К морю Хвалисскому (СИ) (fb2)


Использовать online-читалку "Книгочей 0.2" (Не работает в Internet Explorer)


Настройки текста:


====== Словарь ======

Комментарий к Словарь Словарь является справочным материалом и предназначен для читателей, которые хотят побольше узнать об эпохе. Можно с ним ознакомиться сразу, а можно заглядывать по мере чтения работы. Основной текст начинается с первой главы, которая называется “Торжище”. Поэтому участников марафонов приглашаю туда.

Албасты — демонические персонажи тюркской мифологии, связанные с водной стихией. Обычно представляется в виде уродливой обнажённой женщины с длинными распущенными жёлтыми волосами и обвислыми грудями. Албаста истребляет маленьких детей.

Аль Син — Арабское название Китая, общепринятое в те времена.

Адамант — устаревшее название алмаза, в свою очередь происходящего от древнегреческого αδαμας («адамас») — «несокрушимый».

Аждарха — в мифологии тюркоязычных народов Малой и Средней Азии, Северного Кавказа, Поволжья и Западной Сибири злой демон. Обычно представлялся в образе дракона, часто многоголового. Согласно некоторым мифам Аждарха, которому удалось дожить до глубокой старости, превращается в демона ювха.

Альвы — по сути те же «эльфы», только в произношении некоторых германо-скандинавских языков. В ранней германо-скандинавской мифологии — нестареющая, обладающая магией, прекрасная раса, живущая, как и люди, на Земле. Владеют секретами кузнечного ремесла. (см., например, «Младшая Эдда» сага о Вёлунде).

Асмунд — согласно ПВЛ, один из воевод князя Игоря, после его смерти занимавшийся воспитанием Святослава. Упоминается, в частности в эпизоде, повествующем о расправе Ольги над древлянами. Сражение открыл Святослав (которому на тот момент было 3 года), бросив «копьем в древлян, и копье пролетело между ушей коня и ударило коня по ногам, ибо был Святослав еще ребенок. И сказали Свенельд [воевода] и Асмуд [кормилец]: «Князь уже начал; последуем, дружина, за князем». Ахилл (др.-греч. Ἀχιλλεύς) или Ахилле́с (лат. Achilles) — в героических сказаниях древних греков является храбрейшим из героев, предпринявших под предводительством Агамемнона поход против Трои, сын смертного Пеллея, царя Мирмидонян и морской богини Фетиды.

Батур (батыр) — исполин, богатырь.

бахарь — сказочник, рассказчик

бахши (туркм. — багшы, казах. — баксы от санскрицкого bhikshu — учитель) — народные певцы, музыканты, сказители и поэты у народов Средней Азии. Поют народные песни и эпические произведения — дастаны, сопровождая пение на двухструнном музыкальном инструменте — дутаре.

Бердаа — город в Азербайджане. Расположен на Карабахской равнине, на р. Тертер. Существовал ещё в 4 в., а с 5 в. стал столицей Албании Кавказской. В начале 8 в. был завоёван арабами. Являлся крупным торгово-ремесленным городом, имевшим оборонительные стены, защитный ров, каменные мостовые, крытые рынки. В 10 в. был захвачен пришедшими с севера русами, которым, однако, не удалось там закрепиться.

буевище — кладбище

Булгар (тат. Bolğar, Болгар) — одна из столиц Волжско-Камской Булгарии. Город был основан в X веке. В 920 году арабский географ ал-Балхи впервые упоминает о Великом Болгаре. В 922 году Волжскую Болгарию по приглашению ее ильтабара (то есть государя) Алмаса посещают послы Багдада и булгары принимают ислам. В описываемый период Булгария становится одной из сильнейших и влиятельнейшей страной Восточной Европы, с развитыми ремеслами, крупнейшим торговым центром Среднего Поволжья.

булгары (лат. Bulgares, греч. Βoύλγαρoί, совр. болг. прабългари, протобългари) — тюркоязычные племена скотоводов и земледельцев, населявшие с IV века степи Северного Причерноморья до Каспия и Северного Кавказа и мигрировавшие во 2-й половине

VII

века частично в Подунавье, а позднее в Среднее Поволжье и ряд других регионов. Участвовали в этногенезе таких современных народов как болгары, чуваши, казанские татары, балкарцы, карачаевцы, гагаузы, венгры и передали своё имя государству Болгария.

Бурмицкий — персидский

Бус (Бож) — король антов, упомянутый историком Иорданом в своём сочинении «О происхождении и деянии гетов», а так же в Слове о полку Игореве (Се бо готския красныя девы воспеша на брезе синему морю, звоня рускым златом; поют время Бусово, лелеют месть Шароканю), в связи с войной против него остготского короля Винитара. В начале готы потерпели от антов поражение, однако после смогли около 375 года захватить в плен и распять Божа, его сыновей и 70 антских старейшин. Но уже через год Винитар погиб в бою с гуннским царём Баламбером.

варя́ги (греч. Βάραγγοι, др.-исл. Vaeringjar) — поселенцы из Балтийского региона, представители которых присутствовали как наёмные воины или торговцы в Древнерусском государстве (IX–

XII

вв.) и Византии (XI–

XIII

вв.).

Велес — в славянской мифологии Бог нижнего мира, проводник душ умерших в иной мир, покровитель скота (Скотий Бог) и торговли, хозяин лесных и водных угодий, хранитель подземных богатств. Изображался в виде длиннобородого, длинноволосого человека, медведя, волка, или (в водяной ипостаси) дракона (отсюда новгородское прозвание Ящер). В мифологии финно-угорских народов сближается с Кереметом.

Вяйнямейнен — в карело-финской мифологии культурный герой и демиург, мудрый старец, чародей и шаман. В карело-финских рунах Вяйнямейнен — главный герой, обитатель первичного мирового океана: на его колене, торчащем из воды, птица снесла яйцо, из которого Вяйнямейнен заклинаниями сотворил мир. Один из главных героев карело-финского эпоса Калевала.

Вердани см. Норны

Веред — нарыв с нагноением, чирей, абсцесс, ячмень, фурункул

виноцветное море — Средиземное, или Эгейское море (устойчивая формула поэм Гомера)

весины (весь) прибалтийско-финское племя, возможные предки вепсов и карелы-людиков.

выжлок — ищейная, гончая собака; вожак стаи. См. Ни пес, ни хорт, ни выжлец.

Воавр — персонаж корело-финского эпоса, жена богатыря Ляйне,

сражавшегося с чудинами.

вятичи — древне-русское племя, жившее в бассейне реки Оки. Родоначальником вятичей летопись считает легендарного Вятко: А Вятко седе с родом своим по Оце, от него же прозвашася вятичи. Вятичи занимались земледелием и скотоводством; до 10 11 вв. у них. сохранялся патриарх. В 9 10 вв. платили дань Хазарскому каганату, с середины 10 в. после разгрома каганата — киевским князьям.

Гален Клавдий (129, Пергам -201 Рим) — римский врач и естествоиспытатель, классик античной медицины. Оставил более 400 трактатов по медицине из которых сохранились более 100. Изучал анатомию и физиологию, широко использовал опыты над животными, создал первую в истории концепцию о движении крови в организме, широко применял лекарства, получаемые из растительного и животного сырья путем специальной обработки. Оказал огромное влияние на средневековую медицину вплоть до начала нового времени.

Гектор (греч. Ἕκτωρ, «держатель») — в древнегреческой мифологии храбрейший вождь троянского войска, сын Приама и Гекубы Убил Патрокла, друга Ахилла, и сам был убит Ахиллом, который несколько раз протащил его тело своей колесницей вокруг стен Трои и затем за выкуп выдал Приаму.

Гея — древнейшее божество, олицетворение Земли. По Гесиоду Гея первой выделилась из первоначального Хаоса и породила Урана (Небо) и Понт (Море).

горный бальзам — природное мумиё

гридень (древненорвежский — безопасность, покой, убежище) — в древней Руси до XIII в. член младшей княжьей дружины, телохранитель. Гридница, часть дворца, где содержали стражу.

гривна — шейная, металлический обруч (из бронзы, железа, серебра или золота), носившийся на шее.

гусли яровчатые — струнный щипковый музыкальный инструмент, известный на Руси с древнейших времен. Различают крыловидные и шлемовидные гусли. Первые, в более поздних образцах, имеют треугольную форму и от 5 до 14 струн, настроенных по ступеням диатонической гаммы, шлемовидные — 10-30 струн такой же настройки. На крыловидных гуслях (их также называют звончатыми) играют, как правило, бряцая по всем струнам и глуша ненужные звуки пальцами левой руки, на шлемовидных, или псалтыревидных, струны защипывают обеими руками. Народный устойчивый эпитет яровчатый по одним источникам происходит от названия дерева явор (разновидность клена, из которой делали инструмент), по другой от слова ярый яркий. Даждьбог Дажьбо́г — один из главных богов в восточнославянской мифологии, бог плодородия и солнечного света, предок князей и вообще русских людей. дирхем дирхам — старинная арабская серебряная монета, равнялась 2,97 г чистого серебра. Чеканилась с 695. применялась в торговле арабов с другими странами (с Древней Русью в 9—13 вв.).

Долон эбуген — в мифологии монгольских народов созвездие Большой Медведицы, её семь звёзд иногда причисляются к тенгри. В шаманских гимнах — податель счастливой судьбы (ср. дзаячи). Одна из звёзд Большой Медведицы, находящаяся у неё на плече (вариант: в хвосте), украдена у Улькера (созвездие Плеяды), который гонится за похитителем.

драккар (норв. Drakkar, от древнескандинавских Drage — «дракон» и Kar — «корабль», буквально — «корабль-дракон») — деревянный корабль викингов, длинный и узкий, с высоко загнутыми носом и кормой, приводившийся в движение с помощью весел и простейшего паруса. Размеры драккаров колебались от 35 до 60 метров. Большие корабли имели до 35 пар весел и развивали скорость до 10-12 узлов, что для кораблей такого класса может считаться выдающимся показателем. На носу крепилась резная голова дракона (отсюда и название типа корабля), а по бортам располагались щиты.

дэвы — злые духи в иранской мифологии. Представления о дэвах, злых духах, звероподобных великанах, обитающих под землей и владеющих несметными сокровищами, сохранились в мифах народов Средней Азии, Казахстана, Кавказа и Западной Сибири.

егет — джигит, удалец

жуковинье — перстень с камнем, печаткой или с резной вставкой.

Зенон из Элеи — древнегреческий философ, ученик Парменида, создатель диалектики, искусства выдвигать аргументы и опровергать чужие мнения. Из четырех десятков апорий наиболее известны апории о движении: Дихотомия, Ахилл и черепаха, Стрела и Стадий (Движущиеся тела). Как сообщает Диоген Лаэртский, участвовал в заговоре против тирана Неарха (по другим сведениям — Диомедонта). Был арестован. На допросе, при требовании выдать сообщников, вел себя стойко и даже, по некоторым сведениям, откусил тирану ухо, а по другим — откусил собственный язык и выплюнул его в лицо тирану. Присутствовавшие граждане были настолько потрясены произошедшим, что побили тирана камнями.

зернь — мелкие золотые или серебряные шарики (диаметром от 0,4 мм), которые напаиваются в ювелирных изделиях на орнамент из филиграни. Создаёт эффектную светотеневую и фактурную игру, обогащает орнаментальную ритмику изделия. Известна с древнейших времён (в Междуречье, Древней Греции, на Кавказе), широкое распространение получила в средние века (особенно в Древней Руси), применяется и в настоящее время.

Иллион — Троя

ижоры, ижо́ра — финно-угорский народ, в древности — основное (наряду с водью) население Ижорской земли.

из рубашки выскочившая — достигшая возраста девичества, когда девочка, прошедшая обряд посвящения получала взрослую, женскую одежду поневу, шерстяную юбку, с рисунком в клетку, являвшуюся неотъемлемой частью костюма средней и Южной России до ХХ века. Дети в Древней Руси и девочки и мальчики носили только рубашку.

Ираклион (греч. Ηράκλειο) — город в Греции, административный центр Крита. Арабы, захватив Крит в 824 году, превратили это место в укреплённый форт Хандак, который удерживали в течение 140 лет. Для защиты города арабы построили мощные стены и окружили их глубоким рвом (отсюда и название города Хандак, что по арабски значит ров). В 961 г. За несколько лет до описываемых в романе событий город был отвоёван византийским полководцем Никифором Фокой после упорной восьмимесячной осады. По сведениям ПВЛ и др. источников известно, что в войне участвовали воины, русы.

Ирий (вирий, вырий) — древнеславянский рай, куда южная страна, куда птицы улетают зимой. Туда же возносятся души зверей, добытых охотниками, и держат ответ перед «старшими» — рассказывают, как поступили с ними люди. Соответственно, охотник должен был благодарить зверя, позволившего взять свою шкуру и мясо, и ни в коем случае не издеваться над ним, не причинять лишних мучений. Тогда «старшие» скоро отпустят зверя назад на Землю, позволят снова родиться, чтобы не переводились рыба и дичь. По преданию, ключи от Ирия сначала хранились у вороны, но та прогневала богов и те передали ключи жаворонку. С представлением об Ирии связаны магические обряды погребения птичьего крыла в начале осени. истьба, истобушка «изба» (от глагола топить) — отапливаемое строение (в отличие, например, от клети), будь то кладовая для зимнего хранения овощей (Белоруссия, Псковщина, Северная Украина) или жилая изба крохотных размеров (Новогородская, Вологодская области), но непременно с печью. Искоростень — древнерусский город 10 в. Впервые упомянут в 914 как столица славянского племени древлян. После того, как древляне убили пожелавшего собрать большую, чем было уговорено дань киевского князя Игоря, его жена Ольга отомстила древлянам, осадив Искоростень и спалив его в 945 (по другим данным в 946) году. С тех пор город и прилегающие земли стали частью Киевской Руси. Итиль — столица Хазарского каганата в 8—10 вв. (в 15 км выше современной Астрахани). Располагалась на обеих сторонах р. Итиль (Волги) и небольшом острове. В И. жили хазары, тюрки, славяне, евреи. Население занималось скотоводством, земледелием, рыболовством, ремёслами, торговлей. В И. были дворец кагана, храмы, училища, бани, базары. Жилые постройки состояли из деревянных шатров, войлочных юрт и землянок. В 965 И. разрушен киевским князем Святославом Игоревичем.

каган — титул правителя у степных народов, иногда применявшийся и в отношении русских князей. Здесь в основном применяется в отношении кагана хазарского, главы хазарского каганата, который, царствовал, но не правил. Хотя особа кагана считалась священной, а, по верованиям простых хазар и степняков, одного его взгляда достаточно, чтобы человек упал замертво, каган не имел права покидать своего дворца, и вся полнота власти находилась в руках правителя, носившего титул бека, или царя.

камча — нагайка, плеть или кнут.

Керемет — у ряда в финно-угорскоих и тюркских народов младший брат и противник верховного бога и демиурга Кугу-Юмо. Моления Керемету совершались при эпидемиях и т. п. в священных рощах — кереметах (лудах), где специальный жрец приносил в жертву богу животных чёрной масти

Киса, (кочь) — Разновидность плаща, употреблявшаяся в княжеско-боярской и воинской среде. Арциховский считает, что именно кочь распространился в Западной Европе под названием славоника — «славянский плащ»

кметь — термин, широко распространённый в Средние века у славянских народов и имевший различные значения. Первоначально кметами назывались, по-видимому, свободные члены общины, племени. В древнерусских литературных памятниках («Слово о полку Игореве» и др.) кметы — витязи, дружинники. В «Поучения Владимира Мономаха» кмети упоминаются наряду с князьями и относятся к числу воинов лепших, хотя и молодых.

коке — ласковое обращение, эквивалентное русскому родной братец (каз).

колты — древнерусское женское украшение 11—13 вв., полая металлическая подвеска, прикреплявшаяся к головному убору. Округлые золотые колты украшались перегородчатой эмалью (изображения птиц, сиринов, «святых» и др.), серебряные — черновыми изображениями. Звездчатые колты из золота и серебра покрывались зернью и сканью.

корбы — сырая низменость под ельником; частый лес, чаща, трущоба.

корелы — одно из коренных финских племен, первоначально обитавшее в Карелии

Коркуд — в мифах тюркоязычных народов первый шаман, покровитель шаманов и певцов. Дабы обмануть смерть, расстелил одеяло на водах реки и играл на кобызе. Образ Коркуда получил наибольшее развитие в огузском эпосе: «Книга моего деда Коркуда».

Корочун- самый короткий день в году, когда Кощный Бог «окорачивает» уходящий год. Празднуется накануне Зимнего Солнцеворота или накануне Коляды. Характеризуется жертвоприношениями Велесу.

кощун — в данном контексте раб

крада — погребальный костёр у древних славян.

Куго-юмо — верховное божество у ряда финно-угорских народов. Творец вселенной, отождествлявшийся с небесами.

купавый — белый, чистый, ладный.

курт — разновидность овечьего сыра.

Куря — печенежский хан, упоминается в ПВЛ в связи с гибелью на Днепровских порогах дружины Святослава Игоревича. По сведениям летописи, Куря действовал по подстрекательству византийцев (по версии Л. Гумилева христианской общины Киева). После гибели Святослава в неравном бою с печенегами Куря сделал из его черепа чашу и пил из нее на пирах.

лепо, лепый — хороший, красивый, прекрасный, благовидный; лепший, лучший; лепше

ложница — спальня, ложе, постель.

Локки — в скандинавской мифологии один из богов асов, известный своим переменчивым нравом. Во многих сюжетах выступает как добытчик-похититель, прибегающий к хитрости и обману, и действующий то в интересах богов, то в ущерб им. Иногда отождествляется с богом огня.

Ляйне — богатырь, герой карельской сказки.

Макошь (Мокошь) — Богиня всей Судьбы (кош, кошт — судьба, слог «ма» может сокращенно обозначать слово «мать»), старшая из богинь прях судьбы, а также покровительница женских рукоделий — на Земле; попечительствует женскому плодородию и урожайности, хозяйственности и достатку в доме Великая Мать, богиня плодородия, связана с урожаем, имеет 12-13 годовых праздников (и может чествоваться каждое полнолуние) Богиня магии и волшебства, жена Велеса и Хозяйка перекрестков мироздания между мирами. Хозяйка Живой Природы.

Мадьяры — самоназвание венгров

Мерв (перс. مرو‎; туркм. Merw) — древнейший известный город Средней Азии, стоявший на берегу реки Мургаб в юго-восточной части Туркменистана, в 30 км к востоку от современного города Мары. Столица персидской сатрапии Маргиана и государства Сельджуков.

Меряне, Ме́ря — древнее финно-угорское племя, жившее на территории Владимирской, Ярославской, Ивановской, восточной части современной Московской, части Вологодской, и западной части Костромской областей Впервые упомянута в VI веке готским летописцем Иорданом под названием мерен, позже о мере повествовали и русские хроники. По данным «Повести временных лет» в 859 году варяги обложили данью меря. В начале X века она принимала участие в военных походах Олега, в том числе на Киев. В современной научной литературе, освещающей Хазарский поход Святослава, делается предположение, что меря, также как и вятичи в этот период были частично покорены и обложены данью.

Мурома — финно-угорское племя, которое с 1 тысячелетия до нашей эры жило в бассейне Оки. Было родственно мордве и происходило от племен городецкой культуры. Племя занималось сельским хозяйством, охотой, ремёслами. к

XII

веку было ассимилировано восточными славянами на начальном этапе формирования русского этноса.

Мимир — великан, живший среди асов. Будучи дипломатическим заложником, по наговору был убит и обезглавлен. Один пожертвовал правым глазом, чтобы оживить его голову, которую отнёс в подземную пещеру у корней мирового дерева Иггдрасиль. Там он мог советоваться с умной головой и пить воду, которая наделяла временной мудростью.

Мировое Древо — в мифологической модели мира универсальный символ, объединяющий все сферы мироздания. В славянской и скандинавской мифологии воплощалось в виде собственно древа, мировой оси, объединявшей верхний, нижний и средний миры.

Миэликке — в финно-угорской мифологии супруга Тапио, хозяина лесных угодий.

Море Хвалисское, или Хвалынское — Каспийское море.

Морана (Марена, Мара) — в славянской мифологии богиня, связанная с воплощениями смерти, с сезонными ритуалами умирания и воскрешения природы.

нарочитые, или вятшие мужи –лучшие мужи, племенная, а затем служилая аристократия.

навь — здесь иной, загробный мир. (Рыбаков Б. А. «Язычество древних славян»: «Навьи — мертвецы или, точнее, невидимые души мертвецов»).

насад — речное плоскодонное беспалубное деревянное судно упрощенной конструкции обшивка корпуса которого образована путем насадки досок продольными кромками на специальные шипы.

Норны — в сканд. миф. богини судьбы: Урдр (прошедшее), Верданди (настоящее) и Скульд (будущее); жилище их под громадным ясенем Игдрасилем, покрывающем тенью весь мир (ср. Мировое древо). Один или Вотан (прагерм. *Wōđanaz или *Wōđinaz; др.-исл. Óðinn) — верховный бог в германо-скандинавской мифологии, отец и предводитель асов. Мудрец и шаман, знаток рун и сказов (саг), царь-жрец, князь (konung)-волхв (vielus), но, в то же время, бог войны и Победы, покровитель военной аристократии, хозяин Валгаллы и повелитель валькирий. Супруг Фригг. Оле́г (Ве́щий Оле́г, др.-рус. Ольгъ, ум. 912 или 922 г.) — варяг, князь новгородский (с 879) и киевский (с 882). Нередко рассматривается как основатель Древнерусского государства. В летописи приводится его прозвище Вещий, то есть знающий будущее, провидящий будущее. Назван так сразу по возвращении из похода 907 года на Византию. Ольга в крещении Еле́на († 11 июля 969) — княгиня, правила Киевской Русью после гибели мужа, князя Игоря Рюриковича, как регент с 945 до примерно 960 года. Первая из русских правителей приняла христианство ещё до крещения Руси, первая русская святая. огузы (араб. أوغوز‎‎, перс. اغوز‎, kaz. oguzdarузб. oguzlar, азерб. oğuzlar) — тюркоязычные племена в Центральной и Средней Азии. В конце 9 — середине 10 вв. сложился союз огузов в Приаралье и Прикаспии. В 10 в. в низовьях Сырдарьи создаётся государство огузов (с центром в Янги-кенте). Огузы сыграли важную роль в этногенезе туркмен, азербайджанцев, турок, а также гагаузов и каракалпаков. охлупень — бревно с жёлобом, венчающее самцовую крышу в деревянной архитектуре. Концы О. нередко получали скульптурное завершение (см. Конёк). пардус — здесь гепард

пахлаван — богатырь

пачленки — суставы, сочленения.

Пейсах — хазарский полководец. Судя по имени — иудей, вероятно коренной хазарин. Начальник области, прилегающей к Керченскому проливу. В 930-е гг отразил инспирированный Византией набег русского войска на хазарские владения в Крыму. В его отсутствие русы захватили город Самкерц. Песах не застал там русского войска и атаковал крымские владения Византии. Затем он настиг войско русов, по некоторым данным опустошил ряд русских земель и принудил Русь к военному союзу против Византии.

Перун (др.-рус. Перунъ, белор. Пярун, родств. лит. Perkūnas, латыш. Pērkons) — верховный бог в древнерусской языческой мифологии, покровитель князя и дружины (бог войны). Связан с громом и молнией. После распространения христианства на Руси многие элементы образа Перуна были перенесены на образ Ильи Пророка (Ильи Громовника). Имя Перуна возглавляет список богов пантеона князя Владимира в «Повести временных лет».

Печенеги — союз племён, образовавшийся в заволжских степях в результате смешения кочевников-тюрков с сарматскими и угро-финскими племенами. Этнически представляли европеоидов с небольшой примесью монголоидности. Печенежский язык относят к тюркским языкам. В 8—9 вв. печенеги обитали между Волгой и Уралом, откуда ушли на запад под напором огузов, кипчаков и хазар. Разгромив в 9 в. в причерноморских степях кочевавших там венгров, печенеги заняли огромную территорию от нижней Волги до устья Дуная. Основным занятием печенегов было кочевое скотоводство. Печенеги жили родовым строем. В 10 в. делились на две ветви (восточную и западную), которые состояли из 8 племён (40 родов). Племена возглавлялись «великими князьями», роды — «меньшими князьями», избиравшимися племенными и родовыми собраниями. У печенегов существовала и наследственная власть. В 944 киевский князь Игорь водил печенегов в поход на Византию и Дунайскую Болгарию. Печенеги также участвовали в 965-67гг. в походе Святослава на хазар, усиливая конницу. На тот момент Русь и печенеги являлись союзниками. Однако, уже в 968 году союз, по всей видимости был расторгнут.

плес — часть реки от одного изгиба до другого

пого́ст — административно-территориальная единица на Руси, впервые установленная княгиней Ольгой, поделившей Новгородскую землю на погосты, установив для них уроки. Погост в описываемое время ассоциировался с местом остановки князя и его дружины во время сбора урока — погостьем (своего рода постоялый двор, от слов погостить, гостить, гостиница). позорище — зрелище, позорствовать — смотреть. послух — в древнерусском судебном праве свидетель, обладающий «доброй славой» то есть достойный доверия; чаще всего лично свободный человек (исключение делалось для процессов, непосредственно касающихся холопов). Послух после целования креста свидетельствовал о том, что ему известно о деле. Важно понимать, что очевидцем событий, составлявших предмет судебного разбирательства, послух не был (непосредственный свидетель-очевидец назывался видок). Он говорил о том, что слышал о деле (отсюда и название послух). Поэтому так важна была его «добрая слава». поруб — сруб без окон, и дверей, деревянный колодец. Место заключения, темница (на Руси IX–

XIII

вв.).

поршни — обувь в виде лаптя, делаемая из одного куска кожи, сшиваемого сыромятным ремнем. К поршням, употребляемым охотниками, пришиваются иногда нетолстая подошва и самые низкие каблуки; такие поршни надеваются, обыкновенно, на длинные шерстяные чулки.

потвора — ворожея, колдунья, знахарка.

правило — кормовое рулевое весло, с помощью которого до изобретения штурвала осуществлялось управление судном.

пурпурнорожденный — устойчивый эпитет, относящийся к византийскм императорам, которые единственные из жителей империи имели право облачаться в пурпур.

Рарог — в славянской мифологии огненный дух, связанный с культом очага. Огненный сокол, птица огня. Тотем одного из племен балтийских славян — ободритов, от которых по мнению ряда исследователей происходит имя первого русского князя Рюрика, по одной из версий пришедшего в Новгород из земель балтийских славян.

Род — божество, упомянутое в церковно-славянской обличительной литературе, направленной против язычников. По мнению некоторых исследователей — общеславянский бог, создатель всего живого и сущего. Здесь, скорее домашний Бог, хранитель семьи, сродни пращурам и ларам. Русалки-Берегини (западнослав. Вилы) — в славянской мифологии женские духи, прекрасные девушки, наделенные лебяжьими крыльями, на которых они летают, по небесам, пригоняя облака. Связаны с культом плодородия, умирающих и воскресающих божеств. Культ Берегинь объединялся с культом Макоши в христианских поучениях против язычества.

рыбий зуб — моржовый клык

Рюрик (ум. 879) — летописный основатель государственности Руси, варяг, новгородский князь и родоначальник княжеской, ставшей впоследствии царской, династии Рюриковичей.

саккалиба — обозначение славян и руссов в арабских источниках.

Самкерц (Тмутарака́нь) — древний город на Таманском полуострове на территории современной станицы Тамань Темрюкского района Краснодарского края. В описываемый период принадлежал Хазарскому каганату, был взят в 940г. русским воеводой Хельгу (Олегом), после чего в качестве акции возмездия последовал набег хазарского полководца Пейсаха на Русь.

Святослав И́горевич (942—март 972) — великий князь киевский с 945 по 972 гг., прославившийся как полководец. Формально Святослав стал великим князем в 3-летнем возрасте после гибели в 945 году отца, великого князя Игоря, но самостоятельно правил примерно с 960 года. В 965-67 разгромил Хазарский каганат, присоединил к Руси значительные территории, в том числе Тьмутаракань. С 967г. воевал в Болгарии и Византии. Пытался закрепиться на Балканах. При возвращении из похода в Болгарию Святослав был убит печенегами в 972 году на днепровских порогах. свеи — шведы

Семаргл — древнерусское божество, похожая на грифа сказочная птица, или гибридный образ полусобаки-полуптицы (похожее на собаку существо с птичьими крыльями). охраняет Мировое Древо, на котором находятся семена всех растений. божество семян, ростков и корней растений; охранитель побегов и зелени. В более широком смысле — символ «вооруженного добра». Посредник между верховными божествами неба и землёй, посланец богов.

Семендер, (Саманда́р) — ранняя столица Хазарского каганата (в первой половине

VIII

в.). Крупный средневековый город на территории прикаспийского Дагестана. Упомянут в арабских источниках в связи с походом Святослава на Хазар. Слове́не (и́льменские словене) — восточнославянское племя, жившее во второй половине первого тысячелетия в бассейне озера Ильмень и верхнего течения Мологи и составлявшее основную массу населения Новгородской земли. Около 700 года словене построили (на месте финской деревянной крепости) Любшанскую крепость вблизи устья реки Волхов. С этого времени в Приладожье появляются словенские поселения и могильники. В 770-е годы словене заняли раннее поселение в Старой Ладоге, где организовали производство стеклянных бус, использовавшихся для торговли с финскими племенами (до 840-х годов). В VIII — начале IX веков вблизи истока Волхова возникает укреплённое Городище, служившее резиденцией будущих новгородских князей — предположительно предшественник Новгорода. Также в Южном Приильменье известен город Руса, в котором выявлен культурный слой поселения не позднее конца IX века. В 1-й половине X века в земле словен возникает Новгород, ставший крупным политическим, ремесленным и торговым центром средневековой Руси.

смород — здесь густой, пряный запах (ср. смородина).

Скульд см. норны

Снекка (Снеккар) (от Snekja — змея и Kar — корабль). Разновидность военного корабля викингов и русов. По сравнению с драккарами снеккары, или снекки имели меньший размер (до 30 метров) и меньшую команду (до 60 человек). Управлялись также квадратным парусом, имели 25-30 пар весел и в открытом море могли развивать скорость 15-20 узлов.

сопель — русский народный музыкальный инструмент, род свистковой продольной флейты. Изготавливается преимущественно из ивы (длина 360-400 мм), с 5-6 игровыми отверстиями, звук в нижнем регистре сипловатый, мягкий, в верхнем — сильный и резкий. Сопель применяют как сольный инструмент для сопровождения хороводных и игровых песен, а также танцевальных мелодий.

сувазы — предки современных чувашей. Одно из булгарских племен, отказавшееся принять ислам.

старина — народное название былин и других эпических песен.

Стрибог — В восточнославянской мифологии бог ветра. В «Слове о полку Игореве» ветры названы Стрибожьими внуками, которые стрелами веют с моря, что, видимо, указывает на атмосферные функции Стрибога.

стрый — дядя по отцу

сулица — короткое метательное копье. Упоминается в «Слове о полку Игореве» (12 в.) и в русских летописях как оружие первого удара. Слово происходит от праславянского «судлица», связанного со словом «совать», которое в древнерусском языке имело значение «метать копье».

сыченый — подслащенный мёдом, настоянный на меду. Сыченный мед — крепкий напиток на медовой основе.

Тапиола — мифологическая страна лесов у финно-угров.

Тенгри хан — (монхе-тенгри — Вечное небо) в мифологии хунну неперсонифицированное божественное мужское начало, распоряжающееся судьбами человека, народов и государства, позднее у тюркских народов верховное небесное божество, космических масштабов, Бог вообще.

Тогарма сыны Тогармы — хазары

той — (тюрск). праздник, пир, свадьба

тонцы — предположительно наигрыши на гуслях, сопровождавшие исполнение эпических песен, по другой версии — сами песни, содержавшие рассказы о путешествиях в дальние земли (вести тонцы от Царя-града).

Тор — в германо-скандинавской мифологии бог грома, молний и плодородия. Изображается рыжебородым богатырем, вооруженным молотом, ездит в повозке. Запряженной козлами.

туло — славянское название колчана, хранилище для стрел.

Тулпар — крылатый (или летящий) конь в тюркской мифологии.

Туони — в карело-финской мифологии — река, граница Загробного мира Туонелы, куда души умерших переправляет Лебедь.

Туонела –загробный мир у карело-финнских народов.

тьма — десять тысяч воинов. Темник — полководец, командующий тьмой.

Улькер — у тюрок созвездие Плеяд, чье появление на небосклоне связано с приходом болезней и голода. (см. Долон-Эбуген)

Умай — в мифологии древних тюрок богиня, олицетворявшая женское, земное начало и плодородие. Покровительствует воинам и супруге (невесте) вождя, которая обликом подобна Умай.

урманы — искаж. норманны, «северные люди» — термин, использовавшийся по отношению к скандинавским викингам и купцам.

фибула (лат. fibula — шпилька, застёжка), металлическая застёжка для одежды, одновременно служившая украшением. Составные части фибулы — игла, дужка, или корпус, желобок (иглодержатель), пружина, соединяющая иглу с дужкой. Некоторые фибулы, выполненные из благородных металлов, инкрустированные драгоценными камнями, — образцы древнего ювелирного искусства.

Франки — здесь жители Западной Европы.

Хазарский кагана́т, Хаза́рия (650—969) — средневековое государство, созданное кочевым народом — хазарами. Выделился из Западно-Тюркского каганата. Контролировал территорию Предкавказья, Нижнего и Среднего Поволжья, современного северо-западного Казахстана, Приазовье, восточную часть Крыма, а также степи и лесостепи Восточной Европы вплоть до Днепра. Центр государства первоначально находился в приморской части современного Дагестана, позже переместился в низовья Волги. Часть правящей элиты приняла иудаизм. В политической зависимости от хазар некоторое время находилась часть восточнославянских племенных союзов. В описываемый период основу экономики каганата составляла прибыль от транзитной торговли, в том числе живым товаром, что, в частности, обуславливало интерес к соседним славянским племенам. В 964 году князь Святослав освободил последнее зависимое от хазар славянское племя вятичей и в следующем 965 году разбил хазарское войско с каганом во главе и захватил Саркел. Затем, в том же 965 (или, по другим данным, в 968—969) году русы, действуя в союзе с печенегами (др. ист. огузами), разгромили Итиль и Семендер. Этот момент считается концом независимого хазарского государства.

хёвдинг (др.-исл. höfðingʀ или hofðing, нем. haupting) — племенной вождь у германских и скандинавских народов, лицо, ответственное за благополучие населения на подчинённой ему территории, а также, обладающий полномочиями для ведения военных действий.

Хорезм — историческая область и древнее государство в Средней Азии в низовьях Аму-Дарьи. В Х веке один из крупнейших культурных и политических центров мусульманского мира. Формально находясь в составе арабского халифата, проводил собственную политику в отношении Волжской Булгарии и Хазарского каганата. С последним поддерживал тесные связи, в том числе военно-политические. В описываемый период предлагал военную поддержку, вероятно, на условиях принятия ислама, что оказалось невозможным для правителей каганата.

Хорс — древнеславянское солярное божество, предположительно бог солнечного диска.

хрестаться — диалектное слово обозначающее внешние проявления скорби. Хрестаться означает бросаться об пол от горя, бить себя в грудь и.т.д.

царь Иосиф — последний правитель хазарского каганата (см. каган) Сын царя Аарона. Известен благодаря своей дипломатической переписке с министром Кордовского халифата Хасдаем ибн Шапрутом. Его правление также связывают с массовой была миграцией иудеев из Византии, когда там начались еврейские гонения. Хазарский царь в ответ начал преследование христиан.

Царьград (Константино́поль) — неофициальное название (офиц. Новый Рим) столицы Римской империи (330—395), Византийской, или Восточно-Римской империи (395—1204 и 1261—1453), Латинской империи (1204—1261) и Османской империи (1453—1922). Византийский Константинополь, находящийся на стратегическом мосту между Золотым Рогом и Мраморным морем, на границе Европы и Азии, был столицей христианской империи — наследницы Древнего Рима и Древней Греции. На протяжении Средних веков Константинополь был самым большим и самым богатым городом Европы, «Царицей городов» (Vasileuousa Polis). Константинополь является престолом Константинопольского патриархата, которому оказывается «первенство чести» среди православных церквей.

чадь — прислуга и члены семьи, занимающие по отношению к хозяину зависимое, подчиненное положение (ср. чадо, домочадцы)

черевья — разновидность кожаной обуви. Шилась из шкуры с брюха животного (ср. чрево), чем обуславливалась ее мягкость.

Чернобог — в славянской мифологии злой Бог, приносящий несчастье. Некоторыми исследователями отождествляется с Велесом, и его функцией хозяина нижнего мира.

штевень — толстый вертикальный брус, составляющий основание кормы или носа корабля.

Щур — в славянской мифологии — предок, родоначальник, домовой (ср. пращур).

Эль арсии — ядро хазарского войска, тяжёлая конная гвардия, состоящая из мусульман, хорезмийского происхождения, которые жили в Итиле и несли беку службу на особых условиях. Гвардия имела собственного везира и оговорила право не воевать с единоверцами (большинство противников хазар в этот период были язычниками). Воины получали жалование. Численность гвардии достигала по разным данным от 7 до 12 тыс. человек. В Саркеле нёс службу регулярно сменяемый гарнизон из 300 воинов.

Ювху — демонический персонаж, связанный с водной стихией. Ювху — прекрасная девушка, в которую превращается, прожив много лет, дракон Аджарха

====== Торжище ======

Стоявший подле пристани деревянный Велес держал в руках рог и улыбался в затейливо вырезанные усы. Глаза из-под низко надвинутой шапки хитро и лукаво глядели на торжище. По душе было богу земных богатств любоваться их приумножением. Чай, его именем клянутся купцы, ударяя по рукам, ему приносят богатые дары, моля об удачном торге: режут самого жирного петуха, кладут самый румяный калач, радуются, коли Велес не побрезговал подношением.

А и было Велесу чем любоваться! В Новгороде торг всегда шел бойко. Приходили не только живущие по соседству ижоры, весины да меряне, не только купцы со всех земель русских, но и гости из-за моря: варяги да урманы, франки да свеи. Нынче торг шел как всегда, несмотря на пронизывающий ветер — последнее дыхание Мораны-Зимы. Люд ремесленный и торговый толпился у спящей реки, покупая и продавая. Крики зазывал перекрывали галдеж ворон, делящих на соседних деревьях места для будущих гнезд. Кто-то на кого-то орал, кто-то с кем-то вдохновенно и со вкусом бранился, где-то гремел цепью ручной медведь, приученный приседать и кружиться под визгливые звуки сопели. Множество ног, обутых в лапти, поршни, черевья, сапоги взбивало гнилой снег, так старательно перемешивая его с грязью и со льдом, что буде вместо снега мука, а вместо грязи дрожжи — хлеба хватило бы на весь Новгород. Впрочем, хлеба и так хватало. Отовсюду до одури вкусно тянуло разным печивом: отмечали честную Масленицу, Велесову седьмицу, радовались воскрешению Даждьбога-солнышка, его освобождению из ледового плена, готовились сжечь чучело Мораны-Зимы и, гадая на будущий урожай, пекли блины — маленькие золотые солнышки, исходящие жаром, истекающие маслом.

Эх, блинный дух! От такого ухания благого и у сытого в утробе заурчит!

Но тому, кто сидит со спутанными веревкой руками или скорчился в деревянных колодках прямо на снегу, блинный дух не в радость. В его доме уже не испекут блины. Да и дома-то нет. И не блин нынче в рот полезет: хорошо, коли сухарь заплесневелый дадут, а то и вовсе ничего. Да и до блинов ли тут, когда у тебя на глазах распродают малых детушек родимых, когда чужие люди куда-то волокут любимую жену.

Вот и превращается блинный дух в смрадный дым пожарища. И наигрыш сопели не радует. Злую песню играет сопель! Да и не сопель это вовсе — плетка поет, со свистом вспарывая воздух!

— Ты языком вылижешь мои сапоги, паршивец! Тором клянусь! Бежать вздумал, троллево отродье! Побегаешь у меня!

Фрилейф-свей взопрел и запыхался. Свитая из тонких кожаных ремней плеть прочерчивала ровный полукруг, мерно опускаясь на спину и плечи скорчившегося в снегу белоголового парнишки. Тот не издавал ни звука, только изворачивался калачом, пытаясь уйти от ударов, и иногда по-рыбьи раскрывал рот, глотая воздух и снег. Безбородое мальчишеское лицо с раскосыми, как у мерян, голубыми глазами было испачкано в грязи, а спину и плечи разрисовывали рыболовной сетью ярко-красные полосы.

Фрилейф перемежал побои с бранью и тыкал в лицо пареньку своим сапогом, на носке которого бельмом стыл, пузырился плевок — след отчаянного, безнадежного бунта.

Эх, играй сопель злую песню! Пой, ярись плетка, выдирай клочья кожи, напейся кровью досыта!

Глаза заволакивает красная, соленая муть, и крик рвется из глубины истерзанного тела. Зажмешь рот — разорвет грудь, выльется с душой из самой утробы. Лохмотья рубашки набухли потом и кровью и противно липнут к спине.

Жалко рубаху! Последняя память о доме. Матушка сшила ее прошлой зимой. Пока чесала лен, пока нитку сучила, пока ткала да шила, шептала разные мерянские заговоры. По вороту пустила узор — лапки утиные. По мерянскому поверью утка снесла яйцо на колене мудрого старца Вяйнямейнена, а уж он из этого яйца сотворил мир. Узор из утиных лапок приносит удачу. Старалась мать для сына любимого, Торопушки родимого.

Где теперь мать? Для кого ей суждено пряжу сучить, рубашки шить?

***

Тороп не сосчитал, сколько стрел сумел выпустить до того, как хазары ворвались в селище. Верно, все же меньше, чем отец и дядька Гостята. Успел приметить только, что две его стрелы пробили вражью грудь под крепким бурмицким панцирем…

Его повязали позже других, уже когда кровли домов рассыпались пылающим прахом, а теряющие рассудок от боли и ужаса родичи скидывали на бегу горящие порты и бессильно падали под копыта хазарских коней.

Тороп сражался наравне со взрослыми и вместе с другими тщился потушить огонь. Но потом тушить стало нечего, потом он услышал надрывный крик матери и глянул в глаза отца, широко открытые, неподвижные, видящие даль Велесова пути под своды Мирового Древа. Потом какой-то хазарин поднял с земли Торопова бога и, как никчемную чурбачину, швырнул в огонь. Тогда ненависть запеклась на губах горьким дымом и полынью, тогда Тороп сиганул дикой кошкой в смертельный круг кривых хазарских сабель, и острие верного охотничьего ножа разрезало воздух первым звуком Песни Смерти.

Но песня оборвалась, не начавшись… Хазары весело смеялись, крутя Торопу руки за спину, и довольно цокал языком их вождь Булан бей.

Нет у хазар чести-совести! Не по Правде живут! Нешто мало им дани, которую вятичи исправно каждый год везут в Итиль — по щелягу с сохи, по белке с рала? Нешто мало мехов соболей и лисиц, мало меду золотого, душистого? Но дороже меда и мехов на рынках Итиля и Семендера ценятся ясноглазые славянские юноши да светлокосые девы.

За Торопа больших денег получить не удалось. Кто ж их, спрашивается, даст, коли у раба вся морда синяя от побоев и на спине живого места нет. Всю дорогу Тороп на хазар кидался, надеялся за отца отомстить. Ведь даже дождь не мог смыть отцову кровь, глубоко въевшуюся в пушистый мех плаща Булан бея. Кабы не насмешки других хазар, привязал бы Булан бей Торопа к дереву — волкам рыскучим на угощение.

Булан по-хазарски значит олень. Кабы руки дотянулись до лука, показал бы Тороп хазарскому оленю, что такое сын охотника. Чай, немало оленей добыл он за свои недолгие пятнадцать лет жизни. Чай, не зря родичи хвалили его ухватку да зоркий глаз. Могло ли быть иначе, коли Торопов отец считался Велесовым любимцем, а про материных соплеменников, мерян да мурому, речь шла, что они, дескать, с луком в руке родятся.

Но крепки путы хазарские. Да и свейские оказались не слабее. Булан бей на первом же торжище продал Торопа с матерью ярлу Фрилейфу, шедшему с Итиля домой. Фрилейф не сумел до холодов вернуться в свою свейскую землю и зазимовал с товаром в Новгороде. Когда Тороп узнал, что мать купили какие-то поляне, он решил деру дать. Да куда там! Не помогли путы — плетка подсобит. Верно, недолгий век выпряли Торопу вещие норны, и юная красавица Скульд уже наточила нож, чтобы обрезать нить его жизни. Не купят у Фрилейфа сына охотника, не разбогатеть ему на чужом горе! Горько умирать рабом, да жить рабом еще горше.

***

 — Эй, Фрилейф! Помощь не нужна? — сочно и раскатисто пророкотал над головой чей-то низкий голос.

Тороп расслышал его словно сквозь толщу воды. Но плеть замолкла, и сапог убрался.

Мерянин извернулся, чтобы взглянуть на прохожего, прервавшего его муку. Надолго ли?

Раскатистый голос имел достойное вместилище. Остановившийся подле Фрилейфа муж был крепок и могуч. Грудь шириной со столешницу, руки-ноги, как дубовые корневища. Одет богато. Под плащом мерцает дорогим серебряным набором пояс, отягощенный длинным мечом с узорчатой рукоятью, сапоги из мягкой, хорошо выделанной кожи. Сразу видно — боярин или богатый гость. Волосы и борода — сивые, сливаются с волчьим мехом плаща. Продубленное ветрами и солнцем лицо скомкано временем. А глаза — синие, как лен. У правой руки жмется девчонка лет шестнадцати. Дочка, что ли? На полторы головы ниже и раза в четыре тоньше боярина. Глаза, как у него, — синие, ясные под ровными полукружьями собольих бровей. Кожа тонкая, под кожей видать, как в сахарных косточках мозг переливается. По спине смоляным потоком сбегает коса необхватная, змеится ужом пудовым. Красивая девка, ничего не скажешь! Только какое дело рабу полуживому до боярина и до боярской дочери! Хотя краса нежная девичья — не самое плохое, что можно увидеть в жизни напоследок.

 — Здрав будь, Вышата Сытеньсон, — сказал Фрилейф, выговаривая славянское имя на северный манер. — Здрав будь, славный муж новгородский с дочерью красой Муравой! Вот ведь, — продолжал он, — строптивый холоп, что порченый товар, одна убыль от него.

Он пнул Торопа ногой под ребра, но мерянин даже не почувствовал удара.

 — Чтобы товар не портился, его надо проветривать, в сухости и тепле хранить, — заметил словенин.

Фрилейф пропустил замечание мимо ушей или сделал вид, что пропустил.

 — Я слыхал, ты идешь по весне в Хазарию, — сказал он. — Там рабы ценятся. Может, купишь у меня кого?

Боярин только плечами пожал:

 — Моя ладья будет нагружена доверху. Посадишь еще и рабов — совсем перевернется.

 — Не хочешь на продажу, — не унимался свей, — возьми себе. Девок моих погляди. Я слыхал, ты вдовцом живешь, может, какая и приглянется. А не хочешь для себя — купи для дружины своей. Твоим людям путь дальний предстоит, не затоскуют ли без женской ласки?

Вышата Сытенич оскалил в улыбке ровные белые зубы и ответил соленой шуткой.

Боярышня зарделась и отворотила лицо. Будь у Торопа сил побольше — выхватил бы боярский меч, зарубил бы и Фрилейфа, и новгородца. Давеча кто-то, какой-то полянин также судил, рядился со свеем о Тороповой матери.

Ох, матушка, похоронила ты мужа, а о том, что сына нет на этом свете, верно, и не узнаешь. Даже птицы не вернулись с юга, чтобы донести до тебя весть. Разве что людская молва домчит ее на черных колючих крыльях.

Некому Торопа оплакать, не приплывет за ним лебедь, чтобы перевезти душу через реку Туони в мир мертвых, сумрачную Туонелу, не встретиться Торопу с отцом в светлом славянском Ирии. Тело раба не кладут на костер, не собирают остывший прах в горшок, чтобы предать земле, не ставят сверху бревенчатую домовину, в которой можно и угощение покойному оставить и огонек в жальники зажечь. Не прорубят в домовине окошечка, сквозь которое может усопший на мир живых посмотреть.

Бросят тело раба в яму. Хорошо, если землей присыплют, а то и без этого. И останется бездомная душа скитаться по земле, будет голодать, холодать, мокнуть под дождем, озлобится, забудет прежнюю жизнь, начнет мстить людям.

Скорей бы уходил этот словенин с дочерью. Тороп совсем замерз, лежа в стылой жиже, на него наваливался и душил морок злый. Все толкует боярин новгородский с проклятым свеем о торге в хазарской земле, сгореть бы ей совсем. Кабы не хазары, Тороп бы нынче не лежал, как раздавленная лягушка, в грязном снегу, а шел бы с верным луком по родному лесу, выслеживая дичь.

А боярышня-краса что смотрит? Али рабов не видела?

 — Батюшка, — потянула вдруг девушка отца за рукав. — Давай купим парнишку!

 — Этого, что ли? — хмыкнул тот.

Тяжелая длань в теплой меховой рукавице пренебрежительно ткнула в сторону Торопа.

 — На что он тебе, Муравушка? Того и гляди помрет.

 — Коли с собой заберем, не помрет, — сказала девушка. — Я вылечу его. Будет тебе работничек справный.

«Ишь, чего захотела! — со злостью подумал Тороп. — Работничек справный! Дайте отлежаться, все равно где, а там — только вы меня и видели. Лес рядом. Тот не охотник, кто не сумеет себя прокормить».

Девица меж тем продолжала:

 — Ты же сам, батюшка, рассказывал, что, когда вы сына воеводы Хельги подобрали, тоже не ведали, в чем душа держится, а нынче об его подвигах в ромейской земле во всех дружинных домах поют!

Глаза боярина потеплели, но голос остался ворчливым:

 — Так что же, теперь прикажешь всех заморышей в дом тащить?

Он нахмурил полуседые брови и повернулся к Торопову хозяину.

 — Что скажешь, Фрилейф?

 — Да что тут говорить, — пожал плечами свей. — Конечно, и для меня, и для тебя было бы больше пользы, кабы ты взял кого более спокойного нрава. Сам знаешь, я просто так рабов не бью. С другой стороны, я слыхал, дочь твоя в Новгороде разумница наипервейшая. Ярла Асмунда, княжьего посадника и кормильца, излечила от хвори, которую даже ваш верховный жрец Соловьиша не сумел уговорить. Глядишь, и нынче дело советует.

Боярин улыбнулся в серебристые усы: каждому родителю приятна похвала любимому чаду, потом посмотрел на разумницу дочь — не передумала ли. Но девчонка только замотала головкой, точно лошадка норовистая, и Тороп понял, что участь его решена.

 — Батюшка! — напомнила красавица отцу. — Ты же сам обещал мне купить на торгу то, что я пожелаю!

 — Ну, так я думал ты новый венчик приметишь или колечки височные. Узорчатую кузнь привозят на радость вам, девкам, для красы вашей, для чести родительской. Ну ладно, — качнул головой новгородец. — Слово тебе дал, отступать от него не стану!

Он улыбнулся и развязал кошель, потом еще раз поглядел на дочь. Конечно, покупать никчемного холопа, который того и гляди дух испустит, было чистейшей блажью. Но почему не потешить дочь, покуда живет в родительском доме.

 — Глупая ты, Мурава! — сказал боярин. — Чем перед женихами хвастать будешь? Драным рабом?

Когда серебро было уплачено, Фрилейф, как репу из гряды, выдернул Торопа из снега, передавая новым хозяевам. Тороп попытался сделать шаг, но ноги резвые стали вдруг непокорными, как дождевые черви бескостные, в ушах загудело било с вечевой площади, а в глазах почернело, будто взмахнула косами боярская дочь, и мерянин провалился в беспросветное никуда.

====== Серебряная гривна ======

У Холодной костлявой Мораны есть двенадцать сестер, таких же злых и уродливых, как сама Морана. Имя им — лихорадки или трясовицы. Бродят трясовицы по земле, людей губят, мучают: то проберутся в дом сквозь щель неконопаченую со сквозняком, с морозцем, то спрячутся в смрадном дыхании болота. А уж на того, чья кровь недавно пролилась, нападут все разом, примутся терзать потерявшее защиту тело.

У Торопа нынче гостили Ледея да Огнея с Ломеей. Спина горела нестерпимо, а озноб бил такой, что в мокром снегу на торжище, кажется, теплее лежалось. Ох, истьба, истобушка, печка каменная! Обогрей, родимая! Огонь Сварожич, расшевелись, возгорись жарче, поглоти злых сестер!

Губы истрескались, как края высохшей лужи. Матушка водица, родная сестрица! Бежишь ты по пенькам, по колодцам, по лузям, бежишь чисто и непорочно. Унеси прочь болезни и скорби! Русалка-дева, вещая краса, отомкни хладен глубокий колодец, напои живой водой, дай одолень-травы раны заживить!

Закипали ключи гремучие, веяли прохладой крылья лебяжьи. Прилетала Русалка, входила в горницу с первым весенним дождем. Прикасалась к изувеченной спине — боль утишала, подносила к воспаленным губам взвары целебные, пахнущие травами и летом. Смотрела глубокими задумчивыми очами.

И спадала пелена душного морока, и бежали прочь сестры-трясовицы!

И когда Русалка хранила покой мерянина, он засыпал и видел во сне родимый дом. Над кровлей курился добрый дымок, пахло хлебом, морошкой и вяленой дичиной. И мать стояла у порога и смотрела из-под ладони, крепко обнимая утицу-оберег. Провожая мужа и сына на охоту, мать всегда просила милости у Миэликке, хозяйки ягодной страны Тапиолы. Мать наказывала Торопу, чтобы тот всегда держался дороги, проторенной отцом. Тороп только удивлялся: мало ли в лесу разных путей-тропинок. Он еще не знал, что не на каждую из них можно воротиться…

Мать стояла на пороге дома и смотрела, как смыкаются ветви деревьев, скрывая от нее сначала мужа, затем сына, как стынет их след, как ветер заносит его седой пылью и белым снегом…

А Тороп шел по дороге, и она уводила его все дальше и дальше от родного дома…

***

Тороп открыл глаза. Он лежал ничком на широкой лавке в незнакомой теплой избе. К лицу приникала мягкая овчина, ворсинки щекотали нос. Лихоманки ушли, попрятались в темные неметеные углы за пределы охранительного круга тепла и света, но сил утащили порядочно: истрепанные болезнью кости с трудом припоминали прежнее место, а к спине было страшно прикоснуться — опухла, отяжелела спина, словно набравшееся влаги бревно, пролежавшее всю зиму под снегом. Теперь с Булан беем не поратаешься, да и бегать не скоро придется.

Тороп водил по сторонам глазами, оглядывая жилище незнамое и его обитателей. Изба была построена по словенскому обычаю, непривычно для Торопа. В земле вятичей строили иначе: стены лепили из красной глины, скрепленной для прочности ветками, пол и полати выглаживали желтым песком — земля, хранящая память о поколениях предков, много лет ее топтавших и прахом земным сделавшихся, и от скверны защитит, и тепло сохранит. Новгородцы больше доверяли дереву, даже полы досками настелили. Верно, любо было новгородцам, чтобы ветер, живущий в парусах их ушкуев и насадов, путался бородой в ногах у людей.

Рубленые из дубовых бревен стены были ровно размечены моховыми жгутами. Со стен на Торопа с презрительным равнодушием силы взирали боевые топоры, щерились наконечниками пучки сулиц и стрел, перевязанных накрест ремнями, выпячивали крутые бока красные щиты. Под узорчатыми лавками, хитро загнанными в пазы, помещались различные укладки: лари, коробья, кубелы.

А из красного угла, с полки, на которой во всех славянских избах батюшка Род живет, за мерянином внимательно наблюдали всевидящие, мудрые глаза неведомого Бога. Небольшой масляный светильник тускло освещал человеческий лик, на золоте писаный, золотым сиянием окруженный. Входящие в избу обращались в красный угол с поклоном, и Тороп на всякий случай тоже поблагодарил неведомого хранителя боярского очага за оказанное гостеприимство.

Кругом гомонил, копошился со своими заботами народ, но Тороп не приметил среди обитателей избы ни дряхлых стариков, ни баб, ни ребятишек. Только взрослые мужчины — крепкие парни с каменными шеями и широкими, как коромысло, плечами да матерые мужи, с чьих лиц опыт безжалостным резцом стесал все надежды и заблуждения юности. То была чадь боярская, дружина, нынешнего Торопова хозяина новгородца Вышаты Сытенича.

А и хорошо живут люди боярские — сытно, вольготно. Изба просторна на диво: дома у Торопа семерым тесно приходилось, а тут человек двадцать помещается, и всем хватает места, даже его, холопину хворого, не побрезговали в тепле положить. Тороп, правда, за это благодарить не собирался: когда хозяин о рабах заботится, он о своем благе печется. А о добре Вышата Сытенич заботиться, видать, умел, и серебро звенело не только на боярском поясе. Пошлют ему боги хороший торг в хазарской земле, еще больше серебра привезет. Пусть привозит! Торопу с ним не по пути. Надо матушку из неволи выручать, да и Булан бею долги отдать не мешает. На соседней лавке двое молодых парней тешились какой-то диковинной игрой — переставляли по размеченной белым и черным доске резные чурбачки, снабженные шпеньками. Еще несколько человек пристроились рядом, наблюдая. В изножьи Торопова ложа удобно расположился муж лет шестидесяти с лишком, рубленный в боях воин, чье лицо изуродовали шрамы. Он то и дело вытирал рукавом рубахи обильно потеющую от печного жара лысину и от большого сочувствия к игрокам шевелил своим мясистым носом, поросшим бородавками, точно жабья спина. Один из игроков, краснолицый, дебелый детина, на доску почти не глядел: позевывал, почесывал круглый живот, обтянутый тонкой тканью рубашки, или принимался играть с топориками-амулетами, привешенными к крученой серебряной гривне, плотно обнимавшей его шею.

 — Что ты, Белен, все гривну свою гладишь, — неодобрительно заметил пожилой муж, — смотрел бы лучше, как ее сберечь! Талец вот-вот князя твоего в полон возьмет!

Противник Белена, невысокий чернявый парень, спрятал улыбку в усы, подобно тому, как кот скрывает в мягкой лапке свой коготь. Белен улыбки не заметил, отвечал надменно:

 — Где же Тальцу полонить моего князя, когда у него остались лишь копейщики-рядовичи, мужики-лапотники, а у меня вся дружина цела — и ладьи, и кони!

Старый воин развел руками:

 — Лапотники-то они лапотники, но если простой копейщик пройдет невредим через поле, то и воеводой станет!

Белен ничего не ответил на это. Он уселся поудобнее, растекшись по лавке, точно оладь по сковороде, потянул носом воздух, да и скривился:

 — Что-то в нашей избе вонь стоит, как в отхожем месте! — сообщил он зрителям. — Дядька Нежиловец! — окликнул он старика. — Долго ты еще над холопом драным сидеть собираешься? Он, пойди, подох уже, смердит-то как, а ты и не заметил!

Некоторые парни рассмеялись шутке, сочтя ее удачной. Тороп почувствовал, как в виски застучала гневная кровь, и сами собой сжались кулаки. Хорошо, вовремя опамятовал, что слишком слаб — получать зазря зуботычины, и лишь губу закусил от обиды. «Как же, дождетесь моей смертушки», — подумал он.

Дядька Нежиловец отозвался беззлобно и неторопливо:

 — Смердеть ему положено, потому как смерд. Пожил бы ты, как он, с ползимы в яме грязной, сырой, да с десятком других бедолаг, тоже не благоухал бы! А сидеть я здесь буду, покуда боярышня велит. Муравушка у нас девица разумная, дурного не прикажет. Поди, разбирается — кто жив, кто нет. Не даром ее мать, боярыня Ксения, успела ей всю ромейскую науку о хворях людских передать. С Божьей помощью Муравушка и этого Драного Лягушонка на ноги поставит.

 — Да уж! — осклабился Белен. — Сестрица бы всех вшивых да гнойливых в избе собрала да пряниками кормила! Хорошая кому-то достанется жена. Все имение отцово и мужнино на ветер пустит!

 — А тебе-то что, Белен? — спросил старый воин. — Али боишься, что стрый Вышата тебя обделит?

«Вот оно что, — подумал про себя Тороп. — Стало быть, этот Белен — сын боярского брата. Да оно и видно, вон он какой сытый, гладкий, весь аж лоснится, как зверь в начале зимы, серебром пальцы тешит. Одно слово — Белен».

Хотя боярскому племяннику вряд ли понравились слова старого воина насчет наследства, вида он не подал.

 — Да что мне бояться, — протянул он равнодушно. — Знаю, как бы там ни было, а отцово добро мимо моих рук не пройдет. Сестру только жалко.

 — С чего бы это? — поинтересовался дядька Нежиловец.

 — Молодая она, жизни не знает. Возится день-деньской со всякими голодранцами. Думает, спасибо скажут. Как же, жди больше!

 — Что-то не пойму я тебя нынче, — нахмурился старый воин.

 — А что тут понимать-то! Слухи по городу идут про потворства сестрины. Люди разные, и всякое потому говорят.

 — И что же твои люди говорят?

 — Совестно повторять, — с загадочным видом начал Белен. — Только бают в городе, что не от светлых богов сестрице ее искусство дано, дескать, не может девка, три года как из рубашки выскочившая, такой мудростью владеть, стало быть, дело здесь нечисто!

 — И в самом деле, — согласился дядька Нежиловец, — подобные речи слушать, и уж тем более вслух произносить не след. Да только люди здесь ни при чем. Это волхву новгородскому Соловьише Туричу лукавый нашептывает, а он те речи по городу разносит. Он еще про боярыню Ксению подобные байки плел, радовался, бес, когда ее не стало, а уж после того, как Муравушка воеводу Асмунда, посадника княжьего, от грудной хвори излечила, и вовсе словно одержимый сделался. Пережить не может, старый, что Слово Божье куда лучше его поганого волхования хвори уговаривает, вот и плетет невесть что. А в речах одна лжа!

 — Я слыхал, старый Соловьиша не только на нашу боярышню, но и на отца Леонида, и на всех христиан напраслину возводит, лжу творит! — подал голос один из парней, белоголовый и белобровый, с наивным, совсем еще детским лицом. — И куда только посадник смотрит?!

 — Ну ты, Путша, нашел, у кого заступу искать! — вступил в разговор еще один молодой гридень, длинный и тощий, как половинка ивового прута. — Да Асмунд, воевода, даром что у нашей хозяйки молодой лечился, так же, как его воспитанник великокняжеский, прежних богов ох как чтит! Он скорее волхву поверит, чем нам. Как не станет старой княгини Ольги, у христиан совсем никакой поддержки не будет!

Хотя парень, судя по всему, говорил о наболевшем, и его слова были встречены одобрительным гулом, дядька Нежиловец недовольно нахмурился.

 — Тоже мне ревнитель веры сыскался, — сердито проворчал он. — Ты, Твердята, князя-то нашего с волхвом не ровняй. Разница между ними такая же, как между Перуном и Велесом. Святослав — сокол, и мысли у него высокие: о славе воинской, о величии земли нашей. А у старого Турича лишь о том, где что побольше урвать! И о вере православной плакать нечего. Видел бы ты, что творилось в Новгороде лет этак пятнадцать назад. Тогда, кроме отца Леонида и боярыни Ксении, христиан можно было по пальцам перечесть. А теперь по соборным праздникам в храме свободного места не найти. Ну, почитает князь Перуна. Дальше-то что? Слыхал, что отец Леонид говорил. Придет день — засияет свет Христов по всей Руси!

Услышав про свет Христов, Тороп вздрогнул. Эти слова он уже слышал прежде, в другой, еще свободной жизни…

Как-то раз в ворота их селища незадолго до набега постучался седобородый старец в поношенной серой хламиде, назвавшийся слугой Христовым. Про сторонников этой веры, пришедшей на Русь из ромейской земли, дома у Торопа слышали разное и не только хорошее. Больше всего недобрых речей произносили обитавшие близ Велесова святилища премудрые волхвы. Оно и понятно: христиане, как известно, чтят Бога единого, поклонение другим кумирам считается у них грехом тяжким, а волхвам то, разумеется, обидно.

Хотя в Тороповом роду Велеса всегда чтили и волхвов привыкли уважать, прогонять старика не стали. Он был жестоко простужен и измотан долгой дорогой. К тому же отец сказал, что не стоит бранить чужую веру, как следует в ней не разобравшись. Вот тогда Тороп впервые услышал слово о Боге, который так любил род людской, что ради его спасения пошел на муки и смерть, завещав свою любовь всем, уверовавшим в него. Отец Лука, так звали странника, говорил, что следует возлюбить ближнего своего, потому что все люди братья. Из всех народов, живущих в населенном мире, он питал устойчивую неприязнь только к хазарам, называя их христопродавцами. Верно, поэтому Булан бей убил его одним из первых…


Игра меж тем шла дальше. У одного края поля смерды спешили на выручку своему князю, у другого бродили в недоумении не ведающие как своему князю помочь бояре и нарочитые мужи. Не зря дядька Нежиловец предупреждал, не зря Талец прятал улыбку в усы. Выпросталась наружу вся эта улыбка, когда он уверенным движением утвердил на доске с виду невзрачный чурбачок. Вид у новгородца был такой, словно пригвоздил он к корабельной мачте злого находничка, печенега.

Кровь бросилась в лицо Белена. Так поспевает малина: в начале она чуть розовеет, а когда солнце переполняет ее через край, она становится багровой, почти до черноты. Малина зреет все лето, Белен поспел вмиг: метнулся к доске, да видно поздно было.

 — Талец нечестно играл! — завопил Белен что было мочи. — Не мог он выиграть, верно, плутовал!

В избе поднялся гомон.

 — Не городи пустого, Белен! — насупил брови дядька Нежиловец. — Раньше думать было надо. Когда я говорил тебе: гляди в оба, ты все нюхал, как пахнет у нас в избе. Вот и нанюхался!

Многие засмеялись, но Белену было явно не до смеха. Серебряной змеей скользнула гривна прочь с его шеи.

Дядька Нежиловец крякнул от досады.

 — Коли у князя голова на плечах, то и смерды битву выиграют, — сказал он.

Потом немного помолчал и добавил:

 — А коли репа пареная, то и дружина не поможет!

Добавил тихо, чтобы услышали только его усы, но Тороп разобрал.

Тоскливо шарил Белен глазами по избе, пытаясь отыскать, с кем бы досадой поделиться. Случись под ногами собака, пнул бы, глядишь, полегчало. Но собака меховой коврижкой свернулась в дальнем углу, а вставать Белену было лень.

Талец меж тем едва не мурлыкал, примеряя добытое сокровище. Глядя на него, даже Тороп повеселел, углы рта сами собой поползли в стороны, как сытые ужи от миски с молоком.

И на эту самую улыбку Белен наткнулся, точно на кочевряжестый сучок, торчащий из ствола.

 — А ты почто лыбишься, падаль?! — взревел Белен.

 — А ни почто! — разлепив спекшиеся, потрескавшиеся губы, отозвался мерянин. — На тебя любуюсь, как ты свою потерю по стенам ищешь!

Хвален-охотник учил сына отвечать, когда спрашивают. Хотел Тороп крикнуть на всю хоромину, да получилось лишь кукареканье полузадушенного петуха. Впрочем, и того хватило.

Громовой хохот дружины, отраженный дубовыми перекрытьями, едва не раскатал избу по бревнам.

 — Ну, Лягушонок, ну, Драный! Сказал, так сказал! — весело басил дядька Нежиловец, смахивая слезы с кончика носа. — А я мыслил, он и разговаривать не умеет!

Тальца беззвучный смех перегнул пополам. Ну, точно выходило так, будто Белен искал на стенах проигранную гривну.

Белена подбросило вверх, он позабыл про лень, подлетел к Торопу злым соколом. Ох, здоров, ох, силен. Схватит за шиворот да о бревна шарахнет — одним рабом меньше станет у боярина Вышаты Сытенича.

 — Тебе что, ребра давно не считали? — выцедил Белен сквозь зубы, сгребая мерянина за вихры, как делали это прежде молодцы Булан бея.

 — Ребра мои давно считаны, — прохрипел Тороп в ответ. — Да не тебе их считать! Не ты за меня серебро платил!

Тороп не ведал, разобрал ли Белен его последние слова. Мерянин выдавил их из себя, чувствуя, что губы уже не повинуются. Острая боль, саданувшая по спине, оглушила его, и вновь помнилось мерянину, что конец его не далек.

Но новгородец вдруг разжал пальцы, и Тороп упал носом в овчину, не имея сил дышать, чувствуя, как лавка от ударов его сердца ходит под ним ходуном. Даже сквозь тяжкую истому мерянин разобрал, что в избе стихли разговоры, приметил, как высунувшийся было из-под печи домовой в страхе нырнул обратно.

Возле печного столба стоял боярин!

Вся Торопова удаль куда-то подевалась. Он не испугался Белена: еще чего не хватало, но от Вышаты Сытенича исходила сила и уверенность человека, привыкшего, чтобы ему повиновались. И в этом доме он был хозяин. Как прикажет выкинуть строптивого раба прочь из избы, точно паршивого котенка! «Ну и пусть, — со злостью подумал Тороп, — я и не просил никого меня сюда притаскивать!»

Но боярин даже и не обратил внимания на мерянина. Он смотрел на Белена. У синих звезд, что глядят холодной зимней ночью на заплутавшего путника, взгляд бывает теплее. Придавленный этим взором Белен сник, поскучнел, даже ростом меньше, кажись, сделался.

 — Уже с умирающими воюешь? — негромко спросил боярин.

Белен покраснел еще пуще, хотя, казалось, дальше некуда, пнул ногой доску, фигурки рассыпались по полу, и выбежал прочь из избы.

Талец подобрал фигурки, сложил их вместе с доской в ларь. Туда же сунул гривну — подальше от боярских глаз. Но Вышата Сытенич уже прохаживался между лавками, придирчиво оглядывая, кто из его людей чем занимается, давая советы, делая замечания. Ни о Белене, ни о строптивом холопе больше никто не говорил ни единого слова.

Под боярским весом тяжко стонали половицы. И что у новгородцев за полы такие: не полы, а гусли яровчатые, хочешь ходи, хочешь — тонцы выводи! Подойдя к белоголовому Путше, который нынче ладил к мечу новые ножны, Вышата Сытенич одобрительно похлопал его по плечу:

— Пусть в этих ножнах поселится добрый меч, и пусть он знает час, когда показывать свой взгляд.

Парень немного смутился, явно польщенный вниманием Вышаты Сытенича.

 — Да когда же мечу свой взгляд-то показывать? — спросил он простодушно. — Мы ведь в это лето собирались по мирным делам идти, по торговым!

Боярин переглянулся с дядькой Нежиловцем, и оба рассмеялись.

 — По мирным-то оно, конечно, по мирным! — отозвался дядька Нежиловец. — Да только помоги нам Бог пройти с миром земли буртасов и печенегов. Да и с хазарами лучше ухо держать востро. Кто им слишком доверял да посулы их лживые слушал — дорогой ценой за это заплатил!

Тороп, внимательно смотревший на боярина, заметил, как вдруг напряглось его лицо, словно дядька Нежиловец задел невзначай плохо зарубцевавшуюся старую рану.

«Неужто и хозяину этого богатого дома есть что припоминать хазарам?» — с удивлением подумал Тороп.

Вышата Сытенич какое-то время стоял, погруженный в свои, видимо, не очень веселые думы, потом, словно о чем-то вспомнив, повернулся к Тальцу.

— Пойди, позови сюда Мураву, — велел он парню. — Скажи, что Драный ее, наконец-то, ожил.

Как показалось Торопу, Талец с видимым удовольствием поспешил выполнять боярское поручение. «Еще бы!» — подумал Тороп. Как он сам ни был слаб и удручен своими немочами, а все же не мог дождаться, когда хозяйская дочь явится на зов отца. Уж очень хотелось убедиться, так ли боярышня хороша, как это показалось ему на торжище.

Талец вернулся вборзе и вернулся не один. Растворив дверь, он застыл в почтительном поклоне, пропуская вперед молодую хозяйку.

Без тяжелой шубы, толстого плата и теплых меховых рукавиц, боярышня показалась Торопу еще более хрупкой и нежной, чем давеча на торжище. Рядом с могучими мужами девушка выглядела как маленькая, гибкая белка, примостившаяся средь древесных веток над стадом длинноногих лосей. Тем не менее гордая осанка и уверенная поступь выдавали в Мураве Вышатьевне истинную дочь своего отца. Разве что синие глубокие очи смотрели сейчас иначе, чем у новгородского боярина. Глянув в эти безбрежные незамутненные озера, Тороп тотчас узнал их. Да и как не узнать! Понял Тороп, что не Русалка-Берегиня над ним вилась, разбрызгивая белыми лебяжьими крыльями речное серебро, а склонялась, звеня серебром височных колец, молодая боярская дочь. Это её руки варили на огне воду, бросали туда сухие травы и ягоды, отцеживали добрые отвары, мешали в плошке топленый звериный жир с медом и древесной смолой, готовили мази целебные, пользовали этими мазями спину увечного раба.

