Собрание палийских джатак (fb2)


Использовать online-читалку "Книгочей 0.2" (Не работает в Internet Explorer)


Настройки текста:


Собрание палийских джатак

 *

Jātaka.

Sutta pitaka. Khuddaka nikāya.

Джатаки из палийского канона впервые были переведены на русский язык в 70-х годах IX века И.П. Минаевым (1840-1890). В 1895 г. С.Ф. Ольденбург опубликовал рецензию на предпринятый тогда первый полный перевод Джатак на английский язык. В СССР первые переводы палийских джатак на русский язык выходят только в 1964 году в сборнике “Повести, сказки, притчи древней Индии”, где в переводе В.В. Ветроградовой были опубликованы двадцать джатак. В 1973 году в книге “Поэзия и проза древнего Востока” публикуются ещё десять переведённых Ветроградовой джатак. В 1979 году Б.А. Захарьин опубликовал сборник “Джатаки”, включающий переводы избранных джатак из первого раздела (Eka-Nipata). В 1989 году были изданы “Повести о мудрости истинной и мнимой”, куда вошли переводы более 50 джатак, выполненных Б.А. Захарьиным, А.В. Парибком и В.Г. Эрманом.

Джатака о перерождении Правды

Sutta pitaka. Khuddaka nikāya. Jātaka. Eka-Nipata. 1 Apannaka-Jataka.

Переводчик неизвестен.

Эта история о проповеди Дхармы была рассказана пробудившимся в то время, когда он остановился в большом монастыре Джета близ Саваттхи.

А рассказана эта история была 500 ученикам, добивающимся обширных знаний, последователям ложного учения, которые являлись друзьями одного домовладельца.

Однажды домовладелец Анатхапиндика вместе с 500 учениками, добивающимися обширных знаний, – последователями ложного учения, которые являлись его друзьями, отправился в монастырь Джета, захватив с собой не только гирлянды, благовония и косметические средства, но также и масло, мёд, сахар, одежду и накидки. Он почтил Пробудившегося, пожертвовал ему гирлянды и прочие вещи, передал их монахам, и занял своё место сбоку, отвергнув шесть неверных способов сидения.

Ученики, добивающиеся обширных знаний, – последователи ложного учения – также почтили пробудившегося и уселись рядом с Анатхапиндикои, увидев ясное, словно полная луна, лицо Учителя, тело Святых Небес, отмеченное яркими знаками и окружённое сиянием, и интенсивный свет пробудившегося, распространявшийся кругами. Тут пробудившейя, словно молодой лев, рычащий в долине Манисора, словно грохочущие раскаты грома, словно низводя на землю Млечный Путь, словно нанизывая цветочную гирлянду, непринуждённым и чарующим голосом Святых Небес, обретших восемь частей, произнёс речь о сладостном Законе, по-разному расцвечивая свою речь.

Они выслушали Закон, проповедуемый Учителем, уверовали чистой верой, встали, почтили Обладающего Десятью Способностями, перестали следовать ложному учению и обрели прибежище в пробудившемся. С тех пор они всегда вместе с Анатхапиндикой приходили к монастырю, приносили благовония, цветочные гирлянды и прочие вещи, слушали проповедь Закона, совершали пожертвования, соблюдали заповеди и вели практику обетов и заповедей.

Затем пробудившийся снова отправился из Саваттхи в Раджагаху.

Однако, когда пробудившийся удалился, они отказались от прибежища в пробудившемся, снова стали следовать ложному учению и вернулись в своё прежнее состояние.

Через семь или восемь месяцев пробудившийся возвратился в монастырь Джета. Поэтому Анатхапиндика снова привёл их, посетил Учителя, пожертвовал ему благовония и прочие вещи, почтил его и сел рядом. Затем он рассказал пробудившемуся о том, что когда пробудившийся в йстине отправился странствовать, они отказались от прибежища в нём и снова обрели прибежище в ложном учении, вернувшись в своё прежнее состояние.

Пробудившийся, обладающий добродетелью речи и десятью способностями, которые пребывали в нём вечно, в течение миллионов кальп, открыл уста, напоминающие красный цветок лотоса, и сладостным голосом, словно открыв драгоценную шкатулку, наполненную различными благовониями Небес, вопросил:

– Я слышал, что вы, верующие миряне, отказались от прибежища в трёх вещах и обрели прибежище в ложном учении. Это верно?

Они не могли этого скрыть и отвечали:

– Пробудившийся, это так.

Тогда Учитель сказал:

– Во всём пространстве выше Ада, в котором жизнь нескончаема, и ниже существования в высшем месте среди богов, и среди бессчисленных факторов мира, нет равного пробудившемуся к Истине, который приобрёл такую Заслугу, как заповеди. Можно ли где-нибудь найти кого-либо более высокого уровня?

И он разьяснил Заслугу Трёх Драгоценностей, которая в сутре описывается следующим образом: “Монахи, Победитель в истине провозглашается первым среди живых существ без ног, с двумя ногами и с четырьмя ногами”; “Неважно, сколько у человека денег в этом мире или в другом мире”; “Причина в том, что он является высшим существом для тех, кто обладает чистой верой”; “Мужчины и женщины, являющиеся верующими мирянами, нашедшие прибежище в Трёх Драгоценностях, что даёт лучшую Заслугу, не переродятся в Аду. Те, кто рождён, чтобы иметь непривязанность, достигнут Освобождения, переродятся на Небесах и испытают великое наслаждение. Вот почему вы ошибаетесь, когда отказываетесь от прибежища в этом и обретаете прибежище в ложном учении”.

Теперь следует процитировать следующие гатхи для разъяснения того, что тот, кто нашёл прибежище в Освобождении и более высоком существе, не переродится в состоянии страданий:

Каждый, кто нашёл прибежище в пробудившемся к истине,

Не попадёт в состояние страданий.

Он утратит человеческое тело и обретёт совершенное божественное тело.

Каждый, кто нашёл прибежище в Законе,

Не попадёт в состояние страданий.

Он утратит человеческое тело и обретёт соврешенное божественное тело.

Каждый, то нашёл прибежище в религиозной общине монахов и монахинь,

Не попадёт в состояние страданий.

Он утратит человеческое тело и обретёт совершенное божественное тело.

Гонимые страхом, люди

Находят различные прибежища:

В горах, в лесах

Или в священном дереве в саду.

Истинно, это не места для спокойного прибежища,

Это не лучшие места для прибежища;

Обретение прибежища во всём этом

Никогда не освободит человека от всех страданий.

Те, кто нашёл прибежище

В Пробудившемся к Истине,

Законе и религиозной общине монахов и монахинь,

При помощи Истинной Мудрости

Узреют Четыре Абсолютные Истины:

Страдания, возникновение страданий,

Преодоление страданий

И Восьмеричный Святой Путь,

Ведущий к преодолению страданий.

Истинно, они являются спокойным прибежищем,

Они – лучшее прибежище.

Обретение прибежища в этом

Освободит человека от всех страданий.

Учитель не только проповедовал эти разнообразные Законы, но также проповедовал Закон следующим образом: “Верующие миряне, теория накопления факторов в соответствие с памятованием о Пробудившемся к истине, теория накопления факторов в соответствие с памятованием на Законе и теория накопления факторов в соответствие с памятованием на религиозной общине монахов и монахинь прокладывают путь к Вхождению в Поток Истины и обретению Плода Вхождения в Поток Истины, прокладывают путь к достижению ступени Идущих к Однократному Возвращению и обретению Плода Идущих к Однократному Возвращению, прокладывают путь к достижению ступени Идущих к Невозвращению и обретению Плода Идущих к Невозвращению, прокладывают путь к достижению ступени Идущих к Архатам и обретению Плода Идущих к Архатам”.

Потом он сказал: “Поистине, вы поступили неправильно, отказавшись от такого прибежища”.

Затем он заговорил следующим образом, касаясь теории накопления факторов в соответствие с памятованием на Пробудившемся к истине, позволяющей проложить такие пути, как, например, путь к Вхождению в Поток истины: “Монахи, если вы будете фиксировать в пямяти один Закон и прилежно практиковать его, то это приведёт вас к совершенному отрицанию мирской жизни, отстранению от привязанности, Искоренению, Спокойствию, Осознанию, Правильному Пробуждению и Разрушению желаний. Какой же это Закон? Это памятование о пробудившемся к Истине”.

Это объясняется в процитированных выше основополагающих сутрах.

Так, различными способами проповедуя верующим мирянам, он сказал:

“Верующие миряне, в прошлой жизни некоторые попали под влияние ложного воззрения, “обретя прибежище в том, в чём не следует обретать прибежища”, и их охватило смятение, которое ведёт к великому унитожению, поскольку полубог, пожирающий людей, поедает их в пустынном месте, где появляются существа нечеловеческой природы. Но те, кто понимал Дхарму и обладал ясным пониманием и невозмутимым пониманием, могли быть в безопасности даже в этом пустынном месте”.

И он погрузился в молчание. Тогда домовладелец Анатхапиндика встал, почтил Пробудившегося, восславил его, поднял над головой сложенные ладони и произнёс: “Учитель, теперь нам понятно, что они, верующие миряне, отказались от лучшего прибежища и попали под влияние ложного воззрения.

Однако, для нас всё ещё оставался скрытым, а для тебя самого очевидным тот факт, что в прошлой жизни люди, попавшие под влияние ложного воззрения, подверглись великому уничтожению в пустынном месте, где появляются существа нечеловеческой природы, тогда как люди, обладавшие пониманием Дхармы, смогли быть в безопасности даже в этом пустынном месте. Я хотел бы просить Пробудившегося объяснить причину этого, дабы воссияла на небе полная луна”.

Тогда Пробудившийся, желая, чтобы его слова отпечатались в памяти домовладельца, произнёс: “Домовладелец, с незапамятных времён я овладел Десятью Совершенствами и в действительности обрёл доскональное знание Всемогущего, чтобы избавиться от неверия мира. Ты должен слушать так внимательно, словно ты наполняешь цилиндр львиным жиром”. И он разъяснил причину, скрытую прошлой жизнью, словно для того, чтобы стихла снежная буря и вышла полная луна.

“Давным-давно в царстве Каши, в городе Варанаси правил царь по прозванию “Наделённый Святостью”. В то время бодхисаттва, переродился в доме погонщика караванов. Он повзрослел, занялся своим делом и с 500 повозками странствовал по окрестностям. Иногда он направлялся с востока на запад, иногда он направлялся с запада на восток. В Варанаси также жил и другой сын погонщика караванов, но он был глупым, невежественным и не владел разумными методами.

Однажды бодхисаттва, нагрузил 500 повозок первосортными товарами, изготовленными в Варанаси, и стал готовиться к их перевозке. Бодхисаттва, подумал: “Если вместе со мной отправится глупый сын погонщика караванов, то по одной дороге поедут сразу 1000 повозок, а дорога непригодна для этого. Людям будет трудно найти дрова и воду, а волам – найти траву. Будет лучше, если кто-нибудь из нас двоих отправится в путь первым”.

Он позвал глупого сына, сообщил ему об этом и спросил: “Мы не можем отправиться в путь вместе. Ты хочешь выехать первым или вторым?”

Тот стал размышлять таким образом: “Выехав первым, я извлеку немалую выгоду. Я смогу поехать по ещё не разбитой дороге, мои волы смогут наесться свежей травы, люди смогут набрать свежих листьев для супа, напиться чистой воды и продать товар по той цене, которую я назначу”, – и затем сказал: “Друг мой, я поеду первым”.

Бодхисаттва, напротив, нашёл, что он получит большую выгоду, если поедет вторым. Он размышлял так: “Те, кто едут первыми, утаптывают неровную дорогу. Я поеду по той же дороге, по которой поедет он. Волы того, кто поедет первым, съедят старую, грубую траву, и мои волы смогут поесть молодой вкусной травки. Вкусны будут и листья для супа, которые вырастут на месте старых. Мои люди выроют углубление и найдут воду в месте, где воды не было. А самому назначать цену равносильно убийству людей. Я поеду вторым и продам товар по той цене, которую они сами назначат”.

Таким образом, он осознал, какую огромную выгоду можно получить, и сказал: “Друг, поезжай первым”. “Я понимаю тебя, друг” – промолвил глупый сын погонщика караванов. Он приготовил повозки и отправился в путь.

Вскоре он миновал жилища людей и подъехал к пустынному месту. Есть пять типов пустынных мест: пустынные места воров, пустынные места зверей, безводные пустынные места, пустынные места существ нечеловеческой природы и пустынные места голода. Дороги, на которых хозяйничают воры, называются пустынными местами воров. Дорога, которая находится во власти зверей, например, львов, называется пустынным местом зверей. Место, где нет воды, чтобы искупаться или напиться, называется безводным пустынным местом. Место, где властвуют существа нечеловеческой природы, называется пустынным местом существ нечеловеческой природы. Место, где нет ни корней, ни какой-либо другой твёрдой пищи, называется пустынным местом голода. Та местность, к которой он приблизился, была безводным пустынным местом и пустынным местом существ нечеловеческой природы. Поэтому сын погонщика каравана погрузил на повозку огромный сосуд, наполнил его водой и на 60 йоджан углубился в то пустынное место.

Всякий раз, когда кто-либо достигает центра пустынного места, полубог, пожирающий людей, появляется перед ним на удобной двухколёсной повозке, запряжённой ослепительно белыми молодыми волами, которых он создал при помощи своей сверхъестественной силы, и говорит: “Я вылью всю воду, лишу их сил и сожру их всех”. И он появился, окружённый 10 или 12 существами нечеловеческой природы, вооружённых луками со стрелами, щитами и другим оружием. Он был оплетён голубыми и жёлтыми цветами лотоса. Его волосы и одежда были мокрыми. Он восседал на двухколёсной повозке, словно Учитель людей. Грязные колёса его повозки приблизились к ним. У его подчинённых, которые шли впереди и позади него, также были мокрые волосы и одежда. Их также оплетали голубые и жёлтые цветы лотоса. Они держали в руках пучки красных и белых цветов лотоса, жевали побеги лотоса и двигались вперёд, и с них стекала грязь и вода.

Кстати, когда дует встречный ветер, то погонщики караванов садятся в колёсную повозку и движутся вперёд, спереди защищаемые от пыли своими подчинёнными. А когда дует попутный ветер, подчинённые таким же образом идут позади погонщика. В то время дул попутный ветер, и сын погонщика караванов находился впереди каравана.

Завидев его, полубог, пожирающий людей, остановил свою двухколёсную повозку на обочине дороги и завёл с ним дружеский разговор: “Куда ты направляешься?” Погонщик каравана также остановил свою повозку на обочине дороги, пропустил вперёд повозки и ответил полубогу, пожирающему людей: “Друг, мы пришли из Варанаси. Кстати, вы пришли, оплетённые голубыми и жёлтыми цветами лотоса, держа в руках красные и белые цветы лотоса, жуя побеги лотоса, мокрые и облепленные грязью. Разве в той местности, по которой вы шли, идёт дождь и есть пруд, заросший голубыми цветами лотоса?”

Услышав это, полубог, пожирающий людей, спросил: “Друг, почему ты так говоришь? Видишь ли ты этот голубеющий лес? От этого места вода растекается по всему лесу, не переставая идут дожди, долины затоплены водой, и в самых различных местах ты обнаружишь пруды, заросшие красными цветами лотоса”.

И он спросил погонщика, пока повозки последнего проезжали вперёд: “Куда направляются эти повозки?” “В такое-то селение”. “Какими товарами нагружена каждая из повозок?” “Такими-то и такими-то товарами”. “Повозка, следующая последней, кажется перегруженной. Какой в ней товар?” “В ней вода”. “Ты хорошо поступил, привезя с собой такое большое количество воды из другого места. Однако теперь тебе нет нужды везти с собой столько воды. На твоём пути будет достаточно воды. Разбей сосуд, вылей воду и отправляйся налегке”.

И он продолжал: “Теперь отправляйся. Мы спешим”. Полубог, пожирающий людей, отъехал немного вперёд, и, оказавшись вне пределов видимости, вернулся в свой дворец.

Будучи неразумным, глупый сын погонщика караванов поверил словам полубога, пожирающего людей, разбил кувшин, вылил всю воду, не оставив ни капли, и поехал со своими повозками дальше. У него не осталось ни глотка воды. Люди ослабели, не имея возможности напиться воды. Они ехали до заката, затем остановились, поставили повозки в круг и привязали волов к колёсам. Но у них не было ни воды для волов, ни пищи для людей. Ослабевшие люди улеглись в различных местах и заснули. А в полночь все они были уничтожены по вине этого глупого сына погонщика каравана. Земля была усеяна обглоданными костями рук, но повозки, нагруженные товаром, остались нетронутыми.

Спустя месяц после отьезда глупого сына погонщика караванов бодхисаттва, с 500 повозками выехал из города и вскоре достиг окраины пустынного места. Там он наполнил кувшин большим количеством воды, ударами барабана собрал людей в лагере и сказал: “Вы не должны выливать ни капли воды без моего ведома. В пустынном месте растёт ядовитое дерево и без моего ведома вы не должны есть ни листьев, ни цветов, не плодов, которые вы раньше никогда не ели”. После того, как он дал такого рода наставления своим людям, 500 повозок углубились в пустынное место. И как только он добрался до середины пустынного места, навстречу ему выехал, как и в предыдущий раз, полубог, пожирающий людей. Увидев его бодхисаттва всё понял: “В этом пустынном месте нет воды. Оно называется безводным пустынным местом. Его красные глаза смотрят бесстрастно и я не вижу даже его тени. Должно быть, из-за него, глупый сын погонщика караванов, который выехал первым, вылил всю воду и лишился сил. И он, наверное, всех сожрал. Но он, по-видимому, ничего не знает о моей сообразительности и разумных методах”. И он тотчас произнёс: “Тебе следует удалиться. Мы – купцы. И до тех пор, пока мы не найдём другого источника, мы ни за что не выльем воду, которая у нас есть. Мы выльем воду только в том месте, где я обнаружу воду. Тогда наша поклажа станет легче, и мы последуем дальше”.

Полубог, пожирающий людей, проехал немного вперёд, и, оказавшись вне пределов видимости, вернулся в свой дворец. Как только полубог, пожирающий людей, скрылся из вида, люди сказали бодхисаттве: “Погонщик, они сказали: “За тем голубеющим лесом, который вы видите, постоянно идут дожди”. И когда они приблизились к нам, их оплетали голубые и жёлтые цветы лотоса, они были мокрые, держали в руках пучки красных и белых цветов лотоса, жевали молодые побеги лотоса, и их волосы и одежды были мокрыми. И они советовали: “Вылейте воду. Налегке вы поедете быстрее”.”.Услышав это бодхисаттва остановил повозки, собрал людей и спросил: “Слышали ли вы когда-нибудь, чтобы говорили: “В этой пустыне есть озеро или пруд?” “Погонщик, мы никогда не слышали ничего подобного. Ведь это так называемое безводное пустынное место”. “Кое-кто ещё утверждал: “За тем голубеющим лесом идут дожди”. Но на каком пространстве дует приносящий дожди ветер?” “Погонщик, примерно в пределах одной йоджаны”. “А кто-нибудь из вас почувствовал дуновение приносящего дожди ветра?” “Нет, погонщик”. “На каком расстоянии виднеется край тучи?” “Примерно на расстоянии одной йоджаны, погонщик”. “А видел ли кто-нибудь из вас край тучи?” “Нет, погонщик”. “А с какого расстояния видна молния?” “Примерно с расстояния 4 или 5 йоджан, погонщик”. “А видел ли кто-нибудь из вас сверкание молнии?” “Нет, погонщик”. “А с какого расстояния слышны раскаты грома?” “Примерно с расстояния 1 или 2 йоджан”. “А слышал ли кто-нибудь из вас раскаты грома?” “Нет, погонщик”. “То были существа нечеловеческой природы. Это полубоги, пожирающие людей. Должно быть, они явились сюда для того, чтобы вынудить нас вылить воду, истощить наши силы и пожрать нас. Глупый сын погонщика караванов, выехавший первым, не владел разумными методами. По-видимому, они вынудили его вылить воду, лишили его силы и сожрали его. А 500 нагруженных повозок, должно быть, остались нетронутыми. И сегодня мы найдём их. Мы не должны выливать ни капли воды. И нам следует отправиться в путь как можно скорее”. И они двинулись вперёд.

Продвигаясь вперёд, он наконец обнаружил 500 нагруженных товарами повозок и обглоданные кости людей и волов, разбросанные повсюду. Они распрягли повозки и, поставив их кругом, стали лагерем. Бодхисаттва велел людям поужинать чуть быстрее обычного и накормить волов. Потом волы заснули в центре, а он приказал другим погонщикам держать мечи наготове. И он вместе с ними простоял на страже всю ночь до рассвета.

На заре они сделали все необходимые приготовления, накормили волов, сменили разбитые повозки на крепкие, выбросили дешёвые товары и нагрузили повозки дорогими товарами. Затем бодхисаттва прибыл в то место, куда держал путь, продал товары в два-три раза дороже, собрал всех своих людей и вернулся в свой родной город.

Рассказав эту историю, Учитель произнёс: “Таким образом, о домовладелец, в прошлой жизни люди, которые попали под влияние ложного воззрения, были полностью уничтожены, а люди, которые понимали Истину, вырвались из рук существ нечеловеческой природы, благополучно достигли пункта назначения и вернулись в свой город”.

Он связал воедино две истории, правильно продемонстрировал просветление, и, желая проповедовать Дхарму, произнёс следующую гатху:

Одни излагают теорию Истины,

Другие, имеющие ложные воззрения,

Говорят о более низменных вещах.

Умные люди должны осознать это и выбрать Истину.

И так говорил Пробудившийся мирянам: “То, что ведёт к обретению трёх добродетелей на шести Небесах Мира Страстей и достижению Святых Небес, и указывает путь к тому, чтобы стать в конце концов Душой, достойной пожертвования, назывется истинным методом. Напротив, то, что ведёт к перерождению в трёх мирах страданий и грубых племенах, называется ничтожным методом”.

Учитель проповедал этот Закон Истины и разъяснил Четыре Истины на основе 16 состояний. Когда он закончил проповедь Истины, все 500 мирян обрели Плод Вхождения в Поток Истины.

После того, как Учитель проповедал и изъяснил этот Закон и связал воедино два рассказа, он показал связь между ними и изложил их в истории о перерождении.

“В то время глупым сыном погонщика караванов был Девадатта, а его людьми были люди Девадатты. Людьми умного сына погонщика караванов были люди Пробудившегося, а умным сыном погонщика караванов был я сам”. Так он окончил проповедь учения.

Джатака о пустыне

Sutta pitaka. Khuddaka nikāya. Jātaka. Eka-Nipata. 2 Vannupatha-Jataka.

Перевод с пали Б.А. Захарьина.

Словами: “Пустыни плоть усердно рассекая…” – Всеблагой – он жил тогда в Саваттхи – начал своё наставление в дхамме. Заговорил же он об одном непочтительном бхиккху.

Когда Татхагата жил в Саваттхи, в рощу Джетавану явился некий юноша из почтенного семейства. Внимая урокам Учителя, толковавшего дхамму, он очистился сердцем, постиг, что скверна – источник всех страстей, и стал монахом. За пять лет монашества, перед посвящением в высший сан, юноша глубоко изучил оба свода Законов и преуспел в созерцании. С помощью Учителя он вступил на избранный им самим путь сосредоточенного размышления. Отправясь в лес, юноша провёл там три месяца, время дождей, однако так и не сумел ни обрести мгновенного озарения, ни достичь необходимой силы сосредоточения. И подумал тогда он:

“Учитель говорил о четырёх разрядах людей. Я, следует полагать, отношусь к последнему, к тем, кому открыта лишь сторона внешняя. Оттого, видимо, в этом моём существовании нет мне Пути и нет Плода. Какой же толк в моём отшельничестве? Не лучше ли мне отправиться к Учителю? Будучи подле него, я смогу радовать свой взор зримой красотой тела Пробуждённого и услаждать слух его наставлениями в дхамме”. Порешив так, юноша воротился в Джетавану, и сказали ему тогда другие ученики: “О достойный! Учитель благословил тебя на путь сосредоточенного размышления, однако, повинуясь правилам скитальческой жизни, ты покинул обитель. Ныне же, воротясь, ты наслаждаешься общением с ним. Неужто же ты преуспел в своём подвиге и стал арахатом, избавившимся от перерождений?” Юноша ответил им: “О достойные! Нет мне в этом существовании ни Пути, ни Плода. Отчаявшись достигнуть вершины подвижничества, я ослабел в усердии своём и поэтому воротился к вам”. “Неподобающее ты содеял, о почтенный, – сказали ему монахи. – Выслушал поучения стойкого во всех своих помыслах и деяниях Учителя, а сам явил недостаточное усердие”. И они решили отвести его к Татхагате.

Все вместе они отправились к Учителю, который спросил их: “Чем провинился этот бхиккху, братия? Ведь вы привели его сюда против его воли”. “Почтенный, этот бхиккху принял обет монашества, следуя справедливейшему из всех учений, – ответили монахи, – но, вкусив от праведной скитальческой жизни, ослаб в усердии и воротился в обитель”. Учитель обратился к юноше: “Верно ли, что ты, бхиккху, оказался недостаточно усерден?” “Верно, почтенный”, – подтвердил монах. “Как же ты, бхиккху, – молвил тогда Учитель, – стал монахом, преданным столь замечательному учению, а сам не выказал умения довольствоваться малым, черпать удовлетворение и радость в скитальческой жизни и к тому же ещё явил недостаток усердия? А ведь прежде ты был твёрд в мыслях и деяниях своих. Не единственно ли твоими усилиями была добыта влага в пустыне и напоены скот и люди? Отчего же ты ослаб в усердии?”

От этих слов Учителя бхиккху приободрился и воспрянул духом. Все монахи принялись тогда упрашивать Достославного: “Почтенный, нам известно только, что этот бхиккху явил недостаточное усердие, но что в прежнем его существовании единственно благодаря его усилиям напоены были люди и скот в пустыне – это ведомо одному лишь тебе, о Всезнающий. Приобщи же и нас к тому, что тебе известно”. “Хорошо, братья, слушайте”, – сказал им Учитель и, поведав монахам о случившемся, открыл смысл события, происшедшего в прежней жизни и поэтому утраченного их памятью.

“Во времена былые, когда на престоле царства Каси, в его столице Бенаресе, восседал Брахмадатта, бодхисаттва родился в семье старшины торговцев. Когда он вырос, то и сам стал старшиной торгового обоза и начал ездить по стране с пятью сотнями повозок. Однажды судьба завела их обоз в пустыню протяжением в целых шестьдесят йоджан. Песок в этой пустыне был столь мелок, что его невозможно было удержать в горсти, с восходом же солнца он раскалялся и, подобно пылающим углям, обжигал ступни путников. Поэтому обозы, которые везли топливо, масло, рис и прочие припасы, обычно передвигались только по ночам. На рассвете же повозки ставили в круг, торговцы и их слуги сооружали навес и, наспех перекусив, проводили остаток дня в тени. На закате они ужинали и, дождавшись, пока земля остынет, закладывали повозки и снова выступали в путь. Передвижение их было подобно странствию по морским волнам. Среди них был человек, которого называли “кормчим пустыни”. Зная расположение планет, он выбирал путь для обоза. Таким же способом решил переправиться через пустыню и сын торгового старшины.

Когда его обоз прошёл шестьдесят без одной йоджан, сын старшины подумал, что конец пути близок, и повелел выбросить после ужина всё оставшееся топливо и вылить всю оставшуюся воду. Заложив повозки, они выступили в путь. Кормчий ехал в передней повозке, на удобном сиденье, и направлял обоз по звёздам. В конце концов его сморил сон, и он не заметил, как быки повернули вспять. Пробудился кормчий перед самым рассветом и, едва взглянув на небо, возопил:

“Поворачивайте! Поворачивайте повозки!” Тем временем взошло солнце. Люди увидели, что они вернулись на прежнюю стоянку, и принялись горестно восклицать: “У нас не осталось ни воды, ни топлива, все мы теперь погибнем”. Они поставили повозки в круг, выпрягли быков и возвели навес. Затем все залезли под повозки, где и лежали, предаваясь отчаянию. “Если и я ослабну в усердии, все погибнут”, – подумал бодхисаттва. Время было ещё раннее, стояла прохлада, и он бродил по пустыне, пока не увидел места, поросшего травой и кустарником. Решив, что там должна быть вода, он велел принести заступ и рыть землю. На глубине в шесть десятков локтей копавшие натолкнулись на камень и тотчас же прекратили работу. Бодхисаттва угадал, что под камнем должна быть вода, спустился в выкопанный колодец и приложил ухо к камню. Услышав журчание, бодхисаттва поднялся наверх и сказал самому младшему в караване: “Друг мой, если и ты не будешь твёрд в усердии, все мы погибнем. Яви же упорство, возьми это железное рубило, спустись в колодец и что есть мочи бей по камню”.

