Вивиен Ли (fb2)


Использовать online-читалку "Книгочей 0.2" (Не работает в Internet Explorer)


Настройки текста:


Владимир Утилов Вивиен Ли

Посвящается О. Л.

От автора

В 1967 году, через несколько месяцев после смерти Вивиен Ли, автор новой биографии знаменитой актрисы, Гвен Робинс, делилась с читателем двумя поразительными наблюдениями: во-первых, одна из молодых англичанок на вопрос: «Что вы знаете о Вивиен Ли?» — ответила неуверенным: «Кажется, она была актрисой?»; во-вторых, полная правда о героине Робинс может быть обнародована лет через сто, не раньше, когда не будет в живых остальных участников драмы Вивиен Ли.

Что касается «короткой» памяти некоторых англичан, в этом нет ничего экстраординарного. Даже наоборот — такова логика Общества потребления. Сегодня памятью управляют средства массовой информации, а печать, радио и телевидение Запада живут сегодняшним днем, минутой. Как ни велик человек, вчерашняя слава не пропуск в настоящее. Средства массовой информации тут же «изымают» из обращения имена тех, чье искусство, судьба или трагедия еще недавно привлекали интерес массового зрителя или читателя.

Можно, конечно, негодовать (Вивиен Ли была одной из самых ярких актрис английской сцены на протяжении трех десятилетий, а ее участие в таких фильмах, как «Унесенные ветром», «Леди Гамильтон» и «Трамвай «Желание», принесло ей мировое признание в эпоху, когда кино Запада не жаловалось на недостаток выдающихся актеров), но у индустрии развлечений свои законы и возмущение не поможет. Тем более что Робинс ошиблась — настоящие поклонники искусства (в том числе и молодые англичане) помнят и любят Вивиен Ли и до сих пор стоят в очередях на фильмы с ее участием.

Не забыл Вивиен Ли и мир «шоу-бизнеса»: оказалось, что спекуляция на личной жизни актрисы может принести деньги даже после ее смерти — как прежде спекуляция на ее преданности профессии актера или на ее болезни. «Правду» о Вивиен Ли опубликовали не через сто лет, а гораздо раньше, и никого не волнует, что в погоне за деталями личной жизни авторы новых книг оставили без внимания великую актрису.

Хорошо известно, что Вивиен Ли испытывала брезгливое чувство к рассказам о «частной» жизни знаменитостей и к любителям подобных рассказов. Не один раз актриса убеждалась в том, что интерес далеких от искусства людей пера к жизненным мелочам и сплетням оборачивался не только профессиональной безграмотностью, но и большой, бесстыдной ложью. Увы, она не избежала общей участи, и, если Г. Робинс понимала под «полной правдой» модное и, но сути, аморальное зубоскальство в связи с глубоко личными переживаниями Вивиен Ли, она, к сожалению, ошиблась. Если же речь шла о том, чтобы воссоздать правдивый портрет художника и человека и по достоинству оцепить след Вивиен Ли в искусстве Англии XX века, Робинс, вероятно, права и британцам придется подождать.

Искусство Вивиен Ли — актрисы уникального дарования, душевности и красоты — достойно не меньшего внимания, чем жизненный путь других выдающихся англичан, ее современников и современниц. Жизнь истинного художника (не только биография, не только творения, но и все, что предшествует, сопутствует и следует за творческим актом, все, что связывает в единый драматический узел искусство и жизнь) — сама по себе притча, а разгадка ее увлекательнее и сложнее любого романа. Обращаться к ней ради любопытства — пошло. Проникнуть в ее суть — трудно.

Меньше всего автор этой книги хотел ограничиться собиранием фактов, хотя на это и ушло немало лет: многие сведения требовали тщательной проверки, даже если они исходили из такого авторитетного источника, как биография Вивиен Ли, записанная с ее слов журналистом Феликсом Баркером в 1952 году. Опирающиеся (нередко в самом прямом смысле слова) на книгу Баркера биографии Гвен Робинс и Энн Эдвардс нуждались в гораздо более критическом отношении: не будучи профессиональными искусствоведами, обе журналистки сложили свои работы из непроверенных, не всегда авторитетных и чаще всего субъективных свидетельств.

В самой трудной, нередко напоминающей детектив, работе — установлении истины, выяснении действительных причин, последствий и взаимных связей, раскрывающих внутренний смысл хотя бы основных событий в жизни Вивиен Ли, неоценимую помощь оказал небольшой сборник собранных критиком А. Дентом воспоминаний коллег актрисы. Как будто случайная, мозаика книги Дента сообщает о Вивиен Ли гораздо больше существенного, чем все три биографии.

Немало интересного есть в двух разных по задаче и профессиональному уровню рассказах о съемках фильма «Унесенные ветром». Первый написан английским сценаристом Гэвином Лэмбертом, второй — американским журналистом Роландом Фламипи.

Небезынтересно, что некоторые важные детали жизни и творчества Вивиен Ли удалось выяснить благодаря «перекрестному допросу» книг Баркера, Робинс, Дента, Эдвардс, Лэмберта и Фламипи. Во всех случаях автор строго придерживается фактов и подтверждает свои выводы ссылкой на проверенные источники. В то же время наиболее авторитетным источником остаются фильмы с Вивиен Ли: творения художника порой говорят о его личности больше, чем рассказы очевидцев, а сама личность артиста, если ее верно почувствовать, лучше всего объясняет и его творчество в целом, и логику появления тех или иных работ.

Автор выражает самую искреннюю признательность старейшему советскому библиографу Л. Кременецкой, доктору искусствоведения профессору А. Образцовой, доктору искусствоведения профессору В. Ждану, О. Леонову, директору Национальной киношколы Великобритании профессору К. Янгу, директору Британского киноинститута К. Льюкасу, режиссеру и продюсеру С. Форману, сотруднику Британского киноинститута, кинокритику Д. Гиллету, а также коллегам в Международном центре школ кино и телевидения (СИЛЕКТ) за помощь, оказанную в работе над рукописью.

«А я хочу быть актрисой. Великой актрисой!»

Осенью 1920 года массивные деревянные двери иезуитского монастыря «Святое сердце» в Рохемптоне пропустили высокую миловидную леди с девочкой лет семи. Настоятельница, мать Эштон-Кейз, встретила новую ученицу монастырской школы Вивиан Хартли. Девочка то плакала, то умоляюще смотрела на мать. Однообразие одежд (монахини в черном, ученицы в темно-синей форме), приземистая тяжеловесность главного корпуса, построенного еще в XVIII веке, казарменное уныние спален (два ряда отгороженных ширмами клетушек, в каждой — железная кровать, стул, туалетный столик и тазик для умывания) могли бы привести в уныние и взрослого.

Вивиан умоляла миссис Хартли взять ее домой, в Индию, но все было напрасно. Тяжелые двери захлопнулись, и величавая настоятельница почему-то подумала, что ей жалко ребенка. Девочка уселась на траве и ласкала крошечного котенка. Устав школы категорически запрещал держать в дортуарах животных, однако настоятельница — неожиданно для себя — сказала, чтобы Вивиан взяла котенка в постель; миссис Хартли уезжала на целый год, а девочка слишком мала для монастырской школы. Сама по себе сцена напоминала начало какого-нибудь из диккенсовских романов, а монументальный пафос, сквозивший в каждом движении Гертруды Хартли, наводил на мысль о суровой миссис Кленнем, которая не хотела, чтобы сын напоминал ее «недостойного» мужа, и воспитывала Артура в строгости и отдалении.

Героиня «Крошки Доррит» решала задачу попроще. В маленькой голубоглазой девочке, которая плакала на траве дворика в Рохемптоне, как бы объединялись не только две несовместимые индивидуальности, но и две чуждые культуры, два мира, две философии — Запад и Восток, Европа и Азия, Англия и Индия. Гертруда Хартли не хотела видеть в дочери ни легкомысленного жизнелюбия мужа, ни влияния восточного миросозерцания. Довольная собой, она считала, что принесла себя в жертву, хотя монастырская школа в Рохемптоне пользовалась популярностью среди самых аристократических семейств, а это льстило ее самолюбию.

Муж Гертруды Эрнест Хартли, йоркширец с примесью французской крови, в 1905 году оставил родной городишко Брайдлингтон, чтобы поискать счастья в Индии.

Обычно в Индию уезжали бедные люди, и Эрнест не составлял исключения. В Калькутте он стал клерком маклерской конторы «Пиготт Чепмен и К0» (помогло образование) и считал себя счастливчиком.

Индия не выглядела раем для рядовых англичан, и тем более для индусов. Нищета, грязь, антисанитария бросались в глаза даже в Калькутте, где на каждом шагу вы рисковали столкнуться с попрошайками или прокаженными. Добрый и порядочный человек, Хартли знал о бедственном положении коренного населения, однако в Англии рассчитывать было не на что и он закрывал глаза — как все. Его друзья создавали иллюзию Англии у себя в доме: английский сад, крикет, поло, разговоры о скачках. Эрнест Хартли нашел другое «хобби», театр, и стал одним из самых известных актеров-любителей Калькутты.

К моменту сентиментального «паломничества» на родину его сделали младшим партнером фирмы. Для девушек Брайдлингтона этот веселый, уютный человек был символом благополучия, вырванного у фортуны чуть ли не зубами в далекой и романтичной стране. Никто не удивился, когда одна из самых красивых невест, Гертруда Робинсон Якджи, приняла его предложение осенью 1911 года.

В ноябре молодые высадились в гавани Бомбея. Торжества по случаю визита королевской четы не помешали новоиспеченной миссис Хартли заметить главное — беспросветную нищету и недовольство индийцев. Эрнест сделал все, что в его силах: отвез жену в удобный дом в пригороде Калькутты Алипуре, создал ей максимум комфорта (слуги и автомобиль с шофером), но Гертруда не смогла забыть своего разочарования.

К тому же ей мешал «прижиться» ревностный католицизм. Через два года миссис Хартли еле переносила жизнь в Индии и не замечала, что ее супругу вряд ли легче. Ежедневное соприкосновение с далеко не идеальной действительностью нарушало его душевное равновесие. В этих условиях мысль о ребенке не очень импонировала Гертруде. Тем более что год назад беременность сложилась неудачно.

Летом 1913 года, с началом тропической жары, Хартли перевез жену к подножию Гималаев, в Дарджилинг. Вечером 5 ноября, когда солнце уже село за вершинами Канченджанги и Эвереста, доктор сообщил ему о рождении дочери. Последние дни миссис Хартли часто смотрела на две могучие вершины: ее «ама» — приглашенная для будущего ребенка няня — сказала, что это принесет младенцу особую, совершенную красоту. Девочку назвали Вивиан Мэри.

Меньше чем через год началась мировая война. Хартли рвался в Англию, но его оставили офицером кавалерийской части — он неплохо разбирался в лошадях. Миссис Хартли с дочерью следовала за пим — в Масури и Утекамунд.

В Утекамунде выступали актеры-любители. Иногда там устраивали детские утренники, и миссис Хартли нарядила дочь дрезденской пастушкой, чтобы та спела детскую песенку. Вивиан вышла на сцену и решительно заявила пианисту: «Я хочу декламировать!»

Неизвестно, сыграл ли этот эпизод какую-то роль в настроениях миссис Хартли, но к концу войны она решительно настаивала на возвращении в Англию. Ей казалось, что настоящее воспитание в Индии невозможно. Она уволила «аму», к которой девочка относилась с раздражающей симпатией, и пригласила гувернантку-католичку. Она хотела бы видеть Вивиан другой.

Вернувшись из армии, Эрнест Хартли уже не играл на сцене: он стал старшим партнером фирмы. Тем более он не мог бросить дела и вернуться в Брайдлингтон.

Миссис Хартли читала дочери сказки Андерсена, «Алису» Льюиса Кэрролла, Чарлза Кингсли и Библию. Вивиан еще не чувствовала божественности Библии и однажды, когда мать решила сообщить чтению большую живость и поделила роли (сама она изображала пророка Даниила, Вивиан — льва), «лев» весьма ощутимо укусил ее. Больше пантомим не было, и любимыми книжками девочки оставались сказки Киплинга и греческие мифы.

Отношения между супругами накалялись. Пуританская «закваска» Гертруды исключала сосуществование с жизнелюбивой натурой ее мужа. Это не могло не повлиять на судьбу ребенка. В 1920 году, когда Э. Хартли получил отпуск и отправился с женой на родину, их сопровождала шестилетняя Вивиан. Гертруда заявила, что отдаст дочь в монастырскую школу: она сама училась в таком заведении и полагала такой выход наилучшим.

Знакомые рекомендовали школу в Рохемптоне, и в марте девочку отвезли для разговора с матерью Эштон-Кейз. Настоятельница нашла девочку слишком маленькой. Испуганный ребенок уцепился за отца. Эрнест Хартли был на стороне дочери: отчаянные просьбы Вивиан отвезти ее назад, в Индию, могли растрогать кого угодно. Увы, Гертруда оставалась неумолима. Она не обращала внимания на отчаяние дочери и на то, что девочка обиделась на отца и перестала замечать его. Она думала о пользе ребенка и приняла решение!

Первые дни в Рохемптоне были отчаянно одиноки. Потом Вивиан стала привыкать. Самая маленькая в школе, она пользовалась покровительством монахинь и подруг. Все знали, что родители этой девочки в Индии (в те годы это было равнозначно расстоянию между Землей и Марсом) и она слишком мала для строгостей Рохемптона.

Так оно и было. Дети не понимали, почему им запрещают мыться нагими — только в рубашках! Почему нельзя ходить в лакированной обуви — вдруг кто-то, как в зеркале, увидит их нижние юбки?! Гертруда приучила Вивиан к беспрекословному послушанию, да и по природе она была послушна и добра. С детства она привыкла угадывать желания других, и ей не приходило в голову, что порой альтруизм делает ее беззащитной.

Откровеннее всего Вивиан бывала с Морин О’Салливен — самолюбивой и непокорной девочкой двумя годами старше ее самой. Однажды Морин заявила: «Когда я уйду из школы, я буду летать. Я хочу стать летчиком». Вивиан отвечала: «А я хочу стать актрисой. Великой актрисой!»

Эти слова не были пустой фантазией. Каждый год в школе ставили любительские спектакли, и Вивиан уже сыграла несколько маленьких ролей. Теперь ей поручили Заморыша в «Сне в летнюю ночь».

Некоторые предметы мало интересовали Вивиан — педагоги жаловались на ее рассеянность. Однако она с увлечением занималась историей, играла на пианино, скрипке и виолончели. С такой же радостью девочка посещала уроки «драмы» (в этой странной школе был и такой курс) и танца. Прирожденный рассказчик и лидер, она не боялась одиночества и часто сидела у воды во власти своих фантазий. На вопрос: «Почему ты не с девочками?» — могла ответить: «Я смотрю на отражение деревьев в воде. Прелестный балет!» Ее истории слушали с увлеченном, но она никогда не рассказывала ни об Индии, ни о своих родителях. Ее внутренний мир замкнулся.

Порывистая, вспыльчивая (и так же быстро отходчивая), мечтательная, она покорно и как будто с охотой следовала рутине Рохемптона. Однако миссис Хартли ошибалась, полагая, что школа может «переделать» ее характер. Вивиан принимала реальность, но уходила в себя, в мечту, и все более эта мечта ассоциировалась с театром. Сначала она писала отцу, что хотела бы выступить с ним на одной сцене, затем, на глазах у матери, приехавшей в Англию только в 1922 году, влюбилась в красноносого комика Джорджа Роуби. Неделями она могла рассказывать о «Гамлете», на которого повела ее миссис Хартли, и о поразившем ее призраке убитого короля. Все эти годы, вплоть до переезда родителей в Англию (в 1927 году), Вивиан писала им письма — о своих неудачах, шалостях, увлечении историей и древним Египтом, археологией и музыкой — и сообщала каждый раз о своем желании вернуться в Индию. Однако она не просила забрать ее и писала по отдельности — матери и отцу.

Если бы миссис Хартли обладала чуткостью своей дочери, она бы поняла из этих наивных писем, что иезуитам не удастся сделать из Вивиан ревностную католичку. Фанатизм ослепляет, а только слепой мог не увидеть начала кризиса в одном из писем: «Мать Брейс-Холл сказала на днях, что она надеется, что у меня будет горе. Она заявила, что мне это будет очень полезно и мои лучшие друзья хотели бы, чтобы это случилось. А я сказала, что ты и папочка ужасно не хотите этого… Я думаю, что говорить так было отвратительно. Я совсем не хочу принести себе никакой беды или горя — ничего такого, что она называет ужасным».

Очень многие воспитанники монастырских школ Англии выходили оттуда атеистами, и миссис Хартли зря уповала на Рохемптон. Вивиан замыкалась. Это помогало ей оградить внутренний мир, но оборачивалось конфликтом между ее натурой и догмами, которые внушались ежедневно.

С другой стороны, одиночество шло Вивиан на пользу: она рано повзрослела и научилась видеть в книгах, слышать в музыке, чувствовать в движениях тот недосягаемый для ее подруг мир, который они откроют только через несколько лет. Миссис Хартли удивилась, найдя взгляды тринадцатилетней дочери «радикальными». Могло ли быть иначе, если в двенадцать лет девочка писала: «Хотела бы быть взрослой вне этих стен, вместе с вами»…

Летом 1927 года Хартли взяли дочь в путешествие по Европе. Поездка не мешала занятиям: Вивиан посещала монастырские школы в Динаре, Биаррице, Сан-Ремо, Кицбухеле. Ее радость портили отношения между родителями. Мистер и миссис Хартли все более отдалялись друг от друга. Снова она была одна.

В Динаре и Сан-Ремо даже суровый распорядок Рохемптона казался верхом либерализма. Подруги Вивиан получали горькие письма из Франции и Италии. Монахини не могли ответить на мучившие ее вопросы. Зато все донимали придирками. Наконец Вивиан убедила мать найти другую школу, в Париже. Школа считалась «прогрессивной», и новая ученица обнаружила там актрису «Комеди Франсэз», мадемуазель Антуан. Занятия с ней и возможность посещать театры вознаградили за горькие дни в Сан-Ремо. Однако зимой миссис Хартли забрала дочь. Кто-то из друзей сообщил, что видел девушку в театре в платье с декольте и что она пользуется губной помадой и косметикой!

На этот раз Вивиан повезло. Школа в Баварских Альпах была не менее либеральна, чем в Париже, и она упросила оставить ее на полтора года вместо шести месяцев. За это время она овладела немецким языком (вдобавок к ее французскому и итальянскому), а возможность посещать Зальцбургский фестиваль искусств и венскую онеру способствовала формированию ее личности не «меньше», чем строгости иезуитов.

К концу 1931 года Вивиан Хартли завершила курс обучения. После десятидневного визита в Мюнхен (конечно, каждый вечер — в оперу, где она могла наслаждаться Вагнером) мать и дочь взяли билеты домой. Миссис Хартли недоумевала: ее безупречно воспитанная дочь забывала в театре обо всем. Совершенно поглощенная действием, она могла плакать, смеяться и крайне резко реагировать на иронические замечания матери по поводу постановки.

Дома (зимой они сняли коттедж на западе Англии, в Тейнмуте, где жизнь не так дорога, как в столице) она наотрез отказалась от поездки в Индию. К удовольствию Эрнеста Хартли Вивиан решительно заявила, что будет поступать в Королевскую академию драматического искусства.

Семестр начинался в мае 1932 года, но знакомство на балу с Гербертом Ли Холманом грозило спутать все карты.

Кукольный дом адвоката Холмана

Лондонский юрист Герберт Ли Холман не был красавцем — большой рот, выпуклые глаза, смущенная неловкая улыбка, — но его ум, мягкость и такт неизменно завоевывали симпатию. В свои тридцать два года он, естественно, выделялся среди многочисленных поклонников Вивиан и казался ей человеком из другого, «настоящего» мира.

Человек практичный, он танцевал с ней на балу всего через несколько дней после того, как увидел впервые: по улице самой банальной деревушки на западе Англии шла на редкость очаровательная девушка. Не теряя времени, юрист узнал, когда Вивиан собирается в Лондон, и условился о встрече.

Мечтательные люди редко соизмеряют мечты и реальность. Вивиан было только восемнадцать, и подлинный Ли Холман вряд ли совпадал с образом, возникшим в ее воображении, но она исключала возможность несовпадения. Мечта и была реальностью.

В действительности респектабельный адвокат не испытывал симпатии к идеям женского равноправия, разговоры о театре казались ему причудой подростка, и он всерьез полагал, что семейная жизнь положит конец фантазиям.

На своем опыте Гертруда Хартли испытала, что такое неудачный брак, и пыталась предостеречь Вивиан: нельзя принимать за любовь первое увлечение. Не теряя времени, она направила дочь к родителям мужа. Ли Холман вернулся в Лондон. Его переписка с Вивиан приняла такие размеры, что старики испугались отпустить ее в столицу. Хартли сняли квартиру в Лондоне и перевезли туда дочь только за неделю до начала занятий в Королевской академии драматического искусства (RADA).

Весна — лучшее время года в Англии. В мае Лондон напоминает огромный персиковый сад. Каждый день, если только не мешали дела, Ли встречал Вивиан у выхода из мрачноватого кирпичного дома на Гоуэр-стрит, где располагалась RADA. Время летело быстро, и девушка готовилась к занятиям по ночам: спала один-два часа и приходила в Академию в великолепной форме.

В июне они навестили приятеля Ли, Освальда Фрюэна, бывшего моряка, теперь владельца фермы в Сассексе. Холман всегда считался с мнением Фрюэна, который одобрил выбор друга. В июле Холман привез Вивиан в Хенли, на регату, познакомил с друзьями по Кембриджу, а затем сделал предложение.

Любая мать была бы в восторге от такого зятя: прекрасная родословная, диплом Кембриджа, своя контора в Темпле. Тем более что депрессия пошатнула финансовое положение Эрнеста Хартли. Все же Гертруду Хартли преследовали неспокойные мысли. Еще раз она пыталась убедить дочь, что Холман ей не пара, еще раз напоминала, что для католиков нет развода. В заключение она умоляла Вивиан поговорить со священником.

Одиннадцатого ноября Холман привез невесту к Фрюэну на уикэнд. Немолодой хозяин отметил покорную преданность, с какой относится к Ли его юная невеста, и ее терпеливость — стоял пронизывающий холод, но Вивиан не проронила ни слова жалобы.

Двадцатого декабря 1932 года, через год после их первой встречи, Вивиан обвенчалась с Гербертом Ли Холманом в католическом соборе св. Джеймса. Как говорили друзья, «тихий и застенчивый Ли привел в семью Холманов необычайно красивую невесту». Перед алтарем, рядом с Ли, она казалась совсем подростком и смотрела на него «скорее с детским послушанием, нежели с присущим жене восхищением». Помимо красоты участники церемонии отметили хрупкость Вивиан (еще в школе у нее было слабое сердце, а легкие всегда оставались ее уязвимым местом).

Медовый месяц молодые провели в Европе. «Сентиментальное путешествие» по местам, где совсем недавно она еще была ученицей, не обмануло ее надежд. Однако три недели спустя они вернулись в холостяцкую квартирку Холмана на Финчли-роуд, и начались будни.

Жизнь преуспевающего адвоката Холмана соответствовала традициям людей его круга. Старая экономка мисс Адамс легко справлялась с квартирой, его жену ожидала беспечная жизнь дамы из хорошей, респектабельной семьи. Бездействие не устраивало энергичную натуру Вивиан, а муж никак не мог понять, что его юной жене может чего-то недоставать.

Монотонную тоску этой жизни нарушали гости и редкие выезды с друзьями в ее маленьком автомобиле. Ли предпочитал оставаться дома, не замечая растущего напряжения. Они не разговаривали о его работе — юридические казусы не интересовали Вивиан. Они не говорили о театре — этот предмет не волновал Ли. Конечно, ее муж был любящим, добрым, он разбирался в жизни, конечно, ей было хорошо, и все-таки уже через десять дней после возвращения из свадебного путешествия миссис Холман объявила, что хочет вернуться в Академию.

Перед свадьбой Вивиан оставила Академию по просьбе жениха. Один из ведущих педагогов, сэр Кеннет Барнз, заметил: «Я обычно поздравляю с замужеством, но вы могли бы стать хорошей актрисой». Преподавательница шекспировского класса Этель Каррингтон не скрывала разочарования: «Какая потеря!»

Ли страстно возражал против Академии. Он все еще считал разговоры о театре прихотью и еле согласился, чтобы она поступила в класс Алис Гаше — знаменитой французской актрисы, которая в прошлом руководила рядом известных трупп и уже несколько лет преподавала в RADA.

Вивиан не успела прозаниматься и нескольких недель, как возникла новая проблема: она была в положении. Ли противился ее намерению закончить хотя бы этот семестр. Однако она занималась до конца и в июне выступила в заключительном показе — в двух сценах из «Святой Иоанны» Шоу.

Перед зрителем на коленях стояла Орлеанская Дева, призрачный свет приковывал внимание к ее сложенным для молитвы рукам, сосредоточенному лицу, хрупкой фигурке в доспехах. В момент, когда Дюнуа помогает Иоанне подняться, исполнительница чуть не рассмеялась и уже не смогла вернуть сцене нужную интонацию. Произошло следующее: «…в академии были только одни доспехи — на Сибил Торндайк. Она много крупнее меня, и мне приходилось набивать длинные носки башмаков папиросной бумагой. Когда я поднялась с колен, пальцы ног никак не могли попасть на место». Это было в самом деле забавно: носки загнулись вверх, как у какого-нибудь шута.

Заключительный аккорд не удался. На время, может быть навсегда, она распростилась с мечтой. Вместе с Ли она подыскивала подходящий дом (№ 6, Литтл Стенхоуп-стрит) и обставляла его с неожиданным для мужа чувством стиля и вкусом. Когда-то здесь жила известная актриса Линн Фонтенн — как-никак, связь с театром.

12 октября 1933 года, за три недели до ее двадцатилетия, родилась Сюзанна Холман. Роды были тяжелыми, мать с дочерью вернулись на Литтл Стенхоуп-стрит только через несколько недель. В дневнике Вивиан появилась строчка: «Родила ребенка — девочку». Если верить подруге, навестившей миссис Холман в больнице, слова Вивиан («Никогда больше — это жуткая штука») не предвещали счастья дому Холмана. Она не созрела для семейной жизни и осознала это окончательно.

К счастью, забота о доме и Сюзанне была возложена на мисс Адамс, новую служанку Аиду и няню Нэнни Оук. Однако о возвращении в Академию не приходилось и думать. Какое-то время Вивиан занимали визиты к друзьям и приемы у себя в доме. Умение жены очаровать любого гостя могло способствовать карьере Холмана, и он не протестовал, хотя приемы следовали один за другим слишком часто и закапчивались слишком поздно.

Малообщительный человек, Холман оставался в тени (их называли «очаровательная Вивиан Холман и ее милый муж»), понимая, что общение с людьми поможет Вивиан найти выход жажде деятельности. Он не противился и тогда, когда Вивиан предложили сфотографироваться для фирмы, занимавшейся рекламой сигарет. Слишком несерьезно, чтобы беспокоиться.

Опыт с фотографией прошел успешно, но могло ли это удовлетворить человека, который мечтал о великих ролях на сцене? Посторонним семья Холманов казалась олицетворением житейского счастья.

В действительности именно внешнее благополучие предвещало беду. В семье не было взаимопонимании, и, если Холман считал, что время играет на него, он заблуждался. Как вспоминал один из близких друзей, «всем нам было совершенно ясно, что она терпеть не могла дом и мечтала о сцене». Однажды вечером, когда Вивиан принимала старых друзей, она вздохнула: «О, я так связана, так связана!»

Теперь она видела, как права ее мать. При всем уме и такте Холмана он не ощутил ее незаурядности и с форсайтовским упорством пытался направить жизнь жены в свое русло. В моменты отчаяния Вивиан казалось, что для нее кончено все. Другие будут учиться в Академии, работать на сцене, ей же суждено быть привязанной к уютному, но не нужному ей дому, к милому, но отделенному стеной непонимания мужу, к слишком рано появившемуся ребенку. И все сделано ее руками, и винить, кроме себя, некого — этому правилу она научилась с детства.

Внутренний голос настойчиво повторял, что она сбилась с пути, изменила себе, своему предназначению. Она не могла остаться домашней хозяйкой, миссис Холман, не погубив своего дара, пока еще зашифрованного, скрытого природой. С другой стороны, Вивиан не хотела, не имела права, не могла причинить боль мужу и маленькой дочери. Тем более что ей пока нечего противопоставить реальному долгу жены и матери. Ли вправе иронизировать: великая актриса, которая рекламирует сигареты!

Англичане заранее и тщательно планируют отпуск. Холман не был исключением и готовился к переходу на яхте из Гетеборга в Копенгаген. Он не скрывал раздражения, когда Вивиан попросила отложить поездку из-за шанса сняться в кинокомедии «Дела идут на лад». Популярная актриса Сесили Кортнедж исполняла двойную роль артистки цирка и школьной учительницы, Вивиан предложили сыграть одну из школьниц (даже без реплики). Забавнее всего, что продюсер даже не мог сказать точно, когда понадобятся ее услуги. На сей раз Ли решительно настоял на своем.

Однако в Копенгагене миссис Холман ждала телеграмма. После трудного объяснения она выехала в Лондон. Ли остался на яхте. Впервые он почувствовал, что речь шла не о дамском капризе, а его надежды на семейное счастье столь же иллюзорны, сколь далеко от истины его представление о Вивиан. Несколько дней спустя, поостыв, он направил жене телеграмму и не получил ответа.

В Лондоне Вивиан ждало разочарование: съемки перенесли на осень. Теперь Ли имел полное право иронизировать, и она не решилась сказать ему правду.

В сентябре наконец Вивиан пригласили на съемки. Несколько недель она вставала в пять утра, игнорируя стоны Ли, чтобы попасть в киностудию в половине седьмого. Осень выпала сырая, в комнатах было холодно, она грела чай, одеваясь перед распахнутой печной дверцей.

В киностудии она переодевалась в летнее школьное платье и грелась возле электрокамина. Вначале Вивиан просто появлялась в группе школьниц, но затем ей дали одну из ролей второго плана. Ее героиня показывала язык подруге в дортуаре, а в другой сцене даже произносила реплику: «Если вас не сделают директрисой, я не вернусь на следующий семестр».

С характерной для нее дотошностью она расспрашивала оператора и его ассистентов об особенностях работы в кино и настолько усвоила их советы, что оказалась на нескольких крупных планах: ее мимика была экономна и выразительна.

Дома все успокоилось. Ли вполне устраивало то, что она отказывалась от всех приглашений, возвращалась к обеду, забыла о приемах. Однако он по-прежнему считал ее затею временным увлечением, а временами бывал «вызывающе ироничен».

Даже самая сильная вера требует поддержки. Ее же все время окружали ирония, неодобрение, скептицизм. Даже здесь, в киностудии, пришлось убеждать в серьезности своих намерений. Какой-то репортер начал выспрашивать — снимается ли она ради карманных денег или ей просто нравится это занятие (съемки в кино в проходных ролях стали великосветской модой в те дни). Ответ удивил не свойственной юным леди резкостью — не для удовольствия, а вполне серьезно, и вообще она никогда не считала работу актера «развлечением».

Съемки кончились, и ее снова потянуло к людям. Общение всегда необходимо — как воздух, вода, тепло. С детства она умела окутать человека таким вниманием, как будто в этот момент существует только он один. И так казалось каждому из ее гостей.

С одной стороны, так оно и было: Вивиан была счастлива, когда люди вокруг забывали об усталости, бедах и заботах. С другой — она знала: уйдут гости, и они останутся вдвоем. Как бы ни старалась она выглядеть любящей женой, Вивиан не могла забыть — это не Он, не Он, не Он. Одна мысль, что где-то в будущем, быть может близко, ее ждет другой человек, подлинное чувство, новая жизнь, а она связана, заперта, бессильна, могла свести с ума.

Если бы Холман знал, какая мука каждое мгновение находиться рядом с человеком, который тебе не нужен и не понимает этого. Закроешь глаза — и нет его, и ты снова свободна и счастлива и дышишь. Откроешь — и снова плен, тягучие минуты, часы, сутки, тоска неминуемого бытия вдвоем. Для нее, порывистой и нетерпеливой, это был ад. Ад по-английски, без истерик, сцен и обвинений, ад респектабельный, но все равно Ад.

Год назад все казалось так хорошо, так просто — Ли был ее спутником, ее «половинкой» на всю жизнь, и слова «на всю жизнь» не вызывали сомнения. Разве может быть любовь не на всю жизнь?

Через год с небольшим после свадьбы Вивиан знала, что любовь — как все живое — всегда в движении. Растет и убывает, болеет и выздоравливает, набирает силу или гибнет. Семейная жизнь диктует свои незыблемые каноны. Жизнь вообще требует гибкости, равноценной человечности. Бесчеловечнее всего — навязывать другому свой уклад, свои ценности, самого себя. По сути, свобода и есть любовь, а насилие — смерть любви, чем его ни оправдывай: моралью, долгом или традицией.

Конечно, Ли считал себя «вправе». Только что же это за право, если человек превращается в собственность другого? В таком случае она так же вправе добиваться того, что поможет ей понять и раскрыть себя.

Однажды старая знакомая Холмана, актриса Бэрил Сэмсон, разговорилась с молодым театральным агентом Джоном Глиддоиом. Этот рассудительный юнец собирался использовать опыт Голливуда и разыскать молодых англичанок, которые могли бы стать «звездами» британского кино.

Сэмсон представила Глиддону Вивиан. Ее внешность, ум, интеллигентность произвели впечатление, и собеседник согласился стать менеджером миссис Холман. Он даже обещал Вивиан «настоящую» роль меньше чем через год. Помимо процента с гонорара Глиддон поставил еще одно условие. Имя «звезды» должно быть экзотически заманчивым, и он предложил Вивиан стать «Эйприл Морн» (в переводе — апрельское утро).

Вивиан боялась обидеть Глиддона. В то же время она осязаемо представила высокомерную улыбку мужа. Ли Холман был бы прав — не имя, а кличка. Из оффиса Глиддона подруги ехали на автобусе. Выйдя на улицу, Бэрил предложила соединить имя своей подруги с именем адвоката Холмана. Герберт Ли Холман и слышать не хотел о театральной карьере жены, но по иронии судьбы она вошла в историю театра как Вивиан Ли.

Глиддон тут же приступил к делу. Вместе с ним Вивиан появлялась на театральных премьерах, в модных клубах или обедала в самых роскошных ресторанах. Появление красивой, эффектно и каждый раз по-новому одетой молодой женщины вызывало интерес. Глиддон всегда обнаруживал знакомых, которым мог представить ее во всеуслышание. Раньше или позже кто-нибудь из критиков или продюсеров должен был обратить внимание на Вивиан Ли. Через пять недель ей предложили сняться в комедии «Сельский сквайр».

На этот раз она получила главную женскую роль — сестры киноактера, который отдыхает в деревушке и сталкивается с местным помещиком — поклонником Шекспира и врагом прогресса, то есть телефона, автомобилей и кинематографа. Съемки продолжались всего неделю, поспешность и несолидность были характерны для постановки (как и для всех «quickies»[1], которые составляли определенный, обязательный процент отечественных фильмов в репертуаре кинотеатров), и даже рецензент «Мансли филм буллетин» не смог написать по поводу «Сквайра» ничего, кроме нескольких резких фраз: «Пустоватая история помещика… Ходульная любовная интрига… Поверхностность студийных стереотипов не соответствует начальным кадрам тихой жизни в деревне».

Месяц спустя Вивиан Ли получила роль безработной машинистки Фил Стенли в фильме старейшего кинорежиссера Англии Джорджа Пирсона «Джентльменское соглашение». Пирсон заканчивал свою карьеру, его картина была такой же «quickie», как «Сельский сквайр», роль машинистки не представляла никакого интереса. Временами актрису охватывало отчаяние, о чем свидетельствует отрывок из воспоминаний Д. Пирсона: «Джентльменское соглашение» — история богатого юноши, который захотел расстаться с беспечной жизнью, до сих пор жива в моей памяти. Я выбрал исполнителей мужских ролей, но никак не мог найти актрисы на главную женскую. Просматривая фотографии в агентстве Бремлина, я натолкнулся на лицо удивительной красоты и интеллекта. Вместе с ассистентом, Эрнестом Холдингом, я встретился с леди, запечатленной на фотографии, — Вивиан Ли.

Она была очень замкнута и немного нервничала, но я сразу понял, что меня тронула именно ее прелестная красота. В ее глазах блестел ум, намекавший на скрытую силу, сейчас еще скованную и ищущую возможности выразить себя. Я мог предложить лишь прискорбно краткий договор на невыгодных условиях. Несколько мгновений она колебалась; затем, к моему облегчению, согласилась.

Было приятно наблюдать за ее работой на съемочной площадке: она немедленно схватывала ситуацию и индивидуальную окраску персонажа. Это было удивительно… Между съемками она иногда тихо размышляла и в один из таких моментов неожиданно повернулась ко мне: «О, неужели мне никогда не удастся получить что-нибудь стоящее?»

Я ощутил и понял боль, таящуюся за этими словами, а также целеустремленность, которую почувствовал еще во время нашей первой встречи у Бремлина. Я ответил, что у нее большое будущее, и все знают, как быстро она добилась успеха».

Д. Пирсон проработал в кино не менее четверти века, и его мнение представляет большой интерес. Свидетелей первых шагов Вивиан Ли слишком мало, их впечатления не зафиксированы, а в статьях критиков нередко встречаешь утверждение, что успех актрисы объясняется ее внешностью и помощью Л. Оливье.

Конечно, Вивиан проучилась в RADA только год, однако там ее находили очень одаренной. В кино начинающая актриса сделала все, чтобы войти в курс дела и «почувствовать» камеру. Наконец, она «немедленно схватывала ситуацию и индивидуальную окраску персонажа».

Если учесть, что все гости Холманов — в том числе многие режиссеры, художники, актеры — поражались уму, тонкости и начитанности Вивиан (видный режиссер английского театра Глен Байем-Шоу, например, вспоминает: «Впервые мы встретили Вивиан, когда Джайлз Плейфейр привез нас познакомиться с ней в дом, где они жили с Ли, где-то возле Парк-лейн. Джайлз рассказывал, что она прелестный и удивительный человек»), станет ясно, что при естественной неопытности она обладала фундаментом: индивидуальностью, одаренностью, трудолюбием. Драматические отношения с Ли Холманом способствовали быстрому созреванию ее личности.

После окончания съемок фильма Д. Пирсона ее коллега по «Сельскому сквайру» Дэвид Хорн взялся за главную мужскую роль в пьесе Д. Силвестера и Т.-П. Вуда «Зеленый наличник». Продюсер не мог найти актрисы на роль юной жены престарелого кондотьера, и Хорн предложил Вивиан Ли.

Она тут же поспешила в «Кью» — небольшой театр в пригороде, где нередко спектакли проходили последнее испытание перед премьерой в Лондоне. «Зеленый наличник» не мог рассчитывать на лондонскую публику, что ясно из рецензии в «Таймс»: «Молодая флорентийка Джуста замужем за громогласным здоровяком, вдвое толще и старше ее. Во Флоренции чума, и бедная женщина, приведенная в уныние похоронными процессиями, которые часто проходят по улице, оказывает невинный прием веронскому кавалеру, проникающему через окно. Марко выслеживает мнимого любовника, выставляет его трусом и тотчас обнаруживает у себя на руках пятна чумы. Его кончина оставляет Джусту вдовой без любовника. Подобно зрителю, героиня может только гадать, в чем же смысл этого эпизода в ее жизни». Времени на репетиции почти не было, пьеса заслужила нелестное определение критика «Таймс» («водянистый анекдотец»), но это была первая роль Вивиан на сцене! Премьера состоялась 25 февраля 1935 года, и А. Кукмэп в «Таймс» посвятил первому появлению актрисы следующие строки: «Авторы пьесы предложили настолько неясный эскиз героини, что мисс Вивиан Ли располагала незначительным материалом для портрета, но ее игра отличается точностью и легкостью, которые окажут ой добрую услугу, когда она получит более существенный материал».

В течение двух недель, пока пьеса шла в «Кью», Вивиан Ли была счастлива. Ее муж испытывал противоположные чувства: он возвращался из Темпла, а она уходила в театр; он собирался на работу, а она еще не вставала после бессонной ночи. Ли не скрывал недовольства, но его утешали сдержанные отзывы прессы, задержка с выходом в прокат кинолент с участием его жены и особенно недолгая жизнь «Зеленого наличника» — 9 марта состоялось его последнее представление.

За прошедшие два года Вивиан не пропустила ни одной премьеры. Нельзя сказать, чтобы она была в восторге от современных пьес, которые удерживались в репертуаре от двух до трех недель: чего ждать от легковесных комедий и салонных драм, сочиненных циничными драмоделами. Зато актеры в Лондоне были превосходные: аристократически тонкий трагик Джон Гилгуд, меланхоличный интеллектуал Лесли Хоуард (его уже переманили в Америку) и выдвинувшийся за последний год прекрасный темпераментный актер легкой комедии Лоренс Оливье.

В 1934 году она посмотрела три пьесы с его участием — «Биография», «Королева шотландцев» и «Королевский театр». Несмотря на склонность Оливье к внешним эффектам и сходство его исполнения с игрой американцев Фербенкса и Бэрримора, он казался ей воплощением силы, мужества, динамизма. Теперь его считали самым многообещающим молодым актером Вест-Энда, и Вивиан Ли могла только мечтать о такой удаче. Если бы она знала, как долго ждал своей фортуны Оливье, она отнеслась бы к своим злоключениям спокойней.

В самом деле, ее кумир родился в крайне бедной семье и провел трудное детство — в разладе с отцом-священником, с товарищами, которые его не любили, с ненавистной для него учебой.

Никто из поклонников Оливье не поверил бы, что актер отличается тяжелым характером и необузданным честолюбием — на почве бедности и унижений детских лет и в результате затяжной серии неудач после окончания театральной школы знаменитой Элси Фогерти. Сегодняшний франт и сноб голодал, скверно одевался, ходил без работы, а в период всеобщей забастовки 1926 года выкликал названия остановок в метро.

Разносторонне образованный человек, Вивиан Ли была бы удивлена, узнай она, что Оливье почти не читает, не знаком с историей искусств, с классической музыкой, что восемь лет неудач усугубили его замкнутость, угрюмость и вспыльчивость, что несколько лет назад, в момент перелома, он дал самое мрачное интервью на памяти театральных рецензентов: «Только идиоты счастливы. Думаю, потому что они просто по знают, к чему стремятся, и каждая маленькая радость приводит их в телячий восторг. Я так не умою. Я всегда исследую все так пристально, что мое стремление к максимальным успехам сводит на нет сиюминутные удовольствия. Я хочу, чтобы все шло по-моему. Я по хочу, чтобы меня влекло по волнам событий».

Сегодня Оливье действительно командовал событиями, и журналисты не вспоминали о его мытарствах в кино (в тех же самых «quickies») и о неудачной поездке в Голливуд (после долгой битвы он выторговал себе максимальные условия и был отвергнут Гретой Гарбо). Если бы Вивиан Ли знала об этом, ей стало бы легче. В конце концов, даже этому одаренному человеку пришлось ждать восемь лет, а сегодня все только и говорят о его удачах.

В середине марта Глиддон сообщил Вивиан Ли, что ей предлагают женскую роль в фильме Бэзила Дина «Посмотри и засмейся» с участием популярной киноактрисы Грейси Филдз. Дин, известный театральный режиссер, теперь начал съемки этого фильма на киностудии «Эльстри».

Как и в театре, он оставался грозой актеров, и даже такие мастера, как Д. Гилгуд или Л. Оливье, вспоминают о работе с ним без энтузиазма: «Дин отличался поразительной работоспособностью. Рано или поздно он добивался отличных результатов от любого актера, но обычно это сопровождалось долгой нервотрепкой. Дин не давал актеру думать и самостоятельно работать над образом: его дотошный метод навязывания каждой интонации, каждого оттенка сковывал и обескрыливал актеров».

Молодой Оливье тоже нашел Дина «ужасающим постановщиком»: «Всего лишь несколько дней в условиях жесточайшей, почти военной дисциплины, и он начал верить всем рассказам о том, как молодые актеры теряли сознание или рыдали после его критических замечаний».

Сценарий «Посмотри и засмейся» был написан специально для Г. Филдз в содружестве с Дж.-Б. Пристли, однако сюжет лишь оправдывал концертные номера «звезды» (артистка варьете, гастролирующая в одном из северных городов, агитирует рыночных торговцев не уступать торговые ряды дельцу, который хочет расширить свой магазин), не отличаясь ни свежестью, ни остроумием. Г. Филдз играла артистку варьете, А. Дрейтон — биржевого дельца, Вивиан Ли — его очаровательную дочь.

Естественно, Дин не делал исключения для неопытной актрисы, учиняя разнос прямо перед камерой. Добродушная Г. Филдз всегда приходила на помощь: «Она нервничала, когда Дин говорил ей, как играть сцену. Я обычно советовала ей не думать об этом и не обращать внимания».

Однажды, после очередного скандала с Дином, Филдз отвела Вивиан в сторону и ласково заметила: «Не волнуйтесь, милая. Все-таки вы получили роль». Характерно, что Вивиан Ли помнила об этом до смерти.

Участники съемочной группы относились к Вивиан с симпатией: «Она была такой прелестной, умной женщиной и всегда занималась». Несмотря на нервозную атмосферу съемок, Вивиан изучала русский язык. По ее мнению, актер должен быть разносторонне образован, и она пользовалась каждой минутой, чтобы узнать что-то новое. Еще с детства Вивиан Ли говорила по-французски, немецки и итальянски, любила и понимала музыку и живопись, много и с умом читала. Друзья поражались быстроте, с какой она разгадывала ежедневный кроссворд в «Таймс». Уже тогда она становилась интереснейшим собеседником с далеко не женской эрудицией.

Помимо столкновений с Дином у актрисы были и другие заботы. Оператор жаловался, что у нее слишком длинная шея («после этого я долгие годы думала, что мне делать с шеей, вместо того чтобы думать о своей игре»), и так и не нашел правильного освещения. На экране голова актрисы казалась слишком маленькой по сравнению с длинной лебединой шеей (что вскоре вошло в моду). Через несколько лет Вивиан Ли вернулась в «Эльстри» в ранге звезды, и тот же оператор вывернулся (ему напомнили о его жалобе) следующим образом: «Значит, она что-то сделала со своей шеей».

Пока же Б. Дин не мог решить, заключить ли ему новый контракт с Вивиан Ли, и использовал эту жалобу в споре с руководителем актерского отдела студии Обри Блекберном. Блекберн хотел пригласить молодую актрису снова, но Дин стоял на своем.

Казалось, ей снова не повезло, но через несколько дней Вивиан Ли позвонил Д. Глиддон. Театральный критик, режиссер и продюсер Сидней Керрол ставил в театре «Амбассадорз» пьесу Э. Дьюкса «Маска добродетели». До сих пор Керрол не смог найти исполнительницы главной женской роли.

Эшли Дьюкс, автор нашумевшей пьесы «Человек с грузом бед», выступал в роли переводчика, подготовив английскую версию комедии немецкого драматурга Карла Штернхайма «Маркиза Д’Арси». Пьеса Штернхайма в свою очередь была драматическим переложением одного из рассказов Д. Дидро в его «Жаке-фаталисте». Действие происходило в эпоху Людовика XV. Любовница маркиза Д’Арси, мадам Де Поммере, мстит ему за охлаждение, способствуя женитьбе Д’Арси на уличной девке Анриетт Дюкеснуа, которая выдает себя за чистое и невинное существо. Отсюда английское название: «Маска добродетели».

В прошлом видный актер, пятидесятивосьмилетний С. Керрол был автором ряда книг, одним из самых уважаемых театральных критиков (его колонка появлялась в «Санди таймс» и «Дейли телеграф»), известным режиссером и продюсером. Ему принадлежала идея спектаклей в Зеленом театре в Риджент-нарк, где с его помощью дебютировали многие известные актеры. К голосу Керрола прислушивались и люди кино — его рецензии на фильмы также печатались в «Санди таймс».

В случае успеха «Маска добродетели» могла принести деньги на новые эксперименты С. Керрола. Имена популярных актеров Жанны де Казалис, леди Три (вдовы знаменитого Герберта Бирбом-Три) и Бэллиола Холлоуэя гарантировали кассовый успех. Оставалось найти Анриетт, но ни одна из возможных исполнительниц не могла принять участие в спектакле. Тогда Керрол позвонил Обри Блекберну. Тот молчал и, только узнав, что его собеседник ищет не обязательно опытную актрису, но — обязательно — женщину редкой красоты, произнес без промедления: Вивиан Ли.

Познакомившись с ней, и Керрол и его режиссер Максуэлл Рей были обеспокоены молодостью артистки: сумеет ли она понять, что за птица эта Анриетт? Они попросили известную актрису Лилиан Брейтуэйт объяснить мисс Ли, о чем пьеса. Вскоре Л. Брейтуэйт присоединилась к ним с сообщением: «Друзья мои, вы можете не волноваться. Она оказалась очень милым существом, но когда я спросила, ясно ли ей, какую роль она играет, я поняла, что вы можете не беспокоиться. Мисс Ли замужем, у нее ребенок».

Первые репетиции прошли напряженно. М. Рей считал «Маску добродетели» легкой комедией, С. Керрол настаивал на более серьезной трактовке сюжета. Раздраженный их спорами, Б. Холлоуэй неожиданно отказался от роли маркиза.

Собственная неопытность приводила Вивиан в ужас, но партнеры дебютантки, в том числе новый маркиз — известный исполнитель шекспировских ролей Фрэнк Сельер, — постоянно приходили на помощь.

С. Керрол не уставал удивляться, как быстро схватывает все его ученица — идет ли речь о движении, ритме, интонации. К концу репетиций никто не сомневался, что новая актриса успешно справится с ролью. Опасения вызывала только сцена в конце третьего акта, где изобличенная маркизом Анриетт умоляет застрелить ее и уверяет героя в искренности своего чувства. Только опытная актриса, обладавшая и талантом и мастерством, могла избежать мелодраматизма, который погубил бы комичность ситуации.

Холодным майским вечером (это была среда, 15 мая 1935 года) Вивиан готовилась к спектаклю. Маленький зал «Амбассадорз» был переполнен. В четвертом ряду, впервые на ее премьере, сидел Ли Холман. Ли наверняка заметил, что на афишах ее переделали в Вивиен Ли. Керрол решил, что Вивиан не так женственно, как Вивиен, — она согласилась, но ее муж вряд ли принял новую перемену столь безмятежно. Она вспомнила совет Л. Брейтуэйт (перед выходом сделать три глубоких вдоха) и услышала голос мальчика: «Мисс Ли, ваш выход!»

В своей книге «Супруги Оливье» Ф. Баркер описывает этот вечер следующим образом: «Неизвестной актрисе, которая дебютирует на сцене Вест-Энда, приходится балансировать между симпатией публики и ее же предубеждением. Дебют стимулирует большие ожидания, и актриса не должна обмануть их. Она должна сиять, и как раз это удалось Вивиен Ли. Благодаря ей премьера «Маски добродетели» стала событием в жизни театра, и забыть о нем не сможет ни один очевидец.

Постановщики пьесы, которые тщательно продумали каждый эффект, знали, что частично актриса обязана успехом их находчивости. Однако, независимо от изобретательности режиссуры, ее исполнение было великолепным и обладало гипнотической притягательностью. Сияние ее изящества и красоты отвлекли публику от недостатков техники. Голос ее был невелик, но отличался мягкой прелестью. Иногда ее движениям недоставало согласованности и точности опытной актрисы, но это было почти незаметно благодаря ее удивительной грации. К тому времени, когда началась трудная для нее сцена, она уже завоевала зал, и, если что-то и было несовершенно, оно потерялось в ореоле славы. Когда опустился занавес, именно к Вивиен Ли были обращены «браво» галерки и слившиеся воедино аплодисменты партера. Говорили, что не помнят столь многообещающей актрисы со времени дебюта Мегги Альбанези в начале 20-х годов».

После спектакля, за кулисами, С. Керрол произнес речь и обратился к трем своим ведущим актрисам, как к «Прошлому, Настоящему и Будущему». Леди Три в шутку погрозила ему кулаком. Среди зрителей было много деятелей театра и кино. Первым поздравил Вивиен Ли Александр Корда, которого привел М. Рей. Его остроумное извинение («Даже венгр может ошибиться») напомнило ей, как недавно знаменитый продюсер продержал ее несколько часов в своей конторе, а затем снизошел до беседы и отпустил, не пообещав ничего определенного.

Рано утром такси доставило чету Холман на Флит-стрит: за газетами. Набранные крупно заголовки похоронили надежды респектабельного юриста на тихий уют и спокойную семейную жизнь: «Новая звезда покорила Лондон… Триумф молодой актрисы… Вивиен Ли сияет в новой пьесе… Эта актриса — открытие».

В самом деле, наутро объявились репортеры. Вечером, по пути из Темпля, Холман мог прочесть несколько сенсационных интервью (одно называлось «Вивиен Ли о том «Как она смогла сделать это»). Газетчики изменили возраст актрисы (19 эффектнее, чем 22!), превратили ее в золотую медалистку RADA и даже приписали выступления на сцене «Комеди Франсэз». Для большей убедительности газеты сопровождали текст фотографиями: Вивиен Ли играет на банджо или позирует с Сюзанной на руках.

Успех ошеломляет, и даже умный человек может сказать что-то неодолимо банальное, особенно если его атакуют репортеры. Холман понимал, что его жена не могла бы одобрить статей, рассчитанных на любителей сенсации, но одной лишь фразы: «Моя дочь обязательно будет актрисой» — хватало, чтобы вызвать нервную судорогу. А он и так должен был пережить вчерашний вечер.

Конечно, Вивиен с умом и тактом сообщила, что муж всегда помогал, ободрял и вдохновлял ее. Она сказала это с самыми лучшими намерениями, но Ли отлично знал правду. Теперь весь Лондон оповещен, каким образом его жена справлялась с домом во время съемок или репетиций. Одна из газет сопроводила интервью раздраженными соображениями по поводу женской эмансипации, и в душе Ли не мог не согласиться с автором.

Наконец, все газеты поместили его ответ на вопрос о дебюте жены («Вы не должны спрашивать моего мнения об исполнении. Я не думаю, что мне надо участвовать в обсуждении»). Ли слишком хорошо знал Вивиен, чтобы рассчитывать, что она не заметит разочарования, прикрытого уместной для дилетанта скромностью.

Слава и зависть рождены близнецами. «Маска добродетели» сделала Вивиен Ли сенсацией 1935 года, однако в тот же майский вечер родилась легенда, будто не была она тогда никакой актрисой, голоса ее не было слышно даже в пятом ряду и секрет ее успеха — только в ее внешности. Завистникам неплохо бы вспомнить показания очевидцев, хотя бы двух авторов пьесы, которые не пришли в восторг в связи с сенсацией: о них-то пресса забыла. Вот что писал Эшли Дьюкс:

«Летом 1935 года я был снова вовлечен в жизнь Вест-Энда пьесой, которая пользовалась некоторое время большим успехом. С. Керрол предлагал вначале другое название — «Добродетельная маска», и оно казалось мне более удачным (ибо добродетельная маска должна скрывать затаенные пороки)[2].

Сюжет пьесы был откровенным и циничным, совершенно в духе «Опасных связей». Немецкого драматурга, а за ним и меня, захватила задача воссоздать типичное для XVIII века сочетание скандальной интриги с напыщенными чувствами. Чувства следовало сделать комичными, чтобы любой претендующий на искренность персонаж выглядел тем нелепее, чем искреннее он. Это доставляло наслаждение утонченной публике.

Прекрасные комики Жанна де Казалис и Фрэнк Сельер отлично воспользовались подобным материалом, однако пьесой завладела Вивиен Ли, молодая и совершенно не известная актриса.

В роли далеко не невинной девушки, не выходя из рамок комедии и благодаря врожденному уму, она сумела совместить внешнюю красоту, внутреннюю чистоту и скрытую искушенность — и все это вместо банальной маски романтической инженю. Для актрисы, которая тогда была столь же незрелой, как любая другая из ее молодых коллег, это был просто подвиг».

Характерно, что Ж. де Казалис и Ф. Сельер никогда не говорили, что Вивиен Ли повезло, и не завидовали ее успеху. Зато Э. Дьюкс и К. Штернхайм не скрывали недовольства: «На другое утро мы со Штернхаймом с удовлетворением следили за очередью в кассу «Амбассадорз». Затем мы пошли выпить с достойным комедии ироническим возмущением.

Мы, два пятидесятилетних европейца, знали свое ремесло — драматургию — и сделали свое дело достаточно хорошо. Казалис и Сельер восхитительно быстро осознали наши намерения. И вот появляется худенькая актриса с непорочной внешностью и уводит за собой критиков, публику и т. д. Наблюдая за ней на репетициях, мы знали, что она смогла и чего не смогла, гораздо лучше, чем ослепленные рецензенты и хроникеры, болтавшие об ее «прыжке к славе» долгие дни и недели. «Первый выход кинозвезды», — сказал саркастически Штернхайм перед отъездом в Брюссель. С тех пор я его не видел и ничего не слышал о нем…».

Однако Вивиен Ли «ослепила» не только журналистов, но и профессиональных критиков. Как вспоминает А. Дент, «дело было вовсе не в замешательстве неопытных драматических критиков, пораженных молодой красавицей. Старшее поколение также исполнилось энтузиазмом и красноречием. Э. А. Боэм в «Ньюз кроникл» (достаточно старый, чтобы Б. Шоу изобразил его под псевдонимом в группе критиков в «Первой пьесе Фанни» в 1911 году) приветствовал дебютантку как «актрису необычайной одаренности, добившуюся успеха благодаря абсолютной искренности и естественности». Критик «Манчестер гардиан» Айвор Браун (в свои 43 года едва ли не глава критического цеха) также решительно поддержал новую актрису: «Она произносит свои реплики, хорошо понимая их значение. Когда появляется молодая актриса такого очарования, мы опасаемся, что сцена тут же уступит ее экрану. Но, если мисс Ли решит остаться в живом театре, ее будущее абсолютно гарантировано. Сегодняшняя пьеса и атмосфера XVIII века соответствовали ее индивидуальности. Испытанием других ее качеств стал стиль диалога, и экзамен сдан успешно».

Через несколько дней, когда к сенсации попривыкли, некоторые критики высказали ряд оговорок (нельзя судить по одной роли) и указали на недостатки (в первую очередь слишком высокий для сцены голос). Тем не менее Керрол настойчиво намекал, что Вивиен Ли может стать второй Бернар или Дузе. Его настойчивость раздражала коллег и была явно не на пользу актрисе.

Сенсация обрела вторую жизнь, когда в лондонских газетах (менее чем через двое суток после дебюта Вивиен Ли) появилось следующее сообщение: «Неизвестная неделю назад актриса получает 50 тысяч фунтов за съемки в кино». 50 тысяч давал Александр Корда, который уже стал ключевой фигурой в английском кино и собирал около себя самых талантливых артистов. Естественно, он не собирался назначать такую сумму, однако Джон Глиддон умело использовал ситуацию. 16 мая телефон в конторе Глиддона трещал без остановки. Вивиен Ли интересовались не только английские, но и американские фирмы, среди них знаменитая МГМ.

В начале разговора с Глиддоном Корда мог позволить себе безапелляционно-покровительственный тон, предложив 750 фунтов в год и заявив: «Я не торгуюсь». В конце ему пришлось значительно увеличить гонорар Вивиен Ли и предоставить ей шесть месяцев в году для работы в театре. Последнее условие устраивало и хозяина «Лондон-филмз». Глиддон не знал, что кинематографические амбиции Корды значительно опережали его финансовые возможности. Даже заинтересованным лицам (Глиддону, Вивиен Ли и ее мужу) не приходило в голову, что этот контракт не принесет ничего, кроме второстепенных ролей в малозначительных фильмах. Нетрудно догадаться, что Холман был расстроен.

Если учесть профессиональные познания Холмана, трудно поверить, чтобы он в самом деле считал контракт «несправедливым». Попытка убедить жену отказаться (контракт якобы давал все права одному Корде) имела другую подоплеку. Как пишет Ф. Баркер, «вся затея казалась ему дикой и совершенно невероятной. В глубине души он никогда не ожидал, что ее карьера или ее увлечение актерской игрой достигнут такой стадии, что это сможет подчинить их жизнь. Он не мог обнаружить в контракте ничего противозаконного, но имел все основания для беспокойства о том, как этот контракт повлияет на их личную жизнь в будущем». Вивиен Ли понимала все нюансы и отвергла совет не подписывать договор.

В глубине души она не могла понять мужа: неужели он считает, что успех может изменить ее характер, повлиять на их взаимоотношения? Неужели люди могут считать ее такой низкой, поверхностной, бессердечной женщиной? 26 мая Холманы навестили Фрюэна. Пожилой моряк (в его дружбе она не сомневалась) обошел «милую Вивлинг»[3], осмотрел ее сверху вниз и снизу вверх и резюмировал: «Я не вижу никакой перемены». Вивиен Ли чуть не разрыдалась: «Никакой перемены нет и никогда не будет, Освальд!» Сцена была для нее совсем не средством удовлетворить честолюбие. Это была ее жизнь…

13 расчете на еще больший успех С. Керрол перевел «Маску добродетели» в солидный и просторный театр «Сент Джеймс». Приближалось лето, публика покидала Лондон, и его ожидания не оправдались. Для Вивиен Ли с ее небольшим голосом этот зал создавал дополнительные трудности. Однако именно здесь ее впервые увидел Лоренс Оливье. Известно, что Вивиен Ли произвела на него впечатление.

Менее известно, что задолго до этого, на спектакле «Королевский театр», где Оливье исполнял главную роль, Вивиан Холман сказала подруге: «Вот человек, за которого я выйду замуж». Подруга законно возразила: «Не будь дурочкой. Вы оба уже женаты». Ответ Вивиан («Не важно. Все равно я выйду за него в свое время. Ты увидишь») со всей ясностью свидетельствует, что все эти годы она жила страстным предощущением нового, другого будущего и встречи с человеком, который повернет ее судьбу.

Естественно, она не знала, что в зале «Сент Джеймс» за ней наблюдает Оливье. На этот раз встреча с судьбой не состоялась. Но они встретились вскоре.

«Я загорелся желанием познакомиться с ней и сделал это за неделю»

Никто не может сказать с уверенностью, как встретились впервые Вивиен Ли и Лоренс Оливье. Существует несколько версий, и все они сходятся в одном: Вивиен Ли обедала в знаменитом «Савое», где чаще всего встречались люди театра, и ее представили Оливье, который обедал там же с женой, актрисой Джилл Эсмонд.

Немного погодя Оливье пригласили чету Холман в свой «Доуэр-хауз», однако это случилось после премьеры «Ромео и Джульетты», где артист сыграл главную роль (через некоторое время он появился в этой же постановке в роли Меркуцио). Вивиен Ли не пропустила премьеры и с милой искренностью поздравила актера («Я просто хочу сказать, что вы играете великолепно»). Для Оливье, которого не приняли ни критики, ни публика («Играет Ромео так, как будто ведет мотоцикл» — один из типичных отзывов рецензентов), ее слова были не просто утешением. Молодой актер замахнулся на традиционный подход к Шекспиру, и поддержка немногих коллег придавала силы.

Вскоре после визита в «Доуэр-хауз» Оливье встретился с Вивиен Ли, чтобы обсудить ее дела. В сентябре, после недолгого турне «Маски добродетели» но пригородам Лондона, С. Керрол распустил труппу. Вивиен Ли с нетерпением ожидала начала съемок фильма «Сирано де Бержерак» и колебалась — принять ли предложение выступить в мюзикле «Счастливый лицемер» по произведению известного драматурга и критика Макса Бирбома. Ситуацию осложняли ее обязательства перед А. Кордой.

Переговоры А. Корды с Ч. Лаутоном относительно «Сирано де Бержерака» затянулись, но Вивиен Ли не рискнула дать согласие выехать в США, чтобы сыграть Офелию в постановке «Гамлета» Лесли Хоуардом. Когда Корда объявил об отказе от съемок фильма «Сирано де Бержерак», Хоуард уже взялся за новую пьесу.

Счастливый 1935 год подходил к концу, новый — не предвещал ничего хорошего. Даже если она захочет сыграть Дженни Мир в «Счастливом лицемере», отпустят ли ее Корда и Керрол, с которыми она заключила долгосрочные контракты? Приходилось быть настойчивой. «Я не могу забыть, что эта пьеса имеет огромное значение, во-первых, потому, что мне необходимо (и как можно скорее) взяться за работу, и, во-вторых, потому, что это будет отличным опытом, в котором я как раз нуждаюсь. Пожалуйста, постарайтесь все уладить. Если бы Вы прочли «Счастливого лицемера», Вы бы поняли, как важно мне сыграть эту роль», — писала она 1 января 1936 года своему агенту.

Неожиданно оба продюсера дали согласие. До начала репетиций оставалось два месяца, и Вивиен Ли согласилась выступить в шекспировском «Ричарде II» в постановке драматического общества Оксфордского университета. Спектакли в Оксфорде ставились силами студентов, но главные роли поручали профессиональным актерам. Поздней осенью Оливье познакомил ее с Джоном Гилгудом и предложил сыграть небольшую роль королевы.

Как пишет А. Дент, «королева в «Ричарде II», появляясь фактически в единственной сцене, должна быть лишь тоскливо опустошенной», но и этой роли предстояло добиться. Оливье, Гилгуд и его помощник, актер и режиссер Глен Байем-Шоу, пригласили Вивиен Ли на прослушивание. Как вспоминает Г. Байем-Шоу, «во время прослушивания она очень нервничала и не произвела на меня сильного впечатления, однако Гилгуд сказал, что она сыграет очень хорошо, выглядеть будет божественно, а молодежь Оксфорда потеряет от нее голову. Так оно и случилось. Однако, с моей точки зрения, гораздо важнее то, что с ней было замечательно работать. Пунктуальная, бесконечно серьезная и восприимчивая, она всей душой шла навстречу режиссеру и была профессионалом в работе. В ходе репетиций она часто ободряла меня и приходила на помощь. Ни одна ведущая актриса труппы не могла бы отнестись более доброжелательно к неопытному постановщику».

