Поцелуй сатаны (fb2)


Использовать online-читалку "Книгочей 0.2" (Не работает в Internet Explorer)


Настройки текста:


Вильям Козлов Поцелуй Сатаны

Горький цветок полыни Часть первая

Ревет ли зверь в лесу глухом,

Трубит ли рог, гремит ли гром,

Поет ли дева за холмом —

На всякий звук

Свой отклик в воздухе пустом

Родишь ты вдруг.


Ты внемлешь грохоту громов,

И гласу бури и валов,

И крику сельских пастухов —

И шлешь ответ; Тебе ж нет отзыва… Таков

И ты, поэт!

А.С.Пушкин.

Глава первая

1


Столько милиции Николай Уланов еще никогда не видел. Люди в темно-серых шинелях, куртках с ремнями, синих фуражках с кокардами и в портупеях запрудили Невский проспект, окружили небольшую площадь у Казанского собора, сдерживая напиравшую на них толпу. Очередной митинг и, наверное, не санкционированный. Очень уж милиция настороже. У многих в руках опущенные резиновые дубинки. Два парня в теплых куртках взобрались на цоколь памятника фельдмаршалу Кутузову и, жестикулируя, что-то выкрикивали. Один из них, в вязаной шапке, размахивал трехцветным флагом. В толпе мелькали плакаты.

Несколько милиционеров пытались дотянуться до крикунов, но те ухитрялись увертываться: задирали ноги в кроссовках, укрывались за Кутузовым. Движение на Невском прекратилось, все больше прохожих напирало на жидкую цепочку блюстителей порядка. По лицам видно было, что они толком не понимают, что происходит, но стадный азарт уже охватывал даже случайно оказавшихся тут людей. Некоторые препирались с милиционерами, требовали пропустить их к памятнику, другие пытались силой прорваться. Слышались голоса: «Чей митинг-то? „Память“ или „Народный фронт“? „Народники“ с бородками, а эти из „Отечества“»…

Три парня и молодая розовощекая женщина бойко раздавали листовки, отпечатанные на ротапринте. С подписями, даже телефонами. Краем глаза Николай прочел: «Народный фронт»… Тут его кто-то сильно толкнул в бок и он резко повернулся, готовый дать сдачи. Толкнула высокая шатенка с папиросой в зубах. Глаза ее были устремлены на ораторов, выкрикивавших какие-то непонятные лозунги. По крайней мере, до Уланова они не доходили. Тем не менее, он почувствовал возбуждение, в нем поднимался протест против милиционеров, хотя они, в общем-то, вели себя довольно миролюбиво. Скорее всего, они и сами не понимали, что в данной ситуации нужно делать. Сцепившись руками, сдерживали напиравшую толпу. Много было молодежи, мелькали погоны и фуражки военнослужащих. Пожилые люди держались подальше от памятника.

— Почему не даете людям говорить?! — звонко прокричала шатенка, размахивая длинной рукой с папиросой, — Где же хваленая демократия, гласность?!

— Пусть бы лезли на собор, а они вцепились в Кутузова, — негромко проговорил Николай — Чего доброго опрокинут…

Шатенка метнула на него презрительный взгляд и не удостоила ответом. Нижняя губа у нее толстая и чуть оттопыренная, а карие глаза немного косят.

Март 1989 года был по-весеннему теплым, над Невским медленно проплывали голубоватые с желтой окаемкой облака, иногда скупые лучи невидимого отсюда солнца заставляли вспыхивать золоченый купол Казанского собора, песочного цвета высокие колонны мягко светились. На карнизах огромных окон топтались голуби, сверху вниз равнодушно поглядывали на гудящую и колышущуюся толпу. Милиционеры, наконец, стащили обоих ораторов с монумента и, всверливаясь в недовольную толпу, повели их к служебному «газику» с включенной мигалкой на крыше. Парни не сопротивлялись, но презрительно улыбались.

Уланову вдруг стало скучно, он вообще не любил толпы, и сюда его занесло совершенно случайно. Откуда-то из неведомых глубин его существа поднявшееся было стадное возбуждение постепенно исчезало, осталось ощущение какого-то самообмана: «Какого черта вдруг почувствовал себя недовольным, обиженным? Кем и чем? Уже готов был кричать, размахивать руками, ругать милиционеров, а сам толком и не знаю, что это за сборище? Может, разные ловкачи и провокаторы как раз и будят в толпе самые низменные инстинкты? Вот так, по-видимому, и совершаются разные перевороты, восстания, революции…»

Николай с трудом продрался сквозь густую толпу к Гостиному Двору. Стремящиеся к Казанскому собору молодые люди возбужденно спрашивали:

— Что, уже началось? Кого бьют?

Николай качал головой и усмехался: тоже — ничего не знают, а уже настроились воевать. Такие и раздумывать не будут — начнись заварушка — тут же, засучив рукава, ввяжутся. Этим нужно как-то утвердить себя в собственных глазах и показать другим, вот, дескать, какие мы смелые, отчаянные, никого теперь не боимся… На политику, идеалы им сейчас наплевать.

На пересечении Невского и Садовой толпа совсем поредела. Трамвай, звякая дребезжащим звонком и гремя колесами, медленно переползал Невский. Коренастый старшина в белых перчатках с раструбами и в сверкающих ваксой хромовых сапогах регулировал движение. Солнечный луч, вырвавшись из-за влажных железных крыш, пробежался по головам прохожих, бамперам машин, стеклянным витринам закрытых в этот воскресный день магазинов. Над Невским наискосок пролетели с десяток уток. С Фонтанки на Обводный канал. Всю эту теплую зиму провели они в Ленинграде, десятками, сотнями скапливаясь у мостов. А теперь полетят на свои родные гнездовья. Какая-то часть, может, останется в городе. Рассказывают, что летом, случается, мама-утка с десятком утят переходит проезжую часть в самом центре города.

Николай подошел к только что освободившейся будке телефона-автомата с разбитой стеклянной дверью — осколки весело посверкивали на тротуаре — набрал номер телефона. Несколько длинных гудков, и такой знакомый голос:

— Я слушаю.

— Через десять минут я буду у твоего дома, — сказал он.

— Я тебе уже сто раз говорила, я не хочу с тобой встречаться. Я выхожу замуж, Коля. Ты ведь не сделал мне предложения?

— За кооператора? Миллионера?

— Мне двадцать три года, и я хочу замуж. Я тебя два года, дорогой, ждала, пока ты был в армии, но ты вернулся и словом не обмолвился, что хочешь жениться на мне.

— Ты — ждала? — усмехнулся он — Не смеши!

— По крайней мере, замуж за другого я не вышла. И на письма твои отвечала.

— Послушай, Лариса, я хочу…

— Я знаю, чего ты хочешь, — перебила Лариса. — Не дави на меня, ради бога! Мы уже заявление в загс подали. У нас будет шикарная свадьба… — в ее голосе зазвучали горделивые нотки. Да, Лариска Пивоварова вся в этом: ей подавай шик, «бабки», «сладкую жизнь»…

— Я после свадьбы выкраду тебя у этого новоявленного буржуя, запрячу в нору подальше, а с него сдеру громадный выкуп! — пригрозил Николай.

— Решил заделаться рэкетиром? — смакуя словечко, поддела она. — Теперь это модно. Их даже в «Секундах» по телевизору показывают.

— Мы поделим с тобой нечестным путем нажитые деньги и счастливо заживем… — уныло балагурил он.

— Зачем мне с тобой делиться, если я и так все получу? — хихикнула она в трубку.

— Желаю счастья, Лариса — Уланов повесил черную трубку с изогнутым толстым проводом и, хрустя осколками стекла, вышел из кабины. Сколько он знает Ларису? Два года. Из них год он после института был в армии. Познакомились в какой-то неинтересной компании. До призыва Николай изредка встречался с ней, ходили в кино, на концерты приезжих знаменитостей, иногда, когда средства позволяли — в ресторан… Лариса предпочитала «Универсаль», где подавали ее любимые котлеты по-киевски. В армии было одиноко, и Николай стал писать ей. Лариса изредка отвечала. И письма ее были короткими и прохладными. После каждого письма у Николая портилось настроение. А вернулся в Ленинград и снова закрутил роман с Ларисой. У нее работали отец и мать, когда их не было дома, они занимались любовью…

Вот, как говорится, и вся любовь. Встречались раз-два в неделю, а как остальное время жили, что делали — это ни его, ни Ларису не интересовало. Да и зачем он ей нужен, когда подвернулся крутой мужичок? Неужели и впрямь кооператор? Николай слышал от многих, что ныне красивые девчонки перекинулись с продавцов, официантов и барменов на кооператоров. Эти сейчас у нас больше всех зашибают! Может, и ему, Уланову, податься в кооператоры? Государственный сектор разваливается, люди работают на предприятиях спустя рукава, а вот кооперативы процветают.

Нет, что-то было в этом уж слишком меркантильное. Николай закончил все-таки исторический факультет пединститута, поработал с год в школе, и его призвали на год в армию. Он еще в школе увлекался спортом: играл в футбол, занимался легкой атлетикой, борьбой, боксом. Попросился в десантные войска. Что это было: романтика или просто насмотрелся видеофильмов про крепких непобедимых ребят из разных спецподразделений? Ему нравился Сильвестр Сталлоне в фильме «Первая кровь», Чак Норрис, Чарлз Бронсон. Рост у него 185, натренированные мышцы. В институте занялся было каратэ, но скоро их шарашку прикрыли. Тренер оказался жуликом: его больше заботили червонцы учеников, чем сама борьба. Конечно, самым примитивным приемам он обучил, но все это так далеко от истинного искусства каратэ Брюса Ли — бывшего чемпиона мира.

Три месяца Уланов нигде не работает. Возвращаться в школу не хочется, после этого скандала… Николай отмахнулся от мрачных мыслей и прибавил шагу. Вот так всегда: как про школу вспомнит, так настроение сразу портится…

Он влился в бесконечную толпу праздных прохожих — в воскресенье магазины закрыты, а людей все равно полно! — и зашагал к Московскому вокзалу. Жил он в двухкомнатной квартире у бабушки на улице Марата, как раз напротив многоэтажной бани. Может, в сауну сходить? Вспомнил, что денег, как говорится, с гулькин нос, нечего шиковать! Билет в сауну вместе с простынями стоит два сорок, а у него всего за душой осталась пятерка. Конечно, бабка даст в долг, но как-то унизительно было здоровому парню клянчить деньги. Он сидит на мели, а некоторые люди не знают, как избавиться от денег! Сотни покупателей атакуют ювелирные магазины, хватают все, что лежит на витрине под стеклом. В стране инфляция, все дорожает, зарплату, пенсию увеличили, цены стремительно скачут вверх. Кооператоры за дефицитную рыбу заламывают цену до 13 рублей за килограмм. И берут! За кооперативной колбасой выстаивают по два-три часа, за водкой и того больше.

Люди не знают, куда деньги деть, а он, Уланов, с пятеркой в кармане! Вот они, гримасы перестройки…

То и дело в толпе прохожих мелькали розовые лица молоденьких девчонок с дымящимися сигаретами в зубах. Вроде бы, когда уезжал в армию, школьницы еще не осмеливались курить на улицах: покуривали на подоконниках в полутемных подъездах, на детских площадках, а теперь гордо вышагивают стайками, окруженные голубоватым дымком дешевых сигарет. Уланова это раздражало, он никогда не курил и не выносил сигаретного запаха. Наверное, с такими девчонками и целоваться-то было бы противно. С таким чувствительным носом, как у него, вообще приходилось туго. В казарме Николай задыхался от запаха пота, особенно ног. Если кто-либо из солдат ночью пускал «шептуна», ему снились выгребные ямы, помойки, не терпел он и дурной запах изо рта у гнилозубого старшины роты. Старался поменьше с ним сталкиваться, чтобы не выслушивать нотации.

Прекрасен, конечно, Ленинград, но почему так много людей на центральных улицах? В любое время суток. В рабочие дни и часы. Прямо какое-то столпотворение! Идут, идут и идут. Куда, спрашивается? Неужели вот так тупо двигаться в густой толпе приятно? Кстати, а куда он, Николай, идет? — На этот вопрос сразу и не ответишь. Куда двадцатипятилетний мужчина в воскресный день может направляться? В кино? Там очереди, в пивную — то же самое. Даже еще длиннее. Да и не тянет. К спиртному он, Уланов, равнодушен. Его раздражают длинные очереди в винные магазины. Иногда увидишь в толпе алкашей вполне приличного интеллигентного человека, который стоит с отсутствующим видом, будто его сюда случайно занесло. Стоят и миловидные женщины. Эти-то за что страдают из-за пьяниц? Наверняка выстаивают за бутылкой ко дню рождения или какому-либо семейному празднику. А без очереди не купишь.

Запах алкоголя и перегара тоже был невыносим для Николая Уланова. Он уже не раз клял свое обостренное обоняние, свой чувствительный нос. А гарь, выхлопные газы? Ей-богу, иногда хочется уехать из города в сельскую местность и заняться исконным русским делом: пахать и обрабатывать землю, выращивать телят, свиней или завести пасеку. Но Ленинград держит, не отпускает… Там, под Пермью, где проходил воинскую службу, вспоминал любимый Невский, Дворцовую площадь, Адмиралтейство, Петропавловку, Васильевский. И почему-то все эти архитектурные ансамбли представлялись без транспорта, без этой шумной, суетливой толпы…

Николай ловил иногда на себе взгляды молоденьких девушек, одной даже улыбнулся, но остановиться и завести банальный разговор не решился. Здесь срабатывало какое-то застарелое чувство стеснительности, хотя время наступило такое, что о стеснительности даже совсем молодые люди, школьники начисто позабыли. Теперь, наоборот, развязность, нахальство в ходу. Вон как нарочито громко гогочут парни в нелепых толстых синих в пятнах с сединой куртках и таких же штанах. На ногах — одинаковые кроссовки. Лица наглые, на всех смотрят свысока, задевают прохожих плечами и не извиняются. Да и девчонки ничуть не лучше. Когда парень в модной куртке небрежно сплюнул прямо Уланову на туфли, тот обернулся и ловко ухватил долговязого с прыщами на лбу парня за плечо.

— Вытри! — коротко сказал Николай, показав глазами на полуботинок.

— Чего еще? — удивился тот, — Поше-ел ты…

Уланов сдавил ему плечо, подтолкнул к ближайшей парадной, не доходя до входа в метро «Маяковская». Мимо шли и шли прохожие, не обращая на них внимания. Небольшие голубоватые глаза парня заметались: наверное, ищет дружков, но те уже по зеленому сигналу переходили Невский, по-видимому, направляясь в пивную, что на углу.

— Ну чего ты, лоб? — попытался вырваться парень; мягкий, поросший редкими светлыми волосиками подбородок его пошел пятнами — Пьяный, что ли?

— Ты, скотина, плюнул на меня! — сдерживая гнев, негромко заговорил Николай, — Нагнись, вытри хоть рукавом и извинись. Не то я вытру ботинок твоей прыщавой мордой!

Парень беспомощно озирался, но приятели уже исчезли.

Уланов поудобнее взял парня за грудки, напрягшись, оторвал его от тротуара и приподнял так, что голова того, простоволосая, с грязными длинными патлами, уперлась в дубовую коробку высокой двери.

— Я нечаянно, — пропищал парень, шныряя во все стороны глазами. — Ну ладно, ладно… я вытру. Подумаешь, делов-то…

Он нагнулся и рукавом куртки стер плевок с начищенного носка полуботинка, выпрямившись, взглянул в глаза Уланову и пробормотал:

— Гласность, демократия, а сами вон чего вытворяют!

Николай снова ухватил его за грудки:

— А как ты, пакостник, понимаешь гласность? Значит, демократия — это когда все позволено, даже плевать в ближнего, а гласность — это громко материться на улице и оскорблять людей? Так, что ли?

— Ну чего я тебе такого сделал? — вдруг захныкал верзила. — Вот ведь привязался! Будто я нарочно.

— В следующий раз будь аккуратней, — сказал Николай, отпуская его. Злость вдруг прошла, осталось легкое раздражение и еще запах немытого тела. Захотелось срочно руки помыть, но где это сделать? Если бы шел дождь, можно было бы подставить ладони под струю из водосточной трубы — Придешь домой, — прибавил Николай, — почитай в энциклопедии, что такое демократия.

— Я знаю…

— И еще один совет: сходи в баню, она тут за углом, и помойся, а то от тебя несет, как от помойки!

— Ненормальный! — пробормотал парень, шарахаясь от него. Он несколько раз оглянулся, прежде чем загорелся на переходе растопыренный зеленый человечек и толпа унесла его на другую сторону Невского.

«Может, поступить в милицию? — невесело подумал Николай — Не вышел из меня учитель — получится милиционер?».

И еще он подумал, мол, ладно, плевок на обувь — это пустяк, а вот когда тебе плюют в душу? Разве можно такое спускать всяким подонкам, которых вон как много развелось вокруг?..

У Московского вокзала мужчины и женщины торговали гвоздиками и гладиолусами, обернутыми в сверкающий целлофан. Николай машинально спросил, почем букет.

— Два пятьдесят, — с южным акцентом ответила женщина. — И не букет, а один гвоздик.

— Возьми у меня, дорогой, — гортанно заговорил черноусый мужчина в роскошной коричневой дубленке. — Девушка счастлива будет от такой подарок!

— Два пятьдесят… — пробормотал Николай. — Это же грабеж!

Запах вокзала, мелодичные гудки электричек, вид спешащих с хатулями и сумками на перрон пассажиров вызвал острую тоску по воле, чистому белому полю, лесу… Николай взял в кассе билет до Тосно и направился к электричке. Сунулся было к киоску купить газету в дорогу, но там, кроме нескольких безликих журналов, ничего не было. Ладно, он сядет в полупустой вагон и будет смотреть в мутное окно.

Грязный, обшарпанный город останется позади, а перед ним откроются белые заснеженные поля, будут мелькать зеленые перелески, а сойдет он на тихой станции, где виден высокий лес и пустынная обледенелая дорога. И пойдет он по ней куда глаза глядят…

2

Уланов лежал на застланной ковром тахте и бездумно смотрел в потолок. Длинные ноги его в шерстяных носках неудобно лежали на низкой деревянной спинке, на широкой груди покоился раскрытый зеленый том сочинений Владимира Соловьева. Он застрял на статье «Оправдание добра. Нравственная философия». Почему-то снова ставший модным дореволюционный философ давался с трудом, хотя некоторые его мысли и находили отклик в душе Николая. «Нравственный смысл жизни первоначально и окончательно определяется самим добром, доступным нам внутренне через нашу совесть и разум»… И дальше: «Разве вы не знаете, — говорит апостол Павел верующим, — что мы будем судить и ангелов? Если же нам подсудно и небесное, то тем более все земное».

Почему же тогда то, что совершил Николай Уланов в классе, обернулось для него злом? Он и сейчас убежден, что поступил правильно и во имя Добра, а не Зла. Если бы он в тот декабрьский день перед самыми каникулами сделал вид, что ничего не заметил, тогда бы и не было никаких неприятностей, но он, Уланов, все равно не простил бы себе этого. Где-то он вычитал, — разумеется, не у В.Соловьева — что добро должно быть с кулаками…

Снова и снова Николай прокручивал в голове происшедшее, пытался найти хотя бы какую-нибудь зацепку, чтобы обвинить себя и не находил…

До Нового, 1989 года оставалось всего три дня. Широкие окна двухэтажной средней школы выходили в заснеженный сквер. Чуть в стороне — спортплощадка. Толстые черные деревья шевелили костлявыми ветвями на ветру, унылые медлительные вороны лениво бродили возле стволов, чего-то выискивая. В восьмом «б», где заканчивался урок истории, было тихо. Николай Витальевич любил свой предмет и старался привить любовь к истории и школьникам, поэтому рассказывал им многое такое, чего не было в учебниках. Рекомендовал им читать некоторые книги В.Пикуля, В.Иванова. Директор даже сделал замечание, мол, не забивайте головы детям лишним материалом, им бы усвоить школьную программу…

Николай Витальевич в тот день рассказывал восьмиклассникам про царствование Екатерины Второй. Сидевший за третьей партой Миша Ляпин небрежно заметил: «Катя-то Вторая была великой блудницей… Имея столько любовников, как она успевала государством управлять?». У Ляпина продолговатая голова с рыжеватыми волосами, широкий приплюснутый нос и небольшие серые глаза. У носа на скулах рдели красные прыщи, возле подбородка — тоже. Рядом с ним за партой сидела в короткой джинсовой юбке и капроновых чулках Надя Силина. Круглолицая, улыбчивая, с вечно розовыми щеками и моргающими глазами. Училась она средне, однако у доски держалась вызывающе уверенно, крутила выпуклым задом, обтянутая свитером грудь у нее была не по годам полной. Нынешняя молодежь созревает рано, особенно девочки. Например, Людмила Барышникова — она сидела за первой партой — на вид совершенно взрослая девушка. Встретив ее на улице, никогда не подумаешь, что эта высокая, с фигурой взрослой женщины девушка — всего-навсего восьмиклассница.

На реплику Ляпина Николай Витальевич никак не реагировал, он знал, что Миша за свою жизнь не прочел и десятка книг. Историей он, как видно, тоже интересовался лишь в определенном смысле. Вызови его к доске, он наверняка начнет перечислять знаменитых деятелей той эпохи, делая акцент не на их заслуги перед Россией, а на любовную связь с императрицей.

До звонка оставалось десять минут. И тут Николай Витальевич заметил, как рука Михаила Ляпина полезла под юбку Нади Силиной. На наглой прыщавой физиономии мальчишки застыла этакая неприятная сладострастная улыбочка. Причем, видел, паршивец, что учитель смотрит на него, видел и продолжал своей лапой тискать толстые ляжки девчонки, которая тоже смотрела на учителя и глупо улыбалась вместо того, чтобы залепить наглецу звонкую пощечину.

Чувствуя, как нарастает гнев, Николай Витальевич спокойно сказал:

— Ляпин, встань и выйди из класса.

— А че я такого сделал? — огрызнулся тот — Сижу себе, помалкиваю и вас слушаю.

И хотя бы руку вытащил, так нет, продолжал держать ее под юбкой.

Силина попыталась рукой убрать его лапу, но тот еще выше задрал ей юбку. А наглая улыбка на его продолговатом невыразительном лице становилась шире. Соседи по ряду уже заметили происходящее и стали похихикивать. Уланов и раньше замечал, что некоторые ребята неловко и грубовато заигрывают со своими соседками по парте, но вот чтобы так нагло и безобразно — с этим он столкнулся впервые!

— Выйди из класса, Ляпин! — повысил голос Николай Витальевич.

— Я хочу еще про Катю-проститутку послушать… — осклабился Ляпин.

И тут самообладание покинуло Уланова, — наверное, для преподавателя это большой недостаток, — он подошел к ухмыляющемуся парню, схватил его за руку, как гвоздь из трухлявого дерева, выдернул из-за парты и почти на весу выволок в гулкий коридор, а там… не удержавшись, дал низкорослому пакостнику такого пинка, что тот, пролетев метра три, врезался прыщавой мордой в массивную доску объявлений… Как позже выяснилось, он рассек до крови скулу и набил несколько шишек на голове. Надя Силина у директора отрицала, что Ляпин залезал на уроке к ней под юбку, мол, преподаватель почему-то невзлюбил Мишу и вот сорвал на нем свое зло… Написали в гороно возмущенное письмо родители Ляпина. Были из гороно две комиссии, допрашивали Уланова, учащихся. Директор смотрел на него волком… В общем, Николай Витальевич вынужден был уйти из школы. Вот почему три месяца он без работы. Директор, Миша Ляпин, Надя Силина плюс педагогический совет начисто отбили у него охоту заниматься преподаванием. Кстати, в школе произошел незадолго до этого такой случай: учительница математики получила на уроке записку от семиклассницы: «Розалия Семеновна, что делать? Мне тринадцать лет, а я жду ребенка!». Учительница зачитала эту записку перед всем классом. Девочка, выйдя после уроков на улицу, бросилась под машину и только чудом осталась жива, но в школу больше не вернулась.

Нет, Уланова в школу не тянуло. Выходит, напрасно он заканчивал педагогический институт? После десятилетки хотел поступить в университет на отделение журналистики, но не прошел по конкурсу. Чтобы «заработать» стаж, два года служил в газете курьером. Последние полгода писал информашки и статейки на спортивные темы. Вроде, получалось. Но документы подал в педагогический. И был принят. После института всего и поработал-то в средней школе год. И после армии семь месяцев. А теперь вот безработный. В газетах утверждают, что в России нет безработицы… Может, он, Уланов, единственный безработный в своем отечестве?..

Николай полистал Соловьева и отложил в сторону: философ не ответит ему на простой вопрос, куда пойти работать, чем заняться. Вот скоро вернется бабушка из магазина, ничего не скажет, но во взгляде ее можно прочесть осуждение: дескать, сколько же ты, здоровенный мужчина, будешь слоняться без дела?..

Пожалуй, лучше уйти из дома. Натягивая брюки, свитер, Николай размышлял, куда пойти. К Ларисе? — Не стоит. Она, видно, всерьез решилась на замужество. Не надо ей мешать устраивать личную жизнь. На Ларисе Пивоваровой он не хотел бы жениться, да она и не пойдет за него. Лариса — девушка с запросами, зачем ей безработный, когда полно женихов с тугой мошной? Кооператоры… Наверное, есть среди них и честные люди, но больше жуликов. Бабушка дала ему семь рублей и попросила купить в кооперативном ларьке у Некрасовского рынка копченого палтуса. Так молодой разбитной продавец положил плоскую золотистую рыбину на весы, а сам за хвост придерживает, чтобы больше потянула… Уланов чуть было ему морду не набил. 17 рублей дерет за килограмм и еще жульничает!.. А другие? На Старо-Невском неподалеку от Московского вокзала — ярмарка. Когда Николай еще был при деньгах, купил Ларисе две коробки конфет — «грильяжу» и «птичьего молока». Все конфеты оказались с браком: «грильяж» — пережженным, а «птичье молоко» рассыпалось в руках.

У Ларисы хорошая фигура, пышные каштановые волосы, приятная улыбка. Она — приемщица заказов в ателье по ремонту верхней одежды на улице Жуковского. Там Николай тоже разок сдавал свои порванные джинсы в ремонт. Одно время, еще до армии, ему казалось что он влюблен, а когда вернулся и встретились, будто кошка пробежала между ними. Какой-то другой — деловой, озабоченной, меркантильной стала Лариса Пивоварова. Да и вообще за эти последние два года что-то в мире перевернулось: вдруг все вокруг заговорили о деньгах, вещах, видеотехнике, автомобилях, гарнитурах… И раньше это было, но не до такой степени. Многие знакомые Николая кинулись в предпринимательство. Историк, с которым на одном курсе в институте учились, продает с деревянного лотка сладкие кукурузные брикеты, другого — школьного приятеля — встретил в Апраксином дворе, где он бойко торговал пластмассовыми деталями к различным маркам автомобилей…

Из окна Уланов видел, как трое краснолицых мужчин, распаренных после бани, прямо на улице пьют из темных бутылок пиво. У гастронома выстроилась длинная очередь, наверное, сосиски выбросили. Накинув на плечи куртку, Уланов вышел на площадку. Замкнул дверь на два замка, рысью спустился с третьего этажа вниз. Небо низкое, пасмурное, под ногами слякоть, того и гляди опять дождь со снегом посыплется сверху. Вдоль тротуаров поблескивают лужи, прохожие держатся ближе к зданиям: машины, проносящиеся мимо, могут обдать грязными брызгами. Длинноухая серая собачонка сгорбилась у каменной тумбы и тоскливо смотрела на прохожих. Судя по всему, бездомная, даже ошейника нет. Увидев Николая, подняла голову, заелозила грязным хвостом по асфальту. «Свой свояка видит издалека…» — мрачно усмехнулся про себя Уланов. И впрямь, собачонка затрусила вслед за ним. Правда, на почтительном расстоянии. Опытный песик, знает, что можно и пинка схлопотать. Впрочем, Николай ко всем живым тварям относился доброжелательно. У животных, в отличие от человека, коварства и подлости нет.

Зайдя в будку телефона-автомата, опустил двухкопеечную монету в прорезь и набрал номер. Длинные гудки, наконец, чуть глуховатый недовольный голос Ларисы:

— Я слушаю. Але, але!

Он промолчал.

— Коля, это ты?

Сейчас бросит трубку. А что ей сказать? «Лариса, я тебя хочу»…

— Ну, хорошо, черт с тобой, я сейчас выйду. Где ты?

— Рядом, — улыбаясь, ответил он и насадил на рычаг черную трубку.

Собачонка подошла и, задрав лохматую голову со смышлеными глазами, посмотрела на него.

— Голодный, песик? — подобрел Уланов. — Сейчас что-нибудь придумаем!

Перешел дорогу и нырнул в гастроном, что размещался в полуподвальном помещении. Вскоре вернулся с куском вареной колбасы, про которую в газетах писали, что она колбасой и не пахнет. Однако бездомный песик с аппетитом сожрал стограммовый кусок, облизался и уверенно ткнулся влажным холодным носом в ладонь Николая. Вроде бы и глаза у него стали повеселее. Одно ухо в самом низу обкусано. Не иначе как на собачьей свадьбе…

Пивоварова жила на Разъезжей, неподалеку от комиссионного магазина «Мебель». Уланов минут пятнадцать пялился на обшарпанную дверь парадной, прежде чем оттуда вышла Лариса. Она была в короткой кожаной куртке и клетчатых брюках, широких в бедрах и сужающихся книзу. На ногах белые сапожки с блестящими пряжками. Вроде бы и прическа другая. Раньше длинные каштановые волосы свободно спускались на плечи, а теперь завязаны на затылке в пышный узел. Странная эта современная мода! У куртки широченные плечи с подкрылками, брюки мужские. Издали и не поймешь, девушка это или парень.

— Привет, — сказала Лариса и, зорко оглянувшись по сторонам, подставила щеку для поцелуя. Николай, нагнувшись, поцеловал, ощутив тонкий аромат духов и хорошего крема — А ты, Коля, настырный!

— Ты меня заинтриговала, — ответил он — За кого ты выходишь замуж? За жулика или нового советского бизнесмена?

В серых чуть выпуклых глазах девушки что-то мелькнуло, напомаженные губы тронула улыбка.

— Это ревность или простое любопытство?

— Мне интересно, кто теперь стал героем нашего времени, — сказал Николай. — За кого самые красивые девушки норовят поскорее выскочить замуж?

— Красивые девушки не любят неудачников, — ответила Лариса — Им не светит жить в коммунальной квартире, рассчитывая лишь на одну зарплату мужа-инженера, стоять в длинных очередях за разной ерундой и стирать в ржавой ванне пеленки.

Уланов хотел было разразиться длинной тирадой в защиту мужа-инженера, но промолчал: Ларису переубедить невозможно. Нужно было срочно придумать, куда ее повести. В ресторан? Отпадает… С его наличными и в мороженице делать нечего. В кино? В «Колизее» на Невском идет «Связь через пиццерию». В главной роли тот самый актер, который играл в «Спруте» честного комиссара полиции, выступившего против мафии.

— Куда мы пойдем? — спросила девушка.

— К тебе, — неожиданно сказал Николай — Твои ведь на работе…

— А ты нахал, Коля!

— Можно подумать, что я собираюсь жениться на кооператорше….

— А что? Это идея.

— Я не продаюсь… — многозначительно произнес Уланов.

— Сначала заскочим в магазин, — чуть поколебавшись, сказала Лариса. — У меня даже хлеба нет.

Серый песик проводил их до булочной, еще раз благодарно ткнулся носом Николаю в руку и деловито потрусил за следующим хозяином на час. На этот раз он выбрал низкорослого мужчину в резиновых сапогах с авоськой и зеленой шляпой на маленькой вертлявой голове.

3

Глядя, как разгуливает голая крутозадая Лариса по квадратной комнате, Николай снова подумал, что мода все-таки непостижимая штука! Иной раз вместо того, чтобы подчеркивать в молодой женщине женственность, стройность, она уродует ее. Кожаная куртка придавала Ларисе мужественность, свойственную юноше, а не девушке, бесформенные мешковатые брюки скрывали стройность фигуры. Куртки, брюки, свитера — все это одежда для молодых мужчин. Зачем же современная мода одела в мужское и девушек?..

— У тебя какие сигареты? — рассеянно спросила девушка, роясь в карманах своей куртки, брошенной на пол у тахты. Маленькие груди чуть заметно шевелились, распущенные волосы закрывали правую половину порозовевшего лица, укрыли круглое белое плечо.

— Я не курю, — буркнул Николай. Уж это-то она могла бы запомнить!

— Опять в городе хорошие сигареты пропали… — закуривая, произнесла Лариса.

— А как же твой… кооператор? Не обеспечивает американскими? — подковырнул Николай.

— Ты напрасно подтруниваешь над кооператорами, — выпуская голубоватый дым из обеих ноздрей, заметила Лариса. — Во-первых, все они большие работяги, во-вторых, мелочами не занимаются. Читал в «Комсомолке», как один кооператор-коммунист заплатил партийные взносы в размере девяноста тысяч рублей? Это значит — с трех миллионов.

— Фантастика! — вырвалось у Николая, — Я не могу в это поверить. Это какое-то надувательство.

— Газета надувает читателей, или кооператоры — государство?

— Издержки перестройки… — покачал головой Уланов. У него пятерка в кармане, а тут миллионами ворочают… И это была не зависть, а… А что, Николай и сам бы себе не смог ответить.

— Пусть даже в десять раз меньше он заработал, в сто — все равно это огромная сумма!

У девушки даже глаза заблестели от возбуждения. Она присела на край тахты, на которой под тонким клетчатым одеялом лежал Уланов. На бедро поставила хрустальную пепельницу с собачкой, разительно похожей на того самого песика, который нынче повстречался Николаю. Ноги у Ларисы полные, колени круглые с нежной гладкой кожей. Запах сигареты раздражал его, но приходилось терпеть. У него дома, на Марата, Лариса не курила. Там она вообще держалась скромнее и спешила поскорее в ванную одеться, подкраситься. Бабушка редкий вечер не ходила в театр, так что часа два-три после восьми у них было.

— Чем он занимается? — после затянувшейся паузы поинтересовался Николай.

— Павлик? — улыбнулась Лариса, — Он писатель.

— На кооперативных началах пишет книги? И сам их издает?

— Павлик пишет видеофильмы для любителей, — пояснила Лариса. — У него круглые сутки работают несколько видеомагнитофонов, накручивая десятки, сотни рублей. От клиентов нет отбоя. Он в сутки может заработать двести-триста рублей. Ты разве не знаешь, что трехчасовая кассета с видеофильмами стоит сто рублей?

— Вот, значит, какой он писатель! — рассмеялся Николай. — А что же ты будешь у него делать? Заряжать видеомагнитофоны кассетами?

— Посмотри, что мне Павлик подарил? — Лариса сунула ему под нос длинный острый палец с розовым ноготком и золотым колечком с маленьким бриллиантом, — Знаешь, сколько стоит? Три рубля!

— Рубля?

— Триста рублей, дурачок! — рассмеялась девушка, — А ты мне на восьмое марта преподнес букетик гвоздик.

Николай вспомнил, что за этот букетик из трех гвоздик он заплатил на Кузнечном ровно десять рублей пятьдесят копеек! А что делать? И люди, скрипя зубами от бессилия и злости, платили, сколько запросят. Это был самый настоящий разбой в Ленинграде! Продавцы цветов, наверное, собрали в Международный женский день самую богатую денежную жатву за весь год.

— Куда же мне с твоим Павликом тягаться, — вздохнул Николай.

— А ты и не тягайся, мой милый! — Лариса взъерошила ему густые русые с желтизной волосы на лобастой голове — Он будет моим мужем, а ты…

— Счастливым любовником? — продолжил он.

— Тебя что-то не устраивает? — серые глаза ее сузились и посуровели, — Может, это я тебе каждый день названиваю? Требую встречи?

— Извини… Я как-то еще не привык к роли отставного любовника.

— Как видишь, я тебя еще не отставила…

Она змеей залезла под одеяло, прижалась к нему, властно поцеловала. Ее проворные холодные пальцы заскользили по его телу. И эти легкие прикосновения были ему приятны. Что говорить, он привык к ней, к ее щедрому телу, требовательным ласкам, даже к равнодушию.

— У тебя гладкая кожа, — замурлыкала Лариса. Когда на нее в эти моменты накатывала грубоватая нежность, она всегда по-кошачьи мурлыкала и присюсюкивала, называя его лапой, котиком, пусей, барсиком, что коробило Николая — Если ты будешь паинькой, то твоя Ларисочка никогда тебя не бросит…

Женщиной она, конечно, была опытной и ласковой, ну а на дурацкие словечки, вроде пусика и барсика, можно и не обращать внимания…

Лариса как виртуоз-дирижер руководила Улановым в постели, в эти сладостные минуты у нее хватало благоразумия не сюсюкать и не произносить пошлых фраз, однако ее руки, движения красноречивее любых слов вели их обоих по проторенной дорожке к высшему пику наслаждения. А потом… потом опустошенный и тоже равнодушный, он лежал на смятой простыне и тупо смотрел на потолок, мечтая лишь об одном: чтобы Лариса, вернувшись из ванной, не заговорила и больше не дотрагивалась до него. Уж в который раз он ловил себя на мысли, что после бурного завершения их редкой в последнее время любви ему хочется поскорее одеться и уйти отсюда, но он знал, что женщина это почувствует и обидится. И он молча лежал и разглядывал на сероватом высоком потолке с простенькой рожковой люстрой пятнышко, напоминающее божью коровку.

— Коля, почему ты не захотел на мне жениться? — юркнув под одеяло, спросила Лариса. Ноги у нее холодные и влажные. — Ведь нам так хорошо вдвоем…

— Иногда, в постели… — про себя продолжил он — А стоит тебе ротик раскрыть, и мне становится тошно, дорогая… «кошечка».

А вслух произнес:

— Ты бы все равно от меня ушла. Ну кто я? Ты сама сказала — неудачник…

— Я не про тебя, вообще… — вяло запротестовала она.

— Меня турнули из школы… Да что нынче это за профессия — учитель? Когда любой кооператор в десять-двадцать раз больше зарабатывает, продавая на углу с лотка блинчики с саго или кукурузные брикеты… Да и учить по старым учебникам уже просто стыдно. А новых не написали. Чему ребятишек десятилетиями учили, что вдалбливали в головы — все это был бред сивой кобылы, ложь!

— А кто тебе мешает заняться бизнесом? — Лариса направила на него прищуренный серый глаз с коричневым пятнышком у самого зрачка. Глаза у нее небольшие, и она удлиняет их к вискам тушью.

— Ну, деньги — еще не самое главное в жизни…

— Про это я в книжках читала, — вставила она. — В старых лживых книжках, которые давно уже умные люди выбросили на свалку, вернее, сдали в макулатуру.

— Торговать я не буду, — сказал Николай, — Со школой, пожалуй, тоже все кончено.

— А дальше, что дальше? Не будешь ведь ты век раздумывать, чем заняться? — видя, что он замолчал, сказала Лариса. Она с интересом слушала его.

Что делать дальше — он пока не знал. Возможностей теперь открывается много. Кроме торговых кооперативов, есть ведь и научно-исследовательские, гуманитарные, даже изобретательские. Можно уехать из города в село и там попробовать себя в сельском хозяйстве. Уезжают ведь туда инженеры, даже кандидаты наук. Перспектива сменить городской удушливый климат на чистый сельский воздух и природу привлекала его, но, наверное, слишком он городской человек. Его родители и он сам родились в Ленинграде. Одно дело провести в деревне отпуск, а другое — поселиться там навсегда. Студентом он с приятелями и аспирантами института «шабашил» в совхозах Псковщины. Один раз за летний сезон заработали каждый по тысяче рублей. Построили вместительный скотник в Пореченском районе. Правда, и вкалывали с раннего утра до заката. Местные смотрели на них как на ненормальных. Сами-то работали в колхозе спустя рукава, иногда всей деревней запивали на неделю. Ревела некормленая, недоенная скотина, гибли телята, поросята… Эти шабашки оставили все-таки приятные воспоминания. Были и уловистые рыбалки, и купания в чем мать родила на тихих лесных озерах, и даже мимолетный роман с молодой агрономшей…

— Я уже один раз поторопился, поступил не в тот институт. Теперь не буду спешить, — уклончиво ответил он.

— У Павлика новенькая «девятка», — сказала Лариса. — А ты все ездишь на старых «Жигулях» с лысой резиной?

— Аккумулятор сел, а новый не достать. Так что пешком хожу.

— Хочешь, попрошу Павлика? Он все может.

— Как-нибудь без Павлика обойдусь, — проворчал Николай. Наверное, он сделал движение в сторону стула с одеждой, потому что Лариса резко приподнялась и спустила полные белые ноги на ковер. Он мельком отметил, что у нее желтые пятки, а костяшки больших пальцев немного оттопыриваются.

— Ты спешишь? — закинув вверх руки и поправляя волосы, спросила она.

— Куда мне спешить? — усмехнулся он, но и сам почувствовал, что в голосе прозвучали неискренние нотки. Уйти из этой душной и сумрачной комнаты с большой продавленной посередине тахтой ему уже давно хотелось. Его взгляд зацепился за безвкусную картину в позолоченной раме: растопыривший веером хвост с медалями павлин клюет из серебристого блюда вишни, причем каждая ягода размером с яблоко, сквозь павлиний хвост смутно вырисовывался кособокий терем, напоминающий китайскую пагоду. На широком облупленном подоконнике — несколько горшков с хилыми кактусами.

Они молча оделись. Лариса сложила простыню, одеяло и запихнула в светлый шкаф, поправила накидку на тахте, даже подняла с пола изогнувшееся серпом перо из подушки и сунула в пепельницу. За мутным в разводах окном виднелась желтая, с мокрыми потеками стена здания. Ни одного окна. Внизу громко мяукала кошка, урчал мотор, грохотали металлическими баками мусорщики. Из кухни доносился хриплый голос, занудливо выводящий: «Синий туман, синий туман»… Николай частенько слышал этот неприятный голос, глупые однообразные слова. Лариса не выключила репродуктор и дурацкая песенка все больше раздражала. Сколько бездарностей хлынуло в эфир, на телевидение! «Хрипачи» и поющие «хипачи» начисто вытеснили настоящее искусство. С утра до вечера завывают электронные инструменты, хрипят и сипят лохматые бородатые бездари в странных одеяниях, а иногда почти голые.

Николай поцеловал в темной прихожей Ларису. Губы ее были сухие и на поцелуй она не ответила. Опять чем-то недовольна! Всякий раз, уходя от нее, он чувствовал себя виноватым. По-видимому, Лариса Пивоварова принадлежала к тем людям, которые всегда морально давят на других, заставляя их чувствовать себя без вины виноватыми. На своем веку Уланов таких встречал немало.

— Я тебе позвоню, — произнес он на пороге дежурную фразу. Металлическая ручка держалась на одном винте. Мужчин в доме нет, что ли?..

— А может, не стоит? — возразила она. Четкий профиль ее отпечатался на фоне дверного проема кухни. Белая заколка едва сдерживала ее темные волосы, небрежно собранные в узел. На Ларисе стеганый сиреневый халат. Наверное, тоже подарок Павлика…

— Что-нибудь не так? — спросил он, сдерживая раздражение.

— Я тебе сама позвоню, — сказала она, нетерпеливо дернув плечом. Рот ее перекосился от сдерживаемого зевка.

— После свадьбы?

— Может, и до, — улыбнулась она. — Ты уж прости, Коленька, на свадьбу я тебя не приглашу.

— А я хотел величальную речь произнести… Твой Павлик лопнул бы от гордости, что ему такое сокровище досталось!

— Я рада, что ты обо мне такого высокого мнения, — произнесла она и зевнула. Глаза ее превратились в две щелки. Старая обшарпанная двустворчатая дверь захлопнулась. Со стены упал на цементный пол кусочек шпаклевки.

Казалось, небо совсем опустилось на крыши домов, на тротуары. Да и неба-то не было — сплошное туманно-серое колыхание. Проскочивший мимо «Москвич» обрызгал полу куртки и джинсы. Николай даже грозить кулаком шоферу не стал: кругом блестят лужи. Не по воздуху же им летать. У многих прохожих сумки в пятнах грязи. Это не от машин — от ног.

Встреча с Ларисой на этот раз не принесла большой радости. Конечно, ему было хорошо с ней, но вскоре снова вернулись апатия, скука. Если женщина уже не принадлежит тебе, то это чувствуется, даже если она и уступила. Надев свой стеганый сиреневый халатик, Лариса сразу отдалилась, тоже заскучала и даже не сделала попытки его удержать возле себя. Время-то до прихода ее родителей еще было. Пожалуй, это и к лучшему. Выйдя из парадной ее дома, он даже почувствовал облегчение. Может, не в женщине дело, а в погоде?..

Возле пятиэтажного с кариатидами дома на улице Марата собралась толпа. Она окружила лежащего в одном костюме на тротуаре мужчину. Одна рука неестественно завернулась за спину, ноги широко раскинуты. Николаю бросились в глаза новые красные туфли с желтой подметкой. От разбитой головы отделилась узенькая темная полоска крови. Она стекала на проезжую часть и растворялась в луже.

— Выпрыгнул из окна последнего этажа, — слышалось в толпе. — Вон, обе створки распахнуты! Коричневая штора торчит, видите?

— Может, выбросили?

— Говорят, сам. С минуту постоял на подоконнике, потом руки распахнул, будто с вышки в воду собрался прыгнуть, и а-ах! Я слышал сам вопль.

— Мог бы кому-нибудь на башку сверзиться… вон сколько народу!

— Не работают люди… Вот и шляются по городу.

— Последние товары скупают… Скоро гвоздя в магазине не увидишь.

С весело крутящейся синей мигалкой и сиреной резко затормозила милицейская машина, оттуда выскочили несколько милиционеров. Вскоре появился комментатор телевидения с оператором. Он решительно сквозь толпу направился к трупу. Зажужжала видеокамера, комментатор в кожаной куртке совал под нос прохожим округлый микрофон и задавал вопросы. Кое-кто коротко отвечал, а большинство отворачивались и отходили. Защелкал фотоаппарат, врач подоспевшей скорой помощи склонился над лежащим мужчиной, но, как говорится, и невооруженным глазом было видно, что тот уже покойник.

— Позавчера показывали в «Секундах» мужа и жену самоубийц, — глухо бубнил высокий мужчина в мешковатой куртке с капюшоном. Во рту — дымящаяся сигарета, глаза близоруко помаргивают — Взялись за руки и шарахнули с пятого этажа… Чего это они последнее время распрыгались?

— Кто? — неожиданно звонким голосом спросила молодая женщина в узком длинном пальто с широким кожаным поясом.

— Не воробьи же, — буркнул мужчина и неприязненно посмотрел на женщину.

— У человека, может, трагедия, а вы… распрыгались! — звонкий голос женщины прервался, она всхлипнула.

— Перепил он и все дела, — уверенно заметил другой мужчина — в зимней шапке и с покрасневшими глазами, — Я нагнулся, так от него алкоголем махануло…

— Это от вас разит, — заметила другая женщина.

— Граждане, разойдитесь, — сказал лейтенант, — К скорой помощи не пройти!

Самоубийцу уже положили на брезентовые носилки и понесли к задней дверце белого фургона.

Николай обошел толпу — она все увеличивалась — и зашагал к Невскому. Мимо проплыл роскошный синий «мерседес» с темными тонированными стеклами. За рулем сидел моложавый мужчина в клетчатой кепке, рядом — миловидная глазастая блондинка. Она улыбалась ярко накрашенным ртом. «Вот она, странная жизнь наша! — подумал Уланов — Одни кончают самоубийством, другие разъезжают на великолепных автомобилях…» Он успел заметить, что белый номер на пластмассовом бампере не дипломатический, а ленинградский. Есть же люди, которые за астрономические суммы покупают такие машины! Себя же он даже в самых фантастических мечтах не представлял владельцем современного «мерседеса». Ему даже наша давно устаревшая «Волга» недоступна. За нее южане, да и не только южане, готовы вдвойне-втройне заплатить.

«Надо съездить в автомагазин, — подумал Николай, — Может, аккумуляторы появились…»

Ему вдруг захотелось сесть на старенький «жигуленок» и укатить по мокрому шоссе куда-нибудь подальше от города, этой толпы, стелющегося по влажным крышам серого неба и насквозь пропитанного запахами города и выхлопных газов воздуха.

Глава вторая

1

Николай старался не превышать скорость на Приморском шоссе, по горькому опыту знал — три дырки в талоне, — что здесь за каждым кустом может прятаться инспектор ГАИ. А шоссе здесь извилистое, сплошные повороты. И хотя придорожный лес насквозь просвечивает, а в низинах заметен грязноватый, весь в хвое и сучках, слежавшийся, обледенелый снег, милицейская машина могла быть в любом месте. Выскочишь из-за очередного витка шоссе, а инспектор с радаром тут как тут. Грачей не видно, а вороны разгуливают на обочинах. Умные птицы, не шарахаются от проезжающих машин, вот только непонятно, что они на мерзлой земле ищут?.

Аккумулятор Уланов купил, на удивление, без всякой очереди: сдал свой старый, вышедший из строя, и взамен приобрел новый. «Жигули» ему достались от деда, умершего два года назад. На спидометре сто тридцать тысяч километров, гараж у деда был металлический, рядом с домом, надо полагать, кузов не проржавел, дед покрыл днище антикоррозийкой, а порожки залил мовилем. Как бы там ни было, машина бегала, не требовала серьезного ремонта, так что до осени можно было в мотор и не заглядывать. Дед сам любил покопаться в машине, а Николай еще в студенческие годы с удовольствием помогал ему, так что немного в моторе и ходовой части разбирался, но раз в год ТО предпочитал все-таки делать на станции техобслуживания: слитком мудреные приспособления надо иметь, чтобы самому разобрать колесо или смазать подшипники.

Ехал Уланов в Сестрорецк, где на старой даче с зеленым забором круглый год жил его школьный приятель Виктор Чумаков. После десятилетки Чума, как его звали в школе, не стал поступать в институт, а сразу подался в торговлю. Несколько лет поработал продавцом в комиссионном магазине, в отделе культтоваров. Как и все в его возрасте Николай увлекался магнитофонными записями, а Виктор мог достать любые кассеты с самыми лучшими певцами и группами. И по довольно божеской цене. До армии Николай часто заглядывал в комиссионку на улице Некрасова, где Виктор работал. Тогда еще Чумаков жил у кинотеатра «Гигант», это позже продал свою однокомнатную квартиру, вступив в фиктивный брак, и обосновался в Сестрорецке. После комиссионки Виктор несколько лет в поте лица трудился официантом в ресторане «Приморский» в Гавани. Он не обижался, когда его называли «халдеем». В те годы начал заметно лысеть и сутулиться. При редких встречах Виктор хвастался, что зашибает за смену в ресторане иногда до ста пятидесяти рублей. Попутно он и подторговывал: скупал у загулявших моряков вещи, радиотехнику, а потом с выгодой для себя продавал. Виктор уже на третий год после школы обзавелся стареньким «Москвичом», затем сменил его на «Жигули», а теперь ездит на «восьмерке», мечтает о «форде» или другой какой-нибудь заграничной марке.

Уланов ехал к школьному товарищу по делу. На заднем сидении у него лежала завернутая в покрывало картина Коровина. Натюрморт. Дед очень гордился этой картиной, хотя Николай ничего особенного в ней не находил: блюдо, на нем яблоки, груши, сливы и каким-то образом попал туда огромный лиловый рак с растопыренными клешнями. Пришлось долго уговаривать бабушку, чтобы она разрешила снять картину со стены. Дело в том, что Николаю срочно понадобились три тысячи рублей, а Чума без залога и копейки не даст в долг. Картину эту Виктор у них на Марата видел и охотно согласился под нее дать три тысячи рублей. Понятно, подлинник Коровина стоил гораздо дороже, если Уланов не вернет деньги ровно через полтора года, то картина становится собственностью Чумакова. Бабушку Николай клятвенно заверил, что через год вернет деньги Виктору и картина снова будет висеть на стене над сервантом.

Перед Сестрорецком дорогу перебежал заяц. Он постоял серым столбиком на обочине, пошевелил чуткими с розовой изнанкой ушами и не очень поспешно, подрагивая белой пуховкой, пересек шоссе, углубившись в еловый перелесок. У Николая даже настроение поднялось: увидеть зайца утром на оживленном шоссе — это редкость! И он совсем не был похож на так знакомого нам по книжкам и мультфильмам пугливо-суетливого косого. В этом зайце даже чувствовалось некое достоинство. И уж трусом его никак нельзя было назвать.

Дача Чумакова с верхней надстройкой находилась на обсаженной высокими липами маленькой улице. Она обнесена ржавой проволочной сеткой с железобетонными столбами, крашеные металлические ворота с крепким запором. Узкая цементная тропинка вела к низкому крыльцу. Напротив — железный гараж. Николай поставил машину вплотную к воротам и услышал громкий лай. На цепи у забора металась низкорослая дворняга с добродушнейшей мордой. И действительно, когда Виктор вышел к калитке и повел гостя в дом, пес радостно набросился на него и стал ласкаться.

— Привез? — осведомился Виктор. Он был без шапки, в меховой безрукавке, на ногах — черные валенки с галошами.

Николай вернулся к машине, достал с заднего сидения картину в раме. Деловой человек Чумаков, ничего не скажешь! Сначала про картину спросил, а потом поздоровался. В просторной комнате с картинами на стенах и бронзовыми фигурками животных на полках Виктор первым делом развернул цветастое покрывало, извлек на свет божий натюрморт и, подойдя к окну, внимательно его оглядел, хотя не раз видел картину у Николая дома. Поставив ее к стене с выцветшими голубыми обоями, достал из резного деревянного шкафчика перетянутые черной резинкой потрепанные ассигнации.

— Пересчитай, — коротко бросил он.

— Я тебе верю, — улыбнулся Николай, запихивая деньги во внутренний карман куртки.

— Уговор — дороже денег, — сказал приятель. — Если в срок не вернешь деньги, картина моя.

— Верну, — ответил Николай. — Она бабушке нравится.

Потом они пили чай в другой маленькой комнате, примыкающей к кухне. Виктор сделал какие-то странные бутерброды: булку намазал маслом, а сверху положил малинового варенья и прикрыл тонким ломтем сыра. Николай впервые ел такие.

— Не скучно тебе одному? — поинтересовался он.

— Меня кое кто навещает, — со значением ответил Виктор — А мне в город теперь трудно выбраться: дом, собака. Синичек подкармливаю. Да и что в городе делать? Дождь, снег, слякоть. И дышать нечем. Не жалею, что продал квартиру.

— Хоть бы видеотехникой обзавелся, — сказал Николай. — Смотрел бы с «кое-кем» разные фильмы.

— Дорогая штука, — вздохнул Виктор.

— Это для тебя-то? — усмехнулся Николай. Он знал, что Чумаков патологически скуп. Прежде, чем решиться купить для себя какую-нибудь даже пустяковую вещь, он весь изведется, прикидывая, а не дорого ли заплатит и в будущем сможет ли ее продать с выгодой для себя? Вот приобрести по дешевке любой товар у моряков в ресторане, а потом втридорога продать знакомым — на это Виктор был большой мастак Тут он не колебался. Брал товар и оптом. Он чем-то напоминал Уланову бальзаковского Гобсека. Молодого современного советского Гобсека.

Виктор еще раньше рассказывал ему, что для того, чтобы шел трудовой стаж, он подыскал какого-то забулдыгу без паспорта, помог тому у знакомого человека оформиться кочегаром в котельную на его, Виктора, фамилию. «Негр», как называл пьянчужку Чумаков, топил котельную, получал за это бутылку и зарплату, а трудовой стаж шел Виктору.

— Зачем тебе понадобились деньги? — поинтересовался он, отхлебывая из фарфоровой кружки крепкий чай. Тут, надо сказать, он не скупился, заваривал всегда круто. И только индийский чай.

— Дом в деревне покупаю, — рассказал Уланов — В Новгородской губернии, дорога хорошая, рядом бор, озеро. Неподалеку от шоссе Ленинград — Москва. Брат подыскал, а у него — ни гроша.

— Пьет? — сразу смекнул Виктор.

— Было дело, — ответил Николай и нахмурился. Говорить на эту тему ему не хотелось.

— Зачем тебе дом? — поставив кружку, поинтересовался Виктор — Это же далеко от Ленинграда.

— А мне и хотелось подальше… Может, там возьму в аренду участок, разведу поросят или оборудую пасеку. Писали, что арендатор даже ссуду в банке может взять.

— И охота тебе со всем этим возиться? Ты же учитель?

— Бывший учитель, Витя, — сказал Николай. — Трудные, понимаешь, ребятишки пошли, а у меня, оказывается, нет терпения их воспитывать.

— Вышибли, значит? — Виктор все быстро схватывал. У него был математический ум. Ему не нужен и калькулятор, великолепно сам все считает!

— Я не жалею, современная школа тоже переживает кризис.

— Ты ведь такой всегда был правильный, — поддразнил Чумаков, — Вот и вытаскивал бы бедную школу из кризиса.

— Силенок маловато, — усмехнулся Николай, — Эта командно-административная система стоит на пути перемен, как скала.

— Взорвать ее надо…

Виктор облизал тонкие губы, отодвинул кружку с видом Петропавловской крепости, провел ладонью по розовой лысине. Светлые волосы у него когда-то завивались колечками, а теперь остались лишь на висках и затылке. В двадцатипятилетнем возрасте иметь такую обширную лысину — это редкость. Всегда сытое, розовое лицо Чумакова было круглым, большеротым, заметно выпирал живот, плечи по-женски покатые, движения плавные, неторопливые. Очевидно, и растительность на лице росла скудно, потому что даже синева не пробивалась на его всегда чисто выбритых крепких щеках.

— Да-а, я с тебя высчитаю проценты, как в сберкассе, — напомнил Виктор — Три процента. Это сто тридцать пять рубликов сверх той суммы, которую я тебе дал.

Чумаков своего нигде не упустит. Застраховался со всех сторон! И картиной и процентами.

— Денег у тебя много, Витя, а живешь ты скучно, — заметил Николай — Даже видео нет. Купил бы себе жену, что ли? Или арапчонка.

— Арапчонка? — круглое розовое лицо Виктора стало озадаченным. Глаза у него голубые и невыразительные.

— Это раньше петербургские аристократы покупали черных мальчиков, наряжали в ливреи и ставили их на запятки своих карет.

— Не верю я бабам, — помолчав, сказал Виктор. Меркантильные стали, наглые… Знаешь, что мне одна заявила? Говорит, это русские мужики придумали любовь, чтобы нам, женщинам, бабки не платить! Вот и женись на такой! Быстренько по миру с нищенской сумой пустит…

— Тебя не объегоришь! — усмехнулся Уланов, — Не все же такие, есть и порядочные женщины. На чем же тогда семьи держатся?

— Где они? Покажи хоть одну? Я имею ввиду молодых. Порядочных среди них днем с фонарем не найдешь. Читал про проституток, что ошиваются у гостиниц с иностранцами? Побольше академиков зарабатывают, причем валютой!

— Их тоже стали прижимать рэкетиры, — вставил Николай — И сутенеры.

— Слова-то появились у нас в обиходе, ну прямо из американских фильмов!

— Не то еще появится… — вырвалось у Николая, — Пока берем из-за границы все самое отвратительное.

— А чего ты, друг Коля, не женишься? — спросил Виктор. И глаза его хитро сощурились, как у сытого кота.

— Я?

— На честной, порядочной, которая тебе в карман не будет заглядывать?

— Карманы-то мои, дружище, пустые! — рассмеялся Уланов.

— Может, тут собака зарыта? Парень ты видный, рослый, а девочки нос воротят, ищут других, которые с бабками, машинами, дачами.

Чумакову не откажешь в логике! Вспомнилась Лариса…

— Любовь нынче подорожала, Коля, — продолжал Виктор, — Впрочем, как и все остальное… Где они, романтические девочки-комсомолки, которые влюблялись в метростроевцев, инженеров, стахановцев, лейтенантов из училищ? Куда они подевались? Погляди, какие телки бродят по Невскому, ошиваются у ресторанов и кафе? Наглые, курящие, могут запросто матом обложить, толкнуть и не извиниться… С такими при луне о звездах толковать не будешь! Веди в ресторан или выкладывай бабки, тогда снизойдет…

И в наблюдательности Виктору не откажешь. Подобное замечал и Николай, да что замечал! Сталкиваешься с такими девочками на Невском чуть ли не на каждом шагу.

— Может, врали нам писатели-поэты про чистую романтическую любовь? — разглагольствовал Чумаков, — Как врали и про многое другое? Была ли она? Или только в книгах? Мне вот в жизни ничего подобного пока не встретилось. Когда ишачил в ресторане, приходили к нам девочки… Плати «чирик», веди в закуток или в служебный туалет и делай с ней что хочешь. Иная пятерых за час пропускала. Были и такие, что за обед и рюмку водки собой расплачивались… А сейчас «чириком» не отделаешься — плати четвертак, а то и полтинник!

— «Чирик» — это сколько? — спросил Николай.

— Червонец, «рубль» — сотня, а «тонна» — тысяча, — пояснил Виктор. В его голосе звучали злые нотки, очевидно, очень не нравилось, что «любовь подорожала», он ведь привык все покупать по дешевке…

— Ну, а классики? — вяло возразил Николай, — Уж Шекспир-то не врал в «Ромео и Джульетте»? Или романтическая любовь Петрарки и Лауры? — Он вдруг подумал: чего он бисер мечет? Вряд ли Чумаков слышал про Петрарку и Лауру, а «Ромео и Джульетта» известны ему разве что по одноименному фильму. Вот что касается денежных дел, тут Витя — дока! Он без запинки скажет, какой сейчас в мире курс доллара, марки или фунта. Точно скажет, на сколько подскочили цены на антиквариат или на золото-серебро. Видно, сейчас он бизнесом мало занимается, боится вымогателей. Нагрянут на его тихую дачку, прижгут утюгом или паяльником и все накопленные ценности унесут. Теперь это часто случается.

— Не боишься тут один? — спросил Николай.

— У меня дом на охране, пара охотничьих ружей всегда заряжены, — неохотно ответил школьный приятель, видно, страх все же поселился в нем. Уж собаку-то мог бы позлее завести: овчарку или добермана-пинчера.

— Столько вокруг всякой мрази развелось, — заметил Уланов, — Грабежи, насилия, убийства! А по радио-телевидению взахлеб восторженно толкуют о демократизации правоохранительных органов.

— Скоро и до них доберутся, поглядим, как они тогда запоют!

— Кто «они»?

— А все, кто сейчас горло дерут про гласность и демократию, — махнул рукой Чумаков.

На крыльце Николая снова атаковал пес, прыгал на грудь, старался лизнуть в лицо. В нем прямо-таки клокотала неистребимая жажда ласки. Видно, хозяин не баловал его вниманием. На крыше железного гаража скучала под моросящим дождем рыжая кошка, ветер хлопал мешковиной, висящей на заборе. Тихо на улице, никого не видно, лишь стая воробьев расчирикалась на голом смородиновом кусте. На телевизионной антенне трепетал обрывок белого шпагата.

— Как пса-то звать? — спросил Уланов.

— Гарольд.

Не слишком ли благозвучное имя для обыкновенной дворняги? И где такую кличку Чумаков откопал для скромного, на редкость добродушнейшего пса? Однако спрашивать приятеля об этом Николай не стал. Поеживаясь на ветру в своей легкой синей куртке на молнии, протянул руку Виктору.

— Заезжай, — пригласил тот, — Иногда у нас выбрасывают в магазине кооперативный копченый палтус… Только подумать: четырнадцать рублей за килограмм! А ведь когда-то стоил полтора рубля.

— Ты тоже заходи, — сказал Николай. Хотя приятель и обложил его со всех сторон в смысле долга, он все же испытывал к нему чувство благодарности: деньги-то лежали в кармане, и дом в деревне Палкино Новгородской области уже завтра в это время будет принадлежать ему, Николаю Уланову…

Уже подъезжая к Ленинграду, он заметил, что дождь превратился в рыхлый пушистый снег. Он, правда, сразу таял на лобовом стекле, но обочины постепенно покрывались белизной, да и на стволах сосен появились белые пятна. Хотя зима 1989 года была на диво мягкой, все же в последних числах марта похолодало, вон даже снег пошел. Если ударит мороз, то ночью будет гололед на шоссе. Может, нынче же и махнуть в Палкино? Заехать на полчаса домой, попрощаться с бабушкой и — в Новгородчину?..

2

Идею купить дом в деревне подал старший брат — Геннадий, проживающий в Новгороде. Он был рыболовом и объездил всю Новгородчину вдоль и поперек, побывал почти на всех водоемах. Геннадию недавно исполнилось тридцать четыре года, по специальности он антеннщик — устанавливает на крышах коллективные телевизионные антенны. Может, конечно, соорудить и индивидуальную антенну, которая способна принимать ленинградскую и московскую программы. Он мог и телевизор починить, провести свет в дом, отремонтировать любую бытовую электротехнику. Так что на заработки Геннадий не жаловался…

Беда пришла к старшему брату с другой стороны: он еще лет десять назад пристрастился к алкоголю. Сначала выпивал, как и все, в выходные и по праздникам, потом втянулся, стал поддавать и на работе, тем более, что в халтуре недостатка не было. Начались прогулы, недельные запои. Два раза жена его отправляла лечиться в ЛТП, но не помогло. Жена с семилетним сынишкой ушла от него и, возможно, Геннадий совсем бы спился, но вдруг неожиданно для всех бросил пить. Правда, для этого пришлось ему съездить в Ленинград и полечиться у известного гипнотизера, а потом в довершение всего вшить «эспераль» на пять лет. Ему и бумагу вручили, что если запьет, то может быть смертельный исход. Правда, собутыльники брата утверждали, что все это — чистой воды обман: «эспераль» безвредна, и лечащегося алкоголика врачи просто запугивают, обманывают.

Геннадий и присмотрел в небольшой деревушке Палкино крепкий пятистенок. Дом стоял на берегу большого, вытянутого на несколько километров озера Гладкое. В пятистах метрах от берега виднелся небольшой, с двумя десятками высоких сосен, остров. Камышовые берега пологие, заболоченные, а повыше, на сухих местах, широко разбросали свои золотисто-зеленые ветви вековые сосны и ели. Боры в округе перемежаются березовыми рощами, еловыми и сосновыми перелесками, много заливных лугов. Геннадий говорил, что здесь есть грибы, ягоды, а в Гладком водятся судаки и угри. Вместе с домом, сараем и ветхой баней у воды Уланову досталась и еще довольно крепкая черная плоскодонка, на чердаке он обнаружил вершу и несколько садков. Из хлева они с братом решили сделать гараж. Для этого придется его немного расширить и удлинить. Николай видел, с каким энтузиазмом брат хлопочет на участке: спиливает на старых яблонях сухие ветви, вырубает выродившиеся смородиновые кусты, подправляет обвалившийся во многих местах забор из жердин. Наверное, у них с Геннадием одинаковая тяга к сельскому труду, к природе, к деревне. До института Николай, приезжая на каникулы в Новгород, часто бывал с братом на рыбалке. А вот как стал работать в школе, так и позабыл про рыбалку. Во время каникул ездил на Псковщину шабашить, а там на строительстве скотников было не до рыбалки…

В последних числах марта снова потеплело, солнце все чаще стало пробиваться из-за лохматых серых облаков, наполовину очистившаяся ото льда вода в озере начинала сверкать, так что глазам становилось больно. Пока лишь старый серый камыш шуршит на ветру у воды, а в мае все тут зазеленеет, поползут из глубины к солнцу на длинных лиловых стеблях листья кувшинок и лилий, поднимутся молодой камыш и светло-зеленая осока, закрякают утки в тихих заводях, над плесом закружатся озерные красноклювые чайки…

— В бане нужно пол перестелить, — нарушил приятные мечтания Геннадий. У него в руке лопата с отполированной ладонями рукояткой, железнодорожная фуражка — наверное, подарок деда — выгорела добела, на пластмассовом козырьке отпечатались пальцы.

— Когда топить будем? — спросил Николай. Он сидел на низкой скамейке у крыльца и чистил свечи от мотора. В консервной банке испарялся бензин. Напротив хлева стояли с поднятым капотом «Жигули». Металлический багажник на крыше пускал в глаза солнечные зайчики. На дверце красиво распласталась бабочка-крапивница. Длинные усики-антенны ее с крошечными шариками на концах изредка шевелились. Николай давно не испытывал такого спокойствия, умиротворенности, как сейчас. Серые облака передвинулись за сосновый бор, над головой плыли теперь пышные белые кучевые облака, а солнце светило совсем по-летнему. Светило, но пока не грело. Стоило налететь с озера ветру, как вода у берега подергивалась рябью, а обнаженным до локтей рукам становилось холодно. На сосне, что у бани, прибит скворечник, второй — на коньке крыши. Но скворцов пока не видно, лишь грачи бродят по кромке запущенного огорода. Стебли прошлогодних сорняков торчат из бурой земли, у забора приткнулся колодец под дырявым навесом. Брат утверждает, что вода в нем отменная, хотя Николаю показалось, что отдает болотом. Наверное, давно из колодца воду не брали. Дом-то два года после смерти старухи простоял без хозяина. Если не считать ласточек и ос, которые повсюду понастроили своих домиков.

— Надо будет к бане протянуть трубу, а в озеро опускать водяной насос, — озабоченно сказал Геннадий, — Включил — и потекла вода в котел и баки. Электричество я протяну сюда, в бане тоже нужно пару лампочек повесить.

— Крыша прохудилась, — кивнул на замшелую дранку Николай. — Нужно шифером покрыть.

— По-настоящему, надо бы всю баню перебрать: нижние венцы подгнили, печка растрескалась.

— Да-а, дел у нас, Гена, невпроворот, — вздохнул Николай. Обедали на кухне. Бревенчатые стены были оклеены зелеными обоями с серебристыми цветами. Во многих местах они прорвались и из прорех выглядывала серая свалявшаяся пакля. Самодельный крашеный стол шатался, скрипел, когда на него облокачивались. Половицы под ногами прогибались.

— Хорошо бы вагонкой изнутри все обить, — заметил Николай, — И пропитать олифой.

— Вагонка нынче стоит дорого, — вздохнул Геннадий, — Все подорожало в несколько раз.

— Я мечтал свою пасеку завести… Вон какие тут луга!

