Живые не сдаются (fb2)


Настройки текста:



ИВАН ФЕДОРОВИЧ ХОДЫКИН ЖИВЫЕ НЕ СДАЮТСЯ



ВСТУПЛЕНИЕ

С первых дней нападения на Советский Союз гитлеровское командование подвергало жестоким истязаниям и пыткам захваченных в плен бойцов и командиров Красной Армии.

Издевательства и массовое уничтожение советских воинов не было эпизодическим явлением, зависящим от характера и. настроения какого-нибудь взбесившегося фашистского офицера или солдата. Это была заранее продуманная Гитлером и его сподручными четко разработанная система истребления советских граждан. Вот что показал на Нюрнбергском процессе бывший начальник отдела по делам военнопленных Данцигского военного округа генерал-лейтенант германской армии Курт фон Эстеррейх:

«..В июне 1941 года, через два дня после вторжения Германии на территорию Советского Союза, я получил еще приказ ставки верховного германского командования, подписанный начальником управления по делам военнопленных генералом Рейнеке. — В этом документе, так называемом «комиссарен-эрлас», именем фюрера немецким воинским частям, находившимся в походе, и администрации лагерей для военнопленных приказывалось расстреливать всех поголовно русских военнопленных, принадлежащих к политическому составу Красной Армии, коммунистов и евреев»[1].

Откуда же родилась эта звериная ненависть фашистских вояк к советским людям, где ее корни? Известно, что заправилы Германии воспитывали ее в солдатах годами, тщательно инструктировали их перед походом на Восток.

Все фашистские директивы в отношении советских военнопленных кричали об одном: «Убивать! Убивать! Убивать».

Фашистские палачи создали громадные лагери смерти, где узников уничтожали по специально разработанным планам. Майданек и Освенцим, Бухенвальд и Дахау, Заксенхаузен и Равенсбрюк на протяжении веков будут звучать в устах потомков как проклятие «передовому отряду» капитализма — фашизму.

Но самым зловещим, самым страшным из всех этих концлагерей являлся Маутхаузен, расположенный в верхней Австрии, километрах в двадцати пяти от города Линпа.

Здесь было зверски уничтожено около 123 000 человек, из них советских граждан — 32 180. В их числе известный ученый, доктор технических наук, Герой Советского Союза генерал-лейтенант Карбышев, подполковник авиации Герой Советского Союза Николай Иванович Власов и десятки других видных военных и политических деятелей многих стран Европы.

Но есть в истории этого предприятия смерти страница, которая не была открыта и прочитана до самых последних лет.

В одном углу огромного Маутхаузенского лагеря располагался обнесенный трехметровой гранитной стеной с многими рядами колючей проволоки наверху так называемый «изолирблок № 20», а фактически блок смерти.

В этот блок фашисты заключали особо опасных для них людей, тех, кто, находясь в плену, неоднократно совершали побеги, вели антигитлеровскую агитацию, участвовали в саботаже и диверсиях на немецких предприятиях.

В ночь со второго на третье февраля 1945 года пленные советские офицеры блока смерти подняли восстание и вырвались на свободу. На поимку бежавших были стянуты в окрестности Линца войска, мобилизовано население, прекратились занятия в школах. Сейчас известны имена девяти бывших узников блока смерти, которые остались в живых.

В 1946 году о блоке № 20, о героическом восстании его обитателей — советских пленных офицеров рассказали на Нюрнбергском процессе бывшие узники общего концлагеря Маутхаузен французские свидетели Морис Ламп, Жан-Фредерик Вейт и Фредерик Риболь.

Вот, например, показания Риболя:

«..В Маутхаузене тюрьма, иначе называемая «бункер», стала в скором времени недостаточной для помещения всех тех, кого должны были казнить. Один блок служил пристройкой, это был блок № 20.

Этот блок был рассчитан на то, чтобы в нормальных условиях вмещать 200 человек, в действительности это была каторга для несчастных, число которых колебалось между 1500—2000.

Жизненные условия там были исключительно тяжелые, в десять раз хуже, нежели во всем остальном лагере.

Питание давалось по усмотрению охраны СС, которая иногда заставляла несчастных заключенных голодать по два-три дня, к тому же рацион был гораздо меньше, чем в остальной части лагеря. Иногда суп наливали в желоба, и эсэсовцы смеялись, глядя на людей, которые ели без ложек, прямо руками. Иногда суп наливали в умывальник, и эсэсовцы буквально наслаждались видом этой борьбы за еду двух тысяч человек вокруг бассейна, где едва было место для двадцати человек. Смертные случаи от 30—35 в день возросли до 150 случаев. Жуткие жизненные условия и перспектива близкой смерти заставили этих людей восстать.

Это случилось в начале февраля 1945 года...

На следующий день все эсэсовцы были мобилизованы на охоту за людьми. Венское радио передавало каждый час призывы к населению помочь в поимке бежавших «бандитов».

Репрессия была ужасающая... Несмотря на то, что мы привыкли к жутким картинам, эта картина по своей жестокости оставила в памяти товарищей и, в частности, у меня неизгладимый след».[2]

Никакие пытки и издевательства не смогли сломить воли советских людей, их гордого духа, не поставили на колени перед фашистскими палачами. Пленные умирали, но не покорялись, а оставшиеся в живых не сдавались, продолжали бороться с врагом.

Сейчас в некоторых западных государствах опять подняли головы гитлеровские недобитки. Они призывают к реваншу, к походу на Восток. Они хотят развязать новую войну, которая может принести человечеству еще более страшные страдания.

Все честные люди Земли должны преградить путь войне, чтобы никогда больше не повторилось то, о чем рассказывается в этой невыдуманной повести, написанной по воспоминаниям бывшего узника «блока смерти» И. И. Бакланова и немногих других, спасшихся из фашистского ада.

- 1 -

«Живым и мертвым бывшим узникам фашистских застенков, тем, кто до конца остался верным Родине, посвящается эта книга.

Автор»

Прощались так, будто наперед знали, что никогда, больше не встретятся.

Бакланову было все это непонятно: их полк, всего-навсего, передислоцируется на новое место, а тут столько слез, что кажется, едут они не в летние лагеря, а на смертный бой. У женщин заплаканные глаза, бледные губы и щеки.

Только мальчишки, как всегда, шныряют возле площадки, залезают на платформы и в вагоны, ведут «деловые» разговоры с солдатами...

Иван Бакланов стоит у открытой двери вагона, разглядывает толпу провожающих. Он прибыл в полк совсем недавно, после окончания Ленинградского артиллерийского училища и назначен во второй дивизион начальником разведки. Знакомых у него здесь нет, провожать некому. Все, что надо было сделать по боевой тревоге, он сделал, и теперь ждет лишь паровозного гудка.

Серебром звенит горн — играют «сбор». Возле вагона пробегает дежурный по эшелону с красной повязкой на рукаве...

И вот уже поезд тронулся, вот уже все дальше и дальше уходит он от старинного белорусского город ка Витебска, раскинувшегося на берегах полноводной Западной Двины. Позади — Полоцк, Молодечно, тихие, спрятавшиеся в зелени станции. Скоро западная граница...

В ночь на 22 июня 1941 года эшелон остановился на небольшом безлюдном разъезде в нескольких километрах от крупного железнодорожного узла Лида. Солдаты спали крепко. Только дневальный по вагону бодрствовал, прохаживаясь от одной двери к другой.

На землю яркими звездами глядело ночное небо. Кричали в болотах коростели, да в придорожной березовой роще запоздавший соловей заводил свои рулады. Наступал рассвет. И вдруг страшный глухой взрыв... За первым последовал второй, третий... Дрожала земля на полустанке, лихорадило вагоны...

Солдат после первого же взрыва как ветром сдуло с нар.

Бакланов приоткрыл дверь и увидел зарево пожара. Над городом поднимались клубы огня и дыма. Слышались разрывы бомб, надсадный, прерывистый гул самолетов.

Возле двери выросла фигура дежурного офицера по эшелону:

- Из вагона не выходить, погасить фонари, не курить...

Когда вражеские самолеты перестали кружить над пылающим городом, была подана команда разгружаться.

Менее чем через час весь полк был готов к смертной схватке с врагом.

По большаку двинулся на запад.

А через полустанок, не останавливаясь, мчались на восток поезда. Вагоны с детьми и женщинами изрешечены пулями, осколками авиабомб...

- 2 -

В бинокль Бакланов видел немцев совсем рядом. На позицию, занятую полком, накатывалась черная лавина. По большаку двигались танки, тягачи, грузовики с солдатами. До противника — не более полутора километров. Расстояние неумолимо сокращается. Колонны гитлеровцев уже хорошо видны простым глазом.

Второй дивизион, в котором служил Бакланов, расположил свои орудия справа от дороги, в зарослях молодого березняка. Место оказалось очень удобным: небольшая возвышенность, скрытая. зеленью леса. Дорога, по которой двигался противник, петляла внизу и виднелась как на ладони.

Команда «огонь». В нос ударил едкий запах порохового дыма, вздрогнула земля. Колонны противника расстроились. Но это длилось не больше минуты. Фашисты быстро стали готовить к бою артиллерию, вперед выдвинулись танки...

Вражеский снаряд упал позади батарей второго дивизиона. Следующий разорвался поблизости от орудий. Командир дивизиона вдруг осел и кулем свалился на зеленую траву. Бакланов подбежал к нему. Капитан был мертв. Бакланов принял командование.

Орудия били прямой наводкой. Впереди уже горело несколько вражеских танков. Пехота противника залегла.

И тут...

- Товарищ младший лейтенант! — доложил сержант. — Снаряды кончились. Остался только «НЗ».

«Неприкосновенный запас» можно расходовать по распоряжению командира полка, Бакланов – связался с ним. Командир приказал сниматься с боевых позиций и отступать.

- Главная наша задача — сберечь живую силу и технику. Ясно?

- Есть, сберечь живую силу и технику! — повторил младший лейтенант и отдал распоряжение оставить боевые позиции.

Под огнем противника артиллеристы, маскируясь в зарослях молодого леса, стали отходить.

«Как же так могло получиться, — недоумевал Бакланов, — что на каждое орудие захватили всего по пятнадцать снарядов?»

Отступали дней двадцать почти без отдыха и пищи. Разведка доносила, что противник все время висит «на хвосте» и на флангах, но активных действий пока почему-то не предпринимает. Гитлеровцы, видимо, считали, что полк представляет серьезную боевую силу. Если бы враг знал, что эти грозные орудия не имеют ни одного снаряда...

До места дислокации - Витебска — оставалось не более трех дней пути. Но командование полка не имело ни с кем связи, а следовательно, не знало о положении дел в Витебске.

Остановились на отдых в небольшом смешанном лесу. Место было низкое. Рядом — разнотравье заливного луга. Невдалеке — осушительные каналы, а дальше, на восток — болото.

Лошадей быстро выпрягли, стреножили, пустили на луг. Солдаты падали на мягкую лесную траву и сразу засыпали.

Проснулся Бакланов от какого-то шороха. Вскочил на ноги.

Было уже светло. Солдаты собирали лошадей.

Пушечный залп раздался откуда-то с тыла. Снаряд разорвался в самой середине леса. Потом снаряды полетели с обоих флангов. Через пять— семь минут лес зашумел. Срезанные под корень, падали деревья, летели сучья, обломанные верхушки, поднимались кверху столбы земли.

Рвануло совсем рядом с Баклановым. В лицо пахнуло жаром, в голове зазвенели тысячи колокольчиков. Обожгло шею. И, странно, разрывы сразу смолкли. Бакланов только видел, как валились деревья, метались лошади. В ушах гудело, стучало. «Контужен», — понял он.

И вдруг на голову обрушился страшной силы глухой удар.

Все сразу исчезло.

- 3 -

Бакланову кажется, что его несет по реке. Он всеми силами старается выбраться из холодного мутного потока, загребает под себя воду, отталкивается о что-то твердое ногами, но не может дотянуться, ухватиться за голые кусты лозняка, торчащего на берегу.

Волна подхватывает его, швыряет в сторону, больно бьет спиной и головой о прибрежные камни...

Первое, что видит, открыв глаза, — голубое небо над головой. Солнце прячется где-то сзади. Но тут же его швыряет в сторону и больно ударяет о дощатую стенку ящика, который на мгновение как-то странно поворачивается на бок.

Только теперь Бакланов понял, что он в кузове грузовика и на ухабах его бросает из стороны в сторону.

Бакланов повернул голову и увидел человека в мундире мышиного цвета, в яловых сапогах с короткими голенищами, из которых торчат рожки автоматных магазинов. На голове — серая каска, на груди — черный, поблескивающий на солнце, автомат. Бакланов отвернулся, стиснул зубы. Случилось непоправимое, страшное!

Машинально протянул руку к правому бедру, где на ремне должен был висеть пистолет, но ни пояса, ни оружия не оказалось.

Попробовал поднять голову, и тут же оглушила острая боль в затылке.

Бакланов увидел рядом свою каску. Она подкатилась к самому лицу, перевернулась от очередного толчка. В каске зияла сквозная пробоина.

«Почему же я жив? — вдруг пожалел Бакланов. — Что сталось с полком? Куда меня везут?»

Он медленно обвел взглядом кузов. Кроме себя, насчитал еще шесть раненых. Лицо одного из них казалось знакомым. Вроде бы, это солдат второго дивизиона.

Солдат сидел у заднего борта кузова и зажимал рукой челюсть. Встретив взгляд Бакланова, тихо спросил:

— Живы, товарищ младший лейтенант?..

В это время грузовик остановился. Охранник соскочил с машины. Бакланов осторожно приподнялся. Он увидел двор, обнесенный невысокой оградой из колючей проволоки, а за ней — советских бойцов и командиров.

Охранник вскоре вернулся вместе с переводчиком и через него приказал всем, кто может, сойти с машины. В кузове остались двое — солдат с раздробленным бедром и второй — с кровоточащей грудью. Их куда-то увезли.

…В первый день пленных за колючей проволокой было немного. Но все приводили и привозили новых. Становилось душно даже под открытым небом.

Из лагеря был виден белорусский городок Лепель. Бакланов знал, что отсюда до Витебска немногим более ста километров. «Значит, самую малость не дотянули до зимних квартир, — думал он. — А что там? Тоже немцы?.. Кто знает, может, и в других частях, как и у нас, не оказалось достаточно боеприпасов?»

К нему обратился высокий чернобровый ефрейтор из старослужащих:

— Товарищ младший лейтенант, вы меня, наверное, не помните?

— Нет, — сознался Бакланов.

— Нас ведь, солдат, в полку много было. Могли и не приметить... А я вас сразу узнал. Санинструктором я служил в полку. У вас на затылке кровь запеклась… Дайте-ка я погляжу, что там делается.

Они отошли к проволочному заграждению в дальний угол лагеря.

— Садитесь-ка, — предложил санинструктор и осторожно стал ощупывать рану.— Крепкая у вас голова, товарищ командир. Надо обязательно обработать рану. Уже гноиться начинает...

Бакланов только теперь заметил, что у ефрейтора была с собой санитарная сумка.

— Чуб, я думаю, пока нам не понадобится, товарищ командир, — заметил санитар, принимаясь за работу. — А вот голова — другое дело. — Он кивнул на ограду.

Бакланов понял, но ответил осторожно:

— Нелегко это.

— И не слишком трудно. Фашисты прут сейчас вовсю. Они надеются, что через два—три месяца война закончится: одолеют нашу армию. Тогда придется распускать лагеря... Потому и не особенно охраняют нас.

Бакланов повернул голову, пристально посмотрел в глаза санитара...

- 4 -

Этот человек не мог не обратить на себя внимания. Он всегда сидел где-нибудь неподалеку от ограды и сквозь колючую проволоку тоскливо глядел на: видневшийся невдалеке город. Его широкие черные брови, казалось, и выросли хмурыми.

— Что грустишь, товарищ? — спросил как-то Бакланов, опустившись рядом с ним на землю.

Тот на секунду задумался, будто размышляя, что ответить.

— Ну да, все веселятся, только я один печален...

— Можешь привлечь к себе внимание,— заметил Бакланов.

— А мне плевать на этих собак.

Он внимательно поглядел на Бакланова.

— Родом я из этого города. Жена должна быть где-то здесь... Наказывал через людей, чтобы пришла...

Это был лейтенант Андрей Быков — летчик. Его самолет фашисты сбили неподалеку от Лепеля. Сам успел выброситься с парашютом. Когда приземлился, гитлеровцы уже ждали внизу. Долго допрашивали, пытали, но он молчал. Быков думал во время истязаний о своем товарище, воздушном стрелке, который так и остался в горящем самолете. Когда машину подбили, он приказал стрелку прыгать. Тот ничего не ответил и не вылез из кабины. Быков отдернул фонарь, повернулся назад и не успел глянуть в кабину, как его, словно пушинку, сдуло. Стрелок, видимо, был убит или тяжело ранен.

— Как только придет жена, буду просить принести гражданскую одежду, — тихо говорил Быков.— Надо бежать. Дальше может быть хуже. Как только наши набьют им морду, поглядишь, что станет. Тогда не убежишь.

— Да,— согласился Бакланов.— Лагерь этот временный, фронтовой. Не сегодня-завтра могут перевести в специально оборудованный.

— Выходит, надо торопиться,— Быков перешел на шепот. — Если завтра жена не придет, буду просить первого попавшегося, чтобы притащил какие-нибудь штаны с рубахой.

— Тогда уж на двоих надо, что ли,— предложил Бакланов.— Был у меня товарищ один — ефрейтор, об этом же толковали с ним. Да вот уж который день не вижу его. Потерялись.

— Вдвоем еще лучше, — сразу же согласился Быков.

Пленных почти не кормили. Но администрация лагеря разрешила мирным жителям приносить еду.

Гражданское население собиралось у колючей проволоки огромными толпами. Многие надеялись найти среди пленных своих близких: мужей, сыновей, братьев.

В воскресенье, с утра, как только возле колючей проволоки появились первые горожане, Быков и Бакланов подошли к ограде. С надеждой всматривался Андрей в лица женщин. Но жены не было. Не видно было и тех, которые неделю назад обещали навести справки о ней. Быков помрачнел. Бакланов пытался рассеять его грустные думы:

— Жена у тебя симпатичная?

— Сам выбирал, — Быков улыбнулся.

— Тогда хорошенько присматривайся к старухам.

— Не понимаю.

— Вырядится, чтобы не привлекать к себе внимания фашистов.

Они снова прошли вдоль всей ограды.

— Ты, Иван, как в воду глядел. Вон она,— проговорил вдруг Андрей, увлекая Бакланова за собой.

Младший лейтенант увидел небольшую худенькую женщину в черном залатанном фартуке, в платке, повязанном низко на глаза. Лицо ее было бледно, на щеках виднелись темные полоски от слез. Женщина глядела на Андрея и, видимо, не могла проговорить ни слова. Бакланов потихоньку отошел в сторону.

Андрей вскоре догнал его.

— Будет одежда,— сообщил он.— В первый же удобный момент передаст.

Теперь гражданское население и в будни приходило к лагерю.

Валентина, жена Андрея, с утра до вечера стояла возле ограды со свертком в руках. Решили взять у нее одежду только за несколько минут до побега. Иначе план мог сорваться. Здесь, наверняка, были предатели: из лагеря часто уводили пленных, которые не возвращались. И почти всегда это были комиссары или командиры-коммунисты.

…Прошла неделя. В воскресенье, на которое был назначен побег, Валентина пришла к концлагерю почти первой. Стали ждать, пока соберется большая толпа.

Андрей разговаривал с женой, а Бакланов прохаживался вдоль забора. Вдруг его тихо кто-то окликнул.

— Товарищ младший лейтенант!

Перед ним стоял санинструктор, однополчанин.

— Как ваша голова? — спросил он.

— Спасибо, подживает. Повязку, как видишь, снял.

— Разрешите, я взгляну.

Бакланов присел. Санинструктор осмотрел рану.

— Скоро совсем заживет, — сообщил он.

Младший лейтенант решил посвятить его в план побега. Кому-то надо было прикрыть их с Быковым во время переодевания.

Ефрейтор сразу согласился:

— Сейчас соберу человек пятнадцать-двадцать. Толпа по ту сторону ограды росла. Когда Бакланов подошел к Андрею, тот уже держал сверток с одеждой.

— Ну? — повернувшись, спросил Быков товарища.— Действуем? — И, не дождавшись ответа, бросил жене: — До встречи!

Все шло хорошо. Прикрытые спинами десятков приведенных санинструктором товарищей, они переоделись. Как только часовой пошел к дальнему углу ограды, нырнули под проволоку и быстро смешались с толпой. Но в лагере вдруг поднялся шум. Это сразу привлекло внимание часового. Бакланов схватил стоявшего рядом с какой-то женщиной мальчишку, лет трех, поднял его на руки. Ребенок испугался незнакомого, заросшего бородой мужчины, заревел. Но женщина сообразила, в чем дело.

— Саша, Саша— это же папа. Глупый ты, что же‚ испугался? — уговаривала она сынишку.

Ребенок протягивал к матери руки и по-прежнему орал. Все длилось не более минуты.

К Бакланову подскочил часовой.

— Цурюк! — крикнул он и ударил прикладом по спине.

Вслед за Баклановым подоспевшие охранники загнали в лагерь и Быкова.

Теперь уже не было сомнения, что среди пленных есть предатели.

Санинструктор рассказывал после, что хорошо слышал, как один из пленных кричал часовому что-то по-немецки, и сразу же несколько фашистов бросились за беглецами.

- 5 -

Дорога петляла среди полей, болот, перелесков. Казалось, никогда не будет ей конца и края.

Колонна пленных шла на запад, устилая дорогу трупами. Никто не останавливался, не оплакивал погибших, не предавал их по русскому обычаю земле. Никто не знал их имен и фамилий.

Привалы делались редко. Для остановок эсэсовцы выбирали открытое поле, приказывали садиться на проезжую часть дороги.

Были остановки и «на обед». Это происходило не ежедневно. Пленным выдавали кусочки темного и тяжелого, словно выпеченного из молотой древесной коры, хлеба.

Жители деревень обычно выбегали навстречу колонне, пытаясь передать что-нибудь из еды. Гитлеровцы просматривали содержимое кульков и свертков, забирали из них лучшее, а куски хлеба, лепешки, отварной картофель бросали в ряды пленных. Поднималась возня, каждый старался найти в дорожной пыли кусок хлеба или картофелину. Женщины плакали.

Андрей Быков и Бакланов старались не терять друг друга из виду. Теперь убежать было труднее. В голове и хвосте колонны—по нескольку рядов эсэсовцев, на длинных поводках охранники вели собак.

Лишь начинало смеркаться, пленных останавливали на ночлег. Для этого выбирали возвышенные места. Всем приказывали лечь и не подниматься до утра. Стоило кому-нибудь приподняться, как налетали специально выученные овчарки.

Бакланов приболел в дороге. Он признался Быкову:

— Не могу я бежать, Андрей. Для меня это дело бесполезное... Сразу поймают...

Как-то на привале Андрей, присев рядом с Баклановым, спросил:

— Ну как, Ваня?

— Худо, Андрюша. Все мутит.

— А я нашел себе напарника. Может, и ты с нами? Нельзя больше медлить... Не могу.

— Я только погублю вас. Счастливо, Андрей. И будьте осторожны.

Друзья обнялись, попрощались...

После этого разговора два дня Бакланов не встречал Быкова. А на третий, утром, случилось то, чего так боялся Бакланов и о чем не раз предупреждал Андрея.

На ночевку остановились неподалеку от большого белорусского села. Кругом — чистое поле. Урожай убран, только кое-где среди рыжей стерни, точно заплатки на рваном пиджаке, бурые пятна картофельника.

Пленных подняли с рассветом. Полураздетые, истощенные, они пошатывались от слабости. Их выстроили на дороге, пересчитали. Тех, которые так и остались лежать, скорчившись на выгоревшей, пожухлой траве, «для верности» прошили автоматными очередями и тронулись в путь.

Справа и слева стояли белобокие березки, изредка роняя желтые листья. Красным пламенем полыхали осины. Неповторимо хороша была эта ранняя осень — с побуревшими травами, с раскрашенными золотом киноварью листьями...

Внезапно послышались выстрелы, Бакланов повернул голову и увидел невдалеке двух убегающих пленных. В одном из них он сразу признал Андрея Быкова. Они были уже метрах в ста пятидесяти от колонны, направлялись к лесу. Фашисты яростно строчили из автоматов. Андрей взмахнул руками, повалился на спину. Его товарищ продолжал бежать. Но вскоре упал и он. Охранники отвязали собак. Огромные натренированные псы рванулись вперед, налетели на упавших и начали рвать их...

…Позади остались многие белорусские города. В них пленных не заводили. Обошли стороной Вилейку, Молодечно.

Через два дня после гибели Андрея Быкова Бакланову довелось проходить знакомой дорогой. Он сразу узнал эти места. Вон там, справа от большака, в молодом березняке стояли пушки его второго дивизиона. Здесь он принял боевое крещение...

Город Лида остался справа. С дороги виднелись‚ лишь остовы разрушенных, сожженных домов.

В Гродно колонну пленных сначала остановили на окраине, потом провели мимо каких-то двухэтажных казарм и загнали в огороженные колючей проволокой конюшни. Здесь пробыли более недели...

И снова бесконечная дорога. Через четыре дня пересекли государственную границу СССР с Польшей. Почти не изменился пейзаж. Такие же, как и в Западной Белоруссии, деревни и хутора с крытыми соломой избами, одевающиеся в осенние наряды рощи, опустевшие поля.

- 6 -

Огромная территория концлагеря, обнесенная несколькими рядами колючей проволоки, напоминала летний загон для скота: никаких строений, только над оградой деревянные сторожевые вышки, с которых зловеще глядели внутрь лагеря тупые дула спаренных пулеметов, да за забором небольшой барак, где помещалась охрана. Неподалеку виднелся небольшой польский городок Сувалки, с другой стороны, примерно в километре от лагеря, зеленел молодой сосновый бор. Туда с утра до вечера три пароконных подводы возили умерших от голода, ран и болезней.

Судя по всему, этот лагерь был чем-то вроде пересыльного пункта, куда сгоняли военнопленных из более мелких фронтовых лагерей. Здесь их сортировали: одних увозили на работы в глубь Германии, других — в тыловые концентрационные лагеря.

С каждым днем становилось холоднее. По утрам на утоптанном десятками тысяч ног клочке земли поблескивал белый пушок изморози.

Улетали на юг птицы. Косяки скворцов, перепелов, дроздов проносились над лагерем, над далеким сосновым бором и таяли в осеннем мареве. Высоко в небе проплывали журавли. Узники, запрокинув головы, долго глядели вслед птицам.

Здесь Бакланов подружился с Виктором Корниенко. Корниенко тоже был офицером-артиллеристом. Осколком снаряда ему сильно повредило правое плечои руку. С перебитой ключицей, без сознания, упал он возле орудия. Немцы, занявшие боевые позиции полка, приняли Корниенко за убитого. На другой день к месту боя пришли с лопатами жители расположенной неподалеку белорусской деревушки. Они стали закапывать погибших воинов. Четыре женщины и подросток подняли на руки Корниенко и понесли к приготовленной братской могиле. Он вдруг открыл глаза и попросил пить. Оторопевшие женщины чуть не уронили его. Корниенко напоили и хотели незаметно увести в деревню. Но подошли наблюдавшие за похоронами немецкие солдаты, положили лейтенанта на подводу и увезли.

Так Виктор Корниенко оказался в фашистском плену. Разболелись, загноились раны. О медицинской помощи нечего было и думать. Только большая сила воли, страстная жажда жизни и молодой крепкий организм победили смерть.

...Команда строиться — и весь лагерь сразу приходит в движение. Минута — все должны быть в строю. Тех, кто замешкается, эсэсовцы избивают без всяких разговоров и объяснений. Того, кто не может из-за болезни встать с земли, солдаты подхватывают за шиворот, за руку или за ногу и еще живым волокут к воротам, где никогда не убывает большой штабель трупов.

В лагерь входит комендант; фельдфебель Шопа. Он невысок ростом и почти квадратен. У него обрюзгшее лицо; небольшие, запрятанные глубоко в орбиты, бесцветные глаза никогда не меняют выражения тупого хладнокровия. Несмотря на грузность и кажущуюся мешковатость, фельдфебель очень подвижен. Везде, где он появляется, свистит плеть, с которой этот фашист, наверное, и родился. Бьет Шопа равнодушно, безо всякого зла. Иногда забивает до смерти и с тем же безразличным выражением лица уходит из лагеря.

Шопа прилично владеет русским языком. Но разговаривает он мало, предпочитая словам плеть.

На этот раз вслед за комендантом и его постоянной‚ свитой на территорию концлагеря вошли трое неизвестных, в черных шинелях с красными нашивками на рукавах. В кружках нашивок буквы русского алфавита — «РОА».

— С вами будет говорить представитель русской‚ освободительной армии, — небрежно сообщает Шопа и уступает место перед строем небольшому человеку‚ с бегающими глазами.

Пленные офицеры недоуменно переглянулись: «Что это за армия? ».

— Господа!— начал представитель так называемой «РОА». |

— Вот сука! — не вытерпел Корниенко и толкнул Бакланова локтем.— Издевается...

Сказал это Виктор настолько громко, что Шопа повернул в его сторону голову.

— ...Великая германская армия разгромила большевиков,— продолжал между тем оратор. — Москва пала. Мы, истинные представители русского народа, тоже боремся за освобождение соотечественников от большевистской неволи. Мы — за свободу родины.

— Хороша свобода!— громко выкрикнул Бакланов и махнул рукой в сторону сторожевой вышки с пулеметом. — Вот она, на виду.

— Это временная мера, господа,— ответил вербовщик. — Вам представляется возможность жить другой жизнью...

Виктор весь побагровел.

— Поищите предателей в другом месте,— гаркнул он во всю мощь легких.— Мы не продаемся!

Строй ободряюще зашевелился. Люди были рады, что нашлись ребята, которые не боятся ни пыток, ни смерти.

Вербовщики ничего на это не ответили. Шопа, как всегда спокойно, подошел к Виктору и хлестнул его плетью по лицу. Корниенко не пошевельнулся. Комендант с таким же равнодушием ударил по лицу и Бакланова. А вербовщик, будто ничего не случилось, продолжал:

— Кто желает служить в русской освободительной армии, прошу выйти из строя!

Никто не двинулся с места.

— Братья! Вы обрекаете себя на бессмысленную гибель. Я тоже попал в плен в первые дни войны, но понял, что напрасно сражался против наших друзей немцев.

— Черт тебе брат, шкура, — проговорил стоявший по другую сторону от Бакланова Аркадий Ткаченко, с которым он познакомился совсем недавно.

Строй вдруг зашевелился. Из него, низко опустив головы, вышли пять человек.

Кто они, эти люди? Почему идут на самое страшное—на измену?

Когда вербовщики удалились, Аркадий потащил Ивана и Виктора за собой. В дальнем углу лагеря они присели прямо на мокрую, отогретую солнцем после заморозка землю. Аркадий оторвал от брюк подкладку и начал вытирать кровь с лиц товарищей.

— До свадьбы заживет,— нашел в себе силы улыбнуться Корниенко.

— До свадьбы... тихо повторил Аркадий Ткаченко.— Я за год до войны справил свадьбу. Сын родился. Только один раз и видел его. Привез их из роддома, а тут приказ — сниматься, и — на Запад. Остались на Волге, недалеко от Мамаева Кургана...

— Вернешься, сын навстречу выбежит, — заметил Бакланов.

— Неужели эта чума так долго свирепствовать будет? — произнес Аркадий. И сразу же исчезли нежность, девичья мягкость в его карих широко открытых глазах. — Земля этого не выдержит.

Заморосил мелкий холодный дождь. Но прятаться было некуда.

— Что нос повесил, «господин» Корниенко? — глядя на задумавшегося Виктора, спросил Бакланов.

— Смотрю на проволоку и думаю, можно ли её голыми руками разорвать.

- 7 -

…На всей территории лагеря кипела работа. Котелками, кружками и просто голыми руками пленные‚ рыли в земле норы, чтобы было где упрятаться ночью или в непогодь. С каждым днем становилось холоднее, и по утрам на земле оставались десятки закоченевших трупов.

Неизвестно, кто первый подал мысль рыть земляные норы, но работали теперь все. Сверху прокапывали небольшое отверстие, чтобы можно было только протиснуть тело, а внутри выбирали с боков землю, устраивая ложе на два-три человека: так теплее было спать.

Бакланов, Корниенко и Ткаченко поочередно скребли землю котелком и относили ее в сторону, к забору, где уже высились большие кучи свежего грунта.

К вечеру третьего дня нора была готова.

— Тесновато, — пожаловался Виктор, когда они залезли в нее.

— Ничего, как-нибудь бочком. Оно теплее так, — укладываясь, проговорил Бакланов. — Расширять станем потихоньку. Теперь-то уж легче.

Почти все заключенные прятались под землей. Как только залезали в норы — на территории лагеря устанавливалась тишина, лагерь точно вымирал. Охрана, видимо, была довольна.

Скоро многие норы стали обрушиваться. Под землей заживо были погребены сотни людей.

Несмотря на это, никто из живых не оставил своих убежищ-могил. Все по-прежнему, лишь наступали сумерки, скрывались под землей. Наверху все равно ждала смерть от холода.

- 8 -

День в концлагере начинался с уборки трупов. Пленные, как только вставали, несли умерших к входным воротам и складывали рядами.

Затем раздавалась команда: «Идет комендант!» Все быстро становились в строй. По прибытии коменданта, прежде всего считали трупы — начиналась утренняя поверка.

Если счет не сходился, проверяли еще и еще раз, осматривали норы — не остался ли кто в них.

Затем привозили «завтрак». Он состоял из стакана эрзац-кофе. В обед давали пол-литровый черпак баланды, сваренной из неочищенной, прямо с землей, брюквы или гнилого картофеля. Пленные тут же, возле кухни выпивали свои порции и руками доставали, если попадались, кусочки нарезанной брюквы. Вечером на шесть человек выдавали буханку похожего на кирпич хлеба, испеченного с древесными опилками и еще с какими-то примесями. Каждому доставалось примерно по 150 граммов.

Ни у кого из пленных не было кожаных ремней. Все они пошли в пищу. Ремни предварительно «поджаривали» и ели обуглившуюся кожу.

В лагере давно свирепствовали тиф, дизентерия. Немытые уже много месяцев, люди покрывались струпьями чесотки, экземы.

Перед обедом заключенных часто выстраивали и заставляли снимать брюки. Начиналась постыдная процедура выявления евреев. Особым издевательствам подвергались пленные кавказских и среднеазиатских национальностей. Их выводили из строя, гнали в барак, где помещалась охрана. Там их жестоко избивали и, только, якобы, окончательно убедившись, что они не евреи, снова водворяли за колючую проволоку.

Вскоре после посещения лагеря вербовщиками из «РОА» комендант приказал построить пленных сразу же после «завтрака». Он вошел в лагерь с большой группой солдат.

— Комиссары, выйти из строя! — почти не искажая русских слов, скомандовал фельдфебель.

Строй не дрогнул. Комендант повторил свое приказание. Вперед шагнули двое. Потом еще двое.

— Дураки, — беззлобно, как бы сам про себя, заметил Бакланов. — На лбу, что ли, у них написано, что они комиссары?

— Безрассудство одно, — согласился стоявший рядом с Баклановым майор Владимиров — пожилой человек с седеющими висками. Иван Иванович знал, что Владимиров окончил военную академию, на фронте командовал батальоном пехоты.

Шопа взглядом проводил за ворота комиссаров, сзади которых шагали два автоматчика. Затем снова скомандовал:

— Офицеры — три шага вперед! —

Строй заколыхался.

— Смелей, смелей. Все равно мы знаем всех офицеров. Кто не выйдет добровольно — выясним по документам и немедленно расстреляем.

— Через несколько минут отбор командиров был закончен.

— Ваша каста, господа офицеры, не позволяет вам ‚жить вместе с солдатами, — цинично проговорил комендант. — Отныне вы будете жить отдельно, как этого требует этика и ваше благородство.

— Чего замышляет этот садист? — спросил Аркадий.

— У него, у пса, разве поймешь? — проговорил Корниенко.

— Сейчас привезут инструмент, — продолжал комендант. — Все будут строить для себя зимние квартиры... Офицеры, конечно, отдельно от рядовых.

Шопа не врал. Только пленных распустили, на территорию лагеря въехал грузовик, нагруженный лопатами, пилами и топорами. Пленных разделили на группы. Одни под усиленной охраной поехали в лес за стройматериалами, другие начали копать на территории лагеря длинные прямоугольные котлованы.

Через несколько дней и по ту сторону колючей проволоки началось какое-то строительство. Там работали гитлеровские солдаты из охраны. Заключенные сначала не могли понять, что за сооружение возводят немцы. С каждым днем контуры их вырисовывались все отчетливее. Строили виселицы. Зловеще маячили они по вечерам на фоне багрового осеннего заката.

…Шел обычный день поздней осени. Холодный ветер гнал по небу тяжелые темные тучи. Моросил мелкий колючий дождь. После обеда всех обитателей лагеря выстроили в зоне, лицом к виселицам.

Бакланов услышал тихий ропот на правом фланге. Там, в двух шагах от строя, под усиленной охраной вели четверых пленных. Руки у них были скручены за спиной электрическим шнуром. Сзади они были привязаны друг к другу веревкой. На груди у каждого болтался кусок фанеры: «Я вел агитацию против немецкой армии». Это были те комиссары, которые несколько дней назад вышли из строя.

Смертников прогнали вдоль всего строя, подвели к виселицам, разрезали связывающую их веревку и поставили на ящики, над которыми болтались петли.

— Товарищи!— донесся молодой голос.— Не падайте духом! Боритесь против фашистов! Мы победим!..

- 9 -

Бараки-землянки были сооружены по проекту, видимо, самого коменданта. Примерно на метр в глубину - вырыли прямоугольные углубления. В торцовых концах и посредине вкопали двухметровые стояки. Сверху положили продольные перекладины, которые образовали что-то вроде коньков крыши. На землю шли в два ската тонкие жерди. Их устлали еловым лапником и забросали землей. Сверху, у конька, оставалась дыра - отдушина во всю длину кровли.

Вместить всех пленных эти жилища, конечно, не могли. Тогда комендант распорядился строить в землянках двухэтажные нары. Расстояние между нижним и верхним ярусами было минимальное. Люди с трудом протискивались на нижние нары.

Настил нар было приказано делать из тонких неотесанных жердей. Никакой постели не полагалось. Эти нары сами по себе оказались мучительными орудиями пытки. На бедрах и боках узников через несколько дней появились пролежни.

Язвы никогда не заживали: из-за большой скученности можно было лежать только на боку, каждую ночь растравляя раны.

После строительства «зимних квартир» заключенных по группам стали выводить на станцию, где они нагружали и разгружали вагоны с углем, кирпичом, лесом. Но, случалось, их направляли и на переборку буртов картофеля. Такие дни в лагере были праздничными. Охрана разрешала брать и приносить в жилую зону мороженую и гнилую картошку (хорошая шла на кухни расквартированных в окрестностях города фашистских войск). Разляпав на ладони клейкую рыжеватую массу и подсушив на костре, пленные съедали пахнущий прелью «дополнительный паек».

Скоро зима полностью вступила в свои права. Всё больше и больше трупов стали по утрам вывозить из лагеря.

Пленных с фронта поступало теперь немного. Свирепее становились охранники. Заключенные, выходившие на погрузочные работы, чаще видели на железнодорожной станции санитарные составы, переполненные ранеными гитлеровцами. Все это говорило о том, что немцев где-то колотят по-настоящему.

Оторванные от мира узники ничего не знали о поражении фашистских войск под Москвой, не ведали о том, что военная машина нацистов стала сдавать, пятиться назад.

В январе 1942 года, после возвращения с работы командирской группы, в лагере поднялся страшный переполох. Всех выгнали из землянок. Охранники шныряли по всем закоулкам, лазили под нары — заглядывали всюду, где может укрыться человек. Раз пять комендант и его сподручные принимались считать узников. Шопа свирепствовал. Его плеть беспрерывно свистела в воздухе, полосуя лица и спины.

Ночью, когда Иван Бакланов со своими товарищами улегся на нары, к нему наклонился Аркадий Ткаченко.

— Ивана Феноты нет, — сообщил он. — И еще одного лейтенанта...

— Молодцы! — позавидовал Бакланов.

— Когда же наша очередь, Иван Иванович? — зашептал на ухо с другой стороны Виктор Корниенко.

— В любой удобный момент. — Бакланов сказал это громко, чтобы его услышал лежавший возле Виктора майор Поляков. Тот перевалился корпусом через Корниенко и зашептал:

— Пустое задумали. Куда бежать, если кругом немцы? На верную гибель...

— Умереть и здесь не очень трудно, — сухо ответил Бакланов. — Сколько уже отвезли в тот сосняк нашего брата? Отсюда одна дорога — в могилу, а побежим — две: одна — на кладбище, а другая...

— На волю, — закончил Виктор Корниенко.

Поляков был старше Бакланова не только в звании, но и по возрасту. Иван с первых дней знакомства ждал от него, как от опытного человека, товарищеского совета, поддержки. Но майор молчал.

— Нас здесь сотни и тысячи, а гитлеровцев считанные единицы. Мы можем их передушить голыми руками и уйти.

— Что ты, младший лейтенант, чушь городишь? Ты подумай-ка, где теперь фронт?.. Все надо делать с умом.

— Вот-вот, ума-то как раз настоящего, чтобы организовать всех, среди нас и не находится, — Бакланов повернулся к Полякову спиной.

Иван Иванович не раз разговаривал с майором Поляковым таким тоном. Он знал, что Поляков не предатель. Не предатель, но трус!

После побега Ивана Феноты офицеров перестали выводить на работы. По утрам они убирали трупы, а потом целыми днями сидели в землянках. Немцы почти не заглядывали теперь за колючую проволоку. Здесь по-прежнему свирепствовал сыпной тиф. Никакой медицинской помощи не было. В бараках становилось просторно.

…Однажды вечером в землянку вошел человек в изодранной одежде. Придерживаясь за нары, он проковылял на середину, туда, где лежали Бакланов и его товарищи, и остановился, прошептав:

— Помогите лечь...

Все трое обернулись. Человек был так избит, что‚ они не сразу узнали вечно веселого полтавца лейтенанта Феноту. Его белокурые вьющиеся волосы теперь слиплись в запекшейся крови.

Товарищи раздели Феноту, помогли залезть на нары. Лежать мог он только на животе: спина была исполосована плетьми и розгами.

— Все равно убегу... Все равно... — бормотал Фенота. — Они, зверюги, думают, что запугали...

Ивана Феноту и его товарища поймали через неделю после побега. Их жестоко, до полусмерти, избили, а затем на десять суток закрыли в так называемый штрафной. изолятор. Это была небольшая, сплетенная из колючей проволоки клетка. Она стояла на возвышенности, открытая всем ветрам и дождю. От общего лагеря ее отделяла колючая изгородь в два кола. Один раз в трое суток давали тем, кто туда попадал, по кусочку, граммов сто пятьдесят, хлеба. Мало кто выдерживал эту пытку. Зимой через несколько суток попавшего в штрафной изолятор обычно вытаскивали мертвым.

Не выдержал и товарищ Феноты. Избивая, палачи сломали ему руку и несколько ребер. Пять дней мучился он, борясь за жизнь...

Фашисты не убирали труп. Видимо, они хотели устрашить второго беглеца. Но Иван Фенота выдержал и эту пытку.

Когда он немного оправился, заключенные начали расспрашивать его, как и откуда они с лейтенантом бежали; где прятались, что делается в окрестностях лагеря...

Команда, из которой бежал Фенота, работала в открытом поле. Охрана, как всегда в командирских группах, была усиленной. Открыв бурт картофеля, пленные стали перебирать клубни. Отобранный картофель грузили на подводы, и немецкие солдаты увозили его.

К концу дня внутри бурта образовалась большая пустота: смерзшаяся земля, которой забрасывали бурт осенью, не рушилась.

— Мы и притаились в этой дыре, когда раздалась команда строиться, — медленно рассказывал Фенота.— Слышим — всех построили и, не пересчитав, повели в лагерь. Мы нагрузились, сколько было можно, картошкой, выбрались из укрытия — и к лесу. Сосняк оказался молоденьким, редким — спрятаться негде. Пошли на восток. Стемнело. Слева виднелись огни города, справа, в небольшой деревушке, судя по всему, расквартирована воинская часть. Шли всю ночь. На первую дневку запрятались в густом кустарнике. Лишь наступили сумерки — снова в путь...

Люди жадно ловили каждое слово. Ведь все только и поддерживали свои силы мыслями о свободе, о побеге.

— …На пятую ночь мы в потемках в какое-то болото забрели, вымокли до пояса. Одежда задубенела. С рассветом увидели прямо перед носом стог сена. Оказалось, попали в пойму небольшой речки. Сделали норы в стогу. Портянки мокрые — хоть выжимай. Подумали, что с ними делать, и решили посушить на стогу: выжмет морозом всю влагу, выветреет. Эти-то портянки и подвели нас...

— Да-а-а, — многозначительно протянул майор Поляков.— Я всегда говорил, что...

— Вот поправлюсь малость, — перебил его Фенота,— и — снова... На этот раз они меня уже не поймают... Брать надо прямее от лагеря, на восток. Слева останется город, справа — воинские части. Надо прошмыгнуть между городом и этим гарнизоном. Мы малость уклонились вправо.