Вняв речам бодхисаттвы, юноша исполнился усердия. Все стояли с опущенными руками, лишь он один спустился в колодец и принялся долбить камень. Камень под его ударами треснул, и сквозь трещину устремилась вверх струя воды высотой с пальму. Все вдосталь напились и омыли тела свои. Затем, изрубив для костра запасные тележные оси, упряжь и всякое избыточное снаряжение, сварили рис, насытились сами и накормили быков. Когда же солнце зашло, они привязали близ колодца кусок ткани и направились в ту сторону, куда им было надобно. Там они продали свои товары, выручив вдвое и вчетверо против того, что было уплачено, и разошлись по домам. С истечением же отпущенного срока каждый из торговцев окончил свой жизненный путь и перешёл в иное рождение в соответствии с накопленными заслугами. Такова же была и судьба бодхисаттвы, который прожил жизнь, раздавая милостыню и совершая другие добрые поступки”.

Заканчивая своё наставление в дхамме, просветлённый – теперь уже он был и пробуждённым – спел такую гатху:

Пустыни плоть усердно рассекая,

Искатель в недрах влагу обретает,

– Так и святой, исполненный усердья,

Покой души пусть обретёт ко благу.

Разъясняя смысл своего рассказа, Учитель открыл слушателям Четыре Благородные Истины, которые помогли бхиккху, ослабшему в усердии, утвердиться в арахатстве.

Поведав обо всём и слив воедино стих и прозу, Учитель истолковал джатаку, так связав перерождения:

“Юношей, который благодаря своему усердию расколол камень и напоил народ, был этот бхиккху, выказавший ныне недостаток усердия, торговцами были ученики пробуждённого, сыном же торгового старшины – я сам”.

Джатака о Сериване


Sutta pitaka. Khuddaka nikāya. Jātaka. Eka-Nipata. 3. Serivanija-Jataka

Перевод сайта Тхеравада.рф (Ксения и Лёша Тель)


«Если в этом Учении.» Этот история о монахе который хотел расстричься и стать мирянином, была дана Благословенным когда он находился в Саватти.

Когда община монахов привела одного из своих членов к Благословенному, как и в предыдущей Джатаке, Учитель сказал ему: «И, о монах, который, посвятив себя этому славному Учению, дарующему Путь и Плод, хочешь отказаться от него и из за этого в последствии долго будешь страдать, подобно человеку из Сери, потерявшему золотую чашу стоимостью в сто тысяч монет.»

Монахи попросили Благословенного рассказать им об этом случае и он подробно рассказал об обстоятельствах своего прошлого рождения.

Когда-то в Королевстве Сери, пять эонов назад, Бодхисатта жил торгуя кухонной утварью и его называли «Сериван». В компании другого торговца такими же изделиями, но более жадного коллеги, который был также известен как «Сериван», он перешел реку Телаваха и вошел в город Андхапура. Разделив улицы пополам, они начал торговать своими товарами каждый на улицах своего участка.

В то время в том городе жила обедневшая семья. Когда-то они были богатыми купцами, но к моменту нашей истории их род потерял всех лиц мужского пола и все свое богатство. Единственными оставшимися членами семьи девочка и ее бабушка. Они зарабатывали себе на жизнь, работая по найму. Однако, у них в доме брошенная среди кастрюль и сковородок и покрытая грязью и копотью лежала старая, давно не используемая и забытая всеми золотая чаша, из которой в старину ел глава семьи — великий купец. Две женщины натыкаясь на нее и не подозревали о ее ценности. Когда к двери их дома пришел жадный торговец, крича «Горшки для воды на продажу! Горшки для воды на продажу!» Девочка, посмотрев его товар, попросила бабушку: » Купи мне маленький браслетик, о бабушка.»

«Мы очень бедны, дорогая, нам нечего предложить в обмен на него»

«От чего же, вот эта грязная чаша, которой мы не пользуемся. Давай поменяем его на неё»

Старуха позвала торговца, усадила его и положила ему в руки чашу, сказав: «Возьмите это, сэр, и будьте так добры, дайте этой девушке что-нибудь взамен.»

Лоточник взяв чашу, перевернул ее и, подозревая, что она Золотая, процарапал иглой линию на ее обратной стороне. Увидев цвет он точно понял, что она сделана из настоящего золота. Затем, желая бесплатно получить эту чашу, не отдавая ничего в замен, он воскликнул: «Умоляю вас! Ну в чем же ее ценность? Она не стоит и половины монеты!» Затем он, бросив чашу на землю, поднялся со своего места и вышел из дома. Между двумя торговцами была договоренность что один может торговать на улицах, на которых другой уже побывал. Так Бодхисатта пришел на ту же улицу и у двери дома, где жили бедные женщины, крича: «Горшки для воды на продажу! Горшки для воды на продажу!» И снова девушка начала просить свою бабушку о браслете и та ответила: «Моя дорогая, первый торговец бросил нашу чашу на землю и ушел из дома. Что кроме нее мы сможем предложить этому?»

«Тот торговец был грубым человеком, дорогая бабушка, в то время как этот говорит любезно и кажется хорошим человеком. Может быть, он возьмет нашу чашу. Позови его сюда.» Когда второй торговец вошел в дом, и они, усадив его, положили чашу в его руки, он увидев что чаша сделана из золота, он сказал старушке: «Матушка, эта ваша чаша стоит сто тысяч монет; у меня нет с собой столько денег.»

«Но господин, первый торговец, который пришел сюда, сказав, что она не стоит и половины монеты, бросил чашу на землю и ушел. Должно быть, это ваша доброта превратила чашу в золото. Возьмите же её, дайте нам что-нибудь что хотите взамен и ступайте своей дорогой».

В то время у Бодхисатты было только 500 монет, но эта чаша стоила много больше. Он отдал им все свои деньги и товары что нес с собой, сказав: «Позвольте мне оставить себе мои весы, сумку и восемь монет.» И с их согласия он взял их с собой и скорее отправился на берег реки, где отдал восемь монет лодочнику за переправу. Чуть позже, жадный торговец вернулся в дом и попросил принести чашу, сказав, что смилостивился и даст им что-нибудь за неё. Но старуха налетела на него со словами: «Ты говорил, что наша золотая чаша, стоящая сто тысяч монет, не стоит и половины монеты. Порядочный торговец дал нам тысячу монет и забрал ее.»

Тогда жадный торговец закричал: «Он украл у меня золотую чашу за сто тысяч монет; он принёс мне огромные убытки!» И постигла его сильная скорбь, так что он, потеряв власть над собой, обезумел. Свои деньги и товары он выбросил проч из дверей дома. Он, сбросив свои верхние и нижние одежды, и, вооружившись палкой от своих весов, как дубиной, он преследовал Бодхисатту до берега реки. Обнаружив, что тот уже достиг середины реки, он крикнул лодочнику, чтобы тот повернул обратно, но Бодхисатта сказал ему не делать этого. Пока обезумевший торговец стоял там, глядя на уплывающую лодку, его охватило сильное срадание — сердце стало горячим, кровь хлынула из его рта и его сердце треснуло, как грязь на дне высушенного солнцем кувшина. Из-за ненависти, испытанной к Бодхисатте, он умер там. (Это было первым разом, когда Девадатта затаил злобу на Бодхисатту.) Бодхисатта же, после жизни, проведенной в благотворительности и других добрых делах, получил за эти поступки хорошие результаты.

Так Благословенный закончил свой рассказ, произнесением четверостишия:

Если ты оставишь это Учение

Так и не достигнув цели его

Подобно безумному торговцу по имени Сериван,

В на долго ты себя безумию отдашь.

После этого, как Учитель произнес речь обучающую четырем Благородным Истинам, прослушав которую малодушный монах обрёл плод Архатства.

Огласив эти два Учения Благословенный объединил их вместе сказав в заключении: «В те времена глупым торговцем был Девадатта, а добрым торговцем по имени Сериван был я.»


Джатака о скромном начале («Скромное начало»)


Sutta pitaka. Khuddaka nikāya. Jātaka. Eka-Nipata. 4. Cullaka-Setthi-Jataka

тхеравада.рф



Эта история была рассказана Учителем когда тот жил недалеко от Раджагахи в принадлежащей Дживаке роще Манго и овествует она о монахе по имени маленький Путник. Сначала следует упомянуть о его рождении. Традиция повествует нам, что дочь богатой купеческой семьи Раджагахи вступила в отношение с рабом. Встревоженная тем что об этом могут узнать, она сказала рабу: «Мы не можем жить здесь, потому что если мои мать и отец узнают о нашем грехе, они оторвут нам ноги и руки. Давай мы покинем город и поселимся где нибуть еще.» И вот как то они со своими пожитками в руках прокрались к дверям и убежали, куда глаза глядят лишь бы подальше от влияния семьи. Посеелившись в отдаленном месте они начали жить семьей и в скором времени девушка забеременела. Когда стало подходить время родов, она сказала своему мужу: «Если я буду рожать без родных и близких, это будет проблемой для нас обоих, поэтому пойдем домой».

По началу он согласился отправиться к ее родителям в тот же день, но потом решил отложить путешествие до завтра; так по разным причинам муж откладывал путешествие в течении нескольких дней и его жена подумала: «Этот глупец осознаёт своё преступление, и не осмеливается идти. Но родители — это мои лучшие друзья, поэтому пойдёт ли он или останется, я должна идти». Поэтому, когда муж вышел, она приведя дом в порядок и рассказав соседке куда идет, отправилась домой. Когда муж вернулся домой и, не найдя жену, узнал от соседей, что она отправилась домой, он поспешил за ней вдогонку. Нагнав ее на дороге он увидел что прямо там девушка и рародилась.

«Что это, моя дорогая?- сказал он.

— Я родила сына, дорогой муж, — сказала она.

Поскольку произошло то что явилось единственной причиной путешествия, они они оба согласились, что сейчас не стоит идти никуда. Поскольку их ребенок был рождён в дороге, они назвали его Путником.


Вскоре она девушка забеременела, и все произошло с точностью как в прервый раз. Второй ребенок так же родился на дороге и они назвали его «Путником». Так старшего сына звали «Старшим путником», а младшего «Младшим путником».

Старший ребёнок слышал, как другие мальчики рассказывали о своих дядях, дедушках и бабушках; поэтому он стал спрашивать свою мать, есть ли у них с братом родственники, как и у других мальчиков. «Да, есть, мой дорогой, — ответила его мать, — «Но они живут не здесь. Ваш дедушка — богатый купец в городе Раджагаха. У вас там много родственников.»

«Почему бы нам не пойти туда, мама?» Она рассказала мальчику причину, по которой они живут в дали от родственников; но поскольку дети продолжали расспрашивать о родне, она сказала своему мужу: «Дети постоянно расспрашивают меня. Не сьедяд же нас в конце концов мои родители когда увидят? Пойдем, покажем детям дедушку и остальную семью.»

«Ну, я не против отвести их, но я действительно не боюсь столкнуться лицом к лицу с твоими родителями.»

«Хорошо, но так или иначе, дети должны сходить и увидеть семью своего деда,» — сказала девушка.


Итак, эти двое взяли своих детей и добравшись до Раджагахи, поселились на постоялом дворе возле городских ворот. Позже, девушка, взяв с собой детей, отправила сообщение об их приходе своим родителям. Родители, получили послание и отправили в ответ: «Правда, это странно не иметь детей, если только ты не отрекся от мира в поисках Арахатства. Однако, велика вина твоей семьи отношению к нам, поэтому мы не сможем с тобой встретиться. Вот деньги. Возьми их и живи там, где захочешь. Но своих детей если хочешь жожешь оставить к нам.» Тогда дочь купца взяв деньги, которые передали ей родители, отправила детей с посланцами.

Так, дети выросли в доме своего дедушки. Младший Путник рос в ласке и баловстве. Старший Путник обычно вместе со своим отцом посещал Будду, чтобы услышать, как он проповедует Истину. Слушая Дхамму из уст самого Учителя, в сердце юноши возникло стремление отречься от мирского и стать монахом.

«С вашего разрешения», — попросил он своего деда, «Я хотел бы присоединиться к Ордену монахов.»

«Что я слышу?» — воскликнул старик. «Видеть тебя, присоединившимся к Сангхе, доставит мне больше радости радости, чем если бы в нее вступил весь мир. Станьте Братом, если ты считаешь себя способным на это.»

И дед отвел его к Благословенному.

«Так, о торговец, — сказал Учитель, «Ты привел с собой своего мальчика?»

» Да Благословенный. Это мой внук, который хочет присоединиться к вашему Братству».

Тогда Учитель послал за монахом и сказал ему принять мальчика в Орден; и монах повторив формулу посвящения, принял мальчика в качестве послушника. Изучил основы многих наставлений Будды и стал достаточно взрослым, он стал Бхиккху. Затем он посвящал себя серьёзному самоисследованию, до тех пор пока не достиг состояния Архатства. Как то, проводя дни в блаженстве от Прозрения и окончания Пути, он подумал, что сможет помочь пережить то же счастье своему брату Младшему Путнику. Тогда он направился к своему дедушке торговцу и сказал: «Уважаемый купец, с вашего согласия, я хочу принять в Орден и Младшего Путника».

«О прошу вас, сделайте так, о Достопочтенный,» — ответил тот.


Тогда старейшина допустил Младшего Путника к принятию десяти заповедей. Но тот оказался бездарен: за четыре месяца он не смог выучить и единственного четверостишия:


О чудо! Как благоуханный Лотос на рассвете

Цветет чистейшим ароматом,

Узрите вы величия Будды сиянье,

Как на небосводе свет лучей солнца!


Как сказано в книге Будды Кассапы, в прошлой жизни Маленький Путник, будучи монахом достиг определенного знания Прозрения, с пренебрежением над другим монахом, учащим Дхамму. Его насмешки на столько сбивали этого монаха с толку, что он не смог ни выучить, ни даже прочесть этот отрывок. И теперь, в результате этого поступка, при вступлении в Сангху Младший Путник сам оказался бездарным. Каждая новая строка, которую он старался запомнить, вытесняла предыдущую из его памяти; так четыре месяца прошли, пока он пытался удержать в памяти хотя бы одну строчку. Тогда его старший брат сказал ему: «О Путник, похоже ты не соответствуешь этому Учению. За четыре месяца ты не смог выучить ни одной строки. Как же ты можете надеяться добиться успеха в его реализации? Лучше тебе будет оставить монашество.» Но, несмотря на то, что старший брат попросил его стать мирянином, младший Путник был настолько привязан к Учению Будды, что не хотел делать этого.


В то время Старший Путник выполнял обязанности помощника Будды. Тогда же мирянин Дживака Комарабхачча, отправился в свою манговую рощу с большим подарком благовоний и цветов для Благословенного и, подарив ему подношения и прослушал беседу о Дхамме, встал со своего места и, поклонившись Будде, подошел к Старшему Путнику и спросил его: «Почтенный, как много монахов сейчас живет с Учителем?»

«Всего 500, о мирянин.»

«Не пригласите ли вы 500 братьев, во главе с Буддой, завтра чтобы принять трапезу в моем доме?»

«Один из учеников-мирян по имени Младший Путник — бездарен. У него нет прогресса в Учении» — ответил тот — «Я принимаю ваше приглашение для всех, кроме него.»


Услышав это, Маленький Путник подумал: «Принимая приглашение для всех Братьев, мой брат предпринимает действия, чтобы исключить меня. Это доказывает, что его любовь ко мне мертва. Что я могу поделать? Я стану мирянином и буду жить в щедрости и совершении других добрых дел.» И на другой день рано утром он отправился в город, чтобы снова жить жизнью мирянина.

В первую часть дня, Благословенный, исследуя своим ясновидением мир, узнал об этом. Оставив свою хижину раньше, младшего Путника, Учитель начал ходить туда и обратно по дороге перед крыльцом его хижины. Когда же последний вышел из хижины, он заметил Благословенного и с приветствием подошел к нему.

«Куда ты собрался в такой ранний час, о младший Путник?» — спросил Учитель.

«Мой брат исключил меня из Ордена, о Благословенный и решил пойти домой.»

«Младший Путник, когда ты принимал обеты, это совершалось при мне, почему же ты не пришел ко мне, когда тебя исключил твой брат? Какое отношение ты имеешь к жизни мирянина? Тебе следует остаться со мной.» Сказав так, он позвал с собой Младшего Путника и усадил его у двери своей благоуханной хижины. Затем, Учитель дал ему идеально чистый кусок ткани, которую создал при помощи сверхспособностей, со словами: «Лицом к востоку, ты будешь сидеть с этой тканью, повторяя эти слова: «Устранение загрязнений. Устранение загрязнений.» Затем Учитель вместе с братством отправился в дом Дживаки и сел не приготовленное для него место.

А младший Путник, сосредоточившись на солнце, тер в руках кусок ткани повторяя: «Устранение загрязнений. Устранение загрязнений.» И так как он продолжал тереть ткань скоро она стала грязной. Увидев это он подумал: «Только что эта ткань была совершенно чистой; но я своими руками нарушил ее первоначальное состояние, сделав ее грязной. Во истину, непостоянно все в этом мире! И далее еще глубже осознав смерть и разрушение, он достиг Света Прозрения. Осознав, что Маленький Путник достиг Знания Прозрения, Учитель послал образ самого себя, представший перед ним. Образ сидящего Будды возник перед младшим путником и сказал «Не обращай внимание, о Младший Путник, что этот чистый кусок ткани стал грязным; внутри тебя есть загрязнения страсти и других порочных вещей. Удали же их.»

И затем его образ произнес строфы:


Нечистота заключается в страсти, а не в грязи;

И страсть мы называем настоящим загрязнением.

Те монахи, кто изгнал её из своего сердец,

Очистившись живут в благости.


Нечистота заключается в гневе, а не в грязи;

И гнев мы называем настоящим загрязнением.

Те монахи, кто изгнал его из своего сердец,

Очистившись живут в благости.


Нечистота заключается в заблуждении, а не в грязи;

И заблуждение мы называем настоящим загрязнением.

Те монахи, кто изгнал её из своего сердец,

Очистившись живут в благости


Когда образ закончил говорить младший Путник достиг состояния Архатства с познанием Четырех типов понимания, благодаря чему он сразу же обрел знание всего Учения Дхаммы. История гласит, что в одной из прошлых жизней, когда он был королем и совершал торжественное шествие вокруг своего города, он, вытирая пот со своего лба чистейшей тканью, увидел что она испачкалась. Тогда ему в голову пришла мысль Прозрения: «Мое тело разрушило первоначальную чистоту и белизну этой ткани и загрязнило ее. Во истину, все вещи непостоянны.» Так он понял идею непостоянства; и, из за этого, в этой жизни случилось так, что именно удаление нечистоты послужило главным побуждением к его Просветлению.


Тем временем, в своем доме Дживака Комарабхачча подал монахам воду для мытья рук; но Учитель, положив руку на сосуд, сказал: «Не осталось ли, о Дживака, монахов в монастыре?»


Старший Путник сказал: «Там их нет, о Достопочтенный.»

«Нет, там они есть, о Дживака» — сказал Учитель.

«Эй, сюда!» — позвал тот слугу, — «Сходи и посмотри, есть ли в монастыре монахи.»

В этот момент Младнший Путник, осознав высказывание своего брата о том, что в монастыре нет монахов, принял решение показать, что они там есть, и поэтому при помощи своих сверхспособностей населил всю манговую рощу образами монахов. Некоторые из них шили робы, другие их красили, в то время как другие образы монахов повторяли священные тексты: каждый из тысячи образов, которые он создал, отличался от всех остальных. Обнаружив в монастыре множество монахов, слуга вернулся в дом и сказал, что вся манго-роща полна монахов.


Но что касалось одного настоящего бывшего в ней монаха

Младший Путник, в тысячу раз умноживший себя,

Сидел, спрятавшись приятной роще.

«Вернись туда» — сказал Учитель слуге, «И скажи, что Учитель посылает за тем, чье имя — Младший Путник.»

Но когда этот мужчина пришёл и передал послание, тысяча уст ответила: «Я-Младший Путник! Я — Младший Путник!»

Слуга, вернувшись обратно, доложил: «Они все говорят, что они «Младший Путник, о Достопочтенный.»

«Хорошо, тогда придя туда», — попросил Учитель, — «Возьми за руку первого из них, кто скажет, что он Маленький Путник, и остальные все исчезнут.» Мужчина сделал так, как ему было велено, и сразу же тысяча монахов исчезли. Мужчина вернулся в дом вместе с монахом.

Когда обед был закончен, Учитель сказал: «Дживака, возьми чашу Младшего путника, он будет тебе благодарен.» Дживака сделал это. Затем, подобно молодому Льву, монах младший Путник проговорил в своем благодарственном обращении к нему все Учение Будды. Когда он закончил, Учитель поднялся со своего места и в компании монахов вернулся в монастырь. Там, после выполнения Сангхой своих обязанностей, он поднялся со своего места и, стоя в дверях своей благоухающей хижины, дал монахом беседу о Дхамме. Завершив ее наставлениями по медитации, и отпустив монахов, он удалился в свою благоухающую хижину где прилег на правый бок в позу льва, чтобы отдохнуть.

Тем же вечером монахи стеклись Зал для медитации и воспевали хвалу Учителю.

«Братья,» — звучало там, — «Старший Путник не смог распознать склонность ума Младшего Путника и изгнал его из монастыря как бездарного, не умеющего выучить ни одной строфы за четыре месяца. Но всезнающий Будда в своём совершенстве в Истине даровал ему Арахатство со всеми сверхъестественным способностями, за время обеда. И благодаря ему этот монах знает все священные тексты. О! Как велика сила Будды!»


Так вот, благословенный, осознав слова этого обсуждения, происходящего в зале медитации, подумал, он пойдёт туда, что бы встретиться с монахами. Так, поднявшись со своей лежанки, он надел свою робу и направился в Зал, двигаясь с безграничной грациозностью Будды, подобной походке королевского слона. Поднявшись на приготовленное для себя прекрасное место, установленное посреди великолепного зала, он сел в его середину, испуская шестицветные лучи. Когда Благословенный вошел монахи прервали свою беседу. Оглядывая Сангху с безграничной Любящей-добротой, Учитель подумал: «Это сообщество совершенно! Ни один человек не винит себя в том, что двинул рукой или ногой; ни звука, ни кашля или чиха, не слышно в зале. В своём уважении перед величием и славой Будды ни один из монахов не осмелится начать говорить раньше меня, даже если бы я сидел здесь в тишине всю свою жизнь. Но теперь мне надо начать беседу. Затем в своих сладкозвучных божественных тонах он обратился к братьям: «Прошу, скажите, что явилось причиной этого собрания? И что за разговор был прерван моим приходом?»

«Благословенны» — ответили монахи, «Это был пустой разговор. Собравшись, мы восхваляли вас.»

И когда они пересказали ему слово в слово то, что они говорили, Учитель ответил: «Братья, с моей помощью Младший Путник достиг великих вершин в Учении; в прошлые времена он достиг многого на пути материального богатства, так же с моей помощью.»

Братья попросили учителя объяснить это; и благословенный ясно объяснил то, что было скрыто от них в прошлых жизнях:


_____________________________


Однажды, во времена, когда Брахмадатта царствовал в Бенаресе в Каси, Бодхисаттва родился и вырос в семье казначея, и стал казначеем, которого звали Казначеем Младшим. Он был умным и мудрым человеком, с острым внимательностью к мелочам, знакам и приметам. Однажды, по пути к королю, он наткнулся на мертвую мышь, лежащую на дороге; и, принимая во внимание положение звезд в тот момент, он сказал: «Любой порядочный молодой человек, будучи находчивым, может всего лишь при помощи этой мыши, сможет начать свое дело и удачно жениться».

Его слова были услышаны молодым человеком и он сказал себе: «Это человек, всегда говорит дело». И руководствуясь его словами молодой человек подобрал эту мышь, которую впоследствии продал за монету в таверне для их кошки.


На эту монету он приобрёл патоку и кувшин питьевой воды. Подходя к цветочникам, возвращающимся из леса, он давал каждому немного патоки с водой. Каждый цветочник дарил ему за это несколько цветов, на вырученные средства от которых, на следующий день, он снова вернулся на цветочные угодья, с патокой и кувшином воды. В тот день собиратели цветов, прежде чем уйти, отдали ему растения, с половиной цветов оставшихся на них; и таким образом, через некоторое время юноша заработал восемь монет.


Позже, в один дождливый и ветреный день, ветер сломал несколько гнилых ветвей, веток и листьев в Императорском дворе, и садовник не знал, как их убрать. Тогда туда пришел молодой человек и предложил очистить двор, в обмен на то что эти деревья и листья он сможет оставить себе. Садовник сразу же согласился. Тогда этот ученик Молодого Казначея быстро убрал парк, в обмен на патоку попросив детей собрать все палки и листья в большую кучу у его входа. Как раз тогда императорский Гончар искал горючее, чтобы обжечь глиняные чаши, и, подойдя к этой куче, купил ее у юноши. Продажа дров принесла ему шестнадцать монет, а также пять чаш и других сосудов. Имея теперь двадцать четыре монеты, ему пришел в голову план. Он пошел в окрестности городских ворот с кувшином, полным воды, и принес ее в поле 500 косарям для питья.

Косари поблагодарили его сказав: «Ты сделал полезное дело, друг. Что мы можем сделать для тебя?»

«О, я скажу вам, когда мне понадобится ваша помощь», — сказал он. По дороге он завязал хорошее знакомство с торговцем землей и морским торговцем. Первый сказал ему: «Завтра в город приедет торговец лошадьми с 500 лошадьми на продажу.» Услышав эту новость, он сказал косильщикам: «Я хочу, чтобы каждый из вас сегодня дал мне охавку травы и не продавал свою собственную, пока моя не будет продана.

«Хорошо», -ответили те и принесли к его дому 500 пучков травы. Не в состоянии получить траву для своих лошадей в другом месте, торговец купил траву у нашего друга за тысячу монет.

Затем через несколько дней его друг, морской торговец рассказал ему о прибытии большого корабля. И тогда юношу озарила еще одна идея. Он нанял за восемь монет хорошо оборудованный экипаж и с помпой спустился на нем в порт. Купив корабль и весь его груз в кредит, он разбил перед ним крепкий шатёр и, разместился внутри, сказал своим людям: «когда торговцы начнут входить пропускайте их внутрь только по три человека.» Услышав, что в порт прибыло судно, около сотни купцов приехали в порт, чтобы купить его груз; но там объяснили, что они не могут этого сделать, так как великий купец уже купил его. Так все они попали в шатер к молодому человеку, и его охрана пускала их к нему так как было условлено заранее. Каждый торговец из этой сотни дал ему тысячу монет, чтобы купить часть груза с этого корабля, а затем еще тысячу, чтобы купить долю в нем. Таким образом, с 200 000 монетами ученик младшего Казначея вернулся в Бенарес.


Полный желания выразить свою благодарность, он пошел со 100 000 монет к своему невольному учителю.

«Откуда все это богатство?»- спросил Казначей.

«Я заработал его за четыре коротких месяца, просто следуя вашему совету», — ответил молодой человек; и он рассказал ему всю историю, начиная с мертвой мышки. Высокоуважаемый Младший Казначей, услышав все это, подумал: » Я должен быть уверен, что такой молодой и талантливый парень не попадает в чужие руки.» Поэтому он женил его на своей взрослой дочери и оставил его управлять всеми семейными поместьями. После смерти Казначея, он стал Казначеем в этом городе. А затем и Бодхисатва умер и переродился в другом теле в соответствии со своей кармой.


Окончил свое наставление, Высочайший Всезнающий Будда, произнесением четверостишия:

Даже с самым скромным и пустяковым капиталом

Проницательный и способный человек поднимется к богатству,

Даже слабое дыхание способно раздуть пламя.


Также Благословенный сказал: «С моей помощью, о монахи, Младший Путник только что достиг вершин Учения, как в прошлые времена он достиг преуспевания на пути материального богатства.»

Так закончив свой урок, Учитель объяснил связь между этими двумя историями словами: «Младший Путник был в те дни учеником Младшего Казначея, а я был высокоуважаемым Младшим Казначеем.»



Джатака о мере риса (Цена меры риса)


Sutta pitaka. Khuddaka nikāya. Jātaka. Eka-Nipata. 5. Tandulanali-Jataka.


Эта история была рассказана Учителем, в Джетаване, в отношении почтенного Удаи, прозванного глупцом.

В то время почтенный Дабба Маллиан занимался в Ордене распределением приглашений на пожертвования еды. Рано утром он распределял их между монахами. Иногда это были приглашения в богатые дома с разнообразной вкусной едой, а иногда приглашения в бедные семьи, которые могли себе позволить всего несколько блюд. В дни, когда почтенному Удаи выпадали приглашения в бедные семьи, он громко жаловался: «Разве Дабба единственный, кто знает, как распределять приглашения? Неужели только он способен этим заниматься?»