— Пожалуй, выгоднее сначала заняться телятами, — подумав, ответил брат. — А пчелы постепенно… Думаешь, такая простая штука? Я слышал, в этой местности какой-то клещ много пчелиных домиков погубил. Председатель дает нам заброшенный скотник, возьмем в банке ссуду, телят хоть сегодня бери в колхозе. Думаю, что к концу апреля уже можно будет их выгонять на подножный выпас. Трава уже вовсю лезет на солнечных полянках. Сколько штук возьмем?

— Возьмем? — удивленно взглянул на брата Николай — Тоже хочешь податься в арендаторы?

— А что? Заделаемся здесь первыми советскими фермерами. В стране жрать нечего, вот мы и будем поставлять городу мясо, овощи…

— Еще курочка в гнезде… — улыбнулся Николай, — Мясо, овощи! Когда это будет?…

— Мне здесь нравится, — улыбнулся Геннадий, глянул в окно, из которого открывался вид на заголубевшее озеро. — И потом, ты без меня не потянешь, Коля! Ты — городской человек, а я — сельский житель. У меня и в Новгороде на садовом участке конура стоит и два десятка яблонь. Я даже картошку там сажаю. Край наш запущенный, голодный, а тут мы всегда с рыбой будем. И потом — чем черт не шутит: договоримся с председателем и будем в Ленинград поставлять копченого угря и свежего судака. Там на эти деликатесы ой-ой какие цены! Сам говорил, что палтус холодного копчения стоит четырнадцать рублей килограмм. А это — угорь! Царская рыба. Я его буду ловить на переметы. Местные угря не ловят, да и судака берут сетями лишь для себя. Я знаю, это озеро богатое. Договоримся с председателем — озеро-то колхозное — браконьеров сюда не будем пускать. С удочкой — пожалуйста, а с сетями — от ворот поворот!

— А с работой как? Отпустят?

— Когда ты дал телеграмму, что дом берешь, я сразу же заявление подал, — усмехнулся Геннадий. Это на него похоже: решает в одиночку и все молчком! Может, брат все заранее продумал и его, Николая, незаметно подтолкнул к решению купить дом? После развода с женой Геннадий оказался на мели. Жена разменяла их трехкомнатную квартиру, пока он лечился в ЛТП, себе выменяла отдельную двухкомнатную, а ему досталась комната в коммуналке. Так что за жилплощадь брат держаться не будет. Ну что ж, вдвоем они горы своротят, конечно, если Гена не сорвется и не запьет, тогда все полетит к чертям… Когда у него был запой, он все пропивал, даже последнюю рубашку.

Будто прочитав мысли брата, Геннадий сказал:

— С водочкой я завязал. Накрепко и навсегда. В этом отношении, Коля, можешь быть спокоен. Десять лет я из жизни выбросил, теперь хочу по-человечески пожить. Пьяное скотство — это почти то же самое, что смерть. И не гипнотизер помог мне, я сам решил. Но зная, что человек слаб, а водка сильна, вшил ампулу в бедро. Уже год в рот не беру, и не тянет. А на пьяниц смотреть тошно! Как увижу у ларька бедолагу, так с души воротит. Даже не верится, что сам таким был.

Два дня спустя Николай, все обдумав, сказал брату:

— Ты, Гена, тут начинай разворачиваться. Я, конечно, во всем буду помогать, но ты прав — я городской человек и мне от города пока трудно оторваться, пуповиной прирос. Хорошо тут, душа радуется, а сердце вот уже щемит: Ленинград зовет! Дел там у меня еще много разных…

— На личном фронте?

— И это тоже, ответил Николай, — Так вот сразу все оборвать я не могу… И потом, мне перед самым отъездом сюда сделали интересное предложение: вступить в издательский кооператив «Нева». Буду книжки редактировать, прозаиков и поэтов. Понимаешь, это как-то ближе к моей гуманитарной профессии. В армии я в газету писал, даже в «Комсомолке» напечатался. И когда-то стихи писал…

— В стенгазету, — вставил брат.

— Штук пять опубликовал в армейской газете, — улыбнулся Николай — Ну, лавры поэта меня не прельщают, таких стихоплетов, как я, сейчас пруд пруди! Вот помочь талантливым людям поскорее выпустить на кооперативных началах книжку — это хорошее дело! По крайней мере, меня это привлекает.

— Летом придется здесь вкалывать, а зимой редактируй свои, то есть чужие книжки, — рассудительно заметил брат.

— Там видно будет, — уклончиво ответил Николай, — Может, у меня еще ничего и не получится. Дело-то для меня тоже новое. Обещали дать на пробу повесть молодого автора.

— У меня есть один алкоголик, который с удовольствием поживет тут с нами…

— Не хватало нам еще алкоголиков!

— Ну, он еще не совсем конченный человек, — усмехнулся Геннадий — Я умею его держать в руках. Он нигде сейчас не работает, а умеет делать все. Будет пять дней в неделю на трезвую голову ишачить на пару со мной, а в субботу и воскресенье придется его угощать. Зарплата ему ни к чему — он сразу бросает работу и пока все не пропьет, его не увидишь. Поэтому придется спиртное выдавать ему порциями в выходные дни. Так что ты из Питера привези ящик водки. Коляну или Чебурану — так его зовут — надолго хватит. После работы больше двухсот граммов я ему не буду выдавать.

— Паспорт-то хоть есть у него?

— Документы в порядке, даже квартира есть, но с семьей давно не живет, его туда и на порог не пускают. А руки золотые: печки кладет, маляр, штукатур, плотник. Да ты его знаешь… Помнишь, три года назад мы летом — шабашили под Невелем? Невысокий такой, красноносый парень? Ну, он еще в волчью яму провалился? Мы его веревками вытаскивали…

Теперь и Николай вспомнил Чебурана. Маленький, кряжистый, с темным улыбчивым лицом и типичным голосом пьяницы, Колян был услужливым, невзыскательным к еде и питью. Он пил водку, «бормотуху», самогон, брагу, уважал и одеколон. Причем если были деньги, то покупал даже дорогие духи…

Шабашники во время халтуры не пьют и Чебуран терпеливо дожидался своего часа: получал заработанные за два-три месяца деньги и ухитрялся с такими же, как и он, пьянчужками все пропить за неделю-полторы. Будь это 500 рублей или тысяча. А когда все работали, он не отставал и не надоедал, мол, дайте выпить. Этот странный тип современного пьяницы появился в середине восьмидесятых годов, когда с водкой в провинции стало трудно. Подобные чебураны нанимались шабашниками и трудились не за деньги, а за еду, кое-какую одежонку и главное — за водку. Пока водки нет и не предвидится, они работают наравне со всеми и в общении вполне нормальные, даже симпатичные, рассудительные люди, но как только на горизонте появляется бутылка, их будто подменяют: глаза загораются, движения становятся суетливыми, все у них из рук валится, ноздри раздуваются… Кончилась пьянка и они, переболев похмельем, снова становятся, как говорится, в строй.

Когда-то Геннадий на равных пил с Чебураном, а теперь вот берет над ним трезвое шефство…

— Работает Колян хорошо, — продолжал брат — Без него я как без рук. Я с ним прошел три или даже четыре шабашки. Нет такой работы, которую он бы не мог выполнить. Но за ним нужен глаз да глаз. Он не нахал и не клянчит: сколько нальешь, и ладно. Я ему не позволяю надираться…

Они сидели на опрокинутой лодке. Солнце клонилось к зубчатой кромке бора, облака будто замерли над озером, отчетливо отражаясь в золотистой воде. У берегов она была темнее, а на плесе сверкала, переливалась. Там играла уклейка. Скоро начнется нерест щуки. За одну ночь истончившийся ледяной покров у острова растаял, будто опустился на дно. Лишь в лесных оврагах можно еще было увидеть островки присыпанного прошлогодней листвой и трухой снега. На изгороди соседа Ивана Лукича Митрофанова висела подновленная верша. Слышался стук молотка, сосед что-то мастерил на верстаке у сарая. Озеро Гладкое простиралось вдаль, уже от острова надвигался вечерний голубоватый туман, к ночи он подберется к самому берегу, окутает прошлогодние поникшие камыши, ивы, выползет на луг. Метрах в пятидесяти стоит баня соседа, а дальше — бани других односельчан. В Палкино всего-то полтора десятка дворов. В трех километрах от деревни правление колхоза «Путь Ильича». Все мужчины каждое утро отправляются на велосипедах и мотоциклах в бригады на работу, пожилые женщины занимаются по хозяйству. Ранней весной и осенью слышно, как на полях работают тракторы и комбайны. Неподалеку от озера на той стороне — молочная ферма. Когда дойка, слышен вой моторов. У соседа Митрофанова они берут молоко. По 50 копеек за литр. А вот картошки сосед ни ведра не продал и вообще предупредил, чтобы они все съестное привозили из города, здесь, мол, даже яйцо не купишь. В сельмаге тоже не разбежишься: хлеб, кое-какая крупа, каменные пряники и ржавое венгерское сало в витрине.

Изредка забрасывают кооперативную колбасу по 8–9 рублей за килограмм.

Со стороны бора пересекал озеро ворон. Он летел медленно, лениво взмахивая широкими крыльями, повернул крупную отливающую вороненой сталью голову в их сторону, негромко каркнул. Огромный величавый ворон был весь облит солнцем. Черный клюв сиял бронзой.

— Наверное, его территория, — закуривая, сказал Геннадий. Серьезная птица. Гордая, людей сторонится, не то что вороны-сороки.

— Надо бы нам собаку завести, — произнес Николай. Он давно мечтал об этом, но бабушка была против, мол, от собаки шерсти много, грязи, потом, выводить ее нужно часто, да и вообще в городе собака ни к чему. Животному нужен простор, воздух, а в городе на собак все косо смотрят.

— Охотничью? — спросил брат.

— Мы же с тобой не охотники? — возразил Николай — Овчарку или лайку.

— Мне нравятся спаниели. И еще колли.

Николай и Геннадий совсем не похожи друг на друга: у них разные отцы. Геннадий еще выше брата, волосы у него каштановые, с седой прядью у виска, он сутул и длиннорук. Продолговатое лицо обычно хмурое, редко скупая улыбка тронет его сухие обветренные губы. Глаза темно-серые, небольшие, походка неторопливая, тяжелая. Геннадий предпочитает носить кирзовые сапоги, брезентовые куртки и темные рубашки. Сейчас он живет один и вид у него несколько запущенный, даже не побрит. Он признался, что домашнюю работу не любит: пуговицу там пришить, белье выстирать…

Николай, наоборот, выглядит рядом с братом щеголевато: он в джинсах, светлой куртке из плащевого материала, синяя рубашка с карманчиками и молнией. На ногах — красивые заграничные кроссовки. Николай строен, широкоплеч, движения у него стремительные, походка легкая. Он напоминает тонконогого джигита или танцора на сцене. Волосы цвета спелой ржи длинные, закрывают уши и спускаются на воротник куртки, глаза светло-серые, иногда становятся прозрачными, как озерная вода, крепкий подбородок с чуть заметной ямочкой, что придает Николаю добродушный вид. В нем ощущается физическая сила, спортивная закалка.

Если Геннадий сидит на лодке спокойно, пуская изо рта вонючий сигаретный дым, то Николай вертится, длинной ногой чертит на влажном песке поперечные линии, то взглянет на чаек, покачивающихся на плесе, то, сощурившись, вглядывается в узкую багровую полоску над бором. Красиво очерченные губы то и дело трогает задумчивая улыбка. Николай улыбается чаще брата, и улыбка у него светлая, белозубая.

Когда мать во второй раз вышла замуж, Геннадию было десять лет. Он остался с отцом Снеговым в Новгороде, а мать переехала к мужу в Ленинград, там и родился Николай. Старший брат после восьмого класса поступил в ПТУ, затем окончил техникум. Два года заочно учился в электротехническом институте, но пьянка не дала закончить.

Николай близко сошелся со старшим братом, когда проходил двухмесячную практику в Новгороде, он жил на квартире у Геннадия. Ему казалось, что у брата все хорошо: симпатичная жена, ребенок, отдельная квартира. А потом все рухнуло и Геннадий остался один. Жена его вышла замуж за артиллерийского капитана и уехала из Новгорода в Закавказье. С тех пор Геннадий ни разу не видел своего ребенка, алименты у него исправно высчитывали из зарплаты — об этом жена позаботилась. Даже из ЛТП по исполнительному листу высылали ей деньги. Геннадий одно время часто приезжал к Улановым в Ленинград, шлялся по пивным и кабакам, два раза попадал в медвытрезвитель, и Николай исправно вносил за него штраф. Бабушка ворчала, но терпела. Все это было в годы безобразной пьянки, а сейчас братишка держится. Хочется верить, что он покончил с этим страшным пороком навсегда. Для Николая выпивка никогда не была помехой в жизни. Пил он редко, неохотно, а если, случалось, перебирал, то потом надолго испытывал стойкое отвращение к спиртному. Николаю скучно было в пьяных компаниях: знакомые на глазах глупели, несли всякую чушь, задирались, возбуждались, начинали при женщинах материться — все это угнетало Николая. Особенно досаждали доброхоты, которые уговаривали выпить, мол, живем однова, гуляй, пока молод да красив…

Наверное, поэтому Николай стал избегать компаний, застолий. Начавшуюся к середине восьмидесятых годов борьбу с пьянством приветствовал, по нему, хоть бы ввели в России сухой закон. Его раздражали длинные очереди в винные магазины, разговоры о водке и вине: где, что и когда выкинули в продажу… Может, потому и друзей у него было мало.

В 1986 году в автомобильной катастрофе погибли мать и отец. Они поехали на «Жигулях» в отпуск к знакомым в Пярну. Неподалеку от этого курортного городка в них врезался тяжелый грузовик. Отец погиб сразу, а мать с тяжкими переломами и ушибами умерла в больнице.

Через год после этой трагедии умер дед-железнодорожник и Николай остался в двухкомнатной квартире вдвоем с семидесятилетней бабушкой Лидией Владимировной. Старая ленинградка, она пережила здесь блокаду, до 65 лет работала гримершей в Пушкинском театре. На всю жизнь осталась фанатичной театралкой. Не пропускала ни одной премьеры, на некоторые спектакли ходила по нескольку раз. В ее комнате были развешаны портреты известных артистов с размашистыми дарственными надписями, афиши, театральные программки, где указывалась и фамилия бабушки. К ней на чай, а Лидия Владимировна готовила замечательный чай, заглядывали театральные работники: гримеры, парикмахеры, бутафоры и старые актрисы. Бабушка считалась специалистом в своей области и иногда ее на неделю — две приглашали в театр поработать. Даже один раз взяли на гастроли в Чехословакию. Для нее это был праздник.

К внуку Лидия Владимировна относилась хорошо, не раз говорила, что с его внешностью надо было поступать не в педагогический институт, а в театральный. Глядишь, стал бы уже знаменитым артистом! Профессию артиста бабушка считала самой значительной в наш век. Никого так народ хорошо не знает, как своих любимых артистов. И никто такого сильного воздействия не оказывает на народ, как артист. Телевидение, кино сделали эту профессию самой престижной в мире. Не случайно же американцы на два срока избрали своим президентом бывшего голливудского артиста Рейгана.

Николай так не считал, но с бабушкой не спорил. Кстати, заядлым театралом он не стал, ходил, конечно, на самые популярные спектакли. Бабушка могла достать билет или контрамарку на любой спектакль. На трезвый взгляд Уланова, театр в Ленинграде переживает кризис: мало хороших пьес, а конъюнктурные постановки теперь привлекают разве что приезжих, ленинградцы остыли к своим театрам. И артисты хорошие, имена громкие, а спектакли слабые, примитивные… Однако с бабушкой спорить на эту тему было бесполезно: театр — ее последнее прибежище в этой сложной и беспокойной жизни.

Над головой раздался тонкий свист — низко пролетели три крупных утки. Смаху приводнились за спутанной стеной камышей, послышались кряканье, плеск.

Осыпавшиеся камышовые шишки закивали лысыми длинными головами, просыпая в тихую воду остатки коричневого пуха. Багровая полоса над бором все ширилась, узкие облака окрасились в желтый цвет, изумрудно засветились вершины сосен и елей, сиреневый туман уже до половины окутал остров. К вечеру стало прохладнее, а ночью вполне возможен небольшой мороз. Теплая, дождливая в этом году зима мстит холодом ранней весне. На плесе тяжело бултыхнуло, наверняка ударила щука. А может, и красавец судак. Брат пока в этом году еще не опробовал на Гладком свои снасти. Недавно лед сошел, даже цвет воды был холодно-леденистый. Без зелени-осоки, камышей и кувшинок — озеро кажется голым, холодным. Ни одна морщина не потревожит зеркало, каждое облако рельефно отражается в нем.

— И все-таки лучше, если бы ты до осени не связывался с издательским кооперативом, — произнес Геннадий. — Скоро все тут оживет, зазеленеет, скворцы прилетят, ласточки, трясогузки… А в городе гарь и газы… Я бы не выдержал долго в городе.

— Выдерживал же в Новгороде.

— Новгород — это не Ленинград, — возразил брат — У нас нет такой загазованности. Теперь у вас даже и радиационный уровень в городе объявляют.

— Съезжу в Ленинград, потолкую с председателем кооператива, а там видно будет… — ответил Николай, подумав, что и впрямь не худо бы остаться тут на все лето, помочь брату привести хозяйство в порядок: в доме нужно перегородку убрать, выбросить с чердака накопившийся хлам, разобрать хлев, а на его место поставить гараж с мастерской, не помешала бы на пригорке у забора летняя кухня. Дел, конечно, невпроворот.

— Завтра утром отчаливаю, — сказал Николай, — Составь список, что в Ленинграде купить. У меня еще триста рублей осталось…

— Я тебя разбужу, — поднимаясь с лодки, сказал Геннадий. — Небось, в городе привык поздно вставать, а я в семь вскакиваю, как штык!

— Сделай еще пару скворечников, — сказал Николай, — Да и эти… — кивнул он на домики у забора — Надо бы подремонтировать. Вон крыша у одного провалилась.

— Надо шифером дом крыть, — заметил брат, — На потолке после дождя появляется плесень. Не обратил внимания?

— Взялся за гуж, не говори, что не дюж, — вздохнул Николай, — Перелопатим мы тут с тобой все, Гена! Надо вот только деньжат подзаработать. Наши телята еще на свет не появились, а пчелы — не вывелись… А деньги нужны сейчас, немедленно.

— А бабушка? Неужели на старость не накопила?

— Бабушка живет в театральном придуманном ею мире, где деньги — не главное в жизни, — усмехнулся Николай. И потом, неудобно просить у нее, она и так меня третий, месяц содержит. И даже на карманные расходы выдает.

— Я тоже гол как сокол, — шагая впереди по тропинке к дому, сказал брат. Большая часть моей зарплаты уходит на алименты. Могу, конечно, подхалтурить на антеннах, но ведь и тут работы до черта. Не стоит разбрасываться.

— Жизнь — такая штука, что все рано или поздно поставит на свои места, — философски произнес Николай, — Я верю в это.

— Блажен, кто верует, — пробурчал, не оборачиваясь, брат.

Николай резко остановился у крыльца, точнее, это было даже не крыльцо, а цементная нашлепка перед дверью, взглянул на закурившего брата и торжественно продекламировал:

— Ромул и Рем взошли на гору,
Холм перед ними был дик и нем.
Ромул сказал: «Здесь будет город».
«Город, как солнце», — ответил Рем.
Ромул сказал: «Волей созвездий
Мы обрели наш древний почет».
Рем отвечал: «Что было прежде,
Надо забыть, глянем вперед».

— Чьи стихи? — помолчав, спросил Геннадий.

— Николай Гумилев, бабушка принесла его сборник стихов.

— Привези почитать, — сказал брат.

3

Что за черт! — выругался обнаженный до пояса Николай, крутя никелированный кран в ванной, — Опять горячей воды нет?

В приоткрытую дверь ванной заглянула бабушка. Пепельные с голубизной волосы у нее забраны на маленькой голове в пук, длинный синий халат перетянут в талии махровым полотенцем. Бабушка ниже среднего роста, худощавая и выглядит моложе своих лет. А когда перед походом в театр наведет на себя лоск — у нее набор французской косметики — ей не дашь и пятидесяти.

— Соседка вчера говорила, что в подвале поселились какие-то комжи или домжи… Грязные, волосатые, и с ними девчонки.

— Бомжи, — пробурчал Николай, чистя зубы.

— Почему двери не закрывают? — продолжала бабушка. — Они ведь могут дом поджечь. Курят, пьют. И куда милиция смотрит?

— А дворник? — покосился на бабушку Николай. — Почему он эту бездомную шпану не выметет из подвала?

— У нас в доме не живет дворник. Анастасия раз в неделю приходит из соседнего дома. Потому и грязь на площадках, окурки и бутылки на подоконниках.

Лидия Владимировна по привычке заглянула в зеркало над раковиной. И Николай совсем рядом со своим запятнанным зубной пастой лицом увидел гладкое, ухоженное лицо бабушки. Глаза у нее светло-голубые, будто выцветшие, ресницы редкие, у глаз тонкие сетки морщинок, выдает и дряблая шея ее семидесятилетний возраст.

— Замок-то могла бы уж повесить на дверь?

В этот момент перестала течь и холодная вода. Выхватив зубную щетку изо рта, Николай вытерся полотенцем, сколупнул ногтем белое пятнышко пасты с верхней губы и, отстранив от двери бабушку, бросился в свою комнату. Быстро оделся, в прихожей набросил на себя куртку, надел полуботинки.

— Ты не очень уж, Коля, не расходись, — предупредила бабушка. — Они ведь хулиганы, а ты горячий… Наверное, у них и ножи есть… — она проворно юркнула на кухню, принесла оттуда столовый нож с мельхиоровой ручкой, — Для самозащиты.

Николай взял из ее маленьких рук тупой блестящий нож, положил на полку вешалки.

— Я думаю, мне понадобится обыкновенный ремень… — сказал он.

— Ты что, вязать их собираешься?

— Свари мне кофе, — пробурчал Николай, выходя на лестничную площадку.

Оцинкованная дверь в подвал была приоткрыта, забранные металлической кой решеткой окна лишь до половины выходили во двор. На Николая пахнуло теплом, застойной водой и еще какими-то незнакомыми тяжелыми запахами. Первое, что он увидел, ступив на цементный пол со света, — это огромную лужу, мрачно поблескивающую посередине просторного помещения с низким неровным потолком. У толстых труб в коричневой изоляции на ящиках из-под вина и какой-то ветоши расположились кружком человек пять. Когда глаза привыкли к полумраку, Николай разглядел их: три лохматых бледнолицых парня в грязной измятой одежде и две молоденькие девчонки в джинсах и капроновых куртках. За их спинами видны были чугунные водяные краны. Из одного бежала тоненькая белая струйка. В сыром подвале было тепло, даже душно. Все пятеро курили какие-то длинные коричневые сигареты, возле их ног была расстелена красочная афиша с портретом Аллы Пугачевой, на ней бутылки с «пепси-колой», алюминиевые кружки, открытые консервные банки с минтаем и начатая буханка круглого хлеба. Тут же валялось несколько темных бутылок из-под вина.

— Приятного аппетита, братцы-кролики, — сказал Николай, остановившись перед ними. Чтобы обойти разлившуюся на цементном полу лужу, ему пришлось двигаться боком, прижимаясь спиной к трубам. Он наступил на бутылку и чуть не растянулся.

— Вали отсюда, лоб, — небрежно посоветовал парень, глядя куда-то мимо Николая. — Помещение занято, а чужих мы не принимаем.

— Ну чего таращишься? Мы ведь можем и рассердиться, — растягивая слова, промямлил второй. На первый взгляд, у всех трех парней одинаково невзрачные, давно немытые лица, которые трудно даже запомнить И выражение на лицах одинаковое. Девушки тоже смотрели без всякого интереса на незваного гостя. У одной из них выделялись на бледном, почти прозрачном лице огромные опушенные густыми черными ресницами глаза, в них был какой-то неестественный горячечный блеск. Девушка, видно, невысокого роста, у нее маленький припухлый рот с обветренными ненакрашенными губами и чуть вздернутый нос. На вид ей лет шестнадцать-семнадцать. Вторая девица была долговязой, с помятым лицом и тонкими ярко накрашенными губами. Длинные тусклые пряди волос спускались на плечи, грудь. Она лениво пошевелила ногой и к луже покатилась бутылка из-под «пепси». Чмокнула и поплыла, поблескивая коричневыми боками.

— Чего вылупился-то? Может, курнуть травки хочешь? — хрипло произнесла она. Николай даже сначала не понял, что это к нему относится.

— Еще чего, — проворчал длинноволосый. — Травки… Ты добрая, Лошадь, за чужой счет… Он хочет в рыло! И дождется, если не отвалит отсюда.

— Зачем воду-то отключили? — сдерживая поднимающееся против этой грязной и наглой компании раздражение, спросил Николай, — На скандал нарываетесь?

Только сейчас он почувствовал какой-то незнакомый дурманящий запах сигарет, которые они курили.

«Марихуана, что ли? Или гашиш?» — подумал он, а вслух произнес:

— А ну, по-быстрому выметывайтесь отсюда, пакостники! Весь дом без воды оставили…

Трудно было даже предположить, что один из парней, безвольно привалившийся спиной к трубам, вдруг так стремительно, будто пружина, распрямится, схватит за горлышко винную бутылку и с силой запустит в Николая, тот даже не успел как следует отклониться, хотя на реакцию не мог пожаловаться. Бутылка вскользь зацепила щеку, оцарапала ухо и, ударившись о каменную стену, взорвалась осколками, будто граната.

— Не попал, — хихикнула длинная девица, насмешливо глядя на Николая. — А хвастал, Никитка, что бьешь без промаха.

В следующее мгновение Уланов уже был возле них. В каждую руку он сгреб по парню — они даже не успели вскочить — сильно стукнул их головами друг о дружку и отшвырнул к стене. Один из них соскользнул в лужу. Третий, который швырнул бутылкой, ужом проскользнул мимо и, разбрызгивая ногами воду, побежал к двери. Вслед за ним припустила и долговязая девица. Сзади на джинсах у нее была неровно пришита белыми нитками черная кожаная заплатка. Выбравшийся из лужи парень тупо смотрел на Николая и моргал.

— Ну чего ты? Сказал бы, что мешаем… — бормотал он, — Сидели себе тихо-мирно…

— Мальчики, куда же вы? — будто проснувшись и обводя подвал огромными глазами, спросила блондинка. — Вас же трое?

Совсем не к месту вспомнился недавний случай в бане на Чайковского, куда Уланов уже много лет ходил по пятницам. В парилку пришел мордастый мужчина с полным тазиком и веником и принялся париться. Ему стали говорить, что воду нельзя приносить на полок — и так влажности достаточно, но тот, ни на кого не обращая внимания, макал себе веник в таз и брызгал на всех водой. Высокий парень, поддававший ковшом на длинной ручке у раскрытого зева раскаленной печи, подошел и приложил металлический черпак к заднице нахала. Тот подскочил до низкого потолка, схватил тазик и уже у дверей выкрикнул: «Ну чего вы, ребята? Сразу сказали бы…».

Вот так же и этот патлатый бормочет. Есть люди, для которых лишь грубая физическая сила — действенный аргумент.

— Зачем, говорю, подонки, воду отключили? — приблизился Николай к нему — Все краны в доме перекрыли!

Парень закрылся руками и, согнувшись, метнулся в сторону, но Уланов и не собирался его бить.

— Мы же не знали, думали, что трубу прорвало… — буркнул парень, вылетая за распахнутую дверь.

Отворачивая все краны подряд, Николай натолкнулся взглядом на глазастую девушку, которая в прежней позе невозмутимо сидела у трубы с разлохмаченной изоляцией. Во рту у нее самодельная сигарета. Черные ресницы взлетали вверх и опускались, казалось, она толком не поняла, что тут произошло.

— А ты чего сидишь, пигалица? — грубовато сказал Николай — Беги, догоняй своих патлатых дружков. Сюда вам больше ходу нет.

— Какие они дружки, — чистым мелодичным голосом проговорила девушка. — Так, приятели по несчастью…

Николай повнимательнее посмотрел на нее. В трубах заурчало, послышался характерный звук льющейся водопроводной воды. Где-то наверху тоненько шипело. На девушке коричневая теплая куртка с капюшоном, неизменные протертые джинсы и кроссовки в белесых разводах. Еще длинный белый шарф с синими поперечинами на концах. Глаза у девушки голубые, спускающиеся в беспорядке волосы русые с рыжинкой. Наверное, она давно не причесывалась, да и не мыла свои, в общем-то красивые, густые волосы.

— Какое же у вас общее несчастье? — насмешливо заговорил Николай, — Никто вас не понимает, этаких подвальных умников, не хотят разобраться в ваших тонких душевных метаниях, осуждают за бродяжничество, посягают на вашу драгоценную свободу… Преследуют за блядство…

— Как грубо, — равнодушно вставила она.

— … за наркоманию, за тунеядство… — он неожиданно нагнулся и вырвал у нее изо рта сигарету, брезгливо понюхал и швырнул в лужу, — Что это за гадость?

— Откуда я знаю, что там намешано? — чуть приметно улыбнулась девушка. — А вы сердитый.

Эта скупая улыбка как-то сразу осветила ее прозрачное лицо, половину которого занимали огромные печальные глаза. В них не было ничего, пустые красивые глаза. Зубы у нее хотя и мелкие, но ровные, белые. В одном ухе в гуще волос сверкнула белая сережка, крошечная, как искорка.

— Поднимайся, принцесса, — сказал Николай, — Я дверь замкну, чтобы разные подонки сюда не забирались и не портили людям с утра настроение.

— Вы совсем не знаете, кто я, а так говорите, — не двигаясь с места, произнесла она своим тонким мелодичным голоском.

— Я не милиционер и разбираться, кто вы и что вы, не собираюсь.

— А надо бы, — вздохнула девушка, — Каждый человек — это вселенная. Так говорит Никита Лапин…

— Ваш пророк?

— Такой же… как мы все.

Видя, что она не собирается шевелиться, Николай подхватил ее под руки и поднял. Вроде бы худенькая, а тяжелая! Девушка была ему по плечо. В русых волосах запуталась белая нитка, Николай с трудом удержался, чтобы ее не выдернуть.

Как маленькую, взял за руку — ладошка у нее была грязная — и, стараясь не замочить ноги, повел за собой из подвального помещения. По пути выключил свет. Девушка зажмурилась на солнечном дворе, длинные ресницы затрепетали, ладошка ее все еще находилась в большой руке Уланова. «Сколько же ей лет? — подумал он, — На вид совсем школьница».

— Небось, родители разыскивают, — ворчливо заметил Николай. Возьми монету и позвони… — он начал шарить в кармане куртки.

— Мне некому звонить, — негромко произнесла она. Глаза ее немного приоткрылись.

— Студентка? — сообразил Уланов.

— Я — никто, — даже с какой-то гордостью сказала она, — Так, перекати-поле. Слыхали про такой колючий сорняк?

— Куда же ты теперь покатишься? — полюбопытствовал он. Что-то в этой невысокой девчушке привлекало его, а что, он и сам бы не смог себе объяснить. Может, огромные серые с синевой глаза? Или звучный детский голосок? Хотя на ней куртка и джинсы, видно, что фигура у нее стройная.

— Не знаю, — тихо произнесла она. И в глазах ее снова колыхнулась печаль. — Вам нравится испанский поэт Гарсиа Лорка? — неожиданно спросила она и, не дожидаясь ответа, прочла, будто прозвенела серебряным колокольчиком:

Все перепутал вечер,
сбился с дороги,
в холод закутал плечи.
И нет еще в окнах света,
и в каждом — ребячьи лица:
глядят, как желтая ветка
становится спящей птицей.

Уланову нравился Гарсиа Лорка, но этих стихов он не мог припомнить. Наверное, на его лице отразилось удивление, потому что она снова улыбнулась и сказала:

— Я там… — она кивнула на подвал, — читала ребятам стихи Ахматовой, Цветаевой, Блока. А тот мальчик, которого вы обмакнули в вонючую лужу, Никита Лапин, знает наизусть всю поэму Некрасова «Кому на Руси жить хорошо». Смешно, правда?

— Что смешно?

— Заучивать наизусть Некрасова… Он давно устарел. Анахронизм.

— Значит, не для всех.

— А для вас? — она впервые с любопытством взглянула на него. — Какой вы высокий!

— Я люблю хорошую поэзию, а хорошие стихи никогда не устаревают, — сказал Николай и подумал, что это прозвучало несколько напыщенно.

— Вы меня не потащите в милицию? — спросила она.

— Зачем?

— Обычно нас из подвалов и чердаков отводят в отделение, а там подержат немного и отпускают.

— Даже если вы курите эту… гадость?

— А кому до этого есть дело? Как говорится, без разницы.

— Люди прыгают с пятого этажа… — вспомнив самоубийцу на тротуаре, проговорил Уланов.

— Значит, так надо, — помолчав, уронила она.

— До свидания, — сказал Николай, вспомнив, что ему нужно в магазин электротоваров. Гена просил купить десяток батареек к электрическому фонарику. В Новгороде уже полгода как их нет. В Ленинграде тоже нет, нужно каждый день заглядывать в магазины, может, иногда и выбросят. Все стало дефицитом: по талонам продают сахар, чай, мыло, стиральный порошок. Куда же все девается?..

— Я есть хочу, — сказала девушка — Вы даже не спросили, как меня звать?

— Ну и как? — равнодушно спросил он, про себя подумав, что зовут ее Лена или Оля.

— Алиса Романова, — торжественно представилась она и даже чуть присела. — Вообще-то родители… — по ее лицу скользнула тень, — назвали меня Акулиной… Представляете, в наш век и — Акулина! Я переменила свое имя на Алису.

— Николай, — буркнул он, соображая, где же ее накормить? После стихов Лорки и официально состоявшегося знакомства уже было как-то неудобно бросить ее и уйти.

— Ладно, — он снова машинально взял ее за руку. — Пойдемте ко мне, Алиса Романова, бабушка вас накормит. А если вы ей скажете, что любите театр, то и в ванне помоет… Если вода пошла.

— Обычно после «вы» переходят на «ты», а у вас все наоборот, — заметила девушка.

— Да, а почему твою подружку парень назвал Лошадью? — вспомнил Уланов.

— Длинной Лошадью, — улыбнулась Алиса. — А меня прозвали Рыжей Лисой.

— В индейцев играете? — усмехнулся Уланов.

Руку она не отняла, и они поднялись по широким каменным ступенькам на третий этаж. В ответ на безмолвный бабушкин вопрос — удивить Лидию Владимировну было трудно — Николай произнес:

— Алиса… из страны чудес! Она есть хочет, бабушка и… — он окинул взглядом вдруг оробевшую девушку, — помыться в ванной.

— Кофе или чай? — спросила Лидия Владимировна, с интересом рассматривая гостью. — У меня есть сосиски и клубничный джем.

— Я обедать не приду, — на прощанье сказал Николай, — Приятного аппетита, Алиса!

— Вы счастливый, Николай, — заметила Алиса, — У вас такая красивая и добрая бабушка. А у меня… — лицо ее снова стало печальным, — Никого нет.

— Я никогда не была красивой, но всегда была чертовски мила! — рассмеялась Лидия Владимировна. — Помните? Слова Раневской.

— Раневской? — округлила свои большие глаза Алиса, но, перехватив взгляд Уланова, прибавила: — Я такую не знаю.

Николай фыркнул и захлопнул за собой дверь. Глупышка, уж лучше бы промолчала…

Вернулся Николай домой поздно, было уже половина одиннадцатого. Дверь он открыл своим ключом, в прихожей его встретила бабушка в своем неизменном длинном синем халате. На голове тюрбан из махрового полотенца.

— Тс-с! — приложила она палец к губам. — Алиса спит…

— Спит? — удивился Николай. Он знал, что бабушка — действительно добрый человек, но зачем на ночь оставлять в квартире незнакомого, чужого человека? Правда, он тут же вспомнил, что сам за руку девушку привел сюда.

— Надеюсь, утром она покинет нас?

— Очень милая девушка… Ты обратил внимание, какие у нее глаза? То серые, то голубые. А голос? Я иногда улавливаю в нем нотки, присущие Татьяне Дорониной. С такой внешностью она могла бы стать актрисой.

— Ты ее не на мою кровать уложила?

— Я тебе постелила на раскладушке в моей комнате, — невозмутимо сообщила Лидия Владимировна. — Иди на кухню, я тебе подогрею пирожки с капустой.

В ванной Николай увидел на натянутых под потолком бечевках выстиранные джинсы Алисы, рубашку, шарф. С коричневой куртки, подвешенной на плечиках, капала в ванну вода. И еще несколько предметов женского туалета. Бабушка основательно взялась за девчонку!

— Коля, ты утром не шуми, пусть бедная девочка как следует выспится, — подсела на кухне к нему Лидия Владимировна. — Она, оказывается, такое в своей короткой жизни пережила…

— Не верю я этим… бомжам, — обронил Николай, уписывая горячие пирожки — Они наговорят… Ты б посмотрела на ее дружков: таким палец в рот не клади.

— Рассуждаешь, как твой дед-железнодорожник… Ты послушай, что с ней приключилось.

И бабушка рассказала, что Алиса Романова приехала в Ленинград из Ленинакана, где после института работали в больнице ее родители-врачи. Кажется, педиатры. Алиса — единственная дочь, закончила десятилетку с серебряной медалью, поступила в Ленинградский университет на филфак. Учится на втором курсе. Вернее, училась… И вот эта страшная трагедия в Армении: девочка в один миг лишилась дома, родителей всего. Две недели она бродила по разрушенному землетрясением городу, такого там насмотрелась! Думала, что с ума сойдет. Не только родители погибли, но и все ее знакомые. А вернувшись в Ленинград, не могла заставить себя пойти в университет, случайно попала в странную, как она выразилась компанию молодых людей, которым наше общество стало отвратительным. Ну, к этим… наркоманам. Они, видите ли, разуверились в цивилизации, презирают родителей, старших — их обвиняют во всех безобразиях, творящихся в стране, а сами не хотят палец о палец ударить, чтобы что-либо изменить… Слава богу, что она еще не стала колоться всерьез, курила какую-то гадость… Перед глазами у нее холм, напоминающий египетскую пирамиду, только сложенный не из камня, а из красноватых обломков кирпичей и разного хлама.

— Коля, мы должны помочь девочке, — сказала Лидия Владимировна — Это наш долг.

— Я через неделю еду к брату в деревню, — ответил тот — До осени. Ну, конечно, я буду приезжать в Ленинград, каждый месяц. Ребята из кооператива «Нева» нагрузили меня рукописями, мол, читай, пиши на них рецензии, редактируй! И зарплату мне положили четыреста рублей в месяц!

— У этих кооператоров дай бог заработки! — вздохнула бабушка и повернулась к внуку, — Возьми девочку с собой? Вырви ее из этого ада! Там, на лоне природы…

— Как это возьми? — опешил Николай, — Что она, вещь?

— Я тебе еще не все рассказала: Алиса с лопатой в руках работала со спасателями у руин своего дома. Она помогала вытаскивать из этой страшной братской могилы своих задохнувшихся родителей… Полуразложившиеся смердящие трупы! Ты можешь себе это представить?

— Захочет ли она? — заколебался Николай, подумав, что неизвестно еще, как Геннадий воспримет все это — И что она там будет делать? Гена с Коляндриком сколачивают кроличьи клетки: он заключил с какой-то торговой организацией договор, пообещал им к концу года сдать тысячу штук кролей. С телятами пока вышла осечка: председатель что-то темнит… И вообще, там с подозрением на нас смотрят… И от пчел Гена не хочет отказываться, толкует, что выгодное дело.

— Тебе понравились пирожки с капустой?

— Вкуснятина, — с набитым ртом ответил Николай. Люблю именно такие, поджаренные.

— Их испекла Алиса, — уронила бабушка, многозначительно глядя на него. Высокий тюрбан сполз ей на лоб. — Будет вам с братом готовить. Похоже, она не лентяйка.

— Ты, видно, с ней уже обо всем договорилась?

— Правда, есть одно «но», — улыбнулась бабушка. — Ты ей не очень понравился. Говорит, сердитый и грубый.

«Ну и нахалка! — подумал Николай, — Я ее привел к себе домой, накормил… Ну, пусть бабушка. Улеглась на мою постель, и я еще ей не нравлюсь!».

— Я ее, можно сказать, с помойки привел домой… А эти… ее дружки чуть было голову мне бутылкой не проломили. Пусть спасибо говорят, что не сволок их всех в милицию!

Лидия Владимировна хорошо изучила своего внука и ему можно было бы все это и не произносить вслух.

— Она умненькая, тонкая девочка, а ты там, в подвале, развоевался, знаю я тебя… Не всем женщинам нравятся громилы с пудовыми кулаками! Есть и такие, которые предпочитают грубой силе интеллект, мой милый.

Надо будет Гену предупредить, чтобы не сажал на грядки мак, — усмехнулся Николай.

— Мак в огороде — это очень красиво.

— Эти… наркоманы маком дурманят свои мозги, — сказал он, вставая из-за стола. — Если она втянулась, то все равно сбежит от нас. Эта подвальная братия живет по своим диким законам.

— Я думаю, она еще не до такой степени втянулась в этот ужас, — проговорила бабушка и даже плечами передернула, как от озноба. — Я эти ее противные сигареты выбросила в ведро, она и слова не сказала… И вообще, она не такая, как ты их расписываешь, я ведь не слепая?

Николай, пожелав бабушке спокойной ночи, направился было в свою комнату, но та остановила:

— Куда ты, Коля? Я же тебе у себя на раскладушке постелила.

— А почему не ей?

— Коля-я. — укоризненно протянула Лидия Владимировна. — Мне стыдно за тебя…

Его вытянутые ноги торчали в воздухе, в головах было низко. Ворочаясь на скрипучей раскладушке, Николай подумал, что, может, проснувшись утром, они с бабушкой не обнаружат в квартире Алису. И еще он подумал, что сигареты с марихуаной нужно было выбросить не в помойное ведро, а в унитаз и спустить воду…

Глава третья

1

Кооператив «Нева» размещался в бывшей трехкомнатной жилой квартире на Бассейной улице, всего в десяти минутах ходьбы от метро «Парк Победы». Председателем был Вячеслав Андреевич Селезнев, высокий худощавый с благородным лицом мужчина пятидесяти лет. Он кандидат филологических наук, много лет проработал в государственном издательстве, но был выжит оттуда новым заведующим редакцией, который тихой серой мышкой пробрался на эту должность при поддержке секретариата ЛПО — так называется Ленинградская писательская организация. Антон Ионович Беленький — новый заведующий художественной редакцией за два года ухитрился выкурить из редакции шесть опытнейших редакторов, в том числе и Селезнева, а набрал туда своих знакомых, которые ему в рот смотрели. Никто даже не подозревал, что худенький, черноволосый, с тусклым голосом и бесцветными глазами Антон Беленький окажется таким хитроумным интриганом! Подкапывался к неугодным ему редакторам осторожно, исподволь, выставлял их перед начальством в невыгодном свете, за мелкие провинности объявлял выговора, которые, морщась и кривясь будто от зубной боли, тем не менее подписывал полностью попавший под его влияние главный редактор издательства Букин. Помогал Беленькому в его подлых интригах Десяткин Леонид Ильич, сразу смекнувший, что лучший способ удержаться в издательстве — это пресмыкаться перед новым заведующим и наушничать на коллег. Стоило кому-нибудь опоздать на работу, как Десяткин тут же докладывал Беленькому, а тот поощрительно похлопывал его по плечу, давал выгодную работу…

Селезнев не мог без гнева вспоминать Антона Ионовича, ведь тот своими придирками чуть не довел его до инсульта. Несколько раз приходил в кабинет, когда там никого не было, и в открытую предлагал подать заявление об уходе, мол, все равно им вдвоем не работать в одном издательстве. И все это с гнусной улыбочкой на сухих губах. Выглядел он моложе своих шестидесяти лет, не курил и выпивал только в компании с начальством, когда нельзя было отказаться. Главным его пристрастием было стравливать своих врагов, будь это редакторы или литераторы. Распространял сплетни, сводничал. Не гнушался Беленький и на прямые подлоги при сдаче рукописей в набор: то выищет какую-нибудь «крамолу» — надо отдать должное Антону Ионовичу, он все досконально прочитывал — и пишет докладную начальству, обвиняя Селезнева. Очевидно, он чувствовал в старшем редакторе соперника — человека, который гораздо умнее его и опытнее. Кстати, хотели на должность заведующего редакцией назначить Вячеслава Андреевича, но он был беспартийным, а Беленький — член КПСС. Даже когда-то был секретарем партбюро. Это и перетянуло…

Испытательный срок Уланов выдержал. Дело в том, что, еще работая, в школе, он вместе со своим бывшим преподавателем Никоновым — доцентом пединститута — написал учебник по истории для средней школы. Учебник забраковали, не потому, что он не получился, а потому, что история менялась прямо на глазах: приоткрывались новые, когда-то и кем-то похороненные в архивах страницы, по-иному переосмысливались устоявшиеся десятилетиями догмы и факты, будто на фотобумаге в лаборатории, проявлялись запрещенные и не известные до сей поры крупные государственные личности и, наоборот, рушились воспетые историками колоссы на глиняных ногах, рассыпались в прах незыблемые авторитеты… Анатолий Васильевич Никонов и Уланов, не сговариваясь, пришли к мысли, что сдавать в печать новый учебник еще рановато. Необходимо и самим осмыслить все те перемены, которые принесла с собой перестройка. Да и к запретным архивам наконец допустили… А Селезнев и был как раз тем редактором, которому они представили первый вариант своего учебника.

Буквально перед самой покупкой дома в деревне Вячеслав Андреевич позвонил Уланову и предложил вступить в кооператив «Нева», который после многих месяцев проволочек наконец-то получил свой законный статус и помещение. Он при встрече на Бассейной вручил Николаю рукопись и попросил ее отредактировать. Это был сборник публицистических очерков. Уланов работу выполнил за две недели и сдал рукопись Селезневу. Через два дня тот заключил с ним договор на сотрудничество в кооперативе «Нева». На три года. Он хотел на пять, но Николай не согласился, тогда он еще окончательно не решил для себя, чем ему серьезно заняться: сельским хозяйством на Новгородчине или кооперативной издательской деятельностью?

Привлекло Уланова именно то обстоятельство, что ему предложили брать рукописи с собой и в деревне редактировать их, а в издательстве он может появляться лишь тогда, когда закончит работу. То есть, не нужно было каждый день ходить на Бассейную и просиживать там от и до. Да и оклад 400 рублей был как подарок судьбы, если учесть, что Николай несколько месяцев был на мели. Селезнев заверил его, что, дескать, когда дела кооператива пойдут в гору, а он в этом не сомневается, то и оплата членам кооператива значительно возрастет. «Нева» уже заключила с разными авторами 300 договоров, первые кооперативные издания выйдут к концу этого года. И срок прохождения рукописи здесь в несколько раз короче, чем в государственном издательстве. И у них в «Неве» нет таких типов, как Антон Беленький. Такие здесь просто не смогут существовать, они, как раковая опухоль, могут жить лишь за счет государства. Ведь Беленький не отвечает карманом за выпуск серой литературы — государство все спишет! Поэтому в мутной воде всеобщей неразберихи ему удобнее ловить жирную рыбку. Скорее всего, он берет взятки, но это трудно доказать: тот, кто дает взятку, не выдаст Беленького, потому что его книжка-то попадает в план и обязательно выйдет! В государственном издательстве больше половины выходит серой литературы благодаря таким дельцам, как Беленький. А вот «Нева» плохую книжку не имеет права выпустить: ее не раскупят, и кооператив понесет убыток, а за счет классики или популярных писателей этот убыток не будет покрыт, потому что «Нева» пока имеет мизерный тираж — всего 5–10 тысяч экземпляров. Правда, если книга разойдется, ее еще дважды можно переиздавать такими же тиражами, но это — капля в море. Выгодные книги государственное издательство старается брать само, а если и не может их издать, то все равно кооперативам разрешения не дает. Получается, как собака на сене: ни тебе, ни мне. Пока Уланов слабо разбирался в тонкостях издательского дела и многое было ему непонятно. Например, он не мог взять в толк: почему Беленького не турнут из издательства? Ведь он, Селезнев, не будет держать на такой высокой зарплате бездарного редактора-делягу?

— Я — не буду, — улыбнулся Вячеслав Андреевич, — А государственное издательство будет. Начальству наплевать, какие книги они издают: лично они не заинтересованы в качестве. И на их зарплате это не отражается.

Прибыль у них постоянная — книги-то, особенно классика и детективы, нарасхват, — а серая литература выпускается по инерции, нельзя же своих собратьев-писателей обижать… Дружков-приятелей Беленького. А убыток от их книг покроется общей прибылью… Вот и вся механика!

— И что же, никто не может обуздать этого Беленького? — удивился Николай.

— Я попробовал и… вылетел с работы! — засмеялся Селезнев. — Правда, теперь об этом не жалею! Писал письма в обком КПСС, в Госкомиздат СССР — и никакого результата. У нас, оказывается, сейчас никого не снимают, не наказывают! Никто ни с кем не хочет конфликтовать. Чем такие мерзавцы, как Беленький, и пользуются… Знаешь, что он мне заявил, когда я, доведенный его мелкими придирками, сказал, что пойду в обком КПСС? Иди, мол, меня там поддерживают от инструктора до заведующего отделом… И он оказался прав! Меня выслушали, посочувствовали, даже сказали, что на Беленького несколько десятков жалоб в обкоме от литераторов… И вот я здесь, а Беленький, похихикивая, творит свои черные дела в издательстве и на всех поплевывает!..

— Значит, и ты меня не уволишь, если я не буду справляться с работой? — улыбнулся Николай.

— Уволю! — воскликнул Вячеслав Андреевич — И без всякой волокиты. Я ведь не такой богатый, как государственное издательство, которое может держать в своем штате десятки бездельников и ловкачей, наживающихся за его счет!

Уланов без всякой расписки забрал у Селезнева четыре рукописи и пообещал их отредактировать к началу июня. Тот быстро что-то подсчитал в уме и заметил:

— Лучше бы к двадцать пятому мая? Сделаешь?

— А ты эксплуататор! — взвесив в руке папки с рукописями, рассмеялся Николай, — Договорились.

— И еще одно, — задержал его в дверях Селезнев, — Если какой-нибудь нетерпеливый автор захочет к тебе пожаловать в деревню, не будешь возражать?

— Бога ради, — сказал Уланов, хотя про себя подумал, что вряд ли автор рукописи решится совершить такое неблизкое путешествие, чтобы лицезреть его, Уланова, редактора художественного кооператива «Нева». Выйдя из метро на Невский, Николай не пошел домой, где его наверняка ждала к обеду Лидия Владимировна. Алиса исчезла, прожив у них четыре дня. Сказала, что пойдет в магазин за продуктами — бабушка отдала ей кошелек с пятнадцатью рублями — и не вернулась.

Впрочем, Николай не удивился: если бы все наркоманы так легко и быстро порывали со своей пагубной привычкой, то никакой и проблемы бы не было. Наркомания — это во сто крат похуже, чем курение и алкоголизм. Наркоманов тоже лечат долго и мучительно, но, вернувшись в нормальную жизнь, они через некоторое время снова начинают одурманивать себя наркотиками. Лидия Владимировна не была согласна с внуком, она утверждала, что Алису еще можно спасти. Она даже уговаривала его поискать девушку, походить по злачным местам, подвалам-чердакам, где курят марихуану юнцы. Николай заглянул в пару подвалов, но потом махнул рукой: подвалов в Ленинграде тьма, где ее искать? Один раз, проезжая на троллейбусе по Невскому, он вроде бы увидел в толпе молодежи знакомое глазастое лицо, даже вышел на первой остановке и вернулся к кафе-автомату, где чаще всего собирались молодые люди в странных одеяниях, иногда там можно было увидеть даже бритоголовых с разноцветными петушиными гребнями панков. Алисы он там не нашел. Решил, что ему показалось, хотя ее светлоглазое лицо трудно спутать с каким-нибудь другим, да и куртка на девушке была коричневая.

Подойдя к автомату, он набрал номер Ларисы Пивоваровой. Услышав густой мужской голос: «Кого надо?», повесил трубку. Выходит, Лариса правду сказала: к телефону подошел ее муж. «Писатель»! То есть человек, зарабатывающий деньги на переписи зарубежных боевиков для видеолюбителей. Настроение упало, Николай уныло озирался, наверное, по привычке: Лидия Владимировна каждое утро умоляла его поискать девушку… И чего она к ней привязалась? Надо, справедливости ради, отметить, что Алиса Романова на следующее утро, когда проснулась и села на кухне к столу, выглядела гораздо лучше, чем в подвале: густые русые волосы распушились, поблескивающими волнами спускались на узкие округлые плечи. Бабушкина старомодная кофта обтягивала круглую, не очень большую грудь, да и ножки у девушки оказались стройными. Николая, конечно, немного задело, ведь он сам предложил ей по настоянию бабушки поехать с ним в Палкино, расписал деревню, живописное озеро, приврал даже, что там поселились четыре лебедя. Об этом рассказал сосед Иван Лукич Митрофанов. Года три назад осенью на Гладком с месяц плескались два лебедя, а потом улетели. А цапли там постоянно живут. Алиса слушала, широко раскрыв свои голубые глазищи, задавала вопросы. В общем, проявила неподдельную заинтересованность.

И вот исчезла, еще хорошо, что, кроме кошелька, ничего ценного не прихватила. У бабушки на туалетном столике в резной шкатулке лежали драгоценности: золотые кольца с камнями, ожерелье, серебряный браслет. Ничего не было тронуто. Даже бабушкина шерстяная кофта была положена на ее кровать.

Начало апреля в Ленинграде было холодным. Светило солнце, но северный ветер леденил лицо, заставлял прохожих ежиться в куртках и пальто. Некоторые снова надели зимние шапки. Каждый день сообщали, что ночью температура в городе до семи градусов мороза, а днем будет потепление. В Москве еще холоднее, там выпал снег и на дорогах гололед. Поднялся в некоторых районах города радиационный уровень, об этом постоянно напоминали в программе «600 секунд». Участились кражи, убийства. Показали по телевизору тысячи неразгруженных вагонов с дефицитными товарами и продуктами, а порту — контейнеров. Самый типичный саботаж! В городе в магазинах пустые полки, а на железной дороге и в морском порту — завалы товаров! Сообщали, что мебель, другие так необходимые ленинградцам товары прямо с запасных путей увозятся в Прибалтику, южные республики. Никто ни за что не отвечал, никто ничего не хотел предпринимать. Страна ввергалась в самый разрушительный хаос. И никто не предлагал никакого выхода. Митинги уже надоели, на сессиях Верховного Совета — сплошная говорильня… Опять в толпе мелькнуло знакомое лицо. Николай чуть ли не бегом бросился вслед за невысокой девушкой в коричневой куртке. Это была не Алиса. И глаза у нее не серые с голубизной, а карие, туповатое выражение накрашенного лица, во рту дымящаяся сигарета. Этим все до лампочки! Рады, что могут открыто курить, хамить взрослым, путаться с кем попало…

И что это он дергается? Николаю стало смешно: что-то слишком уж ревностно он выполняет бабушкино поручение! Черт с ней, пусть живет как знает. Наверное, это в нем заговорил бывший педагог. Хочется наставить на путь истинный заблудшую овечку…

Порыв ветра с шумом и свистом пробежал по железным крышам, заставив их загрохотать, с воем устремился через арки в подворотни, вышвырнул из ближайшей квадратной уродливой урны сигаретную пачку и резво погнал ее по тротуару. Посередине дороги, сизым фитилем выставив вверх крыло, лежал раздавленный голубь. Автомобилисты объезжали его.

Из затормозившей рядом «Волги» выскочил толстенький мужчина в кожаной куртке и ворсистой белой заграничной кепке. Широко улыбаясь, он шагнул к Уланову.

— Привет, Коля! Как говорится, на ловца и зверь бежит! — Уланов сразу и не узнал Леву Белкина, с которым как-то познакомился у Виктора Чумакова. Лева тоже занимался магнитофонными кассетами, записями, подторговывал японскими часами, транзисторными приемниками. Потом расширил свою сферу деятельности и стал торговать одеждой, обувью, парфюмерией, калькуляторами и даже импортными презервативами. Виктор толковал, что у Левы можно все достать, он имеет родственника в Финляндии, и тот его обеспечивает любым товаром на заказ. Николай с Левой и всего-то раза три-четыре встречался. Раз купил у него часы «сейку», в другой раз приемник чуть побольше портсигара. Приемник до сих пор великолепно ловит станции, вот только пальчиковые батарейки стали дефицитом.

— Мне Чума сказал, что ты безработный, это в наше-то время расцвета частной инициативы, — тараторил Лева. У него широкое розовое лицо, короткая светлая щетина на голове, маленькие хитрые глаза, а голос басистый, густой. И вообще, он не оправдывал свою фамилию, больше походил на сытого кабанчика. И одевался Белкин по самой последней моде. Это ему, как торговцу дефицитом, просто необходимо было. Ходячая импортная реклама.

Уланов пожал ему руку, хотя его и покоробил фамильярный тон, но Лева торговец высшей категории и отлично знает, кто сколько стоит. Очевидно, в его глазах Николай сейчас стоил недорого…

— А ты что, хочешь мне предложить выгодную работенку? — улыбнулся Уланов, — Тоже создал свой кооператив? Или открыл фабрику?

— Я — кустарь-одиночка! — рассмеялся Лева, — Мне рабсила ни к чему. Да и свидетели лишние… Кстати, у меня есть для тебя одна вещичка… Телевизор «Тошиба», портативный… И всего за три с половиной тонны.

Это значит три тысячи пятьсот. Николай давно подумывал о цветном японском телевизоре и видеомагнитофоне. Кино он любил и обзавестись высококачественной аппаратурой было бы недурно, но где такие деньги взять? Телевизор, видеомагнитофон и хотя бы десяток кассет с фильмами потянут минимум на десять тысяч рублей! Дороже «Жигулей». И цены с каждым днем растут. Чем эти товары дешевле за границей, тем, как это ни странно, дороже у нас. Любой, кто имеет возможность ездить в капстраны, может озолотиться. И озолачиваются… Была мысль у Уланова летом вступить в бригаду шабашников и подзаработать денег в каком-нибудь колхозе на строительстве скотника или свинофермы. Но недавняя покупка перевернула все его планы: теперь нужно домом, участком заниматься, помогать Геннадию с его кроликами и пчелами…

— Откуда у меня такие деньги?

— Молодой, здоровый, красивый, а бабки не умеешь делать! — балагурил Белкин, — Да сейчас девчонки, что продают цветы у метро или сладкую кукурузу в брикетах, в день по сто-двести рублей зашибают. А кооператоры? Читал в газетах? Миллионы делают на пустом месте, — Лева потер чисто выбритый подбородок, на безымянном пальце блеснул толстый золотой перстень. Светлые хитрые глазки сузились, круглое розовое лицо посерьезнело.

— Плохой ты купец, — заметил он, — Вот чего я хотел тебе сказать, Коля, мой хороший приятель из кооператива по производству пластмассовых деталей для автомашин, попросил меня найти крепкого паренька с натренированными мускулами… — он окинул Уланова оценивающим взглядом. — Думаю, ты подойдешь… Чума толковал, что ты был в десантных войсках, знаешь разные приемы…

— Ему что, вышибала понадобился? — перебил Николай. Этот разговор стал забавлять его. Впервые ему предлагают такое…

— К нему стали привязываться эти… рэкетиры. Я думал, они только там, на гнилом Западе, водятся, а вон и у нас объявились! Приятель готов очень хорошо заплатить тому, кто отвадит от его конторы этих ублюдков. Дать адресок?

— Значит, не вышибалой, а телохранителем… — покачал головой Николай. Он еще больше укрепился в мысли, что для практичного Левы он всего-навсего наемник, которого можно использовать на самой грубой работе. Вон кто теперь господа нашей жизни — спекулянты, кооператоры, дельцы разного пошиба, а честные люди, кто не погнался за длинным рублем, — неудачники и лопухи, не умеющие жить. И «бабки» делать.

— Я видел у Виктора твою картинку, — понизив голос, сказал Лева. — Надумаешь продавать, дам тебе пять штук. А хочешь, совершим обмен: я тебе видеомагнитофон или телевизор, а ты мне картинку?

— Не моя она, — вздохнул Николай, — И потом, я ведь Виктору должен?

— Ну, это твои проблемы, — поскучнел Лева. — Надумаешь, звони… А к приятелю загляни — крутой мужик! Может, чего лучше предложит?.. Адрес, вернее, визитную карточку председателя кооператива Лева сунул Уланову в карман куртки, колобком закатился в свою светло-серую «Волгу», помахал короткой рукой, улыбнулся, сверкнул золотыми коронками и укатил в сторону Разъезжей улицы. В салоне у него новейшей марки стереомагнитофон, устройство, предупреждающее сигналом о приближении милицейской машины с радаром, и еще уйма всяких хитрых импортных приспособлений, даже есть черный блокнот на присосках с электронными часами и фломастером. От Виктора Чумакова Уланов слышал, что Лева тоже уже много лет не работает нигде, а занимается только подпольной торговлей. У него богатая клиентура, падкая до иностранных вещей. На службе он, конечно, где-то числится, но это фикция, наверное, тоже нанял какого-нибудь беспаспортного бродягу… Ветер посвистывал над головой, кряхтели на разбитой дороге легковые машины, шаркали по асфальту ноги молчаливых прохожих. Небо над крышами было серым, с редкими зелеными просветами: впрочем, в городе на небо люди не смотрят. Они смотрят на пустые витрины магазинов и под ноги, тот, кто смотрит вверх при таком интенсивном движении в городе, может запросто и попасть туда, на небо, если на самом деле существует небесное царство…

Уланов, дождавшись, когда две девушки закончат разговор в телефонной будке, снова набрал номер Ларисы и на этот раз услышал ее голос.

— Ты одна? — дипломатично спросил он.

— Опять ты… — с досадой произнесла Лариса, — Когда же это кончится?

— Я жду тебя на углу у гастронома, — сказал Николай и повесил трубку.

Он не был уверен, что она на этот раз выйдет. Решил, что подождет пятнадцать минут и уйдет.

2

Уволившись из школы, Уланов первые недели жил с какой-то щемящей пустотой в душе. Конечно, можно было бы уладить конфликт, но какой ценой? Директор просил его извиниться перед наглым и кляузным мальчишкой, но Николай никогда бы себе подобного не простил. Рослый прыщавый увалень издевался над ним, учителем, на уроке и извиняться перед ним — это значит потерять уважение к себе. Это понимал и директор, но вот в гороно не захотели понять. Как же, преподаватель поднял руку на ученика! Если уж быть точным, то не руку, а ногу… Приобретение дома как-то сразу наполнило смыслом жизнь Уланова, да и заключение долгосрочного договора с кооперативным издательством «Нева» укрепило его тыл. Теперь «Жигули» с новым аккумулятором наматывали километры между Ленинградом и Новгородом. От его дома на Марата до Палкино ровно сто пятьдесят километров. Не так уж и далеко. Иногда он это расстояние покрывал за два с половиной часа. От шоссе Ленинград-Москва до деревни было 12 километров. Не асфальт, конечно, но покрытая гравием дорога была вполне проходимой даже в ненастье. Сворачивал в Палкино направо, не доезжая до Новгорода тридцати километров. Деревня была как раз на границе Ленинградской и Новгородской областей. Их разделяло озеро Гладкое.

Геннадий с Чебураном мастерили клетки для кроликов, стройматериал им выделила та самая организация, с которой они заключили договор. В счет будущих доходов. За пакетами с пчелами они поедут в Витебск на «Жигулях». В конце апреля, так пообещал председатель, хотя слово свое не держал. Они уже это заметили. Геннадий познакомился с заведующим турбазой — это в пяти километрах от Палкино, тот, опытнейший пчеловод, пообещал помочь на первых порах советами, научить делать пчелиные домики. Пару штук они купили у него. Немного озадачил Геннадия завтурбазой, заявив, что в прошлом году у него клещ погубил шесть пчелиных семей. Пострадали и другие местные пчеловоды, но вроде бы, есть верное средство от клеща. Николай уже дважды наведывался в магазин «Пчеловодство» на Литейном проспекте, но нужных ядохимикатов против клеща там не было.

В общем, дел было по горло, работа в деревне все больше захватывала Николая, не мешало это и редактировать рукописи, вот только читать художественную литературу было некогда. Старенький телевизор, что он привез из Ленинграда, плохо показывал: мутное изображение и полосы. Да и всего одну программу. Вот бы привезти сюда японский телевизор и видеомагнитофон! После десятичасового рабочего дня вечером посмотреть бы какой-нибудь захватывающий фильм из американской жизни! Геннадий тоже любил кино. Они договорились, как только хорошо пойдут дела и появятся лишние деньги, так купят видеотехнику. Пусть даже советскую. Если на нее растет цена, то и на кроличье мясо подскочит! Брат почти каждую неделю выдавал очередную идею: предложил заказать в Новгороде коптильню и коптить разделанных кроликов, а из шкурок самим шить шапки. Чебуран хвалился, что умеет. Копченых кроликов Николай никогда не пробовал, а вот кооперативных копченых кур не раз покупал на Владимирском проспекте в «Кооператоре».

Перед самым отъездом в Палкино — уже загруженная всяким барахлом машина стояла во дворе — взволнованная бабушка сообщила, что ей только что позвонила Алиса Романова, у нее что-то там случилось: голос жалобный, кажется, плакала…

— Да ну ее к черту! — взорвался Николай — Стащила твои деньги, а ты все убиваешься по ней.

— У девочки трагедия, Коля, — взглянула на него расстроенная Лидия Владимировна. — Ну почему ты такой жестокий?

— Откуда она звонила? — сбавил он тон.

— Сказала, что она… в милиции. В Куйбышевском райотделении. Это близко, рядом с Пушкинским театром.

— Там о ней позаботятся, — сказал Николай. Он уже был одет, в руках тяжелая сумка с продуктами, только что выгруженными из морозилки.

— Коля? — умоляюще посмотрела на него бабушка. — Съезди туда, пожалуйста? Может, ей что-нибудь надо? — она метнулась на кухню, щелкнула дверца холодильника. — Девочка голодная, вот тут у меня два апельсина и ветчина…

Она сунула в свободную руку внуку полиэтиленовый пакет с провизией.

— Скажи ей, что я всегда ей рада, — говорила бабушка, не давая ему возразить. — Пусть, когда надумает, приходит ко мне.

Сунув пакет в сумку, Уланов вышел из дома. Усевшись за руль, секунду смотрел прямо перед собой: всплыло в памяти прозрачное бледное лицо девушки с огромными печальными глазами. Что толку помогать человеку, если он не нуждается в твоей помощи! Если человека тянет в подвалы, в дурную компанию?..

Она сидела на длинной бурой скамье в длинном коридоре, а у дверей прохаживался милиционер с кобурой на боку. Лейтенант в комнате дежурного по отделению сообщил, что Акулина Романова была задержана на чердаке пятиэтажного дома на улице Рубинштейна в компании подозрительных юнцов и девиц. Распивали там крепленое вино «Агдам» и запалили костер прямо на песке. Жгли ветошь, газеты. Жильцы заметили дым в чердачном окне и сообщили в милицию. Услышав сирену, все разбежались, а Акулина осталась. Впрочем, она и не собиралась убегать. Утверждает, что никого не знает, попала в эту «компашку» случайно. Ей позволили вам позвонить…

— Сказала, что ваша дальняя родственница, — заключил лейтенант.

— Родственница?.. — машинально произнес Уланов и спохватился: — Да, конечно, я ее знаю.

— Можете забрать ее, — разрешил лейтенант — Совсем молоденькая, а уже пьет! Да сколько их сейчас таких развелось…

«Если бы только это… — усмехнулся про себя Николай — Она еще и курит… марихуану».

— И охота вам шастать по чердакам? — взглянул на девушку офицер. Знаете ведь, чем все это кончается?

— Вы мне это уже говорили, — произнесла Алиса. Вид у нее сонный.

— А толку-то! — хмыкнул лейтенант. — Думаете, охота нам с вами возиться?

— Не возитесь.

И снова, как провинившуюся школьницу, Уланов ведет ее за руку к машине. И снова куртка ее измята, а джинсы в пятнах и вырван клок на брючине. В широко распахнутых глазах смертная тоска, волосы жгутами собрались на плечах.

— Мне стыдно перед Лидией Владимировной, — тихо произнесла она, когда уселись в машину, — Она такая добрая… Я пошла на угол Невского и Рубинштейна стрельнуть у ребят всего одну сигаретку… Ну и закрутилось: встретила Длинную Лошадь, Никиту, у них была травка…

— Послушай, Акулина…

— Не зови меня так! — тонким голоском воскликнула она, — Меня звать Алиса, слышишь? А-ли-са! Неужели так трудно запомнить?

— Куда тебя отвезти? К бабушке?

— У тебя замечательная бабушка, — зевнула она. — Такая интеллигентная… У меня нет денег и кошелька. Что я ей скажу?

— Она уже забыла…

— Когда у меня появятся деньги, я ей верну, а вот кошелек…

— Забудь ты про этот дурацкий кошелек!

У нее слипались глаза, голова со спутанными волосами клонилась то к одному плечу, то к другому. Уланов прижался к тротуару, вышел из машины и пересадил девушку на заднее сидение, где внизу лежали сумки, пакеты с гвоздями, инструмент.

— Тебе здесь будет удобнее, — сказал он, — Можешь поспать.

— Я вспоминала твое лицо… И никак не могла вспомнить, — произнесла Алиса. — Ты знаешь на кого похож? На американского артиста… как его? Роберта Рэдфорда! Он такой знаменитый. Только ты, по-моему, выше его… — она снова зевнула и откинулась на спинку сидения — Мне он очень нравится…

— Выдумщица ты, — улыбнулся Николай. Ему еще никто не говорил, что он похож на популярного артиста — Знаешь, куда мы едем?

— Мне все равно, — сонно пробурчала она, медленно сползая на сиденье. Теперь в зеркало заднего обзора Николай видел ее согнутые колени и белую щеку, залепленную русыми прядями волос. И еще опущенные длинные чуть вздрагивающие ресницы. На губах ее замерла чуть заметная грустная улыбка.

