Алитет уходит в горы (fb2)


Настройки текста:



Тихон Семушкин Алитет уходит в горы Роман в двух книгах

Решением Совета Министров Союза ССР Семушкину Тихону Захаровичу за роман «Алитет уходит в горы» присуждена Сталинская премия второй степени за 1948 год

Книга первая

Часть первая

Глава первая

С утра было тихо, и голос человека слышался далеко, далеко. Море было спокойно и чуть-чуть дышало.

К вечеру сорвался буйный северный ветер. Море заволновалось, закипело. Волны росли, шум и грохот их отдавался в горах. Люди стойбища Энмакай вышли на морской берег встречать охотников с моржового промысла.

Пристально всматриваясь в закипавшее море, они громко и беспокойно перекликались. Их фигуры в широких меховых одеждах резко выделялись на белом фоне еще не растаявшего здесь снега. Ветер крепчал. Огромные валы обрушивались на берег и, разбиваясь, тут же исчезали.

— Алитет! Алитет! Алите-ет! — вдруг пронзительно закричал мальчик, стоявший на скале.

Показывая рукой в море, он беспрерывно кричал, гордясь тем, что первый заметил Алитета.

На горизонте показался парусный вельбот. Его то вскидывало высоко на гребень волны, то швыряло в черную пучину. Говор стих. В толпу женщин ковыляющей походкой пробрался великий ловец — старик Вааль. Он был одет в истертую оленью кухлянку, аккуратно подпоясанную тюленьим ремешком. Его строгое, с глубокими складками горечи лицо выражало спокойствие и житейскую мудрость. Вся жизнь старика прошла на море. Не один раз он встречался со смертью. Море сделало его суровым, настороженным. Старик слыл опытным охотником, и люди дорожили его мнением.

Посматривая часто мигающими глазами в разбушевавшееся море, он важно и со знанием дела сказал:

— На вельботе не опасно ходить в волну: он деревянный, и киль у него.

И, сложив сухие руки лодочкой, старик изобразил киль.

— А вот на плоскодонных кожаных байдарках плохо в волну. Опрокинуть может…

Старик рассказывал о том, что всем было хорошо известно. Но из уважения к нему люди слушали его внимательно и с особой почтительностью. Изредка женщины украдкой поглядывали в море. Все они знали, что в такую погоду охотники для предосторожности привязывают к бортам байдары тюленьи мешки, надутые воздухом, но беспокойство за мужей все же отражалось на их встревоженных лицах.

Вдали темными, еле заметными пятнами показались и байдары. Они то исчезали, то вновь появлялись на гребне волны.

Вельбот шел полным ходом. Разрезая килем волны, он подходил все ближе и ближе. Огромный парус ловил каждый порыв ветра.

Когда вельбот подошел к берегу совсем близко, парус свалился, закрыв убитых моржей.

На носу вельбота стоял коренастый охотник Туматуге. В руке он держал смотанный в круг тонкий длинный ремешок и настороженно следил за волной, готовясь бросить его на берег. Вельбот высоко заносило на волнах, и Туматуге, расставив ноги и пружиня ими, крепко держался, балансируя всем корпусом. Голова его была обнажена. От ударов волн летели брызги, и по одежде Туматуге стекала вода. Охотники сидели в вельботе и также напряженно следили за волной.

Когда вельбот занесло на гребень большой волны, Туматуге, сильно взмахнув рукой, бросил ремень на берег, но отступающая волна унесла его обратно.

Долго держался вельбот на волне, управляемый веслами. Много раз Туматуге бросал ремень, не достигая берега.

Старик Вааль сидел на берегу и следил за вельботом, попыхивая большой деревянной трубкой. Вдруг он поспешно снял торбаза, засучил штаны и, выхватив у подростка такой же, как у Туматуге, круг тонкого ремня, побежал к линии прибоя. И когда большая волна отступила, он стремительно, с необычайной проворностью бросился за ней. Взмахнув ремнем, старик ловко забросил его прямо на шею Туматуге, круто повернулся и, не оглядываясь, еще быстрее побежал от настигающей очередной волны. Запыхавшись, он упал на снег. Женщины бросились обувать его.

— Силы много, а ловкости не хватает, — сказал Вааль про молодых охотников.

Стоявшие на берегу люди вытянули с вельбота канат. Старик встал. Внимательно и спокойно глядя на волны, он считал их.

Люди взялись за канат, посматривая на старика, ожидая его команды.

Охотники неустанно работали веслами, не допуская вельбот раньше времени подняться на гребень большого вала.

Несколько раз старик пропускал большую волну и кричал людям, чтобы они хорошенько взялись за канат. Но вдруг старик Вааль подпрыгнул и во весь голос крикнул:

— То-гок!

Люди мгновенно натянули канат и бегом с шумом и криком потащили вельбот, подгоняемый волной. Волна грохнулась на берег и ушла обратно, оставив вельбот на снеговой площадке.

С вельбота порывисто соскочил невысокий, крепкий, с сильно развитой шеей средних лет мужчина. Скуластое обветренное лицо его было почти коричневым. Бегающие в узких щелках черные глаза проницательно выглядывали из-под американского целлюлозного козырька, предохраняющего глаза от солнца. Правда, солнце давно уже скрылось за тучами, но Алитет не расставался с козырьком, — он любил американские вещи. Непокрытая голова его обрамлялась венчиком черных прямых и жестких, как китовый ус, волос. Они закрывали почти весь его лоб и уши. Выстриженная догола макушка блестела. Лицо и вся коренастая фигура Алитета выражали силу, упрямство, жестокость.

Он был одет в нерпичью куртку, подпоясанную вместо обычного тюленьего ремешка длинным семилинейным фитилем. На его поясе висело множество амулетов: кусочки кожи, красная бусинка, миниатюрное изображение моржа, вырезанное из кости, и даже двадцатицентовая монета. Всевозможные амулеты были подвешены и к вельботу. Амулеты предохраняли от злых духов, несчастий, болезней, способствовали удаче в жизни и делах. Удачный промысел на моржа веселил сердце Алитета.

— Близко моржа нет! — сказал он обступившим его сородичам. — Моржи идут далеко от берега. Там, дале-еко! — и Алитет размашистым жестом показал в даль моря. Он повернулся к вельботу, строго и зычно крикнул людям: — Эй, вы! Надо подальше убрать вельбот от волны. Или вы ослепли: знак может смыть!

Этот знак — «1916 год» — на борту вельбота был выведен черной краской. Американец, продавший вельбот Алитету, собственноручно нарисовал его. И вот на протяжении четырех лет Алитет ежегодно сам подкрашивал знак. Цифра «1916» уже превратилась в «1016». Этот знак доброй силы, положившей начало крепкой жизни, Алитет тщательно и суеверно оберегал.

— Быстро, быстро убирайте вельбот! — орал он во весь голос.

Люди, облепив борта, волоком потащили вельбот по твердому снегу. В вельботе было много мяса: с трех моржей. На окровавленных тушах лежали одиннадцать моржовых голов с длинными изогнутыми бивнями.

Туматуге, взявшись за бивни самой большой головы, еле-еле вытащил ее через борт. Бивнями он воткнул ее в снег. Вскоре вокруг вельбота снег покрылся кровью. Туматуге вытащил одиннадцатую голову и поставил ее на снег рядом с другими. Усатые морды моржей с большими открытыми глазами стояли в один ряд, как живые.

Алитет знает, что нужно приятелю американу! Бивни! А мясо можно бросить в море. Да и вельбот не поднимет больше трех моржей.

Женщины с сидящими у них на плечах детьми стояли у самого берега. Они жевали морскую капусту и неотрывно, молча следили за байдарками.

Старик Вааль подошел к Алитету.

— Нет, моржи далеко! Байдарные охотники ни одного не убили, — самодовольно улыбаясь, говорил Алитет. — Мой вельбот крепкий, быстрый, как олень. Морж от меня не уйдет. Недаром же я отдал за него Чарли шесть шкур белого медведя, два мешка лисьих и песцовых шкурок! А сколько моржовых бивней он получил от меня в придачу! — Алитет пренебрежительно махнул рукой в сторону моря и добавил. — А на байдарах охотиться — все равно, что без ружья за лисицей бегать.

Старик Вааль подошел к моржовым, головам, с грустью посмотрел на них и промолвил:

— Сколько пропало мяса! Сколько еды пропало! От восьми моржей! Хорошая еда брошена в море.

— Американ плохой вельбот не привезет, — сказал Алитет, не слушая старика, и направился к выгруженным трем тушам.

Сюда сбежались и собаки со всего стойбища. Они смирно сидели полукругом, уставив умные морды на мясо и облизываясь. Нетерпение свое они изредка выражали протяжным поскуливанием и щелканьем клыков. Наиболее нетерпеливые хватали комки снега, залитые кровью, и тут же пожирали их.

Мяса давно не было. С прекращением нартового пути собак перестали кормить. Исхудалые, облинявшие, с повисшими на боках клочьями шерсти, они бегали по стойбищу и злобно дрались из-за выброшенных костей. Собаки убегали в глубь тундры, дичали, питаясь евражками[1] и полевыми мышами. И только собаки Алитета были в теле. Алитет любил хороших собак.

Один пес не выдержал тяжкого испытания и бросился к мясу.

— Гыть! Успеешь! Я вот тоже терпеливо жду куска мяса, — крикнул Вааль и отогнал его костылем.

Пес вялым прыжком отскочил в сторону, недовольно поглядывая на старика.

Прищурив глаза, Алитет рассматривал большую моржовую голову. Он вытащил бивни из снега, повернул голову моржа и измерил клык кистью правой руки.

— Хороший клык. Двадцать паунт[2] в каждом будет.

Никто из охотников не представлял себе этой «паунтовой» меры и вообще никаких мер веса. И только Алитет, постоянно общаясь с Чарли, отлично знал, что такое паунт.

Чарльз Томсон — владелец пушной фактории — избрал Алитета своим посредником и для забавы научил его взвешивать товар на английских весах.

И теперь Алитет говорил о паунтах исключительно для того, чтобы подчеркнуть свою осведомленность в таком важном деле и чтобы люди понимали, какой он, Алитет, знающий человек. Сощурив бегающие глаза, он сказал:

— Речь человека собакам не понять. Не понять и нашим людям паунта. А я знаю, что такое паунт! — и Алитет торжествующе засмеялся, оскалив белые прочные зубы.

— Нет, Алитет, — покачивая головой, сказал старик Вааль. — Смеешься ты зря. Собаки понимают разговор человека. Только разговаривать они не хотят с ним. Я думаю так, — серьезно закончил старик.

Алитет недружелюбно посмотрел на него.

— Что такое говоришь ты, старик? Не оставил ли ты в яранге[3] разум свой?

Вааль немного помолчал, замигал и наставительно ответил:

— Каждая голова, Алитет, — источник понятия. И человек, и зверь, и даже маленькая птичка — все с понятием. Если бы наши люди продавали клык Чарли-Красному Носу сами, а не через тебя, они тоже знали бы, что такое паунт.

— Зачем ты зовешь его Красный Нос? Или ты не знаешь, что он не любит этого?

— Нельзя же называть белым песцом красную лисицу. Такой он есть, — сказал старик и, не спеша, осторожно переступая, направился к женщинам.

Алитет зло посмотрел вслед старику, плюнул на снег и пошел к охотникам. Они уже сложили головы моржей на нарту, впряглись в нее гуськом и повезли к яранге Алитета.

Не ожидая просьб изголодавшихся людей, Алитет крикнул:

— Пусть люди возьмут по куску мяса в каждую ярангу! Еда нужна всем. Все равно байдарные охотники не привезут мяса. Пусть я буду кормить людей, — и, обращаясь к старику Ваалю, крикнул ему вслед: — А ты говоришь, сами охотники должны продавать американу. Разве люди не видят помощь от меня? Если сами они будут торговать с американом, обманет он. А меня не обманет.

— Американ — твой давнишний приятель, — отозвался старик.

Взвалив на спины большие куски мяса, люди с радостью потащили их в свои яранги. Все были веселы. Еще бы! Мясо от первой добычи! Промысел только что начался.

К берегу приближались байдарки.

— Стой! — вдруг закричал Алитет. — Подождите! Бросьте мясо! Надо принять байдарки.

Люди послушно побросали мясо и подбежали к Алитету. Он был «хозяином земли» — хозяином стойбища, и люди привыкли беспрекословно подчиняться ему. Сила и могущество Алитета известны были по всему побережью. Известность его проникала и в глубь тундры, где жили кочевники-оленеводы — чаучу.

К берегу подошли байдарки с парусами, сшитыми из старой мешковины. Одна байдарка погрузилась в воду по самые борта. Шесть тюленьих пузырей, наполненных воздухом, словно огромные неуклюжие лапы сказочного зверя, хлопали по воде, поддерживая байдарку на волнах. Охотники, в меховых одеждах, сидели по пояс в воде, заполнившей байдарку. Они спокойно и старательно работали веслами, согреваясь и не давая выбросить байдарку на берег, пока не подан конец. Четверо подростков стояло на берегу, готовые принять ремень.

Ваамчо, сын старика Вааля, три раза бросал ремень, и он не достигал берега. Мокрый Ваамчо стоял в байдарке по колено в воде. Под мягким дном кожаной байдары клокотало море. Старик Вааль начал разуваться. В этот момент Ваамчо вскочил на борта и сильным броском подал ремень.

Старик выждал момент и опять прокричал:

— То-о-гок!

Байдарка оказалась на берегу. Из нее выпрыгивали мокрые охотники. Сквозь лопнувшее дно выливалась вода, а пузыри с воздухом повисли вдоль бортов.

— Моржовая кожа старая, — со вздохом сказал старик Вааль. — Надо было этим летом сменить ее, а кожи не было.

Скоро все байдарки оказались на берегу. Алитет был прав. Охотники убили только одного тюленя. Неудачей начался моржовый промысел для них.

— Если бы не Алитет, так и не попробовать бы свежего мяса, — сказал Туматуге.

Глава вторая

Наргинаут, крупная женщина с татуировкой по всему лицу, суетливо развязывала мокрые ремня на торбазах мужа. Алитет лежал на спине, молча поглядывал на жену.

Наргинаут сняла с него торбаза, меховые чулки, стянула верхние тюленьи штаны, плотно облегавшие ноги, и засунула их за потолочную балку для просушки.

Алитет, полуголый, в одних тонких пыжиковых штанах мехом внутрь, сел на пушистую оленью шкуру. Широкая грудь, крепкая шея и развитые мускулистые руки указывали на его необыкновенную силу. И действительно, на всем побережье не было человека, который в схватке с Алитетом мог бы побороть его. Алитет любил бороться и часто силой заставлял принимать его вызов. На побережье были люди, искалеченные им. И теперь, сидя в пологе, он разглаживал свои мощные мускулы, точно готовясь к предстоящей борьбе.

Меховой полог[4] Алитета был вместителен. Три жирника давали много света и тепла. Над жирниками висели чайники и котел со свежей моржатиной. На перекладинах потолка были развешаны амулеты: морские звери, рыбы, человеческие фигурки. Одна фигурка почернела от времени, и трудно было определить, что это: собака, песец, волк или медведь.

Амулеты охраняли ярангу от бед и несчастий.

У передней стенки на деревянном ящике стоял блестевший никелем американский будильник. Судя по времени, которое он показывал, будильник тоже был здесь на положении амулета, способствующего хорошим торговым отношениям с американцем.

На оленьих шкурах, около жирника, сидел совершенно голый, с дряблым телом, древний старик, отец Алитета — шаман Корауге. Длинная редкая борода пепельного цвета лежала на его морщинистой впалой груди. На его острых коленях, словно на двух кольях, висела тонкая шкура пыжика. Шаман Корауге чинил бубен, привязывая к обручу высушенный звенящий мочевой пузырь моржа.

— Накануне я долго бил в бубен. Руки устали, и бубен разбился. Зато умилостивил духов, — сказал дребезжащим голосом Корауге. — Поэтому так много моржей ты и встретил.

— Отец, ты правду говоришь. Ты зазвал моржей к моей лодке, — ответил Алитет.

Польщенный признанием, Корауге, не открывая рта, ухмыльнулся, взял палочку из пластины китового уса и почесал себе спину, покряхтывая от удовольствия. Потом шаман передал палочку внуку и сказал:

— Займись-ка ты, Гой-Гой, моей спиной, а я послушаю Алитета.

Мальчик ретиво принялся чесать спину старика.

Распластавшись на мехах, как морж на льду, и заложив руки за голову, Алитет подробно рассказывал об охоте. Когда он кончил, Корауге заметил:

— Вот видишь, большая сила вложена в меня. Сила духа. Я могу повелевать морскими зверями.

— Отец, я расскажу о твоей силе охотникам. Пусть знают!..

Наргинаут поставила на середину пола корытце с моржатиной. От мяса шел пар. Запах его возбуждал аппетит. Все придвинулись к еде. Наргинаут проворно нарезала твердое мясо и китовое сало из прошлогодних запасов. Согнувшись над корытцем, она смаху отрезала тонкие пластинки китового сала. Алитет хватал из-под ножа твердое сало и, не пережевывая, глотал.

Изредка Наргинаут брала кусочек и, торопливо бросив себе в рот, продолжала стучать ножом.

В полог влез сосед Туматуге. Он торопливо снял кухлянку и, свернув ее комом, сел на нее. Не ожидая приглашения, он набросился на еду.

Закусив китовым салом, они с жадностью принялись за моржовое мясо. Это было мясо первого убоя, свежее, душистое. Вцепившись зубами в кусок твердого, жесткого мяса, они отрезали острым ножом около самых губ кусочки моржатины и проглатывали их. В пологе слышались только громкое чавканье да постукивание ножа хозяйки о корытце.

После еды каждый облизал жирные пальцы и сухой травой вытер рот.

— Теперь давай чай, — сказал Алитет жене. — С сахаром. Пусть Туматуге попьет чаю, как настоящий человек. Он хорошо стрелял в моржей. Из одиннадцати девять убил он.

Туматуге улыбнулся, провел рукой по вспотевшему лицу и, обращаясь к Корауге, начал рассказ:

— Мы далеко ушли в море. Без отдыха мы работали веслами целый день: не было ветра. Там много было моржей.

— Ударами в бубен я привлек их туда, — перебил его шаман.

— Да, правду ты говоришь, Корауге, много там было моржей. Байдарные охотники туда не дошли. Они встретили только одного. Когда они убили моржа и мясо сложили в байдару, от тяжести дно лопнуло. Мы проходили в это время мимо, но мы не остановились помочь. Мы видели, как они торопились поскорей выбросить убитого моржа в море.

— Помогать нельзя. Гнев духов мог перейти на вашу лодку. Духи всемогущи, и простой человек против них слаб, как слаба тундровая мышь против волка. Вы сделали так, как нужно, — наставительно сказал шаман.

— В этот раз я особенно метко стрелял, — с возбуждением продолжал рассказывать Туматуге. — Как только морж показывался, пуля из моего ружья попадала в то место, куда я посылал ее…

— А ружье чье? — перебил его Алитет. — Разве не от меня получил ты это ружье? Такого ружья нет на всем берегу. Этот винчестер — самый лучший. Так мне сказал Чарли. Я заплатил за него восемь песцов, три лисицы и двадцать пестрых пыжиков.

— Пыжиков было десять, Алитет. Я их тогда укладывал в нарту, — робко поправил Туматуге.

— Нет, двадцать, — строго сказал Алитет.

— Наверное, Алитет, я плохо умею считать. Ведь не торговый я человек. Как я могу знать? — испугался Туматуге.

— Двадцать пестрых пыжиков дал я ему в придачу. Чарли мне сказал: такое ружье называется «савадж», и оно всегда бьет без промаха.

Огромный медный чайник был уже пуст. Шаман Корауге внимательно выслушал рассказ охотников и сказал:

— О! Я большой шаман. Много мне приходится заботиться о людях. В большой дружбе я с духами. Все стойбище живет под моей защитой. Я лечу оленей, я лечу людей, я отгоняю злых духов от нашего стойбища. Один Вааль не хочет знать этого. Он дрянной старик. А ведь, зазывая моржей к нашим берегам, я забочусь и о нем. Алитет всегда дает кусок мяса и в его ярангу.

— Правда, правда, Корауге! Каждой яранге на зиму нужно три моржа. А разве они набьют по три моржа на своей дырявой байдаре? Нет. Всем помогает Алитет, — заискивающе проговорил Туматуге.

— Вчера, когда я бил в бубен, духи сказали мне: будут моржи. Я это слыхал так же, как слышу по вечерам завывание собак. И я сказал Алитету: готовь лодку, готовь людей. И вот вы поехали. И вот вы убили одиннадцать моржей за один день.

Склонив голову на колени, раскрыв рот, Туматуге робко посматривал на Корауге. Сейчас он особенно верил в чудодейственную силу шамана.

Наргинаут вышла на улицу. Она принялась за обработку моржовых шкур. На них был толстый слой жира, и этот жир надо было немедленно снимать. Шкуры были с крупных зверей, и, наверное, Алитет захочет их продавать кочевникам — чаучу.

Наргинаут уставала от многочисленных домашних работ. Иногда она думала: зачем так много убивать моржей? На еду требовалось меньше. Не понимала она, когда Алитет говорил ей: больше шкур в яранге — больше веселого духа в человеке.

Руки Наргинаут не успевали отдохнуть, как снова нужно было скоблить эти огромные шкуры. А завтра, наверное, Алитет привезет еще.

— Работай, работай! — говорил ей Алитет. — Разве женщины других яранг пьют чай с сахаром? А ты пьешь. Потому что живешь в моей яранге. Я, Алитет, все равно как американ. Так мне и Чарли говорил.

Глава третья

Зима. Ночь — круглые сутки. Месяц еще не народился. Мрак. Солнце в это время совсем не появлялось, и люди думали: солнце ходит где-то под землей, под океаном. И не скоро оно еще вернется.

Бушевала пурга. Яранги скрипели и дрожали. Пурга металась с ревом и стоном, как раненый обезумевший зверь.

Собаки, свернувшись в клубок, спрятали морды под брюхо и, казалось, не обращали никакого внимания на разыгравшуюся пургу.

В яранге старика Вааля кончились запасы жира. В светильнике слабо горел и коптил сухой мох, не смоченный жиром. В пологе было темно и холодно. Люди укрылись старенькими шкурами и жевали остатки мерзлого сырого тюленьего мяса.

Здесь же, в углу полога, лежал Чегыт — любимая собака. Чегыт шевелил хвостом и полуоткрытыми глазами следил, как люди грызли мясо.

Старик Вааль бросил ему небольшой кусочек. Чегыт вскочил и с жадностью проглотил его. Он широко раскрыл глаза и уставился на старика, ожидая еще куска.

Ваамчо, обгладывая кость, искоса посматривал на Чегыта. Ему жалко стало голодную собаку. Он повертел кость в руке и после некоторого раздумья швырнул ее Чегыту.

Пес на лету схватил кость и ушел в угол. Раздался хруст.

Старуха Илинеут — мать Ваамчо — убрала деревянное корытце и села около потухающего жирника. В полумраке Илинеут закурила. Высохшей рукой она поддерживала большую деревянную трубку и угрюмо-спокойно пускала клубы табачного дыма, безучастно посматривая выцветшими глазами на огонек. Накурившись до головокружения, она передала трубку сыну, растянувшемуся на шкурах. Ваамчо привстал и, сидя на корточках, стал докуривать.

Молчание нарушила старуха Илинеут.

— Плохо без жира. — Она опять замолчала и спустя немного сказала: — Сходи, Ваамчо, к Алитету. Он ведь всем дает. Пурга надолго затянется. А в пургу не пойдешь на охоту.

Старик Вааль откашлялся и медленно, как бы нехотя, стал чистить трубку от образовавшихся в ней нагара и пепла. Он молча набил ее табаком, перемешанным с мелко нарубленными древесными крошками, и, не глядя на сына, глухо сказал:

— Жена — источник беспокойства. Ступай, Ваамчо. Отдай ему песца. Он всегда добрый при виде песцовой шкурки. Пушистый мех зверька щекочет ему ноздри. Может быть, поймаем еще. — Старик вздохнул и добавил: — Только песцов надо бы поберечь на покупку ружья. Без хорошего ружья охотник — не человек. Но что поделаешь? Расслабленному человеку и ружье без пользы. Без света и тепла человек то же, что тюлень без воздуха.

— Мозг в костях сохнет: еды нет, — проговорила Илинеут.

Старик Вааль затянулся, пустил дым и, снова откашлявшись, продолжал:

— Много зим молчал я. Язык свой держал на аркане. Теперь язык рвется говорить. Разуму непослушным становится.

— Расскажи, отец. Сыну расскажи, — сказал Ваамчо, надевая торбаза.

Вааль молчал, обдумывая и колеблясь. Наконец, опустив голову, не глядя ни на кого, он тихо начал:

— Давно это было. Глазам моим не посчастливилось тогда. Они увидели, как Алитет собирал песцов из чужих капканов. Это оче-ень худое дело! Народ наш не привычен к этому. Стало больно глазам. Сердце обжигало огнем. Из горла лезли безумные слова, но я… молчал тогда. Молчать было легче, чем говорить, — почти шопотом сказал старик. — Я спрятался за холмик, чтобы не увидел меня Алитет. Мне стыдно было, зачем мои глаза увидели это. А вскоре и Корауге обманул всех охотников стойбища. Лисьи и песцовые шкурки, принесенные в жертву, оказались у Алитета. Я узнал своего песца и песцов других охотников, когда Алитет обменивал их на вельбот у Чарли. Черный носик песца был срезан, как срезаю только я. Это был мой песец. Я узнал бы его из множества песцов в складе Чарли-Красного Носа. На вельбот пошли наши песцы. Теперь вельбот стал помощником Алитета, а мы опять должны носить ему шкурки зверей. Вот такая новость, — тряся головой, говорил старик. — Но все равно, Ваамчо. Ступай к Алитету. Попроси у него моржового жира и мяса, которыми он кормит собак.

Ваамчо сорвал с себя торбаза и необычно резко сказал:

— Нет, отец! Я не пойду к нему. Ноги не пойдут. Я лучше сейчас оденусь и в пургу во льдах буду сторожить тюленя.

Черные глаза Ваамчо сверкнули злобой.

— Ваамчо, — тихо сказал старик. — При этом ветре тюленей не бывает. Ты забыл? Твоя молодая кровь кипит и в холоде. А вот Илинеут замерзает. Ступай, Ваамчо! Забудь, что я рассказывал про Алитета. Не надо помнить плохое. И шамана Корауге надо остерегаться. Ведь тебе еще долго придется жить. Они и так не любят нас. Не нужно часто вызывать у них гнев.

Ваамчо молча стал обуваться.

Старик проглотил дым и продолжал:

— И таньги[5] своими огненными ружьями распугали зверей. Угасают лежбища. Теперь все меньше и меньше зверя выходит на берег. Раньше моржи крепко спали на берегу. Мы ходили по их спинам, и они не слышали топота наших ног. Мы кололи только старых самцов. А теперь бьют зверя без разбора. Сколько мяса побросал за лето Алитет в море! Чарли-Красному Носу нужны только бивни. А ведь бивни — не еда, — старик затянулся трубкой. — Я ловко, бывало, колол моржей прямо в сердце! — и Вааль взмахнул трубкой, как копьем.

В складках глубоких морщин пробежала чуть-чуть заметная улыбка и тотчас угасла. За лето Алитет привез с моря больше шестидесяти моржей. А сколько их брошено в море!

Пурга неистовствовала. О выходе на тюленью охоту нельзя было и думать. В эти дни многие охотники побывали у Алитета. Алитет каждому давал кусок мяса и жира. Он знал, что человек не должен умирать с голоду. Людям надо помогать. Без них тоже нельзя жить.

С жиром и мясом вернулся от него и Ваамчо.

Смоченный жиром мох загорелся широким языком пламени и осветил темный и холодный полог. Яранга ожила. Как приятно теплое и светлое жилище! Илинеут повеселела и торопливо принялась хозяйничать. Вскоре закипела вода. Старуха каждому налила горячего чаю. Но Ваамчо хмуро и недовольно посматривал на жирник, от которого исходило тепло.

— Зачем у тебя, Ваамчо, печаль в глазах? Вот видишь, и огонь завелся у нас, — сказала Илинеут.

— Алитет просил мою собаку, Чегыт. Слова его обожгли мне сердце. Я сказал: нет. Ведь я тоже охотник. Разозлился он. Пусть. И еще новость я узнал, отец…

Ваамчо помолчал и с большим волнением и тревогой начал опять говорить:

— Ты помнишь, отец, я поставил капканы на песцов у Трех Холмов? Это — очень хорошее место. Я много натаскал туда приманки. А песцов так и не поймал. Приманка пролежала нетронутой. От приманки шел дурной запах. Откуда такой запах в тундре, я не знал. А сейчас, когда Наргинаут давала мне жир и мясо, она уронила бутылку. Бутылка разбилась. Из нее потекла вонючая вода: вот понюхай, отец, я испачкал в ней руки.

Ваамчо поднес руку к носу отца, и старик с брезгливостью отвернулся.

— Это таньгинский светильный жир. Чарли-Красный Нос наливает его в железный светильник. Неужели Алитет залил нашу приманку этим вонючим жиром? — удивленно спросил старик. — Тогда, пожалуй, он совсем негодный человек.

— Тот же запах. Этот противный запах нельзя забыть, — сказал Ваамчо.

Старик тяжело вздохнул.

Этот мужской разговор проходил мимо ушей женщины. Илинеут занималась своими делами. Она понесла кадку с помоями. Но едва она приоткрыла наружную дверь, как порывистый, со свистом ветер вырвал кадку из ее рук. Кадка покатилась от яранги. Старуха бросилась догонять ее и скрылась в темноте.

В ярангу Илинеут не вернулась. А ветер гудел и рвал крышу. Весь снежный пласт поднялся. Он кружил в воздухе и с шумом проносился к морю. Со стоек сорвало крепко привязанную байдару и унесло из селения.

Глава четвертая

Алитет лежал на пушистых оленьих шкурах после сытного завтрака. На его голом животе верхом сидел сын Гой-Гой. Мальчик звонко смеялся, изредка посматривая на мать. Наргинаут разливала крепкий душистый чай «Липтон». В пологе было душно. Голые темные тела обитателей этой яранги в ярком освещении трех жирников лоснились, словно кожа моржа.

Шаман Корауге сидя дремал. Борясь со сном в ожидании чая, он то вздрагивал, пробуждаясь, то снова погружался в дремоту.

— Чарли быстро-быстро бегает… Чарли — вожак, — говорил Алитет сыну про свою передовую собаку.

Алитет любил этого умного пса и из лучших чувств к приятелю американу назвал его именем мистера Томсона.

— Такой собаки ни у кого нет. Только у меня.

Алитет, надувая живот, приподнялся на локтях.

Гой-Гой свалился со шкуры, рассмеялся и, как медвежонок, опять полез на отца.

В полог просунулась голова жены Туматуге.

— Ты пришла? — приветствовала ее Наргинаут.

— Да, — ответила женщина. — У нас вышел весь жир. Туматуге лежит больной, а в яранге холодно.

— Отец, надо призвать духов-исцелителей. Надо помочь Туматуге. Он лучший охотник, — сказал Алитет, но шаман сидя спал. — Наргинаут, дай ей кусок. Пусть засветит жирник и шьет торбаза и туфли. Придет вторая луна, я поеду к кочевникам-оленеводам и к американу, — сказал Алитет, придвигаясь вместе со шкурой к чашке горячего чая. — Только хорошие туфли шей. Сам американ будет носить их.

Женщина в знак согласия замотала головой и скрылась вслед за Наргинаут.

Шаман Корауге пробудился и также придвинулся к столику.

— Сколько людей кормлю я! — воскликнул Алитет.

— Много, — хриплым голосом подтвердил Корауге; он протер оленьей шкурой глаза и попросил чаю. — Ты, Алитет, слишком щедро помогаешь людям. Запасы надо беречь. На побережье нехватка мяса, запасы большую силу имеют.

Вдруг налетел шквал, и яранга Алитета пошатнулась. Все насторожились.

— Очень сильный, большой ветер. Надо просить духов остановить его, — шаман посмотрел на бубен. — Пусть люди пойдут на охоту. Они жадны от безделья. Запасы твои съедят.

Вошла Наргинаут.

— Ты понемногу им давай, — распорядился Алитет. — Пусть чаще просят. Так я думаю. Так мне и Чарли говорил. А Ваамчо больше — ни куска. Пусть образумится. Теперь, если и захочет отдать собаку, не возьму. Безумный человек. И зачем ему одна хорошая собака? Она лишь мучается среди дрянных его собачонок.

— Сорок три собаки у тебя, Алитет. Зачем тебе собака Ваамчо? У него совсем их мало, — сказала Наргинаут и испугалась.

— Что слышат мои уши? — прошипел шаман. — Или ты каюром[6] стала, что разговариваешь о собаках? Или язык твой научился разговаривать о мужских делах?

— Корма много нужно для собак, — тихо проговорила Наргинаут.

— Корм — не твоих рук забота. Все равно мясо идет на сторону. Или тебе надоело кормить моих собак? А? — оскалив зубы, спросил Алитет. — Любая женщина с завистью смотрит на обилие твоей работы. Скажи, отец, если ум твой согласен, правильный разговор веду я или нет?

— Ты сын Корауге. Ты всегда ведешь правильный разговор.

Довольный похвалой, Алитет улыбнулся. Он провел пальцами по мускулам руки и вдруг неожиданно спросил отца:

— А почему мне не взять еще одну жену?

— Нельзя брать вторую жену тому, кто и одну не может снабдить едой. Ты можешь кормить много жен и всех их детей. Ведь ты не слабый человек. Ты кормишь четыре упряжки собак! — гордо сказал шаман, потрясая костлявой рукой.

Алитет торжествующе посмотрел на жену.

— А? Наргинаут? Понятный разговор?

— Твой ум, — покорно ответила она.

— Ты стала неповоротливой от старости. Ты не успеваешь смотреть за хозяйством.

И долго говорил Алитет с отцом об умножении богатства своего, о покупке большого стада оленей, о торговле с кочевниками и американами.

К ночи, когда все собрались спать, шаман взял бубен. Раскатистые звуки бубна зарокотали, зазвенели. Медленно затихал ветер. Шаман речитативом пел:

Мои люди много дней не выходили из яранг…
Моим людям надо итти за тюленем…
Алитет устал помогать им…
Ветер, остановись!..
Сам Корауге просит…

— Гыть, гыть! Кайва, кайва! — поощряя и возбуждая шамана, выкрикивал Алитет.

Корауге исступленно бил в бубен, истерически кричал, взывая к духам.

Норд обессилел: он умчался в горы, в глубь чукотских хребтов, но с моря все еще слышался треск неугомонившихся льдов.

Охотники вылезли из душных пологов и столпились около яранги Вааля.

— Понесла кадку и… не вернулась, — разводя руками, говорил старик. — Искали ночью.

Старуху Илинеут нашли утром в торосах у самого обрыва. Она сидела около льдины, уткнув голову в колени. Ваамчо дотронулся до ее плеч, и окоченевшее тело повалилось.

В стороне, шагах в десяти, из-под снега виднелся краешек кадки.

Глава пятая

Из-за горных хребтов показался огненно-красный шар луны, быстро поднимаясь по небосводу все выше и выше. Порой мгла закрывала луну, и тогда ярче светили звезды.

Тишина. Лишь временами из тундры доносился шум от проходивших стад оленей. Они шли быстро, и пощелкивание копыт заглушало окрики пастухов. Стада прошли на запад, в тундру Рыркаляут, и опять наступил ничем не нарушаемый великий покой.

Луна поднялась высоко. Яркий свет ее давал возможность охотиться за тюленями, за песцами, общаться с людьми соседних стойбищ. В этом лунном освещении мрачно стояли яранги стойбища Энмакай. Около крайней, самой большой, яранги Алитета толпились молодые охотники. Несмотря на жестокий мороз, все они были без шапок. Заиндевевшие волосы их блестели серебром. Смуглые лица раскраснелись. Они собрались сюда провожать Алитета. Из полога послышался его зычный окрик:

— Туматууге!

— Во-оой! — отозвался Туматуге и, несмотря на свою болезнь, сорвался с места и побежал на зов.

И если бы Алитет приказал ему прыгнуть со скалы, Туматуге, не задумываясь, выполнил бы и это приказание.

— Чарли передом запряги, а Капэра — в корень!

— Э-гей! — поспешно ответил Туматуге и бросился к нарте, лежавшей на козлах.

Парни побежали помогать ему. Это была замечательная нарта. Копылья ее сделаны лучшими мастерами из колымской березы. Нарта выкрашена в ярко-зеленый цвет. В ней не было ни одного гвоздика, ни одного болтика. Все было скреплено прочными, лучшими ремнями. Поэтому она и лежала на козлах, чтобы голодные собаки не вздумали объесть ремни. Каждая вещь в хозяйстве была на своем месте. Алитет любил порядок.

Нарта стояла уже у входа в ярангу. Туматуге разматывал длинный моржовый ремень — потяг с петлями через каждую маховую сажень. В петли попарно пристегивались собаки. Вожак Чарли бежал к нарте, увлекая за собой Туматуге. Крупный серый пес, с умной мордой, похожий на матерого волка, сам рвался в запряжку. Туматуге держал пса за алык[7] и еле поспевал бежать за ним, не в силах сдержать его стремительного бега.

Чарли добежал до конца вытянутого ремня, сам остановился и присел на задние лапы. Длинный красный язык его высовывался из пасти, глаза возбужденно горели. Собака знала свое место и, поскуливая, нетерпеливо смотрела на Туматуге.

Другие парни вели остальных собак. Псы рвались вперед. Сытые, они стремились в упряжку. Им хотелось пробежаться. Чарли лег на снег и, перевернувшись на спину, стал валяться, болтая в воздухе ногами. Словно по команде, и все другие собаки последовали его примеру.

Туматуге подбежал к пологу.

— Алитет! — крикнул он. — Собаки валяются в снегу. Пурга будет.

— Пускай будет, — недовольно пробурчал Алитет.

Он, не торопясь, допивал последнюю кружку чая. И едва Алитет показался, псы вскочили, готовые ринуться в путь. Чарли завыл.

Алитет ответил на приветствие парней, тщательно осмотрел упряжку и недовольно поправил алыки трем собакам.

— Подбрюшник! — крикнул он жене.

Наргинаут побежала в ярангу и принесла оленью шкурку с завязками на концах.

— Шерсти мало на боках Чарли. Может обморозить. Придется в дороге подвязать, — сказал Алитет.

Собаки зорко следили за каждым его движением.

Алитет перевернул нарту вверх полозьями.

— Шероховатые. Повойдать надо!

Чувствуя за собой большую провинность, Туматуге переменился в лице: как он сам не догадался повойдать? Со всех ног он бросился в ярангу и мигом притащил чайник с водой. Торопливо смочив небольшой кусочек шкуры белого медведя, он протер полозья. На полозьях образовалась тончайшая ледяная корка.

Алитет глянул и сказал:

— Толсто. Тоньше надо. На ухабах осыплется.

Туматуге выхватил нож и быстро соскоблил ледяную корку до самого дерева.

Алитет взял кусочек медвежьей шкуры и сам пробежал вдоль опрокинутой нарты, на бегу протирая полозья.

— Вот как надо!

Туматуге вылил остатки воды в бутылку и передал ее Алитету.

Засунув ее за пазуху, Алитет сел на нарту. Собаки встрепенулись.

— Эгей! — крикнул Алитет, и упряжка, рванув нарту, помчалась вниз по склону.

Парни с завистью смотрели вслед быстро удаляющемуся Алитету.

Было на что посмотреть! Ради этого можно даже обморозить уши.

Алитет покупал собак у колымских каюров и платил за каждую по восемь и более песцов. На всем побережье не было лучшей упряжки. Кроме Алитета, никто не мог покупать таких собак. Он вел торговые дела с кочевниками, каждую зиму он возил им моржовые кожи, ремни, обувь, которой много нужно для пастухов. Он возил им товары из пушной фактории мистера Томсона и каждую зиму привозил из тундры множество лисьих и песцовых шкурою.

Когда же случалось охотнику вырастить хорошую собаку, она обязательно попадала к Алитету. Хорошую собаку нельзя было не уступить ему — все равно отнимет. Алитет любил отборных и рослых собак с крупным шагом. Собаки должны быть все ровные, чтобы они бежали след в след. На таких собаках не страшно ездить и в пургу.

Задрав морды, собаки ловили запахи зверей и мчались играя. Алитет был хорошо настроен. Всегда, когда он ехал к Чарли торговать, он чувствовал себя по-праздничному.

Глава шестая

Под склоном горы, на крутом, обрывистом берегу расположилось стойбище Лорен. Беспорядочно разместились здесь яранги. Одни — большие, куполообразные, крытые парусиной, другие — маленькие, с крышей из моржовых шкур. На окраине этого разбросанного стойбища стояли конусообразные яранги, заплатанные мешковиной, старой моржовой шкурой и кусками тюленьей кожи. В них жили охотники, которые никогда не наедались так, чтобы чувствовать легкую усталость и приятную леность, располагающую ко сну.

Хороших шкур не хватало. Каждый раз после моржового промысла охотники отдавали шкуры хозяину, владельцу байдары. Часть шкур вместе с мясом шла на еду. «Зимой никакая одежда не согреет человека, если в желудок не положишь моржового мяса».

За обрывом начинался низкий берег, засыпанный морской галькой и снегом. Здесь, почти у самого берега моря, в стороне от яранг стояла совсем необычная для этих мест постройка. Крыша и стены ее были из гофрированного оцинкованного железа. Этот железный дом принадлежал Чарльзу Томсону.

Чарли, как велел называть себя туземцам мистер Томсон, прожил здесь безвыездно более двадцати лет. Странная судьба занесла его в этот отдаленный чужой край. Еще молодым человеком в погоне за золотом он прибыл на Аляску.

На Аляске золото кружило всем голову, вскружило оно и ему. Но очень скоро он принял решение оставить Аляску, так как здесь слишком много было конкурентов.

Чарльз Томсон перебрался через Берингов пролив в малоизвестную Чукотку. По слухам, здесь так же было много золота, как и на Аляске.

Когда Чарльз Томсон впервые вступил на Чукотскую землю, все его имущество состояло из кайлы и некоторых карманных приборов, необходимых золотоискателю. Чарльз Томсон хорошо знал, что золото даст ему возможность выбиться в деловые люди.

Но кайлить и промывать породу в пустынных холодных тундрах одному было очень трудно. Жизнь одиночки-золотоискателя — сплошной риск. Завтра можно чертовски разбогатеть или сдохнуть с голода, уподобясь зверю.

Обосновавшись в стойбище Лорен, мистер Томсон очень скоро сделал одно чрезвычайно важное открытие, которое коренным образом изменило весь план его дальнейшей жизни.

Он увидел, как золото в виде дорогих мехов лилось в руки контрабандистов. Ничто не вызывало сомнений в выгодности этого благородного занятия.

Контрабандисты предложили ему быть их агентом. Без единого цента, на основе простого джентльменского соглашения, он получил от них много товаров. Вскоре мистер Томсон женился на чукчанке и начал оседлую деловую жизнь в стойбище Лорен.

В следующее лето контрабандная шхуна не пришла. По слухам, она налетела в тумане на банку[8], затонула, погибли и джентльмены, заключившие устный контракт с мистером Томсоном.

С этого счастливого времени мистер Томсон стал владельцем собственного счета в вашингтонском Докстер Хоттон, национальном банке. Его первый солидный вклад за проданные меха остался памятным ему на всю жизнь.

С тех пор прошло много времени, и та кайла, с которой он прибыл на Чукотку, теперь хранится на полке его магазина, как талисман, приведший мистера Томсона в столь благодатный край.

Чарльз Томсон был уже достаточно богат и вел дела, по его собственному мнению, уже не с контрабандистами, а с настоящей безупречной торговой фирмой.

Каждое лето к нему из Америки приходила шхуна с товарами. Несколько дней подряд охотники, не разгибаясь, таскали с судна на берег разные грузы. Грузы долго лежали на берегу без охраны, и никогда еще не пропадал у мистера Томсона ни один кирпич чаю, ни один кусок сахару, ни одна плитка табаку. Здесь, на этих берегах, жил народ удивительной честности. Несмотря на огромную нужду в товарах, никому не приходила в голову мысль обворовать Чарли. А когда шхуна уходила, грузы перетаскивались в склады не под замок, а просто для того, чтобы на товары не лил дождь, не сыпал снег, не развевал их ветер.

Каждое лето капитан шхуны вручал мистеру Томсону извещение, что на его текущий счет за прошлогоднюю пушнину зачислено десять — пятнадцать тысяч долларов. В долгие зимние ночи, под вой пурги, мистер Томсон с наслаждением пересматривал банковские бумаги.

Наглядевшись на них, он бережно укладывал бумаги в ящик с ценностями. Вклад был настолько велик, что одни проценты с него могли обеспечить дальнейшую жизнь. Двадцать лет назад он и не мечтал о таком счете. Мистер Томсон уже думал покинуть эту страну. Но желание заработать еще лишний десяток тысяч долларов из года в год отодвигало эту поездку.

«И в самом деле, зачем мне уезжать отсюда? В этой стране, — думал мистер Томсон, — я, как представитель цивилизованного мира, на особом положении, как губернатор колонии. Уехать в Америку? Зачем? Чтоб потеряться в потоке миллионов не особенно счастливых людей? Нет! Я останусь еще на год».

Вокруг железного дома мистера Томсона стояли на приколе десятка полтора нарт. Псы лежали, развалившись после длительного пути. Охотники толпились около своих нарт и делились всевозможными новостями. Внимание всех охотников привлек парень Айе из Янракенота. В его тюленьем калаузе[9] лежала шкурка редкого зверя — чернобурой лисицы. Всех удивляло: почему Айе весел? Ведь по приметам добыча такого зверя предвещает близкое несчастье. Молод он еще. Не понимает.

Но Айе отлично знал все приметы. Он умышленно умолчал о второй чернобурке, которая также лежала в его калаузе, а пойманные сразу две чернобурые лисицы, наоборот, приносят счастье. Поэтому и не печалился Айе.

Да и вообще перед торгом не мешает иногда прикинуться простачком, мало что понимающим в жизни. Любопытно посмотреть, как люди жалеют человека.

Охотники ждали сегодня хорошей торговли. Торг откроет Айе. Чарли так обрадуется редкому зверьку, что у него будет дергаться красный нос.

Высокого роста, черноглазый, с пробивающимися усиками, Айе держался не по летам важно. Не всякий же может принести Чарли-Красному Носу чернобурую лисицу! Айе даже сел на видное место, когда перед торгом в сенках железного дома Чарли стал угощать людей.

Гостеприимный, радушный американец никому не отказывал в чашке крепкого чая с содовой галетой. Он даже угощал и тех охотников, которые приезжали сюда ради любопытства: посмотреть, как торгуют люди. В этом был для мистера Томсона большой коммерческий смысл.

И часто за десятки, за сотни километров охотники приезжали в этот железный дом, чтобы попить чаю и посмотреть на товары.

Глава седьмая

Магазин мистера Томсона был примитивен, как примитивно и все здесь, на этом берегу. Стены магазина — оцинкованное гофрированное железо, полки для товаров — неоструганные доски, служившие прокладкой при загрузке трюмов. Из таких же досок, положенных на две большие бочки, был сооружен и прилавок.

Мистер Томсон был расчетливым человеком. Он не хотел кидать свои доллары на ветер. Ведь рано или поздно все это придется бросить. Его торговля в чужой стране была временной.

На полках лежали: табак, кумач, бусы, патроны, гребешки, наперстки и граненые иглы. На стене, как образцы, висели три винчестера разных калибров; 25 на 20, 30 на 30 и 44. Эти три калибра ружей американской фирмы «Винчестер» были единственно распространенными среди местных охотников.

Сам мистер Томсон сидел за прилавком. Это был тучный, с квадратным лицом человек лет пятидесяти пяти. Под его глазами и увесистым двойным подбородком проходили большие отвисшие складки. На чисто выбритом бледном лице торчал необычайной величины толстый, красноватый, с пятнами нос. С виду мистер Томсон был добродушным и спокойным человеком. Спокойствием дышала и вся его мощная фигура. Меховые штаны и теплая, толстая клетчатая рубашка, видневшаяся из-под распахнутой меховой канадки, делали его особенно грузным.

Мистер Томсон приветливо посмотрел на множество толпившихся по другую сторону прилавка охотников и сказал:

— О, вери гуд![10] Большой торговый день будет!

Охотники проталкивали вперед Айе. Все они были очень озабочены настроением мистера Томсона. Как сегодня Чарли-Красный Нос будет торговать? Много он будет давать товаров или мало? Ведь день на день не приходится.

Охотник Айе неторопливо и важно подал чернобурую лисицу.

Как и следовало ожидать, мистер Томсон быстро приподнялся и схватил шкурку. Довольная улыбка пробежала по лицам охотников.

Сквозь окуляры роговых очков мистер Томсон тщательно рассматривал лисью шкурку. Он вытянул шкурку во всю длину и подул на нее. От самого хвоста до ушей лисицы прокатилась серебристая мягкая волна. Мистер Томсон, любуясь шкуркой, шумно дул на волнистый мех. У него даже появился блеск в глазах. Лисица была первосортная — экстра.

Охотники затаили дыхание. Не напрасно они выпустили Айе торговать первым. Глядя на такую шкурку, у каждого сердце станет добрым.

Между тем Айе, чувствуя себя великим ловцом, важно и в то же время как будто равнодушно смотрел на Чарли, в руках которого вертелась чернобурка. О, это был необычайный день и для Айе! Такую лисицу он поймал в первый раз за свою жизнь.

С огромным интересом ждали охотники, что скажет Чарли-Красный Нос. Страшное любопытство разбирало всех. Многие из охотников еще никогда не ловили такого зверя. Чернобурка стала гордостью не только Айе, но и всех присутствующих охотников.

Что даст за нее Чарли-Красный Нос?

С подчеркнутой небрежностью мистер Томсон бросил чернобурку в кучу меха.

— Хорошая лисица! — сказал он.

Не обременяя голову охотника излишними размышлениями и зная до тонкости, что нужно в хозяйстве каждого из них, мистер Томсон молча и не торопясь стал выставлять на прилавок: эмалированный чайник, нож для выделки кожи, десяток плиток табаку, пять плиток кирпичного чая, четыре ярда[11] кумачу.

Охотники, толкаясь, полезли к прилавку взглянуть на это богатство. Но больше всего было удивительно равнодушное молчание Айе. Удивляло оно и мистера Томсона. Чарли в недоумении подумал: «Недоволен! Но что же еще нужно этому дикарю?» И мистер Томсон достал еще бусы, напильник, иголки, наперсток, гребешок.

По сияющему лицу мистера Томсона видно было, что и сам он поражен своей сегодняшней щедростью.

— Десять предметов за одного зверя, и из них половина железных! — воскликнул он.

— Ай, как много! — послышались голоса охотников.

И действительно, Чарли сегодня был необычайно добр. Правда, и зверь хорош, но все же такого обилия товаров нельзя было ожидать. Всем было отлично известно, что, когда Чарли бывал не в духе, он хуже знал, чего не хватало в хозяйстве охотников. И тогда охотники хитрили, сами обманывали Чарли, скрывая, что в их мешках есть еще песцы. Они увозили их обратно за сотню и более километров с расчетом приехать в другой раз. Может быть, тогда у Чарли будет хороший дух.

Мистер Томсон, зная все эти хитрости охотников, безразлично относился к ним. Не все ли равно: сейчас он заберет пушнину или несколько позднее? Важно, чтобы пушнина поступила до прихода шхуны.

Сегодня охотники решили торговать до конца: дух у Чарли хороший. Они толпились у прилавка, и каждый из них ждал своей очереди.

Но вдруг Айе поразил всех. Он молча стоял около своих десяти предметов и, вместо того, чтобы складывать их в мешок, медлительно набивал трубку табаком с древесными крошками. Затянувшись, Айе поднял голову и сказал:

— Чарли, все, что ты положил здесь, мне не надо.

Охотники замерли.

— Ка-ак не надо? Тебе не нужен этот настоящий американский табак, в то время, как ты куришь древесную дрянь?

— Ружье я хочу.

— Год дэм![12] На ружье у тебя не хватает хвостов. За ружье надо по меньшей мере доложить песцовую шкурку, — возмутился мистер Томсон.

— Песцовую шкурку я принесу тебе в другой раз.

— О, ноу, ноу![13] У меня мало винчестеров осталось. Все ружья запроданы Алитету. Он повезет их в горы кочевникам-оленеводам.

— Что поделаешь? — спокойно сказал Айе. — Обратно давай лисицу.

Мистер Томсон от неожиданности замолчал, словно утратив дар речи. Он снял лисий малахай, обнажив на рыжей голове полянки лысины, провел по ним красным носовым платком, снял очки и, протирая их, понизив голос, наконец заговорил:

— Вы видели такого охотника? Где он научился такой торговле? Тебя кто-нибудь учил так торговать?

— Да.

— Кто же?

Айе не ответил. Он стоял, нерешительно переминаясь с ноги на ногу.

— Что же ты молчишь?

— Чарли, — начал Айе, — ты знаешь нашего старика Каменвата? У него есть дочь Тыгрена. Она предназначена мне в жены. Поэтому я всегда советуюсь с этим стариком. Это он мне указал место, где водятся чернобурые лисицы. Я уехал туда и шесть дней сторожил капкан. Шесть дней жил в снегу. И когда я был в отлучке, в нашем стойбище проездом ночевал один русский. Партизан звали его.

Мистер Томсон насторожился. Он знал из прессы о русской революции, о том, что на Камчатке последние годы происходили частые смены правительств — то колчаковцев, то капелевцев, о том, что в горах Камчатки действовали советские партизаны. И появление партизана на чукотском берегу его неприятно поразило.

— Этот Партизан (Айе считал, что это имя русского) всю ночь говорил с нашим стариком. Тыгрена тоже слушала эти новости. Она мне сказала, что русский говорил про новый закон жизни, про новый закон торговли. Так она передавала. И когда я сидел на нарте, собираясь поехать к тебе, она подбежала и сказала: «Айе, попробуй торговать так, как говорил Партизан! Проси за лисицу товар сам. Ружье проси». Вот так, Чарли…

— Ха-ха-ха! Женщина учит торговать мужчину! Постыдное дело! Смотрите на этого охотника!

— Тыгрена — сама хороший охотник, она понимает толк в ружьях и метко стреляет, — с гордостью ответил Айе.

— Хорошо, — со злой усмешкой сказал мистер Томсон, — возьми обратно свою лисицу. Мне интересно будет услышать новость, как эта шкурка сгниет у тебя в яранге, не оплаченная товарами.

И когда Чарли-Красный Нос нагнулся за чернобуркой, Айе, усмехнувшись, сказал:

— Не сгниет. Я повезу ее к Питу.

— К Питу Брюханову? — Мистер Томсон задержал чернобурку и гневно сказал: — Безумный, ты совсем потерял рассудок! Да знаешь ли ты, тюленья голова, что мистер Пит живет за пятьсот миль отсюда?

— Ничего. Пусть потрачу двадцать дней.

— Мне жаль твоих собачонок. И только поэтому я отдам тебе ружье.

Мистер Томсон достал новый винчестер калибра 25 на 20 и подал его Айе.

— Ружье хорошее, — сказал Айе, — но из него можно убить разве только нерпу. А ведь ты сам знаешь, Чарли, из какого ружья бьют моржей. Мне надо ружье тридцать на тридцать.

— Настоящий охотник не должен быть таким попрошайкой, как ты! — сердито проворчал мистер Томсон и все же, боясь, как бы Айе действительно не поехал к русскому купцу, подал требуемое ружье.

Удовлетворенный охотник поставил винчестер около своего мешка и вытащил вторую чернобурку, лучшую, чем первая.

— Какомэй![14] — удивленно вскрикнули охотники.

Какой-то парень, изумленно тараща глаза, проговорил:

— Можно лопнуть от удивления!

— Олл райт![15] Из тебя вышел славный охотник. Наверное, ты в дружбе с духами, что они не мешают тебе ловить таких отличных зверей?

— Да, это правда. Я всегда стараюсь ублаготворить духов, — ответил Айе.

Мистер Томсон, рассматривая лисицу, впервые за двадцать лет спросил:

— За эту что ты хочешь?

Охотники оцепенели. Случилось невероятное: Чарли-Красный Нос спросил Айе, что ему надо. Это может быть или очень хорошо, или очень плохо. Разобраться в этом было трудно.

— Нас два человека безружейных, — сказал Айе. — Мы никогда не имели хороших ружей. Еще давай ружье. Для Тыгрены давай ружье.

— Год дэм санвабич![16] Ты с ума сошел! Первое ружье осталось не до конца оплаченным, а ты хочешь еще одно. Ты хочешь навести на себя гнев духов?

Охотники насторожились. Поступок Айе действительно был достоин возмущения. Айе словно намеренно портил настроение Чарли-Красному Носу, а ведь они еще не начинали торга. Ясно становилось всем, что дух Чарли основательно портится.

С криком: «Алитет! Алитет!» — вбежал мальчик.

Открылась дверь, и в магазин вошел сам Алитет в нарядной кухлянке из пестрых новых пыжиков.

— Алло, Алитет! — крикнул радостно мистер Томсон.

Алитет важно прошел мимо расступившихся охотников прямо к прилавку и неуклюже протянул руку мистеру Томсону. Встретившись взглядом с Айе, он насмешливо спросил:

— А ты зачем приехал сюда? Посмотреть, как торгуют охотники?

— О, он сам великий охотник! — сказал Чарли. — Смотри, какую чернобурую лисицу я у него купил. Но это — не все. Вот его вторая чернобурая лисица.

У Алитета завистливо блеснули глаза.

— А почему никто из людей не знал, что ты добыл этих лисиц? — испытующе спросил он.

— Теперь все знают, — ответил Айе. — Вот смотри и ты.

— В каком месте ты их поймал?

— В тундре.

— Тундра велика, как море.

Айе молчал. Он вспомнил рассказ Ваамчо, как Алитет залил керосином его приманку, и ему неприятно стало говорить с Алитетом об охотничьих делах.

— Молчишь? Может быть, ты их украл из чужого капкана? — допытывался Алитет.

Айе вспыхнул. Кровь прилила к лицу. Слишком велика обида. Что подумают о нем люди? Трудно было стерпеть, и Айе хотел было рассказать сейчас о проделках Алитета, но ведь Ваамчо просил никому не говорить об этом. Сдерживая волнение, Айе все же сказал, намекая на недостойный настоящего охотника поступок Алитета:

— Этих лисиц, Алитет, я поймал у Трех Холмов. Знаешь, там, где вместе с приманками Ваамчо лежали и мои. Только свои я облил таньгинским светильным жиром. Правда, песцы убегают от этого вонючего запаха, а вот чернобурые лисицы, должно быть, любят этот запах. Я совсем не знал этого!

Айе насмешливо смотрел на Алитета и ждал, что он скажет. Но Алитет отвернулся и, обращаясь к Чарли, сказал:

— Пустой разговор вести — все равно, что снег есть: не утолишь жажды. С дороги я чаю хочу.

— Олл райт! — воскликнул Томсон. — Сейчас мы прекратим торг, я и сам хочу закусить.

Мистер Томсон еще раз окинул взглядом чернобурку и бросил ее в общую кучу мехов.

— Торговать подождем. Сейчас — все на улицу. Товары получишь потом, — сказал он Айе.

— Может быть, и лисицу к себе положишь потом? — робко спросил Айе.

— Год дэм! — вспылил мистер Томсон. — Не правда ли, что голова этого парня мало чем отличается от головы тюленя? Он боится, что лисица останется без оплаты. Чарли ни у кого из вас не оставался в долгу. Наоборот, почти каждый из вас должен мне.

— Правда, правда, Чарли! — закричали охотники. — Мы все тебе должны.

Охотники не понимали «год дэм» в английском его значении, но все они знали, что это нехороший признак в предстоящем торге.

Чарли нагнулся, взял лисицу и недовольно бросил ее в лицо Айе. Никто не пожалел Айе. Всем было ясно, что он виноват сам.

— Не надо, не надо. Оставь у себя лисицу. Айе подождет! — крикнул один охотник.

Айе растерянно держал в одной руке чернобурую лисицу, другой молча тер свой потный лоб. Ему стыдно было, что своим поступком он вызвал недовольство сородичей.

Алитет выдернул из его рук чернобурку и бросил за прилавок.

— Меркичкин![17] — выругался он.

— Ну, ладно, пусть шкурка лежит у тебя, — покорился Айе.

— Как хочешь, — уже мягко сказал мистер Томсон. — Чарли хорошо знает вашу жизнь. Я всегда делал, чтобы всем вам было лучше.

Магазин быстро опустел.

Глава восьмая

Алитет вернулся домой с полной нартой разных товаров. Он был доволен торговлей и пообещал Чарли собрать много пушнины у кочевых охотников-оленеводов. Они жили далеко в горах и сами не выезжали на берег. Но, прежде чем ехать в горы, Алитет решил привезти вторую жену. Девушка, которую Алитет захотел взять, была с детства предназначена в жены Айе. Алитет знал об этом, но обострившаяся неприязнь к Айе во время торга лишь ускорила его намерение забрать к себе Тыгрену.

Алитет на другой же день выехал в стойбище Янракенот. На его нарте лежал свадебный пыжик. Конечно, старый Каменват не откажется принять этот пыжик и с радостью отдаст Тыгрену в жены Алитету, а если будет отказывать, Алитет заберет ее насильно.

Стояла тихая, хорошая погода. На небе ярко светила луна. Алитет ехал быстро. Когда он проскакал половину пути, собаки вынесли его на плоскогорье у горы Иргонэй. Алитет затормозил нарту, остановил собак и стал всматриваться в море, в ледовые поля. За ними виднелась черная полоса открытого моря. Над этой полосой чернело небо.

В другой стороне, где высились горные хребты, весь небосвод был усеян яркими звездами. Изредка звезды падали и мгновенно исчезали. Алитет глубже забил в снег остол[18] между копыльями нарты, достал из-за пазухи трубку и табак. Сидя на нарте, он закурил, не спеша встал и прошел к передовой собаке.

Чарли крутил хвостом, вставал на дыбы и назойливо добивался ласки хозяина. Когда Алитет подошел к нему ближе, Чарли с маху бросился, опустив сильные передние лапы ему на грудь. Пес лизнул щеку Алитета и мордой уткнулся в его теплую кухлянку. Алитет любил Чарли. Он взял его морду в руки, нос об нос потерся с ним и стал разговаривать:

— Быстрей, Чарли, беги! В Янракеноте нас ждет Тыгрена. Самая сильная, самая красивая девушка, дочь Каменвата. Старого, нищего Каменвата. Когда Тыгрена будет в моей яранге, я прикажу ей кормить тебя отборными моржовыми кусками.

Алитет провел рукой по голове умной собаки, и она, словно понимая речь хозяина, в сладкой истоме заскулила и опять лизнула его лицо. Потрепав Чарли по морде, Алитет подошел к другой собаке.

— А ты, Волчья Спина, что поджимаешь ногу? Разбил? Ну, покажи!

Большая черная собака с подвижными выразительными глазами свалилась на бок и протянула лапу. Из пятки сочилась кровь.

— Не скули!

Алитет взял меховой чулочек, подвязал его на разбитую лапу и прошел к Капэру.

Огромный старый пес сидел в корню у самой нарты. И хотя он не проявлял большой радости при приближении к нему хозяина, все же хитро блеснул глазами и пошевелил хвостом. Алитет не любил эту собаку и давно хотел расстаться с нею. Капэр мешал в упряжке, задерживая бег собак. И сегодня в пути он часто злил Алитета, нужно проучить негодную собаку.

Алитет с размаху ударил ногой в морду Капэра. Пес вскочил, поджал хвост, искоса поглядывая на хозяина. Алитет взял его за морду. Капэр метнулся в сторону, но не вырвался из цепкой руки.

— Боишься? Скоро твоим хозяином будет старый Каменват. Вот у этого старика, моего тестя, ты можешь лениться всю жизнь.

Алитет одной рукой держал морду Капэра, другой гладил его. Собака дрожала от необычной ласки хозяина. Она чувствовала, что ее ожидает. Еще в пути хозяин так часто кричал на нее. Алитет взял остол. Капэр стремительно рванулся в сторону, но лямка не пустила его. Алитет взмахнул остолом. Капэр завизжал и уткнулся ему в ноги, пряча глаза. Алитет отступил и со всего размаху стукнул Капэра остолом по голове. Пес прилип к снегу. Алитет начал бить его по бокам, по заду. Капэр сжался в комок, визжал и скулил.

Находившаяся в паре с Капэром собака оскалила клыки. Вдруг она вцепилась в ногу Алитета и вырвала кусок камусовых штанов. Прыжком Алитет отскочил в сторону и, оглядев разорванные штаны, прошел к нарте. Он взял винчестер и в упор застрелил эту собаку.

Небо заиграло светом. Песчаная Река[19], проходящая поперек неба, ярко заблистала. Алитет присел на нарту и стал рассматривать небесные огни.

— Я человек солнечного владыки. Меня знают люди всего побережья. Меня знают все чаучу. Я в большой дружбе с самим американом Чарли, — вслух размышлял Алитет.

Насторожившиеся собаки, приняв его голос за знак «трогать», рванули нарту, но тормоз не дал сдвинуть ее. Собаки оглянулись. Алитет глубже забил остол в снег и, глядя на небо, продолжал размышлять вслух:

— Должно быть, меня знают и жители вселенной — верхний народ. (Он на мгновенье задумался.) Вот совсем ярко горит Куча Зайцев[20]. Там звезда Воткнутый Кол[21]. А это звезды, катающиеся с горы. Вон Прозрачные Ребра[22]. А Великаны, делающие ветер, где они?

От самой верхушки неба до Полярной звезды протянулись длинные световые полосы, как моржовые ремни, натянутые от яранги к яранге. Эти полосы то удлинялись до самых Прозрачных Ребер, то разбегались в разные стороны, как пугливое стадо оленей. Самые разные оттенки цветов, каких нет на земле, пробегали по небу. Огненные полосы горели, содрогаясь, и быстро охватили все небо. Переливы света растекались и вниз, и вверх, и вширь. Среди горевших лент сияния даже луна показалась Алитету бледной, завистливой, как старая жена.

Алитет с возбужденным лицом тревожно смотрел в небо. Им овладел страх. Он переводил взгляд с одного места на другое и думал: «Верхний народ делает большой праздник. Он зажег много костров».

Но небесные огни горели недолго. Они потухли в судорогах, и вскоре на небе по-прежнему засияла луна в окружении ярких звезд. Редко Алитет видел такие большие огни.

Быстро набив трубку, он чиркнул о нарту толстой американской спичкой и закурил.

Дальше путь лежал морем. Тишина. С неба падали звезды. И казалось Алитету, что это «верхние люди» бросают их на землю, как выбрасывают из яранг старые, негодные светильники.

Упряжка, как напуганная птица, понеслась по причудливым торосам, то взбираясь на льдину, то стремительно падая на другую. Алитет привскакивает, бежит рядом, поддерживая нарту. Нарта высоко поднимает нос и, на миг как бы повиснув в воздухе, падает, ударяясь о лед. Она скрипит, но не ломается. Нарта Алитета крепко связана выдержанными ремнями. Такой нарты нет ни у кого на берегу, и так ехать, как едет он, никто из его сородичей не может.

Торосы кончились, и Алитет выехал на ровный морской берег. На бегу он плашмя бросает изо всей Силы остол в Капэра, ловко подхватывает его, собака визжит, упряжка несется во весь дух.

Наконец собаки с громким лаем влетели в стойбище Янракенот. В ответ протяжно завыли псы всего стойбища. Нарта остановилась около яранги старика Каменвата.

Из яранг показались наскоро одетые люди без шапок, в одних меховых чулках, с опущенными рукавами кухлянок. Вскоре люди окружили нарту Алитета. Подбежал к нарте и Айе. Горькое предчувствие охватило его. На нарте Алитета зачем-то лежал свадебный пыжик. И вдруг он вспомнил свои чернобурки, поверья… Зачем Алитет с пыжиком остановился у яранги Каменвата? Может быть, он остановился здесь проездом? Но зачем же у яранги Каменвата? Или в стойбище нет охотников побогаче этого старика?

Намерение Алитета было ясно всем. И только один Айе искал причину неожиданной, необычной остановки Алитета. Зачем Алитет заехал к Каменвату? Или он не знает, что Айе многие годы считается женихом Тыгрены? Ведь об этом знают все люди побережья.

Как птичка летом в тундре порхает с кочки на кочку, так и эта новость полетела из яранги в ярангу.

В глазах Айе потемнело, и он молча пошел к своей яранге.

Глава девятая

Тыгрена раскинулась на оленьих шкурах и крепко спала, утомленная охотой. Ее длинные черные косы рассыпались на шкурах, смешались с оленьей белой шерстью и оттого казались еще черней. Она спала ровным, безмятежным сном. Во сне она улыбалась.

Около Тыгрены, разглядывая ее молодое лицо, сидела на корточках старуха-мать. Долго она сидела над ней, пока решилась разбудить ее. Тыгрена открыла глаза и, увидев мать, засмеялась тихо, почти беззвучно, обнажив ровные белоснежные зубы. Черные глаза светились.

— Сон видела я, — сказала Тыгрена. — Хороший сон. Будто мы живем с Айе в отдельной яранге. Много детей в пологе — не повернуться. Айе говорит мне: «Тыгрена, надо расширить ярангу, надо ехать в горы к оленеводам за шкурами».

И, поднимаясь с постели, Тыгрена звонко расхохоталась.

Вдруг она насторожилась, прислушиваясь к говору, доносившемуся с улицы.

— Почему шумно около нашей яранги?

— Тыгрена, у нашей яранги остановился Алитет. Люди говорят, на его нарте лежит свадебный пыжик. Это неслыханная радость для нас.

— А как же Айе? — с трудом проговорила Тыгрена. — Он мой жених по обещанию с детства. Наступает день, когда мы вместе должны с ним жить. Или люди на побережье забыли об этом? Забыли наш закон? Зачем Алитет, этот старик, привез свой пыжик? Он хитрый и жадный! Он коварный! Айе хотел купить мне ружье за вторую чернобурую лисицу, но Алитет не велел Чарли-Красному Носу дать еще ружье. Я не хочу жить в его поганом жилище. Пусть Айе унесет этот пыжик и бросит его с грузом в полынью, — резко и непочтительно сказала Тыгрена.

— Дочь моя, непривычно такие слова вселять в мои уши. Беда случится от таких слов.

Тыгрена молча встала. Ей самой стало стыдно за свои слова. Сильно взволнованная, она забыла заплести вторую косу, и половина длинных волос закрыла ей правое плечо. Она отбросила волосы на спину и прошла в угол полога. Повернувшись к матери спиной, она стояла задумавшись. Сильное, крепкое тело ее, закаленное в мужском охотничьем труде, казалось, состояло из одних мышц. Она как будто окаменела.

