Мифы, предания, сказки хантов и манси (fb2)


Использовать online-читалку "Книгочей 0.2" (Не работает в Internet Explorer)


Настройки текста:


Мифы, предания, сказки хантов и манси

Предисловие

Ханты и манси — два близкородственных народа, живущие в Северо-Западной Сибири. Этнонимы "ханты" и "манси" образованы от самоназваний народов хантэ, кантах и маньси. В качестве официальных названий они были приняты после Великой Октябрьской социалистической революции, а в старой научной литературе и в документах царской администрации хантов называли остяками, а манси — вогулами. Эти названия использовались в течение нескольких веков и стали привычными не только для окружающего русского населения, но и для самих хантов и манси. Этнонимы "остяки" и "вогулы" нередко можно встретить и в современной зарубежной литературе.

Для обозначения хантов и манси как единого целого в научной литературе утвердился еще один термин — обские угры. Первая его часть указывает на основное место проживания, а вторая происходит от слова "Югра, Югория". Так называлась в русских летописях XI-XV вв. территория на Полярном Урале и в Западной Сибири, а также ее жители. Лингвисты ввели этот термин в генеалогическую классификацию, назвав языки хантов и манси угорскими (югорскими); в эту же группу входит родственный венгерский язык. Угорские языки наряду с прибалтийско-финскими, волжскими, пермскими и саамскими языками составляют финно-угорскую группу уральской языковой семьи (в нее кроме финно-угорских входят самодийские языки, на которых говорят ненцы, селькупы, энцы, нганасаны).

Происхождение и этническая история. Для понимания характера и особенностей культуры в целом, в том числе и устного народного творчества, хантов и манси необходимо иметь представление об их этногенезе. Проблема эта очень сложна, и исследователи по целому ряду вопросов не могут прийти к единому мнению. Исходя из того, что хантыйский и мансийский языки относятся к финно-угорской группе уральской языковой семьи, предполагается, что некогда существовала и общность людей, говорившая на этом праязыке.

Вопрос о том, где жила эта общность, занимает умы исследователей с середины прошлого века. Тогда была выдвинута гипотеза азиатского происхождения финно-угорских и самодийских языков. Позднее получила широкое распространение теория европейской прародины, выработанная в основном финскими и венгерскими учеными. Одни из них предполагали, что прародина могла находиться в Северо-Восточной Европе, не очень далеко от Урала, по мнению других, эта территория простиралась от Балтийского моря до Урала.

Известный советский археолог и этнограф В. Н. Чернецов предложил в 1940-х годах гипотезу, согласно которой история уральцев возводится к западносибирскому неолиту. Эту же концепцию по лингвистическим и палеонтологическим данным разрабатывает в последние годы венгерский академик П. Хайду [97, с. 138-190], которого поддерживают и другие венгерские ученые. Основываясь на названиях деревьев и спорово-пыльцевом анализе, они полагают, что в VI-IV тысячелетиях до н э. уральцы жили в Западной Сибири. В дальнейшем прауральский язык разделился на несколько обособленных групп. Первым этапом было отделение предков самодийцев от финно-угров на рубеже V и IV тысячелетий до н. э. Затем наступила финно-угорская эпоха, когда относительное единство сохраняли только предки современных финно-угорских народов. Процесс деления продолжался, и в начале II тысячелетия до н. э. завершилось формирование угорского праязыка — предка венгерского, хантыйского и мансийского.

В этот период происходят климатические изменения, вследствие которых граница степи сдвигается на север. Происходит, вероятно, и географическая передислокация угорских племен: часть из них сдвигается несколько на юг, где усиливаются их связи с южными соседями — праиранцами, и переходит, возможно под влиянием последних, от присваивающего к производящему хозяйству — животноводству и земледелию.

Вероятно, угры уже на очень раннем этапе разделились на две ветви: южную, в которой можно усматривать предков венгров, и северную — предков современных хантов и манси. В исследованиях последнего времени эта дифференциация объясняется причинами экономического характера, связанными с изменениями климата. Из-за нового потепления на рубеже II и I тысячелетий до н. э. граница тайги и лесостепи сдвинулась к северу примерно на 300 км. Область расселения угров стала непригодной для комплексного животноводческо-земледельческого хозяйства. Одна часть угорского населения (предки венгров) перешла к кочевому животноводству, а другая (предки хантов и манси) переселилась ниже по Оби, в оставшиеся пригодными для земледелия районы, и сохранила комплексное хозяйство. Несколькими столетиями позже, начиная с VII в. до и. э., наступило похолодание, и тайга вновь достигла своих прежних южных границ. В этот период началось движение венгров на юг, а во время великого переселения народов (V в. н. э.) они были увлечены на запад. Предки же обских угров с наступлением похолодания оказались в таежной зоне. В результате их расселения на запад от Уральских гор и в зону тундры они смешались с местным охотничье-рыболовецким населением, отказались от земледелия и животноводства и возвратились к присваивающему хозяйству. Они ассимилировали местное население, языковая принадлежность которого не установлена.

Несмотря на неясность и противоречивость в решении многих вопросов происхождения хантов и манси, исследователи единодушны в мнении о двухкомпонентности их культуры, вобравшей в себя традиции местных сибирских племен и пришлых с юга угров.

Важным фактором формирования и развития предков обских угров были контакты с другими этносами. Лингвисты говорят о возможности древних связей уральской языковой семьи с индоевропейской и тюркской, выявляют параллели между уральскими и юкагирскими, чукотско-камчатскими, эскимосско-алеутскими языками. Для угорской эпохи обнаружены языковые следы угорско-праиранских культурно-исторических связей; исследуется вопрос об угорско-тюркских и угорско-пермских языковых параллелях.

Этническая история хантов и манси в XVI-XIX вв. прослеживается уже по письменным источникам. В XVI в., по данным русских летописей и документов, остяки (ханты) жили по средней и нижней Оби и на притоках Казыме, Куновате, Сыне, Северной Босове с Люпином, возможно, на верхней Елозьте и на Тазу, по Иртышу и его притоку Демьяне. Они упоминаются также на Конде, в верховьях и среднем течении Туры, на Чусовой и ее притоках Сылве и Ирени, на Нице, в Пелымском уезде. Вогулы (манси) в это время проживали по Чусовой, Тагилу, Нейве, Кокою, Баранче, Вишере, Печоре, средней и нижней Лозьве, Сосьве, Ляле, Конде. Примерно так же расселялись ханты и манси в XVII в. (здесь и далее см. [91]).

После разгрома Сибирского ханства Кучума в конце XVI в. западная часть Сибири — по Оби и Иртышу с притоками — была присоединена к Московскому государству, и татары стали уходить с некоторых угорских земель. В XVII в. началось освоение Западной Сибири русскими. Вначале здесь были сооружены остроги, позднее превратившиеся в города (Березов, Обдорск, Тюмень, Сургут, Нарым, Томск и др.). Начавшееся затем переселение крестьян привело к тому, что к концу XVII в. численность русского населения стала выше, чем коренного. Хантов в начале XVII в. было 7859 человек, манси — 4806 человек. В конце XIX в. хантов насчитывалось 16 256 человек, манси — 7021 человек. Возрастание численности происходило не столько за счет естественного прироста, сколько за счет выявления новых ясачных плательщиков. В этот период обско-угорское население постепенно переселялось с юга на север и с запада на восток, В XVIII — XIX вв. все этнографические группы хантов и манси были в разной степени смешаны: южные ханты и манси — с татарами, западные манси — с русскими и хантами, северные ханты — с. ненцами и хантами более южных районов, средне- и верхнеобские ханты — с южными хантами и селькупами, ваховские ханты — с селькупами и отчасти кетами. В XIX — начале XX в. шел сравнительно быстрый процесс ассимиляции некоторых групп обско-угорского населения.

В настоящее время ханты и манси живут в Ханты-Мансийском и Ямало-Ненецком автономных округах Тюменской области, а небольшая их часть — в Томской, Свердловской и Пермской областях. Ханты населяют бассейны средней и нижней Оби с притоками: Васюган, Вах, Аган (с Тромъеганом), Юган, Пим, Салым, Иртыш (с Кондой и и Демьянкой), Казым, Назым, Сыня, Куноват. Манси живут между Уральскими горами и Обью: по бассейну нижней Оби, по притоку Оби Северной Сосьве (с Ляпином), притоку Иртыша Конде (с Юкондой), по Тавде и ее притокам — Лозьве, Вагилу, Пелыму. По данным переписи 1979 г., хантов насчитывалось около 21 тыс., а манси — более 7,5 тыс. человек.

В занятиях, материальной и духовной культуре (включая фольклор), в социальной организации у разных групп имеется своя специфика. По наиболее общей классификации, манси разделяются на южную, западную, северную и восточную группы, а ханты — на южную, северную и восточную. Эти крупные этнографические группы делятся на более мелкие, называемые обычно по месту проживания — реке или административному центру (например, сосьвинские манси — по реке Северная Сосьва, березовские ханты — по поселку Березово, бывшему уездному, а ныне районному центру и т. д.).

Язык хантов и манси состоит из множества диалектов, различающихся иногда настолько, что их носители не понимают друг друга. Новейшая классификация обско-угорских языков принадлежит крупнейшему венгерскому финно-угроведу П. Хайду [97, с. 36-48]. В хантыйском языке он выделяет северную группу диалектов, распространенных между устьем Оби и поселком Шеркалы: обдорский, ляпинский, сынский диалект хантов поселка Мужи, шурышкарский, казымский, шеркальский; к южной группе он относит диалектную область на юг от Шеркалов до устья Иртыша с его нижним течением: иртышский, кондинский и демьянский диалекты (сейчас почти исчезнувшие) и переходные к северной группе низямский и кеушинский диалекты; к восточной — диалекты, расположенные в Среднем Приобье: салымский, сургутский (тромъеганский, юганский, малоюганский, пимский), ваховский, васюганский, вартовский. У манси северный диалект расчленяется на ряд более мелких говоров: ляпинский, сосьвинский, обской, верхнелозьвинский; западные диалекты распространены по берегам средней Лозьвы, нижней Лозьвы, Пелыма и Вагила (часть из них ныне уже исчезла); к восточным диалектам относятся нижне-, средне-, верхнекондинский; в южную диалектную группу входят манси Тавды (ныне их можно считать практически исчезнувшими).

Письменность и литературный язык начали создаваться для хантов и манси с 1930-х годов. Единого литературного хантыйского языка не существует, издания базируются на разных диалектах из-за больших различий между ними. Мансийский литературный язык ориентирован на северный диалект.

В антропологическом отношении ханты и манси являются наиболее характерными представителями уральского антропологического типа, к которому относятся также селькупы и западные ненцы. По своим основным признакам этот тип занимает промежуточное положение между монголоидной и европеоидной большими расами.

Территория проживания хантов и манси, расположенная к востоку от Уральского хребта, представляет собой в основном обширную низменность, прорезанную многочисленными реками бассейна крупнейшей реки Сибири — Оби. Большую часть территории покрывают громадные болота. Климат суровый, резко континентальный. Леса главным образом хвойные, богаты зверем и птицей, реки — рыбой.

Традиционное хозяйство и материальная культура хантов и манси конца XIX — начала XX в. сохранили многие свои черты до настоящего времени. Большая часть населения ведет типично таежный образ жизни. Это полуоседлые охотники и рыболовы, занимающиеся, кроме того, оленеводством на севере и скотоводством на юге. В зависимости от местных географических условий на первый план выступал один из названных видов занятий. У жителей бассейна Оби и низовий ее притоков основным занятием было рыболовство, а в верховьях рек занимались главным образом охотой. Практиковалась сезонная рыбная ловля на Оби, куда выезжали на лето семьи, живущие по ее притокам. Здесь они добывали рыбу не только для личных нужд, но и на продажу. Круглогодичный лов рыбы для пропитания велся и в близлежащих от жилья водоемах. Наиболее древним традиционным способом был лов с использованием заграждений из кольев и прутьев (запоры), с давних пор известны также уды и сетные ловушки.

Охотничий промысел включал добычу мясных и пушных животных. Среди мясных первое место занимали лось и олень, боровая и водоплавающая птица. Медведя промышляли лишь изредка. Пушная охота издавна имела товарное значение, здесь на первом месте стояла добыча белки. Практиковались так называемые "пассивные" и "активные" способы добычи: в первом случае охотник ставил ловушку (черкан, слопец, плашку, капкан, и др.) и проверял ее время от времени; во втором он преследовал зверя и убивал копьем, из лука или ружья.

Оленеводство у большинства групп служило транспортным целям, и оленей в хозяйствах было немного. В качестве основной эта отрасль была известна лишь у нижнеобских хантов и у манси, живущих в предгорьях Урала. Другим домашним животным была собака; их использовали на охоте и запрягали в нарту.

Основным средством передвижения по воде служили лодки-долбленки (обласки) и большие дощатые каюки. Зимой использовали лыжи, ручные, собачьи и оленьи нарты.

Большая часть хантов и манси вела полуоседлый образ жизни. У охотников и рыболовов для каждого времени года имелось сезонное поселение и жилище. С наступлением соответствующего сезона семья переезжала и жила, как правило, весь сезон на одном месте. Оленеводы перекочевывали чаще.

У хантов и манси удивительно много типов жилищ. Одни из них были временными, разборными, а другие — постоянными. Для ночлега в пути летом сооружали временный навес или заслон у костра, а зимой выкапывали снежную яму. Постройки с каркасом из жердей и покрытием из бересты очень разнообразны по форме. Это и шалаши с двускатной и односкатной крышей, и полусферические, полуконические и конические постройки — чумы. Чум покрывали не только берестой, но и шкурами, а в настоящее время для этого используют брезент. Постоянными, неразборными жилищами служили землянки или полуземлянки и наземные постройки из бревен и досок. Из них особенно интересны древние полуземлянки с опорными столбами и шатровой крышей. В древности они имели вход через крышу. Срубные постройки различались по конструкции крыш: плоской, односкатной, двускатной. Во временных постройках очагом служил костер, а в постоянных — чувал, напоминающий камин, сделанный из обмазанных глиной бревен. На улице ставили глинобитную печь для выпечки хлеба.

Во временных постройках на спальные места настилали циновки и шкуры. В постоянных жилищах имелись нары, также застилаемые. Полог из ткани изолировал семью и, кроме того, защищал от холода и комаров. Своего рода "микрожилищем" для ребенка служила колыбель — деревянная или берестяная. Непременной принадлежностью каждого дома был столик на низких или высоких ножках.

Для хранения домашней утвари и одежды устраивали полки и подставки, вбивали в стены деревянные штыри. Каждый предмет находился на отведенном ему месте, некоторые мужские и женские вещи хранились раздельно.

Разнообразны были хозяйственные постройки: амбары — дощатые или бревенчатые, навесы для вяления и копчения рыбы и мяса, конические и односкатные хранилища. Строились также укрытия для собак, сараи с дымокурами для оленей, загоны для лошадей, стойки и хлева. Для привязывания лошадей или оленей устанавливали столбы, во время жертвоприношений к ним привязывали жертвенных животных.

Кроме бытовых существовали общественные и культовые сооружения. В "общественном доме" хранились изображения предков данной социальной группы, устраивались праздники или собрания. Наряду с "гостевыми домами" они упоминаются в фольклоре. Существовали особые постройки для менструирующих женщин и рожениц — так называемые "маленькие дома". В поселках или глухих, труднодоступных местах строились амбарчики для хранения предметов культа. У северных групп обских угров имелись миниатюрные домики, в которые помещали изображения умерших. В некоторых местах строили навесы для хранения медвежьих черепов.

Предметы домашнего обихода изготовлялись почти исключительно из местных материалов. Каждая семья имела множество берестяных емкостей разной формы и назначения: плоскодонные сосуды, кузова, коробки, табакерки и т. д. Из дерена мужчины вырезали блюда, ступы, кадушки, черпаки, ложки. Оригинальны были коробки и тарелки, плетенные из корней кедра или из расщепленных веток черемухи (сарги). Из привозной посуды ценились котлы и фаянсовые чайные чашки. В мешках и сумках разных размеров, сшитых из шкур и тканей, хранили одежду и мелкие предметы. Женщина имела игольник и нитки из сухожилий. Необходимой принадлежностью в хозяйстве были стружки, которыми вытирали посуду, лицо и руки, перекладывали бьющуюся посуду, использовали их и как гигроскопический и перевязочный материал. Наструганные и измельченные гнилушки подкладывали под ребенка в колыбель.

Основной пищей у хантов и манси в прошлом были рыба и мясо. Рыбу ели сырой (свежепойманную и мороженую), вареной и жарено-сушеной или вяленой. Из внутренностей вытапливали рыбий жир, употреблявшийся с разными продуктами — рыбой, ягодами, мучными изделиями. Основным источником мяса были крупные промысловые звери — лось и дикий олень. Домашнего оленя забивали для пропитания только владельцы больших стад. Почки, печень, костный мозг, глаза, уши, губы, а иногда и мясо ели сырыми, но обычно мясо варили. Боровую и водоплавающую птицу ели в вареном виде или вялили и коптили. Из дикорастущих потребляли главным образом ягоды, собирали и некоторые растения. Грибы считались "нечистыми", их не ели. Глубокие корни имеют у хантов и манси традиции приготовления некоторых блюд из муки и круп, но хлеб стал широко потребляться только в недавнее время. Напитками служили вода, отвар чаги и другие растительные отвары. Очень популярен был плиточный чай. Многие курили, нюхали и сосали табак.

В одежде хантов и манси некоторые виды были одинаковыми у мужчин, женщин и детей. Вместе с тем здесь более, чем в других предметах материальной культуры, заметны были межгрупповые различия. Так, у северных групп в верхней мужской одежде преобладала глухая (без разреза спереди, надеваемая через голову), у южных и восточных — распашная. Глухая меховая одежда, не имеющая разреза спереди, была трех видов: малица, гусь (кумыш) и парка. Первую носили мехом к телу, а гусь и парку — мехом наружу. Парка была нарядной одеждой, а кумыш надевали в дорогу поверх малицы. Мужчины подпоясывали все виды верхней одежды поясами. Женщины повсеместно носили распашную верхнюю одежду, но у каждой группы был свой покрой. Некоторые виды женской одежды (штаны, рубаха, халат, платок, обувь) не отличались от мужской; специально женскими были набедренный пояс-повязка, двойная шуба из оленьих шкур, большие головные платки. На севере зимнюю одежду шили по большей части из оленьих шкур, а южнее — из сборного меха в сочетании с тканями. В старину использовали еще один оригинальный материал — рыбьи кожи. Из них шили штаны, рубахи, кафтаны. Мужчины летом носили верхнюю одежду из тканей (шабур, кафтан, халат), либо выношенную зимнюю — глухого покроя.

Обувь была разных покроев: для лета — поршневидная (с загнутой подошвой, присборенной над ступней), короткие черки и черки с пришивным длинным голенищем из ткани или кожи; зимой носили длинную обувь, целиком сшитую из камусов — шкур с ног крупных животных. Внутрь клали травяные стельки, надевали шерстяные либо меховые чулки.

Головным убором служили капор, платок или капюшон малицы и гуся. Своеобразны были так называемые ложные косы — пучки волос, перевитые цветным шнурком. В некоторых районах было принято стричь волосы особым образом либо их носили нестрижеными. Мужчины и женщины очень любили кольца, особенно из белых металлов. Женщины носили также нагрудные и особые наносные украшения.

Одна из особенностей материальной культуры обских угров — широкое распространение орнамента. Узорами украшали одежду, обувь и вязаные чулки, рукавицы, головные уборы, шейные и нагрудные украшения, пояса, игольники, подушки, сумки, коробки, кузова, колыбели, мелкие предметы из кости, ткацкие станки, луки и колчаны, выбивалки снега, лодки и весла, металлические и костяные пряжки и многие другие предметы, даже лепешки из черемухи.

Особенно богат и разнообразен орнамент на берестяных изделиях, выполняемый различной техникой. Вероятно, самой древней была техника выскабливания. Любопытно, что в одной из мифологических сказок (№ 25) это искусство передает своей человеческой дочери медведица; для подошедших охотников выброшенная из берлоги орнаментированная коробочка служит знаком, что они имеют дело не с животным, а с человеком. Для изделий из бересты характерно введение в орнамент упрощенных изображений животных, изредка — всадников. Прямолинейным геометрическим узорам на бересте близок и мозаичный орнамент на меховой одежде. Вышивки на одежде южных хантов богаче и разнообразнее по мотивам, чем на севере. Некоторые старинные рубахи здесь почти сплошь покрыты вышивкой. Повсеместно одежду украшали бисером. Резьба по дереву и кости не имела у хантов широкого распространения.

При всем локальном разнообразии декоративное искусство хантов и манси отличается внутренним единством. Лучшее исследование по этому вопросу принадлежит С. В. Иванову [62, с. 43-162].

Социальная организация обских угров — дискуссионная проблема (см. [92]). Одни авторы подчеркивали существование у них родового строя, другие — дуально-фратриальной организации; высказывалась точка зрения о наличии элементов феодализма в обско-угорском обществе. Для реконструкции общественных отношений у предков хантов и манси использовались и фольклорные данные. Особенно подробно это сделал С. К. Патканов, опираясь на героические сказания и песни иртышских хантов, относящиеся, по его мнению, к XIV — XV вв. [41]. Судя по ним, ханты находились на рубеже классового общества, а страна была разделена на мелкие "княжества" с городком в центре и с богатырем-воином во главе. Некоторые из воспеваемых городков С. К. Патканов соотносит с реально существующими археологическими памятниками-городищами.

По мнению М. Ф. Косарева [65], социальная структура, описанная в героических сказаниях хантов, начала складываться с рубежа бронзового и железного веков (I тысячелетие до н. э.). Это связано с выходом таежного населения на крупные западносибирские реки ("большие дороги") и усилением связен с югом, где в это время возрастает спрос на пушнину. В обмен на нее поступают предметы роскоши, которые скапливаются в руках родовой верхушки и военной знати. Усиливается политическая власть последних. На смену мирной жизни приходит эпоха захватнических войн и грабительских походов. Вся Западная Сибирь покрывается городками-крепостями. Например, в районе г. Сургут, на участке протяженностью 8-9 км, открыто шестьдесят городищ и сотни поселений, относящихся к периоду с конца бронзового века по средневековье. При раскопках городищ, расположенных обычно на возвышенностях, обнаруживают оборонительные сооружения в виде валов и рвов, окружающих сравнительно небольшое поселение.

Укрепленные городки богатырей, военные союзы южных хантов известны по фольклорным и ранним историческим источникам. Фольклорные же материалы северных хантов и манси и восточных хантов рисуют более архаичную картину. Здесь общественные отношения выглядят демократичнее, роль женщины — выше. Архивные источники XVII в. также свидетельствуют о социальной дифференциации у отдельных групп обских угров. Русские застали в Западной Сибири какие-то объединения, которые были положены в основу введенного позднее административного деления на волости. Во главе поселков (юрт) и волостей стояли "лучшие люди", "князцы" — должностные лица, назначенные администрацией. Большая их часть происходила из влиятельных семей.

В разных источниках зафиксировано деление хантов и манси на "роды" и "поколения", "фамилии" и "породы"; в названия крупных территориальных групп включалось также понятие "народ". В. Н. Чернецов, обобщив литературные данные и богатый собственный материал, пришел к выводу о существовании у обских угров в прошлом фратрии и рода [99; 103]. Об этих же социальных единицах писал В. Штейниц по хантыйским материалам [130]. Под фратриями подразумевались две группы, на которые делились северные ханты и манси — Пор и Мось, характерной особенностью которых был запрет на заключение брака внутри группы. Мужчина Мось мог жениться только на женщине Пор, и наоборот. Члены одной фратрии считались кровными родственниками и вели свое происхождение от одного мифологического предка. У фратрии Пор предком считался медведь, у Мось — женщина Калтась, которую представляли в виде зайца или гусыни. Они являлись главными тотемами, но кроме них были и тотемы других уровней: у Пор — кедр, лиственница и растение порых, у Мось — Мир-сусне-хум (сын Калтась) и береза. У каждой фратрии был собственный центр: у Пор — Вежакоры, у Мось — Белогорье, оба селения располагались на Оби. Они считались местообитанием тотемов, здесь проводились общефратриальные празднества и обряды. Одним из правил для членов фратрии было соблюдение тайны обрядов и священных сказаний.

Фратрии Пор и Мось, их общественные и религиозные функции зафиксированы только у северных обских угров, а в других районах экзогамные группы имели свои особенности. Например, у восточных хантов групп было не две, а три, и они носили названия Лося, Бобра и Медведя. Нет сведений о существовании Пор и Мось у южных хантов и манси.

Дискуссионным является и вопрос о роде у обских угров. В. Н. Чернецов выделил у них такие признаки рода, как экзогамия, родовое имя или самоназвание по имени тотема, богатыря или выдающегося человека, общеродовой знак (тамга), личные имена родового происхождения, вера в общего предка и родовой культ его, наличие родового кладбища и кровная месть за убитого сородича. Позднее вопрос о роде был подробно исследован 3. П. Соколовой [92; 93 и др.]. Она пришла к выводу о большой аморфности родовой системы хантов и манси в XVII-XIX вв. и предположила, что род как экзогамная единица так и не выделился из недр дуально-экзогамной организации. Вместо рода, считает 3. П. Соколова, у обских угров существовала локально-тотемическая, или генеалогическая, группа. По своим признакам она весьма близка роду, но в отличие от него не обладает собственной экзогамией.

Основными единицами обско-угорского общества в XVII — XIX вв. были семья и юрта-поселок [92]. В это время существовали большие семьи, состоящие из нескольких брачных пар, проживающих в одном доме и сообща владеющих угодьями. Наряду с большими были и малые семьи. Семья была патриархальной: главой считался мужчина, счет родства велся по мужской линии, дети при разводе оставались у отца, женщина во многом зависела от мужчины. Однако говорить о приниженной роли женщины было бы неправильно. Имеются данные и об относительно свободном положении женщины в семье, возможности для нее развода, при котором дети оставались у матери, о культе женщины-родоначальницы и т. п.

Поселки были, как правило, небольшими и состояли из одной или нескольких семей. В XIX — XX вв. часть угодий находилась в коллективном владении, а часть — в семейном. К началу XX в. стали оформляться территориальные общины. В этот период получила дальнейшее развитие социальная дифференциация, особенно на Оби и Иртыше, где хозяйничали русские рыбопромышленники и торговцы, и начинали складываться патриархально-феодальные отношения. Ко времени Октябрьской революции среди хантов и манси уже наметились элементы классового расслоения, но эксплуатация нередко носила скрытые формы и была замаскирована традициями первобытнообщинных отношений в виде взаимопомощи. Как и в других сферах жизни, в социальной организации и общественных отношениях у отдельных групп обских угров имелись определенные различия.

Религиозные воззрения и обряды. Религия и фольклор хантов и манси были тесно переплетены, что свойственно обществам на ранних стадиях исторического развития. Их мифология была системой первобытного мировосприятия и включала зачатки донаучных представлений о мире и человеке, об истории общества, разные формы искусства, философии и религии. Поэтому нередко исследователи религии и мировоззрения обских угров привлекают в качестве источника фольклор, для понимания которого, в свою очередь, важны верования и обряды. Им посвящено множество сообщений, статей и ряд монографий [56; 57; 67; 68; 81; 101; 102; 115; 118-120; 124; 131 и др.].

Попытаемся вкратце изложить систему религиозных верований хантов и манси, уделяя особое внимание тем моментам, которые важны для целей нашего сборника, — представлениям о сверхъестественных существах, выступающих и в качестве фольклорных персонажей, и как объекты почитания в верованиях.

Вера в духов, или анимизм, пронизывает всю религиозную систему обских угров. Поражает число этих духов, сложная картина их взаимоотношений. Лучший знаток этого вопроса К. Ф. Карьялайнен писал в начале XX в.: "У современных остяков мир духов очень богат, настолько богат, что, наверно, никогда никому не удастся выявить число и имена всех этих духов, являющихся... предметом почитания и страха" [119, с. 4]. Он разделяет духов на три категории: "домашние", "местные" и "всеобщие". Мы начнем их характеристику с последней категории, так как "всеобщие" духи фигурируют в космогонических мифах, открывающих сборник.

Традиционные космологические представления основаны на практических наблюдениях и географически ограничиваются собственной областью проживания и ее ближайшим окружением. Вселенная расчленена на три главные космические зоны: небо торум, землю мув (хант.), ма (манс.) и подземный мир кали-торум (хант.), хамал-ма (манс.). В соответствии с этим троичным членением выделяются три главных божества. Пантеон возглавляет небесный бог, его самые известные названия — Торум (Тором, Турым, Торэм) и Нум-Торум. Полисемантический термин торум означает "небо", "вселенная", "край", "погода", "эпоха", "высшее существо"; нум — "верхний", "южный"; Нум-Торум "верхний бог".

В мифологии имя бога имеет много синонимов и употребляется с разнообразными эпитетами, причем в некоторых из них вообще нет слова Торум. У хантов его называют Ент-Торум "Великий Торум", Санки-Торум "Светлый Торум", Сорни-Торум "Золотой Торум", Йем-Савки "Добрый свет", Алле-ики "Большой старик", Иаги-ики "Белый старик" и т. д. Мансийские обозначения: Яны-Торум "Великий Торум", Вайкан-Торум "Белый Торум", Нум-пос, Сорни-пос "Верхний золотой блеск", Пойрыхщ "Господь" и др. Особенно значительное положение он занимает в мансийском фольклоре, хотя в актуальных верованиях его культ более выражен у хантов [119, с. 258-259].

Небесный бог является создателем земли, подателем дневного света, охранителем морали и миропорядка. Он достал солнце и луну, вызвал "священный потоп". Кроме того, он определяет срок жизни каждого человека, дает удачу в промыслах, к нему обращаются с просьбами о здоровье и т, д.

Каким предстает небесный бог в народной фантазии, отчасти видно по текстам сборника. В мансийском фольклоре он рисуется следующим образом. На верхнем (иногда на седьмом) небе выстроен его священный дом "с серебряным дымоходом, золотым дымоходом". Дом его полон богатства, в нем семь отделений, в одном отделении хранятся книги судьбы, куда занесены жизненные пути каждого человека. Перед домом — столб для привязывания верховых лошадей. На священном лугу с золотой травой пасутся лошади, коровы и олени. Небесный бог охотится в обширных лугах и лесах. У него есть и слуги, а также кузнецы и плотники; Крылатый(ая) Калм обеспечивает быструю передачу приказов и новостей. Внешне небесный бог — седой старец в сияющих золотом одеждах. Сидя на небе на золотом стуле, он держит в руке посох с золотым набалдашником и наблюдает в дыру за жизнью на земле. Его глаза, подобные восходящему солнцу, величиной "с Обь, с море", его уши "величиной с лист кувшинки, как уши черной дикой утки с тонким слухом".

В триаду главных божеств наряду с Нум-Торумом входит Калтась-анки, Мых-ими (хант.), Калтась-эква, Ма-анква, Йоли-Торум-сянь (манс.). В фольклоре ее эпитеты — "кожистая земля, волосатая земля". Это богиня земли, защитница от болезней и подательница детей (в последней функции ей близка восточнохантыйская Пугос, считающаяся также матерью огня). До создания мира ее жилищем служил город, укрепленный на семи цепях между обоими мирами. Оттуда она была спущена Нум-Торумом на землю (или сброшена туда за проступок, из-за ссоры и т. д.). Но ее просьбе Нум-Торум создал светила и остановил качающуюся землю, она оживила людей дыханием и выпросила для них у неба пищу.

Под именем Калтась у северных обских угров известен также местный дух женского рода, святилище которого находилось в юртах Калтасянских, в низовьях Оби. Хантыйская Пугос также, по одним данным, живет на небе, а по другим — в верховьях р. Вах. Под влиянием христианства Калтась стала восприниматься как "божья матерь".

В фольклоре хантов имеется образ Торум-матери, но всегда в сочетании с Торумом-отцом. Анализируя этот образ, К. Ф. Карьялайнен возражает С. К. Патканову, считавшему его "небесной матерью", женой Торума, и расценивает слово Торум-анки только как параллелизм, поэтическое добавление для выражения одного понятия Торум-отец — Торум-мать [119, с. 303]. Но материалам восточных хантов, эти понятия все-таки различаются, и Торум-анки выступает вместе с Торумом — создателем людей, но в верованиях она действительно не фигурирует.

Нижний мир — мир мертвых, царство болезней и смерти, место обитания брата (или сына) Нум-Торума, известного под именами Куль, Кынь-лунк (хант.), Хуль-отыр (манс.). В космогонических мифах он выступает то как партнер Нум-Торума, то как носитель враждебного людям начала. В мифах творения Куль противостоит Торуму: выпрашивает у него и прячет светила, вредит при создании людей, соблазняет их на нарушение запретов и указаний Торума, создает вредоносных животных и т. д. Он забирает в свое царство тех людей, которых обрек на смерть Торум. Но одним данным, Куль сброшен отцом с неба, по другим — родился под землей. У него есть большой город, золотой дом, дети. В мансийских представлениях он несколько обособлен, его считают водяным или лесным дьяволом, чертом [115, с. 126]. Как и Калтась, Куль был не только всеобщим, во и местным духом-покровителем манси в сел. Ясунт. Этого духа изображали в виде антропоморфной фигуры из дерева с заостренной головой.

Небо с землей и земля с подземным миром соединяются отверстием. В фольклоре упоминаются "городской столб", олицетворяющий мировой столп, и лестница, по которой можно подняться на небо. Посредничество между космическими зонами осуществляют культурный герой — младший сын Торума и Крылатый(ая) Калм.

Наряду с вертикальным членением мира в мифах имеется и горизонтальное, отражающее, вероятно, более ранние воззрения [67, с. 171]. Герои-посредники между мирами путешествуют и в горизонтальном и в вертикальном направлении. На юге, в полуденной стороне, находится Мортим-ма "южная земля" (манс.), где живет пара стариков — Мортим-эква и Мортим-ойка. Туда прилетают на зиму перелетные птицы, которые становятся красивыми, когда их пропустит между колен Южная старуха. Старики оживляют птиц, бросая их кости и пух в озеро с живой водой, в нем они омолаживаются и сами. Вход в Мортим-ма загораживает камень и железный перевес. Север отождествляется с нижним миром — миром мертвых. Но бытующим воззрениям северных хантов и манси, душа умершего уходит вниз по Оби в море, где у мыса Хом (манс. Хоманёл) находится отверстие в нижний мир. Посреди моря имеется земля щоращ топал ма (манс.), где живут души мифологических существ менквов (см. ниже).

Общая трехчастная вертикальная картина мироздания усложнена у некоторых групп обских угров дополнительными членениями. Так, согласно мансийской мифологии, над "землей возвышаются три веба: ближайшее к земле — это уже известный нам Нум-Торум, выше расположен Корс-Торум, а еще выше — Косяр-Торум [10, с. 20]. Но хантыйским представлениям, небо состоит из семи ярусов. Наиболее сложная картина строения мира зафиксирована у васюганских хантов: первый из семи этажей веба здесь рисуется состоящим из нескольких частей, ближайшая к земле называется "сосновое болото середины неба", затем "хребет березовой горы середины веба" и "водянистое море середины неба" [119, с. 263].

У северных обских угров троичность деления распространяется и на подземный мир. О двух самых нижних его ярусах известно очень мало; у манси второй ярус называется "мир вышиной с хорей", а третий — "мир вышиной с собачий хвост" [10, с. 20-21].

В ряде версий главный верхний дух Нум-Торум — третий из наследных небесных божеств; у манси он считается сыном Корс-Торума и внуком Косяр-Торума, а у северных хантов — сыном Нум-Курыса и внуком Нум-Сивеса. Узами родства связаны и другие персонажи мансийского пантеона: братьями и сестрами Нум-Торума считаются божество подземного мира Куль-отыр, высшее женское божество Калтась-эква (в других вариантах она — жена Нум-Торума), богиня огня Най-эква, а также божество солнца Хотал-эква "Солнце-старуха" (у хантов ее имя Хатл-ими, Катль-ими) и божество месяца Этнос-ойка "Ночной свет-старик" (у хантов Тылась-ики "Месяц-старик"). Солнце олицетворяет жару, а месяц — холод; в мифах они иногда рисуются как супружеская пара.

Небесные светила почти не фигурируют в верованиях [120, с. 53-55; 115, с. 87], а божество огня, наоборот, занимает в религиозных верованиях весьма значительное место, но фольклорных произведений о нем немного. Персонификация огня проявляется в названиях Най-эква (манс.), Пугосанки, Най-анки(хант.) "Огонь-мать" (най употребляется также в значении "героиня", "владычица"). В некоторых районах существовали представления и об особом духе огня. Повсеместно огонь являлся объектом более или менее значительного культа, наиболее развитые его формы существовали на Иртыше. С огнем обращались почтительно и заботливо, ему приносили жертвы. С помощью огня угадывали будущее, на нем клялись, огнем или дымом отпугивали злых духов [120, с. 54-68]. В фольклоре огонь фигурирует главным образом в космогонических мифах. Роль его в сотворении мира, представление о вечности и неуничтожимости огня, образ жидкого огня (огненного потопа) и идея конца мира сближают обско-угорскую традицию с иранской [110]. Из природных явлений почитанием пользовались ветер (особенно у южных групп) и гром, убивающий молнией злых духов из лука-радуги.

Среди всеобщих духов, стоящих рангом ниже, хорошо известны лесной дух Унт-тонх, Вонт-лунк (хант.), Кумпэленг (манс.), которого в песнях называют "волосатоглазый, волосатоногий". Считается, что он имеет человеческий облик, живет в чащобе и помогает в охоте. Ему приносят жертвы весной и осенью.

Более значительным является водяной дух Йенк-тонх, Йенк-ики (хант.), или "водяной царь" Вит-хон (манс.). Водяной дух, как и лесной, вездесущ, т. е. может проживать в любом водоеме, в то время как водяному царю приписывается определенное местожительство — в устье Оби, на территории ненцев. В воде у него город, населенный многими жителями, и имеются дети; на его дочери женится культурный герой, который соревнуется в хитрости с сыновьями водяного царя (№ 136). Вит-хон фигурирует главным образом в мансийских мифах, которые о происхождении его самого умалчивают, — видимо, не случайно К. Ф. Карьялайнен считает, что водяной царь стал фольклорным персонажем под влиянием извне [119, с. 234]. Но бытующим воззрениям, водяной дух и водяной царь дают людям рыбу, но первого можно просить и о лесной добыче; для того и другого устраивают жертвоприношения. Изображений лесного и водяного духов не делали,. известно лишь об изображении водяного царя на привозном серебряном блюде (см. № 160).

Ко всеобщим относятся и духи болезни, среди них упомянутый выше Куль, Кынь-лунк, живущий на земле или под землей, и дух Тярн. Кроме того, были известны дух оспы и духи других болезней. Точных данных о культе этих существ нет.

Следующая категория духов — это сверхъестественные существа, имеющие силу на определенной территории или оказывающие влияние на ту или иную социальную группу, по терминологии К. Ф. Карьялайнена — "местные" и "родовые". Они живут везде, где поселился или ходит за добычей человек. Их основная обязанность — помощь в добыче пропитания. У отдельных духов есть определенная "специализация", т. е. одни дают главным образом дичь, другие охраняют оленьи стада и т. д. Они обеспечивают также счастье и благополучие (что более характерно для личных духов). Отношение к духу чрезвычайно просто, и человек считает себя вправе наказать его, если дух недостаточно усердно исполняет просьбы. Чтобы умилостивить духа, к нему следует относиться соответственно: приносить подарки, не называть обидными словами, не осквернить местожительства духа. "Дух добр, милостив и готов помочь, пока человек ведет себя правильно по отношению к нему... Разгневанного духа нужно умилостивить, восстановить прежние добрые отношения, ибо без помощи духа, а особенно при oего немилости жизнь становится для человека задачей, превосходящей его силы" [119, с. 35].

К наиболее значительным духам этой категории относятся "дети" Торума. Сведения о них содержатся главным образом в фольклоре. Чаще всего упоминаются семь сыновей Торума и одна дочь; в некоторых местах считается, что дочерей вообще нет; в фольклоре хантов Васюгана упоминается один сын. Дети были спущены Торумом на землю для управления делами людей, и некоторые из них стали местными духами-покровителями. Имена детей различаются у разных групп хантов и манси. Например, на Югане ими считался Кон-ики "Господин-старик", Ягун-ики "Юганский старик", Ас-ики "Обской старик", Вой-ортики "Звериный хозяин-старик" и Лар-ики "Низины старик". На Иртыше особым почитанием пользовался Ас-ики. У северных манси имена семи сыновей Торума (по старшинству): Полум-Торум "Пелымский Торум", Ас-ях-Торум "Обского народа Торум", Нёр-ойка "Урала старик", Аут-отыр "Реки Аут богатырь", Ай-Ас-Торум "Малой Оби Торум", Тахткотль-Торум "Середины Сосьвы Торум" и младший Мир-сусне-хум "За миром наблюдающий человек".

Последний из них занимает особое положение в пантеоне обских угров — это их культурный герой и главный покровитель. В религиозных воззрениях он носит имена Орт-лунк "Князь-дух", Орт-ики "Князь-старик", Мастерко, Ворт "Господин, Князь, Герой", Нум-сорни "Верхний-золотой", Сорни-орт "Золотой князь", Кон-ики "Господин-старик", Кантых-кан "Хантыйский князь", Торум-пах "Торума сын", Торум-тонх-ики "Бог-дух-старик", Эны-ики "Большой старик", Троитьс-ики "Троицы-старик", Пайрыхсы (перевод неясен).

Особенно важная роль отводится этому образу у манси. Его мифологические и культовые имена: Тарыг-пещ-нималя-сов (точного перевода нет), Сорни-отыр "Золотой богатырь", Сорни-хон "Золотой владыка", Отыр "Князь, Богатырь", Мастыр, Отыр-ойка "Князь-старик", Лунт-отыр "Гусь-богатырь" с эпитетом "Золотой, в образе золотого гуся", Лусн-хум "Всадник", Али-хум "Верхний человек" (т. е. живущий в верховьях реки), Ас-талях-хум "Верховьев Оби человек". В качестве эпитета чаще всего встречается северомансийское Мир-сусне-хум "За миром наблюдающий человек"; у северных хантов ему соответствует Мир-сэвити-хо, а у южных хантов — редко встречающееся "Человек многих стран, странник многих стран". Сказочное имя этого героя у хантов — Ими-хиты "Бабушкин внук" (Тетин племянник), Альви, Альвали; у манси — Эква-пырись "Женщины сынок", или Эква-пыпырись "Сынок сына женщины". С его именем в сказках обычно употребляется эпитет "В песнях прославляемый человек, в сказках прославляемый человек".

В верованиях и обрядовой поэзии он рисуется как всадник на белом восьмикрылом коне, объезжающий мир на высоте облаков, это "царь идущих облаков". Когда он спускается на землю, под ноги коню нужно ставить серебряные тарелочки; по этому элементу образ Мир-сусне-хума связывают с солярным культом. Его зооморфный облик, в котором он выступает и в фольклоре и в верованиях, — речной гусь. Главное святилище этого духа было на Оби, в устье Иртыша, в сел. Белогорье, где русскими был построен Троицко-Белогорский погост. Там хранилось антропоморфное изображение духа, сделанное из дерева, рядом с ним находился отлитый из железа гусь. На других культовых предметах Мир-сусне-хум изображается в виде всадника на коне. Но велению отца он наблюдает за жизнью людей, заботится о них, выступает посредником между людьми и богами; у северных групп его обычно призывают шаманы. Под влиянием христианства Мир-сусне-хума стали отождествлять с Николаем-чудотворцем или Христом.

В мифах он предстает перед нами как культурный герой, которому приписывается инициатива творения земли, создание человека, обучение промыслам, другим важным знаниям и навыкам. Он был первым охотником на лося, создал огонь, полезные растения и животных, велел птицам прилетать летом на север. Но велению отца он добывает в нижнем мире солнце и луну (или этот подвиг приписывается его брату Полум-Торуму). Главенство над старшими братьями Мир-сусне-хум получает, когда он, совершив свои подвиги, первым предстает перед Нум-Торумом.

Особенностью религиозно-мифологической системы обских угров является то, что местные духи считаются у них духами-предками, богатырями древних времен. Герой-богатырь обозначается в фольклоре словами матур, урт (хант.), отыр. (манс.), а богатырши — пай (манс.). Кроме того, в их имена включаются термины хой, ики (хант.), хум, ойка (манс.) в значении "мужчина, старик" или лунк, тонх (хант.), тов (манс.) в значении "дух", реже торум (манс.) "бог". Героиня, ставшая духом, называется ими (хант.), эква (манс.) "женщина, старуха, хозяйка". В повседневной речи, обращаясь к ним, употребляют термины родства, например "дядя", "дед"; обобщенное их название акийанув-акванув "дяди-тети".

В мифологии северных манси насчитывается шесть наиболее важных местных духов, из которых первые четыре были сыновьями Торума (некоторые упоминались выше). Это Полум-Торум, или Полум-ойка, Топал-ойка, — охранитель мест по реке Пелым; Ай-Ас-Торум — охранитель бассейна реки Малая Обь; Нёр-ойка, или Нёр-Торум, — охранитель Урала; Тахт-котль-ойка, или Тахт-котль-Торум, — охранитель мест по среднему течению Северной Сосьвы; Тэк-Торум, или Тэк-ойка, — богатырь сел. Теги на Оби; Хангла-сам-най-эква — хозяйка селения Хангласам на Северной Сосьве. Как отмечает Е. П. Ромбандеева, территориальные владения этих "первоначальных" най и отыров совпадают с границами диалектных групп мансийского народа [88, с. 125].

Следующее поколение выдающихся духов-предков — это дети первых богатырей либо пришельцы из других мест, а также те, кто при жизни совершил поступки, значимые для социальной группы, имел большое потомство и т. д. К ним относят, например, исторических (квазииторических) богатырей, живших в городках, остатки которых сохранялись до недавнего времени. Например, у хантов реки Конда особым почитанием пользовались два героя из городка на Стерляжьей протоке — Йега-тей-икенген "Старики истоков реки". В конце XIX в. их местопребыванием считались остатки городков около юрт Шумиловских и Нюркоевских в Мало-Кондинской волости [41, с. 114]. Если названные выше мансийские богатыри первого поколения были спущены с неба, то у хантов Конды богатыри стали почитаемыми духами после того, как были взяты богом на небо.

Вопрос о превращении выдающихся предков (их душ) в духов-покровителей рассматривался многими исследователями [56; 57; 88; 99; 103; 117; 119; 127 и др.]. В фольклоре они фигурируют в разных жанрах, приблизительно по такой схеме: богатыри высокого ранга (сыновья бога) — в мифах, а герои земного происхождения — в преданиях. Обычно в конце повествования герой превращается в духа и поселяется в своем "священном городке". В фольклоре священные городки и духи описываются обычно с постоянными для них эпитетами, так что каждый слушатель знает, о каком духе идет речь. Чаще всего называется собственное имя духа. В сфере культа "священным городкам" соответствуют специальные жертвенные места и святилища[1]. Одни из них расположены рядом с поселением, другие — в отдалении. Некоторые священные места содержались в такой тайне, что даже не все почитатели посещали их. (Причиной этого было стремление уберечь святыню от разорения.) Чаще всего святилища находились в местах, каким-либо образом выделяющихся из окружающего ландшафта: на возвышенностях, островах, высоких берегах. К священным местам относились с почтением, уважением и страхом. Здесь запрещалась любая хозяйственная деятельность, так как растения и животные считались собственностью местного духа. Всякий проезжающий мимо должен оставить ему дар. Многие святилища были запретны для женщин, и в народной поэзии им дается определение "священная земля, куда не должна ступать ни одна женщина". Однако существовали и специально женские священные места.

В отличие от всеобщих духов местные и родовые имели изображения, чаще всего из дерева. Это и простые столбы, и деревья, и антропоморфные либо зооморфные фигуры. Известны также изображения из металла, кости, тряпок. Большинство идолов имели одеяние и атрибуты. Искусствоведческий анализ этих изображений дан в книге С. В. Иванова "Скульптура народов Севера Сибири" [63]. Изображения идолов были важнейшим предметом на священном месте. Они прикреплялись к дереву, хранились под открытым небом либо в сундучке, на нарте, а чаще всего в амбарчиках; в гористой местности для этой цели использовались и пещеры. Имеются сведения о существовании в прошлом особых культовых домов, где не только хранились идолы и сопутствующие им предметы, но и проводились коллективные обряды, культовые церемонии.

Для примера приведем сведения об одном из священных мест, принадлежавшем духу Ворсик-ойка "Трясогузка-старик" — покровителю мансийского селения Манья [56, с. 16-25]. В кедровнике находится амбарчик, внутри которого, у задней стенки, хранятся главные фигуры святилища — Ворсик-ойка и его жена Ворсик-эква. Основу первой составляет деревянная антропоморфная фигурка, а второй — три зооморфные фигурки; то и другое обернуто многочисленными кусками ткани. Сверху лежит груда разноцветных лоскутов. В левом углу амбарчика — два шаманских бубна с колотушкой, в правом — более 20 медвежьих черепов. Ближе к выходу сложено разнообразное оружие (боевой топор, ножны, меч, сабля, стрелы и др.), модели деревянных и металлических луков со стрелами. Кроме того, в амбаре находится палка для состязания в перетягивании, папиросы, чай, посуда.

Следующая категория духов — семейные; они принадлежат отдельному человеку или семье. Их задача — оказание содействия своему хозяину в промыслах, так как именно от них зависят счастье, успех и здоровье. Власть домашнего духа не слишком велика, и если нужна помощь в важных жизненных ситуациях, то ее следует искать у духов более высоких рангов. Домашние духи различаются по своей силе и способностям. Если в одной и той же местности один человек добывает больше другого, это объясняется отнюдь не его ловкостью, а в первую очередь действенностью его домашнего духа. Семейные духи имеют изображения. Чаще всего это антропоморфные фигурки из дерева, реже — из металла, кости или тряпок. В качестве их "помощников" встречаются зооморфные фигурки. Обычно изображение семейного духа изготовлял не сам владелец, а по его поручению другой человек, иногда шаман. Духа положено одевать и кормить, оказывать ему соответствующие почести. Если дух упрямится, небрежно в равнодушно относится к делам своего хозяина, тот может оставить его голодным, наказать физически или даже изгнать вообще. "Жилище" домашних духов и место хранения сделанных им подарков — деревянный сундучок или берестяной сосуд, находящиеся на почетном месте в жилище.

Церемонии, которыми обские угры стремились добиться расположения или содействия духов, не отличаются разнообразием; в основном это жертвоприношение. Смысл словесных формул, сопровождающих подношение, сводится к следующему: "Дай, и тебе будет дадено" [119, с. 125]. Объем жертвоприношений зависит от многих обстоятельств, прежде всего от ранга и силы духа, от важности дела и средств пожертвователя. Первое и важнейшее место среди пожертвований занимает животное — олень, лошадь, а на юге — и другие домашние животные. Их убивали и предлагали духу взять животное целиком или его кровь, мясо, шкуру и т. д.

Кроме этого — кровавого — жертвоприношения существовала и другая форма — угощение пищей. Это либо была самостоятельная церемония, либо она входила составной частью в кровавое жертвоприношение. Различие указанных жертвоприношений подчеркивалось терминологически: кровавое называлось йир, а угощение — поры; встречалось и двойное название — йир-поры. Угощали домашними продуктами, причем считалось, что духи принимают не саму пищу, а видимый или незримый поднимающийся пар — "силу" пищи.

Пожертвованием служили и различные предметы быта, одежда, пушнина, ткани, деньги. Особенно ценным подарком для духа считались изделия из серебра — металла, наиболее почитаемого хантами и манси. На некоторых святилищах скапливалось много весьма ценных вещей. У хантов считалось, что их можно взять "взаймы", а затем вернуть.

Жертвоприношения устраивались индивидуально, семьей или большим коллективом. Частью этой процедуры являлись призывные песни для духов и молитвы, произносимые после того, как услаждающий запах кровавой жертвы и жертвенной пищи, а также отрадный вид пожертвованного предмета растроят духа благосклонно. В молитве излагались потребности и желания подателя жертвы. Произносили ее сам жертвователь либо особое лицо. Присутствующие издавали трех- и семикратные крики, совершали поклоны и повороты по ходу солнца. В конце церемонии принесенная в жертву пища съедалась.

Среди сверхъестественных существ, зафиксированных в воззрениях обских угров, выделяется еще одна примыкающая к духам группа, которую К. Ф. Карьялайнен называет "демонами", а А. Каннисто — "социальными сверхъестественными существами". Из них наиболее известен менкв, менгкв (у восточных хантов — Сэвэс, Сэвс-ики). Е. Коренчи считает это слово заимствованием из иранских языков в период с III в. до н. э. Но VI — VII вв. н. э. [122, с. 60-61]. Менквы — это первые люди, неудачно созданные Нум-Торумом из лиственницы и убежавшие в лес, где, как считается, живут до сих пор. Их эпоха называется менквенг-торум "менквов эпоха" (манс.). Внешний облик менквов подобен человеческому, но у них заостренные головы (от одной до семи), железное тело, длинные ногти. Они живут в лесу, имеют семьи, охотятся, ходят только пешком. На медвежьем празднике (см. ниже) они выступают в высоких масках из конских хвостов, громко кричат и хохочут. В фольклоре они часто рисуются людоедами.

По представлениям сосьвинских манси, у менквов существуют своего рода общины со старшиной и десятником, они платят налоги Мир-сусне-хуму [115, с. 20) -208]. Менквы — большие и сильные, но глупые и неумелые, это тип "глупых чертей" [76, с. 64]. Но другим версиям, менквы — это погибшие в лесу люди, их почитание в качестве духов отмечено у обских угров лишь в некоторых местах. Но данным В. Н. Чернецова, у манси менквы тесно связаны с тотемом фратрии Пор — медведем и во время фратриальных церемоний они играют важную роль: несут культовые предметы к месту хранения, оканчивают церемонии и т. д. [131, с. 308]. У хантов В. Штейпиц не мог найти ясных указаний о менквах как предках фратрии Пор [51, с. 149].

У северных обских угров много рассказов о существах мши (хант.), мис (манс.). Они близки лесным духам, на Сосьве их считают детьми менквов. У других групп они называются просто лесными людьми. Они живут в лесу, имеют семьи, их женщины отличаются красотой и приветливостью. Лесные люди охотятся на зверей, имеющих особые признаки, собакой им служит медведь или соболь с шелковым шнурком на шее. Жилище лесных людей очень богато, обложено мехами, у них много соболиных шкур. Они дают охотничье счастье.

Из всех животных у хантов и манси наибольшим почитанием пользовался медведь, который занял значительное место в их мифологических представлениях, верованиях, обрядах и изобразительном искусстве. Как уже говорилось, медведь считался мифологическим предком фратрии Пор; по другим вариантам, он имеет небесное происхождение (его отец — Нум-Торум). О других мифологических функциях медведя см. ниже, в разделе, посвященном анализу текстов о медведе.

Самым ярким проявлением его культа были спорадические и периодические обряды, называемые медвежьим праздником или играми. Этот этнографический феномен описан и исследован многими известными угроведами [25; 57; 64; 77; 82; 101; 111; 115; 116 и др.]. Одной из особенностей обрядовых церемоний обских угров, отличающей их от медвежьих обрядов у других народов (культ медведя распространен очень широко — от Скандинавии до Канады; см. [132]), были драматические представления, особые мифы, сказки и "медвежьи песни", исполнявшиеся в ходе собственно обрядовых действий (отдельные тексты и целые тома "медвежьих песен", записанных у хантов и манси, опубликованы венгерскими и финскими учеными; см. [24; 25; 115 и др.]).

Этот сложный и не до конца выясненный культ получил в литературе разные объяснения. Одни видят в медвежьих церемониях желание помирить медведя (душу) с убившими его охотниками (что обусловлено представлениями о медведе как о предке), другие — стремление к его возрождению; в медвежьем празднике проступают и элементы погребального обряда.

Основная схема спорадических обрядов, устраиваемых всякий раз, как на охоте бывает убит медведь, по данным В. Н. Чернецова [101], сводится к следующему. Добыв медведя, охотники делают вид, что случайно встретили своего "младшего брата". С медведя снимают шкуру с головой и лапами и доставляют ее домой. При этом следуют очистительные обряды, в доме медведя встречают и угощают. Вечером начинается праздник, который длится пять ночей, если добыт медведь, четыре — если медведица, и два-три — если медвежонок. Каждая ночь начинается с того, что три человека исполняют песни или рассказывают сказания о происхождении медведя и его жизни. За ними следуют "танцы предков" отдельных социальных групп, мужские, женские и коллективные танцы, драматические действа сатирического, но часто и сексуального характера, снова мужские, женские и коллективные танцы, после чего приступают к поеданию мяса медведя. Затем выполняются очистительные обряды. Последняя ночь считается особенно важной и делится на две части. Первая часть проходит по обычной программе, после чего все начинается как бы сначала: поют песни и рассказывают сказания про медведя, но затем появляются предки самых высоких рангов: Калтась, Мир-сусне-хум и др. После традиционных мужских, женских и коллективных танцев начинаются драматические представления, но это ужи не фарсы, а скорее мистерии, наполненные глубоким социалыю-религиозным смыслом. Действа заканчиваются перед самым утром. После жертвоприношений и различных церемоний голову медведя уносят на священное место и вешают на дерево. Здесь же складываются берестяные маски, посохи, палицы и прочие предметы, которыми пользовались на празднике.

Кроме этого спорадического медвежьего праздника существовал и иной, периодический цикл обрядов, исполнявшихся в селениях Вежакоры (хант. Йем-вош, манс. Ялп-ус "Священный город") и Теги. Первое считалось культовым центром фратрии Пор, где обитает дух Йем-вош-ойка, Ялп-ус-ойка, имеющий два облика. Как человек он называется "Старик Священного города", а как медведь — "Когтистый старик". Здесь находится общинный дом, предназначенный для обрядов и празднеств. Обряды (игры) в Священном городе происходили в строгой периодичности: они повторялись в течение семи лет, после чего наступал семилетний перерыв. Игры начинались в конце декабря и заканчивались в весеннее равноденствие. В них выделяется несколько периодов.

В фольклорном отношении наиболее интересен первый период, длящийся четыре ночи. Он отводился песням и сказаниям про медведя и танцам родовых предков. Здесь особое значение придавалось сказаниям о происхождении людей Пор, об установлении обрядов медвежьего праздника и табуации мяса медведя. В последующий период "играли", время от времени исполняя различные танцы, но главным образом устраивая драматические представления. Самой важной была завершающая фаза. Но содержанию она напоминает вторую половину последней ночи спорадического медвежьего праздника, но количество драматических сцепок значительно больше, а их сюжеты — разнообразнее. Окончания же действий сильно различались. Завершался периодический праздник сценой прихода менквов, которые уносили используемые во время игр предметы в культовый амбарчик, находящийся в лесу. Но мнению В. Н. Чернецова, спорадический медвежий праздник более позднего происхождения и является сокращенным вариантом календарных фратриальных действий.

Описанные обряды несли не только сакральную нагрузку. Одновременно это был праздник, на котором радуются большой добыче и воздают должное мужеству охотника и его отваге при убийстве медведя; ведь в представлениях народа он причисляется почти к сверхъестественным существам. Не менее важно и то, что медвежий праздник служил удобным поводом для встречи людей в этих малонаселенных местах. Эти обряды вносили разнообразие в трудную повседневную жизнь, снимали напряжение, комически-критические сцепы играли воспитательную роль.

Посовременным понятиям, это был фольклорный праздник. На нем требовалось исполнить 300 песен и сцеп. Кроме собственно "медвежьих" сюда входили и призывные песни духам, исполнявшиеся обычно на их священных местах, героические песни, сказки, а в последние годы — частушки. Таким образом, медвежий праздник стал как бы аккумулятором фольклорной традиции, призванным сохранить и развить ее. Со временем, особенно после установления Советской власти, он стал терять свое религиозное значение и приобретать черты светского праздника. В настоящее время отдельные сцепы медвежьего праздника исполняются на концертах во время официальных праздников, на фестивалях народного творчества и т. д.

Почитание других животных имело менее развернутые формы (см. работы К. Ф. Карьялайнена [120] и А. Каннисто [15]). У некоторых групп хантов и манси почти равное положение с медведем занимал лось. Ему приписывалось небесное происхождение и понимание человеческой речи, в разговорах о нем употреблялись подставные названия. Существовал и "лосиный праздник", но в более скромных формах, чем медвежий [07, с. 86]. Для обеспечения удачного промысла изображениям лося подносили жертвы.

Волк считался у манси созданием злого духа Куля. Его тоже называли лишь описательно, на его шкуре клялись и выявляли воров. Особым было отношение к пушным зверям: лисе, кунице, росомахе, бобру, выдре, соболю, а также и к птицам: гагаре, вороне, филину, рябчику, кукушке, ласточке, синице, дятлу. Пресмыкающиеся, как порождение нижнего мира, вызывали опасение. Змею, ящерицу и лягушку запрещалось убивать или мучить. Определенные запреты соблюдались в обращении с рыбами.

В фольклоре и верованиях обских угров наряду с реальными представителями животного мира фигурировали и мифические зооморфные существа. Повсеместно было известно гигантское животное Вэс, Муз-хор (хант.), Виткась (манс.), переводимое обычно на русский язык как "мамонт". Он рисовался в облике рыбы, лося, медведя, собаки, останками его считаются бивни, находимые по берегам рек. Считалось, что мамонт живет в воде, в водоворотах рек и озерах, в него превращаются очень старые звери и рыбы. У манси Северной Сосьвы это и водяной дух. Другое мифическое животное — Юр — уподобляется мамонту и ящерице. У северных хантов известен, кроме того, Вурес, лежащий поперек Оби и мешающий ходу рыбы.

У всех обских угров широко известен образ птицы Карс, или Тухланг-Карс (хант.), Товлынг-Карс (манс.) "Крылатый Карс" [41; 98]. Ее представляли подобной гигантскому орлу или грифу. Ханты реки Аган рассказывали нам об очевидцах прилета Карс в те места. Поописаниям иртышских хантов, это птица "гигантской величины, имеющая человекоподобную голову с большим клювом. Непосредственно за руками у нее два сильных крыла, а на руках длинные и острые когти. Тухланг-Карс обладает необычайной силой — ей ничего не стоит перенести на спине человека. Кроме того, птица обладает разумом и человеческой речью. Ее родина — теплые моря и воды на юге, откуда она иногда прилетает на север" [41, с. 133]. Эта мифическая птица не является объектом почитания. По отношению к людям Карс выступает чаще всего как враждебное существо.

Следует упомянуть и об особом отношении к некоторым домашним животным, в первую очередь к собаке. Повоззрениям хантов и манси, она способна вступать в связь с миром духов и миром мертвых. Однако в первую очередь она считалась тесно связанной с человеком, настолько, что убийство собаки приравнивалось к убийству человека. Очевидно, этим отношением обусловлен тот факт, что у обских угров собаку приносили в жертву лишь в исключительных случаях [79]. Лошадь, напротив, играла очень важную роль в качестве жертвенного животного даже у тех групп хантов и манси, которые не могли содержать лошадей в силу суровых природных условий. Некоторые значительные духи, в первую очередь Мир-сусне-хум, представлялись всадниками; согласно мифам, табунами коней владеет и небесный бог. Очевидно, это пережиток тех далеких времен, когда у части предков обских угров существовало коневодство. Определенным почитанием пользовался и домашний олень. Любопытно, что у некоторых групп зафиксировано особое отношение и кошке, хотя держать ее в доме не было принято.

Мир сверхъестественных существ в верованиях хантов и манси очень разнообразен, и можно назвать еще целый ряд зооморфных и антропоморфных образов. Время показало, что предположение К. Ф. Карьялайнена оправдалось: вряд ли удастся кому-либо составить полную картину этого фантастического мира, хотя современные этнографы и продолжают получать некоторые сведения о духах.

Остановимся на представлениях хантов и манси о сущности человека, его рождении и смерти (этому вопросу посвящено много работ; см. в основном [67; 102; 115; 118]). Нет единого мнения о сущности души или душ, их количестве и взаимосвязи. Помнению К. Ф. Карьялайнена, существовало две души: душа-дыхание (хант. лилъ; манс. лили) и душа-тень (хант. ис, ильт; манс. ис, исхор). В. Н. Чернецов выделяет у мужчин пять душ: душа-тень, уходящая душа, сонная душа, путешествующая вовремя сна в образе глухарки (улум ис), реинкарнирующаяся (т. е. возвращающаяся) душа, пятой была еще одна реинкарнирующаяся либо ею считалась сила; у женщин были первые четыре души. Рождение, здоровье, болезнь, сон, обморок, смерть, потусторонняя жизнь — все это связывалось с наличием, временным или окончательным уходом либо разрушением души (жизненной силы).

Рождение детей зависело, по воззрениям хантов и манси, от женского духа, носящего имена Калтась, Торум-анки, Пугос. Она дает новорожденному душу, лили, лиль, и после появления ребенка на свет ей приносят жертву. У северных групп было принято, чтобы женщина во время беременности жила в отдельном "маленьком" доме. Это было связано с обычаем самоизоляции женщины в определенные периоды. Заметим, что и в обычное время женщина должна была соблюдать ряд запретов: не переступать через некоторые предметы, особенно через охотничье снаряжение мужчины, не приближаться к изображениям некоторых духов и т. д.

Важнейшей причиной заболеваний считалось "попадание в беду" одной из душ, отделившейся от тела. Ее могли увести умерший родственник, духи нижнего мира или другие духи, желающие причинить человеку зло. При лечении применялись такие меры, как окуривание (жилища или человека), прием целебных снадобий, магические действия и жертвоприношения. В тяжелых случаях вернуть душу мог только шаман.

Час смерти, как считалось у хантов и манси, определен человеку небесным богом или духом Калтась. Родственники сразу после наступления смерти начинали готовить покойного к последнему путешествию. На него надевали лучшие одежды, закрывали ему глаза. Умершего оплакивали, в знак траура распускали волосы, надевали налобные повязки и т. п. Покойник находился в доме недолго, его выносили в тот же день или, самое позднее, на третий день. Последним прибежищем мертвому служили гроб либо лодка. Детей хоронили и в колыбелях, а мертворожденных заворачивали в платок и помещали в дупло дерева. В гроб клали необходимые предметы обихода, пищу, табак, деньги и пр. Перед выносом гроба устраивали угощение умершего, вынос происходил по определенному ритуалу. Гроб либо несли, либо везли на оленях или лошадях, тянули на нартах или доставляли на лодке.

Кладбище располагалось недалеко от поселения, на возвышенном месте. Гроб, завернутый в бересту, опускали в могилу, и над ней строили избушку. В северных районах иногда тело клали прямо на землю, в избушку. В ней было окошечко для угощения умершего во время поминок. На могиле или рядом с ней оставляли крупные предметы, принадлежащие умершему: лыжи, лук, нарты и т. д.; при этом многое намеренно повреждали. В некоторых районах сразу после погребения у могилы устраивали угощение с закланием домашнего оленя. Иногда это делали позже. В ходе похорон и некоторое время после них следовало соблюдать определенные предосторожности, чтобы умерший не унес с собой чью-либо душу. В жилище умершего ночью горел огонь, в темноте никто не выходил из дома. Траур продолжался и после похорон. Для удовлетворения жизненных потребностей, которые умерший якобы сохранял некоторое время, ему неоднократно устраивалось угощение — поминки. Считалось, что он сам может потребовать поминок, давая об этом знать звоном в ушах. У северных групп существовал своеобразный обычай изготовления куклы — изображения умершего. Некоторое время ее хранили в доме, а затем помещали в специально построенную избушку либо зарывали в землю.

Согласно обско-угорским представлениям, жизнь человека не заканчивается со смертью. Умерший и отделившаяся от него душа жили на кладбище, а если человек умер на чужбине, то на родное кладбище возвращалась его душа. Нижний мир как прибежище умерших представлялся только вариантом земного: в общем там все так же, хотя безрадостнее, чем на земле. Свет там очень слабый или отсутствует вообще, дичи мало. Постепенно сложилось мнение, что покойника ожидают там страдания, наказание за зло, совершенное на этом свете, и т. д. Появились представления и о небе как прибежище умерших [118, с. 184-189].

"Однако не все покойники попадают в приют мертвецов, будь он под землей или над землей, на небе", — замечает К. Ф. Карьялайнен [118, с. 191]. Считалось, что полное уничтожение тела и души наступало при сжигании трупа, невозможна была жизнь после смерти и при снятии скальпа. Последний способ расправы с врагом, фигурирующий в фольклоре, означал, таким образом, его полное уничтожение. Мертворожденный ребенок, умерщвленный плод (или ребенок), а также человек, проклятый матерью, не попадали в мир умерших; некоторые из них превращались в сверхъестественные существа, например в Почак (см. № 60).

В некоторых районах существовало представление, что жизнь в мире мертвых течет наоборот и человек, уменьшившись до минимальных размеров, умирает окончательно, превращается в жука и в этом облике является родственникам. Иногда душа покойного может начать новую земную жизнь, вселившись в новорожденного ребенка.

В народных верованиях бывший герой либо человек, обладавший при своей земной жизни выдающимися способностями или властью, становится почитаемым духом. Народная поэзия дает немало описаний того, как герой-победитель, а иногда и побежденный превращается в "духа. принимающего кровавые жертвы и жертвы из пищи". Именно с умершими связывают происхождение большинства духов, особенно локальных.

Одной из характерных черт обско-угорской религиозной практики является существование многих категорий особых лиц, выделяющихся своими сверхъестественными способностями, имеющих дар общения с духами и обладающих возможностью воздействовать на человека и его судьбу. Их можно или нельзя назвать шаманами в зависимости от того, что понимать под терминами "шаман" или "шаманизм". Авторы XVIII в. пишут об остяцких "жрецах", или "священниках", а более поздние — о "шаманах" и, кроме того, о волшебниках, колдунах и т. д. Следует отметить, что сведений о подобных лицах в литературе сравнительно немного. Видимо, этот общественный институт у обских угров был мало заметен для наблюдателей в силу своей неразвитости. Наиболее подробные сведения о подобных людях приводят К. Ф. Карьялайнен [120], А. Каннисто [115] и В. М. Кулемзин [08].