Спектакли в Оксфорде прошли успешно и завершились веселым приемом, но настроение Вивиен Ли омрачили два события. Утром 24 февраля, возвращаясь с друзьями с приема, актриса заснула за рулем, и все они уцелели чудом. В Лондоне она узнала, что Джилл Эсмонд Оливье ожидает ребенка.

К счастью, в марте начались репетиции пьесы М. Бирбома. Для Вивиен Ли работа всегда служила лучшим лекарством. Кроме того, ее окружали интересные люди: актер, драматург и продюсер Айвор Новелло, начинающий композитор Ричард Эддинсел, молодые художницы «Мотли»[4], писательница Клеменс Дейн и сам Макс Бирбом. Труппа чувствовала себя одной семьей и репетировала самозабвение. Атмосферу тех дней достоверно передаст подруга Вивиен Ли, популярная характерная актриса Изабел Джинс:

«Все мы с восторгом работали над этой пьесой. Обычно мы устраивали вечера и называли их «наши рауты». Их вдохновительницей была Вивиен, и в моей жизни я не припоминаю лучших вечеров. Однажды Клеменс Дейн, у которой была колода карт — самых необычных карт с самыми странными рисунками, — предсказывала будущее. Вивиен играла в пьесе роль Дженни Мир, прекрасной и невинной девушки. Когда пришла очередь Вивиен, Клеменс Дейн с ужасом воскликнула: «Ой, в картах моей Дженни дьявол!» Эти огонь, мужество и сила духа проявились в жизни Вивиен позднее».

Если бы Дейн знала, что за мысли преследуют ее Дженни, она бы не удивлялась. Сочувствие Ли Холману, сознание недостижимости счастья, в котором она так нуждалась, чувство вины перед маленькой Сюзанной — все это забывалось только на сцене, все это мог скрасить только успех.

Восьмого апреля в театре «Его Величества» состоялась премьера «Счастливого лицемера». Публика не оценила иронии, заложенной в сюжете Бирбома (циник, жулик и повеса лорд Хелл, влюбившись в юную балерину, раздает свое состояние и ведет идиллическую жизнь; это помогает ему сохранить любовь Дженни и меняет все его существо, когда его разоблачает бывшая любовница). Необычность постановки, где сочетались «обычная» драма, балет и оперетта, сбила с толку зрителя. Приходилось довольствоваться рецензиями («Мисс Вивиен Ли прекрасно чувствует себя в роли звездоглазой, с детским голоском Хлои рядом с этим неправдоподобным Стрефоном») и лестным отзывом все еще очень влиятельного Макса Бирбома: «Исполнение Вивиен Ли отличалось изысканной тонкостью, предвещающей, как многого можно ожидать от нее в будущем».

Через несколько недель (что весьма типично для английского театра 30-х годов с его зависимостью от кассы и непостоянством репертуара) «Счастливый лицемер» прекратил недолгую сценическую жизнь. Время шло, интересных ролей не было, в репертуаре преобладали салонная комедия и мелодрама. Ситуация, в которой находила себя молодая актриса, была в высшей степени показательна для английской сцены 30-х годов: появление обширной группы талантливых актеров и… кризис драматургии. Десятилетиями английский театр опирался на Шекспира и Шоу, однако уже в 20-е годы их пьесы стали исчезать с афиш — как имена О. Уайльда или Д. Голсуорси. Коммерческий театр делал ставку на развлекательность, на «пустячки» Н. Коуарда, А. Новелло, К. Дейн.

«Олд Вик» с его ориентацией на Шекспира стоял в удивительном одиночестве. Надвигалась война, Гитлер жег книги и отправлял в тюрьмы тысячи антифашистов, а лондонской публике предлагали анекдоты из светской жизни. Начинающим не приходилось мечтать о роли в «Олд Вик», если даже такие известные актрисы, как Сибил Торндайк, вынуждены выступать в мелодрамах, где сюжетные коллизии хоть как-то связаны с современностью.

Тем более что Вивиен Ли шла против течения — две самые значительные актрисы последних лет, Сибил Торндайк и Эдит Эванс, утвердили тип современной героини — сильной, внешне угловатой, подчеркнуто некрасивой женщины. Этот тип отвечал «духу времени», эпохе эмансипации, бунта против традиционных канонов женской красоты и стиля жизни. Парадоксально, но Вивиен Ли — в личной жизни она бросила решительный вызов условностям и завоевала равенство — на сцене олицетворяла «старомодную» женственность, жажду гармонии, внутреннего мира, красоты чувств.

Что бы ни писал Э. Дьюкс, именно несоответствие площадной маски и чистой души Анриетт Дюкеснуа сообщило его комедии трагический отблеск и привлекло внимание публики. С. Керрол вспоминал Бернар и Дузе, но, если уж искать предшественниц его юной ученицы, следовало бы назвать англичанок Элеи Терри и Пэт Кэмпбелл. Искусство первой было апофеозом красоты и гармонии. Вторая чаще воплощала «вопль отчаяния, боль чуткой и нежной души». Терри сыграла свои лучшие роли в конце XIX века, Кэмпбелл — в начале XX, но творчество обеих актрис выросло на почве одного и того же направления — прерафаэлизма, оценивающего самодовольный мир мещан и потребителей с позиций разума, красоты, нравственного идеала. Для каждого, кто знаком с лучшими работами художников-прерафаэлитов, с поэзией Дж. Китса и других мастеров «озерной» школы, с постулатами идеолога этого направления Д. Рёскина, очевидны истоки творчества Вивиен Ли, внутренний смысл драмы ее хрупких, незащищенных героинь, корни их нравственного максимализма и неспособности выжить в мире черствых, прагматичных, эмоционально слепых людей. Последней в плеяде романтических актрис Англии, Вивиен Ли было суждено выразить несовместимость гуманизма и красоты с буржуазной прозой XX века.

Сама Вивиен Ли объясняла недоброжелательство части рецензентов (слишком красива, чтобы быть талантливой) личным предубеждением, но подсознательно эти рецензенты имели в виду несоответствие личности актрисы и коммерческих стандартов Вест-Энда. Так или иначе, рассчитывать на хорошую роль не приходилось, и она приняла предложение С. Керрола сыграть Анну Болейн в «Генрихе VIII» на сцене Зеленого театра в Риджент-парк.

Конечно, разумнее было бы отказаться: слишком невелика и невыгодна роль. Однако Вивиен Ли упрямо приняла вызов: играть на открытом воздухе, в условиях, требующих полного владения голосом и техникой речи.

После жаркого мая пришел дождливый, ветреный июнь. Вечерами даже здоровые люди хватались за горло, а ей предстояло мерзнуть за кулисами и напрягать голос. Риск не оправдался: рецензенты отмечали «отсутствие глубины», хотя роль не давала оснований для таких требований. Когда спектакли подошли к концу, актриса заболела тяжелой формой гриппа. Ее худоба и непрестанный кашель всерьез встревожили мужа и родителей. Она все время курила — это не помогало, и беспокойные мысли оставались при ней: что же дальше?

Наконец ей позвонили от Корды. Продюсер начал с вопросов о ее здоровье. Как все вокруг, он заявил, что она губит себя, но затем перешел к ее планам в театре и в кино. Разговор коснулся Оливье, и Корда ненавязчиво предупредил: «Он женат и, по-видимому, очень счастлив!» Когда через несколько дней Корда сообщил, что ей придется сниматься с Оливье в фильме «Огонь над Англией», этот звонок прозвучал как знамение «благожелательного» Рока.

Съемки начались в августе 1936 года. Популярная актриса Флора Робсон играла стареющую королеву Елизавету I, Вивиен Ли — ее юную фрейлину Синтию, внучку лорда Берли. Вымышленный герой Л. Оливье (Майкл Инголдсби) не только предупреждал королеву о нападении «Непобедимой Армады», но и невольно завоевывал сердце державной повелительницы, что явно мешало его роману с Синтией.

Встреча, о которой все это время мечтала Вивиен Ли, произошла в коридоре возле ресторана самообслуживания в студии Корды в Денгеме. Она ограничилась вежливой фразой — как приятно, что они работают вместе. Ответ Оливье известен не менее чем обещание Чемберленом «вечного мира»: «Скорее всего мы кончим тем, что подеремся. Все так надоедают друг другу во время съемок».

Три с небольшим месяца съемок «Огня над Англией» изменили жизнь обоих актеров. Казалось, они и не подозревали о взаимной любви, но для окружающих их чувство скоро перестало быть тайной. В перерывах между съемками Оливье спешил в артистическую Вивиен Ли — рассказать анекдот, пошутить, посмеяться. Если позволяло время, они выбегали в ближайший «паб». В противном случае оба шли в местный ресторан. Дороти Мазер, которая курировала актеров, вспоминает: «В Денгеме было принято, чтобы все сидели вместе за длинными обеденными столами, а не парами — во избежание сплетен. Вивиен и Ларри сидели вдвоем, совершенно поглощенные друг другом, и никто не мог даже подумать устроиться рядом с ними. Их окружало огромное пустое пространство. Они были так влюблены, что вокруг возникала особая атмосфера. Видеть их вместе значило видеть чудо».

Чудо — чудом, только было оно грустное, и не случайно другой очевидец вспоминает о нем с неожиданным эпитетом: безнадежно. Двое безнадежно влюбленных. И правда — 21 августа Джилл Эсмонд родила сына. Как было условлено, его назвали Тарквинием (Тарквином).

Время шло, и с каждым днем влюбленным становилось труднее. Оливье стал постоянным гостем в доме Холмана. Они не могли не видеть друг друга и мучительно переносили осуждающие взгляды экономки и нянюшки Пэппи Оук.

«Огонь над Англией» не имел большого успеха, и хотя все роли исполняли известные артисты, большинство персонажей не запоминалось вообще.

Синтия Вивиен Ли оставалась в памяти — юная и наивная, «безнадежно» влюбленная и беззащитная. По сюжету она любила Майкла, провожала его на верную смерть в Испанию, а в финале ликовала вместе с ним после гибели «Непобедимой Армады».

Опыт прежних съемок не прошел для актрисы даром. Вивиен Ли помнила, что в кино самое выразительное — пластика, и стремилась показать на экране мысль, движение эмоций, борьбу чувств. Если это получалось, перед зрителем оказывалась не просто очаровательная, по уши влюбленная инженю (каких много было в Голливуде), а подросток, который начинает чувствовать себя женщиной, защищает свою любовь в борьбе с всесильной соперницей и, неожиданно для себя, начинает сочувствовать старой, безобразной королеве. Таких моментов было немного, но именно тогда Синтия становилась по-человечески интересной. Говорил ли Майкл — Оливье, что обрадован вниманием королевы, и в улыбке подростка смешивались детская обида, взрослая ревность, влюбленность и ужас перед открытием. Или (когда Елизавета награждала Синтию незаслуженной пощечиной) недоумение, растерянность, беспомощный гнев фрейлины сменялись жалостью — слишком уж жалка королева без парика, перед зеркалом, перед лицом своей старости и увядании…

К концу октября работа над фильмом завершилась. Лоренс Оливье и Вивиен Ли решили еще раз проверить себя. Оливье выехал на Капри с Джилл Эсмонд, Вивиен Ли собралась в Европу с Ли Холманом. Однако судьба как будто подталкивала ее к Оливье. В последний момент Холман не смог оставить дела и убедил жену ехать вместе с Освальдом Фрюэном. Фрюэн, который со слов друга считал «Вивлинг» очень красивой, очень избалованной девушкой с очаровательными манерами и полагал, что она не слишком умна и сердечна, давно уже «начал размышлять». Естественно, он согласился составить ей компанию.

Холман знал, что Вивиен Ли неизменно пользовалась успехом у огромного большинства мужчин. Точно так же он знал, что каждый раз она устанавливала дистанцию (ближе или дальше, зависело от человека), и невидимая эта граница существовала всегда, помогая сохранить дружбу, уважение и то благородство отношений, которое раздражает и ставит в тупик людей низких и злых.

Всю дорогу из Лондона в Рим Вивиен Ли и Фрюэн провели в разговорах, и старый моряк не переставал удивляться:

«С тех пор как она внезапно, в один вечер, обрела славу, а я попрекнул ее этим и предположил, что она станет другой, а она едва не расплакалась, я полюбил ее братски и не мог понять, почему вдобавок не влюбился в нее до безумия. Меня очень волновала мысль — удастся ли мне благополучно выйти из этой ситуации? Я мог не волноваться.

Интеллект, внушавший ей отвращение к самой мысли, что успех позволяет менять отношение к людям, сохранил ее столь же простой, восприимчивой и жизнерадостной, как если бы она была юной школьницей, впервые путешествующей со старшим братом. Ее удивительное внимание к людям поменяло нас ролями: она чувствовала себя старшей и заботилась обо мне. Это человек с головой, и нам ни разу не пришлось скучать. Она вела себя так естественно, что даже мысль поухаживать за ней не приходила в голову. Конечно, я влюбился в нее, и, если бы поездка продолжалась три недели, а не десять дней, ей пришлось бы что-то придумывать. Однако все было безупречно — ни одной задней мысли…»

Поездка оправдала все ожидания. Они поднялись на Этну, осмотрели развалины старой крепости сарацинов. Вивиен Ли предпринимала самые утомительные походы, наслаждалась теплом и с энтузиазмом писала мужу: «Завтра мы выезжаем в Сиракузы, чтобы успеть на самолет в Неаполь, а затем на Капри, где проведем четверг и пятницу. Затем вечер в Неаполе или Риме и домой к тебе, дорогой. Мне бы не хотелось возвращаться назад, если бы я не думала, что тебе одиноко, если бы я не хотела так видеть тебя. Было бы чудесно когда-нибудь еще раз приехать вместе в такое теплое, солнечное местечко!»

Через несколько дней идиллия кончилась. Когда они появились на Капри, в вестибюле отеля «Квизиана», там их ожидала встреча с Джилл Эсмонд и Лоренсом Оливье.

Два дня на Капри решили все. Дома, в Лондоне, или в поезде, рядом с Фрюэном, она могла убеждать себя, что забыла о существовании Оливье. Здесь перед ней был человек, которого она любила с присущей ей бескрайностью, — как будто только сейчас ощутила себя женщиной, и не она, а кто-то другой выходил за Ли Холмана, томился в родильном доме, держал на руках маленькую Сюзанну.

Оливье тоже забыл о сомнениях. Присутствие Вивиен Ли преображало все вокруг — он сам становился веселей, остроумней, обаятельней. Жена находилась тут же, но он забывал о ней: Джилл казалась такой заурядной, такой банальной…

Ко дню рождения Вивиен Ли она с Фрюэном вернулась в Лондон.

Вероятно, ее спутник догадывался о ее чувствах, но запись в дневнике Фрюэна говорит не столько об опасении за семейный очаг друга, сколько о горечи неизбежной утраты: старый моряк понимал, что «Вивлинг» ожидают большие перемены («Так завершился один из самых счастливых эпизодов моей жизни. Счастливых не только потому, что Вивиан так прелестна и сама возможность видеть ее приносит счастье, не только потому, что ее манеры так изящны, а мысль так стремительна. Помимо всего она необыкновенно внимательна к людям, и это всегда и со всеми. Рано утром после бессонной ночи в поезде или промозглым вечером после дождливого, утомительного дня. Будь вы ее единственным другом в округе или просто гостем на приеме, где собрались все Молодые, Выдающиеся, Занимательные. Она всегда одна и та же и всегда относится ко мне, как будто я ее лучший друг, которого она не видела около месяца и встретила на какие-нибудь полчаса. Я никогда не встречал ничего подобного. Она — Идеальный Товарищ»).

Фрюэн не ошибся: в жизни Вивиен Ли завершался целый период. Когда они приехали в Рим, ей звонил Оливье. Разговор кончился нервным кризисом.

В прошлом она не раз представляла, как скажет мужу (она даже знала, какими словами), что чувствует себя виноватой и очень, очень рассчитывает на его удивительную доброту. Это ужасно, но только теперь, встретив другого человека, она поняла, что значит любить. Конечно же, Ли Холман понимает, что совместная жизнь обернулась бы пыткой и лицемерием. В воображении она слышала печальный, но исполненный благородства ответ (так бы ответила она сама) — мне очень жаль, но, конечно, я сделаю все, что ты хочешь.

Теперь нее перед ней на мгновение и очень рельефно возникло лицо Холмана, и она поняла, что он может ответить иначе. Ее охватил ужас — а если муж действительно скажет «нет»?

Теперь против нее восстанет мир ее юности. Прежде всего, миссис Хартли. Слова матери молотком разбивали затылок: «Развод — это грех, которому нет прощения, нет прощения, нет прощения!»

Разумеется, у нее заберут Сюзанну. Ли Холман — юрист, да и не надо быть юристом, чтобы получить соответствующее постановление суда… Перед глазами проходили удивленные лица подруг и воспитательниц в Рохемптоне — не может быть, чтобы Вивиан Хартли оставила мужа с ребенком и ушла с женатым человеком — его сыну нет и трех месяцев… Общество тоже будет против нее — еще один результат пропаганды женского равноправия! А если это повредит карьере Лоренса?!

Даже в этом лихорадочном смятении мысль работала стремительно. Важно одно: что скажет Ли Холман. Сама она, несмотря на недоумение и обиду (конечно, Ли будет недоумевать), дала бы согласие немедленно. Нельзя же затягивать петлю на шее человека. Тем более что ты говоришь о своей любви к нему!

Конечно, Ли Холман считает иначе. Миссис Хартли тоже. Но разве ошибка в выборе человека — грех, а не трагедия? И разве можно назвать грехом ее неподвластное разуму, нарушающее все законы тяготения чувство! Не скажет она мужу, что считает себя виноватой. Это же несправедливо!

Нет, не ожидала Вивиен Ли, что в самый счастливый момент ее жизни, когда душа должна парить, лететь, стать совсем невесомой (а так оно и было!), она окажется так несчастна, напугана, истерзана — первый нервный кризис в ее жизни…

Утром она снова была жизнерадостной, обаятельной, заботливой «Вивлинг», к которой привык Фрюэн. Ли Холман не мог бы даже представить, что в его судьбе что-то изменилось. Вивиен почти не курила, забыла о приемах и только читала всю ночь напролет. Если бы она еще отказалась от сцены!

В действительности с каждым днем раздвоение становилось все мучительней. Вивиен перестала ходить к мессе. Ее жизнь (а любовь к Оливье стала ее жизнью) вступила в конфликт со всем, чему ее учили в школах иезуитского ордена «Святое сердце». Характер Вивиен Ли исключал спасительный компромисс: раз ее единственная и святая любовь оказывалась грехом, рушилось стройное здание миропорядка, где все подчинялось законам логики, справедливости, красоты.

Конечно, ее мать заметила, что Вивиен больше не бывает на мессе. Их споры ложились дополнительным грузом. Миссис Хартли готова закрыть глаза на связь с другим мужчиной, но не хочет и слышать о разводе! Вивиен не могла упрекать в лицемерии родную мать, но она не могла признать позицию миссис Хартли ни логичной, ни человечной.

Как большинство мужчин, Оливье не видел в этой ситуации ничего трагическою. Друзья Джилл Эсмонд познакомили его с молодым, но достаточно известным режиссером Тайроном Гатри, который хотел поставить в «Олд Вик» «Гамлета». В итоге Гатри предложил Оливье сыграть главную роль.

Вместе с режиссером они посетили психиатра Э. Джонса. В доме Джонса возникла новая концепция «Гамлета»: медлительность Принца следует объяснить «эдиповым комплексом», его тайной страстью к матери, королеве Гертруде.

В январе 1937 года состоялась премьера. Мнения критиков разделились, но Вивиен Ли не находила в Гамлете — Оливье никаких изъянов.

Оливье стал центром ее мироздания, и она не могла относиться к его работе критически. Все последние годы она посещала все премьеры и постоянно изучала технику лучших актеров Англии — Джона Гилгуда, Ноэля Коуарда, Ральфа Ричардсона, Сибил Торндат и многих других. Еще в детстве Вивиен любила выдавать себя за кого-нибудь из подруг, имитируя их голос и мимику. Позднее она изучала мимику профессиональных актеров, умело отбирал все, что могло подойти ее индивидуальности. Театр — лучшая школа, а она умела схватывать на лету, как отметил еще С. Керрол. Теперь наступила очередь Оливье — Вивиен Ли смотрела его Гамлета пятнадцать раз!

В конце января состоялся предварительный показ фильма «Мрачное путешествие», где она снималась год назад параллельно с выступлениями в «Счастливом лицемере».

Съемки фильма укрепили самое неблагоприятное мнение о кинематографе. По примеру модных в то время шпионских мелодрам сценаристы Л. Биро и А. Уимперис настолько запутали сюжет, что зритель не всегда догадывался, на чьей стороне немецкий дезертир Карл фон Марвиц (действие происходит в годы первой мировой войны) и осевшая в нейтральной Швеции эмигрантка из Швейцарии Мадлен Годдар. Что хуже, с трудом в этом разбирались и исполнители: на деле Мадлен — француженка, а ее магазин модного платья в Стокгольме и прогерманские симпатии — «легенда». Как и дезертирство и пацифизм Карла — крупного агента германской контрразведки.

Соответственно появление фон Марвица в магазине Мадлен и его краткий роман с нею — игра. Каждый хочет разоблачить противника и сохранить свою тайну. И вместе с тем это не совсем игра: за короткое время между первым появлением Карла в магазине Мадлен и сценой ее ареста (не только на его глазах, но и под его руководством) их взаимоотношения прорастают симпатией, уважением и — любовью.

Режиссер «Мрачного путешествия» В. Сэвилл считался хорошим профессионалом, но молодую актрису удивляли его равнодушие и непрофессиональный подход (никто и слушать не хотел ее просьб заранее познакомить со сценарием или обеспечить хронологическую последовательность съемок). Все же и этот опыт не прошел бесследно. Рядом с ней работал великий Конрад Фейдт, в совершенстве постигший зрительную палитру немого кино. Этот актер почти не нуждался в слово. Даже мысль — и та читалась в его поразительных глазах, в движениях его «думающих» рук, в его богатейшей мимике. Именно после работы с Фейдтом Вивиан Ли стала обращать особое внимание на так называемые «немые» эпизоды, где скрытые чувства персонажа выявляются с помощью одной пластики.

К. Фейдт мог научить многому, но рядом с пим Вивиен Ли совсем не выглядела ученицей. Ее Мадлен отличалась умом, самообладанием, тонким насмешливым юмором. Спокойная и ироничная, она ставила противника в тупик, оставаясь в роли милой хозяйки магазина, которая рада «случайному» покупателю и его даме, но не оставляет сомнения, что ей понятны все мотивы и все хитрости немецкого гостя. Дебют разыгран неплохо: фон Марвиц вынужден приобрести ненужные ему вещи, счет за них не обрадовал бы и более состоятельного человека, ее улыбка ослепительно приветлива. Как и улыбка его спутнице — та нахамила Мадлен, пусть получает! Ну, а еще одна улыбка, уголками губ, себе — так держать, Мадлен Годдар! Зритель всегда знал, что происходит в душе этой юной, хладнокровной, остроумной особы, а это далеко не часто получалось и у более опытных актеров. Одно дело подтекст в театре, где актеру помогает диалог. По-другому в кино, перед придирчивой камерой.

После фильма подошел О. Фрюэн: «Я все время получал наслаждение. Вы обязательно будете кинозвездой». Вивиен Ли огрызнулась: «Никогда не называйте меня кинозвездой. Я — актриса и ненавижу кино!»

Критики приняли фильм по-разному, однако все отметили актеров. Р. Хестьер писал в «Стар»: «Картина недостойна двух участвующих в ней звезд — Конрада Фейдта и Вивиен Ли. Фейдт, одновременно обольстительный и зловещий, играет типичного германского офицера и шпиона. Мисс Ли, обладая незаурядной внешностью, доказывает, что Корда не ошибся, решив сделать из нее звезду».

Хестьеру вторил П. Ден в «Санди рефери»: «Мисс Ли подает большие кинематографические надежды». Журнал «Мансли филм буллетин», более снисходительный к картине в целом, особо отметил «очаровательный» тембр Вивиен Ли и ее способность «доносить интеллектуальный подтекст диалога».

Отзывы критиков не изменили мнения актрисы — тем более что Оливье не придавал никакого значения успехам в кино. Для него критерием таланта актера были лишь его сценические достижения. Здесь же Вивиен Ли никак не удавалось получить сколько-нибудь интересную роль.

5 февраля 1937 года состоялась премьера пьесы И. Гиффард «Ибо мы должны». Никто не помнит даже сюжета этой комедии, и Вивиен Ли взялась за роль Памелы Голдинг-Ффренч только потому, что у нее не было альтернативы.

Подобно большинству пьес, поставленных в тот год на сценах Вест-Энда, «Ибо мы должны» сошла через месяц. Мнения друзей и критики совпали (Вивиен Ли сделала в этой роли все возможное), но разве это могло утешить! В день премьеры Вивиен Ли купила всем участникам спектакля по экземпляру только что опубликованного в США романа «Унесенные ветром», который она уже прочла и героиня которого показалась ей одним из самых живых и интересных образов в современной американской литературе.

По ее просьбе Д. Глиддон пытался выяснить, каковы шансы получить роль в «Унесенных ветром». Ответ продюсера Д. Сэлзника не оставлял никакой надежды. Не без удовольствия она снялась с Р. Харрисоном в комедии «Буря в стакане воды» — экранизации популярной пьесы Б. Франка «Гроза над Пэтси», — и несколько месяцев спустя, когда фильм вышел на экран, их объявили идеальной комической парой.

Однако это случилось в июне, а пока она совершенно напрасно согласилась выступить в легкой комедии «Крикет в Белфри». Трудно представить худший выбор для появления на сцене «Амбассадорз», где она дебютировала два года назад!

Друзья предупреждали — рискованно браться за бесцветные роли во второсортных пьесах. Однако Вивиен Ли упрямо заявляла, что актриса должна играть, пользуясь любой возможностью, и репетировала роль Джессики Мортон с такой отдачей, как если бы речь шла об Офелии или Джульетте. Работать вполсилы она не умела — не в ее характере. Доводы Вивиен Ли звучали убедительно, к неудаче постановки она не имела никакого отношения (уж больно слаба пьеса!), но, когда «Крикет в Белфри» канул в небытие, некоторые из друзей стали сомневаться: может быть, и действительно она не очень талантлива?

Почти одновременно Джилл Эсмонд сыграла Марию в «Двенадцатой ночи» рядом с Оливье, который исполнил роль сэра Тоби. Сыграла удачно, и Вивиен Ли опасалась невыгодного сравнения. Конечно, сравнивать было бы несправедливо: Джилл Эсмонд выступала в великолепной, выигрышной роли. Ей же пришлось иметь дело с пьесой однодневкой, с пустой, лишенной внутреннего смысла ролью Джессики.

Тем не менее Оливье действительно сравнивал и склонялся к мысли, что Вивиен Ли обладает талантом, значительно уступающим ее внешности. К этому времени он забыл о своих мытарствах, о спектаклях, с которых уходила публика; о пьесах, закрывавшихся через две недели после премьеры; о провале в комедии «Красавчик Жест» — обо всем, что так изводило его, когда жизнь не следовала его надеждам и желаниям. Однако раз он хочет, чтобы Вивиен была хорошей актрисой, она должна ею стать. Он об этом позаботится.

Впоследствии критики из окружения Оливье станут настойчиво и даже назойливо повторять, что только «уроки» этого бесспорно большого актера помогли Вивиен Ли стать настоящей актрисой. Между тем, если Вивиен Ли и занималась с Оливье (он хотел довести ее голос до двух октав), это было так непродолжительно — апрель, май, июнь 1937 года, что никак не могло дать чудодейственных результатов. Более того, даже в это время они могли заниматься только по дороге в киностудию А. Корды, где шли съемки фильма Б. Дина «Первый и последний».

Наконец, при всем своем таланте Оливье еще не достиг творческой зрелости и вряд ли мог быть великим педагогом, что показывает пример фильма «Первый и последний». Привыкший к беспрекословному повиновению, режиссер встретился с актером, который постоянно предлагал свои решения. Каждый раз А. Корда вставал на сторону Оливье. Вивиен Ли приняла за правило выполнять указания своего партнера, однако картина решительно не получилась и до самой войны пролежала на полке. Оливье недоумевал — почему его исполнение оказалось столь невыразительным, а его указания ничем не помогли Вивиен Ли?

Словом, трудно сказать, чему мог научить Оливье за эти три месяца, но именно он помог Вивиен Ли получить роль Офелии во время гастролей «Олд Вик» в Дании. Идея поездки «Олд Вик» принадлежала журналисту Р. Йоргенсену, который мечтал увидеть «Гамлета» в «естественной декорации», в замке Кронборг в Эльсиноре. Йоргенсен предложил, чтобы ассоциация туризма Дании пригласила «Олд Вик» дать несколько спектаклей в самый разгар туристского сезона.

Идея понравилась, датчане взялись оплатить дорогу и отель. Небольшую сумму ассигновал и «Британский совет» — представления могли получить международный резонанс: последняя английская труппа выступала в Дании чуть ли не во времена Шекспира.

Все было бы хорошо, но к июню в Англии уже заканчивается театральный сезон, и некоторые актеры не смогли принять приглашения. Так возникла идея пригласить на роль Офелии Вивиен Ли. Актриса получила письмо от директора «Олд Вик» и официальное приглашение правительства Дании.

При всем том Вивиен Ли оставалась в замешательстве: и она и Оливье должны были заканчивать съемки в «Первом и последнем» как раз в конце июня, когда «Олд Вик» ожидали в Эльсиноре. Человек большой чуткости и доброты, Александр Корда согласился прервать съемки на три недели.

В Дании труппу ждали проблемы. Не так-то просто играть на помосте во дворе замка перед аудиторией в несколько тысяч человек. Репетиции продолжались с утра до вечера, несмотря на проливной дождь и все усиливающийся ветер со стороны моря. Ветер заглушал голоса актеров, никакие плащи и зонтики не защищали от водяной пыли, даже коньяк не помогал согреться. Для Вивиен Ли с ее простудами и слабыми легкими это были трудные дни, но она и не думала о трудностях. Вместе с Оливье, рядом с симпатизирующими им людьми, в предвкушении премьеры, где он повторит своего Гамлета, а она впервые будет его Офелией!

В день премьеры погода ухудшилась. Оставался один выход — перенести спектакль в небольшой зал отеля «Мариенлист», где обычно выступали артисты варьете. Крошечная сцена, около четырехсот зрителей вплотную к актерам, импровизированные входы и выходы — все это не предвещало успеха. Вопреки ожиданиям, спектакль прошел с таким блеском, как будто труппа готовила выступление именно в крошечном зале отеля, а не во дворе эльсинорского замка. После чего Оливье сказал Вивиен Ли, что Шекспира можно играть даже в проходах партера (во всяком случае, заметив невнимательность одного из зрителей, Гамлет скрестил шпаги с Лаэртом над головой нарушителя и был в восторге от его отчаянной реакции).

На другой день погода изменилась, и актеры вернулись «на платформу перед стеной замка». Представление имело настолько большой резонанс, что рецензии на постановку Т. Гатри появились в ряде стран Европы. Советский журнал «Театр» процитировал рецензию из английского журнала «Драма»: «Гамлет» во дворе Кронборгского замка — самая незабываемая из постановок этой пьесы. Великолепная режиссерская работа Тайрона Гатри, прекрасное исполнение роли Гамлета Лоренсом Оливье и замечательная игра Вивиен Ли в роли Офелии придали спектаклю большую красочность и живость. Когда наступила ночь и естественный дневной свет сменился искусственным освещением, пьеса приняла необыкновенный характер, какого не знал ни один спектакль «Гамлета». Казалось, что на этой самой площадке перед замком действительно разыгрываются подлинные события. Голоса актеров четко доносились из самых отдаленных уголков двора».

Аналогичный энтузиазм проявили датская пресса («Мы будем всегда с благодарностью вспоминать этих актеров») и лондонская «Таймс» («Превосходный Гамлет Оливье и Вивиен Ли, которая в роли Офелии подает по-настоящему большие надежды»).

Спектакли в Дании продолжались всего неделю, и вскоре журналисты забыли об этом интересном эксперименте. Забыли и о том, что в одинаковых выражениях писали и об Оливье и об его партнерше[5], но актрису это не огорчало. Она завоевала уважение сурового режиссера Т. Гатри, доказала Оливье, что может без страха выступать рядом с ним, и, наконец, после серии неинтересных ролей сыграла Офелию. Эти два года не прошли даром…

Поездка в Данию ознаменовала еще один рубеж: в Эльсиноре обоим стало ясно, что они уже не смогут вернуться — он к Джилл Эсмопд, она к Ли Холману. Что бы ни ждало впереди — они будут вместе. В конце июня испытанный друг Вивиен Ли О. Фрюэн записал в дневнике: «Вивлинг ставит меня в известность о своем уходе к Ларри. Они полюбили друг друга на Капри. У нее был нервный кризис в Риме, когда он звонил ей из Неаполя. Перед отъездом я просил ее подумать, не предпринимать никаких импульсивных шагов. Позже мы говорили на эту тему с Ларри. Он обманывал себя аргументами вроде того, что Вив будет полезнее жить с человеком, который разделит ее судьбу и профессию, а не с Ли, чьи представления о драме достойны сожаления, и который работает днем, тогда как Вив — вечером. Прошло около года с тех пор, как они впервые поняли, что любят друг друга, и они боролись с собой, каждый из них, боролись упорно. Но это продлится не более десяти лет; возможно, не более пяти».

Вскоре после возвращения Вивиен Ли объяснилась с Холманом. Одновременно Оливье поставил в известность Джилл Эсмонд. Через несколько дней он приобрел новый дом («Дарэм коттедж») и переехал туда вместе с Вивиен Ли. К счастью, газеты не подхватили сенсацию, чему способствовала сдержанность Ли Холмана. Он упрямо надеялся на благоприятный для него поворот и расценивал решение жены как непродуманный поступок увлекающейся, молодой и неопытной женщины.

Июль пролетел быстро. Сначала завершились съемки фильма «Первый и последний», затем они отправились отдыхать в Венецию. Это было волшебное время для Вивиен Ли: они осмотрели все храмы, картинные галереи, обошли рука об руку все улочки. Как самые банальные туристы, кормили голубей на «Пьяцце», держали руки в «Кьеза делла Салюте», катались в гондоле лунной ночью. Как вспоминает один из друзей обоих актеров, «я никогда не видел людей, которые были бы так влюблены. Вивиен всегда была невероятно красива, но после Венеции в ней появилось что-то новое: как будто жизнь приобрела для нее более глубокий смысл».

Дома обоих ждала работа. Оливье снимался с актрисой Мерл Оберон в «Разводе леди Икс». Вивиен Ли пригласили на второстепенную роль в первом совместном англо-американском фильме «Янки в Оксфорде». Отказаться она не могла: Корда «уступил» актрису американской фирме МГМ.

Не слишком смешная комедия, «Янки в Оксфорде» изображала злоключения американского студента в прославленном университетском городке. Виною всему — естественность американца в стране традиций и консерватизма. Разумеется, ирония в адрес «старой Англии» достаточно беззуба, хотя герой, Ли Шеридан, вынужден оставить колледж по недоразумению. В финале правда (Шеридан спрятал у себя любовницу своего недруга, когда ее преследовал муж) выходит наружу, а участие американца в соревнованиях «восьмерок» помогает гребцам Оксфорда одолеть соперников из Кембриджа.

Сценарий не вызвал энтузиазма, как и роль Элзы Креддок — юной жены отнюдь не молодого букиниста, проявляющей чрезмерный интерес к оксфордским студентам. Единственное, что могло оправдать участие Вивиен Ли в этом фильме — возможность уйти от амплуа инженю, сыграть характерную героиню, для которой внешность не имеет большого значения. В кудряшках, с помощью вульгарного грима, она привлекала внимание не красотой, а сочностью портрета легкомысленной мещаночки, естественной в своем жизнелюбии, невинной в своем цинизме и тем более комичной, чем бескорыстнее ее чувство к молодому аристократу Полу Бомонту.

Обстановка в съемочной группе была напряженной, чему способствовал кратковременный визит главы МГМ, известного кинопродюсера Л. Майера. Прославившийся своим самодурством и грубостью, Майер хотел заменить Вивиен Ли (почему-то он решил, что это юная выпускница драматической Школы, которой платят «недопустимо высокий» гонорар) и заставил уйти крупного английского продюсера М. Бэлкона.

Однако напряженность в группе объяснялась и другими причинами. Работал над картиной американский режиссер Джек Конвей. Его представления об Англии были так приблизительны, что Вивиен Ли предпочитала готовить роль дома с Л. Оливье. Ее независимость раздражала режиссера. Наконец, коллеги Вивиен Ли с интересом ожидали ее встречи с бывшей подругой по монастырской школе, актрисой Морин О’ Салливен, исполнявшей главную женскую роль. Что скажет Морин о союзе Вивиен Ли с Оливье? Осуждение посторонних значило не много. Иное дело — подруга детства.

Все же теперь это было не так мучительно, как всего несколько месяцев назад. Теперь она могла сказать себе, что отношение к их союзу — мерило чуткости, человеческой широты. После съемки она ехала в «Дарэм коттедж». К этому времени возвращался и Оливье. Они обсуждали предстоящие каждому сцены и намечали решение того или иного эпизода. Искусство сближало их еще больше, и она тут же забывала о неприятностях в киностудии.

В конечном счете роль получилась интересной, приобрела неожиданную противоречивость. Вначале Элза вызывает только смех и презрение. Потом за вульгарностью и цинизмом героини все более просматривается растерянность, недовольство собой, тяга к подлинному чувству и человеческому благородству. Ее влюбленность в Бомонта жалка и комична, но не лишена драматизма.

Особенно в финале, когда Элза приходит к Полу и оказывается перед закрытой дверью. Ее преследует муж, и невольный свидетель, Ли Шеридан, прячет женщину у себя — столько отчаяния во взгляде Элзы, в ее фигуре, в молчаливой покорности судьбе. Обезумевший от ярости букинист вот-вот взломает и эту дверь. Где же вульгарная, комичная Элза Креддок?

Спокойно, с неожиданной в ней гордостью и достоинством, она ждет появления мужа. Дверь открыта, и она уходит — молча, не желая объясняться, выдумывать, лгать. Может показаться — родился новый человек.

По иронии судьбы, как раз в момент нравственного пробуждения Элзы, когда она готова принять самую драматическую развязку в предпочла бы ее примирению с мужем, старый букинист решает спасать «семью» и переехать в другой город.

В последний раз героиня Вивиен Ли смотрит на улицы Оксфорда. Мимо проходят студенты. Вряд ли они догадываются, что эта смазливая особа улыбается сквозь слезы, а в ее глазах — надсадная боль. Со странной улыбкой — то ли это смех, то ли рыдание — она подходит к мужу… В Олдершоте, где в мужчинах недостатка нет (это город казарм), все будет по-прежнему.

Сценарий фильма не предполагал скрытого драматизма и противоречивости характера, но картина только выиграла из-за «самоволия» Вивиен Ли и советов Лоренса Оливье.

Когда съемки «Янки в Оксфорде» приближались к концу, Оливье вернулся в «Олд Вик» на репетиции «Макбета». Теперь их расписание не совпадало: не хватало времени обсудить все, что произошло на съемочной площадке или предстояло на репетиции у приглашенного в Англию режиссера Мишеля Сен-Дени. Однако это не мешало им считать «Дарэм коттедж» самым счастливым домом в Лондоне.

Разумеется, Вивиен Ли сохранила всех своих старых друзей — С. Керрола, А. Корду, А. Новелло, Н. Коуарда, молодого драматурга Т. Рэттигана. Однако более всего ей хотелось видеть в доме старых друзей Оливье: мир мужчины не должен страдать. Наоборот, он должен стать богаче. В конце концов актрисе удалось преодолеть предубеждение старых друзей Д. Эсмонд и Л. Оливье — актерской четы Альфреда Ланта и Линн Фонтени, Дугласа Фербенкса-младшего.

Все чаще и чаще в «Дарэм коттедж» появлялись новые лица. Это не был «салон» светской дамы, и уж совсем не «ярмарка тщеславия». К Вивиен Ли и Лоренсу Оливье собирались не «знаменитости», а люди, способные вести профессиональный разговор, — художники, писатели, журналисты, артисты, композиторы. Без каких-то усилий собирался мир умных, тонких, ярких людей. Мир искренних, свободных от мещанской пошлости отношений. Мир общей увлеченности искусством. Мир человеческой верности. Этот мир окружал теплотой, поддержкой, пониманием.

По субботам они ездили за город. Однажды осенью Лоренс Оливье и Вивиен Ли гостили в Букингемшире. День был чудесный, хозяин и гости вышли погулять. Дорога шла мимо леса. Вероятно, приезжие чем-то не понравились группе деревенских ребятишек, которые бегали по опушке. Во всяком случае, детвора провожала приезжих хохотом, мяуканьем и насмешливой имитацией лондонского акцента. Это было и смешно и неприятно.

Как вспоминает эссеист К. Сайкс, первой пришла в себя Вивиен Ли. «Послушай, — обратилась она к Оливье, — ты замечательный актер. Вот случай проявить твой талант. Обратись к этим зверенышам с внушительной речью и заставь их замолчать!» Оливье принял «вызов». Подойдя к опушке, леденящим кровь голосом он потребовал тишины. Затем последовала импровизация из нескольких шекспировских монологов. Оливье старался изо всех сил, но из глубины леса его провожал громкий, насмешливый визг.

Компания с интересом ожидала, что последует дальше. Вивиен Ли шутливо остановила смущенного Оливье: «Я покажу, как это сделать».

Протянув руки в направлении опушки, дрожащим голосом, который «мог бы разжалобить самое каменное сердце», она умоляла слушателей замолчать. Увы, вспоминает Сайкс: «Эти пострелята были слишком малы, чтобы обладать сердцем, и она потерпела такое же полное фиаско, как и Ларри. Когда все двинулись, затянувшаяся и жалкая пародия на двух великолепных актеров следовала за нами. Она была слышна издалека и, скорее всего, распугала фазанов на несколько сезонов вперед. Мы возвращались, прямо-таки помирая от смеха».

* * *

Премьера «Макбета» состоялась в ноябре 1937 года, однако претенциозная постановка Сен-Дени (по его совету Оливье сделал героя чуть ли не монголом: высокие скулы, смуглая кожа, вечно влажные губы) принесла убытки и продержалась только месяц. На смену ей пришла приуроченная к рождеству комедия Шекспира «Сон в летнюю ночь». Неожиданно для Вивиен Ли Тайрон Гатри пригласил ее на роль королевы Титании.

На этот раз Оливье был явно ни при чем. Беспристрастность Гатри вошла в поговорку, и для Вивиен Ли это было еще одной профессиональной победой после «Маски добродетели» — Оливье все время говорил, что ей не добиться положения «звезды», и в лучшем случае она усовершенствует свою технику. Другого человека мнение Оливье могло бы обескуражить, а она только набиралась мужества — работать, смотреть, впитывать, забывая о самолюбии. Только так можно достичь совершенства! Те, кто работал рядом с ней, не разделяли мнение Оливье. Его старый приятель, один из самых выдающихся мастеров английской сцены, Ральф Ричардсон рассказывает: «Впервые я работал с ней в спектакле «Сон в летнюю ночь» в 1937 году; я играл ткача Основу, она Титанию. Она была прекрасным партнером во всех отношениях и делала максимум, чтобы наша совместная работа была удачной. Больше всего меня восхищали ее юмор, жизнерадостность, профессионализм, здравый смысл и гибкость ума».

В начале декабря ее ожидал удар: вначале Джилл Эсмонд отказалась предоставить Оливье развод (пусть подаст еще раз, пусть подумает три месяца). Затем аналогичное решение принял Ли Холман — он не сделает ничего, чтобы развязать руки своей жене. Пока не будет вынужден к этому. Лично он надеется, что Вивиен вернется.

Никто и никогда не мог заподозрить, что Вивиен Ли всерьез переживает свое двусмысленное положение. Наоборот, она усвоила уверенный, властный стиль передовой женщины, которая смотрит свысока на ограниченных пуритан и всячески подчеркивает свою независимость, отвращение к их суждениям. Некоторые из друзей считали, что только ее бесконечная женственность, обаяние и изящество искупают совсем не женские свойства — «железный характер», неколебимую волю, самонадеянность и апломб. Какие уж тут переживания!

Самые близкие друзья, однако, знали, что эта пикантно вызывающая манера держать себя — защитная маска. На самом деле Вивиен Ли — ранимый человек, с обостренной чувствительностью, с повышенной реакцией на всякое уродство, жестокость, грубость. Решительность и воля сочетались с хрупкой нервной организацией, а все эти годы требовали терпения, выдержки, самообладания.

Сначала — неудачный брак и борьба за то, чтобы остаться собой. Затем — борьба с собой за любовь, которую она так ждала. Наконец, затянувшееся невезение, которое как будто оправдывало снисходительное отношение Оливье. Кто, кроме самой Вивиен Ли, верил в ее силы? Теперь же Ли Холман не желает дать ей свободу. Самоуверенность и апломб — а чем еще скрыть свою усталость, отчаяние, разочарование? И каким еще оружием она располагает, кроме любви к Оливье, веры в его и в свое будущее и улыбки — безмятежной, сияющей, всепокоряющей улыбки Вивиен Ли…

Двадцать седьмого декабря состоялась премьера «Сна в летнюю ночь». Текст Шекспира сопровождала музыка Мендельсона. Костюмы и декорации известного художника О. Месселя создавали атмосферу сказочной страны: на прозрачном занавесе изображены полевые цветы (наперстянка, пижма, барвинок); афинских дворян сопровождают негры в плюмажах; очаровательные феи во главе с Титанией напоминают сильфид из «Жизели», а Оберона играет знаменитый австралийский танцор Роберт Хелпман; даже самый прозаичный персонаж, ткач Основа, сказочно нежен и мягок — в том числе и в облике осла. В сценах танцев заняты солисты впервые организованной в Англии балетной труппы Нинетт де Валуа. В истории английского театра эта постановка осталась чем-то вроде легенды о прошлом — «волшебном, неповторимом, незабываемом».

Большинство рецензентов отметило Вивиен Ли в роли Титании, и эта оценка выдержала проверку временем. «Титания Вивиен Ли была очаровательной партнершей для Оберона Роберта Хелпмана: как и он, грациозная; прекрасная, как сказочная принцесса, с серебристым голоском и неуловимым обаянием», — вспоминала Одри Уильямсон в рецензии на новую постановку комедии Шекспира в 1951 году.

Спектакли продолжались всю зиму. Затем наступил перерыв — Гатри собирался возобновить постановку осенью 1938 года. В феврале Оливье сыграл на сцене «Олд Вик» Яго. Вивиен Ли с интересом наблюдала за попыткой режиссера Т. Гатри найти свежий подход к Шекспиру (Оливье посвящал ее в свои замыслы и рассказал о повой визите к доктору Джонсу. Знаменитый психиатр предположил, что Яго мог бы быть педерастом, что лучше всего объясняет его ненависть к Дездемоне).

Исполнитель роли Отелло, Ральф Ричардсон, ничего не знал о концепции Джойса — Гатри — Оливье и не задумывался: почему Яго неожиданно подскакивает к мертвому Отелло и с дьявольской усмешкой делает рожки над его головой?

Почти никто не заметил, что Оливье вступил в решительную борьбу с романтической традицией. Только известный драматург Джеймс Брайди (в прошлом врач) написал, что у этого сильного и умного Яго сексуально-извращенный грим. С точки зрения Вивиен Ли, рекомендации Джонса не внушали доверия, но она скрупулезно изучала мимику Оливье, его умение пользоваться гримом, движением, жестом.

Они много говорили о своей профессии, о рекомендациях Ф. Шаляпина, о «Моей жизни в искусстве» К. С. Станиславского, которую актриса изучила придирчиво и досконально. Станиславский указывал путь, как с помощью физического действия найти правильное внутреннее состояние, избегая колоссальной нервной затраты, на которую толкал Оливье («Чтобы что-то сделать, это надо почувствовать. Страдание, страсть, горечь — все это надо почувствовать. Как всякое переживание, это лишает тебя чего-то навсегда, как всякое переживание, это обогащает»).

Бесспорно, Оливье оказал большое влияние на формирование таланта Вивиен Ли. С другой стороны, трудно сказать, кто из двух актеров обязан другому и какова степень этой «обязанности». Оливье поддержал Вивиен Ли в ее решимости посвятить жизнь сцене. Он устроил ей поездку в Данию. У него (как и у многих других артистов) она училась средствам актерской выразительности. Наконец, любовь к нему послужила могучим творческим импульсом.

Однако встреча с Вивиен Ли изменила и судьбу Оливье. Этот сложный, еще не забывший бедности и унижений детства человек никогда не сталкивался с таким бескорыстным, неизмеримым чувством. Кто скажет, какую роль в его успехах 1937–1938 годов сыграла любовь Вивиен Ли? Сам он знал, что становился другим человеком и умел ценить вдохновение.

С появлением Вивиен Ли он оказался в новом мире — теперь его окружала исключительно благоприятная среда. Подобно Эмме Гамильтон в фильме А. Корды, Вивиен Ли завоевывала для него мир, оберегала от неприятностей, помогала перенести удары судьбы.

Наконец, она была человеком большой культуры. Общение с Вивиен Ли давало Оливье так же много, как ей — посещение его спектаклей.

Оливье никогда не считал себя интеллектуалом, почти не читал и не слишком ориентировался в искусстве. Теперь он знакомился не только с пьесами и сценариями, где ему предлагали роли, но и со всем, что советовала посмотреть эта молодая женщина с энциклопедической эрудицией. С ее помощью он узнавал мир музыки, архитектуры, изобразительного искусства. А ее оценки новых романов или анализ самых сложных поступков героев так же интересны, как и его наблюдения за людьми вокруг.

И язык у нее острый, и наблюдательности можно позавидовать, и если уж найдет что-то нелепое, лицемерное, фальшивое, такие слова подберет — запомнят и будут повторять долгие годы, как поговорку!

Вскоре Корда еще раз «уступил» Вивиен Ли — теперь Чарлзу Лаутону. Роль честолюбивой девчонки, которая мечтает о славе звезды, а пока обивает театральные входы в надежде на самую маленькую роль, представлялась по-настоящему интересной. «Переулок св. Мартина» снимал опытный режиссер Тим Уилан. Рядом с ним всегда стоял и Лаутон с его авторитетом великого актера и владельца фирмы «Мейфлауэр». При всем желании Вивиен Ли не удавалось советоваться с Оливье — не хватало времени. Оливье не приходило в голову, что ее фантастическая работоспособность объясняется поразительным самообладанием, а постоянное переутомление подтачивает ее силы.

Сценарий «Переулок св. Мартина» написала старая знакомая — Клеменс Дейн. В его основу Дейн положила классический треугольник Пьеро — Коломбина — Арлекин, вписав действующих лиц в живой, реалистический фон 30-х годов. Немолодой «баскер»[6] Чарлз Сэггерз подбирает безработную и бездомную Либерти (чаще ее называют Либби) — типичное, хотя и очаровательное дитя улицы. Девушка талантлива, и Чарлз пытается организовать с ее помощью представление на мостовой Сент-Мартинз-лейн — улицы, где расположены несколько театров. Здесь-то героиню замечает молодой композитор, который обещает устроить ее на профессиональную сцену. Не теряя времени, Либерти уходит к нему, бросив некрасивого и полунищего Чарлза.

По свидетельству Ч. Лаутона, он выбрал Вивиен Ли на роль Либби потому, что «она лучше любой другой актрисы могла передать чудо психологического перевоплощения юной девушки в зрелую женщину».

Это чудо, действительно, свершается на глазах у публики, и потому роль Либерти можно считать своего рода эскизом к Скарлетт О’Харе, хотя «Переулок» — фильм скромный, а главная героиня его не выдерживает сравнения с центральным персонажем «Унесенных ветром». Все же их сближает ситуация (обе вынуждены бороться за кусок хлеба и крышу над головой), отчаянная решимость добиться своего любым путем и сходный финал — одиночество (обе женщины достигают цели, теряя самое драгоценное — бескорыстные человеческие отношения, дружбу, искреннее тепло).

Что касается «чуда» превращения молоденькой девушки в зрелую женщину, Вивиен Ли находит для него простое и горькое объяснение: шаг за шагом Либерти усваивает бесчестные правила житейской игры — быть на стороне сильного, удачливого, богатого, продавать себя подороже, первой пинать того, кто послабей, понесчастней, побеззащитней. Героиня усваивает «азбуку» компромисса, и, если между прологом и финалом, судя по ее внешности, проходит не месяц или два, а несколько лет, это расплата за ее неблагодарность, за ее предательство.

Драма здесь в том, что вначале Либерти — милый «щенок», и нет никаких оснований опасаться за ее будущее. В доме Чарлза героиня встречает подлинную доброту, бескорыстие и любовь, и ее униженная, испуганная душа начинает «отходить». Однако зритель сознает, что альтернативы у Либерти нет (слишком опостылела ей нищета) и ее решение уйти от Чарлза не только закономерно, но и выражает фактическую логику жизни. Привлекательность этой героини в том, что даже в финале она вызывает сочувствие (Либерти — не роковая женщина, «хорошее» соединено в ней с «плохим»), а способность достаточно точно оценивать свои поступки не предвещает ей спокойного самодовольства. Героини Вивиен Ли никогда не страдали моральной глухотой — в закономерности житейского компромисса и неизбежности страдания лежит драматическое зерно многих ее ролей.

Конечно, обаятельнее всего Либерти в остроумном, по-французски легком прологе, где актриса находит применение своему искусству пантомимы, дару подражания и пародии, своему чувству юмора.

Лондон, середина 30-х годов, депрессия. Толпа безработных актеров окружила антрепренера на тротуаре Сент-Мартинз-лейн. Невысокая, худощавая девушка отчаянно проталкивается к нему, но антрепренер уже скрылся за дверью. Отчаяние Либерти и ее слезы тонут в говоре толпы. Щеголеватые прохожие беззаботны, замкнуты в себе. Их не волнует участь тех, кто заполняет улицу в полдень — вечером тротуары опустеют, откроются театры, ничто не оскорбит взгляда респектабельных обывателей английской столицы.

Лишь на мгновение они замечают мелодию, которую исполняет группа бродячих музыкантов, и брезгливо проходят мимо толстяка неопределенного возраста — загородив проход, он декламирует классические монологи, не слишком гармонирующие с его внешностью добродушного фавна. Размашистые движения рук, ухмылки и жалостные гримасы вторят нескладным руладам. Несколько мелких монет — вся награда за старания незадачливого «баскера», за его душевный трепет, искренний, но неуместный пафос.

Кругом — смех. Никто в толпе не сознает, что жалкое подаяние оплачивает трагическую иллюзию этого неуклюжего толстяка: он чувствует себя артистом, а выглядит шутом. Улыбается даже Либерти — бессознательная жестокость уличной девчонки? Конечно, но она еще и думает. Мгновение, и Либби направляется к Чарлзу с независимым и гордым видом. Улица ее чему-то научила — одно движение, и кепка «баскера» с ее содержимым в руках у девчонки. Под смех толпы Чарлз пытается отнять свой «гонорар», получает оглушительную затрещину и растерянно провожает взглядом воришку: та уже скрылась в небольшом кафе.

Короткая биография Либерти — в ловкости ее кошачьих движений, вкрадчивости походки, настороженности взгляда, одновременно пугливого и вызывающего. В голодной поспешности, с какой героиня Вивиен Ли заглатывает сэндвич и запивает его кофе. В натянутости улыбки, обращенной к высокому молодому человеку возле стойки. Флирт? Нет, просто в его руке портсигар, а это тоже деньги.

Ни одного слова, а у зрителя полное представление о героине. Даже ощущение, что за ее внешним спокойствием, звенящей дерзостью и цинизмом — отчаяние подростка, обиженная и еще не совсем искалеченная душа. Лаутон был прав: по способности дать лаконичную экранную характеристику Вивиен Ли уже не знала равных среди английских актрис. Однако самым удивительным качеством ее Либерти оказывалось парадоксальное сочетание по-детски свежего, обаятельного таланта и недетского цинизма, почти жестокости.

С появлением у входа в кафе Чарлза Либерти забывает о портсигаре. В глазах ее — мальчишеское озорство и насмешливое ликование. Прислонившись к стойке, она тут же пародирует монолог на Сент-Мартинз-лейн. Девушка не знает слов, но ее позы, жестикуляция, гримасы и завывания издевательски повторяют чтение Сэггерза. Карикатура так точна, что Чарлз готов немедленно отколотить эту наглую девицу, посетители в восторге от бесплатного увеселения, а она получает шанс выхватить портсигар и проскочить на улицу мимо ошалевшего «баскера» (вот когда пригодилось умение Вивиен воспроизводить особенности речи и поведения своих подруг!).

Комизм ситуации (юная Либерти по-взрослому расправляется со здоровым мужчиной, а далеко не юный Чарлз наказан за свою инфантильность) не может не помогать актрисе, но все-таки симпатии публики перетягивают именно жизнерадостность, темперамент, обаяние, которыми наградила героиню Вивиен Ли.

Теперь зритель заинтересован настолько, что готов принять какое-то объяснение поступкам этой эксцентричной особы, которая должна бы вызывать гнев у каждого добродетельного человека, а на самом деле вызывает улыбку и сочувствие. Теперь можно обратиться к драме превращения юной девушки во взрослую женщину.

Как бы Вивиен Ли ни относилась к кино, здесь наиболее отчетливо проявились сильные стороны дарования актрисы. Святая святых человека, сокровенная тайна его души становилась у Вивиен Ли осязаемо зримой. Уже в скромном «Переулке» очевидно, насколько актриса опередила своих современниц, молодых звезд английского кино М. Локвуд или Ф. Калверт. Речь для Вивиен Ли одно — и не главное — из средств характеристики персонажа. Ее Либерти молчит, и молчание фиксирует внимание на мимике, взгляде, жесте исполнительницы. Улыбка героини, меняющееся выражение лица и взгляда, ее походка часто красноречивее слов.

Еще оператор «Сельского сквайра» предупреждал молоденькую дебютантку, что кино сообщает повышенную выразительность самым незначительным деталям, и особенно мимике. Здесь необходима особая тонкость, умение намеком, тенью, проблеском эмоции выразить сложные чувства. То же самое она наблюдала в работе Конрада Фейдта — и так же добивалась, чтобы ее героини думали: молча и зримо. У Станиславского и Оливье она узнала о физиологической связи между жизнью души и тела. Каждое движение Либерти продиктовано ее внутренним состоянием — и пластически выражает это состояние. Реплики звучат секунды, но секунды, удивительно наполненные и емкие.

Укрывшись от Чарлза в пустом доме, героиня замирает перед трюмо (вероятно, давно не видела себя в таком большом зеркале), ловко вытаскивает папиросу из краденого портсигара и с неожиданной улыбкой начинает напевать модную песенку. Можно никого не опасаться, быть собой — взгляд Либерти успокаивается, ее лицо обретает мягкость и женственность. Легко меняя ритм, переходя от изящных па к сложным пируэтам, она танцует как прирожденная балерина. Такою — воплощением грации, женственности, чистоты — Либерти еще никто не видел.

По крайней мере Чарлз узнает ее не сразу, а узнав, сталкивается с отчаянием, способным обезоружить даже его обиженное самолюбие. В ожесточении и надрыве, с которыми Либерти объясняет свою беду (нет работы, дома, нет никого, она просто голодна!), нет ничего детского. С удивлением Чарлз сознает, что агрессивность Либерти — защитная маска. Сжавшись в комок, растерянная и беспомощная, она рыдает с таким отчаянием, что «мститель» решает утешить ее и получает еще одну пощечину — как будто он виноват в ее бедах и неудачах!

Стремительная смена состояний Либерти так естественна, так правдива, что выглядит совершенно непроизвольной, однако этот истерический взрыв имеет важное значение для актрисы. Одаренная и хрупкая натура героини не выдерживает того насилия над собой, которое только и позволяет Либерти выжить. Уродливая жизнь ставит ее на грань нервного кризиса, и этот кризис недалек, если героиня может броситься на Чарлза с кулаками, кусать, пинать и царапать этого доброго, забывшего об обиде человека.

Вот вам и безобидная мелодрама — рассказ о том, как трудно сохранить душевное здоровье и каковы последствия отказа от нравственной нормы. И все это благодаря тому, что Вивиен Ли интуитивно ощутила специфику игры для экрана. Ее внешность была не просто фотогенична, но выразительна. Она обладала тонкой мимикой, способной передать сложные движения человеческой души. Что еще важнее, она схватывала своеобразие персонажа, легко находила характерные для него особенности поведения и восприятия. В процессе съемок Лаутон утвердился в своем мнении — исключительно одаренная актриса; в недалеком будущем одна из самых ярких звезд кино.

Конечно, сценарий мог бы быть и получше, но в английском кино хорошие фильмы появлялись слишком редко, и если уж театр не знал, как преодолеть кризис драматургии, тем более не мог справиться с этой проблемой кинематограф. Репертуар кинотеатров составляли салонные комедии и драмы — та же макулатура, что и на сцене. Выбора у Вивиен Ли не было, и в духе английской театральной традиции она играла психологическую драму на канве мелодраматического сюжета. В Англии смешение «высоких» и «низких» жанров, комедии и драмы, лирики и клоунады, давно не считалось зазорным. Партнер Вивиен Ч. Лаутон также увидел в сюжете гораздо больше драматизма, чем К. Дейн, и потому «Переулок св. Мартина» сохраняет известный интерес и сегодня. Без особой натяжки в этом фильме просматривается «эскиз» знаменитых «Огней рампы» Ч. Чаплина.

Подобно Кальверо, полунищий Чарлз встречает Либерти в безвыходной ситуации и обещает сделать ее знаменитой актрисой. Всякое сопоставление условно: Кальверо стар и потерял волю к жизни, Сэггерс полон сил и неуемного оптимизма. Герой Чаплина — великий, хотя и забытый, комик, герой Лаутона — несостоявшийся актер. Высокое и бескорыстное чувство Кальверо приносит герою Чаплина возрождение, веру в себя, обновление. Предательство Либерти сталкивает Чарлза на самое «дно». Однако внутренне оба фильма связаны одной темой, одинаковым уважением к «ординарному» человеку, одной и той же надеждой на благородство и жертвенность человеческого сердца.

Доброта Кальверо совершает чудо — Сэггерс терпит фиаско, но это не означает, что параллель неуместна. Неравноценны внутренние качества Либерти и Терри, однако там, где К. Блум играет идеализированную героиню романтической мелодрамы, Вивиен Ли сообщает Либерти подлинную реальность. Интереснее и психологический рисунок героини «Переулка св. Мартина», теряющей обаяние, непосредственность, темперамент, как только она предает Чарлза и превращается в звезду Вест-Энда. Взаимосвязь морального и физического начал превращает ее в ничем не запоминающуюся женщину со стандартной улыбкой и пустым взглядом. Лишь в финале, после встречи с Чарлзом, это лицо оживает снова, и переживания героини вновь приобретают интерес для публики.

Знакомый тротуар Сент-Мартинз-лейн. Прекрасно одетая Либерти сталкивается с толстым попрошайкой в темных очках — слепец! Смущенная звезда уже готова опустить монету в его шапку, но ее холодное лицо освещается детской улыбкой — это же Чарлз! Сэггерз смущенно поправляет очки и неуклюжей походкой следует за Либерти в ее квартиру.

Обстановка не интересует ни гостя, ни хозяйку, которая трогательно, по-матерински обнимает грязного бродягу — недавно из тюрьмы — и радуется редкой возможности убежать в прошлое. Милая, сдержанная женщина, она уже не похожа на одинокую звезду Вест-Энда, и точно так же в ней не осталось ни озорного обаяния, ни непосредственности уличной девчонки из пролога. Только печаль, которая приходит с опытом, с сознанием того, какова истинная цена «удачи»…

В финале Либерти приводит Чарлза в театр на прослушивание. Естественно, Сэггерз читает тот же монолог, что и вначале. Режиссер, подметив выразительность крупных планов Вивиен Ли и ее умение передать происходящее через реакцию Либерти, показывает только лицо героини.

Вот ее губы зашевелились, как будто она хочет подсказать реплику — Чарлз забыл текст. Боль в ее глазах — и смех в зале. Оживившийся, радостный взгляд — у него удачное место. Снова смех — она в отчаянии смотрит на сцену, шепчет что-то, устремившись вперед, как будто мгновение спустя поднимется с места. Смех в зале вторит тихому-тихому «Чарли!», и в стыдливой сдержанности этого возгласа — предел отчаяния, сожаления, беспомощности.

Чарлз растерянно и почти весело смотрит в зал, где сидит Либерти, поворачивается и исчезает. Толпа театралов бросается наперерез звезде. Ее окружают, расспрашивают, заставляют давать автографы — не об этом ли мечтала Либби?

Все же ей удается вырваться и догнать улепетывающего неудачника. Знаменитая актриса рыдает, прижавшись к плечу средних лет толстяка с лицом озадаченного фавна. Ее долгий, внимательный взгляд так же памятен, как и улыбка неунывающего «баскера». Только он, пожалуй, ошарашен в третий раз — мягким и нежным поцелуем, неожиданным, как и прежние пощечины.

Лучшая из ранних киноролей Вивиен Ли, Либерти все же слишком камерна, чтобы актриса смогла проявить себя, свой вкус к сложным, нестандартным характерам, к персонажам, которые по глубине приближаются к образам большой литературы. По-прежнему она ждала настоящей роли и знала только одну действительно достойную — Скарлетт О’Хару.

«Я только взглянул на нее и понял, что она подходит»

5 ноября 1938 года Вивиен Ли проводила взглядом лайнер «Нормандия», на котором отплывал в Америку Лоренс Оливье. Год назад они решили, что на нервом месте должна оставаться работа, и, хотя разлука казалась немыслимой (до сих пор ни один из них не получил развода), Вивиен Ли убедила Оливье следовать их решению. Расстались они в день рождения Вивиен Ли, и Оливье мог без труда оценить ее самоотверженность. Все лето он отказывался от роли Хитклиффа в фильме «Грозовой перевал», однако Вивиен Ли чувствовала, что на самом деле ему хочется сняться в экранизации романа Э. Бронте, и убедила его ехать: «Тебя не будет только три месяца!»