3

Геннадий стоял с рубанком в руке и молча смотрел на Алису. Он был до пояса обнажен, костлявые плечи уже немного загорели, невозмутимое продолговатое лицо ничего не выражало. На самодельном верстаке, приткнувшемся к сараю, необструганная доска, скрученные стружки белели вокруг, как снежные хлопья.

— Здравствуйте, — сказала девушка. Она стояла рядом с Николаем у машины — Меня зовут Алиса.

— Гена, — буркнул брат и перевел взгляд на Николая, — Привез гвозди?

— Пять килограммов, — улыбнулся тот, — И разных шурупов.

— У вас тут красиво, — произнесла девушка, оглядывая окрестности — А лебеди тут живут?

— Про лебедей не слышал, а вот гагары и утки гнездятся, — сказал Геннадий. Он смотрел мимо Алисы. И вид у него был озадаченный.

— Уток у нас и в Ленинграде полно, — тонким голоском произнесла девушка. Голубые глаза ее были устремлены на озеро, маленький припухлый рот тронула Улыбка. — Даже лебеди есть. У Летнего сада — Она повернула пушистую голову к Николаю: — Я пройдусь вдоль озера… Как оно называется?

— Гладкое, — ответил Николай.

— Лучше бы Голубое, — заметила Алиса, направляясь по узкой тропинке к кустам с набухшими почками. Эта тропинка приведет вдоль озера к деревне Заболотье. Километра два от Палкино. Две деревни разделяет на пригорке березовая роща. Издали кажется, что она окутана розовым дымком. Перед рощей и за ней — колхозные поля с озимыми. Яркая зелень блестит на солнце, клочками ваты выделяются на ней разгуливающие чайки, а на взрыхленной пашне, что через дорогу, бродят грачи.

— Где ты такую глазастую птицу поймал? — когда девушка скрылась за кустами, поинтересовался брат. — На дороге прихватил?

Николай подумал, что Алиса и впрямь похожа на птицу, скорее всего на трясогузку, такая же воздушная, легкая и изящная. И свободолюбивая, в любой момент захочет — и улетит…

— Птица без гнезда, — сказал он, — Можно сказать, птица с подбитым крылом, — Он коротко рассказал историю своей встречи с Алисой, ее трагедию, упомянул и про склонность к наркотикам. Брат закурил, хмуря загорелый лоб, долго молчал, потом изрек:

— Пока мы на ноги не встанем, нахлебники нам ни к чему. Если будет по дому заниматься: еду готовить, прибираться, белье стирать — пусть живет, а носиться тут с ней, цацой, нам недосуг. Чебуран три дня назад поехал с попуткой в Новгород по делу и вот пропал… Надо ехать разыскивать по кабакам да притонам. Видно, встретил старых дружков при деньгах и поплыл…

Они разгрузили машину, брат посетовал, что Николай не захватил хлеба. У них кончился, а в магазине бывает только по средам и пятницам. И надо идти в Заболотье. В Палкино магазина вообще нет, раз в месяц заглядывает автолавка, так на ней привозят промышленные товары, которые в Новгороде не продать… Дело в том, что Палкино — это умирающая деревня. Когда-то здесь и магазин был, и автобус ходил, а когда стали люди дома заколачивать, да от деревенской нищеты в город подаваться, так все и заглохло. В Заболотье крошечный поселковый Совет, так Геннадий говорит, еще ни разу не видел его работников, лишь бумажки шлют с почтальоном, мол, платите налоги, да оказывайте посильную помощь колхозу…

Николай обратил внимание, что за две недели, пока его здесь не было, брат и Чебуран сколотили с десяток кроличьих клеток, подготовили место для пасеки, огородили штакетником свой участок и даже запахали его. Были подвезены необрезные доски, толь, шифер, даже два газовых баллона. Гена молодец, если уж берется за работу, то все делает обстоятельно. И уж точно трудится от зари до зари. Вот что значит личная заинтересованность!

Брат рассказал, что соседи не очень-то рады их развернувшейся деятельности, мол, жили себе тихо-мирно, а тут понаехали, затюкали топорами, застучали молотками, да еще вон какой участок оттяпали! Особенно косится и плачется председателю колхоза ближайший сосед — Митрофанов Иван Лукич. Дело в том, что Геннадий по договоренности с председателем отмерил под распашку кусок целины с полгектара, на которой сосед рядом со своим домом пас корову, а теперь, видишь ли, его потеснили!

Хотя целины кругом полно. А чем же они будут кроликов кормить? Надо сказать, что в Палкино и жили-то почти одни пенсионеры — старики и старухи, а дети их приезжали из города на выходные да в отпуск порыбачить на озере. Не понравилось местным и то, что Гена стал забрасывать сети на судака и переметы на угря. Почти у всех деревенских были сети и лодки, но с Геннадием им было, конечно, не тягаться. Тот ловил рыбу с размахом, ставил сразу с пяток сетей и сотни метров переметов. Николаю тоже эта браконьерская жадность брата не нравилась, он полагал, что рыбу нужно ловить к столу, а куда лишнюю девать? Гена, правда, раздавал соседям, вялил на чердаке. Если судаки изредка и попадались, то угрей пока они не видели. Может, их здесь и нет. Однако брат надеялся к лету наладить отлов, толковал, что уже заказал знакомым мужикам в Новгороде коптильню. И даже договорился с кооперативным кафе, где у нею будут покупать копченого угря, им же пойдет и свежий судак. Первую партию — килограммов пятьдесят — брат уже выгодно продал кооперативщикам. Сами приехали на фургончике и тут же деньги выплатили из рук в руки без всякой канцелярщины. Это тоже не понравилось местным…

Если по ночам еще и бывали небольшие заморозки, то днем солнце грело по-летнему, пробуждая все живое вокруг. Запорхали бабочки, высоко в небе пролетали косяки птиц. Их далекие крики доносились даже по ночам. В сенях стояли запотевшие трехлитровые банки с березовым соком. Вот-вот деревья выбросят первые клейкие листья, зазеленели лужайки, правда, трава была еще мелкой и блеклой. Скворцы заняли все скворечники и наводили в них порядок. Из одного выбрасывали белые перья, они, будто семена одуванчиков, облепили ветви березы у забора. По утрам слышно было пение скворцов, а днем летали куда-то. Воспользовавшись этим, в скворечники ныряли нахальные воробьи. Эти чирикали с утра до вечера. Наведывались с озера чайки, ослепительно белые, с красными клювами, они расхаживали по огороду, что-то склевывали. А ласточек еще не было видно. Один раз Николай заметил на проводах несколько касаток, но вскоре они исчезли. По-видимому, еще мелкие насекомые не выбрались из-под земли на свет божий.

В озере отражались плывущие в голубом небе кучевые облака, солнечные лучи высвечивали у берегов воду до самого дна. Односельчане смолили лодки, конопатили днища. Прошел нерест щуки, теперь на плесе резвились плотва и окуни. Жужжали на окнах все более наглеющие мухи, еще вялые, со смятыми крыльями лепились к поленнице дров шмели. Отогревшись на солнце, распушившись, с воинственным воем улетали на поля. Боязливо приходили на участок низкорослые местные дворняги. Пугливо озираясь, выжидательно смотрели в глаза. Николай выносил им накопленное в банке из-под сельди угощение. Кошки наведывались чаще, особенно когда Геннадий чистил рыбу у колодца на широкой сосновой доске. Прилетали за отбросами и красавицы-чайки.

Брат пошел жарить на ужин судака, а Николай отправился разыскивать Алису. Глинистая тропинка вывела его к березовой роще. Его окутал нежный запах цветущих берез, розоватая дымка вблизи оказалась длинными сережками — это и были березовые соцветья. Черные родимые пятна на белых стволах блестели. Под ногами шуршали прошлогодние листья, из-под них выскочила пугливая длинноносая землеройка и, блеснув на человека бусинками круглых глаз, исчезла в норе. Цвиркали желтогрудые синицы, слышался дробный стук дятла. Девушку он увидел сидящей на корточках перед большим муравейником. Голубые глазища были широко распахнуты, на губах блуждала рассеянная улыбка. Длинные черные ресницы у нее были загнуты кверху. Алиса не заметила Николая, видно, все ее внимание было поглощено красными муравьями, суетящимися в куче. А он, прислонившись спиной к березовому стволу, смотрел на нее. Узкий солнечный луч, пробивающийся сквозь ветви, гладил ее волосы, свесившиеся до колен, насквозь просвечивало маленькое розовое ухо со сверкающей серебряной сережкой. И глаза ее показались Николаю не голубыми, а золотисто-зелеными, как у большой стрекозы.

— Ну и что муравьи тебе рассказали? — негромко спросил он.

— Я думала, они просто так бегают, суетятся, а на самом деле, все заняты своими делами, — вскинула Алиса на него глаза. Они снова стали голубыми с золотистой окаемкой, — Одни что-то тащат внутрь, другие, наоборот, выбрасывают мусор, третьи, построившись цепочкой, как солдаты, и трогая друг друга усиками, уходят по узеньким тропинкам в лес… Как все интересно!

Он увидел на черном пеньке длинную еще чуть дымящуюся сигарету, спички. Подошел, нагнулся и взял. Понюхал сигарету, даже затянулся один раз и, сморщившись от непривычного запаха, выплюнул. Затоптав в землю, сказал:

— В лесу курить нельзя… — и кивнул на муравьиную кучу. — Можешь устроить им пожар.

Ее коричневая куртка была брошена рядом с пнем, он поднял ее, вытащил из кармана завернутые в целлофановый пакет с десяток длинных с коричневым мундштуком сигарет и, раскрошив их, тоже затоптал. Она молча следила за его манипуляциями, длинные ресницы ее взлетали вверх-вниз, улыбка исчезла с губ.

— Вот они… — кивнула она на муравейник, — живут своим миром и ни до кого им нет дела. У них своя цивилизация, непонятная нам. А почему люди бесцеремонно вмешиваются в мир других людей? Учат их, указывают, как надо жить? А сами-то они разве без греха? Ладно, пусть их раньше самих обманывали Сталин, Каганович, Жданов, но зачем теперь нас-то, молодых, обманывать? Мы не хотим жить так, как жили они… Рабское существование.

— Кто это «они»? Я не настолько уж тебя старше, чтобы быть твоим учителем.

— А вот учишь, командуешь… — кивнула она на ворох ржавых листьев, где были похоронены ее сигареты с марихуаной, — Может, мне легче жить, когда я накурюсь?

— Врешь, — жестко ответил он, — Тебе хуже после этого. И ты не замечаешь, какое чистое прекрасное небо над головой, какие плывут белые облака, не слышишь пения птиц, гудения шмелей… Ты жадно прислушиваться к звону в задурманенной голове, перед твоими глазами мелькают уродливые рожи и серая пустота. Ты — красивая девчонка, ходишь в отрепьях, не моешься, не причесываешься, шляешься по чердакам-подвалам в компании таких же безвольных бездельников. Чем вы грязнее, отвратительнее, тем, думаете, больше отличаетесь от нормальных людей? Этакие непризнанные «гении» с помойки! Вы даже придумали целую философию: мол, мы не хотим быть как все, не хотим быть обманутыми. Не верим никому и ничему, все, что было раньше — это рабство и ложь… А сами палец о палец не ударите, чтобы что-либо изменить…

— Ты уже это говорил, — вставила она.

— Тысячу раз я буду тебе это повторять, пока не станешь нормальным человеком.

— Ты, оказывается, злой, — сказала она. — И… добрый.

— Пошли ужинать, — протянул он ей руку. Однако она свою не дала, сама поднялась с корточек, отряхнула джинсы, надела куртку.

— Гена совсем не похож на тебя, — шагая вслед за ним, сказала она.

— В каком смысле?

— Он лучше меня понимает, чем ты. И он нотаций мне не читает.

«А ведь она, чертовка, права! — подумал Николай — Генка тоже хлебнул алкогольного лиха. Но до наркомании не опустился…»

— Мне девятнадцать лет, — негромко произнесла Алиса, — а иногда кажется, что я старуха и прожила тысячу лет. Даже жить дальше не интересно.

— Для того, чтобы жить на помойке, наверное, тоже нужно изобрести какую-нибудь убогую философию… — стараясь, чтобы это не прозвучало назидательно, произнес Николай, — Когда кошка или бродячий пес лезут в помойку, они знают, зачем это делают, а человек? Ладно, спившийся алкоголик или одуревший больной наркоман, а если это юная красивая девушка? На глазах убивает себя… Пройти мимо и сделать вид, что ты ничего не видишь?

— Хватит болтать про какую-то дурацкую помойку! — чуть повысила голос Алиса. — Мне просто было хорошо с этими ребятами: никому ничего от меня не было нужно, никто настырно не лез ко мне в душу. Мы сидели, курили или пили и… молчали. И не рожи я видела и пустоту, а цветные сны наяву… Одному, конечно, жутковато, а в куче, вон как муравьи… как-то спокойнее. Я думала о своем, они — о своем, и мы ничего друг другу не рассказывали, не мешали. А чердак или подвал — это не имело никакого значения. Когда накуришься травки, то и подвал мысленно можно запросто превратить во дворец или средневековый замок с башнями… А себя увидеть принцессой в позолоченном наряде… Или феей.

— Феей?

— Кем угодно, хоть Мэрилин Монро. Можно даже вообразить себя на другой прекрасной планете, где нет лжи, грязи, нищеты.

— Ты не лечилась? — не оборачиваясь, спросил он.

— От чего, Николай? — удивилась она.

— Ну, от этой… наркомании. Тебя ведь тянет к этому.

— Мне это и в голову не приходило, — помолчав, ответила она. — А разве от этого лечатся? Мне казалось, что я могу в любое время перестать курить. Вот кто сидит на игле… Ну, колется, тех лечат. А укололась я только один раз и мне не в дугу… не понравилось. Белый порошок и таблетки тоже как-то не то… Мне лучше всего травка помогает. Сигареты. Зря ты их растоптал — они денег стоят.

— От чего тебе травка помогает? — наступал он. — От дурости?

— Хватит об этом, — резко оборвала она разговор.

Отчего она курит и шляется с компаниями по подвалам, он и так знает. Но у него тоже нет родителей. И он пережил трагедию, когда мать с отчимом погибли, но не кинулся же он во все тяжкие? И даже алкоголиком не стал.

До дома они дошли молча. Она — впереди, он — сзади.

4

Рано утром Геннадий разбудил брата. Еще солнечные лучи только что растолкали сиреневый туман над озером, а небо было блекло-голубое, но уже вовсю пели скворцы, приветствуя новый погожий день. В комнате, где напротив незастеленной койки брата Николай спал на узком диване, по деревянным половицам желтыми мячиками прыгали резвые зайчики.

— Я же говорил, что не поеду с тобой, — пробормотал Николай. Он еще с вечера сказал, что участвовать в браконьерских набегах на озеро не будет. Один сети и переметы Геннадий не мог поставить, нужно было кому-то на веслах управлять лодкой. Николаю и раньше не нравилось, что брат не знает меры: готов всю рыбу в озере выловить! А сколько раз приходилось ему выбрасывать побелевших, с душком, щук, лещей, судаков! Поставит, бывало, сети на каком-нибудь отдаленном озере, а потом запьет. Когда, наконец, соберется на озеро, вся попавшаяся в сети рыба уже испортилась. Правда, это было в прежние годы, теперь пойманную рыбу Гена сбывал в кооперативном кафе. Николай был против и этого. И так соседи косятся на них, тут ведь привыкли жить в тиши и спокойствии. Не нравится пенсионерам, что появились в деревне энергичные парни, с утра до вечера стучат, мастерят клетки, распахали изрядный кусок земли, полученный в аренду, да еще и из озера рыбу сетями черпают!..

— Ну, сволочи! — матерился брат. — Ночью все сети украли! Триста метров! Всю зиму вязал их, оснащал… Уж тут-то, думал, почти напротив дома, не осмелятся — и вон сбондили!

Такое уже тоже не раз случалось раньше. Браконьеры не только ставили запрещенные снасти на озерах, но при случае и воровали их друг у друга. Гена тоже иногда хвастался, что «конфисковал» чужую сетку. А теперь и сам пострадал…

— Я слышал, как наш сосед-пенсионер Митрофанов говорил бабке, у которой мы раньше молоко брали, что больно «заломно» ты взялся тут за свои дела! И еще сетовал, что лучших судаков сетями из озера повыловил…

— Сам Митрофан не снимал сети, — размышлял расстроенный Геннадий. — Научил кого-то, подсказал, где я поставил. Может, в кустах, гады, сидели, когда я их выметывал у того берега…

У Геннадия была нехорошая привычка считать, что все кругом принадлежит ему, он тут хозяин. И про озеро Гладкое говорил, что это «его» озеро, про деревню — «его вотчина»! Потому, наверное, и сети ставил не таясь. Благо, озеро принадлежит колхозу «Путь Ильича» и рыбинспекторы сюда не приезжают. Так вот, местные сами ощутимо наказали брата.

Честно говоря, Николай даже и переживать не стал, может, теперь Гене наука, не нахальничай с сетями! Ни у кого в Палкино столько снастей нет и никто по триста-пятьсот метров сетей не выметывает на озере. А переметы вообще не ставят.

— Пойду, потрясу за бороду старого лысого черта! Может, скажет, кого навел? — сказал брат и выскочил за дверь, забыв ее притворить. В комнату залетела крапивница, попорхала у белой русской печи, подлетела к окну и стала биться о нечистое стекло. Николай встал, надел брюки и, осторожно взяв бабочку за крылья, выпустил на волю. Умывшись прямо из ведра и почистив зубы, он спустился к сверкающему озеру и стал на берегу делать зарядку. Эта привычка осталась еще с армии. На плесе покачивалась на легкой зыби длинношеяя птица. Гена сказал, что это и есть гагара. Время от времени птица ныряла и, пробыв под водой несколько минут, выныривала довольно далеко от прежнего места. Молодой камыш еще не зазеленел, а прошлогодний, серый, все ниже клонился к воде. На крыше бани сидела сорока и смотрела на приседающего человека. Черные перья на ее крыльях радужно светились, будто смазанные нефтяной пленкой.

— Доброе утро, — услышал Николай тонкий голосок.

На тропинке стояла Алиса в одной длинной клетчатой мужской рубашке, босоногая, с розовым со сна лицом и растрепанными волосами. Щурясь от солнца, она с улыбкой смотрела на него.

— Уже встала? — пробормотал он, отводя глаза от ее обнаженных белых ног. В джинсах они не казались такими крепкими, полными. Алиса не походила на привычных в наше время высоченных акселераток с широкими плечами и узкими бедрами. Рост у нее средний, примерно 165 сантиметров, фигура стройная с тонкой талией, ноги не длинные, в самый раз. Небольшая крепкая грудь круглыми яблоками оттопыривает рубашку с низко расстегнутым воротником. Кстати, эта рубашка Николая. Наверное, достала ее из комода. И надо сказать, она ей идет, хотя и велика.

Алиса спала наверху, там на чердаке была еще одна маленькая комната с окном, выходящим на единственную улицу в Палкино. Ветви высоких лип торкались в окно. Николаю пришлось повозиться, чтобы запущенную комнатку привести в порядок: вымел мусор, одних синих дохлых мух было на полу, как в цеху металлических стружек, выбросил старые коробки с каким-то тряпьем, затащил туда железную кровать с сеткой. Алиса тоже помогала: обмела в углах паутину, вымыла полы, стекла, даже прикрепила к дощатой стене ветхий коврик, на котором выткано какое-то диковинное пернатое: не то павлин, не то жар-птица. Коврик в нескольких местах продырявила моль, одна дырка была как раз на голове птицы.

Николай попросил резкого и грубоватого брата быть помягче с Алисой, мол, она освоится и сама начнет кое-что делать по дому. Пока Геннадий сам варил на плите уху, жарил на сковороде судаков, чистил картошку. Николай помогал ему. На третий или четвертый день такой жизни девушка сказала, что рыба надоела, нужно чего-нибудь другого сварить.

— Вари, — хмыкнул Гена.

— Где у вас продукты?

— Мука, крупа, фасоль — в стеклянных банках в кладовке, а все остальное в холодильнике и подполе, — сказал Геннадий.

На обед Алиса приготовила пересоленный суп из фасоли и мясной тушенки, испекла блинчики. Вообще-то, скомканные куски поджаренного теста можно было блинчиками назвать с большой натяжкой. Алиса смущенно объяснила, что блины почему-то не захотели отставать от сковородки, хотя она ее смазывала и сливочным и подсолнечным маслом.

Молча пообедали, Геннадий даже выдавил из себя что-то вроде «благодарствую…». По молчаливому уговору, братья почти не обращали внимания на девушку, может, это ее даже и задевало. Они могли вести свои разговоры, которые ей были совсем неинтересны, но если она встревала, вежливо отвечали. Чаще всего девушка уходила гулять вдоль озера, навещала своих мурашей в роще, была и в лесу. Принесла оттуда старое аккуратное гнездо, похожее на связанную из крупной шерсти шапочку.

— Чье это? — спрашивала она.

Николай промолчал, он не знал, а Гена уверенно заявил, что поползня. Алиса гнездо унесла к себе наверх и положила на деревянную полку. Свою клетушку она скоро привела в образцовый порядок, изредка подметала веником пол в комнате, где спали братья. В доме было всего две комнаты, не считая чердачной клетушки. Одна — где они спали, а вторая — комната-кухня. Убогая мебель досталась им вместе с домом. Николай планировал кое-что из старья выбросить, а стол, шкаф, диван-кровать со временем приобрести. Диванчик, на котором он спал, свешивая длинные ноги с края, продавился посередине и явно был маловат.

Если раньше Алиса почти не смотрелась в зеркало и вообще мало заботилась о своей внешности, то в последние дни все изменилось: стала замысловато причесываться, то закалывая русые волосы белой заколкой, то вплетая в них красную ленту, которую отыскала в ящике комода. Три вечера вручную перешивала платье, а когда надела его после бани, братья не могли не отметить, что оно ей шло. Девушка хорошела на глазах, как распускающийся на клумбе цветок, однако они будто и не замечали этого, хотя и чутко перехватывали взгляды друг друга, обращенные на Алису. А как-то вечером Геннадий — он во всем любил полную ясность — завел довольно трудный разговор о девушке. Они сидели на берегу на почерневшем бревне, легкая волна ударялась в борт примкнутой цепью к железному колу лодки, крякали за мысом утки. Солнце уже касалось вершин сосен и елей, и бор казался охваченным огнем. В зеркальной вечерней глади отражалось синее небо с редкими высокими облаками, широкая багровая полоса на воде, постепенно меняющая свои оттенки.

Геннадий курил, а Николай увлеченно вырезал ножом из подобранного на берегу искривленного соснового сука гуся с раскрытым клювом. Позже он его ошкурит, покроет лаком и… преподнесет Алисе. Пусть поставит в своей комнатке на полку.

— Ты какие виды имеешь на девчонку? — в лоб спросил брат. Продолговатое лицо было в резких складках, придававших ему суровый вид. Брат выглядит гораздо старше своих лет, прошлые затяжные пьянки наложили на него свой отпечаток… Темно-серые глаза у него невыразительные, в них никогда не прочтешь, что на уме. Он немногословен, не умеет говорить женщинам комплименты, бросившая его жена как-то давно жаловалась Николаю, что никогда от него не слышала ласкового слова, а иногда и за весь день ничего не скажет. Придет с работы, поест, а аппетит у Гены всегда отменный, сядет у телевизора с газетой и вскоре засвистит носом. На детей тоже мало обращал внимания, а уж в их тетрадки-дневники вообще никогда не заглядывал.

Гену надо понять. Когда он не пьет, то работяга, каких поискать! Выкладывается до конца и вечером даже у телевизора глаза слипаются. Начальство всегда его держало на должности до последнего предела. А уж когда с неделю не показывается на службе, а потом еще три дня не может в себя прийти после запоя, как такого терпеть? Да еще работа на верхотуре? Один раз упал с крыши, когда устанавливал антенну, руку сломал и плечо вывихнул.

— Что ты имеешь в виду? — ответил застигнутый врасплох вопросом брата Николай.

— Не хитри… — ухмыльнулся тот — Раз привез девчонку, да еще такую симпатичную, чего же не спишь с ней? Или она того… с подозрением на СПИД? Вид-то у нее, когда сюда приехала, больно потрепанный был. А сейчас ничего, выправилась. Что же получается: в доме два здоровых мужика, рядом крутит задницей хорошенькая бабенка, а мы, как эти… евнухи?

— Я не знаю, что у нее на уме, — помолчав, ответил Николай, — Она — травмированная, понимаешь, Гена? Я не рассказывал тебе, где я ее подобрал? И эта трагедия в Ленинакане. Ни родителей, ни кола, ни двора. Она еще не отошла..

— Ну, а когда отойдет? — нажимал брат, — Женишься на ней или…

— Что или?

— Вот что, Коля, или ты с ней живи, а я поищу себе бабенку в Новгороде… Да есть там одна, только любит выпить, я ее боюсь сюда и привозить, без веселья и гульбы ей и жизнь не в жизнь… А мы тут живем, как монахи. Или давай я попробую к Алиске подбить клинья? Я готов хоть жениться на ней… Я ведь тоже травмированный… — он хохотнул, — Выходит, мы два сапога пара!

У Николая неожиданно шевельнулось чувство ревности. Нет, он не хотел бы, чтобы Алиса стала женой Геннадия… Но и самому к ней «подбивать клинья», как выражается брат, тоже пока не приходило в голову, хотя что толковать, девчонка симпатичная, на нее приятно и просто так смотреть… Он все же бывший учитель и, наверное, относится к девушке, как к ученице. К трудной ученице, которая благодаря твоим стараниям на глазах выправляется…

— Я тебя понял, — хмуро обронил брат, — Тогда не оставляй ее тут одну — увози с собой в Ленинград от греха подальше…

И вот сейчас, глядя на Алису в мужской рубашке с почти открытой грудью и полными белыми ногами, Николай впервые поймал себя на мысли, что девчонка ему не безразлична… Может, и раньше в глубине души он желал ее, когда она вертелась у плиты на кухне или поднималась по лестнице в сенях к себе наверх, сверкая голыми соблазнительными ногами… Но он гнал эти мысли прочь. И пока педагог перебарывал в нем мужчину..

— Какие у тебя плечи, мышцы! — откровенно разглядывала его Алиса. — Ты сильнее Гены?

В детстве они часто боролись с переменным успехом, а после армии, где Николай прошел солидную спортивную закалку, брат и не пытался оспаривать пальму первенства, хотя силой его бог не обидел. Да и водка изрядно подорвала здоровье Геннадия, он жаловался на приступы радикулита, иногда сердце прихватывало, а особенно донимал ревматизм. Не раз он на рыбалке по весне проваливался под лед, осенью переворачивался в озерах на лодке. Рыбалка у Гены была самой сильной страстью.

— Не соскучилась по Ленинграду? — перевел Николай разговор на другое. — Я в понедельник поеду туда. На неделю.

Алиса застегнула одну пуговицу на рубашке, прислонилась к березе. На фоне белой коры ее волосы казались бронзовыми и тяжелыми, а глаза были точно такого же цвета, как ясное небо над головой. Из-под подола рубашки выглядывали белые шелковые трусики, плотно охватывающие ее округлые бедра. Рассеянный взгляд ее скользил по берегу, остановился на зазеленевшем острове. Ступни у нее маленькие, с розовыми пятками и перламутровыми ногтями, на коленке — засохшая царапина.

— Мне здесь нравится, — сказала она. — Я вам еще не надоела?

— Живи, — сказал Николай, — дитя природы…

— Ты купи мне купальник, благодетель, — улыбнулась она — Я, конечно, могу купаться и в чем мать родила, но что скажут деревенские жители?

— Не хочешь со мной поехать?

— A-а, ты боишься, что мы тут с Геной…

— Мне бы это было неприятно, — признался он.

— Вы такие с ним… внимательные ко мне, — будто поддразнивая, заговорила она. — Оберегаете меня друг от друга, даже не смотрите в мою сторону… Коля, я тебе нравлюсь?

Хотя в голосе и звучали насмешливые нотки, чуть прищуренные глаза ее были серьезными. Когда она так смотрела на него, то была похожа на какого-то африканского зверька, очень симпатичного, большеглазого, но вот какого, он не мог вспомнить.

— Нравишься.

— Нет, это не то, — поморщилась она. — Так может мне сказать любой.

— А что же я должен сказать?

— Тебе не хочется поцеловать меня?

— Алиса, у тебя сегодня игривое настроение, — только и нашелся ответить он. Солнце ощутимо грело плечи, грудь, с лугов плыли запахи клейкой молодой листвы и вспаханной земли. Гагара совсем близко вынырнула у берега, посмотрела на них блестящими круглыми глазами и снова надолго растворилась в зеленоватой сверкающей воде. Со стороны соснового бора наползали заостренные, как веретена, узкие облака. Они были снизу подкрашены золотом.

— Зато ты такой серьезный, строгий…

— С чего ты взяла?

— Тебе же хочется меня поцеловать, обнять, повалить на траву… Где же твоя хваленая смелость, десантник?

— Ты этого хочешь? — ошеломленно спросил он.

— Господин бывший учитель, я уже давно не маленькая, — язвительно заговорила она. — Было бы вам известно, свой первый аборт я сделала в девятом классе, когда мне было пятнадцать лет. И, представьте, меня соблазнил в пионерлагере студент пединститута — наш старший вожатый.

— Подонок! — вырвалось у Николая.

— Я была в него влюблена, — рассмеялась Алиса, — Строила ему глазки, подкарауливала его вечером у палатки, так что скорее всего, я его соблазнила…

— И чем все это кончилось?

— Кончилась смена, он уехал в Ереван, а я вернулась в Ленинакан и довольно скоро поняла, что беременная. Ему даже не написала, Армен так никогда и не узнал, что у него мог бы родиться ребенок. Позже я написала ему три страстных письма, где клялась в своей вечной любви, но он не ответил… Больше я его никогда не видела..

— Неудачная у тебя была первая любовь, — заметил Николай. Он присел на борт лодки, но потом забрался в нее и удобно расположился на корме. Теперь солнце пекло в спину.

— Первая! — усмехнулась она. — Не любовь, а… нездоровое любопытство к противоположному полу! И не зеленые сверстники нас привлекали, а зрелые мужчины. Девочки в палатке после отбоя только и болтали об этом. Одна восьмиклассница привезла с собой заграничный цветной журнал, где все откровенно было показано. Она прятала журнал под пол. Как-то ночью пошел сильный дождь, и журнал весь размок и полинял.

— Однако дело свое сделал…

— Ваша большая ошибка, учителей, да и многих родителей, что вы современных школьников по установившейся традиции считаете за наивных несмышленышей. Дети очень рано узнают про половые отношения мужчин и женщин. Тут бы им умно и доступно все растолковать, но все делают вид, что ничего такого и не существует, мол, верьте, дети, лучше сказкам про капусту и аистов, которые приносят ночью в клюве детей… Смешно было мне, девчонке, слышать, как за тонкой стеной отец кашлем заглушал страстные стоны матери ночью.

— Я спорить с тобой не собираюсь, — сказал Николай. — Когда я учился в средней школе, старшеклассницы тоже беременели, даже рожали детишек от своих же одноклассников.

— А когда у тебя первый раз было?

— Откровенность за откровенность? — улыбнулся он, — Я рос нормальным мальчишкой, никогда не был сексуально озабоченным, не грешил онанизмом, в восемнадцать лет влюбился в красивую женщину, которая была старше меня на четыре года. Я хотел на ней жениться, но она предпочла меня мужчине, который был старше ее вдвое. У них хорошая квартира, дача в Сосново, «Волга». Муж ее — доктор физических наук, в прошлом году Государственную премию получил за какую-то фундаментальную работу. Был напечатан в газете его портрет. Кстати, он лысый.

— Ты встречаешься с ней?

— С тех пор как она вышла замуж, я ее ни разу не видел. И видеть ее нет у меня никакого желания.

— А у нее?

— Давно-давно как-то вдруг позвонила, приглашала к себе — муж был в заграничной командировке, но я не поехал.

— Ну, и правильно она поступила?

— Наверное, да, — неохотно ответил Николай — Она тогда была умнее меня и дальновиднее.

— Конечно! — рассмеялась Алиса. — Заполучить известного профессора с «Волгой», дачей, квартирой или бедствовать с советским учителем при его мизерной зарплате!

— Ты прекрасно ориентируешься в нашей жизни, — заметил он — Правда, она тогда еще не знала, что я буду учителем.

— Если бы ты знал, как мне сейчас хочется… травки! — вырвалось у нее — Может, выпьем чего-нибудь, Коля?

— Такая красота кругом, — обвел он глазами озеро, бор, остров, — А ты о выпивке! Я тебе говорил, что в этом доме есть лишь один горький пьяница — это Чебуран. Так и тот куда-то запропастился. Поехал в город на день и вот пропал.

— Столько слышала о нем, а еще ни разу не видела… Когда же вы покажете мне вашего знаменитого Чебурана, Коляна, Коляндрика? У него еще есть какие-нибудь прозвища?

— Вроде бы, нет, — улыбнулся Николай. Гена сказал, что если Колян до вечера не появится здесь, он поедет в Новгород за ним. Дел полно, а толковый работник где-то пьянствует, может, даже в милицию попал. На пятнадцать суток, хотя вообще-то он не буянит.

— Скучные вы люди, — покачала головой Алиса — Все о делах, о делах. Какие-то очень уж правильные, я думала, таких уже и не осталось на Руси. Выродились.

К ним подошел Геннадий. Он был тоже до пояса раздет, но на ногах — кирзовые сапоги.

— Лукич клянется-божится, что сетей и в глаза не видел… — сказал брат, глянув сперва на Алису, потом на Николая, — Теперь и концов не найдешь….

— Ловите удочками, спиннингами, как все, — сказала Алиса.

— Я поеду в Новгород за Коляндриком, — сказал Геннадий, — Нужно клетки ставить, а оцинкованные сетки кончились, придется побегать по организациям… Вот бы рыбка где пригодилась!

— Гена, а кроме кроликов, рыбы и пчел, есть у тебя еще какие-нибудь интересы.

— Есть, — глядя на нее, скупо улыбнулся тот. Складки на лице его еще больше углубились, — Ты меня заинтересовала… Выходи за меня замуж?

— А Коля? — бросила лукавый взгляд на Николая девушка.

— Он ведь не сделал тебе предложения?

Николай молча смотрел на озеро.

— Господи, сколько у меня женихов! — рассмеялась Алиса, — А кем я при тебе, Гена, буду? Кухаркой или кролиководом?

— Крольчихой! — не выдержав, буркнул Николай.

— Женой, — спокойно сказал Геннадий, — Может, даже любимой.

— Я подумаю, Гена, — очень серьезно сказала Алиса и застегнула еще одну пуговицу на рубашке.

Глава четвертая

1

На этот раз Уланов пробыл в Ленинграде всего четыре дня. Сдал Вячеславу Андреевичу Селезневу две отредактированные рукописи, поприсутствовал на двух совещаниях кооператива «Нева». В нем всего и было-то шесть человек, а объем работы такой же, как в солидном издательстве. Николай только диву давался, сколько же бездельников содержат государственные бюрократические аппараты! Кроме самого Селезнева, никакого начальства в «Неве» не было, да и сам Вячеслав Андреевич редактировал сложные рукописи, не было у него даже заместителя. Каждый делал свою работу на совесть, потому что знал: хорошо поработаешь, хорошо и заработаешь. На этот раз Селезнев вручил Уланову объемистую рукопись известного ленинградского прозаика, который не смог ее напечатать в государственных издательствах и передал в «Неву».

— Роман очень острый, актуальный, так сказать, суперперестроечный, писатель задел и нашу литературную мафию, ее «серых кардиналов», — так что, Николай Витальевич, будь внимательным и требовательным, а то обиженные на нас в суд подадут. И такое уже бывало.

Роман — пятнадцать авторских листов, это предел возможностей кооперативного издательства. Более крупные произведения им пока было не под силу напечатать даже небольшим тиражом. Сергея Ивановича Строкова Николай читал еще в детстве, его повесть «Пятачок» была одно время его любимой книжкой. Потом долгое время о прозаике ничего не было слышно, а три года назад вышел его новый роман «Все начистоту», который вызвал большой шум в прессе. «Леваки-авангардисты», как довольно мощную литературную группу при журнале «Огонек» именовали в печати, набросились на роман, как коршуны на падаль. Уланов прочел его; ничего не скажешь, роман был смелым, затрагивал такие стороны нашей интеллектуальной жизни, которых раньше почти не касались. Помнится, он «проглотил» роман за одну ночь. И вот у него в руках папка с рукописью нового романа острого, честного писателя. Роман назывался «Круг». Спешил в Палкино Уланов потому, что там осталась Алиса с Геннадием. Была великолепная погода, прилетели ласточки, и она не захотела уезжать. Всю эту неделю он ощущал какое-то непривычное беспокойство, глазастая русоволосая девчонка не выходила из головы. Может, приедет в деревню, а они уже, как голубки, вместе и воркуют?.. Он гнал эти мысли прочь. Ну и что такого, если Гена женится на Алисе? Брату не повезло с первой женой, впрочем, сам был виноват, может, теперь обретет свое счастье? Но себя, как говорится, не обманешь: не желал он такого счастья Алисе! Они с братом совершенно разные люди. Геннадий заземленный человек, начисто лишенный романтики, а Алиса — фантазерка, тонкая натура и вообще, довольно ломкое, хрупкое существо. С грубоватым Геннадием ей будет скучно, она не тот человек, чтобы насиловать себя. До женитьбы, конечно, у них дело не дойдет, а вот легкая интрижка…

Очень уж игриво вела себя Алиса там, на берегу озера… Про «травку» она все реже вспоминала, оказалось, и впрямь ей не так уж и трудно было отвыкнуть от «ширева», так называла она наркотики. Честно говоря, Николай не стал ее уговаривать поехать с ним в Ленинград еще и потому, что боялся: а вдруг снова сбежит к своим? И потом бегай по городу, ищи ее на чердаках и в подвалах!..

В своих чувствах к девушке он не мог еще разобраться: она ему нравилась, особенно, когда ожила на природе. Она была очень доброй ко всем живым тварям. Николай видел, как она ловила бабочек на чердаке и выпускала на волю, как рассыпала утром скворцам крошки, правда, те не обращали на них никакого внимания, скворцам нужны червяки. Алиса наотрез отказалась чистить полусонную рыбу. Этим делом не любил заниматься и Николай, а Гена мог запросто большущую трепещущую щуку или судака выпотрошить. Ему ничего не стоило отрубить курице голову или убить палкой кролика. Алиса уходила из дома, когда Геннадий на низкой скамейке располагался у колодца с пойманной рыбой в тазу. Она привадила всех деревенских собак, часто сразу по несколько псов увязывались с ней на прогулку. Чаще всего она навещала свой муравейник в березовой роще, приносила любимым мурашам в спичечном коробке дохлых мух и ночных бабочек.

В этот приезд Уланов даже не позвонил Ларисе Пивоваровой. Бабушка расспрашивала про Алису, напихала ей целый узел белья и платьев, которые можно перешить, велела передать импортный косметический набор в красивой коробке.

— Она хороший человек, Коля, — говорила бабушка — Я редко ошибаюсь в людях, у нее — доброе сердце, девушка с такими чистыми глазами не может быть плохой. Она столько пережила! Призналась мне, что хотела с Дворцового моста броситься в Неву, это когда вернулась из Армении. Как ты мог ее оставить с Геной? — упрекала она. — Он, конечно, работящий мужчина, но грубоват и бесцеремонен, а Алиса тонкая, чувствительная девочка, ее ничего не стоит обидеть, оскорбить…

— Я что же, при ней должен быть нянькой? — улыбнулся Николай.

— Когда ты женишься, Коля? — прищурившись, взглянула на него бабушка. — Скоро двадцать пять лет, а ты все в женихах? О том и кукушка кукует, что своего гнезда нет.

— Я знаю и другую пословицу: одинокому — хоть утопиться, женатому — хоть удавиться!

— Тогда запомни и еще одну пословицу: смерть да жена — богом суждена, — строго проговорила бабушка. — Мне противно смотреть на современную молодежь, особенно на тех, кто считает, что холостым легче на белом свете жить. Чушь все это! Семья в жизни нормального человека — это главное, Коля! Правда, теперь нужно большое искусство, чтобы семью сохранить и сделать живучей, здоровой. Может, молодые люди стали меньше читать, в театры ходить, слушать классическую музыку? Великие писатели, композиторы, художники создали гениальные произведения, воспевающие романтическую любовь, которая будила в человеке все самое благородное, возвышенное! Талантливый роман, гениальная картина или потрясающая симфония очищают душу, а что я сейчас слышу по радио, вижу по телевидению? Группы расхристанных юнцов с какими-то дикими инструментами, извлекающих из себя скрип и скрежет, безголосых, вихляющихся на эстраде, будто они членистоногие. Полуголые девицы для антуражу. Разве это музыка, искусство? А песни по радио? Вот образчик, перед твоим приходом слышала: «То уходит слишком рано, то приходит слишком поздно, то уходит слишком поздно, то приходит слишком рано…». И так без конца! Ни мелодии, ни чувства, ни смысла. Разумеется, нет и голоса — один хриплый вопль. И сколько теперь по радио гоняют таких песен, где одна фраза повторяется на разный манер без конца! Да что они там, с ума все посходили, что ли? После этого кошмара любая нормальная песня воспринимается как откровение. Зачем они тащат на радио такую муть? Что можно ожидать от молодежи, которая воспитывается на подобных эрзацах искусства? Можно понять Алису и ее дружков, курящих «травку» в сыром грязном подвале под эту так называемую современную музыку. Вытащить все это из подвалов и выплеснуть на головы несчастных людей через эфир, телевидение! Куда мы катимся, Коля?!

Трудно ему было возразить Лидии Владимировне. Ему нравились Биттлзы, зарубежные группы типа «Роллинг Стоуне» или «Пинк Флойд», а также популярные американские певцы Джимми Хендрикс, Клифф Ричалд, Элвис Пресли, Боб Дилан, Джонни Холлидей и, конечно, Джон Леннон, убитый на пороге своего дома каким-то ублюдком. Нравились итальянцы: Кутуньо, Челентано, Джанни Моранди, к самому сейчас популярному в мире певцу Майклу Джексону у него было двойственное отношение: как певец он казался ему слабым, но как танцор и хореограф — великолепен. В общем-то, когда по телевизору показывали выступления Майкла Джексона, когда он начинал вытворять чудеса пластического танца на сцене, то и тонкий голос его вполне гармонировал с движениями. Но Николай полностью соглашался с бабушкой, что наша современная музыка — группы и певцы — это убогое подражание Западу, а уж бессмысленные слова совершенно немузыкальных песен, в придачу исполняемых бездарными певцами, заставляли и его с отвращением выключать телевизор и радио даже в деревне, где нет никаких развлечений.

2

Случайно в кармане теплой куртки уже перед самым отъездом из Ленинграда Уланов обнаружил визитную карточку, сунутую ему еще в конце марта Левой Белкиным. Он повертел глянцевитую визитку в руках: «Павлов Вадим Леонидович, председатель кооператива „Пласт“. Телефон, адрес. Это недалеко от улицы Марата, рядом с кинотеатром на улице Достоевского. Интересно бы посмотреть на кооператора, который, по словам Левы, „бабки“ лопатой гребет! Николаю все равно нужно было зайти в магазин по продаже холодильников — у них в деревне стал барахлить у холодильника „Полюс“ контактный прерыватель, может, продается там, а если нет, то нужно будет в мастерские наведаться. Вот так за любой мелочью приходится бегать по всему городу!..

В Ленинграде только что прошел теплый весенний дождь с добродушным погромыхиванием грома, правда, молний Николай не заметил. Да и туча зацепила город краем. Асфальт влажно лоснился, из водосточных труб брызгали тонкие струйки. Ленинградцы одевались совсем по-летнему: девушки — в платьях, джинсах, легких цветастых куртках, солидные мужчины — в светлых костюмах, с ввернутыми зонтами в руках. После дождя не так сильно ощущается автомобильная гарь. Серые клочковатые облака торопливо убегали за рыхлой тучей, прорывающиеся солнечные лучи ударяли в витрины магазинов, заставляя их ослепительно вспыхивать, зайчики прыгали на никелированные бамперы автомобилей, резвились на троллейбусных проводах. За каждой машиной гналось небольшое влажное облако. Николая позабавила необычная городская картинка: на широком подоконнике третьего этажа старинного дома рядком лежали черная овчарка и белая кошка с изумрудными глазами. Они равнодушно смотрели на прохожих. Солнечный зайчик высветил на ошейнике собаки желтую медаль. Вот и говори после этого, мол, живут, как кошка с собакой…

Вадима Леонидовича Павлова он разыскал во дворе, тот стоял в глубокой задумчивости напротив полуподвального помещения с выбитыми окнами, осколки битого стекла сверкали везде. Даже дождь не смыл следы сажи и копоти, покрывающие снизу желтые стены здания. Обитая оцинкованным железом дверь была выломана и косо висела на одной петле. Неподалеку такой же закопченный металлический гараж с распахнутыми створками дверей. Из него гигантским серым языком вылилась какая-то масса, напоминающая жидкий асфальт. Масса еще дымилась. Уланов тронул за плечо высокого светловолосого человека с животиком в короткой черной куртке на молнии и сказал, что хотел бы увидеть Павлова.

— Вадима Павлова нет, — угрюмо взглянув на него, проговорил мужчина. — Павлов был и кончился. Остался один прах! — он окинул мрачным взглядом пожарище. Урон нанесен больше чем на миллион советских рубликов! Не так жалко девальвированные рублики, как станки, прессы, приборы, приспособления. Мы ведь их сами придумали, сделали и даже не успели запатентовать. Все сгорело синим пламенем: сырье, готовые детали, даже письменный стол с документами, компьютером, за который мы отдали пятьдесят тысяч рублей.

— Поджог? — спросил Николай.

— Наша советская милиция не уверена в этом… — мужчина повернул лобастую голову с желтыми растрепанными волосами к Уланову — А вы, собственно, кто такой? Следователь?

— Меня Лева Белкин попросил зайти к вам… — Николай протянул визитку.

— Раньше надо было, дорогой… Как вас?

Уланов назвался. Он уже понял, что перед ним сам председатель погоревшего кооператива „Пласт“ Павлов. От пожарища тянуло удушающим запахом расплавленной пластмассы.

Они присели на обожженные стулья, в беспорядке выставленные вдоль опаленной стены. Вадим Леонидович закурил „Кент“. Зажигалка у него электронная, заграничная. Глядя прямо перед собой, он стал рассказывать:

— Все произошло по законам американского боевика о гангстерах. Такие сейчас сотнями гоняют в видеосалонах. Пришли три атлета в одинаковых кожаных куртках и фирменных „петушках“ на головах. Рост за метр восемьдесят, плечи — во-о! Вели себя очень профессионально: закрыли дверь на запор, вырвали шнур телефона. Я один был в кабинете. Повели разговор о том, что осведомлены о наших делах, назвали точную цифру месячного дохода кооператива, назвали торговые точки, где наши люди с лотков продают пластмассовые детали ко всем маркам автомобилей, даже напомнили о завязавшихся наших связях с финнами, дескать, скоро будет у вас и валюта. — А потом предложили выплатить им ни много ни мало — сто тысяч рублей! Правда, пообещали оградить нас от других рэкетиров. Меня, конечно, подмывало послать их подальше, но по их рожам видно было, что они в любой момент готовы от слов перейти к делу… Кулаки, что кувалды, да и карманы оттопыриваются. Пистолеты или кастеты. За версту видно, что спортсмены. Я сказал, что переговорю со своими коллегами. Дали мне неделю на размышления. Я кинулся в милицию, вот тогда и Леве Белкину дал поручение подобрать мне крепких ребят… Ей-богу, каждому бы по куску в месяц платил, лишь бы защитили наше дело. В милиции сказали, что пока не будет совершено нападение, они заниматься ничем не могут. Рэкетиров расплодилось в Ленинграде полно, вон людей похищают и пытают за городом, как инквизиторы! За ноги к деревьям подвешивают, подпаливают на кострах… Через неделю телефонный звонок: мол, готовы бабки? Желательно в крупных купюрах. Сначала пожурили, мол, зачем я в милицию совался? — Павлов взглянул на Уланова: — Неужели у них и там свои люди?

Тот пожал плечами. В газетах писали, что некоторые работники милиции находятся на содержании мафии и сами участвуют в преступлениях против кооператоров. Писали, что бывший ответственный работник уголовного розыска организовал в провинции банду рэкетиров и зверски издевался над захваченными заложниками. Несколько человек убили.

— … Я сказал, что заработанные честным трудом деньги мы не собираемся отдавать бандитам — продолжал Павлов, — Я уже договорился кое с кем из спортсменов-борцов, чтобы они дежурили у нас, разумеется, за плату. Наняли сторожа. Тех трех лбов в кожанках я больше не видел, но расплата последовала незамедлительно: одного нашего продавца в Апраксином дворе после закрытия магазина избили до полусмерти и забрали выручку, а через три дня сгорело наше заведение. Думаю, и вы бы не смогли им помешать. Сторожа связали, подпалили ему бороду и положили на крышу гаража, а охотничье ружье двенадцатого калибра отобрали. Вот такие пироги, Николай Витальевич. Расскажи мне кто-нибудь про такое еще три года назад, я бы не поверил!

— А милиция? — спросил Николай.

— Походили, потолкались, составили протокол… По лицам видно, им наплевать, что с нами такое сотворили. Считают нас самих за жуликов. Я понимаю, что кооператоры разные бывают, есть и такие, которые только позорят кооперацию, нас, инициативных, честных работяг. Я про тех, кто скупают в магазинах государственные товары, кое-что приляпают к ним и продают втридорога. А мы ведь вкалывали по восемнадцать часов в сутки! У меня дома видео, музыка, так с год ничего не видел. Шутка ли, такое хозяйство поднять на ноги? Мы ведь обеспечивали тысячи автолюбителей дефицитными деталями из пластмассы, которые годами в магазинах не появлялись. И не по слишком дорогой цене. Люди из провинции благодарили».

— И других кооператоров эти подонки так прижали? — полюбопытствовал Николай. Ему искренне было жаль Павлова. Вот тебе и новые перспективные веяния! Люди поверили государству, взялись вытаскивать нашу легкую промышленность из зловонной застойной ямы, развернули инициативу, изобретательность, среди кооператоров много талантливых, предприимчивых людей — об этом тоже пишут! И вот на их головы свалился рэкет! В подавляющем большинстве своем советские люди и слова-то этого раньше не слышали, а теперь оно у всех на устах. Медлительная правовая машина, работающая на малых оборотах, только-только обнародовала первый закон против рэкета, точнее, самого вульгарного вымогательства. Хиленький такой закон — как же, мы теперь гуманисты! У нас если что и позаимствуют у Запада, так все это примет столь уродливые формы, что за границей только руками разводят!

— Слышали, одного музыканта похитили и требуют выкупа в пятьдесят тысяч рублей? — взглянул на Уланова кооператор. — Говорят, издеваются над парнем, как фашисты! Ухо и палец прислали жене в бандероли. Откуда это все у советских людей? Неужели все почерпнули из зарубежных фильмов? Если так и дальше дело пойдет, то бандиты задавят все кооперативное движение в стране. Или люди будут тайно вооружаться, сейчас на милицию плохая надежда. Там теперь свои проблемы. Да и отношение милиции к нам, кооператорам, негативное. Я с этим не раз уже сталкивался. И у меня нет никакой надежды, что они разыщут бандюг и взыщут с них за украденное и сожженное. — Павлов выкурил подряд две сигареты. Когда он чиркал своим «ронсоном», длинные пальцы его немного дрожали. Швырнув под ноги окурок, он поднялся со стула с подгоревшей сбоку мягкой обивкой, протянул руку Николаю. — А вам спасибо, что заглянули, правда, попали в неудачный час… Я пока не решил, как быть дальше: или на всем этом поставить крест и снова идти на производство, где мизерная зарплата и бардак, или все начинать сызнова. Деньги-то у нас на счету еще есть, и немалые…

Николай тоже поднялся. Ему было бы сейчас стыдно признаться, что пришел он сюда по пути в магазин из простого любопытства и вовсе не собирался предлагать свои услуги Павлову, тем более., что сам теперь работает в кооперативе.

— У вас есть мой телефон, Николай Витальевич, — вдогонку произнес Павлов, — Позвоните этак через месяц!

Когда Уланов подошел к магазину, продавец как раз закрывал дверь, уходя на обед. Впрочем, как он выяснил, прерывателей в продаже не было.

Над городом плыли тяжелые кучевые облака, солнце уже высушило асфальт, лишь под арками поблескивали лужи, снова остро пахло автомобильной гарью, где-то высоко из окна на головы прохожим яростно выплескивалась музыка. Видно, магнитофон был включен на полную мощность. Все еще размышляя о произошедшем с Павловым, Николай машинально подошел к телефонной будке, взялся за ручку металлической застекленной дверцы, но внутрь не зашел: перед глазами всплыло голубоглазое с маленьким ртом укоризненное лицо Алисы.

«Утром выеду, — подумал он, — А может, сейчас? Чего ждать утра?»

Уланов быстро принимал решения. В магазины нужно зайти, купить что есть из продуктов — и в путь! Что-то тревожно было у него на душе: как там у них? У Алисы и у Геннадия? И тут он вспомнил, что девушка просила купить ей купальник. На Литейном есть большой спортивный магазин, только есть ли там купальники?..

Последние километры он гнал по гравийке быстрее, чем обычно. В днище со звоном ударялись мелкие камни. Смутная тревога переросла в уверенность, что там, в Палкино, что-то произошло. Багровое и большое в этот вечерним час солнце уже укрылось за вершинами сосен — он ехал через бор — розовые облака причудливыми барашками табунились над лесом, в лобовое стекло непрерывно ударялись мелкие насекомые. Два зайца перемахнули через дорогу, а перед самой деревней на зеленой лесной лужайке Николай увидел рыжую лису. Та, облитая солнцем, спокойно смотрела на приближающуюся машину. Исчезла лишь когда поравнялся с ней. Он даже разглядел мелькнувшую меж кустов вереска черно-белую кисточку на ее длинном пышном хвосте.

Он еще издали увидел у калитки Геннадия. Высокая сутуловатая фигура с папиросой во рту. Их участок был обнесен трухлявой покосившейся оградой, кое-где она обвалилась. Брат уже приволок из леса сухие жердины для ремонта. Заехав мимо дома на лужайку перед сараем, Николай заглушил мотор и вылез из машины. Он ни разу за всю дорогу не останавливался и только сейчас почувствовал, что устал и ломит спину. Перехватив его взгляд, брат ухмыльнулся:

— Не встречает тебя красотка? Оцарапала мне рожу и ускакала, стерва, куда-то!

Только сейчас Николай заметил на продолговатом хмуром лице Геннадия свежие царапины: на щеке и на лбу, а на рубашке поблескивали рыбьи чешуйки.

— Вы тут не скучали… — пробормотал Николай, играя брелком с ключами.

— Чего выкобенивается-то, будто белены объелась? — скупо ронял брат — Не девочка… Раз сунулся ночью к ней наверх, твоей настольной лампой запустила, еле увернулся, а нынче прижал ее в сенях, так когти, как бешеная кошка, выпустила. В Питере с разными подзаборниками вожжалась, а тут корчит из себя прынцессу.

— Куда ушла-то? — угрюмо спросил Николай. На брата он не смотрел.

— Может, тебя встречать, — хмыкнул тот, — Частенько на дорогу зыркала, не покажется ли твой «жигуль»…

— Не надо было ее трогать, — упрекнул Николай, — Я же просил тебя!

— Часами загорает на раскладушке кверху попой, даже без этого… бюстгалтера. Мужик я или не мужик?

— Скотина ты, Гена, — сказал Николай и, бросив ключи на переднее сидение, вышел за калитку. От забора метнулись на дорогу две кошки. Наверное, Геннадий рыбу чистил.

— Куда зафинтилил-то? — окликнул брат — Я слышал, она веслами на берегу брякала: наверное, на озере у острова окуней ловит. Она тут заядлой рыбачкой заделалась. Пару раз помогала мне переметы ставить. Вчера полукилограммового подлещика выудила.

Лодки на месте не было, с того места, где стоял Уланов, ее не видно было и на озере. Он пошел вдоль берега в сторону Заболотья. Прибрежные кусты пышно зазеленели, в старом с красноватыми метелками камыше появились зеленые всходы, кое-где в заводях всплыли лиловые пятачки кувшинок. По обе стороны Гладкого в него опрокинулись сосны и березы, а посередине — голубая с багрянцем широкая просека отраженного вечернего неба. Пирамидальные кусты вереска вдоль тропинки в сгущающихся сумерках напоминали застывшие человеческие фигуры. Озимые уже высоко поднялись, среди яркой зелени желтыми светлячками вспыхивали одуванчики. Скоро, наверное, появятся и васильки.

Внезапно он резко остановился: на утоптанной песчаной тропинке, свернувшись в кольцо, дремал большой уж. Оранжевые пятнышки на голове горели, будто две маленькие лампочки. Николай нагнулся, дотронулся пальцем до гладкой, лоснящейся кожи. Уж приподнял точеную головку, несколько раз высунул и спрятал раздвоенный коричневый язык и негромко зашипел.

— Здравствуй, Коля! — услышал он знакомый тонкий голос — Какому ты богу поклоняешься?

Он распрямился и увидел у самого берега черный просмоленный нос лодки. Как она ухитрилась так неслышно подплыть? Алиса была в джинсах и его голубой спортивной куртке с подвернутыми рукавами. Волосы собраны на затылке в пук, даже издали видно, как ее голубые глаза радостно поблескивают.

— Рыбачка Соня как-то в мае, направив к берегу-у барка-ас, ему сказала: «Все вас знают, а я вас вижу-у в первый раз…»— неожиданно с хрипотцой пропел Уланов.

— Ты, пожалуйста, не пой при мне, — попросила Алиса. — Это совсем не твоя стихия.

— Хорошо, тогда слушай стихи:

У меня к тебе дела такого рода,
что уйдет на разговоры вечер весь,
— затвори свои тесовые ворота
и плотней холстиной окна занавесь.
Чтобы шли подруги милю, парни мимо
и гадали бы и пели бы, скорбя:
— Что не вышла под окошко, Акулина?
Акулина, больно скучно без тебя…

— Опять Акулина? — с грозными нотками в голосе произнесла она.

— Из песни слова не выбросишь…

— Не знаю такого поэта, — помолчав, уронила Алиса.

— Борис Корнилов, — сказал Николай, — в «Авроре» прочел. Правда, там была не Акулина, а Серафима.

— Ты привез мне…

— Купальник? — перебил Николай. — Привез, только он странного цвета и не импортный.

— Я тебя хотела спросить про книжку стихов Анны Ахматовой, — сказала Алиса.

— И Ахматову привез, и Цветаеву и даже Гумилева! А если хочешь, то и сам сочиню для тебя оду?

Оду? — улыбнулась она. — По-моему, этот жанр безнадежно устарел.

— Что не сделаешь для хорошего человека! — Николаю вдруг стало весело. — Я когда-то сочинял стихи…

— Я — хороший человек? — странным голосом произнесла она. — Впервые такое от тебя слышу.

За спиной девушки в лодке виднелась длинная бамбуковая удочка с распущенной жилкой, красный гусиный поплавок нырял и вновь появлялся. Лодка медленно сама приближалась к берегу, заросшему камышом и молодой осокой. Закатный багровый отблеск играл на волосах девушки, ее глаза почему-то казались черными, а не голубыми.

— Я думала, ты приедешь в Ленинград и не вспомнишь обо мне. У тебя там… столько дел!

— Что у тебя с Генкой произошло? — он подтащил лодку поближе, забрался в нее, взял удочку: на крючке метался небольшой полосатый окушок.

— Отпусти его, — попросила Алиса. — Гена и так меня рыбой закормил.

— У него же украли сети?

— Он тоже у кого-то украл, только на другом озере.

— Я смотрю, у них, браконьеров, сети — как переходящее Красное Знамя.

— Коля, ты вправду скучал по мне? — она очень серьезно смотрела ему в глаза. Белая кожа ее приобрела смугловатый оттенок, маленький аккуратный нос покраснел, видно, пригорел на солнце. На тонкой шее у ключицы голубела жилка.

— Ты не ответила на мой вопрос, — выгребая на плес, сказал Николай.

— А-а, ты про Геннадия Ивановича, — улыбнулась она. — Он ко мне два раза приставал: один раз я его с чердака спустила, а сегодня оцарапала, чтобы руки не распускал… Дверь в свою конуру наверху я на ночь всякий раз после этого забаррикадировывала: придвигала стол, стулья, а в дверную ручку просовывала толстую палку. У вас даже запора не было.

— Идиот! — вырвалось у Николая. Он даже, выпустив весло, стукнул себя по колену.

— Я ему тоже что-то в этом смысле говорила…

— Я — идиот! — повторил Николай, — Надо было крючок на дверь привинтить!

— Неужели он, умный мужчина, не понимает, что силой ничего не добьешься? — Алиса подняла посветлевшие глаза на Николая, — Скажи, Коля, у него были сложности с бывшей женой?

— Он пил, вот она и ушла от него.

— Понимаешь, он плохо относится к женщине. Я имею в виду не себя, а вообще — Женщину. Или его очень обидели, или… Он вряд ли будет счастлив. Ведь любовь — это когда взаимно, верно? А он считает, что любовь — это только секс. И очень обиделся, что я ему дала отпор или, как он говорит, отлуп. Он знает много странных словечек, которые я никогда не слышала даже от своих дружков из… подвала. Он требует, а не просит. Не ухаживает за женщиной, не восхищается ею, по-моему, ему совершенно все равно, с кем спать. Он любой может сделать предложение, даже не поинтересовавшись, как к нему относятся.

— Ты как цыганка!

— Такие, как Гена, не умеют любить. И никогда не научатся.

— Больше он к тебе не будет приставать, — сказал Николай.

— Если бы ты сегодня не приехал, я переночевала бы в лодке, вон даже твою теплую куртку взяла и плед, — она улыбнулась. — Заснула бы под песни соловья, а утром бы меня разбудили чайки и я увидела бы, как из-за леса встает солнце. Гена говорит, что на зорьке лучше всего рыба клюет. Мне нравится ее ловить, а потом отпускать. Как ты думаешь, рыба благодарна за это?

— Чудачка ты, — улыбнулся и он, подавив в себе желание придвинуться к ней и поцеловать. На душе у него стало легко, празднично. С Геннадием он завтра же переговорит. Алиса права, брат после развода ни к кому сильно не привязывается, он, действительно, как-то сказал, что готов жениться на любой женщине, лишь бы пошла за него, но дело в том, что в Новгороде все знают, как он запойно пил и как развалилась из-за этого его семья. Более-менее разумная женщина не рискнет всерьез связать свою судьбу с алкоголиком. Пьяница, как и вернувшийся из заключения преступник, вызывает у окружающих подозрение, что рано или поздно снова возьмется за старое…

— Вы два брата, а такие разные, даже внешне не похожи.

— У нас разные отцы, — ответил Николай. — Я — Уланов, а он — Снегов.

— Красивая фамилия, — сказала Алиса.

Он не понял, какую фамилию она имела в виду, но уточнять не стал. Николай пристально всматривался вдаль, там за островом медленно двигалась серая лодка. Человек в брезентовом зеленом плаще нагнулся над бортом и что-то делал руками. Что делал? Сеть проверял! Издали невозможно было узнать, кто это, но скорее всего, Иван Лукич Митрофанов. Брата укорял за ловлю сетями, а сам перегородил озеро от острова до противоположного берега.

— Соловей! Он всегда в это время начинает, — негромко произнесла Алиса. Она сейчас точь-в-точь как зверек, который к чему-то прислушивается, наклонила набок голову с пышным узлом волос, прищурила глаза. На лице — отрешенная улыбка.

Начав довольно робко, будто пробуя голос, соловей вскоре развернулся во всю свою мощь: звонкие трели, мелодичные щелчки, затяжные стаккато следовали почти без пауз. Откликнулись было еще два соловья, но куда им до первого, оба вскоре умолкли. Будто прислушиваясь к прекрасной песне, затихло зеркальное озеро, даже рыба перестала всплескивать у берегов. Иногда в торжествующую песню любви вплетались грустные нотки. Не успел умолкнуть соловей, как тут же начал другой. Этот высвистывал оптимистическую мелодию, голос был сильный, звонкий, но не такой задушевный, как у первого.

— А соловьихи поют? — шепотом спросила девушка. Глаза ее, казалось, заполнили все лицо. Черные стрелки ресниц оттеняли яркую голубизну.

— Они слушают, — так же негромко ответил Николай — А победителя в этом турнире выбирают себе в мужья.

— Как у них все просто, — вздохнула Алиса — Кто лучше поет, тот и хороший… А у людей? И очень способные бывают подлецами.

— Ты рассуждаешь, как умудренная жизнью женщина…

— Не так умудренная, как ощутимо стукнутая по голове этой самой жизнью. Да и что за жизнь-то была у нас? Одни наверху, презирая народ, нагло врали о нашей счастливой жизни, а другие — внизу делали вид, что верят, и тянули свою лямку, как в старину бурлаки на Волге.

Соловьи объявили антракт. Николай снова взялся за весла. Даже жаль было раскалывать сплошное озерное зеркало. Сейчас в полной мере можно было оценить его название — Гладкое. Озеро и было гладким, черно-бархатистым, и в нем отражался весь окружающий мир.

Глава пятая

1

В центральный райком партии Михаил Федорович Лапин пришел из обкома комсомола в 1984 году. Поработал пару лет заведующим отделом, а с 1986 года стал секретарем, ведающим вопросами идеологии. Считался он перспективным работником и в душе лелеял мечту рано или поздно (конечно, лучше рано!) стать первым секретарем райкома, а дальше… Карьера партийного работника иногда непредсказуема: из райкома можно попасть на высокую должность в обком КПСС, а оттуда — в Центральный Комитет! И примеров тому тьма. Способных ленинградцев охотно приглашали в Москву.

Но в последние годы этой самой перестройки раз и навсегда, как это казалось раньше, незыблемый образ жизни партийного работника стал вдруг круто меняться: закрылись распределители, где всегда можно было взять любые дефицитные продукты, промышленные товары, на глазах стал резко падать авторитет партийного работника и вообще со стороны масс отношение к партии в целом стало негативным. До чего дошло! На выборах в народные депутаты СССР большинство партийных лидеров не прошли даже первый тур голосования! Это был убийственный удар. А ведь раньше, как говорится, автоматом проходили в местные и высшие органы власти видные партийные работники. Кого келейно выдвинут в обкоме, горкоме, те и проходили. Старались не обижать пролетариат, преданную интеллигенцию. Кандидатуры планировались заранее, итоги голосования всегда были почти стопроцентными, а теперь?..

Как же так получилось, что ведущая роль партии заколебалась? Разоблачительные статьи в центральной прессе? Выступления Горбачева, в которых он подверг резкой критике действия партии в народном хозяйстве и вообще в жизни страны? Поначалу партработники успокаивали себя, что, дескать, партия настолько сильна и авторитетна в народе, что может себе позволить покритиковать себя за промахи, обнажить свои язвы, болячки… И вот обнажила! Почитаешь газеты, выступления лидеров перестройки и невольно сделаешь вывод, что, кроме огромного вреда, партия за семьдесят с лишним лет ничего не принесла народу… С такой точкой зрения Лапин никак не мог согласиться. А как же Ленин, которого в каждом своем выступлении цитируют все, кто поднялся на трибуну? Ладно, со Сталиным все ясно — этот оказался преступником, но Ильич, портреты которого висят в каждом кабинете, а бюсты и памятники есть в каждом населенном пункте?.. Ниспровергать такие авторитеты — это значило бы поставить под удар всю сознательную жизнь его, Лапина, партийного работника, карьеру, будущее. Ведь другой работы для себя он и не мыслит. Он с юношеских лет на руководящих должностях. Вся его жизнь отдана партии, народу… Вот тут нужно остановиться. Партии, партийной карьере — да! А народу… О народе, точнее, о массах Михаил Федорович меньше всего думал, как и его коллеги, знакомые партийцы. Народ — это было нечто аморфное, книжное, даже Ленин называл народ массой, толпой, а еще раньше — чернью. И эта толпа никогда не вызывала у Лапина теплых чувств. В ней всегда таилась какая-то опасность, угроза, ожидание чего-то непредсказуемого. Лишь стоя на трибуне на Дворцовой площади и глядя на медленно двигающуюся толпу демонстрантов с лозунгами и плакатами, которые партия начертала для них, Михаил Федорович испытывал гордость за вышестоящих товарищей, за себя, за строй, при котором он живет. Этот строй высоко вознес его над толпой. Он смотрит на нее с трибуны сверху вниз. Он — личность, индивидуальность, а толпа — безлика и безгласна, куда ей скажут повернуть, туда она и покатится… Организованная, с портретами сытых и надменных вождей в руках, толпа десятилетия была послушной, как укрощенная река, пущенная после революции по новому, специально для нее вырытому руслу канала…

Слушая здравицы в честь партии, которые надрывно выкрикивал в мощный микрофон горластый диктор телевидения, специально приглашенный на трибуну, Лапин даже с некоторой долей высокомерия взирал на толпу. Вот такая толпа, напоминающая солдатский строй, нравилась ему. Она текла точно в ту сторону, в которую ей определили на предпраздничных репетициях течь. И вдруг дотоле послушная воле многочисленных регулировщиков толпа неожиданно вышла из-под жесткого контроля, стала непредсказуемой, стихийной, злобной. Вместо подготовленных ораторов, неоднократно проверенных и утвержденных в партийных инстанциях, на самодельные трибуны, а то и прямо на памятники знаменитым людям полезли никому не известные люди и стали выкрикивать такие лозунги, за которые раньше без суда и следствия приговаривали к высшей мере или высылали на край света…

Нет, Лапин, конечно, не одобрял всех тех беззаконий и репрессий, которые творили от имени партии истинные враги народа, наоборот, он осуждал Сталина, Ягоду, Ежова, Берию, Абакумова… Да разве перечислишь их всех, кто уничтожал достойнейших людей, можно сказать, цвет нации. Он возмущался, читая описания преступлений века, негодовал по поводу инсценированных Сталиным и его кликой процессов против «врагов народа». Понимал, что именно враги народа судили и расправлялись с народом, причем, с лучшими его представителями.

