"Диссертация" лейтенанта Шпилевого (fb2)


Настройки текста:



Геннадий Савичев Диссертация лейтенанта Шпилевого



Издательство ЦК ЛКСМУ «МОЛОДЬ»

Київ, 1965 - серия "Компас" (Подорожi. Пригодии. Фантастика)


Я ПОЛУЧАЮ ЗАДАНИЕ



Началось все с того, что ко мне прибыл посыльный и доложил:

— Товарищ лейтенант! Вас вызывает заместитель командира по политчасти.

Я надел фуражку и вышел из боевого отсека артиллерийской башни: в каюту Скосырева можно было попасть только через верхнюю палубу.

Поднявшись наверх, я увидел штурмана, который сообщил, что до базы осталось миль сорок. Я посмотрел вперед. Берега видно не было, но уже чувствовалось, что он где-то рядом. Над кормой, словно зонтики, висели чайки, а в воде плавали сломанные ветки и даже вырванные с корнем деревья: накануне в этом районе бушевал шторм, но к утру распогодилось, пронизывающий ветер стих, небо очистилось, и только на горизонте кучерявились жиденькие облачка.

Я вошел в коридор, в котором располагались каюты старшего помощника и заместителя командира по политчасти.

Скосырев сидел за письменным столом и листал подшивку «Красной звезды».

— По вашему приказанию прибыл!

— А-а, лейтенант Шпилевой. Садитесь. — Заместитель командира посмотрел на меня и, кивнув головой на кресло, продолжил листать подшивку.

Бывать в этой каюте мне приходилось довольно часто, но каждое ее посещение оставляло приятное впечатление, поскольку я, как и все члены нашего экипажа, любил Скосырева. Человек он был умный, многое в жизни повидавший, потому слушать его было интересно. Во время войны Скосырев трижды тонул в море, раз десять высаживался с десантом под Одессой, Феодосией, на Эльтигене и еще одном клочке земли, именуемом мысом Любви. Именно на этом мысе его и ранили в лицо, о чем до сих пор напоминали розовые рубцы шрамов, прорезавшие его лоб и щеку. Когда Скосырев шутил: «Любовь — не вздохи на скамейке...» — мы понимали, что он имел в виду.

Просмотрев газеты, Скосырев спросил:

— Скажите, вам известно что-нибудь о подвиге Матвея Петрищева?

Я слышал эту фамилию, но в связи с чем — не помнил.

— Адмирал Чижов, — продолжал Скосырев, — в своих мемуарах писал, что Матвей Петрищев, находясь в Волногорске, совершил героический поступок. Надо бы, чтобы о нем узнали и в нашей части, ведь события происходили недалеко от нас.

— Насколько я знаю, до войны Волногорск был небольшим прибрежным городком. В его окрестностях не происходило никаких существенных боев, направления главных ударов пролегали километров за двести-триста от него. Какой же подвиг здесь можно было совершить?

Скосырев посмотрел на меня и медленно зажег сигарету. Когда он наклонился к пепельнице, глубокие морщины на его лице и седина на висках стали заметнее.

— Как ошибаются те, кто думает, что для подвига нужны особые условия, — тихо проговорил он. Потом снова взглянул на меня, и я увидел по-юношески молодые, задорные глаза. — В то время героизм проявляли везде: и в больших сражениях, и глубоком тылу. Да неважно где! Главное, чтобы мы не забывали героев. Мы, живые… — Скосырев замолчал. Его взгляд устремился куда-то вдаль, и было видно, что он вспомнил боевых товарищей, с которыми ходил когда-то в разведку, атаки, мерз в окопах... и которых уже не было на свете.

— Мы, живые, просто не имеем права забывать о них. В этом наш долг. И потом, все это очень важно для будущих поколений.

Я присоединился к его мнению.

— Вот и хорошо, что вы меня понимаете. Итак, вам нужно собрать материал о Матвее Петрищеве и выступить с докладом перед личным составом. К сожалению, материала очень мало, но его нужно собрать, а для этого следует проявить настойчивость и инициативу. Думаю, они у вас есть.

Эти слова приятно пощекотали мое самолюбие, но само задание породило некоторые сомнения. Сумею ли я рассказать о подвиге интересно? Смогу ли отыскать необходимые факты? Кроме того, я, решительно, не знал, с чего эту работу начать. Мне казалось, что подготовить сообщение в таких условиях было равносильно написанию диссертации. Да, это была почти диссертация. Волнуясь и сбиваясь, я сказал об этом Скосыреву.

Он засмеялся.

— Что ж, если это «почти диссертация», то желаю вам удачно защитить ее.

Я вышел от Скосырева и сразу же направился в корабельную библиотеку.

В каюту я вошел с кипой книг и журналов, среди которых были мемуары участников войны, брошюры и даже том Большой Советской Энциклопедии.

Лейтенант Селин и старшина второй статьи Промышлянский разбирали за столом какую-то зубчатую передачу.

Я отодвинул ее в сторону и положил книги на стол.

Селин заинтересованно спросил:

— Разве корабельная библиотека переезжает в нашу каюту?

— Нет, — ответил я. — Просто корабельную мастерскую решили перенести в более удобное место.

Селин засмеялся:

— Хочешь поработать?

— Да, мне поручили сделать доклад.

— О-о! — Селин с уважением посмотрел на меня и на книги. Сам он никогда не брался за такое дело, зато мог часами копаться в форсунках, ставить невероятные опыты с химическими реактивами, спорить о преимуществах полупроводников, но в душе мучился, что судьба не наделила его талантом красноречия. Вот почему вместе с Промышлянским он молча собрал в газету болты и шестеренки и на цыпочках вышел из каюты.

— Ни пуха, ни пера, — прошептал Селин в дверях.

Я пролистал несколько книг, но о Петрищеве почти ничего не нашел. В мемуарах же адмирала Чижова о нем была единственная фраза:


«Подвиг Матвея Петрищева в Волногорске сподвиг катерников на новые свершения. В тот день было потоплено два фашистских транспорта общим водоизмещением 5 тысяч тонн».


И все. Но об этом я уже знал от Скосырева.

В просмотренных мною брошюрах ни о Петрищеве, ни о Волногорске ничего не упоминалось. Я добросовестно пролистал другие книги, но так ничего толком и не узнал. Закрыв последнюю, я задумался. Кем был Матвей Петрищев? Какой подвиг он мог совершить? Чем занимался в Волногорске?

В каюту заглянул лейтенант Селин.

— Еще работаешь?

За его спиной стояла группа рационализаторов и изобретателей.

— Работаю, — ответил я и великодушно добавил: — Но вы можете заходить.

Рационализаторы быстренько заполнили каюту. На столе появились манометры, поршни, патрубки и другие детали.


ГДЕ ЭКСПОНАТЫ?


За короткое время я побывал в портовой библиотеке, затем в городской; заходил несколько раз в библиотеку нашего соединения, не говоря о нашей корабельной. Библиотекарши уже знали меня в лицо, здоровались, но подготовка к докладу от этого не продвинулась ни на шаг.

Я детально изучил все, что касалось Волногорска. За последние годы здесь построили судоремонтный завод, пустили троллейбус, жилые дома выстроились вдоль моря на многие километры. А раньше это был заштатный городок. В сводках военного времени я вычитал, что Волногорск был освобожден от фашистских захватчиков в апреле 1944 года. Записав эту дату в блокнот, я подумал, что книги вряд ли помогут мне. Надо искать очевидцев... Но где?

Однажды в воскресенье я лежал на горячем пляжном песке, и, может быть, в сотый раз думал о Петрищеве.

Рядом лежала Галка – студентка третьего курса кораблестроительного института. Очень своеобразная особа! Когда мы встречались с ней, то всегда спорили об устойчивости морских судов или о мерах борьбы с обрастанием подводной части корпуса, о породах собак, или о жизни на других планетах.

Говорят, что есть мир, а есть антимир. Так вот, Галка — это анти-я. И все же без нее жизнь моя была бы намного скучнее.

Вот и теперь, заложив руки за голову, она о чем-то размышляла.

— Вадим! — обратилась она ко мне.

— Что?

— Знаешь, о чем я сейчас думаю?

— Догадываюсь, — ответил я неуверенно, потому что в каждом ее вопросе скрывался подвох.

— Я думаю, что ты хоть и моряк, а плаваешь хуже меня, — сказала Галка и, перевернувшись на живот, стала сгребать руками горячий песок.

Это было уже слишком.

— Ха! — бодрился я. — Очень остроумно!

— Отнюдь! — Галка встала на колени. Ее тонкая, гибкая фигура с рассыпанными по плечам волосами напомнила мне статуэтку, которую я видел недавно в витрине антикварного магазина. — Давай поспорим, кто быстрее доплывет до буйка. Победитель получает пять баллов. Идет? — Она хитро взглянула на меня.

— Согласен! — ответил я, пытаясь сообразить, где же здесь ловушка.

— Считай, что пять баллов уже мои.

Мы вскочили на ноги и, ловко перепрыгивая через ряды загорающих, бросились к воде.

Галка была хороша. Я увидел, как упруго взлетела она над белой полоской прибоя и поплыла к красному бую. Сначала я плыл брассом. Галка обогнала меня метров на пять. Я перешел на кроль, но было уже поздно.

— Пять баллов! — радовалась Галка.

— Подумаешь! Это я специально поддался!

У Галки от негодования потемнели глаза.

— Специально?!

— Давай лучше нырять, — предложил я, чувствуя, что только так можно спастись от ее гнева.

Мы пошли на глубину, где стали похожи на космонавтов в невесомости. Галка парила рядом со мной, при этом ее большие зеленые глаза в воде казались еще темнее, чем на поверхности. Она махнула рукой, потом сделала разворот и устремилась вниз.

Со всех сторон нас обступили водоросли, глубинное течение шевелило ярко-зеленую бахрому их стеблей. Любопытные рыбы, держась на безопасном расстоянии, таращили на нас свои глаза. Галка достигла дна, быстро что-то вытащила из водорослей и взмыла вверх.

На поверхности она показала мне черепок:

— Смотри. Это осколок древней амфоры. Может, сдадим его в музей?

Я иронично улыбнулся:

— Ну, для этого нам придется ехать в другой город. Здесь музеев нет.

— Десять баллов в мою пользу! — невозмутимо подытожила Галка.

— Десять баллов?

— Да, потому что ты не знаешь, что у нас есть краеведческий музей! — И она добавила еще что-то язвительное, но я уже ее не слушал.

Краеведческий музей! Как же я об этом не подумал? А что... У меня шевельнулась надежда, что, возможно, там я узнаю что-нибудь о Матвее Петрищеве.

— Прекрасно, мы едем в музей!

Она внимательно посмотрела на меня.

— Едем.

Это был первый случай, когда она приняла мое предложение без лишних споров.

Мы ушли с пляжа и влезли в переполненный автобус. Ехали долго. Где-то на окраине города автобус свернул с асфальтированной дороги и запрыгал на ухабах.

Музей располагался на тенистой и пыльной улице.

— Не очень-то подходящее место, — сдержанно заметил я.

Галка промолчала.

В небольшом прохладном вестибюле нас встретила женщина. Поджав тонкие губы, она встала за кассу и выдала нам два билета. Потом пошла впереди и перед входом в экспозицию оторвала на билетах контроль. Посетители, видимо, не баловали вниманием это заведение!

В первом зале все же нашелся один паренек, раскрыв рот, смотревший на чучело филина. Сам филин был невзрачный, вместо хвоста у него торчал пучок соломы. На другой полке стояли суслик, мышь и еж. Суслик был совсем облезлый.

— Наверное, именно этих животных и спас Ной во время всемирного потопа, — съязвил я.

Подошла кассир-контролер и объяснила, что в первом зале собрана фауна, во втором — флора, а третий посвящен истории Волногорска.

— Скажите, а в третьем зале есть экспонаты по истории Отечественной войны? — спросил я.

— Конечно! — ответила женщина с достоинством.

Мы направились в третий зал, для чего надо было пройти через второй. Здесь обнаружился еще один посетитель — мужчина в парусиновых штанах и в шляпе. Флора вокруг него имела вид не лучший, чем фауна.

— Надеюсь, что все-таки это не пыль веков, — сказала Галка, проведя пальцем по стеклу витрины и оставив на нем кривую линию. Посетитель в шляпе сдержанно кашлянул. Казалось, он разделял наше мнение.

Я повернулся к нему:

— Похоже, директор этого музея — страшный разгильдяй. Разве можно доверенное тебе учреждение превращать в сарай?

Мужчина сдвинул шляпу на затылок. Снова подошла кассир-контролер и, обращаясь к моему собеседнику, сказала:

— Товарищ директор, вас к телефону.

Галка рассмеялась:

— Пожалуй, я накину тебе пять баллов за критику «невзирая на лица».

Мы вошли в третий зал, и я сразу увидел то, что искал. Справа от нас висел стенд, на котором большими буквами было написано:


«Подвиг нашего земляка Матвея Петрищева».


— Поздравляю! — сказала Галка. — Похоже, подготовка к докладу близится к завершению.

Но еще издали мы заметили, что стенд был пуст. На стене висела доска, обтянутая красной материей, над ней — большой заголовок, и хотя на кумаче виднелись темные пятна, свидетельствовавшие о том, что когда-то здесь висели фотографии или документы, самих экспонатов, которые могли бы рассказать о подвиге, в наличии не было.

Миновав пустой стенд, я и Галка внимательно осмотрели другие достопримечательности, рассказывавшие о разных периодах истории города. Мы узнали, что на месте Волногорска некогда было пещерное поселение.

Галка вздохнула:

— Подумать только: пещеры! Борьба за огонь! Романтика… Такое могло быть только на юге или где-нибудь у экватора.

Пещерный город не интересовал меня совсем. Мне нужен был Петрищев, и я подозвал контролершу, которая, близоруко сощурив глаза, удивленно посмотрела на стенд.

— Что такое? Только вчера здесь висела фотография и описание подвига. Ничего не понимаю, — развела руками женщина.

Я отправился к директору. Он выслушал меня и, неторопливо поднявшись из-за стола, прошел в третий зал.

Здесь уже вовсю шло «следствие». Контролерша допрашивала парня:

— Это ты сорвал фотографию?

— Нет, — отбивался тот, — я стоял у филина в первом зале.

Директор внимательно осмотрел пустой стенд. Потрогав пальцем материю, он вытащил из кармана платок, вытер им пыль и строго спросил:

— Ну и куда делись экспонаты?

Женщина пожала плечами.

— Только вчера тетя Феня убиралась здесь, и они были на месте.

Вернув платок в карман, директор приказал:

— Займитесь розыском, и завтра же доложите мне.

— Может, у вас остались копии? — спросил я.

Директор взглянул на меня и, не удостоив ответом, величественно выплыл из зала. Работнице музея стало неудобно, и она тихо сказала:

— Приходите дня через два... Правда, я работаю здесь всего неделю, но постараюсь чем-нибудь помочь вам.

Мы с Галкой еще немного побыли в музее, и не спеша вышли на улицу. Вечерело. Густые, прохладные тени уже легли на разогретую за день землю.

На автобусной остановке стояла толпа народу, из которой выделялся худощавый мужчина в пыльнике и серой шляпе.

— Никакого порядка нет. То идут один за одним, а то целый час ждать приходится, — ворчал он.

— Давно нет автобуса? — спросила Галка.

— Я ж говорю, — уныло ответил мужчина, — все стоят на конечной остановке. Ночь на носу, а они обед устроили. Только и слышно — «у нас перерыв».

— А далеко до конечной? — не утерпел я.

— Свернете за угол, а там два квартала.

— Махнем, — предложил я Галке. — Не могу стоять на месте.

Та взглянула на меня, и я заметил в ее глазах сочувствие. Она все-таки не сдержалась:

— Не можешь стоять, добеги и подожди меня там.

Мы пошли молча.

На небольшом пятачке конечной остановки действительно сгрудились автобусы. Пассажиры ходили между ними и спрашивали друг друга:

— Какой пойдет-то?

Мы тоже спросили. Наконец, к толпе вышел черноволосый, нестарый еще мужчина в темно-синем прорезиненном плаще и объявил:

— Товарищи, садитесь в этот. Он пойдет первым.

Все направились к указанной машине. Вскоре из диспетчерской выбежал парень. Это был шофер.

— Билеты все взяли? — обратился он весело к пассажирам.

Послышались недовольные голоса:

— Сколько можно ждать? Жаловаться будем...

— Граждане, берегите нервы! — лихо посоветовал шофер. — Скоро будем на месте.

Он завел мотор, и машина тронулась. Мы с Галкой заговорили об отпуске.

Дело в том, что у нее в институте каникулы уже начались, а мой отпуск, согласно корабельному графику, планировался лишь через несколько дней. Мы давно решили отдохнуть где-нибудь в горах или на пустынном берегу моря, подальше от шумных городов и сел. Мечтали о том, как будем отдыхать на свежем воздухе: печь на костре картошку, варить уху. Как, просыпаясь утром, будем слушать пение птиц и любоваться утренней росой на зеленой траве. Галка сказала, что встретила знакомых, у которых есть автомобиль и которые дней через двадцать собираются отправиться в путешествие.

— Между прочим, — добавила Галка, — они приглашают нас поехать вместе с ними.

— Так и поступим, — заверил я. — Вот только сделаю доклад, и поедем.

Галка слегка улыбнулась.

В это время в автобусе заспорили. Дородная женщина с большой корзиной цветов вошла через переднюю площадку, и кто-то спросил ее:

— Гражданка, вы что же, с ребенком?

— У меня вещи! — воинственно ответила женщина и быстро огляделась вокруг, готовая вступить в перепалку.

Сидевший перед нами старик тяжело вздохнул:

— Чем только нынче не спекулируют... Даже цветами.

— Ты бы помолчал! — взорвалась женщина. — Ишь, расселся!..

Дорога пошла под уклон. Шофер бойко крутил баранку, и через стекло кабины хорошо было видно, как ловко он переключал рычаги. Но потом что-то случилось. Я заметил, как шофер начал хвататься то за один, то за другой рычаг.