Однажды, во время его жалоб, монахи вручили ему корзину с приглашениями, сказав:

«Вот! Занимайся этим сам.»

С тех пор, почтенный Удаи занимался распределением приглашений среди Сангхи. Но в своем распределении он не мог отличить более богатых семей от бедных и какие монахи являются старшими и имеют право на лучшие пожертвования. В первый день с утра когда монахи занимали свои места для отправления в различные селения за пожертвования пищи, он сделал пометки на земле или стене, чтобы отметить какая группа куда отправляется и на следующий день пользовался ими хотя в те же места могло отправляться совсем другое количество монахов. Несмотря на то, что в распределяемых им приглашениях было отмечено сколько монахов желает покормить та или иная семья, почтенный Удаи совсем не учитывал их количества, выдавая чеки в соответствии со своими старыми пометками.

Когда монахи говорили ему:

«Друг Удаи, в приглашении отданном тобой нам указано больше монахов чем есть в нашей группе.»

«В приглашении отданном тобой нам указано меньше монахов чем есть в нашей группе.»

«Лучшие приглашения следует отдавать монахам дольше живущим Святой жизнью»

Он всегда отвечал им:» Я руководствуюсь своей собственной системой. Почему я должен доверять тебе? Я доверяю своим собственным пометкам.»

Вскоре Послушники вытолкали его из помещения распределения с возгласами: «Друг Удаи, о глупец, твое распределение приглашений между монахами не соответствует их потребностям; Ты не в состоянии заниматься этим. Покинь это помещение.»

Это событие создало большую шумиху в монастыре. Услышав этот шум, Благословенный спросил почтенного Ананду: «Ананда, в зале распределения приглашений очень шумно. Что случилось?»

Когда помощник разъяснил Учителю ситуацию, тот сказал «О Ананда, это не единственный случай, когда Удайи по своей глупости подводил других. Он делал подобное и в прошлом.»

Когда почтенный Ананда попросил у Благословенного разъяснения, Учитель рассказал о вспомненной им ситуации из прошлого.

Когда в городе Бенаресе правил царь Брахмадатта, Бодхисатва занимал пост королевского оценщика. Он занимался оценкой лошадей, слонов, других животных, драгоценностей и золота, честно выплачивая их владельцам надлежащую цену из казны.

Но король был жаден, и его жадность породила мысль: «Этот оценщик своими методами скоро растратит все мое богатство. Я должен найти себе кого то получше.»

Как то глядя на улицу в открытое окно, он заметил жадного сумасшедшего дурака, в котором увидел лучшего кандидата на это пост. Царь подозвав этого человека, спросил его, хочет ли он выполнять работу королевского оценщика.

«О да» — согласился парень. С этих пор этот глупец был назначен на этот пост и, занимаясь оценкой слонов, лошадей и других товаров, он руководствовался своим собственным воображением, пренебрегая их истинной стоимостью.


В это время из северной страны прибыл торговец привезший царю 500 лошадей. Узнав об этом правитель послал за своим новым оценщиком и велел ему их посмотреть. Цена, установленная глупым оценщиком на этих 500 лошадей, равнялась всего лишь одной мере риса, которую он и приказал выплатить торговцу, направив его лошадей в царскую конюшню. Растроеный торговец лошадьми навестил старого оценщика и, рассказав что случилось, попросил совета что ему делать в этой ситуации.

«Подкупите его.» — предложил бывший оценщик, «И продайте в казну ту меру риса которую получили за лошадей. Пусть он оценит ее, публично ответив на вопрос сколько она стоит.»

Охотно следуя совету Бодхисатвы, торговец лошадьми подкупил нового оценщика и попросил его публично оценить свою меру риса. Тот согласился и они незамедлительно отправились во дворец, куда также отправился и Бодхисатва со многими другими министрами. Высказав уважение царю торговец лошадьми сказал:

«Сир, я не оспариваю, того что мои 500 лошадей стоят одну меру риса, но я бы хотел попросить вашего нового оценщика в вашем присутствии оценить эту меру риса.»

Не зная о случившейся ситуации, царь спросил оценщика:

«Оценщик, и во сколько ты оценил 500 лошадей?»

«Ваше величество они стоят одну меру риса.» — ответил тот.

«Хорошо, мой друг, но если 500 лошадей стоят одну меру риса, то чего стоит эта мера риса?»

«По стоимости она равна всему Бенаресу и всем его пригородам», — ответил дурак.

Это вызвало смех и аплодисменты у всех присутствующих в зале слуг и министров.

«А мы то привыкли думать», презрительно восклицали они «Что наше царство довольно богато. Но теперь то мы знаем, что царство Бенарес вместе со своим королем стоит всего одну меру риса! Какой искусный оценщик! Как только он умудрился занять этот пост? Хотя он действительно подходит к нашему королю.»

Затем Бодхисатва повторно спросил нового оценщика:

“Достойнейший, сколько стоит одна мера риса?»

«Она стоит всего Бенареса, как внутри, так и снаружи.»

«Очень странно, что в ту же меру риса были оценены пятьсот лошадей!»


Затем чтобы скрыть свой позор царь выслал дурака из дворца и вернул Бодхисатву на пост королевского оценщика. На котором тот и провел остаток жизни переродясь в соотвествии со своей кармой.


Затем заканчивая свое наставление, Учитель объяснил связь между этими двумя историями словами:»Удаи, прозванный глупцом, в те времена был глупым оценщиком. Честным оценщиком был я.»

Джатака о высшей дхамме

Sutta pitaka. Khuddaka nikāya. Jātaka. Eka-Nipata. 6 Devadhamma-Jataka.

Перевод с пали Б.А. Захарьина.

Словами: "Лишь мудрецы, отбросившие скверну..." – Всеблагой – он жил тогда в роще Джетаване – начал свой рассказ об одном многоимущем бхиккху.

Некий саваттхийский мирянин, овдовев, решил стать монахом. Вступая на стезю монашества, бхиккху этот велел приготовить для себя отдельную келью и ещё одну потеплее, а также кладовую, распорядился наполнить эту кладовую топлёным маслом, рисом и прочими припасами и только после этого принял монашеский сан. Но и став бхиккху, сохранил он обыкновение посылать за слугами, дабы готовили они пищу для услаждения его чрева. И всё, чего у других монахов было мало, имелось у него в изобилии: спал он в одной одежде, днём надевал другую. И хоть был он простым бхиккху, жил он в некотором отдалении от всех. Однажды он разложил в своей келье для просушки одежды, покрывала и другие вещи. И зашла вдруг к нему толпа деревенских бхиккху, странствующих от обители к обители, "Чьи это вещи?" – спросили они, увидев одежды. "Мои, почтенные", – ответил им бхиккху. "Как, почтенный, и это одеяние, и это исподнее, и покрывало – твои?" – удивились монахи. "Мои, а то чьи же?" – ответил бхиккху. "Но, почтенный, – вскричали они, – Всеблагой дозволяет иметь лишь три смены одежды. Как же ты, отринув мир ради вероучения Будды, столь скромного в своих желаниях, живёшь в таком изобилии?" И, говоря между собой: "Надо отвести его к Наделённому десятью совершенствами", – повлекли монаха к Учителю.

"Зачем, о братия, вы привели ко мне силой этого бхиккху?" – спросил Учитель. "Почтенный, этот бхиккху корыстолюбив и многоимущ", – ответили монахи. "Правда ли, что ты многоимущ?" – спросил бхиккху Учитель. "Правда, почтенный", – подтвердил монах. "Отчего же ты, бхиккху, корыстолюбив? – молвил Учитель. – Не толковал ли я всем вам о том, как светла участь праведника, скромного в желаниях, довольствующегося малым, обладающего и всеми другими добродетелями, не я ли толковал нам о том, что необходимо жить в уединении и быть стойким в усердии?" При этих словах монах, обозлясь, вскричал – "Всё стащу с себя", – сорвал верхние одежды и остался при всех в одной исподнем.

Учитель, желая ободрить его и укрепить на избранном им пути, проговорил: "Не ты ли, о бхиккху, в прежнем своём существовании жил в скромности и в страхе перед скверной? А ведь ты целых двенадцать лет был ракшасом, стерегущим воды, и даже, будучи ракшасом, оставался скромным и праведным. Так отчего же ныне, став на путь столь великого учения Будды, ты срываешь при людях одежды? Где же подобающая скромность и страх перед скверной?" Вняв словам Учителя, монах утвердился в праведности. Он снова надел верхние одежды, почтительно склонился перед Учителем и сел поодаль. Все бхиккху подступили к Учителю, прося раскрыть смысл сказанного, и Достославный разъяснил им суть случившегося и открыл смысл события, происшедшего в прежней жизни и утраченного поэтому их памятью.

"Во времена минувшие на троне царства Каси, в его столице Бенаресе, восседал Брахмадатта, бодхисаттва же явился на свет из лона старшей жены царя и в день наречения назван был Махимсасой – "Учителем мира". К тому времени, когда ребёнок мог уже гулять и бегать, у царя родился ещё один сын, которого назвали Чандой – "Месяцем". Когда же и Чанда научился ходить, мать бодхисаттвы умерла. Царь взял себе другую старшую жену, которую полюбил всем сердцем. Жили они в любви и согласии, и в скором времени у них родился сын. Ему дали имя Сурья – "Солнце". На радостях царь сказал жене: "Дорогая, скажи, чего ты хочешь, и я выполню любое твоё желание". Заручившись этим обещанием, царица решила не высказывать своего желания, пока не придёт время.

Дождавшись, когда царевич вырастет, она обратилась к царю с такими словами: "О повелитель! В день рождения сына ты обещал исполнить любое моё желание – посади же моего сына на престол". "Не могу я посадить твоего сына на престол, – ответил ей царь. – Есть у меня ещё два сына, сверкающие своими достоинствами, словно яркое пламя". Немного погодя царица повторила свою просьбу. Видя её упорство, царь стал опасаться, как бы она не замыслила дурного против его детей. Он призвал к себе сыновей и сказал им: "Дорогие мои! В день, когда родился царевич Сурья, я обещал его матери исполнить любое её желание. И вот она требует царство для своего сына. Я ей отказал, но, как известно, весь женский род исполнен зла, и она может замыслить против вас дурное. Ступайте, поживите в лесу. После моей кончины вы возвратитесь в город, искони принадлежащий нашему роду, и воссядете на царство". С горькими слезами царь облобызал сыновей, и они ушли.

Когда царевичи, простясь с отцом, покидали дворец, их увидел Сурья, игравший во дворе. Расспросив братьев, он решил пойти вместе с ними. И вот пришли они к горам Гималайским. Бодхисаттва уселся под придорожным деревом и попросил Сурью: "Дорогой, тут рядом есть озеро. Сходи искупайся, напейся и принеси нам воды в лотосовых листьях". Озеро это, по велению Вессавана, стерёг некий ракшас, которому владыка богатств приказал: "Пожирай всех, кто погрузится в озеро, за исключением людей, постигших высшую дхамму. Тех же, кто на берегу, не трогай!" С тех пор каждого, кто вступал в подвластные ему воды, ракшас спрашивал: постигли ли они высшую дхамму, и пожирал всех, кто обнаруживал своё невежество. Едва Сурья вступил в озеро, ракшас тотчас же схватил его и спросил: "Ведомо ли тебе высочайшее?" "Чанда и Сурья – Луна и Солнце – вот высочайшее", – ответил царевич. "Нет, не ведомо тебе высочайшее!" – вскричал ракшас и утащил его в своё подводное жилище.

Видя, что Сурья долго не возвращается, бодхисаттва послал на поиски Чанду. И того тоже схватил ракшас и стал спрашивать, ведомо ли ему высочайшее. "Конечно же! – ответил Чанда. – Это четыре стороны света". "Нет, не ведомо тебе высочайшее", – снова воскликнул ракшас и утащил его в свой подводный дом.

Видя, что и второй брат не возвращается, бодхисаттва заподозрил, что случилась беда, и отправился вслед за братьями. Увидев, что следы обоих уходят в воду, бодхисаттва догадался, что там обитает ракшас, обнажил меч, изготовил для боя лук и принялся терпеливо ждать. Ракшас, страж озера, понял, что бодхисаттва не собирается спускаться к воде, принял облик дровосека и подошёл к бодхисаттве. "Прохожий, – заговорил он, – ты утомился в дороге, отчего же ты не спустишься к воде, не освежишь своё тело, не напьёшься? Как легок показался бы тебе дальнейший путь, если бы ты отведал нежных побегов и луковиц лотоса и украсил себе чело его цветами". Бодхисаттва с первого взгляда признал в дровосеке прислужника Вессаваны и спросил: "Не ты ли похитил моих братьев?" "Я", – ответил ракшас. "За что?" – вновь спросил бодхисаттва. "Каждый, кто заходит в озеро, – моя добыча", – сказал ракшас. "Без всяких исключений?" – молвил бодхисаттва. "За исключением тех, кто постиг высочайшее, остальные идут мне на пропитание", – ответил ракшас. "А надобно ли тебе знать высочайшее?" – продолжал спрашивать бодхисаттва. "Да, надобно", – подтвердил ракшас. "Хорошо, – сказал бодхисаттва, – я поведаю тебе о высочайшем". "Говори, я слушаю", – согласился ракшас. "Я бы рад научить тебя высшей дхамме, – сказал тут бодхисаттва, – да не могу, ибо тело моё нечисто". Ракшас велел своим слугам искупать бодхисаттву, накормить-напоить его, увенчать его голову цветами, умастить его тело благовониями, а затем усадить гостя на возвышении под богато украшенным навесом. Бодхисаттва уселся на ложе, усадил ракшаса в ногах и начал: "Внимай же с надлежащим тщанием – и ты узнаешь, что есть высочайшее". И он спел такую гатху:

Лишь мудрецы, отбросившие скверну,

Струят сиянье дхаммы в горнем свете;

Зовутся "Средоточьем высшей дхаммы"

Везде святые праведники эти.

"Ты просветил меня, мудрейший, – сказал довольный ракшас, – и я отдам тебе одного из братьев, выбирай же которого". "Приведи младшего", – ответил бодхисаттва. "О высокомудрый! Ты постиг высочайшее, – молвил ракшас, – отчего же ты не следуешь в жизни велениям высочайшего?" "Почему ты так полагаешь?" – спросил бодхисаттва. "Потому, что ты предпочитаешь младшего, не выказывая надлежащего почтения старшему", – ответил ракшас. "О ракшас, – рёк тогда бодхисаттва, – мне не только ведомо высочайшее. Я и живу, следуя высшей дхамме. Из-за нашего младшего брата мы ведь и очутились здесь. Мачеха просила для него царства у нашего отца, а он отказался исполнить её просьбу и, опасаясь, что она причинит нам зло, отослал нас в лес. Младший брат тоже ушёл с нами. Если я вернусь и скажу, что его съел ракшас, – никто мне не поверит. Чтобы не навлечь на себя всеобщего осуждения, я и просил тебя привести именно его". "Превосходно, превосходно, о высокомудрый! – вскричал ракшас. – Теперь я вижу, что ты и впрямь следуешь высшей дхамме". И просветлённый душой ракшас, желая выказать бодхисаттве своё благоволение, привёл к нему обоих братьев.

И сказал тогда ракшасу бодхисаттва: "В прошлых рождениях ты совершил много дурных поступков. Поэтому ты и родился в облике кровососа ракшаса. Но ты и ныне продолжаешь, на пагубу себе, творить зло, нет и не будет тебе спасения от мук чистилища и тому подобных мест, если ты не отринешь скверну, не станешь творить лишь добро!"

Так бодхисаттва сумел наставить прислужника Вессаваны на путь истинный. После этого, хранимый и оберегаемый ракшасом, бодхисаттва жил вместе с братьями в лесу до тех пор, пока, наблюдая за ходом планет, не узнал однажды о смерти своего отца. Все царевичи вместе с ракшасом отправились в Бенарес. Сам бодхисаттва воссел на престол, царевичу Чанде он пожаловал должность первого советника, а Сурью поставил над войском. Прислужнику же Вессаваны, ракшасу, он отвёл дом в красивом месте и велел посылать ему прекраснейшие цветы, изысканнейшие яства и все, чего бы он ни потребовал. И, управляя страной в согласии с высшей дхаммой, бодхисаттва в положенный срок перешёл в иное рождение в соответствии с накопленными заслугами".

Закончив своё поучение, Учитель приобщил всех, кто его слушал, к Четырём Благородным Истинам, и, вняв его речам, бхиккху укрепился на благом Восьмеричном Пути. Поведав обо всём и слив воедино стих и прозу, Пробуждённый истолковал джатаку и так связал перерождения: "Ракшасом, стражем вод, был в ту пору многоимущий бхиккху; царевичем Сурьей был Ананда, Чандой – Сарипутта; Махимсасой же, старшим из братьев-царевичей, – я сам".

Джатака о сборщице топлива

 Sutta pitaka. Khuddaka nikāya. Jātaka. Eka-Nipata. 7 Katthahari-Jataka.

Перевод с пали Б.А. Захарьина.

Словами: "Я сын тебе, о государь" – Учитель – он жил тогда в роще Джетаване – начал свой рассказ о некоей кшатрийке по имени Васабхакхаттия. Все подробности содержатся в Джатаке о Бхаддасале из двенадцатой книги; пока же достаточно знать, что Васабха появилась на свет от кшатрия Маханамы Шакьи и шудры по имени Нагамунда и что со временем она сделалась первой женой правителя Косалы и родила ему сына. Прознав о низком происхождении Васабхи, царь Косалы лишил её высокого положения, а сына её Видудабху – его законных прав. И матери и царевичу запрещено было покидать внутренние покои дворца.

Услышал про это Учитель и как-то поутру в сопровождении пятисот бхиккху явился в царский дворец и, усевшись на предложенное ему почётное место, обратился к государю с вопросом: "Великий царь, а где дочь кшатрия Васабха?" И рассказал тогда царь Учителю обо всём случившемся. "Государь, – спросил Учитель, – от кого рождена Васабха?" "От Маханамы, высокопочтенпый", – отвечал ему царь. "А кого выбрала она себе в мужья?" – снова спросил Учитель. "Меня, высокопочтенпый", – сказал царь. "Знай, государь, – молвил Учитель, – Васабха зачата царём, стала царской супругой и от царя родила сына; отчего же сыну твоему не наследовать царство отца? Было же такое, что царь сочетался временным браком со сборщицей хвороста и после рождения сына провозгласил его наследником престола". Царь Косалы стал тогда просить Всеблагого поведать о прошлом, и Достославный раскрыл смысл события, происшедшего в прежней жизни и поэтому утраченного памятью царя.

"Во времена прошедшие правил в Бенаресе царь Брахмадатта. Однажды он со всей своей огромной свитой отправился в сад и бродил там, с увлечением собирая цветы и плоды. В одном из уголков увидал он девушку, которая, напевая, собирала хворост. И, устремясь к этой девушке всем сердцем, он завладел ею, – и в миг их соединения бодхисаттва был зачат в лоне этой девушки. И отяжелело её чрево внезапно, будто пронзила его стрела громовая, и, зная, что понесла, молвила женщина: "Затяжелела я от тебя, господин мой!" Перед её уходом царь дал ей перстень-печатку, и прежде чем отпустить, наказал: "Если родится девочка, продай перстень и расти её на вырученные депьги; родится сын – возьми перстень и приходи ко мне вместе с мальчиком".

В положенный срок родила женщина бодхисаттву. И стал уж малыш гулять и бегать. Играя во дворе, услыхал он от кого-то о себе: "Этот ублюдок ударил меня!" Бодхисаттва побежал к матери и спросил её: "Скажи, кто мой отец?" "Твой отец – царь бенаресский!" – ответила мать. "Можешь ты это доказать?" – снова спросил сын. "Расставаясь со мной, твой отец вручил мне этот перстень, сказав при том: "Если родится девочка – продай перстень и расти её на вырученные деньги, родится сын – приходи ко мне вместе с сыном", – объяснила ему мать. "Если это правда, мама, – молвил бодхисаттва, – то отчего же ты не отведёшь меня к отцу?"

Видя настойчивость сына, мать пошла вместе с ним к воротам дворца. Она попросила доложить о ней государю. Получив дозволение, она вошла внутрь и с подобающими почестями сказала царю: "Вот, господин, сын твой!" Царь, хотя и признал её, устыдился, однако, и отказался: "Не мой это сын!" "Но вот, государь, твой перстень – его-то ты признаёшь?" – упорствовала мать. "И перстень этот не мой!" – продолжал отпираться царь. Тогда женщина воскликнула: "Ну что ж, государь, у меня остался теперь единственный способ доказать истину: если ребёнок этот и впрямь рождён от тебя, он сможет сидеть в воздухе, а нет – упадёт на землю и разобьётся". С этими словами она схватила бодхисаттву за ногу и подбросила его высоко вверх.

Бодхисаттва уселся, скрестив ноги, в воздухе и, наставляя своего родителя в дхамме, нежным голосом спел такую гатху:

Я сын тебе, о государь!

Высокомудрый властелин,

Храни других, но пуще всех

Своё дитя: ведь я – твой сын!

Царь, внимая восседающему в воздушном пространстве бодхисаттве, который наставлял его в дхамме, простёр к нему руки и вскричал: "Иди же ко мне, дорогой. Я буду холить тебя и лелеять, выращу и воспитаю тебя". Тысячи людей тоже протянули руки к бодхисаттве, но он ни к кому не пошёл, а спустился в объятия к царю, который провозгласил бодхисаттву своим наследником, а его мать – своей старшей женой. После смерти царя бодхисаттва воссел на престол и при помазании был наречён Каттхавйханой – "Носящим дрова". Он правил царством, следуя дхамме, и, когда пришёл срок, перешёл в иное рождение в соответствии с накопленными заслугами".

Учитель поведал эту поучительную историю царю Косалы и, соединяя прошлую жизнь с нынешней и сливая в единое целое стих и прозу, истолковал джатаку и так связал перерождения: "Матерью была Махамайя, отцом – властитель Суддходана, царём же Каттхаваханой – я сам".

Джатака о Макхадеве

 Sutta pitaka. Khuddaka nikāya. Jātaka. Eka-Nipata. 9 Makhadeva-Jataka.

Перевод Б.А. Захарьина.

Со слов: "Седеют волосы мои..." – Учитель – он жил тогда в Джетаване – начал свой рассказ о Великом Отрешении (подробнее об этом повествуется в "Джатаке о странствии по адам"). А было это так: монахи, сидя в зале собраний, толковали о подвиге Всесовершенного и возносили ему хвалу, когда вдруг сам Учитель вошёл в собрание чтящих дхамму и, воссев на то место, где всегда сидел Пробуждённый, спросил у бхиккху: "О чём это вы, братия, беседуете?" "О чём же ещё, высокопочтенный, как не о твоём отрешении, – ответили монахи, – воздаём тебе хвалу!" "О монахи, – сказал им на то Учитель, – не только ныне ведь Татхагата отрёкся от мирских страстей, ему и прежде уже случалось отвергать мир страстей". Заслышав это, бхиккху подступили к Благословенному с просьбой поведать им о прошедшем, и Благословенный раскрыл им смысл давнего события, происшедшего в прошлой жизни и утраченного поэтому их памятью.

"Во времена былые на престоле царства Видеха, в его столице Митхиле, восседал царь Макхадева, преданный дхамме и правивший в соответствии с дхаммой. Был он вначале царевичем, беспечно резвился, затем стал наследным принцем, наконец – властелином, и так прошло целых восемьдесят четыре тысячи лет. И всю свою долгую жизнь прожил царь, не нарушая заповедей добра. "Любезный, – однажды предупредил он своего брадобрея, – как только приметишь у меня седые волосы, тотчас же скажи мне об этом".

Прошло ещё много лет, и вот однажды, увидав в чёрных как смоль волосах царя один-единственный седой волосок, брадобрей почтительно молвил: "О государь, у тебя появился седой волосок". "Вырви его, любезный, и положи мне на ладонь!" – приказал царь. Повинуясь ему, брадобрей золотыми щипчиками вырвал седой волос и положил владыке на ладонь. Хотя знал царь, что до конца срока, отпущенного ему в этом рождении, оставалось ещё восемьдесят четыре тысячи лет, едва только глянул он на седой волос, как сердце его наполнилось унынием и тоской. Почудилось ему, будто бы он заперт в хижине, охваченной пламенем, перед ним стоит сам царь Смерти и говорит ему: "Неразумный Макхадева! Вот уж и седина в твоих волосах, а ты так и не сумел разомкнуть объятия терзающих тебя страстей". И, чем дольше размышлял царь о своей седине, тем сильнее жгла его тоска, тем обильнее проступал пот на челе его, тем сильнее ощущал он тяжесть своего царского облачения.

"Нынче же покину мир суеты и начну жизнь скитальца-монаха", – решил царь. Он подарил брадобрею огромное поместье стоимостью в сотню тысяч золотых монет, а затем, обращаясь к старшему сыну, сказал: "Голова моя поседела, и сам я вижу, что стар. Досыта вкусил я утех земных, видно, пришло время для утех небесных: настала пора оставить суетный мир. Воссядь же на престол, а я, покинув дворец, удалюсь под сень манговой рощи и, живя там, буду следовать дхамме отшельника".

"Государь, – сказали советники, услыхав о желании царя отринуть мирскую жизнь, – что побуждает тебя уйти в отшельничество?" И, зажав в пальцах седой волос, царь пропел советникам в ответ такую гатху:

Седеют волосы мои, в чём вижу знамение времени:

По воле неба ухожу в бездомность от земного бремени!

И в тот же день царь отрёкся от престола и сделался отшельником, чуждым всего мирского. Прожив остальные восемьдесят четыре тысячи лет в святой обители в манговой роще, он утвердился на пути сосредоточенного размышления и одолел четыре ступени восхождения. По завершении же земного срока он возродился в мире Брахмы, а затем – снова низвергся на землю, в ту же самую Митхилу, в облике царя по имени Ними. Возвысив свой хиреющий род, царь Ними в конце концов отринул мир, удалился в святую обитель в той же манговой роще и, взойдя по ступеням совершенств, вновь оказался в мире Брахмы".

Своё наставление в дхамме Учитель завершил словами: "Итак, монахи, Татхагата не впервые уже отвергает мир страстей!" И он снова открыл величие Четырёх Благородных Истин. И сделались тогда иные "вступившими в Поток", а иные – "возвращающимися единожды", иные же – "вовсе не возвращающимися". Тогда Благословенный, соединяя стих и прозу и прошлую жизнь с нынешней, истолковал джатаку и так связал перерождения: "Брадобреем в ту пору был Ананда, царевичем-наследником – Рахула, царём же Макхадевой – я сам".

Джатака о достижении счастья («Не охраняющий.»)


Sutta pitaka. Khuddaka nikāya. Jātaka. Eka-Nipata. 10. Sukhavihari-Jataka

Тхеравада.рф

Эта история была рассказана Учителем в Манговой роще Анупии, о почтенном Бхаддии (Счастливом), присоединившемся к Ордену в компании шести молодых дворян, одним из которых был почтенный Упали. Из этих монахом Бхаддия, Кимбила, Бхагу и Упали достигли Архатства, почтенный Ананда достиг вхождения в Поток, почтенный Ануруддха обрел ясновидение, а почтенный Девадатта получил мирские сверхспособности. Рассказ о шести молодых дворянах, до событий в Анупии, связаны с Khaṇḍahāla-jātaka, 534.

Почтенный Бхаддия, который во времена своей жизни принцем, приказал охранять себя, так как будто он опекается божеством. Вспомнив состояние страха, в котором он тогда жил, под охраной многочисленных стражей, даже когда лежал на своем королевском диване во дворце. И сравнив это с покоем и умиротворенностью, в которых, достигнув Архатства, прибывает теперь, скитаясь по диким местам, он в блаженстве повторял «О, счастье! О, счастье!»

Услышав это другие монахи рассказали об этом Благословенному «Почтенный Бхаддия безостановочно говорит о блаженстве. Он достиг.»

«Монахи» — ответил Учитель, «Это это не первый раз, когда жизнь Бхаддии была счастлива; его жизнь была не менее счастлива и в прошлом.»

Монахи попросили Благословенного разъяснить это и Учитель рассказал им эту историю.


Однажды, когда Брахмадатта был царем в Бенаресе, Бодхисатва родился богатым северным брамином. Осознавая опасность влечения и благословение отречения от мирской жизни, он отверг жизнь мирянина и, удалившись в Гималаи, стал отшельником и достиг восьми Медитативных поглощений. Сообщество его учеников быстро росло, достигнув пятисот сподвижников. Однажды, перед началом Сезона Дождей, он покинул Гималаи и, путешествуя вместе с учениками по деревням и городам, отправился в Бенарес, где он поселился в королевском парке, поддерживаемый монархом во всех своих нуждах. Пробыв там четыре месяца Сезона Дождей, он пришел к королю, чтобы сообщить о своем уходе. Но царь сказал ему: «Вы стары, почтенный господин. Зачем возвращаться в Гималаи? Отправьте туда своих учеников, а сами живите здесь.»