Михаилу Федоровичу сорок два года. Он, естественно, не был очевидцем тех давних событий, для него, как и для многих советских людей, все то, что вскрылось за последние годы, было сенсацией и откровением. Даже не верилось, что подобное могло быть. Брежнев, как недалекий, бездарный руководитель, разбазаривавший страну, и при его жизни был неприятен Лапину. Особенно возмущала жадность его к наградам. Это при Брежневе ордена потеряли свое значение. Но о многом Михаил Федорович не знал. Ну а если уж быть совсем честным перед собой, то и не пытался узнавать, что его лично не касалось. Брежнев лояльных к нему партийцев не обижал. Сплетни про высших партработников Лапин знал, это было для него интересно. Вся его жизнь — это продвижение по службе, все выше и выше… Тут он все высчитывал, рассчитывал, с поразительной точностью угадывал, кто его обойдет на служебной лестнице, а кого он обскачет. Тут и жена ему помогала. И надо признаться, что эти вычисления отнимали много времени и душевных сил. Когда выдвигался в партийном аппарате человек, который явно уступает тебе в уме, знании партийной жизни, это всегда обидно. А еще обиднее, если такого человека назначат твоим начальником. Значит, нужно ломать себя, подлаживаться под него, поддакивать, кланяться… Невольно вспоминается грибоедовское: «Служить бы рад, прислуживаться тошно!..». Но прислуживались, угождали начальству все. Кто, как говорится, поднимал хвост, того быстренько убирали с партийной работы. Поэтому даже перед явными дураками, занявшими ответственное кресло, приходилось юлить, заглядывать в рот, восхищаться его «мудрыми» предначертаниями… А каково это делать? Изо дня в день, из месяца в месяц? Язву желудка немудрено нажить… Лишь дома или за накрытым столом в кругу проверенных друзей можно иногда отвести душу…

Михаил Федорович поднялся из-за письменного стола, подошел к огромному окну. По Невскому проспекту текла одетая по-летнему бесконечная толпа. И сейчас смотрел на этих людей он без всякой симпатии. Рабочий день, а они гуляют… Если раньше нужно было подлаживаться под вышестоящего начальника, то теперь еще и под эту чужую, далекую толпу. Нужно ей понравиться, а то может и освистать, выразить недоверие, потребовать уйти в отставку… Не хочешь потерять кресло — крутись, изворачивайся… Каково крупным партийным деятелям, никогда не снисходившим до толпы, теперь заигрывать с ней? Чуть ли не по-приятельски вливаться в нее, жать руки, как это делают американские сенаторы и президенты перед выборами? Вон, даже Горбачев беседует на улицах с народом. Та самая толпа, называй ее массами, которая десятилетиями не оказывала на жизнь партийных руководителей никакого влияния, нынче обрела свой вес, почувствовала силу. Обычно безразличные, равнодушные лица стали внимательными, осмысленными, а какие вопросы задают на собраниях даже самым крупным руководителям партии и государства!

И порой смешно видеть по телевидению, как старые партийцы, привыкшие десятилетиями сидеть в своих роскошных кабинетах, пытаются влиться в эту толпу, беседовать на равных с людьми, вникать в нужды рабочего человека, появляясь на фабриках, заводах, в совхозах и колхозах. Видно же, что они ничего в этом не смыслят, не умеют разговаривать с людьми, да и не нужно им все это! А чертов телевизор показывает миллионам все беспристрастно… И как с огромного вращающегося диска в комнате смеха, то один «вождь», то другой срывается и откатывается прочь… Так, народ требует к ответу тех, кто вместе с Брежневым разваливал, разграблял страну. Интересуется их пенсиями, дачами, доходами…. А сколько шуму по поводу привилегий? Неужели они, партийные лидеры, должны вместе с горластой недовольной толпой стоять в длинных очередях в магазины, высиживать в коридорах поликлиник, лежать в общих палатах больниц? Не было этого и никогда не будет! Даже легендарной скромности Владимир Ильич жил в Кремле и в роскошном дворце в Горках…

Глядя на текущую внизу толпу прохожих, обгоняющие друг друга машины, шипящие «Икарусы», медлительные троллейбусы, Михаил Федорович задумался о своей жизни…

Почти у каждого человека с детства закладываются кирпичики его будущего поведения, можно даже сказать, предназначения в жизни. Почему Мишу вдруг выбрали председателем пионерской дружины? Не кого-нибудь другого, а именно его? И учился не лучше многих, и особенно ничем не выделялся, разве что был уравновешен, не участвовал в мальчишеских потасовках, был уважителен с учителями, старался на уроках сидеть смирно и не списывать контрольные работы у соседей.

А когда стал маленьким пионерским начальником, сразу почувствовал преимущества: к концу последней четверти выбился в отличники, хотя особенно и не напрягался, учителя сами завышали ему отметки — как же, председатель дружины!.. Потом комсомол, институт. И там Миша Лапин быстро вошел в комитет комсомола — сыграла свою роль автобиография, где он указал, что был председателем пионерской дружины, потом секретарем школьного комитета комсомола, а на третьем курсе пединститута уже был заместителем секретаря комитета комсомола всего вуза. С ним считались доценты, профессора. Выпускники разъехались по всей России, а его, как ленинградца, оставили в городе, причем сразу назначили в английскую школу завучем, а как только проводили на заслуженную пенсию директора, он, Лапин, занял его кресло. А школа-то была привилегированной: в ней учились дети крупных партийных и советских работников. Кстати, он мог бы остаться и в институте, но карьера ученого его не привлекала. Быстро завязались крепкие связи с любвеобильными к своим чадам, всесильными в городе родителями… Директору звонили, заходили в кабинет. Каждому хочется, чтобы его отпрыск закончил школу с отличием или медалью… И тут Михаил Федорович сделал для себя открытие: не так уж нужно завоевывать расположение крупного начальника — отца школьника или школьницы, как внимание матери. Женщины, оказывается, могли сделать для молодого перспективного директора английской школы гораздо больше, чем их мужья. Задумал Лапин открыть в школе современный спортивный зал — жена ответственного работника обкома партии надавила на мужа, тот на крупного строителя — и зал был оборудован в рекордно короткий срок. Не было никаких проблем с ремонтом школы, помогли милые жены руководителей и с организацией поездки в Англию и США группы школьников в порядке обмена. Конечно, в группу вошли их ненаглядные чада, но это уже было не так существенно…

Не обошлось без протекции и его назначение в обком ВЛКСМ. Тут уж постаралась жена секретаря обкома по идеологии. И вот Михаил Федорович уже пять лет на партийной работе. И перспективы у него были лучезарные, если бы не эта чертова перестройка! За годы работы установились прочные связи с рядом партийных и советских работников в Ленинграде. Завязались полезные знакомства и в столице. Казалось, ничего теперь нет недостижимого для Лапина! Самые дефицитные книги со склада доставляются ему в кабинет, лечится в «Свердловке», ездит в роскошные цековские санатории, квартира на Суворовском проспекте дай бог! Четыре комнаты на троих. Дом после капремонта, улучшенной отделки. У Михаила Федоровича взрослый сын Никита… Впрочем, о нем сейчас не хотелось вспоминать… С сыном явно не повезло, хотя он и закончил ту самую английскую школу на Полтавской, которую он когда-то возглавлял. С четвертого курса университета Никита сорвался, связался с какой-то мерзкой компанией, а после серьезного разговора с отцом пропал из дома на все лето. Якобы был в геологической экспедиции, но Михаил Федорович доподлинно знал, что Никита в экспедиции продержался только два месяца, а остальное время пьянствовал, попадал в вытрезвитель, связался с бомжами… Если бы не жена, Лапин упек бы Никиту в закрытое лечебное заведение лечиться от алкоголя и наркомании… Это было страшной бедой для семьи. Вот тоже отрыжка перестройки! Ведь везде писали и говорили, что в СССР нет социальной почвы для проституции и наркомании… А эти пороки, оказывается, и без всякой «почвы» расцветают… Толкуют о генах, наследственности, а что же тогда произошло с Никитой? Отец, хотя и не убежденный трезвенник, но и не пьяница, мать тем более, да и среди родственников Лапина не было хронических алкоголиков и тем более наркоманов. Сейчас модно прикрываться недовольством молодежи существующими порядками, дескать, их столько лет обманывали, внушали ложные идеалы, воспитывали на лживой литературе, школьная программа тоже никуда не годится, комсомол оказался фикцией, а тут еще эти разоблачения деяний прадедов, дедов, отцов. Если последние и не участвовали в репрессиях, так создавали застойный период, душили инициативу масс, некомпетентно руководили народным хозяйством, в результате чего довели страну до крайней нищеты. А людям нагло врали, что уровень жизни советского человека самый высокий, у нас ведь все было самое-самое… Вспомнился студенческий анекдот про советского карлика, который самый большой в мире… Кляли заграницу, а теперь, оказывается, всему у «них» нужно учиться.

Может, все это и так, но почему же все эти перемены не оказывают на него, Михаила Федоровича, своего влияния? Почему он в идеалах коммунизма не разуверился? Наоборот, всей душой готов помочь партии, народу выйти из тупика… Лапин поймал себя на мысли, что слово «народ» употребил в расхожем, газетном смысле. Все-таки много демагогического, пустопорожнего насмерть въелось в сознание таких, как он, руководящих деятелей. Обратил внимание Михаил Федорович и на то, что в последнее время все меньше стало звонков к нему, да и не только к нему: об этом говорили коллеги из других райкомов, даже обкома КПСС. А чего ему, Лапину, звонить? Что он теперь может сделать? Приказать или отчитать? Это прежде, снимешь трубку, наберешь по вертушке номер и в приказном порядке скажешь, что нужно тому или иному деятелю на предприятии срочно сделать… А начнет возражать, оправдываться, бывало, и прикрикнешь, напомнишь, что можно и на бюро райкома вызвать, можно и попросить партийный билет на стол положить… Теперь этим не напугаешь, партбилеты сами сдают в райкомы, по почте присылают, по телевизору показывали, как в Прибалтике сжигали их перед зданиями центральных комитетов. Чего же теперь звонить партаппаратчикам — слово-то какое появилось в обиходе! — если они ничего не могут сами решить? Вот и перестали люди набирать номера их телефонов… Ведь пишут везде, что партия не должна вмешиваться в хозяйственную жизнь коллективов. Так что же тогда им, партийным работникам, в своих огромных апартаментах делать? Газеты читать и бумажки подшивать? На это инструкторы есть, технические работники.

Лапин сел за обширный дубовый стол, покрытый зеленым сукном, покосился на телефоны на тумбочке, пододвинул папку с бумагами. Из гороно, наверное, по инерции прислали бумагу, в которой сообщалось, что в январе 1989 года уволен из средней школы некий Уланов Николай Витальевич за то, что избил ученика девятого класса… Во время обсуждения коллективом его недостойного поведения Уланов Н.В. бросил на стол директора в присутствии секретаря райкома ВЛКСМ тов. Прыгунова A.Л. свой комсомольский билет. Выяснилось, что Уланов уже в течение шести месяцев взносы не платил. Комсомольская организация средней школы исключила Уланова Н.В. из рядов ВЛКСМ.

Михаил Федорович вертел отпечатанную на бланке директора школы бумагу и ничего не понимал: а он-то, Лапин, при чем тут? Вот чем теперь приходится заниматься секретарю райкома! В городах Прибалтики, говорят, на улицах поставлены урны, в которые бывшие коммунисты и комсомольцы бросают свои билеты…

Тем не менее, Лапин по вертушке позвонил первому секретарю райкома комсомола и поинтересовался, в чем там дело.

— Тут вот какая петрушка, Михаил Федорович, — довольно фамильярно заговорил Алексей Леонидович, — Выгнать-то Уланова из школы выгнали, он действительно школьнику дал пинка под зад, но тот оказался таким редкостным подонком, что ему нужно было не пинка дать, а… Дело в том, что школьник забран милицией: втроем на Рождество затащили в подвал девицу и изнасиловали… Мало того, так еще избили до полусмерти. Кстати, Уланов-то вытащил его из-за парты тогда, когда увидел, как этот школьничек щупает свою соседку. Та тоже хороша: лежит в роддоме, ждет ребенка! Это в четырнадцать-то лет!

— Да что же это у вас творится? — не выдержал Лапин, — И тоже, небось, комсомольцы?

— «У вас»?! — возмущенно воскликнул Прыгунов, — Это по всей стране творится, Михаил Федорович, вы что, газеты не читаете? Телевизор не смотрите? Кто сейчас преступники, хулиганы? Молокососы. И проституток малолетних пруд пруди.

Лапину захотелось одернуть молодого секретаря — годится ему в сыновья, а разговаривает… но он тут же себя сдержал: теперь командно-приказной тон не в моде.

— Ладно, а за что же тогда уволили Уланова? Я не вижу его вины.

— Так это еще было до Рождества.

Про себя Лапин отметил, что секретарь часто употребляет слово «рождество». И опять осадил себя: ну и что тут такого? Пишут опять в тех же газетах, что теперь комсомольцы совершают церковные бракосочетания, а коммунисты ходят в храмы… Вот они, перемены! Помнится, отца за то, что мать окрестила в церкви его, Михаила, чуть было не исключили из партии…

— Алексей, верните в школу Уланова, — сказал Лапин — Больно уж вы круто обошлись с ним!

— Не мы, а гороно.

— Я позвоню Петренко.

— Может, мне взносы за учителя заплатить и с поклоном комсомольский билет снова вручить? — язвительно ответил Прыгунов.

— А учитель-то он хороший был?

— Директор хоть сегодня готов его обратно взять, да не знает, как мы на это посмотрим.

— Я смотрю положительно, — заявил Михаил Федорович, — Разве можно так образованными людьми разбрасываться?

— Не надо было ему билет на стол швырять… — помолчав, ответил Прыгунов, — Чуть ли не в лицо мне!

— Из-за какого-то сексуального подонка молодого специалиста уволили… — недовольно проговорил Лапин — Ну и уйдет в кооператоры. А государство его пять лет учило.

— Четыре… Ладно, я его разыщу, — пообещал Прыгунов, — Только теперь народ-то стал больно строптивый, не знаешь, как к кому и подступиться.

Повесив трубку, Михаил Федорович снова задумался: а ведь в этой гнусной компании насильников мог быть и его сын Никита!..

2

Никите Лапину было сейчас не до девочек, он сидел у стены на корточках на углу Невского и улицы Рубинштейна и тупо разглядывал свои кроссовки. У одной подошва отстала — там, за границей, видно, тоже халтурят. Рядом галдели такие же юнцы, как и он. Среди них были двое панков с оранжевым и зеленым петушиными хохлами на бритых головах. Кожаные безрукавки, поверх них широкие ремни с пряжками и какие-то блестящие железки на груди. Была и девушка. Выбритая по бокам голова ее беззащитно зеленела. Мимо них текла равнодушная толпа. Правда, некоторое оглядывались на панков. А с голубого неба лился золотистый солнечный свет, было тепло, лишь долетавший сюда прохладный ветер с Фонтанки напоминал, что еще не наступило лето. Рядом на тротуар опустилась Длинная Лошадь, так звали долговязую светловолосую девицу с плоской грудью и тонкогубым широким ртом. Глаза у нее светло-голубые и безразличные.

— Маешься, Лапа? — спросила она. По ее виду не скажешь, что ей тошно, даже улыбается, стерва! Девчонкам легче достать денег на травку: предложила себя мужику и все дела. Правда, на Длинную Лошадь не каждый и клюнет — больно костлявая, — она на любителя. Зато может за бабки отдаться в лифте или прямо в парадной. Вот на маленькую Алиску обращали внимание многие, но Рыжая Лиса редко таким образом зарабатывала на гашиш, марихуану или анашу. Только уж в самом крайнем случае, когда жить на белом свете не хотелось или когда он, Никита, ее об этом очень уж попросит. Алиса нравилась ему, раза три они переспали в подвале, но оба были одурманены наркотиками и как-то все это не отложилось в памяти. И потом, когда накуришься, на секс не тянет. Погружаешься в какой-то нереальный мир, будто раздваиваешься. Тело твое в подвале или на чердаке, а ты паришь высоко над ним. А иногда и вообще отрываешься от земли и видишь иные миры. Иногда Никита ловил себя на мысли, что он живет вторую жизнь, когда-то все это было, только в другой стране, в незнакомом экзотическом городе, даже каменные скульптуры Будды запомнились. И страшная кара. Он сидит в одной набедренной повязке, погруженный в нирвану. Это, пожалуй, самые приятные видения, которые изредка посещали его в дурманном трансе.

Началось все это прошлой осенью. Никита учился в ЛГУ на третьем курсе факультета журналистики. Кстати, отец помог туда поступить. У него там полно знакомых. На журналистике преподают редакторы ленинградских газет, работники радио и телевидения, а отец уже много лет занимается идеологией. В их доме на Суворовском немало перебывало разных крупных шишек из научного мира. И вступительные экзамены принимали свои люди… Тут уж мать постаралась! Перед каждым экзаменом побывала у преподавателей дома. И факультет для него выбрала мать, сказала, что быть журналистом в наше время — престижно. А Никиту тянуло больше к истории и архитектуре. Он бы с удовольствием поступил в строительный институт или в институт киноинженеров, но мать не переубедишь! Она лучше знает, где ему учиться и кем быть…

— Зато ты веселая, — оторвавшись от невеселых дум, проворчал Никита и с вспыхнувшей надеждой заглянул ей в глаза: — Не выручишь, Ал? Сигаретку?

— Я тебя всегда выручаю, — доставая из кармана цветастой куртки сигарету, произнесла Алла Ляхова.

Что верно, то верно, Алка в беде не оставит: всегда поделится ширевом. Никита вмиг проникся к ней благодарностью. Он даже похлопал ее по тощей ляжке. После нескольких жадных затяжек немного полегчало, Уличный шум отдалился, Никита снова почувствовал себя личностью, отрешенной от этого суетливого бесполезного мира, где все куда-то торопятся, охваченные своими мелкими делами-делишками, жадно зырятся на витрины магазинов, а вот он не спешит, ничего ему не надо: ни красивых модных вещей, ни развлечений, не стремится он и брюхо свое набить вкусной жратвой… Разве не мудрее и не выше он всей этой тысячеглазой, жадной до мелких, низменных удовольствий толпы? Он снова как бы парит над нею, с презрением поглядывая сверху, как смотрят на копошащихся в куче муравьев…

— Не знаешь, где Алиска? — окончательно отрешившись от тоски и хандры, поинтересовался Никита. Он вспомнил, что давненько уже ее не видел.

Длинная Лошадь тоже не торопясь пускала пахучие струйки дыма, светлые глаза ее заволоклись голубоватой мутью. Пряди длинных нечесанных волос спускались на грудь, плечи. Рядом сидели и стояли такие же, как и они, парни и девушки. Примелькавшиеся лица, многих Никита не раз встречал здесь и в других местах, но не запомнил, как звать. У них своя компашка: Алиса — Рыжая Лисица, Длинная Лошадь, Толик Косой, Павлик-Ушастик. Но, кроме Алки, здесь никого из их компании нет. Самым ценным человеком считается Павлик-Ушастик: у него отец — народный артист, никогда в деньгах не отказывает единственному сынку. И у отца огромная библиотека, где собраны по нынешним временам ценные издания. Когда они оказываются на мели, Ушастик приносит из дома книги и продает их на Литейном у книжного магазина. Берут нарасхват, а народный артист — он носится на «Красной стреле» из Ленинграда в Москву и обратно на киносъемки — не успевает читать свои прекрасные книги, да и не помнит про все. Их у него тысячи. Но вот уже Ушастика не видно вторую неделю. Пропала и Алиска. Толик Косой иногда мелькает, но он тоже озабоченный, денег нет, сам спрашивал про Павлика-Ушастика.

По большому счету, Никите было наплевать на своих приятелей, просто одному остаться было иногда страшно. Особенно после кайфа, когда наступала расплата за удовольствие. Обязательно нужно было чувствовать, что кто-то, как и ты, страдает рядом. И в компании всегда найдется кто-либо более проворный, инициативный, кто обязательно снова раздобудет наркотики. Гашиш, марихуана, анаша — это роскошь! Приходилось курить и всякую дрянь из конопли, мака и прочего сырья, которое привозят юркие ребята из среднеазиатских республик. Самодельный, плохо обработанный наркотик и стоит дешевле, правда, эффект от него не тот, а вот «наркотическое похмелье» тяжелее…

— Все вздыхаешь о ней? — наконец отозвалась Алка. Она привалилась спиной к фундаменту дома, длинные тонкие ноги ее в джинсах синими макаронинами вытянулись на тротуаре. Прохожие, посмеиваясь, перешагивали через них.

— Алиска недавно курит, может, бросила? — предположил он, — Она ведь жить не хотела, после этого землетрясения в Армении. Бросила институт. Рассказывала, как помогала солдатам вытаскивать из котлована, разрытого экскаватором, изуродованные трупы родителей…

— Жуть! — передернула плечами Длинная Лошадь. Однако лицо ее оставалось равнодушным.

— На нее это, видно, сильно подействовало.

— Я своих предков раз в месяц если увижу и то хорошо, — хмыкнула Ляхова.

— Я тоже дома редко бываю…

— Я Лису недели две назад видела, знаешь, с кем? — Усмехнулась Алка — Помнишь, длинный парень выставил нас из подвала на улице Марата? Ты еще в него бутылкой из-под «Ркацители» запустил?

— Она же там осталась… Не убежала, — вспомнил Никита.

— Ишь ты, снюхались!

— Идут по Невскому, как голубки, воркуют… — с удовольствием рассказывала Лошадь, — Она даже меня не заметила. Чистенькая такая, причесанная.

— Значит, завязала, — равнодушно уронил Никита, хотя что-то тоскливое шевельнулось внутри: то ли зависть, что она вырвалась из этого кошмара, то ли сожаление, что больше ее не увидит. Надо сказать, Никита Лапин отчетливо осознавал, что его тяга к наркотикам — это самый короткий путь на дно. На дно еще более глубокое и страшное, чем то, которое описал в своей знаменитой пьесе буревестник революции Максим Горький. Но, как и многие наркоманы был убежден, что рано или поздно «завяжет». Он уже сделал несколько таких попыток. Два месяца, пока был в геологической экспедиции в Средней Азии, не прикасался к наркотикам. Да там их и не было. И уже уверился, что все кончилось. Мать чуть ли не за руку привела его к декану в университет, умолила восстановить на учебу. И тут черт его дернул послушаться студента, который знал о его пороке, и посоветовал написать в газету «Смена» о наркоманах, мол, у него, Никиты, это получится очень даже убедительно и для других заблудших овечек будет наука…

Статью он не написал, а встретившись с приятелями, снова начал курить и понеслось… Теперь если даже завяжет, то в университете не восстановят, пожалуй, и мать будет бессильна. Об этом Никита особенно и не сокрушался: журналистика ему не нравилась. Что-то в этих разоблачительных статьях, которые появляются почти в каждой газете, было злорадное, что ли? Особенно дружно нападали на руководителей, которым раньше в рот смотрели, писали, что прикажут, а теперь вот мы какие, дескать: любого можем замарать! И марают. Как говорится, дорвались до сладкого пирога, закидали бедных читателей сенсациями и разоблачениями. Было во всем этом что-то нечистоплотное, так по крайней мере казалось Никите. Столько лет лживую жвачку преподносили народу, а тут вдруг в одночасье «прозрели»! Не верил Никита журналистам и их статьи читать не любил. Когда жил дома, то по телевизору смотрел лишь «600 секунд», «Пятое колесо» и московскую программу «Взгляд». В этих передачах нет-нет да и про них, наркоманов, вспомнят… Где-то в глубине души было приятно, что он, Никита, не один такой на белом свете. Но видеть завернутые в простыню трупы отравившихся наркоманов было неприятно. Сильные наркотики Никита старался не употреблять, избегал и колоться. Этим в их компании грешила лишь Длинная Лошадь, ну и изредка Ушастик.

— Вчера опять на Исаакиевской площади митинговали, — рассказывала Алка. — Смехота! Царские хоругви несли, болтали что-то про монархию. Я послушала и ушла. Мне до фени все это.

— Детишек-то царских не нужно было убивать, — вставил Никита. — Зверство это.

— Сталин миллионы людей убил, причем, лучших, а с ним некоторые сталинисты расставаться не желают. Сама видела другое сборище, где его портреты даром раздавали.

— Царя убили, бога изничтожили, а что взамен нам дали? — вяло отвечал Никита. — Ложную идею коммунизма? Да кто верит сейчас в это? Не верили и те, кто придумал эту чушь…

— Я в политике — профан, — заметила Алла.

Постепенно все посторонние мысли ушли, Никита почувствовал то блаженное состояние после второй сигареты, которое приносил на первых порах дурман. Ему наплевать было на всякие сборища и митинги, вообще на политику и перестройку, лишь бы его никто не трогал, не беспокоил… И тут как раз перед его заблестевшими глазами замаячил Прыщ, так звали торговца наркотиками Леву Смальского. Худущий, с острой каштановой бородкой и длинными черными сальными волосами до плеч, он сам наркотики не употреблял, но предложить мог любые. И цены у него были самые высокие. Лева уже дважды понемногу сидел за торговлю наркотиками, последний раз попал под амнистию, но своего доходного занятия не бросил. У Левы была «девятка» со стереомагнитофоном, дома «видик» и уйма фильмов, больше всего про мафию и борьбу международной полиции с наркоманией. Так что Лева был подготовленным товарищем, его, как воробья на мякине, не проведешь. Он как-то хвастал, что у него есть великолепный адвокат, который всегда его из ямы вытащит…

Никита старался к Леве не обращаться даже в самые трудные минуты, знал, что к нему попадать в кабалу опасно. Потом вовек не рассчитаешься… Прыщ сам не бил, но у него всегда были на подхвате «шестерки», которые у любого вытрясут душу… Ушастик побывал в их лапах, еле рассчитался книгами с Левой…

— Кайфуете, детки? — улыбнулся Прыщ, постучав носком своего лакированного туфля в подошвы кроссовок Длинной Лошади — А на завтра запаслись травкой? Могу по дешевке предложить?..

По дешевке у него не купишь, однако Алка завела с ним пустой разговор, стараясь сбить цену. Условились, что Длинная Лошадь часов в восемь вечера подойдет к памятнику «Второй Кати» с бабками. Лева ей приготовит первоклассной расфасованной травки.

— Не вижу, бояре, промежду вас Рыжей Лисички? — с ухмылкой произнес Прыщ.

— Лисичка попала в капкан, — сострила Алка.

— Взяли? — удивился Лева.

— Ее взял в плен красавец с крепкими кулаками…

Лева улыбнулся и исчез.

— Где бабки-то достанешь? — лениво поинтересовался Никита. Спросил просто так, потому что прекрасно знал, каким образом она «делает» бабки.

— Это я тебе только, Лапушка, не нравлюсь, — сказала Алка, — мужики от меня с ума сходят.

Никита поморщился от «лапушки», скользнул рассеянным взглядом по ее длинным тонким ногам с костлявыми коленками, чуть заметной груди, длинному лицу с небольшими светлыми глазами и насурмлёнными ресницами. Разве можно ее сравнить с Алисой? У той стройная фигура, а какие глазищи! Грудь хотя и маленькая, но круглая и твердая, как теннисные мячики. Алиса к сексу относилась равнодушно: насколько Никита знал, из их компании только он два или три раза с ней переспал, но у него осталось ощущение, что ей было с ним хорошо. А может, и показалось. Никита знал, что наркотики притупляют половую активность, но как-то на свой счет это не относил. Не такой уж у него и солидный наркоманский стаж, всего каких-то полтора года, а у Алисы, дай бог, если полгода наберется.

— Поделишься? — спросил Никита, хотя и так знал, что Алка не жадная. Она охотно угощала своих и деньги легко тратила. Главным образом на наркотики.

— Что-то меня, Лапа, потянуло на секс, — глядя ему в глаза, сказала Длинная Лошадь, — Не составишь мне компанию? Я знаю тут неподалеку один симпатичный чердачок, даже со старинным плюшевым диваном.

— Лень подниматься, — уронил он.

— Я тебя подниму… — глаза у нее заблестели.

Никита переспал и с Алкой. Конечно, она гораздо опытнее Алисы, та вообще ничего не умеет, а накачанного наркотиками мужчину не так-то просто привести в боевое состояние… И хотя ему совсем не хотелось заниматься сексом с Длинной Лошадью, он не хотел ее обижать. Никита знал, что нравится ей, был убежден, что Алка никогда в беде его не оставит, вот он бы запросто оставил ее… Его ни к кому не тянуло, он ни к кому не привязывался. Как-то само собой получалось, что вокруг него собиралась их компания. Посторонних Никита не терпел, даже когда у них можно было поживиться травкой. И потом, надо было подумать и о завтрашнем дне: снова, как сегодня, маяться и клянчить у Алки травку как-то унизительно. До воровства из дома, как Ушастик, он еще не опустился, а у матери вымогать деньги противно… Из-за отца он старался пореже бывать дома.

— Туда водишь своих клиентов? — равнодушно спросил Никита. На чердачок с плюшевым диваном?

— А тебе-то что? — огрызнулась Длинная Лошадь. Не хочешь, другие найдутся… И еще капусты отвалят.

— Выпьем хоть пива? — предложил Никита. Проходя по Невскому, он заметил, как у пивного бара, что на Маяковского, разгружали машину.

Алка поднялась, протянула руку и рывком поставила его на ноги. Пошарила в кармане куртки, улыбнулась:

— Завалялся трюльник… Пошли, герой-любовник, трахнем по паре кружечке!

3

Алиса приспособилась наблюдать за муравьями, сидя на полусгнившем чурбаке, который она обнаружила неподалеку и прикатила к муравейнику. Если поначалу ей казалось, что жизнь этих суетливых насекомых беспорядочна и хаотична, то теперь она так не думала: мураши все делали со смыслом, движения их были целенаправленны, из дальних походов — у них были проложены от муравейника узкие тропинки — приносили добычу, иногда значительно превышающую их размер. Она уже научилась различать их: большеголовые с мощными челюстями — это солдаты, обычные — рабочие, есть даже муравьи-няньки, которые часами возятся на солнышке со своими желтоватыми яйцами. Видела она, и как муравьи на высоких травинках облизывали тлей, которые совсем их не боялись. Если первое время солдаты и покусывали ее ноги, обжигали муравьиной кислотой, то, очевидно, привыкли к ней и озабоченно пробегали мимо, пошевеливая усиками-антеннами. Усиками они пользовались непрерывно: постоянно ощупывали друг друга, поворачивали их во все стороны, даже прикасались к земле. Скоро она стала отличать и муравьев-разведчиков. Эти, как правило, отправлялись в лес по одиночке, найдя добычу, чаще всего мертвую козявку, тщательно обследовали ее и, поминутно приседая, деловито бежали за подмогой. Очевидно, про свою находку разведчики сообщали рабочим муравьям тоже усиками: скрещивали, как шпаги, кивали головами, затем рабочие спешили за разведчиками к мертвой гусенице или букашке. Оравой брали ее цепкими передними лапками и волокли домой.

В погожий день красные муравьи были энергичными, подвижными, а в пасмурный — вялыми, медлительными. Задолго до дождя закрывали отверстия сосновыми сухими иголками, глянцевитыми листьями брусничника и прятались внутри муравейника. Несколько раз Алиса сверху клала красный кленовый лист, и всякий раз муравьи его уносили прочь. Почему-то этот лист был им не по нраву, а вот березовые листья, похожие на пятачки, примерив несколько раз в разных местах, оставляли на куче. Спокойно ей в березовой роще, мерный лесной шум успокаивает, по мху и опавшим прошлогодним листьям прыгают юркие солнечные зайчики, небо в неровном просвете закудрявившихся пышной зеленью берез кажется не синим, а фиолетовым. Нет-нет, да и пролетит чайка, ворона или сорока. На обочине лесной тропинки голубыми огоньками горят подснежники. Они здесь крупные, бархатистые на ощупь, розоватые ножки в светлых волосиках. Жалко даже рвать. Растут семьями, голубые лепестки раскрывают навстречу солнцу, а к вечеру плотно закрываются, так что не видно желтых пестиков и тычинок.

Николай и Геннадий стучат молотками: вдоль забора они на столбах устанавливают кроличьи клетки, а Чебуран, которого Гена наконец нашел в Новгороде, перекладывает в бане печку. Смешной такой маленький человек, ростом почти с нее, Алису. Круглое смуглое лицо опухло, мутноватые глаза с красными прожилками то ли серого, то ли водянисто-голубого цвета, волосы темные, коротко подстрижены, спускаются на загорелый невысокий лоб. Характер у него легкий, покладистый, он все время улыбается. Зубы желтоватые, крупные. Голос сильно пьющего человека — сиплый, бесцветный. Николай сказал, что Колян — его звали так, Коляндриком, Чебураном и Чебурашкой — уже много лет нигде постоянно не работает, привык иметь дело с шабашниками. Геннадий его после шабашки и пригрел у себя. К деньгам Коляндрик равнодушен, особенно теперь, когда на них водки не купишь. Гена на выходные дни доставал ему что-нибудь выпить, иногда заваривал брагу в десятилитровой стеклянной посудине. И тут Коляндрик не жадничал, сколько нальют, на том и спасибо. В Новгороде он, как и предполагал Геннадий, встретил старых дружков, вернувшихся после выгодной шабашки, и широко и надолго загулял с ними…

При первом же знакомстве Алиса сразу почувствовала, что Чебуран совершенно равнодушен к женскому полу, наверное, поэтому у них сразу установились ровные товарищеские отношения. Он не пялился на нее, в отличие от Геннадия, когда она загорала на раскладушке. Все, что бы она ни попросила, Чебуран беспрекословно выполнял. Он как раз относился к тому разряду людей, которые рождены выполнять приказы других, тут не надо над чем-то ломать голову, чего-то придумывать. Любую работу он делал медленно, но обстоятельно. Единственное, чего он сторонился, — это стряпни. Мог рыбу почистить, картошку, печь затопить, но вот стоять у горячей плиты с кастрюлями — это было не по нему.

Глядя на муравьев, скопом тащивших на вершину конусной кучи ночную бабочку, Алиса подумала, что Коляндрик — это ярко выраженный рабочий муравей… Без разведчиков и солдат он как без рук. Не говоря уж о матке. Ему нужно точно указать направление, место, объект, над которым нужно трудиться. А вот Николая и Геннадия не сравнишь с муравьями. Мураши — это колония, сообщество, а эти двое — личности, индивидуальности. Непохожие один на другого. Алиса вспомнила про Никиту Лапина. Алка Ляхова звала его Лапой. Алисе не нравилось это сентиментальное прозвище. Лапа, Лапушка — какое-то сюсюканье! Никита высокий, как Николай, симпатичный, с серыми мечтательными глазами и девичьими розовыми щеками, на них даже трехдневная щетина не заметна. С Лапиным она познакомилась на третий или четвертый день после того, как вернулась из Ленинакана. Тогда ей и свет был не мил, как-то сразу стало ясно, что в университет она не вернется. После всего того, что она пережила в разрушенном страшным землетрясением городе, чего наслышалась от оставшихся в живых, мирные лекции в университете, семинары и сессии — все это показалось таким ненужным. К тому же все сместилось: даже профессора не знали, что говорить на лекциях, а тех, кто продолжал по старинке читать, никто не слушал. Вообще, студенты не ходили на такие лекции. В общежитии она провалялась на койке трое суток, потом поднялась, захватила с собой немудреные пожитки и ушла. Где-то подспудно билась мысль, что на одну стипендию она все равно не проживет: родственников у нее больше нет. Может, и есть где-нибудь, но она их не знает, даже адресов нет. Была мысль поступить куда-нибудь на работу. Она могла бы работать санитаркой, даже медсестрой, но постоянно видеть несчастные лица людей, у которых тоже все в этой жизни неблагополучно, было невыносимо, так же, как и рассказывать каждому, что случилось там, в Армении. Еще две ночи она переночевала в общежитии, а потом подвернулся Никита. Собственно, с него и началась ее довольно странная жизнь в огромном городе без работы, постоянного угла, прописки…

Это было уже в первом часу ночи, перед самым восьмым марта. Они вдвоем остались в трамвае, который, по-видимому, шел в парк, потому что пассажиры в него не входили. Он сидел впереди, привалившись к замороженному окну. Длинные темно-русые волосы выбивались из-под рыжей ондатровой шапки, на нем — модная черная куртка и мягкие нейлоновые сапоги на толстой подошве. Он ни разу не обернулся, не посмотрел на нее, хотя она и встретилась с его равнодушным взглядом, когда садилась в трамвай, идущий от Некрасовского рынка на Охту.

Конечная остановка, молодая в вязанной шапочке с помпоном вагоновожатая вышла из своей застекленной кабины, весело посмотрела на них:

— Вы тут решили заночевать, молодые люди? Выходите, я двери закрываю.

Они молча вышли из трамвая. Уличные фонари освещали десятка два столпившихся на запасных путях разноцветных трамваев, тусклый желтый свет скупо сочился из затянутых пушистым инеем окон, двери были закрыты. Переночевать было где у Алисы, но она не хотела туда идти. На улице Жуковского в коммуналке жил ее знакомый еще по Ленинакану, шофер «Автотрансагенства» Жора Мамедов. Она вместе с ним возвращалась в поезде из разрушенного города. У Жоры погибли два брата и сестра. Жора и посоветовал ей уйти из общежития, подруги уже косо на нее посматривали: приходит пьяная, а по ночам всех будит своими криками… Начали они пить с Жорой сразу по приезде из Ленинакана, но Мамедов быстро себя взял в руки, у него очень хорошая работа и терять ее из-за пьянки он не собирался. Жора уехал в очередной долгий рейс, ключи от комнаты отдал Алисе, которая у него с месяц прожила, но встреча с Никитой Лапиным заставила ее быстро забыть про Жору. Он был грубоватым, необразованным человеком и с ним можно было только пить и молчать, когда он открывал свой широкий рот, набитый золотыми зубами, Алисе становилось тошно и скучно. И Жора по ночам, особенно после выпивки, сильно храпел. Волосатый, кареглазый, кривоногий, он скоро стал вызывать у девушки отвращение. Даже общая беда не сблизила их. Лишь от того, что негде было ночевать, она еще какое-то время приходила к нему. Он молча выставлял бутылку красного портвейна, потом швырял ее на широкий диван и начинал грубо раздевать. Ее раздражали его колючие черные усики, густая поросль волос на впалой груди, но делать было нечего: за выпивку и место под одеялом нужно было расплачиваться… Мамедов обзывал ее сосулькой, фригидной бабой..

От Никиты не пахло алкоголем, однако серые глаза его были блестящими, а зрачки сильно расширенными. Лицо правильное, крупный нос, рельефный подбородок, слова Никита произносил чуть медлительно, округло. И вообще, вид у него был интеллигентный. Позже выяснилось, что они несколько раз встречались в университете, просто не обратили друг на друга внимания. Вернее, она, Алиса, не смотрела в его сторону, а Никита ее запомнил: такие глаза, как у нее, редко встречаются. Про глаза Алиса от многих слышала, ей уже это надоело. Как будто кроме красивых глаз, у нее больше нет никаких достоинств! Если на то пошло, у коров, ланей, оленей куда более красивые глаза…

А там, на конечной трамвайной остановке, они молча стояли под уличным фонарем и откровенно разглядывали друг друга.

— Куда это мы заехали? — наконец заговорил Никита, будто пробуждаясь ото сна. — Где мы?

— Не знаю, — пожала плечами Алиса. Дул холодный порывистый ветер, и ей было зябко в своей коричневой куртке на искусственном меху.

— Вот, черт, занесло… — пробормотал юноша, оглядываясь. — Тут и тачку не схватишь.

— Надо идти на остановку, — сказала Алиса.

— Идти куда — то надо, — согласился он.

Ей понравилось, что парень не стал сходу «клеить» ее, говорить пошлости. У него было лицо ошеломленного человека. Позже он признался, что не помнил, как сел в трамвай, сколько ездил по маршруту, привалившись к замороженному окну. Но Алиса ведь видела, что он посмотрел на нее, когда она вошла в вагон. И вполне осмысленно. Правда, ей бросилось в глаза, что красивое лицо у него странное, какое-то отсутствующее.

Выяснив, что ей ночевать негде, Никита предложил пойти в мастерскую к знакомому художнику, который снимал ее на Литейном проспекте. Добрались на метро, которое сразу же, как только они проскочили к эскалатору, закрылось. Пока шли от метро по улице Петра Лаврова, стали гаснуть уличные фонари.

Художник оказался в мастерской, там еще были люди: бородатые мужчины, девушки в толстых, с широкими воротниками свитерах и джинсах. На длинном деревянном столе, где были разбросаны кисти, скребки, фломастеры и еще какие-то приспособления, стояли высокие зеленые бутылки с вином, прямо на белом картоне розово светилась нарезанная вареная колбаса, на глиняной тарелке — брынза, в углу на залепленной красками табуретке шипел коричневый эмалированный чайник. Под высоким лепным потолком с двумя плафонами плавал синий дым с каким-то странным запахом…

В этой довольно сдержанной поначалу компании, которая безропотно приняла их, Алиса впервые попробовала сигарету с марихуаной. Никиту тут знали. Хозяин мастерской художник Слава, как он представился, единственный был безбородым. Невысокий, коренастый, с невыразительным плоским лицом, он говорил густым басом и первым громко смеялся. Конечно, не обошлось без комплиментов, мол, какие красивые глаза у Алисы, позже художник сказал, что обязательно напишет ее портрет маслом. Он оказался человеком слова и портрет позже действительно написал, но девушке даже копии не подарил. У него его почти сразу купил какой-то иностранец за валюту. По такому случаю они пили в мастерской купленное за доллары виски…

Сейчас все это казалось Алисе далеким, нереальным. Художник со своей выставкой куда-то уехал и даже ключи от мастерской Никите не оставил, хотя тот и умолял его. И начались хождения по злачным местам, подвалам, чердакам. И курили, курили, когда не было ширева, так назывались наркотики, пили что придется. Главное было — не отрезветь и не посмотреть на себя другими глазами, пожалуй, это самое страшное, а когда рядом сидят, лежат, дымят или пьют такие же бедолаги, как ты, как-то легче… И потом стали забываться разбитые лица мертвых родителей, перестали являться во сне и молча смотреть на нее, и не поймешь: осуждают они ее или жалеют.

Муравей-разведчик заполз по резиновому сапогу до колена, потом перебрался на руку, долго ощупывал усиками, поворачивал рогатую голову направо-налево, но не укусил.

— Надо было тебе поступать на биологический факультет, — услышала она голос Николая за своей спиной. Как неслышно он подошел!

В руках у него пучок подснежников, Алиса хотела сказать, что зря он их сорвал, на земле они смотрятся красивее, по промолчала: ведь он наверняка хотел сделать ей приятное.

— Что за гриб? — показала она глазами на странный, будто изжеванный бурый гриб на толстой белой ножке. Съедобный?

— Сморчок, — ответил Николай, — Гена их жарит и ест, хотя я ему твержу, что в них яд. Даже если отваришь, остается.

— В этом точно есть яд, — сказала Алиса. Мураши обходят его стороной… Видишь?

Его склоненная голова совсем рядом, Николай чисто выбрит, от него пахнет хорошим одеколоном, а Геннадий и Коляндрик бреются раз в неделю после бани.

— Не надоело тебе на мурашей смотреть?

— Думаешь, на тебя приятнее смотреть, да? — взглянула она ему в глаза. Он выдержал ее взгляд, улыбка тронула его красиво очерченные губы. Когда Николай разговаривал с ней таким тоном, ей не нравилось. Не так уж много и пробыл педагогом, а в его ровном голосе нет-нет, да и появляются назидательные, учительские нотки. Наверное, и сам не замечает?

Уланов знал за собой такой грех, но маленькая глазастая Алиса очень уж напоминала ему учениц-старшеклассниц, а с ними иным тоном и разговаривать нельзя, мигом спровоцируют на какую-нибудь вольность, а потом сами же за спиной будут зубоскалить…

— Когда ты поедешь в Ленинград? — спросила она.

— Хочешь со мной?

— Я даже не знаю, чего я хочу, — сказала она.

— На «травку» потянуло? — спокойно поинтересовался Николай. Соскучилась по подвальным дружкам?

Ее голубые глаза потемнели, так всегда случалось, когда она сердилась, левая черная бровь изогнулась.

— Я тебе не обязана, господин учитель, отдавать отчет, — отчеканила Алиса — Я — вольная птица: куда захочу, туда и полечу.

— Лети, — пожал он широкими плечами. Он был в клетчатой рубашке с закатанными рукавами и синих брюках, на ногах — кроссовки. Геннадий и Чебуран одевались по-рабочему, а Николай и тут держал фасон. Правда, когда вместе с ними сколачивал кроличьи клетки, надевал старенькую куртку и зеленые брюки. А в солнечный день работал обнаженным до пояса.

Алиса смотрела на этого высокого сильного парня и пыталась подавить поднимающееся раздражение: вроде бы умный, а таких простых вещей не понимает… Уже несколько ночей она подолгу лежала на своей узкой койке наверху и ждала, что он придет, когда заснут Геннадий и Коляндрик, а те засыпали в десять-одиннадцать. Даже наверху был слышен их могучий храп. Но Николай не приходил. Один лишь раз она слышала, как он подошел к лестнице, даже ступил на скрипучую ступеньку, постоял несколько минут и вышел на двор. Наверное, подышать свежим воздухом. Втроем в одной комнате душно спать, а тут еще Геннадий привез из Новгорода три десятка инкубаторских желтых цыплят. Весь день они тоненько пищали в огромной прутяной корзине, умолкали, как по команде, когда гасили вечером свет. Алиса варила вкрутую яйца, мелко нарезала их и кормила цыплят. Банку с водой они все время опрокидывали. Просила, чтобы Гена сделал им загородку во дворе, пусть бы на солнце росли, но тот сказал, что еще прохладно, могут простудиться и околеть. Хорошо еще поросенка поселил в маленьком хлеву, который специально для него сделал. Поросенка звали Борей. Этот визжал и хрюкал, как оглашенный. И аппетит у него был дай бог: в мгновение ока съедал все из большой алюминиевой миски и задирал вверх розовый пятачок, требуя еще. Кроликов из райпо, с которым Геннадий заключил договор, обещали подвезти со дня на день. Скоро тут будет настоящий зоопарк!

Алиса без особенных мучений отвыкала от наркотиков, скорее всего, она по-настоящему и не привыкала к ним, ей было все равно, что курить или пить, лишь бы заполнить поселившуюся в ней после ленинаканской трагедии сосущую пустоту и боль. Два раза она с Коляндриком пила брагу на чердаке, но ее тут же вырвало. Желтоватая приторная жидкость с резким запахом дрожжей была отвратительной.

Николай однажды вечером открыл бутылку коньяка, втроем ее и выпили. Гена равнодушно смотрел на них и только посмеивался. Этот «завязал» намертво. А Чебуран — он быстро запьянел — разговорился, стал рассказывать, как он работал в Чернобыле и, чтобы дали водки, лез с приятелем под радиацию — тем, кто получал большие рентгены, выдавали дополнительно водку, якобы помогает от заражения… Алиса и не знала, врет он или говорит правду. Потом Геннадий подтвердил, что такое было. Коляндрика послали в Чернобыль от военкомата на два месяца. Он там много денег заработал, а приехав в Новгород, все пропил. Потом ему еще четыреста рублей прислали по почте, эти он ухитрился пропить за трое суток. Чебуран не гнушался и дорогим одеколоном или духами.

— Я с тобой поеду в Ленинград, — сказала Алиса, поднимаясь с чурбака. — Ваш телевизор показывает лишь вторую программу… Я, наверное, скоро выучу язык для глухонемых! Сто лет в кинотеатре не была.

— Бабушка тебя все время вспоминает, — сказал Николай.

— У тебя замечательная бабушка, она обещала меня поводить по театрам. Когда мы поедем?

— В следующий вторник.

— Как ты думаешь, можно уже купаться? — спросила она, глядя на расстилающееся перед ними озеро. Оно ослепительно блестело, в нем перемежались золотистые и серебристые полосы, а зеленый остров казался гигантским доисторическим ящером, забредшим по брюхо в воду.

— Рискнем? — улыбнулся Николай.

Солнце ярко светило, над островом пролетели три чайки, у дальнего берега в зазеленевших камышах виднелась лодка с рыбаком. Он ловил сразу на три бамбуковые удочки. Старый камыш полег, лишь растрепанные шишки все еще теряли на ветру желтоватую вату. У берегов из воды проклюнулись острые пики молодого камыша и осоки, лиловели всплывшие на поверхность кувшинки и лилии. В середине мая вроде бы и рановато купаться, но кто устанавливал сроки? Синяя озерная вода манила, да и солнце изрядно припекало.

Они подошли к своей лодке, до половины вытащенной на песок, Николай попробовал ногой — туфли он сбросил — воду, стал стаскивать рубашку. Оставшись в коротких трусах, он с разбега бросился в озеро. Такая ласковая с виду вода обожгла ледяным холодом, впрочем, скоро это прошло, но лучше всего было держаться на поверхности, чуть опустишься поглубже — снова обожжет! Он оглянулся, хотел крикнуть девушке, чтобы она постепенно входила в воду, но так и замер с открытым ртом и вытаращенными глазами: у самого среза воды стояла обнаженная Алиса. Мраморно-белая с круглыми стоячими грудями, узкой талией, красивыми ногами и руками. Она сейчас не казалась маленькой и худенькой. Длинные желтые волосы шевелились на узких девичьих плечах. Она с улыбкой смотрела на Уланова, глаза прищурены от озорного блеска. Вот она подняла стройную ногу, маленькой розовой ступней дотронулась до воды, ойкнула, затем, по-лебединому раскинув тонкие руки, бросилась в воду, подняв тучу сверкающих брызг.

Они плавали рядом, холод уже не ощущался, исчезли пупырышки с плеч Алисы. Мокрые волосы облепили ее розовое лицо, голубые глаза блестели, она что-то лопотала, но Николай почему-то слов не слышал. Он подплыл к ней, прижал к себе и поцеловал в холодные посиневшие губы, ее руки обвили его шею. Она прижалась к нему. На какой-то миг ему захотелось вот так в обнимку вместе с ней опуститься на холодное дно…

— Ты придешь сегодня ко мне? — спросила Алиса.

— Уже пришел, — вырвалось у него. Ее скользкое, по-змеиному холодное тело и впрямь увлекало его в глубину. Хлебнув воды, он оторвался от девушки, замолотил руками, потом, одной рукой обняв ее за плечи, поплыл к берегу. Ее мокрые волосы щекотали щеку, лезли в глаза. Она первой вышла на берег, отряхнулась всем телом, как кошка, и ее звонкий серебристый смех раскатился окрест.

— Мы открыли с тобой купальный сезон! — сказала она, поворачиваясь к нему. И он снова видел ее всю с головы до пяток, облитую солнцем. От холода маленькие коричневые соски ее вдавились в белые мячики грудей, губы посинели, а в глазах — синий бесовский блеск. Сверкающие капли круглыми бусинами скатывались с нее в песок. Он пожалел, что нет фотоаппарата, такой бы снимок получился! Хоть на фотовыставку.

— Какая ты… — вырвалось у него.

— Какая? — она чуть набок нагнула голову, тонкой рукой отводя со щеки мокрую прядь.

— Сивилла Ливийская… Помнишь, в Летнем саду есть такая мраморная скульптура?

— Там много скульптур, — зябко передернула она плечами. — Я помню только сидящего в кресле дедушку Крылова со зверюшками… — нагнулась и, схватив свою одежду, величественно ушла за баню. На золотистом леске остались лишь ее старенькие кроссовки.

4

Уланов лежал на железной кровати и смотрел на деревянный потолок. В незанавешенное низкое окно заглядывала любопытная яркая звезда, серебристый, будто струящийся лунный свет облил подоконник, на котором стоял прямоугольник репродуктора, высветил несколько крашеных половиц и огромные войлочные шлепанцы Геннадия. На лежанке у русской печки посапывал Чебуран, брат храпел заливисто, со всхлипами. Николай подумал, что нужно будет перебраться на сеновал. Храп ему мешал заснуть. Сам он не храпел, а если и случалось такое при простуде, то сразу просыпался, будто кто-то в бок его толкал. Завтра же перетащит на сеновал тюфяк, одеяло, постельное белье.

На крыше зашуршала дранка — наверное, сова прилетела, с озера доносился приглушенный птичий крик. Сонно хрюкнул боров. Было немного душно, но форточку не откроешь, сразу же налетят оголодавшие кусачие комары. Их с каждым днем все больше появляется. Вечером на берегу долго не высидишь, но стоит на лодке отплыть на плес, как комары отстают.

Николай, стараясь не задеть чего-либо, поднялся с кровати и по серебристой половичине направился к двери. Вспомнил, что нужно пригнуться, не то приложишься лбом о притолоку. В деревне у всех двери низкие, будто рассчитанные на маленьких людей. Куда ни пойдешь, везде при входе нужно низко кланяться. В бане он уже пару раз набивал себе шишки. Дверь протяжно заскрипела, Геннадий всхлипнул, почмокал губами и снова затянул свою однообразную волынку. Коляндрик «подпевал» на октаву выше. В коридоре он нашел крутую лестницу, осторожно поднялся на чердак, по двум широким доскам дошел до двери в верхнюю комнатку. Потянул за ручку — дверь была заперта.

— Алиса! — позвал он негромко. Молчание. Лишь возле уха противно загудел комар.

— Открой… — тихонько постучал он по сколоченной из обструганных досок тонкой двери.

Прошлепали босые ноги по полу, он слышал ее прерывистое дыхание, но дверь не открывалась. В щели на крыше проникали тонкие голубоватые лунные лучики, пахло сухими березовыми вениками. Пискнула птица: где-то под застрехой свили себе гнездо трясогузки.

— Ты не будешь ко мне приставать? — после продолжительной паузы прозвучал ее тонкий голосок, — Мы просто посидим… Ко мне в окно сквозь ветви заглядывает луна, она почему-то криво улыбается.

Защелка звякнула, и он переступил порог. Алиса была в длинной шелковой сорочке, которую ей прислала Лидия Владимировна, волосы рассыпаны по плечам. Глаз ее он не видел, потому что девушка стояла спиной к лунному голубоватому свету. Он прижал ее к себе, нашел теплые пухлые губы, поцеловал, но она мягко отстранилась, отступила к койке.

— Нет, Коля, — сказала она. — Сегодня нет… Понимаешь…

— Ничего не понимаю, — оборвал он, начиная злиться: он лежал внизу, терпеливо дожидался, пока заснут брат и Коляндрик, потом воровски лез наверх, а она теперь чего-то мудрит!

— Тогда уходи, — опустив голову, сказала она.

— Может, объяснишь? — сдерживая раздражение, спросил он.

— Такие вещи не объясняют, их чувствуют.

Он сел на кровать, она немного подальше от него. Запах здорового женского тела будоражил его, он чувствовал, как на коленях сами по себе сжимались и разжимались его кулаки. Сквозь тонкую ночную сорочку проступали очертания ее груди, бедер, маленькими босыми ногами она елозила по полу, будто наощупь отыскивала тапочки. Луна действительно уставилась в окно прямо на них. Серебрились вершины сливы, мерцали электрические провода, крик ночной птицы здесь был громче, отчетливее. В стекло нет-нет ударялись ночные бабочки. Его рука коснулась ее плеча, скользнула к груди, но она перехватила ее, отвела в сторону.

— У тебя это… самое? — сообразил он.

— Со мной все в порядке, — отчужденно проговорила она, — Я лежала и прислушивалась к темноте, ждала твоих шагов, а когда услышала их, что-то во мне оборвалось, стало страшно! Я даже не хотела дверь открывать.

— Чего же ты испугалась? — голос его прозвучал хрипло.

— Не знаю, — помолчав, ответила она. — Наверное, потому…

— Ну-ну, я слушаю!

— Еще не время, Николай.

— Ну и когда же пробьет мой час? — насмешливо осведомился он.

— Это будет наш час, Коля…

Злость прошла, но осталось раздражение. Ну чего ломается? Как будто он у нее первый… Сама его позвала, там, утром на озере, он впервые почувствовал, что эта свихнувшаяся девушка ему больше чем нравится. Конечно, в своих мечтах он видел любимую женщину совершенно другой. Может, ее образ был навеян романами, которые он в юности взахлеб читал, но суровая действительность вскоре доказала ему, что современные девушки мало чем похожи на целомудренных романтических героинь прошлых эпох. Тому доказательство — Лариса Пивоварова. Встречал Уланов и других девушек, но здравый смысл, расчетливость прямо-таки мужская напористость в достижении своей цели преобладали в них. Сейчас смешно себе представить девушку вроде бедной Лизы Карамзина, которая бы из-за несчастной любви бросилась в пруд… Теперь родившие в грехе ребенка иные молодые женщины даже не подкидывают его под двери, а просто, завернутого в тряпье, а то и в газеты, выбрасывают на помойку. Такие сюжеты уже не раз показывали в «600 секундах».

В школе, где работал Уланов, у него было начался роман с молоденькой учительницей-математичкой. Они даже вместе ездили на его машине «дикарями» в Прибалтику на Рижское взморье. Математичка таскала его по уютным, не чета ленинградским, юрмальским кабакам и ресторанчикам, по утрам пила шипучее шампанское и с сигаретой в руке разглагольствовала о том, что жизнь коротка, а удовольствий в нашей убогой и нищей стране так мало… Кляла профессию учителя, которая так низко оплачивается, а работать с распустившимися детьми все труднее и труднее… В этом он был с ней полностью согласен. А когда у него кончились деньги, осталось лишь на бензин и обратную дорогу, Алена, так звали математичку, сразу заскучала, стала уединяться, на вечерние прогулки все чаще уходила одна и кончилось все тем, что в один прекрасный день сообщила, что познакомилась на взморье с интересным, не очень, правда, молодым человеком, который предложил ей продолжить путешествие на его «Волге» в Палангу. Есть такое в Литве роскошное местечко. Деньги для него, видно, не проблема, а о таких пустяках, как бензин, он вообще не думает…

Алена на другой же день отчалила с интересным человеком в Палангу, — а он, Николай, налегке вернулся в Ленинград, сжигая в моторе последние литры такого дорогого в наше время бензина.

Осенью в школе математичка, как ни в чем ни бывало, сообщила, что богатые, но немощные «старикашки» ей изрядно надоели, и если он, атлет Уланов, не возражает, можно и дальше продолжать их в общем-то приятные отношения…

Может, они и продолжились бы, но вскоре Уланов был с треском уволен из школы. Туда он больше не ходил и Алену с тех пор не видел, хотя изредка она и звонила ему, пространно сообщая о школьных новостях и стараясь исподволь выведать, как складывается у него дальнейшая жизнь. Намекала, что в стране все ширится кооперативное движение и умные расторопные люди с высшим образованием толпами идут в кооперативы и зашибают умопомрачительные суммы. Выяснив, что он все еще без работы и не рвется в кооператоры, перестала и звонить…

Алису, в отличие от математички, совершенно не интересовали его финансовые дела, она была неприхотлива в еде, равнодушна к одежде, да и вообще мало интересовалась тем, что сейчас происходит вокруг. Такое ощущение, что она раньше не знала себя, а вот сейчас, будто проснувшись, с любопытством прислушивается к себе… Вся устремлена внутрь себя, и, видно, там, внутри у нее пока не все благополучно, потому что она сама не знает, чего хочет и чего не хочет.

Николай мужественно переносил даже самые жестокие удары судьбы, а их в его короткой жизни было уже предостаточно, поэтому ему трудно было понять, как нормальный человек может так сорваться, потерять себя, как это случилось с Алисой? Горе горем, но при чем тут вино, наркотики? Девушка редко заговаривала с ним о том, что случилось в Ленинакане, но раз у нее вырвалось, что, вернувшись оттуда, она вдруг поняла, что жизнь — это бессмысленная штука! Человек родился в муках, жил, рос, развивался, к чему-то стремился, о чем-то мечтал и никогда не думал о смерти, которой всем нам не миновать… Ладно, когда умирает старый человек, взявший от жизни все, что смог, а когда бессмысленно погибают молодые, полные сил люди? Ее родителям не было еще и по сорок лет… Она очень любила отца и мать — это все, что у нее в жизни было. И вдруг — ничего! Пустота. Какая учеба? Да и без родительской помощи она бы не смогла продолжать ее. Вон какая теперь на все дороговизна! Женские приличные сапоги стоят ровно полугодовую стипендию… Учеба! Ей жить расхотелось, вот в чем дело. Она не могла видеть равнодушные лица людей, которые поахали, попереживали о трагедии в Армении, многие помогли материально, а потом позабыли об этом и вернулись к своим повседневным делам, заботам, а она, Алиса, все время носит эту трагедию в себе. И вот когда жизнь перестала быть для нее ценной, когда, как ей показалось, у нее нет будущего, она, как это говорят, поплыла по течению… Ушла из мира живых, энергичных людей в мир пассивных и мертвых. Даже скорее призраков. Ведь все они: алкоголики, наркоманы, понимают, что они мертвые для общества люди. Поэтому они живут по другим, своим законам, а точнее, вне закона. Им наплевать на будущее, потому что у них его нет, день-ночь — сутки прочь! Они равнодушны ко всему, кроме удовлетворения своей порочной страсти. За наркотик или бутылку они пойдут на все, даже на кровавое преступление. И не потому, что ненавидят человечество, просто потому, что человечество мешает им, больным людям, жить так, как они хотят…

Она шевельнулась рядом, прижалась к нему худеньким плечом, ее волосы защекотали щеку. Он стал гладить ее пушистую голову, шею, напрягшуюся, с выступающими позвонками спину. Улыбающийся лунный лик отодвинулся, теперь в комнатку заглядывали лишь слабо мерцающие звезды, за крышу дома задевала липовая ветка, ее мягко светящаяся листва чуть заметно шевелилась, хотя ветра вроде бы не слышно.

— Я ведь, Коля, никого еще не любила, — сказала Алиса — То, что было в пионерлагере, это не любовь. А уж про то, что я читала в книжках, и говорить нечего. По-моему, это выдуманная писателями любовь, в жизни все проще, грубее, примитивнее…

— Каждый любит по-своему, — сказал Николай. Вроде бы, своя мысль, а произнес он ее вслух, как цитату из учебника.

— А ты любил?

— Я бы смог полюбить, — уклонился он от прямого ответа. Да и как на такой вопрос однозначно ответить? Любил ли он? Наверное, любил, но его любовь натыкалась на расчетливость, равнодушие, холодность. И любовь умирала…

— Все какие-то деловые стали, будто боятся продешевить… даже в любви, — отвечая его мыслям, произнесла Алиса. — Чистую романтическую любовь вытесняет продажная. Уж я-то насмотрелась, когда все это началось… Теперь много пишут о проституции, как на иностранцах тысячи «зарабатывают» валютные девочки… Так что, ты думаешь, молодежь осудила их? Выказала презрение? Наоборот, даже школьницы бросились в этот выгодный промысел. Посмотри, сколько вечерами молоденьких смазливых девчонок толпится у гостиниц, ресторанов? Нет иностранцев, сойдут знойные мужчины с юга, которые на ленинградских рынках торгуют всякой всячиной. У них тоже мошна тугая!

— Ты ведь не такая?

— Я и сама не знаю, какая я! Когда все внутри дрожит, перед глазами радужные круги я за эту травку готова все отдать…

— Сейчас-то не дрожит? Не тянет?

— Спасибо тебе, учитель! — улыбнулась она. — Ты, наверное, та самая соломинка, за которую утопающий хватается…

— Тянет все-таки или нет?

— Иногда тянет, — призналась Алиса — И даже очень. Сегодня мне вдруг захотелось закурить…

— Справишься.

— Наверное, — кивнула она. — Ты хочешь этого?

— Конечно, — сжал он ее плечи, — Очень хочу!

Внизу хлопнула дверь, кто-то вышел на крыльцо, потом прошелестел травой к калитке, откашлялся, сплюнул и вскоре послышалось характерное журчание. Снова кашель и звонкое «пук!». Когда дверь в сенях стукнула и стало тихо, Алиса негромко засмеялась:

— Я вспомнила, как мама рассказывала про бабушку, за которой ухаживал один интеллигентный молодой человек. Как-то летом на пикнике он попытался поднять ее и неожиданно громко пукнул. На следующее утро его чуть живого из петли вынули, так ему было стыдно… Она высвободилась, ящерицей юркнула под одеяло. Волосы рассыпались по подушке, руки закинула за голову, в разрезе сорочки матово белела грудь.

— Если ты очень хочешь, то иди ко мне… — тихо произнесла она. Он резко поднялся, слыша, как колотится сердце, хрипловато сказал:

— Нет, так я не хочу.

Уже у двери услышал ее тихий смех:

— Ты странный парень, Уланов!

— Спокойной ночи, — проглотив комок, сказал он и осторожно, будто она уже заснула, прикрыл дверь. В сенях он задел на лавке пустое ведро и оно с грохотом покатилось по полу. Смех сверху зазвучал громче.

— Кто там, — сиплым спросонья голосом спросил Геннадий. — Кошка, что ли?

— Крыса, — ответил Николай, укладываясь на свою жесткую кровать. Запах в комнате был тяжелый, зудели комары.

Глава шестая

1

Это же твой родной сын! Как ты можешь спать спокойно, когда его дома уже которые сутки нет? — рыдающим голосом почти кричала жена. — Мальчик шатается бог знает где, подумать только, забросил университет, связался с какими-то подонками, подзаборниками, курит разную гадость, пьет, грязный, нечесаный… А ты, его отец, палец о палец не можешь ударить, чтобы ему помочь?!

Михаил Федорович Лапин сидел за белым кухонным столом и ковырял вилкой пережаренную яичницу с колбасой. Раньше-то Мила подавала на завтрак к бразильскому кофе в гранулах красную или черную икру, а теперь только по большим праздникам деликатесы можно получить в райкомовском буфете… Да и то поговаривают, что и эту лавочку прикроют.

— А кто трясся над ним? — чувствуя, как поднимается раздражение, проговорил Михаил Федорович, — Вбила в голову мальчишке, что он талантливый, чуть ли не гений! Оберегала от друзей, пылинки сдувала с модных костюмчиков, сама за него уроки делала до пятого класса, в школу за ручку водила… Вот теперь и расхлебывай плоды своего нежного воспитания!

— Как же, ты у нас вечно занят, государственный деятель — у тебя совещания-заседания… Привозили, бывало, далеко за полночь и твой шофер тебя под ручку пьяненького доставлял в квартиру… А ты еще любил и покуражиться дома. Разве сын всего этого не видел?

— Выходит, я виноват?

Людмила Юрьевна в длинном шелковом халате с какими-то дурацкими жар-птицами на пышной груди и спине нервно семенила по просторной кухне, обставленной финским гарнитуром. Она немного выше мужа, статная, дебелая, волосы красила перекисью водорода, они у нее дымчато-желтые. Холеное белое лицо, карие глаза, в уголках мелкие морщинки, чуть вздернутый нос. Лапин гордился своей женой, Мила неплохо играла на пианино, в компаниях всегда была жизнерадостна, первая запевала за столом, умела угодить высоким гостям — других Лапины к себе и не приглашали. С мужем она не любила танцевать, наверное, стеснялась, что выше его, а с другими — опасалась, потому что, подвыпив, Михаил Федорович становился ревнивым. Мог потом и скандал закатить…

— Не будем выяснять, кто больше виноват, — присела на табуретку напротив Людмила. — Мальчика надо спасать, он не на шутку втянулся в эту… проклятую наркоманию. Моя приятельница видела его у «Сайгона», околачивался там с какими-то лохматыми неопрятными девицами… Миша, все время трезвонят о СПИДе, у нас в Ленинграде уже много случаев заболевания этой страшной болезнью… Долго ли до греха? Может, его определить в какое-нибудь закрытое лечебное заведение? Ну, есть же такие у вас?

— Тут же всем станет известно, — вздохнул Михаил Федорович — Народ стал злой, только и ждут, чтобы чем-нибудь ткнуть партаппаратчику в глаза…

Мила выпила стакан кефира, на верхней губе у нее осталось белое пятнышко. Яичницу она есть не стала — бережет свою начавшую расплываться фигуру и старается есть поменьше, а вот он, Михаил Федорович, явно набирает лишний вес. Живот уже давно заметен, второй подбородок года три как появился, да и бритые щеки отяжелели. Вообще-то он был доволен собой: солидная фигура, властное породистое лицо, суровый начальственный взгляд, благородное серебро в зачесанных назад волосах. Вот только небольшая бородавка над верхней губой была лишней, раз в полмесяца он старательно состригал с нее длинную седую волосину.

Носил Лапин модные костюмы и светлые рубашки с галстуками в тон. Зимой надевал финское пальто с норковым воротником и цигейкой изнутри и пыжиковую шапку. Такие пальто, приобретаемые в закрытом торговом зале, называли «партийными». Дубленки считалось на службе неприличным носить. Скорее всего, потому, что дельцы разных мастей в них облачились. Ни один первый секретарь обкома партии не надевал дубленку. Это служило примером и для остальных. Дефицитные пыжиковые шапки тоже были в Ленинграде отличительной принадлежностью руководящих работников.

— Но что-то надо делать? — отхлебывая черный кофе из маленькой фарфоровой чашечки, говорила жена — Меня он не слушает: смотрит, как баран на новые ворота, и зевает.

— Зевает? — переспросил Михаил Федорович.

— Наверное, не высыпается в своих притонах и от него пахнет нехорошо.

— Может, выпороть его и запереть в четырех стенах?

— Говорят, когда у них… наркоманов, это их похмелье, могут в окно выброситься.

— Говорил, надо было его в армию отправить, но ты и думать об этом запретила.

— В армии, думаешь, лучше? — вздохнула жена. — Там тоже в казармах бог знает, что творится.

— Дожили… — покачал головой Михаил Федорович, — Уже в обкоме кое-кто знает про художества нашего Никиты. Не дошло бы до первого…

— Послушай, Миша! — осенило Милу, — Может, женить его? Глядишь, и образумится! Я видела раз его знакомую девушку, как-то приходил с ней сюда… Очень миленькая блондиночка с громадными глазами. У нее, кажется, родители погибли в Армении.

— О чем ты говоришь? — насмешливо посмотрел на жену Лапин, — Кто сейчас считается с родителями? Да он на смех нас подымет!

— Что же делать? — уж в который раз всплеснула полными руками Людмила Юрьевна.

— Не знаю, — признался Лапин. Не любил он этого слова, редко его произносил: партработник все должен знать.