— Я ж каждый цветочек, как малое дитя, своими руками растила! — не унималась женщина, но ее уже никто не слушал. Все смотрели в окно, поскольку скорость была большой. Вдруг раздался жуткий треск, скрежет, и автобус помчался еще быстрее. Стало совсем тихо и даже как-то жутко.

— Третья космическая, — улыбнулась Галка, но улыбка вышла натянутой.

У меня возникло неодолимое желание действовать, и я быстро прошел к кабине шофера:

— Что случилось?

— Тормоза!..

— Что тормоза?

— Отказали!!

Он нажал на сигнал и закричал, высунувшись из кабины:

— С дороги! Тормоза не работают! Тормоза!!!

Подскакивающий впереди мотороллер метнулся в сторону, девчонка с тонкими косичками успела прыгнуть в кювет, а вот стая гусей, переходившая дорогу, сделать этого не успела: автобус врезался в нее, оставив позади себя разлетевшиеся во все стороны перья.

Показался мост через глухой и темный овраг. Некоторые пассажиры зажмурились, но мост проскочили благополучно, дорога выровнялась, и все бы возможно кончилось хорошо, если бы из-за поворота не вышла колонна школьников.

— Ё-моё! — шофер застонал и всем телом навалился на руль.

Автобус крутнулся, пролетел над кюветом и, накренившись, чуть не перевернулся в бурьяне. Заскрежетал металл, брызнуло стекло… Чей-то крик резанул уши... Все это пролетело в один миг, как обрывки плохо смонтированного фильма…

Некоторое время было тихо: пассажиры, лежавшие между кресел в неестественных позах, молчали.

Наконец шофер дрожащим голосом спросил:

— Все живы?

Никто не ответил.

— Я говорю, пострадавшие есть?

— Галка, ты как? — спросил я.

— Нормально, — ответила она.

— И я нормально, — отозвался сидевший впереди старик.

Кто-то из угла вздохнул облегченно:

— Здесь тоже, вроде, все целы.

Шофер еще раз тихо, словно боясь услышать ответ, повторил:

— А жертвы?..

Ему ответили:

— Нету... Похоже, обошлось.


ПЕРВЫЕ ДАННЫЕ


Зайти в музей через два дня я не смог. Наш корабль вышел в море, где мы проводили зачетные артиллерийские стрельбы. Дела шли хорошо, все артиллеристы чувствовали себя именинниками, в том числе и я.

Капитан третьего ранга Скосырев поздравил меня с успехом и спросил:

— Ну, как идут дела?

— Плохо, — признался я и рассказал ему про музей, библиотеки и все неудачи.

— Если вам трудно, — предложил Скосырев, — я могу освободить вас от этой работы и перепоручить ее кому-нибудь из менее занятых офицеров. Задание не из легких.

— Нет, уж! Раз я взялся за это дело, то должен довести его до конца.

Скосырев усмехнулся:

— Вот это мне нравится. — И добавил: — Если документы не найдутся, попробуйте запросить Центральный военный архив. А насчет порядков в музее я доложу в горисполкоме. Людям с холодным сердцем не место в культурно-образовательном учреждении.

На другой день вечером я отправился в музей. В знакомом мне вестибюле тускло светила покрытая пылью лампочка. Уборщица мыла пол. Повернувшись на стук двери, она произнесла, не разгибаясь:

— Опоздали, товарищ военный. Музей закрыт.

— А директор на месте?

— Ушел директор. С час как ушел.

Я продолжал стоять под ее пытливым взглядом. Мне хотелось узнать о контролерше, но я не знал ее имени.

— У вас здесь женщина работает… — наконец произнес я.

— У нас много женщин работает, — сказала уборщица, бросая выразительный взгляд на мою запыленную обувь. — Я вот работаю...

— Контролер или кассир... Невысокая такая...

— А-а, Мария Андреевна? — протянула уборщица. — Только она не контролер, а научный сотрудник.

— А можно ее увидеть?

— Конечно, — ответила уборщица приветливо. — Мария Андреевна всегда допоздна засиживается. Сейчас выйдете во двор, повернете налево, там увидите дверь. Это и будет ее кабинет.

Я вышел в небольшой дворик, посреди которого росли фруктовые деревья. То, что называли кабинетом, на самом деле оказалось комнаткой, заставленной штабелями толстых папок. За столом сидела Мария Андреевна, которая увидев меня, улыбнулась:

— Где же вы пропадали?

— Здравствуйте, — поздоровался я и сразу почувствовал себя свободнее. — Нашлись документы?

— Не все. Я разыскала лишь дубликат текста, который был под снимком.

— А сам снимок не нашли?

— К сожалению, нет, — вздохнула Мария Андреевна.

Я взял лист бумаги и прочел:


«Подвиг Матвея Петрищева.

В октябре 1941 года фашисты рвались к Волногорску. Моторизированная дивизия генерала Кенига подходила к городу с севера. В первую очередь, фашисты стремились захватить склады с боеприпасами. Когда же они заняли их территорию, раздался мощный взрыв. Склады взорвал Матвей Петрищев. Сам он погиб, но уничтожил множество фашистских солдат, офицеров и боевой техники. Вечная слава герою!

На снимке: Матвей Петрищев».


Я посмотрел на Марию Андреевну.

— Наверное, этого недостаточно? — спросила она.

— Это уже кое-что, но меня интересует другой вопрос. Почему к тому времени в Волногорске располагались склады с боеприпасами? Боевые корабли тогда здесь не базировались, военных частей тоже не было...

Мария Андреевна задумалась.

— Я родилась и выросла в Волногорске, — наконец, сказала она. — И тоже очень редко встречала в городе военных. Тем более, не подозревала, что здесь могут быть какие-то склады. Но осенью сорок первого взрыв действительно имел место, и вы можете убедиться в этом, если съездите на шестой километр Северного шоссе.

Возникла новая загадка. Городок Волногорск до войны не имел какого-то особого значения. Располагался он далеко от морских и сухопутных коммуникаций, поэтому вряд ли мог быть местом хранения большого арсенала. Но, судя по описанию, взрыв был довольно мощным.

Мария Андреевна, видимо, угадала ход моих мыслей:

— Взрыв был очень сильный. Волной от него разрушило водонапорную башню на холме, хотя от нее до места взрыва километра три было.

Я сделал пометку в блокноте о водонапорной башне, о взрыве и спросил Марию Андреевну:

— Скажите, вы случайно не знаете, каким образом фотография Матвея Петрищева оказалась в музее?

— Увы. Я работаю здесь недавно.

Я вздохнул. Мария Андреевна участливо спросила:

— А почему вас это так интересует?

— Готовлю доклад о Матвее Петрищева, — пояснил я. — Но дело не только в нем. Человек пожертвовал жизнью ради счастья будущих поколений, а мы даже фотографию его не смогли сберечь.

Мария Андреевна покраснела.

— Оправдываться бессмысленно, — тихо сказала она, — но я приложу все силы... Можете рассчитывать на мою помощь.

— Спасибо, — поблагодарил я и подумал, что на моем пути встретился еще один хороший человек.

Я ушел из музея в приподнятом настроении. Мария Андреевна обещала пересмотреть все реестровые книги и найти источники поступления сведений о Петрищеве.

В тот вечер мы с Галкой долго бродили по Приморскому бульвару. Было очень тихо.

— Вот сделаю доклад, — напомнил я Галке, наверное, уже в сотый раз, — и тогда вперед. Да здравствует природа!

Галка вздохнула и посмотрела на звезды.

— Далеко до них, — сказала она. — Просто жутко становится, когда подумаешь о космических расстояниях... И о времени...


СЮРПРИЗЫ


Ко мне в каюту позвонил дежурный по кораблю:

— Товарищ лейтенант! Здесь, на причал машина приехала... за вами.

— За мной?!

— Ты становишься заметной фигурой! — усмехнулся Селин, перебирая на столе детали радиоприемника.

Я схватил фуражку и выбежал на ют, где встретил Скосырева.

— Полагаю, вам будет полезно осмотреть место взрыва, — предложил он.

— Так это вы машину вызвали?

— Я. Вы же сами говорили, что на шестом километре Северного шоссе Матвей Петрищев взорвал склады с боеприпасами.

Мы сели в машину, которая взревела мотором и, развернувшись, рванула за город. Скосырев первым нарушил молчание:

— Мы уже знаем, в чем состоит подвиг Петрищева. Теперь остается уточнить детали, и ваш доклад можно считать подготовленным.

Я промолчал. Действительно, день моего выступления стремительно приближался, а о Матвее Петрищеве я знал пока еще очень мало. Что же это был за человек?

Машина неслась вперед. Справа и слева пролетали зеленые полосы виноградников. Километра через три показалось море, над которым, как всегда в жаркую безоблачную погоду, висело прозрачно-серебристое марево. Появились холмы, поросшие густым кустарником, дорога круто пошла вверх.

— Скоро будем на месте, — пообещал шофер.

Мы въехали в тесную лощину и, миновав еще несколько поворотов, спустились на равнину. И вот тут мы увидели то, что когда-то было подземным складом с боеприпасами: беспорядочное нагромождение крупных гранитных глыб, заросших ярко зеленой травой. Страшно было подумать, что под этими глыбами погиб наш советский воин. По-видимому, весь личный состав к тому времени эвакуировался, и Петрищев остался один в гулких подземных казематах, начиненных снарядами, минами, торпедами. Он должен был поднять их на воздух, когда на территории хранилища появятся фашисты. И вот он видит, что враги уже здесь. Пора! Вздыбленный изнутри страшной силой гранит развалился на тысячи обломков, из недр земли рванулось пламя, и взрыв заглушил крики ужаса фашистских солдат. Заваленный гранитными глыбами, погиб и Матвей Петрищев.

Скосырев, я и шофер сняли фуражки и минуту стояли молча. Потом мы бродили среди гранитных обломков, смотрели на глубокие трещины в земле, на погнутые железные балки.

Переживая увиденное, на обратном пути мы долго вспоминали других героев, павших в этой войне.

Уже на корабле Скосырев сказал мне:

— Сегодня я еще раз убедился в том, что подвиг Петрищева стоит того, чтобы рассказать о нем людям.

— Спасибо! — сказал я. — Спасибо, что именно мне вы поручили это задание.

Если до этой поездки я более-менее спокойно готовился к выступлению, то после нее прямо-таки сгорал от нетерпения поскорей разузнать все подробности. В каюту я зашел взволнованный. Селин внимательно посмотрел на меня.

— Слушай, ты не болен? Можно подумать, у тебя жар.

— Знаешь, — мечтательно сказал я, — сегодня впервые в жизни я физически ощутил, что такое бессмертие.

Селин молчал. Я подсел к столу, на котором были разбросаны гайки, болты, шестерни, и рассказал ему о Петрищеве, о взрыве.

— Да, — сказал Селин, задумчиво перебирая шестеренки. Помолчал и добавил: — Да! — Потом ударил себя по лбу: — Слушай! Тебе ж из музея звонили!

Я бросился к рубке дежурного по кораблю.

— Товарищ Шпилевой? — услышал я женский голос. — Это Мария Андреевна. Не могли бы вы прямо сейчас подъехать в музей? Если можно, пожалуйста, — не совсем радостным тоном закончила она.

Я доложил о звонке Скосыреву, и он приказал немедленно ехать.

Мария Андреевна встретила меня в директорском кабинете. Рядом с ней в кресле сидел невысокий тучный мужчина с маленькими глазками, над которыми нависали густые, неопределенного цвета брови. Я обратил внимание на его тяжелый взгляд.

— Дмитрий Гужва, — представился он, пожимая мне руку и глядя мимо меня.

Мария Андреевна кивнула в его сторону:

— Вот товарищ Гужва утверждает, что никакого подвига Матвей Петрищев не совершал.

— Как это не совершал?

— А вот так. Не знаю я никакого Петрищева.

— Товарищ Гужва служил в части, охранявшей склады, — пояснила Мария Андреевна.

— Служил, — подтвердил Гужва. — Мы охраняли тот самый арсенал. Когда фашист сунулся в Волногорск, мы эвакуировали все, что смогли, а что не смогли — взорвали, и никто при этом своей жизни, как здесь пишут, не отдавал.

— Ну, а Петрищев? — спросил я.

— Не было никакого Петрищева, — отрезал Гужва.

— Но боец, по фамилии Петрищев, служил в вашей части?

— Может и служил, а может, и нет. Разве всех упомнишь? Но если бы он совершил подвиг, мы бы об этом знали.

Я посмотрел на Марию Андреевну.

— Здесь что-то не так, — горячо возразила она. — Не может такого быть, чтобы подвига не было, а материал о нем был.

— Все может быть, — усмехнулся Гужва. — Теперь многие кричат: «Подвиг, подвиг!», а начни разбирать, выясняется — врут! Ну, бывайте здоровы!

— Позвольте, — остановил я его, — где же вы хотя бы живете?

— А зачем вам?

— Мы проверим все факты. Возможно, ваши сведения нам пригодятся.

— В совхозе «Первомайский», — охотно ответил Гужва, — двадцать три километра от Волногорска...

Я и Мария Андреевна, оставшись одни, долго смотрели друг на друга. На стене тикали старые, похожие на экспонат часы. Внезапно в них откинулась дверца, и выскочившая наружу кукушка прокуковала три раза.


НОВЫЕ ФАКТЫ И ПРЕЖНИЕ РЕЗУЛЬТАТЫ


Представьте себе узкую долину, окаймленную с двух сторон горами. Грунтовая дорога петляла по одному из склонов, и долину было видно как на ладони. Не долину, а сад. Казалось, деревья были густо припорошены снегом: это цвели яблони.

Мы ехали по аллее, образованной деревьями. Кроны могучих дубов сомкнулись над нами зеленой аркой, и солнце проникло через нее лишь тогда, когда дубы сменились пирамидальными тополями.

Машина вползла в очередной подъем, и мы увидели село Слободское, раскинувшееся на берегу горной речушки и представлявшее собой белоснежные хатки, беспорядочно разбросанные среди буйства зелени.

— Красота-то какая! — восхитился шофер.

Машина скатилась вниз, и мы въехали на сельскую улицу. Дело шло к полудню. Стояла тишина, лишь за заборами кое-где вяло кудахтали куры. Выскочившая из подворотни собака, бросилась, было, за нами, но тут же скрылась в пыли, стелящейся за машиной, словно дымовая завеса.

Остановившись у сельсовета, я вылез из машины и вошел в чистый, только что покрашенный коридор. Он был пуст, лишь где-то приглушенно стрекотала печатная машинка.

Я отыскал взглядом дверь с табличкой «Председатель сельсовета» и постучал.

— Входите, — прогудел мужской бас.

В кабинете сидели двое: высокий мужчина за столом, и другой, пониже ростом, в очках — напротив него.

— О-о! Флот в гости прибыл! — воскликнул высокий и вышел из-за стола. — Милости прошу к нашему шалашу. Садитесь. — Он пододвинул еще один стул. — Не по вопросу ли шефства? А то дети из нашей школы совсем загоняли, найди им морских шефов и все тут!

— Нет, я по другому делу.

— Это по какому же? — добродушно пробасил высокий, по всей видимости, председатель.

— Меня интересует жительница вашего села гражданка Петрищева.

— Антонина Павловна?!

— Да. Видимо, так ее зовут.

Председатель вздохнул.

— Опоздал ты, друг. Антонина Петрищева умерла два года назад.

Мы помолчали.

— А может, родственники какие остались? — не теряя надежды, спросил я.

— Нет, никого не осталось. А зачем они вам?

Я рассказал о докладе, музее.

— Ну, в этом деле мы вам поможем, — усмехнулся председатель. — Матвея Петрищева в нашем селе каждый знает.

— Выходит, он все-таки совершил подвиг?

— Конечно! Еще в годы войны Антонине прислали извещение: так, мол, и так, ваш сын, пал смертью храбрых….

Я подумал, что прямо сейчас, сию же минуту, узнаю не только о подвиге, но и о детстве Матвея, его жизни. Для меня это было крайне важно.

— Расскажите, пожалуйста, все, что вам известно, — достав блокнот и ручку, обратился я к председателю.

Он посмотрел на меня, потом на мужчину в очках, стоявшего рядом.

— Может, ты, Фрол Иванович, расскажешь? Я-то тогда еще подростком был...

Фрол Иванович поправив очки, откашлялся:

— А чего ж нет? Можно и рассказать.

Усевшись поудобнее он начал:

— Парень он был боевой. Еще в финскую организовал в нашем селе тимуровскую команду. Тем женщинам, у которых мужей на войну забрали, они крепко тогда помогали: то дров нарубят, то воды принесут. Учился Матвей тоже неплохо, учительница его даже в пример другим ставила, а как война началась, попросился он добровольцем на фронт, хотя ему тогда и восемнадцати не было. Направили его прямиком в Волногорск, и не знаю уж как, только скоро уже все знали, что Матвея Петрищева в армию забрали. А потом пришла похоронка...

Фрол Иванович кашлянул и посмотрел на меня поверх очков.

— Ну, а подвиг? — спросил я.

— О подвиге доподлинно ничего неизвестно. Знаем только, что Матвей погиб на боевом посту. Позже, правда, приезжал к Антонине кто-то и говорил, что парень, мол, взорвал некий склад вместе с фашистами.

Я поставил точку в блокноте и подумал, что хотя все эти данные сходятся с данными, собранными в музее, но полной ясности они не вносят. «Кто-то», «некий»...

Заметив на моем лице недовольство, председатель предложил:

— А давайте сходим в дом Петрищевых. Там теперь Нюра Пасивина с детьми живет. Может, какие-нибудь документы или фотографии от Антонины остались.

— Как же ее найти?

— А чего ее искать? — усмехнулся председатель. — Я сам тебя к ней сведу.

Он уже зачислил меня в шефы. Видно было, что хватка у него железная.

По дороге председатель знакомил меня с селом.

— Смотри, какую мы школу отгрохали? У вас такой нет!

Я похвалил школу. Пошли дальше.

— А здесь, на реке хотим построить электростанцию. Вы бы помогли нам электриками. На флоте электрики хорошие.

Я обещал переговорить с начальством, а председатель уже показывал мне новый клуб, питомник, сады. У меня возникло подозрение, что к Пасивиной он нарочно вел меня кружным путем, чтоб побольше показать местных достижений. Разумеется, мне хотелось скорее узнать что-нибудь о Петрищеве, но председатель с таким пылом рассказывал о своих делах, что я, увлекшись его красноречием, охотно осматривал все достопримечательности Слободского.