Отец Каменват состарился, и ей давно пришлось самой ходить на охоту вместе с мужчинами. Но она полюбила этот тяжелый мужской труд. В дни удачной охоты она возвращалась довольная, сияющая, радостная. Ее звонкий смех оглашал все стойбище. Она с огромным нетерпением ожидала, когда вместе с Айе заживет какой-то новой, счастливой и еще более радостной жизнью. Теперь в голову проникли страшные думы. В глазах стоял какой-то туман. Она не слышала, что говорила ей мать.

— Тыгрена, ты слышишь, надо чай приготовить. Возьми вон тот большой чайник.

Тыгрена вздрогнула, подошла к жирнику и палочкой стала разводить большой огонь. Она искоса и недовольно посматривала на мать, которая расстилала лучшие оленьи шкуры для гостя.

А на дворе по-стариковски суетился Каменват, устраивая собак Алитета. Изредка старик бросал беспокойный взгляд на ярангу Айе. Каменват любил его, как сына, и теперь он понимал, почему Айе не пришел помочь ему. Старику было тяжело думать о нем. Ведь сердце Айе бьется сейчас, как у оленя, загнанного волком. Но что поделаешь? Если бы кто другой вздумал посвататься, то старик и разговаривать не стал бы. Алитету не откажешь! Алитет — богач, сын большого шамана Корауге! Как отказать ему?

Тяжело взмахивая топором, старик рубил мерзлое мясо, но топор не слушался его. Алитет с важностью стоял, прислонившись к яранге, и ждал, когда будут накормлены собаки. Нельзя же доверить кормежку собак какому-то старику, который никогда не имел хорошей упряжки.

Айе стоял у своей яранги. От волнения он отбивал ногой куски снега и отбрасывал их в сторону. Он смотрел то в море, то украдкой следил за Каменватом. Ему жаль было старика. Ведь он всегда помогал ему и Тыгрене рубить твердое, как камень, мясо.

«Теперь не пойду помогать, — думал Айе. — Все равно Алитет увезет Тыгрену… Нет, пожалуй, надо помочь. Жалко ведь старика. Вон как трудно ему рубить!»

Мысли совсем запутались. Но вдруг Айе сорвался с места и побежал к Каменвату. Молчаливым жестом он попросил у старика топор.

Каменват разогнул спину, взглянул на Айе и смутился. У старика выпал топор из рук. Айе поднял его и начал рубить. Топор со звоном отлетал от промерзшего мяса, но с каждым ударом врезался все глубже и глубже.

Каменват с грустью смотрел на Айе.

Махнув рукой в сторону своего жилища, старик сказал:

— Я пойду… в полог…

Айе быстро нарубил мясо, сложил мелкие куски в таз. Алитет сказал ему:

— Вон тот — Чарли. Ему надо кусок с жиром. Два приготовь ему.

Айе поднял таз с кормом, собаки вскочили, сбились в кучу и, подняв морды, насторожились, сверкая глазами.

— Чарли! — крикнул Алитет.

Айе бросил кусок мяса, и Чарли на лету схватил его.

— Утильхен! — позвал Алитет другую собаку.

Но вместо Утильхена кусок мяса на лету перехватил Капэр. Алитет бросился к собакам, схватил за горло Капэра, вырвал из его пасти мясо и бросил Утильхену.

Так, окликая собак, Алитет с разбором кормил их.

На побережье новостей немного — люди держали все в памяти. Люди знали, кто умирал, где родился ребенок, кто на ком должен жениться. Знал это и Алитет. Когда зимой в пургу родилась Тыгрена и когда обтерли ее снегом и в стойбище стало известно, что родилась девочка, на другой же день люди узнали, что Тыгрена предназначена в жены Айе. Они вместе играли, ходили на охоту, привыкая друг к другу и ожидая времени, когда они будут настоящими мужем и женой.

Знал об этом и Алитет.

«Но когда в тундре песец найдет кусок мяса, разве волк не отнимет его? Ему и не надо отнимать. Песец сам убежит, как только приблизится волк», — думал Алитет, глядя на Айе.

Алитет взял свадебный пыжик и пошел в ярангу. Подойдя к пологу, он остановился, кашлянул, давая о себе знать.

— Ты пришел, Алитет? — послышался старческий голос Каменвата.

— Да, я, — ответил Алитет и подал старику пыжик.

Старик принял подарок.

Алитет, согнувшись, быстро влез в меховой полог. Самодовольное, улыбающееся лицо его раскраснелось. Алитет окинул взглядом жилище, и взор его остановился на Тыгрене. Она стояла спиной к нему и заплетала вторую косу. В пологе было светло. Каменват сидел на мехах и держал в руках свадебный пыжик.

— Хорошая шкурка, — сказал он, болезненно улыбаясь, и передал ее старухе.

Женщина бережно свернула пыжик и подвесила его к верхней части полога, — судьба Тыгрены была решена.

Тыгрена молча поставила столик с маленькими ножками на середину полога и стала разливать чай, угрюмо отвернувшись от Алитета.

— Тыгрена, почему не видно радости на твоем лице? — спросила мать. — Смотри, какой знатный человек пришел в наш полог.

Тыгрена не подняла глаз. Как будто она и не слышала вопроса матери. Первый раз в жизни она не ответила ей. А может быть, и действительно, занятая своими мыслями, она не слышала ее.

Алитет, глядя на Тыгрену, оскалил зубы.

— Ничего. Радость — это снежинка. Подует ветер — она поднимется. Надо выждать попутного ветра.

Алитет разделся по пояс, придвинулся к столу. Он пил чай и рассказывал о большой летней охоте на моржа, о небесных огнях, которые светили ему в дороге. За все время он не сказал ни слова Тыгрене. Время придет, все станет на свое место.

Когда Алитет вышел посмотреть собак, вслед за ним вылез из полога и Каменват.

— Дочь моя! — сказала старуха. — Теперь ты будешь настоящей женщиной. Дети твои не останутся без еды. У Алитета всегда много мяса. Но плохо, если у тебя не будет детей, тогда ты не станешь настоящей женщиной.

На другой день рано утром Алитет оставил Каменвату трех собак и выехал в стойбище Энмакай с молодой женой Тыгреной.

Глава десятая

Тыгрена стала совсем другим человеком: молчаливая, угрюмая, точно загнанная в клетку лисица. Дома, в Янракеноте, обычно говорливая, постоянно веселая, в яранге Алитета она умолкла.

Тыгрена взяла тюленью кожу, выкроила из нее подошву и стала медленно, как бы нехотя, загибать края ее. Подошва вываливалась из рук.

Тыгрена шила торбаза с детства. Но дома она с интересом бралась за работу, вышивая голенища разноцветными оленьими ворсинками. За долгую зиму она успевала сшить всего лишь несколько пар: себе, отцу и своему жениху Айе. Сколько радости доставляла каждая пара сшитых торбазов! О мастерстве Тыгрены говорили во всех ярангах.

Здесь же, у Алитета, она должна была шить простые торбаза для пастухов. Простая работа, работа наспех, изнуряла ее. Она сшила уже двадцать пар, и конца шитью не было.

Алитет торопил ее, и, когда собиралась партия торбазов, он вместе с другими товарами отвозил их в глубины тундры кочевникам-оленеводам.

Из своего полога пришла к Тыгрене первая жена Алитета, Наргинаут.

Она присела рядом и заговорила с Тыгреной мягко, как мать.

— Ты все шьешь, работящая. Алитет такой жадный, что по две пары в день шить, и то будет мало. Ведь тундра велика. Людей там много.

— Наргинаут, зачем он взялся обшивать кочевых людей? — спросила Тыгрена.

— У них нет тюленьих кож, а пастухи все время бегают, им много нужно обуви.

— У нас тоже шили обувь кочевникам, но только родственникам. Разве у Алитета такое большое родство?

— Он меняет торбаза на песцовые шкурки. Все женщины стойбища шьют ему — и все мало, мало, мало.

Тыгрена, положив шитье, вслушивалась в ласковые слова Наргинаут. Эта пожилая женщина, казавшаяся злой, вдруг так хорошо заговорила.

— Наргинаут, и ты много шила? Я вижу твои поцарапанные руки.

— Нет. Сначала мы жили, как все люди. У меня было трое детей. У меня было много радости. Потом не стало. К Алитету пристала сильная болезнь. Корауге сказал, чтобы старший мальчик унес его болезнь. Алитет задушил мальчика и поправился. Так же умерла девочка. И теперь я живу без сердца. У меня, Тыгрена, нет сердца, — и Наргинаут шопотом добавила: — Оно, должно быть, оторвалось…

Женщины долго молчали.

— А когда Алитет сдружился с американом, — продолжала Наргинаут, — он испортился совсем. Он стал мучить себя. Редко стал сидеть дома. Все ездит. То на одних собаках, то на других. Много упряжек завел. Беспокойства взял больше, чем нужно для жизни. И жены ему нужны совсем не для того, чтобы они родили детей.

Тыгрена со страхом слушала эту женщину.

— Наргинаут, — печально сказала она. — У меня с рождения был жених Айе. Мне жалко его. Я не хотела приехать сюда. Ты не сердись на меня.

— Я знаю. Мне лучше с тобой. Ты станешь моей сестрой. Ты облегчишь мою жизнь.

Она помолчала, взяла у Тыгрены шитье и сказала:

— Ступай, Тыгрена, погуляй. Я пошью за тебя. Ведь даже старик Корауге, и тот вылезает из полога. Ступай к Ваамчо. У них весело молодым. Старайся только, чтобы Корауге не заметил тебя. Не любит он Ваамчо.

— Я на охоту хочу, Наргинаут! Во льды, на простор. Привыкла я, там хорошо!

— Когда вернется Алитет, я скажу ему. Он обрадуется. Сам давно перестал ходить на охоту, а шкур хочет все больше и больше. Вон Туматуге строит третий полог. Третью жену решил привезти, — и, глядя на изумленную Тыгрену, Наргинаут добавила: — Ничего, Тыгрена, нам будет легче. Видишь, как много работы придумал Алитет.

На улице свистел ветер. Домой Алитет не вернулся. Он разъезжал и часто оставался ночевать у невтумов — приятелей по жене.

На побережье существовал обычай, когда охотники-мужчины договаривались друг с другом и временно обменивались женами. Нередко можно было встретить семью, глава которой говорил: «Это вот мой сын, а это — сын от моего приятеля по сменному браку». Такой союз двух семей обязывал к взаимной помощи. И если один из приятелей погибал или умирал, другой брал на себя заботу о его семье. Двое мужчин, состоящих в сменном браке, и назывались «невтумами».

Но никто не пользовался этим старым обычаем так широко, как Алитет. Почти в каждом стойбище он имел таких приятелей.

Глава одиннадцатая

Жизнь стойбища Энмакай протекала обычным порядком. Как только прекращалась пурга, охотники выходили на море. Навесив ружья в тюленьих чехлах, они шли во льды, где под действием ветра и морских течений открывались полыньи.

Еще не выходя из стойбища, охотники определяли по отражению на небе величину полыньи и расстояние до нее. Большие полыньи, напоминающие громадные озера с ледовыми берегами, были неудобны для охоты: трудно достать убитого тюленя.

В белых, защитного цвета балахонах охотники садились где-нибудь за отрогом льдины, курили трубку и, не отрывая глаз от воды, сторожили тюленя. Он редко показывался. Но как только тюлень бесшумно вылезал на поверхность воды, обнажая усатую морду, сейчас же раздавался выстрел винчестера. Тюлень, взмахнув ластами, на минуту скрывался в море, а затем всплывал, окрасив воду своей кровью.

В этом промысле Тыгрена не уступала ни одному охотнику стойбища Энмакай. Она с радостью уходила на охоту, во льды, на простор, лишь бы не оставаться в яранге Алитета.

Три дня подряд охотники ходили во льды и каждый раз возвращались без добычи. На четвертый день неожиданно с берега подул сильный ветер. Оставаться во льдах было опасно. Охотники спешили покинуть льды. Возвратились все, кроме Ваамчо. Люди беспокоились.

— Особо коварный дух появился на побережье. Нужно большую жертву ему, — сказал Корауге.

Тыгрена подумала:

«Алитет уехал в тундру к богатому оленеводу Эчавто. Он-то приедет… А вот Ваамчо… он уехал на четырех собачках далеко во льды, туда, где должна быть хорошая охота. Надо бы Ваамчо быть в тундре, а Алитету на хорошей охоте!»

И в этот момент она встретилась с упорным, пронизывающим взглядом шамана Корауге. Тыгрена отвернулась и без надобности стала перебирать шкуры. Ей показалось, что старик узнал ее плохие думы. Страх охватил ее. Ей стало так тяжело, что она оделась и вышла.

Ваамчо не выходил у нее из головы. Хорошего человека всегда жалко. Она знает, что Ваамчо сидит теперь где-нибудь во льдах, укрывшись от ветра.

«Куда пойду?» — спросила себя Тыгрена.

Ветер дул сильно, порывами, и яранги почти скрылись в поднявшейся пурге. С моря слышался шум уходящих льдов.

«Пойду к Ваалю», — решила Тыгрена.

В пологе было человек восемь охотников. Они сидели вокруг старика. Царило тягостное молчание. Никто не замечал, что жирник коптит. Всем было ясно, что Ваамчо оторван от земли.

Тыгрена палочкой поправила мох в светильнике. Она боялась спросить о Ваамчо и молча присела в сторонке.

Старик Вааль сидел, склонив голову. Он даже не курил. По морщинам его лица бежали крупные капли слез. Вааль рукой провел по лицу и, глядя в мокрую от слез ладонь, шопотом сказал:

— Никогда я не видел… этих слез. Стар я стал. Не могу удержать.

Он долго смотрел на свою руку с растопыренными пальцами.

— Где вторая одежда Ваамчо? — тихо спросила Тыгрена.

— Там… в сенках, — ответил старик.

Охотники принесли запасную одежду Ваамчо и стали набивать чучело. Они торопливо заталкивали в кухлянку, в штаны, в обувь разную домашнюю рухлядь. Скоро подобие человека из одежды Ваамчо было готово. От бедного хозяйства старика осталось только две шкурки — все ушло в чучело.

— Может быть, слабо набито? — спросил старик. — Возьмите и эти. Я спать не буду.

Чучело осторожно вынесли в сенки.

Глава двенадцатая

Возвращаясь домой и не доходя еще до своей яранги, Тыгрена услышала рокочущие звуки бубна.

Она остановилась: ветер сбивал ее с ног. Тыгрена вбежала в сенки и с волнением стала прислушиваться к завываниям шамана и ударам в бубен.

Казалось, меховой полог был заполнен этими звуками и они, как живые, летали от стенки к стенке, от пола к потолку. Тыгрене представился никогда не улыбающийся Корауге.

В темноте кто-то подошел к ее ногам. Тыгрена затряслась от страха. Она хотела броситься скорей в полог и не могла. Ноги ее не шли. Но вдруг Тыгрена услышала знакомое поскуливание. У ног ее была старая сука. Тыгрена обрадовалась. Она присела на корточки, прижалась к теплой морде собаки и стала нежно гладить ее.

Под звуки бубна шаман кричал:

Ветер, остановись!..
Много дней в отлучке Алитет.
Духи, сделайте хорошую погоду!
Ваамчо в жертву вам…

Прислушиваясь к словам Корауге, затаив дыхание, Тыгрена прижалась к собаке, шептала ей:

— Хорошо тебе собакой быть! Собакой быть лучше. Не хочется итти в полог, опять встречаться с глазами старика. Я бы спала с тобой в сенках, в темноте, чтобы никого не видеть.

Бубен звенел и рокотал. И опять донеслись слова. Они с хрипом вырывались из горла Корауге:

— Его яранга — источник несчастья…
Илинеут замерзла… Ваамчо… духи…

Бубен заглушил слова.

Склонившись к собаке, долго сидела Тыгрена. Потом в пологе наступила тишина, изредка прерываемая хрипами шамана. Он довел себя до изнеможения и теперь хрипел, как загарпуненный морж.

От неподвижного сидения на корточках ноги Тыгрены онемели, стали мерзнуть. Она осторожно поднялась и вползла в полог. При потушенных жирниках она бесшумно разделась и внезапно услышала охрипший голос Корауге:

— Звери в такую погоду не выходят из норы. Или тебе можно бродить, когда муж в отлучке?

Не упоминая имени Ваамчо, Тыгрена сказала:

— Корауге, человека оторвало со льдами. Великая печаль в стойбище… Чучело готовили. Ведь хочется узнать, жив ли человек. Слышишь, какой ветер?

— Все слышу и все знаю. Не там ищи печаль. Все может быть, Алитет… — и шаман не договорил из опасения натолкнуть злых духов на Алитета.

— Кто знает, Корауге, что замышляют злые духи? Не хотел ли ты сказать, что Алитет сбился с пути или свалился с обрыва? — спросила Тыгрена, воспользовавшись темнотой.

— Замолчи и ложись спать, — прошипел Корауге. — Язык твой чисто женский, без соображенья. Болтает непотребное.

Между тем скрытое желание Тыгрены и заключалось в том, чтобы Алитет разбился где-нибудь со скалистого обрыва. Ведь бывает же такое даже с хорошими людьми?

Тревожно прошла ночь. Ветер с прежней силой несся мимо яранг к морю. Охотники опять собрались у старика Вааля. От пронизывающей пурги яранга дрожала. Ветер врывался через щелки в сенки, и чучело содрогалось. Над ним дежурили два охотника и время от времени кричали старику:

— Шевелится!

Вааль сидел в пологе, и каждый раз, как только доносилось до него слово «шевелится», радостная улыбка пробегала по его усталому, измученному лицу.

Чучело шевелилось, и людям было ясно, что Ваамчо все еще жив.

К полудню опять прибежали охотники. В просветах между густыми облаками они разглядели небо и теперь наперебой сообщали старику:

— Надо ждать обратного ветра. Его прибьет к берегу.

— Вааль, небо очищается. Ветер хочет стихнуть. Ему это очень хорошо.

— Надо попросить Корауге сделать ему обратный ветер.

Никто из охотников даже не упомянул имени Ваамчо. Надо же скрыть от злых духов, о ком идет речь.

Старик Вааль внимательно слушал охотников, глядя на них печальными, задумчивыми глазами.

— Трубку сделайте мне. Душа просит покурить, — сказал он упавшим голосом.

В полог влезла Тыгрена.

— Вааль! Небо становится хорошим. Кончится пурга, и он вернется. Я знаю… он ловкий прыгун…

Старик мотнул головой.

Тыгрена присела к светильнику, стала заправлять его принесенным с собой жиром.

— Это Наргинаут велела мне взять жир. Она понимающая женщина.

Глава тринадцатая

Еще накануне, когда Ваамчо, как и все охотники стойбища, вернулся с промысла без добычи, старик Вааль говорил:

— Тюлени теперь далеко. У дальних полыней тюлени.

Ваамчо сидел молча и будто равнодушно прислушивался к словам отца. Отец был великим ловцом и говорил правду. Но кто же решится так далеко от берега заезжать в движущиеся льды?

На побережье был голод. Во всех ярангах только и говорили об охоте на тюленя. Охота на песца и лисицу многих перестала интересовать. Что это за охота? Такой охотой интересно заниматься, когда человек сыт. За шкурки покупают вещи. Без вещей не умрешь, а без еды жить человеку нельзя. Но Ваамчо не пойдет больше к Алитету просить мяса. Он решил попытать счастья у дальних полыней, о которых говорил отец.

Наутро Ваамчо заложил в легкую нарту четырех собак и выехал во льды.

Было еще темно, и яранги, стоявшие на горе, быстро скрылись. Ваамчо долго ехал по торосам, пока не показалась луна. И, когда она поднялась, озарив скупым светом нагромождения льдов, собаки побежали веселей. Наконец, еще издали, Ваамчо заметил полынью.

«Вон там будут тюлени!» — подумал он, и его охватило радостное волнение охотника.

— Чегыт! Поть-поть! — крикнул он вожаку.

Чегыт понял и свернул вправо.

Упряжка побежала мимо огромной ледяной горы. Вскоре Ваамчо остановил собак, залез на торос и осмотрел местность. Вдали виднелась полоса открытого спокойного моря. Было тихо в эту утреннюю пору. Море испарялось. Ваамчо сбежал с тороса, сел на нарту и, прикрикнув на собак, помчался к разводью.

— Вот здесь. Я скроюсь за льдиной, и мне хорошо будет видно тюленей, — вслух заговорил Ваамчо.

Он отвел упряжку подальше в сторонку, а сам вернулся к припаю полыньи. Закончив все приготовления, он закурил, но не успел положить за пазуху железную коробку с табаком, как невдалеке от него показался тюлень. Он плыл, как видение. Сердце Ваамчо застучало от радости, но не успел он вскинуть ружье, как тюлень скрылся. Ваамчо долго смотрел на расходившуюся во все стороны легкую рябь. Скоро на воде не осталось и следа тюленя.

«Есть тут тюлени!» — и довольная улыбка пробежала по лицу Ваамчо. Не снимая с колена ружья, он снова стал раскуривать трубку.

В стороне показался еще тюлень, но и этот, едва вынырнув, погрузился в воду.

«Что такое? Или тюлень стал чуять табак? А может быть, он собак чувствует? Да, пожалуй, он чувствует. Ветерок тянет с берега», — рассуждал Ваамчо.

Он встал, пошел к собакам и перевел их дальше за ледяную гору. Вернувшись, он особенно настороженно стал всматриваться в черную полосу полыньи. Она заметно увеличилась.

Ваамчо устремил зоркие глаза в мрачное море и, поводя ружьем, напряженно следил, не покажется ли еще тюлень. Все внимание, все мысли сосредоточились на этом.

Вдоль кромки льда величаво проплывал тюлень. Он плыл прямо на охотника, точно заинтересовавшись им, и в упор смотрел на Ваамчо большими черными глазами. Редкие усы его торчали над водой.

Ваамчо спустил курок, и глупый тюлень был убит. От радости Ваамчо вскочил. Глаза его блестели.

— Вот и убил! — радостно воскликнул он.

Он взмахнул закидушкой и бросил ее на тюленя: ремень не доставал до него. В глазах Ваамчо потемнело. Он сразу понял, что тюлень, убитый тюлень, ускользает от него. Только теперь Ваамчо заметил, что ветерок с берега усилился. Он отошел от кромки льда, залез на торос и посмотрел в сторону берега.

«Там сильный ветер. И небо там плохое», — подумал он и решил немедленно уехать обратно. Но какая-то сила вновь потянула его к убитому тюленю.

Море было спокойно. Оно чуть-чуть дышало и казалось густым. В этой гуще черной воды, освещенной луной, лежал тюлень, приковавший взор охотника.

Ваамчо опять взял круг ремня и, привязав к нему пояс, решил еще раз бросить закидушку, но ремень по-прежнему не достигал тюленя. Закидушка упала настолько близко от тюленя, что легкие колебания воды покачнули его.

Ваамчо вспомнил детские игры, когда, бросая с берега камешки, он подгонял к себе палочку или дощечку, находившуюся в воде. Колебания воды всегда прибивали их к берегу. Нужно лишь бросать камешки не дальше дощечки, а ближе.

В надежде подогнать к себе тюленя этим способом, Ваамчо снова стал бросать закидушку. Она падала почти рядом с тюленем, и Ваамчо с нетерпением ждал той минуты, когда закидушка упадет немного дальше тюленя. С какой радостью он вонзит тогда гвозди в его кожу и будет подтягивать к себе добычу!

Неожиданно Ваамчо заметил, что льдина, на которой он находится, движется. Он бросился бежать к собакам. Около ледяной горы образовалась трещина, и Ваамчо медленно уносило от всей массы льдов. Образовавшееся разводье было уже настолько велико, что даже он, Ваамчо, не мог перепрыгнуть через него. Он бросился в одну сторону, в другую, но нигде нельзя было перемахнуть трещину.

«Собаки… собаки… остались по ту сторону!» — с ужасом подумал Ваамчо.

Мысль об опасности пронизала все существо его.

Ваамчо побежал к месту, напротив которого стояла упряжка. Он остановился и засвистел так громко, что этот свист эхом раскатился в ледяной пустыне.

— Чегыт, Чегыт, Чегыт! — крикнул Ваамчо вожаку.

Из-за торосов выскочила упряжка и помчалась на зов хозяина. Легкая нарта перевернулась и, задевая за выступы льдин, тащилась за собаками. Они добежали до ледяного берега и остановились. Широкая полоса воды, темная, мрачная, отделяла Ваамчо от собак.

— Чегыт, Чегыт! Ну, иди, иди! — постукивая по торбазам ладонью, манил его Ваамчо.

Чегыт глянул в воду, заскулил, сорвался с места и упряжка побежала вдоль кромки льда. Чегыт бежал, обнюхивая лед.

«Теперь я один остался. Одному плохо. Ой, как плохо! — думал Ваамчо. — А с собаками хорошо. Ах, как хорошо!» — и Ваамчо снова принялся звать Чегыта.

Вожак, таща за собой собак, подбежал к кромке, глянул вниз и протяжно, тоскливо завыл.

«Нет, не пойдут в воду. А потом и их оторвет от берега. Ведь одни не уйдут они домой? Нет, не уйдут. И тогда будем плавать на разных льдинах».

Ваамчо стоял и думал только о собаках, об этих единственных сейчас друзьях. Собаки как будто понимали его и не спускали глаз с хозяина.

«Если я буду здесь один… четыре дня я буду жить, а потом застрелю себя».

И опять Ваамчо в отчаянии стал звать Чегыта.

Умный пес бросился к воде, опустил морду, беспомощно поглядел на высокий отвесный излом льдины и отскочил обратно.

И, когда зов повторился, Чегыт с маху бросился с ледяного берега и повис вдоль льдины. Другие собаки изо всей силы тянули его назад. Ломая кости о лед, Чегыт вылез на кромку льда и, оскалив зубы, вцепился в горло рядом стоящей собаки.

Ваамчо быстро снял с пояса круг ремня и ловко забросил закидушку на нарту. Гвозди зацепились за нее. Натянув ремень, он стащил в воду и нарту и собак.

Какая радость! Ваамчо теперь не один. Он стал играть с собаками, а псы, отряхиваясь от холодной воды, лизали его руки. Он быстро отстегнул собак из упряжки, и они стали валяться в снегу. На лохматых шкурах образовались сосульки. Ваамчо сел рядом с Чегытом и ручкой ножа стал обивать сосульки с шерсти. Другие собаки, развалившись на снегу, зубами вырывали и сплевывали кусочки намерзшего льда.

Ветер усиливался. Луна спускалась в торосы. Наступала ночь.

Глава четырнадцатая

Ваамчо взял нарту подмышку и, окруженный собаками, неторопливым шагом направился к большому торосу. Там, за льдиной, можно укрыться от холодного ветра.

— Ну, Чегыт, ветер становится большой, и нам надо строить ярангу, — беспокойно сказал Ваамчо, обращаясь к вожаку.

И, словно в знак согласия, Чегыт завилял хвостом.

Ваамчо подошел к ледяному выступу, обошел его кругом и по-хозяйски выбрал удобное место. Ножом откалывая куски льда, он влезал в торос все глубже и глубже. Наконец, после упорного труда, берлога была готова. Ваамчо втащил в нее нарту и ввел собак — от них должно быть тепло.

Хотелось пить, но снег не утолял жажды. Ваамчо вспомнил, как однажды он хотел срезать ножом свои усы и отец остановил его.

— Зачем ты срезаешь усы? — сказал старик. — Каждый охотник должен их беречь, как хорошую собаку. Бывает, что охотник долгое время не видит воды.

А усы делают воду. На них намерзает иней из пресной воды.

Лежа на нарте, он вспоминал советы отца, и перед ним ясно встало доброе лицо старика.

Рядом бок о бок свернулись собаки, две по одну сторону и две — по другую.

Была глубокая полночь. В торосах гудел ветер. Ваамчо уснул, согретый собаками. Но скоро он проснулся и заснуть уже не мог: думы мешали.

«Как могло так случиться? Должно быть, ветер нажал на торосы, ведь они, как парус. Вдали от берега лед быстрее подался».

Собаки спали, как в яранге. И только Чегыт при каждом шорохе поднимал голову, и в темноте сверкали его глаза.

— Что будем делать, Чегыт? Если улучшится погода, нам обязательно нужно убить тюленя. Голодные, без жирной пищи, мы замерзнем.

К полудню, когда стало чуть посветлей и на небе пробилась сквозь густые облака луна, Ваамчо вышел из своей берлоги. Захватив ружье, он вместе с собаками, с которыми теперь решил не разлучаться, направился к кромке льда. Укрывшись за выступ льдины, Ваамчо присел, всматриваясь в полынью. Но по всему видно было, что тюленей не будет.

— Не любят они, Чегыт, при этом ветре находиться в таких местах.

Чегыт встал, подошел к хозяину и лизнул ухо Ваамчо.

— Ну, что ж? Пойдем домой. Без пищи поменьше надо сидеть на холоде, — сказал Ваамчо и медленно стал подниматься. — Голодному надо поменьше ходить.

Заметив логовище, собаки побежали вперед.

«Не надо было выезжать на охоту, — думал Ваамчо. — Тридцать дней нельзя охотиться, когда умирает человек в яранге. А мать Илинеут замерзла двадцать шесть дней тому назад. Вот нарушил закон — и подстерегли злые духи. Но как же без еды? Без еды и в яранге пропадешь. А здесь, может быть, и не пропаду. Ведь не один я здесь!»

Прошло два дня. Полынья исчезла в последнюю ночь. Было сжатие льдов. Хотелось есть, а тюленей не было.

— Чегыт, придется съесть одну собаку, — сказал Ваамчо, словно советуясь с вожаком. — Можно бы подождать еще, но голодный человек скоро мерзнет.

Он взял за ошейник Милютальгына и повел его за льдину. Ваамчо так быстро вонзил в его сердце нож, что Милютальгын не успел взвизгнуть.

Ваамчо жадно напился горячей крови и наелся теплого мяса. Вернулся в жилище, накормил собак. В эту ночь он спал крепко, укрывшись собачьей шкурой.

К утру, когда лучи бледной луны проникли в щель, Ваамчо вскочил. Он сильно ударил ногой в «дверь» — и льдина отвалилась. Ваамчо вышел и оглянулся кругом. Совсем рядом образовалась новая полынья. Море было спокойное, ветер стих, и только от легкой зыби льды чуть-чуть покачивались.

Вдруг совсем близко Ваамчо увидел плывущего тюленя. Он вскинул ружье и почти в упор застрелил его.

— Сколько еды! — вскрикнул от радости Ваамчо.

Тюлени показывались часто, и Ваамчо за короткое время убил пять штук и всех достал.

— Чегыт, видишь, сколько еды? А мы закололи Милютальгына. Надо было подождать. Жалко собаку.

Ваамчо нанизал тюленей на ремень и волоком потащил к своей берлоге. Собаки облизывались, жадно пожирали снег, пропитанный кровью тюленей.

«Сколько мяса и жира! — думал Ваамчо, свежуя туши. — А если у человека много мяса и жира, тогда у него поет сердце».

Ваамчо решил развести костер. Он взял тюленьи косточки, тщательно соскоблил с них мясо, расщепил их и, искусно перекладывая собачьей шерстью, смазанной тюленьим жиром, стал раздувать огонь.

Было очень весело глядеть на язычки пламени.

— Сколько дней, Чегыт, мы не смеялись? А вот теперь и смех пришел. Он всегда приходит вместе с едой. Желудок, набитый тюленьим мясом и наполненный горячей водой, веселит человека. Это совсем не то, когда в кишках гуляет один воздух!

Железная коробочка из-под табака заменила чайную чашку, и Ваамчо с наслаждением пил горячую воду.

— Все может быть, Чегыт, и белый медведь придет. О-о! Тогда мы заживем, как в яранге!

Глава пятнадцатая

Неисчислимы стада оленей Эчавто. Несметны богатства его. За три теплых лета не вырастает ягель там, где пройдут стада его оленей. Олени разбиты на десять стад. В каждом стаде двадцать по двадцать, еще раз и еще раз двадцать по двадцать — тысяча двести голов в каждом стаде, — вот сколько оленей у старого Эчавто! В одном не удержишь: сохнуть станут от недостатка ягеля, разбегутся.

Велики стада его. В каждом стаде до десятка шатров, в которых живут пастухи со своими семьями. Свыше сотни человек кормится около Эчавто.

Каждому пастуху хозяин Эчавто позволял заводить немного и своих оленей. Тогда пастух считает себя маленьким хозяином и до изнеможения бегает, заодно охраняя и все большое стадо Эчавто.

Как же? Разве не хозяин он своих оленей? Конечно, хозяин! — и пастух не спит в пургу, зорко сторожит стадо.

Ему что, этому богачу Эчавто? Если волк и задерет оленей двадцать — это не более чувствительно, чем укус комара. А вот если под волчьи клыки подвернется свой пяток оленей, тогда опять много лет надо ждать увеличения поголовья…

Так думает каждый пастух.

Третий день гонится Алитет за стадами Эчавто. На своих быстроногих собаках он рыщет то среди ущелий и гор, то среди бескрайней ровной тундры. Не имея звериного чутья, стада эти и не найдешь никогда.

Гуляет в тундре ветер. Скрылись звезды и луна. Надо бы переждать пургу где-нибудь в снегу, но у Алитета нет корма. Нельзя позволить себе блаженствовать в снегу. Нужно ехать и ехать. Ведь на нарте остались лишь товары и ни кусочка мяса. Пурга удлинила путь.

Воет в тундре ветер. Валит с ног собак. Алитет останавливает упряжку, бросается наземь и ползает около нарты. Что он обнюхивает? Он распознает местность в этом снежном океане. Наконец он вскакивает, садится на нарту и не спеша разламывает, рассматривает олений помет. Находка должна рассказать, когда здесь прошли стада оленей. Алитет тормозом долбит снег, достает мох, травку, листочки ивняка: они должны рассказать, в какую сторону прошли стада оленей.

И наперерез ветру мчится упряжка. Наконец вожак улавливает запах жилья, круто берет влево и, напрягая силы, рвется вперед. Зорко всматриваясь во мрак ночи, Алитет не мешает думать вожаку.

Нарта наскочила на человека. Остановились.

— Человек, кто ты? — крикнул Алитет.

Человек узнает Алитета, подходит к нему ближе и приветствует его.

— Алите-е-т?

— Да, это я, Алитет. Откуда ты?

— Я пастух Ренто из стойбища Эчавто. Видишь, какая плохая ночь. Волчья ночь. Худо. Не могу спать. Может, людям трудно охранять стадо, иду помочь им. Ведь в стаде и мои восемь оленей.

— Далеко стадо?

— Близко. Бегом бежать, — два раза вспотеешь. Только.

— А яранги где стоят?

— Вот здесь, рядом. Я покажу тебе.

И пастух побежал впереди собак.

— Ты хорошо бегаешь, — сказал Алитет, въехав в стойбище.

— Да, я хорошо бегаю, — польщенный похвалой, ответил Ренто.

— Эчавто в этом стойбище?

— Нет. В другом. Переночуй здесь. Может, завтра пурга стихнет. Сейчас зачем из тепла уезжать? Вот яранги. Мужчины в стаде, женщины позаботятся о тебе.

— Разве есть здесь человек, который вволю накормит моих собак?

Пастух Ренто промолчал.

— Далеко другое стадо Эчавто?

— Близко. Бегом бежать, наверное, десять раз вспотеешь. Оставайся до завтра.

— Нет. Беги вперед, я поеду за тобой.

— Эгей! — безропотно согласился Ренто и, положив палку на спину, побежал от жилья в холодную снежную пустыню.

Ренто скрылся из виду, и только вожак Чарли держал его след.

Изредка пастух останавливался и громко кричал:

— Эге-ей!

Это означало: «Вот я где!»

Наконец в непроглядной тьме пастух вбежал в стойбище, остановился, опираясь на палку, и, дождавшись Алитета, с улыбкой сказал:

— Вот яранги. Я побегу скорей в стадо.

— Подожди. Возьми на закурку хорошего табаку.

Ренто обрадовался.

— Много поймали песцов люди Эчавто?

— Мно-о-о-го!

— Ну, теперь беги!

И Ренто побежал обратно.

Как только стало известно, что приехал Алитет, все стойбище Эчавто пришло в движение. Будто кончилась ночь — и людям пора вставать.

Сам старик Эчавто тоже проснулся и лежал на пушистых оленьих мехах, прикрывшись лисьим одеялом. Он позвал всех четырех жен и каждой из них давал поручения, подергивая свою длинную реденькую бороденку.

— Эйпынга, ты ступай наружу и дай Алитету мясо. Похуже которое. Эти люди с морского берега — мышееды. Они толку не знают в хорошем оленьем мясе. Им лишь бы стучать зубами и проталкивать в их сморщенный желудок разную дрянь.

— Эчавто, ты говоришь о корме для собак?

— Да, да. Эти люди могут питаться одинаковой пищей с собаками. Но дай все-таки столько, чтобы не видно было на его лице обиды. А ты, Кыма, ступай к Пиляку и скажи ему, чтобы сбегал в стадо и принес молодого бычка с белой полоской на верхней губе.

— Эчавто! Большая пурга. Найдет ли Пиляк в стаде этого бычка?

— Пустословная, твое дело — сказать. Или я тебе велю сделать большее? Найдет. Ты, Кейпа, зажги еще один светильник. Два зажги. Эчавто — не такой бедный человек, чтобы встречать гостя в потемках. Торгового гостя! И тебе, Выйя, найдется работа. Достань тонкие пыжиковые штаны и всунь меня в них. А то еще гость подумает, что беден я. Кроме своей кожи, никакой одежды.

В полог влез Алитет.

— Ты приехал, Алитет? — нарочито не выражая особенного восторга, спросил Эчавто.

— Да, — как будто безразлично ответил гость и развалился на шкурах, потирая холодные руки.

— Дошли, стало быть, слухи о нашей нуждишке в товарах? Нам много не нужно.

— Да, слух пришел. Немножко товаров привез. И ножи есть, и напильники, и колокольчики для оленей, и иголки, и бусы, и ружья, и табак. Немножко товаров есть.

Женщины взмахивали руками и вздыхали, удивляясь такому обилию товара. Старику Эчавто не понравилось поведение жен. Он строго посмотрел на них, и они сразу перестали удивляться. Сам он лишь молча кивнул Алитету, будто удовлетворенный, и сказал:

— Кейпа! Гость должен сухим горлом разговаривать? Где же чай?

Смуглая, проворная, как лисица, Кейпа быстро разлила чай.

Алитет вылез в сенки за мешком. Предполагая сегодня выпить, а выпить надо много и не потерять головы, Алитет впотьмах проглотил большой кусок сливочного масла, которое специально для этой цели он взял у Чарли.

Тогда огненная вода обжигает только кишки и не делает голову безумной. А ведь Алитет не веселиться сюда приехал.

Он вернулся в полог и с видом благодетеля высыпал сухари на столик.

Божественная еда — чай с сухарями. Женщины ахнули от восторга.

— Бабы созданы лакомками, — заметил Эчавто. — В своем безумстве они готовы сожрать с этими сухарями свои собственные языки.

— Это пища белых людей, — со знанием дела сказал Алитет.

— Дрянная пища. Я не прикоснусь к ней, — и, помолчав, Эчавто начал деловой разговор. — Мои люди тоже наловили немножко красных лисиц, — вкрадчиво сказал он.

— И песцов и чернобурок, — не удержалась болтушка Кейпа.

— Ш-ш-ш! — прошипел Эчавто.

Не останови ее вовремя, бог знает, что она еще может наболтать.

— Вы что сидите, как совы, выпучив глаза? — обратился Эчавто к женам. — Или вы думаете, что гость должен без конца полоскать кишки водой? Или вы забыли, что дорожному человеку нужна крепкая пища? Или вы думаете, что у Эчавто мало еды? Устройте лучшую еду, какая бывает в моем пологе.

Женщины, как мыши, бросились в разные стороны, готовые выполнить все, что захочет их властелин.

Да ради такого случая они повылезут из кожи, чтобы угодить важному гостю. Ведь не часто бывают в тундре такие люди.

Молодыми, крепкими зубами Кейпа перетирала оленье мясо, складывала его в корытце, перемешивала с оленьими мозгами и закатывала из этой серой массы колобки. Потом она вынесла их на холод подморозить.

Другие жены каменным молотком дробили мерзлое сырое мясо, резали вареное, выкладывали из котла оленьи языки, готовили листоквашу из зеленых листочков, съедобных трав и корней, сдобренных тюленьим жиром. Сколько было приготовлено сытной и самой разнообразной еды! Долго ли четырем женщинам приготовить изысканные блюда, когда в хозяйстве всего в достатке!

Эчавто приблизился к Алитету и уже обычным, деловым тоном сказал:

— От тухлого мяса живот пухнет. Только языками оленьими я питаюсь, нагульным жиром да мясом молодых телят. Я послал за хорошим теленком.

И, помолчав немного, старик совсем тихо, как о самом сокровенном желании, спросил:

— А пирт есть?

— Есть. У Алитета всегда есть.

Эчавто процедил сквозь зубы воздух, предвкушая наслаждение.

Выждав этот удобный случай, Алитет заговорил о самом важном.

— Эчавто, оленей только у меня нет. Живых оленей. Стада нет. Мы бедные люди на морском берегу. Есть на море охота — еда есть. Нет охоты — еды нет. А ведь за оленем не надо в море ходить. Поэтому хочу завести стадо.

Старик насторожился и уклончиво сказал:

— Мы здесь в тундре тоже бедные люди. То волки задирают оленей, то гололедица, то обезножье — болезнь. У вас хорошо на берегу. Небось, волки не задирают тюленей и моржей, а у нас того и гляди.

Молчаливым жестом Эчавто велел женам подавать еду. Женщины наперебой ставили деревянные корытца с самой разнообразной едой. Эчавто попробовал сначала сам, всего по одному кусочку из каждого корытца. Алитет взял большой язык оленя и, торопливо надрезая его, с жадностью глотал куски. Нежное мясо таяло во рту. Кейпа пододвинула ему корытце с мозговыми колобками. Прэрэм — эта праздничная еда — был так вкусен, что с ним можно было съесть свои губы.

Алитет торжественно поставил на стол бутылку разведенного спирта. У Эчавто заблестели глаза. Дрожащими руками он пощупал бутылку.

— Хорошая огненная вода. На крепком морозе не мерзнет, — сказал Алитет, наливая две кружки.

Женщины хватали сухари и грызли их с наслаждением.

Алитет чокнулся с Эчавто. Огонь пробежал по телу Эчавто, он отдышался и, не закусывая, чтобы не портить впечатления от водки, проговорил:

— Ты зачем стукнулся своей кружкой о мою? Не хочешь ли ты жить в сменном браке со мной? А? Вон сколько жен у меня!

Голова закружилась у Алитета от неожиданно приятного разговора. Алитет давно думал укрепить свои деловые связи с Эчавто сменным браком. Но все же, делая вид, что он не особенно заинтересован в этом, повел разговор издалека:

— У меня есть приятель — американ. Всегда, когда мы с ним пьем огненную воду, он стукается о мою кружку! Надо знать, как обращаться с огненной водой, ведь ее делают на земле белолицых!.. А твой разговор о сменном браке веселит мое сердце. У меня, Эчавто, стало две жены. Скоро будет три. И в самом деле, почему бы нам не заключить брачное товарищество: быть приятелями по жене? Стать невтумами?

Они выпили еще по кружке и обменялись трубками.

Женщины оживленно зашушукались. Им было ясно, что сделка совершена. Неизвестно лишь было, на какую из жен падет выбор Алитета.

И, уже чувствуя себя наполовину хозяином, Алитет крикнул женщинам:

— Несите сюда все мои товары!

Женщины быстро перетаскали товары с нарты в полог. О, сколько самых разнообразных товаров! Охмелевший Эчавто ползал по плиткам табака, чая и с жадностью ощупывал каждую вещь.

— Это все тебе, Эчавто. Бери без счета. Все, сколько есть. Ведь ты мне приятель по жене — невтум.

— Хок! Хрр! — хрипел старик. — Все шкурки лисиц, сиводушек, чернобурок — все отдам тебе, ни одной не утаю. А эти товары — все мои.

Из длинного мешка Алитет вытащил новый винчестер, другой, третий — десять штук! Гора оружия.

— Хок! — затрясся Эчавто.

— И это все тебе, приятель.

— Хок! Хрр! В наддаток ты получишь за каждое ружье из каждого моего стада по двадцать живых оленей. Женщины, подайте скорей оленье ухо. Пусть Алитет покажет, какую метку сделать на его оленях.

Кейпа выскочила в сенки, притащила целую оленью голову. Алитет быстро сделал два надреза на кончике уха.

— Вот какая моя метка, приятель! — крикнул Алитет и вытащил еще бутылку. — Женщины, давайте ваши кружки.

— Не надо им. Я про запас себе возьму огненную воду, — сказал Эчавто.

— Для тебя у меня еще много есть, приятель!

— Хок! Хок! Хрр! Ну, ладно! Пейте, бабы! — кричал расслабленный старик, ползая по шкурам.

Сильный хмель овладел стариком. Эчавто скрючился, забившись в угол.

Шумело в головах женщин. Они запели песни. Полуголые, в такт пению они раскачивали свои бронзовые туловища и размахивали руками, кивая головой.

Глава шестнадцатая

Льдины повернули к берегу. Ветер дул с моря. Ваамчо уже не мог спать. Всю ночь вместе с собаками он ходил по своему «острову» и внимательно следил за тем, как перемещаются ледяные поля. Всю ночь дул ветер и к утру с огромной силой начал прижимать льды к береговой полосе.

— Чегыт! Чегыт! Смотри, вон там земля, берег!

Ваамчо бежал рядом с нартой, помогая собакам тянуть ее.

Началось сильное торошение. Льдины со скрежетом лезли одна на другую. Человек и собаки, выбиваясь из сил, убегали от мрачной полосы моря, от тех мест, где с потрясающим шумом громоздились льды.

В полдень Ваамчо вступил на землю. Он глубоко и радостно вздохнул, узнав знакомый берег. Глаза светились счастьем.

— Ух, сердце у меня подскакивает! — воскликнул Ваамчо и, все еще не веря, что он на берегу, стал разрывать снег, чтобы увидеть землю. Хотелось подержать землю в руке.

В стороне показались очертания мыса Пркатаген, где под склоном горы стоят яранги. Отсюда до Энмакай на хороших собаках день езды.

— Ну, Чегыт, теперь мы дома! — весело говорил Ваамчо. — Вон за горой наше стойбище. Теперь много можно курить.

Ваамчо присел на бревно, выброшенное морем, закурил.

Спичек оставалось немного, но, раскурив трубку, Ваамчо, как ребенок, начал играть с огнем: зажигать спички и бросать их во все стороны.

Ваамчо смеялся, любуясь летающими огоньками.

«Одна спичка пусть останется», — и Ваамчо тронулся в путь.

Он ехал, не останавливаясь. Собаки бежали ровно, но вдруг они рванулись и пустились вскачь. Ваамчо обрадовался. Дорога кончалась.

«Энмакай!» — подумал он.

Мелькнул остов яранги, и собаки, а за ними и нарта свалились с сугроба. Кругом яранги нанесло горы снега, и она оказалась в снежном кольце.

«Своя яранга!»

Ваамчо вошел в сенки.

— Кто там? — послышался знакомый голос Тыгрены.

— Я, — ответил Ваамчо.

Как запутавшаяся в сети рыба, толкался головой в шкуру полога старик Вааль, торопясь увидеть сына.

Наконец старик половиной своего обнаженного туловища высунулся в сенки и увидел Ваамчо, снимающего ружье.

Улыбка осветила морщинистое лицо старика.

— Ваамчо, это ты? — спросил он.

Ваамчо влез в полог и молча сел напротив отца.

Молчание прервал сам старик:

— А вот Тыгрена мне светильник налаживает и жирку принесла…

Тыгрена неотрывно, молча смотрела на Ваамчо. В руках она держала палочку для заправки мха в светильнике. Ваамчо сказал:

— Смотри, Тыгрена, как коптит жирник. Надо поправить.

И Тыгрена бросилась выполнять его просьбу.

Глава семнадцатая

Пурга скоро стихла. Люди стойбища Энмакай радовались возвращению Ваамчо, как радовались в этой стране каждому новорожденному.

Когда Тыгрена вернулась домой и в стойбище стало известно о возвращении Ваамчо, шаман Корауге сказал:

— Надо Чегыта принести в жертву Келе[23].

Вааль, узнав об этом, вздохнул и тихо проговорил:

— Ваамчо, надо Чегыта принести в жертву.

— Отец, мне жалко его. Я сильно люблю его. Он умный пес. Как человек, он все понимает. Такого у нас больше не будет. Я не стану убивать его.

— Ваамчо, какие слова ты говоришь? Они причиняют боль моему сердцу. Если Корауге узнает о них? Злые духи не оставят тогда нашу ярангу. А тебе ведь еще много жить надо.

Ваамчо вышел из полога. Проходя мимо собак, он отвернулся, чтобы не встречаться взглядом с Чегытом. Пес все понимает, как человек.

Ваамчо прошелся около яранги, поглядел на льды моря.

«Надо было сразу подойти к Чегыту и взять его. Зачем оттягивать? Зачем я вышел сюда и прошел мимо него?..»

Ваамчо вытащил нож, провел по лезвию рукой. Ножом можно было брить бороду.

Стоял сильный мороз, а Ваамчо было жарко. Он сбросил шапку, она повисла на ремешке за спиной, и Ваамчо медленно, сопротивляясь самому себе, направился к собакам.

Чегыт свернулся в клубок, спрятав морду под брюхо. Но, как только Ваамчо подошел к нему, Чегыт поднял голову, встал, изогнув спину, лениво зевнул, встряхнулся и зашевелил пушистым хвостом.

Ваамчо вышел с ним из яранги и молча направился за стойбище. Он сел на снежный холм. Чегыт развалился рядом у ног. Ваамчо вдруг схватил собаку за голову, зажал ее в коленях, и нож повис над сердцем Чегыта. Но не хватило сил убить собаку. Ваамчо посмотрел на сверкающее лезвие и бросил нож в снег.

Чегыт лежал на спине и всеми четырьмя ногами лениво шевелил в воздухе.

Лицо Ваамчо стало злым, мрачным: «Как волк я!.. Нет, я не волк. Меня ведь заставляет Корауге. Наверное, он хочет убить Чегыта потому, что я не отдал его Алитету? Каттам меркичкин![24] Нет, я хуже волка. Олень ведь не может быть другом волку, а Чегыт — мне друг!..»

Ваамчо встал, мигом вскочил и Чегыт.

— Туда пойдем, Чегыт! За дальний бугорок.

Ваамчо шел, как больной человек. Ноги неуверенно ступали по снегу.

Он украдкой взглянул на собаку, и ему показалось, что Чегыт хорошо понимает, куда ведет его Ваамчо. Чегыт был невеселый и шел ленивым шагом, низко опустив голову.

— Ай! — вскрикнул Ваамчо, словно у него разрывалось сердце.

Чегыт поднял голову и ласково взглянул на хозяина.

И вдруг Ваамчо почувствовал, что он не может выносить взгляда собаки. Он отвернулся в сторону и долго стоял не шевелясь. Потом он быстро повернулся, схватив Чегыта за морду, в один миг всадил в него нож по самую рукоятку.

Ваамчо хотел вытащить нож, но руки стали непослушны, как после долгой гребли. По щеке покатилась крупная слеза и тут же замерзла на подбородке.

Ваамчо взял голову убитой собаки в обе руки и приложился к ней своей щекой. Обмакнув палец в сгустке собачьей крови, он провел им себе по лбу.

«Пусть удовлетворятся духи!..»

Ваамчо взял собаку за заднюю лапу и потащил ее, как это и полагалось, волоком, против шерсти.

Вдруг он остановился.

«Не потащу так. По-другому возьму. Пусть так и не полагается, а я потащу по-своему».

Он взвалил Чегыта на спину и, держа его за передние лапы, понес к яранге. Казалось, собака обняла его сзади. Голова Чегыта болталась из стороны в сторону при каждом шаге Ваамчо.

Навстречу попался шаман Корауге. Ваамчо молча прошел мимо.

«Несчастный, он всегда хочет сделать по-своему! Зачем несет собаку на спине?» — недовольно подумал Корауге.

Ваамчо положил Чегыта около яранги. Голову собаки он повернул в сторону, откуда приходит солнце.

Глава восемнадцатая

В торосах раздавались ружейные выстрелы. Каждый выстрел радовал людей: больше выстрелов — больше мяса в стойбище.

На берегах полыней всюду сидели охотники из стойбища Энмакай.

Около Ваамчо лежало два тюленя с окровавленными, пробитыми пулей головами. Довольный охотой, Ваамчо сидел на льдине и постукивал об нее пустой трубкой. Он хотел закурить, но коробка из-под табака оказалась тоже пустой. Ваамчо подержал трубку в зубах и с тоской положил ее за пазуху.

Какая охота без табака?

Ваамчо встал и полез через ломаный лед закурить у соседа-охотника. Вскоре он заметил сидящую на берегу полыньи Тыгрену. Рядом с ней лежали три тюленьи туши.

— Какомэй, Тыгрена! — восторженно крикнул Ваамчо. — Три тюленя! Ты великий охотник!

— В четвертого промахнулась, — сконфуженно проговорила она.

Ваамчо присел на замерзшую тушу тюленя.

— Табак есть?

— Есть табак, — весело ответила Тыгрена и, улыбаясь, подала ему кисет, сшитый из оленьей кожи.

Они закурили.

— Хороший день, Ваамчо.

— Да. Но только надо итти домой. Я хотел убить еще одного тюленя, а по всему видно, что придется помочь тебе тащить тюленей.

— Пожалуй, придется. Видишь, какие большие! Я хотела уходить с двумя и вернуться еще раз. Поэтому и жду четвертого.

— Очень далеко, Тыгрена! Не успеешь. Лучше я сразу возьму трех, а ты потянешь по моей дорожке двух.

— Ты добрый, Ваамчо! Я бы согласилась стать твоей женой.

Ваамчо смутился и, чтобы перевести разговор на другое, сказал:

— Вот Корауге говорил, что меня тюлени не любят. Их глаза не хотят встречаться с моими. А вот два тюленя посмотрели на меня и теперь лежат около моего ружья.

— Он злой — Корауге! — с ненавистью сказала Тыгрена. — Он говорит неправду. Лживого человека слушать — все равно, что теплую воду пить. Не только тюлени, но и мои глаза всегда любят смотреть на тебя, — и она улыбнулась.

Помолчав, Тыгрена заговорила тихо:

— Корауге все время твердил: духи не любят ярангу Вааля. Илинеут замерзла. Ваамчо оторвало от земли. Пусть уйдет Вааль из нашего стойбища.

— А вот и не оторвался я! — радостно и весело сказал Ваамчо. Но, вспомнив о Чегыте, тут же помрачнел. — Каждый раз, когда вспоминаю Чегыта, мое сердце наполняется великим гневом. Я часто вижу Чегыта во сне. Он крутит хвостом, шевелит ногами, глазами разговаривает. Лучше бы у меня потерялся один глаз. С одним глазом тоже можно охотиться. Почему Корауге велел убить Чегыта, а не другую собаку?

— Он пакостный человек. Когда его глаза смотрят на меня, я боюсь их, — прошептала Тыгрена, оглядываясь кругом.

Они покурили и решили итти домой.

Ваамчо, а вслед за ним Тыгрена пошли торосистым льдом. Они волоком тянули тюленей. Ваамчо — трех, Тыгрена — двух. Они долго шли молча. Голова Ваамчо заиндевела, и от нее шел пар.

Когда показались яранги, охотники присели на тюленей отдохнуть и еще закурить.

— Вон яранги, Ваамчо, — сказала Тыгрена. — Мои ноги не хотят итти туда.

— Алитет плохой? — робко спросил Ваамчо.

Тыгрена молча кивнула головой.

— Отец Вааль говорил: Алитет — хитрый и жадный. Чужих песцов из капканов крадет. И мой рассудок говорит мне: злой он. Я стараюсь уйти в сторону, когда вижу его.

— Твой рассудок похож на мой, как тот тюлень на этого. Я не знала лживых людей, а теперь сама становлюсь лживой. Ты возьми, Ваамчо, себе моего третьего тюленя, я скажу: убила только двух.

— Какой я охотник, если женщина мне будет убивать тюленей! Не возьму. И Корауге почувствует ложь. Худо будет тебе.

— Пусть. Мне все равно. Наверное, когда-нибудь я потеряю рассудок и перережу горло Корауге. А ты, Ваамчо, застрели Алитета. Подкарауль у капкана. Поймай чернобурую лисицу и посади ее в свой капкан. Алитет захочет ее украсть. Тогда можно застрелить.

Ваамчо побледнел. Никогда еще ни с кем он так не говорил и не слышал таких слов.

— Тыгрена, я боюсь тебя.

— Не бойся, Ваамчо. Здесь никто не слышит нас. Ветерок с берега. Мы будем всегда говорить с тобой только во льдах. Никто не должен знать наших дум. Вааль — добрый человек, но и ему не говори: испугается он шамана.

— Никому не скажу. Только сам буду знать.

— Алитет — вор. Он крадет все. Он даже меня украл, как лисицу из чужого капкана. Оставил Айе одного. Наргинаут говорила мне, что он убил даже сына и дочь, чтобы изгнать из своего поганого тела болезнь. Я никогда не стану настоящей женщиной в его яранге.

Тыгрена помолчала и, вздохнув, спросила:

— Я все думаю, Ваамчо: почему мужчины должны выбирать невтумов, а не женщины?

— Такой закон.

— Да, такой закон, — вздохнув, сказала Тыгрена. И, помолчав, добавила. — Мне хочется, чтобы у моего ребенка отец был настоящий человек. Молодой, сильный, ловкий, добрый.

Ваамчо молча тянул трубку.

— Я бы вот тебя выбрала в невтумы.

Ваамчо смутился и, глядя в сторону, пустил клубы табачного дыма. Тыгрена рассмеялась.

— Почему ты такой, Ваамчо?.. Как тюлень, боязливый?

— Наверное, потому, что я бедный.

Они помолчали, и Тыгрена вдруг сказала:

— Ваамчо, надо же мне стать настоящей женщиной! Я хочу ребенка… Я хочу, чтобы ты был его отцом.

Возвратясь домой, Тыгрена положила в сенках тюленей и услышала голос Алитета. Он с кем-то громко разговаривал.

«Ремкылен[25] приехал», — догадалась Тыгрена.

С детства она всегда радовалась приезду каждого гостя, но сейчас была равнодушна к этому событию. Не хотелось даже итти в полог.

Веселье, навеянное широким простором ледяных полей и удачной охотой, исчезло. Хотелось курить, но кисет с табаком остался у Ваамчо. Она потихоньку вышла из сенок и побежала в ярангу старика Вааля.

Здесь собрались почти все охотники. Они пили чай, а старик Вааль, полулежа на шкуре, рассказывал сказки. Какая хорошая здесь жизнь! Тыгрена присела и закурила.

Охотники напились чаю и стали просить Вааля рассказать еще сказку.

— Трубку сделайте! — сказал Вааль.

Охотники наперебой предложили старику сразу несколько трубок.

— Зачем так много? — улыбнувшись, сказал старик. — Только одну.

Пыхнув трубкой, он начал рассказ.

— О начале творения жизни скажу. Когда-то было совсем темно. На полуденной стороне сидел творец и думал, как бы сделать свет. Думал, думал, потом создал ворона и сказал:

«Пойди, продолби зарю».

Полетел ворон на восток, начал долбить носом. Вернулся к творцу и говорит:

«Не могу продолбить».

Рассердился творец, схватил его, кинул в сторону:

«Не нужно тебя, не любящий работать, — пошел! Кормить не стану! Ищи еду сам!»

Сделал птичку. Полетела, стала долбить. Весь нос избила, продолбила маленькую дырку. Вернулась.

«Что сделала?»

«Маленькую дырку продолбила».

«Продолби большую».

Назад полетела, опять стала долбить. Весь нос избила, тело иссохло, перья облезли. Продолбила. Заря брызнула, стало светло. Пошла птичка к творцу пешком. По дороге еды нет. Совсем иссохла, кости тонкими стали, еще уменьшилась. Пришла все-таки.

«Сделала. Теперь светло на земле», — сказала она. «А! А!» — обрадовался творец.

Снова одел ее перьями, заострил остаток носа, дал ей жилище под кочкой:

«Живи! Размножай детей!»

Тыгрена посмотрела на Ваамчо. Он улыбнулся ей и перевел глаза на Вааля.

— Потом творец набросал на землю тюленьих костей и сказал: «Будьте люди!» — продолжал Вааль. — Творец сделал белую куропатку, послал на землю навестить людей. Куропатка немного пролетела, вернулась, говорит творцу:

«Слишком далеко, худо. Не могла долететь».

Схватил ее творец за хвост, бросил в тальник:

«Живи в тундре. Не буду кормить тебя. Сама ищи еду».

Кого бы послать за вестями на землю?

Сделал сову.

Сова отправилась, достигла земли. Глаза большие, смотрят издали. Четыре человека: двое мужчин, две женщины. Стоят на земле, сесть не смеют. Не вернулась сова.

«Как бы узнать вести?» — думает творец.

Сделал лисицу, сказал: «Поди!»

Лисица ушла, дойти не может. Захотела обмануть, вернулась: «Земли нет, людей нет. Какие там люди! Пусто кругом».

Схватил ее, бросил в сторону:

«Не надо тебя, обманщица! Я знаю, люди есть. Живи в тундре и не попадайся мне: шкуру спущу!»

Много посылал зверей — и песца, и волка.

«Негодные! Никто не может принести вестей».

Пошел сам. Встретил человека, взял за плечо, посадил. Рядом посадил женщину.

Тогда они размножились, стали народом.

Творец сделал из тальника оленей, моржей и тюленей:

«Вот вам еда. Убивая их, живите».

Вааль откашлялся и сказал:

— Все…

Глава девятнадцатая

Тыгреной всегда овладевали грустные думы, когда ей приходилось уходить из яранги старика Вааля.

Здесь собирались сердечные люди, настоящие люди. Среди них было хорошо, забывалась гнетущая, неприятная жизнь в опостылевшей яранге Алитета. Иногда нехорошие думы приходили в голову. Тыгрена не раз хотела застрелиться. Айе живет где-то далеко. Наверное, он там женится, и в горах ведь есть девушки. И только Ваамчо, с которым часто приходится встречаться во льдах, немного рассеивает ее мрачные думы.

И теперь, возвращаясь в ярангу, она утратила свое хорошее настроение. Не хотелось итти домой.

Молча она влезла в полог и увидела старика-оленевода Эчавто, о котором уже люди говорили в яранге Вааля.

— Тыгрена! Это ты пришла? — приветствовал ее гость старческим голосом.

— Да, это я, — безразлично ответила Тыгрена и молча стала снимать с себя меховые одежды.

Она присела к жирнику и жадно начала пить чай большими глотками.

Старик Эчавто — новый приятель по жене — сидел с Алитетом и шаманом Корауге. И здесь огненная вода скрепляла дружбу с богатым оленеводом.

Довольный своими торговыми делами, Алитет был весел. Как и все мужчины, в жарком пологе он сидел на мехах голый, и лишь на коленях его лежала небольшая шкурка пыжика.

Охмелевшие, они разговаривали об оленях, о пушнине и шкурах морского зверя.

— С каждым годом твое стадо, Алитет, будет все больше и больше. Во время отела стадо удвоится, — говорил Эчавто.

— Когда придет лето, я нарежу много моржового ремня, шкур лахтака, тюленьих шкур, и тогда я куплю еще больше оленей, — сказал Алитет.

— Правильно, Алитет! Этот товар тоже очень нужен кочевникам-оленеводам. Ты получишь за каждого лахтака двух живых оленей. За каждый круг моржового ремня — одного оленя.

— В торговой яранге моего друга Чарли я возьму еще много чаю и железных вещей, и это все пойдет на покупку оленей. Чарли мне говорил, что олени — пустое дело, они родятся здесь, их много на чукотской земле, а железные вещи, кирпичный чай, табак здесь не родятся. Дорого стоит каждая железная вещь. Одна кастрюля — один олень, один нож — один олень, один кирпич чаю — один олень. Железные иглы тоже здесь не родятся и стоят дорого. Ведь теперь женщины разучились шить костяными иглами. Да, Эчавто, без железных вещей трудно жить человеку. Я буду помогать кочевому народу таньгинскими вещами, а ты помогай мне сделать большое стадо.

— Алитет, ты мой приятель. Я всегда говорил кочевникам: Алитет много пользы приносит нашим горным людям. Они не имеют собак, заняты в стадах, не могут сами выезжать на берег в торговую ярангу. Ты сам приезжаешь в горы, сам привозишь вещи. Ты облегчаешь жизнь горным людям, — ласково и льстиво говорил Эчавто.

Все время молчавший шаман Корауге вдруг также заговорил:

— Твой дед, а мой отец имел большие стада оленей. Но духи, которых он не ублаготворял, напустили порчу на оленей и погубили его стада. Потом мы ушли на морской берег, к мышеедам. Я был в то время совсем мал.

— Корауге говорит истинную правду, — сказал Эчавто.

— Да, да. Это большая правда. Мой отец был великим оленеводом, а умер вот здесь, на берегу, совсем бедным человеком, охотником на морского зверя. Теперь я сблизился с духами. Они слушают меня. И, прежде чем умереть, я помогу тебе, Алитет, сделать большое стадо. И когда я уйду туда, — показывая рукой вверх, сказал шаман, — я скажу там твоему деду: мы нашли твои стада.

Морщинистое лицо Эчавто покрылось крупными каплями пота. Длинная борода стала влажной. Он смахнул с лица пот и лукаво, заискивающе сказал:

— Мои люди, Алитет, хорошо охраняют твоих оленей, как своих. Ни один твой олень не отобьется от стада, и ни одного твоего оленя не задерут волки.

— Эчавто, — заговорил Алитет, — ты мой самый большой невтум. Моя первая жена похожа теперь на старого тюленя. В нем мало жира, и кожа на нем не натянута… Но вторая моя жена… — Он усмехнулся и добавил: — Ты еще такой не видел…

Тыгрена насторожилась, прислушиваясь к разговору. Неприятная дрожь пробежала по телу.

Она украдкой посмотрела на старика Эчавто, и ей захотелось немедленно убежать из полога.

И когда Алитет сказал, что ночью Эчавто займет его место, Тыгрена, переменясь в лице, громким топотом упрямо сказала:

— Не буду!

От неожиданности Алитет растерялся, но смолчал.

Еще никто никогда в его яранге не нарушал обычая народа. Эчавто болезненно усмехнулся. Гнев Алитета был настолько велик, что, не владея собой, он быстро оделся и вылез на мороз.

Эчавто, как старый матерый волк, медленно, ползком придвинулся к Тыгрене.

— Маленький зверь всегда пугается, всегда огрызается. Но, когда привыкнет, начинает есть пищу с руки.

Эчавто совсем близко придвинулся и положил свою жесткую руку на плечо Тыгрены.

Тыгрена с силой оттолкнула Эчавто. Он отлетел в сторону и растянулся на шкурах.

В этот момент вернулся Алитет. Эчавто, ехидно улыбаясь, промолвил:

— Кусается звереныш-то! Вот так буйные важенки в стаде не дают набросить на себя аркан.

Алитет молча подошел к Тыгрене и ударил ее ногой. Глаза его блеснули злобой. Она забилась в дальний угол, крепко сжала зубы и с ненавистью уставилась на Алитета.

Глава двадцатая

Ночь. Тыгрена не могла заснуть. Она вспоминала свое детство, игры в стойбище Янракенот, отца — Каменвата и своего маленького обиженного мужа Айе, вспомнила Ваамчо. Она уткнулась в оленью шкуру и тихо заплакала. Она плакала первый раз в жизни.

Пьяные люди спали крепко. В пологе было душно. Не зажигая светильника, Тыгрена достала торбаза, меховую одежду и бесшумно вышла из полога в сени.

Холодный, морозный воздух приятно обдал ее, и она торопливо стала одеваться по-дорожному.

«А нож?» — вспомнила Тыгрена. И, крадучись, она вернулась в полог.

Тыгрена решила теперь же бежать в Янракенот, к отцу Каменвату. Она быстро сбежала со склона горы и, не оглядываясь, бежала, пока не перехватило дух. Стало жарко. У соседней горы она остановилась. Ночь была на исходе. Луна будто свалилась с небесной крыши в торосы. Наползали мрачные, темные облака. Вокруг луны оранжевое кольцо — предвестник пурги.

Был месяц Упрямого старого быка, и наступал месяц Зябнущего вымени. Тыгрена осмотрелась, подумала:

«Будет большая пурга… Назад все равно не пойду!..» — и снова она двинулась вперед. Порой она останавливалась, отдыхала. Она пробежала уже большое расстояние. Днем, пожалуй, не видно было бы даже горы стойбища Энмакай. Но удивительно: ноги не уставали. Сердце билось сильно, и не от быстрого бега, а от радости. Она долго бежала вдоль берега моря и, не замечая, удалилась в тундру. Приметы, которые она знала хорошо, вдруг исчезли. Тыгрена заблудилась и уже не знала, далеко ли она ушла от берега. В поисках пути она круто свернула к морю и опять побежала. Из тальника выскочил заяц. Тыгрена испугалась. Но заяц остановился, посмотрел на Тыгрену, свернул в сторону и поскакал еще сильней.

— Зайчик! — громко крикнула она. — Побежим вместе!

Она и крикнула для того, чтобы отогнать страх. Собственный голос в этой безжизненной пустыне поднял ее настроение.

Заяц скрылся из виду. Одной страшно было в местности, которую глаза Тыгрены перестали узнавать.

Тыгрена взобралась на склон горы и оглянулась.

Вдали непрерывно тянулись горы. Напряженно всматриваясь в их очертания, Тыгрена радостно проговорила:

— Да ведь это гора Моржовая голова! Та самая, о которой говорил Каменват, когда в детстве мы с ним ездили на праздник к оленеводам!

Повеселев, Тыгрена побежала по крутому каменистому склону к берегу моря, но вдруг вспомнила, что не взяла табак и трубку. Это было неприятней, чем пурга. А пурга действительно начиналась. По твердому насту низко стелилась поземка. Небо почернело, звезды скрылись.

«В пургу ходить нельзя. Надо сидеть на одном месте и ждать, — вспомнила она рассказы опытных охотников. — Пурга не страшна, если человек не будет ее бояться».

Тыгрена нашла место, где можно переждать пургу. И едва успела она забраться в укрытие, как снежинки поднялись в воздух, и сильный ветер закружил их. Пурга завыла.

Тыгрена забилась в свое логово. Она завязала рукава, голову втянула в кухлянку. Стало тепло. Тыгрена сжалась в комок и уснула.

Пурга дула недолго. Через двое суток небо прояснилось, загорелись звезды, и Тыгрена вылезла из логова. Хотелось есть и пить. От голода чувства стали острей. От снега сжимало горло.

Тыгрена решила поискать капканы с моржовыми приманками на песцов. Она хорошо знала, в каких местах охотники любят ставить капканы, но везде, куда бы она ни заглядывала, было пусто. И только около одного холмика валялся брошенный, старый, проржавевший капкан с цепью. Приманки не было ни кусочка. Наконец, после долгих поисков, она еще издали увидела песца, который кружил на одном месте. Песец сидел в капкане и откручивал себе лапу. Здесь же лежал большой кусок тюленьего мяса. Перепуганный зверек даже не тронул приманку. По-видимому, он долго крутился в капкане, кость ноги песца была сломана, и песец держался лишь на шкурке.

