Мифы, предания и сказки Западной Полинезии (fb2)


Использовать online-читалку "Книгочей 0.2" (Не работает в Internet Explorer)


Настройки текста:


Мифы, предания и сказки Западной Полинезии (острова Самоа, Тонга, Ниуэ и Ротума)

Составление, перевод с самоанского, тонганского, ниуэанского, ротуманского и английского языков, предисловие и примечания М. С. Полинской.

Предисловие

Истлевает камень, не истлевает слово.

Самоанская пословица

В этой книге представлен повествовательный фольклор островов Самоа, Тонга, Ниуэ и Ротума (Океания). Конечно, по четырем народам трудно судить обо всем океанийском мире, мире "мореплавателей солнечного восхода", искусных резчиков по дереву, мастеров плетения и плотницкого дела, земледельцев и рыболовов, строителей лодок и каменотесов, сказителей, художников, воинов. И все же названные острова, лежащие почти в самом центре этого островного мира, интересны и как звено в непрерывной цепи, связывающей воедино всех островных австронезийцев — от островной Юго-Восточной Азии до о-ва Пасхи, и как прародина расселившихся восточнее народов, и, наконец, как пример своеобразной, подчас непонятной европейцу культуры, представленной, в частности, повествовательным фольклором.

Карта Тихого океана


Предисловиям положено начинаться с истории, и мы попытаемся хотя бы вкратце рассказать здесь о реальных и предполагаемых событиях жизни четырех народов. Своеобразие океанийской истории в целом заключается в том, что островные общества XIX-XX вв. — прямые потомки более древних обществ, испытавших относительно мало внешних влияний. Предполагаемых событий в истории островов больше, чем реально известных: европейцы появляются здесь сравнительно недавно, и о прошлом океанийцев приходится догадываться по археологическим данным и отчасти по мифам и преданиям, которые приобретают в связи с этим не только художественную, но и историческую ценность.

Истоки истории — на рубеже II-I тысячелетий до н. э. Предположительно к этому времени (1500-1000 гг. до н. э.) на островах, ныне носящих названия Тонга и Самоа, появились первопоселенцы. Так было положено начало освоению островов Полинезии человеком: Тонга и Самоа стали тем трамплином, с которого был затем совершен гигантский прыжок дальше на восток (ср. [1; 16]).

Проблема заселения Полинезии волновала умы многих ученых уже в середине прошлого века. В 1846 г. замечательный американский исследователь Горацио Хейл высказывает предположение о том, что предки полинезийцев жили сначала в районе Молуккских островов, а оттуда через Меланезию достигли Тонга и Самоа, расселившись затем но всей территории нынешней Полинезии. С. Перси Смит, новозеландский океанист, записавший, в частности, приведенные в этой книге ниуэанские предания, пятьдесят лет спустя предположил, что предки полинезийцев попали на свои земли из более далеких краев — из Индии, через Индонезию и Фиджи. За Хейлом и Перси Смитом последовала плеяда ученых, пытавшихся ответить на вопрос о том, как полинезийцы попали в Полинезию. Те Ранги Хироа (И. Бак), автор известной книги "Мореплаватели солнечного восхода", переведенной на русский язык [ 12], в другой своей книге [ 18] высказал гипотезу о том, что предки полинезийцев попали из Микронезии в центр "полинезийского треугольника" [1], откуда и расселились но всем прочим островам (при этом неизвестно, как и откуда попали они в Микронезию). Гипотеза Т. Хейердала о том, что предки полинезийцев двигались в Полинезию из Азии через Японию, Британскую Колумбию и Южную Америку, осталась недоказанной. Большинство современных ученых склоняются к мнению о том, что предки полинезийцев и меланополинезийцев прибыли на острова Фиджи, Тонга и Самоа с востока Индонезии или с Филиппин. Путь их лежал скорее всего через Меланезию. В пределах Западной Полинезии (см. ниже) и сложились затем полинезийский этнос и культура (ср. [1; 16]).

Строилось немало догадок о том, что толкало жителей островов в дальние плавания — те самые плавания, которые и привели к освоению человеком всей восточной части Океании. Едва ли можно поверить, что в открытое море выходили "те, что плывут без цели, плывущие, чтоб плыть, глотатели широт" (Ш. Бодлер). Скорее всего это были люди, знавшие, на что они идут, пускавшиеся в целенаправленное плавание, иначе довольно трудно объяснить распространение на островах людей одной расы, говорящих на близкородственных языках, выращивающих одни и те же растения, пользующихся одними и теми же орудиями [2]. Историю освоения Полинезии вряд ли можно свести и к случайным дрейфам на утлых рыбачьих лодках. Видимо, целые группы людей снимались с насиженных мест, движимые подчас страхом (острова постоянно лихорадило от усобиц), подчас голодом и неуверенностью в будущем. Так уплывает на поиски о-ва Ротума самоанец Рахо (№ 1, 2), так прибывают на будущий остров Ниуэ пятеро духов (№ 104).

Возможно, какие-то экспедиции уплывали и на разведку чужих земель, с тем чтобы потом вернуться, но, передумав, оставались на новом месте; так могли быть, например, заселены тонганцами о-ва Анута и Тикопиа. Двусторонние плавания были затруднены тем, что полинезийцы, прекрасно маневрируя на своих лодках с балансиром, замечательно ориентируясь по движению облаков и по звездам [3], не умели, однако, определять долготу и оценивать смещение с курса, вызванное подводными течениями (об этом подробно пишет Э. Шарп [53]).

О первопоселенцах, проникших к началу I тысячелетия до н. э. на Тонга и Самоа, известно немного. Их принято называть носителями культуры керамики лапита, или лапитоидной керамики [4]. Отличительной чертой керамики лапита был рисунок, выполненный в виде насечек и выдавленный на глине зубчатым штампом. Поразительна повторяемость мотивов в этой керамике: одни и те же неизменные узоры обнаруживаются на черепках, найденных на Новой Каледонии и Новой Британии, с одной стороны, и на Самоа — с другой. Но самое замечательное в том, что на керамику лапита очень похожи гончарные изделия, найденные при раскопках пещеры Каланай на о-ве Масбате (Филиппины) и стоянки Ша-Хюнь (СРВ). Помимо самой керамики, давшей название всей археологической культуре, при раскопках на различных островах было найдено много других характерных предметов. На Тонга, и прежде всего на крупнейшем из этих островов — Тонгатапу, были обнаружены гончарные изделия ланита, рыболовные крючки, иглы, тесла, костяные орудия, браслеты.

До 1973 г. считалось, что носители культуры лапита окончили свой путь на восток именно на тонганской земле, но в начале 1973 г. в лагуне у берегов Мулифануа (запад о-ва Уполу, Западное Самоа) археологи обнаружили следы берегового поселения "лапитоидов". По данным радиоуглеродного анализа, это поселение существовало на Самоа около 1000 г. до н. э. По-видимому, именно островам Самоа, заселенным несколько позже, чем Тонга, принадлежит ключевая роль в дальнейшей истории полинезийской культуры.

Носители культуры лапита, следы которой рассеяны по столь многочисленным и удаленным друг от друга островам Океании, были отважными мореплавателями, в совершенстве владевшими искусством ориентирования по природным объектам. Они уже умели строить лодки с балансиром, пригодные для дальних плаваний, иначе едва ли за полтора тысячелетия, с 1500 г. до н. э. и до начала нашей эры, им удалось бы расселиться по большей части Океании — от северных районов Новой Гвинеи до Самоа. Жизнь носителей культуры лапита полностью зависела от океана: океан кормил их, служил им дорогой и домом, давал материал для орудий. По-видимому, носители этой культуры держали свиней и домашнюю птицу, умели использовать плоды и листья кокосовой пальмы. Главными в их рационе были продукты моря. У них уже были лук, праща, копье и дротик. Видимо, они умели строить дома на земляных и каменных платформах; пищу они запекали в земляных печах, доставшихся от них по наследству и современным жителям островов. От этих первопоселенцев идут, по-видимому, монголоидные черты, обнаруживаемые в антропологическом типе нынешних жителей Фиджи и Полинезии.

Полинезия — "множество островов", на которых живут близкие по языку и культуре народы. Первое разделение этого островного мира — на Полинезию западную и восточную. Западная Полинезия, прародина всех полинезийцев, обычно ассоциируется с о-вами Тонга и Самоа. На этих островах развилась высокая культура, общества этих островов были организованы весьма сложно; жители Тонга и Самоа совершали дальние плавания, результатом которых явилось распространение их материальных и духовных ценностей.

Первым европейцем, увидевшим земли Полинезии, считается Ф. Магеллан: в 1521 г. он открыл один из островов в архипелаге Туамоту, назвав его Сан-Пабло. Острова Тонга были открыты голландцами: в 1616 г. — Якобом Лемером (Лe-Meром) и Виллемом Схоутеном (Схаутеном, или Шоутеном, — по-русски его имя передается по-разному), а в 1643 г. — Абелем Тасманом. Честь открытия Самоа принадлежит Якобу Роггевену (1722 г.). В 1774 г. капитан Дж. Кук подошел к берегам о-ва Ниуэ, а в 1791 г. английский капитан Т. Эдвардс на судне "Пандора" пристал к берегам Ротума. В историю открытия островов Полинезии навсегда вошли также имена А. Менданьи, де Кироса, Л. А. де Бугенвиля, И. Ф. Крузенштерна, Ю. Ф. Лисянского, О. Е. Коцебу.

Эти мореплаватели, а вслед за ними и другие европейцы — моряки, миссионеры, торговцы, ученые — оставили немало ценных заметок, по которым можно как-то представить себе традиционную жизнь тропических островов.

На коралловых и вулканических островах издавна научились выращивать таро (важнейший сельскохозяйственный продукт на Самоа; считается, что таро принес и рассадил по всем островам архипелага самоанский культурный герой Пили — см, ниже и № 59), ямсовые бобы (главнейшая культура у ротуманцев и тонганцев, см. этиологические мифы о происхождении ямса — № 70, 74, 75). Кокосовая пальма, банан, панданус, хлебное дерево — все эти растения, насчитывающие десятки разновидностей, давали полинезийцам пищу, строительный материал, материал для плетения. Недаром им посвящено столько преданий и сказок.

Почти на каждом острове существовали предания, повествующие о происхождении дикого перца, из корня которого готовили ритуальный напиток полинезийцев — каву, или сахарного тростника, или тутового дерева (бруссонеции), луб которого шел на изготовление знаменитой полинезийской материи — тапы.

Полинезийцы держали собак, свиней и кур, которые попали на Тонга и Самоа, по-видимому, еще в период культуры керамики лапита. Жители о-ва Ниуэ ко времени первых контактов с европейцами не имели свиней и собак, эти животные появляются на острове только в середине XIX в. Тем не менее в языке ниуэ и в ряде топонимов острова присутствует общеполинезийское слово puaka "свинья"; возможно, свиньи, а также собаки прибыли на Ниуэ с первыми поселенцами, а затем по каким-то причинам перевелись здесь. Свиньи (и иногда куры) фигурируют как в этиологических мифах, так и в мифах об избавлении людей от каннибализма.

Полинезийцы "держали" и рыб: кормили их в специальных затонах, ухаживали за ними (ср. № 12, 96, 118, 119, 140). На островах сооружались искусственные заводи: у берега, на неглубоком рифе, ставилась загородка, так что получался небольшой огороженный водоем с солоноватой водой. Подобные же водоемы устраивали, отгораживая своеобразной дамбой дельту водного потока от него самого.

Традиционной у океанийцев была рыбная и растительная пища; свинина обычно была привилегией вождей и жрецов, ее ели во время пиров и торжеств (ср. № 4, 16, 44, 102). Пищу готовили в земляных печах (полинезийское umu, ротуманское koua). Земляная печь — это неглубокая яма, на дно которой закладывается топливо, а на него — камни или коралловая крошка, при нагревании дающие жар. Сверху кладется завернутая в листья нища, и затем яма покрывается специальным слоем листьев, которые служат как бы крышкой. Диаметр ямы не должен быть очень большим, иначе жар будет слишком быстро выходить из печи; существует даже ротуманская поговорка "Словно коуа с большим отверстием" — так говорят о бесполезном, никчемном человеке.

В пищу шли травы, ягоды, плоды, дикие коренья — все, что можно было взять от тропической флоры, не слишком-то милостивой к жителям островов. Мы нередко представляем себе жизнь островитян чуть ли не райской, — может быть, эта иллюзия идет еще со времен первых европейцев, потрясенных не одним только видом и образом жизни туземцев, но и тем многообразием и многоцветьем, которое их окружало. Но это именно иллюзия, и опровергнуть ее достаточно просто — стоит только вникнуть в рассказы о голодных временах или в легенды о неземном крае изобилия. Более того, будь жизнь островитян действительно райской и беззаботной, едва ли научились бы они запасать пищу впрок, а ведь замечательным достижением полинезийцев было искусство хранения ферментированных (заквашенных) продуктов в особых ямах (см. № 44, 57, 87). Фактически на островах знали приемы примитивного консервирования.

Готовую пищу раскладывали обычно на естественных "тарелках", в качестве которых использовали листья кокосовой пальмы, банана. Ели, сидя на земле скрестив ноги. У ротуманцев было также принято ставить перед вождем или очень знатным гостем некое подобие стола — слегка вогнутую доску на четырех невысоких ножках. На такой стол также клали "тарелку" — банановый лист.

Полинезийцы издавна знали много способов ловли рыбы: неводом, сетью, при помощи верши [5], на всевозможные приманки. Сети плели из растительных волокон и прикрепляли к ним грузила — раковины различных моллюсков. По легенде, искусство плетения сетей приносят на острова культурные герои вроде самоанского Пили (№ 59) или духи (№ 115).

Сети плелись не только для рыболовного промысла, но и для голубиной охоты, которая наравне с некоторыми другими видами охоты, метанием копий и дротиков, борьбой составляла одно из самых изысканных развлечений и нередко привилегию одних только вождей.

Плетение — одно из важнейших полинезийских ремесел — не ограничивалось одними сетями. Из растительных волокон изготавливали прочные веревки и бечеву, циновки (от громадных напольных до крохотных, тончайших, служивших подарком и украшением), опахала — подковообразные, треугольные; плели самые разные корзины (для даров и подношений, для хранения реликвий, для переноски пищи, для улова и т. д.), плели шляпы. Наконец, плели пояса — из растительных волокон, волос, собачьей шерсти, птичьих перьев. Некоторые пояса, настоящие произведения искусства, ценились так же высоко, как и самые тонкие циновки. Пояса и циновки (первыми особенно славился Ниуэ, вторыми — Самоа) служили денежным эквивалентом. Цвет пояса был социально значим: пояса из красных и желтых птичьих перьев носили только люди высокого происхождения, аристократы.

Одеждой полинезийцам служили набедренные повязки из тапы, юбочки или переднички из тапы и листьев. Именно в таком наряде зарисовывали их первые европейцы, побывавшие на островах в составе экспедиций Я. Роггевена, Дж. Кука, Ж.-С. Дюмон-Дюрвиля, О. Е. Коцебу [6].

Мужчины и женщины носили украшения из живых цветов, листьев, акульих и собачьих зубов, дерева и кости. Головные уборы делались из скрепленных плетеным шнуром листьев, из намотанной ряд за рядом бечевы (с теменным щитком), из перьев. Головные уборы вождей, воинов, жрецов различались, и по убору можно было судить о социальном положении владельца.

Из кости и дерева делали длиннозубые гребни. В одной ниуэанской сказке такой гребень спасает человека: убегая от преследующего его морского угря, человек бросает державший его волосы [7] красивый гребень, и угорь приостанавливается, чтобы причесаться им [42, с. 202].

Важнейшим украшением, указывавшим помимо всего прочего и на социальное положение носителя, была татуировка. Правила татуировки тела были разными для мужчин и женщин и различались от острова к острову. И хотя в Западной Полинезии искусство татуировки было развито меньше, чем в Восточной (а на Ниуэ вообще отсутствовало), многие народы, например самоанцы, передавали из поколения в поколение предания о родоначальницах и покровительницах этого искусства (ср. № 44, 45). Так, по самоанским представлениям, Таэма и Тила-фаинга приносят искусство татуировки с Фиджи, причем, окоченев от плавания в холодной воде, все путают и велят татуировать не женщин, как на Фиджи, а мужчин (ср. № 45). Ротуманцы верили, что искусство татуировки пришло к ним с других островов (возможно, тоже с Фиджи) или было принесено духами из подводного мира. Любопытно, что покровительствуют татуировке, по представлениям народов этого региона, именно женщины (ср. ротуманский персонаж из № 18, несомненно тоже соотносимый с представлением о женщине со сверхъестественными способностями, хранящей тайны ремесла). Татуировку наносили на тело зубчатым инструментом, напоминающим резец; изготавливали его из черепашьего панциря или кости (см. также примеч. к № 45).

Во многих сказках и легендах описано традиционное полинезийское жилище. Даже не зная его реального устройства, можно уяснить себе по крайней мере две характерные черты островного дома: во-первых, дома часто строились на возвышениях-платформах, земляных или каменных (последние нередко были привилегией знатных людей и вождей), во-вторых, дома не имели обычных в нашем понимании стен — стенные и дверные проемы завешивались плетеными циновками-шторами (см. № 7, 51) Самоанские дома, внешне несколько напоминающие ульи, имели одну или две закругленные в плане стены (см. № 42, 43). Внутри дом мог быть разгорожен (обычно на две, реже на три части) — так образовывались внутренние покои. Двух- или четырехскатная крыша устилалась сухими стеблями сахарного тростника, листьями кокосовой пальмы или пандануса. Обычный дом имел столбовую конструкцию: в середине дома ставились один или несколько опорных столбов. Столбы скреплялись со стропилами плетеной бечевой, которую завязывали очень сложным узлом (по некоторым преданиям и мифам, искусство завязывать такие узлы происходит от богов, духов или героев вроде Мауи). Под потолком хранились съестные припасы (ср. № 10, 96). Пол посыпали коралловой крошкой, устилали циновками. Спали на циновках, используя деревянные подголовники.

Помимо обычных жилищ строили и общинные дома — место собраний, приема гостей, проведения некоторых церемоний. Дома эти обычно имели свою, особую архитектуру. Вот как описывает самоанский общинный дом Те Ранги Хироа: "Крыша выпуклой формы от коньковой балки до карниза имеет закругленные концы. Изгиб достигается использованием гибких стропил, которые для сохранения кривизны подпираются рядом поперечных бревен. Закругленные концы образуются косыми дужками из коротких кусков дерева, укрепленных с помощью замыкающих соединений. На знатность вождя указывает число поперечных бревен... Каждому из гостей отводится особый [опорный] столб, соответственно его рангу" [12, с. 235].

Известны были также кухонные дома; на самом деле это были, собственно, не дома, а невысокие навесы. О таких домах несколько раз говорится в ротуманских текстах (ср. № 7 и примеч. к нему).

Для строительства домов и лодок, для работы по дереву и другим материалам, естественно, требовались инструменты, и главным было тесло. Существует даже особое понятие "полинезийское тесло" — это инструмент с прямоугольным или плоско-выпуклым поперечным сечением. Перед началом всякой работы тесла (как и другие виды орудий и оружия, см. ниже) проходили ритуальное испытание, а мастера просили покровителя их ремесла наделить инструмент силой и сноровкой. Теслам давались особые названия, о необыкновенных теслах складывались легенды (ср. № 104). Не менее важны были и другие инструменты из раковин, камня, кости: скребки, ножи, режущие пластины, резцы, терочники. Главным земледельческим орудием была заостренная палка-копалка, которой взрыхляли землю под ямс, таро, батат, маниоку. По самоанской легенде, такую палку-копалку вместе с мотыгой и махалкой от мух завещает своим детям или кому-то одному из них культурный герой Пили.

Оружием и одновременно орудием служила полинезийцу палица. Палиц, круглых, заостренных, веерообразных, насчитывалось множество, причем каждый вид имел и свое название, и свое предназначение. Из твердых пород дерева вырезали особые ритуальные палицы. Перед началом военных действий оружие освящалось (ср. № 41, 124); считалось, что в палице заключена магическая сила (см. ниже). В ниуэанском предании о Лауфоли (№ 126) герой не только устрашает врагов своим оружием, но и использует палицу как топор, срубая ею крепчайшее дерево.

Целые тома написаны о полинезийских лодках и о плаваниях, совершенных на них [8]. Небольшие рыбачьи суда; челноки, предназначенные для недалеких плаваний вдоль берега; военные корабли и катамараны; богато украшенные ладьи вождей; многокорпусные суда для дальних плаваний с закрытыми помещениями на палубах, способные поднять на борт сотни людей и тонны грузов, — вот неполный перечень того, что обычно скрыто для европейца за одним довольно расплывчатым понятием "каноэ".

Ритуал строительства лодок начинался с освящения инструментов и с задабривания духа деревьев, духа леса; необходимо было, заручившись его поддержкой, выбрать хорошее дерево [9]. Приводимая в этой книге легенда о Сине и Лата (№ 62) — самоанская версия известного общенолинезийского сказания о Рата, который повалил дерево для лодки без разрешения духов. На глазах у изумленного Рата дерево само поднимается с земли (в самоанской версии дерево, которое мастера Сины рубят на лодку для Лата, заставляет подняться дух леса).

Спуск готовой лодки на воду, оснащение ее веслами и парусами, первое плавание — все было связано со сложными и непонятными непосвященному человеку ритуалами, задабриванием духов моря, молением о благоприятном ветре и хорошей погоде. Отголоски этих ритуалов сохранились и в сказаниях. Народы, фольклор которых представлен в этой книге, совершали далекие плавания, за исключением, пожалуй, ниуэанцев, которые были наименее "плавучими". Жители небольшого, довольно изолированного острова, они нередко принимали у себя гостей, но о плаваниях своих соотечественников рассказывают как о чем-то необычном. О плаваниях тонганцев и самоанцев на другие острова (Увеа, Футуна, Фиджи, Ротума) говорят не только предания, но и реальные следы их пребывания там. Славой отважных и искусных мореплавателей издавна пользовались на соседних островах ротуманцы.

Конечно, полностью полагаться на предания о плаваниях древних полинезийцев нельзя, но доля истины в рассказах о путешествиях на чужие земли, ведомые и неведомые, названные и безымянные, есть, и плавания такого рода — один из главных сюжетов островного фольклора.

В преданиях о великих правителях Тонга, Самоа, Фиджи, других больших островов не раз говорится о том, как далеко простиралась их власть, из каких краев везли им дары, жители каких островов платили им дань, где добывали для них камень — для гробниц, платформ, памятников, откуда привозили им знахарей (см. № 27, 99).

Одна из возможных этимологий слова Самоа — "семейство (люди) океана" (от sa-moana, где moana — общеполинезийское слово со значением "океан, море", см. [26]). Если эта этимология верна, то уже в самом названии островов заключено указание на характернейшую черту древних их жителей, проникших "за небесную завесу к востоку от Фиджи", обладавших "мужеством, чтобы дерзать, водей и искусством, чтобы побеждать" [12, с. 21]. В плаваниях, некогда предпринятых отважными тонганцами, фиджийцами, самоанцами, были освоены и небольшие острова Ниуэ и Ротума, о которых идет речь здесь.

Тонга и Самоа — крупные архипелаги, государства, названия которых известны всякому, кто хоть сколько-нибудь знаком с картой Океании. Ниуэ и Ротума — маленькие, затерянные в океане островки. Фольклор ниуэанцев и ротуманцев близок тонганскому и самоанскому во многом именно благодаря великим переселениям "викингов Тихого океана": осваивая и заселяя другие острова, тонганцы, самоанцы, фиджийцы несли на них не только свою материальную культуру, но и духовные ценности, дошедшие до нас в виде мифов, сказаний, сказок, легенд, песен, пословиц и поговорок.

По языку и культуре о-в Ниуэ ближе к Тонга, Ротума — к Самоа. Мы рассмотрим их здесь последовательно, попытаемся выделить главные, наиболее специфические черты культуры и общества всех четырех народов.

* * *

Ниуэ — небольшой приподнятый атолл, на котором поднимаются над уровнем моря две естественные террасы. Предания острова сохранили его старые поэтические названия: Нуку-лафалафа, "Плоская Земля", Нуку-ту-таха и Моту-ту-фуа. "Одиноко Стоящий Остров", Моту-те-фуа, "Голый Остров*. Действительно, остров расположен достаточно изолированно; кроме двух естественных возвышений, на нем нет ни гор, ни холмов, так что он вполне заслуживает название плоского. Что же касается плодородия, то в этом отношении Ниуэ не сильно отличается от других экологически бедных тропических атоллов. Предания сохранили печальные истории о голоде и засухе, но такие же предания рассказываются практически везде, на всех атоллах. Заслуживает внимания одна особенность ниуэанской флоры: здесь почти не растет дикий перец, и поэтому ниуэанцы в отличие от всех прочих полинезийцев не пили кавы [10].

На некотором расстоянии от берега проходило кольцо дороги, соединявшей воедино все важнейшие точки острова. От этой основной дороги отходили, как радиусы, более мелкие, ведшие в глубь острова. По преданию, некогда в самом центре Ниуэ находилось священное селение Палуки (его название сохранилось в названии местности, см. № 124), где проходили встречи и советы вождей.

Из ниуэанских преданий выясняется, что первые люди прибыли на остров издалека, из чужих краев. Мифическую прародину ниуэанцев Тулиа (о ней идет речь, например, в № 104) локализовать на карте Океании не удается; что касается Тонга, о которой также часто говорится в мифах о первых жителях острова, то это может быть не реальная, а любая далекая "чужая" земля.

По-видимому, во второй половине 1 тысячелетия н. э. остров был заселен выходцами с Тонга, с Самоа и, возможно, с Фиджи. Заселение Ниуэ явилось результатом нескольких последовательных миграций. Язык ниуэ, объединяемый в одну подгруппу с тонганским, имеет целый ряд грамматических и лексических черт, сближающих его с восточнополинезийскими языками и выделяющих его среди всех прочих полинезийских языков. Изучение прошлого этого языка могло бы принести несомненную пользу и изучению полинезийской истории.

Исходно остров делился на одиннадцать поселков (сейчас их двенадцать), и уже из их названий можно судить об истории Ниуэ. Название северо-восточного поселка Лакепа соотносится с фиджийским Лаке(м)ба (один из островов Фиджи); Намукулу и Тамакаутонга напоминают тонганские топонимы; есть в топонимике острова и самоанский пласт. Помимо деления на поселки Ниуэ четко делился на две противопоставленные территориальные единицы — север (Моту) и юг (Тафити). Граница между севером и югом проходила примерно посередине острова. Деление на север и юг, подкреплявшееся противопоставлением диалектов моту и тафити (сейчас диалектные различия практически утрачены), явно было следствием неодновременности заселения острова. Северные ниуэанцы, моту, по антропологическому типу не отличались от выраженных полинезийцев: это были люди высокого роста, плотного сложения, с крупным скуластым лицом и довольно тонким носом, со светло-коричневой или желтоватой кожей и прямыми черными волосами. В то же время рядом с этим на острове бытовал и другой антропологический тип: люди среднего роста, менее плотного телосложения, с характерными волнистыми или курчавыми волосами, широким носом, более темной кожей, выдающимися челюстями (прогнатизм). В целом этот антропологический тип близок к меланезийскому.

Различия во внешнем облике жителей острова бросились в глаза уже первым европейцам, побывавшим здесь, например Дж. Уильямсу (ср. [55]). Фактически остров был разделен на две эндогамные половины, постоянно враждовавшие друг с другом.

Первоначально (видимо, около 700 г. н. э.) остров был заселен предками моту [11] С. Перси Смит, работавший на Ниуэ, считал, что основная масса этих поселенцев происходила с Самоа (выдвигалось даже предположение о том, что они прибыли именно с запада о-ва Саваин, а не с какой-либо другой территории Самоа); кроме того, в их числе должны были быть тонганцы и фиджийцы, в то время активно контактировавшие друг с другом. Смит перечисляет топонимы острова, восходящие, по его мнению, непосредственно к самоанским, например: Хамоа (= Самоа), Матафеле, Тутуила, Ваэа [12], Туапа. Ниуэанское название летучей лисицы — хале-вао — соотносится с именем одного из самоанских духов — Сале-вао (см. № 51).

Тафити[13], поселенцы второй волны, появились на острове позже. Именно эта волна переселенцев принесла с собой выраженный меланезийский элемент. По мнению С. Перси Смита, предки тафити появились на Ниуэ лет на пятьсот позже предков моту; это время — XIII в. — характеризовалось интенсивными контактами Западной Полинезии и Фиджи.

Поселенцы первой волны, предки моту, предстают в ниуэанских легендах как духи-тупуа (№ 104-106, 110), но имена тупуа не дают никаких определенных указаний на племенную принадлежность первых поселенцев. Гипотеза С. Перси Смита кажется вполне вероятной, но все же она остается пока именно гипотезой.

Постоянные усобицы между севером и югом создали ниуэанцам славу неустрашимых воинов. Репутация эта была подкреплена впечатлениями первых европейцев, появившихся здесь. Когда 20 июня 1774 г. капитан Дж. Кук пристал к берегам Ниуэ, прием, оказанный ему и его товарищам, оказался весьма далеким от радушного: на все попытки войти с островитянами в контакт те отвечали устрашающими гримасами, громкими воинственными криками, бросались на европейцев с копьями, дротиками, камнями. Кук поспешил отплыть от ужасного острова, дав ему название Савидж — Дикий (от англ. savage) [14].

В 1831 г. на остров прибыл миссионер Дж. Уильямс, оставивший много ценных наблюдений о природе острова, внешнем облике и обычаях местных жителей. Уильямса ждал на острове тоже довольно враждебный прием, а его намерение обратить ниуэанцев в христианство осталось неосуществленным. В 40-60-е годы XIX в. на острове появляются другие миссионеры, преимущественно из числа самоанцев. Им удается обратить жителей острова в христианство и несколько умерить вражду севера и юга. К концу XIX в. усилиями миссионеров на Ниуэ создаются школы; вводится письменность на латинской основе. Многие из легенд и сказок, приведенных в этой книге, были записаны по просьбе миссионеров и этнографов учителями-ниуэанцами в конце XIX — начале XX в.

В 1900 г. над Ниуэ провозглашается английский протекторат, а в 1901 г. остров присоединяется к Новой Зеландии. В наши дни о-в Ниуэ — самоуправляемая территория, состоящая в свободной ассоциации с Новой Зеландией. Из одиннадцати тысяч ниуэанцев семь живут сейчас на Новой Зеландии и сильно ассимилированы.

Доказывая, что предки моту прибыли на Ниуэ с Самоа около 700 г., С. Перси Смит опирался, в частности, на то, что на Самоа тогда еще не было верховной власти "высоких вождей", или "королей", и что ниуэанцы унаследовали именно такую, более архаичную систему правления [15]. В этой, более традиционной, нежели поздняя самоанская или тонганская, системе власть принадлежала выборным, а не наследственным вождям, причем возможности их были крайне ограниченными. Реальная власть сосредоточивалась в руках преуспевающих военачальников. Они контролировали все земли острова и, значит, полностью управляли его судьбой.

О знаменитых воинах существует значительно больше преданий, нежели о "королях". Пожалуй, самый прославленный среди военачальников — Лауфоли (см. № 126); помимо ниуэанских преданий существует и самоанская легенда о нем, и в этой легенде он назван "настоящим ниуэанцем — отважным воином". По самоанской версии, Лауфоли, выросший вместе с Фити-ау-муа, сыном супругов с Мануа (Самоа), приплывших жить на Ниуэ, провожает своего сверстника на Самоа, а через некоторое время, не дождавшись его возвращения, отправляется на поиски. (Далее выясняется, что Фити-ау-муа погиб во время своих скитаний по свету.) Лауфоли сражается с мануанцами и побеждает их, затем он одерживает победы на о-вах Тутуила, Уполу, Саваии. Покинув замиренные земли Самоа, он с триумфом возвращается к себе на родину [16]. Не менее известным, чем Лауфоли, воином был Тала-махина, несколько раз упоминаемый в преданиях (см. № 131, 132).

Общества, подобные традиционному ниуэанскому, американский ученый И. Голдмен назвал открытыми — в противоположность стратифицированным сословным обществам, которые существовали, в частности, на Тонга и Самоа времени первых европейцев (ср. [32]). По открытому принципу строилась и социальная организация ротуманцев: выборные правители Ротума обладали весьма ограниченной властью, существенная же роль отводилась советам вождей и других людей знатного происхождения, военачальникам (ротуманские предания сохранили некоторые их имена — Фээфе, Алили, Масиа) и правителям отдельных округов, на которые делится остров (см. № 2, 4).

Подобные же открытые общества существовали на о-вах Мангаиа, Пасхи. Знаменательно, что они характерны для небольших, относительно изолированных и экологически бедных островов. Как остроумно замечает П. Беллвуд [16, с. 33], такие острова — идеальное место для проведения уникального "полинезийского эксперимента" на выживание.

Большие общества были организованы сложнее; в их структуре важную роль играл институт наследственных вождей. Характерной чертой таких обществ было наличие большого слоя аристократии и жесткая социальная стратификация в целом.

Статус отдельного вождя в общей иерархии, действовавшей в данном социуме, как правило, находился в прямой зависимости от его происхождения; отсюда — настоятельная необходимость в сохранении длиннейших генеалогий, некоторые из которых возводились прямо к богам (ср. № 23, 25, 99) [17]. В стратифицированных обществах важная роль отводилась знатокам генеалогий, хранителям традиций и преданий каждой местности.

Огромное значение придавалось в сословных обществах материальным знакам власти, различного рода регалиям, дани, дарам, свидетельствовавшим о могуществе одариваемого (см. № 80, 92, 99), и, наконец, разнообразным титулам. На Самоа, где система титулов достигла наибольшего развития, со временем титул стал куда более важным фактором в приобретении политической власти, нежели знатное происхождение, как таковое (см. № 36 и примеч. к нему). Фактически на Самоа нередко шла борьба не людей, т. е. личностей, а именно носителей титулов.

Сакральные и светские привилегии в стратифицированных обществах различались и обычно принадлежали разным лицам; вождь, которому удавалось сосредоточить в своих руках и те и другие, мог считать себя достигшим вершины власти и славы.

Несмотря на сложную иерархическую структуру общества, тип расселения, характерный для Полинезии, препятствовал полной централизации: практически везде островитяне жили мелкими, разбросанными хуторами. До прихода европейцев на островах не существовало централизованной власти, и лишь некоторым исключением можно считать Тонга, где после 1200 г. н. э. "королям" островов — Туи Тонга — периодически удавалось сконцентрировать в своих руках полную (хотя и не слишком реальную) власть над всеми тонганскими землями.

Трудно, видимо, даже вообразить, какими могущественными представлялись эти Туи Тонга: они действительно правили целым островным миром. Около 150 островов, составляющих архипелаг Тонга, растянулись длинной цепью между 18° и 23°30' южной широты и 173-177° западной долготы. Примерно на расстоянии 400 миль от них лежат острова Самоа, 200 миль — Фиджи. Тонганские земли традиционно принято делить на три островные группы: Вавау на севере, Хаапай (Хаанаи) в центре и Тонгатапу на юге. По преданиям, одни острова, самые древние, были сотворены небесными богами и сброшены в океан с неба, другие же, более молодые, были выловлены из-под воды Мауи с помощью чудесного рыболовного крючка (ср. № 70, 73). В первом случае обычно имеются в виду вулканические острова (самые гористые, нередко считающиеся и самыми древними среди них — острова Эуа и Као), во втором — коралловые.

Крупнейший остров архипелага, давший имя всей южной группе островов, носит также названия Тонга-лахи ("Большой, Великий Тонга") и Тонга-эики ("Тонга Вождей"), Именно на этом острове искони находилась резиденция верховных тонганских правителей: сначала они жили в Хекета, затем — в Муа (см. ниже), и оба поселка неоднократно упоминаются в тонганских текстах. Для тонганцев не существовало ничего более священного, чем личность верховного, великого вождя, и, возможно, поэтому сам остров, на котором жили священные вожди, стал называться священным — тапу (табу).

Капитан Дж. Кук и члены его экипажа, побывавшие на Тонга в 1777 г. [18] и заставшие там одно из самых развитых полинезийских обществ того времени, с изумлением наблюдали почести, которые воздавались тамошним вождям. Они видели, как склонялись простые общинники, чтобы поцеловать след ноги вождя, оставшийся на песке, или коснуться его пятки, как несущийся по волнам катамаран вождя сбивал попадавшиеся ему на пути лодочки простых людей, как все и вся простирались ниц перед вождем. Дж. Кука, а вслед за ним У. Маринера [44] и миссионеров, прибывших на судне "Дафф", поразила та пышность, с которой обставлялись все действия вождя, все его перемещения, церемонии встречи гостей и питья кавы, которая, кстати, была исключительной привилегией вождя и его приближенных. Уделом одних лишь вождей считалась вечная жизнь в мире духов, т. е. в загробном мире; христианство с его совершенно иной идеей бессмертия души сыграло существенную роль в десакрализации статуса полинезийских вождей.

Организация тонганского общества, увиденного Дж. Куком, У. Маринером, первыми миссионерами, — сложилась в результате сложного переплетения ритуальной (сакральной) и политической систем. Все общество делилось на три четко дифференцированных социальных слоя: высшая аристократия, или высокие вожди (хоуэики), матапуле и туфунга, состоявшие при этих вождях, и, наконец, общинники (туа).

Аристократия, в свою очередь, не была единой: все вождеские линии на Тонга имели строго определенный статус в иерархии знатности, важнейшую роль при этом играла генеалогия. Наиболее знатными и священными (табу) считались представители династии Туи Тонга, о которых пойдет речь ниже, и тамаха — дочери "королев" (женщин из династии Туи Тонга) [19]. "Королевы" Тонга, как правило, приходились мужчинам Туи Тонга старшими сестрами; высокий сан они принимали по приказу своих братьев, при дворе которых или неподалеку от которых обычно и жили. Титул свой эти женщины носили пожизненно, даже если они переживали братьев.

По тонганским правилам "королевы" считались более знатными и священными, чем их венценосные братья. Подобный высокий ранг связан с известным на Тонга и Самоа (и не зафиксированным нигде больше в Полинезии) обычаем, регулировавшим отношения между сестрой и братом, а также их детьми явно в пользу сестринской линии (тонганское название этого обычая — фаху, под фиджийским названием вазу или васу, он описан у Те Ранги Хироа [12], который справедливо полагает, что тонганцами и самоанцами он заимствован именно у фиджийцев). Брат и сестра были табу друг для друга (в частности, это выражалось в том, что они в соответствии со строго определенными правилами должны были избегать друг друга), брат обязан был оказывать сестре знаки особого уважения [20]; дети сестры считались фаху по отношению к детям брата; они были выше по положению и пользовались преимущественными правами во всех спорных вопросах.

Хотя высший ранг в ритуальной иерархии принадлежал женщинам (выше "королев" стояли тамаха, однако они были полностью выключены из социальной структуры), реальная политическая и во многом административная власть принадлежала мужчинам Туи Тонга [21]. Вся земля на островах формально принадлежала вождям (ср. в некоторых текстах упоминания о землях Туи Тонга или Туи Каноку-полу, расположенных там-то и там-то), но на деле она распределялась между общинниками, составлявшими, естественно, наиболее многочисленный класс общества.

И на Тонга, и на Самоа важная роль отводилась состоявшим при высоких вождях советникам — вождям-ораторам. Произнесение сложных и длинных речей, построенных в строгом соответствии с заданными формулами, составляло немаловажный элемент полинезийских ритуалов. Вожди-ораторы служили высоким вождям везде (ср. ротуманских мафуа, ниуэанских хангаи, упоминаемых в текстах), но статус их был особенно высок на Тонга и Самоа.

Формально вожди-ораторы считались незнатными по происхождению людьми; на Тонга матапуле находились даже как бы вне структуры общества, поскольку нередко вели свое происхождение от фиджийских или самоанских иммигрантов. Тем не менее они купались в лучах славы того вождя, при котором несли службу. Их собственный статус отражал ранг высокого вождя, и власть, принадлежавшая им, определялась уже тем, что они могли пользоваться привилегиями высоких вождей (например, есть пищу вождя, которая была табу для всех других). Иначе говоря, речь идет о знатности, но иной, чем у Туи Тонга и других вождей, — знатности по положению, а не по происхождению.

В тонганских преданиях упоминаются разные семейства матапуле, в частности постоянные придворные Туи Тонга — матапуле из семьи Фале-фа, служившие вождю, присматривавшие за его землями и работами на них, обеспечивавшие вождя одеждой и пищей (по тонганским правилам верховный вождь получал определенную часть первого сбора урожая и часть улова). Политическая власть, принадлежавшая представителям Фале-фа, была очень значительной. По тонганским легендам, первыми матапуле Фале-фа были Туи Лолоко, Малиэ-по, Туи Фолаха и Мата-кехе, служившие сыну неба Ахо-эиту (см. № 99).

Особые, четко ограниченные, замкнутые группы составляли на Тонга (как практически во всех океанийских обществах) мастера ремесел — туфунга. Кланы туфунга, складывавшиеся с течением времени, считались хранителями необычайных, сверхъестественных тайн; во многих преданиях с большим восхищением и почтением говорится о мастерах того или иного ремесла, прежде всего, конечно, о строителях лодок, рыболовах, плотниках, мастерах плетения. Нередко либо само ремесло, либо мастера этого ремесла происходят с неба или каким-то иным образом связаны со сверхчеловеческим (ср. № 41, 59, 107, 115). Многие семьи туфунга имели свою генеалогию, причем возводили ее к весьма знатным особам (ср. № 100).

Тонганские и самоанские предания, как и предания большинства народов мира, четко следуют одному правилу: в них почти ничего не рассказывается о простых общинниках, которые составляют как бы "общий фон" всякого повествования и попросту выключены из него, но необыкновенно много говорится о высоких вождях. Именно поэтому мы позволим себе несколько подробнее остановиться на главных вождеских семьях Тонга, о которых уже шла речь здесь и которые постоянно упоминаются в текстах самого разного содержания, причем не только в тонганских.

Главной и самой знатной династией тонганских "королей", как уже говорилось, были Туи Тонга. Генеалогия линии Туи Тонга, возводимых к божественному предку, прослеживается с 950 г. н. э. (см. № 99). К 1200 г. Туи Тонга, как мы уже видели, приобретают наибольшую власть: она простирается даже за пределы Тонга, на некоторые самоанские земли. Около 1500 г. светская власть переходит к другой династии — Туи Хаа Така-лауа (см. № 99), а век спустя эту династию сменяет династия Туи Канокуполу. Туи Тонга продолжают сохранять сакральные привилегии вплоть до христианизации островов (середина XIX в.), и формально Туи Канокуполу считаются менее знатными и благородными, чем богоподобные Туи Тонга. Название династии Канокуполу связывается с названием их резиденции, расположенной к югу от Муа, резиденции Туи Тонга. Тонганское Куполу соответствует самоанскому Уполу: по легенде, Туи Канокуполу происходят от самоанки, приплывшей с о-ва Уполу, и тонганского вождя.

Судя по преданиям, тонганцы подчиняли себе соседние острова: Увеа (острова Уоллис), Футуна (острова Хорн), Ротума и др. Они поддерживали постоянные контакты с самоанцами и фиджийцами. Последние тем не менее воспринимались как потенциальные враги и держали тонганцев в постоянном страхе. Любопытно, что, по тонганским этиологическим мифам, растения, обычаи, имена происходят с Самоа, из мифической земли Пулоту, с небес, но только не с Фиджи [22].

Совершенно уникальное место в тонганской истории и в тонганских преданиях принадлежит Туи Хаамеа, носившему также имя Лоау [23]. Легендарный вождь, военачальник, отважный мореплаватель, он мог быть реальным историческим лицом, но ни в одной из тонганских генеалогий не упоминается. Считается, что именно Лоау познакомил тонганцев с церемонией питья кавы, наиболее сложной и существенной в тонганских ритуалах (см. № 93). Имя Лоау связывается с местностью Хаамеа на Тонгатапу. Резиденция Лоау, расположенная в этой местности, называлась Маананга. Существовало поверье, что, находясь в Маананга, Лоау знает все, что происходит на всем Тонга (отсюда — тонганская поговорка о "знании в Маананга", т. е. о всеведении).

О тонганском прошлом рассказывают и предания, и памятники, сохранившиеся на некоторых островах и повсеместно упоминаемые в преданиях. Прежде всего это знаменитый трилит Хаамонга-а-Мауи, о котором уже шла речь (примеч. 3; ср. также № 93, 99 и примеч. к ним). Кроме того, это разнообразные насыпи и каменные конструкции, значение которых было раскрыто учеными нашего времени.

Наибольший интерес представляют ланги — места захоронения Туи Тонга. Ланги — это прямоугольные в плане могильники, выложенные каменными плитами (в знак могущества тонганских вождей камни для их захоронения доставлялись с самых дальних островов, например с Увеа; см. № 92, 99) и нередко имеющие террасную структуру. Ланги, как и сами вожди, похороненные в них, были табу, располагались в уединенных местах и содержались в строгой неприкосновенности, так что одинокая гробница Тала-фаивы, жены одного из Туи Тонга (см. № 99), не была чем-то необычным.

Всего на Тонга обнаружено сорок пять ланги, большинство из них — рядом с Муа. В XI в. Муа становится своеобразной столицей Тонга, а в начале XV в. превращается в крепость: строятся мощные каменные заграждения, единственные в своем роде на тонганской земле. "Где власть, там и крепость" (Л. Тик). В центре Муа, как и во всех тонганских и самоанских поселках, располагалось малаэ (мараэ). Полинезийское мараэ [24] — это святилище, где совершались ритуалы и моления, проходили встречи и состязания, произносились речи, сталкивались соперники. В отличие от Восточной Полинезии, где на мараэ сооружались внушительные здания храмового типа, в Западной Полинезии просто расчищали квадратную или прямоугольную площадку и хранили там лишь некоторые реликвии; кое-где на западнополинезийских малаэ сооружались домики мертвых, реже — дома богов (духов).

Первые европейцы, побывавшие на островах Западной Полинезии, нередко называли тамошние малаэ именно "открытыми" или "зелеными" площадками (соответственно англ. open и green); такой перевод вошел и во многие словари.

Возможно, у читателя этой книги тоже возникнет некоторое удивление в связи с выражениями типа "вошел на святилище", "на малаэ", ведь для нас привычнее "в святилище, в храме". Но эти выражения не случайны: они отражают реальное устройство полинезийских святилищ.

В XIX в. традиционная тонганская религия сменяется христианством: старые святилища пустеют, на островах начинают строиться церкви. Появление европейцев ускоряет процесс консолидации тонганцев и создания единого государства (ср. [16]). В 1845 г. провозглашается государство Тонга. Первым королем Тонга становится Георг I Тупоу (Георг Тауфаахау Тупоу), перешедший в христианство и находившийся под сильным влиянием миссионеров. В 1875 г. принимается тонганская конституция. В 1900 г. Тонга попадает под протекторат Англии, сохранявшийся до 1970 г. В наши дни Тонга — королевство с суверенным статусом, входящее в Британское содружество.

История Тонга, сохранившаяся хотя бы отчасти в памятниках материальной и духовной культуры, дорога современным тонганцам; вторая половина нашего века ознаменована несомненным ростом интереса к традиционной культуре (об этом см., например, [8]). В 1975 г. тонганка Тупоу Посеси Фануа выпускает сборник сказок [59] на родном и английском языках. Одни сказки представляют собой более или менее точное воспроизведение тех историй, которые писательница девочкой слышала от своей бабушки, другие сочинены ею самой на основе традиционных тонганских сюжетов, параллели которым можно найти и в текстах этого сборника. Забегая вперед, скажем, что стремление зафиксировать как можно больше традиционных фольклорных текстов характерно и для других обществ современной Полинезии: на Самоа, например, в 50-70-е годы нашего века вышло в свет несколько сборников самоанских сказок, басен, на Ниуэ издаются детские сказки и легенды о Мауи (они используются и как учебные пособия), на Ротума — сборник пословиц и поговорок с пояснительным текстом (также для целей обучения).

Тонганские предания, как мы уже видели, сохранили многие эпизоды тонганской истории, в том числе историю тонганского вторжения на Самоа в конце XII в., во времена десятого Туи Тонга, носившего имя Момо (№ 92, 94, 99). А в правление Тала-каи-фаики, пятнадцатого по счету Туи Тонга, тонганцы потерпели сокрушительное поражение от самоанцев. Честь победы над тонганцами принадлежит, согласно преданиям, самоанским вождям Туна и Фата (№ 41). Побежденный тонганский вождь, признавая доблесть победителей (а восхваление победителя побежденным составляло необходимый компонент полинезийской воинской этики), обратился к ним со словами: "Добрые воины, славная [была] битва!" ("Малиэ тоа, малиэ тау") [25]. Эти слова последнего тонганского вождя, правившего на самоанской земле, дали начало одному из важнейших самоанских титулов — Малиэтоа (Малиетоа).

Перейдем же к островам Самоа. Здесь выделяются два наиболее крупных острова — Саваии и У полу. Современные самоанские острова делятся на два государства (см. ниже), но говорить об их истории и традициях можно, только рассматривая архипелаг как единое целое.

Природные условия на Самоа хуже, чем на Тонга, острова более гористые, почвы менее плодородные. Существует тонганская легенда, объясняющая различия между природными условиями в двух группах островов. Прежде чем отправиться в свое знаменитое плавание за новыми землями (ср. № 71, 87), культурный герой Мауи идет за чудесным рыболовным крючком к Туи Мануа, вождю и правителю островов Мануа (см. ниже). В это время никаких самоанских земель, кроме Мануа, еще не существует. Не застав Туи Мануа дома, Мауи соблазняет его жену, которая и дает ему чудесный крючок. Едва успев выловить из-под воды все самоанские острова, Мауи бежит прочь, преследуемый разгневанным Туи Мануа. Подобная вынужденная поспешность заставляет Мауи оставить самоанские земли такими, какими он вылавливает их, — неровными и гористыми. В положенное время у жены Туи Мануа рождается от Мауи сын, которого называют Тонга. Мауи, выловив из-под воды следующие острова, дает им имя своего сына и в знак любви к нему делает эти острова ровными и гладкими, без гор и холмов. Вот почему, заключает легенда, земли Тонга и Самоа такие разные: одни — ровные и плоские, другие — гористые.

По самоанским легендам (так же как, кстати, и по некоторым тонганским), острова Мануа были сотворены и заселены раньше всех других земель. К тому же, если верить фольклорной традиции, мануанцы жили на своих островах всегда, а не приплыли сюда откуда-то извне. Это представление было распространено повсеместно на Самоа и вошло практически во все описания самоанской мифологии, где непременно указывается, что самоанцы считают себя "людьми из ниоткуда", настоящими автохтонами, сотворенными на Мануа. Что касается мифов и преданий островов Мануа (см. [40, раздел "Мануа"; 36]), то это, видимо, верно. Однако за пределами Мануа были известны и другие легенды, пусть менее популярные, в которых рассказывалось о том, что первые поселенцы приплыли на Самоа по океану (ср. здесь № 26). Откуда? Об этом легенды молчат, гораздо охотнее рассказывая о дальнейших продвижениях самоанцев, в том числе на восток. Недаром восточнополинезийская Гаваики — легендарная земля героев и предков, Гаваики, в которой Те Ранги Хироа и Э. Бест искали прародину всех полинезийцев, — это почти наверняка самоанский остров Саваии.

Итак, Мануа — земля богов, земля, первой сотворенная богами (№ 23, 25), "пуп Самоа". Знатнейшие самоанские вожди по традиции возводились к предкам с Мануа — земли, во всем отличной от всех других. Верховным вождям Мануа, Туи Мануа, оказывался особый почет: самоанцы считали их выше и знатнее всех других самоанских вождей и выше Туи Фити или Туи Тонга.

Однако, как уже говорилось, полнота власти не связывалась на Самоа с одним только божественным происхождением. Вся система социальной и политической интеграции здесь регулировалась иерархией рангов — титулов. Титул мог носить всякий, кто обладал не только "сносной" генеалогией, но и необходимыми личными качествами (№ 34).

Наиболее значимыми титулами традиционно считались те, которые носили "священные вожди" — алии паиа. Это были следующие титулы: Малиэтоа, Туи-атуа (Туи Атуа) и Туи-аана (Туи Аана). Титулы эти носили верховные вожди трех соответствующих территориально-политических единиц (вождеств, или "королевств"), на которые делился крупнейший самоанский остров — Уполу. В каждом из вождеств — Туамасанга, Атуа и Аана — носителем титула мог стать тот, кто сочетал достаточно высокое происхождение с доблестью, умом, отвагой и упорством в борьбе за власть. Титулы Туи-аана и Туи-атуа вместе с двумя другими — Нгато-аителе и Тама-соалии (см., например, № 36, 40) — составляли папа — важнейшие и самые престижные для верховного вождя титулы. В принципе носителем всех их мог стать один вождь: он либо завоевывал их в упорной борьбе с соперником, либо получал титул от вождей соответствующих местностей по их доброй воле, что бывало значительно реже. Вождь, приобретший наиа, нарекался тафа-ифа — "держатель [всех] четырех [титулов]" (т. е. всех названных здесь, кроме титула Малиэтоа, который рано начинает выделяться из числа других).

К перечисленным здесь вождеским титулам могли присоединяться и другие, например титул Пуле-о-Салафаи — "Властитель Саваии". Приобретение всех титулов верховных вождей давало их носителю символическую власть над "всем Самоа", за исключением Мануа (см. № 2, 25), и делало его "королем" (тупу) Самоа (подробнее об этом см. [28; 37; 46]).

Краеугольным камнем в лидерстве на Самоа было право контроля земельных угодий; в самоанском обществе с его небогатыми природными ресурсами, требовавшими постоянного перераспределения, это право значило куда больше, чем в тонганском. Современное самоанское слово malo "правительство" на старом Самоа означало группу победителей, завоевавших право распоряжаться землями и прочими богатствами, а также право заставлять общинников работать на себя (ср. № 44, 46, 47, 57). За это право постоянно боролись между собой самоанские вожди, претендовали на него и чужеземцы — тонганцы, фиджийцы.

Кстати, если в тонганских легендах Фиджи и фиджийцы почти не упоминаются, то в самоанских, напротив, они фигурируют очень часто. Фиджийские обычаи нередко превозносятся и называются лучшими, чем самоанские. По некоторым преданиям, правители самоанских островов и даже сами острова приплывают с Фиджи (№ 26, 29). Культурное влияние Фиджи на Самоа несомненно и, видимо, более значимо, чем, например, на Тонга.

Организация самоанского общества, увиденная первыми европейцами, дошла и до наших дней. Самоанцы и сейчас живут большесемейными общинами (аинга). Глава каждой аинга носит определенный титул — как правило, пожизненно. Носители титулов (матаи) собираются на советы (фоно) своего поселка или нескольких поселков. Фоно призван решать все административные проблемы. В целом же самоанское общество основывалось и по-прежнему основывается на сложной системе взаимного контроля и постоянного взаимодействия и выравнивания разных общественных сил и влияний. На старом Самоа крупные острова были буквально раздроблены на отдельные местности, округа, районы и подрайоны, каждая более или менее значимая территориальная единица возглавлялась своим вождем. Вожди постоянно враждовали друг с другом, "политическая карта" Самоа менялась непрерывно, перекраиваясь вследствие междоусобных войн и беспрестанного взлета и падения авторитетов.

Наиболее влиятельными ко времени европейской колонизации были две группировки вождей — семейство Тупуа и семейство Малиэтоа. Именно представителям второго семейства принадлежали в XIX в. реальные успехи в деле централизации островов. До середины прошлого века централизованной власти на Самоа фактически не было (если не считать символической власти тупу). В период с 1830 по 1841 г. верховным правителем Самоа становится Малиэтоа Ваи-ину-по. В 1873 г. после длительных усобиц, немалая роль в разжигании которых принадлежала европейцам, "королем" становится Малиэтоа Лаупепа, а в 1889 г. в Берлине Германия, Англия и США соглашаются признать независимость самоанского королевства во главе с ним [26].

Независимость Самоа просуществовала лишь до 1899 г., когда произошло разделение островов на два государства — Западное и Восточное. Западное Самоа в 1962 г. первым среди тихоокеанских государств приобретает полную независимость. Восточное же по-прежнему является владением США.

Тем не менее фольклорные традиции связывают острова Самоа воедино; разделение мифологий Западного и Восточного Самоа было бы крайне искусственным, тем более что большинство текстов, переводы которых приведены в этой книге, были записаны еще до разделения Самоа. Аналогии многим сюжетам, записанным, естественно, в какой-то одной конкретной местности, можно найти повсеместно на Самоа. Кроме того, параллели самоанскому фольклору обнаруживаются и за пределами Самоа — на тех островах, куда часто плавали самоанцы и где они, по-видимому, основывали свои поселения, например на Токелау, Тувалу (острова Эллис), Футуна. Несомненно самоанское влияние и на о-в Ротума, фольклор которого представлен в этом сборнике.

Современный остров Ротума является административной территорией Фиджи (остров входит в Восточный округ Фиджи) и обычно относится не к Полинезии, а к Меланезии. Жители острова считаются меланезийцами или меланополинезийцами. Ротуманский язык входит в группировку восточноавстронезийских языков, однако классифицируется как особая ветвь в ней.

Необычный статус острова отчасти объясняется его географическим расположением: Ротума лежит на перекрестке морских путей, связывающих Меланезию, Микронезию и Полинезию. Собиратель ротуманских преданий К. М. Черчвард [21] назвал свое издание ротуманского фольклора "Сказки уединенного острова", но и известная и даже предполагаемая (во многом опирающаяся на предания) история острова не согласуется с такой характеристикой.

Ротуманцы испытали несомненное и очень существенное влияние полинезийцев (прежде всего самоанцев), меланезийцев (в первую очередь фиджийцев) и микронезийцев. По-видимому, они плавали на о-ва Тикопиа, Малекула, Нанумеа, Тонга, Фиджи и др. На самом острове сохранились кладбища гилбертцев, тонганцев. Ротуманский язык очевидным образом сложился в результате скрещивания меланезийского, микронезийского и полинезийского компонентов, причем последний был наиболее существен.

По антропологическому типу ротуманцы сходны с полинезийцами, но цвет кожи у них светлее. Сами они нередко называют себя "светлыми людьми" в противоположность другим издавна известным им островитянам — "черным". По ротуманским преданиям, белые люди были известны жителям острова всегда (ср. упоминания об альбиносах в № 17, 21). Капитан П. Диллон, посетивший Ротума в 1827 г., писал: "Жители острова принадлежат к той же расе, что жители островов Дружбы (Тонга), но женщины не следят здесь за собой так тщательно и не столь хороши собой, как на Тонгатапу. Обычно они натираются смесью куркумы и кокосового масла, и от этого их тела кажутся красноватыми. И у женщин и у мужчин волосы длинные и кольцами спадают на плечи и на спину" (цит. по [29, с. 581]).

О древней истории острова можно только строить догадки. Предания сообщают об освоении Ротума самоанцами, о последующем тонганском завоевании (происшедшем, по-видимому, лет через двести после самоанского, которое, в свою очередь, относится предположительно к VII-VIII вв. н. э.).

Европейская колонизация начинается с открытия острова капитаном Т. Эдвардсом. Через шесть лет после прибытия англичан, в 1797 г., на острове появляется группа миссионеров с судна "Дафф". С начала XIX в. Ротума становится излюбленным местом стоянки американских китобойных судов. Сюда стекаются беглые моряки, прибывает группа беглых заключенных из Нового Южного Уэльса (Австралия). Одновременно начинается миграция ротуманцев на Самоа, несколько позже — на Тонга (уже упомянутый капитан П. Диллон пишет об отбытии 100 ротуманских семей на Тонга). В 1842 г. самоанские миссионеры-методисты обосновываются на острове, а в 1864-1868 гг. сюда прибывает несколько европейских миссионеров. Для Ротума христианизация совершенно неожиданно оказывается губительной: часть ротуманцев принимает католичество, часть — методизм, и в 1871-1878 гг. разгорается настоящая война между новообращенными католиками и методистами. Начавшееся кровопролитие и страх перед проникновением на остров французов побуждают вождей Ротума передать остров — путем присоединения к Фиджи — под протекторат Великобритании. Этот протекторат устанавливается в 1881 г., и сразу же большое число ротуманцев устремляется на Фиджи.

В наше время миграция ротуманцев на основные острова Фиджи продолжается; многие ротуманцы постоянно живут на Вити-Леву.

О социальной организации ротуманцев, общество которых строилось по открытому принципу, шла речь выше. Остров делился на шесть (позже — на семь) иту. И само слово "иту", и принцип деления острова на более или менее независимые округа — вождества, дробившиеся, в свою очередь, на множество мелких местностей, поселков, хуторов, восходят к самоанским. Каждый округ представлял собой федерацию относительно автономных большесемейных общин по тину самоанских. Ядром общины являлась территориальная единица — кауанга (букв, "едящие вместе"). В нее могли входить также кровные и названые родственники, жившие в других местах. У ротуманцев вследствие фиджийского или самоанского влияния существовали обычаи, регулирующие взаимоотношения между дядей с материнской стороны и племянниками (авункулат, ср. № 2, 9), и обычай, по которому вдова могла выйти замуж за брата покойного мужа (левират, ср. № 2). Важную регулирующую роль в жизни ротуманского общества играла система ритуального обмена — факсоро (букв, "передача, перенос из одного места в другое"). Ритуалы и церемонии ротуманцев напоминали самоанские и тонганские, но отличались от них куда меньшей пышностью. Главным церемониймейстером, как и в Полинезии, был вождь-оратор (ср. № 20).

Однако основанием для объединения ротуманских мифов, преданий и сказок с полинезийскими служит не столько антропологическая или этнографическая общность народов, сколько сходство самих фольклорных традиций. Уже при беглом знакомстве с ротуманским фольклором выясняется, что существенную часть его составляют именно полинезийские сюжеты. Это сюжеты о Хине и Тинирау, или Синилау (№ 16), о китах Тинирау (№ 12, ср. № 96), на Ротума превращающихся в акул, об угре Хины, о путешествии на небо (так, у маори существует сказание о путешествии на небо двух братьев — Тафаки и Карихи [10, с. 60]), о разделении сиамских близнецов, об обнаружении прячущегося по смеху (№ 15). В отличие от большинства меланезийских и микронезийских мифологий, реализующих исключительно представления о духах природы и духах предков, в ротуманской мифологии, как и в полинезийской, присутствует представление о небесных богах (№ 4, 8), о небесном мире или нескольких таких мирах.

Несомненно, в ротуманском фольклоре угадываются и меланезийские мотивы. В первую очередь это рассказы о разного рода духах, о духах-людоедах (характерный мотив — победа ребенка над духом-людоедом), о великанах (ср. № 18 и [11, № 97]). Для полинезийской мифологии типична большая схематичность в изображении духов, и столь характерный для Меланезии сказочный элемент в их описании отсутствует (за некоторым исключением самоанского фольклора, где духи также изображаются весьма экспрессивно, натуралистично, "приземленно").

Ротуманский Мауи напоминает и микронезийского Мотикитика, и полинезийского культурного героя, ротуманские астральные мифы обнаруживают существенно больше сходства с меланезийскими и микронезийскими. В целом же ротуманская мифология по сложности приближается к полинезийской, более развитой, чем мифологии Меланезии и Микронезии. В то же время она, несомненно, архаичнее полинезийских мифологий и, как представляется, прошла менее сложный путь развития, чем мифологии Самоа или Тонга. Этим отчасти объясняется композиционное расположение материала: сборник открывается ротуманскими мифами, сказками и преданиями, за которыми следуют собственно западнополинезийские.

* * *

Одна из существенных отличительных черт полинезийской мифологии (в сопоставлении с мифологиями других океанийцев) — наличие достаточно большого количества абстрактных понятий. Так, в самоанском мифе творения (№ 23) фигурируют Даль, Бесконечность, Протяженность, Простор, Дух, Дума, Мысль и т. д.

Для полинезийской мифологии характерно также совмещение в одном мифе нескольких этиологических мотивов. Иначе говоря, происхождение некоего объекта или явления возводится одновременно к нескольким первоисточникам. Для мифологий Океании вообще свойственно называть ряд источников одного и того же явления или объекта. Так, рыбы могут появляться из пучины моря, создаваться богами, рождаться земной женщиной, твориться из тела человека. Но, пожалуй, только в Полинезии такое переплетение этиологических мотивов возможно в рамках одного мифа или одной песни. В самоанских или тонганских песнях творения [27] небесные боги создают человека на небе, затем, сойдя на землю, из останков червя, растений или глины творят других людей. Существуют рассказы, по которым одни сорта таро (или других культурных растений) добываются с небес, а другие происходят с земли или из-под земли.

Этиологических мифов, связанных с растениями, особенно много, и это неудивительно: все растения, о которых идет речь в этих мифах, составляли естественный, с детства привычный элемент окружения всякого островного жителя. Каждое растение имело свое предназначение, свое название, а многие помимо бытовых наименований получали и особые, поэтические.

Итак, растения появляются из разных источников: падают или оказываются сброшены с неба, доставляются на землю из подводного или подземного мира — обиталища духов и первопредков, реже — приплывают по океану из чужих краев (это может быть и трансформацией предыдущего мотива, и свидетельством исторического факта появления тех или иных растений на островах), вырастают на могиле умершего родственника, происходят от земной женщины (чудесное рождение). Растения — это начало человека, его предки: люди либо происходят от них, как в ниуэанском мифе (№ 103), либо создаются из их корней, обрубков, черенков, листьев.

Возможно, уже из этого перечня этиологических мотивов видно, насколько рассматриваемая здесь мифология ориентирована на структурирование мира по вертикали. Горизонтальное представление подчас либо вообще игнорируется, либо сводится к данному локусу, в то время как вертикали "верх — низ" придается огромное значение. Выделяются подземные или подводные миры, один или несколько небесных миров. Герои поднимаются вверх, на небо, по чудесному дереву (например, в № 15), в решающие моменты карабкаются на скалы и горы (ср. № 9). В известном сюжете о китах (черепахах, акулах) и неблагодарном Каэ (№ 12, 64, 96) его в качестве наказания кладут на гору, сложенную из корзин (в ротуманской версии — просто на возвышение в доме, служащее постелью), это тоже прохождение вертикали "верх — низ", но уже как элемент погребального обряда (см. об этом в [7]).

Наиболее отчетливо стремление к членению мира по вертикали сказывается в полинезийском представлении о небесных мирах (ср. № 23, 106). Мы приведем здесь тонганскую песнь о небесах, весьма интересную в этом отношении:

Слушай, о поющий, слушай,
Я расскажу о небесах.
Вот первое, вот второе небо.
Их Мауи толкнул, чтобы стали выше.
Резко, с натугой они подались!
Нам, людям, отведены два края —
Предел небесный и нижние земли.
А в небе третьем и в небе четвертом
Живут невидимые и свободные.
И еще есть небо — небо дождя,
Оно закрывает чистое небо.
В пятом же небе и в небе шестом
Живет тонущее в крови солнце,
И с ним живут там малые звезды,
Что чередой идут друг за другом,
Подобно цветам одного ожерелья.
Снизу на них взирают люди...
В небе седьмом и в восьмом небе
Живет Хина, живет Синилау;
И это, должно быть, небо грома,
Там могучий рождается голос,
Гремящий гневом в преддверье несчастья.
Девятое же и десятое небо
Устланы перьями дикой цапли...

[30, с. 18].

В полинезийской мифологии небеса были жилищем высших богов, богов — покровителей ремесел (№ 106-108) и некоторых легендарных предков. В отличие от Восточной Полинезии, где пантеон включал плеяду небесных богов, по значимости равных друг другу (Тане, Тангароа, Ту, Ронго [28]), в Западной Полинезии почитался прежде всего Тангалоа, и подчас он один.

В мифах Западной Полинезии Тангалоа многолик и выполняет множество разных ролей: он и демиург, и бог света, и властелин моря, и хозяин радуги или ветра. У ниуэанцев (как, по-видимому, и у мориори, вымершего народа островов Чатем) он считался также богом войны, и именно ему возносились молитвы перед началом военных действий. Согласно ряду мифов, Тангалоа не бог, а поднявшийся на небо дух предка; нередко Тангалоа считается предком определенных вождей, недаром к нему возводятся генеалогии тонганских и самоанских "королей". На островах Вавау именно Тангалоа (а не Мауи, как в подавляющем большинстве других мифологий) приписывался подвиг вылавливания островов из-под воды; считалось, что первым выуженным островком был Хунга. Тонганцы почитали также Тангалоа, или Тангалоа-туфунга, — патрона плотников.

Кажущееся однообразие пантеона Западной Полинезии (в сравнении с Восточной) компенсировалось и наличием представлений о семействе Тангалоа, в котором различались Тангалоа-демиург, Тангалоа-прорицатель, Тангалоа-правитель. Тангалоа-мудрец, Тангалоа-посланник, Тангалоа-мастер, Тангалоа-воин. В ниуэанском фольклоре ряд функций, приписываемых в других мифологиях семейству Тангалоа, переходят к семейству духов (или богов) Хуанаки (№ 104-106, 110, 111). Переплетение в образе Тангалоа черт собственно божества, демиурга, легендарного предка и хозяина стихий даже побудило Те Ранги Хироа предположить [12, с. 228], что Тангалоа был реальной исторической личностью, хотя, конечно, трудно в такой степени полагаться на реализм мифологического творчества.

В пестрой и на первый взгляд разноречивой мифологии Тонга и Самоа есть и такие рассказы, в которых Тангалоа появляется и начинает действовать не сразу. Сначала из Ничего (ср. самоанское Леаи — "Ничто") или из Пустоты (Простора) появляется некоторое обиталище для Тангалоа, а уже потом — он сам. Он либо создает — долго и мучительно — первые острова, либо спускается по великой вертикали "верх — низ" на уже готовые земли, где сходится с земной женщиной. Именно так, по некоторым тонганским мифам, появляются первые вожди.

Сотворение человека тоже деяние Тангалоа. Нередко, однако, он сам не совершает акта творения, а посылает на землю кого-то из подвластных ему духов, принимающих облик человека или птицы. Непосредственный акт творения сопровождается столь же существенным, дублирующим его актом имяположения: человеку и частям его тела обязательно даются имена.