 — Ну что, Муравушка, — с улыбкой обратился к дочери боярин. — Хорошего ты мне работничка выбрала.

Он указал рукой в сторону Торопа.

— Не успел глаз раскрыть, как огрызаться принялся. Не зря, видать, в него Фрилейф ум плеткой вколачивал!

 — Да кого же он мог обидеть, батюшка? — удивилась красавица. — Чай, пока с трясовицами трепака плясал, все силы поистратил!

 — Ну, поистратил, не поистратил, а Белен твоего Драного едва не прибил.

 — Да Белена во гнев ввести проще, чем сухой трут подпалить! — всплеснула руками Мурава. — Ты же сам, батюшка, не раз на нрав его пенял. Что руки когда ни попадя распускает, и на язык не сдержан!

— Ишь ты, какая разумная сыскалась, — поддразнил дочь Вышата Сытенич. — С Беленом я и сам как-нибудь разберусь, а ты, Мурава Вышатьевна, о себе бы побольше думала. Чем ходить тут целый день за этим убогим, словно черница какая, лучше бы на посиделки сходила, подружек в своей горнице собрала! А то как бы люди не подумали, что ты их из-за Соловьишиных пустых наветов сторонишься!

 — Да что ты такое говоришь, батюшка, — повела соболиной бровью красавица. — С чего бы это мне людей сторониться, да ко всякой болтовне прислушиваться? Старого Турича только пожалеть можно. Темный он, душу свою губит. Меня больше иные тревожат, — продолжала она. — Вроде и крещение святое принимали, и вежеству обучались, а ведут себя хуже язычников!

— Это ты что, опять о Белене говоришь?

 — Да как о нем, батюшка, не говорить! — всплеснула руками девушка. — Ведь сраму с ним не оберешься! Все парни как парни, а этот, куда ни придет — либо напьется до беспамятства, либо проиграется до нитки. Совестно бывает людям в глаза смотреть: не серчайте, мол, хозяева ласковые, брателка молод еще, кровь горячую сдержать не может! А как на него не серчать, когда не знаешь, что за дурь ему на ум взбредет. Девушек, подружек моих, обижает, к служанке пристает. А скажешь что-нибудь, только гадость в ответ услышишь: чернавок, мол, на то в дом и берут, чтобы боярских детей тешить да помалкивать! Ведь знать ничего не желает, кроме прихотей своих!

Вышата Сытенич покачал сивой головой.

— Ну что мне с Беленом делать? — ни к кому особо не обращаясь, проговорил он. — Растил ведь как родного сына, надеялся в старости опору найти, и на тебе, какая уж тут опора. Женить его, что ли, беспутного, пока он имя мое на весь Новгород не осрамил?

 — А ты его, Вышата Сытенич, летом на ладью возьми, — посоветовал дядька Нежиловец. — А то ведь парню двадцать первый год идет, а он у тебя ни топор в руки толком взять не может, ни весла тяжелого повернуть. Какая же из него опора. Разве пойдет дружина за таким вождем?

 — Да куда же за таким вождем идти? — не утерпел, подал голос Твердята. — Мы прошлым летом до Ладоги шли, так он дважды за борт падал. А нам тогда куда? Тоже во владения Морского Хозяина? По мне, так лучше уж пусть Мурава Вышатьевна ладьей командует! А что! — продолжал он, невзирая на всеобщий смех. — Княгиня Ольга вон целой землей правила, и кто скажет, что она это плохо делала! Да и у урманов, говорят, есть женщины-вожди! Дротнинг, кажется, так они называются…

Дружина развлекалась вовсю, а Вышата Сытенич и не думал это веселье прерывать.

— Дротнинг, — улыбнулся он, глядя на разумную красавицу дочь, которой по справедливости мог гордиться. — А что, Муравушка, может мне и вправду выучить тебя ладьей управлять?

Мурава, и так зардевшаяся от подобных разговоров, покраснела до корней волос:

 — Да ладно, батюшка, шутки шутить! — шаловливо отмахнулась она. — Ты, чай, мне на свою ладью даже подняться не позволяешь. Куда уж тут управлять! К тому же, коли я буду на корабле по морям-рекам ходить, кто же в Нове городе о страждущих позаботится? Каждый должен заниматься своим ремеслом. У меня дело есть и ни на какое другое я его не променяю.

С этими словами она приблизилась к лавке, на которой лежал Тороп. Маленькой, как подснежник, ладонью потрогала лоб мерянина, осмотрела его болезную спину, затем обернулась и звонко кликнула кого-то.

На зов боярышни тотчас явилась скромно, но аккуратно убранная девка, верно, чернавка. Рыжеволосая и востроглазая, она напоминала чертами лица Торопову мать. Позже мерянин узнал, что зовут девчонку Воавр, как жену могучего богатыря Ляйне, и что она родом из корел. Девчонка держала в руках большой берестяной короб, чистое полотно и плошку с водой. Бойко сверкая по сторонам глазами, она весело перемигивалась с сидящими по лавкам ладными, пригожими парнями, поминутно казала им ровные белые зубы.

Приняв из рук служанки короб, Мурава раскрыла его и начала готовить какое-то пахучее снадобье. Лицо девушки сделалось сосредоточенным и серьезным, губы беззвучно шевелились в такт мерным движениям рук. Во взгляде появилась вдохновенная отстраненность человека, заглядывающего за грань миров. Так смотрела на Торопа мать, когда он, пройдя во время обряда посвящения тропу страха, выдержав все испытания и вместе с правом считаться полноправным членом рода, воином и охотником, обретя новое взрослое имя, возвратился в родное селище.

Тем временем чернавка Воавр, нимало не смущаясь присутствием хозяйки, вела с черноусым Тальцом любезную беседу. Новгородец показывал девчонке только что выигранную гривну и о чем-то оживленно рассказывал, да так, что та едва успевала подставлять маленький кулачок, чтобы сбросить туда подступившую смешинку. Ох, не след бы Тальцу веселиться, стоило бы осмотреться по сторонам да приметить, каким лютым зверем глядит на него из дальнего угла недавно воротившийся Белен.

Когда снадобье было готово, боярышня вновь позвала служанку, затем привычной рукой откинула с Торопа овчину и приступила к лечьбе.

Ох! Лучше бы Фрилейф прибил его, лучше бы Белен размазал по бревенчатой стене боярского дома! Будь у Торопа побольше сил, разве дал бы он над собой своевольничать девке-одногодке, пусть даже дочери хозяйской! Куда это годится: казать нагое, нечистое тело и сгорать от стыда на потеху досужим парням. На его беду многие оказались остры на язык.

 — Дядька Нежиловец! — гаркнул с набитым ртом тощий Твердята.

Он уже где-то разжился огромным куском пареной репы и краюхой хлеба.

 — Отходил бы ты меня плеткой! Хочу, чтобы Мурава Вышатьевна и меня полечила.

 — Плеткой отходить тебя, бесстыжего, я всегда рад, — невозмутимо отозвался старик. — Только вот, боюсь, как бы не промахнуться! Уж больно ты худой, хоть и жрешь в три глотки!

 — Да что там плетка! — воскликнул, оторвавшись от своей работы, белоголовый Путша. — Ради знакомства с такой льчицей, как Мурава наша свет Вышатьевна, я бы и от каленой стрелы уворачиваться не стал!

Верно, в другой раз Тороп подумал бы, что только безумец, никогда не видевший вблизи ничего страшнее гудочного лычка, стал бы кликать на свою голову эдакую напасть. Нынче же мерянин сам желал бы иметь побольше стрел, чтобы заткнуть кое-чьи болтливые рты.

В досаде он воткнул взгляд в дубовые бревна стены. Дерево, оно ведь тоже нагое. Обрубили ветви, отсекли корни, содрали кору-одежду. Стыдится ли дерево своей наготы или, оторванное от корней, теряет душу и память? Беззлобная душа дана дереву! После всех мук, что от человека претерпевает, делится с ним последним, что имеет — своим теплом. Кабы и человеку такую душу иметь, кабы научиться все прощать! Только как человеку жить без корней, без вервия-рода, без священных рощ, без могил предков? Что ему делать? Ждать, когда зарастут раны на душе и на теле, искать старое родство или пытаться укорениться на новом месте?

Кто-то тронул мерянина за плечо. Он обернулся, ожидая увидеть прекрасное лицо боярышни, но вместо того его взору предстала обширная лысина и бородавчатый нос дядьки Нежиловца. Вокруг добрых глаз старика солнечными лучиками разбегались морщинки. В руках он держал миску, над которой реял добрый парок. Ложка стояла в гуще, и по краям растекался золотой елей.

 — На, Лягушонок, поешь! Небось, у Фрилейфа ничего, кроме рыбьей чешуи да сосновых иголок не видел, отощал-то как!

Хотя при виде вкусного варева Торопова утроба докучливо и нудно заныла, мерянин в первый миг отпрянул от плошки, словно увидел в ней болотную водицу с личинками комаров. Отведать еды значит приобщиться к дому. Причинить после того хозяевам какой вред — проступок страшный, за который боги карают сурово. А как же мысли о бегстве, о свободе, о матушке, наконец? Впрочем, в душе он уже знал, от кого другого сбежал бы, не задумавшись, из этого дома бежать почему-то не хотелось.

Когда плошка была наполовину пуста, дядька Нежиловец достал из-за пазухи какой-то небольшой предмет, завернутый в ветхую тряпицу.

 — Тут на днях мерянка одна приходила, о тебе справлялась. Сказала, что хозяева ее торопятся с отъездом, пока не растаял санный путь. Просила передать тебе вместе с материнским благословлением.

У Торопа застрял в горле кусок. Дядька Нежиловец неспешно развернул тряпицу, и мерянин увидел маленькую бронзовую утицу — материн любимый оберег, который она всю дорогу прятала от хазар, чтобы не отняли. Все, что осталось от дома, от семьи. Хищным, воровским движением выхватив у старого воина оберег, Тороп снова отвернулся к стене. Не след новгородцам видеть его слез. Он знал, что это будут его последние слезы.

Прижав утицу к губам, незаметно для себя Тороп заснул.

Сон, приснившийся ему, был странен и не похож на виденные ранее. Поросший серебряными ивами берег реки звенел комарьем. Колченогие люди в широких штанах с черными волосами, заплетенными в косы, сгрудившись в круг, со смехом и шутками пинали окровавленного человека, связанного по рукам и ногам. Легко глумиться над пленным! Много ли прошло времени с тех пор, как те, кто нынче смеялись громче всех, бежали прочь от его меча, и остыли ли тела этим мечом настигнутых! Велика честь одолеть вдесятером одного. Кто-то взял факел и с ненавистью ткнул им в лицо поверженного. Среди мучителей Тороп узнал Булан Бея. Веселился Булан Бей и не ведал, что Морана-смерть приближается к нему. Тороп услышал пение тетивы у своего уха. Увидел, как стрела пронзила горло хазарина.

Сладок был сон. Только Тороп не знал — то ли это пустая дрема — последнее дыхание лихоманок-трясовиц, то ли Берегиня-Русалка открывает завесу, скрывающую будущее.

Комментарий к Серебряная гривна Коллаж к главе https://vk.com/album-148568519_254305590?z=photo-148568519_456239315%2Falbum-148568519_254305590

====== Велесов слуга ======

Пока Тороп хворал, наступила весна. Потеплело. Воздух нежно ласкал кожу, как малое дитя, теребящее несмышлеными ручонками щеки и нос родителя. Снег убрался с дорог и тропинок, зачернели влажные склоны холмов, покрытые свалявшейся щетиной прошлогодней травы. Ольха и верба нарядно изоделись мягкими пушистыми сережками. От этого озерные берега и окрестности Мутной, где ольховые заросли были столь густы, что саму реку все чаще называли Волхов, казались обрамленными драгоценно-расшитой каймой. По озеру, похожие на отражения облаков, гуляли льдины, расколотые лучами солнца.

Светозарный Даждьбог Сварожич, воцарившись на небе в полную силу, вновь дарил возрожденному миру свое тепло. Целовал свою возлюбленную — Ладу-Весну. Благодарил родимую. Ведь кабы не она — век бы правили миром тьма и холод, век бы держала зловещая кознодейка-Морана светлого Даждьбога в своих ледяных подвалах. Только чистая, горячая слеза Лады-красы сумела расколоть лед, который, сказывают, был так прочен, что даже палица Перуна не сумела его разбить, только любовь воротила Даждьбога к жизни.

И пока не умерла еще в этом мире любовь, пока зажигают на коляду новый огонь, пока пекут масленичные блины, пока люди выезжают по высокой воде на речной простор закликать весну в свой край, не одолеть холодной Моране ясного солнышка! И придут весна и лето, и потекут ручьи, и будет тепло!


Люди боярина Вышаты Сытенича радовались весне особо. Для них весна означала начало пути, а всякий путь, как известно, ведет домой. Истосковавшиеся за долгую зиму новгородцы дневали и ночевали возле корабельного сарая, перебирая по досточкам боярскую ладью, осматривая ее борта, проверяя, все ли доски целы, выдержат ли корабельные ребра долгий переход. Вязкий черный вар кипел в котлах и гнал в небо клубы густого дыма. На засыпанной стружками, блестящей смоляными каплями земле среди обрывков канатов и сосновых корневищ, которыми обычно шили одну доску к другой, валялись сброшенные в спешке рубахи. Солнце припекало нешуточно, да и работа не давала остыть.

Торопу тоже до ужаса хотелось туда: смолить крутые борта, уплотнять канатами щели, распирать клиньями волокнистую сосновую древесину, а затем обстругивать новые доски и пришивать их взамен рассохшихся. Еще больше хотелось когда-нибудь взойти на борт горделивой морской птицы, чтобы идти куда-нибудь походом, в ту же хазарскую землю. Но пока его не то что на ладью, к нормальной мужской работе не допускали. Много ли толку от ватажника, у которого ноги подгибаются, точно у новорожденного лосенка. Мерянин заскучал в опустевшей избе, в которой прежде толклось столько разного народу, почти перестал есть, в голову опять полезли совсем было похороненные под спудом новых впечатлений мысли о побеге. И пропасть бы ему за просто так, да дядька Нежиловец выручил. Нашел-таки старый дело и по силам, и по душе.

За свое недолгое пребывание в боярском доме Тороп успел привыкнуть, что в двери в любое время дня и ночи мог постучаться со своими хворями и немочами стар и млад, богат и нищ. Все смотрели с мольбой и надеждой, все спрашивали Мураву Вышатьевну. Отказа не получал никто. Боярышня, как прежде ее мать, собирала потертый берестяной короб и отправлялась и в вёдро, и в ненастье, в любой, пусть даже самый дальний конец города перевязывать раны, вскрывать вереды, скреплять лубками поломанные кости, унимать лихорадку или грудную хворь. Облегчение страданий ближнего и дальнего она понимала, как свой долг перед Богом, и потому несла свое служение с истовостью человека глубокой веры. Хотя жизнь в Новгороде была в то время почти безопасной, Вышата Сытенич обычно не отпускал дочь из дома одну, отряжая ей в провожатые и помощники помимо верной безотказной Воавр кого-нибудь из парней. Нынче время шло страдное, каждый человек был на счету. Вот дядька Нежиловец и придумал посылать с молодой хозяйкой непригодного пока к иной работе драного холопа. Тороп, понятное дело, не возражал: многие парни хотели бы оказаться на его месте, да и надо же было как-то отплатить девице за ее доброту.

Поначалу он просто ходил за хозяйкой следом, как приблудная собачонка, стараясь, чтобы ветер не сдул. Затем, когда чуть окреп, стал таскать за красавицей тяжелый короб, по вечерам освещать факелом дорогу. Когда требовалось, он помогал в лечьбе, понемногу запоминая как признаки тех или иных хворей, так и названия пригодных для их изгнания трав. Мерянин знал, что Вышата Сытенич не собирается брать с собой на Итиль ни его, холопину никчемного, ни разумницу дочь. Потому он надеялся за лето и долгую осень поднатореть во врачебном ремесле. Вот только человек предполагает, а боги чаще всего все совсем иначе располагают.

Надо сказать, что работа кипела не только на боярском дворе. Ближайший сосед Вышаты Сытенича, торговый гость Мал тоже готовил в дорогу свой пузатый, как откормленный боров, насад, намереваясь пройти долгий путь до моря Хвалисского и приумножить в земле хазарской свою золотую казну.

Обычно купцы, собираясь в опасный путь, стараются держаться друг друга. Вместе легче бороться с рекой, проще от лихих людей свой товар и жизни оборонять. Между Вышатой Сытеничем и Малом такого уговора не было. Боярин по доброте душевной подошел было к соседу, но тот наотрез отказался.

Виной тут была не старая обида, нанесенная кем-нибудь из пращуров, не тяжба из-за захваченной кем-то межи, не затянувшаяся ссора из-за умыкнутой когда-то девки. Просто Мал и в особенности его жена Любомира, которая, как сказывали, заправляла в доме всем, крепко держались старых богов и свято верили всему, что говорил про боярышню и ее мать новгородский волхв. К тому же Любомира, которую даже во времена ее молодости мало кто мог назвать, не покривив душой, миловидной, отчаянно завидовала красоте боярыни Ксении и Муравы.

Пылая злобой, она безумно ревновала к каждому взгляду, который бросал через соседский забор ее легкомысленный муж. А уж когда в прошлом году ее старший сын, восемнадцатилетний Соколик, и прежде проводивший под окнами соседского дома слишком много времени, заявил, что совсем не прочь был бы заслать сватов на боярский двор, она и вовсе укрепилась во мнении, что не обошлось дело без приворота.

Однажды Торопу показалось, что шум на соседнем дворе отличается от обычного гудения работающей ватаги. Там раздавались тревожные, громкие крики, кто-то отчаянно и пронзительно визжал. Люди Вышаты Сытенича повернули головы, но отрываться от работы не стали. Не те между соседями сложились отношения, чтобы зазря любопытствовать. Разве что позовут подсобить.

Меж тем шум усилился. Визг перешел в срывающийся на крик, захлебывающийся плач, стало понятно, что плачет ребенок. В голос завопила какая-то женщина.

 — Да что у них там стряслось?! — не выдержал Твердята. — Какое лихо напало?

Не обращая внимания на суровые, неодобрительные взгляды товарищей, он направился к калитке, но та вдруг сама распахнулась, и на двор, сильно шатаясь, вступил сосед Мал. Вид его был ужасен. Всклокоченная борода опалена огнем, дорогое платье перепачкано смолой и глиной, неестественно красные руки сплошь покрывали страшные волдыри.

Вышата Сытенич шагнул ему навстречу.

 — Тебя ли, соседушка, вижу в подобной беде? — начал он, затем глянул на обожженные руки нежданного гостя и коротко распорядился, — Мураву сюда!

Тороп помчался исполнять приказание, но девица уже и сама показалась на ступенях высокого крыльца, и берестяной короб был при ней.

 — Звал, батюшка?

 — Вот видишь, Муравушка, — проговорил боярин, — соседу нашему помощь нужна.

Он бережно обнял Мала за плечи и хотел уже проводить в дом, но тот, вдруг очнувшись от оцепенения, замотал кудлатой головой:

 — Не мне… не мне помощь!..

Голос его задрожал, по щекам покатились крупные слезы.

Не сразу боярину удалось дознаться, что Мала постигло несчастье, в сравнении с которым ожоги на руках были сущим пустяком. Меньшой Малов сын, трехлетний Жданушка играл во дворе с двумя братьями. Старшие мальчишки из-за чего-то повздорили, началась драка. А этот несмышленыш все путался у них под ногами. Уж как там получилось: толкнули его, или он сам упал, но угодил он в костер, на который незадолго до того поставили котел со смоляным варом.

По двору пронесся стон. Шустрого, ласкового малыша все знали и любили. Он был желанным гостем в боярском доме и никогда не уходил оттуда без гостинца, унося с собой то яблочко, то медовый пряник, то глиняную свистульку. У Торопа тоже сжалось сердце. Уж больно Малов румяный круглоголовый крепыш походил на сына одной из его старших сестер, жившей с мужем-охотником на берегу извилистой Клязьмы.

 — Не откажи, соседушка, помочь, — глотая слезы, лепетал несчастный купец. — Знаю, дочь твоя разумница. Пусть она посмотрит его… А я уж все, что угодно… Хоть веру вашу приму…

В ложнице, куда к приходу Муравы перенесли едва живого, теряющего сознание от боли малыша было душно, и толпилось много народу. На лицах застыли смятение и испуг. В одном углу, уткнувшись расквашенными носами в широкую грудь Соколика, ревели в шесть ручьев злополучные драчуны. В другом тихо всхлипывала юная нянька, на конопатых щеках которой явственно отпечатались следы хозяйской пятерни.

На широкой лавке среди смятой грязной постели слабо шевелилось, временами издавая какие-то звуки, что-то больше всего похожее на кусок сырого, местами обугленного мяса…

У ложа больного застыла похожая на деревянное изваяние крупная голенастая женщина. Ее некрасивое мужеподобное лицо потемнело от отчаяния и горя. В тот миг, когда в горницу вошел Мал, на нем проступило выражение надежды, при виде боярышни тут же уступившее место гримасе неприкрытой ярости.

 — Ты кого привел, окаянный?! — завопила на мужа Любомира. — Я тебя просила позвать благодетеля нашего, Соловьишу Турича, а ты вместо этого ромейскую потвору притащил!

 — Молчи, дура! — огрызнулся Мал. — Да пока бы я за твоим Соловьишей на Перынь топал, да пока его уламывал бы, знаешь, сколько времени прошло бы! Да и чем тебе дочь боярина Вышаты нехороша? Полгорода у нее лечится, а ты все заладила, ведьма, ведьма!

Пока происходила эта перепалка, Мурава, ни на кого не обращая внимания, занялась тем, для чего ее позвали. После внимательного осмотра, во время которого несчастный малыш даже ни разу не вскрикнул, последовали краткие, четкие, как у боярина, указания. Любомира еще рта не успела закрыть, а из ложницы уже исчезли все посторонние, отворилось косящатое окно, впуская с улицы свежий воздух, а у постели больного появились чистая вода, кислое молоко и стиранные, мягкие тряпицы. Успокаивающе запахло травами, и умные руки боярышни принялись исправлять то, что натворил с малым Жданушкой разгневанный Сварожич Огонь.

Мурава покинула дом Мала, только убедившись, что жизни юного больного более ничего не угрожает, отдав необходимые распоряжения и пообещав навестить его на следующий день. К тому времени стояла глубокая ночь, и из чади Вышаты Сытенича на Маловом дворе остались только Воавр и Тороп с Тальцом, которым боярин строго-настрого заповедал дождаться молодую хозяйку и затем проводить. Мысли о том, что Мал додумается выделить провожатых, у боярина даже не возникло.

Возвращались в успокоенном, даже, можно сказать, благостном настроении, которое обычно возникает от сознания хорошо исполненного долга. Разве что спать хотелось очень. Между тем, Даждьбожий свет уже начал заполнять собой людской мир, и на коньках далеких крыш занималось розоватое зарево.

Воавр безуспешно попыталась подавить зевок.

 — Ох, госпожа, — посетовала она, — совсем ты себя не жалеешь! Почитай всю ночь не спала, и днем, небось, прилечь не дадут. Так ведь и заболеть можно!

 — Господь не оставит! — отозвалась Мурава. — Мы с тобой выспаться еще сколько угодно успеем, да и ребят дядька Нежиловец не станет будить.

 — Зато и Жданушка младенец, мученик несчастный, нынче спокойно заснул, — поддержал хозяйку Талец, не забыв ласково подмигнуть своей корелинке.

Внезапно его рука потянулась к мечу. На другой стороне улицы лежала глубокая тень и эта тень кого-то или чего-то скрывала. Тороп тоже напружинился. Меча ему не полагалось, но на поясе висел охотничий нож с широким лезвием и костяной рукоятью — в умелых руках вещь тоже не безопасная.

Талец ослабил хватку, но мышцы его остались напряженными.

На середину улицы вышел высокий старик в долгополом облачении из крашеного привозного сукна. Хотя Тороп ни разу не видел его прежде, он сразу понял, кто заступил им дорогу в этот предутренний час. Такие знаки на одежде мог носить только волхв высшего жреческого сословия.

У мерянина мороз по коже пробежал. С кудесником много мечом не навоюешь. Превратит во что-нибудь непотребное — глазом не моргнет! Остальным тоже было не по себе. Воавр мышкой юркнула за спину Тальца, а тот, хоть выпячивал грудь и хмурил брови, но медленно отступал под защиту боярских стен.

Одна Мурава осталась спокойной.

 — Здрав будь, Соловьиша Турич! — поприветствовала она волхва, и в предутренней тишине ее голос прозвучал особенно звонко и ясно.

Выцветшие глаза Соловьиши Турича злобно сверкнули из-под кустистых бровей. Но благопожелание было уже произнесено и на него волей-неволей приходилось отвечать соответствующе. Волхв приоткрыл спрятанный у истоков дремучей бороды кривой, как рана, редкозубый рот:

— Далеко ли собралась, красавица, в столь ранний час?

 — Домой возвращаюсь, — бесхитростно отозвалась боярышня. — Лечила Жданушку-младенца, сына соседей.

 — Каких таких соседей? — переспросил Соловьиша Турич. — Уж не Мала ли гостя и Любомиры?

Мурава кивнула.

 — Так они ж вроде не из ваших будут, — ревниво нахмурился волхв. — Опять у Велеса его мзду отнимаешь?

 — Ничьей мзды я не отнимаю, на наших и ваших никого не делю. Перед Господом все страждущие равны.

 — Цветисто говоришь, красавица! — еще больше перекосил свой рот Соловьиша. — Только почему-то почти все из тех, кого ты да твоя мать лечили, в ромейскую веру перешли. Уж не зелье ли приворотное вы им какое подмешивали?

 — Люди хотят света и любви. А твои Велес с Перуном только и знают, что крови себе требуют!

Волхв рассмеялся сухим, лающим смехом:

 — Знаю, какая у вас ромейских выкормышей любовь. Слыхал, как отец Леонид пугал прихожан геенной огненной и Страшным Судом.

 — Кто приобщился святых тайн, — спокойно отозвалась Мурава, — тому никакой ад не страшен.

Эти слова почему-то привели волхва в полнейший восторг. Его рот задергался, лицо перекосила невообразимая гримаса.

 — Святые тайны! — завопил он, силясь побороть свой колючий пустой смех. — Срам один! Взрослых людей при всем честном народе нагишом в воду макать!

Лицо Тальца побелело от ярости, новгородец изготовился к прыжку. На его веру возводили хулу, и он не собирался это терпеть.

Между тем, в синих глазах боярышни отразилась только жалость.

 — Темный ты, Соловьиша Турич, — тихо проговорила она. — Тьма владеет тобой. Жалко только, что людей своих во тьму ведешь.

Волхв в ярости сплюнул на землю.

 — Ишь, какая светлая сыскалась, — проговорил он. — Иди своей дорогой, боярская дочь! Но помни! Увижу, вред какой творишь, и стены отцовского дома тебя не защитят!


Хотя Тороп многое отдал бы за то, чтобы больше никогда не встречаться с Соловьишей Туричем, увидеться вновь им все же пришлось, причем в очень скором времени.

Маленький Жданушка наконец выпутался из цепких объятий злокозненных трясовиц и уверенно шел на поправку. Но следы гнева Сварожича огня всегда заживают мучительно долго, и никакой пусть даже самый великий лекарь не способен здесь что-либо изменить. У Любомиры по этому поводу имелось свое мнение. Вздорная баба полагала, что по-настоящему сведущему человеку, такому как Соловьиша Турич, стоит только слово сказать, как все ожоги заживут, и Жданушка вновь будет здоров.

Хотя Мурава возилась с малышом так, как ни с кем из своих больных, забывая про еду и про сон, вместо благодарности она слышала лишь бесконечное Любомирино нытье, упреки, а иногда даже и насмешки над могуществом Белого Бога и над умением действующих от его имени врачей. Стоило ли удивляться, что, придя однажды поменять повязку, боярышня застала в Маловом доме волхва.

Соловьиша Турич степенно расхаживал по горнице, отправляя в свой кривой рот один за другим пироги с печенью и курятиной, которые подобострастно подсовывала ему Любомира, и запивал их приготовленным для больного крепким мясным отваром. Тороп подумал, что Мураве в этом доме не предложили и ковша воды. На столе стояла плошка, в которой волхв готовил какое-то свое мудреное снадобье и от которой по комнате распространялся сладковатый запах гнили.

Завидев Мураву, Соловьиша Турич замахал своим широким рукавом, просыпая на пол крошки и поднимая пыль.

 — Щур меня, щур, изыди Чернобог! — проговорил он с надрывом, делая невообразимые гримасы, словно уличный игрец.

Девушка шагнула к нему, вся подобравшись, точно лесная кошка перед прыжком.

 — Почто чураешься, Турич? — спросила она, стараясь говорить, как можно спокойнее.

 — Чернобоговых слуг изгоняю! — пояснил волхв, продолжая кривляться. — А ты, красавица, что здесь забыла?

 — Больного навестить пришла.

 — Ступай обратно! Теперь, вишь, меня позвали. Говорят, от твоей лечьбы никакой пользы нет.

 — Как же это нет? — нахмурила брови Мурава. — Не видишь разве, лихорадка ушла, ожоги заживают. Теперь надо только ждать и продолжать лечить.

Волхв рассмеялся:

 — Жди, жди! Так смерти и дождешься!

Он придвинул к себе плошку со снадобьем и, видимо не удовлетворившись его качеством, бросил туда два сваренных вкрутую яйца и принялся с остервенением растирать.

 — Что делаешь, мудрейший? — с тревогой в голосе спросила Мурава.

 — Ишь, какая любопытная! Все тебе расскажи. — поддразнил девицу волхв, продолжая помешивать. — Али сама не видишь? Снадобье доброе творю. Как готово будет — на язвы положу.

 — А яйца зачем?

 — А как же! В яйце сила великая. Оно дает жизнь!

 — Да какая там жизнь! — тряхнула височными кольцами боярышня. — От них только гниль пойдет!

 — Много ты понимаешь, боярская дочь! — бесцветные глаза волхва сверкнули в полутьме горницы. — Посмотрим еще, не случился ли от твоего лечения какой вред!

С легкостью удивительной для его лет Соловьиша Турич пересек комнату и, не обращая ни малейшего внимания ни на малыша Жданушку, который кричал от боли и вырывался, ни на Мураву, которая пыталась вмешаться, принялся безжалостно срывать повязки, ощупывая больного своими длинными, узловатыми пальцами.

Наконец, он повернулся к притаившейся в углу Любомире.

 — Так я и думал! — произнес он нарочито громко. — Испортила ромейкина дочь твоего сына!

Любомира всплеснула руками и заквохтала, точно заполошная курица.

Мурава сжала маленькие кулачки.

 — Попробуй, докажи! — произнесла она ледяным тоном.

 — Зачем мне что-то доказывать? — выпустил из нижнего угла рта смешок Соловьиша Турич. — Я — волхв! Сами боги со мной говорят! Ежели сказал, испортила, значит, так оно и есть!

 — Батюшка, Соловьиша Турич! — завопила Любомира. — Что ж теперь делать-то?

 — Ничего, милая! Что-нибудь придумаем. Ты пойди Велесу дар отнеси, какой обещала. А я тут пока побуду. От малого твоего вред отведу.

Он зачерпнул немытой пятерней из плошки снадобье, от чего вонь в комнате сделалась просто невыносимой, и принялся обильно смазывать им начавшие уже подсыхать ожоги. Любомира смотрела на него, как зачарованная.

Мурава застонала, словно от мучительной боли.

 — Пожалей малыша, Турич! — попыталась она образумить волхва. — Погубишь ведь не за что!

 — Щур, Щур меня! — замахал руками волхв. — Изыди, Чернебог, рассейся ведьмино наважденье!

 — Щур, щур, — вторила ему Любомира.

И только маленький Жданушка ничего не говорил. Он находился в глубоком забытьи.


Как это ни горько было признать, но Мурава оказалась права. Через пару дней по какой-то надобности на боярский двор зашел один из Маловых челядинцев. Он рассказал, что Жданушка снова горит в огнее, плачет, никого не узнает, повязки у него все время мокнут, вонь стоит такая, что весь дом пропах, а Соловьиша Турич говорит, что это порча выходит, требует для Велеса все новых и новых даров и рассказывает про Мураву и новгородских христиан такие вещи, что лучше не повторять.

Бедный Жданушка промучился недолго. Лечение волхва оказалось ему не по силам. Люди Вышаты Сытенича поняли, что все закончилось, когда над Маловой усадьбой вдруг поднялся разноголосый горестный вопль. Боярин приказал закрыть окна и быть настороже. Он беспокоился за Мураву.

Последние дни девица не покидала своей светелки и совсем ничего не ела. Жестокая лихоманка трепала ее тело белое, сушила красу девичью. Этот поединок боярская дочь проиграла, и верно какая-то часть ее самой осталась там, за чертой.

Вопли и причитания длились бесконечно долго, потом все стихло, и в воздухе повисла зловещая тишина.

 — Что там у них? — заглянул поверх частокола на соседский двор долговязый Твердята. — Куда все подевались?

 — На буевище пошли, — предположил дядька Нежиловец.

Верно, сложись все иначе, боярин и его люди непременно отправились бы к месту последнего пристанища несчастного малыша, отнесли разные занятные вещицы и игрушки, до которых он был так охоч. Нынче это выглядело неуместным.

Стоял сумрачный, не по-весеннему безликий день. Прилетевший с далекого варяжского моря ветер безжалостно гонял по серому небу косматые облака, пронизывая до костей. Вышата Сытенич молча мерил шагами двор. Стекавший с широких плеч водопадом застывшего свинца плотный суконный плащ нехотя шевелился в такт шагам, сивые брови над синими глазами были сурово сдвинуты.

Подошел дядька Нежиловец. Потоптался рядом, повздыхал.

 — Может еще обойдется… — не особенно уверенно попытался он обнадежить боярина.

Не обошлось. Вышата Сытенич хотел уж уйти в дом, когда гулкий весенний воздух разнес над боярским подворьем тревожный стук: кто-то часто и настойчиво барабанил в ворота. Горожане, приходившие за помощью к Мураве, стучали иначе.

Вбежавший на двор муж был невысок и коренаст. Из-под мятой шапки выбивались нечесаные волосы, жиденькая бороденка торчала клочьями, лицо покрывала густая несмываемая копоть. Тороп узнал пришельца. Радко коваль много работал для боярской дружины. В преддверии похода на Итиль его видели в доме Вышаты Сытенича едва не каждый день: то посеченную в прошлых боях кольчугу нужно было подновить, то боевой топор кому справить, то наконечников для сулиц и стрел отлить, а то и породить в пламенном горне Перунову змею — добрый меч.

Но нынче Радко оставил кузню не ради нового заказа.

 — Батюшка, Вышата Сытенич! — начал он с улицы, забыв поздороваться. — Собирай людей! Беда у околицы стоит, в твои ворота стучится!

 — Что стряслось, Радко?

 — Соловьиша Турич вместе с Малом-купцом к вам идут и полгорода с ними! Сегодня хоронили Жданушку младенца. Соловьиша Турич там всем заправлял. Сам принимал все дары, сам заколол коня и перерезал горло девчонке-няньке, которая будет малыша сопровождать. Когда пламя над крадой поднялось высоко, он завопил, что не видит в нем души умершего. Дескать, Велес на его род разгневался, и не пройти Жданушке по Велесовому пути, пока его могилу не окропит кровь ведьмы, его погубившей.

Что это за ведьма, коваль не уточнил, но все и так поняли.

Вышата Сытенич провел рукой по русой с серебром бороде.

 — А что же ты, Радко, не с ними? — спросил он.

Мастер посмотрел на боярина почти с обидой.

 — Как можно, Вышата Сытенич! Я до сих пор как подумаю, что, кабы не Мурава Вышатьевна, я бы враз мог лишиться и сына, и жены, мороз по коже идет!

Тороп подумал, что от такого воспоминания не зазорно и поседеть. Дело было три или четыре седьмицы назад. Радкова молодуха, ровесница Муравы и такая же нежная и хрупкая, носила во чреве сына богатыря — будущего наследника славного кузнечного ремесла. Выносить-то она его выносила, а произвести как положено на свет уже не смогла. Бабка повитуха пробовала и так, и сяк и, наконец, сказала, что, ежели кто здесь поможет, то только боярская дочь.

Старуха оказалась права. Тороп на всякий случай воззвал к помощи Велеса и мерянского бога Куго-юмо, глядя, как Мурава, намазав живот несчастной каким-то снадобьем, делает ножом надрез, затем вынимает из чрева, обмотанного пуповиной, но живого младенца, а после соединяет края надреза и сшивает их крепкой шелковой нитью. Через семь дней юная мать и ее первенец чувствовали себя вполне хорошо, а Радко коваль сказал, что он вечный боярышнин должник. Думал ли он тогда, что отдавать долг придется так скоро.

 — Я, конечно, волхвов уважаю! — говорил Радко решительно. — Но за то, что Мурава Вышатьевна не ведьма, я готов ответ хоть перед богами держать! Что-то Соловьиша напутал. Недаром по Новгороду слух идет, что он на старости лет утратил пророческий дар.

— Утратил пророческий дар, — пробасил негромко дядька Нежиловец. — Да разве он им когда владел?

— Ладно, Радко! — хлопнул коваля по плечу боярин. — Хороший ты человек. Добро помнишь. И я тебя не забуду. А пока…

Он расстегнул узорчатую фибулу-застежку, и добрый суконный плащ, зябко поежившись, в последний раз покинул хозяйские плечи. Теперь будет согревать плечи кузнеца. И верно еще спасенный Муравой сын будет своему сыну рассказывать о подарке.

Теперь следовало действовать, и действовать быстро. На дворе собралась вся дружина, и без дела долго ей стоять не пришлось. Спасибо Радко-ковалю, но не хвалиться Соловьише Туричу, что сумел застать боярина Вышату врасплох. Движения Вышаты Сытенича сделались быстрыми и легкими. Приказания сыпались с уст, как стрелы с тетивы доброго лука: одна за одной и каждая в цель. Тороп подумал, что окажись боярин в их селище в день хазарского набега, поганым ни за что не одержать верх.

Твердяту отправили в храм к отцу Леониду, еще нескольких отроков по домам единоверцев — поднимать новгородских христиан. Остальные готовились к защите дома.

 — Надо бы сообщить посаднику, — сказал дядька Нежиловец. — Его забота Правду в городе охранять.

 — Да что сообщать, — попытался отмахнуться боярин. — Он сам, небось, сюда вместе с Соловьишей идет.

 — Не думаю, — возразил старый кормщик. — Асмунд — русс и никаких богов кроме Перуна не признает. Я слыхал, между ним и Соловьишей уже давно идет распря о том, чтобы поставить на берегу Мутной вместо старого Велесова святилища Перунов жертвенник. А нашему знакомцу волхву ох как это не по нутру! В последнее время, чуть до драки дело не доходит. Я сам схожу с Асмундом поговорю. Надеюсь, он еще не забыл, как мы с ним бок о бок рубили хазар под Самкерцем и древлян под Искоростенем!

Дружина меж тем разбирала оружие. Гридни снимали со стен деревянные щиты, передавали друг другу помеченные знаменами, притертые к знакомым рукам топоры и мечи.

Талец протянул мерянину лук.

 — Обращаться умеешь?

Тороп хотел было обидеться, но передумал. Что толку лясы точить. Дойдет до дела, он знал, что не оплошает. Занимая место неподалеку от Тальца, Тороп успел подумать, что среди защитников дома не видно боярского племянника…

Но в это время заботливо выложенная досками мостовая загудела, заходила ходуном от топота множества ног.

Радко-коваль не соврал. Соловьиша Турич вел с собой такую уйму народа, что соседским плетням и амбарам пришлось маленько потесниться и отступить в сторону, чтобы улица смогла ее вместить. Бревна боярского частокола тоже надрывно застонали, но с места не сдвинулись. Знать не зря дед Вышаты Сытенича, задумав оградить усадьбу от набегов лихих находников северян, отыскивал в лесу самые крепкие и высокие деревья и в землю вгонял их едва не на свой рост, а его сын и внук постоянно подновляли ограду, заменяя не выдержавшие тлетворного влияния времени бревна новыми. Много бурь и невзгод пришлось пережить старой усадьбе, помнила она времена Вадимовой смуты и Рюрикова княжения. Выстоит и ныне.

 — С чем пожаловали, люди добрые? — спросил Вышата Сытенич, оглядывая с забрала толпу, в которой среди серых домотканых одежд рядовичей-землепашцев и ремесленников, как цветы на льняном поле пестрели крашенные плащи горожан побогаче.

 — А то сам не знаешь! — сердито отозвался стоявший в первых рядах Мал. — За ведьмой пришли!

 — Где ты ведьму нашел, сосед? — удивился боярин. — Уж не помутился ли от горя твой разум?

 — Он будет мне еще о моем горе говорить! — Мал хотел возвысить голос, но получился только надрывный всхлип. Было видно, что купец сдерживается из последних сил. — Али не ведаешь, что дочь твоя, ведьма, на сына моего навела порчу и совсем его извела. Видишь, Соловьиша Турич с нами пожаловал. Он все своими глазами видел, он все подтвердит!

Толпа расступилась, пропуская вперед волхва. Соловьиша Турич только что исполнял обряд, и потому его сегодняшнее облачение было особенно богато и необычно. Плешивую голову и спину покрывала цельная шкура медведя — Велесова любимца, страшные когти были сцеплены на груди вместо застежек, над макушкой щерилась желтыми клыками разверзнутая пасть.

 — Все видел, все слышал! — потрясая жреческим посохом, закричал он. — Боярская дочь, ведьма, мальца испортила! Ей за это ответ держать!

Боярин посмотрел на старца с укоризной.

 — Не стыдно лжу творить, Турич? — сказал он. — В доме Мала любой челядинец подтвердит, что пока ты за дело не взялся, все хорошо шло. Не умеешь лечить, так не берись! А то больно хитро придумал: уморил дитя, и всю вину на другого свалил!

 — Молчи, окаянный! — оборвал боярина волхв. Белые его глаза вылезли из орбит, кривой рот дергался. — Совсем тебе твои ромейки, служительницы Чернобожьи, голову заморочили. Выдай ведьму! Велесом заклинаю! Или падет на твою голову его справедливый гнев!

Угроза была страшной. Волхвы, как известно, умеют лечить словом, но с такой же легкостью их речи могут наслать на человека болезнь или даже смерть. Но Вышата Сытенич свято верил в заступничество своего Бога и твердо знал, что Правда на его стороне.

 — Знать не знаю вашего Велеса! — прогремел на всю улицу его привыкший к реву бури и битвы голос. — И гнева его не страшусь! Нет в моем доме никакой ведьмы! Есть только дочь родная — плоть от плоти, кровь от крови моей. Ее отдам только Богу и мужу, который ей будет наречен. А попробует кто сунуться — отведает вот это! — и он поднял над головой свой тяжелый, выкованный в земле франков, украшенный дорогой насечкой меч.

Тут заголосили все. Визгливые выкрики женщин сорочьей трескотней перекрыли мужской басовитый рев, напоминающий гул разгорающегося пожарища. Соловьиша и Мал тоже что-то кричали, но их было не слышно в общем шуме. Отчетливо можно было различить только выкрики Любомиры. Безумная от горя баба рвала на себе одежду и, раздирая когтями лицо, вопила: «Сжечь ведьму, на кол ее, на костер!»

На ворота накатился живой многоголовый, многорукий ком, из которого, как спицы из клубка, торчали топоры, вилы, дреколины, доски с мостовой. Молодшие Маловы ватажники под предводительством дюжего Соколика, начисто забывшего, как с другими парнями проглядывал глаза у боярских окошек, чая увидеть Мураву-красу, взобрались на плечи своих товарищей и полезли на частокол. Остальные швыряли камни, палки и все, что под руку попадало.

Боярин стоял, скрестив руки на груди. Он знал, что окованные железом дубовые ворота выдержат и не такой натиск, да и сил у подпиравших их изнутри гридней было ничуть не меньше, чем у нападавших. А что до любителей сигать через чужие заборы, так пусть лезут: на боярском дворе их ждет самый теплый прием.

Живая волна нахлынула и откатилась, подсчитывая потери. Их пока несло только Малово и Соловьишино воинство: нескольких не в меру ретивых баб опрокинули и едва не растоптали в давке, какой-то озорник сорвался с частокола и зашиб нескольких других, кого-то задело неудачно брошенным камнем.

Мал растерянно огляделся. Молчаливое, но упорное сопротивление боярских людей отрезвило его, разгоняя дурман, навеянный горем. Он уже был готов пойти на попятную, но рядом стоял волхв, который отступать не собирался. Соловьиша Турич имел свои причины, к боярской дочери и маленькому Жданушке касательства почти не имеющие. Город медленно, но верно поворачивался к иному Богу, более могущественному, чем Велес или Перун, и такое положение дел старого волхва совсем не устраивало. Его костлявая рука взметнула вверх горящий факел.

 — Братия! — возвысил он голос, и толпа мгновенно притихла. — Доколе терпеть будем гнусное глумленье Чернобожьих слуг, доколе позволим ромеям мутить умы словенские. Кончилось владычество старой Ольги и ее долгополых попов! Предадим же отступников от веры отеческой Сварожичу Огню. Пусть очистит город от скверны!

На лицах людей по обе стороны частокола проступило смятение. Волхв предлагал чудовищное, за что Правда карала строже, чем за убийство. К тому же разгневанный Сварожич вполне мог обернуться против самого поджигателя и кто-кто, а Мал понимал это лучше других. Но рядом стояла Любомира, которой в своем упоении местью не было жаль ничего, и вскоре с одобрения Мала факелы зажглись во многих руках.

Люди Вышаты Сытенича схватились за мечи. Если уж суждено погибнуть, так лучше в бою. Тороп тоже поудобнее обнял лук и проверил тетиву. Он-то лучше других знал, каков в гневе человеческий благодетель огонь. Ну что за недоля! А он уже привык называть боярскую усадьбу домом.

Мерянин прикидывал в уме, сколько шагов до волхва, когда боярин неожиданно скомандовал отбой. Тороп поначалу ничего не понял, потом различил сквозь ор оголтелой толпы сплоченное в единый звук стройное молитвенное пение прихожан отца Леонида и услышал бряцание оружия и конский топот — это со стороны Кремля поспешал со своими людьми посадник.

Комментарий к Велесов слуга Коллаж к главе https://vk.com/album-148568519_254305590?z=photo-148568519_456239322%2Falbum-148568519_254305590

====== Посадник ======

После того, как молодой князь Святослав, сын Игоря и Ольги, был призван из Новгорода на великое княжение, городскими делами управлял его прежний кормилец — воевода Асмунд. Годами он был не моложе дядьки Нежиловца и имел на лице столько же морщин и отметин от вражеских мечей. Один шрам, глубоко врезавшийся в щеку, затрагивал правый глаз, отчего взгляд у воеводы казался более суровым, чем это было на деле.

— Ты чего это, Соловьиша, народ мутишь? — грозно загремел Асмунд, подъезжая к волхву. — Али мало даров несут тебе и твоим богам новгородцы, что ты на их добро посягать вздумал. И чего это ты тут факелами размахиваешь? Нов город решил спалить?

Непроизвольно подавшись назад, чтобы не угодить под копыта могучего воеводина коня, волхв попытался изобразить на лице улыбку. Вышло не особенно удачно.

 — Лжа это все, батюшка воевода! Клевета завистников! Мне чужого добра не надобно, окромя того, что Велес себе в дар избрал. А сюда я пришел, чтобы людям помочь Правду защитить.

Асмунд нахмурил сросшиеся на переносице мохнатые брови.

 — Не слишком ли много на себя, Турич, берешь? Правду в городе охранять князь, вообще-то, мне поручил. Эй, люди добрые! Кто здесь Правды ищет?

Толпа вынесла к ногам посадникова коня малость потрепанного после схватки Мала. Постоянно перебиваемый Любомирой, он начал путано объяснять, что стряслось, и над кем он хочет суда. Сначала Асмунд слушал купца со спокойным вниманием, затем его помеченный шрамом глаз угрожающе задергался.

 — Странные вещи ты говоришь! Дочь одного из вятших новгородских мужей — ведьма? Лучшая в городе льчица — детей губит? По-твоему, выходит, что меня, княжьего кормильца и воеводу, от хвори Чернобогова служительница исцелила? Ладно, — продолжал он спокойнее. — Будем разбираться. Думаю, огонь и железо рассудят лучше всего. Кто дольше продержит в руке раскаленный гвоздь, и чьи раны потом быстрее заживут, тот правым и выйдет.

По толпе прошелся взволнованный ропот. Испытание огнем не всяко можно выдержать.

Однако Асмунд непреклонно продолжал:

 — Кто больше всех на боярскую дочь клепал? Соловьиша Турич? Стало быть, ему на роту и идти!

 — Да как же так! — всплеснула руками Любомира. — Он же слуга Велесов!

 — Ну и что же из этого? — удивился Асмунд. — Слуга Велесов, еще не сам Велес. Я вон тоже Перунов слуга, что же меня теперь и судить нельзя? Верно я говорю, Турич?

Соловьиша зыркнул на старого русса белесыми глазами, но ничего не сказал.

Мал заложил за поясной ремень пятнистые от ожогов руки.

 — А кто очистником пойдет? — поинтересовался он.

Асмунд пожал могучими плечами:

 — Это уж пусть Вышата Сытенич решает! Думаю, найдутся люди заступиться за его дочь.

 — Не ладно это! — замотал кудлатой головой Мал. — Ты уж не серчай, батюшка воевода, но только пусть Вышатьевна сама ответ держит.

Тороп услышал, как в толпе в голос вскрикнули несколько женщин, словно это им предложили подержать раскаленный гвоздь. Кто-то злорадно рассмеялся, но его оборвали, где-то заплакал чей-то младенец. «Господи! Спаси и сохрани!» — осенил крестным знамением свою паству отец Леонид. Какие новые испытания пошлют Небеса? Еще не утихла скорбь по другу и сподвижнику отцу Луке, весть о мученической кончине которого принес в Новгород Тороп, а тут новая напасть! Боярышня Мурава была любимым духовным чадом старого ромея.

 — Да ты что, Мал, сдурел? — Голос Асмунда загремел, как когда-то под Искоростенем, когда он изрек знаменитое: «Князь начал — пора и нам следом за ним». — Коли девка неповинная на этом месте от боли замертво ляжет — ты что, сможешь ее поднять?!

 — Ежели Вышатьевна неповинна, — с нескрываемым злорадством проговорила, выглядывая из-за мужнина плеча, Любомира, — так и железо с огнем ей никакого зла не причинят!

Тороп понял, что сейчас начнется бой насмерть. Ни сам он, ни кто-либо другой из дома боярина не позволят отдать Мураву на подобную муку. Асмунд, похоже, думал также. Но что могла сделать боярская дружина, десяток посадниковых людей да горстка христиан против целого города? Рано или поздно упадут тесовые ворота, полягут один за одним Вышата Сытенич, дядька Нежиловец, Талец, Твердята, Путша, и разъяренная толпа, смяв Асмундовых руссов, ворвется в дом…

— Батюшка! Вели отворить ворота!

Мурава спустилась с высокого крыльца и с решительностью пущенной в полет стрелы пересекла двор. Смертельно бледная, с блестящими от лихорадки глазами, она была, тем не менее, спокойна и сосредоточена, как в часы лечьбы.

 — Что ты задумала, девонька? — забеспокоился боярин. — Не для того я тебя шестнадцать лет растил, чтобы отдать язычникам поганым на поругание!

 — Не на поругание иду, а на суд людской! — возразила ему дочь. — Не ты ли меня учил Правду людскую чтить, обычай Господина Великого Новгорода уважать?

Ветер продолжал нести по небу облака — растрепанные кудели, вырванные из рук вещих норн, людские судьбы, нить которых никогда не будет спрядена. Богиням было нынче не до того: Вердани натягивала одновременно множество нитей, безжалостная Скульд точила нож.

Заскрипели тяжелые ворота, и Мурава в сопровождении людей своего отца приблизилась к стремени посадникова коня. Она была убрана во все нарядное и новое — не то на свадьбу, не то на смерть. Синий, под цвет глаз франкский плащ вздымался за спиной крыльями вещего Гамаюна, серебряные застежки вызванивали каждый шаг.

 — Не бойся за меня, дяденька Асмунд, — ласково вымолвила красавица. — Соседушка наша права. Неповинного Господь не оставит. Позволь только ей, голубушке, вопрос задать. Не осталось ли в ее доме снадобья, которым Турич малыша пользовал.

 — Как не остаться, — отозвался вместо жены Мал, голос его снова дрожал. — Почитай, совсем мало истратили.

 — А моей мази?

 — Я ведьмино зелье все выкинуть велел! — поспешил ответить волхв.

— У меня есть чуток, — подал голос один из Маловых челядинцев, дряхлый дед со смешным именем Коврига, помнивший покойного отца хозяина несмышленым ребенком. — Уж больно хорошо помогает от язв на ногах.

Мурава удовлетворенно кивнула.

 — Просьба у меня, дяденька Асмунд. Знаю, после испытания каленым железом язвы не врачуют ничем три условленных дня. Однако я — слабая женщина, батюшка Соловьиша — старец почтенный. Не по силам нам обоим выдержать подобное. Позволь сразу после испытания на раны снадобье приложить. Мне, которое у дедушки Ковриги осталось, Туричу — то, которым он Жданушку Маловича пользовал.

Толпа одобрительно закивала:

 — Лепо нам это!

 — Дело говорит боярская дочь!

 — Пусть каждый своим снадобьем лечится!

Мал в растерянности поглядел по сторонам. Нынче говорил сам Господин Великий Новгород, и его мнение приходилось уважать.

 — Пусть будет, как она просит, — сдался купец.

Асмунд поглядел на волхва. На морщинистом лице Соловьиши Турича ходил ходуном каждый мускул, рот дергался, как у припадочного.

 — Ты хочешь что-то сказать? — поинтересовался посадник.

 — Не стану я с ромейской ведьмой судиться! — хрипло прокаркал волхв. — Какой нужен еще суд, когда сам Велес ее к смерти приговорил. А кто его волю оспаривает, рискует на себя гнев богов навлечь!

 — Ты мне не угрожай! — нахмурился Асмунд. — Кроме твоего Велеса и другие боги есть. Ты снадобье с именем Велеса творил, Мурава с именем ее Бога — вот и посмотрим, кто из вас прав.

На это Соловьиша не сумел ничего возразить. Сомневался он или нет в своей правоте, Даждьбог весть. А только держать в руке раскаленный гвоздь, да еще после лечиться снадобьем, от которого вышла не польза, а один вред ему, ох, как не хотелось! Он с обидой посмотрел на старого русса и вдруг повернулся и пошел прочь, со злобой расталкивая всех, кто попадался ему на пути.

 — Вижу вам всем ромейская ведьма головы заморочила! — крикнул, обернувшись, он. — Не видать здесь праведного суда. Ухожу я! — старый волхв остановился и неожиданно злорадно улыбнувшись добавил. — Да только Велесова воля все одно исполнена будет!

Он сделал какой-то знак, и с одной из прилегающих к боярской усадьбе крыш прямо в грудь Муравы полетел нож. Десятки щитов взметнулись, чтобы загородить ее, но проворнее всех оказался Тороп, благо, стоял по привычке ближе всех. Позаимствовав щит у зазевавшегося Путши, он принял на него смертоносную сталь. Не случись поблизости щита — подставил бы грудь. В следующий миг несостоявшийся убийца рухнул вниз, и из его груди торчало не менее двух десятков стрел.


Вечером в боярском доме принимали дорогого гостя: к ужину пожаловал посадник. Конечно, времени, чтобы подготовиться, было не так уж много. И все же домочадцы Вышаты Сытенича расстарались на славу, так что краснеть их хозяину, извиняясь за скудость угощения, не пришлось. Столы ломились от разнообразной снеди, холопы и младшая гридьба сновали как бесшумные тени, поднося гостям пиво и мед.

Хотя каждому было ясно, что Асмунд пожаловал не ради боярских медов, ни о сегодняшнем происшествии, ни о его возможных последствиях разговор не заводили. Вспоминали прежние походы, обсуждали новгородские дела. Асмунд с гордостью рассказывал о своем любимом воспитаннике князе Святославе, который совсем уж возмужал и в этот год решил присоединить к Руси земли мерян и вятичей.

«Ой, беда-беда, — подумал пробегавший мимо с огромным блюдом моченых опят Тороп. — Мало бедным сородичам хазарских волков, теперь еще киевский сокол в их земли пожаловал»!

Затем посадник заговорил о хазарах. Сказал, что идут слухи, будто царь Иосиф хотел бы заключить военный союз с Хорезмом и, коли до такого дело дойдет, как бы Руси не пришлось вновь платить Итилю дань. Спросил, почем нынче хазарские купцы продают в Новгороде серебро и паволоки, посетовал на дороговизну, а затем как бы между прочим спросил:

 — А ты-то в те края когда отплываешь, Вышата?

Боярин, весь вечер ожидавший этого вопроса, тяжело опустился на скамью.

 — Не знаю я теперь, стоит ли плыть, — вымолвил он. — Так, пожалуй, вернешься домой, а дома-то и нет!

 — Да что ты такое говоришь! — обиделся Асмунд. — В Нове граде Правду пока чтят. А из тех, кто не чтит, кары не избежал ни один. Ежели кто, будь то хоть сам Соловьиша, вздумает еще на твое добро посягать или холопьев захочет обидеть, будет иметь дело со мной, это я тебе обещаю!

Он сделал передышку. А затем чуть спокойнее продолжал:

 — Я тебя только вот о чем, Вышата, попрошу: девочку свою из города увези!

 — Да куда же мне ее везти? — не понял боярин. — На Руси у нас, сам знаешь, родни нет. Не на Итиль же ее мне брать.

 — А хоть бы и на Итиль!

Но боярин только покачал головой.

 — Неспокойно там нынче. И так не знаешь, как себя и добро оборонить, а тут, — он махнул рукой, — сам знаешь, за красивой девкой только глаз да глаз. Не успеешь оглянуться — схватят за косу, поперек седла бросят, а там — ищи ветра в поле!

 — А ты думаешь, в Нове городе ей сейчас безопаснее будет? Там хоть ты за ней приглядишь, а здесь кто? Моих глаз не хватит и за ней, и за домом следить, да и волхвов незачем дразнить понапрасну.

 — Так и Мал в те же края идет. От него первого ждать какой напасти.

 — Здесь не все так просто, — усмехнулся в усы Асмунд. — Мал идет, а Любомиру не берет. Так что главное зло все одно в Новгороде остается. Вот ведь, — продолжал он. — Хуже нет, когда муж живет не своим умом, а пустым измышлением вздорной бабы! Про твою покойницу я не говорю. Все было при ней, и ум, и красота. Дочку тоже вырастил, что надо. Любо дорого поглядеть, отважное сердечко, да и мудра не по годам! Не думаю, что в походе она тебе будет обузой. Вернетесь к зиме, когда все поуляжется, поутихнет, а там, глядишь, еще на Итиле жениха ей найдешь!

 — Скажешь тоже, — фыркнул боярин.

 — А что? — воодушевился собственной мыслью Асмунд. — Народ там ходит богатый да холостой, все гости русские да иноземные, может, и приглянется кто твоей разумнице-ведовице. Опять же, когда через вятичей пойдете, наверняка кого-то из моих чад и внучат встретите. У Святослава знаешь какая дружина? Барсы! Один к одному, а он среди них — сокол!

***

Вот таким образом и оказалась Мурава на отцовской ладье, и трижды прав был тот, кто сказал, что дорога дальняя — лучшее средство от тоски-кручины. Недели не прошло, а на щеки девушки вернулся румянец, и глаза заблестели ярче прежнего. Да и могло быть иначе, когда вокруг, куда ни кинешь взор, открывались красота и благодать.

Шли по высокой воде. Погода стояла яснее ясного. Великий Ильмень, словно могучий богатырь, отдыхающий после славной битвы, вольно раскинулся среди заливных лугов под шелковым шатром закутанных в прозрачное покрывало молодой зелени берегов и расшитого радостным гомоном птичьих стай чистого весеннего неба. Теплый ветер приносил с берега ласковый запах напоенной влагой земли, ароматы свежей травы и первых весенних цветов, пряное благоухание новорожденных клейких листьев. Весла деревянными лопатами вскапывали озерную гладь, с княжеской щедростью рассыпая самоцветы радужных брызг.

Отважная, как ее отец, красавица без страха смотрела на чужие берега, тщась постичь пытливым взором чудеса Божьего мира, с одинаковым интересом рассматривая и притаившееся в зарослях гнездо малиновки, и непривычные для славянского взора дома лесных жителей мерян.

Вместе с молодой хозяйкой отправилась в путь и Воавр. Но в отличие от Муравы бедная корелинка с каждым днем становилась все тише и грустней. Не слышно было ее обычной веселой трескотни и звонких песен. Исчез блеск из глаз и из-под припухших, покрасневших век частенько капали слезы. Тороп сначала испугался, что девица, как прежде ее хозяйка, чем-то заболела, потом увидел, что таким же скучным и безрадостным глядит на все вокруг Талец. Видно какая-то размолвка приключилась! Ну да ничего, милые бранятся — только тешатся!

Что до самого Торопа, то он попал на ладью совершенно случайно. Незадолго до отплытия боярин пожаловался дядьке Нежиловцу, ходившему кормщиком еще у его отца, что у него не хватает людей и что надо бы нанять одного двоих. Дядька Нежиловец тогда и посоветовал посадить на весло Драного Лягушонка, как новгородцы называли Торопа, благо тот уже окреп и мог без особого труда наколоть хоть целую поленницу дров. Вышата Сытенич по обыкновению лишь хмыкнул в ответ, однако, совет ему, по-видимому, понравился.

Тороп до самого отплытия опасался, что его оставят в Новгороде, но боярин, видимо, решил, что уследить за строптивым холопом легче будет, имея его всегда перед глазами. Опять же, неплохо, чтобы холоп отработал съеденный за весну хлеб.

Тороп и отрабатывал и делал это куда лучше, чем боярин мог, когда платил за него серебро, ожидать. Труд гребца может заморить лишь того, кто никогда не бежал с утра до ночи через корбы да болота, преследуя хитрого зверя, или того, кто не корчевал пни вековых старцев-дубов, расчищая место под пашню. К тому же Тороп вовсе не хотел прослыть лагодником бездельником и неумехой-нескладехой. Он же не Белен!

Уступая матерым мужам в силе, мерянин был незаменим там, где требовались ловкость и гибкость. К тому же добрые боги наградили сына охотника зоркими глазами лесной рыси. Кто, как не он, почти спас ладью, загодя заприметив на реке Мсте, что поваленные зимними бурями деревья совсем перегородили поток. И кому, как не ему, при разборе этой никому не нужной плотины боярин поручил взбежать по скользким, сцепленным кое-как, пляшущим в воде бревнам, чтобы подцепить веревочной петлей вставший торчком посредине реки недоступный для багров топляк. Дядька Нежиловец тогда еще заметил, что такой отчаянной голове больше пристали не холопские путы, а воинский пояс. Говорил ли старый воин всерьез али в шутку, кто ведает. Однако Торопа тогда впервые посетила дерзкая, шальная мысль о том, что, пожалуй, единственное ремесло, которое он предпочел бы охотничьему или врачебному, было ремесло воинское.

На миг ему даже помнилось, что среди дерев под кронами весело гомонящих птичьих теремов, он уже различает едущих неспешной рысью всадников в воинском облачении и среди них и самого себя, красующегося стальной броней, опоясанного длинным мечом, занимающего в строю почетное место по правую руку от знаменитого вождя. Вождь был молод, намного моложе Вышаты Сытенича. Его лицо можно было бы сравнить с прекрасным ликом светозарного Даждьбога, если бы не свежий шрам от ожога, розовеющий на левой щеке. Тороп на шрам внимания не обращал и никому другому не позволил бы обратить, ибо этого человека любил и почитал если не как отца, то как старшего брата.

Видение было настолько реальным, что Тороп едва не бросил весло, силясь разглядеть воинов и их вождя. Однако среди окутанных нежным туманом молодой зелени ветвей мелькнуло лишь что-то пестрое и золотое: то ли мех неведомого лесного зверя, то ли отблеск солнца.

Комментарий к Посадник Коллаж к главе https://vk.com/album-148568519_254305590?z=photo-148568519_456239363%2Falbum-148568519_254305590

====== Черный Вдовец ======

Утро купалось в росе, нежилось в солнечных лучах. Крупные, сверкающие капли скатным жемчугом унизывали хрупкие стебли цветов, пригибали к земле луговые травы, бубенцами дрожали на ребристых краях листьев, прозрачной слезой стекали в глубокие морщины древесной коры. Собрался в такую пору в лес — не обессудь, если вымокнешь до нитки, если выросшая при дороге березка невзначай опрокинет тебе за шиворот целый ушат воды со своих кудрявых ветвей или какой-нибудь не в меру гостеприимный куст раскроет свои влажные объятья.

Тороп шел по безвестной лесной стежке, сбивая росу с былинок. После шаткой палубы хорошо было прикасаться босой стопой к шершавой коже Матери-Земли, слышать, как в темной глубине теплой кровью бьется великая сила — земная тяга и пить эту силу в запой, как молоко из материнской груди. Еще хорошо было, никуда не спеша, слушать ликующий гомон птиц, смотреть, как истекают прозрачной смолой розоватые стволы бабушек-сосен, как каждая травинка поднимается ото сна, радуясь наступлению нового дня. Боярская ладья стояла у берега, мерно покачиваемая водами великого Итиля, и мерянин знал, что ранее завтрашнего утра она в путь не двинется. Давеча на костерок заглянули двое охотников из местных. Оба выглядели удрученными, оба стыдливо прятали пустые мешки. Охотники пеняли на злую недолю. Дескать, навлекли на себя немилость самого Велеса. Угораздило же кого-то прошлой зимой Правду лесную нарушить — медведиху брюхатую убить! Вот Скотий бог и осерчал на людей. Сначала у всех буренок молоко пропало, затем охотники перестали дичь находить. А потом в лесу появился медведь-шатун, которого ни стрелы, ни рогатины не брали. И когда он стал подходить к людским жилищам и реветь горько и надрывно, словно человек, оплакивающий смерть любимой подруги и малых чад, поняли люди, что погубили не просто медведиху, а женку Скотьего бога Волосыню, и что сам Велес медвежью шкуру надел, дабы покарать обидчиков. Мало кто из видевших того медведя живым ушел, сказывали, не бывало еще на свете зверя равного ему по могуте и по росту. Черным Вдовцом называли медведя охотники и остерегались лишний раз поминать. Новгородцы выслушали рассказчиков внимательно, но про себя, небось, подумали: «Эх, смерды бесталанные, чего на Велеса пенять, коли, сами ни на что не годны!» А Белен пообещал, что он будет не он, коли завтра же не расстелет на палубе ладьи шкуру Черного Вдовца. Кто-то, правда, заикнулся, что де негоже задерживать ладью по пустякам. Но глаза Белена загорелись бешенством и на язык полезли бранные слова. Стрый Вышата унял чадо неразумное, но дозволил охотой потешиться. Что копить новые обиды, да и убыток не велик, коли люди, лишний денек отдохнут. Чай, ладья быстроходная и так уже обогнала многих, вышедших ранее. Тороп в сотоварищи Белену не напрашивался — знал, что не возьмет. К тому же сын охотника сомневался, а знает ли Белен, с какой стороны у рогатины острие. Получив дозволение у дядьки Нежиловца, он отправился в лес один. В самом начале пути Тороп сладил себе лук и частенько постреливал гусей да цапель, селезней да тетерок. Нынче мерянин тоже мыслил поискать себе добычу в заводях прибрежных, но хозяйка ягодной страны Тапиолы ласковая Миэликке показала свой добрый нрав и вывела Торопа на след молодого оленя. Новый лук не подвел, да и мерянин не оплошал — упал пятнистый красавец в мягкую луговую траву. То-то новгородцы подивятся сноровке Драного Лягушонка. Солнечные лучи, расчесав как частым гребнем лес, сокрылись за облаками, от земли потянуло промозглой сыростью. Тороп зябко поежился. Он почувствовал усталость и голод: как ни добра была ноша, а к земле тянула, да и утроба докучливо пела о том, что со вчерашнего дня во рту не было ни крошки. Мерянин решил пойти напрямик и, спустившись с косогора, попал в топкую, сырую низину. Глянув, какими рваными куделями висит на деревьях густой туман, Тороп сразу понял, что место это — недоброе. Здесь вели нескончаемый бой Леший с Болотником, и неведомо кто кого превозмог. На зыбкой почве кое-как гнездились кривобокие, горбатые березы и чахлые осины. Их желтеющие кроны дрожали мелко и жалостливо от малейшего ветерка, а вывернутые наружу корни из последних сил цеплялись за кочки в поисках опоры. Под ногами хлюпало, в ямах стояла ржавая вода, а неосторожный, ступивший на гостеприимную поляну, поросшую травой, попадал прямиком в ненасытное чрево трясины.

Но вместо того, чтобы бежать отсюда прочь, мерянин ступил на пляшущие кочки: авось, батюшка Род подсобит!

В глубине низины лежало небольшое озерцо с чистой, прозрачной водой. Круглое, как полная луна, оно было обрамлено густыми зарослями камыша, оплетено лентами ручьев и проток. Тороп сызмальства слыхивал, что берега таких заповедных озер — любимое место тайных игрищ русалок-берегинь. Прилетев по весне вместе с птицами из светлого Ирия, чтобы пролить на землю благодатные дожди, русалки собираются лунными ночами на лесных полянах, возле озер, рек и болот. В густых зарослях, не касаясь легкими стопами земли, не опасаясь провалиться в трясину, водят русалки свои хороводы. После их плясок трава чернеет и жухнет, словно опаленная огнем.

Иногда вместе с русалками играет и резвится огнекрылый вестник богов, покровитель радости и веселья Семаргл-Переплут. У Семаргла, как известно, семь обличьев. Чаще всего его видят в образе дивного зверя с золотой, как спелые колосья, шерстью и птичьими крыльями. Денно и нощно летает Семаргл над полями, оберегая молодые всходы от козней Мораны-Зимы. Но иногда, пленившись лебяжьей статью дев-берегинь, огнекрылый Семаргл сбрасывает золотой мех и, приняв обличье добра молодца, выбирает среди дев себе подругу.

Обычно русалки добры к людям. Но горе постороннему, коли вздумает подглядывать за их тайными играми: разума лишат, превратят в камень, или пень. А ведь в прежние годы все было иначе. Русалки, не таясь людей, сидели в ветвях ив и расчесывали волосы гребнем из рыбьего зуба, Семаргл-Переплут спускался под своды людских жилищ, чтобы поведать волю богов. Но слишком много зла стало в мире людей, боги испугались скверны и отгородили свой мир плотной завесой. И только на Семик или на Купалу, и только женщинам дозволено вести мысленный разговор с русалками, обращая к ним мольбу о животворном дожде, подносить Семарглу чашу медового питья.

У Торопа защемило в груди. Он вспомнил, как дома в прежние годы женщины их рода творили священную русальскую игру. Мольба выражалась не только в словах — каждое движение ритуальной пляски имело древний, сокровенный смысл. Плясание многовертимое вели босиком, распустив волосы и сняв пояса. Для него шили особые рубахи с рукавами, достающими до земли. Во время пляски рукава летели по ветру, и в серебряном свете луны женщины походили на прекрасных белых птиц.

Теперь некому кружиться на речном берегу, некому завивать березу и обходить с гудком и сопелью поля. А если нежные девы-берегини прольют несколько дождинок-слез над разоренным селищем, на этом месте вырастет только плакун-трава.

Туман над озером собрался в клубки, украл очертания предметов, сделал их зыбкими, как оплывший воск. Морок-дурман возводил среди зарослей березняка и ольхи терема и палаты, строил легкие струги под белоснежными парусами, превращал сосенку-кривушку в дряхлую старушонку, а тонкую, кудрявую рябину рядил красной девицей. Туман навешивал завесы, словно хотел предостеречь, будто желал сохранить тайну. Тороп предостережения не понял, и когда одна из завес приподнялась, он увидел, что было, о чем молчать деревцам-уродцам, было, что стеречь страшным топям!

По озерному берегу там, где и сохатому пройти не по силам, бежала девушка. С непостижимой, опасной легкостью перелетала она через ручьи и протоки, по самой кромке воды огибала камышовые заросли. Девичий стан упруго покачивался на бегу, тонкие руки в крылатом изгибе вздымались к небесам, распущенная коса летела по ветру грозовым облаком, белая, как молочная кипень яблоневого цвета, рубаха надулась пузырем.

«Ох, щур меня! — подумал Тороп. — Хорошо ли тебе девица по поднебесью летается, согревает ли лунный свет крылья твои лебяжьи?» Он смотрел во все глаза, хотя понимал, что видит запретное. В тумане грань между мирами тонка, но, если обитательница озера его заметит, стоять ему до конца дней своих пнем посреди болота или бродить во тьме за пределами разума.