Тыгрена задушила его, зарядила капкан и рядом положила убитого песца. Мясо — приманка — настолько замерзло, что нож не брал его. С трудом Тыгрена отколола несколько кусочков мяса и с жадностью проглотила их.

Ей хотелось напиться горячей крови песца, но она не решилась портить шкурку.

Глава двадцать первая

В стойбище Янракенот день проходил не совсем обычно. Во всех ярангах говорили о том, что жена Каменвата «дала слово» и собирается уходить к «верхним людям».

Она уже много дней была больна. На руках и ногах ее были отеки. Лицо выражало безразличие. Какой-то злой дух вселился в ярангу Каменвата, и жизнь стала очень трудной.

Соседи, боясь злых духов, перестали заходить в его ярангу. И только изредка к яранге подходил Айе и оставлял в сенках кусок мяса и немного жира. Сам Каменват не выходил из яранги, боясь навлечь беду на сородичей.

Больная старуха хорошо понимала, сколько горя и страданий она причиняет близким ей людям.

«А зачем? Зачем отягощать людям жизнь? Ведь есть же почетная добровольная смерть», — думала старуха.

И это было ясно всем людям стойбища. Все сходились на одном: что старухе, пожалуй, надо уходить к «верхним людям». Но каждый человек — сам хозяин своей жизни. Все ждали, когда старуха сама попросит смерти.

И вот однажды утром, когда Каменват проснулся и стал заправлять светильник, он услышал голос старухи.

— Каменват, — сказала она. — Мне нужно уходить. Время пришло. Пора. Ждать больше нельзя. Еще вчера в мыслях я дала это слово, а теперь говорю языком.

— Может быть, подождешь еще немного? Может быть, злые духи уйдут из нашей яранги, и ты не покинешь меня одного? — тихо спросил Каменват.

— Нет, — твердо ответила старуха. — Я много думала вчера. Эту ночь я совсем не спала, готовясь сказать «слово». Теперь я еще раз говорю: пора мне уходить к верхним людям.

Каменват решил послать за Тыгреной. Алитет также должен присутствовать и помочь «уйти человеку» к «верхним людям».

В тот момент, когда они разговаривали о предстоящем, в сенки вошел человек. Человек кашлянул, давая знать о своем приходе. Давно никто не заходил сюда, и Каменват перестал узнавать пришедшего по шагам и кашлю. Наверное, Айе положил в сенки мясо.

— Айе, не ты ли пришел? Отзовись хоть!

— Нет, не Айе. Пришла Тыгрена.

— Что слышат мои уши? Не злой ли дух пришел помучить меня? — шопотом обратился Каменват к старухе. — Ведь, правда, ты тоже слышала ее голос?

— Да, я слышала. Наверное, сердце сказало Тыгрене о моем большом дне.

Каменват торопливо приподнял шкуру полога, выглянул в сенки и вскрикнул:

— Тыгрена!

— Да, это я пришла, — устало ответила она.

Тыгрена вползла в полог и, увидев обезображенную, больную мать, отшатнулась назад. Она слышала, что мать больна, но никак не ожидала увидеть ее такой.

В пологе воцарилось молчание. Люди были несчастны, и каждый по-своему. Никто из них не решался первым подать голос.

Наконец заговорила мать:

— Ты приехала, Тыгрена. Ты хорошо поступила. Сегодня большой у нас день. Вот ту новую шкуру положи Алитету.

Тыгрена молча покачала головой.

— Алитета здесь нет. Не надо его. Он в Энмакай… Я убежала от него.

Каменват посмотрел на Тыгрену и в большом смятении спросил:

— Что я слышу? Или вселился в мои уши Келе? — Каменват говорил низким, расслабленным голосом. — Тыгрена, что теперь будет? Так никогда еще никто не делал из нашего народа. Или злые духи указали тебе эту дорогу бегства? Тебе надо скорей вернуться назад.

— Нет, Каменват, я не вернусь. И мышка имеет сердце, и мышка может разозлиться, — оправдывалась Тыгрена. — Сколько горя мне! Зачем так много для одного человека?

Больная старуха не вдавалась в обсуждение поступка дочери. Она уже все равно не успеет поправить его. Она думала только о своем слове, данном сегодня утром.

— Люди, торопитесь! Мне пора. Нужно скорей готовиться, чтобы не опоздать! — быстро и взволнованно проговорила старуха.

Сейчас же начались приготовления «к последнему чаю». Моржовый ремень был в хозяйстве. Не хватало лишь оленьего выпоротка, которым нужно обвернуть шею старухи. И, самое главное, не было еще одного близкого человека.

Тыгрена подвесила чайник над светильником и вышла из полога.

Она остановилась у наружных дверей яранги. На улице показались люди. Они издали приветствовали ее, но никто близко не подходил к яранге Каменвата.

Заметил Тыгрену и Айе.

— О, какомэй, Тыгрена! — взволнованно сказал он, подойдя к ней.

— Айе, у нас в яранге смертный день. И нет у нас близкого человека, чей голос последний раз услышит моя мать. Только один ты по-прежнему живешь вот здесь у меня, — и она показала на свое сердце.

— Тыгрена, пусть она услышит мой голос, — поспешно сказал Айе.

— У нас нет оленьего выпоротка, чтобы обвернуть шею матери.

— Я сейчас сбегаю. Есть у меня два выпоротка…

— Подожди, Айе! В нашей яранге большое горе.

— Разве наш народ перестал считать за большое счастье, когда человек спешит к верхним людям? — удивился Айе.

— Горе для Каменвата, — сказала Тыгрена.

Айе стоял удивленный, ничего не понимая.

— Наверное, в голове моей разум высох? — недоумевающе спросил Айе. — Я — совсем ничего не могу понять!

— Ночью… я убежала от Алитета, — прошептала Тыгрена.

В стойбище Янракенот все были поражены этой новостью. В каждой яранге, в каждом пологе только и разговаривали о Тыгрене, видя в ее поступке нехорошее предзнаменование. Бегство Тыгрены затмило даже сегодняшнее, такое все же редкое событие, как добровольная смерть жены Каменвата.

Когда все приготовления были закончены, в пологе начался «последний чай». Здесь было четыре человека: старуха, Каменват, Тыгрена и Айе. Все они сели полукругом, а возбужденная Тыгрена разливала чай. Это был даже не чай, а травка из дальней тундры, которую заваривали в горячей воде еще до прихода на эти берега торговых белолицых людей. И сахар не полагался. Прощальный день должен быть таким, каким был много лет назад, когда еще на Чукотской земле не было ни одного таньга.

Старуха сидела в новом меховом керкере[26] и новых камусовых торбазах. Эта одежда была приготовлена давно. Все остальные люди — «неуходящие» — были в обычных одеждах: Тыгрена с набедренной повязкой, Каменват и Айе в легких меховых штанах.

Чай пили при полном молчании. Наконец старуха, не допив чай, передала свою кружку Тыгрене и сказала:

— Люди, довольно. Тыгрена, возьми себе мою кружку. Тебе еще долго придется пить чай.

Посуду быстро убрали, и старуха передвинулась на середину полога.

На лице ее было выражение полного равнодушия к окружающим людям, будто она уже находилась в пути, оставив навсегда нелегкую земную жизнь. Она смотрела на близких людей и уже не замечала их. Никто больше не услышал ее голоса. Старуха молча повалилась на оленью шкуру и закрыла глаза.

Тыгрена со слезами на глазах обвернула шею матери шкуркой молодого теленка, муж Каменват накинул петлей ремень поверх шкурки, и, когда Айе сел верхом на колена старухи и крепко взял ее руки в свои, придавив их к полу, петля затянулась.

С улицы донесся вой собак. Одна за другой они выли протяжно, нагоняя тоску и отчаяние.

Труп отвезли в горы и положили среди камней. Каменват изрезал одежду, чтобы облегчить доступ к трупу зверям и хищным птицам. Тыгрена положила здесь же чайную чашку с блюдцем, иголку и немного ниток, скрученных из оленьих жил.

На склоне горы показалась упряжка сильных собак. Это в погоню за Тыгреной мчался Алитет.

Глава двадцать вторая

Удаленный от культурных центров, Чукотский край веками был оторван от цивилизации. Люди жили здесь на основе неписаных законов. С момента рождения человека и до самой смерти всякие суеверия были постоянными спутниками его. Но при всем этом основной чертой народа были смелость и выносливость.

В половине XVII века стремления к новым открытиям привели сюда русского простого казака Семена Дежнева. Задолго до Витуса Беринга Семен Дежнев на своих «кочах» первым обогнул северо-восточную оконечность Азиатского материка — Чукотский Нос.

Более века затем русские казаки-землепроходцы склоняли непокорный чукотский народ под власть русского царя.

Не огнестрельное оружие, не штыки покорили народ. Русский табак — папуша, железные ножи, топоры, головной сахар, спирт и другие товары, шедшие из Якутска через русских купцов, покорили его.

В конце XIX века, с открытием регулярного пароходного рейса из Владивостока, прибыл сюда первый русский начальник Анадырской округи доктор медицины Гриневицкий.

Ознакомившись с народом, он испрашивал у своего высокого начальства позволения называться не начальником, а только доктором, так как, по его мнению, чукчи живут свободно и еще не привыкли к идее власти.

Несколько ранее, в 1867 году, царским правительством была продана США открытая и исследованная русскими Аляска.

С этого времени к берегам Чукотки начинают заходить десятки американских китоловов, заводя торговлю по ту и другую сторону Берингова пролива.

— Возьмите китов, но оставьте нам моржей. Нам тоже нужен какой-нибудь промысел, — говорили чукчи капитанам китобойных судов. — Вы же все равно бросаете туши моржей в море, забирая только клыки. Моржовые клыки лучше мы сами будем вам сдавать.

Вслед за китобоями устремились контрабандные шкуны, скупая за бесценок дорогие меха.

Представители российского и иностранного капитала осели на берегах в погоне за «хвостами». Наряду с русскими купцами здесь прижились датчане, норвежцы, американцы и англичане. Легкая нажива была целью пришельцев, живших на этих берегах.

Так жил здесь и мистер Томсон. Последние годы, начиная с 1917, Чарльз Томсон тщательно следил за сообщениями в американской прессе о русской революции. Но смысла происшедшей перемены он не мог себе уяснить.

Необычное поведение Айе при продаже чернобурых лисиц и появление на берегу какого-то русского партизана насторожили американца.

Чукотская весна этого 1923 года была особенно хороша. Прозрачный, чистый воздух. Тишина. И только очень глухо где-то вдали колыхался океан.

Октябрь ломал старые устои России, и отголоски его доходили сюда мертвой зыбью.

В глубине тундры кое-где попадались проталины, и хотя их было еще не много, полярные воробьи уже прилетели первыми на свою родину. Летая в поисках пищи над белоснежной тундрой, пригреваемой солнцем, они словно перекликались, оживляя звонким разговором пустынные места.

Казалось, рано прилетели сюда эти предвестники полярного лета. И все же они находили пищу в тальниках, в долинах рек и в следах прошедших оленей. Они спешно гнездились, чтобы вывести поскорей птенцов и улететь с ними.

После зимней спячки пробудились и евражки. Эти шустрые зверьки повылезли из нор и, греясь на солнце, робко, настороженно перебегали от норы к норе. При малейшей опасности они мгновенно скрывались в подземелье.

Воздух так переливался, что искажал предметы, и издали евражки, напоминавшие бегущих людей, казались великанами, вводя в заблуждение неопытного человека.

Кругом еще лежал снег — влажный, рыхлый, ослепительный. Солнце круглые сутки не уходило с неба.

Мистер Томсон повернулся в кровати, когда патентованный американский будильник залился дребезжащим звоном. Чарльз Томсон зарылся в подушки. Он вылез из них лишь тогда, когда будильник зазвенел с прежней силой, и опять мистер Томсон спрятался в подушки. Так шесть раз с передышками будильник принимался будить своего господина.

О, это был чудесный будильник!

Мистер Томсон, играя с будильником, как с живым, то прячась от него в подушки, то вылезая, легко освободился от сна.

Было десять часов утра. Мистер Томсон вставал неизменно в этот час на протяжении всей своей жизни в этой стране, с 1901 года.

Он встал и, свесив ноги на медвежью шкуру, оглянулся кругом. В комнате стоял мрак, и только сквозь суконную штору через маленькую дырочку проникал луч света. В темноте он казался блестящей ниточкой, протянутой от верхней части единственного окна до качалки, стоявшей у противоположной стены.

Увидев эту лучезарную ниточку, мистер Томсон вдруг рассердился.

— Ох, эти людишки! Год дэм! Двадцать лет не могу приучить! За это время можно всему обучить даже тюленя, — сердито пробурчал он и, не сходя с кровати, крикнул в пространство. — Мэй!

В комнату вошла женщина средних лет. Привыкшая к распорядкам своего мужа, Рультына в темноте, как евражка в норе, мягко прошла к окну. И только она хотела открыть суконную штору, как муж остановил ее:

— Подожди! Ты видишь дырочку, через которую пробивается свет в мою комнату?

— Вижу.

— Это непорядок! Я не хочу, чтобы мой сон чем-нибудь нарушался. Ты плохо смотришь за тем, что делается в моем доме, — недовольно сказал мистер Томсон.

Рультына молча и покорно слушала замечания своего белого мужа. Она никак не могла понять, что хочет Чарли. Разве он не видел, как настоящие люди спят на снегу, на нарте, под всеми лучами солнца!

— Теперь можешь открыть окно, — сказал мистер Томсон.

Ослепительно яркий свет ворвался через небольшое окно в маленькую с очень низким потолком комнату. Здесь стояли кровать, стол, самодельный книжный шкап и два венских стула. В углу около качалки сверкал на ящике граммофон с огромной трубой, заводившийся по воскресеньям.

На верхней полке книжного шкапа лежали книги Джека Лондона и посмертные произведения Уэдсли. На средней и нижней — кипы американских газет и журналов. Все газеты и журналы были годичной давности. Они были доставлены шкуной еще прошлым летом вместе с туземными товарами и составляли духовную пищу мистера Томсона. Газеты и журналы были разложены по месяцам и по порядку номеров. Читал их мистер Томсон так, как если бы он только что получил сегодняшнюю почту. Он брал газету за то же число прошлого года. Мистер Томсон имел полную возможность заглянуть вперед, но он был расчетлив во всем и не позволял себе преждевременно интересоваться новостями мира. Он отставал от жизни цивилизованных стран ровно на один год.

Его маленький домик, который он сам сделал из ящиков, мог быть легко заменен настоящим домом. Стоило ему лишь выразить желание, и фирма, с которой он вел дела, доставила бы дом в следующую же навигацию.

Но зачем? Разве он собирается жить здесь вечно? И разве ему одному не достаточно этой маленькой комнатки? Зачем безрассудно тратить доллары?

Раскачиваясь в качалке, мистер Томсон докурил трубку, тяжело встал и неторопливо подошел к рукописному календарю. Он зачеркнул вчерашнее число: 16 мая 1923 года. Положив трубку в боковой карман клетчатой рубашки, он подошел к шкапу и взял газету от 17 мая 1922 года.

Из сенок, где жила его семья, опять вошла в комнату жена. Она поставила на стол кофейник, бекон, белый хлеб, выпеченный на лампе «молния», сахар и молча удалилась.

Со «свежей» газетой в руках, мистер Томсон сел к столу. Он не знал еще, что принесет ему этот номер газеты из цивилизованного мира. Он не знал еще, что свершилось ровно год тому назад на земле, где деловые люди не могут спать спокойно…

Правда, все, что он узнает сейчас, морякам со шкуны было известно еще в прошлом году. Но мистер Томсон не любил заранее выслушивать новости. Более того: он запретил морякам рассказывать о событиях прошлого года. Жизнь должна итти по порядку, ровно, а не скачками.

Мистер Томсон допивал третью кружку кофе «Корона», одновременно читая газету. Вдруг он порывисто стукнул фарфоровой кружкой о стол, бросил газету на колени и снял роговые очки. Концом клетчатой рубашки он протер окуляры и торопливо надел их.

Напряженно согнувшись над столом, он снова стал читать. Пальцы впились в газету. Лицо омертвело. Наконец он отодвинул газету, вскочил со стула и заходил по комнате, — размахивая пустой трубкой.

— Год дэм! Какая новость! О, какая новость, год дэм!

Мистер Томсон бегал по комнате, на ходу подсыпая в трубку табак «Принц Альберт».

Дымя трубкой, он подбежал к столу и опять стал читать. В заметке сообщалось, что советское правительство сдает в концессию Норд-компани организацию торговли среди населения Камчатки, Чукотского полуострова, Анадырского края. Для производства торговли приглашаются граждане, умеющие управлять рульмотором и знающие русский язык.

Ни одна новость за все двадцать два года, даже весть о революции в России, не волновала его так, как взволновало это прошлогоднее сообщение.

— Норд-компани! Ведь это такая акула, от которой нет и не может быть житья для всех мелких и средних деловых людей.

И, пыхнув трубкой, он воскликнул, как бы предупреждая себя:

— О, нужно знать Норд-компани, как жестоко она вытесняла и разоряла даже очень крупных и предприимчивых деловых людей на берегах Гудзонова залива!

Мистер Томсон устал от необычного напряжения мысли. Он снова взял газету и опустил свое тяжелое тело в качалку.

Еще раз перечитав так взволновавшую его заметку, он бросил газету на пол, и голова с остатками взъерошенных рыжих волос упала на спинку старенькой качалки.

Теперь ему не хотелось уезжать отсюда. Мистер Томсон никому не уступит этого края.

«О, я сумею этого добиться!»

Но при мысли о вторжении сюда Норд-компани его бросало в дрожь. Он знал дьявольские приемы этой компании. Этой крупной фирме с огромным собственным флотом ничего не стоит завоевать клиентуру. На первых порах Норд-компани торгует с убытком, а потом начинает делать деньги.

— Мэ-эй! — заорал мистер Томсон.

И когда на его крик робко вошла жена, он проревел:

— Виски!

Рультына беспрекословно выполнила его приказание. Правда, она очень удивилась: утром после кофе Чарли еще никогда не выпивал. За двадцать лет жизни с Чарли Рультына не могла припомнить такого случая. Ее очень встревожило сегодняшнее поведение мужа. Она решила, что Чарли начинает сходить с ума.

Мистер Томсон выпил виски, и вдруг мысль осенила его охмелевшую голову:

«Олл райт! Ведь Алитет есть у меня! О! Вместе с ним я здесь все: и закон и политика! Через него можно всюду дать задатки и скупить пушнину еще на корню. Ха-ха-ха! Норд-компани останется единственно чем заняться — это скупкой гагачьих яиц! Вряд ли они придутся ей по вкусу!»

Мистер Томсон представил себе, как придет сюда огромный пароход Норд-компани с множеством товаров и не сможет купить ни одного «хвоста». Все закуплено Алитетом, везде даны задатки под всю пушнину. Пусть мистер Томсон потерпит даже убыток в этот раз. Пусть его счет в вашингтонском Докстер Хоттон, национальном банке, останется без изменения. Вот это будет славная конкуренция!

Глава двадцать третья

Всю свою семью мистер Томсон держал отдельно. Рядом с его комнатой, в холодных сенках, стоял меховой полог, где жила его жена и шестеро детей. Они жили по-чукотски, освещая и отопляя полог жирником, спали на оленьих шкурах, питались дешевым мясом моржа и нерпы. Содержание семьи не вызывало больших расходов у мистера Томсона. Вместе с семьей жил и работник Ярак, принятый мистером Томсоном еще мальчиком.

Старшей дочери, Мэри, было уже девятнадцать лет, и, по подсчету мистера Томсона, она давно уже больше зарабатывала на пошивке, чем съедала пищи. По своему образу жизни Мэри мало чем отличалась от своих подруг — девушек стойбища Лорен. Те же интересы, те же думы. Она разговаривала только по-чукотски. Но европейские черты лица, большие черные глаза с длинными ресницами делали ее очень привлекательной. Мистер Томсон уделял ей больше внимания, чем другим детям. Он одевал ее в лучшие меховые одежды из пестрых пыжиков. Мэри чаще, чем другим детям, разрешалось заходить в его комнату. Мистер Томсон склонен был даже гордиться своей дочерью.

Но то, что Мэри была дочерью белого отца, немало горя приносило ей и матери. Ведь она была уже взрослой девушкой. Не один раз мать разговаривала с Мэри о ее замужестве. Об этом можно было поговорить только вдвоем: Чарли и слушать не хотел такой разговор. Мать и дочь не могли понять белого человека.

«Разве белый человек не должен знать, что взрослой девушке нужен муж — отец ее будущих детей? Разве каждая девушка не должна стремиться стать матерью? Разве не для этого вырастает девушка? И почему белый отец и белый муж не знает этого?»

Мистер Томсон рассуждал по-своему. Он любил свою красивую дочь. Ему далеко не все равно было, за кого она выйдет замуж. Он и мысли не допускал, что его зятем станет туземец. Мистер Томсон немало думал об этом и сам.

Из всех детей только Мэри и мальчик Бэн были, бесспорно, его детьми: остальные родились от приятелей по жене. В них ни одной черточки белого человека. Мистер Томсон понимал, что Мэри должна выйти замуж. Но кто будет ее мужем? Жениха для Мэри не было на всем берегу. Разве какой-нибудь моряк с проходящих судов возьмет ее в жены? Кто захочет взять девушку без знания языка и увезти в Америку? Девушку, которая понятия не имеет, как вести себя в обществе культурных людей?

Мистер Томсон решил было присмотреть моряка, уговорить продолжать его торговлю, предварительно женив его на Мэри. Он готов был выдать замуж Мэри даже за старого человека, но чтобы этот человек обязательно был белым.

Американские моряки с китобоев и контрабандных шкун, любители временных приключений, бывали на этих берегах. Они сходились с чукотскими девушками и каждый раз, когда судно уходило, возвращали их на берег. Мистер Томсон помнил, как однажды моряки зазимовавшей шкуны поженились на местных девушках и с наступлением навигации бросили их. Девушки, узнав, что их белые мужья уезжают в свою страну и к своим настоящим женам, прыгнули со скалы.

Знали об этом и Мэри с матерью. Мэри не хотела белого мужа. Даже лучший из белых людей — ее отец, — поселившийся на берегу навсегда, как думала она, — и тот не вызывал в ней доброго чувства. Так мать приучила думать свою дочь.

Все подруги Мэри из стойбища Лорен и других стойбищ были уже настоящими женщинами, имели детей. Мэри не знала этого счастья. Не знала она, что же будет дальше. Мэри становилась угрюмой, злой и непочтительной к отцу.

Мать думала про себя: «Ярак — хороший, сильный охотник. Хорошо, если бы Мэри вышла замуж за него, но ведь он не белый».

Приученная в течение двадцати лет к покорной, безответной, молчаливой жизни, Рультына никогда не говорила об этом с мужем. Она всегда ждала, что скажет Чарли.

Но Чарли сидел в своей каморке один, и что он там думал, никто из членов семьи не знал. Чарли был нелюдим. С туземцами он разговаривал только по делу, дома он разговаривал только с бумагами. Рультына видела, как Чарли переворачивал свои бумаги и улыбался им, словно они были лучше настоящих людей.

Рультына злилась на эти бумаги и, когда убирала комнату, со злостью стегала их тряпкой.

Ей даже приятней было, когда Чарли останавливал свой взгляд на какой-нибудь молодой чукчанке. Чарли становился тогда человеком. В его глазах появлялась жизнь. Он, не умеющий улыбаться, вдруг открывал свой молчаливый рот, наполненный железными зубами. Он зазывал ее к себе, запирал дверь. Женщина уходила от него с пачкой жевательной серы. Чарли бывал очень добр. Иногда он посылал с женщиной в подарок ее мужу целую пачку патронов.

И на побережье в чукотских стойбищах вдруг рождались белолицые дети. Они резко отличались от других детей, но все они пользовались большой любовью и родителей, и односельчан. Люди радовались рождению каждого человека, не вдаваясь в размышления, чей он. Не все ли равно? Важно, чтобы ребенок стал настоящим человеком.

Глава двадцать четвертая

На побережье был мор. Какой-то особо злой дух, как говорили люди, поселился в стойбище Камэнэй. Люди гибли на глазах друг у друга. Они не в силах были передвигаться и замерзали в нетопленных пологах. Даже шаманы, и те окоченели, стали мертвецами.

В яранге умерли все. Остался один мальчик Ярак. Он испугался и убежал из своего жилища в соседнюю ярангу. Здесь также лежали холодные, словно каменные люди. Сколько он их ни окликал, они не отвечали. Ужас охватил его. Он бегал от одной яранги к другой, но везде люди молчали. Всюду были мертвецы. Мертвое стойбище.

Пробираясь вдоль морского берега, Ярак пошел, сам не зная куда. Он шел и грыз мерзлое тюленье мясо. Потом его подобрали охотники и привезли в свое стойбище. Но когда мальчик рассказал новость, люди испугались. Мальчик — носитель злого духа. Люди снабдили его едой и сказали, чтобы он ушел от них. И всюду, куда бы он ни приходил, его просили немедленно уйти.

Ярак оказался всеми отверженным.

Мистер Томсон не боялся злых духов и взял Ярака к себе. Мальчик рос в семье Чарли, ухаживал за собаками, помогал по хозяйству. Потом он стал ходить на охоту, ездить за песцовыми шкурками. Мистер Томсон был доволен приемышем.

Но однажды мистер Томсон заметил, что Мэри как-то особенно смотрит на Ярака. Ему это не понравилось. Мистер Томсон сказал:

— Я сохранил твою жизнь, Ярак! Теперь ты стал настоящим, сильным человеком. Я посылал тебя на китобойные суда помогать белым людям. Ты научился сноровке в работе. Теперь ты мне не нужен. Пусть твоя жизнь пойдет среди чукчей. Я скажу Рынтеу, что ты будешь жить у него в яранге. Для работы я буду посылать за тобой.

Ярак не ожидал этого. Ведь он так хорошо работал! Чарли всегда был доволен им. Последнее время Ярак особенно старался, думал жениться на Мэри. И теперь, когда Ярак готовился сказать об этом Чарли, он услышал совсем непонятную речь.

Растерянно взглянув на Чарли, он робко проговорил:

— Чарли, я жениться хочу на Мэри. Пусть я сделаю отдельную ярангу, и пусть мы с ней будем жить вместе.

— Что-о?! — заревел мистер Томсон. — Безумец! Что ты сказал? Год дэм! Да разве ты видел или слышал когда-нибудь, чтобы на дочери белого человека женился такой дикарь, как ты? Глупец! Этого никогда не будет! Возьми сейчас же свои шкуры и убирайся к Рынтеу. Прочь из моего дома! К этому пологу ты никогда не подойдешь. Таков закон белого человека.

Ярак взял свои оленьи шкуры и пошел в ярангу Рынтеу.

«Какой закон белого человека? — думал Ярак. — Три лета посылал меня Чарли охотиться с белыми на китов. Я научился разговаривать на их языке и никогда не слышал о таком законе. Сам кок сказал мне: «Ты женись на дочери Чарли, девка красивая!» Каждый белый делает свой закон. Непонятные люди!»

Ярак подошел к яранге Рынтеу и долго стоял в сенках. Ведь стыдно, когда прогоняют человека. Чего доброго, смеяться начнут люди! Ярак долго не решался кашлянуть. Может, лучше зарезать себя? Ярак застонал от душевной боли.

Из полога высунулся Рынтеу.

— Входи, входи, Ярак! — радостно встретил его хозяин.

— Рынтеу, Чарли прогнал меня. Послал к тебе жить.

— Живи, живи. Место есть. Вместе будем принимать приезжих торговых людей. У нас весело здесь. Ты же сам знаешь, моя яранга — вместилище всех новостей со всего берега.

Старик Рынтеу, со всем своим хозяйством, принадлежал мистеру Томсону. Двадцать лет он жил около Чарли. Жена Рынтеу, когда еще была жива, часто ходила к Чарли. Сколько она перетаскала от него подарков! И самому Рынтеу Чарли подарил ружье. О, Рынтеу был очень счастлив тогда! Ведь не каждый получал такие подарки! Рынтеу ценил доброту Чарли и никогда не забудет этого. Он хорошо знал, что охотники любят ездить торговать туда, где всегда найдется корм для собак. И часто к Чарли приезжали торговать охотники даже из тех мест, где стояла торговая яранга купца Брюханова. Таким охотникам он был особенно рад, потому что это нравилось Чарли. Заботливый и старательный Рынтеу еще с лета заготовлял корм. Он неустанно охотился. Сам Чарли тоже подкупал летом мясо и сваливал его в мясную яму Рынтеу. На зиму много корма нужно. Рынтеу привык жить и работать для Чарли.

У него когда-то была большая семья, но все умерли. Осталась в живых одна дочь, которая и вела все женское хозяйство. И когда от Чарли в его ярангу пришел Ярак со своими спальными шкурами, Рынтеу был бесконечно рад. Еще бы! Такой молодой, сильный и крепкий парень! Рынтеу был даже не прочь взять Ярака и в зятья.

Но Ярак был невесел. Он отвечал невпопад. Рынтеу суетился около него, стараясь во всем угодить.

— Почему у тебя, Ярак, печаль на лице? А?

— Помолчи, Рынтеу, а то я тебя начну, пожалуй, сильно бить.

— О-о! — удивился Рынтеу. — Хорошо. Я обязательно помолчу.

Глава двадцать пятая

Мистер Томсон настолько увлекся планом своей борьбы с Норд-компани, что, вопреки своему обычаю, забыл после утреннего кофе сделать прогулку — пройти четыре раза от своего дома до берега. Многолетняя привычка была столь сильна, что мистер Томсон выходил на прогулку почти механически. Было уже двенадцать часов дня, а мистер Томсон все еще не показывался.

В комнату вошла жена, обеспокоенная настроением Чарли, и тихо сказала:

— Чарли, мною людей понаехало торговать.

Мистер Томсон молча смотрел в окно. Повернувшись к жене, он распорядился:

— Устрой в яранге Рынтеу чай для приезжих. И галет дай, но немного, только для приманки. Как зверю, небольшой кусочек мяса лишь для того только, чтобы он попался в капкан.

Мистер Томсон оделся и вышел из комнаты.

Проходя мимо полога, где жила его семья, он заметил торчащие мужские торбаза. Мистер Томсон подошел ближе, ударил пинком по торбазам и строго спросил:

— Чьи это ноги?

Занавеска зашевелилась, и, полусогнувшись, выглянул улыбающийся Ярак.

Мистера Томсона охватило бешенство.

— Ию год дэм санвабич! Разве я тебе не сказал, чтобы ты не ходил в мой полог?

Глаза мистера Томсона вылезли из орбит, красный нос посинел, задрожал, изо рта полетела слюна.

Все еще полулежа, Ярак удивленно спросил:

— Почему, Чарли?

Потеряв всякое самообладание, мистер Томсон схватил Ярака за ногу и волоком потащил его к наружной двери сенок. Скрежеща металлическими зубами, он крикнул:

— Уходи!

Ярак медленно поднялся, горько улыбнулся и вышел на улицу с чувством невыносимой обиды.

Из-под меховой занавески показалась голова Мэри.

Как у росомахи, блеснули злостью ее глаза. Встретившись взглядом с отцом, она тотчас исчезла, как в нору, рывком спустив занавеску.

Тяжело дыша, мистер Томсон вернулся в комнату, сел в качалку, беспомощный, душевно усталый. Он набил трубку и запыхтел:

«Это я слишком. Так нельзя. В особенности теперь нельзя восстанавливать против себя людей!»

Он побранил себя за горячность и решил как-нибудь поправить дело.

Мистер Томсон окриком позвал к себе Мэри. Но никто не явился на зов.

— Бэн! — закричал он.

В комнату вбежал мальчик, нарядно одетый в меха.

Бэн любил бывать в комнате отца и всегда ждал, когда он позовет его.

Черноволосый, с правильными чертами лица, с песцовой опушкой на кухлянке, мальчик остановился у порога, ожидая, что скажет отец.

— Иди сюда, мой мальчик!

Бэн подошел к отцу и стал около качалки. Мистер Томсон обнял его своей большой рукой и ласково спросил:

— Бэн, Мэри ушла?

— Нет, она сидит в пологе.

— Почему же она не пришла? Я звал ее.

Мальчик помотал головой и ответил:

— Не хочет.

Наступило молчание. Мистер Томсон задумался. Еще никогда не было, чтобы кто-нибудь пренебрег его распоряжением. Он тяжело вздохнул: «А может быть, она права?»

— Бэн, — сказал он, — подай мне вон тот альбом.

Мистер Томсон нашел свой портрет, снятый еще в детстве, и долго глядел на него.

— Бэн, смотри. Лицо, как твое.

Мальчик с интересом смотрел на этот портрет. Он взглянул на себя в зеркало и улыбнулся.

— Бэн, ты хочешь поехать в Америку? Совсем уехать отсюда?

— Нет! — решительно ответил Бэн, покачав головой.

Глава двадцать шестая

Охотники толпились около склада Чарли, с большим нетерпением ожидая начала торга. Все обычные сроки давно прошли, а Чарли все нет и нет. Когда же покажется Чарли-Красный Нос? Любопытные уже разглядывали его раззанавешенное окно. По всему было видно, что Чарли давно проснулся. Но почему-то сегодня он даже не вышел прогуляться к берегу, что бы это могло значить? Что-то неладное случилось с Чарли. Уж не заболел ли он?

Ирак, не желая портить настроение приехавшим торговать сородичам, умолчал о происшедшей перемене в своей жизни. Строго-настрого Ярак запретил Рынтеу рассказывать о том, что его выгнал Чарли: стыдно было сообщать людям такую унизительную новость. Надо сначала попробовать самому разобраться в законах белого человека.

Чтобы скрыть от людей обиду, нанесенную ему Чарли, Ярак заставил себя быть веселым. Он вошел в толпу охотников и принял участие в их разговоре.

Ваамчо рассказывал о своей встрече с белым медведем, шкуру которого он еле-еле довез. Люди делились новостями, тут же менялись собаками с придачей и без придачи.

В стороне, прямо на снегу, молодые парни затеяли борьбу. От оголенных до пояса, разгоряченных тел шел легкий пар.

Из толпы выступил еще один силач. Он сбросил с себя кухлянку и, потирая руки, вызывающе стал похаживать на виду у всех. Он прошел уже два круга, но любителя схватиться с ним не находилось.

Парень начал сердиться. Задорно и насмешливо он громко спросил:

— Что же, или здесь перевелись сильные люди? Гляди-ка, из такого множества народа не найдется даже одного храбреца! Хоть бы девушек постыдились!

«Ой, подходящее у меня настроение проучить этого хвастунишку!» — подумал Ярак.

Он рывком сбросил с себя кухлянку, вышел на площадку и крикнул улыбаясь:

— Почему же не найдется? Найдется!

— Таньгинскую матерчатую рубашку сбрось. Мешать будет.

Ярак снял рубашку и медленным, размеренным шагом направился к противнику.

— Ого-го, даже девушки сбежались! — крикнул кто-то из толпы. — Ох, эти девушки! Они всегда являются причиной или радости, или большою конфуза. Пожалуй, стоит посмотреть на эту борьбу!

Борцов окружили. Мальчики в меховых одеждах, стремясь посмотреть на борьбу, настойчиво пробирались вперед, путаясь в ногах взрослых.

Долго ходили борцы, вцепившись друг в друга, не напрягая усилий. Они словно ощупывали упругие тела. Внезапно Ярак занес руку и со всего маху ударил ладонью по шее своего противника. Раздался звук, схожий с ударом весла по воде. Но в тот же момент противник схватил Ярака за ногу пониже колена, и в воздухе мелькнули тела борцов. Но это продолжалось всего лишь один миг, и парни опять крепко стояли на ногах.

В самый разгар борьбы вдруг послышался голос Чарли:

— Ящик табака сильному! — крикнул Чарли, не узнав Ярака.

Борцы схватились с яростью. Глаза их налились кровью. Вдруг Ярак поднял в воздух своего противника, бросил его на снег и в одно мгновение уложил на спину под неистовые крики толпы.

Ярак торжествующе сидел на побежденном, а тот, всенародно посрамленный и проигравший целый ящик табака, терпеливо ждал, когда слезет с него победитель.

Тут только мистер Томсон разглядел Ярака.

«Олл райт! Табак не даром пропал! Работнику достался!» — подумал он.

Все направились в магазин. Мистер Томсон достал двухфунтовый ящик плиточного душистого табака и торжественно вручил ею победителю.

Ярак взял табак и, глядя на Чарли, не знал, что ему сказать. Трудно понять белого человека. Ведь совсем недавно Чарли очень сердито разговаривал, тащил его за ногу, как убитую собаку, а теперь весел и дал целый ящик табака. Нет, даже он, Ярак, не может понять белых людей с их законами. А ведь он немало видел их на китобойных судах.

— Торговать будем потом, — весело сказал мистер Томсон, — сначала попьем чаю.

Хорошее настроение Чарли передалось всем охотникам. Все видели, что дух у Чарли сегодня совсем необыкновенный.

Приехавшие охотники уже напились чаю в яранге Рынтеу. Но кто же откажется от чаепития в гостях у самого Чарли? Никто! Даже если бы человек был налит водой до самого горла.

— Мэри, хорошо угощай людей чаем! — кричал мистер Томсон.

Такое радушное отношение к охотникам очень нравилось Мэри и ее матери. Они быстро вынесли большой чайник с крепко заваренным чаем и посуду.

Охотники сидели полукругом, грызли содовые галеты, прихлебывали чай и восторженно переговаривались:

— Хороший Чарли!

— Очень хороший!

Галеты из одного ящика были съедены вмиг, и Чарли распорядился принести другой ящик.

— Еще кав-кав! Больше кав-кав! — кричал Чарли, требуя галет.

Жена и дочь мистера Томсона с радостью обслуживали приезжих. Кому же не доставит удовольствия угощать людей по-настоящему, до отвала, угощать так, чтобы у человека вспучило живот!

Все было хорошо, но теперь Рультына окончательно убедилась, что белый муж ночью имел дело с духами. Это они перевернули его разум. В здравом уме он всегда ругал ее за каждый лишний кусочек сахару, за каждую галету. О, она хороню все это знает.

«Ваше брюхо сделано для того, чтобы складывать в нею всякую дрянь, а не такой хороший товар, как галеты», — всегда говорил ей Чарли. Что случилось с ним теперь, понять нельзя.

После обильного чаепития началась торговля. Ваамчо первым подошел к мистеру Томсону:

— Чарли, у меня на нарте лежит умка — белый медведь. Очень большая шкура. Сюда тащить ее?

— Нет, не надо. На улице посмотрим. Здесь тесно и недостаточно света.

Толпа охотников ринулась на улицу. Люди бросились помогать Ваамчо растягивать огромную шкуру. Все единодушно решили, что шкура отменная.

Мистер Томсон протер очки и тяжело опустился на шкуру. На четвереньках он пополз по высокому ворсу медвежины. Во многих местах шкуры мистер Томсон дергал ворс, но он не поддавался. На шкуре не было ни одной подпалины. Ворс ровный, белоснежный. Мистер Томсон намерил от ушей до хвоста шкуры четырнадцать футов. Он приказал сложить ее, а сам направился в магазин.

В это время на склоне горы показалась упряжка, она неслась быстро, и люди сразу узнали Алитета. Мистер Томсон остановился. Алитет интересовал его больше, чем хорошая медвежина Ваамчо.

Упряжка Алитета с лаем подбежала к дому Чарли. Собаки с ходу набросились на лежавшую здесь упряжку какого-то дальнего охотника. Поднялся визг, замелькали клыки, полетели клочья шерсти, и в одно мгновение псы Алитета разорвали собачонку. Поджав хвосты, другие собаки огрызались и визжали. Владелец упряжки бросился в общую свалку, защищая своих собак.

Человек восемь вцепились в алыки и с большим трудом оттащили в сторону озверевших собак Алитета.

Потерпевший охотник нагнулся над растерзанной собакой, тщательно осмотрел ее и, убедившись, что она мертва, подошел к Алитету.

— Зачем же, Алитет, ты напустил собак на мою упряжку?

— А зачем поставил их на моей дороге? Не ставь! Теперь будешь знать, — заносчиво ответил Алитет.

— Да, пожалуй, теперь я буду знать, — согласился охотник.

Заметив в толпе мистера Томсона, Алитет оборвал разговор и важно, с остолом в руках, направился к нему. Он снял камусовую рукавицу и поздоровался с Чарли.

— Хо, собаки твои, как волки, — сказал мистер Томсон.

— Собаки сильные, — гордо ответил Алитет.

— Ну, хорошо. Пойдем, Алитет, в дом. У меня есть важный разговор к тебе.

Алитет повернулся в сторону своей нарты, кивнул головой и крикнул:

— Тыгрена!

— Не надо женщину. Разве ты не знаешь, что там, где разговор идет о делах, не должно быть женского духа?

— Чарли, ведь это моя вторая жена, о которой ты спрашивал. Поэтому я и взял ее с собой.

— Не надо, не надо! — сердито замахал рукой мистер Томсон.

— Чарли, я не хочу, чтобы она встречалась с Айе, — тихо сказал Алитет. — Это ее прежний муж по обещанию. Я слышал, что он тоже пришел сюда с гор. Ты сам знаешь, у женщины мало разума. Уйдет, потом ищи, как непривязанную собаку. Лишние хлопоты!

— Не беспокойся, Айе не закончил еще со мной расчета.

Подошла Тыгрена. Она молча остановилась около них, разглядывая Чарли, которого она знала понаслышке.

— Олл райт! Вери, вери гуд вумен![27] — сказал мистер Томсон по-английски и потрепал Тыгрену по-плечу.

Непонятное бормотание Чарли напоминало Тыгрене хрюканье моржа. Она не удержалась и рассмеялась в рукав своей нарядной кухлянки.

Обхватив Тыгрену рукой, мистер Томсон привлек ее к себе и громко расхохотался.

— Погуляй пока здесь, Тыгрена!

И, взяв за пояс Алитета, он потащил его к себе.

— Наши женщины любят белых, — заискивающе и лукаво сказал Алитет.

— О, да, да. Я знаю.

Они вошли в комнату. Мистер Томсон торопливо закрыл дверь, сбросил куртку и сказал:

— Алитет, большое дело есть! Садись вот на этот стул. Хочешь выпить немного огненной воды?

— Очень хочу. Давно не видел ее. Даже запах ее стал забывать.

Забулькало виски. Они выпили, и Алитет, поглаживая свой живот, сказал:

— Хорошо!.. Налей еще.

— Ноу, ноу, — запротестовал мистер Томсон. — Когда придет ночь, выпьем еще, а сейчас важный разговор будет. Ведь ты сам знаешь, когда предстоит важный разговор, не надо затуманивать мозги. Очень большая новость.

Алитет пальцами вытер стенки кружки, в которой была огненная вода, и облизал их.

В комнате было жарко. Алитет развязал пояс и снял кухлянку. Мистер Томсон посмотрел на его бронзовое тело и подумал:

«Вот он, мой приятель по жене». Мистеру Томсону стало противно смотреть на потное тело Алитета. Он достал клетчатую рубашку и подал ему:

— Надень ее, Алитет! Ты мой давнишний друг, а ходишь без рубашки. Надо обязательно носить рубашку. Нехорошо без рубашки.

Алитету было смешно, но все же он влез в эту рубашку и подергал плечами. Казалось, что его связали и лишили свободы телодвижений. Матерчатая рубашка стесняла и даже щекотала тело. Разве она может сравниться с рубашкой из мягкого, пушистого пыжика? Но пусть. Здесь хозяин — Чарли. У него свой закон.

Мистер Томсон долго и испытующе смотрел на Алитета и неожиданно спросил:

— Алитет, кто сделал из тебя большого торгующего человека?

Задумавшись над заданным вопросом, Алитет коротко и не совсем уверенно ответил:

— Ты.

— Да ты не бойся. Мне не нужно тебя обманывать. Я хочу, чтобы ты был богатым человеком. Не правда ли, что ты мой старый приятель?

Алитет облегченно вздохнул и ответил уже более охотно:

— Да, Чарли! Ты говоришь правду. И мы с тобой не простые приятели. Мы приятели по жене, потому я и привез Тыгрену.

— Но самое главное, Алитет, мы с тобой приятели по торговле, по скупке пушнины. Те двести двадцать песцов, которые лежат у тебя на нарте, я не возьму. Вези их обратно к себе домой.

Алитет испуганно привстал. В узких щелках остановились его жесткие, колючие глаза.

— Ноу, ноу! Не пугайся, — улыбаясь, сказал мистер Томсон. — Я хочу, чтобы летом, когда придет шкуна, ты сам торговал с белым капитаном. От такой торговли ты получишь очень много товаров.

«Что говорит Чарли? — недоумевая, подумал Алитет. — Непонятное говорит Чарли!» Он растерянно глядел на мистера Томсона и тихо, почти шопотом проговорил:

— Чарли, все песцы и лисьи шкурки, лежащие на моей нарте, не оплачены. Я объехал много охотников в тундре, и ни один из них не получил ни плитки табаку, ни ножа, ни кирпича чаю. Они ждут оплаты. Мне надо за эти шкурки купить у тебя товары.

— Знаю, знаю. Я все это знаю. Песцовые и лисьи шкурки ты повезешь обратно, а товаров я тебе дам, сколько хочешь, и опять в долг. Ты развезешь эти товары и отдашь охотникам тоже в долг. Это ничего. На будущий год они отдадут пушниной.

— Да, они обязательно отдадут. Я сам возьму все, что у них будет.

— Правильно, правильно! Надо сейчас же, заранее скупить всю пушнину, которая будет у них на будущий год. Понял, Алитет?

— Все понял. Все «хвосты» будут у меня.

— Но ты должен слушать меня хорошо. Видишь сам, что я стараюсь для тебя. Я тебя научу, как торговать с американской шкуной, как торговать с тундровыми и береговыми охотниками. О, я тебе этого еще никогда не говорил! Летом, когда придет ко мне шкуна, я скажу капитану, что у тебя есть много пушнины, и он обязательно захочет зайти к тебе. Мы будем с тобой торговать заодно, как торгующие братья.

Алитет сел на краешек стула, положил руки на колени, склонился к Чарли, словно собака, ожидающая куска мяса, и внимательно слушал.

«Как хорошо, что я привез Тыгрену! Никогда не был таким добрым. Все отдает», — подумал Алитет.

— Я дам тебе много железных товаров. Все товары ты заранее развезешь. Понял, Алитет, как нужно сделать?

Алитет хитро подмигнул.

«Алитет все понимает. Ух, какой Алитет!» — сказал он про себя.

— Олл райт! Вот теперь можно гулять, пить, сколько хочешь, огненной воды и забавляться с женщинами.

Глава двадцать седьмая

Тыгрена вернулась к нарте и, с любопытством разглядывая постройки Чарли-Красного Носа, задумалась. Она впервые приехала в стойбище Лорен и чувствовала себя смущенной. Она присела на нарту: «Зачем Алитет привез меня сюда?»

И, вспомнив толстого таньга, с глазами, закрытыми стекляшками, Тыгрена подумала: «Какой смешной его хрюкающий непонятный разговор!»

К нарте подошел старик Рынтеу.

— Женщина, — обратился он к Тыгрене, — зачем ты сидишь здесь и не пойдешь в мою ярангу? Ведь не в дороге находишься, а в стойбище прибыла. В яранге Рынтеу всегда есть чай и корм собакам. Чарли дает для приезжих даже немного сахару.

Тыгрена встала. Она внимательно слушала старика и смотрела на него. Он был одет по-домашнему: рукава кухлянки болтались пустыми, голова без шапки, лицо доброе, слова ласковые.

— Я всегда кормлю ваших собак, — продолжал Рынтеу.

— Я никого здесь не знаю, — ответила Тыгрена. — Садись сам на нарту и возьми к себе собак.

Старик встряхнул рукавами, в них появились руки, и он расторопно взялся за остол.

— Поедем, — сказал он Тыгрене.

Но в это время Тыгрена заметила в стороне Ваамчо и, обрадовавшись, сказала Рынтеу:

— Поезжай один, я приду потом, — и она побежала к Ваамчо, который возился со своей медвежьей шкурой.

— Ты что хочешь делать с умкой, Ваамчо?

— Хотел продать, но ты с Алитетом помешала. Не успел закончить торг. Теперь обратно придется везти. Алитет испортит дух у Чарли.

— Ваамчо, он всю дорогу гнал собак. Спешил, все равно как со льда на берег. А увидел американа, все бросил. Собак бросил. Никогда не бросал. Никому не доверял их.

— Видела, Тыгрена, Чарли? Люди говорят, он приятель Алитета по сменному браку.

Тыгрена промолчала, вспомнив толстого, неуклюжего таньга.

— Плохие они, Тыгрена! Волки оба. Каттам меркичкин! — выругался Ваамчо.

Тыгрена усмехнулась и лукаво сказала:

— О, Ваамчо, ты храбрым становишься.

Ваамчо смутился и перевел разговор на другое.

— Еще новость есть. Ты слышала?

— Какая новость?

— Айе здесь. Он пришел продавать лисьи шкурки от своего хозяина Эчавто.

Тыгрена насторожилась.

— О тебе спрашивал. Он пастухом стал в стаде Эчавто. Перестал быть приморским человеком. Говорит, стыдно и тоскливо стало на берегу. Ружье отдал Эчавто.

— Может быть, Айе хочет работать за жену? У Эчавто много девушек, — сказала Тыгрена.

— Не знаю, — ответил Ваамчо.

— А где Айе?

— Айе в яранге Рынтеу. Рассказывает новости. Не выходит из полога. Тыгрена, не хочешь ли ты пойти в ярангу Рынтеу? Его яранга — источник новостей. Человек, наполненный новостями, — везде желанный гость.

— Я не знаю, Ваамчо, куда мне итти. Я совсем потеряла свою дорогу.

В яранге Рынтеу было большое оживление. Айе лежал на шкурах, заложив руки за голову и рассказывал:

— Когда я пришел к Эчавто, он спросил: «Ушел совсем с берега? Зачем ушел? Или худо стало на берегу?» — «Да, худо. Тоска. Жену у меня отобрал Алитет. Руки не хотят больше работать». — «Ага! — говорит Эчавто. — Рук мне не нужно: в стаде нужны ноги. Будешь хорошо бегать и смотреть за стадом, будешь жирный кусок есть. И девка найдется».

Как раз женщины принесли жирное вареное мясо. «Попробуй, поешь», — говорит Эчавто.

Я стал есть.

«Ух, ты! — сказал он. — Вижу я, что жадноедящий ты. Посмотрю, как оленей будешь стеречь. Худо будешь стеречь — прогоню!»

Пошел я в стадо. Попробуйте-ка хорошенько охранять оленей! Заставьте их все время пастись, не давайте им ложиться. Заставьте их все время щипать мох, чтобы жирными были. Ой, как трудно! В пургу не спишь, стережешь от волков. Бегаешь сам, как волк. Ну, в хорошую погоду капканы ставишь. Песцов ловишь.

Потом Эчавто приехал сам в стадо на красивых белых оленях.

«Айе, — говорит он, — вижу я, не напрасно жадноедящий ты. Оленей устерег и песцовые шкурки добыл. Дай-ка их сюда. Ух, глаза мои не видели таких! Их;— говорит, — надо обменять на товары у самого Чарли-Красного Носа. Алитет посчитает их за обычные. Скажет: раз хвост, два хвост, три хвост. Сосни до восхода солнца под брюхом оленя и ступай в торговую ярангу. Надень мои снегоступы, они крепкие, путь далекий. Вернешься — так же будешь стеречь оленей. Через три года девку дам тебе».

— Вот, — сказал Айе. — А мне его девка не нужна. Сердце захотело на берег. Людей приморских посмотреть. Разговоры послушать. Весело на берегу. Везде люди, а там только олени. И вот я пошел. Через два дня в долине Заячьи Тропы смотрю — костер горит. Упряжка собак, палатка стоит. Подбегаю, смотрю — русский. Издалека едет, три месяца едет. Едет на Чукотский Нос. Называет себя начальником. Какой начальник, совсем бороды нет! Спрашивает: «До Чукотского Носа Далеко?» — «Близко. Один день на собаках». — «О, только один день? Тогда собаки пусть еще отдохнут. Садись, — говорит, — чай будешь пить?»

Сахар, сухари, мясо в железных банках, табак — все есть. Может, и вправду начальник? Всю ночь не спали, говорили. Про все расспрашивал. У меня горло высохло от разговора. А он все спрашивает. Потом сам стал говорить. Такое говорил, все перепуталось у меня в голове. Рассказывал: там, на Большой земле русской, война была. Помните, слухи были? Богатые дрались с бедными. Всех богатых прогнали, и такие вот, как мы, простые люди сами начальниками стали, сами закон делают. Про Чарли, про Алитета говорил. Сказал: американа выгонит с этого берега. И Алитета тоже. «Вот, — говорит, — тебя поставим торговать».

Айе засмеялся.

— Молодой он, какой начальник! Говорит, на Чукотском Носу скоро тоже будет новый закон жизни, и этот закон пойдет по всему берегу, по всей тундре. Наверное, сам не знает, что говорит…

В пологе стояла тишина. Еще никогда никто не рассказывал здесь таких сказок. И откуда Айе научился так рассказывать? Не с духами ли он встречался в долине Заячьи Тропы? Кто знает, с кем человек может встретиться?

— А куда девался этот русский?

— Он подвез меня и поехал прямо на Чукотский Нос. Я говорил ему: «Там не проедешь. Горы там стоят поперек. Одно ущелье, правда, есть, но в него не попадешь». — «Проеду», — говорит он. Смелый! Бумага у него. На ней нарисованы реки, берег, море. «Ну, как хочешь», — говорю. Он долго тряс мне руку и сказал: «До свиданья, Айе! Мы еще с тобой встретимся. Мы еще с тобой будем и здесь переделывать жизнь по-новому…» Чудной человек! Переделывать жизнь! Ярангу переделать — и то трудно. Не знаю, что за человек.

— Это не человек, — сказал один охотник, — это дух.

Ярак придвинулся поближе к Айе и спросил:

— Он привез русский закон — закон белых людей?

— Не знаю, — уклончиво ответил Айе.

— Таньгам нельзя верить. Я их много видел на американских китобойцах, — сказал Ярак. — Они большие выдумщики и обманщики. Их никогда не поймешь. У них закон, как ветер: дует то в одну сторону, то в другую. А как зовут ею, этого русского?

— Андрей, — сказал Айе. — Глаза у него добрые, как будто правду говорят.

В полог влез Ваамчо, а вслед за ним Тыгрена. Она опустила с плеч свой нарядный керкер и села у входа.

— Какомэй, Тыгрена! — смущенно и радостно вскрикнул Айе, привстав на колено. — Ты торговым человеком стала? Стала ездить в торгующие яранги?

Тыгрена молча смотрела на Айе.

— Рассказывай, рассказывай, Айе! — кричали со всех сторон охотники.

— Твои сказки интересно слушать.

— Ты научился в тундре хорошо рассказывать.

— Про безбородого расскажи еще.

Ваамчо нагнулся к соседу и тихо спросил:

— О чем говорит Айе?

— Интересные новости. Очень. Такие новости я никогда не слышал.

— Ну, рассказывай, Айе! Что же ты перестал? — попросил Ваамчо.

Но Айе при виде Тыгрены утратил способность говорить. Ему хотелось спросить Тыгрену, как она живет, о чем она думает, но при таком сборище стыдно было спрашивать. Ведь все знали, что Алитет отобрал у него Тыгрену. Еще на смех поднимут. Люди разные.

Совсем нехорошо стало на сердце у Айе. Лучше бы Тыгрена и не приходила на это сборище. И Айе стал молча закуривать. Нехорошо быть человеком, достойным сожаления. Но все же он придвинулся к тому месту, где сидела Тыгрена.

В полог просунулась голова Какой-то женщины.

— Тыгрена, Алитет зовет, — сказала она.

Тыгрене и самой хотелось уйти из полога. Слишком много было здесь любопытных глаз. Она надвинула меховой керкер и молча вылезла.

— Зачем отпустил жену, Айе? — с усмешкой спросил один охотник.

Ярак гневно посмотрел на него. Ему показалось, будто этот охотник насмехается над ним самим.

— Очень хорошо посмотреть, когда жену уводят из-под носа, — глядя на смутившегося Айе, продолжал шутник.

Ярак стиснул зубы, развернулся и ударил насмешника по лицу.

Зажав нос, охотник уполз в угол. Все затихли. Айе набросил на себя кухлянку и вылез из полога.

Никто так не понимал и никто так не жалел Айе, как Ярак. Было у них что-то общее. Оба они безуспешно стремились обзавестись семьей. Без жены охотник разве может считаться настоящим человеком? Не имеющий жены человек достоин насмешки.

Ярак догнал Айе, направлявшегося к берегу моря. Он молча поровнялся с ним, и молча они шли до самых торосов.

Солнце скрылось за горой. Стоял тихий, спокойный вечер. В стороне виднелся дом мистера Томсона. В маленьком оконце показался огонек, но сейчас же скрылся за опущенной занавеской.

— Меркичкин! — тихо выругался Ярак. — Вот всегда Чарли так делает, когда приходит к нему женщина.

Айе стоял в торосах и ногой разбивал снег. Украдкой он посматривал на этот чужой дом белого человека.

— Худая жизнь у тебя, Айе, — сказал Ярак. — И у меня тоже. Я хотел жениться на Мэри, но Чарли прогнал меня совсем. Кричал на меня. Потом схватил за ногу и потащил меня. Стыдно было мне, как будто я совсем бессильный человек. У каждого белого свой закон.

— Тебя за ногу тащил Чарли, меня Алитет все время тащит за сердце. Вытаскивает его, как из туши оленя. Ай, как больно! Я хотел застрелиться. А теперь… вот этот русский столько мне наговорил… Я все думаю и думаю. Наверное, я стану сумасшедшим от разных дум. И что такое наговорил он мне, понять не могу. За одну ночь очень много разговоров. Ты знаешь, Ярак, что он мне сказал? Алитет не будет теперь таким богачом. Новый закон поставит его совсем низко.

— Пустое говорит он. Белые все одинаковы. У них язык болтается во рту, как тряпка на ветру. Я много их видел на американских китоловах.

— Глаза у этого русского добрые, хорошие, с правдой глаза. Он говорил, и американа выгонит с нашего берега.

Ярак горько усмехнулся и сказал:

— Кто может выгнать Чарли! Он товарами сильный человек. Встретясь с русским, он будет пить с ним огненную воду, смеяться. У них — один закон. Я знаю, я видел, когда приезжал к нему русский купец Пит Брюханов.

— Нет, Ярак! Это другой человек. Молодой, а говорил, как старик. Тихо. Говорит, много разных законов привез. И о женитьбе закон привез. Так он говорил.

Из-за льдины показался Ваамчо.

— Зачем, охотники, без ружья вышли в лед? — с улыбкой спросил он.

Парни засмеялись.

— День плохой сегодня, — продолжал Ваамчо. — Привез хорошую шкуру белого медведя, а торг не состоялся. Ушел Чарли-Красный Нос. Все бросил. Ушел с Алитетом на целый день. Когда Алитет здесь, торговать плохо. Тыгрену привез ему. К нему позвали.

— Уй, Ваамчо, не говори! В мое сердце входит большой гнев! — вскрикнул Айе.

— У каждого человека есть гнев. Но только твой гнев, Айе, далеко у тебя запрятан.

— Уй! — и Айе до крови укусил свою руку.

— Я знаю, теперь Чарли нальет в горло Тыгрены огненную воду, — вмешался Ярак. — Она обжигает глотку, помутнение в голове бывает. Человек становится расслабленным, как младенец. Он всегда так делает с женщинами.

Чувство унижения и вспыхнувшая жажда мести охватили все существо Айе. Слова его товарищей показались ему презрительными, и Айе, сорвавшись с места, бросился бежать к дому Чарли-Красного Носа. Он подбежал к комнате, но дверь была на запоре.

— От кого закрылся, от белого медведя закрылся?

Он услышал пьяный голос Тыгрены.

Обезумевший Айе сорвал дверь с крючка и оказался в комнате Чарли-Красного Носа.

— Год дэм санвабич! — заорал мистер Томсон. — Зачем ты ворвался в мой дом? Я звал тебя? Вон отсюда! Уходи, или я тебе сломаю позвоночный столб! — закричал мистер Томсон.

Айе подпрыгнул и вцепился в горло Чарли. От неожиданности и сильного толчка Чарли грохнулся в качалку. Айе стал душить его. Качалка под тяжестью двух человек свалилась на спинку, в воздухе мелькнули ноги, и огромная труба музыкального ящика со звоном полетела на пол. Чарли захрипел.

Из полога прибежал пьяный Алитет. Как хищник, он бросился на Айе и оторвал его от Чарли. Разъяренный Айе вывернулся, вскочил на стол и пинком свалил лампу и посуду. Пользуясь темнотой, он бросился к выходу.

Путаясь в пыжиковых штанах, Алитет кричал:

— Ружье скорей! Подайте мне ружье! Я пристрелю этого щенка!

Но Айе уже был на склоне горы, где расположилось стойбище.

— Стрелять хочет Алитет, — быстро проговорил Айе встретившим его Ваамчо и Яраку.

— Беги скорей в тундру, — разом сказали они. — Мы направим Алитета по ложному следу, в торосы моря.

Глава двадцать восьмая

Солнце припекало.

Струился прозрачный, чистый воздух. Искрящаяся белизна снега, яркий свет резали глаза. Собаки вязли в рыхлом снегу и с трудом, высунув языки, тянули нарту. Проваливаясь в снег, рядом с нартой шел Андрей Жуков. Он остановился и оглянулся. Кругом горы, долины — все бело! Никаких признаков жизни. Андрей крикнул и обрадовался своему голосу.

Студент географического факультета Петроградского университета Андрей Жуков прибыл в Петропавловск-на-Камчатке осенью 1922 года. Здесь он охотно принял предложение губревкома выехать нартовым путем на побережье Ледовитою океана. Он выехал в разгар зимы на Чукотку, в исконные русские земли.

Еще будучи в университете, Андрей занимался языками. Старый профессор-народоволец, побывавший в этом краю в ссылке, передал Андрею Жукову все свои познания в чукотском языке. Андрей был способным лингвистом.

Теперь, за время своего трехмесячного пути на собаках, Андрей не раз встречался с местными жителями, о которых он имел представление лишь по литературе и этнографическим исследованиям.

К весне этот длительный путь подходил к концу. Далеко позади остались Камчатка, Коряцкая земля, и вот он уже в Чукотской тундре.

Андрей остановил упряжку и стал всматриваться в беспрерывную цепь горных хребтов.

«Но где же это ущелье, о котором рассказывал встретившийся накануне оленевод?» — подумал Андрей.

Никаких следов на снегу. Ни соринки. Хотя бы оленя или зайца увидеть. И корма мало осталось. Голодные собаки выбиваются из сил.

«Нет, надо отказаться от пути напрямик. Пусть гуси летят этим путем!»

Андрей сел на нарту и взял направление к морскому берегу. Почуяв замысел хозяина, собаки побежали веселей. В горах стояла необычайная тишина.

В глазах появилась такая острая боль, что Андрей закрыл их рукой. Он долго держал руку на глазах, но боль не уменьшалась, а когда отнял руку, то вокруг ничего не увидел, словно пелена закрыла перед ним все.

Андрей остановил собак.

Он протер глаза и окончательно убедился, что ослеп.

Пригреваемые солнцем собаки мирно лежали на снегу. Пес Верный растянулся впереди и наслаждался покоем. Ни одного звука. Как будто мир погрузился в небытие.

Андрей лег на нарту и долго лежал, слушая тишину.

Солнце подходило к горизонту. Легкий морозец схватил влажный снег. Образовался крепкий наст. С севера потянул ветерок.

Андрей решил вверить свою жизнь инстинкту собак. Он сел на нарту и голосом поднял упряжку.

— Верный, вперед! — крикнул он.

Определяясь по направлению ветра с севера, Андрей подставил щеку под ветер и, не меняя положения, поехал.

Прошло много времени ровной езды, и вдруг собаки взяли в галоп.

«Что такое?» — подумал Андрей и затормозил нарту.

Он остановил упряжку, решив, что собаки напали на след.

Вскоре Андрей убедился в правильности своего предположения. Он ощупью нашел колею проехавшей нарты. Значит, где-то поблизости есть жилые места. Андрей обрадовался.

Собаки бежали весело, но ветер дул уже не в щеку.

«Крутит ветер», — подумал Андрей.

Он снял шапку, прислушиваясь к пению ветерка, и услышал крик:

— Андре-ей!

«Что за наваждение? — подумал Андрей. — Кто может меня звать в этой снежной пустыне?»

Он опять остановил упряжку и насторожился, поводя головой во все стороны.

И когда окрик повторился, Андрей громко закричал:

— Эге-ге-ей!

Человек бесшумно подбежал к нарте и, запыхавшись, тихо спросил:

— Андрей, это ты?

Андрей вздрогнул. Круто повернувшись на голос, он резко спросил:

— Кто здесь?

— Я, Айе. Ты забыл меня, Андрей?

— Айе! — радостно закричал Андрей и бросился на голос.

Крепко обняв его, точно опасаясь, как бы живой человек вдруг не исчез, Андрей сказал:

— Глаза у меня испортились. Ничего не вижу.

— Такое при большом солнце бывает. Надо положить на глаза оленью шкуру или еще что-нибудь. Закрыть глаза черным. Скоро пройдет. Завтра будет хорошо.

— Разве?

— Да, да. Я знаю.

— Айе, отрежь кусок от моего черного мешка.

Айе взял мешок, повертел его в руках, вздохнул:

— Андрей, испортишь его. Жалко такой хороший мешок.

— Ничего, Айе! Давай, режь!

Айе отрезал часть мешка и завязал Андрею глаза.

— Ну, что же, друг? Можно, пожалуй, здесь и переночевать? А? Ты никуда не спешишь?

— Нет, — ответил Айе.

— Тогда ставь палатку. Будем чай пить. Закусывать.

Уже смело оставив нарту, Андрей ощупью прошел к собакам, погладил вожака.

— Ну, Верный, теперь мы живем. — И, обратившись к Айе, устанавливающему палатку, он крикнул: — Айе, а что за дорога тут, по которой я ехал?

— Твоя дорога, — спокойно ответил Айе. — Я уже посмотрел. Это твоя дорога, ты по ней кругом ездил.

Все время ездил бы. Собаки не свернут с дороги, если человек не заставит их.

Вскоре они с удобством расположились в палатке.

— Андрей, снег в чайнике сделался водой. Повязку на глаза надо намочить: будет лучше.

— Давай, давай, Айе! Ты, брат, хорошо знаешь, что нужно делать.

Намочив и крепко выжав повязку, Айе опять завязал глаза Андрею.

— Айе, правильно ты мне сказал тогда, что я не найду ущелья. Ездил, ездил — кругом горы! А тут еще перестал видеть. Пропал бы, пожалуй, я в горах?

— Нет, в горах не пропадешь. — И Айе вдруг спросил: — Андрей, а ты правда начальник?

Жуков улыбнулся.

— Да, правда. Только я не самый главный. Большой начальник приедет летом. Когда пароход придет, а меня заранее послали.

— А-а! — протянул Айе и, помолчав, сказал: — Ой; худо мне, Андрей! Наверное, теперь меня застрелят, как зайца.

— Кто же тебя может застрелить?

В горах было тихо. Легкий ночной морозец проникал в палатку. Пора было уже ложиться спать, но Айе разговорился и рассказал Андрею, что, произошло в торговой яранге Чарли-Красного Носа, почему Алитет хотел застрелить его, опять рассказал о своей Тыгрене и о многом другом.

За палаткой мирно дремали уставшие собаки. Солнце скрылось и снова выглянуло, озаряя ярким пламенем низкий горизонт.

— Айе, ты не волнуйся и не бойся ничего. Никто тебя не посмеет тронуть. Я тебе обещаю. Ты скоро увидишь это сам. А сейчас давай поспим немного и вместе поедем на берег.

Айе не лег спать. Ведь пастухи привычны не спать по двое, трое суток. Айе ходил около палатки, просмотрел нарту и по-хозяйски укрепил развязавшиеся на ней ремни. Затем он сел и долго смотрел на доски — сиденье нарты. Айе думал. Наконец он вынул нож и отрезал от доски маленькую щепочку. Он быстро сделал две круглые, подобно стеклам очков, дощечки, просверлил в них острием ножа маленькие дырочки, привязал к концам их тонкий ремешок и нацепил их на нос.

— Хорошо видно, — сказал он.

Спустя некоторое время Айе услышал из палатки голос Андрея и вбежал к нему.

— Айе, я вижу тебя. Вот хорошо!

— Я тебе сделал гляделки. В горах наши люди со слабыми глазами всегда так делают, — и Айе примерил самодельные очки.

Андрей расхохотался.

— Дружище, да ведь дерево не прозрачное?

— Нет, тут маленькие дырки есть. В них все видно. Без гляделок тебе нельзя. Солнце опять сильно светит.

Андрей надел деревянные очки и вышел из палатки.

— Смотри, как здорово! Вот какую деревянную оптику придумали! Молодец, Айе! Очень хорошо! Поднимай собак и едем на берег.

— Худо мне будет на берегу.

— Ничего, Айе! Не бойся.

Глава двадцать девятая

Айе сел на нарту, пристроившись рядом с Андреем. Показывая рукой направление, он молчал, заранее переживая свою встречу с людьми на берегу.

— Верный, вперед! — закричал Андрей, посматривая на собак в свои гляделки.

Наконец Айе еще издали заметил стойбище Лорен. Встретиться теперь с Алитетом и с Чарли-Красным Носом не всякий решится. Но будь что будет. Все равно у Айе отвращение к жизни.

— Подъезжаем, — взволнованно сказал Айе.

— Вот и хорошо. А я думал, что берег далеко, — ответил Андрей.

— Андрей, ты поедешь в торгующую ярангу? К белому? К Чарли? Может быть, я останусь здесь?

— Зачем я к нему поеду? Вместе с тобой мы поедем в ярангу какого-нибудь охотника.

— Ты боишься Чарли?

Вместо ответа Андрей громко расхохотался. И в этом смехе Айе вдруг обрел веру в силу молодою русского начальника.

— Садись, Айе, на мое место, правь собаками и подъезжай к какой хочешь яранге, — серьезно сказал Андрей.

Айе с радостью направил собак к яранге Рынтеу. Сбежались люди.

— Вот чудо! Айе привез какого-то белого человека!

— Опять встретился в горах. Вот он, русский начальник, — тихо сообщил Айе своему другу Ваамчо. Затем он вернулся к Андрею и так же тихо сказал: — Андрей, вот Ваамчо, о котором я тебе говорил. У Трех Холмов ею приманку залил Алитет светильным жиром.

— А, Ваамчо! Здравствуй, — сказал Андрей парню, как старому доброму знакомому.

Он долго тряс ему руку. Айе смотрел на них, и радостная улыбка расплылась на его лице. Он чувствовал себя виновником этого торжества. Смущенный Ваамчо не знал, что ему делать и что говорить. Первый раз в жизни белый человек тряс его руку.