Бодхисатва доверил своих монахов своему старшему ученику, сказав ему: «Иди с ними в Гималаи. Я останусь здесь.»

Этот старший ученик когда-то был царем, но отказался от владения могущественным царством, чтобы стать монахом. Должным образом выполняя все предписания и рекомендации относящиеся к сосредоточению ума он овладел восемью Медитативными поглощениями. Живя с другими учениками в Гималаях, однажды он затосковал по своему Учителю. Сказав своим товарищам: «Живите здесь удовлетворенно; я вернусь, как только выскажу уважения нашему Учителю.» он отправился в Бенарес. Придя к Учителю он высказал ему почтение и с любовью поприветствовал его. Затем он лег не в далеке от него на свой коврик.

В то же время с намерением навестить Учителя в это место пришел царь. Он высказал Учителю почтение и уважительно сел в отдалении. Но старший ученик хоть и знал о присутствии царя, запретил себе вставать, продолжая лежать на своем коврике, он плакал со страстной искренностью: «О, счастье! О, счастье!»

Недовольный тем, что подвижник, хотя и видел его, не поднялся, царь сказал Бодхисатве: «Почтенный господин, этот монах, должно быть переел нашей вкусной еды, пожертвованной ему. Он лежит на своем коврике так счастливо восклицая.»

«О великий король» — сказал Бодхисатва — «В прошлом этот монах был таким же королем, как и ты. Он вспоминает, как в прошлые времена, когда он был мирянином и жил в царственной роскоши, охраняемый многочисленной стражей, он никогда не знал такого счастья, как сейчас. Именно счастье жизни монаха, счастье, которое приносит Прозрение побуждает его к этим сердечным высказываниям.»

И Бодхисатва еще раз повторил эти строфы, чтобы обучить короля Истине:

«Человек, который не сторожит сам и не охраняем другими, о король,

Живет счастливо и освобожден от рабства похоти.»

Умиротворенный этими словами, преподанным ему искусным образом, царь высказал почтение и вернулся во дворец. Ученик же оставил своего Учителя и вернулся в Гималаи. Бодхисатва же продолжил жить в королевском саду и, умерев с полной проницательностью и непоколебимостью ума, переродился в мирах Брахмы.


Затем заканчивая свое наставление, Учитель объяснил связь между этими двумя историями словами: «В то время Бхаддия был старшим Учеником. Главным Учителем сообщества монахов был я.»

Джатака об отмеченном удачей

 Sutta pitaka. Khuddaka nikāya. Jātaka. Eka-Nipata. 11 Lakkhana-Jataka.

Перевод с пали Б.А. Захарьина.

Словами: "Подателя добра и благ..." – Учитель – он жил тогда в Бамбуковой роще, близ Раджагахи, – начал повествование о Девадатте. История Девадатты вплоть до появления Абхимары излагается в Джатаке о Кханда-халсе; о том, как Девадатта был смещён с казначейской должности, говорится в Джатаке о Чулла-хамсе; а про то, как Девадатту поглотила земля, поведано в Шестой книге, в Джатаке о путешествии за море. В ту же пору, о которой речь, Девадатта представил на суд общины пять поправок к Уставу монашеской жизни и, не найдя в монахах сочувствия, оставил монастырь и вместе с пятьюстами последовавшими за ним бхиккху поселился в Гайасисе. Узнав, что бхиккху созрели для постижения, Учитель призвал двоих своих лучших учеников и молвил: "Сарипутта, пятьсот бхиккху, прежние твои приверженцы, ушедшие с Девадаттой, ныне достигли зрелости в понимании своём. Возьми же с собой монахов, пойди к отступникам, наставь их в дхамме, просвети в знании Пути и Плода и приведи назад ко мне".

Сарипутта с товарищем отправился в Гайасису, наставил отступников в дхамме, просветил их в знании Пути и Плода и на рассвете следующего дня воротился в Бамбуковую рощу вместе со всеми бхиккху, ушедшими с Девадаттой. И когда по возвращении своём Сарипутта воздал должные почести Учителю и скромно встал посреди обители, бхиккху вознесли ему хвалу и так сказали Всеблагому; "О высокопочтенный, наш старший брат поистине исполнен величия: предводитель воинства дхаммы Сарипутта, воротясь, привёл с собой пятьсот бхиккху, а Девадатта растерял всех своих приверженцев". "Братия, – заметил Учитель, – воротившийся с единомышленниками, Сарипутта не только ведь ныне стяжал славу, но и в прежние времена он был отмечен славой. Так же и Девадатта: не только ныне растерял он своих сторонников, но и в былые времена утратил их". Бхиккху тогда стали просить Всеблагого растолковать суть сказанного, и, уступив им, Учитель поведал о давнем событии, из-за перерождений утраченном их памятью.

"Во времена стародавние, когда на престоле города Раджагахи, что в царстве Магадха, восседал один правитель по имени Магадха, бодхисаттва обрёл рождение в облике оленя. Со временем он сделался вожаком оленьего стада в тысячу голов и жил в лесу. И было у него два сына: Лаккхана, что значит "Отмеченный удачей", и Кала – "Тёмный". Состарясь, бодхисаттва призвал сыновей и, сказав им: "Дети, стар я стал, так что водите теперь вы это стадо", – разделил стадо надвое, дав каждому из сыновей но пятьсот подданных. И с этого времени те двое принялись водить свои стада.

В царстве Магадха, перед жатвой, когда тучнеют хлеба, олени подвергаются большой опасности в лесу: чтобы уберечь от них хлеба, люди роют ямы, устраивают западни, устанавливают самострелы, ставят капканы и силки, и многие олени от этого гибнут.

И вот, когда пришло время тучнеть хлебам, бодхисаттва послал за сыновьями. "Дети мои, – сказал он им, – хлеба потучнели. Наступило опасное для нас всех время. Мы, старики, как-нибудь проживём, вы же собирайте свои стада и уходите на горные пастбища. Возвращайтесь только после уборки урожая". Следуя совету отца, молодые вожаки двинулись со своими стадами в горы.

Но люди хорошо знали и оленьи тропы, и время, когда олени уходят в горы и когда спускаются с гор, и они устраивали везде засады, выслеживали и убивали оленей. Вожак Кала по глупости своей не ведал, в какое время должно совершать переходы, а в какое – не должно, и вёл своё , стадо от восхода до захода, вблизи от деревень. Люди же, стоя или лёжа в укрытиях, сделанных ими повсюду, разили оленей. Так, из-за скудости ума сгубив множество оленей, Кала всего лишь с несколькими сородичами добрался до леса. Премудрый Лаккхана был опытен, умел соразмерять свои силы, ведал, в какое время должно передвигаться, а в какое не должно. Он не вёл своё стадо от восхода до захода, не проходил вблизи деревень, а вёл его только в ночные часы и благополучно добрался до леса, не потеряв в пути ни единого оленя.

Олени прожили в горах четыре месяца. После окончания жатвы они стали спускаться в долину. На обратном пути Кала так же неосторожно вёл своё стадо, погубил остальных оленей и воротился домой в одиночестве. Лаккхана же, не потеряв ни одного оленя, прибыл со всеми пятьюстами своими оленями к родителям. При виде обоих сыновей бодхисаттва, обращаясь к оленям, пропел такую гатху:

Подателя добра и благ минует всякая невзгода:

Вот Славой Меченный ведёт свой род из дальнего похода,

Наш Тёмный следует за ним – лишился неудачник рода.

Такими речами приветствовал бодхисаттва сыновей своих, и жил он потом долго, покуда не подошёл его срок воплотиться в ином рождении в соответствии с накопленными заслугами".

В заключение своего рассказа Учитель повторил: "О монахи, не только ведь ныне сияет славою Сарипутта в окружении бесчисленных своих подвижников, но и в прежние времена был он славен. И не только теперь Девадатта лишился своего стада, но и прежде уже с ним случалось то же самое".

И, наставляя всех в дхамме и соединяя воедино стих и прозу и прошлую жизнь с нынешней, он вскрыл смысл джатаки, так отождествив перерождения: "Оленем Кала тогда был Девадатта, приверженцами его – приверженцы Девадатты; Лаккханой был Сарипутта, сподвижниками его – сподвижники Будды; матерью была мать Рахулы, отцом же был я сам".

Джатака о стреле

 Sutta pitaka. Khuddaka nikāya. Jātaka. Eka-Nipata. 13 Kandina-Jataka.

Перевод В.В. Вертоградовой.

"Да будет проклята стрела..." Эту историю Учитель во время своего пребывания в Джетаване рассказал о страсти некоторых бхикшу к своим прежним мирским жёнам. Подробности этой истории будут изложены в восьмой книге в Индрия Джатаке.

Тогда Благословенный сказал тоскующему бхикшу: "Ещё прежде, о бхикшу, ты из-за этой женщины погиб и был поджарен на раскалённых угольях". Другие бхикшу попросили Благословенного разъяснить это. Благословенный разъяснил им то, что было скрыто от них перерождениями.

В давние времена в стране Магадха в городе Раджагриха правил один царь.

Когда наступало время сбора урожая, со стороны людей ланям грозила большая опасность, и они убегали в леса, растущие у подножия гор.

В то время один горный олень, живший в лесу, увлёкся ланью, пришедшей туда из окрестностей деревни. Олень был так очарован ею, что, когда лани стали спускаться с гор и возвращаться на прежние места, олень тоже пошёл вслед за ними. "Милый, – сказала ему лань, – ведь ты же горный олень, и окрестности деревни для тебя опасны, не ходи туда за мной". Но олень, влюбленный в лань, не вернулся обратно, а последовал за ней. Жители Магадхи, зная, что наступило время ланям возвращаться с предгорий, стали на пути их устраивать засады. И вот, когда олень и лань бежали вместе по лесной дороге, один охотник притаился в укромном месте.

Почуяв запах человека, лань решила, что это охотник, и, пустив оленя вперёд, сама пошла за ним. Первой же стрелой из лука охотник свалил оленя, а лань, увидев, что он убит, умчалась быстрее ветра.

Охотник вышел из своей засады, содрал шкуру с оленя и на угольях испёк его мясо. Поев оленьего мяса, напившись воды, он собрал оставшиеся куски, с которых ещё стекали капли крови, сложил их в бамбуковую корзину и понёс домой детям.

В то время бодхисаттва возродился в образе духа дерева и жил в роще. Наблюдая за тем, что произошло с оленем, бодхисаттва подумал: "Не ради матери или отца погиб этот глупый олень, – страсть погубила его. На рассвете страсти все живые существа счастливы, но конец её – это страдание и пять видов различных уз и несчастий. Достоин презрения человек, который причиняет в этом мире несчастье и смерть другому! Достойна презрения та страна, которой управляет женщина. Достойны презрения те мужчины, которые подчиняются воле женщин!"

Тогда бодхисаттва в одной гатхе показал три предмета, достойные порицания, а все лесные духи приветствовали и чтили его благовониями и цветами. Своим приятным голосом бодхисаттва огласил всю рощу и в одной гатхе показал дхарму:

Да будет проклята стрела, так глубоко разящая!

Да будет проклята земля, которой правит женщина!

Да будет проклят человек, что женской власти подчинён!

Так в одной гатхе показав три предмета, достойные порицания, бодхисаттва, огласив весь лес, с мастерством Будды разъяснил дхарму.

Приведя эту историю для разъяснения дхармы, Учитель провозгласил четыре благородные истины. После провозглашения истин терзавшийся страстью бхикшу достиг первого пути. Рассказав эти две истории, Учитель показал связь между ними и отождествил перерождения: "Тогда терзающийся страстью бхикшу был горным оленем, мирская жена бхикшу – ланью, а я был божеством, разъяснившим дхарму и показавшим вред страсти".

Джатака о пище для умерших

 Sutta pitaka. Khuddaka nikāya. Jātaka. Eka-Nipata. 18 Matakabhatta-Jataka.

Перевод с пали Б.А. Захарьина.

"Если б сущие ведать могли!.." – так начинал Учитель, живший в роще Джетавана, историю о жертвоприношении предкам. В ту пору люди убивали козлов, баранов и прочих животных, чтобы поднести своим упокоившимся родственникам "пищу для умерших". Видя это, монахи спросили Учителя: "О всеблагостный! Люди лишают жизни живые существа, дабы поднести пищу умершим, – улучшает ли это хоть сколько-нибудь их собственную участь?" – "Нет, монахи, – отвечал Учитель, – нисколько не увеличится святая заслуга того, кто отнял жизнь, пусть ради подношения. Некогда мудрые, явившись в мир, наставили людей в Дхамме и убедили всех обитателей Джамбудвипы не совершать подобных деяний, разъяснив опасность проистекающей от них скверны. Ныне же эти деяния творятся вновь. Преданы забвению прошлые существования". И Учитель поведал:

"В давние времена, когда в Бенаресе правил царь Брахмадатта, некий брахман, начитанный в трёх Ведах и известный повсюду своей учёностью, решил: "Совершу-ка я обряд подношения пищи умершим!" – и, повелев привести жертвенного барана, наказал ученикам: "Сведите этого барана к реке, искупайте, наденьте на него цветочную гирлянду, совершите над ним заклинания, хранящие от сглаза, украсьте его и приведите ко мне". Ученики же, молвив: "Да будет так!", пошли с бараном к реке, искупали, украсили его и вывели на берег. Баран узрел внутренним оком деяния свои в прошлых рождениях и при мысли, что освободится сегодня же от страданий, возрадовался и громко засмеялся – будто кувшин разбился. Но затем, подумав: "Этот брахман, убив меня, обретёт и страдание, во мне заключённое!", преисполнился сочувствия и горько заплакал. Ученики спросили: "Почтенный баран, отчего ты громко смеялся, а потом горько заплакал?" – на что баран ответил: "Спросите меня об этом при вашем наставнике". Ученики привели барана к наставнику и изложили суть дела.

Выслушав их, наставник спросил: "Отчего же ты, баран, смеялся и отчего плакал?" Баран, обладавший способностью помнить прежние рождения, ответил брахману: "Некогда и я, как ты, был брахманом, сведущим в заклинаниях и священных книгах, и, решив как-то: "Совершу-ка я обряд поднесения пищи умершим", – зарезал барана и принёс его в жертву. И вот из-за того единственного барана, которого я зарезал, мне в последующих рождениях пятьсот раз без единого отрезали голову. Это моё пятисотое, и последнее, рождение. "Сегодня наконец я избавлюсь от страданий!" Подумав так, я возликовал и засмеялся. Но тут же заплакал, преисполненный сочувствия к брахману, который, убив меня, будет, как и я, наказан отрезанием головы в пятистах последующих существованиях".

"Не бойся, баран, я тебя не зарежу!" – успокоил его брахман, а баран сказал так: "Что за речи ты ведёшь, о брахман?! Убьёшь ты меня или нет – мне всё равно не избежать сегодня смерти!" – "Не бойся, баран, – продолжал утешать его брахман, – я буду сам тебя охранять!" Баран же стоял на своём: "Это не поможет, о брахман, чересчур велика во мне скверна, нажитая деяниями в прошлых рождениях!"

Запретив всем убивать барана, брахман отпустил его на волю, а сам вместе с учениками последовал за ним. Баран же, едва его отпустили, принялся, вытянув шею, ощипывать листья кустарника возле скалы. Тут в вершину скалы ударила молния, острая каменная глыба обрушилась на барана и отсекла ему голову. Собрался народ. Бодхисаттва же в ту пору и в том самом месте как раз обрёл рождение в облике духа дерева. Благодаря всемогуществу своему он уселся, скрестив ноги, в воздушном пространстве и подумал: "Если бы люди эти ведали о плодах чинимых ими дурных поступков, они, быть может, не стали бы лишать жизни тварей!" – и, желая наставить людей в дхамме, пропел такую гатху:

Если б сущие ведать могли,

Кто живущего жизни лишает, –

Тот в грядущих рожденьях своих

Все страданья его обретает!

И Великосущий, устрашив собравшихся ужасами Чистилища, явил им истинную дхамму. И люди, трепеща от страха перед Чистилищем, вняли его наставлению и перестали убивать наделённых дыханием. Бодхисаттва же, явив народу дхамму и научив его основам добродетельной жизни, отправился по своим делам. А люди, утвердясь в его заветах, стали раздавать милостыню и творить другие добрые дела, так что со временем они пополнили собою обитель небожителей".

Закончив это наставление в дхамме, Учитель разъяснил суть изложенного и связал своё нынешнее рождение с прежним, сказав: "В ту пору я был духом дерева".

Джатака о тростинке для питья

Sutta pitaka. Khuddaka nikāya. Jātaka. Eka-Nipata. 20 Nalapana-Jataka.

Перевод с пали Б.А. Захарьина.

Словами: "Видны следы, ведущие к воде..." – Учитель начал свой рассказ о тростниковых стеблях. В ту пору он ходил по святым местам царства Косалы и забрёл как-то в деревню Налакапану – "Деревню утоляющих жажду через тростинки" – и обосновался в роще Кетакаване, раскинувшейся по берегам озера неподалёку от Налакапаны. В тот день случилось так, что бхиккху, омыв тела свои в озере Налакапаны, послали молодых монахов за тростниковыми стеблями, в которые втыкали иглы, и так те иглы хранили. Но монахи, сколько ни искали, находили только полые стебли. Тогда они пошли к Учителю и обратились к нему с такими словами: "Достопочтенный, нам велено отыскать тростниковые стебли, чтобы хранить в них иглы, но стебли, которые мы находим, от корня до верхушки полые; в чём же тут дело?" "О монахи,– отвечал Учитель, – так было мною устроено ещё в прежнее время". И, сказав так. Учитель поведал бхиккху о том, что случилось в прошлой жизни.

"Говорят, будто во времена стародавние на месте этой рощи были джунгли, а посреди джунглей – озеро, где обитал ракшас – хранитель вод, и всякого, кто спускался к воде, этот ракшас пожирал. Бодхисаттва же в ту пору был царём обезьян и окрасом своим походил на детёныша красной антилопы. Он тоже жил в джунглях, водя и охраняя обезьянье стадо в восемьдесят, а может, и более тысяч голов. И наказывал царь подданным своим, обезьянам: "Прежде нежели отведать плоды или что-нибудь другое, растущее в джунглях, чего вы не пробовали, прежде нежели испить воду из озера, которую ещё никто не пил, испросите у меня дозволения, ибо есть в лесу ядовитые деревья, есть озёра, где обитают демоны". И обезьяны обещали царю делать так, как он велит.

И вот зашли как-то обезьяны в такое место, куда прежде не заходили, и, когда, мучимые жаждой, ибо шли целый день, стали искать воду, чтобы напиться, вдруг увидали озеро. Но пить из него не стали, а уселись на берегу в ожидании бодхисаттвы. "Отчего же вы не напьётесь воды?" – спросил у них бодхисаттва. "Ждём, пока ты подойдёшь",– ответили обезьяны. "И хорошо делаете", – сказал бодхисаттва и пошёл вдоль озера, разглядывая следы на берегу; он заметил, что все они ведут к воде и нет ни одного, который вёл бы из воды к берегу. "Наверное, здесь хозяйничает какой-нибудь демон", – подумал бодхисаттва и вновь обратился к обезьянам: "Хорошо, говорю, вы сделали, что не стали пить из этого озера: здесь водятся демоны".

Ракшас, стороживший воды, между тем понял, что обезьяны не спустятся к озеру, и, приняв устрашающий облик, синебрюхий и беломордый, с пурпурно-красными руками и ногами, раздвинул воды озера и, выйдя к обезьянам, спросил их: "Почему вы сидите здесь, почему не спускаетесь к озеру и не пьёте воды?" Вместо ответа бодхисаттва сам обратился с вопросом к ракшасу:

"Не ты ли тот ракшас, который обитает в здешних водах?" "Ну, я", – отвечал тот. "И ты губишь всякого, кто спустится к воде?" – допытывался бодхисаттва. "Да, всякого, – отвечал ракшас, – даже птицу не пощажу, если сядет на воду, и вас всех сожру". "Нет уж, – нас сожрать тебе не удастся, – воскликнул бодхисаттва, – не дадимся!" "Попробуйте только напиться воды", – грозно сказал ракшас. "Что ж, – молвил на это бодхисаттва, – и воды попьём, и тебе в лапы не дадимся". "Как же это? – удивился ракшас. – Как сумеете вы напиться воды?" "А так, – пояснил бодхисаттва, – ты ведь думаешь, что мы спустимся вниз, а мы и шагу отсюда не ступим. Каждая обезьяна возьмёт по тростниковому стеблю и через него напьётся воды из твоего озера – точно так, как пьют воду с помощью лотосовых побегов, и никак ты не сможешь сожрать нас". И, вразумляя ракшаса, бодхисаттва пропел ему такую гатху:

Видны следы, ведущие к воде,

Но нет ни одного, чтоб вёл обратно.

Напьюсь через тростинку и тобой,

Погубленный невинный, я не буду.

Сказав так, бодхисаттва велел принести ему тростниковый стебель, взял его в рот, мысленно сосредоточился на десяти совершенствах и, с силою дунув в стебель, мгновенно явил всем плод истинного знания: ни единого узла не осталось внутри тростникового стебля, и весь он сделался полым. Затем бодхисаттве подносили ещё и ещё стебли, и все их он продувал таким же точно способом.

Это могло бы длиться до бесконечности, поэтому не следует думать, что всё было так просто. Ведь бодхисаттва обошёл вокруг озера и повелел: "Пусть весь растущий здесь тростник станет полым внутри", – а надобно знать, что велико подвижничество бодхисаттв, свершаемое ими ради общего блага, и силою этого подвига исполняются все их веления. Потому с того самого дня весь тростник на берегах того озера и стал полым внутри.

Добавим ещё, что в Мировом Веке, который длится поныне, есть всего четыре извечных чуда. Вы спросите: "Какие?" Вот какие: первое – заяц на Луне, который пребудет там до скончания Мирового Века. Второе – огонь, который до конца Века не коснётся места, пощажённого лесным пожаром, как о том рассказывается в джатаке о перепеле. Третье – жилище Гхатикары-горшечника, над которым до скончания Века не прольётся ни капли дождя. И, наконец, – стебли тростника, растущего вокруг озера близ Налакапаны, которые до конца Века пребудут полыми внутри. Вот те четыре чуда, которые были, есть и будут в этом Мировом Веке.

Так вот, после того как по велению бодхисаттвы тростник на озере сделался полым внутри, царь обезьян, взяв в руку тростинку, уселся на берегу, и вслед за ним все восемьдесят тысяч обезьян сорвали каждая по тростинке и, разбредясь по берегу озера, уселись у самого края воды. И когда бодхисаттва, опустив в воду конец тростинки, принялся пить, обезьяны стали пить вслед за ним тем же способом. Ракшас же, стороживший воды, не мог их достать и в ярости удалился в своё жилище, а бодхисаттва и всё его стадо, напившись, разбрелись по лесу".

Завершая своё наставление в дхамме, Учитель со словами: "Ещё в давние времена, братия, моими усилиями тростник этот сделался полым внутри", – дал истолкование джатаке и связал перерождения. "В ту пору, – сказал он, – ракшасом, обитавшим в водах, был Девадатта; восемьдесят тысяч обезьян – это ученики Пробуждённого; царём же обезьян, столь находчивым в средствах, был я сам".

Джатака об олене

Sutta pitaka. Khuddaka nikāya. Jātaka. Eka-Nipata. 21 Kurunga-Jataka.

Перевод с пали Б.А. Захарьина.

Словами: "Роняемые деревом сепанни..." – Учитель – он жил тогда в Бамбуковой роще – начал рассказ о Девадатте.

Как-то раз, сойдясь в зале собраний, монахи единодушно поносили Девадатту. "Почтенные, – говорили они, – этот Девадатта готов на всё, дабы погубить Учителя, воплотившего в себе все десять совершенств. Однажды он отправил отряд лучников подстрелить Благословенного, в другой раз хотел сбросить на него большой камень, а как-то спустил с привязи бешеного слона Дханапалаку". Тут вошёл Учитель, сел на своё место и спросил: "О чём это, братия, у вас речь?" "Достославный, – ответили бхиккху, – мы рассуждаем о низости Девадатты, который готов на всё, дабы погубить тебя". "О монахи, – заметил Учитель, – не только ведь ныне Девадатта стремится погубить меня, он и прежде домогался моей смерти, хотя так и не смог выполнить своё намерение". И Учитель поведал бхиккху о том, что было в прошлой жизни.

"Во времена стародавние, когда на бенаресском престоле восседал царь Брахмадатта, бодхисаттва родился оленем. Жил он в лесу, питаясь плодами деревьев. В пору, о которой речь, он пасся близ дерева сепанни, подбирая упавшие с его ветвей плоды. В том же краю жил и некий зверолов, охотившийся с помостов на деревьях. Заметив оленьи следы у подножия какого-нибудь дерева, этот охотник устраивал в густых ветвях дерева помост, прятался там и, дождавшись, пока олень придёт полакомиться плодами, пронзал его копьём; добытое мясо охотник продавал и так зарабатывал себе на пропитание. Однажды охотник увидел у подножия дерева сепанни следы копыт бодхисаттвы, соорудил в ветвях помост и отправился домой. На утро после завтрака, прихватив с собой копьё, охотник пошёл в лес, забрался на помост и затаился, укрывшись в ветвях.

А тут как раз на поляне появился бодхисаттва, пришедший полакомиться плодами сепанни. Однако он не подошёл сразу к дереву, а остановился поодаль. "Некоторые охотники любят прятаться на помостах среди ветвей, – думал он, – нет ли и тут кого-нибудь?" Размышляя так, бодхисаттва отошёл в сторону и принялся наблюдать за деревом. Охотник же, досадуя, что олень не подходит ближе, нарвал плодов сепанни и, не показываясь из своего укрытия, швырнул их к ногам бодхисаттвы. При виде плодов бодхисаттва подумал: "Они мне прямо под ноги свалились. Не прячется ли там наверху охотник?" Он всё пристальнее вглядывался в зелень, покуда не заметил наконец затаившегося человека. Однако он не подал и вида, что обнаружил охотника, и молвил, обращаясь к дереву: "Послушай! Прежде ты стлалось передо мной, словно лиана, роняя плоды прямо к моим ногам; но теперь ты уже не соблюдаешь дхамму деревьев, ты её отринуло, поэтому я пойду к другому дереву и поищу себе пропитания у его корней". И, сказав так, бодхисаттва спел такую гатху:

Роняемые деревом сепанни

Давно оленю ведомы плоды:

К другому дереву свой путь направлю,

А то ведь и недолго до беды!

Укрывшийся на помосте охотник отшвырнул тогда копьё и закричал с досадой вслед убегавшему оленю: "Ступай! Сегодня моё копьё миновало тебя". При этих словах бодхисаттва остановился и, оборотясь к охотнику, сказал: "Послушай, человек! Твоё копьё и впрямь миновало меня. Но впереди тебя ожидают пять видов мучений в восьми великих и шестнадцати малых чистилищах. Тогда тебе не миновать воздаяния за твои дурные поступки". Олень повернулся и побежал, куда ему было нужно; охотник же слез с дерева и тоже отправился по своим делам".

И, повторив ещё раз: "Не только ныне, монахи, стремится погубить меня Девадатта, он и прежде стремился к тому же, но ничего не достиг в своих стараниях". Учитель закончил наставления в дхамме и истолковал джатаку, так связав перерождения: "С помоста в ту пору охотился Девадатта, оленем же был я сам".

Джатака о псах

Sutta pitaka. Khuddaka nikāya. Jātaka. Eka-Nipata. 22 Kukkura-Jataka.

Перевод Б.А. Захарьина.

"Те, что на царской псарне..." – такими словами Учитель, живший в роще Джетавана, начал историю о деяниях на благо ближних. Вот что он рассказал о прошлом:

"В старое время, когда в Бенаресе правил царь Брахмадатта, бодхисаттва, в соответствии с содеянным в прошлых рождениях, явился на свет псом и, предводительствуя многими сотнями псов, проживал на огромном кладбище. И вот однажды некий царь, взойдя на запряжённую белыми синдскими конями, богато изукрашенную колесницу, отправился на прогулку. Проведя весь день в развлечениях, он воротился в город, когда солнце уже зашло. Колесница его вместе со всей упряжью осталась во дворе. Ночью прошёл дождь, и она напиталась влагою. Царские псы сбежали с дворцовых террас, изглодали кожаную упряжь и поводья. Наутро царю донесли: "Государь, проникшие через водосток собаки пожрали и упряжь и поводья на колеснице!" Разгневавшись, царь повелел убивать всех собак без разбору. Для псов настало великое бедствие. Повсеместно истребляемые, они примчались на кладбище к бодхисаттве. Бодхисаттва спросил их: "Что привело вас сюда в таком множестве?" Те ответили: "Дворцовые псы изгрызли поводья и упряжь на царской колеснице, и разгневанный царь приказал изничтожить собак. Многие псы уже погибли, и все в великом смятении!" Бодхисаттва подумал: "Бродячие псы никак не могли проникнуть в столь усердно охраняемое место! Должно быть, это напакостили собаки, живущие в самом дворце. Их-то и следовало наказать. Отчего же убивают безвинных? Отправлюсь-ка к царю, укажу виноватых и сохраню жизнь многим моим ближним!" Решив так, бодхисаттва обратился к псам со словами утешения: "Не страшитесь, я избавлю вас от напасти!"