В. М. Кулемзин считает шаманами (хант. йолта-ку, манс. найт-хум) особых лиц, выделяющихся из среды соплеменников следующими чертами: избранничество духами и приобретение от них шаманского дара, способность входить в общение с духами и быть посредниками между ними и людьми, приведение себя в экстатическое состояние для вступления в связь с духами, наличие особого ритуального костюма, относительное разнообразие функций [68, с. 123]. Автор убедительно показывает, что в отличие от многих других народов Сибири у хантов и манси шаманство имело слаборазвитые формы. У них редко встречалось наследование шаманского дара и отсутствовал единый способ его приобретения, функции шаманов были довольно ограниченными и не выработался специфически шаманский способ лечения, не сложился единый тип шаманской одежды и бубна, шаманство не стало еще профессией [68, с. 118-134].

Очевидно, слабым развитием шаманства объясняется малое количество записанных и опубликованных рассказов о шаманах. Редко упоминаются они и в наших текстах. Возможен, впрочем, и такой подход, при котором в фольклоре обнаружится немало следов шаманства. Например, изготовление Эква-пырисем стрелы из голени, потеря им частей тела на пути к водяному царю интерпретируются как символы шаманской инициации [123, с. 21].

У хантов и манси зафиксированы и другие категории особых лиц, из них для нашей темы особенно интересны фигуры сказочника и певца. К сказочнику (хант. маньтъе-ку) иногда обращались за помощью больные. Он рассказывал сказки, в которых упоминались возможные причины заболевания, и в эти моменты больной чувствовал облегчение, передававшееся сказочнику. Он давал совет больному, что нужно сделать для излечения или предупреждения болезни. Исполнителю мифологических и героических песен (хант. арэхта-ку) приписывалась способность предсказывать судьбу, излечивать больного с помощью духов, вызванных игрой на 3-5-струнном щипковом музыкальном инструменте нарс-юх, панан-юх (хант.), санкыльтап (манс.), либо посредством одних лишь звуков, извлекаемых из инструмента[2]. Считалось, что игре на музыкальных инструментах может научиться далеко не каждый, а лишь тот, кто вступил в связь с духами (см. № 57).

Существовали также "мухоморщики" (хант. панкал-ку), вступавшие в связь с духами после съедения нескольких мухоморов и исполняющие особые "мухоморные" песни. Мухоморы употребляли и шаманы. Заметной фигурой был также наследственный или назначенный на определенный срок хранитель идолов на священном месте (хант. тонх-урт "господин, служитель духа"). Упоминаются и специальные собиратели пожертвований для значительных духов. Выделялись также люди, обращавшиеся к богам и духам во время коллективных жертвоприношений (хант. мулты-ку "молящийся человек"). Широко известны были провидцы, ворожеи, лекари и другие категории (хант. чепэнын-хой "ворожей, лекарь", тертен-хой, чирта-ку "предсказатель"; манс. кэйлынг "ворожей", качипкар "знахарь", шуркэн-хум "колдун" и т. д.). Возможно, это были предшественники шамана, вобравшего в себя их функции, атрибутику и приемы [68, с. 125-126].

История изучения обско-угорского фольклора. Начало собиранию произведений устного народного творчества хантов и манси положили их родственники по языку — финны и венгры (обзор опубликованных материалов см. в [66; 70; 71; 107; 121; 134]). Известный финский исследователь А. М. Кастрен во время путешествий к хантам в 1843-1844 и 1845 гг. наряду с лингвистическими и этнографическими материалами записывал образцы их фольклора; опубликованы лишь некоторые из них [49]. Первым выдающимся собирателем был венгерский ученый А. Регули, работавший среди северных хантов и разных групп манси в 1843-1844 гг., однако свой огромный материал он не смог при жизни ни опубликовать, ни даже расшифровать. В 1858, 1877 и 1880 гг. фольклорные тексты северных хантов и некоторых групп манси записал финский ученый А. Алквист. Они опубликованы после его смерти [12; 13]. В 1886 г. начались трехлетние поездки русского этнографа С. К. Паткапова к разным группам хантов и манси, в ходе которых он записал в 1888 г. южнохантыйские тексты, опубликованные затем на хантыйском, немецком и русском языках [41]. Этот том остается вплоть до настоящего времени единственной вышедшей в нашей стране солидной научной публикацией обско-угорского фольклора с текстами на языке оригинала.

В 1888-1889 гг. для расшифровки записей А. Регули и дальнейшего изучения мансийского языка и фольклора венгерская Академия наук направила в экспедицию Б. Мункачи. Обе задачи были выполнены, и в итоге были подготовлены четыре тома мансийского фольклора с переводом на венгерский язык и три тома комментариев со словарем. Они вышли в 1892-1963 гг. [29-35]. Два из них [33; 35] были изданы после смерти Б. Мункачи Б. Кальманом.

К хантам с аналогичной целью поехал в 1898-1899 гг. Й. Папаи. Он расшифровал северохантыйские записи А. Регули и собрал новый богатый материал. Ему, как и Мункачи, не удалось увидеть при жизни не только публикации, но и полной подготовки к печати результатов своих трудов. После смерти Й. Папаи издание его наследия продолжили Й. Фазекаш и И. Ердейи, а хантыйских материалов А. Регули — М. Жираи и Д. Р. Фокош-Фукс. Эти тома публиковались с 1905 по 1972 г. на хантыйском, венгерском и немецком языках [37-40; 44-46].

В конце прошлого столетия (1898 г.) началось и в начале нашего века закончилось длительное путешествие к хантам К. Ф. Карьялайнена, а в 1901 — 1902 гг. среди них работал X. Паасонен. Оба финских ученых рано умерли, не подготовив к изданию свои фольклорные материалы. В 1970-х годах в рамках финско-венгерского культурного соглашения венгерская исследовательница Э. Вертеш начала подготовку этих материалов к изданию, некоторую помощь ей оказал советский лингвист Н. И. Терешкин. В результате южнохантыйские тексты обоих собирателей уже вышли в свет [28; 36], а в настоящее время к печати готовятся восточнохантыйские материалы.

В 1901-1902 гг. у разных групп хантов и манси был собран огромный материал еще одним финским ученым — А. Каннисто. Он лишь частично подготовил его к публикации, а довел до конца шеститомное издание М. Лиимола, седьмой том (словарь) вышел при участии В. Эйрас; вся серия издана в 1951-1982 гг. [21-27].

Если в дореволюционный период значительный вклад в собирание обско-угорского фольклора внесли зарубежные ученые, то после Великой Октябрьской социалистической революции изучением языка и фольклора народов Севера, в том числе хантов и манси, активно занимались отечественные специалисты. Среди них в первую очередь необходимо назвать В. Н. Чернецова. В 1927-1938 гг. он неоднократно записывал образцы фольклора разных групп манси. Небольшая часть текстов, переведенная им на русский язык, была опубликована в 1935 г. [10], но основной материал хранился в его личном архиве, поступившем после кончины ученого в Томский университет. Кроме записей на мансийском языке в архиве имеются переводы на русский, некоторые из них вошли в наш сборник. В 1933-1934 гг. среди сосьвинских и ляпинских манси занимался сбором фольклорного материала И. И. Авдеев, опубликовавший в 1936 г. медвежьи песни в переводе на русский язык [1]. В эти же годы на Сосьве и Оби изучал устное народное творчество манси А. Н. Баландин, а в 1938 г. он записал тексты у хантов реки Вах. Он издал два небольших сборника мансийских сказок и песен с переводом на русский язык [3; 4]. В 1934-1937 гг. образцы северохантыйского фольклора записал немецкий ученый В. Штейниц, работавший в Институте народов Севера (г. Ленинград) и побывавший в хантыйских селениях. Его материалы изданы на хантыйском и немецком языках в 1939-1950 гг. и переизданы в 1970-х годах [50; 51].

С 1940-х годов начинается собирание произведений устного народного творчества хантов и манси представителями национальной интеллигенции. С 1947 по 1959 г. большое количество текстов северных и восточных хантов записал Н. И. Терешкин, они хранятся в семейном архиве, и лишь некоторые из них опубликованы. Среди манси в 1951-1955 гг. работала Е. А. Кузакова. Большая часть ее материалов впервые публикуется в нашем сборнике. В ходе нескольких поездок 1956-1965 гг. к северным манси собран значительный материал Е. И. Ромбандеевой. Он хранится в личном архиве собирательницы.

В 1957, 1958 и 1968 гг. венгерский ученый Б. Кальман при сборе данных по языку и фольклору работал с мансийскими студентами и аспирантами (северный и восточный диалекты), учившимися в Ленинграде. Тексты вскоре были опубликованы на мансийском, немецком и венгерском языках [19; 20]. Одно издание подготовлено им совместно с Е. И. Ромбандеевой [47]. Соотечественник Б. Кальмана К. Редеи записал в 1964 г., тоже в Ленинграде, произведения устного народного творчества от молодых хантов реки Казым; они увидели свет на хантыйском, английском и немецком языках в 1960-х годах [42; 43].

Этнографы В. М. Кулемзин и Н. В. Лукина во время экспедиций 1969-1983 гг. записали и опубликовали рассказанные по-русски фольклорные тексты восточных хантов [6; 7]. В 1979-1982 гг. у северных хантов побывала венгерская исследовательница Е. Шмидт, собиравшая главным образом песни. Можно назвать еще ряд научных изданий, а точнее, переизданий материалов, публиковавшихся ранее [15; 16; 48 и др.]. Мелкие публикации прозаических текстов, как отдельные, так и помещенные в сборниках или монографиях, в нашем обзоре не учитывались.

Заслуживают упоминания многие советские собиратели, чьи материалы не публиковались либо издавались небольшим тиражом и остались малоизвестными. Это А. А. Алелеков, В. В. Сенкевич-Гудкова, П. К. Животиков, Д. В. Зальцберг, Л. И. Калинина, Н. К. Каргер, А И Картина, Е. А. Немысова, М. Ошаров, А. Г. Подлетин, Н. Ф. Прыткова, Ю. Н. Русская, А. И. Сайнахова, П. Е. Хатанзеев, К. А. Хватай-Муха, В. Н. Чернецова, П. Е. Шенкин. Много образцов фольклора своего народа записали мансийский поэт Ю. Шесталов, хантыйский писатель Е. Айпин. В наши дни их дело продолжают молодые представители национальной интеллигенции, такие, как Н. В. Сайнахова, В. И. Соловар (Ивашкеева), Л. А. Тарагунта и др.

Говоря о собирании, публикации и анализе обско-угорского фольклора, нужно иметь в виду, что это делали главным образом лингвисты и этнографы которые воспринимали фольклор как источник языковой и исторической информации, фольклористическим же аспектам уделялось значительно меньше внимания. Между тем фольклор хантов и манси — это уникальный памятник, в котором отразились вся сложность и своеобразие культуры двух сибирских этносов, связанных древними корнями со многими финно-угорскими народами, проживающими в Европе. В полной мере оценить его значимость трудно, так как он слабо изучен. Но заметим, что исследователи очень быстро отказались от первых, поверхностных и по очень высоких оценок устного народного творчества хантов и манси, высказанных, например, А. Алквистом и О. Финшом. Уже в XIX в. их поэзия по нравственной и научной ценности соизмерялась с Калевалой.

Фольклорные жанры и исполнительские традиции. Трудность изучения хантыйского и мансийского фольклора связана со сложностью вопроса о жанре в целом. В рамках архаического фольклора трудно разграничить даже миф и сказку, на что не раз указывали знатоки древних мифологий. М. И. Стеблин-Каменский пишет: "Несмотря на то что исследованием мифов занимается целый ряд наук... и что существует обширнейшая литература о мифе, основное в нем остается загадочным" [95, с. 4].

Для отделения мифа от сказки выдвигались различные критерии. Е. М. Мелетинский предложил выделить из оптимального набора различительных признаков (названных представителями разных точек зрения) самые коренные, специфические, необходимые черты, т. е. их минимальный набор и его возможные варианты. Этот минимальный набор включает, по его мнению, прежде всего следующие признаки (сказке условно соответствует негативная оценка): достоверность — недостоверность, наличие этиологизма — его отсутствие, коллективность (космичность) объекта изображения — его индивидуальность [74, с. 139-148].

У обских угров дело осложняется еще и тем, что целый ряд их мифов и преданий исполнялись в песенной форме, а некоторые культовые песни, в частности песни медвежьего праздника, имеют сюжетную организацию и, таким образом, оказываются тесно связанными с повествовательными фольклорными жанрами.

Классификация жанров устного народного творчества обских угров разработана слабо (см. [7; 29; 41; 53; 54; 64; 69; 107]).

Как известно, при определении жанра могут наблюдаться расхождения у народа — носителя фольклора — и у специалистов. У самих хантов и манси существуют специальные термины для различных фольклорных жанров[3]. Нас будут в первую очередь интересовать обозначения, использующиеся применительно к различного рода повествовательным формам, т. е. к тем, в которых есть сюжет. Это прежде всего термины: 1) маньть, мось, моньсь (хант.), мойт (манс.) — сказание, сказка; 2) арых (хант.), эрыг (манс.) — песня; 3) потыр, ясынг (хант.), потыр (манс.)[4].

Подкатегории этих основных категорий выражаются дополнительными определениями, например: манс. ялпипг-мойт — священное сказание, ялпинг-эрыг — священная песня; хант. йис-потыр, йис-ясынг — старинный рассказ; манс. пес-йис-мойт-потыр — старинных времен сказание-рассказ; хант. тарныпг-арых (моньсь); манс. тарнинг-эрыг (мойт), алханте-мойт — героические или военные песни (сказания).

Интересна семантика термина ар-арых-эрыг, известного во всех диалектах хантыйского и мансийского языков в значении "песня", "старинная песня", "петь". У хантов он выражает также понятие "старый, древний". Они называют своих предков ар-ях, арэх-ях (ях "народ"); один из наших информантов перевел это как "первобытные ханты". По сообщению Е. Шмидт, по отношению к давно сделанной вещи в песнях могут употреблять формулу "сделана песенным человеком". О культовой функции пения и рассказывания мы уже говорили в связи с особой категорией лиц. совмещавших в себе роли сказителя и прорицателя-врачевателя[5].

Термины потыр и ясынг (хант.) — "рассказ" являются однокоренными со словами "речь", "разговаривать", "сообщать" и т. д.

Термины моньсь, мойт принято обычно переводить как "сказка". Следует, однако, учесть, что в фольклористике одним из критериев выделения сказки служит обычно наличие или отсутствие веры в действительность рассказа. В. Я. Пропп, сравнивая миф и сказку, писал: "Одно из характерных свойств сказки состоит в том, что она основана на художественном вымысле и представляет собой фикцию действительности. В большинстве языков слово "сказка" есть синоним слова "ложь", "враки" [85, с. 149]. Это суждение, касающееся европейской волшебной сказки, неприменимо к фольклору хантов и манси. Для всех жанров обско-угорского фольклора характерна установка на достоверность, так как верят во все рассказанное, хотя в народе существует и такое мнение: в прозе выдумывать (врать) можно, а в песне — нельзя. По справедливому замечанию Л. Н. Баландина, в представлениях самих хантов и манси понятие "сказка" имеет более широкое значение. Он считает, что если рассматривать мансийскую мойт с точки зрения восприятия и осмысления народа с учетом ведущих социальных мотивов и формальных особенностей, свойственных их различным видам, то следует выделить три основных типа: мифологические, героические и бытовые [54. с. 11]. Близкое деление отражено, с нашей точки зрения, и в народной терминологии: к первым относятся старинные или священные сказания йис-моньсь (хант.), ялпынг-мойт (манс.); ко вторым — героические или военные сказания тарнынг-моньсь (хант.), алхантне-мойт, тарнынг-мойт (манс.); к третьим — просто сказки моньсь, мойт.

При соотнесении обско-угорских наименований жанров с принятыми в фольклористике получается следующая картина. Священные и старинные сказания попадают в жанр мифов; героические сказания и старинные рассказы — это так называемые "богатырские сказки" (по терминологии Е. М. Мелетинского) и предания; рассказы потыр, ясынг — это бытовые рассказы и былички; понятие бытовой сказки во многом совпадает в народной и научной классификации.

В народной жанровой классификации обско-угорского фольклора отражены представления о существовании нескольких эпох: 1) самая древняя эра, время первотворения (манс. ма-унте-йис "земли творение"); 2) "богатырская эпоха"; 3) "эпоха хантыйско-мансийского человека". Время действия предков фратрий северных обских угров Пор и Мось иногда выделяется в самостоятельный период, но чаще оно причисляется к "богатырской эпохе". В хорошем тексте всегда ясно, о какой из эпох идет речь, поскольку в народной классификации существует определенная связь между временем действия и темой повествования. Так, рассказы о происхождении земли, о потопе, о деяниях духов высокого ранга, о путешествии культурного героя в разные миры, о спуске медведя с неба, о превращении героев в духов и назначении им культовых мест — все это священные или старинные сказания.

Повествования о богатырях, их военных походах и сражениях — это военные или героические сказания о богатырях. В них часто указываются определенные места действия — городки и поселения, иногда существующие и ныне, а в конце сообщается, что герой стал духом-покровителем этой территории.

Сюжеты старинных рассказов посвящены встречам людей с духами — объектами верований; им нередко присущ нравоучительный пафос. В быличках и рассказах о недавних событиях называются конкретные лица, с которыми произошли описываемые происшествия.

Определенным ориентиром при выделении жанра могут служить также имена и функции действующих лиц. Так, самый популярный герой мансийского фольклора в мифах о дочеловеческой эре выступает как культурный герой и иногда носит труднопереводимое имя Тарыг-пещ-нималя-сов; в героическую эпоху он имеет различные богатырские имена, например Богатырь, Носящий Одежду с Воротником из Черного Соболиного Меха. В человеческую эпоху в сфере верований он выступает как общеплеменное божество, носящее чаще всего имя Мир-сусне-хум, а в сказках он — ловкий трикстер по имени Эква-пырись, который дурачит своих противников, или национальный герой, борющийся против угнетателей.

Предложенная классификация жанров является весьма условной, она ни в коей мерс не может считаться окончательной и безоговорочной.

Разделение на жанры по признаку сюжета и героя затрудняется, например, тем, что мифологические фигуры (духи, божества) часто, как говорилось, выступают в образе богатырей отыров, т. е. не всегда можно отделить мифологическое сказание от богатырской эпики. Последняя, будучи прикреплена к духам-покровителям, функционирует в качестве сакрального жанра, т. е. является не просто "преданием". Героизация мифологических персонажей оказалась настолько сильной, что развилась целая серия вторичных эпических песен и сказаний, относящихся не к мифологической, а к богатырской эре.

Сюжеты об Эква-пырисе или Ими-хиты, о Мось и Пор называются в народе маньть, мойт, т. е. просто сказками, но среди них имеются и тексты, к которым, с нашей точки зрения, более подошло бы обозначение "миф" (например, № 25, 124, 133, 135), а наряду с ними и сказки явно позднего происхождения (№ 141, 143).

У хантов и манси получили широкое распространение сказки, заимствованные у восточноевропейских или степных народов; особенно много их у южных групп. Популярны и русские сказки русь-монъсъ (хант.), русь-мойт (манс.). В них обычно действуют цари и солдаты, попы и купцы, фигурируют различные волшебные предметы и т. д. Однако даже заимствованные сказки нередко подвергаются мифологизации в силу действия установки на достоверность повествования. По наблюдению Е. Шмидт, хороший сказитель может привязать русскую сказку к своим героям и закончить формулой: "пошли и стали такими-то духами". Сходные примеры есть и среди публикуемых текстов (см. № 10).

Вопрос о жанрах осложняется еще и тем, что в обско-угорском фольклоре один и тот же сюжет мифа или предания может быть исполнен либо в песенной форме, либо в прозаической, либо в форме ритмизованной прозы [14, с. 9]. Показательно, что песенная форма была характерна для ритуальной обстановки, т. е. как бы в присутствии сверхъестественного существа, в честь которого и исполнялась песня. Те произведения, которые высвободились из ритуального комплекса, скоро утратили и песенную форму, хотя продолжали сохранять некоторые обрядовые черты, табуировались и т. д. Можно предположить, что в древности существовала речитативная форма исполнения, где музыкальный "мотив" состоял всего из нескольких слогов (3-5 слогов = полупопевка) и имел два-три близких варианта, которые бесконечно повторялись, организуя текст по метрическим правилам. Такое исполнение представляет собой нечто среднее между песней и прозой и звучит в определенном тембре и с определенной интонацией. Следы этого типа иногда наблюдаются у северных хантов и манси, а также у восточных хантов [108 и устное сообщение Е. Шмидт].

А. П. Баландин приводит мнение А. Каннисто, что по форме различие между мансийской песней и "сагой" (т. е. сказанием) часто очень незначительно [54, с. 13]. В песне между явными стихами может вставляться отрывок чистой прозы, а сами саги могут иметь обильные поэтические украшения, ритм, параллелизмы и аллитерации, так что иногда трудно определить, имеем ли мы дело с песней или с сагой [54, с. 13].

По наблюдениям Е. Шмидт, мифологическая песня отличается от сказания не только формой исполнения, но и большей канонизацией. Выучить дословно крупное произведение невозможно, и потому, несмотря на стремление точно воспроизвести текст, даже самые священные песни варьируются. Однако в песенной эпике такие элементы, как композиция, сюжетные ходы, функции героев, эпитеты, формулы, параллелизмы и т. д., сохраняются лучше. Менее устойчивы элементы микроуровня художественной ткани: распределение вставок для соблюдения метрики и структуры параллелизмов (они могут меняться даже у одного и того же исполнителя в разных "редакциях" произведения). Иногда меняются формы изложения событий с точки зрения разных лиц или вообще лицо исполнителя (например, 1-е на 3-е), места включения диалогов и др. Варьирование макроструктурных элементов (мотивов, а иногда и целых сюжетов) выражается в том, что они могут прикрепляться к другим героям; однако такие вариации не встречаются у одного и того же исполнителя. В качестве примера различий, которые при этом возникают, приведем сказ В. Штейница из практики записи им фольклора у хантов. Старый хант спел ему песню, где речь шла о семи каменноглазых женщинах Пор. Затем для записи он решил ее не спеть, а рассказать. Фратриальные имена Пор и Мось ханты скрывают от чужих, и в рассказе вместо женщин Пор фигурировали просто "женщины, собирающие ягоды". На прямой вопрос собирателя, не были ли эти женщины Пор, сказитель ответил отрицательно. На следующий день В. Штейниц попросил его спеть несколько строк, чтобы записать мелодию. В песне снова назывались женщины Пор. В. Штейниц заключает: "Я правильно рассчитал: в пении, где передается твердо установленная традиционная форма, он ничего не мог изменить!" [130, с. 105].

По мнению Е. Шмидт, высказанному в устной беседе, прозаическое сказание и рассказ также различаются степенью художественной оформленности: по ее выражению, у них разный "художественный код". Сказанию присущи определенные формулы, их излагают так, как будто читают книгу, быстро, с особой интонацией, а рассказ излагается более свободно, он похож на простую речь. Священное сказание (миф) следует рассказывать по определенным правилам, иначе это не миф. Поэтому возникают такие ситуации, когда исполнитель может, например, сказать: "Это героическая песнь, но я исполню ее как сказание". (По сообщению Н. И. Терешкина, в его фольклорных материалах героические песни записаны в форме прозы). Или: "Это — сказание, но я могу исполнить только как рассказ, так как не знаю формул". Возможен и простой пересказ сюжета, что имеет место, в частности, при рассказывании на русском языке. Жанровые особенности текстов обусловливали место и время их исполнения, а также состав слушателей. Мифы рассказывались довольно редко, обычно на общественных празднествах. Так, мифы о происхождении медведя были составной частью медвежьего праздника. Сакральная часть некоторых мифов, где говорилось о становлении духов, была запретной для женщин и детей (например, окончание мифа о возникновении земли); они не должны были слышать и полный текст некоторых других мифов. Тайной для представителей чужой фратрии оставались сказания о происхождении предка и обрядов собственной фратрии. В дневнике В. Н. Чернецова описан случай, когда рассказчик прервал рассказ, сказав, что дальше он ялпынг — "священный".

Исполнение героических песен возможно только в состоянии особого воодушевления, они уводят человека от повседневных забот в седую древность. Поэтому они звучали лишь несколько дней в году: на праздниках честь духов-покровителей и медведя, на свадьбах и ярмарках. Героические сказания или сказки можно было услышать чаще, так как они не требуют от человека такого умственного и эмоционального напряжения. Их рассказывали вечерами, когда все отдыхали, при этом женщины иногда занимались рукоделием.

Повествования о давно прошедших временах были лучшим отдыхом после напряженного труда для охотников и рыболовов, оторванных от дома и живущих в лесной избушке или шалаше. Начатый вечером рассказ мог длиться всю ночь, а иногда продолжался и на следующие сутки. Во время экспедиций последних лет мы неоднократно наблюдали традицию ночного рассказывания сказок. В относительно больших селениях дети даже устанавливали на сказочницу очередь. В доме, где она ночевала, собирались слушатели, готовилась мягкая и вкусная пища. В традиционной обстановке иногда слушатели-дети разделялись; например, мальчикам рассказывал сказки мужчина у одного костра, а девочкам — женщина у другого костра. Разделение слушателей происходит и у учащихся школ-интернатов, когда они в спальнях перед сном рассказывают сказки.

По некоторым сведениям, рассказывать сказки днем было запрещено (иначе вылезут волосы, потеряется память и т. д.), но все-таки это практиковалось. Например, считалось, что сказка укорачивает путь во время длинных переездов на лодке. На Васюгане человек, съевший голову глухаря, сваренного в общем котле, обязан был рассказать сказку. В ходе нашей экспедиционной работы нередко приходилось слышать былички, которые рассказывались как иллюстрация к религиозным верованиям, обрядам, запретам.

У хантов и манси не было профессиональных исполнителей, но были выдающиеся сказители и певцы, чаще мужчины. Еще в детстве они выделялись необычайной памятью, и им предсказывали судьбу сказочника или певца (одни лучше запоминали сказки, другие — песни). Нередко это были младшие родственники известных исполнителей, как, например, известная ныне мансийская сказительница А. М. Конькова, наследовавшая традицию своей бабушки (на которую она похожа даже внешне). Как уже отмечалось, сказителям и певцам приписывались необычайные способности влиять на здоровье и успехи человека.

Вообще слову, мысли, образу придавалось особое значение.

У хантов и манси существовало представление о материальности слова и даже мысли. Считалось, что слово может оказать определенное влияние на отношение людей как друг к другу, так и к отдельным объектам внешнего мира. В одном из опубликованных текстов [7, с. 172] речь идет о том, что женщина вслух выразила желание остаться на месте сбора ягод. Сказанное должно осуществиться, поэтому ее муж ушел домой, оставив ее одну в лесу. Рассказчик прокомментировал это следующим образом: "Раньше было так: слова зря не скажи". В другом случае мальчику, выразившему желание съесть огромную щуку, приходится делать это, хотя он не в силах справиться с ней.

При свойственных хантам и манси представлениях о том. что слова и мысли могут материализоваться, считалось обязательным исполнение мифа или сказки целиком, не опуская деталей. В результате возникают почти беспрецедентные для устной традиции случаи (в первую очередь это относится к священным мифам), когда тексты, записанные в разное время и от разных рассказчиков, совпадают почти дословно. Такие примеры есть и в нашем сборнике (см. № 105, 106). Однако, как видно и из публикуемых мифов, текст их мог быть изложен и упрощенно. Отчасти это объясняется тем, что, как говорилось, для непосвященных из мифа специально выбрасывались сакральные моменты. То же самое иногда происходит, если текст записывают представители другой национальности, для которых излагается лишь схема сюжета. Детям было принято рассказывать сокращенные варианты больших произведений либо специальные детские сказки.

Особым вниманием пользовался тот рассказчик, который обладал артистичностью и выразительностью, в совершенстве владел искусством передачи текста, соблюдал последовательность изложения, употреблял традиционные обороты, сохранял детали лексики и стиля.

Судя по публикациям А. Н. Баландина и В. Н. Чернецова и устному сообщению А. М. Коньковой, рассказчики различались по темпераменту. А. Н. Баландин приводит в качестве примеров известных ему сказителей Сайнахова и Гындыбина. Первый — жизнерадостный, веселый, склад психики с ярко выраженной эротической направленностью. Он сказывает сказку быстро, оживленно, при подражании образу героя часто подпрыгивает и жестикулирует. Манера рассказывания — прерывистая, неуравновешенная, с подвижной композицией и частой сменой эпизодов, среди которых особенно акцентируются любовные. Второй рассказчик — спокойный, медлительный, с логическим осмыслением всего окружающего. Он ведет сказ спокойно, последовательно, как бы нанизывая одну строку за другой, эпизод за эпизодом [53, с. 66].

Исполнение некоторых произведений сопровождалось особым церемониалом. Существовал обычай, согласно которому, как сообщила А. М. Конькова, детям предварительно задавали несколько вопросов. По числу отгаданных загадок тому или иному ребенку обещали рассказать соответствующее число сказок, хотя слушали их, конечно, все.

Сказитель, исполняющий священные мифологические сказания о происхождении земли, одевался в нарядную одежду, на стол выкладывались священные предметы. Мужчины слушали с глубочайшим вниманием и уважением, считалось, что невнимательного слушателя постигнет какое-нибудь наказание. Рассказчику создавали всевозможные удобства, давали что-либо из припасов.

Героические песни исполнялись под аккомпанемент музыкального инструмента наркас-юх (хант.), сангквалтап (манс.). Очевидцы отмечают, что передача значительных по размеру героических сказаний в песенной форме требовала огромного напряжения и часто последняя часть, а то и добрая половина излагалась прозой, но и при этом к концу голос исполнителя становился охрипшим. Иногда перед началом исполнения певец съедал несколько мухоморов, отчего впадал в исступление и мог петь всю ночь напролет даже, казалось бы, давно забытые сказания. Утром он падал в изнеможении, а слушатели были довольны, что услышали песни своих отцов, пропетые с таким чувством [84, с. 12].

Особая форма исполнения и атрибутика были присущи и медвежьим песням, которые называются у хантов вой-ар "звериная песнь", пупи-арых "медвежья песнь", у манси уй-эрыг "звериная песнь", уй-анчух-эрыг "зверя-старика песня"[6]. Сведения об этом находим у разных авторов [57; 116; 120; 131]. Отношение к медвежьим песням было чрезвычайно серьезным, в середине — певец, по бокам — его помощники. На них была специально для этого предназначенная яркая и нарядная одежда, головы обязательно покрывались платком или шапкой. Певца и помощников окуривали, они отвешивали медведю низкий поклон и, сцепившись мизинцами, начинали петь без музыкального сопровождения. После окончания очередной песни хозяин дома звонил в колокольчик или ударял в металлическую доску, после чего следовал короткий перерыв и новая песня. Пел главным образом только стоящий в середине, а помощники ему вторили. Когда средний уставал, его заменял крайний или кто-нибудь из присутствующих. Зрители усаживались по краям нар или стояли вдоль стен. Они молчали и с глубоким вниманием слушали. Когда необходимое количество песен было пропето, исполнителей снова окуривали, затем певец и его помощники опоясывались специальными поясами, наматывали на руки платки и танцевали. Затем танцевали и другие присутствующие. Вторая часть вечера отводилась драматическим представлениям. В них входили некоторые сценки на фольклорные сюжеты, например о Мось-нэ и филине (см. № 131).

Приведем интересные сведения об исполнении культовых песен, сообщенные нам венгерской фольклористкой Е. Шмидт (1986 г.). Культовая (и даже простая) песня исполняется в ином психическом состоянии, чем другие произведения. Прихотливо варьирующий монотонный мотив, частые повторы не только строк, но и более крупных фрагментов приводят в состояние, близкое экстазу. Почти полностью выключаются все механизмы восприятия и отражения действительности, отсюда — невозможность изменять текст на ходу. Особое психофизиологическое состояние выражается в непроизвольном покачивании взад и вперед, в дрожании (подрагивании тела), в неподвижности или затуманивании глаз, слезах и т. д. Музыкальные мотивы не имеют концовки, и сам сюжет тоже имеет тенденцию к максимальной продолжительности. Словесное действие почти полностью растворяет в себе действительность, и в результате создается впечатление, будто певец превратился в персонаж, от имени которого он поет (точнее, тот вселился в него). Вероятно, отсюда и форма пения от первого лица. Одновременно создается ощущение, будто давно прошедшие события происходят заново, певец уносит слушателей в давние эпохи, "создавая" их своим пением. Продолжительное пение отключает и певца и публику от реальности. Очнувшись, они чувствуют себя так, будто и они, и весь миропорядок рождены заново, т. е. происходит нечто вроде катарсиса.

В сказке, как и в песне, степень вхождения рассказчика в образ была столь велика, что рассказ о событиях прошлого идентифицировался с самими событиями. Рассказчик иногда прерывал повествование, чтобы выразить свое отношение к происходящему (как будто он сам участвует в нем) и пригласить слушателей к соучастию. Один из них, дойдя до места, где герой был сброшен в ледяную воду, прервал свое изложение отступлением: "В воде знаешь как холодно!" [7, с. 7]. Поэтому и финальная формула "закончилась его песня, закончилась его сказка" означала окончание существования героя, его гибель.

Такой принцип повествования становится более понятным, если его сопоставить с изобразительным творчеством хантов. Художник стремится изобразить любой предмет не так, как он выглядит со стороны, а таким, каким он его знает. Он как бы находится внутри изображаемого предмета, и в таком случае все его стороны оказываются "доступны" взору. Поэтому, когда ханты видят фотографию или рисунок, выполненные в соответствии с современными правилами, они говорят, что изображена лишь половина предмета.

С этим, как кажется, связана и драматизированная форма изложения текста. По наблюдениям М. Б. Шатилова, у хантов реки Вах отдельные картины передавались сказочниками чрезвычайно живо и образно, некоторые фрагменты изображались "в лицах", с соответствующей мимикой и жестами [106, с. 76-77]. В. Н. Чернецов рассказывает о мансийском сказителе Н. Сампильталове, от которого была записана сказка про двух собак (№ 193): "Когда он передавал диалог этих двух собак, он делал это с таким мастерством, что перед глазами так и рисовались картины разговора собак, как они дрожат от зимнего холода, тощие и худые, решают летом непременно сделать маленький запор для рыбы и тем самым обеспечить себя пищей; и затем как летом, ленивые и разжиревшие, они возмущаются уже при одном упоминании о запоре: "Ну, друг, кто запоры делает!" [64, с. 183].

Уже говорилось о том, что для обско-угорского фольклора характерна вера в реальность всего происходящего в рассказе — будь то миф или сказка. Момент сопереживания подчеркнула М. П. Вахрушева-Баландина (устное сообщение, 1985 г.). Люди верили, что богатыри, вожди, воины, умные и добрые герои эпических сказок живы и сейчас, что они готовы прийти на помощь, поэтому их ждут. Слушатели переживали за героев: кто-то — за одного героя, кто-то — за другого. Побежденного богатыря тоже жалели: "Зачем его уничтожили?!" Глубина этой веры, вызывающей такое чувство, будто рассказчик заново создает события и героев, отражена и в популярной формуле "кто тебя напел сюда, кто тебя насказал сюда".

В обско-угорском фольклоре можно наблюдать переход формул из одного жанра в другой. Например, в позднейшей сказке (№ 141) Эква-пырищ говорит: "Настанет древнее время человеческой жизни: ни к какому купцу, ни к какому царю пусть не ходит народ работать" (выделенная курсивом формула — из мифа).

Фольклорное творчество хантов и манси не являлось самостоятельной эстетической ценностью, оно органически связано с системой верований и с насущными потребностями людей, входит в повседневную жизнь коллектива, регулируя ее и выступая как важный социализующий фактор. Его своеобразие состоит в сочетании глубокой архаичности функционирования с изысканностью и даже изощренностью поэтического стиля и формул. Так, художественный стиль обско-угорского фольклора отличают обилие параллелизмов (например, "супруга-гусыня, супруга-утка"; "белые, как небесный лед, белые, как небесный снег"; "долго шли, коротко шли" и т. д.), ритмика, аллитерации, постоянные эпитеты, тавтологии (например, "пока вскипит кипящий котел"; "на площади города, имеющего площадь"; "жердяная пристань, состоящая из множества жердей" и т. д.), метафоры. Особенно много метафор в медвежьих песнях, где они выступают как подставные обозначения, эвфемизмы: глаз медведя называется "звездой", ухо — "пеньком" и т. д.; другие примеры метафор: "сушить пот" — ждать угощения; "мясная неделя" — радостная неделя; "с добрыми пожеланиями вперед, с добрыми пожеланиями назад" — со всевозможными пожеланиями на будущее и т. д. (подробнее см. [54]).

Важнейшая черта этого художественного стиля — параллелизмы — имеет чрезвычайно глубокую прафинно-угорскую (а возможно, и урало-алтайскую) перспективу (см. [61, с. 65]).

Анализ текстов. Наш сборник посвящен прозаическим жанрам моньсь-мойт и потыр-ясынг, но в него вошла также группа песен о медведе из категории арых-эрыг. Это объясняется тем, что мифы о медведе, занимавшем исключительно большое место в религиозных воззрениях, обрядности и фольклоре обских угров, исполнялись в стихотворной, точнее, песенной форме, а повествование велось в них от первого лица.

Тексты сборника разбиты на две части — хантыйскую и мансийскую. В каждой из них они сгруппированы по жанровому и сюжетно-тематическому принципам. В начале каждой части помещены мифы и мифологические сказания. К ним примыкают и частично входят в них три сюжетно-тематические серии: 1) медвежьи песни; 2) сюжеты о Мось — Пор; 3) тексты о самом популярном персонаже — культурном герое-трикстере, носящем имена Ими-хиты, Эква-пырись и др. Далее следуют героические сказания (богатырские сказки). Предания, бытовые рассказы и былички помещены в следующем разделе, а завершает каждую часть сборника раздел сказок.

Следует, однако, иметь в виду, что деление это, как и размещение текстов внутри разделов и серий, достаточно условно, поскольку в мифах обских угров довольно много сказочных элементов, героические сказания (особенно те из них, в которых действуют сыновья или дочери верховных божеств) близки к мифологическим, темы преданий и бытовых рассказов часто переплетаются, причем провести четкую границу между двумя последними группами тоже не всегда удается; более обособлены заимствованные и детские сказки. Кроме того, как говорилось выше, некоторые персонажи действуют как в мифологическую, так и в нынешнюю, человеческую эпоху, а именно с этими эпохами тесно связано членение жанров у самих носителей фольклора. Все это объясняет принципиальную невозможность вытянуть в одну цепочку трехмерное пространство, в котором отдельные тексты противопоставляются друг другу (или сближаются) по трем координатам — сюжетной, тематической, жанровой.

Остановимся подробнее на каждой из групп текстов. Первую из них образуют мифы и священные мифологические сказания о происхождении земли, небесных светил и звезд, природных стихий и животных, о перволюдях, культурном герое, создании первых благ, установлении норм поведения, обрядов и т. д.

Отдельные этапы космогонии изображаются в разных, нередко противоречащих друг другу версиях. Больше всего внимания уделяется в них созданию земной тверди из первичной водной стихии (любопытно, что эта водная, туманная стихия в одном из мифов (№ 107) названа "Сибирью").

В воде находился холм из древнейшей тундровой земли, и на нем в доме жили старик со старухой. Современная земля появилась из кусочка ила, который принесли в клюве птицы — гагары или кулик, нырявшие на дно первичного океана (№ 2). В одних вариантах (№ 105, 106) они ныряют без чьего-либо приказания, в другом (№ 107) — их посылает верхний бог Нум-Торум либо его сын.

Принесенная птицей земля постепенно стала разрастаться, и старик тундрового холма послал белого ворона осмотреть ее. В первый день ворон облетел землю за полчаса, во второй — за полдня, в третий — за целый день и при этом почернел, так как съел падаль.

Земля в мифах предстает вначале как жидкая и раскачивающаяся, затем Нум-Торум по просьбе старшей сестры Йоли-Торум-сянь опустил на землю свой пояс; земля осела в воду и стала неподвижной, а на месте пояса возник Уральский хребет (№ 112). У южного отрога гор (видимо, Уральских) старик Торстор пробил стрелой проход для перелета птиц с севера на юг (№ 10).

Нижний мир образовался по воле Торума для того, чтобы умершие уходили туда, освобождая землю для новых поколений (№ 107). По другой версии, подземный мир стал царством болезней и смерти, когда туда ушел через отверстие в земле злой дух Кынь-лунк.

Солнце, луна и звезды, по одной версии, были созданы Корс-Торумом, по другой — их достал Мир-сусне-хум из-под земли, из царства Куль-отыра (№ 108). Имеются рассказы о спрятанных, а затем освобожденных светилах (№ 4, 128). Солнце и луна в мифологии обских угров персонифицированы: солнце — женщина, луна — мужчина. Происхождение лунных фаз объясняется тем, что жена-солнце и преследовательница ее мужа вырывают его друг у друга и разрывают пополам; с тех пор месяц то умирает, то возрождается (№ 5, 6). В других вариантах солнце и месяц живут на небе каждый своей семьей и отдают дочерей в жены культурному герою (№ 105, 106). У обских угров известен широко распространенный сюжет о происхождении пятен на луне; здесь это пошедшие за водой и дразнившие луну дети (№ 7); намек на этот эпизод имеется в мансийском тексте (№ 109) о приходе луны на землю, обосновывающем запрет заигрывать с луной.

Из астральных мифов у обских угров наиболее распространен рассказ о созвездии Большая Медведица, называемом обычно Нё, Нёх "Лось", и Млечном Пути — лыжне охотника на лося. В мифическое время первотворения лось был шестиногим и бегал так быстро, что его не могли бы догнать люди. Чтобы сделать возможной охоту на него, сын Торума (№ 8), а по другой хантыйской версии — старик Торстор (№ 10) догнал лося и отрубил у него две ноги. У манси в этой роли выступает Мось-хум, опередивший менква (№ 110), или человек Пастэр [115, с. 89][7]. Но другой хантыйской версии (№ 9), за лосем охотились три человека и Большая Медведица — это котел, брошенный одним из них. В некоторых текстах объединены сюжеты о происхождении звезд и экзогамных объединений Пор — Мось. Медведица с медвежатами, родившая первую женщину Пор или Мось, — это три звезды на небе (№ 124, 125) либо, по другому варианту, созвездие из семи звезд (возможно, Малая Медведица)[8].

Персонифицированной мифической фигурой выступает в фольклоре дух ветра Ват-лунк (хант.), Луи-вот-ойка "Северный ветер-старик" (манс.). В мансийском мифе "Про Северный ветер" (№ 111) повествуется о потеплении ветра после победы над ним человека. Этот мотив встречается в измененном виде и в хантыйском тексте (№ 12), где старик, живущий "в доме с запертой дверью", отправляет по очереди дочерей к Северному ветру; лишь младшей удается пройти все испытания, стать его женой и обеспечить тем самым тепло на земле.

Огонь, по публикуемой в сборнике версии, был высечен сыном Торума из камня (№ 1). В мифологии огонь выступает не только как благодетельная, но и как разрушительная сила, особенно в мифах об огненном потопе (№ 11, эпизод в № 105). Название потопа у хантов — чек-пай "бедственный огонь", у манси — ялпынг-вит "священная вода". Его относят к мифическим временам первотворения, когда Торум наслал потоп за непослушание древних богатырей или своего младшего сына. В варианте, представленном в данном сборнике (№ 11), сын Торума сумел предотвратить потоп, в других мифах во время бедствия погибла растительность и большая часть живых существ, в том числе и мифических богатырей (или людей). Спаслись лишь те, кто оказался на семислойном плоту; сам Торум, искупавшись в огненном потопе, помолодел, и у него родилось семь сыновей.

Некоторые мифы о потопе имеют эсхатологический характер: в них повествуется о конце мира после второго потопа, который должен прийти через две тысячи лет после первого (см. примеч. к № И). Последующая судьба людей рисуется в соответствии с религиозными представлениями о судьбе души после смерти человека. Те, у кого кончился срок пребывания в виде тени, после потопа восстанут и проживут еще один срок своей жизни, затем превратятся в жучка и наконец в прах, что и будет означать полный крах мира [57, с. 50].

Первыми насельниками земли были духи, лесные сверхъестественные существа менквы и древние богатыри (продолжительность тех времен, как и последующей человеческой эры, измеряется тысячелетиями). Духи предсказали наступление в будущем "древней человеческой эпохи, вечной человеческой эпохи" и установили правила поведения людей, назначили им для почитания духов и определили местожительство последних. О расселении духов у хантов бассейна реки Демьянка рассказывается так: "Много лет назад собрались духи Тонх на маленьком притоке Демьянки, чтобы посоветоваться, куда должен отправиться каждый. Совет длился полмесяца. На холме, где состоялось собрание, еще и сегодня не растет трава; небольшая река стала настолько священной, что, переплывая через нее, собака теряет шерсть. Область была разделена так: один пошел в чужую сторону, другой остался в родных местах, а у кого были крылья — взлетел на небо" [119, с. 5].

В большинстве антропогонических мифов создание людей приписывается Нум-Торуму или его сыну, культурному герою. В качестве инициатора или участника этого акта называется и верховное божество женского рода Торум-анки (хант.), Йоли-Торум-сянь (манс.); противник бога Куль-отыр неудачно подражает творцу или портит его творения (№ 113, 114). В обско-угорских мифах фигурируют разные способы и материалы для сотворения человека. Версии таковы: в людей превратились две березовые ветки (№ 13); люди сделаны из сердцевины лиственницы либо слеплены из сучьев тальника и затем обмазаны глиной [57, с. 47-48]; они нарисованы и затем образовались из горсти черной земли (№ 114); их вынули из разреза в икре ноги [7, с. 18]; сопли бога превращаются в червя, а тот — в человека (№ 107); наконец, люди возникли от мысли верховных богов или спущены ими на ниточке на землю (см. примеч. к № 13).

У первых людей оболочка была древесной (№ 107), роговой либо в виде рыбьей чешуи (остатки ее — ногти), а также в виде шкуры, позднее вывернутой внутрь (№ 114). Для оживления в людей была помещена душа или накачан воздух. Встречается библейский мотив о нагих людях, съевших запретное растение (ягоду, шишку), согрешивших и понесших наказание (№ 1).

Согласно некоторым мифам, создание людей происходило в два и даже в три этапа. Перволюди йис-ях "древние люди" (хант.) жили тысячу лет, затем погибли во время потопа, а оставшиеся дали начало новому поколению. Древние люди — огромного роста и без пупка — были бессмертными; смертными их сделали Куль-отыр, Кынь-лунк, соблазнив сторожившую их собаку (№ 14, 114), либо люди Пастэр, возрождение которых стало невозможным из-за их ленивых жен (№ 115). Современные люди в отличие от древних — с обрезанным пупком, "кукольнолицые", это куклы богов, которыми они забавляются.

Этиологических мифов о растениях и животных, их качествах и видоизменениях немного (№ 16, 17, 24). Чаще рассказы об их происхождении входят как эпизоды в мифы творения или превращаются в мифологические сказки. Мотив творения их божеством или его сыном наиболее полно представлен в нашем сборнике двумя текстами; в хантыйском основное внимание уделено растениям (№ 1), в мансийском — животным (№ 108). Бог или его сын создает полезных людям животных и растения, а его главный противник Кынь-лунк, Куль-отыр — вредных (№ 114). Однако, как явствует из хантыйского мифа № 1, хотя последний и противостоит сыну бога и подговаривает людей есть другие растения, тем не менее и эти растения относятся к числу полезных. Добывание рыб и перелетных птиц путем женитьбы культурного героя на дочери водяного владыки и южной женщины фигурирует в мифах о возникновении земли (№ 105, 106). Появление некоторых элементов культуры связывается не с мифическими существами, а с обыкновенными людьми. Так, построение первой оленьей нарты приписывается "одному ханту" (№ 21).

Следующая группа текстов посвящена мифам и мифологическим песням о медведе. В нашем сборнике они представлены № 22-24 и 116-122. Медвежьи песни делятся в зависимости от функции и времени исполнения на песни доставки, песни внесения медведя в дом, пробуждения, песни выноса и др. Основные их темы — происхождение медведя (№ 24, 116, 117); первое его добывание культурным героем (№ 118); знаменитые добыватели (№ 119-122); рождение медведицей первой женщины Мось (№ 25, 124, 125); нарушение медведем запретов и наказание его людьми (№ 116, 120); нарушение людьми запретов или клятв и наказание их медведем (№ 24, 119); добыча конкретного медведя в данной местности, перевоз его в поселок или описание пути медведя после окончания праздника и т. д.

В обско-угорской мифологии существует несколько версий происхождения медведя [120, с. 9-10; 1, с. 29; 115, с. 333-334; 131, с. 288] По одним из них, медведь рожден духом земли либо появился из яйца гагары (красношейной поганки — Columbus auritus) По другим — медведь рожден женщиной (иногда упоминается, что ее взял в жены медведь или менкв). Личность женщины трактуется по-разному: она либо безымянная, либо Мось (№ 117), Сапыр, Тяпар, Вушп. Имеются рассказы о превращении в медведя заблудившегося юноши — богатыря, перелезшего через колоду (№ 22). Но чаще всего (особенно в медвежьих песнях) повествуется о небесном происхождении медведя; по одной версии, он родился через три дня после небесного бога, по другой, наиболее распространенной, медведь — сын или дочь небесного бога (№ 23, 24, 116). В № 116 Торум и сам принимает черты медведя: когда он приходит в ярость, у него вырастают клыки.

Сюжеты о небесном происхождении медведя, особенно популярные у северных обских угров, сводятся, по данным А. Каннисто [116], к рассказу о житье медведя (или медведицы) на небе, его играх. Медведь нарушает запрет отца и выходит из дома; увидев землю через дыру в небе, он приходит в восторг и просит отца отпустить его на землю. Отец соглашается, но дает ему наказ: не разорять амбары, не забирать добычу охотника, не отпугивать женщин и детей от лесных ягод и т. д. Он не должен трогать святилища и мертвецов. В песнях на предостерегающих примерах показывается, что при нарушении правил медведь всегда будет добычей охотника, хотя для него, конечно, будет устроен почетный праздник и впредь его будут изображать в песнях. Но самое плохое, что может совершить медведь, — это ранить или убить охотника. Тогда во исполнение долга кровной мести его, несомненно, убьет родственник охотника, праздника же не будет, медведя сожгут и тем самым уничтожат его душу, не дадут возможности возродиться. В медвежьих песнях устанавливаются и обязательства людей по отношению к медведю: охотник не должен хвалиться легкостью победы над медведем, плохо о нем говорить — за это медведь рассердится и отомстит. Особенно опасно дать ложную клятву в отношении медведя — он разорвет клятвопреступника.

По существу, эти песни, исполняемые обычно от первого лица, т. е. от лица самою медведя, представляют собой мифы об установлении обрядов медвежьего праздника; их пение во время праздника должно служить доказательством осведомленности людей о его сверхъестественной сущности.

Сюжеты о знаменитых охотниках на медведя также представлены в нашем сборнике (№ 24, 118, 119, 121, 122). Некоторые мотивы мифологических и героических медвежьих песен встречаются в былинках и сказках (о них речь пойдет ниже). В песнях о конкретной охоте на медведя описывается весь путь от места охоты до поселка. В них точно указываются малейшие особенности местности, приводятся названия каждого холма, горы и т. д. Рассказывается о почестях, воздаваемых медведю при его перевозке: охотники в пути делают остановки и ритуальные выстрелы, на затесах деревьев вырезают ножом идеографические рисунки — сведения о числе охотников, собак и убитых медведей [1, с. 28-29). В медвежьих песнях отражено и обрядовое выпроваживание священного животного. У хантов Югана, где существует представление об уходе медведя (души) после праздника не на небо, а в лес, нам приходилось слышать о песнях, описывающих этот путь.

В медвежьих песнях широко использовались термины-табу из "медвежьего языка", который насчитывал около 500 слов, из них 132 были подставными названиями самого медведя [111].

Следующая группа текстов — о людях Мось и Пор — включает № 25-29, 123-132. Она начинается с мифа о рождении женщины от медведицы; эти события относятся к дочеловеческой эпохе. Начало сказания в хантыйской (№ 25) и мансийской (№ 124) версиях различается. В первой одинокая женщина Мось бродит в поисках своей шубы и погибает, во второй она живет с братом, тот женится, но женщина Мось убивает невестку и подменяет ее собой, у них рождается сын; узнав истину, брат убивает сестру и ребенка. Далее сюжет развивается по единой схеме: душа женщины Мось превращается в растение порых, его съедает медведица, у нее рождаются два медвежонка и человеческая девочка. Вариант начала мансийского мифа представлен в виде отдельного текста (№ 123). Его основная идея заключается в отказе брата жить с сестрой как с женой. Здесь уместно привести слова Е. М. Мелетинского: "Миф об отказе от инцестуального брака в пользу экзогамного и есть яркий пример социогенного мифа" [75, с. 60]. Социогенный характер рассматриваемых мифов проявляется и во второй их части, где рассказывается о том, как девушка, рожденная медведицей, становится женой Усынг-отыра (Городского Богатыря), и тем самым устанавливаются обряды медвежьего праздника (№ 124) и экзогамии (№ 125).

В хантыйской части сборника далее следует мифологическая сказка о рождении первого мужчины Мось из колена женщины (№ 26). Он выступает спасителем народа от сверхъестественных существ — людоедов Яляней. Следующий рассказ — о противоборстве сына женщины Мось и каменноглазых богатырей (№ 27) По определению В. Штейница, записавшего текст, это типичное героическое сказание, но оно имеет мифологическую концовку о превращении основных персонажей в главнейших местных духов: мать героя и ее брат — это Калтась и Когтистый старик, а герой похож на Назымского духа (он же — Ими-хиты) [51, с. 245].

Затем в хантыйской и мансийской частях сборника идут тексты, объединенные вокруг сюжетного стержня о противостоянии Пор и Мось (№ 28, 126-130). Один из них (№ 126) — на актуальную в наши дни тему, а именно об экологическом равновесии. События в нем относятся ко времени, когда люди были бессмертными. Пор-нэ озабочена тем, что размножившимся людям будет недоставать пищи; Мось-нэ предлагает сделать реки масляными, а Пор-нэ видит выход в том, чтобы люди стали смертны (в другом мифе позицию Пор-нэ занимает небесный бог — см. № 1). Концовка рассказа звучит так: "Пор-нэ хоть и злая, но умная, а Мось-нэ глупая, хоть и добрая". Нужно заметить, что здесь выражена оппозиция Мось — Пор, обратная общепринятой у обских угров: "Мось-нэ — очень умная и хитрая женщина, Пор-нэ глупее" (№ 130). Их соперничество связано с поисками мужей и распространяется на детей. Эти рассказы близки к сказкам: герои выступают в виде животных, имеются эпизоды с волшебными предметами, превращающимися в непроходимые препятствия (№ 28, 128), однако мотивы их замужества носят мифологическую окраску и социогенный оттенок. Так, два мансийских текста, записанные от одного и того же сказителя, демонстрируют функциональную параллельность Мось-нэ и Пор-нэ: та и другая являются объектом сватовства филина (№ 131, 132), но в первом случае брак неудачен, а во втором — удачен.

Третья группа текстов (№ 30-3, 133-143) посвящена наиболее популярной фигуре обско-угорского фольклора, известной более всего под именами Мир-сусне-хум, Ими-хиты, Эква-пырись и др. (характеристику его как персонажа верований см. выше; см. также работы разных авторов [3; 10; 57; 98; 115; 119 и др.]). С ним мы уже встречались в космогонических и отчасти социогонических мифах (см. № 105, 106), где он выступает как единственный сын старика и старухи тундрового холма, вокруг которого образовалась земля, или как седьмой, любимый сын верховных божеств Нум-Торума и Калтась (№ 133). Иногда его образ сливается с самим Нум-Торумом (№ 2), а в других версиях герой оказывает противодействие своему отцу, например останавливает потоп, спущенный на людей (№ 11).

В текстах посвященной ему серии обычно говорится, что герой живет с бабушкой или тетей. Отсюда и некоторые его имена. У манси это Эква-пырись (Эква-пыгрищ, Эква-пыгрис, Эква-пырищ "Женщины сынок" или Эква-пы-пырись "Женщины сына сыночек", т. е. внучек)[9]. Второе имя — Эква-пы-пырись — соотносится с началом мифологических сказок О культурном герое-трикстере, где сообщается, что он живет с бабушкой.

У западных хантов имя героя — Ими-хиты. В. Штейниц пишет, что термин трудно понять, и переводит его как "тетин племянник" [51, с. 249]. Одна из наших рассказчиц перевела его как "бабушкин внук", такое же толкование термину дал Н. И. Терешкин (устное сообщение).

Мансийский текст № 133 проливает свет на происхождение этого имени. Здесь герой — сын Торума, который, поссорившись с женой, изгоняет ее на землю, где она рождает сына; сестра Торума находит их и после примирения супругов уходит с племянником на Обь. С этого момента тетя заменяет ему мать, учит его обращаться с луком и стрелами и т. д., а герой именуется "племянником" (ср. также хантыйские тексты № 27 и 31, где герою покровительствует его дядя — брат матери).

У восточных хантов герой называется Альви, Альвали. Возможно, здесь имеется связь с именем героя Ульба-песь-маля-сов[10]. Оно созвучно кетскому Альба (который подобен хантыйскому Альви). В сказках обских угров герой имеет еще несколько имев: Качалка-старик, Миленький, Ванька, Мучная Крупинка, Сын Живого Лесного Воробья и др.

В хантыйском мифологическом сказании (№ 30) герой носит имя "Желанный Богатырь, Купец Нижнего Света, Купец Верхнего Света", что связано с его функцией посредника между мирами: посетив верхний и нижний миры, он узнает правила человеческого общежития, а в конце превращается в духа — объект почитания и жертвоприношений.

В мифологической сказке (№ 135) Эква-пырись живет с сестрой на тундровом холме (т. е. здесь пара первопредков представлена братом и сострой, но мотив инцеста отсутствует: герой выдает сестру замуж), а затем, как и в мифах № 105, 106, совершает путешествие в Южную страну Мортим-ма, тем самым открывая перелетным птицам путь на север, к морю. Однако здесь этот этиологический мотив лишь подразумевается, а в центре сюжета оказывается женитьба героя в его зооморфной ипостаси гуся на гусыне — дочери хозяйки Птичьей страны.

Мифологический фон весьма ощутим и в текстах № 31-32, 134, 136 и 138, но если в мифах герой создает животных, то в текстах этой серии (особенно в № 32 и 138) бабушка или тетя сообщает ему названия добытых им зверей, учит охоте, отправляет рыбачить. Герой-ребенок предстает здесь как сирота — внук или племянник, не имеющий отца и матери, и как трикстер, по-мансийски ощмар-хум "выдумщик, волшебник, обманщик". Его проделки направлены в основном против сил, враждебных людям. В текстах № 32-34, 138-140 рассказывается о встречах .Ими-хиты, Альвали, Эквапырися с людоедами-менквами, Сэвс-ики. Чаше всего они выступают в функции антагонистов, но иногда и товарищей героя, как это имеет место в тексте № 138. В одном из рассказов его уносит людоедка под именем Женщина с Кузовом, Герой хитростью заставляет детей своих противников освободить себя, убивает их (или варит в котле, предназначенном для него самого), а затем хитростью побеждает и людоеда, из пепла которого возникают комары. В ряде текстов (№ 32, 137) герой проявляет шаманские способности, во многом тоже трикстерского характера.

В некоторых мансийских текстах герою противостоит Усынг-отыр "Городской князь" (он фигурировал и в мифах о медведе и фратриальных предках Мось — Пор). Здесь он — вождь, хозяин города, а в Эква-пырисе, в свою очередь, проступают черты героя, которого Е. М. Мелетинский называет "демократическим" [73]. Мифологические черты проявляются в заданиях Усынг-отыра. Одно из них связано с птицей Товлынг-карс "Крылатый карс", живущей посреди моря на высокой лиственнице. В публикуемом здесь рассказе Эква-пырись взбирается на дерево в облике горностая, убивает железную лягушку, которая грызла крылья птенцов карса; в благодарность за это карс помогает герою, а тот, в свою очередь, помогает ему вернуть маховые перья, оставшиеся у мамонта (№ 134).

Дальнейшее развитие образа Эква-пырися, а вместе с тем и превращение мифологической сказки в бытовую прослеживаются в мансийских текстах № 141-143. Сказки такого рода специально проанализированы А. П. Баландиным (см. [3]). Здесь наиболее выпукло проявляются черты Эква-пырися как "низкого" героя (по терминологии Е. М. Мелетинского). Он — бедняк, купеческий или царский работник, плохо одет, у него новое имя Ванька и уничижительный признак — сопливый нос, но не сообразительности, уму и находчивости он превосходит всех остальных и, как водится, выходит победителем в любой ситуации. Герой защищает бедняков от угнетателей, одурачивая или побеждая хитростью и смекалкой богача Усынг-отыра, шамана, русского богатыря, купца, царя, попа и т. д. В этих текстах уже нет мифологических деталей, действие происходит в городе (по образцу города Березова) с царским долгом, церковью, лавками, тюрьмой и т. п. Эти сказки, как отмечает А. II. Баландин, выросли и развились в новых социально-экономических условиях, сформировавшихся после присоединения Сибири к России, в условиях ясачной политики и торгово-промышленного капитала. В представлениях народа этот герой жив и сейчас. Один из наших рассказчиков закончил повествование об Альвали словами: "Он и сейчас рядом с нами, он всегда рядом с лунком (духом), который уносит людей" [6, с. 22]. Пожилые манси считают, что сметливость Эква-пырися (Мир-сусне-хума) проявляется и в наши дни: именно он подал людям идею строить самолеты и спутники [56, с. 114]. Таким образом, этот персонаж принадлежит одновременно двум мирам — миру предков и миру живущих — и двум временам — сакральному (т. е. эпохе первотворений) и профаническому (т. е. текущему).

Переходим к следующей группе произведений устного народного творчества хантов и манси — героическим сказаниям или богатырским сказкам. Напомним, что у обских угров героическое сказание имеет много общего с героической песней, и исследование этих жанров трудно разграничить. Героическим сказаниям и песням посвящены работы С. К. Патканова [41; 83; 84], их анализ дается авторами, собравшими или подготовившими тексты к публикации в многотомных сериях хантыйского и мансийского фольклора: Б. Мункачи, А. Каннисто, Й. Папаи, В. Штейницем, Э. Вертеш и др. (см., например, [126; 135]). Вопрос о богатырской сказке обских угров рассмотрен Е. М. Мелетинским в связи с проблемой происхождения героического эпоса [76]. Типологии героических песен манси и северных хантов посвящены работы И. П. Демень [112; 113]. В нашем сборнике лучшие образцы героических сказаний представлены № 35-37, 144, 145, 148.

Основные темы героических сказаний типичны для богатырской сказки. Это военные походы богатырей с целью сватовства либо кровной мести, сражения с другими богатырями или с иноплеменниками, иногда с мифологическими существами. Повествование начинается с выезда героя из дома и заканчивается либо прибытием его в иной город, иную землю, либо возвращением домой (В. Я. Пропп считал такую форму композиции древнейшей [86, с. 92]).

В ряде случаев встречается тема героического детства (№ 35), а в незаконченном тексте № 37 дается развернутая картина трехкратного чудесного рождения богатыря. Герои носят прозвища, указывающие на характерные черты их внешности или права. Прозвище может быть связано и с сюжетными коллизиями. Так (№ 35), дед дает внуку имя Богатырь с Вертелом для Осенней Сушки Рыбы после того, как тот совершает свой первый подвиг — в данном случае охотничий: убивает одним выстрелом сразу семь рыб, нанизав их на стрелу (мотив стрелы богатыря, которая убивает сразу по 100 вражеских воинов, часто встречается и в других текстах).

Противниками героев выступают в основном не демонические существа (намек на очищение героями земли от чудовищ, мешающих плаванию по рекам, вскользь упоминается в тексте № 36), а богатыри — родственники невесты или ее похитители, поэтому слова "сват" и "воин", "свадьба" и "война" оказывались синонимами (сцена мирного сватовства, переросшего в сражение, дана в тексте № 36). Перед походом устраивалось жертвоприношение. Способы ведения войны и оборонительные меры были различными. Тактика зависела от обстоятельств. Применялись разведка, стремительное нападение, захват врага врасплох, осада укрепленных мест и т. д. Особенно красочно обрисованы поединки богатырей. Победитель забирал доспехи и снимал скальп убитого врага, иногда съедал его сердце. Скальпирование приносило победителю славу, а побежденному — унижение.

Богатырские походы и поединки занимают основное место в текстах этой группы, однако определенную роль играют и сверхъестественные силы: по просьбе героев бог Торум насылает жару на стан противника (что вынуждает осажденных жителей городка открыть ворота и спуститься к реке, где нападающие получают возможность похитить девушку), бросает попавшему в западню герою кольчугу (№ 27), дает богатырю кнут, топор и живую воду для спасения погибшего брата (№ 146), дает своему сыну — "Много Странствующему Мужу" — три зернышка, чтобы жена бездетного богатыря родила наследника (№ 37), и т. д. Некоторые герои обладают способностью превращаться и животных, оживать, но эти мотивы, как и колдовские трюки, столь характерные для повествований о культурном герое-трикстере, здесь достаточно редки.

Одной из особенностей героических сказаний обских угров является то, что их герои-богатыри нередко отождествляются с родоначальниками территориальных групп, которые, как уже говорилось, в ряде случаев совпадают с персонажами пантеона — детьми Нум-Торума. Так, в мансийских текстах № 144-147 действуют именно эти мифологические персонажи, становящиеся в конце повествования духами-покровителями определенной местности, Особенно сильна мифологическая семантика в сказании "Жещина-богатырка (№ 144), где в центре коллизий оказывается тема преодоления инцеста между братом и сестрой (некоторые мотивы этого текста перекликаются с мифами). В других случаях эта связь героев-богатырей с фигурами пантеона лишь слегка улавливается, как в тексте № 148, где один из братьев носит прозвище Дух Ходившей-Летавшей Мысли и называет себя "в песнях прославляемым человеком". Впрочем, некоторые тексты заканчиваются не этиологическим финалом, констатирующим превращение героев в духов-покровителей, а типичным для сказок пиром.

Интересно в этом отношении сравнить два мансийских текста. Первый из них (№ 145) был записан в 1904 г., второй (№ 146) — в 1955 г, в одном и том же районе — на реке Конде.

Элементы 1-й вариант 2-й вариант
Начальная формула "В одном углу семидесяти семи миров появилась Каменная гряда, Уральская гряда, родился сын, рожденный Сибирской Женщиной Резаное Железо" "В деревне ли, в городе ли жили-поживали два брата-богатыря"
Герой Богатырь высокого ранга, сын бога Богатырь, дух местного значения
Антигерой Отец и мать невесты Похититель невесты
Местожительство героя Каменная гряда, Уральская гряда Деревня-город
Способ получения информации Ворожба Сообщение старика и старухи
Цель богатырской поездки Добывание невесты Добывание невесты
Способ достижения цели Военное сражение Военное сражение и волшебные предметы
Конечная ситуация Невеста получена, герой становится духом, приносят жертву богу Невеста получена, герой устраивает пир для людей

Из сравнения следует, что для первого варианта характерна мифологизация, а для второго — уклон в сторону позднейшей сказки.

Еще одна особенность текстов этой группы заключается в том, что действие в них происходит на земле, причем очень часто указываются географически конкретные местности (реки Конда, Обь, Казым и т. д., Уральский хребет) и поселки. С. К. Патканов, анализируя эпизод героической песни, в котором невеста в облике филина сообщает своему нареченному, где ее нужно искать, отмечает, что ее монолог содержит подробное изложение того пути, по которому герой доберется до места ее жительства: он должен спуститься по реке Эмдер до Оби, потом подняться до устья Иртыша, а затем по Иртышу до реки Конда, на южном берегу которой и находится ее город (см. [41, с. 98]). Такие топографические увязки могут создать впечатление "историчности" жанра героических сказаний, по которым, как уже отмечалось, делались попытки реконструировать картину жизни предков хантов и манси [39; 83; 84].

Такова краткая характеристика "классических" героических сказаний обских угров, сложившихся большей частью в период распада доклассового общества. Е. М. Мелетинский считает, что им свойственны и общие черты эпического стиля, но это еще не героический эпос, так как здесь отсутствует настоящий эпический фон, изображение общенародных судеб [76, с. 94].

Наряду с героическими сказаниями в фольклоре обских угров имеются исторические предания о сражениях богатырей с угнетателями или захватчиками. Одни из них посвящены междоусобным схваткам собственных богатырей (№ 39-41, 150, 151, 153), другие — борьбе с иноплеменниками (№ 48-52, 155, 157). Среди последних фигурируют "самоеды" (ненцы), татары, этнос Ахыс-ях ("низовой народ") и русские казаки.

Предания о богатырях-предках (матурах, отырах и др.) включают те же темы родовой мести, похищения женщин, осады городков или поединков воинов, но действия, происходящие в них, отнесены ко времени человеческой эры, связываются с конкретными районами расселения хантов и манси и призваны объяснить миграции определенных социальных групп, происхождение элементов окружающего ландшафта или культовых мест. Иногда героями предания являются не отдельные личности, а социальная или территориальная группа; в таком случае противоборствующие стороны обозначаются этнонимами, например: "Раньше жителя Агана воевали с Ахыс-ях" и т. п. В ряде случаев топонимические и этногенетические мотивы выступают самостоятельными темами преданий (№ 42-45, 47, 154, 156, 158, 159). В этот же раздел мы включили предание, в котором объясняется отсутствие грамоты у хантов (№ 53).

В преданиях о событиях менее отдаленного прошлого нередко отражены и реальные события и факты, в том числе освоение Сибири русскими, начавшееся в XVII в. Как известно, некоторые хантыйские и мансийские князьки оказали сопротивление русским казакам. Предания об этом имеются и в нашем сборнике (№ 51, 52). Однако в них присутствует и мотив замирения, а в некоторых рассказах даже подчеркивается, что "остяки с Ермаком не воевали" [7, с. 40]. Вообще современному населению присуще понимание необходимости жить мирно. Один из наших рассказчиков так закончил повествование о прошлых военных столкновениях: "Сейчас ненцы, ханты — все вместе живут".