— Ступай в жилище, распрягу твоих собак, — наконец сказал Ваамчо.

— Пойдем, пойдем, — взяв за руку гостя, оживленно сказал Айе.

— Хорошо, — ответил Жуков, и вдвоем они влезли в полог.

Охотники дожидались удобного случая, чтобы закончить торг с Чарли-Красным Носом, и все еще находились в пологе Рынтеу. Появление русского начальника, о котором накануне говорил Айе, показалось им сновидением. С любопытством разглядывали они приезжего.

Русский был высокого роста, с виду крепкий, но молодой, совсем не похожий на начальника.

Айе вытащил новую оленью шкуру и, расстелив ее, услужливо предложил Андрею сесть. Облокотившись, Андрей прилег на шкуру и закурил.

— Надо позвать сюда Чарли, — сказал он.

Все изумленно переглянулись.

«Он с ума сошел» этот русский! Чарли никогда не поднимался на эту гору, где стоят яранги. Да разве он послушается? Кто может заставить Чарли?»

— Надо сказать, что его зовет русский начальник. Чтобы сейчас же пришел, — строго повторил Андрей.

«Ого-го, он и в самом деле, пожалуй, начальник, если так говорит! Но кто же осмелится пойти к Чарли с такой новостью? Ваамчо, пожалуй, сходит? Нет, пристойней с такой новостью пойти самому хозяину яранги Рынтеу. К тому же он и постарше».

Новость была настолько велика и так необычна, что Рынтеу, несмотря на свой возраст, без остановки бежал до самого дома Чарли.

Охотники сгорали от нетерпения поскорей узнать, чем все это кончится. Как же? В один миг столько событий! Сейчас встретятся два белых человека. Русский не захотел даже заехать к Чарли. О, это совсем небывалый случай! Тут обязательно должно что-то произойти. Удивительно, что русский как будто подружился с Айе! Наверное, не знает, что Айе — пастух и хотел задушить Чарли.

Особенно интересовался всем этим Ярак, считавший себя знатоком белых людей.

В ожидании Чарли Айе на всякий случай подсел поближе к Андрею.

Мистер Томсон был удивлен новостью не меньше, чем Рынтеу. В стойбище начался всеобщий переполох. И хотя Чарльз Томсон с большого похмелья и с повязкой на горле чувствовал себя не очень хорошо, все же собрался он быстро. Не спеша, мистер Томсон пошел по непривычному для него маршруту — в ярангу Рынтеу.

Он устал от подъема в гору и тяжело дышал. С трудом влез он в полог, окинул всех взглядом и, заметив русского, с любезностью поздоровался на чукотском языке.

— Седан плизс[28],— ответил на приветствие Андрей Жуков.

— О, вы говорите по-английски?

— Да, говорю.

— Разрешите узнать, с кем я имею честь разговаривать?

— Моя фамилия — Жуков. Вы мистер Томсон?

— О, да. Чарльз Томсон. Я очень рад, мистер Жукофф, встретить в этих местах культурного человека. Меня удивляет только, почему вы не заехали прямо ко мне. Это помещение я содержу для приезжающих торговать охотников. Здесь такой дурной запах, здесь так некультурно.

— Пусть вас это не удивляет, мистер Томсон! Я счел своим долгом предпочесть это жилище вашему дому.

— О, мистер Жукофф, это не совсем вежливо по отношению ко мне.

— А по-моему, долг вежливости обязывает вас, мистер Томсон, как чужестранца, первому явиться ко мне, представителю новой России.

— Вы большевик? — удивленно спросил мистер Томсон.

— Да, я большевик.

Мистер Томсон знал из американской прессы, что большевики — это люди с ножами во рту. И странным показалось мистеру Томсону видеть большевика, который владел английской речью лучше, чем он сам. Перед ним сидел блондин с голубыми глазами, даже похожий на норвежца.

— Вы настоящий большевик? — опять спросил мистер Томсон.

— Да, разумеется. Я представитель Камчатского губернского революционного комитета, мистер Томсон. И пригласил я вас сюда по делу.

— О, мистер Жукофф, пожалуйста, пожалуйста. Я с удовольствием готов вам помочь во всем.

— Вам известно, мистер Томсон, что в навигацию сюда прибывают представители Норд-компани?

— О, да, я знаю. Я читал прессу, — сказал мистер Томсон.

— Норд-компани будет здесь. А вам, мистер Томсон, нужно прекратить торговлю.

— И мистеру Стивенсону, и мистеру Кларку, и мистеру Ольсону? — торопливо спросил Чарльз Томсон.

— Да, всем.

— И мистеру Брюханову и мистеру Караваеву?

— Да, да, всем. На побережье Норд-компани организует шесть крупных пушных факторий. И только этой компании советским правительством предоставляется право торговли здесь. Вы, мистер Томсон, в подданстве какой страны состоите?

— Соединенных Штатов Америки.

— Вам придется ликвидировать свое хозяйство и покинуть этот берег. Мы не находим возможным предоставить вам торговое посредничество.

Ярак вытянул шею, как гусь, вслушиваясь в каждое слово. Творилось что-то совсем непонятное. Всем казалось, что Чарли-Красный Нос прирос к берегу, как лишайник к камням. Никакой ветер его не сдует. А сейчас что слышит Ярак?

По всему видно, что безбородый русский действительно начальник. Но какой сильный должен быть начальник, чтобы так разговаривать с Чарли!

— Еще, мистер Томсон, меня интересует кое-что из вашей жизни здесь, — продолжал Андрей.

— О, пожалуйста, мистер Жукофф.

— Мне стало известно, что вы, пожилой уже господин, а ведете себя здесь крайне неприлично с точки зрения цивилизованного человека.

Мистер Томсон насторожился и учащенно задышал.

— Я имею в виду тот неприятный инцидент, который произошел вчера в вашем доме вот с этим человеком. — Айе вздрогнул, когда Андрей положил руку на его плечо. — Не правда ли, мистер Томсон, что это хуже, чем всякая невежливость?

Лицо мистера Томсона покрылось густой краской, затем побелело. Он молчал.

— И после всего этого вы вот называете себя культурным человеком? Представитель цивилизованного мира! — с пренебрежением сказал Андрей.

Мистер Томсон склонил голову и, может быть, впервые за двадцать лет подумал о своем поведении. Ему очень неприятно было, что такой разговор ведется в присутствии охотников и особенно в присутствии Ярака, понимавшего английскую речь. Не поднимая головы, он тихо сказал по-чукотски:

— Ярак, уйди отсюда!

Ярак неохотно поднялся.

— Нет, ты, Ярак, сиди здесь. Ты мне нужен, — сказал Жуков.

Мистер Томсон сидел неподвижно, молча. И никто его не видел таким покорным, каким он показался сейчас.

— Все, мистер Томсон. Вы поняли, что вам нужно сделать?

— О да. Я понял.

— Больше никаких дел к вам у меня нет! Гуд бай![29]

— Гуд бай, — с чувством неприязни пробурчал мистер Томсон.

И грузная фигура его скрылась за меховой занавеской.

— Негодяй! — тихо сказал Андрей по-чукотски вслед мистеру Томсону.

Солнце, дойдя до самой макушки неба, пошло вниз. Охотники толпились на улице и без конца говорили об этой удивительной новости. Ай-я-яй, какая новость! Есть что рассказать, когда будешь ехать по береговым стойбищам! С такой новостью непременно будешь желанным гостем в каждой яранге.

Ярак стоял в центре толпы, рассказывал все, что он слышал, и, путая, по-своему излагал разговор белых людей. Но, несмотря на это, смысл события был ясен всем.

Ваамчо больше всего поразило, что белые люди, оказывается, могут быть друзьями и бедных охотников.

Солнце уже приближалось к земле, а люди все говорили и говорили. Ночной мороз вновь стал схватывать влажный снег. Алитет поторопился уехать из стойбища, и его нарта давно скрылась за склоном горы. Было о чем поговорить!

Андрею предложили свежую тюленью печенку. В пологе сидели Айе, Ваамчо, Ярак.

Все они робко разместились вокруг Жукова и тоже принялись за еду.

— Андрей, а куда теперь повезет Ваамчо шкуру белого медведя? — спросил Айе.

— Пусть продаст Чарли. Он будет торговать до наступления лета.

— А мне как быть? Чарли-Красный Нос не все товары отдал за песцов. А ведь песцы чужие. Эчавто будет ругать меня.

— Сходи к Чарли и получи остатки товаров. Или ты, Айе, все еще боишься Чарли?

— Нет. Теперь перестал бояться. И Алитет уехал. Бояться нечего! — весело воскликнул Айе.

Андрей напился чаю и вышел на улицу в окружении своих новых друзей.

Парни в один миг запрягли ему собак. Айе суетился больше всех, и только Ярак все еще недоверчиво присматривался к новому белому человеку.

Андрей вынул свои деревянные очки и надел их. Ярак вытащил из-за пазухи свои настоящие очки-консервы, подошел к Андрею и молча подал ему.

— О, вот это замечательно! Сколько тебе заплатить?

— Не надо, — ответил Ярак.

Андрей достал пять рублей и подал их Яраку.

— Зачем? — спросил Ярак.

— Купишь себе другие.

— Нет. Чарли за бумажки ничего не даст. Он торгует только за шкурки.

— Скажешь, я велел продать очки. Это русские деньги, и он обязан их принимать.

Собаки сидели в упряжке, готовые ринуться в путь. Андрей прощался с охотниками:

— Ну, друзья, до свидания. Мы еще встретимся с вами.

Камчадальская упряжка с места взяла в галоп.

— Он сказал — друзья! — взволнованно проговорил Ваамчо, глядя вслед удаляющейся упряжке Андрея. — Вы слышали, что сказал этот Большой Начальник? А?

Часть вторая

Глава первая

Капитан Гарри Браун, зажав в зубах трубку из корня орегонской сосны, стоял у штурвала своей шкуны «Поляр бэр», которая малым ходом шла в некотором отдалении от берегов Аляски.

Это был толстый, с угловатым корпусом человек, лет сорока. Желтая проолифенная зюйдвестка молодила его лицо. Сильные тяжелые руки Гарри Брауна были засунуты в карманы американской робы из синего демиса. Вся роба состояла из карманов, пристроченных красными нитками и прихваченных по всем четырем углам металлическими заклепками. Карманы топорщились от переполнявшего их содержимого. Они были всюду: на груди, на ногах около коленных суставов и на широких бедрах капитана. Казалось, эта роба служит Гарри Брауну вспомогательным складом.

Металлические Пуговицы «радость холостяка» имели, однако, странное для «морского костюма» изображение: на них красовался паровоз.

Гарри Браун, практик-мореплаватель, не имел диплома не только капитана дальнего плавания, но даже и каботажного. Не было у него и знаков отличия. Но все это не мешало капитану прекрасно знать море. Он умел и любил совершать опасные рейсы по Ледовитому океану на своем «Полярном медведе», который, если отбросить столь громкое название, был попросту контрабандной шкуной.

Кроме Гарри Брауна, экипаж шкуны состоял всего лишь из двух молодцов: расторопного верзилы — штурмана мистера Харлоу и добродушной шельмы — беспечного судового механика Джима, одновременно исполнявшего обязанности кока. Оба они щеголяли в таких же робах и зюйдвестках, как и капитан, и гордились этим, как несомненным признаком демократии на их небольшом кораблике, грузоподъемностью всего в сто двадцать тонн.

Втроем они стояли у штурвала, напряженно всматриваясь в толщу густого тумана, и, как ночные воры, осторожно пробирались на своем послушном судне в пролив вдоль берегов Аляски.

Странные вещи происходили в мире. Капитан Браун за свою морскую практику не один раз проходил в ясный, солнечный день мимо города Нома, где с давних пор жил таможенник мистер Керри. Они встречались каждую навигацию, как друзья:

— Алло, мистер Браун!

— Алло, мистер Керри!

Обменявшись любезностями, капитан брал курс на острова и затем спокойно шел к угрюмым, но богатым берегам Чукотского полуострова. Так было всегда.

— Но с некоторых пор эти прекрасные традиции Севера полетели к чортовой бабушке, рассеялись, как дым, — говорил мистер Браун.

Ни с того, ни с сего, может быть, в результате какой-то высокой политики, мистеру Керри вздумалось останавливать контрабандные шкуны и даже возвращать их домой. Впрочем, — это его частное дело. Капитан Браун настолько хорошо изучил пролив и воды, омывающие Чукотское побережье этой страны порто-франко[30], что может с завязанными глазами провести свою «Поляр бэр» в густом тумане мимо таможни мистера Керри, не потревожив его покой.

Туман рассеялся вовремя. Аляска осталась позади. Во всем блеске показалось ослепительно яркое полярное солнце, и разреженные пловучие голубые льды засверкали спокойными, ласковыми переливами. Послушное судно быстро продвигалось вперед, лавируя между льдами, как собачья упряжка среди нагромождений торосов. У всех трех членов экипажа «Поляр бэр» было превосходное настроение: наконец-то мистер Браун, мистер Харлоу и кок Джим вырвались из душной Америки «на дачу», в просторы Арктики!

Русские отсюда далеко, занимаются революцией, и надо же кому-нибудь снабжать табаком охотников побережья, добывающих уйму белоснежных песцов.

Так думали эти веселые, рассудительные молодцы.

Капитан Браун, как и его друзья по дальнему плаванию, чувствовал себя в этих водах несравненно лучше, чем дома. Прозрачный, чистый воздух, интересное, прибыльное занятие способствовали и отличному аппетиту.

Кок Джим ради удовольствия пристрелил моржа, безмятежно дремавшего на пловучей льдине. Джим ловко спрыгнул на лед, быстро вспорол ему живот и вырезал огромную печенку. Затем он кувалдой выбил из черепа бивни на память о рейсе, и шкуна, не задерживаясь, пошла полным ходом по открывшейся чистой воде.

Вскоре «Поляр бэр» бросила якорь у берега, где стояли три чукотские яранги. От берега сразу же отвалила кожаная байдарка, в которой разместились все люди стойбища, даже грудные дети и старики. Кому же хочется оставаться на берегу, когда можно посмотреть торг на борту американской шкуны?

Люди быстро вскарабкались на борт «Поляр бэр» и с необычайным любопытством стали рассматривать американцев и разные грузы, принайтованные[31] на палубе судна.

Пловучий магазин капитана Брауна очень привлекал охотников: здесь угощали не только едой, но и выпивкой. А ведь после выпивки у каждого человека сердце становится добрым, веселым, и торговать тогда особенно приятно.

Мистер Браун отлично знал чукотский язык и был не скуп. Он сразу же распорядился напоить чаем всех прибывших на борт и даже выдать по два кружка содовых галет на каждого. Охотники с наслаждением пили чай здесь же, прямо на палубе.

Мистер Браун с улыбкой благодетеля спросил:

— Много песцов на берегу?

— Очень много! И белых медведей очень много! Лисы, горностаи, евражки, волчьи шкуры есть, — ответил старик-охотник.

— Еще ни одна шкуна не проходила. Ты самый первый пришел в это лето, — добавил другой.

— Чарли-Красный Нос за зиму много купил песцов?

— Очень много! Очень много! — бесхитростно ответил пожилой охотник, дохлебывая чай. — Всех песцов я продал ему. Только три осталось для тебя. Вот они — в мешке.

— Немного мозгов в твоей коробке. Разве ты не знаешь, что Чарли-Красный Нос — жулик? А ты все отнес ему! Ты должен был всех песцов оставить для меня. Прошлое лето я плохо торговал с тобой? Разве мало ты от меня получил товаров? Разве Чарли-Красный Нос торгует лучше? Э-э! Голова твоя работает совсем не важно. Птичьи мозги в ней, — укоризненно сказал мистер Браун.

Он постучал толстым, узловатым пальцем по обнаженной голове охотника, испытующе глядя на него.

Охотник встал, виновато усмехнулся и, неловко переминаясь с ноги на ногу, сказал:

— Только зимой надо было купить ружье. Патронов не хватило. Табак весь вышел, и чаю не было.

Мистер Браун перебил его:

— А песцы в мешке у тебя хорошие? Может быть, недопески оставил для меня? То, что не взял Чарли-Красный Нос?

— Нет, недопесков нет. Хорошие песцы.

— Ну, полезай за мной!

Капитал Браун спустился в небольшой, уже открытый кормовой трюм. Он сел на один из многочисленных ящиков и ловко вытянул из грудного кармана две изящные пластинки жевательной серы. Одну пластинку он бросил охотнику, который чуть-чуть не поймал ее ртом. Развернув бумажку второй, капитан Браун всунул серу в свой блестевший золотом рот. Потом он небрежно вытянул из заднего кармана плоскую бутылку виски и бросил на охотника лукавый взгляд.

Кровь прилила к лицу охотника. Глаза его заблестели.

— Думал я, что ты мой приятель, — сказал мистер Браун, подбрасывая и на лету хватая бутылку, — оказалось, приятель у тебя — Чарли-Красный Нос, — и капитан замедленным движением водворил бутылку на прежнее место.

— Медвежья шкура еще есть у меня в яранге! — воскликнул охотник.

— Медведь? Олл райт! Значит, ты кое-что еще соображаешь. Тогда я продолжаю считать тебя своим приятелем.

Капитан Браун вытащил из подколенного кармана складную кружку.

— На, держи!

Выплюнув жвачку прямо из трюма за борт «Поляр бэр», сам капитан Браун сделал несколько глотков из бутылки.

Предвкушая удовольствие, охотник держал кружку в руках, улыбался и глядел капитану в рот. Потом он медленно извлек двумя пальцами жвачку, зажал серу в кулаке и единым махом вылил в себя виски.

— Хорошо-о-о! — нараспев протянул он.

Капитан Браун налил еще, не давая закуски, да и сам охотник не пожелал бы закуской портить вкус огненной воды.

— О, такого капитана, как я, ты не увидишь, — сказал мистер Браун.

— Очень хороший капитан, очень хороший. Добрый капитан, — расхваливал его охотник заплетающимся языком, потом крикнул из трюма: — Човка! Скорей привези медвежью шкуру из моей яранги.

Вскоре торг был закончен. Мистер Браун вышел на палубу и распорядился готовить машину.

— Мистер Браун, — сказал штурман Харлоу, — Джим занят: у него в машинном отделении девушка.

— Год дэм! Надо же знать, когда можно предаваться любовным утехам! Нам нужно спешить закончить дело, — недовольно пробурчал капитан Браун.

«Поляр бэр» взяла курс на север. Море не шелохнется. Шкуна быстро идет вдоль побережья. Тучи птиц с криком отрываются от скалистых берегов, потревоженные холостым выстрелом. Они кружатся, как снежинки в пургу. Море чисто от льда. Все предвещает удачный рейс. Капитан Браун стоит у штурвала и посматривает вдаль.

— Ну, как начало, мистер Браун?

— Вери гуд, мистер Харлоу. Этот парень теперь является владельцем американских товаров ровно на одиннадцать долларов и пятьдесят два цента. Песец на круг обошелся по два с половиной доллара. Медвежина, правда, неважная, но, ей-же-ей, в Америке она стоит немного дороже, чем я заплатил за нее.

Они весело захохотали, оглашая звонким здоровым смехом безлюдное побережье.

Мистер Браун, как и члены его экипажа — мистер Харлоу и кок Джим, не был настоящим янки. В Америку они эмигрировали из-за океана и жили, занимаясь самыми различными делами. Они исколесили Америку вдоль и поперек. Мексику и Калифорнию они знали так же хорошо, как Аляску и Чукотское побережье.

Пять лет назад они составили маленькое акционерное общество, приобрели шкуну, назвали ее «Поляр бэр», что означает «Полярный медведь», и сказали ей: «Ну, мамаша, вези нас к этим самым белым медведям!» Они устремились к берегам Чукотки попытать счастья, зная, что доступ к ней свободен кому угодно и когда угодно. Страна открытых возможностей, страна порто-франко.

За долгую зиму мистер Браун снарядил в Америке свою очередную экспедицию. Он рыскал по складам залежалых товаров в Сиетле, во Фриско, как они называли Сан-Франциско, и за бесценок скупал эти товары, давно утратившие свою первоначальную ценность. На берегах Чукотки эти товары вызывали восторженный блеск в глазах охотников.

— Мистер Харлоу, я думаю, не бросить ли нам якорь на траверзе стойбища Лорен? Этот старый битюг Чарльз Томсон с ума сойдет, когда мы ему расскажем новости этого года. Он предпочитает, правда, прошлогодние новости, но, год дэм, мы ему насильно расскажем. Пусть проглотит эту не совсем вкусную пилюльку.

— Мистер Браун, я представляю взрыв его негодования! Когда он узнает, что Норд-компани направляет сюда из Ванкувера огромный пароход «Бичаймо», у него тридцать дней и тридцать ночей будет пухнуть рыжая голова.

— О, мистер Харлоу! Он с расстройства проглотит свои окуляры!

И опять американцы залились веселым смехом.

Вдали тускло заблестела оцинкованная крыша склада мистера Чарльза Томсона.

Не успела шкуна «Поляр бэр» стать на якорь, как чукотская байдара на веслах под многоголосые окрики понеслась навстречу шкуне. Вместе с охотниками в байдаре сидел и Чарльз Томсон.

— Алло! Мистер Браун! — крикнул он, взбираясь по коротенькому шторм-трапу.

Мистер Харлоу подскочил к борту и, подав длинную руку, ловко втащил на палубу тяжелое тело мистера Томсона. Они сразу прошли в тесный кубрик, где уже распоряжался капитан.

Мистер Томсон погрузился в кресло. Справа сел капитан Браун, слева — Харлоу.

Джим с подчеркнутой любезностью, расшаркиваясь, поставил на стол дымящийся кофе и фрукты.

— Плизс[32], мистер Томсон! У вас ведь не растут здесь апельсины? Попробуйте и перенеситесь на миг в цивилизованный мир, — предложил капитан Браун.

— Тэнкью[33] я предпочитаю набить трубку свежим табаком «Принц Альберт».

Мистер Харлоу не замедлил подать ему изящную коробочку с изображением на ней элегантного джентльмена с бородкой и во фраке — принца Альберта.

Мистер Томсон затянулся ароматным табаком и выдавил из себя:

— Какие новости в Америке, мистер Браун?

— Окей![34] — засмеялся капитан. — С каких это пор вы стали, мистер Томсон, преждевременно интересоваться новостями цивилизованного мира? Разве вы не узнаете их в свое время из газет будущего года?

— Боюсь умереть, мистер Браун, до того. В моей жизни наступило такое время, что новости надо знать немедленно же, при их зарождении.

— О, мистер Томсон, вы правы! Это закон делового человека. Промедление стоит денег! Ну, что ж, извольте. Новостей очень много, мистер Томсон. Вагон новостей!

— Больше вагона, мистер Браун! Целый пароход «Бичаймо»! — торопливо вставил штурман Харлоу.

— Короче говоря, мистер Томсон, мы вместе с вами оказались в водовороте большой международной политики. Страны делают у себя эту самую политику, а наши карманы почему-то должны трещать. Да, да, мистер Томсон, именно трещать! Я вас спрашиваю: скажите вы мне, мистер Томсон, вы, умудренный опытом долголетней жизни, что это такое? — Капитан Браун помолчал, потянул трубку и продолжал: — Вот даже здесь, в этом заброшенном собачьем углу? Казалось, кому он нужен? А? Кто из больших деловых людей захочет пачкать свои руки об этот тюлений жир? И вот, мистер Томсон, находятся люди, и большие люди, которые уже протягивают сюда свои жадные, ненасытные — лапы. Нас, маленьких рыбешек, эти акулы слопают живьем, без остатка и без малейшего чувства жалости, мистер Томсон, — капитан Браун сделал такую кислую гримасу, что одним своим видом мог расстроить самого твердокаменного человека. — И здесь, мистер Томсон, связывают нас по рукам и ногам.

— Но кто же связывает? — тихо и как будто спокойно, но все же с оттенком тревоги спросил Чарльз Томсон.

— Политика, мистер Томсон, политика. Революции всякие. Вы знаете, конечно, мистер Томсон, о русской революции тысяча девятьсот семнадцатого года?

— О, да, знаю.

— А известно ли вам, мистер Томсон, что эта русская революция вначале была только около Москвы?

— Да, я читал прессу.

— Ну, а сейчас, смею вам доложить, вы отстали на один очень интересный год. Теперь, в тысяча девятьсот двадцать третьем году, мы с вами имеем честь разговаривать в большевистских водах. Как вам это понравится, мистер Томсон? Не правда ли, что эти большевики оказались ловкими парнями? Но это еще не беда! Беда в другом. Большевики сдали Норд-компани всю организацию торговли на Камчатке и Чукотском побережье. Это, видите ли, концессия, дорогой мой мистер Томсон. И не позднее как через один месяц эти унылые берега огласятся громовыми гудками ванкуверских пароходов. Они будут реветь здесь, как шакалы в пустыне. От одного их рева может лопнуть сердце. Вы знаете, мистер Томсон, что пароход «Бичаймо» Норд-компани стоит уже у причалов Фриско? Это десять тысяч тонн груза, мистер Томсон! — Капитан Браун помолчал, набил трубку и пыхнул клубами дыма. — Десять тысяч тонн, мистер Томсон! Это не то, что сто двадцать тонн моей бедной «Поляр бэр».

Прислушиваясь к каждому слову капитана, мистер Томсон даже затаил дыхание. Правда, о концессии он сам знал уже из газет, но до сих пор не верил в это предприятие. Смешно подумать, что Норд-компани заинтересуется этим краем. Компания, располагающая флотом в сто сорок кораблей! Но капитан Браун рассеял эти сомнения. Роковая действительность воочию нависла над Чарльзом Томсоном. Ему показалось, что он уже видит стоящий во Фриско пароход «Бичаймо».

Между тем капитан Браун продолжал сообщать новости, намеренно сгущая краски.

— Вы знаете, мистер Томсон, Норд-компани настроит здесь пушные фактории, как на берегах Гудзонова залива, навезет уйму настоящих, первосортных товаров. Вы понимаете, мистер Томсон, чем все это пахнет? От одного этого запаха бежать хочется! И некуда больше бежать, кроме как на Марс, — разводя руками, проговорил капитан Браун. — Судя по американской прессе, — продолжал он, — торговля здесь будет монополизирована и строго регламентироваться лимитами как на пушнину, так и на товары. Этого требует русское правительство. Да, чего доброго, эти парни из большевистской России вздумают контролировать Норд-компани! И вот посмотрите тогда, что здесь будет. Вы думаете, мистер Томсон, этот дикарь, который до сего времени давал нам с вами немного на жизнь, пойдет торговать к вам или ко мне, если мы не захотим отдать ему товары себе в убыток? Ноу! У него найдется крупица мозга или хотя бы звериного чутья для того, чтобы определить, по какому следу лучше итти. Будьте уверены, мистер Томсон!

Мистер Томсон снял роговые очки и без всякой надобности протер их. В глубоких морщинах выступил пот. И в этот момент капитана Брауна озарила блестящая мысль: нельзя ли как-нибудь воспользоваться этим положением и ухватиться за пушнину, на которой сидит эта старая обезьяна?

— Должен вас еще огорчить, любезный мистер Томсон. Вероятно, представитель вашей фирмы больше не заглянет сюда. Нелегально он не захочет пройти линию таможни мистера Керри.

— Это совершенно точно, — уловив замысел капитана, подтвердил мистер Харлоу.

— Да, да, мистер Томсон! — продолжал капитан. — И вы можете оказаться в положении человека, под которым гниет пушнина. Мы — другое дело. У нас — риск. Проскользнули — и все. А ведь ваш Олаф представляет вполне порядочную фирму. И шкуна его — полторы тысячи тонн!.. Вот новости, мистер Томсон.

Капитан Браун встал, плюнул в иллюминатор и зашагал по тесному «салону».

— Что же мне делать с пушниной? — испуганно спросил мистер Томсон.

— Подумайте!.. А теперь, старожил, порекомендуйте мне, в каком месте бросить якорь, чтобы возможно скорей закончить свой рейс. Не исключено, что какая-нибудь советская канонерка заглянет сюда и отведет меня в нежелательный порт. О, я начинаю верить в этих советских парней!

Мистер Томсон встал, еще раз протер очки и как-то неопределенно тихо сказал:

— Сами увидите, где… А впрочем, бросьте якорь в Энмакай. Говорят, у Алитета в этом году кое-что есть.

Мистер Томсон сошел в байдарку с тяжелым чувством.

— Гуд бай, мистер Браун! Хорошо, торгуйте с Алитетом. Потом вы поймете, что это в наших общих интересах.

— Олл райт, мистер Томсон!

Застучало сердце «Поляр бэр». Вздернутые паруса подхватили попутный ветерок, и «Полярный медведь» понесся дальше, на север, под двойной тягой.

— Что вы думаете, мистер Харлоу, о самочувствии мистера Томсона?

— Я думаю, мистер Браун, что у него непременно в ближайшую же ночь лопнет сердце.

Контрабандисты рассмеялись. Мистер Харлоу вытащил из кармана плоскую бутылку и сделал несколько глотков.

— И если у него действительно начнет трещать сердце, а это, несомненно, так и будет, тогда на обратном пути вам, мистер Браун, имеет смысл жениться на Мэри. Нам не купить столько хвостов, сколько за зиму купил этот почтенный сэр.

Капитан прищелкнул языком и полусерьезно сказал:

— Окей, мистер Харлоу! С такой наследницей при всех строгостях финансовых законов легко открываются сейфы вашингтонского Докстер Хоттон, национального банка. Пожалуй, это лучший ход, чем тот, который я замышлял, беседуя с папашей.

Мистер Харлоу угодливо хихикнул и сказал вкрадчиво:

— Говорят, он имеет там счетик в пару сот тысяч долларов. В Америке с такими деньгами кое-что можно наладить…

Глава вторая

В это лето стойбище Энмакай внешне очень изменилось. Недалеко от яранги Алитета красовалась постройка, какие бывают только у таньгов. Эта постройка принадлежала Алитету и служила складом. Стены его, сделанные из американской дрели[35], натянутой на столбики, пропускали много света, и поэтому в складе не было ни одного окна. Крыша склада, так же как и у мистера Томсона, блестела гофрированным оцинкованным железом. Она нагревалась даже от слабых лучей солнца, пробивавшихся через облака. В складе было сухо. Издали склад напоминал большой богатый дом.

Но богатство было внутри: на длинных моржовых ремнях в пять рядов, парами и четверками, висели белые песцы, красные лисы, сиводушки и полярные волки — всего около тысячи хвостов. В одном углу лежали аккуратно сложенные выделанные шкуры белых медведей. Другой угол заполняла целая гора моржовых бивней и пластин китового уса.

Алитет любил заходить в склад. Он каждый раз тщательно осматривал шкурки, встряхивая их за хвосты. Такого большого количества пушнины у Алитета никогда еще не было! Чарли помог стать ему настоящим торговым человеком. Глаза Алитета светились, когда ему приходили в голову мысли о большом торге, который он поведет в это лето.

И сегодня Алитет заходил в склад уже несколько раз, и всегда опытным глазом он обнаруживал какой-нибудь недостаток: то песцы не так висели к свету, то лисы казались недостаточно обезжиренными, то нужно было проверить еще раз медвежьи шкуры. Из склада раздавался его повелительный голос, и на зов опрометью вбегал Туматуге.

Он быстро снимал шкурку и здесь же начинал тереть мездру ржаной мукой, сдирая остатки жира, — он и не подозревал, что из этой муки делается хлеб.

Торговый склад еще больше поднял значение Алитета в глазах охотников всей округи. И лишь Ваамчо да старик Вааль недружелюбно относились к этой вновь появившейся в их стойбище постройке.

В склад вошла Аттенеут, молодая женщина, — третья жена Алитета, родная сестра первой жены Наргинаут. Алитет привез ее совсем недавно. Он отнял ее у Кайно, не оставив ему даже плохой собаки.

— Туматуге, поучи Аттенеут обрабатывать шкурки. Ей негде было научиться такой работе. Ее муж Кайно — дрянной охотник, она редко держала в руках песца.

Сделав еще кое-какие распоряжения, Алитет с важностью вышел из склада и медленным, размеренным шагом направился к вышке, стоящей на холме.

С этой вышки Алитет обычно следил за проходившими стадами моржей и разглядывал все, что делалось на море. Столб этой вышки, найденный на берегу, по-видимому, когда-то служил мачтой на старинном фрегате. У основания мачты был искусно вырезан бюст вельможи времен Екатерины Второй в отлично сделанном парике.

Теперь мачта стояла на берегу, вкопанная в землю; из травы выглядывала голова вельможи. Набитые на мачту планки лесенкой вели на марс[36].

Алитет взобрался на вышку и, глянув в бинокль, вдруг заорал во весь голос:

— Пароход! Пароход!

Из яранг выбежали люди, залаяли собаки, потревоженные всеобщей суматохой. Люди напряженно всматривались в чистое ото льда море. Алитет слез с вышки, сунул бинокль в руки Туматуге и сказал:

— Полезай, смотри и узнавай, какой пароход!

Туматуге быстро вскарабкался на вышку. Каждому хотелось залезть на нее и посмотреть оттуда, но Алитет никому, кроме Туматуге, не разрешал пользоваться вышкой.

— Алитет! Шкуна идет! Браун идет! — пронзительно закричал Туматуге.

Алитет подбежал к вышке.

— Пароход или шкуна?

— Шкуна, Алитет, с парусами.

— Хорошенько разгляди!

— Эгей! — ответил Туматуге и еще с большим напряжением стал вглядываться в маленькое суденышко, шедшее вдоль берегов. — Это шкуна, Алитет. Мои глаза хорошо видят. Я узнал Брауна. На шкуне две мачты.

— Когда шкуна остановится здесь, — сказал Алитет окружившим его охотникам, — не сметь переправляться на нее. Пусть сами американы едут к нам на берег. У них есть маленькая лодка.

Распорядившись, Алитет ушел к себе в полог. Он снял меховую рубашку и надел клетчатую, американскую.

— Тыгрена, сбрось меховую одежду, надень матерчатую. Сейчас американы приплывут. Быстро делай суп из оленины. Только с солью, как учил я. Смотри, опять не забудь. Таньги не любят без соли. Круглые таньгины корытца, железные пальцы, ножи — все чтобы было, как у Чарли, на столе. Мясо нажарить без воды, с одним белым таньгинским жиром. Когда таньги начнут есть, мясо не хватай руками, бери железными пальцами…

Вздохнув, Тыгрена кивнула годовой. Предстоял тяжелый труд по приготовлению американской еды. Приятней кормить собак грязным мясом.

Каждая из жен Алитета имела свои обязанности. Одна ведала собаками, другая — домашним хозяйством, третья выполняла разные поручения. В последнее время Алитет обучил Тыгрену приготовлению пищи по-американски. Правда, Алитет сам плохо знал, как приготовить такую пищу.

Он купил горчицу, перец, лук и другие специи. В хозяйстве появились тарелки, вилки и прочие предметы, которые он видел на столе Чарли.

Конечно, эту таньгинскую пищу никто из семьи, в том числе и сам Алитет, не хотел даже и пробовать. Но бывает же проездом какой-нибудь таньг, вот тогда и следует показать, что Алитет — настоящий американ. В такие дни Тыгрена сбрасывала с себя шкуры и надевала матерчатое платье. Так хотел Алитет, и он с настойчивостью вводил этот новый быт, чуждый даже ему самому.

Алитет притащил ящик, в котором хранились лук, соль, грибы, томат-соус, сушеный картофель, перец — и кто его знает, какой только еды не было в этом ящике!

«Попробуй сделай из всего этого варево, — думала Тыгрена. — Такую еду собаки не станут есть. И зачем портить хорошую оленину всей этой дрянью, разложенной по коробочкам?»

Тыгрена с брезгливостью посмотрела на таньгинские продукты и зажала нос. Эти продукты неприятно взять и в руки. С отвращением она взяла луковицу и стала резать ее прямо на полу. Вдруг она почувствовала острую боль в глазах, потекли слезы. Она швырнула луковицу в сторону и закрыла глаза, сильно потирая их рукой.

«Зачем портить оленье мясо и класть рядом с ним дурно пахнущий лук? Или эту соль, которая разъедает язык, весь рот и от которой тошнит?»

Тыгрена открыла баночку с перцем и внимательно стала рассматривать этот черный песок. Она набралась храбрости и, решив попробовать эту таньгинскую пищу, насыпала его себе на язык прямо из коробочки. Тыгрена с ужасным криком выбежала на улицу, бросилась на землю и торопливо стала лизать траву, очищая язык.

Подошел Алитет.

— Что ты воешь, как волчиха? — равнодушно спросил он.

— Таньгинской пищи попробовала, — простонала Тыгрена. — Наверное, я сейчас разорвусь.

— Безумная, это без привычки. Едят же таньги и не разрываются. Привыкнешь и ты. Шкуна скоро подойдет. Иди скорей, делай американскую еду.

Лицо Тыгрены раскраснелось, во рту будто кто-то развел костер. Она поднялась и вернулась в полог.

В котле уже варилось мясо. Как хорошо оно пахло! Это была настоящая еда. А вот теперь надо делать ее американской, портить.

Тыгрена бросила в котел горсть соли, подумала немного и бросила другую, третью горсть. С брезгливостью она тряхнула рукой и вытерла ее о свои торбаза.

Она заглянула в ящик и задумалась. Из какой же коробки еще положить в котел таньгинской пищи? Постепенно она набросала в котел содержимое всех баночек и коробочек, попробовала варево, сплюнула и сказала:

— Любят же таньги такую отвратительную еду!

Глава третья

Шкуна «Поляр бэр» на полном ходу подошла к стойбищу Энмакай. Она лихо развернулась и остановилась, словно в тихой заводи.

— Отдать якорь! — скомандовал капитан Браун и сам вручную начал спускать якорь. Сверкнув лапами, якорь на тонкой цепи юркнул в воду. Штурман Харлоу убрал и закрепил паруса. Шкуну развернуло по течению.

Американцы прохаживались по палубе, а люди стойбища Энмакай столпились на берегу, сгорая от любопытства. Почему-то Алитет не велел ездить на шкуну. Почему он так решил, никто из людей понять не мог. Пожалуй, Алитет делается таньгом. Все чаще и чаще его поступки становятся непонятными, как и поступки белых людей.

— Чорт возьми, что же они болтаются на берегу и как будто не собираются к нам на борт? Джим, покрути сирену! — негодуя, распорядился капитан Браун.

Джим схватил ручку сирены и начал крутить изо всей мочи. Сирена пронзительно завыла. Видно было, что людям на берегу это занятие Джима очень понравилось. Люди даже перестали бросать камешки в море. Но и только.

Капитан Браун в бинокль рассматривал берег.

— Есть ли на чем им переехать, мистер Браун?

— Не говорите глупостей, мистер Харлоу! Разве вы не видите на берегу байдар и даже вельбота? — сказал вконец раздраженный капитан.

— Вероятно, эти дикари сегодня объелись моржатиной и им лень даже столкнуть байдарку с берега, — уже в тон капитану сказал мистер Харлоу.

— Джим, приготовить к спуску нашу шлюпку!

— Есть приготовить шлюпку, мистер Браун!

Оставив на якоре «Поляр бэр», весь экипаж шкуны отбыл на берег.

Алитет, следивший за американцами в щелку своего склада, только теперь вышел и неторопливо направился им навстречу. Своей клетчатой рубашкой Алитет резко выделялся из толпы. Не забыл Алитет повесить на глаза и американский козырек от солнца.

— Алло, Алитет! — крикнул капитан Браун со шлюпки.

И когда шлюпка носом уткнулась в гальку, люди подхватили ее и волоком вытащили на берег с сидевшими в ней американцами.

— Почему так долго не хотел приехать на шкуну? Бедным человеком стал? Не на что выменять товары? Или, может быть, не нужны тебе товары? — спросил мистер Браун, здороваясь с Алитетом.

— Товары нужны даже и глупому охотнику. Мне тоже нужны, и песцы у меня есть. Видишь, какой склад стоит?

— О, склад хороший! Так почему же ты не поспешил на шкуну?

— Байдары привязаны на вешалах, вельбот жалко гонять по пустякам, а твоя лодка всегда наготове. Я же знал, что у тебя есть маленькая лодка.

Американцы направились в стойбище. Вслед за ними ринулась вся толпа, но Алитет остановил ее взмахом руки. Люди вернулись к берегу.

— Огромный склад! — заметил Браун. — Теперь я вижу, что ты становишься настоящим торговым человеком. Олл райт!

Алитет хитро усмехнулся и, проходя мимо склада, остановил гостей. Показывая рукой на склад, он с гордостью сказал:

— Здесь много песцов. Все песцы белы, как снег. Все обезжирены. Если много хороших товаров привез, устроим большой торг. Если мало — буду ждать другую шкуну.

Капитан Браун сделал вид, что не слышит Алитета, и поспешил в склад. Американцы вошли в склад солидно, как настоящие покупатели. Их взору представилась совершенно неожиданная картина. Глаза контрабандистов загорелись.

— Окей! Здесь есть дело. Ого, и еще какое! — сказал по-английски капитан Браун, обратясь к своим компаньонам.

Сдерживая свой восторг, капитан Браун, не торопясь, по-деловому, прошелся вдоль линии висевших песцов, кое-где встряхнул за хвосты шкурки и, возвращаясь к Алитету, на ходу небрежно сказал:

— Недопески есть!

— Не-е-е, — покачивая головой, с хитренькой улыбкой ответил Алитет. — Недопесков нет, — и, обращаясь к Туматуге, строго сказал: — Скорей принеси из яранги недопеска!

Туматуге мигом притащил черноватого песца с очень короткой остью, с подпалинами на боках и подал его Алитету.

— Вот какой недопесок! Смотри, Браун! Ты торгующий человек, будешь знать, какой недопесок. Я таких не держу в складе. Недопески у меня валяются в яранге. Из них мои женщины шьют рукавицы. А эти песцы — самые лучшие песцы. Посмотри хорошо. Прошлая зима много дала хороших песцов. Охотники не помнят такой зимы. Даже мой отец Корауге не помнит такой зимы. Очень хорошие песцы! — убеждал Алитет.

— Окей! Много товара ты получишь от меня, Алитет. Ох, как много! — сказал мистер Браун, выходя из склада с таким видом, как будто песцы совсем его и не интересуют. — Ну, Алитет, а теперь поедем в гости ко мне на шкуну. Кстати, посмотришь и мои товары.

— Я хочу смотреть их здесь, на берегу. Я на моржей перестал ходить. Разлюбил море. А сначала кушать пойдем в мою ярангу. Я очень люблю угощать американского человека. Велел сварить хорошего оленя. И варево сделано по-американски. Очень я хочу угощать.

— А все-таки, может быть, на шкуну ко мне поедем?

Алитет сделал гримасу и решительно отверг предложение.

— Джим, слетай на шкуну и быстро привези алкоголь, да побольше. Не мешкай! — распорядился капитан.

Джим подмигнул и молниеносно исчез.

— Только я хочу один торговать с тобой, — сказал Алитет капитану. — Я не хочу, чтобы твои товары попадали другим охотникам. Есть тут охотник Ваамчо. У него три песца. Наверно, он тоже захочет с тобой торговать. Если с ним будешь вести торг, я тогда закрою свой склад.

— О, я понимаю! Зачем мне его три песца? Пусть другая шкуна собирает по три песца. Я хочу вести торг оптом, с тобой.

Джим не заставил себя долго ждать. Американцы шумно ввалились в полог Алитета и расположились на новых пушистых оленьих шкурах.

В пологе хозяйничала Тыгрена, одетая в европейское платье. Она очень смутилась, когда американцы трясли ее руку и говорили что-то совсем непонятное. Еще никогда она не здоровалась за руку. А Джим незаметно даже слегка ущипнул Тыгрену.

Вскоре на низком столике появились тарелки, вилки, ложки и полная кастрюля жирного супа.

— Окей! Вот это как в американском ресторане! — подмигнув своим компаньонам, воскликнул капитан и лежа придвинулся к столику.

В полулежачем положении американцы окружили столик; поджав ноги под себя, как Будда, уселся и Алитет.

— Джим, эта миссис, кажется, пришлась вам по вкусу? Недаром ваши белки поворачиваются в ее сторону на два румба, — сказал капитан.

— Но, мистер Браун, я замечаю, что и ваши глаза работают в том же направлении румба на три, — почтительно ответил Джим.

Американцы захохотали.

— Один я занят делом, — вставил мистер Харлоу, извлекая из чемоданчика бутылку виски.

— Кружки! — крикнул Алитет.

Тыгрена склонилась над столом между Джимом и мистером Харлоу, расставляя большие эмалированные кружки. Джим положил руку на спину Тыгрены.

— Джим, дьявол! Если бы ты так же крепко держал конец от парусов во время шторма, как эту миссис! — закричал капитан.

— Должен признаться, мистер Браун, она мне чертовски импонирует!

— Вы, Джим, беспечный человек. Вы забываете дело, чорт побери! Вы забываете, что в нашем общем деле двенадцать акций ваши, — деловито добавил мистер Харлоу.

Капитан Браун взял наполненную до краев кружку и поставил перед Алитетом.

— Я не хочу виски, — сказал Алитет, с ужимками пожимая плечами. — Чарли говорил, что настоящий торгующий человек виски пьет после торга. Это охотники, которые имеют два-три песца, пьют перед началом торга! Им нужно повеселить сердце. А мое сердце и без того веселое.

— Что за вздор наболтал тебе Чарли! Разве я не настоящий торговый человек? А, смотри, я тоже собираюсь вылить. Наоборот, настоящий деловой человек пьет перед началом торга. Я это знаю получше Чарли, — и капитан осушил свою кружку.

Мистер Харлоу в свою очередь пододвинул виски к Алитету, чокнулся с ним и сказал внушающе:

— Алитет хочет вылить со мной!

Но Алитет, зажмурив раскосые глаза подался спиной назад и, отмахиваясь руками, протянул:

— Не-не-не!

Американцы удивленно переглянулись.

— Мистер Харлоу, кажется, эта рыжая крыса, Чарльз Томсон, немного испортит нам дело. Это — его воспитание.

— О, йес[37], сэр! Я тоже такого мнения. Но мужества терять не следует. Он все равно не выдержит. Я вижу, как он уже начинает глотать слюну. Сейчас закусим и еще нальем.

Джим, проглотив ложку супа, бросил ее на стол и проговорил:

— Клянусь вам, мистер Браун, что эта бурда в моей тарелке содержит по крайней мере не меньше паунта соли, горчицы и перца.

— Джим! Имей в виду, что хозяина обижать нельзя. Видел, сколько хвостов висит в складе? Я готов глотать за них живых мышей, — сказал мистер Харлоу.

— В канатный ящик посажу на неделю, если эта тарелка не будет вылизана, — серьезно предупредил Джима капитан.

— О, да, мистер Браун! От души желаю и вам благополучного исхода после этого меню. Ну, а если что случится со мной, доставьте труп бедного Джима в Портланд моей мамаше, — сказал кок, и затем схватив тарелку, он с остервенением начал уничтожать суп.

Тыгрена сидела в углу полога, занимаясь шитьем. Она была любопытна, как нерпа, и искоса следила за американами, которые так охотно поедали эту пищу. Ей хотелось смеяться, но повода не было, а еда не должна вызывать смеха.

Американцы съели весь суп. Тыгрена наложила им сухого жареного мяса, также обильно сдобренного разными специями.

— Вот это настоящая еда! Приготовлена по-американски, — поощрительно сказал капитан.

Джим не удержался и прыснул от смеха.

— Ну, теперь под эту хорошую еду надо выпить, Алитет.

— Да, да. Вы пейте, пейте. Я только люблю угощать.

И опять американцам пришлось выпить одним.

Тыгрена не сводила глаз с американцев. Но больше всего Тыгрену удивил Алитет. Разве он таньг, что так жадно поедает эту негодную американскую пищу?

Покончив с обедом, до крайности надоевшим как американцам, так и самому Алитету, все вышли из полога, жадно глотая чистый воздух полной грудью.

Стояла редкая тишина, нарушаемая лишь шумом пролетавших неисчислимых стай уток. Они тянулись вдоль берега беспрерывным потоком, и казалось, не было конца этому великому переселению птицы на Север.

В стороне, там, где выходил в море плоский мысок, который пересекали утки, Алитет повесил на высоких столбах длинную сеть. Утки с лету втыкались головами в ячеи сети, бились, трепыхались, и следующие стаи, заметив опасность, взмывали над мыском, минуя преграду Алитета.

На рейде дремала шкуна «Поляр бэр». Американцы еще раз предложили Алитету посмотреть их товары на шкуне, но он отказался наотрез:

— Нет! Товары у всех одинаковы. Это не шкурки песцов: одни хорошие, другие плохие. Товары нечего смотреть. Будем сразу торговать на берегу.

Недовольные американцы вошли в склад. Мистер Браун, сдерживая волнение, молча ходил вокруг хвостов. Больной от дурного обеда, он раздраженно оглядел пушнину, напоминая хищника, щелкающего зубами около поживы, которую не очень-то просто взять. Вот она, пушнинка! Можно считать ее уже своей, и в то же время чорт его знает, этого косоглазого дьявола, что он еще может придумать! Где это видано, чтобы дикарь отказался от виски? Не вместе ли они столковались с рыжим Томсоном, и теперь Алитет морочит голову старому, опытному в таких делах капитану? Но не совершить сделки с ним — надо быть свиньей или круглым идиотом. Нет, мистер Браун заберет все хвосты. Любой ценой! Любым способом из всех способов, известных ему из пиратской жизни.

— Окей! Будем торговать здесь, на берегу, в твоем отличном складе, — с наигранной веселостью сказал он Алитету и сел на груду медвежьих шкур, расставив широко ноги и положив на колена руки. — Какой товар ты — хочешь, Алитет?

На коричневом лице Алитета засияла улыбка. Он мигом сорвался с места, подбежал к песцам и торопливо сдернул две шкурки. Потрясая ими перед самым носом капитана Брауна, он вкрадчиво сказал:

— Вот за них только табаку. Одного табаку!

— Кто же так торгует? Надо посчитать, сколько стоит вся твоя пушнина, и ты сразу получишь много товаров. Ты же не глупый охотник, а настоящий торговый человек.

— Да, я глупый. Мы все глупые. Я не умею сразу торговать. И сам я покупал их не сразу, а все больше по одному хвосту. Будем торговать понемножку.

— Ты с ума сошел, Алитет. Если понемножку торговать, я простою здесь неделю. Нагонит льду, и мою шкуну выбросит на берег.

— Нет, не выбросит. Я знаю, льда не будет еще. Ты спроси у меня про лед. Я очень хорошо знаю. Подожди, я сбегаю посмотреть небо и тогда совсем верно скажу.

— Не надо смотреть, — раздраженно сказал капитан.

— Ну, хорошо, не надо!.. Вот так, давай за два песца табак. Один табак.

— Ого! Ты совсем разучился торговать, что за пару песцов просишь один предмет! Разве ты видел на этом берегу, чтобы так торговали? Так и в Америке не торгуют.

— Мне много табаку надо. Ой, как много! Все тундровые люди обестабачены. Все хотят курить, а табаку нет. Как быть? — упорствовал Алитет. — Потом я посмотрю и, может быть, еще возьму табаку за две пары песцов. Все надо думать! Им что, этим тундровым охотникам? Им давай только курить. А думать кто должен? Я, Алитет.

— Мистер Харлоу, поезжайте с Джимом на судно. Возьмите листовой табак «Кентукки». Кроме того, захватите несколько ящиков плиточного «Блак-неви» и жевательного табаку один ящик, — сказал капитан.

— Туматуге, и ты поезжай с ними, помогать будешь. Вельбот мой можно спустить теперь, а то их лодка мала для перевозки товаров, — распорядился Алитет.

Капитан молча прошелся по складу. Алитет шагал рядом с ним.

— Мы с тобой хорошо поторгуем, долго, — сказал он. — Торговля — веселое дело, как хороший праздник. Я скажу Тыгрене, чтобы и вечером и завтра был приготовлен такой обед, как нынче. Продукты есть у меня. Ничего. Хорошего человека накормить — не жалко продуктов.

При воспоминании об обеде мистер Браун икнул и ничего не ответил. Капитан совсем потерял самообладание и долго не мог настроить себя на веселый лад, так необходимый при этой важной сделке.

В склад втаскивали тюк кентукского листового табака.

— Вот получай один тюк, — сказал мистер Браун, протягивая руку к первым песцам, висевшим на плече Алитета.

Алитет отдал песцов, на ходу отстегнул из четверки еще пару и, потряхивая ими, сказал:

— Еще табаку, вот за эти.

Лицо мистера Брауна передернулось, и он сердито сказал:

— Да, ты совсем разучился торговать! Я заплатил за пару песцов целый тюк табака для начала. А ты хочешь еще! Разве ты не знаешь, что этот тюк содержит сто английских паунтов?.. Так никто не торгует! И так торговать с тобой никто не станет. Ты думаешь, листовой табак «Кентукки» валяется на американских берегах и его можно хватать, сколько хочешь? За него нужно заплатить доллары!.. Это совсем не то, что поймать пару песцов, которые бегают возле ваших яранг.

Алитет слушал, а думал свое: сколько же ему еще нужно табака?

И, еще немного помолчав, он сказал:

— Алитет хорошо знает, что табак этот растет на ваших берегах, как трава в долинах наших рек. Много растет его! Я знаю. Так мне Чарли говорил… На, бери еще два песца за другой тюк.

Притащили второй тюк. Торг на четырех песцов был закончен. Капитан с ужасом посмотрел на висевших песцов: их было около тысячи, а может быть, и того больше. Сколько времени потребуется на эту сделку с дикарем? Но теперь стало совершенно очевидно, что и товаров на шкуне не хватит при таком способе товарообмена.

Алитет, сложив один тюк на другой, присел на них. Табак, вот он, табак! Острый запах его щекотал ноздри. Алитет вспорол уголок на одном тюке и вытащил табачный лист. Набив трубку свежим табаком, он облегченно вздохнул, улыбнулся и закурил… Потом сдернул еще пару песцов и сказал:

— За эти плиточный табак! А потом я посмотрю и, может, еще возьму листового.

Разъяренный капитан Браун бросил Алитету вымененных песцов и приказал забрать товары обратно.

Джим не совсем вежливо столкнул Алитета с табачных тюков и вместе с мистером Харлоу потащил их из склада.

Улыбка на лице Алитета исчезла, брови нахмурились, и он набросился на Туматуге с криком:

— Безумный! Что же ты стоишь и руки твои опустились, будто нет в них костей? Надо помогать белым людям! Помогай же тащить им грузы на берег. Американскому человеку и я буду помогать. — И Алитет взялся за ящик.

Этой хитрой дикарской любезностью мистер Браун был взбешен окончательно.

— Не надо помогать нам! Мы сами перетащим груз! — заорал он и ухватил сразу два ящика.

— Ай-ай-ай! Самому капитану пришлось работать. Как жалко капитана! Только, наверно, ко мне придет другая шкуна. А на Севере тебе плохо будет вести торг, придется таскать товары обратно в Америку.

Алитет вприпрыжку бежал за капитаном и продолжал выражать ему сочувствие:

— У северных охотников песцов нет. Которые были, висят теперь у меня в складе. Но это ничего. Поезжай, поезжай к ним, сам посмотришь. Может быть, они успели наловить для тебя черных летних недопесков?

Капитана Брауна взорвала эта насмешка, и он приказал Алитету замолчать.

Алитет вернулся в свой склад.

На берегу капитан встретил Ваамчо и старика Вааля. Чтобы чем-нибудь досадить Алитету, капитан Браун стал покупать тех самых песцов у Ваамчо, о которых его предупреждал Алитет.

— Ваамчо, у тебя есть три песца? Хочешь за них эти два тюка табака?

Ваамчо с недоумением посмотрел на капитана, а старик Вааль, улыбнувшись, сказал:

— Зачем нам столько? Ваамчо — не торгующий человек. Мы за всю жизнь не искурим два тюка.

Но Джим уже все погрузил в шлюпку, и американцы едва оттолкнулись от берега, как услышали крик бежавшего к ним Алитета.

— Подождите! Подождите! — кричал он.

Американцы опять причалили к берегу, предчувствуя торговую победу. Подбежал запыхавшийся Алитет и, вынимая из-за пазухи горностая, сказал капитану:

— На, возьми эту шкурку. Ведь я один листик искурил из твоего табачного тюка.

Мистер Браун, молча оттолкнув шлюпку, отвалил от берега.

«Поляр бэр» круто развернулась и легла на курс Нордкап.

Алитет залез на вышку и долго следил за шкуной, пока она не скрылась из вида.

Глава четвертая

Полуночное солнце уже купалось своим краем в холодном море. Ярко-красный закат охватил весь горизонт. Люди стойбища Энмакай спали крепко, и только детвора бросала в море камешки да старики бродили около яранг. Их день начинался, когда у всех настоящих охотников он кончался. Полярное ночное солнце возбуждало детей, и они рыскали вдоль берега, на бегу пережевывая морскую капусту, убегали в тундру, на озера, где собирали утиные яйца.

И только один из взрослых охотников, Туматуге, не спал. Алитет велел ему сидеть на вышке с биноклем и следить, не покажется ли еще какая-нибудь шкуна.

Алитет долго ворочался на шкурах и никак не мог заснуть. «Нехорошо, что Браун сильно рассердился. Может быть, он пустит слух, что Алитет плохой, и никто из капитанов не захочет подойти к Энмакай?» Разные дурные мысли овладевали Алитетом в ночной тишине и мешали заснуть ему.

«Поляр бэр» шла вдоль берегов, экипаж шкуны также был в дурном расположении духа.

— Как вы думаете, мистер Браун: хорошо ли мы делаем, возвращаясь к Алитету?

— Хорошего в этом очень мало, мистер Харлоу. Но что же лучшего вы можете порекомендовать в нашем положении? А вдруг опять проскользнет сюда на своей «Юконе» старик Стефансон? У него собачий нюх. Вы знаете, мистер Харлоу, этот Стефансон — потомок древних пиратов. В его жилах течет настоящая кровь англо-саксов. На протяжении веков они облазили все уголки во всех океанах. Уже везде и все на земном шаре прибрано к рукам. И вот на его долю остались здешние безлюдные места. Он уже несколько лет ползает сюда. Чорт побери, он не упустит такого склада! Причем учтите, этот дьявол Алитет нам сообщил чистую правду. Я думаю, он действительно обобрал уже всех береговых охотников. Год дэм санвабич! Этот конкурент похуже рыжего Томсона. Благодарение богу, что мы, кажется, делаем сюда последний рейс. Такова ситуация, мистер Харлоу!

— Чорт с ним, мистер Браун. Все равно мы хорошо заработаем на его пушнине, даже при тех условиях торговли, которыми он вывел нас из терпения, — сказал штурман Харлоу.

— О, да! Но меньше, чем я предполагал. Собирать же песцов по побережью у охотников — долгая история. Мы очень удлиним рейс. А это теперь опасно.

Капитан Браун нагнулся над трубкой телеграфа и крикнул:

— Полный ход, Джим!

В полночь Алитет услышал голос Туматуге:

— Алитет, шкуна идет!

Алитет вскочил с юношеской быстротой. На ходу одеваясь, он подбежал к вышке.

— Браун обратно! — кричал Туматуге, показывая рукой в море.

Повелительным взмахом руки Алитет приказал Туматуге слезть и сам быстро вскарабкался на вышку. То, что он увидел, привело его в такой восторг, что от радости он чуть не свалился. Он узнал давно знакомую шкуну «Поляр бэр». Быстро спустился он вниз, и довольная усмешка пробежала по его лицу.

— Я пошел спать, — сказал он. — И чтобы никто не будил меня! Разве что только сам американ придет на берег и зайдет в мой полог, тогда пусть разбудит.

В пологе Алитет разделся догола, и вскоре в яранге послышался его ровный, спокойный храп.

«Поляр бэр» бросила якорь на прежнем месте, и американцы, уже не разыгрывая важных торговцев, сразу спустили шлюпку и прибыли на берег.

— Где Алитет? — спросил капитан Браун.

— Алитет спит. Не велел будить… Но если хочешь, ты можешь разбудить, — ответил Туматуге.

— Окей! — глухо сказал капитан.

И американцы направились в полог Алитета.

— А-а! Браун! — продирая глаза, проговорил Алитет. — Обратно, Браун? Я очень люблю американского человека.

— Ты прав, Алитет. Я подошел к мысу Якан, и там у охотников уже не было песцов. Им не на что было торговать.

— Я знаю, я говорил тебе. Я очень люблю встречать американского человека, — сказал Алитет и, обращаясь к Тыгрене, распорядился: — Скоро, скоро делай суп по-американски! Такой же, как вчера, а мы пойдем пока в склад.

— Мистер Браун! — сказал Джим. — Вы разрешите мне помочь этой миссис приготовить варево. А то ведь опять он заставит нас жрать эту гнусную чертовню.

— Окей!.. Алитет, мой Джим поможет твоей жене приготовить еду. Он у меня тоже кок.

— Ай, ай, как хорошо! Пусть Джим научит Тыгрену. Мне надоело самому объяснять эту женскую работу.

В пологе остались Джим и Тыгрена. Джим выхватил из кармана поварской колпак, надел его и принял такую смешную позу, что Тыгрена расхохоталась. Затем он снял колпак, надел его на Тыгрену и с такой силой схватил ее в объятия, что у нее хрустнули кости.

Тыгрена задрожала от гнева, глаза налились злостью. Она вырвалась, схватила с пола окровавленный кусок оленьего мяса и со всей силой ударила им по лицу Джима.

— О-го-го! — проговорил Джим, стирая с лица оленью кровь. — «Отличная припарка. Клянусь капитаном, что я никак не ожидал этого. Нас с кэпом начали преследовать неудачи!

Тыгрена не понимала, что по-английски говорил Джим. Она резко сказала:

— Вы все таньги, как бешеные собаки… И тот красноносый Чарли сделал меня тогда безумной… Айе дрался с ним, и я научилась драться.

Не понимая того, что говорит Тыгрена, но видя ее озлобление, Джим, растерянно улыбнувшись, сел на шкуру.

Тыгрена молча пододвинула Джиму оленье мясо и бросила ему нож. Джим взял его, посмотрел и жестами показал, что нож маленький. Он вытащил свой «Ремингтон», отрезал кусок мяса и стал отбивать такую дробь, что Тыгрена, глядя на него, опять расхохоталась. Ей показалось, что молодой американец шаманит. Так Корауге бил в свой бубен.

— Иди, иди сюда! Я научу тебя делать отбивные котлеты. Иди, иди, — жестами приглашал ее Джим.

Тыгрена подошла.

Джим отхватил еще кусок мяса и, передавая ей нож, сказал:

— Попробуй сделай так же.

Тыгрена стучала ножом и смеялась, не понимая, для чего так сильно надо бить оленину.

Джим смотрел на Тыгрену и впервые подумал: «А все-таки какие мы скоты! Ведь они же люди, со своими чувствами, со своими желаниями».

И странное дело: Джиму стыдно стало за свой поступок.

Глава пятая

Торг с Алитетом продолжался долго. К концу третьего дня в складе лежала гора товаров. Много охотников и даже женщин с радостью таскали грузы, и все до одурения курили свежий табак.

Алитет ползал по товарам, внимательно рассматривал каждый ящик, каждый тюк и рассуждал сам с собой: «Чего же здесь не хватает? Ой, уедет Браун, где тогда возьмешь недостающие товары? Голова может развалиться от дум».

Он сдергивал следующую пару песцов или лис и просил: еще табаку, патронов, виски, кумача, бус, ножей, иголок, капканов, винчестеров и много, много другого товара, необходимого в хозяйстве охотников.

— Ей-богу, мистер Браун, не хочет ли этот хитроглазый чорт содрать с нас живых кожу? Клянусь вам, что он сдерет ее! — таская грузы, говорил Джим.

— Не волнуйся, Джим. Бее идет пока сносно. Он все же дает нам немного дышать. Он поддался общему веселью, захлебывается от радости и становится сговорчивей, — успокаивал капитан Браун.

Песцы, лисы, сиводушки постепенно перекочевывали в брезентовые мешки мистера Брауна. Но и трюмы «Поляр бэр» освобождались от грузов. Довольный, сияющий Алитет ощупывал грузы, любовно похлопывал по винчестерам и все складывал и складывал. Такого большого праздника еще не было в Энмакай!

К концу пятого дня крепыш Джим доложил:

— Мистер Браун, на борту «Поляр бэр» осталась только часть нашего экипажа — две крысы. Клянусь вам, им есть теперь где погулять!

Капитан Браун с тоской во взоре окинул взглядом остатки пушнины, медвежьи шкуры, моржовые бивни и китовый ус.

— Товары на шкуне кончились, Алитет. Больше ничего не осталось на шкуне, — и, хлопая его по плечу, капитан спросил: — Ну, как, доволен торгом, Алитет?

— Оче-ень хорошо! Оче-ень доволен!

— Хочешь на будущий год торговать со мной так же, как теперь?

— Ай, ай, очень хочу! Только с тобой хочу вести торг.

— Мистер Браун, у меня сжимается сердце от жалости, когда я вижу, сколько добра еще остается в этом складе. Клянусь вам!

— Джим, не мешай! У меня есть свой план.

— Теперь оче-ень хочу вас угощать. Еда приготовлена. Вместе с Джимом Тыгрена быстро наловчилась работать. Пойдемте в полог!

— Окей! Пойдем, пойдем, — охотно согласился капитан Браун. — А ты прав, Алитет. Выпивать виски очень хорошо по окончании торга.

— Да, да. Теперь можно. Теперь очень хорошо! Теперь много можно пить. Сердце давно просит огненной воды.

В пологе вместе с Тыгреной уже опять хозяйничал Джим. Он был веселый, хозяйничал проворней, чем любая женщина. Он смешил Тыгрену до слез. И пища у него получалась не такая уж противная, как та, которую она приготовляла сама.

Американцы и Алитет сидели у столика. В полог влезли жены-сестры: Наргинаут и Аттенеут. Алитет цыкнул на них, и они мгновенно удалились.

Все выпили по кружке виски, мистер Харлоу еще налил. Людей охватывало веселье.

— Ну, как, Джим? Ты, кажется, имеешь успех у этой миссис? — спросил капитан.

— Мистер Браун, это ему зачтется в акцию при дележе пушнины, — сказал мистер Харлоу.

— О, джентльмены! Как часто люди могут ошибаться! — ответил Джим.

Между тем Алитет охмелел и пьяным языком говорил:

— Алитет прав. Алитет все знает. Я сказал, что не будет льда, не выбросит шкуну на берег… Можно еще долго торговать, а лед не придет.

— Правда, правда, Алитет. Ты хорошо знаешь это, — льстил ему капитан Браун. — Торговать еще долго можно!.. Ты знаешь, что я хочу сказать, Алитет? Те остатки пушнины, которые висят еще у тебя в складе, медвежьи шкуры, бивни и китовый ус надо бы погрузить на шкуну! На пустой шкуне, если застанет шторм, плохо. Может перевернуть, и мы погибнем тогда. А ведь мне надо привезти тебе товары на будущий год.

Алитет насторожился.

— Хочешь, сделаем бумагу на них и на будущий год будем вести торг отдельно по бумаге? Так всегда делают торгующие люди, — внушительно и серьезно сказал капитан Браун.

Алитет задумался. Но, вспомнив, как Чарли торговал тоже по бумаге и верил этой бумаге, как настоящим товарам, Алитет вскочил и быстро проговорил:

— Подожди, я сбегаю и пересчитаю сначала, сколько там осталось хвостов.

— Вы гений, мистер Браун! — воскликнул штурман Харлоу.

— Подождите, подождите еще, помолчите, чтобы не спугнуть птичку.

И американцы молчали, пока не вернулся Алитет.

— Двести тридцать хвостов! Делай бумагу! — крикнул вбежавший Алитет.

Капитан Браун вытащил из нагрудного кармана блокнот и не торопясь, словно священнодействуя, отвинтил головку «вечной» ручки.

Алитет внимательно следил за тем, как капитан «работал» с бумагой. Но мистера Брауна «контроль» Алитета мало смущал. Он писал:

«Гуд бай, Хитроглазый дьявол! Ты мне основательно испортил печенку за эти пять дней. Проклятие тебе и тому, кто обучил тебя такой торговле. Но ничего, остатки пушнины поправят мои дела совсем не плохо. За медвежьи шкуры не беспокойся, чертяка. В Америке найдется покупатель. Еще раз гуд бай и навсегда. К сему руку приложил Тэки-Черный жук».

— Вот, Алитет, бумага готова! — торжественно сказал капитан Браун.

Алитет бережно свернул бумагу и положил ее в кармашек клетчатой американской рубашки.

Вскоре «Поляр бэр» весело побежал к берегам Аляски. Капитан Браун вышел из кубрика к штурвалу, где на вахте стоял штурман Харлоу. Капитан держал в руках лист блокнота, исписанный цифрами, и сквозь громкий хохот сказал:

— Ободрал нас, как липку! Небывалый случай в моей практике. Год дэм, песец обойдется накруг все же более шести долларов.

Из люка машинного отделения показался Джим.

— А все-таки жаль, мистер Браун, что мы не вернемся сюда на будущий год. Клянусь вам, мне бы очень хотелось посмотреть еще раз на этот берег.

— Навестить супругу Алитета?

— О, да! Но вы ошибаетесь, мистер Харлоу, думая о ней плохо. Как это ни странно, она своим поведением убедила меня в том, что мы все-таки порядочные свиньи.

— Что-о? — заорал мистер Браун.

Глава шестая

Две ночи подряд шаман Корауте бил в бубен по случаю хорошей торговли своего сына с американцами. Как никогда еще, он шаманил усердно, до исступления, впадая в экстаз. Между тем Алитет уже не мог сдерживать себя и беспробудно двое суток пил. Он устал до изнеможения после столь трудной и продолжительной торговли с хитрым американом. Но зато теперь в стойбище Энмакай будет настоящая, большая, как у Чарли-Красного Носа, торговая яранга. И хозяин этой торговой яранги — сам Алитет.

— Два дня тому назад пять парней убежали в горы с хорошей вестью: сказать кочевникам-оленеводам о предстоящем большом торге Алитета. Парни бежали без передышки. С такой вестью каждого из них встретят, как самого хорошего друга, и до отвала накормят хорошими кусками оленины, и — все может быть, — раздобрившись, оленеводы дадут оленьих шкурок на зимнюю одежду.

К концу четвертого дня с гор стали показываться люди. Они шли с посохами и заплечными сумами из тюленьей непромокаемой кожи. Но никакой пушнины в сумках не было: все шкурки песцов и лис еще весной по снегу забрал Алитет. Он быстро тогда объезжал кочевые стойбища и складывал пушнину в свою, нарту.

В Энмакай пришли также люди, которые еще ничего не давали Алитету. Но нужда в товарах у них была велика, и они надеялись, что Алитет, может быть, не откажет и им.

Никогда еще в стойбище Энмакай не было так многолюдно и оживленно. Кругом толпы людей. На улице в огромном котле кипел чай, и люди могли пить его, да еще с сахаром, сколько хочешь! Люди говорили о прошедшем отеле оленей, рассказывали всевозможные новости из жизни своих стоянок, и разговорам не было конца.