Началось все в июне, когда они не могли решить, куда ехать в отпуск. Вивиен Ли давно мечтала побывать в Австрии, но теперь там хозяйничали нацисты. Никто не мог сказать, чего следует ожидать от Гитлера, и они остановились на Франции. Старый автомобиль Вивиен Ли выдержал переезд через всю страну. Они остановились в старинном городке неподалеку от Ванса, где отдыхали друзья — Джон Гилгуд и антрепренер Хью Бомонт.

Об усталости Вивиен Ли забыла немедленно — в их отеле когда-то жили Матисс, Пикассо, Брак, Модильяни, чьи картины украшали фойе и даже небольшой ресторан. Во время прогулок она узнавала пейзажи импрессионистов. Затем они перебрались к морю, в крошечный отель «Каланк д’Ор». По утром с друзьями «жарились» на солнце, вечером отдыхали в компании хозяйки и ее восемнадцати сиамских кошек.

Июнь незаметно перешел в июль, и тут-то наступил конец идиллии. Голливудский агент Оливье Мирон Сэлзник телеграфировал: «ИНТЕРЕСУЕТ ЛИ ВАС ПРЕДЛОЖЕНИЕ ГОЛДВИНА ВИВИЕН ВАМ И ОБЕРОН СНЯТЬСЯ ГРОЗОВОМ ПЕРЕВАЛЕ НАЧИНАЯ 1 СЕНТЯБРЯ ОТВЕЧАЙТЕ ПОСКОРЕЕ».

Оливье не забыл унизительного опыта с «Королевой Кристиной» и отвечал уклончиво. Ему прислали сценарий, который неожиданно понравился обоим актерам. Вивиен Ли легко видела себя в роли Кети, однако она предназначалась для Мерл Оберон. Играть Изабеллу Линтон не хотелось, да и Оливье считал, что Вивиен Ли достигла определенного положения и совершит ошибку, взявшись в Голливуде за второстепенную роль. Представитель Сэлзника в Лондоне получил дипломатичный отказ: Оливье намекал, что может передумать, если Вивиен Ли дадут роль Кети. К моменту, когда они собирались в обратный путь, оба актера забыли о предложении Голдвина.

Однако в Руане их настигло письмо с просьбой встретиться в Лондоне с режиссером Уайлером, который рассчитывал на участие Оливье. Актеры тут же посмотрели его последнюю работу — мелодраму «Иезавель». Исполнение Бэтт Дэвис произвело на Вивиен Ли сильное впечатление, и она просила Оливье поговорить с Уайлером всерьез.

Встреча напоминала дипломатическую конференцию. Оливье расспрашивал Уайлера о винах Эльзаса, где родился режиссер. Уайлер рассуждал о возможностях кинематографа. Никто не упоминал о «Грозовом перевале». Все же гость понял, что у Оливье остался неприятный осадок после первой встречи с Голливудом и что он предпочитает театр. Через несколько дней Уайлер снова заглянул в «Дарем коттедж». Теперь он хотел убедить Вивиен Ли сняться в роли Изабеллы. Перед этим режиссер посмотрел «Переулок св. Мартина». В Голливуде Уайлера считали «актерским» режиссером, и он видел, что перед ним не только прекрасная актриса, но (что случается редко) актриса с даром экранного «присутствия». Конечно, она отлично сыграет Кети, но он-то бессилен что-либо изменить.

«Я хочу играть Кети», — с нервной улыбкой сказала Вивиен Ли. Уайлер повторил, что эту роль играет Оберон. Его затея снова не удалась, но они разговорились о Голливуде. Жена режиссера М. Талличет еще недавно входила в число претенденток на роль Скарлетт, и Вивиен Ли оживилась — что нового о съемках «Унесенных ветром» и действительно ли на главную женскую роль претендуют самые известные звезды Голливуда и что представляет собой продюсер Дэвид Сэлзник?

Осторожный Уайлер не рассказал почти ничего нового — несколько любопытных деталей относительно Д. Сэлзника, одного из трех сыновей «шута» Льюиса Сэлзника, бывшего ювелира, который нажил в кино целое состояние, а затем разорился с помощью своих конкурентов. В середине 20-х годов его сыновья прятались от кредиторов. Они считали отца жертвой бесстыдных дельцов и мечтали о мести. В мире кино имя Сэлзника было равносильно «волчьему паспорту», но двое старших, Мирон и Дэвид, связали жизнь с кинематографом. Первый стал посредником между кинокомпаниями и актерами, режиссерами, сценаристами. Ему удалось стать влиятельной фигурой и упрочить положение творческих работников. Мирон не смог разорить врагов своего отца, но гонорары его «подзащитных» уже не в такой мере зависели от произвола продюсера.

Дэвид Сэлзник с детства мечтал о карьере в кино. С семи лет он составлял картотеку на всех известных режиссеров, с 12 — присутствовал при всех переговорах Л. Сэлзника. Как и отец, он поклонялся деньгам, но в отлично от него был всерьез предан кино и полагал, что на свете нет ничего более важного. Тщеславие, подстегнутое позором разорения, подогревало мечту стать одним из королей Голливуда. Однако только помощь крупного кинодельца Н. Шенка, которого Дэвид когда-то поддержал в споре с отцом, обеспечила ему место в сценарном отделе МГМ, возглавляемой заклятым врагом Луисом Майером. Платили ему 50 долларов в месяц.

Вскоре его убрали из МГМ. Теперь ту же должность и 50 долларов Сэлзнику дал другой заклятый враг — Адольф Цукор. Круг замыкался, но в 1932 году «РКО-Рэдио» пригласила талантливого молодого человека руководителем производства. Здесь Сэлзник подружился с режиссером Джорджем Кьюкором и выпустил ряд популярных в прокате картин. Наконец, он нанес хитрый удар, женившись (против воли отца!) на дочери Л. Майера.

В 1933 году Майер, который вел борьбу с другим руководителем МГМ, И. Талбергом, пригласил зятя в свою фирму. Под руководством Сэлзника Д. Кьюкор снял здесь удачную экранизацию «Дэвида Копперфилда» (любимой книги отца своего босса). За «Копперфилдом» последовали «Анна Каренина» и «Повесть о двух городах». Все три фильма имели хороший прокат, и даже архиконсервативный Майер согласился с Сэлзником — высокий художественный уровень и верность классике совместимы с успехом у зрителя. В Голливуде заговорили (почти по Хемингуэю): «Зять восходит тоже».

Казалось, Майер примирился с «дурной овцой» и надеялся с помощью зятя свалить И. Талберга. Однако Сэлзник не хотел принимать участие в интригах тестя. В 1935 году, несмотря на недовольство Майера, он основал фирму «Сэлзник Интернейшнл». Крупные суммы вложили миллионеры из Нью-Йорка Уитни, анонимный взнос сделал И. Талберг. Забрав с собой Д. Кьюкора, Сэлзник приступил к осуществлению честолюбивых планов.

Отныне он именовал себя Дэвид Оливер Сэлзник, девизом фирмы стала горделивая фраза: «В традициях качества» (на фоне старинного дома с колоннами в стиле XIX века), а на приемах в его доме собирались только сливки Голливуда. Одним словом, это был человек с огромной амбицией, феноменальным самомнением, несомненным талантом организатора и более чем своеобразным вкусом.

Как и думала Вивиен Ли, съемки «Унесенных ветром» еще не начались — это все, что мог сказать ее гость, который не скрывал удивления ее осведомленностью, — она не упускала ничего, что сообщалось о романе М. Митчелл и его одиссее в Голливуде.

Прежде всего, она собрала всю возможную информацию об авторе. Маргарет Митчелл интересовала ее не меньше, чем роман. Эта хрупкая, маленькая рыжая женщина с голубыми глазами вошла в литературу как бы против воли.

Легко понять, где она нашла материал: ее отец Юджин Митчелл был не только известным адвокатом, но и секретарем исторического общества Атланты — крупного центра южан в годы войны с Севером. В доме Митчеллов постоянно говорили об этой войне, и только в десять лет девочка поняла, что войну выиграли северяне — все рассказы воспевали мужество южан и их победы.

Как ни парадоксально, Митчелл не стремилась к литературной деятельности. Правда, после неудачного брака и развода она проработала три года в «Атланта джорнэл», по потом, выйдя замуж еще раз, бросила редакцию — мешали костыли. (В детстве она упала с лошади и повредила лодыжку. Теперь она стала малоподвижной.)

В 1926 году, со «скуки», Митчелл взялась за роман. В основном она закончила его через три года, а на более основательную отделку ушло десять лет! Все же самым поучительным в истории «Унесенных ветром» оказался сам факт публикации — чистый случай.

После переезда на новую квартиру Митчелл поместила пачку конвертов с главами книги в чулан. Иногда она пыталась дописать конец, но каждый раз бросала затею. В 1934 году, после автомобильной аварии, она повредила шею — не до книги! Через год Митчелл смогла бросить костыли и почти перестала бывать дома: слишком долго она сидела взаперти. В этот момент в Атланте оказался вице-президент компании «Макмиллан» Гарольд Латам. Друг Митчелл Л. Коул рекомендовал ему узнать насчет романа.

«Никакого романа нет», — с испугом отвечала писательница, но на другой день Латам увидел ее в вестибюле отеля: «Миниатюрная леди сидела на диване возле самой большой рукописи, с какой я встречался в жизни; груда конвертов поднималась над ее плечами. «Берите, пока я не передумала», — сказала она и исчезла». В Новом Орлеане Латама ждала телеграмма с требованием вернуть рукопись. Разумеется, он этого не сделал, хотя это была «самая грязная рукопись на его памяти». Конец шел вначале, ряд глав был написан в нескольких вариантах, главную героиню звали Пэнси, а роман назывался «Завтра — новый день». По просьбе Латама Митчелл представила двадцать два варианта нового названия и переделала Пэнси на Скарлетт.

Из тысячи шансов только один был за то, что незаконченный роман никому не известной женщины из Атланты найдет издателя. Однако случай был явно на стороне М. Митчелл. Роман хотели издать в десяти тысячах экземпляров, но клуб книголюбов («Книга месяца») назвал роман Митчелл лучшей книгой месяца, и «Унесенные ветром» напечатали пятидесятитысячным тиражом. К концу года в продаже было полтора миллиона экземпляров. Роман приветствовали крупнейшие газеты и такие писатели, как Стивен Винсент Бене и Герберт Уэллс. В 1937 году Митчелл наградили премией Пулитцера. Успех писательницы отмстили и в фашистской Германии, где ее роман был публично сожжен.

Деликатно Уайлер перевел разговор на интересующую его тему: рассчитывать на роль Скарлетт неразумно. Лучше всего сыграть Изабеллу в «Грозовом перевале». Потом придут другие роли, но для начала… «Либо я сыграю Кети, либо совсем ничего», — коротко ответила Вивиен Ли, и Уайлер решил, что потерял своего Хитклиффа. Однако хозяйка «Дарэм-коттедж» проявила обычный для себя альтруизм и убедила Оливье согласиться.

На всякий случай он запросил Мирона Сэлзника: есть ли у Вивиен Ли какой-то шанс на роль Скарлетт. Агент советовал оставаться дома, и 5 ноября Оливье искал взглядом Вивиен Ли в толпе провожающих с палубы «Нормандии».

К этому времени актрисе было ясно, что комедия «Сирина Блендиш», премьера которой состоялась 13 сентября в театре «Гейт», не войдет в ее актив. Критик «Таймс» справедливо разругал пьесу: «Ее авторы хотели, чтобы нонсенс оставался чистым нонсенсом любой ценой. В результате зритель теряет интерес задолго до конца. «Как важно быть серьезным» — пьеса уникальная. В наши дни лишь «Сенная лихорадка» Н. Коуарда приближается к ней в своей последовательной абсурдности. Авторы «Сирины Блендиш» не позволяют себе быть серьезными, но им недостает необходимой легкости, чтобы довести пьесу до конца в том же ключе. «Сирина» несколько неприятна, горьковата и более чем затянута». Комплимент в адрес Вивиен Ли («Мисс Ли наделяет героиню нереальностью, которой требует роль, и превращает в остроумный нонсенс официальный завтрак с лордом Айвором Кримом») не подсластил пилюлю.

К середине ноября Вивиен Ли была свободна. Ее меланхолию укрепляли отчаянные письма Оливье. В ходе репетиций актер обнаружил, что у него нет никакого контакта с Уайлером. Неудивительно, что Оливье поссорился со своей партнершей (для Мерл Оберон режиссер находил и слова и время). Что еще хуже, продюсер, небезызвестный Сэм Голдвин, пришел в ужас от его грима и театральности его исполнения. Продюсер угрожал закрыть фильм и заставил переснимать законченные сцены. Оливье казалось, что мир отвернулся от него. Вдобавок ко всему что-то случилось с ногой, и он ходил на костылях. Узнав об этом, Вивиен Ли быстро собрала маленький чемодан.

После отъезда Оливье она чувствовала себя одинокой и подавленной. Новости из Голливуда беспокоили больше и больше. В этот момент она подверглась психологической атаке: миссис Хартли пыталась убедить ее вернуться к Холману. Бесполезная попытка, и зря мать думала, что отсутствие Оливье пойдет на «пользу»!

Друзья пожимали плечами — пересечь океан и всю Америку ради пяти дней. Большего она не могла позволить из-за репетиции «Сна и летнюю ночь». Странные люди — пять дней с Оливье! И потом в глубине души она знала, что будет играть Скарлетт.

Восьмого декабря Оливье встречал ее в аэропорту Лос-Анджелес…

Дорога заняла около недели, и весь путь актриса посвятила Скарлетт. На пароходе перечитывала роман, в самолете «примеряла» перед зеркальцем «кошачью» улыбку героини Митчелл.

Радость встречи омрачила неожиданность: она должна жить отдельно, их отношения необходимо держать в тайне. Если бы не долгожданная встреча, она бы взорвалась: неделя в дороге, всего пять дней вместе и даже эти пять дней надо скрываться от ханжества американских мещан.

Десятого декабря Оливье познакомил ее с Мироном Сэлзником, который пробурчал, что какой-то шанс на роль Скарлетт у нее есть. Вечером начинались съемки первых кадров «Унесенных ветром» — лучший момент, чтобы представить ее самому Дэвиду. Договорились собраться вечером в ресторане, пообедать, а потом направиться в Калвер-сити, где готовилось сенсационное зрелище — пожар Атланты, захваченной солдатами генерала Шермана.

В ресторане Мирон подвергся неожиданному допросу. Вивиен Ли хотела знать все о поисках Скарлетт. Конечно, Мирон Сэлзник был в курсе всех деталей — только не с каждым же встречным ими делиться. Оливье выбрал себе очаровательную спутницу, но все равно Мирон не станет объяснять, почему так затянулась подготовка к съемкам (с тех пор как Дэвид приобрел право на экранизацию романа, прошло два года). Брат не любит, чтобы влезали в его дела, особенно если речь идет о Майере, который хотел бы выхватить у зятя лакомый кусочек. Майер знает, что в главной мужской роли Сэлзнику необходим К. Гейбл (Кларк — «собственность» МГМ), вот и выторговал себе право исключительного проката «Унесенных ветром». А поскольку до конца 1938 года фильмы «Сэлзник Интернейшл» прокатывает «Юнайтед Артистс», роман Митчелл можно снимать только теперь. Мирон усмехнулся — ловкий человек Рассел Бердвелл, агент Дэвида по рекламе. Придумал общенациональную кампанию поисков Скарлетт — два года тянется, и только недавно газеты догадались, что все это шумиха, способ привлечь внимание.

Бердвелл работал у Херста и знает, как заворожить публику. Распространил обращение Д. Сэлзника к любителям кино и поклонникам романа Митчелл с просьбой написать, кто должен играть роли Скарлетт и Рэтта — и что же! Люди забывали даже о романе Эдуарда VIII с разведенной американкой Уоллес Симпсон и о его последовавшем отречении[7], не говоря уже о более важных событиях. В каждой семье за обедом спорили, могут ли играть Рэтта Эррол Флинн, Гэри Купер, англичанин Роналд Колман или все они в подметки не годятся К. Гейблу. Каждая третья американка была готова сыграть Скарлетт, и за каждым столом вошло в обиход имя продюсера. Конечно, это были 30-е годы, самый расцвет Голливуда, когда кинозвезды пользовались большим влиянием, чем иные политические деятели, а каждая вторая американка считала, что история Золушки может случиться и с ней. И разве Сэлзник не обещал сенсации: любая молодая женщина, способная опередить своих конкуренток, может получить роль, богатство и славу! Ничего не скажешь, Бердвелл — мастер рекламы…

Мирон Сэлзник много пил и не боялся сказать лишнее. Эта красивая молодая женщина — она, конечно, сознательно оделась, как Скарлетт в романе Митчелл, — впилась в него взглядом, но он расскажет только то, что можно.

Девяносто пять процентов всех ответов называли Кларка Гейбла. Он и будет играть Рэтта — контракт подписан осенью. Бэтт Дэвис? За нее было сорок пять процентов опрошенных, но она потеряла свой шанс дважды. Сначала, когда хозяин фирмы «Братья Уорнер» предложил ей сыграть Скарлетт, а она отказалась и уехала в Англию. В результате право на экранизацию приобрел не Уорнер, а Сэлзник, который внял «воплю» своего литературного агента, Кей Браун, и заплатил неслыханную для первого произведения неизвестного автора сумму — 50 тысяч долларов.

Второй раз Дэвис могла получить роль, когда Уорнер предложил Сэлзнику выгодную сделку: «Братья Уорнер» оплачивает часть расходов и представляет Эррола Флинна и Бэтт Дэвис на роли Рэтта и Скарлетт — за двадцать пять процентов всех доходов. Дэвид почти согласился, но Дэвис так не выносила Флинна, что отказалась еще раз.

Другие претендентки? Конечно, мисс Ли слышала о Таллуле Бенкхид, Норме Ширер, Мириам Хопкинс и Кэтрин Хепберн?

Хепберн не выбирал никто, тем более что после провала фильма Д. Форда «Мария Шотландская», где она играла Марию Стюарт, актрису включили в список самых непопулярных звезд. Однако она часто снималась в фильмах Д. Кьюкора и начала шумную кампанию в свою пользу.

Сэлзник считает, что Хепберн недостает сексуальной привлекательности, однако, если они не найдут идеальной Скарлетт, ее участие не исключено… Вивиен Ли усмехнулась: похоже, весь цвет Голливуда охотится за ролью Скарлетт?

В интонациях Мирона слышалась понятная гордость. Да, любая звезда рада сыграть в фильме его брата. Даже «королева» МГМ Норма Ширер (теперь тридцатисемилетняя вдова И. Талберга) обсуждала роль с Дэвидом. Говорят, что она втайне прошла кинопробу, чего никогда не делала прежде. Однако поклонники Ширер заявили, что роль Скарлетт не соответствует романтическому амплуа звезды, и она не решилась противиться мнению публики.

Мириам Хопкинс? Вряд ли. Тридцать пять лет. Играла в «Бекки Шарп» Р. Мамуляна, как и Ширер, умела казаться прекрасной. Не было даже кинопробы. Могла бы сыграть Скарлетт на сцене. Никакой надежды.

Вечер превратился в ночь, но Мирон не торопился. Все, что можно, сделано. Мисс Ли уже представлена Нэту Деверичу, специалисту по лошадям (вот умора!), который дружит с одним из помощников Дэвида, О’Ши, и не раз помогал О’Ши выиграть в тотализатор. О’Ши договорился с боссом, что мисс Ли включат в список предстоящих кинопроб. На этом можно бы остановиться, но эта англичанка так похожа на Скарлетт! Было бы неплохо, если бы Скарлетт нашел он, Мирон Сэлзник. А для этого надо показать Вивиен Ли в самый подходящий момент. Сейчас еще рано, пусть его гостья спрашивает…

Вивиен Ли уловила иронию собеседника, когда она вспомнила о сенсационном сообщении: роль Скарлетт будет исполнять сама М. Митчелл. Зато другая леди с Юга — Т. Бенкхид — долгое время считалась серьезной претенденткой. Зимой 1938 года «Сэлзник Интернейшнл» наводнили письма, телеграммы, вырезки из газет с требованием поручить роль «истинной представительнице Юга». Д. Сэлзник понимал, что все это организовано семейством Бенкхид, поскольку кинопроба Таллулы оказалась малоудачной.

Актриса могла бы сыграть Скарлетт последних эпизодов, но никак не подходила для начала, где героине всего шестнадцать. Помимо всего продюсер опасался ее скандальной репутации. Статья влиятельной голливудской журналистки Л. Парсонз (та напоминала, что Бенкхид — подруга миллионера Уитни и старая знакомая Сэлзника с Кьюкором) поставила точку.

Мисс Ли интересуется поездкой Кьюкора на Юг? Представители Сэлзника объездили всю страну, прослушали сотни желающих — профессиональных актрис и студенток драматических школ, актрис-любительниц и просто энтузиасток, но ничего не нашли.

Одно время претендентками на роль считались и знаменитая Джоан Кроуфорд, и молоденькая Лана Тэрнер, и многие известные и не известные публике актрисы, однако все они отвергнуты Дэвидом.

Его собеседница спросила: «А каковы шансы Полетт Годдар?» Мирон прикусил язык. Полетт — его клиентка, летом она почти получила роль. Дэвид был в восторге от кинопробы — уйма обаяния и огня. Маловато техники и опыта, но это не беда. Зато ее знает публика — «Новые времена» только что вышли на экран.

Как назло, Луэлла Парсонз сообщила о переговорах с П. Годдар в своей газете, и Сэлзникам пришлось столкнуться с разгневанным Чаплином. Скандал уладил О’Ши (тот самый, что договорился о кинопробе Вивиен Ли), Полетт направили в Новый Орлеан — овладевать южным акцентом, и после второй пробы Сэлзник почти подписал договор. Мирон с братом не церемонился — в делах он ставил выше всего интересы клиента. Однако ликовать ему не пришлось — газеты начали преследовать Чаплина за левые взгляды и «аморальное» поведение. Никто не знал, женат ли он на П. Годдар. Дэвид испугался и тотчас потребовал, чтобы та предъявила брачную лицензию.

Годдар гордо возразила, что ее личные дела никого не касаются. Вопрос отпал сам собой, но несколько дней назад Дэвид сказал Мирону, что Полетт остается самой подходящей кандидаткой, и он решит все на днях, в результате еще одной серии проб.

Мисс Ли выслушала его уклончивый ответ и заговорила с Оливье. Широкополая шляпа, большие серо-голубые глаза слегка подведены, платье собрано в талии — как носили во времена Скарлетт, поразительно невозмутима. Не каждый захочет быть спутником такой женщины. Слишком индивидуальна, выделяется в любой обстановке. И с характером! Ничего, ей придется выдержать конкуренцию не только с П. Годдар, но и с Джин Артур (хорошая актриса с нестандартным лицом; снимать ее может только опытный оператор, но Дэвид увлекался ею до женитьбы) и с Джоан Беннет — эта очень понравилась брату в фильме «Попутный ветер». Поднимался из-за стола Мирон в отличном настроении: кто бы ни победил, Поллет Годдар пли эта новая «лошадка», он не будет в накладе — обе его клиентки!

Выпил Мирон прилично, но машину вел уверенно. Было около часу ночи, холодный ветер гнал с моря тяжелые облака, над Калвер-сити полыхало зарево. С высокой платформы большая группа репортеров, гостей, ассистентов и сам Дэвид — среднего роста, сутулый, курчавый, в массивных толстых очках (ему мешала близорукость) наблюдали за пожаром. Мирон не спеша повел спутников к Дэвиду, который бросился к нему с ворчанием (прождал брата больше часа и заставил томиться эту любопытную свору). Схватив Дэвида за руку, Мирон сказал громким хриплым голосом: «Ну, гений, я хочу познакомить тебя со Скарлетт О’Харой».

Редко кто не хочет казаться умнее, проницательнее, талантливей чем он есть. Кинематографисты — не исключение. В последнее время Д. Сэлзник распространил романтическую, на его взгляд, легенду о самом себе. Один из самых важных эпизодов этой легенды — якобы моментальное открытие Скарлетт — Вивиен Ли: «Я только взглянул на нее и понял, что она подходит — но крайней море, если говорим о ее внешности. Если в вашем воображении возник образ, а затем вы неожиданно встречаете человека, который материализует этот образ, не надо никаких доказательств. Я никогда не освобожусь из-под власти этого первого взгляда».

Б действительности, продюсер спросил, не хочет ли Вивиен Ли пройти кинопробу. Она не стала напоминать, что проба уже назначена. Когда гости прошли в оффис Сэлзника, продюсер еще раз осведомился — действительно ли мисс Ли заинтересована ролью Скарлетт. Затем он подвел ее к режиссеру Кьюкору: «В таком случае вам лучше поговорить об этом с Джорджем».

Кьюкор пригласил ее в соседнюю комнату: «Рядом был мой кабинет, где я проводил бесконечные пробные читки сцен из романа. Я предложил ей одну из сцен и сказал — просто прочитайте».

Если отвлечься от акцента (она уверяла, что за две недели овладеет южным наречием), Вивиен Ли произвела впечатление силой, искренностью, отсутствием типичной для большинства претенденток сентиментальности. Кьюкор также заметил, насколько актриса соответствует портрету героини в романе Митчелл. Он всегда говорил, что исполнительница роли Скарлетт должна быть «заряжена электричеством» и «одержима дьяволом». По мнению английского драматурга Г. Лэмберта, который работал с Вивиен Ли над фильмом «Римская весна миссис Стоун», «эта сторона ее темперамента — смесь изысканного самообладания и эмоциональной взрывчатости — очень приближалась к описанию героини Митчелл, хотя актриса как-то и сказала: «Я никогда не могла найти в себе ничего от Скарлетт». Что-то гонимое и отчаянное в характере Скарлетт, на мой взгляд, находило отклик в ее душе».

Одиннадцатого декабря Кьюкор снял две сцены с Вивиен Ли. В первой кормилица помогает Скарлетт облачиться в корсет. Во второй героиня ищет объяснения с Эшли Уилксом, в которого она безнадежно влюблена. Хотя пробу назначили на десять утра, Кьюкор уже снимал кого-то еще — Вивиен Ли долго вспоминала, что платье Скарлетт еще не успело остыть. Поскольку кинопробы Вивиен Ли еще недавно оставались недоступны для исследователей, а именно они позволяют понять, почему Сэлзник предпочел английскую актрису созвездию голливудских соискательниц, обратимся к книге Г. Лэмберта: «Видеть эти пробы — значит быть свидетелем мгновенно установившегося контакта актрисы с героиней. Вряд ли в первых двух пробах можно говорить о южном акцепте, но это не имеет значения. Во всех остальных отношениях Вивиен Ли становится Скарлетт, и дерзость и вера в себя актрисы, которой только двадцать пять лет и которая должна овладеть ролью фактически безо всякой подготовки, поразительны.

По сравнению с остальными, самое уникальное и поражающее вас — сила ее эмоций. В ней нет ни робости, ни настороженности, ни неестественности, и в своей первой сцене с Эшли она совсем не изображает влюбленную школьницу. Наоборот, она откровенна и своем нетерпеливом желании заполучить его».

После съемок Кьюкор обещал сообщить о результатах. Дни шли — ответа не было. В Лондоне начинались репетиции «Сна в летнюю ночь». Вивиен Ли направила Т. Гатри умоляющую телеграмму, и режиссер заменил ее другой актрисой.

Наконец позвонил Кьюкор: Сэлзник хочет убедиться, что она может овладеть южным диалектом. Еще раз кинопроба. «Третья проба — самая ответственная и сложная из всех. За несколько дней она в основном овладела южным диалектом, который теряется только изредка. Поскольку Хоуард в этот день был занят, она играет с другим Эшли, но скованность Дугласа Монтгомери никак не мешает ей. Теперь она изображает не девушку, а ожесточенную жизнью женщину, подавляющую страх и отчаяние. Сцена превращается в горячий, отчаянный призыв к Эшли спасти ее жизнь. Фактически исполнение Вивиен Ли здесь гораздо ярче по сравнению со сценой, повторенной в фильме под руководством Виктора Флеминга» (режиссера, который сменил Д. Кьюкора. —  В.У.), — свидетельствует Г. Лэмберт.

И снова неизвестность, одинокие дни в отеле — пока Ларри воюет с Мерл Оберон и Уайлером. Может быть, в душе Д. Сэлзник и признал, что Вивиен Ли — его Скарлетт, но он никак не мог решиться отдать ей роль. Счастье, что Вивиен Ли не знала, чем он был занят в эти дни.

А занят продюсер был следующим: кинопробы Вивиен Ли и трех других актрис (Джин Артур, Джоан Беннет и Полетт Годдар) демонстрировались в его личном зале то по отдельности, то вместе — так, чтобы каждая из трех сцен шла последовательно в исполнении четырех претенденток. Каждый раз он убеждался, что выбор один — Вивиен Ли. Однако именно это мучило Сэлзника — что скажет публика, недовольная тем, что лучшие роли в Голливуде получают иностранцы? Что скажет Юг, когда станет известно, что роль Скарлетт отдали англичанке? Что скажут Бэтт Дэвис, Таллула Бенкхид, Джоан Кроуфорд и другие звезды? Даже если они захотят отомстить одной Вивиен Ли, чего это будет стоить его фильму?

К тому же после пробы Вивиен Ли сказала, что, если она будет играть Скарлетт, она тут же снимет дом для себя и Ларри. «Нет, только не это!» — простонал продюсер, вспоминая о скандале с П. Годдар. Все говорят, что поженятся, как только получат развод, а расхлебывает скандал продюсер…

Если бы Вивиен Ли знала, какие муки испытывал Сэлзник, она бы долго смеялась. Продюсер смотрел ее пробы тридцать раз. Часами он разглядывал огромные фотографии претенденток, увеличенные с их крупных планов. Пять дней шли непрестанные совещания, а затем он направил кинопробы в Нью-Йорк, компаньону и приятелю Джону Уитни. Тот не захотел брать на себя ответственность, И пленка вернулась в Калвер-сити. Время шло, Сэлзник надеялся, что кто-нибудь выскажется против его решения, но все ждали его резюме.

Приближался сочельник, и Сэлзник приказал выкупить контракт Вивиен Ли с Кордой. 24 декабря Вивиен Ли с Оливье получили приглашение к Кьюкору. Актриса слышала, что он поддерживает К. Хепберн, и приготовилась к худшему. Когда режиссер сообщил: «Решение принято», она спросила столь же официально и хладнокровно: «Кого же выбрали на роль Скарлетт?» Улыбаясь, хозяин выпалил: «Мы остановились на вас».

Несколько дней спустя юристы Сэлзника вспомнили, что она не разведена, и Ли Холман должен дать согласие на долгосрочный контракт. Пришлось давать телеграмму в Лондон. Все это время она переписывалась с Холманом и дала ему понять, как много надежд связано с ролью. Ли не может, не должен ответить отказом. Это было бы чудовищно!

Когда ей показали ответ Холмана, она не поверила — отказ. Было отчего разрыдаться, но она и не подумала. Ли Холман пытается спасти семью, но разве это поможет? Как мало знает ее Ли, если думает, что потеря роли, от которой зависит ее будущее, вернет ее на Литтл Стэнхоуп-стрит. Как это неумно, несправедливо и не по-джентльменски!

К счастью, выяснилось, что согласие Холмана не обязательно. Отказ мужа даже помог ей заключить договор на менее кабальных условиях. Об этом она и написала Ли в любезной, но не оставляющей места сомнениям манере. Словом Вивиен Ли владела мастерски:

«Ли, дорогой! Пожалуйста, извини, что я причинила тебе столько беспокойства. Мне очень жаль, и я хотела бы объяснить, как это случилось. В студии Сэлзника мне заявили, что я совсем не могу работать в США без твоего разрешения. Пришлось послать телеграмму, которая вызвала всю суматоху. Студия торопила с договором, и, не дожидаясь твоего ответа, они сообщили, что я могу работать на основании рабочего соглашения. Такое соглашение заключается без всяких хлопот, и тебя совсем не следовало беспокоить. Я очень, очень извиняюсь — это должно было быть крайне неприятно. Надеюсь, ты получил мою телеграмму, где говорится, как я рада, что ты не дал согласия. Это совершенно искренне, так как твой отказ может заставить их ограничиться одной картиной в год. Ты знаешь, я ненавижу Голливуд и не подумала бы подписать этот контракт ради какой-либо другой роли. Мой агент уверяет, что в случае успеха я могу изменить контракт. Это не будет нечестно, так как все их критерии имеют чисто коммерческий характер, а за работу в «Унесенных ветром» я получаю меньше, чем за любой из моих английских фильмов за последние два года. Я никогда не подниму шума из-за денег, но решительно потребую больше свободного времени для театра. Я полностью сознаю причины твоего несогласия, но не могу не надеяться в то же время, что ты понемногу привыкаешь к мысли о разводе. Мне очень жаль, что из-за меня ты оказался в столь неловком положении. С глубокой любовью, Вивиен».

Когда письмо было написано, она задумалась: а все-таки жаль, что Холман поступил так. Предательство есть предательство. Хотя и ее любовь к Оливье можно назвать изменой. Как безотносительна правда и до чего относительны слова…

Переговоры Сэлзника с Кордой заняли около трех недель. За это время удалось найти исполнительницу роли Мелани — актрису Оливию де Хевилленд. Теперь Сэлзник мог официально назвать имена своих избранников и избранниц. 13 января фоторепортеры снимали улыбающегося зятя Майера рядом с Вивиен Ли, Лесли Хоуардом и Оливией де Хевилленд. Читатели газет могли ознакомиться с туманным заявлением продюсера, где говорилось о «недавней работе Вивиен Ли в Англии», о том, что она родилась в Индии, училась в Европе, что ее отец — француз, а мать — ирландка (сильное преувеличение!). Продюсер игнорировал предстоящий развод и представил Вивиен Ли как миссис Холман, жену адвоката из Лондона.

Знаменитый институт Гэллапа организовал вскоре опрос общественного мнения в связи с выбором Вивиен Ли. Тридцать пять процентов высказалось в пользу решения Сэлзника, шестнадцать заявило о своем недовольстве, двадцать не имело мнения, двадцать девять уклонилось от высказывания, ссылаясь на то, что слышат об этом впервые.

На судьбу Вивиен Ли и фильма этот опрос не возымел никаких последствий. Гораздо большую роль могла сыграть резкая статья правой журналистки Хедды Хоппер (которая заявила, что своим выбором Сэлзник оскорбил каждую американскую актрису), а так же кампания клеветы и преследований, развязанная против Вивиен Ли обиженными претендентками.

Эта кампания приняла такие размеры, что обеспокоила даже английских журналистов, и М. Филипс опубликовал статью «Вендетта против Вивиен» в журнале «Пикчергоер».

Справедливо отметив, что английское кино излишне гостеприимно встречает голливудских звезд, пренебрегая своими актерами и актрисами, Филипс выражает удивление отношением к Вивиен Ли: «В Голливуде — если английская актриса забирает лучшую роль года из-под элегантных носиков местных девиц — все оказывается наоборот. Выбор Вивиен Ли на роль Скарлетт О’Хара вызвал самый острый взрыв профессиональной ревности за всю историю кино.

Еще ни одна актриса не начинала свой путь в Голливуде в атмосфере такой зависти и обиды. Голливудские звезды, более всего претендовавшие на роль, открыто заявляют, что Вивиен не способна сыграть героиню романа».

Опасения Сэлзника, казалось, начинали оправдываться, но неожиданно организация «Дочери конфедерации» (ее протестов и бойкота особенно боялся продюсер) приняла резолюцию в поддержку Вивиен Ли. Причина не имела никакого отношения к актрисе — южанки были рады, что роль Скарлетт не досталась «янки» с Севера.

К счастью, Вивиен Ли не сознавала размаха «вендетты» и готовилась делом подтвердить свое право играть Скарлетт О’Хару.

«Я никогда не думал, что она способна на это»

К моменту окончания «Унесенных ветром» роль, о которой так мечтала Вивиен Ли, вызывала у нее отвращение, а ее антипатия к Голливуду основывалась уже на личном опыте.

Даже по голливудским масштабам это была уникальная постановка. Продюсер — один из самых культурных людей киноколонии, «человек искусства». В основе картины — серьезное произведение, и Д. Сэлзник поклялся сохранить глубину и аромат оригинала. К съемкам готовились два года и педантично воссоздавали физический облик эпохи. Художественный директор фильма (иначе не назовешь) Уильям К. Мензис задолго до того, как появился сценарий, подготовил эскизы ко всем основным эпизодам, предопределив выбор планов, характер цвета и освещения и даже ракурсы. Все участники съемочного коллектива считались специалистами высшей квалификации. Несмотря на многие препятствия, они сумели осилить четырехчасовую эпопею в отведенные производственным отделом двадцать две недели. Наконец, Сэлзник собрал лучших в Америке актеров на все — и главные и второстепенные — роли.

Тем не менее это был типичный Голливуд — интриги, зависть, вульгарный апломб, цинизм и полный произвол продюсера, для которого соображения художника ничто по сравнению с прибылью.

Самым приятным знакомством для Вивиен Ли оказалась встреча с Джорджем Кьюкором. Актриса даже написала Холману: «Режиссер фильма долгое время работал в театре. Это очень интеллигентный и творческий человек и, кажется, прекрасно понимает тему. Работа с ним доставляет наслаждение».

Соответственно к ней относился и Кьюкор — в 1968 году он говорил А. Денту, что сразу же рассмотрел ее красоту, изящество движений, фотогеничность ее глаз. У Кьюкора мелькнуло опасение насчет ее английского акцепта, однако он обнаружил, что актриса «полна огромного желания учиться и стремится к самоусовершенствованию». За несколько дней она научилась говорить так, что интонации ее Скарлетт «звенели» насмешливым презрением или «бледнели» от негодования. Она выделялась дотошностью, стальной непреклонностью и доверием к режиссеру.

Разумеется, доверие возникло потому, что оба очень близко прочли роман и поняли характер Скарлетт. Если Сэлзника захватила эффектная сага о войне между Севером и Югом, Кьюкор и Вивиен Ли видели причину популярности романа в его созвучии проблемам XX века.

Прежде всего, это антивоенная книга, которая могла быть написана только после первой мировой войны. Конечно, ее не стоит сравнивать с романами Ремарка или Хемингуэя, однако автор вполне убедительно показывает, как целое поколение спешит в окопы под гипнозом громогласных лозунгов, демагогии и шовинизма. Обманутое и слепое поколение платит за невежество и иллюзии сотнями тысяч смертей на фронте, эпидемиями, голодом, разорением в тылу. Гибель Юга обрисована с силой, мрачной иронией и внутренним осуждением. В 30-е годы многие страницы романа читались как предупреждение.

Вторая часть «Унесенных ветром» посвящена последствиям войны: судьбе поколения, поставленного лицом к лицу с правдой и реальностью истории; реконструкции Юга, в ходе которой дельцы с Севера, прикрываясь лозунгами войны за ликвидацию рабства, богатеют, пуская по миру бывших хозяев и еще более жестоко эксплуатируя бывших рабов. Новое зло (капитализм) не лучше старого. Просто оно утонченнее, хитрее, коварней.

Однако писательница не считает историю дурной бесконечностью. Рассказ о войне, лишениях, беззащитности людей перед стихией Времени и насилием внутренне оптимистичен. В испытаниях закаляется воля, рождается неукротимый дух протеста, неприятие цинизма и жестокости, жажда гармонии и человечности, которые ошибочно ассоциируются с ушедшим, с «унесенным ветром». Человек не властен над эпохой, но эпоха бессильна перед его духом, способностью выстоять и победить в череде поколений — сохранив свое ядро, идеалы, традиции.

Апофеоз человеческого духа, его способности к сопротивлению составляет сокровенный смысл романа (гитлеровцы запретили и книгу и ее киноверсию в оккупированной Европе: они считали третий рейх вечным) и определяет его строение — монументальный исторический фон то выступает на первый план, то уступает место повествованию о главных героях, мечтателе Эшли Уилксе, его преданной жене Мелани, о своенравной дочери плантатора О’Хары и изгнанном из «хороших» домов авантюристе Рэтте Батлере.

Каждый помимо воли участвует в эксперименте истории и по своей воле выбирает путь. Утонченный интеллектуал Эшли слишком умен, чтобы с самого начала не знать финала авантюры южан, но он не умеет плыть против течения и стоически ждет гибели. После войны Эшли уходит в воспоминания и покорно принимает судьбу — сохранить бы честь, совесть, верность долгу…

Его опорой, «костылем» оказывается хрупкая, болезненная Мелани — воплощение уходящего идеала женщины. Во всех ситуациях Мелани сохраняет стихийную, непостижимую доброту и успевает прикрыть щитом своей любви не только Эшли, но и каждого, кто нуждается в помощи, поддержке, защите. Ее душевные порывы не знают преград, и иногда — к удивлению соседей — она оказывается рядом с отвергнутой обществом Скарлетт.

Подобно Вивиен Ли, Кьюкор обратил внимание на характерный для Митчелл разрыв между духом и материей. Идеальное начало (Эшли и Мелани) не выдержало бы без помощи Скарлетт и Рэтта, способных решить проблемы повседневной борьбы за существование. Духовное начало нежизнеспособно, однако бездуховность также не приносит счастья, И Скарлетт и Рэтт задыхаются в атмосфере интриг, сделок, подозрений, борьбы самолюбий и тянутся к душевному теплу, бескорыстию, нравственной высоте Уилксов. Скарлетт с детства влюблена в Эшли и отдает лучшие годы жизни этому романтическому увлечению. Рэтт встречает Скарлетт в момент, когда она умоляет Эшли оставить ради нее невесту, и в конечном счете становится ее третьим мужем (первые два брака продиктованы отчаянием и нуждой и завершаются весьма неромантической кончиной супругов героини). Однако ни сродство душ, ни богатство не могут послужить цементом для гармоничных взаимоотношений. В финале Скарлетт сознает, что любила в Эшли свою мечту, и это открытие еще трагичнее возле смертного одра Мелани.

«Отрицательные» герои Митчелл интереснее «положительных», и самая серьезная ошибка заключалась бы в упрощении, в мелодраматизации, к которой могла подтолкнуть фабула. Разве не «дрянь» Скарлетт, если уже в шестнадцать лет она пыталась «отбить» жениха у Мелани, со зла «выскочила» за ее брата; овдовев, не оплакивала его, как положено вдове, а уехала в Атланту, где едва не завела роман с проходимцем Батлером?

Родным, знакомым, соседям Скарлетт кажется источником бед, символом позора, капитуляции: как простая работница, она проливала пот на плантации, а с сестрами обращалась хуже надсмотрщика. Желая спасти свой дом, Тару, не постеснялась женить на себе Фрэнка Кеннеди, жениха родной сестры. Снова овдовев, стала женой Рэтта и все равно мечтала об Эшли. Родила дочь, купалась в роскоши и не нашла общего языка с мужем. Разве не «дрянь»?

В таких случаях Вивиен Ли отвечала просто — вспомните, что перенесла Скарлетт. Не многовато ли для шестнадцатилетней девушки?

И действительно, за двенадцать лет героиня прожила не одну, а несколько жизней. Краткое замужество, начало войны, осаду Атланты, жуткий путь домой, где ее ждет Рок — тело матери, безумный отец, беспомощные сестры… И столь же жуткий мир — голод, нищета, осада дельцов, которые хотят отнять ее последнее пристанище — Тару… Унижения, на которые надо идти, чтобы достать проклятые деньги и прокормить семью; ненависть соседей (эти слабые люди проклинают ее жизненную хватку), вечные угрызения совести — как хорошо, что мать уже ничего не увидит! И ее нескладная жизнь с Рэттом — неутихающий поединок двух сильных, эгоистических, недоверчивых натур.

Конечно, Скарлетт своевольна, капризна, непоследовательна, но что было бы с идеальной Мелани и ее ребенком, с рыцарски благородным Эшли, если бы не эта молодая женщина с ее причудливой судьбой, неожиданными решениями и ей самой не до конца ясными эмоциями! У монеты две стороны: кто из респектабельных южан согласился бы принять роды Мелани и вывезти ее из горящей Атланты? Кто выкормил бы мать и младенца, хотя в доме хватало голодных ртов? Кто стал бы тянуть Эшли Уилкса, которому прямо суждено было зачахнуть жалким клерком в банке на Севере?

Наконец, можно ли не учитывать, что героиня Митчелл выступает в качестве «суфражистки XIX века», отвергая условности, которыми Юг опутывал своих женщин даже в XX веке? Эта сторона образа (как и непобедимое жизнелюбие Скарлетт) ближе всего и Митчелл, и Вивиен Ли, и публике. Как отмечает Г. Лэмберт, «Унесенные ветром» произвели особое впечатление на женщин, как за сто лет до этого «Джейн Эйр» в Англии: «Героиня Ш. Бронте была первой в викторианской прозе эмансипированной девицей, намеренной добиться независимости, несмотря на давление общества. Скарлетт — вариант той же модели. Привлекательная, избалованная, эгоистичная, в минуты кризиса она ведет себя как мужчина. Ее несломленный дух продолжает революцию, начатую Ш. Бронте. «Я все еще утверждаю… — писала другу Митчелл, — что это простой рассказ о тех, кто может выстоять, и о тех, кто неспособен на это». Скарлетт может выстоять, и в глазах тысяч женщин она поставила главный вопрос: что такое «независимость» и какова ее «цена». А это — еще один слой образа».

Наконец 26 января 1939 года начались основные съемки. Уже через поделю Вивиен Ли пользовалась авторитетом на съемочной площадке. Автор книги «Скарлетт, Рэтт и тысячи статистов» Р. Фламини свидетельствует: «Она была спокойна, выдержанна, методически профессиональна. Мужчины восхищались ею, но ее прямота и способность говорить правду в форме насмешливых трюизмов отпугивали. Женщины завидовали ей. Оливия де Хевилленд, которой требовалось десять минут подготовки перед зеркалом, чтобы войти в роль, поражалась способности Вивиен Ли в одно мгновение войти или выйти из роли — как будто речь шла о том, чтобы включить или выключить свет. Когда раздавался сигнал «съемка!», она могла несколько секунд продолжать шепотом свой разговор, а затем вступать в сцену — совершенно «в образе».

Главную проблему в эти дни составлял сценарий. Актеры получали текст только накануне. Утром их мог ждать новый вариант. Во всяком случае, начальную сцену переснимали несколько раз, и группа отставала от графика. В начале февраля Сэлзник стал готовиться к появлению Кларка Гейбла, и студия пришла в движение.

К 1939 году Гейбл завоевал репутацию одного из самых популярных актеров Голливуда. Репутация эта основывалась не столько на его мастерстве, сколько на внешней привлекательности и ореоле «мужчины» — охотника, спортсмена, самца.

В середине 30-х годов Гейбл играл динамичных, агрессивных американцев, которые решают свои проблемы за счет физической силы, природного здравого смысла и мужского превосходства. Это не совсем отвечало его индивидуальности, но вполне устраивало публику.

Роль Рэтта Батлера — человека сложного, умного, прозорливого — испугала артиста. Желание публики видеть его в качестве Рэтта усилило страх Гейбла. Однако его попытки отказаться не имели успеха — Майер использовал актера для давления на зятя, и, как только звезда начала сопротивляться, босс принял «меры». Разрыв контракта означал бы для Гейбла безработицу (никто в Голливуде не пошел бы против Майера), а именно в этот момент актер нуждался в деньгах, чтобы уладить развод с М. Лэнгхем. Пришлось отступить, но это не значило, что Гейбл в восторге.

С первой же минуты на съемочной площадке он не скрывал раздражения. Сценария не было, а актер плохо запоминал текст. От него осторожно потребовали подражания южному акценту — Гейбл вспылил. Еще более его раздражала спокойная, чуть замедленная манера Кьюкора, который, казалось, уделял больше внимания женщинам — Вивиен Ли и Оливии де Хевилленд.

Несколько дней спустя (Кьюкор успел снять лишь две сцены с его участием) Гейбл исчез. Его разыскали на территории МГМ. «Мне нехорошо с Джорджем, вот и все», — отрезал актер. Продюсер решил пожертвовать Кьюкором. Режиссер ничего не подозревал и узнал о намерении уволить его совершенно случайно. 13 февраля Кьюкор и Сэлзник выпустили заявление, извещавшее, что вследствие ряда разногласий по поводу «многих индивидуальных сцен» они обоюдно решили, что единственный выход — замена режиссера в возможно более короткий срок.

На самом деле отношения между обоими испортились еще до появления Гейбла. Один из помощников Сэлзника не отходил от режиссера ни на шаг и, как только Кьюкор кричал «съемка!», шептал ему на ухо: «Ритм!» Сэлзник начал приходить на съемки, позволяя себе бестактные замечания. Группа действительно отставала от графика, но виновником этого все считали продюсера, который лично переписал давно законченный сценарий одного из лучших сценаристов США, Сиднея Хоуарда. Кьюкор сделал все возможное, попытался вернуться к варианту С. Хоуарда и наконец деликатно высказал свои соображения.

Его отставка была неизбежна, однако ныне известные факты дают основания полагать, что «забастовка» Гейбла не только ускорила события, но и имела другую подоплеку. Фактически это был саботаж. Л. Майер, который весной 1936 года отказался от романа, мечтал вернуть постановку в лоно МГМ. Гейбл выполнял план босса: когда Сэлзник предложил список режиссеров, которые могли бы заменять Кьюкора, он тут же указал своего друга Виктора Флеминга.

Он немедленно направился к Флемингу и разбудил его ночью. Режиссер поставил два условия: если его освободят от работы над фильмом «Волшебник из Оз» и если выбранный им человек пересмотрит сценарий.

Естественно, Майер разрешил бросить «Волшебника из Оз», хотя для пущей важности Флеминг вел переговоры с посланцем Сэлзника на съемочной площадке. Для ревизии сценария Флеминг выбрал человека, указанного Майером, — Джона Ли Мейхина.

Сэлзник, который держал два года в сейфе сценарий С. Хоуарда и уволил с десяток сценаристов, переделывавших в его присутствии те или иные эпизоды (включая Скотта Фитцджеральда), не мог возражать, когда Флеминг вернул ему кипу листов со словами: «Дэвид, твои проклятый сценарий совсем не так чертовски хорош».

Продюсер не знал, что Флеминг отправился с Гейблом и Мейхином пить кока-колу (в МГМ не держали спиртного) за «наш» фильм. Он не знал, что каждый вечер Мейхин докладывает о проделанной работе Майеру.

Тем временем компаньон Сэлзника Уитни потребовал финансового отчета. Стало ясно, что фильм обойдется дороже предварительной наметки в 2,5 миллиона долларов. Половину денег предоставила МГМ — если бы Майер узнал, что Уитни не даст ни цента сверх договора, вопрос мог быть решен сразу.

Поползли слухи, что фильм закроют или МГМ заставит заменить Вивиен Ли одной из своих звезд. Газета «Голливуд рипортер» сообщила о тайной встрече между Майером и Мейхином, где обсуждались средства «спасти» фильм. Сэлзник встревожился всерьез, устроил Мейхину ловушку (хитрый Бердвелл задавал ему по телефону вопросы под видом журналиста, а его босс слушал разговор по спаренному аппарату), добился немедленного увольнения этого «жулика» и сделал все, чтобы своими средствами привести сценарий в нужный вид.

Вивиен Ли не подозревала о нависшей над ней угрозе. С нее хватило увольнения Кьюкора. Вместе с Оливией де Хевилленд она умоляла Сэлзника передумать, но это не помогло. Через месяц актриса сообщала Холману: «Кьюкор уже не работает. Он жил единственной надеждой получить какую-то радость от работы над фильмом. Однако он принял правильное решение, ибо продюсер решил, что сценарий (написанный два года назад одним из лучших драматургов Америки) недостаточно хорош, и начал переписывать его сам. Можешь представить, каков диалог. Я такая дура, что ввязалась в эту историю, но обвинять, кроме себя, некого. Я просто надеюсь увидеть конец этой затеи».

Съемки возобновились 1 марта. До этого, за неделю, известный сценарист Бен Хект переработал сценарий первой половины. К удивлению Сэлзника, Хект нашел великолепным сценарий Хоуарда, рассчитанный на пятичасовую картину, и предложил лишь сократить его. В течение недели Хект, Флеминг и Сэлзник не выходили из комнаты, где они работали по восемнадцать часов в сутки.

Как только Хект заканчивал сцену, Флеминг с Сэлзником проигрывали ее: продюсер читал реплики Скарлетт и ее отца, режиссер — Рэтта и Эшли. На пятый день продюсер потерял сознание. Еще через день все чуть не остановило кровоизлияние в глазу у Флеминга. Хект имел возможность спать, пока его «надсмотрщики» разыгрывали готовые куски. Завершив сокращенный вариант первой части, он получил свои 15 тысяч долларов и уехал, не пожелав, чтобы его имя упоминалось в титрах.

Обстановка на съемочной площадке оставляла желать лучшего. Группа не приняла Флеминга из-за его подчеркнутой грубости. Незлой по природе человек, Флеминг избегал репутации интеллектуала и подчеркивал свои мужские достоинства, профессионализм, антипатию к сантиментам. С самого начала он заявил: «Я хочу сделать этот фильм мелодрамой» — и восстановил против себя большинство исполнителей.

Несмотря на присутствие Флеминга, Гейбл нервничал и боялся, что в группе узнают о его удивительном неверии в себя. Застенчивость и неуверенность вечно преследовали актера. В МГМ знали, что его нельзя прерывать. Гейблу придется снова входить в роль, и результат может оказаться много хуже. Успехи актера в картинах «Это случилось однажды ночью» и «Летчик-испытатель» объяснялись тем, что режиссеры умели обыграть его внешность, а драматурги писали роли в расчете на его индивидуальность. Флеминг умел «снять» с актера нервное напряжение, и в этом его главный вклад в успех картины.

Вивиен Ли сразу попыталась прийти партнеру на помощь, но Гейбл полагался только на Флеминга. Обстановку ухудшило еще одно увольнение — оператора Ли Гармса, одного из лучших американских специалистов тех лет. Гармс снимал в мягкой, сдержанной гамме, Сэлзник мечтал о ярких красках открыток и через несколько лет признал свою ошибку.

В конце февраля он столкнулся с Вивиен Ли — потребовал, чтобы Оливье выехал из дома в Беверли-хиллз, «ибо это могло вызвать скандал». С ледяным спокойствием актриса парировала: «Моя личная жизнь, конечно же, мое личное дело». Сэлзник напомнил ей о контракте, позволявшем продюсеру наблюдать за частной жизнью звезды во избежание моральной низости. Взгляд Вивиен Ли обжигал холодом — «моральная низость!» Это она и Ларри! И это центр культуры! И это человек, считающий себя «культуртрегером»!

В начале марта Оливье уехал в Нью-Йорк, чтобы выступить на Бродвее в комедии Сэмюэла Н. Бермана «Не время для комедии». Никто не мог убедить Вивиен Ли, что это не дело рук Сэлзника, и их отношения ухудшились.

К этому времени она была единственным человеком, который мог себе позволить разногласия с продюсером. Причин для споров было достаточно. Актеры получали предстоящие на завтра сцены поздно вечером. Сэлзник снова переписывал сценарий, и 2 апреля Вивиен Ли «докладывала» Холману: «Съемки идут черепашьим шагом, время течет медленно, сделано очень мало — в основном потому, что играть невероятно трудно из-за ужасающего диалога».

Несмотря на молодость и отсутствие контакта с режиссером, актриса озадачила Сэлзника нежеланием склониться перед его авторитетом, своей насмешливой настойчивостью. «Благодаря преданности концепции Кьюкора и столкновениям с Сэлзником из-за сценария она сыграла в создании фильма роль, далеко выходящую за рамки функций актрисы», — отмечает Г. Лэмберт.

С озадачивающей прямотой Вивиен Ли говорила правду в глаза. Она ни разу не приходила на площадку без книги Митчелл, чтобы продемонстрировать, насколько оригинал выше «творчества» продюсера, и «чтобы найти предстоящую сцену и вспомнить, где я нахожусь и что я должна чувствовать». Актриса постоянно жаловалась Сэлзнику на сценарий. Перед съемкой она со стоном заявляла, что «это» сыграть нельзя, а затем доводила свое исполнение до совершенства. Вначале Сэлзник терпел, сокрушенно повторяя, что Вивиен Ли — «не Полианна»[8], а затем приказал «выкинуть эту проклятую книгу и сосредоточиться на фильме».

Ни Сэлзник, ни Флеминг не знали, что по уик-эндам актриса гостит у Кьюкора и советуется с ним относительно роли. По словам Вивиен Ли, она не смогла бы сыграть роль без помощи книги и Кьюкора, но, как вспоминает О. де Хевилленд, она забыла о своем таланте, внутренней дисциплине и безупречной организованности: «Она вложила в этот фильм то, чего никогда не смогла получить обратно».

После отъезда Оливье Вивиен Ли не жалела себя, лишь бы сократить разлуку. Она могла работать круглые сутки, лишь бы фильм был кончен хоть на день раньше. Сэлзник безжалостно пользовался ее рвением. До конца съемок Вивиен Ли работала по шестнадцать часов в день, иногда без выходного. Большинство актеров задерживалось до позднего вечера, но К. Гейбл неизменно покидал площадку в 18.00. Вивиен Ли негодовала — как клерк в юридической консультации! Вообще она считала партнера ленивым, недалеким, малоэмоциональным артистом. Гейбл наблюдал за ней с «заинтересованной осторожностью». В ее присутствии он чувствовал себя еще более неуверенно, что не могло не сказаться на соотношении их экранных персонажей.

Что касается Флеминга, актриса не скрывала разочарования: этот «бедняга» — лишь искусный ремесленник на месте настоящего художника, Кьюкора. Сколько она ни спрашивала — как играть ту или иную сцену, в ответ слышала одно и то же: «Поддайте жару!» Она не могла согласиться с решением режиссера сделать фильм мелодрамой и противилась тенденции превратить Скарлетт в одноплановую отрицательную героиню. Это было нелегко — Сэлзник упрощал и диалоги, и сюжет, и характеристики героев.

Еще раз актриса столкнулась с ним, когда Сэлзник исключил ключевую, с ее точки зрения, реплику Скарлетт, которая после гибели второго мужа вспоминает о матери: «Она хотела, чтобы я выросла доброй и внимательной, как она сама, а оказалось совсем наоборот». Каждый раз продюсер вычеркивал эту реплику, но после разговора с актрисой она появлялась вновь и все-таки осталась в фильме.

Ни раньше, ни потом Вивиен Ли не боялась показать своих героинь больными, антипатичными, «отрицательными», но ее возмущало нежелание Флеминга заметить ранимость Скарлетт, её усталость, тяготение к иной, честной жизни: «Для меня одним из лучших качеств Скарлетт было то, что она действительно хотела быть похожей на мать. Война лишила ее этой возможности — они ведь все хотели выжить. Эта важнейшая деталь хоть немного открывала истинную натуру Скарлетт».

С каждым новым конфликтом между героями увеличивалось и сопротивление актрисы режиссеру. Еще больше «масла в огонь» подлила информация в одной из газет о тайных репетициях Вивиен Ли с Кьюкором.

Разногласия с Флемингом достигли апогея при съемке сцены, где Скарлетт, родив ребенка, решает никогда не впускать к себе Рэтта. В романе героиня приходит к этому решению после встречи с Эшли, который обвиняет Батлера в нравственной деградации Скарлетт. Героиня принимает слова Эшли за ревность, в ее душе вспыхивает надежда и ненависть к мужу, с которым она живет без любви. В варианте Сэлзника Скарлетт решает не впускать Рэтта из-за того, что она располнела и не хочет больше детей.

Вивиен Ли начала ворчать: «Я не могу сыграть это, просто не могу!» Флеминг прокричал: «Эта женщина — страшная стерва», — свернул в трубочку сценарий и, выкрикнув в адрес актрисы непристойную брань, промаршировал на улицу.

Два дня он не показывался в студии, затем сцену сняли, и Вивиен Ли все-таки сумела передать истинные мотивы поведения Скарлетт. В момент, когда Рэтт подходит к ней и обнимает сзади за плечи, она вывертывается с неожиданным и необъяснимым отвращением. Зритель озадачен, но затем понимает: до сих пор Скарлетт еще не забыла Эшли, и близость с Рэттом кажется ей изменой.

После возвращения Флеминг стал еще более раздражительным и 26 апреля вновь ушел из павильона. Сэлзник начал докучать советами, указаниями, жалобами, что в предыдущих фильмах Флеминг работал поинтересней.

Воспользовавшись этим, Майер еще раз попытался «аннексировать» фильм. В связи с увольнениями, простоями, пересъемками, стоимость отснятого материала уже превысила смету. Продюсер оплачивал счета с помощью брата. МГМ отказалась предоставить новые ассигнования в счет будущих прибылей. Майер ждал, когда зять окажется в безвыходном положении. Семья Уитни не хотела давать ни цента. Отказали и калифорнийские банки, но в последний момент Уитни раскошелились.

Не теряя времени, Сэлзник пригласил еще одного режиссера — Сэма Вуда. 10 мая вернулся Флеминг, и фильм снимало сразу трое: Флеминг, Вуд и Уильям К. Мензис, которому поручили монументальные кадры госпиталя и паники в Атланте накануне вступления северян. Вивиен Ли снималась то у одного, то у другого, то у третьего. Иногда — у каждого из троих в один день. Утром она могла изображать двадцативосьмилетнюю Скарлетт финала, днем — взрослеющую героиню в самый разгар ее борьбы за Тару, вечером — избалованную девочку-подростка начальных эпизодов.

Профессионализм и целеустремленность актрисы покорили даже Сэлзника: он все более уважал эту сильную женщину. А она устала: «Я жила Скарлетт почти шесть месяцев, с раннего утра до позднего вечера. Я хотела, чтобы каждое движение, каждый мой жест принадлежали Скарлетт, и я должна была чувствовать, что даже те поступки Скарлетт, которые достойны презрения, совершены мною».

На ее плечи лег фантастический эмоциональный груз. Де Хевилленд была поражена физическим и нервным истощением подруги.

На лице Вивиен Ли появились морщины. Оператору пришлось изменить освещение и диафрагму, чтобы спрятать следы измождения и усталости. Однажды ассистент режиссера поправил край ее шляпы. Актриса отскочила с криком: «Пожалуйста, оставьте меня». Окружающие увидели в этом проявление нервозности, чуть ли не болезни, но ведь в этот момент Вивиен Ли была Скарлетт, а Скарлетт ехала в Атланту продавать себя за 300 долларов, чтобы спасти Тару. Актерский хлеб нелегок…

Уик-энды Вивиен Ли проводила у Кьюкора. Иногда она находила силы посмешить друзей, изображая, как Кьюкор показывает Скарлетт в лирической сцене, заменяя нежные слова уморительно грубыми выражениями («В Скарлетт много земного, примитивного, безжалостного, что так не отвечает внешности и утонченности Вивиен. Ее пародии были ужасно смешны — особенно нарочито вульгарный американский акцент», — вспоминает Д. Кьюкор).

К концу съемок мелодраматические сцены следовали одна за другой: падение Скарлетт с лестницы после ссоры с Рэттом, рождение мертвого ребенка, смерть дочери, которая падает с пони, болезнь и смерть Мелани…

Продюсера не удовлетворял финал первой части, сцена на рассвете, в разграбленной Таре — Скарлетт выходит в поле в поисках пищи и, не найдя ничего, кроме редиски, клянется «лгать, воровать и убивать», лишь бы никто, ни она, ни ее семья не испытывали голода. Как правило, вскоре после начала съемок поднимался туман, и Сэлзник командовал возвращаться в Калвер-сити. Так было несколько дней подряд, и, в конце концов, трейлер, где Вивиен Ли могла загримироваться, привезли прямо на место съемок. В день, когда небо обрадовало оператора ясностью и чистотой, Вивиен Ли была так утомлена, что после нескольких дублей опустилась на колени и стала в ярости бить землю. Эта вспышка объясняет силу эмоционального воздействия эпизода.

Самой трудной для актрисы была сцена бомбардировки Атланты, где она отказалась от дублерши и снималась под артиллерийским огнем, хотя холостые снаряды взрывались в нескольких футах от нее.

За весь день Уильяму К. Мензису удалось снять два-три десятка метров, съемки постоянно прерывались, каждый раз приходилось поправлять грим (Сэлзник хотел, чтобы на лице героини оседала пыль — рассеянные в воздухе тонны измельченной глины). Однако особая сложность заключалась в том, чтобы все участники грандиозной массовой сцены находились на отмеченных крестами для каждого точках мостовой. Для Вивиен Ли, которая металась меж двух огней — с одной стороны на нее неслись всадники, с другой — толпа беженцев, пережитое Скарлетт было физически реальным: «Уверяю вас, что видеть падающий на тебя снаряд совсем неприятно, даже если знаешь, что кавалеристы — мастера своего дела. Я была так занята тем, чтобы быть в должной точке в должное время, что только вечером, ложась в постель, поняла, как физически была измучена Скарлетт, каких синяков и ушибов стоили ей эти минуты».

Мужество Вивиен Ли не осталось невознагражденным. Сцена перед госпиталем производит впечатление и сегодня, когда зритель не прощает имитации.

Измученная, раздраженная жалобами обреченных пациентов, Скарлетт выходит на улицу. Каждый разрыв вселяет в обезумевшую толпу новый панический импульс, и Скарлетт несет, как щепку в половодье — то закружит, то остановит, то поглотит и снова понесет. Вздрагивая всем телом при звуке разрыва и зажимая уши, маленькая фигурка рвется против течения. Ее пихают, сбивают с ног, а она рвется на свободу из этого страшного клубка тел, инстинктов, животного страха.