Но когда девушка подбежала ближе, Тороп понял, что Болотник насмеялся над ним, и что беглянка в гораздо большей опасности, чем он. Узловатые ветви сосен-кривушек с неописуемой жадностью ловили шелковые пряди ее волос, гнилые кочки с голодным чавканьем хватали легкие, быстрые стопы, туман хищно расставлял свою липкую паутину. Болотная нечисть чуяла теплую человеческую кровь, осязала живую плоть и не собиралась упускать добычу.

Тороп узнал беглянку — трудно было не узнать новгородскую боярышню. Мурава Вышатьевна любила полесовничать, ради добрых трав, пригодных в лечбе, частенько поднималась до свету. Знала ведь дочь ромейки, что трава, срезанная на рассвете, обретает особую силу — силу купавшегося в росе солнца. Но нынче, верно, не в травах было дело, да и кто ж траву на болоте ищет?

Последняя кочка под ногой Муравы рассыпалась ворохом гнилья и потащила боярскую дочь на дно, но мерянин опередил Болотника на волосок. Он сбросил с плеч свою добычу и кинулся вперед, успев подхватить девушку за миг до того, как трясина забрала ее в полон.

Мурава была почти в забытьи: ноги ее подкосились, голова безвольно поникла, только худенькие плечи продолжали вздрагивать от рыданий, да сердце в груди колотилось пойманной в силок птицей. Вот уж не думалось Торопу, что когда-то придется держать на руках красу-боярышню. Увидь его нынче новгородские парни — с ума бы посходили от зависти!

И какая же девица оказалась хрупкая, да легкая! Кабы не коса, верно, и вовсе ничего не весила бы. И всхлипывала она точно, как та девчонка из рода Ждана Соболя, которая прошлым летом поранила ногу об острый камень, и которой Тороп помогал дойти до дому. Мать еще потом к той девчонке приглядывалась, небось, по бабьему своему разумению судила — не эту ли придется вскоре сговаривать сыну в невесты.

Когда к Мураве вернулись утраченные было силы, мерянин спросил, какая такая нужда ее на резвые ноженьки вскинула, да напрямик через топь погнала. Девушка посмотрела на него полными слез глазами:

— Воавр пропала!

В спешке, захлебываясь словами, то и дело сбиваясь на плач, боярышня принялась рассказывать, как нынче утром они с корелинкой ходили вместе за травами, как в низине услыхали страшный медвежий рев, и Воавр точно безумная помчалась незнамо куда.

 — Уж я кликала ее, кликала, — причитала боярышня, — да все без толку! Пустилась на поиски, да вот сама едва в болоте не утонула!

 — Да не убивайся ты так, хозяюшка, — попытался утешить боярышню Тороп. — Воавр ведь родом из корел, а они хорошо лес разумеют! Да Воавр скорее в родной избе заблудится, чем заплутает в лесу! Она, небось, уже давно тебя на берегу дожидается!

— Да как же не убиваться? — всхлипнула Мурава. — Нешто ты не помнишь, что давеча охотники про Черного Вдовца баяли? Что, как вновь захотел он за свое горе поквитаться? Воавр нынче легко обидеть. Ведь грех сказать кому, Торопушка: в тягости нынче она! Белен ее силой взял, а теперь еще и глумится!

Мурава замолчала, низко опустив голову и закрыв лицо руками, а Тороп смотрел на нее и не знал, что ответить. Верно сильно перепугалась девица, коли единым духом выболтала стороннему парню сокровенную тайну подруги, в которую женщины, случается, и мужа не сразу посвящают. Так вот, что за кошка, вернее, жирный ворюга-кот пробежал между корелинкой и Тальцом. Теперь мерянин припоминал, как по-хозяйски нагло держался в последнее время с девчонкой боярский племянник. Вот паскуда! Ох, и дорогой же ценой досталась Тальцу Беленова гривна.

Тороп, правда, не видел особого греха в том, что корелинка понесла во чреве. Дитя всегда богам угодно. Только вряд ли Белен захочет робича своим чадом признать и, как Правда велит, назвать чернавку своей женой, подарив девчонке волю. Да и то сказать, зачем доброй корелинке такой муж как Белен.

Впрочем, мерянина нынче беспокоило другое. Человек, надолго покидающий родные края, где его берегут добрые боги и охраняют души предков, становится уязвим для козней всякой нечисти, для гнева неведомых богов и потревоженных душ чужих предков. Как же беззащитна там женщина, носящая под сердцем дитя, если даже дома под защитой родных стен, она не находится в безопасности. Кознодейка Морана только того и ждет, чтобы погубить не успевшую появиться на свет жизнь. Пробираясь сквозь сырую мглу, Тороп по охотничьей привычке примечал следы. Следов Воавр не было и в помине, зато людскую тропу в нескольких местах пересекал свежий отпечаток лап лесного Властелина.

Боярышне о своей находке мерянин говорить не стал: и так страху натерпелась, бедная! Губы девушки беззвучно шевелились, она творила молитву. Торопу не надо было долго объяснять, что чем скорее они выберутся из этого недоброго места, тем лучше. Однако, поглядев на побледневшее от пережитого, осунувшееся лицо молодой хозяйки, послушав ее неровное, срывающееся на всхлип дыхание, мерянин понял, что Мураве необходим отдых, иначе до берега она просто не дойдет.

Залитая солнечным светом поляна совсем не походила на владения Болотника. Нежные луговые травы спешили явить миру свой цвет: ландыши ловили зелеными ладошками белые слезинки, незабудка весело подмигивала первому цветку кошачьей дремы и даже злая охальница крапива невестилась, убравшись в нарядный венец.

Окружившие поляну березы с любопытством перешептывались, глядя на сидящую под их сводами девушку, верно, сравнивали белизну своей коры с белизной девичьей кожи, а пышность своих крон с ее тугой косой. Тороп подумал, что сестрицам-березкам было на что полюбоваться, чему позавидовать. Мурава только что вновь собрала как положено косу, и тяжелая змея, пущенная вдоль спины, оттягивала ее голову назад. Ты бы переложила косу на грудь, красавица! А то так ведь и шею переломить недолго! Как так болотник его попутал, что опять хозяйская дочь ему в образе Берегини привиделась? А, впрочем, кто его знает? Может русалки и нынче еще ходят по земле?

Чтобы боярышня забыла о своих тревожных мыслях и побыстрее набралась сил, Тороп решил развлечь ее рассказом о своей утренней удаче. Любой из парней на его месте не упустил бы случая поважничать перед красивой девкой, пока строгий батюшка не увидел. Да олень и в самом деле заслуживал похвалы. Потом как-то получилось, что девица завела с ним разговор про его прежнее, свободное житье-бытье. Казалось бы, какое ей, боярской дочери, дело до того. Ан нет же, сидит с ласковой улыбкой слушает и про охотничьи уловки дядьки Гостяты, и про дом, который справили его старшему оженившемуся сыну.

 — Надо же, — только подивилась девица, — а Белен еще чванился, что вятичи в берлогах по-звериному живут.

Что стало с тем домом и его обитателями, Тороп, понятное дело, рассказывать не стал. Спасибо на том, что, когда произносишь родные имена, губы не пронзает, как прежде, саднящая, острая боль. Вместо того он завел речь о своих старших мужатых сестрицах. Их селищам повезло больше — хазары обошли их стороной. Во время рассказа Тороп заметил, что по лицу боярышни пробежало облачко грусти. Даждьбог ведает, о чем кручинилась девица. Нешто опять вспомнила про Воавр?

 — У меня ведь тоже брат был! — неожиданно сказала она. — Феофаном звали. Матушка родила его еще там, в ромейской земле.

Девица рассказывала, а Тороп с удивлением слушал, что до Вышаты Сытенича у боярыни Ксении был муж Дмитрий Критянин — известный на всю империю лекарь. Жили они на берегу Золотого Рога в богатстве и почете вместе с маленьким сыном, когда в их край нагрянул походом отец Святослава Игорь. Нужно было спешно укрываться в крепости, но лекарь Дмитрий не захотел оставить вверенных его попечению больных, а его жена Ксения не смогла покинуть горячо любимого мужа, лишь отослав в безопасное место с чужими людьми маленького Феофана.

И вот наступил день, когда она в одночасье лишилась всего: семьи, родины, свободы…

 — Когда матушка увидела, как насадили на копья ее мужа, она хотела последовать за ним, — рассказывала боярышня, глядя перед собой сосредоточенным на иных далях взглядом. — Но кто-то выбил нож. Видать, Господь не хотел ее гибели и для моего батюшки хранил.

 — А когда же они повстречались? — решился спросить Тороп.

Мурава загадочно улыбнулась.

 — Они встретились позже, когда ромеи пожгли Игоревы ладьи. Матушка едва не утонула, а отец ее прямо из пучины морской вытащил.

Боярышня замолчала, переводя дух, а мерянин смотрел на нее круглыми глазами, понимая, что выглядит как полнейший дурак, и ничего не мог с собой поделать. Все встало на свои места: и совсем не девичья мудрость, и лебяжья стать боярышни. «Из воды вытащил». Сказывают, Мурава очень на мать свою похожа. Ох, щур меня, щур!

 — Матушка очень любила отца, — собралась с силами закончить повествование боярская дочь. — Но до самой смерти о сыне тосковала: что с ним сталось, жив ли, нет, позаботился ли кто о нем. Потому, когда мне нарекали крещеное имя, она захотела, чтобы меня назвали в честь брата Феофанией.

На болоте закричала выпь или то голосил почуявший беду Леший. Тороп почувствовал озноб, словно среди ласкового лета повеяло ледяным мороком-морозом. Болото и его окрестности — любимое обиталище всякой поганой нечисти. Кто же в таком месте произносит вслух сокровенное нареченное имя оберег. В прежние времена такое имя за пределами родного дома и вовсе заповедано было произносить. Ох, добрые Боги! Не губите чад своих неразумных, о заветах предков забывших. Пусть Семаргл-Переплут принесет добрые вести.

Почувствовав на своей спине чей-то внимательный взгляд, Тороп обернулся, и внутри у него все совсем смерзлось, как у снегиря, наглотавшегося в лютую стужу стылой рябины. В паре шагов от мерянина стоял Семаргл. Конечно, Тороп ни разу не видел Семаргла во плоти. Тот, что стоял в священной роще, был сделан из дерева и никогда не двигался. Но Тороп не сомневался, что диковинный зверь: то ли волк, то ли рысь; поджарое тело гончей о кошачьей голове — именно Семаргл. Другого такого быть не могло. Солнце высвечивало каждую шерстинку роскошного, золотого в темных пятнах меха. Глаза, похожие на прозрачные ягоды крыжовника, смотрели внимательно и жадно. Длинный гибкий хвост хлестал зверя по бокам. Крыльев Тороп не приметил, да и были ли они крылья. Зверь надменно поднял обведенную черной каймой верхнюю губу и обнажил великолепные зубы.

Но в тот миг, когда длинные ноги зверя приготовились отправить его гибкое тело в смертельной красоты полет, высь сотряслась от страшного медвежьего рева, ответом которому был отчаянный крик женщины. Зверь метнулся в сторону и пятнистой тенью исчез в кустах, но Торопу было уже не до него. Забыв обо всем, мерянин припустил на крик, с безумным отчаяньем муравья, бегущего по горящей ветке. Следом, почти не отставая, летела Мурава.

Комментарий к Черный Вдовец Коллаж к главе https://vk.com/album-148568519_254305590?z=photo-148568519_456239394%2Falbum-148568519_254305590

====== Вещий зверь Семаргл ======

На болоте когда-то копали руду — выгоняли из земли кровь Велеса-Ящера. И ныне кое-где виднелись поросшие белой болотной травой ямы, на дне которых остались лепешки спекшегося шлака. Возле одной из таких ям стояла Воавр. Одеревенев от ужаса, она даже не пыталась спастись от надвигавшейся на нее бурой, косматой смерти.

Если под медвежьей шкурой и не скрывался сам бог Велес, то, несомненно, этот огромный красавец, успевший нагулять после зимы жир, был одним из его любимцев. И лесной властелин был очень разгневан: видно Белен или кто другой согнали его с дневной лежки и заставили битый час плутать по болоту, запутывая следы. Тороп натянул на бегу свой лук.

 — Беги! Спасайся! — крикнул он растерявшейся Воавр, — Ну что прилипла к земле, как муха к меду!

Он с лету выпустил пять или шесть стрел, метя зверю в голову. Стрелы легли хорошо, ни одна не пролетела мимо цели. Да только те стрелы были на птицу припасены! Легкие, с узкими наконечниками, они и оленя не сразу прикончили, пришлось ножом подсоблять. На медведя другие нужны, и лук иной. Эх, был бы с Торопом добрый отцовский, выложенный вдоль кибити пластинками турьего рога, обмотанный сухими жилами, бивший без промаха с семи сот шагов! Но его забрали хазары.

Стрелы глубоко засели в медвежьей шкуре, и зверь, опьяненный болью, и запахом собственной крови отчаянно замотал головой, желая от них избавиться. Мурава схватила корелинку за руку и потащила прочь от разъяренного чудища, а мерянин встал, упершись ногами в землю, и, бросив бесполезный уже лук, выхватил последнее оставшееся у него оружие — короткий охотничий нож. Он знал, усаженная кривыми клыками смрадная пасть будет последним, что он увидит в этой жизни, но, если повезет, добрый кусок каленой руды достигнет горячего звериного сердца.

Однако добрые боги распорядились иначе. Солнце бросило свой луч в низину, и из этого луча вновь появился пятнистый Семаргл. Он прыгнул медведю на загривок и повис золотым воротником, вцепившись зубами в медвежье ухо. Косматый властелин отбросил вещего зверя в сторону, но тот ударился оземь и превратился в добра молодца.

Звериный облик исчез: между Торопом и лесным хозяином стоял высокий, статный воин. Солнце золотило густые, коротко остриженные кудри, отражалось нестерпимым блеском в лезвии длинного меча, горело рассветным багрянцем на алом плаще, который на манер варягов и руссов был накинут у воина на левое плечо, оставляя обнаженной руку, держащую меч. И люди, и боги видели бегущий от ногтей к плечу узор, втравленный под кожу острой иглой. Там, где бугрились могучие мышцы, раскинуло свою крону великое Мировое древо, в ветвях его резвились птицы, возле ствола летали грифоны и семарглы, а корни оплел древний Ящер. Все три мира призвал воин в свидетели своих деяний, и духи, населяющие эти миры, были на его стороне.

Черный Вдовец поднялся на задние лапы, рассекая воздух похожими на кривые ножи когтями передних, и вновь высь задрожала от страшного рева. Сколько лет гулял лесной властелин на приволье, не знал себе равных в этих краях, были ли равные еще где. Сила и ярость, не растраченные в битвах с соперниками, вырвались на свободу. Страшен был поединок вещего оборотня с лесным властелином, золотого света с первозданной тьмой, но Тороп знал, кому боги даруют победу. Как не суждено было Велесу одолеть громовержца Перуна, так не суждено было Велесову любимцу одолеть Перунова оружия.

Отблеском глаз громовержца сверкнул клинок, когда воин, неожиданно прыгнув вперед, могучим ударом меча снес медведю половину черепа. Мед ведающий собиратель малины медленно оседал на землю, а исстрадавшаяся звериная душа уже спешила под своды Мирового древа на встречу с женушкой медведушкой и косматыми ребятишками. К зиме косолапый вновь возродится в припорошенной снегом берлоге.

Золотоволосый воин успел увернуться от предсмертного объятья Черного вдовца. Убедившись, что медведю уже не подняться, он опустил меч и пучком травы вытер клинок.

Кабы Тороп своими глазами не видел золотоволосого в облике пятнистого зверя, ни за что не поверил бы, что он оборотень. Да и как тут поверить: ни когтей, ни клыков звериных. Парень как парень, лет двадцати с небольшим. Статный, удалый, пригожий. На дочерна загорелом лице с тонкими, резкими чертами, золотой подковой выделялись усы, какие носят варяги и руссы. Забрызганная медвежьей кровью одежда: плащ-киса, широкие штаны, схваченные ниже колен ремнями, башмаки из сыромятной кожи, носила отпечаток долгого пути и предательские отметины колючих ветвей, а может быть и следы чего-нибудь еще более острого.

Но оборотня всегда выдают глаза. Через них смотрит на мир затаившийся в человеческом облике зверь. Тороп слишком хорошо помнил завораживающие, внимательные глаза Семаргла, чтобы не узнать их на лице воина. Часто ли встретишь такие глаза: переливчатые, насмешливые, по-рысьи чуть приподнятые к вискам с искрами золотого света, брызжущими из-под густых ресниц.

Воин поглядел на все еще воткнутые в медвежью тушу безвредные Тороповы стрелы и улыбнулся. Вот это была улыбка! Открытая, белозубая лучезарная! Так, верно, улыбается Даждьбог-солнышко на небесах в ясные дни.

 — Ну и удалец же ты, отроче! — насмешливо сказал он. — Ты всегда на медведя с луком ходишь или иной раз копье берешь?

Тороп почувствовал укол досады — а то сам он про копье не знал. В узких зрачках воина он видел свое отражение: ноги в раскоряку, словно паучьи лапы, всклокоченные волосы, испуганные глаза. Удалец, да и только! Ответить бы, как должно, да ведь с оборотнем заговоришь — сам не заметишь, как в ином мире окажешься.

Впрочем, был ли золотоволосый оборотнем? Зверь-то диковинный никуда не исчезал, ни в кого не превращался. Стоял себе подле воина, по-кошачьи обтекая его ноги.

— Не срами понапрасну моего холопа, хоробр! Сам знаешь, каждый защищается тем оружием, которое под рукой имеет!

Как и ожидал Тороп, Мурава с корелинкой не успели отбежать дальше ближайших зарослей ивняка, и теперь, когда опасность миновала, боярышня стояла, раздвинув руками красноватые ветви. Вышедшее из-за облака солнце пронизывало ее насквозь, и в брызжущем свете девушка казалась прозрачной, точно липовый мед, и как никогда походила на вещую дочь воды и огня.

Воин обернулся, и насмешка в его глазах сменилась нескрываемым восхищением, смешанным с удивлением. Так, верно, смотрит человек, уверенный, что грезит наяву. Ибо только на рубеже яви и сна смертным дано узреть неземную красоту лебяжьих дев-русалок.

 — Почто сердишься, краса? — обратился он к Мураве. — В мыслях не имел никого срамить!

Голос воина звучал взволнованно. Раз взглянув на боярышню золотоволосый русс уже не мог отвести от девушки взгляда. Ну, не он первый, не он последний. На Мураву Вышатьевну только незрячие не заглядывались.

 — Чья ты, какой земли, какой орды, каких отца с матерью?

 — Зачем тебе это, хоробр? — удивилась Мурава.

 — Хочу знать, которую своей женой назову.

Девица сдвинула тонкие, густые брови.

 — Не рано ли речи о женитьбе завел, хоробр? — спросила она. — Почем знаешь, что мой батюшка захочет с тобой рядиться? Сперва узнал бы, какое вено за меня просят. Может у тебя и казны-то столько не наберется.  — Кто владеет мечом, тот и казну сумеет добыть! — горячо воскликнул воин. — Лишь бы ты согласилась моей назваться. Мурава не ответила. Она стояла, потупив взгляд, и ее пальцы проворными белками по древесному стволу по черной косе бежали. Словно спрашивала у косы девица: не пришла ли пора ли красу девичью оплакивать, не пора ли рядить невестой сестрицу елочку, с волей вольною не пора ли расставаться?

Что ни говори, золотоволосый — молодец хоть куда! А коли оборотень — так не от оборотней ли рождаются в баснях самые могучие богатыри? Небось, многие девки все на свете бы отдали лишь бы оказаться в необоримом кольце его могучих рук, лишь бы гладить золотые кудри и глядеть в самоцветные глаза.

Но ведь Мурава не из таких была. Никогда не водилось у нее обычая перед парнями подолом крутить, вести беседы любезные. Заботясь о чести родительской, о добром имени отцовском, держала девица до срока сердечко на запоре. А если и приглянулся ей золотоволосый, то ни словом, ни взглядом, она того не выдала.

Воин глубоко вздохнул, глядя, как тонкие девичьи пальцы перебирают тяжелую змею, отливающую ослепительной синевой тетеревиного пера, потом тряхнул кудрями, словно отгоняя наваждение, и обратил свое внимание к убитому медведю.

Диковинный зверь уже долгое время безуспешно тыкался лбом в хозяйский бок и просил дозволения отведать медвежьих потрохов. Воин потрепал пятнистого друга по загривку и, сняв с пояса нож, нагнулся к медвежьей туше. Тороп подумал о том, чтобы сходить к берегу и привести новгородцев: в одиночку руссу этакую громадину никак не унести, а бросить лесного красавца на потребу жадному воронью — вызвать немилость батюшки Велеса.

Меж тем лес тревожно зашевелился. В небо взмыли две отчаянно стрекочущие сороки. Из-под ног серым комочком шарахнулся заяц. Надрывно затрещали ломающиеся кусты, и со стороны болота на пустошь выкатился Белен, а с ним человек пять новгородцев из младшей гридьбы, обычно возле боярского чада отиравшиеся. Все были в кольчугах, с копьями, и все порядком изгвазданы в болотной грязи, особенно Белен — не иначе умудрился в трясину провалиться, а товарищам вытаскивать его пришлось.

Белен глядел хмуро, как смотрит охотник, дичь упустивший, и увиденное на пустоши особой радости ему не прибавило. Привычка к хвастовству в который раз сыграла с ним злую шутку. Обещал добыть Черного Вдовца, а как его добудешь, когда он простерся на земле неподвижно-бесформенной моховой кочкой. Глаза Белена налились бешеной кровью. Кто посмел, кто отнял у него вожделенную добычу?!

Пятнистый зверь и его хозяин, занятые медведем, казалось, не обращали никакого внимания на поднятый Беленом шум. Только чуткий звериный хвост напряженно подрагивал, да под кожей воина перекатывались упругие мышцы.

 — Ты почто зверя извел, тать! — заорал на чужака Белен. — Моя это добыча!

Золотоволосый равнодушно посмотрел на боярского племянника и пожал плечами:

— Медведь не говорил мне, что другому обещан, — спокойно ответил он.

Беленовы товарищи заулыбались было, но вовремя опамятовали, что не к месту нынче их улыбки.

 — Я медведя поднял! — упрямо топнул ногой Белен.

— Ты поднял, да не ты на меч взял! — возразил ему русс, продолжая свежевать медвежью тушу. — Долго, молодец, собираешься. Упустил зверя — так ищи другую добычу. Впрочем, — добавил он, — если попросишь, я и поделиться могу. Медведь большой — на всех хватит.

 — Вот еще! — огрызнулся новгородец. — Да кто ты такой, чтоб просить у тебя? Я, коли мне что надо, и сам возьму! Ату его, ребята! Проучите наглеца, чтоб впредь знал, как на чужое добро зариться!

Ох, давно уже понял Тороп, что не подумали добрые боги, когда Белена творили. Силы и злости дали ему сверх меры, а на ум поскупились. Но нынче оказалось, что не одного Белена боги умом обделили. И что бы его товарищам не указать вожаку, мол, нелепие творишь, боярский сын. Где же это видано, чтобы дичь, добытую в ничейном лесу, отсуживать! Но ведь разглядеть нелепие может лишь тот, кто ведает лепие, а Белен с такими не водился.

За обиду показалось Беленовой чади, что без толку пришлось полдня мокнуть в болоте, рвать платье цветное о кусты и сучья. Они схватились за мечи и медленно, как их учили старшие, стали наступать на спокойно ожидавшего их русса.

Диковинный зверь вздыбил на загривке пеструю шерсть. Тороп тоже решил, что в стороне оставаться не стоит. Выбрав стрелу покрепче, он наложил ее на тетиву лука. Конечно, Правда не позволяет в своих целиться, но разве Правда велит вшестером на одного нападать? К тому же, что ни говори, а русс ему жизнь спас.

— Опусти лук, отроче, — почти ласково сказал воин. — Еще пристрелишь кого ненароком!

Он не спеша поднялся на ноги и вытащил меч, поджидая, пока новгородцы подойдут ближе. И когда священная сталь прочертила в воздухе круг, за которым пряталась смерть, Тороп понял — его помощь здесь не понадобится.

Живя в Новгороде на боярских хлебах, Тороп частенько видал, как опытные бойцы обучают молодшую чадь с оружием обращаться. Иные брали себе в супротивники двоих или троих и умучивали их до последней степени. Однажды Торопу посчастливилось наблюдать, как сам боярин сразу четверых наставлял. Ладно выходило! Но тогда клинки были обмотаны тряпицами, испачканными углем, и получить отметину на грудь не считалось зазорным — в бою расторопнее будут. Нынче клинки были заострены и готовились принести жертву Перуну. И хотя новгородцы были в кольчугах, а золотоволосого воина защищала только великолепная броня мускулов — плохо пришлось новгородцам.

Русс двигался с непостижимой плавностью летнего ветра и стремительностью водного потока или солнечного луча. Куда бы ни направляли оружие новгородцы, их везде встречало смертоносное жало лезвия.

Самым первым полетел сапогами кверху в рудничную яму Белен, причем золотоволосый даже мечом не воспользовался, обошелся кулаком. Корелинка Воавр сразу же поспешила на помощь хозяйскому племяннику. Но тот кое-как выбрался сам. Грубо оттолкнув девушку, он с удвоенным рвением ринулся в бой, впрочем, вновь совершенно безуспешно. Не успел Белен как следует мечом замахнуться, как был вновь отправлен хлебать болотную жижу. Тороп так и не смог понять — почему двое рослых парней, одновременно налетевших на русса, постыдно столкнулись лбами, едва не зарубив друг друга. Каким образом лихой умелец, пытавшийся зайти с левой руки, оказался распростертым на земле, перед этим обежав кругом едва не всю пустошь.

Золотоволосый воин только скалил зубы, раззадоривая своих противников:

 — Да тут, оказывается, и храбрецов нет, кроме девок и отрока! То-то я гляжу, ни зверя затравить не умеете, ни честным поединком спор решить!

Верно, недолго мучился бы жаждой добрый клинок, не насытившийся медвежьей кровью, кабы на вытоптанную человеческими ногами и звериными лапами пустошь не подоспел Вышата Сытенич. С боярином были дядька Нежиловец, Талец, Путша, Твердята и еще примерно с десяток гридней.

Новгородцы, запыхавшиеся от быстрого бега, в недоумении остановились на краю пустоши.

 — А мы думали тут на Белена хазары напали, — ошарашено протянул Путша. — Грохот-то какой стоял!

 — Или мужики мерянские побить решили, — подхватил Твердята, — за то, что всю их дичь распугал.

Увидев боярина и его людей, русс к немалой радости своих изнемогающих соперников опустил меч.

 — Ты почто моих людей обижаешь? — сердито обратился к нему Вышата Сытенич.

Воин откинул со лба налипшие волосы и без тени смущения или страха поглядел ему в лицо.

 — А почто ты своим людям дозволяешь в драку лезть, коли сражаться как следует не научил?

— Ну, ты и наглец! — заметил боярин. — Отколе такой взялся, чтобы лучших мужей поучать?

 — Отколе взялся — там уже нет, — отозвался русс. — А не перед тобой мне в том ответ держать.

Лицо Вышаты Сытенича помрачнело. Уж кто-кто, а он не привык выслушивать дерзости, да еще и в присутствии своих людей.

— Батюшка! — подала вдруг голос молчавшая до сей поры Мурава. — Дозволь слово молвить! Этот хоробр, — девушка указала на русса, — меня и служанку мою неразумную от лютой гибели избавил! Медведя убил. А Белен его обидел, добычу отнять хотел!

Русс посмотрел на девушку долгим взглядом и ничего не сказал. Зато Белен завопил за двоих, что, дескать, сестрица на него наговаривает. Но его никто не поддержал, и пришлось Белену сознаться, что сам драку затеял. Ох, и досталось же ему за дерзость и невежество. Давненько стрый Вышата на племянника так сильно не гневался. Разобравшись с Беленом, Вышата Сытенич обратился к золотоволосому воину. Спросил, как его зовут и чем можно его отблагодарить.

 — Зовут меня Лютобором, — сказал воин. — Я недавно вернулся из Царьграда и теперь иду в Итиль, ищу вождя достойного, чтобы ему служили. Коли ты, боярин, идешь той же дорогой, возьми меня на свою ладью. А то как бы с такими вояками, — добавил он, указав на пристыженного Белена и его помятую рать, — не случилось тебе беды в землях мадьяров и печенегов.

Боярин прищурил синие глаза, пряча в усах улыбку. Судя по всему, предложение русса пришлось ему по душе. Однако плох тот вождь, который не вступится за свою дружину, когда ее срамят.

 — Людей своих я сам учил давать отпор врагу и пока на их сноровку не жаловался! — сказал Вышата Сытенич. — Если ты в самом деле ищешь достойного вождя, буду рад принять тебя в свою дружину. Только вот место на моей ладье всего одно свободно, — добавил он, чуть погодя. — Коли не побрезгуешь сидеть рядом с купленным холопом — милости прошу.

На лицах Белена и его товарищей появились довольные глумливые улыбки, но русс не обратил на них никакого внимания. Он спокойно выдержал пристальный взгляд боярина и кивнул головой.

 — Если ты, вождь, имеешь в виду того удальца, который против медведя не побоялся с голыми руками встать, — молвил он с достоинством, — так я не побрезговал бы рядом с ним не только на ладье, но и за княжеским столом сесть!

Он отыскал в траве брошенную дорожную котомку, подозвал недовольно щерившегося на чужих людей пятнистого зверя и, подойдя к новым товарищам, попросил их помочь сладить с тушей Черного Вдовца.

 — Это мы завсегда рады! — тут же отозвался Твердята. — Мяса-то сколько. Хоть поесть по-человечески!

Получив у боярина добро, новгородские парни быстро срубили и обстругали колья, крепкими ремнями привязали за лапы медведя и потащили к берегу, где уже раскладывали костры и готовили все необходимое для предстоящего пиршества.

Весь остаток дня новгородцы весело пировали на речном берегу, вдоволь отъедаясь медвежьим мясом. Торопова добыча тоже к месту пришлась. Ветер гнал вверх дым, будоража ноздри лесных обитателей восхитительным запахом жареного. Целебного медвежьего жира натопили едва ли не целую бочку. Будет Мураве из чего готовить снадобья! Шкуру Черного Вдовца, в точности как хотел Белен, растянули в распорках на палубе. Только Белену не было в том ни чести, ни радости. Насупленный, как старый сыч, сидел Белен в стороне от общего веселья, и след от молодецкого удара расплывался у него на лице темно-багровым пятном, да таким ядреным, что и левый глаз в нем с трудом отыскивался.

Товарищи оставили Белена, опасаясь гнева Вышаты Сытенича. Даже тихая, безответная Воавр старалась обойти боярского племянника стороной. Выплакав все горести и страхи на плече у Тальца, корелинка подносила воинам мед и пиво, и, если рядом с кем и задерживалась подольше, так это — с Лютобором руссом. Добрая девка как могла старалась отблагодарить своего спасителя. И кусок ему подносила послаще, и чашу наливала полнее.

Торопу подумалось, что руссу пришлось бы больше по душе, кабы на него с таким восторгом смотрели другие глаза и слова благодарности говорил другой голос. Но краса Мурава после возвращения из леса даже ни разу не посмотрела в сторону воина. Да и чего ей смотреть? Нешто ровня ей простые гридни, ватажники на ладье у отца?

Когда поспело мясо, Вышата Сытенич, следуя древнему обычаю, попросил Лютобора разрезать тушу. Кто был удачливей всех на охоте, тому и честь наделить каждого долей своей добычи. Русс с готовностью взялся исполнить боярское поручение. Ловко орудуя кинжалом, он откраивал от туши большие, дымящиеся, истекающие ароматным соком куски темного, почти черного медвежьего мяса. Самый первый и лучший — боярину, дальше всем прочим по старшинству.

От своей же доли Лютобор отделил чуть ли не половину и отдал ее пятнистому зверю, который с неподвижностью деревянного Семаргла из священной рощи сидел у костра, дожидаясь хозяина. Зверь принял угощение с поистине княжеским достоинством. Сначала внимательно обнюхал предложенный ему кусок медвежатины, несколько раз лизнул его, вопросительно поглядел на Лютобора и только затем принялся за еду.

Тороп уже знал, что зверей таких пардусами кличут. Водятся пардусы в полуденных степях близ моря Хвалисского и моря Русского. Для любого вождя — честь иметь пардусов, прирученных для лова. Нет зверя прекрасней и стремительней! Недаром Лютобор русс величал своего пардуса Малик, что значит царь. Новгородцы с нескрываемым восхищением любовались пятнистым красавцем.  — Где ты его раздобыл? — простодушно спросил у Лютобора белоголовый Путша.

— Коли такого продать, можно обзавестись и ладьей, и товаром, — заметил Твердята.

 — Друзей на золото не меняют, — равнодушно бросил русс.

Путша, никогда не отличавшийся особой понятливостью, захлопал белесоватыми ресницами. Он открыл было рот, чтобы переспросить у русса, о каких таких друзьях тот ведет речь, но, повернувшись, обнаружил, что золотоволосого рядом нет. Лютобора позвал боярин.

Тороп до сей поры не замечал у Вышаты Сытенича привычки вести беседы со своими ватажниками — знают дело и ладно. С другой стороны, всякому человеку, пусть даже боярину, интересно услышать что-нибудь новое про земли дальние, про житье бытье соседское. А от кого еще узнавать новости, как не от людей прохожих, неугомонных чудаков, для которых путь-дорога дальняя милее дома родного.

Был ли, не был ли Лютобор в Царьграде, но, что ни говори, он не производил впечатления человека, которому доставляет удовольствие штаны у печи просиживать. Много ли чести в том молодцу? К тому же, всем было известно, что других таких непосед, как руссы, стоило еще поискать. Ну, а уж в том, что батюшка Велес не обидел молодца и язык ему привесил ровно с той стороны, с которой надобно, Вышата Сытенич уже успел убедиться.

Когда Лютобор узнал, что хочет от него боярин, он выпустил на свободу свою замечательную улыбку. Поклонившись суровому хозяину ладьи, поглядев на красу боярышню, которая сидя подле отца рассеянно теребила тонкими пальцами стебелек травы, он попросил дозволения принести гусли. Всяк знает, чтобы повесть о дальних землях пришлась слушателям по душе, лучше ее не рассказать, а спеть.

Как только яворовые доски ожили под пальцами молодого воина, как только речные берега отразили первые звуки сильного, красивого голоса, Тороп понял, что великий Велес наделил Лютобора редким даром песнотворца. С уст золотоволосого русса песня слетала белым кречетом, кружилась над вольными степными просторами, дышала в лицо запахом ковыля и соленым морским ветром, надувающим парус ладьи.

Пропев несколько старин о временах Рюриковых и Олеговых, Лютобор повел рассказ о событиях недавних, о войне между ромеями и арабами, возобновившейся пару лет назад. Воин пел о своих соплеменниках, служащих в войске басилевса, о жестоких морских сражениях близ древнего острова Крит и о славной победе.

И хотя он ни разу не упомянул в песне своего имени, все, кто слушал песню, сразу поняли. Так спеть о доблести и чести по силам лишь тому, кто не понаслышке знает, о чем говорит стрела перед тем, как разомкнуть стальную паутину кольчуги. Тому, кто своими глазами видел, как вскипает морская волна, когда острый нос ладьи врубается в борт вражеского корабля. Тому, кто навсегда запомнил, как пахнет кровь врага, стекающая с лезвия по желобу меча.

И верно потому, что песня была не только пропета, но и прожита, она слушалась не столько ушами, сколько сердцем. Она обжигала жарче огня, срывала заскорузлую корку с зачерствевшей души, обнажала старые раны, разгоняла по жилам застоявшуюся, остывшую кровь. И седоусые мужи хмурили брови. И кто-то смахивал запутавшуюся в дремучей бороде непрошеную слезу. И на спинах воинов бугрились могучие мышцы. А гордая, неприступная Мурава сидела, боясь шелохнуться, боясь перевести дыхание, только бы не упустить ни единого звука, только бы ненароком не прервать рокота струн.

Когда песня отзвучала, новгородцы еще долго сидели, глядя, кто на певца, кто на реку, кто на догорающий костер. И каждый вновь переживал что-то свое, дремавшее под спудом лет и разбуженное нынче.

 — Эх, давненько я такой игры не слыхивал, — пробормотал дядька Нежиловец. — Почитай лет двадцать уже!

 — Хорошо ведешь тонцы от Царя-града! — похвалил Лютобора боярин. — А каковы нынче тонцы от Киева? Я слыхал, молодой князь пошел на вятичей. А когда на хазар поход будет?

Лежащая на гуслях рука молодого воина, сжалась в кулак, только жалобно застонали потревоженные струны. Глаза стали холодны, как мартовский лед.

— О каком походе ты, боярин, речь ведешь?! — проговорил русс отрывисто. — Что за честь на вятичей ходить? Вятичи в лесах своих укрылись, попробуй отыщи! Да нешто они сами не стали бы Руси дань давать, кабы им была защита от хазарских набегов. А с хазарами нынче мир. В Киеве нельзя плюнуть, чтобы не попасть в хазарского купца. Целый конец для их единоверцев отделили. Того и гляди, каган вновь дани начнет требовать! Тугодумы мужи киевские! Не хотят видеть ничего дальше своих кошельков. Старая княгиня все ключами гремит да золото по амбарам считает. Что ей до славы воинской? Лучших кметей да воевод по погостам рассадила — за ленивыми смердами присматривать. А кому это не по нраву — скатертью дорога, хоть в Царьград, хоть на север к варягам! Да что там говорить? Княгине да ее долгополым попам хазары куда больше по нраву, чем собственный сын, и вера хазарская больше по душе, нежели вера отцов и дедов!

Лицо боярина, внимательно слушавшего молодого воина, к концу его страстной, гневной речи посуровело, брови нахмурились. Глаза боярышни, горевшие воодушевлением во время песни, погасли и наполнились печалью. В последний раз подобные разговоры о вере ромейской вел старый волхв Соловьиша Турич.

 — Не суди о том, что выше твоего разумения! — строго одернул русса Вышата Сытенич. — Мы не устаем молить Бога за здоровье нашей княгини. Ольга мудра и желает блага и своему народу, и своему сыну. У кого есть казна — тот любой поход снарядить сумеет. А то, что русские удальцы сражаются за веру Православную — так это дело богоугодное. И покуда я еще хозяин этой ладьи и вождь этих людей, я не позволю, чтобы при мне кто-то срамил славное имя Ольги и ровнял веру Христову с извращенным ученьем поганых хазар!

Взгляды боярина и молодого русса встретились, как два клинка. Трудно сказать, за кем осталась победа, но, когда Лютобор заговорил, голос его звучал мягче.

 — Последнее дело, — сказал он, усмехнувшись, — сидя в гостях у очага, говорить дурно о его хранителях. Если я что-то не так сказал, пусть хозяева простят меня. Ольга, конечно, мудра. Это на Руси знает каждый. Только покуда она сыну воли не даст, ни о каком походе можно не мечтать!

Лютобор замолчал и до самого утра не проронил ни слова.

С первыми лучами солнца он был уже на ладье, устраиваясь на оговоренном с боярином месте.

Пятнистый Малик, не выразивший ни малейшего удивления или недовольства по поводу предстоящего путешествия по водной дороге, внимательно обнюхал смоленый борт и, видимо, убедившись в его прочности, забрался под скамью и принялся вылизывать шерсть.

Его хозяин измерил расстояние между скамьями, проверил тяжесть и длину весла, затем, готовясь грести, снял и аккуратно свернул служащий ему вместо рубахи алый плащ.

Мерянину бросился в глаза свежий, едва заживший шрам на правом плече воина, словно оттуда недавно содрали кожу, сводя один из рисунков. Тороп знал, что гридни особенно из старшей дружины часто носят на этом месте знак своего вождя. У боярина и многих его людей там было выколото изображение сокола, слетающего с неба на добычу — знак русских князей, потомков Рюрика. Чей знак носил на плече Лютобор и что заставило его от него отказаться? И еще приметил Тороп, что по спине русса, меж широких плеч бегут, догоняя друг друга, частые, длинные отметины, напоминающие узор, нарисованный на его собственной спине свейской плетью.

Поймав любопытный взгляд мерянина, Лютобор улыбнулся.

 — Как тебя кличут, отроче? — спросил он дружелюбно.

К своему немалому удивлению Тороп обнаружил, что не может произнести ни слова. Древний, как мир, страх перед навью вновь и вновь вызвал перед его взором диковинное видение вышедшего из солнечного луча заступника-оборотня.

 — Ты что, язык проглотил? — поддразнил мерянина Лютобор. — Или тебе его давеча медведь отгрыз? Вот уж не думал, что товарищ у весла немым окажется!

Гулявший по палубному настилу с листом лопуха, приложенным к опухшей щеке, Белен, услышал слова русса и сейчас же оживился.

 — Драным его кличут! — сказал он по обыкновению громко. — Холопом немытым, смердом вонючим! А ты, русс, коли называешь его товарищем, только свой род позоришь! Впрочем, — добавил он, с наглой усмешкой, разглядывая рубцы на спине воина, — может тебе и позорить нечего. Верно ты немногим от этого смерда отличаешься, коли, как и он, не стыдишься драную спину напоказ выставлять!

Первым движением Лютобора было угостить боярское чадо еще одной доброй затрещиной. Но что дозволено в лесу человеку прохожему, не дозволено хозяйской гридьбе. И Белен это отлично понимал. Однако русс в долгу не остался.

 — Спину-то всегда прикрыть можно, — произнес он, насмешливо глядя на заплывшую физиономию Белена. — А лицо куда от срама спрятать не сразу и сообразишь!

Когда пышущий злобой Белен ушел на корму замышлять, чем бы еще руссу досадить, Тороп, проникшийся к воину благодарностью и доверием, с охотой назвал свое имя. А чуть погодя еще и добавил:

 — А по отцу Хваленовым кличут.

Добавил неизвестно зачем. Ничего кроме насмешки его слова вызвать не могли: где это видано, рабов по отчеству называть! Вот, к примеру, боярышню, ту, небось, с малолетства величали Муравой Вышатьевной, напоминали про древний, славный род. А какой может быть род у раба?

Но к его удивлению русс смеяться не стал. Смерив мерянина пристальным взглядом, он сказал серьезно:

 — Хорошо назвался, отроче! Не будешь трусить, как знать, может и другим захочется так тебя называть!

И пока, пунцовый от смущения Тороп таращился по сторонам, не зная, куда спрятать пылающее лицо, русс взялся за весло. Раздалась команда, от дружного движения нескольких десятков лопастей вскипела вода за бортом, и острый нос ладьи вспорол залежавшуюся перину прикорнувшего на речной поверхности тумана, отгоняя в навь создания ушедшей ночи. Над верхушками деревьев, обливая их роскошным золотом последней осенней парчи, всходило ярое солнце. Светозарный Даждьбог, пройдя под землей свой ночной путь, медленно и степенно поднимался на небеса. Золотые всполохи отражались в воде и в облаках, и казалось, что где-то в вышине поспела рожь и среди колосьев между небом и водяной гладью, весело порхая на огненных крыльях, резвится и играет Семаргл-Переплут. Комментарий к Вещий зверь Семаргл Обложка главы https://vk.com/album-148568519_254305590?z=photo-148568519_456239443%2Falbum-148568519_254305590

====== Встреча у Щучьей Заводи ======

Хотя боярин шел в этот год торговать, его ладья меньше всего походила на пузатые насады новгородских гостей. Ее двоюродным братом был боевой урманский драккар. Статная и быстроходная, построенная в земле руссов, она именовалась снеккой и помнила еще времена знаменитого Олегова похода на Царьград. Во дни же разгрома рати злополучного Игоря управляемая совсем еще тогда молодым Вышатой Сытеничем она оказалась в числе немногих ладей, избежавших страшного греческого огня.

Идеально приспособленная для путешествий по узким, извилистым рекам снекка не очень-то боялась и буйных морских ветров. Да и весел на ней хватало, чтобы противостоять высоким волнам и бурному течению, а в случае чего уйти от преследования лихих людей, охочих до чужого добра. Впрочем, последнее обычно не требовалось. Вышата Сытенич и сам прежде был охотником знатным: выслеживал на море Нево и реке Мутной осененные полосатыми парусами корабли злых гостей из северных стран. Называлась охота за этой опасной дичью службой княжеской, и наградой за нее кроме богатой добычи была слава воинская. После смерти жены боярин в боевые походы не ходил, однако дружину сохранил и трусов в ней не терпел.

Снекка ходко шла по реке и по расчетам дядьки Нежиловца к концу следующей недели должна была достичь границ булгарской земли. Задержка ожидалась только в одном месте. Где-то здесь в верховьях Итиля стояла Щучья Заводь — небольшая мерянская деревушка, обиталище рода Щуки, прославленного в боярском доме своим отменным гостеприимством.

Дело в том, что пятнадцать лет назад, через год после рождения Муравы, воевода Вышата отвел от Щук смертельную опасность. Пройдя крепкие заслоны, выставленные русскими князьями, на Итиль прорвались две разбойные урманские ладьи, и только далеко за пределами новгородской земли у Щучьей заводи Вышата Сытенич сумел их нагнать. Жестокая, сказывали, была сеча. Треть дружины полегла в ней. Но до деревни урман не допустили.

В благодарность за то Щуки всегда снабжали боярина лучшими мехами и, когда бы он ни проходил мимо, наполняли трюм его снекки съестными припасами. А глава Щучьего рода дедушка Райво принимал боярскую дружину в своем дому да с таким хлебосольством, с каким и кровных родственников не всегда встречают. Новгородцы не сомневались, что так будет и на этот раз. Единственное, чего бы они не желали, это застать у Щук вышедшего на пару дней раньше Мала. Злополучный купец тоже знал про деревню и нередко покупал там мед и скоры. К счастью, его они обогнали, еще когда до Щук было не менее трех дней пути.

Итиль стал полноводной рекой с сильным течением, и когда дул попутный ветер, работы гребцам находилось не так много. Потому дядька Нежиловец на спокойных участках ставил по очереди молодых парней у правила, обучая их своему почетному ремеслу. Он старел, сыновей, которым можно передать все заветные секреты, у него не было, следовало думать о будущем.

Понятно, с особой ревностью мужи старшей дружины, да и не только они, приглядывались к Лютобору — пришедшему невесть откуда чужаку. Но, как оказалось, его-то учить ничему и не требовалось. Уж насколько хорошо правил дядька Нежиловец, но такого кормщика, как Лютобор, стоило поискать. Снекка слушалась малейшего его движения, словно они составляли единое целое. Ветер моментально нашел парус, а Хозяин вод поднял ладью на свои мощные ладони и понес вперед, да так ходко, что мужи старшей дружины только головами покачали: видать не зря Лютобор услаждал его слух переливами гусельных струн. Дядька Нежиловец поглядел на такое умение, загадочно подмигнул Вышате Сытеничу да прилег в тени натянутого над палубой полога отдохнуть, оставив русса у кормила мало не на полдня.

Остальные парни, хотя и не могли похвастаться такой сказочной ухваткой, тянулись за товарищем и более ли менее успевали. Понятно, самым неумелым показал себя Белен. Торопу даже жалко стало его — вот ведь родители как плохо постарались, парню руки не с той стороны приделали! Путша слишком осторожничал и переживал по любому пустяку. Но только непутевый Твердята, который всю дорогу дурачился, крутил во все стороны головой на тощей шее и при этом жевал краюху хлеба, ухитрился посадить ладью на мель. К тому же он взял слишком сильно против ветра, который в этот день был как на грех силен, и в тот момент, когда ладья зарылась носом в песок, налетевший порыв едва не переломил мачту.

Дядька Нежиловец разъярился не хуже Черного Вдовца. Сели на мель, слыханное ли дело! Никогда еще за всю долгую жизнь славного боевого корабля его корма и штевень не видали подобного позора!

 — Тупица, дубина, осел, бездельник, дармоед! — в сердцах поносил старый кормщик стоящего с повинной головой гридня. — Да от любой сопливой девчонки толку было бы больше! Тебя не то что к кормилу, к сохе приспособлять страшно!

Он замолчал, переводя дух, и придумывая, что бы еще такое сказать, но, в конце концов, только пригрозил:

 — В следующий раз, коли такое увижу, поставлю вместо мачты тебя самого!

Хотя ватажники глядели хмуро, немало раздосадованные тем, что по Твердятиной милости им ближайшие полдня придется надсаживать пупы, стоя по грудь в студеной воде и увязая по колено в иле, последнее замечание было встречено взрывом хохота. В самом деле, мачта из Твердяты вышла бы отменная: в тумане или сумерках его частенько принимали за торчащую кверху оглоблю или охлупень. Да и рубашка на нем вечно висела, точно парус в безветрие.

Быстренько уловив настроение товарищей, неунывающий молодец потупил голову еще ниже и жалобным голосом протянул:

— Да куда же меня ставить-то! Ветер дунет — точно переломит!

И для вящей убедительности он согнулся крючком, показывая, как это произойдет.

Пошутили, посмеялись и принялись за работу. Попотеть пришлось. Ладья основательно села на брюхо. К тому же правило зацепилось за какое-то перекореженное бревно, из тех, что в светлый день Коляды бросают в костер, как олицетворение извечного человеческого врага — Крылатого Змея.

 — Давай дружно! Давай сильно! — подбадривали друг друга, объединяя усилие, ватажники.

Пар шел от взмыленных спин, вздувались от напряжения на лбу жилы, и опять от Лютобора было больше толку, чем от иных троих, а повеселевший Твердята в перерывах между толчками не в лад голосил:

 — Чтобы шла ладья ходче, надо кормщика по шее! — сторицей воздавая дядьке Нежиловцу за всех тупиц, ослов и дармоедов.

В это время из-за поворота выкатилась непомерно пузатая, поперек себя шире, нагруженная по самую мачту ладья, оказавшаяся не чем иным, как Маловым насадом.

 — Гляньте-ка! — закричал один из Маловых людей, парень с красивым именем Милонег, которого из-за чрезмерно длинных резцов и немного косящих глаз чаще называли Зайцем. — Велес-Ящер ромейских выкормышей в полон забрал!

 — Поделом им! — намеренно обдавая и без того мокрых насквозь работников брызгами от весла, отозвался другой муж, прозывавшийся Третьяком. — Небось, жадобы, не подумали реку покормить, Хозяина вод задобрить — он их и не пускает! Не будет им, видать, пути!

 — Да и какой им будет путь, когда они с собой ромейскую ведьму прихватили! — надменно оттопырив покрытую юношеским пухом губу и задрав кверху курносый нос, проговорил Малов Соколик. — Разве Велес ее пропустит? Вот только если захочет в женки взять!

Дружина Вышаты Сытенича оставила поношение без ответа, только Твердята погрозил удаляющейся ладье кулаком и во всю глотку проорал:

 — Утонула крыса в крынке, приходил кот на поминки!

Тороп, меж тем, подумал, что, по крайней мере, один человек на боярской ладье позаботился о приношении Хозяину вод. И хотя его гречневая лепешка не шла ни в какое сравнение с ежегодной лептой богатых новгородских купцов — вороным конем и корчагой меда, которых обычно спускали под лед Ильменя, он полагал, что Матушке Реке было не за что особенно на боярина и его чадь гневаться. Вышата Сытенич всегда ведь по Правде поступал. А вода ох как это ценит. Ей самой, голубушке, наряду со Сварожичем Огнем сила дана великая перед богами свидетельствовать, Правду защищать. Еще посмотрим, как она Малову ладью пронесет. Горе горем, а на суде вышел Мал со всех сторон неправ.

Когда снекку сняли с мели и осмотрели дно, которое, к счастью, оказалось в порядке, солнце стояло еще высоко. Потому Вышата Сытенич решил двинуться дальше, чтобы попусту не терять дня.

Ладья снова как по вышитой скатерти заскользила по водной глади. Парус надул попутный ветер — неугомонный бродяга, которому прискучило качать в гнездах несмышленых птенцов и захотелось погулять на степном просторе. Летел он с заката, с родной, покинутой, казалось, так давно новгородской земли. В его благоухающем травами ласковом дыхании чудилось прикосновение знакомых рук и губ, и, верно, потому усталые ватажники, прикорнувшие под пологом, блаженно улыбались и шептали кому-то в полудреме заветное: «Лада». И даже пардус щурился на солнце с таким видом, словно в золотистых лучах ему являлась какая-нибудь пятнистая красавица с мягкой шерсткой и гибкой спиной.

Торопу не спалось. Все, что не дает сердцу заледенеть, было давно потеряно. И причина этого несчастья скрывалась там, за несколько десятков дневных переходов в далекой, выжженной солнцем хазарской земле. Потому он сухими недреманными глазами вглядывался в речной простор. Потому первым услышал вдалеке треск ломающейся древесины, крики и лязг — звуки, которые ни с чем не спутаешь. Потому первым увидел на горизонте маленькие, как игрушечные челночки из чурочек, сцепленные насмерть два корабля: беспомощную, как курица в когтях коршуна, знакомую торговую ладью и пестрый урманский драккар.

Драккар в переводе означает дракон. Это грозное имя боевой урманский корабль получил благодаря страшной морде, украшающей штевень. Кто лучше распугает косматую нечисть и наведет ужас на всех возможных врагов, как не свирепый родич славянского Змея Горыныча. Да и сам драккар, длинный, многовесельный, с поджарым брюхом и острым килем чем-то напоминает морского дракона. Немало времени Тороп провел в его чреве, пока пробирался с Фрилейфом в Новгород.

Сейчас такой дракон заполз своим обитым железом, покрытым тиной и водорослями брюхом на корму торговца, разбив руль, сокрушив в щепы скамьи, весла и часть настила. И слетевшая с его палубы отчаянная ватага, по-урмански хирд, клала свою кровавую требу Одину, Тору и Даждьбог весть еще каким богам.

 — Датчане, — уверенно определил Вышата Сытенич. — Викинги. Неужели опять дозорные на Нево проморгали?

 — Они от моря Хвалисского пришли, — отозвался Лютобор, всматриваясь из-под ладони вдаль. — Я знаю этот парус, — пояснил он. — Это Бьерн Гудмундсон, викинг из Ютланда. Он прежде служил басилевсу, а теперь его пригрели хазары.

 — Да как такого молодца не пригреть! — подал голос с высокой скамьи у правила дядька Нежиловец. — Сразу видно, мастер своего дела. Так наехать на корму — это надо постараться!

 — А рубят-то кого? — потирая глаза со сна, недоуменно заморгал Путша.

 — Кого-кого, — без тени улыбки проворчал сидящий с ним на одном весле Твердята. — Мала рубят! Больше некого.

Теперь снекка подошла ближе, и стало видно, что это действительно Мал. Дела его были плохи. Примерно половина его людей лежала на залитой кровью палубе, чтобы вряд ли когда-либо подняться. Остальные, оттесненные на нос, продолжали обороняться. И хотя делали они это куда лучше, чем можно было предположить, поглядев, как бестолково они штурмовали этой весною соседский забор, силы их были на исходе.

Сам Мал, притиснутый к мачте, держался только силой своей воли. Его правая рука, пронзенная двумя стрелами, отказывалась служить, и он подпирал ее левой, думая, вероятно, только о том, чтобы не выронить из немеющих пальцев скользкий, пропитанный кровью черен меча. У его ног лежал раненный копьем в грудь Соколик.

Пересчитав количество весел на драккаре и помножив это на число сидящих у одного весла гребцов, Талец потрясенно взъерошил пятерней волосы на затылке:

 — Мал что, рехнулся принимать бой? У него же вполовину меньше людей.

 — Похоже, ему не предоставили выбора, — презрительно скривив рот, отозвался с соседней скамьи Лютобор. — Сколько я знал Бьерна, он всегда нападал без предупреждения, а иногда перед тем специально выставлял белый щит. Думаю, не было бы несправедливым, кабы и над ним кто-нибудь когда-нибудь учинил подобное.

Он вопросительно посмотрел на Вышату Сытенича, но тот молчал. Дружина тоже безмолвствовала: от Бьерна Гудмундсона они пока никаких обид не видали, зато у всех до сих пор свистел в ушах ветер ненастного весеннего дня и слышался рев оголтелой толпы, требовавшей расправы.

Дядька Нежиловец прочистил горло:

 — Табань, ребята! — скомандовал он. — Парус убрать!

 — Я, кажется, такого приказа не давал, — сухо заметил боярин.

 — А какой еще может быть приказ? — обиделся старик. — Велишь ради этого гуся Мала животом своим рисковать? Да ему и его умникам давно было пора задницу надрать! За все хорошее!

 — Да как же так можно говорить, дяденька! — попыталась пристыдить старика Мурава. Девица смотрела на побоище огромными, широко распахнутыми глазами, закусив губу, чтобы не дрожала. — Коли не вмешаться, их же всех порубят!

 — И они бы нас весной порубили, не задумываясь, кабы не посадник.

 — Они же наши, новгородские! Соседи и братья кровные!

— Хороши братья, — хмыкнул боярин. — Дом чуть не спалили.

 — Так это же не они! Это Соловьиша! — Мурава едва не плакала.

Тороп ожидал от нее многого. Девка жалостливая она и есть. Но чтобы до такой степени не помнить зла! Будто не нынешним утром еще Малов Соколик ее ромейской ведьмой обзывал.

Вышата Сытенич посмотрел на приблизившиеся на расстояние пары перестрелов медленно качающиеся на воде корабли, прошелся взглядом по своей ладье, полюбовался на сидящих у весел в ожидании приказа храбрых гридней, многих из которых сам взрастил, затем перевел глаза на дочь:

 — Вот, что я тебе скажу, Мурава Вышатьевна, — проговорил он в наступившей тишине, нарушаемой только шумом приближающейся битвы. — Этой ладьей пока я командую, — он выразительно посмотрел на дядьку Нежиловца, — и я решаю, рисковать моим людям животами или не рисковать. Поэтому, краса моя, иди-ка ты к себе да сиди тихо, не высовывайся. Будет бой!

Он распрямился резко и упруго, как тугой лук, когда с него слетает стрела, и скомандовал:

 — Весла на воду, брони надеть! Думаю, с этими хазарскими ютами нам все равно встретиться придется. Так чего же медлить?!

 — Может, еще удастся договориться? — протянул дядька Нежиловец.

Но, будто в ответ на его слова, с урманской ладьи и насада полетели стрелы. Ослабленные противным ветром они не причинили особого вреда, только штевень снекки стал похож на нос молодого пса, который по неопытности влез в колючий кустарник или понюхал ежа.

 — Ну и наглецы! — в голосе старого кормщика звучала обида.

 — А ты думал застать викингов врасплох? — рассмеялся боярин. — Плес, чай, просматривается на десять перестрелов вдаль.

Он прошел на нос и приложил ладони ко рту.

 — Эй вы там! — крикнул он. — С вами говорит Вышата сын Сытеня Серого, боярин новгородский. Вы напали на моих земляков и соседей! Отпустите их с миром, и мы не причиним вам никакого вреда. Иначе нам придется говорить на языке мечей!

Его слова подхватил ветер, и они достигли слуха викингов без особых помех. Стрелы посыпались гуще, пришлось укрыться за щитами, а к борту насада приблизился человек, облитый дорогой броней, вероятно, вождь. По виду это был настоящий северянин, ибо только северное небо и море может придать глазам подобную синеву, только бескрайние снежные просторы наделяют кожу подобной белизной, и только могучие корабельные сосны и обглоданные морем железные утесы наделяют тело таким ростом и крепостью. Он тоже приложил ладони ко рту, но сильно надсаживать горло ему не пришлось, корабли и так уже достаточно сблизились.

 — Язык мечей — самый понятный для меня язык! — услышал боярин его ответ. — Эта ладья твоим соседям уже не принадлежит! Убирайся отсюда подобру-поздорову, пока с тобой не приключилось то же самое! Я вижу, ты тяжело нагружен, надеюсь, в твоем трюме найдется, чем поживиться!

 — Как бы тебе не подавиться, Бьерн! Один пирог не доел, а уже на другой готов наброситься?!

Это уже говорил Лютобор. Он покинул свое непочетное место и встал рядом с боярином.

Датчанин внимательно посмотрел на него из-под руки, и его лицо загорелось странной смесью ненависти и зловещей, не предвещающей ничего хорошего радости.

 — Хельгисон? Ты ли это?! — проревел он. — По-прежнему советы даешь?! Не много же пользы тебе самому принесли эти советы, как и твоя хваленая верность басилевсу, коли тебе нынче приходится служить гардскому вождю, у которого, небось, никакого добра и нет, кроме вонючих скор! Когда я пущу его посудину ко дну, я прибью твою голову у себя на мачте! Хочу посмотреть, будет ли она, подобно голове Мимира, давать советы, когда ее отделят от тела.

Русс осклабился в холодной улыбке.

 — Меня зовут Лютобор! — ответил он. — И я твою голову отвезу царю Иосифу. Стоит ему узнать, как ты, служа басилевсу, вместо того, чтобы гоняться по морю за арабскими галерами, вместе с пиратами абу Юсуфа грабил ромейские торговые суда и разорял храмы.

Гудмундсон рванулся вперед, чтобы на подобные речи ответить мечом, но хирдманы его удержали. Корабли еще не сошлись достаточно близко, а гибель в реке между двух судов выглядела бы бесславно и глупо.

Лютобор снова посмотрел на Вышату Сытенича, и на этот раз боярин едва заметно кивнул.

Славно, когда битва начинается с поединка, в котором два лучших бойца решают, чей вождь более удачлив и кому боги больше благоволят. Иногда победы единоборца бывает достаточно, чтобы доказать противнику силу стоящего за ним войска, и потому своим умением он спасает не один десяток жизней. Лютобор это отлично понимал.

Бьерну Гудмундсону похоже на все и на всех было наплевать, но он страстно желал поквитаться с руссом за какие-то старые Царьградские обиды. Потому, когда снекка ударила драккар в грудь, и вырезанный на ее штевне с благословления отца Леонида Святой Георгий вонзил свое разящее копье дракону в пасть, датский вождь заорал своему хирду:

— Не трогать! Он мой!

Воины обеих дружин, стягивавшие железными крючьями борта кораблей, едва успели посторониться: иначе бойцы сшиблись бы прямо у них на головах.

С самого первого удара разлетелись в щепы прочные деревянные щиты, у датского вождя круглый, у Лютобора словенский, немного вытянутый. Единоборцы их отбросили и, перехватив черены мечей обеими руками, пошли чертить ими в воздухе такие замысловатые фигуры, словно рисовали в небе строки магических рун.

Ярое солнце, разлившее свое золото по реке, отражалось в клинке Лютоборова меча, и потому казалось, что он выкован из золота. Меч в руке Бьерна Гудмундсона пылал багрянцем: его клинок был весь в крови. Добрые боги! Сделайте так, чтобы этому мечу нынче не выпало больше добычи!

Две с половиной дружины стояли, не шелохнувшись, и смотрели во все глаза. Торопу помнилось, что приподняли головы даже некоторые из Маловых ватажников, срубленных датчанами. То ли раздумали помирать, то ли хотели рассказать товарищам на том свете, удалось ли за них отомстить. Поединок в самом деле заслуживал того, чтобы ради него отложить даже такое важное дело, как переход из яви в навь.

Жестокая красота зрелища особенно пленяла тем, что обоим бойцам не было нужды держаться друг от друга на расстоянии, изучая и примериваясь. Все сильные и слабые стороны были давно известны, и теперь оставалось только ими воспользоваться.

Глядя, как противники один за другим наносят и отражают сокрушительные удары, каждого из которых хватило бы, чтобы расчленить надвое менее опытного и умелого бойца, как стремительно они перемещаются с палубы одной ладьи на другую, сметая в прах все, что попадется на пути, Тороп думал о том, что оба воина чем-то схожи с боевыми кораблями своих стран.

В самом деле, кряжистый, длиннорукий великан Бьерн вызывал в памяти образ тяжелого многовесельного драккара. Не уступающий противнику в росте, но более широкий и плотный датчанин сознавал свое преимущество в силе и потому шел напролом, не признавая никаких преград.

Боевая повадка Лютобора была совсем иной. В ней угадывалась стремительная маневренность вендской снекки. Звериному натиску вождя викингов русс противопоставлял отточенную филигранность движений, безукоризненное владение телом и клинком, ясный холодный ум.

В какой-то момент удача улыбнулась Бьерну Гудмундсону. Он выбрал время, когда Лютобор оказался напротив солнца, и ударил сверху наотмашь. Хотя глаза русса не увидели направления удара, натренированное тело среагировало помимо рассудка, и воин увернулся. Меч юта, со скрежетом пройдясь по его ребрам, лишь разрубил несколько звеньев кольчуги да снес кусок кожи.

— Я буду убивать тебя по частям! — пообещал викинг.

 — Посмотрим! — оскалился в ответ Лютобор.

Он прыгнул вперед. Его удар, частично отраженный, пришелся датчанину по шлему. Стянутые под подбородком ремни лопнули, шлем покатился по палубе. При следующем ударе русс оцарапал противнику ухо.

 — Пожалуй, ты отправишься к Одину карнаухим! — рассмеялся Лютобор.

Слегка оглушенный датчанин нашел в себе силы парировать выпад:

 — Лучше лишиться обоих ушей, чем как ты разгуливать с ободранной, словно у трэля, спиной. Ты уже рассказывал своим новым товарищам, как мыл у хазар их грязные порты и пас овец?

Скулы Лютобора побелели: слово трэль на северном наречии означало раб. Однако воин не дал гневу взять над собой верх.

— Те, кто носил те порты и владел теми овцами, — очень медленно и отчетливо проговорил он, — до срока отправились на встречу с Тенгри ханом, а у тех, кто слишком много об этом болтал, язык сделался наполовину короче. Берегись, Бьерн, как бы тебе, карнаухому да шепелявому, в Вальхаллу путь не закрыли!

Гудмундсон совершенно рассвирепел. Он бросился на противника, ожесточенно размахивая длинным тяжелым мечом (ну и ручищи, похоже, этому парню не надо нагибаться, чтобы хлопнуть под коленом комара). Но его сила и гнев и на этот раз пропали втуне: там, где стоял Лютобор, почему-то оказался только высокий борт насада. Датский меч врезался глубоко в бортовую обшивку и застрял в древесине: новгородский корабль мстил за унижение захватчику.

Русс не захотел воспользоваться безвыходным положением врага, подождав, пока его меч покинет свои негаданные ножны. Однако благородство едва не стоило ему жизни.

Датские хирдманы, не решаясь ослушаться приказа своего вождя и чтя обычай, также, как и новгородцы, опустили мечи и, выставив вперед тяжелые щиты, лишь по временам ударяли по ним, выражая одобрение Бьерну. Но то, что уважали живые, не относилось к мертвецам.

Лютобор наступал. Он делал это так красиво и с таким умением, что не только новгородцы, но и некоторые из датчан не могли удержаться от восторженных возгласов. Тороп успел подумать, что Бьерну больше не придется бить комаров ни под коленом, ни над. И, конечно же, мысль эта была услышана злокозненными творениями нави. Потянуло холодом, раздался сухой лающий смех: Лютобор оскользнулся на крови одного из срубленных Маловыми людьми датчан. Правая нога его поехала, он потерял равновесие и упал на одно колено, не выпуская, впрочем, из рук меча. Бьерн, понятное дело, не стал церемониться и постарался в полной мере использовать это неожиданное преимущество, вбивая соперника в пропитанные кровью палубные доски.

Хирдманы и новгородцы разом завопили. Одни от радости, другие от возмущения, и гневно зарычал пардус, силясь перегрызть ремень, которым Лютобор привязал его перед началом схватки к скамье. Кое-кто из новгородцев бросился вперед, но Вышата Сытенич рявкнул на них, чтоб не позорили его имени. Святость поединка нерушима, сами боги ее хранят, и воины в бессилии сжали кулаки, мысленно оплакивая товарища.

Бьерн Гудмундсон занес меч высоко над головой, чтобы обрушить на соперника удар, от которого нет обороны. Он уже благодарил Тора громовержца, направлявшего его руку, и призывал в свидетели воронов Одина, поднявшихся над рекой. Но боги услышали иную мольбу, и иную добычу получила алчная навь. Собрав воедино силу и волю, Лютобор неожиданно прянул вперед, и раньше, чем кто-либо успел что-нибудь сообразить, нырнул под вражеский клинок и вонзил свой меч в грудь датчанина.

Русс еще не успел распрямиться, а на него уже набросился весь датский хирд, которому было теперь плевать на любые обычаи и уговоры. От мгновенной смерти Лютобора спасло только его хладнокровие, а также невероятное умение находиться одновременно в нескольких местах, принимая бой с дюжиной противников.

Вместо того, чтобы отступить, он прыгнул вперед, снес чью-то голову, разрубил два круглых щита.

 — Берегись! Сзади! — раздался крик Муравы.

Оказывается, красавица тоже следила за поединком. И многие воины согласились бы умереть, лишь бы на них смотрели такие глаза. Впрочем, нет. Ради подобных глаз стоило, прежде всего, жить. И уж кому-кому, а Лютобору в особенности.

Русс обернулся, намереваясь отразить нападение. Но тот, кто хотел нанести предательский удар, уже лежал на палубе, и его горло сжимал мертвой хваткой пардус. Каким образом зверю удалось освободиться, осталось загадкой. Впрочем, скамья Лютобора находилась вблизи небольшого покойчика, в котором жили девушки, а на поясе у Муравы всегда висел необходимый ей в лечьбе крепкий, острый нож.

Тем временем, в бой вступила боярская дружина.

 — За Новгород, за Русь! — воодушевлял своих людей, устремляясь вперед, Вышата Сытенич.

 — За Лютобора! — отзывались воины.

За оружие взялись все, кто мог его держать и умел с ним обращаться. Даже Белен, несмотря на свою трусость и лень, изъявил желание поразмяться. Натянул на свой нависающий над поясным ремнем талым сугробом живот отполированную до блеска отцовскую кольчугу и взял в руки меч. Не то, чтобы боярский племянник очень жалел Мала или, тем более, жаждал помочь Лютобору. Но дело в том, что незадолго до отплытия какой-то датчанин выиграл у него в кости соболью шапку и пару борзых щенков, и нынче молодец решил поквитаться за это с его соплеменниками.

Тороп не имел ни брони, которой можно защитить тело, ни оружия, кроме лука и ножа, потому ему было велено оставаться на палубе снекки.

 — Навоюешься еще! — строго сказал ему перед битвой дядька Нежиловец, проверяя на остроту лезвие тяжеленного, помнящего многие битвы топора.

Однако мерянин ослушался. Подобрал меч какого-то бедолаги, которого жестокая Скульд поставила в недобрый час на пути Бьерна или еще кого, и принялся орудовать им, как умел. Умел он, правда, немного, во время своего первого боя с хазарами он не успел чему-нибудь научиться: поганые втрое превосходили числом, и все закончилось слишком быстро.

Сейчас расклад получался иной: над темной водой сошлись две равные силы, и вопрос о том, кто дальше отправится по водной дороге, а кто останется кормить раков, теперь решало лишь мастерство дружины и расположение богов. Боги свое мнение уже высказали. Но датчанам оно не понравилось, и они решили обмануть судьбу и силой вырвать у нее из рук удачливый жребий. Они яростно атаковали, пылая гневом и желанием отомстить за вождя. В первые мгновения боя они едва не скинули боярскую дружину с ее собственной ладьи. Им, понятное дело, это не позволили — оттеснили обратно на насад, а затем дальше, а тут еще ударили с тыла опомнившиеся и воспрянувшие духом остатки дружины Мала, и бой закипел на всех трех кораблях.

 — Ишь, ярятся! — с уважением прогудел дядька Нежиловец, прорубая себе дорогу. — Жалят не хуже пчел!

 — Это не пчелы, а осы! — отозвался боярин, разя направо и налево мечом. — И едят они чужой мед!

Вышата Сытенич подметил очень точно. Действительно, датский хирд сейчас походил на рой рассерженных ос, чье гнездо разорили и которым нечего терять. Остроту их жал особенно ясно ощущали те, кто только начинал воинское служение.

Талец, Путша, Твердята. С этими ребятами Тороп общался почти постоянно с первого дня, как попал в боярский дом. Путша с Твердятой сидели у весла прямо перед ним, Талец на ближайшей скамье у противоположного борта. Мерянин изучил характер и привычки всех троих и с удивлением обнаружил, что каждый из них в бою ведет себя почти так же, как в обычной жизни.

Талец вершил ратный труд, как привык исполнять любое дело, серьезно, основательно, без какого бы то ни было позерства. Твердята же напротив, как и везде, находил время поразвлечься. Он кривлялся, осыпал датчан насмешками, которых они не понимали, нелепо размахивал руками, извивался, как червяк. Чудо, что он до сей поры оставался жив. Похоже, викинги подумали, что это какой-то одержимый славянский берсерк и решили с ним не связываться. Или же парня спасала его непомерная худоба и длина тощих несуразных рук?