Несмотря на трагический исход побега Феноты и его товарища, все поняли, что бежать из плена можно.

Командиров после двадцатидневного перерыва снова стали выводить на работу. Иван Фенота оставался на нарах. Товарищи подкармливали его: кто гнилую картошку принесет, кто брюкву, кто корень сахарной свеклы.

Однажды избитыми вернулись с работы Виктор Корниенко, Ивен Бакланов и Аркадий Ткаченко.

— Что такое? — испугался Фенота.

— Неудачное повторение твоего опыта, — ответил за всех никогда не унывающий Виктор.

Корниенко, Бакланов и Ткаченко действительно хотели уйти тем же способом, что и Фенота. Под вечер, перед самым окончанием работы они нырнули в нишу бурта. Расчет был прост: если после построения людей пересчитают и спохватятся — они выйдут: задержались, мол. Они слыхали, как строили пленных, как начали их считать по пятеркам, как обнаружили недостачу.

Солдаты сразу же бросились в ниши: Бакланов вышел навстречу, держа в руках несколько гнилых картофелин. Один из гитлеровцев ударил его прикладом, обил с ног.

Так и гнали их возле строя до самого лагеря: поднимется кто — снова сбивают с ног прикладами, катят пинками. У ворот колонну встретил сам комендант.

Один из солдат доложил ему о случившемся. Шопа молча начал пинать сапогами распластанных на земле командиров, раза по два хлестнул каждого плетью.

— Каждый из вас должен оставить мысль о побеге — сказал фельдфебель. — Видите, что из этого получается? Никто отсюда не уйдет. За попытку к побегу впредь буду расстреливать.

Может, комендант и поверил, что пленные собирали в нишах гнилую картошку.

— А дураки все же вы‚,— выслушав рассказ, сказал Фенота.— Надо что-то другое придумывать...

- 10 -

Из-за эпидемии тифа немцы на территории лагеря появлялись редко. Они заходили сюда лишь для того, чтобы сделать «поверку».

Вскоре перестали выгонять даже на работы. Смерть‚ косила людей. Казалось, вот-вот лагерь опустеет.

Аркадий Ткаченко в свободное от «поверок» время забирался на верхние нары и что-то писал. Он ухитрился пронести в лагерь тетрадку и огрызок карандаша.

— Стихи сочиняешь? — спросил как-то Бакланов.

— Нет, Ваня, пишу о нашем житье в неволе, — откликнулся Аркадий, — может, когда-нибудь пригодится... Может, сыну моему... От вас у меня тоже секретов нет. Хотите, прочту?

Они лежали на нарах головами к отдушине, которая служила и вентилятором и единственным источником освещения во все часы суток. Аркадий с трудом‚ разбирал свой почерк: писал очень мелко, экономя бумагу; карандашные строчки стирались оттого, что тетрадь постоянно приходилось прятать. Многие слова разбирал лишь по начальным буквам.

«...Лагерь в Сувалках — это огромная фабрика смерти. Порют здесь за все: за то, что не так повернулся, за то, что не там стоишь, за то, что смело глядишь в глаза палачей, за то, что улыбаешься, и вообще, за то, что ты — человек, что не перестаешь себя им чувствовать.

…Недавно «провинился» парень из рядовых. Его вывели за ворота, а нас всех построили лицом к ограде.

Он был высок ростом, широкоплечий, с русой копной спутавшихся, нестриженых волос. Его положили животом на бочку, а руки затолкали внутрь этой бочки так, что вытащить он их не мог. На ноги, которые остались на земле, уселись два здоровенных солдата, третий держал, зажав коленями, его голову. Обер-палач, комендант лагеря Шопа, которого мы называем другим, более звучным именем, начал хлестать его плетью. Солдат молчал. Шопа, наверное, устал, прекратил экзекуцию, приказал узнику встать. Когда тот поднялся, из-за пазухи посыпались очистки и гнилая картошка. Парень, не обращая ни на кого внимания, стал подбирать все это и снова засовывать за пазуху. Шопа и другие фашисты хохотали, а у многих из нас на глаза навертывались слезы...

Сначала мне казалось, что этот солдат сошел с ума. Обхватив руками живот, чтобы не растерять свою драгоценную добычу, он прошел перед строем и стал на свое место в одной из шеренг. Нет, просто человек был жив, и всеми силами старался сохранить жизнь.

Для чего она ему нужна в этих условиях? Чтобы мучиться, унижаться перед фашистами? Нет, не для того. На лице парня, когда он проходил мимо нас, не было ни покорности, ни страха. И я еще раз убедился, что наши советские люди борются до тех пор, пока живы. Уверен, что если этому советскому парню удастся вырваться отсюда, он сумеет постоять за себя, за родную землю, как во все века стояли за нее ваши отцы, деды и прадеды...»

Ночи стали заметно убывать. По утрам до слуха заключенных доносились весенние песни глухарей. Синеватым казался снег на полях. Потом он почернел, превратился в кашицу. Все выше и выше поднималось солнце, пригревая измученных людей. Они теперь выбирались из землянок погреться под его лучами.

Скоро начали перекрашиваться деревья и луга. Снова послышался над лагерем крик журавлей. Птицы летели теперь на север.

Ожил, окончательно оправился после жестокого истязания Иван Фенота. Он иногда даже пробовал петь. Голос у Феноты был красивый.

— Храбришься, — говорил Феноте Бакланов.

Так и надо: кости да кожа остались, зато душа цела!

— И умирать буду с песней! — серьезно отвечал Фенота.

…Наступил май 1942 года. Как-то, сразу же после завтрака, всех узников выстроили на территории лагеря. Было их теперь не больше трети по сравнению с осенью.

По ту сторону колючей проволоки стояли солдаты.

— Что-то замышляют фашисты, — предположил Бакланов.

— На работу куда-нибудь, должно, поведут, — отмахнулся Аркадий.

— А зачем же собаки? Раньше без них обходились.

В воротах, как всегда, быстро появился комендант. Свита его на этот раз была многочисленнее обычной. Фельдфебель отдал команду разъединить ряды. Он ходил между шеренгами и присматривался к людям. Тем, внешний вид которых говорил, что они доживают последние дни, комендант приказывал выйти из строя.

Больных и заморенных голодом выстроили отдельно, пересчитали и приказали разойтись по землянкам.

Широко растворились лагерные ворота. Солдаты, стоявшие по ту сторону проволочного заграждения, взяли оружие на изготовку. Собаки заюлили у ног хозяев.

Пленных, более или менее крепко державшихся на ногах, повели в сторону железнодорожной станции...

- 11 -

Здесь, на юге Германии, даже в начале февраля угадывается близость весны. Возле, домов и скверов греются на солнце старики и старухи, играют дети.

И вдруг над одной из узких улиц Нюрнберга взметнулась песня:


Вставай, страна огромная,
Вставай на смертный бой,
С фашистской силой темною,
С проклятою ордой,

Песня проникала через открытые форточки в дома. Люди выходили на балконы, высовывались в окна, а те, кто был-на улице, останавливались от неожиданности и хмуро глядели на серый строй пленных, которые, печатая шаг деревянными колодками и стоптанными до дыр сапогами, пели:


Не смеют крылья черные
Над Родиной летать,
Поля ее просторные
Не смеет враг топтать.

Эсэсовцы бегали вокруг колонны, грозили оружием. Но пленные, казалось, не слышали и не видели этих угроз.

— Долметчер! Долметчер! — вопил капрал, старший конвоя. Но «долметчер» (переводчик) — Юрий Ткаченко, однофамилец Аркадия, шагал рядом с товарищами и вместе со всеми пел.

Он так и не вышел из строя, пока колонна пленных не подошла к воротам лагеря.

Как эта песня попала в лагерь? Ведь она родилась, когда многие из этих людей были уже в неволе.

Она преодолела колючую проволоку фашистских концентрационных лагерей, толстые стены тюрем и за тысячи километров от Родины прозвучала сегодня над улицами чужого города.

- 12 -

По прибытии на нюрнбергский завод Фау-Верке Бакланова вместе с Иваном Фенотой и еще несколькими товарищами определили подручными к маляру Отто Хагеру.

Аркадий Ткаченко оказался в деревообделочном цехе, Виктор Корниенко попал в р распоряжение Адольфа Шварцмана, мастера-надзирателя за пленными.

Отто привел своих помощников в малярку. Прежде всего он стал знакомиться.

— Иван, — ответил Бакланов, когда понял, чего хочет от него мастер.

— Их бин — Отто, — улыбаясь, тыкал себя в грудь большим пальцем Хагер.

Многие из пленных уже неплохо знали немецкий язык и могли объясняться с рабочими.

Отто рассказал своим подручным об их обязанностях. Они должны были очищать грязь и ржавчину автомашин и тягачей, промывать поверхности ацетоном. А он, Отто Хагер, будет их красить.

Хагер не был похож на других немцев, которых пленникам довелось встречать до сих пор. С первого взгляда, с первых слов он расположил к себе.

А с Иваном Баклановым у них завязалась крепкая дружба.

В то время, когда советские военнопленные проходили с песней по Гольцштрассе, старый немецкий рабочий Отто Хагер стоял в толпе на тротуаре.

Какие они, эти русские — несгибаемые, бесстрашные... Вот почти такими же — полураздетыми и босыми — они нашли в себе силы разгромить отборные белые офицерские полки контрреволюции, отлично экипированные и вооруженные полчища интервентов. Нет, русских никто не победит.

Хагер пошел по тротуару рядом с колонной, разыскивая глазами «своего» Ивана. Он приметил его в одной из шеренг, чуть заметно помахал рукой, хотя Бакланов не смотрел в его сторону. Но зато его, Отто, видят товарищи Бакланова. А если даже никто не видит — не имеет значения. Главное, он одобряет их.

Придя домой, Отто рассказал жене о том, что сейчас произошло на улицах города. Марта всплеснула руками:

— Что же с ними теперь будет?

— Не знаю, — задумчиво ответил Хагер.

В семье Хагеров часто говорили о советских пленных.

— Очень хочу, Отто, поглядеть на Ивана Бакланова, — как-то сказала Марта.— Все ты о нем рассказываешь, а какой он, этот Иван, не представляю.

Фрау Марта в душе сочувствовала невольникам, переживала за них, как переживала бы за своих детей честная женщина-мать, хорошо зная, что ее дети никому не причинили зла, что другие напали на их дом, и они, вынужденные защищать его, взялись за оружие.

Когда-то Марта смотрела на приход нацистов к власти как на обычную смену правительства. Но подрос единственный сын, его мобилизовали в армию. Гитлеровцы начали кампанию против Польши, и в боях под Гдыней двадцатилетний Ганс Хагер погиб. С тех пор Марта ненавидела фашистов и войну...

— Хорошо, мать, устрою свидание... Только тебя на завод не пропустят. Придется постоять у колючей проволоки, а я пройду с Иваном по двору.

- 13 -

Виктору Корниенко и его новому товарищу Федору Астахову вручили тачки. Федор Астахов, первоклассный шофер и знаток автодела, говорил:

— Дали мне автомобиль новейшей марки с одним чугунным колесом и с двумя деревянными ручками.

Они должны были подметать по цехам мусор, собирать его в тачки и возить в задний угол двора на свалку, а также доставлять из цеха в цех детали.

Как-то в сборочном цехе, после того, как Корниенко убрал там мусор, поднялся переполох: исчез карбюратор от автомашины. Его искали везде, но безуспешно. А Виктор со своим «автомобилем новейшей марки» уже был в малярном цехе, разговаривал с Баклановым...

— Закурить бы сейчас, — облокотившись на дверцу кабины разобранного грузовика, сказал Виктор.

— Раухен? Битте, — Отто протянул Корниенко открытую жестяную коробочку. Вместе с двумя сигаретами в ней лежало несколько окурков. Виктор, поглядев на запасы старого рабочего, заколебался, но Оттосам вытащил из банки сигарету и подал ее Корниенко.

Виктор прикурил. Затягиваясь едким зельем, он озорно улыбнулся.

— Там сейчас карбюратор ищут... А я его вместе с хламом отвез в мусорную яму... Если бы кто помог погрузить на мой самосвал двигатель, я бы и его там упрятал...

Хагер покачал головой и отошел в сторону. Он, видимо, понял, о чем шла речь.

— А у Аркашки снова полотно у пилы полетело,— сообщал Корниенко. — Гвоздь откуда-то в новой тесине оказался...

— Надо это отвезти в сборочный цех,— сказал, вернувшись, маляр, показывая на выкрашенные приборы, воздухофильтры и другие детали.

Краска на них еще не успела засохнуть, прилипали пальцы.

Корниенко повез груз. В воротах, там, где обычно стояла грязная лужа, были насыпаны опилки, перемешанные с мелким шлаком. Виктор раскатил тачку, накренил ее, и весь груз оказался в грязи.

В это время в воротах в сопровождении переводчика Юрия Ткаченко появился Адольф Шварцман, или Борода,— щуплый человечек с бесцветной бородой, со значком нацистской партии в петлице гражданского костюма. Корниенко стал собирать детали, очищать их.

Но опилки и шлак так приклеились к краске, что их можно было содрать только наждаком.

Борода то бледнел, то становился пунцовым. Он уже давно замечал, что там, где проедет с тачкой этот «171 номер» (фамилий в лагерях не называли, редко кто из немцев знал их. Каждому пленному присваивали номер), обязательно что-то случится.

Рванувшись к Виктору, надзиратель начал избивать его тростью.

— Напрасно вы нервничаете, господин Шварцман,— спокойно сказал переводчик.— Ведь он поскользнулся, упал. Поглядите, сам весь в опилках, в грязи...

Шварцман оставил свою жертву, трясущимися руками вытащил пачку сигарет.

— Отвези назад. Перекрасить! — скомандовал он.

Пленные вредили фашистам как могли. То с верстаков исчезал ценный инструмент, новые детали, материалы, то не заводился только что отремонтированный двигатель. С ним мучились иногда по многу часов, но без толку. Снова разбирали блок и обнаруживали в цилиндрах ветошь, болты и гайки.

Однажды, в конце рабочего дня, в малярный цех привезли со склада два бидона бесцветного лака. Каждый вмещал не менее сорока литров. Но утром, когда рабочие пришли в цех, они увидели блестящую лужу застывшего лака. Рядом валялись открытые бидоны.

Кто-то сразу же донес Адольфу Шварцману. Тот не замедлил явиться в малярку.

— Кто это сделал? — Борода каждого сверлил своими лисьими глазками, стараясь прочитать на чьем-нибудь лице растерянность.

— Я выходил последним из цеха, господин мастер, — спокойно заметил Отто Хагер, — бидоны стояли на месте.

Но старый маляр говорил неправду. Он хорошо видел, как последним выскочил из цеха Иван Бакланов и не торопясь, подошел к толпе пленных, вытирая на ходу ветошью руки.

Виновника так и не обнаружили. А наказывать всех,— просить коменданта, чтобы посадил суток на десять в штрафной изолятор, — Шварцман не решился. Завод тогда потерпел бы еще большие убытки.

- 14 -

Отто сел обедать: развернул газету, в которой была пара бутербродов — кусочки хлеба толщиной в кленовый листок, намазанные маргарином.

— Кушай, Иван, — протянул он Бакланову один бутерброд.

— Что ты, Отто... Тебе и самому-то...

Бакланов видел, что Хагеру живется не сладко, и очень редко пользовался его добротой. Но Отто часто приносил с десяток вареных картофелин, совал их Бакланову:

— Марта велела тебе передать... Нельзя отказываться, обижать женщину.

Бакланов всегда делил с товарищами еду.

Одним из новых друзей Бакланова был штурман бомбардировщика лейтенант Анатолий Салатов...

Его больше всего интересовала измятая газета, в которой Хагер принес бутерброды:

— Ну-ка, посмотрим, что тут гитлеровцы брешут,— расправляя на коленях газетную страницу, проговорил он.

Анатолий неплохо знал немецкий язык, свободно читал и переводил.

— Сейчас меньше стали хвастать победами, — заметил Отто. — На Волге затормозились. Но кричат еще, что скоро на левый берег переберутся, а там и до Урала — рукой подать.

Бакланов попросил своего немецкого друга поподробнее узнать о событиях на фронте.

— Опасно это, Иван,— сказал Отто.— Я знаю, Москва ведет передачи на немецком языке. Но слушать их опасно. Разные есть люди, как у вас, так и у нас. Донесут гестапо, тогда мне капут...

— Неужели не веришь мне?

— Тебе верю. Я — коммунист, — признался вдруг Хагер.— В девятнадцатом году мы у себя в Баварии создали Советскую Республику... — Помедлив, старый рабочий тихо промолвил: — Есть у меня один хороший товарищ. В деревне живет, километров тридцать отсюда. Придется в гости к нему съездить. Там Москву легче послушать...

Этот разговор состоялся в субботу, а в понедельник, придя на завод, Отто не торопясь переоделся, взял в руки скребок.

— Иван, иди сюда!

Бакланов подошел к тягачу, возле которого стоял мастер.

— Гитлеровцы не могут перейти Волгу, — сказал он шепотом.— Под Сталинградом окружена вашими войсками огромная нацистская армия. Кольцо сжимается все туже. С юга на выручку пытались прорваться танковые колонны Гота, но они остановлены...

Отто говорил быстро, перемешивая немецкие слова с русскими. Но Бакланов хорошо его понимал.

— Спасибо, Отто, — сказал Бакланов, незаметно пожал старому немцу руку.

Через некоторое время все пленные на Фау-Верке знали о событиях под Сталинградом.

И диверсии на заводе сразу же усилились. Когда из цеха выгоняли после окраски автомашины, в двигателе часто недосчитывались какой-нибудь детали: исчезали то газовые тяги, то отстойники, то ремни вентилятора, то стартеры, а то и динамомашины или вдруг подтекал радиатор: во внутренних трубах оказывались дыры.

Виктор Корниенко и воентехник первого ранга Федор Астахов вдвоем должны были не только убирать мусор в цехах, но и топить печи. В производственных корпусах стояла жара, точно в бане, а на складе таяли, как весенний снег, запасы брикетированного угля. Астахов и Корниенко, не щадя сил, привозили по две-три тачки угля на каждую печь.

Однажды Борода заметил, как Астахов загрузил в топку целую тачку угля. Он подбежал, ударил его тростью по голове:

— Руссишер швайн! Весь зимний запас угля сожгли!

— Холодно на улице, господин мастер. Топить надо,— оправдывался Федор.— То кричишь, что плохо работаем, то бьешь за то, что трудимся...

— Что он говорит? — спросил Борода стоявшего здесь же переводчика.

— Говорит, что он старается хорошо работать, а вы его бьете…

…По-прежнему бесшабашно и дерзко вел себя Виктор Корниенко. На его лице, на руках и на всем теле не заживали синяки и ссадины. Его били по нескольку раз в день. Но Виктор, казалось, не обращал на это внимания.

— Пропадешь ты, Виктор,— говорил нередко Бакланов.— Надо все с умом делать, осторожно...

— Ненавижу я их, гадов, — отвечал Корниенко.

— Хладнокровия у тебя не хватает, выдержки...

— Ладно, учту,— говорил Виктор и тут же забывал о своем обещании.

-15 -

В это утро Отто Хагер пришел на работу раньше обычного.

— Капут, Иван. Под Сталинградом ваши войска наголову разгромили нацистов,— сообщил он Бакланову.— Триста тысяч солдат и офицеров потеряли фашисты на Волге. Вот тебе и Урал...

Бакланов сразу же поспешил в «информационный центр» — в уборную. Виктор Корниенко бросил свой ‹самосвал» и последовал за ним. Вскоре в уборной собрались люди почти со всех цехов.

Едва Бакланов передал новость, открылась дверь и на пороге вырос длинный, точно жердь, худой белобрысый маляр Иоганн. Бакланов и Корниенко через Отто знали, что Иоганн — член нацистской партии, один из осведомителей Адольфа Шварцмана, а следовательно, и коменданта.

— Ну, как дела? — прищурив один глаз и вытянув вперед голову, озорно улыбаясь, встретил его Корниенко.

— Вас-вас? — опешил от неожиданности нацист.

— Нет, вас, гады, вас расколотили под Сталинградом,— Виктор дико, до слез, захохотал.— Подождите, сволочи, еще не то будет. Всех гитлеровцев, геббельсов, гиммлеров и прочих людоедов скоро вот так,— Виктор провел по горлу ребром ладони и, подняв голову кверху, указал на поперечную перекладину под потолком.

Корниенко так разошелся, что не заметил, как в уборную вбежал Шварцман со своей неизменной тростью, налитой внутри свинцом.

Пленные разбежались.

— Ну, жди, сейчас Борода к себе пригласит, — сказал Бакланов, когда они возвращались в цех.

— За такую новость готов вытерпеть любую пытку. А этого гада,— Виктор показал на рабочее место Иоганна, — когда-нибудь огрею по башке коленчатым валом и отвезу в мусорный ящик.

Шварцман, действительно, вскоре вызвал Виктора Корниенко в свой кабинет; который одновременно служил и камерой для пыток русских рабочих.

— О чем ты рассказывал в уборной? — спокойно спросил Швариман.

— Ни о чем особенном... Я говорил, что под Сталинградом вас разбили,— перевел Юрий Ткаченко слова Виктора.

— Откуда ты знаешь?

— А зачем ты это надел? — Виктор указал на черную повязку на рукаве Шварцмана.— Бабушка, что ли, умерла?

— Он говорит, — переводил: Ткаченко,— что шила в мешке не утаишь. Есть такая у нас, русских, пословица.

— Во-он! — заорал Борода, раскрывая пинком дверь, размахивая тростью.

Виктор думал, что отделался довольно легко. Однако вечером, после того как пленные с песней вошли в жилой лагерь, его и Ивана Феноту посадили на десять суток в штрафной изолятор...

По-разному действовал на фашистов разгром их войск под Сталинградом. Одни ещё пуще зверели, другие, видимо, побаивались, тайком улыбались пленникам: потерпите, мол, скоро придет конец вашим мучениям...

- 16 -

Перочинный нож быстро скользил по еловому сучку. Мелкая, тонкая, как бумага, стружка падала на колени. Юрий Ткаченко, наконец, догадался, что Бакланов выстругивает полозок для русских игрушечных саней-розвальней. Возле Ивана на нарах лежала заготовка для другой такой же детали и несколько кусочков дерева. Здесь же — пузырек с казеином, гвоздь, заточенный в виде стамески, клочки наждачной бумаги, обломки оконного стекла — весь запас материалов и нехитрый инструмент.

Бакланов, как только привезли его на Фау-Верке, занялся изготовлением детских игрушек. Он мастерил крохотные столы, скамейки, пчелиные ульи, ветряные мельницы, сани-розвальни, «рубленые» разборные русские избы.

Немецкие рабочие охотно приобретали все это и давали взамен кто кусочек хлеба, кто десяток картофелин, кто пачку сигарет.

— Твоя фирма становится опасным конкурентом местных королей игрушек,— пошутил Юрий Ткаченко.

— Теперь эти короли делают «игрушки», которые убивают людей, — ответил Бакланов.

— Да, их производство несколько отличается от твоего, — рассматривая санный полозок, тихо говорил‚ Юрий. — Надо бежать, Иван. Если не сумеем пробраться к своим, останемся в Чехословакии или в Югославии. Там наши братья-славяне партизанят. И, судя по проскальзывающим в нацистской печати сообщениям, воюют неплохо.

— Все время об этом думаю. Только тогда оставляют мысли о побеге, когда засыпаю, — признался Иван Иванович.

— Всем сразу не убежать,— продолжал Юрий.— Кругом враги, хотя... Да разве узнаешь, где живут такие, как Хагеры?.. В случае массового побега, за нами бросят войска и перебьют всех.

— Значит, необходимо сколачиваться мелкими группами.

— Да. И, главное, тщательно подготовиться к побегу. Достать гражданскую одежду, кой-какое оружие... хотя бы ножи. | -

— Ножи на заводе нетрудно изготовить. А вот одежду... — Бакланов задумался. — Не все добудут.

— Сейчас в конце концов лето.— Юрий замолчал.

Бакланов глядел на этого совсем юного человека, на его черные волнистые волосы, На бледных щеках еле приметно пошевеливались желваки, широкие ноздри немного вздернутого носа были расширены. Чувствовалось, что Ткаченко волнуется, но скрывает свое волнение. И Бакланов вспомнил, как увидел впервые этого парня, служившего у немцев переводчиком.

...Их, привезенных накануне, выстроили во дворе Фау-Верке.

Бакланов глядел на колючую проволоку, на сторожевые вышки и думал, что завод мало чем отличается от концлагеря. Значит, и отсюда не сразу-то‚убежишь.

Вместо бараков во дворе стоит несколько длинных с двустворчатыми воротами цехов, а возле них поломанные автомобили всех систем, военные тягачи.

Комендант лагеря, молодой эсэсовский лейтенант, вместе с Адольфом Шварцманом обошел строй, пересчитал узников.

Ни на шаг не отставал от них черноволосый парень в залатанной гимнастерке, в галифе защитного цвета и изрядно поношенных сапогах.

— Здесь все вы будете работать, — обратился к пленникам комендант.

Черноволосый парень перевел слова эсэсовца на русский язык.

— Сволочь, за кусок хлеба продался,— не поворачивая головы, тихо проговорил Бакланов.

— Есть ещё подлецы,— откликнулся Аркадий Ткаченко.

— Работать надо так, чтобы мастера оставались довольны вами,— продолжал комендант.— Кто станет плохо работать или не выполнит задания, с того спрошу я. Кроме специалистов, вашим хозяином будет еще старший мастер Адольф Шварцман. Его распоряжения — это мой приказ. Надеюсь, всем ясно?

Парень в залатанной гимнастерке слово в слово перевел слова коменданта и в заключение добавил, не меняя выражения лица:

— Комендант — зверь. Но не лучше и этот тип, что стоит рядом с ним. Его наши ребята прозвали Бородой. Опасайтесь этого палача.

Переводчик действовал слишком смело. Видно, он хорошо знал, что никто из охраны и немецких рабочих не понимает русского языка.

Бакланов и его друзья переглянулись.

Аркадий Ткаченко заметил:

— Этак, все-таки, рискованно. Можно было сказать всё и без немцев, на работе.

Вскоре новые рабочие узнали, что переводчик — пленный лейтенант Красной Армии Юрий Ткаченко. До войны он жил в Белоруссии, учился в институте иностранных языков. Затем по комсомольской путевке ушел на курсы красных командиров.

В первые же дни войны оказался с частью в окружении, попал в плен.

...Юрий положил санный полозок, негромко промолвил:

— Кажется, твой Хагер хорошо знаком с Карлом, что работает в инструменталке?

— Частенько вместе на работу приходят.

— А в инструменталке вместе с Карлом один наш пленный капитан, Живут они между собой ничего. Карл не слишком откровенен, хотя в общем кажется неплохим человеком. Думается, что он не очень любит фашистов, боится их... Попроси Отто, чтобы посоветовал этому Карлу, как только я приду к ним, один, без Бороды, на часок отлучиться. Так и для него будет безопаснее...

— Хорошо,— сказал Бакланов.

- 17 -

«...Вспомнит ли история, останутся ли в памяти живых имена тех, кто не по своей воле оказался в фашистских застенках? — записал в дневнике Аркадий Ткаченко. — Кто и здесь, в жестокой неволе, продолжал бороться, кто, несмотря на избиения, на страшный голод и болезни, не согнул перед фашистами спину, кто до конца жизни остался верен Родине и воинскому долгу?

…Эту верность многие доказали не только тем, что вынесли в фашистских застенках нечеловеческие муки, но и боевыми подвигами, совершенными на поле брани в первые же дни Отечественной войны.

Один из таких — наш Анатолий Салатов, лейтенант, штурман бомбардировщика дальнего действия.

Избитый, с кровоподтеками и ссадинами, он приходит в барак и заявляет:

— Это фашисты у меня аванс взяли. Я все записал здесь, — показывает на голову. — Ох, и сильно же они мне подзадолжали.

...Часть, в которой служил Салатов, базировалась неподалеку от нашей западной границы. Много раз он летал на выполнение боевых заданий. Однажды утром, когда возвращались с задания, Анатолий обнаружил внизу скопление гитлеровских войск. Они двигались по дороге и ее обочинам.

— Товарищ старший лейтенант,— доложил по радио Салатов командиру корабля, — под нами живая сила и техника противника.

— Идем на цель! — распорядился командир. — Приготовиться!

Машина сделала крутой правый разворот и пошла на снижение. Самолет зашел с хвоста колонны и проутюжил ее пулеметным огнем до самой головы. Снова набрал высоту, сделал второй заход...

Когда расстреляли весь боекомплект и взяли курс на восток, вокруг самолета возникли белые дымки взрывов: немецкая зенитная артиллерия открыла огонь. Снаряд угодил в правое крыло, машина загорелась. Огонь подбирался к фюзеляжу — вот-вот вспыхнет бензобак. Командир бросал самолет то вправо, то влево, стараясь сбить пламя.

Вскоре заглох правый мотор. Машина заметно стала терять высоту. А пламя по-прежнему гуляло по крылу, красные языки лизали кабину.

— Идем на вынужденную! — распорядился командир.

Все приготовились. Внизу небольшая площадка. Она кажется сверху совсем ровной.

Самолет «животом» коснулся земли, его подбросило вверх, затем снова прыжок...

Очнулся Анатолий на поляне, в окружении фашистов. Рядом догорал самолет. Видно, фашисты выволокли его из машины. Но почему только его? Значит, остальные члены экипажа погибли при посадке и их не стали вытаскивать.

Салатова доставили в штаб какой-то части. Допрашивали эсэсовский капитан и майор авиации. Коверкая русскую речь, капитан спросил:

— Фамилия, имя?

— Зачем спрашиваете? Вы забрали мои документы. Там все сказано,— по-немецки ответил Салатов.

Гитлеровские офицеры переглянулись.

— Откуда знаете наш язык? — спросил майор.

— В школе учил.

— К войне готовились?

— Если бы это было так, вы и границы не перешли бы.

Фашисты рассмеялись.

— Вы даже в этих условиях пробуете шутить? — заметил фашистский капитан.

— Я от вас ничего доброго не жду. Я говорю правду.

— Это хорошо, что говорите правду, — сказал майор.— Вот вы нам и расскажите: где базируетесь, сколько у вас там самолетов, каких марок...

— Ничего этого я не знаю.

— Капитан вышел из-за стола, медленно приблизился и Салатову и наотмашь ударил его кулаком по лицу.

— Уведите! — распорядился майор.

Анатолия закрыли в сырой подвал. Через час-полтора снова вызвали на допрос. Снова избивали, обливали водой и опять бросали в подвал.

Так было много раз. Салатов молчал. Фашисты, видимо, поняли, что ничего не добьются, и отправили его в концлагерь.

А разве один Салатов так мужественно вел себя в фашистском плену? Сотни тысяч солдат и командиров Красной Армии оставались до конца верными своему долгу перед Родиной, умирали, но не сдавались...»

- 18 -

— Свято место пусто не бывает, — сказал Виктор Корниенко, когда в штрафной изолятор, где они с Фенотой заканчивали свой срок, втолкнули человека. Он был высок ростом, в плечах — косая сажень. Выглядел неплохо: загоревший, не очень истощенный. Только лицо избито. Правый глаз распух, затек, веко не открывалось; на руках — следы только что снятых кандалов.

— Да-а-а,— протянул новенький вместо знакомства, — неудачно...— Помолчал секунду и снова, в каком-то раздумье, проговорил: — Ну, не беда.

— А вы, кажется, на пляже загорали,— заметил Иван Фенота.

— Подышал немного свежим воздухом. Там, на улице, ребята, так хорошо, что без настоятельной просьбы эсэсовцев я бы сюда ни за что не вернулся.

— На свободе был? — догадался Корниенко.

— Погуляли малость. Всего неделю. Схватили. Бежать проще, чем потом укрыться от глаз полицаеви всякой другой сволочи.

— Давай, браток, рассказывай,— попросил Фенота.— Ведь ты вроде бы как в разведке побывал...

— Ушли мы вдвоем, ночью, прямо отсюда, из жилой зоны. Сначала все благополучно, К, рассвету отмахали километров двадцать. На дневку залегли в густом кустарнике. Ночью снова отправились в путь. Ориентировались по звездам: направление строго на восток, к чехословацкой границе. Это самый ближний и самый верный путь. Достигнешь Чехословакии, считай — дома. Там русских никто не выдаст. Уклонишься на десять градусов, попадешь в Австрию. А это почти верный провал.

На четвертый день залегли во ржи. Неподалеку — сельская усадьба. Намаялись за ночь, голод мучает... уснули.

А какой он, сон? Нервы натянуты, как струны, — тронь, запоют. Слышим, кто-то окликнул:

— Камрад!

Подхватились. Видим, стоит перед нами пожилой человек. Лицо такое честное, и добрый взгляд.

— Что же вы,— говорит, — залегли здесь? Рядом дорога. Поймают быстро. Ползите ко мне в фольварк, спрячу, накормлю.

Мы переглянулись: что делать? Лицо у немца вроде хорошее...

Он пошел прямиком, тропкой, а мы — была не была — поползли по ржи, следом.

Привел он нас в усадьбу, в какой-то подвал закрыл, а сам вышел. «Ну, думаем, все теперь: сами в каменный мешок залезли, Сейчас приведет полицию или эсэсовцев, и наша песенка спета».

Через полчаса открывается дверь, входит хозяин дома, за ним женщина. В руках — таз с водой, мыло, бритва. Мы стали приводить себя в порядок.

— Вот теперь хорошо,— заметил немец...— Вам надо оставить это,— он указал на наше потрепанное обмундирование.

Женщина притащила поношенную гражданскую одежду. Мы переоделись. Нас накормили, снабдили продуктами на дорогу.

А когда стемнело, хозяин усадьбы вывел нас в поле и рассказал, как безопаснее пройти в сторону чехословацкой границы.

— Если бы все были такими...— заметил Виктор.

— В том-то и дело, — согласился парень. — Вы это крепко запомните — не все... Дня через два у нас кончились продукты. На зорьке мы и зашли в один дом. Выбрали усадьбу, которая с виду казалась победнее других: значит, думаем, и человек получше, почестнее. Во дворе нас встретил мужчина. Тоже пожилой и тоже казался добрым. Накормил, спрятал на чердаке. Уснули. Но через пару часов услышали сквозь сон какой-то шум. Открываем глаза, а на нас выставлены дула винтовок. Вот тебе и добрый.

Привели в местную полицию. Допрашивали, били. Потом под конвоем двух полицейских направили в какой-то городок.

Идем по дороге — кругом такая благодать, такой простор, а у тебя душа как в тесные сапоги обута. Иду и думаю об этом, а товарищ вдруг рванулся назад, налетел на конвоира. Удар прикладом в голову оглушил меня, сшиб с ног. Очнулся со скрученными назад руками. Товарищ лежал на дороге е окровавленным лицом, мертвый.

Наверное, всюду объявили о нашем побеге, кругом были понатыканы пикеты,— угрюмо закончил беглец.— Вот и доставили меня на старое место. Ушли вдвоем, а вернулся один.

— Сами в петлю головы сунули,— сказал Корниенко.

— Потому все подробно и разъясняю, чтобы другие простачками не оказались. Расскажите товарищам...

— Сам расскажешь.

— Не думаю. Гитлеровцы мне не простят побега. Им других застращать надо.

Он был прав. Пока они вели этот разговор, пленных выстраивали во дворе лагеря лицом к отгороженному колючей проволокой от общей зоны штрафному изолятору. Возле самого забора солдаты поставили несколько ящиков из-под продуктов.

Загремел засов двери изолятора.

— Сто семьдесят первый и сто девяносто третий, — выходите! — крикнул эсэсовец.

Корниенко и Фенота едва поднялись с земляного пола. Самостоятельно держаться на ногах они не могли. Обхватив друг друга за плечи, бок о бок, вышли из подземелья. В глаза ударил яркий весенний свет. На секунду друзья остановились, вдохнули свежий воздух. Тот же эсэсовец открыл им калитку в общую зону.

— Становитесь в строй! — подстегнул он их окриком.

Меловыми были лица штрафников.

— Избивали? — спросил Бакланов, когда они стали рядом в шеренгу.

— Борода не сдох тут без нас? — вместо ответа спросил Корниенко.

— Без нашей помощи, видно, бог его не приберет,— полушепотом ответил Бакланов.

А тем временем за забором закончилось приготовление к казни. Вывели из подземелья третьего штрафника. Раздели догола. Уложили вниз животом на установленные возле колючей проволоки ящики. Четверо солдат навалились на ноги и руки.

Один из палачей держал плеть.

— Смотрите, — повернулся к строю комендант.— То, что сейчас сделаем с ним, ожидает каждого, кто попытается бежать.

Комендант взмахнул рукой. Палач начал хлестать плетью по спине распластанного на ящиках штрафника. Он бил со всего плеча.

Узник корчился, но молчал. Пытка длилась минут десять. Казалось, обреченный был уже мертв. Палач прекратил избиение.

Гитлеровцы принесли три ведра холодной воды, окатили штрафника. Он зашевелился, приподнял голову, попробовал повернуться. И снова эсэсовцы налетели на него, опять засвистела в воздухе плеть. Лица и руки гитлеровцев были красны от кровавых брызг, а спина узника — изрублена и казалась сплошным красным месивом.

Несколько раз его отливали водой и снова принимались бить. Когда он перестал подавать какие бы то ни было признаки жизни, пришел врач, пощупал пульс, сделал укол. Человек зашевелился.

Солдаты свалили его с ящиков на носилки, затащили в барак и бросили на нары.

— Есть желающий бежать? — издевательски выкрикнул комендант лагеря.

— Запугал,— шепнул Бакланов на ухо Салатову.

— Семи смертям не бывать... — ответил Анатолий.

Заключенных повели на работу.

- 19 -

В подарок Марте Хагер Иван Иванович решил смастерить из мелких кусочков дерева, органического стекла и цветной фибры шкатулку с былинными витязями на крышке — Ильей Муромцем, Добрыней Никитичем и Алешей Поповичем. Он был занят своей работой, когда в барак заглянул Юрий Ткаченко.

— Бакланов! — бросил он на ходу.— Тебя комендант вызывает.

Иван Иванович сунул под матрац инструмент и материалы.

— Говорил с Отто? — спросил Юрий, когда они вышли из барака.

— Да. Все в порядке. Значит, никакой комендант меня не вызывал?

Они ходили по двору лагеря. На них не обращали внимания. Таких пар, троек и даже целых групп много маячило в этой огромной клетке.

— Я ребятам передал, чтобы сколачивались: небольшими группами, — сказал Бакланов.

«Ребятам» — это значило двум самым верным — товарищам, а те, в свою очередь, сообщали своим наиболее надежным друзьям. После того, как Борода установил строгое наблюдение за «информационным центром», все новости, особенно о событиях на фронте, которые регулярно по понедельникам приносил Отто Хагер, распространялись только таким образом.

— Может, больше и не встретимся,— протянул руку Ткаченко, — кажется, я на днях отбываю...

Иван Иванович горячо пожал жесткую ладонь товарища.

— Тебе легче будет. Язык знаешь не хуже любого немца.

— Чтобы успешно бороться с врагом, надо уметь — с ним разговаривать, — отчеканил Ткаченко.— Возьми и ты себе это за правило, обязательно учи язык врага, его обычаи.

— А я, признаться, сначала принял тебя за немецкого прихлебателя,— сознался Бакланов.

— Да-а-а...— Юрий глубоко вздохнул.— Фашисты меня тоже считают наполовину своим. Я им вру, что моя мать — чистокровная немка, уроженка Восточной Пруссии. Я знаю, что кое-кто из наших до сих пор считает меня предателем... Я тоже мог бы ломать станки, портить материалы, но тогда от меня меньше было бы пользы, чем от «немецкого прихлебателя»... 

- 20 -

Производственный корпус, в котором помещалась инструментальная мастерская, стоял в самом дальнем углу заводского двора. Это прямоугольное щитовое деревянное здание походило на барак. Глухая тыльная стена одновременно служила и забором. Снаружи она была опутана колючей проволокой, по коньку крыши на металлических кронштейнах в три ряда тоже проходило проволочное заграждение...

В мастерской работали всего два человека: слесарь Карл Вернер и пленный инженер-капитан.

Капитан был замкнутым, малообщительным человеком. Близко ни с кем не сходился и, казалось, не имел товарищей. Никто никогда не видел их наедине с Юрием Ткаченко. Тем не менее они были друзьями, вместе воевали и одновременно попали в плен. Фамилии его, кроме Ткаченко, никто не знал.

Переводчик очень редко заходил в мастерскую, а если и бывал там, то только лишь по поручению Бороды.

Под стать инженер-капитану был и его мастер Карл Вернер — человек степенный, малообщительный. Нисколько не изменился этот рабочий и после разговора с Отто Хагером.

— Мне-то что, — ответил он на просьбу маляра.— У меня дел много на заводе, всегда могу куда-нибудь уйти. Пусть головы наци за них болеют.

Когда в это утро в мастерской появился переводчик, Вернер взял деталь от штампа и сказал своему помощнику:

— Пойду в кузницу... Поизносились матрицы, надо подремонтировать.

Едва Карл закрыл за собой дверь, инженер-капитан полез под верстак и поманил пальцем Юрия. Быстро разбросав в стороны негодные автомобильные детали, он указал на дыру, прорезанную тонкой пилой в стене. Тесины еле держались в пазах нижнего бруса.

Молча они выломали их, перекусили пассатижами колючую проволоку, опутывающую стену сзади. Первым нырнул в отверстие Ткаченко. Инженер-капитан на секунду задержался — закидал металлом сзади проход.

Возвратившись в мастерскую, Карл Вернер сразу же увидел пробивающийся из-под верстака свет. Рабочий торопливо забросал дыру.

Прошло часа три с тех пор, как узники вырвались на волю. В мастерскую никто не заглядывал. Время близилось к обеду. Наконец, раздался звонок. Карл Вернер вымыл ацетоном руки, взял свою неизменную хозяйственную сумку с провизией и отправился во двор. Навстречу ему вышел из малярки Отто Хагер. Вместе они сели под навес.

Через ворота прошел комендант лагеря. Старший конвоир, пожилой капрал, подал команду строиться.

Пленные разобрались по четыре. Комендант пристально оглядел шеренги, кого-то искал, но не находил.

— Во ист долметчер? — обратился лейтенант к старшему конвоя.

Тот пожал плечами, прошел перед строем, разглядывая людей. Но переводчика среди них не было.

— Долметчер! — крикнул капрал.

— Долметчер! — повторил комендант.

Никто не откликался. Пленных пересчитали. Двух человек недоставало. Проверили по номерам. Установили, что нет 167-го и 168-го — переводчика и пленного, работавшего в инструментальной мастерской.

Комендант приказал обыскать все помещения завода, все места, где можно спрятаться. Солдаты бросились выполнять распоряжение лейтенанта. Пленных держали в строю.

Карл Вернер и Отто Хагер в это время сидели под навесом и медленно жевали свои бутерброды, запивая их холодным кофе.

Из мастерской, где работал Карл Вернер, выскочил солдат, подбежал к лейтенанту, вытянулся, откозырял и стал докладывать.

Анатолий Салатов, стоявший рядом с Баклановым, быстро переводил слова охранника:

— Герр лейтенант! В инструментальной мастерской, под верстаком, обнаружена прорезанная в стене дыра. Через неё сбежали русские...

Комендант, не проронив ни слова, быстро побежал в мастерскую. Когда вернулся, лицо его было багрово от злости.

— Карл Вернер! — позвал комендант.

Слесарь не спеша поднялся из-за стола, подошел к офицеру.

— Что угодно, герр лейтенант? — без малейшего волнения спросил он.

— Где ваш помощник?

— Не могу знать, я ведь его не охраняю... Я рабочий.

— Вы еще и немец! — чеканя каждое слово, проговорил лейтенант.— Вы не должны об этом забывать!

— Я и не забываю...

— На ваших глазах бежали эти русские?!

— При мне они не бежали, герр лейтенант. Возможно, это случилось, когда я уходил в кузницу ремонтировать штампы.

— Хорошо. Мы с вами поговорим в другом месте и в другое время.

Пленных оставили без обеда, под усиленной охраной погнали в жилую зону.

Завод полдня не работал.

На следующий день и за оградой жилого лагеря и за территорией завода немецкие солдаты вкопали новые столбы и натянули на них дополнительные ряды колючей проволоки.

— Как ни огораживай, сколько рядов колючки ни натягивай, а пока душа на замок не заперта, ничто нас не удержит, — заметил Анатолий Салатов. 

- 21 -

Снова низко над Нюрнбергом поползли тучи, заморосили частые дожди.

Прошла осень, наступили холода...

Зимой, помимо Отто Хагера, появился еще один источник новостей с фронта. Где-то в другом конце Нюрнберга располагался лазарет для военнопленных и интернированных лиц, работавших на заводах в окрестностях города. Попасть туда было не так-то просто: водили под усиленным конвоем и только тяжелобольных. Но там можно было встретиться с русскими, работавшими на других предприятиях. Интернированные находились в лучших, чем пленные, условиях. Их не охраняли, им были доступны газеты, они слушали радио, общались с немецкими рабочими, среди ‚которых было много антифашистов.

Через них заключенные на Фау-Верке узнали разгроме гитлеровцев на Орловско-Курской дуге, об успешном наступлении Советской Армии на всем протяжении советско-германского фронта, об освобождении Смоленска, Орла, Брянска, Белгорода и, наконец, Киева. Предчувствуя неминуемый конец, фашисты неистовствовали. Участились казни пленных, была усилена охрана. Бежать теперь было почти невозможно.