Мотив называния — называние живых существ, объектов неживой природы, местностей, островов, явлений — вообще крайне популярен в полинезийской мифологии (ср. № 23, 24, 43, 50, 70, 118). Большинство имен, появляющихся в мифах, не случайны: они мотивированы как ролью персонажа, так и собственной внутренней формой. Это объясняется типичным для мировых мифологий представлением о силе, заложенной в имени, о внутренней связи имени и его носителя.

При таком восприятии имени становится актуальной и проблема его сокрытия, оберегания: имя — это человек, его дух, а значит, имя — табу. Несомненно, с этим связана одна из характернейших черт океанийского фольклора: имена персонажей в фольклорных текстах называются куда реже, чем это привычно для европейца. Будучи один раз назван, т. е. введен в рассказ, персонаж далее обозначается словами "он", "этот", "тот" и т. п. Мы постарались, насколько это возможно, передать эту особенность текстов и в переводе.

В некоторых мифах сотворению человека предшествует длительное взаимодействие объектов неживой природы — огня, камня, воды, растений. Повторяемость этих мотивов в полинезийской мифологии совершенно исключительна: с несущественными вариациями они присутствуют в фольклоре большинства островов — от Тонга до о-ва Пасхи (см. [5, раздел I]) [29].

Другой, не менее важный этиологический мотив — возникновение земли вообще и отдельных ее островов. В полинезийских мифах различаются три рода земель: земли, существовавшие всегда (в явном или неявном виде они соотносятся с Основанием Мира, ср. № 23, с его женским началом), земли, созданные богами и сброшенные с неба (чаще всего в виде камней, которые тоже могут являться частью Скалы — основы мироздания [30]), и земли, выловленные из вод океана.

Верхний, небесный и нижний, подводный или подземный миры, будучи противоположны друг другу но вертикали, нередко симметричны и наделяются одинаковыми функциями. Оба эти мира, противопоставленные, в свою очередь, зримому миру земли, как уже говорилось, фигурируют в мифах как прародина растений (многие из этих растений — чудесные, но свои необычные свойства при перемещении на землю они теряют), животных, огня.

Огонь добывает Мауи, океанийский Тор, как его иногда называли, самый знаменитый из всех сверхъестественных существ полинезийской мифологии, кстати, куда более популярный, чем иные небесные боги. Для того чтобы понять, каков статус Мауи в полинезийской мифологии, необходимо представить себе иерархию сверхъестественных личностей, принятую в этой мифологии, что само по себе непросто. Дело в том, что различия между категориями здесь очень нечетки, нередко одно и то же сверхъестественное существо получает разные характеристики. О такой нерасчлененности представлений следует помнить при систематизации имеющихся полинезийских концепций богов и духов.

Можно выделить тем не менее по крайней мере следующие категории сверхъестественных существ, фигурирующих в полинезийской мифологии: небесные божества; обожествленные духи предков и легендарных героев; духи (самоанское аиту, ротуманское атуа, тонганское атуа, фаахикехе, ниуэанское тупуа), которые происходят либо от давно умерших людей [31], не прославленных ни знатным происхождением, ни геройскими подвигами, либо от высших божеств; полудухи и люди со сверхъестественными способностями (это либо люди, в которых вселился некий дух, либо существа, рожденные от человека и духа); духи недавно умерших.

Особую категорию духов составляют духи живых людей, представление о которых связано не столько с верой в сверхъестественное, сколько с идеями жизни и смерти; недаром многие слова для обозначения таких духов буквально означают "жизнь", "здоровье" (в тонганском существовали особые слова со значением "здоровье, дух", обозначавшие соответственно дух тамаха или Туи Тонга и дух знатного человека).

Для фольклора малых островов, где, как правило, отсутствовала эзотерическая традиция, хранимая в первую очередь жрецами, характерно полное забвение высших небесных божеств или низведение их до положения духов. И на Ниуэ и на Ротума почитались более всего именно духи — духи предков и духи природы. Тонганцы и самоанцы, передававшие из поколения в поколение рассказы о небесных богах, тоже придавали куда большее значение именно духам: боги представлялись как некоторая весьма далекая, застывшая во времени данность, а мир духов казался разнообразнее, живее, ближе человеку. Все это вело к увеличению удельного веса волшебной сказки — жанра, наиболее четко выделяющегося в островном фольклоре (ср. № 9, 18, 50, 107, 110).

Духи в полинезийских представлениях — наиболее обширная группа сверхъестественных созданий, которые, в свою очередь, подразделяются на несколько категорий: 1) духи природы, "хозяева" леса, деревьев, вод, океана и т. д., 2) враждебные человеку духи (реже — полудухи), обычно странствующие по разным местностям (см. № 4, 52, 54, 56, 79, 113), расположенные к человеку духи и собственно духи-покровители (см. № 53, 74, 75, 114, 128). Особое внимание к последним характерно для тонганской и самоанской мифологий, в которых функции духов-покровителей приписываются иногда и небесным божествам. Существовали даже особые наименования для духа-покровителя индивидуальной семьи (или одной только женщины-матери), опекающего и детей в этой семье (ср. № 8, где за братом и сестрой, оставшимися без родителей, присматривает чудесный помощник).

Духи нередко предстают перед человеком в зооморфном облике, многие духи — оборотни. Соответственно животные, в которых они могут воплощаться [32], также наделяются сверхъестественными способностями. Существенно, что, по представлениям всех народов, о которых идет здесь речь, духи могут воплощаться далеко не во всех животных. Обычно животные, в которых вселяются духи, это акула, ящерица, осьминог, собака, летучая лисица, цапля, дрофа. Нередко определенный дух ассоциируется с каким-то одним животным. Так, в тонганских и ротуманских рассказах упоминается дух Тауфа [33] (см. № 101), которого нередко называли "духом-акулой": по большинству представлений, Тауфа принимал именно облик акулы (см. также примеч. к № 101). Повсеместно на Тонга и в местности Мафтау на Ротума считалось, что если к стволу дерева привязать вырезанный из листа кокосовой пальмы силуэт акулы, то участок земли вокруг этого дерева будет находиться под покровительством Тауфа. Возможно, с аналогичными поверьями связаны и ротуманские фануи (листья-знаки), о которых идет речь в № 1, 2.

Сверхъестественные качества приписывались и всем необычным — по размерам или по окраске — животным (ср. № 11, 54, 55, 117). Для самоанца или для тонганца самой священной была светлая летучая лисица. На Тонга, скажем, верили, что появление такой летучей лисицы предвещает скорую смерть вождю о-ва Ата (см. об Ата № 70, 99). По белой летучей лисице гадает Пунга о том, что происходит в его отсутствие в его доме (№ 90). На западе Тонгатапу, в Коловаи, в священной казуариновой роще, постоянно обитала большая стая летучих лисиц, среди которых также выделялась особо лисица-альбинос.

Вообще же отношение к различным отклонениям от "естественной нормы", особенно от нормы человеческой, было у океанийцев, как и у многих других народов, двойственным (по крайней мере можно утверждать, что такая двойственность уже имеет место в историческое время, когда на островах начинают фиксировать повествовательный фольклор). Особенно ощутима эта двойственность в представлениях о людях с теми или иными физическими дефектами или отклонениями: слепых, глухих, хромых, сиамских близнецах или альбиносах. С одной стороны, существа с подобными физическими отклонениями — носители сверхъестественного, надчеловеческого начала, они вызывают трепет и восхищение, восторг и почтение, страх и благоговейный ужас. С другой же — они воспринимаются не только как сверхъестественные, но и как противоестественные существа, рождение которых связывается с чем-то плохим, постыдным (собственно говоря, двойственность закономерно развивается из некогда цельного ощущения потустороннего, надчеловеческого, а значит, нечеловеческого и противного человеческой природе).

Так, Э. Шульц [52, с. 114] приводит самоанскую пословицу "Напрасно прятали белокожую девушку, все равно скрыть не смогли" (употребляется в значении, сходном с русским "Шила в мешке не утаишь") и дает к ней следующее пояснение. У одной самоанской пары рождается дочь-альбинос, родители, устыдившись, прячут ребенка в пещере неподалеку от своего поселка и оставляют там на произвол судьбы. Девочка каким-то образом остается в живых, вырастает и встречается со своим братом, который соблазняет ее и затем рассказывает о необычной встрече своим родителям.

В текстах, приводимых в этой книге, можно встретить и насмешливые или даже нейтральные описания слепых, близнецов и альбиносов (ср. № 6, 15, 17, 83, 116), и вполне серьезные, отвечающие архаичному представлению "близнецы-духи", "слепой дух", "альбинос-дух" (№ 21, 40, 44, 46, 79, 95, 116).

Духи могли воплощаться и в обычных людях, однако и здесь особую группу составляли медиумы или жрецы: на Тонга таких жрецов называли "якорем духов" (см. выше о животных — "лодках духов"), "Говорящим с духами" — так тоже нередко называли медиумов, — естественно, приписывались сверхчеловеческие способности, которые, однако, могли быть утрачены с нарушением табу.

Понятия табу и магической силы — маны — неразрывно связаны с представлением о сверхъестественном. По Дж. Фрэзеру, табу — это "совокупность негативных предписаний" [13, с. 30]. По мифологическим представлениям о мире, табу — указание на обязательства человека перед скрытыми силами, непостижимыми и неподвластными ему. За исполнением этих обязательств следят многочисленные духи, божества, сами люди, и всякое нарушение неизбежно влечет за собой кару. Мана — это результат действия таинственных, сверхъестественных, сверхчеловеческих сил, всего того, что освящено и табуировано. Магическая сила заключена, согласно традиционным представлениям, в различных органах человека. Когда Нуджкау и Нуджманга (№ 15) или духи, убивающие женщину с сыном (№ 8), выливают в специальный сосуд кровь жертвы, они некоторым образом овладевают той маной, которая заключена в этом человеке. Когда Апа-ула (№ 66) просит сохранить для нее голову убитого сына, когда Мёс-тото с сестрой уносят кости съеденной Пуак-левы (№ 17), когда оставшаяся в живых акула заглатывает останки убитой сестры — во всех этих случаях они пытаются помешать врагам воспользоваться той самой силой, которая заключена в останках погибшего. С верой в силу, заключенную в другом человеке, несомненно, была связана и практика ритуального каннибализма. По-видимому, он был наиболее характерен для меланезийцев, а на востоке Океании носил строго ограниченный характер, причем являлся привилегией жрецов и высоких вождей, что отчасти объясняется складывавшимся у полинезийцев культом вождей. Тем не менее, если судить по преданиям, то может показаться, что каннибализм имел значительно более широкое распространение, чем было на самом деле: о нем идет речь в очень многих отрывках (ср. № 8, 12, 17, 18, 35, 39, 43, 65, 66, 87, 88) [34].

Как носители особой силы — не потенциальной, скрытой, а действенной, актуализованной — выступают в полинезийской мифологии богатыри и герои. Первый среди них — великий Мауи. В иерархии сверхъестественных существ он стоит ниже бессмертных небесных богов. Это легендарный герой, совершивший все главнейшие подвиги, о которых только повествуют полинезийские мифы. Ему принадлежат подвиги разделения неба и земли, добывания огня, вылавливания островов, собирания ветров, добывания культурных растений. На деле Мауи сочетает черты культурного героя, трикстера, демиурга и персонажа волшебной сказки. На разных островах и даже в разных рассказах о нем, имеющих хождение в одной и той же местности, может актуализироваться та или иная из его характерных черт. В этой книге представлены рассказы о Мауи, записанные на всех четырех островных группах; бросается в глаза не только повторяемость сюжетов и отдельных ситуаций, но и различная трактовка сходных персонажей.

В ротуманской и ниуэанской мифологиях Мауи (ротуманский Моэа-тики-тики) — "бедный сиротка", покинутый младенец, разыскивающий своих родителей и демонстрирующий свою чудесную силу. На первый план выступают здесь черты героя волшебной сказки и культурного героя (чудесное спасение, необыкновенное развитие, прохождение различных испытаний). У самоанцев Малыш Мауи (Тии-тии, сын Мауи Старшего, см. № 60) прежде всего трикстер, проказливый мальчишка, как бы перерастающий затем в культурного героя. Во многом он сходен с тонганским Мауи, но в тонганских мифах гораздо подробнее разработана тема семьи (рода) Мауи: функции, приписываемые в мифологиях других островов одному только младшему Мауи, распределены в тонганском фольклоре между несколькими представителями этой семьи, в первую очередь между отцом, Мауи — созидателем, воплощающим черты демиурга, и младшим Мауи.

В мифологиях островов есть и другие культурные герои, дублирующие функции Мауи. Это самоанские Пили и Лоси, доставляющие на Самоа с небес или из подземного мира таро, а также наделяющие самоанцев умением плести сети; ротуманский Мёс-тото, в образе которого наиболее существенны черты героя-богатыря; тонганский Муни (№ 90, 91) и ниуэанские Тафа-хе-моана (№ 105) и Лауфоли (№ 126).

В Западной Полинезии менее популярны, чем в Восточной, такие сюжеты, как борьба Мауи со смертью, путешествие Мауи на небо, соперничество его со старшими братьями. В восточнополинезийском фольклоре Мауи часто связывается с Хиной (Синой), которая выступает как его мать, сестра или жена (см. [2; 3; 43; 11, 210, 211, 213, 229]); в западнополинезийских мифах эта связь не прослеживается. Хина ассоциируется здесь чаще всего с духами, происходящими от небесных богов и живущими на небе [35], Мауи же нередко соотносится с хтоническими силами.

С хтоническими силами связан и хозяин земли мертвых Пулоту. У самоанцев он носит имя Савеа Сиулео, у тонганцев — Хикулео. В ротуманской мифологии ему соответствуют, по-видимому, несколько духов (ср. № 9, 10). Нередко этот властелин мертвых предстает в образе морского угря, пожирающего своих земных родственников, или воплощается в птице, рожденной, как и он сам, из сгустка крови (№ 49), или приобретает обличье дряхлого старика. В самоанских мифах о Нафануа [№ 44, 46, а также [11, № 153, 154]) Савеа Сиулео предстает также как дух предка.

Хозяин подземного мира — единоличный владелец замечательных растений — ямса, таро, сахарного тростника, батата, которые удается похитить у него лишь хитростью. Для рассказов о духах вообще характерны этиологические концовки, причем большинство из них связано с темой добычи пищи. Изобилие, свойственное неземному миру, будь то небесный мир или подземный край вроде тонганской мифической земли Лалофонуа, — типичный мотив мифологий народов Океании, в жизни которых, как уже говорилось, периоды относительного довольства перемежались с тяжелыми голодными временами.

Многие рассказы, в которых фигурируют духи, посвящены столкновению земного, "человечьего" с запредельным, сверхчеловеческим. В повествованиях о встрече и состязании человека и духа особенно силен элемент волшебной сказки; у самоанцев такие повествования носят даже специальное название фангонго — "вечерние сказки" [36]. Ряд таких сказок носит явно дидактический характер: они как бы призваны напомнить человеку о бдительности — ведь духи подстерегают его повсюду (ср. самоанские рассказы о Мосо — Нифо-лоа).

В других волшебных сказках обычные люди, волей или неволей встречающиеся с духами, успешно дурачат их (№ 8, 10, 18, 57, 98, 114) и, избавляясь от них, приобретают норой принадлежащие духам сокровища и знания. Любопытно, что антагонистами духов чаще всего оказываются персонажи, стоящие вне привычного социума: это или чужеземцы, почему-либо оказывающиеся в данной местности (№ 8, 98, 126), или дети (№ 6, 8). В последнем случае в сказках трансформируются сюжеты о "бедном сиротке" (в Полинезии они менее популярны, чем в Меланезии или в Микронезии) или сюжеты близнечных мифов.

Как мы уже говорили, при всей нерасчлененности жанров океанийского фольклора волшебная сказка как самый частотный и, наверное, самый популярный жанр выделяется наиболее четко. В волшебных сказках сложным образом преломляется мифологический эпос, их героями оказываются не только духи и люди, но и необыкновенные деревья, птицы, киты, черепахи, рыбы. Предстают в этих сказках и одухотворенные явления природы: ветры, солнце, звезды, планеты (чаще всего Венера и Марс). Возможно, в их персонификации — отголосок тотемных представлений о мире, свойственных сознанию древнего человека.

Почти на всех островах Океании рассказываются сказки, в основе которых лежит универсальный мифологический сюжет "дитя солнца". В полинезийских сказках дитя солнца (у одних народов — девочка или девочки-близнецы, у других — мальчик) с рождения отличается необыкновенными способностями, растет не по дням, а по часам, а вырастая, совершает героические подвиги.

Волшебно-героические сказки на основе солярных мифов повествуют о великой борьбе с солнцем (мотив "солнце-людоед", в редуцированном виде представленный в самоанском мифе, см. № 43) и об охоте за солнцем.

В волшебно-мифологических и волшебно-героических сказках, в которых фигурируют растения и животные, подчеркивается их сверхъестественная сила, причем эта сила может быть направлена против человека (наиболее частый мотив здесь "животное-людоед", ср. № 87), а может идти и на пользу ему (в сказках могучие киты, рыбы, черепахи, птицы переносят героев на дальние расстояния, спасая их от врагов, чудесные деревья дают героям кров, одежду, пищу).

Совершенно иной характер имеют сказки о животных, нередко приближающиеся по типу к анекдотам, и сказки о растениях, имеющие характер басен. Любимые персонажи таких сказок — крыса, осьминог, летучая лисица, различные птицы (полинезийские ржанка, скворец, бекас, голубь, цапля, птица-фаэтон), рыбы, черепахи, насекомые, кокосовая пальма, банан, хлебное и железное дерево. Как отмечает Е. М. Мелетинский [3, с. 28], большое число таких сказок в самоанском и тонганском фольклоре [37] свидетельствует об особенно сильном сохранении реликтов тотемизма. Однако сказок такого рода немало и на других островах Западной Полинезии, в частности на Ниуэ. Кроме всего прочего следует иметь в виду, что с христианизацией островов полинезийцы с необычайной легкостью освоили именно европейские сюжеты сказок о животных; так, в начале XX в. Э. Луб на Ниуэ и Дж. Браун на Самоа записывают сказки о войне птиц и пресмыкающихся, в точности повторяющие известные европейские басни [42, с. 194 — 195; 17, с. 172-177].

Помимо темы войны между животными разных видов в сказках-анекдотах и дидактических сказках часто разрабатываются сюжеты о ссорах и состязаниях двух животных (ср. № 136, 137, 142, 143), о хитрости и мудрости одних животных или растений в противоположность другим. В ниуэанских сказках о животных сохраняются и весьма архаичные черты, проявляющиеся, в частности, в наличии этиологических мотивов (например, в сказке об угре объясняется, почему у него такая форма тела, в сказке о сове — откуда у совы такой клюв). Прослеживается в этих сказках и откровенно дидактическая тенденция, особенно характерная для сказок о деревьях, насекомых (например, № 139, 140, 141).

В повествованиях, включенных в этот сборник, присутствует крайне характерный для древних мифологий инцестуальный мотив (№ 44, 46, 84). В древней мифологии инцест, как правило, воспринимается и трактуется как сакральный акт, соотносимый с актом творения. Отголосок древней разработки этого мотива можно усмотреть в том, что кровосмешение совершают именно боги и духи (полудухи), но никак не обычные люди. При этом сама трактовка инцеста носит поздний, негативный характер. По-видимому, здесь, как и в трактовке других сюжетов, нельзя отвлечься от европейского влияния.

Существенно, что духи и боги, совершившие кровосмешение (как правило, по неведению), ждут наказания и суда извне и в то же время сами наказывают себя, судят себя собственным моральным судом. Это проявление иных, надчеловеческих возможностей: обычный человек за нарушение табу может караться лишь свыше и лишен в искуплении вины какой-либо активности и инициативы.

* * *

Сравнивая мифы и сказки четырех народов, представленные здесь, мы видим, как переплетаются в них мотивы разного рода: универсальные (например, "дитя солнца", сюжет о чудесной жене), общеокеанийские (например, многие сюжеты о Мауи), чисто полинезийские и, наконец, типичные для данного острова.

В качестве примера сюжетов последнего типа рассмотрим происхождение кокоса. В большинстве океанийских мифологий известен и преобладает этиологический мотив "кокос из головы": из спрятанной или зарытой в землю головы убитого животного вырастает кокосовая пальма. На основе этого мотива строятся известные полинезийские сюжеты о Хине и ее возлюбленном — морском угре (см. здесь № 28, а также [3, с. 24; 12, с. 241]). Однако в ниуэанском фольклоре, где этот сюжет, по свидетельству Э. Трейджера, также известен, оказывается более популярной совершенно иная, "частная" версия происхождения кокосов, связанная, по-видимому, с реальным историческим фактом: кокосы привозят с Тонга легендарные герои-мореплаватели (см. № 120).

Уже из беглого анализа фольклорных текстов видно, что для самоанского фольклора характерно наличие особенно большого числа сказок о духах природы, враждебных человеку; на Ниуэ довольно много сказок басенного типа; ротуманские сказания изобилуют сюжетами, связанными с конкретными местностями и их историей (по-видимому, относительно позднего происхождения). Обращает на себя внимание, например, то, что известно относительно мало самоанских преданий о мире умерших (особенно по сравнению с тонганским фольклором). Однако это, как и многое другое, может быть просто следствием того, что какие-то предания и мифы подобного рода были утрачены до появления на островах европейских миссионеров, начавших записывать самоанский фольклор. Кроме того, именно в представлениях о загробном мире, может быть, более ясно, чем в каких-то других, чувствуется различие между языческой и христианской мифологическими системами, и, возможно, первые миссионеры не фиксировали соответствующих текстов вполне сознательно.

В тонганском фольклоре по сравнению с фольклором других островов больше исторических преданий, которые нередко смыкаются с волшебно-героическими сказками. В этом отношении тонганский повествовательный фольклор может соперничать с гавайским (см. [11, раздел "Гавайи"]) или рапануйским [5]. Знакомство с историческими преданиями особенно ясно позволяет понять характернейшую черту полинезийских фольклорных памятников, о которой уже шла здесь речь, — неразграниченность мифологических жанров. Миф, как таковой, волшебная и бытовая сказка, героическое и историческое предание, анекдот, быличка — все эти жанры легко соединяются в рамках одного произведения. Синкретизм жанров, естественно, сказывается и на характеристиках самих персонажей, которые нередко совмещают черты героев мифа и предания, сказки и басни и т. д.

Не менее интересны, чем параллели между фольклором народов, о которых идет здесь речь, и те соответствия, которые можно усмотреть в фольклоре ближайших их соседей, и прежде всего в фиджийском. Наибольшее число параллелей фиджийским мотивам обнаруживается в самоанском и тонганском фольклоре, что отчасти объясняется не только тесными генетическими связями, но и интенсивными длительными контактами более позднего времени. Наибольшее число фиджийско-самоанских соответствий прослеживается в этиологических мифах, причем любопытно, что в фиджийских версиях прародиной описываемого животного, растения, явления или правила оказывается Самоа, а в самоанских — именно Фиджи (ср. мифы о происхождении свиней, кавы — № 27-30, 33). Фиджийско-тонганские параллели наиболее очевидны в разработке сказочных и сказочно-мифологических сюжетов ("дитя грома", "дитя радуги", рассказы о черепахе Сайгоне, ср. [11, № 150]). Подчас сюжет может быть универсальным или по крайней мере общеокеанийским (например, "дитя солнца", или "сын солнца"), но его фиджийская и тонганская трактовки совпадают почти во всех деталях.

Но каким бы представительным ни казался корпус имеющихся фольклорных текстов, каким бы подробным ни был анализ мифологии, следует помнить, что картина, которую нам дано восстановить, всегда останется неполной. Мы располагаем лишь некоторой частью фольклорных памятников этого региона, и даже то, что имеется, могло подвергнуться существенным изменениям и редукции. Все те рассказы, которые позволяют получить представление об отдельных фрагментах некогда единого полотна, сохранялись только в устной традиции. Записаны они были относительно поздно — во второй половине прошлого и в первой половине нашего века, и, какая бы роль ни отводилась в традиционном полинезийском обществе мнемоническим упражнениям, многое из фольклора оказалось непоправимо утраченным. Подчас это сильно чувствуется: то путается и рвется менявшийся от поколения к поколению рассказ, а сам рассказчик просит у слушателей прощения за возможные ошибки — ведь он из "нынешних", из молодых (№ 89), то называются древними, безнадежно далекими события конца XVIII-начала XIX в. (№ 4, 86, 99). Наконец, на исконно океанийские мотивы накладываются сюжеты Библии и европейских сказок [38]. О некоторых мотивах и сюжетах, вообще не дошедших до нас в виде текстов, можно судить косвенно, по описаниям, оставленным миссионерами и учеными, торговцами и путешественниками, врачами и чиновниками, которые бывали и работали на островах в конце XVIII — начале XIX в.

* * *

Все те, кто собирал и записывал фольклорные тексты, проделали огромную работу, результами которой могут пользоваться теперь специалисты разных профессий. На Ротума работал английский ученый Дж. Гардинер, первым подробно описавший быт и традиции ротуманцев [29]. Вслед за ним на острове побывал известный этнограф, фольклорист и лингвист А. Хокарт [35; 36]. Администратор и фольклорист-любитель А. Гордон, живший на Ротума в начале нашего века, оставил популярный очерк ротуманской мифологии и ротуманских обычаев (см. ссылки в [49] [39]). Наиболее подробно фольклор и язык острова были описаны К. Черчвардом, который прожил здесь около двадцати лет. В настоящее время ученые-океанисты продолжают заниматься фольклором (О. Парк) и этнографией (А. Хауард) Ротума.

Из трех источников ротуманского фольклора, использованных при составлении этой книги, самой полной, научной и наиболее адекватно отражающей общий этнокультурный контекст является книга К. Черчварда [21], работавшего непосредственно с информантами и записывавшего тексты на языке оригинала. Ему же принадлежат единственный, прекрасно составленный словарь ротуманского языка и подробная грамматика; знание языка, несомненно, сказывается и на качестве записи текстов. Некоторые тексты, приведенные у К. Черчварда, находят параллели в записях Дж. Гардинера [29], который, однако, почти не владел ротуманским и работал с английским пересказом. Записи Гардинера несколько беллетризованы и в ряде случаев напоминают скорее беглый пересказ содержания. Тем не менее у Гардинера дается много интересных замечаний, связанных с реалиями (многие из которых уже Черчварду не были известны), и его материал не утратил своего значения и сейчас. Тексты, приводимые У. Расселом [49], носят вспомогательный характер: фактически это приложение к этнографическому очерку; элемент беллетризации и пересказа здесь весьма ощутим.

Пожалуй, наилучшим образом сохранился и дошел до нас самоанский фольклор, записывавшийся в первую очередь английскими и немецкими миссионерами, работавшими на Самоа с середины прошлого века. И материалы, и возможности выбора здесь гораздо обширнее, чем в фольклоре других островов; приведенные в настоящем сборнике тексты отнюдь не исчерпывают всех фольклорных записей, сделанных на разных островах Самоа (при составлении была сделана попытка учесть не только наиболее многочисленные записи, осуществленные на крупных островах Уполу и Саваии, но и записи с Мануа, Тутуила, более редкие).

Большое число прозаических и песенных, или поэтических текстов (соло), на самоанском языке было записано в конце прошлого века Дж. Праттом (автором одной из первых самоанских грамматик и составителем первого словаря), миссионером Т. Пауэллом и австралийским исследователем Дж. Фрэзером. Многие из этих текстов, а также английский пересказ некоторых сюжетов, записанных также при непосредственной работе с информантами, были опубликованы Дж. Фрэзером в первых томах "Журнала Полинезийского общества" [51]. Это очень подробные записи с большим количеством интересных этнографических и фольклористических комментариев. Конечно, и в этих и во всех других текстах конца XIX-первой половины XX в. есть немало языковых неточностей (особенно отличаются этим тексты О. Сириха и О. Штейбеля [54; 57]), прежде всего в самой системе записи (слитное и раздельное написание, неточности в расстановке знаков гласных а и о, отсутствие знака гортанной смычки, путаница n и ng), однако они очень точны с фольклорной точки зрения и не подвергнуты никакой литературной обработке.

Наиболее полный свод самоанских фольклорных текстов представлен у А. Кремера [40], побывавшего на Самоа в составе немецкой тихоокеанской экспедиции под руководством П. Хамбруха. А. Кремер работал и с более ранними источниками; тексты органично вплетаются в очень подробное общее описание самоанских островов. Несомненным достоинством текстов, приводимых в [40], является их соотнесенность с конкретными местностями на Самоа, большое число региональных вариантов одного и того же сюжета, толкование многих реалий.

В текстах, записанных О. Штейбелем [57], неясностей довольно много, причем большинство неточностей, создающих особые трудности при переводе, являются следствием именно записи. Тексты записаны от информантов и удачно дополняют многие тексты А. Кремера. Записи О. Сириха [54] и О. Штейбеля во многом дублируют друг друга, так же как и более поздние и несколько беллетризованные записи О. Нельсона, который, кстати, в нескольких случаях взял на себя труд уточнить самоанский текст своих предшественников (при переводе № 28 уточнения О. Нельсона были использованы).

Наконец, совершенно особую группу самоанских текстов составляют толкования пословиц и поговорок, приведенных у Э. Шульца [52] [40]. Несколько текстов-толкований (на английском языке), конечно не таких полных и адекватных оригиналу, как записи [40; 54; 57], были использованы здесь, поскольку в них представлена интересная трактовка некоторых этиологических мотивов, отсутствующих у других исследователей.

В предшествующем сборнике "Сказки и мифы Океании" [11, № 156-159] были использованы только записи А. Кремера и О. Сириха [41], причем перевод был осуществлен с немецкого языка; однако в немецком параллельном тексте, в большинстве случаев сопутствующем самоанскому [40; 54; 57], нередки ошибки и неточности.

Тонганские тексты представлены меньшим числом источников (к сожалению, при подготовке книги остались недоступными сборники тонганского фольклора Э. Коллокотта и Ч. Палмера [42]).

Тонганский фольклор записывался французским миссионером П. Рейтером [48] (несмотря на большое число ошибок в тонганских текстах, многие неточности в комментариях и неразбериху в параллельном французском тексте, записи Рейтера не утратили своего значения для фольклористики). Некоторые тонганские тексты записал в начале XX в. А. Кайо [19], в его книге содержится много интересных лингвистических и фольклорных данных, однако тексты крайне неточны с точки зрения языка и требуют большой дополнительной обработки.

Наиболее полным источником тонганского фольклора является работа Э. Гиффорда [30] (см. также [31], где, однако, значительно меньше собственно фольклорных текстов и текстов на тонганском языке). Э. Гиффорд, как и А. Кремер, провел большую подготовительную работу с предшествующими источниками. Записи Э. Гиффорда довольно подробны, у него приводится много текстов на языке оригинала (языковые неточности, связанные, как и в других случаях, с системой записи, легко преодолеть, работая с прекрасным тонганским словарем К. Черчварда). Тексты либо вообще не беллетризованы, либо обработаны весьма незначительно; приводятся тексты, записанные в разных местностях и на разных островах.

Язык и фольклор ниуэанцев первыми исследовали новозеландские ученые С. Перси Смит и Э. Трейджер, специалисты по полинезийской культуре в целом. В их работах, включающих ряд публикаций в "Журнале Полинезийского общества", статьи о языке и обычаях ниуэанцев, словарь и комментированные записи сказок и мифов, фольклор Ниуэ рассматривается в контексте общеполинезийской духовной культуры. Часть текстов, приводимых в журнальных публикациях С. Перси Смита [55], записаны на ниуэанском или на английском им самим или Э. Трейджером со слов информантов, большинство же записано на языке оригинала грамотными ниуэанцами. Тексты беллетризованы в очень незначительной степени, хотя, несомненно, в них сказывается некоторая тенденция подражать европейской повествовательной традиции (эта тенденция вообще очень характерна для ранних записей океанийского фольклора, сделанных носителями языка, уже испытавшими — при литерализации — существенное европейское влияние).

В подробной работе Э. Луба, посвященной истории и этнографии о-ва Ниуэ [42], учтены достижения С. Перси Смита и Э. Трейджера; автор приводит довольно точные, близкие к жанру устной традиции короткие тексты на языке оригинала и несколько обработанные английские пересказы ряда сюжетов (в основном это исторические предания и былички).

Итак, можно видеть, что качество и специфика записи материала оказываются различными у разных исследователей — все зависит от конкретных целей, знания языка и реалий. Нередко при переводе приходилось выверять те или иные имена или топонимы по более точным изданиям, от каких-то текстов пришлось отказаться из-за недостаточно адекватной их записи. В некоторых случаях — для ряда самоанских и тонганских текстов — были возможны дополнительные уточнения благодаря наличию двух параллельных записей (соответственно [40 и 54; 57]; [30 и 19; 48]).

Основная часть текстов, приводимых в этой книге, переведена с автохтонных языков. Ниуэанский фольклор переводится на русский язык впервые. Представляется, что при обращении к культурам, столь далеким от европейских, перевод с языка оригинала может дать существенно больше, нежели перевод с самого надежного европейского подстрочника: только при обращении к оригиналу можно учесть все те оттенки значения и специфику сочетаемости, которые и делают текст цельным, доступным художественному восприятию, живым и ярким. В каких-то случаях при переводе мы старались сохранить максимальную точность, пусть даже в ущерб красоте русского слога.

В то же время не хотелось бы отказываться от многих текстов, записанных на европейских языках. Такие тексты, не имеющие соответствия на языке оригинала, переводились нами в том случае, когда они могли сюжетно дополнить общую картину корпуса переводов с океанийских языков или представляли собой какой-то особый вариант сюжета, записанного на языке оригинала.

В подавляющем большинстве случаев тексты имеют те заглавия, которые представлены в подлиннике. Некоторые из них могут показаться не соответствующими содержанию, поскольку традиция придания текстам значимых заглавий не была известна на островах и была привнесена сюда европейцами. Нередко текст озаглавливали по его начальным словам или по его первому предложению. Тексты, не имевшие заглавий, были озаглавлены переводчиком (эти заглавия заключены в квадратные скобки); в ряде мест были добавлены некоторые сюжетно необходимые вставки, также заключенные в квадратные скобки.

Комментарии к текстам в большинстве случаев принадлежат переводчику и составлены с привлечением словарей, этнографических и этнокультурных описаний. В тех случаях, когда комментарий заимствован из другого источника (чаще всего при этом комментарий принадлежит тому, кто записывал соответствующий текст), это специально оговаривается. Для нескольких текстов в комментариях не указано место записи, поскольку его не удалось установить. Обычно толкование реалий дается в комментарии или в глоссарии, однако в ряде случаев оно вносится в перевод (например, "сосуд-халава", "дух-аиту" и т. п.). Это сделано для облегчения восприятия текста русским читателем; кроме того, подобные тавтологические элементы присутствуют и в некоторых текстах на языках оригинала; возможно, здесь сказывается ориентация рассказчика, стремящегося объяснить слушающему его чужеземцу какие-либо особо неясные места. И подобные повторы, и введение в тексты европеизмов (см. примеч. к № 26, 35) еще раз подтверждают поздний характер записи текстов, "поправку" на который неизбежно приходится делать.

* * *

В задачу этой книги входит познакомить читателя исключительно с повествовательным фольклором островных народов. Здесь не представлен жанр песен, крайне распространенных в Океании (см. выше), жанр загадок. Примером популярных у океанийцев пословиц и поговорок могут служить данные в Приложении ротуманские, самоанские и тонганские пословицы и поговорки. Для рассматриваемого повествовательного фольклора вообще характерно использование многих известных в данном регионе пословиц и поговорок, нередко с народными этимологиями (ср. № 44, 87).

Со времени выхода в свет сборника "Сказки и мифы Океании" [111 прошло уже немало лет. Переводы, приведенные здесь, опираются на традицию, заложенную этим сборником и другими публикациями по. Океании на русском языке. Тем не менее в перевод реалий и в транслитерацию имен внесены некоторые изменения.

Здесь принято дефисное написание антропонимов, мотивированное, во-первых, тенденцией к сокращению и усечению имен и, во-вторых, значимостью имен персонажей, составленных из легко вычленимых компонентов (в ряде случаев, однако, выделяются только наиболее значимые компоненты имен, а служебные элементы, которые также следовало бы выделять дефисным написанием, даются вместе с одним из значимых элементов; ср. самоанское имя Луне-о-валу, которое записывается здесь как Лупе-овалу, и т. п.). Топонимы, за исключением некоторых ниуэанских (см. тексты) и очевидных многокомпонентных образований, даются в слитном написании.

Особенно много изменений было внесено в транслитерацию ротуманских имен собственных — для более точной но сравнению с переводами в [11] передачи фонетического облика ротуманских слов.

Наконец, в целях более адекватной и единообразной передачи полинезийских имен в ряде случаев допускаются отклонения от имеющейся русской традиции (например, Саваии, а не Савайи).

Что касается передачи отдельных звуков, то звук /n/, в латинской записи текстов на языке оригинала часто представляемый через g (ср. его передачу как "г" в [11]), передается здесь буквосочетанием "нг"; следующий за гласным звук /е/ везде передается как "э", а не как "е".

* * *

При подготовке рукописи к печати много полезных замечаний было высказано И. Г. Гуровой и П. С. Гуровым, М. А. Журинской, В. Я. Петрухиным, В. А. Шнирельманом и особенно В. И. Беликовым и Б. Н. Путиловым, взявшими на себя труд полностью ознакомиться с текстом. Всем им приносится самая искренняя благодарность.

М. С. Полинская

Ротума

Карта острова Ротума

1. Как был насыпан остров Ротума

На Самоа жил знатный и благородный господин по имени Рахо, а с ним — три его сестры. Старшую звали Мама-эре, вторую сестру звали Мама-фиовере, младшую звали Мама-фиарере. Младшая сестра властвовала над всем островом Саваии, а старшая управляла землями, где жил Рахо[43].

У старшей сестры был такой обычай: когда солнце садилось, она отправлялась на западную сторону своего дома и ложилась спать там, а когда солнце всходило, она поднималась и шла к восточному выходу дома, чтобы там продолжить свой сон.

Шло время, и вот Мама-эре понесла [44]; уже все тамошние жители заметили, что женщина беременна, но никто из них не осмеливался сказать об этом благородному Рахо: ведь у его сестры не было мужа.

Наконец и Рахо понял, что сестра его скоро родит. Тогда он созвал всех своих людей и стал допрашивать их, кто виновен в беременности его сестры. Люди же отвечали, что никто из них к Мама-эре и не приближался. Тогда Рахо приказал им готовиться к рождению ребенка.

Пришел положенный срок, у женщины начались схватки, и Рахо послал всем своим людям приказ собраться и ждать. Схватки продолжались весь день до наступления темноты, продолжались всю ночь, и только с восходом солнца женщина наконец родила — произвела на свет девочку. Новорожденная тут же покатилась к выходу, к тому, что был обращен на восток, докатилась до самого порога и, сев там, позвала своего старшего:

— Рахо!

Тот подошел; оказалось, что девочка хочет есть.

Рахо велел своим людям принести еду. Они принесли все, что было припасено для торжеств по случаю рождения ребенка, — принесли гроздья бананов и свинину. Приготовили кушанье и накормили девочку.

А что до ее матери, то у нее продолжались схватки.

Покончив с едой, девочка встала и отправилась играть, сказав при этом Рахо:

— Рахо, я ухожу играть вон туда. Знай, что зовут меня Нуджманга [45].

Скоро и этот день подошел к концу, солнце стало садиться, и тут Мама-эре родила вторую девочку. Эта крошка тоже сразу окликнула Рахо по имени, сказав ему, что хочет есть. Рахо вновь приказал принести еды — из тех запасов, что были приготовлены для торжеств по случаю рождения ребенка. Его люди снова принесли бананы и свинину и этим накормили ребенка. Едва девочка покончила с приготовленной для нее едой, как она встала и тоже отправилась играть, сказав Рахо:

— Запомни, мое имя — Нуджкау [46].

Обе девочки предупредили Рахо, что он не должен их беспокоить, пока в них не возникнет подлинной необходимости. Звать их можно только тогда, когда без них уже никак нельзя обойтись.

У Мама-фиовере, средней сестры Рахо, не было детей. У Рахо же была дочь по имени Ваи-мараси. Эта Ваи-мараси была женой знатного самоанца, вождя, носившего имя Тю-тонга [47]. А Тю-тонга жил еще и с другой женщиной, с самоанкой. Из двух его жен самоанка забеременела первой и уже была на сносях, когда Ваимараси только понесла. Самоанцы уже начали готовиться к торжеству по случаю рождения первенца, по случаю родов той, что была из их числа. А на беременность Ваи-мараси никто не обращал никакого внимания. Рахо это очень не нравилось: самоанцы готовятся к родам своей, а до беременности Ваи-мараси им и дела нет.

И тогда Рахо приготовил богатые дары и позвал тех двух девушек, Нуджманга и Нуджкау, что до сих пор играли на песчаном берегу; они тотчас явились к нему и спросили, зачем он вызвал их. Рахо сказал им:

— Надо, чтобы Ваи-мараси разрешилась от бремени раньше, чем та самоанка.

Девушки отвечали:

— Как это ни прискорбно, но та женщина уже вот-вот родит, а Ваи-мараси только понесла.

Но Рахо все равно требовал, чтобы Ваи-мараси родила раньше, чем та самоанка. Тогда девушки сказали:

— Здесь, на Саваии, случится небывалое, противоестественное, и произойдет это по твоей воле, по твоей вине.

Когда у самоанки начались схватки, эти девушки пошли к ней и так надавили на ножки ее ребенка, что он сразу вошел обратно в живот, а схваток у нее как не бывало. Затем девушки пошли к Ваи-мараси и стали давить на плод, чтобы скорее начались роды. Они давили и напирали на плод до тех пор, пока женщина не разродилась. Вот так вышло, что торжество — праздник по случаю рождения первенца, подготовленный самоанцами, состоялось в честь ребенка Ваи-мараси.

У Ваи-мараси родилась девочка, которую назвали Маива.

Как только праздник закончился, у той самоанки возобновились схватки. Вскоре она родила мальчика, которого было решено назвать Фумару.

Дети росли и воспитывались вместе. Однажды, когда дети уже немного подросли, они пошли играть на берег и принялись ловить там маленьких рачков. Итак, они занялись поисками, и вот Маиве попался красноватый рачок, которого звали Туа-наквалу; она поймала его и пустила в плошку с водой. Фумару же нашел там этого рачка, взял и нарочно спрятал его у себя за щекой — да-да, спрятал рачка, пойманного его сестрой. Пришла Маива, а ее питомца нет — он исчез. Девочка отправилась к Фумару и велела ему выпустить ее рачка. Но брат не отдавал его, и тогда Маива отправилась к своему деду Рахо, разрыдалась и рассказала про проделки брата. Рахо стал утешать внучку, но она никак не могла успокоиться.

Тогда Рахо снова позвал девушек, игравших на песчаном берегу; они пришли и узнали от Рахо, что случилось с его внучкой. Теперь Рахо пожелал найти для внучки такую землю, которая лежала бы на некотором расстоянии от Самоа.

И вот девушки взяли две корзины и насыпали в них земли. Одна корзина была особая — для даров, подношений, торжеств; она называлась Фуареи. Другая корзина была обыкновенная, обыденная; она называлась Фуаа [48]. Затем девушки поставили обе эти корзины в лодку, построенную из дерева афтеа, а потом они сами и вместе с ними Рахо и все жившие при нем люди сели в эту лодку и поплыли сюда — насыпать вот этот остров — Ротума.

* * *

Говорят, когда Рахо пустился сюда, к этой земле, об этом прослышали знатные люди на Тонга и на Самоа. И вот когда Рахо и все его люди отплыли, один знатный господин, по имени Тока-иниуа (неизвестно, тонганец он был или самоанец), взяв с собой своих людей, отправился следом за Рахо.

Наконец Рахо со всеми своими людьми приплыл сюда; среди морских волн приплывшим открылись два скалистых уступа, между которыми плескалась вода, одна только морская вода. Туда-то девушки-близнецы и высыпали землю, привезенную в корзине для даров, — и так возник остров.

После этого девушки приказали Рахо и его людям оставаться на новом острове, а сами, взяв вторую корзину с землей, поспешили к Футуна [49]. Мигом примчались они туда и на том месте опорожнили вторую корзину, обыкновенную — так возник остров Алофи [50].

Потом девушки вернулись туда, где остался Рахо со своими людьми, и сказали Рахо, что ему следовало бы закрепить свои права на остров, сделать его навеки своим, пометив, оставив на нем свой фапуи [51]. Тогда бы уже никто не мог явиться на остров и завладеть им как ничейной землей.

Рахо так и сделал, оставил на новом острове свой фапуи: он пометил ствол дерева феси, что росло в Факпаре, зеленым листом кокосовой пальмы. А затем он сказал девушкам, чтобы они плыли на Тонга и доставили ему оттуда все необходимое для кавы.

Девушки отбыли на Тонга. А Тока-иниуа со своими людьми успел тем временем заметить новый остров и теперь направлялся к нему. Эти мореплаватели прибыли в Оинафа. Оттуда Токаиниуа добрался до округа Малхаха и там увидел знак, оставленный Рахо на дереве феси, что росло в Факпаре. Тока-иниуа сразу заметил, что лист, обернутый вокруг ствола феси, был совсем свежим, зеленым. И тогда он решил сделать вот что: взял желтый, высохший лист кокосовой пальмы и оставил его как свой фапуи [52].

Спустя некоторое время Рахо набрел на Тока-иниуа — тот стоял подле дерева феси. На дереве же был знак, оставленный Тока-иниуа, — сухой лист кокосовой пальмы. Тут между двумя вождями завязался спор. Рахо твердил, что это его земля, а Тока-иниуа говорил, что его — ведь его фапуи был здесь уже давным-давно, а Рахо оставил свой знак совсем недавно.

Впав в страшный гнев, Рахо ударил Тока-иниуа и сшиб его с ног. Тут пришел сааиту [53], остановил Рахо, а Тока-иниуа спрятал в земле, у корней дерева феси, чтобы Рахо больше не видел его.

Но Рахо уже успел принять решение — разрушить остров, чтобы только он не достался Тока-иниуа. Рахо отправился на западную оконечность острова со своей палкой-копалкой, воткнул ее в землю и принялся крушить все в этой местности. Так возникли Уэа, Хатана и Хафлиуа [54].

Но тут женщина, жившая вдали от берега, в зарослях деревьев и кустарника, заметила, что Рахо творит что-то ужасное на этой земле [55]. Бросившись к нему, она склонилась у его ног и стала просить его успокоиться и пощадить, не разрушать эту бедную землю: ведь Тока-иниуа хотел заполучить ее обманом, а на самом деле земля эта, конечно, принадлежит Рахо.

И тут Рахо сказал:

— Ну что же, если так — хорошо.

Он вытащил палку-копалку из земли, поднял ее на плечо и отправился назад в Малхаха [56].

Рахо добрался до Мотуса, а там двинулся по дороге, ведущей в глубь острова. Так он достиг деревушки в Ваи, миновал ее, зашел за стоящие в ней дома, снял с плеча палку-копалку, воткнул ее в землю и двинулся дальше, волоча палку-копалку за собой. И там, где он вот так прошел, образовалось русло ручья — теперь этот ручей, что в Алюстенгтенге [57].

Когда Рахо пришел наконец к себе на берег, оказалось, что кавы еще нет. А дело было вот в чем. Те две девушки, приплыв на Тонга, сразу послали оттуда корень кавы для Рахо, послали его самого по себе, чтобы он сам, без их помощи, доплыл до Ротума. Корень кавы действительно достиг Ротума, но тут как раз Рахо в гневе отправился крушить и ломать несчастный остров. Пришлось корню кавы покинуть Фалта, пуститься в глубь острова и остановиться у женщины-cay в Фангута [58].

Через некоторое время вернулись сами девушки. И тут выяснилось, что Рахо еще не пил кавы. Он велел девушкам снова плыть на Тонга и привезти ему оттуда корней кавы, завернув их в пальмовые листья.

Наконец кава для Рахо была приготовлена; чашей для приготовления служил камень Камеа. Углубление, в котором готовили каву, до сих пор видно на этом огромном камне. Рядом с этим камнем — ключ, водой которого и промывали корни кавы [59].

А когда кава была выпита, Рахо и обе его родственницы, Нуджкау и Нуджманга, отправились на Хатана [60].

Примечание № 1. [21], 1937 — 1939, с ротуманск.[61]

По варианту, приведенному у У. Рассела [49], Рахо и Мама-фиарере были детьми одного из королей Тонга и женщины по имени Сина-факатофуа ("Сина с Тофуа", где Тофуа — один из островов в группе Хаапаи, Тонга). Рахо и Мама-фиарере вслед за своими родителями селятся на о-ве Саваии, Самоа. Рахо женится на Мафиа-ату, и у них рождаются девочки-близнецы Мама-эре (в приведенном здесь варианте она выступает как старшая сестра Рахо) и Ваи-мараси. Мама-эре, понеся от солнца, производит на свет двух девочек, близнецов Хенлеп-ихеруа (см. здесь № 2), которым местные жители поклоняются как сверхъестественным существам с момента их рождения. Ваи-мараси становится наложницей "короля" Самоа (главной женой которого является Мориа-кевиа). Далее обе версии совпадают, но по версии, приведенной У. Расселом, Ваи-мараси рожает не одну дочь, а близнецов: мальчика-урода, которому дают имя Моэа-тикитики (ср. здесь № 6), и девочку. У ребенка Мориа-кевиа ножки оказываются искривленными с рождения (см. здесь № 2, где внук Рахо хром). Этот ребенок получает два имени: Туи-самоа ("вождь Самоа") и Сумера.

2. Происхождение Ротума

У Рахо, вождя с острова Саваии, были внук и внучка. Внучку Рахо звали Маива. Однажды дети пошли ловить раков и поссорились: мальчик — а он был хромой — сказал, что Маива украла у него часть улова.

Оскорбленная Маива отправилась к Рахо просить его, чтобы он нашел ей какое-нибудь место подальше от Саваии — туда бы она и отправилась жить. И вот они покинули Саваии в своей лодке, взяв с собой корзину земли.

После многих дней плавания Рахо наконец высыпал землю из корзины в открытое море — так возник остров Ротума. Высадив внучку на этом острове, Рахо пустился обратно на Саваии. А в его отсутствие на острове появилась женщина-дух Ханите-масу [62]. Ей были подвластны все растения — деревья, травы. А еще в это время на острове находились духи берега, девушки-близнецы, которых звали Хенлеп-ихеруа [63].

Ханите-масу, считая остров своим, стала повсеместно метить его [64]. По всему берегу в западной части острова она оставила листья и веточки деревьев.

А тут как раз с Саваии вернулся Рахо; разгневанный, он принялся метить своими знаками остров с востока.

Наконец Рахо и Ханите-масу встретились, и между ними разгорелся спор. Ханите-масу настаивала на своих правах: ведь листья на фапуи Рахо были совсем зелеными, а ее знаки были сухими и увядшими [65].

Разъяренный Рахо пригрозил разломать остров на мелкие куски и рассеять их по океану. Он схватил свою палку-копалку и изо всех сил воткнул ее в землю — так возникла глубокая яма Мамфири, что на западе острова.

Но близнецам Хенлеп-ихеруа удалось уговорить Рахо отступиться от своего намерения. Было решено всем жить вместе в согласии. Вскоре Рахо снова отплыл на Саваии и вернулся со многими верными ему людьми, которые и поселились на Ротума. Рахо и его потомки — вожди и знатные люди Ротума.

Примечание № 2. [49], 20-е годы XX в., с англ.

Согласно различным версиям мифа о происхождении Ротума, Рахо уплывает с Самоа со своей внучкой Ваи-мараси, Тафаки и рулевым Тарифи. Необыкновенные близнецы Нуджкау и Нуджманга либо сидят в лодке, либо летят следом за ней. По пути к тому месту, где должен быть насыпан остров, мореплаватели случайно теряют немного земли из своей корзины, и так возникает риф Ваимоана у юго-восточного берега Ротума.

По версии, приводимой Дж. Гардинером [29], Ханите-масу встречает прибывшего на остров Тока-иниуа и настраивает его против Рахо. Рахо впадает в ярость и бросается разрушать остров, когда Тока-иниуа, наставленный Ханите-масу, требует от него сосчитать волны в океане. Разгневанный Рахо вырывает из земли дерево Филимоту, растущее в округе Мал(а)хаха, и им пробивает яму в Мамфири.

3. Тока-иниуа

Однажды, когда на Ротума еще не было никого, две женщины, Сина-тафитукуру и Сина-джарололо, отправились к воде натираться куркумой. Натершись куркумой, они взяли четыре зеленых кокоса, наполнили их водой, заткнули пробками и так оставили на ночь [66]. На следующее утро из них появилась девочка, которую звали Сина-такуву. Те женщины заготовили еще пять кокосов, из которых на следующее утро появился мальчик, названный Туи Сава-рара.

Сина-такуву поселилась в Хотахаруа, Туи Сава-рара — в Сукоаки. Однажды они повстречались, соединились, и Сина-такуву понесла. Поняв, что они натворили, оба стали горевать: ведь они были брат и сестра. И они решили скрыться в лесных зарослях в глубине острова. По дороге туда Сина-такуву наказала Туи Сава-рара не оборачиваться: если он обернется, ребенок родится прямо на дороге.

Но когда они достигли места, которое называлось Керекере, Туи Сава-рара обернулся — и ребенок тотчас же появился на свет. Сина-такуву бросила этого ребенка на Туи Сава-рара, а сама убежала в лес и стала хозяйкой этого леса — Ханите-масу.

Туи Сава-рара решил убить новорожденное дитя, но заметил, что за ним следит дух, живущий на горе Сатуруа, и побоялся. Ребенок же лежал в это время на большом камне, и с тех пор у этого камня начались месячные, точно как у женщины [67]. И вот Туи Сава-рара лег на ребенка и решил провести духа — заставить его думать, что перед ним женщина, а не мужчина. Дух действительно поверил, что перед ним женщина, подошел к тому месту, и тут Туи Сава-рара взял ребенка и показал его духу, сказав, что это ребенок, рожденный от него. Дух отказался от ребенка, и Туи Сава-рара пошел прочь, думая, как же ему все-таки избавиться от новорожденного.

Решив просто выбросить ребенка, Туи Сава-рара кинул его с холма в Керекере на холм Сака, а оттуда — на холм Ифилала. Когда Туи Сава-рара снова подошел к мальчику — а звали этого мальчика Тока-иниуа, — тот попытался сразиться с ним. Было это в местности Хафупопо. Туи Сава-рара снова отшвырнул мальчика, и тот оказался в Сукоаки, где жил сам Туи Сава-рара. Оттуда он швырнул мальчика на Ниуафооу.

На Ниуафооу мальчик вырос и стал могучим и сильным вождем. Зрелым мужчиной он вернулся на Ротума, чтобы найти себе там помощника в военных делах. Однажды, когда он стоял на скале Хафумеа [68], собираясь закинуть сеть, камень раскрылся, и из него появился ребенок, которого звали Пил-хафу [69]. Он весь был каменный, только один глаз и большой палец одной ноги у него были как у обыкновенного человека. Тока-иниуа забрал Пил-хафу к себе на Ниуафооу и там, кидая в него копье, убедился в непобедимости нового спутника. Но случайно он попал копьем в живой глаз Пил-хафу, и тот, оскорбленный, вернулся на Ротума. Тока-иниуа же последовал за ним.

Примечание № 3. [29], конец XIX в., с англ.

4. Первые сау на Ротума

Говорят, на небесах был один край, которым управлял сау по имени Тю-ротома, а муа при нем состоял Тю-феуа [70]. Однажды, взглянув вниз и увидев внизу Ротума, эти два знатных и благородных господина решили послать туда кого-нибудь, чтобы узнать, хороша та земля или плоха.

Сау стал думать, кого же из подданных послать на землю, на разведку неведомого края. Говорят, был выбран человек, которого звали Титофо. Титофо был спущен на землю, прибыл в этот край и оказался в Фауфано, что в местности Пепхауа [71]; а там жил дух-тупуа [72], звали его Товаэ. Титофо поселился в Фауфано вместе с этим тупуа, но на месте сидеть не стал, а все время путешествовал и интересовался каждым уголком, чтобы понять, какова же эта земля. Вот так он изучал эту землю, и оказалось, что она очень хороша и в ней нет ничего опасного или дурного. И наконец Титофо решил вернуться на небо и доложить сау, что земля внизу вполне хороша.

Сразу по прибытии Титофо сказал сау:

— Благородный вождь, земля там, внизу, воистину прекрасна.

Тогда сау послал вниз своего сына Фанга-тарироа, а муа послал вниз свою дочь, которую звали Пэреанг-сау; этим двоим надлежало спуститься на землю, принять эту землю во владение и управлять ею. А двум своим людям сау велел сопровождать Фанга-тарироа и Пэреанг-сау, поселиться при них на нижней земле и ухаживать за ними.

Итак, все четверо спустились с небес и поселились в Пепхауа. Кстати, о тех двоих: одного звали Моэа-уита, другого — Ори-ваи.

Они зажили вчетвером на этой земле, прожили там немало времени, и вот Пэреанг-сау понесла от Фанга-тарироа. Увидев, что женщина ждет ребенка, те двое разгневались и отправились на небо, оставив Пэреанг-сау и Фанга-тарироа внизу одних. Прибыв на небо, оба этих человека рассказали сау и муа, как поступили их дети, добавив, что это очень скверно. Но сау сказал им в ответ:

— Вам не следует сердиться на наших детей. Ведь мы послали их вниз именно с тем, чтобы в будущем потомки их заселили всю ту землю.

Тогда те двое вернулись вниз на землю, чтобы продолжать ухаживать за молодыми. В положенное время женщина родила мальчика, которого назвали Муа-сио. Вскоре она понесла вновь и родила второго сына, которому дали имя Сема-рефеэнга. Рахо же, жившему на Хатана, ничего не было сообщено о рождении этих детей. Прошло еще время, и у супругов родился третий ребенок, и только тогда те двое, служившие им, отправились на Хатана сообщить Рахо о рождении этого мальчика. Прибыв на место, они сказали Рахо:

— У Фанга-тарироа и Пэреанг-сау только что родился сын; вот мы пришли сообщить тебе об этом и узнать, как быть дальше.

Рахо же ответил им:

— О, мне уже давно все известно: я знаю, что еще до этого появились на свет двое их детей, о которых вы не доложили мне. Ну да ладно, ступайте и дайте этому ребенку имя Туи-те-ротума — ему править как сау на этой земле. Пусть в Халафа приготовят все для него; там будет его дом и святилище [73]. Итак, он будет жить недалеко от меня, и селение его пусть называется Марики.

Вернувшись с Хатана, эти двое передали Фанга-тарироа и его супруге слова Рахо, а сами потом отправились на небо, чтобы и там рассказать, как они живут на земле. К тому же они собирались запастись там свининой для предстоящего торжества. Прибыли они на небо, рассказали обо всем сау, потом сау дал им свинью для торжества (говорят, это был неслыханных размеров хряк), и вот, нагруженные такой ношей, они двинулись обратно — готовить торжественный пир.

По пути, когда они еще не успели добраться до своего дома, встретили они Сема-рефеэнга. Сема-рефеэнга отнял у них свинью, забил и положил в земляную печь готовиться. Запеченную свинью Сема-рефеэнга разрезал поперек на две равные части и затем сказал тем двоим:

— Переднюю часть можете отнести Рахо на остров Хатана, заднюю же я возьму себе.

Они взяли переднюю часть и понесли на Хатана в дар Рахо. Прибыли они к нему, но, как только Рахо увидел, какое ему принесли угощение, он воскликнул:

— Разве я не говорил вам, чтобы вы не смели приносить мне начатое, не появлялись ни с чем, что было отрезано от большего куска? Разве не велел я вам приходить ко мне только с целыми дарами, от которых не было взято ни кусочка? Кто же это надоумил вас принести мне половину, оставив вторую половину на съедение кому-то еще?

И рассерженный Рахо швырнул принесенную половину свиной туши в открытое море — от нее и образовалась близ Хатана глубокая морская воронка; она существует и по сей день.

А те двое ушли с Хатана и отправились выполнять все, что сказал Рахо, — ведь надлежало провозгласить Туи-те-ротума сау. Итак, они собрали людей, привели их в Халафа и там расчистили место и устроили святилище для сау; теперь он мог поселиться в этой местности. Так сау поселился в Халафа, и так было выполнено приказание Рахо о том, что сау надлежит жить недалеко от него, а значит, недалеко от Хатана.

Прошло немало времени. Однажды сау захворал и вскоре умер. Опять те двое отправились к Рахо на остров Хатана и доложили ему, что сау скончался. Рахо велел им возвращаться к себе, созвать всех, соорудить гроб для сау [74] и на плечах пронести его по всему их краю. И Рахо сказал, что он пошлет вперед двух птиц — за ними и надлежит следовать с гробом на плечах.

Вернувшись в Халафа, эти двое собрали людей, чтобы сладить гроб. И вот гроб был готов, в него положили тело сау и подняли его на плечи, чтобы нести по всему краю. Тут появились две птицы, присланные Рахо. Одна из них называлась Ман-теифи, другая — Ман-теафа [75]. Эти две птицы летели впереди, а носильщики с гробом на плечах следовали за ними.

Так они шли и шли, пока не оказались в глубине острова за селением Лопта, что в местности Муасоло. Тут маленькие проводники, похоже, решили остановиться. Носильщики стали и принялись следить за птицами, но вскоре оказалось, что те не собираются садиться: полетав немного вокруг того места, они улетели прочь. А Моэа-уита и Ори-ваи велели носильщикам опустить гроб с телом сау на землю: ведь Рахо предупредил их, что в том месте, где птицы будут кружить над землей совсем низко, словно собираясь сесть, там и следует похоронить Туи-те-ротума.

Итак, ноша была опущена на землю, могила вырыта, и сау был похоронен в Муасоло. А Рахо еще сказал тем двоим такие слова:

— Местность, в которой будет похоронен Туи-те-ротума, будет давать богатые урожаи и кормить весь наш остров.

Так на Ротума появилось первое кладбище, и на этом кладбище первым был похоронен сау Туи-те-ротума [76]. Это кладбище находится в местности Муасоло, за деревушкой в Хуо-Лопта.

Когда все это было сделано, новым сау был провозглашен брат Туи-те-ротума, но который из двух — неизвестно.

Прошло совсем немного времени, и скончался Фанга-тарироа, муж Пэреанг-сау. Его тело отнесли в глубь острова, за селение Тангкороа, что в Малхаха, и там похоронили. Так появилось на Ротума второе кладбище.

Фанга-тарироа похоронили, а вскоре на Ротума приплыли мореходы с Самоа. Главным среди них был человек по имени Фило. Говорят, один знатный господин из числа приплывших остался здесь. Он поселился на Хатана при Рахо. Звали этого человека Фуанофо. Со временем этот Фуанофо проникся любовью к Пэреанг-сау, жене покойного Фанга-тарироа. И Фуанофо взял Пэреанг-сау в жены; от них-то и пошли первые ротуманцы, в жилах которых течет самоанская кровь.

Фуанофо и Пэреанг-сау соединились, прошло время — оно было долгим, это время, — и наконец Пэреанг-сау родила сына, которому дали имя Така-лахо-лаки. Затем у супругов родился второй ребенок — мальчик, названный Туку-масуи. Потом у них родился третий сын, которого назвали Муамеа.

Рассказывают, что со временем, когда умерли старший и средний братья Туи-те-ротума, власть сау перешла к Така-лахо-лаки, сыну Пэреанг-сау от Фуанофо. Со смертью Така-лахо-лаки стал править средний брат — Туку-масуи. А когда и Туку-масуи не стало, сау был провозглашен младший брат — Муамеа.

Говорят, когда сау был Туку-масуи, знатные люди из Ноатау собрали целое войско и решили убить сау. Войско их выступило вперед, состоялось сражение, и победа досталась воинам сау. Воинам из Ноатау пришлось обратиться в бегство — так и не удалось убить сау. Говорят, то было первое сражение, состоявшееся на этом острове.

А вот какой случай произошел при сау Муамеа. Один человек из Ноатау, по имени Моэа, взял в жены женщину из Малхаха. Звали ее Панаи. А потом — так говорят — она понравилась сау, и он уговорил ее оставить мужа, Моэа, и сойтись с ним. Панаи предала мужа и изменила ему с Муамеа. Говорят, то была первая измена на Ротума.

Что до Моэа, то он в глубокой печали вернулся в Ноатау и рассказал своим родственникам о том, что произошло с ним в Малхаха. Велика была его обида на Муамеа за то, что он сделал; велика была и любовь к ушедшей жене. Но делать было нечего — она предпочла сау ему, Моэа.

А Ханфакиу, сестра Моэа, сказала:

— Не горюй. Оставайся здесь, я же добьюсь для тебя того, чего ты хочешь. Но только не плачь, а то выходит, что ты, взрослый мужчина, ведешь себя совсем как маленький ребенок.

И вот что задумала эта женщина: жителям Ноатау пойти войной на Малхаха и убить сау Муамеа.

Ханфакиу скрылась в своем доме и там принялась себя душить. Так она умерла. Умершая Ханфакиу отправилась в округ Малхаха, чтобы встретиться там с женщиной-духом, атуа [77] по имени Пенуа. Шла она, шла и наконец добралась до того места, где обитала Пенуа. Пенуа сидела у себя. Повернувшись на звук шагов Ханфакиу, Пенуа увидела, как ужасен облик гостьи, и воскликнула:

— О Ханфакиу, что с тобой? Почему у тебя такой ужасный вид?! У тебя же глаза налиты кровью, а язык висит наружу!

В ответ Ханфакиу сказала:

— Я пришла к тебе по одному важному делу. Прошу тебя, будь так добра, не откажи мне, помоги.

Пенуа спросила, в чем же она должна помочь. На это Ханфакиу сказала:

— Я жажду смерти сау: только так я смогу отомстить ему за то зло, которое он причинил моему младшему брату.

И Пенуа велела ей:

— Ступай к дереву феси, что в Факпаре. Там лежит Тока-иниуа: он был сшиблен с ног ударом Рахо, а потом сааиту скрыл его от людских глаз под этим деревом, и он лежит там по сей день [78]. Так что ступай туда и смотри во все глаза: как сумеешь высмотреть большой палец его ноги, хватайся за этот палец крепкокрепко и сразу дергай — надо, чтобы Тока-иниуа тут же встал. Если это у тебя получится, то и твое желание исполнится.

И вот женщина пошла к месту, которое назвала ей Пенуа. Там она увидела холмик у самых корней дерева феси. Она долго высматривала и наконец смогла заметить большой палец ноги Тока-иниуа. Заметив его, Ханфакиу схватилась за него что было сил, резко дернула — и Тока-иниуа тут же оказался стоящим на ногах.

Женщина сказала ему:

— Отправимся в Ноатау, соберем войско и пойдем войной на Муамеа и его людей. Если мы выйдем победителями, тебе достанется округ Оинафа.

Тока-иниуа тотчас же ответил:

— Прекрасно! Спешим!

Прибыв в Ноатау, они собрали войско и двинулись с ним на округ Малхаха — на сау Муамеа с его людьми. Войско Ноатау возглавил Тока-иниуа.

Прибыв в Малхаха, они тут же вступили в бой с воинами этого округа, и бой продолжался до тех пор, пока не пал сау и победа не досталась войску из Ноатау.

Теперь право власти перешло к Ноатау; вернувшись в свой округ, жители Ноатау назвали сау из числа своих — им стал Риамкау из Савеа. Теперь наивысшие почести следовало воздавать Риамкау, новому сау. А Тока-иниуа получил округ Оинафа: вся земля от Ремоа, восточной оконечности Ротума, до скалистого берега между Хуо и Малхаха перешла во владение Тока-иниуа после победы в том сражении.

А с тех пор сау острова Ротума стали выбирать по очереди от каждого округа.

Примечание № 4. [21], 1937-1939, с ротуманск.

Идея верховной власти и института сау, как и многие другие элементы политической системы, были, гю-видимому, привнесены на Ротума самоанцами и тонганцами. Ср. в этом же тексте имена Тю-ротома (вождь Ротума), Тю-феуа (вождь Феуа), Туи-те-ротума (вождь Ротума), где Туи (Тю) — тонганское название верховного вождя. Первоначальный статус сау у ротуманцев неясен. Уже первые европейцы, побывавшие на Ротума, отмечали, что реальной власти у сау практически нет. Сау выбирался на определенный срок (обычно около полугода); этот срок назывался тафи (возможно, от tafi "убирать", "сметать"). Продление срока не было сопряжено с особыми трудностями. Сау выдвигали по очереди из числа своих знатных людей все округа (иту) острова, причем один округ выдвигал сау, а в обязанности другого округа входило поселить этого сау в одной из деревень и оказывать ему все необходимые почести, кормить его, работать на него. Ср. в конце мифа о введении подобной очередности. Верховной властью могли быть облечены и женщины (ср. в № 1 упоминание о женщине-cay), однако достоверных фактов здесь нет.

5. Сина-пуале-тафа и Сина-пуале-киза

В одной деревне жили некогда муж с женой. Когда жена понесла, она спросила у мужа:

— Как мы назовем ребенка, который должен родиться?

Муж ответил:

— Вот когда ты родишь, тогда я и скажу тебе, как назвать ребенка.

Пришел положенный срок, и женщина родила дочь.

Муж вышел за порог дома, а в это время солнце уже садилось, но еще не наступила темнота. Муж вернулся в дом и сказал жене:

— Имя нашей дочери будет Сина-пуале-тафа, Дочь Яркого Света.

Через некоторое время, когда девочка уже немного подросла, женщина снова понесла. И она обратилась к мужу с тем же вопросом, что и прежде:

— Как мы назовем нашего ребенка?

Муж же сказал:

— Наберись терпения! Когда родишь, я скажу тебе, как его назвать.

Пришел положенный срок, у женщины начались схватки, и она снова родила девочку. Снова муж выглянул за порог дома, увидел, что солнце уже село, а на небе остался красноватый свет заката. Муж вернулся к жене и сказал:

— Имя этой девочки будет Сина-пуале-киза, Дочь Заката.