В полдень начался торг. Алитет открыл свой склад, и люди, толкаясь, полезли в узкую дверь. Алитет велел самим отбирать любые товары. Пусть каждый сам думает: сколько он может унести и что нужно в его хозяйстве. Никто ничего не взвешивал, никто не контролировал, и каждый брал то, что ему было нужно. Но лишнего никто не брал. Взятый товар запоминался надолго, и, если Алитет спросит через два года, кто и что взял, ему перечислят все до иголочки, до коробки спичек!

В одном лишь нарушалась свобода выбора: каждый обязан был унести из склада Алитета не менее пяти капканов.

В сторонке стоял маленький ящик плиточного прессованного табака. Каждый подходил и, нарезав в трубку табаку, закуривал.

В складе курил весь народ, и дым валил из двери, как из трубы парохода. Те, кто хотел жевать табак, подходили к другому ящику. В горах не покуришь и не пожуешь так, там надо беречь табак. Ну кто же скажет, что это не настоящий праздник?

Товары отбирали и охотники, которые еще не успели наловить песцов. Но ведь они поймают их когда-нибудь? И Алитет говорил им:

— Берите, берите! Все берите, что вам нужно. Капканы только не забудьте. Если на будущий год у вас не будет песцов, потом, когда поймаете, отдадите.

Алитет знал в лицо каждого охотника. Он был весел, расхаживал в толпе. Люди отбирали товары не спеша, складывали их в мешки и отходили в сторону.

Радостно было на сердце Алитета, когда он смотрел на эту большую торговлю. Но еще лучше будет зимой, когда он сядет на нарту и опять поскачет по всем стойбищам забирать песцов и лис — все, сколько окажется. Он даже не будет их смотреть, а просто скажет: «Сложите их там у меня в нарте!» А песцов будет много! Капканов теперь в тундре удвоится.

Алитет позвал Туматуге и сказал:

— Много гостей в нашем стойбище. Пусть в каждой яранге накормят их мясом. Пусть разойдутся гости человек по пять, по десять. Пусть мясо возьмут из моей ямы.

— Эгей! — крикнул Туматуге и побежал в яранги сообщить очередную новость.

Глава седьмая

Полярное лето 1923 года было особенно благоприятно для навигации. Вдоль всей береговой полосы стояла чистая вода, и вся масса тяжелых льдов, гонимая преобладающими в это время южными ветрами, отступила далеко на север.

Пароход «Совет» вошел впервые в Берингов пролив. Он шел к берегам Колымы, где вот уже много лет никто не снабжал край и где остатки белогвардейских банд нарушали мирную жизнь народов Севера.

На борту парохода «Совет» стояли начальник части особого назначения Толстухин и уполномоченный Камчатского губревкома по Чукотскому уезду Лось.

— Вот, Лось, обозревай свои окрестности. Сегодня сходить тебе. Как войдем в пролив, так сразу же и откроется вид на твою резиденцию, — сказал Толстухин.

— Значит, скоро увижу своих марсианцев?

— Каких марсианцев?

— Да как же! Живут они здесь, как на другой планете.

— Да, да. Целая страна протяжением более двух тысяч километров лежит перед тобой. Командуй! Только, брат, забудь свой бронепоезд. На собак придется пересесть.

— Это роли не играет: можем на бронепоездах, можем и на собаках, — серьезно ответил Лось.

Уполномоченный Лось был огромного роста, медлителен в движениях и разговоре, но быстр в своих решениях и действиях. Прибыв на Камчатку, бывший командир бронепоезда Лось получил командировку в Чукотский уезд.

Лось смутно представлял себе этот край. И теперь, стоя на борту «Совета», он сосредоточенно всматривался в голую, каменную, безжизненную землю.

Берингов пролив напоминал большое спокойное озеро, по которому сновали кожаные байдарки охотников. Почти на отвесном берегу стояли их жилища. Как гнезда птиц, расположились яранги нестройными рядами среди каменистых нагромождений.

Странным казался выбор этого неудобного местожительства. Но охотники-зверобои привыкли к нему и любили это место. Каждый камень, каждый выступ, каждый склон горы примелькался им с детства. С легкостью горных коз жители этого стойбища скользили по склону в своей мягкой обуви. Не будь здесь камней, скучно было бы и ходить по ровным площадкам.

В проливе всегда хороший промысел моржа. Моржи большими стадами проплывают здесь в Ледовитый океан, как в ворота просторного двора. А где есть моржи, там и жизнь в довольстве. Здесь край земли. Отсюда на северо-восток, за проливом, виднеются смутные очертания гор Аляски.

Туман рассеялся, показалось незаходящее солнце. Приткнувшись на берегу, серыми пятнами стояли молчаливые чукотские яранги.

— Плохо, что не познакомился с этим краем заранее, — заговорил Лось. — Все мои познания пока что заключаются в том, что измерил по карте капитана приблизительно территорию… Уезд, чорт возьми! Четыреста тысяч квадратных километров!

— Друг мой! А кто же, ты думал, должен был познакомить тебя с этим краем? Нет еще таких советских людей, — заметил Толстухин.

— Зимой из Петропавловска направили сюда на собаках одного паренька, — сказал Лось. — Толковый парень. Студент. На географическом факультете учился. Языки знает. И чукотский язык выучил у какого-то старого профессора. Грустно мне было, когда я отправлял его в этот далекий путь. Чи доехал, чи не доехал?

— Да, Лось! Ни с одного квадратного километра этой большущей земли не подашь радиограмму. Вот уж поистине о человеке, высадившемся на эти берега, можно сказать: канул, как в воду.

Вдали показались острова — две огромные каменистые глыбы.

— Капитан говорит, что один — наш, другой, поменьше, — американский, — сказал Лось, вперив зоркие глаза вдаль. — Толстухин, дай-ка поглядеть в бинокль! — попросил он и, насмотревшись, сказал: — А теперь погляди сам. Какое-то двухмачтовое судно. Вот и первая встреча.

— Подожди, подожди, Лось. Ведь это, может быть, американский пароход «Бичаймо», который везет пушные фактории на Чукотское побережье. Помнишь, в губревкоме говорили? А ну, дай бинокль!

Посмотрев, Толстухин сказал:

— Шкуненка какая-то.

Оба они следили за шкуной, которая шла навстречу и затем, свернув, стала прижиматься к островам.

— Какая-то иностранная надпись на ней. Пойдем, Лось, на мостик к капитану, он нам прочтет.

— Вот посмотрите, капитан: що це такэ плавает там? — подавая бинокль, сказал Лось.

— А я уже посмотрел. Мой бинокль немного лучше вашего. Контрабандистка «Поляр бэр», или, по-русски, «Полярный медведь». Известный корабль! Но не думайте меня упрашивать охотиться за ней: шкуна находится в экстерриториальных водах. Сегодня она будет на Аляске, — разъяснил капитан.

Они посмотрели на удаляющуюся шкуну и закурили.

— Ну, товарищ Лось, сейчас будем прощаться. Может быть, зайду на обратном пути, если льды не сожмут меня сказал, — капитан.

— Как, уже сходить?

— Да, да, готовьтесь отдавать концы.

Вскоре «Совет» вошел на рейд и отдал якорь на траверзе большого селения, состоящего из яранг. Пароход заревел.

К борту быстро подходила байдара.

— Лось, Лось, иди сюда! Вот едут твои марсианцы, — сказал Толстухин.

Лось подбежал к правому борту. Он сразу же заметил в байдаре между охотниками Жукова. Радостная улыбка озарила лицо Лося. Он во весь голос закричал:

— Андрюшка! Жив! Вот цэ гарно! Залезай скорей сюда, я тебя обнимать буду!

— Сейчас, сейчас, Никита Сергеевич, — ответил ему Жуков и полез по шторм-трапу.

Лось схватил Андрея и заключил его в объятия со всей мощью, как в тиски. Он долго держал его и, наконец, отпустив, шагнул назад и, разведя руками, сказал:

— Мамо! Как будто я домой приехал, увидев тебя!

— Давно и я поджидаю тебя, Никита Сергеевич. Даже соскучился.

— А эти люди, что с тобой приехали, добрые парни?

— Друзья, Никита Сергеевич. Я здесь уже много друзей приобрел. Чудесный народ!

— Добре, добре! Ну, разведчик, пойдем знакомиться с ними.

Глава восьмая

Зима еще не наступила, но пролив уже забило тяжелыми льдами. Полярное лето промелькнуло, как будто вовсе его и не было.

Повалил снег, с севера подули ветры, ворвалась свирепая пурга. Жилища заносило огромными сугробами.

Среди яранг появился четырехугольный домик уполномоченного ревкома. В отличие от круглых яранг обтекаемой формы, этот домик больше заносило снегом и сугробы вокруг него вырастали на глазах. Вскоре домик занесло совсем, и казалось, что дым, выходящий из трубы, валит прямо из-под снега.

— Ну и хорошо, что завалило снегом, — сказал Жуков. — Отапливать по-настоящему нечем, а в снегу все-таки теплей.

Пароход «Совет» спешил в Колыму и не выгрузил всего, что нужно было для ревкома. Капитан обещал разгрузиться на обратном пути, но пароход так и не зашел. Узнать теперь что-нибудь о судьбе парохода было невозможно. Он или прошел мимо, или застрял во льда».

Чукотский ревком разместился на пятнадцати квадратных метрах. В задней части домика находилось жилое помещение, где почти рядом, разъединенные лишь тумбочкой, стояли две кровати: Лося и Жукова. Эта жилая часть скрывалась за цветистой ситцевой занавеской.

Служебное помещение ревкома выглядело более эффектно. Здесь стояли два письменных стола, два венских стула и самодельная скамья.

Рядом с дверью, около стены, возвышался шкап, закрытый на большой висячий замок и опечатанный сургучной печатью. Это был почтовый ящик. Над прорезью нарисовано письмо с образцом «адреса», написанным каллиграфическим почерком.

Петропавловск н/Камчатке, Губревком.

Уполномоченный Камчатского губревкома по Чукотскому уезду, № 123.

Этот гигантский почтовый ящик должен открываться только в навигацию, когда придет пароход.

В ревкоме было холодно. Уголь расходовался лишь на приготовление пищи. За столом, в оленьей куртке и широких меховых штанах, сидел Лось. Старый красноармейский шлем плотно обхватывал голову. Русая окладистая борода «лопатой» закрывала грудь.

Лось о чем-то напряженно думал, опустив голову; он будто погрузился в решение очень сложной и замысловатой задачи. Изредка он поднимал голову, и тогда из-под нависших густых бровей светились живые голубые глаза.

Жуков ходил по маленькой комнате и рассказывал о местных людях. Он тоже был одет очень тепло. Меховые торбаза были подвязаны к поясу, теплый лисий малахай с длинными ушами, спускавшимися до пояса, делал его высокую фигуру еще выше.

— То, что ты мне рассказываешь, — это очень интересно, — сказал Лось, прислушиваясь к завыванию пурги.

Лось был когда-то хорошим машинистом, но с тех пор, как отпала необходимость командовать бронепоездом, он больше не видел паровоза. Последний раз, проходя мимо владивостокского вокзала, Лось остановился около железнодорожной линии и долго слушал, как в разных местах на берегу Тихого океана перекликались гудки советских паровозов. А здесь, на берегах Ледовитого океана, слышен лишь вой пурги да скрежет полярных льдов.

— Андрей, а какие ты инструкции получил в губревкоме, выезжая сюда?

— Самое главное, Никита Сергеевич, — это предварительное знакомство с краем, с народом. Так мне сказал и председатель губревкома Вольный: пока знакомься с народом, возьми на учет всех торговцев.

— Связь на собаках с Петропавловском, выходит, возможна?

Жуков усмехнулся.

— Конечно. Вот я приехал же сюда. Но практически она бесполезна. Я ехал четыре месяца.

Лось закусил бороду и сказал:

— Вот, чорт возьми! Как же мы будем жить здесь? От парохода до парохода? Надо хлопотать о радиостанции… Ну, Андрюша, рассказывай дальше.

Снова зашагав по комнате, Жуков продолжал:

— Административно эта окраина оформилась лишь перед революцией. Царский начальник уезда в тысяча девятьсот пятнадцатом году сделал попытку установить старостат, но ничего из этого не получилось. Этот начальник больше интересовался пушниной из казенного склада, беспробудно пьянствовал. Казаки не уступали своему начальнику. Умирая в тысяча девятьсот шестнадцатом году от белой горячки, уездный начальник Дяденко завещал похоронить его на высокой сопке при входе в бухту Провидения, чтобы он «мог видеть проходящие корабли».

— Хитрый хохол был! Не иначе, как мой земляк, — сказал, усмехнувшись, Лось.

— Край управлялся по неписаным законам, кучкой продувных торгашей. Живут здесь и пришельцы с Аляски.

— Выгоним! — резко сказал Лось.

— Это люди самых различных национальностей, — рассказывал Жуков: — норвежцы, датчане, американцы, латыши, осетины, русские, ингуши, украинцы. Есть немец, есть баптист-австриец, бывший военнопленный. Многие из них поженились на чукчанках, на эскимосках и прижились здесь. Свои родственные связи они используют главным образом в торговых делах. Местные кулаки — посредники между ними и большой кочевой группой оленеводов. Каждый из пришельцев живет замкнутой жизнью, общаясь только с приходящими к ним с Аляски шкунами…

— Ничего! Выметем всю эту нечисть, Андрюша. Но я смотрю, ты здорово разобрался со всем этим, делом.

— Я в Петрограде еще знакомился с этим краем у Тан-Богораза.

Лось экономно подсыпал в камбуз каменного угля и подшуровал.

— Никита Сергеевич, меня поражает здесь необычайная любовь этих людей к детям. Они разговаривают с детьми, как со взрослыми. И, странное дело, иногда советуются с ними. Многие охотники и старики подружились со мной, видя мое хорошее отношение к детворе.

В этот вечер Лось долго писал при свете маленькой керосиновой лампочки. Наконец он положил карандаш на стол, аккуратно свернул бумажку и, подавая ее Жукову, сказал:

— Это о связи. Копию только надо оставить. Придется писать годовой отчет, понадобится.

Жуков заделал почту в конверт и опустил в «почтовый ящик».

В ревком смело забежали ребятишки и одна девушка.

— Садитесь, садитесь, — засуетился Лось, пододвигая скамейку.

— Это, Никита Сергеевич, мои ученики. Читать немного некоторые научились. Может быть, комсомольцами будут.

— Обязательно будут!

Ребята, услышав лай собак пробежавшей нарты, устремились на улицу.

— Вот ты сказал, Андрей, может быть, будут комсомольцами. А ведь мы ни партячейку, ни комсомольскую ячейку организовать не можем. Я один здесь член партии, а ты один комсомолец. Такая огромная странища. Но готовить из них членов партии и комсомольцев мы будем. Плохо — связи нет… Ведь все поставленные нами вопросы из этой «почты» уйдут только летом, на будущий год, а еще через год жди ответа. Вот в чем дело, друг мой! Вот тебе, Лось, и оперативность! Это тебе не на бронепоезде носиться, — уполномоченный ревкома горестно усмехнулся, накинул на себя меховую кухлянку и вышел на улицу.

Лось тоже любил детей, и они уже привыкли к этому бородатому человеку. Ребятишки катились за ним гурьбой и кричали:

— Русскэ Лось! Русскэ Лось!

Он хватал могучими руками какого-нибудь мальчугана, высоко поднимал и тряс его в воздухе. А женщины, глядя на это необычное зрелище из дверей яранги, посмеивались, уткнув лицо в широкие рукава кухлянок.

Лось, несмотря на его добродушие и кажущуюся медлительность, был человеком большой воли, быстрых решений, стремительного натиска.

Прославленный командир бронепоезда, он нагонял страх на жестокого и хитрого врага в период гражданской войны. Силу его удара, смелого, решительного и точно рассчитанного, не раз испытывали на себе и японцы-интервенты. Из любого опасного и трудного положения он умел находить выход. Это была его стихия.

Но здесь, в этой новой, необычной для него обстановке, он чувствовал себя точно связанным. Он чутко и внимательно прислушивался к высказываниям своего молодого друга Андрея, который (Лось это хорошо понимал), занимаясь этим краем давно, находился в явно преимущественном положении, хотя бы потому, что он, Андрей, знал язык и быт здешнего народа.

Лось страдал от незнания языка. Так хотелось поговорить!

«Игрушками занимается уполномоченный ревкома! — урезонивал он себя. — Можно было бы по душам поговорить с народом о советской власти, о том, как лучше организовать жизнь в этом краю».

— Андрюша! Из дома без тебя не могу выйти. Пойдем! Поговорим с народом, — звал он Жукова.

Народ собирался в какой-нибудь просторной яранге, и там до глубокой полуночи шла беседа с постоянными двухсторонними переводами.

На следующий день новости, почерпнутые из этой беседы, как устная газета, уходили и в ту и другую стороны побережья. Местный, «торбазный» телеграф от стойбища к стойбищу, от охотника к охотнику разносил их с непостижимой быстротой.

Люди, жившие далеко на побережье и еще не видевшие русскою начальника, уже много знали о нем.

Целые дни, а нередко и по ночам Лось с исключительным упорством изучал чукотский язык. Его тетрадка-словарь стала такой объемистой, что часто долго приходилось разыскивать нужное слово. Лось придумал особое расположение слов и фраз и всю тетрадку переписал заново.

В одной тетрадке он расположил по алфавиту слова, в другую — выписал фразы с особыми подзаголовками. «Бытовые разговоры», «Торговые разговоры», «Разговоры о собаках» и много других подзаголовков было в этой «тетради готовых фраз».

Утром Лось пробуждался первым и кричал своему секретарю:

— Андрюшка! Вставать пора! Цынгу наспишь!

И, еще лежа в меховых спальных мешках, высунув лишь головы и надев шапки, они начинали свой трудовой день.

— А ну, Андрюша, проэкзаменуй меня.

И начиналось: кляуль — человек, неускэт — женщина, гаймычилен — богатый, вылеткуркен кляуль — торгующий человек, и т. д. и т. д.

— Ну, как, Андрюша?

— Да успешно, Никита Сергеевич! Можно сказать, сверх всяких ожиданий.

— Подожди, друг! Скоро с лекцией выступлю на чукотском языке. А как по-чукотски «уходи»?

— Канто.

— Ага, ну, кантуй! Иди договаривайся о нартах. Сегодня мы выедем на побережье избирать лагерные комитеты и родовые советы. Пока ты будешь договариваться, я тем временем лепешек настряпаю. Отвыкнем мы с тобой, браток, совсем от хлеба.

— Мне рассказывали, что Томсон всю жизнь печет свой хлеб на лампе «молния». Хотел попробовать, да все некогда было, — сказал Жуков.

Лось облачился в меховое и зашуршал кочергой в камбузе.

— Кантуй, кантуй поскорей! — говорил он, улыбаясь. — Это слово я уже не забуду.

Глава девятая

Развалившись в качалке мистера Томсона, мистер Саймонс курил душистый «кэпстон». Мистер Саймонс был доверенным Норд-компани и вел здесь дела пушной фактории. Он был и пушником, и продавцом, и кладовщиком, и счетоводом. По его мнению, здесь и одного человека было много. Бездеятельность угнетала мистера Саймонса. Это был сухопарый блондин лет тридцати, с холодным, надменным лицом и мутными глазами. Все здесь ему опротивело, и мистер Саймонс не один раз бранил себя за то, что соблазнился высоким окладом в фирме Норд-компани и заехал в эту «дикую» страну. Он ненавидел охотников, их одежду, их улыбающиеся лица. Он даже радовался, что они не так часто приезжают к нему на факторию, не подозревая, что это дело рук Томсона и Алитета.

Мистер Саймонс, прежде чем войти в свой дом или склад, обычно вытаскивал из кармана носовой платок, обвертывал им дверную ручку и только тогда брался за нее.

Зима была уже в разгаре, и мистера Саймонса давно одолевала невыносимая скука.

Три месяца прошло с тех пор, как ушел пароход «Бичаймо», оставив на этом берегу быстро собранный дом, склад и товары пушной фактории вместе с мистером Саймонсом.

За это время можно было удавиться с тоски, если бы не общество единственного культурного человека — Чарльза Томсона. Это — счастье, что он задержался еще на один год. По крайней мере есть с кем поболтать в длинные зимние вечера.

Каждое утро, пробуждаясь от сна, мистер Саймонс неторопливо одевался и шел в хижину мистера Томсона. Даже пурга не задерживала его. От самой пушной фактории Норд-компани до хижины мистера Томсона был протянут канат, по которому мистер Саймонс и пробирался.

Он столовался у мистера Томсона. С утра они пили кофе, ели консервированные фрукты. Затем мистер Саймонс слушал рассказы Чарльза Томсона, по воскресеньям заводили граммофон, раскладывали пасьянс, и так, при мерцающем свете керосиновой лампы, они изо дня в день коротали длинное северное время. Уходя, мистер Саймонс с усмешкой говорил:

— Гуд бай, мистер Томсон, время — деньги.

Однажды, когда мистер Саймонс принес к ужину виски, они долго говорили, как старые добрые приятели.

— Мэри! — крикнул Чарли. — Еще кофе.

Мэри удивилась: всегда кофе подавала мать. Она надела платье и вошла в комнату.

— Возьми и себе чашку. Сядешь за стол вместе с нами. Сегодня воскресенье, — сказал отец.

Никогда еще не было, чтобы отец пригласил дочь к столу. Мэри растерялась. Она стояла, не понимая, что от нее хотят.

— Садись, садись, — и отец взял ее за руку.

— Очень интересная дочь у вас, мистер Томсон, — сухо сказал Саймонс. — Она не говорит по-английски?

— Нет, — с неохотой ответил Чарльз Томсон.

Играл граммофон.

Мистер Саймонс не спускал глаз с Мэри, которая торопливо допивала кружку кофе. Вдруг она вскочила и побежала.

— О, куда же вы, мисс Мэри? Мы еще будем танцовать!

Но Мэри уже скрылась за дверью.

— Она не танцует, мистер Саймонс.

— О, надо учиться. Девушка должна танцовать. Я могу научить ее…

Они опять закурили «кэпстон», помолчали.

— Хорошо, мистер Саймонс, продолжим наш разговор. Все же, мистер Саймонс, я не могу понять, почему Норд-компани добивается здесь монопольной торговли? Монополия исключает конкуренцию, а торговля зиждется на ней.

— О да, мистер Томсон, вы совершенно правы. Но вы забыли одно: мы имеем дело с русским министерством торговли. В Советской России сейчас все монополизировано. В России осталось немного представителей частной торговли, — мистер Саймонс встал, развел безнадежно руками. — Мы ничего не можем поделать. Вынуждены подчиниться. Мы здесь не хозяева.

— Как же в России будут жить деловые люди?

Саймонс пожал плечами, что должно было выражать его полное неведение.

В этот вечер они вели особенно дружескую беседу.

— Каковы же ваши планы на будущее, мистер Томсон?

— Вероятно, летом я уеду в Америку.

— Ну, конечно. Меня вообще очень удивляет: как вы, мистер Томсон, могли прожить здесь полжизни? Вот в этой маленькой каморке, без ванны, без автомобиля, без цветов? Я не представляю себе… У меня умерла жена, человек я бездетный, и только поэтому я рискнул поехать сюда за хорошие деньги. Но, боже меня сохрани, остаться здесь еще на один год! Полжизни! Подумать страшно, мистер Томсон!

— Привычка, привычка, мистер Саймонс. А вы давно остались без жены?

— Два года тому назад. И вот теп ерь я один, как перст. Заработаю здесь немного денег, уеду в Канаду и открою какое-нибудь дело. А вы, мистер Томсон, заработали себе на старость, если это не представляет коммерческой тайны?

— Моя коммерция окончена, мистер Саймонс. — Томсон помолчал немного. — Должен сказать вам прямо, что вы мне очень понравились. Я с вами в этом году отдыхаю. Вы порядочный человек, мистер Саймонс. Может быть, поэтому я и поделюсь с вами своей тайной. — Чарльз Томсон встал и направился к сейфу. Но, не доходя, он остановился и сказал: — Вы, мистер Саймонс, будете первым человеком, не считая банковских клерков, который узнает, что у меня есть. — Он щелкнул ключом и извлек бумаги. С дрожью в руках он положил бумаги на стол и растроганно сказал: — Мистер Саймонс, не используйте дурно мою откровенность, откровенность старика. Очень прошу вас.

Мистер Саймонс торопливо пододвинул свой стул.

— Вот, смотрите: в одном банке сто тысяч долларов, не считая процентов. Столько же в другом банке. И тридцать семь тысяч долларов — в третьем. Больше нигде ни одного цента.

У мистера Саймонса перехватило дыхание.

— Мистер Томсон! Вы же четвертьмиллионщик! — прошептал он.

— Нет, мистер Саймонс, — со вздохом сказал Чарльз Томсон. — Я стремился дотянуть эту цифру до четверти миллиона, но так и не дотянул!

— Мистер Томсон! Не хватает каких-нибудь тринадцати тысяч. Это же чепуха!

— Но, мистер Саймонс, все-таки круглая цифра приятней. — Томсон спрятал бумаги в сейф испросил — Может быть, еще выпьем кофе?

— О, нет, благодарю вас, мистер Томсон. Уже поздно.

В эту ночь мистер Саймонс долго не мог заснуть. «А не жениться ли мне на Мэри?» — подумал он.

Глава десятая

Дом пушной фактории стоял на берегу моря, так же как и постройки Чарльза Томсона. Квартира мистера Саймонса соединялась узким коридором со складом. Вся фактория была построена так, что у доверенного Норд-компани все было под рукой. Склад забит товарами, и мистер Саймонс давно привел его в полный порядок.

Чукотского языка мистер Саймонс не знал, да и изучать его не собирался. Он говорил немного по-русски. В торговле, как переводчик, помогал ему Ярак.

Вдвоем они переложили в складе товар, и мистер Саймонс, закрыв факторию, пошел к Томсону. После сытного обеда, извинившись, мистер Томсон вышел в сенки и сказал дочери:

— Мэри, ты сегодня пойдешь к мистеру Саймонсу учиться танцовать.

— Я не пойду к Сайму! Мне не надо учиться. Я умею танцовать получше Сайма, — дерзко ответила она.

— Ты дочь американского отца! И должна танцовать по-американски, а не по-дикарски!

Сказав это категорически, Чарльз Томсон вернулся в комнату.

В это время вошел Ярак и сказал:

— Русский бородатый начальник приехал. Там у нарты стоит.

Мистер Саймонс заспешил домой.

Около фактории стояли две нарты и толпа охотников.

— О, мистер Лось! Губернатор! — еще издали крикнул, мистер Саймонс и, подойдя, крепко пожал руку ему и Жукову.

— Здравствуйте, здравствуйте, мистер Саймонс! Давно не виделись, с самого лета, — сказал Лось.

— Прошу вас проходить в квартиру. Где ваших собак устроить, вы лучше меня договоритесь.

— Собак я устрою, — сказал Ярак.

— Получше их накорми! — попросил его Андрей.

— Очень хорошо накормлю!

Американский дощатый дом имел вид солидной, но не долговечной постройки. В комнатах было чисто, уютно и просторно. Всюду стояла новенькая удобная мебель. Около кровати мистера Саймонса лежала шкура бурого медведя, на кресло накинута белоснежная шкура белого медведя — подарок Чарльза Томсона. На письменном столе Жуков увидел американские журналы и с жадностью погрузился в чтение.

Лось ходил по комнате, оглядывая ее с пола до потолка. Он постучал пальцем по стенке дома и иронически спросил:

— Тепло?

— Очень хорошо, мистер Лось!

— Хитрый народ — американцы! Договор заключили на три года и постройки возвели точно на это время: ни дня больше, ни дня меньше. Договор кончится — и дом развалится.

— О, мистер Лось, дом крепкий, хороший дом. Этот дом будет стоять двадцать лет!

— Двадцать лет! Хотите, я нажму плечом — и стена вывалится? У нас в России такие не строят.

— О, мистер Лось, вы слона можете свалить. А вообще дом — как дом, в две дюймовых доски… Стена обита картоном и оклеена обоями.

Мистер Саймонс говорил и в это же время разжигал камбуз, нарезал ломтиками бекон, ставил на стол масло, звенел посудой, ножами, вилками. Все у него спорилось в руках.

— По договору, Норд-компани должна строить здесь не только торговые здания, но и школы и больницы, — как бы про себя сказал Лось. — Неужели из таких же дощечек?

Мистер Саймонс остановился с тарелкой в руках посредине комнаты.

— Мистер Лось, вы же знаете, что пароход «Бичаймо» имел на борту здания пушных факторий, товары. Правда, наша фирма располагает большим флотом, и можно было бы послать еще пароход, но арктический рейс делается впервые. Опытный. Норд-компани — очень солидная фирма, мистер Лось, и я не сомневаюсь, что на будущий год здания, обусловленные соглашением, будут стоять на этих берегах… Прошу вас! — показывая на стол обеими руками, закончил мистер Саймонс.

Ревкомовцы закусили, поговорили о торговых делах и направились в сопровождении мистера Саймонса в магазин и склад.

Здесь были товары, каких Лось никогда еще не видел. Лось рассматривал патроны, винчестеры в блестящей добротной укупорке, нюхал ароматные табаки, любовался тонким дамским бельем. Плиточные табаки — курительный и жевательный — были упакованы, как шоколад, в блестящие бумажки, переложены восковой бумагой. Обилие посудо-скобяных и самых разнообразных мануфактурных товаров.

Мистер Саймонс, обращая внимание Лося на прикрепленные к стене бумаги, сказал:

— А вот, мистер Лось, прейскурант цен! Этот — пушно-сырьевой, а этот — на товары.

Лось приблизился к стене и стал читать вслух:

— «Чай кирпичный…» А где же цена? — спросил он.

— О, оторвался кусочек бумаги с ценой на кирпичный чай.

Саймонс мигом притащил портативную машинку с русским алфавитом и здесь же, на прилавке, припечатал отсутствующую цену.

— «Чай кирпичный — 1 руб., винчестер — 80 руб., патроны 20 шт. — 2 руб., мука — 40 англ. фунт. — 7 руб.»

Список был длинный, и Лось долго читал:

— Хорошо! А это на пушнину? — спросил он. — «Песец белый 1-й сорт — 40 руб., песец 2-й сорт — 32 руб., песец голубой 1-й сорт — 80 руб., нерпа 1 шт. — 1 руб.»

Лось просмотрел весь прейскурант цен, отошел к прилавку и сел на тюк кирпичного чая. Доверенный Норд-компани следил за каждым его движением.

— Все это очень хорошо, но бесполезно, — вздохнув, сказал Лось. — Нет ни одного грамотного охотника. Кто будет читать эти прейскуранты?

Саймонс пожал плечами и развел руками, склонив голову.

В магазин вошел Ярак, а следом за ним человек пять охотников.

— Потом, потом! Пошли вон! — сказал по-русски мистер Саймонс, замахав рукой в сторону двери.

— Ничего, мистер Саймонс, пусть посмотрят. Они не помешают нам, — остановил его Андрей Жуков.

— Живой надо для них прейскурант, мистер Саймонс, а не мертвый! — сказал Лось.

— Я вас не понимаю.

— Вот, скажем, тюк кирпичного чая — восемьдесят кирпичей. Стоит он восемьдесят рублей. На него сверху положить два песца по сорок рублей. Винчестер — под ним тоже два песца. Пачку патронов, двадцать штук, положить на две нерпичьих шкуры, ведь они по рублю стоят, а патроны — два рубля. Это будет понятно всякому, даже неграмотному охотнику.

— Мистер Лось, охотники почему-то не везут песцов. Я купил всего десятка два. Не из чего сделать такой живой прейскурант, как вы говорите.

— Вполне достаточно, давайте их!

Лось сбросил с себя кухлянку, стал разбивать ящик, распарывать тюки с кирпичным чаем, и скоро вся боковая стенка магазина представляла из себя своеобразную витрину-прейскурант.

Жуков объяснил охотникам, что за одного песца можно взять сорок кирпичей чаю. Охотники были изумлены. Слыханное ли это дело?

— Какомэй, какомэй! — выражали они свое удивление.

Охотники разбежались по ярангам, вытащили из своих тайников песцов, хранившихся до того момента, когда торгующий человек будет производить обмен при хорошем расположении духа, и явились в магазин.

Один охотник подал Лосю двух песцов и сказал:

— Винчестер можно за них?

— Конечно, можно, — сказал Жуков, — но Лось — не торгующий человек. Он только приказал так торговать. Вот ему передай, — показал он на Саймонса.

Мистер Саймонс взял песцов, осмотрел их, встряхнул, подергал ость.

— Очень хорошие песцы. Что он хочет? — спросил Саймонс и, получив ответ, подал охотнику винчестер калибра 30 на 30 в картонной коробке.

Охотник неуверенно взял ружье, посмотрел на всех и спросил:

— А должен я не останусь за это ружье? Потом не попросит еще песцов за него?

— Нет, все заплачено. Вот, видишь, как показано на стене, — и Жуков вторично начал разъяснять живой прейскурант.

Торговля пошла бойко. Из яранг бежали охотники с песцами торговать по-новому. Слух этот проник во все жилища и пошел по побережью, как самая важная новость.

— Видите, мистер Саймонс, а вы думаете, что не наступил сезон охоты; Подождите, я вот проеду по побережью — и вас завалят пушниной. Это же просто объясняется: с ними никто никогда еще так справедливо не торговал, как собираетесь торговать вы, — с легкой иронией сказал Лось.

— О, мистер Лось, я вам очень благодарен! Вы мне очень поможете наладить здесь торговлю.

Проведя торговый день в магазине пушной фактории, ревкомовцы вернулись в комнату Саймонса.

— Мистер Лось, а все-таки эта торговля дикая! — сказал он.

— Верно. Вот подождите, настроим здесь школ, грамотными людей сделаем, тогда и торговля будет совсем другая. На деньги перейдем. Покончим с этим товарообменом. А сейчас… Надо применяться к обстановке. Мы, большевики, умеем это делать… Э-э! Да у вас русские пластинки! — воскликнул Лось.

— Это, мистер Лось, американские, но на русском и украинском языках, — почтительно заметил мистер Саймонс.

Лось долго наслаждался украинскими песнями. Они уносили его на далекую родную Украину, и ему стало грустно.

Лось встал, прошелся по комнате. Проходя мимо Жукова, просматривавшего блестящий, на меловой бумаге, американский журнал, он остановился. Во всю огромную страницу очень эффектно была изображена автомобильная шина. Лось заинтересовался:

— А что это за колесо такое, мистер Саймонс? Что здесь написано?

— Здесь интересный рассказ, мистер Лось! «Пара влюбленных в течение месяца жила на автомобиле, разъезжая по диким трущобам, по валежникам в лесах, по остроконечным камням вдоль рек. Шина после этой поездки не только не износилась, а стала крепче. Покупайте наши шины!»

Лось расхохотался.

— Ну, а дальше переверни, Андрей, — сквозь смех сказал он.

На следующей странице были изображены дамские чулки.

— Мистер Саймонс, и здесь рассказ?

— О да, мистер Лось!

«Какая бумага! Какие снимки! Какая агитация! И все для того, чтобы купили пару дамских чулок!» — подумал Лось, вспоминая фронтовые газеты на оберточной коричневой бумаге.

Мистер Саймонс завел пластинку. Тенор запел:

Тень высокого старого дуба голосистая птичка любила,
На ветвях, переломанных бурей, она счастье, покой находила.
И казалось, что старому дубу было внятно ее щебетанье,
Веселей его ветви качались, и слышней было листьев шептанье.

Лирический тенор нежно выводил мелодию, и здесь, далеко на Севере, вдали от людского шума, он вызывал сентиментальные чувства даже у Лося. Он стоял, закусив бороду, полузакрыв голубые глаза.

— Вот цэ гарна писня! И граммофонишко неважный, маленький, складной, и труба складная, можно в карман положить, а поет, шельма, здорово! Ну, хватит! Андрюша, пошли кого-нибудь за Томсоном! — сказал Лось.

На нем была военная суконная гимнастерка и на голове красноармейский шлем с большой матерчатой пятиконечной звездой. В этом шлеме он казался былинным богатырем.

Чарльз Томсон вошел боязливо, с растерянным лицом. У него были основания бояться Лося.

— Гуд ивнинг![38] — тихо проговорил он.

— Добрый, добрый вечер, мистер Томсон! — ответил ему по-русски мистер Саймонс и предложил раздеться.

— Мистер Томсон, — сказал Лось, — вам говорил мистер Саймонс, что вся торговля здесь находится в руках Норд-компани?

— О, йес! — испуганно ответил Томсон, выслушав перевод Жукова.

— А между тем мне сообщили, что вы продолжаете покупать пушнину у местных охотников! Правда это?

Чарльз Томсон помолчал под испытующим взглядом Лося.

— Мистер Жукофф, пожалуйста, передайте начальнику, что я действительно за это время купил сорок три песца и три сиводушки… Передайте, что эту пушнину я принял за старые долги.

— Мистер Томсон, если мне станет известно, что и впредь вы будете скупать пушнину, я наложу на вас большой штраф, — строго сказал Лось.

Томсон с облегченным сердцем молча закивал головой.

— А эти сорок три песца и три сиводушки, как незаконно купленные, сдайте в Управление уполномоченного ревкома. Андрюша, выпиши ему квитанцию.

Чарльз Томсон ожил: как счастливо он отделался!

Глава одиннадцатая

Утром пришли каюры. Лось попросил Саймонса напоить их чаем и, одевшись по-дорожному, вышел из дому.

Из-за горы поднялась огненная луна и отбросила длинную тень. Остроконечные горы выступали силуэтами, и казалось, что они наклеены на нижнюю часть неба. Стоял крепкий мороз. Тишина. Лишь хрустел снег под мягкими подошвами проходивших людей. И этот хруст уносился далеко, далеко…

Море сковало льды, и оно покоилось словно под мощным темно-голубым покрывалом. Одинокие ропаки[39] стояли, как молчаливые стражи. Все кругом молчало. И будто сама суровая природа охраняла этот великий покой Севера.

— Какая тишина! — проговорил Лось, настороженно ловя хоть какой-нибудь звук.

Но вот завыла где-то собака, другая, третья, и вся свора псов стойбища подхватила и затянула такой душераздирающий концерт, что Лосю стало не по себе. На миг вой оборвался, и опять где-то вдали послышался тонкий протяжный голос «запевалы». И с новой силой в разных концах завыли псы.

Каюры, подбежав к нартам, весело закричали:

— Тагам! Тагам![40]

И собаки помчались по заснеженному берегу. На передней нарте со своим каюром ехал Андрей, на второй — Лось. Они завернулись в меха, плотно затянули капюшоны, оставив маленькие щелочки для глаз, и вверили свою жизнь каюрам.

Прислушиваясь к хрусту снега под бегущей нартой, Лось думал: «О, я не уеду отсюда, пока не перестрою всю жизнь в этом суровом краю. Выпишу свою Наташу, и она с таким же упоением будет работать здесь, как этот бескорыстный парень Андрей Жуков».

Неслышной поступью бегут собаки вдоль скалистого берега. Нарта скользит по ровному, как стол, запорошенному снегом льду. Дует сухой ветер. Малахай плотно облегает голову, но какие-то неясные звуки врываются в уши, вибрируют…

— Слушай, Лось! Скалы поют! — кричит каюр.

Каждый выступ отвесной скалы, каждый маленький утесик по-своему принимает на себя удар ветра и издает свой, особый отзвук. Слышится странное, самых различных тонов, гудение. Поют вековые скалы.

Вдоль скал ветер несет хрустящую каменную пыль, которая с металлическим шелестом разносится по льду. Она остро бьет в лицо и слепит глаза — каменная пурга. Дорога усыпана обвалившимися со скал камнями — результат извечной работы воды и ветра.

— Смотри, Лось! Это новый мыс! — охотно рассказывает каюр. — Здесь упала скала. Гул был слышен даже в Лорене. Лед разбило. Рыбы много наглушило. Нартами возили.

Лось с изумлением рассматривает тысячетонные обломки скал редкой красоты. Как будто эти огромные камни кто-то выпилил; отшлифовал, но еще не уложил как следует.

В ущелье, на берегу моря, стоит яранга. Грустное чувство вызывает она своим одиночеством.

— Почему он живет здесь один? — спрашивает Лось.

— Любит так, — отвечает каюр.

Заметив жилье, собаки рванули: конец пути. Каюры закурили вместе с хозяином одинокой яранги, о чем-то поговорили и тронулись дальше.

Неохотно поднимаются собаки. Тоскливо и умильно смотрят они на своего хозяина. Ленивой и хитрой рысцой они пробегают с десяток метров и, почуяв коварный замысел вожака, необычайно согласованно, круто повертывают обратно, в ярангу. Каюр глубоко запускает в снег остол, останавливает упряжку. Повелительный окрик каюра, не допускающий ослушания, направляет собак в нужную сторону. Убедившись, что ночевки здесь не будет, собаки покорно бегут вперед.

— Лось! — говорит каюр. — Хозяин этой яранги сказал, что морская дорога впереди опасна. Южный ветер недавно оторвал лед, и вдоль скал осталась только узкая полоска. Другой путь — горами — испорчен. Выпал большой рыхлый снег. Собаки с головой будут проваливаться, на брюхе ползти им придется. Морской дорогой поедем? Тебе ведь быстро надо ехать? Как ты думаешь?

— Ты лучше знаешь, как хочешь, — и Лось думает: «Какой совет я могу дать? Никакого!»

— Морской дорогой поехали! — громко кричит каюр своему товарищу на передней нарте.

В своей громоздкой одежде Лось сидит на нарте, как медведь. Он с трудом может повернуться.

«Да, — думает Лось, — одежда каюров значительно удобней и легче нашей и, наверное, даже теплей. Обязательно сошью себе одежду такую же, как у них!» На каюрах легкие, короткие кухлянки, хорошо подогнанные меховые штаны, на ногах аккуратные коротенькие торбаза. Каюры подвижны. В случае опасности они моментально могут соскочить с нарты.

Нарта ныряет по торосам, нагроможденным около скалистого берега. Лось напряженно смотрит вперед, держась то за нарту, то за каюра, и все-таки часто вылетает из нарты. А каюры беспрестанно скачут с нарты на льдину, с льдины на нарту. Это проворство никак не вяжется с их обычной житейской медлительностью.

Иногда каюр все же не успевает вовремя сдернуть нарту, и она, зацепившись за ледяной выступ, останавливается. Собаки разом оглядываются, и в их укоризненных взорах Лось читает: «Слезай с нарты!»

Тогда Лосю становится стыдно, и он сходит на лед, а каюр, приподняв нарту, сдвигает ее с тороса.

Но вот торосы кончаются, начинаются разводья. Трещины идут от скал к морю. А море совсем близко — черное, густое. Собаки прыгают, пара за парой, и длинная нарта быстро скользит над водой, образуя висячий мостик через трещины.

Ветер дует с юга, с вершин скал, а здесь, внизу, в завихрении, словно в пропасти, он порывисто дует с противоположной стороны — с севера. Это завихрение достигает открытого моря. Море волнуется, и отголоски волнения тревожно чувствуются в плавных колебаниях дышащего под нартой льда.

Но Лось спокоен. Он верит в своего каюра. А что остается ему делать?

Вскоре опасные места кончились. Собаки вырвались на просторную ровную дорогу, каюры остановились, пошутили по поводу опасных мест, закурили.

— Чертовски хорошо здесь, Андрюшка! Сколько простору!

— Да, Никита Сергеевич, я смотрю, что и ты начинаешь влюбляться в этот край. И даже твоя заиндевевшая борода стала под цвет этого края, — смеясь, сказал Андрей.

К полудню брызнул рассвет.

— Андрей, пусть они поедут на передней нарте, а мы с тобой за ними. Кстати, я поучусь управлять собаками, — говорит Лось.

Каюры с радостью соглашаются и весело бегут к передней нарте: им так хочется поговорить о русских, которых они везут далеко, в северную часть своей земли!

Дорога отличная. Собаки бегут, к неудовольствию Лося, без всякого вмешательства с его стороны. Даже досадно: нет повода и крикнуть на них.

— Никита Сергеевич, а почему бы нам не начать сразу организацию родовых советов?

— А потому, друг мой, что ты вот никак не хочешь понять одну очень важную русскую пословицу: «Семь раз отмерь — один раз отрежь».

— Ну, Никита Сергеевич, наше чукотское государство настолько велико, что пять лет можно все мерить да мерить, а отрезать и времени не хватит.

— Нет, товарищ Жуков, хватит! Отрезать начнем на обратном пути. Ты пойми одно: вот сейчас мы показали себя, их посмотрели — пусть теперь и гуторят. А гуторить им есть о чем. Ты думаешь, этот прейскурант — шутка? Нет, браток, это кусок революции! Этот прейскурант сразу зацепит всех: и рыжего паука Томсона, и ловкого парня Саймонса, и каналью Алитета и многих других. Мы показали теперь охотникам, что их песцы тоже кое-чего стоят. Они с этим быстро разберутся. Будь покоен!

Собаки бежали ровно. Лось, убедившись, что они не нуждаются в его руководстве, повернулся к ним спиной.

— Никита Сергеевич, а ты обратил внимание на Ярака? Это очень интересный парень. В первый раз подходил ко мне с недоверием. «Они — белые люди — все одинаковы», — говорил он Айе. Потом совсем стал другим. Даже свои очки подарил мне. Прошлую зиму я много говорил с ним. Батрачил он у Томсона. А дочь Томсона Мэри — чукчанка настоящая. Стремится всеми помыслами к Яраку. Когда Томсон узнал об этом, он выгнал Ярака. Я рассказал Яраку про советский закон, и вот однажды он и прикатил ко мне вместе с Мэри регистрироваться. Красивая девушка, статная! Лицо такое… — Андрей потряс рукой в воздухе.

— Ну? — заинтересовался Лось.

— Но ты же знаешь, у меня ни бланков загсовских, ни печати. Как все это оформляется, я тоже не знаю.

— Ну? Дальше что?

— Что же дальше? Уехали обратно не зарегистрировавшись.

Лось резко остановил нарту, вскочил и, тряся заиндевевшей бородой, закричал:

— И дурак же ты, Андрюшка! Такой, что я даже себе и представить не мог! На кой дьявол нужен тебе этот бланк? Тебе этих бланков, может, еще пять лет не пришлют! Кладут тебе бытовую революцию прямо в карман, а ты упрямишься и ищешь какой-то бланк!

— Ну, чего ты расходился? Как будто непоправимое дело! Обратно поедем, и все будет улажено, — сказал Андрей.

— Пусть они приедут ко мне. Посмотришь, как я все устрою. Надо только соображать немного!

Передней нарты уже не было видно. Лось гаркнул на собак, и они взяли в галоп, догоняя упряжку.

— Андрюша, а какой паренек в стойбище Энмакай? Помнишь, ты мне рассказывал?

— Ваамчо.

— Да, да, Ваамчо. Там, где Алитет живет? Вот поедем, остановлюсь у Алитета, посмотрю, что это за птица!

— Здесь ты допускаешь ошибку! — сказал Андрей.

— Какую?

— Зачем нам якшаться с Алитетом? Надо подчеркнуть пренебрежительное отношение к нему и уважение к Ваамчо. Неважно, что у Ваамчо, может быть, маленький грязный полог.

— Ты прав, Андрей. Расквитались, значит, — и Лось довольно усмехнувшись, ткнул кулаком Андрею в живот.

С севера опять потянул ветерок. По дороге стелилась поземка. Наступала ночь.

Передняя нарта остановилась. Подошедший каюр сказал:

— Андрей, иди на свою нарту. Пурга будет. Видишь, луна в рубаху оделась. Надо мне самому управлять собаками.

Лось уселся на свое место и погрузился в размышления.

Непроходимые нагромождения торосов преградили путь, и каюры, свернув собак, поехали в горы.

Началась пурга.

Миллиарды снежинок закружили в воздухе, образовав сплошную снежную завесу.

Пурга завыла, и в этом бушующем снежном океане Лось не мог разглядеть ни передней нарты, ни собак своей упряжки. «Ну, Лось, кажется, начинается твое первое крещение», — подумал он, крепче затягивая капюшон.

— Ой, тут осторожно надо ехать. Тут можно помирай! — крикнул каюр. — Скалы здесь. Очень высокие!

На вершины отвесных скал пурга наметает висячий сугроб, и горе тому, кто наедет на этот карниз. А бывает, когда и люди и собаки, сбившись с дороги в пурге, летят вниз, а вслед за ними катится снежный обвал и хоронит их.

Каюры привязывают одну нарту к другой и едут гуськом. Часто останавливаются, совещаются.

Собаки медленно бредут в беспросветной тьме. Каюры направляют их чуть-чуть против ветра, где, по их мнению, лежит путь.

Один из каюров идет впереди и все время бросает остол, привязанный к веревке. Если веревка «побежит» из рук, немедленно раздается крик:

— Стой!

Значит, здесь обрыв, и тогда каюры вместе уходят искать «дорогу», оставив нарты.

Долго, долго их нет. Собак уже занесло, и они, свернувшись, лежат под снегом.

Лось следит по часам.

— Полчаса уже прошло, — говорит он.

— Придут! — уверенно отвечает Андрей, сам не зная, придут или нет.

— А для пурги хорошие часишки подарил мне Саймонс. Смотри, как светят. Волчий глаз. И стоят всего один доллар. Часы для бедных. Больше года не ходят. Хитрые американцы, — говорит Лось, прижав Андрея к барану[41] нарты.

Кажется, целую вечность сидят они на нарте и ждут каюров.

— Айв самом деле, что-то долго их нет, — говорит Андрей.

— Не потеряли они нас?

— Что же тут удивительного! — и Андрей кричит. — Эге-ге-гей! Эге-ге-гей!

Но пурга уносит этот крик в другую сторону.

— Никита Сергеевич, давай вместе покричим!

— Пострелять надо. Вот у моего каюра винчестер лежит.

Лось берет перевязанный ремнями старый винчестер, пробует стрелять, а выстрела нет.

— Ему сто лет, этому ружью. Из него надо стрелять умеючи… Вот послушаешь тебя, а потом и раскаиваешься. Какого чорта я не взял свой наган!

— Не любят они, Никита Сергеевич, когда ездят с наганами. Они считают: ружье для зверя, а маленькое ружье зачем? Людей убивать?

— Чепуха! А вот сейчас наган и пригодился бы… Все-таки что же нам делать, если они потеряли нас?

— Сидеть на месте до окончания пурги.

— А если она задула на пять дней?

— Все равно, хоть на десять. Я совсем не хочу прыгать с высоты в триста или более метров, — сказал Андрей.

— К таким прыжкам, и я непривычен.

— Подождем еще час и ляжем спать, вон как собаки в снегу.

И вдруг из темноты слышится крик:

— Дорога! Есть дорога!

Каюры подходят к нартам.

— Какая к чорту тут дорога! — говорит Лось, и все же чувство радости охватывает его.

Каюры вытаскивают запорошенных собак. Псы встряхиваются, нарты куда-то несутся вниз по крутому склону.

— Лось! — весело кричит каюр. — Это ущелье «Китовая пасть». Там внизу стойбище Энмакай.

Глава двенадцатая

Лось с трудом разместился в пологе старика Вааля. Вытянувшись во всю длину, он перегородил своим телом жилище на две половины.

Молодая хозяйка Алек растерялась, но не забыла, что нужно готовить чай. Она перешагнула через Лося и мелкими кусками стала дробить лед, складывая его в чайник.

Было удивительно, что русский начальник, о котором ходит на побережье столько слухов, теперь, вот он, лежит здесь. Никто не думал даже, что в яранге старика Вааля объявится такой знатный человек. Было чему удивляться! Никогда ноги таньгов не переступали порог этой хижины. Что бы это могло значить? Не насмешка ли это? Или пурга загнала его сюда?

Эти мысли волновали не только Алек, но и самого старика Вааля. Он не знал, что ему делать, — так непривычно встречать необычных гостей. Старик суетился. Он выползал из полога в сенки, что-то там искал, то возвращался с какой-то шкурой, рассматривая ее на свету. Волнуясь, он выбил шкуру оленьим ребром и, обращаясь к Лосю, сказал:

— Подвинься, я положу под тебя вот эту шкуру. Она получше.

Но Лось лежал и не понимал старика. Он копался в своей тетради «готовых фраз» и, как на грех, ничего путного не находил.

Тогда старик Вааль начал объяснять руками.

— А-а! Понимаю! Понимаю — добродушно сказал Лось и перекатился на другой бок.

Вааль быстро расстелил шкуру.

Вошел Андрей и привычно растянулся рядом с Лосем.

Но Вааль и теперь не мог сидеть спокойно. Ему хотелось что-то делать еще и еще.

— Отдохни, старик! Посиди! Поговорим! — сказал Лось.

Андрей стал переводить разговор Лося.

Но как же можно разговаривать, когда в голове все перепуталось, все перемешалось? Кто может понять, зачем русский бородатый начальник остановился в пологе Вааля? Совсем недалеко яранга Алитета, где просторно, как в тундре, светло, как при солнце, где хорошие спальные шкуры и обильная еда. Не хотят ли русские худое сделать Ваалю?

Старик с волнением, не меняясь, однако, в лице, следил за русскими и, встретившись взглядом с Лосем, подумал: «Добрые глаза, как у оленя; не волчьи глаза».

Немного успокоившись, старик принялся чистить трубку.

— Вот моего табачку, старик! — и Лось протянул ему коробочку «Принц Альберт».

Старик тихо засмеялся, посмотрел на Алек, на гостей и растерянно потянулся за табаком. Закурив, он крикнул:

— Алек, видишь какой табак курит Вааль! А-я-яй! Это жена моего сына Ваамчо, — показал старик трубкой на нее. — Сам он ушел к соседям. Скоро вернется. — Вааль помолчал и, обращаясь к Андрею, шопотом спросил: — Русский начальник заблудился в нашем стойбище? Ведь яранга Алитета рядом. Совсем близко.

— Мы знаем, — ответил Андрей. — Но начальник сказал: «Остановимся там, где люди хорошие. По слухам, старик Вааль хороший. К нему поедем». Так сказал сам начальник.

Старик одобрительно закивал головой. Это было похоже на правду. Старик знал цену себе. Он пододвинулся к Лосю, взял его за руку повыше локтя, молча и благодарно потряс ее.

— Алек, гости с дороги, с холода. Пора бы их чаем напоить, — обрадованно и суетливо распорядился он.

Алек, выдвинув столик, достала чашки.

— Алек, у вас мало чашек. Везде в ярангах маловато чашек. Поэтому мы возим с собой. Вот они, — и Андрей выставил на столик свои кружки.

В полог влез раскрасневшийся с мороза Ваамчо.

— А, старый приятель! — протягивая ему руку, заговорил Андрей. — Сколько времени мы с тобой не встречались! Забыл, должно быть, меня?

— Нет, — мрачно ответил Ваамчо.

Гости смутили его не меньше, чем старика. Но, вспомнив первую встречу с Андреем, он немного повеселел. «Может быть, не для смеха заехали ко мне? Тогда тоже не захотел остановиться у Чарли-Красного Носа», — промелькнуло в голове Ваамча.

— Хорошие гости, Ваамчо, хорошие! — сказал старик, видя причину замешательства сына.

— Как охота, Ваамчо? — спросил вдруг Лось, заглядывая в свою тетрадку.

Ваамчо резко обернулся к Лосю, и улыбка пробежала по его лицу: Лось смешно говорил по-чукотски.

— Охота есть. Тюленчики есть, — ответил Ваамчо.

— Песцов сколько поймал?

— Четыре. Хорошие песцы! Если их отвезти к новому американу, много товаров получишь. Слух идет, хороший торг у него.

— Спроси его, Андрей: почему он не продал еще своих песцов?

Когда Андрей спросил, Ваамчо покачал головой.

— Они не мои, — начал он. — Пойманы капканами Алитета. Он без платы дал их. И товаров пришлось взять у него без платы. Три шкурки надо отдавать ему.

Лицо русского бородатого начальника становилось сердитым. Старик забеспокоился.

В этот момент в полог влез сам Алитет.

— Здравствуй, русскэ начальник! Зачем русскэ начальник лежит в маленьком пологе? Маленький полог — плохо, большой — хорошо. Для вас место есть в моей яранге, — сказал Алитет, вставляя в свою речь русские слова.

Старик Вааль с волнением вслушивался в этот разговор и страдал. Он ведь не так молод, чтобы его поднимать на смех. А дело клонится к тому. Старику показалось, что сейчас вот русские поднимутся и, смеясь, уйдут из его яранги.

Ваамчо смотрел на Алитета сердито и думал: «Всегда ему нужно что-нибудь отнимать. Зачем отец сразу не сказал русским, чтобы шли к Алитету?»

— Моя яранга хорошая, просторная, — продолжал Алитет. — Русскэ суп с солью. Мясо молодого оленя много. Ай, какая сладкая еда!

— Нет, мы останемся у Вааля. Мы никуда не пойдем отсюда, — твердо сказал Андрей.

«Что слышат мои уши? А, пожалуй, русские и правду думают, что Вааль — достойный человек?» — с радостью подумал старик и вопросительно посмотрел на сына. Но и у самого Ваамчо отлегла тяжесть от сердца.

Лось следил за каждым жестом Алитета, силился вникнуть в каждое его слово. Он много о нем уже знал и теперь, глядя на его бегающие, хитрые глаза и слушая его заискивающую речь, раздражался все больше и больше.

— Что он говорит? — спросил Лось.

Андрей перевел, и тогда Лось привстал и, тряся бородой, не сдержавшись, резко сказал:

— Передай ему, что русский начальник не хочет останавливаться у Алитета. Я хочу останавливаться у честных людей, а не у воров, которые крадут песцов из чужих капканов.

И, когда Андрей перевел, старик Вааль ахнул: «Откуда русский начальник узнал правду?»

Ваамчо с огромным любопытством следил за этим разговором. Ему вдруг самому захотелось высказать Алитету, как залил он светильным жиром приманку у Трех Холмов.

— Русскэ начальник — сердитый начальник. Наш народ любит потихоньку разговаривать. Американский человек разговаривает тоже потихоньку, — ответил Алитет.

— Я завтра буду с тобой разговаривать еще громче о торговле с контрабандной американской шкуной. Такая торговля — тоже воровство. Понял?

Глаза Алитета возбужденно забегали, он хотел что-то сказать, но Лось повелительно крикнул:

— Канто!

И Алитет тут же исчез.

— Пригодилось все-таки хоть одно подходящее слово, — серьезно сказал Лось. — А ведь не забыл, Андрей, слово-то!

Старик и Ваамчо переглянулись. Все молчали. Спустя некоторое время Вааль шопотом сказал:

— Теперь Алитет не будет помогать яранге Вааля. И капканы заберет.

— Ничего, старик. Советская власть будет вам помогать. Я буду вам помогать.

— Пусть не помогает Алитет! — сердито сказал Ваамчо.

— Правильно, Ваамчо! Вот назначу тебя здесь председателем родового совета, и будешь сам в этом стойбище начальником.

И До глубокой ночи в яранге старика Вааля шел разговор, что такое родовой совет и что этот родовой совет должен делать.

За ужином у себя дома Алитет сильно ругал русского начальника. Тыгрена слушала и в душе радовалась, что нашлись такие таньги, которые, должно быть, не любили Алитета. Таньги настолько заинтересовали ее, что ей захотелось посмотреть на них.

Вся американская еда осталась нетронутой, и Алитет выбросил ее собакам.

А когда он ушел в полог Аттенеут, любопытство Тыгрены разгорелось до такой степени, что ей стало жарко. Она высунулась из полога. Мороз обдал ее лицо и голые плечи. Она долго так лежала, наслаждаясь морозным воздухом, и всматривалась в темноту сеней. Потом надела меховой керкер и побежала к Ваалю.

Тыгрена молча подсунула голову под меховую занавеску.

— Входи, входи, Тыгрена, — приветливо сказал Вааль.

— Нет, я сейчас побегу домой, только посмотреть забежала, — ответила она, разглядывая молодого русского парня и бородатого начальника.

Ей хотелось послушать их разговор, но они замолчали, как только заговорил с ней Вааль.

«Ничего, я завтра все разузнаю от Алек», — подумала Тыгрена и скрылась.

— Это жена Алитета. Очень хорошая женщина, — сказал Вааль.

— Насильно привез ее Алитет. Убегала — опять привез, — добавил Ваамчо.

— Надо, Никита Сергеевич, взять ее под защиту.

— Возьмем, Андрей, — ответил Лось.

Глава тринадцатая

За время длительной командировки ревкомовцы отвыкли спать на кроватях, а умываться снегом надоело. Тело просило воды.

Тысячи километров проехали они на собаках, на оленях, но все населенные пункты так и не удалось посетить. Работа только началась, и вся она была впереди.

Лось ведрами таскал снег и растоплял его на камбузе.

Он втащил в комнату детскую ванночку, которую вез из дальней фактории. Еще в пути Андрей интересовался:

— Для чего ты везешь эту ванночку?

— Секрет, — с усмешкой отвечал Лось.

Теперь, устанавливая ванночку около умывальника он сказал:

— Да, Андрюша, баня в наших условиях — штука довольно затруднительная, но возможная. Изобретательность должна быть, изобретательность, — говорил Лось. — Ты думаешь, для чего я тащил эту ванну за пятьсот километров? Это, друг мой, ванна для стока воды, а мыться будем из умывальника, — объяснил Лось. — Жаль, береза не растет здесь, я бы и попарился.

В ревкоме было жарко. Лось разделся и, хлопая себя по бедрам, сказал:

— А теперь надо только вообразить, что ты в настоящей бане, — и все в порядке.

Он налил в ванночку немного воды, пододвинул ее к умывальнику, встал в нее и с шумом начал мыть голову.

Лось долго мылся и от удовольствия фыркал, как морж.

— Ух! На сто пудов легче стал… Раздевайся и ты, а то не пущу в квартиру! И для тебя ведь нагрел воды. Целое ведро, медведя можно вымыть.

Андрей пошел в «баню».

Была полночь, но свет белой ночи назойливо врывался в маленькое окно ревкома и мешал спать. Ревкомовцы благодушествовали в кроватях.

Как немного нужно человеку! Одно ведро воды!

— Никита Сергеевич! Я забыл сказать тебе. Когда мы уходили из яранги Алитета, в дверях догнала меня Тыгрена и сказала как бы мимоходом: «Алитет — плохой человек».

— Да, я обратил внимание на нее. По всему видно, что она может проявить характер. Вот приедет Ваамчо в ревком, проинструктировать его надо. Мы вызволим Тыгрену. Ну, мистер Жукофф, закурим «кэпстон» на ночь?

— Закурим, мистер Лось. Губернатор!

Они посмеялись, вспоминая американцев, и закурили.

— Выпишем сюда учителей, медиков, — мечтал Лось. — Будут у нас на участках свои люди — вот тогда будет дело. Американские фактории хоть и хороши, но торгуют узко-делячески. Нам нужно, чтобы в факториях не только обменивали табак на пушнину, но и с народом работали, культуру прививали. Ликвидировать их надо, свои фактории организуем.

— Но ведь Норд-компани на три года прибыла сюда.

Лось приподнялся с подушки и сердито спросил:

— А здания школ, больниц они привезли? А?

— Да, но все это не от нас зависит, Никита Сергеевич. С компанией ведет дела Наркомвнешторг.

— Ну и что же? А мы с тобой здесь пешки? Конечно, я не буду их завтра же разгонять… Но поставить вопрос я могу? Обосновать все, доложить губревкому?

— Это конечно.

— Ну, вот тебе и весь сказ!.. Надо будет завтра же отправить «почту» по этому вопросу.

— А с контрабандой что делать? Видел, какое обязательство выдал Алитету Тэки-Черный Жук? Они же, эти контрабандисты, и население обирают! Уплывает пушнина.

— Пункты пограничные поставим на берегу, людей специально выпишем. По этому вопросу тоже надо «почту» отправить… Ну, ладно! Спать пора! — и Лось повернулся на другой бок.

В ревкоме стало совсем светло. Солнце едва зашло, как вскоре опять полезло по небосклону вверх. Андрею не спалось. Он встал и подошел к окну. На улице ни души.

Андрей растолкал Лося.

— Я думаю, нам бы культбазу такую организовать здесь. Понимаешь, целый комплекс культурных учреждений…

Приподнявшись на локте, Лось в упор посмотрел на Андрея и раздраженно сказал:

— На кой чорт мне знать твои ночные фантазии? Неприятель, что ли, показался на горизонте, что ты будишь меня? Не даешь поспать после бани. То свет мешал — не мог заснуть, теперь — ты! Ведь завтра будет день. Завесь чем-нибудь окошко и ложись спать!

Рассерженный Лось залез с головой под одеяло.

— Я думал, ты тоже не спишь… — сказал Андрей и курткой завесил окно.

Но свет все же пробивался в комнату. Андрей лег в кровать и быстро уснул.

— А теперь я не могу заснуть, — сказал Лось, глядя на своего спящего соседа; он усмехнулся, взял длинный меховой торбаз и, размахнувшись, шлепнул Жукова.

— Андрей, Андрюшка! Что ты мне хотел экстренно сообщить? — с усмешкой спросил Лось.

Андрей лениво протер глаза, зевнул, посмотрел на Лося, сидевшего на кровати, и засмеялся. Он свесил ноги с кровати, потянулся, высоко подняв руки, и еще раз зевнул.

— Про культбазу я хотел сказать тебе, Никита Сергеевич. Построить здесь такую культбазу, где была бы и больница, и школа-интернат, и ветеринарный пункт — лечить и разводить хороших собак, — и политпросветпункт, и баня. Не такая вот, как у нас, — умывальник, а настоящая, понимаешь, как на «материке». И пекарню обязательна! Хлеба народ совсем не ест, и выпечь негде.

Решено было и этот вопрос с соответствующими обоснованиями поставить перед губревкомом.

Почтовый ящик принял в свое чрево объемистый пакет.

Глава четырнадцатая

С каждым днем на пушную факторию съезжалось все больше и больше охотников. Мистер Саймонс работал в магазине и в пушном складе с утра и до ночи. Он уставал от работы и иногда, как рекомендовал ему Чарльз Томсон, прекращал торговлю.

— Ничего, они могут обождать даже дня два-три. Они всегда с удовольствием живут здесь и не торопятся домой, — сказал мистер Томсон. А про себя думал: «С ума сошли эти людишки! Откуда их столько понаехало? Никогда за все годы я не видел здесь такого сборища. И где они набрали столько пушнины? Неужели Алитет не забрал у них? Только за один день они сдали сто двадцать песцов. О, это небывалый случай!»

Как-то утром Ярак сказал мистеру Саймонсу:

— Я не могу сегодня вести с тобой торг. Голова болит, кружится. Пусть Чарли будет тебе переводчиком. Он хорошо говорит по-нашему.

Мистер Томсон с удовольствием принял предложение мистера Саймонса. Но вскоре он очень пожалел, что пришел в факторию. Торговля шла бойко. Охотники были веселы и получали за пушнину такую уйму товаров, что полностью загружали свои нарты.

— Погляди, Чарли, как торгует новый американ! У него всегда хороший дух, и мы перестали увозить песцов обратно. Ты никогда не вел такого торга, — сказал один веселый и насмешливый парень.

— Что он говорит, мистер Томсон? — спросил мистер Саймонс.

— Он говорит, что ему предстоит далекий путь. Он хотел бы ускорить торговлю, мистер Саймонс. Спешит сегодня же уехать.

— Олл райт! Сейчас мы его отпустим.

— Вы напрасно так щедро платите ему, мистер Саймонс. Ему можно было дать значительно меньше, и он уехал бы с таким же восторгом.

— О, нет, мистер Томсон. Боюсь мистера Лося. У мистера Лося есть прейскурант, и если выяснится, что я не додал ему товаров, будут большие неприятности для нашей компании. Это дело надо делать тонко, — ответил мистер Саймонс, скаля зубы.

Мистер Томсон всегда считал, что Север вырабатывает у человека дьявольское терпение и веревочные нервы. Но Север вдруг изменился.

Когда торговля кончилась, Томсон не смог даже остаться у мистера Саймонса на чашку кофе. Он ушел в очень плохом настроении. Злоба душила его. Он тихо вошел в дом и уже взялся было за ручку своей двери, как вдруг насторожился, а затем резким движением сорвал меховую занавеску полога, где помещалась его семья. В пологе была Мэри вдвоем с Яраком.

У Чарльза Томсона перехватило дыхание. Он не смог ни кричать, ни ругаться и, сжав кулаки, молча, задыхаясь от злобы, бросился на Ярака.

Мистер Томсон, уже ничего не соображая, навалился на него всем своим грузным телом.

— Год дэм! — тихо прошипел он и занес кулак над головой Ярака.

Ярак поймал его руку, до боли стиснул ее и в этот момент увидел, как Мэри, с обезумевшими глазами, высоко занесла над спиной отца блеснувший сталью нож «Ремингтон».

— Нельзя, Мэри! — крикнул Ярак. — Уйди из полога!

Но Мэри медлила.

— Скорей уходи отсюда! — сердито крикнул Ярак, и тогда она исчезла.

— Негодяй, обманщик! Зачем ты пришел сюда? — хрипел Чарли.

Ярак, крепко держа Чарли за руки и глядя на него в упор, спокойно говорил:

— Русскэ начальник сказал, можно ходить… Можно жениться… Русскэ закон…

— Год дэм! — взвыл Чарльз Томсон и укусил руку Ярака.

В ту же секунду Ярак с силой отшвырнул его. Чарли отлетел в противоположный угол и распластался животом вверх.

Ярак выбежал в сенки, где стояла Мэри. Он схватил ее за руку и побежал с ней на улицу.

Чарльз Томсон долго лежал на шкурах, затем вытер цветным платком лицо и вылез из полога. Увидев Рультыну, он дико закричал:

— Проклятая ведьма! Где дети? Куда ты спровадила их, сводница? Это ты устроила всю эту мерзость! Завтра ты посмотришь, что я сделаю!

Рультына молчала.

Мистер Томсон ушел в свою комнату, сильно хлопнув дверью.

«Чарли сердитый, Чарли очень сердитый!» — подумала Рультына и пошла звать детей, чтобы уложить их спать. Она ходила по ярангам, собирая детей, но нигде не встретила Мэри.

Уложив детей, она опять пошла искать дочь. Но в стойбище Мэри не было. Не было и Ярака. Уставшая от многолетних переживаний, от этой очень тяжелой для нее жизни в доме белого мужа, Рультына долго бродила по стойбищу и все искала дочь, заглядывая в каждую ярангу.

— Они ушли по этой дороге. Теперь они прошли, пожалуй, вон тот холмик, — сказал встретившийся паренек.

— Хорошо. Пусть идут, — сказала она.

Рультына вернулась домой, посмотрела, как спят дети, и потихоньку, крадучись, заглянула в комнату Чарли. Он лежал на кровати не раздевшись. Рультына вошла в комнату и окликнула его. Чарли спал.