Преисполненный совершенств, бодхисаттва был твёрд в убеждении, что никто не осмелится швырнуть в него комом земли или палкой, и, никем не сопровождаемый, вошёл в город. Царь сидел в это время в судилище. Ворвавшись в зал, бодхисаттва уселся под царским троном. Слуги царя хотели было его прогнать, но царь их остановил. Отдышавшись, бодхисаттва вылез из-под трона и, поклонившись царю, спросил: "Ты наказал убивать собак?" – "Да, я", – ответил царь. "В чём же вина их, о царь сынов человечьих?" – "Они изглодали всю упряжь и поводья на моей колеснице!" – "А ведомо ли тебе, кто изглодал?" – спросил бодхисаттва. "Нет, не ведомо", – ответил царь. "Почему же ты, государь, повелел казнить всех собак без разбору, если не знаешь, кто разбойничал и изгрыз упряжь?" – молвил бодхисаттва. Царь же в ответ: "Псы пожрали упряжь на колеснице, и я приказал изничтожить их везде, где только попадутся!" – "Твои люди убивают всех собак подряд или не всех?" – "Не всех: мои дворцовые собаки не подлежат умерщвлению!" – "Но только сейчас, великий царь, ты признался, что повелел изничтожать всех псов, теперь же говоришь, что дворцовые псы не подлежат умерщвлению! В таком случае ты идёшь путём, достойным осуждения, путём пристрастия, зла, заблуждения и страха! Дурным же путём царю идти не подобает. Расследуя дело, ему надлежит быть непристрастным, как коромысло весов. Твои дворцовые собаки пощажены, всех прочих же умерщвляли, свершая избиение беззащитных! То, что творишь ты, великий царь, противно дхамме!" И, желая наставить царя в дхамме, он пропел такую гатху:

Те, что на царской псарне взращены,

Ухожены, красивы и сильны, –

Они живут! А нас казнить должны!

Нет справедливости в таком решенье.

Ведь это беззащитных избиенье.

Выслушав поучение бодхисаттвы, царь спросил его: "А известно ли тебе, мудрый, кто же всё-таки изгрыз упряжь на колеснице?" – "Да, известно", – ответил тот. "Кто же?" – "Дворцовые собаки!" – "Сможешь ли ты доказать их вину?" – "Смогу". – "Докажи, о мудрый!"

Бодхисаттва сказал: "Пошли за своими псами да вели принести немного пахтанья и сухой травы". Царь выполнил его просьбу. Великий же духом сказал ему: "Пусть положат траву в пахтанье, а потом напоят пахтаньем псов!" Царь велел сделать, как сказано. И все псы тотчас изрыгнули куски кожи!

Царь воскликнул в восхищении: "Ты совершил деяние, достойное самого Всезнающего!" – и вручил бодхисаттве свой белый зонт. Бодхисаттва же, пропев ему: "Следуй дхамме, о великий царь, кшатрий по рождению!.." – и остальные десять стихов об исполнении долга, кои приводятся в "Джатаке о птицах", – вразумил царя. Затем он наставил царя в Пяти заповедях, белый же зонт возвратил ему.

Восприяв от Великого духом этот урок в дхамме, царь решил избавить всех существ от страха и повелел впредь всех собак, начиная с бодхисаттвы, снабжать той самой пищею, какую ел сам. Твёрдо следуя заветам бодхисаттвы, он всю жизнь творил добро, со смертью же обрёл новое рождение на небесах. Учение пса утвердилось на десять тысяч лет. Бодхисаттва же, прожив отмеренный век, перешёл в следующее рождение в соответствии с накопленными заслугами".

Окончив это наставление в дхамме, Учитель повторил: "О монахи. Ведь не только ныне Татхагата заботится о благе ближних – и прежде точно так же заботился!" Разъяснив истинную суть джатаки, он связал перерождения, сказав: "Ананда был тогда царём, следующие за Пробуждённым – прочими, сам же я был псом".

Джатака о боевом коне

Sutta pitaka. Khuddaka nikāya. Jātaka. Eka-Nipata. 23 Bhojajaniya-Jataka.

Перевод Б.А. Захарьина.

Со слов: "Хотя поодаль я лежу..." – Учитель – он жил тогда в Джетаване – начал повествование о бхиккху, ослабевшем в усердии своём.

Увещевая этого бхиккху, Учитель говорил собравшимся: "О братия! Встарь мудрые мужественно превозмогали слабость, даже страдая от телесных ран, – и не убавляли своего усердия". И, сказав так, Учитель поведал монахам о том, что было в прошлой жизни.

"Но времена стародавние, когда в Бенаресе правил царь Брахмадатта, бодхисатта родился на земле жеребёнком синдской породы. Когда жеребёнок подрос, его пышно разубрали и украсили, и стал он боевым конём бенаресского владыки. Кормили коня только рисом третьего урожая, и сдабривали этот рис самыми вкусными приправами, и подавали в золотом тазу стоимостью в целую сотню тысяч, стойло же его окропляли благовониями четырёх видов. И стоял он под балдахином из красивых пёстро-цветных тканей, затканных золотыми звёздами. Вокруг него были развешаны венки и гирлянды из лучших цветов, а рядом всегда горел светильник, заправленный ароматным маслом.

Все окрестные цари в ту пору домогались владычества над Бенаресом. Однажды город окружили войска семи царей. Повелителю Бенареса направили послание на пальмовом листе. "Либо сдай нам царство, – писали цари, – либо выходи на бой!"

Созвав советников, царь изложил им суть дела и стал спрашивать их, как ему быть. Советники сказали: "Государь, первым вступать в бой тебе не следует. Пошли сначала своего война сразиться с ними; если он потерпит поражение, мы подумаем, как быть дальше".

Царь призвал к себе храбрейшего из войнов и спросил: "Не побоишься ли ты, почтеннейший, вступить в сражение с семью царями?" Храбрец ответил: "Государь! Если прикажешь снарядить для меня своего боевого коня синдской породы, то на этом коне берусь я победить не только этих семерых царей, но и всех владык в Джамбудвипе". "Что ж, почтеннейший, бери моего боевого синдского жеребца или любого другого коня, садись на него – и в бой!" – молвил царь. "Слушаю, государь!" – ответил храбрец и, почтительно простясь с царём, покинул дворец.

Храбрец облачился в боевые доспехи, взял меч, сел на снаряжённого боевого коня синдской породы и поскакал за городские ворота. Словно гром с ясного неба, обрушился воин на становье первого царя, уничтожил его войска, захватил самого его в плен и отвёз в темницу. После этого воин снова ринулся в бой. Один, без чьей-либо помощи, он разгромил становье второго царя, затем – третьего, четвёртого и пятого – и всех четверых забрал в плен. Покорил он затем и шестое становье, но, когда стал брать шестого царя в плен, боевого коня синдской породы ранило, кровь хлынула ручьём, и конь зашатался от невыносимой боли. Видя это, воин спешился, уложил коня наземь возле дворцовых ворот, ослабил на нём упряжь и всё снаряжение, а сам велел седлать ему другого коня.

Лёжа на земле в некотором отдалении, бодхисатта претерпевал великие муки. Приоткрыв глаза, он увидел, что хозяин седлает другого коня, и так помыслил: "Напрасно снаряжает он другого коня, ведь на том ему не взять приступом седьмой лагерь и не захватить в плен седьмого царя. Все мои старания пойдут прахом: храбрый воин, который до сих пор не знал поражений, погибнет, а государь наш попадёт в руки врагов. Нет ведь никакой иной лошади, кроме меня, на которой воин мог бы разгромить седьмое становье и захватить в плен седьмого царя". Полный таких дум, бодхисатта, продолжая лежать, позвал война и сказал ему: "Хозяин, кроме меня, нет никакой другой лошади, на которой ты сумел бы разгромить седьмое становье и пленить седьмого царя. Я не допущу, чтобы плоды моих дел пропали зря, поэтому подыми и седлай меня". И в добавление бодхисатта спел войну ещё такую гатху:

Хотя поодаль и лежу,

Хоть грудь стрелою пронзена,

Ты лишь меня седлай – и в путь,

Резвей не сыщешь скакуна!

Воин помог бодхисатте подняться с земли, перевязал ему рану, вновь закрепил на нём всё снаряжение и, оседлав его, помчался в бой. Разгромив и седьмое становье, он взял в плен седьмого царя и передал его ратникам царя бенаресского, а те отвезли его в городскую темницу. Бодхисатту привели к воротам дворца, и сам царь вышел поглядеть на него. Завидев царя, Великосущный обратился к нему с такою речью; "Великий государь! Не вели казнить этих семерых царей, а заставь их присягнуть тебе на верность и отпусти с миром. Все награды, которые мы вдвоём заслужили от тебя, сполна вручи войну, ибо не подобает поступать дурно с тем, кто пленил для тебя семерых царей. Будь щедросердым, храни благочестие и правь этим царством по дхамме и справедливости". В то время, как бодхисатта говорил это царю бенарссскому, служители начали снимать с коня упряжь и военное снаряжение, и в тот же миг бодхисатта покинул этот мир.

Повелев предать тело боевого коня огню, царь Бенареса оделил храброго война великой славою, а семерых царей отправил по домам, взяв с них слово никогда более не воевать против него. Он правил царством по дхамме и справедливости и в положенный срок перешёл в иное рождение, согласно накопленным заслугам".

И Учитель, повторяя: "О братия, и в прежние времена мудрые мужественно превозмогали слабости и, даже страдая от телесных ран, не убавляли своего усердия", наставил монахов в знании Четырёх Благородных Истин. И, вняв наставлениям Учителя, бхиккху, который ранее не проявил достаточного усердия, обрёл теперь высший Плод и достиг арахатства. Заканчивая своё поучение, Учитель истолковал джатаку, так связав перерождения: "Царём в ту пору был Ананда, войном – Саршгутта, боевым же конём синдской породы – я сам".

Джатака о преданном друге

 Sutta pitaka. Khuddaka nikāya. Jātaka. Eka-Nipata. 27 Abhinha-Jataka.

Перевод Ю. Алихановой выполнен по изданию: "The Jataka", ed. by V. Fausboll, vols 1-7, London, 1877-1897.

"Ни крошки проглотить не может..." Эту историю Учитель, находясь в Джетаване, рассказал об одном мирянине, принявшем учение Будды, и об одном тхере.

Говорят, были в городе Саваттхи два друга. Один из них, удалившись в монастырь, имел обыкновение приходить за милостыней в мирской дом другого. Накормив друга и наевшись сам, мирянин шёл с ним в вихару, и там просиживали они за разговором до захода солнца. Тогда тхера провожал его до самых городских ворот и возвращался в свою обитель. Такая их дружба стала известна всей общине.

Однажды, собравшись в зале дхармы, бхикшу стали обсуждать их дружбу. В это время вошёл Учитель и спросил: "Что вы тут обсуждаете, бхикшу?" Когда ему объяснили, Учитель сказал: "Не только теперь, о бхикшу, они так привязаны друг к другу, они были друзьями и прежде". И он рассказал историю о прошлом.

Давным-давно, когда в Варанаси царствовал Брахмадатта, бодхисаттва был его советником.

В то время одна собака повадилась ходить в стойло к государственному слону и там, где кормили слона, подбирала остатки риса. Привлечённая сначала обилием корма, она постепенно подружилась со слоном. Они ели всегда вместе и не могли жить друг без друга. Собака обычно забавлялась тем, что, уцепившись за хобот слона, раскачивалась на нём в разные стороны. Но вот однажды какой-то крестьянин купил её у сторожа, смотревшего за слоном, и увёл в свою деревню.

Как только собака исчезла, государственный слон не стал больше ни есть, ни пить, ни купаться. Об этом доложили царю. Царь вызвал советника и сказал ему: "Пойди, мудрейший, узнай, почему слон так ведёт себя".

Бодхисаттва пришёл в стойло к слону и, увидев, что он так тоскует, подумал: "Это у него не телесный недуг; наверное, он был с кем-нибудь дружен, а теперь разлучён со своим другом". И он спросил у сторожа: "Скажи, любезный, был ли слон с кем-нибудь дружен?" "Да, почтенный, – сказал тот, – он очень привязался к одной собаке". "А где же она теперь?" – "Да один человек увёл её". "А знаешь ли ты, где он живёт?" – "Нет, не знаю, почтенный".

Тогда бодхисаттва пришёл к царю и сказал: "Божественный, у слона нет никакой болезни, но он был очень привязан к одной собаке. А не ест он теперь, я думаю, оттого, что лишился своего друга". И бодхисаттва произнёс следующую гатху:

Ни крошки проглотить не может,

Не пьёт воды, купаться не желает.

Собаку в стойле часто видя,

Наверно, с ней слон сдружился крепко.

Выслушав советника, царь спросил: "Что же теперь делать, мудрейший?" "Божественный, – отвечал советник, – прикажи бить в барабан и объявить: "У государственного слона один человек увёл его подружку-собаку. У кого в доме найдут её, того постигнет такое-то наказанье".

Царь так и сделал. А тот человек, услыхав царский указ, отпустил собаку. Сразу же прибежала она к слону, а слон при виде её взревел от радости, обхватил её хоботом, поднял себе на голову, потом снова спустил на землю, и только когда собака наелась, сам принялся за еду.

"Он постиг даже мысли животных", – подумал царь и воздал бодхисаттве большие почести.

"Не только теперь, о бхикшу, – сказал Учитель, – они так привязаны друг к другу, они были друзьями и прежде".

Приведя эту историю для разъяснения дхармы и показав Четыре Благородные Истины, Учитель отождествил перерождения: "Тогда мирянин был собакой, тхера – слоном, а мудрым советником был я".

Джатака о многославном

 Sutta pitaka. Khuddaka nikāya. Jātaka. Eka-Nipata. 28 Nandivisala-Jataka.

Перевод с пали Б.А. Захарьина.

Сказав: "Употребляй лишь добрые слова..." – Учитель – он жил тогда в Джетаване – повёл рассказ о шести сквернословах-бхиккху. Эти шестеро затевали в ту пору ссоры с добропорядочными бхиккху, непочтительно дразнили их, всячески им досаждали и обзывали, прибегая ко всем десяти видам непристойных ругательств. Добропорядочные бхиккху пожаловались Благословенному, и тот, призвав к себе всех шестерых, спросил, правду ли о них говорят. Услыхав, что да, правду, Учитель выбранил их. "Братия, – молвил он, – ведь грубость не по нраву даже животным. Одно животное даже сделало так, что его оскорбитель потерял тясячу монет". И он рассказал им о прошлом.

"Во времена минувшие, когда на троне Таккасилы, что в царстве Гандхара, восседал царь Гандхара, бодхисаттва воплотился в облике телёнка, появившись на свет из лона коровы. Когда он подрос и превратился в молодого бычка, хозяева, которые соблюдали обычай приношения скота, преподнесли его в дар некоему брахману. Брахман забрал быка к себе и дал ему имя Нандивисала, что значит "Многославный". Этого быка он растил будто собственного сына, кормил варёным рисом и поил рисовым отваром. Бодхисаттва, когда вырос, стал думать: "Этот брахман проявлял обо мне величайшую заботу. Отныне во всей Джамбудипе не сыщешь быка, который был бы равен мне силой и мог тащить телегу с таким грузом. Не пора ли мне показать теперь, на что я способен, и отблагодарить брахмана добром за всё, что он для меня сделал?" Размышляя так, бык молвил хозяину: "Ступай-ка к торговцу, владельцу больших стад, и скажи ему, что, мол, есть у тебя могучий бык, который свезёт сотню тяжело гружённых телег, и в подтверждение своих слов ты готов поставить тысячу монет".

Брахман отправился к богатому торговцу и завёл с ним разговор о том, чьи быки в городе сильнее. Торговец похвалил быка такого-то и такого-то и добавил с гордостью: "Во всём городе, однако, нет таких быков, как у меня". Тут брахман возразил: "У меня, господин, есть бык, который может один свезти целую сотню тяжело гружённых телег". Торговец стал смеяться: "Не может этого быть". Но брахман продолжал твердить: "Есть у меня такой бык". "Что ж, – сказал тогда торговец, – побьёмся об заклад". "Хорошо", – ответил брахман и выставил тысячу монет в подтверждение своей правоты.

Нагрузив сотню телег песком, щебнем и камнями, брахман составил из них длинную цепь. Для этого он связал верёвками дышла каждой впереди стоявшей повозки с дышлами следующей. Он искупал Многославного, повесил ему на шею душистый венок из цветов и, обмакнув руку в благовония, растопыренной пятернёй сделал у него на лбу священную мету. Потом брахман впряг своего быка в первую из ста гружёных подвод, уселся на него и, взмахнув бичом, крикнул: "Пошёл, безрогий! Вперёд, мошенник!" Слыша такие слова, Бодхисатта возмутился: "Это меня-то, длиннорогого, он обзывает "безрогим"! Это меня-то он ругает мошенником!" Все четыре его ноги застыли в неподвижности, будто столбы. Так он и не сдвинулся с места. Торговец тотчас же забрал себе тысячу монет залога.

Потерявший тысячу монет брахман выпряг быка, пошёл домой и лёг там в глубоком огорчении. Многославный тоже возвратился туда. Заглянув во двор, он увидел огорчённого хозяина, подошёл к нему и спросил, не спит ли он. "Какой тут сон, когда я потерял целую тысячу монет?" – вскричал брахман. "Хозяин, – сказал бык, – за всё то время, что у тебя я живу, разбил ли я хоть раз какую-нибудь посуду, погнался за кем-нибудь или же нагадил на берегу пруда?" "Не было такого, дорогой", – ответил брахман. "Почему же тогда, – продолжал бык, – ты меня обругал худыми словами? Ты виноват, хозяин, в том, что случилось. Моей же вины нет. Ступай, побейся с торговцем об заклад на две тысячи монет, но смотри, не называй больше меня, рогатого, безрогим мошенником!"

Выслушав быка, брахман отправился к торговцу и побился с ним об заклад на две тысячи монет. Воротясь, он, как и прежде, составил цепь из ста тяжело гружённых телег, богато украсил Многославного и впряг его в первую повозку. Вот как он составил обоз: сначала крепко привязал ярмо к дышлу, затем с одной стороны впряг Многославного, а другую сторону двойного ярма как следует закрепил, просунув в ярмо гладкий деревянный шест, и привязал один конец шеста к свободной стороне ярма, а другой его конец – к тележной оси; после всего этого ярмо уже не могло ходить из стороны в сторону, и всего лишь один бык был в состоянии управляться с телегой, рассчитанной на двоих. Затем, усевшись на него, брахман погладил его по хребту и сказал: "Пошёл, дорогой! Вперёд!" Бодхисаттва одним рывком стронул с места всю сотню гружёных телег и остановился только тогда, когда задняя повозка доехала до того места, где вначале стояла передняя. Посрамлённый торговец вручил брахману две тысячи монет, и все, кто там был, сделали бодхисаттве богатые пожертвования. Эти деньги тоже достались брахману, и так он, благодаря бодхисаттве, обрёл немалое богатство".

Повторив: "Ведь грубые слова, бхиккху, никому не по нраву". Учитель ещё раз осудил шестерых монахов и, желая открыть им знание пути нравственного совершенства, он, будучи теперь уже всепробуждённым, спел монахам такой стих:

Употребляй лишь добрые слова, навеки сквернословье прекрати.

Запомни: только для того, кто речь умеет уважительно вести,

Охотно повлекут любую кладь.

Учтивый всюду и всегда в чести.

Затем, ещё раз наказав употреблять только добрые слова. Учитель истолковал дхамму, так связал перерождения: "Брахманом был тогда Ананда, Многославным же – я сам".

Джатака о Мунике

 Sutta pitaka. Khuddaka nikāya. Jātaka. Eka-Nipata. 30 Munika-Jataka.

Перевод Б.А. Захарьина.

Словами: "Мунике не завидуй..." – Учитель – он жил тогда в Джетаване – начал рассказ о вожделении к некоей полнотелой девице. Подробности содержатся в малой джатаке о Нараде и Кассапе из Тринадцатой книги. Здесь же довольно упомянуть, что однажды Учитель спросил у одного бхиккху: "Правду ли говорят, брат мой, что ты терзаешься вожделением?" "Да, правду, высокопочтенный", – подтвердил бхиккху. "К кому же вожделеешь ты?" – снова спросил Учитель. "К одной полнотелой девице", – ответил монах. "О бхиккху, – предостерег его Учитель, – эта девица принесёт тебе несчастье, ввергнет тебя в пучину скверны. Однажды из-за неё ты уже расставался с жизнью, был лакомым блюдом для множества гостей в день свадьбы". И, сказав так, Учитель поведал о том, что было в прошлой жизни.

Во времена былые, когда на бенаресском престоле восседал цврь Брахмадатта, бодхисаттва воплотился в облике вола, хозяин которого жил в небольшом посёлке. У вола была кличка Махалохита, – "Красный", а его младшего брата звали Чуллалохита – "Розовый". Оба брата-вола возили всяческие грузы и использовались для разных тяжёлых работ. В семействе их хозяина была дочь – девица, просватанная за сына горожанина. Готовясь к свадьбе, родители невесты подумали: "Приготовим-ка для свадебных гостей лакомое блюдо", – и, приняв такое решение, купили поросёнка по кличке Муника и стали откармливать его варёным рисом и рисовым отваром. Видя такое, Чуллалохита как-то сказал брату: "В этом доме вся тяжёлая работа лежит на нас, а кормят нас только травой да соломой. Поросёнка же выкармливают варёным рисом и выпаивают сладким рисовым отваром – за что ему такая честь?" "Не завидуй Мунике, – ответил брату бодхисаттва. – Этот поросёнок воистину вкушает пищу смерти. Хозяева наши говорили о том, что в день свадьбы их дочери из этого поросёнка приготовят для гостей лакомое блюдо. Вот зачем они выкармливают и выпаивают его. Погоди немного. Скоро соберутся гости на свадьбу, и ты сам увидишь, как поросёнка схватят за ноги, вытащат из-под кровати, забьют, приготовят из него лакомое блюдо со специями". И бодхисатта спел такую гатху:

Мунике не завидуй: пищу горя

Он ест, мгновенья жизни коротая.

Ты жуй траву и будь доволен малым,

В смиренье долголетье обретая.

Вскоре после этого разговора состоялась свадьба, Мунику прирезали и из его мяса приготовили множество блюд. Бодхисаттва сказал тогда Чуллалохите: "Ну что, милый братец, видишь, какая участь постигла Мунику?" Чуллалохита ответил: "Да, братец. Я вижу теперь, как поплатился Муника за то, что ел вкусный корм. Наша еда, пусть даже она одна трава да мякина, во сто, нет – в тысячу раз лучше еды Муники: она не пагубна для нас и предвещает долгую жизнь".

И Учитель повторил: "Так вот, бхиккху, ты и прежде уже из-за этой полнотелой девицы расставался с жизнью и был лакомым блюдом для гостей".

Заканчивая наставление в дхамме, Учитель явил Четыре Благородные Истины, и с постижением их терзаемый вожделением монах преобразился, укрепясь на Восьмеричном Пути. Учитель же истолковал джатаку, так связав перерождения: "В ту пору поросёнком Муникой был терзаемый похотью бхиккху, полнотелой девицей на выданье – эта самая девица, Розовым – Ананда, Красным же – я сам".

Джатака о гнёздах.

 Sutta pitaka. Khuddaka nikāya. Jātaka. Eka-Nipata. 31 Kulavaka-Jataka.

Перевод с пали Б.А. Захарьина.

С восклицания: "Кто пред отцом и матерью свой долг..." – Учитель – он жил тогда в Джетаваие – начал своё повествование о бхиккху, который пил не-отцеженную воду.

Ибо, как рассказывают, двое молодых монахов-друзей отправились из Саваттхи в паломничество по стране. Остановились в одном красивом доме, пожили там, сколько хотели, а затем надумали пойти повидаться с Всепробуждённым и направились к Джетаване. У одного из монахов была цедилка, у другого не было и, когда им хотелось пить, они пили по очереди, пользуясь одной цедилкой. Но вот однажды друзья поссорились, и тот, кому принадлежала цедилка, не стал больше давать её своему другу. Сам напился отцеженной воды, а друг, у которого не было цедилки, мучаясь от жажды, напился прямо из источника.

Вскоре монахи достигли Джетаваны, вошли в залу собраний, почтительно приветствовали Учителя и сели перед ним, чуть поодаль. Учитель же, сердечно поздоровавшись с ними, стал спрашивать, откуда они прибыли. "Мы, почтенный, – отвечали монахи, – пожили некоторое время в деревушке царства Косалы, а потом надумали повидаться с тобой и вот прибыли в Джетавану". "Не ссорились вы на пути?" – спросил Учитель. Тот, у кого не было цедилки, посетовал: "Вот он, почтенный, на полпути поссорился со мной и больше не дал мне цедилки". Другой, в свою очередь, сказал: "А он, почтенный, зная, что вода кишит живыми тварями, всё же стал пить её". "Правда ли, что ты, бхиккху, стал пить и воду, зная, что она кишит живыми существами?" – спросил Учитель, "Правда, почтенный, я пил не-отцеженную воду", – ответил монах. "Бхиккху, – сказал тогда Учитель, – а ведомо ли вам обоим, что в прошлом восседавшие на небесах мудрецы, когда потерпели поражение в битве и мчались над океаном, не пожелали даже ради обретения власти причинить малейший вред хоть единой живой твари? Известно ли вам, бхиккху, что мудрые, презрев величье славы, повернули свою летающую колесницу лишь затем, чтобы сохранить жизнь детёнышам Пернатых?" И Учитель поведал монахам о том, что было в прошлой жизни.

"Во времена стародавние на троне Раджагахи, в царстве Магадха, восседал правитель по имени Магадха. В ту пору бодхисатта, которому позднее суждено было родиться Саккой, обрёл своё земное существование, став отпрыском славного семейства, проживавшего в стране Магадха, в деревне Мачале, той самой, где в своей предыдущей жизни возродился на земле тот, кто ныне известен под именем Сакки. В день наречения мальчика назвали Магха-кумара – "юный Магха", а позже, когда он превратился в юношу, его стали звать Магхаманава – "молодой Магха". Родители выбрали ему в жёны девушку из семьи столь же достойной и знатной. Так и жил молодой Магха в той деревне, и множились у него сыновья и дочери, и был он щедр на милостыню и следовал нравственным установлениям.

В деревне жило всего тридцать семей. И вот как-то раз мужчины собрались на деревенской площади и принялись обсуждать деревенские дела. Был среди них и бодхисатта. Только отгрёб он ногами в сторону пыль с того места, где стоял, и хотел устроиться поудобнее, как подошёл другой житель и занял его место. Бодхисатта отошёл и приготовил для себя ещё одпо место, но и его кто-то занял. Так переходил бодхисатта с места на место, пока не расчистил всю площадь.

В другой раз бодхисатта соорудил над площадью навес от солнца, а после убрал его, чтобы взамен воздвигнуть зал для собраний со скамьями и кувшинами с питьевой водой. Вскоре вес тридцать жителей деревни с помощью бодхисатты уподобились ему, ибо бодхисатта наставил их в пяти благородных установлениях, после чего подвиг их на всяческие добрые дела. И, подвигнутые бодхисаттой, они вознамерились творить добро. Вставали спозаранку и, вооружась садовыми ножами, топорами и мотыгами, делали всякую полезную работу: с дорог, площадок и иных мест вагами откатывали лежавшие на проезжей части камни; подрезали ветви, чтобы за них не цеплялись оси телег; сравнивали бугры на дорогах, засыпали и гатили ямы; рыли пруды; сообща строили помещение для собраний. И раздавали милостыню, и блюли нравственные заветы.

И вот, когда почти все жители деревни восприняли учение бодхисатты и укрепились в пяти установлениях, староста деревни подумал: "Прежде, когда люди предавались пьянству и, хмельные, совершали убийства и другие преступления, я получал прибыль, облагая налогом каждый кувшин выпитого вина, делая послабления в наказаниях, а также и иными путями; теперь же из-за этого Магхи, решившего блюсти нравственность, нет больше ни убийств, ни иных преступлений. Что ж, я покажу им, как следовать пяти установлениям!" И, озлившись на всех жителей деревни, староста послал царю такую жалобу: "Государь, появились в наших местах лиходеи, разбойничают по деревням, много разного зла творят". Услыхал про то царь и приказал найти и доставить к нему на суд лиходеев. Связал тогда староста всех деревенских жителей, привёл их ко дворцу и доложил царю, что, мол, все лиходеи изловлены. Царь не стал разбираться, что к чему, и велел напустить на виновных слона, чтобы тот растоптал их.