Сестры росли вместе. Но в скором времени их мать умерла. Отец похоронил ее перед домом, и на могиле выросло дерево хана. Прошло еще немного времени, и отца тоже не стало. Дочери похоронили его рядом с матерью, и на его могиле выросло второе дерево хана.

Вскоре оба дерева начали цвести. Девушки подбирали опадавшие цветы и делали себе из них ожерелья. А неподалеку был мыс, и на этом мысу стояла гробница Тинрау, одного давно умершего знатного человека, родственника великого вождя [79]. Атуа — дух этого Тинрау — пришел к сестрам и спросил их:

— Что это вы делаете?

Девушки переглянулись, но ничего не ответили.

Дух снова обратился к ним:

— Я спрашиваю, что вы делаете?

Сестры опять переглянулись, но ничего не ответили.

Тогда дух Тинрау сказал:

— Ну что ж, ждите меня завтра.

С этими словами Тинрау ушел, а дух отца этих девушек принял облик дряхлого-дряхлого старика, явился к сестрам и спросил у них:

— Не приходил ли к вам кто-нибудь в последнее время?

Сестры отвечали:

— Вот только что приходил приятного вида человек, несколько раз обращался к нам, но мы не стали отвечать ему. И он сказал нам, чтобы мы ждали его завтра.

На это дух отца сказал:

— Вот как! Ну что ж, давайте-ка собираться: мы с вами отправимся в путь, я скоро приду за вами.

А в то время там неподалеку жили два славных человека: одного звали Туи-рарупе, другого — Фасокони.

И вот этот атуа, дух отца осиротевших сестер, отправился к Туи-рарупе и Фасокони и спросил у них:

— Не замечали ли вы вон там чего-нибудь особенного?

— Знаешь ли, — ответили они, — в ясную погоду мы смотрели туда вниз и видели, что там мерцает какой-то красноватый свет.

Отец девушек сказал им на это:

— Так вот, знайте, что там живут две прекрасные девушки. Хотите ли вы соединиться с ними?

И оба мужчины ответили:

— Да.

Тогда старик вернулся к дочерям и сказал:

— Собирайтесь, да поскорее! Знайте, что красавец, только что приходивший сюда и говоривший с вами, — Тинрау, дух умершего родственника вождя. Он похоронен вон там, внизу, на песчаном мысе. Так что завтра он придет сюда, с тем чтобы съесть вас обеих.

Так старик отвел обеих девушек к тем женихам и отдал дочерей им в жены. Но вскоре оказалось, что Туи-рарупе и Фасокони — плохие мужья, дурно обращаются со своими женами и всячески обижают их. Тогда старшая сестра сказала младшей:

— Сестра, нам с тобой приходится сносить столько плохого! Видно, наши мужья совсем нас больше не любят.

Сина-пуале-киза отвечала старшей сестре:

— Сестра, я думаю, что, раз ты старше, тебе и решать, что нам делать, как поступить.

— Давай превратимся в россыпь небесных звезд, — предложила Сина-пуале-тафа.

И они превратились в созвездия: старшая сестра стала созвездием Плеяд, Маленькими Глазами Небес [80], а младшая превратилась в Небесное Опахало [81].

Примечание № 5. [21], 1937-1939, с ротуманск.

6. Моэа-тикитики

Тангароа, главный аиту, жил на небесах. У него был сын Лу, а у Лу была жена по имени Мафи. Старшего сына Мафи и Лу звали Моэа-лангони, вторым их сыном был Моэа-мотуа. Во время третьей беременности у Мафи случился выкидыш. Лу взял плод и выбросил его в кусты.

Увидев все это сверху, Тангароа послал на землю ливень, который омыл плод и оживил его. А потом появилась птица веа, взяла младенца к себе в гнездо и там выкормила. И из выброшенного плода вырос здоровый и сильный мальчик. Птица рассказала ему, кто его родители и где они живут.

Однажды, когда малыш Моэа-тикитики бродил вокруг родительского дома, он увидел свою мать — и сразу убежал. А своей приемной матери, птице веа, он рассказал об этом. Веа велела ему назавтра снова пойти к родительскому дому и убежать, если кто-нибудь покажется; на третий же день Моэа-тикитики должен был прийти туда, остаться там и открыться родителям.

Моэа-тикитики сделал все, как было сказано. На третий день он открылся своим родителям, и радости их не было границ. Сразу же в земляную печь положили готовиться богатое угощение, устроили праздник, все были счастливы. Так Моэа-тикитики остался жить со своими родителями и двумя старшими братьями — Моэа-лангони и Моэа-мотуа.

Когда Моэа-тикитики подрос, ему стало любопытно, куда все время ходит его отец. И вот однажды он решил, что утром пойдет следом за отцом. Когда отец уснул, Моэа-тикитики привязал конец своей набедренной повязки к отцовской. Как только Лу встал, Моэа-тикитики тоже проснулся. Отец взглянул на сына, но тот вовремя притворился спящим. Тогда Лу развязал узел на набедренной повязке и ушел, решив, что это была просто детская шутка.

А Моэа-тикитики пошел следом за отцом. Он увидел, что в одном месте отец отодвинул камень, спустился под землю и снизу поставил камень на прежнее место. Немного подождав, мальчик пошел тем же путем и сразу увидел внизу земли Тонга, бескрайние земли, конца которым не было видно.

Прямо под его ногами была верхушка малайской яблони — по этому дереву и спустился вниз его отец. Моэа-тикитики тоже спустился по этому дереву и, прежде чем сойти на землю, сорвал одно яблоко, оставил на нем след, подобный следу от клюва птицы, и бросил в отца. А отец стоял внизу под деревом и полол.

Яблоко полетело в Лy, да с такой силой, что он упал на землю. Поднявшись, он рассмотрел яблоко и решил, что это птицы клевали его, пока он полол внизу. Тут мальчик сорвал второе яблоко, оставил на нем след, подобный следу от клюва птицы веа, и опять бросил в отца. Отец снова без чувств упал на землю. Когда он пришел в себя, мальчик сорвал третье яблоко, надкусил его самым обычным образом и снова швырнул в Лy, который опять упал без чувств. Очнувшись, Лy заметил, что яблоко надкушено человеком. Лy поднял глаза и увидел, что на дереве сидит Моэа-тикитики.

Лу приказал сыну спуститься и принялся бранить его за то, что тот так провел его. Затем он послал Моэа-тикитики к одному дереву, чтобы тот срезал с него гроздь бананов. Это были бананы паримеа [82]. Вокруг грозди вились две большие птицы, не дававшие Моэа-тикитики срезать бананы. Моэа-тикитики убил этих птиц и вместе с бананами отнес к отцу. Отец же послал его за корнем кавы.

Мальчик нашел каву, и оказалось, что ее охраняют два огромных муравья-бульдога. С ними пришлось повозиться, но Моэа-тикитики в конце концов одолел их и убил.

Когда мальчик пришел к отцу с кавой, Лy твердо решил, что сын его должен умереть. И вот он послал его к старику, что жил неподалеку; мальчик должен был получить у этого старика огонь, а на этом огне они могли бы приготовить себе пищу.

Мальчик пришел к дому старика, но тот не дал ему огня. Они долго спорили и наконец решили, что им надлежит сразиться друг с другом: головня же пусть достанется победителю. Старик принялся кружить и трясти мальчика, потом подбросил его высоко-высоко, но мальчик благополучно приземлился на ноги и сам схватил старика. Теперь уже старику пришлось взлететь в воздух, и куда выше, чем до этого Моэа-тикитики. Итак, старик потерпел поражение и отдал головню мальчику. А еще старик сказал, что в будущем он еще поможет Моэа-тикитики и известит его об этом через птицу веа, приемную мать мальчика.

Когда мальчик вернулся к отцу и принес с собой огонь, Лy решил, что больше не стоит и пытаться погубить мальчишку: ничего из этого не выйдет. Они поели и отправились домой.

А вскоре все три брата вышли в море ловить рыбу. Раньше всех клюнуло у Моэа-лангони. Он попросил братьев угадать, какая рыба попалась к нему на крючок. Моэа-тикитики сказал, что это рыба каири [83], и оказался прав. А когда Моэа-мотуа подцепил рыбу на свой крючок, Моэа-тикитики тоже угадал, что это за рыба. На этот раз попалась акула.

Наконец Моэа-тикитики сам почувствовал: что-то попалось и ему на крючок. Братья стали гадать, что это за рыба, и тут Моэа-тикитики услышал с берега голос птицы веа. Он сразу вспомнил про обещание того старика, сказавшего, что он еще поможет Моэа-тикитики. И Моэа-тикитики сказал братьям, что ему попалась не рыба, а земля — земля Тонга. И вот он вытащил Тонга из моря.

Тангароа, смотревший на все это с небес, страшно рассердился. Он забрал всех братьев на небо и превратил их в тупуа [84]. Эти тупуа и есть три звезды [85], стоящие на небе в ряд; когда-то они были людьми — Моэа-тикитики, Моэа-мотуа и Моэа-лангони.

Примечание № 6. [49], 20-е годы XX в., с англ.

У К. Черчварда приводится несколько иная версия (см. перевод на русский язык в [11, № 95J; О Мауи ср. также № 60, 61, 87-89, 125 и Предисловие). Обращает на себя внимание относительная немногочисленность рассказов о Мауи (Моэа-тикитики) в ротуманском фольклоре.

7. Происхождение краснолистной драцены и гигантского таро

Говорят, жил когда-то в Оинафа, у горы Соллалонга, один человек. Он часто ходил на берег за рыбой, крабами, моллюсками — всем этим он и питался. Но он никогда ничего не ловил, совершенно не утруждал себя этим: он просто ждал прилива, а с наступлением прилива с рыбной ловли всегда возвращались тамошние женщины. У них-то и брал он себе любую рыбу, брал все, что ему приходилось по вкусу, и с этим шел к себе в Соллалонга. Так этот человек поступал всегда. Говорят, когда бы ни приставали к берегу рыбачьи лодки, он подходил или подплывал к каждой по очереди и брал все, что ему нравилось. Чем больше было лодок, тем лучше было для него.

А наверху, на небе, как раз над той местностью, находилось селение. Небесным жителям, наблюдавшим за тем человеком сверху, дела его очень не нравились. Вот однажды, когда целая вереница рыбачьих лодок отправилась в море, этот человек, как водится, явился на берег. Вскоре лодки вернулись в Оинафа, и этот человек занялся своим обычным делом: он плавал в своей лодчонке от лодки к лодке, у каждой лодки останавливался и брал себе часть улова.

Небесным жителям, в который раз смотревшим на это, стало очень неприятно. И тут они спустили вниз большой плоский камень и, водрузив на него этого самого человека, подняли его к себе на небо. Там они поселили его в одном из домов, строго-настрого приказав ему никогда не открывать в этом доме один проем [86]. А открывать этот проем нельзя было потому, что выход из него вел прямо на Соллалонга и, значит, приходился как раз над домом этого человека.

Но вот однажды, некоторое время спустя, этот человек все же решил узнать, что там, за запретной стеной. Он подошел к закрытому проему и увидел, что плетенка, заслонявшая его, лишь привязана веревкой. Рассмеявшись, он воскликнул:

— Можно подумать, что мне не под силу открыть это!

С этими словами он потянул веревку на себя, резко ее дернул, и плетенка тут же рассыпалась. Куски ее остались валяться на полу дома. Выглянув на миг из проема, этот человек увидел, что внизу стоит его собственный земной дом. Тогда он вышел из небесного дома и заметил, что тут же, совсем рядом с домом, растет лала, краснолистная драцена. Он стал внимательно рассматривать ее: внизу, в Оинафа, ему никогда не приходилось видеть такое растение. Сорвав одну ветку драцены, он бросил ее вниз, к своему земному дому. Ветка полетела и воткнулась в землю перед самым домом. Собираясь уже уходить, этот человек вдруг заметил, что тут же растет еще и таро вара. Он принялся внимательно рассматривать и его, ведь ничего подобного этому гигантскому таро он не встречал у себя внизу, в Оинафа. Вырвав вара из земли, он и его тоже бросил вниз, к своему дому. Клубень полетел вниз и опустился на землю возле его кухонного дома [87]. А уж оттуда оба растения никуда не могли деться. Так они и остались там, на тех местах, куда упали с неба, прижились и с тех пор растут.

Примечание № 7. [21], 1937-1939, с ротуманск.

В ротуманской мифологии путешествия на небо — очень популярный сюжет (ср. здесь № 8, 15). Наиболее распространенный этиологический мотив (особенно для культурных растений) — "растение с неба" (ср., однако, № 10).

8. Эеатосо

Жили неподалеку от берега [88] две женщины, две сестры. Старшую звали Раки-тефуру-сиа, младшую — Сина-теароиа. А в Фоа жили два брата: старший — по имени Тити-мотера, младший — Тити-мотеао. Родителями этих братьев были Кау-нофеаки и Хаф-меа, а через них братья восходили к двум банановым деревьям — сэе и парсика [89]; деревья эти приходились братьям дедом и бабкой [90]. Это были не простые банановые деревья, а деревья, в которых обитали духи атуа: предки братьев вселились в эти деревья после смерти.

Однажды братья повстречали девушек, тех, что жили неподалеку от берега; девушки понравились братьям, и они решили соединиться с ними. И вот уже родители тех братьев в сопровождении множества сватов отправились просить Раки-тефуру-сиа и Сину-теароиа в жены для своих сыновей. Сваты были радушно приняты родителями девушек, и вскоре состоялись две свадьбы: Раки-тефуру-сиа была выдана замуж за старшего брата, за Тити-мотера, а младший, Тити-мотеао, получил в жены Сину-теароиа. Когда свадебные торжества подошли к концу, молодые отправились в Фоа, туда, где жили братья.

Все четверо поселились там. Прошло немало времени, и у старшей пары родился сын. Его назвали Эеатосо. А у Тити-мотеао и Сины-теароиа не было детей.

Главным занятием обоих братьев был рыбный промысел. Говорят, что всякий раз, когда они возвращались с рыбной ловли, их женам надлежало относить часть добычи в дар Кау-нофеаки и Хафмеа, родителям братьев [91]. Одаривать частью улова свекра и свекровь должны были обе женщины, но на самом деле было не так. Сина-теароиа действительно всегда носила свежую рыбу родителям мужа, Раки-тефуру-сиа же, хоть и выходила из своего дома в путь с рыбой, никогда не добиралась с нею до дома свекра и свекрови. Неизвестно, что делала она по дороге с этой рыбой: может, съедала ее сама, а может, выбрасывала.

Итак, предками братьев были два банановых дерева. Отправляясь на рыбный промысел, мужья всегда наставляли своих жен, строго-настрого запрещая им притрагиваться к двум большим кистям бананов, что висели на тех деревьях. Но напрасно мужья ни разу не удосужились объяснить своим женам, откуда взялся такой запрет, не сказали им, что речь идет не об обыкновенных деревьях, а о деревьях, над которыми властвуют атуа, их предки. Скажи они это, женщинам бы все стало совершенно ясно.

Однажды братья, по обыкновению, отправились ловить рыбу в открытое море, а женщины в их отсутствие залюбовались теми чудесными банановыми гроздьями, что росли на запретных деревьях. Сестрам ужасно захотелось именно этих бананов. И одна из них предложила сорвать бананы, а другая согласилась, сказав при этом:

— Конечно! Отчего же нам не сорвать их, если так хочется попробовать? Мало ли что еще вздумают запрещать нам наши мужья!

И женщины сорвали бананы, прогневав и оскорбив этим предков своих мужей. Бананы они положили готовиться в нагретую земляную печь [92], а черенки, на которых висели банановые гроздья, выбросили в воду.

В это самое время мужья их рыбачили неподалеку от двух островков, что лежат на запад от Ротума, и вдруг увидели: по воде плывут два банановых черенка. Они тотчас узнали в них те самые черенки, на которых висели запретные банановые гроздья у них в Фоа. Посовещавшись, мужчины решили плыть домой: стало ясно, что их жены нарушили запрет.

Женщины же дали бананам приготовиться в земляной печи, открыли ее и стали ждать мужей. Вот уже ночь спустилась на землю, вот уже луна показалась в небе, а мужья все не возвращались. Наконец женщины устали ждать, взяли приготовленные в печи бананы, поднялись на ближний холм, уселись там на камень и принялись за еду. Но им очень хотелось добавить к бананам чего-нибудь более основательного. Рассказывают, что одна из сестер заметила:

— Чего явно недостает в нашей трапезе и чего очень хочется, так это птичьих яиц с прибрежных скал. Они бы замечательно подошли к нашим бананам.

Не успела она договорить, как снизу, из-под камня, послышался голос:

— О, даже самый скверный лист лепа [93] был бы мне недурным ужином!

Женщины услышали это и тут же вспомнили о запрете — том самом, про который столько раз напоминали им их мужья. Обе вскочили и со всех ног побежали домой, туда, где всегда спали. Страху их не было предела: они уже ждали, что в отсутствие мужей произойдет с ними какое-нибудь ужасное несчастье.

Раки-тефуру-сиа с Эеатосо на руках летела к своему дому; следом за ней к своему спешила Сина-теароиа. Едва каждая успела добраться до своего жилья и лечь, как послышался жуткий, наводящий ужас шум. Он раздавался у самого порога дома, где жила Раки-тефуру-сиа. Подняли этот шум те самые атуа, предки ее мужа: они пришли погубить и Раки-тефуру-сиа, и ее сына.

— Кто там? — спросила Раки-тефуру-сиа.

Атуа, стоявшие у самого порога, ответили:

— Ах, ты еще и спрашиваешь, кто там! Сейчас узнаешь! Немного осталось тебе ждать, совсем немного. Сейчас мы мигом расправимся с тобой.

Тут атуа ворвались в дом, схватили бедную женщину, разорвали ее пополам, кровь ее вылили в халава [94], принадлежавший ее мужу Тити-мотера, а разорванное на куски тело проглотили. После этого они накинулись на Эеатосо, его тоже убили и мигом съели. Только потом ушли атуа из этого дома.

Сина-теароиа же осталась в живых, ее не тронули: ведь она никогда не забывала относить часть улова Кау-нофеаки и его жене, своим свекру и свекрови. И значит, Раки-тефуру-сиа и ее ребенка погубили сразу два проступка: во-первых, она всегда пренебрегала своим долгом невестки, а во-вторых, вместе с сестрой посягнула на запретные банановые гроздья. Вот за все это атуа и съели ее и ее сына.

Тем временем мужья наконец вернулись с промысла. Подойдя к дому, Тити-мотеао окликнул свою жену; она отозвалась, и он велел ей принести халава. Жена подала ему сосуд, он вылил из него воду на себя, умылся и вытерся.

Тити-мотера тоже подошел к дому и тоже позвал жену, но ответила ему не она, а атуа. Муж сказал:

— Подай-ка мне сосуд с водой.

Атуа немедленно подал ему халава. Вылив на себя его содержимое, Тити-мотера сразу почувствовал запах свежей крови. Он спросил:

— Э, что это такое?

— Что это такое, спрашиваешь! — вскричал в ответ атуа. — Ну погоди, сейчас я доберусь и до тебя!

Мигом прыгнул атуа на несчастного Тити-мотера, разорвал его на две части и проглотил.

А другие супруги, младшие, слышали все, что происходило в соседнем доме. Сина-теароиа сказала мужу:

— Нам надо сейчас же, пока есть еще время, бежать отсюда на берег. Ведь если мы здесь останемся, нас тоже съедят.

В ответ на это муж воскликнул:

— Конечно! Бежим же скорее!

Они вскочили и пустились бежать по направлению к родной земле Сины-теароиа — туда, где они жили с сестрой до замужества. Жена бежала впереди, муж — следом за ней. На бегу женщина приказала:

— Обернись и посмотри, видны ли еще наши дома в Фоа.

Оглянувшись, муж не увидел домов и сказал:

— Дома наши уже далеко, они совсем скрылись из виду.

Тогда женщина решила:

— Это место будет теперь называться Римаомао, Дома Далеко.

Но все же они не остановились там, а продолжали бежать и бежали до тех пор, пока бедная женщина совсем не обессилела. Наконец она сказала мужу:

— Я думаю, теперь мы уже в безопасности. Можно остановиться и передохнуть немного.

Они присели отдохнуть, и женщина сказала мужу:

— Это место будет называться Аофноа, Привал.

А в Раэсеа, что в Феаваи, жил один человек, родом из чужих краев. Говорят, он был тонганец. Это был человек большой доброты. В то самое время он как раз гостил на Уэа. И вот в утренний час, когда бежавшая из Фоа пара остановилась на привал в Аофноа, он тоже оказался там. Так они встретились.

Тонганец спросил супругов, откуда они. Те ответили доброму человеку:

— Мы бежали из Фоа, боясь гнева наших предков, который они были готовы обрушить на нас.

И они рассказали ему, как духи атуа съели тех — старших мужа и жену. На это тонганец сказал:

— Вот оно что! Ну теперь вам нечего бояться: я берусь вам помочь. Идемте, я покажу вам хорошее место, где вы сможете поселиться.

Они вышли на берег, а оттуда добрый тонганец повел их в Мутна. Там он сказал:

— Вот готовое основание для вашего будущего дома [95]. Оставайтесь, живите здесь. Мне же тогда будет совсем просто присматривать за вами и охранять вас от врагов.

Супруги поставили себе новый дом в Мутиа, а тот добрый человек поднялся немного выше — дальше от берега — и поставил себе дом на мощном каменном основании. Дом его стоял у самой дороги, так что ни одному атуа не удалось бы так просто проникнуть к супругам в Мутиа.

Муж и жена зажили в Мутиа, и Тити-мотеао вернулся к своему привычному делу — снова стал ловить рыбу. Всегда, когда на море было тихо, он брал сети и выходил на промысел. Так прожили супруги немало времени, и наконец жена понесла. В положенный срок родился у них сын, которого назвали Эеатосо. Вскоре женщина снова забеременела и родила дочь, которую назвали Ракитефуру-сиа. Дети получили эти имена в память о несчастной женщине и ее сыне, загубленных атуа в Фоа.

Однажды Тити-мотеао, как всегда, отправился ловить рыбу, а Сина-теароиа, сидя дома, занялась выделкой луба. Едва Тити-мотеао закинул свой невод, как на его лодку напала огромная рыба. Она разом потопила лодку и сожрала несчастного Тити-мотеао. Уцелел один только надколенник. Этот-то надколенник и достиг дома, где жили супруги.

Перед входом в дом стояла какая-то посудина с водой; надколенник плюхнулся в нее и стал там плескаться, да так шумно, что звук дошел до женщины, сидевшей в доме за работой. Услышав плеск воды, женщина решила посмотреть, в чем дело, но надколенник ловко выскочил из воды и мигом оказался в углу дома — там были сложены циновки для сна [96]. Он так быстро спрятался под одну из циновок, что женщина не успела ничего заметить. Она вернулась к своей работе, а надколенник покинул новое укрытие и опять принялся плескаться в воде. Женщина снова пошла взглянуть, что же там такое, а надколенник выпрыгнул из воды и вновь подкатился под одну из циновок. Тут уж Сина-теароиа стала внимательно искать на полу и наконец увидела надколенник — один только надколенник, явно принадлежавший человеку. Тогда она поняла, что муж ее погиб и что подстроено это атуа.

Сина-теароиа тотчас решила бежать: было ясно, что, если она останется, ее тоже съедят. Она вскочила и бросилась на берег, туда, где обычно стояли лодки. Там она прыгнула прямо в воду и быстро поплыла к Ротума.

А ее дети остались вдвоем играть возле покинутого ею дома. Им обоим было совершенно неведомо, что мать бросила их и уплыла на Ротума.

Сина-теароиа тем временем плыла не останавливаясь. Вот уже Хауа скрылся из виду — за тем мысом, что близ Ропуре. Тут только она обернулась, бросила взгляд на Уэа, горько заплакала о своих покинутых детях и сказала:

— Отныне это место будет называться Оунга, Рыдания.

И она поплыла дальше, а достигнув Лулу, вышла на берег. Но она не знала, что в тех местах тоже водились атуа. Там было десять атуа, и у всех было разное число голов: у первого атуа была одна голова, у второго — две, у третьего — три, и так в строгом порядке — до десятого атуа, у которого было десять голов [97].

Эти атуа объявили Сине-теароиа, что они сейчас съедят ее. Женщина стала молить их о пощаде и сама посоветовала им отправиться на Уэа и съесть там обоих ее детей, оставив ее за это в живых. Атуа согласились:

— Хорошо, если так — ступай.

Женщина тут же отправилась в Мафтоа; она шла туда вдоль берега, шагая по прибрежным скалам. Так она достигла Фаниуа, а оттуда двинулась в селение, что в местности Таркеи. Там, в Таркеи, она и решила обосноваться. И там она вышла потом замуж — за человека по имени Джаомаджа.

[А тем временем на Уэа происходило следующее.] Тот добрый тонганец увидел, что дети продолжают играть, даже не подозревая, что их мать бежала прочь и оставила их совсем одних. Он пошел к сироткам и сказал:

— У вас больше нет родителей, вы остались совсем одни.

Дети стали расспрашивать его, где же их родители, что с ними случилось. Добрый человек отвечал им:

— Когда ваш отец вышел в море на промысел, его целиком проглотила громадная рыба. От него остался один только надколенник, который сейчас здесь, в вашем доме, под одной из циновок. А ваша мать, поняв, что означает смерть вашего отца, в испуге бежала на Ротума. Так что теперь вы остались вдвоем и вам не на кого рассчитывать.

Услышав эти слова, дети стали молить его о сострадании и о помощи. Наконец тот человек сказал:

— Ну хорошо! Ведь это я привел ваших родителей жить в эти места, я обещал помогать им и присматривать за ними. Теперь же, когда их уже нет здесь, я должен присматривать за вами, их детьми. Идите сейчас в дом, там в одной из циновок спрятался надколенник вашего отца. Эту самую циновку вы должны взять и вынести из дома. Один будет держать ее за один край, другая — за другой. Смотрите же будьте осторожны и внимательны: надколенник начнет спрашивать вас, куда вы его несете. На это вы ответите, что, желая угодить ему, решили пойти с ним прогуляться. Сами же идите на вершину вон той прибрежной скалы. Оттуда кинете надколенник прямо в море.

Дети пошли в дом и сразу обнаружили надколенник: в том месте, где он лежал, верхние циновки топорщились. Крадучись, подобрались они к нему, брат взялся за один край циновки, сестра — за другой, они подняли циновку и собрались вынести ее из дома. Тут с циновки раздался голос — надколенник спросил:

— Ну-ка, дети, куда это вы меня несете?

Дети ответили:

— Нам хочется хоть немного развлечь тебя, вот мы и решили пойти с тобой погулять.

И, держа циновку за края, дети забрались на вершину прибрежной скалы, раскачали циновку и прокричали:

— Поднимайся, поднимайся выше, лети-и-и!

С этим возгласом они бросили надколенник вниз, он с шумом упал в воду, а дети пошли к себе домой.

В глубине того острова жил уарепа [98]. Он решил съесть несчастных детей. Однако добрый тонганец успел предупредить их о замысле уарепа, он пришел к детям и сказал:

— Завтра ступайте к каштановому дереву, что растет возле логова уарепа. Залезайте на него и трясите — надо натрясти как можно больше каштанов. Когда натрясете гору каштанов, соберите их и заполните ими дупло этого самого дерева. Затем положите рядом с деревом большую циновку и скорее прячьтесь неподалеку. Через некоторое время явится сам уарепа, наестся досыта ваших каштанов, и тут вы предложите ему лечь отдохнуть на вашу циновку. Как он уляжется, скорей тащите его сюда, на берег.

Дети пошли к указанному каштану и пришли туда как раз тогда, когда уарепа где-то бродил. Они забралилсь на дерево и принялись трясти его. Натрясли множество каштанов, собрали их, забили ими дупло и быстро спрятались. Вскоре появился сам уарепа; он сразу оценил увиденное им: все дупло было забито каштанами, которые дети успели натрясти с дерева. Не раздумывая уарепа набросился на угощение.

Он ел не останавливаясь, и наконец не осталось ни одного каштана. Тут дети вышли из своего укрытия, показались уарепа, и он сказал:

— Благодарю вас. Вы сумели так угодить мне! Я никогда еще столь сытно не ел.

А дети расстелили приготовленную циновку и сказали уарепа:

— Ложись на циновку, мы отнесем тебя на берег, и там ты сможешь хорошо отдохнуть.

— Благодарю вас, — ответил дух, — это будет просто замечательно. — И он улегся на циновку.

С этой тяжелой ношей дети отправились на берег. Они достигли скалы Мосеанга Хити, Необыкновенное Ложе, и оттуда скинули чудовище в море. Так наступил его конец.

Вскоре снова пришел к детям тот добрый и сердечный человек из Раэсеа и сказал:

— Мне очень жаль, дети, но ничего не поделаешь: ваша мать, покинувшая вас, навлекла на вас новое несчастье. Две беды миновали вас, но теперь грядет третья.

Дети стали умолять его:

— О благородный господин, пусть так, только пожалей нас, помоги нам!

Он отвечал:

— Хорошо, я не оставлю вас и на этот раз. Слушайте же меня. Ваша мать предала вас многоголовым атуа из Лулу. И теперь они собираются сюда, чтобы съесть вас. За это только они и оставили ее в живых. Вот какой ценой удалось ей отделаться от атуа. Она отправилась в Мафтоа, сейчас она живет там. Да, она сохранила себе жизнь, а вас выдала атуа — на верную смерть. Вы должны погибнуть, она же останется жить. Но все же не бойтесь: я научу вас, как избежать смерти. — И он стал наставлять их:

— Возьмите два деревянных барабана — по барабану каждому. Потом пусть каждый возьмет по курице с выводком цыплят — их надо крепко привязать, чтоб не убежали. Потом найдите две витые раковины [99] и отыщите веревки, из которых ваши родители плели свои сети и неводы. Как только сплетете низ сети, сразу подвесьте к нему грузила из раковин тутуре [100], а потом без передышки плетите сеть дальше. Ведь одно из этих чудовищ уже собирается сюда за вами.

— Спасибо тебе за твою доброту, — поблагодарили его дети. — Мы сейчас же примемся за дело.

И они бросились на поиски всего того, что назвал им этот добрый человек. Наконец все было найдено и собрано, и тогда они позвали своего советчика: он должен был сказать им, что же со всем этим делать. Он велел детям:

— Все сложите вот здесь, а сами садитесь в доме и начинайте плести сеть. Когда атуа появится, он сразу спросит, что вы делаете. Отвечайте ему на это: "Мы плетем сеть, чтобы поймать и засадить в нее многоголовых атуа из Лулу". Он разозлится на вас за эти слова и кинется к вам. Вот тут смотрите будьте внимательны: как только атуа к вам бросится, хватайте сеть и трясите ее, чтобы раковины погромче застучали одна о другую. Еще бейте в свои барабаны и трубите в раковины. Тут как раз и куры ваши должны закудахтать во весь голос. Все это до смерти напугает атуа, и он убежит. Так вы останетесь целыми и невредимыми.

Детям очень понравилось все, что придумал этот добрый человек. Они сделали, как он велел, и, не зная ни сна ни отдыха, принялись плести сеть. Через некоторое время их спаситель снова пришел к ним и сказал, что первым на Уэа явится атуа с одной головой и что ждать его надо завтра.

Наступило утро следующего дня, и дети со всем тщанием приготовились к появлению атуа.

Прошло совсем немного времени, и они увидели, как к ним по воздуху стремительно приближается атуа. Вот уже бедные сироты услышали шум над своим домом, еще немного — и атуа, совершенно обессилевший от полета, оказался на земле, у порога их дома.

Отдышавшись, ужасное существо спросило:

— Ну-ка, дети, скажите, чем вы занимаетесь?

Они отвечали:

— Да вот, плетем сеть, хотим поймать в нее одноглавого атуа из Лулу.

Услышав такой ответ, атуа вскричал:

— Ах так! Ну ладно, сейчас я вам покажу!

Тут дети ударили в барабаны, застучали грузилами — раковинами тутуре, задудели в витые раковины. Куры, вторя им, громко закудахтали.

Услышав все эти страшные звуки, атуа очень испугался, разогнался, с шумом поднялся в воздух и улетел обратно в Лулу.

А там его уже ждали девять его братьев. Увидев, что одноглавый атуа возвращается один, без добычи, они стали спрашивать его:

— Почему ты один, где же дети?

Атуа рассказал:

— Я встретил там страшный прием. Ничего подобного я в жизни не видел и не слышал. Боюсь, что, если эти дети всех встречают так, как меня, нам их никогда не захватить. Они до того меня напугали, что я с ними ничего не мог сделать.

Тут выступил атуа с двумя головами и сказал:

— Ты слишком нежен и робок! Ждите меня здесь, братья. За детьми отправлюсь я, и скоро вы увидите их, а потом мы их съедим.

— Вот такие слова приятно слышать, — сказали восемь других атуа.

А одноглавый атуа тихонько пробормотал:

— Отправляйся, отправляйся, сам увидишь, что это такое, и вернешься, как и я, ни с чем.

Итак, атуа о двух головах вскочил и понесся по воздуху на Уэа. Вскоре дети услышали над своей крышей шум, а затем увидели и самого атуа — духа с двумя головами. Он немедля обратился к ним:

— Дети, а дети, чем это. вы занимаетесь?

— Да вот, плетем сеть, хотим поймать в нее двухголового атуа из Лулу, — отвечали дети.

Услышав такой ответ, атуа вскричал:

— Ну погодите, сейчас я вас съем!

Он бросился в дом, но в проходе была уже натянута сеть, и он запутался в ней.

А дети забили в барабаны, затрясли грузилами сети — раковинами тутуре; во весь голос стали вторить им куры. Атуа насмерть перепугался, взмолился о пощаде, стал отчаянно выпутываться из обвившей его сети, наконец освободился и стремглав помчался обратно в Лулу.

Когда он прибыл туда, одноглавый атуа поднял его на смех: хвастуну не удалось захватить детей, хоть он и обещал это сделать. Все другие атуа стали расспрашивать двухголового, что же произошло. Двухголовый отвечал:

— Боюсь, что, даже если мы все по очереди перебываем на Уэа, нам не удастся захватить этих детей. У них там что-то непостижимое, ужасное.

Тут выступил атуа с тремя головами:

— От меня они не уйдут. Вы и оглянуться не успеете, как я уже буду здесь вместе с этими детьми. Начинайте-ка готовить печь, пусть разогреется к моему возвращению.

С этими словами трехголовый поднялся в воздух и полетел на Уэа. Опустившись на крышу дома, в котором жили дети, он спросил их:

— Дети, чем это вы там занимаетесь?

Дети отвечали:

— Да вот, плетем сеть, хотим поймать в нее трехголового атуа из Лулу.

Атуа воскликнул:

— Замечательно! Вы плетете сеть, чтобы поймать меня, а я сам унесу в ней вас, и сейчас же!

Но тут дети подняли такой же шум, как при появлении тех двух атуа. Заслышав страшные звуки, трехголовый атуа мигом бросился прочь и умчался к себе в Лулу.

То же самое было и со всеми остальными атуа: все они по очереди перебывали на Уэа, и всех ждало там одно и то же. Так им и не удалось захватить брата с сестрой.

Наконец, когда все кончилось, добрый человек из Раэсеа вновь пришел к детям и сказал им:

— Вот теперь все хорошо. Все несчастья, о которых я знал и о которых предупреждал вас, миновали. Жизнь ваша наконец в безопасности. Оставайтесь здесь, живите спокойно, я останусь на своем прежнем месте и буду присматривать за вами, как прежде.

И дети остались жить на Уэа. Но участки, на которых трудился Эеатосо, были в Лулу. Туда приходилось ему плавать, чтобы возделывать землю, чтобы собирать урожай.

Всякий раз, когда брат уплывал в Лулу, Раки-тефуру-сиа, готовясь к его возвращению, пекла птицу, собирала плоды и коренья, жевала каву для вечерней трепезы. Так было всегда, когда Эеатосо отправлялся в Лулу.

Во время своих плаваний в Лулу юноша был замечен сверху небесными жителями, и они решили спуститься за ним на землю: ему надлежало подняться на небо.

Вот однажды Эеатосо отправился в Лулу возделывать свои земли. День был уже на исходе, и Раки-тефуру-сиа, зная, что брат скоро должен вернуться, уселась готовить каву, а сама при этом то и дело поглядывала, не плывет ли лодка Эеатосо.

Она обычно спускалась к берегу и помогала брату причаливать, а потом выгружать лодку.

Вот наконец показалась лодка, вот уже юноша достиг знакомой бухты, и тут сестра увидела, что на прибрежном утесе Кама стоят какие-то три человека и что они собираются помочь Эеатосо причалить. Девушка решила: если так, ей не надо спускаться к брату. Она встала и принялась наблюдать за этими людьми. Они ухватились за край лодки, придержали ее, Эеатосо уже собрался выйти на берег, но они неожиданно столкнули лодку на воду, впрыгнули в нее и все вместе, с Эеатосо, поплыли прочь, в сторону мыса Ура.

Девушка успела заметить, что брат даже не повернулся в ее сторону, не взглянул на нее. Она по-прежнему не сводила с него глаз, но вскоре уже видела только спины гребцов. Тогда Раки-тефуру-сиа стала звать брата, стала причитать:

Эеатосо! Эеатосо!
Вернись испить кавы, она процежена!
Готов к каве ямс, готова к каве птица!
Вернись выполоскать рот у тростника матаноно[101]

Эеатосо опустил весла и прокричал сестре:

О Раки-тефуру-сиа!
Ты остаешься одна, прощай!
С неба пришли за мной, с неба,
Но не знаю я даже,
Зачем на небо меня уводят...

Бедная девушка поняла наконец, что брат уплывает навсегда, оставила свою каву и бросилась вслед за лодкой. Она долго бежала вдоль берега, пытаясь нагнать лодку, но те четверо по-прежнему оставались далеко впереди. И Раки-тефуру-сиа стала снова звать брата:

Эеатосо! Эеатосо!
Вернись испить кавы, она процежена!
Готов к каве ямс, готова к каве птица!
Вернись выполоскать рот у тростника матаноно!

Брат же прокричал ей в ответ:

О Раки-тефуру-сиа!
Возвращайся назад и прощай!
С неба пришли за мной, с неба,
Но не знаю я даже,
Зачем на небо меня уводят...

Девушка посмотрела: гребцы по-прежнему удалялись и удалялись от нее... Снова побежала она догонять лодку. Через некоторое время ей удалось почти поравняться с лодкой, и она стала снова звать брата. Он же опять умолял ее вернуться домой. Но теперь девушка уже видела: еще немного — и ей удастся освободить Эеатосо. Последнее усилие — и она бросилась за братом и его спутниками на гору Сарафуи. Те четверо были уже высоко: они успели достичь вершины Сарафуи, тогда как бедная девушка только начала свое восхождение. Изо всех сил карабкалась она вслед за ними. Вот уже с вершины горы им стало видно, как она упрямо лезет вверх. Но тут как раз все четверо вошли в сеть, приготовленную для них на вершине горы. Девушка принялась кричать, звать, брат успел крикнуть ей слова прощания — и сеть медленно поплыла вверх, в небесный край.

Несчастная девушка села на вершине горы и зарыдала. Рыдая, она уперлась пяткой в землю, и под ее пяткой в земле образовалась ямка. Она так долго сидела, упершись пяткой в землю, что в конце концов получилось что-то вроде маленького колодца. Этот колодец вместил в себя все ее слезы.

Раки-тефуру-сиа решила не возвращаться домой. Она осталась на Сарафуи и там, на том самом месте, где сидела, встретила смерть. Тело ее осталось совершенно целым, таким, как при жизни, и поэтому казалось, что она сидит живая.

Эеатосо же достиг неба и оказался в прекрасном краю, до того прекрасном, что невозможно и описать. Там его поселили в одном доме. Из нескольких дверных проемов этого дома один, плотно закрытый, открывать было строжайше запрещено [102]. Но однажды, когда Эеатосо остался в доме совсем один, ему очень захотелось посмотреть, что же там, за запретной циновкой. Юноша растворил дверной проем и увидел внизу Сарафуи и на вершине горы сестру. Выйдя из дома, юноша осмотрелся по сторонам и заметил растущий поблизости краснолистный маиро [103]. Он отломил одну веточку и бросил вниз, к ногам сестры. Веточка упала прямо перед сидящей девушкой, но она даже не пошевелилась. Тогда Эеатосо сорвал побег бамбука эфу [104] и тоже бросил вниз, но девушка и на это не обратила внимания. Эеатосо сорвал плод пандануса и бросил его к ногам сестры, но девушка и его не заметила. Вырвав из земли огромный клубень таро (это было, кстати, таро папай [105]), он бросил его вниз, но сестра и тут даже не пошевелилась. Тогда юноша наконец понял, что сестра его мертва.

Сев у порога дома, Эеатосо зарыдал. Люди вернулись и застали его в слезах у запретного проема.

Они стали корить его:

— Разве не запрещали мы тебе выглядывать из дома с этой стороны? А ты все же ослушался.

Но в конце концов они согласились спустить его вниз, на гору, и приготовили все необходимое для этого. Юноша был отправлен на Сарафуи, бросился к телу сестры, обнял его, и в его объятиях сидящая девушка рухнула, рассыпалась в прах.

Юноша долго и неутешно горевал по сестре, но потом все же вернулся на небо и остался там жить. А все то, что он кидал с небес к ногам сестры, — все эти растения, все до единого, пустили корни на нашей земле. С тех пор и до наших дней растут они на Уэа.

Примечание № 8. [21], 1937 — 1939, с ротуманск.

По другой версии сюжета, приводимой у У. Рассела [49], в банан вселяется дух матери обоих братьев. Находясь в открытом море, братья внезапно слышат, как громко кричит и стонет банановый черенок, выброшенный старшей женой в воду. Братья бросаются к Уэа, а по пути чувствуют, как кто-то мешает им плыть, хватает их за плечи. По этой версии, младшей из жен удается спастись потому, что сначала она призывала не срезать запретные бананы. Однако дух матери все равно жаждет мщения: когда младшая супружеская пара убегает прочь, дух предупреждает их, что скрыться им не удастся и что их ждет наказание. По этому варианту, муж с женой спасаются сами, без посторонней помощи, а детей спасает тупуа Тауматефе (вероятно, "всевидящий, зоркий"). Он учит их, как поступить с останками отца и с многоголовыми духами; последнего, десятиголового духа дети обманывают так, как в приводимом варианте уарепа. Когда в конце повествования Эеатосо спускается к сестре, он умирает от горя рядом с ней, а не возвращается на небо.

Действие начинается на островке Уэа, расположенном примерно в 5 км северо-западнее Ротума (там живут сестры до замужества). Практически весь остров занимает гора Сарафуи (ок. 260 м высотой). На вершине горы, как указывает К. Черчвард, видны углубления, действительно напоминающие следы рук и ног простертого на земле человека; там же находится и маленький естественный колодец. Остальные местности, упоминаемые по ходу действия, расположены на севере и северо-западе Ротума.

9. Орои

Наши предки верили, что Орои, Невидимый Край, — это то место, куда после смерти попадают люди. Они верили, что после смерти, после того как тело умершего относят на кладбище, дух его — ата [106] — отправляется на четыре дня в Орои. На пятый день он возвращается на землю, чтобы взглянуть на оставленное тело. Говорили, что, придя на кладбище, он находит свое тело, видит, что оно начало разлагаться, и тогда навеки уходит в Орои.

Издавна Орои был далеким пристанищем, где жили атуа. Находился же Орои не на суше, нет. Отцы говорили, что он был скрыт в пучине моря. Рассказывали, что в том краю есть много разных местностей и каждая носит свое название. У жителей Ноатау был там свой предел, у умерших из Оинафа — свой, у всех других жителей Ротума — свои [107].

Еще отцы рассказывали, что жилища атуа стояли прежде и здесь, на берегу; значит, не все их жилища находились под водой. Но считалось, что жилища атуа, стоящие на берегу, не принадлежат Орои. Это были просто жилища других духов, и было принято говорить: вот там живет атуа, и там, и вон там. Все эти жилища называли по именам тех селений, вблизи которых они стояли. А еще говорят, что в былые времена некоторые селения, находившиеся в Орои, вдруг всплывали над поверхностью моря. Да, так это было, и люди твердо знали это, верили в это. Порой людям даже удавалось увидеть, как поселки всплывают над поверхностью воды, а потом снова уходят под воду.

Примечание № 9. [21], 1937-1939, с ротуманск.

Ротуманский мир духов во многом напоминает соответствующие подводные миры в представлениях полинезийцев (ср. № 58, 74, 75, 104, 106, 119). Однако в ротуманских представлениях о мире умерших есть и свои особенности, позволяющие предполагать, что они являются более архаичными.

В ротуманской традиции каждому округу (иту) острова соответствует своя подводная область, куда и отправляются духи умерших (см. примеч. 2). Любого ротуманца после смерти встречает в определенном месте дух, который и ведет его в Орои, Невидимый Край. В местности Халаса дух умершего разбивается о прибрежную скалу, а уже после этого он может войти в Орои. Вероятно, здесь и заключено косвенное указание на различие между собственно духом (атуа) и духом умершего (ата). Согласно многим поверьям, духи, давно живущие в Орои, — каннибалы и охотятся за людьми но ночам (ср. № 10). Считалось, что если после смерти человека прилив приносит неприятный запах, то это значит, что тело только что умершего поедают духи из Орои. Духи умерших ныряют в море в Лулу и Джупунга (местности на севере и северо-западе острова) и уже оттуда попадают в Орои.

10. Тону-ава

На островке Солкопе, что к югу от округа Пепсеи [108], по вечерам появлялся атуа из Орои, Невидимого Края [109]. Звали этого атуа Мата-вао. Он обыкновенно появлялся на берегу в то время, когда Дети играли там на песке. Однажды вечером Тону-ава из Пепсеи подошел к атуа и пригласил его к себе на ужин. Мата-вао согласился.

За ужином Тону-ава заметил, что от каждого блюда Мата-вао Рал совсем немного — только попробовать. Разговаривая с атуа, Тону-ава сказал, что хотел бы побывать в Орои. Мата-вао пригласил его в Орои, но сказал, что там Тону-ава увидит много необычного; к тому же, когда на Ротума день, в Орои — ночь. И вот они договорились, что в назначенную ночь Мата-вао примет гостя в Орои.

В положенный вечер Мата-вао прибыл на островок, когда там по обыкновению играли дети. Потом они поужинали и отправились в путь. К рассвету они достигли деревни Самоа [110], что близ Мотуса, а когда рассвело, они были в деревне, что в Руахау [111]. Там недалеко от берега коралловый риф, по которому они и двинулись в море. Мата-вао велел Тону-ава ступать точно по его следам. Дойдя до края рифа, они нырнули в воду. Тону-ава схватился за руку Мата-вао, и Мата-вао приказал ему не издавать ни звука, когда они прибудут в Орои.

Наконец они прибыли туда. Мата-вао мог и не предупреждать Тону-ава о том, что надо молчать: Тону-ава не в силах был произнести ни звука, и волосы у него стали дыбом от страха.

Они достигли центра селения. Там стоял дом вождя, а по обе стороны от него — дома знатных жителей. В один из этих домов Мата-вао и повел своего гостя. Тону-ава заметил, что под потолком дома были сделаны полки и эти полки ломились от еды [112]. Мата-вао же сказал, что еда эта набралась здесь за то время, пока его не было: ведь где бы он ни находился, ему все равно приносили положенную долю пищи.

Они разговаривали допоздна, а потом Мата-вао отвел гостя наверх. Тону-ава оказался довольно высоко и из окошка мог хорошо рассмотреть местность. Утром Тону-ава было велено оставаться там, где он спал, не показываясь никому на глаза. Прошло немного времени, и Тону-ава услышал страшный шум: приближалась какая-то большая толпа. Тону-ава разобрал, как атуа выкрикивают имена ротуманцев, многих из которых он знал. Потом появились еще какие-то атуа, потом еще, и вот уже Тону-ава услышал, как выкрикивают имена его родственников и имя его близкого друга — Рафаи из округа Джуджу.

Тону-ава спросил у Мата-вао, в чем дело, и тот сказал, что всякий раз, когда на Ротума ночь, атуа из Орои отправляются туда искать людей, в тела которых они могли бы переселиться. Завладев таким человеком, дух возвращается в Орои, а его жертва вскоре прибывает за ним следом. И теперь скорая смерть ждет Рафаи и всех названных: их духи уже здесь, в Орои.

После этих слов наступило молчание. Выглянув на улицу, Тону-ава заметил, что уже наступила ночь. И кстати, день и ночь не так уж сильно различались в Орои: ночь была не слишком темной, а день не был таким ярким и светлым, как на Ротума.

В конце концов Тону-ава вернулся домой, прихватив с собой из Орои полку, неизвестный до тех пор на Ротума сахарный тростник атуанасу [113], петуха и курочку.

Примечание № 10. [49], 20-е годы XX в., с англ.

По другой версии, записанной Дж. Гардинером [29], дух дает петуха и курицу в подарок Тону-ава; они договариваются, что человек вернет их духу, как только они дадут потомство на земле. От этих птиц и происходят все куры на острове. Выходя из воды у берегов Ротума, Тону-ава и обе птицы должны произнести заговор.

11. Атуа по имени Куре

Жил в округе Ноатау злой атуа. Однажды ему стало известно, что все жители Ноатау собираются на празднество в Саукамо [114], деревню, где тогда жил сау. И вот Куре — так звали этого злого атуа — тоже отправился на торжество: пошел туда вместе со всеми жителями Ноатау. А те и не подозревали об этом: ведь он был атуа.

По окончании торжеств все жители Ноатау вернулись домой, а Куре остался, вселившись в одну из свиней. А потом он нашел там одну женщину и возымел власть над ней. Ведь этот атуа делает так: если ему встречается какая-нибудь женщина, он превращается в мужчину и в облике мужчины отправляется к той женщине, чтобы на ней жениться; если же ему встретится красивый мужчина, он обращается в женщину, и мужчина женится на этой женщине. Так вот, он принял облик человека и женился на той женщине, возымев над нею власть. Скоро все стали спрашивать, не мучит ли ее хворь. Но она не могла этого понять.

Тогда спросили об этом у апе-аиту [115]. И он сказал, что во всем виноват Куре, злой атуа из Ноатау. И апе-аиту велел вождю Риамкау [116] назвать место, где Куре следует поселиться. Только тогда та женщина могла бы поправиться. Риамкау принял решение: Куре должен поселиться в колодце, который находится в Ут-хета [117]. Вот так к женщине вернулось здоровье. Куре же с тех пор стал жить в колодце, что в Ут-хета.

Если кому-то из местных жителей случится найти на берегу мертвую рыбу, есть ее нельзя, ни за что нельзя. Если тело рыбы нигде не повреждено, ее нельзя есть, потому что на самом деле эта рыба не мертвая: в нее вселился Куре, злой атуа. Тот, кто съест подобную рыбу, найденную на берегу, сам умрет. Куре умеет оборачиваться змеей, а еще умеет принимать облик любой рыбы. Этот Куре — атуа, дух давно умершего человека [118].

Примечание № 11. [35], начало XX в., с англ.

12. Две акулы

В Факпои, неподалеку от деревушки, что носит название Саве-леи, жили муж и жена. Они всегда ходили ловить рыбу в Хусила, что в местности Феаваи. Однажды супруги пришли в Хусила как раз тогда, когда там собралось немало рыбаков со всего предела Феаваи. Супруги решили присоединиться к этим рыбакам. Рыбачьи лодки вышли в море, рыбаки раскинули свои сети и ловили рыбу до самого прилива, пока главный среди них не сказал, что пришла пора возвращаться на берег.

Вернувшись на берег, рыбаки стали делить улов. Мужу с женой Досталась большая акула, самка. Она была в тягостях. Супруги вскрыли ей брюхо, а там двое акулят. Муж сразу сказал, что детенышей надо выбросить, но жена уговорила его пощадить малышей, пообещав, что она сумеет их вырастить.

И супруги пожалели рыбок, оставили их и унесли оттуда в глубь острова, к себе в Факпои. Там они запустили рыбок в продолговатую миску, в которой обычно держали воду. Рыбки прижились, откормились и скоро заполнили уже всю посудину. Пришлось перенести акулят в круглую посудину, побольше. Но скоро и она стала тесной для рыбок, и точно муж с женой отнесли их на берег и выпустили в воды ручья, что течет в Хусила и впадает в море; вода в этом ручье чуть солоноватая. Но рыбы продолжали расти и вскоре заполнили собою весь ручей. Тогда супругам пришлось забрать их оттуда; они понесли рыбок дальше — мимо скалистого берега, что в местности Феаваи, мимо следующего за ним песчаного берега и так до местности Тарсуа. А там они нашли такое место, где скалы стояли так, что получился маленький заливчик, и в этом заливчике оставили своих питомцев. А оттуда им пришлось их перенести в бухточку побольше — она была скрыта между скалами в Тарсуа. Там супруги продолжали подкармливать своих рыб, те росли, росли и заполнили собой новое жилище, так что места им снова стало мало. Тогда муж с женой выпустили их прямо в открытое море. Рыбы обжились там, но каждый день приплывали к устью того ручья, что течет в Хусила. Супруги приносили им туда еду, кидали ее в устье, и рыбы всегда были сыты.

В доме супругов жил чужестранец — тонганец [119]. Шло время, он прожил у них немало, и ему очень захотелось вернуться к себе на Тонга. Наконец он стал просить мужа с женой разрешить ему вернуться на родную землю. Супруги согласились отпустить его и велели собираться: с наступлением следующего дня он мог отплыть в свой край.

Муж с женой легли спать, а когда настало утро, они вместе со своим тонганцем спустились на берег, направились в Хусила и подошли к устью ручья. У самого устья плавали две их рыбы. Супруги окликнули их, и они подплыли еще ближе, задрав носы над водой. Тогда муж с женой велели тому человеку сесть верхом на рыб, которым надлежало доставить тонганца на родную землю.

Он в мгновение ока оказался на спине у рыб. Супруги же сказали ему:

— Когда приплывешь на Тонга, будь любезен, возьми пресной воды и промой глаза нашим рыбам. Потом поверни их мордами в сторону Ротума, и тогда они легко смогут вернуться домой.

— Хорошо, — ответил тот человек.

Муж с женой велели ему отправляться; тонганец и обе акулы пустились в путь на Тонга, супруги же вернулись к себе в Факпои.

Долго несли рыбы того человека по волнам и наконец достигли его родной земли. Там он сразу вышел на берег и отправился к своим, даже не вспомнив о словах супругов, наставлявших его насчет акул. Рыбы же остались у того берега, к которому доставили тонганца, и плавали там, плавали и терпеливо ждали, когда он наконец придет промыть им глаза свежей водой — тогда им можно будет возвращаться домой. Так они ждали, ждали, когда тонганец промоет им воспаленные глаза, и все попусту. А что до того тонганца, то, вспомнив наказ, данный супругами, он просто решил, что выполнять его и не стоит.

Но скоро среди жителей той местности пошел слух о том, что в прибрежных водах плавают две рыбы, необычные рыбы — ручные, послушные человеку. И тут этот самый тонганец надоумил своих убить бедных рыб и полакомиться их мясом.

Все жители того края собрались на берегу, и им удалось поймать одну из рыб. Вторая же успела уйти от них в открытое море.

Пойманную акулу люди положили в печь. А вторая акула не стала уплывать домой: она осталась недалеко от берега и все думала, как же ей вернуть к жизни убитую сестру.

Люди дождались, когда рыба будет готова, открыли земляную печь и сели пировать. Закончив пир, они побросали объедки прямо в воду. А та рыба, которой удалось уйти, заметила это, подплыла к куче объедков и нашла среди всех прочих отбросов кости сестры. Она подобрала все, что там было, не оставив ни единой косточки, мигом проглотила все это, повернулась хвостом к той земле и поплыла к себе на Ротума.

У берегов Ротума она отрыгнула все проглоченные кости; и не успела она их выплюнуть, как сестра ее вернулась к жизни. И снова обе акулы стали плавать у устья того ручья, что течет в Хусила. Вскоре к ним спустились те муж и жена, их кормильцы.

Супруги спросили рыб, как прошло их плавание, и те поведали им обо всем, что с ними случилось. Тогда супруги сказали:

— Ничего, наберитесь терпения — в скором времени вы будете отомщены.

Прошло несколько дней, и муж спустился в Хусила, забрался на спину рыбам, и все трое отплыли на Тонга. Плыли они, плыли и прибыли к берегам Тонга, когда на землю уже спустилась ночь.

Мужчина вышел на берег и сразу отправился на поиски. Тихонько переходил он от дома к дому, прислушиваясь к тому, что происходит внутри. Так он скользил между домами, прислушивался и наконец добрался до общинного дома, где собирались молодые люди [120]. Прислушавшись к тому, что делается в доме, он разобрал, что там идет какая-то беседа и что кто-то рассказывает о Ротума. Вникнув в слова, мужчина понял, что это говорит тот самый человек, и пробормотал:

— Ну, теперь уж тебе не уйти!

Приплывший отошел от общинного дома и стал дожидаться, пока все в нем заснут: тогда ему уже не составило бы никакого труда похитить нужного ему человека. Он долго прислушивался, и наконец все смолкло. Теперь он мог подойти к дому — в нем все спали, раздавался только храп.

Мужчина прокрался в дом, осмотрелся и нашел среди спящих нужного ему человека.

И вот что он сделал. Он протиснулся между тем, кто был ему нужен, и его спящим соседом, лег и принялся ворочаться, словно спящий, толкаться, брыкаться, точно как во сне; наконец все, кто спал рядом с нужным ему человеком по одну сторону, скатились с циновки [121]. А дальше мужчина поступил так. Он перелез через того тонганца, лег рядом с ним по другую сторону и принялся снова толкаться и брыкаться, чтобы и с этой стороны циновки спихнуть всех спящих. Наконец все спящие скатились с циновки, и теперь в нее можно было заворачивать того, кто был ему нужен. А завернутым в циновку его легко можно было унести прочь.

Вот так, ворочаясь, словно бы во сне, приплывший сумел скинуть с циновки всех, кто мешал ему.

Затем он быстро поднялся, завернул в циновку того скверного, дурного человека, который совсем недавно рассказывал своим истории про Ротума, взвалил его на спину и понес на берег. Там он кликнул своих рыб, уложил им на спины свою ношу, уселся сам — и они поплыли назад.

Плыли они, плыли и наконец достигли берегов Хусила. Мужчина вышел на берег, взял спящего и потащил к себе в Факпои. Увидев, как он пыхтит и задыхается под какой-то невероятной ношей, жена спросила:

— Ой, что это у тебя? Что это ты несешь, такое большое и длинное, да еще в такую позднюю пору?

Муж шепотом ответил ей:

— Не шуми! Это тот самый господин завернут у меня тут в циновку. Я думаю, он проснется, когда запоет петух.

Тут женщина сошла с того места, где они с мужем всегда спали, а муж проворно положил туда спящего тонганца. Супруги же легли в середине дома и стали переговариваться шепотом, чтобы не разбудить того человека.

Прошло совсем немного времени, и вот закукарекал петух, всегда ночевавший на дереве рангкари возле дома супругов. Тут супруги услышали с постели голос того тонганца. Он воскликнул:

— Люди, а люди, эй! Слышите, как поет петух — точно, как пел петух в Факпои.

Муж с женой переглянулись и рассмеялись.

Прошло еще немного времени, птица забила крыльями, зашумела и снова подала голос. И опять супруги услышали, как тот человек сказал с постели:

— Люди, а люди, эй! Прислушайтесь-ка к голосу петуха: он поет точно как тот петух, что всегда спит на дереве рангкари, это дерево растет возле дома тех супругов, у которых я жил в Факпои. Вот, слышите, слышите вы?

Произнеся эти слова, он вскочил и выглянул на улицу, а там уже начало светать. Приглядевшись, он наконец увидел, что он и в самом деле в Факпои и что лежит он на постели в доме тех самых супругов. Тут он снова опустился на постель и заплакал. А супруги обратились к нему со своего места:

— Вот ты как теперь! А ведь это ты дурно поступил с нами. Хоть и жаль нам тебя, делать уже нечего. Это ты взял с собой наших воспитанников, и это ты поступил с ними по-своему, не выполнил нашего наказа. Ты забыл, как говорили наши отцы: невыполненное обещание рождает беду. Теперь уже все, твой час настал.

Тот человек стал молить о пощаде, но все напрасно: муж с женой уже были у постели; они схватили плачущего тонганца и потащили на берег. Донеся его до Хусила, супруги подошли к устью ручья, где резвились обе их рыбы. Супруги бросили тонганца в воду, прямо к рыбам, и сказали:

— Вот вам еда. Когда прикончите этого, плывите прочь. Вы уже совсем взрослые, и пора вам самим добывать себе пропитание. Больше не приплывайте к нам в надежде на угощение; мы никогда уже не накормим вас так, как кормили прежде, пока вы были еще маленькими.

И акулы, проглотив брошенную им жертву, уплыли прочь. Что до супругов, то они вернулись в Факпои.

Примечание № 12. [21], 1937-1939, с ротуманск.

По версии, приводимой у У. Рассела [49], тонганца сначала зажаривают в земляной печи, а потом бросают акулам. Происходит это на том участке ротуманского побережья, который обращен к островкам Хатана и Хафлиуа. Согласно этой версии, именно благодаря доброте супругов по отношению к акулам хищные рыбы до сих пор не нападают на людей в водах южного и юго-западного побережья Ротума. В данном варианте действие происходит на юго-западе острова. Перенося акул из одного водоема в другой (см. в тексте), супруги движутся вдоль берега в западном направлении. Ср. здесь № 64, 71, 96.

13. Как произошло отделение округа Муту от округа Тиу

Иту Муту — округ Муту — появился позже других. И возник он, будучи отделен от округа Тиу [122].

В прежние времена на Ротума сау выбирали по очереди от каждого округа. Кроме того, каждый округ по очереди должен был давать сау пристанище [123]. Итак, один округ выдвигал нового сау, а другой округ селил этого сау у себя, и жители этого округа должны были прислуживать сау. Вот подошло время округу Оинафа назвать нового сау, а жителям округа Тиу — поселить этого сау у себя и служить ему. Новый сау прибыл в округ и поселился в Ооангруру, что в Мафтоа. Однажды из Оинафа пришли к сау гости. А в то время округом Тиу правил Фэре из Мофману. И вот Фэре, как вождь округа, отправился в Ооангруру встречать гостей, прибывших из Оинафа [124]. После роскошного пира гости двинулись обратно, к себе в Оинафа; Фэре же пошел домой в Мофману. Одному из знатных гостей, прибывшему из Оинафа, господину по имени Манава, было по пути с Фэре.

В тот день шел дождь; когда они еще были в пути, начало темнеть. Разговаривая, двое путников шли себе по дороге, ведущей в Мофману. Так они достигли ручья, что в Пала, и тогда Фэре сказал Манава:

— День сегодня дождливый, сырой, к тому же на землю уже опускается ночь, а до Оинафа еще очень далеко. Давай останемся здесь, переночуем, а утром пойдем дальше.

Но Манава ответил:

— О, это прекрасная мысль, и ты очень добр, мой благородный господин, но все же я поспешу в Оинафа, потому что здесь мне вряд ли удастся согреться.

В ответ на это Фэре ничего не сказал. Путники перешли ручей и оказались на той стороне, откуда можно было попасть в Упу. Тут Фэре обратился к своему спутнику со словами:

— Что ты говоришь, Манава?

Манава повторил:

— Я говорю, мой благородный господин, что если я останусь здесь, то едва ли смогу согреться.

Тогда Фэре обернулся и, посмотрев назад, спросил:

— А если бы от этого ручья до той горы пролегла граница округа и если бы вон с той стороны она доходила до моря, скажи, это согрело бы тебя?

Манава ответил:

— Хм, наверное, согрело бы, но только самую малость: ведь половина всегда хуже, чем целый кусок.

Они двинулись дальше и дошли до Упу; тут Фэре повернулся к Манава и снова спросил:

— А если граница округа ляжет здесь? Тебе наверняка уж будет тепло. Если же и это не сможет согреть тебя, тогда, делать нечего, придется отпустить тебя в Оинафа.

Манава ответил:

— О, если здесь — это будет превосходно, мой благородный господин; я уверен, что прекрасно согреюсь здесь.

Вот так Манава все же остался ночевать с Фэре, а та западная часть острова перешла к Манава и стала отдельным округом. Вот и теперь всякий, кто принимает власть над этим округом и начинает управлять им, должен принять титул манава.

Примечание № 13. [21], 1937 — 1939, с ротуманск.

Первоначально о-в Ротума делился на шесть округов: Ноатау, Мал(а)хаха, Оинафа, Джуджу, Пепсеи и Тиу. Такому делению соответствует, в частности, очень распространенное среди ротуманцев верование о шести подводных обиталищах духов (Орои): у каждого округа свое обиталище духов мертвых (см. № 9).

14. Как на Ротума образовался перешеек

Некогда с Тонга[125] прибыл на Ротума высокий, сильный, могучий человек по имени Сери-мана [126]. Вслед за ним на цветке кокосовой пальмы приплыла сюда его дочь Сулу-мата [127], прекрасная и отважная девушка. Немало времени прожили они на Ротума, и вот Сулу-мата вышла замуж за смелого воина по имени Фоума. На холме Соророа [128] поставил он себе большой дом и взял жену к себе. Сери-мана же остался жить в Савана [129].

Некоторое время спустя с Тонга приплыл целый караван лодок; мореплаватели с Тонга нашли Сери-мана и остались жить при нем. И вот однажды вечером тонганцы играли на берегу, гонялись за прибрежными птицами и даже изловчились поймать одну из них. Это очень взволновало Сери-мана, увидевшего, как сильны и быстры стали эти тонганцы. Сери-мана послал за Фоума, и тот без труда поймал несколько птиц.

На другой вечер тонганцы играючи перекинули лодку через крышу дома Сери-мана; с другой стороны дома несколько тонганцев тут же поймали брошенную лодку. Но Фоума и его люди смогли сделать то же самое, и это успокоило Сери-мана.

На следующий вечер тонганцы поставили по всему берегу в Савана высокий каменный забор [130], ставили они его тоже играючи. Вот тут Фоума был побежден и пристыжен. Тонганцы же стали подумывать о том, что можно по-настоящему сразиться с Фоума и Сери-мана. Сери-мана, узнав об этом, стал подначивать их. Между тем Фоума сумел договориться о союзе и помощи с Онуну-фануа, силачом из Солели. Этот Онуну-фануа был к тому же левшой. Он сказал, что, если Фоума хочет, он может прибыть на помощь на пятый день с начала сражения. Фоума же сказал, что он сможет выстоять один до десятого дня схватки. Возвращаясь от Онуну-фануа, Фоума перепрыгнул пролив и поспешил домой.

Прошло еще много времени; тонганцам все же было страшно начинать сражение. Но вот однажды, возвращаясь с рыбной ловли, Фоума увидел дым над холмом Соророа, увидел, что дом его в огне. Он бросился туда и нашел там множество тонганцев с палицами и копьями наготове. Они кинулись на него, еще когда он только поднимался по склону холма, но он сумел отгородиться от них своей сетью и подняться выше. А когда они бросились бежать, он накрыл их своим кири [131] и так поймал человек пятьдесят. Все они задохнулись в сети.

Попав наконец в свой дом, Фоума увидел, что больше половины его палицы уже сгорело. Но он схватил остаток палицы, бросился в Мафтау и там вступил в сражение с тонганцами и сражался целых пять дней.

А тем временем весть о битве дошла до Онуну-фануа, и на пятый день он пустился в путь, на помощь. По дороге он услышал, как два старика, Сока-нава и Мофу-моа, говорили, что хорошо будет, если убьют Фоума. Онуну-фануа беззвучно взмахнул палицей над их головами, занес ее, и они, заметив тень от палицы, подняли глаза. Онуну-фануа спросил их, что это за речи они ведут. Напрасно пытались старики отвлечь или обмануть его — он сказал, что слышал все и что простит их, только если они за ночь смогут засыпать пролив, который мешает ему переправиться на ту сторону. Старики сделали все, как он велел, а наутро, прощаясь, сказали ему вот что: силы Фоума уже на исходе, ему удастся победить, если только Онуну-фануа сумеет одной левой рукой, с одного взмаха свалить огромное дерево хифо.

Прибыв на место сражения, Онуну-фануа бросился биться с тонганцами. Когда же они начали теснить его, он вспомнил о данном стариками совете. И вот, отбивая врагов одной рукой, правой, он приблизился к тому дереву и с размаха снес его одной рукой, левой. Щепки от него полетели во все стороны, свалив замертво половину тонганцев. Остальные же в страхе кинулись к своим лодкам и поспешно уплыли прочь. Фоума же, зная, что это по вине Сери-мана тонганцы напали на него, сказал жене, что собирается убить ее отца. Женщина, рыдая, отправилась к Сери-мана, но, боясь мужа, ничего ему не сказала. На следующий день Фоума пришел в дом Сери-мана и одним ударом палицы снес и Сери-мана, и его дом.

Примечание № 14. [29], конец XIX в., с англ.

Имеется в виду самая узкая часть острова в районе Мотуса. Согласно ряду других преданий, перешеек был насыпан правителем (пуре) округа Муту, носившим имя Туэ: Туэ решил соединить два близлежащих островка, так и получился современный остров.

15. Нуджкау и Нуджманга

Жили на свете двое кровных родственников — сестры по имени Нуджкау и Нуджманга [132]. Однажды они пошли в лес расставлять силки на птиц. Один силок они установили на маленькой лесной тропинке. Когда немного погодя они пришли на это место, то увидели, что в силок попалась птица калэе [133]. И Нуджманга сказала своей сестре Нуджкау:

— Давай сделаем так. Сейчас я положу эту птичку в рот. Если вся она у меня во рту не поместится, то та часть, что останется снаружи, твоя. А если мне удастся всю ее засунуть в рот, если она поместится у меня во рту целиком и снаружи ничего не будет видно, тогда тебе не есть ее. Хорошо?

— Хорошо, — согласилась Нуджкау.