— Придется нам, ребята, еще одну зиму мучиться здесь, — с грустью говорил Бакланов Анатолию Салатову и Василию Садовому.

Они уже обзавелись необходимым для долгого и трудного пути: сделали ножи, зажигалки, накопили немного продуктов. И теперь все это оказалось не нужным.

Однажды в малярку зашел пленный — рабочий из другого цеха.

— Привет тебе из лазарета,— сообщил он Бакланову.

— От кого? — насторожился Иван.

— Бывший переводчик Юрий Ткаченко...

Бакланова как обухом по голове ударили: «Значит, не прошел»...

Бакланов передал печальную новость товарищам. Решили вечером не есть свои пайки хлеба, а переслать их в лазарет Юрию.

Отто Хагер принес утром посылку. Вручил Бакланову бумажный сверток:

— Марта велела передать переводчику в лазарет... Нельзя женщину обижать, — добавил он свое обычное.

На другой день с нар не встал Анатолий Салатов. Не вышел даже на поверку. Пленных построили и стали считать. Бакланов сказал надзирателю:

— Сто семьдесят второй тяжело болен. Не может встать с постели.

— Что с ним? — спросил надзиратель.

— Животом мучается давно. Крепился все, а теперь вот слег.

...Когда вечером возвратились с работы, Анатолий уже вернулся из лазарета.

— Как там Юрий? — сразу бросились к нему товарищи.

— Поправляется. Когда увидел меня с посылкой, даже глаза у него повлажнели. Как поймали, не рассказывал. Предупредил только, чтобы были очень осторожны в пути. Всюду, говорит, стерегут нашего брата и полицейские, и солдаты, и гражданские. Калеченных в лазарете полно. Видно, не многим удается прорваться...

- 22 -

Майор Поляков приехал на Фау-Верке в одной теплушке с Баклановым. Но по-прежнему был молчалив, всех сторонился.

— А напрасно вы так себя ведете, — сказал Бакланов, встретив как-то его на территории завода.

— Это вы напрасно подвергаете себя опасности,— нехотя ответил Поляков.— Кажется, снова побег замышляете...

— Нет сил больше терпеть...

— Нет сил? А мне кажется — здесь не в Сувалках. Можно дождаться и конца войны. Она должна скоро закончиться.

— Но без нас!

— Видно, наша такая судьба, — склонил голову Поляков.— Плен — это не позор. Мы ведь не подняли рук и не перешли добровольно к противнику.

Бакланов пристально поглядел в глаза Полякову:

— Не мне вас учить, но... Плен — это число солдат, на которое убавилась наша армия. На это же количество рабочих рук выросла трудовая армия противника.

Поляков слушал молодого офицера внимательно, но лицо его было непроницаемым. Бакланов знал, что майор и без него все это понимает, но боится.

Говорим мы про подпольный диверсионный штаб: создать, мол, надо его, чтобы ломать побольше деталей, портить материал, — продолжал Иван. — Если создавать штаб, его главной целью должна быть подготовка и организация массового побега. Только побег, ещё и ещё раз побег из плена — есть исполнение воинского долга...

— Может быть, это и так...— проронил Поляков. — Но... не улетишь, как воробей... Бесполезно, — и пошел в сборочный цех, где он работал.

Отто Хагер, посвященный в готовящийся побег Бакланова, Салатова и Садового, также высказывал свои опасения, но не отговаривал друзей.

— Ночью патрулируются все дороги, а вечером все тропы, — сообщил он.— Сейчас вот мы — рабочие на заводах, а вечером полиция выдает нам оружие и отправляет бродить по окрестностям.

— Мы постараемся уйти днем,— сказал Бакланов.

— Не безопаснее...

— Так что же делать?

Хагер почесал затылок и продолжал:

— Все дело в том — на кого попадете ночью. Я, например, не замечу вас. Многие тоже рукой вслед помашут. А угадаете на такого, как Иоганн или Адольф Шварцман?

— Ладно, Отто. Постараемся обходить всех нацистов стороной,— проговорил Бакланов.— Но... ты должен помочь нам... в последний раз.

— Пожалуйста, чем смогу.

— Нужно достать гражданскую одежду на троих. Какое-нибудь старье.

— Это я сделаю, — сразу согласился Хагер.

И Отто стал приходить на работу с туго набитым портфелем. Одежду он приносил по частям: то брюки, то рубашку, то какие-нибудь тапочки или поношенные ботинки. В течение недели Хагер снабдил всех троих гражданским платьем.

Бакланов спрятал все сначала в цехе, а затем перенес к мусорной свалке и там зарыл.


Был июль 1944 года. Стояли теплые ночи. К побегу уже все было готово. Друзья выжидали лишь удобного случая. Но их кто-то опередил.

Однажды утром пленных подняли раньше обычного. В бараках и на территории лагеря сновали солдаты охраны.

— В чем дело? — спрашивали друг друга узники.

После проверки выяснилось, что в строю недостает.

И хотя этот побег несколько спутал планы Бакланова и его товарищей, хотя им и предстояло за это «рассчитаться», они были рады за тех, кто ушел на свободу.

Под усиленным конвоем пленных повели на завод. А вечером, когда они возвратились в жилой лагерь, их поджидал эсэсовский капитан со свитой. Капитан прошел по рядам, осмотрел узников. Потом отошел чуть в сторону.

— Кое-кто из вас пробовал бежать. Для них это кончилось очень плохо. Но... того, кто не выбросил из

головы этой нелепой мысли, ожидает еще худшее. Мне нет надобности вас уговаривать.

И он зачитал приказ, в котором говорилось, что побег или попытка к побегу отныне караются смертной казнью. Всех заставили расписаться под приказом.

— Зачем эта формальность? — заметил Бакланов. — Сотни тысяч людей уничтожили без всяких предупреждений, без всяких приказов, без судов и даже допросов. А тут...

— Хотят оправдаться перед будущими судьями, — откликнулся Виктор Корниенко.— Дескать, мы делали всё по закону.

Утро следующего дня было тихим и тёплым.

Когда пленных привели на работу, возле Фау-Верке стояло несколько грузовых автомобилей. Это не было неожиданностью. Пленных часто возили с завода на товарную станцию, где они разгружали строительные материалы.

— Держаться всем вместе. — шепнул Салатову Бакланов.— Если нас возьмут на станцию, садиться в одну машину, рядом...

Салатов передал слова Бакланова Василию Садовому

Их взяли на станцию. Они уселись на последнюю машину, возле заднего борта кузова. Впереди, около самой кабины, стояли два автоматчика.

Миновав Фау-Верке, грузовики помчались по городским улицам. Вскоре выехали на окраину. Потянулись станционные строения: будки, пакгаузы, водонапорные башни.

Железнодорожные пути были забиты составами товарных вагонов. Они растянулись на многие километры. Рядом с невысокой насыпью виднелись горы строительных материалов: красная черепица, мешки с цементом, известь, какие-то ящики, разобранные станки.

Грузовики остановились. Но солдаты не командуют выгружаться: значит, еще не приехали к месту работы. Стояли минут пять. Охранники переговаривались между собой, нервничали. Потом они один за другим прыгнули на землю и ушли в голову колонны.

Бакланов приподнялся, поглядел вперед. Там создалась пробка: выгружали какие-то сельскохозяйственные машины. Иван Иванович сел, чуть заметно мигнул Анатолию и Василию. В следующее мгновение, не вставая, перекинул ноги через борт и сполз вниз. Низко согнувшись, бросился под вагоны. Пролез под одним составом, под вторым, под третьим...

Иван Иванович не оглядывался назад, но чувствовал, что товарищи ползут следом. Вот, наконец, и последний состав. Бакланов лег на шпалы. Метрах в пятидесяти от железнодорожного полотна проходила шоссейная дорога. Отсюда, с невысокой насыпи, она хорошо просматривалась в оба конца. Движение машин не частое. За дорогой зеленеет лес. До него не будет и километра.

Вдруг сзади послышались шаги. Все трое вытянулись в струнку между рельсами, замерли. «Пропало...»,— подумал Бакланов, и сразу тело его покрылось испариной...

- 23 -

Отто Хагер, придя на работу, переоделся, закурил. К нему подошел один из его помощников. Отто встретил его вопросом.

— Где ж Иван Бакланов и...

— Далеко,— махнул рукой пленный.

Отто растерянно глядел на подручного. Хотя он и знал, что не сегодня-завтра Бакланов и его товарищи убегут, но это известие для старого рабочего, все-таки оказалось неожиданностью.

— Откуда убежали? — тихо спросил он.

— Возили нас на станцию уголь разгружать. Где-то там и сбежали: то ли по дороге, то ли во время работы. Никто этого не видел. Хватились только на вечерней поверке. Комендант стал допрашивать всех, кто ехал в одной с ними машине. Говорят, по дороге никто не убегал.

— А-а... Иван Фенот? — тихо спросил Хагер.

— Шесть человек сбежало,— так же тихо ответил пленный.— Сначала Бакланов с Салатовым и Садовым, а следом Фенота с Аркадием Ткаченко и Владимиром Галенкиным...

В цех зашел Адольф Шварцман. Он был не слишком расстроен. За побег не он, а комендант несет ответственность. Пусть и рассчитывается.

— Работать не с кем‚ — раскинув руки, встретил его Хагер.

— Знаю, — сказал Борода, — либеральничают с этими пленными. Этак они все разбегутся.

— Да уж не говорите, — вздохнул Отто.

Шварцман подозрительно посмотрел на него и за шагал к выходу.

Старый рабочий улыбнулся, покачал головой и стал заправлять краской пульверизатор. В том, что нацист может написать на него донос в гестапо, Отто Хагер не сомневался. Но какие против него нацисты выдвинут обвинения? Бежать он никому не помогал. А одежда, которую принес для Ивана и его товарищей... Где они её запрятали? Быть может, охранники нашли? Ну и пусть. На штанах не написано, что их когда-то носил Отто Хагер...

Через несколько дней после побега Бакланова Виктор Корниенко явился к Отто Хагеру.

— Давай закурим, Отто.

Рабочий полез в карман за своей жестяной коробочкой, но вспомнил, что портсигар сегодня пуст:

— Нет у меня курить, Виктор.

— Закуривай,— Корниенко протянул ему сигарету.— Наши ребята угостили.

Только сейчас Хагер рассмотрел, что руки Корниенко распухли, в багрово-синих рубцах. Растерянно глядел он на пленного.

— Что такое?

— Пустяки, — ответил Корниенко, — бывает и хуже.

— Тебе же работать нельзя...

— А я не собираюсь.

Виктор рассказывал:

— Сегодня утром подметал сборочный цех. При глядел там новенький коленчатый вал. Его только что распаковали, еще и солидол не успели вытереть. А мне эта деталь до зарезу нужна, — Виктор провел пальцем по горлу.— Понимаешь, Отто, для четвертого автомобиля в моем гараже только коленчатого вала и недостает. Все остальные детали уже там,— он махнул рукой в сторону мусорной свалки. — Беру вал. Кладу в тачку. Начинаю забрасывать мусором. Только хотел отчалить, кто-то сзади ухватил за плечо. Оглянулся: комендант и Борода. . .

— Положи на место! — спокойно сказал эсэсовец.

Что делать? Пришлось вытаскивать вал из мусора.

Только взял его — эсэсовец меня плетью по рукам. Сзади тот козел своей тростью лупит по спине. Выронил вал, чуть ноги не пришиб.

— Положи на место! — теперь уже с яростью заорал комендант.

Снова беру. Опять плеть обожгла руки. На этот раз не бросил. Несу на верстак, а эсэсовец все бьет по рукам. Когда я положил этот чертов вал, записали мой номер и ушли.

— Нет, гады, последний раз вы меня бьете, — крикнул я ему вслед по-русски. Не знаю, понял или нет, но обернулся и пригрозил плетью.

— Ну и что же ты думаешь делать? — спросил Отто.— Ведь убьют тебя, Виктор. Это для них ничего не составляет.

— Убегу,— сверкая глазами, бросил Виктор.— Сейчас же убегу! У меня есть уже напарник.— Виктор встал, протянул маляру руку. — Прощай, Отто, больше, наверное, не увидимся. Или буду свободен, или... Это тоже не жизнь.

Корниенко взял тачку и покатил её к выходу.

Прошло около часа, как он ушел. Отто уже заканчивал окраску кабины грузовика, когда услышал короткую автоматную очередь... вторую... третью... Стреляли где-то рядом, за стеной цеха. Хагер бросил пульверизатор и выскочил во двор. Невдалеке, примерно в километре от лагеря, в чистом поле он увидел двух убегающих людей. Они пригибались к земле, падали, снова поднимались и бежали к недалекому лесу.

В одном из беглецов Хагер сразу узнал Виктора Корниенко. Стоявший рядом с Отто Карл Вернер полушепотом рассказывал:

— Прямо на глазах у охраны ушли. Я все видел.

Этот чёрный, высокий, повез мусор к свалке. Второй следом нес ящик со стружкой. Оставив тачку, чёрный юркнул за мусорную кучу. Второй не спеша разгружал ящик и тачку. Вижу, тот, высокий, уже за оградой.

Его товарищ сразу же бросил все и тоже оказался по ту сторону забора. Не оглядываясь, оба побежали от лагеря. Часовой увидел их, когда они были уже далеко.

- 24 -

Бакланов слышал, как кто-то осторожно пролез под вагон. Тихонько поднял голову и прямо перед собой увидел черную шапку спутавшихся волос.

— Аркадий!

Шапка кудрей зашевелилась, медленно поползла кверху. Потом на Бакланова устремились ясные голубые глаза Ткаченко, в которых не было и тени испуга.

— Привет, Ванюша, — пошевелил он губами.

— Черт!.. Испугал. Думал, эсэсовцы. Ты один?

— Втроем: Фенота и Галенкин со мной.

— Надо бежать в тот лес,— Бакланов кивнул головой в сторону шоссейной дороги, за которой зеленели сосны.

Осторожно, почти не поднимая головы, Бакланов оглядел дорогу. Она была безлюдной.

— По одному, за мной! — Бакланов рванулся вперед.

Благополучно достигли опушки. Но лес был невелик: вдоль дороги тянулся на многие километры, а в глубину не достигал и двухсот метров. Не в пример русскому лесу, этот, чужой, казался точно подметенным и насквозь просматривался с шоссейной дороги: нигде ни кустарничка.

— Тут нас переловят, как синиц в силки,— сказал Бакланов.

Фенота предложил разбиться на группки.

— Ну что ж,— протянул руку Аркадию Бакланов,— до встречи, что ли?

— На родной земле, — крепко пожимая руку, сказал Ткаченко.

Аркадий, Иван Фенота и Владимир Галенкин взяли влево, а Бакланов с товарищами направились прямо, туда, где неподалеку от леса колосилась рожь.

…Они шли полем, нога в ногу, осторожно раздвигая стебли, чтобы не оставить следов. Видно, это была земля какого-то гроссбауэра: ржаному полю — ни конца ни края.

Пройдя около километра, Бакланов остановился.

— Ляжем здесь на дневку. Место подходящее, котловинка... Дальше идти придется только ночами, прямиком, по бездорожью. Помните, что говорил Отто: «Ночью патрулируется каждая дорога, каждая тропка».

Залегли не рядом, а поодаль друг от друга, решив, что так будет безопаснее.

Бакланов лежал на спине и до боли в глазах всматривался в синеву неба. Ни облачка. Только изредка, распластав крылья, парит ястреб, высматривая добычу. Над покачивающимися от легкого ветерка колосьями мельтешат мошки, стрекозы, бабочки. Совсем рядом вспорхнул вдруг жаворонок. Медленно набирая высоту, он зазвенел, залился трелью.

«Точно так же и у нас поют жаворонки», — подумал Бакланов.

И запах поспевающей ржи, и светло-синее небо, и воздух — все напоминало ему далекую курскую землю.

Когда-то, в далеком детстве, убегал он за околицу и прятался в густой ржи, ложился на спину, видел и голубое небо, и парящего в вышине коршуна. Отец и мачеха сбивались с ног, разыскивая его.

— Ва-а-а-ня! Ва-а-а-а-ня! — доносился голос мачехи.

Но Ваня не откликался. Раздавался отцовский бас:

— Ива-а-а-ан!

И он, мальчишка, выходил из житного поля с горстью таких же синих, как небо, васильков.

Иван был последним ребенком в семье и единственным сыном. Мать умерла, когда ему едва минуло три года.

Иван Михайлович работал учителем в местной школе, вечно был занят. Сам за детьми не мог присмотреть и вскоре привел в дом чужую женщину. Но она оказалась доброй, ласковой, заменила Ивану мать.

Свою профессию Иван Михайлович любил, гордился ею. Он очень радовался рождению сына и сразу же решил, что Иван должен пойти по его стопам.

***

Иван подрастал, но о том, что судьба его уже решена, не знал. Играл на скрипке, учился фотографии, столярному ремеслу. Он и сам ещё не мог как следует понять, что ему больше нравится. Когда получил свидетельство об окончании семилетки, отец сказал:

— Ну, что ж мы, сынок, теперь делать будем?

Иван ничего не мог на это ответить.

— Поедешь в Старый Оскол, в педучилище. Станешь, как и отец, детей грамоте обучать.

Через три года Иван вернулся домой с аттестатом учителя. Но его снова тянуло к учебе. И как ни настаивал отец, чтобы сын вместе с ним пошел работать в школу, Иван уехал в Донбасс, поступил учеником слесаря на шахту и стал заниматься на рабфаке.

Вскоре его призвали на действительную службу. Оказался в родном Курске. Окончил полковую школу стал младшим командиром в артиллерийской части. И вот здесь нашел то, что долго искал — свое призвание.

Отец по-прежнему считал, что сын молод, ничего‚ не понимает в. жизни, что он еще одумается и, вернувшись со службы, пойдет работать в школу.

— Плохая эта профессия,— отговаривал отец демобилизованного сына.— А профессия учителя самая мирная из всех профессий.

— Чем боеспособнее наша армия, тем меньше враг разрушит и убьет,— спорил сын.

Иван Михайлович видел перед собой не Ванюшку в коротких штанишках, с цыпками на грязных ногах, а взрослого человека. «Когда же он успел вырасти? — спрашивал себя отец.— Да, теперь ему своей воли не навяжешь. Он, пожалуй, лучше меня во всем разбирается».

...Всё это вспомнил Бакланов, лежа в чужой ржи на чужой земле, за тысячи километров от родной Ястребовки.

- 25 -

Голод давал о себе знать. Останавливаясь на минуту — две, беглецы срывали колосья ржи, растирали их в ладонях и бросали в рот мягкие, сладковатые на вкус, ещё не созревшие зерна. Попадались на пути одинокие, окруженные садами, усадьбы. Еле ощутимый ветерок доносил аромат яблок, спелой черешни, слив. Но беглецы обходили стороной каждый дом.

Первая ночь прошла спокойно. Когда впереди побледнела кромка небосвода, стали искать надежное укрытие.

Анатолий Салатов, догнав Бакланова, тихо окликнул:

— Кажется, справа стога.

На пологом склоне неглубокой впадины, точно огромные чёрные шлемы, виднелись стога сена. До них было не более километра.

— Пошли,— поднимаясь, решил Бакланов.

В дыры износившихся сапог попадали низко срезанные жесткие стебли. Здесь был посеян клевер, первый укос уже убран и сметан в стога. Бакланов и Садовой принялись копать в колючей сухой траве норы, а Анатолий ушел на разведку. Он возвратился, когда все три укрытия уже были готовы. Забирались в них по одному. Сначала залез Василий. Нору тщательно заделали снаружи, так, чтобы не оставалось никаких следов. Затем Анатолий замаскировал Бакланова, подобрал до последнего стебелька сухой клевер возле укрытия, а потом запрятался сам.

...Прошел еще один день. Снова окрестности окутали сумерки. Выбравшись из укрытий, беглецы хорошенько огляделись и тронулись в путь.

Все больше давал себя чувствовать голод. Теперь они с трудом преодолевали за ночь десять — пятнадцать километров.

— Надо чем-то подкрепиться,— сказал Анатолий.— Иначе мы упадем где-нибудь и не встанем.

Присмотрели одинокую усадьбу. За двором тянулся сад, обнесенный штакетником.

— Полезли,— предложил Салатов и, не дожидаясь согласия товарищей, первым перемахнул через забор.

Через несколько минут позвал:

— Идите. Здесь тихо, как в погребе.

Набив желудки яблоками и наполовину созревшими сливами, не забыли и о запасе. Кто знает, удастся ли следующей ночью вот так же побывать в каком-нибудь саду.

— Возле сарая клетки с кроликами, — прошептал на ухо Бакланову. Анатолий и махнул в сторону темнеющего строения.

Подошли к сараю. Открыли одну из клеток. Анатолий нащупал самого здорового кролика и за уши вытащил его.

— А варить в чем? — спросил Василий.

— Вот... Анатолий протянул вместительную жестяную банку.

Остаток ночи они пробирались болотистой низменностью. Вскоре на фоне бледнеющего неба показались верхушки деревьев. Впереди был лес.

До рассвета надо попасть туда,— указал на него Иван.

Анатолий нес кролика в подоле гимнастерки:

— Тяжелый, будто баран.

Зайдя метров на сто в лес, решили остановиться, сварить завтрак.

Между стволами сосен голубыми нитями пробивались утренние лучи солнца. Еще азартнее и громче защебетали птицы. Лес оживал.

Бакланов набрал в какой-то луже банку воды с зеленоватыми водорослями.

— Одному надо выйти на опушку и следить за местностью, — распорядился Иван Иванович.

— Я пошел,— тотчас откликнулся Анатолий.

Кролика быстро освежевали, разрезали на куски.

Затрещали сучья, кверху пополз. голубоватый дым.

— Далеко виден, — глядя вверх, заметил Василий.

— Поддерживай костер, а я попробую дым разгонять. Все не так заметно будет.— Бакланов снял гимнастерку и начал махать ею над костром.

Но едва запузырилась вода в банке, как, тяжело дыша, прибежал Анатолий.

— Там кто-то идет, — махнул он рукой в сторону опушки.— Прямо сюда, в лес.

Костер мгновенно разбросали, затоптали ногами угли. Василий вылил из банки воду, и опрометью кинулся в глубь леса. Ему жгло руки, но не бросал своей драгоценной ноши. Впереди виднелся густой подлесок. Вскоре беглецы оказались в чаще. Прислушались — все тихо. Разрывая руками и зубами полусырые куски мяса, стали завтракать.

Подкрепившись, здесь же и залегли на дневной отдых.

— Ребята! — сказал Бакланов.— С нами может случиться всякое... Давайте запомним адреса друг друга. Если кто-нибудь останется в живых и вернется домой, напишет родным тех, кому не удастся добраться до Родины.

— Запоминайте, Харьковская область, город Чугуев, улица Первого мая, дом номер семь, Алексей Федорович и Степанида Федоровна Салатовы. — Анатолий обвел товарищей спокойным взглядом: — Вы знаете, как я попал в плен, как здесь жил... Расскажите все... Ничего не надо скрывать.

— У меня жена, Ульяна Михайловна Садовая и дочь Аллочка. Ялта, улица Руданского, дом пятнадцать, квартира пять...

— Я, как и Анатолий, жениться не успел, — сказал Бакланов.— Старику, если что, напишите. Адрес простой: Курская область, село Ястребовка, учителю Ивану Михайловичу Бакланову... Старика моего там все знают. Еще, если не забудете, напишите, что я жалел, мол, только об одном — мало повоевать пришлось.

- 26 -

Прошло около двух недель с того дня, как они убежали с Фау-Верке. Питались только овощами и фруктами. Неудачная попытка приготовить горячее отбила к нему охоту.

Наступила тринадцатая ночь. Шли лесом около двух часов. Деревья стали заметно редеть. Выйдя на опушку, беглецы увидели небольшой поселок.

— Надо заглянуть в крайний дом, — сказал Садовой. — Не в дом, а в курятник или в погреб... Поесть что-то надо найти. Вся эта зелень только аппетит нагоняет.

— Хорошо, — согласился Бакланов. — Один идет в усадьбу, двое — настороже.

— Ясно! — и Василий шагнул вперед.

Бакланов и Салатов шли сзади. Они видели, как Василий осмотрелся, прислушался. Потом упал на землю, пополз по-пластунски. Иван и Анатолий последовали его примеру. Вскоре Василий скрылся во дворе.

— Хальт! — резануло уши Бакланову и Салатову.

Они замерли. В окнах дома вспыхнул свет. Иван и Анатолий увидели Василия. Он стоял в прямоугольнике падающего из окна света в окружении трех дюжих полицаев, вооруженных винтовками. Фашисты обыскали Василия. Потом связали ему сзади руки и повели по улице хутора.

Салатов и Бакланов попятились назад, в лес, из которого только что вышли. В первые минуты они не могли сказать друг другу ни слова. Поселок обошли далеко стороной.

Трое суток потом боялись приближаться к жилым местам. На четвертую ночь все же рискнули, забрались в сад. От фруктов у обоих разболелись животы.

Выбравшись за огороды деревни, они прошли с километр полем.

На рассвете потянуло запахом спелой ржи. Ржаное поле оказалось небольшим. Приподнявшись, Салатов увидел дорогу и край деревни. Уже светало, когда связав над головами колосья, они соорудили что-то вроде шалаша и улеглись на дышащую жаром землю.

— Мне плохо, — сказал вдруг Анатолий.

Бакланов наклонился к нему.

— Толя! Толя! Что с тобой?

Анатолий потерял сознание.

«Холодной бы воды», — Бакланов приподнялся, но увидел, как со всех сторон к ним приближались конные полицейские.

— Ауфштейн!

То ли Салатов услышал чужие голоса, то ли миновал приступ, — он открыл глаза.

— Жив, Толя?! — обрадовался Бакланов, не обращая внимания на полицейских.

А полицейские были совсем рядом, на вытянутую руку. В упор глядели стволы винтовок.

Бакланов помог встать Анатолию, обнял за спину, и вместе, в окружении полицейских, они пошли в село.

Из раскрытых окон высовывались люди и быстро прятались. Возле подъезда большого мрачного здания узников остановили. Двое полицаев соскочили с лошадей и ушли в дом.

— Ну что, Иван Иванович, отбегали? — прошептал Анатолий.

— Выходит, так, Толя... — ответил Бакланов.

Будем говорить, что работали у бауэра, решили поискать грибов в лесу и заблудились.

— Понял.

Вернулись полицаи. Один из них поманил пленных пальцем:

— Комм!

В небольшой комнате за столом сидел пожилой, с обрюзгшим лицом офицер. Он читал какие-то бумаги.

— Из какого лагеря бежали? — спросил он, не отрываясь от своего занятия.

— Мы не бежали, — по-немецки, тоже спокойно ответил Бакланов.

— Так что же, выходит, вы прогуливались?

— У бауэра работаем. Пошли за грибами, заблудились... С товарищем случился солнечный удар...

Офицер поглядел на Салатова.

— Так-так, — офицер постучал по столу карандашом.— Как же фамилия бауэра?

— Типпельскирх, — придумал Иван.

— Типпельскирх... Типпельскирх... Что-то таких я в округе не встречал... А может, у вашего хозяина другая фамилия? — теперь уже с явной иронией спрашивал полицейский. — Как же называется село или фольварк, где вы работали?

— Села поблизости нет... Один фольварк стоит, — отвечал Бакланов. — А вот как он называется, не знаем.

Офицер осклабился. Было ясно, что ни одному слову беглецов он не верит.

— Ну-ка спросите их вы, — кивнул полицейский начальник двум стоявшим рядом дюжим молодчикам.

Бакланов полетел в угол от удара кулаком в лицо. Мгновение — и на него упал Анатолий. Полицейские подняли их, поставили на ноги, а потом снова ударами свалили на пол.

— Будете говорить, откуда бежали? — все так же спокойно, не глядя на них, продолжал допрашивать офицер.

Беглецы молчали.

— Уведите их... И заставьте вспомнить.

Салатова и Бакланова провели по коридору, по тёмным ступенькам куда-то вниз.

В темноте стали избивать... 

- 27 -

Когда поезд остановился и открыли двери вагона, Иван и Анатолий увидели уже знакомую панораму Нюрнберга.

— Может, опять на Фау-Верке? А, Иван? — толкнул в бок Бакланова Анатолий.

— Неплохо было бы, — ответил Бакланов. — Поговорили бы с Отто. У него, должно быть, куча новостей...

Тогда их, казалось, забыли. Шел день за днем, а никто не появлялся. Бакланов пробовал нажать на кованую дверь, но она не поддавалась. Потом принялся стучать в нее сначала кулаками, а затем, лежа на полу, ногами — встать он уже не мог.

Анатолий лежал возле покрытой плесенью стены и молча глядел в потолок. Есть ему уже не хотелось. Мучила жажда. Губы покрылись твердой запекшейся коркой, язык казался деревянным, шершавым. Болело все тело. Лицо распухло от побоев и голода.

— Да-а-а, — еле слышно откликнулся Бакланов, — лучше бы пристрелили.

Салатов прочертил каблуком на стене полоску. Таких полосок было уже пять.

— Может быть, гроссбауэра Типпельскирх ищут?

— Скорее лагерь, откуда бежали.

Прошла еще одна ночь.

Откуда-то сверху послышались гулкие шаги. Звякнул засов.

— Выходи!

Придерживаясь за осклизлые стены и друг за друга, они с большим трудом встали. Подняться по ступенькам не хватало сил. Полицейский подпирал обоих в спины.

Снова привели к тому же равнодушному, с обрюзгшим лицом офицеру.

— Ну, теперь будете говорить, откуда бежали?

Пленные молча опустились на пол.

— А мы и сами знаем все, — не изменяя выражения лица, сказал офицер. — Ведите! — бросил он полицейскому...

Их повели на железнодорожную станцию, посадили в общий вагон пригородного поезда. В вагоне одно купе было отгорожено железными прутьями. В небольшом городке Амберге их две недели продержали в тюрьме. Никто никуда не вызывал. Лишь дважды в день открывалось маленькое окошечко в двери, и в него подавали еду — в полдень немного супа, а вечером кусок хлеба.

...И вот теперь снова Нюрнберг. Но уже не рабочая команда и даже не концентрационный лагерь, а гестаповская тюрьма.

Не знали тогда Бакланов и Салатов, что менее чем через год в эту самую тюрьму будут посажены главные немецкие военные преступники, виновные в убийстве почти пятидесяти миллионов людей, в увечье тридцати пяти миллионов, в опустошении земель, в неслыханных зверствах над пленными и мирными жителями многих стран.

Не знали они, что на этом самом тюремном дворе, который видели сейчас из окошка камеры, будут казнены Риббентроп, Кейтель, Розенберг, Франк, Фрик, Заукель, Йодль, Зейс-Инкварт и один из главных истязателей военнопленных Кальтенбруннер, что, может, в этой самой камере, где они теперь сидят, примет яд бывший подручный Гитлера рейхскомиссар Геринг.

В камере, куда привели Бакланова и Салатова, было около двадцати советских военнопленных. Каморка небольшая, рассчитанная на шесть — восемь человек, — тесно, негде повернуться, Стены и даже потолок испещрены надписями. Их оставили здесь узники многих национальностей.

«Прощайте, товарищи! — Сегодня меня расстреляют. Передайте на Родине, что я остался верным ей до конца».

Внизу стояла фамилия: то ли Иванов, то ли Званов — первая буква неразборчива.

«Запомнить бы», — думал Бакланов.

Их вызвали сразу обоих.

В большом кабинете, кроме эсэсовского офицера, было около десятка солдат.

— Откуда бежали? — спросил офицер.

— Зачем спрашиваете? Вам давно все известно.

— Куда бежали?

— Домой.

— Зачем бежали?

— Мы солдаты. А солдат в плену только и думает об одном: как бы убежать.

— Теперь мы вас отправим туда, откуда больше не убежите... Оттуда есть только один выход — через трубу крематория вместе с дымом. — Эсэсовец поглядел в заросшие жесткой щетиной бледные, со множеством ссадин, лица двух советских людей. — Вы знали, какая кара ждет вас за побег?

— Знали.

— Идите сюда, распишитесь.

— Незачем расписываться, — бросил Салатов. — Вы и без этой формальности можете нас расстрелять‚ так же, как расстреляли сотни тысяч других.

— О-о! Тогда можете идти, — улыбнулся офицер, кивнул головой на дверь, перед которой в две шеренги стояли солдаты.

Едва Бакланов и Салатов шагнули к выходу, на них посыпались удары. Словно набитые соломой мешки, летали они под ударами из стороны в сторону. Падать на пол им не давали — поддерживали кулаками, пинками, дубинками. Эта «забава» продолжалась минут пятнадцать.

Очнулись они уже в камере.

На другой день тюремщик крикнул через дверь:

— Приготовиться к построению!

Люди выходили из-камер, становились спинами вдоль стен длинного коридора.

— Гляди-ка, Иван, наш Василий! — крикнул Анатолий. — Вася!

Садовой оглянулся. И, не обращая внимания на тюремщиков, бросился к товарищам.

— Живой?!

— И вы живы?!

— Как видишь. Вчера чуть богу душу не отдали. За ночь отлежались...

Они стали рядом, локоть к локтю...

- 28 -

Как ни старались нацисты отгородить узников своих концлагерей от мира, как жестоко ни пресекали даже малейшие попытки распространения правды о событиях на фронтах — все было тщетно. Сквозь толстые стены казематов, через колючую проволоку доходили сообщения о разгроме фашистских войск на фронтах Великой Отечественной войны.

...Бакланова, Садового и Салатова снова куда-то везли.

В вагоне был полумрак, внизу грохотали колеса.

— Еще весной наши войска вышли на государственную границу с Чехословакией и Румынией. А недавно союзники форсировали Ла-Манш и высадились на побережье Франции, в Нормандии, — рассказывал один из пленных — высокий, с седыми висками, пожилой человек.

— Самое время для них, — заметил кто-то. — Боятся, что ничего не достанется в Европе.

— А не потому ли и нас отсюда увозят, что союзников побаиваются? Как бы, мол, не освободили пленных?

На третьи сутки пути, ночью, их разбудили удары в стенку вагона. Лязгнул засов, послышалась команда: «Выходи!»

От дверей тянулся метров на пятьдесят живой коридор из эсэсовцев. А дальше, на освещенной площадке, окруженные солдатами, уже стояли узники из других вагонов.

Едва первый узник ступил на землю, его свалили с ног ударом приклада в спину.

— Ауфштейн!

Он поднялся и, шатаясь, побрел сквозь строй эсэсовцев. Его хлестали плетьми, палками, железными прутьями.

Так встречали здесь каждого.

Наконец выгрузка пленных закончилась. Их построили, пересчитали и повели. Солдаты шли по бокам колонны, ведя в поводу овчарок. То и дело слышались окрики:

— Шнель! Шнель!

Тех, кто отставал, молотили прикладами, дубинками. Кто падал от ударов, немедленно пристреливали.

Стрельба в хвосте колонны шла почти беспрерывно.

Но вот страшный путь кончился. Пленных остановили у массивной каменной арки.

От нее в обе стороны тянулся забор из колючей проволоки в четыре ряда, высотой около четырех метров. Внутри между стенами колючей изгороди проходила спираль Бруно.

Эсэсовцы отворили тяжелые ворота, и строй пленных поглотила огромная клетка из колючей проволоки, металла и гранита.

Ворота, скрипнув петлями, закрылись.

Так Иван Бакланов, Василий Садовой и Анатолий Салатов вошли в лагерь смерти Маутхаузен...

Во дворе узников пересчитали и втолкнули в подвальное помещение большого мрачного здания с решетками на окнах.

Утром стали куда-то уводить по три — четыре человека. Прошло часа полтора, и подвал опустел. В нем остались лишь трое: Бакланов, Салатов и Садовой. Они ещё не понимали, что здесь происходит: сортировка или уничтожение пленных. Возможно, их отправляют маленькими группами прямо в крематорий.

На пороге появился солдат. Приказал выходить,

Заключенных повели на второй этаж тюрьмы. У порога длинного коридора, по обеим сторонам которого шли двери, солдат заставил их раздеться догола. Затем открыл одну из дверей и втолкнул во внутрь.

В небольшой камере за столом сидел-молодой офицер. Рядом стоял второй, а возле стен — несколько солдат в перчатках-с увесистыми дубинками в руках. К узникам подошел один из солдат вместе с переводчиком.

— Расставь ноги... Подними руки... Открой рот...— командовал солдат и тщательно осматривал каждого.

После этой процедуры Бакланова подозвал сидевший за столом офицер.

— Звание?

— Младший лейтенант.

— Род войск?

— Артиллерия.

— Вероисповедание?

— Атеист.

На спину обрушился удар дубинки.

Офицер, будто ничего не случилось, по-прежнему спокойно спрашивал:

— Женат?

— Нет, — стискивая зубы, ответил Иван Иванович.

Снова спину обожгла боль.

— Как зовут жену?

Бакланов молчал. Он понял, что все эти вопросы задаются не ради ответов. Удары сыпались со всех сторон. Эсэсовцы словно забавлялись какой-то безобидной игрой.

То же самое повторили с Салатовым и Садовым.

Потом человек в чёрном халате простриг каждому машинкой-нулевкой полосу со лба до затылка и голыми их выгнали в коридор.

— Двадцатый блок! — крикнул вдогонку офицер.

— Что за блок? — спросил Бакланов идущего рядом переводчика.

Тот тихо ответил:

— Плохо. Но что поделаешь?..

Возле дверей камер стояли эсэсовцы. Они с тупым равнодушием хлестали плетьми, били дубинками, пинали ногами проходивших мимо них пленников. Палачи знали, что эти трое русских обречены на долгую мучительную смерть, что на их карточках уже стоит условная буква «К» (от немецкого слова «кугель» — пуля).

Открылась дверь одной из камер. Оттуда вытолкнули человека в форме эсэсовского солдата. Он был в помятом мундире, на плече болтался оторванный погон, второго не было. Лицо и руки солдата в ссадинах, в крови; пятна запекшейся крови виднелись и на мундире. Но лицо спокойное, мужественное.

Кто был этот солдат? За что палачи в таких же, как и он, мундирах истязали его? Может, он восстал против звериных законов в обращении с людьми? А может, это кто-то из русских, подобно Юрию Ткаченко, облачился в форму эсэсовца и боролся с врагами, находясь в их стане?

В конце коридора узникам бросили три связки тряпья. Остановиться не давали, заставляя одеваться на ходу.

Смертников провели по огромной территории концлагеря и остановили возле сплетенного из колючей проволоки длинного коридора. Он напоминал устраиваемый в цирках выход для диких зверей на арену.

Противоположная сторона коридора примыкала к воротам, вделанным в гранитный забор, по гребню которого проходило четыре ряда колючей проволоки, укрепленной на металлических кронштейнах в виде карниза внутрь ограды.

Снова, как и ночью, отворились тяжелые, кованные железом ворота, потом вторые, и узники оказались в узком дворе. Это был знаменитый двадцатый блок — блок смерти. Через ворота, которые закрылись за узниками, никто из пленных никогда ещё не выходил. Отсюда вытаскивали только трупы.

Внутри двора стоял небольшой деревянный барак. Между ним и каменной оградой проход шириной метров в шесть. На трех углах ограды поднимались сторожевые вышки, с которых глядели тупые чёрные дула спаренных пулеметов.

Все обитатели блока смерти были в строю, когда во двор привели трех новых узников.

Бакланова поманил к себе пальцем эсэсовец, который стоял возле ямы с водой, вырытой неподалеку от каменной стены. Когда Иван приблизился, палач ударил его по голове тяжелой резиновой дубинкой. Перед глазами поплыли барак, вышки, строй пленных... Бакланов упал в воду, но сознания не потерял.

— Комм!

Бакланов поднялся. Но его тут же опрокинул новый удар. Опять откуда-то издалека до слуха доносилось: «Комм! Комм!» Но встать больше уже не было силы.

Затем эсэсовец подозвал к себе Анатолия Салатова, а когда тот остался лежать наполовину в воде, эсэсовец принялся избивать Садового.

Эта экзекуция на языке смертников получила название «вступительной». Многие так и не вставали после избиений. Их отволакивали к одной из вышек и укладывали в штабель.

- 29 -

Первым, кого увидел Бакланов, когда открыл глаза, был Юрий Ткаченко. Вместе с другими узниками он помог Ивану Ивановичу и его товарищам подняться. Их отвели к дощатой стене барака, усадили на булыжник мощеного двора. К новичкам протягивали` руки товарищи по Фау-Верке: Иван Фенота, Аркадий Ткаченко и Владимир Галенкин.

— Выходит, никому не удалось прорваться к своим? — пожимая почерневшие иссохшие руки друзей, спрашивал Бакланов.

— Выходит, — ответил Фенота.

Бакланова и его друзей сразу же засыпали вопросами.

Новичков почему-то считали прибывшими с воли, хотя каждый из тех, кто здесь находился, мог судить по собственному горькому опыту, что за плечами у этих людей только концлагери со штрафными изоляторами и тюрьмами. Но даже и те условия были относительной свободой по сравнению с блоком.

…Шел август 1944 года. Дни стояли теплые. Заключенных выгоняли из барака в пять часов утра, а возвращали лишь с наступлением сумерек.

Барак — прямоугольное деревянное щитовое помещение, разделенное внутри на три секции — «штубы». Две из них занимали заключенные. В небольших комнатах, где с трудом могли поместиться двести человек, находилось 1800 узников. У Бакланова на правой стороне груди был нашит номер — 3009. «Значит, — подумал он, — тысяча двести человек уже погибли».

Вечером, когда всех стали загонять в барак, Бакланов, за ним Фенота, войдя в узкий коридор, повернули направо, в дверь, на которой стояла черная буква «А». Ни нар, ни матрацев, ни даже соломы здесь не было — только голые стены да грязный пол. Люди присаживались там, где стояли, — лечь было негде, — подгибали колени, наваливались друг на друга и так засыпали.

Бакланов и Фенота примостились возле окна, неподалеку от порога. Здесь, на клочке пола не более чем в пятьдесят квадратных сантиметров, они затем просидели сто восемьдесят страшных и долгих ночей.

В этой «штубе» находились наиболее слабые и больные. Многие, войдя в помещение, сразу же падали. Их поднимали товарищи, усаживали, опускались рядом и поддерживали своими телами.

Утром, после подъема, в камере оставались лежать на полу десятки людей. Эти уже считались трупами, хотя многие из них были еще живы. Лишь все выходили из барака, их вытаскивали во двор штубендисты под начальством блокового.

В «штубе» «Б» помещались те, которые могли самостоятельно ходить, выдерживали режим. Это были или новички или люди, когда-то обладавшие железным здоровьем.

Здесь скапливалось узников больше, чем в «штубе» «А».

Третье, среднее, отделение барака считалось хозяйственным. В нем был умывальник с душем, с ванной, которая в отличие от обычных, имела тяжелую крышку. Возле неё в стену были вбиты железные крюки. Эту «ванну» наполняли ледяной водой, бросали туда голого узника и на несколько часов закрывали сверху крышкой. Вытаскивали окоченевший труп.

Один раз в десять дней для заключенных устраивалась «баня». Делалось это так: до отказа отвертывались краны водопроводов, из распылителей хлестали струи ледяной воды. Они доставали всюду, «мертвого» пространства в помещении не было. Снаружи у дверей стоял блоковой со своими подручными. Все были вооружены плетьми или палками. Смертников заставляли раздеваться в коридоре и загоняли по десять-двенадцать человек в «баню». Того, кто оказывал при этом неповиновение, избивали, часто до смерти. Дверь за очередной партией запиралась снаружи на засов. Из «бани» неслись вопли, стоны — блоковой и его помощники только посмеивались.

«Мыться» обязаны были все: больные, истощенные, которые с трудом передвигали ноги. Когда «баня» кончалась, из нее вытаскивали десятки безжизненных тел.

Против «бани» располагалась уборная, служившая вместе с тем и моргом.

...Едва наступил рассвет, раздалась команда «подъем». В «штубу» ввалился здоровенный детина, одетый, как и все, в полосатую куртку и штаны. Но одежда его была чище и целее. Лицо его походило на бульдожью морду — обрюзгшее, с налитыми кровью глазами, которые, точно стыдясь, глубоко прятались в подлобье. А длинные, до самых колен, руки и ссутулившаяся спина придавали ему сходство с гориллой.

Следом, как тени, с каменными лицами молча двигались два сильных узника. Это были телохранители хозяина барака, голландцы по национальности.

— Блоковой! — слышалось отовсюду, и люди, что было сил, спешили к выходу.

Точно молох, пробирался блоковой сквозь толпу скучившихся смертников, рассыпая удары плети направо и налево. В дверях образовывалась пробка. Блоковой нещадно орудовал локтями, подгоняя к выходу.

Этот зверь был немцем. За неоднократные убийства его приговорили к смертной казни. Но фашистским палачам требовался садист на должность блокового, и они вспомнили о нем. Среди обреченных на смерть блоковой вскоре нашел себе подручных — поляков Адама и Володьку, оказавшихся в двадцатом блоке за участие в Варшавском восстании 1944 года, и бывшего советского лейтенанта Михаила Иханова, которого узники называли Мишкой-татарином. Мишку-татарина перевели в блок смерти из общего лагеря Маутхаузен.

Как и блоковой, его помощники не расставались с обтянутыми резиной и налитыми внутри свинцом дубинками. У Мишки-татарина постоянно была в руках треххвостая ременная плеть, которой он действовал не хуже, чем дубинкой.