Для Путши этот бой был первым, и потому молодой гридень поначалу все жался за спины товарищей, бледнел и краснел, как девица. Но когда на него вылетел здоровый, как тролль, матерый датчанин, он не отступил, сделал все, как показывал дядька Нежиловец, и нашел-таки путь к незащищенной кожаным доспехом шее.

 — Ребята! Гляньте! Путша викинга завалил! — удивленно и радостно завопил во все горло Твердята и тут же закрутился угрем, ибо на месте срубленного викинга сразу появились полдюжины новых, а Путшу как на грех скрутило в три погибели от запаха смерти и ощущения чужой, теплой еще крови на своих руках.

Талец и Тороп поспешили на выручку к товарищам. К ним присоединился Заяц Милонег. Он храбро схватился сразу с двумя датчанами, но один из них полоснул его мечом по лицу, и парень взревел от боли, зажимая руками рассеченную щеку. Ничего. Вернется в Новгород, станет носить почетное прозвание Меченый.

Торопу достался противник раза в три крупнее него и во столько же раз старше. Лежавшая на груди ржавой лопатой косматая борода наполовину поседела. Синие глаза с прищуром смотрели с явным презрением.

 — Сопливый трэль! — разобрал мерянин северную речь. — Даже меч о такого марать жалко.

Мерянин рассердился: «Не хочешь меч марать — сколько угодно! А вот сопливый трэль, пожалуй, не побрезгует»! Он прыгнул вперед, стараясь не упустить из виду меч противника. Дядька Нежиловец неоднократно повторял молодым, что это первейшее правило. Однако оказалось, что держать в поле зрения надобно не только меч.

Викинг замахнулся, но вместо того, чтобы ударить, подсек левой ногой Торопа под колено. Мерянин упал, больно ударившись спиной о вздыбленную скамью, и в следующий миг увидел над собой подбитый гвоздями сапог: ют вознамерился просто раздавить его.

Это было уже слишком. Тороп откатился в сторону, обнаружил, что все еще сжимает в руках меч, и не замедлил им воспользоваться, рубанув противника по ногам, там, где проходят под коленями жилы. Тот взревел от боли, посунулся вперед, но не упал, и Тороп понял, что в этом бою не успеет сделать больше ничего, как, впрочем, и в своей жизни. Он уже утешал себя мыслью, что погибшие с оружием в руках в следующих рождениях обретают лучшую долю, когда меч датчанина вместо того, чтобы разрубить его пополам, улетел куда-то далеко в реку, а в следующий миг туда же отправилась его распростившаяся с телом голова.

На какое-то время измученный Торопов мозг погрузился во тьму. Когда же к мерянину вновь вернулась способность различать солнечный свет, этот свет отражался в знакомых переливчато-самоцветных глазах.

Глаза, впрочем, смотрели сердито.

 — Что ты себе позволяешь? — накинулся на него Лютобор. — Тебе, кажется, велели оставаться на месте! Очень захотелось рядом с другими навсегда заснуть на палубных досках?

Хотя Торопу было очень стыдно, он вместе с тем почувствовал злость. Нешто он маленький, чтобы его отчитывали?

 — Кажется, я не единственный, кто сегодня проверял эти доски на мягкость! — огрызнулся он.

Что собирался ответить Лютобор, мерянин, к счастью, не узнал: русса отвлекли. Среди датчан пока находилось немало желающих сразиться с победителем их вождя. Безумцы, неужто им так не терпелось попасть вслед за Бьерном в Вальхаллу. Впрочем, достойная смерть может служить оправданием даже самой никчемной жизни.

Каждым взмахом своего меча Лютобор без устали подтверждал данное ему неизвестно кем прозвище Лютый борец. Там, где он проходил, оставались только безжизненно распластанные на палубе окровавленные тела. Сильно же повезло тогда в лесу Белену и его товарищам, что боярин подоспел. Впрочем, схватка над тушей Черного Вдовца, похоже, была не более, чем игрой.

Яростный и стремительный, русс был подобен Перуновой молнии, прекрасной и беспощадной. Сходство усиливалось благодаря тому, что его спину прикрывал мелькающий подхваченным ветром осенним листом, рвущий в клочья любого, кто смел подступить с этой стороны к его хозяину, пятнистый Малик. Казалось, что это сам воин временами облачается в пеструю, отливающую на солнце золотом шкуру.

 — Глядите! Оборотень! — с благоговейным ужасом восклицали Маловы ватажники.

 — Где? Где? — недоумевали их соседи.

 — Эй, куда ты, подожди нас! — вопили Путша и Твердята, устремляясь вслед за Лютобором по проложенному им пути.

И только датчане молчали, они просто не успевали ничего сказать.

Они пробились туда, где вершили свой нескончаемый поединок Святой Георгий и датский дракон. Там бой кипел жарче всего, там сейчас сражался боярин.

Хотя Вышата Сытенич уступил Лютобору право сразиться с датским вождем, сделал он это не из осторожности и тем более не из-за трусости. Сказывали, в прежние годы боярин всегда сам вступал в единоборство, неизменно одерживая верх. В это охотно верилось, стоило лишь поглядеть, с какой легкостью меч в боярской руке, будто какие-нибудь глиняные горшки, разбивает черепа датчан.

Могучий, как столетний дуб, и крепкий, точно выдержанное вино, помноживший свою силу на опыт бессчетного количества битв и приобретенное в них мастерство, Вышата Сытенич ни на кого особо не ярился, никуда не спешил. Однако меча его удалось избежать немногим.

Ведя счет убитым врагам, он не забывал приглядывать и за своими людьми — они называли его вождем, и он нес бремя ответственности за них. Постоянно находясь в гуще схватки, он замечал все и вся, поддерживая того, кто устал, подбадривая того, в ком боевой дух хоть капельку пошатнулся:

 — Али вы никогда не били датчан?! Али мечи у вас затупились без службы княжеской?! — слышали новгородцы его голос, и на сердце у них становилось спокойно и легко.

И даже Маловы ватажники, еще с утра с наслаждением хаявшие соседа, нынче с восторгом лепетали:

 — Вышата Сытенич, сокол наш, отец родимый. Да храни его Велес и Перун!

Юты потеряли около двух десятков человек, но Бьерн Гудмундсон привел с собой более полусотни, как раз столько, сколько имели Вышата Сытенич и Мал вместе взятые. Викингами нынче командовал широкоплечий верзила, здоровый и косматый как полярный медведь. Он держал в руках тяжелую секиру и обращался с ней так же ловко, как Лютобор или боярин с мечом. Дальше, чем он стоял, никто не мог пройти.

Вот рухнул, даже не охнув, крепыш Третьяк, вот мячиком откатился к борту оглушенный Талец: парня спас только шлем — работа коваля Радко.

Вышата Сытенич нахмурился. До сего времени в его дружине никто не получил сколько-нибудь серьезного увечья и его совершенно не радовала возможность потерять кого-нибудь нынче. Он поудобнее перехватил рукоять меча, примериваясь, с какой стороны подойти. Однако его опередил Лютобор. Секира поднялась и опустилась. Но ее страшный счет, один удар — один человек, прервался. Меч русса хищным среброкрылым соколом взмыл ввысь, и после встречи с ним датский медведь прожил не больше, чем его сородич из глухих мерянских лесов.

Боярин, однако, слегка обиделся:

 — Тебе никто не говорил, что надо уступать старшим? — проворчал он.

 — Так не на вече же! — беспечно пожал плечами молодой воин.

Вышата Сытенич только покачал головой. Мудрость не позволяла ему всерьез гневаться на своего лучшего бойца: было бы что делить, чай они с Лютобором вершили общее дело. Удача, сопутствовавшая обоим, придавала силу и уверенность дружине, и теперь почти не оставалось сомнений, что и в этой битве Святому Георгию удастся переломить дракону хребет.

Викинги дрались отчаянно храбро и очень умело: неумелых не берут с собой в вик. Но они слишком привыкли сражаться с более слабым и малочисленным противником, что для любого воина не несет ничего кроме вреда. К тому же боги рано или поздно отворачиваются от тех, кто слишком уж часто их Правдой пренебрегает.

Остатки датского хирда оттеснили с носа их корабля к мачте и далее на корму.

 — Сдавайтесь, — предложил им Вышата Сытенич, — и мы сохраним вам жизнь!

 — Викинги не сдаются! — отозвался какой-то шрамолицый, со свисающими на грудь заплетенными в косы усами.

Тороп подумал, что здесь теперь справятся и без него, и решил заняться делом, которое пока, положа руку на сердце, знал куда лучше, чем войну. На корму снекки, где сейчас находилось самое безопасное место, один за другим стекались отовсюду раненые. Те, кто отделался сравнительно легко, тащили на себе обессилевших от боли и потери крови товарищей. Там вовсю кипела работа, и лишние руки пришлись бы очень кстати.

Дело в том, что Мурава Вышатьевна оставалась послушной дочерью лишь до тех пор, пока бой грохотал у неё над головой. Теперь же, когда битва переместилась на другие корабли, она скользила легкой тенью среди страждущих, и для каждого, в ком теплилась хотя бы искра жизни, у нее находилось и ласковое слово, и доброе снадобье.

Тороп почти уже добрался до своей скамьи, когда из-под мачты насада на четвереньках выполз Мал. Идти прямо он уже не мог, но ухитрялся кое-как тащить на закорках Соколика. Вот что значит родительская любовь!

Мерянин хотел подойти помочь бедолаге, но в это время из-под палубы Маловой ладьи выникли двое датчан. Задумали ли они бежать, али решили над ранеными наглумиться, Тороп не узнал. Под скамьей лежал его лук, который, словно живой прыгнул к нему в руку, и прежде, чем кто-либо успел чего-то понять, оба разбойника упали замертво.

 — Молодец, Лягушонок! — похвалил Торопа дядька Нежиловец.

Старый кормщик тоже решил помочь своей любимице и оставил бой. Он с легкостью, словно пушинку, подхватил на руки Соколика, а Тороп подставил плечо ослабевшему купцу.

Викинги бились до последнего, и почти все полегли. Только несколько человек, видя, что бой проигран, пробились к борту и спрыгнули в воду. Двое или трое сразу пошли ко дну, Ящеру на потеху, другие вынырнули, кое-как скинули брони и поплыли к берегу.

Несколько новгородцев вскинули луки.

 — Отставить! — скомандовал боярин. — Их судьба уже не в наших руках!

Его люди тем временем осматривали трюмы — не спрятался ли еще кто. Но в трюме насада нашли только Белена, который, как упал туда в самом начале битвы, так и заснул. А из-под палубы датской ладьи вытащили четырех перепуганных девчонок-мерянок: оказывается, Бьерн собирал в их краях дань для своего господина — кагана хазарского, не забывая, конечно, и о себе.

По всей видимости, Бьерн посетил еще не все места, которые намеревался. В трюме оставалось немало свободного места. Это оказалось очень кстати: Малов насад сильно пострадал во время боя, и, чтобы он не потонул, его пришлось разгрузить, перетащив большую часть добра на драккар. Там же разместили и раненых. На насаде остались только новгородцы, павшие при защите своего корабля. Их решили похоронить в Щучьей Заводи. Там близ родового буевища уже стоял насыпанный пятнадцать лет назад курган — последнее обиталище двух десятков лучших гридней воеводы Вышаты. Верно, Щучий старейшина седобородый Райво найдет по соседству место и для их земляков.

Пока шли все эти приготовления, Мал сидел в стороне безучастный ко всему, баюкая спеленатую, как младенец, руку. Только когда к нему подошел боярин, он поднял поседевшую сегодня на две трети голову.

 — Соседушка, милый, — пролепетал он, бухнувшись на колени. — До погребальных саней буду тебе благодарен, до погребальных саней!

Вышата Сытенич холодно посмотрел на него:

 — Мураву благодари.

Мал заплакал от жгучего стыда. Как можно говорить слова благодарности той, которую он хотел обречь на муки и смерть?

Боярышня уже оказала помощь всем, кто в ней нуждался, и теперь сидела подле Соколика. Лицо ее выглядело озабоченно: парень потерял слишком много крови, и с каждым новым вздохом жизни в нем становилось все меньше и меньше. Неужели Малу предстояло и этого сына потерять?

Подошел дядька Нежиловец, сокрушенно покачал головой: он помнил год, когда Соколик появился на свет, и даже помогал боярыне Ксении принимать у Любомиры роды.

 — И почему нельзя, чтобы руда повернула вспять, — задумчиво проговорил он. — Не из жил, а обратно?

Мурава посмотрела на старика, и глаза ее вдруг загорелись, как случалось всегда, если она задумывала какое-нибудь сложное, рискованное ведовство. Некоторое время она сидела, неподвижно глядя перед собой: обдумывала, что да как, вспоминала. Затем достала из короба полую внутри тонкую, гибкую трубку, сделанную из жил какого-то животного, и, положив ее вместе с ножом в котелок с горячей водой, какое-то время варила на огне, шепотом творя разные ромейские молитвы. Когда вода почти вся выкипела, она сняла котелок с огня и, позвав помощников, стала объяснять, что собирается делать.

После случая с женой Радко-коваля Тороп перестал чему-либо удивляться, однако нынче его брови безо всякого на то дополнительного распоряжения сами собой поползли в сторону темени. Мурава задумала неслыханное: отогнать от Соколика смерть, влив в его жилы не его растекшуюся по палубе кровь — та годилась лишь для того, чтобы сделаться рудой земной — но кровь другого человека, свою собственную.

Весть о дерзком замысле боярской дочери мигом облетела всех. Люди переговаривались, качали головами.

 — Нешто кому прежде удавалось подобное? — спросил с тревогой дядька Нежиловец.

 — Матушка так делала раз или два, — безмятежно отозвалась Мурава, закатывая рукава тонкой льняной рубахи и опуская руки едва не по локти в раствор едкой муравьиной кислоты. — Она от отца своего этот способ переняла. Тот, говорят, частенько таким образом людям жизнь спасал.

Вышата Сытенич приблизился к дочери, вдавливая в палубу каждый шаг. Его руки сгибали-разгибали железный крюк.

 — Не знаю, что там делала твоя мать, — сурово проговорил он. — Но я на такое дело тебе, Мурава Вышатьевна, родительского благословления не даю! Я еще могу пережить, когда ты волосы из косы рвешь, чтобы чью-нибудь рану заштопать, но кровь из жил отдавать, это уж слишком! И так нет ни силы, ни дородства, над чем только парни сохнут неведомо.

 — Да что ты такое говоришь, батюшка? — попыталась протестовать девушка. — Как буду кровь жалеть, когда в этом бою и ты, и люди твои своей не жалели?

 — Ну, ты нашла с кем себя сравнивать! Мы для того на свете и живем, чтобы кровь проливать свою ли, чужую ли. А ты — женщина, тебе Богом предназначено детей рожать, тебе себя беречь надобно. Коли другого выхода нет, возьми кого-нибудь из дружины. Мы мужи крепкие, сдюжим.

Мурава покачала головой.

 — Не каждая кровь здесь сгодится, — ответила она, глядя на отца виновато-растерянно. — Матушка говорила, что Господь ее род благословил. Про других не ведаю. Кровь дяденьки Мала верно подошла бы, чай они с Соколиком единая плоть, да он, как видишь, сам раненый лежит.

— Я слыхал одну ромейскую басню, — покраснев до корней волос, подал голос Путша. — Так там одна колдунья возвратила дряхлому царю молодость, влив в его жилы волшебное зелье. Может стоит попробовать?

 — Скажешь тоже! — недоверчиво хмыкнул Твердята. — В басне тебе чего хочешь наплетут, хоть про волшебное зелье, хоть про мертвую и живую воду.

 — Не знаю насчет басни, — вступил в разговор, стоявший чуть поодаль Лютобор. — Но во время войны за Крит мне несколько раз приходилось с легкой руки одного ромейского лекаря одалживать раненым товарищам свою кровь. Все, кого потом не срубили арабы, до сей поры живы. Знать, и моему роду какое благословление дано. Я в этой битве пролил куда меньше крови, чем того заслуживал, — продолжал он, намекая, вероятно, на свою оплошность в поединке с Бьерном. — Думаю, стоит восстановить справедливость!

Мурава посмотрела на воина, и щеки ее залились густым румянцем. Премудрая ведовица вмиг стала похожа на смущенную девчонку, пытающуюся скрыть свои чувства и только более их показывающую. Не мыслила она, что придется принимать от русса подобную помощь, да иного выхода, видать, не было.

В это время вперед протиснулся Белен:

 — Дяденька Вышата! — воскликнул он возмущенно. — Не дозволь свершиться непотребству! Где же это видано, чтобы кровь безродного с кровью сына именитого родителя смешивалась? Разве холопий товарищ — ровня сыну купеческому?

Лютобор метнул на боярского племянника гневный взгляд, но промолчал.

— А ты что, Белен, хотел свою кровь Соколику предложить? — с невинным видом поинтересовался дядька Нежиловец. — Помнится, вы в Новгороде частенько бражничали вместе.

Вышата Сытенич повернулся к Малу:

 — Что скажешь? — спросил он.

 — Да что тут говорить, — повел купец здоровой рукой. — Ради Соколика я бы согласился и последнего холопа сыном назвать, а уж о чести влить в жилы моего мальчика кровь победителя Бьерна Гудмундсона я не мог и мечтать. Лишь бы только получилось!

 — Да будет так, — подытожил боярин. Он с нежностью возложил свою отеческую руку на голову Муравы, благословляя ее на подвиг, не уступавший по сложности ратному. — Делай, девочка, что тебе Господь велит.

Обе дружины побросали свои дела. На такое стоило поглядеть. Коли все пройдет успешно рассказов хватит и на детей, и на внуков. Впрочем, близко никто не подходил: уж больно могучие силы боролись сейчас на залитой кровью, усеянной обломками корабельной обшивки и обрывками снастей палубе, как бы не задело!

Лютобор снял кольчугу и плащ и лег на скамью, так, чтобы находиться выше раненого, и Мурава, перетянув его левую руку жгутом, отворила ему жилу и осторожно, стараясь не причинить боль, ввела в нее один конец своей трубки. Стоявший рядом наготове Тороп обратил внимание, какого труда стоило красавице обуздать подступившую к рукам дрожь. Оно и понятно! Мерянин сам, хотя ничего особенно не делал, все же чувствовал, как колени трясутся. Впрочем, трудно сказать так ли волновалась бы боярышня, окажись на месте Лютобора кто другой.

Удостоверившись, что трубка закреплена как надобно, она выпустила несколько капель руды в подставленную Торопом плошку и после этого, кое-как отыскав на руке Соколика еле трепещущую жилу, сотворила молитву, сделала небольшой надрез, ввела трубку и сняла с руки русса жгут.

Поначалу ничего особенного не происходило: кровь Лютобора текла по трубке и вливалась в жилы Соколика вместо той, что была исторгнута датским копьем. Однако раненый оставался все также бледен и недвижим, только где-то в пробитой груди медленно и с натугой билось готовое остановиться в любой миг сердце. Затем Тороп стал замечать, что дыхание юноши будто бы выровнялось, с губ сошла синева, и Мураве больше не надо замирать, чтобы услышать, как в синей жилке на шее больного бьется под ее чуткими пальцами живая кровь. Наконец Соколик открыл глаза, увидел сидящего рядом с ним Мала и еле слышно прошептал:

— Отец!

 — Сынок! Кровиночка моя, — потянулся к нему купец, но Соколик его не услышал, он уже спал, и Тороп ясно видел, что черное крыло Мораны смерти более не реет над его головой.

Мурава повернулась к руссу и вновь перетянула его руку жгутом.

— Этого хватит? — спросил Лютобор, видя, что девушка собирается вытащить трубку.

 — Хватит, — улыбнулась красавица. — Иначе совсем ослабнешь.

Хотя Лютобор ни на что не жаловался, выглядел он нынче едва не хуже купеческого сына: скулы его побелели, на руках и животе выступила гусиная кожа. Мурава напоила его крепким сыченым медом и закутала в меховой плащ, а чуть позже, когда Воавр и освобожденные полонянки управились с ужином, принесла дымящуюся миску, наполненную добрым варевом, в котором мяса, кажется, было едва не больше, чем крупы. От Торопа не укрылось, что забота о молодом воине красавице в радость. Глаза ее светились, на щеках играл заметный даже в неверном сумеречном свете румянец. Вот так и тает льдинка, что до времени сковывает девичье сердце. Вот так и протягивается ниточка от одной души к другой.

Что же до русса, то он смотрел на боярышню так, как будто видел впервые. Откуда в этом хрупком девичьем теле могли появиться воля и решимость, какую и иные мужи не выказывают? Неужто этот чистый высокий лоб скрывает мудрость, даруемую лишь убеленным сединами?

Обычно ворожеи и потворы стары да уродливы. Кто перенял ведовство, стоя у погребальных саней волхва или кудесника, и помереть не может, пока другому знание не передаст. Однако случается, властью над людскими и скотьими немочами обладают юные красавицы. Их искусство благодатно, а руки несут добро. Но горе тому мужу, который захочет вещую деву в дом хозяйкой взять. Только и жди по весне, что красавица молодуха, оставив семью и малых деток, расправит лебяжьи крылья и умчится с сестрами русалками плясать у потайных ключей, а незадачливого супруга обернет круторогим туром или другой какой тварью бессловесной.

Не раскаивается ли молодец, что, встретив в лесу пригожую девчонку, не разобравшись, кто да что, сболтнул про сватовство? Но лицо русса было как всегда спокойным, а в глазах светилась только невыразимая нежность. Ему ли бояться ворожбы Берегинь? Такие как он и сами отправляются к лесным заводям, добывать невесту в белоснежном оперенье. Ради таких, случается, и вещие девы по доброй воле оставляют тайные пляски в кругу сестер, выбирая смертную участь.

Мурава еще раз прощупала у Соколика пульс и вернулась к Лютобору. Воин почти согрелся, и лицо его постепенно приобретало нормальный цвет.

 — Как он? — спросил Лютобор, указывая на спящего юношу.

 — С Божьей помощью должен выжить, — ответила Мурава. — Спасибо тебе. Не каждый на твоем месте согласился бы проявить подобную щедрость.

 — За что благодаришь? — удивился русс. — Это я нынче твой должник.

Он красноречиво показал обрывок ремня.

Мурава лукаво улыбнулась.

 — Малика благодари, — сказала она, указывая на пятнистого красавца, который, растянувшись под боком у хозяина, с невинным видом приводил в порядок запачканную кровью шерсть. — Его в тот момент верно сам святой Георгий направлял.

Лютобор сдвинул на переносье брови.

 — Я не верю в вашего Бога, — сурово проговорил он. — И его святым незачем мне помогать.

Плошка с инструментами едва не выскользнула у Муравы из рук: ниточка наткнулась на непреодолимую преграду и вот-вот собиралась оборваться.

 — Ты служишь вождю, исповедующему Его веру! — попыталась ухватить девушка, ускользающий от нее конец. — И мы все молились за тебя Ему!

 — Возможно! — отрубил, точно топором русс. — Ромеи тоже так говорили. Но их речи оказались ложью. Их Бог осуждает убийство, а они Его именем посылали людей на смерть!

Щеки Муравы вновь запылали, на лице выступило беззащитно-детское, выражение обиды.

 — Павшие в бою за веру обретают Царствие Небесное! — воскликнула она, изо всех сил стараясь, чтобы голос не дрожал. — А что обретают и ради чего принимают смерть те, кого приносят в жертву твоим богам?

— Я не знаю, зачем приносят жертвы богам другие, — проговорил русс. — Но я сегодня пожертвовал Перуну около десятка человек ради того, чтобы люди на берегах Итиля и за его пределами могли спать спокойно, не опасаясь за свое добро и жизни!

Комментарий к Встреча у Щучьей Заводи Коллаж к главе с визуализациями Бьорна Гудмундсона (слева) и Вышаты Сытенича:https://vk.com/album-148568519_254305590?z=photo-148568519_456239540%2Falbum-148568519_254305590

Предвидя возможные вопросы по поводу авангардных для той эпохи методов лечения, поясняю, что первые успешные случаи переливания крови были зафиксированы в

1667 г., когда Жан-Батист Дени во Франции и Ричард Лоуэр в Англии независимо друг от друга делают записи об удачных переливаниях крови от овцы человеку. Но в последующие десять лет переливания от животных к людям были запрещены законом из-за тяжёлых отрицательных реакций.

Первый успешные случаи переливания крови от человека человеку датируются началом 19 века. Однако, есть предположение, что в предыдущие века на эмпирическому уровне были попытки переливать кровь человека или животных. Вот исходя из таких предположений в настоящую работу и попал этот эпизод.

====== Тень огненного сокола ======

Следующие два дня прошли без каких бы то ни было приключений и происшествий. И вскоре дядька Нежиловец отыскал под сводами по-весеннему благоухающего, покрытого яркой свежей зеленью леса устье знакомого притока Итиля, на берегах которого скрывалась от посторонних слишком жадных глаз деревня рода Щук. Особой радости, впрочем, лицо старика не выражало. На нем скорее проступало не осознанное пока что умом, но подсказанное многолетним чутьем предчувствие тревоги: уж больно тихо было вокруг.

Как ни мало успел повидать в своей жизни Тороп, а и он понял, что чего-то не ладно. И дело было даже не в том, что возле деревни обычно снуют верткие челны охотников и рыбаков, слышатся голоса девчонок, собирающих в окрестном лесу щавель, крапиву, остатки сладкой зимней клюквы. Над лесом висела нехорошая, неспокойная тишина. А ведь всякая тварь в эту пору года голосит, поет и стрекочет на всякий лад, прославляя весну, любовь, и самою жизнь. Нынче же только комары, стараясь изо всех сил своих прозрачных крыл, вызванивали над рекой заунывную писклявую песнь.

 — Что за напасть? — озадаченно проворчал дядька Нежиловец. — Мор что ли какой?

Вышата Сытенич бросил взгляд на шедший сзади плененный драккар. Там сейчас распоряжался Лютобор: дядька Нежиловец не пожелал покинуть свою любимую снекку, а Малов кормщик лежал в горячке с перебитыми ногами, и Мурава собиралась не сегодня-завтра одну ногу отнять. Что же до молодого русса, то он на удивление быстро восстановил свои силы и мог хоть нынче выдержать еще один поединок, да и командовать кораблем, судя по всем его ухваткам, ему было не внове. Боярин хотел сделать молодому воину знак, чтобы шел потише, но тот уже сам без излишних распоряжений велел свернуть вполовину парус и перейти на весла.

Волнение Вышаты Сытенича было понятно: на драккаре нынче находилась и Мурава. Юная льчица сочла своим долгом быть рядом с ранеными, постоянно проверяя, не стало ли кому хуже, не сбилась ли у кого повязка, не надо ли кому какого питья, мази, или припарки. Воавр и остальные девушки помогали ей.

Боярышня старалась оделить своей заботой всех, не делая различия между воинами своего отца и соседскими ватажниками. Она успокаивала мучимого жестоким раскаянием и страхом за сыновнюю жизнь Мала. Вселяла надежду в Милонега, уверяя его, что за воина с такой почетной отметиной любая красавица согласится пойти. Одергивала Тальца, который, несмотря на головную боль и тошноту, все норовил подскочить на ноги.

Единственный человек, который не дождался за эти два дня от нее ни слова, ни взгляда, был Лютобор. Сам виноват! Не стоило вновь веру ромейскую ругать. Теперь, небось, раскаивается, украдкой лаская наложенную давеча Муравой повязку на руке. Другое дело, что никакая сила не заставит упрямца признаться в том, что был неправ. Разве что в уголках глаз нет-нет да мелькнет странный блик. Или это все проделки солнца?

Стоя у правила драккара, русс внимательно смотрел на берег, зорко высматривая что-то в переплетении древесных ветвей. Обе ладьи приблизились к устью речонки, и тут уж пришел черед Лютобору делать боярину какой-то знак. Молодой воин приложил палец к губам, прислушиваясь, и все, хотя и так вели себя достаточно тихо, в момент замолчали.

Торопу показалось, что он различает в зарослях на берегу какое-то движение. Затем послышался скрип тетивы.

 — Берегись! — разом крикнули боярин и Лютобор, и в это время из лесу полетели стрелы.

Новгородцы нырнули под щиты и, негромко переругиваясь, принялись надевать брони.

Лютобор сбил на палубу не вовремя высунувшуюся из-за борта боярышню и скомандовал, чтобы прикрыли раненых.

 — Это что же Райво делает? — услышал Тороп обиженный голос дядьки Нежиловца. — Сдурел что ли на старости лет?!

Ох, и неприветливо встречала усталых путников дружеская заводь. Ощерилась зубами нескольких десятков хищных щук. Гридни подняли луки, готовясь ответить. Стрелять на звук им было не внове: в прежние годы Вышата Сытенич ходил и на чудь, и на емь, и на сумь, и далеко не везде его встречали как друга. Однако боярин сделал знак опустить луки. Он распрямился во весь рост и, не надевая брони, видимый для каждого из лесных стрелков прошел на нос ладьи и медленно отстегнул от пояса ножны с мечом как знак добрых намерений.

 — Дед Райво! — позвал он тишину. — Это я, боярин Вышата. Али не признал?

В зарослях произошло какое-то движение. Ветви приподнялись, и к реке спустился невысокий сухонький старичок, копия дедушки Чекленера, отца Тороповой матери. Длинные изжелта-белые пряди обрамляли его скуластое морщинистое лицо, седая борода спускалась до самых колен. Подслеповато прищурив бледно-голубые, бывшие некогда ослепительно лазоревыми глаза, он некоторое время смотрел то на безоружного новгородского вождя, то на драккар, потом удивленно промолвил:

 — Вышата Сытенич! Ты ли это?

— Как видишь.

Боярин по-прежнему неподвижно стоял на носу, обратившись лицом к лесу, чтобы все, кто укрылся в зарослях, могли разглядеть, что он не оборотень, не обманка, не бесплотное порождение злокозненной нави.

 — А на том корабле кто?

 — Люди мои.

В выцветших глазах старейшины отразилось сразу три чувства: удивление, недоверие и затем ликование. Они смешались, сменяя одно другое, и потому лицо деда Райво, точно небо в ветреный, облачный день, то хмурилось, то прояснялось, пока, наконец, не просияло окончательно.

Боярин, впрочем, на эту радугу настроений не обратил или сделал вид, что не обратил, никакого внимания. Он подождал, пока старейшина осмыслит его слова, а затем невозмутимо продолжал:

 — Вот, хотели зайти к тебе в гости: в баньке попариться, пару деньков отдохнуть, а ты нас стрелами встречаешь. Может нам, пока не поздно, уйти? Скажи, что не ко двору пришлись. Я обиды держать не буду.

Дед Райво замахал на него руками и замотал головой, так, что его долгая борода распалась на множество прядей. Он не стал ее приглаживать. Вместо того, зычно, как умеют только финны — жители непроходимых лесов, свистнул. На берегу тотчас появился вихрастый парнишка верхом на прирученном лосе. Дед Райво что-то сказал ему по-мерянски, и тот исчез в зарослях. Тороп разобрал, что старейшина распорядился вернуть баб и детишек из лесного убежища в деревню и срочно готовить для дорогих гостей угощение и баню.

Вслед за гонцом из зарослей показались верткие финские челны, наполненные крепкими белоголовыми охотниками. Наряду с Щучанами в них сидели незнакомые новгородцам парни и мужи, как оказалось жители деревень, стоявших выше по течению. Охотники улыбались и приветливо махали руками, однако находящиеся при каждом тяжелые топоры да луки, с тулами, полными стрел, говорили о том, что гостям иного рода нежели Вышата Сытенич пришлось бы здесь нелегко.

Ручной лось гонца, точно скачущий по волнам конь Одина, вероятно, имел две пары запасных ног: когда ладьи, сопровождаемые челнами, подошли к Щучьей Заводи, там уже вовсю кипела работа. На берегу топили баньку, и курился добрый дымок. Хлопотливые бабы срочно собирали для дорогих гостей самую лучшую снедь, а светлокосые девчонки в берестяных венчиках, забыв о том, что их позвали помогать, вместе с любопытной ребятней крутились на берегу и во все глаза пялились на ладных боярских гридней и их соседей.

Новгородцы отдали должное и мерянским красавицам, и щедрому угощению, но прежде всего, не заходя в деревню, отправились на буевище. Следовало предать земле павших в бою. К счастью, за прошедшие два дня благодаря неусыпной заботе Муравы их число не увеличилось.

Совершив погребальный обряд, воины долго и с наслаждением парились в знаменитой на всю округу баньке. Дед Райво водил приятельские отношения с Банником, и потому пар у него был всегда сухим, обжигающим только ноздри, прогревающим самые простуженные кости и на редкость легким. И только очистив тела и души от скверны убийства и присутствия смерти, отрезав алчущим мести душам датчан всякий доступ к человеческому жилью, новгородцы, наконец, сочли возможным войти в деревню.

По давно заведенному обычаю угощение накрыли в доме старейшины. Шедшие на битву, а попавшие на пир охотники из соседних деревень тоже пожаловали к столу. Их оружие заняло свое место на стенах рядом с оружием хозяев и новгородцев.

 — На кого же вы это все приготовили? — с улыбкой спросил Вышата Сытенич, разглядывая ощеренные стрелами тула и недружелюбно ухмыляющиеся во всю ширину отточенных лезвий тяжелые топоры. — Уж не на нашего ли знакомца Бьерна Гудмундсона? Чем он вам не угодил?

Тут разом заговорили все, заговорили возмущенно и громко, перебивая друг друга, путая мерянские слова и словенскую речь. Так говорят о наболевшем, о свежей, еще не изглаженной временем обиде.

Меряне, также, как и мурома, и их славянские соседи вятичи вот уже не одно поколение платили дань хазарам, как еще при дедах было заведено. Сборщики дани приходили из степи, забирали что положено и уходили обратно в степь. Однако в этот год вместо знакомого темнолицего тиуна в ближайшие к Щукам деревни пожаловал со своей ватагой Бьерн.

Наложенной хазарами дани ему и его хирдманам показалось мало, и он потребовал, чтобы дали вдвое больше, а то, дескать, не хватает на прокорм ему и его дружине. Меряне пытались протестовать, но из этого не вышло толку: что могли сделать необученные ратному делу, почти безоружные охотники против матерых головорезов. Викинги только побили их и сами взяли то, что пожелали: где меха, где серебряные и золотые украшения, а где и девчонок, которые показались краше других. А в деревне Утки, где кто-то из охотников ранил одного из Бьерновых людей, вспороли старейшине брюхо и заставили шагами измерить длину собственных кишок…

 — Мы решили не дожидаться подобной напасти, — подытожил повествование сородичей дед Райво. — Собрали мужчин со всех окрестных деревень, вооружились чем смогли да устроили засаду, как наши предки делали. Да ты нас, хвала Куго-Юмо, опередил.

Старейшина посмотрел на Вышату Сытенича с глубокой благодарностью, потом вздохнул, и глаза у него сделались виноватыми, как у умной собаки, которая в пылу горячей драки нечаянно укусила хозяина.

 — Ты уж, батюшка боярин, не серчай на нас глупых, что так неласково по-первам встретили, — продолжал он. — С нами там Утичи стояли. Они как увидели пестрый корабль, так, не дожидаясь приказа, стрелять начали.

 — Да уж, — проворчал в седые усы дядька Нежиловец. — После того, что датчане у них натворили, сдержаться трудно. А я-то, старый дурень, еще надеялся с этими нелюдями дело миром решить.

Вышата Сытенич обвел внимательным взглядом собравшихся в доме охотников.

 — А ну-ка храбрецы! Кто из вас пришел из деревни Утки?

Парни и мужи притихли. С новгородским вождем ссориться не хотелось, чай второй раз он отвел от деревни беду. Но не выдавать же сородичей на расправу.

Вышата Сытенич все понял, по достоинству оценил тихую храбрость робких лесовиков, и в его синих глазах загорелись лукавые огоньки.

 — Ну что притихли? — усмехнулся он. — На реке вы показали себя куда более бойкими. Вон, какой страх на моих людей навели, они, чай, до сих пор опомниться не могут.

В золотисто-рыжеватых и русых бородах охотников замелькали робкие улыбки. Поверить в то, что деревенские жители напугали отчаянных мужей, только что в капусту порубивших озверелый датский хирд, они не могли. Стало быть, боярин шутит, а значит настроение у него хорошее. К тому же вся округа знала, что Щуки не видали от него ничего, кроме добра.

Гости расступились, и к боярскому месту протиснулись четверо коренастых парней, похожих друг на друга одинаковыми «уточкой» носами. Они заметно нервничали, то и дело облизывая, пересыхающие губы.

Вышата Сытенич пристально посмотрел на них, и лицо его посерьезнело.

 — Когда вернетесь домой, — сказал он. — Сходите на могилу своего старейшины. Скажите ему, пусть спит спокойно. Мы видели, какого цвета у Бьерна и его людей потроха.

Новгородцы прогостили в Щучьей Заводи три дня. Парились в бане, отдыхали, долечивали раны, покупали у хозяев меха, обменивая их на товары новгородской земли. Белен с приятелями ходил на охоту, но, увы, ничего не добыл. Зато пятнистый Малик каждый день притаскивал из лесу по полудюжине зайцев и тетерок, а один раз на виду у всех с одного прыжка завалил вышедшую в недобрый для нее час на лесной прогалок легконогую косулю. Мерянские охотники, глядя на пятнистое диво, только в затылках чесали: вот кабы также приручить лесную кошку рысь. А их неугомонные сынишки целыми днями не давали Лютобору прохода: дай котика погладить!

Охотников же помоложе больше привлекало диво иного рода. Всеми правдами и неправдами они пытались проникнуть в примыкающую к дому старейшины просторную клеть, в которой разместились раненые, ибо только там в эти дни удавалось увидеть новгородскую боярышню. Лесные жители заглядывали внутрь и выходили с ошарашенным видом: «Нешто бывает на свете подобная красота»?!

Дед Райво, видя это, только белой головой качал да в шутку пенял боярину:

 — Совсем головы потеряли, точно туры по весне. Что делать с ними буду, когда свою красу ненаглядную увезешь?

 — Ничего, дай им только срок, — отшучивался Вышата Сытенич. — Жены да невесты их быстро в чувство приведут. Следи только, чтобы обошлось без жертв.

Про жертвы боярин, впрочем, говорил зря: мерянские девчонки и сами думать забыли про своих неотесанных лесовиков и вовсю расставляли сети на залетную дичь. Мурава же наоборот по своему обыкновению лишний раз от работы глаз не поднимала: тех, кто более всего пострадал в битве, решили оставить на попечении Щук, и боярышня хотела сделать все, чтобы уход за ними оказался для радушных хозяев как можно менее обременительным.

Помощь требовалась не только людям: Малова ладья нуждалась в основательном и продолжительном ремонте. После тщательного ее осмотра купец оставил всякую надежду на торг в хазарской земле и вернулся в клеть, чуть не плача, с тяжелым сердцем подсчитывая убытки. Увидев боярина, он воззрился на него с мольбой:

 — Вышата Сытенич, соседушка! Выручи еще раз меня невезучего!

 — Что случилось?

 — Товар у меня пропадает: товар красный, недешевый; зуб рыбий; скоры, мед. Возьми его, соседушка! Прибыль себе оставишь, а мне хоть бы свое вернуть!

 — Да как же я его возьму-то? — озадаченно проговорил Вышата Сытенич. — У моей ладьи трюм раза в два меньше и весь забит.

 — Так у тебя же нынче два корабля! — не понял его Мал. — Датчанин вон, какой вместительный оказался, еще и место свободное осталось. И кормщик у тебя теперь второй есть, дай Велес ему здоровья.

Он указал на сидевшего неподалеку Лютобора. Русс зашел в клеть проведать Соколика. Купеческий сын привязался к нему как к родному и иначе, чем братом, не называл. Лютобор подбадривал юношу. Рассказывал, как сам во время осады Хандака неосторожно подставил грудь под арабскую сулицу. Показывал две небольших, но не ставших от этого менее страшными отметины на груди и на спине.

Боярин вопросительно посмотрел на молодого воина:

 — Что скажешь? Не надоело ли еще на непочетном месте сидеть?

Лютобор равнодушно пожал плечами.

 — Твоя воля, вождь, — спокойно ответил он. — Оставишь на весле — буду грести, определишь к кормилу — поведу драккар, мне не привыкать. Да только, окажись я на твоем месте, в хазарскую землю на этом корабле ни за что б не пошел.

 — А чем плох тебе корабль?

 — Корабль-то хорош, — недобро усмехнулся русс. — Только владыки у его прежних хозяев нехороши. Как начнут спрашивать, что с их данью да ее сборщиками стряслось, так весь товар как виру и заберут, да еще и с головами в придачу.

 — Спаси Велес! — в ужасе проговорил купец.

Вышата Сытенич обнажил зубы в улыбке.

 — А Бьерн Гудмундсон, похоже, был прав, — заметил он, с прищуром глядя на Лютобора. — Советы давать ты мастер! Только в отличие от ютландца, я, пожалуй, им последую.

Он повернулся к Малу:

 — Ну, что скажешь?

Гость робко, заискивающе улыбнулся.

 — Да вот я подумал, Вышата Сытенич, зачем я буду тебе лишнюю мороку устраивать. Товар мой за год вряд ли испортится, а по весне я его и сам продам.

Такого ответа Вышата Сытенич и ждал. Он переговорил, о чем хотел с Муравой и собрался уже уходить. Но тут на пороге клети появился Твердята.

Вид у парня был, как у бедового воробья, чудом выбравшегося из кошачьих когтей: нос расквашен, одежда порвана, под глазом наливается лиловый синяк.

 — Кто это тебя так? — участливо спросил, находившийся все эти дни при раненых, Тороп.

Твердята посмотрел на него зверем.

 — Хочешь знать? Да? — прогнусавил он, вытирая кровавую юшку. — Да родичи твои мерянские, лягушки болотные.

 — А ну-ка пойди сюда! — окликнул гридня Вышата Сытенич. — Кто тебе беспутному дал право наших друзей и хлебосольных хозяев задирать? Белена тебе, что ли мало?

 — Нет здесь больше друзей! — едва не расплакался гридень. — Остались лишь щуки зубастые да волки рыскучие! Только что гонец прискакал. Наш князь стоит с войском у границ мерянской земли!

Лютобор одним кошачьим прыжком оказался у двери. Остальные, кто мог ходить, потянулись за ним.

Тихая Щучья Заводь нынче бурлила и кипела, как грозный рокочущий водопад. Кричали испуганные дети, голосили бабы, мужи-охотники возбужденно потрясали топорами и луками. Какие-то горячие головы уже выкатывали из домов напоминающие бочонки мерянские лари-укладки — закапывать добро и прятаться в лесную крепь.

Вышата Сытенич нашел глазами своих людей и удовлетворенно провел рукой по сивой бороде. Все-таки не зря он их учил. Кроме Твердяты все сразу сообразили, что делать надобно. Большинство без кольчуг, но при оружии стояли около кораблей. Остальные и среди них Лютобор сплотились возле клети: в случае чего прикрыть раненых.

Волоча за собой растерзанного Твердяту, боярин продрался сквозь толпу.

— Что здесь происходит? — возвысив голос, спросил он. — Почто, хозяева дорогие, моих людей обижать вздумали?

Дед Райво опустил очи долу:

 — Нет, Вышата Сытенич, у нас более мира с Русью! — горестно проговорил он. — Ваш князь примучить нас собрался. Дани требует!

— А велика ли дань?

 — Как обычно, по щелягу с сохи, по белке с рала.

 — Тогда в чем же дело? — удивленно повел бровью боярин. — Али Куго-Юмо на землю вашу разгневался, дичь в лесу перевелась, оскудела рыба в море, снедь в закромах иссякла?

«Ай да боярин! — подумал Тороп. — Сразу видно не первый год с лесными жителями общается. Даже речку по мерянскому обычаю морем назвал»!

 — Не с чего Куго-Юмо на нас гневаться, — продолжая разглядывать свои мягкие сапоги, отвечал Щучий старейшина. — Есть и зверь в лесах, и рыба сетей не избегает. Да только как же мы станем платить русскому князю дань, — впервые поднял он наполненные немой мольбою глаза. — Когда уже даем мы дань хазарам?

Лицо Вышаты Сытенича сделалось суровым, в синих глазах появился лед.

 — Хазарам, говоришь? — переспросил он. — А за что ты им платишь, Райво, за какую такую особую заботу? Где, спрашивается, они были пятнадцать лет назад, когда урманские разбойники решили твои дворы грабить. По чести сказать, я тогда вмешался только потому, что имел большой зуб на Олафа Горбатого. А кого они в этот год дань собирать в твой край прислали? Думаю, не от большой любви ты Бьерна Гудмундсона с луками да топорами поджидал!

Среди умений, необходимых хорошему вождю, не на последнем месте стоит искусство красно говорить, воодушевляя своих воинов перед битвой, увещевая противников, когда можно решить дело миром. Вышата Сытенич им владел в полной мере. И верно потому, что слова его шли от сердца, они почти всегда достигали своей цели.

Так вышло и на этот раз. Сначала по Заводи пробежала легкая рябь, потом началось небольшое волнение, затем дошла очередь и до волн. Щучане загомонили, зашумели, послышались возмущенные голоса:

 — Правду говорит боярин!

 — За что мы их кормим, окаянных?

 — Мало того, что никакой заступы от них никогда не видели, так они еще в этот год прислали разбойников и душегубов дань собирать!

— Не хотим хазар! Не станем им больше дань давать!

 — А ежели придут, так у нас есть, чем их встретить!

И в воздух вновь взметнулись луки и топоры.

Дед Райво замахал на сородичей старческими иссохшими руками:

 — Сохрани Куго-Юмо от подобной беды! Вы с кем воевать собрались, чада неразумные?! Мы от полсотни воинов не чаяли отбиться, а у кагана их тьмы! Не видали от хазар заступы против ворогов. Да разве мы дань даем, чтобы они за нас заступались? Нешто не ведаете, что все от них откупаются, чтобы от них самих заступу иметь! Как же можно хазарам дани не давать?!

 — А Святославу отказать еще страшнее! — возразил старейшине один из вятших мужей. — Он сын Ольги, а она знала, как застать лесных жителей врасплох, еще когда нынешний воитель под стол пешком ходил. Помните, как она расправилась с древлянами? Как бы с нами подобного не приключилось!

 — Что ты, что ты! — плечи старейшины передернул озноб, словно на него неожиданно дохнуло могильным холодом, глаза раскрылись так широко, что он стал похож не на щуку, а на карася. — Сам знаю, что и русского князя прогневать страшно! — дед Райво с силой дернул себя за бороду. — А коли давать и Руси, и хазарам, — понурив голову, продолжил он, — так и без портов остаться недолго! Вышата Сытенич, благодетель наш! — по впалым щекам старейшины текли медленные старческие слезы. — Скажи, что делать нам горемычным, как от ворот своих беду отвести?

Вышата Сытенич еще больше нахмурился.

 — Что делать, что делать, — проворчал он. — Ты старейшина, тебе и твоим людям решать. А я знаю только одно. Половина из того, что бают про Ольгу и древлян — сказки, другая половина — выдумки! Мы с дядькой Нежиловцем были там и как-то не припомним, чтобы кого-то в землю живьем закапывали или в бане жгли. Про побоище это правда, но древляне, чай, князя нашего убили. На месте Ольги любой захотел бы отомстить. Вы, насколько мне известно, людям русским никакого зла пока не причиняли, стало быть, князю нашему не за что на вас гневаться. А коли дани потребует, так дайте ему в этот год то, что для хазар приготовили: Бьерна уже нет, а других сборщиков каган в этот год вряд ли пришлет.

 — А потом?

 — Потом видно будет. Год — срок не малый. Кто знает, что случится. А вдруг князь Святослав уговорит царя Иосифа уступить ему дань!

Деревня вновь заволновалась: как русские князья уговаривают, всем было отлично известно, и потому многие глаза загорелись безумной надеждой. Вышата Сытенич сделал вид, что не замечает этих взглядов. Брови его продолжали хмуриться, но лед в глазах начал таять:

 — Думай, Райво! — сказал он, выразительно глядя на старейшину. — А я тебе еще пятнадцать лет назад говорил: кабы у тебя здесь крепость стояла, а в ней жили люди княжеские, ни полосатые урманские паруса, ни пестрые хазарские халаты были бы тебе не страшны!

Гонец отдохнул ночь и ускакал обратно, унося с собой боярский совет. Вслед за ним пустились в путь и новгородцы. Вышата Сытенич поддался-таки на уговоры соседа и согласился, пусть даже в ущерб себе, взять часть Малова товара. Надо же было хоть как-то утешить несчастного купца, которому нынче приходилось рассчитывать только на милость Щук. Лесные жители, конечно, пообещали, что бы ни случилось, не оставлять своей заботой раненых, но мало ли что может произойти, если в окрестностях деревни появится грозный Святослав.

Эта же мысль была написана и на изборожденном морщинами лбу старейшины. Его люди по давно заведенному обыкновению собирали боярина в дорогу, снося к берегу мешки с зерном, корзины с мягкими, еще не успевшими зачерстветь хлебами, сыры, связки вешенных грибов и вяленого мяса. Дед Райво ходил между них, и вид у него был настолько потерянный, словно отпускал в далекий путь не прохожих, пусть даже и не совсем чужих, но все же сторонних людей, а родную плоть и кровь, надежу и опору, которой крепнет от года к году род.

Что поделаешь, такова доля старейшины отвечать за все, болеть душой за всех.

Вышата Сытенич тем временем прощался с Малом. Купец больше ни на что не жаловался, а только благодарил. Вышата Сытенич на какие-то слова кивал головой, на какие-то отшучивался, а потом вдруг взял Мала за локоть здоровой руки и отвел в сторонку.

 — Ты вот, что, соседушка, — негромко проговорил он. — Держи все-таки драккар наготове. Мало ли что случится. Вниз по Итилю на нем действительно лучше не ходить, но до Новгорода эта посудина и тебя, и твоих людей запросто довезет!

Что мог на это ответить Мал?

Боярин оставил его и подошел к деду Райво. Почтенный старец хмурился, кряхтел, растирал изведенные ломотой натруженные пачленки.

 — Почто журишься, старинушка. Не на век, чай, расстаемся.

 — Кто знает, Вышата Сытенич, кто знает.

 — Ты это о чем? — нахмурился боярин. — Нешто опять о Святославе? Сказано тебе, не станет он людей мирных трогать, чай он сокол огненный, а не коршун! Да и люди русские, гости новгородские у тебя здесь остаются, найдут, что княжьим кметям сказать.

— Так-то оно так, — грустно улыбнулся старейшина. — А все равно боязно. Вот кабы ты, Вышата Сытенич, словечко за нас своему грозному князю замолвил, куда бы как хорошо было!

— Да какое словечко? — удивился Вышата Сытенич. — Я, брат, ведь совсем в другую сторону иду. Да и как я узнаю, где нынче князь. Что я его буду с ладьей по здешним корбам да болотам разыскивать?

Дед Райво обреченно кивнул и совсем понурил свою седую голову. Он побрел было прочь, подметая долгой бородой дорожную пыль, когда его кто-то окликнул.

Лютобор русс спускался по сходням, зажав в руке какой-то предмет, при ближайшем рассмотрении оказавшийся небольшим, только мясо на пиру резать, кинжалом. Простые кожаные ножны скрывали остро отточенный клинок франкской закалки. Навершие рукояти украшал крупный кусок драгоценного северного янтаря, которому рука искусного мастера придала сходство с головой пардуса. Сразу видно — вещь дорогая, и, может быть, памятная.

 — Когда придут княжьи люди, покажешь им это, — пояснил Лютобор, вручая кинжал старейшине. — Если спросят, откуда, скажешь, Хельгисон кланяться велел. Ну, а уж если и это не поможет, значит, сильно вы своего Куго-Юмо прогневали.

Дед Райво недоверчиво посмотрел на молодого воина, потом перевел глаза на Вышату Сытенича. Тот утвердительно кивнул.

Уже скрылись из виду окруженные лесом дома Щучьей заводи, уже Великий Итиль поманил путешественников своей убегающей за горизонт синей далью, а на палубе снекки все не стихали споры: что же передал Лютобор старейшине и почему имя его отца должно возыметь такое действие на суровых княжеских людей.

Тороп эти разговоры слушал, но мысли его блуждали совсем в других краях. Три дня, проведенные среди сородичей, всколыхнули в его душе такие чувства и переживания, которые, казалось, навсегда были погребены под плотной коркой спекшегося пепла. Разговаривая с Щуками на языке матери, он смаковал на губах каждое слово, как когда-то в безвозвратно ушедшем прошлом смаковал только что вынутый из печи хлеб, помнящий тепло материнских рук. Матушка, матушка, где ты теперь?

Накануне вечером Торопу удалось поговорить с гонцом. Молодой охотник второй год жил женихом в роду Чирков, а к этому роду мать и принадлежала. Свадьбу должны были сыграть еще осенью, но веселье пришлось отложить, так как дедушка Чекленер надолго заболел, узнав о горькой судьбине, выданной замуж к вятичам дочери, и ее родни.

Тороп вначале хотел передать деду весточку о том, что жив, но потом передумал: много ли радости старику узнать, что любимая дочь и ее сын живут холопами у чужих людей. Другое дело приехать в гости на добром коне или длинном корабле, красуясь нарядной одеждой боярского ватажника, да подарков из-за моря привезти. Говорят, свободу можно не только выкупить за серебро, но и заработать верной службой. Не даром в шахматах, игре древней и мудрой, которой сам боярин не брезговал, есть правило про простого смерда ратника, который, пройдя через все преграды и опасности поля бранного, у врат захваченного вражьего града становился вождем. Вот кабы и у людей так выходило почаще!

Комментарий к Тень огненного сокола Коллаж к главе https://vk.com/album-148568519_254305590?z=photo-148568519_456239562%2Falbum-148568519_254305590

====== Великий Булгар ======

По круглому серебряному полю скакал всадник в дорогих одеждах. Его гордую голову украшал светящийся драгоценными камнями венец, ноги, обутые в сапоги с загнутыми носками, упирались в резные стремена. Тонконогий, долгогривый конь, повернув лебединую шею, любовался, как седок натягивает тугой лук.

Искусна была работа мастеров из-за моря Хвалисского. Как живой сидел всадник на коне, и, казалось, сделай конь один шаг — разомкнется граница серебряного блюда, и помчатся конь и седок по вольной степи. А рядом с дивным блюдом лежали кинжалы с рукоятками в виде птичьих голов, женские украшения, конская упряжь с кистями и бубенцами, треноги, кубки, светильники и множество другой утвари и оружия, предназначение которых не всегда можно было разгадать. В царский град Булгар серебра свозилось с разных земель так много, что и град, и самих булгар знали в других землях как серебряных. В Булгаре пересекались пути купцов, идущих по Итилю вниз к морю Хвалисскому и поднимающихся в верхнее течение реки, держащих путь в земли славян, варягов и руссов, идущих в Великую Пермь, или в края урманские. И весело было ходить меж рядов тем, у кого за поясом звенело серебро, тем, кто присматривал и покупал уборы для жен и дочерей, кто менял меха и мед на звонкие дирхемы. Но и тому, кто серебра отродясь в руках не держал, тоже горевать не стоило: за погляд денег не берут: любуйся работой искусных умельцев сколько влезет. Рассказов о ней, да о людях чудных заморских на полжизни хватит!..

 — Эй, глядите-ка! Не наш ли это Драный к узорчатой кузни примеривается? Никак покупать собрался!

 — Уж Драному и впрямь впору кузнь покупать! Если его самого продать вместе со всеми потрохами, может и наберется на дырочку от золотого кольца!

Тороп обернулся. Ох, и остры же языки у новгородских парней! Впору изо рта вынимать, да в ножны класть, никакого иного оружия и не надобно!

Примерно с десяток человек из дружины Вышаты Сытенича и сам боярин прохаживались возле соседнего ряда, с интересом разглядывая украшенные зернью и жемчугом причудливые фибулы и височные кольца, примеряя на вес изящные кинжалы с чернеными рукоятками. Там же мерянин увидел Мураву и ее верную прислужницу. Девушки рассматривали драгоценные уборы, разложенные под шатрами смуглых, чернобородых купцов, и весело переговаривались.

Завидев красу-боярышню, торговцы вдвое громче обычного принимались драть глотки, расхваливая свой товар. Им вторила Воавр. Падкая на всякие безделушки корелинка заливалась соловьем, уговаривая Мураву что-нибудь купить. Тороп уже заметил, что корелинке все одно было в радость, себя ли украшать, хозяйкиной ли красой любоваться. Да и как тут не радоваться! Нешто найдется такой, кого оставит равнодушным драгоценное серебряное кружево, кого не зачарует бесконечное плетение кованого орнамента!

Впрочем, был на торжище один человек, которого дорогое узорочье совсем не занимало. Лютобор русс, сопровождаемый своим верным Маликом, совсем не глядел на товары заморских купцов. Спокойный и невозмутимый, воин следовал за боярышней, оберегая девушку от людской толчеи. Не подходя к Мураве ближе, чем на шаг, русс не позволял и кому-либо другому приблизиться к красавице. Временами он бросал по сторонам быстрые, внимательные взгляды, не упуская ничего из происходящего на торгу, и при этом, не отказывая себе в удовольствии лишний раз без помех вдоволь налюбоваться боярышней.

Ну и дерзок же был Лютобор! Нешто это боярин поручил ему присматривать за дочерью? Пару дней назад, не смущаясь тем, что все его имущество нынче помещается в дорожной котомке, русс таки подошел к боярину со сватовством. И Белен, а также прочие, кто надеялся от души повеселиться после того, как Вышата Сытенич прогонит наглеца, были сильно разочарованы — веселого позорища не вышло.

Что ответил боярин не осталось тайной, да и чего тут было скрывать. Все знали, что молодец Вышате Сытеничу ох как по душе. С дочери боярин воли не снимал, однако попросил ее подумать. Потому, верно, после разговора с отцом девица долго сидела, внимательно глядя на желтые, испещренные мелкими, похожими на жучков значками листы священной для всех сторонников ромейской веры Книги, словно надеялась там отыскать ответы на мучившие ее вопросы.

Когда же вечером Белен начал говорить во всеуслышание, что, дескать, стрый Вышата совсем из ума выжил, скольким именитым мужам отказал, чтобы просватать дочь за татя лесного, Мурава покинула свой чердачок, и провела остаток вечера на берегу с мужами. Да еще после ужина попросила дядьку Нежиловца уступить свое место Лютобору, дескать, захотела послушать рассказы о дальних странах, да походах вдоль и поперек виноцветного моря. Белену ли решила досадить, батюшку ли послушанием порадовать. А может, отыскала-таки какую мудрость в святой Книге: Христос, чай, завещал своим последователям терпеть и прощать!


Когда Тороп приблизился к новгородцам, Воавр уговаривала Мураву купить массивный серебряный венец франкской работы.

 — На что он мне! — отшучивалась та. — Он же тяжелее батюшкиной кольчуги.

Пожилой торговец-франк посмотрел на девушку с отеческой укоризной, а затем поднял в воздух указательный палец и сладким голосом бахаря, приглашающего совершить с ним увлекательное путешествие к молочным рекам с кисельными берегами, произнес:

 — Знаю, красавица, что тебе по вкусу придется!

Он нырнул в недра своего шатра и извлек оттуда нечто настолько легкое и изящное, что казалось выкованным из лунного света древними альвами, которых урманские басни называли первейшими мастерами по злату и серебру. Драгоценный венец ромейской работы был щедро усыпан жемчугом и украшен перегородчатыми эмалями, изображающими диковинные растения и невиданных птиц. Такие же птицы смотрели с подвесок-колтов, спускающихся с венца на длинных жемчужных нитях.

 — Ух, ты! Красотища-то, какая! — восхищенно воскликнул Путша. — Глядите-ка! Птицы райские!

Лютобор покачал золотоволосой головой:

 — Похожий убор я видел в Царьграде только у императрицы Феофано.

 — Ромейские мастера, чай, не только для басилевса работают, — хитро подмигнул ему торговец.

— Ты видел императрицу Феофано? — просиял Путша.

Тороп уже заметил, что молодой гридень просто обожал разговоры про все необычное, будь то рассказы о райских кущах, или повествования о властителях земных.

 — А правду бают, что краше нее нет никого во всем белом свете?

 — Про Феофано много что говорят, — усмехнулся Лютобор. — Да только речи те не всегда от чистого сердца ведутся. Да и в отношении красоты, я бы, пожалуй, поспорил. Феофано, конечно хороша, но против вашей боярышни она, как серая уточка против белой лебеди.

 — Нашел, Путша, у кого спрашивать! — хохотнул Твердята. — Ты бы еще у Тальца спросил. Он бы точно сказал, что во всем мире нет женщины краше его рыжей корелинки.

Торговец, меж тем, с поклоном протянул Мураве венец:

— Не откажись примерить, красавица. Позволь хоть взглянуть, стоила ли эта вещь того, чтобы ее из-за моря везти.

Даждьбог весть, как там выглядела в своем уборе ромейская царица, тезка Муравы. Но когда райские птицы закружились над высоким челом новгородской боярышни, когда серебряные колты упали на ее высокую грудь, а жемчужные нити, оттененные вороным блеском долгой косы, обрамили прекрасный лик, даже купец, видевший на своем веку немало диковинного, не сумел сдержать восторженный вздох. Да и сама девица, не особо охочая до всяких там побрякушек, поглядев на себя в серебряное зеркало, аж зарделась от удовольствия.

 — Ой, матушка, Царица Небесная! — всплеснула руками Воавр. — С тебя, госпожа, нынче только икону писать да Храм Божий украшать!

Лютобор в волнении так стиснул пальцами загривок Малика, что обиженный зверь укоризненно заворчал.

 — С твоей госпожи, — воскликнул он, — и безо всяких уборов иконы писать лепо и в песнях ее красоту воспевать. Но кабы она согласилась принять этот венец от меня в подарок, я бы вместо всякой иконы денно и нощно молился на нее.

Красно сказал Лютобор, и, верно, какая другая девка от подобных речей зашлась бы в сладкой истоме, не особо задумываясь, сумеет ли молодец выполнить свое обещание али нет. Мурава же услышала в словах воина только новую хулу своей веры.

 — Грех такое говорить! — строго одернула она его. — И грех такие речи слушать! Коли тебе в самом деле серебра некуда девать, отнеси его в храм! Авось, Господь простит беспутные твои речи. А что до венца, так он мне вовсе не люб!

И она совлекла со своей главы убор, да с такой поспешностью, словно был он свит из ядовитых змей.

Лютобор едва сумел сдержать стон: больно жалит змея подколодная любовь.

Тороп подумал, что какие бы чувства ни обуревали нынче красавицу и молодца, лучше дать им обоим с этими чувствами самим разбираться. Так же решили и прочие парни. Путша, правда, по своему обычному недомыслию застрял, было, рядом с торговцем, продолжая глазеть на венец, но Твердята довольно ощутимо ткнул его в бок и потащил за собой поглядеть, чем заняты на торжище прочие новгородцы.


Блеск серебра и сверкание дорогих самоцветов манили к себе, как вода в жаркий полдень, и кружили головы не хуже крепкого меда. Те, у кого кошельки оказались потолще, похоже, торопились их развязать.

Черноусый Талец о чем-то оживленно рядился с одним пухлым и низколобым булгарином. Обычно сдержанный и немногословный новгородец сыпал словами, как горохом, и бурно жестикулировал. Купец, не собираясь ни в чем уступать, размахивал руками раза в четыре живее, а говорил так быстро, что трудно было понять: по-булгарски ли, по-словенски ли он лопочет или на обоих языках сразу. Среди новгородцев ходили слухи, что Талец подошел-таки к боярину с разговором о выкупе за Воавр, говорили, что он собирается, несмотря ни на что, если позволит Вышата Сытенич, взять девчонку себе в жены. Видать, эти разговоры были не пусты, и нынче парень решил приглядеть подарок для суженой.

Подойдя ближе, Тороп увидел, что внимание новгородца привлекла небольшая серебряная привеска, какие обычно носят на груди женщины и девки. Искусный мастер выполнил привеску в виде утицы, держащей в клюве яйцо. Драгоценная зернь, напаянная на привеску, выглядела совсем, как всамделишное оперение, прикрепленные к лапкам и хвосту птицы бубенчики звенели задорно и весело. Как известно, для мерянина, весина или корела нет оберега дороже птицы, когда-то снесшей яйцо на колене великого Венъянейменена. Лучшего подарка для Воавр не сыскать.

Талец, похоже, понимал это не хуже мерянина, однако, вся загвоздка заключалась в том, что, хоть привеска и стоила того, чтобы ее купили, хорезмская зернь даже в Булгаре ценилась баснословно дорого, а серебра у Тальца водилось не так уж много. Пожалуй, так купишь невесте подарок, а платить за девицу выкуп будет уже нечем. Новгородец пытался торговаться, но купец ни за что не хотел уступать.

В поведении этого булгарина сразу что-то насторожило Торопа. Уж чересчур много болтал он о том, как вез эту привеску из самого Хорезма, слишком уж цветисто и красочно описывал опасности, выпавшие на его долю. При этом его мелкие маслянистые глазки так и шныряли по сторонам, иногда съезжая к самой переносице, лишь бы избегнуть встречи с взглядом собеседника. Оставив Мураву на попечении отца и дядьки Нежиловца, к новгородцам подошел Лютобор. Немного послушав болтовню торговца, русс поинтересовался, о чем идет торг.

 — Да вот, хочу цену сбавить, — пожаловался Талец, — а он заладил, что у других гостей хорезмская зернь в два раза дороже стоит.

 — Правильно он говорит, — подтвердил Лютобор. — Так-то ведь хорезмская! А эта утица никуда дальше Булгара и не плавала. Да и не зернь это вовсе. Погляди, — он взял привеску из рук удивленного Тальца. — Настоящая хорезмская зернь похожа на стерляжью икру или хорошо обмолоченное зерно, сказывают, на работы настоящих мастеров даже птицы, бывает, слетаются, пытаются клевать. А эти зерна, будто кто-то хорошо придавил. Да еще по краю полоса идет — след от формы. Сразу видно, отливали по глиняному, или восковому образцу.

Торговец, увлекшийся собственным рассказом о том, как в одиночку отбивался от десятка разбойников-огузов, не сразу заметил, что от него отваживают покупателя. Когда же он ненадолго заглянул из огузских степей обратно на торжище, то пришел в неописуемую ярость. Набрав в легкие побольше воздуха, он собрался, было по всем правилам базарной науки откостерить умника, посмевшего усомниться в его честности, но, посмотрев на Лютобора, вдруг осекся на полуслове.

Его раскрасневшееся в пылу вдохновенного повествования лицо внезапно побледнело. Испуг неузнаваемо изменил и обезобразил его и без того не очень-то привлекательные черты. Толстое брюхо и бесчисленные подбородки затряслись мелко и часто, словно все двенадцать трясовиц разом нагрянули к нему в гости. Неожиданно гибко согнув в льстивом поклоне спину, купец подобострастно залепетал:

 — О, мой добрый господин, возможно ли это? Какая честь для меня видеть тебя в добром здравии в великом граде Булгаре. Надеюсь, ты не забыл тех скромных услуг, что я имел честь оказать твоей милости, а также Великому князю, да будут дни его долги, да прольется дождь ему под ноги, да осветит солнце его путь и путь моего благодетеля!

Было похоже, что торговец забыл не только о созданных его воображением огузских разбойниках, но и о сегодняшних покупателях, и даже, страшно сказать, о собственном товаре.

Незадолго до того к Тальцу присоединился боярин, сопровождаемый Муравой, корелинкой и несколькими людьми из дружины. Все они немало удивились необычной перемене, произошедшей с купцом, а тот, не видя никого, кроме русса, продолжал свои сладкие речи:

 — Как поживает многомудрая княгиня? Смею ли я надеяться, что и светлейший владыка, и его высокородная матушка пребывают в добром здравии? Что же до меня, то я не устаю в своих скромных молитвах упоминать имя того, — купец красноречиво посмотрел на Лютобора, — кто избавил меня от стольких зол и отвратил от моей скорбной главы столько бед!..

Булгарин, кажется, собирался до вечера упражняться в красноречии, но Лютобор довольно-таки холодно прервал его:

 — Я не понимаю, о чем ты говоришь, добрый человек, — сказал он, безо всякого выражения глядя на торговца. — Ты, верно, обознался. Я не припоминаю, чтобы мы когда-либо прежде встречались…

Если бы на торговца внезапно упал столетний дуб, он, верно, был бы меньше поражен и раздавлен. Поперхнувшись очередным словесным изыском, булгарин открыл рот, да так и не смог его закрыть.

Лютобор ненадолго замолчал, ожидая пока его собеседник вновь обретет способность слышать и понимать, потом как-то странно поглядел на торговца и негромко, но с чувством добавил:

 — Да оно и к лучшему, — глаза его сверкнули. — Боюсь, познакомься мы прежде, тебе б не поздоровилось. Уж я бы нашел способ проучить такого бессовестного обманщика!

Он отошел в сторону, не обращая больше ни малейшего внимания на опешившего купца.

Торговец с трудом перевел дух, затем повернулся к Вышате Сытеничу.

 — Скажи, о, почтенный, — вымолвил булгарин, чуть заикаясь, — давно ли ты знаком с этим молодцем?

Вышата Сытенич пожал плечами.

 — Я взял его на свою ладью чуть более двух седьмиц тому назад, — спокойно ответил боярин. — Он пришел пешком и согласился сидеть на непочетном месте. Думаю, ты в самом деле принял его за кого-то другого.

Торговец согласно закивал. Хотя встреча с Лютобором, похоже, вызвала в нем такие воспоминания, от каких и хотел бы избавиться, да страх не позволяет, булгарин на удивление быстро овладел собой. Не первый год служивший Велесу, он давно перенял у своего покровителя змеиную изворотливость и хладнокровие. Досадуя на то, что показал слабость в присутствии чужеземцев, а может быть и опасаясь того, что русс осуществит свою угрозу, торговец принял единственно верное в такой ситуации решение. Он снова взял в руки несчастную привеску, внимательно осматривая ее, и вдруг, якобы увидев того, чего не заметил раньше, притворно скорбно простонал:

 — О, горе мне! Проклятые разбойники из огузских степей нанесли непоправимый ущерб моему товару! Я только сейчас разглядел, что несколько драгоценных зернышек при падении откололись. Увы, мне придется теперь продать ее за сущий бесценок, только чтобы как-то покрыть дорожные расходы!

Талец не стал теряться. Он отлично знал, что настоящую хорезмскую кузнь ему все равно не купить. А так хотелось порадовать Воавр. На этот раз, на удивление быстро сговорившись с купцом, новгородец сторговал утицу за полторы серебряных монеты, верно, столько она на самом деле и стоила.

Комментарий к Великий Булгар Коллаж к главе. https://vk.com/album-148568519_254305590?z=photo-148568519_456239565%2Falbum-148568519_254305590 В главе описаны предметы, представленные на фотографиях в медальонах.

====== Посольство ======

Злой степной ветер принес в Царский град зной. Неумолимый взгляд тресветлого Хорса сушил в полях еще не успевшие отцвести травы и вытягивал из раскаленной земли последнюю влагу, покрывая ее обветренную, ороговевшую кожу глубокими трещинами. Под его гневным взором даже небесная лазурь утратила свою первозданную синеву, к полудню отливая желтизной разбавленной желчи. Напрасно отчаявшийся взгляд искал на этом потускневшем своде хоть малейшее предвестие дождя: пушистые облака, словно пугливые овцы, обходили Булгар стороной.

Горячий воздух, перемешанный с пылью и мошкарой, был тягуч и неподвижен, каждый вдох давался с неимоверным трудом, выбивая из пор реки пота. Самая простая каждодневная работа выматывала все силы. В каждую сороку, казалось, теперь положили не четыре десятка соболей — число, идущее на полную шубу, — а четыре сотни, в корчаги разлили не мед, а жидкий свинец. А сорок и корчаг этих приходилось таскать немало — торг у Вышаты Сытенича шел на диво гладко. В этот год купцов с Русси на Итиль пришло меньше, чем обычно: многие побоялись идти через вятичей, которых надумал покорять молодой русский князь. Новгородского боярина на берегах Великой реки знали давно, также здесь всем было ведомо, что товар у него отменный, поскольку паче выгоды печется он о чести рода своего. Потому от покупателей отбою не было. Вот чади боярской и приходилось волей-неволей покидать благую тень, представая пред немилосердные очи дневного светила.

Чтобы хоть чуть-чуть остудить разгоряченные солнцем и работой тела, парни раз по десять на дню лезли в Итиль, и даже пятнистый Малик, как все кошки не очень-то жаловавший купание, почти не сопротивлялся, когда Лютобор окатывал его речной водицей. Впрочем, не только новгородцы, но и сами булгары купанием не брезговали: пригоняя свои стада на водопой, они заходили нагишом в воду целыми семьями вместе с бабами и ребятишками и, не видя в том никакого сраму, подолгу плескались в реке.

Избавление от зноя приносил вечер. В Булгаре темнело рано. Видно солнце так усердствовало днем, поражая своими стрелами землю и ее обитателей, что уставало куда быстрее, чем в это время в краю вятичей, не говоря уже о Новгороде. Истомленные жарой люди выбирались из душных жилищ, чтобы подышать вечерней прохладой. Многие и ночевать предпочитали под открытым небом, не обращая внимания на докучливых комаров.