Взглянув на часы, он поднялся из-за полированного стола. Шофер уже ждет у парадной с высокими дубовыми дверями. Сегодня у Лапина напряженный день: в десять бюро, в четыре должен быть в Смольном у секретаря обкома. Наверное, по поводу этой демонстрации на Исаакиевской площади… Нужно будет у начальника управления милиции взять справку. Распустили молодежь, а спрашивают все равно с руководителей! Горисполком дает разрешение на митинги и демонстрации, пусть и отвечает.

— Когда вернешься, Миша?

— Поздно, — поправляя галстук перед зеркалом, ответил Михаил Федорович. У него в восемь встреча со знакомым художником с Московского проспекта. Какой-то юбилей… Может, взять с собой и Милу? — В общем, я тебе позвоню, как сложится вечер.

— Мы ведь в театр собирались, на премьеру, — напомнила жена. — Или это завтра?

— Из Смольного звякну, — пообещал Лапин, забирая со стула кожаный дипломат.

— Ну, а как с Никитой?

— Ты знаешь, где он? — строго посмотрел на жену Михаил Федорович. Мила частенько скрывала от него местонахождение сына. В отличие от нее, он мог сорваться, раз даже надавал пощечин Никите, застав его в пьяной компании. — Не отводи глаза… знаешь. Я сам не поеду туда, пошлю секретаря райкома комсомола. Толковый паренек, кстати, самбист. Он не испугается хулиганья.

— Лешу Прыгунова? Он ведь учился в той же школе, что и Никита. Правда, гораздо старше.

— Прыгунов не болтун, попрошу его поговорить по душам с Никитой, из комсомола-то его еще не шуганули?

— Ты знаешь, как он относится к комсомолу. Год, наверное, как взносы не платил. А тут еще вышел на экраны этот ужасный фильм «ЧП районного масштаба»! Ну что подумает о комсомольских работниках наша молодело?

— Тоже зажрались… — вырвалось у Лапина, — Отъели мордашки, раскатывают на черных «Волгах» и на наши места метят…

— Ох, сейчас всем достается: и вам, и им…

— Прыгунов тебе позвонит, скажи ему, где разыскать Никиту, — сказал Михаил Федорович — Попытка не пытка, может, чего и получится. Все таки почти ровесники.

— У него вертушка? — озабоченно спросила Людмила Юрьевна.

— Вертушка, вертушка… — Лапин небрежно чмокнул жену в душистую розовую щеку и торопливо пошел к выходу. Время поджимало, правда, до райкома не так уж и далеко. За десять минут доедет.

2

Алексей Леонидович Прыгунов вышел из спортзала изрядно уставшим, даже холодный душ не освежил. Редко стал он заходить сюда, теряет форму, а когда-то занял по самбо призовое место в воинской части, где два года службу проходил. Тренер ему, наверное, специально подсовывает слабаков, своего противника Алексей победил, но удовлетворения не испытывал: больно уж легко все далось. И тем не менее попотел изрядно, да и мышцы заломило.

Он вышел на Невский проспект. День выдался облачный, ветреный. Хлопали полотнища торговых палаток. Ветер лохматил прически женщин. На углу Невского и Литейного дымила урна: кто-то бросил сигарету… Мимо шли люди, отворачивались от вонючего дыма. Прыгунов остановил пожилого мужчину с палочкой, вежливо попросил ее на минутку. Удивленный прохожий — мужчина лет шестидесяти — поколебавшись, протянул. Секретарь райкома комсомола палкой переворошил мусор и погасил еще не очень сильный огонь.

— Молодой человек, я эту палку из рук не выпускаю, а вы ею в плевательницу тычете? — недовольно произнес мужчина.

— Мы с вами предотвратили пожар, — с улыбкой ответил Алексей, возвращая палку — А палочка ваша ничуть не пострадала.

— Эх, молодежь… — вздохнул мужчина, но не выдержал и тоже улыбнулся — Тыщи прошли мимо и я бы прошел, а вот, гляди, один остановился, сделал доброе дело.

До назначенной встречи с Улановым оставалось еще десять минут. Не сразу разыскал он уволенного учителя, по телефону несколько раз отвечала старушка, она и сообщила, что Коля со дня на день должен приехать из Новгородчины. Уланов без всякого энтузиазма воспринял приглашение зайти по его «делу» в райком ВЛКСМ, заявил, что не хочет к этому вопросу возвращаться, но в конце концов согласился. Направляясь к райкому, Алексей обдумывал, что он скажет учителю. Судя по всему, тот занялся какой-то другой деятельностью, иначе с чего бы ему так часто ездить в Новгородчину? Не на рыбалку ведь? Старушка толковала о какой-то редактуре рукописей, дескать, он должен приехать и отдать в издательство материал… На досуге-то повесть или роман взялся писать, что ли?..

Уланов уже сидел на диване в приемной. Точный товарищ! Теперь далеко не каждый так пунктуален. Когда он встал, то оказался высоким, широкоплечим парнем и рукопожатие его было крепким, в светло-серых миндалевидных глазах — недоумение, мол, зачем я вам понадобился?..

И вот они, ровесники, сидят в небольшом кабинете с портретом моложавого Горбачева на обшитой под дуб панелями стене. Прыгунов сел не за письменный стол, а за другой, длинный, впритык к нему и покрытый зеленым сукном. За этим столом проводятся бюро, совещания. Поблескивают три большие вымытые хрустальные пепельницы.

— Не пойму я, — первым начал разговор Уланов. — Билет я вам отдал.

— Точнее, швырнул, чуть ли не в лицо, — улыбнулся Алексей. Он поглаживал пальцами бронзовый бюст Ленина, стоявший на письменном столе. Лицо у педагога мужественное, загорелое, русые волосы пожелтели от солнца. Он больше похож на спортсмена, чем на учителя.

Прыгунов и ростом был с Уланова, и тоже плечист… У него короткая прическа, волосы каштановые, глаза коричневые, на щеке у самого носа небольшой шрам — след от армейских учений…

— Не хотите вернуться в школу? — рассказав, в какую историю вляпался его бывший ученик, а также и про беременную ученицу, предложил Алексей. Директор готов хоть завтра принять.

— Я не вернусь, — ответил Николай. — Даже не из-за того, что произошло, просто неинтересно стало в школе работать… Я по образованию историк, а толковых учебников, правдивых, честных еще у нас не написали, по старым учить ребят — это безнравственно. Теперь ведь ни для кого не секрет, что нашу историю исказили, опошлили, подогнали под правителей-преступников, начиная с древнейших времен.

— И вы решили написать новый учебник?

— Я работаю в кооперативном издательстве «Нева»… Редактирую рукописи авторов, которым не пробиться в государственные издательства. Когда-то я с доцентом нашего института написал монографию о ссоре Ивана Грозного с Курбским. Ее напечатали, ну, наш бывший редактор — он председатель кооператива — и пригласил. Вроде, получается… И потом, эта работа не мешает мне помогать в деревне брату, который занялся фермерством.

— И для этого вы заканчивали педагогический институт?

— А вы что закончили? — спросил Николай.

— Университет, биофак.

— Чего же вы в экспедициях не изучаете наши загрязненные озера, не спасаете попавших в Красную книгу бедных зверюшек и рыб? — подковырнул Уланов.

— Кто-то должен и с молодежью работать, — с улыбкой ответил Алексей. Он ждал этого упрека. Не первый раз такое слышит, — Вы не хуже меня знаете и понимаете, что это сейчас проблема номер один.

— Я понял одно: перестройка обнажила не только умопомрачительные изъяны нашей социалистической системы, но и разбудила у молодежи самые низменные инстинкты. Появилась целая прослойка денационализированных молодых людей или, как их теперь называют.

У них самая низменная, скотская философия и полное отсутствие культуры. Эту дикую какофонию электронных инструментов, которой они восхищаются, и музыкой-то назвать нельзя! А их кумиры — бородатые, неряшливо одетые певцы… Ни голоса, ни смысла в их песнях. Работать можно только с теми, кто хочет, чтобы с ними работали, а хотят ли этого такие, как мой бывший ученик и ученица, которая, говорите, ждет ребенка? Они смеются, когда по телевидению умные дяденьки и тетеньки обсуждают проблемы их воспитания, какую музыку им лучше слушать, нужны ли дискотеки и что обязан делать комсомол?..

— А что должен делать комсомол?

— А что он делал последние семьдесят лет? — Николай поправился: Ну, не семьдесят, когда-то были Павки Корчагины… А пятьдесят? Комсомольские начальники разъезжали на черных «Волгах», устраивали свои дела, вкусно ели и пили, общались с молодежью только с трибуны, зато здорово гуливали с девочками на закрытых дачах и турбазах. И делали карьеру: из комитета комсомола института — в райком, из райкома — в обком, с первого этажа в Смольном поднимались на второй, третий, а оттуда — в ЦК! Не жизнь, а малина! Комсомольские «вожди» жили сами по себе, а молодежь — сама по себе…

— Уже посмотрели фильм «ЧП районного масштаба»?

— Даже не слышал про такой фильм, — удивился Уланов, — А что, про вас?

— Комсомольские работники тоже ведь разные… — уклонился Прыгунов. — Меня направили в райком два года назад. То есть, я здесь новый человек, так сказать, перестроечный кадр… И честно вам говорю, очень хочу сделать для нашей молодежи что-то хорошее, доброе… Не все же молодые люди — персонажи из последних кинофильмов и из сюжетов «600 секунд»?

— Как бывший учитель, я вам скажу: дети очень восприимчивы к дурному примеру, а последнее время им в нос тычут только ужасами и натуралистическими сценками из подворотни. Заговорили о проституции, конечно, это правильно, но зачем же писателям и журналистам соблазнять неокрепшие умы девочек сногсшибательными заработками проституток? Создавать фильмы, где проститутки прямо героини! Почитайте, что пишут? От иностранцев — валюта и самые модные вещи, «видики», «маги», все это легко достается, нужно только иметь смазливую рожицу и уметь крутить пухленьким задом… Ну и ринулись девочки из-за школьных парт в эту распрекрасную, богатую, заманчивую жизнь, которая даже их самым обеспеченным родителям не снилась…

— А мы, комсомол, предлагаем им скучные лекции о нравственности, доклады о героях-комсомольцах двадцатых годов… Есть даже песня такая? — вставил Алексей. — Это все верно, но и сидеть сложа руки мы не имеем права — должны бороться за каждую юную душу…

Зазвонил черный аппарат, стоявший отдельно на тумбочке. Прыгунов взял трубку. Поздоровавшись, стал отвечать односложно: «да», «хорошо», «нет».. Повесив трубку, весело взглянул на Уланова:

— Не хотите со мной прогуляться на Литейный? Тут рядом.

— А что там, сыр продают? Или батарейки выбросили в магазин?

— Полюбуемся на нашу «золотую» молодежь. Позвонила мать одного великовозрастного оболтуса, заметьте, не куда-нибудь, а в райком комсомола, просит помочь и даже адрес сообщила…

Прыгунов не уточнил, что звонок был от Людмилы Юрьевны Лапиной — жены первого секретаря райкома партии…

3

Людмила Юрьевна ждала их у арки старинного дома на Литейном проспекте неподалеку от магазина «Электротовары». Здесь сквозило сильнее, чем в центре, ветер с Невы заносил набок ее дымчатые волосы, миловидное лицо было сосредоточенным, карие глаза сощурены. Увидев их, она улыбнулась Прыгунову, бросила рассеянный взгляд на Уланова.

— Они там… — кивнула она на арку с обнажившимися красными кирпичами, — в мастерской какого-то художника-авангардиста.

Алексей представил ей Николая. Лапина небрежно протянула ладонью кверху руку и спросила:

— Вы из милиции?

— Николай Витальевич, скорее уж, дружинник, — улыбнулся Прыгунов.

— Их там трое, — торопливо сообщила Людмила Юрьевна. — Никита, Ушастик и эта пучеглазая девица… Они ее зовут Длинной Лошадью. А художника нет, я узнала, что он уехал в Чудово расписывать стены в кооперативном кафе, а ключ всегда прячет под резиновый коврик перед дверью.

Она проводила их до облезлой расшатанной двери, по-видимому, черного хода, сказала, что мастерская находится на последнем этаже, там к двери прибит дорожный знак «Въезд запрещен».

— Я подожду вас внизу, — вздохнула она. — Меня они ни во что не ставят, может, вас послушают?

— А что мы должны делать? — переводил взгляд с нее на Прыгунова Уланов.

— Ради бога, не бейте их! — попросила Лапина.

— Разве мы похожи на истязателей? — улыбнулся Алексей.

— Вы попробуйте их убедить… — начала было Людмила Юрьевна, но Николай — у него зрело раздражение против этой женщины — перебил:

— Вы не смогли переубедить своего сына за долгие годы, а хотите, чтобы мы это сделали за полчаса?

Ему не нравилась вся эта затея, он не понимал, зачем его привел сюда Прыгунов? Разговаривать с теми, кто в мастерской, было бесполезно, воспитывать их тем более. Глупость какая-то…

Они поднялись по узкой лестнице черного хода, металлические перила изогнуты, кое-где каменные ступеньки выщерблены, попахивало кошками. На крашенных бурой краской дверях — таблички с фамилиями проживающих и множество звонковых кнопок.

— Зачем вы меня сюда потащили? — спросил Николай, поднимаясь вслед за Алексеем. — Кстати, дружинником я никогда не был.

— Зато вы были чемпионом по борьбе в своей воинской части, — проявив завидную осведомленность, ответил секретарь райкома комсомола.

— Я вам понадобился как бесплатная наемная сила?

— Не думаю, что дело дойдет до драки, — заметил Прыгунов. — Мы ограничимся тем, что вернем несчастной мамочке ее беспутное дитя.

Действительно, к обшарпанной двустворчатой высокой двери был привинчен двумя болтами дорожный знак с «кирпичом», сбоку чернела кнопка звонка. Алексей брезгливо придавил ее, как клопа, большим пальцем. Никто не спросил, мол, кто пришел, одна створка вскоре распахнулась и перед ними предстал симпатичный стройный юноша лет двадцати. Модная с карманчиками и иностранными этикетками рубашка расстегнута, полотняные брюки стянуты красным ремнем с красивой латунной пряжкой, на ногах спортивные легкие туфли. Длинные русые волосы до плеч придавали ему несколько женственный вид.

— Какие гости! — с кислой улыбкой протянул он, — Собственной персоной Алексей Леонидович, — Он перевел взгляд на Уланова, и улыбка исчезла с его губ. — И… ты? Тебя-то я бы не хотел пускать в порядочный дом…

Но Алексей, отстранив его, уже вошел в полутемный узкий коридор, где тусклая лампочка освещала стену с красноватыми обоями, вслед за ним шагнул и Николай. Очевидно, здесь было несколько мастерских. На одной из дверей висел огромный амбарный замок. Никита нехотя повел их по коридору к последней приоткрытой двери, откуда сочился дневной свет. В мастерской с двумя огромными деревянными столами и потолочным в металлической раме окном обстановка была типичной для таких мастерских: продавленный диван у стены, десятка два тусклых икон в два ряда, множество странных сюрреалистических картин, на которых взгляд долго не задерживается, на нешироких полках — глиняные и керамические скульптурки, хохлома, обломки окаменелостей, несколько крупных гипсовых голов римских цезарей с пустыми глазами.

На деревянной скамье у одного из длинных рабочих столов сидели парень и худая растрепанная девица с удлиненным лицом. Они безразлично смотрели на вновь прибывших. По-видимому, сюда доступ был открыт для всех желающих. Николай сразу узнал эту компанию: оба парня и девица были на Марата в подвальном помещении, откуда он силой их выдворил. Они тоже признали его, стали недоуменно переглядываться друг с другом, Никита пожал плечами, мол, откуда я знал, что этот тип сюда пожалует?..

— Наш районный комсомольский вождь, — представил их Никита. — А это… это тот самый водопроводчик, который нас однажды спугнул с теплого местечка. И заарканил Рыжую Лису.

Алексей недоуменно взглянул на Уланова, потом обвел долгим взглядом всю компанию, стол, заставленный закусками, разложенными на бумаге, бутылками с вином. В большой пепельнице, вырезанной из березового капа, не так уж и много окурков. Видно, сегодня у них алкогольный день. У стены стояли желтые деревянные табуретки, у другой — длинная скамейка. Они на нее и присели. Теперь их разделяла лишь домотканая дорожка на грязном полу.

— Алеша, начинай, мы уже уши прочистили, — фамильярно обратился к Прыгунову Никита, явно демонстрируя перед приятелями свое насмешливо-презрительное отношение к комсомольскому функционеру.

— Чего начинать-то, Никита? — спокойно спросил Алексей. По лицу не видно было, чтобы его задели слова парня.

— Речугу толкай, что ли? — продолжал все в том же тоне Никита. — Воспитывай доходчивым ленинским словом. На большее-то вы не способны. Не выпить же вы сюда пришли?

— Никакие «речуги» вам уже не помогут, дорогие друзья, — ответил Прыгунов — Да у меня и нет никакого желания их произносить…

— Чего же вы приперлись? — процедила сквозь зубы Длинная Лошадь, — У нас с вами нет ничего общего.

— У нас с вами совершенно разное мировоззрение, — хмыкнул Никита.

— Нет у вас никакого мировоззрения, — не выдержав, вставил Николай, — Сплошной туман в головах.

— Скорее уж, дурман, — прибавил Алексей.

Павлик, по прозвищу Ушастик, пока помалкивал, бросая изучающие взгляды на пришедших. Он был невысокого роста, модно одет, белобрыс, небольшие глаза с прозеленью, нижняя губа толстая, нос с вмятинкой посередине, картошкой. Он почти совсем не походил на своего знаменитого папу — народного артиста. Разве что в овале лица и разрезе глаз иногда проглядывало некоторое сходство.

— Стоит ли нами заниматься, когда у вас самих дела швах… — начал было Лапин.

— Собственно, Никита, меня твоя мать попросила вернуть тебя в родное гнездо, — перебил Алексей, закуривая «Шипку». Быстро глянул на Уланова, мол, хочешь? Тот отрицательно покачал головой, — Сам понимаешь, не мог я ей отказать. Кстати, она на улице поджидает тебя.

— А если меня не тянет в отчий дом? — насмешливо посмотрел на него Никита. — Будет насилие? Для этого ты и прихватил с собой… верзилу-водопроводчика?

Длинная Лошадь демонстративно налила в захватанные мутные стаканы рубиновое вино. Если бы не длинные лохмы, ее можно было бы принять за юношу. Грудь почти незаметна под мужской черной рубашкой с большими белыми пуговицами.

Уланов начинал злиться: с какой стати этот пижон упорно называет его водопроводчиком?

— Николай Витальевич учитель, — сказал Алексей.

— А я думал, самбист-каратист, — наконец раскрыл широкий рот Ушастик. Кстати, как раз уши у него были в порядке, странно, что у него такое прозвище.

— Я его сюда затащил… — начал было Прыгунов, но девица перебила:

— Посмотреть на нас, да? Мы же не бомжи, у нас у всех ленинградская прописка.

— Оказывается, Уланов с вами уже знаком!

— Эй, ты, лоб! — грубо обратился к Николаю Никита. — Лучше оставь в покое Рыжую Лису. Она как та самая киплинговская кошка — сама по себе.

— И от бабушки уйдет, и от дедушки уйдет, — поддакнул Ушастик.

— И черт с ней, — обронила Длинная Лошадь.

Николай и не знал, что у Алисы такое прозвище. Никита смотрел на него с откровенной ненавистью. Ему в тот раз, в подвале, больше всех досталось. Остальные-то разбежались, а Никита пытался дать сдачи.

— Если ты имеешь в виду Акулину Романову…

— Алиска глаза бы выцарапала, если бы ты ее так назвал! — рассмеялась Длинная Лошадь.

— Я думаю, она к вам не вернется, — закончил Николай — Ей опротивела эта грязь и ваши немытые рожи.

На этот раз Алексей с неподдельным изумлением посмотрел на Уланова, но промолчал.

— Мы насильно никого не держим, — равнодушно сказала Алла Ляхова, она же Длинная Лошадь. И с любопытством посмотрела на Никиту. Николай понял, что ей наплевать на Алису: ей нравится этот стройный парень, и она наверняка считает, что для нее даже лучше без Рыжей Лисы.

— Ребята, у меня есть к вам одно деловое предложение…

— … от которого вы не посмеете отказаться… — в тон ему вставил Павлик. Так начинал свои грязные гангстерские дела Крестный отец, роль которого блестяще сыграл Марлон Брандо.

— Ну, ты, Павел, даешь! — улыбнулся Прыгунов. — Неужели я похож на Крестного отца?

— Ты похож на Чака Норриса, — сказала Ляхова — Только вряд ли умеешь так виртуозно укладывать своих врагов приемами каратэ, как это делает он.

— Да нет, — хмуро возразил Никита. — Умеет… Иначе бы не посмел сунуться к вам.

— Ну, с вами-то любой трезвый человек справится, — заметил Алексей, — Ваша сила ушла в вино и…

— Мы вообще противники всякого насилия, — вдруг напористо и горячо заговорил Никита, — Мало ваш Сталин убил честных людей? Причем лучших, цвет русской нации. Десятки миллионов! Гноили в лагерях, морили голодом, расстреливали. Да и потом было… Нам ничего от вас, отцы-родители, не нужно, лишь одно — не приставайте к нам. Не лезьте с грязными сапогами в наши души, не воспитывайте и не произносите пустопорожних, глупых слов… о комсомольской чести, нравственности, ожидающем нас светлом будущем… Вам давно уже никто не верит, да, пожалуй, вы и сами уже не верите изжившим себя догмам и идеям… Мой дорогой папочка — яркий пример тому. Болтает с трибуны одно, призывает к долгу, чести, совести, а сам только и думает, как бы кого по службе обскакать! Готов даже ближнему подножку подставить… Да и все там такие. Ну, кому, Алексей, мы мешаем? Даже с лозунгами-плакатами по улицам не ходим. Не митингуем. Поддерживаем Горбачева — молодец, что взялся за вас, партийных бюрократов… Зажирели в своих дворцах, все себе самое лучшее захапали, пользуясь лозунгом: партия — руководящая сила в стране! Вот и наруководили, что народ вас возненавидел. Да вы и народ-то не знаете, давным-давно отстранились от него. Спрятались в райкомах-обкомах с милиционерами. Народ вам красноречиво высказал свое отношение на выборах… Чего же вы лезете к нам? Сидите себе в роскошных дворцах, занятых под райкомы, райисполкомы, и строчите свои теперь уже никому не нужные бумажки! А мы будем по подвалам ютиться, «заживо гнить», как пишут в продажных газетах и показывают по телевизору. Не вам нас спасать… Может, мы и стали такими, потому что вы есть на свете…

Павлик уже несколько раз дернул за брючину приятеля, но тот отмахнулся. Лицо его порозовело, в глазах появился лихорадочный блеск.

— Теперь за это не забирают! — сказал Лапин. — Как это? Плюрализм мнений… — он снова повернулся к Алексею. На Уланова старался не смотреть, — И комсомол ваш сгнил, молодежь бежит из него, скоро одни останетесь в своих кабинетах. И раньше-то вы были сами по себе, а мы, молодежь, сама по себе. Вы себе карьеру делали, вам наплевать было на нас…

— Видишь, пришли к вам, — миролюбиво вставил Прыгунов, — Да еще и терпеливо выслушиваем…

— А что, я не правду вам говорю?

— В чем-то ты прав, а в чем-то нет. Нельзя в одну кучу все и всех смешивать.

Николай поражался его спокойствию, ему уже несколько раз хотелось заткнуть рот этому распоясавшемуся молокососу. Ведь все это он выплескивал им в лицо не потому, что болеет за молодежь, а просто, чтобы разозлить их, вызвать на скандал… И еще покрасоваться перед публикой. Неужели Алексей этого не понимает? Или, наоборот, очень хорошо понимает и не поддается на провокации?..

— Я не прав? — наступал молодой Лапин.

— Я же сказал: в комсомоле и в партии разные люди — и хорошие и плохие, карьеристы и подвижники, которые вам добра желают, петух! И я верю, что и комсомол, и партия скоро избавятся от балласта случайных людей. Да уже и избавляются, разве ты газет не читаешь? Там иногда и правду пишут. И люди выбирают на должности теперь того, кто им нравится, а не тех, кого им сверху навязывали.

— Я не верю, что будут глобальные перемены, — возразил Никита. — Что менять-то? Разве мой батя когда-нибудь переменится? Он подстраивается, ловчит, даже заискивает и заигрывает с рядовыми партийцами, но в душе-то как был барином, чинушей, так им и остался. Другие мозги-то не вложишь в эти головы? Опять начинают, как после революции, все разрушать, а реального нового никто ничего не предлагает, даже эти велеречивые экономисты-профессора. Все осуждают, замахиваются на всех и вся, будоражат народ, а толку ни на грош! И на смену старикам-застойщикам рвутся к власти молодые застойщики, которые не умеют ничего строить и мечтают теперь пожить так, как жили эти самые застойщики! И вот увидите, найдут для себя нового Брежнева.

— А ты — трибун! — сказал Алексей, — Пожалуй, из тебя получился бы комсомольский вожак.

— Такой же болтун, как и другие, — вдруг заявил Никита, взял со стола стакан с красным вином и одним духом выпил, — У вас научился демагогии… У бати. Чего-чего, а языком трепать вы все умеете! Сами-то хоть верили, что проповедовали? Сколько десятилетий бубнили, что у нас все о’кей, а там, на гнилом Западе и за океаном, — кошмарная жизнь и вообще полный упадок… А теперь выяснилось, что упадок-то — у нас, и разруха, и бесхозяйственность, и самый гигантский бюрократический аппарат в мире. Почти два десятка миллионов начальников, которые в сто раз больше вреда стране приносят, чем пользы. Где-то вычитал, что ни в одной стране за всю ее историю не было столько министерств и главков, сколько их расплодилось у нас. И все это сокращение бюрократического аппарата — липа, фикция. Сокращают в одном месте и тут же организуют новое ведомство в другом… Опять обман?

— А говоришь, не волнуют тебя никакие проблемы, — заметил Алексей. — Так и займитесь, ребята, наведением порядка в родном отечестве, а не прячьтесь по разным углам и не глушите дешевое винишко…

— И не курите вонючую травку… — ввернул Уланов. Никита заинтересовал его, вроде бы отстраненный от всего, а вон сколько вывалил критики…

— Может, это и есть наш протест против разваливающегося общества, — проговорил Ушастик. — Нам отвратительна ваша ложь, эта псевдодемократия, приспособленчество ловкачей и деляг под перестройку… Кто больше всех сейчас дерет глотку за перестройку? Как раз в первую очередь те, кто как сыр в масле катался в годы застоя!

— Так протестуйте, дорогие товарищи! — сказал Прыгунов. — Кто вам запрещает? Выводите на чистую воду всяческих хамелеонов. Это куда благороднее, чем по-змеиному шипеть в углах. Не нравятся вам порядки в структуре комсомола? Боритесь против них. Мне тоже многое не нравится и я не молчу. И к вам пришел не потому, что это моя работа, а просто жаль вас. Головастые ребята, а выбрали для себя самый удобный и легкий путь существования: я не я и моя хата с краю! Нам не нравится то и это, а расхлебывают для нас пусть другие, а мы подождем в сторонке, посмотрим издали, что у вас получится… Пока что-либо свершится, вы либо сопьетесь, либо погибнете от употребления разной губительной для здоровья гадости. И не надо прятаться за расхожие фразы, дескать, нас не понимают, общество враждебно относится к нам и тому подобное. Да плевать вам на общество и все перемены, лишь бы вас не задевали. Я ненавижу умненьких хлюпиков и подзаборных резонеров.

— Ну чего вы к нам прицепились? — плаксиво заговорила Алла Ляхова.

— Боритесь, перестраивайтесь, митингуйте, а уж мы как-нибудь сами по себе.

— Меня даже отец не отчитывает, — прибавил Павлик-Ушастик, — Боится, как бы его премии не лишили: он ведь вождей играл на сцене.

— Ты идешь с нами или нет? — посмотрел Прыгунов на Никиту.

— Силой отведете домой? — ухмыльнулся тот.

— Пожалел бы хоть свою мать.

Никита подмигнул приятелям, повернул лохматую голову к Уланову:

— Куда ты, водопроводчик, заховал нашу Алиску? Как Синяя Борода, держишь ее под замком?

У Николая даже кулаки зачесались, так захотелось ему съездить по красивой и наглой роже этому парню. А с каким злорадством, подлец, произносит «водопроводчик»! Кстати, сантехник на улице Марата — бесценный человек: его ждут в квартирах, как мессию. Кому нужно кран отрегулировать, кому подвести воду к стиральной машине «Вятка», у кого батарея протекает или унитаз шумит, да мало ли у жильцов разных мелких бед, а водопроводчик один.

— Я не водопроводчик и даже уже не учитель, — проговорил Уланов, — Так что выслушивать твои оскорбления больше не желаю, сопляк! — он подошел к Никите, сграбастал его за шиворот и поволок к двери. Алексей хотел было что-то сказать, но махнул рукой и тоже направился к выходу.

— Красиво говорили, а истину утверждаете кулаками? — ядовито заметил Ушастик, и попытки не сделавший помочь приятелю.

— Советую вам больше не попадаться мне на глаза, — обернулся к ним секретарь райкома. — Выволоку я вас из подвала на суд общественности!

— Мы не боимся, — хихикнула Длинная Лошадь, — Потому как мы плевали с высокой колокольни на вашу тупую общественность! У нас и общественности-то нет — одна толпа.

— Мы закон не нарушаем: сидим и празднуем день рождения Аллы, — развязно заговорил Ушастик, — А вы врываетесь в чужую мастерскую, начинаете нотации читать. Потом хватаете нашего друга и куда-то уводите… Где же тут демократия, свобода личности, товарищ секретарь райкома? Да мы на вас в суд подадим.

— Отец еще не хватился двухтомника «Мифы народов мира», который ты в субботу загнал по дешевке на Литейном? А собрания сочинений Конан-Дойля? — Павлик сразу скис, отвернулся, а Алла Ляхова сказала:

— Эти книжки отец ему на день рождения подарил.

На дворе к ним бросилась взволнованная Людмила Юрьевна:

— Сынок, с тобой все в порядке? — и подозрительно посмотрела на Уланова, все еще державшего парня за воротник.

— Я так и знал, что это твоя работа, — проворчал Никита.

Николай отпустил его и снова подумал, что зря он пошел сюда с Прыгуновым. Если тот хотел ему показать тунеядцев и наркоманов, так он еще раньше познакомился с ними…

— Ты ведь не хочешь, чтобы тебя выселили из Ленинграда? — плаксиво завела волынку Лапина. — Отец заявил, что больше не намерен терпеть твои художества! Ты ведь позоришь нас, Никита! Думаешь, приятно мне таскаться по чердакам-подвалам и искать тебя?! А эти ужасные девчонки, они ведь так неразборчивы…

— Не ищи, — буркнул сын, стараясь не смотреть на мать, у которой уже навернулись слезы и нос покраснел.

— Не забывай — я твоя мать! — она уже перешла на крик, — У меня все сердце изболелось… Ты не смотришь телевизор, а вчера показывали таких, как ты… Одного дружки за просто так бритвой зарезали! Ну что ты со мной делаешь, Никита?! — Лапина даже не взглянула на Прыгунова, когда тот, попрощавшись кивком, пошел с Николаем к арке. Пронзительный голос Людмилы Юрьевны преследовал их до Литейного.

— Вот с такими я теперь частенько имею дело, — сказал Алексей.

— А я-то тут причем?

— Какую ты у них Алису увел? — сбоку посмотрел на него Прыгунов.

Уланов нехотя поведал ему про ту давнюю встречу с этой компанией в подвале его дома на Марата, как он попытался вытащить из этого омута Акулину Романову, придумавшую себе имя «Алиса».

— И тобой руководили одни лишь добрые побуждения? — с улыбкой взглянул на него Алексей.

— Моя бабушка ее весь вечер отмывала. Вроде бы стала приходить в себя — у нее ведь родители погибли в Армении — а тут опять эти… пакостники хотят сбить ее с толку! — раздраженно заговорил Николай.

— Конечно, и одного человека вытащить из дерьма — это благородно, но сколько их расплодилось, Николай! И сам слышал: подводят под свое разложение «мораль», видишь ли, черствое, равнодушное общество виновато!

Оно их обманывало… А нас не обманывали? Ничего, не ударились в панику, выжили. И еще их спасаем.

— Я не хочу быть пожарником или ассенизатором.

— Не все же такие? — возразил Прыгунов — Возьми хоть твою Алису…

— Она не моя, — оборвал Николай.

— Никита — умный парень, и я его вытащу из этой клоаки.

— Меня вот что удивляет, Алексей, — сказал Уланов. — Молодые ударились не в панику, а в разврат, пьянство, наркоманию… Всем этим их бредням об обманутом поколении я и на грош не верю… Да ну их к черту! Меня беспокоит другое: почему не призывают к ответу тех, кто врал, искажал историю, прославлял негодяев в маршальских мундирах? Почему их не трогают? Сидят себе на дачах, на курортах, получают громадные пенсии, пайки да посмеиваются над всеми… Они не сомневаются, что все вернется на круги своя.

— Я согласен с тобой, — помолчав, ответил Прыгунов — Полагаю, доберутся и до них. И смешки их обернутся слезами. Горькими слезами! Ведь это они довели страну до полного развала.

— Чего же защищают их власти? Уж не потому ли, что и у самих рыльце в пуху?

— Перестройка уже обогнала тех, кто зачинал ее, — сказал Алексей, — И куда мы придем, сейчас, думаю, никто не знает.

На углу Невского и Литейного проспектов они остановились. Милиционер в форме и белых рукавицах с широкими раструбами стоял на разделительной полосе и зорко следил за пешеходами, норовившими проскочить под красный цвет светофора. Поток машин с нарастающим шумом срывался с места и катился к Аничкову мосту. А оттуда — встречный. С Огромной красочной афиши кинотеатра «Титан» смотрела на прохожих соблазнительная блондинка с тяжелыми, как пушечные ядра, обнаженными грудями. Маленький черный гангстер, держась обеими руками за пистолет, целился в нее.

— Не вернешься в школу? — спросил Алексей.

— Пока нет, — твердо ответил Николай.

— А эта… Рыжая Лиса — симпатичная?

— Очень даже, — с вызовом проговорил Уланов. Большой интерес проявляет секретарь райкома к Алисе. — Уж кого-кого, а ее я в обиду не дам этим… мерзавцам!

— Напрасно ты так… — возразил Прыгунов — Я знаю Павлика и эту… Длинную Лошадь. Оба из обеспеченных семей. И не глупые. Я думаю, перебесятся и станут нормальными людьми. И наркоманы-то они не настоящие.

— Я так не думаю, — сказал Уланов, — «Беситься»-то куда легче и приятнее, чем учиться, работать, приносить людям и стране пользу…

— В тебе все-таки крепко сидит педагог! — усмехнулся Алексей.

— А кто в тебе сидит? — покосился на него Николай.

— Бес… Я часто с ним спорю, воюю. Интересный экземпляр!

— Не очень-то ты, Алексей, похож на комсомольского функционера, — сказал Николай, — Вон, в бесов веришь.

— Спасибо, — церемонно поклонился Прыгунов, — Ты сделал мне комплимент… Я ведь на этой непрестижной сейчас работе недавно. Ты вот вытащил из дерьма Алису, а я постараюсь Никиту образумить. Говорят, кто дерево посадил, уже не напрасно живет, а мы с тобой двух ребят из большой беды выручим.

— Лучше уж деревья сажать, — проворчал Уланов. — Ей богу, больше пользы!

— Видно, крепко допекли тебя в школе…

— Не только в школе, — сказал Николай, — На улице этой шпаны пруд пруди. И с каждым днем все больше наглеют!

— Потому что отпора не получают, — помолчав, ответил Прыгунов.

Возвращаясь домой, Николай подумал, что у Алексея Прыгунова явно организаторский талант: умеет со всеми найти общий язык! И с ним, Николаем, и с Лапиной, и с этими тунеядцами…

У парадной его дома грузчики вытаскивали из серого фургона импортную мебель золотистого цвета. Молодая женщина с продуктовой сумкой остановилась на тротуаре и с завистью смотрела.

— Начальнику или кооператору привезли, — ни к кому не обращаясь, проговорила она, — Разве простому смертному такую купить? Люди годами стоят в очередях…

— Может, «простому смертному» как раз очередь и подошла, — проходя мимо, заметил Уланов. Ему уже стали надоедать нытики, завистники, ротозеи. Вон сколько их бродит по улицам, а ведь рабочий день еще не кончился.

— Вы, видно, тоже из этих самых… — окинула его неприязненным взглядом женщина. Губы у нее тонкие и с опущенными уголками, что придавало ее в общем-то симпатичному лицу недовольный вид.

— Да нет, я простой смертный, — улыбнулся Николай. Он ни капельки не завидовал счастливчикам, которым дюжие краснолицые парни на ремнях таскали в квартиру новую шикарную мебель.

Глава седьмая

1

В этот раз Алиса продержалась почти до самого отъезда из Ленинграда. Она три вечера подряд ходила с Лидией Владимировной в театр, дома они обстоятельно обсуждали просмотренные спектакли, чувствовалось, что девушку все это захватило. Николай в театры не ходил, он бегал по хозяйственным магазинам со списком в руке и покупал гвозди, шурупы, опрыскиватель, огородные химикаты. Долго искал петли для клеток и нашел на Охте в маленьком подвальном магазинчике. Алиса запасала продукты, помогала Лидии Владимировне по дому. И вот перед самым отъездом в Палкино снова исчезла! Бабушка сообщила, что она кому-то позвонила, долго разговаривала по телефону и лицо у нее при этом было очень расстроенное. Ей, однако, ничего не сказала. Долго сидела с книжкой на кухне, а потом, ничего вразумительного не сказав, куда-то ушла. Николай объездил на машине весь свой район, заглянув в подвалы и слазил на чердаки, даже наведался к художнику на Литейный проспект. Тот работал за мольбертом, сказал, что давно не видел этих бездельников, которые только гадят в его мастерской.

— Зачем же вы даете им ключ? — упрекнул Уланов.

— Я написал портрет Никиты Лапина, — ответил чернобородый, в длинном сером свитере художник. — У меня его купили немцы из ФРГ. За валюту. Никита — хороший парень, но вот дружки его… не очень-то мне нравятся… — низкорослый лобастый художник с чувственными красными губами пристально посмотрел на Уланова. Даже голову с намечающейся плешью набок наклонил, — Хотите, я вас напишу?

— Не хочу, — пробурчал Николай, — Не скажете, где я смогу найти Никиту?

Художник огромным фломастером начертал на куске ватмана адрес и телефон.

— Вы подумайте, я хороший художник, — сказал он. — Может, ваш портрет на выставке будет красоваться.

— Перебьюсь, — не очень-то любезно ответил Уланов. В этом человеке было что-то отталкивающее. Может, толстые красные губы, которые он плотоядно облизывал.

Дверь открыл Никита. Голубоватые глаза его блестели, черная бобочка с круглой иностранной бляшкой на груди расстегнута, он почему-то был босиком.

— Что-то мы последнее время довольно часто встречаемся, гражданин водопроводчик… — криво усмехнулся Никита, загораживая вход и явно собираясь захлопнуть так опрометчиво, без обычного «кто там», открытую дверь.

— Я тебе уже сто раз, говнюк, говорил, что я не водопроводчик, — бесцеремонно отстраняя его, проговорил Николай. В большой затемненной шторами квадратной комнате на тахте перед японским телевизором «Панасоник» сидели Длинная Лошадь, Павлик-Ушастик и Алиса по прозвищу «Рыжая Лиса». Весь зверинец в полном составе. Смотрели видеофильм про гангстеров. Когда Уланов шагнул в комнату, из цветного телевизора раздавались длинные автоматные очереди. Гнусавый переводчик комментировал события на экране. На журнальном столике стояла начатая бутылка коньяка, большая бронзовая пепельница была переполнена окурками. Голубоватый дым витал под потолком. И запах был в комнате не совсем обычный. Курили гашиш. У Алисы расширились и без того огромные с нездоровым блеском глаза, однако она не двинулась с места. Даже вида не подала, что удивлена. Все старательно глазели на цветной экран, делая вид, что увлечены трескучим фильмом. Там уже не стреляли, а схватились врукопашную с применением приемов каратэ. Слышались дикие вскрики, хлесткие удары, предсмертные стоны.

— Вы, Коля, без нас жить не можете… — соизволила бросить на незваного гостя равнодушный взгляд Длинная Лошадь. Она в голубом свитере и джинсах. Он вспомнил, что ее звать Алла Ляхова.

— На вас ему наплевать, — подала голос Алиса, по-прежнему не глядя на него. — Он не может жить без меня… Правда, Уланов?

Никита уселся на тахту рядом с ней, демонстративно положил руку ей на бедро.

— Ну, это сильно сказано, — ответил Николай, — скорее, Лидия Владимировна без тебя скучает.

— Это еще кто такая? — спросила Ляхова.

— Я, конечно, неблагодарная свинья, но… не могла же не навестить своих старых друзей? И потом, каждый день ходить в театр — это утомительно.

— Я даже на отцовские премьеры не хожу, — вставил Ушастик. Он взял рюмку с коньяком, понюхал и с отвращением отставил от себя, — Папаша жаловался, что такие дерьмовые пьесы подсовывают наши авторы, играть в них противно.

— Гражданин Уланов, вы не собираетесь нас покинуть? — придав своему голосу любезные нотки, осведомился Никита Лапин, — Я ведь вас не приглашал.

«Уже прогресс! — усмехнулся про себя Николай, — Водопроводчиком не обозвал…».

— Собираюсь, — спокойно ответил он, — Алиса, вставай и пойдем отсюда? Нам завтра рано уезжать.

— Я приду… попозже, — явно колеблясь, ответила девушка. — Мы еще фильм про террористов не досмотрели.

— Не надоело тебе глядеть на эту мельтешащуюся трескотню? — подойдя к ней, сказал Уланов. Опять поднялась стрельба, завыли сирены полицейских машин, которые в этих фильмах налетают друг на дружку, разбиваются вдребезги, горят, взрываются, как атомные бомбы… Сразу видно, что Америка богатая страна, не жалеет для трюковых съемок автомобилей!

— Тут есть и про любовь, — вяло сопротивлялась Алиса.

— Лиса, ты ведь обещала… — начал было Никита, сверля ее сузившимися глазами.

— Пусть уходит, Никита, — перебила Алла Ляхова, — Неужели ты не видишь, она втюрилась в этого верзилу? Вон, даже твой адрес дала…

— И телефон, — усмехнулся Николай, осторожно извлекая за плечи Алису из-за низкого полированного стола. Руку Никиты, как лягушку, он сбросил с ее бедра.

— Вообще-то фильм занудный… — пробормотала Алиса, особенно не сопротивляясь. — У них там все детективы на один манер.

— Сука ты! — грубо выругался Никита — Ну и мотай отсюда с этим…

— Если скажешь «водопроводчиком», — положил ему руку на плечо Николай, — я тебе в ухо дам так, что со смеху покатишься!

Никита секунду пристально смотрел ему в глаза, подергал было зажатым, будто в тиски, плечом, потом расслабился и негромко уронил:

— Убери… лапу!

Уланов отпустил его, помахал рукой всей честной компании и, пропустив вперед Алису, пошел к выходу. Она, конечно, забыла снять в прихожей с крючка вешалки свою куртку. Николай сделал это сам. Неотступно следовавший за ним Никита уже в дверях пробурчал:

— Сама ведь позвонила… И адрес мой не нужно было давать чужим.

— Какой же он чужой? — с улыбкой посмотрела на Уланова девушка. — Коля мне, как… брат родной!

— Ну вот, а говорила, у тебя родни не осталось, — хихикнула Алла.

— Не надо, — укоризненно взглянул на нее Ушастик — Не касайся больных мест.

— Я уже выздоровела… — негромко произнесла Алиса. — Почти выздоровела. Прощайте, братцы-кролики!

— Пошли вы!.. — Никита выругался и захлопнул обитую черным дерматином тяжелую дверь.

2

Неожиданно, едва одевшись молодой яркой листвой, в десятых числах мая на Новгородчине буйно зацвели яблони. Уродливые корявые деревца в одно раннее солнечное утро превратились в красавиц-невест в подвенечных бело-розовых нарядах. С восхода солнца до заката неумолчно гудели в яблонях пчелы, белые лепестки усеяли грядки с едва проклюнувшейся нежной зеленью. Непривычные к земным щедротам и изобилию даже пустоцвета местные жители озадаченно толковали, мол, это не к добру. Давно яблони так не цвели.

Алиса Романова радовалась редкостной весенней красоте, часами бродила простоволосая, в резиновых сапожках по окрестностям, не забыла навестить и своих муравьев в березовой рощице. Кто-то из приезжих — местным бы это и в голову не пришло — взял да и воткнул в муравейник кривой сосновый сук. Девушка осторожно извлекла его, заставив мурашей поволноваться, но они быстро успокоились, видно, сук не нужен был им. Через несколько дней от глубокой вмятины на вершине муравейника и следа не осталось. Геннадий и Николай все еще сколачивали клетки для кроликов. Их нужно было сделать больше ста. Дробный стук молотков, визг ножовок разносился окрест. Пока они были в Ленинграде, Геннадий за бутылку нанял тракториста, который распахал у озера с полгектара целины. Приезжал председатель колхоза — кто-то из местных нажаловался, — стал было укорять Геннадия Снегова за самоуправство, но тот сунул ему в нос газету с постановлением Верховного Совета по арендным делам, где было написано, что районные и сельские организации должны всячески помогать арендаторам, а не чинить им препятствия. Озадаченный председатель временно отступил, сел в свою желтую «Ниву» и укатил, а сосед Иван Лукич еще долго пенял Геннадию, что тот «оттяпал» у него кусок луга, на котором он пас корову. Это довольно странно было слышать от сельского жителя! Кругом столько заливных лугов и невспаханных полей, что на сотню коров пастбища хватило бы. Но сосед предпочитал пасти скотину рядом с домом, чтобы ее из окна видно было… Чем больше братья разворачивались, тем сильнее косились на них местные. Семидесятилетний Иван Лукич, бывший колхозный кузнец, поначалу встретивший их приветливо, изменил свое отношение: стал придирчив, сварлив, то стук молотков и тюканье топоров раздражало его, то пастбище «увели» из-под носа, то всех судаков-производителей Геннадий в Гладком повыловил. Отвыкшие от крестьянского труда односельчане ревниво относились к энергичным чужакам, пожаловавшим в их тихое Палкино. Восемь мужчин и женщин, работавших в лесничестве, возвращались к четырем домой и лениво ковырялись в своих огородах. Дома у всех были в запущенном состоянии, на крышах заплатки из рубероида, плетни покосившиеся, а то и вовсе упавшие на землю.

— Палкино — очередная вырождающаяся деревня, каких сотни на Новгородчине, — как-то сказал Геннадий, — Они медленно, но верно умирают… И местные жители, в основном-то старики, уже никогда не вдохнут в них жизнь — вся надежда на городских, приезжих… А они, аборигены, вон как на нас смотрят! Будто мы враги какие. Оккупанты. И что за люди. Ни себе ни другим! Геннадий грешил на Ивана Лукича, дескать, это он подговорил парней из совхоза, чтобы они украли сети. Они же и шины прокололи на его «Запорожце». В заброшенный, с заколоченными окнами и дверями дом, что неподалеку от них, неделю назад приехал из Москвы пенсионер Катушкин Леонтий Владимирович. Несколько дней он, не разгибая спины, выгребал накопившийся мусор из избы, выносил к сараю старую негодную мебель. Нанял двух местных мужиков, чтобы починили протекающую крышу и поставили забор вокруг его участка. Расплачивался водкой, которую захватил из столицы. Каждый день он наведывался к братьям. Присаживался на бревно у сараюшки и заводил длинные разговоры «за жизнь». Крыша снова подтекала, а мужики не хотят устранять брак. Был он среднего роста, белолиц, с заметно выпирающим брюшком. Пегие волосы далеко отступили ото лба, голубоватые, с красными прожилками на белках глаза часто щурились. Маленький нос с бородавкой и толстые, немного обвислые щеки. Леонтий Владимирович каждое утро тщательно брился, первое время надевал потертый, но еще довольно приличный костюм из синего сукна с орденскими колодками, но вскоре облачился в клетчатую ковбойку и зеленые хлопчатобумажные брюки. Так сказать, начальственный вид сменил на обычный, затрапезный. На голову в солнцепек надевал старую соломенную шляпу с выгоревшей лентой.

Катушкину шестьдесят три года, этой весной попал под сокращение в министерстве легкой промышленности. Всю жизнь был на ответственных должностях, дорос до начальника отдела. Мог бы стать и замминистра… Благодарит судьбу, что в свое время не продал старый отцовский дом, теперь вот пригодился! Когда работал в министерстве, летом жил на казенной даче в Подмосковье, а как сократили, так и дачу отобрали. Да сейчас и не у таких, как он, отбирают дачи… Родом Катушкин из Палкино, но наезжал редко, последний раз был на похоронах матери, которая пережила отца на пять лет. Чего ему теперь в столице делать? Жена и дочь с внуком приедут в конце мая, он хочет к их приезду привести дом в божеский вид.

— Умирает деревня, загибается, — говорил Леонтий Владимирович, поглядывая на работающих у клеток братьев, — И такая история по всему Нечерноземью.

— А кто довел село до такого состояния? — оторвался от работы Геннадий. — Вы — начальники! Ни уха ни рыла не соображая в сельском хозяйстве, совали туда нос, указывали, что и когда пахать-сеять…

— Старая песня! — усмехнулся Катушкин, — Об этом теперь только и трубят! Но сейчас-то не указывают, а не сеют — не пашут!

— Десятилетиями отбивали у крестьянина охоту…

— Что же у нас за народ, что терпел все это? — продолжал Леонтий Владимирович. — Привыкли начальству в рот смотреть, не перечить ему… Вот ругают Сталина, уже под Ленина подкапываются, а кто породил «вождя народов»? — Народ! Некоторые и теперь его боготворят. Всю жизнь только и орали «одобрям», а теперь, когда открыли шлюзы гласности, ударились в другую крайность, все теперь «осуждам»!

— Уничтожили в лагерях лучших российских хозяев, придумав им позорную кличку «кулак», отобрали обещанную в семнадцатом большевиками землю, обобрали до нитки русского крестьянина, миллионы уморили голодом, отучили выживших после всего этого дурацкими указами-приказами работать на земле, а теперь посыпаете головы пеплом, мол, дали маху, наворотили горы нелепостей, а в довершение всего еще распродали и разграбили страну! — вставил Николай, — Это все я вычитал в газетах, услышал по телевидению от видных ученых-экономистов. Я и не знаю, как партия отмоется от всего, что от ее имени натворили разные «вожди», «величайшие ленинцы», «архитекторы застоя».

— Я честно работал, — произнес Катушкин, — Мне даже на прощанье в торжественной обстановке цветной телевизор преподнесли.

— Ну и как? — спросил Николай.

— Конечно, я еще мог бы пяток лет поработать…

— Я о телевизоре: работает?

— Странно… — внимательно посмотрел на него Катушкин. — Может, я вам говорил?

— Что говорили? — спросил Николай.

— Он взорвался через две недели и поранил мою жену осколками трубки. Вспыхнула капроновая штора на двери, мы еле погасили.

— Что же мы такие телевизоры выпускаем, которые взрываются? — покачал головой Уланов, — Больше нигде такого нет.

— У нас в Новгороде в этом году четыре штуки взорвались, — прибавил Геннадий.

— Опять виновата партия? — усмехнулся Леонтий Владимирович.

— Система, — ввернул Николай. — У нас на все один хозяин — государство, которое ни за что не отвечает. И даже толком не знает, что у него есть. Античеловеческая, антихозяйственная система.

— Вчера по телевизору выступал политический обозреватель, он сказал, что у нас все хотят получать зарплату и жить, как американцы, — продолжал Геннадий, — Но вот работать, как квалифицированные американские рабочие, никто не хочет, да и не умеет.

— Я не спорю: развал идет по всей стране. Наши рабочие — самые неквалифицированные в мире, наша продукция самая отсталая и низкокачественная, зато мы громче всех кричали семьдесят лет, что у нас все самое лучшее, мы впереди всех в мире.

— В чем-то мы действительно были впереди всех, — сказал Геннадий. — Это в производстве кумача, в количестве министерств и министров и вообще начальников. Сколько их у нас? Восемнадцать или двадцать миллионов?

— Я не считал, — сказал Катушкин. — Одно скажу: паразитических командных должностей у нас, безусловно, много, тут вы правы.

— А как сокращают штаты? — снова заговорил Николай — В одном месте сократят, а рядом создадут новое учреждение, в которое перейдут сокращенные, да еще обслуживающий персонал наберут. И оклады себе прибавят.

— Тоже по телевизору слышали? — полюбопытствовал Леонтий Владимирович.

— Во вчерашней «Правде» прочитал, — улыбнулся Николай.

— Я не знаю, что еще придумает Горбачев, но сейчас мы в полном тупике. Народ уже ропщет, что, мол, при расхитителе народного добра Брежневе и то лучше жилось, — продолжал Катушкин.

— Вот мы и подошли к самому главному: хватит дурацких лозунгов, трепотни, демагогии, нужно не болтать, а всем за дело браться.

— Что мы с тобой и делаем! — рассмеялся Геннадий, забивая в необрезанную доску ржавый гвоздь.

— Это намек? — поднялся с бревна Катушкин.

— Заходите вечером, Леонтий Владимирович, — пригласил Николай, — Жареным судаком угостим.

— Под такую закусь…

— Мы завсегда гостям рады, — тут же откликнулся молчавший до сей поры Чебуран, у которого, оказывается, ушки были на макушке.

Алиса, лежа в купальнике на раскладушке за сараем, слышала весь этот разговор. Личная трагедия как-то отодвинула на задний план происходящие в стране события. На сборищах в подвалах, мастерской художника, у Никиты Лапина на эти темы не разговаривали. Всем, как говорится, все было до лампочки. Разговоры крутились вокруг выпивки, наркотиков, кайфа. Родители Никиты уехали на выходные на дачу в Солнечное, вот Никита и собрал приятелей у себя дома. Немного выпили, накурились гашиша, стали смотреть американский боевик по видео. После встречи с Улановым Алиса как-то по-новому взглянула на свою компанию: отупелые лица, безразличные реплики, пустые глаза… Да и дурман на этот раз не уносил ее на белых крыльях фантазии в неведомые дали. Павлик-Ушастик угощал всех — он взял из дома несколько зарубежных детективов и выгодно продал. Отец его включился в предвыборную борьбу за депутатский мандат, даже отказался от выгодного предложения сниматься на «Мосфильме» в современном советском боевике. На стенах зданий красовалась на листовках улыбающаяся физиономия известного артиста. Наряду с другими обещаниями, он уверял избирателей, что отныне будет сниматься только в правдивых фильмах, а мудрых партийных работников в роскошных кабинетах больше не будет играть, так как понял, что они привели страну к краху.

К Алисе постепенно возвращался интерес к жизни, происходящему вокруг нее. Вместе с Лидией Владимировной она часами просиживала у телевизора, смотря такие передачи, как «Горизонт», «Взгляд», «Монитор», «Пятое колесо». Слушала выступления ученых, экономистов, кандидатов в народные депутаты. В стране происходили такие события, о которых еще каких-то пять лет назад и помыслить никто не мог. Рушились незыблемые авторитеты, открыто критиковались крупные партийные и советские деятели, по-новому рассматривались исторические события, да и сама история представала перед народом в своем истинном свете. Сколько же лет его обманывали, дурачили! Какие чудовищные люди стояли во главе великого государства и каждый перекраивал историю на свой лад, подгонял ее, как костюм в ателье, под свой размер… Удивляло ее только одно: разоблачая крупных деятелей, журналисты и обозреватели почему-то упорно молчали о тех, кто непосредственно, сознательно искажал, фальсифицировал исторические события в учебниках, научно-популярных брошюрах, художественной литературе. В кино и драматургии. Всех этих придворных лакеев обходили стороной, как касту неприкасаемых. Может, смущали их ученые степени, высокие награды.

С яблони слетел и опустился на ее золотистый живот белый почти прозрачный лепесток, немного погодя на него уселась маленькая сиреневая бабочка. Она несколько раз сложила и раскрыла свои крылья в крошечных крапинках и замерла под солнечными лучами. Над головой медленно проплывали красиво очерченные голубой окаемкой облака. Небо было пронзительно голубым, над бором желтел месяц. Удивительно, что он в полдень появился на ослепительном небе, его золотое время — это ночь. А, может, ему тоже захотелось погреться на солнце?..

И вот сегодня, лежа на раскладушке и глядя в небо, Алиса дала себе слово больше не встречаться с Никитой Лапиным, Павликом-Ушастиком, Длинной Лошадью, которая ревновала ее к Лапину, не встречаться больше ни с кем из этой унылой и неряшливой компании. Никита, который делал вид, что неравнодушен к ней, мог за наркотик предложить ее первому попавшемуся продавцу этой отравы, а потом как ни в чем не бывало спать с ней. Мог то же самое проделывать на ее глазах с Алкой Ляховой, другими наркоманками, случайно забредшими к ним. В их среде не было места нормальным человеческим чувствам: ревности, привязанности, наконец, обыкновенной порядочности.

Как же она, Алиса Романова, могла почти полгода провести с ними? И этот балдеж после наркотика или вина, кайф, витание в облаках — все это ничто по сравнению с тоской и пустотой в душе, когда приходила трезвость. Другие, нормальные люди, проходящие мимо них, озабоченно спешащие по каким-то своим делам, казались Алисе пришельцами из другого мира, в который уже входа нет. Никита как-то сказал, что в стране 15 миллионов бомжей — целая республика! Они живут чуть ли не в помойках, не имеют паспортов, имен, фамилий. Их даже хоронят на кладбищах под номерами. Когда погибли родители и на всем белом свете не осталось никого из близких, Алисе было безразлично, кто она и что происходит с нею. И утешение в дурмане она искала не от того, что ее тянуло к наркотикам, просто пряталась от своих мыслей, от тех страшных картин, которые она увидела в Ленинакане. Разве возможно забыть искаженные, синие, распухшие лица отца и матери? Два мешка раздробленных костей и этот ужасный запах… И ведь убежать было не к кому — кругом такие же несчастные люди — живые трупы. Как они рылись в развалинах! И какие у них при этом были лица, глаза… Они смотрели на нее и не видели. Когда она упала от истощения — тогда не было хлеба, лишь можно было напиться у машин с цистернами, — никто не подошел к ней, никто не сказал ни слова. Скорее всего, приняли за мертвую. Там столько было мертвых, взрослых и детей, их не успевали хоронить. Это потом приехали со всех концов света спасатели. Но ее уже там не было, ее на улице подобрал Жора Мамедов и увез в Ленинград…

Еще один лепесток упал на грудь, набежавший ветерок сдул с яблонь сразу целый рой. Вскопанный Геннадием и Чебураном огород был усеян, будто снежинками, яблоневыми лепестками. Мимо прошел Катушкин, сквозь прищуренные веки Алиса видела, как он оценивающим взглядом окинул ее. У нее грудь почти обнажена, да и плавки слишком узкие, однако даже не сделала попытки натянуть на себя валяющийся рядом плед. От молодых-то мужчин не прикрывается, а этот ведь старик, а туда же смотрит…

Стук молотков и негромкий разговор работающих мужчин не мешал ей размышлять. Только что на небе были легкие прозрачные облака, а вот уже ветер пригнал целое стадо крупных, лохматых, с серыми подпалинами. Гудели пчелы на яблонях. Гена сказал, что в этом году от яблок деваться будет некуда. Хорошо Алисе с ними; после того, как она дала отпор Геннадию, он больше не пристает к ней, а про Чебурашку уж и говорить нечего — у этого одна радость в жизни — бутылка спиртного. А Уланов… это другое дело. О нем она много думала, опять каждую ночь ждала стука в дверь наверху, но он больше не приходил. Впрочем, в ее дверь и стучать не нужно — она не закрыта. Почему Алиса тогда оттолкнула Николая? Она и сама себе не смогла бы объяснить. С Геной все ясно: он вообще-то неплохой человек, на редкость работящий, умный, но в нем нет того, что нужно ей, Алисе. А именно — чуткости, нежности, постоянного внимания. Николай тоже в этом смысле не фонтан, но в нем ощущается сильный, волевой мужчина и он симпатичный. Может, нежности в нем в избытке, но он ее скрывает! Весь его мужественный облик не располагает к мягкости. Однако его неназойливое внимание она постоянно ощущает и знает, что ему нравится. Скорее всего, он не приходит к ней ночью лишь потому, что ему неудобно перед братом и Чебураном. Соблюдает мужскую консолидацию. И потом, не в характере Николая крадучись пробираться на чердак…

А как приятно лежать и смотреть на небо! Ученые толкуют, что в больших городах уровень загазованности и радиации столь велик, что становится опасным для жизни: повышается процент заболеваемости раком, сердечно-сосудистыми болезнями. Большая детская смертность, низкий уровень жизни… И эти озонные дыры. Трубы заводов и фабрик знай себе дымят… А тут, в деревне, воздух кристально чистый, леса вокруг, запах сосны, полевых цветов, озерная свежесть. И людей почти не видно.

Большое округлое облако вытянулось, стало похоже на горбоносую верблюжью голову, солнце спряталось за ним, сразу повеяло прохладой, длинные извилистые тени протянулись от берез и покосившегося телеграфного столба. Ласточки с лету ныряли в чердачное окошко, они слепили свои светло-серые пупырчатые домики у стропил. Иногда ночью Алиса слышала их тонкий писк. Интересно, ласточкам снятся сны?.. Снова жарко ударило ослепительное солнце, девушка скосила глаза на маленькие часы — подарок Николая. Ровно двенадцать. Со вздохом поднялась, бедра и грудь немного припекало, не слезла бы кожа. Впрочем, она уже не первый день загорает. Отодвинув раскладушку в тень к пристройке и бросив на нее тонкий плед, Алиса пошла в дом. Русскую печку на такой жаре нет смысла топить. В сенях стоит газовая плита, две электрические. Геннадий вчера принес с озера трехкилограммового судака. Почистил, выпотрошил, положил в холодильник. Надо будет мужчинам сварить на обед уху и поджарить на сковородке судака. Судак по-польски… Кто-то года два назад угощал ее в «Национале» этим вкусным блюдом. Может, попробовать самой приготовить?

Обедали в два часа. Мужчины с аппетитом хлебали деревянными ложками наваристую уху. Геннадий вытащил огромную белоглазую судачиную голову и стал ее разделывать. Кости и шелуху складывал рядом с тарелкой. Уха получилась прозрачной, вкусной. Интересно, что они скажут про судака по-польски?..

Вежливый Николай похвалил второе блюдо. Тут же с похвалами подключился к нему Чебуран, лишь Гена помалкивал. Не оттого, что ему не понравился обед — Снегову всегда все нравилось, аппетит у него был отменный и съедал он за столом больше всех. И потом, Геннадий как-то уронил, что судак — это такая рыба, которую испортить даже неумелой поварихе невозможно.

Завершили обед чаем. Эта привычка Гены заваривать чай прямо в огромном чайнике не нравилась Алисе, но мужчины предпочитали не возиться с маленьким заварным чайником.

— Я слышал, не только песок, а и чай будут выдавать по талонам, — заметил Геннадий. — Мыло пропало, одеколон весь алкоголики выпили… — он бросил взгляд на ухмыляющегося Чебурана. — Может, скоро и хлеб будут выдавать по карточкам, как в войну?

— Куда же все подевалось? — поинтересовалась Алиса.

Николай бросил на нее удивленный взгляд: обычно Алиса в их разговоры за столом не вступала.

— Говорят, все скупают кооперативщики, — продолжал Геннадий. — Денег им девать некуда, вот и скупают все, что на глаза попадется, а население страдает от этого.

— Уж одеколон-то могли бы почаще выбрасывать в магазинах, — вставил Коляндрик.

— Чтобы такие, как ты, его тут же расхватывали, — улыбнулся Николай.

— Магазин-то не близко, — заметил Коляндрик, — Да и хозяин… — он кивнул на Снегова, — валюту редко на руки выдает.

— Расчет, дружище, осенью, когда кроличью продукцию государству сдадим, — сказал Геннадий.

— Цыплята, считай, все у нас подохли, — стал загибать пальцы на руке Чебуран, — Теперь вся надежда на кролей… А вдруг какая эпидемия?

— Типун тебе на язык! — бросил на него сердитый взгляд Геннадий, — Еще накаркаешь!

— Пчелки наши что-то долго путешествуют, — загибал пальцы Коляндрик, — Кругом все цветет, а мы еще ни одной семьи не получили. И ульев нет.

Пчел ждали из Витебска со дня на день. Удобная площадка для них возле старой кузницы была уже приготовлена, обнесена дощатым забором. Геннадий, приезжая в Новгород, звонил в Витебск и там каждый раз клятвенно обещали выслать пакеты с семьями и готовые домики. Но почему-то не высылали. При нынешней-то бесхозяйственной неразберихе никому ни до чего дела не было. Сейчас в такое разноцветье пчелам на полях самое раздолье, а их все нет и нет.

— Помочь помыть посуду? — предложил Николай, когда все поднялись из-за стола. Коляндрик ушел курить на волю, Геннадий предпочитал полежать с полчаса, а Николай где-нибудь пристраивался почитать. Алиса днем не спала, она уходила гулять или купаться. Последнее время пристрастилась утром и вечером удить рыбу с лодки. Один раз поймала полукилограммового леща, а окуней таскала десятками. Мелкую рыбу отпускала, а что покрупнее, приносила в садке. Геннадий солил и закладывал ее в ведро с рассолом, а потом развешивал на чердаке вялиться.

— Если тебе делать нечего… — ответила Алиса.

Посуду мыли в сенях. Геннадий решил расширить помещение и разобрал заднюю стену, однако, когда с озера нахлынули комары, ему пришлось на скорую руку с Чебураном возводить из досок новую стену с большим окном. Помещение стало просторным и светлым. Здесь стояли два стола с электроплитками, холодильник, в углу умывальник, на стене — полки для посуды и чугунов.

В легком штапельном платье поверх купальника, с пышной прической, Алиса ловко орудовала капроновой щеткой, моя тарелки, вилки, ложки. Николай споласкивал посуду в алюминиевой чашке и протирал полотенцем. Длинные черные ресницы девушки взлетали вверх-вниз, тоненькая загорелая шея трогательно выглядывала в разрезе платья. Это Лидия Владимировна перешила ей из своего, наверное, еще довоенного.

Тонкие руки были обнажены до золотистых плеч. Лицо с маленьким крепко сжатым ртом было сосредоточенным, будто она не посуду мыла, а совершала некое таинство.

— Хочешь, прочитаю из Лорки? — вдруг сказала она и, не дожидаясь согласия, с выражением продекламировала:

По вечерам Персей
с тебя срывает цепи,
и ты несешься в горы,
себе изранив ноги.
Тебя не зачаруют
ни плоть моя, ни стон мой,
ни реки, где ты дремлешь
в покое золотистом.

Несколько раз взмахнув ресницами, подняла на него сияющие глаза:

— Нравится?

— Я тебе сейчас тоже почитаю стихи… — Николай повесил полотенце на крючок, принес из комнаты тонкий журнал, привезенный из Ленинграда.

— Я хорошие стихи на память помню, — заметила Алиса. Она усердно надраивала закопченную сковородку. Иногда на ее белый чистый лоб облачной тенью набегала легкая задумчивость. Глаза становились мечтательными, отстраненными.

Полистав журнал, Николай прочел:

Я безумно боюсь золотистого плена
Ваших медно-змеиных волос.
Я влюблен в Ваше тонкое имя — Ирена —
И в следы Ваших слез…

Она взглянула на него, помолчала и уронила:

— Хорошо, что не Акулина… Чьи стихи-то?

— А вот еще, — перевернув несколько страниц, он с выражением прочел:

Что Вы плачете здесь, одинокая, бедная деточка,
Кокаином распятая в мокрых бульварах Москвы?.
Вашу синюю шейку едва прикрывает горжеточка,
Облысевшая, мокрая вся и смешная, как Вы…

— Это специально для меня? — нахмурившись, кивнула она на журнал. — Кто это написал?

— Александр Вертинский… Когда-то его стихи-песни звучали в Европе и Азии.

— Поэт Печального Образа… — задумчиво проговорила Алиса.

— Хорошо сказано, — заметил Николай.

— Читая дореволюционных поэтов, я пришла к мысли, что раньше писали о том, что чувствовали, а сейчас пишут то, что надо, — продолжала она.

— Не все, — возразил Николай. — Возьми хотя бы Есенина, Рубцова…

— Дай мне журнал, я почитаю, — протянула тонкую руку девушка. Взяла и, больше ни слова не говоря, поднялась к себе наверх.

3

Михаил Федорович стоял у зеркального квадратного окна своего кабинета и смотрел на улицу: напротив здания райкома партии толпились люди с плакатами и лозунгами. На некоторых можно было прочесть: «Освободите старинный дворец для музея!», «Почему вы, партработники, захватили лучшие дворцы в городе?».

Один плакат даже позабавил Лапина. Его держали двое молодых людей в мешковатых брюках и одинаковых безрукавках: «Мир хижинам — война дворцам!». Ишь как повернули лозунг времен Октябрьской революции! И против кого повернули?..

В стране происходило нечто такое, что не укладывалось в голове Лапина, да и его коллеги пребывали в полной растерянности. Семьдесят лет партийно-командная машина катилась по хорошо смазанным рельсам — имеется в виду партаппарат — а с 1986 года ее залихорадило, повело в разные стороны, а сейчас вообще незыблемая махина сошла с рельсов.

Понятно, гласность, демократия, но кто мог догадываться, что в народе накопилось столько ненависти к партии? Партаппаратчика прокатывают на всех выборах, в открытую критикуют самое высокое руководство. Партия стремительно утрачивает свои исконные руководящие права, вроде бы теперь должна сосредоточить все свое внимание на идеологии, но и здесь ее авторитет пал. Почти полностью вышли из-под контроля средства массовой информации. В газетах, по телевидению все, кому не лень, критикуют даже первого секретаря обкома КПСС, не говоря уж о других. Творческие союзы тоже ни во что не ставят партию. Идет полный развал на всех участках. И этот хаос нарастает, ширится. Некоторые партработники всерьез подумывают, как бы уйти на другую работу, нащупывают ходы-выходы, но и тут им ранее послушные коллективы дают от ворот поворот! Два работника обкома КПСС не были выбраны даже на невысокие руководящие должности в издательстве и советском учреждении. Куда же «бедному христьянину» податься?