И вот приказали всем лечь ничком на царском дворе и послали людей за слоном. Бодхисатта же так сказал своим спутникам: "Не забывайте пяти установлений и относитесь с одинаковой любовью и к доносчику, и к царю, и к слону, и к собственному телу", – и те обещали сделать всё так, как велит бодхисатта. Наконец привели слона, но тот, как его ни принуждали, не стал никого топтать, а помчался прочь, громко трубя. Привели ещё слона, и ещё, и ещё, но все убегали прочь. Повелел тогда царь обыскать крестьян, нет ли у них при себе снадобья, отваживающего слонов, но те, кто искал, ничего не нашли и о том доложили царю. И наказал тогда царь своим слугам: "Допросите-ка их хорошенько. Не иначе как ведомо им какое-то заклинание". И когда царские слуги стали выпытывать у крестьян, нет ли у них какого-нибудь заклинания, отвращающего слонов, бодхисатта ответил, что есть у них такое заклинание. Прислужники доложили про то царю, и царь, повелев всех доставить к нему, приказал: "Говорите! Какое вам ведомо заклинание?"

И отвечал царю бодхисатта: "Есть, государь, у нас одно заклинание, одно-единственное на всех тридцать жителей: живых тварей не убивать, на чужое не зариться, не лгать, не жить неправедно, хмельного в рот не брать, в любви пребывать, милостыню раздавать, дороги ровнять, пруды копать, дома возводить – вот оно, наше заклинание, наш оберег и наше богатство!" Обрадовался царь, услыхав такие речи бодхисатты, прозрел и приказал отдать крестьянам всё имущество и дом клеветника-старосты, а самого старосту отдать крестьянам в услужение, и ещё пожаловал царь крестьянам деревню и слона.

После этого жители деревни, наставленные бодхисаттой, продолжали творить всяческие добрые дела. И решили они на скрещении главных дорог выстроить большой дом для собраний и, призвав на помощь плотника, вскоре начали строить здание, но женщин к этому делу близко не подпускали, так как утратили к ним всякий интерес. А надобно сказать, что в ту пору у бодхисатты были четыре жены, жившие с ним же в деревне: благостная Судхамма, премудрая Читта, весёлая Нанда и благородная Суджата. И вот однажды, улучив миг, когда плотник остался один, Судхамма поднесла ему дары и стала молить: "Братец, сделай меня старшей над всеми в доме собраний", – и плотник обещал ей. Прервав на время работу, он притащил бревно, из которого вырубают конёк для крыши, хорошенько его высушил, обтесал, обработал, изготовил конёк, завернул в кусок ткани и спрятал до поры. Когда дом собраний был выстроен и настало время увенчать крышу коньком, плотник воскликнул, будто досадуя: "Нот беда, забыли мы про одну вещь!" "О чём ты?" – спросили его. "Надо приделать конёк на крышу", – отвечал плотник. "За чем дело стало? Давай сейчас и соорудим", – сказали крестьяне. "Нет, – отвечал плотник, – из сырого дерева конёк не соорудишь, надо было загодя срубить дерево, обтесать его, а после сделать конёк". "Как же теперь быть?" – спросили плотника жители. Плотник ответил: "Надо посмотреть, нет ли у кого и доме готового конька на продажу; если есть – можно взять".

Крестьяне пошли искать конёк и нашли его в доме Судхаммы, но продать его женщина не согласилась, сказав: "Обещайте пускать меня в дом собраний, тогда отдам вам конёк". Те вскричали: "Не хотим мы с женщинами дело иметь!" Тут за Судхамму вступился плотник: "Зачем вы так говорите, друзья? Только в мир Брахмы нет доступа женщинам. Забирайте конёк, и пошли кончать работу". Те согласились, взяли у Судхаммы конёк, достроили дом собраний, расставили в нём скамьи и кувшины с питьевой водой, позаботились и о том, чтобы приходящих кормили варёным рисом. Потом обнесли дом оградой, навесили ворота, посыпали вдоль ограды песком, снаружи обсадили ограду пальмами. Читта помогла разбить сад, и её стараниями в саду насажены были все цветущие и плодоносящие деревья, какие только бывают на свете. Нанда сделала так, чтобы в саду появился красивый пруд с лотосами пяти видов. Только Суджата ничем не помогла. После этого бодхисатта призвал всех исполнять следующие семь заповедей: печься о матери своей, печься об отце своём, почитать старших в роде, не лгать, не сквернословить, не возводить напраслину, не погрязать в пороке, ибо

Кто пред отцом и матерью спой долг

Исправно выполняет в мире этом,

Кто старших в роде чтит, кто к старикам

С учтивым обращается приветом,

Кто вообще приветлив и учтив,

Правдив и избегает слов облыжных,

Кто в жизни никогда не сочинял

Доносов на друзей своих и ближних,

Кто в силах гневный сдерживать порыв,

И подавить желаний хаос дикий, –

Лишь тот велик, его лишь вознесут

Премудрые небесные владыки.

Тех властелинов ровно тридцать три,

Что по заслугам воздают живущим, –

Такого мужа назовут они,

По благости его, "истинносущим".

Вот так бодхисатта ещё при жизни обрёл великую славу, а по завершении срока возродился в обители тридцати трёх небесных владык и стал Саккой, повелителем богов, и в той же обители обрели своё новое существование все его сподвижники.

В ту пору в обители богов жили и асуры. И сказал как-то Сакка, повелитель богов: "Что проку нам от царства, которое надобно делить с другими?" И, сказав так, дал он асурам испить напитка богов, и, когда те попадали в беспамятстве, он ухватил асуров за ноги и швырнул прочь с Горы Сумеру, так что те в конце концов оказались в обители асуров. А следует сказать, что обитель асуров как раз находилась под Горой Сумеру, в самом нижнем из миров, и величиной своей была точь-в-точь такой, как обитель богов. И росло там дерево с розовыми цветами, похожими на фанфары, и потому прозывавшееся Читтапатали, что значит "Розовотрубное", и было то дерево точь-в-точь таким, как волшебное дерево в обители богов, которое может исполнить любое желание, только предначертано было ему стоять там всего лишь один Мировой Век. И вот, когда асуры, очнувшись от беспамятства, увидали цветы дерева Читтапатали, то в гневе возопили: "Нет, это не наша обитель, не обитель богов, ибо волшебное дерево в обители богов коралловое, а не розовотрубное!" И, восклицая: "Этот старый Сакка нарочно опоил нас, а потом швырнул на самое дно Мирового Океана, дабы отобрать у нас наш небесный дом. Пойдём же на него войной и отберём наше небесное жилище", – асуры стали карабкаться вверх по склону Горы Сумеру, как муравьи по колонне. Лишь только Сакке донесли, что асуры лезут вверх, он тотчас выступил и погрузился в омывающий всё живое Великий Океан и стал сражаться с врагом. В битве этой Сакка потерпел поражение и, теснимый асурами, в своей огромной – в целую сотню и ещё полсотни йоджан длиной – летающей колеснице, прозывавшейся "Победоносная", пустился в полуденную сторону, оставляя одну за другой горные вершины, вздымавшиеся из просторов Южного Океана.

И вот, когда колесница Сакки с невиданной быстротой неслась над просторами Океана, она приблизилась к месту, где раскинулась шёлковичная роща, и деревья, оказавшиеся на пути колесницы, срезаемые под корень, будто простые пальмы, валились и падали прямо в пучину Океана. А в гнёздах, свитых на ветвях шёлковичных деревьев, сидели птенцы пернатых Гаруд и, низвергаясь в пучину Океана, громко плакали и кричали. И спросил тогда Сакка у своего колесничего Матали: "Послушай, Матали, что это за шум? Что за плач, наполняющий сердце великой печалью?" И ответил ему на это Матали: "Государь, твоя колесница мчится с такой быстротой, что на пути своём низвергает в пучину Океана деревья шёлковичной рощи со свитыми на их ветвях гнёздами Гаруд, и птенцы Пернатых, охваченные страхом смерти, громко кричат и плачут". И повелел тогда Великосущный: "Друг Матали! Да прекратится страдание, причиняемое им мною! Да не свершим мы, домогаясь власти, злого дела, не допустим умерщвления живых существ! Уж лучше пожертвуем собственной жизнью и предадимся асурам во имя спасения этих птенцов! Поворачивай колесницу!" И, повелев так, Сакка спел такую гатху:

О Матали! Пусть гнёзда этой рощи

Избегнут пасти нашей колесницы.

Пожертвуем собой, но не оставим

Птенцов без гнёзд – где им тогда селиться?

И, исполняя волю своего господина, колесничий Матали повернул колесницу и направил её к обители богов по другой дороге. Асуры же при виде колесницы стали рассуждать: "Не иначе как прибыли сакки из иных Круговых Миров: только получив подкрепление, мог Сакка решиться повернуть колесницу". И в страхе перед неминуемой смертью асуры пустились наутёк и так бежали до самой своей обители. Сакка же, окружённый сонмом жителей обоих небесных миров – его собственного и мира Брахмы, – вошёл в обитель богов и расположился в центре небесного града. И в то же мгновение разверзлась твердь земная, и поднялся ввысь более чем на тысячу йоджан великолепный Дворец Победы, названный так оттого, что появился он в день победы Сакки над асурами. Сакка же, дабы асуры снова не надумали возвратиться, повелел расставить в пяти местах стражей. Вот как говорится об этом в гатхах:

Два царства, разделённые навеки, –

Богов и асуров – неколебимы.

Их стережёт и днём и ночью стража,

И даже дух не прокрадётся мимо.

Ураги-Змии и волхвы Кумбханды,

Гаруды-змеееды в горной шири,

Хмельные яккхи и ещё Владыки

Великие (числом они четыре).

И, распорядившись поставить стражей в пяти различных сферах, Сакка сделался единовластным повелителем богов и вкушал небесное блаженство. В ту пору Судхамма, исчерпавшая срок жизни на земле, возродилась на небе прислужницей Сакки. И за то, что в прежней жизни Судхамма пожертвовала конёк для дома собраний, было для неё сооружено из небесных самоцветов здание собраний, названное "Судхамма"; и распростёрлось это здание на целых пять сотен йоджан, и в нём на золотом помосте величиной с йоджану, держа в руке царский зонт небесно-белого цвета, и восседал Сакка, повелитель богов, верша свой справедливый суд над людьми и богами.

Читта, окончив свой земной срок, тоже возродилась на небе прислужницей Сакки. И за то, что в прежней жизни она разбила сад, был ей дарован сад небесный, прозванный Читталатавапа, – "Роща Прекрасноцветной Лианы". Возродилась на небе прислужницей Сакки и Нанда, когда кончился её земной срок, и за то, что в прежней жизни вырыла она пруд, был ей дарован пруд и на небесах, называвшийся Нанда – "Радостный". Суджата же, не совершившая никаких благих дел в прошлой жизни, возродилась на земле цаплей, обитавшей в уединённой пещере в лесной глуши.

И вот, приметив, что нет Суджаты, Сакка помыслил: "Надо бы узнать, кем она возродилась?" И силой своего всеведения он вскорости обнаружил Суджату и, отправясь в тот лес, перенёс её в обитель богов. Он показал ей прекрасную небесную столицу, и дом божественных собраний "Судхамма", и сад "Читталатавана", и пруд "Нанда". И молвил затем Сакка: "Три другие мои жены в прежней жизни сотворили добро и поэтому возродились на небесах моими прислужницами, ты же не сотворила добра и потому возродилась на земле в облике птицы. Следуй же отныне велению долга". И, сказав так, Сакка наставил цаплю Суджату в пяти благородных установлениях, после чего снова отнёс её в лес и отпустил. С той поры цапля следовала пяти установлениям. Некоторое время спустя Сакка решил проверить нравственную твёрдость Суджаты: оборотился рыбой и явился лежащим прямо перед цаплей – Суджатой. Подумав, что рыба мертва, цапля схватила её за голову, но тут рыба вильнула хвостом, и цапля, помыслив: "Она, кажется, ещё жива!" – тотчас выпустила рыбу из клюва. Сакка тогда уверился в твёрдости Суджаты, похвалил её и, сказав, что, следуя пяти установлениям, она сумеет быть стойкой, воротился на небеса.

С концом отпущенного ей срока Суджата вновь родилась на земле в семействе горшечника из Бенареса. Помыслив: "Кем же она теперь возродилась?" – Сакка силой своего всеведения тотчас обнаружил Суджату и явился на деревенскую площадь в облике старика с тележкой, наполненной золотыми огурцами. Сидя на земле возле тележки, старик зазывал покупателей: "Купите огурцы! Купите огурцы!" Люди подходили и говорили: "Продай нам огурцов, любезный", – но Сакка отвечал: "Дам только тем, кто следует установлениям. Следуете вы установлениям?" – "Что такое? – удивлялись крестьяне. – Не знаем мы никаких "установлений", продай нам огурцов". "Нет, – говорил им Сакка, – за деньги я ничего не даю, но даром отдам их тому, кто следует установлениям". "Вот глупец!" – восклицали с досадой люди и проходили мимо. Суджата же, прознав о том, помыслила: "Не для меня ли доставлены сюда эти огурцы?" Она явилась к торговцу и попросила: "Продай мне, любезный!" "А ты следуешь установлениям?" – спросил её торговец. "Следую", – отвечала Суджата. "Что ж, для тебя я и принёс огурцы!" – вскричал торговец и, оставив тележку с золотыми огурцами у дверей дома Суджаты, исчез из виду.

Суджата до конца дней своих твёрдо следовала пяти установлениям и в новой жизни возродилась дочерью повелителя асуров Вепачнтти, а за нравственную стойкость в прежних рождениях была ей дарована великая красота. Когда пришла пора выдавать её замуж, царь Вепачитти распорядился: "Пусть моя дочь сама найдёт себе мужа по сердцу", – и он велел всем асурам собраться для брачного состязания. Сакка же как раз тогда помыслил: "Где-то ныне возродилась Суджата?" – и силой всеведения тотчас её обнаружил. "Уж если Суджате суждено самой выбрать себе мужа, пусть выберет меня", – решил он и, оборотясь асуром, явился в собрание. Ввели разряженную Суджату, усадили её на почётное место и сказали: "Кто тебе по сердцу, того и выбирай в мужья!" Суджата вгляделась в собравшихся, приметила Сакку и, повинуясь силе любовного чувства, укрепившегося в ней ещё в прежних рождениях, воскликнула: "Вот кого я хочу в мужья!" Взяв Суджату в жёны, Сакка перенёс её в небесную столицу и поставил старшей над двадцатью пятью коти небесных танцовщиц. И жил так Сакка до конца положенного ему срока, а по истечении срока перешёл в иное рождение в согласии с накопленными заслугами".

Заканчивая это наставление в дхамме, Учитель вновь выбранил монаха и сказал: "В былые времена, братия, мудрые, кои правили царством небесным, готовы были пожертвовать даже жизнью ради спасения живых тварей, ты же, бхиккху, посвятил себя столь справедливому вероучению, а пьёшь не-отцеженную воду, которая кишит живыми тварями". И, связав воедино стих и прозу, прошлое и настоящее, Учитель так истолковал джатаку: "Колесничим Матали в ту пору был Ананда, Саккой же я сам".

Джатака о пляске

 Sutta pitaka. Khuddaka nikāya. Jātaka. Eka-Nipata. 32 Nacca-Jataka.

Перевод с пали Б.А. Захарьина.

Со слов: "Ты слух наш усладил..." – Учитель, живший в роще Джетавана, начал историю о многоимущем бхиккху. История эта сходна с той, что уже рассказывалась в "Джатака о высшей дхамме". Учитель спросил у бхиккху: "Правда ли, что ты многоимущ?" – "Да, почтенный". – "Как же ты сделался многоимущим?" Не слушая далее, бхиккху сорвал с себя одежды и предстал нагим пред Учителем. "Тьфу! Срам!" – говорили люди. А бхиккху, покинув обитель, воротился в мир. Монахи же, сойдясь в зале собраний, осуждали его, нечестивого, восклицая: "Предстать пред Учителем в таком виде!" Учитель, войдя, спросил у монахов: "О чём вы здесь беседуете?" Те ответили: "О почтенный! Этот бхиккху утратил всякий стыд: словно деревенский малец, явился нагишом пред тобой, пред монахами, монахинями, послушниками и послушницами! Порицаемый всеми нами, он воротился в мир, утеряв Веру! Мы сидим и говорим о его непотребстве". Сказав на это: "О монахи! Не только ныне ведь этот бхиккху утерял сокровище Веры: ведь ещё раньше он точно так же утратил невесту-сокровище!" – и Учитель поведал:

"Некогда, в стародавние времена, четвероногие выбрали царём льва, рыбы – рыбу Анаду, птицы – златопёрого селезня. А у златопёрого селезня была дочь-красавица, молодая утица. И пообещал он ей исполнить любое желание. Она пожелала выбрать себе мужа, какого захочет. Исполняя обещание, царь-селезень призвал всех птиц к себе в Гималаи. Гуси, павлины и прочие птицы, слетясь, уселись на огромной скале. Царь-селезень послал за дочерью, сказав: "Пусть придёт и выберет себе какого захочет супруга". Та оглядела собравшихся птиц и, завидев пестрохвостого павлина с переливающейся, будто драгоценный камень, шеей, молвила: "Пусть он будет мне мужем!" Пернатые, приблизясь к павлину, сказали: "Дорогой! Царская дочь среди всех птиц выбрала тебя супругом!" Павлин, хмельной от радости, воскликнул: "Доныне вы ещё не узрели моего могущества!" И, забыв и стыд и совесть, пустился при всех в пляс, распушив крылья и обнажив срам. Молвив в смущении: "Нет в нём надлежащей скромности! Не отдам я ему своей дочери!" – златопёрый царь-селезень пропел такую гатху:

Ты слух наш усладил своим напевом чудным!

И шея хороша с отливом изумрудным!

И длинный яркий хвост, как веер, распушился!

Но ты пустился в пляс – и словно обнажился!

И царь-селезень сказал, что выдаст дочь за своего племянника, молодого селезня. Павлин же, устыдясь, полетел прочь".

Учитель повторил: "О монахи! Не только ныне ведь этот бхиккху утратил всякий стыд, он утерял сокровище Веры, а прежде он точно так же утратил невесту-сокровище!"

Окончив это наставление в дхамме, Учитель разъяснил джатаку, связав перерождения: "Многоимущий был тогда павлином, сам же я – царём-селезнем".

Джатака о согласии.

 Sutta pitaka. Khuddaka nikāya. Jātaka. Eka-Nipata. 33 Sammodamana-Jataka.

Перевод с пали Б.А. Захарьина.

Со слов: "Согласно действуя..." – Учитель – он жил тогда в бамбуковой роще близ Капилаваттху – начал свой рассказ о ссоре, происшедшей из-за головного убора. (Подробности содержатся в джатаке о Кунале). Учитель сказал своим приверженцам: "Знайте же, о великосильные, что ссоры между близкими недопустимы. Было ведь уже раньше так, что животные одолели своих врагов, но потерпели поражение, лишь только рассорились". И, уступая просьбам своих высокородных учеников. Учитель поведал им о прошлом.

"Во времена былые, когда царём Бенареса был Брахмадатта, бодхисаттва воплотился в облике перепела. Когда он подрос, то сделался вожаком стаи из многих тысяч перепелов. Жили они все в лесу. И был там один охотник за перепелами. Он часто приходил к месту, где обитали перепелы, подманивал птиц и, дождавшись, когда они все соберутся в одном месте, накидывал на них сеть, потом затягивал её с краёв, сбивал попавшихся перепелов в середину, складывал птиц в корзину и шёл домой. На деньги, которые выручал от продажи перепелов, он кормился сам и содержал своё семейство. И вот однажды бодхисаттва обратился к перепелам с такой речью: "Этот птицелов наносит нам, братья, страшный урон, но я придумал средство, благодаря которому он не сможет нас более ловить. Вот это средство: как только птицелов накинет на вас свою сеть, пусть каждый просунет голову в ближайшую к нему ячейку сети. И затем вы все разом поднимайтесь и летите подальше. Опустясь на какой-нибудь терновый куст, вылезайте из своих ячеек и разлетайтесь". "Да будет так!" – откликнулись все перепелы на призыв своего вожака.

На другой день, когда птицелов набросил на стаю перепелов свою сеть, птицы в точности последовали совету бодхисаттвы: улетев вместе с сетью, они опустились с нею на терновый куст, вылезли из своих ячеек и разлетелись. Пока птицелов выпутывал свою сеть из колючего кустарника, наступил вечер, и пришлось ему вернуться домой с пустыми руками.

На третий день и в последующие дни перепелы поступали точно так же; птицелов до самого захода солнца занимался выпутыванием сети и, не поймав ни одного перепела, с пустыми руками возвращался домой.

И вот как-то жена птицелова стала в гневе ему выговаривать: "Изо дня в день ты возвращаешься с пустыми руками. Уж нет ли у тебя другого места, куда ты относишь всю свою добычу?" Птицелов отвечал ей: "Нет у меня, милая, никакого иного места. Беда в том, что перепелы теперь действуют заодно. Лишь только я накидываю на них сеть, как они взвиваются вместе с нею, а потом запутывают сеть в терновом кусте. Но ведь не всегда же они будут жить в согласии. Не тревожься: в конце концов они все перессорятся и окажутся у меня в руках. Тогда-то я сумею вызвать радостную улыбку на твоём лице". И птицелов спел жене гатху:

Согласно действуя, уносят птицы сеть,

Но лишь рассорятся – все будут в ней висеть!

Прошло совсем немного времени, и вот как-то раз один перепел, опускаясь на пастбище, нечаянно задел на лету голову своего товарища. Тот разъярился и закричал: "Как ты посмел задеть мою голову?" Как ни успокаивал его первый, говоря: "Я задел тебя неумышленно, не сердись", – второй продолжал гневаться. Оба они принялись ссориться, дразня друг друга: "Уж не кто иной, как ты, верно, и поднимал сеть". Слушая их перебранку, бодхисаттва помыслил: "Там, где завёлся разлад, не жди никакого спокойствия: оба перепела теперь не станут поднимать сеть, а от этого грядёт нам великий урон, ибо птицелов начеку. Не могу я здесь больше находиться". И вместе со своей свитой бодхисаттва перебрался в другое место.

Прошло ещё немного времени, и птицелов снова явился в тот лес, где жили перепелы. Подманив их манком, он дождался момента, когда все они соберутся в одно место, и накинул на них сеть. И тогда обиженный перепел принялся дразнить другого: "У тебя, говорят, когда поднимали сеть, от натуги все перья выпали, ну-ка, подними сейчас сеть". И, покуда они пререкались: "Ты подними!" – "Нет, лучше уж ты!" – птицелов затянул сеть, сбил перепелов в середину, побросал их в корзину и отправился домой. Лицо его жены, когда она увидела его с добычей, вновь расцвело улыбкой".

Эту историю Учитель заключил такими словами: "О великосильные, вы видите теперь, что свары между близкими недопустимы, ибо в ссоре – источник гибели для всех ссорящихся". И, наставив своих слушателей в дхамме. Учитель истолковал джатаку и так связал перерождения: "Глупым перепелом был Девадатта, мудрым же перепелом был я сам".

Джатака о рыбе

 Sutta pitaka. Khuddaka nikāya. Jātaka. Eka-Nipata. 34 Maccha-Jataka.

Перевод с пали Б.А. Захарьина.

Словами: "Сетей рыбацких не боюсь..." – Учитель – он жил тогда в Джетаване – начал рассказывать историю о том, как некий бхиккху продолжал пылать страстью к оставленной в миру жене. Ибо ведь, когда Учитель спросил его: "Правда ли, брат мой, что ты мучим вожделением?" – тот ответил Учителю: "Правда, Всеблагой". На вопрос же: "К кому вожделеешь ты?" – монах отозвался: "К оставшейся в миру жене, высокопочтенный! Пьянящи и сладостны, будто мёд, руки у жены моей, когда она ласкает меня, и нет у меня сил покинуть её". "Бхиккху, эта женщина вынуждает тебя поступать недостойно, – молвил Учитель. – Ведь однажды ты: уже чуть было не принял смерть из-за неё, только мой приход спас тебя". И Учитель поведал тогда о том, что было в прошлой жизни.

"Во времена минувшие, когда на бенаресском престоле восседал царь Брахмадатта, бодхисаттва был домашним жрецом царя. Как-то раз рыбаки забросили в реку невод. По реке в это время плыли две рыбы – муж и жена. Они резвились в избытке страсти и предавались любовной игре. Рыба-жена плыла впереди и, как только увидела ячейки невода, тотчас повернулась и успела спастись. Ослеплённый страстью муж продолжал резвиться и угодил прямо в ячейку невода. Рыбаки сразу почувствовали добычу, подняли невод из воды и вытащили рыбину из ячейки. Решив, что лучше всего зажарить рыбу-мужа на угольях и съесть на берегу, они не усыпили его, а швырнули в кучу песка, сами же стали разводить костёр и точить вертел. Рыба-муж думал: "Не мысль о предстоящем поджаривании на угольях или на остром вертеле страшит меня. И не пугает меня никакая другая боль, а мучаюсь я оттого, что жена моя станет терзаться подозрениями, будто я отправился к другой". И, сокрушаясь так, муж пропел гатху:

Сетей рыбацких не боюсь. Что мне жара и что мне зной?

Боюсь: подумает жена, что я услад ищу с иной.

В это время на берегу реки в сопровождении своей челяди появился домашний жрец царя, пожелавшим совершить омовение. Ему были ведомы языки всех земных тварей. Услыхав стоны рыбы-мужа, он подумал: "Эта рыба-муж терзается мучительной страстью. Если он встретит смерть в духовном ослеплении, то, вне всякого сомнения, окажется в чистилище. Буду его спасителем!" Рассуждая так сам с собой, жрец подошёл к рыбакам и сказал им: "Люди добрые, вы ещё, помнится, ни разу не подносили мне рыбы в знак своего уважения". "Господин, – вскричали рыбаки, – о чём тут толковать? Выбери и возьми любую рыбу, какую только пожелаешь". "Ну, тогда, – сказал жрец, – дайте-ка вот эту: эта рыбина мне по сердцу, других не надобно". "Возьми, господин", – сказали рыбаки. Бодхисаттва ухватил рыбу-мужа обеими руками и, присев на берегу, наставительно молвил: "Если бы нынче ты не попался мне на глаза, гибель твоя была бы неминуема. Плыви и не будь отныне рабом страсти". С этими словами бодхисаттва бросил рыбину в воду, а сам возвратился в город".

Завершая своё наставление в дхамме, Учитель объяснил монаху суть Четырёх Благородных Истин, и терзаемый похотью монах обрёл плод праведного знания. Учитель же истолковал джатаку, так связав перерождения: "Рыбой-женой была оставшаяся в миру жена монаха, рыбой-мужем – сам терзавшийся вожделением монах, а жрецом был я".

История рождения птенцом перепёлки (Джатака о птенце перепела)


Sutta pitaka. Khuddaka nikāya. Jātaka. Eka-Nipata. 35. Vattaka-Jataka

theravada.su

"Есть крылья, не способные летать" - эта история была рассказана Учителем во время путешествия по Магадхе по поводу затухания лесного пожара.  Комментарий Однажды Учитель путешествовал по Магадхе. Во время утреннего сбора милостыни он зашёл в деревушку, по возвращении он поел и снова отправился в путь в сопровождении группы монахов.  Комментарий В это время разразился большой пожар. Много монахов было спереди [Благословенного], много позади него. Пожар разгорался всё сильнее, захватывая всё большую территорию, пока всё вокруг не охватили дым и пламя.  Комментарий Когда это случилось, то некоторых монахов, не достигших пока благородных путей и плодов, охватил страх смерти. "Давайте разожжём другой огонь, - сказали они, - и тогда пожар не пойдет по земле, которую мы подожжём". И, думая таким образом, они принялись разводить огонь при помощи трутовых палочек.  Комментарий Но другие сказали: "Что вы делаете, друзья? Вы как люди, не замечающие диск луны посреди неба, не замечающие диск солнца, встающего на востоке с мириадами лучей, не замечающие моря, на берегу которого стоите, или гору Синеру, находясь у её подножия. Путешествуя в компании высшего человека в мире с его божествами вы, не подумав о постигшем в совершенстве, говорите: "Давайте разожжём другой огонь". Вы не знаете могущества Будды! Давайте пойдём к Учителю". И вот все монахи, собравшись спереди и сзади, став одним целым, подошли к обладателю десяти сил.  Комментарий Благословенный остановился на определённом месте, окружённый большим количеством монахов. Пожар наступал с таким рёвом, как будто собрался поглотить их всех. Но когда языки пламени достигли того места, где остановился Татхагата, то они не подошли ближе, чем на шестнадцать отрезков длины, а подойдя стали гаснуть как факелы, опущенные в воду. Они не могли распространиться на расстояние в тридцать два отрезка длины в диаметре.