В один из таких вечеров на берег из города прибежал Путша. Он был сильно взволнован. Пот ручьями лился у него по лицу, стекая за шиворот. Видно было, что парень не пожалел ног и всю дорогу несся, как борзая на лове, только бы поскорее поделиться с товарищами распиравшей его новостью.

В это время новгородцы были целиком захвачены интереснейшим зрелищем: Талец играл в шахматы с Лютобором. Вся дружина Вышаты Сытенича, и еще немало народа с других ладей столпились вокруг, ставя серебро то на одного игрока, то на другого. Интерес собравшихся подогревался тем, что русс уже выиграл дважды. Такого прежде не удавалось никому. Талец играл в эту игру чуть ли не лучше всех в Новгороде. Но, видать Лютобор не только на бранном поле, но и на игральной доске был противником не чета Белену. На кону стояла все та же Беленова гривна, и теперь решался вопрос: то ли гривна останется у Тальца, то ли перейдет к руссу. Бедняжка Воавр не находила себе места от волнения: видно злополучная побрякушка составляла немалую толику выкупа, который Талец намеревался уплатить за нее боярину. Сидевшая рядом Мурава старалась успокоить подругу. Наблюдал за игрой и Белен. Трудно сказать, кого из игроков он ненавидел больше и кому из них больше желал поражения. Азартный игрок, боярский племянник почти целыми днями пропадал на торжище или в караван-сараях, где купцы из полуденных стран играли в шахматы, нарды, или кости. Белен тоже играл и ставил немалые заклады. Вот только выигрышей его пока не видал никто, и Тороп как-то услышал, как дядька Нежиловец, то ли в шутку, то ли всерьез попенял боярскому чаду, что при подобной прыти тот рискует в Итиль прийти нагишом.

Видя, что на него никто не обращает внимания, Путша быстро протолкался к самой доске и заорал на весь берег:

— Хазары! Хазары приехали! Посольство от кагана! К царскому граду поскакали! Я сам видел!

Он остановился перевести дух, ожидая, что теперь его непременно засыплют вопросами, и он окажется в центре внимания, описывая роскошь наряда посла и его провожатых, перечисляя тюки с диковинной поклажей, подсчитывая количество слуг и охраны. Однако ответом ему была гробовая тишина.

Путша неуверенно затоптался на месте, не решаясь, что-нибудь еще сказать. Товарищи смотрели на него с укоризной, а он, бедолага, не понимал: в чем провинился. Уж кто-кто, а Путша не успел запомнить, что в присутствии Вышаты Сытенича о хазарах просто так не говорят.

Игра расстроилась. Лютобор с видимым равнодушием проиграл партию Тальцу, чем весьма порадовал как Воавр, так и Белена, и, достав из ножен свой меч, принялся полировать лезвие, и без того гладкое и блестящее, как озеро в безветренный солнечный день. Поскучневшие гости тихо разобрали серебро и разошлись к своим ладьям. Люди Вышаты Сытенича вернулись к оставленным делам.

Какое-то время никто не решался произнести ни слова. Неловкое молчание нарушил дядька Нежиловец.

 — А что нужно послам от булгарского царя? — спросил он у Путши.

Парень сразу оживился и с готовностью доложил:

— Я слыхал, будут говорить о сватовстве. Каган хочет дочь царскую в жены себе взять!

 — А не жирно ли кагану будет? — подал голос кто-то из старшей дружины. — Разве не возили какую-то булгарскую царевну в Итиль в запрошлом году. Тогда еще купцы баяли, что, ох, как не по нраву булгарскому царю хазарский зять.

 — Нашли что вспомнить, запрошлый год, — рассеянно глядя перед собой, промолвил Лютобор.

Он уже закончил свою работу и теперь проверял остроту меча, бездумно расчерчивая кровавыми полосами левую руку.

— Та царевна и трех месяцев в Итиле не прожила, зачахла. Теперь каган другую дочь к себе требует.

Русс бросил взгляд на боярышню. Притихшая девица сидела, глубоко задумавшись: каково это — идти на чужую сторону за немилого да постылого, жить в тоске да кручине без любви и надежды. Лютобор тоже замолчал, потом, ни к кому особо не обращаясь, добавил:

— И царь булгарский будет очень большим глупцом, если ее отдаст.

Тороп знал, что у хазарского кагана было столько жен, сколько племен платило Хазарии дань. По одной от каждого племени. И добро бы простые девки, а то — все дочери да сестры князей. Жили те княжны в Итиле как залог преданности их народа кагану. Попробуй князь не уплатить дань, попробуй косо посмотреть на хазарского посла. Ответит за это чадо милое, сестрица любимая.

Булгары были богатым народом. В покровительстве Итиля не особо нуждались. В обход него торговали с Багдадом и Хорезмом. Поговаривали даже, что царь булгар подумывал о том, чтобы заключить союз с Русью, и что, коли князь Святослав надумает идти походом на Итиль, булгары готовы беспрепятственно пропустить его через свои земли. Потому, верно, и прислал каган посольство, что измены в Булгаре боялся, потому и требовал в жены одну за другой дочерей булгарского царя, чтобы заложниц при себе иметь.

Дождавшись пока уйдет боярин, Твердята осторожно спросил у дядьки Нежиловца:

 — А почему Вышата Сытенич так не любит хазар?

 — Да за что же их поганых любить? — удивился старик.

Обычно словоохотливый, на этот раз он, похоже, решил запереть свою память на замок. Но отделаться от Твердяты оказалось не так-то легко: когда парня терзали голод или любопытство, он был способен на что угодно, и его не останавливали никакие запреты или затворы. Воспоминания дядьки Нежиловца не оказались исключением: Твердята и к ним отыскал ключ.

— Ты про поход на Бердаа слыхал? — начал старый воин и тут же себя оборвал. — Впрочем, где тебе, — он махнул рукой — ты тогда, небось, еще пешком под стол ходить не научился. Было это за год до царьградского похода Игоря, и через год после похода Пейсаха на Русь. Хазарский каган попросил нашего князя сходить за море Хвалисское, дескать, тамошние властители обижают иудейских купцов. Ну, Игорь не смог отказаться: с хазарами тогда был мир, да и охотников идти сыскалось немало, чай каган сулил щедрую награду. Рать повел воевода Хельги, тот самый, который до того отобрал у хазар Самкерц.

Старый воин как-то странно посмотрел на сидящего в стороне Лютобора затем продолжал:

 — Вышата Сытенич пойти в тот поход не смог: его сильно изрубили на Нево люди Олафа Горбатого, ну, того самого, с которым он потом у Щучьей Заводи сквитался. А вот брат его Тверд польстился на хазарское злато, пропади оно совсем…

 — Так Тверд Сытенич за морем погиб? — деликатно уточнил Талец, который служил боярину дольше и видимо кое-что уже про это слыхал.

 — Да если бы за морем… — дядька Нежиловец устало промокнул рукавом взмокший лоб.

 — Бердаа они взяли, а вот удержать не смогли: арабы выставили войска в два или в три раза больше. Многие там полегли. А те, кому посчастливилось уйти, потом завидовали павшим.  — Почему? — вырвалось у Торопа, хотя он почти понял, что старик имел в виду.

 — Хазары их поблагодарили, как они обычно побежденных благодарят, — ответил ему Лютобор, слушавший рассказ с неослабевающим вниманием. Выражение его лица при этом было такое же, как когда-то в Новгороде у боярина: похоже, он тоже о чем-то очень горьком вспоминал и вновь переживал старую, но непреходящую боль.

 — А как хазары благодарят? — удивленно вытаращился Путша.

 — С помощью плахи и топора! — сурово отчеканил русс.

Он прицепил меч к поясу, и вышел в ночь.

 — Да-а, — задумчиво протянул дядька Нежиловец. — Вот так наш Твердушка и погиб. Упокой, Господи, его душу, — старый воин истово перекрестился.

— А почему же воевода Хельги не вступился за своих людей? — спросил Твердята.

Он аж привстал, его острые, готовые вот-вот продырявить кожу скулы пылали от возмущения.

 — Вождь может защищать или не защищать своих людей только пока жив! — промолвил, неожиданно появившись в полосе света, боярин.

Видимо он отошел не так далеко и, конечно же, слышал весь разговор.

— А Хельги Витинежич еще в Бердаа лег, и пошли Господь каждому из нас такую смерть.

 — Славный был человек! — вымолвил с чувством дядька Нежиловец. — Храбрый воин и мудрый вождь. А уж как песни складывал — заслушаешься.

 — Лучше Лютобора? — просиял Путша.

Дядька Нежиловец покачал головой, глядя вслед ушедшему руссу.

 — Да уж не знаю, что тебе сказать, — усмехнулся он. — Мне их обоих враз слышать не приходилось. Как тут сравнишь. Ты мне вот что, парень, скажи, — обратился он к гридню. — Я запамятовал спросить насчет нынешних хазар: кого там каган прислал в Булгар представлять его волю?

Тороп мигом навострил уши: этот вопрос был интересен и ему: коли в Булгар пришли из Итиля послы, неплохо бы на них поглядеть — вдруг удастся что-нибудь разузнать про Булан бея!

Путша наморщил лоб и зачесал в затылке. Видно было, что какое-то имя вертится у него на языке, но найти дорогу на свободу не может.

 — Я запамятовал! — ответил он, наконец, чистосердечно. — Много их там, и имена у всех — не выговоришь, будто камни во рту ворочаешь. Я запомнил, что булгары называли одного не то лосем, не то оленем.

Сердце стукнулось Торопу в грудь так громко, что мерянин не удивился бы, если бы услышали окружающие. Булан бей — один из послов в Булгаре! Неужто добрые боги вновь послали сыну охотника из разоренного славянского селища встречу с хазарским оленем. Только теперь у непокорного мальчишки словенина не связаны руки!

***

На следующий день зной немного спал. Услышав просьбу матери-Земли угомонить разъярившегося брата, на крыльях западного ветра примчался грозный Перун. Бешеный солнечный глаз подернулся облачной дымкой. Из-за горизонта выползла огромная грозовая туча. Повиснув над рекой, она долго хлебала воду, на глазах разбухая, как квашня на опаре, и, наконец, заняла собой полнеба. Ее сердцевина при этом наполнилась такой лиловой чернотой, что, казалось, тронь, польется на землю не вода — крутой черничный взвар.

Свежий ветер тревожил речную гладь, шатался по городу хмельным гулякой, кружа в бешеном хороводе желтые облака пыли, проникал под своды булгарских жилищ, прогоняя оттуда смрадную духоту, наигрывал разудалые плясовые на струнах корабельных снастей. И ни один торговец, у которого заполоскался в небе выдранный из земли край шатра, или унесло в степь не ко времени развернутую узорчатую паволоку, не посмел возроптать, возводя напрасную хулу на легкокрылого проказника. А бог Велес, стоящий, на высоком берегу, с опаской глядел за реку, откуда уже доносился раскатистый голос Перуна, и вздымалась грива его борзого коня.

Люди Вышаты Сытенича, привыкшие все толковать иначе, чем было принято у поколений их предков, слушая песню ветра и грома, говорили, что это летит на огненной колеснице Божий избранник Илья-пророк. Тороп с ними не спорил: каждая вера несет свою мудрость. Для него Перунов глас звучал набатным призывом, ветер плакал и стонал голосами загубленных родичей. Мерянина бросало в жар и в холод, когда он думал о том, что убийца его отца, смотрит на ту же реку, дышит тем же воздухом, ходит по земле того же города что и он. А вдруг хазары уже уехали? А вдруг он не сумеет их отыскать?

Кое-как справив свои ежедневные повинности, ни у кого не спросясь, не думая о предстоящем наказании и не надеясь вернуться, Тороп пошел в город. Он прихватил с собой нож, каким прежде разделывал мясо. Его острое лезвие уже однажды изведало оленьей крови — мерянин как раз брал его с собой на охоту в тот памятный день, когда вышедший золотоволосым оборотнем из солнечного луча Лютобор отнял жизнь у Черного Вдовца. Будет ли добрый нож так же крепок, чтобы продырявить шкуру хазарского оленя? Конечно, Тороп предпочел бы иметь при себе свой верный лук — в туле давно была припасена заветная каленая на огне черная стрела, отмеченная крестом — стрела мести. Но лук не то, что нож — за пазухой не утаишь, а Правда, как известно, запрещает холопам оружие в городе носить.

Его путь лежал мимо серебряного ряда. Там по-прежнему было больше зевак, чем покупателей, и изящные женские украшения также лежали по соседству с жестоким оружием, отнимающим чью-нибудь жизнь, чтобы эти украшения добыть. И всадник в драгоценном венце все скакал по круглому полю на тонконогом, долгогривом коне.

Рядом лежало другое блюдо. Два богатыря, с головы до ног закованные в сверкающую чешую гибких кольчатых доспехов, увенчанные островерхими шлемами, сошлись в смертельном единоборстве. Один замахивался кривой саблей, другой натягивал лук. Добрые и благие боги! Отнимите радость, отнимите саму жизнь, только позвольте так же сойтись в поединке с Булан беем!

Словно в ответ, над его головой пророкотал громовой разряд: тучегонитель Перун услышал мольбу!

Гроза обходила град стороной. Вороной Перунов жеребец спешил на вольный простор состязаться в беге с вольными степными собратьями, прельщать клубящейся серебряной гривой красавиц-кобылиц, купать в дождевых струях истомленных жарой жеребят. В степи полыхали праздничные костры зарниц и грохотали разноголосые бубны яростного небесного пиршества, а над рекой облачное покрывало распускалось цветами пронзительной бездонной лазури.

Влажный удушливый зной вновь разлился над городом, когда Тороп, наконец, добрался до хазарского лагеря. Высокие послы кагана и их свита раскинули свой стан в самом сердце царского града. Ветер полоскал стяг с изображением семисвечника — священной эмблемы каганата. Крытые войлоком, плетеные из ивовых веток вежи и повозки с высокими колесами, расположенные охранительным кругом, обороняли несколько больших, пышно убранных шатров, украшенных изображениями родовых символов и увенчанных длинными конскими хвостами. В этих шатрах обитали знатнейшие мужи — белые хазары, как их называли в каганате.

Белым хазарами именовали себя потомки древних степных родов, в течение многих поколений бравших в жены луноликих и пышнобедрых дочерей богатых еврейских купцов, издавна сделавших лежащий на пересечении торговых путей Итиль местом своего постоянного пребывания. Дети, рожденные в таких браках, называли себя хазарами и пользовались всеми правами и привилегиями отцовского рода. Но при этом они постоянно пополняли свои кладовые золотом, а свои головы древней мудростью, получаемой от родственников матери, ибо всякому известно, что иудеи, как, впрочем, и некоторые другие народы, к примеру, Тороповы родичи меряне, признают только материнский род. С течением времени белые хазары, утратив почти всякое сходство со степняками, приобрели неограниченное влияние в каганате и, подчинив себе кагана, народ и армию сделались полновластными хозяевами на берегах Итиля.

Еще издали мерянин приметил, что в лагере царит необычное оживление. Родовитые хазары, свирепые чернобородые стражники эль арсии, несмотря на жару облаченные в стальные шлемы и кольчуги, и прочая чадь толпились возле самого большого шатра, что-то горячо обсуждали на своем гортанном языке, в котором, казалось, вовсе не было гласных, и возбужденно жестикулировали. Временами все притихали, и тогда слышались характерные звуки, которые ни с чем не спутаешь — тонкий, резкий свист легкого, гибкого ножа, прорезающего воздух и глухой ответ деревянной доски.

Незаметно пробравшись к шатру, на котором был выткан знак рода Булана, мерянин схоронился в его тени так, чтобы, оставаясь невидимым, иметь возможность без помех осматривать стан. Из своего укрытия, он разглядел, что в центре лагеря стоит большая крытая повозка, к которой на растяжку привязан человек: высокий, худощавый парень, годами не старше Лютобора, и почти такой же пригожий лицом, если можно сказать такой же, сравнивая добрый меч и легкую саблю.

На расстоянии шагов двадцати-тридцати от повозки стоял Булан бей. Хазарин совсем не изменился. Все той же печатью самодовольной гордыни было отмечено его худое желтовато-смуглое лицо, все так же жирным блеском отливали на солнце тронутые сединой черные волосы, и зарослями горелого жнивья кустились густые, причудливо вырезанные брови. Только меховой плащ сменил пестрый шелк нарядного халата.

Булан бей швырял в повозку ножи, стараясь, чтобы они воткнулись как можно ближе к пленнику. Остальные обитатели лагеря рассредоточились неподалеку. Подбадривая Булан бея и давая ему советы, хазары весело пересмеивались, точно присутствовали на славном позорище, устроенном бесшабашными умельцами-скоморохами. Позорствовать было на что. Меткость Булан бея Тороп знал слишком хорошо: один из таких ножей пронзил горло его отца. Сегодня, впрочем, Булан бей не хотел убивать, он просто красовался перед соплеменниками, надеясь сломить волю испытуемого.

К чести пленника сказать, держался тот очень достойно. Даже когда острые жала ножей пролетали в опасной близости от тела, с его губ не срывались ни стоны, ни мольбы о пощаде, а огромные темно-карие, почти вишневые глаза бестрепетно смотрели в лицо мучителя.

Этот юноша сразу приглянулся Торопу. Неизвестно, чего от него добивался поганый бей, и в чем состояла его перед хазарами вина, однако с первого взгляда было видно, что этот человек в Булгаре чужой. Правда, его спутанные, растрепанные кудри и пробивавшаяся на щеках борода были чернее, чем у любого хазарина, а кожа имела такой же медово-смуглый оттенок, но черты лица были куда правильнее и тоньше, да и глаза имели совсем не степной разрез.

К тому же, какой житель степи сочтет себя одетым, облачившись в одну лишь перехваченную поясом рубаху и сандалии! Тороп успел заметить, что в Булгаре даже маленькие ребятишки и бабы носили штаны. Одни лишь ромеи по какому-то непонятному недомыслию считали эту часть одежды признаком варварства и надевали ее только, разве что, в самую лютую стужу. Интересно, какой ветер занес этого подданного басилевса на берега Итиля, какая недоля набросила на него рабские путы?

Очередной бросок вызвал восторженные крики зрителей: нож вонзился в повозку всего в пальце от головы молодого ромея, срезав прядь волос. На лбу юноши выступила испарина, однако он не зажмурил глаз.

— Отличное начало! — закричали из толпы.

 — Давай еще!

 — Отрежь неверному уши, раз не желает внимать голосу разума!

 — Пригвозди руки!

Булан бей оскалил зубы в самодовольной усмешке и перехватил поудобнее рукоять ножа.

 — Ну что, ромей! — окликнул он пленника. — Какой из этих советов тебе больше по душе? Или, может быть, ты все же напряжешь свою память и расскажешь то, о чем просят?  — Иди к воронам! — выругался юноша. — Неужели ты думаешь, что твои угрозы смогут заставить меня вспомнить то, что я никогда не знал?  — При умелом подходе, — рассмеялся Булан бей, — можно не только заставить человека рассказать, что он знает и не знает, но, если имеется такая надобность, разговорить и мертвеца.  — Так за чем же дело стало! — воскликнул пленник. — Убей меня, если тебе так нравится разговаривать с мертвецами! Может быть, услышишь слова благодарности за то, что избавил меня от необходимости терпеть твою непроходимую тупость и нюхать смрад твоей насквозь прогнившей души!

Самодовольная усмешка сбежала с лица Булан бея, изогнутые брови сошлись на переносье.

 — Ты кого лаешь, собака? — возвысил голос хазарин, и притихшие слуги и поспешили отступить в страхе перед гневом свирепого господина.

Однако молодой ромей, вдоволь нынче наслушавшийся песен летающей смерти, уже не имел ни сил, ни желания бояться. В его глазах беспросветное отчаяние странно смешивалось с непреклонной решимостью идти до конца, а улыбка на потрескавшихся от солнечного жара губах выглядела оскорбительнее любых слов.

 — Если я собака, — спокойно ответил юноша, — то лаю шелудивого, кривоногого верблюда, пресмыкающегося под седлом плешивой золотушной обезьяны, называемой каганом!

Это было уже слишком. Булан бей не сумел ответить ничем лучшим, чем грязная площадная брань. Отбросив в сторону ножи, бледный от ярости, он подлетел к повозке и дал волю своему гневу, жестоко избивая пленника. Тороп неоднократно имел возможность на собственной шкуре убедиться, что эта грязная работа, которую родовитые люди стараются поручить палачам и надсмотрщикам из числа вольноотпущенников или холопов, доставляет Булан бею удовольствие. Мерянину показалось, что рубцы на его спине вновь вздуваются и горят. Сколько раз Булан бей измывался над ним, избивая до полусмерти, а он, полу в беспамятстве, полу в бреду, ничего не видя заплывшими синяками глазами, все силился как-нибудь дотянуться до горла хазарина, чтобы рвать и кромсать зубами ненавистную плоть!

Булан бей был уже близок к тому, чтобы выполнить дерзкую просьбу пленника. Пригожее лицо юноши было разбито в кровь, тело бессильно обвисло на веревках, а хазарин, опьянев от запаха крови и сознания собственной власти и безнаказанности продолжал наносить удар за другим.

Тем временем лагерь пришел в движение. Заржали кони, залаяли, радостно крутя хвостами, собаки, забегали слуги. На дороге заклубилась пыль, и к воротам лагеря подъехал всадник на тонконогом, долгогривом коне.

Великолепный жеребец мышастой масти плясал и играл под седлом, кося по сторонам бархатным глазом. Бросив на него один взгляд, Тороп мигом вспомнил дивное блюдо — красу серебряного ряда. Неужто, все-таки свершилось чудо, и чья-то воля вдохнула в быстроногого брата степного ветра жизнь. У какого другого коня могла быть такая гладкая, серебристая шерсть, такая тонкая и умная морда с жадно раздувающимися ноздрями, такие небольшие, чуткие уши, такие статные, сильные ноги. Любуясь такими лошадьми, степные бахши складывали песни о тулпарах — крылатых конях, одолевающих за один скок дневной переход, способных перенести храброго батура не только с земли на небеса, но и в недосягаемые пределы тридевятого царства, находящегося уже за границами яви.

Однако, глянув на седока, вернее седоков, ибо их было двое, мерянин понял, что баснь о крылатом коне, вынесшем хозяина из холодных объятий небытия, на этот раз не сбылась, ибо ни тот, ни другой всадник не смогли бы нынче натянуть тугой лук. Одному еще только предстояло войти в пору юности с ее кипучей кровью, чтобы только затем обрести силу зрелого мужества. У другого обе эти поры остались далеко позади. И хотя его рука все еще твердо сжимала поводья, а знаки почтения, которые ему оказывали не только слуги, но и белые хазары, говорили о знатности и богатстве, его длинная, пушистая борода и вьющиеся волосы, спускающиеся из-под собольей шапки, сплошь засыпал снег, от которого и хотел бы избавиться, да нельзя.

Учуяв, запах свежей крови и боли, увидев растянутое на повозке окровавленное человеческое тело, горячий молодой жеребец прижал к голове уши и с испуганным храпом взвился на дыбы, а мальчуган, взахлеб рассказывавший, как он самостоятельно правил конем, зашелся пронзительным криком.

 — Кажется, я просил тебя, Булан, — холодно и сухо заметил старец, осадив коня и пытаясь успокоить сына, — не прибегать к крайним мерам, хотя бы до тех пор, пока мы не покинули Булгар. Думаешь, будет много пользы, если наш «гость» испустит дух или потеряет рассудок от боли?

Руки Булан бея затряслись от едва сдерживаемого бешенства, зрачки сузились, как у гадюки перед броском.

 — Я лучше убью этого мерзавца, — прорычал он, гневно сглатывая слюну, — чем позволю ему еще раз бежать! Не быть мне потомком великого Булана, если допущу, чтобы его секрет узнали ромеи или руссы!

 — Не тебе это решать! — отозвался старец. Он говорил очень тихо, но в его голосе звенела сталь.

Булан бей не посмел ничего возразить. Упиваясь своей досадой и пестуя все мыслимые и немыслимые обиды, он выхватил ножи и, почти не глядя, запустил их в повозку, так, что она вся заходила ходуном, а несчастный юноша, который уже давно находился в забытьи, упал лицом вниз, бессильно раскинув руки с болтающимися на них обрывками веревок.

Лагерь понемногу затихал. Знатный хазарин и его маленький сын удалились в свой шатер. Зрители постепенно разошлись. Двое стражников, окатив пленника водой, чтоб в самом деле не помер, подхватили его за руки за ноги и куда-то унесли.

Булан бей стер кровь со своих рук и тоже направился к своему шатру, изливая остатки раздражения на подвернувшихся в недобрый час под руку нерасторопных слуг. Тороп весь превратился в зрение и слух. Нож, как живая рыба, трепетал за пазухой. И когда услужливые холопы, оставив Булан бея, помчались выполнять его поручения, мерянин понял, что пора — другого шанса может не представиться. Рука сама нащупала рукоять ножа, тело само согнулось смертоносной пружиной и ноги сами оттолкнулись от земли…

И в тот же миг руку, что готовилась нанести удар, пронзила острая боль, и сжали каменные тиски. Нож выскользнул из помертвевших пальцев и полетел в пыль. Мерянин рванулся, силясь освободиться, но куда там! Плененная рука оказалась вывернутой за спину. Сразу стало нечем дышать, грудь и виски покрылись липким, холодным потом.

«Вот и все!» — подумал Тороп. Телохранители аль арсии свое дело знают. Еще бы! Чай за жизнь посла им своими головами пришлось бы отвечать. Пощады он не ждал и просить не собирался. Отправляясь на поиски Булан бея, Тороп знал — завтрашний день для него, скорее всего, не наступит. Но даже в дурном сне ему не могло присниться, что это произойдет так бесславно и глупо. Зря все чаяния и надежды. Никогда не отомстить ему за убитых родичей, ни в этой жизни, ни в следующей не получить их благословления! Почему боги не позволили ему умереть тогда, вместе с отцом, вместе со всеми?

А может все-таки попытаться освободиться?

Тщась пересилить боль, Тороп рванулся еще раз. Захват сделался крепче, и знакомый голос сказал ему в ухо по-словенски:

— Тихо ты, дурень! Хочешь, чтобы я тебе руку сломал?

Обернувшись в полнейшем смятении, Тороп встретился глазами с Лютобором. Вот уж кого Тороп меньше всего ожидал здесь встретить. Он, правда, не знал, радоваться ему или горевать. Взгляд русса был суров, куда суровее, чем тогда во время боя. Так, верно, смотрит ледяной торос, когда, сжимаясь, сокрушает плененную ладью.

Тороп прекрасно понимал, кабы замысел его удался, и кабы хазары дознались кто он и откуда, Вышата Сытенич и его люди могли бы поплатиться большей частью своего товара, а то и жизнями.

— Пусти! — прошипел Тороп сквозь зубы.

Воин ослабил хватку, но прежде чем освободить мерянина, хорошенько его встряхнул для окончательного прояснения мозгов. Вряд ли Лютобор вложил в это движение и четвертую долю своей силы, иначе вылетел бы Тороп с переломанным хребтом из собственной шкуры, словно ворюга кот, пойманный на месте преступления суровым, свирепым выжлоком. Нынче же Торопу показалось, что он снова отплясал пару недель в компании с трясовицами.

 — Пошли, — сказал Лютобор, и Тороп не посмел ослушаться.

Когда они уже почти миновали хазарский стан, дорогу им попытался преградить какой-то вооруженный до зубов арсий. Лютобор сказал пару слов на языке каганата, и успокоенный страж вернулся на свое место. Хотя Тороп, прожив едва ли не полгода у хазар, вполне усвоил лишь такие слова, которые вслух произносить не станешь, он понял, что Лютобор объяснил наемнику, что разыскивал сбежавшего от хозяина холопа. Слово холоп, да еще произнесенное руссом на поганом наречии, хлестнуло Торопа, как хазарская плеть.

Мерянин уныло плелся, глядя в широкую спину шагавшего впереди воина и бездумно разглядывая рубцы, напоминающие значки из Муравиной книги. И какая только недоля принесла Лютобора к хазарскому стану? Нешто следил? Да какое его дело? Что он понимает? Чай, не его отец падал, захлебываясь кровью, хлещущей из перерезанного горла, чай не его мать хазары валяли в пыли на глазах у сына!

Придя к ладьям, русс не терпящим возражений тоном велел Торопу дожидаться и никуда не уходить.

«Пошел рассказывать боярину!» — безразлично подумал мерянин. Впрочем, теперь ему было все равно. Наказания он не боялся. Да и какое наказание может быть страшней мыслей о том, что он видел Булан бея, но так и не сумел его убить?

Но к удивлению Торопа, Лютобор и не подумал подходить к Вышате Сытеничу, хотя тот как раз был на виду: беседовал с двумя разодетыми в разноцветные шелка купцами из полуденных стран. Почтительно поклонившись боярину и его гостям, на ходу потрепав по холке томящегося на привязи Малика, Лютобор зашел в избу, в которой нынче обитали новгородцы, и вскоре показался оттуда, неся два меча. Один меч, свой собственный, он освободил от ножен, другой бросил ничего не понимающему Торопу.

Спустившись на песчаную полосу у самой воды, Лютобор встал в боевую позицию и застыл, выжидающе глядя на Торопа.

Мерянин отлично понял, что это означает. Прежде чем прикончить решил позабавиться! Изволь! Не много ли чести для Драного Лягушонка?

Он с горечью посмотрел на нацеленное в его грудь острие. Меч Лютобора был предметом не меньшей зависти парней, чем красавец Малик. Длинный и прямой, как душа воина, он был сработан замечательным мастером, знающим секрет многослойной стали, и умеющим не только сваривать стальные пластины, придавая клинку твердость и упругость, но и сплетать их в хитроумный узор. Такие мечи редко достаются простым смертным, передаваясь в семьях великих воинов и вождей от отцов к сыновьям. Если же род прерывается, они лежат в курганах многие годы, неподвластные тлену, пока какой-нибудь герой, не испугавшись злокозненных навий, не сбросит с них пелену забвения, призывая на новые подвиги. Меч Лютобора звался Дар Пламени: это имя начертали на клинке, когда закаляли его огнем. За прошедшие две с половиной седьмицы Дар Пламени уже дважды дарил Торопу жизнь, а теперь вот требовал свой подарок обратно.

Мерянин быстро сбросил со своего меча ножны и перехватил поудобнее рукоять. Каким бы искусным бойцом ни был Лютобор, но Тороп тоже кое-что видел и знал, и держал оружие в руках не только для забавы! А злости у него нынче хватило бы на десятерых!

Он рванулся с места внезапно, выбрав наиболее благоприятный момент, как привык поступать, охотясь на хитрого и осторожного зверя. Но там, где только что стоял Лютобор, оказалась пустота. Не удержав равновесия, Тороп полетел носом в песок. Ощущая лопатками занесенный над собой меч, он перекувырнулся и, не выпуская оружия из рук, вскочил на ноги. Лютобор приветствовал его следующий выпад чуть заметной усмешкой. Он позволил клинку Торопа скреститься с клинком своего меча, а затем вновь отправил мерянина кувыркаться по земле.

Тороп прекрасно понимал, что этот поединок — не более чем игра кошки с мышом, и что русс, зная наизусть все мыслимые и немыслимые уловки и обманные движения, распознает их в самом зародыше. Но ведь и паршивый щенок, которого несут топить, пускает в ход зубы и когти, стараясь выжить, и даже глупая мышь до последнего мгновения своей жизни пытается удрать из кошачьих лап! Потому Тороп, сколько было сил, нападал, изворачивался, вскакивал, если падал, и снова нападал, едва успевая утереть заливавший глаза едкий пот. Он вспахал носом большую часть берега и просеял через порты не одну меру песка, перестав понимать, где находится и что делает, когда Лютобор, неожиданно легко отобрав у него меч, спокойно, по-будничному сказал:

 — Ну, все! Хватит на сегодня! Завтра продолжим.

Хотя после пережитых волнений Тороп ожидал, что будет спать крепче мертвого, он проснулся среди ночи оттого, что кто-то шумно копошится у него под боком.

Место на лавке рядом, которое обычно занимал Лютобор, пустовало, и там с хозяйским видом обустраивался пардус. Пятнистый Малик на кошачий манер когтил и уминал потрепанный плащ, служивший руссу одеялом. Переступая с лапы на лапу, зверь медленно, как в ритуальном танце, кружился вокруг своей оси, блаженно прикрыв глаза и громко мурлыча. Тороп огляделся и прислушался. Новгородцы вокруг спокойно спали. До рассвета еще было далеко. И охота же Лютобору шастать по ночам невесть где!

Еще немного повозившись, Малик затих, свернувшись калачиком и прикрыв морду хвостом. Тороп потянулся и перевернулся на другой бок, но сон к нему не шел. Лежа с открытыми глазами, мерянин думал о Лютоборе. Может, и впрямь в злых речах Белена есть доля правды. Что, в сущности, они знают о руссе. Не больше, чем сам он потрудился рассказать, а рассказал он очень немного, даже имени своего и рода толком не назвал. Пару раз помянул, что отца звали Хельги. Уж не тот ли это самый Хельги, что Самкерц у хазар отбил, а потом по их милости за морем сгинул. Хотя вряд ли. Стал бы сын такого отца сидеть с холопом на одной скамье.

Хазар, впрочем, ненавидит. Верно, есть за что. Не они ли, случаем, спину мудреным узором изукрасили? Помнится, Бьерн Гудмундсон как раз что-то говорил о хазарских овцах и портах. Не просто же так Лютобор в первый вечер едва струны на гуслях не порвал, а давеча всю руку зазря изрезал, когда о них, поганых, говорили. Но, тогда за каким лихом нынче рыскал возле хазарского стана — не Торопа же, в самом деле, искал?

А что за непонятная история с булгарским купцом? Если тот и вправду поверил, что обознался, почему так безропотно сбавил цену? И что за странные намеки делал он на какие-то услуги, да на какого-то князя с княгинею? Почему, хотя Лютобор сказал, что не знает булгарина, он в то же время пригрозил так, будто они уже давно знакомы? От Лютобора ведь тогда добиться ясного ответа никому не удалось. С тем же успехом можно было расспрашивать каменный утес или бревенчатую стену. Русс только плечами пожал, мол, когда у человека на совести неспокойно, чего ему только не примерещится.

Или еще, к примеру. Пару дней назад мерянин застал русса за беседой с каким-то весьма странным человеком. Человек этот был одет, как бедный табунщик, из тех, что пригоняют на продажу хозяйские стада. Шапка такая плешивая, что и не сразу определишь, из шкуры какого зверя сшита. Лицо, однако, под шапкой оказалось сытое и совсем не обветренное, борода была хорошо расчесана, а пальцы холеных рук явно носили следы перстней. Лютобор обращался к незнакомцу с уважением, и, хотя беседа велась не по-словенски, Тороп ясно слышал слово «каган».

Пардус недовольно заворчал во сне, вздыбив на загривке шерсть, и слегка приподняв верхнюю губу. Потом потянулся всеми четырьмя лапами и перевернулся на другую сторону.

Осторожно перебравшись через сонного зверя, мерянин поднялся и, стараясь не тревожить спящих, вышел на улицу. Ночь была тихой и ясной, на черном бархатном небе висели яркие, сверкающие звезды. Рассыпанные крупными гроздьями, они напоминали спелые вишни, выглядывающие из густой листвы, и казались такими близкими, что хотелось протянуть руку и собирать их горстями. Стояла глухая полночь. Суетливый и шумный Булгар, утомившись от праведных трудов, спал, погруженный в глубокую тишь. Только на стенах царского града горели огни и виднелись смутные силуэты стражников, да ночной сторож бродил вдалеке, мерно стуча своей колотушкой. Где-то сонно перелаивались собаки. В зарослях камыша у берега негромко пели лягушки, и иногда слышался голос какой-то неведомой ночной птицы. Временами с реки доносился приглушенный всплеск.

В такую пору Водный хозяин отворяет заветные стойла в глубоких омутах и выпускает погулять на воле табуны самой крупной и отборной рыбы. Длинноносая красавица стерлядь выходит на поверхность, сверкая серебристой костяной броней. Глупые пучеглазые караси выпрыгивают из воды, надеясь поймать падающую звезду. И даже ленивые, злые сомы покидают свои сумрачные берлоги и нежатся в теплой, как парное молоко воде.

Отыскав в темноте знакомую тропинку, Тороп спустился к реке. Вода приятно ласкала босые ступни. Искупаться что ли? Тороп стянул рубашку и взялся за тесемки портов, когда услышал на откосе чьи-то осторожные шаги и приглушенные голоса.

Говорили двое и говорили точно не по-словенски. Это наречие Торопу хорошо было знакомо. Нынче днем он его достаточно наслушался. Что надобно хазарам в этом конце Булгара? Тороп нырнул в заросли камыша и напряг зрение и слух. Собеседники спустились с откоса на берег и очутились всего в нескольких шагах от мерянина. Хотя молодой месяц, запутавшийся в ветвях серебристой ивы, казал только краешек своего тонкого рожка, одного из говоривших мерянин узнал. Как было не узнать! Вряд ли во всем Булгаре отыскался бы еще один человек, обладающий таким ростом и статью. Да и голос был знакомым, и не далее, как нынче днем, говорил на языке каганата так свободно, будто усвоил его еще с материнским молоком.

Лютобор! У Торопа пересохло в горле. А он-то считал русса своим другом! Делил с ним хлеб и огонь! Верно, все-таки, стоило давеча исхитриться подобрать нож, да и воткнуть его в широкую грудь, прямо под алый плащ!

Он сидел в зарослях, ни жив, ни мертв: если его обнаружат, мстить за отца и родичей станет некому! Однако русс и его таинственный собеседник были слишком увлечены, и самое большее, что угрожало надежно сокрытому в камышовом убежище Торопу, это быть заживо съеденным комарами. Почуяв свежатину, проклятые твари налетели целой тучей, а мерянин, вынужденный сохранять неподвижность, не имел никакой возможности их отгонять.

Лютобор и неизвестный хазарин проговорили почти до самого рассвета: к тому времени Тороп не чувствовал ни рук, ни ног, а все его тело терзал нестерпимый зуд. Когда собеседники один за другим неторопливо удалились, он еще немного посидел в камышах, наблюдая, как светлеет край неба, и с наслаждением раздирая в кровь лицо и лодыжки, а потом, не чуя под собой ног, дернул к избе.

Русс еще не возвращался. Мерянин поспешно устроился на лавке, бесцеремонно передвинув разлегшегося во всю ее ширину Малика, и остаток ночи пролежал без сна. Ему не терпелось кому-нибудь поведать об увиденном: может быть дядьке Нежиловцу, а может и самому боярину. Однако еще до свету, когда все прочие еще спали, его растолкал Лютобор.

Несмотря на бессонную ночь, русс выглядел бодрым и свежим. В руках он снова держал два меча. Только на этот раз мечи эти были деревянные: с такими новгородцы ежедневно упражнялись, исполняя воинское правило. У Торопа зазвенело в голове, и он очумело поглядел на товарища. Только теперь в его сознание вломилась мысль: а ведь Лютобор ни тогда, ни нынче не собирался его убивать!

— Из тебя, Лягушонок, пожалуй, может выйти неплохой кметь, — спокойно пояснил русс, когда они спускались по откосу. — Только в спину бить не приучайся, век рабом останешься! И еще, — он вдруг улыбнулся, не хуже, чем тогда в лесу, — когда собираешься в засаду, не ешь чеснока, и место находи, чтобы не по ветру, а то тебя любой враг учует!

И на следующий день, и на другой, и после Лютобор поднимал Торопа чуть свет и, пока не просыпались новгородцы, гонял по речному берегу, обучая искусству владеть мечом. Ловкий и проворный, как лесная кошка, гибкий, как ивовый прут, мерянин науку перенимал легко. Да и как было не перенимать. Тороп ждал каждого урока с замиранием сердца, помногу раз в тайне ото всех повторяя все, что успевал увидеть и запомнить. Он забывал про сон и усталость, не чувствовал боли в рассаженных в кровь коленях и локтях, ломоты в спине — иной раз, увлекшись, или не рассчитав силу, русс мог ринуть так, что дух вышибало. И прежде не отлынивавший от работы, Тороп теперь трудился с таким рвением, словно каждый день приближал его освобождение из кабалы. Больше всего он боялся, что Лютобору прискучит возиться с ним — в самом деле, других что ли забот у него нет. И еще он очень хотел как-нибудь проверить, есть ли от учения толк.

Случай представился вскорости. Как-то раз, то ли они с Лютобором слишком увлеклись, то ли новгородцы проснулись раньше обычного, но учение было в самом разгаре, когда над откосом появились боярин, дружина и Белен.

 — Ну, надо же! — присвистнул Путша. — Никак Драный наш решил ратному делу учиться. И еще наставника себе какого отыскал.

 — Какого такого? — надменно обведя презрительным взглядом взмыленные спины учителя и ученика, осклабился боярский племянник. — Такого же драного, как он сам!

— За такого драного, четверых не драных не жалко отдать! — усмехнувшись в седые усы, парировал дядька Нежиловец.

Шальные глаза Твердяты загорелись озорством:

 — А ну-ка! Поглядим, как лягушатам наука дается! — проговорил он, потирая костлявые ладони.

Долговязый и нескладный, как косисена, он скатился с откоса и кое-как утвердился на песке с мечом наперевес. При этом он так уморительно отклячил тощий зад и вытаращил глаза, что парни наверху со смеху покатились: не иначе колыбелью новгородцу служил бубен какого-нибудь игреца-скомороха.

Задетый наглым замечанием Белена, Тороп, однако, шутить не собирался. Он ответил выпадом на выпад и ударом на удар. Один раз Твердята промахнулся, а на другой — его меч описал красивую дугу и вонзился в речную гладь. Парни наверху восторженно загомонили: Твердята считался не самым последним бойцом. Но Торопу дороже любых слов были чуть заметный одобрительный кивок боярина и улыбка Лютобора.

Круглое лицо боярского племянника вытянулось от досады:

 — Что же это делается, дяденька? — топнул он ногой в вышитом сапожке. — Где это видано, холопьям в руки меч давать?!

 — А ты попробуй, отними, — предложил боярин. — Глядишь, ловчее, чем у Твердяты выйдет.

 — Точно ловчее! — подтвердил, высовываясь из воды, незадачливый озорник. — Белен Твердич у нас частенько с мечом упражняется… — Твердята склонился в шутовском поклоне. — Лежа на солнышке брюхом вверх! — неожиданно закончил он и под всеобщий хохот с громким плеском нырнул.

 — Не случится большой беды, — сказал Вышата Сытенич, — коли в дикой степи за Булгаром, на ладье окажется еще один обученный ратник. А что до меча, то это — оружие вещее. Сам выбирает, кому даваться в руки, кому нет.

Рубя мечом головы воображаемых врагов, Тороп думал о Булан бее и хазарах. Лютобор прав — нет чести в том, чтобы нападать из-за угла. Пройдет немного времени и наступит час возмездия. Взовьется на мачтах боевой стяг, раскинет огненные крылья грозный сокол Рарог и понесутся по Итилю длинные корабли, наполненные ратниками. На одном из этих кораблей и ему место найдется. Доставая из ножен меч, мерянин клялся, что не узнает покоя, пока не падут в пламени пожара стены Итиля и пока на берегах великой реки жив хоть один сын проклятого племени. Он не пощадит никого. Он будет глух к мольбам и стонам поверженных врагов, как был глух к мольбам и стонам его родичей Булан бей. Прикосновение к священной Перуновой стали рождало в сердце гордость, щекотало ноздри предвкушением запаха вражьей крови, подсказывало устам слова клятвы. Только вот жизнь текла своим чередом и изменяла на свой лад любые клятвы и обещания. Комментарий к Посольство Коллаж к главе https://vk.com/album-148568519_254305590?z=photo-148568519_456239707%2Falbum-148568519_254305590

====== Старый Хазарин ======

Однажды вечером Тороп сидел на речном берегу и после ужина чистил песком большой котел, в котором новгородцы обычно готовили еду. Никогда не чуравшийся женской работы, мерянин чем мог помогал Воавр, особенно теперь, когда корелинка была тяжела, и растущее у нее во чреве дитя забирало так много сил.

Да и как тут было не помогать ему, холопу безродному, когда сама боярышня, если служанке особенно недужилось, как, например, сегодня, брала на себя ее обязанности и стряпала еду для отцовских людей. Впрочем, такие дни, даже если они бывали постными, казались для дружины чуть ли не праздником: уж на что хорошо готовили и Торопова мать, и Воавр, а все же далеко им было до разумной дочери Вышаты Сытенича. Дядька Нежиловец говорил, что это боярыня Ксения научила родимое чадо стряпать по обычаю ромейской земли, добавляя ароматные коренья и пахучие травы.

Хотя Мурава и чуралась греха тщеславия, похвала, щедро расточаемая отцовскими людьми, ее радовала, как радует любого умельца похвала делу его рук. От мерянина не укрылось, что паче других девушка слушает речи одного человека и чаще, чем на других, втихомолку поглядывает на него, чтобы проверить, так ли уж эти речи искренни. Только вот в другое время злополучный молодец для красавицы словно бы и не существовал. И почто своенравная девка так парня мучает, все равно же видно — по душе он ей!

Время близилось к закату. Ярое солнце, облаченное в пышный венок золотых, розовых и фиолетовых облаков, похожих на гроздья душистой сирени, неспешно и величаво сходило за горизонт, упираясь в землю длинными ногами косых лучей. Заходящее светило окрашивало реку цветами ромейского императорского пурпура и бесценного северного янтаря. Казалось, что где-то за горизонтом затонула торговая армада, и из разбитых бочек вытекает багряное заморское вино и золотой благовонный елей. В небе сражались призрачные воинства, и вскипали пенной кровью обломки запредельных городов.

Ласковый легкий ветерок, приносивший из степи запах меда и полыни, весело забавлялся, забираясь за шиворот недавно сполоснутой в реке Тороповой рубахи. Приятно щекоча и принося прохладу, он отлеплял мокрую льняную тканину от спины и надувал ее пузырем, вероятно воображая, что это парус.

С откоса доносились голоса новгородцев. Люди Вышаты Сытенича жаловались на жару и, как об особой Божьей милости, мечтали о благодатном дожде.

 — А помните, какой дождь лил, — вспомнил Путша, — когда молодой князь Святослав уезжал из Нов города на Великое княжение. Люди еще тогда говорили, что это добрый знак.

 — Ничего себе добрый? — хмыкнул Твердята. — Да я тогда, если хочешь знать, до самых костей вымок. Неделю потом пришлось в бане париться, хворь выгонять.

 — Уж ты вымок, — отозвался дядька Нежиловец. — Ты тогда, как между двумя струйками встал, так весь дождь и простоял, не замочившись, я сам видел. А кабы в погреб реже бегал меды хозяйские пробовать, никакой хвори выгонять бы не пришлось!

 — В такую жару я бы тоже не отказался испить из погреба чего-нибудь холодненького, — услышал Тороп еще один голос.

 — И закусить, — тут же прибавил Твердята.

У мерянина потеплело на душе: новый голос принадлежал Лютобору. Наставник как ушел вчера вечером, так только нынче воротился. Прошлую ночь он тоже не на подворье провел, а утром на его плаще виднелись подозрительные бурые пятна, и во время ученья он заметно берег правую руку.

 — Насчет холодненького, — сказал дядька Нежиловец — так у нас самих ничего нет. А вот с ужина кое-что для тебя, бродяги, оставили. Поешь, небось, не остыло еще.

 — Мурава Вышатьевна позаботилась, — встрял Твердята, язык без костей. — Всю гущу вычерпала, нам одну юшку оставила.

И когда этот пройдоха все успел приметить, да еще можно подумать кусочки считал. Мурава, чай, когда варево откладывала, даже отцу просила не говорить.

Из камышовых зарослей выполз жирный уж. Он поглядел на Торопа, показал ему раздвоенный язык и блестящей лентой заскользил по реке в направлении противоположного берега, где лениво дремало стадо. Мерянин пожелал змею удачно поохотиться на лягушек и подоить коров. Встреча с ужом сулила удачу. Сам Велес не брезговал временами облачаться в гладкую, черную, как плодородная земля, чешую.

Занятый своим нехитрым делом, Тороп любовался великолепием небес, наблюдал за разноцветными стрекозами, мелькавшими над водой, словно россыпь самоцветов, вдыхал запах трав и реки. Он сейчас пребывал в мире с собой и окружающими. Он не горевал о своей судьбе, не думал о хазарах и даже разговоры парней слушал вполуха. Котел, наконец, был отчищен так, что его днищем можно было пускать солнечных зайчиков. Тороп зашел в реку поглубже, чтобы смыть остатки жира и песка. Но закончить работу ему не удалось.

Дремотное спокойствие вечера в клочья разодрал отчаянный, захлебывающийся ужасом вопль, наполовину заглушенный топотом копыт и храпом обезумевшей лошади. Глянув на откос, Тороп увидел насмерть испуганного коня серой масти, летевшего бешеным галопом по самому краю глинистой осыпи. На спине взбесившегося животного сидел мальчуган, лет восьми-девяти, одетый в пестрый шелковый халат, подпоясанный дорогим, красивым кушаком. Чернокудрую голову украшала красная щегольская шапочка. Бедняга держался из последних сил, тщетно силясь натянуть ослабевшие поводья, и совладать с конем. Его мотало из стороны в сторону, точно полупустой мешок, маленькие ноги, обутые в мягкие сафьяновые сапожки, бессильно болтались в стременах.

Хотя мерянину показалось, что он где-то уже видел и коня, и юного всадника, времени припоминать не было. Конь споткнулся на краю осыпи и, не удержав равновесия, опрокинулся в реку, ломая ноги и калеча седока. У мальчишки не было ни единого шанса спастись, даже если бы он исхитрился в последний момент спрыгнуть. В этом месте находился глубокий омут с водоворотами из тех, в которых любит отдыхать в жаркую пору Водяной Дед. Заплывать туда решались только самые умелые и хладнокровные пловцы. Поднявшаяся волна вздыбила реку до самой середины и выплеснула на берег целый косяк зазевавшихся мальков. Красная шапочка мелькнула на поверхности и исчезла под водой…

***

Еще не кончил падать дождь разлетевшихся по всей реке многоцветных брызг, а Тороп был уже у омута. В голове у него все мешалось, и он плохо понимал, что делает. Он потом никак не мог объяснить, куда, к примеру, зашвырнул котел, который только на следующий день нашли в зарослях камыша на два полета стрелы ниже по течению, и из-за которого дядька Нежиловец еще долго пенял ему на небрежение к хозяйскому добру. Не осталось в памяти мерянина и то, как плыл. Глядевшие с берега, новгородцы потом рассказывали, что он показал такую прыть, словно все речные и земноводные предки мерян разом подарили ему свою сноровку. Торопу тогда наоборот казалось, что он не в воде плывет, а барахтается, увязая, в круто заваренном гороховом киселе.

Добравшись до того места, где последний раз видел красную шапочку, мерянин нырнул с открытыми глазами, пытаясь, что-нибудь разобрать в поднявшейся со дна мути. Красная шапочка видно очень приглянулась Водяному, и он сразу забрал ее. Тороп наткнулся на черноволосую голову мальчугана и потянул за вихры. Неизвестно, откуда у мерянина взялось столько силы, но он одним рывком вытащил мальчишку на поверхность. Тот еще дышал.

В следующий миг их обоих уволокло под воду. Мальчуган запутался в стремени, и гигантская туша захлебнувшегося коня тянула его на дно. Вот когда Тороп в очередной раз пожалел о своей холопьей доле. Будь у него, как у всякого свободного мужчины на поясе нож, оба были бы спасены. Судорожно обшаривая одежду незадачливого наездника в поисках чего-нибудь подходящего, чем можно было бы разрезать путы, Тороп услышал звон в ушах и ощутил подступающую слабость. Требовался хотя бы один глоток воздуха. До поверхности было далеко, сквозь толщу зеленоватой, вспененной, как хмельная брага, воды светило солнце. Тороп попытался разжать руки и всплыть подышать, но утопающий, не открывая глаз, вцепился в него мертвой хваткой.

Верно, древний змей Велес, хозяин подводного мира, получил бы сегодня хорошую жертву: доброго коня и еще двух человек в придачу. Тороп окончательно выбился из сил. Выжатые легкие настойчиво требовали заполнить их чем угодно — водой ли, илом ли — все равно. В холодной, мокрой темноте мерянин уже различал косматую зеленую бороду и выпученные рачьи глаза Водяника, видел покрытые зеленой слизью цепкие руки с перепонками между пальцами и безобразный чешуйчатый хвост.

Но неожиданно речная гладь разомкнулась, и в глаза Торопу брызнул солнечный свет. Водяное чудище нырнуло обратно в свой омут. Перед глазами Ящера Перуновой молнией сверкнул острый нож, разрезавший стременной ремень и отделивший мертвое от живого. Чья-то сильная рука сгребла в охапку, как котят, Торопа и черноволосого мальчугана, отбирая у Велеса его жертвы. Эту руку, покрытую диковинными узорами Тороп, конечно, узнал. Тот, кто Перуну служит, козней Скотьего бога не боится. Лютобор греб одной рукой, другой, поддерживал на поверхности головы ребят. На мелководье их встретили новгородцы.

На берегу собрались все: и боярин, и дядька Нежиловец, и Путша, и Талец с корелинкой. Даже Белен не счел за труд спуститься к воде посмотреть, чем кончилась безумная затея Драного Лягушонка и не надобно ли пока стрыю Вышате покупать нового холопа. Меж людских ног, рискуя лапами и хвостом, беспокойно крутился пятнистый Малик, чувствовавший себя виноватым из-за того, что не посмел последовать за хозяином. У самой кромки воды, пловцов ожидала новгородская боярышня. Тонкие пальцы девушки с такой силой вцепились в черную косу, что побелели костяшки пальцев.

— Дышит, нет?

— Вроде дышит.

— Да что с ним станется, где это видано, чтобы лягушки тонули!

— Всяко бывает.

— А с другим что?

— Да не толкайтесь вы тут! Отойдите не мешайте, а то, как Велес разгневается — всю хворь на вас переведет!

Оказавшись на берегу и отдышавшись, Тороп почувствовал себя намного лучше, только в ушах еще звенел леденящий душу хохот Водяного и по телу разливалась такая усталость, словно три дня без роздыху тянул на лямке по каткам ладью. А вот маленький наездник, похоже, нахлебался речной воды, да и конь его помял изрядно. Он лежал на песке, неподвижный и бездыханный. Его правая рука и нога, придавленные конем, были неестественно вывернуты, на боку быстро расплывался огромный багровый кровоподтек. Смуглое от природы лицо приобрело мертвенный восковой оттенок, по-детски пухлые губы, над которыми еще первый пушок не пробивался, окружила страшная синяя кайма. Великий Ящер просто так не отдает, то, что было ему предназначено.

Но ведь недаром после смерти матери Мурава слыла лучшей в Новгороде льчицей, да и Великий Бог, именем которого она заклинала хвори, сказывали, имел власть не только над миром живых, но и над потаенными Велесовыми владениями.

 — Мой короб! — властно приказала боярышня, опускаясь подле мальчугана на колени и обнимая губами его полураскрытый рот.

Кто-то из парней, кажется, Талец, помчался за коробом, а остальные отошли в сторону, чтобы не мешать. Тороп остался. Не для того он в омут лазил, чтобы костлявая Морана сразу же уволокла им спасенного. Не оставил боярышню и Лютобор. Надо же было кому-нибудь объясниться с незадачливым наездником, когда тот в себя придет, а из присутствующих лучше русса никто не владел наречиями Великой Степи. Сначала мокрые до последней нитки пловцы попеременно надавливали мальчугану на грудь, не давая сердцу умолкнуть, потом, когда он начал дышать сам, помогали Мураве накладывать лубки.

Когда усилия юной льчицы увенчались успехом, и малыш открыл глаза, произнеся что-то невнятное на чужом, но странно знакомом языке, Тороп так обрадовался, что чуть было не расцеловал его и боярышню, а в придачу и всех новгородцев, включая Белена. Но, подняв сияющее, как днище уплывшего котла, лицо, мерянин встретил холодный, насмешливый взгляд Лютобора. Выкрутив воду из своего плаща, русс, как бы невзначай, негромко заметил:

 — А я думал, ты не любишь хазар.

Когда до мерянина дошел смысл сказанного, ему больше всего на свете захотелось прыгнуть обратно в омут. Уж лучше до скончания века Водяному Хозяину прислуживать, чем, встретившись в ином мире с отцом, объясняться, зачем рисковал жизнью, спасая сына его убийц. Как он мог обознаться? Ведь и лицо, и обереги на одежде, и сбруя утонувшей лошади выдавали принадлежность мальчишки к ненавистному племени. Теперь Тороп вспомнил, где прежде видел его. Это был сын седобородого хазарина, сумевшего так властно осадить Булан бея. Сын врага, более могущественного и знатного, чем все те, с кем Торопу прежде приходилось встречаться.

Мерянин едва не бросился между девушкой и раненым. Ему хотелось закричать: «Не смей к нему прикасаться! Его соплеменники убили брата твоего отца! Извели весь мой род! Он тоже вырастет и станет безжалостным воином или торговцем, жадным до рабов!»

 — Что с тобой, Торопушка? — приподняла Мурава соболью бровь.

Мальчуган встревоженно шевельнулся, пытаясь приподняться. Его поврежденные члены теперь надежно скрепили лубки, а раны утешила добрая мазью, исцелившая когда-то в Новгороде Торопа, и он освободился из-под Велесовой власти настолько, что начал осознавать, что с ним происходит. Испуганно обведя взглядом, сборище совершенно незнакомых ему людей, он вдруг быстро-быстро заговорил, то ли пытаясь, что-то объяснить, то ли о чем-то прося.

— Хазарчонок просит отнести его к своим, — перевел Лютобор его слова. — Говорит, что его зовут Маттафий и что он сын достойного Азарии бен Моисея из рода Ашина. Его отец богат и знатен и, как выразился наш пловец, относится к числу немногих счастливцев, допущенных лобызать подошвы тени Бога на земле.

Новгородцы удивленно переглянулись. Все знали, что к роду Ашина, что в переводе означает род Волка, принадлежали тюркские князья, еще много поколений назад правившие у предков нынешних хазар. Среди потомков этого рода мудрецы и шаманы обычно искали человека, достойного занять место кагана.

 — Мальчишка говорит, — продолжал, между тем Лютобор, — что, если мы сделаем все, как он просит, награда будет такой щедрой, что не снилась даже древним царям Израилевым. И дождь благополучия прольется на наши головы, и милость великого кагана снизойдет на нас… и все такое в этом же духе.  — Знаем мы их награду! — мрачно заметил боярин. — И милость их кагана, и тяжесть его подошвы тоже знаем. Где эта тень ступает, там только хребты трещат!  — Да уж, — подхватил дядька Нежиловец. — Как бы наши хребты не затрещали! Вот как испустит этот маленький поганец дух, что будем делать?

— Да кто Драного просил его вообще из реки вытаскивать? — немедля подал голос Белен. — Где просят, тащится как сонная муха по меду, а где не просили — мыслью полетел! И этот тать лесной с ним за одно! Сговорились тут нам на погибель!

Верно в другой раз Лютобор ни за что не оставил бы хулу безнаказанной: сколько бы Белен ни пыжился, русс всегда находил способ выставить его дураком, что было не так уж далеко от истины. Но сейчас ему было просто не до того. Пардус, только что крутившийся под ногами, внезапно сорвался с места и исчез в ночи. Лютобор не стал его преследовать, зная, что это дело не менее бесполезное, чем ловля солнечных зайчиков. Малик вскоре вернулся и сам. Ожившим обрывком солнечного луча закружился он вокруг ног хозяина, то ли призывая куда-то идти, то ли пытаясь предостеречь.

 — Что это с ним? — удивился Вышата Сытенич.

 — Хазар учуял, — отозвался русс, надевая на шею своего питомца ошейник и пристегивая цепь.

***

Вскорости и остальные узрели вздыбленные над откосом тени и отблески факелов. Впрочем, подданные кагана оповестили о своем приближении задолго до того, как стали видны. Их истошные вопли разносились, верно, далеко за пределами царского града.

Мерянин всегда полагал, что, хотя каждый человек должен уметь в достойных выражениях оплакать потерю или проводить ближних в иной мир, громкие стенания и слезливое причитывание — недостойны мужчин. Вот бабы — другое дело! Этих хлебом не корми — только дай поорать да похрестаться — хоть похороны, хоть свадьба. У хазар, верно, на то, что достойно, были другие взгляды, впрочем, Тороп недаром считал хазар племенем поганым и нечестивым, живущем на белом свете только Даждьбожьим попущением.

Соплеменники мальчугана, среди которых Тороп увидел Булан бея, и неизменно сопровождающие их эль арсии-телохранители, выли громче и отчаяннее волчьей стаи, застигнутой в голодную зимнюю пору лютым морозом и пургой. Они били себя в грудь, рвали одежды и посыпали головы прахом земным. В неверном сумеречном свете они походили на скопище нечестивых навий, не находящих приюта ни в одном из трех миров.

 — Почто это они так разоряются? — не без дрожи в голосе спросил Путша.

 — Так велит их обычай! — пояснил Лютобор. — Белые хазары и эль арсии воют из уважения к родным малыша, ну, а всякий там черный люд просто от страха, что им головы оторвут за то, что хозяйское чадо не уберегли.

Переводя товарищам то, что мог уловить из хазарского ора Лютобор, по своему обыкновению насмешливо улыбался, но его прищуренные глаза внимательно вглядывались в надвигающиеся сумерки, пытаясь определить количество незваных гостей, а сильная рука сдерживала Малика, который воинственно рычал и раздирал когтями воздух и прах земной.

Отделившись от толпы соплеменников, к откосу подошел Булан бей.

 — Эй вы, собаки нечестивые! — крикнул он на ломаном словенском. — Вы здесь не видели мальчика на сером коне?

Конечно, Булан бей учил словенскую речь, общаясь с не очень-то покорными вятичами и объясняясь с рабами, захваченными в разоренных славянских селищах. Вежества так не наберешься. Но хазарин не больно-то к нему и стремился.

 — Собак нечестивых, ты, бей, у себя на кошаре поищи, — отозвался Вышата Сытенич. — А что до мальчишки, то мы тут выловили одного, упавшего в реку с конем, а ваш, не ваш — сами разбирайтесь!

Хотя по Торопову разумению, хазарам следовало бы обрадоваться, найдя своего отпрыска живым и надеющимся на выздоровление, увидев мальчугана бессильно распростертым на речном берегу, они разразились громогласным воплем, таким истошным и заунывным, что удивительно, как не разверзлась земля и не вышла из берегов река.

Мерянин отыскал взглядом в толпе Азарию бен Моисея. Хотя тот выглядел подавленным обрушившимся на его голову несчастьем и еще более постаревшим, у него хватало сил сохранять достоинство, приличествующее мужу. Он не стонал и не бил себя в грудь, и когда кто-то из родовитых хазар подошел к нему со словами поддержки, сказал спокойно и даже буднично:

 — Мой сын слишком рано решил, что сумеет в одиночку совладать с этим конем.

И только подрагивание высохшей старческой руки выдавало, как глубоко он потрясен случившимся.

Булан бей угрожающе сдвинул черные кустистые брови.

 — Здесь не обошлось без злого умысла! — проговорил он зловеще.

Затем подождал, пока его слова передадут всем, выделяя каждое слово, отчетливо произнес:

 — Сына достойного Азарии бен Моисея пытались убить!

Мгновенно затихшая толпа, содрогнулась от ужаса и заволновалась в смятении, подобно тому, как волнуется и трепещет молодой осинник, чуя приближение крылатых сынов буйного Стрибога. Страшные слова, подхваченные множеством уст, пронеслись черной волной, принеся на откате вопрос:

«Кто решился на подобное?»

Незаметно ухмыльнувшись, Булан бей сделал своим людям знак, и они швырнули под ноги толпе опутанного крепкими кожаными ремнями человека. Тороп с удивлением узнал давешнего пленника. Лицо юноши было опять разбито, на разорванной рубашке алела свежая кровь.

— Вот ядовитый змей, которого достойнейший Азария бен Моисей так заботливо пригрел на своей груди! — пояснил Булан бей, не скрывая своего торжества, страшного своей неуместностью.

Старец покачал головой.

 — Какие есть тому доказательства? — спросил он сухо. — Разве можно совершить злодеяние, будучи связанным по рукам и ногам? Или же нашего гостя на какое-то время разрешали от пут?

— А разве для того, чтобы испугать молодого, норовистого жеребца, не достаточно бывает одного резкого окрика, — возразил ему с вызовом Булан бей. — К тому же разве кто-нибудь еще, кроме неверного пожирателя свинины, решился бы посягнуть на священную особу потомка рода Ашина?

Азария бен Моисей повернулся к истерзанному бедолаге, которого он по-прежнему не называл ни пленником, ни рабом.

 — Можешь ли ты сказать чего-нибудь в свое оправдание?

Хотя, вне всякого сомнения, молодой ромей понимал, какой карой грозит ему, предъявленное обвинение, его гордое, замученное лицо осталось спокойным.

 — Мне не в чем оправдываться, — ответил он с достоинством. — Вы можете подвергнуть меня любому испытанию, можете даже лишить жизни, но я клянусь бессмертием своей души, что нет на мне вины! Господь свидетель, я всегда был привязан к Маттафию и желал ему только добра!

— Лжешь, собака! — закричал Булан бей. — Да отсохнет твой гнусный язык! Я не видел еще ни одного ромея, который желал бы добра моему народу, и не мечтал бы о том, чтобы его извести! Вы тесните нас в причерноморских степях, облагаете наших купцов непомерными пошлинами, подстрекаете алчных руссов, ведомых Ольгой, крестницей цезаря, захватить земли наших данников. Ваши слова всегда лживы, ибо вероломны вы сами!

Хотя сейчас, как и всегда, Булан беем руководила его безграничная злоба и жажда мести, стоило признать, что в речах хазарина все же была толика истины. Когда-то ромеи были дружны с хазарами: беспрепятственно селились в Итиле, возводя там дома и храмы, помогали хазарам строить неприступную крепость Белую вежу или, как ее именовали по-хазарски, Саркел, сын хазарской царевны Чичак (в крещении Ирины) даже облачился в императорский пурпур, взойдя на Цареградский престол.

Однако соперничество в припонтийских землях и гонения на хазарских единоверцев, усилившиеся в последние годы в ромейской земле, сделали былых друзей врагами, и потому Булан бею не составило особого труда пробудить живущую в сердцах его соплеменников и их мусульманских слуг ненависть.

— Смерть неверному! — закричали родовитые хазары, и их темные глаза загорелись гневом.

 — Смерть нечестивцу! — эхом отозвались наемники эль арсии и в их руках, несмотря на царский запрет, сверкнуло оружие.

 — Казнить его, немедля! — единым дыханием вынесла свой безжалостный приговор толпа.

***  — Они что там, с ума все посходили? — возмутился Твердята. — Да кто ж так суд вершит?! Эдак можно обвинить любого! Разве это по Правде?

 — А что, разве старый Турич судил по-другому? — нахмурил брови Вышата Сытенич. — Хазары хоть и верят в Творца Небесного, но исказили веру так, что ее и узнать нельзя. Вот и не могут отличить где Правда, а где Кривда.

— Может, попытаемся отбить этого парня? — предложил Талец.

 — Ну да, отбить! — недовольно пробасил дядька Нежиловец. — Ты хоть соображаешь, что говоришь! Тогда нас из Булгара живьем не выпустят!

— Так что же, Вышата Сытенич! — почти заплакал Твердята. — Будем стоять, и смотреть, как наш брат во Христе мученический венец принимает?

Булан бей выхватил саблю из ножен. На берегу наступила безумная, звенящая пустотой тишина. Даже река, как показалось Торопу, остановила свой немолчный бег, а может быть, это остановилось время, как тогда в горящем родном селище. Сабля сверкнула холодом вечных льдов и медленно поползла вверх.

И в этот миг в круг неверного света факелов метнулась легкая тень.

 — Не смейте! Не надо! Остановитесь!

Это была Мурава. Девушка сорвалась с места так внезапно и с такой решимостью и быстротой, что ни отец, ни стремительный, как пардус, Лютобор не успели её задержать. Она повисла на руке Булан бея, и тот от неожиданности застыл на месте с поднятым клинком. Новгородцы подались вперед, готовые в любой миг прийти на помощь юной хозяйке.

— Выслушайте меня, досточтимые беи! — обратилась боярышня к соплеменникам малыша Маттафия. — Разве не все в этом мире свершается по воле Господа, которого мы равно чтим? И разве не Господь повелевает нам любить ближнего своего как самого себя? Взгляните на сына достойного Азарии бен Моисея! — она указала на мальчика, возле которого сейчас хлопотали усердные слуги. — Он еще слаб и как никогда нуждается в любви и заботе. И если моим скромным усилиям с Божьей помощью и удалось отвратить смерть от его чела, то стоит ли навлекать на него Господень гнев, питая сердца ненавистью и обагрять меч кровью, свершая суд неправедный?!

Голос Муравы звенел как серебряный родник, вода которого, как известно, даже в жаркий полдень холоднее льда, на нежных щеках играл румянец, глаза горели воодушевлением и убежденностью в своей правоте. Сказать, что Мурава в этот миг была прекрасна, значило не сказать ничего.

Все взгляды были устремлены на нее. Вышата Сытенич перестал дышать, на побелевших скулах Лютобора ходили желваки, а пленный ромей, кажется, забыл о грозящей ему расправе. Смотрели на девушку и хазары, и многие из новгородских мужей желали, чтобы дочь их вождя оказалась бы сейчас где угодно, но не на этом месте.

К боярышне приблизился Булан бей.

 — О каком суде неправедном ты смеешь говорить? — спросил он, разглядывая красавицу с вопиющим бесстыдством.

 — Не может называться праведным суд, который приговаривает человека к смерти только за то, что он принадлежит к иному племени, — бесстрашно ответила Мурава. — Если все ромеи желают вашему народу зла, — продолжала она, — почему же Господь, прислал сыну достойного Азарии бен Моисея спасение от рук воина, верой и правдой служившего цезарю, почему Он принес мальчику облегчение телесных недугов из рук дочери ромейки?

Толпа зашевелилась, передавая из уст в уста слова девушки, красота и красноречие которой, похоже, заставили дрогнуть даже самые суровые сердца. Один Булан бей остался непоколебим, впрочем, недаром, Тороп еще в дни плена слышал, как хазары между собой судачили о том, что сердце их вождя сделано из шерсти.

 — Твои слова ничего не доказывают! — прошипел он, брызжа слюной, и Торопу показалось, что еще миг, и язык хазарина раздвоится, а тощее тело, покрывшись чешуей, совьется смертоносными кольцами. — Да и кто подтвердит, что ты, подобно другим неверным, не морочишь нам голову?

Булан бей угрожающе шагнул к девушке и едва не налетел на острие меча мгновенно вставшего рядом с ней Лютобора. Подоспевшие следом новгородцы молчаливо обступили обожаемую хозяйку.

— Уймись, Булан! — в голосе Азарии бен Моисея звучало плохо скрываемое раздражение. Оставив сына на попечении слуг, почтенный старец медленно приблизился к боярышне.

— Что ты хочешь, прекрасное дитя? — мягко спросил он.

 — Отложи казнь, достойнейший бей! — взмолилась Мурава. — Лучше пощадить сотню преступников, чем казнить невиновного!

Боярышня перевела взор на пленника, которого крепко держали стражи.

 — Скажи мне, добрый человек! — спросила она юношу. — Можешь ли ты доказать этим людям, что не виноват?

— Да, моя прекрасная госпожа! — отозвался он. — Я могу доказать это! — во взгляде молодого ромея сверкнула искорка надежды. — Мне прискорбно рассказывать о событии, коему я был свидетелем, — юноша бросил взгляд на окруженного заботливыми слугами мальчика. — Но я готов поклясться, что своими глазами видел, как в тот миг, когда сын достойного Азарии бен Моисея, отъезжал от хазарского стана, один из слуг насмерть испугал его лошадь, уронив ей под ноги горшок с раскаленными углями.

От Торопа не укрылось, что при этих словах лицо Булан бея внезапно стало желтым, как случалось с ним только в случае крайнего испуга. Однако хазарин не потерял самообладания.

 — Что ты мелешь, презренный раб! — оборвал он юношу.

 — Я свободный человек! — с достоинством ответил пленник. — И я говорю правду.

 — Он не лжет! — неожиданно вступил в беседу Лютобор. Он внимательно следил за пардусом, который что-то вынюхивал на одежде мальчика. — Посмотри, бей! — обратился русс к старшему Ашина. — Видишь, эти странные прорехи на одежде своего сына? Ты не знаешь, откуда они взялись?

 — В самом деле, — поддержала воина боярышня, — когда я осматривала раны малыша, я еще удивилась, откуда на теле утопленника могли появиться ожоги.

В рядах хазар послышались недоумевающие удивленные возгласы.

 — Зачем вы слушаете этих неверных? — возмущенно воззвал к сородичам Булан-бей. — Они же все заодно!