На минуту Скарлетт удается преодолеть течение — навстречу, с унылой песней, двигается отряд мобилизованных Конфедерацией негров. Среди них — знакомые, которые успевают сообщить о болезни матери. Время останавливается. Скарлетт не помнит о снарядах, беженцах, вступающих в город «янки». Обычно эгоистичная и холодная, она забывает даже о своей усталости и беспомощности. В ее отчаянии — огромное, искреннее чувство, истинное бескорыстие — все то, что видела в героине Вивиен Ли. И тут же горизонт темнеет. Скарлетт чудом удается избежать копыт лошадей. Окаменевшую и потому беззащитную, в бессознательном оцепенении ее снова несет и крутит, как перышко в стремительном потоке талой воды, и только властная рука Рэтта способна вызволить ее из безжалостной стремнины.

27 июня 1939 года Флеминг сиял последний эпизод. К чести Сэлзника, он не поддался нажиму Майера (закончить фильм примирением Скарлетт и Рэтта). Героиня остается одна, но закадровые голоса ее отца и Эшли (оба повторяют, что только земля имеет уделом вечность и что в Таре смысл ее жизни), сливаясь во внутренний монолог Скарлетт, сообщают финалу жизнеутверждающую ноту.

Первого июля Сэлзник сообщил о завершении работы над фильмом, хотя фактически она продолжалась до осени: продюсер хотел переснять ряд планов с Гейблом. Вивиен Ли получила шесть недель отдыха и указание вернуться к августу 1939 года. Сэлзник решил снять новый вариант начала — ему не нравился цвет платья Скарлетт.

Через несколько дней она отплывала с Оливье в Англию. Обоих дома ждали проблемы и трудные дни. Все избегали слова «война», но в парках рыли «щели», в каждом доме нашлось место для мешков с песком, населению раздавали противогазы. За год до этого, после Мюнхена, Вивиен Ли записалась в отряд гражданской обороны. Однако летом 1939 года в Англии считали, что войны удастся избежать.

В соответствии с контрактами, обоим актерам предстояло вернуться в США. В какой-то мере Вивиен Ли утешили лондонские новости — и Джилл Эсмонд и Ли Холман убедились, что сопротивление бесполезно. Они еще не дали развода, но этот день неизбежно приближался.

Семнадцатого августа вместе с матерью и Оливье Вивиен Ли снова смотрела на причалы Саутгемптона. Никому не приходило в голову, что возвращение предстоит нескоро.

В конце сентября ничего не подозревающей публике в одном из кинотеатров городка Санта-Барбара показали «Унесенные ветром». Публика долго аплодировала в финале, и Сэлзник, собиравший лично карточки с отзывами, расплакался. Лоренс Оливье был искренне поражен игрой Вивиен Ли и сказал ассистентке Сэлзника Л. Шиллер: «Я не ожидал, что она способна на это».

Пятнадцатого декабря состоялась торжественная премьера фильма в Атланте. От своего имени и «от имени своей бедной Скарлетт» М. Митчелл поблагодарила Сэлзника и актеров за «их великий труд». Восторженный прием фильма в США предопределил решение присудить картине целый комплект «Оскаров». 28 февраля 1940 года Спенсер Трэси вручил Вивиен Ли «Оскара» за лучшее исполнение женской роли в фильмах 1939 года.

После 1939 года «Унесенные ветром» выходили в прокат еще четыре раза. В 1967 году фильм перевели на 70-мм пленку и вновь выпустили в Европе и Америке, а в 1977 году показали по американскому телевидению. В рецензиях, статьях и даже посвященных истории постановки книгах нет недостатка. Работали над фильмом самые авторитетные деятели Голливуда. Однако — сегодня это яснее, чем когда-либо, — экранизация романа Митчелл остается живой в первую очередь благодаря Скарлетт. Ни один из партнеров Вивиен Ли не выдерживает сравнения в силе и сочности характера, в богатстве и насыщенности эмоций, в совершенстве и разнообразии техники.

В случае с Лесли Хоуардом все ясно: актер не хотел играть Эшли, его не интересовали ни герой, ни роман. Увлеченный идеей снять фильм о танцевальном конкурсе («Загнанных лошадей пристреливают, не так ли?»), Хоуард столкнулся с неофициальной цензурой, ведомством У. Хейса, но не оставил мечты. Сэлзник обещал сделать Хоуарда продюсером фильма «Интермеццо», но обманул актера. В мае 1939 года Хоуард играл одновременно в двух картинах «Интермеццо» и «Унесенные ветром». Его реакция («Я согласен переходить от одной роли к другой через пятнадцать минут, но вряд ли успею переодеться») иллюстрирует его равнодушие.

Оливия де Хевилленд также не могла соперничать с Вивиен Ли: драматургия отводит Мелани второстепенную роль — символа доброты и порядочности: Актриса решает свою задачу добросовестно и уверенно и ни о чем другом не беспокоится.

Единственным конкурентом Вивиен Ли мог бы стать Кларк Гейбл, но не случайно премия за лучшее исполнение главной мужской роли в тот год досталась другому актеру. Гейбл винил в этом Сэлзника и был не прав.

Герой романа умнее и сложнее его Рэтта Батлера. Его поединок со Скарлетт подчеркивает его интеллектуальное и моральное превосходство. В фильме все наоборот: Скарлетт и сильней, и значительней, и целостней. Объяснение несложно. Личность исполнителя всегда проецируется на роль и способна деформировать характер. На съемочной площадке встретились средний американец К. Гейбл и выдающаяся женщина, чей ум и характер пугали партнера. Надо ли удивляться, что в «поединках» между Скарлетт и Рэттом превосходство на стороне героини? (Хрестоматийный пример — сцена ночью. Пьяный Рэтт — накануне Скарлетт видели рядом с Эшли — ждет ее появления, чтобы «выбить» из головы жены память о мистере Уилксе. В романе униженная Скарлетт охвачена чувством беспомощности и ужасом. В фильме Рэтгу противостоит сильная женщина, которой не страшно, а, скорее, противно. В ее протестующих движениях, холодном взгляде, резкости интонаций — непобежденное чувство правоты и презрение. Эта Скарлетт знает, что она сильнее Рэтта, и мужская ярость героя выглядит признанием в поражении.)

Гейбл не зря боялся этой роли. Флеминг мог вселить в актера уверенность, но предложить ему интересную психологическую разработку характера режиссер не сумел, да это и не могло помочь актеру.

Вивиен Ли работала с Кьюкором, но и до встреч с ним у нее была своя концепция роли. Талант — это умение увидеть, пережить, передать. В этом отношении Гейбл по всем статьям уступал Вивиен Ли. Труднее всего ему было там, где речь шла о скрытых «ниточках» поступков, движений, слов его героя, а именно в этом, в способности «сделать тайное явным», заключалась сила его партнерши. В таком сочетании «Унесенные ветром» могли стать только фильмом о Скарлетт.

Интересно, что стиль актерского исполнения Вивиен Ли совпадал со взглядами Скотта Фитцджеральда, который две недели занимался сценарием и указал на перенасыщенность диалогом. Писатель призывал к акценту на пластическую выразительность: «Скучно и неправдоподобно заставлять одного героя описывать другого». Фитцджеральд повторял, что пластический образ или выражение лица актера способны заменить диалог.

Из актеров этот совет могла реализовать только Вивиен Ли: она умела использовать и силу слова и силу зрительного образа. Ее успех тем важнее, что актриса работала над ролью не только в отсутствие Оливье, но и наперекор его пессимистическому взгляду на возможности актера в кино: «Здесь невозможно добиться полнокровной самостоятельной характеристики. Я не вижу вообще, как актер может сам лепить характер для экрана. Сколько бы мысли ты ни вложила в Скарлетт и как бы хорошо ты ни сыграла каждую индивидуальную сцену, общий итог твоего исполнения зависит целиком от того, как соединят в монтажной эту мозаику режиссер и его подручные».

Вивиен Ли слушала, понимала, что Оливье почти прав, и все-таки противопоставляла воле Сэлзника и равнодушию Флеминга свою концепцию Скарлетт, книгу Митчелл, советы Кьюкора. В итоге, хотя снимали картину три режиссера, а монтировал ее продюсер, на экране была ее Скарлетт.

По глубине и убедительности Скарлетт Вивиен Ли не уступает героине романа. Молодой актрисе в тяжелых условиях удалось на редкость наглядно представить жизнь персонажа — ее насыщенную событиями и как будто алогичную внешнюю сторону и ее тайный смысл: внутреннюю борьбу, метания, трагическую власть узенького, меркантильного ума Скарлетт над ее богатой, но придавленной эмоциональностью. Американское кино не знало такой глубины психологического анализа.

Скарлетт — Вивиен Ли раскрывает перед зрителем широкую и разнообразную гамму переживаний и настроений: любовь и ненависть, радость и отчаяние, безразличие и надежда, усталость, ярость, гнев, мужество и трусость, колебание, размышление, безрассудство. Каждый раз ее чувства приобретают новый оттенок. Противостояние разума и эмоций отдает Скарлетт во власть сложного комплекса переживаний, и Вивиен Ли рассказывает о борьбе чувств, противоречивых желаний и намерений языком пластики, мимики, движения.

Выбравшись из толпы беженцев, Скарлетт застает возле дома своей родственницы экипаж. Тучная и инфантильная, тетушка Питтипэт готова присоединиться к толпе беженцев. За час до этого отъезд Питтипэт вызвал бы у Скарлетт язвительную усмешку, но сейчас она думает только об одном — в Таре больна ее мать. Неподалеку бухает снаряд, истерично визжит тетушка, Скарлетт нетерпеливо кидается в дом, но на пороге ее останавливает нескладный доктор Мид. Как и Питтипэт, он всегда осуждал Скарлетт, а теперь напоминает, что кто-то должен остаться с Мелани. Скарлетт решительно направляется в дом — и слышать об этом она не хочет! Доктор бормочет какую-то благородную чушь, и она резко останавливается: «Это не мой ребенок!» Снова ответив отказом, почти входит в дом и останавливается на пороге. Доктор Мид напоминает, что Эшли, может быть, истекает кровью под Атлантой. Задумавшись, застыла Скарлетт на пороге дома тети Питтипэт. Ее губы нехотя выталкивают «да», но все в Скарлетт показывает, как не хочется, как мучительно, до боли не хочется оставаться. Ее рука сжалась в кулак, губы — в тонкую, злую полоску, лоб сморщен от негодования. Слова («Мелани, Мелани! Если бы я не обещала Эшли, мне было бы плевать на тебя с твоим ребенком!») фактически ничего не добавляют. Чувства героини, их оттенки и полутона раскрыты в движении, мимике, интонациях актрисы.

Физическое действие не всегда прямо вытекает из внутреннего состояния. Иногда человек «гримирует» свои внешние проявления. В таких случаях театр прибегает к подтексту. Речь действующих лиц обретает двойной смысл: прямой, обращенный ко всем окружающем, и сокровенный — понятный, помимо публики, только самому герою и тому, кому он направлен. Актер обязан донести до зрителя сокровенный смысл — иначе сущность событий будет ложно истолкована.

В кино подтекст имеет другой характер. Изобразительный ряд позволяет зримо показать несоответствие между словами действующих лиц и их действительным состоянием. Вивиен Ли, которая имела уже достаточный сценический опыт, интуитивно поняла, что контрапункт звука и изображения позволяет раскрыть внутренний мир человека с недоступной театру наглядностью.

Узнав о помолвке Эшли и Мелани, Скарлетт решает воспользоваться приглашением к Уилксам, чтобы поведать герою своих грез о своей любви и заставить его забыть Мелани. Столкнувшись с соперницей, Скарлетт весело улыбается и ей и смущенному Уилксу. Ее взгляд источает ненависть, но Скарлетт любезно подает Мелани руку и произносит пару изысканно любезных фраз. Можно подумать, что она рада видеть мисс Гамильтон — лишь на мгновение ее выдают взгляд и надменно поднятые брови.

Через несколько минут Скарлетт окружена кольцом кавалеров. Она смеется — смеются все. Она улыбается — кругом улыбки. Каждый готов броситься очертя голову по первому ее слову. Сияющий брат Мелани, Чарлз, ободренный неотразимой улыбкой Скарлетт, вызывается принести торт. Однако героиня не замечает тарелочки с пирожным, не слышит влюбленно-бестолковой болтовни Чарлза. Она устремилась вперед, в ее глазах отчаяние, ненависть, нестерпимая боль. Еще немного, и она разрыдается.

Монтажная врезка — Эшли под руку с Мелани — объясняет поведение Скарлетт. Не в силах сдержаться, Скарлетт отталкивает Чарлза и убегает в слезах.

Ее поступки внешне нелогичны. На деле поведение героини объясняется именно внутренней логикой ее переживания. Скарлетт скрывает свое состояние, прячет чувства за противоположными внешними проявлениями.

В ряде сцен Вивиен Ли лишена и этой возможности: ситуация заставляет Скарлетт полностью подчинить свое поведение логике минуты. В эпизоде, где Скарлетт навещает Рэтта в тюрьме, чтобы попросить у него 300 долларов, успех зависит от того, удастся ли ей изобразить обеспеченную леди, которой и не снились проблемы хозяйки Тары. Истинное состояние героини не раскрывается ни в словах, ни в мимике, ни в физических действиях. Принцип подтекста неосуществим — не с чем сопоставить поведение Скарлетт. Тогда Вивиен Ли помогает заглянуть «внутрь» с помощью безусловного рефлекса.

Истинная природа героини Митчелл «подмята» сознанием. Сначала строгим воспитанием матери, затем — сомнительными нормами, которые диктуют борьба за существование и ее ограниченный «здравый смысл». Фактически Скарлетт никогда не была собой (не реагировала на жизнь безусловно), не слышала своего «голоса» и потому совершала непоправимые ошибки. В силу эмоциональной глухоты считала, что любит Эшли. По той же причине не понимала, почему ее привлекает Рэтт Батлер. Настоящая Скарлетт незаурядней, талантливей, благородней своего «двойника» — жестокой, холодной, циничной женщины, которую ограбила жизнь: воспитание, судьба, рассудочность. В этом ее трагедия, тайна, отгаданная и воспроизведенная Вивиен Ли.

Для Скарлетт непроизвольная реакция — самый верный способ обнаружить ее естество. Рассказывая Рэтту о «счастливой жизни в Таре», героиня в какой-то момент отходит, повернувшись к нему спиной и еле сдерживая рыдания. Теперь ясно, что она все время притворялась.

В соответствии с темпераментом героини ее непроизвольная реакция — всегда взрыв. Крик отчаяния. Момент истины. Протест против насилия, которое совершает ум или так называемая «воля» над чувствами. Самый сильный взрыв — реакция Скарлетт на возвращение с войны Эшли Уилкса.

Голодные и оборванные, солдаты бывшей армии конфедератов бредут по дорогам Юга. Скарлетт озабоченно совещается с Мелани — сколько ртов кормить сегодня? Мелани принимает всех, примет и этого, что показался на пыльной дороге. Оборванный, измученный-голодный. Мелани смотрит вперед и бросается навстречу Эшли.

С удивлением Скарлетт наблюдает за ней. Потом и она узнает в изможденном бродяге человека, который оттолкнул ее любовь, и не принял ее жертвы. Лицо Скарлетт смягчает улыбка — почти незаметная, сдержанная, открытая, ликующая. Героиня снова похожа на себя — на обаятельную, порывистую девушку, которая не желала слышать разговоров о войне и обмерла, услышав о помолвке Эшли Уилкса. Движение вперед, к Эшли, читается так ясно, что старая няня, Мэмми, успевает удержать Скарлетт. Поникнув, сжав до боли зубы, в слезах, Скарлетт остается на месте, провожая взглядом Эшли и Мелани.

Исполнение роли Скарлетт принесло Вивиен Ли мировую известность. Несмотря на недовольство голливудских актрис, американская критика оценила ее по достоинству: «Скарлетт Вивиен Ли так прекрасна, что едва ли требует от актрисы таланта, и так талантлива, что не требует от исполнительницы такой красоты; еще ни одна актриса не соответствовала роли в такой степени», — писала влиятельная «Нью-Йорк таймс». Не склонный к сентиментальности орган кинобизнеса, журнал «Моушн Пикчер Хералд» констатировал: «Центральным персонажем картины является, конечно, Скарлетт О’Хара. Вивиен Ли вдохнула в нее жизнь. Она держит зрителя в напряжении с первого и до последнего кадра».

В книге «Дневник наград Американской киноакадемии» Генри Кларк уже «пост фактум» так оценивает работу Вивиен Ли: «Вивиен Ли, английская актриса, почти не известная в то время американской публике, заставила Скарлетт жить и настолько удовлетворила зрителей, сравнивавших роман и фильм, что ее провозгласили лучшей актрисой в год выдающихся актерских достижений».

Однако Бэтт Дэвис, например, не упускала случая повторить, что она-то — настоящая актриса кино, а не гастролерша из театра и, в отличие от «некоторых», не искала роли Скарлетт. В 1962 году эта выдающаяся актриса излила свое негодование в столь красочной и характерной форме, что несколько строчек из ее автобиографии «Моя одинокая жизнь» трудно не процитировать: «Я не стану отрицать, что поиски актрисы на роль Скарлетт О’Как-то-там в прославившемся фильме «Унесенные ветром» привели меня в бешенство. Эта роль могла быть написана для меня! <…> Вначале режиссером был Джордж Кьюкор. Он все еще помнил меня девочкой с Бродвея и, каковы бы ни были его прежние обиды, он о них не забыл. Вот так непостижимые прихоти судьбы влияют на карьеру. Поиски Скарлетт были организованы в международном масштабе, и у меня были сторонники. Ведь я так же идеально подходила на роль Скарлетт, как Кларк Гейбл — на роль Рэтта. Об этом знали многие, но было принято официальное решение искать «свежее лицо». Можно подумать, что я — Успенская[9]. Дальнейшее известно слишком хорошо, чтобы перепевать то же самое. Каждый приводил на кинопробы своих дальних родственников, а меня использовали в качестве приманки. Но я была права: это же безумие — не дать мне роль Скарлетт! Хотя где же в Голливуде искать ума… Я против их окончательного выбора только потому, что выбрали не меня, и, когда я говорю, что хотела бы получить эту роль в свои руки, я ни на йоту не умаляю достоинств прекрасного исполнения мисс Ли. Но ведь так уж случилось, что Джули Марсден — Иезавель[10] — истинная сестра Скарлетт, и у меня не было времени возмущаться тем, что погибал мой маленький коттедж».

Джордж Кьюкор решительно отрицал какие бы то ни было обвинения в связи с отказом Сэлзника от услуг Дэвис. Что касается «объективности» в оценке Вивиен Ли в 1962 году, то есть когда фильм занял прочное место в истории кино США, Дэвис вряд ли могла написать иначе: даже четверть века спустя актриса кипела от негодования и зависти.

Скарлетт О’Хара поставила Вивиен Ли рядом с Оливье. В кино — значительно выше. Никому не пришло бы в голову сравнить Хитклиффа Оливье с героиней «Унесенных ветром». Однако актер по-прежнему заявлял, что кино не искусство и только успех на сцене приносит артисту заслуженную репутацию. Вивиен Ли соглашалась с ним и повторяла, что она — начинающая актриса рядом с гением. Ее скромность и преклонение перед Оливье озадачивали многих, прежде всего Д. Кьюкора, который знал, как талантлива его новая знакомая: «Меня это удивляло. На ваши слова она всегда отвечала: «Ларри — такой замечательный актер. К тому же он великолепный режиссер. Он знает все». В то время это, конечно, было не так, но преданность Вивиен, ее вера в него были поразительны». Не исключено, что Вивиен Ли обратила внимание на реакцию Оливье («Я никогда не думал, что она способна на это!») и поняла, что ее успех может стать источником деликатных проблем. Ей не приходило в голову, что победа досталась даже более дорогой ценой — «красная пыль» Джорджии способствовала возникновению туберкулезного процесса.

«Ты не можешь понять, что значит быть за границей в эти дни!»

В субботу 2 сентября 1939 года, по приглашению Дугласа Фербенкса-младшего, группа англичан поднялась на борт яхты, чтобы совершить плавание на остров Санта-Каталина. Среди приглашенных были Л. Оливье, Вивиен Ли и миссис Хартли.

На другой день яхта вошла в бухту Изумрудов. В восемь утра пассажиры окружили приемник. Диктор повторял сводку известий. В одиннадцать утра по лондонскому времени (то есть ночью, когда все на борту спали) началась вторая мировая война.

Мужчины молчали — только актер Дэвид Нивен, кадровый офицер, заявил твердым голосом, что завтра же вернется в Англию. Вивиен Ли тихо плакала. Она думала не об Оливье и не о том, что их отношения еще не узаконены, и не о возможных теперь последствиях этой неопределенности. В Лондоне дети — ее Сюзанна и сын Ларри, а она с Оливье здесь, в Америке. Рядом стояла мать, тоже в слезах. Эрнест Хартли нездоров, но при его характере обязательно попробует записаться добровольцем. Вивиен Ли предложила вернуться втроем: она, миссис Хартли и Оливье. Друзья напомнили — а договор с Сэлзником! Как будто она не знает, в самом деле…

В понедельник Нивен уезжал в действующую армию. Вивиен Ли достала билет для матери. Оливье ринулся в консульство, но там ему сказали «не паниковать» и ждать указаний. Оставалось выполнять условия контрактов.

МГМ планировала экранизацию романа Джейн Остин «Гордость и предрассудок». Сценарий написал Олдос Хаксли, режиссером назначили Д. Кьюкора. По его мнению, Оливье идеально соответствовал роли Д’Арси, а Вивиен Ли — Элизабет Беннет.

Одновременно С. Берман переделывал для МГМ пьесу Роберта Шервуда «Мост Ватерлоо», имея в виду Оливье и Вивиен Ли. Однако им не удалось выступить вместе. Роль Элизабет отдали молодой актрисе Грир Гарсон, роль в «Мосте Ватерлоо» поручили Роберту Тейлору. Вивиен Ли пришлось сниматься не только с другим партнером, но и в не интересующей ее роли. 29 января 1940 года Джилл Эсмонд получила развод (смирившись с судьбой, она сама обратилась в суд). 19 февраля суд рассмотрел просьбу Ли Холмана. В соответствии с обоюдным решением (не обсуждать, не делиться, не открывать ничего, что могло бы вызвать размолвку, ранить или обеспокоить кого-либо из них), Холман проявил верх сдержанности: они расстались, ибо Вивиен Ли сообщила, что любит Оливье. Суд передал детей на попечение обоих истцов, однако решение о разводе вступало в силу только через полгода.

Пока же Вивиен Ли вязала шерстяные «шлемы» для солдат, посылала в Лондон масло и бекон и приступила к съемкам в фильме. Мысли ее, однако, были заняты другим: Оливье мечтал поставите «Ромео и Джульетту». Перспектива сыграть Джульетту заставляла смотреть на съемки с досадой — «отчаянно скучная работа». В действительности все вышло иначе. Майра Лестер — одна из лучших ролей Вивиен Ли на экране. Джульетта — одна из ее немногих неудач на сцене.

Как ни жаловалась актриса на необходимость сниматься в фильме, который поручили талантливому режиссеру Мервину Ле-Рою, она всегда была предельно профессиональным и дисциплинированным художником. В свое время Вивиен Ли вкладывала силы и душу в маленькие роли во второсортных пьесах — неужели она позволит себе схалтурить здесь? Между съемками Вивиен Ли могла запираться в своей комнате с известной характерной актрисой Мей Уитта и готовить роль Джульетты. Когда же Ле-Рой вызывал ее на площадку, она была Майрой Лестер и со свойственной ей неподдельностью психологического рисунка раскрывала ту правду переживании, которую «угадала, почувствовала» в незатейливой истории девятнадцатилетней балерины.

В известной степени этому способствовала «перекличка» эпох — рассказ об одной из «мелких» драм первой мировой войны снимался вскоре после начала второй. Первые же кадры (эвакуация детей из Лондона) не могли оставить равнодушной актрису. Печальные реплики Майры соответствовали настроению Вивиен Ли — она так же не находила в войне никакой романтики. Актриса не забыла, что роль главного героя написана в расчете на Оливье, а ее Ларри тоже рвется на фронт и может не вернуться. Даже неожиданная любовь двух вымышленных персонажей (познакомились в метро во время воздушной тревоги, провели вечер в клубе и тут же расстались) своей романтической невероятностью напоминала ее встречу с Оливье — сценарий писали для них обоих!

«Голубая» героиня «Моста Ватерлоо», скорее, напоминала Мелани, однако в характере Майры Вивиен Ли обнаружила нечто несвойственное экранным золушкам — стремление к независимости, вызов мещанству, силу духа, позволяющую противопоставить обстоятельствам свое понимание верности, любви, товарищества.

Упоминание о высоких чувствах считается ныне на Западе дурным тоном, но в 1940 году тема фильма воспринималась всерьез: люди расставались надолго, тоска по дому, душевному теплу, прочным и надежным отношениям не выглядела сентиментальностью. Ле-Рой уловил характерное для момента ощущение мимолетности счастья, обостренной красоты редких минут, когда можно забыть с войне, воздушных тревогах, сводках с фронта. Он так же отчетливо ощутил детскую беззащитность человека перед лицом судьбы. Отсюда обаяние и балетных сцен из «Лебединого озера» и вечера в клубе «Горящие свечи», и грустная прелесть вальса (парафраза общеизвестной мелодии).

Трудно представить «Мост Ватерлоо» без Вивиен Ли — кто бы ни сыграл эту роль. Это действительно ее фильм, хотя работа режиссера безупречна, оператор Джозеф Гуттенберг творит чудеса (кто угадает степень его вклада в создание зыбкой, ностальгической атмосферы!), задумчивая музыка Герберта Стотхарта (в основе — песни и марши первой мировой войны) образует неназойливый эмоциональный фон, а Роберт Тейлор искренен, мил, никогда не портит впечатления.

Драматический скелет главного образа слишком банален, чтобы публика могла умиляться очередной истории добродетельной проститутки: 1940 год — не начало века, когда такие персонажи привлекали всеобщее сочувствие. Как будто простая роль требовала внутреннего оправдания поворотам в судьбе Майры: внезапное чувство к Рою; превращение героини в уличную женщину после известия о гибели героя; ее самоубийство в финале, когда он вернулся и ничто не мешает их счастью. Сценарий объяснял все цепью роковых совпадений, и только личность исполнительницы могла сообщить психологическую достоверность переживаниям и поступкам юной балерины.

Сознательно или нет, Вивиен Ли передала Майре Лестер свое восприятие жизни, душевную тонкость, свою ироничность и бескомпромиссность, и эта роль говорит об актрисе больше, чем многие воспоминания ее современников.

«Справедливость» — любимое слово Вивиен Ли, и это она взяла за правило немедленно откликаться на любое проявление внимания, участия, заботы о себе. Поэтому решение Майры принять приглашение в клуб вопреки запрету директрисы балетной труппы мадам Кировой совершенно органично. Так поступила бы Вивиен Ли. Нет еще никакой любви, просто у человека своя этика взаимоотношений.

Кстати, деспотизм директрисы не в суровости ее требований (для нее театр — это «храм»), а в ее стремлении утвердить мещанское недоверие к человеку. Вивиен Ли не доверяла моральным трюизмам и лучше других знала, как легко забота о морали переходит в фарисейство, как глумливо-оскорбительны мещанские разговоры и ухмылки. Когда ее Майра посылает Рою вторую записку, перечеркивая продиктованный отказ, это тоже не потому, что она влюблена. Это протест: мадам унизила ее достоинство, унизила их обоих и самое себя, предусмотрев только один, пошлый, итог взаимоотношений между мужчиной и женщиной. Майра Вивиен Ли не может смириться с пошлостью.

Жизнь Вивиен Ли наполняло одно большое чувство. Оно и было ее жизнью, смыслом бытия, реализацией той красоты, к которой всегда стремится человек. Утрата этого чувства означала бы конец, и это личное свойство Вивиен Ли тоже подарила Майре Лестер. Только поэтому зритель верит, что Майра в один вечер полюбила Роя так искренне и так всерьез, что известие о его гибели лишает ее воли к жизни.

В итоге драма Майры получила исчерпывающее обоснование: она слишком тонка, ранима, бескомпромиссна, чтобы выстоять. Не случайно с первых кадров героиня Вивиен Ли удивляет сочетанием наивности подростка с печальной зрелостью взрослого, своей невеселой иронией. По сценарию Рой старше, фактически — старше она: в ее мире нет места сказкам. Внутренний опыт Майры — неуловимая загадка для ее веселого и наивного поклонника. Его интерес и спонтанно возникающее чувство — результат соприкосновения с необычной личностью.

В свою очередь Майра не может остаться равнодушной, встретив этого жизнерадостного, открытого человека, чьи поступки продиктованы верой в благородство человеческих чувств. И здесь главное — соприкосновение с личностью, с верой в естественность счастья.

Характерно, что в бесконечном космосе любви Вивиен Ли всегда выделяет духовную сторону — преклонение перед талантом, умом, внутренней силой, добротой и благородством мужчины. Мир этой актрисы не знает аффектов страсти, хотя речь всегда идет о живом, глубоком, реальном чувстве. Для современного кино с его акцентом на физиологию это может быть недостатком. Зато все оттенки «внутреннего цветения» любящей женщины и внутреннего «диалога» влюбленных Вивиен Ли показывает с редкостным тактом, поэтичностью и простотой.

«Мост Ватерлоо» не исключение из этого правила. Обаяние картины в большой мере объясняется тонкостью и искусством, с какими Вивиен Ли приобщает к тайне рождения стремительного, самозабвенного чувства, показывает, как любовь преодолевает пессимизм, страх перед будущим.

Другая специфическая особенность героинь Вивиен Ли — их стремление противопоставить миру свою независимость, свой идеал самостоятельной, внутренне сильной женщины, свое понимание человеческого достоинства. Это стремление может принимать искаженную форму (у Скарлетт, например). Оно же может вылиться в своеобразную жертвенность — желание взять на себя большую ношу, большую ответственность, большую долю страданий, завоевав тем самым действительное равенство в любви и в жизни. Таков внутренний склад Майры, и потому даже в отчаянной ситуации, оставшись без работы, она не обращается ни к Рою, ни к его матери: она должна выстоять самостоятельно. Хрупкое изящество героини скрывает сильный дух, подчеркнутое ощущение себя как личности, не очень свойственную «слабому» полу требовательность к себе. В этом также своеобразие персонажей актрисы, хотя подруге Майры, Китти, ее поведение кажется упрямым гордячеством. Забегая вперед, вспомним, что многие из успехов славного адмирала Нельсона объясняются дипломатическим талантом и смелостью прелестной леди Гамильтон! Любовь такой женщины — всегда и стимул и вызов — по плечу не каждому. Роль Майры не предполагает такого развития событий, но как раз здесь личность актрисы заметно накладывается на героиню.

Наибольший интерес фильм приобретает после трагического «обрыва» идиллии — известия о гибели Роя, неудачного свидания с его матерью, болезни Майры и страшного преображения Китти в уличную женщину. Эта серия несчастий завершается появлением самой Майры на мосту Ватерлоо. В книге «Свет звезды» Г. Робинс с иронией замечает, что героиня предпочла этот путь работе на фабриках. Вряд ли стоит требовать большой достоверности от столь условного сюжета. Тем более что фильм снят в США, через несколько лет после великого кризиса, и безработица — достаточно веская причина для американской публики. Однако важно другое.

Как и сама актриса, ее героини не знают эмоциональной середины — надежда или отчаяние, любовь или смерть. При всей их нравственной силе и мужестве они в буквальном смысле слова дышат любовью, и гибель любимого всегда означает конец. «Не было тогда, не было потом», — отвечает опустившаяся Эмма Гамильтон на вопрос, что было «после» Трафальгара. За самоубийством мужа следует длительная агония Бланш в «Трамвае «Желание». Гибель Роя — конец для Майры. Жить незачем, бороться — нет смысла. Остается, плыть по течению, ограждая по возможности людей от жестоких сюрпризов судьбы. Так и делает Майра, хотя одно ее слово могло объяснить все леди Кронин и изменить судьбу героини. Роя не вернешь; найдет она работу или нет, уже не имеет значения. Так пусть мать Роя узнает о гибели сына не от нее.

Остается только дружба, единственный друг — Китти, человек большой души и самоотверженности. Это она заступалась за Майру перед мадам, оберегала подругу от пошлых людишек и в конце концов из-за нее потеряла работу. Это ей мечтала отплатить добром Майра, и это она, Китти, спасая ее ненужную жизнь, вышла торговать собой, чтобы оплатить врача, лекарства, «усиленное» питание.

Майра Вивиен Ли может приносить жертвы, но не принимать их. Тем более — такую жертву. И так бессмысленно. Жизнь фантастически несправедлива. Майра не в состоянии примириться с мучениями других людей. Каждое слово в вынужденном признании Китти как будто льдом сковывает ее фигуру, ее обращенный в себя взгляд. Последняя реплика подруги («Теперь ты считаешь меня «грязной») подводит итог попытке Майры бросить мещанам свой одинокий вызов. Если нет места правде, красоте и справедливости, если все — абсурд и жестокость, остается только подняться до Китти в самопожертвовании. Решение Майры обретает безукоризненную мотивировку (для сравнения: совершив аналогичное открытие в финале, леди Кронин бессильно разводит руками — что же делать!). Повышенная чуткость к чужой боли — характерная черта героини, и обычно она выводит за рамки общества, превращает человека в изгоя. По какой-то непостижимой логике Майра станет проституткой, Антигона пойдет на смерть, защищая святость родственных уз перед лицом государства, а Бланш затравят действительно аморальные обыватели.

На самом деле, именно «аутсайдеры», эти падшие Майра и Бланш, честнее, моральней, благородней разноликих, но по сути одинаковых мадам Кировых и Стенли Ковальских. Именно они остаются людьми независимо от положения в обществе, именно их приносят в жертву во имя того, чтобы ханжи и лицемеры могли носить личину честности и непорочности. В этом диком мире все вверх дном, и неудивительно, если самые чистые и достойные, не могут (словами М. Митчелл) выстоять.

Как бы ни относилась к фильму сама актриса, Майра — шаг к ее трагическим ролям конца 40-х и 50-х годов. Это особенно ясно во второй половине картины, где за встречей с Роем следуют путешествие в Шотландию и финал — самоубийство на мосту Ватерлоо. Внимание сконцентрировано на внутренней борьбе героини, которая пытается противопоставить реальности любовь к Рою, нетронутую чистоту своей души и жажду счастья. В каждой из сцен воскресает и умирает прежняя Майра, с каждым мгновением героиня убеждается, как беспомощна любовь перед лицом социального остракизма. Выхода нет. Общество исключает социальную реабилитацию «падших». Что еще важнее, сама Майра не простит себе своей трагической вины.

Неожиданно для актрисы «Мост Ватерлоо» пользовался широкой и прочной популярностью. Прокатчики подсчитывали доходы, газеты отмечали, что «мисс Ли продемонстрировала выдающееся актерское дарование, создав вслед за Скарлетт О’Харой совершенно отличный, но не менее убедительный и обаятельный образ».

Как и в «Унесенных ветром», внутренний мир героини щедро открыт взору зрителя. Камера отлично использует дар актрисы выражать зримо каждое движение души. Поэтому изображение богаче диалога, а «немые» эпизоды и даже сцены, где героиня бездействует, полны внутреннего действия — борьбы чувств, движения мысли. Что бы не говорила актриса о своей антипатии к кино, — именно кинематограф открыл совершенство и неисчерпаемость актерского лексикона Вивиен Ли, и на экране, где первую скрипку играет выразительность пластического рисунка, в полную силу зазвучало ее дарование.

Анализируя чувства Майры, актриса всегда угадывает и наглядно передает их внутреннюю драматургию. Ей удается показать развитие самых сложных чувств, начиная с момента их зарождения до кульминации, от «пиано» до «форте», находя между ними массу оттенков. В этом секрет драматизма многих эпизодов — в том числе и центральной сцены на вокзале Ватерлоо. Ее немой пролог краток, но за несколько мгновений — пока героиня прошла от входа к перрону — рассказана история нескольких лет.

Подергивая плечами, идет по перрону Майра — черное атласное платье, сдвинутый набок берет, вызывающая усмешка — кто узнает в ней прежнюю мисс Лестер!

По перрону двигается колонна солдат. Попудрившись на ходу, Майра идет навстречу. Ее походка — напоказ. Фигура — напоказ. Улыбка — тоже. Задевая плечом солдат, она игриво заглядывает в лицо одному. Другому. Третьему.

На нее не обращают внимания. Делает глазки. Одному. Другому. Третьему. Пробует остановить пожилого, степенного солдата. Задумавшись, стоит в толпе спешащих, кого-то ожидающих людей. Глаза ее темнеют, меняется лицо. Ни вульгарности, ни цинизма, ни жестокой красоты лживой маски. Скорбная линия губ, измученное, неповторимо несчастное лицо. Похоже, ничто уже не вызовет у нее ни удивления, ни слез, ни радости.

Станиславский когда-то писал, что дли всех больших артистов характерно «полное подчинение всего физического аппарата» приказам их воли (то есть логике чувств персонажа). Только поэтому артист «может свободно и непосредственно выражать телом то, что чувствует душа». Исполнение Вивиен Ли отлично иллюстрирует это наблюдение.

Разнообразная и выразительная мимика, интонация, пластика актрисы дают возможность «читать» переживания героини. Еще в самом начале карьеры Вивиен Ли критика отмечала изящество и выразительность ее движений. В кино как бы непреднамеренные, а на самом деле точные и выразительные, как в балете, движения актрисы «продолжают» мысли и чувства ее персонажей, обретая особую силу в момент внутреннего взрыва, когда сердце отбрасывает контроль разума. Все смятение, отчаяние, вся боль Майры — в импульсивных, горячечных, беспорядочных движениях, выливающихся и ее пробег к двери леди Кронин. Вся любовь, надежда, обожание леди Гамильтон — в летящем, как дыхание, ритме ее пробега по дворцу навстречу Нельсону.

У каждой из героинь Вивиен Ли своя походка. Она не только определяется характером и настроением (так состояние героини получает еще одну зрительно осязаемую характеристику), но и меняется по ходу действия. Трагическая перемена в жизни Майры прежде всего раскрывается в ее дерзкой, развинченной походке.

Столь же выразительны глаза, рот, губы, удивительно живое лицо актрисы. Глаза Майры передают улыбку, радость, смех, страдание, надежду, отчаяние. Их выражение меняется в унисон с переживаниями героини. Так же легко и полно передает весь диапазон человеческих эмоций ее улыбка. Рот Вивиен Ли, то приоткрытый от радостного удивления, то застывший от горя; постоянно меняющаяся линия губ — то изломанная страданием, то напряженная, то изогнувшаяся в счастливой улыбке; уголки рта — грустные, скорбные, тоскливые, задумчивые, усталые, ликующие — передают безграничное разнообразие оттенков одного и того же чувства и столкновение противоречивых стремлений.

Власть театральной традиции всегда заставляла Вивиен Ли «сдвигать» свой голос вниз, но в кино его естественный тембр не мешает ни богатству, ни выразительности интонационной окраски.

Яркость интонаций, передающих целый мир оттенков в пределах даже одного настроения, помогает актрисе шаг за шагом и всегда по-новому раскрывать внутренний мир Майры.

Задумавшись, тоскливо героиня смотрит вперед. Внезапно ее взгляд меняется. В нем — ужас, отчаяние, недоверие. Судорожно двигаются губы. Она готова закричать — и нечем кричать. И тогда мы слышим торжествующий крик Роя — «Майра!» И срывающийся, как будто простуженный голос припавшей к его плечу героини. Понемногу ее улыбка гаснет. Сдерживая слезы, Майра смотрит на Роя, а затем, не в силах сдержаться, взрывается рыданием.

Согнувшись, спиной к зрителю, она сидит за столиком напротив Роя. Решившись посмотреть на любимого, она опускает голову — нет сил говорить. Можно лишь улыбаться и плакать, прятать взгляд и снова смотреть на Роя: «Если бы я знала, что ты жив!»

Сценарий предоставлял в распоряжение Вивиен Ли трагический рефрен («Если бы я знала, что ты жив!») и несколько отрывистых сухих фраз, однако талант актрисы превратил короткий эпизод в тонкую новеллу о встрече с любовью и о несправедливости судьбы. Безмерность столь сильно показанного актрисой страдания — лучший ответ тем «ревнителям» морали, которых могло бы возмутить сочувствие к падшей женщине. Искусство ориентируется не на уголовный кодекс, а на законы гуманности, его задача — исследование характеров и связи явлений.

Услышав предложение обвенчаться, Майра смотрит на Роя, прикусив губы, чтобы не разрыдаться. В ее глазах все больше отчаяния, ей не удается сдержать слез.

С отчаянием героиня осматривает себя: вульгарное платье и берет, искаженное страданием лицо, губы — в яркой помаде.

Торопливо Майра стирает помаду и с отчаянием провожает взглядом подругу с очередным клиентом. Она молча смотрит вслед и вот-вот закричит от внутренней боли. Посмотрев на Роя, который говорит по телефону, она направляется к нему.

Оператор все время показывает лицо Вивиен Ли. Отвернувшись от Роя, подавив усилием воли захлестнувшее ее отчаяние, Майра настойчиво повторяет отказ ехать в Шотландию и возвращается к столику. Внутренняя борьба героини составляет драматический стержень эпизода, и Р. Тейлор остается на втором плане. Его дело — вопросы. Зрителя интересуют ответы Майры, ибо только с их помощью можно решить, способна ли жизнь окончательно раздавить личность или (пусть эта победа не имеет практического значения) превратности судьбы не в состоянии подавить стремления к совершенной любви, достоинству и красоте.

Ответы горьки, но оставляют надежду. Рой мог не спрашивать — без слов ясно, что героиня любила только раз и сохранила любовь до конца. На скорбном лице Майры появляется несмелая улыбка — тень девушки, которая когда-то слушала восторженный лепет лейтенанта Кронина.

* * *

В марте 1940 года Вивиен Ли и Л. Оливье выехали в Сан-Франциско для участия в премьере «Ромео и Джульетты». Оливье придавал постановке особое значение и вложил в нее все их сбережения. Как и прежде, он восставал против перевеса поэзии над бытовым правдоподобием и стремился максимально «заземлить» сюжет, оправдать его с позиций зрителя 40-х годов XX века.

Особенно Оливье настаивал на юности героев. Как пишет Ф. Баркер, он «всегда видел Джульетту хрупким темноволосым подростком, почти ребенком. Чтобы подчеркнуть ее крайнюю юность, в саду Капулетти, где она ожидала кормилицу с письмом от Ромео, он заставил Вивиен играть в мяч об стенку». Соответственно Ромео Оливье изображал незрелым, неловким мальчишкой, который за несколько дней становится мужчиной.

Чтобы подчеркнуть «роковой пресс времени» и избежать перерывов между сценами, Оливье предложил использовать вращающуюся сцену и постоянную декорацию, которая позволяла быстро менять три основных «ракурса»: интерьер дома Капулетти, спальню Джульетты и сад со стеной и балконом. Зал Капулетти соединялся со спальней настоящей лестницей, которая оставалась в поле зрения после смены «позиций»; за окном спальни зритель видел балкон, а при новой смене декораций перед ним представал сад и балкон «крупным планом».

Оливье впервые выступал в качестве режиссера и горел энтузиазмом, однако рецензенты подвергли его постановку основательной критике. В Чикаго он решил внести коррективы, однако и на этот раз рецензии были «самые разные». Чаще всего доставалось постановке и Оливье. Один из критиков (имея в виду прыжки актера по всей сцене) даже переименовал пьесу: «Джампео («Прыгунчик») и Джульетта».

Как и в Сан-Франциско, гораздо лучше принимали Джульетту: «На нашей сцене не раз выступали прекрасные Ромео, и, быть может, поэтому исполнение Оливье не производит такого впечатления, как мисс Ли. К ее большой выгоде очевидный контраст с поколением далеко не идеальных Джульетт: чопорных или риторичных, немолодых или даже толстых. Здесь мы видели нетерпеливую, жизнерадостную девушку, юную во всех своих проявлениях, страдающую от любви и охваченную ужасом. Без сомнения, эта английская актриса — открытие, какого не было долгие годы».

Все же Оливье рассчитывал на успех и готовился к длительному турне по Бродвею — приказал доставить из Калифорнии свой личный «Паккард», снял дорогую квартиру, заказал вино для предстоящих приемов.

Девятого мая состоялась премьера в Нью-Йорке. Рецензии могли привести в отчаяние кого угодно: «Худший из Ромео…»

Хозяин театра сообщил, что у входа толпа — желающих получить свои деньги. Оливье сделал широкий жест: «Раз они хотят этого, верните им деньги!» Он немедля отказался от роскошной квартиры и отослал назад вино.

Впоследствии английский критик А. Дент назовет провал этой постановки «одной из самых загадочных тайн в истории театра» и станет объяснять ее «приступом лихорадки морализма» и завистью.

Действительно, еще до приезда артистов в Нью-Йорк здесь ощущалось «скрытое недовольство»: два английских актера, «отхватившие» лакомые роли Скарлетт и Хитклиффа, вторгались на Бродвей с помощью голливудских банкиров. Кроме того, пресса смаковала то обстоятельство, что Оливье и Ли еще не зарегистрированы.

В Чикаго их поразила вульгарность рекламы («Великие любовники собственной персоной»), в Нью-Йорке Чикаго превзошли («Смотрите, как любовники в жизни занимаются любовью на сцене»), и это могло повлиять на публику и рецензентов.

Все так, но нельзя отказывать людям в способности оценить подлинное искусство. И при всех условиях оставался критик, чья объективность не вызывала сомнений. Его статьи актеры ждали с нетерпением. Увы, Брукс Аткинсон писал без обиняков:

«Хотя мисс Ли и мистер Оливье привлекательные молодые люди, они едва ли играют свои роли. Оливье особенно не обращает на роль никакого внимания. В двадцати одной педантично поставленной сцене он прочел текст с позиций зрелищности. Все солидно, двери стучат, как в жизни. Металл, как положено, звенит. Костюмы роскошны, а освещение меняется с точностью хронометра. За сценой звенят колокола. Оркестр создает настроение и занят весь вечер. Религиозные эпизоды отмечены гимнами Палестрины.

Увы, постановка такого рода и пьеса несовместимы. Чтобы осуществить ее, Оливье пришлось сдвинуть действие в глубину сцены. Даже из первых рядов актеров почти не слышно. Сценическая техника, которую применил режиссер, нуждается в более рассудительных руках.

Хрупкая красота мисс Ли идеальна для Джульетты. В ее пользу следует отметить, что она искренне старается играть роль так, как она написана. Однако она еще не достигла совершенства, которое необходимо, чтобы проникнуть в многогранный характер, сотканный из сенсуальной поэзии.

Мистер Оливье одареннее большинства исполнителей роли Ромео. К тому же это многоопытный актер. Поверхностность его исполнения трудно объяснить. Он манерен и жеманен, избегает непосредственности даже в простых эпизодах. Когда он носится по сцене в плаще, экстравагантно развевающемся за его плечами, он похож на задиристого воробья. Почти все время он говорит на ухо Джульетте, понижая голос в конце фразы — как будто окончание не важно. В качестве режиссера Оливье ни разу не слышал своего исполнения. А если бы услышал, он бы удивился».

Эту неудачу можно объяснять заговором критики, но рецензия Б. Аткинсона подсказывает объективный вывод. «Ромео и Джульетта» — режиссерский дебют Оливье, и его неопытность обернулась рядом ошибок. Публика еще не созрела для его концепции Шекспира. Режиссер пренебрег стихом — и мыслью. Наконец, он переоценил свои силы: слишком сложно одновременно играть и руководить коллегами.

Спектакли «Ромео и Джульетты» продолжались до середины июня. Однако, хотя Оливье вскоре перестал возвращать деньги за билеты, а критики хвалили Джульетту, публики не прибавлялось.

На фоне событий в Европе финансовая катастрофа казалась чем-то несущественным. После капитуляции Франции пришла очередь Англии. Дюнкерк наводил на самые пессимистические мысли. Посольство по-прежнему рекомендовало оставаться в США и ждать. Оливье мечтал стать летчиком, но его друг Ральф Ричардсон сообщил, что после двадцати восьми лет в авиацию берут только при наличии стажа и навыков.

Не теряя времени, Оливье решил налетать нужное число часов в Америке. Чаще всего он поднимался в воздух с Вивиен Ли. Она вязала шлемы для солдат и избегала смотреть вниз. Оливье был неблестящим летчиком, а она не переносила высоты.

Летом 1940 года сын Оливье заболел менингитом. Ему стало лучше, но врачи советовали вывезти мальчика из Англии на случай голода и бомбардировок. Как ни старались оба актера, денег они не достали. К счастью, в июне в США оказался Александр Корда: режиссер собирался снимать патриотический фильм, который мог бы противодействовать прогерманской пропаганде в США. Ничего не сказав, Корда улетел в Голливуд, но немного погодя позвонил по телефону и огорошил Оливье: «Вы знаете Нельсона и леди Гамильтон?» Актер решил, что речь идет о друзьях продюсера или светских знаменитостях и ответил отрицательно. «Да нет же, Ларри, их-то вы знаете!» — воскликнул Корда и объяснил, что речь идет об адмирале Нельсоне и его подруге, Эмме Гамильтон.

С типичной для него широтой Корда выдал обоим актерам половину гонорара в виде аванса. Это позволяло привезти в Америку и Тарквина и Сюзанну.

Нельзя сказать, чтобы Вивиен Ли была в восторге от роли, но иного выхода не было. 9 августа она писала Холману: «Мы с Ларри должны выступить в фильме о Нельсоне и леди Гамильтон. Я отношусь к этой картине с крайним сомнением. Однако теперь никто не может планировать свою работу, ибо все выглядит непрочным, а мы беремся за фильм только из финансовых соображений. Как бы я хотела вернуться домой!»

Двадцать восьмого августа суд утвердил разводы Ли Холмана и Джилл Эсмонд, и Оливье обратился к актеру Роналду Колману за советом — как организовать свадьбу, избежав пошлой шумихи. Было решено найти небольшой городок, записаться у местного клерка, выждать необходимые по закону три дня и явиться к местному судье.

Сказано — сделано. Однако через три дня, 30 августа, судья Фред Харш объявил им, что срок истекает только в полночь. Он милостиво согласился лечь попозже, предупредив, что церемония будет краткой. Стоял зной, и судья предложил выйти во дворик. Лунный свет освещал жениха и невесту, обратившихся лицом в сторону Англии. За обычной формулой «Объявляю вас мужем и женой» последовало нестандартное восклицание — «Бинго!»[11].

В октябре начались съемки «Леди Гамильтон». Корда не располагал большими средствами и надеялся спять картину за шесть недель. Один и тот же особняк фигурировал в разных эпизодах, бой у Трафальгара снимали на макетах, а общий план оперного театра в Неаполе заменили средним планом королевской ложи — все в целях экономии.

В прошлом Корда снимал с размахом, но это не помешало ему считать «Леди Гамильтон» своим лучшим фильмом. Исключительно тепло приняла фильм и публика — в Америке, в Англии, в Советском Союзе.

Картина не могла не волновать сознательными аналогиями с современностью. Параллель между агрессивными устремлениями Наполеона и Гитлера казалась тем более злободневной, что фашисты планировали вторжение в Англию. Речи Нельсона, который призывал отказаться от уступок агрессору и от сделок с узурпатором, не просто напоминали о крахе политики умиротворения. Его призыв к борьбе, самопожертвованию, верности долгу и родине нашел отклик в душе каждого, кто воевал на фронте или переносил лишения в тылу, кто знал, что война кончится лишь с падением третьего рейха. Авторы фильма суммировали настроения рядовых англичан, и речь Нельсона перед кабинетом министров всегда вызывала восторг в зале.

После войны критики часто обвиняли режиссера в том, что его персонажи очень далеки от реальных Нельсона и Эммы Гамильтон. Сторонники фильма могли бы ответить, что в 1941 году авторы историко-патриотической драмы не могли изобразить героя неврастеником и эгоистом, а героиню — интриганкой. Это отвечало бы, скорее, целям гитлеровской пропаганды, и оценивать картину следует, исходя из замысла автора, характеров, какими они представлены в фильме, и логики изображаемых обстоятельств.

Тем не менее упреки в идеализации стали настолько общим местом, что в 1942 году Вивиен Ли написала в рецензии на только что вышедшую книгу Б. Филд «Миледи»: «Более других я с сожалением сознаю, что Эмма Гамильтон — так, как она выглядела на экране, очень далека от Эммы Гамильтон, которую любил Нельсон и на которую многие из ее современников смотрели с чувством, далеким от любви».

Выступая с этим заявлением, актриса имела в виду репутацию, утвердившуюся за Эммой Гамильтон в трудах английских историков. Сегодня ясно, что эта репутация необоснованна и покоится на недобросовестных свидетельствах светских сплетников и лгунов, которые не могли смириться с возвышением простолюдинки, завидовали ее успехам и сознательно искажали обстоятельства ее жизни и ее отношения с адмиралом Нельсоном.

Новые факты, благодаря которым Эмма Гамильтон предстает в ином свете, изложены в обстоятельной статье В. Трухановского «Адмирал Нельсон». В свете этой статьи претензии к фильму А. Корды теряют прежний смысл. Эми Лайон — Эмма Харт — леди Гамильтон (1765–1815) вовсе не была аморальной авантюристкой, которая в поисках влиятельного покровителя «изловила» вначале посла в Неаполе Гамильтона, а затем — молодого, перспективного Нельсона. Она вовсе не была вульгарна или тем более порочна. Судьба Эммы Харт могла бы послужить иллюстрацией унизительного положения, в котором оказывались талантливые выходцы из низов в обществе, где все подчинялось интересам и капризам аристократической верхушки.

Отец Эммы, сельский кузнец, рано отдал ее в прислуги. Как пишет В. Трухановский, ее «постигла судьба многих молоденьких девушек, оказавшихся в услужении в аристократических домах Англии. Еще до того, как ей исполнилось пятнадцать лет, ее полной беззащитностью воспользовались некие мерзавцы, в чьих жилах текла голубая кровь».

В семнадцать лет Эмма попала в дом тридцатитрехлетнего аристократа Чарлза Гревилла, которого поразила ее красота и жажда знаний. За четыре года Эмма сделала такие успехи в своем образовании, что «выглядела респектабельно в любом обществе», а ее обаяние привлекло внимание таких художников, как Рейнольдс, Лоуренс, Хоппер и Ромни. Именно в это время судьба приготовила ей новое испытание. Гревилл, для которого ни любовь Эммы, ни ее ум, ни ее красота не имели большой ценности (наложница — всего лишь наложница, а перед ним возникла перспектива выгодного брака), продал ее своему дяде, Уильяму Гамильтону. Эмма узнала о «сделке» только в Неаполе, и ужаснее всего был даже не крах ее любви (совершенно искренней), а унизительность положения рабыни, чьи чувства можно не принимать в расчет.

Дальнейшее (ее брак с Гамильтоном, возвышение в обществе — следствие ее многосторонней одаренности и ума; ненависть высшего света, который не мог простить ни ее удачи, ни любви Нельсона, посмевшего предпочесть аристократке бывшую «шлюху», и несколько раз пытался вынудить Нельсона вернуться к жене) известно по фильму А. Корды. Не исказил правды Корда и в остальном: Эмма Гамильтон горячо любила Нельсона, а после его гибели осталась без средств с двумя детьми. Правительство оставило без внимания завещание национального героя: «Я вверяю Эмму леди Гамильтон заботам моего короля и страны. Надеюсь, что они обеспечат ее так чтобы она могла жить в соответствии с ее рангом. Я также завешаю милосердию моей страны мою приемную дочь Горацию Нельсон Томпсон и желаю, чтобы она именовалась в будущем только Нельсон». Как свидетельствует В. Трухановский, услышав о завещании. Эмма воскликнула: «Каким же ребенком был мой Нельсон!»… «Остаток жизни Эмме Гамильтон суждено было провести в тяжелой нужде и лишениях».

Можно удивляться, как долго сословная ненависть искажала истинный облик двух крупных персонажей английской истории. Нетрудно понять смущение Вивиен Ли, которая не могла не считать ошибкой отказ от общепринятого взгляда на свою героиню. Удивительно, однако, другое: Эмма Гамильтон Вивиен Ли абсолютно соответствует тому, что мы узнали о ее героине теперь.

В предисловии к биографии леди Гамильтон («Миледи») Вивиен Ли откровенно признавалась в антипатии к спутнице Нельсона. Актрису раздражали приписываемые Эмме Харт слезливость, азартность, несдержанность и склонность к саморекламе. Однако она отказалась (без всякой мотивировки) изображать Эмму вульгарной. Как ни настаивал Корда, Вивиен Ли отшучивалась: «Дорогой Алекс, вы бы не заключили со мной контракт, если бы я была вульгарна!» Инстинкт художника подсказывал ей другое решение. Правда чувств — высокой романтической любви — противоречила мнению историков. Одно исключало другое, и в поисках ключа к образу актриса читала и перечитывала письма Эммы к Гревиллу.

Драматизм и искренность этих писем, процитированных ею в предисловии к «Миледи» («Я в бедности, беспомощна и покинута. Я жила с вами пять лет, и вы отправили меня к чужим людям, не оставив надежды — только думать, что вы едете ко мне. Потом мне сказали, что я должна жить — вы знаете как — с сэром Уильямом. Нет! Я уважаю его, но — нет, никогда! Как и вы, он поживет со мной какое-то время и отправит в Англию. Что мне делать тогда? Что будет со мной? Извините меня, мое сердце переполнено. Вот что я скажу вам — дайте мне одну гинею в неделю за все и живите со мной, и я буду довольна»), открыли для актрисы настоящую Эмму Харт — возрожденного человека, еще раз униженного и низведенного до положения вещи. Так родился драматизм первого эпизода в Неаполе.

С первых же кадров в Эмме Вивиен Ли — ни тени вульгарности. Героиня уже рассталась с прошлым. Поверив в любовь Гревилла, она открыла красоту свободного чувства и человеческого достоинства. Поэтому так эмоционально насыщенна сцена, где Эмма узнает о предательстве Чарлза и об истинных намерениях его любезного дядюшки-посла. Ее гнев — срывающийся от возмущения голос, ледяное выражение осунувшегося лица, режущий сталью, потемневший взгляд — мгновенно смывает грим застенчивой растерянности. Сцена коротка, но и в ней актриса успевает приоткрыть драму духовного прозрения человека, который не в силах побороть власть обстоятельств и несправедливой судьбы.

В остальных эпизодах ироничная, наделенная быстрым интеллектом героиня Вивиен Ли еще дальше от образа «интриганки и авантюристки»; внутренний смысл событий ее жизни — не в борьбе за власть, богатство или влияние, а в рождении личности, которая по своим возможностям, красоте и душевной одаренности неизмеримо выше своего окружения.

Рядом с Эммой Гамильтон — Вивиен Ли Нельсону — Оливье недостает внутренней значительности. С самого начала актер решил сыграть Нельсона упрощенно: герой народных баллад, полубог в окружении смертных. Характер «полубога» едва намечен, его величие «играют» другие персонажи, чье преклонение должно удостоверить — на экране в самом деле легендарный герой.

Большую часть фильма Нельсон принимает помощь, любовь, жертвы леди Гамильтон. Он почти не борется за женщину, которой обязан столь многим. К счастью, Вивиен Ли не приходилось оправдывать чувство героини: ее любовь к Оливье вполне объясняла отношение Эммы Гамильтон к Горацио Нельсону.

В целом тонкость и лиризм исполнения Вивиен Ли восполняют суховатость Оливье, вложившего все силы в риторику. Секрет обаяния картины — в достоверности, с какой актриса воспроизвела преображение героини под влиянием чувства к Нельсону; в откровенности, с какой она заявляет о своем понимании морали, своем идеале любви и человеческих отношений.

С первых сцен Эмма Харт стихийно протестует против лицемерия общественных норм, устанавливающих лишь определенные правила игры. Причудливая судьба Эммы убеждает ее в аморальности всех «правил», в которых берется за основу не истинная ценность человека, а его общественное положение.

Приютив героиню и сделав ее своей женой, Гамильтон как будто противопоставляет ханжеской сословной морали другую, более честную и смелую. На деле его «смелость» маскирует расчет: подобно статуе, пролежавшей две тысячи лет в грязи и попавшей в «достойные» руки, Эмма украсит дом сэра Уильяма.

Тоскливо-ироническая интонация Эммы («Потом случилось то, о чем я даже не мечтала, — я стала его женой, Эммой леди Гамильтон»), мгновенно тухнущие огоньки в ее глазах (мать спросила «Ты счастлива?»; дочь задумалась: «Конечно, счастлива!»), мелькнувшая и тут же подавленная боль не обещают послу ничего хорошего.

И действительно, Эмма Вивиен Ли сохраняет внутреннюю свободу. Для нее мораль — в человеке, в уважении к его природе, к его чувствам, которые — если они естественны и свободны — не могут быть аморальны. Упреки мужа, считавшего, что его благодеяния позволяют требовать если не любви, то верности, продиктованы философией собственника. Человек, который строит отношения на принуждении и позволяет себе игнорировать чувства другого, не может рассчитывать ни на любовь, ни на верность, ни на дружбу, и потому столько достоинства и сознания правоты в ответе Эммы на горькие уколы сэра Уильяма («Существует три категории обманутых мужей — те, кто родился для этого; те, кто ничего не подозревает; и, наконец, те, кому все равно». —  «Вы забыли о четвертой — о пустых и жестоких людях, которые ничего не дают!»).

Вивиен Ли играла гораздо более значительные роли, но как раз в эту она вложила мечту о совершенной любви, которая может противостоять деспотизму внешнего мира и выдержать все испытания. О любви, что способна защитить от пошлости, зависти, клеветы. О любви, составляющей вселенную женщины и способной преобразить жизнь мужчины. О любви, которая помогает найти себя и открывает духовные горизонты человека.

Можно называть это мечтой и скептически улыбаться, но актриса достоверно знала, что такая любовь существует. Знали об этом все, кто сталкивался в те дни с четой Оливье; «Казалось, что оба, и Вивиен и он, жили, впитывали, оберегали мир друг друга. Они были просто поглощены друг другом. И если в начале их знакомства мир Вивиен заключался в Ларри, теперь его мир всецело, превышая даже театр, заключался в ней».

Отношения главных героев несколько напоминали историю самих Оливье и Вивиен Ли, и значительную часть фильма, начиная с первой встречи Эммы с молодым, застенчивым Нельсоном, можно назвать лирической автобиографией актрисы.

Можно находить недостатки в трактовке образа, говорить о мастерство, с каким актриса выражает внутренний мир героини, о привычном уже богатстве ее мимики (чего стоит сцена в ресторане, где Эмма изображает гостей на королевском приеме и самого Нельсона) или взволнованности и теплоте исполнения Вивиен Ли, но нельзя пройти мимо главного — личности героини, таившей за своей прелестью гибкий ум, твердую волю, неистребимую верность и талант любить.

Благодаря этому таланту героиня Вивиен Ли достигает духовного равенства с мужчиной, забирая львиную долю его жизненной ноши, принимая на себя большую ответственность и самые тяжкие удары судьбы.

Любовь пробуждает ее личность, и женщина из низов оказывается умней, находчивей, разностороннее, одареннее профессионального дипломата.

Любовь обостряет ум, чувства, интуицию и помогает героине вывести Нельсона победителем из-за карточного стола, где его ждало неминуемое поражение. А во время приема, в зале, где собралось несколько сот человек, одна леди Гамильтон знает, что Нельсон вот-вот свалится от истощения — любовь наградила ее даром непосредственного видения.

Любовь дает силы сносить унижения, оскорбления, клевету — осторожные каверзы Гамильтона, пьяные выпады пасынка Нельсона, свирепую ненависть его жены.

Великий Нельсон выигрывает морские сражения. В битве жизни его судьбой управляет хрупкая женщина. Величие ее души и чувства помогают талантливому офицеру стать национальным героем. Совершенная любовь — всегда взлет обоих влюбленных, всегда расцвет и воплощение лучшего, что заложено в человеке, и вряд ли кто-нибудь сумел сказать это так поэтично и убедительно, как Вивиен Ли.

Как и прежде, актриса находит чистоту и благородство в поверженном и униженном человеке. Как и прежде, она верит в творческую, жизнетворную силу человеческого чувства. Как и прежде, ее героиня привлекает не только красотой внешнего облика, но и силой ума и красотой души. Однако сам сюжет придает большую отчетливость столкновению гармоничной личности с дисгармоничным, извращенным и бесчеловечным обществом.

Тем существеннее новые краски в героине — ее независимость, сознание своей человеческой значительности, ее стремление утвердить право на достоинство человека.

Действие фильма мелодраматично: вернувшись в Англию, Нельсон не знает ничего о рождении дочери, о переезде Эммы после смерти Гамильтона и о ее бедственном положении. Личность героини и на этот раз оправдывает ее поступки. Эта женщина не станет жаловаться, просить о помощи, требовать внимания. Она вообще не любит перекладывать ответственность на чьи бы то ни было плечи и не боится одиночества. Не случайно Вивиен Ли так возмущалась обмороками леди Эммы — ей импонировали внутренняя сила и независимость женщины. Поэтому в сцене регистрации ребенка ее Эмма запоминается не понятной в такой ситуации (ребенок без отца, сама — без мужа) растерянностью или отчаянием, а гордостью за себя и за дочь. Патетическое мужество и готовность на любые жертвы сообщают ей спокойствие и силу даже в момент, когда Нельсон принимает конверты со счетами за письма поклонников и поворачивается к выходу.

Эмма — Вивиен Ли протягивает письма, ее голос делается отчужденным, холодным, далеким. Единственная за весь фильм размолвка вызвана не ее недовольством своим положением, а самим фактом непонимания, самой возможностью ревности и подозрения.

Самоотверженная, щедрая, деликатная, эта женщина не выноси фальши, недоверия, пустых обид — ничего, что ранит человеческую душу и оскорбляет любовь. Именно необходимость таиться и заставляет ее расстаться с Нельсоном после возвращения в Англию.

Мелодраматические реплики обретают взволнованность и простоту подлинного чувства («Лучше так? Шепот, тайные встречи, подозрения, ложь? И это все, что осталось от красоты, блеска и славы?»). Для Вивиен Ли человеческие отношения имели смысл постольку, поскольку они открывали красоту и достоинство личности. Ее стихийное стремление к красоте чувств определило драматический стержень роли.