Следующие разделы обеих частей сборника непосредственно связаны с актуальными верованиями обских угров (№ 54-78, 159-177). В них включены рассказы, в которых нашли отражение представления хантов и манси о духах, о шаманах, о душе и судьбе умерших, о сверхъестественных существах, обитающих в заброшенных жилищах, водоемах, тайге и т. д.

Среди этих текстов встречаются как былички, так и бывальщины. Былички либо рассказываются очевидцами, либо в них излагаются события, происшедшие с какими-либо другими конкретными лицами. В последнее время рассказчики, особенно молодые, стали указывать источником информации не отдельных лиц, а ссылаться на "хантов", имея и виду старшее поколение (см., например, № 58). Считается, что все описываемые в этих рассказах события имели место а действительности, хотя, с нашей точки зрения, реальные факты часто переплетаются здесь с фантастикой. В архивных материалах В. Н. Чернецова имеется такая запись: "В Нижних Нарыкарах я встретил старика И. П. Яркина, который в присутствии взрослых и детей убежденно рассказывал о том, как он однажды повстречался с одноголовым менквом" [И, № 869, д. 38, л. 49]. Подобную убежденность в реальности своих рассказов высказывали и наши информанты.

Былички, вошедшие в сборник, за редким исключением, относятся к мифологическим, по терминологии Е. М. Мелетинского [76].

Если в быличках человек лишь фиксирует присутствие духа или сверхъестественного существа либо слегка соприкасается с ним (причем для ее героя этот контакт бывает, как правило, вынужденным: в отличие от героя мифа или сказки он не стремится помериться с ними силами), то в бывальщинах герой вступает с этими существами в непосредственный контакт и даже противоборство. В них повествуется о посещении иных миров, удачных или неудачных браках, взаимных услугах или состязаниях. Многим из этих рассказов присущ нравоучительный пафос, они истолковывают правила поведения, преследуют воспитательные цели.

В рассказе о путешествии семьи шаманов на небо (№ 55) отражены представления о его чистоте: туда можно попасть только с новыми, чистыми вещами (согласно религиозным верованиям хантов, жертвы небу и небесным богам должны быть белого цвета). В рассказе "Обиженный огонь" (№ 54) на первый план выступает нравоучительный аспект: как дорого приходится платить человеку за нарушение правил обращения с этим важнейшим "существом".

Рассказ "Музыкальный мыс" (№ 57) бессюжетен, это, собственно, этнографическое сообщение. Но он представляет интерес для понимания значимости музыки как части устного народного творчества. Умение играть на музыкальных инструментах изображается как сверхъестественный дар, связанный с миром духов. Подобные воззрения проступают и в других текстах нашего сборника (см., например, № 66).

Рассказы о встречах с мамонтами Вэс (№ 58, 59) интересны тем, что в них выражено разное отношение к описываемым событиям и тем самым раскрывается судьба фольклорной традиции. Один из них ведется от первого лица, т. е. это своего рода "первоисточник". Но "очевидец" — это молодой хант, окончивший школу, и он критически относится к рассказам стариков, считает их преувеличениями. Он находит компромиссное решение: "Вэс может заглотить целый пароход — ханты говорят, старики. Они неграмотны, я в это не верю. Но лодку перевернуть Вэс может". В другом случае рассказу придан юмористический оттенок, отвлекающий внимание слушателей от главного события — встречи с Вэс — и тем самым понижающий значение этого факта.

Особую тематическую группу образуют рассказы о контактах живых с миром мертвых, иллюстрирующие представления хантов и манси о смерти и последующей судьбе умершего. Мысль о том, что умерший продолжает существовать и с ним (его душой) можно встретиться, отражена в текстах № 60-62, 64-66, 162-163, 165. Из них следует, что умершие (их души) продолжают вести обычный образ жизни: едят, пьют вино, играют на музыкальных инструментах, имеют своего шамана и т. д. Вместе с тем мир мертвых противопоставляется миру живых не только внешними условиями ("когда у вас ночь, у нас день"), но и в социальном плане. Впрочем, последний момент объясняется скорее не традиционными верованиями, а заимствованными идеями (например, идея возмездия).

Еще одна группа текстов посвящена "лесным людям" (№ 69-72, 169, 170). Они известны под разными именами: мис, миш, Унху, Вор-лунк и др. У манси различаются Вор-Мис-нэ "Лесная женщина Мис" и Вит-Мис-нэ "Водяная женщина Мис". Иногда рассказчики называют их духами, но чаще подчеркивается, что это "такие же люди, как мы". События в рассказах развиваются практически по одной схеме: герой (героиня) встречается с лесной или водяной женщиной (мужчиной), которые уводят человека в лес либо приходят к нему в дом и выступают в качестве "чудесного супруга". Обычно человек стремится обратно домой, его отпускают и награждают охотничьим счастьем, но вскоре после этого он умирает.

У хантов и манси существует большой цикл рассказов о менквах (Сэвс-ики) — сверхъестественных существах, считавшихся в некоторых районах родителями лесных людей. В рассказах повествуется о встречах людей с этими существами. В нашем сборнике одна часть рассказов помещена в группе текстов об Эква-пырисе (Альвали), а другая — в разделе, где действуют обычные люди. Из них становится ясным, какими рисовались в воображении народа менквы — Сэвс-ики — и их взаимоотношения с людьми. Но наиболее распространенному мнению, это антропоморфные существа, однако в некоторых хантыйских рассказах проступают зооморфные черты менквов (№ 73, 75). В фольклоре северных обских угров менквы тесно связаны с медведем. Прекрасной иллюстрацией этому служит мансийский рассказ "Человек с реки Казым" (№ 166). Основной его смысл сводится к запрету присутствовать на фратриальных медвежьих обрядах представителям другой экзогамной половины, в данном случае — зятю. Нарушителя уносят с праздника менквы и по распоряжению Ялп-ус-ойки едва не доводят своими танцами до смерти. В тексте № 73 менкв самостоятельно наказывает человека за то, что тот мучает зверей, т. е. за нарушение экологического запрета.

Один из хантыйских текстов (№ 76) интересен в жанровом отношении. Это диалог человека и Менк-ики, состязание в отгадывании загадок. Как эпизод он встречается и в мансийском тексте (№ 172). Обращает на себя внимание, что у манси менквы рисуются менее враждебными по отношению к людям, чем у хантов.

Менкв, излюбленный персонаж хантыйских и мансийских суеверных рассказов, фигурирует и в сказках. Впрочем, грань между ними и сказками не всегда легко провести. В нашем сборнике раздел сказок условно начинается с № 77 (ханты) и № 179 (манси). Одни сказки включают национальные мифологические мотивы, другие являются переработкой заимствованных сказок, в которые введены элементы и приметы исконного быта и мировоззрения; некоторые тексты совмещают в себе то и другое. К лучшим образцам обско-угорской сказки в нашем сборнике можно отнести текст № 88 ("Подобно Осиновому Листу Верткий Муж").

И в хантыйских и в мансийских сказках наиболее популярны такие сказочные персонажи, как лесная ведьма (№ 83-85, 180, 181), неверная сестра (№ 89, 186), младший брат (№ 83, 85, 187, 188).

Тексты о лесной ведьме Кирп-шолуп-ими (Сопливоносая женщина, или Длинноносая женщина) и женщинах-людоедках близки рассмотренным выше группам о менквах и Мось-Пор. В рассказах такого рода, как и в некоторых героических сказаниях, бросается в глаза определенная натуралистичность в сценах расправы с врагом: развешивание кишок, протыкание живота, снятие скальпа и т. п. Объяснение этому можно видеть в условиях жизни и истории народа: охотник и рыболов, постоянно убивающий и разделывающий дичь, воспринимает подобные детали более естественно, чем представители иного уклада жизни.

Публикуемые материалы могут дать фольклористам немало информации о процессе развития обско-угорской сказки. Для примера сравним изложение международного сюжета о неверной сестре (АТ 315). В хантыйской сказке (№ 89) события развиваются в лесу в небольшом поселении; персонажами являются старик со старухой, их дочь (неверная сестра), сын, жена сына, сверхъестественное существо Сэвс-ики, медведица, лосиха, собака, лосенок, медвежонок; из предметов фигурируют молоко, пуговица, зуб животного, подушка, дом с семью комнатами. Как герои, так и предметы в основном относятся к привычному окружению и образу мыслей хантов. В мансийской же — более поздней — сказке (№ 186) к обычному месту действий (лесу) добавляется морской берег и царский дом, к предметам — кринка, умывальник, инструменты для подковки коня, волшебный клубок и т. д. Вместо лесного существа Сэвс-ики действует богатырь, появляются такие персонажи, как служанки и работники, среди животных упоминаются свинья, курицы, и вводится образ "чудесной" супруги — лебедя. Любопытна еще одна деталь. В хантыйской сказке неверная сестра умерщвляет брата, подкладывая в его подушку зуб животного, который вонзается ему в ухо. В мансийской сказке сестра с мужем обматывают героя проволокой, и "этот зверь-проволока врезался ему в тело". Новый элемент — проволока — ассоциируется здесь с привычным понятием — зверь. Композиция мансийской сказки усложнена по сравнению с хантыйской включением многих новых сюжетных ходов, иногда кажущихся искусственными вставками.

Остановимся на образе "низкого", "не подающего надежд" героя. Этот вопрос был затронут выше, при характеристике серии рассказов об Эква-пырисе. В сказках образ "низкого" героя проявляется более отчетливо и многосторонне. Вероятно, появление его в фольклоре обских угров объясняется, с одной стороны, внутренними процессами развития (появление социально обездоленной личности как проявление начал классового расслоения), а с другой — иноэтническим влиянием или прямым заимствованием. Примером первого рода может служить сказка о Ратпархо-Хишпархо, младшем брате, сидящем целый день у очага и копающемся в золе (№ 85). В заимствованных же сказках "низкий" герой имеет и другие уничижительные признаки: долго не взрослеет, у него парша, он "неправильно" выполняет работу — запрягает коня задом наперед, вырывает деревья с корнями и т. д. Однако в серии испытаний он выходит победителем, причем заимствованному "низкому" герою иногда приписывают поступки персонажей из обско-угорского фольклора. Например, в сказке "Плешивая Голова" "низкий" герой встречается с птицей Карс, как и мифологический Эква-пырись [6, с. 28].

К числу восточноевропейских сказок, в незначительной мере переделанных на собственный лад, относятся хантыйские тексты № 90-92 и мансийские № 181 — 189.

Завершают разделы детские сказки и стишки-диалоги. Это короткие рассказы почти исключительно о животных. Среди них — очень распространенный у разных народов мотив о лисе, крадущей пищу. Хантыйский текст (№ 94) выглядит более традиционным, в нем отражены реалии охотничьи-рыболовецкого быта. В мансийском тексте (№ 194) соединены два эпизода; один из них повторяет хантыйский рассказ, а другой несет в себе черты новых веяний: во-первых, в нем Лис превращается в "сопливого, паршивого мальчишку", т. е. приобретает черты "низкого" героя; во-вторых, здесь фигурируют заимствованные элементы быта: крещение ребенка, хранение жира в кринке и др.

Сказки "Воробышек с сестренкой" (ханты, № 95) и "Мышонок — Земляной Братец" (манси, № 192) привлекают внимание сходством героя с Альвали и Эква-пырисем. В первой герой вступает в противоборство с Сэвс-ики и побеждает его. Во второй Мышонок живет с бабушкой, выступает создателем благ (лодки и весла); концовкой служит широко распространенный эпизод с омолаживанием бабки.

Другие сказки повествуют о различных событиях в жизни зверей и их взаимоотношениях. Здесь истории о запугивании и хвастовстве (№ 96, 97, 191), о неуживчивости и поисках друга (№ 195, 196), о лени (№ 193). Стишки-диалоги, обычно состоящие из вопросов и ответов, несут в себе информацию о явлениях природы и животных (№ 101, 102, 197-199). Так, ноги птички сравниваются с подпорками шалаша, нос — с лопаточкой, язык кошки — с подпилком и т. д. Благодаря форме изложения подобные тексты легко запоминались детьми. Завершают разделы детских сказок как в хантыйской, так и в мансийской частях рассказы о двух-трех товарищах (платок, ягода и т. д.), их дружбе-противостоянии и гибели (№ 103, 104 и 200).

Локальные особенности и связи. Рассматривая устное творчество двух народов, следует хотя бы вкратце остановиться на сходстве и различиях в этой сфере. Многие исследователи обско-угорской культуры считали как бы эталоном северные группы, где много сходного у хантов и манси. Много общего у этих групп и в народной поэзии, чем объясняют, в частности, большое число слов, заимствованных из сестринского языка [117, с. 187]. В предисловии же к новейшему венгерскому изданию хантыйских и мансийских сказок отмечено, что хантыйский фольклор, несмотря на огромное сходство, отличается от мансийского. Он более архаичен и историчен, более дифференцирован по жанрам, у него богаче мифологический пласт, много неразгаданных отрывков и имен. Если у манси ощущается какой-то "слабый европейский ветерок", то ханты законсервировали "более суровые палеосибирские ветры" [14, с. 88]. И на материалах нашего сборника можно заметить, что у манси больше заимствованных европейских мотивов и целых сказок.

Определенные различия существуют и в фольклоре разных групп одного и того же народа. Например, у восточных манси в отличие от северных нет рассказов об Эква-пырисе, не упоминается об оленеводстве, больше распространены русские сказки [66, с. 87].

При всем своеобразии обско-угорского фольклора в нем, разумеется, встречаются и сюжеты, образы, мотивы, известные у других народов. К их числу относятся, например, мотив ныряния птиц за землей или облет ее вороном, происхождение созвездия Большая Медведица, превращение женщины в кукушку из-за непослушания детей, поиск собакой хозяина и много других.

Сложный процесс формирования обско-угорской мифологии и фольклора можно проиллюстрировать на примере многогранного образа Мир-сусне-хума (он же Эква-пырись, Альвали и пр.). Еще Б. Мункачи высказал мысль, что небесный всадник Мир-сусне-хум — это солнечное божество [119, с. 191]. Версия получила развитие в работах других авторов, новейшая из которых принадлежит В. Н. Топорову. Он связывает Мир-сусне-хума с иранским Митрой по следующим признакам: это всадник на белом коне, седьмой сын верховного божества, посредник между небом (богом) и землей (людьми), который дружелюбен с ними; наконец, его отношение к Калтась как к матери и сестре напоминает связь Митры и Анахаты, столь характерную для иранской мифологии [96].

Мир-сусне-хум в более заземленной фигуре "разорителя гнезд" встречается в рассказах о птице Карс. Эти тексты во многом соответствуют кетскому мифу о разорителе гнезд, который рассматривается как след архаического мифа, занесенного в Америку еще с первыми волнами миграций из Евразии [60, с. 132-141]. В некоторых обско-угорских текстах герой назван Плешивоголовым. Образ плешивого паршивца очень популярен в сказках народов Средней Азии, встречается у тюркских и монгольских народов. Под именем Эква-пырись (Альвали) тот же герой выступает в роли трикстера, в которой он особенно близок енисейскому трикстеру и селькупскому Иче; параллели имеются также в нганасанском и энецком фольклоре. В конце многих рассказов об Эква-пырисе (Альвали) имеется мотив сжигания людоеда и превращения его пепла в комаров, широко распространенный у народов Сибири и известный у индейцев Южной и Северной Америки. Наконец, в позднейших сказках русского происхождения Эква-пырисю приписываются имя и поступки Иванушки-дурачка.

Исследование типологических и генетических связей обско-угорского фольклора — задача будущего, а приведенные примеры лишь показывают, сколько открытий может ожидать здесь специалистов.

Исходя из того, что это первое крупное издание повествовательного фольклора на русском языке, мы стремились по возможности полно представить его сюжетно-тематический состав и попытаться отразить традицию в ее различных проявлениях. При отборе и подготовке текстов учитывались следующие соображения и обстоятельства.

В этнографической литературе хантов и манси нередко описывают вместе, но фольклор их публикуется раздельно. В данном издании объединены оба подхода: при общем предисловии тексты разделены на хантыйскую и мансийскую части. Учтено и деление обоих народов на крупные диалектно-этнографические группы: мы стремились включить в сборник тексты каждой из них. При отборе материалов использовались и старые и новые записи — как опубликованные, так и архивные, чтобы проследить живучесть фольклорной традиции и ее трансформацию в течение почти полутора веков.

Реальность обско-угорской фольклористики такова, что в этих источниках не оказалось достаточного количества русских переводов с полноценных фольклорных записей. Современные же лингвисты и собиратели, даже владеющие родным и русским языками, испытывают трудности в переводе из-за большого числа архаизмов, отсутствующих в живой речи[11]; по некоторым диалектам специалистов вообще не оказалось. Поэтому при подготовке издания проведен широкий поиск источников и привлечены материалы 29 собирателей, но, несмотря на это, подборку текстов нельзя считать равноценной. Лучшими образцами являются рассказы прекрасных знатоков фольклора, записанные на национальном языке и переведенные на русский специалистами, владеющими обоими языками. В ряде случаев переводы сделаны совместно рассказчиком и собирателем. Для того чтобы достаточно полно представить в сборнике сюжетный состав обско-угорского фольклора, пришлось сделать перевод некоторых текстов не с оригинала, а с его немецкого перевода[12]. Кроме того, в издание вошли тексты, рассказанные по-русски (что отражает и современное состояние самой фольклорной традиции). Это главным образом записи последних лет у восточных хантов, по которым практически отсутствуют публикации на национальном языке; они могут быть полезны своей информацией о сюжетах и героях.

Как уже отмечалось, часть материалов публиковалась ранее, в том числе и на русском языке, но в настоящее время эти издания почти недоступны. Многие тексты специально переведены для данного сборника и публикуются впервые.

Название, если оно отсутствовало у рассказчика, было дано собирателем либо составителем. Народные названия чаще всего даются по имени главного героя, например "Женщины Мось сказка" или "Эква-пырись"; но содержание одноименных сказок может быть самым разным, поэтому в некоторые названия необходимо было внести уточнения.

Многие имена, отражающие происхождение, внешний образ, привычки героев, даны в русском переводе, например Желанный Богатырь — Купец Нижнего Света, Купец Верхнего Света[13]. Наряду с такими антропонимами имеются и имена без нарицательного значения (Альвали, Лампаск), которые трудно перевести на русский язык. Но чаще всего герои безымянны и указаны лишь их родственные взаимоотношения: старик и старуха, тетя и племянник и т. п. У северных групп нередко в мансийское имя героя включены хантыйские слова, и наоборот. Рассказчику и слушателям это понятно, но перевести бывает трудно, так как не всегда известно, из какого языка взята та или иная часть имени. Из-за трудностей с переводом некоторые имена в текстах нашего сборника оставлены в той форме, в какой они записаны на родном языке.

Лингвистические цели при подготовке издания не преследовались. Тексты записаны у носителей нескольких диалектов хантыйского и мансийского языков разновременно, многими собирателями, с применением разных транскрипций, поэтому могут встречаться различия в написании одних и тех же терминов. Мы стремились наиболее часто встречающиеся термины привести в текстах к единообразию, а в словаре дать и варианты,

В опубликованные ранее тексты иногда вносились лексические и орфографические уточнения, сделана небольшая правка с учетом характера издания, убраны затрудняющие чтение скобки (в скобках оставлены лишь пояснения рассказчиков, данные ими в процессе изложения). Сложные имена на национальных языках даются через дефис; на русском языке компоненты имен собственных пишутся с прописной буквы.

В примечаниях к текстам указаны имена собирателя и переводчика, время и место записи, имя и возраст рассказчика, ссылка на публикацию. Имя переводчика не указано в тех случаях, когда оно неизвестно либо запись сделана с рассказа по-русски. О некоторых рассказчиках даны более подробные сведения в отдельной части (после примечаний).

Неопубликованные записи А. Баландина, И. Ерныхова, Е. Кузаковой, А. Пики, Н. Сайнаховой, В. Соловар хранятся в их личных или семейных архивах. Материалы Н. Лукиной, Г. Пелих, В. Чернецова взяты из архива Музея археологии и этнографии Сибири при Томском университете, а текст И. Каскина — из архива Тобольского гос. историко-архитектурного музея-заповедника. Часть архивных материалов подготовлена к сдаче в наш сборник не собирателями или переводчиками, а другими лицами (М. Вахрушева-Баландина подготовила № 106, 108, 112, 148, 150, 152; Е. Мартынова — № 42; Н. Лукина — № 4, 110, 116, 117, 123, 124, 138, 139, 149, 153, 155, 158, 159, 166, 171-173, 175, 176, 190, 192-194; 197-200).

В примечания включены также комментарии, раскрывающие смысл тех или иных эпизодов и формул, бытовые реалии и религиозные представления, исторические факты, места происходящих событий и т. п. (все это комментируется при первом употреблении или упоминании). Часто встречающиеся этнографические термины и имена персонажей разъяснены в словаре, куда вошли также и топонимы.

При подготовке комментариев и словаря использованы сведения, приведенные собирателями и переводчиками. Особенно широко привлекались данные И. Авдеева, С. Патканова, В. Чернецова, В. Щтейница; к текстам, переведенным Е. Шмидт, почти все комментарии составлены ею.

Выражаем глубокую признательность венгерской фольклористке Еве Шмидт за ценнейшие консультации и конкретные сведения по обско-угорскому фольклору, а также кандидату исторических наук Е. С. Новик за серьезную помощь в ходе всей работы над сборником. С благодарностью приняты и конкретные предложения по доработке книги, высказанные в рецензиях кандидата филологических паук Е. А. Хелимского и кандидата исторических наук В. Я. Петрухина.

Мифы, предания, сказки хантов

1. Сотворение мира

Не было ни земли, ни воды, был только один Нум-Торум. Был у Торума дом в воздухе; на расстоянии трех аршин от дверей лежала доска, и только по этой доске ходил Торум, когда он выходил из дома. И ел и пил он только мед и сур. День и ночь он бывал дома, только два-три раза в день выходил гулять. Когда он приходил с прогулки, то садился на место-перину, садился и думал.

Однажды во время его размышлений капнула капля сверху на стол. Капля скатилась со стола, упала на пол, и вышел младенец — женщина Еви[14]. Маленькая девочка открыла дверь и вошла в другую комнату. Когда она оделась в этой комнате в платье, неизвестно откуда полученное, и вышла к Нуму, то он бросился ей на шею, поцеловал ее и сказал:

— Будем с тобою век жить.

Долго жили, коротко жили, у них родился сын. Сын рос очень быстро, потому что такие люди быстро растут, и вышел однажды на преддверную доску гулять. Отец и мать говорили ему:

— Далеко не ходи, ты можешь с этой доски упасть.

Он их успокоил, говоря, что не упадет. Вдруг сверху спустилась бумага[15] прямо к сыну Нума и прильнула к ладони правой руки. Бумага эта поднялась вместе с ним кверху, и он пришел к дедушке. Тот его спросил:

— Ты пришел ко мне?

— Да, я пришел.

— Как поживаешь?

— Ничего живу.

Дедушка спросил его:

— Что у тебя есть там, внизу, кроме домика, широко ли там или узко?

И он ответил ему:

— Ничего не знаю, широко или узко.

— А есть ли вода или земля?

— Ничего не знаю. Вниз смотрю: везде широко, не видно ни земли, ни воды.

Тогда дедушка дал ему в руки земли и ту бумажку, с которой он поднялся кверху, и спустил его обратно в домик к Нум-Торуму, сказав на прощание:

— Когда ты спустишься вниз, то сбрось с преддверной доски землю вниз.

Когда он спустился, то землю всю высыпал вниз и пришел в дом, который был золотым. Тогда отец и мать спросили его, где он так долго ходил. Он им ответил, что был на улице, на доске, и играл. На другой день дедушка сам спустился в золотой дом Нум-Торума. Его напоили и накормили. Дедушка спросил у мальчика:

— Знаешь ли ты, кто больше — сын или отец?

Он ответил ему, что отец-бог выше сына. Отец и мать стали спорить, что есть один бог. Дедушка сказал им:

— У вас ума нет, маленький умнее вас.

Затем дедушка скрылся. На другой день мальчик опять вышел на ту же доску, посмотрел вниз и увидел землю, но леса нет. Тогда он прибежал к родителям и сказал, что увидел землю, и стал просить спустить его вниз. Его посадили в золотую люльку и спустили на веревке вниз. Когда он, спустившись, правую ногу выставил из люльки на землю, то нога стала тонуть как будто бы в няше. Тогда отец обратно поднял его. Мальчик рассказал, что спустился, но земля жидкая. Мать стала говорить:

— Ну ладно, сынок, завтра вместе спустимся, сама посмотрю.

Назавтра, утром раненько, спустились оба в люльке. Спустились оба вниз, и вот мать действительно увидела, что земли нет, а есть жидкое болото. Она сначала стала на ноги, потом пришлось нагнуться и уцепиться руками. И вот стала она тонуть и скоро совсем скрылась. Мальчик остался и заплакал. Наконец он потянул за веревку, отец его поднял и стал спрашивать:

— Почему плачешь и где мать?

— Мать, — говорит он, — утонула в болоте.

Отец стал его утешать и сказал:

— Скоро ли, не скоро ли, но все равно все умрем.

Скоро, однако, мать вышла из комнаты смеющаяся и стала говорить сыну:

— Зачем ты плакал? Все равно, когда мир будет на земле, то дети будут также оплакивать своих родителей. Скоро будут деревья и трава на земле, потом народятся везде люди.

На другой день, поутру, мальчика опять опустили на землю. Он вышел из люльки и побежал по земле: болота не было, земля укрепилась. Мальчик из земли сделал двух людей — мужчину и женщину. Когда он на них дунул, они ожили. Потом Торум создал морошку и бруснику — красную ягоду. И сказал Нум-Торум людям:

— Вот вам морошка и красная ягода — питайтесь ими.

Потом он им сказал:

— Когда я уйду от вас, то придет Куль и будет вас соблазнять. Вы ему не верьте, пока я не приду сам; когда приду сам, то скажу иначе.

Он пошевелил веревкой, его подняли кверху. Тогда Куль пришел к вновь созданным людям и стал спрашивать:

— Что? Торум повелел вам есть морошку и красную ягоду?

И он дал им горсть черемухи и сказал:

— Вы едите морошку и красную ягоду — от нее сытости нет, а вот если съесть эту горсть черемухи, то от нее навсегда будешь сыт.

Они не думали есть, но Куль уговорил их. Они съели и почувствовали, что сыты. Куль скрылся. Они продолжали есть черемуху. Когда Торум пришел на землю и стал спрашивать, что они едят, они показали.

— Зачем вы послушались Куля: он соблазнил вас!

Торум пошевелил их рукой, они упали в разные стороны замертво. Торум дунул на них, они опять ожили. Потом он им сказал:

— Я вас оживил. Смотрите, придет опять Куль, будет вас соблазнять — вы его не слушайте, ешьте морошку и красную ягоду, которые я повелел вам есть раньше.

Затем он создал зайца и сказал им:

— Этого можно есть.

Затем позволил им есть и малину.

— Смотрите, — сказал он им на прощание, — не давайте себя соблазнять Кулю; ведь вы уже были мертвые, верьте, что потому, что дали себя соблазнить Кулю. Теперь я вас опять оставлю здесь, и, если Куль будет вас соблазнять, не слушайте его слов, пока я не приду.

И показал он им три дерева: сосну, лиственницу и березу. После ухода Торума явился Куль и стал спрашивать:

— Зачем вам есть эту малину, что в ней сытного? А вот есть кедр — высокое дерево, на нем шишки. Возьмите эту шишку, и будет у вас полная горсть орехов, и вы будете сыты.

Когда они съели эту шишку, то увидели, что они нагие, и стали друг друга стыдиться, потом соблазнились друг другом и согрешили. После этого они спрятались в траву. Когда пришел Торум и стал их звать, они откликнулись чуть слышно.

— Почему вы спрятались? — спросил он их.

Когда он подошел к ним, они оба сидели на земле и не могли встать на ноги. И сказал им Торум:

— Вот я создал для вас оленей, овечек, зайцев, коров и лошадей; кожей их вы будете одеваться. Я говорил вам, что не нужно есть, вы не послушались, теперь оставайтесь на земле.

Не оставил Торум им ни огня, ни котла, оставил только сырое мясо и сам ушел вверх, на небо. Спустя некоторое время Торум посмотрел с неба вниз и увидел неисчислимое количество людей на земле — столько, что им стало тесно и они начали воевать друг с другом. "Что из этого выйдет? — подумал Торум. — Надо дать им зиму, чтобы они мерзли". И народ стал мерзнуть и умирать от мороза. Потом Торум стал размышлять, отчего осталось так мало народу. И он опять спустился на землю.

Ходил он по земле и думал. Увидел камень и приложил руку к этому камню, и пошел жар от камня. Возле него лежал маленький камень. Когда он взял маленький камень и ударил о большой, то большой рассыпался — и из него вышла женщина-огонь. От камня пошла дорога, неизвестно куда ведущая, но очень широкая. Еще из камня образовалась не целая лодка, то ли нос, то ли корма ее — неизвестно. Взял Торум опять камешки и стал друг о друга ударять, и показался огонь. Тогда Торум сделал из березовой коры трут, изрубил дерево, наколол дров и развел огонь. Когда он развел огонь, то собрал народ и стал отогревать у этого огня.

Потом стал он думать о том, что нельзя людям жить без варева, и сделал котел (из железа ли, из камня ли — неизвестно). И он принес в этот котел воды, повесил котел на палки, убил скотину (то ли корову, то ли овцу — неизвестно). Когда все сварилось, Торум сам сел, закусил, и ему показалась пища вкусной. Накормил он остальных, оставшихся в живых, сказав им:

— Вот я вам показал пример, как вам варить: вот огонь, вот вода; как я делал, так делайте и вы. Если будете зябнуть, разложите огонь — отогреетесь. Что добудете и что где достанете — вот так варите и пеките. Питайтесь той пищей, которую я вам посоветовал.

Потом он им показал, как добывать птицу перевесами, рыбу — гимгами, как неводить, как колыданить и всякие промыслы. Затем сказал народу:

— Больше я не приду к вам, так и живите[16].

Когда Торум поднялся вверх, то спустя некоторое время стал опять смотреть вниз на землю. Видит, что народ размножился, все трудятся. И стал думать: "Вот сколько расплодилось народу, соблазнил их дьявол". Позвал Торум к себе Куля и говорит:

— Ты без моего позволения никого не тронь, не соблазняй, пока не скажу. Когда скажу, укажу на старого или молодого, того и возьмешь[17]. Половину народа ты возьмешь, а половина останется мне.

2. Как кулик землю достал

Всех зверей ханты убивают, только кулика-люли не убивают. Он землю наверх поднял, когда наводнение было. В Ханты-Мансийске есть семь холмов, это он поднял их. Когда чек-най[18] был, земли после этого не стало. Кон-ики-пах[19] — ему негде охотиться — думал, думал. Люли послал и говорит:

— Хоть бы землю достать для охоты.

Люли нырял, вынырнул без земли. Второй раз — опять без земли. Третий раз вышел с землей. Кон-ики-пах там охотился.

3. Черт и бог

Черт пришел к богу и говорит:

— Дай мне то, что я у тебя попрошу.

Бог сказал:

— А это у меня есть?

Черт сказал:

— Есть.

Бог сказал:

— Ну ладно, дам.

Черт сказал:

— Дай мне солнце и месяц.

Бог отдал черту солнце и месяц. Черт стал в темноте людей есть. Так легче темные дела делать, разбойничать стал. Сын к богу пришел и говорит:

— Зря ты отдал солнце и месяц, пойди и забери назад.

Бог говорит:

— Да неудобно теперь, раз уж отдал.

Сын говорит:

— Раз вы теперь друзьями стали, то почему неудобно?

— А как я возьму?

Сын говорит:

— Раньше черт жил без месяца и солнца, он не знает, что такое тень. Попроси у него тень. Если не отдаст, то ты солнце и месяц забери.

Пришел бог к черту и говорит:

— Дай мне то, что я попрошу у тебя.

— А это у меня есть?

— Есть, — говорит бог.

Вот сели, сидят. Бог показывает на тень и говорит:

— Дай мне вот это.

Черт ловил и не мог поймать. Тогда бог забрал солнце и месяц, снова светло стало.

4. Сюнькаи-икиган

Сюньк — солнце, яки — месяц (старик). Старик приехал к снохе и говорит:

— Сшей мне лисью шубу.

И просит еще сшить шубу из волка, зайца, горностая. Сноха склеила эти шкурки[20] и дала старику. Старик надел и стал кататься с горы на гору. Шуба на четвертый раз порвалась. Все шкуры стали зверьми и разбежались. Он голым пришел к снохе и отругал ее:

— Пойду на твоего отца войной.

Собрал он воинов. А сноха взяла крючок, поддела солнце с месяцем и спрятала в сундук. Старику стало темно идти войной. Он несколько дней не ел, не пил, пришел к снохе:

— Отпусти солнце, мне поесть и попить надо.

Она говорит:

— Ты же хотел на моего отца войной идти.

— Не буду воевать.

Тогда сноха отпустила солнце и месяц. Старик воевать не стал.

5. Дочери солнца и месяц

У старика со старухой были сын и дочь. Дочь в деревне всех людей глотала. Мальчик узнал об этом и спрашивает у матери:

— Кто тебе больше нравится — сын или дочь?

Та отвечает:

— Дочь.

Он заплакал, ушел. Дочери солнца пришли в озеро купаться, а он шкуру лебедя надел на себя и плавает. Дочери солнца его с собой взяли. Он живет на солнце, одна за него замуж вышла. Он днем уходил от солнца и плакал. Дочери солнца спрашивают у него:

— Что ты плачешь?

— Я обо что-то ударился.

Солнце пришло в то место и спрашивает у того:

— Ты зачем его обидел?

А тот отвечает:

— Он по дому скучает, потому и плачет.

Солнце говорит:

— Ты почему не говорил, что по дому скучаешь? Сходи домой.

Дочь солнца дает ему гребешок и камушек. Когда он ехал домой на землю, его сестра уже родителей съела и их черепами играла. Всю деревню съела и теперь черепа родителей кидает. Если вверх лицом упадет, значит, брат приедет; хотела брата тоже съесть. Приехал он, а сестра ногу у лошади вытащила и хотела съесть. Он вскочил на коня — и удирать. Она гонится за ним, уже близко. Он гребешок бросил — лес густой вырос позади него. Пока она дорогу рубила, лошадь немного отдохнула. Он едет, она опять догоняет. Он камень бросил — скала выросла. Пока она камни разбивала, лошадь отдохнула. Уже догоняет его сестра. Она схватила его в том месте, где сердце, а тут солнце схватило парня, но уже без сердца. Солнце домой парня принесло, откачивать, лечить стало. Парень то оживет, то умрет, поэтому месяц то вырастает, то пропадает.

6. Происхождение месяца

Один мужик жил, ни жены, никого еще у него нет. Потом думает: "Один я в лесу живу или еще люди есть, надо сходить посмотреть".

Думал, думал, переночевал, утром встал, чаю попил, оделся и пошел. Шел, шел, смотрит — в лесу избушка, там живет одна женщина. Стал с ней жить. Живет, живет, смотрит, что у этой женщины жизнь короткая, а у него длинная. Думает:

— Пойду дальше.

Идет днем и ночью. Опять впереди избушка. Пришел и видит: одна женщина там живет. Смотрит — опять у этой женщины жизнь короткая, а у него длинная. И сказал женщине:

— Я пойду дальше.

И пошел. Идет днем и ночью. Встретил опять в лесу избушку, там живет одна женщина. Она без отца, без родителей. Стали вместе жить. Он видит, что у них жизнь одинаковая. Жили, жили, он говорит:

— Я пойду домой свою избушку посмотреть.

А женщина его не пускает. Он собрался и пошел. Сходил, дом посмотрел, пошел обратно. Встретил дом, где первая жена жила, смотрит — избушки нет. Откуда-то первая жена выскочила и погналась за ним. Он от нее убежал. Бежал, бежал, смотрит — где-то тут вторая жена жила и избушка здесь была. Откуда-то вторая жена выскочила, обе погнались за ним. Бежал, бежал, смотрит — третья жена в избушке на курьих ножках сидит, руки-ноги спустила с двери. Он крикнул:

— Дверь открой!

Она дверь открыла, он наполовину залез, жены его на две части разорвали. Одна половина осталась тем двум женам, другая — у третьей. Он стал с третьей женой жить; он — месяц, а она — солнце. Он когда вырос до конца, тогда она одну половину мужа вверх бросила. Если так — пусть будет месяц, а сама стала солнцем.

7. О людях солнца и месяца

Есть у солнца такой народ, только там жарко. Хлеб не ест, только поставит перед собой, смотрит, ртом откидывает. Тоже промышляет — добывает пушнину, рыбу.

На месяце нарисовано такое. Ребятишки ночью, когда месяц только взошел, пошли за водой. Не доходя до порога дома, стали хвастать:

— Вот как хорошо мы живем: и рыба у нас есть, и вода!

Месяц их подцепил на небо. Сейчас ребятишкам говорят:

— Не надо ночью баловаться, а то месяц вас на небо утянет.

8. Шестиногий лось

Бог создал лося шестиногим-шестируким[21] . Младший сын бога думает: "Вот беда, создан шестиногим-шестируким. Когда появятся люди на свете, никто не сможет есть его мяса, настолько быстрым он сотворен". Он женился, у жены отец и мать. Тесть обижает его, не любит, называет его "желудком, булькающим налимьим супом, желудком, булькающим окуневым супом". Это ему не правится.

— Я, — говорит, — пойду искать лося. Он моим отцом coтворен таким быстрым! Где же он живет? Поищу-ка я его пастбище.

Его тесть говорит:

— Что может сделать такой слабый человек, как ты?

— Я все-таки пойду, попробую.

Говорит он тестю:

— Пойдем-ка со мной. Надень кузов с пищей за спину.

— Ладно, ладно, я иду, — говорит его тесть, — ну вот, накормишь меня мясом. Что ты можешь сделать — желудок, булькающий налимьим супом, желудок, булькающий окуневым супом!

Вот пошел. Подошел к пастбищу лося. Вот это место, где лось живет. Он подкрался, лось его заметил, испугался, так побежал, что лишь следы остались. Кончиком лука он потрогал следы, они уже давно затвердели. Настолько затвердели, что при прикосновении звенели, будто ворон кричал. Он рассердился, думает: "Ну и быстрым ты создан, лось! Только я подкрался, а ты убежал, ушел. Мой отец создал тебя быстрым. Будь очень крепким, — такие слова мне слышны. — На берегу священной реки, что в середине мира, есть озеро без деревьев в округе, без трав на берегу. Спустись к тому озеру"".

Шел, шел он по этой протоптанной дороге, пришел к озеру. Это озеро всегда замерзшее. На том берегу озера сверкают рога лося, продуваемые ветром. Когда он побежал к озеру, то задел следы лося кончиком лука.

— Эй ты, быстрый, все еще ходишь там?! Поторопись, мои старые кости еще не устали, хотя я старый человек.

Лось перепрыгнул через наклоненное дерево, на той стороне попал в снег и прошел через него, остался след, как от протянутой по глине сети. Лось перепрыгнул через наклоненное дерево, и он перепрыгнул, на другой стороне оказался. Вышел из снега, и от него остался черный след, как от закопченного котла.

— Давай беги, — говорит.

Он пошел дальше. Сверху, с веток деревьев, свисают куски мха величиной с оленью шкуру. Это пройденное лосем место. Гонит его дальше.

— Добирайся прямо до чистого озера без деревьев, до чистого озера без трав, что на самом дальнем конце питающей реки, на дальнем конце многорыбной реки, к чистому озеру, близ чистого озера.

Шел, шел, дошел до того озера. Тот лось проходит по середине озера.

— Эй ты, быстрый лось, все еще ходишь там? Иди быстрее, я еще не устал.

Лось на том берегу перепрыгнул через изогнутое дерево, оказался с другой стороны, красный след остался, как от протянутой по глине сети. И он перешагнул через это дерево, на той стороне, побежал по снегу, и остался след, как от закопченного котла. Голос говорит:

— В дальнем конце многорыбной реки, питающей реки, есть чистое озеро без деревьев, чистое озеро без трав. Туда добирайся.

Когда лось ушел оттуда, он стал разыскивать один его след за пятью лесами с ловушками на белку, за пятью лесами с ловушками на соболя. Думает: "Если этот уйдет от меня, то как же будущий человек его убьет?"[22].

Он тронулся на лыжах, подшитых шкурой с живота темного зверя, быстро двинулся в сторону дома. Как одну ногу поднимет, так перешагнет через пять лесов с ловушками на белку, другую ногу поднимет — перешагнет через пять лесов с ловушками на соболя. Шел-шел в дальний конец питающей реки, многорыбной реки. На краю чистого озера без деревьев, чистого озера без трав, на берегу озера — лесистый Пригорок. Поднялся на вершину пригорка, в лесу холм. Поднялся туда, смотрит в сторону озера: лося не видать. Думает: "Вот ушел, куда девался?" Снова посмотрел вниз: лось пробирается под холмом. Лось пробирался через это место. Тот кончиком лука его тронул.

— Ну ты, быстрый, я еще не устал.

В середине озера — остров, к нему погнал лося, тронул кончиком лука. Его заднюю часть срезал:

— Будь четырехногим, четырехруким. С шестью ногами, с шестью руками даже меня измучил, а будущему человеку как же быть?

Сиял шкуру, думает: "Что мне делать с этим мясом?" Разложил мясо по воде озера, только сердце и язык взял. Шкуру прикрепил к небу.

— При появлении белых кукол, черных кукол[23] будешь обозначать зарю.

След лося, по которому он шел, прибил кончиком лука к небу, чтобы люди видели[24].

— Пусть устанет лось, когда его будет гонять человек, пусть не сможет отдохнуть. Если медлительный человек его не догонит, то на второй день пусть догонит.

Думает: "Мой гость идет за мной, очень обидел меня, не я принесу ему сердце и язык". И пошел обратно. Шел, шел, не нашел старика. Где конец питающей реки, там озеро, а старика все нет. В конце реки он пришел к озеру, наполненному женскими слезами, там тоже его нет. Только туда старик добрался, где он спугнул лося.

— Ну, убил лося?

— Да, старик, я убил: он за одним деревом, за двумя деревьями[25]. Я принес сердце и язык. Ты, усталый старик, свари их где-нибудь подальше. Я пойду домой, а ты иди к куче мяса.

Старик очень обрадовался. Старик ушел, он говорит:

— Ты когда-то обидел меня, хотя твоя дочь — моя жена и мы живем с ней дружно. Ты только свою дочь любишь, а меня обижаешь. Поэтому сегодня ночью ты съешь язык и сердце лося, а потом заблудись навсегда в лесу и погибни там. Все.

9. Происхождение созвездий

Здесь было три крылатых человека: один — на Вахе, другой — на Оби, третий — не знаю где, может быть, на Енисее. Они хотели соревноваться, кто раньше добежит на подволоках. Снег был глубиной в три ладони. Бежали за годовалым лосем, он молодой и бегает быстро. Бежали, бежали. Ваховский бежит и перелетает через деревья высотой по пояс человеку. Ваховский бросил котел, чтобы легче бежать. Ваховский первый догнал лося. Теперь на небе три звездочки: это охотники бегут за лосем, а ковш — это котел, который один из них бросил.

10. Старичок Торстор

— Старичок Торстор, старик, что же ты ищешь?

— Я ищу тонкую шубку, сшитую из гладкого, как стрела, меха олененка.

— Старичок Торстор, старичок, что же ты ищешь?

— Я ищу кисы, пестрые, как шкурка со спинки бурундука.

— Старичок Торстор, старик, что же ты ищешь?

— Я ищу крепкий лук свой, свою добрую стрелу с костяным наконечником.

— Старичок Торстор, старик, что же ты ищешь?

— Я ищу свой хороший посох, сделанный умельцем.

— Старик Торстор, старик, что же ты ищешь?

— Я ищу один куженек с костями вороны, один куженек с костями сороки.

— Старичок Торстор, старик, что же ты ищешь?

— Я ищу лыжи-подволоки, подбитые шкурой взрослой выдры.

Старичок надевает на себя тонкую шубку, сшитую из гладкого, как стрела, меха олененка. Надевает на себя кисы, пестрые, как шкурка со спины бурундука. Надевает на ноги лыжи-подволоки, подбитые шкуркой взрослой выдры. Берет один куженек с костями вороны, один куженек с костями сороки. Вешает на спину крепкий лук с железной спинкой, берет в руки добрый посох, сделанный умельцем.

После того как собрался, зашагал вперед. Куда бы ни поставил свой добрый посох, сделанный умельцем, там появляется множество речек со свежей наледью, множество болот со свежей наледью. Долго шел — никто не видел, коротко шел — никто не видел. Когда он так шел, нашел след соболя, по следу соболя идет и однажды пришел к концу южного отрога гор.

Долго шел — никто не знает, коротко шел — никто не знает. И однажды увидел своим видящим оком, своим замечающим оком зверя[26], предназначенного ему для добычи. И вот он снимает один куженек с вороньими костями, один куженек с сорочьими костями. И вот он снимает свой крепкий лук с железной спинкой, свою добрую стрелу с костяным наконечником. И вот натягивает он свой крепкий лук с железной спинкой, накладывает на тетиву свою добрую стрелу с костяным наконечником. И после того как выпустил свою стрелу, ворожит над ней:

— Пусть одну лапу зверя она унесет в утреннюю зарю, пусть одну лапу зверя она унесет в вечернюю зарю, пусть образ того зверя запечатлится на небе[27] для моего великого батюшки-бога.

Так и гремела стрела старичка Торстора семь дней. От летевшей стрелы образовался проход в горе. И по этому проходу совершает свой перелет множество птиц, летящих на север, множество птиц, летящих на юг.

11. Огненный потоп

Вверху, на небе, живет бог Торум. Его жене пришло время рожать, и, как водится, она родила сына. Положила его в колыбель и укачивает. Тут проходил мимо бог Торум и приказал:

— Запри этого ребенка в круглый каменный дом.

Затем повернулся к сыну и сказал:

— Когда-нибудь я приду и достану тебя, но когда — мое дело.

Схватили они мальчика и унесли. Заперли в дом, а дверь закрыли на замок. Короткое время был он заперт, долгое время был он заперт, вдруг приподнялся в колыбели и так сказал:

— Мой отец, бог Торум, не обращает на меня внимания, хотя он говорил: "Когда-нибудь я приду и достану тебя".

Дальше сидит. Долго ли сидел, коротко ли сидел, наконец, ощупал свое лицо. Опять поднялся, говорит:

— Я уже стал взрослым, бородатым человеком, но никто не смотрит на меня. Может быть, моего отца, бога Торума, уже нет в живых! Я не могу здесь больше оставаться, я стану здесь совсем ленивым и вялым!

Сказал так и стал двигаться. Одним движением разрушил каменный дом, так что и осколка не осталось. Затем начал осматриваться. Увидел солнце, заметил, что в городе возвышается золотой дом. "Это, конечно, дом моего отца", — подумал он и пошел туда. Пришел, открыл дверь, не успел еще и войти, как отец ему навстречу:

— Сын мой, зачем ты пришел? Я сказал, что приду, когда надо, и заберу тебя. А теперь ты мне больше не нужен, иди куда хочешь. Если тебе встретится сильный человек или хитрый человек — твоя вина. Только смотри — справишься ты с ним или нет. Если бы ты подождал, пока я тебя найду, то не было бы человека сильнее тебя и хитрее тебя.

Парень тоже разозлился и так ответил отцу:

— Справлюсь я с ним или нет — мое дело.

Сказал, повернулся и вышел. Ушел и переехал в дом прислужника своего отца Торума. Там он и проводил дни. Но однажды, кто его знает, связался с женой прислужника. Это раскрылось. Отец Торум созвал народ и приказал:

— Убейте его!

— Как мы его убьем? — спросили мужчины Торума.

— Пусть все лошади, сколько их есть в городе, навозят дров. Сложите дрова в костер и сожгите его на костре! Пусть он сгорит, пусть пропадет! Такой человек недостоин жить!

Народ так и сделал. Разожгли большой костер, бросили юношу в середину пламени. Он не сказал ни слова, не пролил ни слезинки, а огонь горел день и ночь. Когда его потушили, бог Торум приказал народу:

— Идите и посмотрите, что с ним стало!

Мужчины тотчас пошли, посмотрели, и вот они видят: на месте огня появилось маленькое озеро, а по озеру туда-сюда плавает маленький гусенок. Мужчины идут назад, бог Торум спрашивает их:

— Ну, что вы видели?

— На месте огня появилось озеро, а по озеру плавает маленький гусенок. Это может быть только сын бога!

— Если это так, то стреляйте в него, — приказал тогда бог Торум, — идите и застрелите его.

Народ идет туда. Они стреляли целую ночь, выстрелы трещали целый день, наконец даже порох кончился, но с маленьким гусем ничего не случилось! Он был хитрее их, они ничего не могли с ним сделать!

Прошло немного времени, и вдруг мужчины видят: маленький гусенок вышел на берег и разгуливает там. Посмотрели еще раз и видят: маленький гусь исчез, а по дороге к городу идет сын Торума. Приходит, входит в дом прислужника и говорит ему так:

— Вот я, убей меня! Ну, когда же ты меня убьешь? Так убивай же, теперь ты можешь убить меня голыми руками!

Прислужник рассердился и приготовился к борьбе. Начали они бороться. Сын Торума одной рукой схватил голову прислужника и так повернул ее, что она сразу свалилась с шеи. Прислужник был мертв. Тут юноша собрался и опять отправился к отцу. Только он ступил на порог дома, а отец уже ему навстречу:

— Сыночек, что ты опять наделал?! Что ты сделал с моим прислужником? Небесная обитель тебе не впрок! Уходи. Видишь, там, внизу, там тоже земля, там тоже живет народ. Спускайся к ним, будь их повелителем. Они будут тебя почитать, они будут тебе молиться.

Тогда сын бога, сын Торума спустился с неба, пришел на эту землю. Он взял народ под свою защиту, лечил его, если тот болел. Народ начал ему поклоняться. Это заметил бог Торум, небесный отец:

— На меня этот народ больше не смотрит. Из-за их коварного повелителя они забыли меня. Я должен убить их вместе с их повелителем, я пошлю на землю огненный потоп.

Так начал он размышлять. Это услышал сын Торума. Он сказал своему народу:

— Наш отец Торум хочет нас уничтожить, он хочет наслать на землю огненный потоп.

Народ сына бога стал умолять своего повелителя:

— Мы умоляем тебя, мы дадим тебе много драгоценного шелка и семь чаш золота. Мы забьем тебе в жертву семь пестрых коней, мы убьем семь черных лис. Возьми их, поднеси твоему небесному отцу.

Так умолял народ и принес свои жертвы. А сын отправился к своему отцу, зашел и начал так говорить:

— Бог Торум, небесный отец, мой народ просит тебя. Взгляни на эти жертвы и не убивай нас!

— Лучше замолчи! Через неделю я пошлю на землю огненный потоп!

Тут и сын разгневался и так ответил отцу:

— Если хочешь наслать огненный потоп, то сделай это. Я не оставлю свой народ в беде!

Затем попрощался:

— Будь здоров! — И вернулся на землю. Народ его сразу же спрашивает:

— Что за новости ты принес?

— Через неделю наш отец Торум нашлет на землю огненный потоп.

Испугался тут народ, мужчины и женщины начали плакать. Сыну Торума жалко их.

— Дети мои, — говорит он им, — не плачьте. Принесите мне жертву из ваших белых и пестрых коней. Принесите мне жертву и из вашего белого и пестрого скота!

Настал седьмой день. Народ везде приносил жертвы. Семь черных лис, семь чаш золота, семь шелковых занавесей подарили они сыну Торума. День клонился к вечеру, когда они закончили жертвоприношения. Затем пошли домой. Вечером услышали: гром гремит с неба, сверкает молния и где-то бушует вода. Вода обрушивается. Сын Торума говорит народу:

— Эта вода обрушится на землю через неделю.

Народ опять начал плакать. Сыну Торума стало их жаль.

— Дети мои, не плачьте, — снова утешал он их, — пока я жив, вам нечего бояться.

После этого они немного успокоились, хотя целую неделю над головой был слышен шум воды. Вода бушевала и бушевала, но не достигая земли. Уже седьмой день клонился к вечеру, и все же вода нe пришла на землю.

Небесный отец тоже смотрит вниз:

— Куда же девалась вода, которую я послал вниз?

Посмотрел получше и видит: между обеими землями, между верхним небом и землей, толстостенное медное корыто. В нем и собралась вода чудовищного потопа.

А у бога Торума, небесного отца, нет больше воды в небе, которую он мог бы послать на землю. Так земля и осталась до сегодняшнего дня такой, какой она была.

12. Дом с закрытой дверью

В красивом божественном лесу жил человек с тремя дочерьми. Он всегда жил в доме с запертой дверью[28]. Однажды говорит старшей дочери:

— Доченька, я замерзаю. Сходи за озеро к Северному Ветру, попроси, чтобы не очень дул. Пока не дойдешь до другого берега, завязки на шубе и кисах не завязывай[29]. Встретишь медведей — поцелуй их и дальше шагай. Когда придешь в дом, в дровянике найдешь два топора — острый и тупой. Руби дрова тупым топором, острый не трогай. После этого сама выбирай, как быть.

Старшая дочь отправилась в путь. На озере она сразу завязала шубу и кисы, думает: "Что это я буду по морозу с незавязанной шубой и кисами шагать?" Перешла старшая дочь озеро, разогнала медведей и дальше пошла. Долго ли, коротко ли шла, наконец пришла в дом, построенный из сырых лиственниц. В дровянике действительно она нашла два топора — острый и тупой. Наколола дров острым топором, занесла в дом, разожгла огонь. Когда подметала пол, нашла кусочек лосиного мяса, кусочек соболиного мяса и тут же съела. Наступил вечер. В дом вернулся хозяин, пояс его был весь увешан соболями. Он спросил, не видела ли она точило.

— Нет, — ответила она.

Начали они снимать шкуры с соболей. Пока она обдирала одну шкуру, хозяин все шкуры ободрал. Сварили они соболиное мясо. Мужчина наполнил мясом две чашки и сказал:

— Эту чашку унеси в соседний дом.

Вышла старшая дочь на улицу, от одного дерева к другому шла, но соседей не нашла. Стали они мясо соболиное есть. Пока хозяин ел один кусочек мяса, она всю тарелку с мясом опустошила. Скоро настал следующий день. Перед уходом в лес мужчина сказал:

— Если до моего приезда не сошьешь шубу из соболиных шкур, не быть твоей голове на месте.

Хозяин ушел в лес. Думает старшая дочь: "Что же я могу сделать за такой короткий срок?" Растопила она клей и стала шкуры склеивать. В это время вошла в дом женщина и попросила:

— Невестка, поищи у меня в голове.

— Некогда мне искать у тебя в голове, — ответила она.

Гостья ушла ни с чем. Так она и склеила шубу клеем. Вечером вернулся хозяин дома. Надел новую соболиную шубу, только дошел до двери — шуба расклеилась. Рассердился хозяин, и старшая дочь старика простилась с жизнью.

Сильнее прежнего стал мерзнуть человек за закрытой дверью. "Видно, не выполнила дочь моих советов", — подумал горестно отец. Отправил он среднюю дочь, чтоб задобрила она Северный Ветер. Но не выполнила и средняя дочь просьбы отца. Пришлось ему отправлять младшую дочь к Северному Ветру. Наказал ей перед дорогой, как вести себя в пути. Отправилась в дорогу младшая дочь. Как только перешла озеро, плотно завязала шубу и кисы. Навстречу ей попались медведи, она их обняла, расцеловала и дальше пошла. В дровянике нашла два топора — тупой и острый. Тупым топором дров нарубила и огонь в избе разожгла. Когда подметала пол, нашла кусочек лосиного мяса и кусочек соболиного мяса, положила их на подоконник. Вечером в дом вернулся хозяин. Весь его пояс был увешан соболями. Пока муж снимал шкуру с одного соболя, она сняла шкуры со всех соболей. Говорит он:

— Ты не видела точило?

Жена принесла ему кусочки лосиного и соболиного мяса. Это, оказывается, было его точило. Сварили они соболиное мясо, и муж попросил отнести одну чашку к соседям. Младшая дочь отнесла мясо к соседям. После этого они стали есть мясо. Пока она ела один кусочек, муж съел все мясо. Наступил следующий день. Перед тем как уйти в лес, муж ей наказал:

— До моего прихода сшей из этих соболей шубу.

Осталась она одна и думает: "Что же я могу сделать за такое короткое время?" Скоро вошла в дом женщина и попросила:

— Невестка, поищи у меня в голове.

Стала она искать у женщины в голове и видит: за одним ухом женщины обрабатывают шкуры, мнут их, шьют шубу. Удивилась она этому. Пока в голове искала, шуба уже готова была. Видимо, служанки-невидимки помогли ей справиться с работой. Пришел вечером с охоты муж. Надел новую шубу, прошел по избе, понравилась она ему. С тех пор младшая дочь осталась жить с Северным Ветром, а у человека в доме тепло стало.

13. Происхождение человека

Не на земле, а в небе живет один человек — Кон-ики. Он живет один. Думает, что надо человека сделать. Взял глину, сделал. Как его оживить? Тот не дышал. Оставил его, пошел к отцу.

— Вот, отец, надо как-то, чтобы человек жил.

— Ты ему воздух накачай, он оживет.

Пришел, у него руки и ноги оказались переломанные.

— Эй, сын, человек вечно не живет, он заболеет. Нарочно у тебя так вышло?

— Как нарочно? Я его оставил целого.

— Нет, человек живет, живет и умрет.

Он пришел обратно, дал ему воздух, человек ожил. Как быть? Кон-ики опять один живет. Тёрас-най[30] одна живет. Этот человек пошел к ней, и они вместе стали жить.

На земле людей вообще не было. Они две березовые ветка сломили, дома положили, потом эти ветки людьми стали[31].

14. Как человек стал смертным

Медведь ведь проклят, не знаю кем. А собака Торумом проклята. Раньше человек умирал, а потом оживал всегда. Один раз он умер, а собака пошла к Торуму в спрашивает, как его оживить. Торум говорит:

— Положи ему на ноги камень, а на голову гнилушки, он и оживет.

Собака понесла гнилушки и камень человеку, а навстречу черт:

— Клади гнилушки на ноги, а камень на голову.

Собака так и сделала. Когда человек встал, камень ему лоб пробил, и он совсем умер. Собака снова пошла к Торуму:

— Я камень ему на голову положила, а он совсем умер.

Тогда бог ее проклял:

— Носи шубу и, что хозяин во двор положит, то и ешь!

Раньше собака человеку настоящим товарищем была, из одной посуды с ним ела, чистой была.

15. Происхождение скопы

Еще у Торума был сын Сюхэс. Теперь это птица, которая высоко летает, — скопа. Торум послал сына с неба на землю хорошие дела творить и наказал, чтобы он хорошо оделся. Тот не послушался, говорит, что не замерзнет. Подлетел к земле, а Торум за непослушание мороз напустил. Сын упал. Тогда Торуму жаль его стало, он превратил его в птицу. И теперь она высоко летает, но подняться до неба не может.

16. Происхождение кукушки

Однажды муж Казым-ими уехал на рыбалку, а она с мальчиком и девочкой дома осталась. Захотела Казым-ими пить, попросила детей принести ей кружку воды, но дети не принесли. Казым-ими превратилась в кукушку. Дети гонялись за пей по лесу с кружкой и просили Казым-ими выпить воды, но кукушка улетала от них все дальше и дальше.

Вдруг Казым-ими увидела своего мужа, возвращающегося с рыбалки. Она села к нему в облас, а муж так сильно ударил кукушку веслом, что облас у него раскололся пополам и весло сломалось. С тех пор кукушка все время говорит:

— Рыт чоп, лун чоп — половина обласа, половина весла.

17. Почему у глухаря глаза красные

Когда-то жили все птицы вместе и не улетали в теплые края. Стало холодно, собрались птицы улетать на юг. Собрались все вместе и решили завтра лететь. Глухарь ночевал отдельно. Утром он прилетел туда, откуда должны были улетать птицы, но место было пустое, птицы уже улетели. Глухарь так долго плакал, что у него покраснели глаза. Весной птицы прилетели. Он рассказал, как провел зиму. Боровая птица решила больше не улетать на юг. Водоплавающая птица не поняла глухаря в стала на зиму улетать.

18. Белое мясо рябчика

Рябчик раньше был большой птицей. Однажды он внезапно вспорхнул и напугал Торума. Торум рассердился и порвал его на семь частей, на семь сторон света раскидал по кусочку. Из одного кусочка стал теперешний рябчик. И с тех пор белое рябчиковое мясо есть у всех зверей и птиц. У глухаря есть белое мясо, у лося вдоль хребта тоже идет белое мясо рябчика.

19. Летучий зверь-налим

Давно-давно, очень давно это было — в стародавние времена. Древние старики нашим прадедам рассказывали, что с тех времен прошло много десятков тысяч веков, а может быть, еще больше прошло с момента образования земли в появления зверей и птиц на земле. Это, говорят старики, было еще тогда, когда звери человеческий язык понимали; когда таежный хозяин — медведь — в родстве у хантов был; когда в роду у Сапар-ях медведь желанным гостем был.

Вот в те стародавние времена среди летучих зверей и птиц Летучий зверь-налим был, очень и очень большой и страшный зверь. Он отличался от всех зверей тем, что летал по небу, как птица. Сядет на море, плавает, как морское животное. Сядет на сушу, ходит, как зверь лесной.

И вот однажды Летучий зверь-налим, летая по небу, увидел: по обширной и ровной болотистой тундре едет кто-то на пяти запряженных оленях. Это низовой ненец[32]. Нарта его новая, видать, сделана из чистой кремлевой лиственницы. Семисаженный хорей с копьем стальным, видать, сделан из бивней мамонта[33].

Летучий зверь-налим думает: "А что, если я съем этого ездока?" С этим замыслом он вмиг на лету схватил ездока с оленями и нартой, все сожрал. Досыта наевшись, он расположился спать. Трое суток он спал. Затем поднялся и полетел по скалистым горам и долинам, по полям и по рыбным рекам и озерам. Долго ли, коротко ли так он летал, однажды утром, на восходе солнца, вдали, на опушке леса, он увидел: идет лыжник. Стал внимательно всматриваться в него. Оказывается, это дровосек-хант. За поясом, видать, висит топор. Рукавицы на солнце поблескивают, верх у них вязан из чистого серебра. Лыжи, видать, сделаны из годовалой березы с подклейкой из тюленьей шкуры. Идет лыжник в лес, с опаской поглядывает на страшного зверя. Кружится над лыжником Летучий зверь-налим и думает: "А что, если я этого лыжника съем?" С этим замыслом коварным он на лету хватает и проглатывает ханта, как чайка рыбешку. Проглотив ханта, Летучий зверь-налим дальше полетел.

Долго ли, коротко ли он летал, однажды, летая над большим городом, он взглянул вниз. Видит: на окраине города кто-то идет. Летучий зверь-налим стал всматриваться в него. Это, оказывается, старейший поп с большим крестом серебряным на груди. Летучий зверь-налим кружится, парит над попом и думает сожрать и попа-старика. С этим замыслом коварным налетает на попа и проглатывает его, как морская чайка рыбешку. Проглотив попа с крестом, зверь-налим летучий дальше полетел[34].

Это злодейство Летучего зверя-налима городской народ, конечно, видел. Жители этого города с поклоном и жалобой обратились к семи старцам семи городов и просили избавить город от хищного зверя-налима.

Собрались семь старцев семи городов. Судили-рядили, все зверства Летучего зверя-налима отметили на дощечках и решили с этим обратиться с просьбой к Солнцу дня и Солнцу ночи, предать суду Летучего зверя-налима. И вот семь старцев семи городов семь дней подряд молили и просили Солнце дня наказать коварного злодея — Летучего зверя-налима. Семь старцев семи городов семь дней подряд приносили в дар Солнцу дня семь жертв и ставили семь котлов с разными кушаньями. Семь ночей подряд молили и просили Солнце тьмы и ночи наказать коварного злодея Летучего зверя-налима. Семь старцев семи городов семь ночей подряд совершали Солнцу тьмы и ночи семь жертв и ставили семь столов с разными кушаньями да сладкими напитками.

Разыскали Летучего зверя-налима и представили на суд Солнцу дня и Солнцу ночи. На одной стороне Летучего зверя-налима стояла вооруженная стража Солнца дня, на другой стороне Летучего зверя-налима стояла вооруженная стража Солнца ночи.

Солнце дня рассмотрело жалобу семи старцев семи городов, отмеченную на дощечках, и сказало:

— В этих письменных дощечках доказываются все злодеяния Летучего зверя-налима: первое преступление — это нападение на ненца-ездока, которого он сожрал вместе с оленями; второе преступление — это нападение на дровосека-ханта, которого он с налета сожрал; третье преступление гласит: нападение на попа-старца, которого тоже сожрал. Кто свидетелем этих злодеяний может быть?

Солнце ночи рассмотрело жалобу семи старцев семи городов, письменность на дощечках и сказало:

— Я могу быть свидетелем по этому делу. Злодейство Летучего зверя-налима мне все известно. Я само видело, как Летучий зверь-налим напал на венца-ездока на оленях и сожрал его вместе с оленями. В другой раз опять утром, с восходом солнца, с хантыйских юрт шел на лыжах хант-дровосек в лес. Летучий зверь-налим напал на него и сожрал. Много ли, мало ли времени прошло. Однажды, во время заката солнца, над большим городом летая, Летучий зверь-налим напал на попа-старца и сожрал его. Все эти преступления не проходили мимо моих очей. Эти преступления надо вот здесь рассмотреть и коварство этого злодея-налима совсем ослабить и не дать возможности ему множиться. Если это злодейство коварного зверя оставим безнаказанно, то он со временем все живое и прекрасное на земле уничтожит. Надо его наказать.

— Правильно, — говорит Солнце дня, — надо его наказать. Я придумало ему такое наказание: превратить его в маленькую рыбешку — в рыбу-налима. За то, что он губил людей, пусть для людей будет рыбой. Пусть этой рыбой питаются люди. Пусть будет так.

Солнце дня и Солнце ночи приказали своей страже:

— Отрубить крылья Летучего зверя-налима и вырвать семь перьев с хвоста. Затем пустить его в Обскую губу, в воду Ледяного моря. Пусть там будут множиться и плавать по большим рекам да речушкам и протокам. Люди его будут ловить неводами и сетями, гимгами да крючками.

По сему приказу Летучего зверя-налима превратили в рыбу-налима. Так и доныне эту рыбу-налима ловят люди и едят ее вареной и жареной, в консервах и копченой. Вот и весь сказ о налиме-звере летучем[35].

20. О появлении оленей

Когда-то поспорили казым-ях и ахыс-ях[36] кому достанется больше оленей. Хозяйкой всех оленей была Казым-ими. Было два больших оленя — важенка и хор. Они были в два раза больше нынешних оленей, от них все олени пошли. Их хозяйкой была Казым-ими. Этих оленей запрягали в двустороннюю нарту — хоть с той стороны запрягай, хоть с другой[37]. Собрались тазовцы и казымцы, праздник хотели устроить, жертвоприношение; не человека в жертву принести, а оленя. Поспорили, кому этих больших оленей отдать. Тазовские говорят, что им надо отдать, а казымцы тоже требуют, у них на этих двух оленей есть своя богиня — Казым-ими. Казымцы говорят:

— Эта женщина (Казым-ими) кому принадлежит, тому надо и оленей этих отдать.

Так они спорят. Привязали этих больших оленей вчетверо сложенным арканом, и олени стали прыгать. Олени рванули аркан, порвали и сразу убежали в сторону Тарко-сале. Все маленькие олени за ними. Ночью половину стада вернули. Из этого стада у хантов олени появились, кому один, а кому десять досталось. Больших оленей взяли у ахыс-ях, и тогда Казым-ими стала их хозяйкой. Казымцы ездили в погоню не на больших оленях. Там стадо наполовину собаками рассекли и угнали. Эта двусторонняя нарта называется лунк-ауль, ее надо у ахыс-ях искать, она у них осталась.

21. Первая оленья нарта

Два ханта решили построить нарту. У них есть олени, и они где-то слышали, что на оленях надо ездить. Пошли в лес, два хвойных дерева срубили. Один мужик ничего не обтесал, с сучками ствол, другой все снял и сделал гладко. Сделал нарту, она одного человека держит. Один поехал — только пыль столбом; у другого олени тянут, тянут — и никак: сучки обратно тянут. Олеин оглянулись на хозяина и говорят человеческим голосом:

— Ты нас послушай. Посмотри на своего товарища, у него все гладко сделано, а мы весь лес вместе с талой землей тащим за собой, у нас силы нет.

С того времени стали обстругивать гладко все снизу.

22. Богатырь-медведь

Медведь произошел на свет, по преданию стариков, через обращение или видоизменение человека богатыря. Это обращение человека в медведя произошло по следующему обстоятельству и таким образом. Был один богатырь, который в жизни своей любил ходить часто в лес. Много раз он так ходил в лес и всегда возвращался из леса домой. Однажды также пошел богатырь в лес, где и заблудился: зашел так далеко в глубь леса и в такое место, где ему выйти из такого места никак невозможно было — ни взад, ни вперед. Представлялась ему еще одна только возможность выйти из непроходимого места — перелезть через огромную колоду, тут бывшую и поросшую на одну четверть мхом. Богатырь при всех своих попытках не смог, однако ж, перелезть через эту колоду в своей одежде, какая была на нем. Он употребил последнее к тому средство: снял с себя для достижения своей цели — перелезть через колоду — верхнюю и нижнюю одежду, положил ее около колоды и перелез через нее нагишом. Как только он перелез через колоду, то в тот же миг почувствовал тяжесть в своем теле. Стал он осматривать себя и увидел, что тело его покрылось такой шерстью, какую мы видим теперь на медведях. Видя свое тело, обросшее шерстью, богатырь испугался и решил по этому случаю воротиться назад через эту же колоду к своей одежде, чтобы прикрыть свое тело и не было бы видно на нем шерсти. Когда же богатырь перелез снова через колоду и стал искать положенную им ранее свою одежду, то ее, к несчастью его, нигде не оказалось: ни на том месте, где он положил ее, ни на другом каком-либо месте. Одежду богатыря, по объяснению остяков, унес дьявол; шерсть образовалась на теле богатыря из моха, когда он перелезал через колоду. Да и человек-богатырь стал медведем тоже по хитрости и действиям дьявола. Богатырь, не имея человеческой одежды и будучи покрыт шерстью, не пошел в таком виде жить к людям, но стал остальной свой век скитаться по лесу и питаться тем, что только найдет себе в лесу. Вот первое на свет появление медведя, по преданию остяков.