Мы подошли к белому домику за невысоким плетнем. Еще на улице нас увидел чумазый мальчишка с вылинявшими на солнце растрепанными волосами. Сверкая пятками, он бросился в глубину двора, откуда донесся его голос:

— Мама, дядя Игнат пришел.

— Дядя Игнат — это я, — пояснил председатель.

Навстречу вышла женщина с милым добрым лицом, на котором очень симпатично лучились едва заметные морщинки.

— Добрых гостей — просим в дом, — сказала женщина.

— Погоди, Нюра. Вот привел я к тебе флотского офицера…

— А какие у меня могут быть с ним дела? — засмущалась женщина.

— Разные. Например, не находила ли ты после смерти Антонины, когда въехала в дом, какие-нибудь документы о Матвее или фотографии?

— Были и документы и фотографии, — ответила Нюра. — Целая папка. Только на той неделе приезжал корреспондент из газеты и забрал все с собой.

Меня как будто кипятком ошпарили.

— Из какой газеты? — спросил я.

— Не знаю, — развела руками Нюра, — как будто из городской...

Заметив, что эта новость неприятно поразила меня, Нюра Пасивина сочувственно поинтересовалась:

— А вам они что, те документы, очень нужны были?

— Очень.

— А какой он из себя тот корреспондент? — нетерпеливо перебил председатель.

— Юркий такой, невысокий. Чернявый. Все в блокнот что-то записывал, а потом попросил разрешения взять папку и сказал, что скоро вернет.

Председатель укоризненно покачал головой:

— Ох, Нюра, Нюра! Что ж ты мне-то об этом не сказала? А теперь ищи ветра в поле. — Он виновато посмотрел на меня. — Видишь, брат, какие дела. Ну, ничего, фотографию я тебе найду. У нас в клубе, в красном уголке, есть портрет Матвея.

Мы попрощались с Нюрой и пошли к клубу. Вообще я хожу очень быстро, но, по правде сказать, за председателем не успевал. Очевидно, ему искренне хотелось помочь мне.

В клубе мы прошли через зал, потом по коридору к комнате, на двери которой висела табличка:


«Комната героев села Слободского».


Председатель открыл дверь, и прямо перед собой я увидел рамку с надписью «Матвей Петрищев». Но рамка была пуста. Председатель растерянно посмотрел на меня. Я и сам заметил, что фотографию сняли совсем недавно: на красном сукне остались такие же следы, как и в музее.


СРЕДИ ВОЛН


Фотографию Петрищева мы так и не нашли. Председатель ругался, сам обшарил все помещение клуба, лично расспросил заведующего, но... фотографии не было.

Я вернулся на корабль и рассказал обо всем Скосыреву. Тот внимательно выслушал меня, потом подошел к иллюминатору и, отодвинув шторку, долго смотрел на море.

— Ситуация! — наконец произнес он. — Ну, положим, папку с документами, мы отыщем в редакции, а вот почему именно теперь исчезли фотографии...

Я тоже выразил удивление:

— Причем, сразу из двух мест... Странное совпадение.

— Вот это мне и не нравится, — проговорил Скосырев. — И потом этот скептик... как его?

— Гужва.

— Вы, между прочим, тоже хороши! Разве так ищут? Незнакомый человек заявляет, что никакого Петрищева не было, а вы, не выяснив всех деталей, отпускаете его.

— У меня есть адрес Гужвы.

— И где же он проживает?

Я покопался в карманах и достал мятую бумажку:

— Вот. Совхоз «Первомайский».

— Непременно побывайте там. Поговорите с Гужвой и запишите все до мелочей, — посоветовал Скосырев таким тоном, которым обычно отдают приказы.

Когда я вышел из его каюты, загремели колокола громкого боя.

Боевая тревога!

В тот же миг застучали броневые крышки иллюминаторов, задребезжали трапы под ногами бегущих матросов, взревев моторами, развернулись артиллерийские башни. Корабль входил в район стрельб.

Я занял свое место по боевому расписанию и доложил о готовности. Мои подчиненные ждали указаний: сжав рукоятки наведения, замер наводчик; нетерпеливо поглядывал на меня заряжающий; словно для прыжка напрягся подносчик. Он стоял ближе всех ко мне, и я видел, как он волновался.

Коротко лязгнув, раскрылись крышки элеваторов, началась подача снарядов. Первый из них, подхваченный цепкими руками заряжающего, покорно лег в лоток досылателя.

Громкоговорители в это время передавали первые команды управляющего огнем:

— По цели слева тридцать!

Я посмотрел в визир и увидел цель — смутную расплывчатую точку, белевшую на задымленном горизонте. Это был брезентовый щит. Отсюда он выглядел как маленький светлый кружок, на самом же деле представлял собой немалое сооружение, похожее на небольшое судно с белыми полотнищами вместо надстроек.

Щелкнули досылатели, и снаряды влетели в казенники, как бильярдные шары в лузы. Через мгновение грянул залп, и они со свистом полетели к цели. Вокруг щита поднялись белые фонтаны взрывов, а в это время воздух уже кромсали все новые и новые выстрелы. Корабль вздрагивал, залп следовал за залпом, море возле щита кипело, как молоко.

Залп! Залп! Еще залп!

— Накрытие! — закричал я, увидев, что часть всплесков поднялась за щитом, а часть — перед ним.

Стрельба прекратилась. Вокруг стало непривычно тихо, лишь где-то скулила чайка да шуршала у форштевня вода…

Мы возбужденно смотрели друг на друга, пытаясь определить результаты стрельбы, для чего я открыл бронированные двери башни.

Корабль полным ходом шел к щиту. Вскоре по корабельной трансляции прозвучала команда:

— На шлюпку левого борта! Шлюпку к спуску!

Команда, как командира шлюпки, напрямую касалась меня, в связи с чем я быстро выбежал на шкафут и занял свое место. Провожать нас вышли почти все свободные от вахты члены экипажа: офицеры, старшины, матросы. Среди них был и Селин.

— Смотри, без пробоин не возвращайся, — пошутил он.

Корабль замедлил ход, и шлюпку аккуратно спустили в зеленоватую пенистую воду. Моряки на борту корабля подхватили ходовой конец, и шлюпка отчалила.

— Весла на воду! — скомандовал я.

Весла одновременно врезались в упругую волну, и вскоре мы подошли к щиту. Всем не терпелось поскорее выскочить на него и лично пощупать дырки в полотнищах, но я оставил двух гребцов в шлюпке: мало ли что может случиться в море.

Прямых попаданий было много. Моряки рассыпались по щиту и радостно кричали друг другу:

— Смотри-ка!.. Еще одно!.. И еще!..

Я достал блокнот и стал заносить на схему места пробоин. Это необходимо было сделать для проведения качественного анализа стрельб. Радость переполняла меня: у нас опять были отличные результаты. О нашем корабле и так говорили на всем флоте, а тут новый успех.

— Товарищ лейтенант, нам семафорят! — вдруг доложил матрос Сухоруков.

С корабля, качавшегося на волнах кабельтовых в десяти от щита, передавали:


«Немедленно возвращайтесь».


Я оглянулся и все понял: с запада на нас надвигался шквал. Низко над морем простирались темные тучи, а следом за ними уже накатывали белые шеренги волн.

— Немедленно в шлюпку! — закричал я.

Мы заняли места, быстро отдав концы, оттолкнулись от щита, но было поздно. Волны рванули шлюпку, ветер стеганул нам по лицам, а на наши головы хлынул ливень. Сплошные потоки воды скрыли от нас и корабль, и щит, на котором с грохотом, похожим на артиллерийскую канонаду, стали лопаться полотнища.

Я навалился на румпель и развернул шлюпку обратно к щиту. Едва мы выскочили на него, как шлюпку нашу подняло волной и со всего маху бросило на стальной корпус. Раздался треск. Чтобы нас не смыло, мы прижались к массивным стойкам для полотнищ. Ветер усиливался, нас начало кидать и крутить.

В довершение раздался резкий лязг металла, который подтвердил наши худшие опасения: лопнул стальной трос, связывавший щит с транспортирующим его буксиром. Щит, на котором остались шесть гребцов и я, завертело и понесло.

Полотнищ, сорванных ветром, уже не было. Ползком, цепляясь за настил, крючья, обрывки концов, я перебирался от стойки к стойке, помогая товарищам закрепиться. Так мы и стояли, привязанные к ним.

Между тем стемнело. Волны стали крупнее, а их белые шапки в сумерках фосфоресцировали таинственным и холодным светом. Я понимал, что пока не утихнет ветер, снять нас отсюда будет невозможно. Шторм же не унимался. Море стонало и шипело, бешено швыряя нас из стороны в сторону и увлекая неизвестно куда.

Внезапно ветер стих, из-за туч выглянул месяц, бледные, призрачные тени скользнули по морю.

— Курево есть у кого? — хрипло спросил Сухоруков.

Но сигареты у всех были мокрые, и закурить нам не удалось.

Мы изо всех сил вглядывались в темень, но разглядеть что-либо вокруг было невозможно.

— Продолжать наблюдение, — приказал я. — Кто заметит огни корабля — докладывать немедленно!

Прошло около часа. Серебристые лунные пятна на поверхности моря становились все шире, облака редели.

— Слышу стук мотора, — доложил вдруг Свириденко. Он служил телефонистом, и слух у него был отменный.

Мы замерли. Действительно, где недалеко работал двигатель. Может быть, с корабля за нами послали баркас? Все вскочили на ноги и стали кричать:

— Ого-го-го!

Сначала кричали вразнобой, затем вместе, по команде. Наши крики неслись над морем и терялись среди лунных бликов и смутных теней. Неожиданно месяц, выплывший из-за туч, осветил шлюпку, проходившую мимо совсем близко от нас. В ней четко выделялась человеческая фигура

— Эй, на шлюпке! — закричали мы. — Сюда! Мы здесь!

Но человек не спешил нам на помощь. Он оглянулся, заметил нас и, вместо того, чтобы идти в нашу сторону, развернул шлюпку, направив ее в противоположном направлении.

— Давай сюда! Эге-эй-эй!

Но шлюпка удалялась. Вскоре шум мотора затих.

Мы были разочарованы.

— Похоже, он нас не услышал... — тихо предположил кто-то.

— Вряд ли! — возразили ему. — Шлюпка была совсем рядом.

Нас сняли со щита только на рассвете. Солнце к тому времени еще не взошло, но горизонт уже медленно наливался киноварью.

Я доложил командиру корабля о результатах стрельб, о приключениях, произошедших с нами, не забыв упомянуть о странной шлюпке, непонятным образом оказавшейся далеко в открытом море.

Мог ли я тогда подумать, что и эта шлюпка, и ее пассажир будут иметь самое непосредственное отношение и ко мне, и к докладу о Матвее Петрищева, который я готовил?


ПАРАДОКСЫ


За последнюю неделю мне предстояла еще одна поездка. На этот раз в совхоз «Первомайский», где я должен был встретиться с Гужвой и расспросить его поподробнее.

Моросил мелкий дождик, умытая зелень радостно шелестела листьями. Глядя на далекие синие горы, я размышлял, но мысли мои были нерадостными.

Сегодня Галка вместе со знакомыми отправлялась в долгожданное путешествие. Отправлялась одна, без меня, поскольку доклад мой из-за отсутствия материала откладывался на неопределенный срок.

— Ты какой-то ненормальный, — твердила Галка. — Представляешь, в какое дурацкое положение ты меня поставил?

Я изобразил искреннее недоумение.

— Не притворяйся ребенком. Я надоедала знакомым, уговаривала их взять нас с собой, и вот теперь, когда надо ехать...

— Но я должен...

— Ничего ты не должен... Поиском материала можно заняться и после отпуска!

Я промолчал. Если бы я начал рассказывать Галке о великих путешественниках или ученых, она бы наверняка сказала мне что-нибудь едкое. Но дело не в этом. Я не был великим исследователем, но в душе у меня вспыхнула такая страсть к изысканиям, которая, несомненно, пылала в груди и у них.

Галка отвернулась, подняла брови и прошептала:

— Ты как хочешь, а я поеду.

— Поезжай, — быстро согласился я. — Ты непременно должна это сделать.

Она резко повернулась и вскочила в подъехавший автобус. Впервые за полтора года знакомства мы поссорились, и вот я еду на встречу с Гужвой, а Галка в совсем другую сторону…

Совхоз «Первомайский» раскинулся в бескрайней степи, на ровном, как стол, месте. К тому времени, как такси, в котором я ехал, подъезжало к нему, дождь уже кончился, и простиравшийся вокруг изумрудный ковер играл изумительными солнечными красками.

Мы вкатили на широкую, как городской проспект, улицу и остановились у крайнего дома. Увидев женщину, работавшую на огороде, я открыл дверцу машины и спросил, где живет Дмитрий Гужва.

Подойдя к забору и поправив, платок, она охотно пояснила:

— Здесь, недалеко. Доедете до колодца, повернете направо. В третьем доме от поворота он и живет.

Мы направились по указанному адресу.

Подъехав, я долго стучал в калитку, пока на аллее небольшого палисадника не появился высокий мужчина в белой вышитой рубашке.

— Заходите, — произнес он, — калитка не заперта.

— Простите, я хотел бы видеть Дмитрия Гужву.

— Слушаю вас, — проговорил мужчина.

— Вы — Гужва?

— Да.

— Но… мне нужен другой Гужва.

— Другого у нас нет, — усмехнулся мужчина.

Я был озадачен.

— Но это же совхоз «Первомайский»?

— Именно так.

— Скажите, а у вас в совхозе, не проживает ли другой Дмитрий Гужва?

— Нет, только я один, — ответил мужчина.

— Но, может быть, есть другой совхоз «Первомайский»? — спросил я с надеждой.

— Да что вы! — усмехнулся мужчина.

Пришлось извиниться и вернуться ни с чем. Дорогой я думал: зачем человеку, представившемуся Гужвой, утверждать, что Петрищев не совершал подвиг? Ответа я не находил.

Мы приехали в Волногорск, на его улицах в этот час было людно. Машина проехала мимо дома, в котором жила Галка, и мне стало тоскливо: сегодня была суббота, и я мог бы с ней встретиться.

Вдруг в толпе я увидел мужчину, выдававшего себя за Гужву.

— Остановите, пожалуйста! — крикнул я шоферу. Машина затормозила, и я, расплатившись, выскочил на тротуар.

«Гужва» переходил улицу.

— Товарищ Гужва! — замахал я рукой.

Услышав оклик, тот растерянно посмотрел в мою сторону, затем постарался скрыться в толпе.

Пока я переходил на другую сторону, Гужва исчез, будто сквозь землю провалился. Я заглянул в магазин «Культтовары», но и там его не было. На выходе меня окликнули:

— Товарищ Шпилевой!

Я обернулся и увидел директора музея. В тех же парусиновых штанах и шляпе, он пожал мою руку обеими своими.

— А я вас сразу узнал, — радушно улыбался он. — Вот, думаю, и свиделся с давним знакомым.

— Какой же я вам знакомый? Я даже фамилии вашей не знаю.

— Михаил Сергеевич Трубников. Не помните?

— Почему же не помню. Раньше вы работали директором краеведческого музея, — нехотя ответил я.

— Верно. Ну вот, теперь вы знаете и мою фамилию, — произнес директор тоном пастора, отпускающего грехи прихожанам. — А то, понимаешь, поспособствовали, так сказать, моему снятию с должности и фамилии, простите, не спросили.

Я почувствовал себя неловко. Увидев мое смущение, Трубников успокоил:

— Не волнуйтесь, никаких обид. Я уже устроился на другую работу. — Он взял меня под руку. — Честно говоря, я даже рад, что ушел из музея. Знаете, чтобы там работать, нужны призвание и душевный интерес, а мне бы какое-нибудь живое дело!..

Трубников принялся разглагольствовать, и я не знал, как от него отделаться.

— А вас, товарищ Шпилевой, я одобряю, — с жаром продолжал он. — Ведь сколько посетителей в музее побывало — не перечесть. Все видели и пыль, и грязь, и запустение, но только вы обратили на это внимание и приняли действенные меры.

Я попытался свернуть в сторону, но Трубников крепко схватил меня за руку:

— Куда же вы? Пойдемте-ка лучше по кружечке пивка опрокинем.

Я отказался, но Трубников чуть ли не силой подвел меня к ларьку.

— Парочку для начала, — сказал он продавщице.

— Пожалуйста, — весело ответила та и стала ополаскивать кружки.

Я посмотрел на продавщицу и поразился ее красоте. Веселая улыбка на нежно-белом лице, черные, гладко зачесанные волосы, собранные в тугой узел на затылке, высокая шея. Длинные с узким разрезом глаза, прикрытые густыми ресницами, придавали ее лицу восточное выражение, но наиболее примечательными были две глубокие ямочки на щеках. Казалось, что девушка все время улыбалась.

Блеснув белыми зубами, она подала мне кружку. Я взял пиво и в тот же миг почувствовал толчок в спину. Позади меня стоял здоровенный бугай в спортивной куртке с широким красным лицом и мрачным взглядом.

— Ты что, один, что ль, в очереди стоишь? — спросил он.

— В чем дело?

— А ни в чем! Думаешь, коль погоны нацепил, так я тебе отчет давать должен?

— А повежливее?..

— Я тебе покажу повежливее! — И в тот же миг я почувствовал удар кружкой по голове.

Продавщица охнула: по моему лицу стекали пивная пена и кровь. Сразу собралась толпа. Бугай исчез, а из толпы кто-то крикнул:

— Офицер, а хулиганит!

— Ай-ай-ай, как нехорошо получилось! — причитал Трубников, вытирая платком мое лицо. — Вот незадача.

В этот момент люди расступились, и ко мне подошел патруль.

— Ваши документы, — строго обратился капитан-лейтенант, поправив красную повязку на рукаве.

Я подал удостоверение. Капитан-лейтенант пролистнул его и положил в карман.

— Пройдемте в машину.

— Он не виноват! — вступился, было, Трубников.

— В комендатуре разберемся, — сухо ответил начальник патруля. — К тому же, ему нужна медицинская помощь.