«А может быть, он не хочет разговаривать со мной?» — подумала она. Прислушавшись к его сонному дыханию и убедившись, что он крепко спит, Рультына тихо вышла из комнаты в сенки. Она схватила висевшие на стене собачьи алыки и выбежала на улицу. Мигом она запрягла двенадцать псов, села на нарту и погнала их в направлении холмика, указанного мальчиком. Выехав из стойбища, она стала кричать на собак, стучать по нарте остолом и гнала их все быстрей и быстрей.

Вскоре Рультына заметила беглецов.

Но Ярак и Мэри вдруг свернули и быстро побежали к каменистому склону горы.

Старуха встала на нарту и, с трудом держась за баран, закричала во весь голос:

— Я-р-а-ак! Ру-ульты-ына едет!

Ее слабый голос затерялся в просторах тундры. Ярак и Мэри бежали так быстро, что собаки с трудом настигали их. Рультына свернула собак с дороги и направила упряжку по их следу. Она все стояла на нарте и кричала, и звала то Ярака, то Мэри.

Ярак хорошо знал, что на склоне горы, среди нагромождений каменных облаков, не очень-то хорошо поедет нарта. О, они еще успеют скрыться в камнях!

Тяжело дыша, они залезли в каменную пещеру.

— Если Чарли сойдет с нарты и пойдет искать нас, ты выследи его и убей камнем, — сказала Мэри.

Упряжка подскочила к склону горы, остановилась, и вожак, залаяв, бросился вперед, карабкаясь по камням.

Но нарта зацепилась за каменный выступ — и собаки остановились.

— Мэри! Это я, Руультына! Не бойтесь! — вдруг услышал Ярак.

Он залез на высокий камень и увидел около нарты старуху.

— Мэри! Вылезай! — обрадованно крикнул он.

Старуха сидела на нарте, склонив голову на баран, и от усталости не могла говорить. Мэри обхватила ее руками, прижалась. Ярак занялся собаками: они запутались в упряжке. Он свел собак с подножья горы и подошел к женщинам.

— Рультына, куда ты едешь? — спросил он.

Старуха подняла голову и спокойно сказала:

— Вот вам упряжка. Уезжайте далеко в тундру, в горы и живите у моего брата Гаймелькота.

— Рультына, поедем вместе с нами, — сказал растроганный Ярак.

— Нет. Дома много еще детей осталось. Я вернусь домой и буду молчать, как вот эти камни. Садитесь на нарту и уезжайте быстро. Гоните упряжку, не жалея собак.

— Рультына, мы заедем к русскому бородатому начальнику. Андрей мне говорил, что бородатый хочет дать нам женитьбенную бумагу, — сказал Ярак.

— Хорошо. Поезжайте к русскому. Может, бородатый поймет, что Мэри нужен муж, — и она тяжело вздохнула.

Ярак взял остол из рук Рультыны, гаркнул на собак, которых он выкормил, и они, почувствовав настоящего хозяина, опустили хвосты и весело побежали вперед.

— Тагам, тагам! — кричала Рультына им вслед.

Она долго стояла и смотрела на удаляющуюся нарту.

Глава пятнадцатая

Мистер Томсон проснулся необычайно рано. Первый раз за всю долгую жизнь здесь он спал не раздевшись…

Морщась от сильного света, мистер Томсон тяжко вздохнул, покачал головой и недовольно посмотрел на окно, залитое солнечными лучами. Он взглянул на будильник, но и патентованный «друг» остановился. «Что делается в этом доме?» — подумал Чарльз Томсон.

Он тяжело встал с кровати.

— Кофе! — крикнул он.

Рультына тихо вошла в комнату, поставила на стол уже готовый завтрак и молча вышла.

После завтрака мистер Томсон прошелся по комнате, подошел к окну и не увидел на обычном месте своей нарты. У него остановилось дыхание. Тяжелое предчувствие охватило его. Набросив на себя меховую канадку, он быстро обежал кругом свой дом. Собак и нарты не было. Задыхаясь от волнения, Томсон вбежал в сенки и, остановившись у полога семьи, тревожно спросил:

— Где Мэри?

Дети молчали.

Распахнув дверь комнаты, он увидел Рультыну, собиравшую со стола посуду.

— Где собаки? — закричал он.

Но Рультына, склонив голову, молчала. Она покорно ждала, когда белый муж скажет ей: «Уходи вон!»

Чарльз Томсон грубо толкнул ее, и она уронила на пол посуду — фарфоровая кружка разлетелась вдребезги.

Тяжело дыша, Томсон прибежал в ярангу Рынтеу, своего преданного и покорного содержателя заезжей яранги.

— Где Ярак? — спросил он.

Рынтеу молча махнул рукой в ту сторону, куда ушел Ярак.

— Собак мне! Живо!

Рынтеу стоял в одних меховых чулках с опущенными рукавами кухлянки и думал: «Давать собак нельзя и не давать нельзя». Он спокойно сказал:

— Собаки бегают по стойбищу, Чарли.

— Живо собак, безмозглый человек!

— Чарли, разве найдутся в нашем стойбище собаки, которые могут настичь твоих? И-и-и, твои собаки, Чарли, очень хорошие! Только Алитетовы могут с ними сравниться. Надо подождать: может быть, Алитет подъедет.

— Что ты плетешь мне, старый дьявол? Сейчас надо ехать, а не ждать! Живо запрягай! Ну, поворачивайся!

Чарльз Томсон тряхнул его за рукав, и Рынтеу не спеша пошел в ярангу. Он вынес связку алыков и, поднося их к носу Чарли, сказал:

— Только алыки — дрянь! Надо бы их починить!

— Давай какие есть! — прорычал мистер Томсон.

Посвистывая, Рынтеу пошел по стойбищу собирать своих не очень ретивых псов. Не спеша он вернулся к яранге в окружении собачек, которые почему-то решили, что хозяин вздумал их покормить. Но бывает, что и собаки ошибаются. Откуда им знать, что думает Чарли?

Медленно, очень медленно Рынтеу стал надевать на них алыки, приговаривая:

— Ну, где догнать на таких евражках? Все равно, что дикого оленя ловить хромому старику!

Вожаком Рынтеу пристегнул собаку со сбитой ногой и не понимающую команды.

Чарльз Томсон сел на нарту и поехал, рассчитывая перехватить беглецов в следующем стойбище. Он кричал на собак, бросал в них остол, но они лишь жалобно скулили, все время оглядывались, не прибавляя шагу, и вскоре совсем стали.

Чарльз Томсон, понурив голову, сидел на нарте.

«Год дэм санвабич! Бесполезно гнаться», — подумал он и повернул собак обратно.

И едва он подал команду, как они, задрав хвосты, навострив уши, пустились вскачь.

Собаки вбежали в стойбище. Мистер Томсон бросил упряжку около первой по пути яранги и, усталый от гнева, направился в пушную факторию.

— Гуд дэй, мистер Томсон! — весело встретил его Саймонс.

— Гуд дэй, мистер Саймонс. Только у меня совсем не такой уж добрый день, — устало сказал мистер Томсон.

— Неприятности какие-нибудь, мистер Томсон?

— Скажите вы мне, мистер Саймонс: что сделалось с этими дикарями? Разве мог я об этом думать? Ведь этот самый Рынтеу, вся жизнь которого десятки лет зависела от меня и который был лучше всякой послушной собаки, теперь ведет себя так возмутительно! Я с большим трудом заставил его дать мне упряжку. И, вы знаете, мистер Саймонс, этот грязный, неблагодарный дикарь собрал мне в нарту таких одров, что на них и за снегом для воды не поедешь! А ведь всего год тому назад достаточно было мне сказать одно слово, одно слово, мистер Саймонс, как мигом была бы готова упряжка из самых лучших псов всего стойбища. Я ничего не понимаю во всем этом, — стоя посредине комнаты и с сокрушением разводя руками, сказал Чарльз Томсон.

— В чем дело, мистер Томсон?

Мистер Саймонс сочувственно вздохнул, покачал головой, когда Томсон подробно рассказал о бегстве дочери с Яраком.

— Что ж делать, мистер Томсон! Но, несмотря ни на что, я бы на вашем месте, при всем вашем горе, все же радовался бы этим осложнениям: они ускорят ваш выезд из этой не совсем цветущей страны. Неужели вам хочется, чтобы ваш труп был выброшен в эти камни на растерзание зверям, как вы рассказывали мне о местных обычаях? Неужели под конец вашей жизни, имея столько долларов, вам не хочется прожить остатки своих дней в цивилизованной стране? Вы полжизни не пили настоящего свежего молока. Это страшно, мистер Томсон! Вас беспокоит дочь? Но, по-видимому, она тоже дикая. Вы извините меня, мистер Томсон, я с вами говорю откровенно, и мне вас искренне жаль!

— Пожалуйста, пожалуйста! Вы хороший человек, мистер Саймонс. Никто со мной так тепло еще не говорил… Мистер Саймонс, может быть вы возьмете меня с собой в Канаду. Ведь я один остался.

— С огромным удовольствием, мистер Томсон! Мы с вами хорошо заживем!

И они долго молчали, будто задумавшись о совместной жизни в Канаде.

— Но я возвращаюсь к начатому разговору, мистер Томсон: вас беспокоит дочь? Дорогой мой мистер Томсон, она родилась здесь. И Америка и Канада ей будут столь же противны, как и мне вот эта страна холода. Она погибнет там от тоски по этим диким камням, по грязным ярангам, по моржовому мясу, по этому страшному вою пурги.

— Да, да! Это вы говорите все совершенно правильно, мистер Саймонс. Вы хорошо поняли ее натуру.

— Мистер Томсон, лучшей жизни, чем здесь, она в Америке не найдет, пусть она живет с Яраком. Я уверен, что она будет счастлива по-своему, — сказал мистер Саймонс.

— Я увезу отсюда мальчика Бэна… И постараюсь все же вернуть Мэри. Мне кажется, она еще может привыкнуть к жизни в. Канаде. Как вы думаете, мистер Саймонс?

— Очень возможно, очень возможно, — неохотно ответил он.

— Но что же мне делать с пушниной? У меня более полутора тысяч хвостов. С собой в Америку их не разрешают взять. А ехать продавать в Петропавловск-на-Камчатке я не хочу. Всю эту пушнину мистер Лось хотел забрать здесь, но, к счастью, у него не оказалось денег.

— Мистер Томсон, мне хочется по-дружески дать вам совет.

— Какой, мистер Саймонс? — насторожился Чарльз Томсон.

— Строго говоря, это даже не совет, а самый простейший урок географии. Номе на Аляске отсюда ближе, чем соседнее чукотское стойбище. Это во-первых. А во-вторых, Берингов пролив не так уж широк, мистер Томсон! — и мистер Саймонс многозначительно улыбнулся. — Если бы мне понадобилось, я и на доске переправился бы через него. А вам стоит дать байдарным охотникам пачку табаку «Кентукки», — и вы будете в Америке со всем своим хозяйством. Подождите меня на Аляске или во Фриско, а там мы сядем на комфортабельный пароход — и в Канаду!

— А дом? Я хотел еще продать кому-нибудь свой дом и склад.

— Мистер Томсон! Кому он нужен, ваш этот старый дом, сделанный из ящиков?.. Кроме того, если вы начнете искать покупателя, вы поставите себя под подозрение. Мистер Лось сразу насторожится и будет вас караулить, поселившись у меня в фактории. Бросьте вы это. Живите так, словно собираетесь здесь жить еще многие годы. Я на вашем месте даже обратился бы с ходатайством к мистеру Лосю, чтобы он вам разрешил остаться здесь и дожить в кругу семьи последние годы своей жизни. А там, в один не очень прекрасный день, вы погрузитесь на байдару — и гуд бай!

— Вы совершенно правы, мистер Саймонс! Я так и сделаю.

Глава шестнадцатая

Долгая северная зима кончилась. Сугробы стали рыхлыми, влажными. Они будто проваливались в землю, становясь с каждым днем все меньше и меньше. Почти исчезла грань между днем и ночью. Светлые длинные дни бежали быстрей.

Между ревкомовцами неожиданно возник спор. Они потеряли один день. Как это случилось, никто из них не мог установить. У Лося было 20 апреля, у Жукова — 21 апреля.

Каждый из них горячо отстаивал свое число, приводя в доказательство даты всевозможных документов. От этих дат день за днем перечислялись разные события, вспоминались пункты следования за время их длительной поездки, и, все же число не сходилось. Во всем уезде ни один советский подданный не мог разрешить их спор.

— А все-таки не прав ты, Никита Сергеевич! Вот увидишь, первомайский праздник ты встретишь на один день раньше.

Лось усмехнулся:

— О чем мы, собственно говоря, спорим, Андрей? Ну, раньше так раньше. Подумаешь, какое значение имеет это для нас! Да если мы на целую неделю ошибемся, никто знать не будет. Тем более, что день идет с востока, как ты говоришь.

— Как хочешь, Никита Сергеевич, но я остаюсь при своем числе. Ты, вероятно, сбился, когда мы пурговали. Я аккуратно веду дневник.

— Ну, очень хорошо. Беда какая! Сначала отпразднуем по-моему, а потом — по-твоему. Из одного праздника сделаем два.

В ревком пришли ученики Жукова. Они разделись, оставшись в одних ситцевых рубашках, скроенных самим Лосем. Ученики сели за стол и старательно начали выводить буквы, короткие фразы. Самой трудной оказалась буква «д»: вместо слова «дом» с языка срывалось «том», вместо «дальше» — «тальше».

Долго и охотно занимались ребята. Из-за ситцевой занавески показался улыбающийся Лось, держа в руке домино.

— Ну, хлопцы, сыграем, что ли?

— Сыграем, сыграем, Лось! — хором прокричали ученики.

Все дети, как и взрослые, не называли уполномоченного ревкома по имени и отчеству: это было длинно и непонятно и потому еще, что сами они не имели ни фамилии, ни отчества.

Лось, взмахнул рукой, готовился последней костяшкой закончить игру. В этот момент один карапуз тихо пододвинул свою косточку и с неподдельным весельем вскрикнул:

— Подожди, Лось! Я кончаю!

Шум и смех слышались в ревкоме.

— Проиграл, Лось! Проиграл, Лось! — кричали дети, хлопая в ладоши.

А Лось хмурился, будто и в самом деле был огорчен проигрышем.

Ребята знали, что больше одной партии его не заставишь сыграть, проворно влезли в меховые кухлянки и убежали.

Один из них, уже в дверях, сказал:

— Лось! К ночи старик Умкатаген умрет! — мальчик провел пальцем по своей вытянутой шее.

— Постой, постой! Что такое ты говоришь?

— К ночи старика Умкатагена душить будут! Все уже готово, — спокойно разъяснял мальчик.

Лось усадил его за стол и тихо, почти топотом, спросил:

— Как душить? Зачем?

Мальчик огляделся по сторонам, видимо, соображая: можно ли ему заниматься такими разговорами? Но, не найдя в этом ничего предосудительного, продолжал:

— Очень больной старик… Нога у него испортилась. Шаманы лечили, лечили — отказались. Эрмен — сын Умкатагена обессобачился: то в жертву принесет духам, то шаману отдаст… Две собаки осталось. Всех собак извел, а болезнь не выходит. Наверно, очень злой дух вселился в его ногу, и вот Умкатаген уходит к верхним людям. Нынче ночью. Все люди рады. И Эрмен очень рад.

— Беги сейчас к Эрмену и скажи: Лось запрещает душить старика! Понял? Нельзя душить людей. Беги, я скоро сам приду к Эрмену, — взволнованно сказал Лось и, сбросив туфли, взял торбаза.

Мальчик убежал.

— Никита Сергеевич, что ты думаешь делать с этим стариком? — спросил Андрей.

— Как что? Не разрешу душить — вот и все! — сердито сказал Лось.

— Подожди, Никита Сергеевич, до ночи еще много времени. Давай лучше обсудим.

— Что обсудим? Обсуждать нечего, все очень ясно!

— Нет, Никита Сергеевич, административно этого не предотвратишь. Нет! Они с тобой согласятся, но, как только ты уйдешь, немедленно задушат. Ведь старик дал уже «слово». Отказаться от него, по их обычаям, недостойно человека.

— Что же, ты предлагаешь душить старика? Говори ясно! — рявкнул Лось, натягивая торбаза.

— Я не предлагаю. Но я думаю, что тебе не следует говорить: «Я запрещаю душить».

— Чорт возьми! Разве это не одно и то же? Что ж ты хочешь, сделать меня соучастником убийства? Ничего себе, договорился хлопец!

— Не хочешь ты, Никита Сергеевич, сгоряча понять меня. Мне кажется, что за один год такую крепость не сломать!.. А как тут поступить, я и сам не знаю.

— А я знаю! Мы зачем сюда приехали? Мы что: представители советской власти или кто? — горячился Лось, не попадая ногой в торбаз. — Мы ученики Ленина.

— А у Ленина я читал, что быт, пережитки суеверия — самая страшная вещь! Борьба с ними должна быть кропотливая, систематическая, построенная на большой силе убедительности. Условия здешней жизни породили этот ужасный быт.

— Ну, хватит! Ты мне не читай лекций! — крикнул Лось, взмахнул рукой, как отсек, и молча заходил по комнате.

В ревком вбежал Эрмен.

— Лось, — взволнованно заговорил он, — старика надо душить. Старик сам велел задушить его. Я не могу отказать ему в его последней просьбе. Будет большая беда.

— Никакой беды не будет. Живых людей не душат. Твой отец Умкатаген — не враг тебе, — сказал Лось.

— Нет, не враг. Врага я и не стал бы душить. Я люблю Умкатагена и хочу сделать для него доброе: выполнить его последнюю просьбу. Еще ни один человек из нашего народа не брал своего слова обратно. А ты, Лось, хочешь сделать из моего отца дурного человека, самого последнего человека.

— Вот, чорт возьми, задача мне! — со вздохом, тихо сказал Лось.

Тут вмешался Андрей:

— Ты знаешь, Эрмен, закон у нас новый запрещает душить человека. Если бы не этот закон, мы и разговаривать не стали бы с тобой.

— Старика надо душить. Очень плохо, если не задушить старика, — упорно твердил Эрмен.

Лось, закусив бороду, стоял у окна, погрузившись в раздумье. Вдруг он энергично повернулся, подошел к Эрмену и строго сказал:

— Я не разрешаю душить Умкатагена! Если я узнаю, что старик задушен, ты будешь наказан за это. Я отправлю тебя с Чукотской земли, как только придет сюда пароход. И когда ты будешь умирать на чужой стороне, никто из твоих сородичей не услышит перед смертью твоего голоса.

Лось говорил возбужденно и гневно.

Эрмен молча и внимательно слушал русского начальника. И когда Лось замолчал, Эрмен сказал:

— Лось, ты первый из таньгов, которого наш народ называет настоящим человеком. На исходе только одна зима, как ты пришел на нашу землю, а торговля стала совсем иной. Наши люди теперь пьют чай с сахаром. Безружейные обзавелись ружьями, бескапканные — капканами. Везде народ говорит: «Бородатый полюбил наших песцов и сделал их многотоварными». Народ говорит, что ты все равно как хороший шаман, добрый шаман, который помогает нам жить. Такой слух идет по берегу. А теперь ты стал говорить непонятное для моих ушей Не испортили ли тебя дурные шаманы? Ты стал совсем другим!

Зачем ты велишь отказать Умкатагену в последней просьбе? Умкатаген — хороший старик.

Эрмен был тоже очень возбужден, но говорил тихо, почти шопотом. На его лице выступил пот. Он говорил отрывисто, с остановками, словно следил: понимает ли русский все то, что говорит он, Эрмен.

Лось подошел к нему и, уже сдерживаясь, старался говорить так же тихо:

— Эрмен, давай сядем вот здесь на скамейку, поближе друг к другу.

Эрмен с испугом присел.

— Слушай, что я тебе буду говорить. Хорошенько слушай. Умкатаген — не очень старый человек. Я знаю его. Прошлую осень он еще управлял байдаркой на китовом промысле. Придет пароход, и русский доктор вылечит ногу Умкатагена. Я правильно тебе говорю. Я прикажу торгующим людям привезти такие машины для байдарок, которые будут их двигать без весел. Они будут плавать быстро, как шкуна. И вот я хочу, чтобы глаза Умкатагена увидели эту новую жизнь. Я правильно говорю! Ты сам сказал, что жизнь немного уже и сейчас изменилась. Ты понимаешь, что я говорю тебе?

— Да, я понимаю, — сказал Эрмен.

— На Большой земле есть мудрый человек. Ленин зовут его, — вставил Андрей. — Это он указал дорогу к новой жизни. Старый закон, закон Чарли-Красного Носа, Алитета, выбросили, уничтожили. Сделали закон новый, который помогает людям жить.

— Вот этот новый закон и запрещает убивать стариков, — начал опять Лось. — За ними надо ухаживать, хорошо присматривать, облегчать им жизнь. Иди, Эрмен, домой и скажи старику, что Лось не хочет, чтобы старик Умкатаген умирал. Скажи ему, что мне с ним еще нужно говорить…

Эрмен тяжело вздохнул и сказал:

— Не знаю!

Он взял шапку и пошел домой.

Ревкомовцы молчали. Лось ходил по комнате, изредка заглядывая в окно.

— Ну, как, Андрей? Убедили или нет?

— Нет. Ты думаешь, этот процесс ликвидации пережитков — легкий процесс? Ты думаешь, взял да и перевел их прямо в социалистическое общество? — Андрей встал и возбужденно закончил: — Нет, Никита Сергеевич, для этого надо еще поработать здесь. Да как! С большим тактом.

— Молод ты учить меня! — крикнул Лось. — Это я все без тебя знаю. Жизнь надо знать не только по книжкам… Я люблю брать быка за рога!

— Задушит, — услышал он за спиной голос Жукова.

— Тогда сейчас же одевайся и идем в ярангу! — решительно и резко повернувшись, сказал Лось. — Я не уйду оттуда до тех пор, пока не добьюсь своего.

При входе в ярангу стоял парень. Загородив собой дверь, он сказал шопотом:

— Сюда нельзя. Завтра можно.

Лось с силой отстранил парня и, согнувшись, нырнул в полог.

— Стой! — закричал он во весь голос. — Что вы делаете?

Он вырвал конец ремня из рук Эрмена и, ползая на коленях по шкурам, стал снимать петлю с шеи старика Умкатагена.

— Скажи, Андрей, — ты лучше меня говоришь, — что злой дух не будет обвинять ни старика, ни Эрмена, ни других. Пусть свой гнев он переносит на меня: я помешал задушить старика.

Андрей переводил, люди со страхом молча переглядывались. Даже шаман с испуга забился в угол, злобно посматривая на русских. Никто не решался открыть рот. Вдруг старик Умкатаген, лежавший на шкурах, сам приподнялся и сказал глухим голосом:

— Зачем ты пришел сюда? Или кто позвал тебя? Уйди отсюда, потерявший разум человек.

Лось добродушно улыбнулся и вынул из кармана трубку и табак.

— Подожди, старик! Надо же покурить! — сказал он.

Старик недоуменно смотрел на него, видимо, не зная, что сказать на такую неразумную речь бородатого русского начальника.

— Давай закурим, старик! — протягивая табак, предложил Лось.

Старик молча повернулся к Лосю спиной.

— Давай, Умкатаген, покурим! Я тебе дарю свою трубку, — и Лось вложил ее в руку старика.

На лице старика показалась болезненная улыбка.

— Как ребенок этот русский начальник, — сказал он, подставляя трубку для табака.

Лось положил ему в трубку табак и поднес спичку.

Молча закурили.

— Теперь как быть? — обратился к шаману старик Умкатаген.

И от сильных переживаний и страха перед злым духом старик тихо заплакал. Он курил, и слезы текли по его печальному лицу.

Было так много необычного во всем этом, что даже шаман растерялся. Наконец он прошипел из своего дальнего угла:

— Скорей сменить надо имя старику, чтобы Келе не узнал его, запутать след.

— Какое же имя мне взять? — раздумывал вслух Умкатаген.

— Возьми, старик, русское имя, — сказал Андрей. — Тогда Келе совсем собьется со следа.

— Да, да, это правда! Келе не будет искать русского, — ухватился шаман за предложение Андрея.

— Как зовут того русского, который придумал новый закон жизни? — спросил Эрмен, обращаясь к Лосю.

— Ленин! Ильич!..

— Пусть старик возьмет себе это имя, — сказал Эрмен.

Медлить с выбором имени было нельзя. Старика тут же назвали Ильичей.

— Ну как, взял имя? — спросил шаман.

— Взял, взял! — торопливо и радостно ответил старик.

В пологе началось испытание.

— Умкатаген! — крикнул Эрмен.

— Умкатаген! — раздался голос шамана.

Но старик молчал.

— Ильич! — опять крикнул Эрмен.

— Вой! — поспешно отозвался бывший Умкатаген.

— Умкатаген! Ильич! Умкатаген! Ильич! — послышались окрики со всех сторон.

И каждый раз при упоминании имени Умкатаген в пологе воцарялось гробовое молчание, но как только кто-нибудь произносил имя Ильич, старик вздрагивал и спешил отозваться.

— Ну, Ильич, давай закурим! — весело сказал Лось.

Так Умкатаген исчез из яранги. В ней жил теперь совсем другой человек — Ильич.

Глава семнадцатая

Лось проснулся рано. Андрея в кровати уже не было.

«Опять убежал на охоту. Ничего, пусть поохотится», — подумал Лось, как отец, желающий доставить удовольствие сыну.

Он по-настоящему любил Андрея. Не всегда бывает с людьми, чтобы они, оказавшись длительное время вдвоем в тесной и маленькой каморке, изучив достоинства и недостатки друг друга, рассказав неоднократно один другому свои биографии, сохранили дружбу. Лось и Андрей были настоящими друзьями.

Лось затопил камбуз, разогрел консервы, напился чаю и принялся за работу. Он сел за свой письменный стол и вдруг почувствовал боль в ногах. Осмотрев ноги, он заметил, что они немного опухли.

«Не цынга ли вселилась в мои ноги?» — подумал он по-чукотски.

Подойдя к зеркальцу, он тщательно осмотрел десны: они тоже немного припухли.

— Чепуха! — сказал Лось и сел за стол.

Последние дни он мало выходил из ревкома: писал годовой отчет в губревком. Он исписал целую кипу бумаги. Нужно было коснуться всего, обо всем рассказать и, главное, все обосновать. Работа увлекла Лося.

«Чорт возьми, кто бы мог подумать, что из меня выйдет такой писатель!» — с усмешкой подумал он, разглядывая исписанные листы.

Жуков не возвратился с охоты и к вечеру.

«Как бы не оторвало лед. Будет тогда плавать по океану», — встревожился Лось и вышел посмотреть море.

Стоял полный штиль. Ледовые поля простирались так далеко, что глаз не охватывал их. Море было безопасно. Заметив старика Комо, Лось направился к нему.

Комо сидел на китовом позвонке и покуривал длинную медную трубочку. Это был древний старик. За всю свою долгую жизнь он никогда не болел, но глубокая старость лишила его возможности далеко отлучаться от своей яранги. Лось хорошо его знал и никогда не проходил мимо, не перебросившись какой-нибудь краткой фразой.

— Ну, как жизнь, Комо? — спросил он.

— Хорошо. Все наши охотники там, — показал Комо длинной трубкой в море. — Теперь охота хорошая. Тюлени есть, лахтаки попадаются. Твой юноша тоже там.

— А не опасно так далеко уходить во льды?

— Нет, сейчас не опасно, — старик посмотрел на чистое небо и добавил: — Пять дней не будет ветра.

— Ну, хорошо, Комо. Пойду работать, — успокоенно сказал Лось.

«Какая может быть работа в избе?» — подумал Комо, но все же сказал:

— Иди, иди!

Лось сел за стол и стал составлять план проведения первомайского праздника.

«Речь я напишу, выучу ее и махну по-чукотски…»

Он долго писал тезисы этой речи, они никак не получались. «Кажется, простое дело. Первомайскую речь спросонок я сказал бы перед целой дивизией, а здесь не знаю, с чего и начать…»

Он вышел из-за стола и заходил по комнате.

«Маевка, — думал он, — не знают ведь они, что такое маевка… А борьба с самодержавием? Они знают только одну борьбу: выходят два человека, снимают с себя рубашки и начинают бороться. Как же сказать? Вот задача!»

До глубокой ночи просидел Лось. Много речей он побросал в камбуз и, глядя, как сгорают они, превращаясь в пепел, думал: «Вот и сказать так можно. Наболтаешь, наболтаешь, а следа и не будет — один пепел», — и, дергая себя за бороду, снова склонялся над столом.

Перед сном он вышел на берег, посмотрел еще раз льды.

Море было спокойно…

Ночью сильный стук в дверь разбудил Лося. Он вскочил и побежал к двери. Приоткрыв дверь, он увидел высокого мужчину, а за ним женщину с очень встревоженными лицами.

— Русскэ начальник, помогай теперь. Скоро, скоро помогай! — сказал мужчина.

— А вы откуда?

— Мы — Ярак и Мэри.

— А-а! Ярак! — Лось обхватив их обоих, повел к скамейке. — Садитесь, садитесь! Сейчас будем чай пить. С примусом умеешь обращаться?

— Умею! — ответил Ярак.

— Давай настраивай примус, а я сейчас приду.

Мэри молча следила за Лосем, ее внимание приковали к себе сильные руки русского бородатого начальника.

Когда они сели за стол и стали пить чай, вбежал Андрей.

— Э, да тут свадьба! А я бежал, думал, что-нибудь серьезное случилось… Здорово, Ярак! Здравствуй, Мэри! Четыре тюленя убил! — гордо сказал Андрей.

— Какомэй! — удивился Ярак и стал подробно рассказывать о себе и Мэри.

— Очень я хочу жениться. И Мэри хочет жениться, — сказал Ярак.

Лось достал толстую книгу и серьезно спросил:

— Жениться, значит, вздумали? Добре, добре! Без женитьбы человеку нельзя! Ну, что ж! Хорошо. Сейчас вас запишу. Сколько тебе лет, Ярак?

— Не знаю.

— Ну как же ты не знаешь?

— Мы не считаем. Когда маленьким я пришел к Чарли, Мэри была моложе меня года на три.

— А Мэри сколько лет?

Мэри, прячась за Ярака, сказала:

— Чарли говорил, этим летом мне будет двадцать один год.

— Значит, Яраку теперь двадцать четыре. Так оно и есть. По лицу видно.

Ярак и Мэри пристально всматривались, как русский начальник что-то искал в большой женитьбенной книге.

Лось крупным, размашистым почерком написал:

«СПРАВКА

Дана гражданину Яраку и гражданке Марии Чарльзовне Томсон в том, что они зарегистрированы в браке Управлением уполномоченного Камчатского губревкома, что и удостоверяется.

Уполномоченный Камчатского губревкома по Чукотскому уезду

Лось.

Секретарь

Жуков».

Лось прочитал бумагу вслух при величайшем внимании новобрачных.

Ярак встал и сказал:

— Надо вычеркнуть из этой бумаги Чарли. Зачем он тут?

Ярак увидел, как Лось вынул из ящика красный камень, зажег его спичкой. Из камня потекла густая кровь, словно из раненого тюленя. Он накапал этой крови на справку, плюнул на печать и гулко стукнул ею, сильно прижав бумагу к столу.

Ярак и Мэри с замиранием сердца следили за каждым движением бородатого, который привез такой хороший новый закон.

Лось вручил справку Яраку.

— Поздравляю вас, — сказал он и пожал им обоим руки. — Молодец, Ярак! Революционер ты! Переведи ему, Андрей!

— Попробуй переведи слово «революционер», это не так просто, — ответил тот.

— Не горюй, Андрюша, переведем! Все поймут это слово! Поймут!

Ярак взял женитьбенную бумагу и спрятал ее за пазуху.

Куда же теперь, Ярак? — спросил Лось.

— В горы, к оленным чукчам. Рультына велела жить у ее брата Гаймелькота. Потом опять на берег, когда умрет Чарли, — весело сказал Ярак, подмигнув Мэри.

Глава восемнадцатая

Слух о бегстве Ярака и Мэри облетел все стойбища побережья. Люди только и говорили об этом. В каждой яранге радовались за Мэри и в то же время боялись за нее. Чарли-Красный Нос может рассердиться. Но ведь он теперь не очень сильный товарами человек. Совсем слабый!

Все знали, что Мэри не давали мужа, и все женщины побережья со вздохом говорили об ее тяжелой участи. Но удивительней всего то, что бородатый начальник не на стороне Чарли-Красного Носа, а на стороне Мэри. Оказалось, что он понимает и в женском деле!

Слух этот дошел и до стойбища Энмакай. Тыгрена особенно переживала необычную новость. Но ей не с кем было поговорить об этом. Наргинаут, с тех пор как уехали американцы, стала плохо относиться к Тыгрене. Тыгрена чувствовала себя одинокой. Единственная радость — ребенок: «Вот он, вот он!» И она щупала свой большой живот. Все-таки она становится настоящей женщиной.

Пользуясь отсутствием Алитета, она решила сходить в ярангу старика Вааля. Встретившись с Алек, Тыгрена радостно сказала:

— Я слышу, как он живет у меня здесь, в животе!

Все: и старик Вааль, и Алек, и в особенности Ваамчо — порадовались за Тыгрену.

— Алек! Люди говорят, что бородатый начальник сказал Мэри: человеку без женитьбы нельзя жить… Бумагу женитьбенную сделали им с огнем и кровью. А ведь чужой человек он… и белый…

Старик вынул изо рта трубку и сказал:

— Да, он понимает. У него оленьи глаза. Вааль сразу узнает хороших людей. Зверя по повадкам узнаю, о чем он думает, и человека вижу по глазам, какой он есть. Многие таньги бывают у нас, а что хочет наше сердце, понять не могут. Бородатый понимает! — Старик потянул трубку, подумал и продолжал: — А все-таки и он ошибся. Один раз ошибся. Не надо было ему останавливаться в нашей яранге. Я так и думал, что Алитет заберет капканы обратно. Где теперь возьмем капканы? Человек без капканов — все равно, что нарта без собак. Руками за хвост песца не поймаешь…

— Вааль, вчера Алитет ругался: слух дошел, будто новый американ капканы в долг дает. Бородатый ему велел давать.

— Кто принес этот слух? — спросил Ваамчо.

— Не знаю, — ответила Тыгрена. — И капканы уже дают. Алитет хорошо узнал. Поэтому сердился и ругался.

— Мне тоже говорил русский начальник, но тогда я думал: может быть, неправду говорит, а выходит — правда, — обрадовался Ваамчо.

— Тебе, Ваамчо, надо поскорей поехать к новому американу и узнать самому, — сказал Вааль. — Ты теперь начальник здесь. И людям надо рассказать новости.

— Правильно, Ваамчо. Надо тебе съездить самому. Алитет прячет эту новость. Он дома проговорился, когда был сердит. Он очень не любит бородатого и боится его. Бородатый громко разговаривал, когда приходил к нам. Не велел ему больше торговать… Теперь Алитет ускакал к Чарли, наверное, жаловаться, — сказала Тыгрена.

— Пусть жалуется. Чарли-Красный Нос теперь слабый. Его, как собаку на цепочку, привязали, — заметил Ваамчо.

— Пожалуй, Алитет захочет поехать к Гаймелькоту. Собак отнять у Ярака. Это он подарил Чарли-Красному Носу упряжку. Может быть, и Мэри заберет?

— У Ярака женитьбенная бумага есть, — сказал Ваамчо.

— Слух идет, что тавро на ней сломалось во время сна: под головой лежала бумага. Остался маленький красный кусочек. Ярак заделал бумагу в дерево и носит ее за пазухой. Но теперь, пожалуй, она испортилась, если сломалось тавро? А зачем она, женитьбенная бумага? — спросила Тыгрена.

Старик Вааль поднялся и ответил вопросом:

— Зачем в стаде находится пастух? Оленей охранять от волков. Может, женитьбенная бумага, как пастух, сторожит молодых? Кто может знать все тонкости нового закона?

— Понять трудно, а все-таки интересно, — сказала Тыгрена.

— Тыгрена, где теперь Айе? — спросил Ваамчо.

— По слухам, он далеко откочевал, за хребты. К лету, говорят, к берегу будут кочевать. Женился, наверное, он.

— А ты, Ваамчо, обязательно поезжай к новому американу. Эти капканьи новости надо поискать. Случится, что останемся без капканов, — сказал опять старик. Он чиркнул спичку, раскурил трубку и продолжал: — Много новостей стало ходить по берегу. Может, случится неладное? Сон я видел: заяц пожирал волка. Слабый заяц, а пожрал.

В стойбище Лорен происходили свои события.

Мистер Томсон возненавидел всех и в особенности Рультыну. Однажды он хотел было ударить ее, но из опасения нажить еще больше неприятностей воздержался. Он никого не пускал к себе в комнату и сам готовил пищу. Из дома стал выходить, когда люди ложились спать. Томсон перестал бывать даже у мистера Саймонса.

«Мистер Саймонс хочет, чтобы я бросил Мэри здесь, — думал Томсон. — Он хочет, чтобы Чарльз Томсон взял с собой в Канаду одни банковские бумаги, без наследников. О, Чарльз Томсон все это отлично раскусил! Он хорошо понимает, в чем тут дело! Он понимает, что эта лиса Саймонс себе на уме».

И вскоре без всяких видимых причин мистер Томсон перестал встречаться с мистером Саймонсом.

Охотники перестали сообщать новости Чарли-Красному Носу, и он был в полном неведении, что творилось вокруг него. Он даже не знал, где теперь находятся Мэри и Ярак. Когда же он видел в окно, как мистер Саймонс проветривал пушнину, Чарльз Томсон не находил себе места. Заложив руки за спину, он кружил по комнате. Весь распорядок его культурной жизни нарушился совершенно. Он даже не зачеркивал числа в рукописном календаре, перестал читать газеты, журналы.

Теперь уже без всякого расписания мистер Томсон ложился в постель и мучительно долго лежал с открытыми глазами.

«Скорей бы приходило лето… Скорей бы ушли льды, и тогда ни одной минуты я не останусь здесь. А дети? В них течет норвежская кровь. Смесь с этой… дикарской… Нет, нет! Мальчик Бэн — совсем европеец. Это мой настоящий сын. И Мэри… А Берта? Одно имя — и больше ничего. Бэн неграмотный! В двенадцать лет неграмотный Бэн! Разве в цивилизованной стране у состоятельного отца возможно это?.. А здесь он беспечно бегает по ярангам, вместе с людишками жрет, и с удовольствием, это ужасное мясо. Как я не видел этого раньше?»

Мистер Томсон вскочил с кровати и нервно заходил по комнате.

В окно он увидел Алитета, стоявшего с мальчишками около нарты. Мистер Томсон выбежал на улицу.

— Сколько времени я поджидаю тебя! — обрадованно воскликнул он.

— Тундру объезжал. Долги собирал.

Они вошли в комнату.

— Худое время пришло, Алитет, — садясь в качалку, сказал Чарли.

— Ой, худое, Чарли. Уши не хотят слушать о русском начальнике. Глаза не хотят смотреть на него.

Направляясь к тебе, хотел объехать его. Только пришлось завезти ему песцов. Штраф какой-то, — и Алитет вытащил квитанцию.

— О, сто песцов! — мистер Томсон вскочил и выругался. — Это же грабеж. Разбойник! Вор крадет, когда хозяина нет дома, а он забрал песцов из твоих рук! У меня тоже забрал сорок три песца!

— У меня сердце выскакивало наружу, когда мои глаза смотрели, как другой русский заталкивал песцов в свой мешок. Зачем такой начальник появился на берегу? Без него было хорошо, большие дела начались!

— Еще какие новости ты слышал? — нетерпеливо спрашивал Томсон.

— Не велел торговать со шкунами. Если буду торговать, заберет у меня все… и собак заберет.

— А сейчас сколько собрал ты хвостов?

— Ой, много! Все спрятаны. Буду опять ждать Брауна. Он хорошо вел торг со мной. Еще на бумагу торговал, — и Алитет вытащил «обязательство Тэки-Черного Жука».

Мистер Томсон протер свои очки и стал читать.

— Что? Или плохая бумага? — следя за выражением лица Чарли, тревожно спросил Алитет.

— Подожди, подожди. Я еще почитаю. Что-то я плохо вижу, — ответил Чарли, соображая, что ему сказать; протирая очки и будто прочитав опять, он сказал: — Это очень хорошо, Алитет! Ты стал настоящим торгующим человеком. Это бумага — все равно что товары. Ты всегда по ней получишь. Я ведь тоже так делаю. Но я забыл тебе сказать, что мистер Браун в это лето не придет. У него поломалась шкуна. Чинить надо долго.

— Ай-я-яй! — покачивая головой, сказал Алитет. — Браун сам боялся, шкуна у него была очень легкая для шторма. Я положил в нее все моржовые бивни и китовый ус, которые записаны в бумаге, и все-таки, наверное, было мало.

— Конечно, мало!

Мистер Томсон умышленно лгал Алитету, чтобы не посеять в его голове недоверия ко всем без исключения белым людям. Мистер Томсон сам задумал напоследок крупно обмануть Алитета.

— Кому же теперь я продам пушнину? Много ее у меня. Новому американу не буду продавать. Он заодно с бородатым русским.

— Правильно, Алитет! Придется в это лето самим везти пушнину в Америку. На твоем вельботе можно хорошо доехать.

— Да, мой вельбот хороший, крепкий.

— Ты отвезешь меня до американского берега, у меня ведь тоже скопилось полторы тысячи хвостов. Зимой, когда в Америке бывают высокие цены, я продам свою и твою пушнину и потом вместе с мистером Брауном приедем к тебе. Это мой торговый друг. К Энмакай на шкуне мы подходить не будем, а пройдем немного дальше ущелья, чтобы лишние глаза не смотрели. Понимаешь?

— Правильно, — шопотом сказал Алитет. — Не надо показываться Ваамчо. Он совсем стал плохим человеком, опять в дружбе с русским.

— А на твою пушнину, Алитет, я сделаю тебе такую же бумагу, как и мистер Браун.

— Хорошо, Чарли! Очень хорошо!

— Рынтеу остерегайся, Алитет. Его тоже начальником поставили здесь. Ха, ха! Начальник! Он не нажил бы яранги, если бы я не помогал ему. Русский начальник портит людей. Боюсь я, Алитет, что русский начальник помешает нам увезти пушнину.

— Убить его! — таинственно прошипел Алитет. — И склад нового американа сжечь. Тогда опять с тобой будем вести торг. Убить его надо. Он и девушку твою помог увезти. Живут теперь в стойбище Гаймелькота.

— Они живут у Гаймелькота? — переспросил Чарли.

— Да, у него.

— У брата Рультыны?

— Да, да.

Мистер Томсон закурил и прошелся по комнате.

— Чарли, вот если бы русского заманить в горы, там я бы убил его, — оглядываясь на дверь, шопотом сказал Алитет.

— Хочешь, я тебе устрою встречу с ним в горах?

— Ай, как хочу! Но как ты это сделаешь?

— Подожди, я сейчас вернусь.

Мистер Томсон насыпал около двери мусора и позвал Рультыну.

— Что же ты, сводница, спровадила Мэри к Гаймелькоту и думаешь, что эту грязь у порога я должен вычищать? Убери сейчас же! — крикнул он.

Намеренно не прикрыв дверь, он вернулся в комнату. Рультына с лопаточкой подошла к двери и услышала, как Чарли громко говорил:

— Алитет, поезжай сейчас же к Гаймелькоту, забери Мэри и моих собак.

Чарли подошел к двери, плотно закрыл ее и, наклонясь к Алитету, тихо добавил:

— Она услышит и разнесет эту весть быстро. Наверное, дадут знать русскому начальнику. Вот, может быть, ты с ним и встретишься в горах.

Глаза у Алитета загорелись, забегали:

— Ай, Чарли, какая у тебя большая голова! Американская голова! — воскликнул Алитет, сверкая глазами.

Глава девятнадцатая

Стояло тихое утро. Ни крика, ни писка, ни шороха. Ничто не нарушало безмолвия тундры. Воздух струился в долинах и ущельях гор. Порою казалось, что воздушные потоки ощутимы и льются так же плавно, как воды огромных рек в тихую погоду. И над всей великой тундрой повисло необъятное, без единого облачка, глубокое синее небо.

Из норы выбежал проворный и шустрый песец. Он уже не был таким белоснежным, как в разгар зимы. Весеннее солнце подпалило его, и песцовая шубка стала чуть-чуть желтеть. Песец беспокойно и торопливо огляделся по сторонам и тут же скрылся в свое подземелье. Это была самка.

Вскоре из норы один за другим вылезли восемь щенков. Они были еще совсем глупыми и, сгрудившись, толпились около норы. «Мамаша» мордой расшвыряла их в разные стороны и убежала на промысел. Молодые песцы робко, но с любопытством оглядывались по сторонам. Они впервые осматривали мир, греясь в ласкающих лучах утреннего солнца. Оно светило мягко и будто умывало их своими длинными лучами. Щенки разыгрались. Но вдруг над ними закружилась, тяжело махая крыльями, полярная большеглазая сова. Молодые песцы в одно мгновение скрылись в свое подземное жилище.

Забившись в нору, щенки нетерпеливо поджидали заботливую «мамашу». Она обязательно принесет им что-нибудь: мышей, или куропатку, или кусок оленьего мяса — остатки волчьей пищи, или мясо нерпы, подброшенное охотником.

Самка гнала мышь на своих еще не умудренных опытом детенышей, и они, вздернув черные носики, нервно подняв лапки, вдруг бросались на мышь, вонзая в нее острые коготки. Так молодые песцы постигали жизнь. Окрепнув, они разбегались в просторы тундры, оставляя на снегу цепочки своих следов.

Из яранги, тоже будто из темной норы, вышел старик Вааль и замигал, глядя на подымающееся из-за моря солнце. Вааль потуже затянул поясок и не спеша пошел в тундру искать песцовые норы. Все надо заранее разузнать, чтобы с толком разбросать приманки и еще до начала охоты приучить песцов к определенным местам.

Старик шел, а впереди качалась его голубая тень, Вааль думал: теперь ружье стоит два песца, а чаю можно купить за одного песца на целый год. Как же не позаботиться о том, чтобы охота была удачной?

Старик Вааль залез на холмик, поднял руку, и длинная дрожащая тень ушла далеко в тундру и легла на блестевшем снегу до самого края земли.

Он поводил рукой из стороны в сторону, любуясь тенью. Она образовала такой угол, что за целый день его не обскачешь на собаках. Вааль долго ходил в тундре, примечая места К вечеру он устал и, встретив гранитный валун, нагревшийся от солнца, сел на него и задремал.

Старик ушел с утра и в этот день не вернулся.

Лишь на третий день старика Вааля нашли мертвым, с вырванным ухом. Щека была содрана, и виднелись остатки зубов. Когти бурого медведя оставили на лице старика страшный след. Вааль, скрючившись, лежал под тушей медведя. Одна рука старика почти по локоть была засунута в пасть зверя, другая крепко обняла его мохнатую шею. Видимо, медведь напал на спящего старика, но Вааль ценой своей жизни победил хозяина тундры.

Не часто умирают люди так, как умер старик Вааль. Во всех ярангах только и говорили, что об этой печальной новости. Умер знаток моря, хороший советчик, умер в схватке с бурым медведем, как настоящий охотник.

Ваамчо сильно горевал по отцу. После похорон отца Ваамчо совсем не выходил из яранги. Обычай запрещал и охотиться тридцать дней. Алек ушла на речку за пресным льдом, и Ваамчо, печальный, один со своими думами, сидел в пологе и курил трубку. Мать свалилась с обрыва, отца задрал медведь. Нехорошо, когда просторно в яранге. Скучно. Скорей бы дети заводились. Надо, чтобы шумно было в яранге.

На улице в толпе охотников стоял Туматуге. Он возбужденно рассказывал последнюю новость, которую только что узнал от шамана Корауге.

— Ваамчо стал присидатель, — говорил Туматуге. — Зачем такое прозвище нашим людям? Корауге сказал: потому и погиб старик Вааль. Ну, какой Ваамчо начальник? У него нет даже полной упряжки собак. Семь собак вместо двенадцати! Духи невзлюбили такого начальника-присидателя! Потому беда и настигла.

Охотники с трепетом слушали Туматуге. О, Туматуге всегда первым узнает разные новости! Никто так часто не бывает в пологах Алитета, как Туматуге.

— Да и зачем на берегу начальники? — спрашивал Туматуге. — Никогда их не было. Люди жили и рождались без начальников. Их выдумал бородатый русский. А зачем? Никто не знает. Наверное, бородатый захотел развести на берегу свое племя начальников-присидателей? Так говорит Корауге. А Корауге знает жизнь! — Корауге сказал, — продолжал Туматуге, — что медведь учуял присидателя и пришел так близко к берегу. Этого никогда еще не было. Бурый медведь — житель гор. Зачем бы ему приходить сюда?

«А, пожалуй, правда, — думали охотники, — не задирал же медведь старика Вааля, когда Ваамчо не был присидатель?»

И людям все стало сразу понятно. Они лишь удивлялись тому, как правильно все это разгадал шаман Корауге. Самим бы и не догадаться! Новое слово «присидатель» носилось по побережью, как птичье перо, подгоняемое бурей.

Охотники долго говорили о последней новости, которую принес Туматуге. Эта новость проникла и в ярангу председателя родового совета Ваамчо. Ее принесла взволнованная Алек. Она положила лед в кадку и со страхом рассказала Ваамчо о том, как Корауге узнал о замыслах медведя. Будто медведь должен еще притти и задрать ее, Алек, если Ваамчо останется начальником.

То, что рассказала Алек, еще больше омрачило Ваамчо. И председатель родового совета стал думать так же, как думали все люди стойбища Энмакай.

Из засаленного ящичка Ваамчо вытащил бумажку, которую оставил ему Лось. В бумажке было сказано, что товарищ Ваамчо — председатель Энмакайского родового совета. Ваамчо не умел «разговаривать» с бумажкой, но об этом разговаривал с ней сам русский начальник. Тогда все это было забавно, даже вызывало улыбку, а теперь вот к чему привела эта забава: не стало отца.

Ваамчо долго вертел в руках бумажку, смотрел на нее и все думал, думал.

Алек присела рядом с ним. Одним движением плеч она опустила меховую одежду, прижалась к спине Ваамчо и, взяв руку мужа в свою, тихо проговорила:

— Ваамчо, люди велят сходить тебе к Корауге… Я знаю, ты не любишь его. Но все равно надо итти… Люди не станут говорить зря. Человек, живущий в моем животе, сильно хочет, чтобы ты сходил к Корауге. Он не хочет, чтобы еще приходила беда в нашу ярангу.

Ваамчо взглянул на жену. Глубокая печаль была на его лице. Он положил руку на ее живот, погладил его и сказал:

— Скажи ему, этому человеку, живущему в тебе, что я пойду сейчас к Корауге.

Ваамчо накинул кухлянку, свернул бумажку, опустил ее за пазуху и вышел.

Сияющим, довольным взглядом проводила его Алек.

Склонив голову, Ваамчо молча влез в полог шамана, как провинившийся подросток. Корауге сидел один, скоблил голову когтистыми пальцами и ловил насекомых.

Не дождавшись обычного приветствия, Ваамчо поднял глаза на шамана и сказал:

— Корауге, теперь и я знаю, почему погиб мой отец. Вот она, бумажка-присидатель.

— Дай-ка ее сюда! Ее надо разглядеть как следует! — недовольно прохрипел Корауге.

Шаман сощурил глаза, трясущимися руками разгладил бумажку на своей голой коленке и пристально стал рассматривать ее на свет жирника.

— Ишь какая! Из руки вырывается! — глухо сказал он.

Корауге вцепился ногтями в бумажку и долго смотрел на нее, затаив дыхание.

Ваамчо не сводил с него глаз.

— Придвинься ко мне! — поманил его Корауге. — Смотри сам… На ней виднеются горы!.. Видишь? А вот с краю выглядывает медвежья голова…

Ваамчо взглянул, и чувство великого страха овладело им. Внизу, там, где стояла печать, действительно будто выглядывала медвежья голова, виднелись и очертания гор.

— Перестань быть присидателем! А бумажку надо сжечь на костре, на таньгинском костре. Наскобли стружек из таньгинских дощечек, полей их таньгинским светильным жиром и… спали ее! Берегись, чтобы ее зловонный дым не пошел на яранги. Пусть соберутся все люди стойбища. Пусть смотрят, как она будет корчиться и шипеть, беспомощная и бессильная против духов. Не сделаешь так, придет Он и задерет Алек, когда Алек будет собирать съедобные корешки растений. На, забери ее.

И шаман Корауге с отвращением бросил бумажку на пол.

Ваамчо поймал ее и вылез из полога. В сенках он встретился с Тыгреной. Он неловко улыбнулся ей и тут же испугался ее взгляда. Тыгрена поддерживала руками свой большой живот и смотрела на Ваамчо немигающими глазами. Она махнула рукой в сторону двери и тихо сказала:

— Ступай! Какой ты, Ваамчо, глупый тюлень!

Ваамчо прибежал домой и торопливо рассказал жене о разговоре с Корауге.

Алек выслушала его, трепеща от страха.

— Скорей сожги ее, Ваамчо! Скорей! Я боюсь!

— Алек, а может, обманывает Корауге? Он недобрый шаман. Он злой и коварный.

— Нет, Ваамчо, не обманывает. Зачем ты говоришь такие слова? Вот тебе дощечки от ящика. Скорей наскобли стружек, а я пойду сказать людям, чтобы собирались к костру.

Вскоре люди пошли на, окраину стойбища. На снежном холмике, где когда-то Ваамчо зарезал свою любимую собаку Чегыт, он разложил стружки. Люди полукругом обступили костер и с затаенным дыханием следили за шаманом. Корауге вынул из-за пазухи бутылку с керосином, побрызгал на стружки и сказал:

— Поднеси спичку!

Ваамчо поджег костер, который вспыхнул так быстро, что ему пришлось отскочить.

— Скорей бросай, — торопил шаман.

Ваамчо бросил бумажку в огонь. Она в один миг сгорела, не оставив следа.

Костер быстро потух.

— Насыпь сюда снега, чтобы ветер сровнял и уничтожил следы этого опоганенного места.

А когда Ваамчо шел домой, он думал: «Тот же запах, что и на приманках, которые лежали у Трех Холмов. Этот запах таньгинского светильного жира нельзя забыть… Но что такое? Все женщины пришли к костру, и только одной Тыгрены не было. Что бы это могло значить? Почему сердито смотрела Тыгрена, встретившись в сенках? Трудно догадаться, о чем думает Тыгрена».

В тот момент, когда люди шли к костру, Тыгрена почувствовала приближение родов и быстро залезла в свой особый полог.

Женщина должна рожать одна, и никто не должен присутствовать при этом. Даже заглянуть к роженице никому не разрешалось. Нельзя было зажечь и светильник. Ведь коварства злых духов неизмеримы. Нужно скрыть то место, где будет рождаться человек. Но духи, они пронырливы. Вон уже поднялся сильный ветер. Сухие моржовые шкуры на крыше яранги зазвенели.

В темном пологе Тыгрена расположилась на заранее приготовленных оленьих шкурах. Страшные боли разрывали ее, но она знала, что теперь ей нельзя ни кричать, ни стонать. Злые духи не должны знать, что здесь рождается человек. Разве она не хочет стать матерью? Она старалась заглушать невыносимые боли думами о том, что вот сейчас появится новый человек, который вырастет и будет или настоящим охотником, или настоящей женщиной.

Беспредельная радость боролась с ощущением мучительной боли. Сквозь слезы она то улыбалась, то чутко, настороженно и боязливо прислушивалась к ветру. Иногда она переставала дышать из опасения обнаружить себя. Ветер гудит, и злой дух, наверное, находится где-то поблизости.

С волнением и тревогой в душе она ждала: не закричит ли новый человек? Тыгрена знала от других женщин, что роды бывают трудные, и тогда помогают роженице, выдавливая ребенка доской. Но в таких случаях злой дух быстро узнает место, где рождается человек, и ребенок погибает.

Нет, Тыгрена не подаст голоса, даже если будет родить три дня. Она лучше молча умрет.

Вдруг ей невыносимо захотелось кричать. Она до крови укусила свою руку, чтобы перенести боль в другое место. И всякий раз, как только она начинала терять сознание, Тыгрена, собирая силы, принималась кусать себя.

Ей стало жарко. Захотелось пить. Губы стали сухими. Но она теперь была нечистой женщиной и не могла пользоваться общей посудой, а свою не успела поставить.

Около полога столпились женщины. На их лицах было беспокойство, и каждая из них молча прислушивалась, не закричит ли ребенок, не позовет ли Тыгрена на помощь. В такой сильный ветер можно и не услышать слабый голос уставшей женщины. Но в пологе стояла мертвая тишина.

Ночью Тыгрена, наконец, услышала голос маленького человека. Это прибавило ей сил, и Тыгрена сама приняла ребенка. Она перевязала волосом из своей косы пуповину, перегрызла ее, присыпала пеплом жженой бересты и, обессиленная, улыбающаяся, радостная упала на шкуры.

Новый человек кричал.

Тыгрена с усилием приподнялась и, в темноте всматриваясь и обнюхивая ребенка, шопотом проговорила:

— Кричи, кричи! Не будь таким тихим, как твой отец Ваамчо.

Женщины, услышав крик ребенка, переглянулись. Одна из них полезла к Тыгрене. Женщина зажгла светильник, взяла ребенка и вынесла его из полога. Ребенка быстро обтерли снегом и вернули к теплому телу матери.

— Еще прибавился один охотник в нашем стойбище, — сказала женщина.

К стойбищу подкатил Алитет. Он был мрачен и, не отвечая на расспросы людей, молча направился к своей яранге. Едва он вошел в сенки, как услышал громкий плач. Алитет остановился, прислушался и спросил:

— Кто это?

— Сын родился, Алитет, — ответила женщина.

Алитет, сбросив с себя кухлянку, торопливо направился в полог жены. Тыгрена дремала.

Алитет нагнулся над ребенком и долго рассматривал его. Наконец он оторвал ребенка от матери и посмотрел ему в глаза.

Тыгрена приподнялась, молча схватила ребенка и прижала к груди.

— Я думал, у него будут светлые, американские глаза, а они обыкновенные! — недовольно проговорил Алитет.

Глава двадцатая

Чудовищные слухи ползли по всему побережью, от одного стойбища к другому. Так наползает тяжелый туман, постепенно скрывая от солнца одну за другой яранги, расположенные на берегу моря.

Новый закон жизни, привезенный издалека русским бородатым начальником, быстро превратился в дух болезни, несчастья, напасти. Слухи росли и, как ручьи рек в половодье, сливались в общий поток.

Вскоре после того, как Ваамчо сжег на костре свою бумагу, в ревком прискакали почти все председатели родовых советов. Взволнованные, они толпой вошли к Лосю.

Лось был очень удивлен неожиданным появлением своих председателей.

— Что случилось, товарищи? — не без волнения спросил он.

Из толпы выступил пожилой охотник, снял шапку и вытер ею свое вспотевшее лицо.

— Начальник! Возьми обратно эту бумагу, которую ты оставил в моей яранге. Она отняла у меня сон. Моя жена после того сильно захворала. Я боюсь оставаться начальником-присидателем. Возьми ее обратно. Пусть начальником будет наш шаман Аяк. Ему можно. Он сам отгонит злых духов, если случится беда. Он будет хорошим начальником, — сказал председатель родового совета и положил свою бумагу на стол.

— Ну, а другие зачем приехали? — спросил Лось.

— Тоже привезли бумажки, — послышались голоса.

— Хорошо! Кладите их на стол! Но знайте, что шаманов в председатели я назначать не буду. Так и передайте им.

Все председатели один за другим выложили на стол свои удостоверения. И только один, председатель Лоренского родового совета, старик Рынтеу, стоял неподвижно и с недоумением посматривал на всех.

— А ты, Рынтеу, почему не кладешь на стол свою бумагу?

— Моя бумага осталась дома, в коробочке из-под чая, — ответил старик.

— Почему же ты не захватил ее с собой?

— Я приехал по другому делу.

— Ага-а! Хорошо! — обрадовался Лось и молча вытащил трубку. Не торопясь, при всеобщем молчании, набил ее табаком, закурил и обратился к старику: — Придется подождать тебе, Рынтеу, пока закончим разговор с людьми.

— Можно подождать, — ответил старик.

Председатели, одетые в меховые темно-коричневые кухлянки, стояли, плотно прижавшись друг к другу. На их темных, обветренных лицах горели от возбуждения глаза. Все они смотрели то на Лося, то на старика Рынтеу. Никто из них не решался даже закурить.

— Товарищи! — обратился к ним Лось. — Теперь послушайте меня. Я знаю, почему вы приехали сюда. Новости не обходят мимо и наше селение. Вы думаете, мне самому не жаль старика Вааля? Очень жаль. Это был мой большой друг. Это был человек с большим понятием. Хороший старик. Человек с настоящим сердцем.

Председатели насторожились.

Лось потянул трубку и продолжал:

— Но я хочу всех вас спросить об одном: до того, как появились в ваших ярангах вот эти бумажки, у вас кто-нибудь умирал?

Толпа молчала.

— Ну, говорите! Почему вы молчите?

— Люди каждый год умирают на побережье, — послышался голос из толпы.

— Унесенные на льдах охотники погибали?

— Каждый год случается.

— Медведи никогда раньше не задирали людей?

Охотники молчали.

Тогда, медленно раздвигая толпу, к столу прошел старик Рынтеу.

— Я буду говорить, — начал он. — Я постарше всех вас. Я раньше всех вас увидел солнце. Когда Чарли торговал, все вы останавливались у меня в заезжей яранге. Нет другой яранги на побережье, которая бы слышала столько новостей, сколько моя. Я помню все новости. Каждый год бурые медведи задирают то одного, то другого пастуха. Прошлое лето пастуха Чангу, когда он спал в тундре, кто задрал? Не ты ли, Котьхыргын, привез эту новость в мою ярангу? Я слышал ее вот этими ушами, — старик подергал себя за уши и продолжал: — Вы что? Вы неразумные тюлени? Зачем вы многое стали забывать? Это плохо! Надо помнить! — и старик пошел на свое место.

Лось, расправив бороду, встал и заговорил:

— Товарищи! Кто-то вас обманывает. Выходит, людей задирали медведи и до этих вот бумажек. Я думаю, что вас обманывают нехорошие люди. Плохие люди. Те люди, которые не хотят хорошей торговли. Может быть, они опять сами хотят торговать по-старому, как Чарли-Красный Нос, как Алитет? Как вы думаете? Но я торговать им не дам.

Люди долго молчали. И, наконец, Котьхыргын подошел к столу, взял бумажку и сказал:

— Я забираю бумажку обратно.

— Подожди, подожди, Котьхыргын! Может быть, ты не свою берешь, надо посмотреть!

— И я возьму… И я… И я… — послышались голоса.

Лось отыскивал удостоверения и вновь вручал их своим председателям.

— Локе, где Локе? Вот его бумажка осталась.

— Локе ушел. Он не хочет брать, — сообщил кто-то.

Лось долго разговаривал с председателями. Лишь к вечеру они разъехались по своим стойбищам.

Вечером вернулся с охоты Жуков, и Лось рассказал ему о происшествии.

— Трудно, Никита Сергеевич, вдвоем нам охватить все побережье, — задумчиво сказал Андрей.

— Учителей, Андрей, надо, инструкторов. Свои фактории. Американцы нам в этом не помощники. Разъяснять народу надо все. С шаманами повести борьбу.

— Все это так, Никита Сергеевич, но этого недостаточно. На одной разъяснительной работе далеко не уедешь. Я думаю, что сначала охотникам нужно дать больше для глаз, чем для ума.

— Глупости говоришь. И то и другое нужно.

— Ты дослушай до конца. Вот, скажем, завезти бы сюда с десяток вельботов и раздать их кое-где с толком. Производственная сторона — самое великое дело, Никита Сергеевич.

— Да мы же писали, Андрей, об этом в начале зимы. Надо помнить, как говорит старик Рынтеу. Может быть, только не обосновали как следует? Давай-ка посмотрим по исходящим, что мы там написали.

Они нашли «вельботную» копию, и Лось внимательно прочел ее.

— Ну, конечно, это совсем не то! Надо по-другому обосновывать такие дела. Надо прямо сказать здесь: моторные вельботы — основа реконструкции здешнего отсталого зверобойного хозяйства. Доставай из ящика пакет номер девяносто три, сейчас мы это переделаем. — Лось усмехнулся и добавил: — Единственное удобство нашего Наркомпочтеля: всегда под руками почта. Натворишь что-нибудь в донесениях, а к концу года схватишься за затылок, возьмешь да и переделаешь. Пусть в губревкоме удивляются, как быстро мы разобрались здесь во всей жизни охотников.

— Да, Никита Сергеевич, к нам не относится поговорка: слово не воробей… Что-нибудь не так нацарапаем, пакет за хвост и в переделку, — смеясь, сказал Андрей и высыпал на пол всю «почту», уже «отправленную» в разное время. Ползая, он нашел пакет № 93.

— Открой осторожно, чтобы можно было туда же запечатать новый текст.

В дверях показался старик Рынтеу.

— Куда же ты скрылся, Рынтеу? Я уже хотел тебя искать. Какое у тебя было дело? — спросил Лось.

— Плохое. Очень плохое. Рультына приходила ко мне с дурной новостью. Чарли послал Алитета к Гаймелькоту забрать Мэри и отнять собак у Ярака.

Лось переглянулся с Андреем.

— Худое дело, — продолжал Рынтеу. — У Рультыны, пожалуй, разум помутится…

— Да, дело неважное, — сказал Лось. — Что же нужно, Рынтеу? Как ты думаешь?

— Не знаю, — уклончиво ответил старик. — Наверное, ты знаешь сам.

— Надо ехать вслед за Алитетом, — сказал Лось.

Старик одобрительно закивал головой.

— Никита Сергеевич, без проводника в горы не поедешь, — вмешался в разговор Андрей. — Обязательно заблудишься.

— Я хорошо знаю, куда ехать. Раньше Чарли посылал меня в горы за шкурками. Я покажу дорогу, — сказал Рынтеу.

— Очень хорошо. Поедем, Андрей, дорезывать крылья Алитету. Я ему там покажу! Сколько дней ехать, Рынтеу?

— Теперь пришло полуночное солнце. В четыре дня доедем.

— Не совсем близко. Но ехать надо. Кстати, посмотрим, как люди живут в горах. Решено! — сказал Лось. — Вешай, Андрей, замок на ревком.

Глава двадцать первая

Жарко светило майское солнце. Было уже совсем тепло, хотя кругом лежал рыхлый, тяжелый снег. Чернели только склоны гор, на которых снег не держался даже зимой: сдували ветры.

Лось стоял в долине и смотрел на горы, уходящие вдаль.

«Что в этих горах есть? — думал Лось. — Может быть, платина, золото или железо? Никто не знает!» — и, обратившись к Андрею, Лось сказал, показывая на компас:

— Слышал, Андрей, что сказал старик Рынтеу? Он говорит, что эта машинка в горах непослушна. Неправильно дорогу показывает. Я спросил его: в этой стороне море? Он смеется и говорит: «Ты не смотри на машинку, смотри на солнце, тогда будешь знать, в какой стороне море».

— Да, конечно, Никита Сергеевич, что-то лежит в этих горах, и поэтому компас врет. Вот каким-нибудь рентгеном просветить бы их и посмотреть, что в них!

Собаки растянулись на снегу и, пригреваемые солнцем, дремали. Ехать можно было лишь ночью, когда холодные лучи низкого солнца и легкий заморозок делали дорогу твердой. Рынтеу ушел поискать дров, чтобы вскипятить воду.

Тяжело взмахивая крыльями, поворачивая в стороны головы, в одиночку летят полярные совы — предвестники набега песцов. Появились совы — значит пойдут мыши, за мышами — песцы.

Стада оленей уходят ближе к морскому берегу, где ветер и воздушные потоки в летнее время отгоняют гнус, приносящий страдания животным. Летом в горах не удержать стадо: разбежится. Бегут звери, обжираясь мышами. И даже олень, заметив мышь, тряхнет головой и стремглав понесется за ней. Он бьет мышь копытом и тут же пожирает ее. Зайчишки стадами в сотни голов скачут по долинам рек и щиплют кору и листья ивняка. По каменистым склонам несутся горные бараны. Здесь все кочует, все в движении в этой просторной, широкой тундре. И только горы неподвижно стоят, словно прислушиваясь к жизни тундры.

К нартам подходит старик Рынтеу. У него две горсти ивовых прутьев. Его намерение вскипятить этими «дровами» чайник смешит Лося. Но Рынтеу, не торопясь, отрезает маленькие кусочки ивняка, расщепляет их и искусно разводит костер. Он следит за огнем и лишь поддерживает язычки пламени. Лишнего Рынтеу не положит.

— Ишь ты, какая изобретательность! — удивляется Лось. — Вот учись, Андрей, пригодится!

— После чая спать будем, — говорит Рынтеу. — Туман ползет, скоро будет здесь. Я не умею искать дорогу в туман. Это Алитету все равно. Он едет и в туман, как при солнце, привык он.

На третий день пути показались остовы построек кочевников. Собаки неудержимо понеслись к жилью. Даже они соскучились по жилому месту.

Кругом — ни души. Пустынно и мертво. И только аккуратна сложенное разное имущество свидетельствовало о том, что совсем недавно здесь был человек.

— Это что? Брошено? — спросил Лось.

— Нет, сложено. Зимой пойдут обратно, все возьмут, — объяснил Рынтеу.

— А сейчас где же народ?

— Ушли кочевники. Недавно ушли, — Рынтеу внимательно рассматривал следы оленьих нарт и оленью шерсть, валявшуюся на снегу.

— Смотри, Никита Сергеевич, старик читает великую книгу тундры. Сейчас он нам все выложит, как хиромант.

— В полдень укочевали, — уверенно сказал старик.

— Почему ты думаешь?

— От солнца оленья шерсть не успела еще углубиться в снег. Вот полуденный след копыт. Вечером и утром след другой. Алитет здесь.

Рынтеу взял Андрея за руку и отвел в сторону. Лось шел следом за ними.

— Смотри, след кочевой нарты, а этот — береговой, нарта Алитета.

— А может быть, это нарта Ярака?

— Нет, — твердо сказал старик. — Когда Ярак уехал, на железных подполозках не ездили. Это след железный, Алитета. Видишь, какой гладкий.

Старик пошел искать след Ярака, и скоро послышался его крик:

— Вот он! Нашел!

След не подбитой железом нарты менее блестящий, и поверхность чуть-чуть вогнута и шероховата.

— Скажи на милость! Как все просто! — воскликнул изумленный Лось.

— Рынтеу, а далеко ли ушли кочевники? — спросил Андрей.

— Нет, близко. За один день далеко не уйдут. Теперь по следу мы быстро их настигнем. Тяжелый обоз прошел. Только хорошо держите собак. Увидят оленей — безумными станут. Сила у них прибавляется.

Возьмите еще мой остол. Я буду тормозить ногами, пятками.

Собаки беспокойно бежали по оленьему следу. Лось с Андреем мчались впереди, за ними — старик Рынтеу. Но вдруг собаки остановились, задрали морды, нервно подергивая носами, и без всякой команды понеслись вскачь. На склоне гор показались олени. Огромное стадо! Собаки озверели.

— Поть, поть! Поть, поть! — кричал охрипшим голосом Лось, направляя упряжку в сторону.