23. Происхождение медведей

Не знаю, правда или нет, что медведь раньше был богом, у него были дети. И вот (дети есть послушные и непослушные) одного непослушного медвежонка бог выгнал и сказал:

— Иди куда хочешь.

Маленький медведь упал на землю, но до земли не долетел и застрял в развилке дерева. Думает: "Пропаду теперь: на вверх нельзя продвинуться, ни на землю опуститься. Съедят меня, наверно, черви". И правда, подох медведь, стали из него выпадать черви на землю. Из больших червей вырастали медведи с длинными хвостами — большие таежные медведи, а из маленьких червей — маленькие северные медведи без хвостов.

24. Медвежья смерть

От моего отца, мужа семибездного неба[38], я на конце дорогой железной цепи спустился на землю. За узким и длинным озерком находится небольшой островок суши, покрытый рощей из смешанной березы. Когда я туда пришел, там возвышалась черемуховая гривка, родящая прекрасную черемуху, возвышалась шиповниковая гривка, родящая прекрасный шиповник. В изобилии здесь родился шиповник величиной с перекладину весла, в изобилии родилась черемуха величиной с лосиные губы. Пришли двое мужей из города Городского Князя. Один муж говорит:

— За узким и длинным сором находится небольшой островок суши, покрытый рощей из смешанной липы. Я пойду добывать кремлевое дерево для кремлевого лука[39].

Другой муж говорит:

— За узким и длинным сором находится небольшой островок суши, покрытый рощей из смешанной липы. Я пойду туда взять березового дерева для березового лука.

Когда они, севши в лодку с тремя отделениями[40] и обхвативши крепким обхватом славной полой руки весло, снабженное пальцеобразной перекладиной, опускают его в воду у славного носа носатой лодки, то оно выходит на поверхность у кормы лодки, снабженной кормой, подобно тому как большая скопа вытаскивает из воды рыбу.

Позади узкого и длинного сора находится небольшой островок суши, поросший рощей из смешанной липы. Когда они пришли к этому островку, один муж добыл кремлевого дерева для кремлевого лука, другой муж достал березы для березового лука[41]. Позади узкого и длинного сора находится небольшой островок суши, поросший рощей из смешанной липы. На небольшом островке, покрытом рощей из смешанной липы, поднималась черемуховая гривка, производящая черемушник, и шиповниковая гривка, производящая шиповник. Шиповник величиной с перекладину весла и черемуха, крупная, как лосиные губы, родились здесь в изобилии.

Когда оба мужа одного роста, одной высоты пришли на площадь родного города, они привезли многочисленным женщинам города дважды сложенную складчатую весть об этом[42]. Многочисленные женщины города, многочисленные женщины с проворными руками отправились туда со славными берестяными корзинами с зубчиками в отверстиях, со славными туесами с обручами в отверстиях. Они оттолкнули от берега большую лодку, изукрашенную изображениями птиц, которую Городской Князь берет с собой в день войны. Они взяли с собой девочку в люльке, в славную середину лодки, имеющей середину, они ее поставили. Они взяли с собой мальчика в берестяном лукошке[43], в самую середину лодки, снабженной серединой, они его положили.

Позади узкого и длинного сора находится небольшой островок суши, покрытый рощей из смешанной березы, небольшой островок суши, покрытый рощей из смешанной липы. Славным носом лодки, имеющей нос, они там пристали к берегу. Многочисленные женщины с проворными руками выпрыгнули на берег, подобно самцам-зайцам с легким задом. Многочисленные Женщины с ленивыми руками поползли на берег на четырех дорогих концах своих колен[44]. Они взяли с собой девочку в люльке. На славной сухой ветви дерева там они ее повесили. Они взяли с собой мальчика в лукошке. На славной сухой ветви дерева там они его повесили. Многочисленные женщины с проворными руками и многочисленные женщины с ленивыми руками побежали к черемуховой гривке, поросшей черемушником.

Когда многочисленные женщины с ленивыми руками устлали славное донышко берестяной корзины ягодами, а многочисленные женщины с проворными руками дошли до середины корзинки, я, подобно лесному зверю, зарычал тогда на них из большого горла. Многочисленные женщины с проворными руками прыгнули в сторону, подобно самцам-зайцам с легким задом. Многочисленные женщины с ленивыми руками еле уползли на дорогих концах своих четырех колен. Нос остроконечной, принадлежащей Городскому Князю, расписной и изукрашенной изображениями птиц лодки они в страхе обратили в корму, а из кормы лодки, снабженной кормой, они сделали нос. У них была с собой девочка в люльке. На славной сухой ветви дерева там они ее оставили. У них был с собой мальчик в берестяном лукошке. На славной сухой ветви дерева там они его оставили.

К девочке-бедняжке, мертвой от страха, я подошел:
"Девочка-бедняжка, ты мертва, ты мертва!
Твоя мать для меня плясала,
В худой одежде из кедровой коры она для меня плясала.
Твоя мать в честь меня плясала,
В худой одежде из еловой коры она для меня плясала[45].
Твоя мать в честь меня плясала,
С животом из бересты[46] она, подобно жеребенку, для меня плясала".
Девочку-бедняжку, мертвую от страха, я бросил и свой полный рот
с двадцатью зубами.
И захрустел зубами, как будто она была утенком.
К мальчику-бедняжке, мертвому от страха, я подошел:
"Мальчик-бедняжка, ты мертвец, ты мертвец!
Твоя мать в честь меня плясала,
Со звенящим серебром она для меня плясала.
Твоя мать в честь меня плясала,
В суконном кафтане, пушистом, как беличий мех, она для меня
плясала.
Твоя мать в честь меня плясала,
В обуви, украшенной бисером, подобно коготкам белки, она для меня
плясала.
Твоя мать в честь меня плясала,
В рубашке с изображениями птиц она для меня плясала,
В платке, изукрашенном изображениями лесных птиц, она для меня
плясала.
Когда сила моей правой руки истощится,
Я своей левой рукой тогда за люльку возьмусь"[47].

В то время как на мальчика-бедняжку напал великий страх перед лесным зверем, в полом рту зверя, снабженном двадцатью зубами, собиралась темная пена.

Когда многочисленные женщины города пришли на площадь родного города, они принесли многочисленным мужам города дважды сложенную складчатую весть. Многочисленные мужи города снарядились тогда на военную ногу с прекрасными суставами. В славную середину лодки, снабженной серединой, они посадили двух охотничьих собак, подобных годовалым телятам оленей.

Позади узкого и длинного сора находится небольшой островок суши, покрытый рощей из смешанной липы. Славный нос остроконечной лодки они держали высоко, подобно тому как держит свою высокую шею плывущий олень. Если бы конец славной кормы лодки, имеющей корму, не был бы снабжен рулевым веслом, то как бы славный нос остроносой лодки вошел в священную воду с семью концами?[48].

Когда они добрались до небольшого островка суши с рощей из смешанной березы и с рощей из смешанной липы, многочисленные мужи с медвежьим сердцем[49] прыгнули на берег, подобно зайцам-самцам с легким задом, а многочисленные мужи с женским сердцем[50] еле поползли туда на дорогих концах своих четырех колен. Тогда на меня спустили двух охотничьих собак, подобных годовалым оленьим телятам. В то время как я подошел к мальчику-бедняжке, мертвому от страха, на меня бросились две охотничьи собаки, похожие на годовалых оленьих телят. Когда я напал на двух охотничьих собак, похожих на годовалых оленьих телят, на меня пошли с принадлежащими Городскому Князю и вынутыми из отверстия колчана двух- и одноконечными стрелами. В то время как я пошел навстречу вынутым из отверстия колчана двух- и одноконечным стрелам, на меня выступили охотники с односторонней, связанной ремнем рогатиной[51]; а когда я пошел против одностороннего, связанного ремнем копья, они на меня пошли с обухом топора, изъеденного огнем. Когда я пошел навстречу обуху топора, изъеденного огнем, тогда я скончался великой смертью медведя.

Когда я скончался великой смертью медведя, тогда с меня сняли шкуру, подобно тому как сдирают шкуру с дубравной сорока. Мою священную малицу[52] медведя посадили в самую середину лодки, снабженной серединой. К славной площади родного города, принадлежащего Городскому Князю, мы направились с целой процессией из девиц. Когда мы пришли к городской пристани, многочисленные женщины города, сотни пожилых женщин стояли, подобно судомойкам, с мокрыми руками перед моей головой с пробором, производящей множество волос. Многочисленные женщины города, многочисленные мужчины города подняли там к небу славное облако из массы воды[53]. Священную игру медведя они тут стали играть.

Когда меня ввели в самую середину дома, снабженного огнем, зажженным остяцкой женщиной, тогда устроили священный пир медведя. Когда священный пир медведя прошел, они стали плясать священную пляску медведя. Меня одели в пушистый суконный кафтан с длинным пушком, меня украсили звенящим серебром. Когда священный праздник в честь медведя окончился, я по дорогому концу железной цепи, звенящей, подобно серебру, поднялся наверх к моему отцу, мужу семибездного неба[54].

25. Женщина Мось

В одинокой избушке жила когда-то женщина Мось. Однажды, когда пришла весна, она повесила сушить на солнце свою красивую вышитую и украшенную шубу. "Пусть еще немного посохнет", — подумала она, затем пошла в дом и занялась работой.

Когда настал вечер, она вышла и видит: шуба исчезла! Направо смотрит, налево смотрит, но нигде не находит шубы. И ветра не было, куда же она подевалась? Неужели ее человек забрал? Везде и всюду осматривает, но не видит никого. Тогда она начинает плакать.

— Зачем только я ее вывесила? Еще моя мать ее шила, наверно, уже лет двадцать пять. Но она бы не порвалась еще целых тридцать! Не украл ли ее наземный четвероногий зверь? Или с ней улетела пернатая небесная птица? Где я ее найду? — причитала она себе под нос.

Потом легла, но никак не могла уснуть. Рано утром она быстро встала, поела, попила, повязала голову платком и отправилась в путь куда глаза глядят. Долго шла, коротко шла, наконец чувствует, что ее оставляют силы. Оглядывается: позади идет дым. Дым из избушки. Три ее столба в землю входят, а три — возвышаются в небе. Женщина Мось идет к избушке, но не отваживается заходить. Кто его знает, кто там живет — человек или злой дух. Она прислушивается. Внутри слышно только потрескивание огня. Она начинает плакать. Тут открывается дверь, и навстречу выходит женщина.

— Кто ты? — спрашивает она у женщины Мось.

— Я женщина Мось из одинокой избушки, — отвечает женщина Мось.

Тут женщина подбежала к пей.

— Госпожа, что тебя сюда привело? — спросила она.

— Шуба, которую шила моя мать, потерялась, исчезла.

— Как это потерялась? — спросила женщина.

— Я ее вывесила сушить, и она исчезла. Не знаю, украл ли. ее четвероногий наземный зверь, или с ней улетела пернатая небесная птица. Теперь иду ее искать куда глаза глядят, — ответила женщина Мось.

Но женщина поцеловала ее, ввела в дом, дала ей поесть и напиться. Женщина Мось поела, но, сколько ела, столько и плакала.

— Не плачь, с плачем ты ее никогда не разыщешь, — успокаивала ее женщина.

— Конечно, никогда я ее не разыщу, — повторяла женщина Мось.

— Подожди, пока придет твой деверь, может быть, он ее где-нибудь видел, — утешала женщина.

И только она это проговорила, как они услышали, что кто-то пришел. Пришел муж женщины. Он вошел, но ничего не сказал.

— Ты не замечаешь, — набросилась женщина на мужа, — что у нас находится кто-то, кого мы знаем?

— Мои глаза еще слепые от весеннего ветра, но теперь я вижу: здесь женщина Мось из одинокой избушки, — сказал муж.

Затем спросил женщину Мось:

— Наверно, ты ищешь что-то? Рыбача и охотясь, я прохожу по земле, я странствую по дальним дорогам, странствую по ближним дорогам, но ничего не находил.

— Шуба, которую шила моя мать, потерялась, и теперь я иду ее искать.

— Здесь шатаются еще только злые духи, но не люди, — сказал на это мужчина.

— И все же ты ничего не видел? — снова спросила женщина Мось.

— Если бы ее унесли туда, где проходит его дорога, он бы ее обязательно увидел, — ответила вместо мужа женщина.

Тут и муж взял слово:

— Жена, дай своей сестре летнюю шкурку куницы. В далекой земле, там, в одинокой земле, живет ее младшая сестра. Может быть, у нее есть что-нибудь сказать?

С этим они легли. Поутру встали. Муж уже давно ушел. Иней, как шкурка белки, покрывал его ложе[55]. Обе женщины сразу же поднялись, начали есть. Но женщина Мось, сколько ела, столько и плакала.

— Я хочу разыскать свою шубу! Я хочу ее найти, даже если это будет стоить мне жизни! — так жаловалась она своей сестре.

Затем поцеловала ее сестра, женщина Мось отправилась и пошла своей дорогой. Долго ли шла, коротко ли шла, наверно, несколько недель шла. Но однажды у нее опять кончились силы. "Если я сегодня не умру, то завтра обязательно умру", — думает она про себя. И тут, когда она посмотрела вперед, опять увидела избушку. Три столба в землю входят, три возвышаются в небе. Идет она к избушке, но от слабости не может открыть дверь. И вдруг дверь открывается изнутри, выходит женщина, берет женщину Мось за руку и вводит в дом.

— Госпожа, дорогая сестра, сестричка моя, что у тебя произошло? — спрашивает она.

— У меня глаза опухли, и говорить я не могу. Дай мне сначала прийти немного в себя, тогда смогу тебе все рассказать, — отвечает ей женщина Мось.

Тут женщина готовит ей ложе, дает поесть. Женщина Мось сразу уснула так глубоко, что проснулась, только когда пришел деверь. Открылась дверь, и кто-то лохматый, как медведь, переступил порог. Подходит к ней совсем близко, обнюхивает ее, рассматривает. Женщина Мось испугалась.

— Разве чужой пришел или что, почему ты так принюхиваешься? — напала женщина на мужа.

Женщина Мось снова открыла глаза, и что она видит?! Там на крюке висит медвежья шкура, а перед ней стоит князь-герой редкой красоты. Правда, она еще никогда не видела такого мужчину! Теперь начинает и говорит мужчина:

— Женщина Мось из одинокой избушки, что ты ищешь в этой далекой земле, куда и птице не залететь?

— Я ищу свою шубу, которая досталась мне от матери, — отвечает женщина Мось.

— Не твоя ли любимая шуба потерялась?

— Как раз. Ах, я в этой шубе прошла всю созданную Торумом землю, и она даже не износилась, даже не порвалась. Ах, что это была за шуба! И теперь потерялась.

— Твоя шуба далеко отсюда, — предупредил деверь женщину Мось, — даже птице туда не долететь, не то что слабой, как ты, женщине.

— Я хочу разыскать свою шубу, даже если это стоит жизни!

— Ну, если у тебя есть ум, то, может быть, это не будет стоить тебе души, — ответил деверь женщине Мось.

Затем они поели и легли отдыхать. Поутру, когда они встали, мужчина тотчас приказывает жене:

— Жена, дай своей сестре летнюю шкурку белки!

Затем поворачивается к женщине Мось и спрашивает:

— Что тебе дал старший деверь?

— Он дал мне летнюю шкурку куницы, — ответила женщина Мось.

— Твой старший деверь, наверно, знал, что тебе дать! А теперь отправляйся в путь. В пути на Оби и на берегу моря ты скоро встретишь много людей. Но не слушай их, даже не смотри на них. Когда оставишь их позади, встретишь город. На краю города стоит дерево, и на вершине дерева — дом[56]. На балке под окном этого дома на вершине дерева — тут твоя шуба. Когда подойдешь близко к дереву, положи шкурку куницы, которую дал тебе старший деверь, по обе стороны дерева лежат в ряд собаки, но не бойся их, они тебя не заметят. Иди спокойно дальше. Затем взбирайся на дерево и бери свою шубу. Накройся шкуркой летней белки, но чтобы при этом не думала: "Ну наконец-то моя шуба со мной" — иначе собаки тебя вмиг разорвут на куски. Ну иди, да не забудь, что я тебе сказал.

Женщина Мось отправилась в путь. Долго ли шла, коротко ли шла, наконец, когда у нее уже устали ноги, увидела однажды на берегу Оби людей, они рыбачили сетью. Один пел, другой смеялся. Но ей нечего здесь было искать, она даже не остановилась, а шла все дальше. Шла, шла, пока наконец не увидела перед собой что-то подобное городу. Перед городом — дерево, а на вершине дерева — едва заметный домик. Подходит она ближе, кладет шкурку летней куницы и начинает взбираться. По бокам дерева лежат собаки в железных цепях. Между ними расстояние едва ли будет фут, едва ли можно пройти. Но женщина Мось все-таки идет, берет свою шубу — не видно ни одной человеческой души, кладет шкурку летней белки и, как будто она и есть летняя белка, отправляется в обратный путь. Когда добирается до подножия дерева, думает про себя: "Ну наконец! Я все же разыскала свою шубу". Но в тот же миг, как она подумала, набросились на нее собаки и проглотили на месте. Женщина Мось умерла, ее шуба осталась там, а душа побрела дальше. Душа побрела, пришла к дому младшей сестры, стукнула в дверь.

— О горе, она умерла! — сказала сестра и начала плакать. Душа побрела дальше. Она добралась до дома старшей сестры, тоже стукнула в дверь.

— О горе, она умерла, та из моих, которая была вдали! — вскричала старшая сестра и начала плакать.

Но душа опять побрела дальше, в свою собственную избушку. Там она проползла между многими шкурами диких зверей и многими шкурами куницы. Но напрасно заползала она туда, она не могла возродиться. Так и ушла опять из дома. Как раз земля начала обновляться, пришла весна, и душа женщины Мось заползла в землю. Там, где она заползла, скоро начал расти красный цветок. Он рос и рос все больше. Тут проходила медведица и съела красный цветок. Едва душа женщины Мось — это и был красный цветок — попала в медведицу, медведица забеременела и родила ребенка. Затем она родила еще одного, а в третий раз медведица произвела на свет хантыйскую девочку — женщину Мось из одинокой избушки.

— Я родила хантыйскую девушку, небесную девушку! — вскричала медведица.

Шло время, и она воспитывала ее вместе с другими. Когда девочка подросла, то надрала бересты и сшила из нее такую узорную берестяную коробочку, что просто чудо! Пока они так дни проводили, поднимается однажды медведица и говорит:

— Моя хантыйская девушка, моя небесная девушка, уходи отсюда, уходи куда-нибудь. Я чувствую, придут люди и убьют нас.

— Я вас не оставлю, — возразила ей девочка. — Ты мать, и лучше пусть они убьют меня, а вы останетесь жить.

— Моя хантыйская девушка, моя с неба пришедшая девушка, бог Торум определил день моей смерти, ты не можешь меня от этого избавить. Но потом, когда ты придешь к людям-хантам и во время пира они будут есть мое мясо, тогда ты, хантыйская девушка, моя небесная девушка, спрячь в тихом месте на берегу наши руки и ноги, наши прекрасные, как кедровые ветви, когти[57], чтобы наши души нашли их после смерти. Даже если будешь плакать, не забудь об этом!

Пока они так разговаривали, вдруг услышали, что снаружи расхаживают люди. Затем медведица-мать продолжала:

— Хантыйская девушка, моя небесная девушка, ты нас еще увидишь! Как только наступят сумерки, ты увидишь наши души в виде семи звезд на небе. Если тебя спросят, то скажешь только: "Это Дом Медведицы". Мы станем семью звездами.

В этот миг народ на улице начал ломать дом, дверь Дома.

— Моя маленькая девочка, отойди подальше, чтобы они вместо меня тебя не обидели! — крикнула медведица-мать девочке.

Но девочка идет к двери и бросает перед домом украшенную берестяную коробочку. Когда люди увидели берестяную коробочку, начали спрашивать:

— Как сюда попала эта берестяная коробочка?

— Ее выбросили из дома, — сказал один.

Они рассматривают коробочку, не узнают ее. Такого рисунка никто у них не делал.

— Еще никогда мы не видели таких коробок из бересты. Как она попала туда, внутрь? Не живет ли человек в берлоге?!

Тут девочка выбросила еще берестяную коробку. Люди удивились:

— Как это так? Еще никогда не было берестяных коробок в медвежьем доме!

Тогда медведица-мать во второй раз крикнула дочери:

— Моя маленькая девочка, уходи отсюда!

Но и в этот раз девочка не послушалась ее, а вышвырнула в дверь третью берестяную коробочку. Опять среди людей некоторые закричали:

— В берлоге человек, как иначе бы сюда попали берестяные коробки?!

— Как может оказаться здесь человек?! — кричали между тем другие. — Злой дух здесь живет, злой дух, а не человек.

В доме медведица-мать опять кричит:

— Моя маленькая девочка, отойди подальше!

Тут люди втолкнули в дом бревно. Медведица-мать хочет наброситься на них сквозь отверстие в берлоге, но ее удерживает девочка:

— Мамочка, дай мне выйти первой!

Медведица-мать не слушает ее. Пришел день ее смерти, как определил бог Торум, она должна умереть. Итак, она вышла из берлоги, люди напали на нее и убили. Затем люди начали кричать снова:

— Там еще два маленьких брата! Еще два медвежонка остались!

И воткнули в берлогу кривое бревно. Старший медвежонок схватил его, но девочка крикнула ему:

— Брат, дай мне выйти!

— Сестренка, хантыйская девушка, небесная девушка, после нас они и тебя разорвут, оставайся здесь, — ответил он девочке.

Тут люди вытащили и молодого медведя, а снаружи убили его. Теперь девочка начала умолять младшего брата:

— Брат, я девушка, послушай меня! Дай вытащить меня вместо тебя!

Но он этого не допустил.

— Пусть они сначала вытащат все-таки меня. Так я умру раньше, и обоим моим глазам не придется смотреть, как они мучают тебя.

Тогда люди вытащили и второго брата, убили его. Внутри, в доме, девочка разразилась слезами. Люди подходят ближе, прислушиваются: из медвежьей берлоги доносится человеческий плач!

— Как это может быть? — спрашивают они друг друга. Прислушиваются получше. Действительно, человеческий плач! Они уже хотят уходить, как девочка говорит громче:

— Вы убили всех моих! Почему вы не убьете наконец и меня?

— Человек! Нужно его вытащить! Но только как?! — кричат они наперебой.

Тут младший сын Городского Князя собирается с духом, идет в берлогу и выводит плачущую девушку. Что они видят: девушка одета в княжескую кунью шубу, в шелковый платок! Тут люди начинают перешептываться:

— Волшебницу, женщину Мось из одинокой избушки, ее достал сын Городского Князя из берлоги.

Так беседовали люди. А парень посадил девушку на свои сани слева, туда, где сажают жену, натянул повод, и они поехали. Короткое время он ехал с пей, долгое время ехал он с ней, наконец прибыли они в княжеский город. В городе уже рассказывают там и тут:

— Волшебницу, женщину Мось из одинокой избушки, ее достал в жены младший сын Городского Князя-старика.

— И правильно сделал, — сказал Городской Князь-старик.

И они ввели девушку в дом. Сделали ей занавес из шелка, отделили ей женский уголок, и с тех пор жила девушка у них.

Между тем мужчины привезли и ее мать, и братьев. С громкими, радостными криками собирается народ, начинают снимать шкуры. В это время игрок играет, певец поет, ворожей ворожит-каждый делает свое[58]. Затем едят, пьют и танцуют. Но девушка все плачет и плачет за занавесом. Она плакала так сильно, что ее глаза совсем опухли. Затем, когда танец кончился, она начинает наблюдать. Она замечает, куда люди разбрасывают когти медведей, кедрововетвистые когти их рук, идет туда, собирает их и все уносит в тихий лес на берегу. Там она их укладывает — пусть их души возродятся.

Когда она идет назад, то вдруг слышит, как к ней подходят медведица-мать, ее братья-медведи. Она слышит, как их души говорят друг другу:

— Я родила хантыйскую девушку, небесную девушку. На когти с моих рук, на когти с моих ног нельзя наступать ногами! О горе, хантыйский мужчина ей понравился, она, наверно, уже забыла мой приказ![59]

Когда они ближе подходят, она опять слышит:

— Хантыйская девушка, небесная девушка, нас сюда привел твой плач. Смотри, мы нашли наши когти с ног, мы нашли и наши когти с рук. Посмотри, сейчас наши души полетят на небо! Хантыйская девушка, моя небесная девушка, на небе появится семь звезд. Смотри, седьмая звезда — это я! Справа в слева от меня двое моих детей. Дом Медведицы[60] — так ты должна называть это созвездие, а как только твои слезы высохнут, тотчас ты должна сказать это и народу. Ведь он еще ничего не знает об этом. Тебя скоро спросят: "Почему это созвездие называется Дом Медведицы?" Тогда ты должна им сказать: "Она родила хантыйскую девушку, небесную девушку. Волшебница, девушка Мось из одинокой избушки, — это была ее дочь, поэтому это называется Дом Медведицы". Теперь же ты должна идти. Потом тебе завтра скажут: "Ешь!" Но ты должна им ответить: "Я не ем мяса своей матери, я не могу есть мяса своей матери-медведицы. И если вы меня будете заставлять семь зим и семь лет — все равно я не съем ни кусочка. Если я не могу здесь остаться, ну, тогда я пойду дальше, куда глаза глядят".

Так девушка и сделала. Она пошла в дом и сказала, как ей велели, слова матери. Это испугало Городского Князя-старика.

— Моя маленькая девушка, моя маленькая сноха, ты же не для того пришла, чтобы уйти?! Наверно, мы найдем какую-нибудь пищу, которая тебе разрешена!

Так женщина Мось осталась у них. И с тех пор как она к ним пришла, народ здоров и счастлив. На охоте дичь бежит как раз через дорогу, а во время рыбалки за хорошим уловом всегда приходит еще лучший. Потом девушка родила им и ребенка. Этого ребенка она еще и сегодня растит. Я уже сам бывал у них!

26. Мужчина Мось, рожденный из колена женщины

Жили-поживали женщина и мужчина. Они были уже старики, но у них не было ни сына, ни дочери. На старости лет они уже не думали больше о ребенке. Пока они так проводили дни, у женщины вдруг набухло колено. Ночью она не может спать и днем не может спать, а только рычит, как идол, как чудовище. И наконец говорит мужу:

— Муж, проткни мне колено! Может быть, тогда мне станет лучше.

Но муж не хочет этого делать.

— Как же я проткну человеческое мясо ножом?

Однако женщина не отстает от него:

— Наточи свой острый нож и проткни мне колено!

Муж наточил свой острый нож и проткнул колено жены. Но оттуда вышел не гной, а камень. Тут мужчина говорит:

— Странно! Как в человеческом мясе вырос кусок камня? Рассматривает его и думает про себя: "Он такой большой, что из него выйдет хороший точильный камень".

Взял камень в бросил его на угловую полку. Дальше проводят они дни и ночи.

Наступил вечер, они попили и поели, мужчина лег спать. Женщина еще прибрала пищу на столе и тоже легла. На другое утро они встали. Но когда они решили поесть и попить, то их пищи не оказалось на столе.

— Как странно, муж! Кто здесь был? Съел всю нашу пищу!

И вот когда наступил вечер, женщина сказала:

— На этот раз я нарочно оставлю пищу на столе. А ночью не буду спать.

Наступил вечер, и они легли. Мужчина скоро уснул, а женщина лежит, не спит. Пока она так лежит, вдруг с угловой полки спрыгнул семи- или десятилетний мальчик, побежал к столу, начал есть и пить. Когда он все съел, взобрался опять на полку. Наступило утро, они встали. И тут жена говорит своему мужу:

— Муж, сегодня ночью я видела ребенка. Но так как у нас нет ребенка, то давай схватим этого.

— Не говори глупостей, — отвечал муж, но жена говорит:

— Посмотри сам! Вечером мы опять оставим пищу на столе, но не ляжем спать, а подождем. Как только он сядет к столу, чтобы есть и пить, ты должен его схватить, муж.

Наступил вечер. Женщина и мужчина растянулись на нарах, но лежат без сна. Вдруг около полуночи с угловой полки спрыгнул чужой ребенок величиной с мужчину, чужой княжеский сын. Он подошел к столу и уселся есть и пить. Тут жена толкнула мужа:

— Иди и сцапай его!

Мужчина подошел и хотел схватить мальчика. Но они столкнулись и начали бороться. То мужчина берет верх, мальчик оказывается почти на нарах, то мальчик берет верх и почти затаскивает мужчину на угловую полку. Так они боролись и боролись почти до рассвета. Тут мальчик поднимается и говорит:

— Мать, отец, что вы мучаетесь! Я хочу спуститься и жить у вас. Не вам я хотел показать свою силу. С тех пор как я вырос, то хотел выйти померить свои силы. Далеко на вашей земле, на вашей воде живут четырехголовые старики Яляни. Они живут на мясе хантыйских мужчин, на мясе хантыйских женщин. С этим народом я хочу помериться силами. Если я выйду победителем, то жизнь хантыйских мужчин, хантыйских женщин станет свободной.

Жена и муж долго раздумывали, и наконец мужчина сказал:

— Сыночек мой, нужно много сил, чтобы победить стариков Яляней тех земель. С тех пор много взрослых мужчин пробовали свои силы, это нам не помогло. Но это правильно, мой сыночек, если хочешь, то иди. Может быть, иссякнут слезы хантыйских мужчин и хантыйских женщин.

Тут оделся сын и попрощался с ними. Затем отправился в путь помериться силами с четырехголовыми стариками Ялянями. Долго ли шел, коротко ли шел, вдруг слышит жалующийся голос, как плач сороки. Мужчина Мось, рожденный из колена женщины, пошел туда. Тут встал на дыбы зверь Вурес двухголового старика Яляня. Старик Ялянь поднимается и говорит:

— Что, черт возьми, ты там увидел? Наверно, увидел мужчину Мось, рожденного из колена женщины, и думаешь, что он силен?

С этим старик Ялянь спрыгивает со своего зверя Вуреса и подходит к мужчине Мось:

— Ты пришел, чтобы помериться силами?

— У меня нет силы. Давай только поочередно поборемся.

— Встань сначала на каменное, железное место! Я только хочу коснуться твоей головы.

Тут мужчина Мось вскочил на каменное, железное место. Вмиг старик Ялянь вдавил его так, что он погрузился по поясной шов. Затем старик Ялянь снова поднимается на своего зверя Вуреса, но мужчина Мось поднялся и говорит:

— Куда ты идешь?

Когда старик Ялянь оглянулся, мужчина Мось стоял рядом:

— Теперь твое время пришло!

Старику Яляню не оставалось ничего другого, как встать на каменное, железное место. Мужчина Мось, рожденный из колена женщины, ударил его по голове так, что старик погрузился по пояс в каменное, железное место. Затем мужчина Мось взял свою саблю и срубил ему две головы, так что они упали по двум сторонам, покатились в два угла земли. Затем он поднялся снова и проговорил:

— Когда наступит время человеческих лиц[61], пусть не будет таких чудовищ на земле!

Затем он пошел дальше. Он прошел многие земли, многие воды, провел сотни, тысячи войн с мучителями хантыйского народа, пока вдруг не появился трехголовый старик Ялянь. Он был еще сильнее, еще мощнее прежнего. Когда старик Ялянь приблизился, его зверь Bypec начал вставать на дыбы и не хотел больше делать ни шага.

— Мой старый дружок Вурес, ты же прошел многие земли, многие воды, что с тобой случилось, чего ты испугался? — сказал старик Ялянь. — Не бойся, это же мужчина Мось, рожденный из колена женщины.

Старик Ялянь подошел, спрыгнул со зверя Вуреса и сказал мужчине Мось:

— Давай поборемся! Конечно, ты отправился, чтобы помериться силами с другими.

— У меня нет силы. Но если бороться, то давай поборемся.

Тут старик Ялянь велел мужчине Мось встать на каменное, железное место, затем схватил его за голову и вжал его, вдавил по горло в камень и железо. После этого старик Ялянь хотел взобраться на своего зверя Вуреса, но мужчина Мось поднялся и проговорил:

— Теперь твое время пришло!

Когда старик Ялянь оглянулся, мужчина Мось стоял около него. Мужчина Мось схватил его за голову и вжал так, что он по шею погрузился в камень и железо. Тогда он поднял свою саблю и срубил все три головы, так что они покатились по трем сторонам, по трем углам земли. Сделав это, мужчина Мось отправился в путь домой. Его путь пролегал через далекую землю, его путь пролегал через близкую землю; долго ли шел, коротко ли шел, вдруг услышал что-то подобное реву идолов, подобное реву духов. Подошел ближе. И вот видит: как кипящая вода на очаге хантыйской женщины — такая идет борьба. Семиголовый старик Ялянь борется на семь сторон, так что кровь ручьями льется везде по кровавым питающим местам. Тут мужчина Мось громко вскрикнул:

— Мой семиголовый старик-дедушка, что ты хочешь от хантыйского мужчины, от хантыйской женщины? Если хочешь помериться силами, то подходи.

Мужчина Мось вынимает саблю и стоит в ожидании. Старик Ялянь натянул поводья своего зверя Вуреса, но зверь Вурес не хочет идти дальше.

— Что с тобой? Неужели ты чуешь мою смерть? Мы прошли многие воды, многие земли и уже видели кое-какую человеческую силу. Неужели ты боишься мужчины Мось? Тебе его нечего бояться!

Но как старик Ялянь ни погонял своего зверя Вуреса, он не мог его туда направить. Тогда он спустился и подошел к мужчине Мось. Началась дикая борьба. Если берет верх старик Ялянь, то мужчина Мось почти теряет под ногами дарующую силы землю[62]. Если берет верх мужчина Мось, то он почти вбивает в землю старика Яляня с его семью головами. Боролись они, боролись, и вот старик Ялянь сказал:

— Давай закончим, у нас равные силы.

Но мужчина Мось ответил:

— Нет. Ты сожрал много мяса и крови. Пока я стою на этой священной земле, до тех пор хантыйские мужчины, хантыйские женщины не должны больше видеть крови, до тех пор не должны проливаться их слезы.

Начали они снова бороться. Мужчина Мось срубил семь голов старика Яляня, но его руки и ноги боролись не менее ловко. Вскоре старик Ялянь опять стал сильнее, а мужчина Мось почти потерял под ногами дарующую силы землю. Вдруг задвигалась священная земля, кожистая земля. Тут почувствовал мужчина Мось, что он стал еще сильнее, чем прежде. Он поднял вверх старика Яляня и вбил его вместе с руками и ногами в землю. Затем зажег пламенный огонь и бросил в него старика Яляня. Его пепел развеял по ветру, из него появились комары и мошки[63].

Затем он пошел к хантыйскому народу. Там сделал большое бескровное жертвоприношение, большое кровавое жертвоприношение, и было устроено огромное пиршество. Тут они дали ему в жены девушку с черемухоподобными косами, с розоподобными косами. С этой прекрасной женщиной он отправился в путь к своему отцу-матери. Там они живут в богатстве и изобилии по сей день.

27. Камень семпыр

Живет мужчина Мось с сестрой. Долгое время живут долго, короткое время живут коротко. Пока они так живут-поживают, брат за многие созданные Торумом дни наполняет шкурами амбары в лесу, наполняет амбары в горном лесу[64]. Однажды, когда брат ушел в лес, вошел Богатырь Высотой Семь Соболей, говорит сестре мужчины Мось:

— Поищи у меня в голове![65]

Женщина начала искать у него в голове. Долго или коротко искала, говорит:

— Хватит, иди домой! Мой брат придет, будет ругаться.

Едва кончилась эта ночь, мужчина ушел. Слышно, что пришел брат. Свои пятью шкурами лося обклеенные лыжи ударяет друг о друга, как будто они раскалываются — раздается эхо семь раз, как будто они раскалываются — раздается эхо шесть раз[66]. Затем стряхивает брат кусочки льда и комочки снега, входит в дом.

— Ах, сестра, в твоем доме в глазах рябит, в ушах шумит[67].

Сестра говорит:

— Я надела нечистые одежды[68].

На этом брат оставил ее в покое. Поели, попили, легли спать. Утром встали, поели, попили. Брат за многие созданные Торумом дни наполняет многие амбары в горном лесу, наполняет многие амбары в лесу. Только брат ушел, заходит Богатырь Высотой Семь Соболей, говорит женщине:

— Поищи у меня в голове!

Женщина начала искать в голове. Долго ли, коротко ли искала женщина у него в голове, говорит:

— Иди домой, мой брат придет, это позор для меня.

Богатырь Высотой Семь Соболей пошел домой. Едва он вышел, пришел брат. Свои пятью шкурами лося оклеенные лыжи ударяет друг о друга, как будто они раскалываются — раздается эхо семь раз, как будто они раскалываются — раздается эхо шесть раз. Входит брат в дом, говорит сестре:

— В твоем доме в глазах рябит, в ушах шумит. Сестра говорит:

— Я надела нечистые одежды.

На этом брат оставил ее в покое. Затем они поели, попили. Затем обернули голову и глаза, легли спать[69]. Утром встали, поели, попили. Брат пошел в лес. Когда брат ушел, входит Богатырь Высотой Семь Соболей, входит Богатырь Высотой Шесть Соболей[70]. Женщина начала искать у него в голове. Он вертит головой в ту и другую сторону, женщина говорит:

— Хватит, иди домой! Мой брат скоро придет.

Богатырь Высотой Семь Соболей еще глубже забирается головой в ее подол. Недолго пробыли они так, приходит брат. Слышно, как он гневно ударяет свои пятью шкурами лося обитые лыжи, как будто они раскалываются — грохочет эхо семь раз, как будто они раскалываются — грохочет эхо шесть раз. Затем отряхивает кусочки льда и комочки снега, входит в дом. Богатырь Высотой Семь Соболей быстро встал:

— Будь здоров, старший брат героини, старший брат героя[71]. Не сердись! Я пришел, чтобы забрать твою сестру.

Мужчина Мось говорит:

— Что я могу поделать? Если моя сестра хочет, пусть идет. Я не держу ее!

Затем они поцеловались и разошлись. Богатырь Высотой Семь Соболей встал, сдавил свою жену, засунул в сумку, затем пошел дальше. Долго или коротко шел, пришел домой. Вытащил жену из сумки, бросил ее на пол. И вот она стоит, величиной с большую женщину, и вот она стоит, высотой с высокую женщину[72].

Долгое время жили они долго, короткое время жили они коротко, родился у жены сын. Мать сшила ему колыбель из бересты, украшенную ногастыми зверями, сшила ему колыбель, украшенную крылатыми зверями. Положила сына в колыбель. Когда малыш пошевелился, колыбель развалилась. В это время зашел Богатырь Высотой Семь Соболей, топором с рукояткой, топором с обухом бьет он жену:

— Проклятая баба! Если бы это был от меня сын, как бы он так сделал?!

Затем отец сделал ему деревянную колыбель. Мать положила его в деревянную колыбель. Когда мальчик пошевелился, деревянная колыбель развалилась. Богатырь Высотой Семь Соболей схватил свой топор с рукояткой, схватил свой топор с обухом, начал бить жену:

— Проклятая баба! Если бы это был от меня сын, как бы он это сделал?!

Затем отец приказал своим железо обрабатывающим людям, своим металл обрабатывающим людям сделать железную колыбель, сделать металлическую колыбель. Железная колыбель была готова, металлическая колыбель была готова. Мать положила его В железную колыбель, лопнула железная колыбель, железные осколки полетели туда-сюда. Богатырь Высотой Семь Соболей схватил свой топор с рукояткой, схватил свой топор с обухом, начал бить жену:

— Девица без отца, без матери! Если бы это был от меня сын, как бы он это сделал?!

После этого ушел муж, оставил свою жену. Мальчик подрастает за день на пядь, за день на ширину ладони. Наступил день, ворвался посланник:

— Богатырь Высотой Семь Соболей приглашает тебя завтра играть в камень семпыр[73].

Наступил вечер, обернули они с матерью голову и глаза, легли спать. Утром сын встал, суконный халат с татарским воротником был давно готов. Надел — как раз по его размеру. Оторвал три куска от лесного духа, оторвал четыре куска от лесного духа, затем вышел. На улице столько народу — роится, как густая туча мошек, как густая туча оводов. Сыновья, рожденные от Богатыря Высотой Семь Соболей, кричат:

— Ну, младший из сыновей, рожденных от Богатыря Высотой Семь Соболей! Мы метнем камень семпыр, а ты лови!

Тогда говорит он своему светлому отцу на седьмом небе с коньковой балкой и дымоходом[74]:

— Если ты действительно определил меня над сотнями крылатых духов, если ты действительно определил меня над сотнями ногастых духов, то пусть этот кинутый камень упадет перед моим носом!

Едва кончилась эта речь, камень семпыр упал перед его носом и увлек за собой одну полу его суконного халата. Он метнул камень назад. Половина народа, многочисленного, как густая туча мошек, как густая туча оводов, была унесена. Затем он пошел в свой дом. Едва он вошел, как зашел Богатырь Высотой Семь Соболей; топором с рукояткой, топором с обухом бьет он мать:

— Девица без отца, без матери! Если бы это был от меня сын, как бы он так сделал?! Мои люди все убиты.

Сын говорит:

— Ты отец, позвал меня играть в камень семпыр. Моя мать не сделала ничего плохого!

После этого Богатырь Высотой Семь Соболей молча исчез. Наступил вечер, он и его мать обернули голову и глаза, легли спать. Утром сын встал, халат с татарским воротником давно готов. Сын надел его — точно по размеру! В этот момент заходит посланник:

— Твой отец приглашает тебя играть в камень семпыр.

Затем он вышел. Сколько тут нового народу было, еще больше прежнего! Сыновья, рожденные от Богатыря Высотой Семь Соболей, говорят:

— Мы метнем камень семпыр, ты лови!

Метнули камень семпыр, он говорит:

— Если я моим светлым отцом, живущим на седьмом небе с коньковой балкой и дымоходом, определен над сотнями крылатых духов, над сотнями ногастых духов, то пусть камень семпыр упадет перед моим носом.

Едва закончилась эта речь, камень семпыр упал перед его носом и увлек с собой одну иолу его халата. Затем он схватил каменный мяч семпыр, метнул его назад. Половина народу его отца была вся унесена. После этого он пошел в дом. Едва он вошел, как заходит Богатырь Высотой Семь Соболей тонором с рукояткой, топором с обухом бьет его мать:

— Проклятая баба! Если бы твой сын был от меня рожден, как бы он так сделал?!

Сын говорит:

— Ты меня позвал, моя мать не сделала ничего плохого.

После этого отец молча исчез. Наступил вечер, они обернули голову и глаза, легли спать. Утром сын встал, халат с татарским воротником давно готов. Сын надел — как раз по его размеру! В этот момент вошел посланник:

— Отец приглашает тебя играть в камень семпыр.

Затем он вышел. Сколько нового народу здесь было, теперь еще больше народу! Сыновья, рожденные от Богатыря Высотой Семь Соболей, метнули камень семпыр. Он сказал затем:

— Мой светлый отец на седьмом небе с коньковой балкой и дымоходом! Если я действительно определен над сотнями крылатых духов, над сотнями ногастых духов, то пусть камень семпыр упадет перед моим носом!

Едва кончилась эта речь, камень семпыр упал перед его носом. Он поднимает его, взвешивает на ладони:

— Брошу его в лежащие в той далекой местности, в тех далеких странах горячеводные семь морей с одним устьем, в шесть морей с одним устьем. Пусть там упадет камень семпыр!

Затем он метнул его, каменный мяч семпыр упал в горячеводное море. На этом закончилась его песня, его сказка[75].

Наступил день, зовет его к себе отец — Богатырь Высотой Семь Соболей. Пошел он к отцу, отец говорит:

— Поезжай со своими братьями в гости в город, населенный семью каменноглазыми богатырями, шестью каменноглазыми богатырями[76]. Пусть семь твоих братьев сядут на весла, а ты — на корму.

Сын пошел домой. Пришел домой, говорит матери:

— Отец посылает меня в гости в город, населенный семью каменноглазыми богатырями, шестью каменноглазыми богатырями. Мой отец взял жену из города семи каменноглазых богатырей, его жена родила семь сыновей.

Мать говорит:

— Что поделаешь, ты хозяин. Если идешь, то иди, я тебя не держу. Иди с богом. Иди со светлой рукой, иди со светлой ногой, возвращайся со светлой ногой, со светлой рукой!

Мать говорит:

— Я буду ждать тебя долгим ожиданием.

Мать взяла из угла украшенный меховой мешок, дала его сыну. Сын засунул его в нагрудный карман. Затем поцеловала его мать, обняла, и он пошел.

Когда он пришел к лодке, все его братья сидели на носу лодки. Поцеловали его отец и вторая жена отца, обняли, отец посадил его на корму. Затем они поплыли. Долгое время ехали они Долго, короткое время ехали они коротко. Пока они так ехали, попали в город. Младший сын, рожденный от Богатыря Высотой Семь Соболей, держит нос лодки прямо, держит корму лодки прямо. Какой-то старик, зацепив их лодку лыжным посохом[77], подтащил ее к берегу. Старик забрел в воду, вынес своего племянника на берег, вынес его на берег. Дядя (старший брат его матери) кормит его, поит. Дядя взял из угла коробочку, засунул ее племяннику в нагрудный карман, поцеловал его и проводил до реки. Его братья сидели в лодке. Дядя посадил его на корму.

Его братья стали дальше грести. Долгое время они ехали долго, короткое время они ехали коротко. Пока они так ехали, прибыли в город, населенный семью каменноглазыми богатырями. Его братья говорят:

— Мы выйдем на берег продать шкуры. Ты оставайся здесь до нашего возвращения.

После того как его братья ушли, он поставил на песчаном берегу изготовленный его матерью снабженный колокольчиками полог[78]. Пока он валяется в пологе, слышит, что подходят двое мужчин-ровесников.

Один говорит:

— Я схвачу его.

Другой говорит:

— Я схвачу его.

Один говорит:

— Ты его упустишь.

Другой говорит:

— Ты его упустишь, я схвачу.

Так споря, они подходят. Навалились на крышу полога. Он нырнул в воду. На середине Оби всплыл, вскрикнул священным голосом железной гагары, металлической гагары[79]. Затем снова нырнул, у пристани города своего дяди вынырнул наверх. Священным голосом железной гагары вскрикнул он, священным голосом металлической гагары вскрикнул он. Затем встряхнул головой и снова нырнул, в нырке проплыл один за другим семь прямых, шесть прямых отрезков Оби. Всплыл у пристани своего города, вскрикнул священным голосом железной гагары, металлической гагары. Затем вышел на берег, величиной со взрослого человека стоял он тут, ростом с высокого человека стоял он тут. Затем пошел на берег. Короткое расстояние он прошел, длинное расстояние прошла навстречу ему мать[80]. Поцеловала его, обняла.

Недолго он прожил, его отец посылает посланника.

— Твой отец зовет тебя!

Он говорит посланнику:

— Иди, я приду.

После того как посланник ушел, он пошел в дом своего отца.

Отец говорит ему:

— Поедем вместе!

Затем он пошел домой. Пришел домой, говорит матери:

— Отец приглашает меня ехать в город, населенный семью каменноглазыми богатырями.

Мать говорит:

— Поезжай! Что я могу поделать — поезжай!

Поцеловала его мать, обняла, затем он вышел. Когда он пришел к реке, его отец был уже в лодке. Отец сел за весла, его посадил на корму. Затем они двинулись. Долгое время ехали они долго, короткое время ехали они коротко. Пока они так ехали, прибыли в город. Он держит нос лодки прямо, корму лодки прямо. Их лодку подтаскивает к берегу старик. Его дядя забрел в воду, вытащил лодку за корму на берег. Вынес своего племянника на берег, накормил, напоил. Дядя взял из угла старую коробочку, засунул ее племяннику в нагрудный карман. Проводил его дядя к реке, посадил на корму лодки. Дядя совсем не заботится о своем свояке[81]. Затем он попрощался со своим племянником.

Двинулись они дальше. Долгое время ехали они долго, короткое время ехали они коротко. Пока они так ехали, прибыли в город. Он и отец — оба вышли на берег. Они вышли, пошли в дом, населенный семью каменноглазыми богатырями. Поздоровались с ними. Обоих посадили за стол с пивом, за стол с медом. После того как они встали с пивной головой, с медовой головой, говорят семь каменноглазых богатырей:

— Мы дадим тебе в жены без калыма, в жены без выкупа младшую из трех наших сестер, воспитанных в доме камсар. Мы приведем тебя в отдельный дом[82], тебе не придется жить с братом жены.

Едва кончилась эта речь, как его привели в другой дом. Посадили его на нары с занавесом[83], повесили на огонь семидонный котел[84], наполнили доверху лосиным мясом. Пока он валялся на нарах, на дымоходное отверстие дома опустилась птичка[85]:

— Сискы тев, тев. В четырех углах твоего дома положен огонь.

Он вскочил, прогнал птичку:

— Зверь без отца, без матери, почему ты обманываешь? Я получу жену без калыма, жену без выкупа.

Затем топит он большой семидонный котел, валяется на нарах с пологом. Пока он валялся, опустилась на дымоходное отверстие птичка:

— Сискы тев, тев. В четырех углах твоего дома положен огонь.

Он прогнал птичку:

— Зверь без отца, без матери, почему ты обманываешь? Я получу жену без калыма, жену без выкупа.

Затем начал топить большой семидонный котел, бросился на нары с пологом. Пока он там валялся, опустилась на дымоходное отверстие птичка:

— Сискы тев, тев. В углах твоего дома появилось пламя.

Он вскочил, подбежал к двери, хоть он и толкнул дверь, она только загудела. Тогда стал он молить своего светлого отца на седьмом небе с коньковой балкой и дымоходом о панцире с кольцами[86], как мелкая рыбья чешуя. Едва кончилась эта речь, со звоном упал панцирь с кольцами, мелкими, как рыбья чешуя. Вместе с ним он набросил на себя меч, подол его панциря кончался у щиколоток. Он оперся на меч, выскочил. Когда он выскочил, то тут стоят семь каменноглазых богатырей с телами голыми, как их мать родила. Его светлый отец на седьмом небе с коньковой балкой и дымоходным отверстием облил его чашкой темной крови, мрачной крови[87]; он начал рубить. Долгое время рубил он долго, короткое время рубил он коротко.

Вдруг он почувствовал: из него посыпались вши. Он взобрался на дерево, снял кожу с головы, начал убивать вшей. В этот миг его дядя под деревом громко засмеялся:

— Племянничек, что ты делаешь?

Тот испугался и быстро натянул кожу на голову[88]. Он спустился, его дядя говорит:

— Первую половину моего города ты уже всю убил. Почему ты такой сердитый? Я стряхнул на твою голову коробочку, полную вшей[89].

Дядя поцеловал его, обнял, затем они разошлись. Долгое время шагает он долго, короткое время шагает он коротко. Если надает снег, это напоминает ему о зиме; если идет дождь, это напоминает ему о лете. Долго ли, коротко ли шагал, пришел домой. Три угла дома его матери уже совсем обвалились. Он взобрался к дымовому отверстию: у матери осталась единственная искорка огня. Если он пришел летом, то с конца его весла упала капелька воды, если пришел зимой, то с конца его лыжного посоха упала снежинка. Его мать заплакала:

— То ли сверху пришедший бродяга, то ли снизу пришедший бродяга затушил искорку, которую видел еще мой сын.

Тут сын рассмеялся:

— Мать, еще и трех дней не прошло после моего ухода, а ты уже ругаешься.

Мать выбежала к сыну, чтобы его поцеловать. Сын толкнул ее ногой и отбросил. На этом конце поля она заплакала, с того конца поля появилась. Она стала трехлетней маленькой женщиной, углы ее платка стелются внизу[90]. Сын отрубил от лиственницы лиственничную щепку, отрубил от пихты пихтовую ветку. Бросил ее семь раз через голову — появился семисаженный дом, бросил шесть раз через голову — появился шестисаженный дом; в его окна стучит дятел, в его печи прыгает лягушка.

Пока они так жили-поживали, говорит мать сыну:

— Наколдуй своего дядю в гости[91].

Племянник вызвал его. Дядя свалился к ним, как издалека падающая капля дождя, как издалека падающая снежинка. Они устроили большой пир для всей деревни, устроили большой пир для всего города. Месяц или неделю ели они. Богатая женщина, богатый мужчина облизывали пальцы; бедная женщина, бедный мужчина унесли еды на месяц, унесли еды на неделю. Дядя говорит племяннику:

— Иди в страну своего обитания! Вечером принимай не принятую утром жертву, утром принимай не принятую вечером жертву[92].

Дядя говорит своей сестре:

— Иди к своему самовсплывающему холму с гнездом озерной гагары, иди к своему самовсплывающему холму с гнездом гагары! Вечером принимай не принятую утром жертву, утром принимай не принятую вечером жертву[93].

Дядя говорит:

— Я пойду в свой город в форме несущейся лошади, пойду в свой город в форме бегущей лошади. Сижу там, держа души маленьких девочек, сижу там, держа души маленьких мальчиков[94].

Затем они поцеловались, обнялись, пошли по трем сторонам земли. И до сегодняшнего дня живут в счастье, благополучии.

28. Женщина Мось и женщина Пор

Живут лиса и зайчиха. Наступил день, они начали готовить каток. На другой день пошли к катку кататься на санках. Лиса всегда едет первой. Два-три раза съехала первой, говорит зайчихе:

— Поезжай ты первой.

Зайчиха говорит:

— Я не поеду первой.

Затем зайчиха говорит:

— Вчера же ты первой ехала, что с тобой сегодня случилось? Начали спорить.

Одна говорит:

— Ты поезжай первой.

Другая говорит:

— Ты поезжай первой.

Хотя зайчиха стояла печальная и грустная, она съехала первой. Не доехала она и до середины склона, как ее переехала лиса, сломала ей хребет.

Двое детей зайчихи так ждали свою мать, так ждали — она все не идет. Они подкрались к дымоходу лисы и смотрят через дымоход вниз[95]. Кипит котел. Слышно, как дети лисы требуют:

— Дай мне этот глазной жир, дай мне этот глазной жир!

Слышно, как мать детям:

— Жрите глазной жир ее двух детей!

Они отползли от дымохода, пошли домой с плачем, с воем. Старшая сестра говорит младшему брату:

— Побежали быстрее!

Они взяли гребень, взяли оселок, взяли кремень. Долго идут, коротко идут, показалась лиса. Сестра оглянулась: лиса вот-вот тут их схватит, вот-вот там их схватит. Сестра бросила гребень:

— Если нашей песне, нашей сказке продолжаться[96], пусть вырастет такой густой лес, что носу не проникнуть, глазу не проникнуть.

Оглянулись — ничего не видно. Сестра говорит брату:

— Она, конечно, отстала.

Опять оглянулись и видят, что лиса идет. Только разодранные волосы развеваются на ветру. Вот-вот тут их схватит, вот-вот там их схватит. Сестра бросила оселок:

— Если нашей песне, нашей сказке продолжаться, пусть возникнет такая большая гора, что до неба достанет, до Торума достанет. Ногтями за нее не схватиться, зубами за нее не схватиться!

Оглянулись — ничего не видно. Сестра говорит брату:

— Она, конечно, отстала.

Прошло совсем немного времени, лису опять стало видно, язык весь наружу свисает. Вот-вот тут их схватит, вот-вот там их схватит. Сестра бросила оставшийся кремень:

— Если нашей песне, нашей сказке продолжаться, пусть возникнет такой большой огонь, что до неба достанет, до небосвода достанет!

Оглянулись — лисы и след простыл. Сестра говорит брату:

— Теперь она точно отстала.

Сняла сестра брата с плеч, начали они есть морошку. Долго ели, коротко ели — кто это видел? Брат начал кричать:

— Сестра, мои ножки увязли в земле!

Сестра дальше ест морошку. Немного погодя брат снова начал кричать:

— Сестра, сестра, я уже по пах в землю ушел!

Сестра как ни в чем не бывало дальше ест морошку. Немного погодя брат опять начал кричать:

— Сестра, сестра, я по горло ушел, вытяни меня!

Сестра глянула туда: действительно, он по горло ушел. И хотя она поспешила туда, брат исчез в земле.

И вот идет она с плачем, с воем, куда голова ведет, куда глаза глядят. Шла, шла и ударила кулаком по гнилому пню березы. Оттуда выскочила женщина Пор:

— Кумушка, кумушка, почему ты разрушаешь мой дом?[97]

Они объединились. Долго шли, коротко шли — кто это видел?

Подошли к озеру. Женщина Пор говорит женщине Мось[98]:

— Кумушка, кумушка, искупаемся?

Женщина Мось говорит:

— Я не хочу.

— Что значит — не хочу! Раздевайся!

Женщина Пор разделась, прыгнула в воду. Женщина Мось хоть и стояла печальная и грустная, но все же начала раздеваться. Только она вошла в воду, женщина Пор выпрыгнула на берег, одела соболиные одежды, меховые одежды женщины Мось. Женщина Мось поднялась на берег:

— Почему ты надела мои одежды?

Женщина Пор бросила женщине Мось свои користые одежды. Женщина Мось говорит:

— Принеси сюда мои одежды!

Женщина Пор говорит:

— Я тебе не отдам, надевай эти одежды.

Женщина Мось говорит:

— Если всю не отдашь, то на завязке шубы висит маленький мешочек, дай его сюда!

— Кумушка, кумушка, на что мне твой мешочек? Бери!

После того как женщина Мось взяла свой мешочек, она оделась в такие же соболиные одежды, меховые одежды.

Долго шли, коротко шли — кто это видел? Женщина Пор говорит женщине Мось:

— Мы идем, идем и придем к городу. Сын Городского Деревенского старика и сын Тонтон-старика[99] стреляют на улице стрелами.

Женщина Пор говорит женщине Мось:

— Ты там возьми стрелу сына Тонтон-старика, я возьму стрелу сына Городского Деревенского старика.

Вот они идут, идут и действительно приходят к городу. Оба сына — Тонтон-старика и Городского Деревенского старика — стреляют на улице стрелами. Хотя женщина Пор хотела поднять стрелу сына Городского Деревенского старика, женщина Мось оттолкнула ее в сторону. Стрелу сына Городского Деревенского старика взяла женщина Мось, стрелу сына Тонтон-старика взяла женщина Пор. Женщина Мось пошла к дверям дома Городского Деревенского старика. Слышит, как Городской Деревенский старик говорит дочерям:

— Идите, введите свою невестку!

Женщину Мось взяли за обе руки, ввели в дом.

Долго жили, коротко жили, Тонтон-старик пришел в дом Городского Деревенского старика и говорит:

— Завтра нужно город обмотать.

Настало утро. Женщина Пор сплела камышовый канат, его хватило только на половину города. Женщина Мось сплела такой канат, что его хватило обвить город два раза, три раза.

Долго жили, коротко жили, у женщины Мось родился сын. Женщина Мось говорит своему свекру:

— Когда я сюда пришла, моего младшего брата затянуло в землю, пойду посмотрю это место.

Наступил следующий день, свекор запряг ей трех черных, как сажа с котла, быков-оленей. Женщине Пор ее свекор запряг трех рыб-усачей, они стремятся затянуть ее в ледяную лунку. Долго ехали, коротко ехали, женщина Пор говорит:

— Я уже прибыла к цели.

Она вошла в свой прежний гнилой пень березы. Женщина Мось долго ехала, коротко ехала, прибыла на место, где ее брат ушел в землю. Какой дом здесь стоит, да так сверкает, да так блестит! У двери рычит, ворчит собака. Внутри слышно женщину:

— Если это желанный мне человек, оближи ему снежные комья, ледяные комья и втолкни внутрь! Если это нежеланный мне человек, разорви его в пух и прах[100].

Собака слизала женщине Мось снежные комья, ледяные oкомья, втолкнула ее в дом. Там сидит женщина с шитьем. Эта женщина спрашивает:

— Откуда пришла, гостья?

Женщина Мось говорит:

— Когда в прошлый раз здесь проходила, моего брата затянуло в землю.

Женщина говорит:

— Если у тебя был брат — это дом твоего брата.

Прошло немного времени, слышно — к дому человек пришел.

Немного погодя вваливается медведь! Два-три раза попрыгал в доме, снял свою шкуру. Брат обнял за шею сестру, от радости не знает, как они встретились; сестра обняла за шею брата, от радости не знает, как они встретились. Они поцеловались, обнялись.

Сын женщины Мось — человек песни, человек сказки долго ли растет?[101] Достиг возраста бега[102]. Дядя сделал ему такую стрелу: сюда выстрелит — она звенит, туда выстрелит — она звенит!

Долго жили, коротко жили, говорит женщина Мось своему брату:

— У меня с сыном тоже есть своя земля!

Наступил следующий день, брат запряг женщине Мось шестилетних белоснежных быков-оленей со спинами как жерди[103].

Говорит сестре:

— Не оглядывайся, пока этот дом не исчезнет.

И вот женщина Мось ехала, ехала и подумала, что дом исчез.

Оглянулась: позади идет оленье стадо, начала его не видно, конца его не видно. Добралась она до прежнего места. Выскочила женщина Пор; ее старшие братья запрягли ей трех усачей. Прибыли они в город. Тонтон-старик и Городской Деревенский старик спорят на улице. Тонтон-старик говорит:

— Сначала прибудет моя сноха, она сворачивает на мою дорогу.

Городской Деревенский старик говорит:

— Сначала прибудет моя сноха, она сворачивает на мою дорогу.

Они доехали до развилки, женщина Мось прибыла к двери дома Городского Деревенского старика, женщина Пор прибыла к двери дома Тонтон-старика. И сегодня они живут в счастье, благополучии.

29. Три Пор-нэ

Жили-были три Пор-нэ. Так жили, так были, ходили к манть-ку воровать рыбу на реку. Так они идут, так они поют:

Один мой подол рэп-рэп-рэп,
Другой мой подол рэп-рэп-рэп.

Пришли к запору манть-ку, подняли морду, посмотрели, что в ней. Сколько рыбы они вытащили, столько увезли домой.

Однажды манть-ку заметил это дело. Манть-ку пошел вслед за Пор-нэ. Видит, что они заходят в дом, варят пищу. Манть-ку забрался на крышу дома, достал мухомор, накрошил в котел. Потом Пор-нэ начали есть, съели рыбу с мухомором и опьянели[104]. Первая Пор-нэ так поет:

— Женщина зашивающая, женщина зашивающая, женщина зашивающая гнилую обувь, попортившуюся обувь.

Средняя Пор-нэ поет:

— Девушка с дровами, женщина с дровами, девушка с дровами, женщина с дровами.

Третья Пор-нэ поет:

— Я вижу себя висящей на вершине черемухового куста, рябинового куста, я вижу себя на вершине черемухового куста, рябинового куста.

Поднялся вихрь. Дом подняло на воздух. Первую Пор-нэ унесло на середину реки, закинуло в водоворот. Другая Пор-нэ, средняя Пор-нэ, зацепилась за дерево, там осталась. Третью Пор-нэ тоже поднял ветер, она зацепилась косой за вершину дерева.

Вихрь кончился. Посветлело. Пришел манть-ку. Первую Пор-нэ вытащил с середины реки, среднюю Пор-нэ посадил рядом с первой, а самую младшую Пор-нэ снял за косы с вершины дерева. Всех Пор-нэ он унес в свой дом. Младшая Пор-нэ стала его женой, старшая Пор-нэ стала швеей, средняя — женщиной, таскающей дрова.

30. Священное сказание о Желанном Богатыре — Купце Нижнего Света, Купце Верхнего Света

На земле без дерева, на земле без травы[105] Желанному Богатырю — Купцу Нижнего Света, Купцу Верхнего Света и его супруге-гусыне, супруге-утке[106] бог Торум, бог Етым[107] предназначил одну-единственную дочь. Желанный Богатырь — Купец Нижнего Света, Верхнего Света много сотен зимних дней, много сотен летних дней ходит по своей купеческой дороге нижнего света, по своей купеческой дороге верхнего света.

Однажды его великий небесный отец, его великий небесный батюшка устроил большой праздник, посвященный небу, большой праздник, посвященный земле. Сели они за стол с неисчерпаемым пивом, сели за стол с неисчерпаемой медовухой. Выбирая вкуснейшие куски, как гусь, выбирая вкуснейшие куски, как утка, его жена говорит: — Желанный Богатырь Нижнего Света, Верхнего Света, пока ты расхаживаешь по своей купеческой дороге нижнего света, пока ты расхаживаешь по своей купеческой дороге верхнего света, ты продаешь-покупаешь дорогой товар русского человека, дорогое имущество русского человека. А ведь нам богом Торумом, богом Етымом назначена одна-единственная дочь. В будущем от богатыря с какого-нибудь края реки, от богатыря с какого-нибудь края земли приедет за ней свадебный поезд, приедет за ей войско. Ты подумай-ка, старик, если летом приедут за нашей дочерью, то в пустую лодку ее будут сажать, если зимой приедут, то в пустые сани будут ее сажать. А ее отец называется Купцом Нижнего Света, Купцом Верхнего Света. Потом все именитые с речного края, все именитые с земного края будут говорить: "Зря его называют Желанным Богатырем — Купцом Нижнего Света, зря его называют Желанным Богатырем — Купцом Верхнего Света". Ты, старик, пока ходишь да продаешь дорогое имущество русского человека, покупаешь дорогой товар русского человека, из товаров получше отложил бы для нее по куску ткани, чтобы помаленьку собрать ей сотни вещей невесты, сотни вещей девушки на выданье!

Кто сосчитает проведенные ими ночи, кто сосчитает проведенные ими дни? В течение долгого века их жизни, пока Желанный Богатырь — Купец Нижнего Света, Купец Верхнего Света ходил по купеческой дороге нижнего света, по купеческой дороге верхнего света, бог Торум, бог Етым действительно одарил их одной-единственной дочерью. Он при случае откладывает по куску ткани из дорогого имущества русского человека, из дорогого товара русского человека; так и наполнил богатством шесть жердей из лиственницы, так и наполнил богатством шесть жердей из ели[108].

Когда они так жили-поживали, заходящие многие вестники-мужчины, заходящие многие вестники-женщины говорят им однажды:

— Из залива Северного моря, из края Северного моря, темно-водного священного моря, темноводного благословенного моря выплыло множество лодок с берестяными бортами; с громом едут они по шести обским городам, по семи обским городам[109]. У кого хорошая дочь — того покидает хорошая дочь, у кого хороший сын — того покидает хороший сын. С каждой зарей все ближе они, с каждым закатом все ближе они!

Такая весть распространилась, такой слух распространился. Пока эта песня звучала, пока эта сказка звучала, лодки дошли уже до края деревни, до края города, где проживал Желанный Богатырь — Купец Нижнего Света, Купец Верхнего Света. У кого маленькая дочь — его маленькую дочь стреляют, у кого маленький сын, — его маленького сына стреляют стрелами величиной с чешую сырка[110].

Пока они ночи проводят, пока они дни проводят, им бог Торум, бог Етым предназначил одну-единственную дочь, она тоже была тронута стрелой величиной с чешую сырка. Маленькой стрелой величиною с лист дерева в нее стреляют. Родители кормят ее наваром с гусиного мяса, кормят ее наваром с утиного мяса. Все напрасно. Ее душа угасает.

Желанный Богатырь — Купец Нижнего Света, Купец Верхнего Света со своей женой-гусыней, со своей женой-уткой давятся горькими слезами, давятся печальными слезами. Ну как же, ведь бог Торум предназначил им одну-единственную дочь! Желанный Богатырь — Купец Нижнего Света, отец за свою долгую жизнь, когда он ходил по веселой купеческой дороге нижнего мира, когда он ходил по веселой купеческой дороге верхнего мира, дорогими товарами русского человека, дорогим имуществом русского человека завешал семь жердей из лиственницы, завешал семь жердей из ели. Но куда ему деть сотни вещей невесты, сотни вещей девушки на выданье? Сколько поместилось на ее тело, сколько закрыло ее тело, надели на нее. А куда увозить остальные вещи? Унесли за леса, унесли за поля[111], положили в ее могилу. Три раза плача, они сидят, три раза горюя, они сидят после того, как ее унесли за леса, за поля. Так провели семь ночей, так провели семь дней.

Прошло много зимних дней, прошло много летних дней, и он свою веселую купеческую дорогу верхнего света, веселую купеческую дорогу нижнего света совсем забросил.

Потом жена и муж свою стопечальную думу стали забывать, свою многогорестную мысль стали забывать. Кто сосчитает проведенные ими ночи, кто сосчитает проведенные ими дни? Однажды, когда они ели еду, когда они пили воду, жена говорит:

— Мой муж, Желанный Богатырь Нижнего Света, мой муж, Желанный Богатырь Верхнего Света, до каких пор мы будем сидеть с печальной думой, до каких пор мы будем сидеть с горестной мыслью? Что делать? Долго мы печалимся, долго мы горюем — она никогда не вернется. Может быть, мы будем жить подольше. Одного добытого зверя, одной пойманной рыбы хватит ли на сотню дней нашей жизни? Ты теперь, мой муж, Желанный Богатырь Нижнего Света, Верхнего Света, разыскал бы свою веселую купеческую дорогу нижнего света, свою веселую купеческую дорогу верхнего света.

— Ну правда, жена, все мои мысли уже притупились.

Желанный Богатырь Нижнего Света, Желанный Богатырь Верхнего Света начал готовить в дорогу двух коней. Приготовил коней, дорогой товар русского человека, дорогое имущество русского человека. Нагрузил на двое саней, придавил бастрыком, как сено. Нагрузил сани, вывел коней, запряг их, с женой они дважды прощаются, трижды прощаются, обмениваются ста крепкими поцелуями в нос, ста крепкими поцелуями в ухо. Затем Желанный Богатырь Нижнего Света, Желанный Богатырь Верхнего Света направился в дорогую сторону северной Оби. Заезжает в этот город, заезжает в эту деревню. "Ну, в этом городе, в этой деревне часто обманывают. Во время прежних приездов взяли у меня, а не заплатили".