Я пошел к машине и тут увидел Галку, выглядывавшую из окна светло-зеленой «Волги». Это была та самая «Волга», на которой мы собирались ехать на отдых. На Галкином лице был заметен испуг и удивление.

— Вадим, что с тобой?

Я молчал.

Капитан-лейтенант распахнул дверцу, я плюхнулся на сиденье патрульной машины, и мы поехали в комендатуру. Пока врач перевязывал мне голову, капитан-лейтенант докладывал дежурному:

— Вот. Пьяный дебош в общественном месте.

— Это неправда, — возразил я.

— Помолчите, — попросил врач, — у вас еще будет возможность оправдаться.

Пришел комендант, высокий, статный подполковник, и посмотрел на меня с укором.

— Как же так получилось?

Я объяснил.

— Выходит, подошел посторонний гражданин и ударил вас кружкой по голове?

— Да, — ответил я и понял, что мой ответ выглядит неубедительным.

Комендант позвонил по телефону и приказал кому-то:

— Расспросите продавщицу. Она должна была все видеть.

Подполковник уехал. Вернулся он часа через два вместе со Скосыревым — дело, похоже, принимало серьезный оборот.

Скосырев строго посмотрел на меня:

— Да-а. Этого я от вас не ожидал...

— Но... — попытался возразить я.

— Никаких но… В сложившейся ситуации я вынужден отстранить вас от выполнения задания, — перебил капитан третьего ранга. — Нельзя допустить, чтобы человек, ведущий себя легкомысленно, занимался розыском материалов о герое. Тем более теперь, когда это напрямую касается государственных интересов.

Поначалу я не совсем понял его последнюю фразу. Причем здесь государственные интересы? Но я тогда не знал, что Скосырев побывал в редакции волногорской газеты и выяснил, что никакого корреспондента в Слободское они не посылали и, следовательно, папка с документами о Петрищеве попала в неизвестные руки. Капитан третьего ранга отправился в Комитет госбезопасности, где его внимательно выслушали и не оставили без внимания его сообщение.

Надев на забинтованную голову фуражку и неуклюже козырнув, я вышел на улицу. В свете матовых фонарей ярко зеленела листва деревьев, мимо неслышно проплывали машины, в бухте басовито гудел буксир. Я посмотрел через дорогу и увидел на тротуаре Галку. Подперев кулачками подбородок, она сидела на чемодане.

— Галка! — обрадовался я. — Ты не уехала?

— Нет, конечно, — покачала головой она. — Разве ж я могла?

Мне стало жарко. Я расстегнул воротник и бросился целовать ее, попутно признавшись:

— Представляешь, Скосырев отстранил меня от поисков.

— Вот видишь... — упрекнула она меня.

Я промолчал. Что я мог ей ответить?


ИЗ ВОЛНОГОРСКА И ОБРАТНО


Через два дня мне дали отпуск. Не сказать, чтоб я слишком обрадовался: на душе у меня было неспокойно, но Галка подбодрила меня, и вот теперь у себя дома я упаковывал рюкзак. Галка сидела рядом, наблюдая за тем, как я суечусь, и время от времени бросала язвительные замечания.

Наконец мы собрались в путешествие, только теперь уже не на «Волге». Сначала мы планировали плыть на «Ракете», а потом отправиться пешком через горный хребет к высокогорному озеру. Я начертил на карте маршрут, и мы долго спорили, обсуждая его.

— Руководство экспедицией беру на себя, — сказал я Галке.

— Что ж, переживем как-нибудь, — ответила она обиженно и, не выдержав, рассмеялась. Потом закружилась по комнате, напевая: — Мы путешественники... Путешественники... Тра-ля-ля-ля-ля!

Я еле остановил ее:

— Подожди, я еще не все тебе сказал.

— Слушаю, мой адмирал!

— Только дай слово, что не обидишься.

Почувствовав, что я хочу сказать что-то важное, Галка притихла и обеспокоенно глянула на меня. Я, словно бросившись в омут, выпалил:

— Вообще не знаю, как признаются в любви, но я прошу тебя... чтобы мы... чтобы ты... вышла за меня... и мы были бы вместе вечно...

Галка молчала.

— Ты сердишься? — спросил я, злясь на себя.

— Нет, — тихо ответила Галка, — но у меня ведь масса недостатков. Даже серьезной быть не могу…

Я облегченно вздохнул.

— Это не страшно, у меня их еще больше. Будем перевоспитываться вместе.

Галка засмеялась:

— Хочу перевоспитываться!

— Ура! — с радостью воскликнул я. — Сейчас же бегу за шампанским.

Я летел, перепрыгивая через три ступеньки, в гастрономе встал в очередь, и время, как будто, остановилось. Наконец, я купил все что нужно и вернулся обратно.

Галка ждала меня, но за прошедшее время лицо ее почему-то стало грустным.

— Что с тобой?

— Ничего.

Я налил в бокалы шампанского.

— За наше счастье, родная!

— Да... — шепотом сказала Галка и заплакала.

Я тщетно допытывался, что с ней произошло. Галка упорно молчала, но я-то видел, что настроение ее изменилось, и даже потом, когда мы были на теплоходе, ей было не по себе.

Теплоход летел по зеркалу воды. За круглыми, как у легендарного Наутилуса, иллюминаторами открывались чудесные виды — один лучше другого.

Берег, поначалу плоский и пологий, постепенно уходил в море и заканчивался мысом, в верхней точке которого возвышался маяк. Казалось, он венчал собой границу двух стихий: моря и суши. Перед ним открывалась бесконечная, бескрайняя синева, позади — безграничная зеленая степь, плавно переходящая в гряды холмов, а затем в горы. Своими вершинами они вспарывали небо, а в море заходили отвесными скалами.

— Ты посмотри, какая красота! — тормошил я Галку, но она лишь вяло кивала головой.

Что же произошло? Этот вопрос не давал мне покоя. Может быть, она жалеет, что согласилась стать моей женой? Я напрямую спросил ее об этом, но она покачала головой:

— Что ты, Вадим. Конечно, нет.

Внезапно пошел дождь, и теплоход стал похож на гигантскую подводную лодку: вода была и сверху, и снизу, и сбоку. Потоки ливня окутали нас, четкие очертания горных вершин стерлись и растаяли в мокрой дали. Дождь хлестал минут пять, не больше, и вдруг перестал. Облака исчезли, словно испарились, воздух стал прозрачным, открылся горизонт — ровный и четкий, словно кто-то приложил линейку и прочертил тонкую, ровную линию. Вдали над горизонтом еще висела темная бесформенная туча, из которой стеной шла сизая полоса дождя, но сквозь свинцовую хмарь кое-где уже проступали яркие лучи солнца.

Тем временем теплоход, заложив крутой вираж, причалил в небольшой, но очень уютной бухте, где мы сошли на берег. В буфете на пристани я купил десятка два пышных, румяных пирожков, но Галка не притронулась к ним, и мне пришлось расправиться с ними одному. Вместо этого, сбросив босоножки, Галка забрела в прозрачную воду, а я, насытившись, забавлялся тем, что бросал камешки в воду.

Рядом по пляжу с палками наперевес бегали мальчишки. Судя по раздававшимся «пулеметным очередям», а также залихватским крикам «ура», они азартно играли в войну. Потом они что-то не поделили и, подняв шум, бросились друг на друга, словно петухи. Во избежание кровопролития мне пришлось вмешаться и, схватив двух особо рьяных драчунов, развести их в стороны.

— Что же вы делаете? — пристыдил я их. — Разве можно решать конфликты с помощью кулаков?

Они закричали одновременно:

— А чего он лезет?.. А ты чего!

— Э-э, так не пойдет. Ну-ка давайте по одному. Что случилось?

Истина выяснилась не сразу. Оказывается некий Федя — мальчик с облупленным носом — при игре в Александра Матросова поступил «нечестно». В соответствии с правилами Матросовым должны были быть все по очереди, но Федя умудрился уже четыре раза закрыть амбразуру грудью, а остальные только по два. Да, это была вопиющая несправедливость, и я объяснил, что амбразуру должны закрывать все поровну.

— Вот видишь, видишь!.. — загудели удовлетворенные голоса.

И мальчишки с воинственными криками побежали по пляжу.

— Ну что там? — спросила Галка.

— Да вот, играют в Александра Матросова. Не поделили, кто следующий будет амбразуру грудью закрывать.

Мои слова подействовали на нее неожиданным образом. Лицо у Галки стало виноватым, и она сказала:

— Вадим, я должна тебе признаться... Когда ты бегал за шампанским, приходил Скосырев...

— Скосырев?!

— Да. Он сказал, что в инциденте возле ларька ты не виноват, и что ты очень нужен для прояснения одного очень важного дела.

— И что ты ему ответила?..

Галка всхлипнула:

— Сказала, что ты уже уехал.

— Зачем же ты соврала?..

— Я боялась, что ты снова уйдешь с ним и... и... мы опять никуда не поедем...

— Ну, знаешь! — сказал я резко. — За такие вещи...

Я не сказал, что бывает «за такие вещи» и, схватив рюкзак, ринулся в сторону дороги. В голове была лишь одна мысль: «В Волногорск! Немедленно!»

Мне повезло остановить грузовую машину, которая как раз шла в город. Молодой шофер согласился подвезти меня. «Если сквозняков не боишься, лезь в кузов», — предложил он. Я согласился и, усмехнувшись, вспомнил пословицу: «Назвался груздем, полезай в кузов».

Устроившись у борта, я немного успокоился и, призадумавшись, пожалел, что так круто обошелся с Галкой, но вернуться к ней я уже не мог — я должен был увидеть Скосырева.

В Волногорск мы приехали затемно, но, несмотря на это, я немедленно пошел к капитану третьего ранга. Увидев меня, он обрадовался:

— А-а! Ну, вот и пропащий. А вас уже по всей области ищут, вовремя вы прибыли.

Одевшись, он повел меня к троллейбусной остановке.

— Куда мы едем? — спросил я.

— Увидите, — лаконично ответил Скосырев.

Мы вышли из троллейбуса на Якорной площади и направились к серому зданию, на входе в которое висела табличка:


«Управление государственной безопасности».


Я удивленно посмотрел на заместителя командира по политчасти. Он улыбнулся и, взявшись за дверную ручку, пригласил:

— Прошу.

По тому, как быстро нам выдали пропуска, я понял, что нас ждали. Пройдя мимо дежурного, мы поднялись на второй этаж, и Скосырев постучал в дверь, обитую черным дерматином.

— Войдите, — раздалось в ответ.

В комнате с широкими окнами за небольшим письменным столом сидел мужчина с волевым лицом в светлом сером костюме. Поднявшись навстречу, он подал мне руку и коротко представился:

— Танюшин.

Со Скосыревым они, видимо, были знакомы, потому что ему он своей фамилии не назвал.

Мы сели за стол. Танюшин отложил пачку бумаг и внимательно посмотрел на меня:

— Товарищ Шпилевой! Мы пригласили вас по очень важному делу.

Лицо его смягчилось и стало, как будто, давно и хорошо знакомым. Скованность моя постепенно проходила.

— Скажите, что вы можете сообщить по поводу этой радиограммы? — Танюшин подал мне лист бумаги.

Я пробежал по нему глазами и понял, что это донесение командира нашего корабля о шлюпке, замеченной нами со щита. В нем также сообщались примерные координаты и то, что из шлюпки нам не ответили.

— Да, это правда. Шлюпку видели все — и я, и мои товарищи.

— В котором часу?

— Около четырех.

— А вы уверены, что в шлюпке были люди? — спросил Танюшин.

— Конечно, там был один человек. Нам даже показалось, что он слышал наши крики.

Побарабанив пальцами по столу, Танюшин встал и подошел к карте, завешенной темной шторкой.

— Итак, вы заметили шлюпку примерно здесь?

— Да, — ответил я, тоже подойдя к карте.

— Не помните, каким был в тот момент ветер?

— Балла три-четыре. В четыре часа он уже начал стихать и дул от норд-веста.

— А течение?

— Здесь оно холодное. По часовой стрелке скорость была узла два. Ветер, конечно, мог сбить скорость, но не думаю, что сильно.

— Вы хорошо помните обстановку.

— Еще бы. Мне периодически приходится нести вахту, — ответил я, — а вахтенный должен знать, что происходит вокруг. Тем более, что наш корабль бывает в этом районе довольно часто.

Танюшин подошел к столу и достал из ящика логарифмическую линейку. Быстро и ловко что-то вычислив, он прочертил на карте линию, уткнув ее в край берега:

— Учитывая курс, скорость ветра и течения, можно предположить, что шлюпка шла в направлении бухты Прозрачной.

— Похоже, что так… Да, вы точно все рассчитали.

Танюшин усмехнулся:

— Я хоть и не вахтенный офицер, но этим премудростям тоже когда-то обучался.

Я еще раз посмотрел на карту. Бухту Прозрачную я знал довольно хорошо. Вода в ней почти всегда была кристально чистой, с утеса, как сквозь стекло, можно было разглядеть водоросли и даже рыбу.

— Завтра утром я поеду туда, — сказал Танюшин. — Вам необходимо будет поехать со мной. Не возражаете?

— Нет, конечно. Но что я там буду делать?

— Скажите, вы смогли бы опознать ту шлюпку?

Я немного подумал и покачал головой:

— Вряд ли. Все-таки ночь была, шторм...

— Несмотря на это, если мы ее найдем, вы должны будете осмотреть ее, — сказал Танюшин и сел за стол. — А сейчас поговорим о другом, но я должен предупредить вас заранее: все, о чем здесь будет сказано, должно остаться между нами.

— Что ж я не понимаю?

— Мой долг — предупредить, — сухо отрезал Танюшин. — Проанализировав с товарищем Скосыревым ход вашей работы, или, как вы ее называете...

— Диссертации, — усмехнулся Скосырев.

— Пусть так. Мы пришли к выводу, что сбор материала для вашего доклада каким-то образом совпал с непонятной деятельностью неизвестных нам лиц. Посудите сами! Вы ищете фотографию Петрищева, а она все время ускользает из ваших рук. Вы пытаетесь собрать документы, а они исчезают в неизвестном направлении…

Мне пришлось перебить Танюшина:

— Более того, я встретил свидетеля взрыва на складах, некоего Гужву, но он тоже оказался не свидетелем и не Гужвой, а вообще непонятно кем.

— Вот как? — заинтересовался Танюшин. — Может, это просто череда случайностей?

Я пожал плечами. У меня возникли смутные подозрения, но я никак не мог сопоставить все факты, чтобы сделать однозначный вывод.

Не дождавшись моего ответа, Танюшин продолжил:

— Возможно, это были случайности, если бы не несколько важных обстоятельств. Во-первых, в Волногорске никогда не было никаких складов с боеприпасами...

Я готов был услышать все, что угодно, но только не это. Новость поразила меня, и поразила, признаться, неприятно.

Танюшин заметил мое разочарование:

— Вы только не волнуйтесь. Возможно, подвиг все-таки был, но взорвали при этом не склады с боеприпасами, а совершенно секретную лабораторию профессора Иващенко, в которой проводились опыты, связанные с производством ракетного топлива... — Танюшин встал и прошелся по кабинету. — Профессор и теперь работает в данной области, правда уже не в Волногорске. Есть сведения, что разведка одного из иностранных государств заинтересовалась его деятельностью, о чем нас специально предупредили из центра.

Танюшин подошел к капитану третьего ранга:

— И вот приходит к нам товарищ Скосырев и сообщает о странных вещах, с которыми вам пришлось столкнуться при розыске материалов о Петрищеве. Предполагается, что Петрищев взорвал лабораторию, которой руководил Иващенко, и теперь именно работой Иващенко интересуется иностранная разведка.

Я попытался представить себе, как можно узнать о секретах Иващенко с помощью материалов о Матвее Петрищеве, но ничего путного в голову не приходило.

— Наверное, все-таки никакого Петрищева не было, — сказал я.

— Не торопитесь. Давайте лучше рассмотрим факты.

Мы придвинулись к столу, и я подробно рассказал о своих злоключениях. Танюшин периодически перебивал меня, его интересовали, на мой взгляд, совсем уж незначительные детали. Как был одет Гужва? Какой он имел вид? Как вела себя Мария Андреевна, когда я обнаружил пропажу документов? Что говорил председатель Слободского сельсовета заведующему клубом?

Потом он и вовсе добил меня.

— Не могли бы вы подробно описать внешность того парня, который ударил вас кружкой по голове?

— А какое отношение это может иметь к Петрищеву? — вполне искренне удивился я. Вспоминать об инциденте мне было неприятно.

— Возможно, самое прямое, — сказал Танюшин. — И вы должны это понимать.

Я описал парня: красное широкое лицо, бычья шея. Одет в серую спортивную куртку на молнии. Хриплый голос. Кажется, был навеселе.

— Он стоял за вами один? — спросил Танюшин.

— Вроде бы.

— А не заметили ли вы в его поведении, жестах что-нибудь необычное, приметное?

Я подумал.

— Когда он говорил со мной, лицо его было повернуто чуть в сторону, а глаза смотрели на меня.

Мы пробыли у Танюшина больше двух часов. Прощаясь, он напутствовал:

— Материалы о Петрищева собирайте, но помните: вы теперь участник крупной и, возможно, опасной игры.

Когда мы спускались по лестнице, Скосырев заметил:

— Да. Похоже, диссертация вам досталась не из легких.

— Похоже, — согласился я, чувствуя, как в душе рождается тревожное ощущение, словно кто-то натянул внутри тонкую стальную проволоку.


В БУХТЕ ПРОЗРАЧНОЙ


В бухту Прозрачную мы приехали вместе со Скосыревым и Танюшиным. Там нас уже ожидала машина — юркий зеленый газик, возле которого стояли трое мужчин: один в пограничной форме и двое в штатском.

Еще в дороге Танюшин спросил меня, как идут дела. Я ответил, что пока ничего нового. Звонила Мария Андреевна, просила зайти.

— Зайдите сегодня же, — приказал Танюшин.

Я пообещал.

Когда мы подъехали к бухте, один из штатских подошел к Танюшину и доложил:

— Товарищ полковник, по вашему приказанию берег осмотрен, шлюпка найдена.