Эта высшая требовательность определяет решение героини сообщить Нельсону о начале войны и просьбе Адмиралтейства. С самого начала безошибочной интуицией любящей женщины она знает, что Нельсон не вернется, и ее отказ Харди понятен: адмирал заслужил право отдыхать. Однако Эмма — Вивиен Ли слишком предана герою, чтобы не понять, что, оставаясь дома, он изменит себе, своему назначению и долгу, перестанет быть собой. Такой жертвы ее любовь не примет, такая цена за счастье не в ее характере.

Когда-то, без колебаний, героиня противопоставляла свое право на любовь фальшивым и несправедливым идеалам общества. Теперь она жертвует своим чувством во имя истинного долга. Очевидно, в Голливуде на это не обратили внимания и предложили доснять пролог и эпилог (опустившаяся Эмма Гамильтон в Кале), чтобы зритель убедился в справедливости судьбы, рано или поздно карающей отступников от норм морали.

Однако истинным финалом остается сцена, в которой рыдающий Харди сообщает героине о победе у Трафальгара и о гибели Нельсона. Критики тех лет обвиняли Вивиен Ли в недостаточной эмоциональности и восхищались находчивостью Корды, сумевшего найти финальную точку: леди Гамильтон медленно подходит к окну, задергивает занавеси и тут же падает. Очевидно, они не разглядели сущности героини, не поняли ее натуры. Эмма — Вивиен Ли не может позволить себе рыдать при Харди: ее героиня — слишком сильный и уважающий себя человек. Во-вторых, Харди лишь подтверждает то, что ей давно сказал голос сердца, и ее окаменевшее лицо, побелевшие губы, воспаленный взгляд трагичнее любого внешне динамичного жеста или движения. Только так можно сыграть женщину, для которой уже наступила смерть, которой не пережить гибель Нельсона, не оправиться: «Не было тогда, не было потом!»

Несмотря на спешку, финансовые проблемы Корды и отсутствие сценария (его готовили параллельно съемкам опытные драматурги Роберт Шерифф и Уолтер Рейш), Вивиен Ли с удовольствием работала над картиной. 22 октября она сообщала Ли Холману: «Фильм ставит сам Алекс Корда. В отличие от большинства режиссеров работать с ним очень приятно. Не в последнюю очередь потому, что он может говорить не только о фильме, но и на другие темы, всегда с увлечением и эрудицией».

Однако все это время ее терзали мысли о доме. Газеты осторожно сообщали о «битве за Англию», но она догадывалась о размахе фашистских налетов. Ее письма к Холману пестрят взволнованными вопросами: «Дорогой Ли! Нет ли новостей со Стэнхоуп-роу? Было бы замечательно, если бы маленькая горбатая улочка устояла, несмотря ни на что!.. Только что приехал Артур Уимперис. Он рассказал, как направился в свой клуб «Артс» на Доуэр-стрит только для того, чтобы обнаружить, что этого дома уже нет. Однако, по его словам, остальные здания на Доуэр-стрит пока уцелели. <…> Дорогой Ли! Раз ты выехал из Бат-клаб, там что-то произошло? Но дом все-таки уцелел?»

Ответы приходили редко, и только в Англии она узнала, что в их бывший дом на Литтл Стэнхоуп-стрит попала бомба. Чтобы отвлечься, она описывала Холману события на съемочной площадке и свой дом в Голливуде: «Здесь очень милый бездомный кот, которого мне не хотелось бы оставлять. При доме английская овчарка. Ее зовут Юпитер, хотя совершенно очевидно, что это «она»!» И все равно письма Вивиен переполняла тоска по родине: «О Ли! Ты не можешь понять, что значит быть за границей в эти дни. Домой хочется непреодолимо…»

Четвертого ноября она сообщила из Беверли-хиллз: «Я очень волнуюсь: может быть, мы вернемся домой к рождеству. Даже если это не получится, я добилась разрешения вернуться сразу же после окончания работы над следующей ролью. В таком случае я смогу выступить в Нью-Йорке в «Цезаре и Клеопатре». <…> Картина о Нельсоне почти закончена. Мы спешили со съемками, ибо в пятницу могут кончиться деньги — привычное для Алекса затруднение… Можно ли еще снять дом на Литтл Стэнхоуп-стрит?»

Выступить в «Цезаре и Клеопатре» на этот раз не пришлось — Вивиен Ли спешила уехать до того, как Дэвид Сэлзник предложит новую роль своей «Скарлетт». Продюсер «Унесенных ветром» ревниво следил за «своей» звездой и совсем недавно не позволил ей сыграть в «Антонии и Клеопатре» (Оливье, правда, все равно не смог найти денег на постановку) и «Марии Аделаиде» в спектакле театра «Гилд».

Сэлзник вежливо, но не оставляя сомнений в твердости претензий, предупреждал: «Извините, если я напомню, что мы покончили с вопросом о Ваших выступлениях на сцене в момент, когда готовили наш контракт, и что Вы обеспечили себе некоторые важные уступки в обмен на отказ от театра. Все же, несмотря на это, я разрешил Вам выступить в «Ромео и Джульетте» только потому, что не хотел метать Вашему личному счастью. Даже теперь я ни о чем не жалею. Я знаю, что, несмотря на боль, которую Вы, без сомнения, испытали в итоге, участие в этой постановке сделало Вас счастливее.

Честно говоря, я не ожидал, что Вы обратитесь ко мне с новой просьбой так скоро».

Что и говорить, Сэлзник — человек цепкий. Вот и приходилось спешить, пока он не предложит что-нибудь конкретное. В конце ноября Вивиен Ли вылетела в Ванкувер, куда прибыли ее мать и дочь. Устроить Сюзанну в пансион не удалось, и миссис Хартли, которая рвалась в Лондон, пришлось остаться с внучкой в Канаде. К этому времени в Америку привезли и сына Оливье. Двадцать седьмого декабря, когда и Сюзанна Холман и Тарквин Оливье были благополучно пристроены, друзья обоих актеров собрались на прощальный прием в их доме на Седарбрук-драйв. Джордж Кьюкор, которому Вивиен Ли послала свое последнее письмо за день до смерти, вспоминает: «Жили они в каньоне, в довольно печальном доме, выстроенном Дороти Паркер. Дороти часто говорила, что к концу дня дом освещается светом, который иначе как мертвенным не назовешь. Воскресенье выдалось дождливым, холл заполнили чемоданы и корзинки. Наступил момент прощания. Вивиен поманила меня, вывела в соседнюю комнату, обняла и заплакала. Она была настоящим другом. Даже сегодня, вспоминая об этом, я не могу удержаться от волнения. В ней, в ее прелестном голоске было что-то щемящее душу, даже когда она была в приподнятом настроении или вы говорили с ней по телефону. Но этого расставания я никогда не забуду».

После тяжелого, нервного перехода через океан (многие члены экипажа и капитан симпатизировали фашистам) пароход «Экскэмбион» прибыл в Португалию. В Лиссабоне они несколько дней прождали билеты на самолет. Только в январе супруги Оливье оказались в печальном, затемненном Бристоле, где вечерами стонали сирены, люди спали не раздеваясь и в редких домах сохранились стекла. Казалось, на какое-то время им предстояло забыть об искусстве.

«Неразумный риск» и «Экзотическое растение»

Встреча с Лондоном потрясла актрису: город только начал приходить в себя после ожесточенной бомбежки, для которой нацисты выбрали рождественскую ночь. Многие улицы обратились в груду щебня. Среди них — Литтл Стэнхоуп-стрит: маленькая горбатая улочка не выстояла.

В ожидании назначения Оливье снялся в фильме «49-я параллель». Адмиралтейство молчало, время — трудное время — шло. Мороз стоял жестокий. Вивиен Ли немела от холода. Она ложилась в одежде, не снимая перчаток, но никогда не могла согреться. В убежище они не ходили — по ночам прислушивались к гулу самолетов. С тех пор война связывалась с гулом моторов, парализующим холодом, облаками известки и запахом прогорклого бэкона. Однако хуже всего, хуже холода была бездеятельность.

В феврале дело нашлось. Обоих пригласили выступить в благотворительном ревю для летчиков. Вместе с другими актерами они давали концерты прямо на аэродромах.

В марте Вивиен Ли отправилась в Беркли, куда на время войны переехал «Олд Вик». Оливье все еще считал, что только работа на сцене может подтвердить славу, которую принесли его жене Скарлетт и Эмма Гамильтон. Вивиен Ли хотелось завоевать публику, чье мнение так ценил ее муж. Т. Гатри не сказал ничего определенного. Через несколько дней он написал, что «Олд Вик» — театр без звезд и появление Вивиен Ли может нарушить равновесие в труппе. Он указывал на то, что мировая известность актрисы помешает публике принять ее во второстепенных ролях. Вивиен Ли пожимала плечами.

Вскоре Оливье получил приказ пройти курс переквалификации на английских самолетах в местечке Лина-Соленте. Вопрос о театре отпал: Вивиен Ли последовала за ним. По утрам она провожала Оливье на аэродром, умоляя его быть осторожным. Оливье мечтал стать отличным летчиком и покорить смелостью новых товарищей. Ничего из этого не вышло, и он возненавидел службу — ничего героического. После обязательного экзамена его перевели в Уорэн Даун, рядом с Винчестером.

В первый же день Оливье решил проявить себя с лучшей стороны, но умудрился, не поднимаясь в воздух, разбить два самолета. Командир понимал, что отличный актер не обязал быть хорошим пилотом. Оливье овладевали скука и раздражение: об участии в настоящих боях думать не приходилось — только в случае нападения на аэродром.

Между тем Вивиен Ли предложили выступить в Нью-Йорке и «Цезаре и Клеопатре» Шоу. В другое время она бы с радостью согласилась. Теперь актриса ответила: «Никакие предложения из Голливуда или с Бродвея не заставят меня покинуть родину. Мое место здесь, рядом с Ларри».

Вечерами они обсуждали ее шансы выступить здесь, в Англии. Оливье считал ее незначительной актрисой, которой повезло на экране: он перебрал массу пьес в поисках роли, «соответствующей» дарованию Вивиен Ли, и остановился на «Дилемме доктора».

Его выбор не обрадовал актрису («Мне не нравилась эта никудышная роль»), но она согласилась — «У нас с мужем не было ни пенни».

В августе начались репетиции. Младший лейтенант Оливье и его жена поднимались на рассвете. Он спешил на аэродром, Вивиен Ли — на поезд. Возвращалась она поздно вечером — на ней был дом и вообще она не хотела оставлять мужа. Ее не останавливали ни напряжение, ни усталость.

Премьера состоялась в Манчестере в сентябре. Полгода пьеса путешествовала по провинции, а в марте 1942 года ее впервые показали в Лондоне. Даже во время гастролей Вивиен Ли делала все, чтобы видеться с Оливье: он выбирался в Абердин и Лидс, она приезжала из Эдинбурга, Дерби и Глазго. При всем умении организовать день, актриса не успевала ходить на новые фильмы и писала Ли Холману: «Отчаянно мечтаю посмотреть «Гражданина Кейна».

Естественно, она уставала, но сумела заполнить делом даже утомительные часы в прокуренных, защищенных светомаскировкой вагонах. Поездки в Лондон и обратно позволили перечитать всего Диккенса. («Это было одним из самых волнующих впечатлений моей жизни. Диккенсовские персонажи поразительны».)

Всегда веселая, внешне беззаботная, она глубоко переживала мрачные военные сводки, сообщения о гибели друзей и варварских налетах на Лондон. Не прошли даром и переживания за Оливье, и поездки в столицу (каждый день, утром и вечером), и бессонница, и напряженный труд — муж приходил в ужас от ее худобы, бледности и кашля.

Хотя Вивиен Ли не нравились ни пьеса, ни роль, «Дилемма доктора» стала ее личным триумфом. После шести месяцев гастролей в провинции спектакль собирал полный зал «Хеймаркета» в течение тринадцати месяцев, невзирая на воздушные налеты. За это время сменились четыре исполнителя главной мужской роли, в том числе Сирил Кьюзак, Питер Гленвилл и Джон Гилгуд, но люди шли смотреть Вивиен Ли.

Зимой ей представили высокого шотландца с львиной гривой седых волос — Алан Дент, критик «Ньюз кроникл» и «Иллюстрейтид Лондон ньюз». Его комплимент («Я сказал ей, что не вижу в ней свойственной кинозвездам манерности, и кончил тем, что она обладает как красотой, так и умом») обрадовал актрису. Слишком часто в ней видели только «дрезденскую статуэтку», ослепительно прекрасную женщину, отвергая даже мысль, что она может быть, не менее талантлива. Тем приятнее слышать обратное — она сразу дала попять, что включила Дента в число друзей.

Дент никогда не изменял своему суждению ради дружбы. Тем интересней его рецензия на «Дилемму доктора»: «Новая постановка своим успехом превзошла не только предыдущие постановки этой пьесы, но и вообще все предыдущие постановки любой пьесы Шоу (…). Очевидно (согласен с этим мистер Шоу или нет), что зрители влюбились в миниатюрную леди, которая играет жену аморального художника, миссис Дюбеда.

Только глупые или нечестолюбивые актрисы — а Вивиен Ли к ил числу явно не отнесешь — могли бы радоваться, узрев мир у своих ног. Это означает, что при первом вашем появлении на сцене драматические критики постарше рычат, как престарелые ищейки, а более молодые униженно смотрят и молчат. Почему?

Критики всегда придерживались аксиомы, что хорошей актрисе лучше обладать самой банальной внешностью, ибо красота мешает и отвлекает внимание. Лицо актера должно не доводить зрителя до состояния слюнявой влюбленности, а выражать эмоции посредством мимики. Не имеет никакого значения, что он пытается сказать, мимически выразить или передать с помощью этой слишком привлекательной внешности…»

Впервые за все годы критик вступил в спор с вызывавшей ярость актрисы тенденцией отказывать ей из-за внешности в таланте. В другой стране она могла бы снисходительно улыбаться. Однако в Англии, как свидетельствует другой критик, Г. Хобсон, «красота может превратиться в серьезное препятствие. Существует типично английское предубеждение, что эффектная внешность помогает скрывать отсутствие таланта».

Заканчивая рецензию, Дент писал, что лучший способ убедиться в таланте Вивиен Ли — предоставить ей по-настоящему значительную роль. Почему бы не предложить ей шекспировскую Клеопатру, о чем она мечтала уже несколько лет и написала в рецензии на книгу «Миледи»? Увы, такой возможности не было, и Оливье первый воспротивился бы ее реализации.

Скромные функции летчика тылового аэродрома все более тяготили актера, и он стал добиваться перевода. В тридцать пять лет он мог бы стать лишь пилотом самолета-амфибии «Вальрус». Новое из значение могло последовать только через три месяца. Оставаться в Уорзи Даун не хотелось, и Оливье согласился сняться в фильме «Полурай» — в роли русского инженера, открывающего для себя «английский характер». Задуманный как фильм об англо-советской дружбе, «Полурай» оказался «превосходной пробританской пропагандой и выставил русских слегка глуповатыми», — отзывается о картине Ф. Баркер.

Исполнитель главной роли даже не посмотрел фильма, но «Полурай» помог покончить с военной службой. «Вальрусы» были сняты с вооружения, и, не желая возвращаться в часть, Оливье согласился взяться за фильм по шекспировскому «Генриху V».

На этот раз он хотел, чтобы его жена снялась вместе с ним в крошечной роли французской принцессы Екатерины. Д. Сэлзник наложил вето, назвав роль слишком незначительной. Так оно и было. Через несколько месяцев английский продюсер Г. Паскаль предложил В. Ли сыграть Клеопатру в экранизации пьесы Шоу «Цезарь и Клеопатра». Сэлзник согласился, но Паскаль не мог подписать договор без одобрения автора. Последние годы Шоу не ходил в театр и не видел Вивиен Ли в роли миссис Дюбеда. Хью Бомонт, один из самых ярких театральных менеджеров Лондона, организовал встречу в квартире Шоу на Уайтхолл-корт. Лучше всего описывает это свидание Ф. Баркер: «…с тонкостью опытного дипломата Вивиен делала вид, что эта идея даже не возникала. Бомонт, который знал о ее тайных надеждах, поражался искусству, с каким она уводила беседу от волновавшей ее темы. Видимо, Шоу наслаждался этой игрой в той же степени, что и она, ибо только в самом конце беседы, когда она уже уходила, сказал, сверкнув огоньками во взгляде: «Знаете, что вам следует сделать? Сыграть Клеопатру!»

На прощание писатель подчеркнул восхищение умом собеседницы: «Вы мисс Пэт Кэмпбелл наших дней». Вивиен Ли поняла значение этой фразы после публикации переписки между Шоу и Кэмпбелл.

Имея на руках согласие Шоу, можно было начинать фильм, но Паскаль отложил съемки из-за финансовых затруднений. В этот момент Х. Бомонт предложил, чтобы Вивиен Ли присоединилась к актерам музыкальной комедии, которые собирались выступать перед частями действующей армии в Северной Африке. Расставаться с Оливье не хотелось, однако уже в мае 1943 года он приступал к съемкам «Генриха V» и выезжал на натуру в Ирландию. Кроме того, каждый актер в те дни должен был посвятить шесть недель в году выступлениям на фабриках или на фронте.

Предупредив, что она никогда не выступала в ревю, Вивиен Ли постаралась выбрать соответствующие номера. Помимо участия в нескольких скетчах она решила читать патриотическую поэму Клеменс Дейн, детский стишок Льюиса Кэрролла «Ты старым стал, Отец Уильям» и стихотворную пародию «Уж не такая я Скарлетт О’Хара».

В середине мая участники ревю «Весенняя прогулка» вылетели в Гибралтар. Здесь началось их североафриканское турне, которое лишь через три месяца завершилось в Каире. За это время труппа выступала на авианосцах, в госпиталях, на импровизированных сценах посреди пустыни и даже в древнеримском амфитеатре VII века н.э. Несмотря на изнуряющую духоту, актеры с радостью выступали перед всегда благодарной аудиторией по нескольку раз в день. Биографы Вивиен Ли отмечают ее появление перед именитыми зрителями — генералами Эйзенхауэром, Дулиттлом, Монтгомери и королем Георгом VI. Однако актрису по-настоящему волновала встреча с многотысячной аудиторией рядовых участников войны, и именно такие встречи она называла в письме к родителям «одними из самых волнующих и часто самыми трогательными событиями в жизни».

Для большинства зрителей эти актеры олицетворяли родину, дом, мир. «Весенняя прогулка» была для них не просто спектаклем, не просто передышкой, возможностью посмеяться. Их реакция настолько отличалась от привычной, что каждый раз в конце Вивиен Ли с трудом сдерживала слезы.

Всю поездку актеров преследовала жара, и к появлению в Каире Вивиен Ли потеряла более шести килограммов. Сердце напоминало о себе постоянно. Работы было столько, что участники «Прогулки» валились с ног: по утрам они посещали больницы и госпитали, а затем давали минимум два спектакля на жгучем солнце.

Несколько лет спустя друг актрисы, драматург Ноэль Коуард, шутливо сказал: «У нее внешность лебедя и выносливость американского солдата в увольнительной». Только это и позволяло вынести напряжение североафриканского турне. Помимо всего, ей приходилось переживать за Оливье, чьи жалобы, сомнения (он впервые самостоятельно снимал фильм), обиды изливались на нее день за днем в письмах и телеграммах.

Пока Оливье заканчивал «Генриха V» в Денгеме, они устроились рядом, в деревушке Фулмер. Даже здесь Вивиен Ли не изменила своей общительности и находила возможность принимать гостей. Непонятно, как она находила время заботиться о посторонних, порой неизвестных людях, но стоило ей узнать, что кому-то плохо, тоскливо или просто одиноко, Вивиен Ли всегда успевала поддержать — письмом, телефонным звонком, подарком. Характерный актер Алан Уэбб, например, вспоминает: «Когда я был обалдевшим от неожиданности рядовым в армии, она посылала мне конфеты от «Фортнума». Она едва знала меня тогда, и я не мог понять, как она узнала, где я служу».

Фулмер расположен неподалеку от столицы. Волей-неволей, супруги Оливье превращались в зрителей, перед которыми разыгрывалась трагедия Лондона. В 1943 году в гости к Оливье приехали французские актеры Жан-Пьер Омон и Клод Дофин. После ужина начался массированный воздушный налет, и в памяти Омона навсегда остались английский артист и его жена, которые, рука об руку, вырисовывались на фоне отдаленного зарева. Вот почему она находила силы — можно ли думать о болезни, усталости, разочарованиях на фоне общей трагедии!

Летом 1944 года наконец начались съемки «Цезаря и Клеопатры». Паскаль — продюсер, в прошлом выпустивший две удачные экранизации Шоу («Пигмалион» и «Майор Барбара»), решил взять фильм в свои руки в прямом смысле слова. Его самонадеянность предрешила неудачу картины.

Объективно это была непосильная ноша и для опытного мастера. Над картиной нависла тень Шоу, который ошибочно полагал, что буквальный перенос его пьесы на экран гарантирует создание киношедевра. Паскаль не только не мог противопоставить иную точку зрения — он даже не чувствовал условности манеры Шоу, пользовавшегося историей для материализации своих политических и этических взглядов, для своего суда над современностью. Весь внутренний пафос «фантазии» Шоу — в этой связи между декоративным Египтом и неразрешимыми проблемами падающей Британской империи.

Между тем Паскаль полагал, что снимает «исторический» боевик, и видел главную сложность в исторической реставрации, в точном воссоздании материальной среды. В последнем он преуспел, но ни монументальные декорации, ни редкий в дни войны «Техниколор» не могли искупить профессиональной глухоты постановщика. Замедленный, «театральный» ритм лишал действие кинематографической динамики. Никакое исполнение (Паскаль собрал чудесных актеров) не могло превратить в фильм набор цветных иллюстраций к пьесе Шоу.

За последние несколько лет Д. Сэлзник не раз предлагал Вивиен Ли роли в американских фильмах — начиная с «Джейн Эйр» и кончая экранизацией бестселлера «Навеки Эмбер». Актриса отказывалась, невзирая на деньги: «Говорят, мне предлагают миллион долларов за роль Эмбер. Вероятно, Эмбер считают похожей на Скарлетт. Одного этого достаточно, чтобы я отказалась. Я не хочу, чтобы меня ограничивали исполнением однотипных ролей».

Клеопатра Шоу вполне удовлетворяла требовательность актрисы. Ничего похожего на прежних героинь. Обаяние и сложность роли даже не в том, что юная царица по ходу пьесы превращается во взрослую женщину. Гораздо интереснее внутренний смысл этого преображения.

В начале пьесы Клеопатра — очаровательный ребенок, чье восприятие отравлено уродливым миром насилия, заговоров, предательства вокруг нее. Ее жестокость (здесь-то «изюминка» — совмещение невинности и цинизма, беспомощности и властолюбия, пугливости и бесчеловечности) еще бессознательна, и мудрый Цезарь пытается раскрыть морально изувеченному подростку практическую целесообразность морали гуманизма — справедливости, чести, достоинства, уважения к личности.

Однако его ученица находит в этих «уроках» лишь иллюстрацию более эффективных способов завоевать и сохранить власть, уничтожить соперников, подавить врагов. Она уже сознательно осуществляет доктрину деспотизма — здесь Цезарь потерпел неудачу. Материал, действительно, интересный, и Вивиен Ли с нетерпением ожидала начала съемок.

С первых дней все пошло не так. Фильм отставал от графика, Паскаль то и дело переделывал готовые сцены, ругался с актерами, большинству участников казалось, что все брошено на «волю волн».

Безусловно, продюсер столкнулся с немалыми трудностями из-за начала бомбардировок Лондона самолетами-снарядами (один из них даже угодил в строящуюся декорацию — Паскаль и его сотрудники уцелели чудом), и все же фильм снимался недопустимо долго: восемнадцать месяцев. Для сравнения, «Унесенные ветром» сняли за двадцать две недели!

Радужное настроение Вивиен Ли (Оливье закончил «Генриха V», сама она ожидала ребенка и надеялась, что освободится от Клеопатры до того, как ей потребуется отдых) испортилось быстро. Один из ее знакомых вспоминал: «Во время съемок она чувствовала себя несчастной. Бедный старый Паскаль был неопытным режиссером, не имел для этого данных и расточительно тратил деньги и время. Вивиен — профессионал с ног до головы, с ее удивительно ясным умом — не переносила ни расточительства, ни его экстравагантности».

Вдобавок ко всему стояли холода. В артистической Вивиен Ли спасал электрокамин, но затем в легком одеянии Клеопатры она оказывалась в открытом поле, где снимали натурные эпизоды. Посинев и дрожа от холода, она должна была делать вид, что задыхается от духоты африканского лета («Вообразите, каково мне было в этой легкой одежде в восемь утра!»).

Через шесть недель после начала съемок Вивиен Ли срочно доставили в клинику, но ребенка сохранить не удалось. Это несчастье оставило настолько глубокий след, что актриса отказывалась смотреть фильм Паскаля в течение шести лет. В феврале, когда сцены с ее участием были закончены, актриса снова заболела: холода не прошли бесследно для ее легких.

Картина заслужила недобрую славу самой дорогостоящей английской постановки: первоначальный бюджет в 470 тысяч фунтов стерлингов составлял более чем солидную сумму для военного времени, однако фактические расходы составили миллион триста тысяч фунтов. К моменту премьеры о картине уже ходила слава самого большого курьеза года. Рецензенты не жалели сердитых эпитетов, но нашли возможность воздать должное Вивиен Ли. Писали о «величаво-мстительной, кошачьей, жестокой царственности», удивлялись глубине и силе эмоций Клеопатры (как будто не видели «Унесенных ветром»!), восхищались профессионализмом актрисы. Как и в Голливуде, Вивиен Ли поражала искусством перевоплощения даже коллег: «Она могла только что держать в руках кроссворд в «Таймс» и уже через мгновение стоять перед камерой, схватывая со спокойной уверенностью все нюансы сцены. Она могла повторять эпизод снова и снова, не теряя точности ритма и интонаций, если сцену переснимали из-за другого актера». В 1939 году этой способности Вивиен Ли удивлялась съемочная группа «Унесенных ветром». Теперь соотечественник актрисы Ф. Баркер объяснял «ее невозмутимость и совершенство техники» влиянием Голливуда!

Клеопатра Вивиен Ли на редкость соответствует замыслу Шоу. Ничто в этой тоненькой девочке с длинными распущенными волосами, наивным и перепуганным взглядом, плавными, впитавшими века движениями не напоминает прежних героинь актрисы. Ее таинственный голос, рожденная темнотой фигурка, бессознательное изящество движений принадлежат героине Шоу. В предыдущих ролях актрисе приходилось идти «от себя». Здесь ей предстояло вобрать в себя мысли, переживания, ужас юной царицы Египта, которая прячется от легионов Цезаря и сталкивается с невеселым воином-философом.

Невинно-кокетливая, обаятельная в своей детской наивности, Клеопатра Вивиен Ли запоминается в то же время стихийным аморализмом и недетской жестокостью. Ее многозначность и многокрасочность сообщают живой интерес прологу. Вместе с Цезарем зрители наблюдают за превращением жертвы в палача, за противоестественным экстазом детской души, получившей свободу повелевать, терзать, уничтожать.

С характерным для нее умением вынести на крупный план внутренний мир персонажа Вивиен Ли все время дополняет первоначальный эскиз образа. Уверенность в помощи Цезаря помогает освободиться от прежних страхов и табу, и в каждой непроизвольной реакции обнажается истинная суть Клеопатры.

Вот она сжимается от страха, только заслышав голос суровой няни Фтататиты. Вот преследует Фтататиту с бичом в руках. Вот с детским восторгом несется за рабом — избить хотя бы его, если Фтататиту защитил Цезарь. Вот, подняв в упоении руки, сверкая горящим взглядом, стоит у трона, восклицая: «Настоящая царица! Клеопатра, царица Египта!»

Сочетание невинности и пробуждающейся женственности, наивной прелести и столь же непосредственной жестокости объясняет тайну обаяния героини Вивиен Ли. Циничная, мстительная и лживая, она может быть преданной, искренней и великодушной, и потому попытка Цезаря превратить этот человеческий материал в человека увлекает так же, как эксперимент профессора Хиггинса с Элизой Дулиттл.

Перелом происходит на Фаросе, где горстка римлян окружена египетской армией и Клеопатре не удается удержать возле себя Цезаря в самый разгар битвы. Юная царица остается в пустоте: детские иллюзии утрачены, мудрость Цезаря недоступна. Можно лишь подражать мудрецу, сознавая свое поражение.

Суровая, повзрослевшая Клеопатра отлично владеет собой. Ее холодное, гордое величие способно обмануть даже злейшего врага — Потина, но Вивиен Ли уверенно раскрывает второй план образа и показывает, что героиня думает и чувствует совсем не то, что говорит.

Клеопатра лишь повторяет слова Цезаря, понимая их по-своему, и в следующей сцене актриса снимает маску. Перед зрителем все та же пусть более опытная и зрелая, но так и не постигшая величия Человека Клеопатра. Стоит Потину обвинить ее в предательстве, и внешнее величие пропадает. Героиня не в силах совладать со своей яростью, негодованием, женской жаждой мести. Эмоции Клеопатры сильнее разума и желания подражать Цезарю.

Критики объявили сцену с Потином самым значительным эпизодом фильма. Того же мнения придерживался Г. Паскаль, пораженный трагической силой игры актрисы. Лично он связывал это с переживаниями Вивиен Ли. Однако, если говорить о трагизме, с каким Вивиен Ли показывает прозрение Клеопатры, открывающей свою беспомощность перед судьбой, трудно выделить какую-то одну сцену. Разве что финал…

Набережная Александрии. Цезарь отплывает в Рим. На верху огромной лестницы появляется микроскопическая черная фигурка. Она медленно плывет вниз — маленькая черная фигурка в отчужденном безмолвии пустой мраморной лестницы. Похоже, ей никогда не добраться до последней ступеньки.

Как будто высеченная скорбью, эта бесстрастная фигура выделяется на фоне шумной, праздничной толпы. Стремительно падающие линии одежды, опущенные уголки рта, черты бледного, как будто мраморного лица выражают усталость и затаенную муку.

Свойственное Вивиен Ли мужество исключает совпадение внутреннего состояния актрисы и героини. Однако возможно, что физическое и моральное напряжение исполнительницы передалось ее Клеопатре.

Недешево достался ей этот злополучный фильм — врачи настойчиво рекомендовали отдых. Тем не менее зимой 1945 года она уже мечтала о новой роли в пьесе американского драматурга Торнтона Уайлдера «На волоске от гибели». За постановку взялся Оливье — очень уж актуально звучала эта довоенная пьеса, аллегорическая история человечества, представленного семьей американца Антробуса и его служанкой Сабиной.

Пережив оледенение Земли, семья Антробуса едва не погибает во время потопа, а затем — мировой войны. В центре этой необычной притчи — Сабина, чей облик меняется с ходом событий. Простодушная и обаятельная служанка первого акта во втором оказывается авантюристкой, готовой соблазнить своего хозяина, а в последнем действии она — простой, «маленький» человек, испытавший трагедию войны и стремящийся постичь логику истории.

Роль Сабины предъявляла очень жесткие требования. Помимо того, что в каждом акте героиня представала в новом ракурсе, Вивиен Ли предстояло сыграть еще одну роль — актрисы мисс Сомерсет, выступающей в роли Сабины. По замыслу Уайлдера, эта актриса, женщина непосредственная и недалекая, часто и невпопад комментирует действие, нападая на автора пьесы и на новую драму вообще, чем доставляет немало удовольствия публике.

Необычная роль в пьесе Т. Уайлдера обладала редкой притягательностью для Вивиен Ли, однако Сэлзник, который прежде всего думал о своих интересах, встал на дыбы. 19 февраля 1945 года в памятной записке своему помощнику О’Ши он писал: «Необходимо пересмотреть наши отношения с Вивиен Ли. Мы согласились, чтобы она выступила в «Ромео и Джульетте», хотя это значило, что Скарлетт О’Хара не появится в новых фильмах. Эта затея серьезно повредила ее карьере, а рецензии были ужасны. Это одна из причин, почему мы так опасаемся еще одного театрального предприятия по инициативе и при участии Оливье, которое могло бы причинить дальнейший ущерб нашей собственности. Мы отнеслись с пониманием к просьбе Ли о двенадцатинедельном отпуске в Англию. Мы считали, что она должна быть на родине в дни войны. Мы учли ее главный аргумент — что она может никогда более не увидеть Оливье, поскольку он собирался вступить в ряды вооруженных сил. Мы сделали этот честный и убыточный для нас жест, а за ним и другие жесты, позволяя продлить и предоставляя отпуск снова и снова. Оливье уже не в армии, и нет причин, по которым она не могла бы вернуться в Америку или хотя бы попытаться сделать это. Следует подчеркнуть, что она постоянно отказывается даже обсуждать такие шаги, хотя мы были все еще готовы снимать фильмы с ее участием. Эти картины могли бы положительно сказаться на англо-американских отношениях и обеспечить потенциальную аудиторию от пятидесяти до ста миллионов человек по сравнению с небольшой аудиторией, которую может собрать любая пьеса. ДОС»[12].

В результате этой «записки» фирма «Сэлзник Интернейшнл» обратилась в английский суд с требованием запретить участие Вивиен Ли в пьесе Т. Уайлдера. Адвокат Сэлзника заявил в суде, что его клиент не хочет подвергать «экзотическое растение» (то есть ответчицу) неразумному риску. Адвокат Вивиен Ли ответил, что его клиентка — замужняя женщина. Как и все женщины в Англии, она обязана отбывать в годы войны трудовую повинность. Министерство труда удовлетворило ее просьбу об отсрочке в связи с репетициями пьесы Уайлдера. Стало быть, выступление в этой пьесе — ее прямой долг.

Судья проявил чисто британское чувство юмора. С его точки зрения, запрет, которого добивался Сэлзник, как раз подвергал «экзотическое растение» неразумному риску оказаться за станком. В итоге он отказал в иске, и уже в конце февраля начались репетиции «На волоске от гибели». Это был первый случай, когда актриса сумела одержать верх над магнатами Голливуда (бунт Бэтт Дэвис, которая в конце 30-х годов бросила вызов Д. Уорнеру, завершился победой продюсера).

В один из мрачных февральских дней Вивиен Ли и Оливье выехали за город, чтобы осмотреть очередной дом: «Дарэм коттедж» нуждался в солидном ремонте, временный кров надоел обоим, и они давно хотели приобрести загородный коттедж. Серый кирпичный двухэтажный дом с круглыми башнями показался Вивиен Ли запущенным и громоздким. Оливье пришел в восторг. Хотя после разгрома монастырей Генрихом VIII дом перешел в частные руки, он все еще назывался «Нотли Эбби». Предки актера, французские Оливье, были известны уже в XVI веке, и он с особым чувством относился к истории. «Нотли» — аббатство монахов-августинцев, основанное при Генрихе II, — простояло уже шестьсот лет, и его история льстила самолюбию Оливье. Когда же он узнал, что Генрих V некоторое время поддерживал аббатство, это показалось знаком свыше.

Вивиен Ли говорила об отсутствии водопровода, показывала, как запущен сад, водила по залам и комнатам, требовавшим капитального ремонта, но Оливье оставался глух. Выходя, они одновременно резюмировали. «Ну, — с удовлетворением произнес Оливье, — это то, что надо». — «Это совсем не то», — сказала Вивиен Ли.

Ни ее доводы, ни мнение друзей, которые приезжали в «Нотли» по просьбе Вивиен Ли, не возымели действия. Пришлось покориться — она знала, что спорить с Оливье бесполезно. «Нотли» приобрел новых хозяев, поплатившихся почти всеми сбережениями.

В апреле 1945 года «На волоске от гибели» показали в провинции. Пьесу смотрели в Ньюкасле, Ковентри, Эдинбурге, Ливерпуле и Блекпуле, Бристоле и Глазго. Везде пьеса застала рецензентов врасплох. Противоречивой была и реакция публики.

В Лондоне первый спектакль «На волоске от гибели» состоялся через неделю после капитуляции Германии. С первой минуты начались неприятности. Осветители перепутали указания Оливье, оставляя в темноте артистов и освещая пустое пространство. Публика, которой следовало связать воедино диапозитивы, рассказывающие о начале нового ледникового периода, спор между мисс Сомерсет и менеджером и первую сцену в доме мистера Антробуса, недоумевала. В этот момент произошел инцидент, который мог иметь неприятные последствия.

Оливье, который переживал каждую ошибку осветителей и любой шорох в зале, заметил, что влиятельный критик Джеймс Эгейт исчез со своего места. Эгейт появился через несколько минут, пропустив важный, по мнению Оливье, эпизод. Именитый критик даже не успел взглянуть на сцену. С возгласом «Черт вас возьми! Вы опоздали!» Оливье ударил его по плечу. Критик обернулся — «Кто это?» С раздраженным «Меня вы хорошо знаете» Оливье сел на свое место.

Спектакль прошел с большим успехом, публика восторженно приветствовала Вивиен Ли, но труппа со страхом ожидала рецензии Эгейта. Критик оказался на высоте: «…благодаря изобретательности г-на Оливье, которому помогал великолепно отлаженный ансамбль, постановку следует признать полным успехом. На протяжении всей пьесы, радуя глаз, прыгает и порхает героиня мисс Ли, восхитительное воплощение динамики абсурда, полупоганка-полустрекоза. Лучшее исполнение в этом жанре после Ивонн Прентам»[13]. Все облегченно вздохнули. Оливье, не забывший острот Эгейта в свой адрес, ликовал: «Я всегда считал, что лучший способ иметь дело с критиками — бить их».

Наконец-то английские критики признали Вивиен Ли значительной театральной актрисой: «Пьеса в декорациях Р. Ферза искусно поставлена Л. Оливье. Она стала триумфом Вивиен Ли. В роли то вызывающе соблазнительной, то неуклюже незадачливой Сабины она ведет действие через половодье словесных приливов и отливов и с совершенной точностью передает тончайшие нюансы и смысл каждой фразы. Это лучшее выступление актрисы после ее несравненной Скарлетт, а в последнем акте она просто потрясает».

В конце мая Оливье отправился с труппой «Олд Вик» в Германию. Перед отъездом он успел прочесть рецензию в «Ивнинг стандарт»: «Мисс Вивиен Ли поразительно хороша. Забудьте об ее Скарлетт, об ее чопорной жене художника в пьесе Шоу. Здесь она открывает свое истинное «я» — наполовину гамэн, наполовину женщина, актриса комедии, художник. Ее исполнение сверкает как алмаз». Вероятно пьеса Уайлдера могла продержаться на сцене и дольше, чем в свое время «Дилемма доктора», однако всему помешала болезнь Вивиен Ли.

Еще в Ливерпуле актриса снова простудилась. Ее кашель беспокоил врача, но она не сказала ни слова мужу и не пошла к специалисту в Лондоне. Она худела, ее вид пугал коллег. Друзья знали, что помимо репетиций и спектаклей она изнуряла себя заботами о «Нотли». Наконец ее убедили пойти к врачу.

Врач рекомендовал бросить сцену и тут же лечь в больницу — вспышка туберкулеза. Он потребовал вызвать Оливье. Вивиен Ли кивнула головой и направилась в театр. Она презирала панику и решила обратиться к другому специалисту, прежде чем прерывать турне «Олд Вик» и спектакли «На волоске от гибели».

Второй врач считал, что длительный отдых поможет восстановить здоровье. Он согласился подождать до конца сезона, чтобы актриса смогла закончить выступления в роли Сабины. Теперь Вивиен Ли сообщила Оливье о своей болезни, однако муж ее письма так и не получил.

Второе письмо, где в глаза бросалась фраза «Теперь, когда тебе известно все худшее», привело его в смятение. Оливье вылетел в Париж повидаться с друзьями, которые только что прибыли из Лондона. Разрешение закончить сезон привело его к выводу, что опасности нет, и Оливье вернулся в Германию.

Летом Вивиен Ли поместили в больницу, где она провела шесть недель. В конце сентября Оливье смог перевезти жену в «Нотли»: несколько комнат на нервом этаже привели в порядок. Вдали от театра, от друзей, в угловой комнате, выходившей на печальный зимний сад и реку, Вивиен Ли провела конец 1945 и первые месяцы 1946 года.

Четыре месяца ей не позволяли вставать. В ожидании мужа, приезжавшего каждый вечер из Лондона, она беспрерывно читала — афоризмы Конфуция, эссе Монтеня, своего любимого Диккенса, Шекспира, Шелли, Бальзака, поэтов Р. Браунинга и Дилана Томаса («по-моему, это замечательный поэт»), Она взяла за правило каждый день запоминать стихотворение, сонет, отрывок, и это помогало забывать о болезни и тягостно медлительном времени.

Весной ей стало лучше, но она снова переживала — из-за Оливье, который был на грани нервного кризиса.

«Мисс Витамин Б»

В 1944 году «Олд Вик» вернулся в Лондон. Т. Гатри ушел в отставку, его место занял триумвират директоров — актеры Ричардсон и Оливье и режиссер радио Джон Баррел. Казалось, для Оливье наступил «звездный час». После посредственного «дебюта» (впервые в Англии с 1938 года) в «Человеке и оружии» Шоу последовала серия триумфов: Пуговичник в «Пер Гюнте», Ричард III, Астров в «Дяде Ване». Несмотря на болезнь жены, Оливье с блеском начал новый сезон — Хотспур и судья Шеллоу в «Генрихе IV», Эдип в трагедии Софокла, Пуфф в шеридановском «Критике». Его называли первым актером Англии, он стал кумиром молодежи, но нервное напряжение сказывалось все больше. Весной 1946 года его состояние беспокоило не только Вивиен Ли, но и врачей.

Узнав о поездке «Олд Вик» в Нью-Йорк, Вивиен Ли категорически заявила, что поедет вместе с Оливье. Америка встретила их с энтузиазмом. Все были в восторге от Оливье. Актера особенно радовала рецензия критика-корифея Джона Мэзона Брауна, который смог упрекнуть Оливье «только» в том, что его персонажам недостает духовности.

В Нью-Йорке у Оливье начались нервные приступы. Если раньше он терял память и забывал текст, теперь ему казалось, что его хотят убить. Оливье снилось, что он попал в авиакатастрофу или падает на сцену с колосников во время представления «Критика». Когда последний спектакль прошел благополучно, он совершил на радостях два кульбита и растянул связки.

Это не помешало принять почетную степень колледжа имени Тафта. Церемония затянулась, Вивиен Ли поехала в аэропорт, Оливье остался на приеме. Время шло, и он впал в панику: решил, что самолет, на котором полетит его жена, разобьется. Если же она долетит благополучно, погибнет он. Посреди приема Оливье выбежал из зала и сел в машину с рассчитывавшей взять интервью журналисткой. Спутница оказалась тактичной и не опубликовала своих наблюдений. Выведя машину прямо на поле аэродрома, Оливье бросился к полосе, по которой, хоть и с опозданием (Вивиен Ли пустила в ход свое обаяние), бежал самолет. Оливье остановился и разрыдался.

Через два дня, когда они вылетали из Нью-Йорка, его страх не оправдался только чудом. После взлета загорелся один из моторов. Огонь охватил крыло. Пассажиры молча ждали, пока самолет шел на посадку. Не сработало шасси, и они приготовились к худшему. Однако летчик посадил машину «на брюхо».

После этого состояние Оливье улучшилось, и он убедил Вивиен Ли лететь. Его депрессия омрачила пребывание в США, где актеров встретили старые друзья. Вивиен Ли всегда расцветала в окружении умных, интеллигентных людей. Эта особенность Вивиен Ли упоминается всеми, кто знал ее, и наиболее характерен из воспоминании о ее визите в США рассказ драматурга Гарсона Канина о ее знакомстве с писателем С. Моэмом:

«Вчера вечером бурная ссора с Вивиен. На нее огромный спрос в театре и в кино, но она отказалась от всех предложений, чтобы оставаться здесь с Ларри до конца турне «Олд Вик». Мы говорили о моэмовском «Тогда и теперь». Ларри его не читал, и мы пытались описать ему эту вещь. Тяжкая доля рассказчика пала на меня. Я сказал что-то о вставной пьесе в повести «Мандраго́ла». Вивиен поправила: «Мандра́гола».

С моей стороны было глупо раздражаться, но я считал, что она сделала замечание в неподходящий момент и повторил: «Мандраго́ла».

Снова она сказала «Мангдра́гола». Я замолчал и сказал: «Боже, какая разница!» — «Огромная, — невозмутимо отвечала она, — вы неправильно произносите это слово». Я отважился: «Но так мы произносим его здесь».

— «Где?»

— «В Соединенных Штатах, где, как будто, мы находимся». —  «Ах, вы так произносите? — сказала Вивиен, — Значит, в Соединенных Штатах вы произносите его неправильно».

Остальные в комнате стали шутить и произносить это слово в семи вариантах, включая итальянский. Поздно. Мы уже схватились в остром поединке: «Между вашим языком и нашим много различий». — «Да, — сказала она, — но мистер Моэм — наш писатель».

— «Когда его книги выходят в США, — возражал я, — мы не придерживаемся английского написания!» — «И какое это имеет отношение к данному случаю?» — резонно спросила Вивиен…»

Несколько дней спустя спор вспыхнул снова во время встречи с Моэмом, которую организовали Г. Канин и его жена: «Мы захватили Моэма и поехали за Вивиен. Моэм потерял дар речи и был не в состоянии отвести от нее взгляд даже в машине. Я не думал, что он может быть таким: галантный джентльмен, который стремится произвести самое выгодное впечатление.

Вивиен с ее невероятной эрудицией, широким знанием литературы, с ее очаровательным французским, с ее восхитительным умением говорить производит огромное впечатление. Приятно просто сидеть и слушать. На столе великолепная еда и вино, но мы вновь узнаем радость сокровенной беседы. Все, что было здесь, — незабываемо; все, о чем здесь говорили, было бы невозможно на приеме. Даже «обеды» служат средством социальных контактов и не преследуют благотворного для интеллекта обмена мнениями, чувствам» и идеями. Вот какое богатство выпало нам сегодня, и все мы благодарны…

Моэм так расслабился, он так прост и обаятелен, что его заикание еле заметно. Обращаюсь к нему: «Однажды вечером мы чертовски поругались с этой красавицей, и все из-за вас».

— «Как так?» — спрашивает Моэм.

Я объясняю: «Я упомянул о пьесе «Мандрагола», поставив ударение так, как мы говорим в Америке». Брови Моэма выгнулись дугой. Вивиен хочет говорить, но я не даю ей: «Я знаю, что в Англии и в Италии это произносится иначе, но-все мы здесь говорим «Мандраго́ла». Наш общий друг заставила меня замолчать весьма решительно…»

Вивиен прервала меня: «Недостаточно решительно. Не понимаю, почему он так упрям. Все знают, что слово произносится «Мандра́гола». Я снова перебиваю ее: «Минутку, бэби. Первоисточник перед нами. Мистер Моэм, как же сказать правильно?»

«Ну, — начал Моэм, — насколько я знаю, нет сомнения в том, что название (прежде чем продолжить, он набрался немного ехидства) произносится «ММММ-ММ-ММММ»…

Я пришел в ужас. Наше нервное возбуждение передалось ему, и он прилип к этому «М». Я видел, как под столом он ломал себе пальцы и ударял себя по ладони. Его искаженный болью рот все еще пытался высвободить слово: «ММММММ…» Его лицо побагровело. Заметалась челюсть, глаза закатились внутрь, и откуда-то изнутри вырвалось слово «МММАГЕНАМЕРИНГОЛАМЕДРАНЛОЛО»!

Жена закрыла глаза. Я чувствовал, как краснею. Люди кругом глазели на нас. Глазели даже официанты. «Ну вот. Что я вам говорила? — услышал я голос Вивиен, в котором звучал спокойный, небрежный триумф. —  «Мандра́гола»!»

Моэм и Вивиен Ли оставались друзьями до конца («Люди могут забыть ее игру, но никогда не забудут ее лица», — говорил Моэм, мечтавший, чтобы актриса сыграла его Рози Дриффилд).

В июне супруги Оливье вернулись в «Нотли». По уик-эндам они принимали гостей — цвет искусства Англии. Здесь бывали драматурги (Н. Коуард, Т. Рэттиган), режиссеры (братья Корда, Т. Гатри), артисты (Д. Гилгуд, Р. Ричардсон и его жена М. Форбс, М. Редгрейв с супругой Р. Кемпсон, А. Гиннес), музыканты (дирижер М. Сарджент и гобоист Л. Гуссенс), критики (А. Дент) и просто друзья, обычные, ничем не известные люди.

Оливье мечтал о «родовом поместье», и Вивиен Ли сделала все, чтобы он мог гордиться «Нотли». Однако она не ставила целью собирать «сливки» театрального Лондона. С типичной для нее практичностью Вивиен Ли превратила «Нотли» в комфортабельный дом, где можно было и отдыхать и работать. Пока Оливье с братом занимались фермой, она привела в порядок сад, обставила комнаты, нашла место для любимых картин, коллекции фарфора, ваз с цветами.

Понемногу «Нотли» приобрел отпечаток ее личности, вкуса, стремления к совершенству. В искусстве Вивиен Ли искала жизненной правды, в жизни она стремилась к гармонии классического искусства. Друзья разделяли с ней комфорт и обаяние ее дома. Хозяйка вкладывала в уик-энды душу, стремясь, чтобы ни одна минута не прошла бесцветно, ни на мгновение не теряя из виду своих гостей. После войны и болезни она еще лучше знала цену времени.

Как ни обнадеживали прогнозы врачей, Вивиен Ли только набирала силы. Тем не менее «Нотли» поражал безукоризненным порядком, изысканностью стола, той граничащей с искусством заботой о человеке, которая была недоступна более обеспеченным людям, располагавшим внушительным штатом прислуги.

Перед сном Вивиен Ли проверяла каждый поднос с прибором для завтрака. Каждому гостю полагался его «индивидуальный» фарфор, а инструкции хозяйки касались мельчайших деталей, вплоть до оттенка салфетки с вышитыми инициалами «ВЛО»[14]. В промежутках между спектаклями и репетициями Вивиен Ли находила время заказать любимое блюдо своего гостя, проследить, чтобы интересующая его книга стояла на столике рядом с его постелью, и сделать все, чтобы каждый запомнил этот день.

Утро Вивиен Ли проводила в розарии. Прекрасный садовод, она заботливо выращивала каждый куст, но приводила садовника в ужас своей щедростью. Никто не уходил без цветов, хотя эти розы могли иметь успех и на рынке.

«Нотли» открыл ранее малоизвестную Вивиен Ли. Многие из гостей считали, что, если бы она не стала актрисой, она могла бы сделать неплохую карьеру в качестве дипломата или общественного деятеля.

В ней поражал даже не талант, а личность; не интеллект, а человеческие качества. Здесь лежал секрет ее обаяния. Эта женщина позволяла себе быть прямой и всегда говорить, что думает.

Получив пьесу начинающего драматурга, она не отговаривалась («Знаете ли, я очень занята»), а читала пьесу и говорила в лицо: «Это ужасно!» В ее прямоте не было жестокости. Так же Вивиен Ли отвечала и тогда, когда это могло отразиться на ее судьбе. На вопрос влиятельной журналистки Хедды Хоппер: «Вы слишком заняты, что бы читать газеты?» (Хоппер возглавила кампанию против выбора Ли на роль Скарлетт) — актриса заявила: «Наоборот, я читаю все газеты, кроме той, где появляется ваша колонка». Друзья испугались: «Вы не боитесь ее?» Вивиен Ли фыркнула: «Чтобы я боялась газетной «шапки»!»

Прямота актрисы объясняет ее неприязнь к сплетням. А. Дент вспоминает один из эпизодов в «Нотли»: «Ей сообщили об отвратительной сплетне, которую распускала актриса, чье имя я не хочу называть. В словах Вивиен прозвучало громкое и горячее возмущение. Их образность вызвала смех, хотя она нахмурилась и скоро сменила тему. Она воскликнула: «Эта женщина — одна из моих любимых подруг, но бывают минуты, когда я с удовольствием зашила бы ей рот самой толстой ниткой». Это была вспышка истинной Вивиен». В разговоре с Мэлором Стуруа Вивиен Ли была решительно против модного ныне вторжения в личную жизнь: «Читать чужие письма, а в особенности интимные, неблагородно. Торговать же ими просто унизительно. Но ничего не поделаешь — такова жизнь».

С таким же отвращением она относилась ко всякой жестокости и насилию. Однажды хозяйка «Нотли» прогуливалась по саду в сопровождении кого-то из друзей и дочери своих американских знакомых, несимпатичной девочки, уже снимавшейся в кино. Юная звезда заметила ручных кроликов, схватила одного из них жесткой хваткой и начала терзать животное неуклюжей лаской. «Отпусти кролика, дорогая», — ласково сказала Вивиен Ли. Девочка не слушалась. «Отпусти этого кролика», — проговорила актриса низким голосом, который она отрабатывала для Антигоны. Девочка побледнела, выронила кролика и с криком убежала. «Должен сознаться, что я тоже вздрогнул», — рассказывает очевидец.

При всем самообладании и воспитанности Вивиен Ли была вспыльчива, но, как никто другой, переживала свои ошибки и находила способ загладить инцидент. Ее вспышки носили комически-серьезный характер (она могла выразить отношение к человеку, повторив по слогам его фамилию и сделав ударение на первом слоге; произнося второй слог, она поднимала брови и комически повышала голос, выражая этим негодование, презрение, возмущение). Ирония Вивиен Ли бывала убийственной, но она умела видеть нелепое в своих поступках и взяла за правило «видеть себя так, как видят нас другие».

Спорить с ней было трудно. Театральный менеджер С. Митчел вспоминает: «Это была не только самая умная актриса из тех, кого я знал, но и одна из самых умных женщин. Казалось, у нее не бывает случайных слов. При всем очаровании ее интонаций любая фраза отличалась ясностью и определенностью. Я не рисковал спорить с ней, не продумав заранее свои доводы». Тот же Митчел рассказывает: «Я не помню, чтобы она злилась на кого-нибудь, если только не считала, что человек совершает что-то низкое. Тогда ее замечания, часто высказанные с едким остроумием, нельзя было не принять всерьез». Гнев Вивиен Ли мог парализовать. В таких случаях она обжигала «ледяным холодом» и отчужденностью («формальна, как автомат»).

Воспоминания многочисленных коллег, посетителей «Нотли», воскрешают в памяти Вивиен Ли — «неразумно» щедрую женщину, верного и внимательного друга, остроумную собеседницу, артистичную натуру, но более всего — доброго человека. Как писал Тенесси Уильямс, «она не только поразительная актриса, но леди, обладающая самым важным признаком этой категории женщин — добротой сердца».

Эта доброта прежде всего выявлялась в уважении и внимании к рядовым людям. «Она постоянно заботилась и беспокоилась о других людях и заслужила в ответ такую же заботу. Все мы знаем звезд, которые в зале или на сцене спрашивают Фреда, приятеля помощника реквизитора, хорошо поставленным голосом о его больной жене. Обычно мы знаем, зачем это надо и почему звезда так тщательно заучила фамилию этого человека. Вивиен могла спутать фамилию, но она бы поговорила с Фредом без свидетелей и предложила бы послать его жену к лучшему специалисту за свой счет и с условием, чтобы ее имя не упоминалось. Потом она бы навестила жену Фреда в больнице инкогнито…» — свидетельствует Теренс Рэттиган.

Подобно своим героиням Вивиен Ли не знала полумер, не умела быть «нейтральной» и закрывать глаза на правду. Это не могло не осложнить ее отношений с Оливье.

Осенью 1946 года, через год после вспышки туберкулеза, она снова появилась в роли Сабины в пьесе Уайлдера. Оливье сыграл шекспировского Лира. Публика восторженно приветствовала обоих артистов, журналы сообщали об их планах: «Вивиен Ли в таком восторге от трех контрастирующих ролей в одной и той же пьесе, что (имея в виду предстоящую в будущем году поездку Оливье с «Королем Лиром» в Австралию) мечтает по очереди сыграть Гонерилью, Регану и Корделию. Если бы другие актрисы были исполнены такой смелости, воображения и трудолюбия!»

Однако Оливье заменил «Лира» «Ричардом III», и Вивиен Ли могла бы не придать этому значения, если бы не самоочевидные факты. Она всегда называла себя ученицей Оливье, всегда подчеркивала свою антипатию к кино и равнодушие к «Оскару» за роль Скарлетт, но только теперь, когда Оливье получил «Оскара» за «Генриха V», она смогла поставить свой приз на столике в их спальне «Ларри ревновал и не хотел никакого упоминания, что у него они нет такой премии».

Актриса понимала, что мужу больше импонирует образ «дрезденской статуэтки», женщины, которая вызывает восторг не своей игрой, а внешностью. Она могла сколько угодно соглашаться с Оливье: до Шекспира ей надо дорасти. Однако она знала, что и Скарлетт, и Майра, и Эмма Гамильтон, не говоря о Дженнифер и Клеопатре, дают ей это право, и она доказала это успехом в роли Сабины! И вот вместо трех дочерей Лира ей предлагают роль леди Анны в «Ричарде III»! Как всегда, когда ей не нравилась роль, она произнесла по слогам: «Ле-ди-Энн!»

Хотя Оливье был очарован «Нотли», их отношения утратили былую теплоту. Вивиен Ли, как и раньше, была готова для него на все. Мысль, что Оливье может ревновать к ее успеху на сцене, казалась нелепой. Напрашивалось другое, еще более неприятное объяснение: Оливье испугался приступа нервной депрессии после фильма Паскаля.

Актерская доля трудна, связана с нервным напряжением и отдачей, а зачастую и нервными срывами. Поклонники великого Эдмунда Кина не знали, что после некоторых ролей он становился на время почти невменяемым. Можно привести другие примеры: Леонидова, который не смог играть Отелло из-за приступа клаустрофобии; Лилину, пропускавшую не один сезон из-за нервного переутомления. Да и сам Оливье перед каждой премьерой находился на грани психического шока. Его психоз во время поездки в США только доказывал, что нервные вспышки его жены — вещь для актера обычная.

Тем более, Оливье знал, что Вивиен Ли переутомлена выступлением в роли Дженнифер — в английском театре нельзя отдохнуть или на время сменить роль: играй, пока пьеса собирает публику. Он видел, что значила для нее потеря ребенка, и понимал, что вспышка туберкулеза оказалась итогом, расплатой за ношу, которую взяла на себя Вивиен. Конечно, Ларри не перестал любить ее, но страх за себя был сильнее любви, и в жизнь Вивиен Ли вошло одиночество.

Оно заявляло о себе ее привязанностью к кошкам, ее встречами с Ли Холманом (какая ирония!), который с радостью принимал участие в ее решениях, бдительной заботой матери — во время съемок миссис Хартли всегда была рядом. Может быть, одиночеством объяснялась бессонница актрисы, ее стремление протянуть подольше вечера в «Нотли»?

В конце года Голливуд предложил, чтобы Вивиен Ли и Лоренс Оливье спились в экранизации «Сирано де Бержерака». Они нуждались в деньгах, в Калифорнии сияло солнце (в Лондоне исключительно суровая зима вызвала перебои в снабжении углем и газом; в феврале в «Дарэм коттедж» было так холодно, что Вивиен Ли приходилось ходить вокруг дома и меховом пальто и перчатках, в попытке согреться), однако Оливье отказался наотрез. 1 января 1947 года он принял предложение продюсера дель Джудиче экранизировать «Гамлета».

Его жена пришла в восторг — она мечтала сыграть Офелию, вернуться к волшебным дням 1937 года, но ее ждало разочарование. Оливье боялся, что она «нарушит равновесие ансамбля». Он искал «свежее» лицо и остановился на восемнадцатилетней Джин Симмонс. Девушка не имела никакой подготовки и боялась браться за роль, но это Оливье не смущало. Сегодня очевидно, что Д. Симмонс загримирована и освещена таким образом, чтобы возникло сходство с Вивиен Ли (см., например, у Э. Эдвардс: «…и внешне она слегка напоминала Вивиен»).

Съемки «Гамлета» начались 1 мая 1947 года. В это же время А. Корда предложил Вивиен Ли сняться в фильме известного французского режиссера Жюльена Дювивье «Анна Каренина». Сценаристы Дювивье предложили перенести действие во Францию. Корда восстал против этой идеи, и с тех пор работа над фильмом шла в обстановке постоянных споров и конфликтов. Картина в целом не получилась, а Вивиен Ли, которая также не нашла контакта с режиссером, сыграла ниже возможностей.

Сохраняя верность своей теме, актриса постаралась передать драму незаурядной женщины, не пожелавшей пойти на компромисс с лицемерием и условностями общества. Она акцентировала моральный аспект драмы, вызвав замечания критиков, которые считали, что ей не удалось передать физическую страсть Анны. Упрек, пожалуй, справедлив, но Вивиен Ли всегда волновала духовная сторона человеческого чувства, и эволюция Анны показана с характерной для актрисы тонкостью.

Потеряв уважение к Каренину, увидев вдруг, что это чуждый ей человек, она не может примириться с ним и уходит к Вронскому. Убедившись, что Вронский не понимал и не понимает ее, а сохранить его можно только ценой унизительного самообмана, ее Анна предпочитает погибнуть. Еще раз жизнь не оставляет выхода героине Вивиен Ли. Честность, преданность, сердечность Анны, ее духовность неуместны в мире мещан и становятся своего рода Роком. Героиня уходит непобежденной, и потому так интересен финал, который называли одним из немногих замечательных моментов картины.

Анна идет по перрону в Москве, не обращая внимания на людей, глазеющих на нее и говорящих что-то о ней, не замечая их. В ее взгляде — молчаливая, оцепеневшая скорбь. Издалека, отстраненно, она смотрит на этих мелких людей, занятых своими мелкими делами. Ей нечего бояться, нечего ждать, и Анна входит в вагон со спокойной, горькой улыбкой.

В Обираловке дождь. На платформе Анна прислоняется к столбу и с ужасом замечает старика обходчика — того самого, из кошмарного сна. Задумчиво покачав головой, с каким-то нереальным спокойствием и значительностью, как если бы она открыла пугавшую и на самом дело очень простую тайну, идет к поезду.

Заметив у вагона, в том месте, где она впервые встретила Вронского, похожего на него мужчину, с криком кидается к нему. Может быть, выход есть и жизнь не обманула ее? Негромко, сдержанно смеется, тут же всхлипывая. Идет по платформе. По шпалам… Снова вспоминает о встрече с Вронским, и улыбка освещает ее взгляд. Страдание вытесняет улыбку. Остановившись, она тихо качает головой. Поезд свистит за спиной, но Анна слишком поглощена встречей с вечностью.

Перед началом съемок, когда актриса находилась в Париже, Оливье сообщил по телефону, что его собираются сделать «сэром». В деликатном балансе их взаимоотношений это событие играло немалую роль, и реакция Вивиен Ли («Конечно, ты откажешься?» — «Конечно, соглашусь») была скорее не шуткой, а ироническим упреком. После окончания фильма она отправилась в гости к Холману. Оливье оставался в «Нотли», готовясь к торжественной церемонии в Букингемском дворце. 8 июля, в сопровождении скромно одетой Вивиен Ли, он направился во дворец и вышел оттуда сэром.

Осенью врачи снова забеспокоились о легких актрисы. Брат Ли Холмана предложил воспользоваться его виллой в Канне, и после завершения «Гамлета», захватив Тарквина и Сюзанну, Вивиен Ли и Оливье направились на юг. Соединив ее гонорар за «Анну Каренину» и деньги за работу над «Гамлетом», они могли планировать поездку с труппой «Олд Вик» в Австралию.

Сообщение о предстоящем визите двух ведущих актеров Англии вызвало ажиотаж. В Перте, Аделаиде, Мельбурне, Канберре, Сиднее, Брисбене и четырех городах Новой Зеландии — Окленде, Крайстчерче, Дандине и Веллингтоне — люди заказывали билеты за несколько месяцев вперед, выстаивали в очередях, проводили ночи под дождем в надежде приобрести билет на спектакли «Олд Вик» хотя бы чудом.

Оливье остановился на трех пьесах: «Ричарде III», «На волоске от гибели» и «Школе злословия». Решение выглядело идеальным: «Ричард III» был «сольной» пьесой Оливье, Вивиен Ли получала свой шанс в комедии Уайлдера, а в шеридановской «Школе» они делили лавры пополам.

Вивиен Ли просила поставить для нее «Антигону» Ж. Ануя, но Оливье считал, что эта трагическая вещь вне ее диапазона. Он не понимал, почему она не хочет играть леди Тизл. Сам он полагал, что стиль и атмосфера эпохи Шеридана идеально соответствуют его индивидуальности: «Я думаю, что инстинктивно ощущаю дух Шеридана, и привязан к этому драматургу более, чем к какому-либо другому художнику XVIII века, за исключением Генделя».

14 февраля 1948 года пароход «Коринтик» вышел в море. С первых минут Оливье установил соответствующую его новому положению дистанцию и принял «отеческий» тон по отношению к коллегам. Не без снобизма он записывал впечатления в поднесенный поклонником роскошный дневник. Пока сэр Лоренс проводил репетиции, отчитывал коллег и отмечал в дневнике официальные приемы, Вивиен Ли подружилась со всей труппой: «Каждый день рождения отмечался вечерами и подарками. По пути она закупила практически весь корабельный магазин. Она всегда знала, что вам правится и что вы не можете позволить себе приобрести».

Через месяц они были в Перте. Австралия использовала прибытие четы Оливье для репетиции к предстоящему королевскому визиту. Помимо ежедневных спектаклей артистов ожидали всевозможные пресс-конференции, приемы, посещения университетов, заводов, больниц.

Прирожденная путешественница, Вивиен Ли была в восторге от Австралии: «Мы ехали по самой замечательной стране, которую можно нарисовать в воображении. Первые пейзажи невероятно похожи на Дали: огромные голубые озера окружены ослепительно-белым песком. Из воды высовываются черные и светлые ветви деревьев, всюду птицы разной окраски и рисунка. Миновав девственные леса, мы попали в горы, где ночевали в довольно странном отеле. Часы в полночь били восемнадцать раз, каждые два часа раздавался сигнал тревоги, чтобы удостоверить, что эта старая развалюха еще не пылает и чтобы мы знали, что все в порядке. По крыше маршировали толпы сумчатых, а жильцы поднимались в шесть утра. Похоже, для того чтобы свистеть, петь, стучать в чужие двери. Не очень тихо, но своеобразно».