Так он едет семь ночей, едет семь дней. Вот миновал беловодную питающую Обь, где поднимается рыба, вот миновал беловодную многорыбную Обь, где поднимается рыба. В устье черноводного благословенного моря, где поднимается рыба, он приехал. Но пути находит след мыши — выслеживает ее, находит след ласки — выслеживает ее. Вот и кончилось черноводное священное море, где поднимается рыба, вот и кончилось благословенное море, где поднимается рыба. Забрался в такую даль, где рассвет как осенняя ночь, а на закате совсем темно. Остановил он коней:

— До каких пор мне идти? Куда ведет теперь моя дорога?

Туда повернется, сюда повернется:

— Кто будет плакать обо мне? Где-нибудь так и погибну.

Затем дальше погнал коней. Пока ехал долгий век, пока ехал короткий век, видит: как будто кто-то мелькает там. Видит, приближается оленья упряжка, уже очень близко подъехала. Запряжены два холощеных быка, белых, как небесный лед, два холощеных быка, белых, как небесный снег. Сидит на нарте человек в парке, белой, как небесный лед, белой, как небесный снег. Съехались они: Тот остановил оленью упряжку, а этот остановил коней.

— Ну, Желанный Богатырь Нижнего Света, Желанный Богатырь Верхнего Света, — говорит оленный человек, — что за сила тебя сюда пригнала, что за сила тебя принесла, здравствуй!

— А, не говори, друг, я не знаю дорогу. Пытаюсь вернуться, да не найду обратную дорогу.

— Ну чего ты идешь-то, что везешь-то?

— А что я везу? Дорогой товар русского человека, дорогое имущество русского человека я везу.

— Давай поменяемся на твой дорогой товар русского человека, на твое дорогое имущество русского человека.

— Давай поменяемся. Твои шкурки красного зверя, твои шкурки черного зверя где?

— Мои шкурки красного зверя, мои шкурки черного зверя дома. Желанный Богатырь Нижнего Света, Желанный Богатырь Верхнего Света, давай поедем в мою землю. Смотри, там кони отдохнут и ты отдохнешь. Моя земля рядом, не очень далеко.

Он думает: "Забрался на далекую землю, недоступную даже лосю, где моя земля, где она осталась? Ну, если идти, то идти".

И погнался за человеком. Олени, белые, как небесный лед, белые, как небесный снег, выбивают снежные комья величиной с черпак, снежные комья величиной с чашку. Пока они ехали долгий век, пока они ехали короткий век, Желанный Богатырь Нижнего Света, Желанный Богатырь Верхнего Света слышит: кто-то приближается, деревья с корнями выдергивая, и слышно, как несет с собой; если попадается дерево с твердой сердцевиной, то слышно, как ломается пополам, если попадается дерево с мягкой сердцевиной, то шумит-изгибается, как на ветру. Раз крикнет — и уже здесь, раз свистнет — и уже тут. Его проводник остановил оленей и так говорит:

— Ну, Желанный Богатырь Нижнего Света, Желанный Богатырь Верхнего Света, встань-ка быстрее под подгрудок моих оленей.

Он остановился, еле успел спрятаться под подгрудок оленей, как подскочило что-то. Оказывается, это длинный мертвец с края кладбища, это тонкий мертвец с края кладбища. Засмеялся мертвец:

— Эге-ге-ге, милый Желанный Богатырь, странник по рекам, странник по землям. Странствуя по рекам, странствуя по землям, ты принес мне свежее мясо, свежую кровь[112].

Оленный человек говорит тихим голосом:

— Ага, в место, назначенное богом, я везу, а в не назначенное богом место чего я повезу? Дорогое имущество русского человека, дорогой товар русского человека я везу сзади, если надо, то возьми.

Длинный мертвец с края кладбища, тонкий мертвец с края кладбища перегнулся, туда заглядывает, сюда заглядывает:

— Нет, это мне не нужно.

Повернулся и ушел в ту сторону с криками, с воплями, выдергивая деревья с корнями, деревья с ветвями. Человек, сидящий на оленьей нарте, говорит:

— Ну, иди, иди, садись на свои сани.

Что ему делать: если сядет, то беда, и не сядет, то беда. Думу думающего человека он думает: "Разве я могу вечно носить свою душу?"[113] Сел в сани.

Побежали олени, белые, как небесный лед, белые, как небесный снег. Пока они едут долгий век, пока они едут короткий век, снова что-то кричит — и вот уж здесь, снова что-то свистит — и нет уж тут. Снова слышно, как, выдергивая деревья с корнями, выдергивая деревья с ветвями, кто-то идет. Ехавший впереди человек остановил оленей, говорит неохотно:

— Ну, Желанный Богатырь Нижнего Света, Желанный Богатырь Верхнего Света, вставай скорее, опять на нас идут, встань под животом моих оленей.

Желанный Богатырь Нижнего Света, Верхнего Света встал под животом оленей. Снова подскочил длинный мертвец с края кладбища, тонкий мертвец с края кладбища и засмеялся:

— Эге-ге-ге, милый Желанный Богатырь, странник по рекам, странник по землям. Странствуя по рекам, странствуя по землям, ты принес мне свежее мясо, свежую кровь.

Оленный человек говорит тихим голосом:

— Ага, в место, назначенное богом, я везу, а в не назначенное богом место чего я повезу? Дорогое имущество русского человека, дорогой товар русского человека я везу сзади, если надо, то возьми.

Длинный мертвец с края кладбища, тонкий мертвец с края кладбища перегнулся, туда-сюда заглядывает:

— Нет, это мне не нужно.

Повернулся и ушел в том же направлении, выдергивая деревья с корнями, выдергивая деревья с ветвями. Закричит — и вот уж там, засвистит — и вот уж далеко. Говорит человек, сидящий на оленьих партах:

— Ну, Желанный Богатырь Нижнего Света, Желанный Богатырь Верхнего Света, садись на конные сани.

Он сел в сани. Побежали олени, и сзади бегут кони. Едут они долгий век, едут они короткий век, снова слышится, как кто-то идет; закричит — и вот уж здесь, засвистит — и вот уж тут. Едущий впереди человек снова остановил оленей, говорит тихо:

— Ну, Желанный Богатырь Нижнего Света, Верхнего Света, встань скорее на выступы копыт моих оленей.

Желанный Богатырь Нижнего Света, Верхнего Света влез на выступы копыт оленей. Так же, выдергивая деревья с корнями, выдергивая деревья с ветвями, подскочил мертвец, засмеялся:

— Эге-ге-ге, милый Желанный Богатырь, странник по рекам, странник по землям. Странствуя по рекам, странствуя по землям, ты принес мне свежее мясо, свежую кровь.

Оленный человек говорит тихим голосом:

— Ага, в место, назначенное богом, я везу, а в не назначенное богом место чего я повезу? Дорогое имущество русского человека, дорогой товар русского человека я везу сзади, если надо, то возьми.

Длинный мертвец с края кладбища, тонкий мертвец с края кладбища перегнулся, туда-сюда заглядывает:

— Нет, это мне не нужно.

Повернулся и пошел, выдергивая деревья с корнями, выдергивая деревья с ветвями, закричит — и все дальше, засвистит — и все дальше. Человек, сидящий на оленьей нарте, говорит:

— Ну, Желанный Богатырь Нижнего Света, Верхнего Света, садись в сани, поедем.

Желанный Богатырь Нижнего Света, Верхнего Света сел в сани, олени побежали.

Не так уж долго они ехали. Подъехали к дому с амбаром.

— Ну, Желанный Богатырь Нижнего Света, Верхнего Света, — говорит оленный человек, — вставай и заходи.

Желанный Богатырь Нижнего Света, Верхнего Света слез с саней и зашел. Оказывается, в переднем углу сидит старик, его волосы стали белыми, стали желтыми. На той стороне, где полки, сидит женщина. Зашел Желанный Богатырь Нижнего Света, Верхнего Света и приостановился у дверей. Говорит старик, сидящий в переднем углу:

— Ну, странник по рекам, странник по землям, разве ты пришел, чтобы стоять у дверей? Заходи, заходи, садись впереди.

Желанный Богатырь Нижнего Света, Верхнего Света зашел, сел. Пока он так сидит, старик говорит:

— Этому страннику по рекам, этому страннику по землям до каких пор сушить пот?[114]

Женщина тут же взялась за дело с водой, за дело с едой, ходит туда, ходит сюда. Желанный Богатырь Нижнего Света, Верхнего Света оглядывает женщину с головы до ног. Ему с женой, пока жили на своей земле, бог Торум, бог Етым предназначил одну-единственную дочь. По женской фигуре, по женскому телосложению и по надетой одежде и по надетым нарядам это как будто его дочь. Зашел человек, который привез его. Женщина закончила дело с водой, закончила дело с едой. Поставили самобраный стол с пивом, самобраный стол с медовухой.

— Ну, гость, раздевайся, садись есть-пить, — говорит старик.

Желанный Богатырь Нижнего Света, Верхнего Света разделся, приготовился. Сели они есть и пить. Желанный Богатырь Нижнего Света, Верхнего Света берет кусочек и все смотрит на женщину, берет два куска и все глаз не отводит от нее. Пока они так едят, говорит человек, который привез его.

— Ну, — говорит, — странник по рекам, странник по землям, что ты смотришь на мою жену?

— Как мне не смотреть, — говорит, — кажется, что бог создал похожих людей. Нам с женой, пока мы жили на своей земле, бог Торум, бог Етым предназначил одну-единственную дочь. По ее надетой одежде, ко надетым нарядам, по ее женской фигуре, по женскому телосложению это как будто точно она,

Говорит человек, который его привез:

— А по-твоему, кто она?

— Это она и есть, — говорит он.

Подскочили друг к другу, обнимаются, целуются. Тройным плачем плачут, тронными слезами обливаются, плачут да ревут. Поплакали-поплакали, человек, который привез, и его отец-старик говорят:

— Ну, хватит, хватит, сколько вы плачете, ревете. Тесть наш[115], Желанный Богатырь Нижнего Света, Верхнего Света, теперь слушай. Когда появится мальчик на свете, когда появится девочка на свете, пусть они держат это в памяти. Человек, имеющий дочь, сотни вещей невесты заранее пусть не готовит, сотни вещей девушки на выданье заранее пусть не готовит; человек, имеющий сына, сотни вещей жениха, сотни вещей искателя невесты тоже пусть не готовит — это не нравится богу. Когда ты жил на своей земле и был Богатырем-Странником Нижнего Света, Богатырем-Странником Верхнего Света, ты объехал веселую купеческую дорогу нижнего света, веселую купеческую дорогу верхнего света, покупая-продавая нескончаемое дорогое богатство русского человека, нескончаемый дорогой товар русского человека, ты приготовил для своей дочери сотню вещей невесты, сотню вещей девушки на выданье. Вы со своей женой говорили так: "В будущем приедет свадебный поезд от какого-то богатыря из-за рек, богатыря из-за земель. Если летом приедет свадебный поезд, то нашу дочь поставят на борт пустой лодки; если зимой приедет свадебный поезд, ее посадят в пустые сани". Я услышал этот разговор и приготовил множество лодок с берестяными бортами. С многочисленным войском, отмеченным зарубками на всей счетной палке, мы сели в многие лодки с берестяными бортами, по многим городам на берегу Оби, по многим городам на берегу сора, с шумом-громом начинающейся грозы, с шумом-громом идущей грозы мы поплыли вверх по Оби. У кого дочь была хорошая — хорошую дочь у него забирали, у кого сын был хороший — хорошего сына забирали. Так посадили и твою дочь в глубокую выемку лодки. А вы говорите, что свою дочь схоронили за лесами, за полями вместе с сотней вещей невесты, вместе с сотней вещей девушки на выданье. Мы потом на своих многочисленных лодках с берестяными бортами повернули назад. Отныне, мой зять, Желанный Богатырь Нижнего Света, Желанный Богатырь Верхнего Света, человек, имеющий дочь, человек, имеющий сына, пусть совсем не готовит сотню вещей невесты, сотню вещей девушки на выданье.

После этого они сидели с хмельной от пива головой, с хмельной от медовухи головой. Мясных семь дней они блаженствовали, мясных шесть дней они блаженствовали.

Потом стали жить-поживать. Кто сосчитает проведенные ими ночи, кто сосчитает проведенные ими дни? Желанный Богатырь Нижнего Света, Верхнего Света мясную неделю прожил будто один день, две мясные недели прожил будто два дня. Валяется и катается у своей дочери в гостях. Со своими сватами нескончаемое пиво, нескончаемую медовуху принимают. Пока они так живут, пока они так поживают, целое мясное полугодие прошло, целый костный год[116] прошел. Раз говорит Желанный Богатырь Нижнего Света, Верхнего Света:

— Ну, сваты и доченька моя! Долгий век живем, короткий век живем, с вами жить мне не скучно. А кто у меня есть на оставленной земле, на оставленной стороне моей? Хотя у меня есть там дорогое имущество русского человека, дорогой товар русского человека, об этом я не горюю. Бог Торум, бог Етым определил нам с женой вместе быть, а она живой век живет или нет — не знаю. Я человек, имеющий свою землю, я человек, имеющий свою реку, начинаю скучать по своей земле, начинаю скучать по своей реке. Теперь, доченька, в виде живущей женщины, в облике живущей женщины я тебя узнал. Теперь мне нужна земля, чтоб возвратиться, где я возьму землю, чтоб возвратиться? Если приеду домой, я обязательно расскажу эту весть, расскажу эту новость.

Пока его старый сват так стоит, так сидит, старик говорит:

— Ну-ка, родственник-свойственник, одним лишь воспоминанием об этой далекой земле, недоступной и лосю, как мог бы ты отправиться, как мог бы ты поехать? Среди этих злых духов как ты пробьешься? Проведи-ка еще ночь, проведи-ка еще день, а мы подумаем так и эдак, как увезти тебя на твою землю.

Вот он провел ночь, вот он провел день, и его зять говорит:

— Ну, мой тесть, Желанный Богатырь Нижнего Света, Желанный Богатырь Верхнего Света, как ты поедешь на своих конях? Я надумал запрячь тебе объезжающих реки моих желанных оленей, объезжающих земли моих желанных оленей. Если они довезут тебя до твоей земли, то довезут, а если не довезут, то не довезут.

Говорит его сват-старик:

— Родственник-свойственник, ты валяйся-катайся, а мне-то что тебе подарить? Сейчас найду тебе что-нибудь.

Его сват ходил, пока блюдо остынет, ходил, пока котел сварится. Зашел, принес сапоги с семислойной медной подошвой.

— Ну, родственник-свойственник, что хорошего у меня, чтобы тебе дать? Надень эти сапоги, надень эту шапку, окаймленную мехом черного зверя, в подарок и возьми еще семисуставную палку. Теперь я пойду готовить тебе оленей.

Запряг он оленей.

— Ну, свойственник-родственник, я закончил.

Желанный Богатырь Нижнего Света, Верхнего Света оделся-нарядился, со своей дочерью обменялись ста крепкими поцелуями в нос, ста крепкими поцелуями в ухо. Со своими свойственниками тоже расстались с добрыми пожеланиями вперед, расстались с добрыми пожеланиями назад[117]. Вышел на площадь деревни; там уже запряжены олени, белые, как небесный лед, белые, как небесный снег. У них привязано семь кожаных вожжей.

— Свойственник-родственник, — говорит ему старик, — если столкнешься с какой-нибудь могучей силой, то шесть вожжей ты разорви, а если седьмую разорвешь, то мы тебя больше не знаем.

На этом делают они два прощания, делают три прощания.

— Не горюй о конях, я увезу их на твою землю.

С этим он сел на оленью нарту. Олени побежали. Пока они так шли долгий век, шли короткий век, начали приближаться к тому месту, где последний раз останавливались. Кто-то раз крикнет — и уж здесь, раз свистнет — и уж тут. Идет, выдергивая деревья с корнями, идет, выдергивая деревья с ветвями. Хватая за один волос, начинает догонять, хватая за два волоса, начинает догонять.

— Распроклятый твой отец, распроклятый твой предок, прошлый раз ты вырвался, а теперь для тебя нет лестницы, чтобы подняться на небо, нет дырки, чтобы спуститься в землю.

Четыре вожжи хоть и разрывает, тот не отстает от него, так ощупывает, так хватается за него. Разорвал пятую вожжу, тот отвязался от него.

— Ну, распроклятый твой отец, распроклятый твой предок, тебе, наверно, какой-нибудь любящий тебя человек запряг двух оленей, объезжающих реки, объезжающих земли, если бы не он, то я бы тебя съел-испил.

С этой вестью, с этим слухом он и отстал от него. Олени, успокоясь, побежали. Бежали они долгий век, бежали они короткий век, начали приближаться ко второму месту, где они тогда останавливались. Снова слышно стало, как кто-то выдергивает деревья с корнями, выдергивает деревья с ветвями. Раз крикнет — и уж здесь, раз свистнет — и уж тут.

— Ну, распроклятый твой отец, распроклятый твой предок, прошлый раз ты вырвался, а теперь я тебя тут же съем. Захочешь подняться в небо — лестницы нет, захочешь залезть в землю — дыры нет.

Хватая за один волос, начинает догонять, хватая за два волоса, начинает догонять. Хотя он пять вожжей разрывает, тот не отстает от него, так ощупывает, так царапает. Разорвал шестую вожжу, и тот отвязался.

— Ну, распроклятый твой отец, распроклятый твой предок, ты нашел себе любящего человека, который запряг тебе двух оленей, объезжающих реки, двух оленей, объезжающих земли.

С этой вестью, с этим слухом он и отстал от него. Олени, успокоясь, побежали тише. Бежали долгий век, бежали короткий век, начали приближаться к тому месту, где тогда первый раз останавливались. Там кто-то выдергивает деревья с корнями, выдергивает деревья с ветвями. Раз крикнет — и уж здесь, раз засмеется — и уж тут. Начинает догонять его, хватая за один волос, начинает догонять, хватая за два волоса.

— Ну, распроклятый твой отец, распроклятый твой предок, от тех двух ты вырвался, а от меня захочешь подняться в небо — нет лестницы, захочешь залезть в землю — нет дыры.

Он начал разрывать вожжи. Пять вожжей разорвал, шестую вожжу хотя и разрывает, тот все не отстает от него. Вот поймает его, сейчас поймает его. Хотя сват и не разрешал разрывать седьмую вожжу, он разорвал ее. Разорвал, и небо на глазах исчезло, земля на глазах исчезла.

Было так с ним долгий век, было так с ним короткий век. Потом очнулся, открыл глаза, оказывается — такой же лунный мир, такой же солнечный мир[118]. Темный мир, через который ехал, остался позади. Олени, оказывается, стоят, тыча носами в снег. Как он ни погоняет их, олени говорят устами хантыйского человека, говорят языком хантыйского человека:

— Чего ты нас погоняешь, Желанный Богатырь Нижнего Света, Желанный Богатырь Верхнего Света? Силы рук[119], чтобы дальше идти, у нас нет, силы ног, чтобы дальше идти, у нас нет. Твой сват не разрешал разрывать седьмую вожжу, а ты разорвал. Сила наших рук вот и разорвалась, сила наших ног вот и разорвалась. Там дальше стоит семь берез, выросших из одного пня, ты их обойди. За это время мы что-нибудь придумаем. Может быть, мы станем сильными в руках, может быть, мы станет сильными в ногах.

Желанный Богатырь Нижнего Света, Желанный Богатырь Верхнего Света думает: "Ну как же я обойду эти семь берез, выросших из одного пня?"

Взял он семисуставную палку, подаренную сватом, и пошел. Семь ночей идет, семь дней идет. Когда идет снег, ему вспоминается зима; когда идет дождь, ему вспоминается лето. Наконец, он так устал, что если на его нос навесить прутик, то он не удержится, если навесить травинку, то она не удержится[120].

— Ну, поищу-ка я место отдохнуть, сколько я еще буду идти-то?

Видит, недалеко стоит гнилой березовый пень. Пошел туда, откуда-то выскочила старуха, белая, как заячья шкура. Обожженным тупым топором как снизу махнет — он прыгает вверх, как сверху махнет — бросается вниз.

— Остановись, остановись, убьешь меня! Разве не ходят люди мимо тебя?

— Распроклятый твой отец, распроклятый твой предок, ты пришел со злым намерением, разрушил трубу чувала.

— Ну и забавная труба у вас, откуда я мог знать?!

— Ну, тогда иди, тогда заходи.

Зашли они. Оказывается, дом у старухи, белой, как заячья шкура, такой: в него черные звери заходят, красные звери заходят[121].

— Ну, раздевайся, раздевайся, гость.

Посадила она его на место, куда гостей сажают, поставила его на место, куда гостей ставят. Он снял сапоги с семислойной медной подошвой, подаренные сватом. Оказывается, они продырявились. Взглянул тут на семисуставную палку, подаренную сватом. Оказывается, только рукоятка ее осталась, настолько она износилась. Поставила самобраный стол с пивом, самобраный стол с медовухой. Пока они блаженствуют, пока они наслаждаются изобилием, старуха, белая, как заячья шкура, говорит:

— Знаменитый богатырь с края рек, знаменитый богатырь с края земель, куда ты идешь?

— А, свояченица-родственница[122], куда я иду — это дело моей жизни, моего существования. Пока я шел многие дни жизни, пока я шел многие дни века, так и шло дело моей жизни.

— Ну, свойственник-родственник, проведи ночь, проведи день, я пока какую-нибудь одежду сошью тебе.

Старуха села, взялась за дело с иголкой, взялась за дело с наперстком, сшила ему меховую обувь из камусов хора. Желанный Богатырь Нижнего Света, Желанный Богатырь Верхнего Света расслабил сустав руки, пришедшей из далекой земли, расслабил сустав ноги, пришедшей из далекой земли. Вышел, освежился и охладился, снова вошел. Сидят они у самобраного стола с пивом, сидят они у самобраного стола с медовухой. Старуха говорит:

— Свойственник-родственник, ты по какой нужде ходишь по этой далекой земле, недоступной и лосю?

— По какой нужде хожу, сейчас расскажу тебе. Дорога моей жизни, дорога моего существования задержалась. Как ни погоняю своих двух оленей, объезжающих реки, моих двух оленей, объезжающих земли, устами хантыйского человека они говорят, языком хантыйского человека они говорят. "У нас, — говорят, — силы рук, чтобы идти дальше, не стало, силы ног, чтобы идти дальше, не стало. Ты, — говорят они, — обойди эти семь берез, выросших из одного пня, мы за это время немного подумаем, может быть, станем сильными в руках, может быть, станем сильными в ногах". Старуха говорит:

— М-м-м, что за семь берез, выросших из одного пня? Как будто не знаешь, что всю эту священную землю, изогнутую в виде круга, с края неба ты обходил[123]. Ну, сейчас уже большее расстояние прошел, меньшее расстояние еще осталось.

Они сидели с хмельной от пива головой, с хмельной от медовухи головой. Старуха подбросила ему меховую обувь из камусов хора:

— На!

Желанный Богатырь Нижнего Света, Желанный Богатырь Верхнего Света надел обувь из камусов хора. Встал на задний конец дощатого пола, многие вещи одетого человека надел. Со старухой начали они расставаться с добрыми пожеланиями вперед, с добрыми пожеланиями назад. Дважды прощались, трижды прощались. Вышел он на площадь деревни, вышел он на площадь города и пошел вперед. Семь ночей идет, семь дней идет. Долго шел, коротко шел, пришел к оленям, прикинул, насколько они повеселели. Сел на оленью нарту, вожжами поддал. Олени бегут вперед, выбивая снежные комья величиной с черпак, снежные комья величиной с чашку.

Шли они долгий век, шли они короткий век. Вот он смотрит вперед, видит: весь белый свет целиком светится. Олени остановились на бегу, перешли на шаг, потом совсем стали. Как он ни погоняет оленей, говорят они устами хантыйского человека, говорят они языком хантыйского человека:

— Чего ты нас погоняешь, смотри вперед, что там светится?

— Я не знаю, что там светится.

— Если не знаешь, то знай, это город из красной меди[124]. Теперь наша дорога ведет к этому городу. Потом поедем через этот медный город, потом побежим по улице медного города, придем к середине медного города, и из медного дома три медных человека выйдут. Потом скажет человек, стоящий в середине: "Поймайте, поймайте оленей, распроклятый их отец, распроклятый их предок! Какие легкие ноги принесли их сюда?"[125] Когда нас поймают эти три медных человека, нас разрубят на куски величиной с кусочки обуви, нас разрубят на куски величиной с кусочки рукав ид. А ты, если мы нужны тебе, возьми кончики наших носов, достань кончики наших ушей. Обними ноги стоящего в середине человека. Если он простит нас, то простит, если не простит, то не простит.

Он погнал оленей, те побежали вперед. Долго шли, коротко шли, и взаправду их дорога ведет к медному городу. Но улице медного города бегут олени. Приехали к середине медного города. Знаменитый дом деревни куда может деться? Знаменитый дом города куда может деться? Из знаменитого дома деревни, из знаменитого дома города вышли три медных человека. Стоящий в середине человек просит:

— Поймайте, поймайте оленей, распроклятый их отец, распроклятый их предок! Какие легкие руки, какие легкие ноги их принесли сюда?!

Схватили их, разрубили в пух, разрубили в прах. Он взял кончики их носов, взял кончики их ушей. Обнял ноги в середине стоящего человека. Тот туда-сюда волочит его, сюда-туда волочит его. Вот говорит стоящий в середине человек:

— Погодите, погодите, люди, остановитесь! А ты встань. Кто тебя напел сюда, кто тебя насказал сюда?[126]

— Ха, невинных моих оленей вы разрубили в пух, разрубили в прах, а теперь куда лежит моя дорога?

— Ну, если у тебя есть какая-нибудь хитрость, какой-нибудь фокус, то сделай что-нибудь с рожденными без отца, без матери оленями.

Вот он осмотрелся, занес кончики ушей и носов за голову, опустил сзади. И вот во весь рост рослого оленя, во всю высоту высокого оленя они встали. Стоящий в середине человек подошел, спинкой своей дорогой сабли, истекающей пивом, зарубил им на носу: как зарубка — то три зарубки, как зарубка — то четыре зарубки[127].

— Распроклятый ваш отец, распроклятый ваш предок, слушайте хорошенько. В дальнейшем настанет на свете кукольный век, настанет на свете кукольное время, потом с темноводного священного моря, с темноводного благословенного моря, где вы живете, выедет множество лодок с берестяными бортами. Соберут души-тени девочек с косами, соберут души-тени красивых мальчиков из семи городов на берегу Оби, из шести городов на берегу сора. Назначенных нами сажайте в глубокие зарубки в середине лодки, не назначенных нами не сажайте[128].

Потом дважды они прощались, трижды они прощались:

— Ну, иди, иди на ту реку, куда идешь, на ту землю, куда едешь, а вам, олени, распроклятый ваш отец, распроклятый ваш предок, хорошо, что такой человек попался, а то здесь мы бы закончили вашу песню, закончили вашу сказку.

Он сел на оленью нарту. Олени побежали вперед. Едут через медный город, олени выбивают снежные комья величиной с черпак, снежные комья величиной с чашку. Долго ехали, коротко ехали, он смотрит вперед: как раньше светилось, еще больше светится. Олени бегут-бегут, переходят на шаг и совсем останавливаются. Как он ни погоняет их, они говорят устами хантыйского человека, языком хантыйского человека:

— Что нас гонишь, что нас погоняешь, посмотри вперед, что там светится?

— Откуда я знаю, что там светится.

— Если не знаешь, то знай: там виднеется серебряный город. Дальше наша дорога ведет в серебряный город и идет по улице серебряного города. В середине серебряного города из серебряного дома выйдут три серебряных человека. Стоящий в середине человек тоже начнет просить: "Поймайте, поймайте этих оленей, распроклятый их отец, распроклятый их предок". Нас потом схватят. Так же разрубят в пух, так же разрубят в прах, а ты потом, если мы нужны тебе, так же возьми кончики наших носов, кончики наших ушей, опять сделай так, как раньше делал.

С этим подались вперед и бегут. Выбивают снежные комья величиной с черпак, выбивают снежные комья величиной с чашку. Приехали в серебряный город, бегут по улице серебряного города. Приехали в середину серебряного города. Знаменитый дом деревни куда может деться, знаменитый дом города куда может деться? Из серебряного дома вышли три серебряных человека. Стоящий в середине человек говорит:

— Поймайте, поймайте оленей, распроклятый ваш отец, распроклятый ваш предок! Какие легкие руки принесли вас сюда, какие легкие ноги принесли вас сюда?

Три серебряных человека схватили их, разрубили в пух, разрубили в прах.

— А, распроклятый ваш отец, распроклятый ваш предок, какие легкие руки вас принесли сюда, какие легкие ноги вас принесли сюда?

Он взял кончики их носов, кончики их ушей. Обнял ноги стоящего в середине человека. Тот туда-сюда волочит его, сюда-туда волочит его. Стоящий в середине человек говорит:

— Погодите, погодите, люди, остановитесь! Ну, вставай, вставай! Кто тебя напел сюда, кто тебя насказал сюда?

Сказали они друг другу привет вперед, сказали они друг другу привет назад.

— Ха, невинных моих оленей во что превратили? А теперь куда лежит моя дорога?

— Ну, если у тебя есть какая-нибудь хитрость, какой-нибудь фокус, то сделай что-нибудь с рожденными без отца, без матери оленями.

Он осмотрелся, занес кончики ушей и носов за голову и опустил сзади. И вот во весь рост рослого оленя, во всю высоту высокого оленя они встали. Стоящий в середине человек подошел, спинкой своей дорогой сабли, истекающей пивом, зарубил им на носу: как зарубка — то три зарубки, как зарубка — то четыре зарубки.

— Распроклятый ваш отец, распроклятый ваш предок, слушайте хорошенько. В дальнейшем настанет на свете кукольный век, настанет на свете кукольное время, до окончания песни, до окончания сказки[129], с темноводного священного моря, с темно-водного благословенного моря выплывет множество лодок с берестяными бортами, соберут души-тени девочек с косами, соберут души-тени красивых мальчиков из семи городов на берегу Оби, из шести городов на берегу сора. Назначенных нами сажайте, не назначенных нами не сажайте.

После этого расстаются они с добрыми пожеланиями вперед, с добрыми пожеланиями назад. Дважды прощались, трижды прощались.

С этим он сел на оленью нарту, олени побежали. Серебряный город кончился. Олени выбивают снежные комья величиной с черпак, снежные комья величиной с чашку. Пока они шли долгий век, пока они шли короткий век, как раньше светилось — еще больше светится. Олени бежали-бежали, перешли на шаг и совсем остановились. Как он ни пошевеливает их, говорят они устами хантыйского человека, говорят они языком хантыйского человека;

— Чего нас пошевеливаешь, чего нас погоняешь? Смотри туда вперед, что там светится?

— Откуда я знаю, что там светится.

— Теперь на двух местах нас простили, а на третьем — кто его знает. Если не знаешь, то знай: это золотой город. Наша дорога ведет в золотой город. Когда мы побежим по улице золотого города, так же приедем к середине золотого города, из золотого дома выйдут три золотых человека. Потом так же скажет стоящий в середине человек: "Поймайте, поймайте оленей, распроклятый их отец, распроклятый их предок". Потом схватят нас, так же разрубят в пух, разрубят в прах. Как раньше делал, то же сделай теперь.

С этим побежали вперед. Выбивают снежные комья величиной с черпак, выбивают снежные комья величиной с чашку. Приехали в золотой город, поднялись на возвышенность золотого города. Бегут по улице золотого города. Знаменитый дом деревни куда может деться, знаменитый дом города куда может деться? Из золотого дома вышли три золотых человека. Говорит стоящий в середине человек:

— Поймайте, поймайте, люди, распроклятый их отец, распроклятый их предок! Какие легкие руки принесли их сюда, какие легкие ноги принесли их сюда?

Схватили их, разрубили в пух, разрубили в прах. Он взял кончики их носов, кончики их ушей. Пал к ногам стоящего в середине человека, обнял. Тот туда-сюда волочит его, сюда-туда волочит его. Стоящий в середине человек говорит:

— Постойте, постойте, люди, остановитесь! Кто тебя напел сюда, кто тебя наговорил сюда?

Сказали они друг другу привет вперед, сказали они друг другу привет назад.

— Ха, дорогие люди, моих безвинных оленей вы уничтожили, погубили, теперь куда лежит моя дорога?

— Ну, если у тебя есть какая-нибудь хитрость, какой-нибудь фокус, то сделай что-нибудь с рожденными без отца, без матери оленями.

Он поднял кончики их носов, кончики их ушей, занес за голову, опустил сзади, и вот во весь рост рослого оленя, во всю высоту высокого оленя встали они там. Стоящий в середине человек подошел, спинкой своей дорогой сабли, истекающей пивом, зарубил им на носу: как зарубка — то три зарубки, как зарубка — то четыре зарубки.

— Распроклятый ваш отец, распроклятый ваш предок, слушайте хорошенько. С темноводного священного моря, с темноводного благословенного моря, где вы живете, в дальнейшем, когда настанет на свете кукольный век, настанет на свете кукольное время, выплывет с моря множество лодок с берестяными бортами, начнут собирать души-тени маленьких девочек с косами, начнут собирать красивые души-тени маленьких мальчиков из семи городов на берегу Оби, из шести городов на берегу сора. Это высказанное мною железом зарубленное священное слово, медью зарубленное священное слово не говори, что не слышал. Назначенных мной сажайте, не назначенных не сажайте.

Еще стоящий в середине человек говорит:

— Ну-ка, постой немного.

Сунул руку в карман, вынул золотой бумажный лист, вынул золотой карандаш, положил на колено, начал писать. Писал-писал, бумага кончилась. Сложил пополам, положил в конверт.

— На, возьми эту бумагу. Потом, когда приедешь на край твоей реки, когда приедешь на край твоей земли, и наступит какой-нибудь священный день, священный день на все небо, священный день на всю землю, и с живущими в деревне многими мужчинами, с живущими в деревне многими женщинами вы будете его праздновать, с каким-нибудь напитком будете праздновать, с какой-нибудь едой будете праздновать. В это время ты прочитай эту бумагу.

Дважды они прощались, трижды они прощались. Сел он на оленью нарту, олени побежали вперед. Они несли его через золотой город. Золотой город кончился. Олени выбивают снежные комья величиной с черпак, снежные комья величиной с чашку. Шли они долгий век, шли они короткий век, приехали к двум мужчинам. Один пришел к другому, они говорят и говорят о чем-то. У того, кто дома, есть струг, а с пришедшим человеком вдруг что-то сделалось, он придавил хозяина, схватил струг и давай его стругать. Стругал-стругал, от того ничего не осталось.

— Ха, — говорит Желанный Богатырь Нижнего Света, Желанный Богатырь Верхнего Света, это что за фокус?

Олени снова говорят устами хантыйского человека:

— А что, ты не знаешь?

— Откуда я знаю?

— Если не знаешь, то знай: это последнее место, куда мы пришли, это мы идем из возвеличенного золотого города, где живет наш светлый отец, имеющий в доме золотое дымовое отверстие[130]. Пока мы шли долгий век, пока мы шли короткий век, из твоего мира, где ты живешь, попали в нижний мир. Вот этим мужчинам приговор такой: в светлом человеческом мире, где в ты жил, этот исструганный человек имел струг. У пришедшего человека струга не было. Он пришел, о каком-то деле они разговаривают, беседуют: "Ну, друг, есть у тебя струг? Дай-ка мне, то-се постругать". — "Ха, ты, рожденный без отца, без матери! Когда я доставал этот струг, где же ты был?" Второй человек ни с чем пошел домой. И вот в этом мире приговор исполнился.

Олени подняли головы, побежали дальше. Шли долгий век, шли короткий век, пришли еще в одно место. Там человек что-то делает. У него есть круглое точило. Издали пришел другой человек, о чем-то говорят. С пришедшим человеком вдруг что-то сделалось, он придавил хозяина, положил на точило и начал точить, только куски мяса, как в котле, кипят. Желанный Богатырь Нижнего Света, Верхнего Света сидит на своих оленьих партах:

— Ха, это что за фокус?

Олени говорят устами хантыйского человека, языком хантыйского человека:

— Если не знаешь, то знай: в светлом мире, где ты жил, при своей жизни этот пришедший человек принялся за какое-то дело, но оказалось, что его топор тупой, нож тупой. Пришел к другому, говорит: "Ну, друг, дай мне точило, чтобы точить", — "Ха, когда я доставал точило, где же ты был? Разве не знал, что его надо доставать?" В этом мире ему приговор таков: кладут на его точило и истачивают до конца.

Олени подняли головы, побежали дальше. Пока они шли долгий век, пока они шли короткий век, приехали еще в одно место. Оказывается, жена и муж из-за чего-то ругаются и ругаются. У них большой тулуп. Приходит время ложиться спать, они закрываются этим тулупом. Если жена захватит тулуп, то зад мужа торчит, если муж захватит тулуп, то зад жены торчит, тулупа им не хватает. Желанный Богатырь Нижнего Света, Верхнего Света говорит, сидя на нарте:

— Ха, это что за фокус?

Олени говорят устами хантыйского человека, языком хантыйского человека:

— Не знаешь это дело?

— Откуда мне знать?

— Если не знаешь, то знай: в светлом мире, где ты жил, при жизни они жили так недружно. Семь ночей они ругались, семь дней они ругались. Когда наш великий небесный отец сделал малоснежную осень для собачьих ног, для человеческих ног[131], этот человек отправился в лес по желанной тропинке белок. Пока муж ходил, жена смотрит: какой-то красивый мужчина ходит. "А ну-ка, я пощекочу его". Пощекотала, пришли к одной мысли, к одной думе. Ее муж долгий век ходит, короткий век ходит, приходит домой, а жене не до блюд, не до котла. Живут они долгий век, живут они короткий век, наступает лето, шиповник для сбора, черемуха для сбора поспевает. Жена отправляется по желанной тропинке собираемой черемухи, собираемого шиповника, ее муж остается дома. "Ха, распроклятый ее отец, распроклятая ее мать, она ушла". Тоже смотрит: какая-то красивая женщина ходит. "Ну-ка, я пощекочу ее". Пощекотал там, пощекотал тут, пришли к одной мысли, к одной думе. Женщина долгий век ходила, короткий век ходила. "Ты не запасла дров". — "Не до того мне, я и так не справляюсь". Опять из-за дров спорят, из-за травы спорят. Так они поступали, когда жили в светлом человеческом мире, а теперь им приговор таков: в таких же мучениях, в таких же страданиях их обдувает ветром, их омывает течением.

Олени подняли головы, побежали дальше. Идут короткий век, идут долгий век, пришли еще в одно место. Там тоже жена и муж, у них плохонькая шуба длиной с куртку, о чем-то говорят, говорят. Когда придет время ложиться спать, своей шубкой длиной с куртку они укрываются.

— Ха, это что за фокус?

Олени говорят устами хантыйского человека, языком хантыйского человека:

— Ха, ты не знаешь это дело? Эти женщина и мужчина, когда они жили в светлом человеческом мире, где ты жил, они в таком согласии и жили. Если жена говорит, муж слушает целую ночь, целый день. Если муж говорит, жена слушает целую ночь, целый день. Когда они ложатся спать и укрываются шубкой длиной с куртку, их рук не видно, их ног не видно. Когда наш великий небесный отец сделал малоснежную осень для собачьих ног, малоснежную осень для человеческих ног, муж отправился в лес по желанной тропинке белок. После того как он ушел, с улицы заходит женщина. "Ну, подружка, ты почему не ходишь в мой дом?" — "Как бы я пошла, муж ушел на охоту, дом останется один". — "Ну, подружка, заходи потом", — "Ну, иди, иди, я зайду". Когда та ушла, она говорит себе: "Ну, я пойду к тебе, но моему мужичку-то каково ходится в это время?" Муж ходил долгий век, ходил короткий век, приходит домой, дальше живут-поживают. Живут-живут, наступает лето, шиповник для сбора, черемуха для сбора поспевает. Жена собирается на желанную тропинку собираемой черемухи, собираемого шиповника. "Ну, муж, ты оставайся-ка дома, пока я хожу". Жена уходит на желанную тропинку собираемого шиповника, собираемой черемухи. С улицы заходит человек. "Ну, друг, один остался хозяином, что ли?" — "А как же, жена пошла по какой-то тропинке собираемого шиповника, собираемой черемухи. Дом остался один, я никуда не собираюсь". — "А ну, зайдем-ка, зайдем ко мне". — "Ну, иди, иди, может быть, потом зайду". Когда тот ушел, он говорит: "Ну, я пойду к тебе, а моей женушке каково там ходится, хорошо или плохо?" Жена ходила долгий век, ходила короткий век, приходит домой. Они беседуют вперед, они беседуют назад, садятся за еду с пивом, за еду с медовухой. Сделанная ими еда так насыщает, сделанный ими напиток так насыщает! Вот какова была их жизнь в светлом лунном человеческом мире. Теперь они попали в этот мир, их несет гладко, как по ветру, как по течению.

Олени подняли головы, побежали вперед. Шли они долгий век, шли они короткий век, пришли в какое-то место. Оказывается, там один человек таскает связку ушей, с плеча почти до земли свисает.

— Ха, что это за фокус?

Олени снова говорят устами хантыйского человека, языком хантыйского человека:

— Что за фокус? Это когда в светлом человеческом мире, где ты живешь, настанет кукольный век, настанет кукольное время, тогда мальчику, рожденному какой-нибудь красавицей, девочке, рожденной какой-нибудь красавицей, если попадет одно ухо из этой связки, то они будут слышать на расстоянии семи дней, на расстоянии шести дней — такие у них будут способности, такая у них будет сила.

Олени подняли головы, побежали дальше. Выбивают снежные комья величиной с черпак, снежные комья величиной с чашку. Долгий век шли, короткий век шли, снова приехали в одно место. Оказывается, человек носит на спине связку глаз.

— Ха, что это за фокус?

Олени говорят устами хантыйского человека, языком хантыйского человека:

— Что это за фокус? Когда настанет на свете кукольный век, настанет на свете кукольное время, тогда в светлом человеческом мире, где ты живешь, рожденной в будущем маленькой девочке, рожденному в будущем маленькому мальчику если попадет один глаз из этой связки, то они будут видеть на расстоянии семи дней, на расстоянии шести дней. Связка глаз для этого.

Олени подняли голову и побежали дальше. Выбивают снежные комья величиной с черпак, выбивают снежные комья величиной с чашку. Пока шли долгий век, пока шли короткий век, попали в лунный мир, где живут люди, попали в солнечный мир, где живут люди.

Шли долгий век, шли короткий век, приехал он на край своего города с богатыршей, приехал он на край своего города с богатырем[132]. Подъехал к дверям, встал с оленьих нарт, оленей повернул назад.

— Ну, объезжающие реки дорогие олени, объезжающие земли милые олени, поищите край своей реки, поищите край своей земли!

Погнал их мерзлым прутом, потом зашел в дом. Его жена, оказывается, сидит на нарах и что-то делает.

— Ну, жена, здравствуй!

Жена сидит, большого внимания не обращает, малого внимания не обращает на него. Он подошел ближе и говорит:

— Жена, здравствуй!

Жена ничего не слышит, продолжает работать. Подошел к коленям жены:

— Здравствуй, жена! Слышишь или нет?

Жена не вздохнула и не икнула. Он рассердился:

— Ну, рожденная без отца, без матери, человек и трех дней не ездил, а ты уже пришла к другой мысли, к другой думе!

Подошел и стукнул ее. Жена качнулась в одну сторону, начала ковырять в ухе.

— А-а-а, — говорит, — многие мои предки, ушедшие вперед, немногие мои предки, ушедшие вперед, покойники кричат в ухо[133].

— Это, наверно, я говорю так, как ушедшие в нижний мир покойники.

Вышел повесив голову, туда-сюда шагает, горюя. Видит, что у дверей загона стоят его кони. Подошел. Оказывается, они нагружены, придавлены шкурами черного зверя, шкурами красного зверя. Пришло ему в голову: "Это мне мешает шапка, окаймленная мехом черного зверя, подаренная моим сватом". Сиял шапку с головы и снова зашел. Жена увидела. Меньшее расстояние он шел, большее расстояние жена бежала. Обняла его за шею.

— Ходил ты долгий век, ходил ты короткий век, наконец появился откуда-то.

Целуются-обнимаются. Муж разделся. Присел к столу с пивом, к столу с медовухой, чтобы есть-пить. Взялись за разговор.

— Я недавно заходил, три раза здоровался, ты и большого внимания не обратила, и малого внимания не обратила. Я рассердился, подошел и стукнул тебя. Ты качнулась в одну сторону, чуть не упала, потом начала ковырять в ухе, говоря: "А-а-а, многие мои предки, ушедшие вперед, немногие мои предки, ушедшие вперед, покойники кричат в ухо".

— А действительно, как-то недавно у меня звенело в ушах.

О пройденной дороге весть, о пройденной далекой земле слух два дня, три дня он рассказывает и рассказывает. Как живет его дочь, как ухаживали за ним сваты, как ухаживал за ним зять. И эта весть кончилась, и этот слух кончился.

Пока они так жили, пока они так проживали, настал большой священный день на все небо, настал большой священный день на всю землю. Живущих в деревне многих женщин, живущих в деревне многих мужчин они собрали к себе, созвали к себе, к столу с напитком, к столу с медовухой, чтобы посидеть с хмельной от пива головой, с хмельной от медовухи головой.

— Ну, дети, пока я ходил по краям рек, пока я ходил по краям земель, мне дали бумагу. Живущим в деревне многим женщинам, живущим в деревне многим мужчинам прочту.

Вынул из кармана лист золотой бумаги, развернул: оказывается, светлым отцом, имеющим в доме золотое дымовое отверстие, три ветки золотой писанины там написано: "Где-то на берегу беловодной питающей Оби, где рыба поднимается, беловодной многорыбной Оби говорят о земле, обросшей обской травой, о земле, обросшей соровой муравой, назначен ему священный мыс, где весенний глухарь роняет перо, священный мыс, где осенний глухарь роняет перо"[134].

Светлый отец, имеющий в доме золотое дымовое отверстие, светлый батюшка, имеющий в доме золотое дымовое отверстие, когда-то открыл на свете кукольный век, когда-то открыл на свете кукольное время. Светлым отцом, имеющим в доме золотое дымовое отверстие, он назначен на священный мыс, где весенний глухарь роняет перо, на священный мыс, где осенний глухарь роняет перо, чтобы нескончаемую кровавую жертву со стрелы принимать, нескончаемую кровавую жертву с лука принимать.

После того как кончился стол с пивом, после того как кончился стол с медовухой, после того как многие живущие в деревне женщины разошлись, после того как многие живущие в деревне мужчины разошлись, он говорит жене:

— Ну, пойдем-ка поищем уголок нашей реки, поищем уголок нашей земли.

Как и назначил им великий отец Торум, великий батюшка Торум, они превратились в речных гусей с выступающей грудью и отправились в путь с криком тён-тён, с криком гал-гал. К дорогому верхнему течению по беловодной питающей Оби, где поднимается рыба, по беловодной многорыбной Оби, где поднимается рыба, с криком тён-тён, с криком гал-гал они прилетели к восхваленной земле, обросшей обской травой, к земле, обросшей соровой муравой. Своими большими, как луна, священными глазами, своими большими, как солнце, священными глазами они видят: вправду, на мыс, выходящий к сору, на мыс, выходящий к озеру, светлый отец, имеющий в доме золотое дымовое отверстие, спустил священную лиственницу с золотыми корнями, священную лиственницу с золотыми ветвями. На вершину этой лиственницы он спустил город, похожий на журавля с головой, похожий на журавля с шеей. На вершине города, покрытого белым войлоком, города, покрытого золотым ковром, спущен священный кончик железной кисти, священный кончик медной кисти, а над ней — дорогой кончик золотой цепи[135]. Необъятный большой дом, где у него вход — неизвестно, где у него дверь — неизвестно; как подует северный ветер — качнет его к семи краям юга; как подует южный ветер — качнет его к шести краям севера. Семь раз по ходу солнца обходят, шесть раз по ходу солнца обходят, непонятно, где у него дверь, где у него дымовое отверстие. Когда нашелся железный крючок, тогда открылась дверь, тогда открылось дымовое отверстие.

Зашли они в священный дом с неизвестной дверью, в священный дом с неизвестным дымовым отверстием. Оказывается, это дом с сотней слуг, дом с сотней прислужников. Там стоит их самобраный стол с пивом, их самобраный стол с медовухой. В заднем углу дома, в переднем углу дома лежит много бумаг с золотыми ветвями писания. С домочадцами, с черноголовыми слугами, с сотней неженатых прислужников они обмениваются добрыми пожеланиями вперед, они обмениваются добрыми пожеланиями назад. Сто слуг неженатых, сто прислужников неженатых радостными руками радуются, радостными ногами радуются[136]. Он открыл бумагу с золотыми ветвями писания, из заднего угла дома, из переднего угла дома смотрит большими, как луна, глазами, смотрит большими, как солнце, глазами. Оказывается, три ветви золотого писания таким образом написаны: "Он назначается царем с данью весенней белки, он назначается царем с данью осенней белки[137], его зовут золотой косей восходящего солнца, его зовут золотой красотой встающего солнца. На всей священной земле, изогнутой в виде круга, добрым высоким голосом к нему обращаются, добрым низким голосом к нему обращаются. Великим отцом Торумом, великим батюшкой Торумом в угол его дома, в сени его дома, где стоят лошади, назначены желанные олени, объезжающие реки, желанные олени, объезжающие земли, священные животные с шерстью летнего бурундука, священные животные с шерстью летней белки[138].

Потом со своими черноголовыми слугами, черноголовыми прислужниками они сели за самобраный стол с пивом, за самобраный стол с медовухой. Три дня сидели с хмельной от пива головой, четыре дня сидели с хмельной от медовухи головой. В этом счастье, в этом благополучии начали жить, до сих пор живут.

31. Мнимоумерший племянник

Живут тетя с племянником. Долго или коротко жили, наступил день, племянник говорит тете:

— Теперь я умру. Увези меня на кладбище. Дай мне с собой мою сеть, дай мне с собой мой котел, дай мне с собой мой топор! Положи меня под мою лодку![139]

Едва договорил он, как умер. Тетя нагрела воды, обмыла его, положила на скамью[140]. Три дня держала дома, на третий день повезла на кладбище. Привезла к кладбищу в лодке, вынесла его на берег, положила под лодку. Поехала тетя домой.

Когда тетя уехала, он вскочил, столкнул лодку в воду, положил сеть в лодку, поехал на озеро ставить сети. Приплыл на озеро, поставил сеть. Поймал рыбы на раз поесть, снял сеть, поехал на кладбище. Подплыл к кладбищу, причалил. Вытолкнул лодку на берег, развесил сети, повесил котел, приготовил пищу. Съел рыбу, суп оставил в котле. Затем заполз под лодку.

Настал день, его тетя говорит:

— Поеду на кладбище оплакивать моего умершего. Отправилась на кладбище, приехала. Видит: дно его лодки мокрое, сети мокрые, на кострище еще горит огонь, в котле еще горячий суп.

— Какие-то люди растащили мои дары умершему!

Легла она, стала плакать и причитать:

— Да славится имя моего племянника по имени Мокрая Лодка, да славится имя моего племянника по имени Мокрая Сеть, да славится имя моего племянника по имени Икряной Уголок Рта!

Затем встала тетя, поехала домой. Когда тетя уехала, он вскочил. Столкнул лодку в воду, положил сеть в лодку. Поехал на озеро ставить сети. Приплыл на озеро, расставил сети, поймал рыбы на раз поесть, собрал сеть, поехал на кладбище. Подплыл к кладбищу, причалил. Вытолкнул лодку на берег, повесил сети, повесил котел, приготовил пищу. Поел рыбы, суп оставил. Заполз под лодку.

Пришла тетя домой, прошло три дня или четыре дня,

— Поеду опять на кладбище.

Приготовилась, отправилась на кладбище и приехала. Дно его лодки мокрое, сеть мокрая, огонь еще горит, суп в котле остался. Легла она и стала плакать и причитать:

— Да славится имя моего племянника по имени Мокрая Лодка, да славится имя моего племянника по имени Мокрая Сеть, да славится имя моего племянника по имени Икряной Уголок Рта!

Затем кончила плакать, встала, поехала домой. Когда тетя уехала, он вскочил. Столкнул лодку в воду, положил сеть в лодку. Поехал ставить сети. Приплыл на озеро, расставил сети. Поймал рыбы на раз поесть, снял сеть, поехал на кладбище. Приплыл к своему кладбищу, причалил. Вытолкнул лодку на берег, повесил сети, повесил котел, приготовил пищу. Поел рыбы, суп оставил в котле. Затем заполз под лодку.

Тетя его живет-поживает. Однажды входит мужчина:

— Тебя твой племянник обманул. Сходи завтра на кладбище! Я приму вид медведя[141], переплыву рукав реки. Я зарычу по-медвежьи, а ты закричи: "Племянник, вставай, а то меня медведь сожрет!" Тут он не выдержит, вскочит. Я поднимусь на берег, схвачу его, буду бить. Ты разними нас.

Они попрощались, осталось только место от вошедшего мужчины.

Вскочил племянник под своей лодкой, столкнул лодку в воду, положил сеть в лодку. Поехал на озеро, поставил сети. Поймал рыбы на раз поесть, собрал сеть, поехал на кладбище. Приплыл к кладбищу, причалил к берегу. Вытолкнул лодку на берег, повесил сети, повесил котел, приготовил пищу. Поел рыбы, суп оставил. Потом заполз под лодку.

На следующий день тетя говорит:

— Поеду на кладбище.

Приготовилась, приехала на кладбище. Дно его лодки мокрое, сети мокрые. Легла она и стала плакать и причитать:

— Да славится мой племянник по имени Мокрая Лодка, да славится мой племянник по имени Мокрая Сеть, да славится мой племянник по имени Икряной Уголок Рта!

В этот момент с другой стороны рукава в воду с рычанием бросился медведь. Тетя начала кричать:

— Племянник, вставай, вставай! Меня сейчас медведь сожрет!

Племянник не выдержал, выскочил, сбежал к реке. Схватились они с медведем драться, медведь начал его бить:

— Почему ты обманываешь, почему ты мучаешь свою старую тетю?

Тетя разняла их. После этого они остановились, поцеловались, обнялись. Отправились домой, пришли, устроили большой пир для всей деревни, большой пир для всего города. Месяц ели, неделю ели. Затем тетя пошла в свою землю, дядя — в свою землю, племянник — в свою землю[142]. И вот живут они в счастье и благополучии до сегодняшнего дня.

32. Ими-хиты

Ими-хиты с бабушкой живут на краю земли. Сделал однажды себе Ими-хиты ледяную горку и катается целыми днями. Как-то раз прибегает Ими-хиты домой и спрашивает бабушку:

— Бабушка, я видел зверька: хвост черный, а сам серый. Что это за зверек?

Бабушка говорит:

— Это белка, внучек. Раньше твой отец добывал этого зверька.

— Я пойду, бабушка, догоню его, — говорит Ими-хиты.

— О внучек, ты еще мал за белкой гоняться. Ты ее погонишь, она на дерево залезет, что ты с ней сделаешь?

Пошел Ими-хиты снова кататься. Долго, коротко катался, снова прибежал к бабушке:

— Бабушка, я опять видал зверька: кончик хвоста черный, а сам весь белый. Что это за зверек?

— Это горностай, внучек. Раньше твой отец добывал этого зверька.

— Я пойду, бабушка, догоню его.

— О внучек, ты еще мал за горностаем гоняться. Ты его догонишь, он под корень дерева залезет, что ты с ним сделаешь?

Опять пошел кататься Ими-хиты. Долго, коротко катался, опять прибежал к бабушке, говорит:

— Бабушка, в этот раз видел такого зверька: весь целиком черный. Что это за зверек?

Бабушка говорит:

— Это соболь, внучек. Раньше твой отец этого зверька добывал.

— Пойду я, бабушка, догоню его.

— О внучек, где тебе догнать соболя. Соболь — это зверь с длинным следом.

— А как добывают, бабушка, этих зверей?

— Как их добывают? Луком и стрелами.

— А какие бывают лук и стрела? Как их делают? Сделай мне лук и стрелы, бабушка.

Бабушке очень не хотелось мастерить, да что поделаешь, если ребенок просит. Взяла она полено, выстругала что-то вроде стрелы. Затем нашла какой-то обрубок палки и сделала внуку лук. На следующий день утром проснулась бабушка, взглянула, а внука уже след простыл.

Долго, коротко ходил Ими-хиты, пришел домой уже под вечер. Принес всякого зверя целую кучу. Бабушка покормила внука, напоила, и сели они вдвоем свежевать добытых зверей. Бабушка учит:

— Твой отец вот так свежевал, вот так правил шкурки.

С тех пор каждый день стал ходить Ими-хиты на охоту.

Всегда уходил, когда бабушка еще спала. Так он ходил, охотился, а однажды вечером за едой сказал бабушке:

— Бабушка, я теперь подальше уходить буду, там больше зверя. Сделала бы ты мне какой-нибудь кузовок, чтобы можно было брать с собой еду. Ходить в лесу я еще не умею как следует, может случиться, что я еще заблужусь где-нибудь.

— Да, это верно, внучек.

Бабушка села и мигом сшила кузовок, чтобы класть еду. На следующий день Ими-хиты надел свой кузовок с едой и пошел опять на охоту. Какой след ни попадется, по тому следу и идет: попался след мышки — идет по следу мышки, попался след ласки — идет по следу ласки. Так он шел, шел, вдруг слышит: кто-то кричит, надрывается. Ими-хиты думает: "Схожу-ка я посмотрю, кто там кричит?"

Стал подкрадываться. Осмотрелся: оказывается, на берегу реки высокая гора. Видит: менкв-поших катается на железных санках. Покатится, закричит и засмеется; покатится, закричит и засмеется. Ими-хиты стоит и глаз с него не сводит. Долго, коротко так стоял Ими-хиты, наконец менкв его заметил.

— Эй, дружок, ты здесь? — говорит ему менкв-поших. — Иди покатайся со мной!

— Нет, — отвечает Ими-хиты, — я пошел на охоту, мне некогда кататься.

— Ну, иди, иди, разок скатимся, чего там?

Ну разве отвяжешься от менкв-пошиха?

— Иди садись на передок, — говорит менкв-поших.

— Нет, на передок не сяду. Я сзади заскочу. Я не удержусь! ты уж очень громко кричишь и смеешься.

— Нет, я не буду очень громко кричать и смеяться.

Вскочил Ими-хиты сзади, и покатились. Когда покатились, менкв-поших так закричал, что Ими-хиты упал без чувств. Долго, коротко лежал, очнулся, видит: менкв-поших поднимается в гору с сапками.

— Эй, дружок, почему ты упал?

Ими-хиты отвечает:

— Я же говорю, что не могу кататься с тобой. Ты очень громко кричишь и смеешься.

— Ну, — говорит менкв-поших, — теперь я буду потише смеяться.

— Нет, я больше не буду с тобой кататься. День проходит, охотиться надо.

— Ну, скатимся, скатимся еще разок. Садись ко мне на колени, не выпадешь.

Отговаривался, отговаривался Ими-хиты, да разве отговоришься от менква?

— Ну, садись, садись, — говорит Ими-хиты, — я опять сзади заскочу.

Покатились. Менкв-поших опять закричал, засмеялся во все горло. У Ими-хиты белый свет из глаз скрылся. Долго, коротко лежал, очнулся, слышит: менкв-поших с улыбкой к нему подходит:

— Что, дружок, опять ты остался?

— Ты так орешь, разве можно с тобой кататься?

— Ну давай еще разок скатимся, да как следует, по-хорошему. Ты садись теперь в санки.

Ими-хиты говорит:

— Нет уж, с тобой вместе я больше не покачусь. Я сам сделаю себе санки, а ты один катайся.

Ими-хиты взял свой топоришко, срубил понравившуюся березку, расколол пополам и стал обтесывать. Менкв-поших смотрит: Ими-хиты тесанет — топор соскользнет, тесанет — соскользнет.

Менкв-поших говорит:

— Когда твои санки будут готовы, если ты так будешь тесать? Дома ты разве на особом месте тешешь?

— Дома я на бабушкином языке тешу.

— Как это ты на языке тешешь? — говорит менкв-поших.

— А я привык к этому. Вот ты привык же кричать и смеяться, — говорит Ими-хиты менкв-пошиху. — Ты вот ляг, я на твоем языке быстро вытешу.

— Ну, ты мне еще язык отрубишь.

— Разве у меня руки без жил, что я топор не сдержу!

Менкв-поших согласился, лег навзничь и высунул свой длинный, как шкура зверя, язык. И ми-хиты положил ему на язык обрубок дерева и стал легонько тесать тонкими стружками. Тешет и приговаривает:

— Когда я был дома, вот так, вот так, бывало, тесал.

Тесал, тесал, стал дотесывать до конца, приловчился и отрубил кончик языка у менкв-пошиха.

Закричал менкв-поших страшным голосом, и Ими-хиты упал без памяти. Долго, коротко лежал, очнулся; совсем замерз. Смотрит: менкв-пошиха нет, только отрубленный кусочек языка остался. Ими-хиты встал, взял кусок языка и пошел по окровавленному следу менкв-пошиха. Шел, шел, пришел к огромному городу. Дома здесь все сложены из лиственниц и елей. Там, где не хватило лиственницы, доложили елкой, где не хватило елки, доложили лиственницей.

Как шел он по следу, так и пришел к дому, стоявшему на другом краю города. Подошел Ими-хиты к этому дому, залез на крышу и приложил ухо к дымоходу, стал прислушиваться. Слышит: менкв-поших стонет и вздыхает. Домашние спрашивают его:

— Что случилось с тобой?

Он показывает рот и что-то бормочет. Спрашивали, спрашивали, так ничего от него и не добились.

— М-м, что с ним могло случиться? — сказал кто-то со вздохом.

— Иди, — сказал тот же голос, — сходи к дедушке из соседнего дома.

Кто-то вскочил, отворил дверь. Вышел, оказывается, маленький менкв. Выбежал и начал плясать. То одну ногу вскинет, то руку вскинет. Пляшет, а сам напевает:

Туда-сюда прыг-скок,
Туда-сюда прыг-скок.
Как спиною повернусь —
Круглая коса трясется[143],
Если грудью повернусь —
Бисерная лепта вьется.

Бежал, бежал, приплясывая, и зашел в один из соседних домов. Только менкв скрылся в доме, Ими-хиты спрыгнул вниз, подошел к тому дому, куда вошел менкв-поших, и стал опять прислушиваться через дымоход.

Менкв-пошиха кто-то спрашивает:

— Что скажешь? Тебя, наверно, за делом прислали сюда?

А менкв-поших все свое продолжает: то ногу вскинет, то руку вскинет, а сам напевает:

Туда-сюда прыг-скок,
Туда-сюда прыг-скок.
Как спиною повернусь —
Круглая коса трясется,
Если грудью повернусь —
Бисерная лента вьется.

Плясал, плясал, да так и убежал, вскидывая то руку, то ногу.

Кто-то в доме говорит:

— Этого беспутного мальчишку, наверно, за каким-нибудь делом посылали.

Как только менкв-поших вошел в свой дом, Ими-хиты спрыгнул с крыши и побежал туда же, влез на крышу, к отверстию дымохода.

Менкв-пошиха спрашивают:

— Ну, что сказал тебе дедушка?

А менкв-поших все время пляшет и поет:

Туда-сюда прыг-скок,
Туда-сюда прыг-скок.
Как спиною повернусь —
Круглая коса трясется,
Если грудью повернусь —
Бисерная лепта вьется.

— Этот мальчишка ничего там, видимо, не сказал. Иди, дочка, помоги своему брату.

Слышит Ими-хиты: девушка встала со звоном серебра, со звоном золота[144]. Вышла на улицу. Видит Ими-хиты: перед ним красавица из красавиц, девица из девиц. Вышла, посмотрела вокруг и вошла в соседний дом. Ими-хиты спрыгнул и тоже побежал туда. Залез наверх, стал слушать через дымоход, а внутри кто-то говорит:

— Ну, внучка, с какими вестями и новостями пришла?

— Отец тебя зовет, дедушка. С братом что-то случилось. На рот показывает, что-то бормочет, а толком ничего не может рассказать. Вздохнет — захлебнется.

— Что могло случиться? Наверно, к Ими-хиты он приставал. Ну, иди, иди, я приду.

Девушка вышла и пошла домой. Только вошла она в дом, Ими-хиты спрыгнул с крыши и побежал. Влез на крышу дома, куда вошла красавица, видит: идет старик, весь седой, подошел к этому дому и вошел.

— Ну, что случилось? — спрашивает.

— Да вот, просто ходил кататься, и что-то с ним случилось.

— Да, случилось, случилось. Противный он мальчишка, приставал к Ими-хиты и вот получил. Теперь надо как-то упросить Ими-хиты.

— Откуда мы возьмем Ими-хиты, чтобы упросить его?

— Куда денется Ими-хиты? Вон он на крыше, подслушивает в дымоход чувала.

— А как его упросить?

— Что же делать, придется просватать ему нашу дочь из-за противного мальчишки. Иди, внучка, если тебе жалко брата. Пойди, обещай быть Ими-хиты невестой и упроси его, чтобы он излечил твоего брата.

Девица опечаленная, невеста, вышла на улицу и говорит:

— Ну, иди, Ими-хиты, спаси моего брата.

Немного повертелась и пошла в дом.

— Ну, позвала? — спрашивает дед.

— Позвала.

— Как ты звала? Иди не стесняйся, скажи, что будешь ему невестой.

Девица опять вышла. Повертелась, постояла и говорит:

— Ну что поделаешь, Ими-хиты, брат уже совсем умирает, я обещаю быть тебе невестой, только вылечи его.

— Ну, иди, иди, я приду сейчас, — говорит Ими-хиты.

Ими-хиты взял свой кузовок и вошел в дом.

— Ну, Ими-хиты, этот противный мальчишка, наверно, приставал к тебе?

— Я пошел на охоту, — говорит Ими-хиты. — Слышу, кто-то кричит. Стал подходить, смотрю: он катается. Тут я на него засмотрелся и стою. Он меня заметил и стал приставать: давай кататься. Я ему говорю, что мне некогда, день проходит, мне надо охотиться, он все свое: знай пристает. Раз покатились, он так закричал, что я от его крика без чувств упал. Он второй раз пристал. Второй раз покатились — то же самое, я без чувств упал от ею крика. На третий раз, чтобы отделаться от него, я и придумал, как от него отвязаться.

— Ими-хиты, удвой свою доброту, вылечи этого мальчонку. Мы тебе отдадим вот эту красавицу, что носит косы живые, как птицы[145], что ходит в звоне серебра и золота.

Ими-хиты достал обрубок языка из своего кузовка и приставил его к языку мальчишки. Язык тут же стал прирастать. Затем Ими-хиты дал ему выпить теплой воды. Когда в третий раз напился, мальчишка вздохнул и сказал:

— Ан-на, наконец от сердца отлегло.

Дед и отец принялись его ругать:

— Скверный ты парень! Счастье твое, что пришел сюда Ими-хиты. Хорошо, что он добрый человек. Если бы не он, то пропал бы ты без языка.

Затем устроили свадебный пир на весь город и на все село.

33. Бабушкин внук

Внучек с бабушкой живут. Они живут, живут, и бабушка говорит:

— Ты за избушку не ходи. Туда ходили многие, да мало кто вернулся.

Внук охотится и думает: "Почему меня бабушка туда не пускает?" Думает: "Ну-ка, я посмотрю, что там есть". Шел, шел целый день; там избушка стоит, у нее ограда есть. Он думает: "Зайти или нет? Ладно, зайду. Посмотрю, кто там живет". Зашел, смотрит: там Менк-ики с детьми живет. У него один сын и одна дочка. Менк-ики говорит:

— Вот к нам мясо само пришло, искать не надо.

Поймал его Менк-ики и к стене гвоздями прибил. Говорит детям:

— Вы его не отпускайте. Я пойду за большим котлом, чтобы сразу сварить его.

Пошел за котлом. Ребята охраняют. Когда Менк-ики ушел, он сидит, думает: "Что делать?" Ребятам говорит:

— Отпустите меня, пожалуйста. Пока отец придет, я вам сделаю поварешку маленькую и корытце — мое мясо есть и жир хлебать.

Они думали, думали: "Правда, отпустим, пусть приготовит". Они его отпустили. Он ребятишек убил и сварил. Сварил и одно корытце с мясом на дорогу поставил, а другое — около ограды, где надо заходить, третье — к дверям, четвертое — в доме. Пешню положил в костер, раскалил. В мешок углей насыпал. Сам залез на осину — там стояли три высокие осины. Потом слышит: идет Менк-ики. Менк-ики пришел, на дороге корытце увидел и говорит:

— Моим мясом, моей кровью пахнет.

К ограде пришел — опять корытце. Говорит:

— Моим мясом, моей кровью пахнет.

Зашел домой и опять на улицу вышел. Смотрит, что этот на осине сидит. Взял топор и думает: "Я осину срублю". Стал рубить. Рубил, рубил, до половины срубил — все держится осина. Думает: "Надо отдохнуть, весь вспотел". Пока сидел, откуда-то птицы и звери подошли к осине, нагадили около нее, и осина стоит, как и раньше. Он опять рубить стал. Уже качается осина, чуть не свалилась.

— Надо передохнуть.

Пока отдыхал, птицы и звери опять нагадили, и осина опять стоит, как и раньше. Думает: "Что же делать, чтобы осину свалить?" Стал рубить, опять осина качается. Думает, что надо отдохнуть. Стал отдыхать. Опять птицы и звери набежали, нагадили, осина стоит, как и раньше. Тот кричит:

— Дядя, все равно осину не срубишь! Давай ложись, рот открой, я прыгну прямо в рот, чтобы тебе не мучиться.

Тот думает, что это правда. Лег, рот открыл, глаза открыл. Он насыпал ему горячих углей, потом бросил горячую пешню, всю голову пробил. Менк-ики пропал.

Тот слез с осины, костер развел, положил его в костер. Менк-ики сгорел, его пепел полетел. Менк-ики говорит:

— Пусть мой пепел будет у людей кровь сосать.

Это комары. Там где-то они и сейчас живут или скончались. Внук домой пришел.

34. Альвали и Сэвс-ики

Подходит Альвали к озеру, а там сидит чирок. Он выстрелил из лука, чирок полетел, стрела засела. Пошел Альвали, давай вытаскивать.