— Получается, ваше предположение подтвердилось.

— Да, но та ли это шлюпка? — спросил штатский. Как позже выяснилось, это был заместитель Танюшина — капитан Костин.

«Оказывается, Танюшин полковник», — подумал я. Это было неожиданно — он казался совсем молодым.

Пока Танюшин разговаривал с подчиненными, я рассматривал море, которое было спокойным и идеально гладким. Белесые облака, поправляя пенистые прически, игриво отражались в его полированной поверхности. Солнце немилосердно пекло, природа безмолвствовала. Я подошел к краю обрыва и посмотрел вниз. Вода была такой прозрачной, что сквозь ее толщу просматривалось дно, на котором темнели зеленые камни, желтели россыпи песка и качались густые заросли водорослей. Меж камней шныряли смутные тени — там шла своя, подводная жизнь. Я сел на зеленую, еще не высохшую траву и глубоко вздохнул. Хорошо!

Сбоку что-то зашуршало. Скосив глаза, я увидел маленькую ящерку с зеленой спинкой и хвостом, которая, припав к земле, с интересом наблюдала за мной блестящими глазками. Широко раскрыв рот, она тяжело дышала, раздувая, как меха, белое брюшко. Все ее пружинистое тело было настороженно, казалось, дыхни посильнее, и она вдруг исчезнет в расселине скалы. Так и вышло. Когда Скосырев позвал меня, ящерица, вильнув хвостом, пропала так же стремительно, как и появилась.

Мы вместе стали спускаться по тропе, оставив у машин только водителей.

Спускались долго: обрыв был крутой, а тропа — узкой и извилистой. Время от времени она совсем пропадала, и тогда приходилось пробираться наугад, цепляясь за острые выступы скал и ветки колючего кустарника. Зато по берегу идти стало легче, заросли кончились, а под ногами приятно захрустел крупный янтарный песок. Я нагнулся и поднял камень, лежащий метрах в трех от воды. Из-под него метнулись врассыпную мелкие крабы. Я поднял еще один и еще — крабы были везде.

Наконец за выступом скалы мы увидели шлюпку, возле которой прохаживался часовой. Подойдя вплотную, мы осмотрели ее и убедились, что она была изготовлена из синтетического материала. Небольшая, легкая, с выдвижным килем она, вероятно, вполне устойчиво держалась на воде. Небольшой мотор, работавший от аккумуляторных батарей, давал возможность делать на ней длительные переходы.

Капитан меж тем докладывал Танюшину:

— Шлюпка была затоплена метрах в тридцати от берега. Дозорные Сигбатулин и Телешов в шесть часов тридцать минут утра осмотрели берег и, не найдя ничего подозрительного, поднялись наверх. Получив ваше предупреждение и действуя согласно инструкции, они сверху осмотрели дно бухты и заметили затопленную шлюпку.

— Может, ее захлестнуло волной, и она утонула? — перебил Танюшин.

— Никак нет, — возразил капитан. — Ее затопили умышленно. Вот смотрите. — Капитан нагнулся и показал отверстие с резьбой: — Сюда ввинчивается пробка. Как видите, ее выкрутили, и вода свободно попала внутрь.

— Ну, а берег вы обследовали? — спросил Танюшин.

— Так точно. Самым тщательным образом. Нарушитель здесь не высаживался.

— Где же он тогда мог высадиться?

— Наиболее вероятное место — рыбацкий поселок Скалистое в трех милях отсюда. Там рядом шоссейная дорога.

— Та-ак, — протянул Танюшин и, обратившись к другому штатскому, добавил: — Можете пока приступать.

Спутники Танюшина достали из чемоданчиков какие-то приборы и начали измерять и фотографировать шлюпку.

Полковник взглянул на меня:

— Ну а вы что вы скажете, товарищ Шпилевой?

Я ждал этого вопроса и поэтому тщательно изучил шлюпку, но, откровенно говоря, определенного ответа дать не мог.

— Вроде она, а вроде и не она, товарищ полковник.

Танюшин нетерпеливо потер руки.

— А точнее?

Я отошел метров на пять в сторону.

— Нет, не уверен.

Танюшин испытывающе взглянул на меня и вдруг спросил:

— А на каком примерно расстоянии вы ее тогда видели?

И тут меня осенило.

— Пусть кто-нибудь сядет в шлюпку, — попросил я полковника.

Отбежав метров на двести, я обернулся и понял — это была она. Я обратил внимание на характерную обводку и на положение человека. Все, абсолютно все совпадало. Картина представлялась настолько четкой, что мне даже показалось, будто я стою на щите.

— Это та самая шлюпка, — сказал я Танюшину.

На обратном пути у нас несколько раз проверяли документы. Кроме того, я увидел пограничников с собаками, прочесывавших местность. Вероятно, этот участок был оцеплен.

При въезде в город нас догнал мотоциклист.

— В районе поселка Скалистое обнаружен водолазный костюм, — доложил он вполголоса.

Полковник вышел из машины:

— Дальше езжайте без меня. Я возвращаюсь.

Он подошел ко мне и сказал:

— Учтите, товарищ Шпилевой. Сейчас вы находитесь на переднем крае невидимого сражения. Чем больше вы соберете данных о Петрищеве, тем лучше. Но будьте при этом осторожны и благоразумны.

Я решил немедленно ехать к Марии Андреевне и пригласил с собой Скосырева, но у того было свое задание — систематизировать сведения о Гужве.

В музее меня встретила молоденькая девушка.

— Директора сейчас нет, — сказала она, — подождите, если не торопитесь.

— А вы кто? — спросил я ее.

Она слегка покраснела и с вызовом ответила:

— Научный сотрудник.

Я прошел по залам музея и увидел довольно большие изменения: экспонаты были размещены в определенном порядке; появились пояснительные надписи и указатели; на стенде, посвященном Петрищеву, белел текст, который в свое время я уже читал. Везде было чисто и уютно.

Вскоре появилась Мария Андреевна. Она выглядела оживленной, помолодевшей.

— Ни за что не угадаете, где я сегодня была.

— Где же?

— В Слободском! — торжественно сказала Мария Андреевна.

— В Слободско-ом?

— Да. Между прочим, многие вам привет передавали: председатель, Нюра Пасивина. Благодарят за шефов: ваш товарищ Селин имеет там огромный успех.

Я удивился:

— Неужели меня еще помнят?

— Конечно! После вашего отъезда в селе закипела бурная деятельность по розыску материалов о Матвее Петрищеве. Особенно старалась Нюра Пасивина. Кстати, именно с ее помощью я собрала много интересного.

Мария Андреевна подошла к шкафу и достала оттуда толстую папку.

— Вот, смотрите.

Это был клад. Больше часа я перебирал документы и исписал за это время два блокнота. Среди бумаг я обнаружил табель успеваемости Петрищева за шестой класс, оценки в котором говорили сами за себя: математика — отлично, русский язык — отлично, физика — отлично...

Мария Андреевна поминутно перебивала меня:

— Нет, вы только взгляните...

Она протянула мне пожелтевшую фотографию, на которой мальчики в белых рубашках и девочки в платьях расположились вокруг учительницы.

— А вот и сам Матвей, — указала Мария Андреевна.

Впервые я увидел Матвея Петрищева, правда, совсем юного, но все-таки это был он: белокурый, вихрастый, задорный паренек с чуть вздернутым носом.

— Сразу видно, боевой хлопец!

— Еще какой! — поддержала Мария Андреевна и протянула мне целую стопку листов, исписанных подробными воспоминаниями односельчан о Матвее.

— Как вам удалось собрать все это?

Мария Андреевна улыбнулась:

— Нюра Пасивина обошла всех. Кроме того, она еще куда-то писала: многие ведь уже выехали из села. А я ходила в школу, говорила с учителями, вот так и нашла фотографию.

С учетом материалов, собранных Марией Андреевной, в моих руках оказалась довольно полная картина детства Матвея Петрищева. Это был паренек, который иногда хулиганил, за что нес заслуженное наказание, иногда его хвалили. Из всех воспоминаний о Матвее я обратил внимание на одну деталь: вокруг него всегда собирались товарищи. Его бывшая учительница так и писала:


«Матвей был юношей, которого нельзя было представить вне коллектива. В школе он организовал совместное чтение «Пионерской правды», тимуровскую команду, а также спортивные секции. Он вообще был инициатором многих хороших дел».


— Славная женщина, эта Нюра Пасивина, — сказал я.

Мария Андреевна кивнула головой.

— Кстати, она взяла у меня ваш адрес.

— Зачем?

— Говорит, виновата перед Шпилевым — не сумела сохранить нужные ему документы.

Я вышел из музея, чувствуя в душе особый подъем. Пока что дела шли хорошо.


НА КОГО ОХОТИЛИСЬ?


На следующий день по приказу полковника Танюшина ко мне пожаловал капитан Костин.

— Надо бы разобраться с аварией на Зареченском шоссе, — заявил он. — Ведь вы тоже были тогда в автобусе.

Вместе мы направились в автоинспекцию, расположенную в центральной части города. Прибыв на место, мы вошли в невзрачное здание, и попали в темный мрачный коридор с множеством дверей. За одной из них мы обнаружили капитана милиции, сидевшего за письменным столом, покрытым пятнами чернил, и стоявшего перед ним молодого человека, видимо шофера, с покаянным видом мявшего в руках засаленную кепку.

Капитан поднял голову и вопросительно взглянул на нас.

— Я от полковника Танюшина, — сказал Костин и показал удостоверение. — По поводу аварии на Зареченском шоссе.

— Понятно, — ответил капитан и, повернувшись на стуле, постучал кулаком в фанерную перегородку.

Через минуту в комнату вошел взъерошенный лейтенант.

— Аварию на Зареченском ты расследовал?

— Ну, я.

— Вот, товарищи от полковника Танюшина. Интересуются…

Лейтенант удивленно посмотрел на нас и представился:

— Зверев.

Мы прошли за ним в тесную комнатку, все стены которой до самого потолка были заставлены стеллажами с папками.

— Случай, в общем-то, рядовой, — произнес лейтенант, доставая одну из них. — На крутом спуске у автобуса отказали тормоза, но шофер не растерялся и вывернул на обочину так, что обошлось без жертв. А могло быть и хуже…

Костин взял папку и углубился в документы, я сел рядом с ним.

Из-за дощатой перегородки раздавался голос автоинспектора, отчитывающего парня. Их разговор был слышен так отчетливо, что казалось, будто мы находимся рядом с ними.

— Что ж, — сказал капитан, — придется отобрать у вас права.

— За что? — всхлипнул парень. — Что хотите делайте, а скорость была меньше сорока километров в час.

— Как же меньше? — устало доказывал автоинспектор. — Вот и другие шоферы подтверждают, что скорость была большой.

— Другие, — буркнул парень. — Да они, если надо, что хочешь, подтвердят.

В это время Костин закончил просмотр и поднял голову.

— Причину поломки тормозной системы выяснили?

— Да, — ответил Зверев. — Пробило магистраль гидравлического привода, вот тормозная жидкость и вытекла.

— Но у вас в деле даже фото повреждения нет.

— А зачем оно? — удивился Зверев.

— Как зачем? Надо, чтобы было.

Зверев вынул папиросу и постучал мундштуком по коробке:

— Мало ли что кому надо...

Лицо Костина сразу стало злым:

— Послушайте, лейтенант!.. Рядовой случай, а вы расследовать его толком не можете.

Зверев поспешно спрятал папиросу и выпрямился.

— С какой автобазы автобус?

— С десятой, — ответил Зверев.

— Поехали, — бросил Костин и порывисто направился к выходу.

В контору десятой автобазы мы прибыли в разгар рабочего дня, и сразу попали в людской водоворот.

Кого тут только не было! Размахивая путевыми листами, толпились шоферы; цепляя сумками всех, кто попадался на пути, спешили куда-то кондукторши; закатав рукава комбинезонов, требовали запасных частей ремонтники. Я, Костин и Зверев с трудом протиснулись в угол, громко именовавшийся кабинетом заместителя начальника по ремонту, и обнаружили там худого, с острым лицом мужчину, который, отбиваясь от наседавших на него токарей и слесарей, устало повторял:

— Сегодня деталей не будет, не ждите. Наряды уже отправлены, так что все получите завтра.

Заметив Костина, он деловито обратился:

— Слушаю вас, товарищ.

— Мы по поводу аварии на Зареченском шоссе.

— Неужели опять? Прямо беда с ней! — поморщился заместитель. — Все давно вроде выяснилось. И машину уже отремонтировали.

— Мы хотели бы знать, какие у нее были повреждения.

Заместитель начальника поднялся из-за стола:

— С этим вопросом вам лучше обратиться к Андрею Кузьмичу. Это он руководил ремонтом. — И, обернувшись к стоящему рядом юноше, добавил: — Саша, проводи товарищей.

Тот деловито подтянул штаны и произнес:

— Идите за мной.

Мы пересекли просторный, как стадион, двор автобазы и вошли в огромный цех, в котором стояло не меньше полусотни автобусов. Саша сложил ладони рупором и пронзительно крикнул:

— Андре-е-й Кузьмич!

— Чего орешь? — послышалось из-под стоявшего на яме автобуса.

Саша нагнулся:

— К вам с автоинспекции приехали.

Андрей Кузьмич не спеша вылез. Я ожидал увидеть перепачканного маслом мужчину, все-таки под автобусом был, а увидел чистого, симпатичного старичка в тщательно выглаженном комбинезоне. Он неторопливо протер руки ветошью и надел очки в проволочной оправе, блестевшей так, словно ее натерли специальной смесью.

— Черненко, — представился он Костину и мне, а Звереву кивнул, как давнему знакомому. — Как говорится, на ловца и зверь бежит. Сегодня собирался к вам идти, заявление писать.

— По поводу? — насторожился Зверев.

Андрей Кузьмич оглянулся и негромко проговорил:

— Есть у меня подозрение, что в автобусе, с которым произошла авария на Зареченском шоссе, кто-то умышленно повредил гидравлический привод. Сначала я думал: камнем трубку пробило или перетерлась. А теперь вижу: нет. Зубилом ее перебили, не иначе.

Костин выразительно глянул на Зверева.

— Вот так вот!..

Мы пробыли на автобазе два часа. За это время Андрей Кузьмич показал нам поврежденный участок гидропривода. Внимательно изучив его, мы пришли к выводу, что по нему действительно ударили зубилом.

— Выходит, авария была не случайной? — спросил Костин.

— Именно, — согласился мастер.

Костин поблагодарил Андрея Кузьмича, и мы вернулись в управление.

В своем кабинете Костин еще раз подробно расспросил меня об аварии и записал в протокол все мои ответы. Потом спешно вызвал шофера автобуса и еще кого-то из пассажиров.

Пришел Танюшин.

— Мне выйти? — спросил я, когда в кабинет вошел шофер.

— Нет-нет, сидите, — успокоил полковник, — вам полезно будет послушать.

Шофера звали Никита Подопригора. Он не узнал меня, и неудивительно — виделись мы мельком, и то в тот момент, когда автобус, не слушаясь тормозов, летел под откос. Разве тут запомнишь чье-то лицо? А я его запомнил.

Никита держался просто, но все же не мог скрыть удивления от своего приглашения в такое учреждение. Дальнейшая беседа оказалась настолько интересной, что я запомнил ее буквально с протокольной точностью. После нескольких сугубо формальных вопросов, касающихся имени, фамилии и места работы, Танюшин уточнил:

— Говорят, в тот день на конечной остановке скопилось до десятка автобусов.

— Да, так и было, — подтвердил Подопригора.

— А могли ли пассажиры знать, какой из автобусов отправится первым?

Никита подумал и отрицательно покачал головой:

— Нет, не могли.

— А шоферы?

— Вряд ли. Мы в тот момент как раз с диспетчершей решали, какая из машин пойдет в рейс.

— Как вы считаете, — вмешался Костин, — гидравлический привод был перебит именно тогда?

— Конечно, — подтвердил Подопригора, — когда я сел в машину, прежде всего, тормоза проверил, и они еще работали. Выходит, минуты за две до этого по гидравлике и ударили.

— А вот интересно, — задумчиво произнес Танюшин, — случайно или нет, испортили именно вашу машину?

Подопригора пожал плечами:

— Наверно, случайно. Ведь никто не знал тогда, что именно я первым поеду в рейс.

Все замолчали. Под окнами проехал грузовик с металлоломом, и его звон долго еще разносился по комнате.

Наконец, Никита закурил и сказал, ни к кому не обращаясь:

— М-да. Сорок пассажиров мог угробить... сволочь!

Костин предложил ему:

— Попробуйте вспомнить все, что происходило тогда в диспетчерской. Прошу вас, не упускайте ни малейшие подробности. Это важно.

Никита кивнул, затянулся и медленно начал:

— В тот день я прибыл на конечную где-то в восемнадцать ноль-ноль. Зашел в диспетчерскую, а там полным-полно шоферни. Ну и, как обычно, шум, гвалт — с диспетчершей спорят...

Подопригора внезапно закашлялся, протер кулаком глаза и вдруг замер:

— Подождите. Один человек точно знал, что пойдет именно моя машина...

— Кто? — коротко бросил Танюшин.

И Никита Подопригора рассказал, что тоже, было, ввязался тогда в спор, но в диспетчерскую вошел мужчина в темно-синем прорезиненном плаще и, возмущаясь, начал угрожать, что от имени ожидающих на остановке пассажиров напишет жалобу. Никите стало неудобно за шоферов и жаль диспетчершу, которая не могла всех перекричать, поэтому он ответил тому, в темно-синем плаще: «Передайте пассажирам, пусть садятся в автобус 98-98», а сам протиснулся к диспетчерше и отметил путевку.

Танюшин попросил меня уточнить, кто тогда объявил о посадке в автобус 98-98, и я подтвердил слова шофера.

— Стало быть, мужчина в темно-синем плаще, — проговорил задумчиво Танюшин. — А других его примет вы не помните?

Я напряг память, но ничего, кроме темно-синего плаща, в голову не приходило. Помог Никита:

— Невысокий, брюнет, брови у него, словно нарисованные.

— Точно, — подтвердил я, — невысокий и чернявый.

И вдруг меня словно молнией пронзило:

— Товарищ полковник, Нюра Пасивина говорила, что папку с документами у нее тоже невысокий и чернявый забрал.