Некоторые высокие партработники стали ездить не на черных «Волгах», а на серых и белых… И вот пришли к окнам райкома партии и требуют, чтобы освободили дворец. Это что-то неслыханное!

Лапин снова уселся за письменный стол, бросил взгляд на столик с разноцветными телефонами: кому позвонить? В обком? Там ничего вразумительного не посоветуют, мол, думай сам… А что придумать? Освободить дворец? И потом: отдай им дворец, тут же загадят, а райком имеет возможность исторические памятники архитектуры поддерживать в приличном состоянии — и реставраторов всегда можно привлечь, и лучших фасадчиков, ремонтников. В Ленинграде, если и выглядят празднично дворцы и особняки, так как раз те, которые занимают райкомы, райисполкомы. Ему, Лапину, все равно, в каком здании работать, лишь бы зарплату прежнюю платили. Сокращения пока его не коснулись, вроде бы первых секретарей еще не сокращают… Но куда пойти работать? Прежняя специальность безвозвратно утеряна, два десятка лет побыв на руководящей комсомольско-партийной работе, трудно менять профиль. Ведь не он, Лапин, придумал всю эту партийную систему, он, как дисциплинированный коммунист, шел туда, куда его направляла партия… То же самое было и с другими.

Михаил Федорович снял было черную трубку вертушки, но снова положил. Если уж быть до конца честным перед самим собой, то и комсомольская работа и партийная ему нравились. Приятно было чувствовать себя значительным лицом, решать, как бы в последней инстанции, все вопросы по своему кусту или району. Приятно было ездить на черной «Волге», видеть, как тебя встречают на предприятиях и в подчиненных организациях. А народ?.. Народ он, в основном, видел лишь с высокой трибуны: сотни, тысячи лиц, мужских и женских. После его выступлений всегда хлопали. И пример массам подавали партийные работники, сидевшие в зале. Они точно знали, когда нужно аплодировать. И народ, масса, послушно вторила им. А что у них написано было при этом на лицах, он не всматривался, да это и не нужно было. Он произносил речь, подготовленную помощниками, ему аплодировали, он садился в «Волгу» и уезжал к себе в райком или обком.

Помнится, настроение ему подпортил коллега из соседнего района: он получил новейшую «Волгу» с телефоном и двумя антеннами, а он, Лапин, продолжал ездить на предыдущей модели. Сколько пришлось кланяться в управлении делами, чтобы шеф подписал приказ о выделении и ему, Лапину, новой «Волги» с радиотелефоном…

Жизнь продолжалась, люди по инерции работали, даже рапортовали о своих успехах. Хотя какие успехи? Дороги в городе разбиты, старинные здания в плачевном состоянии, транспорт не успевает обслуживать пассажиров. Иногда Михаил Федорович удивлялся, что вообще что-то в городе делается: хлеб пекут, трамваи ходят, заводы выпускают какую-то продукцию… В любой момент все может заклинить, остановиться, и тогда начнется хаос… Ему, как и другим секретарям, приходилось задерживаться допоздна в кабинете, а сколько было разных заседаний, совещаний, конференций? И везде его присутствие считалось необходимым. Если он сам не разбирался в том или ином вопросе, подсказывали помощники, заведующие отделами. Лапин искренне верил, что он делает большое государственное дело, двигает страну по обозначенному мудрой партией пути развитого социализма.

Как же случилось, что партийный экспресс вдруг сошел с накатанных рельсов? Кто в этом виноват? Маркс, Ленин, Сталин, Хрущев, Брежнев или…? Как бы там ни было, жизнь партработника очень осложнилась. Вместо былой незыблемой уверенности в правоте своего дела и предназначения пришли растерянность, сомнения, разочарование, одним словом — то состояние дискомфорта, в котором сейчас пребывал Лапин, да, пожалуй, и многие другие партаппаратчики. Как-то вдруг совершенно стало ясно, что они — ненужные люди. Или лишние в огромном организме государства. Смириться с этим было трудно.

Конечно, он что-то делал, ездил на предприятия своего района, выступал на партактивах, убеждал, отвечал на довольно резкие и непростые вопросы, но былой уверенности в своей непогрешимости больше не было. Вот наверху толкуют — будьте ближе к народу! А этот самый народ взял да и прокатил всех партруководителей на выборах в народные депутаты! Что же теперь, чтобы угодить народу, нужно плясать под его дудку? Так все равно со свистом прогонят со сцены… И такое уже не раз случалось!

На всякий случай Михаил Федорович позвонил по вертушке секретарю обкома, рассказал ему о стихийном митинге под окнами райкома.

— Подыскал новое помещение? — огорошил его секретарь, — Найди что-нибудь в своем районе поскромнее. А дворец отдайте под музей или выставочный зал.

Лапин повесил трубку и тупо уставился на карту города, висящую на стене. Такого ответа, вернее, совета он не ожидал…

Михаил Федорович даже вздрогнул, когда вошла секретарша.

— Вам звонит жена, — сказала она.

Он подозрительно взглянул на нее: вроде бы, и у секретарши тон изменился, стал фамильярнее, что ли. Нет в нем былого благоговения. Пожилую Ангелину Евсеевну он взял секретарем по настоянию жены. У его предшественника в приемной сидела молоденькая черноголовая девушка с тонким приветливым голоском. Ее с удовольствием взял к себе второй секретарь. Впрочем, жаловаться на Ангелину Евсеевну тоже было грех, она знала свое дело и заботливо оберегала шефа от назойливых посетителей, дотошно выясняла по какому вопросу звонят первому секретарю, частенько отфутболивала их в отделы райкома. Знала, что ответить на звонок по вертушке из обкома, если Лапин отсутствовал. Но вот последнее время секретарша стала позволять себе более свободный тон в разговоре с ним, часто стала соединять по телефону с людьми, с которыми он хотел бы избежать беседы. Наверное, это тоже веяния нового времени…

— Лапа, у нас неприятности, — взволнованно заговорила в трубку Людмила. — Никиту опять забрали в милицию, и не в нашем районе…

— Что он там выкинул?

— Драка в мастерской какого-то скульптора, перебили его изделия из стекла, одна девушка сильно порезалась…

Уточнив, в каком это случилось районе, Михаил Федорович постарался успокоить жену, пообещав все сделать, что в его силах. Позвонил в райком комсомола Алексею Прыгунову, тот, как это ни странно, принял все близко к сердцу и сказал, что сейчас же поедет в райотдел. В свою очередь, Лапин позвонил начальнику Управления внутренних дел, с которым был знаком, выяснил подробности: Никита швырнул в какого-то бомжа дорогое изделие из горного хрусталя, а когда художник возмутился, его избили. Девушка по имени Алла Ляхова получила легкое ранение в шею от осколка стекла. И самое неприятное, вместе с работниками милиции в мастерскую приехал корреспондент из «600 секунд» и все запечатлел на видеопленку, даже взял короткое интервью у бомжа…

С милицией еще можно уладить, замять этот скандал, скульптор был пьян, а вот с телевидением…

Весь день Лапин был занят этим неприятным делом, а вечером после программы «Время» они с женой увидели на экране телевизора разгромленную мастерскую и собственного полупьяного сына, пробурчавшего что-то нечленораздельное комментатору. Показали и бомжа в женской, с оборками, кофте. Скульптор потерпел убыток более чем на 10 000 рублей.

— Ну вот, — мрачно подытожил Михаил Федорович, — теперь весь город узнал, что представляет из себя сын Лапина — секретаря райкома.

— Ты только о себе и думаешь… — всхлипнула Людмила.

— Сколько у нас на сберкнижке денег?

— Придется продать мою каракулевую шубку…

— Он не только нас опозорил, но и разорил, — жестко проговорил Михаил Федорович. — Не бомж же будет рассчитываться со скульптором?

— Лапа! Ну почему он такой уродился? — зарыдала жена. — Такой милый смышленый мальчик рос… Когда все это началось? Как мы просмотрели?

— Мы много чего, Мила, просмотрели в этой жизни… — думая о другом, сказал Михаил Федорович. Он не сердился на жену, чувствовал и себя виноватым в том, что единственный сын стал таким.

4

Месяц спустя, в жаркий июньский день Алексей Прыгунов стоял с Никитой Лапиным на оживленном перроне Московского вокзала. Поток пассажиров обтекал их, слышались предупреждающие крики грузчиков, толкающих впереди себя тележки с чемоданами, сумками. Под металлическими сводами мелькали ласточки, чирикали на путях воробьи, гул людских голосов плыл над толпами пассажиров. Бесшумно трогались с места электровозы, вскоре их место у перрона занимали другие составы с чередой зеленых вагонов. Алексей и Никита стояли возле красного, с фирменными занавесками на окнах экспресса «Аврора». На покатой крыше одного из вагонов что-то делали двое ремонтников. Звякали гаечные ключи. Никита в зеленой брезентовой куртке с капюшоном и мятых, похожих на солдатские брюках. Обьемистый рюкзак он уже отнес в вагон, взгромоздил его на верхнюю сетчатую полку. Темно-русый чуб спускался на лоб, серые глаза были немного грустными. Алексей выше его, плечистее, под мышкой у него тонкая синяя полиэтиленовая папка с надписью золотом на английском языке. Коротко подстриженные каштановые волосы не закрывают загорелого широкого лба. Прыгунов в светлом серебристом костюме и синей рубашке без галстука. На скуле белеет небольшой шрам.

— Завидую я тебе, — заговорил Алексей. — Три месяца в Крыму, каждый день будешь видеть дельфинов, купаться с ними…

— И все-таки я не пойму, Алексей, чего ты возишься со мной? — проговорил Никита, елозя подошвой крепкого спортивного ботинка по перрону — Вытащил меня из милиции, уговорил скульптора, чтобы он забрал свое заявление назад… Какой тебе прок от всего этого? Небось, мамочка насела? И папашка?

— Не в этом дело, Никита, — помолчав, ответил Алексей. — Я просто верю, что ты хороший парень, что тебе необходимо сменить обстановку, набраться новых впечатлений. Ты ведь не законченный кретин. А эта страсть к куреву… Если ты захочешь, то избавишься от нее. А ты захочешь! В это я тоже верю. Сколько же можно оглушать себя? Вот, собственно, и все.

— Спасибо, — Никита протянул вялую руку. В глазах у него что-то мелькнуло. — А если я тебя подведу? Ну, потянет… не выдержу?

— Захочешь — выдержишь, а не захочешь… Да нет, Никита, я не могу поверить, что ты, умный парень, предпочтешь жизни долгую мучительную смерть. Дико это, противоестественно. В какое время живем-то, а? Это раньше пьяницы ссылались на брежневщину, мол, вся страна загнила сверху донизу и жить и работать противно, вот, дескать, и хлещем водку, чтобы забыться и не видеть весь этот кошмар… Ну а сейчас-то? Что ни день, то что-либо новое, неожиданное. Стыдно честному нормальному человеку в такое время прятать голову в песок, как страус. Или под крыло?

— В белый… песок! — горько усмехнулся Никита. — Кокаин — дорогая штука!

— Все сам прекрасно понимаешь.

— Неинтересно мне все, что сейчас творится… — раздумчиво сказал Никита — У людей вылезла наружу вся дрянь, что раньше скрывали внутри себя. В стране кризис, товаров в магазинах нет, а все жадно делают бабки! Любыми путями, вплоть до убийства… А мне на деньги наплевать! И на карьеру — тоже. Теперь никто не знает, что такое общечеловеческие ценности. Какой-то мир деляг!

— Мне все это тоже не по нутру, — признался Прыгунов.

— А твой друг из дельфинария… не будет за мной следить? — помолчав, спросил Никита. — Я этого не люблю.

— Ты думаешь, людям доставляет удовольствие заниматься такими, как… каким ты был? Все от тебя самого зависит, Никита. Если хочешь знать, я ему даже не сообщил, что ты грешил наркотиками.

— А есть теперь кто-либо без греха? — прямо взглянул ему в глаза Никита, — Разве что господь бог на небесах.

— Я не священник и грехи не отпускаю, — заметил Алексей.

Из тамбура выглянула яркая блондинка в железнодорожной форме, бросила взгляд на круглые привокзальные часы с зелеными цифрами и произнесла:

— Сейчас отправление. Пассажир, займите свое место!

Никита еще раз пожал руку Прыгунову, вошел в тамбур. Немного позже Алексей увидел его размазанное лицо в пыльном окне. Никита улыбался и шевелил пальцами в прощальном приветствии. «Аврора» бесшумно отчалила. Монолитный красный экспресс легко набирал скорость. Все чаще и звонче перестук колес. Вырвавшись на простор, он разовьет скорость до 160 километров в час. Шагая по перрону, который, казалось, никогда не был безлюдным, Алексей, хмуря черные густые брови, размышлял, как встретит в Крыму его ученый друг Вадим Селезнев земляка-ленинградца? После этой криминальной истории в мастерской скульптора Никита, кажется, всерьез задумался о смысле жизни. Много часов Алексей провел с ним. Они встречались в спортзале почти каждый вечер, там Прыгунов научил его нескольким самбистским приемам, необходимым при обороне. Никита с огромным интересом наблюдал за боями мастеров. В течение всего месяца парень ни разу не употребил наркотик, хотя, как он признался, и мучился поначалу. На него удручающее впечатление произвело то, что в пьяной драке пострадала Алла Ляхова. Ей наложили на шею пять швов. Хотя Никита и молчал, а девушка в милиции заявила, что не помнит, как ее зацепили острым осколком, Алексей подозревал, что виноват Никита. Его родители на пару с народным артистом заплатили за учиненный разгром в мастерской. Павлик-Ушастик тоже там был. Никита попрощался с отцом и матерью дома, не захотел, чтобы они его провожали на вокзале…

На Невском было жарко, каменные здания, казалось, источали зной и духоту. Небо над городом было белесым, чуть разбавленным голубизной, и ни одного облачка. Прохожие брели по тротуарам распаренные, с багровыми лицами, в толпе мелькали девушки в майках на голое тело и коротеньких шортах. С улицы Маяковского аж на Невский проспект выплеснулась разношерстная очередь в пивной бар. Рядом с забубенными похмельными забулдыгами дымили сигаретами совсем юные девицы и парни в джинсовых костюмах. А напротив высоченный желтый башенный кран раскачивал на стальном тросе контейнер с красным кирпичом. Здесь шел капитальный ремонт многоэтажного здания. Из амбразур окон выглядывали девушки-штукатуры в заляпанных раствором робах. Кабина башенного крана так ослепительно сверкала, что было не разглядеть крановщика.

— К черту работу! — вдруг подумал Алексей, — Сяду в троллейбус, доеду до Финляндского вокзала и на электричке на Финский залив!.

И решительно повернул к Литейному проспекту, где была ближайшая остановка.

Глава восьмая

1

Уланов проснулся будто от толчка в бок. Голова ясная, нет никакой расслабленности. Ущербная луна облила голубоватым мерцающим светом яблони под окном, слышно было, как на болоте стонали лягушки. После заката обычно из березовой рощи доносились соловьиные трели, а ближе к полуночи заводили свои гортанные песни лягушки. Похрапывали в комнате Гена с Чебураном, под полом шуршали мыши. Брат сказал, что с весны в четыре мышеловки попало 74 мыши. Деревенских дом полон ночных звуков и шорохов. Сколько же их тут обитает, ночных постояльцев!

Николай уже собирался повернуться на другой бок и постараться снова заснуть, как непривычный звук привлек его внимание: приглушенный кашель и скрип петель. Резко присев на кровати, он прислушался. Звуки доносились со стороны кроличьих клеток, протянувшихся метров на тридцать вдоль забора. На цыпочках подойдя к низкому окну с марлей на форточке, стал напряженно всматриваться в голубую тьму. Возле клеток двигалась смутная невысокая фигура, дверцы нескольких клеток были распахнуты. Звезды равнодушно смотрели с темного неба, легкий ветерок шевелил ветви яблонь. Человек в ватнике — Николай разглядел его — нагибался к клеткам, наверное, шарил щеколды.

Николай босиком метнулся к двери, осторожно отворил и выскользнул наружу. Он был в трусах и майке. Обошел дом с фасада, крадучись подобрался к клеткам с задней стороны. Высокая мокрая трава холодила ноги. С озера донесся резкий крик птицы, немного погодя у берега бултыхнуло. У клеток суетился человек, он одну за другой распахивал дверцы на ременных петлях, иногда засовывал внутрь руку и выбрасывал на землю кроликов, которые испуганно шарахались в разные стороны. Приподняв рубероид, спускающийся с клеток почти до земли, Уланов прополз на свой участок. Совсем близко увидел ноги в резиновых сапогах. Резко вскочив, он сгреб ночного злоумышленника за шиворот.

— Ах ты, сволочь! — вырвалось у Николая, — Ишь до чего додумался!

Не удержавшись, несколько раз наотмашь смазал ошарашенному человеку по физиономии. А когда тот попытался вырваться, врезал кулаком в подбородок, так что ночной гость снопом рухнул на мокрую траву. Подняв его за затрещавший ворот ватника, повел в дом. А оттуда уже выскакивали с ухватом и лопатой в руках Геннадий и Чебуран. Маленький Коляндрик на всякий случай держался за широкой спиной рослого брата.

— Ловите кроликов! — распорядился Николай, — Он, паскуда, успел только пять-шесть клеток открыть.

Бросив лопату, Геннадий бросился в огород. Чебуран, оглядываясь, затрусил за ним, наверное, ему этого делать не стоило, потому что вскоре он за что-то зацепился и с руганью шлепнулся прямо на грядку с луком. Николай привел вора в дом. Включил свет и увидел перед собой незнакомого белобрысого парня лет двадцати. Подбородок у него распух, нижняя губа отвисла, небольшие светлые глазки бегали по сторонам, он избегал смотреть на Уланова. Нос толстый, губы чуть вывернутые, а, может, просто распухли.

— Ты что же, гаденыш, творишь? — спросил Николай, силком посадив его на скамейку у русской печки. — Чем тебе наши кролики помешали?

Парень рыскал глазами по комнате, ни на чем долго не останавливаясь, не заметно было, чтобы он чувствовал себя сильно напуганным и виноватым. Один глаз превратился в синюю щелку, на вспухшем подбородке редкая белесая щетина, как у неопаленного борова.

— Все равно вас выкурим отсюда, — пробурчал он, облизывая нижнюю губу.

— Чем мы вам помешали? Ты, вроде, не из этой деревни?

— Больно заломно вы тут за все взялись, — развязался язык у парня. — Лучших судаков в нашем озере повыловили, луг митрофановский распахали, теперя прожорливых кролей, как саранчу, разводите. Народ недоволен вами.

— Это ты — народ? Или Митрофанов? Собаки вы на сене — вот кто! — гневно вырвалось у Николая, — Сами погрязли в лени и безделье и другим мешаете жить.

— И суседка жаловалась на вас, мол, траву рвете у ей прямо под окном, — гнул свое парень.

— Тут земли прорва! Кругом целина, а в Палкино всего-то пять-шесть дворов! Кому же мы на хвост наступили?

— Жили бы, как все дачники, — продолжал парень, — Никто бы вас и пальцем не тронул.

— Не боишься, что тебя посадят за вторжение на чужую территорию и нанесение ущерба?

— Теперя непросто посадить, — ухмыльнулся тот — Да я ни одного вашего кроля не украл. Надо они мне!

Вскоре вернулись Геннадий и Чебуран. Оба тоже в вымокших трусах и майках. Сверху спустилась разбуженная Алиса. На одной щеке алело красное пятно. Девушка была в халате с поясом, перетянувшим ее тонкую талию. Со сна ее глаза моргали, в волосах трепыхалось перо из подушки.

— Вора поймали? — полюбопытствовала она, разглядывая парня, — На что же он позарился? У нас и красть-то нечего.

— Двух только не поймали, — сказал Геннадий, натягивая брюки. Коляндрик забрался под одеяло на свою койку. Его черные глаза поблескивали, губы трогала усмешка.

— Не убегут далеко, — сказал он, — Утречком я их поймаю.

— Внук нашего соседа Ивана Лукича, — остановил свой недобрый взгляд на парне Геннадий, — Работает на том берегу механизатором в совхозе. Костя Бобров. Теперь я знаю, кто мои сети спер!

— Какие сети? — заморгал неподбитым глазом Костя, — И слыхом не слыхивал.

— Ты, гнида, и шины на моем «Запорожце» проколол у ручья! — все тем же угрожающим тоном продолжал брат.

— Он, кто же еще! — подал хрипловатый голос с кровати Чебуран, — По роже видно.

— Первый раз вижу вора, — вставила Алиса.

Бобров бросил на нее злой взгляд:

— Не пойман — не вор, — буркнул он.

— Ну и нахал! — покачал головой Николай. — Разве я тебя не поймал с поличным в нашем огороде?

— Я же кролей-то ваших не в мешок клал? — возразил Костя — Выпускал на волю…

— Иван Лукич подучил? — спросил Геннадий.

— Вы тут в деревне, как бельмо на глазу, — проговорил Костя. Первый испуг прошел и он все больше наглел, — Дождетесь, что избу подожгут!

— Раньше я тебя за разбой года на три посажу, — пообещал Гена. Он шагнул поближе к Боброву, потянул носом — Да он, скотина, нарытый!

— Чего делать-то с ним будем? — спросил Николай. — Стоит ли с таким засранцем всю ночь канителиться?

— Отпустите его, — сжалилась Алиса — У него глаз один совсем закрылся.

— А он ночью снова заявится и нагадит, — подал голос Чебуран — Я думаю, его нужно связать и до утра в хлеву подержать. С боровом Борькой. А потом сдать участковому.

— Так и сделаем, — решительно сказал Геннадий, положив тяжелую руку Боброву на плечо. — Вставай, урод!

— Вы за это ответите! — неожиданно визгливым голосом заговорил тот, — Чего я такого сделал? Уж и пошутить нельзя?

— Ты много мне пакостей сделал, — сурово заметил Снегов — И за все, Бобер, ответишь! Про сети уж не говорю, а четыре колеса ты мне как миленький выложишь! И еще неизвестно, сколько кролей убежало.

Он развернул парня спиной к Чебурану и велел тому связать ему руки.

— Какие вы жестокие, — сказала Алиса. В глазах ее явное осуждение.

— А ты добренькая! — буркнул Геннадий — Тут все жилы из себя тянешь, стараешься все наладить, и вот ночью приползает такая гадина и пакостит! Моя бы воля, я б ему башку напрочь свернул! Чем он лучше тех рэкетиров, что по телевизору показывали?.. За ноги невинных людей к потолку подвешивали и огнем пятки жгли? Вымогали деньги, которые другие своим горбом заработали!

Коляндрик старательно связал капроновой веревкой руки Боброва за спиной, достал с приступка печки замок с ключом, подтолкнул парня к двери:

— А в хлеву я тебе, паразит, и ноги свяжу! Нам этих кроликов аж из Вильнюса привезли на развод, а ты их в распыл хотел пустить, сука!

Они с Геннадием увели Боброва в хлев. Тот, видя, что дело приняло серьезный оборот, стал канючить, чтобы его отпустили, мол, он не будет отрицать, что был на их участке, готов даже любую бумагу подписать…

— Там ведь крысы в хлеву, — передернула худенькими плечами Алиса.

— Вот и пусть ему уши отгрызут, — усмехнулся Николай. Ему ничуть не было жалко этого негодяя. Действительно, люди стараются, с утра до вечера спины гнут на участке, второй месяц сколачивают клетки, а тут заявился подонок и чуть было все дело не погубил! Если бы кролики разбежались с участка, их в жизнь не поймаешь. Брат со временем собирался весь участок металлической сеткой огородить, а для молодняка сделать вольер.

— Почему они так вас ненавидят? — спросила Алиса.

— Потому что мы работаем, а они баклуши бьют, — ответил Николай — Отвыкли от крестьянского труда, у них яйцо не купишь, ведро картошки не продадут. Живут на берегу огромного озера, а ни одной утки не завели! Почти всех коров распродали… Вот самогон — гонят! На это у них смекалки хватает! И аппаратами обзавелись. Молодуха, что с сыном живет на берегу, каждый день по две трехлитровых банки гонит самогону. Сто двадцать рублей кладет в карман… Зачем ей на земле копаться, животину держать, когда деньги и так рекой текут?..

— А что вы тут измените? Только злите их…

— Если они объявят нам войну, мы тоже в долгу не останемся.

— Кто придет к нам с мечом, тот от меча и погибнет… — насмешливо произнесла девушка.

— До этого-то, надеюсь, не дойдет.

— Пришли-то все-таки вы к ним, а не они к вам, — улыбнулась Алиса.

— Что с нашими крестьянами сделали! — со злостью вырвалось у Николая. — Превратили за семьдесят с лишним лет в рабов и бездельников. Сами отвыкли от настоящей работы, так не нравится, когда другие на их глазах вкалывают! Земли пустуют, а им жалко ничейных полей.

— И все-таки не надо было его связывать, — негромко произнесла девушка. — Бесчеловечно это.

— Отпусти — утром от всего отопрется. Может, это послужит ему и другим уроком, — сказал Николай. — Я сам его отвезу в поселковый.

Алиса присела на разобранную койку Чебурана, ночная рубашка обтянула ее бедра, волосы рассыпались по плечам, она снизу вверх смотрела на Уланова огромными глубокими глазами и чуть приметно улыбалась маленьким ртом. В разрезе рубашки виднелась маленькая смуглая грудь — Алиса иногда загорала за сараем без бюстгальтера.

— Коля, я боюсь одна спать наверху… — тонким голосом произнесла она. — Тут воры по ночам шастают. Мне надоело ждать, когда ты придешь ко мне…

Встала и медленно пошла в сени, откуда крутая лестница вела на чердак. Николай какое-то мгновение стоял, прислонившись спиной к буфету с посудой, потом провел по лицу ладонью, будто смахивая с него паутину, улыбнулся и, забрав со своей койки подушку и одеяло, вышел вслед за Алисой в темный коридор.

2

Участковый выслушал братьев, протокол составлять не стал, а Косте Боброву велел идти к своему трактору и возить навоз на поля, мол, директор уже разыскивает. Старшему лейтенанту лет под сорок, широколицый, коренастый, на нем мышиного цвета китель и синие галифе. Сапоги кирзовые, в пыли.

— А как же возмездие? — поинтересовался Уланов — Вы его отпускаете, значит, все ему сходит с рук? Завтра можно снова начинать вредить людям?

— Он признался, что шины на моем «Запорожце» порезал, — сказал Геннадий, — А это, худо-мало, на пару сотен потянет. Бобров что-то промычал. Правый глаз его заплыл, нижняя губа вздулась.

— Твоя работа? — взглянул на него участковый.

— Резина-то лысая… — пробурчал Костя, — Она и сотни-то не стоит.

Ночь, проведенная в грязном хлеву, как-то отупляюще подействовала на парня. Он моргал сонным глазом — второй почти полностью закрылся, шмыгал толстым носом и больше не распространялся, что приезжие «заломно» взялись за дела тут в Палкино, тем более, что сам жил в соседней деревне.

— Взыщем, — пообещал старший лейтенант, — Ну чего стоишь, оболтус? — повернул он недовольное лицо к парню. — Топай по-быстрому в бригаду!

— Так дело не пойдет, старший лейтенант, — сказал Николай, придержав Костю, рванувшегося было к порогу маленькой комнатки в поселковом Совете, где размещался кабинет участкового — Вы явно покрываете преступника. Даже протокол не составили.

— Я их тут всех знаю, — возразил участковый. — На досуге разберусь…

— Пойдем, Костя, — подтолкнул к двери парня Уланов, — Мы тебя с комфортом доставим на «Жигулях» в райотдел. Товарищ старший лейтенант не хочет тебя везти туда на своем мотоцикле… — Участковый вслед за ними вышел на крыльцо. Лицо его с небольшими глазками стало озабоченным.

— В совхозе идет посадка картофеля, — сказал он, — А Бобров возит на прицепе навоз… Говорю, мы с ним потом разберемся.

— С моими шинами вы уже второй месяц разбираетесь… — заметил Геннадий. — Говорили, что это не местные.

— Досуг тут мне вашими шинами да кроликами заниматься! — вырвалось у старшего лейтенанта, — В Колдобине баба пьяного мужа топором зарубила… А в Лысковом в бане дачник насмерть угорел. Я тут на сто верст один! За каждым не уследишь.

— Вы хоть знаете, что я в долги по уши влез? — заговорил Гена. — Стройматериалы, комбикорм, семена да сами кролики — все это получено в долг от райпо, под будущую продукцию… А этот мерзавец, — кивнул он на Боброва — хотел окончательно разорить меня. Сделать банкротом! Если вы не выбьете дурь из этих кретинов с куриными мозгами, то мы сами за них возьмемся… Только не мешайте нам!

— Это самоуправство, — сказал участковый, — Вы уже взялись… — он посмотрел на перекошенную физиономию Боброва.

— Мы вам прямо на дом раскаявшегося злоумышленника доставили, а вы еще недовольны, — заметил Николай, — Кстати, не читали в «Огоньке» статью о том, как в каком-то городе правоохранительные органы ядовитым клубком срослись с преступным миром? Вместе воровали, вместе убивали. И деньги делили пополам.

— Не читал! — возмущенно отрезал старший лейтенант, — И откуда вы такие вумные взялись на мою голову? Ладно… — вдруг сдался он, — Будем протокол составлять… Ведите этого долдона ко мне!

Вернувшись домой, Николай перетащил свою разборную койку с бельем наверх. Чебуран застилал рубероидом крыши клеток, а брат колдовал в сенях у газовой плиты. Попробовав деревянной ложкой щи из щавеля, заметил:

— Алиска пересолила… Видно, и впрямь в тебя влюбилась! Перебираешься, женишок, в уютное гнездышко?

— Ревнуешь? — усмехнулся Николай. Он уселся на верхней ступеньке и поглядывал на брата.

— Сама выбрала… сказал Геннадий, — Чего уж тут ревновать… Только надолго ли это кукушкино счастье?

— Почему кукушкино?

— Не похожа она на примерную подругу жизни… — продолжал брат, — Думается, из тех, кто откладывает яйцо в чужое гнездо. Снесет и улетит в дальние края.

— Поживем — увидим, — уронил Николай. Он был не согласен с братом, Алиса — не кукушка. И про какие это он яйца толкует?..

Алиса ушла к озеру с мешком за травой для кроликов. Сказала, чтобы Геннадий доварил щи, а Николай нащипал на грядке укропа, зеленого лука и сварил два яйца вкрутую. Иногда ей надоедало стоять у плиты и она переключалась на другую работу. Особенно ей нравилось кормить кроликов травой. Просовывала через сетку пучок и смотрела, как голубовато-дымчатые с печальными глазами кролики задумчиво пережевывают сочную зелень.

— Это я так… — помолчав, заметил Геннадий, — Может, у вас и получится. Это мне не везет с бабами. И потом, видно, дурная слава пошла по городу: шарахаются, как от чумы, стервы! Даже на замужество не клюют. Восьми сделал предложение, и ни одна не согласилась. Моя-то бывшая, говнюха, на весь Новгород ославила меня.

— Положим, ославил ты сам себя, — вставил Николай. Он крошил на дощечке длинным столовым ножом лук. В кипящей алюминиевой чашке со стуком варились яйца. В окно тыкался жужжащий шмель. Николай не поленился, взял кухонное полотенце и, поймав в него рыжего шмеля, выпустил на волю.

— Худая слава, как ржа, долго держится, — вздохнул брат. Он присел на табуретку и закурил. Николая раздражала его привычка курить самые дешевые, вонючие сигареты, запах которых даже комары не выносили, но дымить брат не бросил. Говорил, что это для него труднее чем даже бросить пить. Когда весной он взял три десятка инкубаторных цыплят и первые дни держал их в корзинке у печки, то вскоре один за другим протянули тонкие ножки двадцать штук. Геннадий и Коляндрик не могли понять, в чем дело, лишь проконсультировавшись у совхозного ветеринара, узнали, что цыплят погубил сигаретный дым. Теперь они в избе старались не курить.

Пришла Алиса. Оживленная, в хорошем настроении. На ней короткий сарафан на тонких лямках. Босоногая, густые золотистые волосы стянула на затылке черной резинкой. Маленький нос у нее облупился и алел, как выпавший из печки уголек.

— Мальчики, что я видела! — затараторила она. — На большущую коричневую птицу с круглой головой напали три маленьких. Она летит себе и не обращает внимания, а те так и налетают на нее и кричат при этом.

— Наверное, коршун, — заметил Геннадий.

— Ой, уже третий час! — спохватилась она, взглянув на будильник, стоявший на подоконнике. — Зовите Чебурана, будем обедать!

— Он уже несколько раз сюда заглядывал, — усмехнулся Геннадий — Коляндрик и без часов время обеда знает, у него будильник в брюхе.

— Это точно, — ухмыляющийся Чебуран просунул в сени свою черную голову. — Обед ладно, а вот выпивку я за версту чую.

После обеда Николай поднялся на чердак, комната Алисы уже стала их общей: вторая койка стояла впритык к деревянному на козлах столу, за которым он правил рукописи и писал на них рецензии. Уланов уже две зарплаты получил по 400 рублей. Вячеслав Селезнев обещал после выхода книги Сергея Строкова, которую уже сдали в производство, начислить Уланову потиражные, а вот это будет около тысячи рублей. Правда, попенял, мол, некоторые авторы хотели бы почаще с ним встречаться, чем раз в месяц. Но это так, к слову. Вячеслав Андреевич не был формалистом, главное, чтобы работа шла, а Уланов с ней неплохо справлялся и рукописи сдавал в срок.

Он уже несколько раз слышал легкие шаги по лестнице, шуршание страниц, негромкое хмыканье, но и вида не подавал, что чувствует на чердаке присутствие Алисы. Она сидит у пыльного окна на деревянном ящике со стеклянными банками и листает номера «Литературки», которую уже много лет выписывает брат. Вот послышался тихий смех: что-то смешное обнаружила. Уланов эту газету редко брал в руки, очень уж она тенденциозная: хвалит только «своих» из «Апреля» и злобно поносит «чужих» из «Нашего современника», «Молодой гвардии». Николай на цыпочках, стараясь не скрипнуть крашенными половицами, вышел из комнаты: Алиса сидела к нему спиной, на коленях у нее разложен еженедельник. Солнечный зайчик, пробившийся в щель на крыше, играл с ее вспыхивающими в чердачном полумраке волосами. Под самым коньком гудела оса, тут много было налеплено их серых округлых домиков, напоминающих застывшие клубочки дыма. Самый большой Гена вечером ножом отлепил от стропилины в ведро с водой и вывалил за баней. Обнаглевшие осы дважды ужалили Алису, когда она проходила по чердаку в свою комнату.

— Как ты меня напугал! — воскликнула она, когда Николай, подкравшись сзади, обнял ее за плечи. От волос девушки пахло черемухой, золотистые плечи были горячими.

— Шуршишь тут, как мышь, — сказал он.

— Я могу уйти, — сделала она слабую попытку подняться. Он увлек ее в комнату, закрыл дверь на крючок, который сам сюда еще месяц назад приладил. Казалось, ее ситцевый сарафан сам соскользнул с загорелого тела. Бюстгальтер Алиса не носила, разве только когда купалась с ними на озере. Стройная, изящная, она навзничь вытянулась на кровати, ничуть не стесняясь его. Лишь две белые узкие полоски на ровно загорелом девичьем теле — это на груди и бедрах. Кожа у нее нежная, гладкая. Когда она одета, то кажется худенькой, а обнаженная не производит такого впечатления: узкие округлые плечи, твердая, мячиками, грудь, выпуклые бедра, в меру полные икры. Широко распахнутые ее голубые глаза с нежностью смотрели на Николая. По сравнению с ней он казался огромным, хотя лишнего ничего в нем не было. Широкие плечи, выпуклая грудь, отчетливо обозначенные мышцы делали его таким. Девушка сама стащила с него голубую безрукавку, закинула руки и, обхватив за шею, притянула к себе.

— Ты почувствовал, что я тебя хочу? — шепотом спросила она — Я сидела на чердаке и думала о тебе, а ты все шуршал там бумагами… Ну почему вы, мужчины, такие деловые?

— Какая у тебя грудь… — так же тихо сказал он.

— Какая? — подзадорила она. — Ну что, язык отнялся? Я уже заметила, что сильные, уверенные в себе мужчины всегда немногословны в постели и не любят произносить ласковых, нежных слов.

— И много у тебя было… сильных, уверенных мужчин? — спросил он, зная, что ей это не понравится.

— Не считала, — глаза ее будто погасли, а рука, гладившая его грудь, замерла.

— Послушай стихи:

Море смеется у края лагуны!
Пенные зубы, лазурные губы…
Девушка с бронзовой грудью,
Что ты глядишь с тоскою?

— Знакомые стихи… — произнесла Алиса. — Неужели Вертинский?

— Твой любимый Лорка. А вот еще:

При луне у речной долины
Полночь влагу в себя вбирает
И на лунной груди Лолиты
От любви цветы умирают.

— Романтичнее и изысканнее, чем хорошие поэты, простой смертный не скажет о своей любви, — улыбнулся Николай.

— Я тоже для тебя кое-что выучила, — сказала Алиса. — Я лучше тебе спою…

В вечерних ресторанах,
В парижских балаганах,
В дешевом электрическом раю,
Всю ночь ломая руки
От ярости и муки,
Я людям
Что-то жалобно пою…

Она оборвала заунывную песню, еще ближе притянула его голову к себе и, целуя, проговорила прерывающимся голосом:

— Час поэзии закончился, милый… Иди ко мне!

Глаза ее медленно, очень медленно сужались, маленький припухлый рот стал влажным, к гладким щекам прилила кровь. Куда-то отдалился эхом отдававшийся дробный стук молотка, оборвалась назойливая песня осы, замерло мелодичное журчание ласточек, сидящих напротив окна на проводах, казалось, само время остановилось. А когда вместе с вырвавшимся протяжным стоном снова распахнулись ее голубые глаза-колодцы, он ощутил такой мощный прилив одуряющего счастья, который, пожалуй, никогда его еще не посещал. Это было нечто выше удовлетворения, какое-то неуловимое прозрение в любви, смысле жизни. Мелькнула мысль, мол, Алиса — это его судьба, самим всевышним посланная ему. Благодарный за все это, он стал неистово целовать ее губы, щеки, шею, грудь… А ведь в первый раз, когда они стали любовниками в ночь нашествия Кости Боброва на крольчатник, ему захотелось уйти вниз, к ребятам, и он не ушел лишь потому, что побоялся ее обидеть.

— Ты сегодня какой-то… необыкновенный! — вырвалось у нее. — Боже, неужели я влюбилась в тебя?!

— В меня или в бога? — негромко засмеялся он.

— Коля, я, кажется, наконец, просыпаюсь, оживаю… Но мне почему-то немного страшно? Может, я просто отвыкла от счастья?

— Меня оно тоже не баловало, Рыжая Лиса!

— Ты все испортил! — она резко отвернулась от него и даже сбросила его руку с вздымавшейся груди.

— Но ты и вправду сейчас похожа на лисицу, — смеялся он, — На красивую голубоглазую Патрикеевну!

— А ты… — сердито ответила она, — на глупого, самодовольного осла!

Смеясь, он прижал ее к себе и стал отводить от порозовевшего лица пряди отливающих бронзой волос, она отталкивала его руки, но губы помимо воли улыбались, а из огромных глаз так и брызгали голубые искры.

— Хватит валяться в постели, — сказала она. — Иди, помогай брату и Чебурану, но… — она засмеялась. — Не растрачивай все свои силы, оставь немного и на ночь!..

3

Неожиданно подул северный ветер, еще какое-то время солнце боролось с медленно наползающими низкими серыми облаками, иногда прорывало их, даря земле тепло и яркий свет, но постепенно облака плотно заволокли все небо, превратившись в сплошную дымчато-серую пелену. Казалось, листья на деревьях съежились от холода, ранними утрами на них посверкивал иней, жизнерадостно щебечущие ласточки — они еще не закончили строить под застрехами свои гнезда — приуныли, будто нанизанные, молча сидели на проводах, втянув лакированные головки в острые плечи. Стрижи, ранее проносившиеся над лужайкой, вообще исчезли, лишь скворцы по-прежнему деловито таскали своим птенцам корм. Нет-нет, да прыскал холодный дождь. Озеро почти скрылось в туманной дымке. Погибли еще шесть цыплят. Чебуран закопал их у изгороди за клетками. Оставшиеся в живых тоненько пищали в большой прутяной корзине, поставленной к печке, которую Николай раз в день протапливал.

Алиса наведалась к муравейнику, красные мураши вяло ползали вокруг, не совершали своих обычных походов в глубь леса. Ветер раскачивал вершины высоких берез, мерный шум навеивал грусть. В ветвях изредка пискнет птица или где-то в стороне простучит дятел. Чайки почему-то с озера перекочевали на зеленое поле, будто кто-то белые комки ваты набросал на него. Сидя на черном пеньке, девушка вспомнила Никиту Лапина… Странно, не так уж мало времени они провели вместе, а что представляет из себя Никита, Алиса не могла бы определенно сказать. Так же, как и о Павлике-Ушастике, пожалуй, лишь Длинная Лошадь была ясна, как день. Какой это поэт метко сказал: кто слишком ясен, тот просто глуп? Эта тонконогая плоскогрудая дылда с лошадиным лицом была все время сексуально озабочена. Даже когда принимала наркотики. Прямо при ней, Алисе, лезла в брюки к Никите, да и вообще не отказывала никому. А за наркотики или спиртное готова была лечь даже под старика. Алке Ляховой нравилась такая пустая, бесцветная жизнь, которую они вели. Последнее время она нигде не работала, родители жили на Васильевском острове в благоустроенной трехкомнатной квартире с видом на Неву. Алка рассказывала, что ушла из дому, потому что настырный отчим стал приставать к ней… В это трудно было поверить: такие пустяки Длинную Лошадь не могли вынудить уйти из дому. Скорее всего, причиной послужила ссора с родителями, когда Алка взяла из шкатулки матери старинную брошь с камнем и задешево продала Леве Смальскому — постоянному поставщику наркотиков. Брошь стоила кучу денег, но дело было даже не в этом: мать получила ее в наследство от бабушки и очень дорожила ею. Алка умоляла Прыща, так звали Леву, чтобы он вернул брошь, а она, мол, отдаст ему старинные золотые часики — тоже подарок бабушки. Алиса видела эти часы на руке Ляховой, действительно старинные, с перламутровым циферблатом. Но жулик Смальский сказал, что брошь — тю-тю, уплыла за рубеж, и пригрозил: если она выдаст его, то месть его будет ужасной… Сам Лева ни с кем не связывался, но у него были дружки-наркоманы, которые за порошочек или травку готовы были для него на все. И Алка не решилась сообщить родителям, за какие океаны уплыла бабушкина брошь…

Уланов сказал, что Никита, которого хотели отдать под суд за драку у скульптора, клятвенно заверил милицию, что намертво завязывает с наркоманией и даже уехал в Крым в какой-то дельфинарий. Алиса даже не знала, что у нас есть такой. Вот про американский, что во Флориде, слышала, даже фильм про дрессированных дельфинов и белобокую касатку видела. Служитель ей в огромную зубастую пасть голову засовывал. Никита и дельфины! Чудеса. Ушастик и Алка вряд ли порвут с наркоманией, разве что их отправят на принудительное лечение, а вот Никита сможет вырваться. У него есть воля. И он не от слабости характера связался с наркоманами, скорее, от разочарования в жизни. Как-то, накурившись до одури, он на чердаке только что сданного после капитального ремонта здания немного приоткрылся: вдруг стал, правда, сумбурно, рассказывать про мерзости нашей сегодняшней жизни. Про царящую кругом ложь, лихоимство, разврат, саботаж, коррупцию! Ей врезались в память его гневные слова:

— Как мы живем, Алиска? — возбужденно, блестя расширенными глазами, говорил Никита — Огромная великая страна, а кругом нищета и серость! Эти проклятые очереди за любой тряпкой с иностранной этикеткой, рабская зависимость от любого начальства, которое, обожравшись дефицитами, плевать хотело на народ! А посмотри на лица начальников? Там и проблеска мысли нет! Вцепились мертвой хваткой в Маркса-Ленина и цитируют по каждому поводу и без повода. А лица людей? Пустые, равнодушные глаза, в которых глубоко запрятана рабская покорность судьбе. Ведь сразу после революции, а позже Сталин и Берия, далеко смотрели вперед, когда уничтожали русскую интеллигенцию и вообще под корень вырубали всех мыслящих людей. Не терпели никакого проблеска самостоятельности, оригинальности, личности. Стригли всех под одну гребенку, а кто чуть поднимал голос, возмущался — тут же и к стенке! И вот народились поколения рабски униженных людей, готовых проглотить любую ложь, которую им подсунут под нос. А засирали им мозги хитроумные лакеи, верно служащие этому прогнившему насквозь строю! Это они писали учебники, где врали про нашу жизнь, искажали историю, это они выливали нам на головы ушаты лжи, пичкали дешевыми лозунгами в газетах-журналах. Если людей натравливали друг на друга, сына заставляли писать доносы на отца, брата на брата, кого же они, выжившие, могли потом произвести на свет? Таких же! А эти потоки лжи о том, что там, за «железным занавесом», все плохо и гнило, а у нас великолепно и прекрасно. Да, им, таким, как мой отец, жилось в стране прекрасно, не спорю! Не по уму и заслугам жили широко и богато. Но ведь все покупали в распределителях и кладовых тайком, огромные сумки, набитые жратвой, которую простые люди уже десятилетиями не видят на прилавках, прикрывали газетами со своими статьями, дескать, где так вольно дышит человек, как не в Стране Советов… Для них в первую очередь импортные магнитофоны, телевизоры, видеомагнитофоны, лучшие вещи, гарнитуры… И все по божеским ценам, ничего общего не имеющим с черным рынком. Им японский телевизор за тысячу двести, а для простого смертного, вернее, для обеспеченного человека — за четыре-пять тысяч. Можно взять такой видик в закрытом магазине или дубленку за нормальную цену, а потом продать в пять раз дороже… И за границу ездили бесплатно, а оттуда привозили на десятки тысяч рублей разной зарубежной техники. Это рядовые партийцы, а высокопоставленные? На сотни тысяч.

И мне отец вбивал в голову, мол, дружи с детьми крупных руководителей, среди них и подбирай себе невесту… И в школе я учился английской, и репетитор ко мне приходил домой, и музыкальная школа для меня… А я видел кругом нищету, серость, вопиющую бедность, видел жестокость, пьянство, разврат. Кто поумнее да половчее, бросились в фарцовку и спекуляцию, а кто еще и язык выучил в английской школе или по словарю — те стали подбираться к заграничным туристам, даже к посольствам и консульствам. На работу все смотрели, как на барщину, которую поскорее бы отбыть и бегом за свои дела, которые доход приносят. А это воровство всесоюзное?! Когда все тащат с заводов и фабрик?! А эти толпы бездельников на улицах в рабочее время?! «Зато у нас нет безработицы» — орут газеты, вещает радио. А какой прок от такой работы, когда в продажу валом катится примитивная продукция? Кто имел японский транзистор, тот никогда больше отечественный не купит.

Кто же, Алиска, довел страну до такого состояния? До полного упадка? Кто же позволил назначать на высокие должности необразованных, бескультурных людей? А бывшие наши «вожди»? Это же позор на весь мир! По бумажке даже на прямые, вопросы отвечают. Я заметил, что при Брежневе к нам перестали приезжать руководители из цивилизованных государств…

Много чего еще тогда наговорил Алисе Никита Лапин. Может, тогда она и решила бросить университет. Там тоже разброд и брожение: по старым лживым учебникам студенты не хотят учиться, а новых еще не написали. Преподаватели в растерянности, ко многим ортодоксальным профессорам перестали ходить на лекции, на занятиях марксизма-ленинизма кроме известных зубрилок, никого не увидишь…

Серая, с радужными крыльями птичка, вдруг ловко заскользила по березовому стволу сверху вниз. Глаза у нее желтые, маленький клюв изогнут. Птичка пробежала по земле до муравейника, схватила с него сухую сосновую иголку и взмыла вверх, мгновенно растворившись в листве. Вместе с порывом ветра защелкали по листьям холодные капли. Одна клюнула девушку в щеку, другая запуталась в волосах. Даже в теплой куртке прохладно. Глядя на неприветливое серое, в рябых хлопьях небо, трудно поверить, что всего два дня назад она ходила в купальнике по участку и купалась в озере. Даже отсюда слышен стук молотка — Гена и Чебуран заканчивают сколачивать последние клетки. А Коля сидит в чердачной комнате и правит рукопись. У него под рукой справочник редактора, куда он то и дело заглядывает. Алисе непонятны хитроумные крючки с завитушками, которые он оставляет на полях каждой страницы…

Все, что тогда на чердаке говорил ей Никита, находило отклик в душе девушки, но почему же она никогда не задумывалась над этими сложными проблемами? Принимала жизнь такой, какая она есть. Ведь и отец, врач-терапевт, не раз дома сетовал на то, что медицина у нас на самом низком уровне в мире, что врачи зарабатывают гроши, в поликлиниках устарелое оборудование, в больницах люди лежат в коридорах, а в палатах их набито, как сельдей в бочке… Они жили в «хрущевском» доме, кухня была около пяти метров, комнаты по девять-одиннадцать. Отец рассказывал, как один врач-педиатр — он обслуживал детей партработников — недавно въехал в трехкомнатную квартиру в новом доме с улучшенной отделкой. И жена его каждую пятницу бегала с сумкой в закрытый гастроном, где покупала дефицитные продукты…

Все это знала Алиса, но как-то не пыталась анализировать, искать какие-то закономерности или аномалии во всем этом. Да и знакомые принимали это как должное. А вот Никита искал и мучился при этом… А ведь жил в очень обеспеченной семье. Казалось бы, живи и ни о чем не думай… Алиса не раз видела его ухоженную, нарядную мать с золотыми кольцами и перстнями на пальцах, знала, что отец у него — крупный партийный работник. И они очень болезненно реагировали на выходки сына…

Странно все-таки устроена жизнь! Геннадий, который был лучшим антенщиком в Новгороде, зарабатывал большие деньги, вдруг все бросил и занялся сельским хозяйством. И вкалывает, «как папа Карло», по выражению Чебурана, причем с удовольствием. Можно сказать, человек нашел самого себя. А Чебуран? Это ведь тоже порождение нашей отвратительной пьяной жизни. Ему ничего не нужно, даже денег. Он работает не то чтобы спустя рукава, но без того огонька, который присущ Снегову. Делает свое дело не торопясь, обстоятельно, часто прерывается и подолгу курит. Ближе к концу недели начинает проявлять некоторое беспокойство, намекает Геннадию, что надо бы съездить в город, проветриться… Впрочем, если тот обещает привезти бутылку, Коляндрик не настаивает, чтобы Снегов взял его с собой. Вся радость в его жизни — это бутылка. Нет водки, вина, он готов удовольствоваться самогоном, брагой, одеколоном. Не откажется даже от лосьона «Пингвин». А начнешь с ним разговаривать, рассуждает здраво, знает много разных смешных историй, правда, все больше связанных с его приключениями на пьяной почве. Нет у него никакого интереса к одежде, бреется лишь после бани — раз в неделю. Правда, растительность у него почти незаметна на круглом загорелом лице. Не интересуется Коляндрик и политикой…

Ее мысли прервал треск сучка под чьей-то ногой: наверное, Николай… Но это был их сосед Иван Лукич Митрофанов — грузный мужчина лет семидесяти со смуглым лицом, напоминающим старый растрескавшийся скворечник. Прямоугольная голова с редкими клоками седых волос была с маху насажена на квадратное туловище. Шеи не заметно, руки длинные с узловатыми почерневшими пальцами, неопределенного цвета глаза глубоко спрятались под нависшими седыми бровями. Он был в ватнике с прожженной в нескольких местах полой и кирзовые с порыжелыми голенищами сапогах, на голове — зимняя солдатская шапка.

— Ты чего тут, деваха, прячешься? — удивился Иван Лукич, останавливаясь напротив. — Убежала от этих… — лицо его искривилось, — Стукачей? День-деньской стучат и стучат, а будет ли прок, один господь бог знает.

Алиса знала, что Митрофанов недолюбливает пришельцев из города. До пенсии он был кузнецом, до сих пор на отшибе стоит его полуразвалившаяся кузня с разбросанным ржавым железом вокруг. Над ней распростер свои корявые ветви молодой дубок, а трава поднялась выше закопченных окон.

— Я слушаю лес, дедушка, — улыбнулась Алиса.

— Чего ево слушать-то? — хмыкнул Иван Лукич — Лес — он и есть лес. Одним словом, дерево. А ты что же, одна у них на двоих? Энтого шибздика Коляна я и за мужика не считаю!

— Я сама по себе, — ответила Алиса. Она вдруг подумала, что этот корявый, как дуб, мужик еще силен и крепок — в глубине его глаз вспыхнул тусклый огонек. Митрофанов жил в просторном доме с женой. Два взрослых женатых сына к нему годами не ездили, об этом рассказывал Геннадий, — Иван Лукич когда-то круто с ними обошелся. Слышала она и про то, что Митрофанов в сталинские времена был выселен в Сибирь, где работал тоже кузнецом. Оттуда и привез жену — маленькую проворную женщину. Алиса с ней несколько раз разговаривала, когда она приносила им молоко. Улыбчивая, приветливая старушка совсем не походила на своего угрюмого сурового мужа.

— Чего ж, женихи, как на подбор, — продолжал Иван Лукич — Правда, Генка-то раньше крепко пил, люди толковали, что ему в задницу какую-то ампулу врезали. Может и такое случиться: кончится действие энтой ампулы, у нее какое-то иностранное название, — и снова сорвется мужик в пьянство, да еще покруче, чем прежде.

— Не должен, — возразила Алиса. — Он ведь по собственному разумению решил больше не пить.

— A-а, знаю я этих алкашей! — махнул, как сосна веткой, загребистой рукой Митрофанов, — Суетятся, чего-то робят, землю топчут, а придет час — намертво вцепятся в бутылку и с ей и в гроб лягут.

— А вы не пьете?

— Я свое отпил, — ухмыльнулся Иван Лукич. — И сейчас могу, мне ампула не надоть! Меру знаю свою и никогда в алкашах не числился. А вот сынки мои жрут проклятую. Глаза бы мои их не видели!

— Дедушка, а зачем вы научили Костю Боброва, чтобы он кроликов на волю выпустил? — спросила Алиса, снизу вверх глядя на него большими глазами, — Гена влез в долги, чтобы их приобрести, а вы…

— Не твово ума дела, девка, — оборвал Митрофанов, — Я коня пас на лугу, а твой Генка луг-то под огород распахал!

— Разве мало тут лугов?

— Коня-то и корову я из окошка видел, а теперя отвожу пастись к самому озеру.

— И шины Геннадию прокололи…

— У Кости-то своя башка на плечах, — сказал старик, — Как я его могу научить? Видно, твои хахали намозолили тут всем глаза…

— Хахали… Слово-то какое противное!

— Жадность у них, у городских, — продолжал Митрофанов, — Дорвутся до земли, воды — давай все обеими руками хапать! Сколько Генка судаков сетью выловил? А зачем ему столько?

— Он ведь и вам давал и председателю…

— Жили мы тут, девушка, без них спокойно, никто нам не мешал.

— Не мешают они вам, Иван Лукич! — горячо возразила Алиса. — Просто вы — завистливые. Не нравится вам, что другие работают на земле, которую вы запустили.

— Гляди какая грамотная? — покачал головой Иван Лукич и, больше не обращая на нее внимания, достал из кармана темную бутылку из-под пива и сбоку сунул горлышком в муравейник. Потревоженные насекомые забегали, стали ощупывать усиками бутылку.

— И этим… — кивнула на муравейник Алиса, — вы мешаете жить.

— Не вздумай вытащить! — сердито глянул на нее сосед, — У моей старухи ногу свело, муравьиная кислота надоть.

— Дедушка, вы в бога верите? — спросила Аписа.

Митрофанов уставился на нее маленькими кабаньими глазками, поскреб корявыми пальцами с черными угольными крапинками рыжеватую бороду.

— Вона-а, о боге вспомнила, — протянул он, — Я-то, может, верю, а вот вы, пустые души, и не знаете, что такое бог!

— Где здесь церковь? Я бы с удовольствием сходила.

— Это ты обращайся к моей старухе, — ответил Иван Лукич, — Она там в часовенке прибирается. Церкви-то у нас поблизости нету, а часовенку старушки блюдут. Там иконы на стенах развешаны, свечи горят… На отшибе часовенка-то, у Черного ручья, а никто не балует — все там в сохранности.

— Где этот Черный ручей?

— Озеро обогнешь, тропинка по самому берегу, выйдешь к молочной ферме, а там через лесок, и в аккурат тропка к часовне и выведет.

— Спасибо, дедушка, — поблагодарила Алиса.

— Помолись спасителю за своих… — он запнулся. — Неча в чужой монастырь лезть со своим уставом.

— Вы тоже, дедушка, о боге помните, — скрывая улыбку, произнесла девушка. — Бог учит любить своего ближнего.

— Пусть и бог о нас, грешных, подумает, — пробурчал старик.

Тяжело ступая своими огромными сапогами по хрустящему мху, он ушел. Муравьи скоро успокоились, Алиса видела, как они вскарабкиваются на гладкий бок бутылки. Вынырнул сбоку солнечный луч и осветил сосуд, в нем уже ползали десятки набравшихся туда муравьев. «Неужели они такие глупые, что назад не смогут выбраться?» — подумала девушка, поднимаясь со своего пня. Луч погас, ветер раскачивал вершины берез, до ее слуха снова донеслись шаги. На этот раз быстрые, легкие, так мог ходить лишь Уланов. Прислонившись к белому, в черных веснушках стволу, Алиса ждала, когда в просвете появится высокая фигура Николая.

4

Послушайте, что говорят… — Сергей Иванович Строков подошел к старому приемнику «Сони», увеличил громкость. Диктор рассказывал, что в Москве состоялась демонстрация евреев, которые требовали открытия в стране синагог, еврейских школ, театров и в довершение всего призывали привлечь к ответственности антисемитов. И незамедлительно принять жесткий закон против них, — где же они их отыщут, антисемитов-то? А вот сионистов развелось у нас уйма. Открыто проповедуют свою расовую исключительность, а кто возражает — тот антисемит, шовинист и даже — фашист! Это русские-то, кто уберег мир от фашизма!

Я вот прожил на белом свете шестьдесят с лишним лет и ни одного антисемита в подлинном значении этого слова еще в глаза не видел, хотя меня и самого иногда обвиняют в антисемитизме, если, упаси бог, в повести и романе мелькнет еврейская фамилия у отрицательного героя. У нас ведь как? Привыкли, что все отрицательные типы в литературе — это русские. И убийцы, и растлители, и наркоманы, и маньяки, и кретины… А попробуй задеть еврея, грузина, узбека или представителя другой нации! Тут же в издательства полетят письма, мол, оскорбляют национальное достоинство! Вот и сделали из русского человека пугало на весь мир. Кто бы чего у нас ни натворил в стране — виноват только русский. Прибалтийцы требуют отделения от СССР, то же самое грузины, армяне, азербайджанцы, а вот что-то я ни разу не видел русских на демонстрациях с лозунгами «Россия для русских!». Самая крупная республика в СССР, а истинно русские не имеют ни одного своего театра, ни одной газеты, журнала… Ну, один-два московских журнала иногда помещают острые критические статьи в защиту русского человека, но это капля в море! Да и журналы-то беспрестанно клюют, обвиняют сотрудников все в тех же грехах. Русских все центральные газеты-журналы, а особенно телевидение поносят, унижают, а ответить почти невозможно. У русских изданий тиражи-то — кот наплакал.

— Кто же нас до такой жизни-то довел? — спросил Уланов. Он, честно говоря, как-то не задумывался на эту тему. Любые разговоры о притеснении русских тут же резко пресекались печатью, радио, телевидением. «Память» так заклевали, что ее не видно и не слышно. Да и то, говорят, в нее пробрались экстремисты и провокаторы, которые специально компрометируют это общество. Уж тут-то все органы массовой информации поработали!

— А ты подумай, — ответил Строков — Не знаю, как в других сферах, а в литературной русскому писателю, критику, литературоведу ой как трудно живется! На собственной шкуре все это испытал…

— Вы ведь известный писатель, — возразил Уланов, — Ваши книги и часа не лежат на прилавках, в библиотеках на них очереди, как на Пикуля. Вам ли жаловаться, Сергей Иванович?

— Каждая моя книга продирается к читателю с огромным трудом, — продолжал писатель. — А какие тиражи? Стараются как можно поменьше дать, а переиздания ждешь по пять-десять лет! Хотя твоя книга и вызвала у читателей огромный интерес. А для других — «своих», пусть и бездарей, и тиражи большие и переиздания, и гулкая пресса на каждую даже пустяковую книжонку! Вы много читали рецензий на мои книги?

— В ленинградских газетах и журналах не встречал, — признался Николай.

— То же самое и в Москве, — вздохнул Строков, — Как-нибудь приезжайте ко мне на дачу, покажу тысячи писем читателей со всех концов страны… Этим и утешаюсь.

— А я думал, у вас все хорошо, — сказал Николай.

— Было бы хорошо, не принес бы я новый роман в кооперативное издательство с пятитысячным тиражом, — улыбнулся Строков. — А в журналы уже двадцать лет не суюсь… Их тоже давным-давно прибрали окололитературные групповщики к своим рукам. Печатают только своих, правда, сейчас еще набросились на диссидентов, которые уехали из страны. В этих же самых журналах раньше поносили их на чем свет стоит, а теперь зазывают, афишируют, встречают, как героев! Ладно еще, если печатают Набокова, Солженицына — это крупные писатели, а сколько всякой дряни выплескивают на головы бедных читателей? Там-то беглецы перебивались крошечными тиражами, вещали по разным злобным голосам, подвизались консультантами в зарубежных издательствах, а тут их теперь объявляют чуть ли не классиками.

— Кто же это все-таки «они»? — спросил Уланов. — Невидимки?

— Пожалуй, точное определение, — рассмеялся Сергей Иванович, — Были невидимками, а теперь вот проявились… Верещат по радио и телевидению, заполонили своей графоманией газеты и журналы. Причем хитрые! Публикуют сенсационные вещи, но обязательно с душком! И так, чтобы хоть ненароком, но побольнее лягнуть русских патриотов!

— А русские что же? У нас ведь гласность, почему молчат?

— Так везде «они», милый человек! — стал горячиться Строков — Везде, все пронизали снизу доверху. Неужели вы этого не видите? Все у них в руках, проводят сугубо свою антирусскую политику. Они же десятилетиями захватывали средства массовой информации, журналы, издательства, типографии, книготорг! Попробуй теперь их оттуда выкурить — поднимут вой на весь мир. У них же гигантские связи с заграницей. Они диссидентов здесь печатают, а те их там поддерживают.

— Как-то не задумывался, — признался Николай. — Да я никого и не знаю. Фамилии все такие звучные, русские…

— Знаете, кому из русской интеллигенции хорошо у нас живется? Тем, кто к ним подлаживается, смотрит в рот и готов унижать в своих сочинениях русский народ, выставляя его на весь мир убогим, порочным, жалким. Тех они любят, тем предоставляют страницы журналов, хвалят в «Литературке», прославляют. Ставят спектакли и фильмы по таким книгам, мол, смотрите, люди, на русское убожество!

— Я слышал, в следующей пятилетке выйдет ваше собрание сочинений? — вспомнил Николай. Где-то он вычитал об этом. Кажется, в «Книжном обозрении». Там много фамилий приводилось, в том числе и Строкова.

— Зарезали они, — вздохнул Сергей Иванович. — Лишь два тома вместо шести оставили, да и то еще неизвестно, в каком году переиздадут. Ведь они во всех издательствах, редсоветах, коллегиях. «Демократическое большинство»! Ручки поднимут — и тебя вон из плана. Говорю же, все это я испытал на собственной шкуре! Знаю и других русских писателей, которые не лгали в своих книгах, не угодничали — писали только правду — так же замалчиваются десятилетиями, как и я… И что самое страшное — ничего пока нельзя изменить, ничего не сделать. Все буквально у них в руках. А высшие наши органы полностью поддерживают только их. Они и им диктуют свои условия: попробуй возразить, что-то изменить — тут же в своих органах опорочат, обольют грязью, устроят провокации и пригрозят, что и за рубежом авторитет такого руководителя пошатнется… Сунься в высокие инстанции — обзовут националистом, шовинистом, антисемитом… Какой-то замкнутый круг! Все народы СССР зашевелились в годы перестройки, чего-то требуют, добиваются, лишь русские тупо молчат, как привыкли тупо молчать за все семьдесят с лишним лет советской власти.

— Молчат — значит, довольны существующим положением… — иронически вставил Уланов.

— Негде высказаться, нет ни одного массового органа, который бы доходил до читателей, нет единства, нет лидера у русского народа, который бы за него болел, боролся. А стоит такому появиться, как на него набрасываются всей злобной сворой и рано или поздно затравят или так скомпрометируют, что уже больше и на ноги не подняться. Один мой знакомый художник рассказал, что в юные годы в доме у них на видном месте висел красочный плакат, на котором были изображены представители всех республик в народных национальных костюмах, а впереди гордо вышагивал в коротких штанишках полуголый, с горном в руке старший русский брат… Так вот таким он, русский брат, и остался для всех… Полуголый, нищий, но зато с безмолвным горном в руке… Трубу-то давно еще расплавленным свинцом залили…

Они сидели в небольшом кабинете писателя. У окна — письменный стол с массой бумаг, писем, все стены заставлены книжными полками. Очень много справочной литературы, энциклопедический словарь Брокгауза и Ефрона, четырехтомник Даля, Брэм. Много и художественной литературы, в основном, классики: Пушкин, Лермонтов, Есенин, Толстой, Достоевский, Шолохов. Современная литература занимала самые нижние полки; кроме классики, поэзии почти не было. На столе — старинная лампа, две бронзовые шкатулки: на крышке одной — охотник с трубкой, а на другой — крестьянка в лаптях, с серпом в руке. Над дверью — поясной портрет писателя, написанный темными масляными красками. На портрете Сергей Иванович выглядел моложавым, но каким-то грустным. Поймав взгляд Уланова, улыбнулся:

— Вековая скорбь русского народа отразилась на моем лице. Так сказал знакомый художник.

Строков выше среднего роста, худощав, светловолос, наверное, по этой причине не заметно седины. Впалые щеки чисто выбриты, лишь на верхней губе поблескивают несколько волосинок. Прямые короткие волосы спускаются на выпуклый лоб, зеленоватые глаза умные, живые. Лишь глубокие морщины у уголков большого рта выдают его возраст. Николаю всегда нравились пожилые люди, сохранившие спортивную выправку.

Пришел он к нему, чтобы показать свою правку карандашом на полях рукописи. Сергей Иванович был опытным автором, и Уланов мог лишь высказать свои соображения по поводу тех или иных показавшихся ему неудачными фраз. Строков сразу согласился с замечаниями, присовокупив, что посторонний взгляд всегда зорче, сам автор подчас в своей рукописи огрехов не замечает. И тут же внес предложенную правку. Николай уже обратил внимание, что талантливые писатели меньше цепляются за каждое слово, фразу в своей рукописи, чем неопытные и не слишком одаренные. Щедрый талант не мелочен.

Закончив работу, они разговорились. Строков показал ему две полки в коридоре, уставленные его книгами. Их было что-то около шестидесяти с переведенными на другие языки и переизданиями. Сергей Иванович в голубой безрукавке и трикотажных брюках. Несмотря на жаркий день, в комнате прохладно, по-видимому, потому, что окна на север. Пятиэтажный дом, который Уланов отыскал без труда, находился напротив Каменноостровского моста на Приморском шоссе. Шум машин не был слышен — окна выходили во двор. Там была ухоженная детская площадка с деревянными фигурками животных, вздымались к самым окнам тополя и липы. На подоконнике белел липовый пух.

— Я читал некоторые полемические статьи о литературе, — заговорил Уланов — Чувствуется, что литераторы разных направлений скрестили шпаги…

— Нет никаких разных направлений, — строго заметил Строков. — Есть одна могучая литературная мафия, сложившаяся при Союзах писателей, и есть честные, порядочные писатели, которые не состоят в ней. Именно в силу своей порядочности, индивидуальности. А мафия любит усредненность, уравниловку. Там каждому Сеньке по шапке. Вот и пишут одинаково, загромождая прилавки магазинов макулатурой. А такие же члены мафии — критики подхваливают «своих», не дают в обиду. До революции такого не было, такого нет и ни в одной цивилизованной стране. Там издатель собственным карманом отвечает за брак. Попросту говоря, частный издатель не выпустит плохую книжку, потому что ее не раскупят. А мафия, в которую входят и издатели, миллионными тиражами выпускает бездарные книжки, потому что полностью за все расплачивается государство. Правда, государство никогда не бывает в накладе — страна огромная, книги у нас охотно раскупают даже дерьмовые, а потом, всегда можно покрыть убытки классикой, детективами, конъюнктурными изданиями. Вот такая петрушка, молодой человек! Уж эти-то азбучные истины вам следовало бы знать.

— Вот набираюсь опыта, — улыбнулся Николай. — Всего полгода, как стал работать в кооперативном издательстве.

— Хилое это дело, — сказал Сергей Иванович. — Для такой страны, как наша, что это за тиражи? Пылинка в пустыне. Да и государство не отдаст на откуп предпринимателям миллионные тиражи популярных книг. Это то же самое, как выбросить на ветер миллионы денег! Не хотят групповщики-мафиози, чтобы издательства стали независимыми, ведь тогда серятину не будут печатать, а так они, сидя в редсоветах и покупая с потрохами издателей, проводят свою собственную политику: печатают себя и оттирают все талантливое.

— Время сейчас суровое, — проговорил Уланов — Все течет, все меняется… Может, и в литературном деле что-то изменится к лучшему?