Монахи стали обсуждать качества Учителя: "Каковы же благие качества Будды, что даже этот пожар, не обладающий сознанием, не может затронуть место, где стоит Будда, но гаснет, как факел в воде. Какова же сила Будды!".  Комментарий Слыша их слова, Учитель сказал: "Не моя нынешняя сила, монахи, заставила огонь угаснуть при достижении этого места. Это сила клятвы, произнесённой мной в прошлом. В этом месте никакой огонь не сможет гореть в течении цикла вселенной, это чудо является тем, что существует в течение всего цикла".  Комментарий Тогда почтенный Ананда сложил одеяние вчетверо и разложил перед Учителем, чтобы тот мог сесть. Учитель сел. Поклонившись Татхагате после того, как он сел, скрестив ноги, монахи также уселись вокруг него. Затем они сказали ему следующее: "Только настоящее известно нам, о почтенный, прошлое скрыто от нас. Раскройте нам его". В ответ на эту просьбу монахов он поведал историю о давних временах.

Давным-давно в Магадхе, на этом самом участке земли, жили перепёлки и именно там родился Бодхисатта. Пробившись наружу из яичной скорлупы он появился на свет и стал молодым перепелом, размером с большой мяч.  Комментарий Он лежал в гнезде и родители кормили его, принося еду в своих клювах.  Комментарий Сам он не мог ещё раскрыть свои крылья и взлететь или встать на лапки и пойти по земле. Год за годом этот участок земли постоянно выгорал из-за лесного пожара и как раз в это время пожар пошёл по земле с могучим рёвом. Стаи птиц вылетели из своих гнёзд, охваченные страхом смерти, и с клёкотом улетели прочь. Отец и мать Бодхисатты были испуганы так же, как и остальные, и улетели, бросив Бодхисатту.  Комментарий Лёжа в гнезде Бодхисатта вытянул шею и увидев, что пламя наступает на него, подумал: "Если бы я имел достаточно сил, чтобы расправить крылья и полететь, я улетел бы отсюда куда-нибудь [в безопасное место]  Комментарий или, если бы я мог подняться на ноги и ходить, я смог бы куда-нибудь убежать. Мои родители, охваченные страхом смерти, улетели прочь, спасая себя, бросив меня здесь совсем одного. Другого способа спастись нет, я остался без защиты и помощи. Что же мне следует делать в такой день?"

Тогда следующая мысль пришла к нему: "В этом мире есть такие благие качества, как нравственность и правдивость. Есть те, кто в прошлом развил совершенства, осуществил постижение под деревом Бодхи, кто совершенен в нравственности, собранности ума, мудрости, освобождении, знании и видении освобождения, кто обладает правдивостью, добросердечием, состраданием и терпением, в ком есть распространение дружелюбия ко всем существам без различий. Они зовутся всеведущими буддами. Обретённое ими называется истинными благими качествами. Я тоже познал одну истину - мне очевиден один действующий закон природы. Поэтому мне надлежит вспомнить будд прошлого и их известные мне благие качества, держась за известный мне закон природы о правде (правдивости), произнеся заклятие правдой обратить огонь вспять, чтобы сегодня спасти себя и остальных птиц".  По этому поводу было сказано:

"В этом мире есть благое качество нравственности, правда (правдивость), чистота, добросердечие.

С помощью этой истины я совершу непревзойдённое заклятие правдой.

Вспоминая силу Дхаммы, думая о победителях прошлого

Опираясь на силу правды я совершил заклятие правдой" (Чария питака 3.79-3.80). 

И Бодхисатта, вспомнив благие качества будд прошлого, осуществивших окончательное освобождение, совершил заклятие правдой, опираясь на известный ему закон природы о правдивости, зачитав следующую строфу: 

"Есть крылья, не способные летать, есть лапы, не способные ходить.

Мать и отец бросили меня, огонь отступи!"

Как только была произнесено это заклятие правдой, огонь отступил на шестнадцать длин и отступая языки пламени не ушли обратно, поглощая всё на своём пути, они угасли на том самом месте как факел, опущенный в воду.   По этому поводу было сказано:

"Когда свершилось заклятие правдой, языки бушующего пламени

отступили на шестнадцать длин, как будто пламя встретило перед собой воду." 

И поскольку это место избежит выгорания в течение целого цикла вселенной, это чудо зовётся существующим в течение цикла. Так Бодхисатта, совершив заклятие правдой, по окончании жизни переродился согласно своим поступкам.

Закончив наставление по Дхамме словами: "Это, монахи, не из-за моей нынешней силы пламя обошло то место, а из-за силы правды, произнесённой мной, когда я был молодым перепелом", Учитель раскрыл реальности для благородных.   По завершении объяснения реальностей некоторые стали вошедшими в поток, некоторые однократно возвращающимися, некоторые невозвращающимися, некоторые достигли архатства. Также Учитель показал связь, сопоставив рождения: "Мои родители в нынешней жизни были моими родителями в те дни, а я был королевским перепелом".



Джатака о куропатке

Sutta pitaka. Khuddaka nikāya. Jātaka. Eka-Nipata. 37 Tittira-Jataka.

Перевод с пали Б.А. Захарьина.

Со слов: "Тот, кто питает уваженье к старшим..." – Учитель, направлявшийся в Саваттхи, начал повествование о том, как для тхеры Сарипутты не нашлось места в помещении для монахов.

Когда Анатхапиндика сообщил Учителю о том, что монастырь выстроен, Учитель тотчас покинул Раджагаху и отправился в новую вихару, но по пути остановился в Весали. Пожив там, сколько ему хотелось, Учитель двинулся дальше в Саваттхи.

В это же время в Саваттхи явились ученики шести обособившихся бхиккху. Прибыв в монастырь ранее прочих, они принялись самоуправствовать: ещё до того, как были выделены помещения для тхер, стали самочинно занимать кельи, говоря: "Эта – для наших наставников, эта – для старших, а вот эта – для нас самих". Так все места оказались занятыми. Когда наконец прибыли тхеры, они не смогли сыскать для себя помещений. Ученики тхеры Сарипутты тоже, сколько ни искали, не сумели найти свободную келью для своего наставника. Пришлось тхере Сарипутте расположиться на ночлег под деревом, что росло рядом с кельей Учителя. Он провёл ночь, расхаживая взад и вперёд, либо сидя у подножия дерева.

Когда наутро Учитель, проснувшись, вышел из своей кельи и стал прочищать горло, тхера Сарипутта тоже кашлянул. "Кто здесь?" – спросил Учитель. "Это я, высокочтимый, – Сарипутта", – отвечал тхера. "Сарипутта? – удивился Учитель. – Что ты здесь делаешь в столь ранний час?" Выслушав объяснение Сарипутты, Учитель задумался. "Даже сейчас, – размышлял он, – когда я ещё жив, бхиккху не питают друг к другу уважения, что же натворят они, когда я покину этот мир?" В тревоге за дхамму Учитель, как только рассвело, повелел созвать монахов. Войдя в собрание, он спросил бхиккху: "Я слышал, братия, будто последователи шести явились загодя в монастырь и лишили всех остальных бхиккху и тхер мест для ночлега и дневного отдыха; правда ли это?" "Правда, Всеблагой", – отозвались собравшиеся. Учитель выбранил приверженцев шести и, желая наставить монахов в дхамме, обратился ко всем с вопросом: "Кто, по-вашему, братия, заслуживает лучшего помещения, лучшего питья и лучшей еды?"

Некоторые монахи отвечали: "Тот, кто рождён кшатрием, но принял монашество". Другие возражали: "Нет, тот, кто родился брахманом или мирянином, но принял монашество". Иные бхиккху рассуждали: "Тот, кто сведущ в Уставе, кто способен наставить в дхамме, кто причастился к первой, второй, третьей или четвёртой высшей мудрости". Третьи говорили: "Вступивший в Поток или тот, кто возродится лишь однажды; либо тот, кто вовсе не возродится: архат, овладевший тремя ступенями познания; причастившийся шести откровениям". И вот, когда каждый из присутствовавших высказался о том, у кого первое право на помещение, еду и питьё и почему, Учитель молвил: "Нет, братия, вы не правы: моё учение отнюдь не ставит условием, что первым должен получить помещение, еду и питьё тот, кто родился кшатрием, а потом принял монашество; не важно и то, что принял монашество тот, кто рождён брахманом или мирянином; не имеет первого права и тот монах, который следует Уставу, или начитан в сутрах, либо постиг высшие установления веры; не возвеличивает и достижение любой из ступеней мудрости или обретение Плода от вступления в Поток, арахатства и тому подобного. Нет, бхиккху: по моему учению, нужно вставать перед старшим, обращаться к нему почтительно и любезно, кланяться и оказывать всякие иные знаки уважения, старшему полагается лучшее место, лучшее питьё и лучшая еда. Вот единственное мерило, монахи, и посему кто старше – тот и достойнее. Среди нас, бхиккху, находится мой старший ученик Сарипутта: вслед за мной и он вращал колесо дхаммы и поэтому, без сомнения, заслуживает такой же кельи, какую отвели мне, но Сарипутте вчера вовсе не досталось места, и он вынужден был провести всю ночь под деревом. Если вы, бхиккху, уже и сейчас выказываете такую непочтительность к старшим, на что только вы не решитесь по прошествии некоторого времени?" И, в стремлении преподать собравшимся урок дхаммы, Учитель добавил: "Знайте же, монахи, что в прежние времена даже животные решили однажды жить во взаимном уважении и доброте и, определив старшего, оказывать ему всяческие почести. Решив так и выбрав старшего, они слушались и почитали его. Когда же пришёл тому срок, животные эти возродились на небесах". И, разъясняя суть сказанного. Учитель поведал о том, что случилось в прошлом.

"Во времена стародавние у подножия Гималайских гор рос огромный баньян, и жили под его сенью куропатка, обезьяна и слон. Относились они друг к другу без всякой почтительности и уважения. Поняв в конце концов, что дальше так жить нельзя, они решили: "Надо выяснить, кто из нас старший, – того и будем почитать и слушать". И они придумали такой способ определения старшего. Однажды, когда они все трое сидели под баньяном, куропатка и обезьяна спросили слона: "Скажи-ка, братец, каким ты помнишь это баньяновое дерево с того времени, когда впервые осознал себя?" Слон ответил: "Друзья мои, в те времена, когда ещё крошечным слонёнком я, бывало, прогуливался возле этого баньяна, он был высотой с траву; когда я останавливался над ним, его верхушка как раз доходила мне до пупка. Так вот: я помню это дерево с тех пор, как оно было размером с траву". Затем куропатка и слон задали тот же вопрос обезьяне. "Друзья мои, – ответила обезьяна. – В те времена, когда я была совсем крошкой, я могла, сидя на земле, рвать и есть плоды, которые росли на самой верхушке баньянчика, для этого мне даже не нужно было вытягивать шеи. Так вот: я помню этот баньян еще совсем маленьким деревцем". И, наконец, слон и обезьяна обратились с тем же вопросом к куропатке. "Друзья мои! – ответила им куропатка. – Когда-то, давным-давно, росло поблизости огромное баньяновое дерево. Я питалась его плодами, и как-то раз, облегчаясь, вместе с помётом обронила на этом самом месте баньяновое зёрнышко. Из него-то и выросло потом это дерево. Так что я помню баньян с тех пор, когда его и на свете не было, стало быть, я старше вас всех".

Выслушав мудрую куропатку, обезьяна и слон сказали ей: "Дорогая, ты и впрямь старшая среди нас. Отныне мы будем оказывать тебе все подобающие почести, смиренно приветствовать тебя и обращаться к тебе уважительно; мы будем возвышать тебя и словом и делом, будем складывать руки перед грудью, ожидая твоего благословения, и признаем во всём твоё превосходство. Мы станем следовать твоим наставлениям, ты же отныне веди и учи нас". Куропатка наставила их и научила жить по нравственному завету, которому следовала и сама. И все трое в последующей жизни строго придерживались пяти заповедей, оказывали друг другу знаки внимания, почитали друг друга и в речах своих были вежливы. И оттого что поступали так, с окончанием земного срока все трое возродились на небесах".

"Путь, которому следовали эти трое, – продолжал своё наставление Учитель, – стал позже известен как "Титтйрия-брахмачария" или "Путь, избранный куропаткой для постижения высшей истины". И уж если даже животные могли, идя этим путём, жить во взаимном уважении и согласии, почему же вы, монахи, чей долг следовать ясным предписаниям дхаммы, живёте в неуважении друг к другу и в непослушании? Отныне, бхиккху, я заповедую вам: словом и делом выказывайте уважение старшим, почтительно приветствуйте их, смиренно складывая ладони перед грудью, и оказывайте им все подобающие почести. Предоставляйте старшим лучшее место, лучшее питьё и лучшую еду. Да не будет отныне старший лишён ночлега по вине младшего. Тот же, кто лишит старшего его пристанища, свершит дурное дело". И, завершая урок дхаммы, Учитель – он был теперь уже всепробуждённым – спел слушавшим его такой стих:

Тот, кто питает уваженье к старшим,

Кто, умудрённый в дхамме, бескорыстен,

Да будет в мире чувств превозвеличен,

Пребудет счастлив в мире высших истин.

Поведав монахам о необходимости благостного почитания старших, Учитель слил воедино стих и прозу и истолковал джатаку, так связав перерождения: "Слоном был тогда Моггалана, обезьяной – Сарипутта, мудрой же куропаткой – я сам".

Джатака о цапле

 Sutta pitaka. Khuddaka nikāya. Jātaka. Eka-Nipata. 38 Baka-Jataka.

Перевод с пали Б.А. Захарьина.

Со слов: "Хоть плут и искушён в искусстве плутовства..." – Учитель – он жил тогда в Джетаване – начал повествование о бхиккху, который промышлял тем, что шил одеяния монахам.

Был, говорят, в Джетаване один бхиккху, большой умелец по части монашеских одеяний: и разрезать, и скроить, и приметать, и сшить – на всё мастер. Этим своим умением шить одежды для монахов он и был славен повсюду. Вот как он поступал: брал ношеную-переношеную одежду и, потрудившись над ней, превращал в отличную, приятную на ощупь, монашескую накидку, красил сшитое, вымачивая в растворённом в воде порошке, и скоблил раковиной, чтобы придать накидке красивый блеск, затем откладывал готовое одеяние в сторону. Монахи, само собой, ничего не смыслили в портняжном искусстве и обычно приходили к этому бхиккху с только что купленными отрезами материи. "Сшей нам, братец, накидки, – просили они его, – не знаем, как за это дело взяться". "На то, чтобы сшить накидку, – отвечал им обыкновенно портной, – нужно много времени, любезные. Тут у меня есть готовые накидки, оставьте-ка мне свои отрезы, а сами возьмите в обмен сшитое, да и ступайте". Он раскладывал перед посетителями готовые одежды. Прельщённые их видом и цветом, монахи, не зная, из чего эти одежды сшиты, думали: "Вроде прочные", с готовностью отдавали портному свои отрезы и, забрав перелицованное старьё, уходили довольные. Когда же после недолгой носки накидки загрязнялись и монахи стирали их в горячей воде, истинная природа этих вещей делалась очевидной, повсюду замечались признаки ветхости, и обманутые владельцы накидок начинали сожалеть об обмене. Со временем все в Джетаване поняли, что бхиккху этот – мошенник, промышляющий старьём.

В соседней деревне жил другой портной, который тоже надувал людей – в точности так же, как и тот, в Джетаване. Знакомые монахи как-то сказали ему: "Говорят, любезный, в Джетаване есть один портной, шьющий накидки, – такой же обманщик, как и ты". Услышав это, плут решил про себя: "Ладно же. Я обведу этого горожанина вокруг пальца". Он сшил из ветоши красивую накидку, окрасил её в приятный оранжевый цвет и, завернувшись в неё, отправился в Джетавану. Лишь только бхиккху-портной завидел накидку, он сразу загорелся желанием заполучить её. "Любезный, ты сам сшил себе этот плащ?" – спросил он владельца. "Да, почтенный", – ответил хитрец. "Друг мой, – сказал тогда бхиккху, – отдай эту накидку мне, а себе ты добудешь другую". "Не могу, почтенный, – сказал тот, – у нас в деревне трудно с одеждой: если я отдам тебе свою накидку, чем же сам буду тогда покрываться?" "Любезный, – предложил бхиккху, – у меня есть нетронутый кусок материи, может, возьмёшь его взамен и сошьёшь себе новую накидку?" "Что же, почтенный, – ответил мошенник, – я только показал тебе свою ручную работу, но, если ты так просишь, нечего делать: возьми накидку себе". И, обменяв свою сшитую из старья накидку на новый кусок материи, мошенник поспешил восвояси.

По прошествии некоторого времени джетаванский бхиккху-портной выстирал свою загрязнившуюся накидку в горячей воде и, обнаружив, что накидка перешита из старья, раскаялся в том, что обманывал других. Вскоре весь монастырь узнал, как одурачили бхиккху, и все только и судачили о том, как деревенский мошенник обвёл вокруг пальца городского. Как-то раз, когда монахи сидели в зале собраний, обсуждая эту новость, вошёл Учитель. "О чём это вы, братия, тут беседуете?" – спросил он. Бхиккху рассказали ему обо всём. "Братия, не только ведь ныне портной из Джетаваны обманывает других, – сказал тогда Учитель, – он и прежде обманывал народ, и не только теперь деревенский портной одурачил его – так было уже и прежде". И он поведал монахам о том, что случилось в прошлой жизни.

"Во времена стародавние бодхисаттва воплотился на земле в облике божества, обитавшего в дереве, что росло на опушке рядом с заросшим лотосами прудом. В соседнем пруду, поменьше первого, в ту засушливую пору осталось совсем немного воды, а рыбы в нём водилось великое множество. Некая цапля, видя обилие рыбы, задумалась: "Найти бы способ одурачить этих рыб и съесть их одну за другой". Наконец, измыслив средство, цапля отправилась на берег пруда и, усевшись, сделала вид, будто погружена в глубокую задумчивость. Рыбы, видя её в таком состоянии, спросили: "О чём размышляешь, госпожа?" "О вас, о вас моя забота", – ответила цапля. "Какая же это забота, госпожа?" – полюбопытствовали рыбы. "А вот, думаю, – отвечала цапля, – что в пруду вашем воды осталось совсем мало, и корма здесь никудышные, а засуха жестокая. Вот я и печалюсь: "Как же теперь быть рыбам, что им делать?" "А и впрямь: что нам делать, госпожа?" – встревожились рыбы. "Если только вы захотите довериться мне, – сказала цапля, – я смогу вам помочь: буду брать вас по одной в клюв и переносить в большой пруд, поросший лотосами пяти видов, и там выпускать". "Госпожа, – усомнились рыбы, – но ведь с тех пор, как стоит мир, не было такого, чтобы цапля заботилась о судьбе рыб. Ты, видно, просто хочешь съесть нас всех поодиночке". "Да что вы, – возмутилась цапля, – разве я могу есть тех, кто мне доверился? Впрочем, если не верите моим рассказам о пруде, пусть какая-нибудь из вас слетает со мной туда и убедится собственными глазами". Говоря: "Она сильна и в воде и на суше", – рыбы решились довериться цапле. Они поручили её заботам большую одноглазую рыбину. Цапля схватила одноглазую клювом, перенесла её на другой пруд, выпустила в воду и позволила осмотреть ей весь пруд. Затем она перенесла эту рыбу в старое обиталище и выпустила в воду. Одноглазая принялась расхваливать перед товарками достоинства нового пруда, те, внимая ей, загорелись желанием переселиться и стали упрашивать цаплю: "Прекрасно, госпожа. Перенеси нас туда".

Первой цапля пожелала переселить ту самую одноглазую рыбу. Зажав её в клюве, цапля полетела к новому пруду и, держа свою жертву так, чтобы та могла любоваться водной гладью, опустилась на вершину дерева варана на берегу, потом она распластала одноглазую рыбину на ветке, ударом клюва лишила её жизни и съела со всеми внутренностями, позволив только косточкам упасть к подножию дерева. Покончив с едой, цапля вернулась к ожидавшим её рыбам и сказала:

"Я выпустила первую, давайте понесу следующую". Действуя таким способом, цапля перетаскала и съела по очереди всех рыб. Когда она в последний раз явилась за добычей, в маленьком пруду уже не осталось ни одной рыбы, но там жил ещё и рак. Стремясь съесть и его, цапля сказала: "Дружище, я перенесла всех рыб в большой пруд, поросший лотосами; хочешь, перенесу и тебя?" "Как же ты меня перенесёшь?" – спросил рак. "Зажму в клюве и понесу", – ответила цапля. "Нет, – отказался рак, – так я не полечу с тобой: если ты понесёшь меня в клюве, то выронишь на лету". "Не бойся, – уговаривала рака цапля, – в полёте я буду крепко держать тебя". Слушая её, рак думал: "Унести-то рыб она унесла, но уж отпустить их не отпустила. Что ж, пусть она перенесёт меня на другой пруд. Если же она не выпустит меня – сдавлю ей горло клешнёй и так лишу жизни". И рак предложил цапле: "Дорогая! Боюсь, что ты всё-таки не сможешь крепко держать меня. Вот уж у нас, раков, хватка так хватка, поэтому давай лучше я уцеплюсь клешнёй за твою шею: если только мне удастся обхватить её, я готов лететь с тобой". Не подозревая подвоха, цапля охотно согласилась.

Прочно, будто в кузнечные клещи, зажав шею цапли, рак сказал: "Ну, а теперь полетели". Взмыв в воздух, цапля позволила раку полюбоваться прудом, а затем направилась к дереву варана. "Погоди-ка, тётушка, – воскликнул рак, – вот он, пруд, под нами, ты же уносишь меня куда-то в сторону". "Возлюбленный мой племянничек, – насмешливо ответила цапля, – уж конечно, ты для меня дороже кровного родственника. Ты, поди, вообразил меня своей рабыней: куда, дескать, захочу, туда она меня и понесёт. Взгляни-ка на груду костей у подножия дерева варана: как съела я всех рыб, так съем и тебя, безмозглого". Рак возразил цапле: "Этих рыб погубила их собственная глупость. Что до меня, то я себя съесть не позволю, скорее уж сам прикончу тебя. Ты по дурости своей не поняла ещё, что я перехитрил тебя: если уж нам суждено умереть, мы умрём с тобой вместе. Оторву-ка я тебе клешнями голову и швырну её на землю". И с этими словами рак с силой сдавил шею цапле. Задыхаясь, цапля стала хватать ртом воздух, из глаз её ручьями полились слёзы. В страхе за свою жизнь она стала молить рака: "Господин, я пощажу тебя, только сохрани мне жизнь". "Хорошо, только сейчас же сядь и выпусти меня в воду!" – потребовал рак. Цапля повернула обратно, опустилась на самый берег и, подойдя к воде, положила рака на выступавший над поверхностью ком грязи. Рак перекусил клешнями шею цапли – точь-в-точь так, как перерезают ножом лотосовый стебель, – и нырнул в воду. При виде этого небывалого чуда божество, обитавшее в дереве варана, наполнило весь лес криками одобрения, а затем громко пропело ласкающим слух голосом такую гатху:

Хоть плут и искушён в искусстве плутовства,

Навряд ли полного добьётся торжества.

Как цапля ни была коварна и хитра,

Рак победил её – таков закон добра!"

И Учитель повторил: "Не только ведь ныне, братия, этот деревенский плут-портной обманул городского мошенника, он и прежде его обманывал". Закончив своё наставление в дхамме. Учитель разъяснил суть джатаки, так связав перерождения: "В ту пору цаплей был бхиккху-портной из Джетаваны, раком – деревенский портной, божеством же дерева – я сам".

Джатака о Нанде

 Sutta pitaka. Khuddaka nikāya. Jātaka. Eka-Nipata. 39 Nanda-Jataka.

Перевод с пали Б. Захарьина.

Словами: "Я полагаю: драгоценный клад сокрыт..." – Учитель – он жил тогда в Джетаване – приступил к рассказу о монахе, который делил келыо с Сарипуттой.

Монах этот, рассказывают, был учтив и сдержан в речах и с великим тщанием исполнял всё, что требовал от него тхера. Но вот однажды с дозволения Учителя тхера вместе со своим соседом отправился в Страну южных гор, и когда они достигли цели своего паломничества, то прежде учтивый бхнккху столь возомнил о себе, что совсем перестал слушаться распоряжений тхеры, и всякий раз, когда тхера говорил: "Почтенный, исполни то-то и то-то", монах перечил ему и не подчинялся. Тхера никак не мог понять, что на того нашло. Когда их паломничество окончилось и оба они воротились у Джетавану, бхиккху опять сделался столь же кроток и послушен, как до странствия. Тхера отправился тогда к Татхагате и рассказал ему обо всём.

"Почтенный, – сказал тхера, – живёт со мной монах, который то ведёт себя будто раб, купленный за сотню монет, то, неожиданно возомнив о себе, начинает перечить на каждом шагу и не слушается никаких повелений". "Сарипутта, – ответил Учитель, – не только ведь ныне этот бхиккху поступает столь своенравно, и прежде уже случалось так, что в одном месте он держал себя будто раб, купленный за сотню монет, а стоило ему оказаться в другом месте, он начинал перечить и выказывать непослушание". И в пояснение сказанного Учитель по просьбе тхеры поведал ему о том, что случилось в прошлом.

"Во времена стародавние, когда на бенаресском престоле восседал царь Брахмадатта, бодхисаттва воплотился в облике землевладельца. По соседству с ним проживал его приятель, тоже землевладелец и тоже, как и он сам, пожилой человек. Жена у этого приятеля была молодая, и когда она родила супругу наследника, старый муж призадумался: "Жена моя ещё молода и потому с моей кончиной сыщет себе кого-нибудь другого, да и пустит по ветру всё моё богатство. Сыну моему тогда ничего не достанется. Не лучше ли самому теперь же припрятать деньги?" Приняв такое решение, он призвал своего холопа Нанду, отправился вместе с ним в лес и, зарыв своё богатство в укромном месте, сказал: "Нанда, дорогой, после моей кончины отдай этот клад сыну. И смотри не допусти, чтобы этот лес продали". Вскоре после этого старый землевладелец умер.

Прошло время, и его сын вырос. И тогда мать рассказала ему: "Сыночек, твой отец зарыл свои сокровища в присутствии холопа Нанды, пусть Нанда укажет тебе место, где они спрятаны. Вот ты бы и зажил на славу". Как-то раз юноша и спросил Нанду: "Дядюшка, верно ли, что вы вместе с моим отцом припрятали сокровища?" "Верно, хозяин", – ответил Нанда. "А где же вы зарыли их?" – снова спросил юноша. "Да в лесу, хозяин", – ответствовал Нанда. "Ну, так пойдём тогда в лес", – молвил юноша.

Взяли они заступ и корзину и пошли в лес, к тому месту, где были зарыты сокровища. "Так где же клад-то, дядюшка?" – спросил юноша Нанду. А Нанда, лишь только очутился около денег, совсем потерял голову: исполнился такой гордыни, что ответил хозяину грубостью. "Да в своём ли уме ты, прислужник холопского сына! – заорал он. – Откуда тут быть кладу?" Юноша в ответ на его грубые, оскорбительные речи только сказал: "Ну что ж, тогда пошли домой", сделав вид, будто ничего не случилось. Вернулись они вместе домой. Через два-три дня они снопа отправились на то же место, и снова Нанда, как и в прошлый раз, нагрубил хозяину. Юноша опять ничего не ответил на оскорбления, а вернувшись домой, принялся рассуждать сам собой: "Холоп этот говорит: "Пойдем, я покажу тебе, где зарыт клад", ведет в лес, но там обрушивается на меня с бранью. Никак не пойму, в чём здесь дело. Живёт тут неподалёку старый приятель моего отца, тоже землевладелец, пойду посоветуюсь с ним". Приняв такое решение, юноша пошёл к бодхисаттве, рассказал ему обо всём и спросил, не знает ли тот причины такого поведения.

Бодхисаттва объяснил юноше: "Дорогой мой! В том самом месте, где Нанда грубит тебе, и должен находиться клад твоего отца. Поэтому, когда в следующий раз Нанда разразится ругательствами, ты ему вели: "Эй, холоп! Молчать! Чего бранишься?" Столкни его с места, вырой заступом яму, достань сокровища, по праву принадлежащие вашей семье, и прикажи холопу отнести клад домой". И, разъясняя суть сказанного, бодхисаттва спел юноше такую гатху:

Я полагаю: драгоценный клад сокрыт

Там, где презренный Нандака стоит.