— Об этом потом, — сухо оборвал полковник.

Я понял, что о папке при посетителях говорить было нельзя.

Когда Никита ушел, Танюшин обратился к Костину:

— Надо будет переговорить еще с кем-нибудь из пассажиров: чернявый — это уже зацепка. Скажите, лейтенант, кто в музее мог слышать ваш разговор о Петрищеве?

Мне не пришлось долго вспоминать.

— Мария Андреевна, Галка, паренек, бывший директор музея Трубников, ну и еще человек пять экскурсантов, пришедших раньше.

— Вы не запомнили их?

— Дайте подумать.

— Подумайте, — сказал Танюшин и вдруг спросил: — А того, в темно-синем плаще среди них не было?

— Кажется, нет.

— Кажется — не ответ.

Полковник повернулся к Костину:

— Надо найти и опросить всех посетителей музея.

— Есть! — ответил Костин и что-то записал в блокнот.

— Я могу идти? — спросил я.

— Идите, — разрешил Танюшин, — но впредь будьте осторожны: охотились, скорее всего, на вас.


ЦАРИЦА НЕФЕРТИТИ И ФЕДЬКА КОСОЙ


Вечер был прохладным. В полдень, еще до захода солнца, прошел теплый дождь и пропитал влагой землю, здания, густой терпкий воздух.

Я ехал в троллейбусе от Галкиных родителей — сама Галка еще не вернулась — и беспокойные мысли роились в моей голове. Чем закончится расследование опергруппы Танюшина? Сумеют ли они найти пассажиров автобуса? Работа предстояла нелегкая, но Танюшин сказал: «Надо!», и они обязательно найдут. И посетителей музея тоже... А еще Гужву. Что это за человек? Зачем ему нужно было отрицать факт службы Петрищева в части, охранявшей склады?

Костина я видел всего несколько дней назад, но с тех пор он сильно осунулся. Поздоровавшись, он рассказал, что водолазный костюм, найденный на берегу моря, дал им в руки важную нить, но я так и не понял, какая могла быть связь между Петрищевым и этой находкой.

Потом я снова подумал о Галке. Где она сейчас? Танюшин хотел поговорить с ней, ведь она тоже была среди посетителей музея, и просил меня немедленно направить ее в управление, как только она появится в городе. Но Галка не появлялась. Я уже несколько раз ходил к ней домой, но каждый раз слышал:

— Пока не приехала.

Видимо, Галка все-таки сильно обиделась на меня. Я повел себя грубо, а надо было просто объяснить ей тогда, какое важное значение имеют для нас поиски материалов о Матвее Петрищеве. Теперь же я не знал, что делать…

Пока я раздумывал, в троллейбус вошла молодая женщина и, сев рядом, начала внимательно разглядывать меня. Когда я повернулся, женщина даже всплеснула руками:

— Неужели встретились?!

Это была продавщица из пивного ларька. Сейчас она казалась еще красивее: в узких блестящих глазах ее прыгали золотистые искорки; нарядное платье с глубоким вырезом выгодно облегало фигуру; небольшая родинка на мраморной шее добавляла шарм.

Пассажиры троллейбуса с интересом поглядывали на нее. Я же вспомнил тот злополучный скандал и покраснел, но моя собеседница заговорила низким, грудным голосом:

— Ой, я так сильно переживала за вас. Вы же ни в чем не виноваты. Знаете, я даже в комендатуру ходила, чтобы заявить об этом…

— Спасибо, — буркнул я.

— А потом бродила по улицам в надежде, что встречу вас. Я ведь тоже отчасти виновна в том, что с вами случилось.

Последняя фраза насторожил а меня. Мы вышли из троллейбуса возле Морского парка и пошли по набережной.

— Какой чудный вечер, — произнесла Мура. Так она отрекомендовалась.

— Да, неплохой…

— А давайте посидим на скамейке у моря.

— Не стоит, пожалуй… Поздно уже…

Моя отрешенность обидела девушку.

— Какой вы, однако, колючий. Ну, если вам не трудно, возьмите меня хотя бы под руку.

Пришлось повиноваться.

Рука ее была холодной и словно бархатной. Мура прижалась ко мне, и со стороны мы, наверное, походили на влюбленных.

— Почему вы молчите? Расскажите же что-нибудь.

Мне совершенно нечего было рассказывать, но Мура, подняв голову, вопросительно смотрела на меня. Я рассказал, что после удара кружкой у меня была большая шишка на голове. Мура в ответ вспомнила последний фильм и заявила, что я очень похож на Олега Стриженова. Сравнение позабавило меня, потому что я точно знал, что на Стриженова похож не был.

— А кого напоминаю вам я? — спросила Мура.

— Царицу Нефертити.

Мура недоверчиво посмотрела на меня.

— Это кто?

— Египетская царица. Очень красивая.

В какой-то степени я не кривил душой. Гибкая высокая шея и тонкие черты лица придавали ей некоторое сходство с Нефертити.

— А почему вы считаете, что виновны в том, что случилось у ларька?

Мура тяжело вздохнула и ничего не ответила.

Мы подошли к ее дому и остановились возле узкой калитки.

Девушка вдруг заторопилась и стала прощаться:

— К сожалению, уже поздно. Вам, пожалуй, пора домой. Ну, идите же скорее!..

Говоря это, она все время смотрела куда-то мимо меня.

Я оглянулся и в густой тени развесистого каштана заметил мужскую фигуру. Вот оно что!

Я пожал ей руку и собрался, было, уходить, когда проехавшая мимо машина ярким светом фар выхватила из темноты мужчину, стоявшего в тени. Это был бугай, затеявший ссору у ларька.

— Так вы идете? — спросила Мура упавшим голосом.

— Нет, зачем же? Давайте лучше поговорим, — ответил я жестко .

В голове моей мелькнула мысль: «Этим человеком интересуется полковник Танюшин».

Бугай медленно приближался. Подойдя вплотную, он мрачно усмехнулся:

— А-а, это опять ты! Что, еще хочешь?

— Федя, иди домой! — приказала Мура, спрятавшись за меня, но ее слова не возымели никакого действия.

— Смотрю, ухажера себе завела? Ничего, отвадим...

Я был спокоен и даже порадовался, что, наконец, встретил его. Танюшин, видимо, тоже будет доволен. К тому же, я был в штатском, и в случае чего мог себе многое позволить…

Федя коротко замахнулся, но я слету поймал его кулак и известным приемом завернул руку за спину. У Федьки из горла вырвался хрип, он начал приседать.

— Ну... — проговорил я, но вдруг получил удар в живот и отлетел к низкому забору. Раздался треск, у меня в глазах закрутились синие, желтые, красные круги.

Федя надвигался. Я успел вскочить, но, получив еще один удар, пошатнулся и упал, потащив за собой Федьку. Мы сцепились и покатились по земле. Через мгновение раздался властный окрик:

— Прекратить немедленно! Встать!

Четыре луча от карманных фонариков осветили нас.

Федя вскочил и бросился, было, бежать, но чья-то вовремя подставленная нога отправила его обратно на землю.

— Прыткий, — раздался знакомый голос.

Где же я его слышал? Так это же Костин! Заместитель Танюшина!!

— Товарищ Костин?

— Я, — усмехнулся капитан.

— Слушайте, это тот парень, который тогда у ларька...

— Знаю. А вам он известен? — спросил Костин девушку.

— Конечно. Это Федька Косой. Совсем прохода не дает, окаянный! Отстань, тебе говорю! Все равно не выйду за тебя замуж!

Костин приказал одному из оперативников обыскать задержанного.

— Оружия нету, — усмехнулся Косой.

— Тогда в машину его!

Федька вдруг испуганно съежился.

— За что? Я ж только пошутить хотел...

— Не разговаривать! Вперед!

Я подошел к Муре, грустно стоявшей в стороне.

— Не везет мне, — сказала она, — постоянно какие-то неприятности случаются.

Мне нечем было ее утешить.

— До свидания, — попрощался я и, потоптавшись, направился к «Волге».

Было уже поздно. Машина мчалась по безлюдному городу.

— А как вы оказались на этой улице? — спросил я Костина.

— Случайно, — ответил тот и засмеялся.

Да, наружка у Танюшина было поставлена прекрасно. Меня охраняли, иначе как бы они так быстро оказались на месте происшествия?

И вот мы снова в кабинете Танюшина. Полковник внимательно посмотрел на Федю и строго спросил:

— Фамилия, имя?

— Белобрагин Федор, — скороговоркой выпалил Косой, — тридцать шестого года рождения. Беспартийный. Слесарь.

Танюшин улыбнулся:

— Ишь ты, опытный. Сидел?

— Не приходилось. Один привод был.

— За что?

— Да так… Одному по шее съездил.

Танюшин укоризненно покачал головой.

— Ну, а к лейтенанту чего прицепился?

Федя нахмурился:

— Пускай к Мурке не лезет.

— А с чего ты взял, что он к ней лезет?

— Мне один человек сказал.

Танюшин многозначительно посмотрел на Костина и, встав из-за стола, подошел к Белобрагину.

— И кто же это?

Федя мотнул головой:

— Не знаю. Еще в тот раз, у ларька он подошел ко мне и сказал: «Вон, — говорит, — смотри, моряк твою Мурку клеит». Ну, я разозлился и...

Танюшин опять сел за стол.

— Расскажи, какой он из себя, тот человек.

Федя взглянул исподлобья:

— Ну, невзрачный такой, невысокий. Вот так мне будет, — Он провел рукой по груди. — Нос у него острый. Волосы черные, и будто кучерявятся. Похоже, не русский, а откуда-то с Кавказа. Хотя по-русски чисто говорит.

— И что же, ты постоянно теперь у ларька дежуришь? — поинтересовался Танюшин.

— А что мне делать, если к ней все время кто-то лезет?

Танюшин выпрямился и, как бы подводя итог, положил руку на стол:

— Ну, вот что, Белобрагин. Сегодня мы тебя отпускаем, но запомни: больше ты бесчинствовать не будешь. Не позволим. А если человека

того, что у ларька был, встретишь, звони мне. Телефон 20-28. Запомнил?

— Запомнил! — буркнул Федя.

Он церемонно со всеми раскланялся и вышел из кабинета.

— А если он врет? — засомневался я.

— Не думаю. Парень он хулиганистый, но честный.

Костин достал из папки какую-то бумажку и доложил полковнику:

— Опергруппа Самохина ведет наблюдение за диверсантом. Спрашивают, брать его?

— Ни в коем случае! Продолжайте наблюдение.

— Это тот, что из бухты Прозрачной? — поинтересовался я.

— Да, — последовал короткий ответ.


ПРОФЕССОР ИВАЩЕНКО РАССКАЗЫВАЕТ


Молодой человек на мотоцикле привез мне записку от Танюшина. Тот писал:


«Товарищ Шпилевой! Сегодня к 13.00 приходите на Якорную площадь. Поедем на встречу по поводу вашей «диссертации».


Я спрятал записку и посмотрел на часы: было еще только одиннадцать. Что же такого нового узнал Танюшин? И с кем мы должны были встретиться?

Незадолго до назначенного времени я двинулся к площади, рассчитав время так, чтобы вовремя оказаться на месте. По моему мнению, точность должна присутствовать в каждом человеке, тем более — военном. Я планировал написать об этом статью в нашей флотской газете и показать в ней необходимость развития этого качества, поскольку оно является показателем внутренней культуры человека

Ровно в тринадцать ноль-ноль я был на площади. Завидев подъехавшую «Волгу», я сел в нее и оказался рядом с Танюшиным.

— Устраивайтесь поудобней, — сказал полковник, — ехать придется далеко. Километров восемьдесят отсюда.

— Куда же, если не секрет?

— В научно-исследовательский институт, к профессору Иващенко. Возможно, он что-нибудь знает о Петрищеве.

Идея встречи с великим ученым мне понравилась. Всю дорогу мы обсуждали его достижения в области науки.

Выехав за город, «Волга» свернула с шоссе и через узкое ущелье углубилась в горы. Часа через два межгорье вдруг стало шире, и мы увидели небольшую, залитую солнцем долину, в густую зелень которой были вкраплены белые, из стекла и бетона, здания научно-исследовательского института. Машина остановилась перед массивными воротами. Подошедший часовой внимательно проверил наши документы и отправился в помещение контрольно-пропускного пункта докладывать о нас. Наконец он вышел и махнул рукой:

— Проезжайте.

Ворота открылись, и мы въехали во двор с широкими зелеными аллеями. У подъезда одного из зданий машина остановилась.

В небольшой приемной нас встретила секретарша.

— Вы полковник Танюшин?

— Да.

— Профессор Иващенко ждет вас.

В кабинете нас приветствовал пожилой, седовласый мужчина с ослепительно белой бородой. Странно, но седина его не старила, наоборот – молодила. А может быть не седина, а большие светлые очки в тонкой золотой оправе. Во всяком случае, профессор был в возрасте, но вместе с тем в нем чувствовались задор и жизнерадостность.

Легко подойдя к нам, он представился, пожал нам обоим руки и пригласил садиться.

— Очень рад встречи с вами, профессор, — сказал полковник.

— Взаимно. Однако, считайте, что вам сильно повезло. Только сегодня я вернулся из командировки, а завтра уже... — Иващенко сделал прощальный жест рукой, потом спросил: — Так какие же дела привели вас ко мне?

— Дела давно минувших дней, — ответил Танюшин.

— Слушаю вас.

— Скажите, профессор, — начал Танюшин издалека, — вам никогда не приходилось встречать человека по фамилии Петрищев?

Слова Танюшина не оставили ученого равнодушным. Не скрывая волнения, он наклонился к полковнику и тихо спросил:

— Как вы сказали?

— Петрищев.

— Боже мой! Вам что-то известно о нем?! Ну, отвечайте же!!!

Полковник не был готов к такой бурной реакции.

— Простите, — смутился он, — вы, наверно, не так меня поняли. Это мы хотели бы услышать от вас что-нибудь об этом человеке.

— А-а, вот оно что, — разочарованно протянул Иващенко и неожиданно спросил: — У вас есть сигарета?

Полковник достал портсигар.

— Вот, собирался бросить, да, видимо, придется отложить.

— Значит, вам все-таки знаком Петрищев? — напомнил Танюшин.

— Конечно, — ответил Иващенко и с удовольствием затянулся.

— Тогда не могли бы вы рассказать о нем все, что вы знаете? — осторожно попросил Танюшин.

Иващенко медленно снял очки, достал из кармана носовой платок и, тщательно протерев стекла, убрал платок обратно.

— Не знаю, дадут ли вам что-нибудь мои сведения, но кое-что я рассказать могу. Незадолго до начала войны меня назначили руководителем научно-исследовательской группы по разработке ракетного топлива. Принимая во внимание очень важные для нашего дела обстоятельства, мы выполняли свои работы в Волногорске. Исследования носили совершенно секретный характер, и, естественно, лаборатория хорошо охранялась. Охраной заведовал начальник режима, который в первые дни войны и зачислил в штат охраны Матвея Петрищева. Я об этом не знал и услышал о Матвее лишь в последний день нашей эвакуации.

Иващенко на минутку замолчал и задумчиво посмотрел в окно.

Стояла осень, шли дожди, и эвакуировать оборудование, документацию, тем более придерживаясь строжайшей секретности, было нелегко. Но мы справились. Фашисты наступали мимо нас на расположенную в стороне главную базу флота, и мы успели…

Когда все вывезли, нам оставалось только уничтожить экспериментальные запасы топлива, которые на тот момент хранились на складах. Чтобы не привлекать внимание, мы решили сделать это по частям, но случилось непредвиденное. Моторизированную дивизию генерала Кенига сняли с направления главного удара и бросили на Волногорск. Мне кажется, что фашисты знали о существовании нашей лаборатории. Мы лихорадочно готовились к взрыву и, вероятно, что-то не учли, потому что, когда последние сотрудники вместе с охраной уже были на борту подводной лодки, ожидавшей нас у берега, взрыва не произошло. Я был в отчаянии. Неужели враг захватит плоды наших трудов и повернет их против нашей Родины? Время шло, взрыва все не было, а фашисты тем временем уже вышли на окраины Волногорска. Командир подводной лодки торопил меня, но я не мог уйти и уговаривал его подождать еще немного.

Иващенко снял очки и снова надел их, достал носовой платок и спрятал его в карман. Переживая прошлое, он заметно нервничал.

— Именно в тот момент ко мне и подошел боец нашей охраны Матвей Петрищев. Он попросил, чтобы его немедленно высадили на берег. «Я только гляну, что случилось, и обратно», — заверил он. Это был невысокий белокурый юноша с веснушками на носу... Мне почему-то особенно запомнились его глаза — по-девичьи голубые и нежные. Признаться, я не верил в него: слишком уж молод он был тогда. Сначала я отказал, но Матвей настаивал. «Мы не имеем права рисковать государственной тайной, — убеждал он меня. — Разрешите сойти на берег, пока не поздно».

В итоге, я сдался.

На надувной резиновой лодке он отправился к берегу, который был от нас в метрах ста. В бинокли мы видели, как Матвей причалил и, высадившись на сушу, исчез за скалами. Потянулись невыносимо долгие минуты ожидания. К тому моменту, фашисты уже заняли территорию лаборатории, куда въезжали все новые и новые машины с солдатами. В результате подлодка была обнаружена, и вокруг нее стали рваться снаряды. Надо было уходить. Командир дал команду на погружение, и в это мгновение раздался страшный взрыв. От берега в море пошла огромная волна, и лодку сильно тряхнуло. Именно тогда я впервые почувствовал всю мощь производимого нами топлива…

А Матвей не вернулся. Согласно договоренности несколько дней подряд к берегу высылали катер, но Петрищев не приходил. Позже я рассказал о его подвиге капитану второго ранга Чижову, и с его легкой руки о взрыве стало известно за пределами Волногорска.

Иващенко замолчал. Потом произнес:

— Вот так все и было! — И добавил: — Наверное, Петрищев погиб. А может, и нет. Прошло много времени, и если бы я увидел его сейчас, то, пожалуй, не узнал бы.

Я подумал, что Иващенко до сих пор не может примириться с мыслью о гибели Петрищева. В глубине души его теплится надежда, и его можно понять.