С характерными для нее юмором и жизнерадостностью актриса реагировала на изнурительную жару и на отсутствие элементарных удобств. Спектакли шли в помещении кинотеатров, в общественных центрах и оперных театрах. Вивиен Ли помогала гладить костюмы. Глядя на нее, Оливье присоединился к рабочим сцены. Оба ведущих актера отказались от своих артистических уборных и предоставили их в распоряжение труппы.

Первый спектакль в Перте («Школа злословия») состоялся 20 марта и прошел с шумным успехом. После двухнедельных гастролей и лавины общественных мероприятий труппа перебралась в Аделаиду. Прием, оказанный публикой Вивиен Ли, «реабилитировал» ее в глазах Оливье («Вивиен замечательна, лучше, чем когда бы то ни было прежде»). Сам он не имел успеха в роли Антробуса. Не метший успех имели в высшей степени непринужденные пресс-конференции актрисы. В Аделаиде маленький сын губернатора осведомился, почему леди Оливье называют «мисс витамин Б». Каков был ответ, неизвестно, но сэр Лоренс мог бы сказать, что это объясняется умением его жены передавать свою жизнерадостность публике.

Без перерыва 19 апреля труппа начала двухмесячные гастроли в Мельбурне. Все три пьесы прошли блестяще, а обаяние Вивиен Ли — помогло наладить контакт с журналистами, которых недолюбливал ее муж. Несмотря на жесточайшее расписание, она сумела выкроить уик-энд в маленьком курортном местечке на побережье, но и здесь они не имели покоя от поклонников и журналистов. С обычной решительностью актриса заявила хозяину: «Это уж слишком. Мы должны отдохнуть, даже если для этого придется вернуться в Тасманию или в Дарвин».

На другое утро в газетах появилась карикатура: пара обезьян, в клетку которых заглядывают любопытные посетители, говорят, как им жаль супругов Оливье. Карикатура возымела действие, однако актерам все-таки пришлось искать покоя в доме одного из знакомых.

Летом труппа выступала в Сиднее. Гастроли проходили успешно, но город оставил неприятные воспоминания. Во время спектакля «Ричард III» Оливье повредил ногу, после чего играл с костылями. Председатель правления «Олд Вик» лорд Эшер сообщил ему о реорганизации театра и о намерении отказаться от услуг Баррела, Ричардсона и Оливье.

Это был несвоевременный и несправедливый удар. Неофициальное письмо Эшера не позволяло прервать гастроли или начать переговоры о новом сезоне в Лондоне. Правление знало о планах директоров превратить «Олд Вик» в Национальный театр, об их намерении организовать школу для молодых актеров, о том, что турне в Австралию предпринято с целью создать вторую труппу «Олд Вик». В дальнейшем это позволило бы давать спектакли на двух сценах — в Лондоне и в провинции или за рубежом.

Оливье имел основания считать, что решение продиктовано посторонними соображениями. Он не догадывался, к счастью, что в основе всего — элементарная зависть, побудившая кого-то из его коллег в Лондоне начать кампанию против «двух сэров», которые «завладели» театром «Олд Вик» и используют его в своих интересах. Газеты писали об измене принципам Лилиан Бейлис[15], об ориентации на звезд и на привилегированную публику, вытеснившую бедняков. Кто-то воспользовался неудачным названием статьи об австралийском турне («Труппа Оливье») и изложил свои соображения под броским заголовком: «Кому принадлежит «Олд Вик»?»

Вивиен Ли старалась отвлечь Оливье от горьких мыслей. Снова и снова она убеждала его поставить «Антигону» Ануя и предложила прочесть пьесу нового американского драматурга Тенесси Уильямса «Трамвай «Желание». Пьеса увлекла ее так же, как и роман М. Митчелл десять лет назад.

В начале сентября началось турне по Новой Зеландии. За шесть недель они дали сорок четыре спектакля в четырех городах. Погода испортилась, у них не было возможности посмотреть страну, усталость делала поездку крайне тягостной. В Крайстчерче специалисты предложили Оливье оперировать ногу, и в двух последних городах Вивиен Ли играла с дублером.

Пятнадцатого октября, с палубы «Коринтика», она наблюдала, как Оливье поднимали на корабль на специальной платформе — как рыцаря, пострадавшего в тяжком бою. Шел дождь. Операция прошла удачно, и 1 ноября 1948 года они прибыли на родину.

«Я понял, что это великая актриса»

Для Вивиен Ли поездка в Австралию была связана с самыми теплыми воспоминаниями. Оливье снова относился к ней, как прежде. Успех укрепил ее веру в себя. Наконец никаких депрессий, несмотря на каторжный труд и далеко не подходящий климат.

Еще на борту «Коринтика» Оливье сообщил прессе о своих планах на 1949 год: вместе с женой он выступит в «Ричарде III» и «Школе злословия». Затем — премьера «Антигоны» с Вивиен Ли в главной роли. Лондонцы еще ни разу не видели обоих актеров рядом. Билеты закупали заранее, очереди в кассу не расходились даже по ночам.

Двадцатого января состоялась премьера «Школы злословия» в Лондоне. Публика принимала с австралийской горячностью, критики хвалили постановку, но не обошлось без претензий. Одри Уильямсон писала: «Постановка Оливье «Школы злословия» — с великолепными Л. Оливье и В. Ли в ролях сэра Питера и леди Тизл — все же не может быть названа полной удачей. В 1938 году Т. Гатри также «обале́тил» пьесу и шаржировал участников «академии злословия». Однако его актеры обладали чувством стиля, которое могло искупить любые недостатки постановки и воссоздать атмосферу XVIII века, не очень доступную актерам наших дней. Из исполнителей в театре «Нью»[16] только Вивиен Ли — и в высшей степени — обладала этим чувством… Прелестная и четко выписанная (как с картины Гейнсборо), она передавала юмор и изящество с утонченной нежностью красок и очаровательной кокетливостью. Что касается Оливье, его чувство стиля отвечало почти всем требованиям роли, хотя этот экспансивный и блестящий актер никогда не будет чувствовать себя на месте в атмосфере атласа, пудры и кружев Века Изящества».

Шестого февраля пришла очередь самой важной для Вивиен Ли премьеры. Несколько лет она убеждала мужа поставить «Антигону» Жана Ануя. Оливье утверждал, что Вивиен Ли создана для легкой комедии, ее голос не годится для трагедии (традиция требует от трагических актрис сильного и низкого голоса), а «Антигона» принесет его жене одни разочарования.

Вивиен Ли, естественно, хотела доказать Оливье, что она может играть трагические роли. Ей было необходимо покончить с ярлычком «дрезденской статуэтки», которая оттеняет мужественность своего великого партнера. В их дуэте с Оливье, в конце концов, отвага, талант, сила Нельсона опирались не на женскую хрупкость леди Гамильтон, а на ее интеллект, высоту духа, силу чувства. В 1946 году Брукс Аткинсон нашел в игре Оливье только один изъян — недостаток духовности. Вивиен Ли в Америке не выступала, именно она вела эту тему в их дуэте, и замечание видного критика косвенно подчеркивало ее роль в театре Оливье.

Все эти годы она говорила об одном — о протесте личности против бездуховности цивилизации потребления. Иногда критики (А. Сокольская) усматривают в ее героинях «ненужную» одаренность, говорят об «опасной полноте жизненных сил», о «чрезмерной» незаурядности персонажей Вивиен Ли. Одаренность бывает не ко времени, но не может быть «ненужной». В таком случае виновата не личность, и только в больном обществе незаурядность может оказаться опасной. Задолго до большинства своих коллег Вивиен Ли увидела в бездуховности одну из главных проблем послевоенной Западной Европы, и это определило ее интерес к роли Антигоны.

Конечно, Ануй написал пьесу в 1942 году, в оккупированной Франции, и «абсурдный» бунт героини адресован тем, кто склонил голову перед фашизмом, полагая сопротивление бесполезным. Однако «Антигона» не устарела и в 1948 году — как будто в мире исчезли трусы, равнодушие отступило перед нетерпимостью к злу и насилию, а немногие, кто не может смириться с обывательским компромиссом, увенчиваются лаврами триумфаторов! Вивиен Ли твердо знала, почему она выбрала «Антигону», и Оливье уступил.

В день премьеры сторонники Вивиен Ли в театре «Нью» были в меньшинстве. Занавес поднялся. Оливье в вечернем костюме (Хор) представил действующих лиц на аскетически оформленной сцене. Посредине — столик, за которым задумался правитель Фив Креон. На ведущих к трем дверям ступеньках — три стражника в шинелях (XX век!), старая кормилица, сестра героини Исмена, жених Антигоны Гемон. В глубине, у низкого барьера, обозначающего стены, вяжет жена Креона Эвридика. С противоположной стороны, также у «стены», стоит, задумавшись, Антигона — Ли.

Чем-чем, а даром сценического присутствия Вивиен Ли обладает — ее нельзя не заметить, хотя стоит в глубине и молча, положив худенькие руки на колени, смотрит в себя, вглубь, в будущее. Маленькая, бледная, по-мальчишечьи остриженная девушка. Серьезное, значительное лицо. Спокойная, слишком спокойная поза подсказывает — она на пределе, как пружина, что вот-вот освободится, и тогда несдобровать никому из остальных героев, даже не заметивших, что Хор закончил свой печальный комментарий.

Поначалу казалось, что актриса не изменила своей, не раз подвергавшейся нападкам манере: трогательно высокий голосок, хрупкая женственность инженю, очаровательно светлая улыбка. Кормилице и в голову не придет, что такая девушка может ночью — в поле — подстерегать момент, чтобы похоронить тело брата, оставленное разлагаться на страх возможным бунтовщикам. Вивиен Ли — опытная актриса, и, когда надо, в ее голосе пробегает усталость, в улыбке проскальзывает тоска, а романтическая приподнятость ее гимна природе (в контраст с окаменевшей пластикой движений) предвещает драму, не попятную ни кормилице, ни публике. И все же — разве может эта романтическая инженю сыграть Антигону?!

И вдруг зал затаил дыхание. Когда на сцену вышла Исмена и в первых же звуках ее поспешной, льстиво извиняющейся речи зазвучала ложь и трусость, когда в качестве якоря спасения она бросила в лицо сестре подленькую фразу: «Ты сошла с ума!» — Антигона преобразилась. Низкий, властный голос (как не удивиться — на целую октаву ниже!) — по коже пробегает холодок… Глубокий, потемневший от разочарования взгляд. Спокойная, непреклонная воля — как будто Скарлетт предложили сохранить Тару, если она предаст Эшли, или Эмма Гамильтон узнала, что ей придется отречься от Нельсона, или Майре Лестер обещали вернуть молодость и любовь ценой подлости и унижения.

Поразительнее всего в этой Антигоне ее одиночество, отделившее героиню от остальных невидимой, но совершенно реальной стеной. Вот откуда этот режущим укором взгляд, усталое спокойствие, низкий, негодующий голос: Антигона знает главное — не слова, не доводы разума определяют выбор людей, а сила или слабость их духа, и по игре судьбы она — юная, влюбленная в жизнь и в красоту девушка — сохранила здесь силу духа и обязана бросить вызов Пустоте. Потому-то она мешает всем, всех раздражает, кажется всем безумной.

Конечно, Оливье рисковал: эта пьеса — поединок идей, но зал уже во власти Вивиен Ли. Всех захватил поединок Антигоны с Исменой, с белокурым, безвольным Гемоном, с тупым и жадным стражником, наконец — с циником Креоном. Антигона говорит, убеждает, спорит, кричит, наступает, и все, что происходит в ее душе, — перед зрителем. Каждый шаг в трагической игре, в старом споре с жизнью, которая вечно заставляет героинь Вивиен Ли выбирать — благополучие или муки, смерть или позорную жизнь. Только в этой пьесе героиня проходит весь путь до неизбежного конца.

Такой Вивиен Ли еще не видели. Притихший зал старался не упустить ни слова в длинном споре Антигоны с Креоном, которому так хочется избежать неприятностей и убедить эту колючую, непослушную девчонку забыть слово «нет» и вместе со всеми говорить «да!». Час назад многие не верили, что актриса сыграет героиню Ануя. Теперь они удивлялись ее владению голосом, ее темпераменту, ее умению передать оттенки чувства и мысли героини.

Без Героя нет трагедия, и Антигона Вивиен Ли была трагической героиней — непреклонным, неумолимым голосом совести и правды, живым символом стойкости и неподкупности, человеком, который не примет компромисс. Моменты смятения, усталости, минутных колебаний придавали поединку двух главных героев пугающую достоверность, помогали узнать современницу в персонаже античной трагедии, выведенном на сцену одним из свидетелей недавней трагедии 40-х годов XX века.

Вивиен Ли напомнила всем, что человеком остается тот, кто сохраняет решимость идти за своей совестью. Ради этого она заставила Оливье ставить Ануя, и поэтому зал театра «Нью» вскипел овацией, когда Хор подвел итог истории Антигоны, без которой «всем было бы так спокойно». После окончания в фойе говорили только о Вивиен Ли. О чувстве трагического, о благородстве ее Антигоны, о голосе актрисы. Один из постоянных зрителей сказал жене: «Теперь я понял, что это действительно великая актриса».

Рецензенты были единогласны: «Вызывающая пьеса Ануя в постановке Оливье — наиболее яркое событие сезона. Вивиен Ли раскрывает непреклонную твердость и достоинство, с какими идет на мученическую смерть во имя морального принципа Антигона…». «Это новая Вивиен Ли: широкий по тембру и амплитуде голос, фанатическая сила характера, спокойная энергия непоколебимого борца».

Общее впечатление резюмировала О. Уильямсон: «Миниатюрная, худенькая Антигона Вивиен Ли, верная долгу и гордая, пронзает пьесу как меч — вся во власти идеи, на мгновение сломленная страхом, бросающая вызов и невозмутимая. С новой силой она выразила нежность и боль, ибо Антигона не только личность, восстающая против деспотизма, но и влюбленная девушка».

Успех Вивиен Ли поколебал скепсис. Оливье. Он не мог не согласиться поставить пьесу молодого американского драматурга Тенесси Уильямса «Трамвай «Желание». Подобно Т. Уайлдеру и Ж. Аную, Уильямс заинтересовал Вивиен Ли не только поисками новых драматических концепций и форм, но в первую очередь чуткостью к тем приметам морального неблагополучия, которые для актрисы означали вступление в век дегуманизации.

В постановке Э. Казана эта пьеса ошеломила Нью-Йорк. С появлением новых работ Уильямса («Орфей спускается в Ад», «Кошка на раскалённой крыше», «Подлинный путь», «Ночь игуаны») мировосприятие драматурга и своеобразие его метода перестали шокировать. В 50-е годы все понимали, что Уильямс говорит о неравном поединке между личностью и обществом потребителей, которые непреклонно утверждают свои мещанские идеалы. Многие из пьес Уильямса написаны в период маккартизма, охоты на «ведьм», «черных списков», и истоки его социального пессимизма очевидны. Дело даже не в том, что «молчаливое большинство» всегда раздавит личность. Трагичнее другое: мир Уильямса исключает Гармонию. Дух и материя безнадежно разъединены. Культура, идеалы, гуманистические «иллюзии» мешают Потребителю, напоминая о его грубости, тупости, пошлости.

Связь общественной атмосферы конца 40-х годов с мировосприятием Уильямса бесспорна. Бессилие интеллигенции и тупая ярость разгулявшихся правых выглядят в его глазах клиническим случаем общественной патологии. Отсюда духовность, талант, интеллект нежизнеспособны, обречены на физическую деградацию. В силу воинствующей бездуховности патологичен и победитель — мещанин, который противопоставляет интеллекту — силу, чувству — физиологию, гуманности — зверство.

Деградирующие, слабые «герои» слишком скомпрометированы, чтобы противостоять злу. Апофеоз мещанской стихии не может не вызвать протеста. Финалы Уильямса исключают катарсис, но переполняют страхом за будущее. В этом их трагизм и связь с эпохой, продиктовавшей драматургу его условный стиль (сплав символики с натурализмом)[17], его декадентскую атмосферу и неизменную модель мира, действительную только в рамках конкретной ситуации.

Особенности мировосприятия и метода Уильямса впервые последовательно воплощены в «Трамвае «Желание». В 1947 году мало кто понял смысл сказанного. Споры развернулись вокруг героини, бывшей учительницы из провинциального городка, которая ищет приюта у замужней сестры, Стеллы Ковальской.

Тонкая, интеллигентная Бланш «скомпрометирована» больше других героев Уильямса. Если верить мужу Стеллы, она давно ведет аморальную жизнь и уволена за попытку совратить одного из учеников. Понятно, Стенли раздражен романом Бланш с его старым другом, которому он «раскрывает» глаза на прошлое героини и отправляет ее в сумасшедший дом.

Вместе с тем, хотя Стенли никогда этого не признает, он уязвлен внутренним превосходством Бланш, самим фактом их духовного неравенства, и преследует ее за то, что она стремится помочь Стелле увидеть пошлость мещанского рая Ковальских. Месть Стенли увенчивается вожделенным насилием (апофеоз двойной — самца и хама), после чего Бланш теряет рассудок.

Положение зрителя не просто: рассказ Стенли нельзя считать целиком достоверным. Бланш называет его клеветой. Ее жизнь сломана уже в юности — самоубийством мужа, который оказался гомосексуалистом. Вдобавок, Бланш — жертва неблагоприятной ситуации: в отличие от Скарлетт, никакое мужество и самоотверженность не помогут Бланш снасти родовое гнездо и жизнь близких. По характеру она напоминает не Скарлетт, а Мелани Гамильтон, и деградация Бланш (даже если Стенли прав) — не следствие ее биологической порочности, а трагический итог ее одиночества и беззащитности в беспощадном к таким людям мире.

Сюжет пьесы давал свободу интерпретации. В постановке на Бродвее Э. Казан встал на сторону Стенли. Не удивительно, что в Лондоне сообщение о намерении Вивиен Ли сыграть Бланш вызвало недоумение. Не всегда можно рационально объяснить выбор роли актером. Легко ошибиться, отвечая на вопрос, почему в самый счастливый момент жизни Вивиен Ли стремилась к трагическим ролям. Единственный ответ в том, что эта чуткая актриса предощутила Эру Потребления и увидела в пьесе Уильямса близкий своему ощущению прогноз на будущее. В Англии этого не увидели. Пьесу называли «похотливой», «порнографической», «низкой» и «отвратительной». Ее заклеймили в Палате общин и в комитете общественной морали. Даже критики называли Бланш проституткой. «Таймс» писала, что цель пьесы — «открыть прошлое проститутки в ее настоящем».

Не желая связываться с цензурой, Оливье решил исключить ряд реплик. Это привело к конфликту с Айрин Сэлзник — права на пьесу принадлежали ей, и бывшая жена продюсера «Унесенных ветром» хотела, чтобы Оливье повторил постановку Казана. Против сокращений выступала и Вивиен Ли. Особенно после того, как цензор запретил упоминать о причинах самоубийства мужа Бланш. Актриса лишилась одного из главных аргументов в защиту героини — что мог понять зритель из фразы «Я вошла в комнату. Там был мой муж и…»? Рыдания Бланш не могли заменить необходимых здесь слов.

После репетиций Вивиен Ли обсуждала интерпретацию роли с Оливье. Она не хотела видеть в героине ни проститутку, ни извращенку, отвергала требования А. Сэлзник и настаивала, что деградация Бланш — следствие психической травмы, одиночества и неудач: «Я не назову эту пьесу салонной комедией, но мне не приходило в голову, что кто-то захочет назвать ее непристойной», — заявила актриса после очередной серии газетных протестов.

Друзья боялись, что роль станет слишком большим испытанием для Вивиен Ли. Она должна находиться на сцене два часа, и каждый эпизод требует максимальной нервной отдачи. Вивиен Ли — актриса перевоплощения. Фактически она «впускала» в себя на год другую личность. Нарушенная психика Бланш могла нанести ущерб хрупкой нервной конституции актрисы. Она не слушала никого — правда жизни, которую игнорировала английская сцена, авторы популярных салонных пустячков, казалась ей дороже.

Премьера состоялась в театре «Олдвич» 11 октября 1949 года. Вопреки традиции режиссер Л. Оливье отказался произнести перед началом речь: «Это не мои вечер. Он принадлежит моей жене. Только ей». Независимо от отношения к пьесе, критики были единодушны в оценке Вивиен Ли. Рецензент «Таймс» писал: «Ее исполнение внушительно. Она производит впечатление захватывающим изображением героини, которая понемногу теряет рассудок, — пеленой, неукротимой и гибнущей. Сила ее исполнения нарастает по мере роста драматизма сюжета».

Лучшее представление о Вивиен Ли в роли Бланш дают воспоминания А. Дента: «Я пригласил в «Олдвич» друга, и мы заняли два кресла в первом ряду. Бланш — Вивиен являла собой один из самых мучительных для души образов, которые можно увидеть на сцене. Желая растерзать мое сердце (А. Дент публично протестовал против намерения актрисы играть Бланш. — В.У.), она без сомнения разрывала свое. Как будто наблюдаешь, как землетрясение разрушает прекрасный маленький город. Сразу же после окончания меня повели к актрисе.

Прошло лишь несколько секунд после того, как она в последний раз появилась перед публикой, но актриса все еще была в образе, во власти эмоций жуткого финала, где Бланш забирают в больницу для душевнобольных. Она дрожала как лист, дрожали ее губы. Она вцепилась в меня, положила голову мне на плечо и спросила шепотом: «Как я играла? Вы считаете, что это безумие? Вы все еще считаете эту Бланш невыносимой?»

Не способный на обычные пустые восклицания, я ответил: «Позвольте сказать, что мой друг, солидный человек, с Гебридских островов, утверждает, что я совсем не прав относительно Бланш, потому что у нее правда в душе!» Нетерпеливо, чуть ли не с бешенством, Вивиен воскликнула: «Почему же вы не привели его с собой? Он, без сомнения, лучший критик, чем вы!»

Восемь месяцев, день за днем, Вивиен Ли играла Бланш при переполненном зале. Ее особенно радовало, что опасения друзей не оправдались, она не пропустила ни одного спектакля и не причинила никакого ущерба своему здоровью. («Это доказывает, что я не оранжерейный цветок, каким они меня считают!») Но еще большую радость доставляло то, что ей удалось утвердить свое понимание роли, свое видение мира и правды в искусстве.

Однажды в зале оказался американский драматург, друг Ф. Рузвельта, Роберт Шервуд. Партнер Вивиен Ли Б. Брейден был поражен его резюме: «Приятно посмотреть пьесу!» Заметив удивление артиста, Шервуд пояснил: «Это пьеса о Блапш. Так она и написана. В Нью-Йорке это была пьеса о Стенли: очень сильно сыграл Брандо. Теперь в пьесе равновесие, и мы видели ее в первый раз».

Поэтому все партнеры Вивиен Ли с интересом узнали, что она снимется в экранизации пьесы Уильямса под руководством Э. Казана и при участии М. Брандо. Возможно, она бы отказалась, если бы не трудное положение компании «Лоренс Оливье продакшнз». С 1948 года, после вынужденного разрыва с «Олд Вик», Оливье самостоятельно финансировал свои постановки в арендованном до 1954 года театре «Сент-Джеймс». Многие из его предприятий принесли убыток. Поэтому Оливье согласился сыграть главную роль в фильме У. Уайлера «Керри», а Вивиен Ли подписала договор с компанией «Братья Уорнер».

За исключением Вивиен Ли, остальные актеры уже играли под руководством Казана в Нью-Йорке. Поэтому режиссер пригласил ее остановиться в его доме, чтобы обсудить роль до начала съемок. Прийти к соглашению не удалось. Актриса не могла смотреть на героиню глазами Стенли и отстаивала свою точку зрения: «Я хотела, чтобы зрители видели, какой была Бланш, когда полюбила своего мужа, в свои семнадцать или восемнадцать лет. Это очень важно, потому что Бланш — совсем не обаятельная личность, но… Нужно знать, какой она была и почему это случилось с ней. Ее сестра помогает фразой: «Я не знаю никого, кто был бы так нежен и доверчив, как она». Это очень важная строчка, и я ссорилась из-за нее с Казаном. Я не могла согласиться с тем, как это говорилось. Эти слова («нежная и доверчивая») необходимо подчеркнуть, потому что это замечательные слова и они помогают представить Бланш, когда она была нежной и доверчивой — в противоположность тому, чем она стала: циничной и жестокой, безумной, больной, измученной».

Другим моментом, от которого зависел успех фильма, были взаимоотношения двух ведущих актеров. Первое время Вивиен Ли и Брандо относились друг к другу с большой осторожностью. Как вспоминает Э. Казан, «ей понадобилось несколько недель, чтобы чувствовать себя с Брандо непринужденно. Потом она восхищалась им, хотя знала, что в искусстве они олицетворяют два противоположных полюса. Они уважали друг друга и работали вместе отлично, но дистанция все равно оставалась. Я пользовался тем, что она принадлежит другой цивилизации, другому образу жизни — это каким-то образом соответствовало взаимоотношениям персонажей».

В споре относительно Бланш актриса не уступила, однако это не испортило отношений с Казаном, которому импонировала ее фанатическая самоотдача. Большинство актеров боялось режиссера, добивавшегося от них «невозможного». В Вивиен Ли Казан встретил союзницу: «Я восхищался ею, ибо она никогда не переставала стремиться к совершенству. Она никогда не бывала удовлетворена, и, скажи я ей: «Давайте попробуем еще раз!», она бы поползла по битому стеклу, чтобы добиться от себя еще лучшего результата».

Впервые за многие годы Вивиен Ли была в восторге от атмосферы на съемочной площадке: «Фильм снимался три месяца, и мне дорога каждая секунда, проведенная в студии. Я не могла дождаться утра, чтобы попасть на съемочную площадку, и мне не хотелось уходить вечером. Сценарий оставался без изменений, каждый знал его и хотел помочь, начиная с реквизитора, который говорил: «Что, по вашему мнению, должно быть на столике у кровати Бланш?»

Самая сложная проблема возникла в ходе съемок, когда ведомство Хейса потребовало исключить даже намек на то, что муж Бланш был гомосексуалистом. Несмотря на усилия Казана, Ли и Уильямса, им удалось добиться только смутной фразы: «Мой муж не был похож на других мужчин».

Это не помешало Вивиен Ли сохранить верность своей интерпретации и добиться одного из самых больших своих достижений. В истории кино 50-х годов Бланш останется столь же характерной и необходимой фигурой, как Джельсомина и Кабирия Феллини, персонажи Бергмана и Куросавы или героини Антониони.

Как прежде, актриса сталкивает героиню с враждебным окружением, однако Бланш уже не хватает сил предпочесть компромиссу смерть, впервые достоинство, красота духа и интеллект унижены и втоптаны в грязь. Не способная сжиться с отвратительной реальностью, героиня Вивиен Ли служит индикатором духовного состояния общества. Ее бегство в мир вымысла и фантазии (безумие для Стенли) сигнализирует о такой дегуманизации общества, которая не может быть безопасной и для «здоровых» — менее чутких к пошлости и несправедливости, более равнодушных людей. Деградация Бланш — свидетельство общественного неблагополучия, и в этом секрет воздействия картины.

С первой сцены на вокзале Вивиен Ли подчеркивает одиночество героини и непреодолимую враждебность непонятного, пугающего ее мира. Испуганно и растерянно смотрит Бланш на прохожих. Озираясь, обходя встречных, разыскивает жалкую и грязную улицу с пышным названием — Елисейские поля! Услышав громкие звуки джаза, в испуге бросается на противоположный тротуар.

Походка, жесты, измученный взгляд этой женщины — временами совсем юной, иногда совсем немолодой — поразительно расходятся с ритмом большого южного города. Даже в квартире Стеллы Бланш не находит мира и покоя. Громкая музыка в соседнем баре, выкрики пьяниц, грохот проходящих за окном поездов надземки, вечные скандалы на втором этаже — все это олицетворяет «джунгли», зверский мир инстинктов, где для Бланш нет места.

Страшнее всего, конечно, Стенли: самодовольное животное, хам, для которого нет запретного или невозможного — ничего, что нельзя оценить или пощупать. Шутливая ирония умной Бланш помогает ей стерпеть унижение, обиду, боль, и именно ее интеллект, компенсирующий бесправное положение в доме Ковальских, вызывает ненависть Стенли. Как ни ограничен герой, он понимает, что думает и чувствует незваная гостья.

Все же Бланш приходится ночевать наверху — после пьяной драки, дебоша и необъяснимого примирения обиженной сестры со Стенли. Приятель героя, Митчелл (Митч), поражен тоской, с какой Бланш произносит как будто случайную фразу «как страшно в мире, где все смешалось, где нет человечности».

Эта затерявшаяся в пьесе реплика определяет суть героини Вивиен Ли — ей не примириться со зверством одних и молчаливой покорностью других. Сила переживаний и искренность актрисы превращают объяснение Бланш со Стеллой после вечеринки в идейный центр картины. Печальное терпение и тихий гнев монолога Бланш исключают возможность позерства, «игры», лицемерия. Как будто Стелла прислушивается к этому грустному, слегка саркастичному голосу, как будто не отводит взгляда от огромных, потемневших от горечи глаз сестры. Бланш смело встречает испепеляющий взгляд шурина. Демонстративное объятие Ковальских знаменует победа Стенли. Так и должно быть, только «стопроцентному» американскому мещанину противостоит несломленный человеческий дух.

Важное место в картине занимают отношения Бланш с Митчеллом — недалеким холостяком, которому не догадаться, что рассказы бывшей учительницы о строгих обычаях ее семьи, о прошлом, о ее неприязни к мужчинам — маскировка, полуправда-полуложь в надежде найти хоть какую-то опору.

В исполнении Вивиен Ли поступки героини вызваны не желанием обольстить Митчелла, а ее тоской по душевной теплоте, вниманию, по простым и вроде бы доступным человеческим чувствам, которых она лишена. Романтизируя свое кокетство и своего кавалера, Бланш окружает себя жалкой претензией на красоту, благородство, гармонию, однако реальность (слишком уж туп Митчелл) разрушает и эту жалкую иллюзию. Остается тихо смеяться. Над собой, над попыткой хоть как-то приукрасить чуждый сантиментам мир, над мыслью найти покой с беззлобным человеком.

Разрыв с Митчем окончательно отнимает надежду, насилие Стенли сталкивает Бланш лицом к лицу с непереносимой действительностью. Только психиатр способен отнестись к ней с необходимой чуткостью. Увы, это доброта врача, который предпочел мягкость насилию. Можно не надевать смирительную рубашку и не отрезать ногти. Зачем, если можно подать руку и простая вежливость вызовет недоуменную улыбку?

Машина с Бланш исчезает за углом. Стенли зовет убежавшую наверх Стеллу, но зрителям не забыть жутких яростных воплей Бланш, когда она пыталась протянуть Стенли скомканный китайский фонарик. Не забыть нечеловеческого страдания в ее взгляде: именно Стенли растоптал надежду этой несчастной женщины найти немного тепла в доме своей сестры.

В 1951 году жюри Каннского кинофестиваля назвало Вивиен Ли лучшей актрисой года. Американская киноакадемия присудила ей второго «Оскара», и этот выбор не вызывал сомнений. Как говорит Б. Брейден, «когда я увидел фильм, я не поверил своим глазам. Я видел Брандо на Бродвее — это была его пьеса. Я не верил, что Вивиен выдержит сравнение с ним, но, посмотрев фильм, понял, что она заслужила все свои премии. Под руководством Казана Вивиен совершила невозможное: «украла» фильм у кумира Америки. То, что Брандо также получил «Оскара», не имеет значения».

Съемки «Трамвая» заняли всего три месяца. За это время Оливье успел сняться в «Керри». Актеры думали о возвращении и о пьесе для назначенного на 1951 год Фестиваля Британии[18]. В декабре они вернулись в Англию, но никто из членов правления «Лоренс Оливье продакшнз» не смог предложить ничего интересного. Только художник Роджер Ферз брякнул: «Вы думали поставить «Цезаря и Клеопатру» Шоу? А если присоединить «Антония и Клеопатру»? Расходы на рекламу будут вдвое ниже!» Шутке в тот момент улыбнулись, и только.

Новый год Оливье проводили в Париже. Сэр Лоренс лежал в постели с гриппом, когда ему показалось, что сочетание комедии Шоу с трагедией Шекспира и будет изюминкой, которая поразит театральный Лондон. Вивиен Ли помнила, что несколько дней назад он находил эту идею преждевременной — она сможет сыграть Клеопатру лет через пять — десять. Однако Оливье принял решение и срочно позволил в Лондон. На репетиции оставалось два месяца.

Оливье привлекла возможность сыграть две отличные роли — Цезаря и Антония. Вивиен Ли предстояло изображать юную Клеопатру Шоу и тридцатисемилетнюю царицу Нила.

Режиссер М. Бенталл и художник Р. Ферз стремились к единой изобразительной трактовке обеих пьес. Солдаты появлялись дважды в одних и тех же мундирах, служанки Клеопатры — в тех же шелковых одеяниях, героиня Шекспира умирала в том же наряде, в котором Цезарь возводил ее на трон в пьесе Шоу. Важную роль играла декорация Сфинкса: здесь встречал юную царицу прославленный римский воин, здесь же она произносила свой последний монолог в трагедии Шекспира.

В ходе репетиций Оливье разочаровался в пьесе Шоу и предложил намекнуть, что Клеопатра связана с Цезарем совсем не платоническими отношениями. Вивиен Ли считала недобросовестным идти против текста. Она сообщила героине больше зрелости в последнем акте, но это предполагалось действием и не устраивало Оливье. Роль Антония тоже разочаровала сэра Лоренса: герою недоставало величия. Успехи Оливье на сцене «Олд Вик» были связаны с ролями величавых людей действия, волевых натур. Антоний казался актеру «шутом блудницы», человеком, который деградировал еще до начала трагедии. Оливье не понимал, как можно видеть трагедию в падении такого персонажа, как вообще можно совместить силу и слабость. Он задавал этот вопрос историкам и критикам и работал над ролью без интереса.

Вивиен Ли, наоборот, была поглощена ролью Клеопатры. Она начала с изучения материала — лекции профессора А. Бредли, опубликованной еще в 1909 году, исследований Плутарха, Эмиля Людвига, Довера Уилсона. Считая, что это вводит в атмосферу, актриса прочла все возможное. Хотя Шоу приписывает Клеопатре черные волнистые волосы, Вивиен Ли решила сделать ее рыжей (греко-македонское происхождение исключало вероятность того, что королева Египта была брюнеткой). Она выяснила, что Клеопатра ходила на очень высоких каблуках, чтобы скрыть маленький рост. Она изучила все иллюстрации в поисках деталей одежды, но отбирала только то, что соответствовало ее внешности. К началу спектаклей актриса могла бы читать лекции о своей героине — об этом свидетельствует ее интервью в США: «Я не думаю, что Шоу изобразил Клеопатру с той же глубиной, что и Шекспир. Шоу передал ее проницательность, стремительность, честолюбие, но его не захватила страстность и эмоциональность ее характера. Во всем — не только в любви — она была человеком крайностей. У нее была легендарная коллекция ювелирных изделий, золота, серебра и даже одежды. Всю жизнь она изучала разные яды. К ней приводили заключенных, и она изучала на них действие ядов. Она открыла, что быстродействующие яды причиняют много страданий, а более «приятные» действуют слишком медленно Наконец, она выяснила, что менее всего болезнен укус гадюки — человек становится сонным и умирает без агонии».

Вивиен Ли сознавала смелость своей затеи и вытекающий из этого риск. Немногие из английских актрис решались сыграть Клеопатру. Успеха добились лучшие (Эдит Эванс, Пегги Эшкрофт, а еще раньше Пэт Кэмпбелл), но даже они играли только в одной из двух пьес, где она должна появляться вечер за вечером.

Помимо грима, разработанного ею самой, помимо пластики (движения подростка и зрелой женщины не могут быть похожи) на помощь ей придет голос. Замысел актрисы был дерзок: она решила играть Клеопатру Шоу, пользуясь верхним регистром, а на следующий вечер, в роли Клеопатры Шекспира, переключаться на нижний. Это требовало фантастического мастерства и техники, и Вивиен Ли вернулась к занятиям техникой речи и пением. Занималась она у нескольких педагогов и воспользовалась «вокальной гимнастикой» Оливье, который мог творить со своим голосом чудеса. Актеры поражались ее работоспособности: времени было мало, и она занималась после многочасовых репетиций. И это с ее легкими…

В один из визитов в «Нотли» А. Дент рассказал в качестве предупреждения, что великая французская актриса Рашель умерла в тридцать семь лет — «огонь ее гения сжег оболочку, что позволяла ему гореть». Вивиен Ли игнорировала предупреждение — «Как чудесно!» Близкие друзья умоляли ее отдохнуть, но этого актриса никогда не умела. Тем более теперь!

В конце апреля обе пьесы показали в Манчестере. 19 мая состоялась премьера «Цезаря и Клеопатры» в театре «Сент-Джеймс». Днем позже публика увидела трагедию Шекспира. Критика единодушно провозгласила Вивиен Ли великой актрисой. Влиятельный Айвор Браун писал: «Клеопатра представляет собой вызов, и Вивиен Ли встречает его не только благодаря необходимой здесь красоте, в которой никто не сомневался, но с помощью мастерства, владения голосом и эмоциональной силы, которые являются свидетельством развитого художественного таланта. Перед зрителем — «непостижимая женщина, подобных которой нет».

Очень высоко оценили работу Вивиен Ли самые строгие судьи — артисты. Прославленная Сибил Торндайк говорила: «Я любила ее Клеопатру, особенно в пьесе Шоу. Но я считала прекрасной и Клеопатру Шекспира. Она была ближе к моему представлению о Клеопатре, чем любая другая актриса, которую мне довелось увидеть, — маленькая и порочная, и благородная, и волнующая. Когда я говорю «маленькая», я имею в виду, что она казалась маленькой, какой и была Клеопатра». Старейшая актриса английской комедии Атен Сейлер не слишком жаловала Вивиен Ли, однако здесь она констатировала: «Блестящая Клеопатра (и Шоу и Шекспира) — бесспорно, одна из лучших во все времена». Театральный менеджер С. Митчел, который встал на защиту Оливье в 1948 году, когда правление «Олд Вик» предложило актеру уйти в отставку, подчеркнул вклад Вивиен Ли в успех постановки: «Ее Клеопатра заставила меня впервые понять, как важно для Антония, чтобы рядом с ним была захватывающе прекрасная царица».

Не менее щедры на похвалы были критики журнала «Тиэтр уорлд»: «Вивиен Ли предстает актрисой зрелого дарования и редкостного диапазона». «Мы приветствуем в ее лице одну из самых выдающихся актрис Англии». «Сэр Лоренс с мягкой нежностью раскрывает странные отношения между Цезарем и юной Клеопатрой. Со своей стороны Вивиен Ли в совершенстве воплощает концепцию Шоу в образе девочки-королевы».

«Шекспировскую Клеопатру — Вивиен Ли запомнят как самое блестящее ее достижение». «В исполнении Ли шекспировский стих сверкает красотой, а спокойный ритм ее сцены самоубийства придает финалу редкую трогательность».

Семь месяцев спустя, после премьеры в Нью-Йорке, Брукс Аткинсон, автор обидно справедливой рецензии на «Ромео и Джульетту», поддержал лондонских коллег: «Клеопатра Вивиен Ли превосходна. Она чувственна, коварна, вероломна и в то же время умна, смела, мужественна. Несмотря на понятный страх актрисы, ей удалось передать «бесконечное разнообразие» героини».

Вивиен Ли могла быть довольна. Наконец ее признали равной Оливье, признали ведущей актрисой британской сцены. Однако ее торжество омрачил молодой критик Кеннет Тайней: «Она хватается за роль с изысканностью дебютантки, которой поручили разрубить самца-оленя. Ограниченность таланта мисс Ли выражена сильнее, чем у большинства актрис. Создается впечатление, что сэр Лоренс с рыцарством, которое может нанести ущерб развитию любого великого актера, приглушает свое сверкающее кипение, чтобы она выглядела достойной его. Притупляя свою железно-скрупулезную точность, подавляя свою возвышающуюся величавость, он встречает ее на пол пути. Антоний спускается вниз, и Клеопатра треплет его по голове. Кошка и в самом деле способна на большее, нежели просто смотреть на короля. Она может его загипнотизировать».

Мы уже знаем, что Оливье не нравились обе его роли и что это объясняло его относительную неудачу (критики хвалили его, но считали, что в обеих пьесах он уступал Вивиен Ли). Не прошло и года, как сам актер объяснил рецензенту «Дейли телеграф» Ф. Баркеру причину своей антипатии к Цезарю и Антонию. И все же некоторые поклонники артиста не могли поверить, что он может сыграть слабо или неудачно. Фактически К. Тайнен повторил эти выдумки дилетантов (превосходство Вивиен Ли объясняется рыцарством ее мужа, сознательно играющего слабее), сообщив им авторитет профессионального суждения.

«В бешенстве» от статьи Тайнена Оливье отправился для «мужского разговора» с ним, но Вивиен Ли уже некоторое время знала об увлечении мужа этим выпускником Оксфорда и сочла его экспедицию проявлением галантности — не больше. Гнев Оливье был действительно показным, ибо другой его «придворный критик», У.-А. Дарлингтон, подхватил версию Тайнена, а актер не принял самой простой меры — публичного опровержения. Оливье нарушил молчание только в 1969 году, когда Дарлингтон готовил посвященную ему книгу и обратился с вопросом — действительно ли он недотягивал, чтобы привлечь внимание к жене?

Версия Тайнена — Дарлингтона пользовалась таким хождением, что мне кажется необходимым воспроизвести рассказ критика об его беседе с Оливье: «Успех двух Клеопатр был во всех отношениях успехом Вивиен Ли, а не ее мужа. Он играл Цезаря и Антония и ни в одной из ролей не приближался к своим лучшим стандартам. Люди начали говорить, что он намеренно недотягивает эти роли, чтобы исполнение его жены казалось более ярким по контрасту. Я сам верил в это объяснение и поверил ему еще больше, когда в их следующей совместной работе («Спящем принце» Т. Рэттигана, 1953) она сыграла роль яркой и привлекательной героини, а он превратил Принца в скучного тяжеловесного тевтона. Его поклонники стали опасаться, что он утратил интерес к собственной карьере и заботился только о ней. В первом варианте книги я принял эту точку зрения, но Оливье отклонил ее категорически. Предположить, чтобы он мог играть слабее по какой бы то ни было причине, значит оскорбить его актерскую совесть. Предполагать, что Вивиен Ли нуждалась в такой помощи, — значит высокомерно недооценивать ее способности».

К сожалению, Оливье молчал восемнадцать лет, хотя Вивиен Ли тяжело переживала очевидную несправедливость. После рецензии Тайнена отношения между двумя ведущими актерами английской сцены изменились настолько, что посторонние нередко становились очевидцами недоразумений и столкновений между ними.

Через пять месяцев после премьеры в Лондоне труппа переехала в Нью-Йорк, где спектакли шли еще четыре месяца. Билеты были распроданы заранее на фантастическую сумму в миллион долларов. В марте 1952 года Вивиен Ли узнала о присуждении ей «Оскара» за «Трамвай». В апреле ее настиг нервный приступ (девять месяцев ежедневных выступлений в сложнейших ролях могли довести до истощения любую актрису). Оливье задумался всерьез: а если болезнь будет прогрессировать?

Лето актриса провела в «Нотли». Оливье готовился к съемкам «Трехгрошовой оперы», где он хотел сыграть Мэкхита. Известие, что для нее в фильме роли нет, углубило депрессию Вивиен Ли. Осенью ей и Оливье предложили сняться в американском фильме «Слоновьи тропы». Оливье был занят, но рекомендовал ей подписать контракт. «Лоренс Оливье продакшнз» находилась на грани краха, и 150 тысяч долларов за участие его жены могли помочь осуществлению важных в коронационный год замыслов.

Сценарий разочаровывал — типичная мелодрама на экзотическом фоне: высокомерный плантатор с Цейлона женится на скромной девушке. Убедившись, что муж несколько слабоумен и развлекается игрой в поло на велосипеде в коридорах своего дворца, героиня обращает внимание на управляющего. Пережив холеру, муссон и нашествие слонов, она понимает, что ее любовь принадлежит мужу.

Финансовые проблемы Оливье решили все — Вивиен Ли согласилась. Продюсер фильма спросил, выдержит ли она натурные съемки в разгар тропического сезона. «Я думаю, это принесет ей только пользу. Новая обстановка и интересная роль. Она совершенно забыла о туберкулезе», — ответил сэр Лоренс.

Надо думать, он говорил искренне. В прошлом актер ни на шаг не отпускал жену. Теперь он хотел отдохнуть в Италии и проводил Вивиен Ли в аэропорт с сопровождающими ее актером Питером Финчем (это он заменил Оливье в фильме) и его женой.

В феврале 1953 года жара и влажность на Цейлоне были невыносимы. Вивиен Ли не могла спать, изнуряла себя работой и мучительно переживала одиночество. Пугала ее и мысль о перелете в Голливуд (трое суток в воздухе), где она опять окажется одна. Когда незадолго до окончания натурных съемок актриса начала называть Финча «Ларри», партнер решил, что она на грани приступа маниакальной депрессии. Так называлась ее болезнь.

Перелет был тяжелым. Лишь благодаря Финчам и их заботе Вивиен Ли перенесла эти семьдесят два часа, однако продюсер решил продолжать съемки. Первая неделя в США прошла благополучно. Затем до нее дошли сплетни, что Оливье подумывает о разводе.

В начале второй недели актриса встретилась с голливудской журналисткой Луэллой Парсонз. Продюсер хотел пресечь слухи о ее болезни. Интервью прошло удачно, но в назначенный час Вивиен Ли не пришла на съемки.

Ее вызвали, но она не помнила реплик и снова называла Финча «Ларри». Затем она скрылась в своей артистической. Все, что было дальше, напоминало финал «Трамвая». Актриса не открыла врачу. «Убирайтесь, пока я не позову на помощь!» — выкрикивала она слова Бланш в сцене, где героиня Уильямса выставляет озверевшего Митчелла. Крики «Помогите!», «Помогите!», «Помогите!» разносились по павильону. Кто-то догадался позвонить другу четы Оливье — Дэвиду Нивену, который пользовался доверием актрисы.

Вивиен Ли впустила Нивена и через какое-то время вышла, опираясь на этого тщедушного, невысокого человека. Все прекратили работу. Никто не смел поднять головы.

Приглашенные Нивеном специалисты рекомендовали вызвать Оливье, хотя доктор Ф. Макдональд обнадеживал: «Ее нервные приступы ни в коем случае не следует смешивать с безумием. Это временное помрачение. Для выздоровления мозг требует такого же ухо да, как любая другая часть тела (скажем, рука или нога), если она поражена болезнью. Самое главное для все — полный отдых и сон».

Через три дня, вместе с менеджером С. Теннентом, в Нью-Йорк прибыл Оливье. Тут же они вылетели в Лос-Анджелес. Несмотря на риск перелета, врачи советовали отправить больную в Англию. Машина «скорой помощи» доставила Вивиен Ли (ей дали массированную дозу успокоительных) в сопровождении двух медсестер, Теннента и Оливье в аэропорт. Засверкали вспышки фоторепортеров. «Осторожнее, она очень больна!» — умолял Оливье. Когда носилки повезли к лайнеру, Оливье разрыдался. Нивен обнял его за плечи, и несколько мгновений оба актера стояли, обнимая друг друга.

В Нью-Йорке их встретил другой товарищ Оливье, актер Денни Кей. Актриса сама пошла к трапу самолета. Оливье помог ей быстро пройти мимо фотографов. На последней ступеньке она повернулась и помахала толпе: «Прошу всех простить меня!»

Вечером Вивиен Ли спала в палате госпиталя для нервнобольных в Недерине. Трое суток она находилась под постоянным наблюдением врачей. Чтобы понизить температуру, ее обложили льдом и кормили только сырыми яйцами. Оливье, которому обещали, что через несколько недель пациентке станет лучше, вернулся в «Нотли» в отчаянии: а если нет? Постоянно звонил телефон, в дом рвались репортеры, у ворот толпились фотографы. На другой день он вернулся в Италию, чтобы прийти в себя и свыкнуться с ситуацией.

Конец легенды

Через три недели Вивиен Ли вернулась в «Нотли». Вскоре ее навестил Д. Нивен. За обедом хозяйка обратилась к гостю: «А теперь расскажите все, не упуская ни одной детали. Я должна знать все». Она спокойно выслушала Нивена, а потом написала письма всем, с кем, по ее мнению, следовало объясниться.

Спустя полтора месяца, на приеме в честь драматурга Т. Рэттигана, присутствующие узнали невероятную новость: Вивиен Ли и Лоренс Оливье выступят в написанной к коронации Елизаветы II комедии Рэттигана «Счастливый принц». Случилось то, что потом повторялось не раз: как только актрисе становилось лучше, она обретала веру в свои силы и не хотела слышать никаких предостережений: «Покончила ли я с Голливудом? Боже, нет! Я обязательно вернусь туда, если меня пригласят, и вдобавок на самолете. Я много думала во время болезни. Мне казалось, что я смертельно устала и не захочу слышать о сцене или экране. Но я заглянула в себя и решила жить по-новому. Я буду много работать и больше отдыхать. С этого дня — рано ложиться. Что касается «Слоновьих троп» — не будем винить слонов!»

Конечно, Вивиен Ли сознавала риск, но она слишком любила театр, улыбки людей, их смех, любила «помогать им лучше попять себя и жизнь». Она не могла не вернуться.

Автор «Счастливого принца» не без оснований считал, что его «пустячок» может иметь успех в дни коронации, но потеряет половину привлекательности «пост фактум». Однако шутливая история американской хористки Мэри Морган, которая пытается проскользнуть в посольство вымышленной Кариатии в Лондоне (действие происходит в 1911 году) и соблазнить сорокалетнего Балканского принца, была наиболее подходящим материалом, если учесть, что после болезни актрисы прошло слишком мало времени.

Торжественная премьера в Лондоне проходила в день рождения Вивиен Ли, 5 ноября, в театре «Феникс». Как писала О. Уильямсон, «самым незабываемым моментом этого вечера была теплота, с которой публика приняла актрису после болезни. Хрупкая, как лилия, в светлом парике и в белом платье, она никогда не казалась прелестнее, и мало кто в зале не удивился бы, узнав, что ей далеко уже не двадцать три. Ее интеллект и лукавство сообщили роли характерный для актрисы блеск, но сама пьеса — теперь, когда повод для ее написания остался в прошлом, — грозила рассыпаться».

Теперь, когда болезнь ушла, Вивиен Ли старалась, чтобы Оливье забыл об этих печальных днях. Однако он молчал. Вивиен Ли пыталась отыскать какие-то слова, чтобы сломать пугающий барьер, но муж оставался мрачным, поглощенным собой, закрытым для нее человеком. Каждый приглашал в «Нотли» своих гостей, и единственное, чем могла помочь себе хозяйка, — делать вид, что она ничего не замечает.

Рано или поздно всякого большого и удачливого человека окружают льстецы и приживалы. Прежде им не удавалось попасть в окружение Оливье — Вивиен Ли прекрасно разбиралась в людях, а муж полагался на ее интуицию. Теперь Оливье слушал тех, кто утверждал, что она мешает его развитию и он не должен связывать свой гений с больной женщиной, что ему нужно новое окружение. «Клан» Оливье — Ф. Баркер, У. Дарлингтон и особенно К. Тайпен — не мог сразу перечеркнуть пятнадцать лет совместной жизни в искусстве, однако начало было положено.

В эти горькие дни рядом с Вивиен Ли была мать. Часто актрису встречали в доме Ли Холмана в Уилтшире: он остался преданным другом! Его влиянием и объяснялся перелом в отношениях с Сюзанной, которая долго не признавала мать, но все-таки подружилась с ней. Если Ли Холман был в Англии и мог поговорить с ней по телефону, Вивиен Ли не опасалась приступа. Этого просто не случалось.

После завершения выступлений в «Счастливом принце» А. Корда предложил, чтобы Ли снялась в экранизации популярной пьесы Т. Рэттигана «Глубокое синее море». Одна из лучших актрис Англии Пегги Эшкрофт с блеском исполнила роль Хестер на сцене, и Корда решил, что киноверсия с Вивиен Ли в главной роли будет иметь большой успех. Большинство критиков считало выбор Корды ошибочным: красота Вивиен Ли несовместима с характером Хестер — невзрачной, стареющей женщины, которая теряет любовь мужа и заводит интрижку со столь же невзрачным, заурядным человеком, как она сама. Некоторые удивлялись: как она не поняла, что это не ее роль. Между тем автор пьесы усматривал в ней рассказ об отношениях мужчины и женщины, которые одинаково губительны для каждого из них. Вероятно, проблема взаимоотношений между немолодыми, утратившими понимание людьми и привлекла актрису.

Год 1954 прошел без приступов. Срок аренды театра «Сент-Джеймс» истек, и Оливье принял предложение Гилгуда вместе с Вивиен Ли выступить в Стратфорде в трех шекспировских пьесах — «Двенадцатой ночи» (реж. Д. Гилгуд), «Макбете» (реж. Г. Байем-Шоу) и «Тите Андронике» (реж. П. Брук).

Еще недавно Оливье не мог простить себе согласия поставить «Трамвай «Желание». Ему казалось, что эта пьеса была причиной нервного кризиса Вивиен Ли. Теперь ему даже в голову не пришло, что трагическая участь героинь «Макбета» и «Тита Андроника» и мрачная атмосфера этих пьес могут привести к нежелательным последствиям. Правда, с окончанием приступа его жена стала прежней очаровательной, умной, деятельной хозяйкой «Нотли», а ее общество еще более ценили самые авторитетные люди в мире искусства. Изменились только взгляд (стал еще глубже) и что-то неуловимое в лице — ее красоту иногда называли печальной.

Несмотря на испытания последних лет, актриса сохранила удивительное чувство юмора. «Она блистала в компании, а ум ее был остр. Я помню, как она веселилась, рассказывая, что ей придется играть несчастную героиню «Тита Андроника», у которой отрублены руки и вырезан язык. Никто не мог описать пришедшийся не по душе спектакль или пьесу так, как Вивиен. Она удивительно владела словом, а ее эмоциональная сила была подобна землетрясению. Словами Шекспира, — «сравнить ее ни с кем нельзя», — вспоминает драматург Ноэль Коуард.

Долгожданный сезон в Стрэтфорде открылся 12 апреля 1955 года романтически трактованной «Двенадцатой ночью». Как отмечала критика, Гилгуд не смог «сбалансировать» постановку: общей интонации противоречил Мальволио Оливье. Один из старейших рецензентов, Айвор Браун, отмечал: «Сэр Лоренс «ввел» в спектакль Мальволио, который противоречил традиционно-иронической трактовке этого тщеславного и самодовольного героя. Вместо этого в пьесе появляется усердный управляющий — он завоевал положение своим трудом и чрезмерно стремится навести порядок. Риск трактовки, скрадывающей непомерный эгоизм персонажа, в том, что заговор против Мальволио теряет смысл. Зачем столько усилий, чтобы унизить человека, которого достаточно просто уволить?»

Работа Оливье вызвала разноречивые суждения, многие критики находили главное очарование постановки в Виоле Вивиен Ли: «Мисс Ли — аккуратная, веселая и прелестная Виола — запоминается спокойной прелестью движений и поз». Не склонный занимать место в каком-либо из «лагерей», А. Дент резюмировал: «С моей точки зрения, эта «Двенадцатая ночь» почти целиком принадлежит Вивиен Ли».

Седьмого июня пришла очередь «Макбета». Оба актера вложили в роли все силы, мастерство, талант. В ходе репетиций выяснилось, что их взгляды на сущность трагедии не совпадают. Оливье казалось, что леди Макбет лишена воображения, не может предвидеть неизбежной развязки и потому втягивает героя в заговор. Для Вивиен Ли основным мотивом леди Макбет была ее любовь к мужу, ее желание видеть его на троне, во главе страны.

Отношения между актерами обострились. Быть может, это было результатом ситуации, в которой они находили себя на сцене, где героиня Вивиен Ли диктовала мужу свою волю и шаг за шагом преодолевала его сопротивление. Во всяком случае, «чем ближе премьера, тем глубже был их гнев и отчужденность», свидетельствуют очевидцы.

Худшее ждало впереди. Вивиен Ли не могла назвать честной или справедливой рецензию в «Таймс». Более тысячи слов об Оливье и две строчки о ее леди Макбет: «Вивиен Ли выступает в облике маленькой, роковой, светящейся леди Макбет, но ее внешность и голос совершенно не соответствуют роли».

Воскресенье актеры провели с друзьями в «Нотли». Они ждали рецензий и начали со статьи К. Тайнена: «В прошлый вторник сэр Лоренс обменялся рукопожатием с величием, и за какую-нибудь неделю его исполнение станет шедевром». Это было начало. Конец касался Вивиен Ли: «Вивиен Ли — леди Макбет более манерна, чем трагична, более ядовита, чем анаконда, но тем не менее вполне соответствует роли в рамках своего небольшого дарования».

Актриса не скрывала гнева, но Оливье даже не делал вида, что возмущен. Наоборот, он восхищался умом Тайнена, который с его помощью стал одним из самых влиятельных молодых критиков. В Англии критики предпочитают форму эссе. Диапазон их оценок довольно широк, но ведь первая обязанность критика — забыть о личных симпатиях и предубеждениях. Рецензия Тайнена удивила не только Вивиен Ли. Вот свидетельство актрисы Рейчел Кемпсон (жена М. Редгрейва): «Вивиен Ли была прекрасной и порой недооцененной актрисой. Например, я видела ее леди Макбет в Стрэтфорде. С моей точки зрения, она была превосходна. Ларри выглядел бледно (может быть, нервы), но на другой день критики бурно приветствовали его и отвергали ее — особенно Кеннет Тайнен».

Реакция «передовых» критиков озадачила и режиссера Г. Байем-Шоу: «Макбет» был одним из величайших триумфов Ларри, но к моему разочарованию и печали большинство драматических критиков не приняло леди Макбет Вивиен Ли. Я до сих пор считаю, что ее леди Макбет — лучшая из тех, кого мне довелось увидеть, включая исполнение этой роли двумя великими актрисами».

Американские критики не принимали участие в «вендетте» и подтвердили справедливость мнения Г. Байем-Шоу. Так, А. Прайс-Джонс писал в «Тиэтр Артс», что Вивиен Ли — самая страшная леди Макбет, которую он видел, на сцене: в ее красоте и обаянии — что-то ледяное, змеиное, запоминающееся глубже, нежели Макбет — Оливье. Режиссер Д. Кьюкор восхищался Макбетом Оливье, но считал, что Вивиен Ли ни в чем не уступала своему партнеру и выдержала «вызов его высочайшего мастерства».

В июле 1955 года ответственный редактор журнала «Тиэтр уорлд» Ф. Стивенс поместил ответ противникам актрисы: «Историку театра будет трудно судить о достоинствах трактовки знаменитых ролей нашими ведущими актерами. Макбет Оливье может служить примером, хотя и автор этих строк и наш критик Г. Метьюз согласны, что это великое исполнение. Мы рады воздать должное этому Макбету — и исполнению роли леди Макбет Вивиен Ли. Между прочим, странно, что многие критические замечания, нацеленные в эту актрису, связаны с ее красотой и небольшим ростом. Трудно понять, почему физические данные должны быть препятствием или недостатком. Женщины, одержимые мыслью об убийстве, не обязательно наделены широкой костью, а красота Вивиен Ли придает остроту угрызениям совести и ранней смерти героини».

В том же номере Г. Метьюз развивает передовую: «Особое удовлетворение доставляет возможность видеть утонченную леди Макбет. Великая Сиддонс выдвинула версию, согласно которой леди Макбет должна быть женщиной такого типа — «маленькой, красивой, голубоглазой, хрупкой. Соединяющей обаяние и огромную силу характера» <…> Мисс Ли показывает, как это осуществить. Ее леди Макбет маленького роста, но обладает царственным величием, а в ее голосе, когда необходимо, звенит царственный металл». В конце 50-х годов, когда страсти улеглись, итог подвел Айвор Браун: «Характер персонажа отличается жесткостью, упрямством, личным магнетизмом, который толкает ее колеблющегося героя на высшее предательство и риск вечной гибели. Эти качества мисс Ли передала с абсолютной точностью. Она была идеальной королевой рядом с этим королем. На этот раз Макбеты выглядели не парой «звезд», которые недолюбливают друг друга, а настоящими мужем и женой. Перед нами женщина, которая могла так возобладать над своим мужем».

Самый интересный анализ исполнения Вивиен Ли принадлежит А. Денту, который специально разбирает сцену со свечой и жуткий эффект, что производил низкий голос актрисы, ее интонации и паузы, особенно короткая фраза «В аду темно». Казалось, это говорил человек, который вместе с Данте побывал в Аду и знал, что это такое. Ощущение вечной тьмы придавало пугающую окраску самому слову «темно». Публика провожала актрису аплодисментами. Никому, даже Денту, не приходило в голову, что Вивиен Ли знакома с этой тьмой. Однажды, описывая свое состояние после депрессии, она использовала близкие по смыслу слова: «Амеба на дне моря».

Как всякая актриса, Вивиен Ли знала истинную оценку своей игры публикой. Выходки Тайнена могли бы не волновать, если бы она не понимала, что ей объявили войну. Новым враждебным актом стала рецензия на «Тита Андроника». Вивиен Ли не считала ни принципиальной, ни значительной роль Лавинии — злосчастной дочери Тита, которую в начале трагедии насилуют и оставляют жить калекой без рук и без языка. Тем не менее играла она с полной отдачей, и ее блуждающий «призрак», немой вопль о жестокости человеческой, производил сильное впечатление на зрителей. Рецензия Тайнена выделялась изысканной грубостью: «В роли Лавинии мисс Ли узнает, что ее изнасилуют на трупе ее мужа, с умеренным раздражением женщины, которая предпочла бы, чтобы это случилось на подстилке из пенопласта».

Год 1956 начался плохо. После инфаркта умер Александр Корда, старый друг, человек, который всегда спешил ей на помощь. Актриса тяжело переживала эту смерть.

С уходом Корды отпадала возможность сняться в экранизации «Макбета», где она мечтала повторить свою леди Макбет. Правда, Т. Рэттиган предложил сняться в киноверсии «Счастливого принца», но Вивиен Ли не проявила энтузиазма. Оливье понравилось ее предложение взять на роль Мэри Морган Мерилин Монро, и он поехал вести переговоры в Нью-Йорк. Вивиен Ли, по просьбе Н. Коуарда, взялась за роль Александры Шоттер в его комедии «Шорох южных морей».

Репортеры скандальной хроники смаковали интервью, которое дали в Америке Монро и Оливье. Развязность американской звезды породила слухи о ее особых отношениях с будущим партнером по фильму. Сенсации не состоялось: в Англии Оливье сообщил, что его жена ждет ребенка. Врачи считали, что Вивиен Ли может не опасаться выкидыша, а ее состояние настолько благополучно, что ребенок будет крепким и здоровым.

Оливье снова напоминал влюбленного Ларри, она с удовольствием позировала перед камерой, с любовью заглядывая в глаза мужа, который наклонился поцеловать ее. Неожиданно он передумал: «Нет, мы слишком стары для поцелуев».

Все это не устраивало прессу. Кто-то спросил: «Будет ли Мерилин Монро крестной матерью?» Оливье поперхнулся: «Это интересная идея». Вивиен Ли поспешила на помощь: «Но, дорогой, мы уже выбрали крестных!»

На другой день Монро с мужем, А. Миллером, приехала в Лондон. Вивиен Ли сняла для нее дом, сделала все, чтобы гостям было удобно, и позаботилась о цветах. Если позволяло время, она приходила на съемочную площадку. Каждый вечер актриса выступала в пьесе П. Коуарда. Эта «пикантная», по мнению автора, комедия «о британском правлении и скверном управлении одним из островов Тихого океана» была показана в Эдинбурге, совершила пятинедельное турне по провинция и перекочевала в лондонский театр «Лирик». Здесь на протяжении четырех месяцев Вивиен Ли выступала с неизменным успехом.

Темперамент актрисы исключал снисхождение к себе. По ходу действия героиня поет и танцует — Вивиен Ли провела тридцать пять часов занятий с хореографом: ее танец должен быть профессионален. Ежедневные спектакли, визиты в киностудию, конфликты между Оливье и М. Монро требовали от нее сил и выдержки. Врачи держали актрису под наблюдением, однако 14 августа, на другой день после прощального спектакля, ей стало плохо. Медики оказались бессильны — она снова потеряла ребенка.

Через месяц, тайно (чтобы избежать назойливости репортеров) Вивиен Ли уехала в Италию — восстанавливать силы. Оливье звонил каждый день. Так прошла осень и наступила зима.

Вернувшись домой, Вивиен Ли с удивлением узнала, что ее муж, всегда мечтавший о признании в трагедиях Шекспира (остальные авторы в его глазах не стоили внимания), сообщил руководителю молодой труппы «Инглиш стейдж компани» Д. Девину о своем желании выступить в пьесе начинающего драматурга Джона Осборна «Комедиант».

Посоветовать это мог только К. Тайнен, который рьяно поддерживал новое направление в английском искусстве, так называемых «сердитых молодых людей». Объективно позиция критика была прогрессивной. Английский театр переживал кризис драматургии, и, выступая за обращение к злободневным политическим проблемам, за реализм, за поиски новых героев, Тайнен видел главного врага в коммерческом искусстве Вест-Энда. Расчищая дорогу «рассерженным», Тайнен отрицал все, что могло воспрепятствовать утверждению новой эстетики. Разумеется, только предельно необъективный человек мог бы видеть в Вивиен Ли сторонницу развлекательной ремесленной драматургии, и поведение Тайнена имело другую подоплеку.