И вот Нуджкау стала следить за тем, что делает сестра. А той удалось засунуть всю птицу целиком в рот. Тут Нуджкау заплакала, а Нуджманга сказала ей:

— Не плачь, не стоит расстраиваться. Когда мы поймаем другую калэе, она вся достанется тебе.

— Ну хорошо, — сказала Нуджкау, прекратив плакать.

Они снова поставили свой силок и ушли оттуда. Долго не ходили они смотреть, что в силке, но зато что увидели, когда наконец пришли! О! В их силок попалась женщина с внуком! Женщина эта сказала сестрам:

— Не ешьте нас, а возьмите к себе, будем жить все вместе.

Сестры согласились:

— Хорошо, пусть будет так.

И все четверо отправились в дом сестер, где и зажили вместе.

Вот прошло некоторое время, и однажды та женщина сказала сестрам:

— Присмотрите-ка за моим внуком, а я пока схожу наловлю рыбы — будет нам что поесть.

— Хорошо, — согласились они.

А имя внука было Кау-утуфиэ.

Женщина отправилась ловить рыбу. Пока она была в море, эти двое перерезали Кау-утуфиэ горло, кровь вылили в кокосовую скорлупу, отрезанную голову спрятали, а тело мальчика съели [134].

Наконец бабка Кау-утуфиэ вернулась с рыбной ловли, села разбирать свою добычу, но тут почуяла запах свежей крови. Она стала спрашивать сестер:

— Чем это пахнет?

Сестры сказали ей:

Сбита камнем птица калэе,
Будет ребенок накормлен ею.

Тут женщина им:

Давайте ему что помягче, давайте что посочнее,
Давайте самое нежное, чтоб не подавился.

— Да, да, конечно — согласились сестры.

Разобрав всю рыбу, женщина прошла в дом, чтобы обсушиться и обогреться. А сестрам она сказала:

— Дайте-ка мне воды умыться.

Они в ответ:

— Кау-утуфиэ не дает.

Женщина сказала:

— Дайте мне мою циновку фарао [135].

Они в ответ:

— Кау-утуфиэ не дает.

Женщина сказала:

— Дайте мне мою циновку эапа [136].

Они в ответ:

— Кау-утуфиэ не дает.

Женщина сказала:

— Дайте мне мою юбочку из апеи [137].

Они в ответ:

— Кау-утуфиэ не дает.

Женщина сказала:

— Дайте мне мою юбочку из луба [138].

Они в ответ:

— Кау-утуфиэ не дает.

Женщина сказала:

— Дайте мне мой плетеный поясок [139].

Они в ответ:

— Кау-утуфиэ не дает.

Тогда женщина сказала:

— Ну пойдите и нарвите хотя бы листьев драцены — запечем в них нашу рыбу.

— Хорошо, — ответили те.

И они отправились туда, где росла драцена. По дороге Нуджкау случайно наступила на лежавшую на земле половинку кокосовой скорлупы, та перевернулась, откатилась в сторону, сестры взглянули, что под ней: а там росло молодое деревце мамарава [140]. Тут обе присели на корточки и стали разговаривать с ростком. Вот что говорили они мамарава:

— О мамарава, расти скорее, расти скорее, достань до неба!

И вдруг дерево разом поднялось, вытянулось и уперлось в небо. Тогда сестры стали карабкаться по нему, а поднимаясь, сдирали со ствола кору, чтобы он стал гладким и скользким: когда та женщина придет их искать, она не сможет забраться наверх вслед за ними.

Они карабкались, поднимались, поднимались и наконец достигли неба. И увидели они, что небо — тоже живой, населенный край. Они пошли по нему и увидели дом. Нуджкау и Нуджманга вошли и увидели двух существ, которые были заняты приготовлением ямса. Эти двое были соединены друг с другом, слеплены спина к спине. И к тому же оба они были совершенно слепы. Тут Нуджкау и Нуджманга вспомнили, как люди на земле рассказывали про небесных близнецов, соединенных спинами [141]. Итак, сестры вошли в их дом и теперь решили отнять у близнецов ямс, который те перебирали. А у близнецов было по десять клубней ямса — десять у одного и десять у другого.

Нуджкау и Нуджманга взяли для начала два клубня — по одному у каждого. А те близнецы как раз в это время принялись на ощупь проверять свои запасы, и оказалось, что по десять клубней уже не набирается.

Один брат сказал другому:

— Было у меня десять клубней, а теперь только девять.

Второй ответил:

— И у меня тоже почему-то осталось только девять клубней ямса.

Тогда первый сказал:

— Мне кажется, в нашем небесном доме кто-то появился.

Нуджкау и Нуджманга тем временем успели отойти к стене дома и хихикали, стоя там. А оба клубня, украденные у близнецов, уже были съедены.

Немного погодя сестры тихонько подкрались к близнецам и стащили у каждого еще по одному клубню. Потом уселись и съели этот ямс. А близнецы вновь пересчитали ямс на ощупь, и оказалось, что его стало еще меньше. Оба страшно рассердились. Но Нуджкау и Нуджманга продолжали таскать у них ямс до тех пор, пока его не осталось вовсе.

Тут бедные близнецы посовещались между собой и решили проделать что-нибудь смешное, а по смеху обнаружить того, кто забрался к ним в дом. И вот близнецы поднялись на ноги и принялись гримасничать. Долго пришлось им гримасничать и кривляться, но наконец Нуджкау и Нуджманга не удержались и рассмеялись. Тогда те два создания спросили:

— Так это вы дурно обошлись с нами?

Нуджкау обратилась к ним:

— Не надо на нас сердиться. Давайте-ка лучше мы обе останемся здесь, у вас. Будем жить все вместе.

— Хорошо, — согласились близнецы, — пусть будет так. Но есть одна помеха этому: мы ведь совершенно слепы.

На это Нуджкау и Нуджманга сказали:

— Мы можем сделать так, чтобы ваши глаза стали видеть.

— О, это было бы так хорошо! Если бы вы только могли это сделать, уж как бы мы стали благодарить вас! — воскликнули близнецы.

Тогда Нуджкау и Нуджманга пошли и набрали разных букашек: красных муравьев, черных муравьев, сороконожек, жуков, паучков, гусениц, всяких мелких мошек. Всю эту живность они принесли в дом и положили прямо на глаза близнецам. Букашки мигом принялись выедать все лишнее, что наросло на глазах у близнецов, и наконец глаза у обоих стали совершенно чистыми. Вот так они обрели зрение и отделились друг от друга [142].

Как велика была их радость, как благодарили они Нуджкау и Нуджманга!

А потом все зажили вместе в том самом доме, где близнецы жили прежде, когда они еще были соединены спинами.

Так заканчивается этот рассказ.

Примечание № 15. [21], 1937 — 1939, с ротуманск.

16. Тиаф-тото

В одной деревушке жили муж и жена. Поселение это было кочевым, оно то и дело снималось с места, переезжало на другое, прилеплялось к какой-нибудь еще деревне.

Прошло время, и у супругов родился сын, которого назвали Миармиар-тото [143]. Затем у них родился второй ребенок — это была девочка, которую назвали Тиаф-тото [144]. И эта девочка никогда не выходила из дома, никогда не занималась никакой работой, не прикасалась ни к чему — она была окружена чрезвычайным вниманием и заботой и жила в раковине.

Спустя какое-то время оба родителя умерли, и дети остались вдвоем — теперь при них состояли только их люди. Неподалеку от них была расположена деревня, где жил сау; и вот их деревушка снялась с места, отправилась к поселению сау и прилепилась к нему с краю. Однажды вечером Тинрау, сын сау, пошел прогуляться на окраину деревни, набрел на те дома и стал рассматривать их.

Миармиар-тото обратился к Тинрау:

— Здравствуй, благородный господин! Ты оказался в моей деревушке, а в нее редко кто приходит.

На это Тинрау сказал:

— Не гневайся, благородный господин. Я просто гулял здесь и, заметив это поселение, решил подойти и посмотреть на него поближе. Не гневайся, я был бы рад, если бы завтра днем ты со своими людьми посетил меня.

— Хорошо, — согласился Миармиар-тото.

На следующий день Миармиар-тото и его люди отправились к Тинрау и развлекались у него до тех пор, пока не пришло время есть. Когда угощение было готово, Тинрау пригласил Миармиар-тото и всех прочих гостей отведать его. И все гости, собравшиеся на торжество, уселись есть.

У Тинрау и его людей было заведено так: этот ел свое, тот — свое, и каждый ел сам по себе. А что до людей Миармиар-тото, то они все следили за своим господином: он брал кусок — и они брали, он откусывал — и они все откусывали, он опускал кусок — и они опускали, все одновременно. Так что Тинрау и его люди просто не сводили глаз с Миармиар-тото и его свиты.

Когда торжество окончилось, Миармиар-тото пригласил Тинрау прийти к нему на следующий день со всеми своими людьми. Итак, на следующий день Тинрау и его люди явились к Миармиар-тото. И вот Миармиар-тото велел одному из своих юношей отправляться и готовить печь: нужно было приготовить пять клубней ямса, два клубня таро и свинину.

А у людей Миармиар-тото было заведено так: выходя из дома, человек всегда поворачивался спиной в ту сторону, куда шел, так что лицо его было обращено к дому, из которого он выходил.

Итак, юноша вышел от Миармиар-тото и отправился в кухонный дом. Тинрау тоже пошел с ним туда. Когда они пришли в кухонный дом, Тинрау спросил:

— Хватит ли нам всем этих нескольких клубней и одной свиньи?

Тот человек ответил:

— О да, нам было бы достаточно и половины этого. Ведь в нашем поселении всего четыре дома: дом Миармиар-тото и его свиты, дом сестры Миармиар-тото, женский дом и вот этот кухонный дом.

Тинрау стал расспрашивать юношу про все эти дома, и тот сказал:

— Вон тот дом, знай, принадлежит сестре Миармиар-тото.

— А где же она? — спросил Тинрау.

На это юноша сказал:

— Знаешь ли, благородный господин, эту женщину никому нельзя видеть. И даже наш хозяин, если ему надо поговорить с нею, зовет ее, дуя на птичье перо.

Когда игры и танцы подошли к концу, Миармиар-тото велел женщинам пойти и достать угощение из печи. Выходя, женщины, как и полагалось, повернулись лицом к дому, из которого выходили, и спиной ко всему другому.

Угощение было подано, Тинрау и его свита поели, и затем люди Тинрау ушли, а сам он остался. Миармиар-тото спросил у него, чего бы еще ему хотелось.

Тинрау сказал:

— Не гневайся, благородный господин, но я осмелюсь просить тебя о свидании с твоей сестрой.

Миармиар-тото отвечал на это:

— Хорошо. Но я думаю, что сначала тебе надо будет подождать здесь. Я пойду к ней первым, и мы с ней поговорим. А если и ты пойдешь со мной, у нас ничего не получится.

Итак, Миармиар-тото пошел первым, но Тинрау, не имея сил ждать, последовал за ним. Миармиар-тото вошел в дом сестры, подошел прямо к опорному столбу, что посередине дома, взял птичье перо и подул на него. Раковина его сестры чуть приоткрылась, но едва женщина заметила Тинрау, как тут же захлопнула раковину.

Миармиар-тото ждал-ждал, но, как ни старался, сестра не стала говорить с ним. И ему пришлось уйти.

Выйдя из дома, Миармиар-тото сказал:

— Мне кажется, Тинрау, ты подслушивал снаружи. Поэтому-то моя сестра и не стала, не смогла говорить со мной. Я думаю, что лучше будет, если ты все же удалишься и не станешь мешать мне.

Тинрау отошел, а Миармиар-тото снова вошел в дом, взял птичье перо и дунул на него. Сестра спросила:

— Кто это?

Он ответил:

— Это я.

Женщина переспросила:

— Кто ты?

Он сказал:

— Это я, Миармиар-тото.

Тут раковина отворилась, и женщина спросила:

— Чего тебе нужно?

Он рассказал ей о том, что говорил Тинрау. Сестра расплакалась и сказала:

— Ты же прекрасно знаешь, Миармиар-того, что за мной следует ухаживать, что заботиться обо мне надо особенно. Ты знаешь, что я не могу выполнять никакую работу. Но все же я сделаю так, как ты хочешь. Если же однажды меня постигнет беда, это будет по твоей вине, а не по моей.

И после этого Миармиар-тото позвал Тинрау:

— Все хорошо. Теперь ступай к себе и думай об одном — на какой день назначить свадьбу.

Вернувшись домой, Тинрау рассказал обо всем сау и своим людям. День свадьбы был назначен.

После свадьбы Тинрау забрал жену к себе, и они зажили у него. Но другие женщины, прежние возлюбленные Тинрау, продолжали домогаться его, и вскоре он стал угрюм и плох со своей женой. Тогда она оставила его и отправилась к брату в свое родное селение.

Тинрау пошел туда, чтобы вернуть жену, но деревушка уже успела сняться с места. Тинрау поплакал, погоревал и решил оставить все, как есть.

Вот так кончается этот рассказ.

Примечание № 16. [21], 1937-1939, с ротуманск.

Вариант характерной для Полинезии мифологической сказки о Хине (Сине) и ее возлюбленном или муже Тинирау (Синилау). О ротуманской Тинрау см. здесь № 5 и примеч. 1 к нему.

В данном тексте Тинрау выступает не как дух, а как красивый молодой человек знатного происхождения — не менее характерный образ ротуманской мифологии, ассоциируемый с этим именем (ср. также обличье, которое обычно принимает Тинрау-дух, № 5). С этим связано и употребление имени Тинрау как нарицательного; так называют красивого юношу.

17. Мёс-тото

Стояла некогда одна деревня; это была главная деревня округа — в ней жил сау. И сам сау, и все состоявшие при нем люди были людоедами. И заведено у них было так: они отбирали себе жертв по кругу, начинали с одного края деревни и постепенно доходили до другого. Каждый день убивали одного человека и доставляли в дом сау.

На краю той деревни жили супруги с тремя детьми. Старшую сестру звали Пуак-лева [145], вторую сестру — Пуак-нифо [146]. Младшим был брат по имени Мёс-тото. И вот пришел черед этой семьи. Когда родители были прикончены и дети остались одни, они стали решать, как быть дальше. Одна сестра сказала, что лучше ей умереть, другая сестра сказала, что лучше ей умереть, брат сказал, что лучше умереть ему.

Но все же старшая, Пуак-лева, настояла на своем; она сказала брату и сестре:

— Оттого что вы умрете, ничего не изменится; а если меня убьют, может, потом какая-нибудь польза и будет.

И она дала брату и сестре такой наказ: когда ее убьют и приготовят из нее кушанье, они должны отнести кушанье в дом сау и там всячески угождать сау и его людям. А когда те поедят, они должны собрать все ее кости. Потом же, когда будет выпита кава, они должны сложить кости в корзину, отнести их к своему дому и зарыть в землю рядом с домом.

И вот Пуак-нифо и Мёс-тото убили Пуак-леву и, приготовив из нее кушанье, отнесли его в дом сау. А там они стали просить сау и его людей не выбрасывать никуда кости их убитой сестры, чтобы потом они могли забрать эти кости с собой. Когда трапеза была окончена, люди сау собрали кости Пуак-левы, а брат с сестрой сложили их в корзину, отнесли домой и зарыли в землю. Словом, они поступили так, как им говорила Пуак-лева.

Прошла ночь. Утром они поднялись и пошли посмотреть, не появилось ли чего-нибудь там, где они зарыли кости. И оказалось, что из костей сестры поднялись ростки кавы, а еще на том месте появилась свинья с пятью поросятами.

Прошло немного времени, и брату с сестрой снова настал черед потчевать сау. Тогда они взяли одного поросенка и приготовили из него кушанье, которое требовалось. Сами же они остались живы.

Когда кушанье для сау было готово, они открыли земляную печь и взяли немного кавы, которая теперь росла у них.

А сау и его люди уже ждали их; даже время питья кавы успело пройти, а пищу все никак не несли. И сау сказал:

— Н-да, непонятно, почему Пуак-нифо и Мёс-тото так задерживаются.

Едва он произнес это, как кто-то воскликнул:

— О, вон они идут!

Брат с сестрой подошли, поставили принесенное кушанье на землю, и Мёс-тото приказал женщинам начинать готовить каву. Когда уже и кава была выпита, сау подозвал Мёс-тото и спросил его:

— Где ты добыл такую замечательную еду? Если у тебя много всего этого, давай разделим между собой. Мы тоже станем разводить свиней, как ты, растить каву, как ты. И я думаю, тогда мы сможем перестать питаться человечьим мясом.

Затем сау со своей главной женой [147] пошел к себе, и все люди тоже разошлись по домам.

Спустя некоторое время, когда стемнело, сау и его главная жена вышли из дома на прохладу. Жена сказала, обращаясь к сау:

— Какой замечательный человек этот Мёс-тото! Не будь его, в нашем селении по-прежнему бы ели человечье мясо.

И тут в душе сау зародились ревность и злоба на Мёс-тото, которого так восхваляла его жена.

А было известно, что в одном далеком краю живет один белый-белый человек — альбинос [148]. И вот сау решил, что надо послать Мёс-тото разведать, где же эта земля. Пусть Мёс-тото привезет этого альбиноса, чтобы сау мог взглянуть на него. Итак, все легли спать, а как только рассвело, сау велел своему глашатаю пойти и сказать людям, чтобы готовили лодки, да побольше: пора собираться в плавание за тем белым-белым существом. Его надо отыскать и доставить перед очи сау.

Люди принялись готовить плавучий караван, и Мёс-тото сказал, что в его лодке должно быть только три места.

Наконец все было готово, лодки нагружены всем необходимым. Уже приготовились к отплытию. Мёс-тото со своей сестрой Пуак-нифо взошел на борт — и их было только двое. Но когда люди взглянули на его лодку с берега, они увидели в лодке уже троих: там появилась Пуак-лева, сестра этих двоих, убитая и съеденная в доме сау [149].

И вот лодки отплыли от берега и поплыли одни в одну сторону, другие — в другую. Мёс-тото и его сестры гребли, гребли и наконец достигли пологого песчаного берега, у которого купался какой-то человек. Он сказал:

— Здравствуй, Мёс-тото!

— Здравствуй и ты, Саре-феке [150], — сказал Мёс-тото.

Саре-феке спросил, куда они направляются. Мёс-тото сказал ему, что они плывут за альбиносом, которого велено доставить к сау.

Тогда Саре-феке сказал:

— Поверни-ка вот так свою лодку, чтобы я мог сесть в нее.

Мёс-тото повернул лодку, и Саре-феке забрался в нее. Они отплыли от того места, и вскоре Саре-феке сказал Мёс-тото:

— Пока мы проходим здесь, будь внимателен: когда волны начнут набегать одна на другую, не пугайся и старайся изо всех сил увести лодку в сторону.

На это Мёс-тото ответил:

— Хорошо.

Прошло совсем немного времени, и вот первая сильная волна налетела на их лодку; волна за волной стали биться о борт лодки, но тут Мёс-тото собрал все силы и провел лодку целой через весь этот ужасный шквал. Наконец волны кончились, и впереди показалась какая-то земля. Они поплыли к ней, достигли берега, причалили лодку и решили отдохнуть.

Но вот Саре-феке сказал Мёс-тото:

— Иди вон к тем зарослям. Заберись повыше на дерево и внимательно смотри вдаль. Как увидишь, что вдали что-то белеется, слезай, возвращайся сюда, и мы с тобой пойдем к тому месту. И главное, помни, не теряй из виду то белое пятнышко.

Мёс-тото пошел к зарослям, влез повыше на дерево, посмотрел вдаль и действительно заметил там что-то белое. Не теряя времени, он слез на землю и направился к тому месту, где они укрепили у берега свою лодку.

Когда он подошел. Саре-феке спросил:

— Заметил?

— Да, заметил, — отвечал он.

Тогда его спутник сказал:

— Ну идем же.

И они пошли в ту сторону и наконец добрались до необыкновенно светлой кокосовой пальмы, что росла перед каменным домом, в котором и жил тот самый альбинос. Кокосовая пальма была такая же белая, как и он сам.

А что до Саре-феке, то у него была человеческая голова и тело осьминога.

Они оба вошли в дом альбиноса, а Пуак-нифо осталась ждать снаружи. Вошли они в дом, Мёс-тото сел, а Саре-феке принялся танцевать, чтобы развлечь и ублажить альбиноса. Но альбинос, разобрав, что за создание танцует перед ним — наполовину человек, наполовину, осьминог, — ужасно испугался, бросился в дальний угол дома, весь сжался там и не издавал ни звука. А тут Саре-феке выбросил вперед свои щупальца, крепко обхватил ими белокожего человека, отволок его к лодке, бросил в нее, и они поплыли в обратный путь.

Поплыли они и наконец достигли того песчаного берега, где Саре-феке всегда купался. Там он вышел из лодки, ступил на свою землю и распрощался со спутниками. Сестра и брат вместе с альбиносом поплыли дальше, а Саре-феке остался у себя.

Так Мёс-тото привез альбиноса на Ротума, и сау смог увидеть его. Затем Мёс-тото пустился с альбиносом в обратный путь, чтобы доставить его в родной край. И альбинос был благополучно доставлен туда, а Мёс-тото вернулся на свою землю.

Прошло еще некоторое время, и вот однажды поздно вечером жена сау вновь принялась хвалить Мёс-тото, говоря:

— Ах, до чего же славный человек Мёс-тото: что бы он ни делал, все выходит хорошо.

Услышав от жены такие слова, сау страшно рассердился. Едва занялось утро, сау отправил к Мёс-тото посланного: сау приказывал Мёс-тото отправляться на поиски ририкуиа [151] — вождю хотелось посмотреть и на это чудо.

Мёс-тото сказал посланному:

— Передай сау вот эти мои слова: "Хорошо, все будет исполнено. С наступлением дня я отправляюсь на поиски этого ририкуиа".

А сестре Мёс-тото сказал вот что:

— Собирайся, сестра. На этот раз все не так, как раньше: если мы отправимся на поиски и не найдем этого самого ририкуиа, со мной непременно случится что-нибудь скверное, я это чувствую.

И вот скоро на земле стало совсем светло, и Мёс-тото велел сестре стаскивать лодку в воду. Настало время им отплывать. Они спустили лодку на воду и пустились в плавание. Они плыли долго и наконец достигли какой-то земли. Там они принялись ходить по берегу, но так никого и не встретили, ни одного человека.

Шли они, шли по берегу и наткнулись на норку берегового краба. Они уже собирались идти дальше, но тут из норки вылез сам краб, и Мёс-тото спросил у него, не видал ли он где-нибудь ририкуиа. На это краб сказал:

— О да, как раз когда я отправлялся сюда, ририкуиа был внизу, иод песком. Ройте прямо здесь и достанете его.

Брат с сестрой принялись копать, долго работали и наконец нашли то, что искали: это было существо, похожее на краба, но красноватого цвета и гораздо красивее.

Брат и сестра сели в лодку и поплыли назад, к себе на землю. Плыли они, плыли и, прибыв к своей земле, увидели, что на берегу собралось множество людей — посмотреть на ририкуиа. Мёс-тото осмотрелся: на берегу были все, кроме самого сау. Тогда он бросился бегом в дом сау, напал на сау и сразу убил его. Потом тоже бегом он вернулся на берег и сказал там людям, что довольно глазеть на ририкуиа — пора нести его к сау, чтобы вождь наконец смог бы увидеть, что это такое. Ведь он так долго ждал, так давно мечтал увидеть ририкуиа!

Люди расступились, Мёс-тото взял ририкуиа и первым пошел с ним к дому сау, а все остальные последовали за ним. Он делал все так, как будто бы и не подозревал, что сау уже нет в живых.

Шли они, шли, пришли к дому сау, долго звали его, но никто так и не откликнулся. Тогда жена сау вошла в дом и нашла вождя лежащего мертвым прямо на полу.

Всем жителям деревни было велено собраться по случаю смерти сау. Все пришли, было приготовлено угощение для торжественной трапезы. Тем временем была вырыта могила, и сау был похоронен. Так все было кончено.

На этом кончается наш рассказ.

Примечание № 17. [21], 1937 — 1939, с ротуманск.

Как предполагает К. Черчвард [21], в повествовании произошли существенные сокращения; в качестве доказательства он приводит слова Мёс-тото о том, что поездка за ририкуиа — последнее испытание, тогда как оно лишь второе по счету. Возможно, что данный текст действительно представляет собой результат сложения ряда текстов и последующей утраты каких-то структурных элементов. Мёс-тото совмещает черты культурного героя (избавление ротуманцев от каннибализма) и героя волшебной сказки (поездка за альбиносом, за ририкуиа).

Аналогичный сюжет об избавлении людей от каннибализма путем приобретения кавы и свинины известен в фиджийском фольклоре; однако в фиджийских вариантах этого сюжета дикий перец и свиньи не вырастают на могиле покойного родственника, как это характерно для полинезийской мифологии (см. здесь № 27 и [11, № 144]), а производятся на свет роженицей (типичный меланезийский и микронезийский мотив, ср. также № 74, 75).

18. Киркир-саса

Жила некогда одна женщина, звали ее Киркир-саса. Эта женщина жила в Таркеи (есть такая местность в Мафтоа); обе подмышки у нее были покрыты татуировкой, да так, что казались совершенно черными [152].

При этой госпоже жили простые женщины, прислуживавшие ей. Вся одежда этих незнатных женщин состояла из надетых на талию юбочек из араара [153].

Вот однажды Киркир-саса велела своим прислужницам:

— Возьмите свои сосуды из выдолбленных кокосовых орехов и ступайте в Фаниуа. Там наберете морской воды, и мы зальем ее в зеленые кокосы. Ведь мы еще вчера приготовили кокосы, а воду туда еще не заливали [154].

— Хорошо, госпожа, — ответили обе женщины.

Они пошли за своей утварью и затем отправились в путь, как было приказано. Шли они быстро и очень скоро оказались в Фаниуа.

Там они не стали сразу набирать морскую воду, а решили сначала пойти прогуляться в Фохапа. Только они направились туда, только успели пройти совсем немного по маленькому прибрежному пляжу, как вдруг услышали страшный храп — он доносился от подножия горы, что возвышалась там. Посмотрев в ту сторону, женщины увидели, что там лежит настоящий великан. Рот у него был раскрыт невероятно широко, а зубы напоминали тлеющие угли — до того они были красными.

Увидев все это, женщины вспомнили, что именно таковы ужасные великаны. Немного подумав, они решили забросать пасть чудовища камнями. Они сразу принялись за дело: каждая брала камень за камнем и швыряла прямо в рот великану.

Так они обе кидали камни очень долго, и наконец великан проснулся.

Проснувшись, чудовище уселось, а обе женщины тут же бросились бежать. Великан окликнул их, но женщины даже не оглянулись и только кинулись бежать еще скорее. На берегу их юбочки из араара развевались, по этим юбочкам великан успел заметить их и бросился вдогонку.

Как только обе женщины, посланные за морской водой, прибежали запыхавшись к своей госпоже, она спросила:

— Что за несчастье с вами случилось?

Женщины в ответ:

— О, ужасное несчастье, госпожа. Со времени появления на свет нам не приходилось видеть ничего ужаснее.

— Неужто вы навлекли на нас зло? — спросила хозяйка.

— О госпожа, — отвечали женщины, — не гневайся, на нас надвигается великое несчастье. Мы не исполнили твоего приказа сразу, решили сначала заняться совсем другим. И в общем получилось так, что мы растревожили великана, на которого натолкнулись в Фохапа. Видимо, он скоро будет здесь, у нас. Мы убежали от него, но он пустился следом за нами.

На это Киркир-саса сказала:

— Вы отвратительные трусихи. Но теперь уж ничего не поделаешь. Садитесь здесь и ждите — придет великан и вас съест. Ведь люди никогда не должны делать ничего такого, чем можно разгневать великана. И уж теперь не смейте никуда убегать от него.

Очень скоро со всех сторон послышался страшный шум, все загремело, загрохотало. Не успели они оглянуться, как великан уже был перед ними.

— Ну подождите, — воскликнул он, — дайте только я передохну, а уж потом покажу вам, гадкие вы люди. Кто это мог надоумить вас швырять камни прямо мне в рот?

Тут к великану вышла Киркир-саса и сказала:

— Привет тебе, благородный господин! Присядь и отдохни здесь, если желаешь, а я тем временем спою и станцую для тебя. Потом же ты съешь этих моих людей, раз ты за ними пришел.

Великан согласился:

— Да, это будет неплохо. Ну танцуй.

Женщина встала прямо перед великаном и запела:

Подниму я руки перед знатным мужем, уэ, уэ,
Подниму руки, и он изумится, уэ, уэ!

Итак, Киркир-саса пела и танцевала, и танец ее был вот каким: она поднимала руки вверх то так, то этак, поднимала руки, била себя по подмышкам, вытягивала руки, подпрыгивала, как только умела, опять поднимала руки, чтобы великан мог увидеть татуировку у нее под мышками.

Великана все это ужасно рассмешило, и дошло уже до того, что, когда женщина наклонялась в одну сторону, великан от смеха тоже наклонялся вслед за ней.

Наконец женщина остановилась, и великан спросил:

— Я заметил что-то необыкновенное у тебя под мышками. Скажи, как это получается?

— А что, тебе нравится это? — спросила его Киркир-саса.

— О да! — воскликнул великан. — Если бы ты смогла украсить мои подмышки так же, как свои, я не стал бы тогда есть этих женщин.

Киркир-саса ответила:

— О, мне не составит никакого труда сделать твои подмышки такими же, как мои, но только если ты действительно очень хочешь этого.

Великан сказал:

— Хочу, на самом деле хочу. Приступай же, и тогда я пощажу твоих людей.

Тут госпожа велела своим людям разжечь огонь в земляной печи и доложить ей, когда камни в печи накалятся докрасна. Сама же она тем временем принялась беседовать с великаном.

Наконец камни накалились докрасна, один из людей пришел доложить об этом Киркир-сасе, и она сказала тогда великану:

— Ну вот, теперь идем украшать твои подмышки.

Они пошли, и женщина приказала:

— Теперь ложись вот здесь, между опорными столбами, а мы займемся украшением твоих подмышек.

Великан улегся там, женщины принесли смотанную веревку и этой веревкой крепко-накрепко привязали его руки и ноги к опорным столбам дома [155]. Когда все было сделано, госпожа велела принести ей один раскаленный камень из земляной печи. Камень был принесен, и Киркир-саса положила его прямо под мышку великану.

Тут великан взревел от боли, но женщина сказала:

— Не кричи попусту, ничего страшного тут нет. Если будешь так кричать, ничего хорошего не получится.

Великан завопил:

— Ну погодите, вот я высвобожусь и всех вас съем.

Женщины же отвечали ему:

— А как ты можешь высвободиться? Как освободиться тому, кто крепко-накрепко привязан?

И тут все, кто там был, стали подносить раскаленные камни. Кто клал камни под мышку великану, кто катал их по его животу, кто засовывал ему камни в нос и в глаза. Так они мучили его долгодолго, и наконец великан умер.

Когда с великаном было покончено, госпожа Киркир-саса стала корить своих служанок и еще долго наставляла всех остальных, кто был там, чтобы они никогда ничего подобного не совершали, иначе на них обрушится большое несчастье, которого уж никак нельзя будет избежать. Ведь хотя им и удалось спастись на этот раз, больше такого быть не должно.

А те две женщины стали взывать к прощению Киркир-сасы, говоря, что все произошло из-за их легкомыслия.

Примечание № 18. [21], 1937 — 1939, с ротуманск.

Действие происходит на юго-западе острова. Селение Киркир-сасы расположено на некотором расстоянии от берега; по ходу действия служанки Киркир-сасы спускаются на берег и идут в западном направлении.

19. Тонганцы, приплывшие на Ротума во главе с Маафу

Мореплаватели, о которых пойдет речь, высадились в округе Ноатау и решили остаться там. Более того, они затеяли там сражение и вышли из него победителями. А победив, они разослали во все местности Ротума знатных людей из своих: повсюду ротуманцам надлежало поселить у себя какого-нибудь знатного, высокородного тонганца и всячески угождать ему. Так было на всем Ротума: во всех деревнях, во всех округах поселились знатные тонганцы. А сам Маафу остался жить в Ноатау, и многие из его людей остались при нем.

Знатные тонганцы, которые жили повсюду на Ротума, непрестанно давали непосильные задания тем, кто должен был служить и угождать им. Каждый день несчастным ротуманцам доставалась новая тяжелая работа, давались новые и новые уроки: то надо было приготовить какое-нибудь изысканное блюдо, то требовалось отыскать что-то совершенно немыслимое. И даже от самого невероятного задания нельзя было уклониться. Вот, говорят, один житель Тангмеа [156] должен был заниматься таким делом. Когда он видел лодку, плывущую с запада на восток Ротума, он делал ей знак зайти в Тангмеа; лодка заходила в Тангмеа, и тут этот человек обязан был расцарапывать ногтями головы всех гребцов подряд, начиная с сидящего на носу и кончая тем, что на корме [157]. Только когда все было кончено, гребцы могли отправляться дальше. А если появлялась лодка, плывущая с востока на запад острова, он тоже должен был подать ей знак, а когда лодка подходила к берегу, должен был делать то же самое; и он на самом деле расцарапывал ногтями головы всем гребцам подряд. Только после этого лодка могла плыть дальше. И он не смел пропустить ни одной лодки, всем гребцам он обязан был делать знак, прося их зайти в Тангмеа, а когда они заходили — расцарапывал им головы.

Тонганец, посланный в округ Муту, жил в местности Офоангсау. И всему округу выпало немало горя из-за жестокости тонганца. Впрочем, так было везде, на всем Ротума: говорят, все чужестранцы были одинаково грубы и жестоки в обращении с жителями острова.

Вот так все шло, и скоро все ротуманцы прониклись ужасным страхом перед приплывшими властителями.

В Лопта[158] жил один человек, обладавший необыкновенной силой. Это был не тонганец, а благородный и знатный человек Ротума. Звали его Фээфе. Все уважали его, но помочь ему в борьбе против тонганцев было некому, он оказался совершенно одинок в этом. И вот Фээфе решил, что уж лучше уплыть прочь, навек покинуть Ротума, но только не оставаться здесь и не прислуживать больше господам с Тонга.

А в округе Муту был могучий силач но имени Алили [159]. Известно, что он беспредельно ненавидел приплывших на остров тонганцев. И он решил проверить — погадать, настанет ли когда-нибудь такое время, когда ротуманцы осилят чужеземцев, или оно не придет никогда.

Вот что сделал Алили: он выкопал из земли каштан ифи, росший довольно далеко об берега, дотащил его до самого берега в Мафтоа и посадил там, сказав при этом:

— Если это дерево по-прежнему будет зеленым и приживется здесь, значит, настанет день, когда Ротума сбросит гнет чужестранцев.

И посаженное на берегу дерево прижилось, продолжало расти и вовсе не собиралось засыхать. Спустя некоторое время Алили пришел проведать его и увидел, что оно прекрасно растет на новом месте.

А Алили знал, что Фээфе задумал оставить Ротума, и вот он сказал самому себе: "Как было бы хорошо, если бы Фээфе, покинув родные места, приплыл сюда и остановился бы у моего дома!"

Пока Алили вот так раздумывал, Фээфе успел закончить все приготовления и уже спускал на воду в Хуо свою лодку, собираясь отплыть. Он сказал жителям Лопта:

— Простите меня, женщины, простите меня, дети. Я ухожу насовсем: ведь мне не с кем объединиться, нет никого, кто мог бы пойти со мной и помочь мне.

У Фээфе были две птички армеа [160], он поместил их в лодку, собираясь взять с собой. Лодка отплыла, достигла берегов Малхаха, и тогда Фээфе выпустил своих птичек. Они полетели в глубь острова, но вскоре вернулись, и Фээфе сказал:

— Хорошо, поплывем дальше.

Лодка поплыла дальше и достигла Ропуре. Фээфе снова выпустил обеих птичек. Малютки-армеа полетели в глубь острова, но вскоре вернулись. И лодка двинулась дальше. Плыла она, плыла и оказалась у берегов Мотуса, где Фээфе снова выпустил своих птичек. Они полетели в глубь острова и тут же вернулись к лодке. Значит, плавание должно было продолжаться. Через какое-то время лодка достигла берегов Мафтоа, и Фээфе вновь отправил своих малюток в полет над сушей. Ждал он их, ждал, но они так и не вернулись к лодке.

И тогда Фээфе сказал своим гребцам:

— Давайте остановимся здесь, в этих местах должна быть пресная вода.

Они повернули лодку к берегу и подошли к Фаниуа. В это время к берегу за морской водой спустились несколько женщин из Мафтоа. Подойдя к самому берегу, женщины увидели, как там укрепляют лодку, увидели, что на берег выходит Фээфе со своими гребцами.

Женщины разглядели Фээфе, а он весь был покрыт волосами: все его лицо, и все тело, и руки, и ноги — все было в волосах. Женщины перепугались и кинулись бежать оттуда.

Увидев задыхающихся, запыхавшихся женщин, Алили спросил:

— Что с вами случилось?

Женщины отвечали:

— Там прибыл какой-то великан, он на берегу в Фаниуа.

— Каков он из себя? — спросил Алили.

Женщины рассказали:

— Вообще-то это человек, но вид его ужасен. Все его тело сплошь покрыто волосами.

Тут Алили рассмеялся и сказал:

— Это никакой не страшный великан. Я знаю, кто это, это Фээфе.

Алили велел женщинам взять белую циновку, сложить ее должным образом и отправляться на берег к Фээфе, чтобы там приветствовать его по всем правилам [161]. Женщины передали Фээфе, что Алили приглашает его и всех его людей к себе. Так Фээфе со всеми своими отправился в дом Алили и поселился у него.

Алили открылся Фээфе в своей ненависти к приплывшим на остров тонганцам. И вдвоем они стали думать, что же, о что же им делать: ведь они одинаково ненавидели завоевателей. Алили рассказал Фээфе и о каштане ифи, что он посадил на берегу. Фээфе же поведал Алили о двух своих птичках армеа, которых он взял с собой и столько раз по пути выпускал летать над разными землями острова. И Алили сказал:

— Вот что. Нам надо предупредить всех благородных и знатных ротуманцев — пусть они ждут нашего знака, пусть смотрят внимательно, что происходит здесь, у нас, и в ночь, когда на холме Соророа [162] они увидят костер, пусть сразу убивают живущего у них нахлебника-тонганца.

Фээфе согласился:

— Хорошо придумано.

И они послали ко всем своего гонца. Наконец гонец вернулся и доложил им, что все знатные ротуманцы согласны поступить так.

И вот пришла условленная ночь, Фээфе и Алили развели на холме знаменательный костер, а сами бросились на того тонганца, что жил в Офоангсау, и убили его. Как только ротуманцы увидели костер, все они кинулись убивать тонганцев: тонганца убили здесь, тонганца убили там, тонганцев убили во всех округах. Наступило утро, а ни одного тонганца уже не было в живых.

Маафу узнал об этом, собрал свое войско и двинул его на Алили и Фээфе. Они же успели собрать своих людей на западе острова и уже ждали Маафу в Мотуса. Едва воины Маафу прибыли, как завязалась битва — битва при Нгасафа.

В ротуманском войске был отряд, называвшийся Хап-мафау [163], во главе его стоял Алили. А во главе отряда, который носил название Мака [164], стоял Фээфе.

Битва продолжалась долго, но наконец младшему брату Маафу стало ясно, что тонганцы терпят поражение, что скоро они будут совсем побеждены. Тогда он подошел к Маафу со словами:

— Я же говорил тебе, что не надо мучить и оскорблять жителей этой земли. Эта земля очень хороша; она досталась нам, и мы вполне могли бы спокойно жить на ней — и ты и я. Но ты сделал жизнь здешних людей слишком горькой. Теперь распутывай все сам, а я отправляюсь назад на Тонга и там расскажу обо всем этом.

Тут младший брат снял с головы Маафу суру [165], украшенный птичьими перьями, надел его на себя и с криками и возгласами угрозы приблизился к тому отряду ротуманцев, который носил название Хап-мафау. Алили бросился на него и снес половину перьев с его суру [166]. Тогда тонганец направился к тому отряду, который носил имя Мака, а там на него кинулся Фээфе и снес с его убора остальные перья. Остались только два больших пера посередине. Тогда младший брат вернул суру старшему, Маафу, и сказал:

— Прощай, я отправляюсь на родину

Лодка младшего брата была приготовлена к плаванию, люди его собрались, и вот, не дожидаясь конца сражения, они уплыли на Тонга.

А сражение продолжалось, и наконец пал Маафу. Маафу уже был убит, когда Алили заметил, что Фээфе превзошел его и сумел продвинуться гораздо дальше в бою. Тогда Алили оставил свой отряд, бросился к отряду Мака, неожиданно напал на Фээфе и убил его.

Воины увидели, что Алили убил Фээфе, и тут же у многих пропало всякое желание биться дальше. На этом и окончилось сражение.

А Алили убил Фээфе вот почему. Увидев, что Фээфе превзошел его в бою, он испугался, что после сражения Фээфе, оставшись в живых, получит право на весь остров Ротума, а ведь Алили сам хотел получить его. Вот поэтому-то он и оставил воинов своего отряда, бросился к отряду Мака и убил Фээфе. Вот каков Алили: если ему ясно, что надо избавиться от соперника, он немедля нападает на любого.

И об Алили вспоминают, когда хотят сказать, что у кого-то слово не расходится с делом.

Примечание № 19. [21], 1937 — 1939, с ротуманск.

Повествование содержит элемент исторического предания. Маафу может быть здесь не именем собственным, а титулом наследственных вождей о-ва Ниуатопутапу группы Вавау, Тонга (ср. № 73). Это позволяет более точно локализовать родину завоевателей. О тонганцах на Ротума см. также № 14. Интересно, что самоанское завоевание (а точнее, освоение) острова воспринимается как положительное явление, в то время как тонганское, несколько более позднее, рассматривается как зло и несчастье для острова.

20. Как была передана власть из Мофману в Фангута

Некогда власть над Ротума принадлежала одному человеку из Мофману, звали его Фэре. А в Фангута жил один знатный человек — благородный вождь Пуроу-манфиу. У него был свой мафуа.

Однажды ночью этому мафуа, состоявшему при Пуроу-манфиу, приснился сон. Мафуа видел, как Фэре плывет вдоль берега в своей лодке кариэ, как он достигает того места, где в Фангута стоит дом Пуроу-манфиу, там поворачивает лодку к берегу, причаливает, выходит на берег, спешит к казуариновой роще, что рядом с домом Пуроу-манфиу, снимает там свой красивый пояс и обвязывает этим поясом самую большую казуарину [167].

Наутро все люди Пуроу-манфиу подкрепились и отправились на участки в глубине острова. Проработав там целый день, они вернулись домой к вечеру, когда настало время готовить ужин. Вот все расположились в кухонном доме [168] и принялись там готовить, а мафуа обратился к Пуроу-манфиу:

— Мой благородный господин, я бы хотел рассказать тебе, какой сон я видел.

— Хорошо, — сказал Пуроу-манфиу, — рассказывай, я слушаю.

И мафуа рассказал:

— Сегодня ночью мне приснилось, что Фэре плывет сюда в своей лодке. Вот он подплывает прямо к нашему дому, и тут я вижу, как его лодка направляется к нашему берегу, как она пристает здесь, у нас, как из лодки выходит человек, и я вижу, что это и есть Фэре из Мофману. Не говоря ни слова, он идет к казуариновой роще, что у нас здесь, возле дома, там снимает с себя свой красивый пояс и обвязывает им одно дерево, а дерево это — самая высокая казуарина из всех, что растут в роще.

На это Пуроу-манфиу заметил:

— О, это все пустое. Неужели ты веришь, что мы сможем когда-нибудь так возвыситься? Нет-нет, такому не бывать никогда.

— Что ж! — сказал мафуа. — Я рассказал тебе, мой благородный господин, только то, что видел во сне.

Прошло некоторое время, и вот однажды мафуа приснилось, как явился к ним Фэре со своим ожерельем из перламутровых раковин и украсил им шею Пуроу-манфиу [169]. Наутро все в доме встали, позавтракали и отправились в глубь острова возделывать свои земли. Проведя там целый день, вернулись только к вечеру готовить ужин. А это было время сбора ямса, и на ужин был принесен ямс, один только ямс.

Вот все вошли в кухонный дом, сложили там принесенный ямс и принялись готовить ужин. А мафуа обратился к Пуроу-манфиу со словами:

— Мой благородный господин, я бы хотел рассказать тебе, какой сон я видел.

Вождь сказал мафуа:

— Тебе просто везет на сны! Ну что ж, рассказывай.

И мафуа рассказал:

— Сегодня ночью мне приснилось, что Фэре пришел к нам сюда со своим ожерельем из перламутровых раковин и украсил этим ожерельем твою шею, мой благородный господин.

Рассказывая это, мафуа сидел и очищал ямс.

Пуроу-манфиу сказал:

— О нет, я не верю во все это. Но все ж давай проверим твои сны. Если они не подтвердятся, тебе придется покинуть нас: я возьму себе другого мафуа, а тебя отошлю от себя. Сделай-ка вот что: отрежь корешок от ямса, который ты чистишь, вырой ямку вот здесь, в углу кухонного дома, и посади в нее этот корешок. Сверху накрой его половинкой кокосовой скорлупы. Если ямс вырастет мясистым, а листья его будут маленькими и их не будет видно из-под кокосовой скорлупы, значит, твой сон правдив. Но если ямс вырастет плохим, тощим, а листья у него будут большими, значит, все твои сны — пустое.

Итак, мафуа отрезал корешок от ямса, отнес этот корешок в угол кухонного дома и исполнил все, что сказал Пуроу-ман-фиу.

Прошло время, весь урожай ямса, росшего в том краю, был собран, настало время сажать новый ямс. Все отправились в глубь острова засаживать участки ямсом, и тут начал подниматься тот самый ямс, который посадили в уголке кухонного дома. Подошло время собирать новый урожай ямса, а из-под кокосовой скорлупы еще не появилось ни одного листка. Но было видно, что сам ямс растет хорошо. Наконец скорлупу сняли, ямс выпрямился, сбросил с листьев землю, и выяснилось, что вырос он большим и мясистым.

Увидев, какой ямс вырос из корешка, посаженного по его же приказу, данному затем, чтобы проверить правдивость снов мафуа, Пуроу-манфиу решил, что теперь надо действовать согласно тому, что предвещали сны. И вот Пуроу-манфиу приказал вырыть этот ямс, сохранить его и, созвав всех жителей Фангута, велел им готовить подношения для Фэре из Мофману. Эти дары нужно было затем отнести к Фэре — так надлежало просить его о передаче власти Пуроу-манфиу.

Вскоре все жители Фангута приготовили и собрали подобающее угощение.

Наутро Пуроу-манфиу сказал своему мафуа:

— Ступай в Мофману и доложи Фэре, что я скоро буду у него и буду просить его передать мне власть.

Мафуа отправился в Мофману. Прибыв туда, он рассказал Фэре, с чем идет к нему Пуроу-манфиу в сопровождении своих людей. Услышав это, Фэре приказал своим поставить большой навес, крытый листьями кокосовой пальмы. Под этим навесом он собирался принять Пуроу-манфиу и его людей. Тут же растолкли корень куркумы, и прибывший мафуа — тот самый мафуа, что состоял при Пуроу-манфиу, — был натерт куркумой, украшен перламутровым ожерельем, которое до этого носил тамошний советник и оратор, и усажен под навес — словом, был облечен новой, большей властью [170].

А тем временем в Мофману прибыл с дарами его господин в сопровождении своих людей. Тут они увидели, что все уже готово, что мафуа сидит под навесом, натертый куркумой, и на шее у него новое перламутровое ожерелье. Пуроу-манфиу и его люди принялись снимать с плеч ношу — корзины с дарами. Поставив их на землю, они зашли под навес. В этот миг Фэре выскочил из дома с палицей в руках — он размахивал ею, как во время сражения. Так под радостные крики людей он долго размахивал палицей и наконец приблизился к Пуроу-манфиу. Сняв с шеи ожерелье из. перламутровых раковин, он украсил им Пуроу-манфиу. Затем, усевшись под навесом, он произнес речь, и так совершилась передача власти Пуроу-манфиу [171].

После этого была разлита и выпита кава, Пуроу-манфиу со своими людьми вернулся в Фангута, а Фэре остался жить у себя в Мофману.

Примечание № 20. [21], 1937 — 1939, с ротуманск.

Действие происходит в округе Муту (иту Муту). Речь идет о передаче власти над округом, т. е. о передаче звания пуре (см. примеч. 3 к № 13).

21. Два альбиноса, приплывшие с Тонга

С Тонга однажды прибыли сюда два человека; ротуманцы говорят, что это были альбиносы. Оба они обладали необыкновенной силой и к тому же были чрезвычайно искусны в бою. Некоторое время они жили в Ноатау, и, пока они жили там, их лодка всегда стояла у берега. Отправляясь на противоположный конец острова, они останавливались в Валсесеэ и тогда оставляли лодку там, укрепляя ее у берега близ Аилала [172].

От ротуманцев эти двое были наслышаны об одном человеке из Малхаха. Звали его Фики-мараэ, и он тоже был наделен невероятной силой. Он, этот Фики-мараэ, во всяком сражении имел с собой двенадцать дротиков, которые он один за другим посылал во врагов. Он был невероятно искусен и ловок в метании копья и дротика.

И вот два альбиноса прибыли в Валсесеэ, что в местности Мотуса, и там узнали, что жителям Ханхап Мака [173] и всего западного побережья острова приходится очень плохо: тот силач угнетает их, непрестанно насылает на них своих людей, а его люди отбирают у местных жителей все съестные припасы. Где бы ни появлялись люди Фики-мараэ, они тут же начинали грабить сады и участки местных жителей, отнимать у них свиней.

Альбиносы стали расспрашивать местных жителей, как же тот силач пускает в ход двенадцать дротиков, которые берет с собой в каждое сражение. На это люди сказали:

— Всякий раз, когда он бросает в бою свои дротики, ему удается в один из бросков метнуть сразу два.

— В который же из бросков ухитряется он сделать это? — стали спрашивать альбиносы у местных жителей.

Те отвечали:

— Не угадаешь — это всегда бывает по-разному. Иногда он посылает во врага два дротика сразу в самом начале боя, иногда — в середине, а бывает, что он делает это в конце сражения.

И тогда альбиносы решили тут же отправиться в гости к Фики-мараэ и посмотреть на его необычайное искусство.

Они отправились в местность Малхаха. Фики-мараэ жил в Ваи. Они достигли его дома, обменялись с Фики-мараэ приветствиями, и тогда он спросил:

— Что привело вас ко мне?

Они отвечали:

— Мы наслышаны о твоем искусстве метать копье и дротик. Будь же добр, покажи нам, как ты делаешь это.

— Хорошо, — сказал Фики-мараэ. — Раз вы просите, я конечно же покажу вам это. Давайте сначала выпьем кавы, а потом вы увидите мое искусство.

Когда они угостились кавой, Фики-мараэ приказал одному из юношей, живших при нем, пойти и сорвать двенадцать дротиков — двенадцать стрелок маранты [174].

Юноша вернулся с двенадцатью побегами маранты и отдал их Фики-мараэ. А Фики-мараэ спросил у альбиносов, кто из них первым согласится встать перед ним, чтобы послужить ему мишенью.

— Я, — сказал старший из альбиносов.

И Фики-мараэ приказал ему:

— Вставай вон там.

Старший альбинос встал лицом к Фики-мараэ, и тот сделал первый свой бросок. Но альбинос успел отскочить в сторону, и Фики-мараэ промахнулся. Снова прицелился Фики-мараэ, и снова альбинос отпрыгнул в сторону. Так ему удавалось увернуться, пока не осталось всего два дротика. И тут Фики-мараэ метнул их оба сразу: один пролетел высоко в воздухе, другой — совсем низко. Тут альбинос кинулся на землю, но, прежде чем он успел плашмя растянуться на ней, дротик, летевший низом, задел его шею. А второй дротик, посланный высоко, пролетел мимо.

Альбинос сказал:

— Это превосходно, благородный господин. Теперь я вижу: все, что мне говорили, — чистая правда. Ты действительно великолепно владеешь этим искусством.

Тут второй альбинос попросил:

— Попробуй-ка и на мне.

Фики-мараэ приказал:

— Принесите дротики, которые я только что кидал.

Младший из альбиносов собрал все двенадцать дротиков, принес их Фики-мараэ и встал на то самое место, где только что стоял старший из альбиносов. Опять повторилось то же: сколько дротиков ни метал Фики-мараэ, альбинос все время уворачивался и все дротики летели мимо. Фики-мараэ метал дротик за дротиком, но без конца промахивался. И вот уже у него осталось всего два дротика. Он взял их, прицелился в правую руку альбиноса и послал вперед оба дротика сразу. Оба они взвились на одну и ту же высоту. Альбинос успел отпрыгнуть влево, но один дротик попал ему в грудь. Второй пролетел мимо.

И оба альбиноса сказали Фики-мараэ:

— Превосходно, благородный господин. Сегодня мы наконец-то убедились, что только ты один на всем острове Ротума можешь так искусно метать дротик. А теперь прощай, благородный господин, нам пора идти.

Попрощавшись, альбиносы пошли назад в Мотуса, а Фики-мараэ остался у себя.

Вернувшись в Мотуса, альбиносы рассказали знатным людям Ханхап Мака, жителям Мотуса и разным другим людям, которые были тогда на западе острова, как они убедились в искусстве и мощи Фики-мараэ. И они сказали, что есть только один путь: если найдется хоть один человек, готовый пасть жертвой Фики-мараэ, тогда им вдвоем затем удастся убить злодея.

В Ханхап Мака был один человек, по имени Титупу, отличавшийся необыкновенной отвагой. Было ясно, что жизнь под гнетом Фики-мараэ невыносима, и поэтому Титупу сказал:

— Я готов умереть, готов пасть от руки Фики-мараэ, чтобы только потом наши жены, наши дети и все, кто будет после нас, смогли жить счастливо.

Тогда альбиносы велели:

— Если так, зовите всех, соберем войско и пойдем войной на Фики-мараэ и его людей.

Тут же было сообщено об этом всем вождям, всем знатным и простым людям, которые жили на западе острова. Собралось большое войско и двинулось на Малхаха.

Когда воины прибыли туда, Фики-мараэ уже поджидал их со своим собственным войском. Как только началось сражение, Титулу с громким криком бросился на Фики-мараэ, и между ними завязалась схватка.

Тем временем альбиносы спрятались в засаде, ожидая, когда Фики-мараэ изведет все свои двенадцать дротиков, тогда его можно будет сразу убить.

Итак, схватка продолжалась; альбиносы не сводили глаз с двенадцати дротиков Фики-мараэ. Наконец они увидели, что осталось всего два дротика; вот Фики-мараэ схватил их и метнул в Титупу. Один дротик пролетел мимо, но другой попал в цель: поверженный, Титупу рухнул на землю. Тут альбиносы выскочили из засады и бросились за Фики-мараэ. Они гнали его вперед, мчась за ним в самой гуще битвы, гнали до тех пор, пока силы совершенно не оставили Фики-мараэ. А тогда они накинулись на врага и убили его.

Известие о том, что альбиносам удалось настичь Фики-мараэ и убить его, разнеслось в один миг. Сражение закончилось, и воины разошлись по своим домам. Так был убит Фики-мараэ.

Примечание № 21. [21], 1937 — 1939, с ротуманск.

22. Масиа и его верные товарищи

Некогда на наш остров напал ужасный голод, скосивший множество жителей; не осталось почти ничего, и никому на острове не удавалось поесть досыта. Появилось немало людей, взявших за правило красть: голод толкал их на воровство. На всем острове не было ни одного человека, которого можно было бы назвать счастливым: ведь голод был совершенно ужасен.

В Ноатау жил в то время один человек, звали его Масиа [175]. Он стоял во главе своего селения, и многие люди там были очень преданы ему. Однажды он предложил своим людям попробовать отвлечься хоть немного — устроить какое-нибудь действо, станцевать. Но оказалось, что люди уже не в силах веселиться, настолько они ослабели от голода. Многие из них стали подумывать о том, как бы поживиться чужим добром, а многие были на самом деле так слабы, что не могли ни петь, ни танцевать.

Тогда этот знатный господин собрал всех верных ему людей (говорят, их было человек сто), чтобы рассказать им, о чем он думает.

Когда они пришли, он спросил:

— Что, не надо ли подождать еще кого-нибудь?

— Нет, — отвечали они, — мы все уже здесь. Ждать никого больше не надо.

И тогда он принялся рассказывать им, что тревожит его. Вот что он сказал:

— Послушайте меня все. Вы сами видите, что сейчас Ротума переживает тяжелые времена. Но Ротума сумеет пройти сквозь это, пережить все, и тогда опять воцарится благополучие. Я хочу, чтобы ни один из нас не остался запятнан бесчестьем — воровством. Мы должны помнить, мои благородные друзья, и о своей собственной чести, и о чести нашего края.

При этих словах все потупились, не смея взглянуть на своего предводителя. А Масиа встал и сказал:

— Если есть среди вас те, кто согласен со мной, пусть идут за мною.

Не успел он договорить, как двадцать преданных ему людей поднялись со словами:

— Мы никогда не прикоснемся к чужому. Мы пойдем за тобой и умрем с честью.

Масиа ответил им:

— Мы с вами обойдем весь остров, чтобы всякий, кто пожелает, мог присоединиться к нам. И мы умрем с честью, не запятнав себя кражей.

И он тут же пустился в путь со своими верными людьми. Они проходили по всем селениям, и всюду за ними шел каждый, кто, видя их, постигал значение их шествия.

Так они обошли остров и наконец достигли местности, которая называлась Майей [176]. Там они остановились отдохнуть. Осмотревшись, они заметили, что нигде нет ни души: кого постигла смерть от голода, кто отправился на нечистый промысел в чужие места.

Спутникам Масиа захотелось пить, и они пошли поискать пресной воды. За деревушкой оказался источник. Они напились из него, но легче им не стало: они были уже совсем слабы от голода, и рассудок их помутился.

Как раз в это время над деревушкой веял приятный легкий ветерок. Почувствовав его, Масиа сказал своим верным товарищам:

— Нам лучше остаться здесь и здесь принять честную смерть.

И до сих пор у дороги, что проходит в Майей, видна насыпь — основание дома, на котором они лежали в ожидании смерти.

Примечание № 22. [21], 1937-1939, с ротуманск.

Возможно, в рассказе есть элемент исторического предания; в принципе сюжеты, связанные с событиями голодного времени, характерны для океанийских мифологий, и для ротуманской в частности; как отмечает Дж. Гардинер [29], у ротуманцев было известно много историй о голоде на острове.

Западное и Восточное Самоа

Самоа

Карта островов Самоа

23. Происхождение Мануа и всего Самоа

Атуа Тангалоа жил в бескрайнем просторе. Это он создал все, что вокруг нас. Он был тогда, когда не существовало еще ни небес, ни земли, что служит нам домом. Он один бродил в бескрайнем просторе. Не было еще ни Океана, ни Тверди, и лишь там, где жил Тангалоа, стояла скала, Папа [177]. Звали этого атуа Тангалоа-фаатутупунуу, Тангалоа — Творец Земель, ибо это он сотворил все, до него же ничего не существовало. Не было неба, вообще ничего не было, и лишь одинокая Папа стояла там, где стоял сам Тангалоа.

И сказал Тангалоа скале:

— Разверзнись, расколись на части!

И появился на свет Папа-таото, Лежачий Камень. И еще появился Папа-соло, Пемза, и Папа-лауаау, Риф, и Папа-аноано, Скважистый Камень, и Папа-эле, Утес, и Папа-ту, Кремень, и Папа-аму-аму, Коралл. Таков перечень их всех.

Тангалоа стоял, обратив взгляд на запад, и говорил со скалой. И вот он ударил по скале правой рукой, и скала раскололась с правой стороны. Так появилась Твердь (а от нее потом пошли все люди, что живут на земле), и так появился Океан.

Воды Океана накрыли Папа-соло, Пемзу, и Папа-таото сказал:

— Благословен Папа-соло, омытый морской водой!

Папа-соло же отвечал:

— Не стоит называть меня одного благословенным, ведь морская вода покроет скоро и тебя.

И на самом деле, все камни и скалы были омыты благословенной морской водой.

Тангалоа же обратил свой взгляд на правую сторону скалы, и появилась пресная вода. И Тангалоа снова отдал скале приказ: "Разверзнись" — и возникло Небо.

Снова обратился Тангалоа к скале, и она родила Небесные Опоры [178].

А затем появились на свет Илу, Бесконечность, Мамао, Даль (это была женщина), и Ниу-ао, Беспредельность [179].

Снова обратился Тангалоа к скале, и вот появился на свет Лya-o, мальчик; Тангалоа еще раз заговорил со скалой, и вот родилась Луа-ваи, девочка. Их Тангалоа нарек семейством Туа-ланги [180].

Снова обратился Тангалоа к скале, и вот появился на свет Ао-алало, мальчик, а вслед за ним родилась Нгаонгао-о-ле-таи, девочка [181]. Затем появился на свет Тангата, Человек, затем — Анганга, Дух, затем — Лото, Сердце [182], затем — Финангало, Воля, затем — Масало, Дума [183].

На этом кончается перечень созданий Тангалоа, рожденных скалой Папа. Все они плавали в водах Океана, потому что прочного пристанища у них еще не было.

Тангалоа и скала Папа стали решать, как быть дальше. И вот что было решено.

Лото и Анганга, Финангало и Масало — Сердце и Дух, Воля и Дума — должны были слиться воедино в человеке. Они соединились в нем, и так человек обрел мудрость. Человек же соединился с Элеэле, Землей, и союз этот был назван союзом Фату и Элеэле, мужчины Фату и женщины Элеэле.

Илу и Мамао было приказано:

— Соединитесь и ступайте на небо — вы будете жить там вместе с вашим сыном Ниу-ао.

Они последовали приказу Тангалоа и отправились в бескрайний небесный простор, а тогда в нем еще не было ничего, на чем мог бы задержаться взгляд.

Луа-о и Луа-ваи было приказано:

— Отправляйтесь в ту сторону, где пресная вода, и заселите ее. Ваше потомство тоже будет жить там.

Ао-алало и Нгаонгао-о-ле-таи были посланы в воды Океана, с тем чтобы заселить его и чтобы их потомки тоже жили там.

Фату и Элеэле были отправлены в южную сторону, по левую руку Тангалоа, точно напротив северного предела Туа-ланги. Этим супругам было приказано поселиться здесь, на нашей земле.

Небесным Опорам Тангалоа приказал:

— Идите поддерживать небо.

Они взвалили на себя небо, и оно поднялось высоко. Но удержать небо им не удалось, и оно обрушилось вниз. Тогда Небесным Опорам пришлось позвать могучие травы — Масоа и Теве [184]. Те пришли и взвалили небо на себя. Теперь его уже наверняка можно было удержать. (Эти травы, масоа и теве, появились первыми, а все другие растения появились позже.) Итак, небо было уже высоким, но в нем по-прежнему не было ничего, совершенно ничего, на чем мог бы задержаться взгляд. Был один только бесконечный простор, в котором парили Илу и Мамао.

У Илу и Мамао родились там дети. Первым родился Ао, День, за ним — По, Ночь. И еще Тангалоа приказал им произвести на свет Мата-о-ле-ланги, Небесный Глаз — Солнце. Затем Илу и Мамао произвели на свет Небо — так появилось Второе Небо. Небесные Опоры отправились поддерживать его. Илу и Мамао заселили его и затем родили еще одно Небо. И это небо легло на плечи Небесных Опор; Это было Третье Небо. Илу и Мамао заселили и его и вскоре произвели на свет новое небо, это было Четвертое Небо. И его взвалили на себя Небесные Опоры, и Илу и Мамао заселили и его тоже. Потом у них родилось Небо, ставшее пятым. И это новое небо отправились подпирать Небесные Опоры, а Илу и Мамао заселили и его. Следующее небо появилось на свет — Шестое Небо. Небесные Опоры взвалили его на себя, Илу и Мамао отправились заселять его.

Следующее небо появилось — Седьмое Небо. И оно легло на плечи Небесных Опор, и его заселили Илу и Мамао, родившие вскоре следующее небо — Восьмое. Восьмое Небо тоже опустилось на Небесные Опоры и стало домом потомкам Илу и Мамао.

И еще одно небо появилось на свет — Девятое Небо. Оно тоже осталось покоиться на Небесных Опорах, а Илу и Мамао заселили его и сами поселились на нем. Здесь кончается перечень потомков Илу и Мамао, всего же они произвели на свет девять небес [185].

И прежде всех жил Тангалоа, известный как Тангалоа-фаа-тутупу-нуу, Тангалоа — Творец Земель. И он же создал Тангалоале-фули, Тангалоа-асиаси-нуу, Тангалоа-толо-нуу, Тангалоа-савали; еще он создал Тули и Лонго-ноа [186].

Тангалоа-фаатутупу-нуу, Творец, приказал Тангалоа-ле-фули:

— Ступай на небо, ты будешь небесным вождем.

И Тангалоа-ле-фули стал знатным и благородным вождем Небес.

А Тангалоа-фаатутупу-нуу, Творец, приказал Тангалоа-савали:

— Ты будешь служить посланным на небе, будешь ходить по всем небесным пределам — от Восьмого Неба до Первого — и будешь звать всех на сбор в край Тангалоа-ле-фули — на Девятое Небо, где восседает он.

Ему же было приказано подниматься на совет на Девятое Небо и спускаться на Первое Небо, к потомству Дня и Ночи.

Тангалоа-савали отправился на Первое Небо и обратился к Ао и По, Дню и Ночи:

— Есть ли у вас еще дети?

Те отвечали:

— При нас двое детей — Ланги-ули и Ланги-ма [187].

Все звезды, что светят на небе, — это тоже потомство Дня и Ночи, но имена этих звезд забыты, утрачены.

День и Ночь сказали также:

— Есть у нас еще четверо детей, которым пока не нашлось никакого предназначения. Их имена Мануа, Самоа, Ла, Солнце, и Масина, Луна.

Вот откуда пошли названия островов Самоа и Мануа — от детей Ао и По, Дня и Ночи. Полное имя одного из них было Сатиа-и-ле-моа, что значит "пораженный болезнью еще в утробе матери". И действительно, ребенок этот еще не родился, когда какая-то хворь напала на него в материнском чреве. Вот почему его назвали потом Сатиа-и-ле-моа, а уж отсюда — Самоа [188]. Что же касается другого ребенка, то, когда он появился на свет, тело его было как бы разъедено с одной стороны. Ао спросил у По:

— Что это, не ранен ли он чем-то? Похоже, рана серьезная, мануа-теле.

Вот откуда пошло его имя — Мануа-теле.

Так вот, выслушав все, Тангалоа-савали сказал:

— Хорошо. Теперь же мы отправимся на Девятое Небо — мы должны собраться там на совет.

И они все собрались на Девятом Небе, где восседали два Тангалоа — Тангалоа-фаатутупу-нуу и Тангалоа-ле-фули. И там, на Девятом Небе, они все собрались на святилище Малаэ-а-тотоа [189].

Так начался совет на Девятом Небе. Было решено, что дети Илу и Мамао, расселившиеся по Восьмому Небу, станут мастерами и спустятся с неба сюда, на нашу землю. Всего их, этих мастеров, было безмерно много [190], и все они, как один, носили имя Тангалоа [191]. Это они воздвигли дом для Тангалоа-ле-фули, ведь на Девятом Небе не было своих собственных мастеров-строителей. Дом Тангалоа был назван Фале-ула, Главный Дом.

Затем Тангалоа-фаатутупу-нуу сказал, обращаясь к Ао и По, Дню и Ночи:

— Пусть двое ваших детей спустятся вниз, на землю, где живут потомки Фату и Элеэле, и станут править этим пределом. И пусть навсегда останутся их имена. Властитель Девятого Неба — Тангалоа-ле-фули. Что же до властителей тех земель, они будут называться Туи-о-Мануа-теле-ма-Самоа-атоа, верховные правители островов Мануа и всего Самоа [192].

И еще Тангалоа-фаатутупу-нуу сказал Ао и По такие слова:

— Двое других детей, Лa и Масина, Солнце и Луна, пусть следуют за вами. Куда бы ни шел День, Солнце всегда должно следовать за ним по пятам. Куда бы ни направлялась Ночь, за ней должна идти Луна.

И всем на земле известно, что Солнце и Луна — две тени Тангалоа, так и говорят: "Луна Тангалоа".

Этот же Тангалоа, Тангалоа-Творец, приказал:

— Пусть эти двое детей всегда ходят одним и тем же небесным путем. И для звезд тоже должен быть всегда один, назначенный путь по небу.

Вскоре Тангалоа-савали отправился повидать новые земли. Свое путешествие он начал с островов, что на востоке. Все эти острова показались из моря, и он отправился посмотреть, выросли ли уже острова Фиджи. Но идти туда было слишком далеко и трудно для него. Тогда он поднял глаза на небо, к Тангалоа-фаатутупу-нуу и Тангалоа-ле-фули. Они же заметили взгляд Тангалоа-савали — и вот уже стали подниматься, расти острова Тонга. Так образовалась твердь, по которой мог пройти Тангалоа-савали.

Потом он собрался идти туда, где теперь Мануа, и снова поднял глаза на небо: ведь ему негде было пройти к Мануа. Тангалоа-фаатутупу-нуу и Тангалоа-ле-фули обратили свои взоры вниз — и вот уже вырос остров Саваии, появилась твердь, по которой мог пройти Тангалоа-савали.

Вернувшись на небо, Тангалоа-савали сказал:

— Немало земель уже выросло внизу. Есть там острова на востоке, и острова Фиджи, и острова Тонга, и Саваии.

Создав все земли, Тангалоа-фаатутупу-нуу на Туче отправился взглянуть на них. Острова пришлись ему по сердцу, и он сказал:

— Очень хорошо.

Он прошел по вершинам гор и холмов и утоптал их ногами, чтобы людям потом было легче ходить и жить там. И наконец он вернулся назад, сказав Тангалоа-савали:

— Ступай вниз снова, иди прежней дорогой, и пусть с тобой будут те, кто примет во владение восточные острова.

Люди, живущие там, происходят все от одной пары, от мужа и жены, спустившихся с неба, от Тангалоа.