Мы сердечно расстались с профессором. На обратном пути я спросил Танюшина:

— А вы как думаете, жив Петрищев или нет?

Полковник пожал плечами.


ВЛИП В ИСТОРИЮ


Утром следующего дня ко мне постучала соседка:

— Вадим Андреевич, к вам гости.

— Кто? — спросил я, вскакивая с постели.

— Симпатичная женщина, — пропела соседка и зашаркала тапками на кухню.

«Неужели, Галка?!». Быстро одеваясь, я спешно застилал кровать. Впрочем, Галку соседка знала и, пожалуй, назвала бы ее по имени.

Моей ранней и неожиданной гостьей была Нюра Пасивина.

— Не ждали? — смутилась она.

— Откровенно говоря, нет.

— Если я не вовремя, вы уж простите. Приехала в город на базар и решила, вот, зайти.

— Есть что-то новенькое?

— Конечно! — не без гордости ответила Нюра. — Я ж со всеми односельчанами переговорила. И в другие города писала. Разве вам Мария Андреевна не рассказывала?

— Рассказывала.

Нюра присела к столу и достала пакет.

— Вот, смотрите.

В пакете было с десяток фотографий, некоторые из которых я уже видел. На одной из них Матвей был в военной форме и очень соответствовал тому описанию, которое дал ему Иващенко: белокурый, с ясным доверчивым взглядом.

На обороте я прочитал:


«На вечную память Лизе от Матвея».


— Кто эта Лиза?

— Девушка Матвея. Они в Волногорске встречались. Говорят, большая любовь у них была.

Сообщение о Лизе было для меня неожиданным и очень важным, ведь оно открывало новую страницу в жизни Петрищева — его дружбу с девушкой.

— Вы видели Лизу?

— Нет, но слышала, что во время оккупации ее вывезли в Германию. А вот кто она, и чем занималась — не знаю.

Я отложил фотографию и сказал:

— Это обязательно нужно передать в музей.

Нюра кивнула и вдруг заявила:

— А вы знаете, я того чернявого видела.

— Какого чернявого? — не сразу понял я.

— Ну, того, что папку с документами взял.

И все это она сказала обыденным будничным голосом.

— Где вы его видели?! Когда?! — вскрикнул я.

Нюра посмотрела на меня удивленно:

— Неужели он вам еще нужен? У вас же теперь почти все документы есть.

— Где вы его видели?!

— Здесь, недалеко. Он как раз в один двор заходил.

«Черт, — подумал я, — кажется, есть возможность хорошенько помочь Танюшину!»

— Знаете что, — предложил я, — а давайте сейчас сходим туда.

Нюра согласилась.

Место, где Пасивина встретила чернявого, находилось почти рядом с моим домом. Миновав два квартала, мы свернули налево и оказались в небольшом, уютном переулке. Судя по заросшей проезжей части, это был тупик.

— Здесь, — сказала Нюра, показав на зеленую калитку.

Я постучал, ждать пришлось недолго. В глубине двора залаяла собака, звякнула щеколда, и на пороге появилась дородная женщина. Увидев нас, она, казалось, ничуть не удивилась.

— Вас из гостиницы прислали?

— Какой гостиницы?

— Ясно. Тогда предупреждаю: за койку я беру рубль в сутки. Вдвоем жить будете или отдельно?

Она внимательно посмотрела на нас.

— Да мы... не жить. Мы только хотели спросить, не поселялся ли у вас один мужчина? Чернявый такой, невысокий…

Женщина пожала плечами:

— Чернявых щас нет. Есть один постоялец, но он не черный, а рыжий.

«Темнит тетка», — подумал я и спросил:

— И давно он живет?

— Третий день. Все никак не пропишется. Говорит, буду постоянную квартиру искать, а я этим не занимаюсь. Я посуточно места сдаю.

— Что ж, извините, — сказал я и на всякий случай спросил: — А фамилию его вы не помните?

Женщина на мгновение задумалась:

— Петрищев Матвей Григорьевич.

— Как вы сказали?!

Нюра стояла ошеломленная, хозяйка же вдруг что-то заподозрила:

— А зачем он вам? Фамилия им, видите ли, нужна… Не хотите заселяться, так идите, куда шли, и нечего голову морочить…

Она повернулась и пошла прочь, а я остался на месте, не зная, что делать.

Первой пришла в себя Нюра. Она схватила меня за руку и, уводя от калитки, прошептала:

— Надо товарищу Танюшину сообщить.

Она уже общалась с ним, когда ее вызывали по поводу корреспондента.

Да, пожалуй, это было самое разумное и единственно правильное решение в этой ситуации. Почему Матвей так неожиданно оказался в Волногорске? Почему не побывал в Слободском? Ведь там он родился и вырос. Все это было очень странно.

Я быстро шел по улице, и Нюра едва успевала за мной. Когда мы свернули за угол, нас окликнул молодой парень в красной клетчатой рубашке с закатанными рукавами:

— Одну минуту, товарищи!

Мы остановились. Он подошел к нам и потребовал:

— Предъявите ваши документы.

— А вы кто такой?

Он показал книжечку со штампом: «Управление государственной безопасности».

Последующее произошло мгновенно. Неизвестно откуда взялась машина, и не успели мы опомниться, как оказались в кабинете Танюшина.

Я увидел, как на скулах полковника перекатывались желваки.

— Кто вас просил идти в этот дом?

Танюшин был зол. В его глазах вспыхивал и угасал холодный огонь. Я начал бормотать что-то вроде: «Товарищ Пасивина сказала... И я решил проверить...»

— Что проверить?

— Тот ли это чернявый, которого мы ищем...

Танюшин устало опустился в кресло, глаза у него были красные.

— Ну, вот что, товарищ Шпилевой. Я, конечно, ценю разумную инициативу. Разумную. Но когда человек действует вопреки здравому смыслу, то извините: такие вещи я понять не могу. Казалось бы, чего проще, снять трубку и посоветоваться со мной. Тем более, я уже высказывал вам свои подозрения насчет этого корреспондента.

Я понял, что совершил большую глупость. Очевидно, что дом, куда мы хотели проникнуть, и где остановился «Петрищев», находился под наблюдением, а я своим визитом все испортил. Самым печальным было то, что мне совершенно нечего было сказать в свое оправдание.

Танюшин поднялся и начал ходить по кабинету.

— Еще раз напоминаю, товарищ Шпилевой: у меня есть телефон. В следующий раз, когда вы решите что-нибудь проверить, не забывайте об этом.


ПОИСКИ ПРОДОЛЖАЮТСЯ


И все же Танюшин не разочаровался во мне окончательно. Когда я сообщил ему о том, что у Петрищева была в Волногорске девушка, он заинтересовался.

— Надо непременно узнать ее фамилию. Быть может, она еще живет в Волногорске?

Чтобы хоть как-то реабилитироваться перед полковником, я спешно выпалил:

— Это было бы большой удачей!

— Вот и займитесь этим, — усмехнулся Танюшин.

— А чернявый...

— С чернявым вы поторопились… Надо было перехватить вас тогда, но, увы…

Я промолчал.

Вероятно, подумав, что я колеблюсь, Танюшин продолжил:

— Обращаюсь к вам с данным предложением не случайно. Сила наших органов безопасности — в общении с народом. А кто такой народ? Это вы, Нюра, Скосырев, председатель сельсовета. То, что вы не остались равнодушным к делу Петрищева, — закономерность нашей жизни.

— Бесспорно, — согласился я, — но с чего же начать?

— Об этом не беспокойтесь. Идите сейчас к Костину, он вас проинструктирует.

Из того, что он направил меня напрямую к капитану, я понял, что знакомству Матвея с Лизой работники Управления госбезопасности придали большое значение.

И вновь закипела работа. По совету Костина мы с Нюрою Пасивиной и Марией Андреевной еще раз пересмотрели все имеющиеся у нас документы, но ничего стоящего не нашли.

Вновь пришлось ехать в Слободское и расспрашивать тех, кто когда-то встречался с Матвеем. Увы, про Лизу никто ничего не знал. Правда, одна женщина вспомнила, что, вроде бы, однажды Антонина Петрищева ездила навестить сына в Волногорск и останавливалась на Первомайской улице.

Это была зацепка.

В адресном столе я узнал адреса всех Елизавет, когда-либо живших или живущих на Первомайской улице. Получился довольно внушительный список, с которым мы и пошли по домам.

Поначалу удача не сопутствовала нам.

— Петрищев? Нет, не слышала, не знаю.

— Да, жила здесь Лиза, но до войны ей было десять лет.

Тогда мы стали искать девушку, которой в сорок первом году было лет восемнадцать-двадцать. Такой долго не находилось.

Наконец, в одном из домов нам сообщили, что до войны у них действительно жила девушка по имени Лиза. Худенькая, хрупкая, работала в поликлинике. В сорок втором году ее угнали в Восточную Пруссию. Кажется, к ней действительно приходил моряк, и однажды останавливалась женщина. Да, кажется из Слободского.

— Как же ее фамилия?

— Не помним. Спросите лучше у управдома.

Управляющий домами оказался педантом в полном смысле этого слова. Все документы в его канцелярии хранились в идеальном порядке. На наш вопрос он долго рылся в толстых папках и, наконец, сообщил:

— Мовчан Елизавета Григорьевна. Выбыла в 1942 году.

— Куда же?

— Если бы знать, молодой человек. Фашисты, к сожалению, расписок не давали.

Но мне и этого было достаточно. Я побежал в адресный стол, где выяснилось, что ни одна Елизавета Григорьевна Мовчан никогда в Волногорске не проживала… Как же так? И что было делать?

Когда я сообщил об этом Костину, он улыбнулся:

— Дорогой мой. Вы, видимо, забыли, что когда женщина выходит замуж она, как правило, меняет свою фамилию.

Действительно! Как же я об этом сам не догадался?! Снова картотека адресного стола, и вот в моих руках:

— Саржевская Елизавета Григорьевна. Пролетарская,107.

Указанная улица оказалась загородной. Отыскав номер дома, я постучал в калитку, но на мой стук навстречу выбежал только огромный пес. На удивление он начал тереться о мою ногу, на что я почесал его за ухом и вошел во двор.

Собака побежала за мной. Приблизившись к дому, я увидел на дверях замок: хозяев дома не было.

— Что ж, — сказал я вслух, — придется, видимо, уйти ни с чем.

Я направился к калитке, но собака стала на моем пути и зарычала.

— Ты чего?! Я ж тебя за ухом чесал.

Пес ощетинился и показал клыки. Я отступил и прижался к стене.

Сколько я так простоял, не знаю, но через некоторое время калитка скрипнула, и дорожке показалась красивая женщина лет сорока.

— А ну, пшел прочь! — крикнула она собаке и, хмуро осмотрев меня, спросила: — Вы к кому?

— Мне нужна Елизавета Саржевская.

— Ну, я Саржевская.

Я съежился под ее холодным взглядом.

— Скажите, пожалуйста, вы никогда не были знакомы с Матвеем Петрищевым?

По тому, как она на секунду замерла, как задрожали ее ресницы, я понял, что угадал. Петрищева она знала, но почему-то признаться в этом не спешила.

— Не знаю такого, — резко сказала Саржевская.

— Но как же... Мне говорили...

— И я говорю: не знаю, и все тут! Идите себе!

Я направился к выходу, но у самой калитки Саржевская окликнула меня:

— А к чему он вам?

— Собираю о нем материал для музея.

— Вот как? Это зачем же?

— Затем, — ответил я раздраженно. — Музеи просто так ерундой не занимаются. Матвей — герой. Он подвиг совершил…

— Вранье…

Но больше я ее не слушал, и уже довольно прилично отошел от дома, когда услышал за спиной ее быстрые шаги:

— Молодой человек, простите, ради бога! Я сказала неправду. Мы были знакомы с Матвеем…

И вдруг она заплакала, вытирая слезы маленьким кружевным платком.

— Мне говорили, что он предатель... И если я скажу кому-нибудь, что знала его, то мне несдобровать.

— Кто вам мог сказать такую чушь? — попытался я успокоить женщину.

Но она не ответила и, вытерев слезы, спросила:

— Что вы хотите знать о Матвее?

— Все, что знаете вы. Кроме того, меня интересуют документы и фотографии.

— У меня есть его письма. — Женщина медлила. — И фотографии...

Я обрадовался.

— Это хорошо. Не могли бы вы дать их мне на некоторое время?

Саржевская насупилась и неприязненно посмотрела на меня:

— А он действительно герой?

— Сходите в музей. Узнайте.

— Хорошо, — согласилась она. — Давайте завтра в музее и встретимся. Не обессудьте, но в дом не зову. Муж у меня очень сердится, когда я о Матвее вспоминаю. Если узнает про письма и фотографии — порвет.

— Это почему же?

— Идите, идите, — заторопилась Саржевская, — не дай бог, муж увидит.

На следующий день Елизавета Григорьевна пришла в музей. Она очень спешила. Постояв у стенда Петрищева, погоревала, поплакала, после чего вручила мне пакет с документами и ушла, сказав, что торопится домой.

Содержимое пакета мы изучали с Марией Андреевной. В основном это были письма Матвея к Лизе. Обычные письма влюбленного восемнадцатилетнего юноши с клятвами в верности и просьбами о встречах.

Но было и несколько фотографий, среди которых мы обнаружили совсем пожелтевший снимок, на котором Петрищева не было. Группа мужчин и женщин расположилась под цветущим фруктовым деревом.

— Что это за люди?

— Наверное, родственники, — высказала предположение Мария Андреевна. — Видимо, Лиза второпях собрала в пакет разные фотографии.

Мое внимание привлек незнакомый мужчина. Несомненно, он мне кого-то напоминал. Густые брови, угрюмый взгляд. В памяти возникал и угасал странно знакомый образ.

Я передал фотографию Марии Андреевне, которая покрутила ее и вдруг вскрикнула:

— Боже мой, да это же Гужва!


САРЖЕВСКИЙ ДАЕТ ПОКАЗАНИЯ


Наконец-то, мнимый Гужва был разоблачен. Им оказался Саржевский Вениамин Федорович. В Управлении госбезопасности Танюшин спросил его:

— Зачем вы назвались чужой фамилией?

— Какой фамилией? — Саржевский выразил крайнее удивление.

Следует сказать, что держался он достаточно уверенно. Невозмутимое лицо, безразличный взгляд. Правда, брови его все время двигались: то взлетали вверх, то сходились в прямую линию, то уходили к вискам, в зависимости от того, какую эмоцию он проявлял — удивление, равнодушие или гнев.

— Гужва!

— Какой Гужва? — переспросил Саржевский, и брови его вытянулись в знак вопроса.

— Вам лучше знать, — ответил Танюшин. — В музее вы сказали, что это ваша фамилия.

— Чушь, этого я не говорил, — возмутился Саржевский, мельком взглянув на меня и на Марию Андреевну.

— А такой человек, как Матвей Петрищев вам знаком?

— Впервые слышу.

Танюшин улыбнулся.

— Учтите, что все ваши ответы протоколируются.

Саржевский съежился:

— А что я такого сделал?

— Вы присвоили чужую фамилию и должны сообщить нам, с какой целью вы это сделали.

— Я?! Когда присвоил?!

— Мария Андреевна, — обратился Танюшин к директору музея, — что вы можете сказать по этому поводу?

Саржевский встрепенулся:

— Стоп. Я сам.

— Только честно. Все, как было на самом деле.

Лицо у Саржевского стало скорбным.

— Хорошо. Да, я знал Петрищева... Когда он служил в Волногорске, мы ухаживали с ним за одной девушкой...

— Елизаветой Мовчан? — спросил Танюшин.

— Да. И, если честно, она поначалу предпочитала его. Но потом пришли немцы, и Петрищев исчез, а я сказал Лизе, что он стал предателем. Она мне не верила, но, в конце концов, я убедил ее, и она вышла за меня замуж...

— Выходит, в ее глазах вы оклеветали Петрищева?

— Выходит, так, — произнес сокрушенно Саржевский.

— Ну, а зачем вы приходили в музей?

— Совершенно случайно я узнал, что Петрищев не предатель, а герой… И испугался… Я понял, что если об этом узнает Лиза, то бросит меня... Тогда я пошел в музей, где о Матвее, кстати, были довольно скудные сведения, и... решился. Я сказал, что... никакого Петрищева никогда не было.

— Наивно, — заметил Танюшин.

— Ничего лучше я придумать не смог! Я четко знал, что история с Петрищевым не должна была получить огласку.

— Но этим вы только затормозили поиски материалов. Рано или поздно о подвиге Петрищева все равно бы узнали все.

Саржевский поднял голову:

— Да, но к тому времени я собирался уехать отсюда.

Повисла пауза. После некоторых раздумий, Танюшин заключил:

— Хорошо. Все, что вы рассказали, похоже на правду, но у меня складывается впечатление, что вы чего-то не договариваете.

Саржевский вскочил на ноги и приложил руки к груди:

— Истинную правду говорю! Все как было!

По лицу его текли слезы. Мне даже стало жаль его, и только значительно позже я узнал, что Саржевский самого главного так и не сказал.

Когда все вышли из кабинета, я обратился к Танюшину:

— Вот теперь ясно, кто сорвал фотографии в музее и похитил папку с документами.

Полковник усмехнулся:

— Не думаю. Во всяком случае, это сделал не Саржевский.

Ответ мне показался странным.

— А кому же еще они были нужны?

— Выходит, кому-то нужны, — проговорил полковник. — Саржевский действительно тогда из-за ревности и боязни потерять Лизу наговорил вам с три короба… Но что-то он все-таки скрывает…

Пришел Костин. Вдвоем с Танюшиным они о чем-то тихо переговорили, при этом несколько раз упомянули фамилию Саржевского.

— Кстати, товарищ Шпилевой, — обратился, наконец, ко мне Танюшин, — вы, кажется, собирались написать статью о подвиге Петрищева?

— Нет, но если надо...

— Дело не в этом. Если вы опубликуете ее в газете, обязательно будут отклики, и мы сможем получить дополнительный материал.

— Что ж, надо попробовать.