Выскочив на улицу, Бакланов и Фенота сразу оказались в кругу своих друзей по Фау-Верке. Юрий Ткаченко взял Бакланова за локоть и шепнул на ухо:

— Отойдем в сторонку.

Они прошли вдоль стены барака и присели на холодные после ночи камни мощенного булыжником двора.

Юрий был одним из старожилов блока смерти, хорошо знал здешние порядки.

— Все, о чем я буду рассказывать, ты должен передать лишь одному, самому верному другу. И он пусть поступает также. Мы все здесь за одного, а каждый — за всех. Но могут оказаться среди нас и предатели. И еще... — Ткаченко замолчал, словно раздумывал, продолжать ли... — В этих условиях люди сходят с ума. Тогда они могут сказать что угодно, выдадут любую тайну.

— Вот где мы оказались вместо свободы, — заметил Бакланов.

— И на это надо было рассчитывать, — медленно проговорил Ткаченко. — Бежать сотни километров по территории врага без пищи, полураздетыми — дело, Ваня, мягко выражаясь, нелегкое. Здесь собраны, главным образом, советские офицеры, причем большинство — летчики. На счету каждого: побеги, саботаж, антифашистская агитация и даже убийство нацистов. Среди этих людей, Иван, и смерть — не смерть, а подвиг. Ты не вешай носа. Есть среди нас большие люди, умные головы. Они думают о нас, пожалуй, даже больше, чем о себе...

Кто эти люди, о которых намекнул Ткаченко, сколько их, что они замышляют — Юрий не сказал. Но в сердце товарища он посеял добрые семена надежды. А без этого человек не мог бы здесь выжить и нескольких дней.

— И вот еще что запомни, а также передай товарищу, — снова заговорил Юрий. — Наш блок должен ежедневно поставлять крематорию определенное количество сырья. Если трупов не хватает, то ночью их добывает блоковой со своими псами. Так что гляди, как стемнеет, из барака не выходи. Ну, вот... Главное, передай ребятам, пусть крепятся.

Мимо проходили товарищи по блоку. Но никто, казалось, не замечал двух человек, сидевших на мостовой, не прислушивался к их разговору.

Это было правилом: не обращать внимания на тех, кто беседует, не мешать им, а в случае опасности — предупредить.

— Как ты попал сюда, Юрий? — спросил Бакланов. — Ты ведь в лазарете лежал...

— Это было больше года назад, — ответил Ткаченко. — А потом... Как-нибудь после расскажу. Я ведь, Ваня, и здесь на службу к немцам устроился... штубендистом. — Юрий как-то болезненно улыбнулся и, не говоря больше ни слова, ушел.

- 30 -

Бакланов уже четвертую. ночь сидел у окна, где примостился в первый же вечер, и бессонными глазами смотрел на полосатую грязную массу узников, спавших друг на дружке.

Окна и двери с вечера плотно закрывались. По ночам не разрешалось не только отворять, но даже приближаться к ним. Запрещалось хотя бы на минуту выходить во двор, чтобы вдохнуть свежего воздуха. Тот, кто нарушал эти правила, мог поплатиться жизнью.

Бакланов задыхался. Ныли раны после «вступительных». Появилась какая-то сыпь, которая разрасталась от кровоточащих ран по всему телу. Прикосновение к голой коже дерюжной куртки и штанов вызывало нестерпимую боль. Бакланов уже знал, что одежда смертников заражена чесоткой, экземой и другими инфекционными болезнями.

Вдруг в правом углу кто-то вскочил на ноги и с сумасшедшим воплем бросился бежать по телам товарищей к выходной двери. В ту же секунду на пороге вырос Мишка-татарин. Он налетел на пленного и начал хлестать его треххвостой плетью, загоняя на прежнее место. Тот упал, но штубендист продолжал терзать его до тех пор, пока он не перестал шевелиться.

Бакланов плотно сомкнул веки, свесил голову на лежащего у чего на коленях Ивана Феноту. Мишка постоял с минуту, а потом медленно направился к выходу.

Бакланов разглядывал этого маленького, вислозадого, на коротких кривых ногах человечка. Рыжий, острижен, как и все, с пробором от лба до затылка, с черными, воровски бегающими глазами в узких щелках прорезей.

Бакланов уже встречал в концлагерях предателей всех мастей и национальностей. Они могли убить любого, но подавить к себе ненависть — не могли.

Иханов был кавалеристом. В 1941 году, в первые же дни войны, его часть оказалась в окружении. Конники пробовали прорвать кольцо противника, но всюду натыкались на вражеские заслоны. Тогда командование отдало приказ пробираться к своим в пешем строю, кто как может. Вот тогда-то Иханов и сдался врагу, надеясь, что гитлеровцы встретят его с распростертыми объятиями. Но вместо этого его обыскали, содрали сапоги, гимнастерку, часы, связали и бросили в кузов грузовика. Привезли в какой-то штаб, допросили так, что Иханов дней пятнадцать не мог ни сесть, ни лечь. А потом бросили за колючую проволоку.

Мишка возненавидел гитлеровцев, но бежать у него не хватало смелости.

Так Иханов оставался в концлагере почти два года. Затем его перевели на один из заводов, откуда можно было убежать: пленных вывозили на погрузку и разгрузку строительных материалов, причем охрана казалась не слишком жесткой. Подвернулся товарищ, тоже советский офицер, который предложил Иханову бежать вместе. Мишка согласился, и вскоре план был осуществлен. Но на пятый день их обнаружили.

Иханов сразу же поднял руки, а его товарищ с ножом бросился на фашистов. Одного заколол, но и сам упал, сраженный пулей.

Так Иханов оказался в общем концлагере Маутхаузен.

Там он вел себя, как верный, но в чем-то провинившийся перед хозяином пес: доносил, предавал, убивал.

Усердие Иханова было замечено эсэсовцами, и вскоре его перевели в блок смерти в помощники к блоковому.

...Была уже глубокая ночь, когда с шумом отворилась дверь. В блок ворвались эсэсовцы. Они остановились у порога, пьяно разговаривая и хохоча. И тут же раздался пистолетный выстрел...

Палачи расстреливали на выбор. Люди примолкли, притаились. Барак словно вымер. Казалось, гитлеровцы стреляют не в людей, а куда-то в стенку или в потолок помещения.

Фенота после первого же выстрела встрепенулся, попытался поднять голову. Но Бакланов навалился на него и прошептал:

— Не шевелись...

Кровавая расправа длилась не менее получаса. Наконец, они ушли. Бакланов поднял голову, долго смотрел в проем темного окна остекленевшими от ужаса глазами.

Вот в проеме все отчетливее стали вырисовываться стекла. Сначала они поблекли, а потом начали медленно голубеть. Раздалась команда к подъему.

Подняться самостоятельно на ноги Бакланов не смог. Поддерживаемый Фенотой, он выбрался из барака.

— Ты что-то совсем сдал, — заметил Фенота.

— Четыре ночи не сплю, — признался Бакланов.

Перед глазами Бакланова мельтешили какие-то серебристые нити, рассыпались бисером мелкие блестящие кружочки. Потом вдруг земля под ногами стала зыбкой, а каменная стена вместе с вышкой зашаталась, поднялась одним концом кверху. Он почувствовал, что падает, но успел прислониться к стене барака.

- 31 -

— На поверку! — послышался сиплый голос блокового.

В строй надо встать до появления во дворе блокфюрера со свитой палачей. Тот, кто не успеет, будет немедленно убит.

Бакланов, чуть отдышавшись, опять с помощью Феноты нашел свое место рядом с Салатовым и Садовым. Строиться предстояло в порядке номеров. Многих уже не было в живых. Каждый раз приходилось отыскивать старший номер и свое место. Бакланов и его товарищи, когда их привели в блок смерти, стояли в семнадцатой сотне. Теперь — в пятнадцатой.

Строились по пять шеренг, лицом к бараку. В первую шеренгу становились самые низкорослые, во вторую — те, что немного выше, и так далее.

Делалось это для того, чтобы коменданту было хорошо было видно каждое лицо.

Звякнул большой запор входной двери, и все замерли. Глядеть надо прямо перед собой, не шевелясь.

Во двор влетел молодой эсэсовский лейтенант — комендант блока и с ним двое солдат. Блокфюрер немного ниже среднего роста, щеголеватый, подтянутый. Лицо его бледно, глазные яблоки оплетены красный прожилками.

Он быстро прошел перед строем, останавливаясь лишь для того, чтобы избить кого-нибудь дубинкой.

— Пересчитайте трупы! — приказал комендант одному из своих подручных, а сам продолжал «поверять».

— Герр лейтенант, тридцать пять трупов, — доложил солдат.

— Хорошо, — буркнул блокфюрер.

Пересчитав сотни, комендант сделал пометки у себя в блокноте и повернул строй направо. Началась «зарядка».

Бакланов больше всего сегодня боялся этой пытки.

Сначала узников погнали бегом вокруг барака. Один круг, другой, третий... Палач-комендант и его подручные внимательно следили за тем, кто как делает «зарядку». Того, кто отставал, подгоняли дубинками, кто падал, добивали или ещё живым оттаскивали к бараку, бросали в штабель трупов.

Вдруг среди трупов зашевелилась полосатая куртка. Потом, опираясь на мертвые тела руками, поднялся только что брошенный туда узник. Он постоял с минуту, покрутил головой, как бы вытряхивая из сознания какое-то видение, и, шатаясь, пристроился к бегущим товарищам.

Бакланов хорошо видел, как несчастный бежал первое время — бежал, спотыкаясь, шарахаясь из стороны в сторону, точно слепой.

И вот началось то, чего так опасался сегодня Бакланов, — «гусиный шаг». Еле державшиеся на ногах, заросшие щетиной, с воспаленными глазами, с плотно сжатыми зубами сотни живых скелетов шли на корточках, падали, поднимались и снова шли.

Иван Фенота, Аркадий Ткаченко и Анатолий Салатов все время подхватывали Бакланова под руки и вместе продолжали мучительный «шаг».

Наконец, блокфюрер со свитой так же внезапно, как и появился, покинул двор. Блоковой отдал команду прекратить «зарядку». Люди падали там, где до слуха доносилась команда.

Бакланов лежал на камнях мощеного двора.

— Пошли к стенке, там сядем, — услышал он над собой голос Феноты.

— Я сам, — отстранил Бакланов товарища, который пытался помочь ему. И, собрав остатки сил, поднялся. — Я, братцы, не болен, — печально оправдывался Иван. — Просто не спал четыре ночи и... почти ничего не ел. Вот и все...

...Кормили узников по усмотрению блокфюрера, а часто по нескольку дней вовсе оставляли без-еды.

«Завтрак» состоял из стакана эрзац-кофе, который имел вкус морковного или свекольного отвара, разбавленного водой. В обед тот, кто стоял в строю, имел возможность получить небольшой черпак баланды, сваренной из полугнилого картофеля, кормовой свеклы или брюквы, вечером — кусочек, граммов сто двадцать, «хлеба», испеченного из ржаных отрубей, смешанных с соломенной мукой и отжимками сахарной свеклы. Больные и истощенные, которые уже не могли сами прийти за пищей, лишались всякой еды.

Выдачу еды фашисты тоже превратили в своеобразную пытку. Прием пищи проходил обязательно в присутствии эсэсовцев.

Так было и в тот день. На обеде присутствовал сам комендант изолирблока. Когда привезли ржавые, сделанные из неокрашенного кровельного железа бачки с баландой, узников выстроили. Двое штубендистов стояли впереди. Они должны были выдавать и принимать небольшие алюминиевые миски, которые валялись тут же, прямо на земле. Бачки с баландой устанавливались метрах в десяти от строя. Узники, один за другим, должны были пробегать мимо кухни, протягивая миску, в которую эсэсовец плескал черпак баланды. Останавливаться или даже идти шагом возле раздачи запрещалось. На ходу каждый выпивал через край содержимое миски, выбирал рукой, если попадались, кусочки картофеля или брюквы, возвращал посуду, которую уже ждали другие, и становился в строй.

...Бакланов, взяв миску, побежал вслед за одним из пленных. Тот на мгновение замешкался, приостановился возле раздачи. Комендант со всего плеча ударил его дубинкой по руке. Миска выпала, покатилась по мостовой. У Бакланова точно оборвалось что-то внутри. Почти с закрытыми глазами пробежал он возле раздачи, даже не протянув руки с миской.

Так он поступал три дня подряд и довольствовался только утренним «кофе» и кусочком эрзац-хлеба. Голод и бессонница почти свалили его с ног.

- 32 -

Когда была подана команда к подъему и все бросились в единственную дверь барака, у выхода увидели блокового.

Как всегда вооруженный дубинкой, он глядел вниз, только изредка поднимая налитые кровью глаза на узников.

На пороге стояли два ведра, наполненные до краев водой. Они загораживали проход. Тот, кто вовремя замечал их, перешагивал. Но сзади напирала толпа: в последний момент поднять ноги уже было невозможно.

Кто-то задел и опрокинул ведро. Раздался глухой удар дубинки, один, другой, третий... Узник остался лежать тут же, у порога, с проломанным черепом, хотя не было точно известно, он ли пролил воду.

Ведро снова налито водой и снова установлено на прежнем месте. Вскоре опять кто-то опрокинул его...

Так палач «забавлялся», пока все не выскочили во двор.

И, как всегда, начинались построения, поверка, «зарядка».

После того, как из блока уходили эсэсовцы, узники могли передохнуть. Это было единственное время, свободное от всевозможных истязаний. Пленные небольшими группами усаживались на мостовую.

Многочисленнее других собирался всегда кружок около невысокого молодого заключенного, каким-то чудом сохранившего очки.

— Давай, Володя, рассказывай, — просил кто-нибудь из заключенных.

Рассказывал он мастерски. Герои книг, которые он выбирал, всегда выходили победителями даже из невероятно трудных положений. Володя не был военным. До войны он жил в Ленинграде. Закончил в университете исторический факультет.

Ещё в студенческие годы Володя начал сотрудничать в молодежных газетах. А по окончании университета стал работать в газете ленинградского торгового порта. В качестве специального корреспондента он побывал во многих странах мира. В середине июня 1941 года Володя прибыл на одном из пароходов в Гамбург.

Корабль необычно долго разгружали. Казалось, немцы умышленно задерживают его в порту: то заняты краны, то не хватает вагонов.

22 июня, поздно вечером, судовая радиостанция приняла тревожное сообщение с Родины: Германия напала на Советский Союз. Ночью на корабль явились фашистские молодчики и объявили, что судно конфискуется немецкими властями.

Володю и его товарищей посадили в крепость.

Узнав о профессии Володи, фашисты обратили на него особое внимание, чаще других вызывали на допросы и потом предложили работать в каком-то военно-политическом ведомстве, где готовятся документы и литература на русском языке. Но вместо согласия Володя с группой моряков своего корабля бежал из крепости.

Их поймали на пятый день и водворили в концлагерь, а оттуда отправили на работу на один из танковых заводов в районе Нюрнберга.

Летом 1944 года Володя снова возглавил побег группы заключенных и опять был пойман. После истязаний и пыток его приговорили к смертной казни и бросили в блок смерти концлагеря Маутхаузен. Он был здесь одним из старожилов...

— Так, оказавшиеся в безвыходном положении, но страстно жаждущие свободы, невольники не только не погибли в своем лагере, но и вышли победителями, — тихонько продолжал свой рассказ Володя. — Получается, товарищи, что нет таких трудных преград, которые не смог бы преодолеть человек. Надо только очень хотеть жить, хотеть вырваться на свободу.

— Не так страшен черт, как его малюют, — заметил кто-то из слушателей.

— Правильно, — подтвердил журналист.

Прозвучала команда «строиться».

Уже гремел железный засов входных ворот. Через минуту во дворе появился блокфюрер со свитой. Передышка закончилась...

- 33 -

На пятнадцатый день после побега с Фау-Верке Юрий Ткаченко и его товарищ добрались почти до границы с Чехословакией. Оставалось день-два пути.

Когда их обнаружили, в ход были пущены ножи, которыми беглецы вооружились еще на Фау-Верке. Но силы оказались неравными. Товарищ Ткаченко был убит, а Юрия, раненного в ногу, избитого, приволокли в полицейский участок какой-то деревни. Открыв глаза Юрий сразу все вспомнил. Пошевельнувшись, он тихо проговорил на чистейшем немецком языке:

— Дайте, пожалуйста, воды.

Гитлеровцы насторожились. Юрий снова повторил свою просьбу. Офицер кивнул полицаю, и тот подал стакан воды. Выпив его, Ткаченко вежливо поблагодарил. Запираться, врать сейчас было бессмысленным, лучше сразу сказать, когда и откуда бежали, тогда могут отправить на прежнее место. Но первый вопрос был:

— Откуда знаешь немецкий язык?

— Моя мать была чистокровной немкой, а отец, — украинец, — привычно врал Ткаченко.

— Почему же воевал против нас, а не сдался сразу, добровольно? Тогда бы не оказался в концлагере, — снова спросил офицер.

— Извините, — стараясь сдержать себя, — говорил Юрий. — Вам этого не понять.

— Я понимаю, — возразил полицейский офицер. — Не было возможности перейти на нашу сторону сразу. Наверное, большевики застрелили бы в спину? — Не дожидаясь ответа, полицейский прошептал что-то солдату. Тот ушел.

— А теперь скажите, откуда бежали и куда бежали? — спросил гитлеровец.

Ткаченко не стал скрывать места побега.

— Что же касается второй части вашего вопроса, то я тоже отвечу: бежал домой, — и, стараясь скрыть издевательство, закончил: — Хотел в школе работать. Ребятишек грамоте обучать... немецкому языку.

— Так, так... Это хорошо.

Вскоре вернулся солдат. Он привел с собой женщину-врача. Осмотрев беглеца, врач сказала, что рана не

опасна, — сквозной прострел мягких тканей правой ноги. Ногу перевязали. Но, кроме того, у Ткаченко оказался перелом двух ребер в правом боку.

На другое утро, под охраной полицейского, его повезли в Нюрнберг, в управление лагерей для военнопленных, занятых на работах. Отсюда он и попал в лазарет. А потом был направлен в рабочий лагерь, на строительство какого-то полигона или аэродрома — понять было трудно. Сначала возил бетон от растворного узла к местам бетонирования, а затем... затем произошло то же, что часто случалось с ним.

Как-то Юрий вез тяжелую тачку с раствором. От работы болели руки, ныла спина. Не задумываясь, он нажал левой рукой вниз, правую немного приподнял, и весь раствор вывалился на уже готовую забетонированную площадку. И сразу же сзади услышал обычное, по-немецки: «Русская свинья, дурак!»

Повернув голову, Юрий увидел коменданта лагеря — молодого эсэсовского лейтенанта. Он был невысок, черноволос, с правильными, даже приятными чертами лица. Ткаченко слышал от товарищей, что этот гитлеровец лют, что он вмешивается во все, даже в производство, чего не делали коменданты других рабочих лагерей. Но самому Юрию еще не приходилось сталкиваться с комендантом. Распрямив плечи и сделав полоборота кругом, Ткаченко, как можно спокойнее, спросил на чистейшем баварском наречии:

— За что, герр лейтенант? Я не виноват, споткнулся.

Застыла в воздухе поднятая для удара плеть.

— Нарочно вывалил, а не споткнулся! — заорал комендант.

— Что вы, герр лейтенант, я этого не сделаю...

— Как вы сюда попали? — опустив плеть, резко спросил гитлеровец.

— Тяжелораненого взяли в плен на фронте, — ответил Юрий.

— Откуда мой язык знаете?

Ткаченко, опустив голову, соврал то же, что и другим гитлеровцам.

Эсэсовец заставил Юрия подобрать в тачку опрокинутый раствор и отвезти к месту бетонирования. Больше он не бил его. А через несколько дней вызвал к себе в кабинет, который располагался на территории жилого лагеря, но был отгорожен от общей зоны колючей проволокой.

— Мне нужен переводчик, — без обиняков начал лейтенант. — Вы согласны?

Юрий сразу же принял предложение. Так будет легче убежать из лагеря. Да и товарищам не раз можно будет прийти на помощь. Юрий боялся только одного: как бы не пронюхал комендант о его прошлой «переводческой» деятельности.

Юрий считал, что ему очень везло. В самом деле, работать переводчиком и бежать днем, на глазах у охраны, нанести ножевые ранения полицаям и остаться в живых — не каждому удается такое.

И вот он начинал все снова. Он подыскивал надежных товарищей. Но случилось так, что бежать ему пришлось почти неподготовленным, в тяжелых, связанных с большим риском, условиях.

Это произошло в середине июня 1944 года.

Все пленные возвратились с работы в жилой лагерь и занимались каждый своим делом. Ткаченко, сидя на нарах, чинил износившуюся до предела гимнастерку, когда его позвали к коменданту лагеря.

Комендант бегал по кабинету с дубинкой в руках. Возле стены стоял высокий светловолосый пленный. Юрий часто примечал его среди других. Ходили слухи, что он был комиссаром: батальона на фронте и попал в плен в очень тяжелом состоянии.

— Этот, — гитлеровец ткнул дубинкой в сторону стоявшего с поднятой головой узника, — распускал среди пленных слух о том, что германская армия якобы терпит поражения и что русские вступили в Польшу. Спросите, откуда ему все известно?

Ткаченко повернулся к пленному. Глаза комиссара выражали откровенное презрение к переводчику.

— Не старайтесь переводить, я его сам хорошо понял, — опередил он Ткаченко.

— Тем лучше, — спокойно ответил Юрий и, не слушая больше допрашиваемого, обратился к коменданту:

— Он говорит, что все это правда, что он слышал о разгроме ваших войск от вас лично и от ваших солдат, что другими источниками не пользовался.

Комиссар был поражен, услышав придуманный переводчиком единственно допустимый в этих условиях ответ.

— Врешь, я этого не говорил, — гаркнул эсэсовец и набросился с дубинкой на пленного.

Юрий, быть может, в первый раз за долгие годы плена, потерял самообладание. Он кинулся на палача, схватил его за горло и намертво сцепил кисти рук. Комиссар опешил. Он видел, как страшно вылезли из орбит глаза гитлеровца, как ослабевало его тело. Комиссар еще не верил своим глазам, все это было похоже на инсценировку. Но палач уже лежал на полу с посиневшим лицом.

Ткаченко оставил жертву, снял с руки гитлеровца зацепленную на ремешке дубинку и несколько раз ударил его по голове. На секунду Ткаченко остановился возле трупа, опустил руки, соображая, что же делать дальше. Но это длилось одно мгновение. Он крикнул комиссару:

— Раздевайте!

Тот; не говоря ни слова, начал снимать с гитлеровца мундир, сапоги; А Ткаченко тем временем зацепил дверь на крюк и громко, чтобы слышно было на улице, принялся поносить русских, браниться на немецком языке.

Прошло не более двух-трех минут. Узники, находившиеся на территории лагеря, увидели, как отворилась дверь и из нее вышел избитый, с всклокоченными волосами комиссар. Руки его были заложены за спину и связаны ремнем. Следом, отборно бранясь, с парабеллумом в руке шагал «комендант». Часовой у проходных ворот вытянулся, пропустил конвоируемого «лейтенантом» пленного.

Не доходя до окраины города, беглецы повернули вправо, туда, где невдалеке виднелся сосновый бор. Они быстро достигли леса и углубились в чащу.

Ткаченко понимал, что бежать так — одному в форме эсэсовского офицера, а другому в изорванной одежде пленного — нельзя. Ведь их не позже следующего утра станут повсюду искать. Юрий остановил своего товарища и предложил:

— Нам надо разойтись. В таком маскараде быстро можем угодить в лапы гитлеровцев.

— Я и сам понимаю, — согласился комиссар.

…Юрий на этот раз решил во что бы то ни стало найти приличное гражданское платье, чемодан и действовать открыто.

Выйдя на шоссе, которое вело на восток от города, Ткаченко стал ожидать попутную машину. Он притворился пьяным и, когда дорогу осветил фарами грузовик, поднял сразу обе руки. Машина затормозила. В кабине оказался один шофер.

— Куда едешь? — грубо спросил эсэсовский «лейтенант».

— В Байрейт, — ответил опешивший шофер.

— Подходит, — Ткаченко, ни слова не говоря, залез в машину. Похлопал по плечу молодого водителя: —Поехали... Нажимай, мне некогда.

Машина помчалась по гладкой ленте шоссе на север. Юрий знал, что советские войска находятся уже в Польше, и решил пробираться туда.

Минули небольшой затемненный городок Лауф. Выехали на автостраду. Шофер прибавил газу. Ткаченко сидел в кабине, откинув голову. Водитель лишь однажды взглянул на своего пассажира и, видя, что эсэсовец хватил лишнего, не стал беспокоить его вопросами: чего доброго, наживешь неприятность.

Но офицер» был начеку. Он то и дело поднимал голову, всматривался в очертания предметов возле дороги. Они мчались уже около часу. Наконец, он спросил:

— Скоро приедем в Байрейт?

— Через полчаса будем на месте, — ответил шофер.

Это не входило в планы Ткаченко.

— Остановите машину! — приказал «лейтенант».

Грузовик затормозил. Юрий вылез из кабины, поблагодарил водителя.

— Мне сюда, — махнул он в темноту рукой.

Ткаченко, как только стали удаляться огоньки-стопсигнала, сразу же «отрезвел» и быстро сошел с дороги. Он направился прямо по полю. Шел около часа. Вскоре показалась вдали то ли купа деревьев, то ли одинокая крестьянская усадьба. Ткаченко присел и долго рассматривал выделявшийся на фоне неба темный островок. Присмотревшись, понял: это было какое-то строение, окруженное садом. Он решил любыми путями достать гражданскую одежду и пошел к усадьбе.

Осторожно постучал в дверь. Никто не ответил. Подождав с минуту, он настойчивее повторил стук. За дверью по-прежнему было тихо. Тогда Ткаченко осмотрел дом вокруг, подошел к окну и стал барабанить пальцами в стекло, но внутри точно все умерли. Он обошел все восемь окон и в каждое постукивал, прислушиваясь. «Значит, в доме никого нет», — решил он. Не раздумывая, ухватился за переплет рамы. Она оказалась открытой. Ткаченко исчез в темном проеме окна.

Через пятнадцать минут он вышел из дому в чёрном костюме, в белой рубашке, в мягкой светлой шляпе. В дорожном чемодане была уложена форма эсэсовского офицера, на которой остались пятна крови. Её нужно было где-то спрятать.

Юрий все дальше уходил от автострады. Когда стало рассветать, он оказался на шоссейной дороге и по желтым табличкам указателей понял, что дорога ведет в город Марктредвиц — железнодорожный узел, расположенный у границы с Чехословакией.

Дорогу пересекла небольшая речушка с белыми перилами моста. Берега заросли осокой, крапивой.

Ткаченко спустился под мост, прошел берегом с полкилометра вниз по течению, нашел небольшой темноватый омут, остановился, огляделся: дорога была безлюдной. Юрий нашел камень, завернул его, пистолет и сапоги в одежду эсэсовца и утопил все в омуте.

Теперь Ткаченко почти поверил в успех побега. Никаких улик преступления не оставалось. Он не только был хорошо одет, но и имел в кармане сотни две немецких марок, которые нашел в какой-то шкатулке в доме бауэра и прихватил на всякий случай.

Утро выдалось теплым, тихим, кое-где в низинах, в пойме речушки висела белая пелена тумана.

Часам к десяти утра Ткаченко пришел на небольшую железнодорожную станцию. Пассажиров здесь было немного. Юрий просмотрел расписание поездов дальнего следования. Они шли на Лейпциг, Дрезден, Берлин и в обратном направлении, на юг — в Мюнхен, Штутгарт. Пришлось сесть в пригородный. Через два часа он оказался на станции Хеб, в Чехословакии.

Несколько дней он разными поездами пробирался на восток. Встреч с немецкими офицерами и солдатами избегал, не вступал в разговоры и с гражданскими людьми. Он прислушивался, присматривался ко всему. Трудно понять, что делается вокруг, далеко ли линия фронта, советские войска. Он был уверен, что здесь, в этих кишащих гитлеровцами городах Чехословакии и Польши, много друзей, но к кому подойти, кому довериться? Нет, он будет самостоятельно пробираться.

Вскоре Ткаченко оказался в большом городе Бреслау. Миновать его было никак нельзя. Отсюда он думал пробраться через Катовицы в Краков — в сторону Перемышля, — к государственной границе СССР с Польшей.

...Когда Юрий вышел на перрон, чтобы сесть в поезд, он почувствовал на себе чей-то пристальный взгляд.

Стараясь не обращать ни на что внимания, Юрий спокойно вошел в вагон, сел на узкую скамейку, обернулся лицом к окну.

До отправления поезда оставалось не более пяти минут, когда, громыхая коваными сапогами, в купе ввалился офицер с несколькими солдатами. Юрий даже не повернул голову, продолжая глядеть в окно.

— Документы! — услышал над собой голос.

«Да, это конец, — подумал Юрий и теперь пожалел, что выбросил пистолет. — По крайней мере, заплатили бы фашисты мне сейчас за жизнь».

— Сию минуту, — ответил он и стал сосредоточенно копаться во внутренних карманах пиджака.

— Извините, документы забыл дома, — Юрий поднял голову. Он сидел в окружении пяти фашистов. Лицо одного показалось ему знакомым. Оно сейчас расплывалось в ехидной улыбке:

— Ну, вот мы и встретились. Долго, однако, вы бегали, господин переводчик.

Теперь Юрий вспомнил: этот фашист служил в охране на Фау-Верке, часто водил пленных на работу, и с ним переводчику нередко приходилось разговаривать. Но Ткаченко понял и то, что гитлеровец знал лишь о первом его побеге, с Фау-Верке. «Значит, — решил он, — надо запутать следы, скрыть последний побег и убийство коменданта. Тогда могут отправить в какой-нибудь ближайший концлагерь, возможно, не станут наводить справки».

В городской комендатуре, куда привели Ткаченко, он сразу во всем «сознался»: подтвердил показания о том, что работал на Фау-Верке в Нюрнберге, откуда бежал год назад. Скрывался в Чехословакии, а теперь намеревался пробраться домой, на Украину. Его жестоко избили и в ту же ночь посадили в проходивший эшелон с узниками и отправили на запад.

- 34 -

Юрий Ткаченко числился в блоке смерти штубендистом. Поставили его на должность благодаря знанию немецкого языка. Он добросовестно убирал комнаты камеры, мыл полы, выполнял другие распоряжения блокового. И некоторые заключенные посматривали на него искоса.

Но Бакланов изо дня в день видел, что Юрий всеми возможными способами помогает своим собратьям.

Вот и теперь штубендист Шевченко — здесь он значился Петром Шевченко — как бы случайно остановился возле Бакланова и Феноты. Еле заметно он моргнул левым глазом, что означало: «Отойдемте в сторону». Когда друзья отправились вслед за Юрием, он на ходу бросил им:

— Идите все вон туда, — и кивком головы указал на группу узников, столпившихся возле одной из стен барака.

Место, куда подошли Бакланов и Фенота, находилось вне поля зрения часовых на вышке. Во дворе, кроме Ткаченко, никого из штубендистов не было.

На горячих от солнца камнях лежал умирающий человек. Бакланов слышал, что он капитан-кавалерист...

Узник не стонал, а лишь тяжело дышал да скрюченными пальцами беспрестанно царапал камни вокруг себя.

Подошел среднего роста черноволосый и чернобровый военврач Максимов. Его Бакланов хорошо знал, видел всегда вместе с капитаном-кавалеристом, который лежал теперь на булыжниках.

На фронте военврач Максимов работал в полевом госпитале хирургом, сутками не отходил от операционного стола.

Однажды привезли в госпиталь и капитана-кавалериста. У него была навылет прострелена грудь. Пуля прошла сквозь легкие, и раненый долго кашлял кровью. Максимов хотел эвакуировать капитана в тыл, но тот запротивился, заявив, что здесь рядом находится его родная кавалерийская бригада, а он через день-другой будет здоров и вернется в строй.

Дня через четыре после прибытия капитана гитлеровцы окружили район дислокации госпиталя вместе с советскими воинскими частями, державшими оборону. В госпиталь фашисты ворвались на рассвете, когда раненые еще спали. Услышав стрельбу, все подхватились, даже те, что лежали с загипсованными ногами. Тяжелораненых, которые не могли подняться с коек, фашисты пристреливали на месте. Та же участь постигла всех, кто оказал малейшее сопротивление.

Доктора Максимова, легкораненых и выздоравливающих бойцов и командиров фашисты отправили в концентрационный лагерь. Вместе с ними оказался и кавалерийский капитан. Максимов почти в открытую вел среди военнопленных антигитлеровскую агитацию, рассказывал им обо всем, что удавалось разузнать о положении на фронтах.

Нашлись среди военнопленных предатели. Они выдали фашистам доктора Максимова и его товарища. Из концлагеря гитлеровцы перевели их в тюрьму. А потом бросили в блок смерти. Они находились здесь уже более двух месяцев.

...И вот доктор Максимов снова должен сделать операцию. Нет здесь ни операционного стола, ни обезболивающих средств. Её надо провести с помощью сплющенного и заточенного о камень гвоздя, рану зашить‚ сделанной из проволоки иголкой и ниткой, вытащенной из дерюжных арестантских штанов.

У капитана острый аппендицит.

— Сдвиньтесь поплотнее, товарищи, — попросил Максимов сидящих вокруг узников. — Вот так, чтобы с вышки не заметили...

Операция началась, и теперь пусть идет блокфюрер или комендант Маутхаузена, Максимов не бросит оперировать, если даже это будет стоить ему жизни.

Сидя спиной к Максимову, Бакланов думал: «Зачем делать операцию человеку, который не сегодня-завтра должен погибнуть? Но доктор оперирует, значит, он думает о жизни. И если бы эти люди — Максимов и кавалерийский капитан не думали о жизни, о свободе, они вряд ли пошли бы на это рискованное предприятие. Значит, есть какая-то надежда, значит надо крепиться, не падать духом».

На углу барака, метрах в тридцати от места операции, появился Юрий Ткаченко и еле заметно подал знак — поднял руку на уровень плеча. Максимов, хоть и был занят своим делом, заметил предупреждение.

— Все в порядке, — сообщил он.

С помощью доктора встал и оперированный. Лицо капитана было белым. Волоча правую ногу, он шагнул к бараку и прислонился спиной к стене.

Оттуда, где только что стоял Юрий Ткаченко, переваливаясь с боку на бок, медленно шел блоковой. Как тени, скользили за ним угрюмые голландцы. Ссутулившись, наклонив голову, палач изредка кидал звериный взор по сторонам, точно высматривал добычу. Максимов, зажав в руке гвоздь, стоял рядом с товарищем.

- 35 -

Медленно проходило лето 1944 года. Построения (четыре-пять раз в день), избиения и трупы, трупы, трупы... Бакланов со своими товарищами через каждые два-три дня переходил все ближе к голове колонны.

Новички прибывают не часто. Осень. Бежать сейчас из лагерей несподручно: люди полураздеты, босы, а на улице по утрам уже поблескивают заморозки. С фронта нет пополнения для гитлеровских фабрик смерти. Значит, Советская Армия наступает.

Осенний ветер гонит над бараком черные космы дыма из крематория. Двор часто наполняется смрадом, удушливым запахом паленого мяса. Моросит дождь. Холодно. Заходить в барак запрещено. Дверь открывается только с наступлением сумерек. Посиневшие, босые, узники не находят себе места: мечутся по узкому двору, куда теперь не проникает даже солнце, где нет спасения от пронизывающего ветра, бросающего колючие иглы холодного дождя в полуголых людей.

...Заскрежетал запор входной двери. Блоковой, постоянно следящий за приходом своих хозяев, подает команду строиться.

Вчера Бакланов и его товарищи были в шестой сотне, а сегодня уже в пятой. Тают сотни...

Привели новеньких. Их трое. На новичков обрушиваются удары свинцовых кастетов. Повернуть голову и посмотреть нельзя. Зловещие крики: «Комм! Комм!» И снова удары.

Сегодня фашисты что-то задерживаются, хотя, судя по всему, трое новеньких лежат на мостовой без движения.

Комендант блока, двое здоровенных эсэсовцев, которые обычно сопровождают его, и два неизвестных офицера проходят перед замершим строем.

Больше других достается обычно первому ряду, в котором стоят самые низкорослые. Их бьют и комендант, и другие, приходящие в блок смерти для повышения квалификации. Эти двое офицеров тоже, должно быть, из какого-нибудь концлагеря пришли посмотреть, поучиться у коменданта двадцатого блока.

— Звание? — доносится до Бакланова голос блокфюрера.

— Лейтенант.

— Фамилия?

— Соседко.

Глухой удар. Второй... Третий... Бакланов скосил глаза вправо. Теперь ему хорошо видно: бьет палач не дубинкой, а рукой в кожаной перчатке. Соседко осел на одну ногу, потом, подогнув оба колена, ничком свалился на мостовую.

Кого-то убили на левом фланге. Солдаты за ноги проволокли перед строем труп, бросили его возле стены под одной из вышек. Это место никогда не бывает пустым. Отсюда трупы вывозят в крематорий машинами или ручными тележками сами эсэсовцы.

Солдаты возвращаются к строю и тащат к стене новый труп.

Комендант свирепствует где-то на правом фланге. Теперь он бьет уже не кастетом, спрятанным под перчаткой, а тяжелой, налитой свинцом, дубинкой.

...Когда палачи, наконец, ушли, смертники окружили новичков. Они были одеты в полосатые куртки, но босые посиневшие ноги покрыты ссадинами. А во дворе хлестал косой дождь вперемешку с мокрой кашицей снега. Один из новеньких отполз от ямы с водой, где его свалил удар палача, и с помощью товарищей встал на ноги. Как и другие, он был босым. У Бакланова за пазухой хранились две дощечки, снятые с ног погибшего.

— Возьми, под ноги подвяжешь, — протянул Иван Иванович «обувь» новенькому.

Так Бакланов познакомился с лейтенантом пехоты Александром Эммануиловичем Михеенковым.

Старожилы блока совали только что приведенным тряпки от разорванных дерюжных штанов, помогали «обуться»: подкладывали под ступни дощечки и обертывали сверху тряпьем. Все это тряпье снималось с трупов. Блоковой и эсэсовцы приказывали раздевать мертвецов перед отправкой в крематорий. Но никому не разрешалось надевать две куртки или двое штанов. Перед «баней» проверяли одежду каждого. Если обнаруживали две пары обмундирования или подшитые изнутри к курткам и штанам лоскуты, отбирали одежду и безжалостно били.

— Нет больше гитлеровцев на нашей земле... Вышибли... На немецкой территории, в Восточной Пруссии, идет война теперь... Финляндия, Венгрия и Румыния откололись от Гитлера... Наши войска в Польше, в Чехословакии, в Югославии...

А через несколько дней во двор блока привели ещё одного человека. Был он немного выше среднего роста, с энергичным, мужественным и в то же время добрым лицом. Голубые ясные глаза, правильные черты лица, большой покатый лоб, волевой подбородок запомнились Бакланову. Человек этот держался свободно, независимо, гордо, точно он вовсе не в блоке смерти. Во всем у него чувствовалась военная выправка: в походке, в жестах, даже в привычке держать голову. Казалось, блокфюрер и его подручные, натренированные на убийствах и истязаниях людей, робеют перед этим человеком. Они не дали ему «вступительных», как всем другим, а лишь приказали:

— Становись в строй!

После того, как распустили строй и за эсэсовцами закрылась железная дверь, новый узник все тщательно осмотрел, словно изучал. К нему, как и к каждому новенькому, пристали с вопросами: о положении на фронте.

— Не знаю, товарищи, — ответил он. — Несколько месяцев я сидел в тюрьме в Нюрнберге... А теперь вот сюда бросили... Должно быть этот гроб почище тюрьмы?

На следующий день Бакланов узнал от Юрия Ткаченко, что этот человек — Герой Советского Союза подполковник авиации Николай Иванович Власов.

- 36 -

Это случилось 20 июля 1943 года. Советские истребители перелетали в осажденный гитлеровскими войсками Ленинград. Одну из машин вел летчик-инспектор по технике пилотирования истребительной авиационной дивизии Николай Иванович Власов. Впереди, в синей дымке, уже угадывался его родной Ленинград....

Там родился и вырос Николай Иванович, там начал свой трудовой путь, там и теперь живут его родители. Как они... в блокаде? Он — боевой командир, а при воспоминании о матери все еще чувствует себя Николкой Власовым, который, окончив ФЗУ, идет работать на завод «Ленинградский литейщик». Туда, где с первых дней Советской власти трудится его отец — старый большевик, активный участник революции. Иван Федорович брал Зимний, много раз беседовал с Владимиром Ильичем Лениным. Отец постоянно твердил сыну:

— Гляди, Коля, не посрами рабочий класс.

Николай становится одним из лучших рабочих завода, вступает в комсомол.

Первая в жизни трудовая характеристика. «Выдана тов. Власову Н. И. в том, что он действительно работает на заводе «Ленинградский литейщик» с 6 августа 1933 года в качестве слесаря. Тов. Власов — ударник производства. Он является секретарем комитета ВЛКСМ. Пользуется авторитетом среди молодежи...»

По стране прокатился призыв: «Комсомолец, на самолет!» — Николай Власов идет в военкомат, а через некоторое время его зачисляют курсантом в авиационную истребительную школу.

На выпускных экзаменах Николай Власов показал прекрасные знания и был оставлен при школе летчиком-инструктором. С присущей ему настойчивостью, с глубокими знаниями боевой техники и летного мастерства он стал готовить пилотов для военной истребительной авиации.

Через год, составляя аттестацию на молодого летчика-инструктора, командование школы отмечает:

«Лейтенант Власов — один из лучших летчиков-инструкторов школы. Тов. Власов — волевой, энергичный, инициативный и требовательный командир. Он умеет настойчиво проводить в жизнь свое решение, служит примером для других.

Летчик смелый, хладнокровный. Хорошо знает технику, летает и стреляет по наземным и воздушным целям отлично. Свои знания умело передает курсантам. Достоин повышения на должность командира звена и присвоения внеочередного звания — старший лейтенант».

В 1939 году Власову вручили билет члена Коммунистической партии. Как самое дорогое сокровище, берег он у сердца свой партийный билет.

С первых же дней Великой Отечественной войны Николай Власов командует эскадрильей истребителей. Он участвовал в двадцати семи воздушных боях, лично сбил десять самолетов противника. Родина высоко оценила боевые заслуги Власова. Он был награжден орденом Ленина и орденом Боевого Красного Знамени, а в ноябре 1942 года ему было присвоено звание Героя Советского Союза...

Вспоминается Власову ночь на 21 июля 1942 года. Под вечер его вызвал командир полка Шинкаренко. Рядом с командиром он увидел поседевшего, с опаленным затылком и с лицом в ссадинах молодого офицера. Командир полка представил его:

— Штурман бомбардировщика старший лейтенант Пантелей. — А когда Власов присел, спросил: — Вы слышали о летчике Демченкове?

Власов кивнул. Он слышал о Герое Советского Союза Демченкове, который на своем бомбардировщике атакует «мессершмиттов».

— Так вот, — продолжал Шинкаренко, — лейтенант Демченков сейчас в тылу врага. Старший лейтенант, расскажите все, как было!

— Мы бомбили Миллерово, — начал штурман, раскладывая на столе карту и показывая карандашом на красный кружочек, к которому тянулись нити железных дорог. — Работали неплохо. Внизу видели вспышки, там, в эшелоне, рвались боеприпасы. Станцию заволокло клубами дыма. И только мы стали набирать высоту, как увидели совсем рядом около десятка «мессершмиттов». Они беспрерывно атаковали нас. В нашу группу входило пятнадцать самолетов. Мы вышли из боя, оторвались и взяли курс на свой аэродром. Казалось, опасность миновала. И вдруг впереди — шесть точек, шесть истребителей. Они шли встречным курсом. Я доложил командиру.

— Как с боеприпасами? — спросил он.

— Есть, но немного, — ответил я.

А «мессершмитты» в это время уже сблизились с нашей машиной, пошли в атаку. Шесть истребителей против одного бомбардировщика. Но мы приняли бой. Через несколько минут орудие наше умолкло. Дал знать Демченкову, что кончились боеприпасы. Это почувствовали и фашисты. Два стервятника подошли совсем близко и прямо в упор дали по нескольку очередей. Машина вспыхнула в воздухе.

— Прыгай! — крикнул мне командир.

Я сорвал колпак и в следующую минуту дернул кольцо парашюта.

С Демченковым встретились уже на земле. Я видел, как он неуклюже упал на бок, погасил купол, но с земли не поднялся. Подбежал к нему. Нога у Демченкова ранена. Идти нельзя. А кругом немцы. Вот-вот они придут сюда. И только я так подумал, как с полевой дороги, проходившей рядом, донесся топот. Мы залегли, приготовили оружие. —

— Живыми не сдаваться! — сказал командир.

Я приподнял голову, увидел всадника — мальчишку лет одиннадцати. Он безуспешно колотил клячу в бока голыми пятками. Лошадь едва переставляла ноги. Я спрятал пистолет, вышел на дорогу и остановил мальчугана. Спрашиваю, что за поселок, который виднелся неподалеку слева, есть ли в нем немцы.

— Нету. Они все по грейдерам идут, — паренек показал рукой сначала вправо, а потом влево.

Мы были в развилке. Кругом немцы.