— Пусти, — говорит, — стрелу, а то я тебя луком ударю.

Луком ударил, и лук туда прилип. Лук тянет и ничего не может сделать.

— Пусти, а то я тебя веслом ударю.

Ударил, весло совсем прилипло. Тянул, тянул, ничего не может сделать.

— Пусти, а то я тебя обласом ударю.

Ударил, и облас прилип. Тянул, ничего не может сделать.

— Пусти, — говорит, — облас, а то я тебя рукой ударю.

Ударил, и облас прилип. Тянул, ничего не может сделать.

— Пусти, — говорит, — а то я тебя ногой ударю.

Ударил, и ноги прилипли, ничего не может сделать.

— Пусти, — говорит, — а то я тебя головой ударю.

Ударил, и голова прилипла. Так и прилип весь. Сэвс-ики оказался это, а не чирок. Он подошел к Альвали (его отца и деда Сэвс-ики съел) с цепью и говорит:

— Охо-хо, какая счастливая у меня цепь!

Взял его через плечо и потащил домой. Притащил домой, привязал на цепь, говорит:

— Ну что, убивать тебя или нет?

Альвали и говорит:

— Зачем бить? Ты посмотри — одни кости. Ты лучше меня сначала выкорми.

Тот согласился. Сэвс-ики уходит. Где жирную утку убьет, все дает Альвали, чтобы он скорее поправился, был жирный. Кормил, кормил, вырастил — просто один жир. Притащил его теперь, хотел убить и в котел. Альвали и говорит:

— Какой это котел? Мал он. Ты меня варить будешь, весь жир сплывет. Ты поезжай за большим котлом.

Сэвс-ики и поехал на вершину Оби за большим котлом, чтобы варить Альвали. Сэвс-ики уехал, у него дома остались дочери. Когда он уехал, Альвали и говорит:

— Вы, девчонки, отпустите меня. Я хоть похожу, потопчусь да вам ложки-чашки сделаю.

Отпустили они его. Он вышел на улицу, то поколотит, другое. Потом и говорит:

— Идите, я вам ложки сделал мой жир снимать, мой суп хлебать.

Вышла одна на улицу, подошла к нему, он ее обухом. Она упала, он и говорит:

— Идите кто-нибудь, она тут упала чего-то, утащите ее.

Вышла вторая, подошла к нему, он ее обухом ударил. Она тут же и упала. Взял их обеих, изрезал на куски, в котел положил и стал варить. Сварил их, вытащил мясо, выстрогал палочки и натыкал кусочки на них, поставил на дороге Сэвс-ики. Сам же в голенища кисов насыпал песку и положил их на дерево, а потом залез на лесину и сидит. В девичьи пологи два пучка сена связал и положил, как будто они там лежат. Чтобы подумал Сэвс-ики, что девки убили его уже и сварили для него.

Идет Сэвс-ики. Дошел до мяса, говорит:

— У, дуры девки, дуры, зачем вы так сделали?! Я сам хотел его убить, лучше бы сделал.

Шел и все куски, что на палочках, ел. Говорит:

— Однако это мое мясо, моя кровь, мои девки, слыхать.

Пришел в избу, стал искать, а там две головы девичьи лежат. Подошел к пологу, смотрит: к пологам сороки слетаются. Поднял полог, сороки улетели.

Сэвс-ики и говорит:

— Альвали, Альвали, ты надо мной посмеялся, моим же мясом меня и накормил.

Давай в избе считать каждую сенинку: которой пары нет, ту съест. Давай бревна считать в избе; которому пары нет, то съест. На улицу вышел, давай лесины считать: которой пары нет, ту съест. Альвали и говорит:

— Ты чего там считаешь? Я ведь здесь сижу.

Сэвс-ики говорит:

— Пять тесел я съел, пять топоров съел, вырвало меня от этого.

Пять тесел он выплюнул. Давай Сэвс-ики рубить ими лесину, где сидит Альвали. Каким топором ни ударит — ломается, каким теслом ни ударит — ломается. Все сломал. Опять семь топоров, семь тесел выплюнул. Давай ими рубить. Шесть топоров сломал, семь тесел сломал. Один топор остался. Давай им рубить. Сэвс-ики рубил, рубил, вот-вот лесина упадет. Альвали тогда и говорит:

— Стой, не руби! Что тебе достанется, если я с лесины в воду упаду? Ты лучше возьми глаза пошире раскрой и рот открой пошире да к лесине ложись, а я к тебе в рот прямо и упаду.

Сэвс-ики лег под лесиной, открыл глаза и открыл рот. Аль вали взял голенища кисов и стал спускаться с лесины, а сам ему песок сыплет.

Сэвс-ики ему и говорит:

— Зачем ты в меня сыплешь?

Альвали и говорит:

— Лежи, лежи, это я слезаю, это кора на тебя валится.

Спустился пониже, голенища развязал и высыпал на старика весь песок. Старик вскочил — рот и глаза полны песку, ничего не видит и сказать не может. Альвали его этим же последним топором и убил. Все переломал и вместе с избой поджег. Изба загорелась, Альвали смотрит: какая-то баба стала гасить огонь, соболями размахивать. Взял он эту бабу и ушел с ней жить.

А когда Сэвс-ики сгорел, пепел полетел по лесу, и слышно было:

— Народится народ, и мы будем пить его кровь.

Это полетели комары (куйни).

35. Старик Лампаск и его внук

Живет старик Лампаск, старик Вампаск. У него семь сыновей. Пока они долгое время живут, пока они короткое время живут, пока живут-поживают, однажды наступил день. Сыновья прислушались: снаружи слышен какой-то шум. Старший сын вышел — к нам пришли враги! Он вошел в дом, сказал отцу:

— Враги к нам пришли, семь каменноглазых богатырей!

Он говорит отцу:

— Дай мне свой панцирь.

Отец сидит в полном молчании. Сын повернулся, вышел, недолго ходил, вошел:

— Будь добр, отец, дай мне свой панцирь. С телом голым, как меня мать родила, меня убьют.

Отец сидит в полном молчании. Сын повернулся, недолго ходил, вошел, говорит отцу:

— Будь добр, дай мне свой панцирь. С телом голым, как меня мать родила, меня убьют.

Отец ни слова не сказал своему сыну. Сын повернулся, вышел; семь каменноглазых богатырей, крича, посвятили его голову Торуму. Семикратным криком кричали они Торуму, шестикратным криком кричали они Торуму[146]. Кожа с его головы была снята, на вершину лиственницы заброшена[147].

Тогда выбежал второй сын, недолго ходил, вошел:

— Будь добр, отец, дай мне свой панцирь.

Отец сидит в полном молчании. Сын повернулся, недолго ходил, вошел:

— Будь добр, отец, дай мне свой панцирь. Иначе твоего второго сына убьют. Разве тебе не жалко?

Отец сидит в полном молчании. Его сын повернулся, недолго ходил, вошел:

— Будь добр, отец, дай мне свой панцирь. С телом голым, как меня мать родила, меня убьют.

Сын повернулся, едва вышел, как семь каменноглазых богатырей, крича, посвятили его голову Торуму. Семикратным криком кричали они, шестикратным криком кричали они.

Тогда выбежал третий сын. Недолго ходил, вошел:

— Будь добр, отец, дай мне свой панцирь.

Отец сидит в полном молчании. Сын повернулся, недолго ходил, вошел:

— Будь добр, отец, дай мне свой панцирь. Иначе твоего третьего сына убьют. Разве тебе не жалко?

Отец не сказал ни слова. Сын повернулся, вышел, недолго ходил на улице, вошел:

— Будь добр, отец, дай мне свой панцирь. С телом голым, как меня мать родила, меня убьют.

Отец не сказал ни слова. Повернулся его сын, едва вышел, как семь каменноглазых богатырей, крича, посвятили его голову Торуму. С семикратным криком была посвящена его голова Торуму, с шестикратным криком была посвящена его голова Торуму. Кожа с его головы была снята, на верхушку дерева заброшена.

Тогда выбежал четвертый сын. Недолго ходил, вошел:

— Будь добр, отец, дай мне свой панцирь.

Отец сидит в полном молчании. Его сын повернулся, недолго ходил, вошел:

— Отец, будь добр, дай мне свой панцирь. Иначе убьют твоего четвертого сына. Неужели тебе не жалко?

Отец сидит в полном молчании. Его сын повернулся, недолго ходил, вошел:

— Отец, будь добр, дай мне свой панцирь. С телом голым, как меня мать родила, меня убьют.

Отец не сказал ни слова. Сын повернулся, едва вышел, семь каменноглазых богатырей, крича, посвятили его голову Торуму. С семикратным криком была посвящена его голова Торуму, с шестикратным криком была посвящена его голова Торуму.

Затем вышел пятый сын, недолго ходил, вошел:

— Отец, дай мне свой панцирь.

Отец вообще не разговаривает. Сын повернулся, недолго ходил, вошел:

— Будь добр, отец, дай мне свой панцирь. Иначе убьют твоего пятого сына, неужели тебе не жалко?

Сын повернулся, недолго ходил, вошел:

— Будь добр, отец, дай мне свой панцирь. С телом голым, как меня мать родила, меня убьют.

Отец вообще не разговаривает. Сын повернулся, вышел, его голову семь каменноглазых богатырей, крича, посвятили Торуму. С семикратным криком была посвящена его голова Торуму, с шестикратным криком была посвящена его голова Торуму. Кожа с его головы была снята, на верхушку дерева заброшена.

Тогда вышел шестой сын. Недолго ходил, вошел:

— Будь добр, отец, дай мне свой панцирь.

Отец сидит в полном молчании. Сын повернулся, недолго ходил, вошел:

— Будь добр, отец, дай мне свой панцирь. Иначе убьют твоего шестого сына. Неужели тебе не жалко?

Отец сидит в полном молчании. Сын повернулся, недолго ходил, вошел:

— Будь добр, отец, дай мне свой панцирь. С телом голым, как меня мать родила, меня убьют.

Отец сидит в полном молчании. Его сын повернулся, едва вышел, его голову семь каменноглазых богатырей, крича, посвятили Торуму. С семикратным криком была посвящена его голова Торуму, с шестикратным крипом была посвящена его голова Торуму. Кожа с его головы была снята, на верхушку дерева заброшена.

Тогда выбежал седьмой сын. Недолго ходил, вошел:

— Будь добр, отец, дай мне свой панцирь.

Отец сидит в полном молчании. Его сын повернулся, недолго ходил, вошел:

— Будь добр, отец, дай мне свой панцирь. Иначе убьют твоего седьмого сына, неужели тебе не жалко?

Отец сидит в полном молчании. Сын повернулся, недолго ходил, вошел:

— Будь добр, отец, дай мне свой панцирь. С телом голым, как меня мать родила, меня убьют.

Отец сидит в полном молчании. Его сын повернулся, едва вышел, его голову семь каменноглазых богатырей, крича, посвятили Торуму. С шестикратным криком была посвящена его голова Торуму, с семикратным криком была посвящена его голова Торуму. Кожа с его головы была снята, на верхушку дерева заброшена.

Тогда встал отец, надел свой панцирь, схватил свой меч, выбежал. Когда он вышел, уже разбежались семь каменноглазых богатырей.

Потом они жили долго, жили коротко. Пока они так жили-поживали, его седьмая, младшая сноха родила сына. Сын подрастает за день на пядь, подрастает на ширину ладони. Пока они так жили-поживали, подрос внук и стал бегать. Наступил день, когда, бегая по улице, внук подумал: "Скажу дедушке, пусть он сделает мне лук, стрелу". Зашел, говорит дедушке:

— Дедушка, сделай мне лук, стрелу.

Дедушка сделал ему лук, стрелу. Дедушка говорит:

— Твой лук, твоя стрела готовы. Не ходи за дом, нельзя.

Его стрела, лук были готовы. Много сотворенных Торумом дней бегает он по улице. Наступил день, когда он, играя на улице, спустил стрелу. Она упала у края моря. Он сбежал к морю — вся его стрела унизана рыбой сырком. Он вынул ее из воды и бегом к двери.

— Дедушка, открой дверь, я добыл много рыбы.

Дедушка говорит:

— Недавно ты попросил у меня имя. Пусть славится твое имя: Богатырь с Вертелом для Весенней Сушки Рыбы, пусть славится твое имя: Богатырь с Вертелом для Осенней Сушки Рыбы[148].

Так они жили-поживали. Наступил день, когда дедушка сидел обнаженной спиной к огню. Внук заметил на его спине раны длиной в пядь:

— Дедушка, что это за раны у тебя?

— Это рубцы, накусанные вшами[149].

Внук оставил его в покое. Наступил день, когда внук, играя на улице, спустил стрелу. Она упала позади дома. Он пошел за дом, взглянул на вершину дерева — висят семь скальпов. Побежал он домой, вошел, говорит дедушке:

— Почему вы утаили от меня отца и братьев моего отца? Дедушка, дай мне свой панцирь. Я пойду искать разрушительную месть за своего отца[150]. Кончится мое мясо, пусть мои кости ищут месть, кончатся мои кости, пусть мой костный мозг ищет месть[151].

Дедушка говорит:

— У тебя еще слишком нежная рука, у тебя еще слишком нежная нога. Куда ты придешь? Вырастешь, тогда пойдешь искать отца и его братьев.

На это он не сказал ни слова, повернулся, вышел. Куда глаза глядят, туда он шагает. Долгое время шагает он долго, короткое время шагает он коротко. Пока он так шагает, встречается ему медведь. Он схватил его за оба уха, начал бить о дерево:

— Без отца, без матери! Почему ты преградил мне путь?

Избил его в пыль и прах, бросил в сторону от дороги. Затем дальше шагает. Долгое время шагает он долго, короткое время шагает он коротко. Пока он так шагает, тот же медведь навстречу идет.

— Скотина без отца, без матери! Почему ты преградил мне путь?

Схватил его за оба уха, начал бить о дерево. Избил его в пыль и прах, бросил в сторону от дороги. Затем дальше шагает. Долгое время шагает он долго, короткое время шагает он коротко. Пока он так шагает, навстречу идет тот же медведь.

— Скотина без отца, без матери! Почему ты преградил мне путь? Мой путь долгий. Если я так буду идти, то как я приду?

Схватил он его за оба уха, начал бить о дерево. Избил его в пух и прах, бросил в сторону от дороги. Затем дальше шагает. Долгое время шагает он долго, короткое время шагает он коротко. Пока он так шагает, навстречу ему идет, улыбаясь, дедушка:

— Внучек, ты меня чуть не убил! Трижды ты бил меня о дерево. Моя душа чуть не вышла.

Снял свой панцирь:

— Внучек, возьми этот панцирь.

— Ты, без отца, без матери! Что мне делать с твоим панцирем? Оставь свой панцирь, который пожалел! Ты дал убить всех братьев моего отца и отца. Почему ты пожалел тогда дать?

— Если не берешь панцирь, я дам тебе клубок ниток. Куда клубок зайдет, туда и ты заходи.

Затем поцеловал его дедушка, и он пошел дальше. Долгое время шагает он долго, короткое время шагает он коротко. Куда клубок заходит, туда и он заходит. Пока он так шел, пришел к берегу моря. На другой стороне моря то ли облако, то ли город. Взял он клубок из сумки, бросил его через море. Появился мост такой ширины, что он мог перейти. Затем он перешел через море. Пришел на другую сторону моря. Сошел на берег — и вот он попал в город, населенный семью каменноглазыми богатырями.

Носящие воду женщины начали над ним смеяться:

— Внук старика Лампаск, старика Вампаск, Богатырь с Вертелом для Весенней Сушки Рыбы, Богатырь с Вертелом для Осенней Сушки Рыбы, ты пришел искать разрушительную месть за отца, ты пришел искать разрушительную месть за мать?[152]

Затем его светлый отец, живущий на седьмом небе с коньковыми балками и дымоходом, вылил на него чашку, полную темной крови, вылил на него чашку, полную мрачной крови [153].

Затем он вошел в дом, населенный семью каменноглазыми богатырями. Встал у двери около чувала. Семь каменноглазых богатырей сидят за столом, вкушая в изобилии пищу.

— Внук старика Лампаск, внук старика Вампаск, Богатырь с Вертелом для Весенней Сушки Рыбы, Богатырь с Вертелом для Осенней Сушки Рыбы, ты пришел искать разрушительную месть за отца или ты пришел искать разрушительную месть за мать? Не гневайся и не сердись! Садись за наш стол есть и пить! Мы дадим тебе в жены без калыма, в жены без выкупа младшую сестру из наших семи сестер.

Едва кончилась эта речь, Богатыря с Вертелом для Весенней Сушки Рыбы, с Вертелом для Осенней Сушки Рыбы привели в другой дом. Его посадили на пары с пологом, на огонь поносили большой семидонный котел, наполнили рыбой:

— Вари этот котел. Сварится котел, тогда приведем сюда твою невесту[154].

Начал он греть котел. Потом посидел недолго, на дымоход дома села птичка:

— Сиськы, тев, тев! Внук старика Лампаск, внук старика Вампаск, дверь твоего дома закрыта и в четырех углах заложен огонь, дно твоего котла забито доской.

Он прогнал птичку:

— Ты, без отца, без матери! Зачем меня обманываешь? Я получу жену.

Затем пошел к котлу, начал его греть. Пошел к парам, улегся. Недолго лежал, на дымоход дома села птичка:

— Сиськы, тев, тев! В четырех углах твоего дома заложен огонь, дверь твоя закрыта, дно котла забито доской.

На это он прогнал птичку:

— Скотина без отца, без матери, почему ты меня обманываешь? Я получу жену без калыма, жену без выкупа!

Потом начал греть свой котел. Пошел к нарам, улегся. Недолго лежал, на дымоход дома села птичка:

— Сиськы, тев, тев! Внук старика Лампаск, старика Вампаск! В четырех углах твоего дома появился огонь.

Он подскочил, подбежал к двери — дверь только гудит! Начал он вымаливать у своего отца, мужчины верхнего неба, панцирь с мелкими ячейками:

— Спусти, отец, панцирь и спусти меч!

Едва эта речь кончилась, упал со звоном панцирь с мелкими ячейками. Тогда надел он панцирь, оперся о меч, выпрыгнул. Когда он выпрыгнул — стоят тут семь каменноглазых богатырей, голые, как мать родила. Светлый отец, живущий на седьмом небо с коньковыми балками и дымоходом, облил его чашкой темной крови, и начал он рубить. Долгое время рубил он долго, короткое время рубил он коротко. Однажды почувствовал тяжесть на правой руке. Остановился вытереть пот. Остановился, взглянул на свою руку: это его жена схватила руку! Он схватил ее, сдавил, сжал, засунул в нагрудный карман.

Затем обежал он город — все семь каменноглазых богатырей убежали. Вырывая у них один волос, вырывая у них два волоса[155], начал их преследовать. Долго ли, коротко ли бежал, догнал их. Они сидят на согнутом дерево[156], вытирая нот. Натянул он свой лук, свою стрелу; потянув одно плечо, отпустил руку. Семерых каменноглазых богатырей насадил на одну стрелу. Затем он снял у них скальпы, забросил на вершину дерева:

— Пусть вас обвевает ветер на месте весенней чайки, осенней чайки[157].

Затем дальше пошел. Долго шел, коротко шел, пришел к берегу моря. Вынул свой клубок из нагрудного кармана, бросил его через море. Появился мост, по которому он мог идти. Перешел он на другую сторону моря, смотал свой клубок, засунул в нагрудный карман. Потом дальше пошел. Долгое время идет долго, короткое время идет коротко. Если снег падает, он вспоминает зиму; если дождь идет, он вспоминает лото. Долго шел, коротко шел, прибыл в город. Его дедушка состарился, и его мать состарилась, и жены братьев его отца состарились.

Затем он вынул свою жену из нагрудного кармана, бросил ее на пол. В рост взрослой женщины стояла она тут, высотой в высокую женщину стояла она тут. Они устроили большой пир для всей деревни, устроили большой пир для всего города. Месяц ели, поделю ели. Бедная женщина и бедный мужчина облизывали пальчики и большие пальцы. И теперь они живут в счастье и довольстве.

36. Сыновья Мужчины с Размашистой Рукой и Тяпарской женщины

Двое сыновей Мужчины с Размашистой Рукой и Тяпарской женщины жили долго, жили коротко. Старший не имеет жены. У младшего есть жена. С какого-то отдаленного конца земли прилетел огромный филин, величиной с деревню[158], сел на вершину лиственницы и качался в эту сторону, и качался в ту сторону. В то время как младший выделяет худые нечистоты, носимые женщинами и мужчинами, и сидит, ему были брошены филином две рукавицы из шкурок филина.

— Страх Внушающую Кольчугу из Полотна Многих Земель Носящий Богатырь, в тот же день, как ты родился, я родилась, в тот же день, как я родилась, ты родился. Кровь от ватах пуповин попала в одно место. Нашим Небесным Отцом, нашей Небесной Матерью нам предопределено быть вместе. Если ты имеешь намерение меня взять в жены, то не жди, пока вскипит кипящий котел, не жди, пока поспеет долговременный котел![159] Мой отец, Кровавый Богатырь, старый Нянк-хуш, желает меня отдать без калыма многочисленным мужам самоедской стороны.

Обе рукавицы из кожи филина он вертит в одной руке, вертит в другой руке: как шов шился — не видно, как работа работалась — не видно, или они в таком виде были созданы. Он вошел в дом и туманной ночью, темной, подобно глазу духа, он лег спать на вшивое место, он лег спать на блошиное место[160]; он не мог спать и думал, как он пойдет к своему брату, сыну Мужчины с Размашистой Рукой и Тяпарской женщины. Когда загорелась утренняя заря, пошел к нему. Его невестка услышала первое произнесенное им слово, когда он оказался на площади города, имеющего площадь. Вторично сказанное слово она услышала, когда он оказался в жердяных сенях, где лежат собаки. В третий раз произнесенное им слово она услышала, когда он оказался на славных половицах дощатого пола. Когда он вошел в дом, его брат мигнул исполняющей домашние работы рабыне большим глазом, мигнул малым глазом. Когда рабыня, исполняющая домашние работы, принесла полное блюдо славного кушанья, он взял концами пальцев один кусочек, он взял концами пальцев два кусочка. Его брат ему сказал:

— Брат, начало той вести, которую ты принес, начало той речи, которую ты принес, изложи.

Брат сказал:

— Прилетел большой филин, величиной с деревню, величиной с город, и сел на прочный городской столб. Им были брошены две рукавицы из шкурок филина: как шов шился — не видно, как работа работалась — не видно, или она так в были созданы. Большой филин, величиной с деревню, величиной с город, сказал: "Страх Внушающую Кольчугу на Полотна Многих Земель Носящий Богатырь! К моему отцу, Кровавому Богатырю, старику Нянк-хушу, прибыли воины со стрижеными головами, прибыли сваты со стрижеными головами[161]. Многочисленным мужам самоедской стороны он меня хочет отдать без всякого калыма. Если ты имеешь намерение взять меня в жены, не жди, пока вскипит кипящий котел, не жди, пока поспеет котел, требующий время, чтобы вскипеть. Быстро одевайся, быстро приходи!"

Его брат ему сказал:

— Своих многочисленных мужей со всего города, своих многочисленных мужей со всей деревни созови вместе, приведи семь оленей, привязанных к одному ремню, привяжи их к прочному городскому столбу, чтобы жертвенной рукой, чтобы рукой, готовой к пиру, принести там жертву. Перед походом к мужским водам чужестранцев[162], для того чтобы созвать туда сотни добрых духов, которые живут на многочисленных мысах, чтобы созвать туда сотни лесных духов, которые живут на многочисленных мысах, и просить у них силу для спины, силу для живота.

Его брат пошел домой и созвал своих многочисленных мужей со всего города, со всей деревни в большое помещение, предназначенное для собрания воинов, предназначенное для собрания сватов. Семь оленей, привязанных к одному ремню, были там привязаны. Многочисленные мужи со всего города, со всей деревни поставили туда берестяные сосуды с пенящимся отверстием[163], берестяные сосуды с обручем в отверстии. Они опускались на колени на площади, поросшей травой, они вставали на площади, производящей траву, и с жертвенной рукой они там стояли, и с рукой, готовой к пиру, они там стояли. Они снимали с животных кожи, варили мясо и клали в блюда и берестяные кузова. Они взошли в большое здание, предназначенное для собрания воинов, для собрания сватов, ели мясо и пили[164]. Многочисленные седоголовые старцы открыли тогда начало речи, открыли начало слова:

— Княгини нашего города и князья нашего города! О каком отдаленном конце земли вы думаете, изложите вы речи вашей начало, слова вашего начало. В какой отдаленный конец мира вы желаете направить сватов со стрижеными головами, воинов со стрижеными головами?

Младший мужчина сказал:

— Мы снаряжаемся в город Кровавого Богатыря, старого Нянк-хуша, ради младшей дочери Кровавого Богатыря Нянк-хуша.

Многочисленные седоголовые старцы сказали:

— В город Кровавого Богатыря, старого Нянк-хуша, отправлялось много мужей, но, когда они опрокинули свои глубоко сидящие лодки с водяной кормой, в которых они обычно сидели, на деревянные колья, подобные журавлиным ногам, они и поросли оленьим мохом высотою в пядь[165].

Младший брат сказал:

— Если мы, двое сыновей Мужчины с Размашистой Рукой и Тяпарской женщины, отправимся в город Кровавого Богатыря, старика Нянк-хуша, и опрокинем нашу грузную лодку с водяной кормой, в которой мы сидим, на деревянные колья, подобные ногам журавлей, то каким это образом она порастет оленьим мохом высотою в пядь?

Младший муж встал, взял из-за угла чувала полено, нарезал на нем три грани и отметил зарубками сто пятьдесят мужей со своей стороны: где был плох отец, отмечал сына, где был плох сын, отмечал отца; старший брат тоже взял из угла за чувалом полено, нарезал на нем три грани и отметил зарубками сто пятьдесят мужей со своей стороны: где был плох отец, отмечен его сын, где был плох сын, отмечен его отец. Там, где был отмечен отец, плачет сын, там, где был отмечен сын, плачет отец. Младший муж приказал:

— Когда появится утренняя заря, когда взойдет солнце, спуститесь с жердяной пристани, состоящей из множества жердей!

Всем многочисленным мужам, которые были отмечены зарубками, младший муж сказал:

— Когда вы ляжете в туманном месте, чтобы спать крепким сном, то не спите долго!

Наступила туманная ночь, темная, как глаз духа, и они легли спать в туманном месте, чтобы спать крепким сном.

Старший муж пробудился: где-то слышен шум шагающего богатыря, идущего богатыря. Он вошел в сени. Если бы хороший плотник во время постройки не положил туда множество железных полос, не положил туда множество железных кусков, половицы сеней не выдержали бы его тяжести. Войдя в дом, его брат — сын Мужчины с Размашистой Рукой и Тяпарской женщины, сказал:

— Брат, зачем спят так долго мужи, намеревающиеся завоевать питающие[166] источники чужой земли, намеревающиеся завоевать изобилующие рыбой источники чужой страны, мужи, которые легли на туманном месте, чтобы спать крепким сном?

Старший муж встал и мигнул рабыне, исполняющей домашние работы, большим глазом, мигнул малым глазом. Она принесла полное блюдо славного кушанья. Младший брат взял концами пальцев один кусочек, взял концами пальцев два кусочка. Младший брат сказал:

— Из твоих многочисленных складов, где у тебя лежат металлические вещи, из твоих многочисленных складов, где у тебя лежит разный товар, в изобилии выложи глыбы золота, глыбы серебра[167] и в глубоко сидящую лодку брось в изобилии красное сукно и черное сукно, чтобы мы не увидели стесненного края земли, чтобы мы не узнали края земли, полного лишений![168]

Когда старший брат пошел в свои многочисленные склады, где у него находились металлические вещи и разный товар, уже давно занятое ими место стало пустым. Муж, Несущий Край Блюда и Край Туяса, уже давно положил, уже давно набросал в лодку глыбы золота, глыбы серебра. Он поднял свою голову с пробором, с которой падали роскошные волосы, надел кольчугу и то, что было необходимо, и стал шагать по полу: и он живет как князь, и он живет как боярин. Его малые дети пугаются леденящего холода, идущего от железа, холода, идущего от металла.

Когда он шагал по полу, то, на какую половицу он ни наступал, она гнулась наподобие обруча: если бы хороший плотник во время работы не положил сюда множества листов жести, если бы он не положил сюда множество полос железа, половицы не выдержали бы его. Когда работающая в доме рабыня принесла полное блюдо славных яств, он взял концами пальцев один кусочек, он взял концами пальцев два кусочка. Из его глаз потекли слезы длиною в семь пядей, из его глаз потекли слезы длиною в шесть пядей.

— Удастся ли нам, двум мужам, отправляющимся в питающие земли чужестранцев, в изобилующие рыбой земли чужестранцев, вернуться с нашими головами с косами или нет, или наши души, обладающие руками и ногами, от нас, мужей, имеющих руки и ноги, придут в наш Тяпарский город Мужа с Размашистой Рукой, или же наши переливающиеся головные кожи будут где-либо сняты каким-нибудь мужем?

Когда он спустился с жердяной пристани, состоящей из множества жердей, он своим домам, хорошо построенным из дерева, хорошо крытым травой, много раз отвесил поклон, изогнувшись, подобно многочисленным дужкам из черемушника, подобно многочисленным обручам из прутника. Многочисленные мужи со всего города, многочисленные мужи со всего селения между тем собрались. Младший брат посмотрел: в его глубоко сидящей лодке с водяной кормой, в которой он обыкновенно сидит, лежат глыбы золота, глыбы серебра.

Старший брат, когда садился в свою глубоко сидящую лодку с водяной кормой, тоже огляделся: и у него лежат глыбы золота, и у него лежат глыбы серебра. Мужи, идущие на войну, отчалили от берега, мужи, едущие сватать девицу, отчалили от берега. Оставшиеся дома многочисленные седоголовые старцы крикнули громкий клич, который принято кричать при отчаливании воинов; до вершины низкого дерева и до середины высокого дерева он достиг. Когда они крикнули во второй раз, до пестрых облаков достиг их крик. Клич, крикнутый в третий раз, до Золотого Света, отца[169], достиг. Младший муж сказал:

— Послушай, брат, теперь выступим с нашими воинами со стрижеными головами, с нашими сватами со стрижеными головами: до нашего отца, Золотого Света, достиг наш зов. Где теперь наступит для нас день поражения и смерти?

Они сели в глубоко сидящую лодку с водяной кормой, чтобы грести при помощи пальчатого весла, имеющего перекладину наподобие пальца. В то время как они едут, всюду, где у жен и мужей, живущих на семи мысах[170], расположенных по сю сторону реки, где у мужей и жен, живущих на семи мысах, расположенных по ту сторону реки, хватает ума, хватает сердца, они выставляют для проезжающих воинов берестяные сосуды с пенящимся отверстием, берестяные сосуды с обручами в отверстии. Такие места они проезжают, даруя жителям счастье в добыче рыбы, даруя им счастье в добыче пушнины. Здесь они закалывают в жертву кровавых оленей, здесь они закалывают в жертву холощеных оленей. Там, где у людей не хватает ума, не хватает сердца, они проезжают, распространяя разные болезни: ледяных покойников тащат прочь, холодных покойников тащат прочь. В тех местах они оставляют позади себя площади, усеянные кусками женщин, усеянные кусками мужчин. Когда они приехали к какой-то протоке, многочисленные седоголовые старцы сказали:

— Муж, едущий на войну, муж, едущий сватать девицу, пусть здесь приготовят неживую пищу[171], питающую пищу, пусть здесь о силе для спины, чтобы молить здесь о силе для живота.

Пристали к берегу. Многочисленные прозябшие мужи принесли в руках режущее железо с острым клинком[172], многочисленные прозябшие мужи развели при помощи дерева огонь — многоязычный рот девы Тярн[173]. Многочисленные проголодавшиеся мужи принесли в руках котел с железной ручкой, приготовили неживую пищу, питающую пищу, поставили блюда и берестяные кузова, чтобы созвать туда добрых духов, живущих на сотнях возвышенных мысов, чтобы созвать туда лесных духов, живущих на сотнях мысов, и от них просить силу для спины, и от них просить силу для живота.

Многочисленные седоголовые мужи, многочисленные белоголовые мужи сказали, что здесь надо прожить два дня, что здесь надо прожить три дня. Прожили там два дня, прожили там три дня. Наступил день для сбора на войну, наступил день снаряжаться на свадьбу. Младший муж сказал старшему:

— Одень сто пятьдесят своих мужей в дорогую обувь и дорогие одежды, и я одену сто пятьдесят моих мужей в дорогую обувь и дорогие одежды, чтобы, когда мы прибудем в город Кровавого Богатыря, старика Нянк-хуша, нельзя было бы узнать, кто из нас богатырь, чтобы нельзя было узнать, кто из нас простой человек, чтобы богатырь не был принят за богатыря. Когда мы проедем два плеса, когда мы проедем три плеса, будет виден сор Кровавого Богатыря, старика Нянк-хуша. Перед нами будет простираться столь широкий сор, что его глаз не охватывает, как будто там сошлись небо и земля.

Ехали, ехали, посмотрели назад: как будто там протянута черная нитка, посмотрели вперед: как будто там протянута черная нитка. Опять поехали, поехали вперед, и перед ними показался город Кровавого богатыря, старого Нянк-хуша. Дальнозоркими они были замечены, чутким ухом услышаны. Они сказали своему князю:

— Кровавый Богатырь, старый Нянк-хуш, выслушай нас как князь! К нам приближаются воины со стрижеными головами, к нам приближаются сваты со стрижеными головами!

Когда Кровавый Богатырь, старый Нянк-хуш, спустился к жердяной пристани, состоящей из множества жердей, он увидел, что действительно приближаются воины со стрижеными головами, действительно приближаются сваты со стрижеными головами. Его сын Привязывающий Коней, Привязывающий Оленей к Заиндевелому Столбу спустился к берегу, посмотрел, посмотрел и сказал:

— Послушай, батюшка, к нам приближается безголовая свадьба, не имеющая головы, к нам приближается безвозвратная свадьба, при которой нет возврата[174]

Младший сын князя Мужа с Размашистой Рукой и Тяпарской женщины подъезжает между том к городу, свистя из широкой глотки, свистя из узкой глотки[175]. Он повернулся сюда, он повернулся туда. Подобно выдре с заостренным телом, он извивался в своей глубоко сидящей лодке с водяной кормой в эту сторону, извивался в ту сторону и показывал все уловки, все хитрости, какие только есть.

Они подъехали к пристани. Приблизились к берегу на расстояние выстрела, младший муж поставил конец лука на землю, выпрыгнул на берег и пошел вперед как беззаботный юноша, будто он был местный житель в этом городе, будто он был местный житель в этой деревне. Их пригласили в большой дом Кровавого Богатыря, старика Нянк-хуша, предназначенный для собрания воинов, в большое помещение, предназначенное для собрания сватов. Им дали женщину, чтобы носить воду, им дали женщину, чтобы варить котел, им дали мужчину, чтобы рубить дрова. Для них готовят неживую и питающую пищу, их кормят и поят. Страх Внушаюшую Кольчугу из Полотна Многих Земель Носящий Богатырь сказал:

— Брат, ту весть, которую мы привезли, ту речь, которую мы привезли, начало этой вести, начало этой речи пошлем туда!

Младший брат сказал:

— Дадим растаять инею, покрывающему пас, пришедших издалека. Когда мы проведем туманную ночь, темную, как глаз духа, во время зародившейся зари, при взошедшем солнце, тогда и пошлем к ним нашу весть, нашу речь.

Всякий раз, когда на одной стороне один муж ложится, на другой стороне один муж бодрствует; как только спящий муж пробуждается, бодрствующий муж ложится. На чужой стороне, на чужих водах, которые они не знают, ими овладевает страх. Когда стало светать, они позвали одного мужа из местных и выставили одного мужа из прибывших, чтобы передавать вести. Они пришли к Кровавому Богатырю, старому Нянк-хушу, и сказали:

— Кровавый Богатырь, старый Нянк-хуш, выслушай нас как богатырь, выслушай нас как муж, к тебе прибыли воины со стрижеными головами, к тебе прибыли сваты со стрижеными головами. О младшей дочери Кровавого Богатыря, старого Нянк-хуша, девице, что ты скажешь, что ты думаешь? Эту весть, это слово ты нам изложи!

Старик сидел, сидел и сказал:

— Моей младшей дочери, Кровавого Богатыря, старика Нянк-хуша, девицы, обратившееся в прах, тело я уже давно похоронил. В страну, столь отдаленную, что не добраться туда и зверю, кто мог бы отнести вам мою весть, мое слово, а вашу весть, ваше слово кто бы доставил ко мне? Эту мою весть, это мое слово отнесите им.

Они вернулись и сказали:

— Младшей дочери Кровавого Богатыря, старого Нянк-хуша, девицы, обратившееся в прах тело уже давно предано земле.

Двое сыновей Мужа с Размашистой Рукой и Тяпарской женщины сказали:

— Если ее обратившееся в прах тело похоронено, пусть он даст десять человек с лопатами, пусть он даст десять человек с топорами. Мы ее выроем, а принесенные глыбы золота, груды серебра и предназначенные для нее дорогой шелк и дорогую парчу положим ей в могилу. Пусть тогда славные суставы ее тысячи костей пропадут в том виде, как их мать родила. Эту весть отнесите Кровавому Богатырю, старику Нянк-хушу.

Ему отнесли эту речь. Кровавый Богатырь Нянк-хуш опустив голову сидел, сидел и сказал:

— Моя младшая дочь, Кровавого Богатыря Нянк-хуша девица, еще сосет материнское молоко.

Эту весть отнесли туда. Оба сына Мужа с Размашистой Рукой и Тяпарской женщины сказали:

— В нашем Тяпарском городе Мужа с Размашистой Рукой много седоголовых женщин, много белоголовых женщин, пусть она там питается молоком из груди, пусть она там питается молоком из рожка.

Эта весть была отнесена к Кровавому князю, старику Нянк-хушу.

Он сказал:

— У моей младшей дочери, Кровавого Богатыря Нянк-хуша девицы, растущие суставы рук еще не окрепли, растущие суставы ног еще не окрепли.

Двое сыновей Мужа с Размашистой Рукой и Тяпарской женщины сказали:

— Ее растущие суставы рук, ее растущие суставы ног мы сами там вырастим.

Кровавый Богатырь, старик Нянк-xyш, уступил. Он сказал:

— Все мои сваты числом триста человек, приходите сюда: я не знаю, кто из вас князья, кто из вас простые люди; вместо князей не выставляйте простых людей, вместо простых людей не выставляйте князей.

Сваты послали обратно весть:

— Ты уроженец этого города, ты уроженец этого селения, все, что тебе необходимо, у тебя имеется в изготовленном виде, у нас же, происходящих из селения, расположенного у рыбного источника чужой стороны, не готово то, что нужно.

Оба сына Мужа с Размашистой Рукой и Тяпарской женщины приказали многочисленным мужам всего своего воинского отряда, многочисленным мужам всей своей толпы сватов измерить расстояние между домом Кровавого Богатыря, старика Нянк-хуша, и их домом, чтобы узнать, до какого места приходится на их долю устлать дорогу красным сукном, устлать дорогу черным сукном. Привязывающему Коней, Привязывающему Оленей к Заиндевелому Столбу приказал его отец:

— Послушай, сын мой. Твои оба свата не имеют желания идти по смертной кожистой земле, по мохнатой земле. И ты устели пространство, которое пришлось на твою долго, красным сукном, черным сукном.

После этого сватам была послана весть:

— Мои сваты, приходите!

Младший сын Мужа с Размашистой Рукой и Тяпарской женщины выступил со своей толпой сватов в триста человек по направлению к дому будущего тестя; он сам шел впереди и повесил себе через плечо меч. Кровавый Богатырь, старше Нянк-хуш, сказал своему народу:

— Займите хорошую дорогу, по которой должны идти воины, по которой должны идти сваты. Если жених неопытен в свадебных делах, он не сумеет занять пути, по которому ему придется идти; если он опытен в свадебных обстоятельствах, он безостановочно пойдет по дороге, по которой ему следует идти.

Он со своим народом дошел до места, приходящегося на долго сватов. Народ действительно совсем занял дорогу, по которой им нужно было идти. Он схватил меч и стал махать: коснется он руки мужа — его уносят изрубленного в куски, коснется он ноги мужа — его уносят изрубленного в куски. Народ разделился на две части, образовался путь, по которому можно было идти. Они подошли к дому своих сватов[176].

Будущий тесть с сыном (их сваты) вышли на улицу, обнимались в семь обхватов, обнимались в шесть обхватов, целовались, миловались. Их берут за руки и вводят в дом. Приготовили стол с брагой, приготовили стол с медом. Они пьют пиво, они пьют мед. Оба брата стали рассматривать Кровавого Богатыря, старого Нянк-хуша, с головы до ног. Он же, со своей стороны, начал их осматривать с ног до головы. Жениху прислали полное блюдо славных яств. Жених взял концами пальцев один кусочек, он взял концами пальцев два кусочка. Он оделся, принарядился и плотно завязал глаза шелковым платком. Его ввели в дом будущего тестя, взявши за руки.

Он вошел в дом. Перед ним висит увешанный колокольчиками занавес, увешанный бубенчиками полог. У входа в полог сидит седоголовая старуха, сидит белоголовая старуха. Взявшись за край полога у входа, он его пошевелил три раза. Старуха оставила вход в полог свободным. Он дал ей глыбы золота, глыбы серебра. Он вошел в полог, обнялся и поцеловался со своей женой. Когда рабыня, исполняющая разные работы в доме, принесла полное блюдо со славными яствами, он взял концами пальцев один кусочек, он взял концами пальцев два кусочка. Бывший в доме народ вышел на улицу, и дом опустел. Ее муж положил на ее жилистую шею, имеющую много жил, свою руку с пятью сосчитанными пальцами. Его жена оттолкнула его прочь. Немного спустя он опять положил на нее свою руку с пятью сосчитанными пальцами, жена его опять оттолкнула. Он еще посидел, посидел и в третий раз положил на нее руку с пятью сосчитанными пальцами. Его жена стала говорить острые слова, стала говорить колкие слова. Ее муж сказал:

— Теперь ты говоришь острые и колкие слова. В Тяпарском городе Мужа с Размашистой Рукой ты в виде огромного филина, величиной с город, в виде огромного филина, величиной с деревню, села на прочный городской столб и бросила две рукавицы из кожи филина, на которых не было видно, как шов был шит и каким образом производилась работа. Ты сказала: "В тот день, как ты родился, я родилась, в тот день, когда я родилась, ты родился. Кровь от наших пупков попала в одно место". Зачем ты обманываешь меня, мужа, пришедшего в страну, куда не добраться даже зверю, чтобы я напрасно потерял глыбы золота, глыбы серебра? Тебя, женщину, говорящую острые и колкие слова, я разрублю на две части, чтобы ты плавала в крови!

Его жена сказала:

— Или в тебе сидит живой дух, или в тебе сидит живой менкв: я женщина, ходящая в простой обуви, я женщина, ходящая в простой одежде. Уже неделя прошла, как младшую дочь Кровавого Богатыря, старого Нянк-хуша, девицу, увезли к многочисленным мужам самоедской стороны.

Его брат прислушался: в каком-то месте распространяется шум от идущего богатыря, у неподвижной кожистой земли, мохнатой земли концы рукавов начинают дрожать, концы пол начинают дрожать[177]. Он вошел в сени. Если бы хороший плотник во время их сооружения не положил множества железных полос, не положил множества жестяных листов, половицы сеней не выдержали бы его тяжести. Он подошел к дверям, схватил дверь и, когда стал ее отворять за кольцо, вырвал ее вместе с петлями, со всем, что было на ней, и поставил ее в сторонку. Когда он вошел в дом, он сказал своему брату, сыну Мужа с Размашистой Рукой и Тяпарской женщины:

— Каких рабынь, исполняющих в доме разные работы, у нас нет в Тяпарском городе Мужа с Размашистой Рукой? Жил ли я, муж, обладающий силою в славных суставах рук, с какой-нибудь рабыней, исполняющей домашние работы?[178] Уже неделя прошла с тех пор, как Кровавого Богатыря Нянк-хуша младшую дочь, девицу, увезли к многочисленным мужам самоедской стороны. На гладком песке, намытом соровыми волнами, она там написала: к многочисленным мужам самоедской стороны меня увезли, ломая мне руки, ломая мне ноги. Когда прибудут оба сына Мужа с Размашистой Рукой и Тяпарской женщины, пусть они не ждут, пока вскипит кипящий котел, пусть они не ждут, пока поспеет долговременный котел.

Он стряхнул с себя сон и встал. Он пошел в большой дом, предназначенный для собрания воинов, и приказал своим воинам и сватам:

— Возьмите ваши лодки с берега!

Они спустились к реке, сели в лодки и отчалили. Жених сказал своему будущему тестю:

— Эй, тесть, выслушай меня как тесть! К тому времени, как мы вернемся с нашими головами с косами, выстрой суставчатой рукой новый частокол у твоего города из свежего дерева на место старого, который иструхлявел.

Его тесть крикнул в ответ:

— Сваты мои, выслушайте меня как сваты. Ваши головные кожи не везите напрасно к многочисленным мужам самоедской стороны, чтобы они у вас содрали; с вашими головами с косами вам не вернуться домой.

Младший муж обернулся:

— Эй, тесть, твой город Кровавого Богатыря, старого Нянк-хуша, весь пройду, извиваясь, подобно выдре с заостренным телом, и в таком виде его оставлю[179].

Старший муж ему сказал:

— Брат мой, сын Мужа с Размашистой Рукой и Тяпарской женщины, пока ты будешь извиваться в городе Кровавого Богатыря Нянк-хуша, подобно выдре с заостренным брюхом, многочисленные мужи самоедской стороны удалятся от того места, где они теперь находятся, на длину невода, удалятся на длину сети.

Тогда младший муж опять повернулся назад. Они сели и стали грести пальчатыми веслами, снабженными перекладинами наподобие пальцев, направляясь к многочисленным мужам самоедской стороны. Оба князя опускают весло в воду у носа лодки и вынимают его у кормы. В ямках, образованных в воде веслом, целую неделю вода кипела от собравшихся в изобилии ершей и чебаков.

Они ехали, ехали и у места, где ногами самоедских мужей протоптана дорожка, пристали. Многочисленных сыновей самоедских мужей глубоко сидящие лодки с водяной кормой лежат там перевернутые. И они вытащили свои лодки на берег, опрокинули их и пошли пешком. Младший муж бросил со своей головы шапку, она полетела в виде кукушки[180] и скрылась из виду. Многочисленные мужи самоедской стороны лежат около огня (многоязычного рта девы Тярн) и спят. Впереди, в пологе, у кедра, лежат двое богатырей-самоедов. И у самоеда старика Сос-Торума[181] имеется свой полог у корня другого кедра. В этом пологе он держит младшую дочь Кровавого Богатыря Нянк-хуша, девицу. Кукушка с маковки головы вернулась обратно и сказала: так и так.

Младший муж сказал многочисленным мужам своего воинского отряда, многочисленным мужам, составлявшим его свадебный поезд:

— Когда вы, мои триста мужей, пойдете, пусть не шевелится соринка, пусть не шевелится былинка!

Он прислушался, как они идут: действительно, не шевелится соринка, не шевелится былинка. Он сказал:

— Многочисленными мужами самоедской стороны высечен огонь и поставлены многие чаши с дымящимся отверстием и многие берестяные сосуды с дымящимися отверстиями. Не заденьте края чаш, не заденьте края берестяных сосудов!

Они пошли туда и были там выстроены. Им было приказано:

— Не делайте столько шума, сколько комар делает, не совершайте какого бы то ни было дела!

Младший муж пошел со своим братом туда. Он сказал:

— Полог старика Сос-Торума находится там, у комля того кедра. Там он держит дочь Кровавого Богатыря, старика Нянк-хуша, девицу. Прокрадись туда. В другом пологе находятся двое самоедских богатырей, я туда пойду.

Старый муж направился туда крадучись. Когда он добрался до полога старика Сос-Торума, слышит, что тот борется со своей женой. Жена его говорит:

— Я девица, мой нетронутый, девственный пояс я не дам тебе развязать в темнодревесном урмане. Когда мы прибудем в священный город, в котором живут самоедские мужи, там развяжи мой девственный пояс, нетронутый, как у девицы. Многочисленные седоголовые старухи, многочисленные белоголовые старухи поставят мне чашу с дымящимся отверстием и дадут мне груды золота, груды серебра.

Они боролись в пологе: куда они повернутся, в тот угол и падают. Когда ноги самоедского богатыря оказались в другом углу, остяцкий князь ударил но ним мечом и отрубил но колени. Горностай-самец, видевший лицо Тярн и лицо рыбы[182], выскочил из задней части полога на улицу и воскликнул:

— Воровским образом меня лишили моих членов, подобно тому как тайком лишают соболя его членов. Пока я муж, обладающий силою в славных суставах рук и силою в славных суставах ног, не имел дела с младшей дочерью Кровавого Богатыря, старого Нянк-хуша, девицей, и я был богатырем, и я был мужем. Где бы наступил для меня смертный день моего поражения?!

Старик Сос-Торум побежал. Что в другом пологе произошло и что потом случилось, остяцкий богатырь не знал. Он погнался за стариком Сос-Торумом, побежал за ним. Когда он бежал, идей летел во все стороны. Видя, что ему не догнать врага, он стал усердно молить бога:

— Золотой Свет, отец, почему ты не спустишь на путь, но которому должен идти самоед, покрытый дубравой холм?

Богом-отцом был спущен поросший лесом холм. У самоеда нет ног, он не может идти. Богатырь подоспел к нему сзади и рассек его пополам. Нижняя часть туловища упала на землю и осталась на месте, верхняя половина туловища поспешила дальше. Тот ее преследует, но не может догнать. Во все стороны иней летит. Снова он обратился с мольбой к богу-отцу, чтобы он опять спустил на землю покрытый дубравой холм. Бог-отец спустил ему покрытый дубравой холм. Обрубленное тело самоеда идти не может. Старший муж подоспел сзади и ударил его по шее: плечи упали и остались на месте, голова же опять начала двигаться вперед. Как он ее ни преследует, не может настигнуть. Опять он попросил у бога-отца поросший дубравой холм. Бог ему спустил дубраву. Самоедская голова не имеет возможности идти: как заденет за дерево, отскакивает назад. Она стала молить бога о речке, текущей женской и мужской кровью. И ей была дарована речка. Когда остяцкий богатырь собирался ударить голову мечом, она бросилась в речку, всплеснув воду. Остяк стоит на берегу речки. Голова самоеда вышла у нижнего конца речного плеса на поверхность и сказала:

— Страх Внушающую Кольчугу из Полотна Многих Земель Носящий Богатырь, зачем ты пришел в эту страну, куда не добраться даже зверю? Убегая от тебя, я прятал от тебя мою переливающуюся головную кожу, прибегая к сотням уловок, прибегая к многочисленным выдумкам. Если ты войдешь в воду, то ты, муж, живущий в светлом мире, войдешь на много-много лет. Если ты хочешь вернуться домой, то возвратись в свой дом со своей головой с косами. Что же до меня, то пусть многочисленные мужи самоедской стороны принесут сюда пожертвованные мне чаши, пожертвованные мне берестяные сосуды, пусть сюда будут приведены в качестве кровавой жертвы хвостатые собаки, шерстистые собаки[183]. Когда ты повернешь к дому свою голову с косами, то в доме, наполненном собравшимися женами, наполненном собравшимися мужами, не говори, что тебе удалось содрать с ботатыря Сос-Торума его переливающуюся головную кожу.

Возвращаясь домой, он повернул назад свою голову с косами и ушел. Между тем многочисленные простые люди самоедской стороны сражаются с простыми воинами его страны. Из многочисленных мужей самоедской стороны они убили половину, изрубив их в куски. Его же триста мужей все на ногах, все ходят. Он начал сражаться. Младшая дочь Кровавого Богатыря Нянк-хуша, девица, зацепилась за него: его рука отяжелела, его нога отяжелела. Он воскликнул:

— Неужели Золотой Свет, мой отец, предопределил, чтобы простые воины содрали с меня мою переливающуюся головную кожу?

Младшая дочь Кровавого Богатыря Нянк-хуша сказала:

— Страх Внушающую Кольчугу из Полотна Многих Земель Носящий Богатырь, твой брат, сын Мужа с Размашистой Рукой и Тяпарской женщины, ушел вместе с двумя сыновьями живорожденного живого духа, пошел ли он по живой гривке или по мертвой гривке[184]? Отчего ты не пойдешь надставить изломанные черенки его стрел, заменить разорванные перья его стрел?

Он ушел. В то время как он идет, когда ему попадается лесистое место, он подвигается вперед, прорубая себе путь, подобно тому как охотник на гусей, охотник на уток вырубает просеки Для перевесов. Когда ему встречается чистое место, он идет, вырывая ногами землю на три аршина вглубь. Он шел, шел и услышал бряцающий шум, как бы от волочащейся полы кольчуги; он встал по другую сторону редкого леса, за высокоствольным лесом и спрятался. Только конец лука незаметно для него торчал наружу. Оттуда ему сказал его брат:

— Муж, собравшийся в путь на войну, собравшийся в путь на свадьбу, сам спрятался, только журавлиная шея торчит.

Он встретился со своим братом. Старший брат сказал:

— Ты пошел с двумя сыновьями живорожденного живого духа, какое дело ты сделал и как поступил?

Младший брат сказал:

— Когда я померился силой с двумя самоедскими богатырями, ни я не мог их убить, ни они не смогли убить меня. Мы разошлись в противоположные стороны, давши друг другу клятву: не идти сражаться друг с другом на женский век, не идти сражаться друг с другом на мужской век. Кто из нас нарушит клятву, у того пусть будет содрана его переливающаяся головная кожа!

Старший муж сказал:

— Самоед все равно что собака с отрезанным хвостом: когда он хочет сохранить свою душу, какой клятвы он не дает, какого он зарока не дает! Пойдем и убьем собак-самоедов!

Младший муж сказал:

— Я не нарушу своей клятвы. Если самоед хочет ее нарушить, то пусть он ее нарушает!

Они повернули назад свои головы с косами, чтобы возвратиться домой. Младшую дочь Кровавого Богатыря, старого Нянк-хуша, девицу, они увели с собой. Они подошли к лодкам и сели, чтобы грести пальчатыми веслами, имеющими на перекладинах рукоятки, подобные пальцам. Муж и жена сидят. Если на шее жены лежит рука мужа, то на шее мужа лежит рука жены, а простые воины их везут, работая веслами. Когда стал виден город Кровавого Богатыря, старого Нянк-хуша, их заметили дальнозоркие, их услышали чуткие ухом. Они сказали:

— Кровавый Богатырь, старый Нянк-хуш, выслушай нас как богатырь, выслушай нас как муж: двое богатырей, которые ушли с многочисленными мужами самоедской стороны, обернули свои головы с косами, чтобы возвратиться сюда.

Кровавый Богатырь, старый Нянк-хуш, сошел со своим сыном Привязывающим Коней, Привязывающим Оленей к Заиндевелому Столбу к пристани. Они посмотрели и видят, что их девицу везут обратно: на шее у жены лежит рука мужа, на шее у мужа лежит рука жены; немного проедут — целуются, еще немного проедут — опять поцелуются. Из глаз старика Кровавого Богатыря Нянк-хуша потекли слезы длиной в семь пядей, шесть пядей.

Когда его брат, сын Мужа с Размашистой Рукой и Тяпарской женщины, подъехал на расстояние, с которого стрелок может попасть в цель, он поставил конец лука на землю и выпрыгнул на берег. Он сказал брату:

— Город Кровавого Богатыря, старого Нянк-хуша, я пробегу низвергающей и выравнивающей ногой. Не выходи из твоей глубоко сидящей лодки с водяной кормой на берег, иначе мой гнев не пройдет, моя злоба не пройдет. Не за мой же воинский отряд мне приняться?!

Он засунул за пояс большой топор, величиной с лопатку оленьего быка, взял с собой свои стрелы и свой лук. Город был окружен оградой из нового дерева при помощи суставов суставчатой руки. Он начал рубить дерево и откалывать огромные щепы, величиною с деревню, величиною с город. Вот он прорубил отверстие, достаточное, чтобы ему пролезть. Кровавый Богатырь, старый Нянк-хуш, вышел со своим сыном на улицу. Привязывающий Коней, Привязывающий Оленей к Заиндевелому Столбу, его сын, положил стрелу на тетиву лука, натянул тетиву и спустил. Попав прямо между двумя лопатками рубящего мужа, его стрела изогнулась, подобно дереву, которое ложечник гнет на канграсе. У Нянк-хуша, Кровавого Богатыря, потекли из глаз слезы длиной в семь пядей, длиной в шесть пядей. Во второй раз он наложил стрелу на тетиву лука, натянул его и спустил. Она опять попала рубящему прямо между лопатками и изогнулась, подобно тому как у ложечника дерево изгибается на канграсе. Кровавый Богатырь, старый Нянк-хуш, начал сильный плач, с ворота города, с ворота деревни. Сын его положил третью стрелу на тетиву и спустил ее. Ветром от нее был сметен в кучу обильный сор со всего селения, был сметен в кучу весь обильный сор со всего города. Попав рубящему мужчине прямо между лопатками, она сильно изогнулась, подобно тому как у ложечника гнется дерево на канграсе. Ее черенок раскололся и изломался в мелкие куски, подобно игрушке маленьких детей. Его брат, сын Мужа с Размашистой Рукой и Тяпарской женщины, сказал:

— Эй, сват, выслушай свата! Эту твою волосяную стрелу, травяную стрелу[185], когда она попала в легкое моей груди, я еле почувствовал, как будто меня укусил комар, и то только потому, что я надел долго держанный ржавый лоскут мережи[186], взятой у обских остяков. Если бы у меня была снабженная верхом и рукавами кольчуга, которая у меня есть в городе Мужа с Размашистой Рукой и Тяпарской женщины, я бы не почувствовал твоей волосяной стрелы, твоей травяной стрелы. А если бы я твою волосяную стрелу, твою травяную стрелу все-таки заметил, когда она попала в легкое моей груди, у меня от радости на голове вырос бы золотой рог[187].

Он схватил лук, наложил стрелу, натянул лук и спустил. Ветром, произведенным тетивой лука, был сметен в одно место обильный сор селения, был сметен в кучу многочисленный мусор города. Попав прямо между лопатками Кровавого Богатыря, старика Нянк-хуша, стрела увлекла его к стене дома и туда вонзилась: этот старик не может пошевелиться. Он положил на тетиву другую стрелу и спустил ее. Попав прямо между лопатками Привязывающего Коней, Привязывающего Оленей к Заиндевелому Столбу, стрела его увлекла к степе дома и туда вонзилась: и он не может пошевелиться. Хоть в них стреляют и в них попадают стрелы, они все не падают. Многочисленные мужи всего города, всего селения Кровавого Богатыря, старика Нянк-хуша, выйдя на улицу, выдернули стрелы и, взявши за руки, увели их. Они пали к ногам своего свата и стали умолять о помиловании. Их сват оставляет их лежать два дня, оставляет их лежать три дня. Вот пришла младшая дочь Кровавого Богатыря, старика Нянк-хуша, девица, обняла его руки, обняла его ноги и сказала:

— Деверь мой, сын Мужа с Размашистой Рукой и Тяпарской женщины, хотя я тебя и не кормила молоком из моей груди и ты, мой деверь, вскормлен из рожка, скажу ли я одно слово, выслушай это слово, скажу ли я два слова, выслушай два слова, так как я княжеского рода, царского рода. Когда ты отправишься в свой Тяпарский город Мужа с Размашистой Рукой и свое дорогое платье, украшенное бисером, и свою дорогую одежду, украшенную металлическими поделками, износишь, если ты сдерешь с моих родных и братьев их переливающиеся головные кожи и сделаешь меня круглой сиротой, то кто оденет приведенный тобою отряд воинов в триста человек в дорогую обувь, в дорогие одежды и мне, чтобы нарядиться, как подобает невесте, кто доставит дорогую обувь и дорогие одежды?

Сват тогда их поднял, они обнялись и поцеловались. Тесть богатыря позвал их к себе, сказал:

— Устроим большой пир для всего города, устроим большой пир для всего селения.

Они пришли к нему. Там был устроен большой пир для всего города, для всей деревни. Сколько ни есть в месяце многочисленных и длинных недель, они пили и ели. Богатая женщина, богатый мужчина брали концами пальцев один кусочек, брали два кусочка, поели и удалились. Бедная женщина, бедный мужчина ели и пили, сколько ни есть в месяце многочисленных длинных недель.

Когда окончился девичий пир, когда окончился отроческий пир, настал день выступления воинов, настал день выступления сватов. Кровавый Богатырь, старик Нянк-хуш, сказал:

— Мои сваты, выслушайте свата! Я живу у источников семи речек, шести речек, откуда я возьму дорогую обувь и дорогие одежды, чтобы одеть ваших триста мужей? Дорогую обувь и дорогие одежды я пошлю на берег реки. Подождите только, пока вскипит кипящий котел, повремените, пока не поспеет долговременный котел.

Они прожили два дня, прожили три дня. Страх Внушающую Кольчугу из Полотна Многих Земель Носящему Богатырю велел его брат:

— Научи свою жену, чтобы, когда наступит день выступления воинов, день выступления сватов, она, схватив себя за волосы, бросилась бы на половицы дощатого пола и потребовала у своего отца семиушковый котел, из которого могут есть триста человек. Когда мы достигнем пристани и наступит время садиться в лодку, пусть она, схватив себя за волосы, бросится на землю и просит у своего отца серебряный кровельный лист, под которым могут укрыться триста человек.

Наступил день выступления воинов, наступил день выступления сватов. Его жена, схватив себя за волосы, бросилась на половицы дощатого пола и сказала:

— Батюшка, я иду, чтобы отправиться к питающим источникам чужой земли, я иду, чтобы следовать к рыбным источникам чужой стороны. Буду ли я носить в своем чреве девочек или буду ли я носить в своем чреве мальчиков, когда я прибуду в Тяпарский город Мужа с Размашистой Рукой, многочисленные седоголовые женщины и многочисленные белоголовые старцы будут меня спрашивать, что я привезла с места, куда отправлялись на войну, куда отправлялись сватать. Батюшка, если ты дашь мне свой семиушковый котел, то я пойду, не дашь, так пусть меня, окровавленную, разрубят на две половины.

Из глаз ее отца потекли слезы семи пядей длины, шести пядей длины. Он сказал:

— Дочка, зачем садишься ты со злобы на твое седалище, состоящее из двух половин? Ты мой город Кровавого Богатыря, старика Нянк-хуша, сокрушаешь, опрокидываешь.

Он приказал двадцати мужам:

— Ступайте, чтобы принести на берег семиушковый котел.

Двадцать мужей пошли и принесли семиушковый котел на берег. Мужи, отправившиеся сватать, спустились к реке и хотели сесть в лодку, но в это время невеста, схватив себя за волосы, бросилась на гладкий песок, намытый волнами сора:

— Батюшка, буду ли я носить во чреве девочек, буду ли я носить во чреве мальчиков, когда для отряда воинов и для отряда сватов наступит день прибытия в Тяпарский город Мужа с Размашистой Рукой, многочисленные седоголовые женщины, многочисленные белоголовые мужчины будут меня спрашивать в Тяпарском городе Мужа с Размашистой Рукой: "Младшая дочь Кровавого Богатыря, старика Нянк-хуша, молодица! То, что ты привезла из отцовского дома, дай сюда!" Батюшка, что я тогда дам? Дай мне серебряный кровельный лист, под которым могут укрыться триста человек, тогда я отправлюсь; не дашь, то пусть меня, окровавленную, разрубят на две половины!

Ее отец начал большой плач, величиной с ворота города, величиной с ворота селения, и велел принести серебряный кровельный лист. Двадцать мужей пошли, взяли его и принесли на берег. Они обнялись и поцеловались со сватами, попрощались, сели в лодки и отправились, посвистывая из широкого горла полным голосом и посвистывая из узкого горла тонким голосом.

Ехали, ехали и доехали до катящей гальку каменистой Оби; через нее плотно сооружена плотина из мамонтов и юров[188]. Младший муж работал веслами в глубоко сидящей лодке с водяной кормой, в которой он сидел; ему едва удалось прорваться через плотину из мамонтов, через плотину из юров. Он сказал, обернувшись назад:

— Брат, и ты в твоей глубоко сидящей лодке с водяной кормой, в которой ты сидишь, поднимай хорошо заостренное весло к носу лодки, поднимай хорошо весловище весла, снабженного весловищем.

И старший муж едва проскользнул через плотину из мамонтов и юров. Те лодки, в которых находились простые воины, опрокинулись в воду, и они были съедены мамонтами и юрами. Страх Внушающую Кольчугу из Полотна Многих Земель Носящий Богатырь сказал:

— Брат, пробьем эту плотину из мамонтов и торов. Иначе никакая женщина, никакой мужчина не смогут проехать по поверхности катящей гальку каменистой Оби.

Оба они вышли на берег, опрокинули на невесту семиушковый котел и покрыли его серебряным кровельным листом. Они вошли в семибездную священную воду и начали махать мечом. Куски мамонтов и куски юров стало относить течением. Они пробили плотину из мамонтов и юров, сели в лодки и начали грести пальчатыми веслами, снабженными пальчатыми перекладинами.

На острове Куноват было собрано вражеское войско, столь многочисленное, что нет столько деревьев в лесу, нет столько былинок на лугу. Пристали к берегу, женщину покрыли серебряным кровельным листом и накрыли семиушковым котлом. Они надели свои кольчуги, плотно завязали глаза[189] и стали сражаться: они махали мечом в эту сторону, они махали мечом в ту сторону. Враги падают, как сто куч весеннего сена, как сто куч осеннего сена. Они рубили их и отбрасывали. Оба самоедских богатыря, которые раньше поклялись и ушли, оба эти самоеда оказались тут. Остяцкие воины им говорят:

— Самоеды, вы дали столь великую клятву, столь великий зарок! Зачем вы опять пришли сражаться? Самоед все равно что собака с отрезанным хвостом; если он хочет продлить свою жизнь, какую клятву, какой зарок он не дает?!

Опять стали сражаться. Остяцкие воины отсекают и отбрасывают их черное мясо, их черные кости[190], но они постоянно обретают свой прежний вид. Хотя они их и рубят и отбрасывают, они постоянно вновь воскресают. Брат сына Мужа с Размашистой Рукой и Тяпарской женщины снял шапку с маковки головы и бросил ее:

— Поди позови старика Пит-поу и старика Пума[191] заменить новыми изломанные черенки стрел, приделать новые перья к стрелам, у которых они изорвались.

Кукушка полетела и дала весть старику Пит-поу, улетела, прибыла к старику Пуму, села у верхнего отверстия очага и прокуковала. Старик сидит, строгая черенки стрел, и прислушивается: что такое выкрикивает кукушка? Кукушка сказала:

— Оба сына Мужа с Размашистой Рукой и Тяпарской женщины так пострадали от двух самоедских богатырей, что они ело живы, что они близки к смерти.

Старик Пум снарядился, положил в лодку неживую пищу, питающую пищу, сел в глубоко сидящую лодку с водяной кормой и отправился. По дороге к нему сел старик Пит-поу. Оба старца стали грести, огромные волны, производимые лодкой, идут через речные заливы и через пески. Достигли они устья Конды. Старуха и старик — духи с устья Конды — им сказали:

— Мы жили и зимой, мы жили и летом, но подобного не видели. Что за богатыри, что за силачи едут, какой великий гнев, какую великую злобу они везут с собой?!

Они вышли на поверхность воды:

— Старик Нум, старик Пит-поу, куда вы едете?

— На остров Куноват, там двое сыновей Мужа с Размашистой Рукой и Тяпарской женщины так пострадали, что еле живы, что близки к смерти. Мы едем, чтобы доставить силу их спинам, мы едем доставить силу их животам.

Старцы с устья Конды совещаются и решают:

— И мы отправимся, столкнем остров Куноват в воду и съедим обоих самоедских богатырей.

Они снарядились в путь; они ударялись в речные заливы, они ударялись в пески, они повреждали речные заливы, они повреждали пески. Когда старик Нум и старик Пит-поу достигли острова Куноват, кукушка, которая несла весть, только еще летит через Обь. Оба сына Мужа с Размашистой Рукой и Тяпарской женщины сошли к ним на берег и сказали:

— Каких богатырей мы встречаем, каких силачей мы встречаем! Двух самоедских богатырей мы рубим и отбрасываем, их отлетающее прочь мясо и отскакивающие прочь кости возвращаются на прежнее место, мы их не можем убить.

Старик Пум сказал:

— Начинайте опять сражаться, мы посмотрим.

Они опять начали сражаться. В самом деле, они самоедов рубят и отбрасывают, их отскакивающее мясо, их отскакивающие кости вновь оживают. Старик Нум подбежал и схватил кожаный мешок, который самоеды друг другу бросали[192], и, когда у обоих мужей истощилась сила, он им его бросил, сказав:

— Пинайте и топчите его ногами.

Оба самоеда встали на колени на равнине, производящей траву, встали во весь рост на равнине, производящей траву, и сказали:

— Сыновья княгинь и князей, не убивайте нас, не причиняйте нам зла: родится ли у нас дочь, но будем друг с другом сражаться, родится ли у нас сын, не будем друг с другом сражаться, поклянемся на женский век, на мужской век не воевать между собою.

Старший муж сказал:

— Самоед все равно что собака с отрезанным хвостом, когда он хочет сохранить свою жизнь, какой клятвы, какого зарока он не даст?!

Они бросили кожаный мешок на землю и пинали и топтали его ногами. Самоеды упали на землю и сами собою умерли. Их сожгли на огне. Поднимется южный ветер, он несет их пепел на север, поднимется северный ветер, он несет их пепел на юг.

Все металлические вещи и пушнину, которые они привезли с места, где сражались, они поделили пополам со старцами. Поехали обратно, им встретились старики с устья Конды. Богатыри им сказали:

— Выходите на берег. Куда вы едете?

Старуха и старик сказали:

— Мы едем на остров Куноват. Оба сына Мужа с Размашистой Рукой и Тяпарской женщины так пострадали, что еле живы, что близки к смерти. Мы отправимся к острову Куноват, столкнем его в воду и съедим обоих самоедов.