— Попробуйте, и сегодня же. Только у меня к вам просьба. Когда статью напечатают, всех, кто к вам будут приходить, расспросите поподробнее. Надеюсь, вам понятно, что нас интересуют новые данные о Петрищеве.

Дома я взял бумагу и принялся излагать на ней свои поиски, успехи и провалы.


КАЛЕЙДОСКОП СОБЫТИЙ


Этот день запомнился мне надолго. Утром, когда принесли почту, я открыл нашу городскую газету «Волногорское знамя» и увидел там свою статью. Под ней аккуратно была напечатана моя фамилия. Даже не верилось, что это моя статья, она называлась «По следам подвига». Заголовок был набран крупным шрифтом и сразу бросался в глаза.

Позвонил Скосырев.

— Поздравляю, — сказал он. — И надеюсь, что скоро вы все-таки выступите перед личным составом и расскажете о Матвее Петрищеве.

— Постараюсь, — ответил я, а сам подумал, что мало еще знаю о герое. Что с ним случилось после взрыва? Кто этот человек, назвавшийся Петрищевым? Неужели это действительно Матвей? Между прочим, в прошлый раз, когда я спрашивал Танюшина об этом, он взглянул на меня серыми глазами, которые, казалось, видели меня насквозь, и в свою очередь поинтересовался:

— А вы верите в то, что Петрищев мог стать предателем?

Я не верил. Зная его детство и юность предположить такое было невозможно.

— Нет, — ответил я Танюшину.

— Я тоже, — согласился полковник.

В полдень позвонили из редакции:

— В ответ на вашу статью к нам обратилось несколько товарищей. Спрашивают, где бы они могли встретиться с вами.

— Направляйте всех ко мне домой.

Я положил трубку и подошел к окну. В клубе, расположенном недалеко, самодеятельный духовой оркестр разучивал марш. По улице бродили голуби. Гремя гаечными ключами, копался в двигателе мотоциклист-неудачник в кожаной куртке. Это был наш человек.

Я ждал. Прошло немало времени, пока, наконец, в дверь постучали.

— Открыто! — крикнул я, сгорая от нетерпения поскорее увидеть своего первого посетителя.

Вошла... Галка. Я ждал кого угодно, но только не ее. За время нашей разлуки Галка загорела, похорошела и стала еще привлекательнее. Она остановилась в дверях и молча посмотрела на меня. Я тоже молчал, хотя мне очень хотелось сказать ей, что в тот раз я был не прав, что часто после этого приходил к ней домой, и что люблю ее теперь еще сильнее.

Мы молчали, но наши глаза поведали друг другу больше, чем за все годы нашего знакомства.

— Так и будем стоять? — нарушила тишину Галка. — Присаживайся, что ли.

— Спасибо, — ответил я, и мы вдруг рассмеялись. Потом, перебивая друг друга, стали рассказывать, что с нами случилось за все это время. Каждая мелочь казалась нам значимой и очень важной.

Галка подала мне газету:

— Вот, читай, классик.

— А я уже читал.

— Гордишься?

— Горжу-усь, — ответил я скромно, и мы снова рассмеялись. Пожалуй, мы хохотали бы долго, если бы в дверь не постучали.

В комнату зашел высокий мужчина в форме военизированной охраны.

— Здравствуйте! Простите, это вы автор статьи о Петрищеве?

— Да.

— Моя фамилия Гречишный. Я служил с Матвеем в одном взводе. — Он порылся в карманах, достал толстый потертый бумажник и вынул из него фотографию, на которой два молодых матроса стояли возле клумбы с цветами.

— Это я, — сказал Гречишный, — а это Матвей. Хороший был товарищ. Мы с ним спали на соседних койкам. Помню, заболел я как-то, так он на посту за меня две смены отстоял. Стройный был, подтянутый, помкомвзвода его всегда в пример ставил, говорил военная выправка у Петрищева на пять с плюсом. Думали командиром отделения его сделать, да не успели из-за эвакуации.

Я посмотрел на фотографию и попросил Гречишного оставить ее на некоторое время. Тот заколебался, но потом согласился:

— Хорошо, но только не насовсем…

— Долго не задержу, — заверил я его, — снимем копию для музея и вернем.

Гречишный оживился:

— А в музее про Матвея обязательно надо рассказать. Только вдумайтесь, какую он пилюлю фашистам преподнес!

— Вы ничего не слышали о том, что стало с ним после взрыва?

— К сожалению, нет... — вздохнул Гречишный. — Я позже расспрашивал о нем здешних жителей, но никто толком ничего не знал. После войны я ездил к его матери и рассказал ей обо всем.

— Так это вы, значит, были в Слободском?

— Да, я. Тяжелая тогда вышла поездка. Она, правда, к тому времени уже знала, что Матвея нет в живых, но разве материнское сердце успокоится?

Гречишный сообщил мне много нового. В основном это касалось службы Матвея в их части. Надо отметить, что он ни словом не обмолвился о том, что они охраняли, но из его рассказа я еще раз убедился: Матвей был замечательным человеком.

Мы попрощались. Гречишный очень просил меня зайти к нему в гости.

— Сад у меня хороший. Вишней угощу, клубникой. Приходите с женой.

Галка покраснела.

— Обязательно придем, — пообещал я.

Когда Гречишный вышел, я подошел к окну и посмотрел на улицу. Мотоцикл по-прежнему не заводился, парень в кожаной куртке, чертыхаясь, продолжал копаться в моторе.

Следующего посетителя ждать пришлось долго. Часа через два в комнату вошла Елизавета Саржевская.

— Подумать только! — вздохнула она. — Ведь Матвей мог бы стать моим мужем. Любили мы друг друга.

— А вы пробовали его искать? — спросил я.

— Конечно. Когда в город вошли немцы, прибежала как-то ко мне соседка и говорит: «Там одного нашего повели, пленного. Уж очень на твоего Матвея похож». Я бросилась в комендатуру. Плакала, умоляла. Думала, хоть одним глазком, взгляну на него, но так и не увидела… А потом мне сказали, что Матвей — предатель...

— И вы поверили?

Лиза опустила глаза.

Я не стал ее спрашивать, кто убедил ее в этом. Допрос Саржевского все еще был в моей памяти.

Лиза умоляюще посмотрела на меня.

— Скажите, Матвей жив?

Я пожал плечами. Что я мог ей ответить?

— Сейчас я собираю документы, уточняю данные. Вспомните, пожалуйста, каким был Матвей, как человек?

Лиза печально улыбнулась:

— Каким был? Хорошим. Я же любила его… Очень…

И я услышал историю любви. Она была светлой, похожей на тысячи других и в то же время совершенно неповторимой. Лиза показала мне заботливо свернутое последнее письмо Матвея:


«Милая Лиза! Сегодня я прийти не смогу, и теперь даже не знаю, когда смогу. Ты, наверное, догадываешься, почему. Ведь сейчас трудное время, и главное для нас — долг перед Родиной. Но помни, где бы ни был, я никогда не забуду тебя. Мы еще встретимся, обязательно встретимся. А пока крепко целую. Матвей».


Письмо было написано накануне взрыва.

Когда Елизавета Григорьевна ушла, мы с Галкой долго сидели молча, пока через некоторое время не появился еще один посетитель. Это был Трубников.

Увидев его, я шепнул Галке:

— Сейчас разговоров будет часа на два. Придумай что-нибудь, чтобы избавиться от него поскорее.

Трубников вошел с распростертыми объятиями:

— Поздравляю и как бывший директор музея, и просто как человек. Поражен вашей настойчивостью! Лавры первооткрывателя! О чем еще можно мечтать?

Тут он увидел Галку:

— О-о-о! Да тут и ваша неизменная спутница. Вместе, значит, ищете.

Трубников церемонно поцеловал Галке руку, чем так смутил ее, что она порозовела. Бывший директор музея трещал без умолку.

— Верно говорят: терпение и труд все перетрут. Это так. И теперь, когда вы обратились к общественности, у вас в отношении Петрищева, видимо, не осталось никаких тайн?

— Да, почти, — сказал я.

Трубников покачал головой:

— Каким же все-таки ограниченным показал я себя на посту директора музея! Ведь, пользуясь своим положением, я мог бы горы свернуть. А потерял даже то, что имел. Ну, так что же вы узнали нового?

— Разное. Вот, например, только что приходил товарищ Петрищева. Вместе служили.

— Он живет в Волногорске? — заинтересовался Трубников.

— Да, — ответил я, подходя к окну.

Незадачливый мотоциклист уже завел мотор. Рядом с ним стоял еще кто-то, и когда он повернулся, я узнал Костина.

Трубников тоже выглянул в окно, и я почувствовал, что он испугался. Бывший директор, не отрываясь, смотрел на капитана.

Может, они знакомы? В моей голове вихрем пронеслось: «Музей... Украденная фотография... Авария автобуса на Зареченском шоссе... Пивной ларек...» Так или иначе, все эти события были связаны с Трубниковым.

Неужели!?

Трубников внимательно осмотрел улицу и протянул:

— Жа-арко! У вас на кухне холодной водички не будет?

— Минутку, я сейчас принесу, — торопливо ответил я.

— Спасибо, я схожу сам. Не беспокойтесь.

Я вспомнил, что на кухне у нас есть черный ход, выходивший в глухой переулок. Пускать его туда было нельзя.

Я хотел подать Костину знак, но Трубников резко и бесцеремонно отодвинул меня от окна.

— Что это вы, в самом деле... Духота-то какая!

Он посмотрел мне в глаза, и я увидел третьего Трубникова: холодного, хитрого и опасного, как лезвие финского ножа. Враг! Это понятие, казавшееся далеким и нереальным, неожиданно приобрело физические очертания.

— Отойди! — прошипел он сквозь зубы.

Галка охнула.

— Вадим, что случилось?

Держа в руке пистолет, Трубников оттеснил меня вглубь комнаты. В ответ я схватил его за руку и в тот же миг получил страшный удар в челюсть.

Галка вскрикнула и бросилась к нам. Словно во сне раздался звук выстрела, и я увидел, как Галка, удивленно посмотрев по сторонам, медленно осела на пол.

Трубников рванул к выходу, но я схватил ковровую дорожку и изо всех сил дернул на себя. Бандит упал, я бросился к нему, и мы, сбивая мебель, покатились по полу.

К моменту, когда в комнату вбежали оперативные работники, Трубников уже выдохся, а, увидев Костина, медленно поднял руки.

Ввели еще одного человека: невысокого, черноволосого.

— Вот, на стреме стоял, — кивнул в его сторону один из оперативников.

Я понял, что это и есть тот самый Чернявый, выдававший себя за корреспондента и похитивший материалы. Тяжело дыша, я оглянулся и увидел Галку, лежавшую на полу. Ее платье было залито кровью. Не помня себя, я бросился к ней и, подняв на руки, побежал к выходу.

— Машина у подъезда! — крикнули мне вслед.

Шофер, ничего не спрашивая, быстро завел мотор, и мы выехали на проспект.

— Скорее, скорее! — механически подгонял я, а сам все смотрел и смотрел на заостренное, бледное, дорогое мне лицо.

В приемном покое я положил Галку на белую каталку. Пришел врач и, проверив пульс, приказал:

— Немедленно в операционную.

Уезжая, Галка открыла блеклые глаза и, вяло улыбнувшись, прошептала:

— Вадим, двадцать баллов тебе… За храбрость...


ПОСЛЕДНЯЯ ТОЧКА


Что ж, наконец, мой доклад был готов. Я уже выступил с ним перед моряками нашего корабля, а затем личным составом всего соединения. Недавно мне позвонили из политотдела флота и попросили также выступить в матросском клубе. Я согласился.

Мое сообщение вызвало неподдельный интерес, меня засыпали вопросами, а я отвечал основательно, потому что теперь уже точно знал все, что произошло с Петрищевым. Последние пробелы, касавшиеся событий, произошедших после взрыва, мне помог восполнить полковник Танюшин. Закончив операцию, он рассказал мне следующее.

После взрыва Петрищев действительно остался жив. Согласно договоренности, в первую же ночь он отправился в условленное место, где его должен был ждать катер, но по дороге был схвачен. Его узнал и выдал местный житель по фамилии Саржевский. Очевидно, выдавая себя за Гужву, он боялся и хорошо понимал, что мои поиски рано и или поздно приведут к нему.

Танюшин был прав, говоря о том, что Саржевский на допросе сказал не все. Как выяснилось, Матвей попал в руки агента немецкой разведки, некоего Феттера, заброшенного в Волногорск еще в начале войны. Феттер, он же Трубников, собирал данные о лаборатории Иващенко, и именно с его подачи к Волногорску была переброшена дивизия генерала Кенига.

Схватив Петрищева, Феттер с его помощью решил проникнуть в лабораторию Иващенко, которая к тому времени уже эвакуировалась, но Матвей не только отказался быть помощником в этом деле, но и не выдал никаких секретов. Феттер применял самые страшные пытки, но безрезультатно. Ничего не сказав, Матвей Петрищев скончался.

Время шло. Заканчивалась война. Агентура абвера к тому времени перешла к новым хозяевам. Феттер скитался по Южной Америке, когда его нашли и привезли в Европу. И вот, спустя много лет, началась новая операция под кодовым названием «Центавр». План этой операции предложил сам Пауль Феттер, и суть ее заключалась в том, что к Иващенко подсылали человека, который под видом Матвея Петрищева должен был устроиться в институт. Это было удобно: на Родине Матвея, наверняка, забыли, а родственников у него не было. Иващенко вряд ли помнит Петрищева в лицо, зато будет очень благодарен ему за выполненное задание и не откажет в просьбе о приеме на работу. А то, что институт переведут именно сюда, в Волногорск, Трубников не сомневался.

И вот он в Волногорске. Первое же знакомство с обстановкой показало, что о Петрищеве, оказывается, помнят. В музее сохранились некоторые, хотя и весьма скудные, материалы. Трубников похищает фотографии и вынимает из дел оригиналы документов, которые должны были в будущем очень помочь мнимому Петрищеву.

Среди преступников Трубников находит себе сообщника, который еще в годы войны сотрудничал с фашистами. Это Красильников, или Чернявый, как его называли в показаниях свидетели. Красильников выдает себя за корреспондента газеты и забирает документы у Нюры Пасивиной.

Имея оригинал свидетельства о рождении, письма, фотографии, мнимый Петрищев уже может выходить на сцену.

Его высадили с подводной лодки той памятной ночью, когда я с группой товарищей находился на щите. Кстати, в эти же дни я появился и в музее, чем сильно спутал их карты.

Трубников принимает решение уничтожить меня, для чего дает задание Красильникову, который идет на конечную остановку и выводит из строя тормоза автобуса. Только благодаря счастливому стечению обстоятельств я остался жив. Потом он решает скомпрометировать меня возле пивного ларька. Это был довольно изящный ход, потому что Скосырев действительно отстранил меня от поисков, хотя и ненадолго. Что не говори, а устав я нарушил, распивая пиво на улице и приняв участие в скандале.

Но именно этот случай и привлек внимание Танюшина к Трубникову, однако тот решительно ничем себя не выдавал. Когда был выявлен агент, высаженный с подводной лодки и установлена его связь с Красильниковым-Чернявым, казалось бы, круг замкнулся. Агент готовился выступить в роли Петрищева, но Танюшин понимал, что этой двойкой управляет еще один человек — резидент. Кто же он? Может быть, Трубников? Никаких данных, говоривших в пользу этой версии, не было. И тогда решили напечатать статью в газете, которая должна была привлечь внимание всех заинтересованных в деле лиц.

Так и случилось. Когда возле моего дома появились Чернявый, почти все сомнения относительно Трубникова отпали. Как известно, нервы у него не выдержали, и он был разоблачен. На допросе он все время сокрушался:

— Подумать только! Какая-то случайность, мелочь спутала все наши карты. Если бы не зеленый лейтенантик, которому вдруг вздумалось узнать о подвиге Петрищева, операция прошла бы успешно.

— Это не случайность, — ответил ему Танюшин. — В данном случае ваши карты спутал лейтенант Шпилевой, в другом — это была бы медсестра, или рабочий завода или служащий учреждения. Более того, мы ни одного своего героя не забыли и не забудем. Если есть еще подвиги, неизвестные советским людям, то мы о них узнаем. Могу вас в этом уверить.

Вот и вся история.

Галка вышла из больницы, и я скупил все цветы в городе, когда ходил встречать ее. Это был самый счастливый день в моей жизни. Во-первых, Галка снова была со мной, а во-вторых, в этот день открыли памятник Матвею Петрищеву.

Было очень торжественно. При огромном стечении народа в строгом молчании замерли колонны моряков. Группа ветеранов Великой Отечественной войны подошла к памятнику и, медленно сняв покрывало, обнажила на постаменте поблескивавшие золотом слова:


«МАТВЕЙ ПЕТРИЩЕВ. ПАЛ СМЕРТЬЮ ХРАБРЫХ 20 ОКТЯБРЯ 1941 ГОДА».


— Вечная слава герою, отдавшему свою жизнь за Родину! — произнес седой адмирал, и слова его потонули в громких залпах салюта.


Севастополь,1964






Оглавление

  • Геннадий Савичев Диссертация лейтенанта Шпилевого
  • Я ПОЛУЧАЮ ЗАДАНИЕ
  • ГДЕ ЭКСПОНАТЫ?
  • ПЕРВЫЕ ДАННЫЕ
  • СЮРПРИЗЫ
  • НОВЫЕ ФАКТЫ И ПРЕЖНИЕ РЕЗУЛЬТАТЫ
  • СРЕДИ ВОЛН
  • ПАРАДОКСЫ
  • ИЗ ВОЛНОГОРСКА И ОБРАТНО
  • В БУХТЕ ПРОЗРАЧНОЙ
  • НА КОГО ОХОТИЛИСЬ?
  • ЦАРИЦА НЕФЕРТИТИ И ФЕДЬКА КОСОЙ
  • ПРОФЕССОР ИВАЩЕНКО РАССКАЗЫВАЕТ
  • ВЛИП В ИСТОРИЮ
  • ПОИСКИ ПРОДОЛЖАЮТСЯ
  • САРЖЕВСКИЙ ДАЕТ ПОКАЗАНИЯ
  • КАЛЕЙДОСКОП СОБЫТИЙ
  • ПОСЛЕДНЯЯ ТОЧКА