Вдвоем с Андреем они бороздили тормозами снег, но нарта все мчалась, приближаясь к стаду. Собаки дрожали, высунув языки, безумные глаза их сверкали.

— Поть, поть! Поть, поть! — кричал старик Рынтеу.

Стыдно каюру, если он не управится с собаками и они загрызут оленя. Засмеют кочевники!

Рынтеу перекинул ногу через нарту и, усевшись верхом, запустил обе ноги в снег, сдерживая собак. Но пятки скользили по снегу, и старик не мог остановить упряжку.

Пастух следил за приближающимися нартами и вдруг, сильно размахивая руками, побежал наперерез скачущим нартам. С ходу он бросился в нарту, ухватился одной рукой за шею Андрея, другой вырвал из его рук остол, глубоко запустил его в снег и осадил упряжку.

Мимо проскочила нарта Рынтеу. Он безуспешно бороздил снег ногами. Ему стало совсем стыдно. На бегу он соскочил с нарты и, перевернув ее, навалился на полозья. Упряжка остановилась. Псы заскулили.

— Айе! Откуда ты взялся? — спросил удивленный Андрей.

— Два оленя у Эчавто отбились! Послал меня искать. Пять дней ищу! Иду вот посмотреть в стадо Гаймелькота. Смотрю, нарты скачут. Гляжу, собаки бегут на стадо. Сразу я узнал, кто едет. Думаю, — наверное, таньги едут, нарты не могут остановить. Вот и побежал помогать.

Айе, разговаривая с Андреем, как с давнишним приятелем, пристально смотрел на бородатого русского начальника, слух о котором проник и к горным людям.

— Какие новости, Айе, в горах? — спросил Лось.

Айе грустно улыбнулся.

— В горах какие новости! Только олени здесь. Олени родятся, они гибнут. Все олени и олени. Новости на берегу. Там веселая жизнь, а здесь мы живем, как волки. Только и знаем, что бегаем. Думаю уходить от кочевых людей. Ай, как мне хочется на берег!

— Почему же, Айе, ты хочешь уходить? — спросил Андрей.

— Скучно мне здесь. Бегать надоело. Мой хозяин Эчавто сказал, что у меня сильные ноги. Меня только и посылает искать оленей. Вот всю зиму и бегаю. А уйти боюсь. Мой хозяин, когда был еще молодой, стал начальником. Его отцу русские прислали бумагу. Когда умер отец, бумагу взял Эчавто. Только не знает, что сказано в бумаге. И нож начальнический у него есть. Я видел этот нож. Такой узкий, длинный, называется котик[42]. Оленей колет им. А бумагу дал мне и велел, если встречусь когда-нибудь с русским, разузнать, что в ней. — Айе вытащил из-за пазухи что-то завернутое в тряпки, осторожно развернул и, подавая Андрею грязную бумажку, сказал: — Вот она. Все время таскаю ее, собирался итти на берег.

— Никита Сергеевич, да это царская присяга на подданство!

— Неужели? Ну-ка, давай читай!

И Андрей начал:

— «Я обещаюсь Создателю Богу, что я Великому, Настоящему доброму Царю всей России Александру Николаевичу, его Царской Власти Наследнику Николаю Александровичу хочу верным, послушным, добрым, со всем подданным быть, со всем семейством, за границу не буду ходить, с неприятелями Его Царской Власти не буду дружен; все, что высокой Его Царской Власти Ему принадлежит, по моему уму, как я силен предостерегать, защищать и жизни щадить не буду; хочу помогать во всем Его Царской Власти. Узнаю вредное что, худое что, Царю донесу, не допущу; тайну, какую дадут, хранить буду. Хочу сам верно исполнять, как мне Бог поможет. Цалую Евангелие, Крест моего Создателя. Аминь».

— Вот тебе и аминь! — сказал Лось. — Смотри пожалуйста, какой великий князь с кортиком нашелся… Да где? В горах!

— Последний оплот царской власти, — смеясь, сказал Андрей и, обращаясь к Айе, спросил: — Можно у тебя забрать эту бумагу?

— Боюсь только, Эчавто обратно попросит, — ответил Айе.

— Скажешь ему, что бумага эта теперь недействительна: царя уже давно нет.

— Ну ладно, ты сам знаешь, — согласился Айе.

Стадо оленей перегнали уже на другой склон, и Айе вместе с Андреем поехали в стойбище Гаймелькота. Лось пересел к старику. Собаки побежали спокойно.

Глава двадцать вторая

С приездом Алитета в стойбище Гаймелькота все пошло вверх дном. Алитет нарушил тихую, мирную жизнь людей этого стойбища. Никто не знал, зачем приехал Алитет в горы перед самым разливом рек. Сначала думали, что он приехал за песцовыми шкурками, но Алитет и не спрашивал о них. Все насторожились. Особенно встревожился Ярак. Он перестал отлучаться из стойбища и всюду следовал по пятам Алитета. Ярак стал сильным, и если бы пришлось схватиться с Алитетом, неизвестно, кто бы оказался победителем.

Третий день живет здесь Алитет, не говорит, зачем приехал, и только ест и ест оленье мясо, будто набирается силы. Когда люди укладывались спать, Ярак бродил по стойбищу и немного на ходу дремал. Мэри он послал в долину Заячьи Тропы будто за тальником и не велел ей возвращаться до тех пор, пока не уедет Алитет.

Старик Гаймелькот хорошо знал, почему его племянница Мэри убежала с Яраком и почему они живут здесь. Присутствие Алитета — непрошенного гостя — тяготило старика. Но он держал себя с достоинством настоящего оленевода и не выказывал никакого любопытства. Лишь к концу третьего дня Алитет сам сказал Гаймелькоту о цели своего приезда.

— Мэри надо спросить! Она же не важенка, разговаривать умеет. Захочет сама, пусть поедет, — сказал Гаймелькот.

— Она сама не захочет. Чарли велел привезти ее.

Гаймелькот усмехнулся и серьезно проговорил:

— Это оленя легко поймать и увести, куда хочешь. Бессловесная скотина — олень. А Мэри… Не знаю… Рога не выросли у нее. Не на что набросить аркан.

— И Рультына и Чарли велели привезти ее, — сказал Алитет.

Старик помолчал, прищурился, сморщил нос и ответил:

— Ты думаешь, Гаймелькот — совсем маленький ребенок? Нет, я прожил долгую жизнь и знаю, о чем думает моя сестра Рультына. А ты давно ли таньгом стал, что перестал знать, нужен девушке муж или не нужен? Ну-ка, уведи быков из стада и попробуй удержать важенок! Иди лучше ложись спать. Потом еще поговоришь с Яраком. Муж он ей.

И, когда Алитет спал, Гаймелькот позвал Ярака.

— Из стойбища не уходи! — сказал он. — Начнет с тобой разговор Алитет о Мэри, дай мне знать. Ты молодой и не сумеешь разговаривать с этим волком.

— Я зарежу его! — в бешенстве сказал Ярак.

— Ножом может слабый человек убить сильного. Нож подальше спрячь. Ложись спать. Без сна человек слабым становится.

— Гаймелькот, я не буду спать, — сказал Ярак.

— Если проснется Алитет, тебя сразу разбудят. Я приставил женщину следить за ним.

По склону горы неслись собачьи упряжки. Затаив дыхание, Ярак зорко следил за береговыми нартами. Он испугался, думая, что это едет Чарли. Но вдруг он вскрикнул:

— Айе везет русских!

Ярак бросился бежать им навстречу.

Нарты остановились.

— Какомэй, Лось! — радостно закричал Ярак.

— Здравствуй, здравствуй, Ярак! — подавая ему руку, сказал Лось. — Вот и я в гости приехал к тебе.

— И Андрей, и Рынтеу, и Айе здесь! Какомэй! — улыбаясь, восторгался Ярак.

— Вон сам хозяин идет, мой дядя, — показал Ярак на приближавшегося Гаймелькота.

Гаймелькот еще издали внимательно присматривался к необычным гостям. Он шел неторопливо и торжественно. Умное лицо и проникновенные глаза старика привлекли внимание Лося. Подняв руку, Лось сказал:

— Здравствуй, Гаймелькот!

Старик сдержанно улыбнулся и спросил:

— Ты знаешь Гаймелькота?

— По слухам знаю, — ответил Лось.

— Женщины! Начните варить самого жирного оленя! Кажется, достойные гости прибыли! — крикнул Гаймелькот.

Все направились к костру, над которым висел огромный медный котел. Навстречу попался маленький ребенок в меховой одежде. Он неуклюже передвигался и напоминал бурого медвежонка. Все лицо его было в грязи и оленьей крови. Черные глаза были неподвижны, и ребенок казался заводной игрушкой.

Лось схватил его за руки и, тряся в воздухе, спросил по-русски:

— Ну, как дела, тундровик?

Ребенок дико закричал.

— Вот тебе на!.. С тобой по-хорошему, а ты орать! Получай кусок сахару и иди своей дорогой! — шутливо сказал Лось.

— Не понимает ничего. Мал еще. В первый раз видит таньга, — как бы извиняясь за непристойное поведение мальчика, сказал Гаймелькот.

— Ярак, не вижу Мэри! Где она? — спросил Лось.

— Она ушла в долину реки собирать тальник для костров. Давно ушла, — и шопотом Ярак добавил: — Боится Алитета. Думает, увезет обратно к Чарли.

— Пусть попробует!

Гаймелькот удивленно взглянул на Лося, потом приблизился и одобрительно похлопал его по широкой спине. Это означало, что Гаймелькот считает его настоящим человеком.

Стойбище в горах представляло собой временную стоянку. Здесь не было даже яранг, и только кое-где стояли меховые пологи прямо под открытым небом. Отсутствие жилищ в ясный, теплый весенний день не вызывало удивления. Но и зимой, даже в пургу, люди в теплых жилищах только спали. Вставая, они ломали свой полог, и женщины выбивали из шкур наледь, образовавшуюся за ночь. Все люди всех возрастов, независимо от погоды, жили на улице. Человек не замерзнет, если он не спит, а ходит.

В разных местах стойбища Гаймелькота стояло множество грузовых нарт. Эти нарты на толстых полозьях, довольно грубой работы, служили для перевозки имущества и жилища. Здесь были и ездовые нарты, казавшиеся игрушечными, очень тонкой работы… Такую нарточку можно легко взять одной рукой подмышку и нести, не чувствуя тяжести.

— Айе, что это там висит на колу? — спросил Андрей.

— Ребенок висит, грудной ребенок. Хочешь посмотреть?

Вместе с Лосем они направились к «висячему» ребенку. На колу, забитом в снег, в меховом мешке висит в вертикальном положении маленький человек. Из мехового мешка выглядывают его птичьи глазки, и кажется, что это птенец в гнезде. Легкий ветерок чуть-чуть шевелит его, солнце обогревает, и он преотлично чувствует себя.

— Он сам еще не умеет ходить, — пояснил Айе.

Над пылающим костром в котле доваривалось мясо.

Женщины следили за варевом. Нужно вытащить мясо до того, как закипит вода. Старик приказал сварить мясо по-настоящему, чтобы оно имело хороший вид. Нежное, розовое оленье мясо, умело сваренное, не отягощает желудка. Такого мяса можно съесть очень много. В тундре даже устраивают состязание в еде.

Есть такие едуны, что за один присест съедают почти целого оленя. Затем покатаются на животе и готовы бегать в стаде два-три дня, совершенно ничем не питаясь.

Женщины острыми палками вытаскивали из котла мясо и складывали в большое плоское корыто. От мяса шел запах, возбуждающий аппетит. Наклонившись над грудой мяса, Гаймелькот, как большой знаток, перебрасывал куски с одного места на другое. Лучшие куски он пододвигал Лосю и Андрею. Величина кусков сначала испугала ревкомовцев, но, к своему удивлению, они съели все без остатка.

Другие гости давно уже покончили с оленем и теперь старательно соскабливали мясо с костей.

— Хорошее мясо, Гаймелькот! Добрый олень был, — выговорил Лось.

— У Гаймелькота каждый гость найдет добрый кусок мяса. Еще никто не уезжал голодным от Гаймелькота. Женщины, начните варить другого оленя, — сказал старик.

Алитет проснулся и услышал голоса русских. Он усмехнулся и продолжал лежать, напряженно прислушиваясь к шуму голосов. Наконец он встал и направился к костру.

— Здравствуй, русскэ начальник! — вкрадчиво сказал Алитет. — У Гаймелькота большой праздник. Много гостей наехало!

И, скрестив ноги, Алитет сел.

— Ты зачем приехал сюда? — спросил Лось.

— У каждого человека есть дело. Даже звери за чем-нибудь бегают в тундре… Чарли послал меня. Собак взять у Ярака… Чарли продал их мне.

— Ты их купил? — строго спросил Лось.

Алитет замялся, но подтвердил.

— А Мэри тоже купил? — спросил Андрей, вставая вдруг с места.

Алитет ухмыльнулся.

Люди насторожились. Они никогда не видели Алитета таким слабым. Как будто Алитет из волка превратился в зайца.

— Чарли сказал мне: отбери собак и привези обратно Мэри. Собаки — его и дочь — его. Они украдены.

Ярак приподнялся, у него закипела кровь, но Гаймелькот потянул его за руку и кивком головы усадил на место.

— Я ничего не знаю. Так сказал Чарли, — с ужимками говорил Алитет.

— Ты очень хорошо знаешь. Но на этот раз ты просчитался со своим Чарли. Отсюда ты никого не заберешь. Понял? — строго сказал Лось.

— Начальник, я твоего закона не знаю. Мне сказал Чарли, и я поехал. И Рультына, мать Мэри, тоже просила меня.

Старик Рынтеу молча прислушивался к разговору, обгладывая кость. Он сказал:

— Рультына не просила тебя, Алитет. Я это знаю. Гаймелькот тоже знает, что его сестра Рультына не просила Алитета. Нехорошо, когда человек врет! — он осуждающе покачал головой.

— Мы завтра отсюда уезжаем, — сказал Лось. — Собирайся, Алитет, поедешь вместе с нами.

— Если ты хочешь, можно поехать. Нельзя Мэри брать — пусть останется здесь. Только семь собак недавно отгрызли алыки и убежали на берег. И вожак убежал. Теперь не знаю, как поеду, — сказал Алитет.

— Я отдам ему своих собак! — воскликнул Ярак. — Пусть только уезжает.

— Не надо! — возразил Лось. — Вот вместе с Рынтеу сядет на одну нарту и поедет.

— Можно, можно! — охотно согласился старик Рынтеу. — Мы припряжем его пять собак, а нарту привяжем сзади.

— Рынтеу, — сказал Алитет, — надо поспешить. Солнце светит жарко. Пойдет вода, как будем переезжать реки?

— Правильно, правильно, Алитет, — ответил Рынтеу.

Андрей вместе с Айе ушел в долину реки. Они были очень рады друг другу. Как давно они не встречались!

Гаймелькоту понравился русский бородатый, и старик предложил Лосю посмотреть его стадо. Быстро закладывали в легковые санки красивых белых оленей.

— Поедем, Ярак, и ты! — сказал Лось.

— Нет, я останусь здесь.

— Ярак, ты ничего не бойся. Имей в виду, пока я живу на вашей земле, тебя никто не обидит. Я из-за тебя и приехал сюда. Спроси у старика, Рультына послала его ко мне.

Ярак облегченно улыбнулся и сказал:

— Спасибо, Лось! Сердце у меня перестало быстро стучать, когда я увидел тебя.

Глава двадцать третья

В стойбище Гаймелькота ревкомовцы провели два дня. За это время Лось познакомился с ведением оленеводческого хозяйства. Его очень удивило, что Гаймелькот, владелец двухтысячного стада, по существу был жалким бедняком. Этот богач-бедняк жил на улице и вел тяжелый образ жизни. Все, что давало ему оленеводство, заключалось только в еде. Хозяйство носило натуральный характер. Никакого товарооборота! Люди ели мясо, одевались в шкуры оленя — и все. Животные почти в диком состоянии бродили по тундре. Стада кочевали по мере того, как съедался ягель, за ними шли люди, как песцы за мышами. Волки, копытница, гололедица, ранний отел в период сильных весенних заморозков уносили несметное количество оленей. А в чукотской тундре выпасались сотни тысяч голов.

«Да, надо что-то тут делать», — думал Лось, сам не представляя еще, как можно перестроить это хозяйство.

На третий день в ночь две нарты выехали из стойбища Гаймелькота. Рынтеу вместе с Алитетом ехал впереди. Привязанная сзади алитетовская нарта болталась из стороны в сторону и задерживала движение. Лось беспрерывно тормозил. Упряжка рвалась вперед. Медленная езда утомляет каюра и клонит ко сну, быстрая — вселяет бодрость. При быстрой езде даже собаки чувствуют облегчение.

На горизонте задымился туман, расплываясь во все стороны. Он опускался все ниже и ниже. Вскоре туман отрезал верхушки сопок.

— Туман съедает снег, как огонь. Успеть бы нам. Не попасть бы в разлив рек. Побыстрей надо ехать, Рынтеу, — сказал Алитет.

Он был возбужден, будто этот туман беспокоил его, а сам, ерзая на нарте, мысленно призывал духов и просил у них густого тумана.

— Туман не рассеется, Алитет. Тихо очень. Даже маленького ветерка нет, — обеспокоенно говорил Рынтеу.

Туман шел навстречу и вскоре накрыл землю.

Упряжки словно поплыли в белых влажных облаках.

Исчезло большое небо, висевшее над тундрой.

— Смотри, Андрюша, какая благодать! Тепло! Собачки бегут, так бы и ехал всю жизнь вперед и вперед. Очень доволен я этим выездом! — сказал Лось.

— Путешествие приятное, но этот чорт Алитет тормозит только. Привязал свою нарту. Смотри, как он пристроился к Рынтеу. Бросить бы его с пятью собаками, и пусть ехал бы, как знал, — недовольно заметил Жуков.

— У меня, Андрюша, из головы не выходит другой вопрос — оленеводство. Рыба в камчатских морях, и та включена в государственный товарооборот, — и Лось, держа в руках остол, прикрикнул на собак, бежавших по снежной глади. В густом тумане мелькали только спины и хвосты коренной пары. Глядя вперед, Лось говорил: — А здесь бродят огромные стада без учета, как мыши в тундре. Обязательно надо созвать конференцию оленеводов.

Кое-где при переезде небольших ущелий собаки бежали по мокрому снегу, и нарта, проваливаясь, скользила по рыхлому льду горной речки.

— Сборные собаки всегда плохо бегут. Надо бы побыстрей ехать, Рынтеу, — советовал Алитет.

— Алитет, пусть таньги поедут вперед. Наши собаки за ними побегут охотней, — сказал Рынтеу, не подозревая злых намерений Алитета.

— Правильно, Рынтеу! Смотри, как их собаки рвутся вперед.

Рынтеу остановил собак и подошел к Лосю:

— Лось, надо спешить. Через два дня могут реки покрыться водой. В тундре до лета тогда останемся. Поезжай вперед. Криком буду показывать тебе дорогу.

— Очень хорошо! — обрадовался Лось.

Свернув собак, он выехал вперед. Следом за ним рванули и собаки Рынтеу.

Алитет насторожился и, всматриваясь в туман, шептал:

— Левей, левей надо брать. Собаки любят забегать вправо.

— Ло-ося! Влево держи! — кричал Рынтеу.

— Крр! Крр! — подавал Лось команду, и упряжка послушно кидалась влево.

Андрей смеялся и говорил Лосю:

— Сейчас приедешь, Никита Сергеич, на свой след. Знаешь, какие круги собаки делают в тумане.

— Вот потому и нужно их выправлять влево.

— Рынтеу, на, закури, — предложил Алитет.

Старик вынул из-за пазухи трубку и с наслаждением подставил ее. Алитет чиркнул о нарту американской толстой спичкой, и они задымили.

— Левей, левей держи, — указывал Алитет.

— Ло-ося! Левей!

Алитет помрачнел. Обрыв, куда он направлял упряжку русских, оказался намного левей. По времени он уже должен быть, а его все нет и нет. Алитет злился и ругал себя, что так плохо знает дорогу. Если упряжки проедут мимо обрыва, тогда зачем же Алитет приезжал сюда? Зачем думал зря, зачем ночью сам отпустил семь собак? Тогда надо сделать круг, напасть на свой след и вновь заехать. Он уже хотел было сказать старику Рынтеу, чтобы остановить упряжки, как услышал крик: «Э-эй!»

Алитет мгновенно соскочил с нарты, распластался и всадил нож в снег. А в следующий миг скрылась упряжка Рынтеу.

Алитет чутко прислушивался. Он долго лежал не шевелясь. Наконец встал, отбежал несколько шагов назад и крикнул:

— Рынтеу!

Алитет набрал полную грудь воздуха и еще раз громко прокричал.

Никто не ответил ему. Алитет облегченно вздохнул, шапкой вытер потное лицо и пошел по тундре в густом тумане.

Глава двадцать четвертая

Как затмение солнца вносит большое смятение в жизнь людей тундры, так и приезд ревкомовцев в стойбище Гаймелькота вызвал всевозможные толки. Было о чем подумать!

Старик Гаймелькот ушел даже в тундру, подальше от людских голосов, чтобы никто не мешал ему думать. Он был очень обеспокоен последним разговором с бородатым русским начальником. И в самом деле: зачем в тундру будут приезжать таньги и лечить оленей? Зачем таньги будут подходить к оленям? Болезни — это духи. Где-то им все равно надо жить, в кого-то надо духам вселяться? Время настанет, и болезнь уйдет. Без болезней и человек не живет, без них не может жить и олень. И разве народ, живущий в горах, не развел без таньгов большие стада оленей? Разве отец Уквылькот не имел большого стада? И теперь это стадо живет. Хо-хо! Смешно! Таньги, как говорит бородатый, начнут лечить оленей! Откуда им знать, о чем думает олень? Вот он, Гаймелькот, всю жизнь провел в стадах. Сколько раз в пургу он спал под брюхом оленя! Но и он не все оленьи думы знает. Он знает лишь, какие места олени любят для отела, знает, когда и куда их нужно угонять от гнуса, знает, где олени разбивают копыта; знает, что для определения пути, по которому должны пойти стада, надо погадать на оленьей лопатке; знает, как эту лопатку нужно держать над огнем, чтобы большая трещина, образовавшаяся от огня, показала туда, где есть корм, а не голые камни. Откуда все это знать таньгам?

Старик Гаймелькот сидел на выступе камня и долго думал. Кругом стояла тишина. Туман поднимался, и в разных местах показалось небо.

Но при воспоминании об Алитете усмешка пробегала по лицу старика. Гаймелькоту понравилось, как бородатый начальник заарканил Алитета, все равно как дикого оленя, уводящего важенок из стада. Старик сам невзлюбил Алитета, и когда русский ругал его, Гаймелькот видел, что бородатый начальник стоит за правду. Это было справедливо и очень хорошо. Но вот разговор об оленях совсем не понравился старику.

Из-за горы вышла Мэри с вязанкой тальника. Она подошла к старику и сбросила ношу.

— Отдохни, Мэри. Ты стала бледная, наверное, это потому, что отец твой белый. Теперь ты будешь спокойно спать. Алитет не увезет тебя. Он побоялся русского бородатого.

— Я издали следила за собачьими нартами. Я думала, вслед за Алитетом приехал и сам Чарли. Эти три дня я питалась кореньями и запасами из мышиных нор.

— А ты все запасы забирала у них?

— Нет, Гаймелькот, из каждой норы я брала только половину.

— Ты хорошо поступила. Нельзя у мышки забирать все: подохнет с голоду, пока найдет другую еду.

Старик сидел на вязанке тальника, а Мэри стояла около него и рассказывала:

— Я ушла в Гусиную Падь. Потом сменила место и залезла на гору Старого Быка. Оттуда все видно.

— Так вот, Мэри, это приезжал Лось. Так его зовут? Он приезжал помогать тебе, — сказал старик, умолчав о более важных разговорах. — Теперь Алитет робким стал, как безоленный пастух.

Мэри вздохнула полной грудью.

— Гаймелькот, пойдем скорей к людям.

Старик встал и хотел было взять вязанку тальника, но Мэри молча отобрала ее и, взвалив себе на спину, пошла вслед за Гаймелькотом. Уже почти у самого стойбища их заметил Ярак и бросился им навстречу. Он взял у Мэри вязанку и звонко расхохотался.

— Слышала новости, Мэри? Лось приезжал. Алитет слушается его, как старый ездовой олень наездника.

Куда повернет, туда и идет. А женитьбенная бумага будет хорошей, если даже тавро совсем отвалится. Это ничего, Мэри. — И Ярак, повернувшись в сторону, крикнул: — Спасибо тебе, Лось!

Войдя в стойбище, Мэри увидела мальчика с почерневшим, грязным куском сахара в руках.

Мэри подбежала к нему, склонилась и сказала:

— Ешь, его едят. Это не камень. Сахар.

Кусочек сахару напомнил Мэри о еде, и, схватив мальчика на руки, она быстро зашагала к костру, где густо валил прямым столбом черный дым.

В стороне сидел Айе и переобувался в дорожные торбаза. Заметив Мэри, он подбежал к костру.

— Какомэй, Мэри! Береговые люди, — сказал Айе. — Очень я скучаю о береговых людях.

— Уходишь, Айе? — спросила Мэри.

— Да, надо искать отбившихся оленей. Эчавто сказал, чтобы я нашел их или живыми, или заеденными волками. Два оленя.

— Женился ты, Айе? — спросила Мэри.

Айе смутился. Краска густо залила его темное лицо. Стыдно быть человеком, не имеющим жены.

— Нет, — застенчиво ответил Айе. — Эчавто давал девку. Сказал: хорошо работаешь, Айе, возьми вон девку. Но я все время хочу на берег. Если девку возьму, останешься на всю жизнь в горах.

— Эх ты, Айе! — сказала Мэри. — Алитет отнял у тебя Тыгрену. Тогда он был сильный, теперь, говорят, робкий стал. Отними теперь ты. Люди говорят, что у Тыгрены скоро будет маленький.

— Ну? — обрадовался Айе. — Вот хорошо! Она всегда хотела ребенка.

— Что же ты думаешь делать, Айе? — спросил Ярак. — Я вот тоже никак не привыкну к жизни в горах.

— Пойду искать оленей. Только голова сейчас не хочет искать оленей. О другом думает голова. Одному трудно думать.

— Айе, ты подожди уходить. Вон, видишь, туман идет. — Ну, как искать оленей в тумане? Не видно. Вместе с тобой вдвоем стали бы думать.

— А ведь правда. Эчавто сам знает, что дни стоят в тумане. Завтра пойду: может быть, будет ясный день. Удвою шаг — найду скоро. — Айе снял дорожные торбаза и, обувшись по-домашнему, встал. — Пойдем, Ярак, думать. Вон туда, где виднеется тот холмик. Опять, как и весной, очень много наговорил мне Андрей. О том, что хочу сказать, на народе страшно и говорить.

Они шли молча, не нарушая тишину тундры, лишь в стороне слышалось пощелкивание копыт оленей, как слабый шум уходящих льдов.

— Ярак, — тихо заговорил Айе, когда они уселись на холмик, — Андрей и Лось говорили мне: «Летом, когда придет пароход, пошлем тебя учиться на Большую русскую землю. Там есть большое-большое стойбище Ленинград. Только в одном этом стойбище живет больше людей, чем на всей Чукотской земле». Чему-то я должен научиться там. Чему учиться, я не понял. Всю ночь думал, а придумать не мог, в голове туман стоит. Трудно одному думать.

— Поезжай, Айе! Я думаю, плохо не будет. Ты заметил, как Лось говорил с Алитетом и как с тобой? Разные глаза делались у него. Видно, что он хочет тебе не худого, хорошего хочет.

— Ярак, но они сами сказали, что на той земле нет оленей, нет моржей, нет тюленей. Как буду там жить? Умру я.

Лицо Айе выражало грусть, тоску и смятение. Страшно ехать на землю таньгов, но что же делать? Ему не хочется жить в горах, на берегу тоже нет жизни. И Айе, тяжело вздохнув, сказал:

— Поеду, Ярак. Пусть что будет.

Туман рассеивался.

Они направились в стойбище и, еще не доходя до него, увидели с другой стороны медленно идущего человека.

— Ярак, смотри: Алитет идет.

У Ярака сжалось сердце. Он усиленно начал тереть глаза.

— Ярак, ты бледным стал. Ты боишься его? Не бойся! Теперь я тебе буду помогать. Если он захочет уводить Мэри, мы зарежем его. Он поселил в моем сердце такую злость, что я буду потрошить его, как оленя, — горячо и взволнованно сказал Айе.

— Правильно, Айе! Чарли кончил торговать, и, наверное, он захочет уехать в Америку. Он каждый год и раньше собирался. Он хочет увезти Мэри. Вот Алитет и охотится за ней. Побежим скорей!

В стойбище уже кричали:

— Алитет идет! Алитет!

Из полога выскочила Мэри и, заметив Алитета, вскрикнула и бросилась бежать в другую сторону.

Из-за горы навстречу ей бежали Ярак и Айе.

От сильного бега они раскраснелись, шапки на ремешке болтались за спинами.

— Не бойся, Мэри, — успокаивал Айе.

Гаймелькот стоял посредине стойбища и следил за Алитетом. Он стоял спокойно, молча. Старик думал: зачем вернулся Алитет?

Айе вытащил нож и спрятал его за спину.

— Айе, дай-ка мне нож, — сказал Гаймелькот. — Вы здоровые парни. Или вы совсем ослабли и у вас не хватит силы без ножа? Зачем поливать мою землю поганой кровью этого человека? Ягель не будет расти в этих местах. И ты, Ярак, отдай мне свой нож.

— Гаймелькот, возьми и мой, — сказала Мэри.

Старик собрал ножи, положил на снег и стал на них.

Подошел Алитет.

— Таньги пропали, — сообщил он. — Вместе с ними и Рынтеу. Наверное, свалились с обрыва.

— А почему ты не пропал? Ведь ты вместе ехал! — вскрикнул Айе.

— Помолчи, щенок! Или ты думаешь, я говорю для тебя, несчастный? Не имеющий жены!

Айе рассвирепел и бросился на Алитета, но Гаймелькот схватил его за пояс.

Гаймелькот поднял руку.

— Еще не кончен разговор, — сказал он Айе. — Говори, Алитет.

— Был большой туман. Глаза перестали узнавать места. И Рынтеу и я забыли дорожные пути. Наверное, таньги разгневали злых духов!

Алитет сел на снег и ухватился за свой живот, морщась, будто от боли.

— А как же ты отстал от них? Ты ехал на нарте Рынтеу? — спросил Гаймелькот.

— Пожалуй, я объелся жирного мяса. Часто приходилось сходить с нарты, и сейчас еще болит брюхо, — ответил Алитет.

Айе дрожал от гнева. Все хорошо знали, что единственный обрыв — Медвежье Ухо — был совсем в стороне.

— Может быть, ты нарочно указал путь к Медвежьему Уху? — крикнул Айе.

— Помолчи, или я тебя стукну так, что ты откусишь себе язык, — сказал Алитет.

— Айе прав, — возразил Гаймелькот. — Медвежье Ухо находится в стороне от дороги. Как же вы туда попали? Это — гибельное место. В прошлом году в пургу волки загнали туда восемь оленей. Олени разбились насмерть.

— Меркичкин, Алитет! — выругался Ярак и, обращаясь к Айе, спросил: — Ты знаешь это место?

— Очень хорошо знаю. Недавно проходил мимо.

— Пойдем сейчас туда. Надо поискать людей.

Гаймелькот сказал:

— Итти туда далеко. Возьмите моих ездовых оленей, быстро доскачете.

Парни побежали запрягать оленей.

Алитет встал, подошел вплотную к старику и прошептал:

— Если поедут на твоих оленях, духи разгневаются, и у тебя в стаде начнется большой падеж.

Гаймелькот насторожился. Подумав немного, он крикнул:

— Ярак, подожди запрягать оленей! Пожалуй, нельзя ехать на оленях.

Глава двадцать пятая

У подножья обрыва стелился густой туман. Здесь, в грудах обвалившегося снега, лежал Лось. Бессознательно повернувшись на бок, он заскрипел зубами, открыл глаза и проговорил:

— Где же люди? Собаки где?.. О-о-о, чорт возьми! — простонал Лось. — Неладно что-то с ногой, — и, собравшись с силами, крикнул: — Андрю-юшко-о-о!

Это прокатилось вдоль стены обрыва.

— Эге-ге-е-е-й! — протяжно и еще громче крикнул Лось.

И опять, кроме эха, ни одного ответного звука.

«Неужели погиб Андрей? Какая нелепость!»

Превозмогая боль, Лось приподнялся, сел и ощупал больную ногу.

— Ясно. Сломана. Хорошо, что крови не чувствую.

Лось начал припоминать, как все это случилось.

«В момент падения я чувствовал Андрея совсем рядом. Значит, он должен быть где-то здесь поблизости. По весу он легче меня. Кто же должен лететь быстрее? Он был правей меня. А может быть, я перевернулся, и теперь правая сторона стала левой?.. — Лось рассуждал, как старик Рынтеу на старой стоянке кочевников. — Поползу искать…»

Опираясь на локти, преодолевая страшную боль в ноге, Лось медленно полз, оглядываясь по сторонам. От неимоверного напряжения он покрылся потом.

«Ничего, к боли можно привыкнуть», — утешал себя Лось, пристально вглядываясь в блестевшие свежими изломами комья снега. Осилив несколько метров, он передохнул и, заложив два пальца в рот, засвистел так, что у самого зазвенело в ушах.

— Мальчик! Мальчик! — прокричал Лось своему вожаку, но и этот крик потерялся в безжизненной пустыне.

«Вот так и пропадешь здесь ни за понюшку табаку. Где же люди? Лавиной завалило?» — с горечью подумал Лось и, усмехнувшись, вслух проговорил:

— До берега не доползешь отсюда…

Вспомнились Лосю гражданская война, бронепоезд.

Там смерть всегда жила рядом. Она была постоянным, каждодневным спутником человека, и люди привыкли смотреть ей прямо в глаза. А здесь, вот здесь, среди этих белоснежных камней, не хочется встречаться с ней!

«Духи погубили бородатого начальника… Эх, Наташа!..»

Там, среди огня и грохота орудий, он уцелел, а здесь, в тиши, полный сил и здоровья, он должен медленно уйти из жизни. Как все это нелепо! И Лось впервые ощутил страх перед смертью. Холодок пробежал по всему телу.

Он нащупал трубку, спички в сломанном коробке и, лежа на спине, закурил.

— Нет, Лось еще поборется за жизнь! — крикнул он в пространство.

Послышалось урчание собаки.

— Андрю-юша-а! — крикнул Лось.

Залаяла собака.

Лось пополз на ее голос. Силы прибавилось. И вскоре он увидел в обломках снега нарту.

В расстоянии одного метра от нарты Лось остановился и, приподнявшись на руках, вытянул шею. На нарте лежал человек, уткнувшись в баран. Лось ясно почувствовал, как тяжелые ледяные капли, словно холодные дробинки, пробежали по разгоряченному телу. Снег у нарты был залит кровью. В упряжке сидела одна собака. Она перестала лаять и жадно принялась пожирать окровавленный снег.

На нарте лежал труп старика Рынтеу с разбитым черепом.

Лось долго смотрел на него, не шевелясь.

Немало убитых приходилось видеть Лосю за его фронтовую жизнь! Но никогда еще труп человека не вызывал у него такого удручающего впечатления, как вот этот труп старика. Конец ремня, за который пристегивалась упряжка, был перегрызен. Видимо, вся упряжка, кроме одной задней собаки, убежала.

Лось отстегнул ее, привязал к своему поясу и быстро пополз в сторону. Лось заговорил с собакой:

— Видишь, это мой след. Надо ползти по новому месту.

От мысли, что он обнаружит труп Андрея, Лось похолодел. И, вспомнив, как собака пожирала окровавленный снег, подумал: «Нет, я тебе не позволю питаться моим мясом. Прежде чем расстаться с жизнью, я заколю тебя».

Собака, будто угадав его намерение, ощетинилась и зарычала. Лось вздрогнул. До его настороженного слуха донеслись какие-то неясные звуки: будто кто зевнул в стороне.

Лось скинул шапку, чутко прислушиваясь. Вокруг стояла мертвая тишина. Хотя бы какой-нибудь шорох! Хотя бы пролетела сова или куропатка! Собака молча рвалась. Лось отстегнул ее от пояса и взял лямку в руку.

— Ну, пойдем! — сказал он.

Еще издали он заметил торчащую из-под снега голову Андрея. Все туловище по самые плечи было скрыто в снегу. Лось рванулся и, едва дополз до Андрея, потерял сознание.

— Сергеич! Кажется, я спал, — проговорил Андрей, открывая глаза. Он высвободил одну руку и потрогал лицо и бороду Лося. — Сергеич! Что же ты молчишь?

И, не дождавшись ответа, Андрей попытался встать. В грудь упирался наган, причиняя боль. Свободной рукой Андрей стал отбрасывать снег и вскоре через широкий ворот меховой рубашки достал наган. Под обрывом громовым эхом прокатился выстрел, и, когда он замер, Андрей дал еще два выстрела.

— Андрюша… кто-то стреляет?..

— Сергеич, ты жив?

— Выходит, так, — усмехнувшись, сказал Лось, — не положено погибать, дела есть.

— А почему ты ползешь, Сергеич?

— Нога у меня не в порядке.

Андрей вылез из снега, встал и, пошатываясь, отряхнулся.

— А у меня ничего. Только бок немного болит. Которая нога, Сергеич?

— Левая. Закрытый перелом. Надо бы шину наложить, да где к чертям найдешь ее тут! Вот здесь, рядом… труп старика. Разбился насмерть. Видимо, не отцепился от нарты. Дощечки для шины можно бы взять с его нарты.

— Неужели Рынтеу погиб?

— Да. Я тут все уже «обходил», разыскивая тебя.

— А этот где? Алитет?

— Тут где-нибудь.

— Я пойду к нарте за дощечками.

— Подожди, Андрей, не ходи. Не ходи пока, а то еще потеряемся. Сядь. Давай закурим.

— Давай лучше, Сергеич, подкрепимся.

Андрей вытащил из-за пазухи толстую плитку шоколада.

Лось улыбнулся и спросил:

— У тебя склад, что ли, там?

— Так, на всякий случай засунул.

И они стали жевать шоколад.

— Погибнем мы здесь, Андрюша. Куда отсюда пойдешь? — проговорил Лось.

— Не погибнем, Сергеич!

— Да, вот какая незадача, Андрюша, — отламывая кусок шоколада, сказал Лось. — Сразу не повезло.

— Вот Томсон более двадцати лет прожил здесь. Живет себе спокойно. Зачем, спрашивается? Что привело его сюда? Во имя доллара живет, подлец!

Туман поднялся и обнажил огромный обрыв. Груды снега лежали кругом. В стороне виднелся задок нарты Рынтеу. Андрей встал и пошел к нему.

Глава двадцать шестая

К моменту отъезда мистера Томсона в Америку обстановка для него сложилась не особенно благоприятно. Из ревкома на его имя пришло письмо, в котором предлагалось все остатки пушнины, хранившиеся в складе, вывезти для продажи по установленным ценам в губернский город на Камчатке.

Разумеется, это не устраивало мистера Томсона. Последняя партия пушнины, полторы тысячи хвостов, застрявшая из-за неприхода шкуны, по мнению мистера Томсона, являлась его неприкосновенной собственностью.

Он давно уже договорился с Алитетом, чтобы тот отвез его в Америку. И теперь мистер Томсон нетерпеливо поджидал его. Рультына заметила волнение мужа и начала подозревать, что Чарли задумал что-то нехорошее.

Встретив у склада Рультыну, он заговорил с ней мягко и почти ласково, что еще в большей степени насторожило Рультыну:

— Рультына, шкуны перестали приходить ко мне; Торговать русские запретили, а продукты ведь нужны. Придется самому съездить в Америку. Без продуктов человеку жить нельзя.

— Ты сам знаешь, Чарли, что тебе нужно делать, — покорно сказала Рультына.

Мистер Томсон хотел было уже сказать Рультыне о том, что он возьмет с собой Бэна и покажет ему Америку, но в самый последний момент воздержался.

Он зашел в склад, осмотрел упакованную в брезентовые мешки пушнину, окованный железом старинный сундук, где хранились банковские бумаги и доллары. Он сел на этот сундук, закурил трубку и подумал: «Вся моя жизнь в этом сундуке. Она прошла не даром. Все-таки я создал подходящий капиталец. Теперь только уехать и спасти от русских последнюю партию пушнины».

Вдруг он услышал крик мальчишек:

— Алитет! Алитет!

Мистер Томсон выбежал из склада и увидел на горизонте парусный вельбот.

Он поспешил в свою комнату и опустился в качалку.

— Рультына, пошли ко мне детей! — крикнул он.

Маленькая комната заполнилась детьми. В своих меховых одеждах они робко толпились вокруг сидевшего в качалке отца.

— Ближе подходите, ближе! Подойди ближе, Бэн.

Он обнял детей и сказал:

— Я не надолго поеду в Америку. Пусть каждый из вас скажет, что привезти в подарок. Просите много, и я все привезу.

— Серы жевательной привези, Чарли, — сказала бойкая, смуглая, раскосая Берта.

— Хорошо, хорошо, я привезу тебе целый ящик жевательной серы. Ну, а что же привезти другим? Тебе, Бэн, что привезти?

Бэн молчал.

— Ты ничего не хочешь, Бэн?

— Привези мне маленькое ружье. Легкое. Я буду сторожить с берега тюленя. Говорят, когда сам убьешь тюленя, очень вкусное мясо бывает.

Мистер Томсон тяжело вздохнул и почти шопотом сказал:

— Хорошо, хорошо, Бэн! Я обязательно привезу тебе такое ружье.

Рультына стояла за дверью и слушала разговор отца с детьми. Чарли хорошо разговаривал со всеми детьми, без разбора. Этого еще никогда не было с ним.

Нахлынул туман, и полуночное солнце утонуло. Вельбот Алитета подошел к берегу, побежали ребятишки. Торопливо зашагал и мистер Томсон. Он приветливо поздоровался с Алитетом.

— Я давно поджидаю тебя, Алитет. У меня уже все готово. Скажи людям, чтобы они взяли на вельбот мешки с пушниной и сундук. Там, в складе.

Мистер Томсон посмотрел на факторию и, секунду подумав, направился к мистеру Саймонсу. Как давно он не заходил к нему!

Он тихо вошел в комнату Саймонса.

— А-а! Мистер Томсон! Очень рад.

— Вы извините меня, мистер Саймонс. Может быть, я что-нибудь плохое сделал вам, — смущенно начал он.

— Ноу, мистер Томсон! Что вы?

— Мистер Саймонс! Я решил воспользоваться вашим добрым советом, о котором вы мне когда-то говорили. Уезжаю, мистер Саймонс. Не поминайте лихом старика. Я навсегда покидаю этот край.

— Очень хорошо, мистер Томсон! Я желаю вам счастья. Когда вы думаете ехать?

— Сейчас, сию минуту, сию секунду. Гуд бай, мистер Саймонс.

— Подождите, подождите! Я пойду проводить вас.

— Благодарю вас. Не нужно. Очень вас прошу!

И мистер Томсон быстро зашагал к берегу. Он пересчитал в вельботе мешки с пушниной, взглянул на кованый сундук и тревожно спросил:

— А где же Бэн? Где он?

— Ты забыл свои перчатки. Он побежал за ними, — ответила Рультына.

Гребцы уже сидели в вельботе, Алитет на корме у руля, и только мистер Томсон все еще стоял на берегу, в нетерпением поджидая Бэна.

— А ты верно говоришь, что он убежал за перчатками?

— Верно, — ответила Рультына.

Бэн подбежал и подал отцу перчатки. Надев их, Чарли занес было ногу в вельбот, но сейчас же опустил ее на берег. Он посмотрел на Бэна и спросил:

— Бэн, хочешь посмотреть моржовую охоту?

У мальчика загорелись глаза.

И, не дождавшись ответа, мистер Томсон подхватил Бэна и опустил его в вельбот. Оттолкнув вельбот, он вскочил в него и сам.

— Чарли, у Бэна торбаза не дорожные! — закричала Рультына.

Но вельбот уже отчалил от берега. Бэн стоял в вельботе и, махая рукой, кричал:

— Рультына, мои торбаза еще хороши! Я привезу тебе свежую печенку!

— Туматуге, парус поднимай! — крикнул Алитет.

Вельбот быстро скрылся в тумане.

Рультына стояла на берегу. Страх за сына охватил ее. «Увез Чарли Бэна. Наверное, совсем увез. Больше никогда не увидят его мои глаза. Жалко Бэна. Очень жалко!..» И Рультына закричала во весь голос:

— Бэн! Бэн!

Потом она опустилась на гальку и долго глядела в море, закрытое туманом. Сидя здесь, на берегу моря, она вспоминала всю свою долгую жизнь. Она считала себя несчастной. Она никогда не разговаривала с Чарли, как разговаривают все женщины со своими мужьями. Это очень трудно — жить с белым человеком. А вот теперь она вернется домой и поговорит с детьми полным голосом, а не шопотом, как всегда. От шопота горло испортилось. Она вглядывалась в туманную даль. Ей хотелось еще раз увидеть вельбот. Ведь там Бэн! Слезы застилали глаза. Она долго не уходила с берега, надеясь, что туман вот-вот разойдется. Кругом никого уже не было. Где-то вдали раздались ружейные выстрелы. Люди скоро привезут душистое, свежее мясо. Будет праздник моржа.

К Рультыне подбежала Берта и шопотом стала звать ее домой.

— Берта, надо говорить громко, — сказала ей мать.

Глава двадцать седьмая

Вельбот шел в тумане курсом 35° норд-ост, заданным мистером Томсоном. Алитет смотрел в упор на компас и держал руль. Изредка стали попадаться отдельно плавающие льдины.

Мистер Томсон сидел на кованом сундуке. Одной рукой он прижал к себе Бэна, словно боясь, как бы тот не вырвался и не убежал. Он молча посматривал в сторону берега, где провел безвыездно полжизни, но берег был скрыт туманом. Все-таки ему не очень хотелось расставаться с этим краем.

Теперь Чарльз Томсон направлялся в страну цивилизации. Как-то он приспособится к этой шумной и быстрой жизни? И мистеру Томсону вдруг стало страшно. Страшно настолько, что, если бы на берегу не было власти мистера Лося, он незамедлительно приказал бы повернуть вельбот. Он посмотрел на свой сундук и шепнул Бэну:

— В нем вся наша жизнь, Бэн. Мы с тобой будем достаточно обеспеченными людьми. Для того чтобы сохранить капитал, мы откроем на жизнь маленькое дело. Мы с тобой ни в чем не будем нуждаться.

Но Бэн не слушал отца. Он зорко всматривался в поверхность воды, где изредка всплывали тюлени.

Мистер Томсон перелез к Алитету на корму.

— Теперь русскэ долго ходить не будет. Ошибся немного я. Камни проехал, упал на ровный снег, — сказал Алитет, наклоняясь к самому уху Чарли.

— Ты молодец, Алитет! — похвалил его мистер Томсон и, глядя на грузы, спросил: — В твоих мешках много хвостов?

— В каждом по сто, а их восемь. Да еще в камнях припрятаны, некогда было заезжать за ними, торопился к тебе.

— Алитет, я не вернусь сюда для зимней торговли. На берегу мне будут мешать русские. Ведь они живые все-таки остались. Я буду летом привозить товары на шкуне.

— Очень хорошо! — обрадовался Алитет. — Только ты не приставай к стойбищу Энмакай. Ты приставай к ущелью Птичий Клюв. Там никто не живет, и никто не увидит. Я летом буду тебя там ждать.

Вельбот шел плавно, лавируя между льдинами. Наступило уже утро, кое-где солнечные лучи пробивали туман. Алитету хотелось поскорее посмотреть на очертания берега. Компас — хорошо, а все-таки не мешает посмотреть и на горы.

— Стой, стой! — вдруг сильным шопотом остановил Алитет гребцов. — Смотри, смотри, Чарли: морж лежит на льдине!

Мистер Томсон вскинул бинокль и, повернувшись к Алитету, сказал:

— Большой морж! Огромные бивни! Я хочу, Алитет, взять на память его череп вместе с бивнями. Надо убить его.

— Это хищный морж. Когда он был детенышем и плавал на спине самки, наверное, ее убили, а он остался один. Такой морж разгоняет от берега нерпу. Сейчас мы его убьем.

Вельбот тихо подплывал к спящему моржу. У охотников горели глаза. Туматуге положил свое весло, взял ружье и полез на нос вельбота. Алитет приготовил гарпун и воздушный пузырь.

Бэн, затаив дыхание, следил за моржом. У Бэна блестели глаза. Он впервые будет смотреть на моржовую охоту. Но Бэн уже знает, что наповал нельзя убивать моржа: соскользнет со льдины и утонет. Надо сначала ранить его, загарпунить, а потом уже убить в голову. Бэн отлично знал все это. Наверное, сейчас Туматуге начнет стрелять в ласты или в шею. Мальчик сгорал от любопытства.

Весла бесшумно двигали вельбот. Лишь слышно было, как с весел падали в море капли.

Раздался выстрел. Морж поднял свои огромные бивни, мотнул головой, и не успел Алитет метнуть в него гарпун, как в один миг зверь свалился в море.

С напряжением все смотрели по сторонам, чтобы подсказать стрелку, в какой стороне вынырнет морж. Он долго не показывался на поверхность воды.

И вдруг — страшный удар по дну вельбота. Три доски вылетели за борт, в вельботе показались на мгновенье бивни. В пробоину хлынула вода. Люди закричали, спешно затыкая пробоину своими кухлянками. В это время вдоль борта показалась голова моржа. Морж брызгал кровью и рычал, закрыв глаза. Он опустил бивни на борт, словно взбираясь на льдину. Туматуге выстрелил в упор, и в тот же миг под тяжестью огромной туши вельбот перевернулся. Люди камнем пошли в пучину моря.

Мистер Томсон, фыркая, как морж, плыл к ближайшей льдине. Он быстро достиг ее и, ломая ногти, вылез на лед, без очков, бледный, с него ручьями стекала вода.

— Боже мой! — проговорил он вслух. — Бэн, Бэн!

— Чарли! — услышал он крик.

Томсон вздрогнул и напряженно посмотрел в сторону, где затонул вельбот.

На поверхности воды, словно поплавок, торчала голова Алитета. Он крепко держался за воздушный пузырь и будто стоял по шею в воде.

— Алитет! Плыви к льдине! Работай рукой, как веслом! — крикнул Чарли.

Алитет послушно замахал рукой и вскоре пристал к другой ближайшей льдине. Взобравшись на нее, он быстро стал раздеваться.

— Чарли! Снимай одежду, стряхни воду. Не стряхнешь, худо будет! — кричал Алитет.

Мистер Томсон стоял, стуча зубами, и только повторял:

— Боже мой, боже мой!

— Матерчатые рубашки сбрось, они долго не сохнут! — кричал Алитет. Он стоял уже голый на торбазах и изо всей силы встряхивал свои меховые одежды.

— Боже мой! Сундук пошел на дно, и Бэн погиб! — проговорил мистер Томсон.

А льдины медленно расходились в разные стороны. Алитет натянул на руки кухлянку и хотел воспользоваться ею, как парусом, но ветра не было. Морские течения разносили плавающие льды.

Недалеко от льдины плыл бочонок с пресной водой. Он плыл быстрее льдины.

Алитет заметил его и крикнул:

— Чарли, смотри, бочонок с водой! Следи за ним!

Бочонок проплыл совсем близко.

Проплыли мешки с пушниной.

Сквозь влажный белый туман с трудом пробивались лучи солнца, и к полудню мистер Томсон потерял Алитета из виду.

От сырой одежды охватил озноб. Томсон принялся шагать по льдине. К вечеру его бросило в жар. Мучила жажда. Он взял кусок льда, положил в рот, но сейчас же выплюнул: противный сладко-соленый вкус вызывал тошноту. Обессиленный, Томсон прилег на торос, приложив кусок льда ко лбу.

Глава двадцать восьмая

Лось не выходил из ревкома. С костылем он передвигался от кровати к столу и от стола к кровати. Досадно быть прикованным к дому, но что же делать?

С тех пор как они вернулись На берег из-под обрыва вместе с Яраком и Айе, Мэри были зачислена сторожихой в ревком. Она навела в помещении порядок и старательно поддерживала его.

Мэри приходила в ревком утром и уходила поздно вечером. Работы было немного, и время уходило главным образом на изучение русского языка и грамоты.

Лишенный возможности отлучаться из дому, Лось с удовольствием взял на себя обязанности ее учителя. Обычно Лось лежал в кровати, а Мэри, присев на пол, застланный оленьими шкурами, раскладывала на скамейку бумагу и старательно выводила крючки-буквы, из которых будто бы состоит разговор человека. Она словно вышивала на этой бумаге, как на коже оленьими ворсинками.

— Очень хорошо, Мэри! — хвалил Лось. — Если и дальше так пойдет, мы скоро освоим эту премудрость. А может быть, надоело тебе, Мэри, учиться?

— Нет, нет! Это очень интересно, — живо возражала она.

— Мэри! Отец твой никогда не пробовал учить тебя грамоте?

— Нет. Он говорил, что грамота нужна только белым людям. А я ведь только наполовину белая.

И странным казалось это Лосю. Помолчав немного, он сказал:

— Да, но ты же дочь его?

Мэри промолчала.

— Наверное, в это лето отец твой уедет совсем в Америку.

— Пусть, — равнодушно ответила Мэри.

— А ты не хотела бы с ним вместе поехать?

— Нет. Я никуда не поеду от Ярака. У нас будет маленький ребенок. Мы будем жить здесь. Пусть Чарли уезжает.

Она встала и прошла в своих мягких вышитых торбазах к камбузу. Длинные черные косы качались на ее спине. Ситцевое платье облегало ее талию. Лось смотрел ей вслед и вспомнил свою Наташу. Ему представилось, что она уже здесь и хозяйничает не Мэри, а Наташа. Наверное, она приедет с первым пароходом… Не узнает, пожалуй, с такой бородищей…

Лось задумался, теребя свою бороду.

«Придет пароход, люди будут шарахаться от меня в сторону», — подумал он.

— Мэри, дай мне, пожалуйста, зеркало.

Лось посмотрел на себя и сейчас же попросил ножницы. Он решительно отхватил бороду, бросил на пол.

Изумленная Мэри стояла с полуоткрытым ртом.

— Лось!.. Ты что делаешь? — испуганно прошептала она.

Лось улыбнулся, лукаво кивнул Мэри и взял бритву и мыло.

— Ты хочешь лицо сделать чистым? — спросила Мэри.

— Да.

— Я умею это делать. Меня Чарли заставлял. Хочешь, я это сделаю?

И Мэри побрила его.

Лось обтерся одеколоном, взглянул в зеркало, рассмеялся и спросил:

— Ну, как, Мэри?

— Лось, да ты мальчиком стал. И совсем ты не страшный теперь. Люди перестанут тебя бояться, — и Мэри громко и звонко расхохоталась.

— А мне, Мэри, и не нужно, чтобы меня люди боялись. Вот десны и ноги пухнут — это не хорошо. Движения мало. Боюсь, не заболеть бы цынгой.

— Лось, я слышала разговор от людей о твоих ногах. Утром люди говорили. Если опухоль появится, надо есть сырое тюленье мясо, — сказала Мэри.

В комнату вошел старик Ильич, бывший Умкатаген.

— Где Лось? — спросил он Мэри.

— Вон сидит, — показала она.

Старик посмотрел на Лося, потом опять повернулся к Мэри и нравоучительно сказал:

— Я не так молод, чтобы заводить со мной шутки. Я пришел по важному делу. Если тебе по молодости требуется шутить, поищи, Мэри, другого человека, помоложе.

— Ильич, я тебе правду говорю, я совсем не шучу, — смутившись, сказала Мэри.

Лось, приняв серьезный вид, сказал:

— Мэри правду говорит, Ильич. Вот я и есть Лось. Ты меня не узнал, потому что я бороду состриг.

Старик внимательно посмотрел на него.

— А, пожалуй, и вправду ты — Лось, — обрадованно проговорил Ильич.

Старику понравилось, что Лось изменил свой вид. Он решил, что Лось — человек с головой и очень разумно поступил, чтобы запутать следы злым духам при своей болезни. Теперь самые коварные духи легко спутают его с другим человеком.

Старик сел на краешек табуретки, вынул кусок тюленьего мяса и сказал:

— Слышал я, ноги у тебя пухнут. Надо вот это мясо поесть. С охоты приеду, привезу свежего. Сейчас идет собрание людей, разговаривают о промысле на моржей. Там с людьми и Андрей. Я в свою артель взял Ярака и Айе. Очень сильные парни. Охота будет хорошая. На, забери это мясо пока.

Лось привстал на одну ногу и, странное дело, почувствовал, как в горле скопились слезы. Он с силой проглотил их и, волнуясь, сказал:

— Спасибо тебе, Ильич!

— Ну, я пойду. Надо спешить. Ждать меня будут.

И старик ушел.

Лось прошел к кровати и лег. Он лежал и долго думал о старике. Поступок Ильича глубоко взволновал его.

— Вот это и есть настоящее благородство души, — вслух сказал Лось.

Глава двадцать девятая

На берегу царило большое оживление. На байдары тащили гарпуны, воздушные пузыри, ружья, бочонки пресной воды. Воздух оглашался криками. Люди спешили выехать на охоту.

Ильич уже сидел на корме, и в байдару прыгали охотники: сын Эрмен, Ярак, Айе и еще четыре парня.

Старик улыбался. Еще бы, подобрались такие здоровые парни! С ними без ветра байдара быстро пойдет. С такими парнями можно охотиться.

Ярак и Айе, соскучившиеся по береговой жизни, теперь с охотой взялись за весла. Это была настоящая жизнь! Не то, что бегать за оленями в горах.

— Где же Андрей? — спросил старик.

— Вон бежит с примусом, — сказал Эрмен.

Охотники любили брать с собой Жукова. Он помогал им таскать тяжести, тащить байдару на берег, но самое главное, за что они любили его, — за рассказы. Несмотря на свою молодость, Андрей, по мнению охотников, мог состязаться в рассказах с любым древним стариком: так много знал он забавных историй. Особенно восторгались охотники, когда Андрей рассказывал о русских докторах, которые разрезают живому человеку живот, копаются в нем, как в брюхе моржа, «вырезают» там разные болезни, потом живот зашивают иголкой, и человек ходит, как здоровый.

Конечно, в это поверить нельзя, но все-таки интересно.

Андрей прыгнул в байдару, и она тотчас отвалила от берега. Вскоре гребцы посбрасывали с себя одежды и, полуголые, с азартом навалились на весла. Заскрипели в ременных уключинах весла, и старик, сидя на руле, изредка выкрикивал:

— Ага-га! Ага-га!

И тогда байдара еще быстрее шла по морской глади. Другие байдары далеко отстали.

Ильич зорко всматривался вперед. Охотники верили в своего рулевого: они знали, что старик не заставит зря работать, он обязательно приведет их к моржам. Ильич был опытным зверобоем.

Байдара вошла в разреженные льды. Старик велел остановиться, вылезть на лед и посмотреть, что делается вокруг. В стороне охотники заметили на льдине что-то желтое. Они сообщили об этом старику, и байдара сейчас же двинулась в том направлении.

Старик вылез на льдину, тщательно осмотрел ее и сказал:

— Здесь лежали моржи. Вчера лежали. Два моржа: самка и самец.

В полдень байдара наткнулась на моржей. На льдине мирно дремали два крупных зверя.

Раздался выстрел, вслед за ним полетел гарпун, и воздушный поплавок, увлекаемый моржом, скрылся в воде.

Вскоре морж, раненный в шею, где у него расположены мешки с запасом воздуха, вынырнул, окрасив кровью воду.

Раздались еще три выстрела. Морж повис на поплавке.

— Готов! — крикнул старик.

Охотники вытащили его на льдину и с сияющими лицами принялись точить свои ножи о каменные бруски.

— Андрей, пока они разделывают моржа, ты заводи примус. Чай будем пить, — сказал Ильич.

Морж был разделан так быстро, что чайник не успел закипеть. Охотники сложили мясо в байдару, вымыли руки и, довольные удачным началом, принялись пить чай.

— Скорей пейте! — торопил старик. — Надо искать второго моржа, самца, он далеко не уйдет.

И снова заскрипели уключины.

— Ярак, ты положи весла, смотри кругом. У тебя глаза помоложе, — распорядился старик.

Байдара, лавируя между льдами, уходила все дальше и дальше в море.

К вечеру Ярак всполошился и тихо предупредил:

— Морж, морж!

Айе и Эрмен схватились за ружья и прошли на нос. Андрей в бинокль разглядывал добычу. И в тот момент, когда охотники готовились уже выстрелить, Андрей закричал:

— Стойте! Это человек!

Охотники опустили ружья, гребцы — весла.

На льдине лежал мистер Томсон. Лицо его горело, он тяжело дышал. Открыв глаза, он хотел было подняться, но силы оставили его.

— Пить, — прошептал он.

Андрей взял его руку, нащупывая пульс.

— Все утонули, — проговорил мистер Томсон.

— Ярак, надо его переодеть. Видишь, совсем у него сырая спина, — сказал Андрей.

Чарльза Томсона переодели в сухое, уложили в байдару. Он бредил.

Байдара шла быстро. Мистер Томсон неподвижно лежал на кусках моржового мяса, прикрытых кожей.

Андрей положил ему руку на лоб, приложил ухо к сердцу и, послушав, сказал:

— Умер… Давай к берегу.

Охотники не пошевелились, молчал и старик Ильич. Не полагалось везти труп на байдаре. Надо его опустить в море.

— Старик! Чарли — белый человек. Его надо доставить на берег. Плохого от этого ничего не будет. Едем! — настаивал Андрей.

И старик взялся за руль.

Весть о смерти Чарли быстро разнеслась по стойбищу. Вокруг толпились люди.

Мэри молча смотрела на труп человека, который был ее отцом. Она вспомнила почему-то, как Чарли тащил Ярака за ногу, сильно ругался. А теперь он лежит вот совсем бледный, без стекляшек на лице. И Мэри вдруг стало страшно. Она отошла в сторону и, подойдя к Ильичу, сказала:

— Надо похоронить поскорей его.

— На нашем кладбище нельзя. Надо его отвезти в Лорен, где он постоянно жил, — сказал старик.

Когда труп был доставлен туда, где мистер Томсон прожил более двадцати лет, на берег прибежала Рультына. Она с ужасом посмотрела на Чарли и, отойдя в сторону, где стояла Мэри с Яраком, тихо спросила:

— Мэри, а Бэн где?

— Не знаю.

— Ярак, где Бэн?

— Утонул он. Все утонули.

Рультына опустилась на гальку. Ноги перестали держать ее. Подошел Саймонс. Он посмотрел на мистера Томсона. Чарли лежал в чукотской одежде.

Рультына встала. Она подошла к Мэри и сказала:

— Надо ему сшить новую кухлянку и отвезти в камни, на кладбище.

— Рультына, пусть его хоронит Сайм по-своему, по-американски. Не надо его отвозить на наше кладбище. Чарли не был настоящим человеком, — с грустью ответила Мэри.

Книга вторая

Часть первая

Глава первая

В высоком иссиня-черном небе бродит круглосуточное солнце, ярко освещая приморский берег и темно-зеленую ширь океана. Ни одной льдинки на море, ни одной тучки на небе. Кажется, и солнцу одному скучно бродить в небесных просторах.

В ложбинках уже зазеленела трава, испещренная цветами, которые выскочили тут же, как только сошел снег. Даже зверь не топчет их, обходя разноцветный ковер по его кромке.

Красные, голубые, желтые, на тонких стебельках, цветы словно прислушиваются нежными, прозрачными лепестками к струящимся потокам теплого воздуха. Будто настороженно они следят за солнцем и, как только оно опустится к горизонту и охладится воздух, быстро закрывают свои лепестки.

И в ложбине сразу гаснет разноцветный ковер.

Около яранг дремлют собаки, изредка лениво открывая глаза. Теперь они уже не возят груженые нарты и, развалившись на пригретой солнцем морской гальке, целыми днями лежат вытянувшись, а не сжавшись в комок, как зимой. Они набираются сил для зимней работы.

И море в эту утреннюю пору словно разленилось. Оно еле-еле колыхалось, нежно облизывая наносный галечный берег.

Тыгрена сидит на берегу моря и, веселя своего сына Айвама, бросает в воду камешки. Сегодня и ей не хочется шить торбаза пастухам.

Тыгрена одернула цветное ситцевое платье и улыбнулась. В черных глазах ее блеснул огонек. Небрежно откинув косы за спину, она подумала:

«А как противно было надевать это матерчатое платье!»

Разглядывая цветочки на нем, она вспомнила Алитета — и сразу погасла улыбка, уступив место тревоге и страху; так гаснет цветок, почувствовав холодное дыхание ночи.

Алитет уехал на пять дней. Но прошло уже больше двадцати, а его все нет и нет. Все-таки лучше жить, когда не видишь его злых глаз.

Айвам уже научился ходить и звонко смеяться. На нем пыжиковая с капюшоном, отделанным росомахой, кухлянка, красивые маленькие торбаза, вышитые разноцветными оленьими ворсинками. Он с любопытством смотрит на море, на мать, на все, что видит вокруг. Айвам тоже весел.

Тыгрена, любуясь нм, следит за каждым его движением, за каждым вздохом, за каждым взглядом его черных глаз. И ею овладевает великое чувство радости. В порыве нежности она хватает мальчика, высоко поднимает его, потом, прижав к себе, целует своего Айвама.

Она держит его в своих сильных руках и говорит:

— Айвам, это море! Ты будешь великим ловцом! Я сама научу тебя ловкости. Ты станешь настоящим человеком.

Глядя на море — источник жизни, Тыгрена опять вспомнила Алитета.

«Всегда так, — с досадой подумала она: — дома нет его, а в голову все-таки лезет».

И беспокойные думы потянулись одна за другой, как морские волны:

«Опять скоро вернется. Хорошо, что недолго будет в стойбище. Живет в дороге. Луна из маленькой сделалась большой, а он все ездит и ездит. Пусть. Пусть долго не приезжает».

Удивительная пора стоит на Севере в это время! Земля так залита солнцем, что глазам больно. Оно щедро посылает свои длинные лучи на землю, радуя человека. Но будто и этого недостаточно: из-за гор поднимается луна. Полная, огненно-красная, она улыбается солнцу.

Тыгрена показывает на нее сыну:

— Смотри, Айвам, жена солнца вышла.

Вдали возле берега показалась байдара. Тыгрена громко и восторженно заговорила:

— Смотри, смотри, Айвам! Байдара! Это Ваамчо плывет!

Байдара шла с обнаженной высокой мачтой. От самой верхушки мачты до берега протянулся длинный тонкий ремень. Пять собак бежали по краю берега и тащили на ремне байдару. Быстро скользила байдара по гладкой поверхности моря, приближаясь к стойбищу Энмакай.

Подросток-погонщик в одних нерпичьих штанах бежал рядом с собаками, и на его темно-коричневом теле играло солнце.

Подошла байдара. Ваамчо прыгнул с нее прямо в воду. Задыхаясь от желания рассказать необычные новости, Ваамчо подбежал к Тыгрене. Лицо его было взволнованно, и, хотя в байдаре он не работал веслами, пот выступил на его шее. Он молча сел у ног Тыгрены и, глядя в море, тихо проговорил:

— Тыгрена, дурные вести привез я. Я узнал их в соседнем стойбище.

— Какие, Ваамчо? — тревожно спросила она.

— Хищный морж потопил вельбот Алитета. Пропали люди. Все пропали. Много наших охотников пропало.

— Утонули?! Все? — переменившись в лице, испуганно спросила Тыгрена.

— Все утонули. Только Чарли-Красный Нос вылез на льдину. Его нашли, когда он умирал… И Алитет утонул.

Радость и горе смешались в душе Тыгрены. Она не могла стоять и села на гальку. Прижав сына к груди, она сидела молча. Молчал и Ваамчо. Люди вытаскивали байдару на берег.

Тыгрена ласково взглянула на сына.

— Айвам, теперь, пожалуй, будет перемена жизни, — шопотом сказала она.

На мгновенье счастье отразилось на ее лице. Теперь никто не заставит ее жить в Энмакае. Нет больше Алитета. И опять на лицо набежала грусть. Сколько женщин сразу осталось без мужей! И Туматуге, и Апа, и Кейнин, и Вальхиргын. А Гырголь? Он совсем недавно женился.

«Жалко людей», — с грустью подумала Тыгрена.

Она долго сидела молча, и Ваамчо не мешал ей думать. Даже Айвам притих, не понимая, почему мать не смеется. Вдруг Тыгрена порывисто встала, взяв сына за руку.

— Ваамчо, — решительно сказала она, — я завтра ухожу из стойбища Энмакай. Я пойду искать Айе. Теперь я буду жить рядом с ним.

— Тыгрена, он живет с русскими в одном стойбище. Ушел он от кочевников.

— Пусть. Если правда, что они стали его приятелями, я буду вышивать тем русским самые красивые торбаза. Я буду охотиться еще лучше. У нас будет много мяса. У нас будет много детей.

— Тыгрена, я отвезу тебя на своей байдаре, пристегну десять собак — и мы понесемся быстро, как весенние утки. Я сам буду погонщиком собак, а ты ведь знаешь, как я бегаю!

— Ты добрый, Ваамчо. Ты очень добрый. Ты настоящий человек, Ваамчо!.. И Айвам будет такой же. Айе будет очень любить его. Я знаю.

К берегу бежали женщины. С широко раскрытыми глазами они слушали Ваамчо. Их лица стали каменными, но ни одного вздоха не услышало солнце, ни одной слезинки не подсмотрела луна.

Глава вторая

Ревкомовцы еще спали, когда в их комнату ворвался продолжительный хриплый гудок парохода. Он взорвал северную тишину — и вмиг все стойбище ожило.

Уполномоченный ревкома Лось и его секретарь Андрей Жуков вскочили с кроватей и, уставившись друг на друга, улыбаясь, прислушивались к гудку.

Распахнулась дверь, и вбежавший Айе тихо, взволнованно сказал:

— Пароход. К берегу подходит…

После того как Лось и Жуков во время покушения на них Алитета свалились с обрыва и Айе помог им выбраться из тундры, он вместе с ними приехал в ревком и готовился к отъезду на Большую землю. Айе, чувствуя расположение к себе русских начальников, держался важно и, казалось, даже возмужал. Черные усики его стали гуще, с лица исчезла растерянность. Он гордился тем, что собирается в далекий путь, куда не всякий решится поехать. Но, увидев пароход, Айе испугался.

— Может, не надо мне ехать на Большую землю? — умоляюще прошептал он.

Айе сказал это так тихо, что ни Лось, ни Андрей, занятые своими мыслями, не услышали его.

Андрей бросился к окну, сорвал занавеску и, приплясывая, заорал:

— «Совет» пришел! «Совет»!

— Опоздал, друг, с новостью. По гудку узнаю «Совет», — торопливо застегивая пуговицы гимнастерки, сказал Лось и вдруг тоже пустился в пляс.