— Тут у меня товарищ есть, — говорю парнишке. — Раненый он. Летчик... Помоги-ка мне затащить его на твою кобылу.

Парнишка в один миг оказался на земле. Мы усадили Демченкова верхом на лошадь и отправились в поселок. Как только вошли в улицу, встретилась женщина с пустыми ведрами. «Плохая примета», — думаю, и сам себя одергиваю: «чушь».

— Мамаша! — обращаюсь к женщине. — Помогите... Спрятать надо товарища. Видите, нога у него...

Женщина поставила ведра, осмотрела ногу командира.

— Давайте ссадим его, — распорядилась она.

Отвели командира вместе с ней в избу. Из сундука женщина достала белое полотно, оторвала от него длинную полосу и стала перевязывать раненую ногу.

— Вот что, Николай, — говорит мне командир,— тебе надо во что бы то ни стало попасть к нашим. Вместе нам не уйти. Видишь? — показал он на искалеченную ногу. — Я и шагу ступить не могу. Погибать вдвоем тоже нет никакого смысла... Скажи, чтобы прислали за мной самолет, если можно ночью. Подыщем здесь подходящую площадку, разожжем костер, когда услышим гул самолета. Торопись.

Мне ничего не оставалось делать, как выполнять приказ командира, — закончил свой рассказ старший лейтенант Николай Пантелей. — Вот здесь Демченков, — показал он на маленький черный кружочек на карте, окаймленный со всех сторон лесом.

— Надо спасти Демченкова. Придется вам, товарищ подполковник, послать кого-нибудь из своей эскадрильи на У-2 в тыл врага, — обратился командир полка к Власову. — Как думаете, кому это можно поручить?

— Если разрешите, я сам полечу, — спокойно проговорил Власов.

Шинкаренко разрешил.

Когда над аэродромом сгустились сумерки, маленький, видавший виды У-2, тарахтя мотором, пробежал несколько метров по неосвещенному полю, оторвался от земли и скрылся в темноте.

Власов вел послушную машину на небольшой высоте. Когда подлетел к линии фронта, фашисты открыли беспорядочный огонь по невидимому неизвестному самолету.

Но не так-то легко было поразить самолет, пролетавший над самыми головами противника.

Вскоре подполковник Власов подходил к цели. Над небольшой лесной деревушкой он сделал круг. С обеих дорог, по которым двигались к фронту фашистские войска, раздались выстрелы из крупнокалиберных пулеметов. Власов увидел костер. «Сигнал», — решил он и прижал машину к земле. Когда У-2, пробежав несколько метров по полю, остановился, подполковник вылез из кабины и стал всматриваться в темному. Он различил силуэт человека, идущего к самолету с какой-то ношей. Власов побежал навстречу. Пожилая деревенская женщина почти тащила на себе человека в летном шлеме и кожаной куртке. Подполковник легко перехватил тело Демченкова и бегом бросился к самолету.

— Спасибо вам! — крикнул Демченков в темноту, туда, где стояла женщина, которая пять дней, рискуя своей жизнью, под носом у фашистов прятала его. — Спасибо! Никогда не забуду вас, Мария Ивановна!

Власов усадил Демченкова в заднюю кабину, быстро занял свое место. Через минуту самолет оторвался от земли. Демченков не знал, кто его спаситель. Только на аэродроме он разглядел этого человека в лицо...

Это было год назад, на юге. А теперь подполковник Власов летит в родной город, чтобы защитить его от фашистов.

...Это случилось 20 июля 1943 года.

Внизу, впереди, уже угадывалось кольцо блокады. Но машину вдруг бросило в сторону. В ту же минуту Власов увидел яркое пламя разрыва. «Зенитки», — понял он и стал маневрировать. Снаряды рвались со всех сторон. Самолет бросало взрывными волнами. Власов наклонился к приборной доске, выжимая из машины все, что она могла дать, стараясь выйти из зоны обстрела. И вдруг он словно провалился в воздушную яму и в последний раз увидел медленно повернувшиеся и замершие лопасти винта. Власов потерял сознание.

Очнулся он в блиндаже, в окружении фашистских офицеров.

Начались допросы, избиения...

В полку несколько дней ждали Николая Власова, а 29 июля 1943 года в его учетной карточке появилась следующая запись: «При перелете с одного из аэродромов в город Ленинград пропал без вести. Исключен из списков К. А.».

- 37 -

Но Власов не пропал без вести. Он жил и продолжал бороться с фашистами всеми доступными средствами. В блоке смерти концлагеря Маутхаузен Николай Иванович никому не рассказывал о себе, о своих мытарствах по лагерям и тюрьмам.

Но до сих пор живы люди, которые хорошо знают все или почти все, что произошло с Власовым до блока смерти. Одним из них оказался генерал-лейтенант Михаил Федорович Лукин. Тяжело раненный, без руки и ноги, в бессознательном состоянии попал Лукин в фашистский плен, где и находился до конца войны. Вот что он рассказал в редакции газеты «Красная звезда» о своих встречах с Николаем Власовым:

«Вместе с другими военнопленными гитлеровцы держали меня в крепости-тюрьме Вюрцбург. Это был средневековый замок, окруженный высокими стенами, глубоким рвом и несколькими рядами колючей проволоки. Крепость была разделена на две части. В одной находились пленные офицеры, в другой — интернированные в первые дни войны советские гражданские моряки. Внутри — двор, куда пленных и интернированных раздельно выпускали на прогулку.

Несмотря на строгий тюремный режим, морякам удалось установить с нами связь. «Пункт связи» помещался в уборной, которая находилась в дальнем углу двора. Здесь стали появляться записки, иногда продукты: хлеб, маргарин, а также табак и медикаменты. Все это морякам удавалось доставать за пределами крепости, когда их выгоняли на работы. Из записок мы с радостью узнали, что моряки решили помогать нам чем могут. Стали известны фамилии некоторых из них: Маракасов, Шулепников, Леонов, Бегетов, Свирин.

Теперь мы были не одиноки, у нас появились друзья.

Однажды наш наблюдатель у окна сообщил:

— Прибыл новый офицер, летчик... Он в форме, в погонах подполковника, со Звездой Героя Советского Союза и орденами.

В тюрьме с орденами и в форме! Невиданно. Гитлеровцы всегда срывали с военнопленных все награды и знаки отличия.

Мы насторожились. Но вскоре по подпольной почте узнали от моряков, что летчик Николай Иванович Власов свой. Попав в плен, Власов на вопросы гитлеровцев отвечать отказался. Их предложения — «перейти на сторону фюрера, как это давно уже сделал его однофамилец», — гневно отвергал. Его допрашивали днем и ночью, пытали, избивали, но он молчал. Его бросали из одного лагеря в другой, подсылали к нему провокаторов, обещавших свободу и знакомство с «веселыми женщинами», но он гнал их от себя. Наконец, фашисты поняли, что им не удастся сломить Власова.

— Вы доблестный офицер, и в знак уважения к вашим заслугам мы оставляем при вас ваши награды. Мы возвращаем вам также часы, подаренные вам Сталиным, — сказал Власову на одном из последних допросов гитлеровский полковник. — Но все же почему вы не хотите выбрать правильный путь?

— Я давно выбрал его, — ответил Власов...

Для нас и для моряков поведение героя-летчика стало образцом, достойным подражания.

С появлением в крепости Власова подпольная связь оживилась. В своих записках Николай Иванович призывал моряков всеми мерами помогать наступающей Советской Армии. «Устраивайте саботаж и диверсии, — писал он, — особенно, когда вас посылают на оборонные работы. Помните: вы советские люди и ваш долг — бороться за свободу Родины».

Потом моряки получили от летчика записку, в которой сообщалось, что Власов намерен бежать и просит их помочь ему.

Побег готовился около двух месяцев. План совместно с Власовым разрабатывали бывший штурман теплохода «Хасан» Шулепников и электромеханик Маракасов. Им помогали матросы Леонов, Бегетов и Свирин.

Об этом я узнал от Николая Ивановича Власова, когда к побегу уже все было готово. Однажды на прогулке Власов сказал мне:

— Товарищ генерал, разрешите мне с вами поговорить?

— О чем?

— Я задумал бежать...

План был готов. В ночь побега летчик должен был объявить себя больным и непременно попасть в лазарет, за стеной которого находилась одна из пустых камер на половине моряков. В течение месяца Маракасов, Шулепников, Свирин и Бегетов бесшумно вынимали кирпичи из этой стены, пользуясь тем, что здесь проходила деревянная панель, которую можно было снимать во время работы, а затем снова ставить на место. Мусор прятали в разрушенную печку. Когда лазарет оказался отделенным от камеры лишь тонким слоем штукатурки, кирпичи уложили на место. Достаточно было сильно ударить ногой в стену, и человек мог из лазарета беспрепятственно проникнуть в пустовавшую камеру на стороне моряков, где Власову передали бы гражданскую одежду...

Беглецов по ту сторону рва должен был ожидать с веревкой Сысоев, которому именно в эту ночь была запланирована прогулка по опушке леса с девушкой, так же, как и он, угнанной фашистами из России в Германию. Девушки жили в бараке, на территории, прилегающей к лагерю, и пользовались некоторой свободой.

Побег назначили в ночь на 11 августа 1944 года.

Накануне вечером Николай почувствовал себя «плохо», и его положили в лазарет. Моряки передали Власову две порции снотворного, и ему удалось высыпать его в стакан врача, который всегда находился в лазарете.

Николай, притворившись спящим, видел, как врач боролся со сном и, наконец, затих.

...Все рассчитано до минуты. Сразу же после смены караула Маракасов, Шулепников и Бегетов встают и тихонько крадутся по коридору в пустую камеру, где подготовлена встреча с Власовым. Уже на месте и Сысоев с веревкой, которая спрятана у него на груди под рубашкой.

Час ночи. Власов встает с койки. Моряки сняли фанеру и, затаив дыхание, ждут. Летчик с противоположной стороны выдавливает ногой штукатурку и кирпичи. Вот показалась его голова... Власов натягивает серый костюм. И вдруг раздается истошный пронзительный крик:

— Человек убежал!..

Это поднял тревогу проснувшийся врач из лазарета военнопленных. Дубровский была его фамилия, русский, тоже военнопленный, но сволочь такая, каких мало. Врач позвал постового. В крепости поднялся переполох, к лазарету спешили отовсюду эсэсовцы.

— Все равно бежим, — шепнул Власов своим друзьям, и они устремились вниз.

Но зазвонили звонки, вспыхнули прожекторы, путь беглецам преградили охранники с собаками. Провал! Гитлеровцы схватили Власова и посадили в карцер, а Маракасова и Леонова отправили в гестаповскую тюрьму в Нюрнберг. Остальным сообщникам Власова удалось остаться незамеченными. Нас, пленных офицеров, подняли с постелей, пересчитали и поставили дополнительную охрану...

Через несколько дней Николая Ивановича Власова вывели на прогулку. Я наблюдал за ним из окна камеры. Лицо в кровоподтеках, но голову держал высоко, гордо, словно всем своим видом говорил: «Ничего. Мы еще поборемся!»

Вот он едва заметным движением ноги подал условный сигнал: «Здесь, под камнем, я кое-что оставил для вас, товарищи...»

Мне всегда было трудно выходить на прогулку. Но в этот раз я ждал ее с особым нетерпением... Под камнем я обнаружил записку и Золотую звезду № 756, принадлежавшую Николаю Ивановичу Власову. В записке, как сейчас помню, было сказано: «Товарищ генерал, если что со мной случится, сохраните звезду и отвезите на Родину. Не хочу, чтобы она досталась фашистам. Я бодр, попытаюсь еще раз бежать...»

Просьбу Николая Ивановича я выполнил. Золотую звезду зашил в пояс, а после освобождения из плена передал её в управление кадров Министерства обороны СССР. Теперь она хранится в наградном отделе Президиума Совета СССР.

— Вот таким — несгибаемым, верным военной присяге остался в моей памяти Герой Советского Союза Николай Иванович Власов, — сказал в заключение генерал М. Лукин. — Не менее стойким оказались и его друзья, которые готовили побег».

Вслед за Маракасовым и Леоновым Николая Ивановича Власова перевезли из крепости-тюрьмы Вюрнцбург в гестаповский застенок в Нюрнберге. Здесь они вскоре снова встретились — три советских человека, три патриота, не сдавшиеся врагу, не склонившие перед ним головы.

«Власова привезли в Нюрнберг в сентябре 1944 года, — вспоминает бывший электромеханик теплохода «Хасан», интернированный фашистами в начале войны, Игорь Христофорович Маракасов. — Хотя мы сидели в разных камерах, но мне все же удалось связаться с Николаем. Условились, что убежим из тюрьмы при первой же бомбардировке. (В это время союзные войска, форсировавшие Ла-Манш, часто бомбили Нюрнберг. Охранники во время налетов, как крысы, прятались в подвалах. Мы это хорошо знали).

Примерно в начале октября был массированный воздушный налет. Воспользовавшись этим, мы с Леоновым вышибли дверь из своей камеры и открыли двери других камер. Я побежал к Николаю, нашел его, и мы — Николай, Леонов и я бросились из тюрьмы. Но охрана уже успела прийти в себя, и мы нарвались на автоматы. Загнали нас в подвал, и там-то впервые довелось по-настоящему поговорить с Николаем. Мы с Леоновым рассказали ему о том, как нас допрашивали. Посоветовали, как ему отвечать, чтобы наши показания сходились. Здесь мы договорились снова бежать, как только начнется бомбежка. Выглядел тогда Николай Иванович ещё довольно сносно. Когда он сидел в карцере в Вюрцбурге, ему В. А. Шулепников все время переправлял продукты, чем и поддерживал. При нем были все ордена, за исключением звезды Героя, офицерская форма и чёрное кожаное пальто.

Разговор с Николаем в подвале я никогда не забуду. Я помню его почти слово в слово. Он говорил о любви к Родине, и такая у него была уверенность в победе над фашистами, хотя мы находились у них в лапах, такая воля к жизни, что мы поражались. «Жить во что бы то ни стало, жить для того, чтобы победить проклятых фашистов», — говорил нам Николай Иванович.

Через два дня меня и Леонова заковали в кандалы и отправили в концентрационный лагерь Дахау. Николай Иванович Власов остался в тюрьме, и больше я его уже не видел.

29 апреля 1945 года нас с Леоновым за два часа до расстрела освободили союзные войска, и мы вскоре вернулись в родной Ленинград, где родился, жил и работал наш друг по фашистским застенкам Герой Советского Союза Николай Иванович Власов».

Николая Ивановича Власова держали в Нюрнбергской гестаповской тюрьме еще около месяца. Только в ноябре, с пометкой на карточке «К», его бросили за толстые стены блока смерти концлагеря Маутхаузен.

- 38 -

— Ты, Юра, присматривай за блоковым, а я с товарищами потолкую, — сказал Власов Ткаченко и кивнул головой на трех узников, которые стояли, прижавшись спинами к стенке барака.

Такие беседы Власов начал устраивать вскоре же по прибытии в двадцатый блок.

— Хорошо. — Юрий скользнул взглядом по лицам ожидавших Власова людей.

С одним из них он знаком. Это бывший командир эскадрильи капитан Геннадий Мордовцев. Он лукаво прикрыл веком карий глаз, подмигивает Ткаченко. Значит, дело серьезное, думает «штубендист». Надо глядеть в оба: как бы Горилла не появился. Двух других Юрий не знает. Они из «новеньких». Один небольшого роста, щуплый, с залысинами, второй на голову выше, оба еще не очень истощены...

— Присядем, товарищи, — предложил Власов.

— Вы поговорите, а я тут потолкаюсь рядом. Может ухо лишнее оказаться, — полушепотом бросил Мордовцев и стал прохаживаться возле барака.

— Ну, давайте знакомиться, — Власов протянул руку высокому.

— Татарников, — ответил тот. — Александр Васильевич, — добавил после недолгой паузы.

Маленький с залысинами назвался лейтенантом Владимиром Соседко.

— Мордовцев говорил, что вам часто приходилось бывать за пределами лагеря, — обратился Власов к Татарникову.

— Да частенько случалось... Под конвоем, конечно.

— Глаза, наверное, не завязывали?

Татарников улыбнулся, и в его голубых глазах сверкнули лучики октябрьского солнца: «Понимаю, мол, в чем дело, сам о том же думал».

— За оградой у меня, Николай Иванович, по четыре глаза было, — Татарников провел шершавой худой ладонью по стриженым чёрным волосам и, почувствовав под рукой пробритую полосу, резко отдернул руку.

От Власова, внимательно следившего за собеседником, это не укрылось.

— Пройдет, — заметил он, — с непривычки.

Татарников смутился, и под жесткой чёрной щетиной его бледных щек показался еле приметный румянец.

— Так расскажите, как там, за оградой? — продолжал Власов.

— Всех окрестностей я не знаю, но...

— Вот в этом направлении, — Власов кивнул на каменную стену перед ними.

— Там как раз приходилось бывать, — ответил Татарников. — Вдоль ограды, метрах в трехстах от нее, идет дорога, камнем вымощена... Потом поле чистое, так с километр тянется... За полем — лес сосновый, не слишком густой.... Там дальше Дунай течет.

— По дороге движение частое?

— Нет. Провинция...

Соседко не принимал участия в разговоре. Он как-то равнодушно поворачивал из стороны в сторону лобастую голову. Но это только казалось. Владимир присматривался к каждому: малейшее подозрение, он толкнет локтем Власова, который сидит с ним плечо в плечо.

— Ограду, конечно, хорошо приметил? — снова

поинтересовался Власов.

Об ограде он уже: знал от Мордовцева, который тоже, как и Татарников с Соседко, попал в блок смерти из общего лагеря, но хотелось еще раз все уточнить. А может, Мордовцев что-то упустил.

— Это вы о какой ограде? — переспросил Татарников.

— Не об этой, конечно, — кивнул Власов головой на гранитный забор. — Тут у нас с тобой хватит времени, чтобы все хорошенько разглядеть.

— Общего лагеря?

— Конечно...

— Пожалуй, не уступит этой, хотя и нет гранитного забора... Колючка в четыре кола, в середине две спирали, тоже из колючки, диаметр подходящий, почти в человеческий рост. Снаружи ров с водой... И так со всех четырех. Только у входных ворот, где охрана усиленная, нет рва.

— Та-а-ак, — протянул Власов. — Но, как говорят: «Не так страшен черт, как его малюют». Согласен? — и, не дожидаясь ответа, Власов вдруг спросил: — Сам-то откуда родом?

— Сибиряк. Из Красноярского края.

— О-о-о... Охотник, наверно?

— Нет, Николай Иванович... Хотя, конечно, с ружьишком побродить любил в свободное время; — Татарников снизил голос до шепота: — В милиции работал.. Правда, об этом никто не знает.

— Ты что, Володя, в парикмахерскую собираешься? — спросил неожиданно подошедший Мордовцев у Соседко, который ощупывал пятерней свою колючую бороду-щетку. Это было сигналом об опасности.

Власов встал и, печатая деревянными колодками булыжную, мостовую, медленно пошел по двору.

Татарников и Соседко посидели еще с минуту. Потом поднялись.

— Потолкаемся среди людей, — сказал Татарников.

Владимир Соседко и Александр Татарников почти одновременно попали в общий концлагерь Маутхаузен, но поначалу плохо знали друг друга. Встретились в подвале внутрилагерной тюрьмы, куда бросили их гитлеровские палачи за невыполнение режима. Затем оба оказались в двадцатом блоке.

Здесь они не расставались ни на минуту, делили горькую участь смертников.

- 39 -

Наступила зима.

Камни мостовой покрылись свежим снегом, на колючей проволоке, что проходит по гребню каменной стены, на карнизах сторожевых вышек и барака висят прозрачные сосульки. Тяжело ходить по обледенелому булыжнику, особенно тем, у кого нет никакой обуви, лишь тряпьем обмотаны ноги.

Холодный декабрьский ветер забрасывает через забор мелкое снежное крошево, безжалостно засыпает полураздетых смертников. Теперь каждое утро из двадцатого блока вывозят по сто двадцать — сто пятьдесят, а иногда и до трехсот трупов. Крематорий работает на полную мощность.

Прижимаясь друг к другу, смертники стараются согреться. Начинается так называемая «печка». Люди, находящиеся внутри толпы, тесно сжимаемые спинами товарищей, греются минут пятнадцать-двадцать. «Печка» оправдывает свое название. В ней жарко. С помятыми боками, оттоптанными ногами, но согретые теплом товарищей, узники выскакивают изнутри. «Печка» рассыпается и сразу же возникает вновь.

Теперь тот, кто был только что снаружи, оказывается в середине и получает свою долю тепла.

«Печек» много, куда ни глянешь, всюду в тесном дворе, прижимаясь друг к другу, толпятся, приплясывают на месте люди.

Вспотевшим выскочил из «печки» Бакланов и лицом к лицу столкнулся со своим старым товарищем по лагерям, тюрьмам и побегам лейтенантом Василием Садовым. Тот не лезет внутрь «печки», хотя Иван Иванович видит, что Василий от озноба стучит зубами. Но он все такой же, каким помнит его Бакланов еще с 1941 года, по сувалкинскому концлагерю: спокойный, уравновешенный.

— Ты что не греешься? Что с тобой? Ты болен?

— Все хорошо, — ответил Василий. Немного помолчав и улыбаясь одними глазами, продолжал: — Еще потянем. Думаю до свободы обязательно дожить. Пока, славу богу, все в порядке...

Лицо у Садового действительно казалось круглым, полным. Но Бакланов видел, что полнота эта неестественная, болезненная, понимал, что его держит на ногах только сила воли, что друг угасает стоя...

— Полезай в «печку», — почти приказал Бакланов.

Когда толпа рассыпалась и стала сколачиваться вновь, он пихнул Василия внутрь.

Назавтра утром Бакланов не встретил Садового. Он ходил по двору, проверял одну за другой «печки», но нигде не находил товарища.

Иван Иванович знал, что в помещении днем никто не остается. Больных в блоке не бывает. Тех, кто не может подняться утром, днем душит блоковой, а его подручные вытаскивают трупы и складывают в штабель. Туда и направился Бакланов.

Труп Василия лежал сверху. Видимо, Садовой умер ночью, и его только что вытащили из барака. Лицо было таким же, как всегда, спокойным: казалось, на нём застыла вчерашняя деланная улыбка. Бакланов, спотыкаясь, точно пьяный, побрел прочь. Надо погреться, думал он. Надо жить, чтобы мстить.

Холодно теперь было не только на улице, но и в бараке. Если летом здесь плотно закрывались окна и узники задыхались от спертого, застоявшегося, наполненного испарениями воздуха, то теперь окна день и ночь оставались открытыми настежь. В помещение наметало снегу, на стенах появлялась наледь.

Бакланов и Фенота по-прежнему ночевали у окна, возле самой двери. В бараке стало несколько просторнее, здесь уже находилось менее тысячи узников. Новеньких приводили редко, а погибали ежедневно десятки человек. Как-то Бакланов встал ночью и закрыл створки. Он не успел сесть, как в камеру влетел Мишка-татарин.

— Открой! — в злобе закричал подручный палача и принялся хлестать Бакланова плетью, пока тот отворял окно.

Иван Иванович навалился корпусом на Феноту, закрыл руками лицо. Мишка ударил его раза три по спине, и, ступая по растянувшимся на полу узникам, пошел в глубь барака.

С приходом в блок смерти Власова люди посмелели, стали огрызаться, а некоторые прямо говорили Мишке:

— Плачет по тебе, собака, намыленная веревка. Всё время у фашистов за пазухой не проживешь.

Такие смельчаки через день-два оказывались в штабеле трупов. Иханов записывал их номера и вскоре убивал. Но оставались другие... Их Мишка боялся.

Смертники теперь группировались возле Власова. Часто Бакланов видел с ним уже немолодого полковника Александра Исупова, который тоже был летчиком, командовал на фронте авиационной дивизией.

Исупов оказался в плену так же, как Власов: самолет его был сбит в воздухе, а он в бессознательном состоянии попал в лапы фашистов. Гитлеровцы перетягивали его на свою сторону, а когда получили решительный отказ, стали гонять по лагерям и тюрьмам, подвергать пыткам и унижениям. Однажды в офицерский лагерь приехал агитатор из пресловутой «Русской освободительной армии», и гитлеровцы предложили полковнику выступить на митинге, призвать офицеров к вступлению в армию изменников Родины. Он согласился. Но вместо агитации произнес страстную патриотическую речь, заклеймил позором предателя Родины, трусов, призвал пленных офицеров бороться против врага, не сдаваться до тех пор, пока живы, пока в груди бьется. сердце. За это гитлеровцы приговорили Исупова к смерти и водворили в двадцатый блок.

Близкими к Николаю Власову были командир авиационной дивизии полковник Кирилл Чубенков, командир эскадрильи капитан Геннадий Мордовцев, штубендист Юрий Ткаченко, Володя-журналист, а впоследствии командир эскадрильи капитан Иван Битюков и некоторые другие. Они вели разговоры на самые различные темы, не вызывая подозрения эсэсовцев и блокового, тем более, что рядом всегда находился «немецкий прихвостень» штубендист Юрий Ткаченко. И в «печках» часто они грелись вместе.

Как-то привели четырех новеньких. Их избивали перед строем до тех пор, пока все не остались лежать на снегу. Когда эсэсовцы ушли и строй распустили, Власов вместе с другими подошел к распластанным узникам. Их подняли, обернули ноги тряпками. Один из новичков, выглядевший не слишком плохо по сравнению со старожилами блока смерти, осмотревшись, вдруг задергался в конвульсиях, заплакал.

Власов присел рядом на корточки и горячо заговорил:

— Ты что это, браток, раскис? Испугался, что ли? Не годится так, не годится... Ты ведь русский, а это многое значит... Нет-нет, браток, ты не должен думать, будто вся жизнь для тебя кончилась. Ты обязан и здесь быть солдатом. Выживем, вернемся, народ с каждого спросит, в каждом разберется. Поймут, какие здесь муки вынесли. А пока — крепись, не вешай голову, держись стойко, чтобы не ты их, а фашисты тебя, военнопленного, страшились! И они боятся нас... Да, боятся! Потому и запрятали за эти толстые стены...

И новичок встал на ноги. Видно, поверил, что находится среди людей бесстрашных, которых фашисты боятся.

С приходом Власова многое изменилось в блоке смерти, хотя по-прежнему узников избивали, истязали и убивали десятками и сотнями. Но чувствовалось, что в сердцах людей поселилась надежда на спасение.

Юрий Ткаченко был с Николаем Ивановичем Власовым неразлучен. Пользуясь своей должностью, он часто устраивал так, что один наблюдал за порядком. И тогда узники были предоставлены самим себе, могли говорить с кем угодно и о чем угодно. Власов, стоя в толпе, незаметно наблюдал за вышками, за поведением часовых.

— Ну, Иван, — сказал однажды Юрий Бакланову, — теперь нам недолго осталось мучиться. Скоро пойдем в наш решительный бой... 

- 40 -

Бакланов стоит на утренней поверке — теперь уже во второй сотне. Прямо перед ним открытые окна барака. Там внутри около умывальников толпятся смертники. Иван Иванович внимательно присматривается к ним и вдруг срывается с места, подбегает к окну и с трудом перебрасывает тело через подоконник. «Да, ошибки не может быть. Это Владимир Галенкин...»

Хорошо, что нет еще эсэсовцев. За выход из строя, за появление в бараке любой может поплатиться жизнью.

В углу, где толкутся смертники, неизвестно кем и когда была приколочена к стене ременная петля.

Возможно, её пристроили сами эсэсовцы. Они никогда не выгоняли отсюда, если даже все остальные стояли в строю.

Петля пристроена на уровне груди. Тот, кто решал покончить жизнь, совал голову в петлю, подгибал коленки и больше уже не мог встать, даже если бы и захотел это сделать: не хватало силы подняться на ноги.

Бакланов за руку оттащил Галенкина от петли.

— Ты что, Володя, с ума сошел? Пошли в строй, — Иван Иванович что было силы потянул Галенкина из барака, поставил в строй рядом с собой. Когда закончилась проверка, он не отпустил от себя Галенкина, отвел его в сторону и усадил возле стены барака на снег. Сам примостился на корточках рядом.

— Что с тобой, друг?

Галенкин попробовал засучить рукава полосатой куртки, но не смог. Руки его вздулись, отчего, казалось, рукава вот-вот лопнут по швам.

«То же, что и у Садового, — подумал Бакланов.— Видимо, заражение крови».

Владимир расстегнул куртку. Все его тело было багровым, распухшим. Галенкин медленно, непослушными пальцами пытался застегнуть пуговицу. На помощь ему потянулась чья-то пара рук. Бакланов поднял голову и увидел Николая Власова,

— Чего на снегу приземлились? — спокойно спросил Власов. — Пошли в «печку».

— Бесполезно, — еле шевеля губами, проговорил Владимир.

— Болен он сильно, Николай Иванович.

— Кто из нас здоров? А жить надо. Ты кто по военной профессии? — спросил он Галенкина.

— Был летчиком-штурмовиком...

Вот видишь... — говорил Николай Иванович без укора. — Держись, друг! Держись, родной! — Власов положил свою руку на плечо Галенкину.

Владимир по-прежнему почти безучастно молчал.

— Слышишь? — горячо продолжал Николай Иванович. — Очень прошу, друг, продержись ещё, ну хоть парочку дней...

Владимир поднял глаза и увидел лицо Власова, спокойное, решительное и по-отцовски доброе. Он не успел ничего ответить, как Николай Иванович взял его под руку, поставил на ноги, и вместе с Баклановым они повели Владимира к одной из «печек».

...Власов чуть ли не с первого дня заточения в блок смерти начал готовить восстание. Он создал подпольный центр, в который вошло около тридцати человек. В их числе были полковники Исупов и Чубенков, майор Леонов, капитан Мордовцев, лейтенант Юрий Ткаченко и другие.

В мельчайших деталях они разработали план штурма стен двадцатого блока и массового побега.

Власов был убежден, что их восстание поддержат все заключенные Маутхаузена. В то время их насчитывалось более пятидесяти тысяч.

Оружием, которое первоначально предполагали противопоставить спаренным пулеметам и автоматам эсэсовцев до предела истощенные, израненные, казалось бы лишенные всякой возможности сопротивляться люди, были камни, вывороченные из мостовой двора, куски угля и эрзац-мыла, которые хранились в комнате блокового, и два пенных огнетушителя, висевших на стенах барака. Огнетушителями намечалось действовать против часовых на вышках: ослепить их струей пены, помешать вести огонь, а тем временем овладеть пулеметами. Затем — разоружить охрану блока, направить огонь пулеметов по вышкам охранения общего лагеря, прикрыть побег.

Власов и его ближайшие соратники детально изучали все: время смены часовых, секторы поворота пулеметов на турелях, наиболее удобные места для штурма.

Осуществить его предполагалось около часу ночи с 27 на 28 января 1945 года.

К штурму все было готово, Николай Иванович за несколько дней до восстания пришел вечером вместе с Юрием Ткаченко в правую половину барака, где находились больные. И среди них были такие, которые могли принять участие в восстании. Вглядываясь в лица людей, Власов улыбался и говорил:

— Переходите в «штубу» «Б».

Заключенный, стараясь быть бодрым, семенил в левую половину барака, где находился подпольный центр.

Однажды Власов и Ткаченко подошли к Бакланову, который сидел возле окна вместе с Фенотой и Галенкиным. Николай Иванович опустился на пол.

— Ну, как дела, старший лейтенант? — обратился он к Владимиру.

— Ничего... товарищ подполковник... Бодрюсь...

— Крепись, крепись... Мы же русские, советские люди,— Власов видел, что Галенкин доживает последние дни, если не минуты, что ему даже разговаривать тяжело.

— Теперь я... — прерываясь на каждом слове, продолжал Владимир, — не сдамся, пока жив...

— Вот это по-нашему, — одобрил Власов и, уже обращаясь к Бакланову и Феноте, продолжал: — Вам, товарищи, придется остаться здесь вместе с больными. Когда понадобитесь, позовем... А пока присматривайте за всем и за всеми. Я думаю, ‘вы меня понимаете?.. Может оказаться среди этих людей провокатор или больной начнет бредить...

— Ясно, — ответил Бакланов.

— Тогда всё. Держитесь крепко, смотрите в оба, — Николай Иванович молодецки подхватился с пола, вместе с Ткаченко они ушли.

Власов перевел из правой половины барака в левую всех заключенных, которые могли держать в руках булыжник, могли участвовать в штурме. В правой остались лежать около семидесяти больных и до предела истощенных людей. Каждый из них чувствовал, что готовится восстание, что товарищи скоро попытаются вырваться на свободу...

- 41-

В этот вечер Бакланов возвращался в барак с Анатолием Салатовым. Анатолий на ходу рассказывал анекдот про Гитлера, но Иван Иванович понимал, что товарищ совсем плох, что только пытается играть роль прежнего вёселого парня.

Придя в барак, Анатолий завалился в угол. Так лежал минут пять. Потом попробовал сесть, но тут же опять упал. Бакланов видел, что Анатолий мечется от страшной боли, не находя покоя.

В этот день у немцев был какой-то религиозный праздник, и блоковой объявил, что хлеб будут раздавать в бараке. Такого Бакланов неё помнил за все время жизни в Маутхаузене. Завтрак, обед, ужин выдавали только на улице — в дождь, в пургу, в любое ненастье.

Бакланов подошел к Анатолию. Тот поднял голову. Лицо было спокойным — ни тени мучения или растерянности, а глаза; казалось, по-прежнему улыбались.

— Пошли, Толя, за хлебом.

— Ты, Ваня, иди, я...

— Если тяжело, я помогу.

Салатов попытался подняться, но не смог. Бакланов подхватил его под мышки и поставил на ноги, потом взял под руку. Вместе пошли они в левую половину барака, где делили хлеб.

Получив свои пайки эрзац-хлеба, возвратились на прежнее место, стали есть. Анатолий, точно он засыпал, еле шевелил челюстями, морщился. Сначала Бакланов ел не глядя на товарища. Потом почувствовал, что Салатов затих, перестал жевать. Обернувшись, увидел: Анатолий сползал всем телом вниз, голова упала на грудь, пайка валялась на полу.

Иван Иванович попытался поднять голову товарища, но она не держалась; перевалилась на плечо.

— Анатолий! — в исступлении закричал Бакланов. — Анатолий!

Салатов сидел скорчившись, вытянув по полу ноги. Голова уткнулась в колени. Бакланов взял Салатова за руку. Она быстро холодела...

Так Бакланов остался один — из троих, бежавших полгода назад с Фау-Верке. .

В эту ночь он не сомкнул глаз. Порой наступало какое-то минутное полузабытье, но сон не приходил. Иван Иванович крутил головой, чтобы вытряхнуть навязчивые мысли, но лишь закрывал веки, как снова думы наполняли голову. Выживет ли он, сможет ли, как договаривались с Салатовым и Садовым тогда, во время побега, написать родным и близким об их смерти?

Стекла окон начали блекнуть — значит, рассвет недалеко. Бакланов на минуту забылся, а потом услышал, как со скрипом открылись железные ворота, ведущие в общий лагерь, и во двор вошла большая группа людей. Доносилась приглушенная немецкая речь, поскрипывал снег под сапогами. В следующую минуту отворилась барачная дверь. Встрепенулся, поднял голову Фенота, который тоже, оказывается, не спал.

Бакланов склонился над другом, принимая позу спящего.

Громко топая, немцы пошли в левую половину барака. Оттуда доносилось: «Вставай!», «Выходи!», «Свинья!», «Коммунист!». Кого-то выгоняли во двор. Дверь то и дело хлопала, повизгивала на петлях.

Прошло с полчаса. Разговоры теперь слышались со двора. Там кого-то били, ругали. И вдруг по сердцу резанул крик:

— Прощай, моя дорогая мама! Прощай, любимая Родина! Прощайте, товарищи! Будьте стойки! Не падайте духом! Не давайтесь живыми палачам!

Этот голос не спутаешь ни с каким другим. Он принадлежал Николаю Ивановичу Власову.

Ещё в ушах Бакланова звенели слова Власова, когда послышалась команда «подъем». В «штубу» ввалился блоковой в сопровождении телохранителей и начал дубинками подгонять смертников к выходу. Бакланов и Фенота подхватили под руки Галенкина

и выскочили во двор. Из левой половины барака заключенные выходили медленно, с опущенными головами. Бакланов стал искать глазами Юрия Ткаченко. Выходили последние заключенные, но Ткаченко среди них не было.

Все слышали, как ночью увели Власова и еще кого-то из левой половины барака, и то, чем обнадеживал Николай Иванович узников, чем как бы продлял в каждом жизнь, теперь рухнуло.

Иван Иванович вдруг увидел, что к ним подходит Юрий. Значит, жив, значит, не всех еще уничтожили.

— Вижу, что вы уже обо всем знаете, — тихо сказал Ткаченко. — Забрали Николая Ивановича... Исупова, Чубенкова. Убили, должно быть. Уже двадцать пять человек взяли... Все наши. Но, видно, провокатор знал не всех. Потерпите немного...

Юрий ушел к «печке» и сразу исчез в плотной толпе заключенных.

— На поверку становись! — раздался хриплый бас блокового.

«Печки» рассыпались в один миг. Каждый занимал свое место в строю. Бакланов, Фенота, Галенкин и Аркадий Ткаченко стояли теперь в первой сотне.

Вошел блокфюрер. Его сопровождали семь эсэсовцев.

Началась поверка-пытка. Раньше в строю, как правило, заключенных истязал один комендант, а сегодня и все семь его подручных.

Садист-лейтенант отдал команду проводить «зарядку» и сам начал гонять обессилевших, еле державшихся на ногах узников вокруг барака. Эта пытка продолжалась не менее часа.

— Ложись!

Заключенные падали на снег. Того, кто секунду мешкал, расстреливали.

Лежать надо было не шевелясь, вытянув вперед руки. Если кто пробовал приподнять голову, на него налетали палачи и несколькими ударами укладывали замертво.

Проходил час, другой, третий, а заключенных не поднимали.

Бакланов чувствовал, как все тело немеет, судороги сводят ноги, чужими кажутся руки, грудь — деревянной. «Это — конец, — думал он. — Больше не встать...»

Около восьми часов лежали узники распластанными на снегу, полуголые, голодные. Многие не подавали признаков жизни.

Стало смеркаться. Ударил мороз. По рядам лежащих людей пошел шепот.

— Давайте поднимемся, бросимся на палачей! Лучше умереть стоя, чем под фашистским сапогом!

Полосатые куртки зашевелились, Казалось, вот-вот они взметнутся — страшные в своем гневе, грозные смертники, которым нечего терять. Но вдруг с той стороны, куда, точно морская зыбь, пошли кем-то переданные слова призыва к сопротивлению, последовала команда:

— Ждать еще несколько минут. Ориентироваться на голову колонны.

И в это время звякнул засов на воротах: эсэсовцы ушли, оставив лежащими на снегу около тысячи человек.

Вслед затем блоковой подал команду встать. С трудом поднимались заключенные, помогая друг другу. Но многие так и остались лежать на холодных, обледеневших камнях мостовой.

Еле оторвался Иван Иванович от булыжника. Казалось, примерзла не только куртка, штаны, но и кожа. Ноги, будто свинцовые, были тяжелыми, непослушными. Рядом лежал Владимир Галенкин. «Отмучился», — мелькнула мысль. Бакланов подполз к товарищу, взял его за руку. Галенкин поднял голову:

— Жив я, Ваня... Вот только подняться сил нет.

Рядом появился Фенота. Он был уже на ногах. Вдвоем они подняли Владимира и отвели в барак. Там хоть и были весь день открыты окна и двери, но казалось тише, теплее, чем на улице.

— А где же Аркадий? — оглядываясь спросил Бакланов у Феноты.

Они прошли по бараку, заглянули в левую половину, но Ткаченко нигде не нашли.

— Наверное, там, на снегу, — предположил Фенота. — Идем посмотрим.

Аркадий лежал неподалеку. Он упирался в обледеневший булыжник посиневшими руками, но они скользили, были непослушны, как грабли.

Бакланов и Фенота попытались поднять товарища, но тело его расслабло, а руки висели точно на шарнирах. Ткаченко ещё был жив, когда подбежали помощники палача-блокового и потащили его за ноги к горе трупов.

Володя-журналист с наступлением зимы, задолго до ареста и казни Власова добился от блокового разрешения рассказывать по вечерам содержание прочитанных книг. Вокруг него, как и летом, собиралось много заключенных.

Но сегодня это были самые близкие люди.

— ...О времени выступления будет известно за несколько часов до штурма, — говорил он товарищам. — Главное, сколотить штурмовые группы, небольшие — по два-три человека. Нам надо прежде всего овладеть пулеметами на вышках, сначала хотя бы одним, а затем его огнем снять часовых с других постов. Запомните: это главное. Если мы не сумеем взять пулеметы — всех перестреляют во дворе.

...Нас много, мы можем это сделать. Камнями забросаем часовых, так что и опомниться не успеют. Готовьте булыжник, выворачивайте из мостовой и оставляйте на месте, чтобы потом, перед восстанием, не копаться... Далее: одна из групп в то же время должна штурмовать стену, вон ту, — и Володя показал на тыльную сторону барака. — Замкнуть колючую проволоку, затем сорвать ее, чтобы можно было перелезть через забор... Нужно порвать осветительную проводку... Возле стены нашего блока проходят световые провода от электроподстанции. Если перервем их здесь, весь общий лагерь потонет во мраке. А нам это на руку. В темноте действовать удобнее... И вот еще что, товарищи. Бежать, как только вырвемся из лагеря, надо небольшими группами — по два-три, от силы — по четыре человека. Там, где незаметно пройдут двое, пятерых могут обнаружить. А бежать нам далеко. Неизвестно, где теперь находятся наши войска. И самое основное, друзья: будьте храбры, не падайте духом. Мы...

— Блоковой! — шепнул кто-то из охранявших этот совет.

— ...И тогда Павка Корчагин налетел на жандарма, ухватился за его винтовку. Жухрай обернулся и ринулся на помощь мальчишке... Минута — и жандарм в канаве... — рассказывал Володя.

- 42 -

Прошла неделя после ареста Николая Ивановича Власова и других руководителей подпольного штаба. Гитлеровцы свирепствовали. Но, встречаясь с Юрием Ткаченко, Бакланов не мог не заметить, что к нему почти вернулось прежнее настроение,

Вечером 2 февраля 1945 года, когда из блока смерти ушли эсэсовцы, Юрий зашел в правую половину барака, присел на полу возле Бакланова и Феноты. Рядом лежал умирающий Владимир Галенкин.

— Сегодня выступаем, — тихо и спокойно проговорил Юрий. — Сейчас прикончим блокового... Садитесь около двери, у входа в барак, тщательно следите за поведением часовых на вышках. Чуть что — дадите мне знать. — Ткаченко пожал товарищам руки и так же, как пришел, бесшумно выскользнул за дверь.

Через пять минут в коридоре появился палач-блокозой. Его вызвал Юрий в правую половину барака, заключенные которой якобы нарушают режим и не подчиняются ему. Блоковой не подозревал, что сзади его сопровождают еще пятеро узников. У одного в руках одеяло, захваченное в комнате блокового. Не знал палач и другого: он идет без верных своих телохранителей. Как только он переступил порог, их схватили, заткнули тряпками рты, связали им руки и уложили в углу барака. Голландцы были такими же, как и все другие, заключенными. Они, хотя и верно служили блоковому, но сами никого не избивали. Не проявили особого упорства они и сейчас, когда их свалили на пол и связали.

Увидев сидящих возле двери Феноту и Бакланова, блоковой замахнулся дубинкой, с которой, должно быть, и спал. Но в этот же миг, сзади, на голову ему набросили одеяло и сразу же навалились шестеро заключенных. Они затолкали палача в темный тесный коридор, ближе к двери правой половины барака. Кто-то набросил на шею ременную петлю, ту самую, которая висела когда-то в бараке.

Не менее получаса обессиленные, истощенные узники возились с громадным убийцей-блоковым.

Но вот из темного коридора выскочил Юрий Ткаченко.

— Как там? — еле переведя дух, спросил он.

— Все тихо, — прошептал Бакланов.

— Отлично. Оттащите его в уборную, — махнул Юрий рукой в черный прямоугольник коридора, откуда один за другим, как тени, выскальзывали заключенные и исчезали за дверью левой «штубы». Труп негодяя, от рук которого погибли сотни советских пленных офицеров, Бакланов и Фенота оттащили в уборную и для большей безопасности потуже затянули петлю на шее, привязав его свободным концом к водопроводной трубе.

Покончив с блоковым, они направились уже не в свою, а в левую половину барака. Здесь, у порога, стояли два ведра с водой, те самые, которые блоковой выставлял по утрам на пороге. Не один человек погиб из-за этих ведер. И вот теперь, зайдя в барак, Бакланов стал мыть в них руки. Многие в недоумении глядели на него: ведь за это смерть. Не все еще знали, что у блока смерти теперь появились новые хозяева.

В левой половине барака совещалось несколько человек — руководители подпольного штаба. Среди них высокий с седеющими висками летчик майор Леонов. К нему все относились с большим уважением и называли только по воинскому званию, с неизменным прибавлением слова «товарищ», как будто все происходило не в страшном блоке смерти, а в регулярной воинской части Советской Армии, где самым старшим является этот, лет сорока, офицер с волевым, мужественным лицом. Рядом с Леоновым стояли полковники Заболотняк и Макаров, штубендист Юрий Ткаченко, Володя-журналист и еще несколько заключенных, которых Бакланов видел лишь в лицо во дворе двадцатого блока. О том, что майор Леонов после ареста Николая Ивановича Власова возглавил подпольный штаб по руководству восстанием, Бакланов узнал только сейчас.