Перейдя в лагерь «сердитых», Оливье помогал утверждению этого направления. Так же ясно, что открытый социальный пафос «сердитых», публицистичность их пьес, натурализм в изображении повседневной жизни чужды индивидуальности Вивиен Ли — последней великой романтической актрисы английской сцены. Остается разделить дуэт, убедить Оливье, что Вивиен Ли — прошлое, а ее искусство — архаика и даже не искусство.

В свое время Бернард Шоу вел беспощадную борьбу с великой Сарой Бернар. Утверждая новый театр и нового актера, Шоу низвергал Бернар до уровня жалкой посредственности и делал это сознательно: на примере великой Сары легче показать ограниченность актера школы представления. Тайнену казалось, что он в аналогичном положении. Разница в том, что Шоу противопоставлял великой Бернар великую Дузе, а Вивиен Ли противопоставить некого. К тому же несовместимость «социального» реализма «сердитых» с психологическим реализмом Вивиен Ли еще не дает права подвергать ее остракизму. Но, в конечном счете, будущее на его, Тайнена, стороне, и потому его рецензии тем беспощаднее, чем очевиднее успехи Вивиен Ли.

Так ли уж прав был Тайнен? В пьесах «сердитых» для Вивиен Ли ролей, действительно, не было, однако актриса по достоинству оценила значение поворота к жизни рядовых англичан. Ей явно хотелось принять участие в сценической революции. Именно Вивиен Ли открыла для сцены «Вкус меда» Ш. Дилени — в самые мучительные для себя дни нашла деньги на постановку пьесы неизвестного автора. Без сомнения, она могла бы стать союзником Тайнена, однако критик вел борьбу на уничтожение и делал это сознательно, используя свой авторитет для вторжения в личную жизнь супругов Оливье.

Как только Вивиен Ли выразила желание сыграть в «Комедианте» жену героя, Оливье заговорил чужими словами — она слишком хороша для роли. Все же актрису пригласили на репетиции, однако режиссер Д. Девин втайне выдвигал молодую Джоан Плоурайт.

Оливье предложил, чтобы Вивиен Ли играла в резиновой маске — это поможет скрыть ее красоту. Актриса отказалась: она чувствовала, что все эти ходы и контрходы — игра. Раунд был за Тайненом.

Автор пьесы, Д. Осборн, вряд ли был в курсе драматических отношений между «королем» (Оливье) и его женой. Его заинтересованность в участии знаменитого актера исключает вероятность симпатии к Вивиен Ли. Тем интереснее мнение Осборна об Оливье и его новых друзьях: «Он окружал себя глупыми людьми, обыкновенными льстецами. Нередко он не доверял своей интуиции, и это не помогало делу. Так называемые интеллектуалы вроде Кеннета Тайнена водили его за нос. Как многие люди, не получившие высшего образования, Оливье преклонялся перед теми, кто его имел.

Стоило сказать, что хороший режиссер, которого он не очень ценил, учился в Винчестере или в колледже Св. Магдалины, и его акции в глазах Оливье тут же вырастали. Он всегда колебался, менял мнение о людях и потому не годился в руководители театра».

Вивиен Ли отказалась от намерения сыграть в «Комедианте», и Оливье облегченно вздохнул. Как говорит один из «сердитых» режиссеров, Тони Ричардсон, Оливье «шел на разрыв с миром Истеблишмента и с миром Вивиен Ли». Наверно, эта формула также принадлежала Тайнену: «король» должен остаться один. Тем более что Джоан Плоурайт уже обратила внимание на великого актера.

Сегодня все события укладываются в несложную схему, однако Оливье не хотел сразу травмировать Вивиен Ли и организовал турне по Европе с «Титом Андроником».

Поездка в Париж, Венецию, Загреб, Белград, Вену и Варшаву оказалась тяжелой из-за жары, утомительных переездов в забитых туристами поездах и далеко не идеальных отношений с Оливье.

Владение словом, естественность прирожденного оратора делали Вивиен Ли центральной фигурой на всех приемах. Как и в Австралии, это раздражало «короля», и на фотографиях тех лет ему не всегда удается скрыть недовольство. Тем более что в Париже его жену наградили крестом Почетного Легиона, а в Югославии и Польше, где публика совсем не знала Оливье, театралы осаждали Скарлетт О’Хару («Унесенные ветром» вышли на экраны Югославии и были показаны по польскому телевидению).

Э. Эдвардс и ее коллеги настойчиво повторяют, что нервные приступы настигали Вивиен Ли чаще и чаще, а продолжительность их все возрастала. Однако они умалчивают немаловажную деталь: начало приступа всегда совпадало с ухудшением ее отношений с Оливье. Падкие на сенсации газеты сообщали о «странностях» актрисы, болтуны и мещане смаковали ее болезнь, серьезные журналисты объясняли «безумием» один из самых мужественных поступков Вивиен Ли — ее отчаянную попытку спасти от разрушения театр «Сент-Джеймс».

Уже много лет она считала положение английского театра ненормальным. Государство не оказывало почти никакой помощи, и, чтобы театр получал «умеренную прибыль», актерам приходилось выступать восемь раз в неделю: «Никто из гигантов прошлого — ни Гаррик, ни Сиддонс, ни Кин, ни Макриди — не работали с таким напряжением». Ориентация на кассу заставляла актеров долгое время играть одну и ту же роль, и Вивиен Ли мечтала увидеть день, когда в Англии появится постоянная труппа с разнообразным и подлинно художественным репертуаром. Она давно принимала участие в кампании за создание Национального театра. Решение снести «Сент-Джеймс» казалось ей еще одним проявлением типичного для властей равнодушия к искусству.

Дело было не в личных чувствах, хотя здесь ее впервые увидел Оливье и здесь она сыграла свою Клеопатру. «Сент-Джеймс» считался живой историей английского театра. За 125 лет его существования на его сцене выступали прославленные Кендалл, Рашель, Генри Ирвинг. В 90-е годы XIX века в «Сент-Джеймс» были впервые поставлены лучшие пьесы О. Уайльда. Здесь играла Эдит Эванс и дебютировал Лесли Хоуард.

Слухи о предстоящем сносе театра возникли в 1955 году, вскоре после того, как кончился срок его аренды фирмой Оливье. После официального запроса в Палате общий министр жилищного строительства Генри Брук эти слухи опроверг. Однако летом 1957 года, когда Вивиен Ли вернулась из европейского турне, стало известно, что театр продан владельцу фирмы «Виарекс проперти инвестмент» Ф. Фенстону, и «Таймс» печатала возмущенные письма защитников «Сент-Джеймс».

Вивиен Ли понимала, что выход — лишь в коренной ломке театральной системы (за последние два года в Англии прекратили существование более ста театров). Она знала, что это недостижимо. В то же время она видела бессмысленность обращения в прессу. Единственный способ заставить правительство изменить отношение к искусству — привлечь внимание широкой общественности. В один из июльских дней 1957 года она возглавила небольшой марш протеста к Уайтхоллу.

Оливье, видимо, не хотел участвовать в этой затее. Вместе с Вивиен Ли марш от Флит-стрит начали одна из старейших актрис Англии Атен Сейлер и Алан Дент. Наподобие известных в Лондоне людей-«сэндвичей», они несли на себе плакаты с призывом снасти «Сент-Джеймс». Звон колокольчика, взятого напрокат в пабе возле театра «Столл», должен был привлечь публику. Однако лондонские клерки не желали поднять головы, а публика даже не удосужилась прочесть надписи на плакатах. Равнодушие лондонцев не входило в планы актрисы: «Меня поразило отсутствие интереса к пашей маленькой демонстрации. Пожалуй, если я захочу тихо отдохнуть в праздничный день, я поднимусь по Стренду к Флит-стрит с плакатом в руках». Вскоре член Палаты лордов Бессборо пригласил Вивиен Ли послушать его выступление. Бессборо хотел предложить, чтобы правительство увеличило ассигнования на искусство.

Девятый из ораторов, лорд Блекфорд, еще не вернулся на место, как случилось нечто небывалое: маленькая женщина в ярко-зеленом с черным платье и небольшой белой шляпке поднялась с места и звучным голосом выкрикнула: «Милорды, я хочу заявить протест против разрушения театра «Сент-Джеймс»!»

Озадаченные лорды не узнали Вивиен Ли. Как описывает это событие Г. Робинс, генерал-лейтенант сэр Брайан Хор роке вскочил, взял ее крепко за руку и склонил замолчать. «Теперь я должен просить вас выйти», — прошептал он. «Естественно, — с вызовом ответила леди Оливье, — мне нужно в театр, иначе спектакль начнется с опозданием».

Немного погодя, в костюме Лавинии, она рассказывала своим партнерам по «Титу Андронику»: «Во время чайного перерыва семь лордов устроили для меня маленький прием. За чашкой чая лорды были совершенно обаятельны. Затем я пошла послушать лорда Бессборо. Чем более я слушала ораторов, тем более я выходила из себя. Неожиданно я поднялась. Я очень нервничала — никогда мне не приходилось выступать перед столь равнодушной публикой. Это озадачивало. Конечно, это импульсивный поступок. Меня очень волнует судьба «Сент-Джеймс», но я шла послушать дебаты. Их содержание и привело меня в такое раздражение».

Вивиен Ли не прощала равнодушия и была взволнована не на шутку: «Если «Сент-Джеймс» снесут, я уеду из Англии и буду играть и других странах. Англия — не место для актеров и актрис».

Это уж слишком — Оливье не хотел спорить с властями. Он высунул голову из артистической и осторожно произнес: «Ну, вот этого я бы не сказал!» Он отказался комментировать событие в Палате лордов и сделал вид, что считает слова жены всплеском импульсивной женщины.

На другой день актриса получила десятки телеграмм с выражением поддержки. Еще через несколько дней телевизионная компания «Гранада» предложила Вивиен Ли выступить в течение трех минут в программе «Люди и места». Вивиен Ли подготовила трехминутное выступление, но ее прервали преждевременно. Создавалось ощущение, что кому-то не по душе начатая актрисой кампания.

В поисках поддержки она обратилась к тред-юнионам. Откровенность ее заявлений («Не вижу смысла сносить театр, пока не построены дома для бездомных!») могла только разгневать правительство. В Палате лордов Вивиен Ли нарушила «протокол». Теперь она не посчиталась с неписаными нормами «социального этикета», наступила на больные мозоли консервативного кабинета.

Все это время Оливье молчал. «Одобряя в принципе протест жены, он считал, что следует найти другой путь» (Г. Робинс). Карикатурист «Санди экспресс» поместил следующую карикатуру: Вивиен Ли отвечает по телефону: «Дорогой, повторяю за тобой — буду хорошей девочкой и пойду прямо на репетицию. По пути я не должна присоединяться к маршам протеста. Я не должна заглядывать в Палату лордов и будить там всех…»

Вивиен Ли продолжала усилия. После того как газеты сообщили о ее желании встретиться с владельцем компании «Виарекс» Ф. Фенстоном, этот солидный делец согласился. 18 июля состоялась встреча.

Как выяснилось потом, Фенстон выигрывал время. Он говорил, что разделяет негодование Вивиен Ли, еще раз встретился с ней и с Оливье, позировал с актрисой перед репортерами, поехал взглянуть на зрительный зал, а вечером заявил журналистам, что сохранить «Сент-Джеймс» невозможно. Вивиен Ли не знала, что Фенстон задолго до июля завершил переговоры с Министерством угольной промышленности относительно участка, на котором стоял театр. Он даже не оправдывался: «Я встретился с леди Оливье потому, что она хотела этого. Только вопрос вежливости». Представитель министерства не скрывал удовлетворения: «Мы рады, что об этом не стало известно раньше. Не хотелось бы иметь дело с леди Оливье».

Неожиданно забрезжила надежда. Двадцатью двумя голосами против восемнадцати Палата лордов приняла резолюцию, призывающую «приостановить» дело «Сент-Джеймс». Правительство потерпело поражение. Решение Палаты объяснялось тем, что два американских миллионера собирались предложить деньги, необходимые для спасения театра. Вивиен Ли ликовала, но и теперь в ее словах звучал вызов Истеблишменту: «Почему же нет английских миллионеров, которые хотели бы сохранить «Сент-Джеймс»?»

Через несколько дней оба «спасителя» отказались от своих намерений. Попытка Вивиен Ли набрать необходимую сумму (350 тысяч фунтов) выглядела не совсем безнадежной после того, как Уинстон Черчилль пожертвовал 500 фунтов, но он был единственным именитым вкладчиком. Между тем Фенстон повысил цену за участок до полумиллиона.

Еще раз Вивиен Ли организовала демонстрацию протеста. Она не любила выставлять напоказ свою личную жизнь и давала «более немногословные интервью, чем любая другая звезда ее масштаба, за исключением, быть может, Гарбо». Однако теперь она провела специальную пресс-конференцию за день до организации нового похода на Уайтхолл.

В связи с запретом массовых собраний на Трафальгар-сквер до двух часов дня провести митинг на этой площади оказалось невозможным. После двух актеры собираются в театры. В холодный, дождливый июльский день около трехсот участников марша протеста собрались около театра. Впереди шел оркестр. Два молодых человека несли транспарант: «Спасите театр «Сент-Джеймс». Митинг общественности сегодня в 11.45 во дворе церкви «Св. Мартина-в-полях». Пока участники марша выстраивались в колонну, какой-то мужчина подошел к Вивиен Ли: «Я восхищаюсь вами, леди Оливье, но я не согласен».

Актриса побелела от гнева: «В таком случае вы — глупец, и замолчите!» Ее ярость объяснялась просто: прохожий выражал ту приятную для Истеблишмента философию пассивности, которая для Вивиен Ли была хуже преступления. Оливье рядом проворчал: «Я думаю изменить фамилию и стать мистером Панхерстом»[19]. Некоторые из друзей советовали быть поосторожней, и Вивиен Ли взяла с собой письмо Черчилля: «Надеюсь, вы добьетесь успеха, хотя как парламентский деятель не могу одобрить ваши методы, нарушающие общественное спокойствие».

После марша протеста и митинга делегация из Вивиен Ли, Лоренса Оливье и главы актерского союза «Эквити» Ф. Эйлмера обратилась к министру жилищного строительства Генри Бруку. Министр утверждал, что кабинет озабочен положением английского театра, но в данном случае бессилен помочь.

Историк «Сент-Джеймс» и театральный критик У. Маккуин-Поуп год спустя отмечал: «Остались только воспоминания. Одно из них — доблестная борьба Вивиен Ли. Она потерпела поражение: обстоятельства были против нее. Однако все, кто любил «Сент-Джеймс», будут с любовью помнить мисс Ли. Благодаря ей театр ушел из жизни с боем. Еще ли одни театр не оказывался причиной поражения правительства, и если театр пал вместо кабинета, это тоже в духе его традиции».

Вивиен Ли не прекратила борьбы. Ее предисловие к книге Маккуин-Поупа было продолжением марша протеста: «Эта книга представляет собой, увы, мемориальное или заупокойное издание. Читателей будущего она переполнит ностальгией и удивлением. Ностальгией по прошлому и удивлением той апатии и легкомыслию, с какими паше поколение избавляется от достопримечательностей Лондона. Потому что конец или, точнее, убийство театра «Сент-Джеймс» надо рассматривать в более широкой перспективе руин, расползающихся по Вест-Энду за годы после первой мировой войны».

Хотя Оливье все-таки принимал участие в июльских событиях, его желание стать «мистером Панхерстом» иллюстрирует его страх перед нарушением «социального этикета». Эпопея «Сент-Джеймс» еще более отдалила сэра Лоренса Оливье от Вивиен Ли.

В августе 1957 года Оливье поехал с сыном в Шотландию. Вивиен Ли направилась в Италию с Сюзанной и Ли Холманом. «Было бы чудесно когда-нибудь еще раз приехать вместе в такое теплое солнечное местечко», — писала она Холману двадцать лет назад. Теперь — по иронии судьбы — эти слова стали реальностью.

Мысли о будущем не могли не терзать ее, но все же Вивиен Ли не ожидала новой «грозы», хотя ее ум и интуиция могли бы подсказать неотвратимость мести со стороны Истеблишмента.

Орудием мести стала миссис Дженни Мэни, член лейбористской партии от захолустного округа в Шотландии. Участники Национальной конференции по проблемам общественной деятельности были ошарашены ее тирадой: «Женщина, которая штурмом взяла Палату лордов, уехала отдыхать со своим первым мужем. Ее второй муж проводит время в другом месте. Эта леди пила чай после того (на самом деле, «до». —  В.У.), как подняла шум в Палате лордов. Если она примет мое приглашение, я предложу ей чай в Палате общин и скажу, что я о ней думаю. Это ужасный пример для молодого поколения со стороны людей, занимающих столь высокое общественное положение».

Вероятно, миссис Мэни не знала, что Вивиен Ли была бы рада отдыхать со вторым мужем. Возможно, лейбористка в самом деле боролась за чистоту нравов и не догадывалась, что актриса часто бывала в доме Холмана, а он столь же часто гостил в «Нотли». Однако шум, подхваченный прессой, бросал тень (упрек в аморальности) на актрису, только что критиковавшую правительство за равнодушие к судьбе искусства. Характерно, что телевидение тут же провело интервью с Д. Мэни, а газеты немедля его опубликовали. В Лондоне ждали — чем кончится сенсация?

Вивиен Ли разослала в редакции главных газет короткую и невозмутимую телеграмму: «Критика необоснованна и недоброжелательна. Присутствие нашей дочери объясняет поездку каждому разумному человеку». Все же ей пришлось объяснять репортерам: «Мы отдыхали вместе и раньше. Развод не означает, что люди должны ненавидеть друг друга. К нам это не относится. Мы — лучшие друзья и отдыхаем здесь, что случалось и прежде, ради нашей дочери».

Лейбористская «Дейли геральд» потребовала, чтобы Д. Мэни извинилась. Ее ответ отличался не логичностью, а уверенностью в безнаказанности: «Меня не интересует мисс Ли лично, и мой выпад не носит личного характера. Слишком много разводов, слишком многие легко разрывают брак. Рядовые жены могут сказать: «Если они бросают своих мужей, почему я должна терпеть этот банный лист у себя дома?» В «Дейли геральд» не сообразили, что миссис Мэни могла бы найти более подходящего «козла отпущения», нежели одна из самых выдающихся актрис Англии. «Атака» не могла поколебать друзей Вивиен Ли, но она могла лишить той общественной поддержки, на которую рассчитывала актриса в будущем.

Несмотря на это «предупреждение», в сентябре Вивиен Ли приняла участие в кампании за спасение другого театра — «Принц Уэльский» в Кардиффе. Актриса была готова выступать в Кардиффе и снова заявила: «Я чувствую, что мне нет места в стране, которая ничего не делает для искусства и медленно уничтожает одну из его сфер».

Характерно, что впоследствии борьбу Вивиен Ли за изменение условий существования английского театра станут объяснять ее болезнью. Э. Эдвардс так и пишет: «…протест против разрушения «Сент-Джеймс» совпадал с одним из ее маниакальных приступов». Если считать безумием всякое выступление против английского руководства, то мисс Эдвардс права. Однако Англии не мешало бы иметь побольше таких «безумцев».

Осенью 1957 года Оливье с блеском сыграл артиста мюзик-холла Арчи Райса в «Комедианте». Рядом с ним выступала молодая Джоан Плоурайт. Как никогда, Вивиен Ли не переносила одиночества и заполняла свободное время вечерами, встречами с друзьями, весельем. Она почти не могла спать и не мыслила «Нотли» без гостей.

Оливье предпочитал садовничать, не любил гостей и мог говорить с ограниченным кругом людей на интересные ему темы. Отчуждение и обоюдное раздражение порой вырывалось наружу. Оливье нуждался в отдыхе, и даже сосуществование стало проблемой. Возможно, если бы Вивиен Ли предупредили, насколько серьезно увлечение Оливье Д. Плоурайт, все могло бы повернуться иначе. Друзья молчали — они боялись за здоровье актрисы.

В начале 1958 года Вивиен Ли обставляла их новую квартиру на Итон-сквер. «Комедианта» повезли в США, и она осталась одна. С февраля актриса репетировала роль Паолы в пьесе «Для Лукреции» Ж. Жироду. Ставил пьесу французский актер и режиссер Жан-Луи Барро. Драматург К. Фрай перевел ее с французского. Оригинальное название «Для Лукреции» изменили на «Поединок ангелов»: речь шла о столкновении идеальной и «плотской» любви, о парадоксальной ситуации, где «святость» одной из героинь, Люсиль, рождает зло, а «порок» (Паола) оказывается жертвой ее добродетели. Жан-Луи Барро повторял с новым составом свою постановку в театре «Мариньи», и, хотя такой риск редко оправдан, «Поединок ангелов» стал одним из лучших спектаклей 1958 года.

Критик «Гардиан» Ф. Хоуп-Уоллес сравнивал обе постановки Барро следующим образом: «Удивительная пьеса Жироду целиком захватила внимание публики. Барро шаг за шагом воспроизвел свою постановку в «Мариньи»: те же моды 1860 года и городок Экс-де-Прованс, хотя он и показан глазами Роджера Ферза (кстати, очень удачно). В Париже битву святой и языческой любви вели Эдвиж Фойер и Мадлен Рено. Теперь их место заняли Вивиен Ли и Клер Блум. Одна не столь величественна в потоке длинных монологов, другая не обладает хрупкостью французской комедийной актрисы. Однако обе играют с большой силой и чувством стиля. Мисс Блум очень трогает в финальных сценах. Каждое движение мисс Ли отличается великолепной уверенностью таланта. Пьеса и увлекательна и театральна. В глазах Паолы это мелодрама, разыгранная людьми, которые не догадываются, что участвуют в фарсе. В итоге это яркий урок морали, редкой и удивительной в современной пьесе».

Трагический юмор Жироду требовал от Вивиен Ли немалого мужества: пьеса рассказывает о гибели любви и распаде семьи. Однако актриса полюбила роль Паолы и не пугалась никаких ассоциаций. Сцена означала жизнь: «Когда я прихожу вечером в театр, я чувствую себя в безопасности. Я люблю публику. Я люблю людей и играю потому, что люблю доставлять им радость».

С окончанием сезона она снова была предоставлена самой себе. Из Америки вернулся Оливье. Вивиен Ли снова казалась влюбленной Вивиен юности, но слишком много всего накопилось внутри, слишком тяжелы были последние годы, когда она беспомощно наблюдала за охлаждением мужа. На четвертый день Оливье уехал.

Пятого ноября, когда ей исполнилось сорок пять лет, Вивиен Ли вернулась к роли Паолы. Через три дня они с Оливье давали прием. Трудно отделаться от мысли, что прием предназначался не столько для друзей, сколько для репортеров, которые могли потом написать о том, как супруги Оливье вдвоем встречали гостей. Каждому мужчине Вивиен Ли преподносила алую гвоздику, каждой женщине сэр Лоренс дарил маленькую алую розу. Значит, все в порядке.

После приема Оливье вернулся в Америку. Она была одна, без гроша (их сбережения ушли на постановки сэра Лоренса), в предчувствии нервного кризиса. Сдаваться Вивиен Ли не собиралась. Актер должен играть, и она решила выступить в фарсе Ж. Фейдо «Займись Амелией», переведенном с французского Н. Коуардом. Недавно она попросила Коуарда перевести пьесу, отложила ее в сторону (уж очень не понравилось), забыла о ней, но сейчас у нее оставалась одна возможность — сыграть Лулу Д’Арвилль. Работа есть работа, и в мае 1959 года начались репетиции «Следи за Лулу» — так переименовал комедию Фейдо Коуард.

Жизнь требовала мужества, и эта одинокая, больная женщина навещала больных, утешала, помогала. Очень редко она позволяла себе возроптать (Стивен Митчел рассказывает: «Она была средоточием доброты и понимания, возраставших по мере того, как время наносило ей удары. Никакая горечь не могла изменить ее души. Дважды она облегчала сердце передо мной. Однажды с криком — «за что мне все это?» Другой раз, говоря о своей болезни и о страхе перед новым приступом»).

Репетиции «Следи за Лулу» (пьесу ставил сам Н. Коуард) потребовали полной отдачи. Впоследствии актриса говорила, что самое трудное испытание для артиста не трагедия, а комедия; особенно во время репетиций, в пустом зале, когда ты не знаешь, получается или нет… Тем более что год назад «Следи за Лулу» провалилась на Бродвее.

Двадцать девятого июля, на сцене «Роял Корт», где недавно Оливье выступал в «Комедианте», впервые показали фарс Фейдо — Коуарда. В зале смеялись, но критика отнеслась к постановке по-разному. Рецензент «Таймс» делился энтузиазмом: «Этот вечер принадлежит мисс Вивиен Ли. Прелестная, восхитительно холодная и деловая, она господствует в каждой ситуации».

Большинство критиков также оценило мастерство актрисы («Она двигается с высшей грацией, а ритм и интеллектуальность ее исполнения — само совершенство»), но сочли пьесу недостойной ее таланта. С. Уилсон описал сюжет в одной строчке: «Героиня — кокотка, которая с невинным видом вечно попадает в чужую постель, а ее фиктивный брак с другом жениха оказывается браком реальным». Другой рецензент заявил, что он с равным удивлением наблюдал бы за спектаклем, где сэр Джон Гилгуд почему-либо появляется в кальсонах.

Само собой, не упустил случая К. Тайнен: «Джон Осборн рассказывал мне, что зашел как-то в начале июля в театр, а в нем живого места нет: тут и мисс Ли, и мистер, Коуард, и Хью Бомонт — самый влиятельный из продюсеров Вест-Энда. Он даже подумал было, что не туда попал. Предполагалось, что «Роял Корт» окажется сильнее, чем Шефтсбери-авеню. В действительности Шефтсбери-авеню, как видно, подчинила себе «Роял Корт»[20].

Тайнен мог проклинать ее, как угодно, но четыре месяца публика заполняла театр. Оливье присутствовал на премьере, после спектакля, улыбаясь, вывел жену и — уехал в Стратфорд на репетиции «Кориолана». Вивиен Ли понимала все, но публика должна смеяться каждый вечер, и она находила силы. Выступавшая с ней актриса Мэриэл Форбс (жена Р. Ричардсона) вспоминает:

«Мне случилось выступать с ней в фарсе Фейдо — Коуарда во время самого трагического периода ее жизни. Она часто просила меня посидеть с ней в перерыве между утренним и вечерним спектаклями. Она очень исхудала, совершенно очевидно ее сердце было разбито. Она постоянно говорила о своей беде и иногда горько плакала. Я обычно сидела у нее, пока не оставалось пятнадцати минут до начала, а затем спешила надеть парик и костюм. Однако когда мы встречались на сцене в начале пьесы, это была маленькая львица — сверкающие глаза, стальное самообладание. Ее профессиональная дисциплина «включалась» как электричество. За несколько минут она брала в плен весь зал, заставляя публику смеяться над своей блистательно рассчитанной комедией».

В начале декабря, когда заканчивались спектакли «Следи за Лулу», заболел семидесятипятилетний отец Вивиен Ли. Этот тихий человек держался в тени. Как бы ни относилась к нему жена, он очень любил свою дочь и всю жизнь собирал рецензии на ее выступления. Операция не помогла — Эрнест Хартли скончался в госпитале. Вивиен Ли отложила рождественскую поездку (Н. Коуард пригласил ее погостить в Швейцарии). Оливье праздновал рождество в США, а его намерения прояснились после того, как он еще летом предложил продать «Нотли».

В 1960 году Вивиен Ли пригласили с «Поединком ангелов» на Бродвей. Роль Люсиль перешла к Мэри Юр, репетициями руководил старый знакомый — Роберт Хелпман. 19 апреля публика занимала места, а за кулисами царило смятение. Вивиен Ли проплакала весь день и отказалась выйти на сцену. Уже несколько дней она принимала сеансы шокотерапии. Все решили, что начался приступ. На самом деле она догадывалась об отношениях Оливье и Плоурайт и сознавала близость развязки. Ее партнер, Питер Уингард, вывел актрису на сцену. Она еще плакала, и тушь плыла по ее лицу.

Спектакль состоялся. «Это было лучшее исполнение Вивиен за все время. Она была так великолепна, что я забыл о роли и наблюдал за ней. Я никогда не видел такой великолепной игры», — говорит П. Уингард.

Американская публика не привыкла к столь «рискованным» пьесам и реагировала на остроумные реплики с некоторой задержкой, однако «Поединок ангелов» имел такой успех, что критики смогли изменить свое мнение о сезоне, который ранее казался им неудачным. В июне журнал «Тиэтр Артс» писал: «…конфликт между Добром и Злом служит темой нескольких постановок, благодаря которым этот сезон приближается к финишу скорее респектабельным аллюром, чем галопом. <…> Для Жироду истинная добродетель — это, скорее, интеллект и остроумие, интуиция, ясность логики, блеск экспрессии. В отличие от легенды о Лукреции добродетельная героиня Жироду полагает, что ее изнасиловали, но это — розыгрыш, месть одной из наименее добродетельных женщин города и местного распутника, пострадавших по вине героини и ее не в меру стыдливого супруга. В ходе этой ошеломляющей постановки автор успевает не раз удивить своими суждениями: как опасна для человека, как уязвима непорочность в чуждом ей мире; как часто лицемерие (муж героини) маскируется под добродетель. Героиня Мэри Юр выглядит иллюстрацией идеала в такой степени, что представляет разве только интеллектуальный интерес. Героиня Вивиен Ли превосходит ее во всех отношениях — и как антипод Люсиль и как более благодарная роль. Каждая фраза диалога, каждый нюанс концепции Жироду и характеров действующих лиц переданы с профессиональным блеском и великолепием».

Несмотря на то, что этой постановкой руководил англичанин, известный режиссер Роберт Хелпман (это он после смерти Вивиен Ли откажется беседовать с журналистами, ибо слишком глубока утрата, чтобы что-то говорить), спектакль сохранил аромат французской традиции, акценты Жана-Луи Барро. Барро так вспоминает о работе с Вивиен Ли: «В сезоне 1957–1958 года Вивиен Ли попросила меня приехать, чтобы поставить «Поединок ангелов» <…> Сама Вивиен Ли исполняла ту роль, которую Эдвиж Фейер играла в нашем театре.

Какая увлекательная работа! Я сблизился с английскими актерами. Мне нравится их характер. Подобно тому как французские актеры невольно сохраняют мольеровский атавизм, так английские в большей или меньшей степени всегда напоминают о театре елизаветинской поры. Они отдают человеком сильнее, чем гримом.

Лицо Вивиен Ли!.. Красивее ее носа не существует, умный подбородок, кисловатый плод рта, гибкая фигура, кошачий взгляд… какая «особа»! И как хорошо мы понимали друг друга! Лишь одно удивляло меня в ней: она работала над ролью, испытывая ненависть к персонажу, в данном случае к Паоле. Ополчалась на нее. Постоянно искала причин не любить. Поэтому мне приходилось заступаться за Паолу. В толковании Вивиен образ вызывал антипатию. И, только исчерпав все причины для ненависти, Вивиен «приняла» Паолу. В этой роли она была уже не «кошкой» — пантерой.

Когда несколько лет спустя радио объявило о ее смерти, я не мог поверить, что такое пленительное, такое красивое, такое неотразимое существо, самый дьявольский из ангелов, могло исчезнуть. Мы с Мадлен испытали глубокую печаль»[22].

Теперь, в 1959 году, в США Вивиен Ли с наслаждением играла Паолу: «Это замечательная пьеса. Столько идей. Столько правды. Публика здесь великолепная, но пьеса ее шокирует… Люди задерживают дыхание, прежде чем засмеяться. Они думают: «Боже! Что она говорит!» По-своему они встревожены. Их шокирует сама правда пьесы, ее двусмысленность. Играть для них очень увлекательно».

Неудивительно, что за «Поединком ангелов» утвердилась репутация «скандальной» постановки. В Лос-Анджелесе на премьеру собрался «цвет» Голливуда. Старый коллега Джон Миллз пришел на спектакль со своей юной дочкой Хэйли. Девочка успешно снималась в кино, и продюсеры подняли панику.

На другое утро семья Миллз получила серию телеграмм протеста от имени различных общественных организаций. Авторы «посланий» возмущались тем, что Хэйли Миллз — символ юности и чистоты — пришла смотреть «аморальную» пьесу. В доме воцарилось уныние, пока Вивиен Ли не сообщила, что это она отправила все телеграммы. В любой ситуации актриса сохраняла чувство юмора, а ведь ей было совсем не до шуток. Всю весну Вивиен Ли принимала сеансы шокотерапии. Другого не оставалось: ее не щадили ни сплетники, ни журналисты. Англичанин Рекс Норт следовал за актрисой повсюду в надежде на сенсационное интервью.

Вивиен Ли не могла «бороться» за Оливье. Она вообще не понимала этого слова: человек обязан уважать и других и себя. Она ждала, время не приносило ничего хорошего, и в конце концов она позволила себе рассказать Норту, как она надеется на встречу с Оливье и как ей тяжело. Без сомнения, Вивиен Ли намеренно дала это интервью, но если Оливье и прочел статью Норта, он на нее не реагировал.

Десятого июня с Р. Хелпманом и П. Уингардом Вивиен Ли вылетела в Англию. Оливье не ответил на ее письмо (двадцать две страницы — свидетельство отчаяния) и не встречал в аэропорту. Еле отбившись от репортеров, актриса узнала, что Оливье выехал с Итон-сквер. Вначале он согласился встретиться в театре, но потом сообщил по телефону, что считает встречу бесполезной.

Неизвестно, кто рассказал ей правду. Держалась Вивиен Ли с достоинством, но при всей силе своей личности она была еще и женщиной и переживала как самая обычная жена, оставленная мужем на грани старости, в сорок шесть лет. Ее тянуло к знакомым лицам и местам. Вместе с женой актера Д. Миллза она поехала в «Нотли». Новый хозяин, канадский писатель А. Свенсон, горел энтузиазмом показать леди Оливье дом и новую кухню…

Вопреки советам друзей она пошла смотреть Оливье в «Носороге» Ионеско, но не досмотрела пьесы. Всю жизнь она забывала о себе, заботясь о друзьях. Теперь они встали стеной на ее защиту.

Как пишет Г. Робинс, «19 июня сэр Лоренс и леди Оливье встретились на один короткий час. В 13.00 он подъехал в своем «Ягуаре» к дому на Итон-сквер. Час спустя он уехал. Через 10 минут, без улыбки, леди Оливье взяла такси и поехала к своему другу, модельеру Виктору Стибелю. Она была совершенно потрясена и онемела. Она не могла и не смогла поверить даже потом, что Оливье оставит ее. Она верила, что связь между ними так сильна, что выдержит и переживет все — даже если бы восстанавливать союз пришлось ей одной».

Двадцатого июня Вивиен Ли вернулась в США. На другой день она обратилась к ошеломленным журналистам с коротким, безукоризненно сформулированным сообщением: «Леди Оливье имеет сообщить, что сэр Лоренс просил о разводе, чтобы жениться на мисс Джоан Плоурайт. Она, естественно, сделает все, чего он ни пожелает».

Позднее ее друзья полагали, что Вивиен Ли поспешила с этим объявлением: Оливье мог бы еще передумать. Они не понимали, что чувство собственного достоинства не позволит Вивиен Ли домогаться возвращения человека, который ей изменил. Они не догадывались, что, как и четверть века назад, она испытывала отвращение к несвободе и что руководит ее поступками то высокое понимание отношений между мужчиной и женщиной, которое было не доступно даже умному Ли Холману. Как все живое, любовь всегда в движении. Растет и убывает, болеет и выздоравливает, набирает высоту или разбивается. Бесчеловечнее всего навязывать другому свой уклад, свои ценности, свои страдания и проблемы, самого себя. Насилие над чувством другого человека — не только смерть любви, но и противоестественное глумление над собой, предел личного падения. Любовь — это свобода.

Все так, только четверть века назад она не подозревала, что значит быть покинутой и ненужной.

«Ее мужество трудно описать»

2 декабря 1960 года судья Ллойд вызвал Вивиен Ли для показаний по делу о разводе. Перед этим суд выслушал другого свидетеля — актера Роберта Гейджа, мужа Джоан Плоурайт. Оба ответчика — Оливье и Плоурайт — находились в Америке, но это не облегчало отвратительной процедуры.

Высоко подняв голову, Вивиен Ли давала показания низким, хриплым голосом. Она превосходно владела собой, и лишь раз, почти незаметным движением пальцев, вытерла слезы. Зеваки и репортеры осадили актрису у выхода. Как ни закрывал ее от фотовспышек высокий, лет за сорок мужчина с посеревшим от внутреннего напряжения лицом, одно фото удалось снять: оцепеневший взгляд женщины, которая остановилась на миг, судорожно закусив палец в белой перчатке. Развод века!

Трудные были дни: одинокая, больная, немолодая актриса. Держалась она достойно, но иногда отчаяние брало верх. В Америке, незадолго до развода, обсуждая роль в телевизионном фильме о жене бывшего президента Аргентины, Еве Перон, актриса улыбнулась: «Повезло же ей! Умереть в тридцать два. Мне уже сорок шесть». В другой раз репортер упомянул популярную актерскую чету Лантов. Вивиен Ли расплакалась: «Ланты! Они сумели сохранить семью. Почему же это не получилось у нас с Ларри?» Многие ожидали, что Вивиен Ли станет жаловаться на судьбу и проклинать мужа. Она же запретила осуждать Оливье и но-прежнему называла его величайшим актером современности. Только раз у нее вырвалось нечто вроде жалобы («последние три года наш брак был чисто деловым предприятием!»), и даже Плоурайт избежала обычных в такой ситуации обвинений: брак сэра Лоренса с Джоан — только следствие, а не причина разрыва…

«Клан» Оливье злорадно ждал развязки: теперь, когда Вивиен Ли осталась одна, все убедятся, что она совсем не актриса. На ее месте многие, очень многие сложили бы руки — слишком жесток удар. И не было бы в этом постыдной слабости. В таком положении героини Вивиен Ли кончали с собой или деградировали. Сама она сумела выстоять.

Через три дня после развода Вивиен Ли принимала на Итон-сквер около сорока своих друзей. Рядом с ней был Джой Мерривейл — американский актер, исполнявший одну из ролей в «Поединке ангелов». Весной и летом, когда она сходила с ума от неизвестности, готовилась к встрече с Оливье и выходила на сцену, в эти часы душевной агонии Мерривейл просто встал рядом и не отходил ни на шаг. Он же помог пережить осень, отчаянные дни перед развязкой.

Его любовь не могла не трогать: Мерривейл знал все о ее болезни, о ее отношении к Оливье, понимал, что никогда не сможет запять место ее бывшего мужа, иногда колебался, но это не помешало ему сообщить сэру Лоренсу, что он берет на себя ответственность за судьбу Вивиен Ли. Оливье с облегчением описал признаки депрессивного состояния и снял с себя обузу. Мерривейл остался с ней. «Это мой последний шанс», — говорила актриса, и ее слова очень напоминают реплику героини «Моста Ватерлоо».

В Лондоне ждали, что бывшая леди Оливье скоро выйдет замуж, но Вивиен Ли обрывала репортеров: «Это частное дело». Она не хотела делать шаг, в котором бы увидели «месть» брошенной женщины, она все еще надеялась на примирение с Оливье и — как это ни казалось странно — считала себя женой Ларри до конца.

В этом было что-то жестокое по отношению к Мерривейлу, но он сам принял эти отношения. Был в этом и вызов обществу, хотя мнение обывателей никогда — особенно сейчас — не интересовало Вивиен Ли.

Никто не мог заменить Оливье, но это не означает, что она была равнодушна к Мерривейлу. Первый раз, в юности, она полюбила ум человека, затем — талант, теперь — благородство и самоотвержение. Кто виноват, если не нашлось никого, в ком соединились бы и то, и другое, и третье? Мерривейл ловил себя на мысли, что эта все еще прекрасная женщина смотрит на него с пугливым обожанием брошенного и заблудившегося было ребенка.

Его поддержка помогла выстоять. Он же не позволял приходить в отчаяние, когда ее настигала болезнь. Вивиен Ли не любила болеть, считала неприличным говорить о чьих бы то ни было заболеваниях и до крайности стеснялась своих приступов. Мерривейл настаивал: «Почему вы стыдитесь! Подумайте, что вы служите примером для многих людей, которые страдают подобно вам и знают, как вы работаете и побеждаете болезнь. Это лучший пример для любого из них, и для тысяч людей вы станете символом надежды».

В эти дни Вивиен Ли более всего боялась апатии, бездеятельности, равнодушия. Ничто не должно отразиться на ее динамичном расписании, на продуманной и отмеченной ее индивидуальностью атмосфере квартиры на Итон-сквер, на стиле ее жизни. Букеты ею самою аранжированных цветов (всегда со вкусом и своей «интонацией»), масса книг, связки старых писем, знакомая коллекция фарфора, старинные табакерки, фотографии с подписями друзей, шкатулки со старыми театральными программами, собранные за двадцать лет картины — все это сообщало незабываемый колорит квартире. Так же продуманно и тщательно обставила Вивиен Ли свой загородный дом — Тикередж Милл.

Потеряв «Нотли», она искала небольшой дом «у воды и с деревьями». Актер Дерк Богард рекомендовал старую мельницу и дом эпохи королевы Анны — у озера, к которому бежал ручеек: идеальное место для любителей форели. Тикередж Милл сразу пришелся по вкусу.

Вивиен Ли пригласила декоратора, определила место для своего портрета работы Огастеса Джона и для двух «Оскаров». Первый, за «Унесенные ветром», служил упором для двери в гостиной, второй, за «Трамвай», стоял в туалете. Эта деталь объясняет, почему сценарист Гэвин Лэмберт считал, что юмор Вивиен Ли скрывает трагическое восприятие («…в ней было что-то от бунтующего изгоя. Она обладала острым чувством юмора, но была не просто остроумной женщиной, а комиком. Между смешным замечанием и взглядом на жизнь существует различие: по-настоящему острое чувство смешного всегда таит за собой отчаяние»).

Весну Вивиен Ли провела в Тикередж Милл, с наслаждением созерцая пробуждение природы. По уик-эндам приезжали гости. Часто актриса приводила их в гостиницу «Корона» — повеселиться вместе с соседями. Хозяйка «Короны» Фрида Льюис была рада: «Она могла одинаково разговаривать с герцогом и с мусорщиком. Для нее не было никакой разницы. Мы все любили ее».

Как и прежде, Вивиен Ли любила быть среди людей и наблюдать за ними. Особенно ей нравились старики («Они говорят мудро и хорошо. Они знают, о чем говорят»). Она заходила в бар, садилась, спрашивала, можно ли ей попробовать ячменного вина, и начинала разговор. Иногда она просто слушала и казалась счастливой. Многие, однако, считали, что дом мельника немного печален, как и его хозяйка, о чем говорят несколько строк из воспоминании Д. Богарда: «Однажды она привезла мне два розовых куста. «Если вы посадите их теперь, — начала она, — они как раз примутся. Первый назван моим именем: очень красиво и мило с их стороны… А другой (указав на небольшой куст в мешке из пластика) для вас. Он называется «Суперстар». Я заметил шутливо: «Значит, они оба названы вашим именем. Как чудесно!» Она замолчала, ее глаза окаймились влагой, и вдруг Вив обняла меня, как медвежонок. Мы стояли в холодном саду среди молчащих роз, пока она не успокоилась. Потом она проговорила, что всем растениям нужна хорошая подкормка…»

Разумеется, Вивиен Ли хотела работать в театре: «Быть кинозвездой и только кинозвездой — значит жить ложной жизнью, во имя ложных ценностей. У профессиональной «звезды» недолгий век. Настоящая актриса не боится возраста, для нее всегда хватит интересных ролей. Я, например, уходить на покой не собираюсь. Буду играть до девяноста лет».

Увы, «в тот момент сцена была слишком тесна для двух леди Оливье сразу». Новая театральная мода обернулась против Вивиен Ли, и, хотя «в другую эпоху она могла бы продолжать многие годы, играя роли Мэри Темпест и доставляя огромное наслаждение сочетанием яркой индивидуальности и высокого профессионального мастерства», ей пришлось вернуться в кино[23].

За два дня до развода компания «Братья Уорнер» объявила, что Вивиен Ли снимется в экранизации повести Т. Уильямса «Римская весна миссис Стоун». Недавно актриса ответила отказом на просьбу Уильямса сыграть его героиню, которая после смерти мужа попадает в Рим и становится жертвой алчного «жиголо». Ей не понравилась ранняя повесть ее любимого драматурга. Однако новый вариант сценария менял дело: «Я снова прочла сценарий и решила сняться в фильме. В характере миссис Стоун произошли некоторые существенные изменения. Теперь можно понять, почему ее жизнь потекла в этом направлении. Это заставило меня передумать». Вероятно, Вивиен Ли по-новому увидела тему — одиночество немолодой женщины, которая ищет внимания и тепла, искренности и верности, как будто ей все еще двадцать.

Съемки отложили до весны. Сначала актриса долита была пройти медицинскую комиссию. Затем, когда врачи сочли ее здоровой, министр туризма и зрелищ Италии запретил съемки в Риме: публика еще не пришла в себя от шокирующих разоблачений «Сладкой жизни» Феллини, а «Римская весна миссис Стоун» рассказывала о взаимовыгодных контактах между преступным миром и аристократией «вечного города».

В результате целый квартал, выходящий на площадь Испании, построили в павильонах студии «Эльстри». Снимал картину театральный режиссер Хосе Кинтеро, молодого красавца Паоло, который за хорошие деньги готов проводить время с немолодыми американками (их находит порочная графиня), играл будущая звезда экрана — Уоррен Битти[24].

Съемочная группа с любопытством ожидала появления Вивиен Ли. Это был рискованный момент, но она завоевала уважение самообладанием и достоинством, и встречали ее аплодисментами. «Мы были готовы сделать для нее все, но, за исключением режиссера и ее коллег-актеров, всегда называли ее «мисс Ли», — рассказывает специалист «Эльстри» по рекламе Боб Уэбб, — она совсем не требовала этого, ничего подобного. Она любила сидеть в павильоне одна, никогда не требовала особого кресла, как многие из звезд, и садилась на любой стул. Однажды и сел около нее, и она рассказала, что смотрела накануне «400 ударов» Ф. Трюффо. Она была восхищена картиной и объясняла, что это совершенно новая концепция кинопроизводства. «Как бы я хотела сыграть в одном из фильмов «новой волны», — грустно заметила она».

Можно только недоумевать, что в английском кино 60-х годов не нашлось места для единственной английской актрисы с мировым именем и огромным опытом работы в кино. Даже много лет спустя в «Эльстри» вспоминали о ее профессионализме. Вивиен Ли не упускала ни одной детали. Она знала, на какую длину сгорела сигарета в кадре, снятом накануне, что именно даст данный ракурс или освещение, операторы становились в тупик, стараясь выбрать ее лучший план — «Она никогда не ошибалась».

Сценарист Г. Лэмберт присутствовал на съемках и рассказывает: «С профессиональной точки зрения я был поражен тем, что она обладала сверхъестественным инстинктом для игры на экране — подлинным чувством камеры. Она знала в совершенстве, как играть для крупного плана и как сообщить исполнению больший масштаб для более дальнего плана — как будто камера была для нее волшебным зеркалом, где она всегда могла разглядеть нужное отражение. Я видел ее в работе и был свидетелем ее непринужденного, но отточенного искусства».

К чести режиссера, он сразу же оценил это искусство: «Если я предлагаю Вивиен, чтобы она в какой-то момент сделала движение плечом, она сразу понимает, что это жест отрицания и какого эмоционального климата, какого именно отношения к партнеру по сцене это требует. Мне незачем это разжевывать или обсуждать. С другим актером я иду с противоположного конца: объясняю, какова, на мой взгляд, его эмоциональная реакция в этой сцене, а потом даю ему найти жест, чтобы выразить чувство».

Профессионализм Вивиен Ли покорил и У. Битти. По свидетельству Г. Робинс, «за три месяца работы с Вивиен Ли он узнал больше, чем за все время, что учился в разных школах, работающих «по методу». Корреспондент «Сайт энд Саунд» Джон Р. Тейлор описывает один из поучительных для Битти моментов. Взбешенный Паоло (миссис Стоун не спешит расстаться с деньгами, а сводница-графиня подозревает его в обмане) врывается в комнату героини. Оба персонажа по очереди реагируют на произнесенную за кадром реплику графини (двусмысленная реплика об американском ястребе, который выбирает только молодых и вкусных тетеревов): «Битти двигается столь театрально, что мисс Ли начинает посмеиваться, один из сотрудников спрашивает, не видел ли он недавно фильма братьев Маркс, а его невеста шутит, что он похож на пантеру. В другой раз он более сдержан. Камера смотрит через его плечо в зеркало. Паоло причесывается. Битти не хочет сидеть перед туалетным столиком:

«Вам не кажется, что это немного…» Ему позволяют принять более мужественную позу. Реакция миссис Стоун отражается в ее зеркале, в другом конце комнаты» (…)

Когда сцену закончили, Вивиен Ли отозвала Битти в сторону:

«Вы глупый мальчик! Эта сцена была бы вашей, но вы от нее отказались. Теперь она моя». Действительно, не откажись он от предложенного Кинтеро решения, в центре внимания был бы Паоло. Однако прямолинейность актера изменила акцент. С тех пор Битти изучал технику Вивиен Ли и логику ее исполнения — ничего лишнего, абсолютная обусловленность движения чувством, естественность и целесообразность.

Молодые участники группы дивились пунктуальности актрисы: она панически боялась опоздать на съемки. Зато она не прощала и чужой неаккуратности. Не переносила она и спешки в работе. Однажды ее попросили приготовиться для съемки крупного плана. Оператор куда-то торопился. «Это что — «quickie»?» — кисло спросила актриса.

Когда фильм закончили, она попросила список всех участников съемочной группы, начиная с мальчика с хлопушкой. В последний день всех ожидали подарки в ее артистической. «Это должно было обойтись в тысячу фунтов, не менее. Существует обычай, чтобы режиссер и актеры делали друг другу подарки, но никогда никто не дарил ничего съемочной группе. Однако это была Вивиен Ли!» — вспоминает Б. Уэбб.

Работа над «Римской весной миссис Стоун» помогла актрисе выйти из тупика, хотя трудных моментов было достаточно. В надежде встретиться с Оливье сна вылетала на повторную премьеру «Унесенных ветром» в США. Она с трудом перенесла сообщение о регистрации брака Оливье и Плоурайт. Несколько раз она принимала сеансы шокотерапии, приводя в ужас Г. Лэмберта равнодушным спокойствием, с каким сообщала о предстоящем лечении. Мужества ей хватило, и, хотя Американская киноакадемия не присудила ей «Оскара», сам факт выдвижения ее кандидатуры говорил за себя.

Требовалось немало решимости, чтобы перенести на экран историю пятидесятилетней актрисы (Вивиен Ли было сорок восемь, и она остро переживала приближение старости), которая бросает карьеру и после смерти мужа отдает все богатство души циничному молодому человеку, — чтобы вынести жестокий удар по своему достоинству и самолюбию. Повесть Уильямса давала основания и для грубо-натуралистического подхода к истории стареющей звезды и молодого подонка, однако режиссер не пошел по этому пути: «В Уильямсе меня привлекает лиричность его произведений, хотя можно было бы сделать акцент на насилии».

Для Вивиен Ли это была история женщины, чье духовное богатство, способность любить и быть преданной оказываются фатальной помехой в мире лицемеров, сводников, торговцев, жиголо и политиканов; в мире, где естественное чувство выглядит извращением, а моральная проституция стала нормой. Ее героиня не сходит с ума, как Бланш. Она просто открывает дверь другому жиголо, похожему на Паоло, который должен убить ее. Этот мир не для Карен Стоун — Вивиен Ли, и она не цепляется за жизнь. Корреспондент «Известий» В. Осипов, который жил в Англии и хорошо знал английскую культуру, писал об этой картине: «Это фильм о коррупции, лицемерии, нечистоплотности человека, у которого жадность вытеснила сердце; об одиночестве, отчаянии и беспомощности овдовевшей женщины. Многим поклонникам таланта Вивиен Ли было бы грустно увидеть ее не такой, как прежде. Но она осталась собой — тонкой, нежной, глубокой актрисой». Высоко оценил игру Вивиен Ли старейшина американского кино У. Уайлер.

Роль Карен Стоун позволила режиссеру П. Гленвиллу заявить: «Позднее, когда ей пришлось вынести удары, которые наносили слабеющее здоровье и другие превратности судьбы, она стала фигурой глубокого пафоса и обаяния. В это время она подарила миру несколько великолепных исполнений. Лично я нахожу ее роли этих лет — с акцентом на ранимость и мучения героинь — более достойными восхищения, нежели ее ранние персонажи — торжествующие, умные женщины, управляющие своей судьбой и судьбами всех, кто их окружает».

В мае 1961 года, после окончания съемок, Вивиен Ли предстояло вторично выехать на гастроли в Австралию и Новую Зеландию. Те же города — Перт, Аделаида, Мельбурн, Брисбейн, Сидней, Окленд, Крайстчерч, Веллингтон. Такое же изнурительное расписание. Только во главе труппы «Олд Вик» не Оливье, а она сама. Мысли невольно возвращались к 1948 году — горькие мысли. Мерривейлу казалось, что дело идет к новому приступу. Однако после сеансов шокотерапии Вивиен Ли не только подготовилась к тяжелой поездке, но и набралась бодрости: вспомнила Шоу, его слова о том, что «театр будит совесть, проясняет мысли, служит оплотом против тоски, в отчаяния и храмом во славу человека».

Решение поехать в Австралию было принято перед разводом. Директор «Олд Вик» М. Бенталл узнал о ее желании возглавить какую-либо из трупп в момент, когда австралийская компания «Уильямсон тиэтрз» пригласила «Олд Вик». Получив «карт бланш» в выборе трех пьес, актриса остановилась на «Двенадцатой ночи», «Поединке ангелов» и «Даме с камелиями». Вивиен Ли давно мечтала сыграть Маргариту Готье, но не могла найти удовлетворительного перевода пьесы. Новый перевод канадского драматурга Э. Эллана (в основе роман и пьеса Дюма-сына) отвечал ее требованиям, и она включила «Даму с камелиями» в турне.

Большую часть трупны составляли малоизвестные актеры. Мерривейл впервые выступал в качестве «премьера». Фактически люди шли в театр из-за ее имени на афишах. Ее неудача была бы непоправима. Режиссер всех трех постановок, старый друг Р. Хелпман, предсказывал успех: «Эта поездка состоится в самый подходящий момент. Вивиен Ли — великая актриса в гораздо большей степени, нежели это готовы признать некоторые. Раз она выбрала роль Маргариты Готье для этого девятимесячного турне, я хочу, чтобы она сыграла ее на сцене Вест-Энда и добилась самого яркого успеха в своей жизни».

Хелпман предложил включить в турне выступления в Южной Африке. Мерривейл пришел в ужас: Вивиен Ли не признавала расовых различий. Она начала бы критиковать политическую ситуацию в этой стране, не успев ступить на землю. Окончиться это могло тюрьмой, и Южную Африку заменили Мексикой и Латинской Америкой.

В июле, когда труппа высадилась в Австралии, журналистка Нэнси Спейн опубликовала в самом популярном здесь женском журнале историю развода Оливье — во всех деталях. Снейн называла себя подругой новой леди Оливье, и ее несвоевременная статья могла вызвать у Вивиен Ли приступ депрессии. Репортеры не заботились о такте, но актриса держалась с «ледяной царственностью».

Двенадцатого июля в Мельбурне состоялся первый спектакль. «Двенадцатая ночь» прошла отлично, а прием «Дамы с камелиями» опроверг прогнозы критики. Играть перед современной публикой мелодраму, которая покорила театралов конца XIX века, в самом деле, было безумием, «героически-бессмысленным подвигом» — по точному определению советского театроведа А. Г. Образцовой. Сто лет назад в «Даме с камелиями» выступали Сара Бернар и Элеонора Дузе, постановка пьесы оказалась событием такого масштаба, что о нем писал Шоу, а исполнение роли Маргариты Готье позволяло говорить о борьбе направлений в сценическом искусстве.

Современного зрителя интригой «Дамы с камелиями» не увлечешь. Единственный выход — заставить его сопереживать, сделав участником каждой мысли, свидетелем рождения каждого чувства героини, заставить понять трагедию отвергнутой любви в век разводов, абортов и сексуальной революции.

Играла Вивиен Ли сдержанно, и позднее, в Сиднее, ее даже упрекнули, что публике не потребовались платки в финале. Что ж — играть «страсти» она не собиралась и всегда предпочитала поверхностной эмоциональности чувство из глубины. Рецензенту стоило бы вспомнить, как Шоу описывал игру Дузе: «…мы без труда оценим благородство игры Дузе… Какая-нибудь темпераментная актриса, играя в «Даме с камелиями», легко приводит нас в волнение картиной горя и пароксизмов чахотки, одновременно пробуждая в нас дешевое и, в сущности, подлое ощущение, не слишком отличающееся от того, которое публичная казнь или другая гнусность вызывает в любителях подобных зрелищ. Метод актрисы другого типа отличается от этого, как свет от тени. Она показывает, что человеческое горе в силах выразить себя только тем, что оно молча взывает к сочувствию… прячась от близких из-за боязни возложить на них свое бремя. Именно в такой интерпретации сценической поэмы о Маргарите Готье и заключен секрет неотразимого обаяния Дузе».

Здесь же ей напомнили, что она — не актриса инстинкта. Наоборот, каждая деталь найдена заранее и повторяется из спектакля в спектакль без изменений. Вот глупость! Не бывает одинаковых спектаклей. Каждый раз один и тот же жест звучит по-разному. Инстинкт — это прекрасно, только еще лучше, если он опирается на продуманный рисунок роли. Почему интеллект объявлен врагом актера? Шоу не назовешь реакционером, таких актрис, как Дузе, сегодня не встретить, а ведь драматург восхищался в Дузе как раз слиянием интеллекта и инстинктивного творчества: «Если… критик будет внимательно изучать созданный ею образ Маргариты Готье, ему станет ясно, что отдельные и на первый взгляд простые приемы ее игры — это совокупность множества разнообразных приемов, задуманных первоначально независимо друг от друга, потом добавляемых по одному к роли и наконец в результате многолетней эволюции слившихся в единое и нераздельное сложное целое… За каждой деталью — годы труда, физического и умственного, да, труда и мысли, а не просто практики и навыков… Такой труд требует колоссального духовного напряжения. Оно и делает Дузе такой исключительной актрисой. Ее труд в высшей степени интеллектуален…»

Сколько бы ни упрекали ее в интеллектуальности, «Дама с камелиями» прошла с успехом. Хелпману предложили перенести постановку на Вест-Энд после возвращения. Слишком рано, слишком тесно в Лондоне двум леди Оливье.

До конца года труппа выступала в Брисбене, Сиднее, Аделаиде. Вивиен Ли не имела ни минуты покоя: восемь спектаклей в неделю, бесконечные приемы, жара, да и роли-то нелегкие. Бесспорно, как ни сыграй она Маргариту Готье, время романтических ролей прошло, и все-таки она сделала невозможное: выдержала шесть месяцев гастролей без болезни, вела себя так, как будто она самая здоровая и выносливая в труппе, и выступала с постоянным успехом.

Австралийское турне завершилось 17 марта в Окленде, но Вивиен Ли не хотела отдыхать. Через двенадцать дней, в Мехико-сити, начинались гастроли по Латинской Америке. Посоветовавшись с друзьями, Вивши Ли исключила «Поединок ангелов» — зрителям было бы проще следить за сюжетом хорошо известных пьес. Полтора месяца труппа показывала «Двенадцатую ночь» и «Даму с камелиями» в столицах Венесуэлы, Перу, Чили, Аргентины, Уругвая и в двух городах Бразилии — Сан-Пауло и Рио-де-Жанейро. Утомление заявило о себе первыми признаками депрессии, и Мерривейл спешил в Англию, но Вивиен Ли не торопилась: ей хотелось узнать мнение американских друзей о ее решении выступить на Бродвее в музыкальной комедии.

До этого актриса пела только в «Шорохе южных морей», где музыкальные номера не имели самостоятельного значения, и — в гостях. «Она обычно становилась у пианино, отрешившись от всех окружающих, и пела хриплым, интимным, почти тоскливым голосом. Казалось, она знает слова всех популярных после 1930 года песен», — рассказывает журналист Р. Дуглас-Хьюм.

Это не означало, что Вивиен Ли рискнет петь перед настоящей публикой. Продюсер А. Фарбман не получал из Австралии ответа на свои письма и телеграммы и выехал на переговоры в Веллингтон. В зале местного оперного театра актриса спела одну из песен спектакля. Энтузиазм Фарбмана не убедил Вивиен Ли. Она не хотела ставить себя в неловкое положение и отказалась. Продюсер улетел домой.

Однако он появился в Мехико-сити и, наконец, в Аргентине. Вивиен Ли согласилась подписать контракт. Известную роль в ее решении сыграл Мерривейл, который указывал, что популярный актер комедии Р. Харрисон тоже боялся браться за роль Хиггинса в «Моей прекрасной леди», но с честью вышел из положения.

Летом в Тикередж Милл приехал будущий партнер Вивиен Ли, французский актер Жан-Пьер Омон. Он тоже не выступал в мюзикле. Оба репетировали и решили попытать счастья. Перед отъездом актриса пошла к композитору Ли Покриссу брать уроки пения: «Это была настоящая леди. Никаких вспышек, фантастический профессионализм. Изумительный художник. Она пришла, чтобы я подготовил ее к пению, и она так же боялась петь, как я — учить ее. Она начинала в десять утра и продолжала занятия, пока не падала от усталости. Учить ее было легко. У нее был мелодичный, низкий голос и исключительное чувство ритма. Когда что-то получалось хорошо, я кричал «молодчина!». Ее душил смех, но она радовалась, как маленькая школьница».

Через два года после развода с Оливье она как будто пережила этот удар. Говорила она о «Ларри» редко, но хранила его письма и даже пошла посмотреть его «Дядю Ваню». После чего написала подруге: «Какое чудо сделал Ларри из «Дяди Вани». Астров кажется мне одной из его лучших ролей. Я видела его дважды»…

Никто больше не говорил, что Вивиен Ли «выйдет» за Мерривейла, но она но-настоящему переживала новую разлуку. Джон оставался в Лондоне — сниматься в фильме «Список Андриана Мессенджера». Переписка не заменяла его присутствия, хотя Вивиен Ли нередко писала два-три письма в день, сообщая о своих сомнениях: «Я чувствую себя таким профаном в этой области и совсем не уверена, что хорошо, что — нет. У каждого из них (продюсера, композитора и режиссера Д. Манна — автора «Марти». —  В.У.) своя точка зрения на то, что нужно в мюзикле. Все они обладают опытом, которого мне недостает. Я совершенно растерялась и жду известий от тебя…»

Честно говоря, Вивиен Ли волновало не только ее пение и танец. Актрису беспокоил сюжет — пустоватая история из жизни русских эмигрантов в Париже в 20-е годы — и название «Товарищ». Речь шла о разорившихся аристократах, доживающих последние дни во Франции. При чем здесь «Товарищ»?!

Премьера состоялась в Филадельфии. Потом труппа переехала в Бостон. Старая экономка актрисы сообщала в Лондон: «Вероятно, вы слышали, что публика не бросалась яйцами и гнилыми помидорами. Зал гремел аплодисментами. Постановку нужно «довести», но это нетрудно. Чарльстон в исполнении Вивиен каждый вечер прерывает представление, и, хотя отзывы прессы смешанные, реакция публики не оставляет сомнения. Делберта Манна сменит Питер Гленвилл. При его опыте он легко исправит слабые сцены. Вивиен очень похудела, и я беспокоюсь о ее состоянии». Действительно, еще в Филадельфии актриса была на грани заболевания, но каким-то чудом ей удалось устоять. Очень уж хорошо принимала ее публика, а для отзывов критики характерна рецензия бостонского журналиста Э. Нортона: «Если заглянуть в прошлое, можно с удивлением узнать, что в карьере Вивиен Ли случались редкие провалы. Например, ее Джульетту расценили ненамного выше Ромео в исполнении Оливье в его недолговечной постановке на Бродвее.

Однако чаще всего она имела огромный успех в самых разнообразных ролях, каждую из которых наделяла своей необычной печальной красотой и редким актерским мастерством. Она красива — ее грации может позавидовать манекенщица в салоне мод. В «Товарище» она появляется в прямых и уродливых нарядах 20-х годов. На ней они кажутся изящными. Иногда она надевает костюм служанки. Почему так редко женщины надевают одежду служанок? В соответствии с модой тех лет она постригла волосы челкой. Только Клара Боу могла без опасений носить челку. Вивиен Ли выглядит великолепно. Она знает, как это «носить».

Красота, стиль, индивидуальность помогают ей произвести впечатление. Но еще больше зависит от ее исполнения! Она прекрасно играет. В глупой роли великой княгини она стоит, ходит, сидит чуть прямее остальных персонажей, но это ни разу не выглядит манерным. Вы принимаете без всяких, что эта худая, прямая, темноволосая девушка с загадочной улыбкой Моны Лизы — настоящая аристократка.

В наивной интерлюдии, где героиня крадет овощи и буханку хлеба, она непринужденна, естественна и величава. Искусная актриса, она не переносит свою индивидуальность из одной роли в другую. Для каждой роли она создает новый характер с присущими только ему особенностями. О ее пении уже писали — оно ужасно. Но при своих небольших певческих данных она исполняет песню не теряя ни достоинства персонажа, ни своего достоинства звезды. Почти забываешь, что в ее интонациях нет музыки, вспоминая вместо этого, что Рекс Харрисон отлично справился с задачей в «Моей прекрасной леди», хотя он также не был похож на соловья.

Наблюдая, как танцует мисс Ли, вы склонны видеть в ней природную грацию, однако то, чего она достигает, побольше, нежели грация и изящество. Она, без сомнения, тщательно изучила технику танца. Не многие первоклассные актеры пробовали играть в музыкальной комедии. Не потому, что им это не нравилось, а потому, что риск велик, а шансы провалиться многочисленны. Мисс Ли — первоклассная актриса, одна из самых одаренных актрис комедии в англо-саксонских странах».