 — Есть только один способ узнать правду! — с неожиданной решительностью сдвинул седые брови Азария бен Моисей. Прежде, чем Булан бей успел что-либо предпринять, он подошел к сыну и попросил его рассказать, как было дело.

Хазары, впрочем, как и новгородцы, разом затихли, напряженно ловя каждое слово, слетавшее с уст мальчика. Хотя Маттафий был еще очень слаб, он сумел подтвердить правдивость слов юноши.

— Это был кривой Абдулл, телохранитель Булан бея, — еле слышно добавил он.

— Он бредит! — закричал Булан бей.

— Ты забываешься, Булан! — строго одернул соплеменника Азария бен Моисей. — Мой сын в здравом уме! Хвала Господу, что послал нам это юное создание, — он бросил благодарный взгляд на Мураву, — в котором столь дивно сочетаются красота Царицы Савской и поистине Соломонова мудрость! Я заберу ромея к себе, — продолжил он не терпящим возражений тоном, и, делая знак своим слугам, чтобы те сменили стороживших юношу эль арсиев. — Его знания сейчас нужны моему мальчику. А о виновном мы поговорим позже.

И пока Булан-бей, похожий на придавленную конем гадюку, бросал по сторонам взгляды, полные бессильного гнева, старый отец малыша подошел к новгородцам:

 — Вы в трудную минуту оказали помощь моему сыну, — сказал он. — Маттафий — мой единственный наследник, Божий дар, ниспосланный мне на пороге моей осени, и потому я не пожалею никаких сокровищ, чтобы вознаградить вас за ваши труды. Потомки древнего рода Ашина еще не забыли, что такое благодарность. Какую плату вы хотите за свою услугу?

— Разве может быть плата за человеческую жизнь? — удивилась Мурава. — Люди моего отца вряд ли думали о награде, когда ныряли за твоим сыном в омут. Ты назвал своего сына Божий дар, — продолжала она. — У меня когда-то был брат, которого также звали, хотя и на другом языке. В память о моем брате для меня лучшей наградой будет, когда я узнаю, что Маттафий вновь встал на ноги.

Азария бен Моисей улыбнулся. При свете факелов было видно, что лицо его уже покрыто старческими коричневатыми веснушками, но глубоко посаженные под седыми бровями темные глаза смотрят проницательно и по-молодому живо.

 — Я вижу, что ты высоко ценишь свои способности, премудрая. Я не люблю быть в долгу, но видно придется. Знай же, что, если тебе или храбрым людям твоего достойного отца когда-нибудь понадобится моя помощь, вы можете на нее рассчитывать. И еще я смею надеяться, что в ближайшие дни, когда мой сын немного окрепнет, вы посетите его в моем шатре.

Хазары уходили молчаливой, разрозненной толпой, подобно тому, как уходит гонимая ветром, потерявшая силу грозовая туча. Только Булан бей задержался на краю обрыва, чтобы еще раз взглянуть на Мураву. Ноздри хазарина раздувались, желтые глаза были голодные и по-волчьи жадные, и Тороп согласился бы все свои следующие жизни прыгать по выгребным ямам в грязных перьях поганой вороны, кабы добрые боги позволили ему нынче эти глаза выклевать.

Комментарий к Старый Хазарин Коллаж к главе. В центре – Азария бен Моисей. https://vk.com/album-148568519_254305590?z=photo-148568519_456239774%2Falbum-148568519_254305590

====== Коршун в небе ======

Хотя новгородцы, конечно, не льстили себя надеждой больше не встречаться с Булан беем, они не могли даже предположить, что эта встреча произойдет так быстро. Солнце не успело сделать полного оборота, когда желтое марево знойного дня нарисовало над кромкой берега силуэты всадников.

Впереди пышной кавалькады на гнедом жеребце гарцевал Булан бей. Если и прежде хазарин одевался с показной роскошью, то сейчас он был разряжен так, что походил на одну из диковинных заморских птиц. Его парчовый халат стягивал обильно затканный золотом кушак с жемчужными кистями. Легкий шелковый плащ скрепляли бесценные застежки хорезмской работы. Про такие еще в песне сказывают: в каждой петельке вплетено по зверю лютому, в каждом крючочке – по змее лютой; проведешь по крючочкам – змеи шипят голосом змеиным, проведешь по петелькам – звери рыкают голосом звериным. Носки богато расшитых сапог щеголевато смотрели в зенит. Впрочем, Булан бея вся эта подавляющая пышность отнюдь не красила. Она только подчеркивала нездоровую худобу его высушенного злобой тела и выставляла напоказ хищную жестокость желтого лица и лживость улыбки.

Пока новгородцы в некотором недоумении прикидывали, что привело сюда этого нежданного, если не сказать нежеланного гостя, Булан бей молодцевато соскочил с коня и с невиданной учтивостью поклонился Вышате Сытеничу. В руках он держал какой-то продолговатый предмет, завернутый в алую камку.

– Приветствую тебя, достойный вождь славной дружины! – начал он, и Тороп с удивлением обнаружил, что его прежний хозяин, когда хочет, умеет не только шипеть и рычать, но и говорить по-человечески. – Да будут дни твои долги, а ночи спокойны. – Спасибо на добром слове, достойный бей! – отозвался, ничем не выказав своего удивления, Вышата Сытенич. – Пускай и на тебя снизойдут те блага, которые ты нам пожелал. Скажи, какая нужда привела тебя сюда в столь жаркий час?

Вместо ответа Булан бей молча развернул камку, и новгородцы едва смогли сдержать восхищенный вздох. В руке у хазарина тускло блестела красавица сабля. Рядом помещались щедро украшенные серебряной сканью сафьяновые ножны. С первого взгляда было понятно, что этот клинок сработал один из знаменитых мастеров далекого Дамаска. Гибкие, как лоза, легкие, как дерево, дамасские клинки не были подвластны никакому тлену и не знали равных в бою. Говорили, что в целом мире нет стали прочнее, и что коли в равных по силе руках поставить против дамасской сабли, скажем, Дар Пламени или какой другой славный меч, еще вопрос, какое оружие превозможет.

Тороп, конечно, этим разговорам не очень-то верил: против меча сабля выглядела детской игрушкой. Однако, когда Булан бей подбросил в воздух камку и одним взмахом раскроил ее надвое, мерянин на всякий случай сжал в ладони утицу, материн оберег, ибо, по его разумению, такое было невозможно совершить, не прибегнув к помощи черного колдовства. – Прими этот клинок, вождь, – наслаждаясь произведенным впечатлением, произнес Булан бей, – как знак благодарности за спасение сына моего друга.

У сидящего по правую руку от боярина Белена при этих словах разгорелись глаза. Получить дамасский клинок было его давнишней мечтой. Сколько раз, проходя мимо серебряного ряда, он с тоской любовался привезенным долгими караванными путями оружием тамошней или подобной ей закалки. Ему ли, сыну именитого отца, купаву добру молодцу не красоваться драгоценным боевым снаряжением, ему ли не похваляться нарядными ножнами. Да только вот беда! После того, как мошенники, промышлявшие игрой на торгу, обчистили боярского племянника едва не донага, стрый Вышата не давал ему ни единого дирхема. Сегодня вожделенный клинок, похоже, сам просился в руки. Однако стоило Белену потянуться за саблей, Вышата Сытенич смерил его таким взглядом, что боярский племянник шарахнулся в сторону, точно обжегшись.

– Доброе оружие! – внимательно осмотрев отливающее на солнце голубизной длинное, изогнутое лезвие, похвалил Вышата Сытенич работу неизвестного мастера. – Однако, мне кажется, бей, – продолжил он, испытующе глядя на хазарина, – что твое приношение слишком щедро, чтобы быть даром простой благодарности. У тебя есть ко мне еще какое-то дело?

Булан бей покачал головой, подкручивая кончик длинного черного уса.

– Приятно иметь дело с разумными и догадливыми людьми, – усмехнулся он. – Ты прав, вождь. Меня сюда привело дело иного рода. Проходя вчера мимо твоего сада, – на восточный манер витиевато начал он, – я увидел дивную розу, красотой с которой не сравнится ни один цветок в целом мире. Тороп еще не до конца понял, куда поганый бей клонит, но ему помнилось, что легкий полог, загораживающий вход в избу, где с приходом хазар сокрылись Мурава с корелинкой, предательски зашевелился. – Всю ночь я провел без сна, – продолжал между тем хазарин, – томясь единственным желанием вновь увидеть эту розу и вдохнуть ее благоуханье. Я богатый человек, мой род – один из самых древних в каганате, и я не пожалею никаких сокровищ, чтобы добиться твоего позволения перенести этот редчайший цветок в мой сад.

Тороп почувствовал, как на его хребтине поднялась дыбом волчья шерсть. Этот поганый еще будет тут вести разговоры про золотую сваечку и серебряно колечко! Пестрокрылый Семаргл! Дай на время свое обличье, чтобы одним махом перелететь на грудь наглеца и повалить его в дорожную пыль!

Мерянин уже рванулся вперед, да хорошо дядька Нежиловец заметил, успел подхватить едва не за порты. Тороп ошалело огляделся. Желание немедленно вцепиться в горло хазарина явственно обнаружил еще только один обитатель подворья. Пятнистый Малик стоял наизготовку, ощерив клыки, прижав уши, жесткой щеткой подняв на загривке шерсть, и бормотал под нос какие-то принятые у пардусов ругательства, то, сбиваясь на хриплый рык, то, издавая птичьи клекочущие звуки. Только силы Лютобора хватало, чтобы удержать его.

Боярские же гридни, как ни в чем не бывало, продолжали заниматься своим: белоголовый Путша разворачивал на просушку подпорченные водой шкуры, Твердята помогал ему, не забывая при этом по своему обыкновению что-то жевать, Талец увлеченно ладил из мягкой липы справную колыбельку для будущего ребенка Воавр. Только прямые, напряженные спины, да горящие вопрошающие взгляды, которые гридни исподволь бросали на боярина, говорили о готовности по любому его знаку скинуть непрошенных гостей с крутого берега в воды Итиля. Да и держались воины поближе к узорчатому пологу, по ту сторону которого кто-то, кажется, зажал рот, чтобы не вскрикнуть.

Вышата Сытенич выдавил из себя улыбку. Одни боги знают, чего ему это стоило, ведь, пожалуй, только Белен, которому просто не терпелось поскорей сбыть чересчур разумную сестрицу с рук, мог, позарившись на золото, обрадоваться предложению хазарина.

– Благодарю, бей, за ласку, – сказал он. – Однако, мне странно слышать славословия розе от того, кто не далее, чем вчера испытал на себе остроту ее шипов.

Хазарин сделал вид, что не заметил укола и ответил улыбкой на улыбку:

– Неужели ты думаешь, что такая мелочь как шипы способна остановить истинного ценителя? Я потомок степных владык, – продолжал он, – и потому любимая моя забава – объезжать молодых лошадей. Чем кобыла норовистее, тем слаще удовольствие укротить ее. И вновь мерянин едва не задохнулся от переполнявшей его ярости. Вонзить шпоры в бока, порвать нежные губы и гнать вперед, пока не разорвется сердце в груди. Вот какой участи желал Булан бей для своенравной девки, осмелившейся вымолвить слово против его воли. Торопу помнилось, что в воздухе запахло горьким дымом, как в тот проклятый богами день, когда хазары пировали на еще не остывшем пепелище, а Булан бей на глазах у повязанных крепкой веревкой пленников укрощал молодшую жену дядьки Гостяты. Но Вышата Сытенич продолжал улыбаться. – И сколько же кобыл уже стоит в твоей конюшне? – невинно осведомился он. – Я человек знатный, – ответил хазарин, оставляя в стороне обиняки. – Многие семьи каганата мечтают со мной породниться. Однако твоя дочь, – он выдержал многозначительную паузу, – будет первой среди первейших. Я осыплю ее золотом, окружу заботой и почетом, и она будет купаться в такой роскоши, какая не снилась даже царским дочерям! – Слыхали мы, как царские дочери живут в гареме их кагана, как птицы в клетке, – обращаясь к носкам своих сапог, негромко пробормотал дядька Нежиловец. – Да и женами именитые мужи называют только тех, которые были взяты из семьи белых хазар, – отозвался Лютобор, отвешивая не в меру разошедшемуся Малику легкий шлепок промеж ушей.

Вышата Сытенич бросил на обоих воинов предостерегающий взгляд, затем вновь повернулся к Булан бею.

– Быть первой женой такого могущественного человека, – проговорил он, делая ударение почти на каждом слове, – большая честь. Однако, как ты знаешь, люди моей веры смотрят на брак несколько иначе, чем принято в твоей земле. Я отдам мою дочь только тому, – он снова посмотрел в сторону не упускавшего ни слова из беседы Лютобора, и Торопу показалось, что эти слова предназначаются главным образом ему, – для кого она станет не только первой женой, но и единственной! Не обессудь, бей, – закончил он, возвращая хазарину саблю, – но моя дочь – не лошадь, да и ты – не тот ездок!

***

После того, как разгневанный посол, подобный черному смерчу, унесся прочь, сбивая с ног прохожих и топча конем попадающихся под ноги нерасторопных кур, новгородцы еще долго с опаской поглядывали в сторону хазарского стана. Последующие дни, однако, прошли спокойно, если не сказать скучно, в бесконечной сутолоке повседневных забот. Покупателей было так много, что ночью перед глазами стояли сплошные мешки со скорами, а руки сами собой продолжали тянуть бечеву.

Думать о хазарах не хватало ни сил, ни времени, да они и сами никак о себе не заявляли. Только дня четыре спустя пришел человек от Азарии бен Моисея и сказал, что малыш Маттафий хочет видеть лечившую его раны молодую ханум. Боярин немного поколебался, но все же отпустил Мураву. Но также и не стал возражать, когда проводить ее возжелало едва не половина дружины.

Весело шагая между беспечно гомонящими Тальцом и Твердятой, любуясь, как ласковый ветер треплет легкие прядки, выпавшие из необхватной косы боярышни, как жаркое солнце золотит кудри идущего в полушаге от нее русса, Тороп не уставал удивляться, каким легким и коротким был путь до хазарского лагеря. В прошлый раз он показался ему бесконечным. Удивляться, правда, было особо нечему. Взрослые мужи из их рода, провожавшие ожидающих посвящения отроков тропой смерти через запретный лес, тоже рассказывали, что на деле эта тропа не так уж длинна, как им самим в бытность их посвящаемыми казалась. Тороп шел той тропой только раз и знал, что не сможет пройти более. Сорной травой заросла тропа, по которой некому стало ходить, потрескались и потемнели от снега и дождя лики богов в священной роще, накренились домовины на покинутом буевище.

Хотя хазарская стража и не очень обрадовалась, увидев у лагеря столь внушительный отряд, предупрежденная Азарией бен Моисеем, препятствий чинить новгородцам не стала, почтительно проводив их к шатру старого Ашина. Впрочем, в сам шатер вслед за боярышней вошли только мерянин с Лютобором, непосредственно причастные к спасению малыша Маттафия, дядька Нежиловец, да еще пара человек. Остальные предпочли точить лясы на солнышке, да приглядывать вполглаза за хазарами.

Прохладный, таинственный полумрак, царивший внутри шатра, не мог скрыть пышности его убранства. В мерцающем свете стоящего на возвышении напротив входа семисвечника стены тускло искрились золотым шитьем нарядных паволок. Причудливый шелковый орнамент вился в бесконечной плавности грациозно изогнутых линий, прославляя величие рода Ашина. Он рассказывал о долгом пути наперекор степному ветру, который проделали первые сыны этого рода, прежде чем попали на берега Великой Реки, пел о буйной резвости борзых коней в его табунах, о тучной пышности принадлежащих ему садов, и неисчерпаемом богатстве его золотой казны.

По стенам помещалось немало различного оружия, в изголовье широкой и мягкой постели висела сабля, родная сестра той, которую пытался подарить боярину Булан бей, а рядом с ней ее уменьшенная копия: как раз для детской руки.

«Неужели и эти поганые верят в оберегающую силу священной стали, – удивился про себя Тороп, – или просто кичатся властью и богатством, выставляя напоказ самое дорогое?»

Под ногами лежали шкуры медведей и барсов, а у ложа Маттафия был разостлан пестрый ковер с таким длинным и мягким ворсом, что нога в нем тонула, словно в пуховой перине. Подле изголовья мальчика стоял невысокий изящный столик с изогнутыми ножками, на котором едва помещались огромное блюдо, до краев наполненное вареными в меду орехами и сушеными фруктами, и высокий серебряный кувшин с узким и длинным горлом, напоминающий сидящего на гнезде журавля с вытянутой шеей.

Азарии бен Моисея в шатре не оказалось: кроме малыша Маттафия там находились только пара старых слуг, сидящих в дальнем углу в ожидании приказаний.

Маленький Ашина несказанно обрадовался гостям. Хотя его покалеченные рука и нога все еще были скованы лубками, а помятый бок под нарядной шелковой рубашкой берегла повязка, он заметно шел на поправку, и больше был удручен не своими ранами, а вынужденной неподвижностью.

Лютобор привел с собой Малика: умный зверь сделал несколько осторожных, по-кошачьи бесшумных шагов по непривычно мягкому полу и застыл в выжидательной позе у ложа больного, уставившись на мальчика своими завораживающе-прозрачными глазами, чуть поводя из стороны в сторону кончиком чуткого хвоста.

Маттафий в восторге приподнялся на постели.

– Ты опять здесь, приятель! – с улыбкой проговорил он, пытаясь выпростать из-под одеяла здоровую руку и погладить пардуса. – Так вот ты чей! А думал, ты дикий зверь из степи!

Новгородцы удивленно переглянулись, а на лице Лютобора появилось озадаченное выражение: похоже пятнистый плут завел в Булгаре новых друзей, не спрашивая на то мнения своего хозяина.

– И который раз он сюда приходит? – спросил он мальчика. – Третий или четвертый, – с готовностью отозвался тот. – Впервые он появился на следующий день после моего падения, потом еще раз или два забегал.

Маттафий попытался дотянуться до мягких ушей пардуса, но гордый Малик, который не привык принимать ласку или пищу ни от кого, кроме своего хозяина, делая исключение разве только для Муравы, тут же отпрянул в сторону, продолжая пожирать мальчика глазами. Маленький Ашина разочарованно уронил руку на постель.

– Вообще-то, если честно, – его лицо посерьезнело, – он приходит не ко мне. – А к кому? – поинтересовался дядька Нежиловец. – К Анастасию – ромею, который теперь меня лечит. Да вот он и сам, легок на помине! – Моя прекрасная госпожа! Как я счастлив вновь тебя увидеть! У входа в шатер стоял давешний пленник. Хотя рубцы от веревок на руках и многочисленные синяки и ссадины только начали бледнеть и подсыхать, а залегавшие под глазами тени говорили о застарелой усталости и долгих бессонных ночах, выглядел он намного лучше. Тороп подумал, что имя Анастасий ему очень подходит, ведь в переводе с греческого, оно означает Воскресший. Знать не в первый раз добрые боги вырывали юношу из цепких объятий Мораны-смерти! Как же причудливо сплетают вещие норны нити человеческих судеб! Знала ли дочь ромейки Ксении, что спасала от гнусной клеветы Булан бея не просто беднягу-единоверца, но товарища по врачебному ремеслу. Подойдя к новгородцам, Анастасий низко поклонился Мураве: – Позволь, о прекраснейшая, поблагодарить тебя! – произнес он, по обычаю своей земли, припадая к стопам девушки, и прикладывая губы к подолу ее одежды. – Ты спасла мне жизнь, и я твой должник навеки!

– Вступиться за невинного – долг любого, чтящего Правду, – отозвалась боярышня, слегка покраснев под горячим взглядом юноши. – Могу ли я надеяться, что мои скромные усилия не пропали втуне и твоей жизни ничего не угрожает?

– Увы, моя госпожа! – развел руками Анастасий. – Моя жизнь сейчас зависит только от воли Господа и от искусства моих рук. Впрочем, и здесь я должен благодарить тебя: искуснее скрепить члены Маттафия не смог бы и сам Гален! Хотя Тороп начал постигать только самые азы священного искусства ведовства, он слышал, что Гален, живший несколько сотен лет назад, слыл в ромейской земле самым великим лекарем после божественного Асклепия и почти равного ему в искусстве Гиппократа. Потому он не особенно удивился, увидев, что щеки боярышни зарделись от удовольствия.

Пока происходил этот обмен приветствиями, пятнистый Малик усердно выписывал вокруг ног молодого ромея причудливые кренделя. Видя, что на него не обращают внимания, зверь перешел к более решительным действиям и принялся легонько пихать юношу в бок. Анастасий рассеянно провел рукой по услужливо подставленной лобастой голове, и пардус, словно обыкновенный домашний кот, утробно заворковал, прикрыв глаза и раскачиваясь в блаженном трансе.

– Во как выводит! – с уважением пробасил дядька Нежиловец, прислушиваясь к все нарастающим раскатам мурлыканья. – Чисто гусли! Знать старого знакомца повстречал.

– Ума не приложу, откуда он меня знает? – виновато улыбнулся Анастасий в ответ на вопрошающий, исполненный ревности взгляд Лютобора. – Я встречал похожего зверя только единожды в жизни. Он принадлежал вождю из вашего племени, одному из тех храбрецов, которые сражались на нашей стороне в войне с арабами. – А как звали того вождя? – спросил Путша. – Его имени я не знаю, – честно признался юноша. – Мы называли его Александром – побеждающим мужей, ибо по воинскому умению и доблести он не уступал самому Александру Великому и сражался за свободу Крита так, словно отстаивал от захватчиков родную землю. Арабы дали ему прозвище Эль Барс. Они считали, что дух этого зверя не только помогает ему в битве, но и временами дает свое обличье.

Тороп с интересом посмотрел на своего наставника. Конечно, когда на тебя летит, сверкая голой броней, разящая смерь, мало ли что примерещится. Однако сам он и сейчас не вполне был уверен, что видел тогда в лесу в пятнистой шкуре Малика, а не его хозяина.

Дядька Нежиловец нахмурился:

– Я что-то не припоминаю, Лютобор, чтобы ты нам сказывал про такого вождя, – проворчал он.

Русс лишь пожал плечами:

– Среди тех, кто вместе со мной служил цезарю, многие покрыли свое имя славой. Если о каждом складывать песню, целой жизни не хватит.

Он повернулся к Анастасию:

– Скажи мне, дружище, – обратился он к юноше. – А где ты встречал того вождя? – Александр был тяжело ранен во время решающего штурма цитадели Хандака, последнего арабского оплота на нашем острове, – с готовностью отозвался тот. – Его принесли к нам в храм истекающего кровью: арабская сулица пробила его грудь рядом с сердцем. Вот эту рану, а также раны, полученные его благородным зверем, мне и довелось лечить.

Торопу показалось, что в лице Лютобора что-то дрогнуло, но это продолжалось всего один миг.

– Александр и его пардус пробыли у нас совсем недолго, – продолжал, меж тем, ромей. – Они покинули наш остров, даже толком не оправившись от ран. Что с ними стало дальше, я не знаю, но мне хочется надеяться, что мои скромные труды не пропали впустую…

Лютобор внимательно посмотрел на юношу.

– Я слышал, что Александр и его пардус вскоре после отплытия пошли на поправку, и что это произошло во многом благодаря усилиям целителей с острова Крит, – медленно произнес он. – Они благополучно достигли родной им земли, но говорят, этот вождь больше всего сожалел о том, что не сумел тогда, как должно отблагодарить лекарей, которые спасли его жизнь и жизнь его друга.

Он замолчал, видимо собираясь с мыслями, потом продолжил:

– Я тоже был ранен в том бою и меня также поставил на ноги ромейский лекарь, которого я не успел поблагодарить. Потому прими от меня слова благодарности, которые не успел высказать вождь, именуемый у вас Александром, а также поблагодари от меня своих соотечественников, сведущих в лечьбе.

– Если ты, северянин, был среди тех, кто проливал свою кровь за свободу Крита, – с волнением в голосе вымолвил Анастасий, – тебе не за что меня благодарить! Тем не менее, мне отрадно слышать твои слова, ибо для спасения жизни Александра мне даже пришлось пожертвовать свою кровь.

– Ух ты! – восторженно воскликнул Путша, лицо которого превратилось в одну сплошную улыбку. – А наша боярышня тоже так умеет! – поспешил похвастаться он.

Молодой ромей посмотрел на свою спасительницу с нескрываемым удивлением, смешанным с легким недоверием: может быть, этот молодой варвар что-то напутал. Но в ответ на его вопрошающий взгляд боярышня лишь спокойно кивнула.

– У меня нет слов, – воскликнул Анастасий. – Не думал, что знания об этом дивном способе спасения человеческой жизни достигли столь далекой земли, – проговорил он. – Ее мать была ромейкой, – пояснил дядька Нежиловец.

Старый воин повернулся к пленнику.

– Скажи мне, дружище, – решил он перевести разговор на другое. – А как так вышло, что Азария бен Моисей доверил тебе лечить своего сына? Хазарских лекарей, что ли при посольстве нет?

– Здешний лекарь – человек Булан бея, – отозвался молодой ромей, поправляя повязку на груди своего подопечного. Он понизил голос, хотя в этом, похоже, не было никакой необходимости: слуги все равно ничего не понимали, а Маттафий, забыв обо всем, играл с Маликом, заставляя благородного зверя, точно глупого котенка, охотиться за солнечным зайчиком.

– Азария бен Моисей скорее примет христианство, чем доверится ему.

– Почему же он, в таком случае, доверяет тебе? – поинтересовался Талец.

– Этой зимой он имел возможность… – Анастасий запнулся, подбирая слова, – оценить мои умения и доброту намерений.

– Жаль, что эти умения не оценил Булан бей, – проворчал дядька Нежиловец, неодобрительно переводя взгляд с изуродованных веревками запястий юноши на хазарских слуг.

– А, может быть, наоборот оценил? – негромко заметил Лютобор.

Тороп мигом припомнил тот памятный день, когда впервые увидел юношу. Правду ли говорил тогда Анастасий Даждьбог весть. Однако мерянин почему-то сразу понял, что Лютобор тогда не только присутствовал при всем, но и отлично знал, чего Булан бей так безуспешно добивался. И еще он понял, что об этом знании каким-то образом осведомлен и сам ромей.

Конечно, напоминание о хазарском мяснике не доставило пленнику особой радости: его обожженные солнцем скулы так и вспыхнули от еле сдерживаемого гнева.

– Булан бей – страшный человек! – произнес он медленно. – И я благодарю Бога за то, что мне не была открыта тайна, которой он алчет, ибо не ведаю, насколько долго я сумел бы противостоять его злой воле. – Как же тебя угораздило угодить в лапы к эдакому кровопийце? – с сочувствием спросил дядька Нежиловец. – Я сам забрался в силок, и сам затянул петлю, – грустно улыбнулся юноша. – Путешествуя по городам халифата, я неоднократно сталкивался с враждебностью их жителей и несколько раз только чудом оставался жив. Про хазар же мне говорили, что они славятся своим дружелюбием и веротерпимостью, и потому я счел за великое благо, когда Булан бей предложил занять место в его караване.

По лицу пленника пробежала судорога.

– Так я лишился свободы, – продолжал он. – Трижды я уходил и трижды Булан бей меня возвращал, чтобы вновь и вновь задавать вопросы, на которые я никогда не знал и, верно, уже не узнаю ответа! – На вопросы такого бесчестного человека не грех было бы ответить подобно тому, как ответил тирану Неарху Зенон из Элеи!

Все мужчины с удивлением обернулись, ибо эти слова, достойные воина и мужа, были произнесены ни кем иным как новгородской боярышней.

И вновь больше всех был поражен Анастасий. Небось, не каждая дочь просвещенных ромеев могла бы припомнить не только, как отвечал на чьи-то там вопросы этот Зенон, но и кто он такой. Откуда молодому лекарю было знать, что боярская дочь учила ромейскую грамоту, водя маленьким пальчиком по строчкам «Диалогов» ромейского мудреца Платона, список которых валялся мертвым грузом на взятом ее отцом с бою корабле викингов. В доме боярина Вышаты хранилось еще немало книг, попавших туда, зачастую самыми невероятными путями. Многие из них Мурава знала едва не наизусть.

Был там рассказ про еще одного мудреца, который, будучи схвачен по обвинению в заговоре, не только ухитрился убедить своего врага, что прочими заговорщиками являются его ближайшие сподвижники, но и нашел в себе мужество в последнем броске лишить его жизни. Стоит ли говорить, что этот рассказ особенно любили слушать в дружинной избе. – Зенона не зря называли двуязычным, – отозвался Анастасий, как только обрел способность говорить: ромей не был бы ромеем, если бы упустил случай показать свою ученость, – ибо он не только не считал ложь во имя благого дела грехом, но и был способен доказывать невозможные вещи. Разве способна черепаха уйти от преследующего ее Ахилла?!

Когда он произносил последние слова, в его голосе прозвучала обреченность, и даже Тороп, который понятия не имел, что такое черепаха и кто такой Ахилл, понял, что пленник имел в виду.

***

Тем временем маленький больной, увлекшись игрой, окончательно утратил чувство меры. Начисто забыв, что имеет дело не с домашним котенком, а с хищным и опасным зверем, он изловчился и схватил пардуса за хвост.

На мохнатой звериной морде проступило невообразимое выражение гнева, растерянности и обиды.

– Малик! Не тронь! – крикнул Лютобор, но было поздно.

Хотя пардус, несомненно, был благородным зверем, даже его самообладания не хватило, чтобы тотчас не наказать обнаглевшего человеческого детеныша. По счастью русс обладал не менее молниеносной реакцией. Когти прошлись по его руке и зверь, потрясенный тем, что причинил хозяину вред, резко отпрянул в сторону. Ажурный столик опасно накренился, блюдо с фруктами полетело вниз, липкий, тягучий шербет залил драгоценный ковер, а юный Ашина в изнеможении откинулся на подушки, зайдясь бесшумным хохотом – смеяться в полную силу ему не позволяли помятые ребра. Единственный из всех он ни чуточки не испугался.

– Никогда не встречал более умного и красивого зверя! – восхищенно воскликнул мальчуган, вытирая брызнувшие из глаз слезы. – Даже когда мы с отцом гостили этой зимой во дворце Хорезм шаха!

От Торопа не укрылось, что в тот миг, когда юный Ашина упомянул Хорезм, глаза Лютобора, пытавшегося объяснить расстроенному Малику, что тот ни в чем не виноват, странно блеснули, а пальцы руки, лежавшей на холке пардуса, вцепились зверю в шерсть. Впрочем, как обычно, воин быстро овладел собой и, когда заговорил, в его голосе звучало лишь вежливое, удивление:

– Неужто, сей достойный правитель, не развлекал своих гостей охотой? – В его глазах плясали знакомые Торопу золотые искры, но сейчас они были готовы в любой миг превратиться в смертоносную Перунову молнию. – Я слышал, что его ловчим пардусам нет равных в целом мире! – Охотой больше развлекался Булан бей, – насупился Маттафий, – А моему отцу было недосуг. Не для того он был послан в Хорезм, чтобы проводить время в праздных забавах.

Судя по тому, как жадно Лютобор ловил каждое слово мальчика, ему очень важно было узнать, кем, и, главное, зачем был послан в Хорезм почтенный Азария бен Моисей. Но, увы! Узорчатый полог шатра приподнялся и внутрь вошел сам почтенный Ашина.

– Мой сын рассказывает о наших странствиях? – старец не обратил ни малейшего внимания на учиненный его сыном и пардусом погром. Его живые проницательные глаза внимательно разглядывали русса. Особенно долго взгляд хазарина почему-то задержался не на окровавленной руке воина, а на помеченном розоватым шрамом правом плече.

– Маттафию есть, о чем рассказать! – невозмутимо промолвил Лютобор, останавливая кровь. – Хорезм – один из красивейших городов мира, а его правители славятся своей мудростью и веротерпимостью. Они всегда оказывали покровительство Великому Каганату, иногда даже идя наперекор воле великих халифов!

– Дружба – редкое сокровище в наши жестокие времена, – отвечал старец уклончиво. – Каганы руссов тоже прежде называли себя друзьями Хазарии, однако теперь они желают, чтобы наши города постигла участь Иерусалима, а наш народ был рассеян по всему миру, подобно народу Израилеву. – Узнаю хазарскую мнительность! – беззаботно рассмеялся русс. – Всюду вам мерещатся враги. Киевский князь пошел походом на самых бедных хазарских данников, а царю Иосифу уже мстится, что русское войско стоит у стен вашего Града! То-то он написал единоверцу в Кордобу, что еле сдерживает натиск руссов, рвущихся разорять города Халифата! – И малый ветер бывает предвестником бури, – старец поднял указательный перст.

– Бывает, и что буря затихает, не начавшись, – спокойно отозвался воин.

– Печенеги в степях рыщут, как голодные волки, купцы-рахдониты сворачивают товары и покидают Итиль, и даже трусливые булгары держатся так заносчиво, словно не они нам, а мы им платим дань! Я себя спрашиваю: какая тут причина?

– Не мне о том судить! – взгляд русса сделался безмятежнее, чем, когда бы то ни было. – Я знаю, только, что сегодня мой вождь идет в Итиль торговать, а о том, что будет завтра, одна лишь вещая Скульд знает. *** – О какой буре вы тут толковали? – выходя из шатра, потихоньку поинтересовался у русса дядька Нежиловец. – И что этот Азария бен Моисей так переполошился, когда малыш сказал про Хорезм.

– Царь Иосиф посылал в Хорезм посольство, – пояснил Лютобор. Лицо его выглядело озабоченным, между бровей залегла упрямая складка.

– А тебе какое до того дело? – удивился старый воин. – Хазары ждут от Хорезма военной помощи на случай войны с Русью, – терпеливо объяснил Лютобор. – И если Хорезм им эту помощь обещал… Впрочем, – оборвал он сам себя. – Когда эта война еще будет! Хазария нынче не так сильна, как прежде, и Хорезм не так уж бескорыстен. Кто знает, какую цену назвал Хорезм-шах. Может быть, Итиль не сможет или не захочет ее заплатить…

На выходе новгородцев поджидал Анастасий. В руках он держал небольшой полотняный мешочек, наполненный темным, пахучим веществом, по виду напоминающим сухую смолу.

– Это горный бальзам, – пояснил юноша, вручая мешочек Мураве. – Слезы матери Геи, пролитые над страданиями ее неразумных чад, чудесное средство, способное излечить любые раны и заставить кости быстрее срастись. Я понимаю, что долг мой пред тобой, госпожа, неоплатен, но горный бальзам – это самое ценное, что у меня есть. В поисках этого снадобья я прошел полмира, и теперь хотел бы, чтобы оно принадлежало тебе, ибо знаю, что ты сумеешь им распорядиться во благо.

Юноша улыбнулся, но его глаза были полны такой запредельной рвущей сердце тоскою, какую поймет лишь тот, кто сам оказался во власти темных, глухих путей и кому средь дымных чадящих огней чужбины уже не увидеть путеводного света родного очага. Сердце Муравы не выдержало. Девушка обвела людей своего отца взглядом, каким, случалось, смотрел сам боярин, когда требовалось принять решение о важном. – Черепаха может уйти от преследующего ее Ахилла, – с убежденностью сказала она. – Особенно если ее поднимет на свой щит грозный Гектор! Комментарий к Коршун в небе Коллаж к главе. В центре – Анастасий. https://vk.com/album-148568519_254305590?z=photo-148568519_456239819%2Falbum-148568519_254305590

====== Змея в траве ======

Вышата Сытенич, наконец, счел, что пора отправляться дальше. К отплытию все было готово, но он дал своим людям несколько дней завершить свои дела и отдохнуть. Требующих завершения дел было немало: многие мужи из старшей дружины везли на ладье свой товар и не все еще успели продать, что хотели. Кроме того, каждому гридню полагалась какая-то доля от продажи товара боярского. Торг у Вышаты Сытенича прошел в Булгаре гладко, и как человек честный боярин расплатился с дружиной сполна.

Вот боярская чадь с туго набитыми кошелями и разгуливала нынче по торжищу, выбирая подарки близким, присматривая себе обновы. Наиболее оборотистые покупали красный товар, чтобы потом с выгодой продать его в том же Новгороде. А те, кому ни до обнов, ни до подарков, ни до красного товару дела не было, проводили время в многочисленных корчмах, караван-сараях, чайханах, пробуя, каковы на вкус булгарский мед и местный напиток из перебродившего березового сока, покупая за серебро ласки случайных подружек или услаждая утробу различными диковинными вкусностями.

Что до Торопа, то хотя у него не было особых дел, а денег, которые можно было бы потратить, ему платить не полагалось, время проводил он с гораздо большей пользой, чем иные, у кого на поясах звенело серебро. Когда требовалось, он помогал парням в их делах, за что нередко получал в награду, то яблочко, то медовый пирожок чак-чак — любимое лакомство булгар, а то и мелкую монетку. В остальное же время он бродил по городу, посещая те места, которые намеревался, да не успел посетить, рассматривая то, что видел лишь мельком, а хотел бы разглядеть повнимательнее. Обычно в этом полезном и интересном занятии его сопровождали неразлучные Путша и Твердята. Пару раз к ним присоединялся Талец.

Дело было у стен царского града. Молодые гридни и Тороп бродили без особой цели, дивясь на непривычное болгарское житье. Обозревая кривые улочки, уставленные войлочными степными жилищами, Путша не мог скрыть своего разочарования:

 — Какой же это серебряный град? Я-то думал здесь и крыши, и мостовые — все будет из серебра, а они простого теса жалеют.

 — Ниже по Итилю все так живут, — спокойно пояснил Талец.

Он был старше и в эти края шел не в первый раз.

— Они же кочуют за своими стадами, им иного жилища и не надобно.

Путша почесал в затылке:

 — Интересно, что за ненормальные домовые живут в таких домах?

 — А по мне, где б не жить, — махнул рукой Твердята, — лишь бы было, чем брюхо набить!

Талец хотел высказать товарищу, что тот только о еде и думает, но тот вдруг вытянул тощую шею, отчего стал похож на цаплю, и, указывая куда-то длиннющей рукой, воскликнул:

— Гляньте-ка!

Все повернули головы, ожидая удостоиться лицезрения чего-нибудь вроде целиком зажаренного барана или огромного котла плова, но вместо того увидели своего товарища русса, который стоял у створки городских ворот и о чем-то беседовал с двумя булгарами.

 — Да ведь это же Лютобор! — обрадовался Путша.

 — А с ним кто? — прищурил глаза Талец.

Собеседники русса и в самом деле заслуживали того, чтобы их рассмотрели повнимательнее. Судя по их виду, оба были не самыми последними в городе людьми. Лицо того, который выглядел старше, несло отпечаток многих бурь и жестоких битв, горечь утрат и тяжелого бремени ответственности за судьбы многих людей. Суровость его черт подчеркивалась смуглым цветом кожи, оттененным белизной завивающихся красивыми кольцами длинных усов и блестящим мехом дорогой собольей шапки.

Второго Тороп тотчас узнал: это был тот самый пастух с холеной бородой и следами перстней на пальцах. Нынче перстни пребывали на своих местах, а богатством одежды их обладатель мог поспорить даже с Булан беем. На плечах Лютобора по-прежнему красовался его неизменный потрепанный плащ, но Тороп ясно видел, что беседа ведется на равных.

Глаза Тальца округлились, усы встопорщились, как у почуявшего добычу кота:

 — Да это же хан Азамат, царский темник! — воскликнул он, указывая на старшего из булгар. — После царя Алмуша и его сына Мохаммеда — это третий человек в стране!

 — А другой кто? — поинтересовался Твердята.

 — Зять его, хан Кубрат. Он в запрошлый год в Киев послом приезжал.

 — Давайте подойдем к ним, — по простоте душевной предложил Путша.

 — Думаю, не стоит, — покачал головой Талец. — Солнце клонится к полудню, пора возвращаться. Не знаю, как вы, а у меня нет особого желания топать через весь город по самому солнцепеку.

Путша посмотрел на дневное светило, и в его взгляде появилась тоска: тресветлый Хорс был его первейшим врагом. Белая, как сметана, кожа молодого гридня совершенно не выносила горячих солнечных поцелуев, вмиг покрываясь волдырями. Бедняге даже у весла иной раз приходилось работать, не снимая рубахи.

Когда сложное переплетение перегороженных в самых неожиданных местах телегами и загонами для скота городских улиц скрыло из глаз вид крепостных ворот, Твердята вновь заговорил о Лютоборе.

 — Странный он какой-то в последние дни, — протянул молодой гридень, отправляя в рот изрядный кусок пирога с требухой.

 — Кто?

 — Да Лютобор!

 — Только в последние? — подарил усмешку усам Талец. — Он, если хочешь знать, всегда от нас отличался: и в работе, и на совете, а уж про битву и говорить нечего!

 — Ты меня тут не поучай! — обиделся Твердята. — Тоже мне умник нашелся! Битву я видел не хуже тебя, только в отличие от некоторых моя голова в ней осталась цела! Я о другом. Ты вот мне скажи, Драный! — повернулся он к Торопу. — Куда это он едва не каждую ночь исчезает? Люди какие-то приходят к нему подозрительные: то вельможи, то оборванцы…

У Торопа вертелось на языке объяснить, что вельможа и оборванец — это один и тот же человек, но вместо того, он, копируя манеру Лютобора, только пожал плечами:

 — Хотел бы я это и сам знать. Он мне не докладывает. А мне за ним следить некогда.

 — А я его недавно у хазарского стана видел, — неожиданно сообщил Путша.

 — У хазарского стана? — переспросил Твердята. — И что же он там делал?

 — Да ничего особенного. Беседовал с тем ромеем, как его, бишь, Анастасием.

 — Ну и что тут удивительного? — не понял Тороп. — Как этот парень смотрел на нашу боярышню, я бы тоже с ним поговорить захотел!

 — Да они вроде мирно толковали. О чем-то, кажется, договаривались. А уж как Малик к ромею льнул — ну чисто твой котенок.

 — Вот-вот! — подхватил Твердята. — Давеча с ромеем о чем-то сговаривался, нынче с булгарами совет неизвестно, о чем держит. Как я и говорил. А на торжище. Беседует по полдня с купцами из Хорезма и Мерва и хоть бы раз что-нибудь купил!

— Ну почему же ничего, — не согласился с товарищем Путша. — Вчера, например, венец купил, который наша боярышня в первый день примеряла.

 — Что? — Твердята подавился пирогом и закашлялся.

 — А ты ничего не спутал?

На лице Тальца глубочайшее смятение смешалось с досадой. На какие ухищрения ему пришлось пуститься, чтобы купить для любимой пустяковую привеску, а его товарищ, глазом не моргнув, покупает баснословно дорогую вещь, даже не ведая, захочет ли принять от него красавица подобный дар.

 — Это сколько же боярин Лютобору серебра отвалил? — почесал затылок Твердята.

Он уже справился с кашлем, но теперь на него напала отчаянная икота.

 — Ну, причем тут боярин? — возмутился Тороп. — После битвы Лютобору достались доспехи и меч Гудмунда, и топор того здоровяка, и еще кое-что, а это все тоже чего-то стоит!

 — Стоить оно может и стоит, — возразил ему Твердята. — Только и меч, и кольчуга, и топор как лежали, так и лежат у нас под палубой. Я нынче утром смотрел.

 — Это не боярское серебро, — неожиданно сказал Талец.

— А чье же?

Воин снисходительно улыбнулся.

 — Да ну тебя совсем! — взорвался Твердята. — Совсем одурел от жары! Разве человек, у которого есть казна, станет с утра до ночи ворочать весло, да таскать с места на место хозяйские сороки.

 — А разве с человеком, вроде нас с тобой, станут так запросто разговаривать люди положения хана Азамата?

 — Ну, допустим, он, как ты говоришь, богат и знатен, — не сдавался Твердята. — Тогда зачем он с нами отправился?

 — Известное дело, зачем, — глаза у Тальца сделались ласковыми, верно вспомнил свою Воавр. — Чего не сделаешь ради девичьей красы.

 — Но почему же он тогда не откроется? — спросил Путша. — Знай Мурава Вышатьевна, кто он, она была бы к нему более благосклонна.

 — Плохо ты ее знаешь, — усмехнулся Талец, — если думаешь, что богатство и знатный род имеют для нее значение.

 — А Белен? — поддержал Путшу Твердята. — Почему Лютобор так безропотно сносит все его нападки?

 — Ну насчет того, что безропотно, ты сильно преувеличиваешь, уж кто-кто, а Лютобор умеет за себя постоять. А вот зачем? — Талец снова выпустил улыбку из-под жесткой щетки усов. — Думаю, Лютобору зачем-то нужно, чтобы его считали простым ратником, ватажником богатого купца. Да только… Вы когда-нибудь видели, чтобы пардус спрятал свои пятна?

Вскоре после того, как гридни вернулись к ладьям, на дороге показался Лютобор. Выглядел он озабоченно. Неизвестно, о чем они там говорили с булгарскими вельможами, но, едва успев перехватить на ходу какую-то снедь, он засобирался в дорогу. Пятнистый Малик, которому до смерти наскучил душный пыльный город, крутился у его ног, нетерпеливо переходя с места на место.

 — Куда ты? — спросил у русса боярин.

 — Поеду посмотрю на Камское устье.

 — Что ты там забыл?

 — Дело есть.

Твердята толкнул мерянина в бок, мол, я же говорил. Тороп только досадливо отмахнулся. Он знал, что близ устья Камы стоит летний стан царя Алмуша, куда булгарский владыка удалился после приема послов из каганата, и где он принимал всех, с кем хотел поговорить с глазу на глаз без лишнего шума. Не туда ли, часом, собрался русс?

Еще о чем-то переговорив с Вышатой Сытеничем, Лютобор подошел к боярышне. Мурава сидела в тенечке и вышивала нарядную рубашку, кладя по алому шелку замысловатый узор. Для батюшки, верно, старалась, хотя Тороп не замечал, чтобы Вышата Сытенич особо уважал этот цвет.

 — Уезжаешь? — спросила девица, не поднимая глаз от работы.

 — К отплытию вернусь, — отозвался русс. — С нашим другом я обо всем договорился, — продолжал он, понизив голос. — Теперь бы придумать, как отвлечь стражу и чем бы закрыть луну. Послезавтра, чай, полнолуние.

Мурава мигом забыла про пяльцы.

 — Господь вознаградит тебя за твою доброту, — воскликнула она, порывисто поднимаясь.

Лютобор усмехнулся, но усмешка вышла кривой.

 — Этого человека знает Малик, — пояснил он, проводя рукой по холке пардуса.

 — Он умеет выбирать друзей, — улыбнулась Мурава.

 — Мудрость зверя священна, она от богов.

И вновь красавица и молодец говорили на разных языках, и верно потому на лицо Муравы вернулась грусть.

 — С собой возьмешь? — спросила она, разглядывая пардуса, словно желая навсегда запечатлеть в памяти причудливый рисунок его пятен.

Темно-каштановые с золотыми нитями брови Лютобора сошлись на переносице:

 — Об этом я и хотел с тобой поговорить. Когда я присягал на верность твоему отцу, я поклялся не только охранять его добро, но и обеспечивать твою безопасность. Позволь, чтобы в отсутствие моего меча его место занял Малик.

 — Воля твоя, — кивнула головой боярышня. — С таким сторожем я не побоялась бы остаться одна ночью в темном лесу. Но скажи, от каких врагов твой пардус собирается меня оберегать? Разве Булгар не дружественная нам страна?

 — Охотников за сокровищами хватает везде, — пояснил русс. — И далеко не все они чтят Правду, как того хотелось бы!

Эту ночь Тороп провел на лавке в одиночестве: пятнистый Малик, обычно составлявший мерянину компанию во время поздних Лютоборовых отлучек, ночевал в ложнице Муравы. Как потом потихоньку поведала Воавр, боярышня сама покормила зверя с рук, а потом долго его ласкала, что-то нашептывая в мягкие мохнатые уши. Что шептала пардусу девица, корелинка не расслышала: но уж, наверняка, то, что не решалась высказать вслух его хозяину.

Идти в город на следующий день мерянину также пришлось одному. Талец узнал накануне, что в город пришли гости из свейской земли, и его глаза загорелись азартом. Подданные конунга Эрика слыли неплохими игроками в шахматы, а прыткий новгородец обыграл в Булгаре уже всех, кроме одного гостя из Мерва, который был так искусен, что, много лет назад отчаявшись найти противника равного по силам, играл теперь исключительно сам с собой. Путша и Твердята хотели составить Тальцу компанию, но, увы: один после давешней прогулки сгорел до волдырей, другому не впрок пошли пироги. Тороп поначалу пошел за Тальцом, но на полпути решил с ним распроститься: со свеями у него были связаны не самые приятные воспоминания.

Он немного погулял по серебряному ряду, полюбовался красотой и изяществом игры чудака из Мерва: сегодняшняя партия явно складывалась в пользу белых, но черные не собирались сдаваться. Потом разговорился с земляком-мерянином.

Рыжебородый Шаев сын Пелко привез в Булгар плоды своих трудов: искусно сплетенные из бересты невесомые корзины и кузова, нарядные туеса и ковши, не пропускающие воду и ягодный сок, затейливые обручья и опушенные мехом налобные венчики — любимые украшения мерянских красавиц. Только вчера приехавший в Булгар добродушный мастер был не прочь потолковать с соплеменником о последних городских новостях, узнать, что сколько стоит, поведать о житье-бытье в родном краю.

Новости в самом деле стоили того, чтобы их послушали. Огненный сокол Святослав вот уже вторую седьмицу стоял с войском на Оке. Однако, как и предсказывал Вышата Сытенич, ни вятичей, ни мерян не примучивал. О дани пока даже речи не шло. А уж о чем там разговор шел между князем и местными вятшими мужами Шаев Пелкович не знал, да и узнать не пытался.

Потом мастер завел речь о своем кудо — так меряне называли дом. И вновь, как тогда в Щучьей заводи, Тороп ощутил такую лютую, прямо-таки звериную тоску по всему тому, от чего до срока и против воли был отлучен, что едва слезы на глаза не навернулись. Дом! Какое простое слово, проще, кажется, и не бывает, а заключает в себя целый мир, со всем, к чему человек крепок…

И также как в настоящей жизни в этот мир беспощадно вторгся знакомый до отвращения ненавистный Торопу голос. Привыкший к хазарской речи он бездумно увечил словенские слова, подобно тому, как обладатель этого голоса увечил славянские жизни. Этому голосу вторил другой, в котором сытое довольство, обычно смешивалось со спесивой надменностью. Сейчас, впрочем, ни того, ни другого не было в помине.

Тороп огляделся. Булан бей и боярский племянник сидели под сенью одного из караван-сараев, разделенные игральной доской. Играли по-крупному, и, кажется, давно, однако ни праздных зевак, ни любителей давать ценные советы вокруг них не было: то ли час был еще слишком ранний, то ли баранину хозяин нынче пересушил, то ли посетителей отпугивал свирепый вид двух дюжих телохранителей Булан бея.

Как обычно, Белен проигрывал. Было бы чему удивляться! Есть же люди, которые в самую сушь отыщут, где увязнуть по уши в грязи. И что бы чаду боярскому не потешить сердце молодецкое дружеским поединком с каким-нибудь словенином, булгарином, гостем урманским или бурмицким. Так нет же! Противника, видать, нарочно выбирал, чтобы дядьку с сестрой позлить. Да еще, обалдуй, сел зачем-то играть не во что-нибудь знакомое да привычное, а в нарды, любимую игру степняков, в которой Булан бей был также силен, как Талец в шахматах.

Тороп и глазом не успел моргнуть, а боярский племянник уже проиграл шапку и плащ из привозного крашенного сукна. Когда же он взялся за пояс, мерянин понял, что пора бежать за Вышатой Сытеничем. Конечно, не холопье то дело мешаться в забавы боярских детей, но ведь позор всей дружине, коли ближайший родственник вождя придет от поганого бея распоясанным. Впрочем, Тороп уже видел, что ему не успеть: хазарин привычным жестом взметнул вверх сомкнутые ладони, тщательно встряхивая кости. В случае проигрыша, а он был неизбежен, Белену оставалось ставить только порты и исподнее.

«А ну его! — со злостью подумал Тороп. — Пусть погуляет по городу, сверкая голым задом. Может меньше станет зубоскалить по поводу чьих-то там ободранных спин!»

В самом деле, прогулка нагишом могла бы вразумить кого угодно. Однако удовольствия увидеть рожу Белена в тот миг, когда ему предложат снять штаны, Торопу не суждено было испытать. Боярский племянник не успел еще расстегнуть серебряную пряжку, когда Булан бей неожиданно остановил его:

 — Оставь себе пояс, боярский сын! И шапку с плащом забери. Не нужно мне ничего из твоего богатства! И из боярского ничего не надо. Хотел я получить одно его сокровище, да видно не судьба!

Если бы Тороп был собакой, его уши в этот миг встали домиками, а лапы выпрямились в охотничью стойку. Дело принимало нешуточный оборот, и как ни глуп был Белен, он это тоже понял и мигом смекнул свою выгоду.

 — Это сокровище многие получить хотят, — протянул он с усмешкой. — Я бы, пожалуй, мог замолвить за тебя словечко, бей, да только не дешево то будет стоить!

Хазарин довольно потянул себя за ус: наживка пришлась по вкусу рыбке.

 — Я за ценой не постою, — небрежно бросил он. — Только я дважды просить не привык.

Он покосился на молчаливых телохранителей и понизил голос.

— Что мне добром не дают, то я сам прихожу и беру. Подсобишь мне в том, станешь богаче вашего князя!

С круглого Беленова лица мигом сбежал румянец. Боярский племянник растерянно захлопал глазами. Не то, чтобы он особо жалел сестру, но кому же охота подставлять под удар собственную шею.

 — Да за кого ты меня принимаешь? — начал было он, но, наткнувшись на беззастенчивую улыбку хазарина, почувствовав самыми потаенными глубинами своего пухлого нутра его неприятный, буравящий взгляд, затих, в ожидании глядя на собеседника.

 — Я рад, что ты так любишь сестру, боярский сын, — Булан бей понимающе улыбнулся — но, сам знаешь, Господь велит женщине прилепиться к мужу своему, а Правда требует дать за ней приданное. Судя по тому, как твой дядька привязан к своей дочери, приданное он за ней даст немалое. А как там в вашей пословице: «Тесть любит честь, зять любит взять, теща любит дать, а шурин глаза щурит, дать не хочет». Я свое слово сказал, мне боярского добра не надобно, а вот выкуп, особенно если ты мне подсобишь, я заплачу сполна. Разве не такого мужа ты хотел бы для своей сестры?

Когда Булан бей ушел, оставив испуганного и озадаченного, Белена обдумывать предложение, Тороп выбрался из толпы и пошел к берегу. Чего-то подобного он ждал. Не стоило и надеяться, чтобы мстительный хазарин, к тому же обозленный отказом, захотел поступиться своей прихотью, отказавшись от задуманного. Вопрос в том, что теперь делать. Конечно, осуществить свой гнусный замысел Булан бею будет не так уж и просто: еще со дня его сватовства предусмотрительный Вышата Сытенич заповедал Мураве ходить куда-либо одной и удвоил число караулящих ночью, сам по нескольку раз поднимаясь, чтобы проверить посты. Но как тут проследишь, когда в самом доме назревает измена. Что, если Белен все же примет предложение хазарина?! Не так страшен коршун в небе, как змея в траве.

На обратном пути Тороп повстречал Тальца. Одного взгляда на новгородца было достаточно, чтобы понять: парень угодил в серьезную переделку. Особенно досталось его любимой доске. В самом ее центре, как раз там, где обычно разворачиваются самые интересные события, зияла огромная пробоина, словно в самый разгар шахматной баталии туда угодил молот Тора-громовержца или чей-то железный кулак.

Тороп попытался подбодрить товарища шуткой:

 — Похоже, схватка была жаркой, — начал он. — А свеям тоже досталось?

Талец посмотрел на него безо всякого выражения.

 — Это были не свеи, — бесцветным голосом проговорил он.

 — А кто?

— Датчане…. Викинги из ютланда… Их вождя зовут Гудмунд сэконунг… Это отец нашего знакомца Бьерна.

Тороп аж присвистнул:

 — Макошь светлая! И много их?

 — Две ладьи. Второй командует младший Гудмундов сын Эйнар по прозвищу Волк. Не знаю, за что его так прозвали, но я могу с точностью сказать одно: это настоящий берсерк!

Новгородец скривился, как от сильной боли.

— Видишь? — указал он на доску. — Это его работа.

 — Да как же ты от них живым ушел?

 — Они меня отпустили, — Талец провел рукой по взмокшему лбу. — Просили передать нашему боярину, что им известно, кому за Бьерна мстить.

Тороп почувствовал укол совести, из-за того, что оставил товарища одного.

 — Мало нам было хазар… — почесал в затылке он.

 — Хочешь много, хочешь мало, — недобро усмехнулся новгородец. — Хотя у Гудмунда полно людей, дно его кораблей подведено, как брюхо у волка в конце зимы. Он как пришел в Булгар, говорят, первым делом разыскал, где стоят послы кагана и, не особо торгуясь, предложил им свои услуги. Так что нам теперь, что юты, что хазары — все одно!

Тороп, как сумел, утешил товарища, пообещал помочь починить доску. Последнее, впрочем, он сказал больше для красного словца: Талец любил дерево, и оно отвечало ему взаимностью. Мерянин глазом моргнуть не успел, а доска уже выглядела, как новая. Потом они принялись колоть дрова. Впрок. Для будущих гостей подворья. Талец почти успокоился, и мерянин уже решил, что можно поведать товарищу о событиях, свидетелем которых нынче пришлось быть ему, как их мирную, лишенную суеты работу прервал непонятный, доносящийся с другого конца подворья шум.

 — Уберите от меня эту проклятую тварь! — услышали мерянин с Тальцом голос Белена.

Боярский племянник, по всей вероятности, только что вернувшийся из города, застыл в нелепой позе возле избы, вход в которую ему преграждал Малик. Впрочем, был ли в действительности этот страшно рычащий, ощерившийся полной пастью острых клыков лютый зверь воспитанным и учтивым Лютоборовым разумником?

Собравшиеся неподалеку новгородцы только головами качали, дивясь перемене, произошедшей с всеобщим любимцем.

 — Малик! Что с тобой? — пытались некоторые увещевать пардуса. — Своих не узнаешь!

 — И какая только муха его укусила?

 — Опоили, может, чем?

Тороп точно знал, что никакие мухи здесь не причем. Просто Белен, насквозь пропах Булан беем, которого Малик, да и не только он, терпеть не мог. Лютобор поручил пардусу охранять боярышню, и это поручение умный зверь, как мог, исполнял.

 — Что делать-то будем, братцы? — спросил кто-то из задних рядов. — Мне тоже в избу надо. И вообще…

 — Что делать, что делать! — осклабился Белен. — Прибить его, как собаку! Давненько хотел справить себе пардусовую шубу!

Он замахнулся сулицей, которую услужливо подал кто-то из его приспешников, но в этот миг между ним и пардусом встала Мурава.

 — Попробуй только! — проговорила она холодно. — Убьешь его — бей и меня! Хочешь пардуса добыть, езжай в степь, там их много. Только, боюсь, как бы не получилось, как давеча с медведем!

Среди парней послышался смех.

 — Ведьма! — выругался Белен. — Строит тут из себя недотрогу, а сама с самого начала спуталась с этим татем лесным! Куда только дядька Вышата смотрит?!

 — Кто меня звал?

Вышата Сытенич не без труда протолкался сквозь толпу. Он вместе с дядькой Нежиловцем был в городе по каким-то делам и только нынче возвратился.

 — Батюшка! — Мурава кинулась к нему со слезами на глазах, как привыкла делать еще в таком далеком детстве, ища заступу от злого брата.

Боярин обнял и успокоил дочь, строго посмотрел на Белена, перевел взгляд на пардуса, провел рукой по бороде, чтобы лучше думалось, а затем распорядился:

 — Несите сеть!

 — Ничего, — повернулся он к Мураве, — посидит денек на цепи, глядишь присмиреет.

 — А если нет? — подал голос Белен. — А если он бешеный?

 — Если нет, так к тому времени Лютобор вернется. Сам и разберется что к чему.

Тороп не захотел смотреть, как лишают свободы лучшего друга его наставника. Обидно было, хоть реви. Эх, объяснить бы людям неразумным, от какой беды пытался их предостеречь вещий зверь. Да куда там! Торговая изба и так весь вечер гудом гудела от разговора о ютах. Добавь еще весть про хазар — глядишь, совсем бы развалилась.

Спал мерянин плохо: слушал, как беснуется на цепи ни в чем не повинный Малик. Утром его разбудили крики и шум, и спросонья он решил, что на подворье напали либо хазары, либо юты, либо те и другие сразу. Однако оказалось, что шум опять поднял Белен. И чего ради он подскочил в такую рань, он ведь обычно раньше полудня не просыпался?

Новгородцы стояли у входа в избу, и вид у всех был не менее озадаченный, чем давеча вечером. Малик исчез. Вместе с ним пропала цепь и массивное кольцо, надежно вделанное в стену.

 — Вот это силища, — с уважением проговорил Твердята, разглядывая перекореженное, изуродованное бревно. — Одно слово, зверь лютый!

 — Я же говорил, что он бешеный! — Белен со злобой топнул ногой в вышитом сапожке. — Весь в хозяина!

Путша, все еще пятнистый от волдырей, дернул себя за косматые, торчащие после сна во все стороны рыжевато-белые вихры:

 — Что же теперь Лютобор-то скажет? — протянул он озадаченно.

 — А ты думаешь, он вернется? — на сытом лице Белена так и было написано торжествующее: «А я же вам говорил!»

 — А что ему не воротиться? — невозмутимо-насмешливо глянул на боярского племянника дядька Нежиловец. — Приедет, как обещал, с Маликом вместе. Чтобы такой умный зверь да хозяина не отыскал!

Тороп подумал, что дядька Нежиловец прав: пардус мог оставить возложенную на него службу лишь для того, чтобы предупредить Лютобора о грозящей его возлюбленной опасности. Коли достало разума освободиться — тем более достанет и хозяина разыскать. Недаром же в баснях такие мудрые звери в случае особой надобности человеческим языком говорят.

Но когда начинают говорить животные, людям, которым боги сами вложили в уста речь, тем более молчать не след. Да только как тут заговоришь, когда рядом стоеросовой дубиной торчит паскуда Белен. Да и кому на Белена клепать? Боярину? Дядьке Нежиловцу? Как ни бранил племянника Вышата Сытенич, как ни досадовал на беспутство боярского чада старый кормщик, а все же, как ни крути, один растил и лелеял Белена с самых малых лет, а другому паршивец приходился самой ближней после дочери родней. Каждый знает, одно дело самому поучать неразумное дитя, и совсем иное выслушивать на него хулу, да еще не от кого-нибудь, а от своего же сопливого холопа. Эх, и что за охота Лютобору скакать, как туру в весеннюю пору, по степям, когда он так нужен здесь, и когда так необходим его совет!

Чуть позже, когда боярский племянник отправился после обильного завтрака досыпать, Тороп все-таки набрался храбрости и попробовал подойти с разговором к дядьке Нежиловцу. Но, увы! Противный старик даже слушать не захотел. Настало время сборов, и старый кормщик, моментально оглохнув, как лесной петух, танцевал брачные танцы вокруг своей красавицы снекки. Торопу, да и другим парням тоже работа нашлась: грузили обратно нераспроданные в Булгаре или прибереженные для хазарского града товары, таскали тяжеленные корчаги с зерном и бочки с солониной — рассчитывать на пополнение припасов в дикой степи особо не приходилось. Один Белен ни про какие сборы знать ничего не желал. Лежал себе в тенечке, да подремывал.

Тороп немного успокоился. Не то чтобы полагался на Беленову совесть (где она эта совесть-то), больше уповал на страх: трусоват был боярский племянник, чтобы кромешничать. Однако пока мерянин с Тальцом возились в трюме, пытаясь упихнуть какой-то особенно норовистый тюк, Белена и след простыл. Вернулся он только под вечер, мурлыча что-то под нос. Вид у него при этом был предовольный, а мошна подозрительно топорщилась. Неужто все же жадность пересилила страх?

Ночь обещала быть душной. Солнце уползало за горизонт, отдавая зримый мир на съедение ночным теням, а прохлада все не наступала. У мерянина противно сосало под ложечкой. Лютобор никак не возвращался, и спокойнее от этого не становилось.

В избу ночевать Тороп не пошел, остался караулить снаружи, не зная кого и чего. Лег на не успевшую еще остыть землю, подослал под ребра жухлую, колкую траву, точно зная, что до рассвета все равно не сможет уснуть. К счастью, ночь была светлой: приближалось полнолуние, а луна в этих краях, не желая уступать дневному собрату, на восходе напоминала посеребренный, отражающий солнечные лучи, боевой хазарский бубен, который везут следом за каганом, чтобы место, где он находится, было видно всему войску. Где-то вдалеке на другом берегу горела степь: у горизонта тьму раздвигали нечеткие рыжие всполохи, и ветер приносил приглушенный запах дыма.

Устав играть в гляделки с немигающим лунным оком — все равно не переглядеть, а на рассвете само закроется — Тороп на миг, как ему показалось, смежил веки, а когда открыл их, понял, что проморгал. К бревенчатой стене избы прижимались две смутно различимые в лунном свете фигуры, ни на кого из новгородцев непохожие. Незнакомцы старались двигаться бесшумно, но это им удавалось с большим трудом: они несли что-то завернутое в темный плащ, по форме напоминающее человеческое тело и это что-то молчаливо, но отчаянно сопротивлялось.

«Мурава!» — блеснуло молнией в сознании Торопа.

Мерянин рванулся с места и с громким воплем бросился под ноги похитителей…

От неожиданности один из них потерял равновесие и, не удержав свою ношу, повалился вместе с нею на землю. Тороп успел хватить другого по скуле. Но в это время кто-то, кого он раньше не заметил, так как тот прятался в тени, нанес ему самому страшный удар по уху. Мерянин рухнул наземь под ноги еще одному, немедленно занесшему меч. С трудом преодолевая разламывающую голову боль, Тороп попытался откатиться в сторону, понимая, что ничего уже не успеет предпринять…

Но на пути смертоносного клинка оказался Дар Пламени. Мерянин не услышал (в подбитом, горящем ухе звучала набатом кровь, и оно отказывалось воспринимать звуки окружающего мира), а скорее ощутил, как лязгнула сталь об сталь, и увидел, как ночной убийца рухнул на землю, чтобы уже не подняться. Оставшиеся в живых пустились бежать: разбуженные шумом из избы выскакивали, натягивая на ходу порты, вооруженные кто чем новгородцы, и кто-то голосом дядьки Нежиловца грохотал, чтобы принесли огня.

Одного Лютобор настиг, ударив мечом по шее наотмашь, другой оказался проворнее. Он уже почти растворился в ночи, когда на плечи ему прыгнул неизвестно откуда взявшийся пятнистый Малик. Не ожидавший встретить в шумном людном городе лютого зверя, охваченный ужасом вор не смог оказать сопротивления. Впрочем, умный пардус его трогать не стал. Только повалил на землю и, встав лапами на грудь, наклонил морду над горлом, ожидая приказа хозяина.

Четвертого нигде не было видно. Конечно, он мог спрятаться в камышах и затем перебраться на другой берег вплавь. У Торопа, однако, на этот счет была своя мысль. Уж больно знакомой показалась ему рука, нанесшая удар. Ее тяжесть ему пришлось испытать еще в Новгороде, в памятный день первого пробуждения в боярской гриднице. Эту стражу должны были нести двое молодых воинов из ближайших приятелей Белена. Может быть, боярский племянник предложил им поменяться, может, посулил часть от хазарского злата, а может, и просто приказал молчать, обещая в случае чего всю вину свалить на них.

Пока новгородцы рыскали впотьмах за ночными ворами, Лютобор наклонился к покинутой добыче. Тороп не ошибся. Завернутая в черный шерстяной плащ на земле лежала новгородская боярышня. Похитителям удалось не только скрутить девушке руки, но даже заткнуть рот ее собственной косой, чтобы не вздумала закричать и позвать на помощь. Верно, кто-то все-таки подсоблял изнутри. Тороп опять подумал о Белене.

От ужаса и от удара о землю девушка лишилась чувств, но Лютобор не был бы воином, если бы не знал, как в таком случае поступить. Тороп слыхал, как парни промеж собой говорили, что легче всего привести в сознание сомлевшую или зашедшуюся плачем девку — это поцеловать ее.

Именно это Лютобор и сделал. Разрезав путы да отведя от лица красавицы едва не задушившую ее косу, он не удержался от соблазна и прикоснулся губами к ее полураскрытым губам. Средство подействовало безотказно. Даже сквозь крики и гвалт Тороп услышал звук звонкой пощечины.

 — Собака хазарская!

Девушка рванулась, что было сил, вероятно, все еще полагая, что находится в руках похитителей. Затем разлепила смеженные ресницы и, встретив растерянный взгляд Лютобора, а также увидев на его щеке медленно бледнеющий отпечаток своей пятерни, ужасно смутилась и покраснела так, словно ее саму кто отхлестал по щекам.

Закутав девушку в плащ и передав ее потрясенному родителю, русс отправился посмотреть, какую добычу настиг разумник Малик. Зверь все еще караулил свою жертву: шерсть на загривке торчком, уши прижаты, десна обнажены, кончик хвоста мечется в воздухе взбесившейся пчелой, утроба содрогается раскатистым рыком.

Когда факел осветил бледное от страха лицо пардусова пленника, Лютобор аж присвистнул: «Ай да Малик, ай да молодец»! В дорожной пыли лежал никто иной, как Булан бей.

На улице собиралась толпа: разбуженные шумом выходили узнать, что случилось, купцы с других ладей и жители ближайших домов. Бряцая оружием, к месту происшествия спешила городская стража, а с нею не кто-нибудь, а сам хан Азамат, знакомец Лютобора.

Тороп подумал, что здесь новгородцам крупно повезло. Трудно было отыскать в свите булгарского царя человека, который бы так сильно и устойчиво не любил хазар. Стоило удивляться: подданные царя Иосифа отняли у него сына и сделали одну из дочерей вдовой.

 — Что здесь происходит? — поинтересовался хан, хотя, судя по его виду и по тому, как быстро он со своими людьми явился, ему все было отлично известно.

Хотя Булан бей имел вид, мягко говоря, помятый (острые когти Малика нанесли непоправимый урон если не шкуре хазарина, то его одежде), его наглость осталась при нем.

 — Эти нечестивые свиноеды напали на меня! — доложил он, красноречиво указывая на зияющие в его халате прорехи. — Травили дикими зверями, точно моего предка оленя. Не знаю, как я только остался жив!

Лицо Вышаты Сытенича побелело от еле сдерживаемого гнева.

 — Ты проник в мой дом, как тать! — отчеканил он, с трудом подавляя соблазн схватить хазарина за грудки да разбить ему голову об угол избы. — Твои люди хотели похитить у меня самое ценное! Смотри! Все они здесь! Жаль только спросить ничего нельзя!

Свет факелов упал на страшные, окровавленные трупы. Мерянин пригляделся повнимательней и обоих узнал. Тот, который замахивался мечом, был один из телохранителей, карауливших давеча покой посла, пока тот говорил с Беленом. Второй разбойничал вместе с Булан беем в родном Тороповом селище. Головорез, каких поискать. Эх, жалко дядька Гостята тогда промахнулся! Ну да ничего. Лютобор его успокоил.

Булан бей посмотрел на убитых и брезгливо отвернулся.

 — Я не знаю этих людей, — вымолвил он.

Тороп, да и не только он, содрогнулся от подобного глумления над истиной. Благие боги! Что же вы медлите? Почему не посылаете на голову нечестивца Перунов гром? Увы! Небо было чистым и ясным, и на нем по-прежнему висела луна, круглая и желтая, как лицо хазарина.

Дальше молчать было нельзя. Мерянин набрал побольше воздуха, как перед прыжком в холодный глубокий омут, и крикнул так, чтобы услышали даже боги на небесах:

— Неправда!

Не меньше трех сотен глаз мигом уставились на него, но он видел только черные, как два лаза в иной мир, лживые глаза Булан бея.  — Эти люди были с тобой, — продолжал он упрямо, — когда ты убивал моих родных. При них ты всего два дня назад похвалялся, что, если тебе не отдали нашу боярышню добром, так ты ее силой заберешь! Ты и собирался это сделать, да тебя остановили. Так пусть боги покарают меня, коли лгу!

Булан бей посмотрел на Торопа с интересом и, надо же, узнал!

 — Мерянский щенок! — прошипел он, оскаливая зубы. — Далеко же ты забрался от своей вонючей конуры. Давно хлыста не пробовал? — в голосе хазарина звучало невыразимое презрение, и он коверкал словенские слова больше чем всегда. — Кто тебя станет слушать? Да и кто поверит словам холопа?! Придется твоему хозяину виру платить за клевету. А не хочет виры, пускай отдаст тебя мне, уж я поучу тебя уму разуму!

Булан бей оскорбительно засмеялся, и Тороп понял, что пропал. Новгородцы у него за спиной что-то яростно восклицали, но поделать ничего не могли. Правду говорит Булан бей, и, если что, суд будет на его стороне.