Было около десяти часов вечера. Майор Леонов внимательно приглядывался к сидящим на полу полураздетым узникам.

— Раздвиньтесь, товарищи! — Леонов взмахнул рукой, прочертив в воздухе линию, делившую узников на две части.

Сидящие на полу плотнее прижались друг к другу. Посреди комнаты образовалась свободная полоска. Майор прошел по живому коридору на середину и жестом разделил каждую группу еще на две. Получилось четыре почти одинаковые группы.

— Полковники Макаров, Заболотняк (третью фамилию Бакланов не разобрал!) — приглушенным голосом позвал руководитель восстания.

В бараке было тихо. Казалось, если прислушаешься, услышишь биение семисот сердец.

Из общей массы заключенных поднялся и вышел на середину «штубы» высокий седой узник.

— Вот ваша группа, товарищ полковник, — показал Леонов в правый угол барака. — Задача: овладеть вышкой номер один!

— Есть овладеть вышкой номер один! — Это был тот самый офицер, фамилию которого Бакланов не расслышал.

Двумя другими группами, которые должны штурмовать вторую и третью вышки, было поручено командовать полковникам Заболотняку и Макарову. Их Бакланов знал в лицо. Руководство четвертой группой взял на себя майор Леонов.

В её задачу входил штурм гранитной стены блока, уничтожение проволочного заграждения на её гребне и прожекторов, замыкание электрических проводов — световых и высоковольтных.

— Как только хоть одна вышка окажется в наших руках, повернуть пулеметы в сторону общего лагеря, уничтожить посты его охраны, очистить путь к побегу, прикрыть проход через общелагерное ограждение, — отдавал распоряжение майор.

— Есть! — в один голос повторили приказание руководители штурмовых групп.

— Младший лейтенант Бакланов, лейтенант Фенота! — позвал майор.

Друзья встали.

— Вы должны сделать приспособление для замыкания колючей проволоки с земли. Она под током.

— Есть!

— Лейтенант Борченко и младший лейтенант Погорельцев! Вам надо изготовить такое же приспособление и замкнуть осветительную электропроводку за изгородью.

— Есть!

— А теперь, товарищи, вооружайтесь! Штурм начнем ровно в час ночи, — майор Леонов взглянул на часы, которые только что были взяты у блокового и переданы ему Баклановым, — Сейчас без десяти одиннадцать.

Снова зашевелилась полосатая масса. В штурмовых группах узники сколачивались по два-четыре человека. Один из них бесшумно выползал во двор, набирал за пазуху уже вывороченные камни, возвращался назад и делил их между своими товарищами. Из комнаты блокового притащили ящик твердого, как камень, эрзац-мыла и три ведра брикетированного угля. Все это тоже было взято на вооружение и роздано людям. Там же оказалась кипа старых одеял, служивших палачу постелью. Они попали теперь в руки тех узников, которым предстояло штурмовать стену, уничтожить проволочное заграждение. Появились и два пенных огнетушителя, которые до того висели в бараке.

— Вот это отличное оружие, — сказал Леонов. — Им надо действовать прежде всего: ослепить пеной часовых и овладеть вышками.

Огнетушители попали в штурмовые группы полковников Заболотняка и Макарова.

«Где взять шест, железный штырь?» — спрашивал себя Бакланов, бегая из одной «штубы» в другую. Ничего подходящего он не находил. Остановившись возле окна левой половины барака, он, в какой уже раз, шарил глазами по стенам, потолку, полу помещения. И вдруг взор его упал на плинтус. Он обрадованно крикнул:

— Есть шест!

Оторвать плинтус голыми руками казалось безнадежным делом. Но лишь Бакланов с Фенотой взялись за него, как увидели рядом со своими десятки костлявых рук товарищей. Уже не оставалось и сантиметра свободного места, а руки все тянулись и тянулись на помощь...

Глухо скрипели гвозди, плинтус оказался в руках Бакланова, а его безвестные помощники разошлись по своим местам.

В комнате блокового возле чугунной печки Бакланов нашел железную кочергу. Привязав ее к одному концу плинтуса, Бакланов и Фенота сделали приспособление в виде буквы «Г» для замыкания проводов. После этого они заняли «исходную позицию» возле окна, у той стены барака, где намечалось штурмовать гранитный забор.

Из правой «штубы» приходили и приползали те заключенные, у которых уже не было сил участвовать в восстании. Они хорошо знали, что сразу же после штурма будут уничтожены.

— Расскажите там, на Родине, про нас... Желаем удачи... — слышались слабые, прерывающиеся голоса.

Придерживаясь за косяки двери, за стенку барака, в «штубу» вошел Галенкин. Он с трудом передвигал непослушные, надувшиеся, как колоды, ноги. Владимир остановился и стал искать кого-то глазами,

— Владимир! — окликнул его Фенота.

Галенкин искал их, своих старых товарищей, с которыми свела его горькая участь еще в 1941 году. Он приблизился к окну и стал рядом с друзьями.

— Жаль, что не могу быть рядом с вами, — покачал головой Владимир.

Бакланов видел, что ему трудно стоять, что он вот-вот рухнет на пол, и взял Галенкина под руку, говоря:

— Не печалься... Еще и ты перемахнешь через забор.

— Я даже в окно не смогу вылезть, — тихо проговорил Галенкин. — ...А вам желаю вырваться на свободу... Расскажите там и про меня... Помоги-ка, Ваня, снять мне эту штуку, — Владимир силился сбросить с себя полосатую куртку. Бакланов помог, не зная, зачем он это делает... — На, возьми... пригодится... наденешь или на колючую проволоку накинешь, все не так жестко будет перелезать...

Иван попытался возразить, но Галенкин почти грубо сказал:

— Я, Ваня, не ребенок... Знаю, что живу только до утра...

— Спасибо, — Бакланов взял куртку.

— А теперь прощайте, Иваны... Успеха и жизни вам...

Галенкина обняли, поцеловали. Придержизаясь за стену, он заковылял в правую половину барака.

Так поступали и многие другие. Они снимали с себя куртки, штаны, колодки с ног и, оставаясь голыми, передавали все товарищам, которые должны идти сейчас на штурм.

К часу ночи все было готово. В бараке — напряженная тишина. Каждый прятал в полах куртки свое оружие — камни, колодки с ног товарищей, куски каменного угля и эрзац-мыла. Бакланов и Фенота стояли возле окна, прижавшись спинами к стене барака. Они должны выскочить в числе первых. Около другого окна были Борченко и Погорельцев с приспособлением для замыкания электропроводов высокого напряжения.

Все начеку. Все ждут команды.

И вот поднялся седовласый полковник. Это был, пожалуй, старший по возрасту человек среди узников.

— Друзья! Братья! — сказал он. — Я не уполномочен ни нашим правительством, ни командованием Советской Армии, воинами которой мы являемся, но беру на себя смелость от их имени, от имена народа нашего поблагодарить вас всех за то, что вы выстояли здесь, в фашистском аду, что не сдались живыми, не уронили чести воинской и достоинства гражданина Советского Союза! Кто чувствует себя смелым, готовым на всё ради свободы, пусть берет любое оружие. В руках отважных простой булыжник обретает силу гранаты. Сейчас мы пойдем в наш последний бой и выстоим или погибнем, как подобает солдату. Тот, кому посчастливится уцелеть и вернуться на Родину, пусть расскажет людям о том, что здесь творилось, и отнесет на родную землю наш последний привет и любовь. Поклянемся же в этом памятью погибших товарищей!

— Клянемся!

— Клянемся!

— Клянемся! — грозно раздавалось изо всех углов барака.

— Клянусь! — проговорил Бакланов и крепче сжал‚в руке свое оружие — длинный плинтус.

— За Родину! За жизнь! Вперед! — крикнул майор Леонов.

В бараке точно взорвалась бомба огромной силы. С треском вылетели все шестнадцать окон и входная дверь. Объятые яростью, в неукротимом порыве, узники выскакивали во двор через вышибленные окна и двери.

Оставшиеся в живых боевые соратники Героя Советского Союза Николая Ивановича Власова осуществляли сейчас разработанный им план восстания.

...Бакланов подскочил к каменной стене и закинул на колючую проволоку шест с железным прутом. Сверху посыпались искры, но проволока не падала. Поднять голову, поглядеть и приладиться как следует было невозможно, могло выжечь глаза. За плинтус ухватился и Фенота... А с вышек строчили пулеметы. Падали одни, а другие продолжали засыпать фашистов градом камней, поливать из огнетушителей. Неподалеку от Бакланова узники штурмовали вышку.

— Бейте гадов! — услышал он вдруг знакомый голос.

Обернувшись, увидел Владимира Галенкина. Тот полз по обледеневшим камням к вышке на левом боку, а свободной рукой подбрасывал булыжник штурмующим. Пулемет на второй вышке умолк. Но через минуту оттуда снова раздались выстрелы. Повернув на мгновение голову, Иван Иванович увидел, что огонь теперь перенесен по другим, внешним вышкам охранения лагеря.

Там, где штурмовала вышку группа полковника Макарова, кем-то удачно брошенный камень угодил в голову пулеметчика. Тот, оглушенный, упал. На вышку, подсаживая один другого, карабкались восставшие узники. Первым из них достиг цели сибиряк Александр Татарников. Он ухватился за ручки пулемета, нажал на гашетку и обрушил огонь на соседнюю вышку. После того, как узники преодолели каменный забор и хлынули к ограде общего лагеря, Александр Татарников повернул оружие в сторону постов общего охранения Маутхаузена.

...Он и в темноте видит, как бегут к общей ограде его товарищи, падают, встают, поддерживая друг друга, и снова бегут. Справа, оттуда, где у входных ворот находился барак охранников, ночную тьму прочертили смертельные светляки трассирующих пуль. Люди падали на булыжную мостовую огромного лагерного двора. Татарников мгновенно повернул пулемет в сторону той вышки, откуда стреляли по убегающим узникам. Светящаяся трасса была хорошей мишенью. Длинная очередь, и вышка умолкла.

— Бегите, товарищи! — крикнул Александр, — Бегите, я вас прикрою!

Застрочил пулемет откуда-то слева. И Татарников снова повернул турель, стал нащупывать противника. Он скорее почувствовал, чем услышал, как по металлу его пулемета щелкают пули. По нему открыли огонь сразу с нескольких постов. Но перед его глазами лишь прыгали выстрелы пулемета, который обстреливал убегающих товарищей.

— Нет, гадина, заткну я тебе глотку, — крикнул он во весь голос, нажимая на гашетку.

Пулемет противника умолк, но и герой-сибиряк упал мертвым.

- 43 -

...Бакланов и Фенота вдвоем ухватились за шест. Но проволока, как назло, не перегорала. Справа и слева десятки рук забрасывали на нее одеяла, которые прочно цеплялись за колючки. Люди тянули одеяла книзу. Наконец, металлические кронштейны не выдержали

заскрежетали, рухнули вместе с колючей проволокой. Подсаживая друг друга, узники полезли на стену.

Перед лицом Бакланова болтались чьи-то босые ноги. Уцепившись за гребень, человек, очевидно, не в силах был подтянуть и забросить наверх тело. Иван Иванович быстро подтолкнул его. Тот оказался на за боре и вскоре исчез. Фенота согнулся рядом с Баклановым, упираясь руками в стену, крикнул:

— Становись на спину! Полезай!

Бакланов одной ногой оперся на товарища, спружинил, подпрыгнул и пальцами ухватился за холодные кирпичи. Но влезть на гребень не смог. В ту же секунду он почувствовал под голыми пятками чьи-то влажные, горячие ладони и— вмиг очутился на стене.

С дальней вышки охранения общего лагеря ударили из пулемета. Пули зацокали по гранитной стене, разбрасывая мелкие, колючие осколки. Обожгло правую щеку. Плашмя, как бревно, скатился Бакланов по другую сторону трехметровой стены, машинально провел рукой по щеке: кровь. Чепуха. Царапина.

— Ива-а-ан! Фено-о-та! — закричал он в темноту.

Но никто не отзывался.

— Ива-а-ан! — снова позвал Бакланов.

И опять Фенота не ответил.

А медлить было нельзя. И Бакланов побежал...

Лагерь лежал во тьме. Около блока узники порвали осветительные провода.

Бакланов бежал туда, где слышался шум ‚людей, к проволочному заграждению общего лагеря.

Вот и последнее препятствие на пути к свободе. Голыми руками ухватился он за колючую проволоку, полез вверх, точно по веревочной лестнице. Боли не чувствовал, только кровь, горячая, липкая, стекала по рукам и ногам, приклеивая к телу одежду.

...Первый ряд... второй... Две спирали Бруно... Ещё два забора из колючей проволоки... И вот она — воля.

— Помогите, товарищи-и-и! — вдруг услышал он. Поднял голову. Там, на заборе, кто-то запутался в колючей проволоке, повис вниз головой. Бакланов полез вверх, на выручку товарища. Подбежали еще несколько человек на помощь. Узника сняли с забора.

Теперь вперед! Только вперед! Туда, где темнеет лес. Быстрее, быстрее, Бакланов!

Но силы оставляют с каждым шагом.

Вдруг перед Иваном Ивановичем выросла фигура узника в изорванной полосатой куртке. Он не бежал от лагеря к лесу, а возвращался назад, сжимая в руках винтовку. Остановившись, поднял над головой оружие и потрясая им в воздухе, во всю мощь легких закричал:

— Теперь вы у меня её не отнимете! Нет!

Останавливаться нельзя. Но, пробежав метров двести, Бакланов задохнулся: не хватало воздуха, во рту пересохло, кружилась голова. Пошел шагом: устал.

— Ты один? — услышал вдруг голос у самого уха.

Обернулся. Человек небольшого роста, почти голый, видимо, оставил куртку на колючей проволоке. Бакланов взглянул на себя: от штанов только пояс на бедрах да по ногам лентами свисают лохмотья; куртка рваными клочьями спадает с плеч. Признал узника.

Это тот самый лейтенант Соседко, который стоял обычно в первом ряду и которого совсем недавно чуть не убил палач-комендант.

Теперь их стало двое.

А вот и спасительный лес. Здесь много снегу. Босые ноги утопают в нем по колено. Оставляя кровавый след, беглецы упорно пробираются вперед. В темноте не заметили идущего перед собой человека и чуть не натолкнулись на него. Тоже из двадцатого.

Видно, что старше Бакланова и Соседко. Назвался майором Черновым. Руководить своей маленькой группой, не сговариваясь, доверили этому майору. Чернов оказался энергичным, бодрым, не слишком истощенным. В блок смерти он попал несколько дней назад за побег из рабочего лагеря.

Кругом обступал лес, безмолвный, чужой. Те, что вырвались вперед, шли молча, ничем не обнаруживая своего присутствия в лесу.

Только со стороны лагеря доносились выстрелы, гул моторов.

Но вот лес начал редеть. Между стволами сосен‚ проглядывал бледно-жёлтый горизонт. Видно было, что опушка где-то рядом.

«А что там, за этим лесом?» — спрашивал каждый самого себя. Не сговариваясь, все трое остановились. Бакланов поднял голову. Там, в высоком небе, точно из глубокого колодца, увидел мерцающие звезды — далекие, холодные, чужие. Справа выглядывала ущербленная луна, бросая в лес желтоватые блики.

— Что будем делать? — спросил Владимир Соседко.

— Я думаю, надо залезть на сосны, замаскироваться в сучьях и подождать, пока утихомирится лагерь, — предложил Бакланов.

Чернов возразил:

— Не годится ваше предложение — не май... К, утру окоченеем и сами свалимся в снег. Надо уходить дальше, искать где-то солому или сено, забраться в тепло и выждать. Утром эсэсовцы непременно начнут карательную экспедицию.

— Тогда нечего ждать. Пошли! — заторопился Бакланов.

Дорогу преградил незамерзший ручей. От него поднимался пар, хорошо заметный в ночном морозном воздухе. Зайдя в воду, Бакланов впервые за время побега почувствовал, что он босой. Ноги заныли, защипало раны.

Едва беглецы преодолели небольшую возвышенность, как услышали впереди, совсем рядом, несколько коротких автоматных очередей.

Остановились. Оттуда доносился приглушенный шум, какая-то возня. Затем до слуха долетело крепкое русское словцо.

— Наши там! — бросил на ходу Чернов. — Вперед!

Опасности впереди уже не было. Вскоре подошли к большой группе беглецов. Один из них потряс в воздухе автоматом. Рядом на снегу лежал полицай. Оказалось, что бывших узников блока смерти возле одинокого дома австрийского крестьянина подстерегала засада. Едва они приблизились к усадьбе, как из темноты в упор застрочили из автомата. Двое сразу же замертво свалились в снег. Но другие не отступили, побежали вперед, набросились на автоматчика и задушили его голыми руками.

— Что дальше делать будем? — выкрикнул кто-то.

— Об этом было сказано еще там, в блоке... Разве забыли: за стенами концлагеря действовать самостоятельно.

Бакланову голос показался знакомым, Да, это говорил полковник, который напутствовал их перед штурмом:

— Тогда возьмите эту штуку, товарищ, полковник... пригодится, — сказал молодой пленный и передал полковнику автомат, отобранный у полицая,

Чернов и его товарищи пошли на восток. Спустились в низину, Можно было сразу догадаться, что перед ними долина какой-то речки. Чернов присел. Товарищи последовали его примеру. На фоне бледнеющего небосвода угадывался тёмный островок одинокой крестьянской усадьбы.

Туда и поспешили беглецы.

Через сотню метров остановились возле каменной стены. Рядом — деревянные ворота. К ним ведет накатанная дорога.

— Осмотрим усадьбу вокруг, — распорядился Чернов.

Ничего подозрительного не обнаружили. Вход только один. Рядом никаких строений. В отдалении виднелись в полутьме такие же усадьбы.

Майор Чернов чуть разъединил створки ворот; просунув в щель руку, отцепил большой железный крюк. Осторожно, не нарушая тишины, пролезли внутрь. Снова накинули железный крюк.

Двор просторный. В противоположном конце — длинный, похожий на барак, жилой дом.

— Здесь где-то должна быть солома или сено, — прошептал Чернов, надо искать и прятаться.

Вправо и влево от ворот тянется навес. Осторожно переступая, беглецы двигались с протянутыми руками, точно играли в жмурки, ощупывали все по сторонам и впереди себя. Бакланов чуть не споткнулся, налетев на какой-то предмет. Ощупал: железная борона, а дальше — телега, плуг и еще какой-то сельскохозяйственный инвентарь.

— Лестница, — зашептал рядом Владимир Соседко.

Стремянка приставлена к стене.

— Полезайте! — шепнул стоявший рядом майор.

Бакланов и Соседко оказались на дощатом настиле, устроенном в виде потолка под самой крышей навеса. Осторожно, ощупью исследовали настил. Натолкнулись на электрический двигатель. Рядом примитивная соломорезка, а поодаль — большой ворох пахнущей полем соломы.

Доски скрипнули, приблизился Чернов.

— Ворох резки, товарищ майор, — сообщил Бакланов.

— Может, зароемся в неё? — предложил Владимир.

Чернов ощупал ворох.

— Нет, ребята, сюда прятаться нельзя, — сказал он. — Это, должно быть, дневной запас корма. Утром придет хозяин кормить скотину. Поищем что-нибудь более надежное.

Снова стали ощупывать все вокруг. Путь преградила каменная стена, которая примерно на метр возвышалась над потолком. Она, судя по всему, была капитальной и делила навес поперек.

Перелезли все трое. Солома... Обследовали помещение: четыре каменных стены, выхода нигде не обнаружено.

— Это подходит, — сказал майор своим замерзшим спутникам. — Но только прятаться надо порознь... Всем, друзья мои, не спастись, — вздохнув и понизив голос, продолжал Чернов. — Это ясно. Кто-то из нас должен стать жертвой.

— Может, тогда поищем другое место, — предложил Соседко.

— Лучшего не будет. Все равно искать гитлеровцы станут тщательно всюду, — ответил майор. — Но кто-то из нас должен спастись... Обязан остаться в живых, чтобы прорваться к своим и потом, на Родине, рассказать обо всем, что пережито, о тысячах убитых фашистами патриотов, чтобы дети наши, внуки и правнуки знали, какие страдания приносит война... И еще: гитлеровцы доживают свои последние дни. Они предстанут перед судом народов, и кто-то из нас должен засвидетельствовать их преступления...

Бакланов и Соседко слушали горячие, гневные слова своего старшего товарища и радовались тому, что судьба свела их вместе. Руководитель их маленькой группы был умным и смелым человеком.

— Вы, товарищи, зарывайтесь в солому, а я пойду и все хорошенько осмотрю, найду место, куда можно будет, в случае опасности, бежать, — сказал Чернов.

Бакланов и Соседко молча ощупали солому, проползли на коленях в самый дальний глухой угол и стали пробиваться вниз. Бакланов медленно уходил вглубь: солома слежалась, казалась спрессованной.

Владимир на несколько минут задержался вверху. Прежде чем прятаться, он шепотом позвал:

— Товарищ майор!

Затих Бакланов, притаился Соседко. Но Чернов не отзывался. Они звали товарища, чтобы показать место своей захоронки.

— Майор! — снова бросил в темноту Соседко.

И опять — ни звука.

Бакланов высунул из норы голову, спросил:

— Ну что, порознь будем прятаться?

— Полезем в одну нору, — предложил Владимир. — А там, внизу, проберемся в разные стороны...

— Тогда заделывай вход так, чтобы неприметно было.

Слой соломы оказался толстым. По расчетам Бакланова, он уже углубился метра на три, не менее, когда под ногами почувствовал твердую опору. «Пол», — догадался Иван Иванович и стал углубляться в правую сторону. Сверху, шурша соломой, спускался Владимир.

— Ты где?

— Здесь, — отозвался Бакланов. — Делай себе нору в противоположной стороне.

Соседко принялся разделывать себе ложе поодаль от товарища.

Только беглецы улеглись, как где-то совсем рядом прокукарекал петух. Скоро рассвет...

Ни тот, ни другой не сомкнул глаз в эту ночь, даже на минуту не забылся. Ныли раны, растревоженные соломой, мучили голод, жажда. До предела натянуты нервы. Малейший шорох во дворе чудился приходом карателей. Бакланов слышал: где-то рядом вздыхает Соседко.

За четыре года фашистского плена, заточений в концлагерях и тюрьмах Иван Бакланов научился с точностью почти до часа определять время дня и ночи.

— Светает, — прошептал он своему товарищу. — Вот-вот встанут хозяева.

И действительно, не прошло и часа, как во дворе послышались шаги. Наступал новый день.

Но вот в мерный ритм крестьянского утра вмешался какой-то зловещий шум, сразу настороживший беглецов. Со стороны Маутхаузена доносился собачий лай, отдаленные голоса. Шум этот с каждой минутой приближался к усадьбе. Вскоре раздался стук в ворота. Через минуту начали колотить в ворота прикладами...

— Из соломы не вылезем, — сказал Бакланов. — Пусть убивают или жгут, но в руки палачам живыми не дадимся!

— Ясно, — согласился Владимир.

Слышно, как на стук в ворота вышел хозяин.

— У вас скрываются русские бандиты, бежавшие ночью из концлагеря, — говорил, очевидно, старший группы.

— Не может быть, господин лейтенант, — пролепетал крестьянин. — Эту ночь я плохо спал... Кругом стрельба, шум... Да и ворота у меня на крюке.

— Следы ведут к вашему фольварку, — бросил каратель и, не слушая больше хозяина, скомандовал: — окружить усадьбу, обыскать все!

Солдаты бросились выполнять приказание офицера. Лезли по лестнице наверх. Заскрипели доски под ногами карателей, потом зашуршала, заколыхалась над беглецами солома: ее ворошили, перекапывали.

— Вставай! — резануло в уши.

Слышна какая-то возня наверху, глухие удары, но ни единого стона. Кого-то избивали.

— Кто с тобой ещё здесь прячется? — спрашивал гитлеровец. Молчание, Секунду длится тишина.

— Я спрашиваю, кто ещё в соломе, русская свинья?

Снова молчание и глухой удар чем-то твердым. Наверное, беглеца, найденного в соломе, ударили прикладом винтовки по голове. Он рухнул на солому. Удары теперь слышались один за другим; без вопросов, без передышки.

Кто-то ещё взбирался по лестнице наверх:

— Герр лейтенант! Следы ведут от фольварка на большую дорогу, — докладывал солдат.

— Хорошо. Сам посмотрю.

Бакланов и Соседко поняли, что сейчас там, над ними, палачи растерзали майора Чернова, что он ценой своей жизни пытался спасти их обоих.

Бакланов будто еще слышал последние слова Чернова: «Кто-то из нас должен стать жертвой. Но кто-то должен спастись!.. Обязан выжить!..»

— Сбросьте эту собаку вниз, — распорядился лейтенант. — Прощупайте хорошенько солому.

Солому стали пронизывать металлическим прутом. Он доставал до самого пола, втыкался в доски в разных местах сарая. Эсэсовцы тщательно, метр за метром, протыкали солому. Вот они над Баклановым. Металлический штырь зашуршал по соломе прямо над головой. Иван Иванович повернулся, уклонился от укола. Холодным железом обожгло ухо. Через мгновение он почувствовал, как прут опускается на грудь. Бакланов с трудом поворачивает тело в своей норе, пытается увернуться от укола. Но солома вокруг настолько спрессована, что ему это не удается. А железный прут шуршит где-то рядом, над самой грудью. Холодный пот выступает на лбу, ручейками скатывается по спине...

- 44 -

Ночью громадный концлагерь Маутхаузен, где находилось более пятисот тысяч заключенных, вдруг погрузился во тьму. Из-за гранитной в три с лишним метра высотою стены раздались выстрелы. Завыли сирены. Поднялся переполох. Повскакали с нар десятки тысяч узников общего концлагеря. До них донеслось грозное русское «Ура!» и призывы: «За Родину!», «Бей фашистов!»

Люди пытались выскочить во двор, но охрана встретила их наставленными в упор автоматами. Заключенных предупредили, что каждый, кто попытается выйти из барака или выглянуть в окно, будет застрелен без предупреждения. Эсэсовцы приказали лечь на пол, лицом вниз и не шевелиться. Двери бараков заперли на железные засовы.

О том, что происходит в блоке смерти, в первые минуты восстания не знали и охранники: ни те, которые находились на других постах, ни — в караульном помещении. Они слышали стрельбу, но боялись высунуться из своих укрытий, — на них обрушивался шквал огня. Никому из охранявших «изолирблок» не удалось уйти живому, а следовательно, и поведать начальству лагеря о случившемся.

Фашисты очнулись от неожиданности беспримерно дерзкого восстания смертников только тогда, когда все, нашедшие в себе силы преодолеть препятствия, были уже за пределами лагеря.

Гитлеровцы не допускали и мысли, что люди, заживо погребенные в могилу, доведенные до крайней степени истощения, истерзанные пытками, смогут вступить в борьбу с вооруженной пулеметами и автоматами охраной, преодолеть трехметровый каменный забор, проволочные заграждения в четыре кола и две спирали Бруно общего лагеря и бежать. Но они просчитались. Обреченные на смерть советские офицеры нашли в себе силы для борьбы, вырвались на свободу. Большими и мелкими группами уходили они на восток, по бездорожью, утопая босыми ногами по колено в снегу.

Все держали путь к чехословацкой границе, где надеялись найти поддержку и помощь братского народа и вместе с ним продолжать борьбу.

Гитлеровцы организовали преследование беглецов. Они выскакивали из ворот лагеря с собаками, стреляли наугад, в темноту, выезжали на автомашинах и мотоциклах, освещали фарами поле, покрытое глубоким снегом. Вдогонку уходящим пускали специально обученных псов. Единственным оружием смертников теперь было долгожданное ощущение свободы.

...Большая группа, преследуемая гитлеровцами, уже подбегала к недалекому лесу. Люди, у которых хватило сил на то, чтобы вырваться из блока смерти, с трудом передвигали ноги. Каждый из них чувствовал: если упадет, больше уже не сможет встать — пристрелят палачи или разорвут собаки. А впереди шли товарищи, у которых еще сохранились силы. Надо было помочь им хотя бы на короткое время задержать преследователей. Не сговариваясь, все отставшие повернули назад, сгрудились и с криками: «Ура!» «За Родину!» пошли навстречу своим истязателям. До Бакланова и его товарищей, которые были в то время уже на опушке леса, донеслись грозные голоса смертников:


Кипит наш разум возмущенный
И в смертный бой вести готов...

Это был последний порыв десятков благородных и гордых сердец.

...Мужественный сибиряк полковник Григорий Заболотняк быстро овладел со своей штурмовой группой одной из вышек. У пулемета он оставил человека, чтобы прикрыть отход остальных, а сам повел группу за пределы лагеря. Они двинулись в сторону Дуная, который где-то неподалеку от Маутхаузена катил свои волны в родное Черное море. Грозные, готовые на всё шли бывшие узники по заснеженным полям и лесам. В темноте не заметили, как вплотную приблизились к артиллерийской батарее.

— Хальт! — прорезало вдруг ночную тишину.

Вслед за окриком раздались автоматные очереди.

— За мной! Вперед! Бей фашистов! — Заболотняк первым бросился на врага.

Его обгоняли товарищи, кидались на гитлеровцев и душили их. Эта схватка длилась недолго. Орудийная прислуга была уничтожена. Но среди беглецов были убитые и раненые.

Обследовав место расположения артиллеристов, узники нашли исправную грузовую автомашину с полными баками горючего. Полковник распорядился грузиться всем в кузов. Туда же уложили раненых. Заболотняк сел за руль, и машина помчалась по шоссе строго на север, в сторону города Ческе-Будейовице — самым коротким путем к чехословацкой границе.

Но гитлеровские артиллеристы успели сообщить по телефону о нападении на батарею в город Линц. Оттуда, поднятые по тревоге, спешили на поимку беглецов колонны вражеской мотопехоты. Вскоре фашистские войска настигли узников. Завязалась неравная схватка. Советские офицеры встретили врага огнем только что отобранного в борьбе с артиллеристами оружия.

В этой группе был семнадцатилетний украинец Ваня Сердюк. Его вывезли фашисты в Германию, а затем, за какие-то «преступления» посадили в общий концлагерь. Был он худ, с заостренным лицом, чем-то напоминавшим мордочку лисенка, за что и получил прозвище «лисичка». Любознательности юного узника не было предела. Он всюду успевал, всё везде высматривал, выслушивал, разведывал. Особенно его интересовала высокая гранитная стена. «Лисичка» слышал о том, что там содержатся самые опасные для фашистов и самые смелые люди — советские пленные офицеры, приговоренные к смерти. Ваня решил во что бы то ни стало установить с ними связь.

Раздобыв клочок бумаги и карандаш, «лисичка» написал записку, обернул ею камешек и приблизился к стене. Долго он следил за поведением часовых на вышках. Как только они отвернулись, Ваня швырнул через забор камень. Потом несколько дней ходил возле стены, искал ответа на свою записку. Ему было невдомек, что люди по ту сторону гранитного забора не могут ответить ему: у них нет ни бумаги, ни карандаша. Но «лисичка» на этом не успокоился. Он ещё и ещё писал записки и ловко перебрасывал их во двор блока смерти. Однажды за этим занятием его застал сам комендант Маутхаузена. «Лисичку» схватили и потащили во внутреннюю тюрьму.

— Кому ты писал это? — спросил комендант. В руках у него была та самая записка, которую Ваня только что перебросил через забор. — Зачем писал?

— Ни за чем... мне хотелось узнать, кто там сидит...

— Хорошо, — сказал гитлеровец. — Я тебе доставлю это удовольствие.

И «лисичку» водворили в блок смерти. Он выдержал всё: пытки, голод, дожил до дня штурма и бежал вместе с группой полковника Григория Заболотняка.

«Лисичка» не отставал ни на шаг от своего командира. На его глазах смертельно ранило Заболотняка. Сердюк подскочил к нему, попытался взвалить почти безжизненное тело себе на спину. Но полковник, на какое-твремя придя в себя, проговорил:

— Не жилься, Ваня, бесполезно... Я сейчас умру, а ты беги отсюда... Прячься... Спасешься, расскажешь там, на Родине... про меня...

Сердюк плакал над умирающим командиром.

— Беги... беги, Ваня, — торопил Заболотняк. — Напиши моей семье... Она живет в Канске, Красноярского края.. улица...

Полковник не договорил...

Сердюку удалось спастись.

...Фашисты свирепствовали. В район концентрационного лагеря Маутхаузен стягивались регулярные войска. Начались облавы.

Густыми цепями расходились солдаты в разные стороны от лагеря, прочесывая лес, заглядывая за каждый куст, в каждый дом, в каждый сарай. Скирды соломы, стога сена и клевера протыкались насквозь металлическими прутьями.

На следующее утро радиопередачи из Вены и Линца начались с объявления о побеге узников.

— Внимание, внимание! — надрывались дикторы.— Прошедшей ночью из концлагеря Маутхаузен бежали опасные русские бандиты. Немецкое командование призывает все население принять участие в задержании и уничтожении преступников. За каждого убитого или пойманного бандита назначается награда. Кто попытается укрыть беглецов, того ждет суд военного трибунала и смертная казнь!

Эти объявления передавались через каждый час несколько дней подряд. В школах окрестных городов и сел прекратились занятия. Жизнь Верхней Австрии была парализована.

Каждый день к лагерному крематорию каратели привозили изуродованные, обезображенные трупы бежавших узников. Палачи тщательно подсчитывали трупы, а через неделю объявили о том, что все бежавшие пойманы и уничтожены, что счет сошелся. Но это была ложь, гитлеровцы хотели запугать пятьдесят тысяч узников, содержавшихся в общем концлагере.

Бежавший узник Маутхаузена венгерский писатель Иожеф Надаш вспоминает о тех страшных днях:

«С весны до ноября 1944 года, вместе с другими заключенными-антифашистами из Польши, Чехословакии, Австрии и Венгрии, я находился в девятнадцатом блоке Маутхаузенского лагеря. Соседний, двадцатый, блок, в котором содержались советские офицеры, особенно опасные для гитлеровцев, был обнесен каменной стеной.

В ночь на третье февраля 1945 года я находился на другом конце огромного лагеря смерти, но о восстании советских героев и там узнали сразу же. Всю ночь слышались пулеметные очереди, крики эсэсовских палачей. Восстание советских офицеров стало для нас призывом к борьбе. Все заключенные поняли, что с гитлеровскими тюремщиками можно и нужно бороться».

Страшную картину наблюдали узники общего концлагеря в течение двух недель после побега героев блока смерти. Бывший узник Маутхаузена, офицер активист Советского комитета ветеранов войны москвич Николай Иванович Паршин, рассказывает:

«Еще в январе 1945 года по огромному лагерю смерти Маутхаузен поползли слухи о том, что гитлеровское командование, видя свое полное поражение в войне, намеревается уничтожить узников всех концлагерей. Мы стали готовиться к отпору фашистам. Решено было контратаковать врага, захватить пулеметы и другое оружие и вырваться на волю. Ведь нас было около пятидесяти тысяч человек, а охраны в сотню раз меньше.

Начались неспокойные, бессонные ночи. И вдруг...

В ночь со второго на третье февраля мы подхватились, разбуженные пулеметными выстрелами. Сразу погас свет, завыли сирены. Наш блоковой, покойный член правительства ГДР Генрих Рау сказал, чтобы мы оставались на своих местах, дабы не дать повода для массового расстрела узников лагеря.

Крики и шум доносились со стороны двадцатого блока. Стало ясно: там творится что-то невероятное — массовое уничтожение смертников или восстание. Мимо нашего, одиннадцатого, блока в сторону двадцатого промчалось десятка два эсэсовцев. Оттуда строчили пулеметы по вышкам охранения общего лагеря.

Теперь уже не было сомнения — узники блока смерти восстали.

Пулеметная пальба затихла. Из-за высокой стены блока смерти доносились лишь одиночные пистолетные выстрелы: это эсэсовцы добивали больных, тех, кто не смог выскочить за ограду.

Наутро нас не вывели не только на поверку, но и на работу.

К крематорию, который находился как раз против нашего блока, с самого рассвета стали привозить трупы пойманных и казненных на месте беглецов. Я стоял у окна в бараке весь день и хорошо видел, как на автомашинах и в повозках привозили и сбрасывали трупы бывших обитателей блока смерти. Некоторые из них были ещё живы, корчились в предсмертных судорогах, бессознательно поднимали головы, но на них, уже сброшенных на мостовую, кидали, как дрова, другие тела.

Я своими глазами видел всю эту жуткую картину, видел залитую кровью мостовую Маутхаузена. На ней алела кровь советских людей — узников блока смерти. Я видел, как этих героев живыми бросали в печи крематория; на моих глазах их привязывали за руки и за ноги к двум автомашинам и разрывали на части.

Днем третьего февраля эсэсовцы поснимали со всех бараков противопожарный инвентарь: огнетушители, лопаты, ломы. Стало ясно, что все это служило героям блока смерти оружием в их борьбе.

Облава на беглецов продолжалась около двух недель. И все время к крематорию возили и возили изуродованные трупы.

Потом нам объявили, что все бежавшие пойманы и казнены.

Но кто-то из писарей «шрайбштубы» сказал, что эсэсовцы недосчитались девятнадцати человек.

Уже много лет спустя, изучая историю Отечественвой войны, в частности, одну из её сторон — фашистский плен, мы, бывшие узники гитлеровских концлагерей, пришли к твердому убеждению, что своим спасением в 1945 году были обязаны героям блока смерти.

Это они, ценой своих жизней, отвели от нас костлявую руку смерти. Их героический подвиг помешал осуществлению варварского приказа гитлеровского палача Гиммлера о поголовном истреблении узников всех концлагерей. Теперь уже хорошо известно, что такой приказ был. Но после восстания в блоке смерти гитлеровцы всполошились, они поняли, что советские люди умеют бороться и побеждать даже без оружия. И эсэсовские палачи испугались нас, пленных, не рискнули выполнить зверский замысел своего кровавого шефа, побоялись расшевелить громадную массу узников, которые, почуяв неминуемую гибель, могли подняться так же, как и смертники двадцатого блока Маутхаузена, и уничтожить их самих».

В заключение своего страшного повествования. Николай Иванович Паршин сказал:

«Мне хочется обратиться к матерям и женам, к детям, братьям и сестрам — к тем, кто получил с войны извещение о своих сыновьях, мужьях и отцах с двумя страшными словами: «Пропал без вести». Помните! Не все они пропали без вести! Среди тех, кого не дождались с фронта, были и узники блока смерти, те самые, которые, истерзанные, голодные, голые и босые, но не покоренные врагом, морозной февральской ночью 1945 года поднялись против своих палачей и вырвались из ада, устроенного фашистами на земле. Они погибли со славой, как и подобает воинам. И это не без вести пропавшие, а вечно живые герои. Память о них навсегда останется в наших сердцах».

- 45 -

Трудно поверить, чтобы человек когда-нибудь радовался тому, что в него стреляют. Но Бакланов был рад, когда услышал над собой пистолетные выстрелы и дробные автоматные очереди. У него сразу отлегло от сердца. «Значит, кончают поиски, не станут раскапывать или зажигать солому. Пулей найти не так-то легко».

Страшнее было, когда гитлеровцы протыкали солому металлическими прутьями. Одно мгновенье Бакланову казалось, что жизнь уже кончена: прут опускался ему на грудь. Но, изловчившись, он все-таки повернулся на бок, и, пронзив лохмотья куртки, прут скользнул по груди и ушел вниз. Длилось это всего не более секунды, а показалось мучительным часом.

Теперь пули прошивают солому, шуршат у самого лица, возле ног и спины. Как завороженный лежит Бакланов в окружении смертельных капель свинца.

Наконец, палачи, кажется, ушли. Но Бакланов лежал не шелохнувшись: а вдруг гитлеровцы стоят там, наверху и поджидают, когда беглецы сами себя обнаружат. Молчит и Соседко. Что с ним? Жив ли? Быть может, тяжело ранен?

Тишина длится около часа. Опасность, видно, миновала.

— Владимир! — тихо зовет Иван Иванович.

Соседко не отвечает.

— Владимир! — снова, уже более громко, окликает Бакланов.

Опять все тихо. Только со двора доносится кудахтанье кур, позвякивание цепи у собачьей конуры.

«Неужели, убили?» — пугается Иван Иванович и осторожно пробирается к тому месту, где ночью запрятался товарищ. Солома так громко шуршит, что, кажется, слышно в хозяйском доме. На секунду Бакланов замирает, не дышит: прислушивается, нет ли поблизости подозрительного шума. И вдруг совсем рядом раздается приглушенное всхрапывание спящего Соседко. Бакланов протягивает руку и дотрагивается до теплого голого живота товарища.

Владимир сразу встрепенулся.

Казалось невероятным, но Соседко спал. Он спал и когда немцы прощупывали солому, и когда стреляли.

Начался день, томительный, долгий, голодный.

За стенами сарая то и дело раздавались выстрелы, слышался гул моторов, грубые окрики. Каждый час, каждую минуту сюда могла ворваться другая группа гитлеровцев, начать новый обыск, обнаружить их и расправиться так же, как с майором Черновым. Может и хозяин усадьбы найти их и выдать палачам...

Сначала, когда бежали, прятались, ожидали прихода карателей, голода не чувствовалось. Теперь спазмы стали сжимать живот, во рту пересохло, побаливала голова. Но надо ждать ночи. Тогда, если будет все спокойно, можно пуститься «в раздобытки».

Бакланов и Соседко понимали, что здесь им придется сидеть долго. До крайности истощенные, они не смогут пройти и двух километров. А дорога впереди длинная и нелегкая. Да и пускаться в путь раздетыми, босыми, когда ночью мороз доходит до восьми— десяти градусов, равносильно самоубийству.

Минул полдень. На улице по-прежнему неспокойно: слышится пальба, эсэсовские команды.

Фашисты рыскают повсюду, вылавливая беглецов.

Иван Иванович осторожно раздвинул солому и увидел над головой желтоватый лучик света. Небольшое оконце, перекрещенное железными прутьями решетки. Совсем рядом, метрах в пятидесяти от усадьбы, проходит хорошо наезженная зимняя дорога. Дальше простирается ровное заснеженное поле. Справа, невдалеке от зимника, точно островок в белопенном море, виднеется одинокая крестьянская усадьба. За обширным фруктовым садом прячется островерхая крыша жилого строения. Кроны деревьев поникли под тяжестью наледи, хлопьев снега. Примерно в полукилометре от этой усадьбы еще такой же одинокий островок, а дальше — третий. За ними опять поле ровное, а на горизонте, упираясь зубчатыми макушками сосен в прозрачное небо, синеет бор. Неподалеку от леса, точно из-под земли, вырываются клубы черного дыма. Бакланов вспоминает все перипетии своего ночного побега, мысленно идет назад. Обратный путь приводит его как раз туда, где‚ дымит труба. Это Маутхаузен. Там сейчас не остывают печи.

Бакланову приходят на память слова эсэсовского офицера, сказанные в нюрнбергской гестаповской тюрьме: «Мы теперь запрячем тебя туда, откуда уже никогда не убежишь. Оттуда один выход — через трубу крематория вместе с дымом».

А вот и просчитался гитлеровец... Убежал! И не один, всем блоком.

Раздался скрип колес. Кто-то ехал дорогой. Вскоре показалась одна повозка, а следом — другая. Громадные брабансоны едва тащили тяжелые возы. На телегах, как дрова, набросаны трупы. По обрывкам сохранившихся кое на ком полосатых курток можно понять, что везут пойманных товарищей. За последним возом, привязанный веревкой за ноги, по снегу тащился труп.

— Придет час возмездия, гады, — шепчет Бакланов. — Володя, погляди в эту дырку, — позвал он Соседко.

Владимир подполз, припал к щели. Но тут же отпрянул, заделал ее соломой.

Их нора теперь представляла удобное, а главное, относительно теплое убежище. Её разделали внутри так, что можно было свободно сидеть. Выход наверх забили соломой.

— Теперь бы попасть в Чехословакию, — задумчиво сказал Соседко. — Там я все пешком исходил. Друзей в Чехословакии богато имею... Партизанил с ними. Фашистов били... Оттуда и в это пекло угодил.

— А ты разве не из концлагеря попал в двадцатый?

— Не-е-е... Я, друже, только в самом начале, как в плен раненым захватили, в концлагере находился и то недолго... Трохи поправился, утек. Пробрался в Чехословакию. Тут добрые люди и свели меня с местными партизанами. Гарные хлопцы чехи, хотя есть и сволочи, вроде Мишки-татарина. Воевал вместе с партизанами больше года. Как-то направило командование отряда по селам группу партизан, чтобы собрать провизию. Я попал в охрану продотряда. Население там такое, что готово отдать партизанам последнее. Надавали всего: и хлеба, и масла, и крупы, и сала, и мяса и яиц. Несколько грабарок нагрузили. Коней своих крестьяне запрягли для того, чтобы весь провиант в лагерь доставить. Но кто-то донес фашистам. Мы приняли бой. Наши хлопцы, что в лесу находились, услышали стрельбу, на подмогу примчались. Обоз отбили, фрицев богато поухлопали. Меня даже ранило тут. Не бросили хлопцы, в лагерь с собой увезли... Раны мои разболелись, гноиться начали. Какое лечение в лесу, сам знаешь. Тогда командир решил отправить меня в село и поместить к верному человеку. Доктор в том селе жил. Наведывался часто, лечил. А когда я стал поправляться, хозяин, что своим считался, выдал меня фашистам. Забрали. Били жестоко. Пытали — страх один. Все допытывались о партизанах: сколько нас, какое вооружение имеем, где лагерь?