А затем Тангалоа-савали спустился на острова Фиджи и взял с собой другую супружескую пару, тоже из числа потомков Тангалоа.

Потом он спустился на Тонга и туда тоже отвел супружескую пару, потомки которой заселили все острова Тонга. А те двое тоже были от Тангалоа.

Потом же Тангалоа-савали отправился на Мануа, в край, где жили Фату, Элеэле и их дети. Ведь Тангалоа-фаатутупу-нуу приказал им спуститься на землю и поселиться именно на этой земле. Теперь же Валуа и Тиапа отправились на Саваии, чтобы заселить и этот остров. Валуа и Тиапа были детьми Фату и Элеэле, они происходили с Мануа, и потому Саваии и Мануа едины. Валуа и Тиапа родили Ии и Сава: дочь они назвали Ии, сына — Сава. А уже от них пошли все люди на острове, и остров этот был назван Саваии [193].

Снова отправился Тангалоа-савали на Мануа, а на пути своем остановился и взглянул на небо, исполненный надежды. Увидел его Тангалоа-фаатутупу-нуу — и вот возник могучий остров У полу. А Тангалоа-савали вновь поднял глаза вверх; Тангалоа-фаатутупу-нуу поймал этот взгляд — и вот уже вырос остров Тутуила.

Вернувшись на небо, Тангалоа-савали сказал:

— Теперь внизу есть еще две земли, на которых можно остановиться.

Тангалоа-фаатутупу-нуу, Творец Земель, приказал ему:

— Иди же туда, возьми с собой Фуэ, возьми и посади его под лучами солнца. Пусть он остается там, пока не даст потомства. Когда же ты увидишь, что появилось потомство, ты доложишь мне.

Так Фуэ был взят на землю и посажен в Салеа-ау-муа [194], на святилище, что называется Малаэ-ла, Святилище Солнца. А Тангалоа-савали остался бродить там, дожидаясь, когда Фуэ даст потомство. И вот наконец появилось потомство Фуэ. Теперь можно было возвращаться к Тангалоа-фаатутупу-нуу с обещанным известием.

Тут Тангалоа-фаатутупу-нуу отправился вниз вместе с посланным, сошел на то святилище и увидел, что Фуэ произвел на свет нечто, похожее на червей. Червей этих было великое множество. Тангалоа-фаатутупу-нуу принялся мять и вертеть этих червей, и вот уже можно было узнать голову, руки, ноги, туловище человека, появлявшиеся под руками Тангалоа. Наконец тело человека было готово, и готовому телу были приданы сердце и дух. Так были созданы четыре человека, которые и заселили две новых земли. Появились Теле и Уполу, дети Фуэ. Появились Туту и Ила, тоже дети Фуэ. Итак, всего их было четверо: Теле и Уполу, Туту и Ила. Теле и Уполу отправились жить на острове Уполу-теле [195]. Туту и Ила поселились на земле, которая получила имя Тутуила [196].

Фуэ, сын великого Тангалоа, сошедший с небес, носил два имени — Фуэ-тангата и Фуэ-са [197]. От него и пошли люди, расселившиеся по двум названным островам.

Покидая землю, Тангалоа сказал:

— Никто не смеет распоряжаться землей Мануа по своей воле. Со всяким, кто нарушит закон Мануа, случится горе. Пусть же всякий, кто ищет власти, правит лишь на своей, ему предназначенной земле.

На этом кончается рассказ о сотворении Самоа и Мануа; рассказ кончается прощальными словами Тангалоа, сказанными на святилище Малаэ-ла, Святилище Солнца.

Примечание № 23. [51], вторая половина XIX в., о-в Мануа, с самоанск.

Один из наиболее подробных и хорошо сохранившихся мифов творения в самоанском фольклоре. Записан Т. Пауэллом со слов Тауануу, одного из вождей островов Мануа; перевод мифа на английский язык впервые опубликован в журнале "Transactions of the Royal Society, New South Wales" (1891) под названием "Самоанский миф о сотворении мира". После некоторой правки самоанский текст опубликован Дж. Фрэзером.

В самоанской мифологии атуа — родовое название сверхъестественных существ высшего порядка. Атуа можно переводить и как "божество". С принятием христианства это слово стало означать "бог". Атуа рассматриваются как творцы всего живого и как создатели других сверхъестественных существ, а иногда — как их предки. Тангалоа — Творец Земель, или Тангалоа-ланги (Тангалоа-аланги), Тангалоа-Небожитель — главное божество самоанского пантеона. "Семейство" Тангалоа стоит выше всех других божеств.

Тангалоа-демиург пребывает сначала в бескрайнем просторе (самоанск. vani-monimo содержит коннотации "затерянный", "таинственный", "не имеющий установленных границ"). Ниже в тексте появляется Мамао (Даль) — уже со значением измеримого, заданного расстояния.

24. Происхождение земли и людей

Жили некогда супруги, мужа звали Афи-му-саэсаэ, что значит Жаркий Огонь, жену — Муталали, Горящее Пламя. У них родился сын Папа-эле, Утес. Этот Папа-эле взял в жены Папа-соло, Пемзу, и у них родился сын Папа-нофо [198]. Папа-нофо, Огниво, женился на Папа-ту [199], Кремне, и произвел на свет Фатуту, Яркий Свет. Фатуту женился на Мата-аноа [200], Зенице, и у них родился сын Тапу-фити, Священный Блеск. Тапу-фити женился на траве Мутиа [201], и у них родился сын — цветок Мауутонга [202]. Мауутонга взял в жены траву Сефа [203], а потом Сефа вышла замуж за побег Ваофали [204]. Он же, этот Ваофали, затем взял в жены Таатаа, Быстро Бегущую, и они произвели на свет Маутофу [205]. Маутофу, кустарник, женился на дереве Таваи [206], и у них родился Той [207], Мыльное дерево. Той женился на дереве Фуафуа [208], и они родили дерево Масаме [209]. Этот Масаме женился на дереве Мамала [210], и у них родился Мамалава [211]. Мамалава, лесное дерево, взял в жены Малили [212], высокую поросль долин. Потом же Малили вышла замуж за Тапуна, побег омелы, и у них родился кустарник Ваи-лоа [213].

Тогда взглянул вниз Тангалоа-аланги, Тангалоа Небожитель, и увидел, что деревья и травы слишком высоко поднялись на земле. И он послал вниз, на землю, своего слугу, которого звали Фуэ, Лиана. Фуэ опутал все верхушки деревьев, и они склонились вниз. Тангалоа-аланги же послал вниз другого своего слугу — по имени Тули, Посланный [214]. Побывав внизу, Тули вернулся и сказал Тангалоа-аланги, что земля хороша, но очень уж скверно, что деревья больше не могут свободно расти на ней: Фуэ с невероятной силой пригнул их книзу.

На это Тангалоа-аланги сказал:

— Возьми толстую палку и отправляйся назад на землю. Этой дубинкой ты побьешь Фуэ.

Итак, Тули сошел вниз, взяв с собой дубинку, и сильно поколотил ею Фуэ. Фуэ упал на самую землю и пустил на ней пышные побеги. А Тули отправился к Тангалоа-аланги и доложил ему:

— Теперь все должно быть хорошо. Пойду-ка я снова проведаю землю.

Снова спустился Тули вниз и увидел там, что, лежа на земле, Фуэ успел загнить, а в его останках завелось великое множество червей.

Опять пошел Тули к Тангалоа-аланги и сказал:

— Господин, останки Фуэ загнили, и в них завелось множество червей.

Тогда Тангалоа-аланги велел Тули спуститься на землю с аиту по имени Нгаио [215]. И из тех самых червей Нгаио принялся творить людей.

Сначала была сотворена голова. И Нгаио сказал:

— Это голова.

А Тули попросил:

— Включи и мое имя в ее название.

Вот откуда пошло слово тулиули — затылок.

Потом Нгаио сказал:

— Вот туловище.

Тули снова стал просить его:

— Пусть и мое имя будет в каком-нибудь названии.

Вот откуда пошло слово тулиманава — живот.

Потом Нгаио сказал:

— А это рука.

И опять попросил Тули:

— Включи и мое имя в одно из названий.

Вот откуда пошло слово тулилима — локоть.

Потом Тули еще не раз просил у Нгаио:

— Пусть мое имя будет в этом названии, и в этом, и в этом.

Вот откуда названия тулилима — локоть — и туливае — колено [216].

Примечание № 24. [57], конец XIX в., о-в Уполу, с самоанск.

По сравнению с № 23 этот вариант мифа творения существенно редуцирован. Однако, несмотря на возможные вариации внутри групп природных объектов, последовательность их творения (в данном мифе — обезличенного) остается достаточно жесткой, а именно: огонь — камень — свет — трава и цветы — кустарники и деревья — черви люди. Ср. сходные мифы творения о-ва Пасхи [5, раздел 1]. Для облегчения восприятия переводы большинства имен введены в текст. Ниже в комментарии даются буквальные переводы и пояснения.

25. О детях По и Ао

У По, Ночи, и Ао, Дня, были сыновья Иту-ао, Ала-тауа, Туи-самоа и дочь Масина-ауэле. Все они отправились на восточные острова в поисках земли, где можно было бы поселиться. И тут их заметили с неба великие Тангалоа; они увидели, что дочь Ао и По очень хороша собой. Было решено: "Эта девушка достойна благородного Тангалоа-фаатутупу-нуу, Тангалоа — Творца Земель". Тангалоа взял ее в жены, и она родила ему сына, которого назвали Лe-афи-му-мамао [217]. А родственники Масины оскорбляли и беспрестанно унижали ее, и наконец Тангалоа-фаатутупу-нуу сказал Масине-ауэле:

— Довольно, тебе не стоит больше жить здесь, на востоке, надо отделиться от братьев. У тебя должна быть собственная земля. Ступай же в край, где ты будешь жить без них и где я не только поселю вас, но и наделю властью Ле-афи-му-мамао.

И вот появился остров Мануа, где Тангалоа и поселил своего сына. Этот юноша стал первым Туи Мануа [218].

А Тангалоа-фаатутупу-нуу собрал на совет всех других Тангалоа: Тангалоа-пуле, Тангалоа-Властителя, и Тангалоа-вааи, Тангалоа-Прорицателя, и Тангалоа-тау-савали, Тангалоа-Посланника. И сказал Тангалоа — Творец Земель своему брату Тангалоа-Властителю:

— Пусть будет справедливым и добрым твое правление. Люби же земного правителя Ле-афи-му-мамао.

Затем он обратился к Тангалоа-Посланнику:

— Пусть будут успешными все твои посольства и путешествия. Люби же земного правителя Ле-афи-му-мамао.

Тангалоа-пуле и Тангалоа-тау-савали с этого времени пытались во всем противостоять, как только можно, Тангалоа-феаи, Тангалоа Свирепому. И действительно, правление сына Тангало оказалось счастливым, и вместе с ним жила в его землях сестра тех троих — Иту-ао, Ала-тауа и Туи-самоа.

Примечание № 25. [27], конец XIX в., о-в Мануа, с самоанск.

26. Происхождение самоанцев

Предки самоанцев приплыли на эти острова по морю. Известно о них лишь то, что некогда они высадились на этих землях, а откуда они прибыли, никто не знает. Первыми появились люди на Мануа [219]. И до сих пор тело всякого вождя с Уполу и с Саваии проносят после смерти по родному его селению и восклицают при этом: "О Туи Мануа, вот один из твоих знатных и благородных людей!"

Вслед за жителями Мануа на Самоа прибыли Туа, Ана и Санга. Предел, в котором поселился Туа, — Атуа на Уполу — был затем разделен на три части: первая из них — Салеаа-аумуа, голова Атуа, вторая — Фалефа, сердце Атуа, и третья — Фале-а-лили, хвост Атуа [220].

Лили было имя одного фиджийца, изгнанного с родной земли за дурной нрав и нарушение законов. Он прибыл на Самоа тогда, когда благородные вожди Атуа уже успели собраться и посовещаться между собой. Уже было решено, что местность Алеипата станет главной, улу, а столица расположится в Луфилуфи [221]. По прибытии Лили было решено, что местность, в которой он поселится, станет называться Хвостом Атуа. Итак, местность Алеипата стала улу, главной местностью, столица была устроена в Луфилуфи, а Фале-а-лили назвали Хвостом Атуа. Лили построил себе дом в Сатало, и вся его земля стала носить название Фале-а-лили, Дом Лили [222].

Когда все это уже было сделано, туда прибыл Ваэ-нуу, носивший также имя Лили-ита. Он прибыл из края, где правил Туи-алии. Это он — дух, покровительствующий семейству Малиэтоа [223]. Знак его — лист бананового побега мамаэ. С наступлением июня [224] в его честь устраивается празднество с целью задобрить его и отвести от земли болезни.

Примечание № 26. [27], конец XIX в., о-в Мануа, с самоанск.

Здесь представлен традиционный для Океании, но считающийся необычным именно для Самоа мотив заселения островов: автохтоны либо вечно живут на данной территории, не прибывая ниоткуда, либо в незапамятные времена появляются из совершенно неизвестных мест. Последний мотив чередуется с мотивом появления насельников из дальней загадочной и священной страны, например Гаваики у восточных полинезийцев, Матанг у гилбертцев и т. д.

27. Откуда пошло растение, из которого делают каву

Был в Ваилеле вождь по имени Фале-сеу. Звали же его так потому, что больше всего на свете он любил охотиться на голубей [225]. Вот однажды он отправился на обычный свой промысел, в одно из тех мест, где на деревьях у него были устроены особые укрытия — тиа [226]. Было это в лесных зарослях в глубине острова, за Лayлии. Прошло некоторое время, и к вождю отправились две его дочери — узнать, не надо ли ему чего-нибудь. Одну из девушек звали Тину-поула, другую — Сина-афалуа. И в Ваимаунга говорят, что именно эти девушки и получили первыми каву — первыми на Самоа.

Так вот, искали, искали они отца, но так и не нашли. Расстроенные и недовольные, они пошли прочь от того места. В огорчении они и не заметили, как дошли до Сиуму. Оттуда направились к Мули-фануа. А придя туда, они увидели лодку, которая собиралась уже отплывать. Плыла она на Фиджи. Фиджийцы, что сидели в лодке, приплывали на Самоа в поисках говорящего с духами — знахаря-таулаиту [227]: нужно было вылечить захворавшего властителя Фиджи — Туи Фити.

Девушки окликнули гребцов и попросили взять их с собой. Но гребцы не хотели пускать их в лодку и принялись поскорее грести. Лодка же их стала неподвижно и, сколько они ни старались, оставалась на месте. Тогда один из них сказал, что надо бы посадить девушек в лодку: может, они колдуньи и знахарки, и тогда только в их власти заставить лодку плыть.

Итак, девушки спустились к воде, подошли к гребцам, и, как только сели в лодку, она тут же сдвинулась с места и поплыла на восток. Плыли они, плыли и достигли мыса, что недалеко от Фале-фа. Называлось то место Фатауа.

Там на высоком берегу они нарвали себе кокосов и взяли их с собой. Опять лодка пустилась в открытое море. Наевшись кокосов, гребцы побросали скорлупу кокосовых орехов в воду, а девушки подобрали скорлупки, наполнили их морской водой и положили в лодку.

Отправляя мореходов, Туи Фити давал им такой наказ: "Если вы будете возвращаться на Фиджи вместе со знахарем, проведите лодку по проходу кефали — Ава-о-анаэ. Если же не будет с вами на борту знахаря, пусть лодка идет проходом макрели — Ава-о-атуле".

На Фиджи уже успели заметить, что лодка приближается, и теперь ждали, в который из двух проходов она войдет. Как только все увидели, что лодка приближается к проходу кефали, Ава-о-анаэ, сразу поняли, что в лодке сидит долгожданный знахарь. Слух об этом вмиг разнесся по всему острову, и тут же собралось множество людей. Едва лодка вошла в проход Ава-о-анаэ, как в нее попрыгали рыбы: это была кефаль, и было ее столько, что почти вся лодка мигом заполнилась рыбой. Девушки спросили, что это такое.

— Это будет ваша пища, — ответили гребцы.

Наконец лодка подошла к самому берегу, и Туи Фити спросил у девушек:

— Это вы знахарки?

Девушки же спросили:

— Что за болезнь мучает тебя?

Туи Фити ответил:

— Я маюсь животом.

Тогда девушки велели принести морскую воду, которую они набрали во время плавания, и вскипятить ее в кухонном доме. Эту воду дали выпить вождю, и он тут же оправился от болезни. И сказал Туи Фити своим прежним женам, женщинам незнатного происхождения:

— Ступайте прочь, возвращайтесь к своим родным. Теперь со мной останутся эти двое, и будет у меня только две жены.

У них родились дети. Первого мальчика назвали Суа-сами-ава-ава, второго — Соала-тетеле-упенга-о-фити. Потом появилась на свет девочка. Тогда Туи Фити спросил у женщин:

— Откуда вы родом?

— Из Ваилеле, — отвечали они.

Туи Фити спросил тогда:

— А что есть приметного в ваших краях?

— Есть маленький-премаленький источник; даже в устье его воды так мало, что она и пятки не покроет.

И Туи Фити решил тогда:

— Имя моей дочери будет Мули-ваи-леле, Устье Речки [228].

Через некоторое время Суа-сами-аваава заболел. Умирая, он сказал матери, брату и сестре такие слова:

— Скоро я умру. На моей могиле не сажайте ничего. А то, что само вырастет на ней, возьмите с собой, когда отправитесь в гости на Самоа: это будет моим подарком тамошним родственникам.

Мать и брат хорошо запомнили эти слова.

Вот однажды пошли они повидать могилу Суа-сами-аваава и увидели там малюсенький росток, похожий на ноготь. Решили: "Пусть растет дальше". Спустя некоторое время они снова пришли посмотреть, а росток уже вытянулся и стал напоминать палец. Это был росток кавы. Вскоре родственники снова пришли на могилу, а там показался другой росток, тоже похожий на ноготь. Стали они ждать, пока и этот росток не поднимется, и увидели, что стебель весь в узлах — то был сахарный тростник.

Оба ростка становились все больше и больше. Однажды родственники пришли и увидели, что на могилу приползла крыса и принялась грызть стебель кавы. Вдруг они заметили, что крыса распростерлась на земле с ошалелым видом, с совершенно помутившимися глазами. Потом крыса повернулась к сахарному тростнику, и ее глаза опять стали чистыми. Вот почему святилище в Ваилеле назвали Нинива, Опьянение: ведь крыса опьянела там от кавы.

И вот Соала-тетеле-упенга-о-фити решил, что настало время отправиться в гости к родственникам на Самоа, взяв с собой все, что выросло на могиле брата, ведь именно таков был последний наказ Суа-сами-аваава. Так и было сделано. Но в плавании их настиг шторм, а земли в это время еще не было видно. Наконец их прибило к берегу Фангалеле, что на Саваии [229]. Там им пришлось остаться, потому что ветер не утихал, а становился все сильнее.

Там они построили дом и посадили каву. Она разрослась подле того дома. Это место и называют до сих пор Аи-ава, Начало Кавы.

Примечание № 27. [57], конец XIX в., о-в Уполу, с самоанск.

Сюжет о происхождении кавы известен во многих вариантах. Один из таких вариантов приведен У. Черчвардом [22, с. 48-50]. По этому варианту, молодая самоанка уплывает на Фиджи, там выходит замуж за верховного правителя и счастливо живет с ним. Но тоска по родной земле гложет ее, и наконец она решает вернуться на Самоа. С собой она хочет взять что-нибудь полезное и нужное для ее соотечественников. Целый день она бродит по фиджийской земле в поисках того, что было бы достойным подарком самоанцам, но все тщетно. Наконец, устав от поисков, она садится у подножия холма и засыпает там. На холме растут всего два растения. Проснувшись, женщина видит у их корней крысу. Крыса грызет стебель одного из растений и сразу начинает дремать; значит, это растение приносит покой и сон (сахарный тростник). Второе растение, напротив, будоражит и как бы пьянит крысу (дикий перец — кава). Оба эти растения и берет женщина с собой.

Прибыв на Самоа, она останавливается на Саваии; ее соседом оказывается знатный вождь, хозяин первых на Самоа кур. Этот вождь и хозяйка кавы жаждут заполучить сокровища друг друга, начинают действовать обманным путем, но в конце концов приходят к тому, что честно обмениваются курами и диким перцем. А все их потомки, покидая отчий дом, обязательно берут с собой кур и корни кавы; так они распространяются повсеместно по Самоа.

Действие приводимого здесь текста происходит на о-ве Уполу. Ваилеле — деревня и местность недалеко от г. Апиа. Деревня Лаулии была расположена восточнее Ваилеле. Из Лаулии дочери Фале-сеу идут на юг, в Сииуму, пересекая при этом весь остров, а из Сиуму по южному побережью направляются на запад, где и встречают лодку.

28. Сина и ее родители, или Как на Самоа появились кокосы

Жили некогда супруги, звали их Паи и Паи. У них была дочь Сина, девушка необыкновенной красоты.

Однажды родители пошли ловить рыбу. Одну из пойманных рыбок — это был угорь — они отдали дочери. Сина оставила рыбку жить. Довольная тем, что у нее теперь есть питомец, девушка поместила угря в водоем Пуналуа и стала подкармливать.

Вскоре питомец Сины подрос, и девушка перенесла его в другой водоем, побольше; этот водоем назывался Пунателе.

Угорь кормился там и продолжал расти, и вот уже его пришлось перенести в водоем, что в устье источника Ваилоа, там, где он впадает в море. Это то место, где проточная вода вливается в море, а вода та и есть источник Ваилоа.

Как-то Сина пришла туда купаться. У самой воды росла гардения. Сина стала срывать цветы гардении, а они падали в воду. Протянув руку за одним из упавших в воду цветков, Сина оступилась и оказалась в воде. И тут ее питомец набросился на нее и лишил ее невинности.

Оскорбленная, разгневанная, Сина тут же бросилась прочь и отправилась на Саваии. Угорь последовал за нею. А Сина, нигде не найдя утешения, обошла весь остров Саваии и снова вернулась на Уполу.

Там она стала бродить по Аана, но нигде ей не было покоя, и тогда она отправилась в Туамасанга. В местности Фуаиуполу она остановилась.

А в Фуаиуполу в это время собрались на совет вожди. Им и поведала Сина о своем горе. Выслушав ее, благородные вожди встали и пошли собирать горькие, ядовитые травы, чтобы поднести их обидчику девушки вместе с кавой и так отравить его.

Угорь же понял, что его хотят отравить, и позвал девушку:

— Прошу тебя, Сина, поди сюда.

Сина спустилась на берег, и угорь сказал ей:

— Послушай, Сина. Когда все будет кончено и меня не станет, а вы будете делить мое тело на части [230], возьми себе мою голову. Зарой ее в землю у ограды, сложенной из камней, и из головы вырастет для тебя кокосовая пальма. Из кокосовых волокон ты сможешь плести циновки, изящные опахала — и все это будет знаком моей к тебе любви. Потом на пальме появится кокос; когда ты соберешься выпить его содержимое, мы сможем снова увидеть друг друга [231]. К тому же, когда у тебя будут кокосы, ты сможешь готовить из них разные кушанья и угощать всех своих.

И еще напоследок угорь сказал Сине:

— Хотя сейчас и придет моя смерть, мы не расстаемся с тобой, мы по-прежнему будем вместе.

О да, Сина, с любовью простимся,
Сейчас убит я буду врагами,
Ты же голову мою получишь.
Сохрани, посади ее в землю,
В землю зарой у ограды из камня,
И она оживет плодами,
Из которых сможешь напиться
И в которых хранить будешь воду.
Ты увидишь — вырастут листья,
Чтобы стлать их на крышу дома;
Нежный ветер приносит их веер.
Мы с тобою увидимся снова...

И вот питомец Сины умер, его тело разрубили на части,

Сина взяла себе его голову и сделала все, как он сказал.

А о самой Сине сложили такие слова:

Прекрасная Сина, дочь Паи,
Срывала цветы, в воду роняла,
Сама за ними прыгала в воду,
И там жестокий ее обесчестил.

Примечание № 28. [54], конец XIX — начало XX в., о-в Саваии, с самоанск.

Один из наиболее популярных сюжетов океанийской мифологии — "кокос из головы". По несколько иной версии, записанной О. Нельсоном и опубликованной в "Journal of the Polynesian Society" в 1933 г., появление кокосов у самоанцев связано с историей двух больших семей, из поколения в поколение враждовавших друг с другом. Вражда между ними приводит к тому, что из каждой большой семьи остается только по одной супружеской паре. Одни супруги бегут на юг Саваии, другие — на Фиджи. У супругов, укрывшихся на Самоа, вырастает дочь — красавица Сина, у второй пары — сын, получеловек, полурыба: у него голова юноши и тело угря. Родители отправляют его на Самоа разведать, как обстоят дела у их врагов. На Саваии юноша-угорь встречает Сину и влюбляется в нее. Она тоже любит его и уже готова бежать с ним, но это становится известно ее родителям, которые, узнав, чей сын ухаживает за их дочерью, никак не хотят верить в искренность его чувств. Родители Си ны снимаются вместе с нею с места и начинают скитаться по Саваии. Угорь преследует их и даже пытается выходить на берег: так на Саваии, а затем на Уполу возникают прибрежные топи — это иена изо рта юноши-угря. Родители Сины бегут затем на Уполу, а отец Сины воздвигает на Саваии и на Уполу горы, чтобы преградить путь угрю. Однако его ничто не может остановить, и наконец в Моатаа, на Уполу, родственники Сины убивают его. Умирая, угорь дает Сине наказ вырастить из его головы кокос.

29. Как появился остров Маноно

На Самоа считается, что Маноно — не исконная самоанская земля и что жители Маноно отличаются от всех прочих самоанцев. Коренные самоанцы говорят, что земля эта приплыла сюда от берегов Фиджи; хозяином и правителем ее был тогда вождь Лаутала. Он прибыл на Самоа, собираясь завоевать все самоанские земли. Приплыл он на Самоа на своем острове и сначала хотел установить его между Мануа и Тутуила. Но тут оказалось, что остров Тутуила получается уж слишком далеко. Тогда вождь покинул те воды и поплыл к острову Уполу. Но там тоже оказалось, что расстояние между островами слишком велико, и вождь двинулся в пролив, что разделяет Уполу и Саваии. Там он и решил остаться, потому что Уполу и Саваии оказались совсем недалеко друг от друга.

Итак, Лаутала решил, что это место подходит ему больше всего, и оттуда пошел войной на соседние земли. Многие самоанцы погибли тогда, в той войне: вождь Лаутала был бесстрашным и сильным воином. Когда сражения закончились, Лаутала и его люди принялись пересчитывать тела убитых самоанцев и увидели, что им никогда не сосчитать их: там было столько трупов, что и представить невозможно. И они бросили считать. Вот почему земля, на которой жил и правил Лаутала, получила имя Маноно, что значит "без счета" [232].

Когда же Лаутала умер, власть перешла к Луа-туту и Луа-фата-алии. Эти вожди зачастую действовали безрассудно. Стали они решать, где каждому из них жить, и придумали вот что. Луа-туту должен был поселиться в Салуа вместе со всеми своими людьми, ораторами, советниками. А Луа-фатаалии со всеми его людьми должен был жить в Леиатуа [233].

У каждого из вождей был свой покровитель, у Луа-фатаалии — Лаалаомао, Радуга, а у Луа-туту — ржанка. Вожди ублажали их дарами и подношениями. Но у этих духов не было своих святилищ, где можно было бы приносить им жертвы. Поэтому все жертвы, все подношения им посвящали там, где жили сами вожди. У обоих вождей были святилища там, где они жили. Святилище Луа-фатаалии называлось Фалеу, святилище Луа-туту — Утуан-гианги.

А еще у вождей было такое правило: если один из них задумывал какое-нибудь дело, он всегда советовался с другим. Они извещали друг друга обо всем через гонцов. У Луа-фатаалии был на посылках Майна [234], Свет, у Луа-туту — птица таваэ.

Если жители Маноно собирались сражаться, то прежде всего они готовили богатое угощение для своих вождей. Вожди же немедля наделяли своих духов-покровителей кавой и должной долей пищи. Все, что полагалось духам, несли на святилище. Сражения же всегда велись на рифе между Маноно и Мулифануа, оттого-то этот риф и носит имя Ааулоа [235], Риф Смерти. Как только сражение подходило к концу, жители Маноно спешили к своим лодкам и плыли назад на свой остров.

Примечание № 29. [57], конец XIX в., о-в Саваии, с самоанск.

Маноно — небольшой остров, расположенный между Уполу и Саваии. Маноно всегда играл важную стратегическую роль в междоусобных войнах самоанцев как рубеж между У полу и Саваии. Жители Маноно издавна пользовались славой лучших воинов и мореходов на всем Самоа.

30. [Как на свете появились летучие лисицы]

На Фиджи жили некогда люди, умевшие летать. Их так и называли — крылатые фиджийцы.

Однажды они решили отправиться на Самоа. Прибыли в Малиэ [236] и стали хозяйничать на поле, засаженном ямсом. А эта земля принадлежала Малиэтоа Фаинга. Великий вождь, заметив, что с его поля исчез ямс, пустился вместе со своим человеком — его звали Леапаи — на поиски этого ямса и грабителей. В Фалелетаи им повстречался вождь Фонуа-нуа-теле из Фангаиофу [237]. Этот вождь слышал ночью, как над головой у него пролетали крылатые фиджийцы. Из их слов он понял, что они-то и украли ямс Малиэтоа.

Тогда Малиэтоа приготовил и расставил большую сеть. Воры попались в нее и признались, что спрятали ямс в Пулоту. Малиэтоа в наказание превратил их в летучих лисиц и прогнал на Тонга.

За тем ямсом был отправлен Леапаи. Он дошел до Пулоту и увидел, что вход туда заложен огромными камнями. В нелегком положении он оказался: вернуться без ямса — значит навлечь на себя гнев Малиэтоа, пробираться в Пулоту — камни велики и устрашающи.

Отсюда и пошла пословица: "Хочется ямса, да камни страшны".

Примечание № 30. [52], первая половина XX в., о-в Уполу, с англ.

В редуцированном и несколько измененном виде здесь представлен мотив о ямсе, происходящем из загробного мира, — ср. здесь № 74, 75.

31. [Почему на Самоа нельзя проходить между срединными опорными столбами дома]

Тити-лимулиму, дочь Туи-аана Тоо-пелу, вышла замуж за благородного вождя Фиаме из Саматау [238] и понесла. А сроки ее пришли как раз тогда, когда она купалась в море, и прямо в море родила она двух ящериц. Она очень испугалась, тут же побежала домой и рассказала об этом мужу. Фиаме велел двум своим людям, Веве и Сиипа, пойти и посмотреть, где те ящерицы и что делают. Те нашли ящериц сидящими в углублении на скале. Ящерицы пристально смотрели на дом своих родителей. Веве и Сиипа вернулись к Фиаме и сказали ему:

— Вон там они сидят и пялятся на твой дом.

Фиаме очень не понравилось, что его люди в таких выражениях говорят о его ящерицах, и он поправил их:

— Не пялятся, а смотрят.

Но Веве и Сиипа снова повторили слово "пялиться", и тогда взбешенный вождь бросился на них и убил их.

А ящерицы, огорченные и обиженные тем, что с ними так обошлись, умерли от горя. Похоронили их посередине дома Фиаме, между срединными опорными столбами. Вот почему на всем Самоа запрещено проходить между этими срединными столбами.

И с тех самых пор пошла пословица: "Из-за неверно сказанного слова много горя обрушилось на Ниуапаи [239]". Так говорят, когда в несчастье повинна чья-нибудь глупость и несговорчивость.

Примечание № 31. [52], первая половина XX в., о-в Уполу, с англ.

32. Рассказ о том, как у нас появились москиты

Однажды с востока приплыли сюда двое, муж с женой — Тои-э и Тои-пата. В лодке они везли два сосуда для воды. Их увидела и поспешила им навстречу одна девушка с островка Аунуу. Она окликнула их:

— Приставайте к нашему берегу!

И лодка пристала к берегу Аунуу.

Девушка спросила супругов:

— Есть ли что-нибудь хорошее, что-нибудь съестное у вас в лодке?

— Нет, — ответили ей Тои-э и Тои-пата, — ничего у нас с собой нет, вот только два сосуда с водой.

И девушка попросила:

— Дайте мне один.

Они дали ей один сосуд, второй оставили себе, а сами поплыли дальше, к Уполу и Саваии.

Вот так на Самоа появились москиты [240], так из-за этих мужа с женой жители наших островов стали терпеть ужасные муки. Москиты размножились в мгновение ока и тут же принялись терзать всех и вся на Самоа [241]. И было решено: когда те двое появятся, предать их смерти.

А Тои-э и Тои-пата узнали, что им грозит гибель, и поспешно направили свою лодку прочь от берегов Саваии. Пронеслась их лодка мимо Саваии, помчалась на Тутуила. Но и здесь их хотели предать смерти. А когда они вновь достигли берегов Аунуу, они обратились в камень. И камни эти сохранились до наших дней.

Примечание № 32. [40], конец XIX в., о-в Тутуила, с самоанск.

33. Самоа-нангало

Фиджиец Фути женился на самоанке по имени Сао. У них родилась дочь Сина. Сина вышла замуж за Лауифиа из Сафоту и родила Маусау-теле, ставшего затем вождем деревни Паиа, что стоит вдали от морского берега в местности Сафоту. Маусау-теле женился на Сине-лалотава, дочери Сооало из Самаунга, и у них родился сын Таума-таму. Этот Таума-таму взял в жены Муо-ле-пусо из Сили, и у них родился сын. А жили они девятнадцать поколений назад.

Как-то Таума-таму решил отправиться на Уполу. Море было бурным в тот день, и, оказавшись на Уполу, он решил остановиться в Мулифануа, чтобы хоть немного подкрепиться и отдохнуть. Муо-ле-пусо положила сына под деревом и прислуживала мужу. А в это время совсем рядом находился отряд тонганцев, которые собирались отплывать к себе на родину. Решив, что перед ними враг, тонганцы бросились на Таума-таму и его людей и погнали их к лодкам. Дитя осталось под деревом, и вспомнили о нем слишком поздно — уже тогда, когда лодки самоанцев были в море, а тонганцы заняли их место на суше. Произошло это все милях в двух западнее Мулифануа — там и поныне растет высокий баньян. Называется это место Фатуософиа [242], в память о том нападении тонганцев, выгнавших самоанцев к прибрежным скалам. Кстати, вскоре после того как путешественники с Саваии покинули то место, полил дождь, и тонганцы не могли отплыть оттуда.

А покинутый малыш проснулся от шума дождя, увидел, что рядом с ним появились какие-то незнакомцы, и тихонько ускользнул от них. Он направился чуть восточнее и поставил себе навес от дождя. Навес этот он сделал из кораловых глыб — больше было не из чего. С тех пор то место, где он поставил некогда навес, носит название Фале-пунга, Дом из Коралла [243].

Тонганцы же в конце концов нашли мальчика и решили назвать его Самоа-нангало, Покинутый, Забытый Самоанец. Тонганцы взяли мальчика с собой и доставили его Туи Тонга. Самоа-нангало был очень мил, и Туи Тонга, полюбив его, оставил его при себе, так что мальчику не пришлось влачить участь невольника. Дочь Туи Тонга, которую звали Фити-маупо-лонга, полюбила Самоа-нангало, и из-за этого он решил покинуть дом Туи Тонга. Он поселился в пещере, но на следующий же день узнал, что в пещере скрывается не он один. Там оказался еще один беглец — Леса, с детских лет живший в укрытии. Леса так давно не видел людей, что уже почти забыл человеческий язык. К тому же он был весь покрыт волосами, точно зверь.

Юноша рассказал ему о своей беде и узнал, что Леса бежал от людей по такой же точно причине. Леса полюбил Самоа-нангало, и они зажили там словно отец с сыном. Прошло время, и вот они узнали, что у Фити-маупо-лонга родился сын — это был сын Самоа-нангало.

Самоа-нангало решил похитить Фити-маупо-лонга и ребенка, чтобы вместе с ними вернуться на Самоа. Леса, привыкший к юноше и не желавший расставаться с ним, долго отказывался ему помочь, но наконец согласился. А в это время на Тонга как раз появились свиньи — с Фиджи. Свиньи эти прижились, стали плодиться. Туи Тонга отдал тогда такой приказ: всех чужеземцев, прибывающих на Тонга, надлежит угощать свининой, но никто из них не смеет увозить с собой живых свиней.

Теперь о Леса. Хотя он и скрывался в пещере, куда бежал некогда, страшась гнева Туи Тонга, проступок его давно был забыт. Теперь его считали не простым человеком, а сверхъестественным созданием. Он же продолжал жить в пещере, не желая ни с кем говорить, за что и получил имя Леса-налала, Леса Молчаливый.

Итак, Леса согласился наконец помочь юноше и сказал ему:

— Чтобы достичь берегов Самоа, тебе нужна хорошая лодка. Она должна быть прочной, должна противостоять волнам, которые будут налетать на вас, должна быть просторной, чтобы вместить все то, что тебе надлежит взять с собой. Когда судно твое будет готово и нагружено всем необходимым, я приведу Фити-маупо-лонга и ее ребенка. В тот же миг вы должны будете отплыть. Вас будут преследовать, но с вами поплывут мои верные люди, которые помогут вам. Если погода не будет вам благоприятствовать, ложитесь в дрейф, пусть даже преследователи будут дышать вам в затылок. Делайте все, чтобы лодка не получила пробоин и не затонула. С собой вы возьмете двух забитых свиней и запасы птичьего мяса — все это вы сложите в одном месте. А еще вы возьмете с собой живых свиней — одного хряка и двух маток. Их накроете кучей листьев, потому что, если свиней запрятать и плотно накрыть, они задохнутся. Как только выйдете в открытое море, снимите все листья и пустите свиней бегать по палубе. Наконец, надо получше запастись питьевой водой, а для Фити-маупо-лонга и ее ребенка приготовить удобное место: ты должен показать, что достоин дочери Туи Тонга. Сына своего ты назовешь моим именем — Леса-налала.

И вот лодка была готова, и Самоа-нангало, Фити-маупо-лонга и их сын отплыли, оставив Леса горевать: ему было очень тяжело расставаться с Самоа-нангало. А Самоа-нангало к тому времени был тоже уже известен, и его бегство с дочерью Туи Тонга, с украденными живыми свиньями открылось очень скоро. Туи Тонга послал своего сына Лату-иваи преследовать беглецов. Лату-иваи удалось подойти к ним очень близко. Но Самоа-нангало помнил слова Леса, и, когда задул порывистый ветер, он лег в дрейф. Что до Лату-иваи, то он не хотел медлить, не думал об осторожности — и лодка его вскоре перевернулась. С тех самых пор пошли вот эти три поговорки; самоанские ораторы нередко вставляют их в свои речи. Когда говорят о каком-нибудь упрямом человеке, вспоминают поговорку "Лодка Лату-иваи идет против ветра". А желая похвалить человека разумного, прислушивающегося к доводам, говорят: "Лодка Леса-налала преодолевает препятствия". Третья поговорка связана со спрятанными под листьями свиньями. Когда кого-то призывают помириться и открыто высказать все, что скрыто, что мешает пониманию и миру, говорят: "Пусть появится на палубе лодки все то, что скрыто под густым ворохом листьев".

Лодка Леса-налала подплыла к южному берегу Уполу, близ местности Сафата. Приплывшие расположились на берегу, приготовили каву, свинину, а в это время туда спустился один из знатных людей Сафата, вождь по имени Фунга. Они приветствовали его: "Мауава!" [244] — и пригласили в свой торжественный круг. На второй день и на третий Фунга опять пришел к ним, и они так же приветствовали его.

Леса-налала [младший] поселился в Сафата. Имя его дошло до наших дней: знатные и благородные вожди здесь именуются Саналала. Фунга же назвал своего сына Мауава, в память о том, как прибывшие приветствовали его. До сих пор главные тулафале, советники и ораторы, в местности Сафата носят титулы фунга и мауава [245]. До сих пор ко всякому гостю обращаются "мауава", приглашая его испить кавы, кто бы он ни был.

А от хряка и маток, привезенных на той лодке, пошли все свиньи на Самоа.

Примечание № 33. [57], конец XIX в., о-в Саваии, с самоанск.

Одна из распространенных версий о появлении свиней на Самоа. По другой версии, один самоанец отправляется на Фиджи, где в это время уже разводят свиней, там берется запечь большую свинью, а вместо горячих камней (при помощи таких камней забитую свинью доводили до готовности) закладывает внутрь небольшую супоросую матку. С этим связана приводимая в тексте пословица "Пусть появится все, что скрыто листьями" (набив запекаемую свинью горячими камнями, ее закрывали, как пробкой, пучком листьев; в тексте дается иная народная этимология этой пословицы.)

В тексте упоминаются следующие местности: Сафоту и Самаунга — север Саваии, Сили — юг Саваии, Мулифануа, Фатуософиа — запад Уполу.

34. Происхождение скал на берегу Леауваа

Жили в местности Леауваа [246] супруги. Мужа звали Тане, жену — Тоноа. У них была дочь по имени Сина, девушка неописуемой красоты. Она была столь хороша собой, что слава об этом разнеслась по всем уголкам Самоа. Со всех островов Самоа женихи слали к ней своих соа [247], надеясь добиться ее расположения. Слава о ее красоте достигла даже Тонга. А на Тонга в те времена жил один знатный красавец, по имени Тонга-ми-ланги [248].

Так вот, все женихи Самоа со своими соа и соа Тонга-ми-ланги, того знатного красавца с Тонга, — все собирались в доме Сины. Однажды и женихи и сваты были немало удивлены, увидев в доме девушки еще какого-то чужого человека. Никто не видел его прежде, и о его хозяине ничего не было известно. Сина спросила его:

— Кто ты, откуда ты пришел?

— Я Уила, Молния, сват Тангалоа-аланги, — ответил он.

Много дней Уила вместе с другими соа служил и угождал девушке. Но вот однажды все увидели, как к берегу подплывает вереница лодок: Тонга-ми-ланги снарядил их и приплыл делать Сине предложение. Это была огромная вереница лодок, мощный, могучий караван.

Увидев красоту и благородство Тонга-ми-ланги, Сина тут же захотела стать его женой. Она пошла к родителям и сказала им:

— Я хочу быть женой Тонга-ми-ланги.

— Хорошо, будь его женой, — отвечали ей родители, — но что скажет на это Уила? Пойди-ка сначала и спроси у него, почему он носит такое имя, ведь Уила значит Молния.

Сина отправилась к Уила и спросила:

— Почему ты носишь такое имя?

Он же сказал:

— Если я, Уила, разгневаюсь на какую-нибудь землю, на какой-нибудь род, я сверкну в небе молнией с севера на юг, и вся та земля, весь тот род разом погибнут.

Девушка пошла к родителям и передала им эти слова. Они же сказали:

— Подумай, что сделает Уила, если ты станешь женой Тонга-ми-ланги. Страшен будет его гнев!

Но девушка не отступилась: она очень полюбила Тонга-ми-ланги. И пришлось все же женихам Самоа разойтись по домам, и Уила тоже отправился назад к Тангалоа-аланги.

А тонганцы сели в свои лодки, готовясь отплыть домой со своим вождем и его молодой женой. Увидев, что лодки приготовились к отплытию, Тангалоа-аланги приказал, чтобы Уила и Пон-ги-са [249] спустились на землю и погубили всех тонганцев, и Сину, и Тонга-ми-ланги.

Засверкала в небе молния, опустилась на землю тьма. И тут же погибли все тонганцы, тут же ничего не осталось от их лодок. А Сину и Тонга-ми-ланги смерть застигла у самого берега, и они превратились в прибрежные камни. Вот откуда пошло название прибрежных скал, что похожи на людей, выходящих в море, — они называются Леауваа, Команда Лодки, в память о погибших мореплавателях с Тонга.

Примечание № 34. [57], конец XIX в., о-в Уполу, с самоанск.

35. Тапуитеа

Когда планета[250] Тапуитеа появляется на небе вечером, ее называют Красным Глазом, а когда она выходит в небо на рассвете, ее называют Утренней Звездой, звездой света.

Жили в Фалеалупо супруги [251]. Женщину звали Фаангало, мужчину — Туи-масеве. У них родилась дочь, которую назвали Тапуитеа. Потом у них родилась вторая дочь, и эту крошку, свою родную сестру, Тапуитеа тут же проглотила — всю целиком, даже не жуя. Спустя некоторое время родился третий ребенок, и с ним Тапуитеа сделала то же самое. Потом то же случилось с мальчиком Сеуэа.

В страхе перед Тапуитеа супруги убежали в лес, и там у них родился сын, которого назвали Тоива.

Однажды Тоива отправился в Салиа искупаться в водоеме, что находится там. Тапуитеа же выследила его. Она забралась в тот водоем, а мальчик тем временем залез на высокий панданус, росший у самой воды. Сидя на дереве, он чуть пошевелился, и его тень упала на большой камень, что лежал в воде. Приняв тень за самого брата, Тапуитеа кинулась туда и принялась грызть камень.

Тут мальчик окликнул ее:

— До чего же ты скверная сестра! Ты уже съела всех, кто родился прежде меня, а теперь решила и меня уничтожить. Нет уж, уходи, уходи прочь!

И тогда ответила ему Тапуитеа:

— Хорошо, я уйду, но я не исчезну совсем: на рассвете и по вечерам я буду появляться в небе и дарить свет тебе и нашим родителям. Отправитесь вы расставлять силки в зарослях деревьев, а я буду светить вам.

А западный ветер, ветер Лаи [252], называют к тому же ветром Тоива.

Примечание № 35. [57], конец XIX в., о-в Саваии, с самоанск.

Ср. аналогичный сюжет в тонганской мифологии — № 77, 78.

36. Происхождение высших самоанских титулов папа и ао

В начале существования Самоа у вождей разных краев и земель не было никаких особых титулов. Просто говорили "благородный и знатный Туи-атуа [253]", "благородный и знатный Малиэтоа [254]", "благородный и знатный Туи-аана [255]". Вот наступило время правления Малиэтоа Уиту-аланги. У него родился сын, которого назвали Лааули.

Лааули вырос очень красивым юношей и обзавелся множеством жен. Двух из них, наделенных самой совершенной красотой, он любил больше других. Случилось так, что отец Лааули тоже заметил красоту этих женщин и возжелал их. У него созрел замысел, как получить их. Он сказался тяжелобольным, измученным ужасными болями. В Фалеалупо был послан гонец объявить об ужасной болезни несчастного вождя. Тут же главные советники вождя, Туи-самау и Ауи-матанги, примчались к одру больного. Известие о болезни отца было послано и Лааули, которому тоже было велено спешить к страдающему больному, чтобы не опоздать непоправимо. Посланному, принесшему это известие, Лааули сказал:

— Вождь лжет: он ничем не болен. Но что бы то ни было, я иду.

И Лааули пошел к тем двум своим женам и сказал им:

— Решите, которая из вас пойдет со мной и ляжет с моим отцом.

Первая по красоте жена ответила:

— Я пойду и лягу с твоим отцом.

— Хорошо, — ответил Лааули, — тогда идем. Когда мы придем в дом моего отца, нам надлежит сесть напротив друг друга. Ты сядешь в ногах вождя и будешь поглаживать его.

И вот Лааули с женой отправились к отцу. Когда они пришли в его дом, там уже успели собраться многие преданные вождю люди, готовые ухаживать за ним. Лааули вошел, сел в головах вождя и положил руку на изголовье. А жена Лааули села напротив, в ногах, и принялась гладить его колени. Малиэтоа спросил:

— Кто сидит у меня в головах?

Ухаживавшие за ним люди ответили:

— Это Лааули.

— А еще кто пришел? — спросил Малиэтоа.

Лааули ответил:

— Пришла одна женщина, готовая лечь с тобой.

Тут Малиэтоа сбросил тапу, которой был накрыт, сел и обратился к Лааули:

— Благодарю тебя за твою доброту. Когда у тебя родится первенец, об этом будет сообщено громким кличем: все сразу узнают, что родился наследник, который получит потом все высшие титулы. Пусть никогда не прекратится твой род. А Туи-атуа тоже теперь будут иметь особые титулы.

Всем своим слугам и всем людям, что толпами стекались в дом больного вождя, Малиэтоа велел разойтись, сказав, что теперь он излечился от болезни.

А сын Лааули получил при рождении особые титулы — ао и папа — титулы чести, как и обещал Малиэтоа Уиту-аланги, Малиэтоа Великий. Всего есть четыре титула, завещанные этим Малиэтоа потомству за то, что сын отдал ему свою жену. Вот откуда пошли высшие титулы вождей Самоа: они были завещаны Малиэтоа потомкам Лааули.

Примечание № 36. [57], конец XIX в., о-в Саваии, с самоанск.

О самоанских титулах и их исключительной роли в системе политической власти на старом Самоа см. Предисловие. Титулы ао, о которых идет речь в тексте, передавались по наследству, за них не надо было бороться, и это делало их менее дорогими и престижными, чем "королевские" (высшие) титулы папа (эти титулы ценились больше всего). Как правило, титулы ао принадлежали вождям менее значительных местностей (особенно существенно это было для о-ва Уполу, ср. здесь № 26) или более мелких территориальных единиц. Об ао см. также № 37.

37. Дети Тафа-ингата

Тафа-ингата был сыном Ата. В жены себе Тафа-ингата взял Сау-опуалаи. Детьми их были Велета-лола и Тали-ау-соло, Мата и Афа.

А дом, в котором они жили, был домом аиту [256]. И вот когда Сау-опуалаи разрешилась от бремени, муж сказал ей:

— Пойди в дом и посмотри, что лежит у того проема, который выходит на море.

Сау-опуалаи вернулась к Тафа-ингата — а он в это время нянчил ребенка — и говорит:

— Там только мата — резак и афа — плетеная веревка.

На это Тафа-ингата сказал:

— Так вот, имена наших детей будут Мата и Афа.

И добавил:

— Теперь настало время собрать здесь всех Тау-аиту [257].

Им он сказал такие слова:

— Послушайте все. Этот мальчик будет вашим вождем. Это ему следует приносить дары, ему должны вы доставлять тонкие циновки тонга [258]. А имя его отныне будет титулом ао [259].

Вот с той речи Тафа-ингата и установился в Фалеата титул матаафа [260]5.

Примечание № 37. [40], конец XIX в., о-в, Уполу, с самоанск.

38. Откуда пошло имя Матаафа

Благородный вождь Пипили [261] совершал путешествие по Мануа — было это в те времена, когда на Саваии еще не знали войны. Итак, он двигался в глубь острова по дороге. А на этой дороге лежало поваленное дерево — кокосовая пальма ниуафа [262].

Вождь нагнулся, сорвал кокос, очистил его и принялся жевать мякоть, а потом сказал:

— Имя мое теперь будет Матаафа, Разглядевший Кокос Ниуафа, ведь я с первого взгляда понял, что кокосы на этом дереве очень хороши.

А в скором времени на Саваии началась война. Шла она в глубине острова, у самых гор, в местности Леалателе. Фааули и Ума воевали там. Докатилась битва и до земель Пипили, до его укреплений. Пипили сказал этим двоим — Фааули и Ума:

— Останьтесь со мной, будете охранять меня, иначе придут сюда чужие воины и убьют меня.

И юноши остались охранять Пипили.

Вот наконец окончились сражения, и сказал Пипили:

— Благодарю вас за вашу службу. За все, что вы сделали, я награждаю вас своим титулом ао [263]. Отправляйтесь теперь жить на Уполу, это — моя благодарность вам, ведь без вас мне не удалось бы остаться в живых в этой войне.

И юноши-воины, облеченные титулом матаафа [264], отправились на Уполу, в местность Фалеата.

Примечание № 38. [40], конец XIX в., о-в Уполу, с самоанск.

39. Как был положен конец человеческим жертвам

Вот одна история из жизни Малиэтоа. Речь пойдет о вожде Малиэтоа Уила-ма-туту Жестоком, который питался человечьим мясом. Людей для ежедневных трапез вождя присылали из всех краев Самоа. Несчастных, которых отправляли к нему, принято было называть "ежедневным подношением вождю".

Жил этот вождь в местности, что между Афенга и Малиэ. Его земля называлась Туаланги [265] и располагалась в некотором отдалении от главной дороги. Каждый день вождь съедал двух человек; ежедневно служившие ему знатные придворные сидели у порога его дома в ожидании новых жертв. И каждый день два человека из какой-нибудь самоанской деревни приходили туда. Когда они всходили на порог дома вождя, советники вождя или другие члены его свиты приветствовали их и говорили:

— Благодарим вас.

Потом этих несчастных посылали к юношам-прислужникам, которые убивали пришедших и запекали в земляной печи.

У них там был особый камень, длинный и совершенно гладкий. Жертву сажали на этот камень и убивали. После этого можно было готовить кушанье для вождя. Убитому привязывали руки к телу, скрещивали ноги и вот в такой позе сажали его в печь, что была в кухонном доме. Казалось, что сидит живой человек. Его запекали в земляной печи, затем несли в дом вождя, а там разрезали на части. Вождю всегда полагалась лучшая часть — та, что у основания шеи, загривок. Остальное делили между собой знатные люди из свиты вождя, его советники и ораторы, его слуги, все их родственники. Никто не знает наверняка, ели ли на этих трапезах внутренности, подобно тому как едят внутренности свиньи. Но доподлинно известно, что сердце жертвы съедал сам вождь [266].

Во владениях вождя всегда было очень много народу: самые сильные воины из разных краев были собраны там, чтобы охранять вождя. Они тоже приходили на эти трапезы и ели человечье мясо.

Вот однажды, когда вождь Малиэтоа был уже немолод, к нему прибыли очередные жертвы. Это были два человека, приплывшие с Саваии, из местности Фафине, что в Фаатоафе. Они плыли всю ночь, чтобы успеть к положенному часу. А в ту самую ночь сын вождя Полу-леулингана лег спать на мысе, что к востоку от Малуа. Это место до сих пор называется Фатиту [267].

Лодка подплыла к этому мысу как раз тогда, когда забрезжил рассвет. Несчастные негромко переговаривались между собой; один из них сказал, что этот рассвет означает их скорую смерть.

— О, если бы мы могли остаться жить!

Так, горюя, они вышли на берег и переоделись в красивую одежду по случаю скорой смерти. А сын вождя Малиэтоа услышал стоны несчастных, подошел к ним и спросил:

— Кто вы?

Они отвечали:

— Мы присланы сюда в жертву Малиэтоа.

Сердце юноши сжалось от горя. Он пошел к кокосовой пальме, нарвал листьев и приказал тем двоим:

— Идите сюда, запеленайте меня в эти листья.

Они завернули его в листья кокосовой пальмы, и тогда он велел:

— Несите меня к вождю.

Они принесли его к вождю, и тот спросил:

— Что это такое?

Те двое ответили:

— Это священная рыба, подношение тебе.

Вождь позвал своих советников, сидевших у порога дома, и сказал:

— Делайте свое дело.

Они развернули пальмовые листья и увидели сына вождя.

И они позвали Малиэтоа:

— Вождь, это не рыба, это твой Полу-леулингана.

И вождь вскричал, обращаясь к сыну:

— Ах, каким жестоким сыном ты оказался! Но теперь я все понял. Я согласен — больше не будет у нас прежних трапез. Теперь всем людям на Самоа будет сохранена жизнь, а мы станем питаться только рыбой.

Вот так был положен конец ужасным трапезам, и сам Малиэтоа больше никогда не ел человечьего мяса.

Примечание № 39. [57], конец XIX в., о-в Саваии, с самоанск.

О каннибализме, который, если и имел место, почти всегда был привилегией аристократии, см. также № 17, 86, 88.

Очевиден (судя по тому осуждению и ужасу, с которым рассказчик описывает каннибализм) поздний характер данного текста.

40. Тама-ле-ланги

Нгато-аителе, Нгасоло и их отец, великий Малиэтоа [268], жили в Фалеула [269]. Однажды вождь по имени Фола-саиту пришел туда и сел вместе с другими женихами, сватавшимися к дочерям Малиэтоа. Малиэтоа и Ауи-матанги [270] решили, что надо выдать Нгато-аителе за Фола-саиту.

А в числе женихов был еще знатный Ала-тауа, и еще там был Сангала-ала. Из всех их Нгато-аителе полюбился один Сангала-ала. И тогда Нгато-аителе сказала своей сестре Нгасоло:

— Прошу тебя, выполни желание отца — выйди за Фола-саиту. Я же мечтаю стать женой Сангала-ала.

Сестра согласилась, а Нгато-аителе стала так наставлять ее:

— Если Фола-саиту будет плох с тобой, отправляйся жить ко мне: мы обе будем женами Сангала-ала.

Фола-саиту на самом деле оказался плох с Нгасоло, и она ушла от него. Она отправилась к сестре, там соединилась с Сангала-ала, стала его женой, понесла и родила благородного Лало-ви-мама. Потом она родила дочь, названную Ваэо-тамасоа, а потом снова родила дочь, названную Лe-ато-нгаунга-а-Туитонга.

Прошло время. Однажды правитель Аана, Туи-аана Ваэма, пришел со своими советниками Тутуила и Апе свататься к Ваэо-тамасоа, но был отвергнут: девушка заметила, что ноги вождя были все в болячках.

Тогда Тутуила и Апе обратились к Се-ланги-нато [271], прося его взять Ваэо-тамасоа в жены.

Се-ланги-нато и Ваэо-тамасоа поженились, и вскоре женщина понесла. Тутуила и Апе отсчитали от того времени десять лун и пришли к ней как раз тогда, когда она рожала. Прибыв в Таэлон-галомо, они обрили свои головы, оделись в лохмотья и пошли к тому месту, где она рожала. А она только что родила. Тутуила и Апе тут же схватили новорожденного и убежали с ним. Немного погодя женщина попросила ребенка, но его не нашли.

Алатауа[272] бросился в погоню за Тутуила и Апе, унесшими ребенка. Место, где все это случилось, называют Аоао, Исход. А Тутуила и Апе уже успели достигнуть вершины горы, и помогал им дух Ли-оле-ваве.

Вот перешли они горы, стали спускаться по противоположному склону и только тогда решили осмотреть похищенное благородное дитя. Лицо его оказалось совершенно белым [273]. То место, где они впервые заметили это, называется Ниу Театеа, Белый Кокос.

Стали они спускаться дальше к морю. По дороге они решили накормить ребенка, но его стошнило, и место, где это случилось, называется Луаи, Тошнота. Они же продолжали спускаться к морю.

Так они принесли ребенка в главную деревню [274], чтобы там объявить его вождем. Принеся его туда, они сделали ему подголовник для сна. Потому-то это место перестали называть Малаэ-о-вавау, Древнее Святилище, а стали называть Леуло-моэнга, Подголовник для Сна.

Украденный ребенок знатного рода остался там и был наречен Туи-аана Тама-ле-ланги, Дитя Небес [275]. Его называли Тама-ле-ланги еще и потому, что он был взят прямо с родильного ложа и вырос без матери. А пищей ему служили только таро и плоды хлебного дерева.

Потом Тама-ле-ланги женился на знатной Ваэтоэ, дочери Туи Тонга. Она понесла и родила дочь, которую назвали Сала-масина. Это была первая королева Самоа [276].

Примечание № 40. [57], конец XIX в., о-в Унолу, с самоанск.

41. Добрые воины, славная битва

В старое время на Самоа были верховные правители — короли. А к тому же в каждой местности был свой правитель, но ни один из таких правителей не имел высшей, верховной власти над всеми островами Самоа. И вот как-то, еще в те старые времена, Уполу и Саваии попали под власть верховного правителя Тонга: он захватил их. Назывался он Туи Тонга, а имя его было Тала-аи-феии.

Этот Туи Тонга Тала-аи-феии отправился со всей своей свитой в триумфальное шествие по Самоа. Так он прибыл на Саваии, в местность Сафоту. Все самоанцы были согнаны туда — сооружать для Туи Тонга каменную платформу.

На восток от Сафоту был мыс Матауэа, и там лежал огромный камень, закрывавший всю дорогу. Тала-аи-феии приказал Туна и Фата убрать с дороги этот камень, грозя им смертью, если они не смогут сделать этого. Туна и Фата же решили прежде всего отправиться на Уполу, чтобы там посоветоваться со своими родственниками.

Там они взяли себе в помощь сына своей сестры из Фалелатаи, юношу по имени Улу-масуи. Втроем вернулись они на Саваии. А Улу-масуи сумел придумать, что делать.

Они достигли местности Матауту, и там юноша пошел на болото, лежавшее за деревней Манасе. На болоте он поймал двух угрей, положил их в глину, набранную там же, и так понес с собой. Обоих угрей он спрятал под тот огромный камень, а сам пошел на коралловый риф, поймал там осьминога, набрал соленой воды, запустил осьминога в посудину с соленой водой и тоже отнес под камень [277].

Затем все трое принялись расшатывать камень. Наконец он зашатался. Тут Улу-масуи обратился к Туна и Фата и сказал, что теперь им точно удастся перевернуть камень. Туна и Фата продолжали помогать юноше, а сами приговаривали:

— Эй, угри, эй, осьминог, катите камень, катите камень, он уже сдвинулся с места.

И наконец камень перевернулся, а значит, Туна и Фата смогли сохранить себе жизнь. Камень же по сей день стоит во владениях верховного вождя.

Итак, они остались в живых и пошли обратно на Уполу. В это время великое множество людей собралось в местности Сангафили, что в земле Аана, посмотреть на триумфальную процессию Туи Тонга. Тут Туна, Фата и Улу-масуи пошли к главной лодке Туи Тонга и вытащили оттуда колья. Эти колья были сделаны из железного дерева. Ведь в то время на Тонга и на Самоа еще не знали настоящих якорей и все лодки укрепляли у берега, привязывая к трем вогнанным в землю длинным колам. Их было три у каждой лодки. Один конец кола был заточен остро-остро: он легко входил в песок или прибрежный ил и крепко там держался. К носу лодки привязывали веревку, а другой ее конец обвивали вокруг этих якорных кольев. Вот так и укрепляли лодку у берега. А Туна, Фата и Улу-масуи вытащили из лодки вождя эти колья и убежали с ними в Фалелатаи.

Там они распилили колья на куски, и то место, где это случилось, стало называться Асотипи, Место Распиливания.

Распилив колья на части, они отобрали лучшие куски дерева и вырезали из них палицы. С этими палицами они отправились в другую местность, где всю ночь просидели на страже, без сна, с палицами наготове. С тех пор то место стало называться Местом Ночного Бдения [278].

Затем они пошли к себе и подвесили палицы под потолком своего дома. Посмотреть на палицы собралось немало людей, и всем им велено было рассматривать палицы сидя, стоять же было запрещено.

И то место получило название Матанофо, Смотри Сидя, и название это сохранилось до сих пор.

Все это братья делали потому, что решили: пора побежденным самоанцам восстать против власти тонганцев. Они задумали убить верховного правителя, приплывшего с Тонга. Пустившись вслед за его процессией, они сумели настичь ее в местности Алеипата. Там на святилище Туна и Фата зарыли свои палицы.

В Алеипата жил один человек, по имени Тапу-лоа, отважный и деятельный. Вот с ним и встретились братья, чтобы посоветоваться, как им перебить тонганцев. И они решили устроить танцы и пение — как бы затем, чтобы угодить Туи Тонга. Вот какую песню они запели:

Будь начеку, смотри, смотри,
Бей, самоанец, не промахнись,
Бей тонганца, бей его больно!
Тряхни головой, топни ногой,
Дотронься рукой до земли,
Срази тонганца страшным ударом!

Множество тонганцев собралось на святилище посмотреть на тот танец. А танцующие тем временем все ближе и ближе подбирались к тому месту, где были зарыты их палицы. Наконец они смогли вытащить их, схватили и, бросившись вперед, словно дикие звери или птицы, кинулись на тонганцев. Завязалась жестокая битва. Самоанцы пустились преследовать тонганцев, разбили их отряд, одних погнали по одной дороге, других — по другой. По одной дороге тонганцев гнали Туна и Тапу-лоа, по другой — Фата и Улу-масуи. Расставаясь, они договорились, что все должны достичь Фатуософиа. Тот, кто первым окажется в Мулифануа, должен отправиться на помощь другим.

Туна и Тапу-лоа быстро достигли Мулифануа, а Фата и Улу-масуи задержались в Фалеасеэла. Там их приостановил аиту Лема, живший в Саэфу. Он сказал:

— Вы останетесь здесь, пока не наступит утро.

Пришлось им остаться: аиту не пропускал никого до тех пор, пока тень путника не проходила вперед, перед этим путником. Когда настало утро, Фата и Улу-масуи снова пустились в погоню.

Наконец и они достигли Мулифануа. Оказалось, что одни преследователи прибыли в Фатуософиа, другие — в Тулиаэпула. Им удалось окружить врагов на песке в Нуусунгале [279], как раз там, где стояли лодки Тала-аи-феии, правителя Тонга. Всех тонганцев загнали в лодки и выставили в море, а Туна и Фата смогли наконец остановиться и отдохнуть.

У Туи Тонга было много жен, и все были очень хороши собой. Двух из них он послал на берег, и, прежде чем идти туда, они натерлись куркумой. С наступлением утра женщины вернулись к Тала-аи-феии, и он увидел, что тела их по-прежнему желты, и очень обрадовался этому.

И Туи Тонга взошел на прибрежную скалу в Фатуософиа (та скала называлась Тулатала) и сказал:

— Малиэ тоа, малиэ тау: справедливой была битва, справедливыми оказались воины. Добрые воины, хорошая битва. Что до меня, то я больше не буду воевать с вами и буду навещать вас только как гость, идущий с добром. Никогда больше тонганцы не пойдут войной на Самоа.

Это обещание самоанские ораторы называют обещанием, данным со скалы Тулатала. Такое обещание крепко.

Некоторое время спустя Туна и Фата затеяли спор, кому из них носить титул Малиэтоа [280]. Поссорившись, они стали бороться, и оба погибли в схватке — замертво упали на землю. Тогда Савеа, их брат, стал молиться, чтобы к обоим вернулась жизнь. Вот откуда пошла поговорка "Молиться за Туна и за Фата", что значит желать добра обеим сторонам.

В конце концов же было решено сделать самого Савеа Малиэтоа. Он получил титул Малиэтоа и стал правителем.

Примечание № 41. [57], конец XIX в., о-в Саваии, с самоанск.

О политической системе на старом Самоа см. Предисловие, № 36, 37, 38, 47 и примеч. к № 36. Захват островов силами какого-либо вождя означал, что этот вождь и его приближенные становились "мало" — "победителями". Жители захваченных земель должны были работать на победителей (ср. № 47).

42. Строители лодок, присланные Тангалоа с неба

У Тангалоа-аланги[281], Тангалоа-Небожителя, была дочь по имени Мата-итеите. Раз Мата-итеите принялась просить отца отпустить ее вниз, на землю: она хотела найти себе там мужа. Как его искать, она уже знала: мужем ее должен был стать тот, чье имя будет звучать красиво в сочетании с ее собственным именем — Мата-итеите.

Итак, девушка эта спустилась на землю и оказалась на Фиджи. Там она добралась до верховного правителя Фиджи, Туи Фити, и остановилась у него. Сложив имя вождя со своим, она получила Мата-итеите Туи-фити. Нет, эти имена совершенно не сочетались друг с другом; пришлось девушке отправиться дальше. Она прибыла на Тонга и решила поселиться у Туи Тонга. Сложила она его имя со своим — получилось Мата-итеите Туи-тонга. Нет, эти имена тоже не сочетались. Тогда девушка отправилась на Самоа и решила остаться у вождя Мата-итаи. Остановившись у него, она сложила его имя со своим — получилось Мата-итеите Мата-итаи, что тоже звучало плохо.

Тогда Мата-итеите направилась в Леалателе [282]. Там она повстречала идущих за водой дочерей Мата-талало. Благородная Мата-итеите спросила у них:

— Чьи вы дети?

— Мы дочери Мата-талало, — отвечали девушки.

Тут Мата-итеите сложила это имя со своим — получилось Мата-итеите Мата-талало, и стало сразу ясно, что эти два имени прекрасно звучат вместе.

Тогда она сказала девушкам:

— Здесь я нашла себе мужа: наши с Мата-талало имена очень подходят друг другу.

И девушкам было велено идти к отцу и сообщить, что скоро сама гостья будет у него. На это девушки возразили:

— Тебе не стоит даже ходить к нашему отцу: он уже стар, а к тому же совершенно болен — все его тело покрыто язвами.

Но Мата-итеите повторила свой приказ:

— Ступайте к отцу и ждите меня.

Итак, девушки пошли к отцу и сказали ему, что в их дом направляется одна знатная госпожа.

— Эта госпожа спросила нас, кто наш отец. Мы назвали твое имя, и вот теперь она идет сюда.

Тут старик велел им:

— Расстелите циновки в тала [283]. Пусть эта госпожа сядет там. Сюда же ко мне ее нельзя пускать ни за что.

Но когда под вечер гостья явилась, она сразу же спросила, где Мата-талало.

И, не обращая никакого внимания на приказ сидеть в тала, она мигом вбежала во внутренний покой, прямо к лежавшему там старику. И Мата-талало тотчас же поправился, вся хворь ушла из его тела.

Так Мата-итеите стала женой Мата-талало. Их первенцем был Мало-матау. Затем у них родился сын, названный Мало-тои.

Дом их стоял совсем рядом с берегом. И вот Мата-итеите пришло в голову, что неплохо было бы завести лодку. Мата-талало тоже хотелось иметь лодку, но у него не было мастеров, которые могли бы построить ее. Тогда его высокородная жена сказала:

— Хорошо, я найду строителей, но лодка должна быть слажена здесь, в нашем краю, и нигде больше.

И она послала сына наверх, на небо, к своему отцу Тангалоа-аланги, прося его прислать небесных мастеров для строительства лодки.

Тангалоа-аланги согласился:

— Хорошо, я пришлю мастеров. Но смотрите не забывайте ухаживать за ними и всячески о них заботиться. Если их чем-нибудь рассердить или обидеть, они не станут заканчивать работу. Ведь это не простые мастера, и характер у них тяжелый: если что-то будет не так, они убегут, не доделав начатой работы.

И вот мастера спустились вниз и тут же принялись за дело. Но никому из жителей той местности не удавалось увидеть их: было только видно и слышно, как валят в лесу деревья. Сами же мастера оставались невидимы.