18 марта 1963 года состоялась премьера мюзикла на Бродвее. Забастовка работников печати помешала выходу газет, однако один из самых суровых критиков Нью-Йорка, Уолтер Керр, заявил по телевидению: «Вивиен Ли — одна из жемчужин короны. Она и Жан-Пьер Омон озаряют внутренним светом красивый и располагающий спектакль». Его коллега Л. Прайс-Джонс вспоминал: «Я помню, как гибка и невероятно молода была Вивиен. Она вернула прежнюю форму и двигалась по сцене так легко, как будто ей снова было восемнадцать».

Заговорили о чуде, и А. Прайс-Джонс написал в «Тиэтр Артс»: «Порывшись в памяти, вспоминаешь фильм «Переулок св. Мартина», через который протанцевала юная Вивиен Ли. Она делает то же самое здесь с грацией и легкостью Адели Астер 1925 года. Как всегда прелестная и неспособная сделать ни одного некрасивого движения, она спасает вечер. Устраивает даже ее странно трогательное, хрипловатое пенис. Жан-Пьеру Омону остается немного — подыгрывать ей, а американским артистам даны настолько неблагодарные роли, что их не спасет никакое мастерство. Декорации милы, режиссура элегантна, но под этим дорогостоящим кремом — одна Вивиен Ли».

Ни критика, ни публика не догадывались, чего стоило «чудо». В Нью-Йорке всегда душно, но это лето было крайне знойным. Актриса изнывала от жары, у нее начались жестокие головные боли, ныло сердце. Как ни в чем не бывало, она выходила на сцену, пела, танцевала — «излучала свет». Вскоре ей присудили премию «Тони» за лучшее исполнение женской роли на Бродвее, что равносильно «Оскару» в кино. Пьеса держалась на ней, и Вивиен Ли не давали отдохнуть. Она же еще успевала думать о других!

Как-то вечером ей позвонил Тенесси Уильямс. Его друг Фрэнк Мерл умирал от рака легких. Мерл очень любил актрису и был бы рад видеть ее. Уильямс не просил — просто сказал, что Фрэнку хорошо бы увидеть Вивиен Ли. Актриса тут же пригласила Уильямса и Мерла пообедать с ней: «Хотя болезнь его без сомнений была в заключительной стадии, Вивиен уделила ему большую часть своего обаяния и внимания. Впервые за многие недели он, казалось, забыл о своей депрессии. Другой человек на месте Вивиен мог бы отнестись к нему с таким сочувствием, которое имело бы обратный результат. Ничего подобного не случилось — была только деликатно выраженная симпатия к человеку. Фрэнк в тот вечер был счастлив, и, даже не имея на то других оснований, я бы всегда считал — и буду считать — ее своего рода волшебницей».

К осени «волшебница» еле держалась на ногах. Спектакль прошел более четырехсот раз, его перевели в другой театр, но врачи рекомендовали срочное возвращение в Лондон. Как и в 1953 году, Вивиен Ли доставили на борт авиалайнера под воздействием транквилизаторов. Ее лицо закрыли белым газом, и переволновавшийся Мерривейл опасался, что актриса заболела надолго. Но уже через четыре дня после возвращения она принимала дома журналиста Д. Льюина: «В мои годы глупо скакать по сцене и танцевать чарльстон, когда сердце колет и бьется, а по выходным дням изнывать от жары в течение шести часов. Но я делала это, и это мне нравилось. Я знала, что заболею, но мне не дали отдохнуть. Спектакль должен идти каждый вечер. Тогда это и случилось».

Жадность наказала продюсера. После ввода дублерши Вивиен Ли публика перестала ходить на пьесу. Что касается Вивиен Ли, она не отказалась от своей профессии: «Мне всегда говорят, что я должна отдохнуть. Я бы хотела отдохнуть, и особенно подумать, но я могу позволить это себе только во время болезни, а как раз тогда мне этого не хочется».

Осень 1963 — зима 1964 годов прошла относительно спокойно. Разве что из-за холодов пришлось ехать на юг. Вернувшись, актриса узнала, что Стенли Креймер предлагает ей роль в фильме «Корабль дураков».

Весной 1964 года Креймер приехал в Англию, чтобы ознакомить Вивиен Ли со сценарием. Актриса прочла длинный роман Кэтрин Эни Портер, которая пыталась запечатлеть коллективный портрет человечества в начале 30-х годов, в канун прихода к власти нацистов. Вероятно, Вивиен Ли согласилась с замыслом режиссера: придать действующим лицам и ситуациям оттенок злободневности, чтобы экранизация старого романа воспринималась как предупреждение сегодняшнему человечеству. В начале июня, вместе с Мерривейлом, она прибыла в Голливуд.

Друзья во главе с Д. Кьюкором заранее сияли дом — небольшой двухэтажный особняк на холме над Голливудом, обставили его мебелью, заполнили комнаты цветами и подготовили торжественный обед. С первых минут актрису хотели окружить трогательным вниманием — здесь уважали и ее талант и силу духа.

Голливудские леди наперебой приглашали Вивиен Ли на приемы, но она отказывалась. Зато по выходным ее дом был открыт для коллег. Иногда она выходила с Мерривейлом потанцевать в ночном клубе. Предупрежденные метрдотелем оркестранты приветствовали актрису темой Тары из «Унесенных ветром», гости поднимались и хлопали. Вивиен Ли, как всякая актриса, расцветала, хотя держалась всегда на редкость просто (официантка любимого кинематографистами ресторана «Неаполь» рассказывала: «Она бывала здесь каждый день, и мне не приходилось обслуживать более милого человека. Так скромна, можно подумать, что она ничего собой не представляет»). Одним из самых любимых гостей Вивиен Ли был Джон Гилгуд. Дела не помешали ему отвезти актрису в Диснейленд, а потом задержать отъезд в Англию — в ходе съемок состояние Вивиен Ли ухудшилось.

Работа над фильмом началась 15 июня в самой благоприятной атмосфере: «Мне кажется, все в порядке. Мне нравится сценарист Эбби Мани. Ему, по-моему, нравятся мои идеи. Словом, мы подружились». Прекрасные отношения установились между Вивиен Ли и остальными актерами, особенно Оскаром Вернером, Симоной Синьоре, Ли Марвином. Двое последних старались поддерживать ее все время. Каждый из артистов хотел сыграть рядом с Вивиен Ли. Вернер, известный по многим европейским фильмам 60-х годов, обратился к Э. Манну: «У меня нет сцен с мисс Ли. Я хочу, чтобы вы написали их для меня и вставили в фильм». Манн рассердился: «Вы смеетесь? Вы уже шестой актер, который обращается ко мне с этой просьбой!»

Актеры и актрисы (даже те, кто не имел никакого отношения к фильму С. Креймера) приходили смотреть, как работает Вивиен Ли. Несмотря на общую симпатию и предупредительность, она оставалась на грани депрессии. В немалой степени это связано с Мэри Трэдвелл, героиней, чья история не могла не оказать разрушительного воздействия на нервную систему актрисы. Однако гораздо большую роль играла ее «сверхвосприимчивость», выходившая за обычный «порог» нервная чувствительность. Художник видит иначе, и эту особенность Вивиен Ли подметил один из ее гостей, американский беллетрист П. Фейблман: «Это было в Голливуде. Я работал там над фильмом. Она позвонила мне, как только приехала, и я решил навестить ее. Она сидела на террасе, маленькая и как будто потерянная, в окружении пышно цветущих кустов камелии. «Кажется, я здесь, — сказала она, — а вы?» Я сказал, что не уверен. Вивиен кивнула: «В Голливуде трудно сказать, здесь ты или нет. Вы думаете, они здесь?»

Она смотрела на крошечные машины, чьи огоньки сверкали на улицах города, внизу. Она казалась напряженной и чувствовала себя не в своей тарелке. Я спросил — в чем дело? «Не знаю, — ответила она, — дом очень удобен, и мне здесь будет очень хорошо. Здесь столько цветов. Все прекрасно. Просто у меня ощущение, что здесь происходит что-то ужасное. Не могу понять что. Наверное, дело во мне».

Какое-то время мы еще говорили, но Вивиен смотрела через мое плечо — как будто по саду ползала группа марсиан. Я старался не обращать внимания. Наконец я обернулся и посмотрел назад — ничего, кроме ярких цветов камелии. Вивиен встала и поставила пластинку с темой Тары. «Может быть, это поможет», — сказала она. Не помогло. Я вышел выпить. Когда я вернулся, ее не было.

Минут через пять голос из кустов камелии произнес резко: «Принесите какой-нибудь ящик». Я нашел пустую бочку для дождевой воды и подтащил ее к изгороди. Вивиен держала в руке цветок с таким отвращением, будто это была змея. «Пластик, — сказала она. —  Все цветы из пластика».

Я огляделся. Кто-то приколол ко всем кустам красные цветы из пластика. На весь сад не было ни одного настоящего цветка. Я держал бочку, а Вивиен ходила взад и вперед, обрывая цветы и бросая их в нее. «Теперь я знаю, что я здесь, — сказала она, — и чувствую себя гораздо лучше. В таком месте, как это, нужно время, прежде чем начнешь видеть». Около получаса она срывала цветы — как маленькая Алиса в большой пластиковой стране Чудес. В тот день, на фоне фантастического пейзажа, она казалась столь же реальной, сколь нереальной выглядела до этого в кошмарном мире реальности на улицах Нью-Йорка».

Актриса по-прежнему избегала интервью и пришла в негодование, когда корреспондент телевидения представил ее как «живую легенду — Скарлетт О’Хару»: «Боже! Я сыграла с тех пор массу ролей. Давайте поговорим о Мэри Трэдвелл!»

Драма Мэри Трэдвелл заявлена в первом же диалоге героини с юной, богатой, но несчастной Дженни, которая рассказывает сорокашестилетней американке о своих размолвках с бедным художником Дэвидом. Интерес миссис Трэдвелл объясняется только банальностью «сюжета»: непреодолимое влечение и столь же неизбежное обоюдное отвращение. Ироничность ответной исповеди героини раскрывает озлобленную, опаленную несчастьем душу.

Роль Карен Стоун требовала мужества. Но гораздо большего мужества требовала эта роль: любой зритель узнавал в человеке, бросившем Мэри Трэдвелл, характеристику Оливье. Судьба героини (вышла замуж за красавца-дипломата, считала его воплощением благородства, таланта, доброты, оказалась жертвой его вероломства, алчности, подлости и перенесла позор унизительного бракоразводного процесса) вызывала естественную ассоциацию с самой Вивиен Ли.

Изящная, все еще очаровательная героиня Вивиен Ли запоминается бравадой трагических афоризмов («В старости либо полнеют, либо сохнут… Как я!»), насмешливым отвращением к обманувшим ее идеалам и мертвящим окаменением души. Властная убедительность этого образа наводит на мысль, что на экране — исповедь актрисы, и потому столько соленой, страшной правды в этой почти отталкивающей женщине. Но в действительности Вивиен Ли не позволяла себе ни одного недоброго слова в адрес бывшего мужа, горе не ослабило ее доброты, и выбор роли объясняется желанием предупредить об опасности душевного окаменения.

Большинство персонажей видит в Мэри Трэдвелл злобную фурию, алкоголичку, которая бродит по кораблю в поисках мужчины. К ней относятся с презрением: эта холодная женщина ищет чувство, на которое сама не способна. Интеллект, воспитание, высокомерие героини усугубляют общую антипатию.

Однако что-то неуловимое (смена интонации, поза, неожиданное ударение, неспокойный, пугливый взгляд) не вяжется с этим представлением. На самом деле цинизм ожесточенного интеллекта, отвращение к людям, недоверие к чувству — маска. Мэри Трэдвелл не хочет попасться еще раз. Стоит ей поймать себя на жестокой радости (Дженни, как она и предсказывала, поссорилась с Дэвидом), и сердце берет верх над холодным рассудком. Мэри стыдно: нельзя душить в себе человечность, нельзя заживо гнить и сеять вокруг злобу и опустошение.

Поэтому так закономерна звенящая тирада миссис Трэдвелл, которая неожиданно для публики ставит на место ее добродушного и очень глупого соседа по столику, бейсболиста Тенни. Бывший спортсмен искренне удивлен тем, что «ариец» Рибер распорядился удалить из-за стола одного из пассажиров — у бедняги жена еврейка: «У нас в Штатах такого не бывает!»

Аккуратно смахнув слезинку (это она, желая отвязаться от подружки Рибера, поведала ей про жену соседа), Мэри Трэдвелл с комичной (не по адресу!) яростью набрасывается на Тенни: «Конечно, вы слишком долго линчевали негров, чтобы думать о ком-то другом!» В этом сочетании безукоризненных манер, отвращения к бесчеловечности (особенно своей!) и боязни выявить свою истинную натуру (еще не «изжитую» способность чувствовать) — вся героиня Вивиен Ли. Вовсе не «аристократичная шлюха», а один из трагических персонажей креймеровского ковчега.

Никому из героев не дано понять, что миссис Трэдвелл — «романтик в душе и не может примирить свое сегодняшнее существование с жизнью, к которой она привыкла». Никому не догадаться, что она еще не потеряла надежды и ищет тепла, которое могло бы растопить ее одиночество и отчужденность. Только Тенни домогается ее симпатии, но и он совершает «набег» на ее комнату по ошибке. Разобравшись, кого же он хотел изнасиловать и кто дал ему непривычно твердый отпор, Тенни с унизительной для женщины откровенностью спешит объяснить Мэри Трэдвелл: думал попасть к танцовщице, а оказался здесь.

Вероятно, эта сцена не произвела бы такого впечатления, если бы актриса не убедила публику в том, что ее героиня сохранила потребность в человеческом чувстве и красоте. Получив от Креймера свободу действий, Вивиен Ли предложила две сцены, без которых трудно представить и образ и картину. Первая — темпераментный чарльстон. Спустившись по лестнице и убедившись, что никого вокруг нет, Мэри Трэдвелл задорно, с огнем отплясывает танец 20-х годов. В ее движениях столько молодости и очарования, что образ чопорной светской дамы теряет убедительность.

Во второй, сразу после инцидента с пьяным Тенни, Мэри останавливается перед зеркалом в своей каюте. Она еще не успокоилась и резкими движениями наносит на лицо грим, мажет губы помадой, красит веки и ресницы. С каждым движением героиня выглядит моложе и моложе, хотя грим подчеркивает больше и больше ее возраст. Отчаянная ирония монолога («Так вот что на самом деле привлекает мужчин!») служит логическим финалом истории женщины, которая потеряла веру в людей и не видит смысла жить.

Перед окончанием съемок в студию пришел Спенсер Трэси. Когда-то он вручал Вивиен Ли «Оскара» за «Унесенные ветром» и пришел повидать ее, как только позволили силы. Они обнялись. Студию заполнили актеры, которые все это время помогали ей своей предупредительностью. Очень помог Вивиен Ли и режиссер, который не побоялся взять ее на роль, хотя болезнь могла в любой момент остановить работу: «Ее мужество было поразительно. Проблемы возникали очень редко. Невозможно переоценить профессиональное мужество Вивиен Ли. Любой человек меньшего масштаба и не попытался бы работать в таком состоянии, а она была одной из самых трудолюбивых и наиболее профессиональных актрис, с которыми я работал».

Критики приняли фильм без восторга. Многим «Корабль дураков» показался запутанным и старомодным. Однако все отмечали прекрасных актеров, и среди них Вивиен Ли. Молодой, но уже известный критик А. Уокер отмечал: «В последние годы «специальностью» Вивиен Ли стало изображение женщин, которые переживают «средневековье» эмоций и доходят до предела отчаяния. Никто другой не мог соперничать с ней в этом. «Глубокое синее море» и «Римская весна миссис Стоун» показывают ее женщиной в тисках почти что климактерического пафоса — женщиной, которая боится потерять любовника в одном фильме, и женщиной, которую предает ее жиголо в другом. Она остается в моей памяти в той сцене «Корабля дураков» (где она играет алкоголичку на пароходе), когда, плюнув на воспоминания о трагическом прошлом, одна на палубе, танцует веселый, блестящий чарльстон. Эта сцена визуально суммирует реплику, которую она произносила в «Унесенных ветром»: «Я не хочу плакать сегодня. Я буду плакать завтра». Это было правилом Вивиен Ли, и она пронесла его через свою жизнь».

Еще раз актрису выдвинули на соискание премии «Оскар», но слишком уж сурово приняли критики фильм Креймера, чтобы Американская киноакадемия решилась на такой шаг. Однако французская Академия присудила Вивиен Ли свою премию за лучшее исполнение женской роли иностранной актрисой — «Кристалл».

В конце сентября 1964 года Вивиен Ли вернулась в Лондон. Здесь-то болезнь настигла ее. Иначе быть не могло: какое-то время она была Мэри Трэдвелл, а эта женщина с ее отчаянием, неверием, опустошением не могла не нарушить неустойчивый внутренний баланс. Но ведь и иначе Вивиен Ли не могла.

К счастью, в середине октября она была здорова и столкнулась с новой проблемой. Мерривейл уезжал в США, где его ждала роль. Возможно, он хотел отдохнуть. Удерживать его было бы ошибкой. Отпраздновав с ним день рождения в доме Ли Холмана, актриса собралась в Индию, поближе к корням.

Ее поездка в Индию и Непал прошла благополучно, однако в Греции, после встречи с Мерривейлом, актрису свалил еще один приступ. Врачи заговорили о сердце и о легких. Она же планировала выступление на сцене — впервые в Англии за все эти годы — в пьесе Пола Осборна «Графиня».

На сей раз актриса решила изменить амплуа, и «Графиня» давала такую возможность. В основе пьесы лежал роман Мориса Дрюона «Фильм памяти» — история эксцентричной итальянской аристократки, которая сумела промотать несколько состояний и умирала в нищете, растеряв былую импозантность, поклонников и друзей. Действие развивалось в маленьком римском отеле, где проводит последние дни семидесятисемилетняя графиня, не способная уже отделить прошлое от настоящего.

Ставил «Графиню» Роберт Хелпман, турне по провинции началось 5 апреля 1965 года в Ньюкасле. Затем пьесу показали в Ливерпуле, Оксфорде и Манчестере. Повсюду критики ругали пьесу и утверждали, что Вивиен Ли взялась за неподходящую роль. Рецензент «Сан» писал: «В свои пятьдесят один мисс Ли схватывает эксцентрическую суть этой женщины. Она еле держится на ногах и дрожит от старческой слабости, но голос ее так же ясен и громок, как прежде». «Вивиен Ли, даже в сильном гриме, не выглядит на семьдесят с лишним. Ее движения слишком изящны, и она произносит реплики с большей убедительностью, чем они заслуживают», — вторит ему другой критик.

Решение не показывать «Графиню» в Лондоне было для Вивиен Ли ударом. Публика не приняла ее в новом амплуа: «Беда в том, что зрители не хотят видеть меня в роли престарелой женщины. Они хотят, чтобы я оставалась символом молодости и потому не принимают постановки. Если бы структура пьесы была иной и по ходу действия я появлялась в сценах из прошлого в облике красавицы, какой, полагают, я была, мы имели бы успех».

Понятно, актриса переживала неудачу, но даже в этот момент думала не о себе, а о драматурге, и писала подруге: «Ты услышишь от Пола (Осборна. —  В.У.) о наших бедах. Он был так мил и внимателен, и мне очень больно за него. Похоже, это не та пьеса, которую хотели бы видеть здесь в настоящее время. Когда я думаю о времени и труде, которые он вложил в «Графиню», это ужасно. Надеюсь, новые начинания как-то вознаградят его. Не знаю, что делать дальше. Это последняя неделя. Печально выступать с мыслью, что мы не поедем в Лондон».

Лето 1965 года прошло в заботах. День за днем Вивиен Ли читала и перечитывала пьесы в поисках подходящей роли. Более всего ее привлекали три роли в русских пьесах — Наталья Петровна в «Месяце в деревне» Тургенева и чеховские Аркадина и Раневская. Увы, она обратилась к русской драматургии в конце жизни, хотя все крупные мастера английской сцены выступали в чеховских пьесах, а драматургия Чехова имела для театра Англии такое же принципиальное значение, как пьесы Шоу. Обиднее всего, что по складу индивидуальности, по своей любви к выражению многозначных, ускользающих эмоций, умению передать подтекст и тяготению к психологической драме Вивиен Ли идеально отвечала требованиям чеховского театра. «Русская» тема всегда была в русле ее устремлений, что доказало ее выступление в «Иванове» незадолго до смерти, однако актриса, которая в трудной ситуации меняла свой репертуар, нашла Чехова слишком поздно… Были у Вивиен Ли и другие планы. Джон Гилгуд предполагал весь будущий год выступать с ней в «Веселом лорде Квексе» Пинеро и «Идеальном муже» Уайльда: актрисе предстояло сыграть Софи Фуллгарпи и миссис Чивли. Продюсер Хью Бомонт обсуждал участие Вивиен Ли в ибсеновской «Гедде Габлер».

Иногда она обменивалась письмами с Оливье. Трудно поверить, что Ларри — отец троих детей! Еще труднее признать, что он оставил ее из-за болезни. Уж она бы Ларри не оставила, что бы ни случилось… Впрочем, после «Корабля дураков» Мерривейл был на грани аналогичного решения, и она поступила правильно, не стараясь удержать его. Как-то в Тикередж Милл приехал Тарквин Оливье (она всегда старалась преодолеть отчужденность между отцом и сыном, и юноша относился к ней с большим теплом). В его памяти осталась задумчивая фраза: «Ли научил меня жить, твой отец — любить, Джек — быть одинокой».

По субботам в Тикередж собирались друзья — актеры и драматурги, журналисты и поэты, музыканты и критики. Она занималась садом, наблюдала за выводком лебедей, угадывала желания гостей. Все бы хорошо — только она худела и отказывалась пойти к фтизиатру. Однажды, в Брайтоне, она встретилась с Грейси Филдс, которая когда-то заступалась за нее перед Бэзилом Дином. Филдс расстроилась: «Было так грустно сознавать, что она начинает стареть. Это случается со всеми, но когда человек так прекрасен, грустно видеть, что цвет молодости облетел. Мне хотелось плакать».

Наконец, после нескольких месяцев вынужденного безделья, Джон Гилгуд пригласил Вивиен Ли в турне по Америке и Канаде. Знаменитый артист и режиссер вез за границу свою постановку чеховского «Иванова» (в собственном переводе!). Исполнительница роли Анны Петровны, Ивонн Митчелл, не могла оставить Англию, и ее роль отдали Вивиен Ли. 21 февраля началось турне по США — Нью-Хейвен, Бостон, Филадельфия, Вашингтон. Затем труппа выезжала в Торонто и возвращалась в Нью-Йорк. Репетиций почти не было, но Вивиен Ли легко вошла в спектакль.

«Иванов» редко идет в Англии, и Гилгуд посвятил свою работу памяти русского педагога и режиссера Комиссаржевского: «Я в огромном долгу перед моим другом и первым учителем, покойным Федором Комиссаржевским, чья постановка «Иванова» в 1926 году помогла мне впервые оценить возможности ансамблевого исполнения и оркестровки в пьесе Чехова».

Погода в Америке и Канаде была препротивная — мороз, ветер, дождь и снег. Вивиен Ли кашляла и отказывалась мерить температуру. В Вашингтоне Мерривейл настаивал, чтобы она отказалась от роли. Ничего из этого не вышло.

С самого начала турне зрители приняли героиню Вивиен Ли. В Нью-Хейвене местный критик писал: «Вивиен Ли в роли жены Иванова, несмотря на возраст, стала еще изящнее и прекрасней. Жаль, что Чехов умертвил героиню после второго акта». В Коннектикуте рецензент «Хартфорд таймс» отмечал: «Вивиен Ли в роли женщины, которая пожертвовала всем ради любимого человека и, умирая от туберкулеза, должна наблюдать, как он растрачивает любовь на молодую девушку, дарит нам свое несомненно лучшее и самое зрелое исполнение. Ей приходилось играть более эффектные роли, но никогда она не оставляла такого впечатления, как теперь. Ее горение, ее свет пронизывают. Явно больная, она остается фигурой фантастической красоты, чуткости, тепла и горькой мудрости».

К 3 мая, когда «Иванова» показывали в Нью-Йорке, Вивиен Ли была серьезно больна. Изображение умирающей от туберкулеза женщины усугубило состояние актрисы. Публика не догадывалась, насколько серьезно положение: каждый раз исполнительница с трудом доводила роль до конца.

Пьесу приняли прохладно, но участие Вивиен Ли спасало положение. «Когда ее нет на сцене, пьеса часто «спотыкается», — отмечал один из рецензентов. Р. Уоттс из «Нью-Йорк пост» отнесся к постановке более доброжелательно («Все же нынешний «Иванов» в постановке сэра Джона, который исполняет главную роль, сделан с филигранным и сверкающим мастерством»), однако и он останавливается только на Вивиен Ли: «Возьмем, например, портрет больной жены Иванова в исполнении Вивиен Ли. Внешне столь же молодая и прелестная, как и в 1939 году, когда она была Скарлетт О’Харой, мисс Ли выступает во второстепенной роли, которая требует от нее немногого. Но в момент, когда муж говорит ей, что она должна умереть, и она молча стоит на сцене, медленно сознавая ужасный смысл его слов, она просто изумительна».

«Иванов» оказался последним выступлением Вивиен Ли на сцене. В июле она вернулась домой, дождалась победы сборной Англии в чемпионате мира по футболу и выехала в Тикередж. Там она провела всю осень и последний день рождения. Казалось, актриса поняла, что ей не отделаться от врачей, но все еще строила планы — посетить СССР для съемок советско-американского фильма «Чайковский» (ей предложили сыграть фон Мекк) и выступить в новой пьесе Э. Олби «Деликатный баланс».

В феврале она побывала в Америке и совершенно неожиданно выступила еще раз. Это «выступление» описывает Жан-Пьер Омон: «Я никогда не забуду нашу последнюю встречу. Мы с женой выступали в кабаре в Нью-Йорке. Однажды вечером там оказалась Вивиен. Продолжая петь, я прошел через зал, пока не добрался до ее столика и не обнял ее. «Пойдемте, споем со мной из «Товарища», — сказала она. Я возразил — оркестр не знает мелодии. Я объяснил, что забыл слова. «Не важно, не важно!»

Мы встали и без аккомпанемента начали петь номера из мюзикла. Публика была в безумном восторге. Мы ужинали вместе до пяти утра. На другое утро она улетела в Лондон. Через шесть месяцев она умерла».

Последнюю зиму Вивиен Ли была особенно весела и остроумна. На рождество она поехала к Ли Холману и с удовольствием заглянула к соседу — К. Сайксу. Кошки были ее страстью, и, заметив очаровательного котенка, она разыграла уморительную сцену. Лицо актрисы исказила свирепая ревность, и она прорычала низким голосом трагической актрисы: «Как смеешь быть ты так прекрасна!» Хозяин тут же вспомнил сцену из «Поединка ангелов». Все смеялись, и никто не думал, что гостья очень больна.

В мае 1967 года американский продюсер Тоби Роуланд начал подготовку к постановке пьесы Э. Олби. Репетиции были назначены на июнь, и 29 мая Вивиен Ли вернулась на Итон-сквер. В два часа ночи она позвонила Роуланду и попросила его немедленно прийти. К утру продюсер подготовил сообщение для прессы — премьера «Деликатного баланса» отложена из-за вспышки туберкулеза у исполнительницы главной роли.

На другой день врач предложил больной лечь в госпиталь. Она отказалась, и лечение продолжалось в домашних условиях. Доктор обещал выздоровление в течение трех месяцев — при условии точного исполнения всех его предписаний, отказа от посетителей и полного покоя.

Через несколько дней квартира Вивиен Ли заполнилась посетителями. Мерривейл встречал гостей и предупреждал каждого — ей необходим покой, она не должна никого принимать. Он пожимал плечами: «Вы знаете Вив. Что я могу поделать? Не задерживайтесь дольше, двадцати минут». Мерривейл боялся, что нарушение режима затянет болезнь: Вивиен Ли придется оставаться одной — в июле он должен выступать в Гилфорде, — а служанка на ночь уходит домой.

Вивиен Ли принимала лежа в постели. Комнату заполняли цветы. Раз в день она вставала, чтобы привести в порядок бесчисленные букеты. На столе, рядом с ее постелью — масса книг и писем от друзей. Не обращая внимания на серьезные лица, актриса оживленно шутила: «Глупые доктора осматривали меня всего три месяца назад и сказали, что все в порядке, а теперь они выдумали, что у меня в легком каверна — с целый апельсин! Как же это возможно? Однако я пью бесконечные лекарства и скоро буду совсем здорова… Пьесу не закрыли, только отложили». Похлопав в подтверждение своих слов по рукописи, она добавила: «Я каждый день работаю над ней».

Действительно, весь июнь будущий партнер Вивиен Ли Майкл Редгрейв репетировал с ней на дому, и актриса не сомневалась, что осенью состоится премьера.

Однажды кто-то из гостей сказал, что видел по телевидению старые фильмы Вивиен Ли и решил, что она сыграла свои лучшие роли в кино. Мерривейл согласился. Вивиен Ли решительно воспротивилась: «Вы, ребята, сошли с ума! Я не хочу быть киноактрисой! Сидеть в голливудском особнячке и ждать несколько месяцев, пока какой-нибудь агент не сообщит по телефону, что он изучает возможности съемок в картине для МГМ… А потом ждать еще несколько месяцев, пока не начнутся съемки. Ну, я совсем не так представляю себе актрису. Быть актрисой — это приезжать каждый вечер в театр и выходить на сцену перед публикой и играть самые разнообразные роли.

Сцена — вот где я существую, где чувствую себя живой и сильной. На сцене я королева и делаю то, что считаю нужным. Здесь не надо слушаться раздувшегося от важности режиссера, который приказывает посмотреть направо или налево, тут выразить больше, а там меньше.

Вся моя жизнь имеет значение и цель, когда я работаю в театре. Я люблю войти через служебный вход, пройти в свою артистическую, где мне тепло и спокойно, чего никогда не бывает в киностудии. Я люблю читать свою почту, гримироваться, одеваться и думать о спектакле. Я люблю труппу и всех, кто работает за сценой. В Голливуде я отчаянно одинока. Я звоню друзьям и спрашиваю: «Что вы делаете?» В театре этого не бывает. Друзья заходят ко мне после спектакля, и мы идем ужинать — домой или в маленький ресторан, где можно сидеть сколько хочешь и говорить о своей профессии, обмениваться идеями и строить планы. Нет! Я предана театру, и так будет всегда, вот и все!»

Меньше всего Вивиен Ли думала о смерти, и никто не уходил через двадцать минут, и гости шли один за другим. «Упрямая, как всегда, она насмешливо и вопиюще нарушала указания врача не курить, не вставать с постели, не говорить и не утомляться», — свидетельствует один из последних гостей, Дуглас Фербенкс-младший. Это было в характере Вивиен Ли, и Фербенкс прав, утверждая, что она бы изменила себе, капитулировав перед болезнью в надежде продлить жизнь: «Ее красота никогда не оставляла ее, как и чувство юмора. Только жизнь».

В первых числах июля Мерривейл отправился в Гилфорд. Состояние больной стало значительно лучше, и он чувствовал себя относительно спокойно. Однако друзья навещали ее всю неделю, чтобы Вивиен Ли не было одиноко.

В пятницу 7 июля Стенли Холл, который в течение тридцати лет делал актрисе парики, привез кинопроектор и показал два фильма — «Живопись Рембрандта» и видовую картину об английских туристах в Индии. Вивиен Ли смеялась и говорила, как они будут обмениваться цветами, новостями о внуках и театральными сплетнями. В понедельник 10 июля она надеялась вернуться в Тикередж.

В начале двенадцатого, сразу после спектакля, неожиданно приехал Мерривейл. Заглянув к больной, он пошел в кухню приготовить себе ужин. Через четверть часа, услышав странный стук, он вновь вошел в комнату. Вивиен Ли лежала на полу, лицом вниз. Казалось, она хотела встать… Под кроватью кричал ее любимец, сиамский кот Пу-Джонс.

Самые близкие друзья приехали ночью. Алан Уэбб, сосед по Итон-сквер, говорил: казалось, она спит и улыбается во сне. Только слишком уж бледна. Утром Мерривейл сообщил обо всем Гертруде Хартли, Герберту Холману и Лоренсу Оливье.

Post mortem

Смерть Вивиен Ли ошеломила Лондон. Еще на днях газеты сообщали, что ей много лучше. В Голливуде Джорд Кьюкор только успел прочесть поздравительную телеграмму, которую она отправила за день до конца. Друзья и поклонники таланта Вивиен Ли знали от нее, что актриса усиленно репетирует с М. Редгрейвом. Поползли слухи. Они выглядели тем убедительнее, что расследование, обязательное в случае внезапной смерти, неожиданно отменили, и коронер не появился на Итон-сквер. Писали, что болезнь Вивиен Ли исключает необходимость следствия. Когда же отказались и от вскрытия, а одна из газет намекнула, что смерть могла наступить вследствие чрезмерной дозы снотворного, слухи усилились.

Даже год спустя, в биографии «Свет звезды», Г. Робинс не сумела опровергнуть версии самоубийства. Наоборот, приведенные ею факты усугубляют недоумение: почему врачи не видели серьезной опасности, раз процесс захватил и второе легкое, а каверна достигла размеров апельсина? Трудно поверить, что точный диагноз требовал результатов анализа, которые можно получить только через шесть недель.

Правды не установить. Самоубийство великой актрисы могло бросить тень на людей, занимающих высокое положение в английском искусстве. Авторы последних книг о Вивиен Ли игнорируют факты, опубликованные в первые дни. Порой не знаешь, что было и чего не было. Между тем никому не приходит в голову, что самоубийство несовместимо с характером этой сильной женщины. Тем более в момент, когда актриса готовила новую роль. Сама мысль о самоубийстве была бы абсурдна, если бы не возможность приступа депрессии, когда жила и действовала уже не Вивиен Ли.

Утром 8 июля сэр Лоренс Оливье поспешил на Итон-сквер из больницы св. Фомы, где он поправлялся после операции. Его болезнь (опухоль предстательной железы) ускорила вспышку туберкулеза у его бывшей жены.

Вивиен Ли все время волновалась — как-никак, раковая опухоль, — звонила в больницу и забыла о себе. Только очень серьезный повод мог заставить «короля» британской сцены покинуть палату и пройти мимо собравшейся перед домом группы взволнованных и притихших людей. Старая табличка «Оливье» приветствовала его на дверях квартиры.

Многие годы Оливье избегал встречи. Теперь — пришел сам. Знакомые лица — миссис Хартли, Ли Холман, Джон Мерривейл. И толпа внизу: это называется верность или признание. Везде цветы… Стены обиты вощеным ситцем со старомодными ярко-красными розами. Кровать закрыта занавесками из той же материи. По стенам — картины. Огастес Джон, Бенвенуто Челлини, натюрморт руки У. Черчилля. Прямо на него смотрит знакомое лицо — сэр Лоренс Оливье. Удивительная комната. Как декорация — «спальня Джульетты, Офелии, Маргариты Готье».

Кто скажет, о чем думал старый актер, который недавно сам был на волоске от смерти? Вспоминал ли он жаркие дни на Капри, или страшное возвращение из Америки в 1953 году, или ночь, когда он читал отчаянное письмо своей «Пусс»[26] (на двадцати двух страницах!) и решил не отвечать? Что бы ни мелькало в сознании, он не мог смотреть и не мог отвернуться… Во всяком случае, это конец. Через несколько минут Оливье уже принимал соболезнования и уехал через час.

Вечером Лондон отдавал почести Вивиен Ли. В течение часа не зажигались огни театров «Амбассадорз», «Олд Вик», «Олдвич», «Феникс» и многих других, где выступала или, наоборот, никогда не играла актриса. Внутри, как всегда, шли спектакли: «Король умер — да здравствует король!».

За год до смерти Вивиен Ли составила завещание. Деньги достались дочери, вещи (до последней) друзьям. Второй муж актрисы получил лучшую картину из ее отличной коллекции — «Купальщицу» Дега. Один из пунктов удивил душеприказчиков — Вивиен Ли хотела, чтобы ее глаза использовали для пересадок роговицы. Это пожелание было неисполнимо из-за туберкулеза, но оно могло послужить примером для других.

К ужасу миссис Хартли, Вивиен Ли просила ее кремировать. 11 июля гроб доставили в небольшую церковь. На заупокойной мессе присутствовали самые близкие: мать, Ли Холман, Сюзанна с детьми, Тарквин Оливье. После кремации, согласно воле покойной, Джои Мерривейл и миссис Хартли развеяли прах над маленьким озером в Тикередж Милл.

Восьмого и девятого июля крупнейшие газеты Англии и Америки опубликовали некрологи. Авторы некоторых упорно держались за версию Дарлингтона: ученица Оливье, которая достигла ряда успехов за счет феноменальной работоспособности и помощи своего мужа. Кое-кто пошел дальше: старомодная актриса, старомодные роли, умерла от старомодной болезни. Было бы уж слишком видеть в этом месть за независимые высказывания Вивиен Ли и за скандал с театром «Сент-Джеймс». Однако и драматургу Теренсу Рэттигану в «Нью-Йорк таймс», и Джону Трюину в «Плейз энд Плейерз», и Гарольду Хобсону в «Санди таймс» пришлось напоминать о застарелом предубеждении против Вивиен Ли, в которой слишком упорно хотели видеть не актрису, а прекрасную женщину. Откровеннее и смелее всех оказался Трюин: «Смерть Вивиен Ли украла у английской сцены не только самую прекрасную из ее актрис, но также и умного, одухотворенного художника. Человек большого и непокорного интеллекта, она должна была всю жизнь мириться с недооценкой, ибо, пользуясь самым стертым из штампов, люди говорили, что ее счастье к ее внешности. Недооцененная — такова тропа ее жизни… Ряд лет Вивиен Ли была партнером гениального актера. Хотя он был самым лояльным и щедрым из мужчин, ей приходилось оставаться «младшим партнером» в содружестве «Оливье». Что бы она ни играла, начиная с Клеопатры и кончая героиней «Спящего принца», всегда находился критик, с умным видом качающий головой. В истории театра немало актеров, которые «вели» своих жен, и актрис, которые «вели» своих мужей. Позвольте заявить со всей уверенностью, что Вивиен Ли была прекрасной актрисой по праву, независимо ни от кого. Она умерла еще во цвете лет, красоты и интеллекта. «Исчезает красота, проходит красота, даже если она и неповторима…» Нет, я уверен, не красота Вивиен Ли, не красота ее облика, не красота ее души».

В Москве, где актрису ждали в качестве гостьи Международного кинофестиваля, редактор «Спутника кинофестиваля» В. Владимиров отозвался статьей «Памяти Вивьен Ли». Искусство интернационально, и не надо удивляться, что московский журналист сумел оценить английскую актрису глубже и вернее, чем многие ее соотечественники. Одновременно в «Неделе» появилась статья М. Стуруа — исполненный симпатии рассказ о большом художнике и человеке.

Английским читателям могло бы показаться, что кто-то заинтересован в том, чтобы даже после смерти Вивиен Ли не считали великой актрисой. Преданный Оливье критик Ф. Баркер опубликовал некролог, который критик, не менее значительный, А. Дент называет «провокационным и вызывающим». Действительно, некролог Вивиен Ли превратился у Баркера в панегирик Оливье: «Случилось так, что один человек, который уже был великим актером, должен был реализовать ее амбиции. Она встретила Лоренса Оливье, когда они снимались в «Огне над Англией». Из этой встречи выросла любовная история, брак и превращение Вивиен Ли в актрису. Перед разводом с Оливье прошло двадцать богатых созиданием лет, по ходу которых он вдохновлял ее со всей своей великой энергией и энтузиазмом. Он шлифовал незначительный талант Вивиен, пока этот талант не расцвел со всем великолепием. Многого она достигла собственной решимостью и напряженным трудом, но она первая согласилась бы, что Оливье был Пигмалионом для ее Галатеи. Ее подняли до высоты, на которой она могла сыграть леди Макбет и обеих Клеопатр».

Год спустя А. Дент ответил Баркеру: «От всего сердца я соглашаюсь с книгой г-на Баркера («Супруги Оливье». —  В.У.) и со всем остальным в его некрологе. Но с сотней слов, которые я процитировал, я — скажем это помягче — совершенно несогласен. Я несогласен с этим отрывком фраза, за фразой и скажу, что устремления Вивиен были уже оформлены, когда она встретила своего «мужчину из мужчин». Что она уже проявила удивительный (а это далеко от незначительного) талант — например, в роли Скарлетт, не говоря о других. Что «отливка» ее таланта была делом и его и ее рук, а брак и их успех на сцене в течение почти двадцати лет не были заслугой одной стороны. Что она обладала — когда ей не мешала болезнь — по меньшей мере такими же «энергией и энтузиазмом», как и ее великий партнер. Что Вивиен была бы последней, а не первой, кто согласился бы с аналогией между скульптором и статуей, которая оживала, когда он ее целовал. Что она не была ни Галатеей для его Пигмалиона, ни Элизой для его профессора Хиггинса. Что здесь не место для аналогий и что в действительности она была рада быть просто Вивиен для ее Ларри, пока сердце ее не перестало биться».

10 августа 1967 года, в церкви св. Мартина-в-полях (во дворе ее десять лет назад собиралась демонстрация в защиту театра «Сент-Джеймс») состоялась панихида по Вивиен Ли. Аудитория — цвет английского искусства — собралась задолго, но раньше всех, за час до начала, внутрь вошел Оливье. В глубине, за колонной, он видел лица всех, кто пришел почтить память его второй жены, слушал отрывки из Библии, арии Генделя и искреннюю речь величайшего из современных актеров Англии Джона Гилгуда.

Это была прекрасная речь — артиста и писателя, друга и дипломата, старого и благородного человека. Гилгуд волновался, боялся быть неделикатным, но не мог промолчать:

«Первое время после утраты горячо любимого друга человек не в силах говорить об этом с другими людьми. Печаль — частное и личное чувство. По-своему, оно эгоистично: столько прекрасных минут, которые никогда не повторятся; столько утраченных возможностей выразить свою привязанность тому, кого нет; столько возмущения внезапностью; столько грусти, неожиданной и неутешной.

Говорить о Вивиен Ли перед людьми, когда она умерла еще так недавно, невыносимо трудно. Многие из вас знали ее гораздо ближе, но раз самые близкие ей люди просили меня отдать ей последнюю дань, я попытаюсь, по мере сил, сделать это.

Самой замечательной в ее творчестве, мне кажется, ее неуклонная решимость стать прекрасной театральной актрисой. Посвятить себя живому театру, хотя при своей красоте, мастерстве и пластичности, дарах бесценных и определивших волшебство ее личности, она могла выбрать иной путь, быть недосягаемой в своем уникальном положении кинозвезды. Конечно, ее Скарлетт О'Хара, ее леди Гамильтон, ее замечательное исполнение в фильме «Трамвай «Желание» будут помнить всегда. Однако ее никак не могли удовлетворить эти экранные успехи. Всю жизнь она была предана театру и полна решимости усердно работать на сцене, чтобы завоевать высоту, которой она впоследствии достигла. Хотя ее первый большой успех в «Маске добродетели» увлек и критиков и публику, она знала, что главная причина этого успеха — ее молодость и красота. Она была достаточно умна и скромна, чтобы осознать это и работать над собой так, чтобы как можно шире раскрыть свои возможности.

Союз с Лоренсом Оливье вдохновлял ее творчество — не только в качестве преданной ученицы, но и в роли блестящего партнера. Ее игра рядом с ним — не только в театре «Сент-Джеймс», гибель которого она пыталась предотвратить с таким мужеством, но также на сцене «Олд Вик» и в Стрэтфорде, и во время их турне по всему миру — добавляла новые лавры к ее короне.

Помимо классических ролей она покоряла всех в современных пьесах, каждая из которых предъявляла разные требования к ее многогранному таланту, — в «На волоске от гибели», «Спящем принце», «Антигоне», а позже — в «Поединке ангелов».

У нее был незабываемый, обаятельный голос. Ее немедленно узнавали по телефону: это сочетание властности с непосредственной, бьющей ключом теплотой, исполненной дружелюбия и жизнерадостности. Но она была исполнена решимости расширить свой тембр для сцены.

В шекспировской Клеопатре (по-моему, самой замечательной из ее классических ролей) она смогла понизить голос во всем регистре для контраста со своим природным тембром, который она использовала в роли юной Клеопатры в пьесе Шоу. Немногие из актрис смогли бы продемонстрировать столь замечательное искусство с таким успехом, как она. Ее леди Макбет также запоминалась удивительной силой голоса и остротой чувств. Тысячу раз жаль, что намерение перенести ее исполнение на кинопленку осталось нереализованным. Это могло принести всемирный успех.

И в театре и в личной жизни она была безупречна: пунктуальна, скромна, бесконечно внимательна и деликатна. Она была искренней, не становясь недоброй, элегантной без примеси манерности. Ее квартиры были так же прелестны, как и ее изящные и простые костюмы. Даже в свободную от театра минуту она была вечно занята: наводя порядок в комнатах, изобретая подарки для друзей, помогая соседям-садоводам, щедро принимая гостей и делая все это бесконечно изящна и естественно.

Я никогда не думал, что стану одним из ее близких друзей. Мы встретились впервые, когда она играла маленькую королеву в «Ричарде II» в Оксфорде в 1936 году. Эта роль не очень интересна, хотя она с непревзойденным обаянием носила средневековые наряды и сообщила героине изящество речи и движений. В те дни нам не удалось познакомиться.

Несколько лет спустя, во время войны, я играл с ней в «Дилемме доктора». С этих пор началось наше знакомство, которое понемногу переросло в глубокую дружбу и привязанность, и я безмерно счастлив тем, что в эти последние годы имел возможность видеть ее так часто и так полюбил ее.

Конечно, она не знала отдыха и не щадила себя. Хотя она казалась удивительно выносливой, она часто болела и переносила приступы тяжелой депрессии. Она не принимала всерьез эту болезнь, редко признавалась в ней и не говорила о ней с другими людьми. Ее мужество перед личной трагедией трогало и поражало. Она всегда нежно вспоминала тех, кто впервые угадал ее талант и помогал развить природную одаренность. Она без конца работала над собой и экспериментировала. На репетициях она всегда была примером трудолюбия, технического мастерства и гибкости, достигнутых благодаря самокритичности и преданности своей профессии.

Годы преобразили ее красоту, которая совсем не нуждалась в косметике. Казалось, ее не пугала конкуренция более молодых и красивых женщин. Ее всегда интересовало все: люди, города, эксцессы моды. Ее друзей можно было найти в Лондоне, за городом, в Америке и в Австралии. Она очаровательно говорила о своих друзьях из Японии (они посылали ей трогательно сформулированные поздравления) и из России, где фильм «Мост Ватерлоо» до сих пор считается классикой. С трогательной пунктуальностью она отвечала на письма незнакомых людей, поклонников, журналистов, а в театре, где она работала, ее любили за одинаковую вежливость по отношению к директору и рядовому члену труппы.

В последние дни она, к счастью, не подозревала, насколько серьезна ее болезнь. Она строила планы, готовилась к репетициям новой пьесы и — можно только надеяться — простилась с жизнью во сне, без боли. Ее не забудут — ее волшебный дар был уникален. Непревзойденная актриса кино и могучая индивидуальность на сцене, она обладала диапазоном, который простирался от комедийной Сабины до натуралистической агонии Бланш Дюбуа и отвечал любым требованиям таких ролей, как леди Макбет и Клеопатра. Даже в «Тите Андронике», где у нее было только несколько коротких сцен, она сумела найти неподражаемые пластические детали. Можно ли забыть ужасное изящество, с каким она направляла своими локтями посох, чтобы он писал на песке, — жертва насилия, скользящая по сцене в своем длинном сером одеянии?

Теперь она ускользнула от нас навсегда, и мы, так обедневшие от этой утраты, будем всегда благодарны за то, что знали ее и работали с ней, и отдадим ей должное за все, что она дала миру с присущей ей щедростью и жизнерадостностью».

Последние слова Гилгуд «отдал» Шекспиру, и под сводами церкви прозвучали строчки, посвященные Клеопатре:

«…Что же, смерть, гордись —
Ты овладела женщиной, которой
Подобных нет».

Меньше чем через месяц в Москве, в «Иллюзионе», открылся короткий цикл английских фильмов 30-х годов с участием Вивиен Ли. Кто-то достал большой портрет актрисы, кто-то поставил перед ним корзины с белыми цветами. Публика проходила в благоговейной тишине. Вивиен Ли знали и любили — для большинства входивших это был не обычный сеанс и не обычный вечер. Обычно шумное фойе заполнила тишина, и в этом молчании было столько же уважения к искусству и понимания его, сколько в надписи, выцарапанной одним из лондонцев на колонне дома № 53 по Итон-сквер: «ЮНАЯ ДУШОЙ, ВОИСТИНУ ПРЕКРАСНАЯ, ВЕЛИКАЯ АКТРИСА НА ВСЕ ВРЕМЕНА».

Остается добавить немногое. Сэр Лоренс Оливье стал лордом Оливье, но уже не руководит Национальным театром — подошла старость. Его помощник Кеннет Тайнен не сумел занять места патрона, но его борьба с Истеблишментом помогла бывшему «левому» недурно устроиться. Алан Дент умер в 1979 году, но его книга «Вивиен Ли. Венок воспоминаний», выпущенная десятью годами раньше, стала библиографической редкостью.

Это — искренний и волнующий документ. Менее всего она похожа на сборник приличествующих грустному событию апологий. Именно здесь можно встретиться с настоящей Вивиен Ли, и прежде всего во вступлении самого Дента: «Двадцать пять лет — достаточный срок, чтобы узнать человека как следует. Однако, хотя я впервые увидел Вивиен в 1942 году (когда она репетировала роль Дженнифер Дюбеда), все это время с тех пор имел счастье быть ее другом и видел ее в последний раз за девять дней до ее смерти, я бы не решился сказать, что знал ее по-настоящему. Никто не способен узнать по-настоящему глубоко ни друга, ни близкого человека, ни даже самого себя. Тем более трудно было узнать ее. Она оставалась ошеломляюще прекрасной, когда я видел ее в последний раз. Но прежде всего и всегда она была актрисой. Ей исполнилось тогда только двадцать семь лет, но она уже стала всемирно известной кинозвездой благодаря своему громкому успеху в роли Скарлетт О’Хары. Этот триумф (за всю историю кино не было роли, которой бы так завидовали и домогались) мог легко и до крайности испортить ее, заставить ее смотреть на все и на всех глазами Скарлетт: пренебрежительно свысока. Она могла бы просто свалять дурака и погубить свою карьеру, как имела к этому склонность миссис Патрик Кэмпбелл, особенно в шекспировских ролях (после своего первого электризующего успеха в роли Паулы Тенкерей, когда ей шел только третий десяток).

Вивиен никогда не прикидывалась шутом, разве только в прямом смысле слова или в фарсах Коуарда и Фейдо. Ее обезоруживающе прекрасная внешность скрывала ум, силу и целеустремленность. Когда речь шла о Шекспире и драматургах его масштаба, Вивиен всегда откровенно стремилась сыграть то, что написал Он, а не выступить в его пьесе. Короче говоря, она серьезно относилась к своей профессии и напряженно работала над самой невыигрышной ролью. С самого начала она подчинила себя строгой дисциплине. О той же Стелле Кэмпбелл говорили, когда она умерла, что это была актриса, которая в течение двадцати лет держала у своих ног весь мир. Затем она отпихнула земной «шарик», и он выкатился из поля ее зрения. Вивиен никогда не кокетничала с «шариком», а мир — кино ли, театра — оставался у ее ног. Перед своими последними гастролями в Америке в чеховском «Иванове» она говорила мне, собирая цветы у себя в саду в Сассексе, о нескольких великих ролях, в которых она еще не пробовала выступать. Не слишком ли она стара для ибсеновской Гедды и достаточно ли зрела для чеховской Раневской? Я отвечал, что она настолько умна, что будет выглядеть так, как того требует роль в обоих случаях, и это было правдой. Увы, этому разговору в осеннем саду суждено было состояться в конце ее карьеры…

Однажды, беседуя с Вивиен Ли, я прочел ей отрывок из Роберта Браунинга, который начинается словами:

«О, светлая любовь, что частью ангел, частью птица,
А вместе — чудо и безумное желанье…»

В то же мгновение со свойственной ей порывистостью она уколола меня: «Почему вам ни разу не пришло в голову приколоть мне такую прелестную «брошь» цитат в своих рецензиях?» Я делаю это сейчас, когда, увы, уже слишком поздно, когда ей не надеть этого украшения. С легким сердцем и совершенно искренне я считаю, что она не ошибалась — ни как актриса, ни как женщина. Ну почти не ошибалась… Двадцать пять лет я считал ее неповторимо обаятельной (на экране, на сцене, в жизни), прелестной и загадочной во всех отношениях. Занимаясь ее биографией, я обнаружил, что одни из ее друзей и коллег, ответивших на мою анкету, предпочитают ее как актрису кино, другие же отдают предпочтение ее успехам на сцене. Я ценил ее и там и тут. Ни одна театральная актриса не была так хороша на экране, ни одна актриса кино не была так хороша на сцене. Более того, ее актерский диапазон был безмерно широк — гораздо шире, чем готовы признать некоторые из ее критиков. Главное другое: Вивиен была столь же прекрасной женщиной, как прекрасно было ее искусство. До сих пор я во власти ее обаяния».

Время идет. Вместе с ним уходят обиды и пристрастия. Однако и сегодня, хотя учреждение премии имени Вивиен Ли для молодых режиссеров как будто означает официальное признание ее заслуг перед Англией, не смолкают голоса ее недоброжелателей. Что хуже, предметом разговора становится не творчество актрисы, а ее болезнь.

Последняя книга о Вивиен Ли (лето 1977 года) оказалась бестселлером. Автор, американка Энн Эдвардс, тщательно собирала информацию и изучала книги Ф. Баркера, Г. Робинс и А. Дента. Однако результат ее изысканий вызвал разочарование серьезных критиков. «Перед нами факты карьеры и личной жизни этой прекрасной, но трагической актрисы; однако как живой человек Вивиен Ли редко появляется на страницах этой книги», — пишет рецензент американского журнала «Филмз ин ривью». А вот мнение Шеридана Морли из лондонской газеты «Таймс»: «Можно подумать, что кто-то выложил все записные книжки, дневники, фотографии мисс Ли, истории ее болезни и вырезки из газет и журналов перед очень трудолюбивым секретарем нью-йоркского психиатра и попросил ее извлечь из всего этого какой-либо смысл. <…> Вивиен Ли, возможно, страдала маниакальной депрессией, и людям могло приходиться с ней нелегко. Однако она в то же самое время была величайшей актрисой голливудского типа, когда-либо выдвинутой нашей страной, и в этом качестве она явно заслуживает книги, написанной либо кем-то из самых близких ей людей, либо кем-то со стороны, — где был бы предложен действительно критический портрет актрисы. Мисс Эдвардс как будто не располагает ни одной из этих возможностей».

Что касается голливудского «типа», оставим это на совести м-ра Морли. В остальном он прав, хотя книга Э. Эдвардс в течение пяти месяцев считалась одним из главных бестселлеров на американском книжном рынке, а сама Эдвардс в настоящее время «дописывает» «Унесенные ветром» М. Митчелл.

Похоже, автор последней биографии Вивиен Ли нашла «золотую жилу»: ее бестселлер положен в основу фильма режиссера Алана Карра. О картине ничего не слышно, но мало надежды, что Карр отнесется к искусству Вивиен Ли и к ней самой с большим пониманием, нежели Э. Эдвардс. Скорее всего, это будет сенсационная картина о «частной» жизни актрисы, о ее браках, разводах, пикантных и устрашающих деталях ее нервных приступов.

Между тем искусство Вивиен Ли, ее личная и общественная жизнь чисты и благородны. Любая спекуляция на ее болезни или попытка очернить облик этой женщины и ее борьбу за английское искусство были бы более чем недостойны, а лицемерный ужас по поводу того, что могла делать или говорить Вивиен Ли в момент приступа, диктуется только невежеством. По непостижимой прихоти судьбы мозг человека, страдающего маниакальной депрессией, на какое-то время теряет критическую способность. Болезнь толкает на необъяснимые действия. Чистый и благородный человек может говорить грубые и жестокие слова, однако это — болезнь, и по окончании приступа человек приходит в себя, ничем не отличаясь от других здоровых людей.

Поэтому, если «здоровые» обыватели, которые позволяют себе гадости и пошлости в «нормальном» виде, начинают глумиться над поведением больного, если им подают пример люди пера, критики и журналисты, речь идет уже не о трагедии великой актрисы, а о трагедии страны, выставившей на поругание свою национальную честь и культурное достояние.

Американская актриса Кэтрин Хепберн, которая провожала Вивиен Ли на сеансы шокотерапии, была настолько потрясена мучениями своей подруги, что отреагировала на известие о ее смерти почти кощунственно: «Слава богу!» В отличие от нее большинство друзей Вивиен Ли сохранили в памяти не болезнь, а человека, который украшал их жизнь и учил радоваться жизни. Вивиен Ли никогда не роптала на судьбу и считала себя счастливой: «Если бы мне действительно дали снова прожить всю мою жизнь, я была бы уверена только в двух поступках. Уже в юности я стала бы актрисой. Несколько позже я вышла бы за Лоренса Оливье. Будь это необходимо, я бы сделала предложение сама. Я бы хотела повторить все, кроме нескольких последних месяцев с Ларри».

Авторы рецензий на книгу Эдвардс утверждают, что Вивиен Ли заплатила страшную цену за свои успех и любовь. Однако иначе не бывает. Еще в XVII веке актриса Нэнси Олдфилд сказала: «Искусству необходимо отдавать все, что мы имеем, уверяю вас!»

На протяжении всей истории человечества искусство обобщало его опыт, открывало в этом опыте правду, красоту и справедливость. Каждый век по-своему оценивает историю и как будто заново открывает идеалы красоты, истины, гуманизма. Не одну тысячу лет художники помогают сохранить и обогатить достижения духовной культуры. Только лучшим дано пронести эту эстафету, и ничего более важного в искусстве нет. Вивиен Ли мужественно и достойно прошла свой путь, хотя имела право «сойти с дистанции». Всю жизнь она подавала пример стойкости, жертвенности, оптимизма. Фактически она совершила невозможное, а большей похвалы человеку не придумать.

Библиография

«Гамлет» на родине «Гамлета». —  «Театр», М., 1938.

Гилгуд Д. На сцене и за кулисами. Л., «Искусство», 1969.

Стуруа М. Вивьен Ли. —  «Неделя», 1967, № 29 (385).

Тайнен К. На сцене и в кино. М., «Прогресс», 1969.

Трухановский В. Адмирал Нельсон. —  «Прометей», т. 11. «Молодая гвардия», 1977.

Бернард Шоу о драме и театре. М., Изд-во иностр. лит., 1963.

Утилов В. Вивьен Ли, М., «Искусство», 1963.

Agate J. History sans peruke. —  «Theatre World», Lnd., 1946, vol. 42, nov., n. 262

Barker F. The Oliviers: a biography. Lnd., «Hamish Hamilton», 1953

Bowers R. (Рец. на кн. A. Edwards «Vivien Leigh»), «Films in Review», Berkley, 1977, vol. 28, aug.-sept., n. 7

Deans M. Meeting at the Sphinx. Gabriel Pascal’s production of Bernard Shaw’s «Caesar and Cleopatra». Lnd., «Macdonald and Co. Ltd» (б. д.)

Dent A. Vivien Leigh. A bouquet. Lnd., «Hamish Hamilton», 1969

Dukes A. The scene is changed. Lnd., 1942

Edwards A. Vivien Leigh. A. biography. Lnd., «W. H. Allen», 1977

Flamini R. Scarlett, Rhett and a Cast of Thousand. The Filming of «Gone With the Wind». New York, «Macmillan Publishing Co., Inc.», 1976

Stephence F. Over the Footlights. —  «Theatre World», Lnd., 1955, vol. 51, july, n. 366

Interview with Vivien Leigh. —  In: Actors talk about acting. Lnd., «Discus books». 1967

Lambert G. GWTW. The Making of «Gone With the Wind». Lnd., «А Bantam Book» 1976

MacQeen-Pope W. J. St. James's — theatre of distinction. With foreword by Vivien Leigh. Lnd., «W. H. Allen», 1958

Pearson G. Flashback: the autobiography of a British film-maker. Lnd., «Allen and Unwin», 1957

Philips M. Vendetta against Vivien. «Picturegoer», Lnd., 1939, 18 feb.

Robyns G. Light of a Star. Lnd., «Leslie Trewin», 1968

«Shakespeare Memorial Theatre» (1954–1956). Lnd., «Reinhardt», 1956

Taylor J. R. Two on the Set. «Sight and Sound», Lnd., 1961, spring, vol. 30, n. 2

Trewin J. C. Vivien Leigh. «Plays and Players», Lnd., 1967, sept., n. 12

Williamson A. Old Vic Drama, vol. 1. Lnd., «Rockliff», 1948

Williamson A. Contemporary Theatre (1953–1956). Lnd., «Rockliff», 1956

Примечания

1

Здесь — наспех выпущенный фильм; в более широком смысле слова — халтура.

(обратно)

2

«Mask of virtue» — «Маска добродетели»; «Virtuous mask» — «Добродетельная маска» (англ.)

(обратно)

3

Так называли Вивиен в кругу семьи и близких друзей.

(обратно)

4

«Мотли» — содружество художниц Элизабет Монтгомери, Пегги Харрис и Софи Харрис. С середины 30-х годов «Мотли» оформляют наиболее значительные спектакли Вест-Энда.

(обратно)

5

В 1967 году в некрологе по поводу смерти актрисы Дж. С. Трюин нарушил эту традицию, воздав должное Вивиен Ли — Офелии: «Мало кто упоминал ее Офелию, однако сцены безумия — так, как она играла их в кабаре в «Мариенлисте» и на открытом воздухе во дворе Эльсинора, выдержали проверку временем. Это был скорее эскиз, нежели полная реализация, но это была трагедия и без грима».

(обратно)

6

«Баскер» (англ. busker) — бродячий актер, который развлекает пением, декламацией или танцами очередь в театральную кассу.

(обратно)

7

Король Эдуард VIII был вынужден отречься от престола и остаться герцогом Виндзорским из-за женитьбы на американке Уоллес Симпсон. Королем Англии стал Георг VI, отец нынешней королевы Елизаветы II.

(обратно)

8

Героиня одноименного фильма с участием М. Пикфорд — воплощение кротости и смирения.

(обратно)

9

Мария Успенская — характерная актриса, игравшая суровых, властных старух. В СССР известна по фильму «Мост Ватерлоо».

(обратно)

10

Героиня картины У. Уайлера «Иезавель», сюжет которой напоминал события первых частей «Унесенных ветром».

(обратно)

11

«Бинго» — название популярной игры. Возглас «Бинго!» можно перевести как «Гол!», «Шайбу!» и т. д.

(обратно)

12

«ДОС» — сокращение: Дэвид Оливер Сэлзник.

(обратно)

13

Ивонн Прентам (настоящая фамилия — Виньоль; род. 1894) — французская актриса, певица, режиссер. На сцене дебютировала в тринадцать лет. Играла в опереттах, мюзиклах, работала на сценах драматических театров. Снималась в кино. Среди фильмов: «Дама с камелиями» (1934) А. Ганса, «Андриена Лекуврер» (1938) М. Л’Эрбье, «Я с тобой» (1943) А. Декуэна и др.

(обратно)

14

«ВЛО» — слияние инициалов обоих артистов: Вивиен Ли — Лоренс Оливье.

(обратно)

15

Лилиан Бейлис (1874–1937) — антрепренер театров «Олд Вик» и «Сэдлерс Уэллс». Благодаря ее руководству «Олд Вик» превратился в крупнейший театр Великобритании. Бейлис ориентировалась на рабочего зрителя, отвергала «систему звезд» и положила в основу репертуара пьесы Шекспира,

(обратно)

16

После войны в здании этого театра давались спектакли «Олд Вик».

(обратно)

17

По словам самого Уильямса, его условная техника связана с концепцией «Нового пластического театра, который должен прийти на смену исчерпанным средствам внешнего правдоподобия» (см.: Уильямс Т. «Стеклянный зверинец» и еще девять пьес. М., «Искусство», 1967, с. 71).

(обратно)

18

Фестиваль Британии 1951 года — празднование в национальном масштабе, которое должно было проиллюстрировать достижения страны и ознаменовать преодоление послевоенных трудностей.

(обратно)

19

Оливье имел в виду мужа английской суфражистки Эмелии Панхерст.

(обратно)

20

Постановка первых пьес «рассерженных» в театре «Роял Корт» прозвучали вызовом коммерческим, развлекательным спектаклям театров Вест-Энда, многие из которых расположены на Шефтсбери-авеню.

(обратно)

22

Цит. по кн.: Барро Ж.-Л. Воспоминания для будущего. М., «Искусство», 1979, с. 340 (перевод Л. Завьяловой).

(обратно)

23

Автор этих строк, видный деятель театра, пожелал остаться неизвестным — видимо, и он боялся «клана» Оливье.

(обратно)

24

Уоррен Битти (род. 1937) — американский актер, дебютировавший в кино в 1961 году в фильме Э. Казана «Великолепие в траве». Кроме «Римской весны миссис Стоун», снятой в том же году, Битти снимался также в фильмах «Все терпят неудачу» (1962, реж. Д. Франкенхеймер), «Лили» (1964, реж. Р. Россен), «Некто Микки» (1965, рейс А. Пенн), «Бонни и Клайд» (1967, реж. А. Пенн), «Доллар» (1971, реж. Р. Брукс) и в других.

(обратно)

26

«Puss» — киска (англ.).

(обратно)

Оглавление

  • От автора
  • «А я хочу быть актрисой. Великой актрисой!»
  • Кукольный дом адвоката Холмана
  • «Я загорелся желанием познакомиться с ней и сделал это за неделю»
  • «Я только взглянул на нее и понял, что она подходит»
  • «Я никогда не думал, что она способна на это»
  • «Ты не можешь понять, что значит быть за границей в эти дни!»
  • «Неразумный риск» и «Экзотическое растение»
  • «Мисс Витамин Б»
  • «Я понял, что это великая актриса»
  • Конец легенды
  • «Ее мужество трудно описать»
  • Post mortem
  • Библиография