— Вы, старуха и старик, возвращайтесь назад: мы уже везем обоих сыновей Мужа с Размашистой Рукой и Тяпарской женщины.

Старуха и старик воротились назад. Они достигли устья Конды. Старики пригласили их на берег. Они пили брагу и мед. Оба брата ту часть добычи, которая пришлась на их долю, поделили с ними поровну на две части. Они собрались домой. Многочисленные мужи всего города, всего селения обоих сыновей Мужа с Размашистой Рукой и Тяпарской женщины спустились на берег. Горожане их встретили, обнялись и поцеловались с ними. Они устроили большой пир для всего города, для всего селения. Богатая женщина и богатый мужчина взяли концами пальцев один кусочек пищи, взяли концами пальцев два кусочка и ушли; бедная женщина, бедный мужчина ели и пили, сколько ни есть многочисленных и продолжительных недель в месяце. А старик Пит-поу и старик Пум снарядились по направлению к своей земле. Многочисленные мужи всего города, многочисленные мужи всего селения их обнимают и целуют. На то благосостояние и на то богатство, которое они приобрели, они теперь живут и потом будут жить.

Всякий из многочисленных мужей, кто слушал этот рассказ, пусть он его слушал на счастье добыть рыбу, пусть он его слушал на счастье добыть пушнину.

37. Богатыри города Сонг-хуша

В большом городе Сонг-хуше мы проживали.
На краю этого города какой муж с крепкими суставами ног вырос?
Муж Сонг-хуш, сильный богатырь, мой отец там вырос.
На семь концов земли сватать девиц с косами за хороший выкуп он ходил.
После того как он обошел многие страны на сотворенной богом священной
земле,
Едва ли осталось место на суше или воде, где он не побывал бы.
Когда он достиг самого отдаленного конца мрачного озера[193]
И пошел войной на многочисленных рукастых чертей,
Он в них за их убитых отцов возбудил к себе сильную ненависть.
С семи концов света он взял семь девиц, семь жен.
И ни от семи девиц, семи жен, ни от одной женщины
У него не родилось ни сына-богатыря, держащего лук в руке, привычной
к луку,
Ни дочери-девицы, держащей иглу и работающей концами пальцев.
После этого своему тонху, одетому в малицы из медвежьих и лосиных
шкур,
На боровой стороне реки он пожертвовал семь амбаров, изобилующих
пушным товаром,
На урманной стороне он ему пожертвовал семь амбаров, изобилующих
пушниной.
Торчавшие наружу собольи хвосты[194] обвевал ветер, как шкурки весенних
чаек.
Торчавшие наружу беличьи хвосты обвевал ветер, как шкурки осенних
чаек.
Теперь, когда он уже старик, садился,
То подкладывал сухое сено в изъеденное червоточиной пространство
в лодке между кокорами[195].
После этого он зажег огонь.
Многочисленную пушнину из семи амбаров с боровой стороны
Он положил на огонь,
Многочисленную пушнину из семи амбаров с урманной стороны
Он положил на огонь[196].
Когда к старому тонху, одетому в малицы из медвежьих и лосиных шкур,
Приблизились пять мужей, облаченных в кольчуги,
Одетый в малицу из медвежьих и лосиных шкур тонх зашевелил вместе
с собой и кожистую землю[197].
Тогда сильный богатырь, старик Сонг-хуш, в гневе отправился туда сам,
Схватил одетого в малицу из медвежьих и лосиных шкур тонха
За голову, поросшую роскошными волосами,
Выворотил его вместе с кожистой землей, волосатой землей
И положил его на огонь.
Но, оказавшись в огне,
Тонх сделал скачок, подобно самцу-горностаю, и упал в сторону[198].

Тогда пришли пятеро мужей, облаченных в кольчуги, принесли железную палку и железный клин. Вставив железный клин в его седалище, они ударили его железной палкой, и он раскололся на две половины, подобно прямому куску дерева. Его положили на огонь, как кладут пищу на дно желудка. Когда первый дым поднялся вверх, он, подобно шероховатому куску пищи, застрял посреди горла Золотого Света, отца. Тогда Золотой Свет, отец, сказал своему сыну Много Странствовавшему, Много Блуждавшему мужу:

— Спустись на бренную кожистую землю на неотрывающемся конце железной цепи[199].

Вот Много Странствовавший, Много Блуждавший муж, его сын, спустился на землю. Сильный богатырь, старец Сонг-хуш, стоя у огня, поворачивается к нему то спиной, то грудью. Сын бога, Много Странствовавший, Много Блуждавший муж, сказал:

— Здесь как будто что-то приключилось из-за гнева и злобы. У моего отца, Золотого Света, дым застрял посреди глотки, как шероховатый кусок пищи.

Старик Сонг-хуш, сильный богатырь, сказал:

— Моему тонху, одетому в малицы из медвежьих и из лосиных шкур, я пожертвовал семь амбаров, изобилующих пушным товаром, на боровой стороне реки и семь амбаров, изобилующих пушниной, на урманной стороне. Несмотря на это, не родилось у меня ни сына-богатыря, держащего лук в руке, привычной к луку, не родилось у меня ни дочери-девицы, держащей иглу и работающей концами пальцев. За это я положил тонха на огонь.

Много Странствовавший, Много Блуждавший муж, сын бога, опять поднялся к Золотому Свету, отцу, и отвез туда дважды сложенную складчатую весть. Золотой Свет, его отец, дал ему три зернышка величиною с косточку черемуховой ягоды, чтобы он отнес их сильному богатырю, старику Сонг-хушу, а тот чтобы дал съесть их своей любимой жене. Сын бога, Много Странствовавший, Много Блуждавший муж, дал старику Сонг-хушу три зернышка величиною с косточку ягоды черемухи. Богатырь дал их съесть своей любимой жене. Тогда в углу ее обжорливого живота свернулся как бы клубок из золотистого шелка. Десять лунных месяцев[200], которые женщины носят плод, она его носила. Наконец она разрешилась от бремени у комля дерева, где женщины рожают[201]. Там родился у нее сын-богатырь, держащий лук в руке, привычной к луку.

Когда мы жили на кожистой земле в большом городе Сонг-хуша, дух смерти пошел на нас с огромным войском. Еще не наступил день, как шум от переноски ледяных мертвецов, холодных покойников громко раздался, подобно гоготанью гусынь, подобно гоготанью уток. Сильный богатырь, старик Сонг-хуш, тоже лежал в горячке на высокой подушке. Он пролежал неделю, умер и затерялся среди многочисленных мертвецов с заплесневелыми одеяниями. Многочисленные мужи города закопали его тело в передней части города, имеющего переднюю часть. Родившийся от него сын-богатырь, держащий лук в руке, привычной к луку, стал расти, но, еще будучи мальчиком с неокрепшими руками, умер и потерялся среди многочисленных мертвецов с заплесневелыми одеяниями. Многочисленные мужи города похоронили его тело в передней части города, имеющего переднюю часть.

Однажды этот ребенок в том миру проголодался. Сильный богатырь, старик Сонг-хуш, сказал ему:

— Ступай в благодатный дом мужа, где я жил, пойди к работающей в доме рабыне: она о тебе узнает по семи щелям светлого дерева, в которое вселился дух[202].

Когда этот отрок, муж-богатырь с привычной к луку рукой, вошел в середину города, построенного из дерева, многочисленные собаки с погаными ртами схватили его за толстые жилы икр, как будто это были кровавые кости. Когда он вошел в дом, на работающую в доме рабыню нашла сильная зевота[203]. Работница-рабыня сказала своей госпоже:

— Оленья Самоедка с Иловатыми Глазами, поставь полную чашу хороших яств, славная душа рукастого мужа, держащая лук в руке, привычной к луку, спустилась по цепи домой.

Когда она поставила для него полную чашу хорошей пищи, она стала складывать трехколенный коленчатый плач[204]. Ее сын, держащий лук в руке, привычной к луку, хотя и взял концами пальцев кусочек пищи, он шероховатым куском застрял у него поперек глотки, и мальчик громко закричал[205]. Ее сын-богатырь с рукой, привычной к луку, вышел на площадь города, имеющего площадь, и стал молиться Золотому Свету, своему отцу. Сын бога, Много Странствовавший, Много Блуждавший муж, стоял поблизости. Сын бога, Много Странствовавший, Много Блуждавший муж, сказал:

— Не иди в могилу, сооруженную из осинового дерева, пройди у передней части города, имеющего переднюю часть, по узкой тропинке, усеянной листьями и былинками. Когда ты придешь к безлесной лыве, обойденной во время пастьбы оленьими языками, обратись там в репейник с красной верхушкой. После этого тебя, красноверхий репейник, Родившая Сто Детенышей Голобрюхая Оленья Самка положит на дно своего желудка, как кладут туда пищу.

По узкой дорожке, усеянной листочками и былинками, я пошел, и у края безлесной лывы, обойденной оленьими языками, я там превратился в красноверхий репейник. Когда я в него обратился, меня, красноверхий репейник, съела Родившая Сто Детенышей Голобрюхая Самка. Тогда у Родившей Сто Детенышей Голобрюхой Самки свернулся в животе как бы дорогой клубок из золотистого шелка. Десять лунных месяцев, которые женщины носят плод, она нас носила, и тогда мы — три богатыря, три брата — появились на белый свет остяцкого народа.

Наступила длинная зима, держащая все в инее. Появился слабый наст с зернами льда величиной с нос куропатки. Потом из растаявшего и замерзшего снега образовался наст, хоть топором руби. Родившая Сто Детенышей Голобрюхая Самка сказала своим детям:

— Послушайте вашим долгим ухом небольшую весть. Пущенный богом железный волк с заиндевелыми боками нас заставит подняться.

Вот пущенный богом железный волк с заиндевелыми боками нас спугнул, мы побежали, побежали семисаженными прыжками. Родившая Сто Детенышей Голобрюхая Самка от усталости бросилась в мягкий снег. После того как мы пробежали пространство, которое может пробежать олень без передышки, мой младший брат бросился в рыхлый снег. После этого мой второй брат упал в рыхлый снег. Когда я пробежал расстояние, которое олень может пробежать без передышки, я стал молить Золотой Свет, отца: пусть передо мной появится обойденная оленьими языками безлесная лыва. Тогда появилась обойденная оленьими языками безлесная лыва, и мы начали бежать вокруг нее, во все семижды семь сторон света. Вот стемнело. Я залез в мягкий снег. Хоть я и ждал его, железный волк с заиндевелыми боками все не приходил. Так я лежал. На утренней заре, когда звери начинают бродить, я выскочил из снега, и волк выскочил из снега. Я сказал:

— Железный волк с заиндевелыми боками, обежим опять семь сторон света.

Тогда волк встряхнулся — и человек в своем собственном облике предстал перед ним, сам Много Странствовавший, Много Блуждавший муж в своем собственном облике там стоит. Он сказал:

— Что я стану делать с твоим покрытым гнидами и поганым Мясом? Ступай к Осетровой речке, на ее берег, и начни ходить там, где водятся олени. Когда двое мужей одного роста, двое охотников сядут в плоскую лодку, ты, животное, обладающее сердцем, выстави твое сердце напоказ[206].

Я пошел на то место, где водятся олени. Вот пришли туда двое мужей одного роста. Кормовщик покачивал лодку веслом, а муж, находившийся на носу, взял лук и стрелы, положил стрелу на тетиву лука, снабженного тетивой, натянул его так медленно, как летом убывает вода в Оби, и спустил стрелу; в сердце животного, имеющего сердце, она попала. Сделав только три прыжка, я упал. Вот содрали с меня кожу, подобно хорошо снятой коже дубравной сороки. Меня, оленя, притащили в крытую лодку, в большой город мужа Сонг-хуша меня привезли и крытую лодку привязали около пристани, отступя от берега[207]. Вот работающая в доме рабыня спустилась к воде, и когда увидела, что там в крытой лодке лежит олень, то украла сердце у животного, имеющего сердце, и язык у животного, имеющего язык. Она принесла их домой, и они с хозяйкой[208] стали их варить. Когда они были готовы, они их съели. В небольшом углу живота хозяйки я свернулся, как дорогой клубок из золотистого шелка; затем образовался мой брат, потом мой младший брат образовал клубок в небольшом углу живота рабыни.

Когда нас проносили десять месяцев, в течение которых женщины носят детей, они у комля дерева, где ложатся женщины на сносях, разрешились от бремени. Когда они разрешились от бремени, мы, трое богатырей, трое сыновей, родились на белый свет остяцкого народа. Пока мы были маленькие, мы росли в девичьем городе, где много девочек, в отроческом городе, где много мальчиков.

Так мы жили и жили. Однажды пришел ко мне мой старший брат, глава города. Когда он вошел в деревянные сени, где лежат собаки, то многочисленные собаки с погаными ртами хотели укусить его за толстые жилы икр, но, как только холодный ветер от вошедшего славного богатыря коснулся их своим быстрым порывом, они разбежались во все стороны, как брошенная на землю горсть мороженой рябины. Ледяной проем двери, находящейся в проеме, он распахнул. После этого мой брат — Пташек Стреляющий Богатырь с Суставами Искусных Рук и Ног — пришел ко мне. Я смотрел сквозь маленькую щелку моего согнутого локтя, как он защемил в щелке двери кончик своей пятки; слышно было, как с крыши песчаного дома упало несколько песчинок. Когда приблизился мой старший брат, глава города, я приподнялся на месте хранения лука, на котором обычно лежат богатыри, и стал торопить сотню работающих в доме незамужних работниц. Моя сотня незамужних работниц-рабынь поставила на четвероногий стол благодатную чашу с оленьим салом. Мой брат сказал:

— Я пришел не из голодного дома. Если ты выслушаешь мое доброе слово, то, сколько ни есть оленьего сала в твоем благодатном блюде, я все концом граненого сустава своего пальца засуну в рот. Если же ты не выслушаешь то слово, которое я тебе скажу, то я уйду, захлопнув ногой ледяную дверь, холодную дверь.

Я сказал:

— Отчего ты не скажешь, какая у тебя есть весть, какое слово?

Мой брат сказал:

— До каких пор ты, подобно незамужним девицам, будешь бегать быстро, подобно стреле, которая пробегает пространство перед луком? Разве ты не знаешь, что у тебя подбородок оброс бородой, как у взрослого человека?

Я сказал:

— Красавица-девица, такой красоты, что я бы ее взял в жены, в каком конце света, где она родилась?

Он ответил:

— Если пройти через семь вод той безлесной лывы, обойденной оленьими языками, и пересечь семь поросших лесом гривок, то за седьмой лывой возвышается город, выстроенный из кожуристой лиственницы. Старый князь строгает там черен двухконечной стрелы. В доме, оглашаемом песнями, качали семерых сыновей. После них в берестяной люльке с изящной спинкой кого укачивали, толкая люльку ногой? Трех самоедских красавиц, трех дочерей там укачивали. Я своим долгим ухом слышал слух про девицу такой красоты, что ты бы взял ее в жены. Ступай, если хочешь, а пока устрой пир для всего города.

Когда наступил следующий день, я послал слугу — Счастливого Мужа, Несущего Блюдо с Мерзнущим Краем — на равнину, поросшую оленьим мохом. Вот мой слуга — Счастливый Муж, Несущий Блюдо с Мерзнущим Краем — в самый полдень пришел к месту, где был слышен стук оленьих копыт. Олени были приведены к комлю священного дерева с изображением бога, и перед ним были поставлены в качестве кровавой жертвы семь оленьих быков, привязанных к одному ремню. Счастливый Муж, Несущий Блюдо с Мерзнущим Краем, мой слуга, перерезал острым ножом их многожилистые шеи, затем с них сняли шкуры, подобные хорошо снятым шкурам дубравной сороки. Их варили в большом котле для обеда жителей города. Когда навар в большом котле поспел, многочисленные мужи всего города были туда созваны, подобно тому как метущая рука собирает гусиным крылышком сор. Мой слуга, Счастливый Муж, Несущий Блюдо с Мерзнущим Краем, при этом приподнимался на цыпочки у каждого встречного дома, чтобы через верхнее отверстие дымохода позвать людей. В мой жердяной дом, состоящий из восьмисот жердей, в котором я живу, пришло столько народу, сколько входит рыбы в наполненную окуневую или плотвиную мережу. Когда на большом пиру, устроенном для населения города, славный навар в большом котле был съеден, принесли питающую неживую пищу, принесли много кузовов с завязанным отверстием и многочисленные угловатые лукошки с завязанными отверстиями. Они начали есть. С подбородками, грязными от сочащегося осетрового жира, они стояли, как судомойки с мокрыми руками. Когда они так стояли, подобно судомойкам с мокрыми руками, они начали говорить исходящие из сердца слова, подобные гусиному крику. Многочисленные мужи со старческими лицами сказали:

— Вы еще молодежь, не имеющая детей! В прежнее время, когда мы жили с вашими отцами, если мы устраивали такой большой пир, чтобы на нем угощались воины, то потом мы славными суставами тяжелых ног направлялись в какой-нибудь край земли.

Тогда из угла дома, имеющего переднюю часть, выскочил сын доблестного мужа, схватил из угла за чувалом, где лежат дрова, большую половинку колотого полена и на его стороне нарезал три грани. Себе мой брат Пташек Стреляющий Богатырь с Суставами Искусных Рук и Ног как начальнику над войском и главе свадебного поезда нарезал большую зарубку, потом — зарубку на моего брата[209]. Там, где был плох отец, отмечался зарубкой сын его; там, где сын был плох, отмечался зарубкой его отец. Он собрал толпу в семьсот человек, воинский отряд в семьсот мужей. Мой брат сказал:

— Когда наступит завтрашний день, отправимся на военную ногу, на сватовскую ногу.

Хотя я и лежал на пестром одеяле, на узорчатом коврике и спал на мягком месте, мне казалось, что я лежу на граненой стороне ручки топора, что я лежу на ребре ручки ножа. При появлении утренней зари, когда звери начинают свой ход, я забылся, как сооруженный из глины семиугольный запор держит рыбу. Вот мой слуга, Счастливый Муж, Несущий Блюдо с Мерзнущим Краем, подойдя ко мне на расстояние рукоятки посоха-топора[210], стал толкать меня между лопатками ребристым суставом согнутого пальца. Мой слуга, Счастливый Муж, Несущий Блюдо с Мерзнущим Краем, сказал:

— У твоих многочисленных мужей, которых ты ведешь на войну и которые собрались перед пристанью, от холода начинают дрожать концы рукавов, начинают дрожать края пол их одежды.

Висевшую на гвозде божественную, удлиняющую жизнь кольчугу с прочным краем я через маковку головы опрокинул на свою высокую грудь, как будто это были три ковша холодной воды. Потом я надел одну на другую славные одежды из пушистого бархата и из тонкого шелка. Я принарядился красивее всех в городе и в стране. Я пошел в переднюю часть дома, имеющего переднюю часть, в углы дома, имеющего углы. Угол дома, изобилующего товарами, где хранилась пушнина, был чист, как обработанная кожа дубравной сороки. Хотя я и пошел в содержащий кольчуги угол дома, где у меня хранились кольчуги, он был чист, как обработанная шкурка сороки. Я вышел на площадь города, имеющего площадь, и перед комлем священного дерева с изображением бога, сильно изгибаясь, семь раз поклонился. Когда я шел к привязанным за оленями деревянным саням, передо мной встала толпа девиц, состоящая из десяти женщин. Тогда я, муж, обладающий сердцем, думал в глубине своего сердца: "Если бы я, вместо того чтобы вести своих многочисленных людей в жадную пасть мамонтов, встретился на кривой дороге, по которой бегают песцы, с толпой молодых девиц, я бы не повел своих многочисленных горожан ненасытную пасть мамонтов". Высокая женщина говорит:

— Ты, низкая женщина, сделайся-ка ниже.

Низкая женщина говорит:

— Послушай, высокая женщина, сделайся выше[211].

Мой младший брат громко меня пристыдил за мою нерешительность[212]. Я сел на находящиеся за оленями дощатые сани и покрылся пестрым ковриком с изображениями людей. Начальник над войском сделал головой знак к отправлению[213].

38. Золотоволосый Царь

На речке Яль-нельтан-игал жил в старину Золотоволосый Остяцкий Царь Сарнянг-автав-кантах-кан. Он был могучий богатырь-матур, он бегал быстрее оленя по крепкому насту. Лук его был из кремлевого дерева, лук его был из гривной березы. Пускал он стрелы, оперенные орлиными перьями, выше темных туч; пустит стрелу понизу — вихри поднимаются, деревья клонятся, как трава, по воде валы пойдут.

Пришли войска из далеких краев, из-за большой воды, с края моря далекого. Войска его боялись: если выстрелить в него мимо, то всем конец. Вышло время такое — подошли войска, побросали оружие и говорят:

— Мы подходим к тебе без всего, без оружия. Что хочешь, то и делай с нами. Давай мириться.

И говорит он:

— Ну, если вы пришли с миром, что буду делать с вами? Давайте мириться!

Они ворожили семь суток, и войска поклялись, что воевать больше не будут. А когда они ворожили, жена богатыря, царица Kaн-нэ, посмотрела один раз, посмотрела другой раз на богатыря тех войск, надела шитую рубашку, надела соболью шубу и все смотрела на него. И подговорил богатырь тех войск царицу погубить ее мужа. Когда войска поклялись, то Сарнянг-автав-кантах-кан ушел с реки на северную сторону, в урман. Вот раз он лег спать, и царица легла с ним. Вот она ему и говорит:

— Сними с себя кольчугу тяжелую, сними с себя кольчугу железную.

Он послушался и снял, и он заснул. Она взяла его острый нож, посредине надрезала лук так, что он держался на одной бересте[214], и положила его около спящего мужа. Она была худая женщина. Вдруг проснулся царь и слышит, что войска идут на него, уже подошли. Вскочил царь на ноги, схватил лук из кремлевого дерева, схватил лук из гривной березы... Хотел пустить стрелу, натянул лук, а он сломался на две части. Осердился царь, бросил лук в войска, много народу побил. Хотел надеть кольчугу, а в это время ему в бок вошло большое копье-пальма. Царь отломил ручку копья, надел кольчугу и побежал.

Долго, долго бежал по урману, где бежал — дорогу проложил. Бежал, бежал и упал, где урманный остров Орто-велем-пяй (Убитые старшины). Поднялся, сел на колоду, хочет снять кольчугу и не может. Подходят следом войска. Он и говорит им:

— Подходите поближе, снимите с меня кольчугу.

Те не подходят. Тогда он из последних сил снял с себя кольчугу и бросил ее на землю, и она вошла в землю на семь ручных сажен. Царь бросил кольчугу и сам упал. Тогда войска отрезали ему голову с золотыми волосами и увезли ее далеко, за большие воды, на край моря, к другому белому царю Наги-кан. Увидал Наги-кан голову с золотыми волосами и разгневался, загремел оружием и говорит:

— Войска мои, зачем вы убили его? Лучше бы живым взяли и привезли ко мне, а то остяцкого царя убили, Золотоволосого Остяцкого Царя Сарнянг-автав-кантах-кан убили!

И велел царь казнить те войска, и поклялся больше не воевать в тех местах. Так и называется эта река Яль-нельтатан-игал — "Войска закаялись речка".

39. О богатырях-предках

Был здесь богатырь с серебряной головой, и в Александрово был. Бились они недалеко отсюда. Богатырь с серебряной головой когда домой приплыл, жена даже в воду по колено зашла его встречать. Бились богатыри на пасоле, недалеко от Криволуцка.

Богатырей раньше много было, сейчас не видать. Богатырь с серебряной головой жил в Александрове. Жена его так ждала, что встречать вышла и по пояс в воду зашла. Бились богатырь с серебряной головой и другой. Другой богатырь подкараулил его спящего и кожу с головы снял. Тогда он собачью шкуру себе на голову натянул, а тому пообещал:

— Вот приду через три года!

Орунг-отыр — имя богатыря с серебряной головой, второй был Пукы. Богатырь с серебряной головой пошел искать его, а те около запоров жили у Троегородского, как-то щепку пропустили[215] Орунг-отыр увидел щепку, догадался, что здесь они живут. Видит, они его кожей играют, на палку натянули. Пришел, а тот говорит:

— Не прошло еще трех лет.

Орунг-отыр:

— Нет, время пришло.

И задавил его. А у Пукы мальчишка был. Проворный народ тогда был. Он караулил дорогу, чтобы Орунг-отыр не прошел. Тот его увидел, выстрелил стрелой из лука, а мальчишка как нырнул с обласка — стрела мимо пролетела. Как гоголь пролетел или утка.

Раньше железо они где-то брали. Шашка железная у них с ручкой — никак не сломаешь. А на бритвы негодное, не берет.

С самоедами воевали. Те все баб воровали. От Александрово на Ларьяк дорога проходит, они оленями по ней проходили. Ерган — самоеды.

Богатыри были здесь на Полуденном и в Александрово. Раньше где Криволуцкое стоит, чистое место было. Море было, а потом лес пошел, богатырей не стал держать. Тяжелые они очень были.

Пегая орда[216] — это лесной народ был. Вонт-лунк называется. В лесу жил, бабы за них еще замуж выходили. Красивый народ, большой, вроде дьяволов они.

Ерган с Ваху приходили. Наши богатыри из луков с ними перестреливались. Стрела, как кинжал, с обоих концов заточена. Быстро стреляли, гоголя догоняла стрела. Насквозь проходила тело. Пальто какие-то были у богатырей, что стрелы не пропускали, и шапки тоже — стрела отскочит. Ерган придут, а наши под землей жили в карамах. Орехи едят, а те думают, что вода капает. И дети такие смирные были, не слышно их было. Я видел местами такие землянки, везде они.

40. Богатырь и связной

У богатырей был связной. В Среднем Васюгане есть мыс Выен-Анкаля-пэй[217]. Выше Чворовой на Нюрольке богатырь жил, там оборона была. Обские Ас-ях[218] пришли, у него жена красивая была, ее захватили. Он нырнул, на той стороне Нюрольки вынырнул. На нем был шабур, он на берегу полы его распахнул, обские в него стреляли, он полами шабура стрелы отмахивал. У жены были штаны и сумка из оленьей шкуры. Она сумку в воду опустила. Ее захватили, повезли, а она гнилушками путь показывает[219]. Обской богатырь говорит жене этого богатыря:

— В голове ищи!

Голову ей на колени положил, она говорит:

— Шапку сними!

Она слышит, сучок обломился. Он снял шапку, тот его из самострела убил. Одного богатыря оставил, говорит:

— Не ходите больше сюда.

Сын у него был безногий, жену его убили. Это было на Выен-Анкаля-пэй. Опять Ас-ях пришли. Говорят:

— Попался!

— Обождите!

Один черок надел, говорит:

— Я десять мужиков снарядил!

Другой черок надел:

— Я еще десять мужиков снарядил!

Под чувалом у него выход был, он вылез и убежал. Позвал богатырей. Их главный богатырь жил на Альви-пеля, Выен-Анкаля у него связной был. До обеда уже назад вернулся. Эти сидят в избе, ждут, мировую сделали. Вина тогда не было, мухоморы съели, а Анкаля не ест. Те все уснули. Он каждому кинжал к горлу приставляет:

— Всех бы зарезал, если бы не мировая. Всех я обхитрил!

41. Битва богатырей

Богатырь нюрольского народа пошел на речку Калганак, осадил их поселок. А калганакский богатырь ушел вверх по Васюгану, дошел до Катальги и лег спать. Нюрольский богатырь осадил Катальгу и говорит:

— Храпит, аж земля дрожит.

Проснулся калганакский богатырь, надевает черки, лыжи. Скатился с горы — образовался яр Колюм-пяй. Пошел вверх по Васюгану к брату, который жил в верховьях Васюгана. Ниже Айполово опять догнал нюрольский богатырь калганакского. Дошел до Волково калганакский, остановился на ночлег, но нюрольский опять его так погнал, что у того расстроился живот, и после его ухода образовалась брусничная гора Улом-игол. Удрал на Слопцов яр, там его весна застала. Он сделал обласок из дерева кун-юх. Сел на кочку отдохнуть. В это время подъехал его брат — богатырь с Ивэх-пугол, с верховьев Васюгана. С ним была и сестра калганакского богатыря. Сестра взмахнула и ударила мечом по кочке, и Васюган потек там между гор. На конце Слопцова яра скончался нюрольский богатырь, его сразил с помощью брата калганакский богатырь.

42. Семья Чугас

Около селения Цингалы находится гора Чугас. Два Чугаса раньше были соединены с противоположным берегом Иртыша. На увале жила хантыйская семья по имени Чугас: старик со старухой и три сына. Старики умерли от черной оспы и цинги.

Старший сын жил на мысу увала, средний — на середине, а младший — на материке. В наследство им остался топор. Зверя они ловили ямами, черканами, стрелами. Орудиями пользовались все три брата. Топор потребовался среднему брату. Старший брат бросил топор и рассек увал. А река тут как тут — размыла расщелину протоки, и появился Большой Чугас. Средний брат бросил топор младшему, так образовался Средний Чугас. Потом Малый Чугас. Потомки братьев жили сначала на мысу материка, а потом и на Среднем Чугасе.

43. Происхождение народа Пастэр

Далеко на юге или недалеко, кто его знает, там, где берет начало Обь, жили когда-то предки народа Пастэр, может, они и сейчас там живут. Однажды двое из них пошли на охоту. На охоте они неожиданно наткнулись на прекрасную дичь, на лося. Начали его преследовать. У первого человека Пастэр были крылья, он гнался за зверем по воздуху; второй, у которого были только ноги, преследовал его по земле. И хотя он бежал быстро, как птица, все же он отставал от лося и крылатого человека Пастэр. Так сильно отстал, что уже не видел их обоих, так далеко они его обогнали! Но возвращаться он все-таки не хотел, так и бежал дальше за ними. Раз бежит — пусть бежит, посмотрим, что в это время делал другой — крылатый.

Крылатый гнался дальше за прекрасным лосем. Гнался за ним долгое время, гнался за ним короткое время, наконец догнал. Попал в него стрелой человек Пастэр, свалился лось замертво. Но и человек был обессилен.

— Ах, как я устал, — сказал человек и сел на землю рядом с лосем. Пока так сидел, начал осматриваться. "Свою землю я оставил далеко позади. Что это за земля? Я ее не знаю! Кто знает, сколько дней я гнал этого лося, кто их считал? И если я его убил, то путь домой так долог, что я никогда не смогу принести его домой", — подумал он про себя и затем встал. Снял шкуру с лося, обрезал спинной жир, засунул его в голенище своей обуви. Прикрыл мясо ветками и сучками, сверху положил еще плетенку. Затем отправился туда, откуда пришел. На лету опустил одно крыло в снег, пролетел так немного и затем еще раз прочертил крылом знак в снегу.

Долго ли летел, коротко ли летел, вдруг ему встречается другой человек Пастэр — тот, что бежал. Он все еще гнался за лосем.

— Убил ты лося или упустил? — спросил пеший крылатого.

— Убить-то я его убил, но так далеко отсюда, что там и оставил его мясо. Я лечу сейчас домой, а тебе если нужно мясо лося, то иди и бери, — ответил крылатый пешему.

Тут он достал сало из голенищ и дал другому, чтобы у того было что поесть, пока он найдет мясо. Затем продолжал:

— Когда я возвращался, то черкнул крылом по снегу. Долго будешь брести, коротко будешь брести, затем найдешь по моему следу мясо лося. Можешь его съесть и, пожалуй, можешь даже там остаться, потому что пешему оттуда, наверно, никогда не вернуться.

Сказал так крылатый человек Пастэр и полетел дальше домой, а пеший отправился и пошел напрямую дальше. В пути он все время ел лосиный жир, так что ему не пришлось голодать. Долго ли шел, коротко ли шел и наконец, когда жир кончился, нашел убитого лося. "Моя родина и вправду далеко, далеко позади. Когда же я смогу пешком до нее добраться?" — подумал он про себя. Потом достал мясо лося и начал его есть. Он ел и ел с аппетитом, затем начал осматриваться. "Моя родина далеко отсюда. Пешком мне никогда не вернуться, — думал он. — Земля есть и здесь. Рыба есть, охотничья дичь есть, здесь будет неплохо. Останусь здесь" — так думал он про себя, так и получилось. Человек Пастэр, пеший, остался там на все время. Свою прежнюю родину он вскоре совсем забыл.

От этого человека Пастэр произошел народ Пастэр. Раньше они здесь никогда не жили, а как сюда пришли — о том и рассказывает эта история.

44. О народе Лар-ях

По большим сорам, по высоким травам, у большой воды жили два богатыря. Они были братья. И весь народ Лар-ях с ними жил по большим сорам, у большой воды.

Пошли богатыри на охоту. Один пустит стрелу, орлиными перьями оперенную, летит стрела выше облака текучего. Другой пустит стрелу, орлиными перьями оперенную, летит стрела выше темных туч. Ходили, ходили, ходили... Убили большого-большого орла. Много орлиных перьев досталось им на стрелы. Пришли богатыри в юрту ночью, было темно. Как вынули перья из оленьего мешка, в юрте стало светло как днем. Одно орлиное перо горит огнем ярче солнца, светлей луны. Перо это было золотое. Стали богатыри спорить, кому взять орлиное перо. Один возьмет золотое орлиное перо — другой спорит, другой возьмет золотое орлиное перо — этот спорит.

Долго ли спорили, дрались ли — никто не знает. Один богатырь остался на больших сорах, у большой воды, где у них был город Ват-пугол. У него и осталось золотое орлиное перо. А другой богатырь пошел на другую реку. С ним пошла и половина народа из города. Так и стали народ этот звать Ват-ях — народ из города.

45. Происхождение священных мысов

Давным-давно это было. Эта легенда длинная, ее от начала до конца никто рассказать не может.

Одна семья, во главе которой была старуха, решила спуститься по Оби вниз и попасть на Васюган. Говорят, Васюган они не нашли, а попали на Нюрольку и стали подниматься по реке Тух-сиге, которая впадает в Нюрольку, а вытекает из озера Тух-эмтор. Начался голод. А тогда был обычай: если нечего убить, надо дать дар. На одном мысу на Тух-сиге старуха принесла в дар одного своего сына, убила и оставила на мысу под кедром, подарила его мысу. Потом охота пошла хорошо, они разжились, поехали дальше. У нее была большая семья, запас скоро кончился, опять начался голод.

Доехали до острова, на нем она принесла в жертву своего старика. Этот остров до сих пор называется Ики — старик. На том острове сейчас стоят елка и кедр, там тоже дар приносится до сих пор. Когда стали подплывать к озеру Тух-эмтор, от семьи отделились три дочери, старуха их отделила. Там тоже образовался священный мыс. Туда только женские вещи в дар приносили: гребни, косоплетки.

Остальные поплыли к Озерному, к людям. Там старуху не приняли, как чужую, и она решила спускаться назад по Тух-сиге. У нее осталось три сына. Она решила запрудить Тух-сигу и затопить Озерное. Чтобы вбить колья, нужны были молоты. Старуха запрудила речку, но речка прорвалась и пошла другой стороной. Она двух сыновей отправила туда, где старика заложила, а младшего взяла с собой. Она все хотела попасть водой на Васюган. На озере Вэс-эмтор заложила и младшего сына и по озеру вышла в большое озеро Тух-эмтор, поплыла по нему. В одном месте, где она была, образовался мыс Пяй-ими (Мыс-старуха), где тоже приносят дары. Сама она опять вошла в Тух-сигу. У нее был с собой ручной лосенок. Она принесла его в дар на Тух-сиге, а сама сделала из белого камня его изображение. Этот каменный лосенок на Тух-сиге давно, ему каждый охотник и приезжий приносил дар. Его никто не видит, только остяки. Он из-под земли появляется и исчезает.

46. О происхождении фамилий

Старики рассказывали, что раньше люди деревня на деревню войной ходили. Жили они в [220] чтобы трудно их найти было. Недалеко от поселка Летне-Киевского есть место, которое называется Яль-велем-пяй[221]. Это небольшой мысок, поросший молодым сосняком. Раньше этот мыс был больше, а на нем стояла большая деревня. Вот однажды на деревню напали враги. В деревне жил богатырь, сын которого был женат на очень красивой девушке. Из-за этой красавицы и произошла война. Когда враги напали (их было в три раза больше), богатырь сделал весло с глухариную шею, сын сделал весло с лебединую шею толщиной. Прыгнули они в обласки, хотели убежать от врагов. У богатыря весло было толстое, и он уплыл далеко, а у его сына весло было тонкое, с лебединую шейку, и, когда он начал сильно грести, весло сломалось. Враги догнали богатырского сына и убили. Сноха же богатыря спряталась в большом болоте между кочками. Она залезла в большую куженьку, и враги ее не нашли. В деревне всех людей перебили, остались в живых только богатырь и его сноха. Богатырь сошелся со своей снохой, стал с ней жить. Детей они стали называть Микумиными. Сноха-то спряталась между кочками, а кочка по-остяцки — мюх, мюх-пяй, отсюда и фамилия Микуминых. Эту сказку дед Семен Антоусов рассказывал.

У богатыря была шапка железная и железная рубаха. Испугались враги богатыря, потому что увидели, как он шел по берегу и скручивал березки, как хотел. Враги испугались, назад вернулись. У богатыря и его снохи было три сына. От этих сыновей и пошли три остяцкие фамилии: Калины, Микумины, Васькины.

47. Заселение Агана

В Казыме жили муж и жена. У них умерла дочь. Родители ее похоронили и угощение на кладбище сделали. Ушли с кладбища домой и огонь забыли потушить. Ночью все кладбище сгорело. Но закону их должны были судить, а они на Aгaн убежали. Сначала они по Оби ехали, а потом — по Агану. Поселились эти люди в самых верховьях Агана. Потом у них дети пошли. Все Казымкины — их дети. Произошло это давно, шесть или семь поколений уже прошло.

48. Борьба с народом Ахыс-ях

Раньше жители Агана воевали с Ахыс-ях. С Ерган-ях жили мирно. Ахтыс-ях всегда стремились захватить богатства — стада оленей — у аганцев. У Ахыс-ях было два разведчика, которые пришли на Аган, чтобы узнать, сильные ли люди здесь живут. В Агане жили два брата, они были очень сильные. Старший брат — Рап-ики, он мог выжать сок из ствола толстого дерева. Младший брат — Рап-ики-мони. Разведчики Ахыс-ях увидели лук у Paп-ики. Они стали его растягивать, но не смогли. Ахыс-ях решили, что Кантах-ях хотят просто напугать их этим луком. Рап-ики услышал это. Он взял лук и одним мизинцем так растянул тетиву, что концы лука сошлись. Потом они поспорили, кто лучше стреляет. Взяли рога у хора. Выстрелил брат Рап-ики, немного пробил кость. Выстрелил Рап-ики, стрела его пробила кость и полетела дальше с той же скоростью. Ахыс выстрелил, но не пробил кость, только вмятина осталась. Разведчики уехали в свою землю и рассказали все, как было. Тогда Ахыс-ях побоялись идти войной на Aгaн. Когда разведчики уезжали, Рап-ики зацепил мизинцем их облас и долго по воде таскал.

Однажды на Аган шло большое войско Ахыс-ях с севера. У них два шамана было. Стали они ворожить, будет ли им удача в войне. Превратились они в птиц и сквозь шкуру чума[222] улетели.

Когда шаманы вернулись, они сказали, что Ахыс-ях получат богатую добычу. А в следующую ночь в лагере Ахыс-ях умер один человек. Наутро все войско умерло. Одна девочка осталась, эту девочку подобрали Кантах-ях. С тех пор Ахыс-ях не нападают на Аган.

Это давно было, много поколений прошло.

49. Чипэн-ку

Ахыс-ях приехали. Один мужик с женой жил, он Чипэн-ку, колдун. Ахыс-ях зашли, их семеро. Все поставили, шумят. Раз смотрят — глаза из пола. Они боятся:

— Убирай змей!

Чипэн-ку говорит:

— Вы же воевать пришли.

— Мы по-доброму пришли, не воевать.

Все исчезло. Снова смотрят — два лебедя выходят.

— Как так? Убирай их!

Лебеди все ближе к ним подходят. Старик говорит:

— Вы же воевать пришли.

Ахыс-ях испугались. Лебеди исчезли. Смотрят — два медведя выходят. Главный среди Ахыс-ях говорит:

— Поезжай ко мне на нарте, двух быков[223] шкуру, кумыш, малицу и кисы — всю одежду сделаем, поезжай к нам.

— Вы же воевать приехали!

— Нет.

— Если вам жить хочется, уезжайте назад. Дальше еще один колдун сильнее меня есть.

Ахыс-ях молятся. Повезли дедушку. На другое утро зашли, все надели — кисы, кумыш, малицу, все положили и поехали назад. Испугались.

50. Месть за отца

Одна женщина с сыном живет, сын у нее маленький. У них, кроме дома, ничего нет, только одна собака. Они живут, живут. Потом сын вокруг ходит с нартой, думает: "Почему мы с матерью одни живем? У меня отца не было, что ли?"

Пошел на высокий холм, заметил: там двое убитых лежат. Он думает: "Дома надо у матери спросить, может, мой отец убитый тут лежит".

Домой пришел, у матери спрашивает:

— Не знаешь, у нас отца не было, что ли?

Мать отвечает:

— Нет у тебя отца.

Он говорит:

— Там на высоком холме двух убитых видел.

— Это когда-то Ахыс-ях[224] с нашими воевали, твоего отца убили.

— У нас неужели всего одна собака, оленей, что ли, нет?

— Есть олени. Ты маленький, кто их сможет привести и запрячь?

— Если есть, я могу привести.

— Если можешь, то в чистом болоте они ходят.

Пошел с собакой, отпустил ее, она пригнала к чуму оленей. Он матери говорит:

— Покажи, каких оленей запрягать, я съезжу поищу людей.

Мать двоих важенок показала, он запряг и поехал. Ехал, ехал, много оленей увидел и один чум, шесть мужиков возле нарты. Они увидели, что посторонний, луки взяли, приготовились стрелять.

— Не стреляйте меня, я к вам зайду, поговорить надо.

В чум зашли, там одна женщина:

— Ох, сынки, что вы делаете, своего младшего брата чуть не убили!

— Мы откуда знаем, брат он или не брат.

Посторонний говорит:

— Может, вместе жить будем?

Поехали вместе, чум повезли, вместе стали жить. Самый младший говорит шести братьям:

— Нашего отца убили Ахыс-ях, давайте их искать.

За один день много оленей забили и много матери оставили. Говорят:

— Завтра поедем.

Поехали на север семь человек. Целую зиму ехали. Пришла весна, потом лето. Остановились около речки, каждый день тренируются, кто сильнее. Младший брат самый сильный и следующий младший тоже сильный. Те пятеро слабее. Эти двое все вместе делают, спят вместе. Младший говорит:

— Побудьте здесь, мы двое облас сделаем, по речке поплывем, кого-нибудь найдем.

На обласе поехали, двоих встретили. Братья говорят:

— Мы столько росли, никого не видели.

Те смеются:

— Вы что, так долго жили, никого не видели! Поедем с нами, у нас город недалеко, там народу много.

Приехали в город. Там Ахыс-ях к войне готовятся, луками стреляют, саблями сражаются. У них главный царь, к нему их повели. Говорят ему:

— Мы двоих встретили, они никого не видели.

Братья спрашивают:

— Вы куда готовитесь?

— Раньше мы с Ахыс-ях воевали, шестерых мальчиков оставили и мальчика с матерью. Они теперь выросли, мы туда пойдем.

— Нас возьмите, мы хотим воевать.

Им одну саблю дали, луки дали. Вокруг города стены, никто не вылезет. Они двое вместе ходят, к войне готовятся. Один раз они за стену вышли и кричат:

— Когда лед застынет, мы придем.

Их догоняли, догоняли, не догнали. Они приехали к остальным пяти братьям. Осенью по первому снегу стали к войне готовиться. Пошли к городу поближе. В городе как будто никого нет, пустой. Степа у города крепкая. Два младших брата хорошо вооружились, у них кольчуги и сабли, а у тех пятерых — только луки. Два брата в город пошли, а пятеро остались за городом следить, чтобы никто не убежал. Сражались, сражались, сразу всех убили. Вышли из города и пятерых братьев спрашивают:

— Никто не убежал?

Те отвечают:

— Мы никого не видели.

— Мы вам не доверяем.

Пошли все вместе. Один след нашли, догнали, на пне снег разгребен. Все семеро подошли:

— Ты, старик, что здесь делаешь?

— Никого в городе не осталось, я едва дополз, здесь умру.

Они оставили его, к городу пошли. Старик хорошие подволоки достал, на север убежал. Братья говорят:

— Этого старика не убили, он убежал, теперь целую армию достанет.

Вокруг города ходят, ходят, никого не нашли. К матери поехали, вместе стали жить. Два младших брата на одной постели спят, ложатся в кольчугах, встают в кольчугах. Пять братьев утром долго без обуви сидят, не беспокоятся. Однажды утром только встали, тот старик армию привел. Два младших брата сразу говорят:

— Мы не будем драться, у нас сил не хватит, мы убежим.

Пять братьев остались, их убили.

51. Тонья-богатырь

Тонья — царь хантов. Один раз женщины пошли черемуху собирать и позвали одну девочку. Она отстала. Над ней кто-то пролетел на белом коне.

— Ну-ка, девушка, открой рот, я тебе туда камешек спущу[225],

— Как спустишь?

— Так, спущу маленький камень.

— Кто ты такой?

— После узнаешь, рот открой.

Она открыла. Это был Кон-ики.

— У тебя родится сын, родится не по-человечески. Назови его Тонья. Он будет хантами командовать.

Она послушала и так сделала. Через некоторое время родился мальчик. Она назвала его Тонья. Он рос не по дням, а по часам. Он так жил, женился на Малом Югане. Ушел раз на охоту, с братом пошел. Приходит с охоты — ни жены, ни матери. Мать у него в Малом Югане была. Ко-уры — Длинная урья, они там жили. Он с братом был, давай искать. Искали, искали — нету.

Его казаки нашли. Тонья был царь хантов. Он в Сургуте, ему ханты по белке отдавали. Казак его попросил, он не дал, говорит:

— Я сам удерживаю со своих, пусть он с казаков удерживает.

Он удерживал перья от орла на стрелы.

— Если он со мной спорить хочет, пусть войско придет. Я людей не пущу, я хозяин.

Казаков послали сто человек. Тонья на урье построил город, на Мункул-уры, возле Угута, там рядом высокий бугор есть. Войско пришло, казаки говорят:

— Тонья, подойди. Все уместимся, будем вместе воевать.

Тонья в стене дыру сделал, чтобы стрелять. У Тоньи пять человек и брат, а казаков — сто. Как казак стреляет, Тонья топором дыру закроет, казачьи стрелы обратно улетают. У казаков ружья были такие: одному на плечо ружье кладут, другой целится, а третий поджигает. Тонья в это время переднего и заднего, обоих, одной стрелой пробивает. Казаков осталось пятеро. Тонья говорит:

— Идите к вашему хозяину, пусть еще войско посылает.

Послали семьсот человек. Тонья опять всех кончил, его никак не могут кончить. У него стрелы кончились, они собрались удирать. Тонья стрелял стрелой с оперением из беличьих хвостов. Он говорит:

— Последнюю стрелил.

И вернулись.

Тонья от казаков удрал, в юрты Рыскины пришел с братом. Сестра им поставила варку. Ели, ели, последний остаток варки брат Тоньи взял.

— А, браток мой младший, мне надо было оставить.

Ударил брата, тот умер на месте. Тонья зятю говорит:

— Ну-ка, оленей мне самых хороших приведи.

— Откуда у меня олени?

— Приведи, а то тебе достанется.

Сестра говорит:

— Приведи лучше. Его казаки не могли взять.

Привели ему оленей, он запряг нарту, поехал. Между Мултановыми и Ярсомовыми юртами заметку сделал, на кедре ветку срубил, несколько веток оставил.

— Вот, молодое поколение будет жить. Половина между Каюковыми и Мултановыми здесь будет.

Теперь экспедиция там мерила — там точно середина.

Тонья удрал в Пим, там женился. Родители жены хотели его убить. Старик побоялся или забыл, напоил, хотел убить. Кололи его ножами, стреляли его, никак не могут убить. Хорошо.

— Ну-ка, тесть с тещей, что вам нужно? Я вам все хозяйство выделил.

Он взял нож (саблю по-русски) и все головы пересек. Жене сказал:

— Вот, жена, я умру. Уже мне бог наказал. Через пять дней приедешь на мое кладбище, постоишь там. Овод вылетит из могилы, значит, у меня илес ушел к Торуму[226].

Бог потому его наказал, что он когда с казаками воевал, то их головы через урью ставил. На три ряда двух голов не хватило, он две собаки убил и головы поставил, за это его бог наказал[227].

Жена подходит к могиле, овод улетел. Перед смертью он так сказал:

— Если овод улетит с могилы, тогда на поминки лучше не ходите.

52. Приход Ермака

Рассказывали: Ермак пришел к богатырю, который у Колпашево. Тот мордушку плел, высоко привязал. Ермак показывает пушку, а богатырь смял пушку: вот ваше оружие! Десять мужиков к нему подошли, богатырь их между пальцами зажал. Обь перепрыгнул. На Васюган Ермак не приходил. Договорились не воевать, а остяков в армию не брать. Эта грамота на бересте в Новосибирске на хранении.

53. Почему у остяков нет своей грамоты

Когда-то в старину один остяк стал приглашать в товарищи русского, чтобы идти вместе в лес на звериный промысел. Русский согласился идти вместе в лес. Пошли. В лесу, на промысле, остяк и русский, как верные товарищи, не оставляли друг друга и не расходились один от другого далеко, но всегда были вместе. Они промышляли в лесу несколько времени так, как и все обыкновенные промысловики, и ничего особенного за это время промысла с ними не случилось. Но вот однажды днем они шли по лесу на промысел, по обыкновению своему вместе, как вдруг оба увидели, что с неба перед ними падают две какие-то бумаги. Русский, когда перед ним упали две бумаги, сказал по этому случаю остяку:

— Бог спустил с неба потому две бумаги, что нас двое: одну — для меня, а другую — для тебя. Так выбирай же себе из двух бумаг, какую только желаешь, а я возьму себе ту, которая останется.

Затем каждый из них взял себе по бумаге. Русский, взявши свою бумагу, подержал ее несколько времени в руках, посмотрел, что в ней написано, и положил себе за пазуху. Остяк со своей бумагой поступил иначе: посмотрел, что в ней написано, и положил на пень, тут случившийся, сказав при этом русскому так:

— Я свою бумагу теперь не возьму с собой, а возьму после, когда пойдем обратно мимо этого места с дневного промысла к своему стану.

Остяк, оставивши свою бумагу на пне, отправился с русским дальше в лес для промысла. Но окончании дневного промысла они возвращались обратно к своему стану тем же путем, каким шли вперед в лес, чтобы взять остяку бумагу, положенную им на пень. Но что же, к удивлению и несчастью остяка, случилось с его бумагой? Бумаги его на пне не оказалось. Бумагу эту съел лось, который проходил в отсутствие остяка и русского мимо этого самого места, что было видно по его следам.

— Вот поэтому-то, — заключают обыкновенно остяки свой рассказ, — у нас и нет своей остяцкой грамоты. Если бы остяк с бумагой поступил так, как русский человек — взял бы ее с собой, тогда бы и у нас была своя грамота. Хотя мы знаем, что местами есть грамотные остяки, но они все-таки учились и учатся по русской грамоте, а не по остяцкой. Остяцкой грамоты нет, ее съел лось.

54. Обиженный огонь

Рассказывают, что ехали двое — муж и жена. Захотели развести костер, а огонь никак не загорается. Тогда муж рассердился и начал топором рубить огонь. Говорит:

— Я все равно в другом месте разведу огонь.

Поехали в другое место, и там никак не могут развести огонь, нигде не могут развести. Потом ехали, ехали и приехали снова на это же место, где он костер рубил. А там сидит женщина в красном платке и плачет[228]. У нее по лицу кровь течет.

— Зачем ты меня так изрубил? Больше ты нигде не разведешь огонь, пока не отдашь мне дочь свою.

У них была дочь, в дневной люльке[229] сидела. Мать заплакала и не хочет отдавать, а муж, раз он изрубил огонь, должен был рассчитаться. Поставил люльку с ребенком на костер, костер сразу и разгорелся. Она взяла ребенка[230].

55. Путешествие на небо

В Большом Ларьяке такой случай действительно был. Одна старуха была, у нее одна нога оленья[231]. Семь сыновей у нее было, каждый умел играть на каком-нибудь музыкальном инструменте. Один умел на гитаре играть, другой — на бубне, третий — на домбре[232].

Они сказали старухе:

— Надо убираться отсюда, а то здесь скоро житья не будет.

Запрягли оленей и поехали на небо. Километров пятнадцать отъехали, дальше ехать не могут. А старуха не хотела на небо ехать и привязала к задней нарте грязные, старые нырики. Младший сын спустился, отрезал одну нарту, она на землю упала. Мой отец видел сколько раз эту нарту, на земле лежит.

Через год ровно младший сын вернулся, но на землю не стал спускаться, а сел на верхушку дерева. Его увидели, говорят:

— Что там сидишь? Хоть в чум зайди чаю попить.

А он:

— Нет, земля совсем стала грязная.

И рассказал, что на небе никогда вчерашнюю рыбу и мясо не едят, только свежее всегда, столько там рыбы и мяса можно добыть.

56. О ворожеях

Раньше были ворожеи, как с гипнозом. Он говорит:

— Вы меня закройте в сундук.

Сундук у него большой, с замочной скважиной. Сундук на замок закроют, потом откроют, а его нет. Он в замочную скважину вылазил. Большой ворожей был, только русских боялся. Если русские есть — у него сила пропадает. Стелют тряпку, руки ему закручивают за спиной. Когда завяжут, деньги ему бросают со всех сторон, кучу денег. Он предупреждает:

— Только не бойтесь, сейчас у меня белки будут, бурундуки будут.

И мне мать говорила:

— Ты только не бойся!

— Глаза еще завяжи, — он просит.

Глаза ему завяжет кто-нибудь, он не знает — кто. Он спрашивает:

— Все?

Ему отвечают:

— Все!

Не успевают свет потушить, у того, кто глаза завязывал, уже веревка на коленях лежит. Он говорит:

— Ну, приходите!

Слышат, как кто-то "тук, тук". Кто-то бежит, он говорит:

— Я вверх пойду.

Слышно, как он качается, воздух вверху ходит. Потом слышно его снова на полу, и он говорит:

— Где же вы, мои белки?

Слышно, как белка цокает.

— Где же вы, мои бурундуки?

Слышно, как бурундуки свистят. Под конец:

— Где же медведь?

Слышно, как медведь идет, урчит. Все дрожат, боятся. Все кончается.

— Ну, теперь вставайте!

Все встают. У них, где сидели, под ними деньги, которые они ему бросали. Это нюкуль-вель[233]. В Тимельге был Муртик, у него голова была узкая, потому что из сундука часто вылазил.

57. Музыкальный мыс

На озере Тух-эмтор есть мыс, там богатыри себе стрелы ковали[234]. Там протекала река Чебачья, оттуда перешеек и мысок. Там растут три кедра. Кто хочет на гармошке или балалайке хорошо играть, нужно туда двенадцать ночей ходить и играть, чтобы никто не знал. Если не научишься — пропадешь. Черти ходят. Если вытерпишь — научишься, а не вытерпишь — пропадешь на третьи сутки.

Рядом с Озерным есть Вэсен-эмтор, считалось священным. Там нельзя стрелять — хороший клев вдруг мгновенно пропадет. Отъедешь метров на двести, снова клюнет два-три раза, и тогда хоть сутки жди — не клюнет. Рассказывали, что Вэс выгнали с другого озера, он шел по мелкому месту. Рядом две ямки, он будто бы положил в одну голову, а другую зад. Потом ушел в омут на Тух-сигэ, в нем все кипит.

58. О мамонте (вариант А)

Я жил раньше в другом месте, где рядом было маленькое озеро, а недалеко от него — большое озеро. Из маленького озера в большое пролез Вэс и сделал канаву шириной в комнату. Всю землю он сдвинул в то озеро, и там образовался остров. Как сосенки росли — так там и растут на озере, на острове. Потом ушел в другое место.

Вэс может заглотить целый пароход — ханты говорят, старики. Они неграмотные, я в это не верю. Но лодку перевернуть Вэс может.

59. О мамонте (вариант Б)

Сноха однажды ехала на обласке. Лежит Вэс, и рога торчат у берега. Она думала сначала, что это коряги. Потом посмотрела лучше: это Вэс. Она тогда обласок волоком перетащила, чтобы здесь не плыть. А обратно плыла, он уже под воду ушел.

Один раз рыбак плыл по озеру, вдруг оказался где-то в темноте. Мелькнул просвет. Рыбак достал нож и ударил им. Через некоторое время он оказался на берегу. Это его Сорт-вэс проглотил. Когда он дышал, то жабры открыл, и рыбак увидел просвет. Когда ударил ножом, то запорол Сорт-вэс. Тот от испуга его выпустил. Рядом лежал мертвый Сорт-вэс.

60. Почак

Я раз рыбачил, ничего не было. Другой раз приехали, сварили, темно стало. Володька прилег, ему лет двенадцать. Ружей у нас не было. Я закурил. Слышу: "Выап!" И еще, еще. Володька соскочил:

— Что это?

— Не знаю.

Это черти были. Утас-пугол, от него осинник тянется. Оттуда кто-то идет и кричит, ближе, ближе. Володька говорит:

— Давай в обласок сядем!

Сели, взяли ружье, оно плохое. Едем к тому, я вперед гребу, а Володька — назад. А тот кричит, аж сквозь уши проходит. Старики потом говорили:

— Нужно было повернуться спиной к нему и стрелять из-под руки. А если бы вперед выстрелил, в себя бы попал.

Я начал по-русски и по-своему ругаться. Слышу: среди кочек булькает, потом голос стал затихать и ушел. Там раньше клали выкидышей, они потом оживают и в дьяволов превращаются. Мы раньше в дупло клали, чтобы в черта не превратился, а православные камень кладут.

А одному старику в обласок сел, как ребенок. Поверье было: перевезти его наоборот надо. А у этого старика он сел на нос лицом к человеку и заставил везти. Вышел из лесу — как человек, одетый, как кукла, небольшой, сантиметров сорок, а голос — оглохнуть можно. Меня пугал в болоте такой же.

61. Случай в доме

Днем дело было. Я прилегла отдохнуть, а Ефим[235] вышел за дровами. Вдруг вижу: заходит женщина в шубе, в платье и как хозяйка дома проходит в тот угол, где стоит медвежья голова[236]. Я встала и говорю:

— Ты что здесь?

Тут зашел Ефим и говорит:

— Что это с тобой?

Я рассказала ему. С тех пор мне стало как-то плохо, посоветовали менять дом. Сюда приехали, здесь все нормально. А это просто умершая бабушка приходила дом проведать. Надо было на поминки к ней на кладбище сходить.

Это называется "маячить". Мы с Ефимом жили в доме моего отца, а женщина после замужества должна уйти из дома отца.

62. Поиски девушки

Давным-давно это было. Здесь летом жило человек двадцать. Однажды девушка потерялась[237] . Ее ищут, не могут найти. Смотрят: на яру, откуда она покатилась, след виден, как она съехала. Около середины яра след потерялся. Ищут, не могут найти. Тут были два шамана, они здорово шаманили. Народ говорит:

— Надо узнать.

Они могут вызвать Ягун-ики, Кон-ики — всех. Вызвали вечером, в темноте они стали шаманить. Посреди дома. Тут приходят всякие шайтаны (лунки). Медведь цепью брякает, все здороваются. Тут пришел черт Кот-кули-ко. Он говорит:

— А мне не надо приходить?

— Тебе не нужно, — шайтаны говорят, — не нужно, так выгоним.

— Как вы его выгоните? — говорит народ.

— У нас медведь на цепях.

Медведь погнался за ним, тот удрал. Около каюковского болота догнал, избил, одна грязь от него осталась. Духи шаманов спрашивают:

— Зачем вы нас позвали?

— У нас тут одна девушка потерялась.

— А мы знаем, где она. Если надо, мы ее приведем.

И вот она кричит:

— Здравствуйте, вы меня ищете?

— Тебя!

— Со мной ничего не случилось, меня замуж взял такой здоровый, мы живем около кладбища, с этой стороны, на бугре.

Она проговорила, ее спрашивают:

— А можно этого зятя сюда позвать?

— Можно, приведите.

Около дверей кто-то кричит грубым голосом:

— Здорово! Вы меня звали? Я вашу дочь взял, вы ее не ищите, мы там живем. Когда гроза поднимается, мы уходим на семь сажен в землю[238], а как застынет — я к вам в гости прихожу.

Это маячка был.

63. Пропавшая девушка

В очень давнее время жили муж с женой возле одной речки. Была у них дочка, которая любила целыми днями играть на улице. Игрушечные домики строила и играла там в куклы. Однажды она забежала в дом и говорит:

— Мама, дай мне наряды самые лучшие и платок на лицо натяни[239], зять твой, Лесной дух, приехал.

А мать говорит ей:

— Не выдумывай, дочь моя.

А дочь нарядилась и вышла на улицу. Вечером отец вернулся с рыбалки, а дочери нет. Искали они ее везде, да так и не нашли. Прошло время, старики совсем состарились от горя. Приходит к ним однажды женщина какая-то, ребеночка опустила на пол, а он бегает, смеется, играет. А женщина села и говорит:

— Мама, платок натяни на лицо, зять твой, Лесной дух, приехал.

Мать смотрит на нее и думает: "Неужели это и есть дочь моя?" Долго жила дочь с сыном у родителей, а время быстро пролетело. Говорит дочь:

— Пора нам ехать домой, погостили, хватит.

А зять все это время жил под крышей дома, и никто его не видел. Вышли старики дочь с внуком провожать на крыльцо, те сделали несколько шагов и исчезли с глаз. Старики там и остались одни старость свою доживать.

64. Покинутые юрты

Один человек на охоту пошел. А в это время у него жена умерла. После смерти его жены все люди покинули свои юрты[240]. Вернулся муж с охоты, видит: юрты пустые, нет никого вокруг. Зашел он в свой дом, а навстречу ему жена идет. Подходит к нему и говорит:

— Я умерла, но ты меня не бойся. Сегодня вместе ночь проведем. Не вздумай убежать. Завтра Торум рассвет сделает, и на рассвете ты можешь уходить.

Муж так перепугался, что у него все трясется, и ответить жене своей ничего не может. Жена говорит:

— Давай я тебе голову вымою.

Помыла ему голову и волосы его в узел завязала[241]. С одной стороны узел завязала для того, чтобы удача в охоте ему была, а с другой — чтобы он жил долго. Когда жена закончила, муж ее обманул. Он вышел из дома и убежал. Жена его догнала и все узлы обрезала[242]. Она говорит:

— Раз ты меня не послушался, иди теперь к своим.

Этот человек, когда пришел к своим людям, прожил лишь несколько дней и умер.

65. Кладбище и амбар

Однажды двое товарищей проезжали вечером мимо кладбища. Уже было время ложиться спать. Один предложил переночевать в амбарчике неподалеку. У другого жена была похоронена на этом кладбище, и он не согласился:

— Нет, я проведу ночь у могилы моей жены.

Ночью он проснулся оттого, что что-то споткнулось о его ноги.

— Что за бревно лежит у меня на дороге, — услышал он женский голос, — что за обомшелый пень здесь лежит? Я собирала все для своих деточек, ведь они плачут, потому что родственники не принесли нам никакой еды. Теперь все пропало. Не прикасайся к этому.

Тут раздается голос мертвой женщины из могилы:

— Это не бревно, а мой муж, который хочет провести ночь около меня.

Мужчина, услышав этот разговор мертвых, не мог больше спать. Когда настало утро и он встал, то увидел на могиле угли; из-за этого ханты считают, что мертвые едят что-то подобное, и при поездке к могиле разводят там огонь. Затем он пошел будить своего товарища. Когда пришел к амбару, то постучал в стену:

— Вставай, уже день.

— Дай мне сначала связать свои кости, — послышалось в ответ.

"Это, конечно, не мой товарищ, а какой-то злой дух", — подумал человек и убежал. Когда потом вместе с другими стали смотреть, что было в амбаре, там нашли только кости. С того дня ханты больше не ночуют в заброшенных домах или амбарах[243].

66. У подземных духов

Однажды жили два ханта: один — на Оби, другой — на Югане. Они друзья были. Зимой и летом друг к другу в гости ездили. Они жили лучше, чем братья живут. Однажды летом обской собрался в гости. Приехал он на Юган, к юртам подходит, а там по сторонам ханты стоят, а его друга не видно. Пристал к берегу, стал людей спрашивать:

— Где мой друг? Может, он на охоту или рыбалку ушел?

— Нет, он умер.

Он заплакал и говорит:

— Скажите, где его могила?

Ему сказали. Пошел к могиле, стал реветь около нее. Долго плакал. Вдруг два маленьких маячки (иль-канлах-от[244]) выглянули из земли и стали спрашивать:

— Что тут плачешь?

Он говорит:

— Как же мне не плакать? Друг у меня был, лучше братьев жили. А сейчас он умер.

Черти говорят:

— Зачем плакать? Давай мы тебя сводим к нему, и ты увидишь его.

За руки его схватили, вниз тащат. Потом говорят:

— Тут дом, зайди, там твой друг.

Затолкнули его в дверь. Он смотрит: друг его сидит. Друг его заметил и говорит:

— Как ты сюда попал, зачем пришел? Здесь жить плохо приходится.

— Как не прийти? Увидеться-то надо.

Друг стал рассказывать:

— Здесь плохо. Все время заставляют играть на разных инструментах: на гитаре, наркас-гох, на скрипке, нин-юх[245]. День и ночь играю, пальцы все искалечил. Когда у вас день — у нас ночь, когда у вас ночь — у нас день. Сейчас у нас стемнеет — это считается день. Они всегда приходят к этому дому, где я живу. С утра по двое-трое собираются, самым последним приходит хозяин чертей Тойлоп-ики. Он тебя сразу увидит. Приходит и приглядывается, нет ли новеньких, заставляет их играть. Ты внимания не обращай, скажи, что не умеешь играть. Он будет спрашивать, почему не умеешь. Ты скажи: "Умею, но на чужих не умею, у меня дома свои есть". Он скажет чертям: "Уведите его, пусть он за своим сходит". Когда тебя уведут, то домой к тебе не зайдут — будут бояться. Ты закрой дверь и окрести весь дом. Они постучат и уйдут. А так тебе отсюда не выйти.

Вот стали заходить по одному, по два. Много народу собралось, негде повернуться. Говорят:

— Почему хозяин не приходит? Он всегда с утра приходит.

Ждали, ждали, его нет. Что случилось с ним? Слышат — земля дрогнула. Наконец-то он идет. Дверь открывается, он заходит. Черти говорят:

— Как ты долго пропадал!

— Я задержался. Я всегда у людей присматриваю, где шум, — я люблю ходить туда. Иду по улице, слышу: в одном доме музыка, пляшут, поют. Я зашел туда. Там веселье, народ, интересно смотреть. Я присел поближе, они меня не видят. Плясали, плясали, все заснули, и я уснул. Проснулся, смотрю — душно стало. Это какая-то женщина взяла да и окрестила весь дом — мне душно. Там кадка стояла, я туда залез, там полегче. Сижу, тут женщина подходит и кадку окрестила, мне трудно стало. Стал шевелиться и думаю: "Хоть бы она меня выбросила!" Она заметила, окно открыла и кадку выбросила, сказала: "Подь ты к черту!" Мне понравилось, что она меня выбросила, а особенно понравилось, что меня к черту послала. Думаю: "Хоть бы бог дал ей сто лет жить". Вот поэтому я долго не приходил.

Стал он кругом смотреть, нового заметил сразу. Подошел и стал подавать то гитару, то скрипку. Он все говорит:

— Я не умею.

— Почему ты не умеешь?

— Уметь-то умею, но на чужих не умею, дома у меня все есть.

Он кричит чертям:

— Отведите его обратно домой! Пусть он соберет все свои вещи и сюда приходит.

Повели его вверх, к дому подвели и говорят:

— Заходи, мы не можем входить в ваши дома.

Он зашел, окрестил весь дом, черти струсили и ушли. Он так остался жить, так и живет.

67. Человек, оставшийся под землей

В одной хантыйской деревне жили два человека. Пошли они в лес. Пришли они в лес, сделали шалаш. Закончили устройство шалаша, поели, легли. Утром встали. Оделись, пошли в лес. Долго ходили, коротко ходили, вернулись. Старший поймал четырех белок, младший поймал соболя. Старший говорит:

— У меня заболела голова, сними шкурки с моих белок, с твоего соболя.

Он лег. Пока младший снимал шкурки с белок, дверь настежь открылась. Младший взглянул в сторону двери: два глаза выкатились[246]. Он сразу встал, вышел, чтобы пуститься в погоню за глазами. Смотрит: они скатились с горы. Идет дальше в погоне за глазами. Они перекатились через лежащее дерево. Он тоже перешел. Глаза заползли под ствол кедра. Он подошел к дереву, остановился. Думает: "Может быть, они вернутся". Долго стоял, коротко стоял, глаза вернулись. Он хочет ударить их снеговой лопатой, но ему жаль их. Глаза покатились по прежнему следу. Опять перекатились через то лежащее дерево. Он думает: "Начнется буран, след заметет". Сломал ветку дерева. Вынул нож. Начал строгать стружки вдоль прежнего следа. Глаза катятся вперед, он идет за ними. Глаза вкатились в шалаш, он вошел. Смотрит: глаза вкатились в одежду к лежащему человеку.

Кипящий котел был готов, лежавший человек встал. Сели они есть, поели. Младший говорит:

— Ты ничего не видел во сне?

Старший говорит:

— Действительно, я видел сон: под растущим раньше деревом видел сокровище.

Младший говорит:

— Ты действительно его видел?

Старший говорит:

— Я действительно его видел, а теперь ложимся.

Утром рассветало, они встали, отправились вдоль вчерашнего следа, вдоль наструганных стружек, куда ходил младший. Спустились с горы. Бегом прошли путь. Пришли туда, к большому кедру, начали копать. Один из них нашел дыру такой величины, что человек может войти. Старший говорит:

— Оставайся здесь, я пойду туда.

Младший говорит:

— Иди, если пойдешь, но не уходи навсегда.