Готовить и относить мастерам пищу должны были местные жители. А подходя к тому месту, где работали необыкновенные мастера, люди всегда начинали шуметь, чтобы строители лодок знали: к ним кто-то идет.

Но вот однажды все тамошние мужчины отправились куда-то делать другую работу. Готовить мастерам еду остались одни женщины. Подойдя к месту, где строилась лодка, женщины не стали шуметь. Они решили подкрасться туда совсем тихо, неожиданно: уж очень им хотелось посмотреть на диковинных мастеров. Но стоило женщинам приблизиться, как мастера тут же бросились врассыпную, взвились в воздух и улетели прочь. Вот так они навеки скрылись в небе. А работали они без всякой одежды, совершенно обнаженные.

Больше мастера не возвращались на то место, а ведь они могли зубами перегрызать стволы деревьев и зубами же, без всяких инструментов, обрабатывать дерево.

Примечание № 42. [57], конец XIX в., о-в Саваии, с самоанск.

Один из вариантов сюжета о духе (божестве) — патроне ремесел. Ср. здесь № 23, 24, 62, 107. О нарушении запретов, наложенных духами (божеством), см. особенно № 62.

43. [Тангалоа-ауи, сын Солнца]

Жил юноша по имени Туфунга-ули [284]; он спал всегда в тала [285], у самой стены. Женщины же обычно сидели в другом углу дома. Раз Туфунга-ули услыхал, как они судачат о Солнце, всячески понося его. Он решил пойти к Солнцу и рассказать ему, что говорят о нем женщины у него за спиной. А говорили они вот что: "От этого Солнца нет никакого проку. Только взбежит оно наверх и тут же стрелой несется вниз. Совершенно никакого проку, никакой пользы нет от него".

Так вот, знатный и высокородный Туфунга-ули отправился к Солнцу и передал ему эти слова.

Солнце же на это сказало:

— Раз так, я покажу им, кто я. Отныне я буду злым и жестоким, тогда они узнают и запомнят меня. Я буду вставать рано поутру, показываться всем людям высоко в небе, а достигая края земли, за который я буду заходить, я буду нести этим людям смерть [286].

[...] Горюя, стали говорить юноша по имени Лya и сестра его Уи [287]:

— О горе, горе, горьким будет для нас завтрашний день, горе принесет нам появление Солнца.

Луа сказал:

— Первым быть мне.

Уи принялась спорить с ним:

— Нет-нет, ты останешься здесь, первой быть мне.

Брат с сестрой заспорили, и наконец после долгих уговоров Уи удалось убедить брата. Вот забрезжил рассвет, Уи встала и пошла к тому месту, откуда Солнце начинало свое восхождение в небо. Там она легла, раскинув ноги и повернувшись лицом к тому самому месту, откуда должно было появиться Солнце. Не успело Солнце подняться, как оно увидело девушку, лежащую раскинув ноги, лицом к нему.

Солнце сказало ей:

— Если ты станешь моей женой, я не буду больше пожирать людей, а буду просто выходить в небо и затем заходить, спускаться. Ни одного человека не трону я, если только ты пойдешь за меня. Сейчас отправляйся к себе домой, а я потихоньку пойду своим путем. Когда родишь, назови ребенка так, чтобы в имени его сочеталось мое имя и твое. Смотри: меня зовут Тангалоа, тебя — Уи. Ребенку надлежит дать имя Тангалоа-ауи. Теперь, когда ты родишь, собери циновки и мягкую тапу, предназначенную для нашего малыша, вынеси на улицу и оставь греться на солнце. Я же не замедлю появиться. Всякий раз, показавшись в небе, я буду скользить по нему над землей, заселенной людьми, и уходить прочь. Ты, может быть, не знаешь еще, что таков мой обычай: я ни на чем не задерживаюсь долго. Я бываю всюду и всегда плавно скольжу по небу.

Итак, женщина вернулась к себе, к своему брату, и оба они решили:

— Ну что ж, теперь нам следует бежать прочь, поскорее оставить этот край.

Они поспешили к морю и отплыли на восток, к земле Атафу [288]. Первой землей, которой они достигли, был остров Лулуту [289]. Остров этот был плоский, начисто лишенный гор или холмов. Остров был совершенно пустынным, никто на нем не жил.

Брат и сестра подплыли к острову, достигли рифа и решили покататься по волнам на доске. А там уже появился до них один человек. Звали его Лии. Он тоже решил покататься по волнам. Напуганный жестокостью Солнца, пожиравшего людей, он, как Луа и Уи, покинул свой родной край и тоже направлялся на остров Афату. Оставляя родную землю, он взял с собой птицу и морскую раковину панеа [290]. Птица, плывшая с ним, так и называлась — птица Лии, ману-а-лии [291]: она плыла вместе с этим самым Лии, и, значит, имя его должно было запечатлеться в ее имени.

Оба эти создания, птица и раковина, оставались ждать Лии в открытом море. Отверстие раковины было обращено на восток, а оттуда как раз в это время дул ветер. Ветер залетал в отверстие раковины и гудел там — раковина словно звала кого-то или пела. И птица пела вместе с ней, тоже как бы призывая кого-то.

Лии скользил по волнам на доске и даже выходил на берег острова, а оба его подопечных завывали, звали его из открытого моря. В это самое время и подплыли туда брат с сестрой, Луа и Уи. Подплывая к острову, они оказались как раз на том месте, где оставались ждать подопечные Лии — птица ману-а-лии и раковина панеа. Брат с сестрой решили взять их себе. Пока знатный хозяин птицы и раковины носился по волнам, ни о чем не подозревая и ничего не замечая, Луа и Уи успели похитить то, что ему принадлежало.

Брат с сестрой поплыли дальше на восток и добрались до Мануа, оказавшись у берега местности Сауа [292]. Они достигли рифа, и там не стало Луа, а вместе с ним исчезла и поющая раковина панеа, украденная им у Лии. Что же до его сестры, то она благополучно достигла берега, а с нею — и украденная птица ману-а-лии. Оказавшись на суше, птица пустилась прочь и скрылась в зарослях деревьев. А Уи родила там, на берегу.

Когда она родила, к ней прилетела птица тули [293] и сказала:

— Пусть у твоего ребенка будет что-нибудь с моим именем.

Так в названиях частей тела появилось имя птицы: туливаэ — колено, тулилима — локоть, тулиулу [294] — затылок.

Улетела птица тули, а тут прилетела другая птица — мити. Она стала облизывать нос младенца. Вот откуда пошла поговорка, которую всегда произносят при рождении ребенка: "Пусть будет облизан его нос!" [295]. А с тех пор и осталось имя той птицы, которая облизывала нос новорожденного, — мити [296].

А мать с ребенком отправилась затем в заросли кокосовых пальм: там был поставлен их дом. С тех пор и появилась в местности Сауа деревня Фале-ниу [297], именно там был поставлен дом Уи и ее ребенка.

Уи назвала ребенка Тацгалоа-ауи — так, как приказано было Солнцем; ведь покидая ее, Солнце сказало: "Назови ребенка именем Тангалоа [298]".

Мать с сыном прожили там немало времени, но вот — о горе! Уи умерла. После ее смерти Тангалоа отправился на поиски мест, где жили бы какие-нибудь люди. Стал он бродить по местности Сауа. Дорога, приведшая его в дремучий лес, оказалась очень тяжелой: ему все время приходилось продираться сквозь густые заросли, нащупывая свой путь в них. Шел он, шел и наконец набрел на какой-то дом[299]. Дом этот стоял над бегущим ручьем. В доме оказалось двое детей. Тангалоа спросил их:

— Мальчики, чьи вы?

— Мы дети Пава[300], — отвечали они.

Тогда Тангалоа вошел в дом и сказал:

— Мальчики, один из вас должен пойти к отцу и привести его сюда. Доложите ему, что в доме появился гость.

Один из мальчиков тут же отправился к Пава и сказал ему:

— Знатный гость, посетивший наш дом, велит тебе прийти.

— Ступай и скажи, что я сейчас буду, — приказал Пава сыну, и мальчик поспешил обратно.

Пава же еще не знал, кто появился у него в доме.

Мальчик вернулся к себе и сказал:

— Отец еще там, но скоро придет сюда.

Тангалоа решил тем временем пойти искупаться. И как раз когда он пошел купаться, Пава у себя на участке в глубине острова принялся рвать листья таро. Нарвав множество листьев, он весь завернулся в них, так что его самого уже не было видно, — получился огромный сверток из листьев таро. В таком вот виде он пустился вниз, по течению того самого ручья, в котором купался Тангалоа. Вскоре Тангалоа увидел, что к нему по воде плывет огромный сверток — множество накрученных друг на друга листьев таро. Дав свертку подплыть совсем близко, Тангалоа-ауи бросился разворачивать его. И тут из листьев выскочил Пава и давай смеяться над Тангалоа!

Тангалоа же было совсем не до смеха. Так и не искупавшись, он вышел из воды; было видно, что он разгневан. Обращаясь к Пава, он произнес следующие слова, которые звучали как песня, сопровождающая танец [301]:

— Скверный человек Пава, раз он так испытывает пришедших к нему!

На это Пава сказал:

— Смягчись, не гневайся больше. Прошу тебя, входи в мой дом, располагайся там. А я пойду пока поищу каву.

Тангалоа сел в доме и вскоре увидел, как Пава возвращается с собранными растениями. Тут он вышел навстречу Пава и поблагодарил его:

— Приветствую и благодарю тебя за прием!

И Тангалоа приказал молодым прислужникам прийти и заняться кавой, сказав:

— Юноши, приготовьте каву для трапезы двух благородных вождей.

Юноши занялись кавой, а Тангалоа и Пава сели беседовать. Речь шла о том, откуда пришел Тангалоа и откуда вообще он появился. Вот как шла эта беседа.

Пава спросил:

— Благородный вождь, откуда пришел ты к нам?

Тангалоа ответил:

— Я пришел из края, что носит имя Фале-ниу-са, из густого леса кокосовых пальм. Я жил там с матерью Уи, но она умерла, и я покинул те места.

И еще добавил он:

— Увы, как ни горестно, но я пришел сюда в печали. А теперь рассудок мой совсем помутился — и от кавы, и от тягостей того пути, который привел меня сюда.

Вот откуда пошло название той местности — Сауа-э-ава, Опьянение Кавой [302].

Так шел их разговор. И Пава задал гостю новый вопрос:

— Кто твой отец?

Тангалоа отвечал:

— Мать говорила мне, что мой отец — Солнце, властитель острова Атафу.

Беседуя с Пава, Тангалоа краем глаза заметил, что маленький мальчик, сын Пава, играет прямо над чашей с кавой [303]. Тангалоа воскликнул:

— Эй, Пава, посмотри, что мальчик делает! А ведь это кава для Тангалоа.

На это Пава сказал:

— Оставь это, давай продолжим беседу.

Мальчик же продолжал играть и прыгать возле чаши с кавой.

Снова сказал Тангалоа:

— Эй, Пава, посмотри, что мальчик делает, останови его!

И снова отвечал ему Пава:

— Оставь это, давай продолжим беседу.

Но тут этот самый мальчик упал прямо в таноа, и кава выплеснулась за края чаши. Тангалоа бросился на озорника и схватил его. Отхлестав мальчишку листом кокосовой пальмы, он бросил его рядом с Пава и сказал:

— Эта половина — тебе, эта половина — мне. Вот и есть нам кушанье к каве.

И тут Тангалоа запел такую песню:

Предупреждал же я, Тангалоа,
Тебя, неразумного Пава, предупреждал я:
"Пава, присмотри за мальчишкой,
Пока каву готовят для Тангалоа".
Но наконец схватил Тангалоа
Черенки кокосовых листьев
И отхлестал ими мальчишку.
Теперь получить может каждый
По куску его мяса к каве.
Но не станет есть это Пава,
Ведь он-то мальчика любит.

Затем он взял тело мальчика и заживил на нем все рубцы. Так мальчик остался жить. После этого была подана кава; радости Пава не было границ — ведь его сын остался жить. Вожди вернулись к своей беседе, и оба были очень довольны. Наконец Тангалоа стал собираться ко сну, и разговор их закончился на том, что они порешили на следующий день выпить кавы на противоположном берегу ручья.

Настал новый день, и они встретились на том берегу ручья. Пава принес все необходимое для приготовления кавы, и они стали ждать; Пава же позвал молодых прислужников и препоручил им приготовление кавы; те занялись всем необходимым, а вожди в ожидании напитка сели беседовать между собой.

Тангалоа спросил Пава:

— Пава, что будет подано к сегодняшней каве? Ведь она уже скоро будет готова, а у нас к ней ничего нет.

И потом пришлось Тангалоа еще раз попросить Пава подыскать какое-нибудь угощение к каве; очень просил Тангалоа, потому что ему тяжело было пить каву, ничем ее не заедая. В ответ на его просьбы Пава сказал:

— Все будет сделано. Кава не сейчас еще подоспеет, так что и угощение к ней успеет появиться.

Наконец, когда кава была процежена, Пава запел. Пел он так:

Откуда берется угощение к каве?
В море плавает угощение к каве.
Там и нежные рыбки атаата,
Там и толстые манини саупата,
И акулы ангаанга, и рыбы аваава,
И голубые акулы, и рыбки инганга,
И рыбы алоама, и морские ежи,
И много всего другого,
Что водится в морских волнах.[304]

Не успел он пропеть это, как собралось множество морских созданий, так что в доме даже стало тесно. Тут Пава запел новую песню:

Откуда берется угощение к каве?
На суше водится угощение к каве.
Тут и кудахчущие куры,
Тут и жирные свиньи,
Тут и бананы, и плоды пата[305],
И хлебные плоды, и маафала[306]!
И ямс, скрывающийся в земле.

Тотчас же дом переполнился всем, что только растет и водится на суше.

Тангалоа, увидев наконец, сколь богатое угощение будет подано к каве, чрезвычайно обрадовался.

А местность у того берега ручья, где на сей раз проходило торжество, называлась Намо. Дважды встречались Тангалоа и Пава за чашей кавы, два дня подряд: один раз — в Сауа, другой раз — в Намо.

Но вот Тангалоа простился с Пава [307] и направился в Маииа [308]. Достигнув Маииа, он услышал, как кто-то окликает его; это был еще один Тангалоа. Услышав оклик, Тангалоа-ауи стал сам звать кричавшего — то был Тангалоа-моэ-и-тауме. Тангалоа-ауи кричал:

— Кто меня зовет? Я везде уже посмотрел, но никого не вижу.

Потом он прошелся туда-сюда и снова позвал:

— Кто здесь, отзовись! Я повсюду посмотрел, но никого не нашел.

Тогда он внимательно осмотрел весь берег, никого не нашел, углубился в заросли деревьев и тоже никого не нашел. Наконец он услышал смешок: он раздался откуда-то сверху, с кокосовой пальмы. Именно там, на самом верху кокосовой пальмы, подстелив себе копру, и лежал Тангалоа. За это он и получил имя Тангалоа-моэ-и-тауме [309]. А еще он носил имя Тангалоа-лео-ава, Тангалоа — Страж Кавы: он располагался как раз напротив того места, где росла кава, и сторожил ее.

Так вот, Тангалоа-ауи так сказал об этом Тангалоа:

— Скверное создание этот самый Лeo-ава, раз он так испытывает и дразнит путников!

С тех пор и пошло название той местности, где все это произошло, — Лефанга, Ловушка. Там Тангалоа-ауи решил остаться, там он и прожил до самой кончины.

Примечание № 43. [40], конец XIX в., о-в Мануа, с самоанск.

44. Рассказ о сестрах-близнецах Тити и Тити

В местности Тау[310] было селение, которое называлось Фонгао-лоула. Оно было расположено на некотором расстоянии от берега, на север от широкого прохода между рифами. Жили там Фаима-лиэ и Фаитамаи, дети Малаэ и Вавау, тех самых, чьими родителями были Фату и Элеэле [311]. Фаималиэ родила девочек-близнецов, соединенных спинами так, что они не могли видеть друг друга. Девочкам этим дали одинаковые имена — Тити и Тити.

Как-то, когда девочки уже подросли, они пошли гулять на берег того длинного пролива, что был недалеко от их селения. И вот девушки увидели плывущие по воде нечистоты. Одна из сестер сказала:

— Вот какое имя у меня будет — Таэма, Плывущие Нечистоты.

Они продолжали прогуливаться по берегу, и в них все росло желание отправиться куда-нибудь, в неизвестные места.

— Давай пустимся в путь, — предложила одна из сестер.

И вот уже они поплыли прочь. Отец закричал им вслед:

— Вернитесь, вернитесь же!

Сестры отвечали ему:

— Отпусти нас, пожалуйста. Мы вернемся!

— Если так, — воскликнул отец, — возьмите вот этот камень на прощание!

И девушки получили камень-амулет, помогающий в плавании; получив его, они сразу пустились прочь.

Они уже были в открытом море, недалеко от берегов Тутуила, когда вдруг рядом с ними показался качающийся на волнах обломок мачты. Его несло прямо к девушкам. Как ни боролись они с течением, им не удалось отплыть от этой мачты — и тут спины их разделились, волны отбросили их друг от друга. Так впервые они увидели лица друг друга [312].

Теперь Тити смогла найти себе имя; она сказала сестре, той, что носила имя Таэма:

— Мое имя будет теперь не Тити, а Тила-фаинга, Плывущая Мачта.

Так сестры стали называться Тила-фаинга и Таэма.

Сестры поплыли к берегам Тутуила и скоро приблизились к Пангопанго. Они вышли на берег Ванга, близ которого проходит дорога духов. Называется она так именно с тех пор, как эти две девушки высадились там. Сестры посадили в тех местах таро, а ведь почва там каменистая. Таро это так и называется клубнем Таэмы.

В том месте сестры увидели супружескую пару и двух женщин; они вынимали из ямы маси. Сестрам очень захотелось этого маси. Они стояли и смотрели на работающих и наконец сказали:

— Дайте, пожалуйста, немного маси.

На это супруги, сказали им, что хорошо бы иметь хоть какую-нибудь корзинку, чтобы в нее положить кушанье. Девушки кинули им шляпу, сплетенную из волокон хлебного дерева, и сказали:

— Вот сюда положите нам немного маси.

Работавшие отвечали им:

— В эту крохотную штуковину поместится совсем немного маси — хорошо если по кусочку на каждую.

— Ничего, — сказали сестры, — кладите.

Те принялись накладывать маси в шляпу и, сколько ни накладывали, никак не могли наполнить ее [313]. Сестры открыли рты и принялись заглатывать маси — шляпа же никак не могла наполниться. Вот уже маси стало подходить к концу, вот уже две женщины, работавшие там, бросились бежать прочь, крича на ходу, что все кончилось, что маси больше нет. Девушки отвечали им:

— Так что же вы говорили, что в эту пустячную шляпу ничего не поместится?

Женщины, поняв, что перед ними аиту, страшно испугались и еще быстрее побежали прочь.

Сестры же покинули ту местность и двинулись по горам в По-лоа, где и поселились. Из корня куркумы они готовили себе пищу, порошком куркумы натирали тела, и от этого кожа их становилась все желтее и желтее [314]. Как-то Тила-фаинга набрела на место, которое называлось Илоааилетоа; там лежало большое копье. Сестры разрезали его на две части и сделали себе из них палицы. Одна палица была для Тилы-фаинга, другая — для Таэмы. Палицы эти были необычными: они могли сами обрушиваться на людей, избивая их.

Прошло еще какое-то время, и Тила-фаинга сказала сестре:

— Давай уйдем отсюда, хватит нам жить здесь. Наши родные места совсем близко отсюда. Давай уплывем, отправимся на поиски другой земли и другого занятия.

Итак, они поплыли, и каждая плыла отдельно. Наконец они достигли берегов Фиджи. В то время, когда они подплыли к берегам Фиджи, начал заниматься день. Сестры увидели, как неподалеку от берега идут два человека. Тила-фаинга сказала:

— Сестра, мне бы очень хотелось узнать, что это за люди и куда они направляются. Давай подойдем к ним и спросим, куда они идут.

Так они и сделали, а в ответ услышали:

— Нас зовут Туфоу и Филелеи. Наше дело — наносить татуировку, и мы носим с собой лишь необходимые для этого инструменты, у нас даже нет ничего съестного. А кто вы такие?

Сестры отвечали:

— Таэма и Тила-фаинга.

— Зачем прибыли вы сюда?

— О, нас привела сюда жажда странствий. Возьмите нас с собой.

— Хорошо, — согласились Туфоу и Филелеи, — пойдемте.

Так их стало четверо. Сестрам нашлось кое-что поесть, и, поев, они пустились в путь вместе со своими благородными товарищами. Шли они, шли и наконец стали просить Туфоу и Филелеи:

— О знатные, о благородные люди, что вы скажете, если мы попросим научить нас вашему ремеслу?

Те ответили:

— Хорошо, давайте поселимся вместе и вместе будем заниматься одним ремеслом. Для начала нам нужна земляная печь.

— О нет, — возразили сестры, — лучше дайте нам все необходимое для нанесения татуировки, сложите все это в корзинку и отпустите нас.

Туфоу и Филелеи согласились, положили в корзинку все необходимое для нанесения татуировки, отдали эту корзинку сестрам и сказали:

— Вот все, о чем вы просите. Не забывайте только всякий раз, приступая к делу, упомянуть наши имена [315].

— Хорошо, — сказали сестры.

Вот откуда пошел танец мастеров татуировки, танец, во время которого они поют:

О Филелеи, украшенный зубом китовым,
Помоги тем, кто помощи ищет и просит,
О Туфоу, благородный и знатный Туфоу,
О Туфоу, обрати свои взоры на нас!
Вот уж спускается вечер на землю,
Взгляни на собравшихся, о Филелеи!
Взгляни, как прекрасны листья и травы,
О Туфоу, Туфоу, к тебе взываем!

Итак, сестры покинули те места и отправились на Саваии. Высадившись в Фалеалупо, они пошли к дому На. В то время жители западного края влачили жизнь побежденных, а победителями, упивавшимися властью, были жители восточной части Саваии.

В доме На сестры застали только двух девочек, дочерей хозяина; родители же в это время работали в лесу. Тила-фаинга спросила девочек:

— Кто ваш отец?

— На.

— А чей это дом?

Девочки ответили:

— Это дом На, дом На.

— А чья это земля? — спросила Тила-фаинга.

Те в ответ:

— Это земля На.

А потом, помолчав, снова нараспев:

— Это земля На, земля На, На-фануа.

И тут Тила-фаинга сказала:

— О, вот какое я возьму себе имя — Нафануа.

Еще сестры спросили девочек:

— Что это висит у вас под потолком дома?

— Это съестные припасы, которые мы должны отдавать победителям, властвующим над нами, — отвечали девочки.

— Ну-ка спустите сюда эту корзину и дайте нам поесть, — приказали сестры.

Девочки стали отказываться:

— О нет, нам страшно.

— А где ваш отец? — спросили Тила-фаинга и Таэма.

— В лесу.

— Ступайте к нему и скажите, что в вашем доме появились знатные, высокородные гости.

Узнав об этом, На тут же явился в дом и сказал:

— Приветствую вас.

Они устроились и начали беседу.

— Кто вы и откуда? — спросил На.

Сестры ответили:

— Нас зовут Тила-фаинга и Таэма. Край, из которого мы прибыли, очень далеко отсюда. Мы голодны и потому спросили, что это за припасы подвешены у вас под потолком дома.

Хозяин сказал на это:

— Припасы эти приготовлены для мало[316], пришедших из чужой земли, они теперь властвуют над нами. Но я спущу корзину сюда и угощу вас.

— Прекрасно, — сказали сестры. — Если же ты, благородный господин, соберешь для нас все, что приготовлено на твоей земле для нынешних властителей, мы наберемся неимоверной силы и сумеем отомстить за ваше поражение.

Жителям того края тут же было дано знать, и, счастливые, они принесли все, что у них было. Слух об этом полетел и на восток, к победителям, которые сразу начали готовиться к сражению. При этом они сказали:

— Нам обязательно надо выпить кавы, а завтра, рано утром, мы вступим в бой.

Таэма страшилась предстоящей битвы, но Нафануа велела ей следовать за нею и все предоставить ей.

Тамошних жителей Нафануа спросила:

— По какой дороге придут сюда победители?

Ей ответили:

— Сюда ведут три дороги, но всего вернее, что враги придут по средней дороге.

— Если так, мы с сестрой станем на этой дороге. Вы же все пойдете по двум другим, расставите там воинов и спрячетесь. Битву начнем мы.

Вот появились враги, и сестры бросились на них. Началось сражение, и уже на одной из боковых дорог выскочили из засады воины и кинулись на врага, а за ними также кинулись на врага воины из второй засады. Бились они, бились, и наконец прежние победители были разбиты. Жители запада радовались беспредельно и воздавали все возможные почести сестрам. С того времени на всем острове Саваии и почитают их как аиту.

Сестры же оставили ту местность и снова пустились в путь. Наконец они достигли деревни Амоа. Было решено, что здесь они расстанутся, простятся друг с другом. Нафануа сказала сестре:

— Ступай, отправляйся на Тутуила и живи там, живи там и занимайся татуировкой — это твое дело. Я же по-прежнему буду заниматься делами войны [317].

На прощание сестры испили кавы. Разливая каву, Нафануа произнесла такие слова:

Преподносится эта кава
Великим Фату и Элеэле,
Фаималиэ и Фаитамаи,
Чтобы были они благосклонны
И вели нас нашей дорогой.

И еще Нафануа сказала сестре:

— Пусть будет благословен край, в котором ты поселишься. Когда же ты будешь заниматься своим делом, зови меня и вспоминай меня — успех всегда будет сопутствовать тебе.

Итак, Таэма стала собираться на Тутуила. На прощание Нафануа велела ей выслушать напутственное слово. Вот что услышала Таэма:

— Ступай. Будь благословен твой край. Отныне не остается ничего общего между моим делом и твоим. Грядет усобица между этим краем и Мануа, краем, где остались наши родители. Когда начнется между этими землями сражение, ты должна повернуться спиной к Мануа, лицом к Уполу. И тогда с Саваии по-прежнему будут благословлять твое ремесло. Но если же ты повернешься лицом к Мануа, тебя ждет проклятие и горе.

Таэма пустилась на Тутуила, прибыла к берегам острова и поселилась там. Нафануа и ее занятию она возносила хвалы, а ее саму почитали на Тутуила. Ее ремеслом на Тутуила стала татуировка. Принято говорить так:

Украшает мужчину татуировка,
Украшают женщину ее дети.

Таэма жила в местности Полоа. Однажды туда прибыл благородный вождь из Саилеле, Туи Атуа, которого звали Мосо. Он пришел к Таэме и сделал ее своей женой.

А Нафануа осталась жить на Саваии, занимаясь делом войны.

Примечание № 44. [27], вторая половина XIX в., о-в Мануа, с самоанск.

Рассказы о сестрах, рождающихся сиамскими близнецами и впоследствии разделяющихся, очень популярны на Самоа (ср. здесь № 46, [11,№ 153], а также № 1, 15; см. также № 45 и примеч. к нему). Эти повествования сочетают элементы этиологических мифов, мифов о культурных героях, рассказов о трикстерах и волшебных сказок. На Самоа с рассказами о Таэма, Тила-фаинга и Нафануа связано много пословиц и поговорок (см. ниже в тексте и в комментарии).

45. Происхождение татуировки

Две сестры, две знатные госпожи с Фиджи, пустились в плавание. Лодка их приплыла к берегам Самоа. Всю дорогу, пока плыли, они приговаривали так:

— Женщине — татуировка, мужчине — ничего не нужно [318].

Итак, они подплыли к берегам Фалеалупо. И тут одна из них посмотрела за борт лодки и увидела на дне красивую раковину. Выпрыгнула она из лодки, нырнула за раковиной, чтобы взять ее себе, а сестра в это самое время спросила ее:

— Ну-ка, скажи, как мы с тобой говорили?

И та ответила:

— Мужчине — татуировка, женщине — ничего не нужно [319].

Сестры поплыли дальше, к берегам Сафоту. Там они решили направиться прямо к высокородному Лавеа [320]. Еще издали прокричали они ему:

— Послушай! Мы несем сюда новое искусство, новое ремесло прибыло с нами на Самоа!

Тогда же, не останавливаясь, поплыли они дальше [321], в Салевалу, к знатному и благородному Мафуа [322]. Но и он не снизошел к ним, не восхитился новым искусством, и тогда они поплыли в Сафата и решили пойти там к вождям из рода Суа.

Самого вождя тогда не было дома: он ушел в глубь острова возделывать свои земли. Когда лодка гостей подошла к берегу, ее увидела дочь вождя. Эта знатная девушка вышла навстречу прибывшим узнать, кто они [323]. И они сказали ей:

— Послушай! Мы несем сюда новое искусство, новое ремесло прибыло с нами на Самоа!

И девушка поблагодарила их, а они отдали ей свою тапу и корень куркумы [324]. Она снова поблагодарила их.

Тогда они сказали ей:

— А вот здесь хранятся все наши инструменты [325], ими и наносят на тело узор татуировки. И в этом наше ремесло, неизвестное на ваших островах.

Тут были принесены чаши для кавы, кава была разлита и чаши розданы, а знатные гостьи сказали девушке:

— Когда разольют каву по чашам и станут раздавать — первая чаша тебе [326]. Если же ты не сможешь выпить эту каву, следует оставить ее — это кава духу. А в круге пьющих каву людей первая чаша всегда тебе.

Раньше других искусство татуировки стало известно знатным людям двух семейств с острова Саваии [327]. Третьим узнал об этом искусстве мастер, служивший при Туи-аана. Вот почему говорят о трех первых мастерах татуировки, и еще говорят о "доме трех мастеров".

Того, кто служил при Туи-аана и кто первым нанес узор на тело высокого вождя, звали Паули [328]; его потомки и по сей день живут в Салелолонга.

Вожди из рода Тулауэнга посвятили искусству татуировки два малаэ — Лалоталиэ и Фангалеле [329]; а вожди Суа посвятили этому искусству малаэ Фаамафи и Сафата [330].

Примечание № 45. [40], конец XIX в., о-в Саваии, с самоанск.

Ср. здесь № 43, 44, 46, см. также Предисловие. Действвие происходит на о-ве Саваии. В отличие от других вариантов этого сюжета здесь сестры никак не названы, и читателю (слушателю) о многом приходится догадываться.

46. Таэма, Тила-фаинга и Нафануа

Савеа Сиулео был одним из главных духов аиту, и многие другие аиту подчинялись и служили ему. Савеа Сиулео и Малиэтоа, верховный вождь и правитель Самоа, обменялись титулами. Разные духи низкого происхождения и духи умерших должны были ловить рыбу для Савеа Сиулео. А правил Савеа Сиулео в Пулоту — подземном мире.

Савеа Сиулео восходит к роду морских угрей. Отцом его был Алаоа, матерью — Туа. Он появился на свет не ребенком, а сгустком крови, и испуганные родители отнесли его на берег моря и там спрятали под грудой камней.

Потом у его матери родился другой ребенок. Сгусток крови тут же приказал родителям бросить новорожденное дитя в море. Не смея ослушаться, они так и сделали, а сгусток крови мигом проглотил младенца всего целиком [331].

Потом родился еще один ребенок, и опять произошло то же самое. Затем женщина родила снова, и сгусток крови поступил так же. Когда женщина снова забеременела, супруги убежали в лес.

Там у них родился сын, которого назвали Улу-фануа-сесеэ, Бродящий Повсюду, потому что он очень любил даже в самый сильный ливень бродить по лесным зарослям.

Однажды этот мальчик залез на кокосовую пальму и увидел вдалеке полоску моря. Он спросил у родителей:

— Что это там такое?

— Море, — ответили они. Затем они прибавили: — Мы убежали оттуда, потому что там свирепствует твой брат: он съел всех остальных твоих братьев.

Тогда мальчик сказал, что ему хочется попробовать соленой морской воды. Родители испугались и строго-настрого запретили ему спускаться к морю, но он не стал их слушать.

Итак, мальчик отправился к морю. Набрав морской воды, он оставил ее в Матаэнаэна, а сам решил покататься по волнам на доске. Малыш заскользил по глади моря на темной доске, а за ним следом помчался Савеа Сиулео на светлой доске [332]. Вот Савеа Сиулео рывком догнал брата и принялся грызть доску, на которой тот стоял. А Улу-фануа-сесеэ направился к берегу со словами:

— До чего же ты скверный брат! Ты уже расправился со всеми моими братьями, а теперь хочешь погубить и меня.

Савеа Сиулео ответил:

— Да, ты прав, я дурной брат. Отныне меня не будет здесь: я ухожу искать себе другую землю, мы же с тобой встретимся и соединимся в наших потомках [333].

Спустя некоторое время Улу-фануа-сесеэ женился на Сине-атафуа. Потом он взял в жены Сину-лалофуту, и она родила ему двух девочек-близнецов [334].

На Самоа был вот какой обычай: если кто-то возвращается из леса с вязанкой дров, он должен, прежде чем бросить ее на землю, попросить извинения за тот шум, который ему придется поднять. Но однажды случилось так, что один из родственников девушек пришел из леса и без всяких слов бросил дрова на землю. Девушки-близнецы вскочили и в испуге бросились прямо в море [335].

В то время у них еще не было имен. Пустились они вплавь по морю и на поверхности воды увидели отбросы. Тогда одна из них сказала:

— Я назовусь Таэма, Плывущие Нечистоты.

Вторая сказала на это:

— Очень хорошо. Но у меня еще нет имени.

Поплыли они дальше, и им встретилась плывущая по воде мачта, и вторая сестра сказала:

— Вот и я получила имя — Тила-фаинга, Плывущая Мачта.

Наконец девушки достигли острова Тутуила. На берегу уже никого не было, но в домах были расстелены циновки для сна, а перед домами горели вечерние костры. На берег к девушкам сошел один знатный человек, которому очень понравилась Таэма. Он взял девушек к себе [336].

У этого человека было такое правило: он вставал очень рано и сразу отправлялся возделывать таро на своем участке. Возвращался же он только с наступлением темноты. Но однажды девушки решили усыпить его, чтобы он не проснулся рано утром.

И вот когда он проснулся, солнце стояло уже высоко. Этот знатный человек очень испугался и устыдился, потому что на голове у него был петушиный гребень. Девушки, увидев этот гребень, тут же решили бежать: ведь человек оказался аиту. Но Таэме как раз пришел срок родить. Она родила и бросила свое дитя, и обе они кинулись прочь с Тутуила. Но у Таэмы не шел из головы ее ребенок, и она решила отправиться назад, на Тутуила.

Тила-фаинга же продолжала плыть и достигла Пулоту, где соединилась с Савеа Сиулео, братом своего отца. И от него она родила сгусток крови, который спрятала под камнями. Из этого сгустка крови появилась девочка, названная Нафануа, что значит Сокрытая в Земле [337].

А в то самое время родственники Савеа Сиулео, жившие наверху, на земле, попали под власть жителей чужой земли. Став рабами новых господ, они влачили горестную жизнь побежденных. Один знатный человек, по имени Таии, залез на кокосовую пальму и стал там причитать, вздыхать, жаловаться на тяготы такой жизни. Савеа Сиулео услышал эти причитания у себя в Пулоту [338] и сказал Нафануа:

— Дочка, иди туда и призови к оружию всех своих, ведь это члены нашей семьи, наши родные.

Девушка отправилась на землю, достигла Фалеалупо и там зашла в один дом, где жили родители с двумя детьми. Там стало ясно, что ее прихода уже ждали, потому что в том доме было приготовлено и освящено множество всякой пищи: и сахарный тростник, и ямс, и кава, и свинина, и куры, и таро.

Девушка застала дома только малышей: родители их были на работах. Нафануа сказала:

— Дети, отломите мне кусочек сахарного тростника.

На это дети ответили:

— Девушка, не гневайся, но этот тростник приготовлен для старшего родственника.

Девушка же велела им:

— Делайте, как я сказала, а не то я побью вас.

Когда родители подошли к дому, дети вышли им навстречу и сказали, что в доме их ждет какая-то девушка. Родители сразу догадались, кто это. Они вошли в дом и спросили:

— Значит, ты уже здесь?

— Да, я уже здесь, — ответила девушка.

Она стала расспрашивать супругов об их жизни, и они сказали:

— Наше поражение мучительно горько для нас.

На это девушка сказала мужчине:

— Я хочу, чтобы вы обошли всю свою землю, всю местность Фалеалупо. Ты пойдешь в одну сторону, твоя жена — в другую. Скажете всем, что завтра вы уже не будете побежденными, перестанете быть рабами этих незваных господ.

Супруги принялись возражать:

— Мы боимся идти.

Но девушка повторила свой приказ:

— Вы должны сказать всем своим, что завтра вы уже не будете побежденными. Утром вы оба станете по одну сторону дороги, я же засяду по другую сторону — ту, что ближе к морю. Но если вы покинете свою сторону дороги, вас ждет смерть. И я умру, если перейду на вашу сторону дороги.

Наутро состоялось сражение, и прежние властители были разбиты. Их противники преследовали бывших господ до Фалелима и Неиафу. Увидев, что все их родственники перешли на другую сторону дороги, ту, что была ближе к морю, супруги тоже бросились туда преследовать врага. Но не успели они оказаться там, как упали, сраженные палицей Нафануа [339].

Нафануа закрыла свою грудь, и все думали, что это мужчина. Но в разгаре битвы, когда сражение перешло в Саматаитаи, порыв ветра сорвал покров с ее груди. Тут все закричали:

— О горе, это девушка!

Приказ Савеа Сиулео был гнать врага до Фуаланга. Так и было сделано; после этого Нафануа ушла жить в местность Филимапулету, а оттуда перешла в Ауваа.

Потом Нафануа отправилась в Сапапалии, а там присоединилась к путешествующим аиту и двинулась вместе с ними на Уполу. Духи поплыли по морю и миновали Маноно, где ловил рыбу Леиа-тауа. У него в это время еще не было ни одной рыбки. Леиатауа сказал:

— Приветствую вас, проплывающих мимо меня.

Они же спросили его:

— О благородный господин, ты, наверное, главный рыболов здесь, под палящим солнцем?

На это знатный Леиатауа ответил:

— Я еще не поймал ничего, но похоже, что, явись вы попозже, у меня бы нашлось кое-что для вас.

Лодка аиту двинулась дальше, в Леулумоэнга. Там путешественники встретили дочь Алипиа. Она несла воду, и аиту попросили у нее напиться. Но дочь Алипиа даже не ответила им, до того она была исполнена высокомерия и презрения ко всему вокруг.

Отправившись обратно, духи вновь прибыли к рыболову Леиатауа. Тут он велел им подойти к правому борту лодки, в которой они плыли, и отдал им весь свой улов. Тем временем Нафануа перешла в него, овладела его духом, и он с дикими криками бросился к себе на Маноно. Все жители Маноно решили, что старик потерял разум.

А в то время высшая власть принадлежала жителям Сафуне и Фалеата: они были обладателями власти, главными победителями. Леиатауа напал на них и одержал над ними верх.

Потом этот Леиатауа Лолонга женился на Лоалоа, дочери Туи-аиле-мафуа. У них родился сын, названный Тама-фаинга, который вырос страшно жестоким [340]. Он не щадил ни одной красивой женщины на Самоа.

Примечание № 46. [57], конец XIX в., о-в Саваии, с самоанск.

О Савеа Сиулео см. также № 49, его тонганский аналог — Хикулео (здесь № 74, 76, 79). См. также [11, № 153, 154]. О Таэме, Тиле-фаинга, Нафануа см. также № 44, 45.

В данном тексте действие происходит на Саваии; Фалелима, Неиафу, Фуаланга, Филимапулету, Ауваа, Сапапалии — местности на Саваии.

47. Тама-фаинга

Вот история об аиту по имени Тама-фаинга. Отцом Тама-фаинга был Лолонга, носивший также имя Леиатауа Леса, а матерью — Лоалоа, дочь благородного Туи-аиле-мафуа из Сафуне.

Леиатауа, отцу Тама-фаинга, однажды выпала большая удача. То, как эта удача была ему послана, уже знаменовало счастье: ему повстречались две благородные и знатные девушки-аиту из рода Нафануа [341], а ведь Нафануа — одна из главных, самых сильных аиту; она родом из Пулоту.

Девушки проплыли в своей лодке мимо Леиатауа, когда тот ловил рыбу близ берегов Маноно. Взглянув на плывущих, Леиатауа сразу понял, что перед ним знатные и благородные аиту. Он обратился к ним:

— Что это, не лодка ли господ проплывает мимо меня?

— Ты угадал, благородный рыболов, — отвечали они, — это та самая лодка.

Тогда Леиатауа сказал:

— В неудачное время приплыла сюда лодка благородных дам. Мне не удалось поймать еще ни одной рыбки. Но если вы соблаговолите вернуться сюда попозже, вы найдете у меня кое-какой улов.

И дети Нафануа отправились в Леулумоэнга, где повстречали дочь Алипиа. Они попросили ее:

— Девушка, будь добра, дай нам напиться.

Девушка же ответила им:

— И не стыдно вам просить, когда вы можете наклониться к воде и напиться, не выходя из лодки?!

Тут благородные аиту рассердились и, очень недовольные, поплыли назад к Маноно.

Они застали Леиатауа на прежнем месте, и он сказал:

— Вот, посмотрите, я трудился не напрасно. Пусть теперь лодка благородных дам подплывет к правому борту моей лодки — она уже полна рыбы.

Весь свой улов, до единой рыбки, Леиатауа переложил в лодку аиту. А тем временем одна из приплывших аиту вошла в него и завладела его духом [342].

В ту пору власть на Самоа принадлежала жителям Сафуне и Сафоту, что на Саваии, жителям округа Туамасанга и жителям одной местности в земле Атуа — все они были победителями. А Леиатауа отправился к своим, к жителям Маноно, и сказал им:

— Садитесь все ко мне в лодку. Мне был дан знак: Нафануа кивнула мне из Пулоту, и, значит, настала пора выходить нам на поле сражения в Леулу.

(А Леулу — это местность на Саваии, между Сафуне и Матауту.) И состоялось там сражение, и прежние властители оказались побеждены. Власть перешла к новым победителям, жителям Маноно, Сафоту-лафаи и Аана.

Когда Леиатауа заболел и умер, власть перешла к его сыну Тама-фаинга. Этот Тама-фаинга был полудух, получеловек. Он решил затеять новое сражение между Сафоту и Матауту.

В то время верховным вождем был Малиэтоа Ваи-нуу-по [343]. Малиэтоа и некоторые жители Фаасалелеанга объединились с побежденными жителями Сафуне и Сафоту. А победившие их жители Аана и Маноно объединились со всеми прочими жителями Фаасалелеанга. И вот состоялось новое сражение, в котором те, что стояли за Малиэтоа, были побеждены.

Войско Тама-фаинга вернулось к себе, а люди Малиэтоа бежали в Атуа, на Уполу. Но сам Малиэтоа со всеми своими родственниками и слугами остался жить на Маноно и всячески показывал тогдашним властителям, что еще сможет сам стать победителем. Тогда и было задумано новое сражение, в котором Малиэтоа решил объединиться с жителями Атуа. В этой битве жители Атуа очень быстро потерпели поражение и были вынуждены бежать.

Горьким оказалось их поражение. Победители заставляли побежденных забираться на кокосовые пальмы и там сбивать кокосы ногами, без помощи рук. И еще много всего другого жестокого и страшного придумали победители. Не успели прийти в себя жены Атуа, как победители бросились насиловать их прямо на глазах у мужей. Ни одна женщина не смогла избежать этого. Невинных девушек мог взять любой — хоть старый, хоть горбатый, хоть весь покрытый язвами. Даже самым знатным женщинам не удалось избежать насилия, всем им пришлось лечь с простолюдинами — до того был велик страх побежденных перед победителями.

Но вот однажды, когда многие жители Фалеасиу, что в пределе Аана, сошлись на работы, на них напали воины с Маноно и жестоко побили их. Дело в том, что жителям Маноно не нравилось, что жители Аана так жестоки к людям из Сафуне и Сафоту и изнуряют их работой на землях Аана.

Тама-фаинга пришел затем к жителям Сафоту и Сафуне, трудившимся на землях Аана и Ваиалауа, и сказал им:

— Довольно вам изнурять себя тяжким подневольным трудом. Ступайте домой возделывать свои собственные земли.

Так они и сделали.

А в Фаситоо жила тогда одна красавица, по имени Леу-теи-фуи-оно. Тама-фаинга послал к ней сватов, которые сообщили девушке, что вождь желает соединиться с нею. Та ответила:

— Хорошо, скажите высокородному господину, чтобы сейчас же шел сюда.

Так и было доложено Тама-фаинга. А тем временем жители Фаситоо, и знатные и простолюдины, составили заговор против Тама-фаинга, задумав убить могучего аиту.

Итак, Тама-фаинга отправился к красавице, собираясь провести с ней ночь. С собой он взял трех своих сватов [344]. Заговорщики из Фаситоо выследили их и окружили дом красавицы. Двоих людей они поставили с той стороны дома, что выходила к дороге, остальных — с той стороны, которая была обращена к морю. Выведав, что вождь уже у девушки, они схватились за оружие и бросились прямо в дом к ней. Первыми пали сваты Тама-фаинга; сам же Тама-фаинга успел выскочить из дома, броситься бегом на главную дорогу и достичь Леписи. Там он кинулся в море, собираясь спастись вплавь. Но пока Тама-фаинга бежал по дороге к морю, его успели заметить и узнать: ведь на нем по-прежнему был его пышный головной убор из тутовых листьев [345].

Тама-фаинга был настигнут в море, схвачен и убит. Тело этого человека, столько раз оскорблявшего прекрасных женщин Самоа, разрезали на мелкие части. И многие из его сторонников тоже погибли тогда.

Оставшиеся в живых люди Тама-фаинга спаслись бегством и некоторое время прятались. Собравшись же вместе, они решили снова сразиться с жителями Аана. Так состоялась битва между жителями Атуа, с одной стороны, и жителями Аана и Фаитасинга — с другой. Немало жителей Аана полегло в той битве, безмерно горьким оказалось их поражение. Желая приумножить позор Аана, победители развели огромный костер, в который вместо дрог, бросали тела жителей Аана. Разведен был этот костер на святилище в Фаситоотаи. Победители хватали всех: мужчин, женщин, детей — и живыми бросали их в огонь. И именно в это время на Самоа появились первые люди, верующие в Христа.

Правление Тама-фаинга окончилось, и вождь Малиэтоа вступил в свои права. Он и принял первых христиан, нарекших его затем именем Тевита [346].

Примечание № 47. [57], конец XIX в., о-в Саваии, с самоанск.

Тама-фаинга — имя одного из самых свирепых, по представлениям самоанцев, аиту-тау (ср. № 44). С реальным Тама-фаинга, человеком, которого считали полудухом или духом, связан один из самых кровопролитных эпизодов самоанской истории — период усобиц 1829-1830 гг. Тама-фаинга не принадлежал ни к одной из "королевских" семей, но вера в его сверхъестественную силу, равно как и его реальные военные успехи, стяжала ему славу непобедимого вождя и позволила получить высшую политическую и сакральную власть (стать носителем титулов папа, см. о них Предисловие и № 34). Против Тама-фаинга объединились представители знатнейших ("королевских") семей о-ва Уполу, и в 1829 г. он был убит. Именно в это время на Самоа прибыли миссионеры Джон Уильямс и Роберт Барф в сопровождении еще шести миссионеров с Таити. Они действительно крестили Малиэтоа (см. в тексте) и основали миссии на Уполу и Саваии. Подробнее см. [58, гл. 8].

48. Фалеула

У Феэпо было трое детей: сыновья Малала-теа и Лea-тионгиэ и дочь, которую звали Сина. Ее взял в жены Туи Мануа [347]. Девушка должна была отправиться жить к нему. Они отбыли на Мануа, прожили там четыре дня, а на пятый Сина увидела там своего брата Малала-теа: он прибыл повидать сестру. Только за этим — навестить сестру — и явился он туда. Но как раз в то время, когда он прибыл, местные вожди собрались на совет.

Увидев брата, Сина заплакала и сказала:

— О горе, горе, тебя ждет смерть. Местные вожди как раз собрались на совет. Я боюсь, что они схватят тебя. Но все же иди к ним, только помни: если они дадут тебе какой-нибудь наказ, сразу возвращайся ко мне. Я скажу тебе, как быть.

Юноша отправился к вождям, заседавшим на совете. Вожди же сказали ему:

— Поди и принеси нам рыбы к каве. Ты должен найти самую кровожадную и свирепую рыбу.

Юноша поспешил к сестре.

— Что ж, ступай за рыбой. Как придешь на берег, сразу брось в воду камень. Он разбудит рыбу, что пока спит под водой. И тут тебе надо бросить второй камень — бросишь его на самую кромку берега. Рыба увидит этот камень и сама кинется на берег. Ты тотчас хватай ее за жабры и тащи!

Таков был наказ Сины. Юноша в точности исполнил его.

Когда властитель острова увидел, что юноша тащит рыбу, которую приказано было принести, удивлению его не было предела. Он сказал:

— Он не человек, а сауаи-тангата [348]!

И тогда он отдал юноше другой приказ:

— Пойди и принеси нам кавы!

Снова поспешил юноша к сестре. Сина сказала:

— О, это все делается для того, чтобы тебя погубить. Так вот, ступай и вырви вот такой, совсем короткий, корень кавы. Иди, иди же. Вырвешь, размахнись и ударь по нему, чтобы он разломился. Ударишь, размахнись снова и ударь еще раз, чтобы он еще раз разломился. Ударив, снова размахнись, так же как перед этим, и снова ударь по нему, чтобы он еще раз разломился.

Пришел юноша, а побеги кавы спят. Бросился он на каву, исполнил все, как сказала сестра, и вырвал корни из земли. С этой кавой он отправился к вождям, сидевшим по-прежнему на совете. Властитель острова увидел, что юноша несет корни кавы, и изумлению его не было предела.

Доставив каву на место, юноша отправился к сестре [349]. Ей он сказал:

— Сестра, пойдем, бежим отсюда!

Сестра тотчас же поднялась, и они поспешили к лодке юноши. Властитель острова заметил их и понял, что сестра решила уплыть вместе с братом. Бросился он к ним и стал уговаривать их обоих остаться. Но оба беглеца, и брат и сестра, наотрез отказались его слушать. Тогда вождь сказал:

— Как же это объяснить, по какому праву покидаете вы этот край?

Сина даже не ответила ему, и тогда он воскликнул:

— Послушай же, благородная госпожа, если уж ты никак не можешь остаться, отправляйся в Фалеула, к своим! Здесь, в лагуне, водятся всякие морские существа, так возьми их с собой. Возьми раковины нгау, возьми себе морских огурцов, возьми медуз алуалу [350], возьми фунгафунга [351] и лоли — все возьми.

И вот брат с сестрой покинули тот предел, а все морские создания, что назвал им вождь, привезли в Фалеула, на Уполу.

Примечание № 48. [40], конец XIX в., о-в Уполу, с самоанск.

49. Птица сенга

Жила на свете Сина-инофоа, дочь Таотуа и Салелолонга, и спала она с Тангалоа-аланги, Тангалоа Небожителем [352]. Однажды она пошла купаться и во время купания родила большой сгусток крови, превратившийся затем в птицу сенга [353]. А потом у нее родилась дочь, которую назвали Сина-алела. Эта Сина-алела выросла и уплыла на Фиджи, к Туи Фити, властителю тех краев. Она стала его женой.

Однажды Туи Фити увидел того самого сенга, что происходил от Тангалоа-аланги, и велел Сине-алела пойти и поймать для него эту птицу. На это Сина сказала:

— Я не могу выполнить твой приказ, ведь это мой брат. Есть, правда, другой выход: подстереги его и поймай сам, своими руками.

Туи Фити удалось поймать сенга, и так эта птица впервые появилась на Фиджи.

Тогда сошел с небес на землю Таэ-тангалоа, другой сын Тангалоа-аланги и Сины-инофоа, и пустился на поиски сенга. Спустился он с небес на землю Мануа, а там как раз стояла у берега лодка, отплывающая на Уполу. Таэ-тангалоа попросил гребцов:

— Возьмите меня с собой.

Они же не захотели взять его и принялись поспешно грести, но, сколько ни гребли, лодка не трогалась с места. Пришлось им согласиться:

— Ну иди же, садись к нам. — И тотчас после этого лодка двинулась и понеслась по волнам [354]. Но на Уполу эта лодка так и не попала: она направилась на Фиджи.

А на Фиджи в то время был страшный голод, местные жители уже начали поедать друг друга. Когда лодка приплыла на Фиджи, Таэ-тангалоа еще издалека увидел свою сестру Сину-алела. Она сошла к лодке и сказала:

— Привет вам, мореплаватели. Увы, здесь у нас царит ужасный голод. Люди уже стали поедать друг друга.

Тогда юноша сказал своей сестре:

— На, возьми это. Вот ветка хлебного дерева, а это — ветка кокосовой пальмы. Возьми их и ступай, взмахни ими над фиджийской землей.

Как только Сина-алела сделала это, из земли поднялось множество хлебных деревьев и кокосовых пальм. Наступило великое изобилие.

А Таэ-тангалоа отплыл назад на Самоа, взяв с собой сенга. По дороге его лодка встретилась с лодкой Луу-уа-фато. У Луу была замечательная лодка, быстрая как ветер. Таэ-тангалоа предложил Луу обменяться лодками. А лодка Луу называлась Мата-эмо [355]. Они обменялись, Луу получил лодку вместе с сенга, а Таэ-тангалоа получил замечательную лодку Луу. Луу же был очень доволен, что ему достался сенга. Перед смертью Луу приказал похоронить его вместе с сенга.

Но сенга исклевал и съел тело Луу и потом еще долго летал над его могилой. А затем сенга принялся пожирать и других людей. До сих пор прилетает время от времени этот сенга и забирает с собой немало людей — это жертвы для торжеств Савеа Сиулео [356].

Примечание № 49. [57], конец XIX в., о-в Уполу, с самоанск.

50. Нгенге и аиту с острова Саваии

До аиту, живущих на Саваии, дошел слух, что в местности Фа-леалии [357] живет аиту, которого зовут Нгенге. Узнав это, аиту Саваии решили:

— Отправимся-ка мы на Уполу и силой захватим аиту Нгенге. Раз он толст, нам будет чем поживиться. [358].

И вот все аиту, жившие на Саваии, сели в лодки и пустились в путь. Но к тому времени, как они достигли Фалеалии, Нгенге уже успел кое-что придумать. Он пошел и набрал много клешней разных крабов и раков: были там клешни мангровых крабов, клешни прибрежных крабов, клешни раков-отшельников. Собрал он великое множество всего этого. Дома Нгенге сварил все, что собрал.

Прибыли аиту с Саваии к дому Нгенге и сказали:

— Здравствуй, Нгенге.

И Нгенге приветствовал их в ответ.

— Что это у тебя? — спросили они.

Тут Нгенге взял клешню краба в рот, и она захрустела у него на зубах. Он же небрежно ответил аиту:

— Да это так, кости людей, что я тут как-то поймал.

Услышали аиту с Саваии, как страшно хрустят людские кости на зубах у Нгенге, и решили:

— Зря мы пришли сюда. Это страшный людоед.

Бросились прочь аиту с Саваии, приготовили свои лодки к отплытию, а тут-то Нгенге настиг их и нескольких убил.

Увидев, как Нгенге расправляется с их товарищами, оставшиеся в живых аиту с Саваии взмолились о пощаде и стали обещать:

— Отныне придет конец враждебным походам с берега Салафаи [359] сюда. Если же хоть кто-нибудь с Салафаи придет сюда со злом, пусть его постигнет смерть, пусть будет он стерт в порошок. Теперь всякий, плывущий сюда с Салафаи, будет прибывать только с добром.

И тогда Нгенге пощадил аиту.

Их договор остается в силе до наших дней. Ни один воин с Саваии не смеет ступить на мыс, где живет Нгенге. Если из деревни, что расположена там [360], взглянуть на сам берег, можно увидеть высокие прибрежные скалы. Это аиту, убитые Нгенге.

Примечание № 50. [57], конец XIX в., о-в Саваии, с самоанск.

51. Сале-вао

Сале-вао — полудух-получеловек. Отцом Сале-вао был знатный, благородный Уа-лоту из Сивуао, матерью — Фулу-ула-алефа-нуа, дама из Амоа. Другое имя самого Сале-вао — Матулу-фоту. Главное занятие Сале-вао — охота на голубей, для этого у него есть множество охотничьих навесов в горах Сатауа и Асау [361].

Вот раз Сале-вао с Мосо, другим духом, занялись ловлей голубей. Сале-вао наловил много голубей и решил спуститься с гор за едой, ведь он всегда ходил на промысел один, никто из юношей не прислуживал ему там.

Итак, он пошел вниз, а в это время в Сатауа ночевало несколько путников, пришедших из Амоа. Сале-вао пошел к ним и попросил:

— Позвольте мне оставить у вас вот этого голубя.

Но путешественники прогнали его прочь. Тогда Сале-вао тихонько, ползком пробрался за дом и там увидел сидящую снаружи старую женщину. Она сказала ему:

— Здравствуй.

— Здравствуй, — ответил Сале-вао, — позволь мне оставить здесь у тебя этого голубя.

— Входи в дом, — сказала старуха.

А те путники уже успели уснуть. Все циновки, сплетенные из кокосовых листьев, были спущены; поднятой оставалась только одна [362]. Заметив, что путешественники спят мертвым сном, Салевао взял свою сеть для ловли голубей и растянул ее в том самом проеме, который не был задернут циновкой из кокосовых волокон. Духи тех путников, вышедшие на ночь из их спящих тел, попались в эту самую сеть, и все люди умерли, не просыпаясь [363].

Вот почему на Самоа нельзя оставлять большие циновки, что закрывают проемы в домах, поднятыми на ночь. Они должны быть опущены все до одной — тогда только считается, что дом закрыт. Или, напротив, все они должны быть убраны: тогда дом открыт.

Так вот, наступило утро, и жители Сатауа стали готовиться к приему тех путешественников, что остановились у них. Думая, что они слишком долго спят, хранительница того дома отправилась будить их. Но пришла она уже поздно: все путники лежали замертво.

А камни в Сатауа и по сей день носят название Алунгалоа, Длинный Подголовник.

Примечание № 51. [57], конец XIX в., о-в Саваии, с самоанск.

52. Мосо

Мосо появился и вырос из сгустка крови, найденного на коралловом рифе у берега Сатауа. Его нашли там рыбаки. Еще он носит имя Сепо.

Некогда Мосо вместе с другими путниками отправился на Уполу, собираясь поселиться там со своей женой Маупуэна. Итак, он пришел на Уполу, а в это время жители Салеимоа [364] были заняты рыбной ловлей. Мосо жестоко избил их своим дорожным посохом и многих погубил — в живых осталась лишь горстка людей. Сам же Мосо отправился назад, в Фангалеле [365].

Однажды шли путники в Матауту [366], и по дороге им встретился старик — то был Мосо, — выпалывавший сорняки. Путники имели несчастье попросить этого старика забраться на кокосовую пальму [367]. Мосо залез на пальму и принялся трясти ее с ужасной силой. Увидев это, путники не на шутку испугались. А Мосо схватил один кокос и закричал им сверху:

— Ну, подходите, берите кокосы!

Но путники в страхе убежали. Тогда Мосо пустился за ними, настиг их и всех убил.

И поныне Мосо живет в Фангалеле. Известно, что ни один путник, ступивший на землю, подвластную Мосо, не смеет шуметь или вести себя каким-либо неподобающим образом: все знают, что земля эта принадлежит Мосо.

Побывал Мосо и на Фиджи. Там его прозвали Моа-о-ле-тиале, Толстый Хряк. С Фиджи он возвратился на Самоа и поселился тогда в Фалелима — вот еще одно место, где жил он на этих островах. Называют его также Нифо-лоа, Длинный Зуб, ведь ему под силу жевать даже оо-о-попо, ту часть спелого кокоса, что похожа на губку.

А еще его называют Фале-малеиа [368].

Примечание № 52. [57], конец XIX в., о-в Саваии, с самоанск.

Мосо — один из самых популярных в самоанском фольклоре аиту; ему приписывается особое могущество и злая сила; ср. здесь № 55, 57. Самоанскому Мосо соответствуют фиджийский Туту-матуа, рассказы о котором очень напоминают приводимые здесь, и тонганский Туи Хаа Факафануа [31, с. 154]. Возможно, ему соответствует и дух Сека-тоа, персонаж фольклора о-ва Ниуатопутапу (см. здесь № 73).

Аналогичный мотив необычного рождения см. здесь в № 46.

53. Сау-маэ-афе

Сау-маэ-афе принадлежит к числу аиту. Это полудух-получеловек: отец ее был обычным человеком, а мать — духом. Отца Сау-маэ-афе звали Сами, он жил в деревне Аламуту, что в местности Салеимоа [369]. Мать Сау-маэ-афе, аиту, сошлась с Сами во время одного из своих путешествий, когда она направлялась на Саваии. Сами решил, что она настоящая, живая женщина, а вовсе не аиту — до того она была хороша собой.

Мало кто из жителей Салеимоа видел Сау-маэ-афе, но известно, что это девушка редкостной красоты. Прекрасен ее стан, прекрасна ее грудь, прекрасно ее лицо, прекрасны темно-каштановые волосы. Правда, стоит разгневать ее, как она превращается в старую-престарую старуху с омерзительным лицом, с морщинистой кожей.

А с прекрасными юношами, желанными ей, Сау-маэ-афе, напротив, старается приумножить свою красоту: еще восхитительнее делаются ее темно-каштановые волосы, ее грудь. Если же Сау-маэ-афе видит, что прекрасный юноша все равно не пленяется ею, она убивает его.

Сау-маэ-афе влечет ко всем красивым мужчинам на Самоа. Она неустанно путешествует по островам Самоа — от острова Тутуила до местности Фалеалупо, что на Саваии. Где бы ни пребывала Сау-маэ-афе, она убивает невест и жен тех, кто нравится ей самой, убивает из ревности.

О том, что Сау-маэ-афе пришла, юноша может узнать вот как. Он вдруг внезапно просыпается среди ночи, а проснувшись, не может понять, что же могло разбудить его. Но куда бы он ни повернулся, отовсюду до него доносится сладостный запах — запах сандалового масла или запах сеа. Запах заполняет весь угол, где спит этот прекрасный юноша. Вскоре юноша засыпает снова, и сон его долог. Когда же утром он наконец встает, все в восхищении замечают, что он стал еще красивее, что глаза его покраснели и все тело кажется загорелым. Но все же всякий юноша боится прихода Сау-маэ-афе: ведь если она узнает, что у юноши есть любимая, она убьет ее.

А вот какой случай произошел в 1890 году. На главной дороге Фаситоо появилась некая красавица. Она шла по дороге, волосы ее были подколоты, на ней была юбочка из тонготонго, грудь ее была прикрыта. Все жители Фаситоо в восхищении взирали на прекрасную незнакомку. Они гадали, откуда могла появиться эта девушка: ведь она шла одна, никаких других путешественников в Фаситоо [370] тогда не было [371].

Когда девушка дошла до западной окраины деревни, ее приветствовал благородный и знатный вождь Фаситоотаи. Обратившись к девушке, вождь пригласил ее в свой дом испробовать кавы. Она же страшно рассердилась и сказала:

— Придержи язык! Ты не смеешь даже заговаривать со мной.

Вождь отвечал ей:

— Я вышел к тебе без всякого дурного умысла и вовсе не хотел прогневить тебя. Я только пригласил тебя испить кавы у нас.

Тут девушка разгневалась еще больше и сказала:

— Довольно! Не смей говорить со мной.

И вдруг она исчезла — в одно мгновение скрылась из виду.

Примечание № 53. [57], конец XIX в., о-в Саваии, с самоанск.

54. Дух-осьминог

Аиту в облике осьминога попал на Самоа с Фиджи. Он достиг Апиа и поселился там в море, недалеко от берега — где именно, неизвестно. Потом он двинулся вплавь по речке в глубь острова и там поселился в пещере. Туда, в пещеру, он взял с собой большой коралл пунга и гладкий коралл лапа: они были удобны и к тому же украшали его жилище [372]. Решив построить себе там дом, он набрал камней с гор, что стоят вдали от моря. Камни эти должны были стать опорными столбами его дома. На помощь этому аиту собралось множество разных других духов.

Вот однажды, когда дом еще не был закончен, несколько женщин из деревни Танга [373], что недалеко оттуда, пошли купаться. Одна из них была на сносях. Принялись женщины купаться, и тут она почувствовала, что у нее начинаются роды. Они начались прямо в воде. Все остальные женщины принялись кричать и причитать, что их подруга рожает в воде. Духи, строившие дом осьминога, услышали крики и пошли посмотреть, в чем дело. Увидев рожающую женщину, они страшно испугались: никогда раньше не встречалось им такое. В ужасе убежали духи прочь, как можно дальше от того места. Осьминог тоже покинул те места, последовал за другими духами, и гулким был звук его шагов.

Осьминог поселился в горах, на самой вершине, но никак не мог привыкнуть к новому месту. Ему гораздо лучше жилось внизу; там остались его любимые кораллы. И вот другой аиту, по имени Пава [374], отправился оттуда вниз. Он был знаком с некоторыми тамошними жителями, все больше с детьми и с молодыми людьми. Взяв на себя обязанности посланного, он пошел вниз.

А тем временем до жителей Танга уже дошла весть о том, что одна из женщин их деревни разродилась прямо в воде. Жители отправились за ней, чтобы отнести ее домой. Как раз тогда спустился вниз Пава, посланный на разведку, узнать, не ушли ли наконец те женщины: уж очень хотелось осьминогу вернуться на старое место, туда, где он оставил свои кораллы пунга и лапа.

Теперь осьминогу уже ничто не мешало вернуться вниз. И осьминог подарил аиту Пава головной убор из тутовых листьев [375].

В Ваимаунга жили тогда супруги, жену звали Мули-уму, мужа — Мата-фанга-теле. Эти супруги знались с Пава. И так, через посредство Пава, осьминог сделался духом сражения, духом войны для жителей Ваимаунга. Если в Ваимаунга перед сражением слышали, как осьминог идет своим тяжелым шагом в глубь острова, все трепетали и исполнялись ужаса. Но если осьминог направлял свои гулкие шаги в сторону берега, жители радовались и заранее предчувствовали удачу в сражении. А тутовое дерево по сей день считается деревом жителей Ваимаунга [376].

Примечание № 54. [57], конец XIX в., о-в Уполу, с самоанск.

55. Нифо-лоа

Нифо-лоа — аиту, принимающий временами облик мужчины. Люди, подвластные ему, — его люди — живут в Фалелима и Палаули на Саваии. Один зуб у Нифо-лоа острый и длинный, примерно с палец. Если Нифо-лоа укусит кого-нибудь этим зубом, смерть неизбежна, а спастись можно, только прибегнув тут же к какому-нибудь самоанскому снадобью. По самоанской земле бродит немало духов, исполненных зла, убивающих людей.

Что до Нифо-лоа, у него есть такое правило. Если женщина из Фалелима выходит замуж и отправляется жить к мужу далеко от Фалелима — в Алеипата, или в Туамасанга, или в Аана, Нифо-лоа выслеживает, где ее новый дом, и тоже отправляется туда: он не оставляет такую женщину. Никто на Самоа не знает истинного обличья Нифо-лоа. Но если рядом с домом начинает виться птица веа [377] или появляется белая свинья, самоанец знает, что это Нифо-лоа — ведь до сих пор такой птицы или свиньи не видели в его деревне.

Нифо-лоа позволяет жителям Фалелима возвращаться с моря домой только до наступления темноты. Человеческому глазу недоступен след от укуса Нифо-лоа, но этот невидимый укус приносит невероятные страдания.

Если быстро найти снадобье и приложить его к месту укуса, след от него сразу становится виден; если же снадобье не будет найдено, человек непременно умрет. Тогда след от укуса Нифо-лоа становится виден после его смерти.

Самоанцы до сих пор безмерно боятся Нифо-лоа. Он может укусить своим страшным зубом и мужчину, и женщину, и девушку, может укусить и знатного человека, и простолюдина. Он может укусить в руку, в ногу, в голову — куда угодно, кроме живота. И если уж Нифо-лоа укусит кого-нибудь, с этим человеком нельзя даже заговаривать.

Если Нифо-лоа узнает, что люди отправляются в лес на поиски снадобья от его укуса, он причиняет несчастному такую боль, что тот сразу же умирает. Или он делает по-другому: он сам идет в лес, опережая тех людей, что отправились туда за целебными травами. Вот приходят эти люди к месту, известному обилием целебных трав, а там уже ничего нет: все успел вырвать сам Нифо-лоа.

Но если все обходится и травы для снадобья удается найти, надо приготовить снадобье и приложить его к месту, укушенному Нифо-лоа.

Случись, что человек, идущий по дороге поздним вечером или ночью, вдруг почувствует слабость, он тут же идет к себе домой и ложится. Его близкие спрашивают у него, что с ним, а он отвечает: "У меня очень болит нога, и меня знобит". Тогда всем становится ясно, что нужно скорее искать снадобье от укуса Нифо-лоа. Посылают за знахарем [378], чтобы он пришел и принес лекарство, но при этом никогда не говорят, что это лекарство от укуса Нифо-лоа, называют его лекарством от зуба вождя. Когда знахарь приходит в дом больного, больной сразу садится, хотя и не знает, что посылали за знахарем. Это верный признак укуса Нифо-лоа. Итак, знахарь подходит к больному, и больной спрашивает, почему знахарю пришлось прийти, кто посылал за ним. На это знахарь отвечает: "Никто за мной не посылал". Тут жертва Нифо-лоа вновь опускается на циновку и засыпает.

Тогда знахарь тихонько просит родственников больного сказать, что у того болит. Они отвечают, что у него болит нога и что его знобит. Знахарь выливает снадобье на ладонь и втирает его в больную ногу. После этого больной спит долго, часов пять-шесть. А знахарь всегда велит родственникам больного следить за ним: ни днем ни ночью его нельзя оставлять одного.