А и кому нужна такая Правда, которая защищает воров, а честных людей бьет! Эх, была, не была! Пропадай сиротская головушка! До хазарина всего один прыжок, тощая шея его под броней не спрятана, а там пусть боги решают! Тороп уже изготовился, но тут ему на плечо легла знакомая тяжелая рука.

 — Погоди веселиться, бей!

Лютобор выглядел сейчас более спокойным, чем когда бы то ни было, но ох каким обманчивым было это спокойствие!

— Не спеши распоряжаться вирой, которую тебе еще никто не присудил!

Русс стоял, положив другую руку на голову пардуса и сам сейчас был похож на этого гордого и благородного зверя.

— Не дозволено холопам в суде говорить. На то они и холопы. Но уши и глаза им даны наравне со свободными людьми.

Он сделал шаг вперед и продолжал.

— Я свободный человек! — голос Лютобора обрел силу, зазвучав грозным набатом. — Но этот юноша мне как брат. И потому как брату я ему верю. И как свободный человек, я здесь при свидетелях утверждаю: ты вор и лжец, Булан бей, а твои люди — убийцы и трусы! Защищайся, коли сумеешь, и пусть боги рассудят нас!

Толпа возбужденно загомонила, передавая в задние ряды невиданную весть — воин из страны саккалиба вызвал на бой хазарского посла. Новгородцы, не боясь никого разбудить — и так почитай полгорода не спало — разом завопили и грозно загрохотали оружием. Дружина верила в победу Лютобора, ибо дело, которое он собрался защищать, было правым.

Хан Азамат закрутил спиралью седой ус. Такой разговор был ему по душе. Пусть кто-нибудь посмеет пикнуть, когда этот золотоволосый завтра снесет послу нечестивую голову: такова была воля Аллаха.

— Да будет так! — подытожил он. — Поединок состоится на рассвете на площади перед мечетью. Побежденный будет признан виновным, и, поскольку суд проходит на булгарской земле, наказание определит наш великий царь, да продлятся его дни. Не явившийся к назначенному часу, будет считаться проигравшим, и будет отвечать, как проигравший. Аллах Акбар! И да свершится Его воля!

Комментарий к Змея в траве Коллаж к главе https://vk.com/album-148568519_254305590?z=photo-148568519_456239907%2Falbum-148568519_254305590

====== Божий суд ======

Хотя все условия были обговорены и обе стороны устраивали, хан Азамат не спешил уводить своих людей. Подождав, пока потревоженные горожане вернутся в свои жилища, булгарин подошел к Вышате Сытеничу.

 — Не знаю, как ты к этому отнесешься, — начал он, — но, думаю, будет лучше, коли твой челядинец и его защитник проведут эту ночь в крепости под охраной моих людей.

Лицо боярина вновь осветил гнев. Конечно, просьба была вполне законной — мало ли, вдруг кто-нибудь из участников поединка захочет защитить свое тело при помощи колдовских чар или вздумает наводить порчу на соперника. Однако почему-то хану не пришло в голову обратиться с чем-то подобным к стоявшему тут же неподалеку Булан бею, а уж от кого-кого, а от него можно было ожидать любого подвоха. А еще говорили, не любит хазар!

Новгородцы возмущенно зашумели, некоторые горячие головы даже схватились за клинки.

 — Это что же получается! — пророкотал на весь берег дядька Нежиловец. — Тать пусть на свободе гуляет, а наших в поруб!

Булан бей обнажил десна в волчьем оскале и гортанно прокричал булгарским стражникам что-то повелительное. Однако те не тронулись с места. Они привыкли повиноваться только хану Азамату и царю и этот заезжий хазарин, будь он хоть сам царь Иосиф, был им не указ.

Молча поблагодарив своих людей, хан Азамат повернулся к Лютобору. Во взгляде старого воина сквозила мольба. Ох, нелегкая доля досталась хану: и хазарам угодить, и Правду не нарушить.

Русс только головой покачал.

 — Надеюсь, у вас в крепости найдется уголок, где можно выспаться? — усмехнулся он, пряча ладонью зевок.

Он отстегнул от пояса ножны с даром Пламени и протянул их хану. Судя по тому, с каким почтением булгарин взял доброе оружие, за его сохранность можно было не опасаться. Лютобор тем временем наклонился к Малику и, взяв его осторожно за загривок, подвел к стоящей среди отцовых людей Мураве.

Только что летавший Перуновой молнией Малик ковылял за хозяином на трех ногах. Подушечки лап у него были сбиты в кровь, на шее глубоко запечатлелся след от железного ошейника. Сопровождавшие хана Азамата булгары потом рассказали, как он ночным кошмаром пронесся по спящему городу, волоча за собой громыхающую цепь, чтобы меньше, чем через полдня вломиться в царский шатер, распугав не только всех сторожевых псов, но и царскую охрану.

— Присмотри за ним…. пока, — не то попросил, не то приказал Лютобор девушке.

Мурава, белая как полотно, побелела еще больше, пытаясь сказать что-то в ответ, но сумела только головой кивнуть.

Опасаясь новых обид, Вышата Сытенич со своими людьми провожал Лютобора с Торопом до самой крепости. Однако его опасения оказались излишни. Как только торжествующий Булан бей удалился в сопровождении нескольких человек из свиты хана Азамата, старый булгарин вернул Лютобору меч, а потом еще долго о чем-то с ним беседовал с глазу на глаз.

Лишенными основания оказались и разговоры дядьки Нежиловца про поруб. Помещение, которое отвели булгары для своих гостей, оказалось сухой и просторной клетью, рубленой из дубовых бревен и совсем неотличимой от схожих построек словен, если не считать отсутствия привычных лавок и разостланного на полу войлока, заменяющего степнякам и стол и постель. Клеть почти вплотную примыкала к мечети, возле которой и должен был состояться завтрашний поединок.

Каждому известно: чтобы воля богов была яснее слышна, ее спрашивают там, где боги чаще всего любят бывать: близ священных ракит, под сенью заповедных рощ, под сводами божьих храмов, где стоят алтари и клубится жертвенный дым. Булгары приняли веру от арабов в надежде, что великий Аллах, пророк его Мухаммед и их земной наместник халиф Багдада защитят их от постоянных хазарских набегов и ослабят бремя хазарской дани. И потому здешнее почитаемое место звалось на арабский лад — аль Маджид, или мечеть.

Сказывали, что в Кордобе и Дамаске стояли мечети, способные вместить в себя все население града, украшенные колоннами из розового порфира и белокаменной резьбой. Булгарская мечеть ничем подобным похвастать не могла, хотя строить ее начали еще в дни правления отца нынешнего царя. Дело в том, что средства на постройку каменной мечети обещал выделить Багдадский халиф, но то ли он забыл о своем обещании, то ли нерадивые слуги, посланные в Булгар, растратили, доверенную им сумму где-то по дороге. Во всяком случае, до берегов Итиля деньги так и не дошли. Мечеть строили уже много лет, но и сегодня она отличалась от обычных булгарских домов только тем, что стояла на каменном фундаменте, и тем, что над ее крышей был водружен гордый арабский полумесяц. Но хотя сие невзрачное строение могло составить о могуществе Аллаха лишь превратное представление, булгары чтили своего Бога и исполняли его заветы с не меньшей ревностью, чем люди Вышаты Сытенича поклонялись святой Троице и чтили Христа.

Тороп знал, что нынешней ночью новгородцы не сомкнут глаз: Вышата Сытенич вместе с дружиной будет молить своего Бога, чтобы он помог отстоять правое дело, и до утра не погаснет огонек лампадки в уголке у Муравы. Сам мерянин уже принес мольбу и батюшке Роду, и великому Сварогу, и троим Сварожичам: Даждьбогу, Перуну и Огню, и, конечно, Матери Сырой Земле. Теперь же, примостившись на войлоке, с благоговейным трепетом наблюдал, как разговаривает с богами Лютобор.

Когда затворили дверь, русс скинул плащ, достал из ножен Дар Пламени и начал выполнять воинское правило. Торопа он не приглашал и вряд ли видел. Лицо воина было спокойно, лишенные какой бы то ни было суеты движения исполнены такого отточенного совершенства, какое достигается только при великой духовной сосредоточенности. То не были упражнения тела: после всех сегодняшних трудов они и не требовались. Каждый выпад, каждый поворот предназначался бессмертным взорам, а взгляд широко распахнутых глаз воина различал в сгущающейся тьме то, что обычно дано видеть только слепцам и ясновидящим.

Мерянин знал, что руссы паче всех богов чтят Перуна, называя его вещим именем Свентовит, и почитая богом над всеми богами. Его именем они клянутся, ему приносят в дар драгоценное оружие и пурпурные одежды, на его алтарь кладут кровавую требу. Главный храм Свентовита в граде Аркона, что на острове Рюген, стоит на четырех столбах, увенчанный красной кровлей и украшенный пурпурным занавесом. Четыре лика имеет Перун-Свентовит, четыре пары глаз зорко смотрят на четыре стороны света и видят всех и вся. И даже отчаянные русские кнесы, входя в святилище, преклоняют колени. Говорят, что ночью бог богов спускается с небес и мчится туда, где нарушено равновесие мира, чтобы бороться с вырвавшимся на свободу злом. Поэтому поутру живущий при храме белый конь Свентовита возвращается покрытый кровью и грязью. Что если сегодня борьба идет не где-нибудь, а прямо здесь на берегах широкого Итиля? Кто знает, чем она завершится, если добру не помочь?

Торопу показалось, что он слышит конское ржание, хриплые возгласы, устрашающий лязг мечей. Вот раздался отчаянный крик, и клинок Дара Пламени вспыхнул алым светом, словно по нему потекла вражеская кровь. Затем все стихло, только где-то вдалеке, далеким громовым раскатом прокатился радостный смех, и лучина вдруг вспыхнула ярким огнем. Лютобор опустил клинок и убрал его в ножны. Молитва была свершена. Тороп хотел было загасить лучину, но, поглядев на русса, понял, что это еще не все. Воин опустился на войлок, удобно поджав на булгарский манер ноги, немного посидел, по-прежнему никого не замечая вокруг, а затем негромко запел. Что лучше привлечет удачу, как не повесть о славных деяниях великих предков.

Тороп прислушался. Песня была ему знакома. В ней рассказывалось о подвигах Буса — древнего вождя, под началом которого руссы достигли небывалого могущества. Многое успел совершить Бус: строил города, успешно воевал с готами и даже сумел отразить натиск диких гуннов, полмира поправших копытами своих коней. Однако конец его был печален. Поверив готскому вождю Винитару, он угодил в ловушку и вместе со своими лучшими людьми был распят и принял мученическую смерть, недостойную такого славного воина и вождя.

 — Почему ты поешь о нем? — не смог сдержать удивления Тороп. — Разве этот вождь был удачлив?

Переливчатые глаза русса сверкнули в неверном свете догорающей лучины.

 — Что ты понимаешь в удаче? — проговорил он. — Бус был великим вождем, а от предательства не сумел уберечься даже Сын Божий Христос!

Он немного помолчал, а затем продолжал спокойнее:

 — Знай, что мой отец принадлежал к тому же роду, что и Бус. Кровь Буса течет в моих жилах, и я согласился бы трижды быть распятым, если бы боги даровали мне хотя бы треть его удачи!

Он погасил лучину, и через миг Тороп уже слышал его спокойное ровное дыхание. ***

Было бы удивительно, если в такую ночь боги не послали Торопу необычный, и, может быть, вещий сон. Стояла поздняя осень. По схваченной первым морозцем дороге двигалось возвращающееся после долгого победного похода огромное войско. Тороп снова ехал возле молодого вождя, и на его плечах красовался нарядный доспех — память о славной сече. Впереди из осеннего тумана постепенно вырастал большой город, и было видно, что все его забрало и стены полны людьми, ожидающими встречи. Вот открылись тяжелые ворота, и стройный порядок войска мигом нарушила радостная суматоха возгласов, объятий, поцелуев.

Молодой вождь тоже повернул своего коня, потому что у края мостовой среди гомонящей толпы стояла прекрасная юная женщина в нарядном уборе недавнего замужества. Она держала на руках крепкого годовалого малыша, смотревшего на мир такими же, как у нее огромными синими глазами. Из-под шапочки младенца выбивались мягкие пряди цвета пшеницы. Вождь засмеялся и, наклонившись, подхватил жену и сына на руки и поднял их на коня.

Тороп радовался вместе с ним, но была у него и собственная радость. Потому, что рядом с молодой боярыней стояла, облаченная в нарядные одежды, приличествующие свободной женщине, его мать. Мерянин протянул руки, чтобы обнять ее … и проснулся. Сон сулил встречу. Только где и когда ей суждено было состояться. В этом ли мире или уже в ином? *** Еще не успели поблекнуть огни рассыпанных по небу звезд, еще у края земли не появилась светлая полоска, а на площади у мечети, прослышав о предстоящем поединке, уже начал собираться любопытный народ. К тому времени, когда тресветлый Хорс показал из сумрачных вод Итиля свой сияющий лик, там не то, что яблоку — семечку от яблока негде было упасть. Ради возможности увидеть собственными глазами единоборство, о котором, возможно, будут рассказывать не один год, горожане и гости забросили привычные дела. Не было слышно ударов кузнечного молота, не горел огонь в мастерской гончаров, не колдовали над своими чанами, разводя в них известь и киноварь, усмари да красильщики, не разворачивали красный товар заморские купцы. И только коробейники, словно верткие челны, ловко сновали по людскому морю, наперебой расхваливая свой товар, да деловито занимались своим ремеслом вездесущие карманники.

Стоя вместе Лютобором возле судейского возвышения в окружении булгарской стражи, Тороп пытался отыскать взглядом в толпе новгородского боярина и его людей. Сделать это в такой сутолоке и пестроте оказалось делом нелегким: мерянин и предположить не мог, что царский град вмещает в себя столько разного народу. Кроме булгар и сувазов, соплеменников булгар, в дни принятия ислама не пожелавших изменить вере предков и откочевавших к северу, Тороп различал в толпе простеганные войлоком халаты и овчинные безрукавки мадьяр и печенегов, шелковые чалмы богатых купцов из Мерва и Хорезма, крашенные суконные плащи гостей из земли франков.

На судейском месте гордо восседал первенец царя Алмуша юный Моххамед. Ровесник Торопа, этот хрупкий отрок с нежным, как у девушки, лицом и тонкими, перехваченными драгоценными браслетами запястьями, успел в полной мере узнать безрадостную участь заложника, изведать жизнь на чужбине вдали от родных и близких. Впрочем, говорили, что пережитые невзгоды лишь закалили его характер, и, судя по тому, какие молнии по временам метали его опушенные длинными, загнутыми ресницами глаза, очень скоро его недругам и врагам его земли придется очень и очень туго.

Невдалеке от судейского помоста стояли датчане, пришедшие посмотреть, каков в бою кровный враг их вождя. Тороп сразу же узнал Гудмунда сэконунга. Бедняга Бьерн так сильно походил на своего отца, что закрадывалось сомнение: а принимала ли участие в его рождении женщина.

Вышата Сытенич и его дружина отыскались аж на противоположном краю судебного поля. С ними было еще много всякого народа: поддержать новгородцев пришли все купцы с Руси и других славянских земель. В самом первом ряду окруженная людьми своего отца стояла Мурава.

Сегодня девица была особенно хороша. На ее стройных ногах красовались нарядные сафьяновые сапожки, тонкий стан овивала бесценная византийская парча, отливавшая цветом утренней лазури, а над чистым, высоким челом сиял на солнце, переливаясь нездешними цветами бесценной византийской эмали, драгоценный венец. Тот самый, который, по словам Путши, купил у гостя из земли франков Лютобор. У ног боярышни застыл в напряженном спокойствии взволнованный и озабоченный Малик. Девичья рука лежала на звериной холке, пальцы рассеянно гладили мягкую шерсть. Эх, красавица! Не золотой мех бы тебе нынче гладить, а золотые кудри. Да только где они, кудри-то? Тряхнет кудрями молодец, да ступит за священную черту, а вот доведется ли ступить обратно, Даждьбог весть.

Впрочем, нет! В победе Лютобора Тороп не сомневался: не может проиграть воин, отстаивающий правое дело, получивший на это благословление богов.

Наступающий день своей свежестью и чистотой развеивал всякие сомнения в том, что ночная битва закончилась победой. Светозарный Даждьбог неспешно поднимался на небеса, омывая вновь возрожденный мир благодатною росой, обряжая его в праздничные кумачовые одежды. Тени поверженных ночных чудовищ в смятении метались по земле в поисках темных углов и глубоких колодцев, а залитые их кровью небеса сверкали таким великолепием красок, словно туда слетелась на пир целая стая дивных жар-птиц. Скоро, очень скоро таким же багрянцем будет орошена земля, скоро свершится то, чего Тороп столько времени ждал. Конечно, жаль, что не ему предстоит свершить святое дело мести, с другой стороны, не все ли равно, чья рука нанесет удар. Главное, что Булан бей не увидит вечера этого дня.

Зычный и чуть хрипловатый звук турьего рога возвестил о прибытии хазар. Впереди растянувшейся на полгорода пышной процессии гарцевал на любимом коне Булан бей. Хазарин был разряжен так, словно намеревался поразить противника, ослепив его сиянием золотой парчи и блеском самоцветом. Безумец! Неужто он не ведает, что на судебное поле бойцам надлежит выходить, обнажившись по пояс, дабы никто не мог усомниться в честности предстоящей борьбы.

Причина столь непонятного и неуместного щегольства стала ясна вскоре после того, как к судейскому месту вслед за грозным хозяином подъехал тщедушный толмач (а давеча Булан бей с булгарами безо всяких посредников объяснялся, да еще так лихо приказывал). Беседа продолжалась недолго, но во время нее юношески-свежее лицо царевича Моххамеда делалось все мрачнее и мрачнее, а жесткая рука хана Азамата все упорнее и упорнее тянула длинный кудрявый ус, словно намереваясь его оторвать. Наконец честный воевода встал со своего места и, почти не скрывая звучащей в голосе досады, объявил народу, что, поскольку столь знатный человек как Булан бей считает ниже своего достоинства сражаться с простым ратником, его честь будет защищать наемный боец.

Хотя Тороп был почти раздавлен: подобного разочарования он не испытывал с того дня, как Фрилейф свей разнюхал про готовящийся побег, особого удивления он не испытал. Он всегда знал, что Булан бей подлый негодяй, теперь, к тому же выяснилось, что он презренный трус.

Мерянин, да и не только он, думал, что честь хазарского посла будет защищать кто-нибудь из эль арсиев — наемной мусульманской гвардии царя Иосифа. Однако, хан Азамат громко объявил:

 — Эйнар сын Гудмунда по прозванию Волк.

Все Торопов спокойствие куда-то улетучилось. Этот будет биться, пока хватит силы в руках и даже сверх того, лишь бы отомстить за гибель брата. А коли его постигнет неудача, то останется еще старик Гудмунд. И нет страшнее мстителя, чем лишенный сыновей отец.

Хотя Эйнар Волк был также силен и высок, как Бьерн и старый сэконунг, на этом сходство заканчивалось. Черты его лица, очерченные четко, хотя немного резко, в целом производили впечатление мужественной красоты, которой не могли похвастаться ни брат, ни отец. Спускавшиеся на плечи волосы имели пепельно-русый, почти серый оттенок. В них, несмотря на молодость воина, а по виду младший Гудмундсон прожил, вряд ли, более двух с половиной десятков лет, ясно намечалась седина, благодаря которой они напоминали волчью шерсть.

Сходство с этим опаснейшим хищником полей и лесов молодому викингу придавал несколько выступающий вперед нос с тонкими, чуткими ноздрями и в особенности глаза, серо-зеленые, настороженные. И такая волчья тоска скрывалась в глубине этих глаз, что казалось, ударится молодец оземь и отчаянно завоет, силясь отыскать на утреннем небе померкшую луну.

 — А ты не похож на брата, — заметил Лютобор, с интересом разглядывая противника. — Что, в мать пошел?

Волк почему-то обиделся:

 — Если ты собираешься делать какие-то грязные намеки на моих мать с отцом, то знай, что настоящих своих родителей я не помню, как не помню ни места, в котором родился, ни корабля, на котором отправился в путь. Гудмунд подобрал меня в море пять лет назад, и с тех пор я не знаю отца заботливее, чем он, и не ведал брата лучше, чем тот, которого ты у меня отнял!

 — Я понимаю твои чувства, — спокойно сказал русс. — Ты вправе требовать любую виру. Но знай, мне нужна не твоя жизнь, а жизнь твоего хозяина. Потому я не стану тебя убивать.

 — Я вырву твое сердце и отнесу моему отцу, может быть, тогда у него поубавится морщин!

Волк скинул кожаную рубаху, русс сбросил алый плащ, и зрители, особенно женщины не смогли сдержать восхищенный вздох. Противники не уступали друг другу ни ростом, ни шириной плеч, ни красотой сложения поджарых, мускулистых тел. Вот разве что кожа у Лютобора выглядела смуглее, да шрамов на ней было побольше.

Гудмундсон ударил первым. Он резко прыгнул вперед, метя противнику в грудь, но Лютобор отбил удар, уведя меч датчанина вниз, и сам, в свою очередь ударил наискось, слегка оцарапав викингу плечо. Начало было положено.

Вслед за первыми двумя поединщики обрушили друг на друга целый шквал ударов. Тяжелые мечи пушинками взлетали в воздух, и с душераздирающим скрежетом и звоном встречалась со сталью сталь. Испуганные и восхищенные зрители едва успевали дух переводить и у многих начинали слезиться глаза, так как они боялись моргнуть, чтобы не упустить чего-то интересного. И двигались в такт движениям сражающихся плечи у новгородцев и датчан: боярские ватажники и гудмундовы хирдманы изо всех сил «помогали» своим бойцам.

Волк и Пардус, ибо в Булгаре Лютобора успели прозвать именно так, два хищника одинаково красивых и опасных. Кто кого? Тороп, понятно, не видел, как сражается против волка пардус, но однажды зимней порой ему довелось наблюдать, как решают какой-то лесной спор волк и рысь, пардусова ближайшая родня.

Ох, и натерпелся же он тогда страху! Рев и рык, не приглушенный, как летом, листвой, похоже, слышали даже небеса. На взрытый, перемешанный с кровью снег хлопьями падала серая шерсть. Страшные когти и клыки рвали и кромсали живую плоть, превращая в кровавое месиво морды и загривки, раздирая в лоскутья уши, чая добраться до незащищенного ребрами и хребтом, белого у обоих, одинаково подведенного от голода брюха…

Чем закончился тот спор, Тороп не ведал. Радуясь, что его не заметили, он со всех лыж тогда пустился наутек. Чем окончится сегодняшнее противостояние старался даже не думать, боясь, как тогда на корабле, неосторожной мыслью навлечь на голову наставника зависть темных богов.

Прошло уже немало времени, а единоборцы все кружили по полю, как два канатных плясуна, балансируя на грани между жизнью и смертью, завораживая зрителей, опасным совершенством движений. На спинах бугрились могучие мышцы, от напряжения вздувались под кожей жилы, полуобнаженные тела постепенно покрывали пыль и едкий пот. Но ни один не брал верх.

Впрочем, нет. Тороп ясно видел, что его наставник, пусть на малую толику, но быстрее второго Гудмундсона. И эта быстрота зависит не столько от силы и упругости натренированных мышц, сколько от ясности ума и от незаменимой как на игральной доске, так и на бранном поле способности продумывать свои действия на несколько шагов вперед. Вот только воспользоваться своим преимуществом русс почему-то не спешил. Он крепко держал оборону, одну за другой отражая бешеные атаки юта, и даже пару раз позволил себя достать, вызвав бурное ликование гудмундовых людей.

От Торопа не укрылось, что в тот миг, когда ютский меч, пройдясь по обнаженной груди русса, оставил кровавую борозду, боярышня в ужасе закрыла руками лицо. Новгородские парни недоуменно переглядывались, не понимая, чего Лютобор ждет, и нагло ухмылялись, отпуская издевательские замечания, торжествующие хазары. И только Вышата Сытенич и дядька Нежиловец, стоя чуть в стороне от дружины, невозмутимо поглаживали сивые бороды, и спокойно щурился на солнце, примостившийся у ног боярышни золотистый Малик.

Вот ютский меч с лязгом прополз по клинку Дара Пламени до самой рукояти, крестовины сцепились друг с другом, и бойцы застыли, как два изваяния, в чудовищном усилии вдавливая друг друга в землю. Кто кого? Упрямый, как зверь, давший ему имя, Волк ухитрившись оторвать от земли одну ногу, попытался подсечь русса, лягнув его под колено, но прием пропал впустую: Лютобор стоял слишком далеко. Поединщики разом отпрыгнули в противоположные стороны, и схватка возобновилась. Ют полоснул мечом понизу, и на этот раз метя по ногам. Лютобор с места взвился в воздух в великолепном кошачьем прыжке — кое-кому показалось, что на миг он даже завис над землей — затем приземлился, едва ли не на голову соперника.

Датчане возмущенно заорали, а Эйнар Волк мячиком перекатившись по земле, быстро вскочил на ноги и перешел в такое яростное и стремительное наступление, что со стороны это выглядело так, будто он твердо вознамерился вышвырнуть противника за пределы поля и сбросить его в Итиль. Но и этой попытке пробить брешь в обороне русса суждено было провалиться. Лютобор с легкостью отбил несколько ударов, а затем отбросил датчанина, довольно ощутимо смазав его свободной левой по губам, и вновь занял оборону в ожидании новых бросков. Вот теперь Тороп понял, что его наставник задумал, вспомнив разговор с Тальцом, в котором новгородец назвал Эйнара берсерком. Слов нет, очень немногим из тех, кому выпала недоля встретить в бою воина, одержимого духом медведя или какого другого опасного хищника, удается выжить. В своем исступлении грозный берсерк не страшится смерти, не чувствует боли от ран и наносит удары с удесятеренной силой. Однако овладевающее им священное безумие может обернуться и против самого одержимого, особенно если он встретится с не менее бесстрашным, но хладнокровным и расчетливым противником.

Таким противником и был Лютобор. Русс отлично сознавал, что в отличие от единоборства на кораблях, не имеет ни малейшего права на ошибку. И потому он не обращал никакого внимания на безудержную ярость противника, пропуская мимо ушей все оскорбления и поношения, которыми осыпал его ют. Он ждал: ждал, когда у Гудмундсона закончится его далеко не безграничное терпение, когда ему надоест тратить впустую силы и злость, когда он утратит осторожность и допустит ошибку. Всего одну…

И настал такой момент, когда у Эйнара Волка гнев окончательно возобладал над рассудком. Глаза его сделались белыми от бешенства, на губах выступила пена. Перехватив поудобнее рукоять, викинг с боевым кличем устремился вперед, надеясь, что на этот раз проклятый русс от него не уйдет. Этого-то Лютобор и ждал и потому удовлетворенно усмехнулся, встречая летящий на него живой таран. Отступать он не стал, просто в последний миг слегка отодвинулся в сторону, пропуская одержимого юта вперед. Слишком сильно разогнавшийся, тот, как и следовало ожидать, потерял равновесие, и в этот момент Лютобор нанес удар.

Дар Пламени нашел живую плоть, и небо Булгара потряс звериный вопль. Эйнар Волк лежал, скорчившись, на земле и пытался унять толчками вытекающую из глубокой раны кровь: вместо того, чтобы снести противнику голову, русс ударил его в бедро. Рана была тяжелой, но не смертельной. Если бедолага не умрет сразу от боли и потери крови, при хорошем уходе сможет через какое-то время ступить на борт боевого корабля, разве что будет недостаточно быстроног.

Толпа разразилась многоголосным ликующим криком, в котором безнадежно потонули горестные стоны датского хирда и негодующие вопли хазар: булгары, сувазы и печенеги вместе со славянами радовались победе русса, а еще больше — поражению ненавистных хазар.

Тороп тоже вместе со всеми размахивал руками и вопил что-то маловразумительное. У него-то причин для веселья было куда больше, чем у других. Конечно, Булан бей был все еще жив, и Даждьбог весть каких пакостей от него еще стоило ожидать. Однако победа Лютобора доказывала Торопову правоту, а стало быть, не придется Вышате Сытеничу платить беззаконную виру, не придется отдавать верного холопа на глумление и муку. А что до мести — придет час и для нее.

Лютобор, бледный, облитый потом, как водой, стоял в середине круга, жадно хватая воздух ртом. Его взгляд рассеянно блуждал по толпе, словно все еще не в силах преодолеть невидимую границу, отделяющую судебное поле от мира людей, а может быть, так оно на деле и было.

И верно, то был добрый знак, что первым эту границу пересек не человек, а зверь, ибо каждому известно, что животные, которых не коснулась скверна, одинаково зрячи во всех трех мирах. Пятнистый Малик первым сообразил, что его разлуке с хозяином пришел конец, и что теперь никто не сможет ему запретить открыто выказывать свою любовь и преданность.

Пардус рванулся вперед, а вслед за ним на поле оказалась не успевшая отпустить цепочки Мурава. Увидев, что на нее смотрит весь Булгар, боярышня покраснела до корней волос. Но отступать было поздно, да она и не привыкла. Подойдя к воину, девица поясно ему поклонилась и во вновь наступившей тишине произнесла приличествующие такому случаю слова благодарности. Затем протянула руку к кровавой отметине, оставленной датским мечом у него на груди.

 — Позволь рану утешить!

Таких ли слов ждал от нее русс.

Равнодушно подобрав меч викинга, он повернулся к его соплеменникам:

 — Этот воин храбро сражался, хотя дело, которое он защищал, и было неправым. Помогите ему, если сможете, ибо я не хочу его смерти.

Затем, чуть шатаясь, направился к месту судьи.

 — Признает ли достопочтенный посол свое поражение? — спросил он хана Азамата. — Или, может быть, теперь желает сразиться со мной сам?

Булгарский воевода поискал взглядом посла и не нашел: горячий жеребец уносил Булан бея прочь.

Родичи хазарина, в которых сей же час проснулся дух купцов рахдонитов, их предков по материнской линии, принялись долго и нудно рядиться с царским темником о сумме виры, но ни Тороп, ни Лютобор этой трескотни уже не слышали. Их окружили новгородцы, ликованье которых не знало никаких границ. Молодые гридни так сильно сжимали русса в объятьях, что удивительно, как выдержали недоломанные датчанином ребра, а лицо обожаемого хозяина все норовил облизать верный Малик.

Хотя хмельные от радости новгородские парни порывались донести своего победителя до берега на руках, он предпочел идти сам, сопровождаемый боярином и дядькой Нежиловцем.

Говорили, конечно, только о поединке. Когда зашла речь о побежденном юте, дядька Нежиловец недоуменно спросил:

 — Зачем ты сохранил ему жизнь? Ты разве не знаешь, что такое раненый волк? Если он поправится, то все равно захочет поквитаться с тобой, если не за свое увечье, то за гибель брата.

Лютобор равнодушно пожал плечами:

 — Что толку убивать цепного волка, коли его хозяин все равно недостижим. Я видел глаза этого человека. Он блуждает во тьме, которая во сто крат хуже слепоты, ибо это слепота разума. В его теле живет дух волка, а его собственная душа витает где-то в иных краях. Кто знает, может быть, ей когда-нибудь захочется вернуться, так зачем же разрушать ее оболочку.

Дабы пораньше отплыть, и дабы побыстрее выветрился из голов хмель, спать легли уже на спущенной на воду и полностью подготовленной ладье. Едва устроившись на своем привычном месте, Тороп, словно в пуховую перину, провалился в глубокий, сладкий сон.

Ближе к рассвету ему почудилось, что он слышит осторожные шаги, голоса, какую-то неясную возню. Приоткрыв глаза, мерянин различил на носу ладьи две фигуры, в которых узнал Вышату Сытенича и Лютобора. Русс только что вылез из трюма, и теперь они с боярином осторожно, стараясь никого не разбудить, прилаживали на место доски, скрывающие лаз. Хотя люк на носу был потайным, и там хранилось обычно самое ценное, Тороп и предположить не мог, чтобы Вышата Сытенич, и тем более Лютобор имели на ладье какие-то сокровища, о которых не ведала дружина.

В это время от резного штевня отделилась еще одна фигурка. Это была Мурава. Все ясно. Девица в последний момент вспомнила, что чего-то позабыла. В сутолоке и волнениях последних дней это было не мудрено. Или просто захотела еще раз проверить, надежно ли упакована и уложена какая-нибудь особенно ценная и любимая безделушка. Поворачиваясь на другой бок, мерянин улыбнулся. Видать это только в песнях богатыри после славной победы почивают на мягких перинах ночь, день, ночь и еще три дня. Его же наставник, похоже, скоро и вовсе разучится спать.

Впрочем, долго почивать Торопу тоже не пришлось. Боярин поднял дружину с первыми проблесками зари: следовало до прихода жары вывести застоявшуюся снекку на большую воду, к тому же гулявший в этот час над рекою ветер словно ожидал попутных парусов. Наскоро плеская в лицо водой, ватажники принимались за работу, по которой уже успели соскучится. Все было готово вмиг.

Но когда Вышата Сытенич отдавал приказ поднять сходни, на берег на взмыленных лошадях вылетели хазары. Булан-бей и его люди едва ли не вместе с конями вскочили на ладью, сминая обескураженных новгородцев.

 — Где он? Где этот паршивец, я спрашиваю?! — бешено вращая глазами, заорал Булан-бей.

— Что с тобой, достойный, кого ты ищешь, уж не повредился ли ты рассудком? — попытался урезонить хазарина Вышата Сытенич.

Но Булан-бей только оттолкнул его.

— Где этот беглый раб, проклятый ромей, да нападет на него степной шайтан?!

 — На моей ладье нет никаких беглых рабов! — холодно ответил боярин, и брови его нахмурились. — Покинь мою ладью и не мешай мне.

 — Покажи, что у тебя в трюме! — потребовал Булан бей.

 — Полезай туда сам, коли шею сломать не боишься.

Двое дюжих гридней, взявшись за массивное кованое кольцо, с усилием подняли тяжелую крышку, закрывавшую большой кормовой люк, и хазары спустились в трюм. Хотя ладья была сейчас вполовину не так заполнена, как в тот день, когда выходила из Новгорода, найти в ее недрах какой-то предмет, не выкидывая вон всего остального, мог только тот, кто сам его туда положил.

Стоя возле люка, новгородцы со снисходительными усмешками наблюдали за тем, как Булан бей и его люди шарят впотьмах, постоянно на что-то натыкаясь, и налетая друг на друга. Хазары набили себе немало шишек и раз десять помянули козни степных шайтанов и беззаконие неверных с их глупой привычкой доверять свое добро и жизни воде, прежде чем Булан бей осознал тщету своих усилий. Растрепанный и злой он вылез наверх, и Вышата Сытенич уже было возблагодарил Господа за избавление от поганых, когда на палубе, позевывая и потягиваясь, вдруг появился Белен.

 — Дяденька Вышата! — Протянул он слащаво. — А почему же ты не покажешь, что у тебя на носу.

Вот паскуда! Кабы не он, хазары бы ни за что не догадались про носовой лаз. Впрочем, Вышата Сытенич остался спокоен.

— Пустите дорогих гостей в носовую часть, — распорядился он.

На лице Булан бея снова появилась надежда. Он долго и без особого интереса перебирал тюки с дорогими тканями, бережно уложенную медную и серебряную утварь, затем обратил внимание на большой рогожный мешок, из тех, в которых обычно привозят муку и зерно.

 — Что здесь? — спросил он отрывисто.

 — Дорожные припасы, — односложно ответил боярин.

 — Припасы, говоришь? Сейчас посмотрим, что это за припасы!

Булан бей выхватил саблю и быстрее, чем кто-либо что-либо сообразил, ткнул ею несчастный мешок. Неизвестно, что ожидал увидеть хазарин, но из меха посыпался только рис.

 — Ты что ж, бей, — сверкнул на посла глазами Лютобор, — Божий суд проиграл, так теперь решил добро моего вождя портить?

Хазарин смахнул с клинка приставшие крупинки, потрогал его, даже понюхал. Клинок был чист. Булан-бей и его люди выглядели разочарованными, но сдаваться не собирались.

 — Поклянись, что не укрываешь беглеца. — Потребовал хазарин от Вышаты Сытенича. — Поклянись жизнью своей дочери.

Боярин замешкался.

— Позволь, батюшка, мне вместо тебя поклясться! — прильнула к плечу отца Мурава.

Осенив себя крестным знамением, боярышня звонким голосом произнесла:

 — Клянусь, что мой отец ни прежде, ни нынче не укрывал беглых рабов и, коли я лгу, пусть Господь покарает меня!

Уже когда ладья оставила Булгар позади, и ветер, весело надувая парус, унес далеко последние хазарские проклятья, Вышата Сытенич велел вновь открыть носовой лаз. Заглянувший туда первым, Твердята в ужасе отпрянул прочь: из злополучного мешка в том месте, где его проткнул Булан-бей, вытекала кровь. Лютобор, не мешкая, спрыгнул в трюм и рванул завязки. Зерно рассыпалось повсюду, но на это никто не обратил внимания. Смертельно бледный, белее рисовых зерен, из последних сил пытаясь зажать глубокую рану на плече и закусив губу, чтобы не застонать от боли, в мешке съежился ромей Анастасий.

Новгородцы бросили весла и повскакивали со своих мест. Юношу вытащили из трюма, и бережно перенесли на палубный настил.

— Ты что, совсем в уме повредился?! — заорал на Лютобора Белен. — Мы идем в хазарский град, а ты вздумал на борт хазарских пленников притаскивать?!

 — Я-то притаскиваю, — строго глянул на него русс. — А вот ты, боярский сын, говорят, пособничал, чтобы хазары кое-кого утащили.

Белен задохнулся, желая что-то возразить, да возражать, видно, было нечего.

 — Этот человек мой гость, — объявил дружине Вышата Сытенич. — И на ладью он доставлен по моей воле. Великая Правда людская, — добавил он, обращаясь к Белену, — велит нам помогать соплеменникам и единоверцам, попавшим на чужбине в беду.

Мурава, меж тем, не мешкая, перевязывала рану. Вот ведь как получается: думал ли Анастасий, что чудодейственным средством, которое он добыл с таким трудом и таким риском, будут пользовать его самого. Хотя от боли и потери крови он почти терял сознание, у него доставало сил, давать боярышне советы.

 — Ну ты парень и везучий! — пробасил дядька Нежиловец, нацеживая в чашку медовое питье и с улыбкой глядя на молодого ромея. — Еще бы полпальца в сторону и заказывали бы мы по тебе панихиду! И ты, девочка, вовремя на выручку батюшке подоспела! — продолжил старый воин, с отеческой нежностью, глядя на хозяйскую дочку. — Только как же ты, радость моя, на такое решилась, ведь ответ придется держать не на этом Свете, так на Том.

 — Не в чем мне ответ держать, — безмятежно отозвалась Мурава. Она взяла из рук старого воина чашку и поднесла ее к губам юноши. — Никаких беглых рабов батюшка сроду не укрывал. Булан-бей за Анастасия денег не платил — стало быть, он ему и не раб!

Подергивая редкую рыжую бороденку, и недоуменно разглядывая окровавленное плечо Анастасия, к ним подошел Путша.

 — Я вот в толк не возьму, — сказал он. — Как же это получается: Булан бей проткнул человека едва ли не насквозь, а сабля у него осталась чистой?

 — Я успел вытереть клинок, — еле шевеля бескровными губами, устало отозвался ромей.

Комментарий к Божий суд Коллаж к главе. В центре Эйнар Волк https://vk.com/album-148568519_254305590?z=photo-148568519_456239909%2Falbum-148568519_254305590

====== Сыны ветра ======

Высоко в небе, там, где воздушные струи прозрачны, а незамутненный земными испарениями лазоревый купол особенно чист и глубок, парил коршун. Неподвижно раскинутые крылья неуловимыми взмахами безошибочно находили восходящие потоки. Взгляд обозревал простирающуюся до самого края небес перерезанную оврагами, вздыбленную холмами, разделенную на две неравные половины рекой, выжженную, пропыленную равнину.

Всего каких-то пару месяцев назад эта равнина выглядела совсем иначе. Она пленяла взор красой расцветших на тучной земле цветов, дразнила обоняние пряным запахом трав, ласкала слух песнями птиц, возвращавшихся с зимовок к родным гнездовьям. С высоты, на которой привык свершать свой полет крылатый хищник, она напоминала то ли драгоценный ковер, сотканный степной красавицей в ожидании жениха-багатура, то ли россыпь самоцветов, которые пылающий страстью герой поднес своей возлюбленной на малахитовом блюде.

Нынче все выглядело иначе. Ковер повернулся изнанкой, невзрачной, как вытертая подстилка нищей старухи, самоцветы подальше от глаза дурных людей убрали в мешок, в котором прежде хранили ржаную муку. Травы пожухли, объеденные жадными челюстями бесчисленных животных и вытоптанные их копытами, аромат цветов истаял, все, что летало и пело, попряталось в ожидании вечерней прохлады.

Единственной движущейся точкой, которую различал на равнине пернатый летун, была одинокая ладья, вместе с рекой упорно продвигающаяся к полудню. Коршун мерил степь взмахами своих крыл уже полсотни лет и эту ладью неоднократно видел. Знакома была ему ее гордая, хищная стать, известен парус, украшенный изображением его далекого родственника и злейшего врага белого сокола. Знал коршун и хозяина ладьи, новгородского боярина Вышату Сытенича, и его людей. Нередко летел он следом, чтобы попировать на остатках их ужина. Но ближе не подбирался — ведал, что его время еще не пришло.

И если бы пернатый старожил хоть немного интересовался людьми до того, как они превращались в его сыть, он несомненно удивился бы тому, что кормщик, все эти годы неизменно стоявший у правила, нынче словно бы вновь сделался таким, каким пришел на эту реку в первый раз, молодым, статным, красивым. Да еще зачем-то надел на себя совершенно не свойственный его племени наряд — накинутый на одно плечо плащ и широкие, впору вчетвером залезать, штаны.

А если бы хозяин ладьи не питал граничащего с брезгливостью презрения к вонючему пожирателю падали, он непременно объяснил бы, что над извечным ходом времени властен один лишь Господь Бог, и что на правиле нынче лежит совсем иная рука. Затем бы он непременно показал своего верного кормщика, уныло сидящего под пологом с целебными пиявками на затылке, лицом схожего цветом с парадной мантией ромейского императора.

Хворь напала на дядьку Нежиловца вскоре после выхода из Булгара. Сказывались жара с духотой, волнения последних дней, да и возраст, как это ни печально, о себе напоминал. Попервам старик крепился. Глотал какие-то известные только ему снадобья и, невзирая на дурноту и одышку, по целым дням стоял, не выпуская из рук тяжелого правила, полагая, что работа — самый лучший лекарь. Однако, хворь оказалась сильнее. И настал такой день, когда старый воин не то, что весла, головы от палубного настила поднять не смог.

— Укатали сивку долгие годы, — тяжело вздохнул он. — Пора уступать молодым!

И как-то само собой получилось, что на место у кормового весла Вышата Сытенич поставил Лютобора. Дядька Нежиловец не возражал:

 — Уж кому-кому, а ему я бы не то что снекку, боярскую дочь без опаски доверил бы!

В самом деле, доверять было за что. Обладая безукоризненным чутьем потомственного корабела, Лютобор при этом знал степь и обычаи населявших ее народов так, как может знать лишь человек, проведший в этих краях не один год. Разве кто другой умел так безошибочно по оставленному кострищу определить, кто и когда в этом месте стоял. Отличить дым пастушеских костров от сигнальных огней, а чеканный перестук копыт едущего размашистой рысью дозорного отряда от гулкого топота идущего на водопой стада.

Новгородцы только диву давались.

 — И откуда он все это знает? — недоумевал простодушный Путша.

 — Да, небось, в холопах у степняков ходил! — презрительно озирая испещренную рубцами спину русса, кривил губы Белен.

Лютобор, как обычно, ответов на вопросы не давал и на боярского племянника внимания не обращал. Иных забот хватало. Его рука неуловимо направляла тело корабля, а взгляд прищуренных, внимательных глаз то скользил по реке, безошибочно определяя направление ветра и прихоти течения, то устремлялся к горизонту, выискивая скрытые от прочих приметы, то устремлялся к небесам, чтобы проверить, не обнаружил ли чего занятного добровольный дозорный, старый серый коршун.

Единственное место, куда у русса не хватало времени бросить взгляд, был участок палубы возле мачты, защищенный от солнечных лучей обширным холщовым пологом, где в этот знойный час отдыхала дружина. Там сейчас царило оживление: бывший хазарский пленник Анастасий рассказывал увлекательную повесть о странствиях хитромудрого Одиссея. Молодой ромей в последнее время частенько развлекал парней различными выдуманными и невыдуманными историями: рассказывал юноша лишь немногим хуже Лютобора, да и разных стран повидал не меньше, чем он.

Стоит ли говорить, что с особым упоением, новгородцы слушали рассказы о войне за Крит и о своих земляках, отличившихся в ней. В такие часы к воинам нередко присоединялась боярышня, и вряд ли какой сказитель нашел бы в целом мире слушателя более внимательного и благодарного.

Над палубой только что отзвучали последние слова песни о победе царя Итаки над страшным циклопом, и пока рассказчик переводил дух и глотал целебный отвар, который приготовила для него строгая льчица Мурава, ватажники с удовольствием обсуждали услышанное и решали, какую басню им бы послушать дальше.

 — Да что тут спорить, — махнул рукой сидевший над миской свежезасоленных рыбешек Твердята. — Давай дальше про Одиссея! Надо же узнать, достиг он, в конце концов, своей Итаки или нет!

 — А может, лучше давешнюю баснь, — смущенно попросил Путша, — про то, как Александр Великий дошел до края земли и решил подняться на птицах в небо?

 — Если уж сказывать про Александра, — заметил дядька Нежиловец, — то я бы лучше послушал сказ о его победах! И мне старику радость, и вам, неслухам, поучение. Ты как считаешь, Талец?

Новгородец покачал головой, подвигал плечами, пошевелил черными усами, а потом сказал:

 — А пускай Мурава Вышатьевна рассудит. Какая ей басня милей, ту и будем слушать.

Ватажники загомонили, одобряя решение товарища: боярскую дочь здесь привыкли чтить и уважать не меньше самого Вышаты Сытенича. К тому же в области различных старинных повестей Мурава считалась лучшим знатоком после дядьки Нежиловца, не зря же она свои ромейские книги читала.

Девица улыбнулась, слегка покраснев. Посмотрела на Анастасия, потом зачем-то перевела взор на корму.

 — Ну что ж, — проговорила она задумчиво. — Я бы с одинаковой радостью послушала и про Одиссея, и про Александра. Оба они были великими героями и вождями, хотя и жили в разное время. Однако я слышала, что и в наше время, и среди народа моего отца есть люди, оспаривающие их славу. Назвали же ромеи какого-то русского вождя Александром. Скажи мне, — повернулась она к Анастасию. — Какие подвиги он совершил и за что получил свое гордое имя?

Молодой ромей поправил повязку на руке.

— Не мне, скромному служителю Асклепия, человеку мирному судить о величии подвигов и, тем более, воспевать их, — сказал он смущенно.

 — Искренность рассказчика и занимательность истории сгладят шероховатости повествования, — ободрила его Мурава.

Анастасий улыбнулся, и унесся мысленным взором к скалистым берегам острова Крит.

— Вы знаете, что наш остров более чем сотню лет служил пристанищем берберских пиратов, — начал он свой рассказ. — С его берегов они совершали свои набеги на города империи, в его скалистых неприступных бухтах укрывались от преследователей. С тех пор, как возобновилась война, их рейды стали еще более отчаянными, а жестокость, с которой они учиняли расправы над мирными жителями, превысила все мыслимые пределы. Особенно преуспел на этом поприще некто абу Юсуф, грек по происхождению, ренегат, предавший веру и отчизну.

Новгородцы встрепенулись. Это имя они уже слышали. Тороп, покопавшись в своей памяти, припомнил, что вместе с каким-то, то ли ибн, то ли абу, но точно Юсуфом разбойничал на ромейском море Бьерн Гудмундсон.

 — Абу Юсуф грабил и убивал купцов, используя для этих целей все возможные ловушки, которые за долгие века изобрело людское коварство и вероломство, осквернял и разорял храмы, пробивал гвоздями руки и стопы священников, дабы они рассказали, где сокрыта церковная казна. Словом, он свершал такие мерзости, о которых не поворачивается язык говорить.

 — Упаси Господи от подобной беды! — осенил себя крестным знамением дядька Нежиловец.

 — Против него неоднократно снаряжали морские экспедиции, но каждый раз ему удавалось скрыться от законного возмездия: он слишком хорошо знал побережье и имел своих людей едва ли не во всех портах Средиземноморья. Возможно, он и по сей день продолжал бы сеять ужас и разрушение, если бы судьба не поставила на его пути вашего соотечественника, позже прозванного Александром или Барсом.

Молодой ромей был вынужден ненадолго прерваться: послушать повествование пожелала вся дружина, и под полог набилось столько народу, что пришлось потесниться. Среди тех, кто подошел только что был и боярин. Один Лютобор не покинул своего места: кому-то все равно следовало оставаться у правила. Анастасий подождал, пока все, кто собрался слушать, расположатся поудобнее, и продолжал:

 — Хотя за голову абу Юсуфа была назначена награда, едва ли не превышающая стоимости награбленных им сокровищ, не ее Александр искал. Дело в том, что абу Юсуф оказывал покровительство одному перебежчику-северянину, на которого Александр имел зуб.

 — Видно здесь была замешана какая-нибудь бабенка! — с видом знатока встрял Твердята, к этому времени прибравший половину миски. — Я слыхал, в вашей земле красоток больше, чем мух на навозной куче!

 — Я не знаю ничего об этом, — отвечал Анастасий уклончиво. — Впрочем, Александр внешним обликом мало, чем уступал своему великому тезке. Говорили, сама императрица Феофано одарила его своей благосклонностью, хотя, я думаю, это всего лишь слухи.

От Торопа не укрылось, что при этих словах, Мурава, которая, чтобы время даром не терять, во время рассказа чистила какой-то целебный корень, внезапно побледнела и поранила руку ножом.

Прочие ватажники, к счастью, ничего не заметили.

 — Во дает! — плотоядно причмокнул Твердята, запуская в шевелюру перепачканную солью и рыбьим жиром пятерню.

 — Сама императрица! — благоговейно протянул Путша, возводя глаза к небесам.

 — Мы будем про абу Юсуфа слушать, или баб досужих обсуждать? — недовольно осведомился дядька Нежиловец, и молодой ромей вновь вернулся к прерванному рассказу.

 — Александр преследовал абу Юсуфа по всему Средиземному морю, пуская ко дну один за другим корабли его сподвижников, разоблачая портовых осведомителей, однако абу Юсуф оставался неуловим. Казалось, сами демоны морской пучины покровительствуют ему. Однако, ваш соотечественник не привык проигрывать и уж, тем более, никто никогда не слышал, чтобы он отступился от задуманного. Абу Юсуфа он решил побить его же собственным оружием. Александр знал, что самой легкой и лакомой добычей пираты почитают одиночные торговые суда и упросил одного торговца-афинянина уступить ему на время свой корабль. Часть своей дружины он переодел в одежду греческих матросов и охранников, других посадил на весла.

 — У вас, ромеев там обычно надрываются рабы, — заметил дядька Нежиловец.

 — А чем он заполнил трюм? — поинтересовался Вышата Сытенич. — Не думаю, чтобы абу Юсуф польстился бы на корабль, который не выглядел бы груженым.

 — В трюме тоже расположились воины. А для пущей достоверности в одном из портов туда погрузили бочки из-под вина, заполненные морской водой.

 — А он был, похоже, отличным охотником! — позволил себе заметить Тороп, вспомнив как сам с отцом по весне бил залетных гуменников, приманивая их прирученной гусочкой.

 — Ну да! — проворчал дядька Нежиловец. — Ловить на живца! Да это план безумца!

 — Или героя, — заметила боярышня, бросая восхищенный взгляд на корму.

 — А если бы абу Юсуф разгадал его замысел да разом ударил из катапульт или каких других орудий, одним махом потопив корабль?

 — Это исключено, — с уверенностью сказал Анастасий. — Александр слыл кормщиком, равным легендарному аргонавту Тифию или флотоводцу Македонского царя, моему земляку Неарху. Он проводил свою ладью между рифами там, где местные моряки ходить опасались. Он и на этот раз стоял у правила, отдавая команды, и уж, конечно, он постарался сделать так, чтобы Абу Юсуф ничего не заподозрил.

Теперь уже Тороп почувствовал непреодолимое желание последовать примеру боярышни и бросить взгляд туда, где стоял наставник. Лютобор держал в руках тяжелое правило, следя за рекой и степью, лицо его было как всегда спокойно и непроницаемо, разве что румянец на скулах горел чуть ярче, хотя в этом могло быть повинно и ярое солнце. Но на один миг, когда русс думал, что его никто не видит, его черты преобразились, словно освещенные внутренним светом, и Тороп увидел совсем иного человека.

Облаченный в драгоценный доспех, увенчанный шеломом с золотой насечкой, он стоял у правила ладьи. Он вел ратников в бой, и они слушали его приказы, не дыша. Они, не раздумывая, шли на ладье по узкой, скалистой бухте, с улыбкой на устах прикидывались неумехами торговцами и закованными в железа рабами, заманивая в ловушку коварного пирата. Просто они верили в вождя и в его удачу.

 — А что было дальше?

Путша так увлекся повествованием, что толкнул сидящего рядом Твердяту, опрокинув на товарища миску с остатками рыбы.

 — Абу Юсуф заглотнул наживку. Увидев торговый парус, он бросился в погоню, с радостью наблюдая за царящей на палубе купца сумятицей, и взял его на абордаж, вернее думал, что возьмет.

 — Вот тут-то и началось самое интересное! — восторженно взмахнул руками Путша.

— Эт точно! — хохотнул Твердята, перегибаясь за борт и зачерпывая воды: следовало отмыть от рыбы если не себя, то хотя бы скамьи и палубу. — Хотел бы я увидеть лица тех, которые спустились вниз и застали там вместо прикованных рабов вооруженных ратников!

 — А потом ударили те, кто прятался в трюме! — добавил Талец.

Анастасий с улыбкой слушал, как его слушатели заканчивают повествование вместо него.

 — Именно так оно и было, — подытожил он. — Когда Абу Юсуф понял, что все потеряно, он попытался скрыться. Однако Александр его настиг и сразился один на один, а потом отослал басилевсу его голову. Вот после этой битвы он и получил свое гордое прозвище.

Вышата Сытенич прошел на корму и сменил Лютобора у правила. Хотя многим казалось, что тело русса отлито из металла, причем самой высшей пробы, отдых иногда требовался и ему. Как только молодой воин опустился на скамью под пологом и пригубил поданного услужливой корелинкой холодного пива, дядька Нежиловец обратился к нему со словами упрека:

 — И все же я не понимаю, почему ты нам не сказывал никогда про Барса Александра или как там его на самом деле звали. Разве этот бой не заслуживал песни?

Лютобор только пожал плечами.

 — Может, и заслуживал, — равнодушно бросил он. — Но я бы о нем точно петь не стал. Это ромеи больше всего на свете ценят всякие уловки, про старого плута Одиссея даже целую поэму сочинили. Я же предпочитаю петь о тех битвах, исход которых решила, прежде всего, доблесть!

Твердята вылил за борт грязную воду и стянул провонявшую рыбой рубаху:

 — Везет же людям! Золото гребут лопатами, целуют императриц, а тут!

 — Если ты имеешь в виду Александра, — насмешливо заметил Лютобор, отхлебывая еще пива, — то он и золото лопатой не греб, и императрицу не целовал.

 — Почему? — разом воззрились на него все молодые гридни.

 — Александр преследовал Абу Юсуфа и его прихвостня Бьерна Гудмундсона, потому, что они убили его побратима, а такие долги оплачиваются только кровью. Разделавшись с Абу Юсуфом, он отказался от императорской награды, ибо не исполнил свой долг перед побратимом до конца: Бьерну удалось скрыться. Его дальнейшая судьба известна вам лучше, чем кому-либо другому. А что до императрицы Феофано…

Он отложил в сторону пустой рог и посмотрел долгим взглядом на боярышню.

— Все мы, кто служил в ромейской земле, присягали цезарю, и Александр не был исключением… — начал он, переведя взгляд на притихших парней. — Когда вы даете клятву верности вождю, вы разве думаете о том, чтобы залезть в постель к его жене?

Он хотел добавить еще что-то, но внезапно оборвал себя на полуслове. Мышцы его напряглись, как перед прыжком, взгляд прирос к постепенно увеличивающемуся облаку пыли на горизонте.

В следующий миг он уже стоял на корме. Туда же, чуя неладное, кряхтя, проковылял дядька Нежиловец.

Торопа, рысьи глаза и малый вес которого новгородцы давно уже успели оценить, подняли на мачту, и он долго всматривался в степную даль, втайне завидуя хищному летуну коршуну или, хотя бы, быстроногому Малику, который, дай ему боги человеческую речь, уже давно успел бы все разведать и обо всем рассказать.

— Что там? — нетерпеливо спросил Лютобор.

— Да вроде как пастухи со стадом идут, — отозвался мерянин, недоуменно глядя на наставника.

Тот кивнул с видом человека, увидевшего именно то, что ожидал.

Тут недоумение отразилось не только на Тороповой физиономии, но и на лицах всех боярских людей.

— Эка невидаль… — начал было дядька Нежиловец. — И зачем из-за такого пустяка шум поднимать…

 — Они слишком рано повернули к полудню, — пояснил Лютобор.

Теперь все, кто когда-нибудь бывал в степи, поняли, что имел в виду русс. Ни один сколько-нибудь рачительный хозяин, ни один хоть самую малость усердный раб не станет покидать тучные пастбища ради выжженной солнцем пустыни, если ему самому и его добру не грозит смертельная опасность.

 — Гудмунд? — коротко спросил Вышата Сытенич.

 — Думаю, да.

 — Ну вот, вспомнили лихо, — вздохнул дядька Нежиловец.

Боярин провел рукой по серебристой бороде.

 — С этими пастухами стоит поговорить.

Он велел убрать парус и переложил руль, правя к берегу. Однако разговора не состоялось. Едва завидев ладью, пастухи заорали на собак и замахали своими камчами, разворачивая почуявшее близость реки стадо вспять, затем ударили пятками по бокам своих мохноногих лошадок и со скоростью людей, преследуемых злыми духами, унеслись прочь.

Новгородцам ничего не оставалось, как отправиться дальше. Ближе к вечеру им встретился еще один кут, расположившийся на водопой. Его владелец, Сонат сын Кобикты, муж молодой жены и отец троих прелестных ребятишек, проявил большее, чем его утренние соплеменники, мужество. Поверив словам о добрых намерениях, подкрепленных щедрыми дарами, он согласился не только поговорить с новгородцами, но и пригласил их к своему скромному степному очагу.

Сонат и его семейство только этой зимой обосновались на правом берегу, перейдя реку по льду, ибо до того принадлежали к племени левобережных, или бедных печенегов. Престарелый Кобикты, отец Соната до сих пор носил халат с обрезанными рукавами и укороченными до колен полами — горестными знаками прежней разлуки со своим народом, и ни за что не хотел менять его ни на какой другой. Жизнь на правом берегу оказалась сытней, но не безопасней. Сонат сын Кобикты рассказывал последние новости, и они полностью подтверждали самые худшие опасения новгородцев. Гудмундовы викинги ходко шли вниз по реке, предавая огню и мечу все, что им попадалось на пути. Сонат сказал, что так погиб муж его сестры, Урантагыз. Что случилось с самой сестрой и ее детьми, молодой пастух старался даже не думать. Спасаясь от жадности беспощадных ютов, Сонат и его соплеменники, собрав свои стада и погрузив в кибитки нехитрый скарб и семьи, спешили к отрогам Сорочьих гор, где располагались владения великих ханов Органа. Там, под рукой могучих воинов Степного ветра они надеялись отыскать защиту от грозных неукротимых врагов.

 — Как далеко отсюда видели Гудмунда? — спросил Вышата Сытенич у Лютобора, который в этой беседе выступал переводчиком.

 — В трех днях пути отсюда, — отозвался русс. — Их корабли не нагружены, и они движутся быстро. Думаю, через пару дней они нас настигнут.

 — О-хо-хо! — горестно простонал дядька Нежиловец, растирая заскорузлыми пальцами виски. — Вот тебе и сходили на Итиль.

— Чему быть, тому не миновать, — сумрачно отозвался боярин.

 — Может быть, стоило, все-таки вернуться на Русь, — жалобно протянул старый воин.

 — И показать себя трусами? — синие глаза Вышаты Сытенича пронзительно сверкнули в неверном свете костра. — Не настолько я люблю хазар и тех, кто им служит, чтобы доставить им подобную радость. Да до Руси надобно еще и дойти…

 — Ты что же, намерен принимать бой? — переспросил дядька Нежиловец, до конца еще не осознавая, и не веря. — У них сотня с лишним, а у нас только три с половиной дюжины.

 — А что, есть иной выход? — вопросом на вопрос ответил боярин.

Дядька Нежиловец печально покачал седой головой.

 — Как же все неудачно получилось, — пробормотал он. — И ведь, как нарочно, Муравушка с нами!

 — И Воавр… — эхом подхватил Талец.

Путша провел рукой по белесым вихрам:

 — Эх! Вот бы нам сюда этого, как его, Александра-Барса. Он бы наверняка что-нибудь придумал.

— Скажешь тоже! — хмыкнул Твердята.

— Сами разберемся, — отозвался боярин.

Он задумчиво покачал сивой головой, а потом зачем-то посмотрел на Лютобора: может даст какой дельный совет.

Однако русс словно никого не слышал. Он сидел у костра, обняв за холку пардуса. Сегодня пятнистый красавец против своего обыкновения не унесся охотиться в степь, а остался с хозяином. Словно струны на гуслях, перебирая мягкий пушистый мех зверя, Лютобор что-то ему говорил, и Тороп не мог поручиться, что беседа велась на человеческом языке.

Через какое-то время Малик поднялся на четыре лапы, отбежал в сторону. Потом, не обращая малейшего внимания ни на зашедшихся до рвоты лаем псов, ни на теряющих разум от его присутствия овец, вернулся, глядя на хозяина глазами полными глухой звериной тоски, и уткнулся лбом ему в колени. Лютобор похлопал друга по загривку и легонько подтолкнул. После чего Малик, видимо набравшись решимости, принял стойку и, доведя до истерики, вздумавших его преследовать, но мгновенно отставших собак, вихрем умчался в степь.

К отплытию он не вернулся, и Лютобор на все вопросы отвечал односложно, мол, догонит потом.

Что ж, наставника можно было понять. Если им суждено полечь в предстоящей сече, то совсем негоже обрекать пятнистого красавца на жалкое существование пленника на чужом корабле или красивой игрушки в доме изнеженного полуденного владыки. Степь ему, чай, дом родной. Не пропадет.

Вот только, как быть с Муравой?

 — Господь не оставит, — безмятежно улыбнулась красавица отцу. — Ты же знаешь, батюшка, если что, я умею плавать.

При этом тонкие пальцы нащупали на поясе рукоять верного, острого ножа. Этим оружием Мурава владела в совершенстве, а ее решимости могло хватить на десяток мужей. Сверкнет молнией на солнце стальное лезвие, брызнет на палубу горячая кровь — прилетит по весне на Русь еще одна русалка.

Впрочем, нет! Тороп верил, что до такого дело не дойдет. В конце концов, в битве с Олафом Горбатым расклад был лишь немногим лучше. И все же, Вышата Сытенич победил. Конечно, та победа далась дорогой ценой. Но разве жизнь и честь новгородской боярышни и возможность избавить мир от сотни жестоких головорезов не стоили того, чтобы ее заплатить? И разве Белый Бог, в которого верили новгородцы, не обещал сражающимся за правое дело свою поддержку и покров, и разве не Он сулил павшим место у своего сияющего престола?

Вот потому-то, весь этот день боярские ватажники произносили древние слова молитв, рассказывали друг другу о совершенных после выхода из Новгорода прегрешениях, передавали приветы и наказы оставшимся дома близким. Также, как и Тороп, новгородцы верили, что хоть кому-нибудь, а выпадет счастье добраться до родной земли. А чтобы таких счастливцев оказалось как можно больше, воины с особой тщательностью проверяли брони и оружие, благо после битвы с Бьерновым хирдом этого добра на борту имелось даже в избытке.

Тороп с тоской думал, что ему опять, как в прошлый раз велят сидеть и не высовываться. Однако наставник сам подобрал ему меч по весу и по руке, а затем принес нечто, напоминающее свернутую в клубок грозовую тучу.

У Торопа перехватило дух. Кольчуга! Мог ли он помыслить о подобной чести! Мерянин с благоговением натянул железную рубаху… и обнаружил, что не в состоянии не только меч поднять, но и просто пошевелиться. Он сообщил о своем открытии Лютобору, но тот только усмехнулся.

 — Вот и хорошо! — безжалостно заключил он. — А то в прошлый раз ты, помнится, проявил чрезмерную прыть, а она нужна разве что при ловле блох!

Заметив, что кончики ушей мерянина сделались красней красного и вот-вот задымятся, русс поубавил яду:

 — Привыкай, — сказал он назидательно. — Настоящий воин в такой рубахе должен и на жердочке плясать, и в воде не тонуть. Пока терпи. Бой обещает быть жестоким. Мне за тобой присматривать будет недосуг!

Как выяснилось, жажда подвигов в этот вечер обуяла не только Торопа. К боярину подошел Анастасий и потребовал дать ему меч.

 — Зачем он тебе? — удивился боярин, критически осматривая перевязанную руку юноши.

 — Хочу сражаться! — горячо воскликнул молодой ромей. — Вы спасли меня из плена, вернули к жизни, достойной человека!..

 — Так тебе теперь что, — достаточно бесцеремонно перебил юношу Вышата Сытенич, — не терпится эту жизнь потерять?

 — Лучше смерть, чем снова рабство! — сверкнул глазами молодой ромей.

Вышата Сытенич провел рукой по бороде. Разве кто-нибудь из его людей думал иначе?

— Ну, ладно! — заключил он примирительно. — Господь с тобой! Будет тебе меч. А пока лучше что-нибудь расскажи.

 — Рассказать? — не понял юноша. — Про что?

 — Ну, не знаю, — пожал плечами боярин. — Ну, хотя бы про Давида с Голиафом.

И вновь Тороп подивился боярской мудрости. Зная, что его людям предстоит неравный бой, он решил укрепить их дух, вдохновив примером победы слабого над сильным и меньшего над большим.

Анастасий немного подумал, покрутил кудрявой головой, ожидая, пока слушатели приготовятся внимать, и повел рассказ о споре за главенство над Латинской землей двух древних городов: Рима и Альбалонги, который, дабы не проливать крови многих, должно было решить единоборство лучших: братьев римлян Горациев и близнецов альбанцев Куриациев. Юноша так красочно и с множеством таких захватывающих подробностей, описывал ход поединка, что новгородцы на время даже забыли, что им самим заутра предстоит. Наконец он дошел до самого драматического момента повествования, когда двое из братьев Горациев пали от мечей врагов и судьба Рима оказалась в руках последнего из братьев.  — И тогда, видя, что остался один, — красиво заломив, изогнутую, как у боярышни, но только более черную и густую бровь, увлеченно рассказывал Анастасий, — Гораций побежал.

Новгородцы повскакивали с мест:

 — Как он мог, он же нарушил клятву!

 — Неужели он струсил? Зачем было рассказывать о таком позоре?!

Молодой ромей лукаво улыбнулся:

 — Куриации подумали так же и кинулись вдогонку. Но все они были ранены, и потому первым догнал Горация тот, который получил наиболее легкую рану. Но, как только он поравнялся с молодым римлянином, тот внезапно обернулся и, набросившись своего противника, поразил его мечом насмерть, а затем по очереди разделался с двумя другими альбанцами. Так Гораций отомстил за смерть своих братьев и отстоял честь и свободу родного города!

Вышата Сытенич рассчитал верно. Рассказанная Анастасием история не только существенно подняла настроение новгородцев, но и вселила надежду на благополучный исход завтрашней битвы, вернув волю к победе. Может быть, и им, как последнему Горацию, улыбнется удача?


Хотя в этот вечер к берегу пристали лишь тогда, когда тьма сгустилась до осязаемости, а небесный ковш сделался настолько ярок, что возникал соблазн взяться за его изогнутую рукоять и знай себе черпать речную водицу, как добрый взвар, вместо ягод сдобренный самоцветами отраженных в реке звезд, спать никому не хотелось. Как можно тратить на сон драгоценное время, когда не ведаешь, удастся ли пережить завтрашний день.

Однако воинам не должно смущать товарищей, показывая беспокойство, и уж, тем более, страх. И потому все, кто не стоял в карауле, разлеглись по своим местам и вскоре засопели и захрапели на все лады, некоторые, впрочем, даже не смыкая глаз.

Торопу и его наставнику досталась стража перед самым рассветом, когда многих, истомленных работой и тягостным ожиданием, и в самом деле сморил сон.

В степи выпала роса. Не такая обильная, как в эту пору года на Руси, она, тем не менее, напоила иссушенную зноем землю, вдохнула жизнь в пожухлую траву, омыла ее, принарядив в убор из мелких капель, в рассветную пору обещающих заиграть и заблестеть не хуже индийских адамантов. Над рекой длинными полотнищами, напоминающими не то беленые холсты, не то развешенные на просушку сети, стелился туман. Его влажные прикосновения ласкали разгоряченные лица спящих, навевая приятные сны о прохладе весенних садов и о свежести зимнего утра.

Бдительному стражу Торопу, однако, скрывавшие реку нежно-молочные завесы, представлялись чем-то вроде гадкой, липкой паутины, и он почти с отвращением стряхивал с себя влажные клочья.

 — Нашли время, когда вывесить исподнее на просушку! — непонятно на кого досадовал он. — Так и вражеские корабли недолго проглядеть!

Ожидая незваных гостей с реки, мерянин совсем не смотрел в степь. Потому, когда его наставник неожиданно спрыгнул на берег и исчез в предрассветной мгле, он так растерялся, что чуть было, не закричал: «Караул!», напрочь забыв, что в качестве караула нынче выступает, не считая, конечно куда-то так резко запропастившегося русса, он сам.

Лютобор, впрочем, вскоре объявился. Он быстро шел к кораблю, баюкая на руках какое-то существо, при ближайшем рассмотрении оказавшееся пятнистым Маликом. Голова пардуса с прикрытыми глазами и вываленным точно у собаки языком, с которого свисали клочья пены, покоилась на плече у хозяина, бока тяжело вздымались, разбитые в кровь лапы и хвост бессильно обвисли.

Лютобор поднялся на борт и бережно устроил пятнистого товарища на его излюбленном месте под скамьей, пытаясь привести в чувство.

 — Позволь я попробую, — осторожно тронула русса за плечо вышедшая из своего покоя Мурава, которая в эту ночь, конечно, тоже не спала. В руках она держала теплую попонку и миску с водой.

Опустившись рядом с воином на колени, боярышня накрыла вымокшего в росе, разгоряченного зверя попоной, а затем стала круговыми движениями растирать его бок там, где находилось сердце, пока пардус не открыл глаза.

Тороп успел приметить, что, когда тонкая кисть девушки невзначай соприкоснулась в густом меху с ороговевшей ладонью Лютобора, красавица не отдернула руку, а только посмотрела на воина огромными сухими глазами, в которых притаившийся в самой глубине, тщательно подавляемый, но все же, временами прорывавшийся наружу ужас перед грядущим смешивался с надеждой. Разве имел право Лютобор эту надежду обмануть?

 — Все будет хорошо, — сказал он, крепко пожимая руку девушки.

Для таких слов русс имел некоторые основания. Малик спешил неспроста. К его ошейнику оказался привязан аккуратно свернутый кусок пергамента, на котором чья-то рука набросала карту или чертеж.

Внимательно разглядев рисунок, Лютобор повернулся к Вышате Сытеничу. Лицо его светилось радостью.

 — Так я и думал! — воскликнул он. — Лучшего места даже представить себе нельзя.

Боярин, однако, не спешил разделить его уверенность. Он прожил на свете дольше и знал, что не все ожидания сбываются так, как хотелось бы.

 — Это примерно в половине дневного перехода отсюда, — задумчиво проговорил он, факелом освещая чертеж. — Боюсь, викинги появятся раньше.

Между бровями Лютобора пролегла упрямая складка.

 — Ну что ж, может, это и к лучшему.

Он повернулся к Анастасию, который сейчас помогал Мураве лечить окровавленные лапы пардуса: зверь был так утомлен долгой дорогой, что почти не сопротивлялся.

 — Расскажи-ка еще раз, что там придумал последний Гораций…


Как и предполагал Вышата Сытенич, викинги явили себя вскоре после того, как кроваво-красное полотнище на небе сменилось более привычным голубым. Первым об их приближении возвестил добровольный помощник коршун, знать не зря новгородцы прикармливали его остатками ужина. Спустившись к реке, он победно заклекотал, созывая сородичей:

 — Сюда, сюда, будет пир!