Старший говорит:

— Зачем я пойду навсегда? Я вернусь.

Старший вошел внутрь, упал в комнату. Смотрит на нары: там сидит женщина. Женщина говорит:

— Всю свою жизнь я ждала тебя, теперь ты пришел.

Женщина говорит:

— Куда теперь пойдешь? Охраняй здесь мое богатство, мое сокровище.

Он говорит:

— А кто будет охранять мой дом, что мне здесь делать?

Женщина говорит:

— Делай или не делай, куда ты теперь пойдешь? Если не останешься здесь, зачем пришел? Выход есть, иди.

Он не смог найти прежний вход. Говорит:

— Будь добра, выпусти меня наверх, я скажу слово своему товарищу, я не убегу.

Женщина говорит:

— Говори слово там, где стоишь, взгляни глазом, иди туда.

Он смотрит: дверь стоит открыта настежь. Женщина встала, они вышли вместе. Младший, не имея пищи, чуть не умер. Старший говорит женщине:

— Кого я пошлю принести весть, что мой младший товарищ собрался умирать?

Женщина вытащила из кармана маленькую бутылочку, он получил в подарок ложку воды из бутылки, выпил, начал говорить. Старший говорит:

— Иди ко мне домой, скажи, что я остаюсь.

Он пошел, отправился. Старший вместе с женщиной пошли назад в комнату, еще и теперь они под землей.

68. Охотник без глаз

Однажды два брата жили в одной юрте. Правда, в отдельных домах. Дома не поблизости, расстояние большое было. Младший женатый был, а старший холостой. Как снег выпал осенью, сразу в урман собрался он. Ушел на охоту надолго. А младший остался. Тоже ходит каждый день, как с утра пойдет — так и до вечера. Вечером приходит весь мокрый, такой встрепанный и ничего не добывает, не приносит домой: ни рыбы, ни зверя. Чего ходит — жена сама не знает. С утра чуть свет опять уходит и вечером приходит весь мокрый такой, как будто в воде он лазил, в снегу. Ну, вот жена думает: "В чем дело? Люди ходят, добывают кое-что, приносят домой, а этот муж у меня ничего не приносит. Надо как-то завтра сходить за ним, чего он делает, посмотреть".

На следующий день муж тоже собрался, пошел. И она тоже собралась, будто за дровами. Ушел муж, она за ним по пятам. Со стороны следит за ним. Муж идет, в лес подался, идет. Смотрит она: что-то он улегся на спину, лежит.

— Ничего себе охотник! Шел, шел, улегся и лежит. Дай-ка посмотрю поближе, подойду.

Подошла и видит: муж улегся, вытащил свои глаза, прямо вверх поставил и говорит:

— Сэмлек рэм-рэм-рэм.

— Вот ничего себе дает, сэмлек рэм-рэм-рэм. Что это он делает?

Он, оказывается, каждый день ходит и этим делом занимается. Люди охотятся, а он каждый день сэмлек рэм-рэм-рэм делает.

— Сейчас я тебе чудеса натворю.

Подошла к нему поближе и — хап! Из рук выдергивает эти глаза и бежит. Тот без глаз остался. Туда-сюда, куда делись мои глаза? Кто выхватил из рук? Как теперь домой-то попаду? Давай туда-сюда шарить. Ну, дорога ему знакомая, каждый день ходит, запомнил. "Ну, — думает, — домой-то попаду, а вот глаза куда делись, я не знаю". Шел, шел по знакомой дороге, все же пришел. Жена говорит:

— Ты сегодня раньше пришел.

— Да вот, как же не раньше, ослеп сегодня, ничего не вижу.

Жена думает: "Ослеп, а глаза-то я утащила. Я думаю, что ты каждый день на охоту ходишь, а ты, оказывается, только сэмлек рэм-рэм-рэм делаешь. Тогда дома сиди, раз не можешь охотой заниматься".

На следующий день жена что-то там на улице делает, убирает да дрова готовит. Смотрит: с той стороны по Югану лось бежит, прямо к ним. Забегает быстро к старику, говорит:

— Старик, лось бежит, что делать?

— Что делать? Принеси мне лук и стрелы и дверь открой. Когда к двери подойдет, ты скажешь.

Притащила ему жена лук и стрелы. Лось как раз к ним близко к двери прибежал. Жена говорит:

— Как раз возле дверей он.

Он стреляет сразу же.

— Ну, жена, сходи посмотри, что там у меня вышло?

Пошла старуха туда, смотрит, а лось там через два-три метра лежит. Приходит домой, старик спрашивает:

— Ну как там? Попало хоть, нет?

— Где ж там попадешь? Нет, не попал.

— Как так не попал? У меня никогда стрела мимо не проходила, а тут мимо прошла! Вот тебе раз. Ну ладно, мимо так мимо.

Жена вышла, как будто по дрова ушла, а сама к лосю подошла, разделала, домой притащила. Сварила мясо себе, ест и про себя думает: "Вот так, ты сам каждый день сэмлек рэм-рэм-рэм делаешь, охотиться не хочешь, вот и ешь, что хочешь. А я хоть мяса поем сама".

На следующий день тоже по дрова да так куда-то ходила, на улице возле дома что-то перебирала. Смотрит: снова лось с того же направления идет. Забегает, мужу говорит:

— Опять лось идет.

— Ну-ка, тащи сюда мои лук и стрелы. Подает ему.

— Дверь открой. Открыла двери.

— Когда прямо к двери подойдет, скажешь.

Когда прямо к двери подошел лось, старуха сказала ему. Он стреляет.

— Ну-ка, сходи посмотри, что там сейчас, попало или нет.

Подошла, видит, что лось два-три шага отбежал и завалился.

Приходят домой и говорит:

— Ну, старик, опять мимо попал.

— Да ну! Как так у меня все мимо попадает? Раньше же я никогда мимо не стрелял, все прямо, а тут все мимо. Второй раз уже. это уж неправда.

Про себя старуха думает: "Вот я тебя здорово подстроила. Не будешь больше глазами моргать". Пошла туда, разделала, натаскала в лабаз себе, варит каждый день. С мясом живет.

Старик думает: "Допустим, если она у меня глаза стащила, спрятала же куда-нибудь. А вот куда спрятала? Это, может, она что-нибудь натворила? Надо что-то придумывать". Один раз, зная, что жена по дрова ушла на целый день, стал рыть вниз под землю то место, где она спала. Каждый день, как жена уйдет, он роет. Знает, что дом брата не так уж далеко. Он, как мышь, такую канаву прорыл внизу до самого дома. Вот однажды думает, что жена должна прийти к вечеру. Он туда прорыл все, зашел и затопил печь в доме. А жена с дровами пришла и думает: "Приехал охотник. Надо зайти рассказать о своем муже-лентяе. Как люди каждый день дело делают, а он сэмлек рэм-рэм-рэм делает. Это уж ни к чему".

Заходит, платок надернула (она закрывается перед братом)[247], уселась там и стала говорить:

— Люди добрые на охоту ходят, дела делают, кое-что добывают, а у меня вот муж каждый день с утра пойдет и к вечеру приходит. И ни рыбинки, ничего, никакую зверюшку не приносит. Что за такой муж! Надоело мне каждый день одно и то же. Я решила в один день проследить за ним. Пошла, смотрю: а он в одном месте в снег лег на спину и что-то делает. Дай-ка я посмотрю, что он на снегу лежит. Подошла ближе, а он, оказывается, глазки свои вытащил, приподнял и говорит: сэмлек рэм-рэм-рэм. Вот, думаю, ничего себе охотник мой. Люди охотой занимаются, а он каждый день сэмлек рэм-рэм-рэм делает. Я у него стащила эти глаза. Дома спрятала в короб, к себе положила. Вот чем у меня муж занимается. А потом я однажды на улице свои дела делала, дрова да что готовила к вечеру. Смотрю, лось идет с той стороны. Я забежала и мужу говорю: "Лось идет". Он говорит: "Принеси мне лук и стрелы, я попробую, что выйдет". Я принесла ему, он дверь сказал приоткрыть. Я приоткрыла, и, когда лось к двери рядом подошел, я говорю, что подбегает. Он в это время выстрелил. Говорит: "Сходи-ка, что вышло, попало или нет?" Я прихожу, он через два или три шага завалился, упал. Прихожу домой, говорю мужу: "Ну, муж, мимо". — "Как так мимо? У меня никогда мимо не проходило". А я про себя думаю: "Вот ты каждый день сэмлек рэм-рэм-рэм делаешь, а если бы хотел мяса, ты бы охотился". Это мясо затащила себе и сама потихоньку варю да ем. Вот так, твой братик — лентяй.

— Да, — этот про себя мычит, — да, плохо.

— Ну ладно, домой пойду.

Встала, пошла. А мужик в это время обратно в нору, у себя там выскакивает, сидит. Тут жена заходит.

— Вот, — говорит, — брат приехал с охоты.

— А, ну я слепой, ничего не знаю.. Что-нибудь он добыл?

— Не знаю, не стала спрашивать[248].

Пока жена туда-сюда на улицу ходила, он с этого короба вытащил свои глаза, надел. Тут у них ругань получилась. Не знаю, что потом случилось. Так, наверно, и живут.

69. У лесных людей

Жили мы недалеко отсюда, и потерялся в тайге маминой матери брата сын. У него уже семья была. Потерялся, найти не могли. Увел его лесной человек, год он там прожил. Привел к себе домой, он плачет у порога. Все у них есть, что мы едим. Зовут есть, а он у порога стоит, не хочет. Такие же люди, как мы. Вот ровно через год его посадили на глухаря, и тот привел его на Вертикос. Люди там его и увидели — сидит на песке.

Когда отправляли, подали ему в горсти град и бросили в лицо. Это были слезы, которые он выплакал за год. Велели дома собак всем привязывать в деревне. Он передал всем, все привязали. Скоро много выдр к ним пришло, и они их убили. Около собак нашли много задушенных выдр[249]. Мужики говорят:

— Не хотел с ними жить, и у него в семье никто не останется. Вот сейчас из этой семьи остались мать да брат. Эти лесные люди так же рыбачат, так же охотятся. Наверно, страшные, поэтому ему не хотелось жить с ними. Наверно, черти лесные.

70. Унху

Один остяк из села Шеркалы отправился пешком по берегу осенью в деревню Алешкино. Но реке шел лед. В пути остяка настигла ночь. У него закружилась голова, и он сел на камень отдохнуть. Сидел почти до полуночи. Вдруг к нему является кто-то в виде мужика и говорит:

— Что ты здесь сидишь?

Остяк, услышав такие слова, упал в обморок. Он лежал долго. Потом проснулся. Увидел: незнакомец все еще стоял перед ним. Это был Унху — лесной дух. Унху сказал:

— Пойдем ко мне.

Остяк спросил:

— А где твой дом?

— Мой дом в истоке реки, отсюда будет верст пятнадцать.

— А когда же пройдем такое расстояние?

— Пока ты будешь курить сигарку, тем временем дойдем.

— Я не могу так быстро за тобой шагать. Силы нет. Устал.

Унху говорит:

— Вот у меня кузов на спине. Садись в этот кузов, и я тебя донесу. Но одно плохо: у тебя в кармане есть письмо! Брось ты его, а то я тебя убью.

Остяк отвернулся и сделал вид, что он бросил это письмо. Тогда Унху посадил его в кузов и помчал к себе. Остяку казалось, что он как будто ехал на хорошем коне. Через несколько минут они доехали, и лесной дух сказал:

— Вылезай, вот мой дом!

Остяк вышел из кузова и увидел перед собой хороший дом, амбар и лабаз на семи столбах. В окне горел синий огонек.

Лесной дух говорит ему:

— Заходи в дом, но закрой сначала глаза и не гляди на огонь![250]

Они зашли. Унху посадил остяка в темном углу. Остяк сидел там, пока варилась еда. Варила еду дочь лесного духа. Она была очень красива. Когда она ходила туда-сюда, на ее платье бренчали разные бусы и колокольчики, сверкали бисером вышитые узоры. Остяку эта девушка очень понравилась. Он полюбил ее и захотел жениться на ней. Потом девушка подала еду. Лесной дух сел первым за стол и пригласил остяка. Он тут впервые увидел лицо лесного духа. Лицо было красное, как кумач, волосы — черные, плетенные в две длинные косы, плечи были широкие, а руки огромные. Когда стали есть, лесной дух сказал:

— Если ты останешься у меня жить, то за тебя я выдам свою дочь. Ты будешь невидимым для других людей, как и я.

Лесной дух пригласил к столу свою дочь и спросил у остяка и у нее:

— Посмотрите друг на друга! Понравились ли вы друг другу?

Остяк ничего не ответил, а дочь сказала:

— Как же я сразу смогу выйти замуж за незнакомца?

После обеда остяку постелили меховую постель и соболиное одеяло. Лесной дух перед сном показал ему одиннадцать комнат, а двенадцатую не показал. Сказал:

— Я покажу эту комнату, если ты останешься у меня жить навсегда. Там у меня тайные вещи и разное оружие.

Все легли спать. Лесной дух захрапел, а остяку не спится. Он все думает о девушке. Хочет забраться к ней. Первый раз собрался, вышел из своей комнаты, но не осмелился и вернулся к себе на постель. Он, сидя на своей постели, мечтал о девушке. Про себя он еще сказал:

— Пусть что будет, то и будет. Теперь я пойду.

Подошел к постели девушки и видит: девушка тоже не спит. Он сел у нее на краю постели. Девушка подала ему руку, и остяк крепко пожал ее руку. Потом они поцеловались. А затем он спросил:

— Любишь ли ты меня? Если любишь, завтра мы с тобой побежим ко мне. Я здесь не останусь.

Она ответила:

— Как я буду жить среди незнакомых людей? У вас другая вера, другие порядки. Как я оставлю отца одного?

— Если ты не выйдешь за меня замуж, то отведи меня домой.

— Поживи здесь неделю, и отец отведет тебя домой, — сказала она. — Но только ты плохо сделал, что оставил у себя письмо. Ты этим нарушил наш порядок. Храни это письмо, как свое сердце, и не показывай его моему отцу.

Остяк пошел в свою комнату, но заснуть уже не мог до утра. Наутро Унху пришел его будить. Говорит:

— Пора вставать.

На столе было уже все готово. Остяк сел за стол обедать. Лесной дух за обедом ему сказал:

— Я иду в лес на целый день, а ты не убегай. Или я тебя догоню и приведу сюда обратно.

Унху ушел в лес. Девушка ему показала двенадцатую комнату. Там он увидел чучело будущей невесты лесного духа. Унху встретил когда-то женщину, но она не согласилась сразу выйти за него замуж, а лесной дух попросил в знак согласия лишь ее верхнее платье. Чучело стояло одетое в это платье, словно живое. В переднем углу комнаты остяк увидел стрелу, воткнутую в скамью. Девушки сказала:

— По этой стреле я могу узнать о смерти моего отца. Если из этой стрелы покажутся капли крови, то и буду знать, что мой отец умер. Моего отца никто не может убить, кроме молнии.

В этой же комнате лежала собака, прикованная цепями за задние и передние ноги. Она считалась лучшей собакой при охоте на большого зверя и чужих людей из чужих мест. Теперь она сторожила комнату. От ее шеи шли две цепи в ту и другую сторону к стенам. Собака не могла двинуть головой.

— Мой отец посылает эту собаку убивать чужих охотников из другого места (рода). Раз пришел дальний человек охотиться. Он решил перейти через небольшую речку по льду, но упал и умер. Это собака убила незнакомца, — сказала девушка.

Потом девушка открыла дверь в подполье и сказала:

— Здесь есть подземный ход. Этот ход ведет к речке и служит для защиты от врагов моего отца.

Они пошла обратно, и остяк рассказал ей о своей жизни. Девушка же говорила про свою жизнь. Она сказала:

— Я много видела ваших людей и охотников. Они нас не видели, а я к ним подходила очень близко. Нас не видят потому, что пользуются берестой[251], Если бы отказались от березы, то стали бы нас видеть.

Семь дней протекли быстро, как один день. Девушка не согласилась идти за остяком. Но от поцелуя она забеременела.

— Твой сын останется со мной, я тебя буду считать своим мужем, — сказала девушка.

На седьмой день лесной дух еще раз просил остяка остаться, но он не согласился. Сказал:

— Веди меня домой!

Дух ответил:

— Когда я нес тебя сюда, ты мне не верил, что так скоро дойдем. Теперь я поведу тебя пешком, и ты увидишь, как далеко идти.

Лесной дух подарил остяку головной убор и мешок с дорогими мехами соболя. Унху вел его по горе. Шли долго и вышли у крутого берега реки.

— Ну вот, я хотел сделать тебя счастливым, и жилось бы тебе весело и хорошо. Когда приедешь домой, в течение трех дней не смотри на огонь! Живи в темном месте, в темноте! Я бы не пустил тебя домой, но письмо мешало. Я знал, что письмо было при тебе. Теперь я столкну тебя с горы. Ты не бойся, не ушибешься. Это тебе знак.

Они попрощались. Унху взял его за ноги, как палку, бросил его под гору к реке и закричал:

— Будь всегда счастлив!

Остяк, кружась по воздуху, упал на камень, но ему казалось, что это был не камень, а пуховая постель. Он встал и пощупал себя. Он был здоров.

71. У лесной женщины

Около ста пятидесяти лет назад в Нижне-Лумпокольской волости один остяк поехал вечером ловить на Обь рыбу. Ловил, ловил, поплыл к берегу и увидел на песке глухаря. Смирно сидит. Жалко, не было ружья. Бросил на глухаря горсть песку. Глухарь немного отлетел и опять сел.

Остяк погнался за ним. Догоняет. Ему жарко стало, снял с себя верхнюю одежду. А глухарь все по земле бежит. Вдруг ему показалось, что на суку дерева сидит его родная, давно умершая мать и качает ногами. Она сказала:

— Сын, сын мой дорогой, я тебя долго ждала. Подойди, я хотя бы поцелую тебя!

Он обрадовался и подошел к ней. Наклонился поцеловать свою мать и потерял сознание. Очнулся и видит, что она летит и несет его на крыльях, через реку Обь несколько раз перелетела. Прилетела к себе домой. Вот она начала за ним ухаживать, говорит:

— Будем вместе жить, как муж с женой.

У нее было много мехов и всякого добра. Все жилище было обложено мехом[252]. Он не соглашался жить с ней. А она все тащит его в передний угол[253]. Остяк же думал о доме, о семье и детях, о жене, стал горько плакать. Она же говорит:

— Не плачь о доме! Я им даю промысел, всех зверей и дичь посылаю. Я вижу твоих людей, которые охотятся[254]. Оставайся!

Но он не согласился. Идет на улицу, думает убежать, но всегда невольно приходит к дому женщины. Звери бегают около него, но он не думает о них и не стреляет.

— Почему не убиваешь зверей?

— Не видел, — отвечает остяк.

— Так не горюй, будем жить до первого ребенка, а потом уйдешь домой. Я поеду с тобой. Ты будешь жить со своей женой, а я — с твоими братьями.

Он не соглашался. Она звала в передний угол. Подойди он к переднему углу — перешел бы к ней и остался бы у нее. В избе всегда было мало света. Она была красавица, но имела длинную бороду. Женщина долго уговаривала его. Один раз они пошли вместе на охоту. Она сказала:

— По пути зайдем в гости к моему старшему брату.

Пошли. Поохотились. К вечеру она повела его к своему старшему брату. Этот не знал об остяке. Удивляется, не улыбаясь. Она говорит:

— Милый брат, я глупо сделала, без твоего приказания привела к тебе человека.

Брат сказал:

— Это твое дело, но я знаю, этот человек не будет жить с тобой, у него есть крест.

Остяк еще сильнее начал беречь свой крестик. Остались там ночевать, утром долго спали. После обеда брат женщины говорит:

— Посмотри мои амбары!

У него было три амбара со всяким добром. В первом амбаре он увидел много стрел и луков, дорогие соболиные и лисьи меха. Много-много было мехов. В другом амбаре были разные товары, шерстяное и красное сукно. И одежда меховая из оленьих шкур, и обувь всякая разная. В третьем амбаре стояло чучело в виде коня. На нем сидело чучело в виде самого брата.

— Почему это?

— Я много хожу на охоту. Для нас опасен гром. Он в нас стреляет камнями. Если из чучела течет кровь, то моя жена или сын будут знать, что я убит, — сказал брат женщины.

Там же был белый медведь, на цепи привязан. Он бросился на остяка, когда его увидел. Но брат женщины сказал:

— Успокойся!

Зверь лег успокоенный. Он держал его вместо собаки.

— Он борется с моими врагами, рвет врага зубами, — сказал брат женщины.

Пошли в жилище. Брат женщины говорит:

— Почему не хочешь остаться с моей сестрой?

Остяк, думая о доме, ответил:

— Дома жена и малые дети с голоду помирают.

— Это я знаю и помогу им, только ты оставайся с моей сестрой. Скажи, что останешься, и я сделаю все, что надо.

Три дня пробыли у брата женщины. Все еще уговаривали остяка. Брат сестре сказал:

— Он с тобой не останется, отпусти его домой.

Она еще раз его упрашивает:

— Ты будешь вечно молод, никогда не состаришься.

— Почему я таким вечно буду?

— У нас есть дух. Он нас омолаживает, когда мы старимся[255]. Кладет нас в люльку, брызжет живой водой, и люди становятся молодыми.

Он в мыслях начинает соглашаться. Она говорит:

— Сними крест, он мешает нашей жизни.

Он противится. Так прошло еще много дней.

— Я уведу тебя к дому, не могу более терпеть и носить на себе твои слезы. Ты так много плакал.

На другой день повела его по лесу. Дала ему много пушнины, одежду на полную нарту. Идут. Приближается дом остяка. Тут она его остановила, попрощалась с ним. Говорит:

— Посмотри на меня!

Он посмотрел на нее и увидел: его слезы бегали у нее на ладони, словно живые маленькие зверьки[256].

— Вот твои слезы, — сказала она и брызнула ему в глаза. Потом ударила его по спине и сказала:

— Не остался у меня — помирай горбатым! Со мной ты жил полгода, и за это дам тебе лишь одни счастливый день в жизни. Твое поколение немного увеличится и потом вымрет.

Он оглянулся. Ее уже не было. Он стоит у конца своей деревни. Нe может идти к своему дому. Один мужик подошел. Ему крикнул:

— Привяжите собак и приберитесь в избах! Огни зажигайте не яркими!

Мужик сообщил об этом по домам. К вечеру остяк появился в своем доме. Тут его встретили родные, все плакали. Ему сказали:

— Мы жили очень хорошо[257].

Через несколько дней он вышел утром на улицу и в будке для собак увидел пять выдр. Взял палку и убил их. Это был его счастливый день. Прошло две недели, и он захворал. Ослеп, у него появился горб. Скоро он умер.

72. Соболь с золотым кольцом

Один мужик убил соболя. У него через всю шею желтое кольцо, как золотое[258]. Старик убил, в лесу не обдирает. На стан принес, ободрал, разрубил. Чаю попил, сидит, ожидает. Себе постелил еловые лапки, черту — пихтовые. На кедре сзади себя нарисовал бога и образ земли. Дело к двенадцати часам. Черт ли, кто ли — бух к костру:

— Отдай соболя, ты моего брата убил!

Охотник успел заднюю часть поджарить чуть-чуть, голову себе оставил. Шайтан[259] приземлился по другую сторону огня. Охотник бросает ему заднюю часть соболя, тот — обратно. Еще раз перекинулись. Черт давай жевать. Жевал, жевал — прыг через огонь. Охотник приготовил еловую лапу.

— Чей черт крепче, кто сильнее кричать будет?

Черт видит, что у охотника еще много чертей: еловые лапы на много голосов трещат. Черт пихтовую лапу схватил, а та пыхнула и погасла. Охотник крикнул:

— Бог, земля, меня берегите!

И открыл изображение на кедре. Черт увидел бога и землю, отпрыгнул.

73. Наказание

Двое на охоту пошли. Один зверей не добивает, рыбу живую в котел бросает. Другой пошел в лес на охоту, встретил двух незнакомцев, они ему говорят:

— Сегодня на ночь заготовь побольше дров и всю ночь молись.

Вот приходит он, дрова готовит, молится. Приходит его напарник, который зверя не добивает, и говорит:

— Я в это не верю.

Стемнело, послышались какие-то шорохи. Из леса выходят два великана Менк-ики. К костру лыжи поставили, взяли того, который не молился, на палочки поддели, на костре жарят, едят. Светать стало. Тот думает: "Вот доедят, и до меня очередь дойдет".

Один великан говорит:

— Никогда не нужно мучить зверей, всегда надо до конца убивать.

Он пришел домой и говорит, что было так и так. А ему не верят, говорят, что вроде поссорились на охоте и убил ты его. Послали за шаманом. Тот приказал белого оленя в жертву принести. Разобрались — правильно он говорил. Все поверили, что великаны того съели.

74. Охотник и Менк-ики

Однажды муж с женой жили. У них сын был лентяй. На охоту никуда не ходит, все дома. А у других сыновья, сразу как снег выпал, на охоту ушли в урман. А он все дома. Родители ему говорят:

— Ты что, в урман-то не хочешь идти? Сходил бы хоть раз. Видишь, у других сыновья ушли уже, а ты не идешь.

Ладно, подумал, подумал, собрался.

— Ладно уж, пойду.

Собрался, пошел. Все загрузил в нарточки. Пошел. Шел-шел однажды, стемнело вроде. Целый день топал. А не знает, куда в урман идти-то. Думает: "Ладно, стемнело, надо место подыскать где-то. переночевать. Завтра уже где-нибудь пристроюсь".

И только что думал про ото, смотрит: костер вдали горит, свет увидел. Думает: "Ну, где-то живая душа есть, видать. Надо к нему поближе сходить. Раз там костер, дров меньше таскать надо будет".

Подошел поближе, видит: у костра сидит Менк-ики. Тут он испугался. Думает: "Вот ничего себе товарища встретил. Уж с ним шутки плохие встретиться".

Ну, обратно уж не пойдешь, он все равно заметит ведь, а к нему ближе — так опасен он, съест сразу же. Смотрит, какой он лицом? А у костра хорошо видно. Сидит около костра, греется. Такой большой костер развел. И сидит, главное. А глаз у него один прямо на лбу. Сидит, и возле него мясо кучами лежит, лосиное. Берет тушку мяса, через себя кидает. Он думает: "Ничего себе, что он через себя кидает?"

Раз кинет кусок и сидит. Он стал замечать: он ест это мясо. Берет кусочек и через себя кидает, а у него рот, оказывается, сзади. Вот поэтому он назад кидает[260]. Он думает: "Ничего себе! Дай-ка я выстрелю. У него же один глаз. Этот глаз лопнет, так и хорошо, тогда не увидит меня".

Берет и стреляет. Тот что-то говорит:

— Какая-то соринка попала в глаз.

Менк-ики говорит:

— Что за соринка?

Вытащил и говорит:

— А, это ты! Что ты кидаешь соринки сюда? Иди сюда, чё там прячешься?

Он думает: "Ничего себе. Сейчас подойдешь, он тоже меня через себя кинет. И не будет меня".

— Да не бойся, — говорит, — поближе айда.

Подошел к нему.

— Ну, садись. Вот мяса сколько угодно, ешь.

"Ничего себе, — про себя думает, — это же он нарочно меня уговаривает, чтобы я не боялся, пристроился, а потом он чтобы съел меня".

— Да не бойся, — говорит, — я тебя есть не буду. Вон у меня сколько мяса. Мало, так еще убью, сколько надо. Вари!

Ну, тут он сварил себе мяса и давай есть.

— Ты, — говорит, — не бойся, я людей не ем. У меня мяса хватает. Завтра на охоту вместе пойдем, и тебе добуду, сколько надо, вези их.

Тут поели, поболтали они. А этот сидит на костре, Менк-ики, берет мясо и через себя... Черт его знает, может, шесть или семь лосей было в одной куче, все разделанное на куски специально, чтобы ел всю ночь. И под утро уж там мало осталось. Этот мужик уже не стал бояться, улегся. Утром просыпается, а этот сидит возле костра, дремлет тоже.

— Что-то не спится, — говорит. — Уже рассвет.

Он опять снова мяса сварил себе, поел.

— Ну, — говорит, — пойдем на охоту теперь. Я тебе лосей добуду, если увидим, вези их домой себе.

Идут однажды, что-то под вечер, смотрят: стадо лосей стоит там.

— Ну, вот, — говорит, — эти лоси, там шесть ли, семь ли штук стоят вместе, в куче. Сейчас у меня камень в руке, я его кину, и все твои будут.

— Да ну!

— Правда. Ты своей штукой вчера кидал, это что! Я думал, это соринка мне в глаз попала. Оказывается, ты в меня стрелял. Вот увидишь, как я сейчас стрелять буду. Вот эти лоси все сейчас упадут.

Берет камень и кидает. И прямо как будто все как в один улеглись, упали, в общем, в кучу их завалил.

— Вот видел, бери их, разделывай и вези домой. А я себе других подыщу.

Менк-ики ушел. Он их там разделал, там переночевал. На следующий день — что у него — дом близко — он их домой вывез, рассказал все.

— Вот, — говорит, — я так и не ходил на охоту.

Ему и на зиму хватит этих лосей. Так их домой вывез, так и сейчас, наверно, живет.

75. Ловушка для Менк-ики

Весной раньше на рыбалку сами спускались[261]. На Малом Югане также однажды сами спускались. Время как раз пришло, спускаться нужно. А вот один Менк-ики тоже был. Думает: "Как Юган перегородить?"

Он все таскал с этих краев всякие сосны, лесины, чтобы Юган перекрыть, чтобы люди не проезжали, не проплывали. Он решил Юган закрыть. Вот с этих краев таскает все. Лесину дернет, тащит на себе и через Юган кидал все. Кидал-кидал, однажды закрыл, видать. Как раз ханты спускаются, смотрят: Юган перекрыт. А он сам стоит через Юган, ноги расставил и назад смотрит, что там делается. Ханты увидели, что он стоит, Юган перекрыл специально для них. Думают: "Что с ним сделать?"

А что сделаешь? Как-то надо его убить, а как такого великана убьешь? А так вот — запросто можно. Подумали и придумали. У него тропа есть, где лесины таскал. Там надо большую такую яму выкопать, пока его нету, и иглы острые поставить в яму. Он туда обязательно свалится. А яму сверху прикрыть. Потом все же сделали эту яму, большую вырыли. И вот иглы такие острые, не знаю — железные или деревянные, наставили. Потом прикрыли ее листьями как ни в чем не бывало. Натаскали всего[262]. А он пока ходил туда-сюда, они это прикрытие открыли, растолкали по бревнышкам загородку на реке, отплыли. А Менк-ики все мало, пошел опять по тропе. А он когда идет, рассказ у него есть, про себя бормочет. Пока шел, прямо в яму, в эти иглы упал, так и с концом. И они его там сожгли.

76. Кто умнее

Идет человек на охоту по лесной тропинке, вдруг навстречу ему Менк-ики. Говорит ему Менк:

— Человек, ты очень бледен.

Человек:

— Потому я очень бледен, что на обласе переехал океан по названию бубен.

— А ты храбрый человек. Давай сказки будем говорить друг другу; кто кого победит, тот того и сожрет.

Менк:

— Одна луна и одна кельщ, что за зверь?

Человек:

— Когда люди живут одним умом, можно и деревню и город построить.

Менк:

— Две луны, две кельщ, что за зверь?

Человек:

— То, что видел двумя глазами, не забылось, не пропало.

Менк:

— Три луны, три кельщ, что за зверь?

Человек:

— В зверя или птицу стреляная стрела с тремя крылышками мимо не пролетит.

Менк:

— Четыре луны, четыре кельщ, что за зверь?

Человек:

— Четырьмя руками и ногами землю божью исходил вдоль и поперек.

Менк:

— Пять лун и пять кельщ, что за зверь?

Человек:

— Когда стоит пять чумов рядом, то всегда есть и топор, и нож.

Менк:

— Шесть лун и шесть кельщ, что за зверь?

Человек:

— На нарте оленьей с шестью перекладинами изъездил землю божью вдоль и поперек.

Менк:

— Семь лун и семь кельщ, что за зверь?

Человек:

— Когда бывает лето из семи месяцев, то в складах и домах пусто становится.

Менк:

— Восемь лун и восемь кельщ, что за зверь?

Человек:

— Когда бывает лето восемь месяцев, в складах и домах полно всего.

Менк:

— Девять лун и девять кельщ, что за зверь?

Человек:

— Ивлап, аслап. Из девяти месяцев лета не бывает и зимы не бывает, сейчас я тебя топориком изрублю на мелкие куски.

Менк испугался, что человек умнее его оказался, и убежал обратно своей дорогой.

77. Манть-ку

Пошел Манть-ку в лес и там заночевал. У него огня не было, нечем огонь развести. Он в один дом зашел, там человек жил, совсем один. Манть-ку у него огня попросил, но тот человек ему отказал. Он говорит Манть-ку:

— Ты мне сказку расскажи, тогда дам тебе огня.

Манть-ку отвечает:

— Никакой я сказки не знаю.

Схватил огонь и побежал. Человек догнал Манть-ку, отобрал у него огонь и говорит:

— Придумай сам и расскажи мне хорошую сказку.

Манть-ку начал рассказывать:

— Жили мы, жили, в однажды родился мой отец. Надо было сделать поры, но ничего у меня не было, нечем поры сделать. Пошел я тогда на охоту и вижу: пять лосей на одной ноге стоят. Я выстрелил в ногу, и все лоси упали. Не могу их до дома донести. Тогда я из лосиной шкуры веревку сделал, эта веревка до самого дома дотянулась. Я стал ее огнем нагревать. Веревка от огня все больше и больше сжимается, так лосей я до дома дотащил. Сделали поры. Живем, живем, и у меня родилась мать. Опять поры нечем делать. Пошел я на охоту, вижу: пять коров на одной ноге стоят. Я в одну ногу выстрелил, все коровы упали. До дому дотащить я их решил так же, как и лосей. Сделали поры. Так у меня мать и отец появились. Потом ко мне с неба семь сыновей Торума спустились. Они сказали, чтобы я им кисы сделал. Они спрашивают: "Когда сделаешь?" Я им определенное время назвал. Спустились сыновья Торума к этому времени на землю, а я не успел к сроку кисы сделать. Сыновья Торума рассердились. Они схватили меня и на небо понесли. Когда я упал, то по пояс в земле оказался. Вдруг вижу: лиса бежит. Я ее за хвост схватил. Лиса увернулась, а у меня в руке комок оказался. Развернул я комок, а там бумага. Стал я эту бумагу читать. Там было написано, что ты моему отцу сто рублей должен. Вот видишь, а ты для меня огня пожалел.

Этот человек долго думал, когда он в долг у Манть-ку сто рублей брал.

78. Арых-лунк

Арых-лунк — огромный черт, ростом с кедр. Они давно жили, когда травы и деревьев еще не было на земле. Дом их был в огромном соленом озере.

Один мужик в обласке по Оби плавал, рыбачил. Вдруг небо потемнело, солнце кто-то закрыл. Мужик поднял голову и увидел, что огромная черная туча через Обь перелетела. Это Арых-лунк украл жену у другого Арых-лунка и убежал от него. Прошло совсем мало времени, смотрит мужик: бредет к нему Арых-лунк, огромный, высотой с кедр, и спрашивает:

— Мужик, ты не видел, как огромный человек здесь пробегал?

А мужик ему отвечает:

— Нет, не видел, только вот огромная черная туча пронеслась вон в ту сторону, я видел.

— Это Арых-лунк украл мою жену и убегает. Как услышишь, что земля трясется, а вода в Оби заплещется, это значит, мы деремся.

Сказал так Арых-лунк и побежал в ту сторону, куда мужик показал. Вскоре земля задрожала и вода в Оби плескаться начала. У мужика обласок чуть водой не разбило. Вернулся Арых-лунк со своей женой и говорит мужику:

— Как же мне тебя отблагодарить за то, что ты мне путь указал?

Мужик ничего не ответил. Тогда Арых-лунк оторвал клочок от своей рубахи и бросил мужику в обласок. Обласок чуть не перевернулся — так много было товара[263].

79. Налимьи печенки

Жили-были старик со старухой. Старик на реке сделал запор. Наступило утро. Старик пошел смотреть запор. Гимгу насилу поднял. Гимга была полна рыбой — один налим. Рыбу домой вывез. Самого крупного налима выбрал на уху, выпотрошил и говорит старухе:

— Пока уха варится, я малость сосну.

Налимина сварилась. Старуха рыбу сложила в отдельную чашку. Печенки тоже сложила в отдельную чашку.

— Уха сварилась, вставай налимину есть, — будит старика старуха.

Сели есть налима. Смотрят — а в отдельной чашке нет ни одной налимьей печенки. Старик молчит. Рыбу убрали. День прошел.

На другой день старик пошел смотреть запор. Гимга полна рыбой, больше прошлой добычи. Рыбу домой вывез. Тоже выбрал крупного налима, выпотрошил его, сказал старухе:

— Пока варится уха, я малость сосну.

Старик лег. Налимина сварилась. Старуха рыбу в отдельную чашку сложила, печенки тоже сложила в другую чашку. Стала будить старика.

— Вставай рыбу есть, — говорит старуха.

Старик встал. Сели за стол. Старик смотрит: в чашке ни одного куска печенки нет.

— Куда ты девала печенки? — старик спрашивает.

Старуха говорит:

— Котел очень долго кипел. Печенки разварились и, наверное, растаяли.

Налимины поели, ухи напились. Старуха говорит:

— Завтра я пойду по ягоды. Ты дома побудь.

Наступило утро. Старуха ушла в лес. Старик остался дома. Сидит, строгает дранки для плетения гимги. Смотрит: в углу избы стоявший кожаный мешок вдруг зашевелился. Старик вскочил. Развязал мешок, смотрит, а в мешке сидит старый старик. Борода его от жира печенок совсем вылезла. Старик догадался, в чем дело.

Наступил вечер. Пришла старуха домой. Старик говорит старухе:

— Завтра переедем на другое место.

Ночь прошла. Утром стали готовиться переезжать на другое место. Весь домашний скарб погрузили в лодку. Большой кожаный мешок положили на корму лодки. Старик сел на корму править. Поехали.

Доехали до середины реки. Старик ногой пнул этот большой мешок. Мешок скатился в воду. Старуха стала ругаться:

— Говорила тебе, мешок мой в воду не скатился бы.

Мешок в воде плавает, старик в нем кричит:

— Сделайте такую милость, возьмите меня, спасите! Чего только вы пожелаете, то вам и будет!

— Таким вороватым людям, как ты, я не верю никогда. За твой злой умысел пропадай тут.

Старик со старухой вернулись обратно. На старом месте стали жить. Старик запор высматривает. Каждый раз гимга полна рыбой. Уху варят. Пока уха варится, старик отдыхает. Уха сварится, садятся за стол. Чашки с рыбой полные. Чашки с печенками полные. Еды вдоволь, стали жить хорошо. И, наверное, они сейчас еще живут да поживают да нас с тобой вспоминают.

80. Леший

Жил хант. Сделал запор на Оби, установил гимгу. Пошел домой. Назавтра пошел смотреть запор. Но запор кем-то уже недавно был высмотрен. На другой день пошел смотреть. А запор опять кем-то уже высмотрен[264]. На третий день пошел смотреть. Запор также перед его приходом только что был высмотрен.

— Кто же это высматривает мой запор? — сам с собой говорит. — Постой, подкараулю его, кто это так озорничает!

И вот он спрятался в конце берегового запора. Наступила полночь. Слышит, кто-то идет. Видит: лыжник идет к запору. Оказывается, это леший[265]. Подошел к запору, поднял одну гимгу. Хант встал и спрашивает:

— Дяденька леший, что делаешь?

Леший отвечает:

— Видишь, промышляю! Запор высмотрю, и пойдем ко мне в гости.

Вот они пошли. Долго ли. коротко ли так шли они. Неизвестно, какое пространство прошли. Но вот впереди показался лиственничный мыс. Дошли до мыса. Леший спрашивает:

— Как называется этот лиственничный мыс, знаешь?

Хант отвечает:

— Откуда мне знать, как он называется.

Леший говорит:

— На этот мыс сколько людей приходило, ни один живой назад не возвращался.

Хант видит: на сучках большой лиственницы развешаны черепа людей, а внизу возле лиственницы кучками лежат чьи-то кости. Дальше идут. Неизвестно, долго ли, коротко ли так шли. Вдали показались чумы. Подошли ближе. Хант смотрит: семь чумов стоят подряд. Зашли в первый чум. Ханту сварили мяса, накормили, горячим чаем напоили. Леший и говорит:

— Ты, может, в тех чумах погостить желаешь? Если хочешь, так сходи. Только от этого чума в тех пяти чумах можешь побывать. Но только в последний чум (седьмой) не заходи.

Хант вышел на улицу. Подошел к дверям первого чума, слышит: лешие орут, поют. Хотел зайти, но побоялся, не зашел. Подошел к дверям второго чума, также не зашел. И так прошел мимо всех пяти чумов. Смотрит в сторону последнего чума. Видит, за чумом стоит человек, делающий нарту, похож на ханта.

— Схожу-ка туда, — говорит, — ничего страшного нет, свой человек, видать.

Подошел к нему, поздоровался. Разговорились. При этом он оказался низовский ненец, из рода Ванокан[266]. Так, поговорив между собой, побратались. Зашли в чум. Здесь за столом, угощая ханта, Ванокан предупредил его:

— Ночью будь осторожным, не спи. Если уснешь, леший может убить тебя.

После угощения хант вышел на улицу. Пошел к чуму лешего. Лешему сказал:

— В пяти чумах я побывал. В седьмой чум ты не велел, я не заходил.

Леший на это ничего не сказал. Наступила ночь. Легли все спать. В полночь леший тихонько шепнул своей дочке:

— Иди принеси мою большую вешнюю шкуру быка и большой остроконечный, сердце коня достающий мой нож занеси.

Дочка его быстро вышла на улицу. Прошло немного времени, занесла большую вешнюю шкуру оленя и остроконечный нож. Леший постелил шкуру на пол, взял остроконечный нож. Положил спящего ханта на шкуру оленя. Хотел было зараз его заколоть, да нож в руках его повернулся концом острия вверх. Приготовился второй раз заколоть, но опять нож так же повернулся. Третий раз стал готовиться, но тут хант пошевелился. Нож из рук лешего сорвался и воткнулся в голову самого лешего. Тогда леший молча улегся спать.

Утром лешие послали своих пастухов — волка и медведя — пригнать стадо оленей к стойбищу. Прошло немного времени, пригнали стадо в загон. Запрягли семь легковых нарт и одну нарту запрягли для ненца и ханта. Все поехали к лиственничному мысу. Приехали туда, зарезали оленя, поели сырого мяса. Затем сварили котел мяса. Расселись у костра. На одной стороне костра сели полукругом семь леших. На другой стороне сели рядом Ванокан и хант. Поев вареного мяса, старший леший сказал:

— Перед закатом солнца следует борьбу устроить. Бороться будем так: кто будет в борьбе побежден, победитель пусть тут же его убивает. Если вы останетесь живыми, все наше стадо и прочее богатство пусть перейдет в ваши руки. Для закрепления моих слов ставлю на бирке свою тамгу, этому последуют и мои братья.

Все семь леших вырезали на бирке свои тамги, затем Ванокан и хант поставили свои родовые знаки на бирке.

После этого хант выступил на место борьбы, против него выступил меньший из леших. Вот схватились два борца. Их борьба недолго продолжалась. Хант, напирая сильно в одну сторону, резко повернул в другую. Бедняжка леший, не ожидая такого приема, не устоял на ногах и хлопнулся на землю. Не успел вымолвить слово — острие ножа вонзилось в сердце его. Из группы леших выступил на борьбу второй. Завязалась борьба ханта со вторым лешим. Хант, набрав полсилы, стал напирать на лешего слева и одним рывком вправо уложил его плашмя на обе лопатки. Не успел тот сказать слова — острие ножа вонзилось в его сердце. Так хант поборол всех шестерых леших и убил их своим чудесным ножом.

Встал на смену Ванокан и говорит побратиму-ханту:

— С тебя, браток, достаточно. С дядькой-лешим на борьбу я встану. Тем временем ты отдохнешь. Если же я убитым буду, ты, я верю, хантыйский род не опозоришь.

При этом меньший брат молча взял свой чудесный нож, взметнул его кверху, нож, падая вниз, воткнулся в землю до черепка. Тогда он снял свой кожаный ремень, вложил в ножны чудесный нож и подал его брату:

— Я вижу, твой ремень слабоват. Возьми мой пояс, он, надеюсь, выдюжит руки седьмого лешего.

Опоясался Ванокан и выступил на место борьбы. Тут дядя леших встал с места и такую речь повел:

— Много здесь хантов и ненцев от моих рук погибло. Ни один живой еще не уходил. Многие годы, а может быть век, их кости лежат здесь на этом мысу. Мыс этот назвав нами "Мысом смерти". Моих шестерых братьев меньшой твой брат хотя и убил, но они будут живы, когда вы здесь от рук моих будете лежать мертвыми.

— Да, на слова, видать, ты очень грозный, — говорит Ванокан, — не убив зверя, шкурой не торгуй. Не хвались началом, не ведая конца. Приступая к делу, подумай о конце.

Не стерпел тут леший этих слов, налетел на Ванокана и хотел его с налета сбить с ног. Но леший словно встретился с утесом. Ванокан удержался на ногах. Ни тот, ни другой не сдается. Силы равные сошлись. Друг друга не могут осилить в борьбе. Пот градом льется с обоих. От пота снег под ногами их растаял до земли. Нар валит от них, словно дым из трубы чувала. Долго боролись. Долго старались друг друга свалить. Под конец леший стал уставать. Собрал он последние свои силы и хотел поднять да наотмашь бросить на землю, но тут суставчики ног и мышцы лешего не выдержали веса Ванокана, и он упал на одно колено. Ванокан навалился на него и прижал к земле.

"Видно, смерть моя пришла", — подумал леший и, как волк, завыл под ненцем:

— Погоди ужо, не спеши за нож хвататься. Может, мирно мы борьбу покончим. Даю тебе я слово крепкое: никогда к хантыйским и ненецким промыслам касаться не буду. Пусть свободно каждый хант или ненец в дремучих лесах ставит свои ловушки на всех зверей и птиц.

— Нет, — сказал Ванокан, — мир плохой у нас с тобой. Таких чертей, как ты, надо всех уничтожить. Чтобы хантам и ненцам на промыслах не вредили. И ты здесь должен умереть.

Не стал он дальше слушать речи злодея. Схватил свой нож чудесный и вонзил по рукоять в сердце коварного врага. Пораженный прямо в сердце, леший вздрогнул всем телом. Управившись с лешими, братья собрали большую кучу валежника и хвороста. Развели огромный костер и всех леших бросили в огонь. Затем братья поехали на стойбище к семи чумам. Здесь они решили уничтожить и семьи леших. Имущество сложили в аргиши, оленьи стада погнали к себе домой. Здесь все богатство разделили поровну. И наверное, с этим добром и стадом сейчас еще живут да поживают. А может быть, каслают по тундрам Обского края и полярным тундрам Урала.

81. На речке Нинкан-ёган

Жили две семьи на речке Нннкан-ёган. В одной семье жена помладше. У младшей был ребенок, у другой — трое. Собрались мужья на охоту и наказывают женам:

— Ведите себя хорошо, не балуйтесь, а то людоед придет и съест.

Ушли мужья на охоту. Младшая сидит тихо, не балуется, ребенка все качает. У другой ребятишки балуются, она их еще нарочно дразнит: груди вытащит, трясет ими, приговаривает:

— Тютюлявас, палалавас.

Та соседка говорит:

— Тише. Что нам мужья наказывали? Вдруг людоед придет.

Младшая вышла стружки из-под ребенка выбросить[267], а ребенка в подоле держит. Посмотрела на ту сторону Ваха — людоед идет. Забежала:

— Что нам говорили!

Сидят. Людоед перешел через Вах, голова саргой обмотана. В дом не может пройти. Сел на той стороне, где младшая сидит. Боится младшая и думает, как бы убежать. У нее ребеночек в подоле. Она говорит:

— Дедушка, я стружку выброшу из-под ребенка?

Он говорит:

— Обязательно в то время, когда я пришел.

Она:

— Надо, раз мокрые.

Она выскочила — и бегом. А тех людоед съел, кишки в чуме развесил, а на улице срубил пень высотой с ее рост и на него надел ее голову. Возвращаются охотники, видят головы. Старший говорит:

— Мои-то вышли меня встречать на улицу.

Видит, на пеньках головы выставлены и платочки надеты. Косточки собрал, горюет сидит. Людоед знал, что охотник будет переживать, и послал свою дочку. Плохо они жили, не разговаривали. Рыбу она наварила, вместо черпалки рукой залезла, обожгла, заорала, отцу хотела пожаловаться. Лунг сказал этому мужчине:

— Первый глоток проглотишь, а от второго умрешь.

Он долго не ел ничего, боялся. Потом стал есть, первый глоток проглотил, а вторым подавился и умер. Младший пошел жену свою искать. С тех пор речка называется Нинкан-ёган (Двух женщин речка).

82. Шесть коварных женщин

Шесть коварных женщин из породы людоедов пошли искать себе мужей. Долго шли по борам и болотам. Идут по дороге, разговаривают о том о сем. Одна нечаянно задела верх гнилушки березовой, а она упала. И встала оттуда молодая девушка. Женщины заспорили. Одна хотела ее сейчас же съесть, другие говорят:

— Возьмем с собой, авось после понадобится.

И решили взять ее с собой. Шли долго ли, коротко ли, вышли наконец к избушке новой, рубленой. А там жили семь братьев неженатых. Девушка досталась одному молодому охотнику. Братья ходят на охоту спозаранку, носят зверей и птиц. Сколько бы они ни носили — все мало, все не хватает. Младшая жена стала мужу жаловаться, что ее обижают и живет она под порогом. Три дня не ходил на охоту меньший брат, выстроил себе избушку отдельную. Теперь им рыбы и мяса всегда хватало. И вот старшие братья говорят женам:

— Близко уже нет зверей и птиц. Пойдем далеко на охоту, а вы экономьте то, что у вас есть.

Ушли все семь братьев на охоту. Живет себе молодуха и не печалится. Однажды дверь чуть-чуть приоткрыла и на порог поставила тарелочку деревянную, в ней несколько кусочков мяса. И говорит жена старшего брата:

— Вот родила сегодня сыночка, да мы съели и про тебя не забыли. А когда у тебя будет ребеночек, тогда и должок вернешь.

На следующий день другая несет, а там и остальные принесли кусочки мяса. Она не стала есть это мясо и поставила на полу. И вот когда у нее родился сын, она все боится, что дознаются злые ведьмы, придут и сожрут ее сына. А сыночек ей все улыбается, на одной щеке луна играет, на другой щеке солнце сверкает. И совсем не думает плакать. И вот вечером взяла те кусочки, которые женщины приносили, подогрела, унесла соседкам. Они расхватали все кусочки. Жуют и говорят, что почему-то нашей кровью пахнет. А другие говорят, что это потому, что отцы одной крови. В одно морозное утро смотрит молодуха, а соседки куда-то собрались, да еще с топорами. Думает:

— Наверно, дознались, что у меня сын жив-здоров.

Схватила сыночка, держит руками и плачет. А как увидала, что женщины идут к ней, так совсем чуть не заледенела, да услышала, как звоночек зазвенел где-то. Видит: с потолка люлька на цепочке спустилась. Она скорее сына в эту люльку положила, и с легким звоном снова эта люлька скрылась в потолке. Зашли к ней соседки коварные и говорят:

— Ну, пойдем деревянные куклы делать, а то с чем мужей-то встречать будем? Детей-то съели.

Молодуха отказалась идти с ними. Целый день рубили, строгали, и к вечеру куклы были готовы. На следующий день вернулись мужья с охоты, женщины встречают их со свертками. Как отец ребеночка поцелует, так с лица скатится. А молодуха меж тем думает: "Когда же люлька появится? Или совсем унесла ее нечистая сила?"

Вдруг услышала, звоночек зазвенел, и люлька появилась. Она схватила сына и скорее встречать мужа идет. Младший брат целует сына, и ничего не делается с его лицом, лишь улыбается. А старшие братья привязали к хвостам шести коней своих жен и пустили их по лесу с криком, чтоб когда еще поколение будет меняться, то не появлялись бы на свет такие коварные люди. А младший брат стал со своей женой жить-поживать на белом свете. Может, и сейчас живут.

83. Кирп-нюлуп-ими

Живут женщина и мужчина. У них три сына. Пришла осень, люди начали собираться в лес на охоту. Старший сын сказал:

— Отец, я тоже пойду с людьми.

— Зачем ты пойдешь? Не ходи.

Люди нагрузили свои нарты, он тоже нагрузил свои. После того как они отправились, долго были они или коротко были они, надумали вниз домой идти, поставили нарты по направлению вниз[268]. А он поставил свои нарты к лесу. Товарищи удерживают его:

— Дай нам домой уйти.

— Почему вы меня удерживаете? Я отправлюсь в лес, вы отправляйтесь домой.

Его товарищи отправились домой, он отправился в лес. Пришел к лесной избушке, развел огонь, приготовил котел, котел был готов. К нему пришла Кирп-нюлуп-ими, вошла в избушку, села к огню, начала зевать, встала, проглотила его целиком.

Долго или коротко жили, пришла осень, люди собрались отправляться в лес. Старший сын старика сказал:

— Отец, я тоже пойду.

Отец сказал:

— Из двух оставшихся сыновей у меня, наверно, останется один, зачем тебе идти? Ну, если хочешь, то иди.

Людям он сказал:

— Будьте добры, станете уходить домой, приведите его.

Долго или коротко жили, стали уходить домой, поставили свои нарты по направлению вниз. Он поставил свои нарты к лесу. Товарищи удерживают его:

— Будь добр, не ходи туда.

— Почему вы меня держите? Я вас всех топором изрублю.

Он пошел вперед в лес, в конец той дороги, пришел туда, тут много готовых нарубленных дров, развел огонь, приготовил пищу. В избушку вошла Кирп-нюлуп-ими, точно так же села к огню. Он испугался. Кирп-нюлуп-ими начала зевать, встала, проглотила его.

Настала осень, люди опять собрались в лес. Последний брат сказал:

— Отец, я пойду с ними.

— Зачем ты пойдешь? Два твоих ушедших брата — где они? Не ходи.

— Пойду.

— Ну, дорогой сын, иди, если ты не слушаешь моих просьб.

Люди отправились в путь, и он отправился в лес. Пришли они к избушке. Долго были или коротко, стали вниз уходить. Он поставил свои нарты к лесу, пошел в лес, пришел к лесной избушке, развел огонь, приготовил пищу, положил шомпол в огонь. Пришла Кирп-нюлуп-ими, вошла в избушку, сказала:

— Как твое имя?

— Мое имя — Прошедшая Весна.

Он смотрит: шомпол уже стал как огонь, схватил его, воткнул ей в середину живота. Она закричала:

— Прошедшей Весной я проткнута!

Выскочила, побежала домой. Ее дети говорят:

— Кто это тебе сделал?

— Прошедшей Весной я проткнута.

— И только теперь стало больно?

Он пришел домой, играющие дети его заметили:

— Старик, старик, ваш сын пришел.

— Болтовня, что за сын живой до сих пор?

Они живут в благополучии до сегодняшнего дня.

84. В прошлую весну уехавший

Жили муж с женой вдали от всех в лесной чаще. Однажды муж сказал:

— Я съезжу в осеннюю избушку[269]. Скоро зима, пора готовиться к ней.

Сказал — поехал. Запряг собачью упряжку, долго ехал, коротко ехал, наконец приехал. Вошел в избушку, чувал растопил, котелок повесил. Когда тепло стало в избушке, из чувала кто-то произнес:

— Как тебя зовут?

Мужик совсем испугался и сказал:

— Мое имя — Прошлой Весной Уехавший.

Мужик вскипятил воду, облил весь чувал. Маленькая ведьма закричала на весь лес:

— Прошлой Весной Уехавший спину мне обжег, спину обжег!

Сбежались ведьмы к маленькой ведьме, стали спрашивать, почему она только сейчас опомнилась, ведь год уже прошел.

— Где его искать?

В это время мужик запряг собачью упряжку и уехал поскорей прочь от беды.

85. Три брата

В каком-то царстве или княжестве жили три брата. Два брата целыми днями охотятся за боровой дичью, за болотной дичью, а младший брат целыми днями сидит у очага, золу и песок ворошит. Звали его Ратпархо-Хишпархо[270]. Так они и жили. Однажды старший брат говорит:

— До каких пор мы будем жить одни? Где-нибудь люди ведь живут. Я схожу туда, поищу, где мужчины и женщины живут. Оставлю вам стрелу, вы смотрите на нее: когда на ней кровь, появится, тогда ищите меня, значит, что-то случилось со мной.

Собрался старший брат, расцеловался с братьями и отправился в дорогу. Осталось двое братьев. Однажды посмотрели на стрелу брата, оказывается, кровь шла из нее, но давно высохла. Стал собираться в дорогу средний брат, чтобы старшего разыскать. Расцеловались братья перед дорогой. Средний брат сказал:

— Я стрелу оставлю. Когда из моей стрелы кровь пойдет, значит, что-то со мной случилось. Тогда иди меня искать.

Младший брат Ратпархо-Хишпархо остался один. Долго так жил, коротко так жил, однажды видит, что из стрелы среднего брата кровь когда-то текла, да высохла. Собрался Ратпархо-Хишпархо в дорогу. В лес зашагал, куда глаза глядят, куда уши слышат. Шагает он, вздыхая, и думает о братьях. Долго шел, коротко шел, наконец почувствовал: спина устала, плечи устали. Видит, вдали среди деревьев река блестит. Ратпархо-Хишпархо подошел к реке. За рекой он увидел избушку и стал кричать, чтобы его перевезли через реку. Из избы вышла Кирп-нюлуп-ими и подошла к берегу. На лодке переехала через реку. Лодка воткнулась в берег, и Ратпархо-Хишпархо хотел сесть на середину лодки. Кирп-нюлуп-ими сказала:

— Не садись туда. Это святое место. Сядь на нос лодки.

— Отчего оно святое? — спросил Ратпархо-Хишпархо и сел на середину лодки.

Кирп-нюлуп-ими перевезла его через речку и спросила:

— Куда ты идешь, дорогой сыночек?

— Иду искать своих братьев. Ты здесь никого не видела?

— Нет, внучек, я здесь никого не видела, — ответила Кирп-нюлуп-ими. — Я здесь одна в своей избушке-деревушке живу.

Они вошли в избушку. Кирп-нюлуп-ими стала варить заячье мясо. Ратпархо-Хишпархо лег в постель отдохнуть, а сам смотрит в дальний угол краешком глаза. Оказывается, там человеческие кости лежат. Ратпархо-Хишпархо думает: "Видимо, она сожрала моих братьев. Надо смотреть за ней". Сварилось заячье мясо, и они стали есть. Кирп-нюлуп-ими заячьи головы съела. Ратпархо-Хишпархо краешком глаза наблюдал за ней. Вдруг Кирп-нюлуп-ими прицелилась и бросила в Ратпархо-Хишпархо заячью голову. Но он поймал ее на лету и бросил обратно. Голова зайца попала в Кирп-нюлуп-ими и убила ее.

Тогда Ратпархо-Хишпархо развел костер и бросил туда Кирп-нюлуп-ими. Когда она совсем сгорела, он потушил искры, разлетевшиеся вверх и вниз, оставшуюся золу развеял и сказал:

— Пусть никогда на белом свете не будет такой гадости.

После этого Ратпархо-Хишпархо погоревал около костей братьев и пошел по берегу куда глаза глядят. Шел, шел, смотрит: на одном дереве гнездо орла. В гнезде птенцы кричат, есть хотят. Ратпархо-Хишпархо наловил у берега мелкой рыбы и накормил птенцов. Птенцы-орлы ему сказали:

— Спрячься сейчас в кусты.

Скоро он увидел, как вдали появились два орла. В лапах они несли мясо для птенцов. Сели орлы в гнездо, подают птенцам пищу, а те отворачиваются. Рассердились орлы:

— Что вы ели, если есть не хотите?

Отвечают птенцы:

— Нас человек накормил свежей рыбой. Мы не хотим есть, очень вкусная рыба была.

— Скажите, где он сейчас? Ему спасибо нужно сказать, он хороший человек.

— Вон там он сидит, спрятавшись, — показали птенцы.

Ратпархо-Хишпархо вышел из укрытия. Орлы сели на землю, поблагодарили его и спросили:

— Откуда ты пришел, парень? Проси, чего хочешь, все сделаем.

Подумал немного Ратпархо-Хишпархо и сказал:

— Ничего мне не надо. Только вот горе у меня: Кирп-нулюп-ими сожрала моих братьев, только кости остались. Если бы вы их оживили!

Тогда один орел сказал:

— Это нетрудное дело. Я знаю, живую воду ворона найдет. Мы слетаем за живой водой, а ты покорми наших птенцов.

Орлы улетели, а Ратпархо-Хишпархо остался кормить их птенцов. Прилетели орлы к гнезду вороны и отобрали у нее птенцов. Ворона заплакала-завыла. Орел сказал:

— Слетай и принеси мертвую и живую воду, а не то проглочу твоих птенцов.

Ворона быстро слетала куда-то и принесла мертвую и живую воду. Орел разорвал птенца вороны, брызнул на него мертвой и живой водой. Действительно, птенец ожил. Тогда орлы отдали вороне птенцов и полетели с мертвой и живой водой к Ратпархо-Хишпархо. Обрадовался он и отправился туда, где кости братьев лежали. Сначала он сбрызнул кости мертвой водой, они срослись. Сбрызнул второй раз, мясо наросло на них. Третий раз сбрызнул их живой водой — братья ожили и глаза открыли.

— Как мы долго спали. Кто нас разбудил?

— Вы бы еще спали, если бы я вас не оживил.

Расцеловались братья и домой отправились. Решили они и дальше так дружно жить. И до сих пор живут счастливо-удачливо.

86. Две сестры и баба-яга

Вот жили две сестры, старшая и младшая, в одной избе. Младшая сестра красивая, старшая не сильно красивая. Прибегает младшая сестра к старшей и говорит:

— Сестра, я хочу сегодня идти.

— Куда?

— Куда глаза глядят. Скучно что-то, не по себе.

Идет, идет, вдруг — такая красивая песочная дорога. Шла, шла по ней, уже захотела есть. Думает: "Сейчас пообедаю, пойду дальше".

Собирает дрова костер разжечь. Гнилой пень обломала, вдруг снизу слышит, кто-то говорит под землей:

— Кто это мне трубу сломал? Иди сюда!

Зашла под землю, там в избе старуха шогмаш-пюнким (баба-яга). Она спрашивает:

— Пустишь ночевать меня?

— Ночуй, только трубу наладь, дров принеси, воды принеси, пол помой.

Она трубу наладила, воды принесла, пол помыла, стала ночевать. Старуха спрашивает:

— Куда ты, девушка, отправилась?

— Просто пошла куда глаза глядят.

— Пойдешь дальше?

— Пойду дальше.

— Ты мне хорошо сделала, я тебе тоже хорошо сделаю. Завтра пойдешь по дороге, потом две дорожки будут — одна направо, другая налево. Иди по левой. Иди, иди, там амбар старый в лесу. Заходи туда, там стоят ящики — золотые и грязные. Ты бери самый последний, плохой, золотой не бери. Обратно пойдешь, там все белки и ронжи кричать будут: "Покажись нам, какая ты есть!" Ты иди своей дорогой, не оглядывайся, с ними не разговаривай.

Вот она идет, идет, видит две дорожки — одна направо, другая налево. Она пошла по левой. Вдруг в лесу амбар стоит. Она зашла, там много ящиков — золотые и всякие. Она взяла самый плохой. Идет обратно, ронжи ей кричат по-человечески:

— Девушка, взгляни на нас, покажись, какая ты есть!

Она слова не сказала, идет дальше. Шла, шла, пришла к бабушке, рассказала ей все.

— Молодец, что так сделала. Домой придешь, ящик под подушку положи, никому не говори.

Она пришла домой, к сестре не зашла, уснула. Утром спит крепко, слышит, кто-то ее будит:

— Вставай, я есть хочу.

Она думает: "Кто такой?"

Встала: такой красивый парень сидит. Она обрадовалась, что такого красивого парня встретила, стала его целовать, обнимать. Сварила еды, покормила его. Старшая сестра видит, что из трубы дым идет, прибежала, спрашивает:

— Где ты такого красивого жениха достала?

Она говорит:

— Иди к бабушке, она тебе все расскажет.

— Отдай мне парня!

— Нет, не отдам!

Начали они драться. Старшая сестра младшую всю поцарапала. Он стал заступаться за младшую:

— Все равно не буду с тобой жить, уходи.

Ушла старшая сестра, потом пришла мириться. Эти двое стали жить. Старшая сестра тоже пошла. Идет, идет, такая красивая песчаная дорога. Дальше идет, уже есть захотела. Думает: "Сейчас дров соберу, костер разведу".

Стала гнилой пень ломать, слышит голос из-под земли:

— Кто это мне трубу сломал? Иди сюда!

Зашла под землю, там старушка в избушке живет, шогмаш-пюнкум. Она спрашивает:

— Пустишь ночевать меня?

— Ночуй, только трубу наладь, пол помой, воды принеси.

Она трубу наладила, пол помыла, воды принесла. Стали они ночевать. Утром старуха спрашивает:

— Куда путь держишь, девушка?

— Сестра мне рассказывала, что она парня красивого в амбаре достала, я тоже туда пошла.

— Ты мне хорошо сделала, я тебе тоже хорошо сделаю. Но дорожке пойдешь, потом две дорожки будут — одна направо, другая налево. Иди по левой. Иди, иди, там амбар старый, заходи туда. Там ящики стоят всякие — золотые и плохие. Ты бери плохой, золотой не бери. Обратно пойдешь, тебе белки и ронжи кричать будут: "Девушка, оглянись на нас!" Ты их не слушай, иди своей дорогой, не оглядывайся, с ними не разговаривай.

Идет, идет, вдруг две дорожки — одна направо, другая налево. Она пошла по левой. Вдруг видит амбар старый. Зашла в него, увидала ящики. А там парни-невидимки жили — это вонт-лунки, красавцы, они ящиков понаставили. Она не послушала старуху и взяла золотой ящик. Идет обратно, ронжа ей кричит:

— Девушка, загляни к нам, покажись, какая ты есть!

Она туда посмотрела, разговаривает, болтает с ронжей. Идет дальше, белка кричит ей:

— Девушка, загляни к нам, покажись, какая ты есть!

Она с белкой тоже разговаривает, болтает. Приходит к старухе:

— Вот я какой ящик взяла.

— Ну, какой взяла, такой и бери, сама выбрала.

Переночевала у старухи, пошла домой. Пришла домой, под подушку ящик положила, к сестре не пошла. Думает, что хорошего парня принесла. Утром ей так спать хочется, слышит, кто-то ее будит:

— Вставай, я есть хочу.

Она встала, а это старый-старый старик, вся голова саргой обмотана. Это Сэвс-ики был. Он молодой парень, только заколдованный, поэтому старый.

— Не хочу с тобой жить!

— Не будешь меня кормить, я себя съем!

Осталась с ним жить, что поделаешь: жить-то хочется.

87. Дочери Менк-ики

Жили муж с женой, у них не было ни сына, ни дочери. Муж ходил на охоту с лошадью, с утра до вечера. Однажды тоже собрался, коршун ему навстречу летит и кричит:

— Тебя в город зовут, там родня твоя.

Он думает: "У меня нет родни. Что он кричит? Домой приду, жене расскажу, она знает". Домой приехал, жена кушать поставила. Он поел и забыл спросить. На следующий день собрался на охоту с лошадью. Ездил, ездил, опять коршун кричит и зовет его к родне куда-то. Он думает: "У меня нет родни. Что он кричит? Как я забыл у жены спросить? Сегодня спрошу".

Набил лисиц, соболей столько, что у лошади спина согнулась. Домой пришел, поел, опять все забыл. На следующее утро опять собрался на охоту, снова коршун зовет в гости.

— Что этот коршун привязался ко мне? У меня нет родни, и я забываю у жены спросить. Надо что-то придумать.

Взял палочку, к пуговице привязал, чтобы она подсказала. Добыл дичи, рыбы, соболей, лисиц всяких. Домой приходит, жена ставит на стол. Он покушал, опять собирается. Жена постель стала готовить, взяла его шубу, там палочка болтается.

— Зачем ты палочку привязал?

— Это уже третий день хочу спросить, хорошо, что ты увидела. Как уеду на охоту, коршун прилетает и к родне в город зовет.

— Какой ты, муж, дундук! У меня же отец-мать в городе, к ним каждый день Менк-ики приходит. Нас туда зазывает, что ли?

У нее отец был царь в этом городе. Муж говорит:

— Давай завтра поедем.

Поспали, на следующий день собрались, поехали. Приехали к городу, приходят к ее отцу. Заходят. Тут царь пригляделся, что это зять и дочь.

— Хорошо, что вы приехали, я вас давно вызываю. Сколько богатырей вызывали — никто не справится с Менк-ики, он людей съедает. Может, ты, зять, справишься?

— Где мне справиться!

— Может, справишься?

Вечером все уснули, он оделся, меч взял и пошел. А там было две улицы: одна центральная, другая поменьше. Они воротами были закрыты. Он ходил, ходил по улице, думает: "К каким воротам встать?" Стал к большим. Слышит шум. Кто-то идет и напевает:

— Тэри-ери-рыпер.

Так и идет. Из-подо льда выскакивает и к воротам идет. Спрашивает:

— Эй, столбы, вы не видели, здесь богатырь был?

— Он около нас стоит.

Менк-ики сразу убежал. Тот пошел домой, лег спать. Проснулся — шум стоит. Там купцы, работники стоят. Царь взял палку-кочергу и машет:

— Что вы шумите? Здесь же человек спит!

Он вверх посмотрел:

— Я не сплю, так лежу.

— Как же, ты ночью трудился. Я с утра весь город обошел, ничего не случилось, люди все целые, даже собаки на месте.

Зять говорит:

— Надо поры сделать.

— Это, думаешь, трудно?

Собрали семь лошадей, с народом поры сделали у ворот, где он стоял. К