Вот наконец появляется след укуса Нифо-лоа, и тогда становится ясно, что больной поправится: из ранки выйдет гной, выйдет кровь, ведь лекарство, данное вовремя знахарем, помогло. Свои снадобья знахарь готовит, пережевывая листья и кору одного дерева.

Примечание № 55. [57], конец XIX в., о-в Саваии, с самоанск.

Ср. здесь № 52; Нифо-лоа — одно из имен духа Мосо.

56. Нгаунга-толо

Жители Нгаэнгаэмалаэ[379] решили, что больше не станут мириться с аиту Нгаунга-толо (он еще зовется Нифо-лоа) [380] и терпеть его злодейства. Они договорились убить его. И задумали они сделать это так.

Ночью положили они одного из своих на дороге, накрыли тапой, окружили и принялись притворно оплакивать: кто просто рыдал, кто горестно пел и причитал. Люди хотели обмануть аиту, чтобы он решил, будто бы этот человек умер.

А некоторые из местных жителей уселись в засаде по обеим сторонам дороги.

Те же, что собрались вокруг лежащего на дороге, пели и причитали:

— Манутулуиа, Манутулуиа! Аиту, спешите сюда, все-все аиту, спешите сюда. Иди сюда, Тулиа! Иди сюда, Сатиа [381]! Иди сюда, Нгаунга-толо! Идите все сюда, идите скорее!

Пришел к ним Тулиа, но они сказали ему:

— Уходи прочь.

Пришел к ним Сатиа, но и ему сказали:

— Уходи прочь.

Наконец все увидели, что идет Нгаунга-толо. С его появлением наступила кромешная тьма, без единого проблеска света. Аиту ударил ногой по одной стороне дороги — и все, кто прятался там в засаде, разом убежали. Он ударил по другой стороне — все камни там рассыпались, раскололись, а те, кто сидел там в засаде, разбежались все до одного.

Все до того испугались, что побежали к морю и кинулись в него, чтобы вплавь добираться до Салаилуа [382]. Но некоторых аиту успел настичь и схватил. А потом он бросился вдогонку за всеми остальными, они же успели добраться до Салаилуа и укрыться у местных жителей.

В Салаилуа аиту принялся хватать каждого, у кого тело было соленым, соленым от морской воды: ведь это значило, что такой человек только что бежал из Нгаэнгаэмалаэ. Если же кожа человека не имела вкуса соли, это означало, что он и на самом деле житель Салаилуа. Таких аиту оставлял в живых. А многие той ночью погибли.

Примечание № 56. [57], конец XIX в., о-в Саваии, с самоанск.

57. Леа и Леа

Жили в Салаилуа супруги Леа и Леа [383]. Однажды до них дошел слух о том, что по острову с триумфом проходят новые властители, новые господа Самоа [384] — Мосо [385] со всей своей свитой. А Мосо путешествовал в сопровождении великого множества знатных и благородных аиту.

Принялись супруги думать, как бы им избежать тех опасностей, которые влекло за собой приближение этой толпы путешествующих по острову победителей. И вот они решили запасти побольше маси, а потом, когда гости придут к ним, подавать маси на двух блюдах.

Вот наконец прибыли знатные путешественники, и супруги пригласили их в дом — отведать приготовленного угощения, испить кавы. Прибывшие же несказанно удивились: они никак не могли поверить, что супругам удастся накормить такую огромную свиту.

Сошел со своего возвышения [386] и направился в дом сам Мосо, за ним — все его приближенные. Супруги пригласили гостей усаживаться поудобнее и начали готовить каву. Наконец кава была приготовлена и разлита. Ее хватило всем путешественникам, и все они остались очень довольны ею.

Затем было принесено заготовленное угощение из плодов хлебного дерева. Принесли его на двух небольших блюдах. Но когда принесенное маси раздали, оказалось, что его тоже хватило всем прибывшим.

Все насытились маси и остались в восхищении от ума, сметливости и искусства хозяев: ведь в свите Мосо были тысячи разных аиту.

И Мосо сказал супругам:

— Из всех краев на Самоа только ваш край останется свободен от всякой беды. Я не позволю ни одному сорняку, ни одному ползучему растению ступить на ваши участки. Граница ваших полей ляжет вон там, вдали, у зарослей, мимо которых мы проходили.

Это обещание сохранило силу до наших времен. Даже новая вера [387] не властна над ним, она не победила, не уничтожила его. Стоит сорнякам добраться до этой деревни, как они гибнут. И никогда никакое проклятие не падет на тамошние поля.

Примечание № 57. [57], конец XIX в., о-в Саваии, с самоанск.

58. Нижний мир Фафа

Если кто-нибудь на Самоа рассердится на непослушного ребенка, он говорит ему: "Дитя, пусть тебе придется вечно стучаться у морских камней, открывающих путь в Фафа" — или же говорит так: "Дитя, пусть тебе придется от века стучаться там, где солнце садится в море".

Слова эти известны и понятны всем самоанцам.

С берега в местности Фалеалупо, что на западной оконечности острова Саваии, хорошо виден вход в Фафа, открывающийся меж прибрежных скал, а далеко-далеко в открытом море отчетливо виден выход оттуда. [...]

В старину на Самоа верили, что туда после смерти входит дух человека. Человек умирает, а дух его отправляется в Фафа и навек остается там. А правитель Фафа, наделенный высшей властью над всем тем краем, носит имя Лео-сиа.

Известно, что одна женщина, по имени Тофои-пупу, очень горевала о своем умершем красавце-муже. И вот соседи надоумили ее пойти к Лео-сиа и попросить, чтобы он позволил ей хоть разок еще взглянуть на умершего мужа.

Женщина послушала их и отправилась к нему. Лео-сиа же сказал ей:

— Знаешь, тебе не стоит горевать об умершем муже, поверь мне. Муж твой теперь в пределе духов, и эта земля — край тьмы — недостижима.

Но женщина сказала в ответ:

— Я готова войти туда вслед за ним.

И она вошла в Фафа, а там нашла своего мужа. Муж сказал ей:

— Здравствуй, приветствую тебя в земле духов. Увы, здесь, в этом краю, нет сна.

Вот наступила ночь, и женщина увидела, как повсюду бродят духи, как на земле валяются разбросанные внутренности людей. Она услышала, как горько кричат духи в этом краю, и в страхе бежала обратно на землю.

По ночам духи приходят на землю людей, а с наступлением утра возвращаются в Фафа. Среди духов Фафа есть очень беспокойные, есть очень страшные. У некоторых духов тела красные, как искры пламени, у других тела черные, как сама тьма.

А есть духи, у которых тела небесной голубизны. Духи, являющиеся нам, приходят именно из Фафа — так говорят, ведь среди них есть огненно-красные духи, есть черные, как мрак, есть лазурно-голубые.

Примечание № 58. [57], конец XIX в., о-в Саваии, с самоанск.

В самоанских представлениях о мире умерших Фафа ("ад") противопоставлялся Пулоту ("рай"), однако это противопоставление не носит четкого характера. Самоанцы верили, что после смерти человека его дух мгновенно покидает тело и отправляется в "нижний мир", находящийся под водой, к западу от о-ва Саваии. Считалось, что все духи, проходящие по о-ву Уполу, должны непременно достичь западного мыса Фатуософиа и оттуда, нырнув в воду, двигаться в Фафа. Сам мыс был окружен легендами; самоанцы считали это место священным и страшным.

Когда человек умирал своей смертью, его дух отправлялся в Фафа вполне "закономерно"; возвращение оттуда было для такого духа невозможно. Если смерть была насильственной, дух умершего мог возвращаться в родные при жизни места и мучить тех, кто окружал умершего при жизни. Существовали специальные ритуалы, направленные на то, чтобы отвести от поселка такую опасность. Ср. аналогичные ротуманские представления о духах умерших (№ 4 и примеч. 7 к нему).

Под духами в данном тексте подразумеваются не только аиту, но и духи-людоеды, духи предков, а также духи недавно умерших людей (ср. № 51 и примеч. 3 к нему).

59. Пили

Соала-тетеле женился на женщине с Саваии, а его сестра Муливаи-леле вышла замуж за Тангалоа-аланги, Тангалоа Небожителя. Спустя некоторое время Муливаи-леле родила сына, которого назвали Пили.

Однажды Пили напроказничал и очень рассердил Тангалоа-аланги — настолько, что отец решил убить мальчишку. Тогда Муливаи-леле сказала сыну:

— Пили, бросайся скорее вниз, на землю Мануа.

С тех самых пор Пили и стал называться Пили-пау, Пили, Упавший На Землю.

Итак, Пили поселился на Мануа. В жены он взял дочь правителя Туи Мануа. На своем участке он посадил таро, и вскоре все земли Мануа оказались заняты участками Пили.

Алии — благородные и знатные жители Мануа — решили пойти к Пили и провозгласить его своим правителем, Туи Мануа. Они пошли к Пили и сказали ему:

— Пили, прими титул Туи Мануа, а мы будем служить тебе.

Пили возразил:

— Из этого ничего не получится: мои желания невыполнимы. Я буду требовать от вас очень многого.

Но знатные люди Мануа ответили:

— Мы не боимся никаких твоих заданий, даже самых трудных.

И Пили согласился принять титул Туи Мануа, а знатные люди Мануа стали служить ему.

Но им и на самом деле не удалось выполнить урок, заданный новым господином. Пришлось отправиться к Пили с вопросом:

— Пили, где палка-копалка, где унатало, где щипцы, где раковина аси?

Тут рассердился Пили, ушел от них на Тутуила и поселился в местности Леоне [388].

Остров Тутуила он тоже засадил таро. Алии, знатные люди Леоне, решили сделать Пили своим Туи-теле [389], пошли к нему и сказали:

— Пили, прими титул Туи-теле, и мы будем служить тебе.

— Из этого ничего не получится, — ответил Пили. — Оставьте своему нынешнему Туи-теле его титул: ведь вам никогда не научиться вести мое хозяйство, оно вам не по силам.

Говоря это, Пили как раз готовил волокна гибискуса, чтобы потом сплести из них рыболовную сеть.

Но алии Леоне не отступились и поклялись хорошо служить Пили, когда он станет Туи-теле. Наконец Пили согласился, сказав:

— Хорошо, я стану вашим Туи-теле, и вы будете служить мне.

Но скоро и эти алии пришли к Пили с вопросом:

— Где же палка-копалка, где нож для таро? Где все прочее, что необходимо в хозяйстве?

Рассерженный Пили сказал:

— Разве не втолковывал я вам, что не по силам вам будет мое хозяйство?

В гневе ушел он от них на остров Уполу.

Там он взял в жены дочь Туи-аана. А таро начало расти повсеместно и там, на Уполу. Как-то Туи-аана сказал своей дочери:

— Дочка, твой муж, наверное, не умеет ловить рыбу. Он только и знает, что занимается своим таро, одним только таро, и больше ничем.

Дочь Туи-аана пошла и рассказала об этом Пили, и тогда Пили приказал:

— Иди и собери для меня лодки.

Собрали несколько лодок, но Пили остался недоволен:

— Нет, этого мало. Иди и найди еще.

Еще несколько лодок нашлось, но Пили опять сказал жене:

— И этого мне мало. Ступай к отцу, пусть он даст еще лодок. А я пока пойду готовить сеть.

Днище своей сети Пили укрепил в проходе Туту, а отверстие сети — в проходе Мангиа. В эту сеть вошло великое множество рыбы. Вскоре вся сеть была полна. Тогда Пили приказал доставить к нему заранее приготовленные лодки и стал наполнять их пойманной рыбой. Уже не осталось ни одной свободной лодки, а в сети по-прежнему было полно рыбы. Тут-то Туи-аана преисполнился восхищения и страха.

Всю рыбу, что не поместилась в лодки и осталась в сети, Пили пришлось выпустить обратно в море. Тогда-то и появилась пословица "Улов Пили выброшен в море". Так говорят, если затраченный труд пропал впустую. А еще с тех пор пошла другая пословица: "Пили один закинул в море свою сеть". Так говорят, когда хотят похвалить человека, сумевшего в одиночку справиться с трудным делом.

А разгневанный Пили затем отправился в Аопо и там тоже посадил свое таро. Вся земля от Аопо до Асау покрылась его участками, на которых росло таро. Жители Аопо решили сделать Пили своим вождем, Туи-о-Аопо. Там и умер благородный и знатный Пили-о-Аопо, оставив после себя большое потомство. Его детьми — знатными отпрысками благородного вождя — были вожди Туа, Ана, Санга и Толуфале. Туа правил в Ануа, Санга — в Туа-масанга, Ана правил в Аана, Толуфале — на Маноно и Аполима [390]. А все они восходили к Пили.

Примечание № 59. [57], конец XIX в., о-в Саваии, с самоанск.

Пили — чрезвычайно популярный в самоанском фольклоре культурный герой. Главное деяние Пили — принесение на Самоа искусства плетения сетей. По некоторым версиям мифов о Пили (в частности, по данной), ему приписывается божественное или полубожественное происхождение. С именем Пили связано большое число пословиц и поговорок, две из которых приведены в данном тексте.

60. Тиитии, сын Таланга

Таланта был вождем в Фангалии [391]. Сына Таланта звали Тиитии. У Таланта было немалое хозяйство: в глубине острова он посадил таро, и участок этот надо было возделывать. Еще на том участке росла малайская яблоня, и на ней зрели яблоки для сына Таланта.

Каждое утро Таланта вставал засветло и отправлялся работать на свой участок. Сыну же стало интересно, куда это поутру ходит его отец. Вот однажды Тиитии попросил:

— Дорогой отец, позволь мне пойти с тобой.

Но Таланта не согласился:

— Нет, ты останешься здесь. Тебе трудно будет идти со мной, ты еще, чего доброго, поднимешь шум и потревожишь аиту.

С тех пор сын каждое утро просил отца взять его с собой, а отец всякий раз отказывал ему.

Но наконец Тиитии удалось выследить, куда ходит отец, и тогда он пошел следом за ним. Таланта же и не подозревал, что сын идет за ним. Пройдя часть пути, Таланта остановился и сказал такие слова:

— Заросли тростника, заросли тростника, раздвиньтесь, пропустите меня. Это я, Таланга, я иду работать.

И заросли тростника раздвинулись, пропустив его.

Дойдя затем до скалы, Таланга сказал:

— Камни, камни, раздвиньтесь, пропустите меня. Это я, Таланга, я иду работать.

И камни разошлись, пропустив его.

Тиитии слышал, как его отец обращался к зарослям тростника и к скале. Он подошел к ним и сказал те же слова, что говорил его отец. Заросли тростника раздвинулись, камни расступились, и так Тиитии проник туда, где работал отец. Таланга же не заметил появления сына.

Тиитии потихоньку залез на яблоню, отец в это время работал спиной к нему. Таланга взглянул вверх и сказал:

— Ох уж эти птицы фуиа, они съедят все яблоки, что поспевают для моего сына.

А Тиитии тем временем съел яблоко и кинул огрызок в спину отцу. Таланга продолжал работать, и тогда Тиитии кинул вниз второй огрызок.

Отец посмотрел в его сторону и наконец заметил сына. Он сделал Тиитии знак, чтобы тот поскорее слезал с дерева и вел себя как можно тише: ведь они были совсем рядом с жилищем аиту Мафуиэ [392]. На это Тиитии воскликнул:

— Неужели ты, как трус, боишься этого аиту?

Спустившись, Тиитии спросил у отца:

— А что это там так дымит и грохочет?

Таланга ответил:

— Нам надо вести себя потише. Разве ты не знаешь, что это и есть костер аиту Мафуиэ?

Тут сказал Тиитии:

— Подожди меня здесь. Я пойду и добуду огонь из этого грохочущего костра.

Ужасный страх за сына охватил Таланта, и он воскликнул:

— Даже не пытайся сделать это! Ты погибнешь, если пойдешь туда.

Но Тиитии остался непреклонен и повторил:

— Жди меня здесь. Я иду добывать огонь.

Итак, он выступил вперед, и Мафуиэ спросил его:

— Кто это посмел ступить на мою землю?

— Я, — ответил Тиитии.

— Ну хорошо, — сказал Мафуиэ, — решай, как мы с тобой будем мериться силой. Какое состязание в силе ты выберешь — кулачный бой или схватку?

На это Тиитии ответил:

— Тебе решать, какое состязание будет первым.

— Хорошо, — согласился Мафуиэ, — давай сюда руку, я буду крутить ее. — И первый протянул руку.

Тиитии схватил протянутую руку аиту, долго тянул и крутил ее и наконец оторвал: Мафуиэ остался без правой руки. Едва успела эта рука упасть на землю, как Тиитии схватил левую руку врага. Тут вскричал Мафуиэ:

— Прошу тебя, сохрани мне жизнь, оставь мне эту руку! Платой за мою жизнь будет огонь, с которым ты уйдешь отсюда. Если по дороге он начнет гаснуть, положи в него веточки какого-нибудь дерева, и он снова разгорится.

Вот так впервые появился огонь на Самоа.

Когда Таланта увидел сына, возвращающегося с огнем, он несказанно обрадовался и исполнился благодарности к отважному сыну.

[...] Между Летонго и Лаулии [393] жил другой аиту. Он жил в пещере в самой глубине острова и очень любил гладкие камни — ведь он был осьминог. На этих гладких камнях он чувствовал себя прекрасно. Ни одному путнику не удавалось спастись оттуда: осьминог прилипал к телу несчастного и мигом съедал его.

Тиитии узнал об этом пожирателе людей и отправился в его земли с двумя своими советниками. Одного из тех двоих звали Фату-ати, другого — Фату-ата. Итак, они пришли к пещере втроем, Тиитии схватил осьминога, выволок его из пещеры и принялся бить — до тех пор, пока не забил его насмерть. Затем они втроем перенесли осьминога в Ваилеле и там разрезали на части. Тиитии сказал Фату-ати и Фату-ата:

— Теперь слушайте меня. Когда мы с вами все сделаем, вы возьмете голову осьминога и отнесете ее моей тетушке, которая живет в глубине острова, вдали от моря. А остальное мы оставим себе.

И вот Фату-ати и Фату-ата надели голову осьминога на палку и понесли. Когда же они прошли почти весь путь и уже были рядом с домом тетушки Тиитии, они сели прямо у дороги и съели все, что было внутри головы. Еда была сытной, и они остались очень довольны. А потом они на том же месте справили нужду и свои нечистоты вместе со всяким мусором побросали в пустую голову осьминога. Набив ее, они отправились прямо к почтенной даме.

А тетушка Тиитии была слепая. Услышав, как на землю опускают тяжелую ношу, она спросила:

— Что это?

— Это голова осьминога. Тиитии послал ее тебе в подарок, — ответили Фату-ати и Фату-ата.

Старушка ощупала голову — а голова была очень большая — и сказала:

— Я очень благодарна Тиитии. Но зачем же он прислал мне так много? Как же вы сами?

Они ответили:

— Мы оставили себе туловище.

Старушка коснулась головы убитого осьминога, и от этого пальцы ее стали липкими. Она обсосала пальцы и принялась копаться в содержимом головы, брать то, что там было, горстями и есть. И вот наконец она поняла, что же было у нее на пальцах и во рту. Разгневавшись, она стала клясть Тиитии. Ведь она не знала и не догадывалась, что Тиитии тут ни при чем; и сам Тиитии тоже не ведал о том зле, которое причинили его советники старой женщине. И уж никак не мог знать Тиитии, что теперь его тетка желает ему зла.

Однажды Тиитии решил, что следует собрать вместе все ветры, которые дуют на свете, и соединить их в скорлупе одного кокоса [394]. Тогда сразу бы стало и приятно, и радостно, и прохладно.

Тиитии собрал все ветры, дувшие на Уполу. Но на Саваии оставался еще один ветер — западный ветер Лаи. Тиитии послал на Саваии своих людей, приказав им поймать западный ветер и упрятать его в кокосовую скорлупу. А Фату-ати и Фату-ата, прибыв туда, увидели красную собаку, гулявшую у входа в какую-то пещеру. Они вернулись к Тиитии и сказали ему, что им очень хочется заполучить эту собаку. И вот Тиитии отправился ловить ее.

Собака тем временем успела скрыться в пещере. Едва Тиитии вбежал в пещеру, как вход в нее замкнулся. Так Тиитии погиб в пещере, а все потому, что то была не обычная собака, а дух — аиту Сале-вао [395].

И до сих пор западный ветер по-прежнему дует с Саваии, и от него, не успев дозреть, падают плоды фруктовых деревьев, кокосовых пальм, хлебных деревьев. При этом обычно говорят: "Погиб наш урожай, погиб совсем, загубленный западным ветром". И есть поверье, что ветер этот берется из нетленного тела Тиитии.

Примечание № 60. [57], конец XIX в., о-в Уполу с самоанск.

Таланга, Тиитии — самоанские названия Мауи Аталанга (Атаранга) и Мауи-тикитики (Мотикитик) соответственно. Ср. здесь аналогичные ротуманский, тонганский и ниуэанский мифы (№ 6, 87, 89, 125). В разных вариантах хозяином огня является либо дух землетрясения, либо (дух-) предок Мауи, либо хтоническое существо мужского или женского пола.

61. [Как были собраны вместе ветры, дующие на Самоа]

Однажды Тиитии, сын Таланга, отправился в плавание. Тут подул туаолоа [396], и Тиитии приказал:

— Поймать его и спрятать у меня в лодке. Это плохой ветер.

Затем подул один из северных ветров, мату, и Тиитии велел:

— Поймать его, это скверный ветер, он приносит бури.

И этот ветер был пойман и надежно спрятан в лодке Тиитии.

Вскоре поднялся матауполу [397], приносящий дождь. Его Тиитии тоже счел дурным, и он тоже оказался у него в лодке. Вслед за ним задул тоэлау [398]. И его решено было поймать: слишком он силен. За тоэлау поднялись новые ветры — лауфала, фаатиу, пии-папа [399]. Про все эти ветры Тиитии сказал, что они плохи, и все они были скоро собраны в его лодке.

Ветер тонга[400] был ничуть не лучше остальных — ведь он несет с собой дожди, а на людей нагоняет тоску и слабость.

Последним же задул легкий, приятный ветерок, и Тиитии сказал:

— А вот этот ветерок пусть гуляет на свободе. Без него и на суше и в океане придется плохо. И к тому же мне нравится, как он треплет мне волосы.

Примечание № 61. [56], вторая половина XIX в., с англ.

Ср. № 60, где также изложен сюжет о собирании ветров. Следует иметь в виду, что одно и то же название может обозначать разные ветры в зависимости от географического положения островов Полинезии.

62. Сина-асаулу

Благородная Сина-асаулу жила на диком, скалистом и пустынном берегу между нынешними местностями Салаилуа и Лата [401].

Вождю с острова Тутуила, носившему имя Лата, очень хотелось завязать дружбу с благородной Синой. И вот как-то Лата прибыл к ней и спросил, чего бы ей хотелось с его острова, с Тутуила, ведь он бы мог привезти ей оттуда все, что она пожелает. В ответ госпожа спросила его:

— А от меня чего ты хочешь?

— Пусть в твоих владениях будет построена для меня лодка, — отвечал Лата.

— Хорошо, — согласилась госпожа, — ты же привези мне со своего острова поющую раковину пу [402].

Вождь отправился в свой край на поиски поющей раковины, а Сина занялась приготовлениями, необходимыми для строительства лодки. Она велела своим мастерам отправиться в лес, выбрать там подходящее дерево и приступить к сооружению лодки. Мастера тотчас же отправились в лес. Но, отдавая им приказ, Сина забыла поговорить с духом, охранявшим тот лес, — не попросила у него ни разрешения, ни помощи [403]. И тогда дух тот пришел туда, где лежало дерево, которое мастера выбрали для лодки и которое они уже успели повалить, и сказал дереву:

— Слушай меня, дерево. Никто не валил тебя, ты никуда не падало. Пусть сейчас же соединятся ветви твои и ствол. Поднимайся и вставай, я приказываю тебе, слышишь?

Дерево тут же ожило и поднялось.

Мастера вскоре снова пришли к тому месту, но поваленного дерева не нашли. Вернувшись к своей госпоже, они рассказали ей об этом, и она сразу догадалась, какую совершила ошибку. Сейчас же отправилась она просить прощения у духа. Дух сказал ей, что она и вправду разгневала его, но госпожа не стала долго разговаривать с ним, а скорее снова позвала мастеров и велела им приниматься за дело. И вот уже на берегу стояла готовая лодка, и мастера были свободны.

А тут с Тутуила прибыл Лата с обещанной поющей раковиной. Она была завернута во множество тутовых листьев. Лата сказал благородной Сине:

— Вот твоя поющая раковина. Только не спеши разворачивать этот сверток. Дождись, пока скроется за горизонтом верхушка моей мачты, той, что на построенной лодке, а уж тогда начинай распаковывать сверток.

И она послушалась Лата. Лодка уплыла, и только когда она уже совсем скрылась из виду, Сина принялась разворачивать сверток с той самой раковиной, которую ей так хотелось иметь. Она снимала один тутовый лист за другим — а их было чуть ли не сто — и наконец увидела свою раковину. Но это была вовсе не раковина пу, а лишь простая раковина палаау [404]. Тут Сина впала в страшный гнев и стала осыпать проклятиями и саму лодку, и всех, кто сидел в ней. Было приказано сейчас же вернуть лодку к ее берегам и разбить в щепки.

И вот лодка была возвращена к берегам Сины-асаулу, разбита, расколочена в щепы, а все и всё в ней обратилось в камень. Лата тоже погиб на том самом берегу, и оттого-то берег получил свое нынешнее название — Лата.

Примечание № 62. [57], конец XIX в., о-в Саваии, с самоанск.

Известный полинезийский сюжет "лодка Рата", здесь существенно измененный. Ср. здесь № 63, Предисловие.

63. Лодка Лата

В Тафангафанга — есть такая местность [405] — построили для Лата лодку. Он пустился на ней в плавание и достиг острова Саваии. Вот почему одна из местностей на острове Саваии носит название Лата.

Покинув Саваии, Лата поплыл дальше и достиг островов Тонга. Там, на тонганской земле, он скончался; тонганцы же бережно разобрали его лодку на части, чтобы понять, как она построена, и научиться делать такие суда.

Им удалось построить лодку, и с тех самых пор на лодках и появились такие приметные домики, какие и сейчас можно увидеть на палубе, — фале-фаамануа [406]. Домик, открытый с одной стороны, располагается на одной из палуб двойной лодки.

Вот и вся история о Лата.

Примечание № 63. [40], конец XIX в., о-в Мануа, с самоанск.

64. Тинги и Лау

Тинги был благородный и знатный человек из Амоа [407], Оло — благородный и знатный вождь в Фалелатаи [408], а Лау была дочерью благородного вождя из Танга [409], первой красавицей своего края. Ее, эту прекрасную знатную девушку, сватали многие вожди Самоа. Она же выбрала благородного Оло и стала жить с ним.

Вот как-то в Танга прибыл из Амоа высокородный Тинги; прибыв туда, он сразу направился к дому Оло и Лау. Лау обратилась к нему с вопросом:

— Куда ты направляешься, благородный господин?

— Я ищу балансир для своей лодки, — отвечал Тинги.

На самом же деле ему не нужен был балансир: он искал не балансир, а жену.

В это время Оло как раз не было дома, он ушел в море ловить рыбу. В его отсутствие Тинги лег с Лау и сделал ее своей женой.

Вернувшись, Оло застал у себя дома Тинги и сказал ему:

— Останься, отдохни у нас, благородный мореплаватель!

Оло спросил у Тинги, откуда тот прибыл. Тинги отвечал ему:

— Я прибыл сюда с берегов Фаасалелеанга.

Тогда Оло спросил, куда и зачем держит Тинги свой путь. Тинги отвечал:

— Я ищу балансир для своей лодки.

— О, — воскликнул Оло, — здесь в лесу немало крепких деревьев, древесина которых может пойти на балансир!

Оло искренне поверил, что Тинги ищет балансир для своей лодки.

Он сказал Тинги:

— Прекрасно, завтра утром мы с тобой отправимся в лес, и ты сможешь подобрать себе древесину для балансира.

Наутро Оло и Тинги отправились в лес за древесиной для балансира. Оло сразу забрался в самые заросли, а Тинги быстро вернулся к Лау. Опять было все как накануне. Когда же Оло вернулся, Тинги сказал ему:

— Приветствую тебя. Мы разошлись в твоем лесу, потому что я в нем впервые и плохо его знаю. Мне пришлось довольно скоро вернуться сюда.

И вот уже Тинги отплыл оттуда в свой край, а Лау в положенный срок родила сына — от Тинги.

Лау с сыном жила по-прежнему в той же земле. Мальчик вырос, стал сильным и крепким. Как-то Оло взял его с собой забрасывать невод. На берегу Оло сказал мальчику:

— Сынок, когда я закину невод, скорей беги сюда.

И вот Оло закинул невод, а мальчик нагнулся и стал рассматривать песок и воду у берега. И вдруг из лужицы на берегу выпрыгнули две молодые рыбки манини [410]. Из-за них-то мальчик и не выполнил приказа Оло: он забыл обо всем, сидя на корточках и наблюдая за этими рыбками. Ему удалось их поймать, и он посадил их в выдолбленный кокос, налив туда морской воды. Тут подошел Оло и спросил мальчика:

— Ты почему же не выполнил моего приказа, не побежал ко мне, когда я закинул невод? Нет, ты точно не мой сын, и я тебя убью.

Зарыдав, мальчик бросился к матери. А пойманных рыбок он взял с собой.

Лay тотчас спросила его:

— В чем дело, почему ты так горько плачешь?

Сын отвечал ей:

— Я плачу потому, что Оло грозится убить меня. Он говорит, что я не его сын.

— Это правда, — сказала Лау, — ты не его сын. Ты сын благородного вождя Тинги из Амоа.

Тут как раз вернулся Оло, и мать с сыном, оставив свой дом, пустились в путь. Оло же пустился за ними вслед, и вот они все втроем оказались в доме Тинги. Зажили там, у Тинги. А Лау стала допытываться у Тинги:

— Скажи, какое имя мы дадим мальчику?

Тинги решил:

— Пусть в его имени соединятся имена мое и твое — Тинги и Лау.

Тогда Оло стал просить:

— Будь добр, Тинги, прибавь и мое имя к имени мальчика. Пусть его зовут Тингилау-ма-оло [411].

И мальчика назвали Тингилау-ма-оло.

А рыбки, которых он принес с собой, тем временем подросли, и их пришлось перенести в водоем между камнями, где их нелегко было найти.

Как-то Тингилау-ма-оло отправился в лес на промысел. По дороге ему встретились две женщины из Палапала [412]. Он спросил их:

— Куда вы идете?

— Хотим набрать морской воды, — отвечали женщины.

Эти женщины пришли как раз к тому месту, где в прибрежном водоеме плескались рыбки — питомцы Тингилау-ма-оло. Наполнили женщины свои сосуды соленой водой, а рыбок убили. Взяв воду и убитых рыбок, они двинулись в обратный путь. По дороге им опять встретился тот юноша. Он спросил:

— Откуда у вас эти рыбки?

Женщины отвечали:

— Этих рыбок мы нашли внизу, у моря, в водоеме между камнями.

Посмотрел Тингилау-ма-оло, а это его рыбки! Тут же бросился он на женщин и обеих убил, воскликнув при этом:

— Это за моих рыбок, за бедных манини.

Потом он отрезал у убитых рыб спинки, натер их кокосовым маслом, куркумой, положил в маленькую изящную корзинку, отнес домой и там спрятал под крышей. Вскоре в дом пришла его тетка и нашла спрятанные останки. Не долго думая, она проглотила их.

Когда Тингилау-ма-оло, вернувшись, не нашел ничего в своем тайнике, мать сказала ему:

— Твоя тетка съела все, что ты здесь прятал.

На это юноша ответил:

— Ну что ж, раз она съела эти останки, она должна родить два морских создания — взамен тех рыбок, что я воспитывал.

И действительно, женщина вскоре родила два морских создания — это были две черепахи. Тингилау-ма-оло назвал их Утууту и Тонга [413]. Он отнес их в водоем между камнями. А жители Амоа стали носить туда корм для черепах Утууту и Тонга.

А тем временем слух о появлении Тингилау-ма-оло дошел до Аэ с Тонга; Аэ был оратором при великом Туи Тонга. Он решил отправиться к юноше и посмотреть на него. Немало времени провел он у благородного вождя, а когда все было готово для отплытия назад, на Тонга, он спросил Тингилау:

— Скажи, прошу тебя, нельзя ли, чтобы Утууту и Тонга доставили меня домой, на остров Тонга?

На это Тингалау сказал:

— Отчего же, конечно, можно. Только об одном прошу тебя: по прибытии позаботиться о моих воспитанниках, не забудь сделать так, чтобы они могли спокойно вернуться сюда, в наш край.

И вот Утууту и Тонга помчали Аэ на остров Тонга. Прибыли они туда, и Тонга сказала Утууту:

— Подожди меня здесь, в открытом море, а я доставлю Аэ на берег.

Вот прибыли они к самому берегу, Аэ вышел на сушу — и как схватит Тонга! Схватил он Тонга, стал звать своих людей, они прибежали и убили бедную черепаху. Вот так погибла одна черепаха Тингилау; второй же удалось остаться в живых и вернуться на Самоа.

Как только Тингилау увидел, что Утууту возвращается, а Тонга — нет, он понял, что одна черепаха погибла на Тонга. Жгучее желание отомстить охватило его, и он бросился к самоанским аиту. Сначала он помчался в Сафотулафаи и Сапапалии [414], стал звать тамошних аиту, но они не откликнулись на его мольбы. Тогда отправился он в Салелолонга. Там он обратился к беспощадному, жестокому аиту по имени Супа [415]. Этот аиту из Салелолонга привез Аэ с Тонга и отдал его в руки Тингилау из Амоа [416]. Тингилау же убил Аэ.

Примечание № 64. [40], конец XIX в., о-в Саваии, с самоанск.

Тингилау (Тинилау, Тинирау, Синилау) — один из центральных персонажей полинезийской мифологии; на разных островах ему приписываются разные роли — божества, культурного героя, сказочного героя (ср. № 5, 16, 65, 95, 96).

Ср. сюжет о черепахах с ротуманским сюжетом "две акулы" (№ 12) и тонганскими версиями (№ 71 и особенно № 96). Подробно этот сюжет разбирает Н. Чедвик

65. Тингилау и Сина-амумутилеи

Тингилау стало известно о необычайной красоте Сины-аму-мутилеи, дочери Туи Фити, и он решил жениться на этой красавице. Сина узнала об этом и исполнилась ответной любви к Тингилау. И хотя они еще не видели друг друга, оба уже были влюблены. Наконец девушка, не в силах более ждать, отправилась на Самоа, в Пата [417]. Найдя дом Тингилау, она вошла в него, а там ведь никто не знал ее. Выглядела она столь необычно, что советники Тингилау — их звали Улуселе-атамаи и Улуселе-ва-леа — не могли понять, кто перед ними: аиту или обыкновенная живая девушка. Тогда они взяли два клубня таро, очищенный и неочищенный, две птичьи тушки, ощипанную и неощипанную, и все это поднесли гостье. Сина взяла лишь очищенное таро и ощипанную птицу, и тогда они уверились, что перед ними человек, а не аиту.

Увидев прекрасную незнакомку, Тингилау сразу влюбился в нее, она отвечала ему тем же. Но, желая проверить, испытать Тингилау, Сина не стала раскрывать ему свое имя.

И вот вскоре первый пыл любви прошел, и к Тингилау вернулась тоска по неведомой и желанной дочери Туи Фити. Он забыл свою жену, стал всячески пренебрегать ею. На одно только он согласился — отправиться с нею на Фиджи, чтобы увидеть принадлежащие ей богатства.

Сина и Тингилау отплыли на Фиджи в разных лодках. Достигнув рифа, что окружал остров Сины, самоанцы стали метаться в поисках удобного прохода к берегу. Сина же, боясь, как бы чего-нибудь не случилось с лодками, стала звать их:

— Если вы меня любите, плывите проходом Футу.

С тех пор и пошла пословица упу алофа [418], слова напутствия, произнесенные Синой. Произнося их, человек хочет сказать: "Следуй моему совету, и все тебе удастся".

Самоанцы послушались совета Сины и вскоре все были в лагуне. Сина поняла, что теперь настало время открыть им, кто она такая, и запела:

С грустью сижу я одна в этой лодке,
О Туи Фити, О Туи Тонга!
Расстелите на берегу циновки,
О Туи Фити, О Туи Тонга,
И на них станет эта лодка,
О Туи Фити, О Туи Тонга!
В лодке другой сидит Тингилау,
О Туи Фити, О Туи Тонга,
Муж, забывший меня совершенно,
О Туи Фити, О Туи Тонга!
Но теперь я открою ему свое имя:
Я — Сина-амумутилеи,
О Туи Фити, О Туи Тонга[419]!

Примечание № 65. [52], первая половина XIX в., с англ.

66. Как дети Туи Фити приплыли на военных лодках с Фиджи на Самоа к вождю Ваэа

Алоива-афулу и Тауа-путупуту, Аио-уфи-туну, Тауа-тинги-улу и их сестра Апа-ула были детьми владыки Фиджи, Туи Фити. Они собрали свои военные лодки и отплыли на Самоа, собираясь идти войной на вождя Ваэа. Они сели в самую большую лодку. Лодка их была столь велика, что, когда они достигли Самоа, корма лодки оказалась у берегов местности Сафуне, что близ предела Тоамуа, а нос — у берегов Мулинуу [420]. Как раз в это время мать Ваэа спустилась на берег с факелом: она шла ловить рыбу [421].

Старица посветила факелом — и увидела у самого берега лодку. Высветив лодку, она решила не выходить на риф, быстро схватила несколько крабов и раковин, которые успела заметить в свете факела, и поспешила назад, к себе. Там она сразу пошла к Ваэа и рассказала ему об увиденном. Ваэа ничего ей не сказал. Когда же ночь перевалила на вторую половину, он сошел на берег, втащил приплывшую лодку на песок и взгромоздил ее на самую верхушку высокого дерева. А сделал он все это так, что никто в лодке даже не проснулся.

Еще была ночь, когда Алоива позвал Тауа-тинги-улу:

— Надо вычерпать воду со дна, ведь наутро нам предстоит драться.

Юноша попробовал на ощупь дно лодки, а вода вся уже вычерпана. А когда он вылил за борт ту малость, что еще оставалась в лодке, он не услышал всплеска, а услышал только, как вода стекает по листьям и по земле.

Вскоре занялось утро, пришел к тому месту Ваэа и сказал:

— О диво, благородные вожди, как оказались вы так высоко?

Они не ответили ни слова. Тогда Ваэа сказал:

— Так вот, жизнь ваша кончена, сейчас я всех вас убью.

Тут заговорил Алоива-афулу:

— О высокородный вождь, пощади нас, сохрани нам жизнь. В качестве же выкупа возьми нашу сестру, только пощади нас.

И Ваэа взял в жены Апа-улу. Когда она понесла, начались приготовления к обратному плаванию: Апа-ула должна была родить на Фиджи.

Напутствуя ее, Ваэа сказал:

— Посмотри, видишь камень, на котором я стою? В память об этом камне ты и назовешь дитя, которое должно у тебя родиться.

И вот уже лодка отплыла от берега, а Ваэа продолжал стоять на том камне — камне, получившем название Туи-о-савалало [422]. Лодка же понеслась к Фиджи и достигла берега как раз тогда, когда Апа-ула родила. Родила она в море, и тут же явились морские рыбы, готовые ухаживать за младенцем [423].

Ребенок рос и креп, а когда вырос, то остался жить в море, а на сушу не вышел. Целыми днями он только и знал, что катался по волнам на доске. Однажды шум и визг, с которым носился по волнам Туи-о-сава-лало, привлекли внимание братьев Апа-улы. Они тотчас отправились к матери мальчика и приказали ей привести его на церемонию питья кавы [424]. Несчастная мать отправилась рыдать на берег. Плача и причитая, она стала звать сына:

Туи-о-сава-лало, нагони на море волны,
Длинные волны, что до берега долетают.
Если на берег взбегут они белой пеной,
Значит, ждет пощада тебя и удача.
Если ж они разобьются с пеной кровавой,
Значит, ждет тебя одна лишь погибель.

И вот море забурлило, покрылось красной пеной; из него показался Туи-о-сава-лало и спросил:

— Что случилось, госпожа моя?

Мать отвечала:

— Мне было приказано прийти за тобой: я должна отвести тебя на церемонию питья кавы.

Услышав это, сын заплакал:

О горе, горе!
Молодая луна Сияет над Ваителе,
Над Тауфааиуэ и над Мангеле,
Над Ваиафеаи и над Мутиателе[425]
О Апа-ула, мы пойманы в сети,
И жизнь наша в чужих руках.

И вот Туи-о-сава-лало был доставлен по приказу на святилище и там умерщвлен. Мать же умолила Тауа-тинги-улу:

— Когда убьют моего мальчика, попроси для себя его голову. А потом принеси эту голову мне.

Итак, когда мальчика убили, брат Апа-улы, Тауа-тинги-улу, попросил:

— Благородные вожди, дайте мне его голову.

Взяв голову, он отнес ее Апа-уле. И Апа-ула, в то время как ее родные братья поедали ее единственное дитя, отправилась к Ваэа. Прибыла она туда и нашла только голову Ваэа: все тело его уже успело уйти в землю [426]. Ваэа проговорил:

— Приветствую тебя, Апа-ула, ты наконец-то пришла, но слишком поздно. Одна только голова Ваэа осталась над землей [427]. Теперь же ступай на Саваии, там найдешь моего брата Ваа-тау-сили — он и расправится с твоими врагами.

Апа-ула послушалась его и отправилась на Саваии искать Ваа-тау-сили. В местности Леалателе [428] на дороге ей встретился мальчик, гонявшийся за бабочками и кузнечиками. Он был уродлив, да так, что смотреть на него было просто страшно. Апа-ула спросила, не знает ли он, где найти Ваа-тау-сили, а он ответил, что он и есть Ваа-тау-сили. Она не поверила ему и решила двигаться дальше, в сторону Фалеалупо [429]. Мальчика она взяла с собой, и вскоре люди, встретившиеся им по дороге, сказали, что он и вправду Ваа-тау-сили. Тут она совсем растерялась и подумала, что ей не удастся выполнить приказ Ваза: Ваа-тау-сили вряд ли годился в настоящие мстители.

Но вот наконец они достигли Фалеалупо. Там мальчик забрался в пещеру и уснул в ней. Пока он спал, тело его приняло обычную форму, и он превратился в могучего, крепкого юношу.

Вот откуда пошла поговорка "Ваа-тау-сили растит свое тело во сне". Так говорят о том, что пока не готово, не приспело, но еще успеет измениться. Всему свое время...

Ваа-тау-сили вырос таким огромным, что пещера стала ему мала. Он проломил в ней вход и вышел вон. Теперь уже Апа-ула уверилась в том, что он справится с врагами. "Ваа-тау-сили готов" — так говорят о чем-то, что вполне хорошо, совершенно.

Ваа-тау-сили вырвал из земли кокосовую пальму — она должна была служить ему палицей, и вместе с Апа-улой они отправились на Фиджи. Там он уложил замертво всех братьев Апа-улы.

Примечание № 66. [40], конец XIX в., о-в Саваии, с самоанск.

Очень популярный в океанийской мифологии сюжет. Известна его маорийская версия ("История об Апакура", "Тухурухуру", см. [10, № 236, с. 164]) и раротонганская версия, приводимая С. Перси Смитом в его книге "Гаваики" (см. об этом [59, с. 52-54]). Согласно последней версии, описываемые события действительно имели место и датируются временем около 375 г. н. э. В маорийской версии название дома, в котором живут братья и сестра (Уру-о-маноно), возможно, соотносится с названием одного из самоанских островов. Любопытно совпадение имен персонажей в самоанской и раротонганской версиях: соответственно Апа-ула и Апакура, Ваэа и Ваэа-те-ату-нуку, Ваа-тау-сили и Вака-тау-ии.

67. Ви и Во

Жили некогда супруги Ви и Во [430]. У них был ребенок — дочь по имени Сина-усуиману. Вот как-то к их берегам прибыла вереница лодок — то были соа Туи Фити [431]. Туи Фити спросил у Сины-усуиману:

— Благородная девица, не ты ли будешь дочь Ви и Во?

Девушка отвечала:

— Я, я дочь Ви и Во.

— Значит, — сказал Туи Фити, — эта процессия сватов к тебе.

Девушка обратилась к гостям:

— Прошу вас, располагайтесь в доме, а я пойду приготовлю все необходимое для кавы.

А сама первым делом отправилась к родителям и рассказала им о сватовстве Туи Фити. Ви и Во сказали:

— Идем и сначала выпьем кавы с благородными гостями.

Вот кава была испита, и тогда прибывшим было сказано, что пора возвращаться к лодкам, на которых они приплыли. Пришло время прощаться, потому что при доме Сины им делать нечего: она слишком молода для замужества.

Отплыл оттуда Туи Фити и вскоре повстречал лодки сватов Туи Тонга. Туи Тонга обратился к Туи Фити:

— Приветствую тебя! Скажи, где побывала твоя лодка?

Туи Фити отвечал ему:

— Мы плавали навещать девицу по имени Сина-усуиману с Самоа.

— И где же эта девица? — спросил Туи Тонга.

Отвечал Туи Фити:

— О, ее давно уже нет, она скончалась.

— Что ж, — сказал Туи Тонга, — мы отправимся поклониться останкам Сины.

И вот Туи Тонга со своими сватами достиг берега. Обращаясь к девушке, он сказал:

— Эти сваты прибыли к тебе.

— Прошу вас, располагайтесь в доме, — сказала девушка, — а я пойду приготовлю все необходимое для кавы.

А сама она прежде всего отправилась к родителям и рассказала им о сватовстве Туи Тонга. Потом она пошла готовить каву. А Ви и Во решили:

— Им надо сказать то же, что было сказано сватам Туи Фити.

И вот этим знатным просителям тоже пришлось отплыть прочь. Когда они уже вышли в открытое море, им встретилась лодка Тингилау [432]. Тингилау сказал:

— Приветствую вас! Скажите, где побывала ваша лодка?

Туи Тонга ответил:

— Мы плавали навещать девицу по имени Сина-усуиману с Самоа.

И Тингилау решил:

— Мы тоже отправимся на Самоа, навестим Сину, проведаем о ее здоровье.

Так прибыли в тот край сваты Тингилау. Их тоже угостили кавой, а после кавы сказали им то же самое, что говорилось до этого знатным просителям. Пришлось и этим сватам уплыть ни с чем.

[...] Как-то раз Ви и Во спустились к морю и стали бросать кокосы в воду. А потом все трое — Ви, Во и Сина — отплыли от родного берега. И достигли они края Туи Тонга. Когда они прибыли к берегам той земли, там собрался совет, чтобы решить, что может быть позволено, а что — запретно для Сины. Ви и Во остались ждать в море, неподалеку от берега, а Сина одна вышла на берег. Она пошла прямо на святилище, где заседал совет во главе с Туи Тонга.

— Что это у вас здесь? — спросила Сина.

Тут Тонга ответил ей:

— Мы собрались на совет, чтобы решить, что позволено тебе, а что — нет.

На это Сина сказала:

— Распусти свой совет и пойдем к тебе в дом.

Совет разошелся, и Сина с Туи Тонга пошли к нему в дом. Там Сина сказала Туи Тонга:

— Пусть будет так: когда сядет солнце, твои люди принесут на святилище дары. Пусть принесут они их на пяти полапола [433] и на каждой пусть будет то, что у вас табу.

Все было исполнено так, как она сказала. Зашло солнце, и на святилище явились Ви и Во. Все дары, принесенные на святилище местными жителями, они мгновенно съели [434]. Тем временем уже спустилась ночь, настало время сна. И Сина сказала:

— Твой подголовник и твоя циновка станут теперь и моими. Ты ведь знаешь, что мои собственные далеко отсюда, в краю, из которого я приплыла к тебе.

Так Туи Тонга и Сина легли вместе. Но вот настало время дню сменить ночь, и тут пришла Во, которая спросила Сину:

— Сина, что говорит тебе твое сердце?

Сина отвечала ей:

— Сердце мое говорит мне, что не следует оставаться здесь, с этим человеком.

И снова они спустились к морю с кокосами, бросили их в воду, а сами поплыли дальше. Вскоре они достигли берегов Пата, что в местности Фалелатаи, где жил Тингилау со своими. Сина отправилась к Тингилау; пришлось ей подниматься высоко в горы, где Тингилау запускал своих голубей [435]. Сина сказала ему:

— Отпусти голубя, пойдем к тебе в дом.

Они пошли в лесную хижину Тингилау. Необычайная любовь к Сине проснулась в душе Тингилау. Вот пришли они в хижину, и Сина обняла ноги Тингилау, и они легли вместе, и уснула Сина на груди Тингилау.

Наутро же Тингилау снова отправился пускать своих голубей.

А другая жена Тингилау, у которой уже были от него дети, вскоре стала упрекать Сину:

— Больше всего наш благородный господин любит ходить в море на промысел. Но с тех пор как ты появилась здесь, он не выходит в море и совершенно забыл обо всем.

Пришел Тингилау, а Сина плачет. Он стал спрашивать ее:

— Отчего ты плачешь, скажи мне.

Сина отвечала ему:

— С тех пор как я появилась здесь, у нас нет рыбы.

И вот Тингилау отправился на промысел, а пока его не было, его жена захватила дух Сины [436]. Так не стало Сины. Тингилау вернулся, а Сина уже умерла. Зарыдав, он поднял лицо к небу и стал молить:

— О дева Таусии-оиоиэ[437], прошу тебя, пойди к Солнцу, пусть Солнце смягчит мою боль!

И дева отправилась к Солнцу:

— О Солнце, Тингилау умирает от горя.

Солнце же сказало:

— Спускайся на землю. Возьми девяносто самых тонких циновок и накрой ими тело умершей.

Внизу же, на земле, Ви и Во в рыданиях стали причитать:

— Тингилау слишком беден, у него не найдется столько циновок.

Тингилау и Таусии-оиоиэ отправились тогда на поиски. Тем временем Солнце спустилось вниз, на другой край той земли, и начало там пожирать местных жителей. И сказало Солнце Тингилау:

— Ступай к своей второй жене: у нее ты отберешь дух умершей.

Так Сина-усуиману вернулась к жизни.

Примечание № 67. [40], конец XIX в., о-в Саваии, с самоанск.

68. Леота

Леота, о котором идет здесь речь, носил также имя Фаатау-сау. Женой его была Сеуману-филиа, дочь Ay-фале из Сале-лолонга. Она родила ему Тонги, Поэ и Матуу. Матуу был меньшой. А на этого знатного и благородного человека, Леота, нашла ужасная болезнь: он весь покрылся язвами. Началось все с ног, а потом перешло и на голову. И тогда Леота лег на дно своей двойной лодки, и лодку эту поставили в большом доме, построенном из теса хлебного дерева. Дом этот все знали как "дом лодки".

Вот пришел туда сын Леота, Тонги, и принес вождю еду. Вождь сказал ему:

— Сынок, пищи, которую ты принес, мне не надо. Мне надо лишь, чтобы ты поджег этот дом. Если же ты на это не согласишься, мне не нужно ничего из того, что ты принес.

Любовь к отцу помешала мальчику исполнить его волю.

Следующим пришел туда Поэ и тоже принес отцу еду. Вождь же обратился к нему:

— Сынок, пищи, которую ты принес, мне не надо. Поскорее подожги этот дом, прошу тебя, иначе все, что ты принес, мне будет не в радость.

Но любовь к отцу помешала и этому сыну выполнить его наказ.

Следующим явился Матуу, который тоже принес вождю еду. Леота Фаатау-сау сказал ему:

— Сынок, сжалься, прошу тебя, подожги этот дом. Только вместе с ним сможет сгореть моя скверная болезнь, от которой я так страдаю.

И Матуу послушал отца, поджег дом. Дом сгорел, а то, что от него осталось, покрыло тело Леота. И он сказал:

— Я рад принять подношение, принесенное Матуу.

А Тонги и Поэ сказал Леота такие слова:

— Вы оба должны теперь служить Матуу и приносить ему изысканные дары. Он будет вашим господином, вы же будете состоять при нем советниками, ораторами.

А этот Матуу носил также имя Сеиу-лима-лоло. В жены Сеиу-лима-лоло взял Фиааи-опаа, дочь Улингиа и Фале-афа из местности Фалеата. Она родила ему сына Матуу и дочь Тапуу-туутумаи.

Туи-сунга из Сунга[438] женился на Тапуу-туутумаи, и у них родился Салиманга-лемаи [439]. А брат Тапуу-туутумаи, Матуу, взял в жены Тавателе, дочь Туи-самоа из Фалеалили, и у них родился Лемафаи-туунга [440].

Салиманга-лемаи же женился на Туи-тонга-маатоэ, дочери Туи-аана Тама-ле-ланги, правителя Аана.

Потом Салиманга-лемаи заболел. Пришел к нему Матуу, и Салиманга-лемаи стал просить его:

— Нет ли у тебя какого-нибудь человека, который мог бы состоять при мне, пока я хвораю, служить мне, произносить за меня речи?

Матуу отвечал:

— Вообще-то я должен был бы запретить это своему сыну, потому что вел он себя скверно.

Но делать было нечего, и к тому же больной сказал:

— Пусть юноша придет сюда лишь на время моей болезни.

И вот Матуу приказал Лемафаи-туунга:

— Ты пойдешь к больному вождю и будешь служить ему, пока он не выздоровеет.

А перед уходом юноши они еще здесь, в его родном краю, стали готовить фаауси. Приготовили и маило [441], чтобы подавать фаауси больному. Все приготовленное сложили в деревянную посудину, и Лемафаи-туунга с дарами отправился к больному вождю.

А Туи-тонга-маатоэ, жена Салиманга-лемаи, жила там рядом, в отдельном доме. Когда юноша с маило в руках направился к больному, Туи-тонга-маатоэ попросила:

— Юноша, внеси маило сюда, в мой дом.

Юноша ответил ей:

— Госпожа, изволь подождать: фаауси, что я несу, предназначается больному вождю.

Но она стала настаивать:

— Неси все сюда.

Пришлось ему войти в дом и сесть там.

Женщина же сказала:

— Дай мне то, что ты принес, положи мне это на ладонь. — И добавила: — Положи-ка мне в рот то, что ты принес.

Юноша стал но кусочку класть ей в рот принесенное кушанье. Когда же ничего не осталось, женщина схватила его руку, поцеловала ее и сказала:

— Прошу тебя, исполни еще одно мое желание. Я очень хочу соединиться с тобой.

Юноша принялся возражать:

— Нет, нет, это невозможно, я боюсь, ведь ты из дома вождя, знатного и благородного.

Но женщина остановила его:

— Не бойся, прошу тебя, ничего не случится, ничего не будет с тобой. Вождь уже видел мое лицо, но я еще не видела его [442].

И юноша лег с ней. А Матуу пришел тем временем к больному вождю и сказал ему:

— Помнишь, я предупреждал тебя, что не следует юноше приходить сюда. Так вот, он пришел и согрешил с твоей женой.

На это вождь сказал:

— Пусть так. Я об одном только молюсь: чтобы она понесла и родила от него, ведь я совсем слаб. Но вот что: они должны покинуть эту землю и отправиться в Папаингалангала [443]. Ведь с возвращением Фале-ата им будет куда труднее, я опасаюсь его гнева.

И юноша с Туи-тонга-маатоэ бежали в Салелолонга, а она в это время уже понесла. Прибыли они туда и укрепили свою лодку у скал в Салетангалоа, что в местности Салелолонга.

Там женщина родила мальчика, названного Таула-папа — Якорь, Брошенный у Скал: ведь они укрепляли свою лодку у тех прибрежных скал.

Примечание № 68. [40], конец XIX в., о-в Уполу, с самоанск.

69. Рассказ о Туу-леа-маанга

Туу состоял главным рыболовом при благородном вожде Улу-селе, правившем в Афули, на Мануа [444]. Туу ловил рыбу вершей; в обязанности его входило следить за тем, чтобы у вождя и всей его семьи всегда была рыба. Готовили же ее родственники вождя, а часть готового кушанья они относили рыболову Туу и его родным. Так было у них заведено, и продолжалось это очень долго; союз этот был крепким и надежным. Но вот что случилось однажды. Вершу с рыбой втащили на берег, а в верше оказалась очень большая рыба — такие рыбы называются танафа [445]. Рыболов сразу сказал, что рыба эта плохая, негодная, а потом спрятал ее, утаил от вождя Улу-селе и его родных. И сделал он все это уже в сумерках.

На следующий день вождь Улу-селе вышел на берег прогуляться. Гуляя, он наткнулся на сушившуюся на солнце вершу. Как раз в это время Туу взглянул в ту сторону и увидел, что благородный вождь стоит подле верши и рассматривает ее.

Итак, Улу-селе стал внимательно рассматривать вершу и вдруг заметил, что в ней довольно много рыбьей чешуи; это была чешуя рыбы танафа. Чешуя эта осталась в верше, когда рыбу вытаскивали — тащить ее было нелегко. Улу-селе собрал всю эту чешую и отнес к себе домой. Ни дети, ни все другие его родственники ничего не заметили.

На следующее утро вождь приказал своим детям:

— Идите и готовьте печь, надо накормить нашего рыболова.

Дети пошли готовить земляную печь. Отсылая их работать, вождь велел:

— Когда печь нагреется, вернетесь сюда за мной и я пойду готовить луау [446] для нашего рыболова Туу.

А когда он пришел готовить луау, то насыпал прямо в кушанье набранной рыбьей чешуи. Вся чешуя попала в луау.

Наконец готовое кушанье вынули из печи и разложили в корзинки. Вождь сказал:

— Несите это луау нашему рыболову Туу.

Готовое кушанье было доставлено рыболову Туу, а тот и не подозревал, что положил туда высокородный Улу-селе. Туу стал звать своих родных:

— Идите сюда, нам принесли луау.

Вот первый родственник подошел, получил луау и тут заметил, что в еде полно рыбьих чешуек. Он сказал Туу:

— В этом луау почему-то полно чешуи.

— Дай-ка сюда, — велел Туу.

Взглянул он, а там чешуя танафа. Тут он догадался, что о той самой рыбе, которую он утаил, стало как-то известно. Очень огорченный, он ничего не стал есть и принялся думать: "Как могли хоть что-нибудь узнать об этой злополучной спрятанной рыбе?" И наконец его осенило, что вождь Улу-селе выбрал эту чешую из верши и что было это накануне, как раз тогда, когда вождь прогуливался по берегу. Ведь он же сам видел, как вождь стоял возле верши и внимательно разглядывал ее.

Страшный стыд охватил Туу, и он подумал: "Я не хочу больше жить, я должен умереть".

Он кинулся на берег, бросился в воду и поплыл прочь. И думал он при этом так: "Уж если умереть, так умереть в море".

Дети Туу и все его родные горевали и плакали — ведь он уплыл от них в такую позднюю, темную пору; они не знали, куда и зачем он поплыл, не понимали почему.

Он же плыл, плыл и достиг берегов местности Нуули [447], на острове Тутуила. Когда он прибыл туда, еще стояла ночь. Он проплыл проходом Авателе; верша его была с ним.

А в это время тамошний оратор, благородный и знатный Ланга-фуа, вышел на своей лодке ловить рыбу на крючок. Лодка Ланга-фуа сновала туда-сюда, и вот он заметил, что в самом начале прохода, между рифами, то появляется, то исчезает какой-то человек. Ланга-фуа бросился туда со всей поспешностью, но волны, бурлившие в проходе между рифами, потопили его лодку. А Туу, которого поддерживала на воде его верша, волны спокойно вынесли на берег. Ланга-фуа стал звать его:

— Где ты, благородный господин? Помоги мне, иначе я погибну!

Туу бросился на помощь, удержал и поставил на воду балансир той лодки и велел Ланга-фуа:

— Забирайся на верх лодки и бери весло.

[...] Потом Ланга-фуа спросил:

— Кто ты, благородный господин?

И в ответ услышал:

— Я Туу.

Одна из морских ям там носит название Туу — в тех водах Туу потом нередко ловил рыбу своей вершей. Яма эта сохранилась по сей день.

Но Туу не остался жить в тех местах. Он отправился на Саваии, где по-прежнему занимался рыбным промыслом. Так и живет себе до сих пор на Саваии.

Примечание № 69. [40], конец XIX в., о-в Мануа, с самоанск.

Тонга

Карта островов Тонга

70. Остров Ата

И закончилось сотворение острова Ата. Этот остров — самая первая земля, старшая из всех земель. От червей Кохаи, Коау и Момо пошли все живущие на земле люди: все они — потомки этих червей.

И повелел Тама-поули-аламафоа (а он был главным на небесах), чтобы все Тангалоа: Тангалоа-туи-эики, Тангалоа — Высокородный Вождь, и Тангалоа-туфунга, Тангалоа-Мастер, и Тангалоа-аутолонголонго, Тангалоа-Прорицатель, — чтобы все они нашли правителя земли Ата. И вот все Тангалоа обратились к духу по имени Лау-факанаа [448]:

— Послушай, Лау-факанаа, ты должен спуститься вниз, на землю. Вон там лежит твой предел — Ата. Тебе надлежит управлять им и владеть всем, что есть там. Отправляясь вниз, сотвори ветер — ты возьмешь его с собой и будешь управлять им. Если мореходы, выходя в плавание, будут угождать тебе, прося за это попутного ветра и спокойного моря, даруй им хороший, добрый ветер, чтобы лодка их могла спокойно достичь земли, к которой держит путь.

Вот и живет дух Лау-факанаа на острове Ата. И если случается так, что на лодку обрушивается дурной ветер, мореплаватели идут к Лау-факанаа и всячески угождают ему, чтобы он смилостивился над ними и дал им попутный ветер. Мореходы готовят на кокосовом масле угощения для Лау-факанаа, готовят на этом масле ма и все это несут духу. Видя такие подношения, дух смягчается, и тогда уж мореплаватели могут пускаться в путь: Лау-факанаа даст им попутный ветер.

Так вот, сошел Лау-факанаа с небес на землю. С собою он взял рыболовную сеть, чтобы на Ата заняться рыбной ловлей [449]. И до сих пор жители острова ловят рыбу точно такой сетью. Эту сеть закидывают в море в особый день — в день, когда ловят рыбу для Туи Тонга. А происходит эта сеть от той сети, которую принес с собой на землю Лау-факанаа.

Бананы хопа[450] тоже были принесены с небес и посажены на Ата. На земле эти бананы хопа называются путалинга [451], это очень хорошие бананы. А прежде, до того, как Лау-факанаа принес их на землю, здесь, внизу, не было ни одного такого растения. Теперь же их семена рассеяны по всему свету и они растут повсеместно. Но впервые путалинга появились на Ата, и были принесены они с небес. Сделал это тот же Лау-факанаа. Еще Лау-факанаа принес с собой на землю корень си. Печеные корни си можно есть; их измельчают и соединяют с ма — так получается пои-пои. Много разных других блюд можно приготовить из корней си, они очень хороши и полезны.

А еще с небес на землю был принесен ямс, тот, что называется нгуата [452], светлый ямс, он тоже прибыл с неба на землю Ата. И другой род ямса, туаата [453], тоже был принесен с небес на землю: ему тоже было предназначено расти на острове Ата. Все эти растения разошлись потом по свету, а начало их — на Ата.

Потом разные другие духи сотворили множество растений, пригодных в пищу.

Вот и вся история об Ата.

Примечание № 70. [30], начало XX в., с тонганск.

Как отмечает Э. Гиффорд, неясно, идет ли речь об атолле Ата, расположенном рядом с Эуеики, на северо-восток от Тонгатапу, или о вулканическом острове Ата, лежащем от Тонгатапу на юг. Скорее всего имеется в виду первый из островов; этот остров, а также остров Эуа считаются древнейшими на Тонга.

О происхождении человека от червей см. [11, № 141], а также здесь № 23,24. Кохаи, или Ко Хаи, букв, "кто", — головная часть червя, от которого пошли люди; Коау, или Ко Ау, букв, "я", — хвостовая часть; Момо — букв, "маленький кусочек", случайно оставшаяся часть червя (в [11, № 141] дается перевод "остатки раздавленного"), В некоторых мифах Кохаи, Коау и Момо возникают из гниющих останков ползучего растения (фуэ), что точно совпадает с самоанской версией этого сюжета (ср. № 24).

В ряде тонганских мифов Тама-поули-аламафоа (Таманоули Аламафоа) рассматривается как главный созидатель, создающий все, включая других божеств. По другим верованиям, демиургом является один из Тангалоа. Здесь и далее существенно противопоставление божеств (к ним относятся Тама-поули-аламафоа, Тангалоа) и духов: повелитель ветра Лау-факанаа, хотя и живет на небе, является духом.

71. Как появились некоторые земли

Остров Као и остров Тофуа не были выужены из моря крючком — они появились у нас иным путем. И островки Хунга-и-Хунга не были выужены из морской глубины. И острова Лате и Фону-алеи [454] тоже не были выужены крючком. И ни один из островов Фиджи не был выловлен крючком из моря [455].

Все эти земли не были добыты со дна моря, как это было с другими островами, — эти земли упали с неба. Вот почему их называют скалистыми владениями Хикулео [456]. И вот почему все эти земли обезображены скалами и валунами, изрыты трещинами и прорезаны расселинами. Поэтому-то на всех этих землях столько гор, по которым приходится карабкаться людям. Ведь все эти земли возникли не так, как прочие, как те, которые добыл во время своего знаменитого плавания Мауи, выуживавший крючком из пучины моря разные острова.

* * *

Три самоанских духа — Тулувота, Сиси и Фаингаа — решили украсть гору на острове Тофуа. Прибыв туда, они вырвали гору из земли по самое основание — так и получилось большое озеро, что на Тофуа [457]. Тонганские духи были этим очень разгневаны, и один из них, по имени Тафа-кула [458], решил остановить разбойников. Отправившись на островок Луахоко, что в Хаапаи, он нагнулся и выставил свой зад. Свет от его зада был таким ярким, что самоанские духи перепугались: они решили, что уже восходит солнце и что сейчас все их гнусные деяния раскроются. Они бросили гору прямо у берегов Тофуа, а сами бегом пустились на Самоа. А гора эта стала островом Као.

* * *

Островок Таноа раньше находился в самой середине лагуны острова Номука [459]. Но Хаэле-феке [460], дух с островов Отутолу [461], пришел и похитил островок.

Схватив Таноа, он направился к себе на Отутолу, но, когда он добрался до вод острова Фоноифуа, появился дух Тафа-кула. Тафа-кула лег задом к востоку, а Хаэле-феке, увидев на востоке свет (он исходил от зада Тафа-кула), решил, что уже восходит солнце, в ужасе бросил похищенный островок и кинулся прочь [462]. Вот так и оказался островок Таноа у вод острова Фоноифуа [463].

* * *

Островок Нукунаму лежит в группе Хаапаи, между островами Фоа и Хаано. А некогда прежде Нукунаму был частью острова Фоа — той землей, на месте которой теперь находится большое болото. Островом же он стал так.

Хаэле-феке и еще один дух с Самоа приплыли на острова Хаапаи. И они украли кусок острова Фоа, оставив на том месте огромную дыру. Вот там-то и расположено теперь болото Малаэ-амохо. Но все это видел тонганский дух Тафа-кула. Он решил преследовать воришек. Отправившись на остров Тофуа, он забрался там на гору, сбросил набедренную повязку и обнажил свой красный зад. Яркий свет, исходивший от зада Тафа-кула, был похож на свет заходящего солнца. Напуганные самоанские духи тут же бросили украденный кусок земли — и так у северной оконечности острова Фоа возник новый остров — Нукунаму. А потрясенные духи бросились прочь на Самоа.

* * *

В местности Папатаи[464] жили супруги. Мужа звали Маунга-колоа, жену — Тама-танги-каи. У них было трое детей — дочь Хина и сыновья Нгатаи, что значит Морской, и Фануа, что значит Живущий на Суше. Раз Маунга-колоа с сыновьями пошел ловить рыбу и поймал маленькую акулу. Акулу отдали Хине, которая была этим премного довольна. На островке Туанекивале, что в Вавау, она запустила ее в водоем Вахине и все время за ней присматривала [465]. А подзывала она свою рыбку при помощи деревянной колотушки и погремушек, сделанных из кокосов. Колотушка стучала, погремушки гремели, и на этот шум за своим кормом приплывала ручная рыбка. Со временем она стала большой рыбой. Однажды сильной волной захлестнуло водоем, и вынесло акулу в открытое море.

Люди пришли к водоему, а акулы там не оказалось. Стали искать, но нигде не могли найти. Хина была безутешна, и отец решил снарядить лодку: Хина с родителями отправится на поиски рыбы. Долго они искали и наконец нашли акулу в открытом море, очень далеко от берега. Застучали в колотушку, забили погремушками, акула подплыла и уплыла снова. И тогда Хина сказала родителям, что они могут возвращаться на берег, она же останется здесь и превратится в риф, тогда ее любимица сможет приплывать к ней.

— Я не могу вернуться, оставив ее здесь. Плывите домой, а я ее не покину...

И Хина выпрыгнула из лодки. А супруги поплыли обратно, но по дороге стали говорить:

— Какими же безумцами мы оказались! Приплыли со своей дочерью, а теперь покинули ее.

И Маунга-колоа решил:

— Жена, ты сама доберешься до берега. Я же останусь здесь, чтобы всегда видеть Хину.

И Тама-танги-каи решила:

— Я останусь рядом с тобой.

И муж остался на берегу в Колоа, а жена — на берегу Энеио. Лодка же их поднялась в небо, она называется теперь, именем Алотолу, что означает Трое в Лодке, и еще Туингаика, Нанизанная Рыба [466].

А Нгатаи и Фануа ждали своих на берегу. Наконец они решили посмотреть, что же случилось с родителями и сестрой. Отправившись в путь, они нашли в океане сестру. Хина сказала, что родители пустились в обратный путь. Нгатаи тогда сказал брату:

— Отправляйтесь дальше. Я же останусь, чтобы быть ближе к Хине.

С тех пор появились у нас акулы. И с тех пор стоит риф Мата-о-Хина [467].

Примечание № 71. [30; 48], начало XX в., острова Хаапаи, о-в Тонгутапу, с тонганск. и с англ.