— Советский писатель получает за свои произведения меньше всех в мире, — хмуро ответил Сергей Иванович, — И тут мафия ищет свой интерес… Эти невидимки формируют планы переизданий, выпуск собраний сочинений, организуют для своих людей положительные рецензии, даже пролезли в книготорги, которые стали все настойчивее влиять на издание книг, переиздания, на тиражи… Не верю я, что будут у нас перемены. Любые позитивные перемены — это удар по литмафии, а она всесильна. Найдет лазейки для себя. Вон открыли у нас отделение Пен-клуба. Так кто туда вскочил в первую очередь? Опять же они, литмафия! У нее прочные связи за рубежом, разве мало там живет их приятелей-перебежчиков? Там их почти не печатают, а если и выходят книжонки, так мизерными тиражами, вот они и заторопились в Пен-клуб через нас вступить. Глядишь, побольше можно будет хапнуть! Мало того, наши журналы и издательства через эту же самую мафию стали массовыми тиражами издавать перебежчиков или, как их еще называют, «невозвращенцев»! А они по «голосам» только посмеиваются над нашей примитивностью, мол, на что нам, имеющим доллары, ваши вшивые рубли, которые ничего не стоят… Но согласие дают, пачками шлют сюда свою неизданную за рубежом графоманию. А у нас и рады! Как же, у нас теперь демократия: уехавших хулителей русского народа в первую очередь печатаем! А своим, даже самым талантливым, от ворот поворот: не мешайтесь под ногами…

— Мрачную картину вы нарисовали, — подытожил Уланов, завязывая тесемки на папке с рукописью.

— Как говорится, из песни слова не выкинешь, что есть, то и есть, дорогой Николай. «Жизнь писателя сурова, убивает наповал…»— как сказал на одном из собраний в Союзе писателей старейший русский литератор. Будь бы у меня сын-писатель, я его отговорил бы от этой профессии, честное слово!

Строков проводил его до двери, обитой изнутри синим дерматином. В прихожей — несколько пейзажей неизвестных современных художников, с потолка свисает китайский, расписанный иероглифами голубой фонарик.

— Когда роман-то выйдет? — спросил на пороге Сергей Иванович.

— Вячеслав Андреевич говорил, что осенью.

— Пять тысяч… — вздохнул писатель. — Разве это тираж?

— Потом можете где угодно переиздать, и то, что он вышел у нас, при оплате не имеет значения.

— Боюсь, что больше никто его не переиздаст, — с горечью в голосе сказал Строков, — «Демократия, гласность»… А вот человек написал честную, откровенную книгу о нашем литературном мире, и… все издатели в кусты! Гласность-то, оказывается, не для всех, мой дорогой. Да как такое можно? Все же узнают самих себя! И партийных деятелей затронул… Ох, как трудно людям отрешиться от прошлого рабского бытия! Слова-то легче произносить, чем дела делать.

— Я не смотрю на жизнь так мрачно, — сказал Уланов. — Вы написали замечательный роман и я верю, что его все прочтут! Заставят его переиздать и не раз, не два!

— Что-то должно измениться в нашей жизни, — пожалуй, впервые за всю встречу улыбнулся писатель и улыбка у него была очень приятной и моложавой, — Впервые слышу от своего редактора похвалу… Как-то не принято это было. Я уже давно пришел к выводу, что редакторы до последней страницы не знают, что они редактируют: талантливую книгу или очередной пустяк. Правда, их тоже можно понять: хорошая книга — хвалят писателя, могут даже премию дать, если писатель «свой», «удобный», а редактору — шиш! А уж очень плохая книга — несут в первую очередь редактора, а уж потом писателя…

— А нужен ли вообще редактор такому писателю, как вы? — задал Строкову давно мучивший его вопрос Уланов, — Я не знаю, были ли редакторы у Пушкина, Гоголя, Достоевского, Толстого? По-моему, редактор необходим лишь плохому писателю.

— Были умные, образованные издатели, — улыбнулся Сергей Иванович. И они решали судьбу рукописи, ведь от ее издания зависел доход издателя. То есть издатель был заинтересован в авторе, а у нас… Редактору наплевать на автора, он материально в нем не заинтересован и поэтому творит с рукописью, особенно если автор слабохарактерный, что хочет. Чаще всего редактор страшнее любого цензора — он может запросто вместе с водой и ребенка выплеснуть из рукописи… Я думаю, институт редакторов появился у нас тогда, когда после революции в литературу хлынули малограмотные, необразованные люди…

— По призыву Максима Горького? — вставил Николай.

— Уж скорее — партии, которой захотелось руководить всем в стране, в том числе и литературой.

— Мне тоже порой кажется, что я не своим делом занимаюсь, — признался Уланов — Кому нужен писатель, за которого редактор переписывает рукопись?

— А вы не переписывайте, — улыбнулся Строков. — Возвращайте. Значит, к вам пришел не писатель, а ремесленник. Писателей — единицы, а ремесленникам несть числа.

Выйдя на Приморское шоссе, Уланов подумал, что впервые встретился с интересным человеком в литературной среде, до этого он имел дело с какими-то будто напуганными, безликими молодыми и немолодыми литераторами, скорее всего, с ремесленниками. Принесли книгу в кооперативное издательство и вроде бы чего-то боятся. А чего, спрашивается? Своей тени, что ли?.. Ведь за издание рукописи платят деньги из своего кармана. А Строков произвел на него впечатление умного человека, убежденного в своей правоте. И роман его «Круг» написан страстно, откровенно, с болью за национальную русскую литературу. Правда, Уланов как-то не обращал внимания, что существуют русская и советская литературы, а Сергей Иванович вот обратил… Почему-то русской литературой именуют дореволюционную классику, а советской — современные спекулятивные поделки разных лет, ничего общего не имеющих с настоящей художественной литературой, начиная от розово-сиропских сталинских и кончая лживыми брежневскими, про которые все уже забыли. А производители этой рабски угоднической макулатуры увенчаны высокими наградами, премиями, нет-нет, да и тоже вылезут в том или ином литературном журнале, где еще главенствуют их дружки-редакторы, клевавшие из одной кормушки, со статьями, в которых стараются реабилитировать себя…

Со странным, очень малоизвестным миром вдруг соприкоснулся Уланов. Раскрывая, бывало, какую-либо книжку, он никогда не задумывался, каким путем она пришла к читателю… Оказывается, путь иной книги очень извилист и непрост.

Над широко разлившейся здесь Невой плавно кружились большие белоснежные чайки. Они резко пикировали вниз, касались желтыми лапами-шасси глянцевитой поверхности и снова взмывали. У озерных чаек клювы красные, и они гораздо меньше морских. Солнце нещадно палило с жаркого голубого неба, красноватые камни старинных зданий казались раскаленными, асфальт серебристо блестел, и над ним зримо плыл, колыхался горячий воздух. Машины лениво ползли по дороге и замирали у красного светофора. В высокой будке сидел милиционер и зорко, орлом поглядывал вокруг. Уланов приехал к Строкову на автобусе, на такой жаре не хотелось и залезать в раскаленную машину. С замком на рычаге сцепления и баранке руля она стояла во дворе его дома. Какой-то оболтус уже успел на пыльном лобовом стекле пальцем написать матерное слово из трех букв. Заезжавший к Уланову Лева Белкин — он предложил купить карманный диктофон неимоверной дороговизны — сказал, что в Ленинграде сейчас каждый день угоняют по нескольку машин. В тайных гаражах быстро разбирают на запасные части и нарасхват продают автолюбителям. Ухитряются в мгновение ока снимать присосками стекла, за несколько минут оставляют автомобиль на обочине без колес, даже хитроумные секретки не помогают. Николай особенно не беспокоился за свои «Жигули»: машина старенькая, в ней нет стереомагнитофона и красивых чехлов, да и краска кое-где облупилась, не выправлены прихваченные ржавчиной вмятины на дверце и крыле. Вряд ли на такую разборчивые ворюги польстятся.

Легок на помине, остановился у тротуара Лева Белкин. Его белая «Волга» сверкает и блестит, чего только в ней не напичкано! У Левы теплый гараж с телефоном и секретным японским замком, он не боится воров.

— Садись, подвезу? — предложил он. Улыбка у него золотая: половина зубов из благородного металла.

Уланов забрался в машину, как ни странно, но в салоне было прохладно.

— У тебя кондиционер? — полюбопытствовал он.

— Будет! — рассмеялся Белкин, — У меня все будет, Коля! А вот диктофончик ты зря не взял. Мой клиент — киноартист — с громкими криками «ура» купил. И дал на полтинник больше. У меня есть кожаная куртка… — Лева бросил взгляд на огромную бело-розовую сумку на заднем сидении с надписью «Мальборо». — Твой размер. И всего тонна со стольником.

Это значит тысяча сто рублей. Николаю не по карману.

Лева тронул «Волгу», в открытое окно пахнуло зноем. «Сейчас стереомагнитофон врубит!» — подумал Уланов. Он не ошибся: Лева нажал две клавиши и просторный золотистый салон — у Левы финские эластичные чехлы — наполнился энергичной музыкой сразу из четырех динамиков.

— Майкл Джексон, — небрежно уронил Лева. — Говорят, в Питер скоро пожалует. На личном лайнере с турбодвигателями. Если нужен будет билет — скажи!

— Небось, тоже в копеечку обойдется? — улыбнулся Уланов.

— Знаменитости дорого стоят! — рассмеялся Лева — Помнишь, приезжал к нам Кутуньо? Так я сам заплатил за билет в партере рубль с полтиной.

На торговом языке — это сто пятьдесят рублей.

— Я его бесплатно по телевизору смотрел, — сказал Николай.

— Крутые ребята сидят в первых рядах партера, — весело болтал Лева. — И деньги они не считают, главное — форс!

— А я вот считаю.

— Да-а, у меня еще есть для тебя французская рубашка с крокодильчиком на кармане, чистый хлопок и стоит всего-то шесть рублей.

— Хлопчатобумажная рубашка — шестьдесят рублей? — изумился Уланов. — Ну и цены у тебя, Лева!

— В стране инфляция, дружище, об этом, вон, все говорят, а ты копейки считаешь! Бери, через месяц стольник будет стоить. Телеки были по две, а теперь самый маленький, даже гонконговский, тянет на три пятьсот — четыре тонны! Проснись, милый!

— Ты меня высади на Марсовом поле, — попросил Николай, вспомнив, что нужно зайти в Институт культуры и взять у декана рукопись, которую ему Селезнев дал на рецензирование.

— Готовь трояк, — весело предупредил Лева. — Бензин еще больше подорожал: на колонках шланги узлом завязаны, а спекулянты дерут за канистру два-три рубля сверху.

— Неужели и бензином спекулируют? — удивился Николай. По дороге из Новгородчины он спокойно заправился, даже без очереди.

— Подолгу, Коля, сидишь в своей деревне, — сказал Белкин — В следующий раз приедешь, чай и крупу будут выдавать по талонам… Мыла нет, зубной пасты — тоже, о стиральном порошке я уже не говорю. Кстати, в твоей дыре нет какого-нибудь дефицита? Если найдешь, хватай партиями! Я у тебя оптом куплю хоть ящик!

— Останови, Лева, — попросил Уланов. От этих разговоров у него стало тошно на душе. Только что беседовал с крупным писателем, толковали о литературе… и вот Лева Белкин с пастой и стиральным порошком! А впрочем, если подумать, литературная мафия, о которой говорил Строков, пожалуй, пострашнее таких спекулянтов, как Белкин!..

Глава девятая

1

Михаил Федорович сидел в шезлонге с пахнущим типографской краской «Огоньком» в руках. С залива доносились резкие крики чаек, кружащихся над отмелью. По срезу пляжа, поблескивая умными глазами, неторопливо бродили степенные вороны. Негромко шумели сосны, по Приморскому шоссе шелестели машины. Небо белесое, раскаленное, на горизонте над водной гладью скользят редкие дымчатые облака. Две лодки с рыболовами, казалось, впаялись в воду сразу за серыми валунами, в изобилии усеивавшими мелководье. Незаметно было, чтобы у них клевало. Дача Лапиных находилась между Комарово и Зеленогорском, на песчаном берегу Финского залива. Невысокий зеленый забор из штакетника и с десяток приземистых сосен ограждали ее от шоссе. Песок на пляже чистый, желто-розовый, когда на него накатывается прозрачная, с лопающейся пеной волна, слышится мелодичный звон, будто кто-то легонько трогает струны невидимой небесной арфы.

Лапин в черных плавках и зеленой шапочке с целлулоидным козырьком. Даже через солнцезащитные очки трудно читать. Уже вторую неделю стоит жара, в городе не жизнь, а каторга. Михаил Федорович меняет по две сорочки за день, освежается дезодорантом, но все равно ощущает острый запах пота подмышками, да и рубашка все время мокрая. Иногда, если время позволяет, он вырывается из раскаленного Ленинграда на дачу, но чаще приходится ночевать в городе. А на выходные он взял за правило уезжать на дачу и лишь какое-нибудь чрезвычайное событие могло его заставить задержаться в пятницу вечером в городе. А события следовали одно за другим: митинги, демонстрации, хулиганские выходки распустившихся молодых людей. Все это нервировало, раздражало, тем более что любое вмешательство партийных органов, как правило, воспринималось людьми критически, а иногда и откровенно враждебно. Тут же «выстреливали» залпами ядовитых комментариев газеты. Много же «поработали» предшествующие поколения партработников, чтобы так обозлить массы! Еще кое-где на общественных зданиях висели примелькавшиеся лозунги, вроде: «Партия — ум, честь, совесть народа!» или «Решения партии одобряем!». Их не убирали, потому что руки не доходили, да и взамен ничего еще путного не подобрали. Правда, секретарь райкома комсомола Алексей Прыгунов предложил на бюро вообще никаких лозунгов не вывешивать. А как же наглядная агитация? Неформалы, вон, не дремлют: все стены облепили своими листовками и воззваниями, отпечатанными на ксероксе. Да и потухшие неоновые лампочки на зданиях в вечернее время всем будут бросаться в глаза, хотя, надо признаться, что дежурные лозунги и призывы никем уже давно всерьез не воспринимались. Глаза людей равнодушно скользили по ним, не задерживаясь. Алексей нашел электриков, которые кое-где самые уж, мягко говоря, устаревшие лозунги быстро и незаметно убрали с фасадов зданий. Лапин листал красочный «Огонек» и уже ничего нового и интересного для себя не надеялся найти. Когда критика лавиной обрушивается на все и вся, она тоже приедается. Долбят бюрократов, правоохранительные органы, прокуратуру, даже до КГБ добрались! Призывают не искать врагов среди своих, а лучше деятельнее бороться с преступностью. Раз в КГБ существуют группы захвата, значит, и пусть разоружают бандитов и рецидивистов. А для чего тогда вообще нужны группы захвата? Шпионов, как правило, накрывают с поличным, да и шпионы-то — все больше дипломаты и завербованные ими советские граждане, которые за деньги продались. Вон, печатают, что некоторые прямо-таки пишут в зарубежные посольства и консульства, предлагая за доллары и фунты любую доступную им по службе информацию. Для таких людишек не нужны группы захвата, они, как овцы в загон, сами идут в расставленные ловушки…

Солнце припекло шею, горячо стало между лопатками. Михаил Федорович встал, развернул шезлонг так, чтобы загорели грудь и живот. Журнал он небрежно кинул на песок, ветерок с залива перевернул несколько будто отлакированных страниц. Бросилась в глаза карикатура: бюрократ сидит за письменным столом, заваленным папками и с тоской смотрит на портрет Брежнева в маршальском мундире и при многочисленных регалиях… Тоскует ли он, Лапин, по бывшему государственному деятелю? Конечно, нет. Детская загребистость Генеральным секретарем званий и наград уже не смешила, а вызывала негодование: награды-то из-за этого катастрофически теряли свою цену. Награждать стали десятками, сотнями, списками. А разве не смешно было читать, что такой-то комбинат или даже ПТУ награждены орденом? Но при Брежневе статус партийного руководителя был непоколебим. Брежневское руководство очень беспокоилось и заботилось о том, чтобы партийные работники были сыты, обуты, всласть напоены-накормлены… Когда в магазинах, как говорится, шаром покати, номенклатурные работники тащили в сумках и пакетах икру, осетрину, твердокопченую колбасу, шикарно одевались и отоваривались в спецмагазинах, ездили в спецсанатории, лечились в спецбольницах… А теперь все это ушло в подполье. Конечно, подбрасывают по мелочи, но уже того разливанного моря больше нет. Перекрыли артерию. Кстати, в спецполиклиниках, как это ни странно, врачи-то были низкой квалификации, тут, видно, тоже срабатывала коррупция, блат, знакомства. На высокооплачиваемые должности попадали ловкачи, а не способные медики.

Появился полупрезрительный термин: партаппаратчики! Их ругают на собраниях, митингах, даже на съезде народных депутатов выступающие так называли партийных работников. Все недостатки, все промахи, просчеты, чуть ли не вредительство — все теперь валят на «партаппаратчиков»! Справедливо ли это? Вот он, Лапин, уже пятнадцать лет на партийной работе. В меру своих сил старается делать свое дело добросовестно. Не жалеет себя и своего времени. Взяток не брал, хотя некоторые и пытались купить, особенно из сферы обслуживания и торговли. Но в гости к ним ходил, вкусно ел-пил, закрывал глаза, если кто-либо и преподносил жене подарок… Бывал в закрытых финских банях с саунами, где за длинными деревянными столами, заставленными бутылками с импортным пивом и отменными закусками, просиживал допоздна. Случалось, там и решались некоторые служебные дела, назначения на престижные должности… Приятно было чувствовать себя властным римским сенатором, тем более, что белоснежные простыни, прикрывающие распаренное тело, напоминали тоги…

И он не считал это каким-то криминалом. Так жили все в то время. Все те, кто занимал ответственные должности. Все знали друг друга, помогали, выручали… Теперь это называется коррупцией. Если раньше по телефону можно было за две минуты решить важный вопрос, то теперь никто даже принятые на сессиях Верховного Совета постановления не выполняет… Разрушили великолепно отлаженную систему, а нового ничего не создали, кроме красивой говорильни, демонстрируемой на всю страну по телевидению. Наносил ли он, Лапин, вред народному хозяйству? Сознательно, конечно, нет. Но на бюро его слово было решающим. Правда, зачастую там обсуждались вопросы, в которых он был совершенно некомпетентен. Надеялся на референтов, помощников, так сказать, на коллективный разум. И пример в этом подавали вышестоящие руководители. Думали ли они о народе? Думали, но народ обособился для них в некую однородную массу, которая все время чего-то хочет, требует, всем недовольна. И успокаивали эту массу они, партийные работники, с трибун, слава богу, лозунгов и ленинских цитат на все случаи жизни хватало… Да и сейчас от них никто не отказывается. Даже самые рьяные перестройщики.

У него, Михаила Федоровича, совесть чиста: он, как и многие партийные работники, не знал о злоупотреблениях Рашидова, Кунаева, Алиева, Щелокова, Чурбанова и многих-многих других высокопоставленных деятелей. Таков был мир, в котором он и ему подобные вращались. Их одного за другим вытаскивают за ушко да на солнышко! Газетчики, будто с цепи сорвались, так и вынюхивают запах падали… А раньше горой были за тех, кого нынче так яростно разоблачают!

Сейчас дико было бы видеть, как первый секретарь обкома на черном ЗИЛе с эскортом мотоциклистов едет из Смольного домой на Кировский проспект отдохнуть, а на всем пути его следования офицеры ГАИ останавливают транспорт, теснят его к тротуарам, где глазеют на эту блажь тысячи ленинградцев. Высокопоставленному ленинградскому деятелю из Смольного показалось, что юные девичьи лица регулировщиц более благотворно будут действовать на его аппетит, и вот на перекрестках его маршрута появились молоденькие симпатичные девушки-регулировщицы. Они лихо выскакивали из своих стеклянных будок и отдавали честь надменному партийному вельможе…

Осуждал ли он, Лапин, это? Нет, не осуждал, наоборот, мечтал о том времени, когда сам вот так будет проезжать по улицам Ленинграда на комфортабельном черном ЗИЛе в сопровождении эскорта, а миловидные девушки из ГАИ будут ему козырять… Так же думали и его близкие знакомые, которые, разогревшись в саунах и накачавшись пивом и добрым коньячком, не стеснялись вслух высказывать и свои сокровенные мысли. Существующий порядок устраивал партийных работников, потому что он был нацелен главным образом лишь на их благополучие. А когда именно произошло отделение партийного аппарата от народа — это пусть высчитывают экономисты и историки. Он, Лапин, пришел в райком, когда все это уже было, вошло в кровь и плоть партийного работника.

Интеллигенция тоже хороша! Сколько приглашений он и жена получали от архитекторов, видных артистов, писателей, композиторов, художников. Каждому было лестно встретить у себя дома крупного партийного работника. Встретить и на славу угостить. Иные этим и удовлетворялись, мол, у меня был в гостях сам первый секретарь райкома, а другие — понахальнее — напоминали о себе, звонили, пытались что-то выгадать для себя, будь это открытие персональной выставки или поездка за рубеж… Кто ему нравился, помогал, проталкивал… У него дома на Суворовском висит с десяток картин ленинградских художников, две даже пристроены в туалете… А сколько стоит на полках непрочитанных книг с дарственными надписями! Дорогому и любимому… А сейчас тоже при случае в печати или по телевидению поносят партаппаратчиков! Быстро же забыли про свое собственное угодничество, подхалимаж, славословия! Как его, Лапина, обхаживал один известный поэт, намекнул про юбилей, к которому хорошо бы орденок получить. И ведь после нескольких встреч за столом помог ему, получил «Трудовика» поэт, а недавно его же, Лапина, обозвал зажравшимся чинушей в литературной передаче… Достойны ли были званий и премий знакомые деятели культуры, об этом как-то в те годы, да, пожалуй, и сейчас, особенно не задумывались. До сих пор государственные премии получают никому не известные литераторы. Кто-то же их двигает, протаскивает в комитетах? А читатели опять в стороне… Никто с их мнением не считается. Награждения, премии — все это решается, как и раньше, в кабинетах у высокого начальства.

Жена не раз говорила, что не пора ли ему, Лапину, уйти из райкома? Главное — сделать это вовремя, пока еще есть сила и влияние, подыскать себе другую работу с соответствующим окладом. Подобные настроения появились у многих, даже у инструкторов. Слыханное ли дело! На съезд народных депутатов приехали люди, про которых они, партработники, даже не слышали! И теперь, как и все рядовые граждане, не выбранные депутатами партийные работники слушают дебаты на съезде по радио и телевидению. В том числе и секретари обкома КПСС!

— Миша-а, обедать! — донесся до него звучный голос жены. А вскоре она в купальнике появилась перед ним. Мила немного загорела, бедра у нее полные, большая рыхлая грудь вываливается из бюстгальтера, белый живот с двумя глубокими складками отвисает, но все равно жена еще выглядит соблазнительной. Зря она лицо подставляет солнцу, сразу бледно высветились морщинки у глаз и на шее. — Огонек читаешь? Что там сенсационного? Опять кого-нибудь из Политбюро лягнули? У этого Коротича прямо-таки собачий нюх на жареное.

Михаил Федорович обхватил жену за талию, привлек к себе. От ее рук пахло луком, зато от изжелта-белых волос исходил запах хороших духов.

— Что у нас, птичка, на обед? — поинтересовался он. Иногда он ее так называл, хотя с птичкой рослую, дородную жену уж никак нельзя было сравнить. Разве что с курицей или индюшкой.

— Куриный суп и твои любимые котлеты… — Людмила Юрьевна, бросив взгляд в сторону шоссе, немного отстранилась, — Насмотрелся в журналах на хорошеньких женщин?

— Я тебя ни на кого не променяю, — проникновенно сказал Михаил Федорович, — А в журнале я наткнулся не на хорошеньких женщин, Милочка, а на самого себя… Вон, посмотри на этого типа! Похож?

Жена нагнулась за журналом, а он, не удержавшись, легонько шлепнул ее по пышному лоснящемуся заду.

— Ты у меня симпатичный… — разглядывая карикатуру, произнесла Мила. — А это какой-то носатый уродина! И чего он выставился на портрет Брежнева? Их, по-моему, давно отовсюду убрали.

Мила никогда не отличалась абстрактным мышлением, да и с юмором у нее было туговато, но зато было немало других достоинств, которые высоко ценил Михаил Федорович…

— После обеда… отдохнем? — ласково глядя на жену, спросил он.

— Я рада, что солнце, пляж так на тебя возбуждающе действуют, — улыбнулась Мила — Да, Миша, я написала Никите, ты тоже хоть немножко в конце припиши… Как я рада, что он вроде бы взялся за ум! Какой все же молодец Леша Прыгунов! И как он сумел нашего беспутного Никитку оторвать от этой гнусной компании? Если бы не он, я даже не знаю, чем бы все это кончилось…

— Только ли он? — усмехнулся Михаил Федорович — Мне тоже пришлось побывать у начальника управления… Слава богу, я его знаю десять лет.

— Старые связи обрываются, — вздохнула жена. — Новые люди приходят… Думают, сделают революцию, а не пройдет и года, как так же будут ловчить, приспосабливаться, угождать…

— Ты у меня умница!

— Леша звонил начальнику экспедиции, тот пока доволен Никитой.

— Ладно, напишу, — поднялся с шезлонга Лапин — Только вряд ли он обрадуется: последние годы мы как-то отдалились с ним друг от друга.

— Кто в этом виноват? — укоризненно посмотрела на него Мила.

— А кто виноват, что я прохлаждаюсь тут, вместо того, чтобы присутствовать на очередном съезде народных депутатов? — угрюмо обронил Михаил Федорович. — Кто виноват, что я сижу не в Смольном на удобном кресле, а вьюном верчусь в райкоме на горячей сковородке? Кто виноват, что наши знакомые именитые артисты, писатели, художники не звонят больше и не приглашают к себе на вечеринки? «Народ все помнит, народ скажет свое слово»… — в голосе Лапина прозвучали насмешливые нотки — Чего же тогда народ выбрал депутатами и тех, кто пресмыкался перед партийными и советскими руководителями, заглядывал им в рот, выпрашивая подачки?! Проглядел? Или народ опять околпачили? Раньше народ слушал одни песни, а теперь, развесив уши, слушает другие?..

— Кстати, песни… — перебила жена. — Я не могу слушать радио! Какие-то хрипачи весь день, особенно по «Машку», копят, повторяя по десять-двадцать раз одну и ту же фразу! Неужели нельзя это безобразие прекратить? Ведь все нормальные люди возмущаются!

— А молодежи нравится! Наш Никитка тоже таскал с собой магнитофон с этими дурацкими записями. У нас, мать, демократия, гласность, все теперь можно, даже… порнографию! Видела, что показывали по телевидению? Голых девчонок в кафе. Да и не только это…

— Ну, какие-то ремешки с тряпочками на них были надеты…

— У нас где-то бутылка хорошего вина завалялась… Ты поставила ее в холодильник?

— Какая идиллия! — рассмеялась Людмила Юрьевна — Мы с тобой вдвоем на даче без гостей будем на пару пить сухое вино… И мне не надо кому-то улыбаться, стараться понравиться твоему начальнику, играть на пианино… Да и соседка, которая у нас убиралась, что-то на глаза не показывается…

— Мир рушится на глазах, — заметил Лапин, окинув взглядом расстилающийся перед ними залив.

— Наш мир, Миша, — произнесла жена.

— Да нет, эта встряска никого не обойдет стороной… Многие еще не раз пожалеют о прошлом!

— Какое прошлое? — безнадежно махнула полной рукой Мила — Сталин? Хрущев? Брежнев? О прошлом лучше не вспоминать.

Лодки исчезли, зато на горизонте появился белый, с высокой надстройкой, пароход. Он медленно шел параллельно берегу. На палубе ни души. Шел в ту сторону, где в прозрачно-ясный день появляется смутный высокий остров, на котором расположен легендарный порт Кронштадт.

2

Уланов привинчивал шурупами неподатливые резинки-петли к дверце кроличьего домика. Он был в прохудившихся на коленях трикотажных брюках, до пояса обнаженный. Солнце то пряталось за кучными облаками, превращаясь в смутный желтый блин, то нещадно палило. Башнеобразные облака торжественно плыли над озером, гоня впереди полупрозрачную тень. Орудуя отверткой, Николай то и дело поглядывал на ласточек, строивших свой домик у конька крыши. Первое время они напоминали ему нерадивых строителей, которые годами ремонтируют старинные здания в Ленинграде. Чаще их можно увидеть курящими или беседующими на лесах, чем за работой. Так и ласточки, стремительно вылетая из-за сарая, прилеплялись к доскам, верещали и снова улетали, а на доме по-прежнему виднелась узкая серая полоска грязи. Иногда ласточки садились на крышу сарая и внимательно смотрели на людей. Стоило открыть какую-либо дверь, они сходу залетали туда, обследовали помещение. Николай полагал, что они все еще выбирают место для гнезда, но брат пояснил, что ласточки просто-напросто изучают все близлежащие помещения, чтобы наверняка знать, что им не будет грозить опасность. Существует поверье, где ласточка поселится, там никогда пожара не будет. Удивительно осторожные и вместе с тем любопытные птицы! Лишь убедившись, что все в порядке, они наконец всерьез взялись за строительство гнезда. Теперь они то и дело подлетали к дому с комочками грязи, соломинками. Прилепившись к шершавым доскам, подолгу колдовали. И гнездо стало заметно вспучиваться, расти. Теперь они не напоминали нерадивых строителей.

С озера с вымытыми алюминиевыми кастрюлями в тазу пришла Алиса. Она загорела даже больше Николая. Очевидно, чтобы не смущать мужчин, возвращаясь с озера, она стала надевать на себя длинную мужскую клетчатую рубашку. Однако ее полные бедра все равно смотрелись вызывающе. Волосы свободно рассыпались по плечам, яркие голубые глаза будто отражали летнее небо.

— Я утром рано проснулась и услышала, как плачет береза у колодца, — вернувшись из кухни, сообщила девушка.

— Как это плачет? — улыбнулся Николай. — В голос? Как на похоронах?

— Какой ты бесчувственный! — упрекнула она. — Ты хоть слышишь, о чем ласточки разговаривают прямо над тобой?

— О чем же?

— Они толкуют, что мы, люди из этого дома, не причиним им вреда, что они вырастят пять птенцов…

— А может, шесть?

— Пять! — упрямо сказала Алиса.

— Ну, ласточки ладно, они действительно что-то верещат, а береза? Она ведь молчит? И чего ей плакать? Кто ее обижает?

— Коля, ей больно, честное слово! — убежденно проговорила девушка. — Пойдем посмотрим, что с ней?

Николай приладил дверцу к клетке, задвижку решил позже прибить, ведь все равно Алиса не отстанет!

Молодая с нежной белой корой, испещренной черными родинками, береза взметнула свои тонкие ветви выше электрических проводов. Ветер чуть нагибал ее конусную кудрявую вершину в одну сторону, негромко шелестели листья. Каждый вечер вокруг березы вьются майские жуки. Набирая утром в ведро воды из колодца, Николай вытащил одного сонного жука — он свалился туда с нижней ветки. Скворцы таскали в домики корм своим прожорливым, дружно пищавшим птенцам. На взрыхленных грядках закудрявился укроп, поднялся чеснок, белесые стрелки лука были выше всех.

Уланов обследовал березу и увидел, что в белую кору на уровне его груди глубоко врезалась ржавая проволока, видно, когда-то привязали плетень к дереву, да и забыли.

— Вот видишь, а ты мне не верил, — удовлетворенно сказала девушка. — Эта колючая петля душит березу, и ей больно.

— Из тебя получилась бы знатная колдунья, — озадаченно проговорил Николай, — Надо же, услышала, как береза плачет!.. — он недоверчиво посмотрел на нее. — Признайся, что раньше заметила эту проволоку?

— Я никогда не вру, — серьезно ответила Алиса. — И тебе пора бы это давно уяснить.

— Я не понимаю…

— Многое, Коля, еще в нашем мире непонятного, — с улыбкой перебила она. — Я где-то читала, что цветы способны многое чувствовать, а это деревья! Живое, дорогой, дерево…

— Сдаюсь, — развел руками Уланов.

Он сходил в сарай, где Геннадий установил самодельный верстак с тисками, нашел кусачки и освободил березу от удавки. На коре выступили мутные капли сока.

— Теперь ей не больно, — сказала Алиса. — И она больше не будет плакать по утрам.

Еще один майский жук шлепнулся в железную бочку с водой. Белый пух одуванчиков плавал на поверхности. Алиса достала жука, положила на ладошку и стала смотреть, как он, быстро обсохнув на солнце, расправил красноватые жесткие крылья, выпустил из-под них слюдянистые подкрылки и, зажужжав, вертикально, как вертолет, взлетел, но тут же, откуда ни возьмись, вынырнул из-за березы проворный скворец, на лету подхватил жука и отнес своим птенцам, встретившим угощение хриплым писком.

— Видишь, как в природе все устроено: один другого ест… заметил Николай, — И у людей так же.

— Ты не слышишь, как плачет береза, разговаривают птицы, ты не знаешь жизнь муравьев, — грустно произнесла Алиса. — Ты даже, наверное, не замечаешь, что на небе ласковое солнце, красивые изменчивые облака, а воздух пахнет полевыми цветами?

— В городе я тоскую по всему этому, а в деревне через месяц начинаю скучать по городу, — сказал он и подумал, что Алиса наконец-то возвращается к нормальной жизни после многомесячной отрешенности, равнодушия, душевной опустошенности. И она, естественно, все сейчас в мире, особенно в природе, воспринимает обостренно.

— Там, где я родилась и жила, природа совсем другая… Там нет таких лесов, озер, лугов, зато там есть горы с белыми вершинами, пустыни и оазисы, различные фрукты и такая летом жара, что дышать нечем.

— И где же тебе больше нравится?

— Знаешь, почему я люблю Гарсиа Лорку? — ответила она вопросом на вопрос. — В его замечательных стихах ощущается дыхание жаркой страны Испании, где он жил и умер. Вернее, где его убили фашисты. Природа, которую он воспел в своих стихах, очень похожа на ту природу, которая окружала меня в Армении.

Алиса присела на железобетонное кольцо колодца. Загорелые колени у нее округлые, солнце высветило на икрах чуть заметные золотистые волоски. Николай уже обратил внимание, что большие глаза ее в яркий солнечный день светлеют, а в пасмурный будто наливаются синевой. Когда она, вот как сейчас, разговаривает, лицо у нее сосредоточенно-грустное, лоб нахмурен, а длинные черные ресницы чаще обычного взлетают вверх-вниз.

Уланов вообще-то скупо проявляет свои чувства, о чем ему не раз говорили знакомые женщины, но сейчас он испытывает нежность к этой хрупкой и такой чувствительной девушке, хочется сказать ей какие-то ласковые слова, но язык не поворачивается их произнести. Наверное, если бы люди говорили все то, что они испытывают к женщине, то вся накопленная нежность выплеснулась бы со словами…

— Молчи, — будто угадав его мысли, сказала Алиса, — я и так тебя хорошо слышу.

— А я тебя — нет, — признался он. Николай не знал, что еще, кроме физического влечения, испытывает к нему Алиса? Ни он, ни она еще ни разу не произнесли такое обычное слово «люблю»… Не мог он толком разобраться и в своих чувствах к ней. Приезжая в Ленинград, он больше не звонил Ларисе Пивоваровой. Не думал и о том, что хорошо бы завести постоянную девушку. Алиса как-то неожиданно вошла в его жизнь и сняла все эти вопросы. Вошла без обычных треволнений, любовной лихорадки, долгих ухаживаний и уламываний. Тех женщин, которые легко и бездумно шли на любовную связь, а таких стало много везде, Уланов сторонился. Может, тут сыграл свою роль СПИД, скорее всего, дело было в том, что он с юности ценил в девушках чистоту, целомудренность. Наверное, это было навеяно старинными романами в духе Вальтера Скотта, Фенимора Купера и других писателей, воспевавших романтическую любовь. Помнится, фильм «Ромео и Джульетта» он смотрел пять раз. Нравились ему и такие фильмы, как «Шербурские зонтики», «История любви». Некоторые его одноклассники начали спать с девушками еще в восьмом, девятом классах. Дымя сигаретами на переменах в туалете, со смаком рассказывали желающим про свои похождения. Уланову было неприятно их слушать. Не заводил он интрижек на вечеринках и со своими одноклассницами, хотя и получал от некоторых любовные записки с грамматическими ошибками.

— Пусть все будет так, как есть, — сказала Алиса — Я сейчас как птица в гнезде… Не вспугни меня, дорогой!

— Можешь улететь? — усмехнулся он.

— Ты мне уже подрезал крылья… — улыбнулась она — И пока мне никуда улетать от вас не хочется.

— От нас?

— Не придирайся, ну хорошо… от тебя.

К дому по разбитой дороге подрулил красный «Запорожец» Геннадия. Вернулся из Новгорода. Он помог — разгрузить багажник. Как всегда, брат привез несколько буханок хлеба, белых батонов, две синих замороженных курицы с длинными сизыми лапами. В довершение всего, извлек с заднего сидения плетеную корзинку с желтыми, похожими на теннисные мячики цыплятами.

— Какая прелесть! — нагнулась над корзинкой Алиса. — Их можно выпустить?

— Сделаю из сетки вольер и выпустим, — сказал Геннадий. — А на ночь нужно будет принести домой — простудятся.

Алиса понесла корзинку в дом. Как только сняли тряпку, закрывающую корзинку, цыплята дружно запищали, засуетились, стали карабкаться друг на дружку.

— Говорят, дохнут, как мухи, — сказал Гена. — Дай бог, чтобы выжила половина.

— Алиса с ума сойдет, — заметил Николай.

— Вот и пусть с ними возится.

К ним подошел Чебуран. К груди он прижимал охапку зеленой травы, на загорелом, с трехдневной щетиной лице явная заинтересованность. Глазами он ощупывал коричневую сумку, которую Геннадий выставил на траву у машины.

— Привез, привез, — добродушно ухмыльнулся брат — Две бутылки.

— Теперь и работа пойдет веселее! — расплылся в счастливой улыбке Коляндрик, — Что там на съезде? Разрешили народу свободно водку продавать? Да, еще две матки разродились. Больше десятка принесли крольчат.

— Не густо, — покачал головой Геннадий, — Я ожидал от каждой по десятку.

— Этих бы сохранить, — сказал Чебуран, — Когда ужин? В девять?

— Сто граммов к ужину, на большее не рассчитывай, — предупредил Гена, — Иди, корми кролей, я еще и не обедал, а он уже про ужин толкует!

— Бегу, шеф! — бодро проговорил Коляндрик. — Осталось десять маток накормить. Так как с водкой-то? Может свободный человек свободно бутылку купить? Или все по талонам?

— Говорят, сухой закон введут, — подзадорил Чебурана Николай.

— Шутишь! — ухмыльнулся тот, — Сухой закон — это не для России.

— В городе все сидят у телевизоров, идет прямая передача со съезда народных депутатов, — стал рассказывать брат, — Сунулся в банк насчет кредита, а они — дескать, не отвлекай — слушаем речи депутатов. А на кредит в этом году не рассчитывай — нет денег. Я пошел на почту — там тоже все уткнулись в телевизор или слушают радио — и послал телеграмму в секретариат съезда: болтают про арендный подряд, а министерство финансов кредитов арендаторам не отпускает… Ну разве это не вредители? Я в долгу, как в шелку, есть возможность «Москвич»-каблучок взять через райпо, а аванс от банка никак не могу получить!

Николай тоже слушал по радио речи на съезде, радовала активность депутатов, их смелость, дельные предложения, но не уходило бы это все в песок? Как голосование — так побеждают консерваторы, те, кто за старые формы хозяйствования. Политбюро позаботилось, чтобы послушных ему депутатов было большинство. Толковали о замене некоторых законов, а законы не изменяли, что-то много создавалось разных комиссий, хотя, казалось бы, чего проще сразу на съезде решить злободневные вопросы, тем более что они входили в компетенцию съезда, но опытнейшие председатели президиума уводили делегатов в сторону, опять ссылаясь на рассмотрение вопросов специалистами, которые войдут в многочисленные комиссии. Хотелось верить, что все же разумные зерна упадут в разрыхленную почву и со временем дадут дружные всходы — так, кажется, пишут в газетах? Поражало другое: простые люди стали говорить с трибуны правду, иногда такую горькую для правительства, что оторопь брала, хотя тут же находился правоверный депутат из партаппарата, который горячо защищал критикуемых членов правительства, возможно, защищал самого себя и таких же, как он. Чаще всего такие «защитники» были из числа тех депутатов, которые были назначены общественными организациями и ЦК КПСС. И таких оказалось явное большинство.

Были и чересчур нахальные депутаты, которые в день по три-четыре раза прорывались на трибуну или к микрофонам, игнорируя звонки председателя. Ладно бы, что путное сказали, а то видно ведь, что ради собственной славы стараются, хотят себя народу показать, благо вся страна на них смотрит. Встречались среди депутатов и молодые наивные люди, которые выдвигали себя в авторитетные комиссии, пространно расписывая свои достоинства. Этакий непосредственный инфантилизм… Новым было то, что вместо «попок», поминутно встающих и хлопающих членам правительства, пришли в кремлевский зал съездов живые, заинтересованные в судьбе погибающей страны люди. Не так уж их и много, нет у них и опыта в дискуссиях, иногда их сходу подрезали опытные, съевшие собаку в ведении собраний делегаты-партаппаратчики, — но свежий ветер перемен явно сквозил на съезде.

Пока еще было не ясно одно: как Верховный Совет думает вытащить страну из выгребной ямы, куда ее затолкали бездарные руководители типа Брежнева-Черненко? Последний, не успев взгромоздиться на политбюровский трон, поскорее нацепил себе третью звезду Героя. А еще до этого ухитрился по примеру своего бывшего шефа Брежнева заполучить Ленинскую премию! Намеревался освободить разоблаченных брежневских дружков-ворюг, вроде Щелокова.

— Хочется верить, что умные предложения некоторых толковых депутатов будут учтены, — сказал Николай, — Хотя видно, что не всем присутствующим они по душе… Самое обидное, если все это — пустая говорильня!

— Не похоже, — возразил брат, — Судя по той настырности, с какой иные депутаты прорывались к трибуне и вносили свои замечания, они не дадут руководителям спокойно жить! И потом, избиратели теперь другие: следят в оба за своими избранниками и будут за все спрашивать с них. А если не оправдают доверия, то и по шапке дадут. Такого ведь раньше не было? Депутаты были сами по себе, избиратели — тоже. Все понимали, что не они выбирают депутатов в Верховный Совет, а ЦК, обкомы, райкомы партии. Естественно, депутаты на «мертвых» сессиях и стояли на задних лапках перед высоким начальством.

— Стояли на задних лапках, а передними лапками непрерывно хлопали, одобряя даже такие дикие проекты, как поворот северных рек, уничтожение российских деревень…

— Я вот о чем подумал, возвращаясь из Новгорода, — задумчиво продолжал Геннадий. — Все на съезде отмечают, что пока ощупью приходят к новым формам власти, управлением страной. А нужны ли эти новые формы? Может, стоит отказаться от старых и взять напрокат те формы управления государствами, которые уже века существуют в развитых цивилизованных странах? Обогнавших нас по всем показателям на десятки лет. Пусть будет президент, парламент, многопартийность. Пусть народ выбирает правительство, а не кучки партийцев. Все это уже в мире давно есть! И жизнь доказала, что страны с современным парламентским управлением живут в тысячу раз лучше, чем мы со своим «самым передовым» строем. Чего темнить-то? Наша соцсистема завела народ в тупик. Об этом уже все открыто говорят. Чего же держаться-то за нее?

— Никак ты за капитализм?

— Дело не в названии, — отмахнулся брат, — Пусть наш строй продолжает называться социалистическим, лишь бы народу стало лучше жить, были бы товары в продаже, изобилие продуктов! Мне уже осточертели эти всякие «измы», придуманные век назад, я думаю, что только недалекие люди-догматики цепляются за эти «измы», потому что сами ничего нового не могут придумать и предложить. А того им и невдомек, что и классики марксизма-ленинизма могли сильно ошибаться. Пророки и те на сто-двести лет вперед не могут предсказывать. Может, кое-что для своего времени и было ценным, но потом безнадежно устарело и это естественно. За семьдесят лет советской власти у нас не появилось ни одного руководителя типа Ленина. Зато мертвой хваткой за него цеплялись все руководители. Продолжают цепляться, как за спасательный круг, и сейчас.

— Зато Сталин был… — вставил Николай.

— Такое чудовище могло править и творить жестокости только в нашей стране, — сказал Геннадий. — В цивилизованных странах его бы не потерпели. В революцию уничтожили цвет русской интеллигенции, а позже Сталин выкорчевал с корнем остатки мыслящих, высокообразованных сынов России и создал несколько поколений запуганных, оболваненных, впоследствии одурманенных алкоголем людей, я думаю, это для нынешней молодежи — детей алкоголиков — по радио такие песни, где одна и та же фраза повторяется по двадцать-тридцать раз. Даже осел сможет усвоить…

— Эк тебя разобрало! — удивился Николай, — Раньше ты только о выпивке с такой горячностью толковал, а теперь, гляжу, стал политиком!

— Жизнь заставляет, — усмехнулся брат, — Если власть и впрямь станет народной, то и народ станет политиком. Для кого было стараться? Для чиновников-бюрократов? Так они сами для себя старались. И еще как! Жрали в три горла в то время как люди за самым необходимым стояли и до сих пор стоят в длинных очередях. Партийцев-то в них не видно. Все получали на блюдечках с голубой, точнее, с золотой каемкой и почти задаром, а другим — народу — шиш! Даже без мака. Пишут, пишут, что чиновников у нас почти двадцать миллионов в стране, а значительных сокращений нет. Может, боятся, что безработные номенклатурщики выйдут с плакатами на демонстрации? Село погибает — пусть горожане прямо с демонстраций и шагают в деревню! Тут нет и никогда не будет безработицы, правда, нет и шикарных магазинов, хлеб продают три раза в неделю, нет благоустроенных квартир с ваннами и водопроводом, лишь одну программу ловят убогие телевизоры, иногда вырубают на сутки электричество, у кого холодильник — все портится, да и добраться до настоящих деревень нелегко — полное бездорожье, особенно в ненастье, а так — все хорошо-о, прекрасная-а маркиза-а!

— Не придут в деревню, Гена, бывшие чиновники из управленческого аппарата. Если их все-таки взаправду сократят, они скорее кинутся в кооператоры… Пишут же, что наша бюрократия и даже некоторые партаппаратчики разных рангов берут взятки у кооператоров. Вот к ним и пойдут на службу.

— Мужчины, стол накрыт, — позвала Алиса. — Крикните Коляндрика!

— Я уже тут! — появился из-за дома тот — Алиска, ты не забыла мне налить для аппетиту мои законные, пóтом заработанные сто граммов в зеленый лафитничек?

— Как красиво поет! — улыбнулся Николай. — Прямо соловей.

— На такой жаре пить? — пожала плечами девушка.

— У голодной куме одно на уме… — проворчал Геннадий, — Теперь не успокоится, пока все не выдует!

Ласточка низко, над самыми головами, со щебетом нырнула в гнездо. С озера донесся тяжелый всплеск, будто по крайней мере кит хлопнул мощным хвостом по воде. Наверное, сосед Иван Лукич, проверив сети, перевернул свою лодку, чтобы вылить набравшуюся воду. Небо понемногу затягивали высокие перистые облака. Они были нацелены заостренными носами на запад. У сарая в сетчатой загородке пищали цыплята. Они опрокинули банку с водой, перепачкали друг дружку. А над участком высоко в небе парил освещенный солнцем ястреб.

— Еще одна матка рассыпалась, — звеня соском умывальника, прибитого к столбу, сообщил Чебуран, — Семь штук принесла.

— Уже лучше, — заметил Геннадий, — Лишь бы выжили.

3

Алису вдруг неудержимо потянуло в Ленинград. Она даже себе не могла бы объяснить, что произошло. Еще вчера ей нравилось в Палкино, купалась в озере, загорала на лугу, работа по дому была ей не в тягость, а утром встала и захандрила. Николай три дня назад уехал. Почему она не поехала с ним? Он ведь предлагал? Правда, Гена просил ее остаться. Даже сказал, что без нее они тут как без рук. Крольчихи начали рассыпаться, как говорил Коляндрик, одна за другой, нужно было с ними возиться, рассаживать, усиленно кормить, менять подстилку. Алиса узнала, что зайчихи и крольчихи безропотно принимают в свою многочисленную семью сирот, потерявших мать. Мудрое правило… И Гена и Коляндрик, действительно, замотались, и заниматься еще приготовлением еды им было некогда. А нужно было накормить и боровка Борьку. Уедет Алиса, а кто будет следить за подросшими цыплятами? Еще три штуки погибли. Чебуран зарывал их, как и мертвых крольчат, у забора. Алиса не могла подойти к загородке, пока там лежал с поджатыми лапками скомканный желтый комок с закрытыми глазами. Зато его братьям и сестрам было наплевать: наступали на него, гадили. Накормив мужчин завтраком — утром они ели не так много, как в обед и ужин — Алиса взяла удочки и отправилась на лодке в загубину, что напротив острова. День выдался пасмурный, солнце тщетно пыталось растолкать низкие дымчатые облака, иногда яркий луч прорывался сквозь них, ударял в озеро и высвечивал на желтом дне ползучие водоросли и стайки мелких серебристых рыбешек. Ветер рябил воду, тоскливо поскрипывали камыши, точила свои узкие острые лезвия осока. В плоских блинах кувшинок и лилий вспучились лиловые желваки нераспустившихся цветов. Опустив два связанных кирпича вместо якоря, Алиса нанизала извивающегося червяка на крючок и забросила удочку поближе к лопушинам. Гусиный с красной вершинкой поплавок сначала лег набок, потом выровнялся. Алиса уже знала глубину в озере и безошибочно устанавливала поплавок на леске. Не то чтобы она очень уж полюбила рыбалку, просто ей нравилось находиться одной на лодке, чувствовать ровное дыхание озера, слышать шум прибрежных деревьев и кустов, видеть над головой изменчивое небо, облака, чаек — все это наполняло ее умиротворенностью, слитностью с живой природой. Она больше смотрела по сторонам, чем на поплавок. Вон в камышах плавает утка с коричневыми комочками — утятами. Она совсем не боится человека. Это осенью загремят на озерах раскатистые выстрелы и подросшие утки будут метаться между озерами, стараясь найти поспокойнее место. Ну как можно таких красивых безобидных птиц убивать? У зеленых лопушин будто кто-то бросил пригоршню серебряной пыльцы. Это крошечные дафнии резвятся. На камышине отдыхает личинка стрекозы, напоминающая дракона из детских книжек. Даже не верится, что из этой уродины вскоре получится красавица-стрекоза. Большой буроватый жук-плавунец притаился на листе кувшинки, терпеливо поджидает добычу. Алиса видела, как плавунцы ловко гоняются в прозрачной воде за мальками. Кругом такая красота, тишина, а вместе с тем здесь идет жестокая борьба за существование: хищники пожирают мелкую живность, красивая пятнистая щука подкарауливает плотву и уклею, окуни гоняются за мальками, пауки в камышах ловят в свои тенета мух, стрекозы на лету хватают мошек, у них беспрерывно двигаются маленькие челюсти. А какую тьму насекомых и червей таскают в свои гнезда птицы? И у них есть враги — это парящий под облаками ястреб, стремительный сокол, а в сумерки рыскает над полями бесшумная круглоголовая сова.

Неужели так уж устроен весь мир: сильные пожирают слабых, большие — маленьких? Может, и у людей так? Эти кровопролитные войны, государственные перевороты, убийства? И у людей есть хищники и жертвы. А уж в жестокости ни один самый страшный зверь не может сравниться с человеком! Об этом пишут, показывают по телевидению… Помнится, Алиса плакала, когда в программе «Время» показали десятки тысяч погибающих от голода овец на горных пастбищах. А какой вред нанес человек природе? Чего стоит один Чернобыль? Сколько вырублено и вырубается лесов, загрязняется рек, в крупных городах уже жить опасно. Люди уже не пьют из кранов сырую воду. Пишут, говорят, показывают, а ничего не меняется. Николай объяснял: вот все знают, что целлюлозные заводы отравляют водоемы, даже изгадили уникальный Байкал, но стоит попытаться закрыть такой вредоносный завод, как возникают десятки проблем: как быть с бумагой, которой к так в стране не хватает? Как быть с прибылью, которую давал завод? Это ведь минус для государственного бюджета, и главное — куда девать рабочую силу? Люди живут в поселках-городах при заводах и фабриках, там они родились, растят детей. И от всего от этого отказаться?..

Уланов близко к сердцу воспринимает все, что сейчас происходит в стране, Геннадий тоже, а вот она, Алиса, и Коляндрик равнодушны к этому. Перестройка, гласность, события — все это скользит мимо, не задевая их лично. Каждый вечер приходит к ним москвич-пенсионер Леонтий Владимирович Катушкин и заводит разговор о последних событиях. Национальная война в Азербайджане и Армении, вспышки насилия и погромы в республиках Средней Азии, выход Литвы из СССР. Алисе никак в толк не взять: по Конституции каждая республика выйти может, а вот на деле, оказывается, осуществить это не так-то просто. Выходит, Конституция — это фикция? И еще не понятно девушке: в России живут десятки разных народов и нет никаких национальных конфликтов, а там армянам с азербайджанцами никак не поладить. Бегут из Армении азербайджанцы, а из Баку — армяне. Бегут русские из обеих республик. Появились десятки тысяч беженцев. И все бегут в Россию…

Братья спорят с соседом до хрипоты, а Алиса зевает, уходит с книжкой к себе наверх. Тоску навевают на нее эти бесконечные разговоры. Хватит с нее программы «Время». Коляндрик же быстро засыпает на своей койке у русской печки под эти споры. Может, она и Чебуран чего-то не понимают? Или просто есть энергичные люди, неравнодушные, а есть вялые, безразличные? Конечно, Алиса рада будет, если все у нас будут жить в мире и лучше, а в магазинах все появится на прилавках, но как-то не верится в это. Помнится, еще отец говорил, что в нашей стране в последние годы на все только повышаются цены: на бензин, на продукты, на товары первой необходимости — и никогда не понижаются. И повышаются не на два-три процента, как за рубежом, а сразу в два-три раза. Таким было повышение цен на бензин, на такси, теперь вот налог на автомашины. Толкуют, что вообще все налоги возрастут настолько, что никто частной деятельностью и заниматься не будет. Даже творческих людей собираются ограбить, хотя они и так в СССР меньше, чем в развитых странах, получают за свой труд. Во много раз меньше. А Верховный Совет собирается еще больше их прижать…

Но и это мало волнует Алису. Она в своей жизни не заработала еще ни копейки, если не считать жалкую стипендию, на которую даже туфли не купишь! Не трогает это и Коляндрика. Она до сих пор не знает, как его фамилия… Он часто высказывается, что ему ничего не нужно, лишь была бы крыша над головой, чем тело прикрыть, хорошая еда да стояла хотя бы раз или два в неделю бутылка на столе…

Интересная личность этот Коляндрик! Как женщина, Алиса его совершенно не интересует, пожалуй, он вообще к женщинам равнодушен. В Новгороде у него одна любовь — это знакомая компашка, где всегда можно «надраться». Жены у него никогда не было. И вместе с тем Чебуран не производил впечатления неполноценного человека, он был рассудительным, толково отвечал на вопросы, знал много ремесел, не чурался никакой работы, в общежитии был веселым, покладистым человеком. Не любил лишь заниматься кухонными делами, хотя как-то признался Алисе, что в армии был поваром при общественном котле. Наверное, это и отвратило его от кухни. Паспорта у него не было: как-то по пьянке потерял, да так и не восстановил, постоянного места жительства тоже не имел, хотя был прописан в Новгороде у брата, который женился и не очень-то приветливо встречал вечно пьяного в городе младшего братишку. В городском вытрезвителе Чебуран побывал тринадцать раз, о чем сам с юмором рассказывал. Его там уже встречали как старого знакомца и никогда не обижали. Даже в сильном опьянении он был миролюбив, поэтому в скандальные истории не попадал. Был лишь очень говорлив. Впрочем, не обижался, что его не слушают, знай себе тараторил и тараторил, скорее для себя, чем для других. Даже с похмелья не впадал в затяжную хандру. Это самое похмелье потом выходило из него на работе. В отличие от многих, Коляндрик не любил маяться с больной головой на койке, глядя в потолок и мечтая, что добрый боженька пошлет ему бутылку пива…

Алисе нравилось разговаривать с Коляндриком, но почему-то все его смешные истории, приключавшиеся с ним на почве пьянства — в основном, Чебуран только об этом и говорил — быстро забывались. Вылетали из головы.

Бросив взгляд на поплавок, Алиса увидела его лежащим на боку. Обычно такой была поклевка подлещика или же грузило ложилось на дно. Она подсекла и почувствовала упругую тяжесть. Ощущая рыбацкий азарт, стала подводить добычу к лодке. То, что на крючке крупная рыбина, Алиса не сомневалась, такие поклевки уже случались. Скорее всего, подлещик, окунь бы уже начал метаться из стороны в сторону, чертенком выскакивать из воды. И тут солнечный луч ярко ударил в глаза, заставил зажмуриться, а когда открыла их, поплавок мирно качался на расходящейся кругами воде. Наверное, она случайно рванула леску и оборвала крючок. Так оно и оказалось. Тем и интересна рыбалка, что никогда не знаешь, кто клюнет: плотвица, окунь или лещ. У Николая раз взяла щука, но вытащить ее не удалось. У самой лодки полосатая хищница оборвала тонкую жилку. Сколько раз Алиса ругала себя, что не берет подсачек, вот и нынче забыла! С крупной рыбиной интересно повозиться, не то что с мелочью. Хотя крошечные ерши, бывает, клюют так же напористо, как и крупные окуни: уволакивают поплавок под воду, а вытаскиваешь коричневого, скользкого, с растопыренными жабрами и плавниками крохотулю с мизинец.

Серые рыхлые облака постепенно уступили место пышным, белым; солнечные лучи пронизывали их, вода стала спокойнее, в ней обозначились опрокинутые берега, перестал скрипеть камыш, лишь на острове тоненько поскрипывала на старой сосне обломанная ветром ветка. На толстых красноватых стволах заиграли желтые блики, а листья на высоких березах глянцевито засияли. На острове никого нет, он вообще необитаемый. Там даже рыбаки не останавливаются, не жгут по ночам костры. Иван Лукич говорил, что на острове много змей и свирепых комаров. Остров и называется Змеиным. Алиса недавно видела, как к нему плыла небольшая плоскоголовая змея. Оранжевых пятнышек на ее голове она не заметила, значит, не уж. Это было красивое зрелище: спокойная, с нежной голубизной вода и извивающаяся в ней серая в крапинку лента.

Удить расхотелось, да и время к обеду. Нужно будет подогреть на плите вчерашний суп, поджарить рыбу… А что делать потом? Закопал Коляндрик еще двух цыплят? Почему они умирают? Привез Гена из города чистеньких, желтеньких, а сейчас они грязные, белесые от вылезающих зачатков перьев. Не так сами растут, как длинные чешуйчатые ноги. После обеда нужно сходить в березовую рощу к муравейнику. Митрофанов больше не сует туда бутылку, наверное, вылечил свою жену от ревматизма. Муравьиная кислота пахнет резко и вместе с тем приятно. Коляндрик на полном серьезе поинтересовался, мол, нельзя ли ее разбавить водой и пить? Слава богу, что не додумался разворошить муравейник, кажется, Гена заверил его, что в муравьиной кислоте нет спирта. Чебуран, который пьет неразбавленный одеколон, никогда не пригубит сырую воду, говорит, что вода в реках и озерах отравлена удобрениями с полей…

Помыв посуду, Алиса сложила в сумку необходимые вещи и, сказав Геннадию, что поедет в город, отправилась на автобусную остановку. Старый разбитый автобус останавливался в километре от Палкино, где проходило гравийное шоссе на Новгород.

Автобус опоздал на двадцать минут. Сначала появилось на гравийном шоссе высокое желтое облако, а потом из него вынырнул синий допотопный остроносый автобус, каких в городах уже не встретишь. Алиса уселась на свободное жесткое черное сидение и стала смотреть в запыленное окно. Безлюдный длинный поселок, лишь белые куры роются на обочинах. Дома здесь добротные, много кирпичных, за штакетником — фруктовые сады, на крышах — телевизионные антенны. Вряд ли здесь живут колхозники, скорее всего, рабочие совхоза или близлежащего промышленного предприятия. У колхозников таких домов нет. В глухих деревнях избы бревенчатые, покосившиеся, с черной дранкой на крышах. Возле дома если и увидишь, то древнюю старуху или бородатого старика у хлева с вилами в руках…

Пожалуй, в Новгороде она сядет на другой, более комфортабельный автобус и поедет в Ленинград. Почему-то ее сильно потянуло туда, а почему, она и сама еще не знала. Но уж только не гашиш и марихуана… Просто захотелось увидеть Павлика-Ушастика, Длинную Лошадь и главное — Жору Мамедова… Он наверняка побывал в Ленинакане, может, что-нибудь новое расскажет. Хотя что он может рассказать? Родителей нет, они похоронены, родственников тоже нет, знакомые… Их было мало там, и потом, одноклассники разлетелись. Где они? Да и близких друзей среди них тоже было немного. Алиса близко мало с кем сходилась. И в университете не завела подруг. Пожалуй, сейчас самый близкий для нее человек — это Николай.

Не к нему ли ее так неудержимо потянуло сегодня?..

4

У кафе-автомата на углу Невского проспекта и улицы Рубинштейна Алиса разыскала Павлика-Ушастика и Длинную Лошадь. Они сидели прямо на грязном тротуаре и бездумно смотрели на двигающуюся и глазеющую на них толпу прохожих. День был жаркий, солнце заливало улицы и площади, в квартирах верхних этажей окна распахнуты, ни одна занавеска не шелохнется, грубо вытесанные розовые камни здания напротив казались раскаленными. Люди были одеты легко, молодежь разгуливала в майках и шортах — на груди и спине нарисованы портреты Высоцкого, Пугачевой, Леонтьева и еще каких-то бородатых певцов и музыкантов. Раньше носили безрукавки и фуфайки с ликами зарубежных знаменитостей, а теперь и своих не забывают.

По отсутствующему взгляду Алиса сразу поняла, что ее дружки пребывают в легком кайфе. Они ничуть не удивились, когда она остановилась перед ними, хотя давно не виделись. В общем-то в их компании не принято было ничему удивляться. Наркотики этому как раз и способствовали. Среди разомлевших наркоманов шнырял Лева Смальский. Этот не терял времени даром: предлагал молодым людям наркотики. Каштановая бородка у него аккуратно подстрижена, длинные черные волосы блестят. Прыщ в синей безрукавке с красной блямбой на кармане и мешковатых кремовых брюках, на ногах — легкие сетчатые кроссовки. Алиса знала, что дальше по улице Рубинштейна у него стоит новенькая «девятка», а там в укромном месте запрятаны наркотики, причем любой крепости. Соответственно и цена…

Алиса еще не успела и рот раскрыть, как подскочил Лева. На тонкогубом лице знакомая сладенькая улыбочка.

— Не вижу промежду вас болярина Никиту, — тихим вкрадчивым голосом произнес он — Куда пропал наш красавец?

Ударение Лева поставил на последнем слоге.

— Кажется, он с тобой полностью рассчитался, — лениво протянул Ушастик.

— Он-то рассчитался, а ты, дружочек, должен двустольник.

— Я достал тебе, что обещал, — сказал Павлик.

— Это другой разговор! — просиял Смальский, — Переплеты, надеюсь, старинные? Корешки в коже и с золотым тиснением?

— У меня рвани не бывает, — пробурчал Павлик.

— Когда расчет?

— Вечером здесь же.

— О’кей, — удовлетворенно кивнул Лева и перевел обволакивающий взгляд на Алису. — Сразу видно, девочка прикатила к нам с благословенной природы. Какой загар, цвет лица… — Карие глаза его стали бархатными, — Рыжая Лисичка, может, мотанем на моем лимузине на залив? В Комарово или Зеленогорск? Покупаемся, поужинаем в «Олене»?

В феврале прошлого года Лева из мастерской художника увез ее к себе на квартиру в Веселый поселок. От того вечера осталось самое неприятное воспоминание: суетливые движения, какой-то слюнтяйский лепет, — мокрый рот и жадные, шарящие по ее равнодушному телу липкие руки… Потом Алка Ляхова с удовольствием сообщила ей, что это Никита «продал» ее на ночь Прыщу за несколько пачек белого порошка… Впрочем, тогда Алисе все было безразлично. Она была в полном отупении. Лева еще несколько раз совался к ней, но получал решительный отпор. Да и Никите, по-видимому, потом было стыдно…

— Пригласи кого-нибудь другого, Левочка, — посоветовала Алиса. Настроение у нее было приподнятое, даже сладенькая Левина физиономия и его ужимки не испортили его. С прошлым было покончено, теперь надо постараться поскорее забыть про него, про это страшное, иногда вторгающееся в ее сознание мозаичное прошлое. Какие-то блики, вспышки, нереальные миры, головная боль, ломота в суставах, как при ревматизме. В такие моменты и Прыщ с его пакетиками казался отцом-спасителем. И сюда ее привело не желание «покурить», а просто захотелось увидеть бывших дружков, расспросить про Никиту. Она была рада, что он тоже вырвался из этого смрадного ада. Теперь было дико даже представить себе, что она когда-то сидела в затхлых подвалах с грязной водой, забиралась на пыльные чердаки с запахами кошек, где тускло мерцали крепежные провода коллективных антенн, сидела вот так же тупо на асфальте и готова была за дрянной наркотик на все… Даже на скотскую любовь с отвратительным сюсюкающим Левой.

— У меня такие стереозаписи, — уговаривал Смальский, — И по старой дружбе подарю дефицитный лак для твоих прекрасных рыжих волос.

— У меня русые волосы…

— Послушай, Лева, — подала голос Ляхова, дрыгнув длинной ногой, на ней потертые с черными заплатками джинсы, — за пачку сигарет с марихуаной я с тобой хоть на луну.

— У меня еще кое-что есть, — даже не взглянув в ее сторону, продолжал Прыщ. — Пара французских колготок или блузка от Кардена?

— Не трать свое красноречие, Лева, — сказала Алка. — У Алиски роман с верзилой-учителем, разве не видишь, что он ее уже перевоспитал? Скоро Лиса будет щеголять в красном галстуке.

— Ну, с учителем мне трудно состязаться, — кисло улыбнулся Прыщ — Он сеет доброе, разумное, а я — «белую смерть»… Так пишут в газетах.

Лева повернулся, чтобы уйти, но его остановил Павлик:

— Дореволюционный Карамзин стоит побольше двух сотен… Подкинь нам еще пачку? Не жмись, Лева!

Прыщ бросил на него рассеянный взгляд, на самом деле он быстро в уме подсчитал стоимость «Истории государства Российского» и сделал широкий жест:

— Через полчасика, будь добр, подгреби к моей машине… — он кивнул на улицу Рубинштейна. — И помни мою доброту… — отойдя на несколько шагов, снова вернулся, — А правда, ребята, что Никита Лапин поступает в духовную семинарию?

— Что? — вырвалось у изумленной Алисы, — Он ведь в экспедиции. В Крыму.

— В Крыму… — хмыкнула Алка. — Уже два экзамена в семинарию сдал. Приехал из Крыма с бородкой, волосы до плеч и тихий-тихий…

— Это что же, он решил замаливать грехи своего отца-партаппаратчика? — насмешливо спросил Лева. — Партийцы теперь в глубокой попе.

— Я бы тоже пошел в попы, если бы в бога верил, — вставил Ушастик.

— А кто тебе мешает? — усмехнулась Ляхова. — Иди окрестись в церкви, приложись к святым дарам и бог тебя примет. Вон, теперь архиепископы на съездах заседают, их депутатами выбирают.

— Никита верит в бога? — все еще не могла оправиться от изумления Алиса. — С каких это пор?

— Это его на Черном море дельфины надоумили… — улыбалась Алка. — Говорят ведь, у дельфинов мозг больше, чем у человека.

— Передайте Лапе, когда он станет отцом Никитой, я приду к нему в храм за отпущением грехов… — засмеялся Прыщ.

— Ты же веришь в другого бога, — заметил Павлик.

— Мой бог — деньги! Рубли, доллары, марки… — рассмеялся Лева и, помахав рукой, ужом вскользнул в толпу молодых людей, табунившихся у дверей кафе-автомата.

— Рубли-то подешевели, — сказал Павлик, — Лева доллары покупает.

— Уедет в Штаты, такой нигде не пропадет, — сказала Алиса.

— Чего ты пришла-то? — покосилась на нее Длинная Лошадь, — Посмотреть, как мы тут на солнцепеке разлагаемся? Или будешь нас уговаривать тоже «завязать»?

— Просто захотелось вас увидеть, — сказала Алиса, — По-моему, это так естественно.

Ушастик внимательно посмотрел на нее. Под нижней толстой губой поблескивали капли, зеленоватые глаза неестественно расширились и тоже блестели, нос был розовым. Обычно острый на язык, даже остроумный, он сегодня был молчалив и рассеян.

— Лапа вообще-то всегда уважительно высказывался о религии, боге, — заговорил он, — Но чтобы всерьез стать попом?..

— Священником, — поправила Алка. — Отцом Никитой. Или батюшкой? — Она взглянула на Алису. — Зря ты связалась с учителем. Вышла бы замуж за отца Никиту и стала бы матушкой…

— Он в городе? — спросила Алиса. — Где я смогу его найти?

— А как же учитель? — улыбнулась Алка.

— Уланов работает в кооперативном издательстве, — спокойно ответила Алиса, — Редактирует книжки.

— Конечно, ведь учителям мало платят… — продолжала раздражающе улыбаться Ляхова.

— Он не по своей воле ушел из школы… — старалась сдержаться Алиса, хотя ее так и подмывало ответить колкостью или резкостью. — Очень хороший человек, и я счастлива, что встретилась с ним.

— Окрутила бы Леву и с ним уехала из нашей засранной страны в Штаты, — подначивала Алка. — Там бы он тебя продал какому-нибудь богатому негру… Но все равно — мир бы посмотрела.

— Попробуй сама, — огрызнулась Алиса.

— И все же, в наше время стать попом? — гнул свое Ушастик, — Никита мне сказал, что бог всегда был с ним. И еще сказал, что без бога Россия погибнет. Раньше люди боялись суда божьего, блюли религиозные заповеди, а когда отняли у них религию, народились целые поколения безнравственных людей, не чтящих бога, мать родную и отца… Религия несла в массы нравственность, совестливость, призывала творить добро и бороться со злом… Религия учила людей самоусовершенствоваться. Великие люди всегда обращались к религии. Возьми хоть гениальных художников, композиторов, писателей… Все во все века использовали библейские сюжеты… А наши мазилы малевали сталеваров, шахтеров да вождей во всю стену.