 — Где? Где? — нетерпеливо откликнулись заполошно мотавшиеся над рекой глупые чайки.

Привычно оседлав поперечную перекладину на верхушке мачты, Тороп смотрел, как две появившиеся на горизонте точки, медленно, но неотвратимо увеличиваясь, превращаются в пестро размалеванные корабли под широкими полосатыми парусами. Со штевня одного грозно смотрел древний змей, родственник спящего в морской глубине великого червя, пробуждение которого грозит погубить весь населенный мир. На другом штевне красовался ощеренный полной пастью острых зубов, жадно вынюхивающий добычу, вылинявший от морской соли или просто седой угрюмый, беспощадный волк.

Новгородцы, давно уже державшие наготове брони, нетерпеливо смотрели на боярина в ожидании приказа их надевать. Однако, Вышата Сытенич посмотрел на приближавшиеся драккары и грозно пророкотал:

 — Все на весла!

Гридни молча повиновались: приказ есть приказ. Однако, на лицах отразилось недоумение. Что задумал их вождь? Неужто, он рассчитывает ускользнуть от преследователей? Или же здесь кроется какая-то уловка? Все уже знали, что пятнистый Малик принес утром весточку. Вопрос только, от кого.

Мерно сгибая и разгибая могучие спины, воины с негодованием слушали доносящиеся с ютских кораблей смех и улюлюканье, перемежаемые с оскорблениями и угрозами:

 — Трусы! — кричали хирдманы.

 — Трэли и дети трэлей!

 — Скажите вашему ободранному венду, что мы доберемся до него!

 — Да что ему говорить! Он и так, небось, при виде наших драконов в штаны наложил. Ишь, как улепетывает!


Тороп по-прежнему сидел на верхушке мачты. Однако на викингов он почти не смотрел. Его взгляд был прикован к медленно выраставшему на горизонте, одетому каменной броней дымчато-мглистому кряжу, служившему когда-то, если верить всем известной старине, обиталищем крылатого Змея, сраженного могучим богатырем.

 — Помнишь старину про Добрыню и Змея — спросил мерянина Лютобор, показывая принесенный Маликом чертеж. — Когда поравняемся с каменным крылом — смотри в оба.

Тороп не сразу понял, на что наставник намекает, какие крылья, какой хребет. Рисунок был набросан в спешке и ровным счетом ничего для него не говорил. Однако, первого взгляда на осевшего под грузом лет древнего исполина достало, чтобы понять: старинщики, передавая песню из уст в уста, кое-что в ней напутали. Горы появились уже после битвы: в них превратился поверженный змей. За веком век глядел он в небо, тоскуя по полету. Ветра разорвали его крылья, горючая вода источила тело, ободрав мясо с костей и обнажив на отлогих склонах известняковый скелет. И о былом могуществе напоминал, разве что, все еще хищно изогнувшийся в изготовке к прыжку, но уже изломанный и местами рассыпающийся прахом хребет.

Тороп нашел крыло Змея, проводил до него ладью, и с этого момента его перестало волновать что-либо, кроме покрытой золотыми чешуйками ряби поверхности реки.


Хотя новгородцы гребли в полную силу, вовсю помогая, как течению, так и попутному ветру, оседлавшему паруса, не особо отягченные добычей корабли викингов подошли уже на расстояние, достижимое для стрел. Защищенные броней лучники ждали команды на всех трех бортах, и когда наступил благоприятный момент, натянутые тетивы упруго распрямились, и над рекой пропела свою первую песню оперенная смерть.

Тороп услышал на палубе сдавленный стон. Кого-то задело. Новгородцы, похоже, тоже не остались в долгу: разве имели они право на промах.

 — Стрел не жалеть! — велел боярин. — Когда сойдемся борт в борт, луки уже не пригодятся!

 — Цельтесь лучше, ребята! — напутствовал товарищей, выпуская стрелу за стрелой, черноусый Талец. — Превратим этих ютов в решето, еще до того, как они достанут из ножен мечи!

Смаргивая усталость, мерянин успел подумать, что его лук тоже сумел бы сослужить неплохую службу, но в этот момент его глаза различили то, ради чего, собственно, он на своем насесте сидел.

Он закричал во все горло и вцепился руками и ногами в мачту, чтобы не упасть, ибо в этот момент Лютбор скомандовал:

 — К повороту приготовиться! Поворот!


Викинги неотвратимо догоняли. Их корабли своими острыми килями и обитыми железом носами безжалостно резали натянутую, как основа на стане, речную гладь, и словно голодная слюна с клыков змеи и волка стекали пенистые брызги. Корабль со змеей, корабль Гудмунда вырвался вперед: старому сэконунгу хотелось первым испить из чаши мести. Стоя на носу и подбадривая стрелков, он жадно высматривал среди новгородцев того самого, ненавистного, отнявшего у него одного сына и сделавшего калекой другого.

 — Кормщика не трогать, — велел он стрелкам. — Мы возьмем его живьем и выпрямим ребра.

 — Может лучше распять его на форштевне нашего корабля! — предложил кто-то из его людей. — А Эйнаров штевень приберечь для их хёвдинга.

 — Это уж пусть Эйнар сам решает, — мрачно усмехнулся предводитель викингов. — Может ему не по вкусу придется подобное украшение.

 — Зачем Эйнару старый хёвдинг, — рассмеялись сразу несколько молодых голосов. — Отдадим ему хёвдингову дочку. Пусть лучше ее хорошенько разложит, хочет на носу, хочет на корме, а когда натешится, вернет нам!

И над палубой разнесся хищный, недобрый смех.

Гудмунд внимательно следил за новгородским кораблем. Ведя свой драккар киль в киль, он все пытался перекрыть противнику ветер. Но проклятый венд все время успевал уйти в сторону, исправно подставляя ветру свои паруса. Заметив очередной маневр, Гудмунд едва не сплюнул на палубу:

 — Трус, проклятый, так его растак! Виляет кормой, как разгульная баба задом.

Он хотел произнести еще какое-то ругательство, но оно так и застряло в его луженой глотке…

Прямо перед его взором простиралась обширная песчаная банка, и драккар шел прямо на нее.

Опытный корабел, Гудмунд в своей жизни видел десятки таких банок и всегда обходил их, шутя. Но сегодня он уж очень увлекся погоней: разгон корабля оказался слишком велик, а расстояние до банки совершенно ничтожным. К тому же, с ютским вождем сыграла злую шутку подлая привычка вендов строить свои суда почти плоскодонными: драккар, как известно, лучше приспособлен для моря, чем для рек, и глубина, достаточная для того, чтобы проскочила снекка, для его осадки оказалась губительна.

Гудмунд надсадно закричал, чтобы спешно готовились к повороту. Но его приказ пропал впустую. Драккар задрожал всем телом и, поднимая со дна мутные клубы ила, с полного разгона зарылся в цепкий песок.


Новгородцы торжествующе завопили.

 — Эк, как славно закопался, — с видом знатока удовлетворенно крякнул Твердята. — Можно подумать, учился у меня!

— Благодари Бога, что и мы там не застряли! — строго глянул на него дядька Нежиловец. — Я, конечно, ценю риск, — повернулся он к Лютобору. — Но, если переживу сегодняшний день, к правилу этого корабля тебя и на дюжину перестрелов не подпущу!

— Приготовиться к бою! — скомандовал боярин.

Конечно, было бы неплохо, кабы Гудмундов приемыш, не разобравшись что, да как, с налету влетел в папашину корму, благо застрявший во время незавершенного поворота дракон перегородил полреки. Но такие чудеса случаются редко даже в сказках, а находившийся, несмотря на рану, у правила своей ладьи Эйнар Волк, мало чем уступал Лютобору не только в умении обращаться с мечом.

Он круто взял вправо, обходя мель, и привычным движением поправил у бедра ножны. Хотя проклятый венд провел, словно несмышленого желторотика, матерого зверя Гудмунда, да еще постарался сделать почти невозможным без риска для корабля подойти и взять на борт его людей, на драккаре Эйнара оставалось еще шесть десятков воинов против боярских четырех. Да и зверь, давший молодому викингу его грозное прозвище, не зря считался одним из опаснейших хищников полей и лесов, ибо, раз сомкнув зубы на чьей-то глотке, уже ни за что их не разжимал. Бой обещал быть жестоким, и исход его знали только бессмертные Боги.

Лютобор отвел ладью на расстояние недосягаемое для стрел Гудмундова хирда, и теперь быстро разворачивался против течения, чтобы Эйнар не успел ударить в корму. Лучники вовсю кидали стрелы. Те, кто не успел, спешно одевали брони. Тороп, с непривычки запутался с ремнями, которые закрепляли на спине ютскую кольчугу, и шепотом ругался, разбираясь в хитрых пряжках и застежках.

 — Дай, помогу, — предложил ромей Анастасий.

Он сидел на Тороповой скамье, держась за больное плечо. Из-под повязки медленно сочилась кровь. Дело в том, что всю погоню, пока мерянин прохлаждался на мачте, молодой лекарь греб вместе с новгородцами, работая веслом так, что не стыдно было бы поглядеть древним героям его земли, не одно поколение бороздившим виноцветное море.

— Рана открылась? — спросил Тороп.

Анастасий кивнул.

— Не следовало тебе так надрываться. Других гребцов, что ли не было?

— Ничего! — улыбнулся ромей, берясь за Тороповы застежки. — Свободный человек должен быть готов отстаивать свою свободу.

Когда цепкие, привыкшие отыскивать в недрах человеческого тела проникшие туда хвори пальцы лекаря закрепили последний ремень, мерянин почувствовал, как под ногами что-то зашевелилось. Пятнистый Малик, все утро пролежавший под скамьей пластом, высунул голову, сосредоточенно втянул в себя воздух, неожиданно легко и бодро выскользнул из своего укрытия, поглядел на безмолвные и равнодушные горы и издал раскатистый, протяжный, зовущий, рык. С берега отозвался другой пардус. Его голос звучал мягче, в нем слышались воркующие грудные нотки, так присущие томным полуденным красавицам…

И в следующий миг, словно повинуясь этому сигналу, с одетого косматым ковылем гребня обрушился рой стрел. Тяжелые железные жала со свистом размыкали кольчуги, впивались в глазницы шлемов, пробирались под щиты, кровавым поветрием неся боль и смерть, а сами стрелки оставались невидимыми.

— Измена! — завопил Белен. — Лесной тать привел нас в западню!

 — Ой, мамочки! Пропали бедные наши головушки! — в слезах заголосила неизвестно зачем высунувшаяся из своего убежища Воавр.

 — Куда ты, безумная? — прикрикнул на суженую Талец, подбирая с палубы ютские стрелы. Свои он уже все израсходовал.

— Лучники на правый борт! — скомандовал дядька Нежиловец.

В это время на палубе следом за обезумевшей от страха корелинкой появилась Мурава. Подняв чей-то щит и прикрыв им себя и подругу, она внимательно смотрела вокруг.

 — Стойте! — воскликнула она. — Разве вы не видите, они стреляют не по нам!

Красавица, как обычно, оказалась права. Хотя стрелы, единые в своем стремлении к цели, и каждая, направленная отдельной волей, летели так густо, что временами закрывали солнце, и викинги несли тяжелые потери, ни одна не упала на палубу новгородской ладьи.

 — Ну и чудеса! — воскликнул Путша, с восторгом поворачиваясь к боярину. — Нешто они нас не видят?

 — Наоборот! — улыбнулся тот. — Видят и, к счастью, очень хорошо.

Он, хотел было посоветовать молодому гридню, обратиться за разъяснениями к Лютобору, а еще лучше к пятнистому Малику. Чай не спроста пятнистый плут теребил мохнатой лапой хозяина: «Приставай, скорее к берегу! Не слышишь, меня подруга зовет!» Однако, в это время на левом пологом берегу раздался хриплый рев боевой трубы и, словно ниоткуда, появились всадники.

 — Печенеги! — удивленно пробасил дядька Нежиловец. — Что они забыли на этом берегу? Они же вроде все перекочевали за Итиль!

 — Это воины рода Органа, — пояснил Лютобор. — Они прямые потомки степного ветра, и только он имеет право указывать им путь.

Воины Органы-Ветра налетели на ютов с буйной неукротимостью своего великого предка, на полном скаку разряжая свои луки и вновь накладывая стрелы на тетивы. Впереди на вороном коне, резвостью и статью превосходившем мышастого красавца, подаренного Хорезмшахом хазарскому послу, летел молодой воин в дорогой броне с серебряной насечкой и знаками ханского достоинства на одежде. Лук в его руках творил такие чудеса, которые не снились и Торопу, а ведь он не без основания гордился своей охотничьей ухваткой, нередко показывая новгородцам такие приемы, о существовании которых они не подозревали.

Бешеный натиск печенегов в считанные мгновения решил судьбу Гудмундова хирда. Некоторые из викингов, те, которых не достали вездесущие стрелы, еще успели схватиться врукопашную. Но и здесь удача сопутствовала не им. Юты дрались с отчаянием обреченных. Но печенеги защищали свои дома и мстили за кровь сородичей, полон их детей и жен, и потому их сабли лютовали, словно свирепые выжлоки, поймавшие на кошаре разбойника волка. И беспощаднее сабель и стрел в воздухе пели тугие арканы. А уж в умении обращаться с этим оружием во всем мире не было мастеров, превосходящих лихих степняков, а из всех воинов Ветра самым искусным себя и здесь показывал молодой вождь.

В считанные мгновения большая часть ютов, включая самого Гудмунда, оказалась сброшена на палубу и стреножена, как бараны. Халиф Багдада и эмиры Гранады и Кордобы платили золотом за сильных и выносливых рабов, и им не было дела до того, что нынче рабские путы затянули на запястьях тех, кто еще вчера сам охотился за живым товаром. Так Боги восстанавливают в мире утраченное равновесие.

Оставшись один, Эйнар принял единственное возможное в подобной ситуации решение. Понимая, что неравный бой не принесет его людям ничего, кроме бесславной гибели, или, хуже того, плена, он решил идти на прорыв.

 — Я отомщу за тебя, отец! — перекрывая шум битвы и свист стрел, прогремел его голос.

Лютобор налег на правило, бросая ладью наперерез, но Волк разгадал маневр и вновь круто забрал вправо, вплотную прижимаясь бортом к каменной гриве. Раздался глухой удар, потом затрещала древесина, и вскрикнул человек: один из гребцов, видимо не успел убрать весло и теперь жестоко расплачивался за оплошность переломанными ногами. Однако, драккар продолжал двигаться вперед, и Эйнар стоял у правила как влитой, сверкая бешеными зелеными глазами, хотя гребцам на передних скамьях боярской ладьи было видно, что из-под повязки по его бедру, промочив штанину, также, как у Анастасия, вовсю сочится кровь.

Корабли разминулись всего на две-три сажени. Кто-то из молодых, да горячих, кажется неугомонный Твердята, попытался закинуть крюк, но его удержали: викинги без остановки лупили из луков, благо печенеги щедро снабдили их стрелами, и попытка запросто могла бы стоить парню жизни, к тому же ни к чему не приведя. На такой скорости крючья были все равно бесполезны.

Лютобор крепко выругался, досадуя на неудачу, и стал разворачивать ладью, чтобы начать погоню.

 — Оставь его, — велел боярин. — Нет смысла рисковать людьми. Сегодня и так все разрешилось гораздо благополучнее, чем можно было ожидать.

 — Он может наделать еще кучу бед, — попытался возразить русс.

 — Сомневаюсь, — усмехнулся Вышата Сытенич. — Кого испугает хромой волк с обрубленным хвостом? Пусть возвращается к своим хазарским хозяевам. Еще большой вопрос как они встретят его.

Что мог ответить на это Лютобор. Разве не он первый даровал юту жизнь?

Горячий ветер уже издалека донес слова Эйнара:

 — Мы еще встретимся, венд!

— В любое время, в любом месте и там, где нам никто не сможет помешать! — прокричал в ответ Лютобор.

Печенеги с правого берега тоже не полезли на рожон. Продолжая усиленно осыпать Эйнарову ладью стрелами, они проводили ее до конца гривы и повернули назад.

 — Думаю, пора и нам убираться отсюда подобру-поздорову, — пробасил дядька Нежиловец. — Кто знает, что у этих колченогих на уме!

Однако в это время сверху донеслось:

 — Эй вы! Правьте к берегу! С вами будет говорить хан Органа!

 — Ну что за недоля, — простонал дядька Нежиловец. — Из огня, да в полымя!

 — Я же говорил, что это измена, — злобно прошипел Белен. — И чего вы этому лесному татю доверяли?!

Лютобор вопросительно посмотрел на Вышату Сытенича. Тот спокойно кивнул.

Несколько всадников, выделявшихся среди своих сородичей не столько богатством одежды и оружия, сколько гордой осанкой и властностью манер, спешились и стали спускаться к отмели. Впереди шел крепко слепленный коренастый муж лет тридцати с небольшим, одетый в простой войлочный халат, из-под которого тускло поблескивала вороненая броня. Как любой человек, привыкший качаться на лошадиной спине или на пляшущей палубе, он шел слегка вразвалочку, по-видимому, не доверяя земной поверхности и ожидая, что она вот-вот куда-нибудь запропастится из-под ног. Его широкое, круглое лицо было изрыто отметинами от выболевших язв: следов оспы или какой иной хвори, когда-то посетившей этот край. И только изображение духа ветра, предка рода Органа, красовавшееся на серебряной бляшке его пояса, говорило о том, что этот человек — хан.

Ладья пристала к берегу, и первым, кто ступил на борт, оказался сбежавший со склона живым потоком расплавленного золота, опередив хана и его свиту, пардус. Не уступая Малику ни статью, ни красотой, этот зверь был мельче и изящнее Лютоборова любимца. И хотя острые, белые клыки и перекатывающиеся под пестрой шкуркой мышцы выдавали прирожденного охотника, одного взгляда на миловидную кошачью мордочку и изящные лапки доставало, чтобы понять — это самка.

Следуя вековому кошачьему ритуалу, Малик и его подруга обменялись церемонными приветствиями, передав на кончиках длинных белых усов последние новости, причем Малик, как настоящий мужчина, поспешил тут же рассказать о своих подвигах, описав их в самых ярких красках.

 — Да не может быть! — восторженно промурлыкала степная красавица и чуть отпрянула в сторону, чтобы лучше разглядеть своего героя.

Малик утвердительно кивнул. Тогда его подруга подалась вперед, и своим шершавым розовым языком облизала его довольную морду.

 — А я думал, Хатун будет с Аяном на левом берегу, — с улыбкой заметил Лютобор, спрыгивая на берег и приветствуя хана и его людей.

— Она не любит воду, — коротко отозвался потомок Ветра. — К тому же, отсюда лучше видно.

Он шагнул навстречу руссу, и они заключили друг друга в крепкие объятья.

 — Здравствуй, Барс, здравствуй, братишка, — приговаривал хан, похлопывая Лютобора по плечам.

 — Храни тебя Тенгри хан, Камчибек! — отвечал Лютобор проникновенно. — Как же вовремя ты подоспел!

— Мы ждали тебя, брат! — пояснил степной вождь. — Узнав, что ты в Булгаре, мы каждый день посылали дозорных к реке. Так велела мать. К тому же, мои люди все равно собирались проучить этих морских разбойников.

Заметив недоумение на лице Лютобора, хан Камчибек усмехнулся:

 — Разве ты забыл, что новости в степи разносятся быстро.

Новгородцы с изумлением смотрели на эту сцену. Теперь становилось понятно, где Лютобор выучил степные языки и обычаи, откуда он так досконально знал эти места. По родному дому, чай, и с закрытыми глазами пройдешь. Прояснилось также, кого искал пятнистый Малик, и почему печенежские стрелы избегали палубы новгородской ладьи.

Белен, впрочем, не преминул скривить губы:

 — Ну и родня! Рожа-то какая, словно мыши погрызли!

 — А чем тебе такая родня, Белен, не угодила? — поинтересовался дядька Нежиловец. — Органа — ханский род. А после гибели от хазарских сабель двоюродного дяди, великого хана Улана, хан Камчибек встал во главе своего племени!

— Да как же так? — удивился Талец. — У хана Улана, что ли, своих сыновей не было?

 — У печенегов иной обычай, — пояснил вместо старого воина Анастасий. — Басилевс Константин, описывая этот народ, специально отмечал, что у них власть переходит не к сыну, а к двоюродному брату или его сыновьям. Таким образом, племя возглавляет не одна семья, а целый род, прославленный знатностью и могуществом.

 — Неплохо придумано! — пробормотал себе под нос Белен, видимо примеряя степной обычай на себя.

 — Ну и ну! — восхищенно воскликнул Путша. — А Лютобор у нас на весле с Драным Лягушонком сидит!

 — А я с самого начала знал, что все хорошо закончится! — весело доложился Твердята — Поэтому ни чуточки не боялся!

 — Ну да? — недоверчиво потянул своим бородавчатым носом дядька Нежиловец. — А вонь почему такая стоит?

 — Так это ж рыба! — довольно осклабился гридень. — Ее разве отмоешь?

Тем временем другие ватажники сбросили сходни, и Лютобор со всеми положенными данному случаю церемониями представил хану боярина и его дочь.

 — Друзья моего брата — мои друзья! — важно поклонился хан, исподволь, с большим интересом, но, не нарушая приличий, разглядывая красу боярышню. — Будьте моими гостями!

— Благодарим за ласку, — поклоном на поклон ответил боярин. — Столь щедрое приглашение мы с радостью принимаем и надеемся впредь дружбой за дружбу отплатить.

Слова Вышаты Сытенича люди хана Органа встретили громкими приветственными криками и дружескими взмахами рук, все еще сжимающих грозные луки. Большинство новгородцев отвечали тем же. И только седоусые гридни старшей дружины, помнившие жестокие стычки на порубежье русской земли, продолжали с явным недоверием смотреть на обветренные до цвета ореховой скорлупы лица степняков.

 — Неисповедимы пути Господни! — покачал головой дядька Нежиловец. — Не от них ли чаяли отбиваться?

 — Мои воины отправятся домой напрямик через степь, — сказал хан. — А вас я хотел попросить помочь нашему младшему брату управиться с этим морским чудищем. Право слово, рыбак он всегда был никакой!

— За годы моего отсутствия Аян стал настоящим мужчиной! — прищурил переливчатый глаз Лютобор, с улыбкой глядя на левый берег, где младший Органа и его люди, словно хищные песцы, заставшие на отмели великана-кита, потрошили захваченный драккар.

 — Я смотрю, брат, — продолжал он шутливо, — твои кони так отъелись на правом берегу, что уже одолевают в прыжке Итиль!

 — Пока нет, — рассмеялся хан. — Просто когда-то один мальчишка русс научил моего брата и его товарищей плавать. Теперь наука пригодилась.

 — Обещаю, что обратный путь твоих воинов, будет гораздо приятнее, — заверил хана Вышата Сытенич. — Они это заслужили. Именно их отвага решила исход сегодняшнего сражения.

Хан Камчибек кивнул в знак того, что принимает похвалу своему родичу, однако не преминул заметить:

 — Я, конечно, мало, что смыслю в сражениях на воде, однако, думаю, что исход сегодняшней битвы решило, прежде всего, умение человека, сумевшего заманить корабль викингов на мель, а также отвага людей, помогавших ему.

Новгородцы одобрительно загомонили, а белоголовый Путша, захлопал круглыми голубыми глазами и закрутил во все стороны головой.

— Так мы что, только притворялись, что убегаем? Как последний Гораций!

Похоже, смысл всего происшедшего дошел до него только сейчас.

Комментарий к Сыны ветра https://vk.com/album-148568519_254305590?z=photo-148568519_456239965%2Falbum-148568519_254305590

====== Два цветка ======

И вновь великий Итиль качал на своей широкой груди ладьи, и вновь следом за снеккой шел плененный драккар, и вновь на этом драккаре распоряжался Лютобор. Воины молодого Аяна, сдерживая горячих коней, степенно ехали по правому берегу. Временами они махали руками и обмениваясь шутками с новгородцами и своими неудачливыми товарищами, которые пострадали от ютских мечей и стрел и теперь возвращались домой самым непривычным для себя способом — по реке, вверенные заботам Муравы. Ромей Анастасий, несмотря на слабость и возобновившуюся лихорадку, помогал девице в лечьбе.

Боярские ватажники и степные воины славно сработались, вытягивая из крепких объятий коварной мели захваченный ютский драккар. Хан Аян хотел было подключить к работе пленных датчан: лихие умельцы печенеги захватили живьем не менее двадцати человек, но боярин и Лютобор отсоветовали. Пока шла работа, крепко связанные юты лежали, как мешки, на берегу и изводили работников своими дурацкими советами и издевательскими замечаниями. В конце концов, младший Органа пригрозил заткнуть им рты, и они притихли.

 — Надумаешь продавать, — посоветовал брату Лютобор, — вези их порознь и сговаривайся с разными торговцами, а то они, чего доброго, еще найдут способ освободиться и перережут твоих людей!

 — Не учи ученого! — беспечно рассмеялся тот.

Хотя Тороп лучше других знал, что такое участь пленника, викингов он нисколько не жалел. Свою судьбу они определили сами. Единственным грузом, которым был отягощен их драккар, оказался захваченный в землях сувазов и печенегов полон.

Среди пленников оказались Урантагыз, сестра пастуха Соната и ее дети. Сам Сонат в этом бою отличился больше других. Уроженец левого берега, он вызвался быть проводником Аяна и его людей. Именно он отыскал на берегу широкую балку с пологими склонами, в которой укрывался отряд до своего эффектного появления.

Измученные женщины и голодные дети плакали навзрыд и благодарили своих спасителей.

 — Зря мы, все-таки, отпустили того, второго, — глядя на них, заметил дядька Нежиловец. — У него, небось, тоже полный трюм людей.

Однако полонянки отрицательно покачали головами.

 — Все пленники были у Гудмунда, — пояснил со слов сестры Сонат. — Они с сыном даже поссорились. Тот был против разбоя на берегах. Говорил, что добра от этого не будет.

— Что ж, он оказался прав, — заметил боярин. — Жадность еще никому не приносила особой удачи.

Тем временем Лютобор и дядька Нежиловец осматривали драккар. Морской змей оказался в прекрасном состоянии. Лютобор поднялся на нос и с помощью нескольких гридней снял со штевня не уберегшего Гудмунда и его людей потерявшего свою силу дракона.

Связанный по рукам и ногам сэконунг сверкнул подбитым глазом:

 — Что, венд, боишься, как бы этот змей ночью тебя не задушил? — хрипло рассмеялся он.

 — Да нет, — спокойно отозвался русс. — Просто падали не люблю!

 — Хороший корабль, — сказал он поднявшемуся на палубу Аяну. — Жалко будет отдавать его на дрова.

 — Кто корабль пленил, тот пусть им и владеет, — великодушно кивнул головой молодой вождь. — А мне и моим людям достанет и того, что было на корабле!

Младший Органа был в прекрасном расположении духа. Еще бы! Его люди взяли живьем опасную дичь, при этом никто не погиб. А тут еще вернулся столько лет шатавшийся по дальним морям названный брат.

Рассматривая исподволь молодого хана, Тороп дивился, как же мало он схож со своим старшим братом Камчибеком. Конечно, оба они обладали смуглой кожей и иссиня черными волосами, оба смотрели на мир темно-карими блестящими глазами. Но на этом сходство заканчивалось. Словно в противоположность степенному, рассудительному старшему брату, Аян был подвижным, как ртуть, и горячим, как огонь. Правильные и тонкие черты его лица дышали любовью к жизни. Поджарое, худощавое тело человека, больше привыкшего к воинским упражнениям, чем к обильной еде и возлияниям, было упругим и гибким, как тело пардуса. А большие, чуть приподнятые к вискам глаза горели задором. Проще говоря, юноша был очень красив, даже по представлениям людей, привыкших к иным, чем в степи, понятиям о прекрасном. Он воспринимал битву как пир и жизнь как праздник, и каждый новый день сулил ему новые открытия и умопомрачительные приключения.

Ладьи уже преодолели большую часть пути, когда сопровождавшие их вершники неожиданно заволновались и спешно стали перестраиваться в боевой порядок.

 — Это что еще за лихо они надумали? — нахмурил брови боярин.

 — Нам навстречу едет вооруженный отряд, — отозвался с драккара Лютобор.

Мышцы его напряглись, рука застыла на правиле, он весь превратился в зрение и слух. Такое же напряженное ожидание выражали фигуры Аяна и его воинов, почти застывших с луками наизготовку.

 — Ну вот, опять! — горестно простонал дядька Нежиловец, устало потирая виски. — Кого там на нашу голову еще несет?

Но вот выполненная в виде бычьей головы боевая труба проревела какой-то сигнал, и Аян скомандовал своим людям отбой, хотя от его былой веселости не осталось и следа.

 — Это едет со своими людьми великий хан Куря, сын Церена, — пояснил Лютобор. — Его племя Явды Эрдим кочует к полудню от этих мест, иногда у самых границ каганата, и он богатеет за счет пошлин, которые берет с проезжающих через его земли ромейских и хвалисских купцов.

 — Он тебе тоже родней приходится? — полушутя осведомился боярин.

 — Хвала богам, пока нет! — нахмурил брови Лютобор. — Не очень-то я бы хотел породниться с этим наряженным в хазарскую парчу и набивающим мошну хазарским златом прихвостнем царя Иосифа.

Белоголовый Путша удивленно закрутил вихрастой головой:

 — А что, разве между печенегами и хазарами есть какая-то разница?

 — Не скажи это в присутствии моих братьев, — недобро сверкнул глазами Лютобор.

 — В те времена, когда печенеги только перекочевали с левого берега и были еще слабы, хазары бессовестно помыкали ими, — пояснил боярин. — Они продавали в рабство печенежских детей и женщин, разоряли вежи, угоняли скот.

 — А тех, кто не хотел мириться с подобным положением вещей, ждали острые сабли эль арсиев, — сурово добавил Лютобор. — Так погибли великий хан Улан и мой приемный отец, а хан Куря и не подумал прийти им на помощь!

Ромей Анастасий прищурил бархатно-карий глаз, внимательно приглядываясь к приближающимся всадникам:

 — У этого Кури какой-то знакомый вид, — задумчиво проговорил он. — Не его ли это разбойники на пути из Херсонеса потрепали наш караван? Насилу ведь отбились!

 — И это при том, что стратиг Херсонской фемы регулярно выплачивает печенегам мзду, чтобы не трогали владений империи и ромейских купцов, — фыркнул боярин.

 — А этот хан не захочет нынче с нами учинить то же самое? — опасливо поинтересовался дядька Нежиловец.

 — Может, и захотел бы, — пожал плечами Лютобор, — да, спасибо Камчибеку, догадался выделить нам провожатых! Хоть хан Куря и недолюбливает моих братьев, самое большее, что он себе сейчас позволит, это покажет превосходство, выставив напоказ свое богатство и удаль своих людей.

Лютобор как обычно оказался прав. Поведение воинов племени Явды Эрдим иначе как демонстрацией назвать было нельзя. Отряд несся во весь опор. Холеные статные кони летели над степью, похожие на огромных гнедых, вороных и буланых птиц, вытягивая лебединые шеи, бешено раздувая ноздри, обнажив ровные зубы в призывном ржании. Если бы не звук нарастающего топота копыт, можно было бы подумать, что они вовсе не соприкасаются с землей.

Их седоки, молодые воины, красующиеся хвалисской броней, хранящие в ножнах дамасские сабли, нарочно горячили скакунов, показывая свое искусство. Они откидывались на круп, свешивались на бок, поворачивались в седле задом наперед, бросали на землю камчи и на полном скаку их поднимали. Несколько умельцев сползли с седла и часть пути проделали, словно спутники Одиссея, привязанные к бараньему руну, под лошадиным брюхом.

Однако всех превзошел воин, ехавший по правую руку от хана. Он выделялся среди прочих, как юношеской хрупкостью и гибкостью перетянутого в немыслимо тонкой талии драгоценным серебряным поясом стана, так и пышностью доспехов и конской упряжи. Особого внимания заслуживал его шлем ромейской работы, островерхий, с пышным султаном, снабженный для защиты лица искусно выполненной серебряной маской.

Выехав вперед, этот удалец сначала соскочил на землю, а затем, запрыгнув с разбега обратно на конскую спину, на полном скаку встал на седло и выпрямился в полный рост. Балансируя, как канатный плясун, он поднял лук, выстрелив в воздух, и до того, как стрела упала на землю, поймал ее на лету.

 — Эк что выделывает, поганец! — покачал головой дядька Нежиловец. — Не хотел бы я с таким встретиться во чистом поле!

Хану Куре было около сорока или что-то вроде того, во всяком случае, его жесткие, иссиня-черные волосы едва только начали седеть. Похожие на две длинные раны от сабельных ударов глаза под острыми, вздернутыми к вискам бровями смотрели надменно и властно. Крючковатый нос, слегка нависающий над тонкими, изогнутыми презрительной насмешкой губами, придавал ему сходство с хищной птицей. Словно в противовес с более чем скромным облачением старшего из братьев Органа, наряд хана отличался вычурной, диковатой пышностью, неприятно напоминая парадные облачения ненавистного Булан бея.

Молодой Органа выехал вперед и в почтительном поклоне склонился к гриве коня:

 — Храни великий Тенгри тебя, доблестный сын Церена и дочь твою, прекрасную Гюлимкан, сияние красоты которой может сравниться только с блеском твоей золотой казны. Его же может затмить лишь сверкающая слава твоего великого отца.

Новгородцы удивленно переглянулись. Общий смысл этого длинного, наполненного витиеватыми славословиями приветствия им передал Лютобор, и теперь они переспрашивали друг друга: о какой дочери идет речь и вообще, при чем тут дочь.

Но в это время воин в серебряной маске выехал вперед и стянул с головы шлем. По холке коня рассыпался блестящий гладкий шелк роскошных черных кос, перевитых монистами, и голос слаще дикого меда произнес:

 — И тебе тех же благ, Аян сын Тобохана!

Новгородцы от удивления аж привстали со своих мест:

 — Надо же! Девка! — вырвалось у Тальца.

 — Степная поляница, — почесал затылок Путша. — Прямо, как в песне!

 — Так где ты, дядька Нежиловец, не хотел бы с такой встретиться? — наклонившись к старому кормщику, язвительно осведомился Твердята.

Это была княжна Гюлимкан, дочь великого хана Кури, прекраснейшая из дев, когда-либо рождавшихся под сводами степных шатров, вольное дитя буйного ветра, неукротимая и бесстрашная. Имя, нареченное девушке, означало Кровавый Цветок или Цветок цвета крови. Верно, поэтому дочь великого хана родилась с бестрепетным сердцем воина, превосходя удалью многих степных батыров. Девичья хрупкость и гибкость в ней сочетались с опасной хищной статью самки беркута или пардуса. И хотя нежный лик девушки и в самом деле был подобен яркому весеннему цветку, а изогнутые тугим луком губы, казалось, ожидали поцелуя, бездонная глубина ее агатовых глаз завораживала, как взгляд змеи, а упругость тела была смертоносна, как упругость клинка.

Княжна Гюлимкан смотрела на хана Аяна, не отрываясь, не замечая никого вокруг, и не нужно было владеть волхованием, чтобы угадать, какие чувства испытывает красавица к молодому вождю. Она их и не стремилась скрыть.

 — Какая нужда привела вас в эти края? — спросил у хана Кури Аян, старательно избегая взгляда княжны.

 — Рабов беглых ловили, — презрительно скривив тонкие губы, отозвался сын Церена.

Только тут новгородцы обратили внимание, что у нескольких ханских людей к седлам приторочены странные бесформенные тюки, из которых свешиваются, слабо шевелясь, спутанные ремнями, черные от грязи и пыли, человеческие руки и ноги и русые, растрепанные головы с разбитыми в кровь лицами.

 — Матерь Божья, — ойкнул дядька Нежиловец. — Кажись, наши, русичи!

 — Эти бездельники стерегли отару моей дочери, — невозмутимо пояснил хан Куря. — Пару дней назад Гюлимкан обнаружила, что пропала ее любимая овца и, когда чабаны сознались в недосмотре, спустила с двоих из них шкуру. Остальные струсили и решили податься в бега. Но ты же знаешь, от меня не сбегают!

От этого рассказа Тороп почувствовал неприятное нытье в спине. Ему показалось, что и наставник как-то зябко поводит могучими плечами. Когда знаешь, каково это, когда в тело врезается плеть, рассказы про спущенную шкуру слушаются иначе.

Хан Аян это орудие хозяйской воли, похоже, тоже без особой надобности не применял.

 — Может, стоило устроить сначала облаву на волков? — рассудительно заметил он. — А то, пока вы тут на чабанов охотитесь, сивогривые подерут и остальных овец!

 — Чабаны ответят и за это! — сверкнула глазами княжна Гюлимкан. — Не ханское это дело — кошару от волков охранять! Или, может быть, ханы Органа сами пасут свои стада? — продолжала она, и в ее голосе вдруг зазвучала нега. — Скажи мне, молодой Аян, когда твоя очередь? — Проворковала она игриво, изгибая тонкий стан. — Я с удовольствием навещу тебя, если ночь будет достаточно темна!

Хан Куря тем временем внимательно рассматривал медленно идущие по реке ладьи.

 — Я вижу, ты сегодня с добычей, — повернулся он к Аяну.

 — И с неплохой! — довольно улыбнулся молодой хан. — В наши земли с разбойным умыслом вторглись непрошеные гости из северных стран, так мы с братьями встретили их так, что навсегда отбили у них охоту разорять чужие дома и угонять в полон жен и детей.

 — С братьями? — переспросил хан Куря. — Приемыш тоже здесь? — цепкие глаза хана кинжалами прошлись по палубе драккара и остановились на Лютоборе. — Что делает он в степи? Какую смуту собирается посеять?

 — О чем ты говоришь, — удивился Аян. — Разве брат, вернувшийся из дальних странствий, не может просто повидать родню? Сегодня в нашей веже будет праздник, — продолжал он. — Мы собираемся подобающим образом отметить нашу победу и воздать честь Барсу, чье умение и отвага решили многое в этом бою. У нас большая радость, но она возрастет, если вы с вашими людьми окажете нам честь и присоединитесь к нашим гостям.

Яркие губы княжны Гюлимкан раскрылись в улыбке, как лепестки дивного полуденного цветка, о которых рассказывают путешественники. Хан Куря тоже изобразил на лице подобие любезности и кивнул в знак согласия. Его всадники перестроились и дальше оба отряда двинулись уже вместе.

— Кажется, обошлось! — осторожно выдохнул дядька Нежиловец, — Никогда с этими погаными наперед не ведаешь, что получится!

Он поднял руку, чтобы промокнуть рукавом лоснящийся крупными каплями пота лоб и уже окончательно вздохнуть с облегчением, однако в этот момент произошло следующее. Одному из пойманных беглецов каким-то образом удалось освободиться от пут. Сбросив с коня воина, который придерживал его, «под путлище зажав», как выражались в степи, он упруго приземлился, мячиком прокатился по земле, вскочил на ноги, оттолкнул еще двоих воинов, попытавшихся встать у него на пути, и чуть было не дал деру. Но хан Куря неспроста хвастался, что у него еще никто не сбегал.

В воздух взмыли тугие арканы, но удачливее всех оказалась княжна Гюлимкан. Притянув одной рукой к себе полузадушенного бедолагу, красавица сгребла его за волосы и заглянула в вылезающие из орбит, налитые кровью глаза.

 — Вздумал прогуляться в степи? — осведомилась она нежным голосом. — Сейчас мы это устроим!

Прикрепив другой конец аркана к седлу, красавица пустила лошадь бешеным галопом и вскоре скрылась из виду. Когда она возвратилась, по земле волочилось что-то пыльное и окровавленное с трудом напоминающее человеческое тело. Впрочем, несчастный, похоже, все еще дышал.

 — Уберите отсюда эту падаль! — велела она слугам. — Я с ним и остальными потом еще разберусь!

По ладьям пробежал ропот. Суровое воинское ремесло закалило сердца новгородцев, воспитав устойчивость к событиям подобного рода. И все же неоправданная жестокость княжны выглядела противоестественной.

 — Ну и зверюга! — с чувством проговорил Твердята.

 — Чистая волчица! — эхом отозвался Путша, губы которого предательски дрожали.

 — Она просто дочь своего отца, — устало пояснил Лютобор.

И в самом деле, на лице хана Кури появилось выражение отеческой гордости.

— Видишь, молодой Аян, почему я всегда с легким сердцем отправляюсь в поход?! — назидательно произнес он. — Потому, что точно знаю, во время моего отсутствия разумница Гюлимкан и за челядью нерадивой присмотрит, и вежу от врагов оборонит!

 — Придет время, — нежным голосом проворковала княжна, — также ревностно я буду заботиться о добре моего мужа, а затем и сыновей! Думаю, у меня их будет много! Взгляни, отважный сын Тобохана! Мои бедра широки, а груди упруги, и они ждут батыра, достойного сорвать с них покров!

И прекрасная княжна в подтверждение своих слов завладела рукой юноши и бесстыдно провела ею по своему телу.

Однако Аян отдернул руку едва не с отвращением:

 — Не знаю, что тебе ответить, достойная дочь Кури! Боюсь, челядь дома Органа не привыкла к подобному обращению, а для защиты от врагов в нашей веже всегда остается достаточно мужчин.

Какую другую деву подобные слова, несомненно, задели бы. Но княжна Гюлимкан только звонко рассмеялась и весь остаток дороги весело щебетала о разных пустяках.

Хотя ни новгородцы, ни даже Лютобор понятия не имели, где находится сейчас вежа рода Органа — в степи, как известно, дома на одном месте долго не стоят — приближение человеческого жилья не замедлило о себе возвестить разноголосым собачьим лаем, блеянием овец, восторженным визгом ребятишек, запахом дыма, кислого молока и баранины. Несмотря на то, что подробности битвы были в общих чертах уже известны, а хан Аян послал людей предупредить, что количество гостей нежданно-негаданно увеличилось, завидев ладьи и всадников, почти все обитатели поселения оставили свои дела и устремились навстречу.

Больше всех, понятно, спешили матери, жены и дети тех, кто в сегодняшней битве сражался на левом берегу. Женщины напряженно смотрели вдаль, тщась в пока еще смутно различимых фигурах всадников отыскать знакомые черты. Где он, родимый? Едет ли верхом, красуясь удалью, похваляясь боевой славой и богатой добычей. Или, уязвленный жестоким железом, лежит, страдая от раны, полагаясь на доброту чужих людей. И не сведет ли его эта рана в могилу…

Но вот всадники подъехали ближе и жены даже не побежали — полетели, как мчащиеся им навстречу птицы-кони. Но быстрее женщин, и даже быстрее лошадей оказались крупные, лобастые, ширококостные псы. Бесстрашные хранители стад заливались радостным лаем, их черные губы были растянуты в собачьей улыбке, а крутящиеся во все стороны султаны пушистых хвостов лучше всяких слов выражали всю степень тепла и преданности, которой горели их умные карие глаза.

Тороп обратил внимание на белоснежно-белого, мохнатого кобеля, выделявшегося среди собратьев крепостью и статью, а также размером длинных, отменно острых клыков. Выступая с неподражаемым достоинством, он, тем не менее, держался немного позади, видимо, считая недопустимым, хоть на миг покинуть ту, которой служил.

Его хозяйка, совсем еще юная девушка, невольно, тоже притягивала взгляд. Не выделяясь среди сверстниц какой-то особой красотой — так, девчонка как девчонка: косы до пят, свежее личико, нежный румянец на смугловатых щеках — она поражала своей хрупкостью и совершенно детской беззащитностью.

Она двигалась с неуверенностью человека, пробирающегося в кромешной тьме по незнакомой комнате. Ее тонкая, почти прозрачная рука, вокруг узенького запястья которой был намотан кожаный поводок, напряженно цеплялась за белую собачью шерсть. А похожие на опушенные густыми ресницами черносмородиновые бусины глаза глядели прямо перед собой, смотря, но не видя, или же видя то, что недоступно зрячему взору. Она напоминала цветок с надломленным стеблем. Еще не померкли краски, еще пленяют свежестью лепестки, но призрак увядания уже простер над ним свою безжалостную руку. И хочется остановить его и удержать, крикнув: «За что?!». И, осознав свое бессилие, ты отступаешь, сохранив в душе нетленный образ ускользающей красоты.

Но вот, почуяв близость родного пастбища, радостно заржал долгогривый Кары хана Аяна, которому басовитым лаем отозвался верный поводырь, и лицо девушки озарило изнутри сияние такого запредельного счастья, что помнилось, пади на землю тьма, его достанет, чтобы озарить весь мир.

Забыв об опасной для нее толчее, незрячая ускорила шаг, чтобы приветствовать человека, который, судя по всему, был ей дороже всех.

Она уже слышала голос молодого хана, приветствовавшего ее ласковым словом «Жар-жар» — милая. И вдруг сияние на ее лице померкло, сменившись выражением отчаяния и боли. Обостренный недугом слух уловил нежный перезвон бубенцов, украшающих налобник лошади и браслеты на запястьях княжны Гюлимкан. Напрасно верный страж, заменявший девушке глаза, нетерпеливо натягивал поводок. Напрасно ластилась пятнистая Хатун, желающая представить подруге хозяина своего отважного жениха. Хрупкий цветок безвозвратно поник, из надломленного стебля крупными каплями, горючими ручьями сочились то ли сок, то ли кровь.

На красивом лице княжны появилось выражение надменного превосходства:

 — Бедняжка, Гюльаим! — воскликнула она, с притворной жалостью покачивая головой. — Какое несчастье! В самом расцвете юности лишиться возможности наслаждаться красотой мира! И это в тот самый год, когда доблестный сын Тобохана собирался отпраздновать с ней свой свадебный той!

И еще раз мерянин убедился, что прекрасная воительница обладает каменным сердцем. А ведь даже у мужчин обычно хватает благородства не глумиться над поверженным врагом. Тороп заметил, как при этих жестоких словах помрачнел хан Аян. Но что поделать, разве не сам он пригласил в дом гостей!

С головой погрузившись, в размышления и наблюдения, Тороп не заметил, как на кого-то налетел. В наступившей сутолоке это было немудрено.

 — Куда прешь, холопина неуклюжий!

И вслед за окриком в воздух взмыла плеть.

Мерянин успел подставить руку, поймав в кулак обжегшую запястье кожаную змею, исподлобья глядя на ее чрезмерно ретивого хозяина. Перед ним стоял крепкий круглоголовый парнишка лет тринадцати-четырнадцати, обутый в красивые сафьяновые сапожки, одетый в шелковый халат, помимо красивого кушака подпоясанный ремнем, скрепленным бляшкой с изображением Органы Ветра.

По всем правилам воинской науки нынче следовало с силой потянуть руку на себя так, чтобы наглый обидчик потерял равновесие и слетал бы носом в пыль, но Тороп уже знал, что так не поступит. Белена или какого другого взбесившегося с жиру барчука проучил бы, не задумываясь. Но этот сопляк был уменьшенной копией хана Камчибека, разве что без оспин, а людям старшего Органа, да и младшего тоже, мерянин имел все основания считать себя обязанным.

Что ж, сам виноват. Не поторопился бы совлечь с плеч тяжкую кольчугу, не получил бы. Сбрасывая ремень, ощущая, как сбегают по руке капли крови, мерянин с досадой наблюдал, как расцветает радостью лицо печенежского княжича.

Впрочем, радость оказалась недолгой.

 — Улан! Ты зачем вздумал гостей наших дорогих обижать?

Маленькая, но очень ловкая и твердая женская рука отобрала у мальчишки плеть, а цепкие пальцы другой впились ему в ухо. Обиженный парень завопил от возмущения:

 — Да какой это, бабушка, гость! Кощун бесталанный, невежа нетесаный. Плеткой только таких учить надобно!

— Это тебя, невежу нетесаного, плеткой учить надобно! А у твоего кощуна, чай, и свои хозяева есть! Поди прочь с глаз моих и благодари Тенгри Хана за то, что тебя не видел отец!

Тороп по опыту знал, что шкодливые внуки редко выполняют то, что велят им бабушки. Сорванец Улан приказ своей бабушки исполнил моментально, и одного взгляда на эту женщину доставало, чтобы понять почему.

Жители степи называли ее Мать Ураганов или Владычица, хотя к ней также очень подходило нареченное на роду имя Парсбит или пантера. Старшая сверстница Вышаты Сытенича, госпожа Парсбит не утратила с годами ни гордой стати, ни кошачьей гибкости и легкости движений.

Ее приподнятые к вискам глаза смотрели на окружающих с неподражаемым кошачьим прищуром, в котором, как известно, сочетаются легкая надменность превосходства и вековая мудрость, а привыкшие произносить повеления губы, скрывали в уголках лукавую улыбку. Ее лицо, прекрасное в юности, о чем свидетельствовала красота ее младшего сына, с годами приобрело чеканность лика богини из священной рощи, и даже залегающие с каждым годом все глубже морщины возле губ и глаз не могли здесь ничего изменить.

Госпожа Парсбит родила своему мужу двоих сыновей, третий пришел в ее дом позже и совсем иным путем. Но, верно, неспроста приемышу было дано имя Барс, и уж точно не просто так его везде сопровождал зверь, имеющий полное право считать мать Ураганов своей кровной родней.

Лютобор приблизился к Владычице и низко склонился перед ней:

— Здравствуй, матушка! — сказал он.

Госпожа Парсбит прижала его голову к груди, перебирая тонкими, как у девушки, пальцами жесткие пряди золотых волос.

 — Здравствуй, малыш! Наконец-то степной ветер услышал мои мольбы!

Она критически осмотрела переросшего ее на полторы головы «малыша». «Исхудал, осунулся, знать, не кормят тебя совсем»! Провела рукой по еще свежему рубцу, оставшемуся от Эйнарова меча, нащупала страшный след арабской сулицы. «Когда же ты научишься себя беречь»? Затем взгляд ее внимательных, мудрых глаз отыскал в весело гомонящей, сверкающей улыбками, перевязанной морскими узлами дружеских объятий толпе новгородскую боярышню.

 — Так вот она какая. Камчибек не преувеличил. Действительно хороша. И, похоже, не по годам умна.

Во взгляде матери Ураганов промелькнуло что-то похожее то ли на ревность, то ли на грусть.

 — А я-то надеялась, что ты найдешь избранницу в степи.

Им было, о чем поговорить: матери и сыну. В других обстоятельствах Владычица до вечера не отпустила бы от себя своего подросшего Малыша, и ее кровные дети ничего бы не сказали: их-то она видела каждый день! Но вот проворные слуги собрали угощение, и госпожа Парсбит заняла место хозяйки дома, приглашая сыновей и их гостей отведать сочной баранины, овечьего сыра, хмельного меда и какого-то неведомого новгородцами степного напитка, приготовленного из сброженого кобыльего молока.

Когда хозяева и их гости утолили первый голод, возле очага талым весенним ручьем зажурчала беседа. Больше всего разговоров было о сегодняшней битве. Братья наперебой расхваливали друг друга, преуменьшая собственные заслуги и подчеркивая удаль и удачу других.

 — А велика ли добыча? — поинтересовался хан Куря, немало раздосадованный тем, что опоздал и не сумел чего-нибудь для себя урвать.

 — Только пленники и их оружие, — успокоил его Камчибек. — Эти разбойники, похоже, сами надеялись поживиться.

 — Когда будете продавать, скажите сначала мне, — поднял вверх указательный палец сын Церена. — Я бы себе купил парочку!

 — Зачем они тебе? — удивился Камчибек.

— Как зачем? Да хоть приставить к отаре дочери вместо прежних чабанов.

 — А этих куда?

 — Пока не решил, — небрежно отмахнулся Куря. — Может своим егетам[1] и отрокам отдам, пускай пристреливают руку, целясь в живую мишень, может Гюлимкан что поинтереснее выдумает.

 — Продай их лучше мне, — предложил Вышата Сытенич. — Куда как выгоднее получится!

 — Это разговор не для трапезы, — оскалил зубы в ухмылке хан. — Да и выгода выгоде рознь… Вы вот лучше объясните мне, — продолжил он другим тоном, — как вам удалось так своевременно повстречаться. Степь-то, чай, велика!

Братья без лишних разговоров указали на Малика. Отважный пардус в сытом довольстве дремал у огня, приоткрывая медово-прозрачный глаз только для того, чтобы полюбоваться заботливой Хатун, прибиравшей шершавым языком остатки соли и дорожной пыли с его шерсти.

— Я надеялся, что он еще не забыл запаха очага, возле которого появился на свет, — пояснил Лютобор.

 — После стольких лет скитаний по чужим краям это было мудрено, — ласково попеняла сыну мать.

 — Наслышан о твоих подвигах за морем! — хан Куря повернулся к молодому руссу. — Однако, — продолжал он, насмешливо оглядев видавший виды плащ Лютобора, — можно подумать, что они тебе ничего не принесли кроме славы.

Скулы молодого Аяна запылали огнем, лицо Камчибека потемнело, а госпожа Парсбит недовольно покачала головой. Один Лютобор остался невозмутим.

 — А разве слава — это мало? — с обезоруживающей улыбкой парировал он. — Что же касается одежд, то ведь еще мой приемный отец, достойный Тобохан, пирующий сейчас вместе с прочими батырами в небесном чертоге великого Тенгри хана, говорил, что о мужчине лучше любых нарядов расскажут его дела!

На лице хана Кури проступило плохо скрываемое выражение досады: он был далеко не глуп и прекрасно видел, что среди собравшихся у этого очага белых и сизых кречетов выглядит как расфуфыренный петух. Лютобор, меж тем, как ни в чем не бывало, продолжал:

 — Что же до парчи и злата, то лучше их приберечь для прославления красоты наших матерей и жен.

— Или дочерей, — подхватил хан Камчибек, супруга которого Субут этой весной подарила ему еще одного, пятого по счету сына.

Вышата Сытенич провел рукой по серебрящейся бороде.

 — Что ж, — начал он примирительно, глядя в сторону сына Церена, — Красота такой дочери, как княжна Гюлимкан, в самом деле заслуживает самой великолепной оправы. Воистину, счастливейшим из смертных сможет считать себя человек, который будет наречен ей в мужья.

Хан Куря презрительно скривил тонкие губы. Видимо он счел боярское благородство и такт проявлением чуть ли не слабости.

— Правда ли, что, княжну Гюлимкан хочет взять в жены славный хан Моходохеу? — поинтересовался Лютобор. — Я слышал, он уже послал ей вызов.

— Гюлимкан не стала сражаться с Моходу-ханом! — ответила княжна вместо отца, и ноздри ее гневно раздулись. — Дочери великого хана не бывать за ханом меньшим!

 — Гюлимкан — дева-батыр! — пояснил для новгородцев хан Камчибек. — На брачное ложе ее возведет только тот, кто одолеет ее в честном поединке.

 — Неужели во всей степи найдется воин, способный устоять против такой красавицы? — улыбнулся Вышата Сытенич.

Вместо ответа княжна Гюлимкан томно изогнула свой тонкий стан, по очереди глядя на ханов Органа и их приемного брата.

 — Разве сможет бедная дева противостоять отважным племянникам великого Улана? — нежно проговорила она. — Если даже воин, которого в степи называют Приемышем, одолел в поединке урманского батыра, огромного как великан Дене-Гёз и ужасного как змей Аждарха.

И княжна бросила долгий взгляд в сторону Лютобора.

— Впрочем, — продолжала она, — до меня дошло, что причиной этого поединка была одна прекрасная дева!

Княжна повернулась к новгородцам, отыскивая боярскую дочь.

 — Если бы дело шло о моей чести, — сказала она, исподлобья разглядывая Мураву, — я бы не стала прибегать к помощи батыра, а сама сумела бы за себя постоять!

Хотя при этих словах щеки новгородской боярышни вспыхнули ярым пламенем, она бесстрашно выдержала пристальный взгляд княжны Гюлимкан.

 — Я не знаю обычаев вашей страны, — вымолвила Мурава твердо, — но меня учили, что женщина может стать настоящей хранительницей семейного очага и достойной спутницей и подругой лишь в том случае, если будет стремиться к созиданию, а не к разрушению. Поэтому меч в женской руке столь же мало уместен, сколь прялка в руке мужской!

Печенежская княжна не нашла слов, чтобы достойно отбить этот решительный и остроумный выпад. Но она не была бы дочерью хана, если бы не смогла придумать, пускай и не облеченный в словесную форму, но весьма достойный ответ. Повидавший за свою недолгую жизнь немало различных народов Тороп по опыту знал, что в землях вятичей, радимичей, мери, муромы или новгородских словен ни одно мало-мальски радостное, отмечаемое событие, ни одни зимние посиделки или весенние гульбища не обходятся без песен, хороводов, веселых игрищ и забав молодежи. И печенеги здесь не оказались исключением.

Новгородцы и гости из рода великого Кури по достоинству оценили мастерство молодых пастухов и охотников, умело подражавших различным животным в танцах ортеке — козел-прыгун, кара жорга, тепенкок — танец скакуна или бег иноходца, аю би — медвежий танец, насладились лебяжей статью ведущих хоровод дев. Особенно увлекательным и зрелищным оказался утыс би — танец состязание, в котором юноши различных родов обычно стараются превзойти друг друга в удали и ловкости.

Тощий Твердята, длинные руки-ноги которого, как дело доходило до каких игрищ, обнаруживали столько новых сочленений, что хоть узлы вяжи, только в затылке почесал, глядя как ловко и с какой легкостью хан Аян и его воины выкидывают невообразимейшие колена, стараясь превзойти удалых умельцев из свиты хана Кури.

 — Надо же! А я думал, эти колченогие только на лошадиной спине умеют плясать!

 — И на ней тоже, — невозмутимо отозвался Лютобор.

Тороп подумал, что наставник имеет в виду те лихие кренделя, которые выделывали при встрече с соплеменниками люди надменного хана Кури. Однако, оказалось, что дело обстоит не совсем так. После ухода соревнующихся вперед вышли двое игрецов из ханской свиты. Один держал большой кожаный бубен, в руках другого была двухструнная домбра, на которой он, подлаживаясь под четкий ритм бубна, наигрывал би кюй, плясовую мелодию.

Вскоре к звукам бубна и домбры прибавился нежный, серебристый перезвон маленьких бубенцов, и в полосе света появилась лунно-белая Айя — кобылица княжны Гюлимкан. Повинуясь ритму, который задавал ему бубен, благородное животное бежало по кругу ровной, размашистой рысью, вызванивая копытами четкий, упругий ритм. На спине кобылицы, выпрямившись в полный рост, стояла княжна. Голова девушки с разметавшимися по плечам косами была горделиво поднята, немыслимо тонкий стан прям и упруго неподвижен, точно кинжал, или игла. Только тонкие, похожие на гроздья спелого хмеля, кисти украшенных браслетами с бубенцами рук плавно вращались да ходили ходуном упругие плечи.

Затем волна пробежала по всему телу княжны, и началась пляска, подобная той, которую вели только что прочие девы, с той разницей, что под ногами плясуньи была не твердая земля, а качающаяся спина стремительно несущейся лошади. Еще одно отличие состояло в том, что княжна не имела нужды следовать канону, принятому при обращении к богам и предкам, и выражала в танце все, что хотела. А хотела она только одного: поведать младшему Органа о своей любви. Только к нему взывали вскинутые в крылатой птичьей тоске тонкие девичьи руки, только для него томно и страстно изгибался стройный стан, только от мыслей о нем учащенно вздымалась и трепетала высокая грудь. Неужто, существовал на свете мужчина, способный оставить без ответа выраженную таким необычным способом, столь страстную и настойчивую мольбу?

Зрители взревели от восторга. Суровая кочевая жизнь воспитала у степных женщин немалое мужество: они отважно оберегали на кошаре стада, не отступали перед жадными волками и практически все прекрасно держались в седле. Однако так танцевать на коне умел далеко не каждый мужчина егет.

Белоголовый Путша подался вперед, как завороженный, глядя на дивное зрелище, и явно забыв, что недавно называл красавицу волчицей:

 — Вот это пляска, просто чудо! Рассказать кому, не поверят! Ай да княжна!

 — И ведь шею, прости меня старого, Господи, сломать не боится! — негромко заметил дядька Нежиловец. — Знать за живое ее Муравушка задела!

Вышата Сытенич повернулся к сидящему с ним, что называется, «в блюде» сыну Церена. Он-то конечно помнил все, но ему еще предстояло идти через земли великого Кури, и потому он не желал ссоры с ним:

 — Вижу, великий хан, твоя дочь желает подтвердить верность утверждения, что нет такого дела, которое степняки не могли бы свершить, не покидая седла! А я-то всегда думал, что укрощение лошадей — дело сугубо мужское!

Польщенный Куря горделиво приосанился:

 — Женщин нашего племени всегда отличала отвага. Недаром в те суровые времена, когда наш народ с оружием в руках пробивался на новую родину, они сражались наравне с мужчинами.

 — Жаль только эту отвагу, они не передали своим сыновьям, — недобро усмехнулась госпожа Парсбит, намекая на не особенно достойное поведение великого Кури в день гибели ее мужа. — Хорошо хоть девы пока помнят, что такое доблесть.

 — Доблесть дев способна вдохновить мужей на великие дела! — заметил ромей Анастасий, отирая с губ медовые капли и передавая далее идущий уже не в первый раз по кругу полуведерный турий рог, — Так, по словам Поэта, помощь легендарных амазонок почти на год отсрочил гибель Трои!

 — А что, как не слабость мужчин и их неумение оказать достойное сопротивление завоевателям дорийцам заставили амазонок взяться за оружие, сменив прялку на седло? — возразила юноше Мурава, — Не даром они получили прозвище стиганоры — мужененавистницы! Они были отважны и беспощадны к врагам, поскольку не желали смириться с участью рабынь!

Услышав этот гордый ответ, фактически повторивший слова госпожи Парсбит, хан Куря помрачнел, а Анастасий лишь восхищенно покачал головой, не столько дивясь осведомленности боярской дочери, сколько любуясь красавицей.

 — Я не многое могу сказать о храбрости амазонок, — сказал он, — ибо не жил в их времена. Однако для меня примером достойной древних воительниц отваги и мало свойственной им доброты навсегда останется поступок девы, не убоявшейся острой хазарской сабли в своем стремлении вступиться за несправедливо осужденного!

И он бросил на девушку такой горячий взгляд, что она была вынуждена искать спасения в кругу ласково воркующих вокруг маленького сынишки Камчибека и Субут, печенежских женщин. Так смотреть на нее прежде позволял себе только Лютобор. Впрочем, чувства Анастасия тоже не были для нее каким-то секретом, и то, что коварный хмель позволил их сегодня обнаружить, ровным счетом ничего не меняло.

Вслед за боярской дочерью покинуть мужей позволила себе и госпожа Парсбит. Владычица выбрала себе новое место так, чтобы по правую руку от нее вновь оказалась боярская дочь, а по левую — слепая Гюльаим.

Прислуживавший братьям на правах Лютоборова отрока Тороп заметил, чем стремительнее и безудержнее закручивается вихрь отчаянной пляски, чем громче поднимается гул восторгов и славословий, тем более глубокая тень залегает на лице незрячей. Разве могла она соперничать с красавицей княжной? Белый пушистый Акмоншак, верный поводырь, растерянно ластился к ней, виляя роскошным хвостом. Он не мог понять, почему его хозяйка льет слезы, когда все веселятся и воздух буквально напитан дивным букетом восхитительных запахов.

История этой девушки, имя которой, к слову, означало Лунный цветок, или цветок Луны, была мерянину уже известна.

С самых юных лет и до прошлой весны ее называли невестой хана Аяна. Младенческая дружба, со временем переросшая в более сильную привязанность, подкрепленную родительским благословением, сулила влюбленным все возможные радости супружества…

Все рухнуло в одну холодную зимнюю ночь, когда на родную стоянку Гюльаим неожиданно напали хазары. Воины рода дрались отчаянно, да и ханы Органа вовремя подоспели на выручку. Нападение удалось отбить. Но, застигнутым врасплох, женщинам и детям пришлось, кто в чем был, спасаться бегством в продуваемой всеми ветрами степи и на еще не окрепшем льду великого Итиля. Гюльаим провалилась в припорошенную снегом полынью и сильно простудилась.

Тяжкая хворь мучила девушку всю зиму, ближе к весне, сделав вид, что отступила. Но когда все, и в первую очередь, обеспокоенный жених, уже вздохнули с облегчением, нанесла самый предательский удар. Сначала невеста хана стала жаловаться, что плохо различает мелкие детали и контуры предметов, потом померкли краски, а затем взор девушки затянула непроглядная тьма. Хан Аян и его родичи поддерживали несчастную, как могли, но уж больно частой гостьей в веже Органа сделалась в последнее время княжна Гюлимкан.

В сети неотразимо прекрасной, уверенной в могуществе своих чар, бестрепетно играющей с мужскими сердцами, как кошка с мышью, степной поляницы попалось уже немало отчаянных батыров. Теперь пришла очередь хана Аяна. И уж вокруг него красавица плела свои тенета с таким усердием, что позавидовала бы любая паучиха.

Госпожа Парсбит обняла Гюльаим за плечи:

 — Не плачь! — твердо сказала Владычица. — Место байбише[2] в доме моего сына уготовано только тебе!

Но девушка только покачала головой:

 — Нет, госпожа, — взмолилась она, — не принуждай сына делать выбор, который не принесет ему ничего, кроме мучений! Он подарил мне величайший дар, который мужчина может подарить женщине — свою любовь. Так разве я сумею его осудить, если он предпочтет ночи солнечный день!

 — Ты явно недооцениваешь своего жениха, не говоря уже о себе, — в голосе матери Ураганов прозвучала досада. — О каком солнечном дне ты ведешь речь? Разумом княжны владеет тьма, и она куда непрогляднее, чем ночь, затмившая твои очи! Неужели ты желаешь, чтобы мой Аян стал ее добычей?

В танце княжны, меж тем, наметился какой-то перелом. Дочь Кури издала гортанный повелительный возглас, и барабанщик крепче обнял свой инструмент, доверяя ему всколыхнуть воздух каким-то особенно причудливым и дробленым ритмом, с каждым ударом наращивая темп. И хищными соколами вцепились в струны домбры пальцы второго игреца, проворными белками заскользили вниз и вверх по грифу.

Княжна Гюлимкан опустилась в седло, обняла ногами бока Айи и застыла, с загадочным, непроницаемым выражением на лице. Кобылица закружилась на месте, закручиваясь то в одну, то в другую сторону, затем взвилась на дыбы и замахала в воздухе копытами.

В этот момент на грани света и тьмы появились слуги. Как пояснил новгородцам Лютобор, во время этой части танца на землю обычно кладут птичьи яйца, глиняные плошки с кумысом, кубки из привозного стекла и другие хрупкие предметы. Задача наездника заключается в том, чтобы провести между всем этим лошадь, ничего не задев.

Но княжна Гюлимкан, похоже, не ведала чувства меры или была нынче очень рассержена. По ее приказу слуги бросили под копыта Айи не чашу и не кубок, а крепко связанных по рукам и ногам провинившихся рабов. Убедившись, что этот живой настил разложен правильно, дочь Кури пустила лошадь в пляс.

Бешенная Айя неслась по кругу разразившейся среди знойного лета зимней вьюгой, не уступая последней яростью и злобой. Кобылица всхрапывала, гневно грызла удила, встряхивала точеной выей, вскидывала в галопе по три копыта кряду, грозя втоптать в землю все, что окажется у нее под ногами. Она плела змейки, подковы и улитки, то идя вперед, то пятясь задом, то выступая боком, переступала и перепрыгивала через скорчившиеся от ужаса тела, поднималась на дыбы и отбивала дробь над горемычными головами. И взволнованные зрители, словно люди, сидящие во время бушующего бурана у теплого очага, молили Небесного Творца, Даждьбога и Тенгри хана, чтобы застигнутые лютой стихией, избежали ее гнева.

Впрочем, нашлось немало и таких, в свите Кури их оказалось большинство, которые узрели в происходящем лишь интересное, захватывающее зрелище, так приятно щекочущее нервы и возбуждающее. Потому глухой ропот возмущения неизменно заглушали радостные возгласы вроде:

 — Якши, Гюлимкан Куря гыз! Молодец Гюлимкан, дочь Кури!

 — Якши, кырдыгач! Хорошо, чернокосая!

Княжну, однако, эти возгласы совсем не занимали. Она по-прежнему сидела прямо и горделиво, с неподвижным корпусом и раскинутыми в стороны руками, не замечая ничего вокруг. Только на алых губах играла улыбка, а горящие яростным, неистовым блеском черные, упрямые глаза были устремлены на хана Аяна.

Хан Камчибек подставил виночерпию Торопу свой опустевший кубок, посмотрел на княжну и покачал круглой головой:

 — Ох, не нравится мне этот танец! — с чувством сказал он.

 — Княжна подает дурной пример, — согласно кивнул Лютобор. — Вдруг кому-нибудь захочется также станцевать над ее головой.

Старший брат посмотрел на него и еще больше нахмурился.

 — Я не о том, — сказал он. — Я просто вижу, что наш дорогой сосед, великий Куря, убедившись, что Органа, в отличие от других ханов, не склонить ни золотом, ни булатом, решил использовать более изощренное и опасное оружие. И к чему все это приведет, один только Тенгри хан знает!

 — Но ведь Аян давно уже любит Гюльаим. Неужели несчастье, происшедшее с ней способно поколебать его чувства?

 — Не знаю, не знаю, — вздохнул великий Органа. — Наш брат молод и горяч, а Гюльаим слишком благородна. Она готова освободить его от слова, лишь бы только не стать ему обузой. Что же до княжны Гюлимкан, то она, не задумываясь, примет ее жертву, к вящей радости своего алчного отца.

 — По-моему, ты видишь все в слишком мрачном цвете, — попытался успокоить брата русс. — Возможно Куря сожалеет о том, что в какой-то мере был повинен в гибели нашего отца. Думаю, он просто стремится к союзу, который мог бы послужить залогом мира между племенами и содействовать их процветанию. К тому же, княжна, судя по всему, не на шутку влюблена!

 — Надеюсь, ты шутишь? — недоверчиво глянул на брата Камчибек, и Тороп увидел, как темные глаза хана округлились. — Скорее небо упадет на землю, чем губы этого гордеца произнесут слова сожаления. Что же до княжны Гюлимкан, то она, как и ее отец, любит лишь две вещи — богатство и власть. Именно их она и ожидает получить, добившись благосклонности нашего брата. Все знают, что если у него родится сын, ему будет суждено унаследовать титул Великого хана племени Куэрчи Чур, и что мать наследника, даже если она не ханского рода, обретет неслыханный для женщины почет, а в случае преждевременной смерти супруга и реальную власть. Так что, милый мой братец, если хан и его дочь и стремятся к союзу, то лишь к такому, который объединил бы оба племени под их началом.

— Но ведь это то же самое, что пойти под руку хазар! — воскликнул Лютобор.

— Этого не произойдет, — успокоил его старший брат. — Органа пока достаточно сильны, чтобы отстаивать свои интересы.

Рябое лицо великого хана посуровело, плечи сгорбились, придавленные бременем ответственности.

 — Я понимаю, что открытое противостояние с Курей может привести к настоящей войне, а это ослабит оба племени, сделав их легкой добычей более сильных врагов. Но я пойду на это, если не останется другого выхода и если речь пойдет о счастье нашего младшего брата. В остальном же, решать ему. Я свою Субут по любви брал, и ты, судя по всему, хочешь, чтобы тебя разула женщина, которую ты любишь. Вот и Аян пусть из двух цветков выбирает тот, который ему более мил. Нам же остается надеяться, что он сумеет отличить золото от шелухи и розу от травы кокты[3].

Братья посмотрели на Аяна и княжну. Дочь хана Кури, натешившись пляской, отдала взмыленную Айю в руки заботливых слуг и теперь, завладев вниманием младшего Органа, по кошачьи ластилась к юноше, уговаривая его присоединиться к молодежи, затеявшей в кругу парный танец коян беркут.

Ах, с какой бы радостью хан Аян повел нынче в круг ту, другую, и там закружил, заворожил, не выпуская из жарких объятий, чтобы девица осушила слезы и, ослепленная счастьем, забыла про все свои горести и даже про свой недуг. Но Гюлимкан была гостьей, которую он сам к тому же пригласил.

Не сочтя возможным показать себя невежей нетесаным, хан Аян позволил княжне увлечь себя по направлению к танцующим, но, сделав несколько неуверенных шагов, скривился от боли и заковылял назад, сильно припадая на правую ногу.

 — Похоже, во время танца утыс я переусердствовал с прыжками, — виновато пояснил он.

Какая другая девчонка тут же забыла бы про всякие пляски, осталась бы рядом, пожалела бы да приголубила бы. Однако, на лице красавицы не появилось ничего, кроме досады. Не желая портить вечер, она покинула юношу и упорхнула в круг, благо от желающих повести ее туда не было отбоя.

Лютобор, меж тем, поискал глазами ту, которую сам мечтал нынче повести в круг, из круга и далее в благоуханную и хмельную ночную степь. Слова брата растревожили его душу, обнажив раны, которые, казалось, совсем зажили.

Мурава сидела между Владычицей и женой Камчибека Субут, забавляя малыша Барджиля погремушкой из раскрашенной сушеной тык