Половицы пошли ходуном, и весь ревкомовский домик задрожал.

Один Айе стоял неподвижно, не зная, радоваться ли ему или пора уже начать грустить. Ведь этот пароход должен увезти его далеко-далеко, в неведомую русскую страну. И что случится там с ним? Увидит ли он Тыгрену?

В утренней тишине, оглашая побережье, загрохотал якорный канат. Скрежет железа казался Лосю и Жукову торжественной музыкой.

Торопливо и шумно охотники спускали байдару на воду.

Лось так налегал на весла, что они прогибались и скрипели.

— Ага-га-га! Ага-га-га! — выкрикивал рулевой — старик Ильич, и байдара быстро неслась к пароходу.

На борту «Совета» толпились люди. Они с любопытством разглядывали подходившую байдару и, свесив головы через борт, оживленно переговаривались. Они впервые видели лодку с прозрачными бортами. Желтоватая моржовая кожа, очищенная от ворса, просвечивала, и байдара казалась таким легкомысленным сооружением, что прибывшие на пароходе люди поражались: как можно выходить на ней в море? Между тем эта байдара поднимала трех моржей.

С капитанского мостика послышался громкий, густой командирский голос:

— Приветствую вас, товарищ Лось!

Лось по голосу узнал капитана Михаила Петровича Лядова, который в прошлую навигацию высадил его на этот чукотский берег.

В ответ Лось замахал шапкой, напряженно всматриваясь в людей, стоявших на палубе, с надеждой увидеть свою жену. Но по всему видно было, что она не приехала. Она первая прокричала бы слова приветствия.

— Парадный трап спустить! — торжественно скомандовал капитан.

Взойдя на палубу, Лось радостно притопнул ногой и будто ощутил под собой родную землю.

— Товарищ Лось, капитан просил вас пройти в его каюту. Сейчас он спустится с мостика, — сказал молодой штурман.

Буфетчик, до тонкости изучивший все привычки своего капитана, уже расставлял в его каюте на белоснежной скатерти приборы и закуску. Так он всегда делал почти механически, как только до его слуха доносился лязг якорной цепи.

Буфетчик любил важных гостей. Лось же не произвел на него такого впечатления: он был одет в изношенную военную гимнастерку, брюки цвета хаки, заправленные в нерпичьи, не очень красивые торбаза.

В капитанской каюте все блестело чистотой. Эта непривычная обстановка несколько смутила Лося. Он неуверенно оглянулся и под строгим взглядом буфетчика осторожно сел в кресло, обтянутое белым чехлом, потом поднялся, посмотрел на сиденье и, набравшись мужества, опять опустился в него.

— Чисто у вас здесь! — с восхищением сказал он буфетчику.

— На воде живем, — ответил тот и, подойдя к Лосю, строго добавил: — Это кресло капитана. Пересядьте на диван.

Лось послушно перешел, и буфетчик помахал по сиденью салфеткой.

Вошел улыбающийся капитан и, крепко пожимая руку Лосю, приветливо сказал:

— Ну-с, Робинзон, со свиданьем придется горилки выпить. Горилка у меня прямо для богов. Коньяк!.. А почему с палочкой ходите?

— Ногу сломал, Михаил Петрович. Но теперь все срослось.

— Вот, стало быть, еще удобный случай выпить за здоровье, — сказал добродушный капитан, придвигая к себе бутылку. — Ты смотри, что будешь пить! Звездочек на — бутылке — как в созвездии Ориона! — сразу переходя на «ты», воскликнул капитан.

— Михаил Петрович, а у тебя на корабле нет ли картошечки? Целый год не видел ее.

— Митрич, доставь-ка нам сей драгоценный продукт, — распорядился капитан, обращаясь к буфетчику.

Старые знакомые чокнулись, выпили. Капитан вытер салфеткой седые усы и, лукаво подмигнув, спросил:

— Ну, как?

— Горилка добрая, а закуска еще лучше! — уплетая жареный картофель, пробормотал Лось.

Они чокнулись еще — за приход корабля, потом за хорошую погоду.

— Какие новости на материке, Михаил Петрович? Газеты привезли?

— Все, все привез. За весь год. Будешь теперь читать старые газеты, как роман. Еле подобрали полный комплект. Где их возьмешь, старые газеты? В губревкоме из подшивки взяли. Ну-с… народу еще понавез тебе.

— Кого же?

— Три учителя. Медицинский отряд Красного Креста — пять человек. Как видишь, уйма народа! Таких специалистов этот край еще не видел.

— Добре! — радостно воскликнул Лось.

— Ревкомовских работников — шесть человек. Одного милиционера.

— Вот милиционеров маловато. Контрабанда ведь у нас здесь.

— Этот милиционер один стоит двадцати. Косая сажень в плечах, а усы — подлинней моих. Демобилизованный красноармеец из Барнаула. Заба-авный парень! Зашел как-то на мостик, смотрит на приборы, на карту, где я прокладываю курс, и спрашивает: «А трудно выучиться на капитана?» — «Потрудней, говорю, чем на милиционера», — «Но-о, говорит, милиция — самая важная должность. Охрана порядка». Служби-ист такой!

Капитан помолчал.

— Ну-с, прибыли еще работники пушных факторий. Ты знаешь, ведь Норд-компани «сгорела». Расторгли с ней договор. Ликвидироваться будет. Организовалось советское Охотско-Камчатское акционерное рыбопромышленное общество. Сокращенно ОКАРО называется. Вот придумали слово! Прямо по-японски! Это ОКАРО и пушниной будет заниматься. А Норд-компани — гуд бай!

Это сообщение удивило Лося. Удивило тем, что в Москве, как он думал, не могли знать положения на месте и все-таки пришли к правильному решению. Даже досадно было, что это решение принято без участия его, уполномоченного ревкома. И, вздохнув, Лось сказал:

— До этой ликвидации Норд-компани мы здесь сами додумались. Только, чорт возьми, почта наша лежит до сих пор в шкафу. Вот связь какая! Была бы связь, наши соображения как раз попали бы в самую точку…

— Значит, Москва предвосхитила твои мысли? — улыбнувшись, спросил капитан.

— Да-а! Удивительно! Далеко отсюда Москва, а знает, что здесь надо делать. Правильно решили. Без американцев обойдемся. Революцию сделали, а уж торговать как-нибудь научимся.

— Безусловно! — пробасил капитан. — В стране идет наступление по всему хозяйственному фронту. И что удивительно, — мне один архангельский капитан рассказывал: еще шла гражданская война, а Ленин уже дал поручение разыскать материалы по месторождению ухтинской северной нефти. Какой человек! Вот и сюда для начала привез тебе геолога. Будет разнюхивать, чем тут пахнут горы. Горжусь, горжусь молодой Россией!

— Да, для геологов работа здесь найдется, — сказал Лось, вспомнив о горах, где капризничает компасная стрелка.

Капитан глотнул коньяку и продолжал:

— А ты знаешь, с момента революции я ведь был в бегах. На Дальнем Востоке, как тебе известно, была такая правительственная чехарда, что тошно становилось. Я посмотрел, посмотрел… Вира якорь — и угнал пароход. Вот этот самый. На китайской линии работал, как извозчик, без родины! Потом пришла советская власть, я вернулся во Владивосток, замазал старое название корабля и написал: «Совет»…

Лось с улыбкой слушал капитана, который рассказывал это и в прошлом году.

— Радиста и рацию привез тебе, чтобы не был ты одиноким здесь.

— Что ты говоришь! — обрадовался Лось. — Ну, Михаил Петрович, за рацию придется выпить еще твоей божественной горилки.

— За такое дело не выпить — надо быть брашпилем, — сказал капитан, наливая стопки. — Да… с прошлой навигации тебе письмо вожу. Тогда, на обратном пути из Колымы, не попал к тебе. Привез его во Владивосток. Возил домой, в Шанхай, в Нагасаки, в Дайрен. И все же вот доставил адресату. Помнишь Толстухина? От него… И еще одно есть… — капитан весело подмигнул: — От жены. Но предупреждаю: читать его будешь не в моей каюте. Кто знает, что она там понаписала? Может быть, она поносит меня самыми последними словами и ты после этого не захочешь со мной и стопку держать?

Лось с волнением взял письмо, узнав знакомый почерк жены. Ему и самому хотелось прочесть письмо в уединении, подумать над ним, вспомнить далекую молодость, когда он был машинистом, а она — учительницей. Это ведь ей он обязан своей грамотностью. Лось бережно положил письмо в бумажник.

— Вы видели ее, Михаил Петрович?

— Да. Перед самым отходом из Владивостока вбегает ко мне женщина. Возбуждена, глаза горят — и сразу с допросом: «Товарищ капитан, вы все время работаете на «Совете»? — «Да, все время, — говорю, — плаваю на «Совете». Она думает, корабль — это какой-нибудь ревком или завод! «И в прошлом году, — говорю, — пла-а-авал на нем». Спрашивает, не знаю ли я Лося. «Ну, как не знать! В прошлую навигацию, — говорю, — сорок дней вместе шли». — «Где шли?» Ха, ха, ха! Она думает, что на пароходе не ходят, а обязательно ездят. Ну-с, спрашивала, где ты и что ты. Собралась к тебе. Отговорил ее, отговорил. Сказал ей всю правду. «На пустынный берег, — говорю, — высадил Лося. Что теперь с ним, и сам не знаю». Не рекомендовал ей отдавать концы, не рекомендовал…

— Пожалуй, правильно сделал, Михаил Петрович, — неуверенно сказал Лось.

— Ну, разумеется, я же знаю край. Вот обживешь место, дом выстроишь, тогда и поднимай паруса. Так я и сказал ей… А рвется она к тебе! Наши капитанские жены не отличаются этим качеством. Привыкли, чертяки, жить без мужей… Ну, давай выпьем… Митрич, еще картошки! — крикнул капитан, доставая маслины и засахаренный лимон.

— Как жизнь идет на материке, Михаил Петрович?

— Жизнь идет по курсу, заданному Владимиром Ильичей. Сталин у руля — и корабль идет прямым курсом. Идет, не обращая внимания ни на рифы, ни на подводные камни. Разумеется, не без бузотеров. Ну, да ведь их понемногу списывают с палубы. Иначе и нельзя. Я по себе сужу: распусти экипаж — и пойдешь на дно… раков кормить.

Грохотали лебедки, веселый шум стоял на палубе, в трюмах. В иллюминатор капитанской каюты доносилось: «Вира!», «Майна!»

— Домище привез тебе на двадцать комнат. Три школы. Будешь жить теперь как монакский президент.

Лось задумчиво покачал головой:

— Мало это, Михаил Петрович. Три школы… Сам знаешь, какое побережье. Это тебе не монакское государство.

— Э, батенька мой, ты думаешь, «Совет» резиновый? Хватит для начала. И Москва не сразу строилась.

Капитан крикнул:

— Митрич, старпома ко мне!

Явился старший помощник; капитан сказал:

— Иван Иванович, весь экипаж на авральные работы по сборке ревкомовского дома! Срок — двое суток.

— Есть, Михаил Петрович!

— Задымят печки ревкома — и — вира якорь… А школы куда тебе развезти? — обратился капитан к Лосю.

— Одну — здесь, одну — в южную часть района, третью — в Энмакай.

— Гм!.. В Энмакай? Это больше трехсот миль по льдам.

— Надо, Михаил Петрович, очень надо!

Капитан задумался. Он молча закурил и решительно сказал:

— Хорошо, Никита Сергеевич! Рискну… — и, хлопнув рукой по столу, восторженно воскликнул: — Нравится мне такая Россия! Целый корабль гонит во льды, чтобы доставить маленькую школку. Это же великий и невиданный гуманизм! — потрясая рукой, говорил капитан.

— Ну, а как же иначе, Михаил Петрович? Это же все наши обычные дела.

Они вышли на палубу. Подбежавший Андрей Жуков возбужденно крикнул:

— Вельботы! Двенадцать штук, Никита Сергеевич!

— Вельботы?! — изумленно переспросил Лось.

— Привез, — сказал капитан. — Вызывали меня на консультацию в Комитет Севера. Моя рекомендация!

— Вот за это спасибо тебе, Михаил Петрович! — и Лось, подняв подбородок и проведя по горлу рукой, сказал: — Вот так они нужны здесь.

Глава третья

В тесном домике старого ревкома в ожидании Лося собрались вновь прибывшие работники.

Доктор Петр Петрович, лет сорока на вид, с широким добродушным лицом, стоял у самодельной схематической карты Чукотского полуострова и разговаривал с геологом Дягилевым.

— Вот смотрите, Владимир Николаевич: это, наверное, — последнее исправленное и дополненное издание картографического управления Лося? — иронически сказал он инженеру, показывая на висевшую на стене карту.

Дягилев, высокий худощавый человек с энергичным лицом, вынул из полевой сумки печатную карту и, сличая ее с лосевской, удивленно произнес:

— Надо сказать, что она все-таки подробней и лучше моей. Видите, Петр Петрович, здесь у меня сплошное белое пятно. Одна береговая полоска — и та не точна. А на карте Лося даже заливы и мысы отмечены…

Инженер углубился в изучение ревкомовской карты.

Трое молодых людей внимательно рассматривали тетрадь Лося с чукотскими словами и фразами. Это были учителя: Николай Дворкин, Кузьма Дозорный и Михаил Скориков. Их внимание привлекло грамматическое образование числительных в чукотском языке.

— Смотрите, ребята, это очень интересное словообразование! — сказал учитель Скориков. — По-моему, у них в основе счета не десятки, а пятерки.

— Не может быть? — усомнился Дворкин. — Видишь: один — иннень, десять — мынгиткен, одиннадцать — мынгиткен иннень пароль. Ясно, что десятка в основе.

— Ты дальше гляди! — горячо возразил Скориков. — Пятнадцать — кильхинкен, шестнадцать — кильхинкен иннень пароль. О чем это свидетельствует?

— Мне тоже кажется, что в основе пятерка, — вмешался Кузьма Дозорный.

Разгорелся горячий спор.

Лишь один начфин ревкома Прыгунов сидел в углу и мрачно молчал. Немного одутловатое его лицо выражало недовольство, и казалось, он думал: «Ну, братцы, и заехали мы в сторонушку! Охота им спорить о всякой чепухе!»

Милиционер Хохлов натужно писал что-то на полевой сумке, положенной на колено.

— Что ты пыхтишь, как паровоз? — пробурчал начфин.

— Протокол на тебя пишу, чтобы ты не закис здесь, — огрызнулся Хохлов.

Все эти люди, прибывшие сюда из разных концов России, за время пути на «Совете» уже хорошо познакомились и от вынужденного дорожного безделья подтрунивали друг над другом. Больше всего доставалось Прыгунову, который поехал на Север за «длинным» рублем.

В комнату вошли заведующие пушными факториями, — «красные купцы», как окрестили их в пути, — Русаков и Жохов.

Жохов остановился в дверях и, оглядывая комнату, с пренебрежением произнес:

— Это и есть чукотский Дворец советов?

Прыгунов прыснул от смеха.

— Подожди смеяться! — строго сказал милиционер. — Еще как радоваться будешь этому дворцу! Вот большой дом не успеют построить — и будешь щелкать на чердаке своими счетами.

С улыбкой радушного хозяина вошел Лось в сопровождении инструктора ревкома Осипова.

— Вот, товарищ Лось, почти все наши люди здесь, — сказал Осипов.

Небольшого роста, кряжистый, Осипов выглядел старше своих сорока лет. Он приехал сюда по партийной мобилизации, как работник, знающий моторное дело.

Познакомившись с прибывшими, Лось спросил:

— Кто из вас член партии?

— Я, — ответил заведующий факторией Русаков.

— Учителя — все комсомольцы, — добавил Осипов. — Их уже можно передавать в партию. Молодцов, радист, — тоже комсомолец.

— Который из вас радист?

— Вот он, легок на помине, — представил Осипов вбежавшего Молодцова.

— Здравствуй, товарищ Молодцов! — радостно, как самого дорогого гостя, приветствовал его Лось. — Смотри, вот твое помещение. Здесь будем размещать радиостанцию.

— Неважнецкое помещение, — разочарованно оглядывая комнату, проговорил радист.

— Не красна изба углами, а красна пирогами. Отличная будет радиостанция, — и, обратившись ко всем, Лось сказал: — Вот видите, товарищи, как тесно мы жили: посадить даже негде. Но долго я задерживать вас не буду. Дело вот в чем. За время стоянки парохода мы должны во что бы то ни стало собрать новый дом ревкома и школу. Кроме строительной группы, капитан дает мне весь экипаж «Совета». В этот аврал придется включиться нам всем. Я обращаюсь к вам с просьбой приналечь как следует. Успеем отоспаться потом. Ночи здесь будут длинные.

— Не беспокойтесь, товарищ Лось, приналяжем, — сказал врач. — Нас и подбирали сюда с тем, чтобы мы были годны для всякой работы.

— Добре! Ты, Осипов, возглавишь бесперебойную доставку лесоматериалов. Доктор возьмет на себя руководство по доставке кирпича и глины, — словом, печное дело. С берега надо установить живой конвейер. Местные ребятишки станут цепочкой, и кирпичи из кунгаса пойдут из рук в руки. Я потом помогу вам, товарищ доктор, наладить это дело. Имейте в виду, что это очень важный участок работы. Если не успеем за время стоянки парохода вывести трубы — пропадем: печи у нас некому будет класть.

— Что вы, товарищ уполномоченный ревкома! Я вам такие печи сложу, сто лет будут стоять! С проволокой! — сказал милиционер Хохлов.

— Тебе сейчас же надо готовиться к отъезду в северную часть побережья. Сию же минуту. Идет попутная байдара. Высадишься в бухте Ключевой. Задание — борьба с контрабандой. Товарищ Жуков расскажет подробно, как и что.

— А я готов, товарищ уполномоченный ревкома. Сундучок подмышку — и все в порядке. Мы народ военный, — весело ответил милиционер.

— Товарища Жукова от аврала я освобождаю. С обратным рейсом «Совета» он выезжает на материк. Пусть готовится. И еще одного человека надо освободить. В стойбище Энмакай, где очень сильно влияние шаманства, теперь же надо послать учителя. Там надо выбрать место под школу, подготовить население и, когда туда придет пароход, сразу же начать работы, чтобы ни одной лишней минуты не задержать пароход. Капитан идет на риск. Учеников там будет не много: максимум — восемь человек. Кто из учителей хочет поехать туда? Предупреждаю: место не легкое.

— Любой из нас, — сказал тщедушный паренек Кузьма Дозорный. — Все мы комсомольцы и знали, куда ехали.

— А покрупней тебя нет учителя? — спросил Лось.

Поднялся высокий, крепкого телосложения, немного рябоватый учитель Дворкин.

— Такой подходящий? — с застенчивой улыбкой спросил он.

— Хорош! Инструкции получишь от товарища Жукова. Вот и все. По местам и немедленно за работу!

— Одну минуточку, — сказал геолог. — Я, товарищ Лось, конечно, не против аврала. Но, учитывая, что моя работа главным образом летом, я не хотел бы терять времени. Может быть, рюкзак на плечо, в руки геологический молоток — и в горы?

— Хорошо, — согласился Лось. — Надо только взять с собой проводника.

Глава четвертая

На рейде слабо дымил «Совет». Грохот лебедок оглашал воздух. Между берегом и пароходом сновал катер, таща за собой кунгасы.

На берегу, недалеко от старого ревкома, прямо на морской гальке укладывали венцы нового здания.

Весело стучали топоры, визжали пилы. Отовсюду слышались громкие голоса. С кунгасов непрерывным потоком поступали бревна, доски, готовые рамы.

Учитель Дворкин и милиционер Хохлов сидели уже в байдаре.

— Андрей! — крикнул Лось. — Отдай учителю мои тетрадки со словами и фразами. У меня там шесть экземпляров заготовлено.

— И милиционеру дать одну тетрадку?

— Дай и ему.

— Эрмен, — сказал Андрей рулевому, — вот эту бумажку передай Ваамчо и скажи ему, что она посылается взамен той, которую он сжег на костре. Передай ему, что мы все равно считаем его председателем Энмакайского родового совета. Разъясни ему, пожалуйста, что шаман Корауге взял его тогда просто на испуг. Понял? Ты же сам председатель.

Эрмен кивнул головой, спрятал бумажку за пазуху, и байдара отвалила. Взвился парус, попутный ветерок подхватил его, и байдара пошла мимо новостройки.

Какой-то плотник, сидевший верхом на стене сруба, закричал:

— Товарищи, минута молчания! Милиция проезжает!

Все приветственно замахали — кто топором, кто пилой, кто доской.

Милиционер встал на перекладину байдары и, словно отдавая салют, выстрелил из винтовки вверх три раза.

Байдара взяла курс на северо-запад.

Дом вырастал со сказочной быстротой. Одновременно со стенами поднимались и печи. Плотники спешили обогнать печников, печники — плотников. Работа кипела. Короткое полярное лето торопило жить и строить.

Печник Егорыч в белом фартуке, с большой окладистой бородой, как у старообрядца, работал неутомимо. Приложив кирпич, он задорно крикнул с высоты своей печки:

— Ну, ребята, до захода солнышка будем работать!

Смех пробежал по стройке. Кто-то крикнул в ответ:

— Пока солнышко здесь закатится, можно целый город выстроить.

— Ты скажи, пожалуйста! Слыхать слыхал, что есть такие земли, где солнышко не заходит, а не верил. Думал, зря болтают, — удивленно сказал Егорыч.

Охотники отложили моржовый промысел и вместе с женщинами таскали необычные грузы. Ребятишки, забавляясь, с сияющими глазами перебрасывали из рук в руки кирпичи.

Старик Ильич степенно и молча расхаживал вокруг строящегося дома, осторожно перешагивал через доски и бревна. Он думал о том, как бы не испортилась жизнь на берегу. Зачем понаехало сюда столько таньгов? Смотри, сколько их! И как проворно они работают] Смотри, смотри! И дружно работают! Со смехом работают. Наверное, они все родственники Лося. Иначе зачем бы они стали помогать ему? Какое большое родство! Старик заметил Лося и направился к нему.

— А, Ильич! Здравствуй! Садись, давай закурим, — сказал Лось, вынимая папиросы.

— Это зачем строится? — спросил старик, показывая на дом.

— Жить и работать. Новые люди приехали. Помогать строить вам новую жизнь. Вон вельботы пришли с моторами. Они будут ходить за моржом без весел. Быстро, как вон тот катер.

— Не знаю, — усомнился старик и, пыхнув папироской, закашлялся.

К концу второго дня на берег прибыл капитан «Совета». Дом вырос до крыши, уже устанавливали стропила.

— Вот, Михаил Петрович, еще крыши нет, а одна печка уже задымила. Скоро отпустим вас. Двери и рамы сами установим, — здороваясь с капитаном, сказал Лось.

— Зачем же? Все доведем до конца. Не люблю бросать дело неоконченным. Погода стоит хорошая, шторма не предвидится.

Солнце опустилось почти к самому морю. Раскаленный, ярко-огненный шар, словно боясь погрузиться в холодные воды океана, вдруг стал вновь подниматься по небосклону.

И скоро его длинные косые лучи заиграли на оцинкованной крыше нового ревкомовского дома. Стекла больших рам заблестели, привлекая внимание жителей. Да и сам Лось любовался новым домом.

— Вот теперь заживем! — мечтательно проговорил он вслух и, вспомнив жену, с тоской подумал:

«Все-таки напрасно капитан не взял ее сюда. Смотри, какой дом! Это же хоромы!»

Подошел Андрей. Лось молча обнял его одной рукой и сказал:

— Грустно мне оставаться без тебя, Андрюша.

— Что ты, Сергеич! Сколько людей теперь здесь! Свои все люди, советские.

— Сжился я с тобой, привык к тебе… Но ты смотри, не вздумай там застрять. Обязательно возвращайся! Ведь я тебя посылаю специально толкачом. Добивайся своего. Живой человек больше может сделать, чем все наши бумажки и доклады. Главное — добивайся строительства культбазы. Твоя ведь идея. Садись вот на бревно…

Они молча посидели.

— Капитан мне сказал, что в Москве организовался Комитет Севера при самом ВЦИК. Туда поезжай. Везде ставь наши вопросы. Понял, Андрюша?

— Все ясно, Никита Сергеевич.

— Зайдете в стойбище Лорен, выступай как представитель ревкома. Помоги там Красному Кресту обосноваться, школе. Мэри посоветуй учиться на медсестру. Я уже сказал об этом врачу. Он хоро-о-ший, наш человек. Ярака зачислить заведующим пушным складом. Будем готовить из него заведующего пушной факторией. А то мне этот Жохов что-то не нравится…

Положив блокнот на колено, Андрей быстро записывал все наказы и поручения.

— Теперь о мистере Саймонсе. Он должен сдать факторию и выехать с «Советом» до Петропавловска. По ликвидационному договору американцы сдают нам все товары: ходовые со скидкой сорок процентов, неходовые — шестьдесят процентов. Ты понимаешь, в чем тут дело? Это все крупные суммы. В валюте. Все это надо помнить. Назад они не повезут товары, им просто невыгодно. Например, тонкое дамское белье, зачем оно? Кто его здесь носит? Значит, неходовой товар. На Жохова положиться нельзя, его можно купить с головой и потрохами за двадцать бумажных долларов.

— Никита Сергеевич, инструктора ревкома послать надо.

— Хватит тебя одного. Осипов поедет контролировать другую факторию. Вот все. А теперь, Андрюша, без записи. Моя личная просьба к тебе, как к другу. Постарайся во Владивостоке увидеть Наташу и, если ей здоровье позволит, тащи ее сюда. Работы здесь, сам видишь, сколько. Разные страсти-мордасти не рассказывай ей. Незачем. Приедет — сама увидит.

— Все, все сделаю, Никита Сергеевич. Можешь положиться на меня, как на себя.

Лось улыбнулся и, обняв Андрея, тихо сказал:

— Знаю, Андрюша!.. Теперь об Айе. Что ты с ним хочешь делать?

— Будет все время со мной ездить. Пусть смотрит на мир своими глазами. Это поездка для него будет все равно что университет. Вернется — будет сам рассказывать о Большой земле. Но, кроме того, у меня есть такая задняя мысль. Скажу тебе по секрету. Вот, предположим, буду я в губревкоме. Айе со мной. Живой представитель народа! Ты знаешь, какое это произведет впечатление? Там, где и нельзя что-либо получить, а дадут.

— Ну и хитер ты, Андрюшка! — Лось довольно засмеялся. — Здорово придумано! Приедешь в Лорен, выгрузит Жохов свои товары, возьми для Айе костюм, сапоги, белье — все. Понимаешь, чтобы он был и с виду настоящим человеком.

«Совет» дал отходный гудок. Все побежали к кунгасу.

Пока Лось и Жуков оформляли на пароходе грузовые документы, Айе стоял у борта и с грустью глядел на родные берега. Не один раз он подумывал сбежать по трапу, сесть к охотникам в байдару и удрать в тундру. Может быть, Айе так и сделал бы, если бы он не знал, что пароход должен зайти в Энмакай выгрузить школу. Очень любопытно посмотреть на Тыгрену, на ее малыша и позлить шамана Корауге: «Вот какой стал я, Айе! Хозяин железного парохода. Я приехал забрать Тыгрену. Она с детства предназначена мне в жены».

К размечтавшемуся Айе подошли Лось и Андрей.

— Сейчас поплывем, Айе! — радостно сказал Жуков.

И, словно кладя голову на плаху, Айе печально ответил:

— Да, поплывем.

— Не горюй, Айе. На будущий год вместе с Андреем вернешься. Встречать вас буду, — утешал Лось, тряся руку Айе.

Затем он обнял Андрея, расцеловался с ним и под лязг якорного каната с чувством невольной грусти стал сходить по трапу в байдару.

Глава пятая

Алитет шел вдоль берега моря. Почти босые ноги его утопали в прибрежной гальке. Меховые чулки разорвались в клочья, от кухлянки остались только две полосы, едва прикрывавшие спину и грудь. Не осталось ни лахтажьего ременного пояса, ни торбазов, ни камусовой шапки. Все это и даже нерпичий пузырь Алитет съел, борясь с голодом, на плавающих льдах.

Оборванный, измученный, он шел теперь по земле и бросал взгляды по сторонам. Он вспомнил Чарли, который, так же как и он, вылез на льдину. Где он теперь? И вельбот пропал. Ай, как жалко вельбот! И хвосты. Сколько хвостов!

После гибели вельбота Алитет два дня не пил воды. Губы высохли и горло сжалось. Морская вода и соленый лед вызывали тошноту.

Лишь на третий день, когда Алитета прибило к ледяному полю, он, бродя по торосам, увидел глыбу опресненного льда. Среди голубых льдов она казалась бледной. За многие годы она выветрилась, крепкие морозы выжали из нее соль.

Заметив ее издали, Алитет закричал и, как безумный, бросился бежать к ней. На бегу он выхватил нож, чтобы отколоть кусок льда. Но, добежав до этой глыбы, он бросил нож и, распластавшись, стал жадно грызть лед, не обращая внимания на кровь, сочившуюся из его пораненных губ.

Утолив нестерпимую жажду, он отколол большой кусок льда в запас и пошел, перепрыгивая через трещины, обходя разводья. Пробираясь в направлении берега с льдины на льдину, он вышел на кромку льда. Чистое море отделяло его от берега. Он стоял и с тоской рассматривал знакомые очертания гор.

Солнечные блики играли на льдах. Оранжевое раскаленное солнце светило жарко. Торосы и одинокие ропаки отбрасывали тень, и эта тень обманывала человека, казалась бездонным разводьем.

Алитет долго стоял, словно сам превратившись в ропак. Глаза остановились на вершине горы Рыркаляут. Сколько раз он проезжал на собаках вокруг этой горы!

Ноги задрожали, и Алитет сел. Он сжал зубы, и они заскрипели. Хотелось спать, но спать было нельзя. Руки поднялись, и он ухватился за голову. Он не почувствовал боли и даже не заметил, как в руке оказался клок его волос.

Вдоль кромки ледяного поля плыла небольшая льдина, гонимая подводным течением. Заметив ее, Алитет вдруг насторожился, мигом вскочил и, затаив дыхание, подбежал к кромке. Согнувшись над морской пучиной, он жадно смотрел на эту льдину, потом с надеждой взглянул на вершину горы Рыркаляут. Нервная дрожь пробежала по всему телу. Схватив свой кусок пресного льда, он собрал все силы и прыгнул на льдину. От сильного прыжка льдина покачнулась, и по темно-зеленой воде побежали круги волн. Алитет присел на корточки, втянул шею и замер.

Дул легкий ветерок, сбивая с лица крупные капли пота. Алитет отгрыз кусок льда, проглотил его и разделся. Он натянул штаны на руки, развернул остатки своей кухлянки и, высоко подняв этот самодельный парус, стал управлять льдиной. Голод и непреодолимое желание выбраться на берег загнали его на эту опасную льдину. Он знал, что если ветер усилится, волны смоют его. И все же он в страхе убегал от прочного ледяного поля, где не было никакой еды.

Ветер тянул ровно, не переставая, и льдина шла, как байдара. Алитет стоял голый, припекаемый высоким солнцем, и ни разу не опустил рук.

Берег манил. И чем ближе льдина подплывала к земле, тем все медленнее и медленнее, как казалось Алитету, она шла.

Руки онемели. Хотелось опустить их и упасть. Но он стоял и немигающими глазами, неотрывно смотрел на берег.

Лишь к вечеру льдина остановилась на мели, почти у самого берега. И, словно теряя рассудок, Алитет схватил свой кусок пресного льда и прыгнул в воду. На четвереньках, как зверь, он вылез на прибрежную накаленную солнцем гальку, свалился и тут же уснул.

Солнце спустилось уже к самому краю неба, когда озноб разбудил Алитета. Он открыл глаза. Рядом лежал крохотный кусочек пресного льда, и с него падали редкие тяжелые капли. Алитет уставился на него и долго смотрел на этот кусочек, потерявший теперь всякое значение.

— Растаял, — прошептал Алитет и, вскочив, побежал дальше от моря.

Согреваясь, он бежал по мягкой тундре, покрытой весенними цветами. Наткнулся на лужицу и, припав к ней, по-собачьи начал лакать. И вдруг Алитет увидел в воде, как в мутном зеркале, свое косматое, страшное лицо. Он вскочил и, с ужасом оглядываясь на лужицу, пошел прочь от нее.

Вскоре он нашел мышиную нору, разгреб рыхлую землю и забрал мышиные запасы, — все до единого зернышка и съедобного корешка, — но есть не стал. Сорвав два листика дикого щавеля, он сунул их в рот и, на ходу жуя, опять пошел вдоль берега моря.

Он шел в Энмакай, избегая встречи с людьми. А люди, заметив его еще издали, со страхом шарахались в сторону, принимая его за бродячего человека — тэррака[43].

Алитет был очень худ. Лицо его осунулось, глаза ввалились глубоко, скулы выдались, борода отросла и поседела. В своей изодранной одежде он был страшен. Он шел медленно, не размахивая руками, с трудом передвигая ноги, но не останавливался. Лишь изредка, нагнувшись, он срывал листик щавеля и опять шел. Он шел до тех пор, пока солнце не стало сильно припекать. Тогда он свернул в ложбину, свалился на мох и крепко заснул. Он спал долго, пока солнце не сделало большой круг. И когда холодные потоки воздуха разбудили его, Алитет вскочил, пожевал мышиной пищи и вновь пошел по берегу. Он шел всю ночь.

Опять засветило ярко солнце. Алитет залез на холмик. Еще издали он заметил байдару, шедшую ему навстречу. Она быстро приближалась. Вдоль берега бежали собаки, тянувшие ее за длинный ремень. Вскоре по взмахам рук погонщика Алитет узнал Ваамчо. Пристально вглядываясь в байдару, он заметил Тыгрену, сидевшую на носу байдары. Алитет затаился, как волк, выследивший добычу, метнулся с холмика и спрятался.

Как только собаки выскочили на холмик, Алитет поднялся из своей засады и схватил ремень, протянутый к мачте байдары. Ваамчо остолбенел. Люди в байдаре вскрикнули: Алитет поднялся будто из-под земли, как привидение.

Слабый от истощения, Алитет не сдержал собак, и упал. Не выпуская ремня из рук, он проволочилея несколько шагов по гальке, пока упряжка не остановилась.

— Подойди сюда! — в первый раз за много дней крикнул Алитет, обращаясь к Ваамчо.

Но Ваамчо стоял неподвижно.

— Не бойся. Духи помогли мне спастись…

Ваамчо продолжал смотреть на Алитета застывшим взглядом.

— Иди же сюда, безумный! — громко крикнул Алитет, сидя на гальке среди собак.

Не чувствуя под собой ног, бледный, с дрожащими руками, Ваамчо безвольно шагнул к Алитету.

— Не бойся! Я голоден. Скорей хочу домой. Подтягивай байдару.

Ваамчо вцепился в ремень и, не чувствуя, как двигаются его руки, подвел байдару.

Алитет перелез через борт и свалился на мягкое дно байдары. Растянувшись, он лежал и смотрел в небо.

Тыгрена хотела отвернуться от него и не могла. Она хотела что-то сказать, но язык не ворочался во рту. Она молча сползла с носа байдары. Было так страшно, что она уронила Айвама. Она до крови укусила губу и, схватив сына, сильно прижала его к себе.

— Поворачивай собак! — крикнул Алитет.

Собаки побежали обратно. Но рулевой был так испуган, что не знал, куда «положить руля». Байдара то наскакивала на прибрежную мель, то уходила в сторону моря, черпая левым бортом воду.

Алитет вытер мокрое от воды лицо, перевернулся и на четвереньках пополз к корме. Взмахом руки он отстранил рулевого и сам взялся за ручку руля. Он сидел неподвижно, молча, с ничего не выражавшим взглядом глубоко запавших глаз. Люди боялись смотреть на него, и все же глаза сами поворачивались в сторону Алитета. Люди удивлялись, почему они еще живы и не умирают от страха.

Домой, как всегда, собаки бежали быстрей. Ваамчо несся за ними, словно подхваченный ветром. В байдаре все молчали.

Тыгрена, прижав сына к груди, взглянула на Алитета в упор. Глаза их встретились. Собравшись с духом, она громко, чтобы придать себе силы, спросила:

— Ты кто? Тэррак?

Алитет зло усмехнулся, но улыбка тотчас исчезла с его искривленных губ. Седая борода дрогнула:

— Забыла, кто я? Ты думала, я погиб?

— Люди говорили, — уже тихо сказала Тыгрена.

— Нет. Я не погиб. Это я. Много дней я боролся с духами голода. Они бессильны оказались против меня… Воды дайте!

Охотник, сидевший у бочонка с водой, быстро налил кружку воды и дрожащими руками подал Алитету.

Алитет вылил в себя сразу всю кружку.

— Еще! — сказал он, протягивая руку.

После второй кружки он ощупал свое лицо и сказал:

— Вокруг не было никакой еды. Только один тюлень попался мне на льдине. Я подкрался к нему с подветренной стороны, схватил его за ласт, но он выскользнул из рук и свалился в полынью. Одежда была моей едой.

Голос Алитета гудел. В байдаре летали его слова.

Тыгреной овладел смертельный страх. Она потеряла сознание и свалилась на сына.

Байдара прошла уже далеко, пока Тыгрена очнулась. Не видя около себя сына, она задрожала. Ей показалось, что за это время Алитет выбросил Айвама духам моря. Она тревожно оглянулась и увидела отползшего в сторону сына. Тыгрена схватила его и злобно взглянула на Алитета.

Алитет сидел на корме, такой же страшный, как и был. Он молча глядел вперед и казался неживым. Тыгрена разглядывала его сквозь узкую щелку чуть-чуть раздвинутых пальцев руки. Она знала, что теперь Алитет захочет принести большую жертву духам, и, неизвестно почему, ей вспомнился бородатый русский начальник. Чуть заметная улыбка мелькнула на ее лице. И опять с ноющей болью в сердце пришла мысль: «А вдруг Алитет скажет, что надо принести в жертву Айвама? Ведь убивал же он детей Наргинаут?»

Все люди знали, что имя «Айвам» образовано из имени «Алитет» и «ваам» — большой ручей. Но никто не догадывался о хитрости Тыгрены. Ребенок должен был родиться от Айе, а родился от Ваамчо. Поэтому Тыгрена и взяла начало имени от Айе, а конец — от Ваамчо: Ай-вам.

Алитет сильно не любит и Ваамчо, и Айе. Вдруг он разгадает имя? Тогда наверное он захочет принести мальчика в жертву.

Показалось стойбище Энмакай.

Вдруг Алитет бросил руль, встал на корму, и по его лицу пробежал испуг. Судорожно затряслась впалая щека. Он с недоумением глядел в сторону стойбища.

Среди яранг стоял высокий деревянный дом с железной, блестевшей на солнце крышей. Оконные стекла играли светом. Люди молча переглянулись, словно спрашивая друг друга: все ли видят это?

— Откуда эта деревянная яранга? — тихо спросил Алитет, тревожно разглядывая дом.

Какое-то неясное ощущение радости вызвало в душе Тыгрены и то, что Алитет испугался, и то, что в стойбище появилась эта деревянная яранга. И опять Тыгрена вспомнила русского бородатого начальника.

— Эй вы, люди! Что же вы молчите? — крикнул Алитет.

— Шесть дней назад мы уехали из стойбища — все оставалось по-старому, — спокойно, но с оттенком душевного подъема сказала Тыгрена. — Откуда появилась эта деревянная яранга, никто не знает.

Собаки галопом неслись к стойбищу, далеко оставив погонщика Ваамчо. Пенящаяся струйка бурлила за байдаркой.

На крыльце нового дома стоял рослый, широкоплечий парень в русской одежде и спокойно смотрел на подходившую байдару. Он курил трубку, и в прозрачном, чистом воздухе струился дымок.

Это был учитель Николай Дворкин.

Глава шестая

Все реже и реже стало показываться солнце. Оно тонуло в туманах или в белых влажных облаках. Дни стали совсем короткими. И вскоре наступила зима. Был конец сентября, а снег уже покрыл землю. Вновь прибывшие работники ревкома никогда еще не встречали зиму так рано. Глядя на белую пелену, скрывавшую горизонты, они с тоской вспоминали родные места. И все же великие просторы и суровое величие Севера покоряли человека. Да и Лось не давал никому скучать.

В новом доме ревкомовцы ежедневно занимались изучением чукотского языка. Ревком напоминал собой этнографический факультет, деканом и профессором которого был Лось.

На побережье было уже три школы, приступил к работе отряд Красного Креста, торговали и вели работу с населением советские пушные фактории. Оживилась работа родовых советов. Отовсюду с оказией шли в ревком письма. Приезжали председатели родовых советов за «живыми словами».

«Вот когда начинается работа!» — радостно думал Лось, просматривая письма. Его особенно заинтересовало письмо от заведующего факторией Русакова. Он положил его на стол, расправил вмятины и крикнул секретарю в соседнюю комнату:

— Петя, позови-ка мне Осипова!

И в ожидании инструктора ревкома Лось зашагал по своему кабинету. Здесь было просторно, чисто, и Лось, оглядев кабинет, внутренне улыбнулся. На стене висела карта СССР и большая, со всеми стойбищами, вычерченная им самим карта Чукотского полуострова. Над письменным столом — портреты Ленина и Сталина без рамок. На противоположной стене — маленький портрет Льва Толстого, взятый из книги.

Вошел Осипов.

— Интересное письмо пришло от Русакова, — сказал Лось. — Правда, обстановку там я достаточно хорошо знаю и сам. Дело в том, что в этом стойбище наметились две группы. Стойбище разделено оврагом. По одну сторону оврага американофильские охотники, по другую — с явными симпатиями к нам. И вот в этой части стойбища Русаков организовал промысловую зверобойную артель. Он пишет, что если мы дадим в это стойбище вельбот с мотором, то, возможно, к артели присоединится и американофильская часть населения.

— Конечно, туда нужно дать вельбот, — сказал Осипов.

— Да… Но дело там сложное. У этой группы охотников есть свой вожак. Он родственник эскимосам с американских островов. Здоровый старик, кривой. Он лучший охотник. Зовут его «Сверху видящий человек». Старик с норовом. Всю заовражную группу держит в своих руках. Непререкаемый авторитет. Склонить его нелегко. А надо! Он — большая опора для Алитета, — задумчиво сказал Лось.

— Я выеду туда, — сказал Осипов. — Помогу Русакову.

— Агитацией заниматься? Занятие очень трудное. Мы с Андреем целый год занимались агитацией, а в это время американцы товарами агитировали. Правда, мы не всегда безуспешно проводили ее, но теперь у нас есть все возможности агитировать делом. Поведем борьбу с ним весной, перед началом зверобойной охоты, когда будем спускать артельный вельбот. Теперь пока не стоит этому старику надоедать и портить дело. Его можно склонить на нашу сторону успешной работой на вельботе. Так мне кажется. А сейчас, Василий Степанович, я тебе даю отпуск на два месяца.

Осипов рассмеялся:

— Какой отпуск?

— Заняться только изучением языка. Чтобы через два месяца ты свободно говорил.

— За два месяца, пожалуй, не одолеешь.

— Надо одолеть. Надо поставить перед собою такую задачу.

— Попробуем.

— Пробовать нам некогда. Надо выполнить. Без этого здесь нельзя работать.

— Хорошо, — твердо сказал Осипов.

Вошел старик Ильич. Приветствуя его по-чукотски, Лось предложил ему стул. Старик сел, но сейчас же опустился на пол, скрестив под собой ноги.

— Лось, — важно сказал старик, — новости пришли. Пароход на севере, туда дальше, во льдах у мыса стоит. И дыму нет. Совсем остановился, на всю зиму.

— Пароход?! — крайне удивленно, несколько растерянно переспросил Лось, сразу почувствовав личную ответственность за зимовку «Совета».

Лось насторожился. Эта новость о зазимовавшем пароходе его поразила. Он достал трубку и торопливо стал ее раскуривать.

Словно боясь расспрашивать о пароходе, Лось сильно затянулся и, обращаясь к старику, спросил совсем о другом:

— А еще какие новости?

— Больше нет новостей.

— Ничего не слыхал об учителе, которого возил твой сын Эрмен?

— Нет, никаких слухов нет.

— А про милиционера?

— Больше нет никаких новостей.

Лось помрачнел и, обратившись к Осипову, сказал:

— Неприятная новость!

— А что такое? — спросил Осипов.

— «Совет» затерло во льдах. На десять месяцев выведен пароход из строя. Это большая неудача, — вздохнув, сказал Лось. — Весь Совторгфлот на Дальнем Востоке насчитывает всего лишь двенадцать кораблей. И вот один из этих пароходов я, уполномоченный ревкома, загнал во льды, чтобы поставить всего лишь одну маленькую школу в стойбище Энмакай. Правильно ли я поступил? — задумавшись, спросил Лось.

— Трудно сказать, Никита Сергеевич.

— Нет, нетрудно. Я поступил правильно. Большевики не могут подходить к таким вопросам по-торгашески. В этом суть нашей национальной политики… Ну что же, Ильич, спасибо за новости. Еще что услышишь, приходи… Закури на дорогу.

И все же Лось при воспоминании о пароходе чувствовал себя не очень хорошо. В душе он все еще не мог решить: правильно он поступил или неправильно. Раздражало его и молчание радиостанции. Он накинул на себя кухлянку и пошел к радисту.

Увидев виноватую улыбку на лице Молодцова, он догадался, что станция продолжает бездействовать.

— Зря ты носишь такую хорошую фамилию! — не сдержавшись, раздраженно сказал Лось.

— Сам замучился, Никита Сергеевич. Вся душа исстрадалась. Хоть в петлю полезай. Никак не удается наладить, — сказал Молодцов, и на глазах его навернулись слезы.

— Милый мой, как же ты ехал сюда? Ведь ты меня держишь без связи. Это же убийство! Работал ты по этому делу или нет?

Опустив голову, Молодцов молчал. Он и сам отлично понимал обстановку, но чем больше старался, тем все больше и больше запутывался в новой для него радиоаппаратуре.

— В Петропавловске я хорошо работал и на приеме и на передаче. Поэтому и послали меня сюда. Но вот слабоват оказался в радиотехнике, — оправдывался радист.

— Какой же идиот послал тебя? Ведь тут не пойдешь за помощью к соседу-дяде. Вот и будем сидеть, как суслики в норе. Ты мне по-честному скажи: сможешь ты наладить станцию или нет?

— Не знаю, Никита Сергеевич.

Лось, махнув рукой, молча вышел из радиостанции: «Лучше бы совсем не было ее. Спокойней было бы», — подумал он.

Глава седьмая

Перелетные птицы покинули чукотскую землю, и лишь запоздалые стайки еще тянули на юг. Вдоль всего берега стояли наносные ледовые поля, уходившие далеко за горизонт. Пришла хозяйка этого края — зима. Утро было тихое. Где-то выла собака.

И на белоснежной пелене земли, неба и моря вдруг во льдах показался дым, рассекавший длинной струей небесный купол. Все население стойбища всполошилось, люди бросились к берегу.

Лось, схватив длинную подзорную трубу, полез на крышу дома. Он навел трубу на дым и увидел пароход. Было хорошо видно, как он, борясь со льдами, пробивался к полынье. Порой он отступал и, с полного хода взбираясь корпусом на льды, давил и раздвигал их; он забивал ледовые якоря и отводил льдины в стороны, но они снова стремились сомкнуться.

Вокруг ревкома собралась толпа. Все с любопытством смотрели во льды.

— Какой-то ледокол! — вдруг крикнул с крыши Лось.

Но вот ледокол пробился в полынью и стал быстро приближаться к стойбищу.

Лось рассмотрел название корабля.

— «Красный Октябрь!» — закричал он. — Бывший ледокол «Надежный».

«Красный Октябрь» продолжительно загудел, и эхо отдалось в горах.

Лось торопливо спустился с крыши, заложил собак и вместе с Эрменом помчался к кораблю. Нарта заныряла в торосах.

…Вдали от чукотских берегов, затерянный в Ледовитом океане, открытый русскими мореплавателями остров Врангеля привлек к себе внимание английских хищников. Воспользовавшись создавшейся обстановкой на Дальнем Востоке, они, вопреки всяким законам международного права, заняли остров. Какой-то Уэлс высадился на нем со своими людьми.

Выполняя правительственное задание, экспедиция гидролога Давыдова сняла с Врангеля захватчиков и водрузила на острове советский металлический флаг.

Теперь «Красный Октябрь» возвращался с острова Врангеля и в борьбе со льдами израсходовал все запасы угля. В топки котлов пошли вся деревянная обшивка корабля, манильский трос, мука, сахар и все, что могло гореть. Экипаж оказался в крайне тяжелом положении.

Лось подъехал к кораблю, и вахтенный тотчас же провел его к начальнику экспедиции.

Профессор Давыдов, крупнейший гидролог, возглавлявший экспедицию на «Красном Октябре», встретил Лося молча. Он поздоровался с ним и сухо представил комиссара экспедиции Домникова. Их лица выражали крайнюю озабоченность. Эти два человека держали в своих руках судьбу всего экипажа в сто двадцать военных моряков. Они коротко объяснили Лосю цель своей экспедиции и тяжелое положение корабля.

Усаживаясь на металлическое кресло, Лось бросил взгляд на каюту, которая была ободрана: кругом виднелось ржавое железо.

— Это по какому же праву англичане высадились на наш остров? — спросил он.

— По праву «хватай все, что плохо лежит». Но они малость просчитались. Мы нагнали жару на этого Уэлса! — со смехом сказал комиссар. — Когда мы подходили к острову, он на шлюпке вылетел нас встречать, видимо, полагая, что это английский корабль. Но, заметив под кормой красный флаг, дал ходу назад. Пришлось остановить шлюпку двумя пушечными выстрелами. Нам важно было захватить дневник Уэлса.

— Поднимали его на палубу — трясся, как в лихорадке. Думал, что большевики душу из него вытряхнут. Теперь успокоился, даже весел и хвалит не нахвалит водку, — добавил начальник экспедиции.

— Я покажу тебе этого Уэлса! — сказал комиссар Лосю.

— На кой чорт он мне нужен! Я уже здесь достаточно насмотрелся на них. Вы вот скажите лучше: где застрял «Совет»? Связь у вас есть с ним?

— Э, «Совет» к Владивостоку уже подходит.

— Как? — удивился Лось. — А тут у нас слухи были, что он зимует у мыса Северного.

— Это мы там стали было на зимовку. Потушили котлы и стали. А потом разглядели с марса полынью и решили выходить на риск, — разъяснил комиссар.

— Но теперь у нас катастрофа, — мрачно сказал начальник экспедиции. — Весь уголь под метелку выгребли. Как видите, одна железная коробка осталась, — и, вздохнув, он продолжал: — Не дотянули до Провиденской угольной базы. А ведь совсем немного нам нужно угля. Теперь можем лечь в дрейф, и зимовочных запасов нет. Мы стоим перед страшной перспективой: бросить корабль и сойти на берег. Сто двадцать человек экипажа!

Лось внимательно слушал начальника экспедиции и в то же время думал:

«Есть у меня сто пятьдесят тонн угля. Отдать им? Нет, нельзя. Отдать уголь — придется свернуть работу ревкома. Но ведь прозимовал же я с Андреем без угля, и работа не прекращалась. Закрыть новый дом и перейти в яранги?»

Комиссар Домников сказал:

— На корабле не осталось ничего, что могло бы гореть, и все же корабль нельзя нам бросать.

Лось закряхтел и, отстегнув ворот гимнастерки, сказал:

— Придется помочь вам.

— Каким же образом? — недоуменно спросил начальник экспедиции.

— У меня есть сто пятьдесят тонн…

— Угля? — воскликнули хором Давыдов и комиссар.

— Да, угля.

— Вахтенный, быстро сюда старшего механика! — радостно крикнул Давыдов и, обратясь к Лосю, спросил: — Этот уголь у вас для отопления ведь? Как же вы проживете зиму без него?

— О нас, товарищ начальник, вы не беспокойтесь, мы проживем, — решительно ответил Лось.

Вошел старший механик.

— Сколько нам нужно угля до базы? — спросил начальник.

Прикинув в уме, механик меланхолично произнес:

— Тонн двести.

— Сто тонн есть.

— Зачем же? Сто пятьдесят, — торопливо поправил Лось.

— Нет, нет! — поднимая руку, категорически сказал Давыдов. — А кашу на чем будете варить? — И, обращаясь к механику, добавил: — Так вот, товарищ стармех, сто тонн.

— Дотянем как-нибудь, — уже весело сказал старший механик.

Радостная весть об угле мгновенно облетела корабль. Тут же раздались звуки баяна, и какой-то матрос уже отплясывал на палубе гопака.

— Как вас зовут? — спросил Лося начальник экспедиции.

— Никита Сергеевич.

— Так чем же отблагодарить вас, Никита Сергеевич?

— Не за что благодарить, товарищ начальник. Вот одна беда и у меня есть: бездействует радиостанция. Может быть, вы, товарищи, поможете нашу радиостанцию наладить? Что-то не получается у моего паренька.

Давыдов вызвал старшего помощника и приказал:

— Товарищ старпом, назначьте авральные работы по загрузке бункера. Радистов от аврала освободить, и всю смену послать на берег. Сейчас же. Надо наладить береговую радиостанцию. Мешки у нас есть, чтобы перенести уголь?

— Есть.

— Зачем носить? Мы это значительно быстрее сделаем на собачьих упряжках, — сказал Лось. — Я сейчас поеду на берег и возьму все нарты из ближайших стойбищ. Мы это быстро сделаем.

— Превосходно! Нам медлить нельзя. Ледовая обстановка меняется с каждым часом.

Спускалась ночь. На корабле загорелся прожектор, освещая льды, по которым шли группами матросы. Не успели они дойти до берега, а около угля уже стояли собачьи упряжки.

Матросы быстро набивали мешки углем, и каюры увязывали их на своих нартах. К полночи Лось пригнал еще десятки нарт из других стойбищ. И всю ночь при свете прожектора беспрерывно сновали нарты между берегом и кораблем.

Усталый после напряженного дня и бессонной ночи, Лось с последней упряжкой прибыл на палубу корабля.

Из трубы «Красного Октября» валил черный густой дым. От работы всех машин корпус корабля чуть-чуть сотрясался. «Красный Октябрь» был готов к отходу. Раздался прощальный гудок. Он хрипло и продолжительно огласил торосы ледовых полей.

Давыдов, прощаясь с Лосем, взволнованно сказал, не выпуская его руку из своей:

— Вы, Никита Сергеевич, спасли корабль, а может быть, и весь личный состав! Приношу вам от имени всего экипажа сердечную благодарность.

Лось смущенно улыбался. Он спускался на лед. «Красный Октябрь» двинулся и пошел в полынью.

С борта корабля моряки махали шапками вслед мелькающей в торосах упряжке Лося. И долго еще, пока не спустился туман, какой-то матрос, стоявший на марсе, размахивал своей шапкой.

Глава восьмая

Лось проснулся поздно. Приподняв одеяло, он в щелку следил за истопником и улыбался. Ковыляя по комнате, хромой Налек ступал неслышно, чтобы не разбудить хозяина. Налек очень ценил свою работу. На охоту ходить он не мог, а тут вдруг он сделался почти богачом. За рубли — бумажки — Налек покупал в фактории все, что нужно человеку, будто он был настоящим охотником.

В дверь постучали. Налек подскочил к двери, чуть приоткрыл ее и безмолвно замахал рукой, давая знать пришельцу, что Лось спит.

— Кто там? — спросил Лось.

— Учитель, — топотом ответил Налек.

— Заходи, заходи, Скориков! — сказал Лось, поднявшись. — Ну, как дела на ниве просвещения?

— Хорошо, Никита Сергеевич! Школа работает полным ходом. Думаю ликбезпункт открывать. Уже есть желающие. Как вы смотрите на такое дело? — спросил учитель, присаживаясь на окно.

— Добре! Мысль отличная. Вообще, Скориков, ты свою школу должен поставить так, чтобы она была показательной. Уездный центр! — подмигнул Лось.

— Я готов работать день и ночь, Никита Сергеевич.

— Добре!

— Добре, да не очень, Никита Сергеевич. Буза затевается из-за угля.

— Какая буза? — недовольно спросил Лось, расчесывая волосы.

— Утром в столовой разговорчики пошли: Лось, дескать, привык на морозе жить, ему что? Петька-секретарь с начфином по-своему решают угольную проблему.

— Права нет у них решать! — резко сказал Лось.

— Боятся, что ты можешь отдать весь остаток угля в школу.

Лось, улыбнувшись, проговорил:

— А вот тут они правильно думают. Ты, Скориков, не беспокойся. Что, что, а школа будет обеспечена углем. Это я тебе гарантирую.

— Я тоже хотел им вправить мозги, но куда там! Подняли такой галдеж, хоть святых выноси. Даже Ниловна, кухарка, и та начала их урезонивать.

Ниловна, пожилая женщина, работала на «Совете» судомойкой, но по просьбе Лося капитан списал ее на берег. Здесь в столовой ревкома она стала шеф-поваром и отлично готовила блюда из оленины и дичи. Эта расторопная женщина успевала делать все: и готовить, и накрывать стол, и подавать.

Когда ревкомовцы пришли обедать и сели за стол, Лось сказал:

— Ниловна, ты подожди подавать. Присядь пока, — и, обращаясь ко всем, продолжал: — Плохо, товарищи, мы начинаем жить.

— Аль не нравится, как я готовлю? — тревожно спросила Ниловна.

— Нет, очень хорошо, Ниловна. О другом хочу я сказать. Среди нас оказались нытики. Мне стало известно, что отдельные члены нашего коллектива начинают бузить. Они, заботясь больше о собственной шкуре, недовольны, что я отдал уголь. Будем говорить прямо: эту склоку затевает начфин Прыгунов, — и Лось пальцем показал на него. — Такое поведение недостойно советского человека. Стыдно, товарищ Прыгунов! Даже старик Ильич — и тот сказал мне: «Ты хорошо поступил, Лось. Как настоящий охотник поделился углем», — и, побагровев, Лось крикнул: — А ты что за разговоры затеял?! Боишься замерзнуть? Рыбья кровь у тебя? — И, передохнув, спокойно добавил: — Не бойся, не замерзнешь. Кончится уголь — замок на ревком и все по ярангам. От этого будет только польза и народу, и всем вам. Вот все, и чтобы никогда больше не возникал этот вопрос. У нас есть более важные дела. Ниловна, давайте обедать.

В столовой стояла тишина, лишь слышались шаги удаляющейся в кухню Ниловны. Кто-то попросил слова.

— Никаких слов, никаких обсуждений. Все ясно и все кончено, — твердо сказал Лось. — Меня больше беспокоит судьба милиционера и учителя Дворкина, чем вся эта пустая, никому не нужная болтовня. До сих пор мы не имеем о них никаких сведений. И я решил выехать в северную часть побережья. Нет слухов и о геологе. Я уеду, может быть, сегодня. А вы больше общайтесь с народом. Это поможет вам быстрее освоить язык и понять душу народа. А душа у него хорошая… Вернусь через полтора-два месяца, всех раскомандирую по стойбищам. К весне проведем первую конференцию. Поставим два вопроса. Первый вопрос: национальная политика советской власти и работа родовых советов. Второй вопрос: морской зверобойный промысел. И сами подумайте над этими вопросами. Если я задержусь, тебе, Осипов, придется съездить в стойбище Лорен. Надо поглядеть, как там торгует Жохов. Всеми мерами укреплять положение Ярака как заведующего пушным складом! В своих письмах Жохов подбивает под него клин: свалить хочет. Жохов — чиновник, деляга. Дальше своего носа ни черта не видит. Красному Кресту, школе понадобится помощь — окажи. Поинтересуйся, работает ли Мэри медицинской сестрой. И — что особенно важно — обязательно добейся, чтобы Мэри рожала в Красном Кресте, а не у шамана. Понял? Поговори с врачами и с Яраком. Это тебе боевое задание.

— Подозрительно что-то, Никита Сергеевич, что вы так хлопочете о ней, — с улыбочкой сказал секретарь ревкома.

— Что?! — вспылив, крикнул Лось, но тут же спокойно сказал: — Секретарю ревкома полагается быть немного умней. Направление твоих мыслишек — это начало сплетен… Так вот, Осипов, это — очень важное дело. Вырвать роженицу у шамана нелегко. Врач пишет: не идут в больницу. Мэри должна положить начало этому. Так и скажи ей: Лось велел.

Ниловна принесла кастрюлю и проворно стала разливать суп.

— Я не хочу супа, Ниловна, дай мне сразу второе, — сказал Лось.

— Да что вы, Никита Сергеевич! Попробуйте. Вы такого супа во владивостокском ресторане не ели. Знаете, какой жирный олень попался?

— Разве попробовать? — улыбнувшись, спросил Лось.

— Обязательно, обязательно. А то я и от работы откажусь.

— Ну, тогда придется, раз такие крутые меры, — и Лось заставил себя есть суп.

После обеда он пошел в старый ревком, где разместилась радиостанция. Он шел по скрипучему снегу, мороз приятно пощипывал лицо. Лось дышал полной грудью.

Он вбежал на крыльцо, с шумом вошел на радиостанцию и весело, ласково спросил:

— Ну, как, Илюша, дела?

Молодцов снял наушники и с сияющим лицом ответил:

— Только что Петропавловск принял наши телеграммы в губревком. Теперь выясняю позывные Колымы на всякий случай.

— Хорошо, Илюша. Я тебя премирую медвежьей шкурой. Хочешь?

— За что, Никита Сергеевич? — смущенно спросил Молодцов. — Я еще ничего не сделал.

— Потом сделаешь, Илюша.

— Да, конечно, я буду стараться. Только зачем мне медвежья шкура? Пожалуй, государству она больше нужна.

— Правильно, Илюша. Но премировать тебя мне хочется.

Молодцов растаял в улыбке.

— Знаешь, чем я тебя премирую?.. Десятью тоннами угля.

— Вот это хорошо! А то я слышал: там у вас распределили уголь и по плану выделили мне тонну с четвертью. А ведь аппаратура у меня здесь. Надо ее содержать в нормальных условиях.

— Десять тонн получишь.

— Вот за это спасибо, Никита Сергеевич!

— Губревком запроси от моего имени: не знают ли там адрес Жукова, где он теперь?

К вечеру Лось один, без каюра, выехал в северную часть побережья.

Глава девятая

Как только пароход «Совет» ушел из Энмакая, Дворкин основательно принялся изучать словарный материал по тетрадям Лося. Произнося вслух чукотские слова в пустынном здании школы, он переписывал их в свою тетрадь и затем шел в яранги, чтобы проверить и записать какое-нибудь новое слово.

Но, придя как-то в ярангу, он не мог добиться от людей ни одного слова. Никто, даже дети, не захотели разговаривать с ним. Учитель вначале не догадывался, что шаман Корауге запугал народ и запретил разговаривать с русским, поселившимся в их стойбище и живущим в деревянной яранге, от которой может случиться большое несчастье: вымрут все дети. Учитель спрашивал о Ваамчо, о Тыгрене, о которых ему рассказывал Андрей Жуков. Но и о них он не мог ничего узнать.

Учитель оказался в полном одиночестве. Этот огромного роста человек даже растерялся. Было очень обидно, что люди, ради которых он приехал в этот отдаленный край и которым он стремился сделать что-то хорошее, не хотят с ним разговаривать.

И учитель ходил из конца в конец по коридору школьного здания. А когда он выходил на берег моря, где толпились ребятишки, они мгновенно разбегались по ярангам.

«Что же делать?» — думал Дворкин и не находил ответа.

Но главная беда заключалась в том, что пароход «Совет» вследствие неблагоприятной ледовой обстановки вынужден был сняться с якоря неожиданно и ушел, не успев выгрузить уголь. Стоял хороший дом с застекленными тройными рамами, а топить его было нечем. Как жить в нем зимой?

Учитель про себя решил, что рано или поздно, а народ заговорит. Не может же бесконечно продолжаться это тягостное молчание. Он уже сам начал догадываться, что все это — несомненно шаманское влияние.

Но как учить детей в холодном помещении?

Однажды Дворкин сидел у окна и тоскливо посматривал на море. Он курил трубку, пускал струйки дыма, делал колечки, развлекая себя.

Дворкину вспомнилось, как он ехал сюда, как весело было на пароходе, как люди начали строить новый ревком и как приветливо встречали там русских.

Здесь же как будто жили совсем другие люди. Правильно говорил Лось. «Место нелегкое», — подумал он.

В окно учитель увидел приближавшуюся байдару и вышел на крыльцо.

Навстречу байдаре спешил шаман Корауге. Он шел торопливо, вприпрыжку, словно боясь, как бы его не опередил учитель. Но Дворкин не сошел с крыльца. Байдара подошла, и шаман скрылся в толпе.

Бывает, что человек, попав в опасное положение, находит в себе силы долго бороться за свою жизнь, но как только опасность миновала, силы покидают его и человек становится совершенно беспомощным. Так случилось и с Алитетом: он сошел на берег и упал.

Дворкин увидел, как повели под руки больного человека в изодранной одежде, ноги которого еле-еле переступали по земле.

«Кто это?» — подумал учитель.

Толпа прошла вдали от школы. Никто не взглянул на нее. И только одна женщина посмотрела в его сторону и приветливо кивнула новому пришельцу. Это была Тыгрена.

Люди прошли в ярангу Алитета, и учитель догадался, что больной — это и есть сам Алитет.

На следующий день в школу пришел Ваамчо. Он робко и смущенно переступил порог школы.

Дворкин очень обрадовался его приходу. Это был первый человек, который зашел в школу. Дворкин заботливо усадил Ваамчо за стол пить чай.

— Ты Ваамчо? — спрашивал учитель.

Ваамчо утвердительно закивал головой.

С трудом учитель разговаривал с ним. Были пущены в ход все пальцы, мимика, самые невероятные жесты. И странное дело: они понимали друг друга. Ваамчо согласился опять быть председателем и взял новую бумажку, присланную Жуковым. Они договорились, что учеников учитель будет учить в яранге Ваамчо. Ваамчо, изображая ртом пургу, рассказывал о наступающей зиме. Ваамчо так искусно все представлял, что Дворкин легко понимал, о чем идет речь. В заключение «беседы» Ваамчо, изобразив ярангу, приложил к уху руку и, тыча в грудь Дворкину, приглашал его переселиться на зиму к нему.

В этот день учитель записал много новых чукотских слов и даже понятий.

Ваамчо вернулся домой поздно и, окрыленный встречей с русским учителем, рассказал жене Алек о своей беседе. Алек молчала. Ее пугало то, что радовало Ваамчо. Она стала упрашивать Ваамчо бросить вернувшуюся бумажку и не пускать учителя в ярангу.

Во время этого семейного разговора забежала Тыгрена.

— Я все время боялась Алитета, — возбужденно заговорила она. — Он лежал молча и только отъедался. Мне казалось, что он придумывает, какую жертву принести духам. Но теперь все стало хорошо. Я перестала бояться за Айвама. Алитет сменил себе имя. Он стал называться Чарли. Чарли зовут его теперь. Правда, лицо его все еще осталось злым. Ушел сейчас в камни один. Может, шаманом хочет стать? Я следила за ним все время. Он все-таки побаивается этого русского.

— Тыгрена, его прислал к нам Лось, — сказал Ваамчо, — он помогать нам будет. Новую бумагу опять привез мне. Опять велят председателем стать.

— Становись, Ваамчо, председателем, — настойчиво сказала Тыгрена.

Алек разозлилась на Тыгрену и с ребенком на руках уползла в угол, сверкая злыми глазами. Она бормотала что-то непонятное и сердитое.

Ваамчо сидел, слушал Тыгрену и следил за Алек. Он оказался в очень затруднительном положении. Опять эти две женщины тянули его в разные стороны.

— Алек, — сказала Тыгрена, — Корауге тогда выдумал сам новость про бурого медведя. Бумажку на костре зря сожгли. Они свою жизнь делают на обмане. Я-то хорошо знаю, что верить им нельзя. Я думаю, Алек, надо остаться Ваамчо председателем. Может быть, они перестанут смеяться над ним. Когда Корауге вернулся с костра, я слышала, как он смеялся вместе с Алитетом. Над Ваамчо смеялись.

— Зачем, Тыгрена, зовешь ты его Алитетом? Он ведь имя сменил, — серьезно заметил Ваамчо.

— Пусть. Я нарочно, чтобы духи услышали, как он путает следы. Становись, Ваамчо, председателем.

— Алек, ты слышишь, что говорит Тыгрена? Пожалуй, правду она говорит.

— Не знаю, как. Сам знаешь… Только за корешками растений я не пойду в тундру. Я не хочу, чтобы меня расцарапал медведь, как твоего отца, — сердито ответила Алек.

— Ну что ж! Придется мне самому ходить, — недовольно сказал Ваамчо.

— Нет, Ваамчо, тебе нельзя ходить, — вмешалась Тыгрена. — Женскую работу станешь делать — люди смеяться будут. Лучше я сама вам натаскаю корешков, как только из стойбища уедет Алитет.

Ваамчо слушал, слушал и вдруг рассердился: недостойно охотника разговаривать о женской работе. Он встал и молча вышел из яранги. Его догнала Тыгрена:

— Ваамчо, подожди. Давай постоим вот здесь, чтобы не видно было нас.

— Я пойду, Тыгрена, схожу к русскому. Дворкин его зовут. Он и тебе велел приходить. А новости ты слышала, Тыгрена?

— Какие?

— Когда приходил сюда пароход, привез вот этот дом, был здесь и Айе.

— Айе? — взволнованно воскликнула Тыгрена. — Он был здесь? Зачем?

— Пароход его увез на Большую землю. К русским. Пропал теперь Айе! — со вздохом сказал Ваамчо.

— Его увезли?.. Русские?.. — тревожно спросила она.

— Да, увезли… Грустный он был здесь. Все время печаль на лице. Алек мне рассказывала.

Тыгрена молча смотрела на Ваамчо широко открытыми глазами, часто и тяжело дыша.

Показывая на школьное здание, Ваамчо сказал:

— Тыгрена, пойдем к учителю. Мы что-нибудь узнаем от него о русской земле.

Тыгрена продолжала стоять молча. Глаза ее налились злостью.

— Я не пойду к нему, — сказала она. — Я никогда не пойду к этому русскому!

Глава десятая

Школу решено было открыть в яранге Ваамчо, так как в деревянный дом, в котором еще можно было до зимы заниматься, дети не захотели итти. Но они не пошли и в ярангу Ваамчо: родители не пустили.

И тогда учитель на байдаре Ваамчо вместе с женщинами-вдовами уехал на осеннюю моржовую охоту.

Николай Дворкин был сильный человек. Он без устали целыми днями сидел на веслах, и женщины стали привыкать к нему и даже шутили с ним. Они давно не смеялись, пожалуй, с тех пор, как узнали, что их мужья утонули. Они решили, что этот русский человек приехал, чтобы помогать им охотиться. К тому же оказалось, что он и меткий стрелок — настоящий охотник.

Случилось так, что промысел на протяжении целой недели был удачным. Каждый день байдара привозила моржей. А когда есть в хозяйстве мясо, брюхо не враждует с чело