— Это, Иван, были страшные дни, — вздохнул Соседко, — я думал, что пришел мой конец. Много раз умирал, но... выдюжив... А хиба мог я продать товарищей? Ничего гады не добились от меня. И вот к вам в блок смерти бросили. Если выживу, обязательно поеду после войны в то село, где лежал раненым, найду того человека и... подывлюсь ему в очи. Ничего делать не стану, а только в очи подывлюсь... Должно быть, сквозь землю сам в преисподню провалится...

- 46 -

Трое суток сидели в своем укрытии Иван Бакланов и Владимир Соседко. Даже глубокой ночью они не осмеливались вылезать из норы: вокруг по-прежнему свирепствовали каратели, провозили мимо усадьбы изуродованные трупы казненных.

Есть уже не хотелось. Во всем теле чувствовалась какая-то слабость, сонливая истома да головокружение. Но о пище надо было думать, надо было копить силы, чтобы, когда настанет время, пуститься в путь.

Наступил четвертый день. Около полудня беглецы услышали, как кто-то лезет вверх по лестнице. Заскрипели под ногами доски настила. Рядом кто-то, покашливая, возился.

Прислушались: никаких разговоров, только шуршит солома. Значит, там один человек.

Минут через десять все утихло: правда, все ещё гулко раздавались под крышей шаги. Потом загудел электрический мотор.

— Хозяин солому режет, — зашептал Владимир почти в самое ухо товарищу.

Крестьянин работал около часа. Потом спустился вниз. Все стихло. У беглецов отлегло от сердца.

Этот день прошел спокойно, а когда наступила ночь, Бакланов предложил:

— Ну, Владимир, сегодня попробуем выбраться...

— Где куры сидят, искать станем, — сказал Владимир.

— Здесь мы не будем ничего трогать. Хозяин догадается. Приведет гестаповцев... Знаешь, — Иван Иванович грустно улыбнулся, — волчица никогда не нападает на стадо, что пасется поблизости от её логова...

В ожидании глухой полночи время тянулось медленно. Давно уже замерло все в округе, но беглецам казалось, что их пора еще не настала. Над самыми головами загорланил вдруг петух.

— Сигнал подает: пора, мол, — заметил Бакланов.

Осторожно вылезли из соломы. Нору на всякий случай закрыли. На досках, вверху, постояли с минуту, прислушались. Только в хлеву тяжело дышит корова: должно быть, стельная.

Спустились вниз. Снова затаили дыхание, Тишина. Отцепили крючок и вышли через ворота на улицу. Холодом сразу обожгло полуприкрытые тела, подошвы босых ног прилипали к обледеневшей накатанной дороге.

— Идти только шляхом, — шептал Соседко. — Следы меньше заметны будут...

Бакланов согласно кивнул головой.

Прошли с полкилометра. Впереди виднелась усадьба, похожая чем-то на ту, в которой они прячутся. Приблизившись к строению, увидели вдруг возле окна человека. Сразу шарахнулись в сторону от дороги, залегли в снег.

— Наш, — прошептал Бакланов, всматриваясь в темноту.

В окнах дома вспыхнул свет и вырвал из темноты одинокую фигуру в оборванной лагерной одежде.

— Точно, — согласился Соседко. — Бачу его полосатую свитку.

Из дома никто не выходил, а человек продолжал стоять, освещенный падающим из окна светом.

— Шо вин, дурень, робит там? — нервничал Соседко.

— А вот мы сейчас выясним. Ты жди меня здесь. Гляди в оба: чуть что — подашь сигнал… Пойду к нему...

Бакланов, не поднимаясь, ещё несколько раз осмотрел местность возле усадьбы. Дом на возвышенности. Склон прямо напротив окон. Есть куда бежать на случай опасности.

Озираясь, Бакланов приблизился к дому, притаился в тени.

— Товарищ! — тихо позвал он.

Человек обернулся, но не отозвался.

— Иди сюда.

Он молча подошел к Бакланову,

— Ты откуда? — спросил Иван Иванович.

— Из двадцатого.

— Чего стоишь здесь, под окном?.. Жить надоело?!

— Попросил поесть что-нибудь... Хозяин сказал, что сейчас вынесет.

— Да ты что, с ума сошел? Они тебя сейчас схватят или позовут эсэсовцев. Идем! — Бакланов потянул его за руку. — У нас надежное укрытие. Отсидимся, потеплеет, тогда пойдем дальше.

— Нет. Я один. Такие же люди, как и тут, — он махнул рукой на дом, — австрийцы прятали, кормили…

— Не все же они одинаковы. Одни помогают, другие — продают...

— Не продадут.

Во дворе послышались шаги. Пленный вернулся на свое место. Бакланов остался в темноте. И сейчас же увидел наставленные на беглеца винтовки и услышал грозное:

— Руки вверх!

Бакланов метнулся в сторону, в кустарник. Его, видимо, заметили. Тишину морозной ночи прорезали выстрелы. Царапая тело о голые, колючие ветви, Бакланов продирался сквозь частые заросли. Спустился в ложбинку, пробежал несколько метров в том направлении, откуда они только что пришли, а потом повернул вправо и, утопая в снегу, стал взбираться наклон. Замерзшая сверху ледяная корка больно царапала ноги, срывала кожу. Он падал, с трудом вставал и снова падал, полз на четвереньках.

Склон казался очень крутым, гораздо круче, чем он видел его перед освещенными окнами.

Но вот, наконец, и дорога. Совсем рядом знакомая усадьба. За углом двора, возле ворот, поджидает Соседко.

Озябшим беглецам показалось в соломе совсем тепло, хотя кровь уже плохо согревала израненные, истощенные тела. Только отдышались, как снова начал мучить голод.

— А не закусить нам кочетом, що надоедает по ночам? — предложил Соседко.

— Пошли, — согласился Бакланов.

Куриный насест они заметили сразу же, как только спустились на дощатый настил. На шесте белели десятки несушек. Бакланов осторожно, чтобы не спугнуть остальных, снял одну, покрутил ей голову, передал товарищу. Та же участь постигла вторую хохлатку.

— Хватит, — распорядился Иван Иванович. — Ты отправляйся на место, а я отведу следы.

Выдернув горсть перьев, он спустился вниз по лестнице, набросал их около ворот.

Постояв минуту-две в темном уголке, прислушался: все спокойно. Полез наверх.

— Надо ж случиться такому, — встретил его Соседко. — И в самом деле на пивня попали... — протянул он товарищу ещё не успевшего остыть петуха.

Разрывая руками ощипанных кур, стали есть. Петух, видимо, жил уже десяток лет. Его мясо напоминало резиновую подметку, оно мялось на зубах, а оторвать хоть небольшой кусочек было нелегко. Стискивая до боли челюсти, Бакланов с трудом откусывал небольшие порции, безуспешно пытаясь разжевать их.

— А этот певун ещё с первой мировой войны жил: никак не берут зубы, — пошутил Иван Иванович.

— Давай по маленькому кусочку от моей съедим, а остальное сохраним. Может, не сумеем скоро добыть еды... Да и много есть опасно: голодные, как бы не заболеть...

Бакланов согласился.

— Кости тоже не выбрасывай. Могут пригодиться:

Немного утолив голод, друзья повеселели. Но теперь нестерпимо захотелось пить.

Соседко спустился вниз и принес снег, завернутый в тряпку, которую он оторвал от лохмотьев куртки.

— Давай рядом ляжем, — предложил Соседко. — Теплее будет.

Вместе принялись за устройство логовища: расширили баклановскую нору, а ту, где находился раньше Владимир, завалили соломой.

Плотно прижавшись друг к другу, улеглись. 

- 47 -

Шел девятый день после побега из блока смерти. Показаться на улице было невозможно. Уже пять ночей подряд в районе Маутхаузена и в окрестностях

снова, как и в первые дни после побега, раздаются выстрелы; по дорогам снуют мотоциклы, автомашины. Видимо, все это вызвано в свою очередь активизацией беглецов: голод выгоняет их из укрытий, и в поисках пищи они берут всё, что можно.

И все-таки Бакланов и Соседко решили отправиться на поиски пищи.

— Нам надо сменить место, уходить дальше от лагеря, на восток, — сказал Бакланов.

— Может, так: со двора во двор, ночь-две тут, ночь-две там и доберемся до чешского кордона.

— Возможно, до границы и не дойдем, а вот тепла дождемся... Тогда безопаснее будет, — рассудил Иван Иванович. — А пока пошли «охотиться на дичь».

Выйдя на улицу, направились дорогой в противоположную от лагеря сторону. Уже чувствовалось приближение весны. Воздух не слишком морозный и удивительно свежий. Пахло обнаженными от снега полями, набухшими почками и прошлогодними листьями.

Небо стало чистым и казалось более далеким, чем в ту памятную ночь, в лесу возле Маутхаузена. Ярче обозначились звезды, а полная луна подмигивала и, чудилось, улыбалась путникам.

Шли долго. Может быть, километра два-три уже оставили позади. Попадались усадьбы, но в них не заходили: решили продвигаться, хоть на километр, но ближе к Родине.

Бакланов обратил внимание на один из фольварков, который виднелся справа от дороги, метрах в ста — ста двадцати. К нему вел хорошо накатанный зимник. Усадьбу скрывали тополя, каштаны, за усадьбой — большой сад.

— Должно быть, там хозяин безбедно живет, — остановив товарища, проговорил Иван Иванович. — Зайдем в гости, что ли?

— Пошли, — сразу согласился Соседко.

Во дворе под руки попались два крапивных мешка.

— Возьмем, пригодятся, — сказал Владимир, зажимая под мышкой находку. — Кур складывать будем.

Насест оказался богатым. Бесшумно поснимали‚ почти всех кур.

— Прятаться будем где-нибудь около самой дороги, — предложил Бакланов. — Подозрений меньше.

Остановились возле одного из домов, выходящего окнами прямо на шоссе. Осмотрели все вокруг. Отыскали вход во двор. Бесшумно открыли ворота. Примерно такое же, как и там, где прятались, внутреннее расположение двора: дом в глубине, справа и слева вдоль стены тянутся навесы.

Свалив ноши, стали ощупью проверять все вокруг. Бакланов, свернув вправо, под навес, вытянув руки, медленно побрел вглубь, в темноту. Точно чутьем угадал, что есть какая-то ловушка.

Через три-четыре шага он наткнулся руками на какую-то нитку, натянутую поперек навеса.

— Стой! — прошептал он товарищу, шедшему сзади. — Хозяин тут нитку натянул: оборвут, мол, в потемках и сразу ясно станет, что кто-то зашел, спрятался. )

Бакланов вернулся и прошел на левую половину навеса. Там также натянута нить.

— Постой, а я поищу, где можно спрятаться, — вернувшись, сказал он Соседко. — Мы попробуем перехитрить этого крестьянина.

Нащупав нитку, Иван Иванович согнулся, прополз под ней на коленках и стал обследовать навес. Руки уперлись в деревянную стену. Вскоре попалась дверь. Она не была заперта. Прошел внутрь сарая, набитого душистым луговым сеном и клевером; Корма было много, больше половины сарая.

— Надо замести следы, — вернувшись, сказал Бакланов. — Утром хозяин будет тщательно всё проверять, раз примет наставил.

Пошарив по углам, Соседко нашел метлу. Иван взял метлу и стал орудовать в тех местах, где им приходилось ступать ногами.

Так же, как и в первый раз, в самом дальнем углу сделали нору, спустились в нее вместе с добычей. Устроившись поудобнее, принялись за еду. Сразу съели по целой курице, а кости снова сложили в одно место: про черный день.

— Сегодня у нас с тобой, Иване, праздник, — повеселев, зашептал Соседко... — Вот дождемся тепла, дела наши пойдут на лад...

— Месяц еще придется отсиживаться до тепла-то...

Насытившись, быстро уснули.

Проснулись поздно. Может, спали бы еще, но разбудил разговор, доносившийся со двора, громкий, возбужденный, сразу же настороживший.

Хриповатый голос спрашивал:

— Так всех и украли?

— Всех, до одной, — запальчиво, на высоких нотах отвечал собеседник. — И вот что, сосед, следы-то привели прямо к твоему двору, к воротам.

Хриповатый, видно, растерялся:

— Неужели ты думаешь, что я ночью к тебе кур воровать ходил?

Хозяин кур все так же запальчиво:

— Не ты, но воры где-то у тебя прячутся — это точно.

Хриповатый:

— Вот ты и ошибаешься. У меня всё примечено.

Стоит кому-нибудь незнакомому зайти во двор, как утром я сразу узнаю. Иди сюда, посмотри сам...

После недолгой паузы хозяин кур настойчиво сказал:

— И все-таки они где-то здесь... Надо заявить в концлагерь или гестапо.

— Оно, конечно... — как-то неуверенно соглашался хриповатый человек. — Но лучше бы не связываться с немцами.

С напряженным вниманием слушали беглецы этот ничего хорошего не предвещающий разговор крестьян.

— Худо наше дело, Иване, — зашептал Соседко, когда крестьяне ушли.

Прошло несколько часов томительного, напряженного ожидания.

Всё было тихо во дворе. Потом кто-то зашел под навес: слышались шаги.

Скрипнула дверь. Беглецы замерли. Зашуршало сено — догадались: хозяин берет корм для скота.

То же повторилось и вечером. «Значит, не донес немцам сосед, — думал Бакланов. — Видно, не очень-то уважают фашистов простые люди... Но как бы то ни было, а отсюда надо уходить».

Лишь наступила ночь, беглецы ушли на старое место.

- 48 -

В соломе не хватало воздуха. Но выходить во двор было небезопасно. Казалось, не только эта усадьба, но и соседние взяты фашистами под наблюдение. По ночам слышно было, как около дома проходят патрули: значит, осадное положение еще не кончилось.

Распределив кур так, чтобы их хватило на целый месяц, узники съедали только то, что полагалось. Вместо воды утоляли жажду снегом, но часто и его нельзя было достать — то раздавались шаги патрулирующих солдат, то хозяин бродил ночью по двору.

Наступила середина марта. Поля уже полностью очистились от снега. Узники каждый день попеременно сидели около маленького оконца и радовались наступлению весны.

Стало совсем тихо в окрестностях. Ведь прошло уже полтора месяца, как они совершили побег. Должно быть, фашисты успокоились.

— Ну, что, Володя, сегодня будем отчаливать? — спросил однажды днем Бакланов.

— Пора. Собираться нам недолго: встали и пошли.

— Надо обуться.

— Чувал один разорвем, обмотаем ноги тряпками...

— А другой на всякий случай прихватим с собой, сгодится...

Ночью они осторожно вылезли из укрытия и вскоре были уже за воротами. Отыскали на небе Большую Медведицу, нашли Полярную звезду — сориентировались.

— Полярная звезда у нас должна всегда находиться слева, — заметил Иван Иванович.

Шли полем. На дорогах решили не показываться: опасно, движение большое. Часа через три пути впереди темной громадой встал лес. Возле самой опушки — проселочная дорога, направление которой совпадало с планами путников. Продвигались вперед быстро: свежесть ночи бодрила.

— Постой, — остановил Бакланова Соседко. — Никак усадьба... Видишь? — Он показал на темнеющий неподалеку от леса островок. — Надо пошукать там чего-нибудь съестного.

Бакланов с минуту стоял молча, размышляя, следует ли идти к дому или нет.

Небо впереди уже начинало бледнеть.

Возле дома беглецы остановились. Усадьба казалась пустой, но в хлевах тяжело вздыхали, изредка постукивая копытами по стенам, овцы и коровы.

— Надо искать погреб, — прошептал Бакланов.

Обыскали все снаружи, но погреба нигде не нашли. Попробовали открыть ворота, чтобы зайти во двор: изнутри ворота оказались на замке.

— Полезем через забор, — предложил Соседко и, не дожидаясь согласия товарища, пошел вдоль каменной ограды, высматривая удобное место.

Погреб нашли в глубине двора. Но проникнуть туда не так-то просто: дверь на замке. Под руки попался старый железный шкворень.

Замок небольшой, слабенький. Когда, продев в дужку шкворень, Иван Иванович нажал, замок открылся.

— Давай мне мешок, — попросил Бакланов, — а сам иди сломай замок на воротах и приоткрой створки.

В случае опасности — через ворота и — в лес.

— Добре, — Владимир прикрыл за товарищем дверь в подвал и ушел.

В подвале было темно и сыро, как в только что вырытой яме. Придерживаясь за стенку одной рукой, а другой ощупывая все, что попадает, согнувшись, шел Бакланов в глубину погреба. На цементированном полу обнаружил несколько ящиков. В них оказался копченый бекон, нарезанный длинными полосами, точно поленья дров. В одном из ларей нащупал яблоки. Тут же под руку попалось пустое ведро. «Пригодится», — решил Бакланов и прихватил его с собой. Набрав сколько можно унести продуктов, вышел из погреба и передал все Соседко. Прикрыв дверь, они кинулись со двора и сразу повернули к лесу. Сзади послышались крики, ругань, а через несколько секунд один за другим раздались два выстрела из дробовика. Но ‚беглецы уже достигли опушки.

Они бежали в глубь леса, спотыкались о пни, падали, подхватывались и снова спешили. Лес, на счастье беглецов, оказался большим, заросшим кустарником, прошлогодней густой травой. В нем можно было надежно спрятаться. Но узники все пробирались вглубь. Они уже сбились с ориентира, уклонились на юг.

— Нас непременно будут преследовать, — Бакланов остановился для того, чтобы прислушаться, нет ли сзади погони. — Значит, надо идти, пока есть возможность

— А вдруг лес кончится. Это, друже, тебе не Брянские леса.

— Все равно. Пока пойдем...

— Тогда давай на восток держаться... Прямо на солнышко.

Изменили направление и еще около часа шли навстречу солнцу. Ноши с продуктами давали себя чувствовать, жгли плечи.

По расчетам Бакланова, они ушли от усадьбы километров за десять. Солнце уже поднялось над лесом, и продолжать путь было небезопасно. Решили залечь на дневку. Забрались в густой колючий кустарник, напоминавший шиповник, нарвали прошлогодней пожухлой травы (земля была еще слишком сыра), устроили логовище.

Впервые за тысячу триста дней скитаний по гитлеровским концлагерям и тюрьмам Бакланов ел настоящее, припахивающее дымком копченое сало. Ел вприкуску со свежими яблоками.

Спали они по очереди. Бодрствующий отползал в сторону на несколько десятков метров и где-нибудь в укромном, скрытом от людских глаз месте замирал, прислушиваясь к каждому шороху, к каждому подозрительному шуму. Лес безмолвствовал. Только изредка поскрипывали могучие сосны, да птицы заливались веселыми песнями.

Позади осталось не менее двухсот километров пути, если считать все вынужденные зигзаги и уклонения от курса. Шли уже двенадцать ночей, но представить свое местонахождение, даже приблизительно, не могли. Порой казалось, что находятся они где-то неподалеку от Линца, что все эти ночи кружились в окрестностях города: пейзаж был однообразным, поселения крестьян, как капли воды, похожи одно на другое. Беглецы не решались не только уточнить у кого-то местность, но избегали всего живого. Двигались теперь налегке: мешки были почти пусты.

Порожнее ведро Соседко привязал за спину. Он всё надеялся сварить когда-нибудь горячую пищу.

— Сегодня тринадцатая ночь нашего пути, — объявил Иван Иванович, когда они в сумерках вышли из чащи молодого сосняка, где отдыхали весь день.

— Чертова дюжина... Несчастливая цифра, — полушутя заметил Владимир.

Они шли полем. Ласкала ноги шелковая зелень ржи. Было так тепло, что их полуголые тела совсем не ощущали ночного воздуха. Озимь кончилась. Угадывалась впереди долина какой-то реки. Ноги утопали теперь в мягкой траве. Местность все понижалась к востоку, и вскоре беглецы спустились в лощину. Перед ними, клубясь туманом, текла небольшая речушка. На другой её стороне темнел лес.

— Надо сначала промерить глубину, а то, вырвавшись из огня, в воде утонем, — сказал Иван.

— Давай-ка я попробую. Чай, на Кубани вырос... — Соседко передал почти пустой мешок товарищу и стал спускаться к воде.

Речка оказалась неглубокой. Вскоре Соседко вполголоса уже звал с противоположного берега.

— Иди прямо на меня.

Погрузившись в воду, Бакланов чуть не вскрикнул. Покрытое незаживающими коростами тело точно обожгло крапивой. Потом он почувствовал, что кожа вроде бы постепенно сползает с ног и остается в воде. С трудом выбрался на берег. Соседко уже лежал на спине и, задрав ноги кверху, болтал ими в воздухе. Рядом поблескивало в траве оцинкованное ведро.

— Зарядкой занимаюсь, бо ноги страшно режет, — сквозь слезы проговорил Владимир.

Чтобы быстрее высушить ноги, Бакланов последовал его примеру. Потом оба сразу поднялись. Соседко приторочил снова на спину пустое ведро, и они тронулись в путь. Шли молча. Болели язвы в тех местах, где тела коснулась вода.

В лесу ночью было еще теплее, чем на полях. Нагретый за день воздух держался здесь дольше. Его не уносило свежим ветром, задерживало разлапистыми кронами деревьев.

Попалась тропинка. Она терялась между соснами в том направлении, куда держали путь беглецы. Но не каждая дорога и стежка годилась им теперь. Они могли идти только такими, на которые редко ступает нога человека. Опустившись на колени, они долго ползли вперед, ощупывая шершавыми ладонями тропинку.

Вдруг послышался шорох. Оба в один миг обернулись. Метрах в десяти стояло, поблескивая глазами, какое-то животное.

— Волк! — прошептал Владимир.

Иван тихо свистнул. Но зверь не двинулся с места.

— Что будем делать? — тронул Соседко Иван за плечо.

— Посидим малость... Попробуем отогнать.

Но зверь тоже растянулся на тропинке и, казалось, пристально всматривался в двух людей. Бакланов пошарил в потемках по земле, нашел сосновую шишку и запустил ею в сверкающие глаза. Зверь поднялся, немного попятился, но снова остановился. Много раз ещё швыряли в темноту шишки, но бесполезно, зверь не уходил.

— Пошли, черт с ним, — сказал, вставая, Бакланов.

Продвигались вперед медленно, оглядываясь. Зверь на том же расстоянии шел следом. Останавливались путники, останавливался и он. Так и шли лесом почти всю ночь. Когда стало светать, снова присели на тропинке. Зверя сзади не было. Но вот он появился впереди, лег, вытянув вперед лапы.

— Что за чертовщина?! — уже начинал нервничать Бакланов.

— Иди сюда... На... — поманил Соседко и сделал жест рукой, как будто бросает хлеб.

— Это немецкий волк. Он русского языка не понимает, — пошутил Бакланов.

— Хирхер[3], — повторил Владимир.

— Ком хер![4] — снова позвал Соседко.

Зверь встал, энергично помахивая хвостом, приблизился к людям. И они, наконец, поняли. Это была огромная немецкая овчарка с мощной широкой грудью и толстыми, в человеческую руку лапами. Она мирно и дружелюбно присела рядом с Соседко.

— Хлебушка нет, дорогая, — сказал ей Владимир. — Сами не помним, когда его ели. Дать ей ветчины? — обратился он к товарищу.

— Дай, — согласился тот. — Голодная, должно быть.

Соседко достал последний кусок ветчины, вытащил из мешка осколок стекла.

— На троих делить, что ли?

— Дели. Она пусть сейчас съест свою порцию, раз голодна, а мы немного попозже.

— Как же мы её назовем? — обратился к товарищу Соседко.

— Будем звать её просто собакой. Но, поскольку она знает только немецкий язык, значит, будет Хунд.

Соседко сразу поманил:

— Хунд, Хунд...

Собака, проглотив брошенный кусок, подняла голову, уставилась на Владимира и, размахивая хвостом, мелкими шажками стала к нему приближаться.

— Что, есть ещё хочешь? — спросил он ее, как человека. — Нет, друже, ты свой паек получила.

Их стало трое.

- 49 -

Однажды глубокой ночью беглецы не заметили, как оказались на окраине небольшого поселка. Улицы вымерли. Только тихий весенний ветерок ласкает нежные листочки осокорей, да в садах изредка прокричит какая-то ночная птица. Хунд ни на шаг не отставал теперь от своих хозяев. Он шел, опустив по-волчьи хвост, вытянув вперед. морду, ко всему прислушиваясь.

Остановились люди, замер и пес. Он лишь изредка поднимал голову и пристально, вопросительно поглядывал на хозяев.

А люди размышляли, что им предпринять. У них не осталось никаких продуктов.

Надо было позаботиться об этом, если уж дорога сама привела к жилью.

Вскоре они очутились возле погреба, вырытого в склоне небольшой возвышенности. Наружу выходила лишь дверь, на которой висел огромный замок: о том, чтобы сломать его, нечего было и думать. Вверху, над дверью, виднелось маленькое оконце, перекрещенное железной решеткой.

Пошарив возле дома, отыскали подходящую жердь. Поддели одним концом ячейку решетки и вывернули наружу железные прутья.

— Оконце маленькое, мне не пролезть, — оглядывая проем, сказал Бакланов.

Соседко снял со спины ведро и приготовился лезть.

— А як же я назад выберусь? — спросил он.

— Поищу какую-нибудь веревку, подам потом...

— Добре... Если что случится, тикай до лесу.

Владимир, маленький, юркий, быстро оказался в погребе. Хунд, задрав морду, непонимающе глядел на происходящее. Бакланов прислушался. Все вокруг спокойно. По привычке пригнувшись, он пошел к дому и стал искать какой-нибудь обрывок веревки. Но ничего не попадалось под руки. В глубине двора виднелась собачья будка. Хунд бросился туда. Обнюхал жилище сородича и спокойно вернулся к Бакланову. Будка была пуста. Возле нее Иван нашел цепь и возвратился к погребу.

— Иване! — позвал изнутри Владимир.

— Ну, — отозвался Бакланов.

— Давай веревку, принимай продукты.

Цепь загремела по цементированному подоконнику.

Вскоре Соседко протолкнул сквозь окно мешок, наполовину набитый снедью, и шепнул через окно:

— Давай другой чувал.

Бакланов протянул в окно пустой мешок.

Овчарка вдруг насторожилась, повернула голову в сторону поселка, навострила уши. Казалось, она вот-вот сорвется с места и бросится на кого-то невидимого. Бакланов замер, прислушался. Совсем рядом раздались осторожные шаги. Хунд поворачивал голову то к Ивану, то в ту сторону, откуда кто-то подходил, и точно спрашивал: «Бежать мне и броситься на тех людей, которые идут сюда, или нет?» Иван Иванович схватил‚ мешок и рванулся в сторону от погреба. Он сразу же растворился в окутанном черной мглой поле. Собака осталась возле погреба. Бакланов слышал ее злобное рычание.

— Хунд! Ком хер! — крикнул он, не оборачиваясь.

И в ту же секунду сзади раздался винтовочный выстрел. Еще выстрел...

Бакланов бежит, не оглядываясь, к лесу, который‚ уже совсем близко. Рядом, точно из-под земли, вырастает собака. Она изредка останавливается, поворачивается назад, но, видя, что один из её хозяев углубляется в лес, снова догоняет его и следует по пятам.

Удалившись на значительное расстояние, Иван Иванович остановился, прислушался. Погони, вроде, не слышно. Долго еще стоял он в раздумье: что же ему теперь делать, как поступить? Владимир в руках фашистов. Вылезти из подвала ему не удалось, — немцы были совсем рядом. Возможно, они слышали, как вытаскивали через окно мешок с продуктами, разговаривали по-русски...

«Буду здесь дневать, а ночью погляжу ещё на погреб», — решил он и упал на траву.

А когда снова поднял голову, оглянулся вокруг, увидел, что скоро наступит день: небо поблекло, звезды казались тусклыми, неприметными. До слуха откуда-то издалека, точно из-под земли, доносился сплошной гул. Бакланов приложил ухо к земле, перестал дышать. Гул слышался лучше, Похожий на далекие раскаты грома, то нарастал, то затихал. Бакланов понял, что это отзвук артиллерийской канонады, что где-то очень далеко гремит, клокочет, полыхает смертельным огнем фронт. Теперь есть ориентир. Иван Иваноич встал.

— Хунд! Ком хер! — позвал он. .

Но собаки нигде не было. Он обошел вокруг привала. Овчарка точно сквозь землю провалилась. Напрасно он свистал, громко звал ее. Когда он упал здесь в кустарнике, то чувствовал, что Хунд был рядом, но вел себя на этот раз беспокойно: вскакивал, бегал по кустам вокруг, снова возвращался, ложился рядом. И вот теперь совсем исчез.

Положив под голову мешок, Бакланов снова улегся, закрыл глаза. Из полузабытья его. вывел подозрительный шум. Кто-то осторожно продирался к нему сквозь кустарник со стороны поселка. Бакланов сел, пристально всматриваясь в ту сторону, откуда доносился шорох. И вдруг из кустов вынырнул Хунд. Виляя хвостом, он подбежал к Бакланову, обошел вокруг него и снова исчез. Потом опять вернулся через минуту. И вдруг раздался приглушенный голос:

— Ива-а-ан! Где ты-ы-ы?!

Бакланов вскочил и, забыв, где находится, крикнул:

— Я зде-е-есь!

Вскоре друзья уже стояли рядом, похлопывая один другого по спине.

— А ты ведро опять взял? — смеясь, сказал Бакланов.

— Как же, оставлю... Сгодится... Вот что. Давай тикать отсюда подальше. Поселок недалеко...

Соседко пришел не с голыми руками. В подвале он нашел в банках мясо и фрукты домашней консервации, колбасу. Но главную его добычу составляли кожаная тужурка и телогрейка, которые валялись у порога подвала, видимо, хозяева обтирали о них ноги. Одежда эта была рваная, вся в грязи, но ею можно было прикрыть тело, а главное, избавиться от обрывков полосатых тюремных курток.

Солнце уже взошло. Лес был безлюден. Примерно через километр пути кончился кустарник. Взору открылась обширная котловина, заросшая прошлогодней травой.

Похожая на тростник сухая трава плотной стеной поднималась чуть ли не в человеческий рост.

— Зайдем туда, заляжем, ни один черт не сыщет, — предложил Бакланов.

— Мабудь, там вода...

— Посмотрим, — Иван шагнул в травянистую заросль.

Котловина оказалась сухой. Забравшись в самую чащобу, беглецы устроили себе лежку, замаскировались.

Рядом растянулась и тоже притаилась собака.

Позавтракали плотно. Досыта накормили овчарку. Улеглись рядом все втроем.

— Ну, теперь рассказывай, что с тобой произошло? Как ты с того света вернулся? — улыбаясь, спросил Бакланов.

— Да-а-а… Передрейфил я, Иване, дуже. Думал всё: прощайся с жизнью, Владимир Игнатьевич... Сам угадал, как мышь в мышеловку, — начал Соседко вполголоса, часто прерываясь, вслушиваясь в звуки леса.

Хунд лежал рядом, уткнув голову между вытянутыми лапами, и, казалось, вместе с Баклановым внимательно слушал рассказ.

— ...Когда ты вытащил через окно мешок, я опять пошел в глубину подвала: там продуктов богато оставалось всяких. Гадаю: наберу побольше, лишний раз рисковать не будем. Чую вдруг топот снаружи: чи ты тикав, чи воны за тобой гнались... Потом — бах... ба-бах... Ну — всё, пропали. Но сразу сообразил: замок мы не сломали. Они могли подумать, что никого в погребе нэмае. На всякий случай одел на себя пустую бочку и сижу под ней, жду... Чую, подходят к погребу, балакают. Оказалось, — полицаи, местные. Трохи повеселело на душе... Под бочкой дуже плохо разговор понимаю. Про замок балакают: цел, мол. Нашли жердь, ту, какой мы решетку ковырнули. Воны так рассудили, что мы собирались цим колом замок зломаты. А решетка им не видна. Постояли, погуркалы, ушли... Тихохонько зняв кадку, подошел до двери. Шаги удаляются... Совсем нечутны стали. Пидождав трохи, поставил к двери пустую бочку, залез на нее. Чувал с продуктами высунул через виконце. Плюхнулся на землю, склянки-банки заляскотали... Опять жду... Тихо...

— Тс-с-с-с… — остановил Бакланов товарища. — Кто-то, вроде бы, к нам идет.

Прислушались. Шаги приближаются. Шелестит сухая, прошлогодняя трава. Забеспокоился, насторожился Хунд. Он поводил мордой то в сторону доносившегося шороха, то — на своих хозяев.

— Руих![5] — прошептал Иван Иванович и осторожно погладил собаку по шее.

А шаги слышались уже совсем рядом. Бакланов повернул голову. Метрах в двух от них стояла дикая коза и смотрела на притаившихся беглецов. Бакланов улыбнулся, осторожно повернул голову к Хунду и вполголоса скомандовал:

— Херан![6]

Собака одним прыжком перемахнула через людей. Но коза, будто не касаясь копытами земли, исчезла в зарослях. Овчарка вскоре виновато вернулась и улеглась на свое место.

— Молодец, Хунд, — потрепал ее по спине Соседко. — Молодец...

— И что же дальше было? — спросил Бакланов.

— Ничего, — спокойно ответил Владимир. — Вылез через виконце, шмякнулся об землю дуже... Встал. Взял мешок, ведро захватил и — к лесу. Только вхожу на опушку, и друг наш тут как тут, — кивнул он на собаку. — Дорогу показывает. Як человек, только что сказать ничего не может...

— Теперь слушай новость, — улыбаясь одними глазами, проговорил Бакланов.

— Яку?

— Мы с тобой у цели... Сегодня, когда я остался один, на рассвете канонаду слышал. Фронт где-то не очень далеко.

— Ну?.. — обрадовался Владимир. — Давай сейчас послухаемо.

Они затихли. Но легкий ветерок, запутавшийся в сухой траве, заглушал посторонние звуки.

— Ночью выйдем из лесу, тогда послушаем, — прервал молчание Иван. — А сейчас спать, силы копить.

- 50 -

Апрель звенел в лесу молодой листвой, разноголосым хором пернатых, шелестел ветерком в ночных полях. Теперь беглецам не составляло особого труда укрыться в лесу. Он стал густым, трудно проходимым. Но встречались в этой стране и такие леса, в которых все просматривалось на многие сотни метров: ни заросли, ни кустарничка. Похожие на колонны, ровными рядами высились громады сосен, может быть, сотню лет назад посаженных руками заботливых предков. Таких лесов беглецы старались избегать. А прятаться им приходилось теперь тщательнее. С каждым днем, с каждой ночью они все яснее чувствовали дыхание приближающегося фронта. Большаки, автомагистрали, да и все проселочные дороги были забиты войсками. На восток двигались танки, автомашины, пушки, моторизованная пехота, а в обратную сторону везли раненых и в автобусах с красными крестами, и в кузовах грузовиков, и просто на военных пароконках.

Бакланов и Соседко лежали, замаскировавшись в густых зарослях кустарника, и поглядывали на дорогу, которая проходила примерно в километре от леса.

Она пролегла с юга на север. Две ночи подряд пытались Иван и Владимир проскочить на ту сторону, но безуспешно. Теперь двигались на север, параллельно дороге. Нередко над колоннами вражеских войск проноси краснозвездные штурмовики и утюжили фашистов.

Гитлеровцы прятались в лесу. В такие минуты узники бежали что есть духу дальше от дороги. С наступлением темноты снова подходили к ней, пытаясь прошмыгнуть на противоположную сторону.

Весь этот день они пролежали возле дороги. Спать было опасно, но и укрыться понадежнее тоже негде: лес небольшой, узкой полоской тянется параллельно дороге, а сзади него поле, покрытое молодой порослью яровых всходов. Солнце медленно сползало к горизонту.

И вдруг с запада налетел свежий порывистый ветер. Он промчался по макушкам сосен, покружил разлапистые кроны деревьев, выворачивая их наизнанку, завистел в листьях кустарника. Через минуту снова такой же шквал. Вскоре солнце заслонили тучи, и в лесу сразу потемнело. Умолкли птицы.

Стало холодно. Потом все стихло. Потемневшее над лесом небо прорезала изломанная стрела молнии. Над головами беглецов раздался металлический раскат грозы. Эхо гулко промчало его по окрестностям и замерло где-то далеко, в восточной части небосвода. Едва затих гул, как снова хлестнула молния и опять ударил гром.

Стемнело. На землю упали первые капли дождя. Но они почему-то сразу измельчали, часто и дробно затуршали по листьям деревьев. Движение войск на большаке стало реже. Только грузовики да санитарные автобусы по-прежнему мчались в обоих направлениях.

В лесу пахло так хорошо, как пахнет только после дождя: березовым листом и какими-то цветами, которые отдают свой аромат лишь в сырую погоду.

Узники шли на север. Там, где дневали, не решались пересекать дорогу: местность открытая, движение слишком оживленное. Искали более безопасное место, где бы лес подходил к самому полотну шоссе.

Дождь вымочил их, стеганка Бакланова насквозь пропиталась водой и, казалось, даже вспухла.

Собака бесшумно сопровождала своих хозяев.

...Они опять приблизились к большаку. Автомашины проходили редко. По ту сторону дороги темнел лес, справа виднелось какое-то строение, видимо, домик дорожного мастера.

— Переходим здесь, — прошептал Бакланов.

Выждали момент, когда на шоссе не оказалось ни одной машины, бросились через мокрую дорогу. Пробежали несколько метров за ней, и вдруг путь им преградила изгородь штакетника. Её они не заметили, когда мысленно намечали ориентир с противоположной стороны дороги. Забор высокий — метра в три. Кинулись вдоль него влево. С той стороны, куда бежали, послышался гул приближающегося автомобиля. Рванулись обратно, вдоль изгороди. Добежали почти до самого дома, но забор не кончался. А машина уже осветила фарами дорогу из-за поворота. Вот-вот луч вырвет их из темноты.

— Давай через изгородь! — почти крикнул Бакланов и стал взбираться наверх.

Соседко карабкался рядом. Вот они уже на противоположной стороне, но все еще стоят на слеге, держась за штакетник. Попробовав одной ногой спуститься вниз Бакланов не достал до земли. Они поняли, что изгородь проходит по самой кромке какого-то обрыва или огромной ямы. Держась за штакетник, продвигались ближе к дому, то и дело пробуя ногами коснуться земли. Но под ними была пустота. А лучи фар уже скользили по забору.

Беглецы замерли. Бакланов увидел метавшегося по ту сторону изгороди Хунда. Свет фар вдруг вырвал из темноты вооруженного автоматом солдата, который стоял около дома метрах в тридцати от беглецов. Бакланов увидел, что Хунд бежит к солдату. Тот встрепенулся, заметив рядом огромную собаку, и, не снимая автомата, выпустил очередь. Бакланов крикнул товарищу:

— Прыгаем! — и, оторвавшись от забора, свалился в яму. Не успел опомниться, как на него свалился Соседко. Загремело ведро о какой-то камень. Сверху донесся топот, это бежал часовой.

— К обрыву! — шепнул Иван Иванович и потянул за собой Владимира.

— Хальт| — послышалось над самыми головами.

Беглецы плотнее прижались к обрыву. Замерли. Длинная очередь из автомата. Но пули летели куда-то над головами. Потом слышно было, как солдат бегом бросился в сторону дома.

— Пошли! — скомандовал Иван Иванович. — Теперь побыстрее. Может, он побежал за подкреплением.

Весь остаток ночи они бежали. Перешли вброд небольшую речку. Снова, как и в первый раз, зудели, нестерпимо ныли намоченные ноги. Началось поле, засеянное овсом.

Уже светало, а поле все не кончалось. Пересекли проселочную дорогу, хорошо наезженную, но в эту раннюю пору безлюдную. Быстро наступало утро, а поблизости — никакого укрытия. Видны лишь одинокие усадьбы крестьян, которые узники обходили стороной. Вдалеке синеет в утреннем мареве лес. До него не менее часа ходьбы.

— Туда! — кивнул Бакланов в сторону леса. — Больше негде спрятаться.

Они побежали.

Было совсем светло, когда, наконец, достигли леса. Не останавливаясь, стали углубляться в чащу. Но чащи, по сути дела, и не было. Как солдаты на смотру, стояли сосны, а у их подножия — ни кустарничка, ни травинки. Все чисто, точно тысячи дворников всю ночь орудовали здесь метлами.

Они бежали все дальше и дальше. Хвойный лес сменился вдруг лиственным. А по самому стыку двух массивов стрелой пролегла малоезженная дорога. На дороге показалась женщина. Она шла в их сторону, ведя велосипед. Женщина, видимо, заметила их раньше, чем они ее: шла медленно, беспрерывно поглядывая на двух странных и страшных мужчин. Лесу не было конца-края, но укрыться негде. На глаза попался большой ворох прошлогодних листьев. Неподалеку виднелся второй.

— Там спрячем продукты, а здесь укроемся сами, — бросил Бакланов. Он отдал Владимиру свой мешок, и тот побежал ко второй куче листьев.

— Осторожно хорони! Не разбрасывай листья! — крикнул вслед ему Бакланов.

Сам сразу же принялся устраивать укрытия. Когда Соседко возвратился, в ворохе уже были сделаны два логова.

— Ложись, — сказал Бакланов... — лицом кверху.

Владимир залез в одну из ям, а Иван Иванович быстро забросал его листьями. Потом он сам осторожно улегся в другое логово. Сидя, закопал сначала ноги, потом, наклоняясь спиной книзу, засыпал туловище и, наконец, совсем скрыл себя в ворохе листьев.

Старые листья сгорали внутри вороха, дышать было тяжело.

Опасения оказались не напрасными. Прошло не более получаса, как они услышали разговоры в лесу, и сразу поняли, что пришли не австрийские полицаи, а фашистские солдаты, посланные женщиной. «Немцы, видимо, из какой-то фронтовой воинской части, — размышлял Бакланов. — Значит, без, собак. Полицаи прихватили бы с собой ищеек...».

Лес начали прочесывать как раз с той стороны, куда зашли в него беглецы. Фашисты приближались к месту укрытия. Вот они уже совсем рядом. Кто-то прошел по краю лиственной кучи...

Узники обливались потом, точно были в парной деревенской бане. Сгорая от жары, пролежали весь долгий весенний день. Когда Бакланов почувствовал, что уже наступила ночь, прокопал над головой небольшую дыру и увидел в чистом небе далекие яркие звезды. Вокруг только шумели сосны да слышались птичьи голоса.

- 51-

— Будь я богат, як индийский магараджа, отдал бы все состояние тому, кто скажет, где мы находимся и какое сегодня число, — говорил Владимир Соседко.— Если это Чехословакия, то сразу бы в любую хату: накормят, переоденут и сховают так, что ни один шпик не найдет.

Они лежали в зарослях молодого сосняка. Этому лесу, видимо, не было и десяти лет. На высоте метра от земли кроны деревьев сплелись в сплошной покров. А внизу было чисто и просторно, как на току. Частоколом убегали в обе стороны бронзовые тонкие стволы сосенок.

Узники провели в чаще целый день. Когда стал приближаться вечер, решили взглянуть на окрестности. Продвигались на четвереньках: подняться-в рост мешали колючие ветви. На опушке залегли.

Совсем рядом, метрах в пятидесяти, шла улица какого-то селения, всего один ряд домов, обращенных к ним фасадами. На отшибе — небольшой домик. Он ближе других. За ним и стали вести наблюдение беглецы. Надо было выяснить, где они находятся. По их‚ подсчетам, кончился уже третий месяц после побега из концлагеря.

Пусть в сутки преодолевали они всего десять-пятнадцать километров. Значит, позади осталось около семисот километров — расстояние, достаточное для того, чтобы дважды пересечь всю Чехословакию или оказаться в окрестностях Варшавы.

— Чешский дом я по обстановке, по запаху куреня отличу от австрийского, — самоуверенно говорил Соседко.

Сумерки сгущались. Вот из дома вышла девушка, постояла несколько секунд на ступеньках крыльца и отправилась вдоль по улице.

Прошло еще минут пятнадцать-двадцать.

— Мабудь, там больше никого нет? — предположил Владимир.

— Не живет же эта девушка одна... — не согласился Иван. — Подождем еще несколько минут.

И вот на крыльце дома появилась женщина. В руках у нее чем-то наполненный ящик и большой белый узел. Не мешкая, женщина двинулась в их сторону, только немного левее, в заросли молодого леса. Беглецы не спускали с нее глаз. Бакланов приметил деревце, где она подозрительно долго копалась. Потом женщина вернулась в дом, но уже без своей клади.

— Ховают вещи, — заметил Соседко.

— О чем это говорит? — Иван Иванович радостно похлопал товарища по плечу.

— О том, что фронт где-то совсем рядом; что скоро здесь могут быть бои...

— Да. И людей пугают советскими войсками. В газетах, наверное, пишут, что наши грабят, убивают...

Беглецы решили проверить свою догадку.

Молодые сосенки походили одна на другую, и Бакланов сразу же потерял примеченную, как только отвел от нее взгляд. И все же минут через тридцать Соседко почувствовал под ногами мягкую землю.

Разрыли яму. Запрятанными оказались дамские платья, материя. На дне ящика попались небольшие настольные часы в плоском хромированном корпусе. Они были заведены, и фосфоресцирующие цифры показывали без пятнадцати одиннадцать. Вещи положили обратно.