— Павлик, чего доброго, и ты подашься в попы, — иронически сказала Длинная Лошадь — Уж ты-то сделаешь меня матушкой?

— Простит ли нас бог? — задумчиво посмотрел поверх ее головы Ушастик, — Я три раза бросал… наркоманию и снова начинал… Если уж мне и нести крест, так отшельнический… Идти в Печерский монастырь монахом.

— Ты с ума сошел, Павлик! — нарочито с ужасом воскликнула Ляхова — Черные монахи никогда не женятся. У них обет безбрачия. Как же это во цвете лет быть без женщин?

— Из меня и монах не получится, — лицемерно вздохнул Ушастик, — Видно, бог определил мне быть на этой земле великим грешником.

— У тебя мания величия, — бросила на него презрительный взгляд Алиса. — Великим… Ты не способен, Павлик, даже на великие грехи. Так, мелкий нарушитель.

— Не трави душу, Алиска! — сказал Павлик, — Ты хочешь знать, в какой святой обители прячется твой раскаявшийся грешник Никита? В Невской лавре. Там, в некрополе, окруженный тенями прошлого, он зубрит священное писание…

— Не нужна ты Никите, — вставила Алка. — Он даже не поинтересовался, где ты обитаешь…

— Неправда, — возразил Ушастик, — Спрашивал.

Алиса поняла, что от них больше толку не добьешься. Длинная Лошадь всегда была к ней настроена враждебно. Ревновала к Никите. А Ушастик не меньше ее, Алисы, огорошен решением приятеля поступить в духовную семинарию. В Невскую лавру она, конечно, заглянет, может, и впрямь там найдет Никиту, но прежде нужно забежать на Марата к Улановым. Она прямо с автобуса бросилась разыскивать своих… Свои ли теперь для нее Ушастик, Длинная Лошадь, да и Никита Лапин?..

Напротив букинистического магазина на Марата Алиса увидела Николая и статную молодую женщину с длинными каштановыми волосами, издали довольно симпатичную. На ней красные брюки и белая блузка, очерчивающая большую грудь. Наверное, пятый размер. Они стояли у витрины с книгами и о чем-то оживленно разговаривали. Высокий загорелый Николай улыбался, под мышкой у него продолговатая коробка. Русая, выгоревшая добела челка спускается на лоб.

Подчиняясь какому-то непонятному импульсу, Алиса зашла в телефонную будку и стала за ними наблюдать. В душе понимала, что это нехорошо, но ничего с собой не могла поделать. Сердце трепыхалось в груди, в голову лезли разные мысли. Николай говорил, что у него нет постоянной девушки, он вообще не любил рассказывать про своих знакомых женщин. Какое-то у него сейчас незнакомое лицо, отчужденная улыбка. Молодая женщина в красных брюках тоже улыбается, когда она двигает руками, грудь колышется. Прямо-таки влюбленные голубки! Мимо идут прохожие, но они, увлеченные разговором, ничего не замечают. В будке душно, от раскаленной металлической крыши пышет жаром, черная трубка жирно лоснится, а шнур по-змеиному изогнулся, под ногами испачканные помадой окурки. И запах застоявшейся мочи.

Сколько же можно болтать на такой жаре? Даже не отошли в тень, стоят на солнцепеке… Женщина приподнимается на цыпочки и целует Николая. В густых темных волосах блеснула заколка… Алису охватывает гнев: вот, значит зачем он ездит так часто в Ленинград! Встречается с этой модной сукой… Ей хочется выскочить из будки, подбежать и обоих отхлестать по щекам… Но она не двигается с места даже когда Николай тоже целует женщину, правда, вскользь, в щеку.

Женщина, покачивая полными бедрами, уходит в сторону Разъезжей улицы, а Николай довольно энергично на такой жаре вышагивает к своему дому. На его лице все еще блуждает странная улыбка. Она не очень нравится девушке. Алиса какое-то время идет за ним, но затем круто сворачивает в первый переулок. Нет, сейчас она не пойдет к Уланову. Подвернись в этот момент Лева Смальский на своей «девятке», она не раздумывая поехала бы с ним на Финский залив…

Глава десятая

1

— Веришь ли ты в бога, сын мой? — спросил Никиту Лапина на собеседовании в Александро-Невской лавре моложавый профессор богословия — председатель экзаменационной комиссии.

— Я всегда верил в своего бога, — честно ответил Никита. — Может, он немножко отличался от канонического бога, но материалистическое учение, которое я изучал в университете, не дало мне ясного ответа про начало начал. Я больше верил фантастике, чем современной науке. Откуда все взялось в мире? Кто создал его и по каким законам? Если кто частично и ответил мне на эти вопросы, так это Библия.

— Похвально, что ты проштудировал Библию, — похвалил профессор. — А как ты считаешь: Иисус Христос — реальная личность или миф?

— Был такой богочеловек, — убежденно ответил Никита. — Ходил по земле и учил людей Добру, Справедливости, Миру.

Экзамены он сдал, с 1 сентября начнутся в духовной семинарии занятия. Пока ни с кем из поступающих он близко не сошелся. Бородатые задумчивые юноши с постными лицами не вызывали желания быть откровенным с ними. Да и они не проявляли желания сблизиться. Больше было приезжих, чем ленинградцев. Лишь принимавшему у него экзамен по философии Никита рассказал, как он в своих мучительных исканиях пришел к богу. Кстати, накурившись марихуаны, он больше беседовал с ангелами, чем с кикиморами и полтергейстами — эти чудища досаждали Павлику-Ушастику. А Длинной Лошади мерещились Содом и Гоморра. Еще школьником Никита ходил в церкви, ему нравились службы, запах ладана, он мог часами разглядывать фрески, иконы. Чаще всего он заходил в Александро-Невскую лавру, слушал проповеди высоких иерархов церкви, наслаждался будто бы и не земной органной музыкой, слаженным хором певчих. Стал брать в Публичке и университетской библиотеке книги религиозного содержания. Одолел двухтомник Владимира Соловьева, правда, с трудом, потом — Федорова. Навеянное в детстве школой враждебное отношение к религии сменилось глубоким уважением к ней. Он уже в десятом классе понимал, что революция, отвергнув религию, бога, ничего значительного взамен не дала народу. А на одних марксистских догмах и лозунгах далеко не уедешь. Впрочем, ряды верующих не редели. Некоторые молодые люди посещали церкви, крестились, верили в бога. Разумеется, не афишируя это. В духовные учебные заведения всегда были большие конкурсы. Конечно, после десятилетки у Никиты и мысли не возникало подать документы в семинарию. Тогда еще он находился под влиянием своего отца-атеиста. По-настоящему созрело решение круто изменить свою жизнь в Крыму. Младший дрессировщик дельфинов оказался глубоко верующим человеком. Ему было всего тридцать лет, но он знал все религиозные обычаи, свято соблюдал праздники, обряды, в пост и в рот не брал скоромного, всерьез утверждал, что, если бы в стране все были верующие и блюли обряды, всем бы хватало мяса и колбасы, не было бы такого разгула преступности, да и семья бы не разваливалась. Звали его Святославом Ивановичем Данилиным. У него на шее — православный крест, в комнатке над кроватью висела старинная икона в позолоченном окладе: Богоматерь с младенцем. Дельфины выделяли Данилина среди других дрессировщиков, охотнее выполняли его команды, азартно играли с ним в бассейне, даже верещали что-то на ухо, весело по-дельфиньи ухмыляясь. Никита читал, что дельфины никогда ее причиняют зла человеку, наоборот, тянутся к людям, известно множество случаев, когда они спасали утопающих, отгоняли в море акул от потерпевших крушение, тем не менее оставаться один на один с резвящимися в бассейне крупными животными опасался. Да и дельфины не особенно его жаловали на первых порах: равнодушно черными торпедами проплывали мимо, гораздо позже подружился он с ними. На Жане, так звали молодого дельфина, даже несколько раз прокатился. И все-таки осталось ощущение, что он сидит на холоднокровном удаве.

Никита — обычно он с людьми трудно сходился — сразу потянулся к Святославу Ивановичу. Поведал ему про свою беду, даже признался, что на всякий случай захватил с собой несколько пакетиков наркотического порошка. И только благодаря настояниям того развеял отраву в море со скалы, которую здесь называли Клык Дьявола. Данилин на полном серьезе пообещал попросить бога, чтобы тот помог Лапину избавиться от пагубной привычки. Их не тянуло на танцплощадку ближайшего санатория, до которого можно было доехать на автобусе за полтора часа и куда каждый вторник — это был у них выходной день — отправлялись молодые сотрудники дельфинария. Данилин растолковал ему непонятные места из «Нового завета», убежденно доказывал, что на Землю в древности прилетали инопланетяне, мол, тому есть достаточно доказательств, которые современная наука, не сумев опровергнуть, голословно тупо отрицает. Верил в чудеса, домовых, полтергейстов, в силу экстрасенсов, не сомневался, что существует потусторонний мир… И все это не только не отрицало религию, а наоборот, подтверждало веру в существование бога как создателя вселенной. Человек с высшим образованием, он легко оперировал научными фактами, пользовался специальной терминологией, с юмором опровергал дубовые атеистические догмы. Это от него Никита впервые услышал, что на диспутах образованный богослов без особого труда загоняет в угол профессоров-атеистов, наотрез отрицающих бога… В том, что преподавательский состав духовной семинарии высококвалифицированный, Никита убедился, сдавая вступительные экзамены. Более того, марксизм-ленинизм, материалистическое учение богословы знали глубже, чем те преподаватели, которых Никита слышал в университете. Один из абитуриентов пошутил: дескать, если из меня не получится священнослужитель, то после семинарии я смогу преподавать в любом светском вузе марксизм-ленинизм…

Богословы смело утверждали, что марксизм — это человеконенавистническое учение, Ленин, которого советские писатели хором изображали этаким дедушкой-добряком, был жестокий человек и лично отдавал своим комиссарам в обрядовых кожаных куртках приказы расстреливать неповинных людей, особенно священнослужителей, а слово «товарищ» — это «товар» и «щи»…

Россия была нечистой сатанинской силой выбрана для страшного эксперимента по уничтожению сущности человека, созданного по образу и подобию господа Бога. Все семьдесят лет властвовал Сатана на русской земле…

Как иначе можно назвать то, что происходило в России, если не сатанинским экспериментом? Тысячи лет люди верили в Бога — у них отняли веру, разрушили, люди всегда трудились на себя и тем самым способствовали поддержанию справедливой государственности — их обманули, все отобрали и заставили трудиться на одно лишь государство, а на самом деле — на прослойку правительственно-партийной бюрократии, за годы советской власти создавшей для себя рай, а для народа — ад…

Алису он увидел в Александро-Невской лавре в половине седьмого. Вообще-то он тут в это время оказался случайно: нужно было в деканат отдать справку с места жительства. Он уже привык, что знакомые не сразу узнают его с длинными волосами и бородой, Алиса тоже было сначала прошла мимо, но затем остановилась и радостно воскликнула:

— Никита! Я тебя ищу по всему городу!

— Уже рассказали… — улыбнулся он, сообразив, что Рыжая Лисица уже повидала их знакомых. Ушастик и Длинная Лошадь — как все это отдалилось от него! — поначалу всерьез не приняли его решение пойти учиться в семинарию, как и не поверили, что он ни разу в Крыму не затянулся сигаретой с гашишем. Посчитали все это очередным чудачеством. Интересно, что скажет Алиса?.. Она выглядела великолепно: стройная, загорелая, огромные голубые глаза чистые, в них плещется радость от встречи. Как же он в пьяном и наркотическом угаре просмотрел такую девушку? А когда спохватился, было поздно: у нее появился атлет с мужественным лицом и широкими плечами. Некурящий и непьющий.

Как же ему за столь короткий срок удалось приручить дикую Рыжую Лисицу?..

— Как тут красиво и торжественно, — произнесла Алиса, обводя глазами белокаменные строения, — И ты каждый день все это будешь видеть.

— Хочешь, покажу тебе некрополь восемнадцатого века? — предложил Никита. — Там много деревьев и прохладно даже в самое пекло.

По пути туда Никита рассказал, что когда-то здесь было старейшее в Петербурге Лазаревское кладбище, на котором хоронили придворную знать. Надгробия и памятники усопшим делали знаменитейшие скульпторы того времени: Мартос, Шубин, Козловский, Гордеев. В некрополе XVIII века более тысячи мемориальных памятников. Алиса однажды была в некрополе, когда еще училась на первом курсе. Как говорится, пробежали с экскурсоводом галопом по европам… Помнится, и тогда ее поразили монументальные надгробия, саркофаги, причудливые скульптуры ангелов. Больше времени экскурсовод уделила некрополю мастеров искусств, где погребены Карамзин, Жуковский, Глинка, Мусоргский, Чайковский, а много позже и современные писатели, композиторы, артисты, воспевавшие социалистический строй, за что щедро награждались при жизни, а после смерти были погребены рядом с великими художниками прошлых веков.

— Покажи мне могилу жены Пушкина, — попросила Алиса.

Никита взял в кассе два билета, и они вступили в довольно пустынный в этот час некрополь. Сразу замер городской шум, не слышно стало трамваев, автомашин; высокая серая каменная стена с трещинами наглухо отгородила их от мира живых людей. Такое скопище мраморных и чугунных памятников больше, пожалуй, нигде не увидишь. Как же раньше люди богато жили! Какие были замечательные скульпторы! И до чего же материально и духовно обнищала великая Россия, если нынешним знаменитостям ставят в лучшем случае уродливый бюст бездарного скульптора, а обыкновенным смертным — железобетонную плиту с доской.

Не Россия обнищала, а ее довели до такого состояния несколько поколений жестокосердых, невежественных руководителей — в полном смысле слова врагов всего прекрасного и народа.

Никита коротко называл наиболее известные исторические личности: Воронихин, Турчанинов, Росси. У надгробия Турчанинова Алиса задержалась. Ее поразила крылатая фигура старца, указывающего пальцем в мраморную книгу. Выразительна была и плакальщица с полуобнаженной грудью, а между ними отрешенно смотрел поверх других могил круглолицый Турчанинов. Высокая ажурная решетка с лавровым венком окружала композицию.

— Кто был этот Турчанинов? — спросила она, не отрывая взгляда от памятника.

— Уральский горнозаводчик, — ответил Никита. — Скульптура Мартоса.

— А этот старик с крыльями?

— Бог времени Хронос, он указывает пальцем срок человеческой жизни в Книге судеб.

— Ты веришь в Книгу судеб? — перевела затуманившийся синевой взгляд на него девушка.

— Я верю в судьбу, — серьезно ответил Никита. — А вон и могила Наталии Николаевны Ланской, жены Пушкина.

Они присели на гранитную, чуть провалившуюся в землю с одной стороны скамью. Над ними шумели могучие деревья. Некоторые от старости превратились в полуразрушенные временем памятники самим себе. В густых зеленых ветвях негромко журчали невидимые птицы. Потусторонняя тишина обволакивала, будто всасывала в себя. Может, это и есть преддверие вечности? Алиса, как зачарованная, смотрела на темный гранитный саркофаг Ланских. Она много читала про жену поэта. Одно время все девочки в 9–10 классе увлекались пушкинианой, собирали книги, альбомы, намеревались специально съездить в Святогорский монастырь и возложить цветы на могилу великого поэта. Глядя на прекрасное лицо Наталии Николаевны на портретах, Алиса не могла поверить, что только эта роковая женщина явилась причиной смерти Пушкина. Красота не может быть злом. Не верила и тому, что Натали всерьез отвечала взаимностью Дантесу и даже царю. Ведь никто еще не доказал, что она хотя бы раз изменила поэту.

— … как раньше люди заботились о памяти усопших, — дошел до ее сознания негромкий голос Никиты — А что теперь за могилы? Железобетонные скошенные плиты с надписями. Убожество! Что это? Умерло искусство саркофагов, монументальной скульптуры? Или, лишив народ религии, лишили его и искусства? А заодно и памяти?

— Но кому это было нужно?

— Слугам и приспешникам Сатаны, — ответил Никита, — Это они в семнадцатом слетелись со всех концов света в Россию и принялись все разрушать и уничтожать: храмы, дворцы, памятники и главное — людей.

— Никита, почему ты решил стать… — она чуть не сказала «попом», — священником?

— Ты не поймешь, — грустно улыбнулся он. Кружевная тень от покачивающейся вблизи тополевой ветки скользнула по его лицу, — Жить без веры, без идеалов, без бога в душе — это не жизнь, а прозябание. Так сейчас многие живут: день, ночь — сутки прочь. Мне стало интересно жить… Что я видел дома? Мещанку мать, озабоченную карьерой отца, приобретательством и желанием не ударить в грязь лицом перед другими женами партработников? Отца, который с трибун говорил одно, а в жизни делал совершенно другое? И он не лукавил, жил, как вся его каста. Мои родители — еще не самые плохие! Возьми отца Ушастика. Кого он, в основном, играл на сцене? Вождей, видных партдеятелей, а сейчас сменил амплуа и играет репрессированных мучеников сталинских лагерей… Еще десять лет назад на сцене истово утверждал монополию партийной власти, а теперь с этой же сцены так же истово разрушает ее. А ведь ему партия за верную службу дала все: звания, ордена, лауреатство.

— Он же артист, — вступилась за известного актера Алиса, — У него и должен быть разнообразный репертуар. И потом, не артисты пишут пьесы.

— Вранье, сплошное вранье! По телевидению-радио, вранье в газетах-журналах, в кино, театре… Вранье дома, в школе, университете… От этого потока вранья можно с ума сойти, превратиться в дебила! Некоторые и превратились… Или уйти в пьянство, наркоманию. Как мы… Знаешь, когда я первый раз выкурил сигарету с гашишем? Когда отца орденом наградили. Он привел домой заведующего каким-то сектором ЦК и поил его коньяком до утра, мать играла на пианино, они плясали, орали песни, целовались… Отец напрямую попросил его «устроить» ему орденок позначительнее. И через пару месяцев в «Известиях» указ за подписью Брежнева: «… за большие заслуги в деле партийного строительства наградить Михаила Федоровича Лапина…». А какие заслуги? Три бутылки коньяка и пьяные поцелуи? Ну, еще игра матери на пианино…

— Не всех же так награждают…

— Почти всех: партаппаратчиков, работников культуры, литературы, искусства, разве что лишь милиционеров за дело. Да и то чаще посмертно.

— Я как-то на это внимания не обращала, — призналась Алиса. — И потом, думала, награждают за заслуги.

— Грош цена всем этим орденам-наградам, — усмехнулся Никита, — кроме, конечно, тех, кто получил на фронте… Мой отец, да и другие, теперь и в праздники не нацепляют на пиджаки ордена и медали.

— И все-таки ты меня удивил… Так круто изменить свою жизнь?

— Только Бог вечен, — помолчав, продолжал Никита. — Тысячелетия люди верили в богов и эта вера и делала их людьми. Истинно верующие стремились к совершенству, чистоте, милосердию. Даже самые известные в истории злодеи рано или поздно раскаивались и всю оставшуюся жизнь творили добро, искупая причиненное людям зло. Всегда был на пути зла барьер — это религия. Сатане поклонялись немногие. Всякие там тайные общества. Христиане чтили Бога, блюли его заповеди. Наконец, страх перед Страшным Судом! И вот после семнадцатого ничего этого у нашего народа не стало… Открылась дорога ко Злу. Сатанинский разгул на десятилетия! Не дорога, а широкий проспект! Вот почему появились у нас сталины, берии, брежневы…

— Может, ты и прав, — сказала Алиса. — Но почему все это произошло? Кто в этом виноват? Ты мне можешь ответить?

— Я не берусь никого судить… Даже своего отца, — опустил голову Никита. — Я хочу служить Богу, хочу донести до сознания людей верующих его слова о Добре, Совести, Справедливости.

— А как дома? Родители?

— Отец в ужасе, — улыбнулся Никита, — а мать… Мать как увидела на съезде народных депутатов священнослужителей, так успокоилась, заявила, что теперь и на поприще религии можно сделать карьеру. Духовенство показывают по телевидению, они читают проповеди с экрана. Мол, архиереи и архиепископы ездят по всему свету и, наверное, зарабатывают побольше первого секретаря райкома партии… Мать моя — продукт этого самого застоя. Я считаю, что застой начался сразу после революционной разрухи. И продолжается до сих пор.

Никита отвернулся и замолчал. В ушах явственно прозвучали гневные слова отца: «Ты погубишь мою карьеру, щенок! Сын партработника стал семинаристом! Воспитал, скажут товарищи, наследника! Ты ведь без ножа меня зарезал! Я не удивлюсь, если меня завтра же вышвырнут с работы!..».

Вечерние солнечные лучи с трудом продирались сквозь густую листву, золотом вспыхивали завитушки на чугунных решетках, розово светился мрамор, казалось, в его жилах течет кровь, по песчаным тропинкам скользили легкие тени. Большая черно-бархатная бабочка с белой оторочкой на крыльях уселась на облитую солнцем решетку. Длинные усики-антенны с утолщениями на кончиках несколько раз вздрогнули, будто послали в космос сигнал, и застыли. С дальних лугов занесло в пропахший гарью и бензином город эту полевую красавицу? А может, это душа погребенного под памятником человека навестила свою могилу?..

— Ты сделал выбор… — произнесла Алиса, чертя босоножкой на тропинке крест.

— А ты? — взглянул на нее Никита. Немного защемило сердце, он знал, что потерял эту девушку, но теперь и палец о палец не ударил бы, чтобы ее вернуть. А впрочем, разве можно потерять то, чего и не имел? И он, и Алиса, и Ушастик с Длинной Лошадью никогда и не были по-настоящему близки. Так, терпели друг друга. О таких, как они, говорят: друзья по несчастью. И потом, балдеть в компании приятнее, чем одному. Ему нравилась девушка, но он мог за пакетик белого зелья отдать ее кому угодно. И не было раскаяния. Да и нравился ли он ей? Может, где-то в закоулках сознания, и нравился, но сознание-то было почти все время затуманено наркотиками. Они держались друг друга от страха остаться совсем в одиночестве. Жалели не других, а только самих себя. Трудно вспомнить, что он, Никита, чувствовал от близости с Алисой. Белое тело, упругая девичья грудь, тонкая талия… Ведь дурман притупляет все нормальные человеческие чувства и возбуждает совсем другие. Помнится, ему хотелось сделать ей больно, да и все происходило молча, как у животных…. Если бы можно было навсегда убежать от самого себя, в тот странный мир фантастических видений, которые возникают в воспаленном мозгу… Страшен возврат когда окружающая тебя действительность снова безжалостно возвращает тебя в только что покинутый мир…

— Что я? — улыбнулась Алиса. Прядь густых золотистых волос выгорела у нее на лбу добела, сквозь загар едва заметен румянец на нежных гладких щеках, — Я еще не сделала свой выбор…

— А как твой… супермен?

— Николай? Он совсем не супермен… И силой своей не хвастается, хотя здоровья у него на двоих. Я имею в виду душевное здоровье. Наверное, поэтому я к нему и потянулась, как тяжелобольной инстинктивно тянется к свету, природе…

— Любишь ты его? — пытливо заглянул ей в большие голубые глаза Никита.

— Не знаю, — вздохнула она. — Боюсь, что после того, что я пережила в Ленинакане, я разучилась любить… Но когда он рядом, мне хорошо и спокойно.

— Как раз то, что тебе сейчас и нужно. Выходи за него замуж, народи ему здоровых детей…

— Я еще не выздоровела, Никита, — грустно заметила Алиса. — Иногда просыпаюсь ночью и снова вижу ужасные лица родителей, знакомых, да так отчетливо… Вот тогда мне хочется поскорее оглушить себя наркотиком! Неужели это никогда не кончится?

— Помолись Богу, — посоветовал Никита. — И я за тебя помолюсь.

— Ты это серьезно? Я и молиться-то не умею.

— Я дам тебе молитвенник и маленькую икону.

— Как-нибудь в другой раз… — улыбнулась она. — А наркотик…

— Изыди вон, сатана! Сгинь! — перекрестился Никита. — Так отпугивали нечистого. Я с этим завязал навсегда, да думаю, и ты тоже. Просто разыгрываешь меня.

— Перекрестись еще раз, — попросила Алиса.

— Не поминай имя Бога всуе, — нахмурился Никита. — Твоя вера еще не укрепилась, ей нужно пройти серьезные испытания, закалиться… Меня поразили слова Екклесиаста: «Видел я все дела, какие делаются под солнцем, и вот, все — суета и томление духа… Мудрость людская, глупость людская — суета сует. Веселье и добро, знание и радость — суета сует. Детство человека, юность его — суета сует. Мечты людские — так же суета и томление духа…». И еще Екклесиаст сказал, что Бог дает мудрость, знание, радость только тому, кто добр перед ним.

— Как все это странно… — тихо произнесла Алиса. — Какие возвышенные слова! Меня даже мороз пробрал по коже.

— Я тебе обязательно дам несколько интересных книжек про божественное.

— Я никогда таких книг не читала… — Алиса распрямила наманикюренные пальцы на правой руке и по-зверушечьи зубами откусила кусочек отлупившегося ногтя.

— Ты хоть знаешь, почему красным лаком красят ногти? — спросил Никита.

— Такая мода, — рассеянно ответила Алиса. Она смотрела на саркофаг Наталии Николаевны, — Она тоже красила ногти? И подводила глаза?

— Это от дремучей старины, от язычества, — продолжал Никита, — Люди приносили богам в жертву кровь. Даже пили ее, чтобы продлить жизнь, натирались ею, делали себе красную татуировку. А красную помаду наносили не только на губы, но и на лицо, грудь, шею… Вот откуда пришел к нам красный лак для ногтей, губная помада…

— Господи, кровь… — передернула плечами девушка. — Я впервые такое слышу.

— Все в этом мире уже было до нас, будет и после. И снова люди будут удивляться простым вещам, открывать и изобретать все то, что уже было раньше…

— Опять Екклесиаст? — спросила Алиса.

— Не совсем, — улыбнулся Никита — Я так сам думаю. Вернее, с помощью философских книг пришел к этой мысли.

— Никита, ты женился бы на мне? — неожиданно спросила Алиса. — Или Бог запрещает тебе это?

— Я об этом не думал… — растерянно пробормотал он, — Кто я, чтобы жениться? Когда закончу семинарию, приму сан…

— Я пошутила… — рассмеялась девушка, — Пошли отсюда, мне уже кажется, что души умерших витают над нами, шепчутся, мы мешаем им размышлять о вечном. Ведь мы в этом мире, как ты сказал… суета сует!

— Это Екклесиаст сказал, — поднимаясь с каменной скамьи, угрюмо ответил Никита.

2

Ну что же ты, Алексей? — стоя у раскрытого окна в своем кабинете, говорил Михаил Федорович, — Толковал: я его вытащу из ямы, он станет другим… Вытащил! Из одной ямы да в другую… Сын секретаря райкома КПСС будет учиться в духовной семинарии! Дожил! Мне что, заявление об уходе с партийной работы подавать?

— Из духовной семинарии выходят образованные люди, — вставил Прыгунов, — И потом, отношение к церкви изменилось…

— Попы? Батюшки? — обдал его гневным взглядом Лапин, — Я убежденный атеист, а сын? Жена толкует, что церковники нынче в почете, и ты в ту же дуду дуешь?

— Честно, я тоже не ожидал этого от Никиты — сказал Алексей — От дельфинов этой веры набрался, что ли?

— Каких дельфинов?

— Семинария — это не худший вариант, — продолжал Прыгунов, — Человек хоть во что-то поверил, может, религия — это та самая соломинка, за которую хватается утопающий.

— Ей-богу, мир на глазах переворачивается, — вдруг остыл Лапин, — Все смещается, летим ко всем чертям…

— Вот и вы помянули и бога и черта, — улыбнулся Алексей.

— Да ну тебя… в бога, сердце, душу — мать… — выругался Михаил Федорович. Впрочем, без всякой злости, — Я не знаю, что мне делать!..

Секретарь райкома комсомола стоял у другого окна. Он смотрел на Невский проспект, по которому текла бесконечная толпа прохожих. День выдался хмурым, небо заволокло плотными серыми облаками, но дождем пока не пахло, хотя и неплохо было бы смыть с тротуаров городскую пыль. После летнего дождя легко дышится. Несколько раз собиралась гроза, где-то вдалеке погромыхивал гром, но пока ни одна капля не упала на раскаленный город. Тяжело летом жить в окружении каменных зданий, где нет никакого движения воздуха. Алексей с завистью смотрел на парней в безрукавках, девушек в цветных тонких и коротеньких юбках, а вот ему приходится ходить на работу в костюме и белой рубашке с галстуком. И Лапин в костюме с галстуком. У себя в кабинете Алексей сидит в рубашке с расстегнутым воротом, а вот когда вызывает начальство, приходится снова облачаться в костюм. А почему? Ведь нет такого закона в жару потеть в костюме? Инерция, привычка…

— Никита очень изменился, — проговорил Алексей — И в лучшую сторону. Он стел терпимее, добрее и главное — порвал с наркоманами. А духовная семинария? Ну что ж, там тоже учатся люди. И конкурс есть. А быть священником всегда на Руси было почетно. Священники несли в народ культуру, просвещение… Возьмите хотя бы протопопа Аввакума. Или Иоанна Кронштадтского.

— И это я слышу от секретаря райкома комсомола? От коммуниста? — воззрился на Прыгунова Лапин.

— Пора, Михаил Федорович, пересматривать устарелые взгляды на жизнь, религию, молодежь, — твердо выдержал его суровый взгляд Алексей, — Пора нам всем отказываться от закостеневших догм. И пример нам тому подают некоторые партийные работники самого высокого ранга.

— Я о сыне, Алексей! — с горечью вырвалось у Лапина. — А ты мне читаешь лекцию!

— Я за Никиту спокоен, — ответил Алексей, — Он умный, ищущий человек с обостренным чувством справедливости. Я понимаю, что вам было бы по душе, если бы он пошел по вашим стопам… Но он не принимает ваш образ жизни, он два года назад вышел из комсомола, разочаровался в университете, думаю, что и в наркоманию ударился от разочарования в жизни. И если он теперь нашел свой путь, то нужно радоваться, а не осуждать его.

— Я буду выступать перед людьми с атеистической лекцией, а мой родной сын-богослов станет опровергать меня? — усмехнулся Лапин.

— Не исключено, — спокойно заметил Прыгунов.

— Я не одобряю заигрывания наших лидеров перед церковниками, — сказал Лапин, — Пока ведь никто из них публично не признал, что отделение церкви от государства было ошибкой. Все это — политическая игра, завоевание авторитета перед народом.

— Я внимательно слушаю выступления иерархов церкви на съезде народных депутатов, они гораздо умнее и по существу говорят, в отличие от многих светских депутатов, — вставил Прыгунов.

— Комсомол тоже трещит по всем швам, молодежь бежит из него. Может, и ты готовишься в церковники? — подковырнул его Михаил Федорович, — На пару с Никитой?

— Возраст не позволяет, — усмехнулся Алексей, — Да и в бога я пока не верю.

— Есть бог или нет его, но уж это точно, что от нас, партийных работников, он отвернулся, — вздохнул Лапин.

— Попросите сына — пусть за нас, грешных, помолится, — пряча улыбку, заметил Алексей. Было ясно, что старший Лапин уже смирился с «предательством» сына. Да и события в стране, Ленинграде так стремительно разворачивались, что личные неприятности казались лишь досадной мелочью.

Негромко задребезжал телефон на тумбочке, но Михаил Федорович даже не взглянул на него. Телефон вскоре умолк, наверное, секретарша сняла трубку. Хотя секретарь райкома и был недоволен Прыгуновым, на душе стало спокойнее: если так думает Алексей, то, может, и другие партийные коллеги не станут очень уж сурово осуждать его? По крайней мере, когда он сообщил про выходку сына секретарю обкома, тот, по-видимому, не придал этому большого значения. Времена меняются, раньше бы его в два счета сняли с работы и влепили по партийной линии строгача! Дескать, какой же ты партийный руководитель, если не смог воспитать собственного сына?! Сколько раз он сам произносил на бюро эту сакраментальную фразу! Правда, с некоторыми вариациями: жену, дочь, зятя! Когда же Никита успел окреститься? Наверное, там, в Крыму. Прыгунов рассказывал про какого-то верующего дрессировщика дельфинов, с которым Никита подружился. А сын и впрямь сильно изменился: бывало, спорил с отцом, язвил, даже грубил, а сейчас внимательно выслушивает, не обижается на резкие слова. И эта вьющаяся светлая бородка, длинные лохмы… Неужели все это всерьез, а не очередная блажь? Никогда еще Никита так упорно не занимался, как перед поступлением в семинарию. Чего греха таить, в университет он поступил без всяких треволнений: знакомый декан лично опекал Никиту. Знал ли он об этом? Людмила могла проговориться… Она во время вступительных экзаменов ходила в университет, как на работу. Бывала и дома у декана… И вот все ее ухищрения, как говорится, коту под хвост!

У жены легкий характер, она уже смирилась с решением сына, теперь ищет во всем этом благо. Вбила себе в голову, что сын выдвинется на религиозном поприще и будет заседать на всемирных конгрессах в черной шелковой рясе, высоком белом головном уборе и с серебряным крестом на толстой цепи…

Как же он плохо знал свою семью! Единственного сына просмотрел! Что бы ни говорила жена и Алексей, Никита нанес ему глубокую душевную рану и вряд ли она скоро зарубцуется… Сын отлично знал, чем все это может обернуться для него, Лапина. Знал и пошел на это…

— Может, отговоришь его? — с надеждой посмотрел на Прыгунова Михаил Федорович — Он, кажется, лишь с тобой и считается.

— Я не сделаю этого, — твердо сказал Алексей, — Именно потому, что он со мной считается. Не советую и вам давить на него, — Никита не отступится.

Снова зазвонил телефон. На этот раз Лапин поспешно отошел от окна и взял трубку. На потном лице его появилось почтительное выражение. Седой клок волос прилип ко лбу.

— Я сейчас же выезжаю туда, — сказал он в черную трубку обкомовской вертушки.

— У Казанского собора опять митингуют! — озабоченно проговорил Михаил Федорович, привычно поправляя галстук. — Поедем, Алексей. Руководство считает, что мы, партийные работники, должны принять участие в дискуссии. Но как с ними дискутировать, если они слушают лишь самих себя? И как сохранить спокойствие, выдержку, если лохматые молокососы в лицо тебе выкрикивают оскорбления?

На полном, чисто выбритом лице Лапина с коричневой бородавкой над верхней губой отразилась растерянность. Он суетливо собрал бумаги на столе, засунул их в ящик. Не любил Михаил Федорович эти митинги с неуправляемой толпой. Привыкнув произносить с трибуны в актовых залах учреждений и предприятий заранее написанные речи, когда все послушно внимают, трудно было переключиться на свободный разговор, отвечать на прямо поставленные вопросы, вступать в пререкания с атакующими трибуну возбужденными молодцами.

— Пойдемте пешком, — предложил Прыгунов, подумав, что черная райкомовская «Волга» с антеннами вряд ли вызовет теплые чувства к прибывшим на митинг.

— Машину оставим у канала Грибоедова, — разгадав его мысли, сказал Лапин. — Просили прийти туда побыстрее.

— Может, сбросим к черту галстуки и пиджаки? — предложил Алексей, чувствуя, что рубашка прилипла к спине, а под мышками течет пот.

— Нам не положено, Алеша! — улыбнулся Лапин, — Мы с тобой — представители власти…

— Партии, — мягко поправил Прыгунов.

— Разве это не одно и то же? — усмехнулся Михаил Федорович, вставая из-за письменного стола.

— Похоже, что нет, — ответил Алексей, промокая носовым платком щеки и шею.

— Ошибаешься, Алексей! — возразил Лапин, — Партия и власть неотделимы. Кто мы будем с тобой, если нас лишить власти? Пустое место! Да нас поганой метлой погонят из дворцов и особняков, сократят до минимума партийный аппарат. Не исключено, что и мы с тобой получим пинок под зад! Партия без власти! Это то же, что велосипед без колес! Слышал, уже в открытую говорят, что в стране будет многопартийная система! Из конституции собираются убрать статью, где говорится о руководящей роли партии… К чему мы придем, Алексей?

— А вы никогда не задумывались, Михаил Федорович, что партия взяла на себя все хозяйственные функции? — возразил Прыгунов. — Некомпетентные люди стали руководить страной. И вот результат: страна в хаосе и разрухе!

— Если мы все отдадим, то с чем останемся?

— Будем заниматься своей непосредственной работой, — убежденно сказал Прыгунов, — Партийной, воспитательной, а власть пусть осуществляют Советы народных депутатов. По-моему, так решили на съезде?

— Вот ты об этом и скажи им… — усмехнулся Лапин, — Если дадут тебе рот раскрыть…

3

Николай вел машину по Кировскому проспекту и вспоминал только что состоявшийся разговор с писателем Сергеем Строковым. В Палкино он полностью закончил правку романа «Круг» и снова встретился с автором у него на квартире. Сергей Иванович летом жил на Псковщине. В Ленинград редко наведывался, поймать его было не так-то просто. Говорил, что рыбачит на озерах да и работается в деревне хорошо.

В эту встречу он выглядел посвежевшим, загорелым и более оптимистичным. В квартире он был опять один. В прихожей стояли коробки, сумки, на журнальном столике свалены пачки газет и журналов. Сергей Иванович сказал, что в деревне на берегу живописного озера он живет в полной оторванности, даже телефона нет. Лишь вечерами смотрит программу «Время» в черно-белом изображении. Писательская голова так уж устроена, что любая нежданная информация, телефонный звонок — могут вывести из творческого состояния. Ведь рассуждать на любые темы гораздо легче, чем сидеть за пишущей машинкой и мучительно двигать роман. В деревне с ним живет внучка с ребенком. То есть с правнучкой. Внучка — художник-график. Иллюстрирует детские книжки. Жена недавно умерла, а внучка разошлась со вторым мужем. Нынешняя молодежь непостоянна… Он, Строков, прожил с Александрой сорок девять лет. Одного года не хватило до «золотой свадьбы».

Сергей Иванович заговорил о недавно прошедшем съезде народных депутатов, сказал, что наконец-то вспомнили и о коренном населении России — русских. Заговорили об их нищенском положении в СССР, а то ведь и слово-то «русский» забыли! Вон как яростно борются за свое национальное самосознание прибалтийцы, грузины, армяне, азербайджанцы, азиатские республики, а о бедственном положении русских в РСФСР помалкивают. Вспомнили, что нет своего ЦК КПСС, Академии наук и много чего другого… Если какой-нибудь русский громко заявит о неравноправии своего народа в Союзе братских республик или скажет, что национальные корни сознательно вырываются из почвы, все истинно русское предается осмеянию тенденциозной прессой, радио, телевидением, то его сразу же объявят националистом, шовинистом… Надо бы русским поучиться у других народов, как нужно отстаивать в своей республике свое национальное достоинство, самосознание, свою культуру, литературу.

И снова приводил примеры разгула литературной мафии в Ленинграде и Москве, удивлялся, что правительство не обращает на это никакого внимания! Посмотрели бы, кто работает в культуре, искусстве? Кто обрушивает на неискушенные умы молодежи эти жуткие бездарные песни, где одна фраза повторяется до бесконечности. Для дебилов, что ли?! Кто делает фильмы, развращающие молодых людей, кто смакует секс, тунеядство? Теперь чаще увидишь, как журналист берет интервью у вора, убийцы, бомжа, наркомана, чем у достойного, честного человека… Кто работает в газетах, журналах, в издательствах? Тысячи людей, далеких от национальных проблем, присосались к русским издательствам, газетам, театрам, кино, телевидению… Все русское подменяется антирусским. От имени русских — сейчас хоть это слово-то можно стало произносить, а ведь раньше за это били, преследовали! — выступают и пишут совсем не русские люди. Чем они пичкают молодежь? Куда тянут интеллигенцию? Дошло до того, что людям открыто стали внушать, мол, патриотизм, любовь к Родине, к своей национальной истории, традициям, культуре — это вовсе не интеллигентность, а махровое черносотенство! Что такое «черная сотня», уже несколько поколений советских людей и представления не имеют, но звучит тревожно… На съезде народных депутатов представители других национальностей поднимались на трибуну и говорили об утрате русским народом своего достоинства, жалели русскую интеллигенцию, преследуемую группами самозванных «радетелей новой России», из которой нужно окончательно выкорчевывать русские корни!..

Строков поведал, что сам много лет подвергался со стороны редакторов издательств правке всего, что касалось русской национальной культуры, больше того, его заставляли безжалостно вычеркивать из рукописей слово «русский». Вот если он описывал отрицательного типа, то тут, пожалуйста, можешь не жалеть черных красок! Вот и загуляли по страницам журналов, романов убогие, забитые, жестокие русские людишки. А кто в литературе злодеи, убийцы, уголовники? Все они же, русские… Тут недреманное око редакторов, издателей закрывалось. А писатели, очернившие собственный народ, награждались премиями, орденами, попадали в литературные обоймы… Но только попробуй встать на защиту русского человека! Тебя сразу смешают с дерьмом и публично заявят в печати, что ты никакой не писатель, а так, мелочишка…

Вот в таких условиях живут в России честные русские писатели, не имеющие за редким исключением ни своей периодической печати, ни журналов, ни издательств. А что и имеют, например, в Москве, так все подвергается средствами массовой информации беспощадной травле. Даже бумагу урезают, в типографиях задерживают выход таких популярных в России изданий, как «Наш современник», «Литературная Россия»… И заступиться-то за них некому, потому что все это захвачено не русскими, а так называемыми «советскими» гражданами, которые уже не раз поднимали вопрос о том, чтобы вообще русских лишить национальности, превратить в «советских»…

Строков был умным человеком, талантливым писателем, но то, что он говорил, вызывало у Николая сомнения. Не верилось, что такое может быть. Может, он, Уланов, еще только-только прикоснулся к литературе и многого не понимает? Надо будет почитать названные статьи в «Нашем современнике», «Молодой гвардии», где обо всем этом открыто пишут. Но Николай знает и другое: «Наш современник» клюют со всех сторон, пишут в газетах, что там как раз и окопались «черносотенцы». Ругают на чем свет стоит русских критиков даже с докторскими и академическими степенями, некоторых прямо называют антисемитами… И эта целенаправленная атака, дружная, напористая, особенно в «Огоньке». Не только в печати, но и по радио-телевидению… Получается, что прав Строков. Везде сидят люди, которым не хочется, чтобы голос русских писателей, критиков доходил до народа… Появился термин «русскоязычные писатели». Это как раз те, кто ненавидит Россию, русских, но претендует на верховенство. Русскую национальную литературу объявляют устаревшей, отсталой, провинциальной, а «русскоязычную» именно той литературой, которая якобы необходима людям. А то, что «русскоязычных» авторов не читают в России, их книги загромождают магазины и склады, идут в макулатуру — об этом помалкивают. Ведь все издательства, печать, типографии — все в руках «русскоязычных». А простой читатель — поди разберись, что происходит в литературном мире, кто прав, кто виноват? Он, читатель, выражает свое отношение очень просто: навязываемую ему критикой, печатью «русскоязычную» литературу не берет, а за классической и русской литературой гоняется, стоит в очередях, переплачивает в коммерческих магазинах… Но пока государство погашает убытки от «русскоязычной» литературы, она будет издаваться, навязываться читателям, а если и не продается, так не велика беда — богатое государство все спишет. Там, в правительстве, «русскоязычных» хватает, а свой свояка видит издалека.

Уланов проскочил через Кировский мост, его «Жигули» позвякивали, как консервная банка. Нужно будет в деревне подтянуть все гайки, крепления. Эта машина не рассчитана на многолетнюю эксплуатацию, да еще по таким разбитым дорогам. За границей машины меняют чуть ли не каждый год, а у нас только в очереди нужно отстоять много лет, чтобы купить новую машину… Снова солнце весело гуляет по городу, в нежно-розовый цвет окрасился на площади памятник Суворову, изумрудно блестела трава на Марсовом поле. Наверное, только что полили. В Лебяжьей канавке парами плавали утки. Не все весной улетели из города, но вот где они утят будут выводить?

Утром Николай уезжает в Палкино. Совершенно неожиданно оттуда заявилась в Ленинград Алиса. Опять что-то происходит с ней! Объяснить, почему не поехала с ним, а буквально через три дня примчалась в Ленинград, так и не смогла. Лидия Владимировна обрадовалась ей, вот уже четвертый вечер подряд обе пропадают в театрах. Вообще-то, Алису можно понять: что она видит в деревне? Близко даже клуба нет, не говоря уже о библиотеке. Наверное, соскучилась по городу. Главное, чтобы не встречалась с наркоманами. Стоило ей выкурить хотя бы одну сигарету с гашишем или марихуаной, как огромные глаза ее затягивала мутноватая пелена, а затем они светлели, расширялись и приобретали нестерпимый голубой блеск, так что и зрачков становилось не видно.

Странно Алиса ведет себя с ним: спит в бабушкиной комнате на раскладушке, хотя та уже давно догадалась, что они близки и стелила им на диван-кровати. Николай как-то поинтересовался, мол, какая муха укусила девушку, но та лишь странным долгим взглядом посмотрела ему в глаза и ничего не ответила. Он ломал себе голову, что на нее накатилось, но так ни до чего и не додумался. Однако ее холодность задевала его. Правда, издательские дела занимали весь его досуг: Вячеслав Андреевич Селезнев опять нагрузил двумя рукописями, нужно было их срочно прочесть и встретиться с авторами. Вечерами Уланов допоздна читал рукописи. Это, конечно, не Строков, но тоже было неплохо. Повесть о бомжах, которых, оказывается, в стране несколько миллионов, а роман — про молодого литератора, который так и не смог опубликовать ни одной своей книжки и ушел работать в магазин «Мясо-овощи» продавцом. Там познакомился с женой заведующего художественной редакции издательства, стал снабжать ее вырезкой и филе, и та через мужа помогла ему издать две поэтических книжки… Селезнев, смеясь, сказал, что узнал в заведующем редакцией Антона Ионовича Беленького…

Оба автора молодые, сердитые. Они тоже выражали недовольство существующим в Ленинграде положением русских литераторов… «С русской физиономией лучше и не соваться в наше отделение!» — заявил один из них. Оказывается, он автор уже двух книг, вышедших в Москве, но до сих пор не принят в Союз писателей. «Зарубают в секретариате… эти!» — со злостью вырвалось у Василия Чубакова. Это который написал про поэта-мясника.

Николай поставил «Жигули» во дворе, так, чтобы было видно из окна. Впрочем, украсть не украдут — у него замок на руле и педали сцепления — но хулиганье может поцарапать кузов, написать гвоздем матерное слово. В прихожей его встретила Алиса. Она была порозовевшая, в синем халате, на пышных волосах — тюрбан из махрового полотенца. Только что вылезла из ванны.

— Голодный? — коротко спросила она.

Бабушки дома не было.

— Я тебя съем! — сделал зверское лицо Николай и притянул ее к себе. Девушка оттолкнула обеими руками.

— На плите все стоит — разогрей и ешь, — холодно произнесла она. Повернулась и снова ушла в ванную комнату. Щелкнула задвижка.

Пообедав, он постучал, слышно было, как шумит душ. Во дворе громко хлопнула крышка мусорного бака. Иногда ребятишки — что за привычка залезать на вонючие ржавые баки! — хлопали крышками, орали на весь двор, прыгали по гулким бакам.

— Потереть тебе спину? — спросил Николай. Из ванной в щель пробивалась желтая полоска электрического света.

В ответ молчание.

— Я ведь могу дверь сломать, — пригрозил он, зная, что задвижка держится на честном слове.

— Ломай, — донеслось оттуда.

Он легонько нажал на тоненькую, покрашенную серой краской дверь, запор отскочил и он вошел в ванную. Алиса стояла к нему боком, запрокинув мокрое лицо с прищуренными глазами к маленькой белой чашечке душа. Стройное оливковое тело, две молочно-белые груди с крупными сосками, узкая полоска на бедрах — след от плавок. Длинные желтые волосы облепили узкие плечи, теплая вода струилась, хрюкала, воронкой вворачиваясь в отверстие на дне голубой ванны. Не долго думая, он сбросил с себя одежду и перешагнул через край ванны. Тело ее было горячим, а груди — прохладными. Она не отвечала на его поцелуи, отворачивала голову.

— Чем же я провинился перед тобой? — спросил Николай, моргая и отфыркиваясь.

— Я встретила Никиту, — сказала она.

Вчера ему позвонил Алексей Прыгунов и предложил возглавить ПТУ в их районе, заодно сообщил, что Никита Лапин поступил в духовную семинарию при Александро-Невской лавре. И еще секретарь райкома комсомола поинтересовался, как поживает Алиса Романова? От лестного предложения стать директором ПТУ Уланов отказался, а вот Никита удивил! Порвав с наркоманией, вдруг ударился в религию. Это для его папаши — секретаря райкома КПСС — большой удар! Что делается на белом свете!..

— Не предложил тебе стать попадьей? — спросил Николай. Он нагнулся и поцеловал ее в грудь. Ее маленькая рука чуть коснулась его мокрых волос и тут же отдернулась.

— Лучше быть попадьей, чем женой гнусного бабника, — сказала Алиса, пытаясь освободиться от его объятий и вылезти из ванны.

— Я, кажется, еще не сделал тебе предложения, — озадаченно произнес Николай, — И ты первая, кто меня так обозвал.

— Ты с кем, негодяй, целовался на улице Марата у книжного магазина? — гневно распахнула она свои глазищи, обдав его сгустившейся в них синевой.

— С Ларисой Пивоваровой, — улыбнулся он.

— Вот кто, значит, тебе пиво варит?

— Очень остроумно! — рассмеялся Николай. Она замужем за кооператором-миллионером и ей на меня наплевать.

— Зачем же ты целуешь на улице чужую жену?

— А ты что, подглядываешь за мной?

— Ты слишком высокого мнения о себе, — отрезала она. — Весь город любовался на вас… Это так современно — лизаться на улице.

— Выходит, отличная парочка… — разыгрывал он. Ему нравилось, что Алиса его ревновала. Все-таки он ей небезразличен.

— У нее лицо хищницы, — желчно заметила Алиса. — А взгляд змеи.

— Это был прощальный поцелуй, — улыбнулся Николай, вспомнив, что Лариса с торжеством сообщила, что с супругом — она так и выразилась — по приглашению едут в Париж на два месяца. Ее муж наладил какие-то торговые дела с владельцем небольшого магазина на Монмартре по продаже канцтоваров. Лариса была счастлива и даже поинтересовалась, дескать, что привезти из Парижа Николаю? Он сказал:

— Каштан с Елисейских полей.

— Это что? — удивилась Лариса. — Магнитола с наушниками или шампунь?

Оказывается, она не знала, что на парижских бульварах растут каштаны. И вообще про такое дерево не слышала…

Алиса перестала отталкивать его руки и теперь стояла вплотную, закинув вверх голову. Струи теплого душа ласкали их загорелые тела, журчала под ногами вода. Николай целовал ее пухлый рот, запах шампуня пьянил. Алиса обхватила тонкими руками его за шею, еще сильнее прижала к себе.

— Я соскучилась по тебе, — шептала она. — Почему ты не приходил?

— А ты?

— Коля, не целуй больше других женщин.

Он молча целовал ее, сегодня она была как никогда дорога и желанна.

— Ты что? — легонько оттолкнула она его. — В ванне?

— Алиса, — бормотал он, — Я… я…

— И я… — шептала она, прикрывая глаза длинными черными ресницами, — А почему бы нет? Ведь мы с тобой в озере… Помнишь?

— В озере, ванной, на небе… — говорил он, и впрямь чувствуя себя на седьмом небе.

4

Белые ночи докатились из Ленинграда и до Палкино. Бывало, после десяти вечера электричество включали, а сейчас в июне и в полночь можно было у окна газету читать. Небо в том месте, где солнце закатилось, было багровым, чуть ущербная с одного бока луна тоже ярко светила, обливая деревья серебристым призрачным светом, заставляя каждый лист сиять; пели в роще соловьи, крякали на озере утки, тут еще включились в сумеречный концерт и лягушки с ближнего болота. Дни стояли жаркие, приходилось каждый вечер поливать огород. Геннадий приспособил электрический моторчик с длинным резиновым шлангом. Маленький серебристый моторчик лихо гнал воду из озера, до которого было метров сто, не меньше.

В субботу днем к ним прибежал сосед Иван Лукич Митрофанов. Квадратное загорелое лицо возбуждено, глубоко посаженные маленькие глаза мечут гневные искры. В руках деревянные грабли. Видно, сено ворошил. Геннадий, Николай и Коляндрик крыли прохудившуюся крышу шифером. В последний еще майский дождь пол в избе залило водой. Дождь выдался мощный, прямой и лил весь божий день. Геннадий привез из Новгорода шифер, а когда Николай вернулся из Ленинграда, пользуясь погожими днями, дружно взялись за дело.

— Мальцы, выручайте! — задрал голову вверх Иван Лукич. Рот у него большой, зубы желтые. — Эти гады на мотоциклах барана увели.

— Как увели? — высунула светловолосую голову из сеней Алиса — она готовила обед.

— Всю ночь трещали на своих цикалках, орали песни, как оглашенные, добрым людям спать не давали, — даже не поглядев в ее сторону, продолжал сосед, — На лугу у озера водку жрали, плясали под музыку, как дикари со своими сучками… А тут вон чего надумали: барана прямо с луга увели!

С середины мая в Палкино каждую субботу и воскресенье стали наезжать мотоциклисты из Новгорода. По десять-пятнадцать мотоциклов зараз. Все в шлемах с темными плексигласовыми забралами, так что лиц не видно. Кто в коже, с железными побрякушками на груди, кто в брезентовых робах с иностранными этикетками: они с воем и ревом проносились мимо домов к озеру и обратно, галдели, кричали; девчонки — как и парням, им было лет по шестнадцать-семнадцать, — сидя на задних седлах, тоже визжали, хихикали. Этакие новгородские рокеры, как они себя величали. На местных не обращали внимания, будто их тут и нет. Устраивали попойки на берегу, загадили весь луг, вырубили кусты, пробили дно у лодки Геннадия и притопили ее у берега. Он пробовал их урезонить, но они послали его подальше. Николай был в Ленинграде, на Чебурана надежда плохая — и брат в тот раз не стал с ними связываться.

— Значит, и тебя, Лукич, допекли рокеры? — усмехнулся сверху Гена. Он приколачивал шиферными гвоздями с широкими блестящими шляпками тяжелые волнистые листы к жердинам, покрытым рубероидом Николай и Коляндрик подавали ему шифер.

— Сколь живу тута, никогда такой напасти не было, — жаловался Иван Лукич — Хуже слепней-оводов! А нас, деревенских, и за людей не считают. Рожи наглые, зубы скалят, а что делают со своими девчонками! Блядство сплошное прямо на берегу… Весь луг потоптали, одонок разорили, сожгли половину старой изгороди… Да что это такое делается-то? Куда власти смотрят?

— Обратись к участковому, — вставил Коляндрик.

— Где ево сыщешь? Небось, пьет самогон на хуторах. Да и то: один милиционер на всю округу. Во-о времена пошли! Никакой управы на хулиганье не стало: творят что хотят, а закон спит, будь он неладен! Демократия, мать твою… Кому же она выходит на пользу? Ворюгам, бандюгам, хулиганью?

— Где они прячутся? — спросил Николай. Ему тоже всю ночь спать не давали мотоциклы: треск моторов, дикие крики, визг, смех, пьяные песни.

— Прячутся! — хмыкнул Коляндрик, — От кого им прятаться-то? Они никого тут не боятся.

— Лукич, ты ведь мужик здоровый, — поддразнил Гена, — Неужто не справишься?

— Тут надо всем миром, мальцы, — ответил Митрофанов. Сегодня он был покладист и не заносчив, — Нынче меня наказали, а завтра, глядишь, и до вас доберутся.

— Ладно, пошли разбираться, — сказал Николай. — Мне эта шваль обнаглевшая тоже осточертела! Уехали, называется, в глубинку, а от них и здесь покоя нет!

— Золотые слова! — заулыбался Иван Лукич, отчего его щетинистое лицо поехало вкривь, видно, редко улыбается старик, — Житья ведь от них не стало! В городе-то милиция, ГАИ, а тут — твори что хочешь и нет тебе никакой управы.

— Вы идите, а мне надо еще кролей накормить, — озабоченно проговорил Коляндрик, прислоняя шиферину к стене дома.

— Какой с тебя боец! — презрительно хмыкнул Иван Лукич, проводив его взглядом.

Геннадий взял черенок от сломанной лопаты, Николай — он был раздет до пояса — натянул безрукавку с надписью на груди «Спорт».

— Может, Катушкина Леонтия позвать? — кивнул на дом москвича Митрофанов, — У ево двустволка.

— Не хватало нам еще пальбы, — сказал Николай, — Как-нибудь и без оружия отобьем твоего барана…

— Ежели его еще на шашлык не пустили… — хихикнул от клеток Чебуран.

— Побыстрее, мальцы! — засуетился корявый, похожий на шкаф Иван Лукич, — И впрямь зарежут, гады, мово молодого барашка!

Барана не успели зарезать. Он блеял, привязанный к сосне, а два парня, стоя на коленях, разжигали костер. Это было непростительной глупостью: стояла сушь, кругом сухой лесной мусор, прямо над кострищем покачивались нижние ветви толстой сосны. Чуть в стороне к другим соснам были прислонены пять или шесть мотоциклов со шлемами на высоких рулях. На опушке слышались девичьи голоса, там росла земляника. Кроме двоих у дымящегося костра, на поваленной бурей сосне сидели еще трое. Передавая друг другу темную бутылку, они пили прямо из горлышка. Сквозь низкие молодые елки синело вдали озеро Гладкое. На берегу дном вверх с золотистой заплаткой на боку лежала лодка Геннадия. Он не успел еще просмолить новую доску.

Парни, как говорится, и ухом не повели, увидев прямо перед собой троих мужчин. Двое, моргая и покраснев от натуги, яростно дули на тлеющие головешки, а трое продолжали тянуть какое-то пойло из темной бутылки без этикетки. Одеты пестро, но все в белых с синим кроссовках. Лица равнодушные, скорее всего они напустили на себя безразличие, все длинноволосые, за исключением одного у костра, тот был бритоголовым. Голова вытянутая с впадинами на висках, удлиненный подбородок.

Геннадий подошел к костру и, небрежно оттолкнув парней, затоптал его кирзовыми сапогами.

— Кто же в такую сушь в лесу огонь разводит? — спокойно проговорил он. — Разве одни лишь кретины! Вы что, не читали при въезде в бор плакат: «Берегите лес от пожара!»?

— Одна маленькая спичка может уничтожить сотни кубометров леса, — в тон ему присовокупил Николай.

Митрофанов помалкивал, глядя на своего барашка.

Парни, лежа на мху и сосновых иголках, снизу вверх смотрели на Гену мутноватыми с похмелья глазами. Трое стали неторопливо подниматься с поваленного, проточенного жуками дерева. Один из них, бритоголовый, поудобнее обхватил бутылку пальцами.

— Живой мой барашек! — будто очнувшись, кинулся отвязывать свою животину Митрофанов, — Вы что же это делаете, мазурики?! — но в голосе его уже не было прежнего гнева, — Увели, будто тати, с луга чужого барана!

— У нас теперь, батя, все общее, — нагло заявил длинноволосый, — У тебя сколько баранов? Десять? А у нас ни одного…

— Заткнись! — шикнул на него бритоголовый. — Животина, папаша, была тут кем-то привязана, когда мы пришли сюда.

— Да забирай ты своего барана, — смекнув, как надо себя вести, заговорил и другой, — Блеет тут, понимаешь.

— Я люблю животных, граждане, — прыская от собственного остроумия, тоненьким голоском проговорил тот, что был у костра, те двое тоже поднялись с земли — Мухи не обижу. Я подумал, что это тот самый заколдованный барашек, который ищет свою сестричку Аленушку…

— То был козленок, дубина, — заметил бритоголовый, по-видимому, он был у них за старшего.

— Сестрица, сестрица, дай мне из колодца напиться, — пропел тонкоголосый и захихикал.

Баран, волоча за собой веревку, блея, кинулся прочь из леса. Вслед за ним с граблями в руке засеменил и Митрофанов.

— Получил назад свою собственность — и привет! — заметил Гена.

Увидев, что в лесу у погасшего костра остались лишь двое, пятеро парней повели себя по-другому: окружили братьев, бритоголовый передал бутылку волосатику, а сам, ловко подпрыгнув, с треском отломил толстый золотистый сук с ближайшей сосны. Подобрали палки и остальные.

— Мы вас сюда не звали? Чего приперлись? — заявил бритоголовый, — У этого куркуля с десяток баранов… Может, мы его надумали раскулачить.

— Костер растоптали, — подогревали себя и другие. — Слова разные нехорошие говорите…

— Подумаешь, мироеда тряхнули… — вступил в разговор и тонкоголосый, — У него и на роже написано: кулак и кулак!

— А вы знаете, кто такие были кулаки? — не выдержал Николай. Учитель все еще крепко сидел в нем. — Великие труженики земли русской. На них вся Россия держалась, а кучка негодяев их уничтожила, чем и обрекли страну на разруху и голод.

— А нам в школе толковали другое… — хихикнул тонкоголосый.

Николай знал, что справиться с ними будет нелегко, но можно, если брат не отступит. Когда-то в молодости им приходилось драться, как говорится, с превосходящими силами противника… Он бросил быстрый взгляд на Гену, тот незаметно кивнул, мол, я готов. Он сделал два шага назад и уперся спиной в толстый ствол, отполированный ладонями черенок выставил перед собой.

— Мы не любим тех, кто сует нос в наши дела… — искривив губы в злой усмешке и играя толстым суком, произнес бритоголовый, — Мы таких дядечек учим уму-разуму.

Чувствуя, как напрягаются бицепсы под безрукавкой, как приходит знакомое возбуждение, которое он испытывал на соревнованиях в армии, Николай легко уклонился от свистнувшей близко от его уха сучковатой палки бритоголового и одновременно нанес ему сильный удар в солнечное сплетение. Бритоголовый выпучил покрасневшие глаза и, под прямым углом согнувшись пополам, жадно хватал воздух широко раскрытым ртом. Повернувшись к несколько ошарашенным двум парням с палками в руках, Николай одного за другим мощными ударами кулаков свалил обоих на землю. Геннадий черенком отбивался от наступающих на него двух парней. На скуле у него вздулся красный желвак. Брат не мог так быстро уклоняться от ударов, как натренированный Николай. Правда, одного он тоже задел черенком по руке.

Николай даже точно не мог бы сказать, сколько все это продолжалось. Скорее всего не больше трех-четырех минут. Его позабавил бритоголовый: отдышавшись, он вдруг подскочил вверх и попытался нанести ногой каратистский удар в лицо. Но, видно, тренер у него был липовый. Уланов легко перехватил его ногу за кроссовку, рванул на себя и немного в сторону и бритоголовый с размаху зарылся в седой мох лицом. Дергая вывихнутой ногой, он жалобно завыл. Двое валялись прямо на черных углях, а пара, ломая кусты, бросилась бежать напролом из леса. Вслед за ними, что-то бормоча себе под нос, поползли и те двое, что нападали на Гену.

Тяжело дыша, братья смотрели друг на друга. Скула у Гены наливалась синевой. Ногой он наступил на темную бутылку, которую Николай ребром ладони выбил из рук волосатика, когда тот замахнулся на брата.

— Я смотрю, ты не утратил былых навыков, — сказал Гена.

— Ты тоже молодцом, — улыбнулся Николай. Ему дважды попало палкой: один раз по плечу, другой раз по бедру. — Устоял против двоих!

— Реакция не та, — ответил брат. — Водочка, она много мне навредила…

— Да и я пропустил пару ударов, — сказал Николай.

— Моя нога-а… — стонал бритоголовый, бросая на них полные ненависти взгляды, — Ладно, сволочи, сегодня вы нас, а завтра…

— Завтра не будет, — сказал Николай и подмигнул брату, — Давай сложим их мотоциклы в кучу и подожжем! Они ведь хотели спалить лес? Да и чужого барашка чуть было не порешили…

Когда они стали валить тяжелые машины одну на другую, а потом обкладывать сухими сучьими, бритоголовый с трудом поднялся на ноги и, держась за ствол, испуганно сказал:

— За это вы ответите… Я… Мы в милицию заявим!

— Вы же не боитесь милиции? Ведь вам все можно? — усмехнулся Гена, доставая из кармана куртки спички — Чего и нам бояться. А потом не мы, а вы запалили костер в сухом бору… Долго ли было огню перекинуться на ваши паршивые драндулеты?..

— Дяденьки, не надо! — раздался из-за кустов жалобный девичий крик, — Мы больше не будем, честное слово!

— Слышу голос… мужа! — рассмеялся Николай.

— Ну что, поджигать? — подмигнув ему, спросил брат и достал из коробка спичку.

— Дяденька, ну, пожалуйста, не надо? — подошла к Николаю невысокая белобрысая девчушка лет шестнадцати. Губы припухлые, глаза серые. — На чем мы уедем домой?

Уланов повернулся к бритоголовому, кусающему посеревшие губы. Глаза его сузились, острый подбородок еще больше вытянулся. Это Николай его подправил, когда тот козлом с вытянутой ногой прыгнул на него.

— Чтобы больше в наших краях и духу вашего не было! Слышишь ты, Бритая Башка?!

— Дяденька, ну, пожалуйста, не надо! — наступала на него девчонка. — Ну, хотите, я на колени перед вами встану? — Она бросила взгляд на прятавшихся в кустах парней — Да они сроду бы не зарезали эту бедную овечку… Мы просто пошутили!

— Я не слышу, что ты там бормочешь, — не обращая на нее внимания, смотрел в глаза бритоголовому Николай.

— Мало в округе турбаз? — выдавил из себя тот — Будто свет клином сошелся на вашем озере…

— Тут и рыба-то не ловится… — вставила настырная девица. Глаза ее неестественно расширены и блестят. Наверняка чего-то нанюхалась… После встречи с Алисой Уланов безошибочно научился распознавать наркоманов.

— Валите отсюда и молите бога, что легко отделались, — сказал он — Рокеры… Слово-то красивое, а ведь вы даже и не знаете, что это такое на самом деле!

— А что это — рокеры? — снова высунулась белобрысая.

— Прикусила бы язык, Милка! — метнул на нее свирепый взгляд бритоголовый.

— Ублюдки! — проворчал Геннадий, щупая вспучившуюся скулу. Он нагнулся, поднял бутылку, понюхал и с отвращением отбросил — Самогон. И похоже, что у Ивана Лукича разжились.

— То-то он так быстренько отсюда смотался вслед за своим бараном, — усмехнулся Николай. Взглянул на бритоголового: — Сколько он содрал с вас за бутылку?

— Червонец, — равнодушно ответил тот, — Цена известная.

— А ты хоть знаешь, болван, что здешний самогон на курином помете замешивают? — серьезно проговорил Гена — Шофер из леспромхоза, что дрова ему привозил, чуть не отравился.

— Еле откачали, — подтвердил Николай. Подобный случай и впрямь произошел месяц назад. Правда, Митрофанов клялся-божился, что самогон для расплаты с шофером купил в соседней деревне, а он, дескать, это зелье не гонит..

— Мы вас предупредили, ребята, — сказал Николай, — Знаем, что и лодку проломили вы.

— Да что вы! — воскликнула девушка, — Все теперь на нас…

— Держитесь подальше от нашей деревни, — вставил Гена.

— Мальчики! — обернулась к лесу девчонка, — Хватит прятаться — домой поехали!

На опушке их встретила Алиса. Оказывается, она все видела из-за кустов, за которыми пряталась.

— Подразмялись немного, братики, — с улыбкой сказала она. — А теперь пошли обедать. Сегодня щи из щавеля с яйцом.

— А на второе? — полюбопытствовал Геннадий.

— Жареный судак… как в лучших домах Лондона… — рассмеялась Алиса. — А на третье компот из урюка.

— Царский обед, — заметил Николай, незаметно потирая плечо.

Они не дошли еще до дома, как на пригорке, где начинался сосновый бор, послышался треск мотоциклов и красные и черные машины одна за другой выскакивали из леса и устремлялись по проселку прочь от Палкино. Алиса насчитала пять мотоциклов. Позади пригнувшихся к рулям парней сгорбились девчонки в джинсах и в разноцветных шлемах. Скоро вся эта пестрая трескучая кавалькада скрылась за высокими соснами.

— Но каков Иван Лукич-то! — не мог успокоиться Геннадий, — Из-за распухшей скулы рот его скособочился, — Всем миром навалимся… А сам первым задал деру из леса!

— Коля! — шепнула Алиса. — Здорово ты их… Я горжусь тобой!

Николай от этой драки не испытывал удовлетворения: велика заслуга — двум здоровым мужчинам раскидать подвыпивших юнцов! Милиция все больше устранялась от борьбы с хулиганами, участковый жаловался, что задержанных тут же выпускают из милиции. Мол, соблюдаем законность. И что же получается? От соблюдения этой самой законности выиграли хулиганы, воры, бандиты?.. По радио-телевидению только и талдычат, как возросла в СССР преступность, называют такие цифры, которые западным странам, где, якобы имеются социальные условия для преступности, и не снились. А кровавые преступления боевиков-экстремистов в южных и среднеазиатских республиках на национальной почве? Десятки жертв!..

— Гена, ты знаешь, на кого сейчас похож? — весело щебетала Алиса — На обиженного дромадера!

— На кого? — удивился тот.

— На верблюда, — рассмеялась девушка.

— Зато ты что-то нынче очень уж веселая, — буркнул Геннадий.

— Я рада, что вы турнули отсюда этих хулиганов.

— Я думаю, они еще заявятся сюда с подкреплением, — сказал Николай.

Коляндрик, оседлав конек крыши, заколачивал гвозди в серый поблескивающий на солнце лист шифера. Несколько десятков кроличьих клеток протянулись вдоль забора. Вся трава вокруг была выщипана. В огороженном оцинкованной сеткой загоне прыгали подросшие крольчата. Что бы там в мире ни происходило, крольчихи одна за другой приносили обильный приплод, скворцы уже вывели птенцов и покинули скворечники, ласточки с резкими звонкими криками носились над крышей. Наверное, Чебуран потревожил их.

Над зеленой низиной, в которой расположилась деревня, и огромным синим озером медленно плыли сугробы белосн