Характерные океанийские сюжеты о вылавливании земель со дна океана и о происхождении земель с небес. О вылавливании островов из-под воды см. [11, № 227], здесь № 6, 87.

72. Происхождение Ротума

Холм Талау был некогда высокой горой [468]. Эту гору можно было увидеть даже с Самоа. И духам, жившим на Самоа, совсем не нравилось, что на Тонга возвышается такая большая гора. Все вместе они договорились с Мосо [469] перенести Талау ночью с Тонга на Самоа.

И вот в полночь все духи Самоа собрались в Вавау, готовясь исполнить задуманное ими. Но когда они уже подняли Талау, Тафа-кула [470] увидел этих духов и поспешил остановить их. Тафа-кула лег лицом на восток, спиной к самоанским духам и принялся шуметь изо всех сил, трещать, кричать петухом. Тут самоанские духи решили, что уже наступает рассвет. Они бросили Талау и обратились в бегство. Но когда гора падала на землю, верхушка от нее откололась. Вот эта-то острая верхушка и стала островом Ротума, что недалеко от того места.

Примечание № 72. [30], начало XX в., о-в Вавау, с англ.

73. Происхождение острова Тафахи

Когда-то земля, что теперь называется островом Тафахи, находилась не в море, а в глубине острова Ниуафооу. Но вот однажды злонамеренные самоанские духи, очень вредные, решили скверно пошутить.

Ночью они украли вершину спящего вулкана, что стоит в глубине Ниуафооу, и потащили ее к себе домой. По пути же на Самоа они должны были миновать Ниуатопутапу. Когда они мчались мимо острова, их заметил Сека-тоа [471]; он увидел у них в руках украденный кусок Ниуафооу и решил немедленно вернуть его. Сека-тоа послал одного из служивших ему духов и велел тому пропеть петухом. Услышав крик петуха, самоанские духи понеслись еще быстрее, чтобы успеть домой до рассвета. Дух прокукарекал во второй раз, затем в третий, но от этого самоанские духи не только не остановились, а лишь еще быстрее помчались прочь.

Увидев, что происходит, Сека-тоа понял, что придется ему изобразить рассвет. Едва духи увидели, что появляется солнце, они бросили свою ношу прямо в воду и ринулись к себе на Самоа. С тех пор и возник остров Тафахи, и он напоминает всем о хитрости Сека-тоа. Самоанские духи, осмеянные всем светом, больше не пытались украсть эту землю. Ведь тогда, убегая, они не заметили даже, что солнце восходит не на горизонте, а прямо перед их носом, из ближних вод. Это же было не солнце, а голова Сека-тоа!

Примечание № 73. [43], начало XX в., о-в Ниуатопутапу, с англ.

Острова Тафахи, Ниуафооу и Ниуатопутапу лежат на севере от островов группы Вавау; административно относятся к группе Тонгатапу; однако с физико-географической точки зрения не входят в архипелаг Тонга. Были заселены тонганцами относительно поздно. Вождеский титул Маату — явно тонганский.

74. Путешествие в Пулоту

Вот одна старая история о том, откуда взялся ямс.

Однажды Хаэле-феке, Фаималиэ и Факафуумака [472] решили отправиться в путешествие — они собрались к Хикулео в Пулоту.

Прибыли они туда, а Хикулео в это время не было дома. Тогда Хаэле-феке спрятался в основании главного опорного столба дома Хикулео, Фаималиэ спряталась в основании закругленной стены дома, а Факафуумака в виде камня устрашающих размеров выкатился наружу.

Вот Хикулео вернулся и сразу сказал:

— Появился земной запах, да-да, появился земной, человеческий запах.

И Хикулео велел всем жителям Пулото искать прибывших людей. Искали они, искали, но так никого и не нашли. Тогда Хикулео сам приказал прибывшим выйти и показаться. И они явились перед ним. Хикулео велел принять их как подобает и приготовить им угощение. А еще он добавил, что, если гости не съедят всего, что им дадут, тогда они сами будут съедены.

Хаэле-феке усомнился, смогут ли они съесть все, но Фаималиэ сказала, чтобы он предоставил это ей. Вот стал есть принесенное угощение Факафуумака — ел, ел, пока не наелся досыта. Вот и Хаэле-феке стал есть и тоже ел, пока не наелся досыта. А тут Фаималиэ принялась за еду. Она съела весь ямс, и свинину, и листья, в которые заворачивали еду, когда готовили ее в земляной печи, и корзины, в которых было принесено угощение, и камни из земляной печи, и палки, на которые надевали корзины, и ручки этих корзин — словом, съела все без остатка.

Хикулео изумился, но все же сказал, что гостям приготовлено еще одно испытание: обобрать дерево ви [473]. Тут уже Фаималиэ усомнилась, сумеют ли они справиться с этим, но Хаэле-феке сказал, что это работа для него. Он подошел к дереву ви, лег головой на его корни, вытянул щупальца в разные стороны, мигом собрал все плоды ви и слепил их вместе в плотный ком. Так было сделано и это.

Тогда Хикулео велел им пойти на берег и нырнуть, задержав дыхание. И вот Факафуумака сказал, что это — для него, и действительно сумел исполнить это.

Тут-то Хикулео и велел им возвращаться назад, на землю: уж очень они всемогущи и устрашают всех в Пулоту.

Стали они садиться в лодку, но Фаималиэ решила побродить по берегу в поисках ямса. И вот она увидела, что в одном месте готовится огромный отборный ямс кахокахо [474], ямс Хикулео, готовить который для него было делом духов Пулоту. Фаималиэ подошла к тому месту, схватила этот огромный ямс и проглотила его. А Хикулео доложили, что ямс, который готовили для него, вдруг исчез. Хикулео приказал обыскать лодку. Долго искали в ней ямс, но так ничего и не нашли: ведь Фаималиэ проглотила кахокахо.

Наконец все трое поплыли обратно. Едва они прибыли к себе, как Фаималиэ плюнула на землю — и повсюду оказался ямс кахокахо. Вот каково происхождение этого ямса, который и по сей день дает богатые урожаи. Говорят, он весь пошел от ямса Фаималиэ.

Примечание № 74. [30], начало XX в., о-в Тонгатапу, с тонганск.

Пулоту — невидимый мифический мир, располагающийся, по разным поверьям, либо под землей, либо под водой. В Пулоту живут предки тонганцев, в Пулоту отправляются духи умерших. Правитель Пулоту — Хикулео. Воплощением Хикулео считалась у тонганцев морская змея (тукухали) (ср. № 80 и об аналогичном образе ниуэанского тупуа № 104).

Нередко в тонганских преданиях можно наблюдать синкретизм Пулоту и Лолофонуа (см. примеч. 1 к № 87); ср. № 9, 10, 49, 58, 75, 119.

75. Фаималиэ

Жили некогда два духа — два фаахи-кехе [475], звали их Тутула и Факафуумака (и еще у Факафуумака было имя Вака-фуху [476]). Они решили отправиться в Пулоту, повидать необыкновенный край, о котором столько говорят.

Итак, пустились они в плавание, и об этом узнала Фаималиэ [477], женщина-дух. Она подала им издали знак, чтобы они и ее взяли с собой. Но духи не узнали Фаималиэ и решили, что это кто-то другой, а потому быстро проплыли мимо.

Тогда Фаи побежала по берегу вслед за лодкой, встала в другом месте и опять помахала им, но нет — опять напрасно. Тогда она направилась на мыс, встала там у самой воды. Только тут увидели они, что это Фаи, и, поняв, кто перед ними, остановились и взяли ее с собой.

Мореплаватели направились на Фиджи. Внезапно дно лодки ударилось обо что-то, и лодка оказалась на мели. Тутула ужасно испугался, но Фаималиэ успокоила его и помогла обрести мужество. И тут как раз налетел порыв ветра и снял их с мели. Но затем лодка получила пробоину, и снова ужасу Тутула не было границ. Что до благородной, кроткой Фаи, то она была настроена на лучшее, сразу принялась вычерпывать воду из лодки и снова все поправила.

И все же обоим духам плавание казалось и дурным, и тяжким, и полным невзгод. Вот уже и второй дух, Факафуумака, тоже загрустил. Фаи успокоила и его. Она велела обоим духам грести и грести без остановки, тогда все будет хорошо, а сама не переставая продолжала вычерпывать воду из лодки. Не успели они обернуться, как уже были в Пулоту.

Тутула выпрыгнул из лодки, подплыл к берегу и первым вошел под навес, где стояли лодки. Охраняла их восьмиязыкая Элело-валу, женщина-дух. Звали ее так потому, что у нее было восемь ртов.

Под навесом стояла Леитана — лодка Хикулео [478]. Эта лодка покоилась на телах людей. Под носом лодки и под кормовой частью было по человеку, а еще двое подпирали балансир. Как только Фаи вошла под навес, она схватила лодку Хикулео, отшвырнула в сторону и расколотила — от лодки остались одни щепки.

Хикулео жил в доме, стены которого были выложены множеством человечьих глаз. Это было и очень красиво, и безумно страшно — отовсюду, куда ни повернись, таращились бесчисленные человечьи глаза.

Хикулео велел приготовить каву и принять гостей как подобает. Но случилось вот что: ни одного из троих гостей найти не могли. Вот почему: Тутула успел спрятаться в одной из балок дома Хикулео, Фаималиэ скрылась в опорном столбе этого дома, а Вака-фуху обратился в камень. Вот почему он и носит имя Факафуумака, что значит Превращающийся в Большой Камень.

Хикулео приказал всем жителям Пулоту, наделенным острым чутьем, искать прибывших по запаху. Но и по запаху найти их не удалось. Тогда сам могучий властелин Пулоту заговорил, обращаясь к гостям и приказывая им выйти, показаться ему. Тут мигом прикатился огромный камень — Вака-фуху; с треском раскрылся опорный столб дома — из него вышла Фаи; спустился из своего укрытия Тутула.

Тогда Хикулео велел жителям Пулоту готовить угощение. Вот уже все было сделано и вся еда, запеченная так, как ее делают на острове Хунга, была подана. Угощение оказалось необыкновенно обильным и богатым. Нести его пришлось на высокой и толстой кокосовой пальме, вырытой из земли вместе с корнями. Как только угощение было подано, Фаималиэ все его собрала и разом съела. И кокосовую пальму с корнями и листьями тоже съела. Все, что там только было, она мигом прикончила. Жители Пулоту были потрясены тем, сколько она может съесть.

И великий Хикулео сказал:

— В нашем краю не осталось больше ничего. Но в Лолофонуа, в подводном мире, есть две огромные раковины, в которых сидят моллюски. Если два других духа пожелают, они могут нырнуть туда и достать их.

Тутула и Вака-фуху тут же нырнули. С ними вместе нырнул и человек Хикулео. Они провели под водой целый месяц. Раковины они достали, но Тутула затеял недоброе и не дал тому третьему, что был из Пулоту, вынырнуть. Так тот погиб под водой.

Жители Пулоту страшно разгневались. Тут как раз было велено принести самое ценное, что было в Пулоту, главное сокровище Хикулео. Фаималиэ схватила это сокровище и тоже съела. Говорят, от этого она понесла, а потому велела своим спутникам скорее собираться и везти ее на Тонга: она хотела родить там. Когда мореплаватели достигли Оа [479], бедная, кроткая Фаи родила. Она произвела на свет ямс.

А другое имя, которое носит Тутула, — Хаэле-феке, Шагающий Осьминог.

Примечание № 75. [30], начало XX в., о-в Тонгатапу, с тонганск.

76. Лупе-овалу

Говорят, жили некогда супруги Анга-тукуау и Туна-маиланги-афу. У них родилась дочь, названная Лупе-овалу [480]. Тут пришел Хикулео из Пулоту, удочерил девочку и назвал ее Лупе Факакана [481]. Когда настало время отнимать ее от груди, Хикулео пришел снова и забрал ее в Пулоту.

Потом у супругов родился сын, которого назвали Атунуха-имоана. Потом родилась девочка, которой дали имя Мапуи-кау-фанга. А у Хикулео тоже были дети — Фале-хау и Фале-лава.

И Хикулео поднял южный ветер — тонга и северный ветер — токелау, приказав им охранять со стороны моря землю, где жили супруги: всякий, кто приплывет туда ночью, надеясь проникнуть к Лупе, должен быть убит этими ветрами. И если по морю плыл туда какой-нибудь юноша, хотевший Лупе, оба ветра поднимались и разом убивали его.

В Хихифо, на западе Тонгатапу, жил один человек, по имени Мата-ика-моана. Жил он себе там и жил, но вот ему взбрело в голову добраться до Лупе. Он собрался и пустился в плавание. Плыл он, плыл, достиг острова Атата, там остановился, приготовил себе еду и затем отправился дальше. Так он добрался до морского прохода к земле, где жила Луне. Было еще рано, и море оказалось совсем тихим. Лодка спокойно вошла в проход и поплыла к берегу. Тут Атупуха-имоана услышал звук плывущей лодки и вскричал:

— Почему ни токелау, ни тонга не обращают никакого внимания на плывущую лодку?

Поднялись оба ветра, но Мата-ика-моана тем временем успел доплыть до самого берега. Ветры закрутили настоящий ураган, но ничего у них не вышло: лодка была уже у цели. Подплыв к берегу, Мата-ика-моана крикнул:

— О Атупуха-имоана, пусть Лупе Факакана остается с вами, но пусть другая девушка, Мапуи-кауфанга, поплывет со мной в Хихифо взглянуть на одиноко стоящую там казуарину [482].

Услышав это, Атупуха-имоана пошел и позвал мать:

— Туна-маиланги-афу, разбуди-ка Анга-тукуау. Там приплыл один человек — простолюдин Мата-ика. Он прибыл с оконечности Хаатафу и домогается нашей Лупе-овалу.

Но матушка его не проснулась, и ему пришлось звать ее снова, повторив все. Только тогда почтенная женщина открыла глаза и позвала мужа:

— Анга-тукуау, разве ты не слышишь, как вопит твой поросенок? Прибыл какой-то простолюдин и глумится над нами. Он домогается Лупе-овалу, а ведь ты знаешь, сколько людей присматривают и ухаживают за ней.

Тут проснулся муж и сразу велел Атупуха-имоана отправляться к Хикулео в Пулоту и там рассказать обо всем. Атупуха-имоана прибыл в Пулоту в то самое время, когда Хикулео и его духи готовили каву. Прибывший сел в том месте, где складывали выжимки после последнего процеживания кавы, и оттуда обратился ко всем:

— Ваэ-ука и Ваэ-хуки-танга [483], ваша кава прекрасно процежена и очень хороша. Но я, я пришел с плохой вестью. Там, на земле, к нам приплыл один проситель — Мата-ика-моана. Он домогается Лупе-овалу.

Тут Хикулео опустил голову и загрустил. А сама девушка, возившаяся с плодами за его спиной, оставила все, села на землю и запричитала:

— О Атупуха, плохие вести ты принес, плохие. Посмотри, вождь грустит и плачет!

Но все же кава была процежена до конца и подана. А потом Хикулео велел Атупуха идти назад, на землю, и сказать просителю, что он получит Лупе. Атупуха отправился на землю. А Хикулео отдал такой приказ:

— Пусть по всему Пулоту будет оглашено, что на воду спускается лодка Масила-фоафоа. За ней поплывет лодка Пунга-лото-хоа [484]. Они доставят Лупе на Тонга.

Все было исполнено, и так Лупе отправили в плавание. На земле в лодку сели Мата-ика-моана и Мапуи-кауфанга. Вот плыли все они, плыли и достигли оконечности Хаатафу, а там пошли к дому Мата-ика-моана. Для гостей было приготовлено богатое угощение. Духи из Пулоту сели есть и прикончили все, не оставив ни крошки. Они съели даже палки, на которых носят корзины с грузом.

А Мата-ика-моана, проведя всего одну ночь с Лупе-овалу, затем стал ходить только к Мапуи-кауфанга, и к ней одной. Наконец духи Пулоту начали собираться в обратный путь. Увидев это, Лупе-овалу побежала за ними, бросилась к их лодке и вскарабкалась в нее. Тут все сидящие в лодке заметили, что Мата-ика-моана, а с ним и Мапуи-кауфанга тоже плывут к лодке.

Лупе-овалу сказала духам, что их обоих надо убить — и Матаика-моана и Мапуи-кауфанга. Так и было сделано. А затем духи поплыли сообщить об этом тем супругам — Анга-тукуау и Туна-маиланги-афу, а от них двинулись к себе в Пулоту.

Примечание № 76. [30], начало XX в., о-в Тонгатапу, с тонганск.

Из этого текста видно, что представления тонганцев о подземном мире были весьма разноречивы: Лупе-овалу живет и на своем острове, где ее охраняют ветры, и в Пулоту, затем оказывается только в Пулоту и оттуда возвращается на землю.

77. Происхождение звезды Тапу-китеа

Рассказывают, что жили некогда два простака, два панго [485] — Тану на востоке Тонгатапу и Китеа на западе. И вот до Китеа дошел слух, что на востоке острова тоже живет панго, и тогда Китеа решила отправиться туда и разыскать этого панго.

Китеа, женщина-панго, пришла к Тапу, когда тот работал на своем ямсовом поле. Она села на краю поля и позвала Тапу:

— Простачок панго, иди сюда.

Тапу оставил свою палку-копалку и подошел к ней. Вместе они пошли к дому Тапу, там он накормил женщину и оставил ее у себя. Так они зажили вместе. Наконец Китеа понесла и сказала Тапу, что теперь им надлежит идти на запад острова: она должна родить там.

У них родился сын, которого было решено назвать Тапу-китеа [486]. Когда мальчик подрос, его проказам не стало границ, его дерзости — предела. Родители утратили счастье и покой, потому что проказливый, непослушный ребенок умудрялся навредить всякому, рассердить и знатного человека, и простолюдина.

И наконец родители решили, что ребенка придется убить: тогда он поднимется на небо, а они смогут спокойно смотреть на него с земли. Уж очень измучил их этот ребенок. Так и было сделано. Тапу-китеа отправился на небо и с тех пор появляется в нем звездой.

Примечание № 77. [30], начало XX в., о-в Номука, с тонганск.

Ср. № 35 и 78. Тапу-китеа — тонганское название Венеры.

78. Происхождение Магеллановых Облаков

Некогда жил в Ваини, на Тонгатапу, высокий вождь Маафу [487]; потомки его живут здесь и по сей день. Каждый вечер Маафу ходил купаться в водоем Туфатакале (название это происходит от имен супругов, которые некогда жили там: мужа звали Туфа, жену — Кале). С собой он всегда брал губку из кокосовых волокон. После купания он бросал эту губку на плоский камень, стоявший у самого водоема.

А рядом с тем водоемом жила большая ящерица. Каждый раз, когда Маафу заканчивал купание, ящерица подбиралась к камню и съедала кусок кокосовой губки. Шло время, и вот произошло необычайное: у ящерицы родились близнецы, и не ящерки, а по всему — но виду, облику и по величине — человечки. Она назвала их Маафу Тока и Маафу Леле [488].

Год сменялся годом, мальчики выросли и однажды пришли к матери с такими словами:

— Довольно нам жить здесь в одиночестве и неизвестности. Скажи нам, кто наш отец, и мы пойдем его искать. Мы хотим жить у него.

Старая ящерица понимала, что все равно не удастся скрыть двух ее юных красавцев. С тяжелым сердцем натерла она их ароматным маслом, убрала им волосы, повесила на шею гирлянды из листьев и цветов. А затем рассказала, как и по какой дороге дойти до поселка. В конце дороги они увидят большой дом, в том доме множество людей будет сидеть за кавой [489]. Сразу входить в этот дом не следует: надо посмотреть, кому из сидящих там оказывают наибольшие почести. Это и будет их отец, Маафу, к которому надлежит им подойти.

Итак, сыновья простились с матерью. Следуя ее советам, они очень скоро добрались до того большого дома, где все сидели и пили каву. Они сразу узнали отца, но решили подождать окончания пира и только тогда вошли в дом. Пока они проходили между сидящими там людьми, все поворачивались друг к другу с одним и тем же вопросом: кто эти два красавца? Никто не знал, и было решено, что с Хаанаи или с Вавау приплыла какая-то лодка.

А юноши приблизились к Маафу и сели скрестив ноги на землю рядом с ним. Почтительно ждали они, чтобы Маафу обратил на них внимание. И вот он заговорил:

— Мы не знаем ни кто вы, ни откуда прибыли. Расскажите же нам.

В ответ они сказали кратко, что Маафу приходится им отцом.

Маафу не стал спорить и не спросил даже, кто их мать, боясь, что и она захочет поселиться у него.

Итак, юноши остались у Маафу. Они еще выросли, совсем возмужали. Но, может, из-за необычайного их рождения они были живым воплощением хитрости и зла. А по сноровке и прыти, по ловкости в игре и особенно по умению метать дротик и копье они превосходили всех.

Раз они сломали ногу племяннику Маафу. Но и это не так взволновало Маафу, как волновала его собственная судьба: он все время должен был служить сыновьям мишенью. Они метали свои дротики так, что те пролетали у Маафу над ухом, самого его, конечно, не задевая.

И вот Маафу решил избавиться от сыновей, но только так, чтобы никому и в голову не пришло, что сделал это именно он. Однажды утром Маафу позвал молодых людей и попросил их набрать для него воды в очень далеком водоеме Атавахеа. А набирать эту воду надо было точно в полдень: в это время она слаще всего.

Но Маафу не сказал сыновьям, что у того водоема живет огромная птица и что никто из тех, кто приходит туда за водой, не возвращается домой.

Юноши добрались до водоема ровно в полдень. Один остался на берегу, а другой, с кокосовыми сосудами в руках, зашел в воду. Но не успел он доплыть до середины, как небо покрылось тучами и раздался страшный свист — как будто издалека приближался ужасный ветер. Подняв глаза, юноша увидел, что прямо на него летит огромная птица. С изумительной быстротой он нырнул и, дождавшись, пока птица пролетит над ним, стремительно выбросил из воды руку и могучим ударом кулака сломал ей крыло. А затем он схватил ее за шею, показал брату и прокричал:

— Смотри, какую замечательную птицу я поймал для Маафу!

Наполнив свои сосуды водой, братья вернулись в Ваини. Совсем не радостным было их возвращение для старого Маафу, но он не подал виду, поблагодарил их и за воду и за птицу.

На следующее утро Маафу послал юношей к другому водоему — Муихатафа. Этот водоем лежал на другом конце острова. Воду там надо было брать с самого дна: у донной воды совершенно особый вкус. Но Маафу не сказал сыновьям, что в том водоеме живет огромная хищная рыба.

Братья прибыли к водоему, один из них вошел в воду и сразу нырнул на самое дно. Но едва он достиг дна, как на него, ощерив пасть, бросилась огромная рыба-хищница. Мгновенно схватил он ее за горло, вынырнул и показал брату:

— Смотри, какую рыбу мы сможем отнести Маафу!

И они вернулись в Ваини — с водой и с новой добычей. Тут уж Маафу потерял всякое терпение и зло сказал им:

— Я от вас устал, не могу вас больше выносить. Вы беспрестанно творите дурные и злые дела. Это вы сломали ногу моему племяннику, это вы без конца угрожаете мне смертью. Так вот, я решил дать каждому из вас по наделу подальше от наших мест. Больше вы не будете никого здесь тревожить!

Братья же, поняв наконец все, отвечали ему:

— Не беспокойся. Мы сами уйдем отсюда, и ты уже никогда не сможешь до нас добраться. Мы возьмем с собой эту птицу и эту рыбу и поселимся на небе. Если же ты захочешь нас видеть, взгляни на небо в темную ночь. Нам же, чтобы увидеть тебя, будет достаточно просто взглянуть на землю.

И братья отправились на небо. Там живут они и сейчас. Мореплаватели знают, что, если плыть по звездам Маафу Тока и Маафу Леле, попадешь как раз к берегам Ваини. [Эти звезды и есть Магеллановы Облака.]

Примечание № 78. [30], начало XX в., о-в Лифука, с англ.

Действие происходит на о-ве Тонгатапу. Подобный же мотив необычного зачатия см. в [59, с. 13-19]. Данный текст интересен тем, что в нем достаточно четко показаны последовательные испытания, которым подвергаются герои (мотив, который в полинезийской мифологии часто редуцируется); ср. здесь № 17 и особенно

№ 87, где говорится о точно таких же испытаниях (ср. также № 5, 6, 35, 71, 77).

79. Происхождение духа Феху-луни

Говорят, жили некогда супруги, у которых было девять детей. Внезапно старший из этих девятерых скончался. Только похоронили его, умер следующий. Похоронили и его — умер третий. Так друг за другом стали они умирать, и вот уже смерть забрала шестого. Когда хоронили шестого, седьмой брат сказал:

— Вы все оставайтесь здесь, а я отправлюсь узнать, что же происходит с нами. Ведь скоро нас совсем не останется. Видно, есть какая-то сила, уносящая наши жизни.

И еще он сказал:

— Я отправлюсь в путь, а мое мертвое тело останется в пещере — в пещере Макатууа [490]. Даже если бесконечно долгим покажется вам мое отсутствие, не зарывайте мое тело в землю, а оставьте там, в пещере, чтобы я мог потом вернуться в него.

Итак, он взял с собой тонкую циновку киэфау [491] пошел вниз, в Пулоту. Дойдя до Пулоту, он увидел там дом и костер, горевший прямо перед этим домом. О! То был дом Хикулео. Юноша подкрался к костру и увидел, что на огне готовится ямс. Это был особый ямс, тот, что называется локолока мангавалу, — ямс с твердой кожей и восемью отростками [492]. Юноша отломил один отросток (а всего их было восемь) и съел. Вскоре появился сам Хикулео: он пришел перевернуть ямс. И вот он с изумлением узнал, что один из отростков его ямса исчез. Хикулео вскричал:

— Кто посмел украсть отросток ямса? Похоже, это Туи Хаатала, которому надлежит еще быть на земле!

А юноша снова подкрался к костру и отломил другой отросток. Опять пришел Хикулео, опять заметил это и воскликнул то же самое. Так повторялось до тех пор, пока не исчезли шесть отростков. А затем юноша наконец открылся Хикулео и сказал:

— Это я, Туи Хаа-тала. Я пришел с земли людей.

Говорят, Хикулео был слеп. Он мягко и ласково спросил юношу:

— Так скажи же, скажи мне, зачем ты пришел сюда, в это ужасное место? — И затем Хикулео прибавил: — Пойди к водоему и искупайся. Вот тебе кусок тапы, вытрешься им. Искупаешься, вернешься сюда, и мы с тобой поговорим.

Юноша все сделал так, как сказал Хикулео. Но еще он взял с собой ту тапу, которую принес с земли и которая служила ему набедренной повязкой. Ее он тоже окунул в воду. Она пропиталась водой, он надел ее мокрой и так пошел к дому. Мокрую киэфау он оставил у входа в дом Хикулео. Затем вошел в дом, готовый беседовать с хозяином, и сказал:

— Вот с чем я пришел к тебе. Почти всех в нашей семье уже постигла смерть. Нас было девять, а теперь осталось только трое. Прошу тебя, скажи, что происходит с нами, отчего не проходит и дня, как умирают мои братья, один за другим по старшинству?

И Хикулео ответил:

— Хорошо, я скажу тебе, в чем дело. Это я взял твоих братьев к себе, чтобы они были здесь, со мной. Здесь мы все вместе, и нам горько, что вы живете на земле, оторванные от нас. — Затем Хикулео добавил: — Сегодняшний день был означен не тебе, а другому. Ты поспешил. — (Ведь юноша пришел еще до того, как был похоронен шестой брат.) — Теперь же иди. Все, кто остался там, на земле людей, избегнут скорой смерти.

Юноша вышел из дома Хикулео, взял с собой мокрую киэфау и пошел назад, на землю. Но, вернувшись на место, где он оставлял свое тело, он увидел, что тело зарыли в землю: слишком долго он не приходил туда. Зарыдав от горя, юноша взял свою циновку и повесил на ветку высокого пандануса. С киэфау долго капала вода, и так возник маленький источник Мааэатану; он есть и в наши дни.

И юноша сказал себе:

— Я не останусь здесь. Буду теперь бродить по разным землям. Не буду заходить только в Пулоту, ведь сказал же Хикулео, что нам, не успевшим до сих пор умереть, еще долго жить на земле.

Так он покинул Эуа. Сначала он отправился на Эуэики, оттуда — на Тонгатапу, оттуда — на Хаапаи, с Хаанаи — на Вавау, с Вавау — на Самоа, а оттуда — на Фиджи. Он появлялся и появляется везде, кроме Эуа. Тонганцы зовут его Феху-луни, самоанцы — Мосо, у фиджийцев есть свое имя для него. Но все это он — Туи Хаа-тала.

Его отец тоже был Туи Хаа-тала. Он первым умер от какой-то болезни. Вслед за отцом не стало матери, а за ней по очереди — по старшинству, как им было положено, — умерли старшие братья этого Туи Хаа-тала.

Говорят, эти умершие братья приходились Хикулео внуками. Еще говорят, что после Туи Хаа-тала никто из живых людей уже не появлялся в Пулоту.

Смерть старших братьев — одного за другим, ибо едва успевали похоронить одного, как умирал следующий — казалась совершенно непостижимой. Явившись в Пулоту, Туи Хаа-тала положил этому конец. Ведь он пришел туда раньше положенного ему самому срока. И, говорят, после этого уже никто не назначался к смерти. Туи Хаа-тала спустился в Пулоту до того, как умер. Потому-то он и смог вернуться на землю. Но связаться с оставшимися своими братьями он уже не мог, потому что, вернувшись, не стал снова человеком: его тело уже успели похоронить. Так он и остался духом.

Примечание № 79. [30], начало XX в., о-в Тонгатапу, с тонганск.

По некоторым представлениям, Феху-луни — дух рано умершей женщины, по другим поверьям, это дух вождя с о-ва Эуа. Соответственно мог воплощаться и в мужчине и в женщине. Считалось, что этот дух время от времени посещает людей на самых разных островах и может принести человеку болезнь и даже неожиданную смерть при таинственных, непостижимых обстоятельствах (ср. № 52, 55 о самоанском Мосо-Нифо-лоа).

80. Как рыба ава появилась на Номука

Некогда жили на Самоа супруги, на участке которых росло каштановое дерево. Они заметили, что к этому дереву часто прилетает чайка, садится на самую его верхушку и там почему-то набирает рыбу. Долго не могли они понять, отчего это чайка прилетает за рыбой на дерево, и вот наконец муж полез наверх посмотреть, в чем же дело. На самом верху дерева он увидел небольшую выемку, заполненную водой. В этой воде плавали маленькие рыбки.

Тогда супруги взяли лист бананового дерева, сложили его в форме чаши, положили туда немного сырого ила и затем пустили туда рыбок, и рыбки могли питаться илом, что лежал на дне.

Потом супруги поплыли прочь с Самоа на поиски края, где есть хорошее озеро. Сначала они приплыли на Ниуа, но тамошнее озеро не годилось. Оттуда они пустились на Вавау, но тоже зря. Тогда они отправились к Хаапаи, и там им попался островок — это был Номукеики, — на котором было озеро. Вода в озере стояла совершенно неподвижно, без ряби и волн. Это было то, что они искали. Супруги выпустили рыбок в это озеро, и рыбкам оказалось там так хорошо, что они быстро выросли и расплодились. Тогда супруги взяли часть рыбы, собираясь отнести ее в дар Туи Тонга.

А этот остров принадлежал Нгафа [493]. Готовя подношение Туи Тонга, те самоанцы завернули рыбу в листья пандануса. Нгафа же свои дары завернул в листья сахарного тростника. Вождю больше понравилась рыба, завернутая в листья сахарного тростника, и поэтому право на владение рыбой ава он дал именно Нгафа.

Потом пришел туда Хеи-моана [494], взял ава и понес на Номука. А по дороге часть рыбы упала в море. От нее-то и пошли морские ава. А когда рыбу пустили в озеро, что на Номука, вся эта рыба бросилась вперед, прочь оттуда. Говорят, так образовался там проход к морю, но теперь его уже нет. И еще говорят, что в том самом озере водится тукухали — морская змея, дух Хеи-моана.

А тех супругов с Самоа звали Ному и Ики, вот отчего остров, на который они доставили рыбу, носит название Номукеики.

Примечание № 80. [30], начало XX в., о-в Номука, с тонганск.

Ава — небольшая рыба, разновидность тунца. Различают ава-тахи, морских ава, и ава-ута, пресноводных ава.

Номука — остров, расположенный между о-вами Тонгатапу и Хаанаи, входит в группу Хаанаи. Номукеики — небольшой остров к югу от Номука. Название этого острова либо возводится к именам Ному и Ики, как в данном тексте, либо трактуется как "маленький Номука".

81. Происхождение скал в Танумапопо

Наа-ана-моана был вождем Нукухитулу [495]. У него было две жены — сестры Ила и Хава с острова Нукунукумоту [496].

Сестры часто ходили на берег собирать там разных крабов, обыкновенных и тех, что с длинными клешнями, и много всего другого. В то время на берег было наложено табу: ловить рыбу там не разрешалось.

Спустя некоторое время запрет был снят, и тогда сестры, дождавшись наступления ночи, взяли факелы и пошли на берег ловить рыбу [497]. Подойдя к морю, они расстались — каждая пошла своей дорогой.

Хава шла долго и наконец дошла до ямы, которая была закрыта большим камнем. Отодвинув камень, Хава увидела, что яма кишит рыбой. Рыбы было столько, что казалось, будто сама яма колышется, вздымаясь и опускаясь. Выбрав несколько самых крупных рыб, Хава положила их к себе в корзину и понесла мужу.

А Ила вернулась с одним-единственным крабом пака. Увидев, сколько рыбы принесла сестра, Ила почувствовала стыд, обиду, ревность.

Всю принесенную рыбу Наа-ана-моана почистил и нарезал. Ила же стала все больше ревновать, видя, как Наа доволен сестрой: ведь до сих пор любимой женой была она, Ила.

На следующую ночь сестры снова пошли за рыбой. Ила была уверена, что есть какой-то секрет, известный одной только Хаве. Поэтому Ила отправилась прямо в лагуну, где водились разные крабы, быстро прошлась по мангровым зарослям, так же быстро вернулась и поспешила вслед за Хавой. Хава, видя костер, который развела сестра в мангровых зарослях, считала, что Ила далеко. Итак, она спокойно отодвинула камень, открыла яму и снова выбрала самую крупную рыбу, которую и сложила в корзину. А Ила стояла поблизости и все это видела.

Наконец Хава пустилась в обратный путь — она несла свою добычу мужу. Едва она успела повернуться к яме спиной, как Ила бросилась туда и тоже наполнила свою корзину рыбой. Чтобы досадить сестре, лишившей ее мужниной любви, Ила отбросила камень прочь, совсем открыла чудесную яму и позвала рыбу:

— Выходите-ка, выходите скорей и убирайтесь прочь!

Хава же, подойдя к дому, почувствовала страшный озноб. Она вошла в дом и закуталась потеплее. Наа тем временем начал чистить рыбу. Вдруг Хава услышала, как поднялся сильнейший шум, и поняла наконец: "Это рыба уходит из ямы. И виновата здесь Ила".

Хава кинулась туда, чтобы остановить рыбу, потянула на себя острова Канатеа и Нуку: она надеялась перекрыть путь уходящей рыбе. Но ничего не получилось. Тогда она потянула на себя еще один остров — Хоуманиу [498]. А тут как раз вся стая рыбы повернула и бросилась в другие воды. Так вся рыба оказалась у другого берега. Хава увидела, что рыба вот-вот уйдет, бросилась к стоявшей там казуарине, вырвала ее из земли, чтобы преградить путь рыбе, но не успела: рыба уже поплыла прочь, к Фолаха.

Хава продолжала тянуть на себя мыс Хаалоанои и мыс Хоумато-лоа [499], а потом еще потянула и остров Матаахо — тот остров, на котором стояла казуарина Туаэиту [500], но у нее ничего не вышло.

Тем временем стал заниматься день. Отчаявшись, Хава призвала своих родственников, живших на Нукунукумоту, и попросила их поскорее закинуть в море сеть. А сама Хава обратилась в большой коралл.

Жители Нукунукумоту раскинули свои сети и принялись ждать. Но рыба ушла и от них и направилась в Фота. Теперь такая рыба называется аватонго. Настоящие аватонго всегда мешают плыть лодкам. Ушла вся стая от жителей Нукунукумоту, и им не удалось исполнить просьбу Хавы. Тогда они наказали жителям других островов ждать появления рыбы. Но рыба ушла отовсюду. Как ни старались жители Мауфанга, Фаси и всех других земель, но рыба ушла от них и достигла берегов земли, где правил Туи Ахау — это был дух Хаа-тафу [501]. Там рыба отнерестилась и только тогда вернулась обратно.

Хоть и вернулась вся стая, бедной Хаве уже было все равно: она превратилась в прибрежную скалу. Но одинокой она не осталась: движимый любовью к ней, Наа-ана-моана тоже превратился в камень. Тогда и Ила решила, что ей больше незачем оставаться в живых, и тоже превратилась в коралловую глыбу. С тех пор и стоят они втроем у входа в бухту Танумапопо: вот здесь Хава, вот там Ила, посередине между ними Наа-ана-моана.

Примечание № 81. [30], начало XX в., о-в Тонгатапу, с тонганск.

Танумапопо — бухта в лагуне Тонгатапу. На Тонгатапу кефаль нередко называли рыбой Хавы. По некоторым версиям данного сюжета, сестры были обращены в скалы за нарушение некоего запрета. Нарушение запрета могло быть и объяснением того, что рыба покинула воды о-ва Тонгатапу.

82. [Как появились некоторые водоемы]

Махина был отважный воин из Ваипоа, что на Вавау. Он почитал одного духа, и этот дух в знак благодарности охранял заводь, в которой Махина купался. Однажды в этой самой заводи искупалась женщина, только что родившая младенца. Все ее тело было натерто куркумой [502]. Духу не понравилось, как пахнет куркума, и он решил уйти оттуда. Набрав полный рот воды [503], он отправился в путь. Неподалеку от Макаве [504] он повстречал другого духа, и тот рассмешил его, да так, что от смеха часть воды вылилась у него изо рта. Так возник водоем Финеката [505]. И еще расплескал он там воду, и так возник водоем Ваэнгангане [506].

Дух двинулся дальше, прибыл на Тонгатапу и остановился на наветренном берегу близ Ваотуу. Но вскоре и там решила выкупаться роженица. Пришлось духу снова сниматься с места и переселяться в Туфумахина [507]. Там он и выплюнул всю оставшуюся воду.

Примечание № 82. [31], конец XIX — начало XX в., с англ.

83. [Мафи, Тули и Куи]

На холме Толоке, что на острове Хаано, в старые времена стоял дом духов. Охраняли его два человека [508] — один слепой, другой глухой. Слепого так и звали — Куи, глухого — Тули. В доме надо уже было обновлять опорный столб, и они отправились в лес, чтобы срубить там высокое железное дерево. Они трудились очень долго: у них не было ничего, кроме каменных топоров, — и наконец дерево повалилось на землю. А пока они работали, один человек, по имени Мафи (он жил на другом конце острова), услышал стук топора. Его дом тоже уже порядочно обветшал, и он решил, что, чем самому трудиться, куда легче украсть уже поваленное дерево. А этот Мафи был огромный великан — выше всех тогдашних людей, хотя в те времена все были великанами.

Он неслышно подобрался к тому месту, где лежало огромное дерево, спрятался и замер в ожидании. И его время пришло. Тули велел Куи посторожить дерево, а сам пошел за новым топором. Как только он ушел, Мафи вылез из своего укрытия и голосом Тули сказал:

— Ну-ка, Куи, проверь, не украли ли дерево?

Куи положил на ствол руку и сказал:

— Да нет, дерево здесь.

А Мафи подкрался, подтащил туда пень, который был примерно такой же в обхвате, как это дерево, и положил его на место срубленного ствола. Покончив с этим, он снова спросил:

— Куи, дерево на месте?

— Да, — отвечал слепой сторож.

Мафи потащил украденное дерево к берегу, но не успел он дойти До кромки рифа, как появился Тули. Он тут же бросился в погоню за Мафи. Тогда Мафи схватил дерево за верхушку и потащил его за собой. Сам он бежал вдоль кромки рифа — это все было во время отлива. Он успел уже обежать мыс, но Тули по-прежнему бежал следом за ним.

И все же Мафи удалось первому добраться до дома.

Дерево то давно сгнило, дома Мафи нет, ничего не осталось от дома духов, а на прибрежном рифе хорошо виден след от ствола, который Мафи волок за собой: длинная колея тянется от Толоке до противоположной стороны острова [509].

Примечание № 83. [31], конец XIX в., с англ.

Обращает на себя внимание значимость имен героев: Мафи — "победитель", Тули — "гонящий, преследующий", Куи — "слепой". Возможно, этот текст — трансформация сюжета, характерного для сказок о животных (ср., например, № 136).

84. Повесть об острове Эуа

На Эуа спустился с небес туи, правитель острова, по имени Токиланга-фануа. Сошли вниз с небес разные существа; существа одной породы расселились в море, создания другой породы обосновались на суше — это были люди. А еще в море среди всех прочих рыб появилась акула. Ее называют хищным духом моря. И вот сошел вниз вождь и правитель Эуа.

Акула появилась на свет хищной и прожорливой по воле Токиланга-фануа, а он из числа богов. Это он приказал кровожадному созданию, акуле с Эуа, плавать повсюду, пожирая все на своем пути.

Токиланга-фануа жил себе и жил на Эуа. Прошло много времени, и вот сестра Токиланга-фануа, которую звали Хина-туафу-анга, спустилась с неба на землю и тоже оказалась на Эуа.

Так Токиланга-фануа встретился с Хиной-туафуанга. Токиланга-фануа взял женщину за руку и повел к себе, не подозревая, что перед ним его сестра. И Хина-туафуанга тоже не знала, что это ее брат. Ведь они прежде никогда не виделись: Токиланга-фануа уже давно жил на земле, а Хина-туафуанга только-только спустилась на землю искать брата.

Итак, Токиланга-фануа решил, что перед ним какая-то чужая женщина, а ведь это была его сестра. И Хина-туафуанга решила, что перед нею какой-то чужой мужчина, а ведь это был ее брат. Токиланга-фануа, взяв женщину за руку, отвел ее к себе, и они легли вместе. Уже после того как они спали вместе и удили рыбу, Токиланга-фануа спросил у женщины:

— Кто ты, женщина?

— Хина-туафуанга, — ответила она.

И тут вскричал Токиланга-фануа:

— О горе, горе нам! Как могло это случиться? Как же мы не узнали друг друга? Все оттого, что мы не виделись прежде!

— О, кто ты, кто ты!? — воскликнула женщина.

— Я Токиланга-фануа, — ответил он ей.

И тогда Хина-туафуанга сказала:

— Что же мы сделали, что мы сделали? Как нам быть? Мы согрешили, не узнав друг друга.

Им обоим стало стыдно за содеянное, за то, что они спали вместе. И брат сказал сестре:

— Послушай, ты оставайся здесь, на Эуа, а я пойду искать себе новое пристанище. После того греха, который мы с тобой совершили, мне даже стыдно взглянуть на тебя, сестра моя. Мы росли поврозь — и вот не узнали друг друга. Лучше будет, если ты останешься здесь, а я уйду.

И Токиланга-фануа отправился жить на Самоа, а Хина-туафу-анга осталась на Эуа. Но она понесла от брата и, когда пришли ее сроки, родила девочек-близнецов. Они родились не по отдельности, не одна за другой, а оказались соединены спинами. Одну девочку назвали Топу-кулу, другую — Нафануа. Вот откуда пошли эти имена — Топу-кулу и Нафануа [510].

Прошло время, девушки выросли и спросили мать:

— Дорогая матушка, скажи же нам, кто наш отец: мы хотим отправиться к нему.

Хина-туафуанга, их родительница, отвечала:

— О, горе, горе. Горе в том, что ваш собственный отец приходится вам и дядей, а мне — родным братом. С ним, с моим братом и вашим дядей, мы сошлись, не ведая того, что мы — брат и сестра. До того времени мы с ним ни разу не встречались. Он живет на Самоа. Воля ваша, отправляйтесь навестить его. Запомните то, что я сейчас вам скажу. Когда вы прибудете на Самоа и встретите там человека с топором на плече, знайте, что это и есть ваш отец, а мой — брат. Его легко узнать именно потому, что он никогда не снимает с плеча свой топор.

И вот девушки поплыли на Самоа, к отцу, и наконец оказались у берегов Самоа. А когда они еще были в некотором отдалении от берега, туда спустился их отец со своим неизменным топором на плече. Он увидел с берега двух девушек, сидевших рядом. Тут на него что-то нашло: он решил посмотреть, как они испугаются вида его топора. Он не собирался причинять им никакого вреда, а просто решил напугать их шутки ради. Но обе сестры так задрожали от страха, что спины их разделились, и каждая стала сама по себе!

Вот так вышло, что девушки не узнали отца. И Токиланга-фануа тоже не подозревал, что перед ним его дочери, рожденные от него его сестрой Хиной-туафуанга, зачатые тогда на Эуа. Ведь отец и дочери никогда не виделись.

Токиланга-фануа взял девушек за руки, и они пошли с ним. Он отвел их к себе и спал с ними. И только потом Токиланга-фануа спросил:

— Откуда вы?

Девушки ответили:

— Мы прибыли с земли Эуа. Наша мать Хина-туафуанга отправила нас на Самоа на поиски нашего отца. Его зовут Токиланга-фануа.

Тут вскричал Токиланга-фануа:

— О, горе, горе мне, смерть мне! Что же я наделал, что натворил! Я приплыл сюда потому, что согрешил с собственной сестрой. А теперь вы, дети мои, прибыли сюда. И я вновь согрешил, вновь преступил — уже со своими дочерьми! Стыдно, горько, тяжко мне!

Я соблазнил свою сестру, а теперь и вас соблазнил, мои дочери! Я снова нарушил запрет, снова поступил дурно. Но подите же сюда, обнимемся, и вы поплывете домой, к вашей матери, на Эуа.

И они пустились в обратный путь, но обе уже понесли. Плыли они, плыли, и вот Топу-кулу родила мальчика. Она сразу же выбросила его в море, чтобы там он и погиб, утонул: ведь ей казалось ужасным иметь ребенка от собственного отца. Ей было стыдно и горько, вот она и выбросила дитя в море. Так этот мальчик оказался в море и остался плавать в нем, словно какое-нибудь морское создание. Имя его было Хеимоана-улиули. Это он вселяется в морскую змею [511].

Сестры поплыли дальше, и вот разродилась вторая сестра — Нафануа. У нее родилась девочка. А Топу-кулу, родившая первой, сказала:

— Брось своего ребенка в море, как я бросила своего.

На это Нафануа ответила:

— Нет, своего ребенка я не брошу. Я возьму девочку с собой, и, может, она выживет — мне бы очень этого хотелось.

— Зачем тебе этот ребенок? — спросила Топу-кулу. — Неужели у тебя нет никакого стыда? Ведь это ребенок, рожденный от нашего дяди — нашего отца.

Но Нафануа сказала:

— Ну и что ж, все равно я хочу, чтобы девочка осталась жить. Мы возьмем ее с собой.

Вот так девочка оказалась на Эуа. Ее назвали Тафа-кула. Она тоже принадлежит к числу могучих духов, и все жители Эуа служат и угождают ей. Когда солнце печет слишком сильно, жители Эуа несут богатое угощение к порогу жилища Тафа-кулы, задабривают ее подношениями, прося прислать дождь. Чего только не несут они в дар могучему духу — ведь Тафа-кула должна остаться довольна, у нее всего должно быть в избытке, иначе она нашлет на Эуа голод. Если поднимается буря, жители Эуа тоже идут к Тафа-куле, умоляя ее остановить эту бурю.

Так вот, Тафа-кула жила себе на Эуа. Жила она там уже долго, и вот однажды туда прибыл ее брат Хеимоана-улиули, младенцем брошенный на погибель в морскую пучину. Он очень тосковал по родительницам — Топу-кулу и Нафануа — и по сестре Тафа-куле.

Когда Хеимоана-улиули поднимался на берег, туда как раз сходила Тафа-кула — так они впервые встретились. Хеимоана-улиули протянул руку и взял за руку Тафа-кулу; ни один из них не знал, кем они приходятся друг другу, не догадывался об этом. Ни Хеимо-ана, ни Тафа-кула не подозревали, что они близкие родственники. Ту, что была ему сестрой, Хеимоана-улиули считал чужой женщиной. Тафа-кула же не подозревала, что перед ней ее брат. Они пошли вместе и спали вместе. И только потом спросил Хеимоана у женщины, спавшей с ним:

— Кто ты?

— Тафа-кула, — ответила она.

Тут вскричал Хеимоана:

— О горе, горе! О! Ты — моя сестра!

Тогда Тафа-кула спросила:

— Как?! Кто ты? Кто же ты?

— Я Хеимоана-улиули, — отвечал он ей.

И оба принялись причитать:

— Что мы наделали! Что совершили мы! Все это зло идет еще от Токиланга-фануа и Хины-туафуанга. И наши матери, Топу-кулу и Нафануа, тоже согрешили — с Токиланга-фануа. И теперь мы, брат с сестрой, тоже согрешили вслед за ними!

И Хеимоана принял наконец такое решение:

— Тафа-кула, ты останешься на Эуа, я же вернусь в море, откуда пришел. Мне бесконечно стыдно и страшно от того, что мы с тобой сделали.

Хеимоана вернулся в море, ведь он — из числа морских фаахи-кехе [512]. Он ушел прочь с Эуа, но его сестра, Тафа-кула, уже понесла от него. Когда пришел ее срок, она разрешилась от бремени прямо на берегу моря и родила мальчика. И она решила так: "Я должна сразу убить этого ребенка". Она принялась терзать его плоть, и уже, казалось, ребенок был мертв. Тогда Тафа-кула, стыдясь своего греха с Хеимоана, своим братом, бросила тело замученного ребенка в море. Волны и ветер подхватили искалеченное, побитое камнями тело мальчика, понесли его и прибили к земле Тофуа [513]. Там волны выбросили его на берег. Так он выжил. Имя его — Лофиа [514]. Говорят, это он властелин огня, пылающего в недрах земли Тофуа, и поэтому тот огонь тоже называется Лофиа [515].

Вот и вся повесть о Токиланга-фануа и Хине-туафуанга, брате и сестре, совершивших кровосмесительный грех. И дети и внуки их преступили вслед за ними: согрешил брат с сестрой, согрешил отец со своими дочерьми, и их потомки согрешили за ними вслед.

А сестрам-близнецам Топу-кулу и Нафануа, которые потом обратились в огромные камни, сохранившиеся и по сей день, поклоняются тонганцы и жители других земель. Топу-кулу и Нафануа любимы на многих островах, любимы и почитаемы. Когда подолгу светит палящее солнце, сестер Топу-кулу и Нафануа просят прислать на землю дождь. Когда наступает голодное время, их просят об изобилии. Когда надвигается буря, их просят о ясной погоде. К ним идут с просьбами о хорошем улове, о богатом урожае, обо всем, что пригодно в пищу и приятно на вкус. И в засуху, и в бурю, и в голод, и в ненастье, и во время сбора урожая, и перед рыбной ловлей — всегда обращаются к ним. Если же человек заболевает, идут уже не к ним — к другим могучим духам.

Примечание № 84. [19; 48], конец XIX — начало XX в., о-в Тонгатапу, с тонганск.

Об Эуа см. также № 70 и примеч. к нему. Самоанскую версию сюжета о сиамских близнецах см. здесь № 44-46. Об инцесте см. здесь также № 3 и Предисловие.

85. Как появились фонуалото[516]

Жили некогда супруги, мужа звали Фау, жену — Хану [517]. Фау был родом из поселка Месимаси, что на Тонгатапу [518], жена же была из Уалако, маленького местечка на землях Туи Тонга, неподалеку от Месимаси.

Итак, они жили вместе, и вот Хану понесла и в должное время родила девочку. Родители любили эту девочку без памяти, это было единственное их сокровище. Только о ней оба и думали. Но девочка, к ужасному их горю, вскоре умерла. Родители решили похоронить ее как можно достойнее. Фау думал построить маленькую лодку и положить тело девочки в нее, Хану же считала, что ее надо похоронить в камне. Фау тем временем уже приготовился строить лодку и желание Хану очень огорчило его. Тогда Хану сказала ему:

Что лодка?! Дерево скоро истлеет,
Сгниет и на сотни рассыплется щепок,
А тело девочки нашей любимой
В земле останется неприкрытым.
С камнем же что может сравниться?!
В камне останется девочка наша
Столько, сколько останутся люди,
Которые множатся век от века.
Но все ж поступай как пожелаешь:
Теперь ее нет и мне все едино.
Решение Фау нашим станет,
Как постановишь, так и будет.

Сердце Фау смягчилось, и он ответил:

— Нет, Хану, пусть все будет так, как ты хочешь.

Тогда Хану распорядилась так:

— Ты принесешь две боковые плиты, а я — две плиты, что станут по длине могилы. А потом ты принесешь камень, который мы положим на дно, а я добуду камень, чтобы накрыть все.

Гробница была готова, и они стали готовить тело к погребению. Завернули его в тончайшую белую циновку [519], на шею девочке надели ожерелье из раковин каури. В доме же, где стояла гробница, развесили гирлянды пахучих цветов. И сами остались жить в этом доме.

С тех пор и пошел обычай укрывать тело умершего тонкой циновкой, и с тех же пор девушки высокого рождения, выходя замуж, украшают себя ожерельем из раковин каури [520].

И обычай тау-тапу[521] тоже пошел от Фау и Хану: ведь они первыми украсили цветами домик, в котором стояла гробница.

А однажды туда пришла женщина, прислуживавшая в доме Туи Тонга. Она увидела, как супруги украсили гробницу дочери, и восхитилась этим. Она пошла домой и обратилась к Туи Тонга:

— Господин, скажи, о чем я сейчас думаю?

Туи Тонга ответил:

Должна ты, наверное, думать
О лодке, плывущей с Фиджи,
Или о лодке с Ата,
А может, еще о лодке,
Везущей с Эуа каву.
Или о воинах смелых,
Идущих ко мне отрядом,
Или о новой девице,
Что в дом мой
Должны доставить.

На все это она сказала:

О вождь, там, вдали, есть домик,
Цветами пахучими он украшен,
Под тонкой циновкой спит в нем малютка,
Ярко сверкает ее ожерелье.

Примечание № 85. [30], конец XIX в., о-в Тонгатапу; записано королем Тонга Тупоу Георгом II; прозаический текст с англ., поэтический текст с тонганск.

86. Тахи-фиси

В Лотофоа были доставлены из Хаалаи двое близнецов. В Хаалаи зверствовал вождь Тахи-фиси [522], питавшийся человечьим мясом. Кое-кто еще остался в живых, и вот этих близнецов удалось спасти. Близнецы уговорили жителей Лотофоа построить укрепление, чтобы защититься от набега Тахи-фиси. Когда крепость была готова, из Хаалаи прибыли новые счастливцы, которым удалось спастись от людоеда Тахи-фиси. Они тоже решили укрыться в Лотофоа.

Близнецы приказали всем охранять вход в крепость со стороны Фалелоа: с той стороны Тахи-фиси скорее всего и попытается штурмовать укрепления. Сами же они остались охранять вход в крепость со стороны Фотуа. Этот вход назывался воротами Току-тонунга [523]. А в это самое время Матау-ваве, живший на западе острова Лифука, собрался идти войной на Лотофоа.

Узнав о замыслах Матау-ваве, близнецы набрали банановых веток и воткнули их в ряд в песок на берегу Фуху. А весь этот ряд они покрыли светлой тапой, еще не крашенной, и разложили везде костры. Вечером они зажгли все эти костры. Когда воины Матау-ваве прибыли туда, они увидели эти костры, испугались, что их сразу заметят, и решили не нападать с этой стороны. Они повернули к Аханга. Там они решили пристать на своих лодках к берегу в бухте Макапулепуле, но близнецы успели развести костры и там. Снова пришлось воинам Матау-ваве отступить. Они вернулись в Лотофоа и тут увидели, что поселка-то больше нет: его сожгли люди Тахи-фиси.

Ничего там не осталось, но те, кто раньше бежал от Тахи-фиси, объединились с его собственными воинами против проклятого людоеда. Им удалось убить его.

И с тех пор никто не подходил и не прикасался к печи людоеда, что в Хаалаи.

Примечание № 86. [31], начало XIX в., о-в Хаапаи, с англ.

Действие происходит на о-ве Фоа (группа Хаапаи) Лотофоа, Хаалаи, Фалелоа, Фотуа, Аханга — местности на Фоа.

О полинезийских крепостях см. особо [16, гл. V].

87. Повествование о Мауи

I

Вот история о том, как все Мауи жили в Лолофонуа [524]. Жили там Мауи Мотуа, Мауи Старший, и Мауи Лоа, Мауи Верзила, и Мауи Пуку, Коротышка, и Мауи Аталанга, Строитель Мауи, и еще сын Мауи Аталанга, малыш Мауи — Мауи-кисикиси. Они жили в Лолофонуа и управляли тем краем.

Жили они там долго, но вот однажды Мауи Аталанга сказал всем другим Мауи:

— Я хочу отправиться жить наверх. Больше мне не хочется оставаться в Лолофонуа. Пойду-ка я наверх, возьму с собой своего Мауи-кисикиси, и мы с ним заживем там, на земле.

— Хорошо, — ответили другие Мауи.

И он стал собираться наверх со своим Мауи-кисикиси, совсем еще мальчиком — было ему тогда восемь лет.

И еще Мауи Аталанга сказал:

— Хотя мы и поселимся там, наверху, я буду спускаться сюда, навещать вас и обрабатывать свои здешние земли.

Прочие Мауи ответили Мауи Аталанга:

— Очень хорошо. Ступайте наверх, а потом не забывай нас, приходи сюда.

И вот Мауи Аталанга и его сын Мауи-кисикиси поднялись наверх и отправились на один из островов Вавау. Земля, на которую они пришли, носит имя Колоа. Это первый, старейший из островов Вавау. Этот остров еще называется Хаафулухао. Хаафулухао — это совсем не то же самое, что Вавау, как считают многие. Вавау значит одно, Хаафулухао — совсем другое. И все же многие люди, отправляясь в плавание, думают, что сказать: "Мы плывем на Вавау" — то же самое, что сказать: "Мы плывем на Хаафулухао". Но Вавау и Хаафулухао — разное. Ведь Вавау — это целая страна, множество разных островов; все вместе они и называются Вавау. А среди островов Вавау есть самый старый остров — Колоа, его и называют еще Хаафулухао. Он был создан небожителем Тангалоа. Другие же острова Вавау были выловлены крючком тогда, когда в плавание за землями пустились все Мауи из Лолофонуа.

Вот в чем разница между Хаафулухао и Вавау. Древняя, старейшая земля — Хаафулухао, или Колоа, а Вавау — множество разных островов.

Так вот, Мауи Аталанга и Мауи-кисикиси прибыли на Колоа, или Хаафулухао, на старейший остров, и остались там. А на других островах Вавау они не жили. Лишь иногда они отправлялись с Колоа на другие земли Вавау.

А на Колоа они решили поселиться в местности Аталанга. Вот почему к имени старшего из этих Мауи прибавляется Аталанга — Мауи Аталанга.

Мауи Аталанга и Мауи-кисикиси зажили там, а потом Мауи Аталанга взял себе в жены местную женщину, она родилась и выросла в Аталанга. Вот как вышло, что они осели в Аталанга: Мауи-старшему там вообще нравилось, а к тому же он нашел там себе супругу. Но в Аталанга у него не было участка, и растить на острове он ничего не мог: Колоа — очень маленькая земля. Места для участка там не было, и Мауи Аталанга ходил возделывать свои земли вниз, в Лолофонуа.

А Мауи-кисикиси жил себе в Аталанга, время шло, и он рос.

Теперь его проделки и его непослушание стали совершенно невыносимы. Поэтому-то Мауи Аталанга все дни проводил у себя дома, наверху, а работать на своих участках в Лолофонуа ходил только ранним утром, еще до света: ведь он боялся, как бы Мауи-кисикиси, попав в Лолофонуа, там тоже не принялся за свои гадкие проделки. Мауи Аталанга ходил вниз только один, зная скверный нрав своего сына Мауи-кисикиси. Мальчик рос до невозможности проказливым и к тому же становился сильнее отца.

Вот так жил Мауи Аталанга у себя в Аталанга вместе с женой и с Мауи-кисикиси. Жене он приказывал:

— Жена, когда я отправляюсь на работу вниз, в Лолофонуа, не буди малыша Мауи-кисикиси. А то он выследит меня, пойдет за мной, найдет дорогу в Лолофонуа и туда тоже отправится проказничать. Нет, пусть уж он остается здесь, наверху, и озорничает у нас дома.

Вот так они жили у себя дома, и всякий раз, когда все еще спали, когда еще петух не начинал своей утренней песни, Мауи Аталанга вставал, выходил из дома и шел в Лолофонуа возделывать свои земли. Ведь он боялся, что Мауи-кисикиси пустится вслед за ним. Именно поэтому он и уходил из дома еще до света, когда было темно. Так и повелось: он уходил почти в полной темноте, чтобы Мауи-кисикиси ничего не заметил.

Мауи-кисикиси жил себе, ничего не замечая. Шло время, и наконец у него возникла мысль: "Куда же ходит отец возделывать землю? Надо поискать, где он работает". И вдруг Мауи-кисикиси осенило: "О, да отец, наверное, ходит работать в Лолофонуа! Ведь здесь, наверху, ему просто негде работать".

И Мауи-кисикиси решил: "Буду следить за ним всю ночь, до самого рассвета. Узнаю, куда же он ходит в темноте, пойду туда следом за ним и тоже буду работать там — буду обрабатывать свою землю там же, где отец обрабатывает свою".

Мауи-кисикиси принялся следить за отцом. Вот как вышло, что он разведал путь в Лолофонуа, путь, которым ходил туда его отец.

Мауи-кисикиси увидел, как Мауи Аталанга встал ночью, до света, взял свою палку-копалку, надел набедренную повязку, все собрал и отправился в путь. Все это видел его сын Мауи-кисикиси.

Мауи Аталанга шел не скрываясь, не таясь — ведь он не знал, что его сын все видит. Дав Мауи Аталанга отойти немного от дома, Мауи-кисикиси тоже встал и пошел следом за отцом. Он шел в некотором отдалении, чтобы отец, Мауи Аталанга, не заметил его. Ведь тогда Мауи Аталанга наверняка остался бы наверху, не дал бы сыну узнать путь, ведущий в Лолофонуа. Вот почему Мауи-киси-киси шел в отдалении, не показываясь отцу, иначе он никогда не узнал бы дорогу в Лолофонуа, в край, где возделывал землю его отец.

Так шли они, шли и шли, и Мауи Аталанга думал, что он совсем один, а Мауи-кисикиси тем временем шел следом. Они шли очень долго, и наконец Мауи-кисикиси увидел, как Мауи Аталанга остановился у зарослей тростника и осмотрелся по сторонам. Но сам Мауи-кисикиси успел остановиться и спрятаться. Вот Мауи-кисикиси увидел: Мауи Аталанга подошел к высокому тростнику, схватил его за верхушку, вытянул из земли и положил там же. О да! Это и был тростник, скрывавший дорогу в Лолофонуа. Мауи Аталанга спустился на эту дорогу, а прежде чем двинуться вниз, взял за корень вытянутый из земли тростник и установил его на прежнем месте. Так он закрыл свою потайную тропинку.

Мауи-кисикиси сказал себе: "О! Вот это и есть дорога, по которой отец ходит в Лолофонуа возделывать свои земли". И Мауи-кисикиси подошел, вырвал из земли тростник и отбросил его в сторону. А затем пустился по дороге, по которой только что прошел его отец. Но дорога эта теперь осталась открытой, ее никак нельзя было спрятать: ведь скрывал ее тот самый тростник, который Мауи-кисикиси отбросил в сторону. Место, где Мауи спускались в Лолофонуа, так и называется Туахалакахо — Дорога, Скрытая Тростником.

II

Оба Мауи продолжали свой путь, и так озорник мальчишка узнал дорогу, по которой ходил отец. Мауи Аталанга шел первым, а Мауи-кисикиси следовал за ним тайно, не показываясь ему на глаза. И Мауи Аталанга думал, что он совершенно один.

Они шли, и шли, и шли и наконец добрались до участков, которые возделывал Мауи Аталанга. Он остановился там и принялся полоть. Он полол, а Мауи-кисикиси стоял неподалеку и потешался над тем, как отец полет.

Потом Мауи-кисикиси залез на высокое дерево — это была малайская яблоня. Сорвав яблоко, Мауи-кисикиси надкусил его и бросил вниз, прямо к ногам Мауи Аталанга. Увидев это, Мауи Аталанга воскликнул:

— Ой! Похоже на след зубов моего проказливого сына.

Мауи Аталанга разогнулся и стал смотреть по сторонам, пытаясь понять, откуда взялось надкусанное яблоко. Но сколько он ни смотрел, он так и не увидел мальчика, ведь тот спрятался на яблоне.

И Мауи Аталанга снова принялся за работу. А Мауи-кисикиси сорвал еще одно яблоко, надкусил и опять бросил к ногам отца. Мауи Аталанга подобрал и его, взял в руки, рассмотрел и сказал:

— Да, это совершенно точно следы зубов моего проказливого сына.

Тут Мауи-кисикиси крикнул:

— Эй, вот я где!

Отец повернулся к нему:

— Мальчик! Как ты попал сюда?

Мауи-кисикиси ответил:

— Я пришел сюда следом за тобой, по той же самой дороге, по которой ходишь ты.

— Закрыл ли ты спуск на эту дорогу, когда сходил сюда? — спросил отец.

— Закрыл, — ответил сын, но при этом он лгал.

Тогда Мауи Аталанга приказал:

— Спускайся сюда, будешь полоть.

Мауи-кисикиси принялся полоть. Предупреждая его, отец сказал:

— Не смей только оборачиваться назад [525].

Но Мауи-кисикиси, пока полол, все же оборачивался. И вот Мауи Аталанга увидел, что сзади вновь поднялась сорная трава, и ужасно рассердился:

— Сказано же было тебе, гадкий мальчишка, что нельзя оборачиваться, пока полешь! Это табу, и, если нарушишь его, сзади сразу поднимается целый лес сорной травы.

Пришлось Мауи Аталанга вернуться и еще раз прополоть там, где мальчик уже прошелся и где сорная трава успела снова подняться.

Они продолжали работать, но Мауи-кисикиси снова обернулся, и снова поднялись за ним заросли сорной травы. Тут Мауи Аталанга обернулся, увидел это и опять разгневался:

— Зачем я трудился и объяснял тебе, чтобы ты не смел оборачиваться, что это табу?! Как только нарушаешь его, тут же поднимаются заросли сорной травы.

И отец подошел к скверному мальчишке со словами:

— Бросай полоть, мальчик, бросай сейчас же, скверное ты создание. Ступай лучше принеси мне огня.

— А что это такое, что ты называешь "огонь"? — спросил мальчик у отца.

Отец ответил:

— Иди вон к тому дому. Там у огня греется старик. Оттуда ты и принесешь огонь, а на нем мы сможем приготовить себе еду.

И Мауи-кисикиси пошел добывать огонь к тому месту, где грелся старик. А ведь этот старик был Мауи Мотуа, отец Мауи Аталанга и, значит, дед Мауи-кисикиси.

Мауи-кисикиси шел спокойно, не таясь, ведь он и не знал, что Мауи Мотуа — дед ему, отец Мауи Аталанга. Прежде они никогда не встречались, и Мауи Мотуа тоже не знал, что к нему идет Мауи-кисикиси, его внук. А Мауи-кисикиси даже не знал, что это его дед Мауи Мотуа греется возле дома. Ведь каждый из них — и Мауи-кисикиси и Мауи Мотуа — должен был увидеть другого впервые. Вот старик и подумал, что перед ним просто какой-то мальчик, а никак не его внук, как было на самом деле. А Мауи-кисикиси подумал, что это просто какой-то чужой старик, а вовсе не его дед Мауи Мотуа, как было на самом деле. И не знал, не думал Мауи Мотуа, что к нему за огнем идет сын Мауи Аталанга, этого он не знал.

Малыш Мауи-кисикиси окликнул старика, гревшего у огня свои старые кости:

— Эй, дедушка! Дай мне огня!

Старик взял немного огня и протянул малышу. Приняв его, малыш пошел обратно. Но по дороге он притушил огонь — ничего не осталось.

Малыш вернулся на то же место и окликнул Мауи Мотуа:

— Дай мне огня!

— А где же тот огонь, с которым ты ушел от меня? — спросил старик.

— Он потух, — ответил Мауи-кисикиси.

Старик дал малышу еще огня. Взяв его, Мауи-кисикиси пустился в обратный путь и по дороге опять залил огонь водой. Да-да! Это все были проделки проказника мальчишки, вздумавшего рассердить старика.

И опять, уже в третий раз, отправился малыш к старику за огнем. Когда он пришел и Мауи Мотуа снова увидел его, он страшно рассердился.

Мауи Мотуа встал и грозно спросил у Мауи-кисикиси:

— Что же это такое, мальчик? Зачем ты опять вернулся?

Мальчик сказал:

— Получить от тебя огонь.

Тут Мауи Мотуа спросил:

— А где тот огонь, который я давал тебе, с которым ты уже два раза уходил от меня?

Мауи-кисикиси спокойно ответил:

— Тот огонь погас, пока я нес его. Оба раза погас. Поэтому мне и пришлось вернуться за ним сюда.

Но у старика осталось всего одно полено — огромное тлеющее полено железного дерева. От него шло тепло, согревавшее его старые кости. А все запасы, которые были у старика, иссякли именно из-за проделок Мауи-кисикиси, забиравшего у него огонь и тушившего этот огонь по дороге.

И старый Мауи Мотуа гневно сказал:

— Сумеешь поднять вот это огромное полено — забирай, оно твое.

Старик был уверен, что мальчик не сможет поднять полено, и думал так: "Сейчас нет никого, кому по силам было бы это полено, дающее мне тепло. Разве что когда-нибудь кто-то из