Яму снова зарыли и сверху замаскировали сухими сосновыми иголками.

Но, вопреки этим признакам, близости фронта не чувствовалось. Наоборот, если несколько дней назад они слышали артиллерийскую канонаду, видели пролетающие самолеты с красными звездами на плоскостях, то теперь ни в эту, ни в последующие две ночи ничего подобного не было. Стало как-то особенно затишно: меньше попадалось воинских частей противника, дороги опустели. Шли теперь уверенные, всю ночь, с наступлением темноты и до самого рассвета. Однако по-прежнему тщательно маскировались, прислушивались к каждому постороннему звуку ночи.

Однажды вышли к берегу небольшой речушки. Разглядели на противоположной стороне очертания домов, купы деревьев.

Сильно болела зараженная кожа. Ноги, руки и все тело были покрыты сплошной красной коркой. В воде боль становилась невыносимой.

И вот теперь оба задумались, как поступить: переходить речку вброд и еще раз принять мучения или поискать поблизости мост, а стало быть, подвергнуть себя риску. За долгое время пути они перешли десятки рек, речушек и ручьев в самых укромных местах, никогда не пользуясь переправой, даже ни разу о ней не задумываясь. Теперь же вокруг все тихо, спокойно, и можно не залезать в воду, избежать боли. Переправа должна быть где-то совсем близко, если на том берегу деревня.

Долго им отыскивать переправу не пришлось. Через несколько метров разглядели в темноте белеющие перила небольшого моста. Быстро перебежали по нему и сразу взяли вправо. Наткнулись на палисадник. За изгородью черными глазами окон уставился на них побеленный фасад крестьянского дома. Улица тянулась вдоль реки. Шли долго и осторожно, приседая, прячась в тени заборов и деревьев. Улице, казалось, не будет конца.

— Пошли назад, — позвал Бакланов. — Село спит. Пройдем той улицей, что от моста ведет.

Соседко молча повернул назад.

Метров двести прошли по центральной улице. Впереди, в одном из больших домов, увидели светящиеся окна. Бросились в темный переулок. Едва сделали несколько шагов, как невесть откуда выскочили вооруженные автоматами люди, молча смяли их, связали руки и повели назад по центральной улице, к освещенному большому зданию.

— Шпрехен зи дойч?[7] — обратился к Бакланову один из конвоиров.

Иван Иванович по акценту понял, что спрашивавший — не немец. И подумал: «Значит, предатели или ещё какие-нибудь фашистские прихвостни». Он знал, что предатели часто поступают с беглецами нисколько не лучше немцев. Он знал, что говорить: работали у гроссбауэра, попали в плен в начале войны,

Иван Иванович ответил на вопрос по-русски:

— Немного знаем немецкий язык, но мы — русские.

— Тем лучше, — сказал тот же человек, теперь уже на чистом русском языке. — Это мой родной язык...

«Полицаи», — заключил Бакланов и скороговоркой выпалил им все, что надумал.

— Сейчас разберемся, — ответил конвоир.

В доме, куда вели беглецов, было чисто. Коридор заливал яркий электрический свет. Проходили солдаты в советской форме, но в погонах, которых узникам не приходилось раньше видеть. А на многих была форма гитлеровских солдат и офицеров, но без погон и знаков различия. Слышалась русская и чешская речь.

— Вы подождите здесь, — сказал двум своим товарищам тот же солдат, который обращался ранее к беглецам с вопросами, — а я пойду доложу капитану. — Развяжите им руки...

Прошло минут десять-пятнадцать.

Явился офицер в погонах защитного цвета с одной продольной полоской и с четырьмя пятиконечными звездочками. Он пристально оглядел задержанных. Головы их всклокочены, лица заросли, тела покрыты язвами, незажившими ссадинами. Один из беглецов — маленького роста, в кожаной рваной куртке, совсем не имел штанов, а голые ноги до самых бедер покрывали болячки; на втором рваная телогрейка, правая нога до колена обмотана тряпкой, на левой висит разорванная дерюжная штанина. Одна рука и обе ступни ног тоже обернуты грязным тряпьем. Вид этих людей говорил о том, что им пришлось претерпеть много горя и лишений, преодолеть какие-то невероятные трудности. Видимо, поэтому офицер, услышав версию о том, что они бежали от немецкого помещика, не поверил, приказал поместить задержанных в комнату, приставить к ним часового.

Комната была просторная, чистая. Вдоль стен стояло несколько стульев. Но беглецы, отвыкшие за долгие годы плена от человеческих условий жизни, сели прямо на пол, вытянув ноги. Караульный — молодой черноволосый юноша присел на стуле здесь же, внутри комнаты, возле самой двери. Он был одет в немецкую, мышиного цвета военную форму, в яловые сапоги с короткими голенищами. Талию перехватывал черный пояс, с массивной пряжкой, на которой в кругу чернел зловещий паук — свастика. Эта одежда никак не шла молодому солдату с простым и добрым лицом, с улыбающимися карими глазами, которыми он то и дело оглядывал задержанных. _

— Куда мы попали? — попробовал заговорить с часовым Бакланов.

— Не велено разговаривать, — не меняя доброго выражения лица, ответил воин.

Соседко услышал нотки знакомого ему чешского акцента и спросил:

— А вы кто такие — партизаны?

— Не велено разговаривать, — все тем же тоном повторил часовой.

Прошло около часа. Беглецы больше не задавали солдату вопросов. Но они почему-то теперь чувствовали себя спокойно. Интуиция подсказывала, что люди эти не замышляют против беглецов ничего плохого.

Сомнения и неуверенность беглецов окончательно исчезли, когда часовой, поставив свой карабин возле‚стула, ушел из комнаты. Бакланов и Соседко переглянулись. Они могли сейчас перемахнуть через окно и раствориться в темноте ночи — ищи ветра в поле. Но и у того и у другого где-то в глубине души теплилась надежда, что эти вооруженные люди — друзья.

Солдат вернулся с огромным рашпилем в руках. Он снял с себя пояс и сосредоточенно принялся орудовать инструментом, спиливая с пряжки черную фашистскую свастику.

— Ясно. Это наши! — почти выкрикнул Бакланов и встал.

Соседко тоже вскочил.

— Вот, что, товарищ, — обратился Иван Иванович к часовому. — Мы поняли теперь, что попали к своим... Доложите капитану. Хотим с ним поговорить откровенно... Попросите его сюда.

Часовой встал, взял свой карабин и, сказав «карашо», вышел.

Офицер не заставил себя долго ждать.

— Я вас слушаю.

— Вы садитесь, товарищ капитан. Наш рассказ будет долгим, — проговорил Иван Иванович.

Офицер присел на стул, а беглецы по-прежнему примостились на полу. Бакланов волновался, не знал, чего начать свою страшную «одиссею». Это не укрылось от капитана. Он вытащил пачку «Беломора», предложил узникам.

— Без малого год не держал во рту... — начал Бакланов. — Даже запах табака, кажется, забывать стал.

Иван Иванович стал рассказывать все по порядку: о том, как попал в плен, как жили в неволе, как трижды пытался бежать и каждый раз ловили, бросали в фашистские застенки, о финале последнего, четвертого побега.

Капитан внимательно слушал.

— Удалось ли спастись еще кому — не знаем. Мы видели, как первые две недели день и ночь возили в сторону Маутхаузена изуродованные трупы наших товарищей по блоку смерти, — заключил свой рассказ Бакланов.

Так два воина — русский капитан и чешский партизан были первыми, узнавшими о блоке смерти, о героическом массовом подвиге советских офицеров.

На улице стало совсем светло, когда беглецы закончили свой рассказ. Незаметно исчез куда-то юноша чех, охранявший задержанных. Капитан встал.

— Сейчас прикажу вас накормить, потом вымоетесь в бане, переоденетесь, приведете себя в порядок, — уходя, сказал он.

Бакланов вышел во двор и растерялся. Перед домом собралась толпа местных жителей. Иван Иванович остановился на крыльце. А люди шумели, волновались. Женщины, глядя на него, точно вышедшего живым из могилы, вытирали глаза. Люди совали Бакланову кульки с продуктами. На крыльце вырос целый ворох сала, хлеба, масла, молока, яиц. Кто-то протягивал гражданский костюм.

— Возьми, — слышал Бакланов отовсюду.

— Возьми, брат...

Бакланов сразу сообразил, что всё это сделал часовой, который сидел ночью вместе с ними. Он ведь исчез раньше.

— Брат, — вдруг услышал Иван Иванович знакомый голос. Обернулся. Рядом стоял ночной страж с фотоаппаратом в руках. — Дайте я вас сфотографирую, — попросил он.

Через некоторое время чешский патриот принес фотокарточку.

— Возьмите, — сказал он. — На память о том, каким вы вернулись к своим.

ЗАКЛЮЧЕНИЕ

Иван Иванович Бакланов возвращался домой. Из окон вагона пассажирского поезда он видел истерзанную, но не покоренную врагом родную землю: лежали в развалинах города, пепелища с одиноко торчащими печными трубами на месте сел и деревень, черные кочерыжки-пни от яблонь, где совсем недавно цвели сады. Но рядом уже возрождалась жизнь: колосились колхозные нивы, на местах пожарищ поблескивали на солнце свежими сосновыми бревнами фасады новых изб, в городах расчищались груды битого кирпича и на старых фундаментах вырастали новые дома. Оживала земля.

Ту же картину разрушений, что и на большей территории страны, он увидел в родном селе Ястребовке.

Здесь, на курской земле, летом 1943 года был окончательно похоронен миф о непобедимости гитлеровской армии. Отсюда советские войска начали массовое изгнание врага с родной земли, здесь был сломлен последний шлагбаум на широкой дороге в европейские страны.

В родительском доме Ивана Ивановича встретила одна мачеха. Отец умер в 1943 году. Два года фашистской оккупации подорвали его здоровье.

Во время оккупации в Ястребовке открылась школа. Иван Михайлович Бакланов стал по-прежнему обучать детей грамоте. Гитлеровцы приказали внести изменения в учебники, славить на уроках мощь фашистского оружия, превозносить фюрера. Но старый учитель, казалось, не слыхал всех этих нововведений. Он преподавал так, как и все предыдущие годы. Бакланова вызывали, учиняли допросы. Он обещал всё исправить, но поступал по-прежнему. Вскоре его уволили из школы.

Недолго гостил Иван Иванович в родных краях. Через три дня он уехал в Донбасс, где учился и работал до армии. Там жила замужняя сестра. Бакланов стал работать в одной из строительных организаций Донецка.

Сразу же, как только «осел на постоянное место», Иван Иванович стал разыскивать семьи погибших в блоке смерти товарищей, но сначала безуспешно...

В газете «Советская Россия» и в других периодических изданиях стали появляться небольшие заметки и очерки о героях блока смерти, в которых упоминались фамилии погибших советских офицеров. Однажды вместе с другими почтальон принес в дом № 74 по Советской улице в г. Шумихе письмо из Крыма. Иван Иванович взглянул на обратный адрес: «От А. Садовой». Нетерпеливо разорвал конверт. Глаза забегали по неровным фиолетовым строчкам:

«Дорогой Иван Иванович! — говорилось в письме. — Сегодня моя подруга показала мне свежий номер газеты «Советская Россия» — корреспонденцию «Победившие смерть». «Вот здесь фамилия Василия Садового, — сказала она. — Может быть, это и есть твой отец?..»

Я несколько раз прочла ваш рассказ о побеге советских военнопленных офицеров из двадцатого блока концлагеря Маутхаузен. Вы упоминаете, что вместе с Василием Садовым бежали с Нюрнбергского завода. Как я хочу верить, что это был мой отец. Мы с мамой уже двадцать лет ждем его... Напишите, пожалуйста, что вы знаете о Василии Садовом.

Алла Садовая».

Да, это писала дочь Василия Садового. Оставаясь верным своему слову, Бакланов не стал грешить против правды. Он знал, что известие о муках, в которых жил и умер его друг Василий, для его жены и дочери будет тяжелым ударом. Но что сделаешь, если это — правда, страшная правда войны. И он написал Ульяне Михайловне и Алле Садовым все, как было.

Вскоре Ивану Ивановичу довелось встретиться с дочерью товарища Аллой Садовой. Она с матерью попрежнему живет в Ялте. Растит сына, который носит имя деда и как бы продолжает его жизнь на земле.

— Значит, Вася Садовой все-таки жив? — спросил при встрече Иван Иванович. — И, говорите, похож на своего деда?.. Очень хорошо, что мой друг продолжает свою жизнь в потомке. Привет ему передайте от меня.

Ульяна Михайловна Садовая работает санитаркой в Ялтинской детской больнице. Она действительно все двадцать долгих лет ждала мужа, думала, что он жив, что вот-вот постучит в дверь. И потому она не искала себе нового друга жизни, одна воспитала дочь. По настоянию Ульяны Михайловны внук и получил имя деда.

Родители Героя Советского Союза-Николая Ивановича Власова — Матрена Григорьевна и Иван Федорович — долгое время ничего не знали о своем сыне. В первые послевоенные годы на их запросы из Министерства обороны СССР отвечали, что Н. И. Власов «пропал без вести».

«Пропал без вести — это ещё не погиб. А возможно, как и многие другие из тех, что «без вести пропали», Коля жив, но только не может к нам приехать по каким-то причинам», — рассуждали старики Власовы.

Прошло несколько лет, и они получили сообщение, которое вселило в сердца стариков надежду на то, что их сын остался в живых. «По дополнительным данным, — сообщали из Министерства обороны, — Н. И. Власов был в лагере Вюрцбург и Дахау (Германия)».

Первая часть этого уведомления соответствовала действительности, но вторая, о том, что якобы Николай Иванович Власов содержался в концлагере Дахау, оказалась ошибочной.

Бывший узник блока смерти летчик Иван Васильевич Битюков, ныне работающий инженером вагоноремонтного завода на станции Попасная, лично хорошо знавший Николая Ивановича Власова, в 1960 году коротко сообщил в печати о последних днях жизни героя. Газету прочитала Матрена Григорьевна Власова и сразу же обратилась к Битюкову с письмом:

«Уважаемый Ваня, извиняюсь, не знаю Вашего отчества. Вы меня простите за беспокойство. Я — Матрена Григорьевна Власова, мать Николая Власова, Героя Советского Союза. Пятнадцать долгих лет я каждый день ждала Колю, думала, что он все-таки вернется. И вот прочитала в газете о Маутхаузене и узнала правду, что моего сына больше нет...

Убедительно прошу Вас, напишите мне всё, что Вы о нем запомнили, когда вместе находились в блоке номер двадцать. Напишите, чтобы я точно знала день его гибели и могла память его почтить.

Живу я совсем одна. Отец Коли умер. Он был старый коммунист. Он тоже всё ждал, всё думал, что Коля жив...

Если будете в Москве, очень прошу, приезжайте, приму, как родного сына».

Иван Васильевич долго думал о том, как же рассказать старой женщине правду о блоке смерти, о муках, перенесенных узниками, о трагической гибели ее сына.

И Битюков написал Матрене Григорьевне правдивое и вместе с тем сыновне ласковое письмо:

«Здравствуйте, моя дорогая и вторая мама! Убедительно прошу Вас, когда будете читать мое письмо о последних минутах жизни Вашего любимого сынка Коли, не расстраивайтесь, так как это тяжелое горе относится ко всем семьям, чьи отцы, мужья и сыновья отдали свои жизни в борьбе за честь, свободу и независимость нашей Советской Родины.

...Я, бывший летчик, капитан, командир эскадрильи, в воздушном бою таранил фашистский самолет и, будучи тяжело раненым, попал в плен. Из плена бежал, был в Словакии, в партизанах, потом вторично оказался в плену. В городе Вене (Австрия) гестаповцы присудили меня к смертной казни и направили в концлагерь Маутхаузен, в блок смерти. Шестнадцатого января 1945 года в этом блоке я снова встретил Вашего сынка Колю и моего боевого командира Героя Советского Союза Николая Ивановича Власова. Я не буду описывать все ужасы, которые применяли эсэсовцы по отношению к нам, советским военнопленным офицерам, в большинстве летчикам, так как это повлияет на Ваше здоровье, а только напомню, что Николай Иванович был очень худой и в то же время очень спокойный и всё время о чем-то думал. Одеты мы были одинаково, в полосатую дерюгу, вдоль головы была выстрижена полоса волос. С рассвета и до темна стояли в строю босыми, без головных уборов. На нас было страшно смотреть. Мы были не люди, а мощи, обтянутые сверху кожей. Тела наши были покрыты мелкими красными пятнами. Но, несмотря на это, Николай Иванович до конца своей жизни оставался бодрым, часто даже шутил, чем поднимал в каждом из нас моральный дух. Возле него легче становилось другим.

«Нет, браток, ты на себя так не должен смотреть, будто с пленом и вся жизнь для тебя кончилась, — говорил Власов тем, кто падал духом. — Ты обязан и здесь быть солдатом. Выживем, вернемся, народ с каждого спросит, в каждом разберется. Поймут, какие мы муки вынесли. А пока — держись, чтобы нас и таких, безоружных, денно и нощно боялись. Понимаешь? Чтобы не ты их, а фашисты тебя, военнопленного, страшились!»

Однажды Николай посвятил нас в план восстания и массового побега военнопленных из блока смерти. План этот был разработан им совместно с полковниками А. Исуповым, К. Чубенковым и летчиком Г. Мордовцевым. Мне было поручено детально изучить все подробности на третьей вышке: сектор поворота пулемета на турели, поведение часовых, время их смены.

План восстания Николай Иванович предполагал осуществить 28 января 1945 года... Но 27 января 1945 года в 4 часа утра эсэсовцы ворвались к нам в барак, увели Николая Ивановича и некоторых других пленных. Всем нам было слышно, как Николай Иванович крикнул: «Прощай, моя дорогая мама! Прощай, любимая Родина! Прощайте, товарищи!»

Дорогая Матрена Григорьевна! Помните, что Ваш сын был истинным Героем, командиром, коммунистом, который возглавил восстание в блоке смерти.

Мама! Ваш сын, а мой боевой командир, до конца своей жизни оставался верным и преданным Советской отчизне, славным патриотом нашей любимой Родины. Вечная слава Вашему сыну и тем погибшим товарищам, которые пали смертью храбрых в блоке смерти номер двадцать.

Дорогая Мама! Я клянусь Вам, что никогда не забуду Колю. Крепко обнимаю и целую Вас, как мать, воспитавшую достойного сына нашей Родины.

27. 4. 60 г. Ваш И. Битюков».

Матрена Григорьевна Власова живет теперь под Москвой, в Люберцах. Её не забывают бывшие узники блока смерти — друзья Николая, переписываются, навещают. Все они свято чтят память этого славного патриота Родины, никогда не забывают о дружбе, скрепленной кровью и муками в самом жестоком фашистском застенке.

Николай Иванович Власов погиб, не склонив голову перед фашистами. Но его имя живет в сердцах людей, лично знавших Героя. Хорошо известны его боевые подвиги, его беспримерный героизм, беспредельная преданность Отчизне и молодому поколению воинов Советской Армии. Приказом Министра обороны Союза ССР Герой Советского Союза подполковник Власов Николай Иванович зачислен навечно в списки Н-ской гвардейской ‘авиационной части. В этом приказе говорится: «Беззаветная преданность подполковника Власова Н. И. Советской Социалистической Родине, его верность военной присяге, отвага и геройство должны служить примером для всего личного состава Вооруженных Сил СССР».

В октябре 1962 года в газете «Правда» писатель Сергей Сергеевич Смирнов впервые широко поведал людям о блоке смерти, назвал имена некоторых погибших и оставшихся в живых героев этого легендарного массового подвига советских военнопленных офицеров. Иван Иванович Бакланов вскоре после опубликования статьи стал получать много писем. Писали рабочие и колхозники, военнослужащие и интеллигенты, юноши `и девушки, школьники. Все они восхищаются героизмом и отвагой советских людей, выстоявших в фашистском аду. В большинстве писем герою блока смерти люди задают один вопрос: «Почему о Вашем подвиге стало известно только теперь, спустя семнадцать лет?»

На этот вопрос трудно отвечать бывшему узнику блока смерти, пробывшему в плену четыре долгих года.

Дело в том, что в годы культа личности у нас сложилось неправильное отношение к людям, вернувшимся из гитлеровского плена. Руководимое в то время врагом народа Берией бывшее Министерство государственной безопасности сеяло недоверие к этим людям, зачисляло их в списки изменников Родины. В отношении многих применялись репрессивные меры. В таких условиях даже самые честные советские люди, волею обстоятельств оказавшиеся в фашистском плену и продолжавшие там борьбу с врагом всеми доступными средствами, старались умолчать об этом периоде своей жизни. Потому долгие годы оставались неизвестными и герои блока смерти, их легендарное, до сих пор кажущееся мифом, восстание.

Однажды Иван Иванович Бакланов получил письмо из Кемеровской области, из города Новокузнецка от Астахова Федора Васильевича.

Бакланов сразу вспомнил Нюрнберг, рабочий лагерь военнопленных советских офицеров, авторемонтный завод Фау-Верке и этого, уже пожилого, воентехника первого ранга, спокойного, рассудительного, умного человека. Еще там Иван Иванович знал, что Астахов, первоклассный шофер-автотехник, на фронте командовал автомобильным батальоном. Но когда фашисты распределяли военнопленных по цехам завода и стали выяснять, кто из них какую профессию имеет, Федор Васильевич ответил: «Часовой мастер я».

Как и Виктору Корниенко, Астахову вручили тачку. Он ездил по цехам, подметал полы и вывозил на свалку мусор. Часто туда же попадали дефицитные запасные детали к автомашинам, материалы, инструменты.

Но главным было не это. Прекрасно зная автодело, Астахов учил товарищей, как можно без особых подозрений вывести из строя тот или иной узел автомобиля. По его советам пленники сыпали в заряженные аккумуляторы соль, и батареи приходили в негодность, забивали в катушки зажигания мелкие гвозди, замыкая их, прокалывали шильями внутренние трубки радиаторов, которые затем подтекали. Ни одна автомашина, ни один бронетранспортер не выходили из ворот завода без скрытых дефектов. Многие из них были сделаны умелыми руками Федора Васильевича Астахова.

«Неужели ты тот самый Ваня Бакланов, который работал в малярке на Фау-Верке? — писал Астахов. — Неужели ты вырвался из лап смерти и остался жив?

Все эти годы я часто вспоминал тебя, но ничего не знал о твоей судьбе после вашего побега из рабочего лагеря. Откровенно говоря, я думал, что вас, как и многих беглецов, поймали и убили фашисты. Но теперь, взглянув на фотографию, помещенную в «Правде», я убедился, что жив наш комиссар, как мы называли тебя в Нюрнбергском рабочем лагере. Долгое время мы тогда не знали, откуда ты берешь сведения о победах наших войск на фронте, о международных событиях... Да тогда честных советских патриотов и не интересовали источники: главное, мы обо всем знали. Этим и тобой в то время интересовалась только сволочь, чтобы выдать тебя фашистам. Тебя спас побег, иначе...

Уже после освобождения лагеря американскими войсками мы узнали от твоего бывшего мастера о том, что он снабжал тебя всеми сведениями... Милый старик, добрый Отто Хагер! Жив ли он теперь? Как бы хотелось взглянуть на него, поговорить с этим чудесным, умным человеком».

Далее Федор Васильевич Астахов рассказывает о себе. Вернувшись на Родину, стал работать по старой профессии автомобилиста. Сейчас — главный механик крупного гаража в Новокузнецке. Живет хорошо, собирается на пенсию по возрасту.

Астахову не удалось вырваться из Нюрнбергского лагеря. Летом 1944 года, несмотря на предупреждение фашистов о том, что за попытку к побегу каждого пленного ждет смертная казнь, побеги настолько участились, что эсэсовцы ввели жестокие меры. Часто пленных даже не выгоняли на работу. Конвой и охрана рабочей и жилой зон стали усиленными. Гитлеровцы следили за каждым шагом узников и за малейшее неповиновение или подозрение в попытке к побегу жестоко наказывали. Так Астахов и остался в лагере на зиму. Весной 1945 года Нюрнберг заняли союзные войска и освободили узников.

Вот что рассказал Федор Васильевич Астахов о последних днях существования рабочего концлагеря на Фау-Верке.

Зимой и весной 1945 года авиация союзников сильно бомбила Нюрнберг и его окрестности, где располагалось немало военных предприятий. Для пленных уже не было секретом, что гитлеровская военная машина дает «задний ход», разваливается на части. В предсмертной агонии фашисты зверели с каждым днем. Не исключалась возможность, что перед своей гибелью гитлеровцы уничтожат всех обитателей концлагеря — советских офицеров. Заключенные были начеку. Почти все вооружились ножами, готовились дать бой своим палачам.

...Был обычный, теплый солнечный день начала мая 1945 года. Узники работали на заводе. Над городом вдруг появились американские самолеты. Началась бомбежка. Охранники попрятались в убежища. Отбомбившись, самолеты улетели на запад. А вслед за ними в город вошли танки. Солдаты охраны разбежались вместе с комендантом лагеря. Но все пленники, немецкие рабочие и мастера оставались на заводе. Узники сразу поняли, что теперь они предоставлены самим себе.

Американские танки вошли на территорию завода. Узники радовались своему освобождению. Но печальными были лица многих немецких рабочих. Стоя в толпе вместе с советскими пленными офицерами, Отто Хагер только вздыхал.

— Что закручинился? — хлопнул маляра по плечу Астахов.

Глядя прямо в глаза своему русскому другу, Отто грустно ответил:

— Вам можно радоваться. Вы теперь свободны. А мы, немецкие рабочие?.. Мы, выходит, по-прежнему остались под властью капиталистов? Не все ли равно нам — немецкие или американские эксплуататоры будут сосать из нас кровь?.. Как это у вас, русских, говорят: «редька не слаще хрена»... А я-то думал: придут сюда советские войска, освободят нас, и мы построим новую Германию.

Это было много лет назад, — рассказывал далее Федор Васильевич Астахов. — Мы тогда представления не имели, как будет устроена послевоенная Германия. Читая теперь в газетах о возрождении милитаризма в Западной Германии, я часто вспоминаю Отто Хагера. Как он был прав.

Суровая, но справедливая кара постигла мастера палача Адольфа Шварцмана, того самого Бороду, который издевался над пленными. Борода не сумел убежать до появления в городе американских танков. За ним постоянно следил военнопленный советский офицер Анатолий Бойко, которому палач насолил больше других.

Предчувствуя расплату, Шварцман заперся в своем кабинете.

Анатолий Бойко долго поджидал, пока Шварцман выйдет во двор. Лишь он появился, пленник спокойно подошел к мастеру-надзирателю, взял его под руку.

— Пойдем, мастер, потолкуем, — сказал пленный и повел палача к мусорной свалке.

Тот упирался, бессвязно лепетал:

— Камрад!.. Камрад!.. Не бейте меня... Я... Я...

— Зверь тебе товарищ — подлая тварь, — скрипнул зубами Бойко. — За муки, за кровь товарищей! Получай, гадина! — Бойко ударил фашиста ножом.

Труп завалили мусором.

Отто Хагер и его товарищ Карл Вернер — тот самый слесарь-инструментальщик, который помог бежать переводчику, лейтенанту Юрию Ткаченко — часто приходили в лагерь, где по-прежнему американцы продолжали содержать советских людей.

— Где сейчас Иван Бакланов? — спрашивал старый рабочий.— Может быть, уже дома. А возможно... — Хагер не договаривал. Он очень не хотел, чтобы случилось это «возможно», и сразу менял тему разговора. — Иван на скрипке играет... Я знаю, что в городской консерватории был редкий инструмент работы Страдивари. Много раз видел его... Никогда ничего не воровал, а теперь бы украл и послал Ивану Бакланову в подарок... Нет нигде... Должно быть, кто-то раньше меня стащил... А может, американцы там побывали... Если увидите там, на своей Родине, Ивана Бакланова, передайте ему привет. Скажите, что старый Хагер кланяется ему... Но он немножечко в обиде на русских... Почему они не пришли в Нюрнберг? Мы ждали вашу, Красную Армию.

Однажды на квартире Ивана Ивановича в городе Шумихе Курганской области, где он теперь живет, раздался телефонный звонок. Бакланов подошел к аппарату. Из Челябинска, с телевизионного центра сообщили:

— К нам в студию пришел человек, имя которого вы недавно упоминали в своем выступлении по телевидению...

Лицо Бакланова преобразилось:

— Корниенко?! Виктор Андреевич?! — по мальчишески закричал он в трубку. — ... Жив!? Ну, таких не вот-то вышибешь из седла!.. Где он? Тащите к телефону!

Прошло около секунды, не более. И снова удивление, восклицания, восторг, радость:

— Виктор?! Жив?! Прекрасно!.. Жду тебя сегодня в Шумихе!.. Постой, постой, как это не можешь?.. Я, брат, и слова такого в русском языке давно уже не встречаю...

В тот же день с поездом Челябинск — Чита в Шумиху приехал Виктор Андреевич Корниенко.

Бывшие узники в эту первую за 18 лет встречу ночью не ложились спать. Казалось, беседе не будет конца. Вспоминали страшные годы, проведенные в фашистском плену и как бы вычеркнутые из жизни, погибших товарищей, эпизоды лагерной жизни.

— А помнишь Петра Петровича Владимирова? — спросил Бакланов.

— Как же, помню. Бежать еще вместе собрались, да заболел он.

— Жив! Домой вернулся... А майора Полякова вспоминаешь?

— Это того, что ты Беликовым звал?.. «Ах, как бы чего не вышло? ».

— Ну-ну...

— Не забыл. Помню, как ты отчитывал его в бараке: «Вы же майор! Нам, молодым офицерам, с вас пример положено брать, а вы раскисли, смирились со всем? Тряпка, а не офицер... Вижу, что по ошибке вам звание присвоили...» Помнишь?..

— Так вот, и он вернулся, живехонек... Здоров.

— С такими, брат, ничего не случится. Живут они, как у Христа за пазухой. Им все равно, какому богу молиться…

— Хотел бы я встретиться с ним, — покачал головой Бакланов.

— А у меня, откровенно говоря, к этому нет никакого желания. Вот Юрия Ткаченко увидеть — другое дело.

Иван Иванович запечалился и долго молчал. Потом поднял на товарища повлажневшие глаза и тихо ответил:

— Нет, Виктор, Юрий Ткаченко, наверное, погиб... Когда нас привели в блок смерти, он уже был там. Вместе мучились больше шести месяцев, до самого восстания... И ты думаешь, успокоился он? Нисколько.

По-прежнему с фашистами играл в смерть. Заделался штубендистом — уборщиком комнаты. Это вроде бы тоже привилегированное лицо... Но, как и раньше, только прикрывался должностью. Был связан с руководителями подпольного штаба, с Николаем Ивановичем Власовым никогда не расставался. Одним словом, жил для других, старался облегчить их участь, подготовить и осуществить восстание и массовый побег узников. Я уверен, что без его участия во всем нам не удалось бы сделать то, что мы сделали. Без помощи Юрия Ткаченко — человека, «приближенного» к фашистам, — Николай Иванович не смог бы заранее сосредоточить в одном помещении всех людей, способных бороться, отделить их от больных и истощенных. А ведь это делалось почти в открытую, задолго до восстания. Короче говоря, Юрий был правой рукой Власова.

Иван Иванович долго еще рассказывал о Ткаченко, о том, как он попал в блок смерти, как вел себя там, как помогал товарищам, как они подняли восстание, как бежали и встретились с войсками Советской Армии.

— Жаль парня, — вздохнув, проговорил Виктор.— Такие долго не живут, сгорают...

— Нет, Виктор, ты не прав. Герои живут вечно, — возразил Бакланов.— Умирает, если можно так сказать, тело, а сам человек, его дух, его дела продолжают жить. Вот и теперь: Юрия с нами нет, а кажется, что он все-таки здесь... Да, здесь, — Иван Иванович приложил руку к груди. — И, пока мы сами не умрем, он вечно будет с нами... Так я говорю?

— Это правильно, — согласился Виктор Андреевич.— Настоящие люди не забываются.

— Ну, а как тебе удалось спастись? — спрашивал Бакланов.

— Долго, Ваня, об этом рассказывать. Большая книга получится, если все описать. — И Виктор рассказал: — Я убежал на следующий же день после тебя, перед обедом, прямо с завода... Били меня в этот день по рукам.. Пальцы согнуть не мог. В глаза тогда сказал коменданту: «Последний раз, гадина, бьешь». Не знаю, понял он или нет. Через пару часов я повез тачку с мусором к свалке. Ножницы с собой прихватил с завода. Следом подошел товарищ, с которым договорились бежать. Перерезали два ряда проволоки и — ходу. Сзади поднялся переполох, открыли стрельбу. Пули свистят вокруг. Потом с вышек перестали палить. Бросились за нами вдогонку. Мы были уже в лесу... Конечно, нам бы не спастись. Случайность помогла. Лес небольшой, редкий. Проскочили его за пять минут. Не заметили, как очутились возле шоссейной дороги. Грузовик какой-то с ходу затормозил около нас: убежать не успели. Открывается дверца, слышим по-русски:

— Скорей в кузов, ложитесь!

— Была не была. Перевалились через борт. Шофер погнал машину на всей скорости. Километров шестьдесят мчал по асфальту. Потом свернул в сторону, остановился на лесной дороге.

— Бегите, — говорит. — Теперь они вас не поймают.

— А вы кто такой? — спросил я тогда у шофера.

— Это неважно. Русский я, — и парень повернул обратно.

Почти девять месяцев скитались мы по лесам, в дождь, мороз, голодные, в худой одежонке. В конце апреля 1945 года напоролись на засаду власовцев. Схватили нас. Привезли в чехословацкий город Йиглаву. Посадили в тюрьму. Пытали, морили голодом. Так бы, наверное, продолжалось до конца нашей жизни, но, видимо, нашли концлагерь, откуда бежали. Вскоре объявили смертный приговор. Дали расписаться. Было это днем. Ночью должны были повесить. Я тогда почему-то чувствовал, что смерть — это не то, что мы обычно понимаем под этим словом, а что-то иное. Короче говоря, я не думал о смерти и гнал от себя малейшую мысль о ней. Помню, что даже уснул в тот вечер. Спал крепко, как младенец. Проснулся от выстрелов во дворе. «Ну, думаю, началось». Рядом со мной, в другой камере, сидели две русских девушки-партизанки, тоже приговоренные к смерти. Связался с ними. Они сообщили, что в тюрьме содержится много людей, которых ожидает казнь. Я и подумал: «Выводят на тюремный двор небольшими партиями...»

Прошло с полчаса. По-прежнему чувствую себя спокойно. В коридоре послышались шаги. Потом загремели засовы камер. Раздается веселый молодой голос:

— Выходи!

— Кто вы такие? — спрашиваю.

— Воины Советской Армии, — отвечает человек в гимнастерке с погонами, поперек которых проходит широкая красная полоса: старший сержант, стало быть. Тогда я этого еще не знал.

Так мое неверие в смерть оправдалось. Вернувшись на Родину, уехал на Крайний Север, в Норильск. Обзавелся семьей. Живу там уже пятнадцать лет. Работаю мастером в. крупном, строительно-монтажном управлении... Нынче взял отпуск и вместе с женой отправился на курорт. И вдруг получаю письмо из Челябинска, от племянницы. Пишет, что выступал по телевидению бывший узник блока смерти Иван Иванович Бакланов. «Знаешь ли ты его?», — спрашивает.— Как же не знать? Специально заехал в Челябинск...

Более 18 лет тому назад, сразу же после восстания узников блока смерти, ходило две версии о судьбах героев. Считалось, что все бежавшие пойманы и убиты.

— Мы этому и верили, и нет, — вспоминают многие из бывших военнопленных общего концлагеря Маутхаузен.— Тем более, что до нас дошли слухи: гитлеровцы недосчитались девятнадцати трупов.

Шли годы. Никто из героев блока смерти, бежавших морозной февральской ночью 1945 года, не объявлялся. Люди, которым довелось быть свидетелями легендарного массового подвига советских военнопленных офицеров, также перестали верить тому, что кто-то из них остался в живых. Лишь через 16 лет в городе Новочеркасске Ростовской области в местной газете выступил с коротким рассказом о побеге из блока смерти участник этого побега Виктор Украинцев. Он сообщил, что спасся вместе с бывшим командиром эскадрильи капитаном Иваном Битюковым, который работает инженером вагоноремонтного завода на станции Попасная.

Виктор Украинцез и Иван Битюков, по возвращении на Родину, все годы поддерживали между собой связь: встречались, обменивались письмами... Но в то время, в период культа личности, нельзя было открыто говорить о героических подвигах людей в плену. И друзья молчали.

…Вырвавшись из концлагеря, Виктор Украинцев, Иван Битюков, а с ними и Мишка-татарин, босые, раздетые, бежали берегом Дуная, вниз по его течению.

Вскоре им попалось на пути неболышое австрийское местечко Гольцляйтен. Они пробрались в одну из усадеб, надеясь спрятаться где-нибудь в соломе. Лишь заперли за собой ворота, как услышали окрик: «Кто здесь?» Уходить было поздно: к ним приближались три человека.

Оказалось, это друзья — батраки бургомистра местечка Василий Логоватовский, Леонид Шешеро, вывезенные гитлеровцами на чужбину с Брянщины, а также поляк Метык.

Батраки накормили беглецов и спрятали их на чердаке, в клевере. Бургомистр Гольцляйтена, в дом которого попали бывшие смертники, каждую ночь выезжал по приказу гитлеровцев ловить бежавших из блока смерти «опасных русских бандитов», не подозревая того, что трое из них прячутся на чердаке, над самой его спальней.

Логоватовский, Шешеро и Метык знали, что их немедленно расстреляют, если беглецов найдут на чердаке, но они, рискуя собственной жизнью, две недели скрывали и кормили их.

Предатель-палач Михаил Иханов, или Мишка-татарин, понимал, что рано или поздно ему придется рассчитываться за свои злодеяния в блоке смерти. Он незаметно покинул своих случайных спутников и скрылся. О его судьбе ничего больше не известно. Возможно, он до сих пор ходит по советской земле, скрывая свою фамилию, свое кровавое прошлое.

Батраки достали Украинцеву и Битюкову гражданскую одежду, снабдили их продуктами и в глухую ночь вывели на дорогу в сторону чехословацкой границы.

Беглецы продолжали путь на Родину.

Виктору Украинцеву не повезло. Он снова был пойман гитлеровцами. Зная польский язык, выдал себя за поляка и под вымышленной фамилией опять оказался в маутхаузенском концлагере, откуда его освободили союзные войска 5 мая 1945 года.

Иван Битюков благополучно пробрался в Чехословакию и там встретился с наступающими войсками Советской Армии.

В 1960 году Виктор Украинцев и Иван Битюков в Новочеркасске впервые встретились со своими спасителями — Василием Логоватовским, который работает теперь шофером автобуса в городе Клинцы Брянской области, и Леонидом Шешеро — мастером Брянского машиностроительного завода.

Примерно в те же годы объявился и ещё один из бывших узников блока смерти Александр Эммануилович Михеенков. Он живет и трудится сейчас в селе Петрово Рославльского района Смоленской области. Как и другим, ему чудом удалось спастись после побега.

Неподалеку от Маутхаузена Александр Михеенков набрел в темноте на одинокую, казалось, заброшенную людьми усадьбу. Пробрался под самый низ в стог сена.

Вскоре пришли каратели. Перевернули все во дворе. Стали протыкать копну сена железными прутьями, простреливать из автоматов и пистолетов. Но беглец словно умер. Не удовлетворившись поисками, фашисты подожгли копну и ушли. Сено обгорело лишь сверху, то, которое было сухим.

Целую неделю, пока в окрестностях продолжали свирепствовать каратели, голодным сидел Михеенков в копне гнилого сена. Когда поутихла стрельба, выбрался из укрытия и направился на восток. Вскоре оказался в Чехословакии. Там, спрятанный чешским патриотом, дождался прихода Советской Армии.

Так же, как и Виктор Украинцев, другой бывший смертник двадцатого блока — Владимир Шепетя после побега снова попал в лапы гитлеровских палачей. Он претерпел жестокую пытку, но не выдал себя и под вымышленной фамилией был брошен в другой концлагерь, откуда его освободили советские войска. Сейчас бывший летчик капитан запаса Владимир Шепетя живет в городе Полтаве.

Более удачным оказался побег Ивана Сердюка — «лисички». После гибели полковника Григория Заболотняка и всей его группы юный герой остался один.

Кругом свирепствовали каратели, но обнаружить юркого «лисенка» было нелегко.

Сердюк пробирался на восток более месяца. В лесу он встретился с чешскими партизанами и вместе с ними стал громить гитлеровцев, вместе с ними отпраздновал он и победу в мае 1945 года. Сейчас Иван Сердюк работает электрослесарем на одной из шахт в городе Свердловске Луганской области.

В ночь со второго на третье февраля 1945 года жители небольшой деревушки Винден, что расположена неподалеку от Маутхаузена в провинции Верхняя Австрия, не могли уснуть: кругом слышалась стрельба, гул моторов. Особенно волновались пожилые супруги Иоганн и Мария Лангталлеры. Еще бы, ведь их крестьянский домик под номером «29» стоит на самом краю деревни, возле дороги, ведущей в страшный концлагерь смерти Маутхаузен.

В шесть часов утра начались радиопередачи из Вены и Линца. Дикторы объявили о том, что ночью из лагеря бежали «опасные русские бандиты», что всё мужское население мобилизуется германским военным командованием на поимку беглецов. Кто попытается укрыть «бандитов», будет немедленно расстрелян.

А примерно через час в дверь домика Лангталлеров осторожно кто-то постучал. Хозяйка вышла в коридор, отперла дверь. На пороге стоял полуголый, босой человек, с измученным лицом. Он еле держался на ногах.

— Дайте, пожалуйста, хлеба, — попросил беглец.— И... не сообщайте полиции обо мне.

Ел он жадно, озираясь по сторонам, точно боясь, что у него кто-то отберет кусок хлеба. Женщина сразу поняла, что он бежал из Маутхаузена. Она, ни секунды не раздумывая, предложила ему остаться.

Видя, что опасность не угрожает, человек признался, что он не один, что возле усадьбы в стоге сена прячется его друг, с которым вместе бежали из Маутхаузена.

Так старший лейтенант Михаил Рыбчинский и его товарищ младший лейтенант Николай Цемкало вошли в дом австрийских крестьян Лангталлеров. Рискуя жизнью, пожилые супруги скрывали бывших узников блока смерти; деля с ними и пищу, и кров. В июне 1945 года Рыбчинский и Цемкало покинули гостеприимный дом и отправились на Родину.

Имена этих уцелевших героев легендарного массового подвига мужественных советских офицеров стали известны только в апреле 1963 года. Старший лейтенант запаса Михаил Рыбчинский живет сейчас в Киеве. До войны он закончил торговый техникум и вот уже 16 лет работает директором столовой № 293.

В родной Луганск возвратился и Николай Цемкало. — Он токарь-передовик тепловозостроительного завода. Женился, имеет двух дочерей.

Читатели уже знают, что Иван Иванович Бакланов живет сейчас в городе Шумихе Курганской области. Работает он мастером в промкомбинате.

Владимир Игнатьевич Соседко живет на хуторе Гречаная Балка Калининского района Краснодарского края. Работает в колхозе пчеловодом.

Так людям стали известны имена девяти героев: Ивана Бакланова, Владимира Соседко; Александра Михеенкова, Виктора Украинцева, Ивана Битюкова, Владимира Шепети, Ивана Сердюка, Николая Цемкало и Михаила Рыбчинского.

Но, может быть, мы знаем еще не всех, кто спасся.

Где вы живете, товарищи?

Откликнитесь, герои!

1962—1964 гг,

Шумиха— Степное— Брянск. 

Иллюстрации











Примечания

1

«Нюрнбергский процесс», т. 3, стр. 126—127.

(обратно)

2

«Нюрнбергский процесс», т, 3, стр, 198—199.

(обратно)

3

Сюда (нем.).

(обратно)

4

Иди сюда! (нем.).

(обратно)

5

Спокойно! (нем.)

(обратно)

6

Вперед! (нем.)

(обратно)

7

Говорите по-немецки?

(обратно)

Оглавление

  • ИВАН ФЕДОРОВИЧ ХОДЫКИН ЖИВЫЕ НЕ СДАЮТСЯ
  • ВСТУПЛЕНИЕ
  • - 1 -
  • - 2 -
  • - 3 -
  • - 4 -
  • - 5 -
  • - 6 -
  • - 7 -
  • - 8 -
  • - 9 -
  • - 10 -
  • - 11 -
  • - 12 -
  • - 13 -
  • - 14 -
  • -15 -
  • - 16 -
  • - 17 -
  • - 18 -
  • - 19 -
  • - 20 -
  • - 21 -
  • - 22 -
  • - 23 -
  • - 24 -
  • - 25 -
  • - 26 -
  • - 27 -
  • - 28 -
  • - 29 -
  • - 30 -
  • - 31 -
  • - 32 -
  • - 33 -
  • - 34 -
  • - 35 -
  • - 36 -
  • - 37 -
  • - 38 -
  • - 39 -
  • - 40 -
  • - 41-
  • - 42 -
  • - 43 -
  • - 44 -
  • - 45 -
  • - 46 -
  • - 47 -
  • - 48 -
  • - 49 -
  • - 50 -
  • - 51-
  • ЗАКЛЮЧЕНИЕ
  • Иллюстрации