Почтительно простясь с бодхисаттвой, юноша отправился к себе домой. Призвал Нанду, он снова пошёл с ним за кладом. Поступив в точности так, как ему советовал бодхисаттва, юноша добыл сокровища и с их помощью поправил своё положение. Всю оставшуюся жизнь он прожил, непрестанно следуя наказам бодхисаттвы, раздавая милостыню и творя другие добрые дела, с концом же отпущенного ему срока перешёл в иное рождение в согласии с накопленными заслугами".

Заканчивая наставление в дхамме, Учитель повторил: "И прежде уже этот человек вёл себя недостойно". Потом он истолковал джатаку, так связав перерождения: "Нандой в ту пору был бхиккху, который делит келью с Сарипуттой; мудрым же землевладельцем был я сам".

Джатака о пылающих угольях

 Sutta pitaka. Khuddaka nikāya. Jātaka. Eka-Nipata. 40 Khadirangara-Jataka.

Перевод с пали Б.А. Захарьина.

Со слов: "Всегда угодны приношенья Будде..." – Учитель – он жил тогда в роще Джетаване – повёл рассказ о торговце Анатхапиндике.

Ибо ведь Анатхапиндика во имя учения Будды за один лишь монастырь в Джетаване пожертвовал пятьдесят пять коти. Он не признавал иных сокровищ, кроме трех сокровищ веры, и когда Учитель бывал в Джетаване, каждый день являлся в монастырь, дабы услышать три великих моления: утреннее моление, дневное, после трапезы, и вечернее. Те моления, которые устраивались в промежутках между тремя великими молениями, Анатхапиндика тоже посещал. Опасаясь, что молодые монахи могут полюбопытствовать, с чем это он нынче явился, и станут высматривать, принес он что-нибудь или не принес, Анатхапиндика никогда не, являлся в монастырь с пустыми руками. На утреннее моление приносил монахам вареный рис; приходя на моление после трапезы, одаривал бхиккху топленым маслом, свежим медом, соком сахарного тростника и прочим; к вечерней же службе приносил благоухавшие цветочные гирлянды и всевозможные одежды. Так благочестивый Апатхапиндика изо дня в день приносил жертвы, и не было им предела. Многие торговцы занимали у него деньги под долговые расписки, набрали чуть ли не двадцать коти, он же, известный своим богатством, никогда не напоминал им о долгах. Было у Анатхапиндики зарыто на берегу реки сокровищ чуть ли не на двадцати коти, принадлежавших его семейству; сокровища эти, запечатанные в железные кувшины, однажды унесло в море набежавшей во время бури волной, и они оказались погребёнными на дне. В доме Анатхапипдики всегда был наготовлен рис – самое малое на пятьсот бхиккху разом, и жилище его было для монахов будто пруд для путников, вырытый на скрещении дорог, будто отчий дом. Сам Всепробуждённый захаживал к Анатхапиндике, посещали его также восемьдесят великих тхер, а про других бхиккху и говорить нечего: входившим в его дом и выходившим из него – не было числа!

Надобно ещё сказать, что дом Анатхапиндики был в семь этажей и вели к нему семь разных входов. Над четвёртым поселилась женщина-дух, державшаяся иной, неправедной веры. И вот, когда Всепробуждённый являлся в дом к Анатхапиндике, эта женщина уже не могла спокойно пребывать в своём невидимом волшебном дворце над входом и со всеми своими чадами спускалась в нижний мир, где и жила некоторое время. Так же точно вынуждена она была поступать, когда к Анатхапиндике приходили восемьдесят великих тхер или когда через этот вход являлись в дом или выходили из него какие-либо иные тхеры. И помыслила женщина: "Покуда Готама и все его приверженцы будут посещать сей дом, не видеть мне счастья, ибо нельзя каждый раз спускаться под землю и жить там. Надобно отвадить их". И вот однажды, когда старший приказчик Анатхапиндики собрался было отдохнуть, женщина-дух, приняв свой зримый облик, явилась перед ним. "Кто ты?" – спросил приказчик. "Я женщина-дух, обитающая над четвёртым входом в дом", – отвечала та. "Зачем пришла?" – осведомился приказчик. "Твой хозяин, – отвечала женщина, – поистине не ведает, что творит: разве не видишь, что он, не думая о будущем, лишь ублажает подвижника Готаму? Не отряжает больше караванов, запустил дела. Посоветуй хозяину исполнять лишь то, что ему положено, и отвадить этого Готаму и его приверженцев". "О ты, неразумная! – ответил приказчик. – Ведь хозяин жертвует своё богатство ради спасительного учения Будды. Да если бы он ухватил меня за волосы и поволок продавать, я и тогда ни слова ему не сказал бы. Ступай прочь!" Ничего не добившись, женщина-дух подступилась было к старшему сыну Анатхапиндики, но тот ответил ей так же, как и приказчик. С самим же хозяином она не дерзнула про это заговорить.

Между тем из-за постоянных щедрых пожертвований и из-за того, что Анатхапиндика забросил дела, поступавшие в его казну доходы уменьшились, и богатство мало-помалу начало истощаться. Через некоторое время он обеднел, у него поубавилось одежды, пища оскудела, да и утехи стали не те, что прежде, но он продолжал одаривать монахов, хоть и не столь щедро, как раньше. И вот однажды, когда Анатхапиндика, поприветствовав Учителя, занял своё место в собрании, Учитель обратился к нему с вопросом: "Скажи мне, мирянин, раздают ли твои домочадцы милостыню?" "Да, Учитель, – отвечал Анатхапиндика, – мои домочадцы всегда одаривали монахов, но сейчас, кроме вчерашней рисовой каши да простокваши, в доме ничего пет". И сказал тогда Анатхапиндике Учитель: "Не печалься, мирянин, от того, что у тебя ничего не осталось для подаяний, кроме грубой пищи: если дающий и в помыслах своих щедр, то ни Всепробуждённому Будде, ни Пробуждённому Будде, ни ученикам Будды – никому из них пища не покажется грубой, ибо велик будет плод её. Недаром говорят: если дающий и в помыслах своих щедр, подаяние его не покажется грубым, ибо, как известно:

Всегда угодны приношенья Будде,

Пусть это только рис сухой на блюде,

Пусть только рис сухой и несолёный,

Любую малость примет Просветлённый,

Лишь был бы чист душой своей даритель.

Открыта для таких гостей обитель".

И ещё сказал Учитель Анатхапиндике: "Когда ты, мирянин, подаёшь просящему, пусть даже грубую пищу, тем самым ты помогаешь вступившему на благой Восьмеричный Путь. Во время Веламы я исходил вдоль и поперёк Джамбу, одаряя жителей его семью сокровищами веры, и это великое своё даяние я совершал с такой же щедростью, с какой слил бы воедино пять рек. И что же? Я не нашёл никого, кто ведал бы о трёх прибежищах или кто хранил бы пять заповедей! Воистину редко встретишь того, кто достоин подаяния. Поэтому не печалься при мысли, что грубо подаяние твоё". И, наставив так Анатхапиндику, Учитель прочёл ему Веламака-сутту.

А теперь надобно сказать, что та самая женщина-дух, которая не дерзнула заговорить с Анатхапиндикой в ту пору, когда он был на вершине могущества, подумала: "Ныне стал он беден и потому должеп внять моим речам". И вот в полночь она явилась к торговцу в спальню и предстала перед ним в своём зримом облике, воссев в пространстве. "Кто ты?" – воскликнул торговец. "Я, почтенный торговец, дух, обитающий над четвёртым входом в твой дом", – ответила женщина. "С чем пожаловала?" – спросил её тогда Анатхапиндика. "Хочу дать тебе один сонет", – сказала женщина-дух. "Что ж, говори", – ответил торговец. "О великий господин, – начала женщина, – ты не заботишься о своём будущем, не печёшься о чадах своих. Ради вероучения Готамы растратил ты большое богатство. Впал в бедность, ибо долгое время был слишком щедр на подаяния, дела же забросил; и всё ради Готамы! Даже ныне, в столь бедственном положении, не можешь ты выйти из-под его власти. По сию пору его приверженцы посещают твой дом. Того добра, которое они у тебя перетаскали, уже не воротишь, и да пребудет оно с ними. Но отныне не должен ты ни сам ходить к подвижнику Готаме, ни впускать всех этих монахов и послушников в свой дом. Даже смотреть не должен на Готаму, а должен заниматься своим делом, торговать, вернуть семье благополучие". "Это и есть совет, который ты вознамерилась мне дать?" – спросил у женщины Анатхапиндика. "Да, господин", – сказала женщина.

"Мой Десятисильный Повелитель дал мне силу устоять перед сотней таких женщин-духов, перед тысячей, перед сотней тысяч!" – воскликнул тогда Анатхапиндика. – Ибо вера моя, как Гора Сумеру, столь же неколебима, сколь и тверда! Я потратил свои богатства на сокровища веры, ведущей к спасению. Ты, сулящее несчастья черноухое создание, исполненное злобы и коварства, своими недостойными речами хотело нанести вред ученью Будды. Отныне я больше не позволю жить тебе со мною в одном доме. Тотчас же убирайся вон, ищи себе другое обиталище!"

И после этих слов истинного служителя дхаммы, вступившего в Поток, женщина-дух не могла больше оставаться в его доме: она отправилась к себе, забрала чад своих и пошла прочь. И пока шла, сама с собой рассуждала: "Если не удастся найти другое жилище, как-нибудь умилостивлю торговца и вновь поселюсь у него". Так решив про себя, она явилась к духу – хранителю города и, оказав ему надлежащие почести, недвижно застыла перед ним.

"Зачем пожаловала?" – спросил её дух – хранитель города. "О господин, я разговаривала без должного почтения с Анатхапиндикой, и за это он, разгневавшись, изгнал меня из своего дома. Пойди со мной вместе к нему и умоли дать мне жилище". "Что же ты такого сказала торговцу?" – спросил дух-хранитель. "Да ничего особенного, господин, – отвечала женщина, – посоветовала ему не помогать ни Будде, ни монастырю, а подвижника Готаму не пускать в дом". "Что за недостойные речи! – воскликнул дух-хранитель. – Они наносят вред учению Будды. Так что не дерзну я пойти с тобою к торговцу". Не найдя помощи у духа-хранителя, женщина поспешила к четырём великим стражам мира. Когда же и они прогнали её, обратилась к владыке богов Сакке и, со всей чистосердечностью поведав ему свою историю, стала молить: "Господин, лишившись крова, я скитаюсь со своими чадами по свету. Сделай милость, дай какое-нибудь место, где я могла бы поселиться". Но и Сакка не помог ей, только сказал: "Ты содеяла недостойное, причинила вред самому великому вероучению. А потому я, как и прочие, не дерзну замолвить слово за тебя перед торговцем, но дам тебе совет, как умилостивить Анатхапиндику". "Вот хорошо! – обрадовалась женщина. – Скажи мне, что должна я делать, господин". "У нашего великого Аиатхапиндики должников не счесть, долговых расписок у него чуть ли не на двадцать коти. Обернись поверенным Анатхапиндики и, никому не говоря ни слова, возьми расписки, да и ступай вместе с молодыми яккхами к тем должникам. В одной руке держи расписки долговые, в другой – расписки об уплате. Обойдёшь всех должников и, прибегнув к своему яккхическому могуществу, станешь каждому грозить: "Вот, мол, казённая бумага, в которой написано, что должен ты немедля погасить свой долг. Покуда торговец был богат, он терпел, а нынче обеднел, туго ему приходится. Так что плати свой долг". Вот ты и вытребуешь силой своего яккхического могущества чуть ли не двадцать коти золота и им пополнишь опустевшую казну торговца. Есть у Анатхапиндики и другие сокровища: на берегу реки Ачиравати он некогда зарыл клад, но клад тот унесло волной в океан. Отыщи его и тем ещё пополнишь казну Анатхапиндики. К тому же есть место, где хранится богатств чуть ли не на двадцать коти, а хозяина у них нет; возьми и эти богатства и восполни оскудевшую казну торговца. Когда в казне Анатхапиндики вновь соберётся богатств без малого на пятьдесят пять коти, считай, что ты сняла с себя вину и умилостивила великого торговца".

Женщина поблагодарила Сакку за совет и сделала всё, как он ей велел: доставила собранные ею сокровища в казну Анатхапиндики, а в полночь приняла свой зримый облик и явилась в спальню торговца, воссев в пространстве. "Кто ты?" – спросил Анатхапиндика. "О великий торговец, – отвечала женщина, – я женщина-дух, которая жила над четвёртым входом в твой дом. Поистине, была я слепа: в своей глупости и в своей слепоте и невежестве не знала всего величия учения Будды и потому обратилась к тебе с недостойными речами. Будь же великодушен, прости меня. Следуя совету Сакки, предводителя богов, я, дабы заслужить твою милость, добыла со дна морского без малого двадцать коти и ещё почти столько же денег, хранившихся в одном месте и не имевших владельца, и, наконец, ещё столько же собрала с твоих должников. Я наполнила твою казну и теперь больше не заслушиваю наказания. Всё, что ты потратил на строительство монастыря в Джетаване, вернулось к тебе сторицей. Я же лишилась крова и претерпеваю муки. Прости меня за то, что сотворила по неразумению своему, не держи зла на сердце, великий торговец". Внимая её речам, Анатхапиндика думал: "Ведь вот она женщина-дух, а признала за собой вину и готова была понести наказание. Пусть Учитель растолкует ей всё величие своего вероучения. Отведу-ка я её к Всепробуждённому". И обратился тогда торговец к женщине-духу: "Слушай, что я тебе скажу. Если ты и вправду хочешь, чтобы я простил тебя, проси меня о прощении при Учителе". "Да будет так, – отвечала женщина. – Веди меня к Учителю". Едва забрезжил рассвет, торговец с женщиной-духом отправился к Учителю и поведал ему обо всём, что произошло.

"Видишь, мирянин, – сказал Анатхапиндике Учитель, выслушав его, – покуда зло не созрело, злотворец видит в нём благо, лишь когда зло созреет, он видит в нём зло. Так же и творящий добро: покуда добро не созрело, он видит в нём зло; лишь когда добро созреет, он видит в нём добро". И, поясняя свою мысль, Учитель спел Анатхапиндике две гатхи из "Дхаммапады":

Даже злой видит счастье, пока зло не созрело.

Но когда зло созреет, тогда злой видит зло (119).

Даже Благой видит зло, пока благо не созрело.

Но когда благо созреет, тогда Благой видит Благо (120).

И только смолк последний стих, как женщина-дух, вкусив от плода истинной дхаммы, утвердилась в вероучении и вступила в Поток. Припав к ногам Учителя, которые и были колесом дхаммы, она воскликнула: "О Благостный! Мною, запятнанной страстями, осквернённой всеми сквернами, ослеплённой слепотою, одурманенной невежеством, мною, не ведавшей добродетелей твоих, были сказаны те злые слова. Прости же меня!" И после того, как Учитель явил ей свою великую милость, она попросила прощения у торговца и была им прощена.

Между тем Анатхагшндика принялся рассказывать Учителю и о своих заслугах. "Вот, Благостный, – говорил он, – как ни старалась эта женщина уговорить меня отринуть Будду и его приверженцев, не знаться с ними, не удалось ей совратить меня; как ни пыталась склонить меня к тому, чтоб не давал я больше милостыню, я не перестал давать. Была ли в том моя заслуга, Благостный, скажи". "Мирянин, – отвечал ему на то Учитель, – ты уже вступил в Поток истинной дхаммы, и служение твоё благородно, вера твоя крепка, твой взор и внутренний и наружный очищен – что же удивительного в том, что эта женщина-дух тебя не совратила, тем паче что чудодейственная сила её не так уж велика. Но вот что удивительно: прежде, когда ещё не появился Будда и истинное знание не созрело, мудрые и стойкие не совратились. Ибо, когда явился перед ними Мара, повелитель мира страстей, и, указуя на яму в восемьдесят локтей глубиной, наполненную до краёв горящими угольями, вскричал: "Тот из вас, кто и впредь станет подавать милостыню, будет гореть в этом чистилище. Не подавайте милостыню", – то и тогда, искушаемые Марой, мудрые и стойкие не прельстились его речами и, стоя в самой сердцевине огромного лотоса, подавали милостыню. Вот что поистине удивительно!" И, побуждаемый к тому Анатхапиндикой, Учитель явил суть сказанного им, поведав о том, что случилось в прошлом.

"Во времена стародавние, когда на бенарееском троне восседал царь Брахмадатта, бодхисаттва родился на земле в семействе богатого бенаресского торговца. Рос он в счастье и довольстве, будто царский сын, и ни в чём не знал отказа. Когда он возмужал, а возмужал он, по общему признанию, уже в шестнадцать лет – он в совершенстве овладел всеми видами ремёсел и искусств. И после смерти отца стал вместо него вести торговлю. У всех четырёх городских ворот, а также в центре Бенареса и вблизи собственного жилища он построил шесть домов, где всякий мог получить то, в чём нуждался, и, выстроив их, щедро раздавал подаяние и был верен нравственным заветам, блюдя пост и обеты.

Однажды с утра, в то самое время, когда бодхисаттва вкушал свою трапезу, состоявшую из самых изысканных яств, некий пробуждённый, прозываемый Паччека будда, который пёкся лишь о собственном спасении, после семидневного подвижничества вновь стал воспринимать окружающий мир и вспомнил, что настало время идти за подаянием. "Отправлюсь-ка я сегодня просить милостыню к дверям дома бенаресского торговца", – подумал он, поковырял в зубах палочкой, сделанной из дерева бо, прополоскал рот водой из священного озера Анотатта – а надобно сказать, что пребывал он в это время на окрашенной охрой Скале Просветления, – подпоясался, облачился в оранжевую монашескую накидку, своей подвижнической силой сотворил чашу для сбора подаяния и в следующий миг очутился у дома бодхисаттвы, который как раз вкушал трапезу, и остановился у ворот. Заметив его, бодхисаттва тотчас поднялся и сделал знак стоявшему рядом служителю. "Что угодно господину?" – спросил служитель. "Ступай возьми у почтенного монаха, который стоит у ворот, его глиняную чашу для подаяний и принеси сюда", – распорядился бодхисаттва. В тот же миг злокозненный Мара, весь дрожа от злости, привстал со своего места в воздушном пространстве и подумал: "Прошло уже семь дней с тех пор, когда этот Паччека будда ел в последний раз. Если и нынче он не поест, наверняка погибнет! Что ж, я в этом помогу ему, а торговцу помешаю подать милостыню". Решив так, Мара немедля явился в покои бодхисаттвы и силой своих чар сотворил там яму глубиной в восемьдесят локтей, полную пылающих угольев: в ней горела, полыхая языками пламени, акация, и была та яма подобна великому чистилищу Авичи. Сам же Мара, сотворивший это чудо, невидимый, вновь уселся на своё место в воздушном пространстве.

Когда служитель, посланный бодхисаттвой за глиняной чашей для подаяния, увидел пылающую яму, он в страхе примчался обратно. "Почему ты вернулся?" – спросил бодхисаттва. "Господин, – отвечал служитель, – в доме появилась яма с угольями, так и полыхает". Бежали прочь от ямы и остальные слуги. Тут бодхисаттва задумался. "Не иначе как всесильный Мара силою своих чар хочет во что бы то ни стало помешать мне в моём даянии. Ещё неизвестно, устою ли я перед натиском сотни, а то и тысячи таких Мар. Что ж, нынче представился случай проверить, кто более могуч: я или Мара". Так решив, бодхисаттва взял чашу для подаяния, вышел из покоев, остановился на краю ямы с пылавшими угольями и вперил взгляд в пространство. Узрев Мару, он спросил: "Кто ты?" – и, услышав в ответ: "Я Мара", – во второй раз спросил: "Это ты сотворил яму с пылающими угольями?" "Да, я!" – отвечал Мара. "Зачем?" – в третий раз спросил бодхисаттва. "Чтобы ты не мог подать милостыни и чтобы Паччека будда лишился жизни", – сказал Мара. "Не бывать этому! – воскликнул бодхисаттва. – Ты не лишишь Паччека будду жизни, а мне не помешаешь подавать милостыню. Сейчас я посмотрю, кто могущественнее – ты или я". И бодхисаттва, продолжая стоять на самом краю ямы, обратился к Паччека будде. "Почтенный Паччека будда, – молвил он, – пусть низринусь я в эту яму, всё равно не отступлюсь! Об одном тебя молю: окажи милость, прими от меня подаяние". И бодхисаттва спел такую гатху:

В чистилище низвергнусь лучше я,

Пусть в пропасть полечу вниз головою,

Но скверному свершиться я не дам.

Прими ж моё даяние благое!

Вслед за тем бодхисаттва, исполненный решимости, схватил чашу для подаяния и хотел было шагнуть прямо в пылающую яму, но в тот же миг со дна её на все восемь десятков локтей поднялся ввысь прекрасный в своём совершенстве огромный лотос, а раскрывшиеся лепестки его оказались прямо под ногами бодхисаттвы. Из лотоса высыпалась целая мера золотой пыльцы прямо на Великосущего, и всё тело его засверкало, будто покрылось золотом. И, стоя в самой середине цветка, бодхисаттва наполнил изысканнейшими яствами чашу Паччека будды, и Паччека будда принял ту чашу и поблагодарил бодхисаттву, после чего закинул чашу прямо в небо и на глазах у всех сам туда взлетел, оставляя за собой облачный след причудливой формы, и направился в сторону Гималаев. Мара же, посрамлённый, в дурном расположении духа, отбыл в свою обитель. А бодхисаттва всё ещё стоял в самой сердцевине лотоса, наставляя собравшихся в дхамме, восхваляя благостность даяния; затем, сопровождаемый многочисленной свитой, он проследовал во внутренние покои дома. До конца отпущенного ему срока бодхисаттва подавал милостыню и творил иные добрые дела и с кончиною перешёл в другое рождение в согласии с накопленными заслугами".

И Учитель повторил: "Не то удивительно, мирянин, что ты, обретший прозрение, избежал соблазна, исходившего от женщины-духа, – деяния мудрых в прежние времена – вот что поистине достойно удивления!" И, закончив своё наставление в дхамме, Учитель истолковал джатаку, так связав перерождения: "Паччека будда в ту пору свершил свой великий и окончательный Исход, а бенаресским торговцем, который посрамил Мару и, находясь в сердцевине лотоса, сумел подать Паччека будде милостыню, был тогда я сам".

Джатака о Лосаке

Sutta pitaka. Khuddaka nikāya. Jātaka. Eka-Nipata. 41 Losaka-Jataka.

Перевод с пали Б.А. Захарьина.

Со слов: "Кто друга наставлений не приемлет..." – Учитель – он жил тогда в Джетаване – повёл рассказ об одном тхере по имени Лосака Тисса. Если вы спросите: "Кто же такой этот Лосака Тисса?" – то знайте, что Лосака, сын рыбака, жившего в царстве Косалы, был погубителем собственного рода, а также он был монахом, которому никто не хотел давать подаяния. Ибо тотчас же по скончании его прежнего существования он возродился в лоне рыбачки, жившей в рыбацкой деревне царства Косалы. Кроме семьи рыбачки, в деревне жили и другие семьи – всего тысяча, – тоже принадлежавшие к рыбацкому роду. В тот самый день, когда рыбачка зачала Лосаку, все жители деревни, с сетями в руках, отправились на рыбную ловлю: кто на реку, кто – на пруд, кто – ещё куда-нибудь, но ни один не поймал даже самой маленькой рыбки. Так с того дня и повелось, и дела у рыбаков шли всё хуже и хуже.

Ещё до того, как Лосака был зачат в лоне рыбачки, деревня семь раз горела, и семь раз её постигала кара правителя, так что жители её со временем обнищали. И стали они тогда рассуждать: "Прежде всё было хороню, ныне же становится всё хуже и хуже. Не иначе как появился среди нас кто-то, приносящий несчастье. Давайте разделимся". И стали они жить порознь: пять сотен семей вели своё хозяйство, пять сотен – своё. И вот та половина, в которую вошли родители Лосаки, бедствовала, у другой же половины дела пошли на лад. И решили тогда поделить пополам каждую из половин, и поступали так много раз, покуда не выделилась изо всех одна семья. Тут стало ясно, что она и есть источник несчастий; тогда всех, кто принадлежал к этой семье, побили и выгнали вон.

Мать Лосаки – а изгнали именно её семью – с трудом зарабатывала себе на пропитание; когда же приспел срок, благополучно разрешилась в укромном месте. Надобно сказать, что существо, возродившееся в последний раз, не может быть уничтожено, ибо в сердце его пылает огонь грядущего арахатства, подобно тому как пылает огонь укрытого на дне кувшина светильника, невидимого и неугасимого. Так вот, мать Лосаки заботилась о младенце, покуда он не научился ходить, а потом сунула ему в руку чашу для подаяний и, послав его собирать милостыню, сама убежала прочь. С тех пор младенец рос один, питаясь подаянием. Спал, где придётся, не мылся, не холил своё тело, словом, жил подобно отпрыску грязных демонов-пишача, питающихся сырым мясом. Прошло семь лет, младенец подрос и теперь кормился рисом, который подбирал по зёрнышку, будто ворона, у ворот одного из домов, на том месте, где обычно мыли котлы, выбрасывая из них остатки пищи.

Однажды тхера Сарипутта, предводитель воинства дхаммы, отправился за подаянием и, встретив на пути в Саваттхи этого мальчика, подумал: "Из какой он деревни? Всем видом своим он рождает в сердце великое сострадание". Питая к ребёнку неподдельную нежность, Сарипутта окликнул его:

"Эй, подойди-ка сюда". Мальчик подошёл к тхере и почтительно его приветствовал. "Из какой ты деревни и где твои мать с отцом?" – спросил тхера, на что мальчик ответил: "Мои мать с отцом, почтенный, бросили меня и сбежали, сказав, что утомились от забот обо мне". "А не хотел бы ты принять монашество?" – спросил тогда тхера. "Почтенный, – ответил мальчик, – я бы очень хотел, но кто возьмёт в монахи такого бродягу, как я?" "Я возьму", – ответил тхера. "Что ж, – обрадовался мальчик, – возьми!" Тхера накормил его вкусной пищей, отвёл в монастырь и сам искупал. Так мальчик стал монахом.

К старости Лосака стал известен как "тхера Лосака Тисса", но он не достиг высшей мудрости, и доставалось ему немногое. Ибо, как ни велико было подаяние, он ни разу не смог набить живот и лишь кое-как поддерживал своё существование. Потому что стоило положить ложку рисовой каши в его чашу для подаяний, как начинало казаться, будто чаша полна до краёв, и люди, думая: "У этого чаша полна", – уносили рис и раздавали его другим просящим подаяние. Ещё говорят, что, когда в чашу Лосаки клали рис, рис тотчас же исчезал. Точно так же было у Лосаки и с другой пищей. Даже когда со временем он развил в себе внутреннее зрение и способность к сосредоточению и обрёл высший плод арахатства, ему всё равно доставалось немногое.

И вот, когда наконец запас созедателей, поддерживавших в Лосаке жизненные силы, иссяк и настал день его полного и окончательного Исхода, Сарипутта, предводитель воинства дхаммы, зная об этом, стал думать: "Ныне – день великой ниббаны тхеры Лосаки Тиссы, и мне надлежит позаботиться о том, чтобы ему сполна досталась пища, в которой он нуждается". Решив так, Сарипутта вместе с Лосакой отправился в Саваттхи, где было много жителей, но сколько ни протягивал руку за подаянием, из-за Лосаки никто ничем его не оделял, разве что почтительными приветствиями. Тогда тхера сказал: "Ступай, почтенный, посиди в зале собраний", – и отправил Лосаку обратно в монастырь, а сам, быстро наполнив свою чашу подаяниями, повелел доставить её и передать Лосаке; посыльные же, взяв у Сарипутты чашу, не донесли её до Лосаки, а по дороге сами всё съели. Когда Сарипутта возвратился в монастырь, тхера Лосака Тисса вышел его приветствовать, и Сарипутта спросил: "Ну что, почтенный, досталась тебе еда?", на что Лосака ответил: "Ещё достанется, высокочтимый". Сарипутта с беспокойством осведомился, который час, и, узнав, что время для трапезы уже миновало, отвёл тхеру Лосаку в залу собраний и, наказав: "Побудь-ка здесь, почтенный", сам отправился во дворец правителя Косалы. Правитель приказал взять у тхеры чашу для подаяний, но, зная, что не время сейчас монахам есть горячую пищу, распорядился наполнить её до краев сластями четырёх видов. Сарипутта принёс чашу в монастырь и сказал Лосаке: "Вот, почтенный Тисса, отведай-ка этого мёда, и сладкого масла, перетопленного с обычным, и патоки!" Но Лосака постыдился есть при великом Сарипутте, тогда Сарипутта сказал ему: "Что же ты, почтенный Тисса, садись и ешь, а я буду стоять рядом и держать чашу. Ибо стоит мне выпустить сию чашу из рук, как в ней ничего не останется!" И почтенный тхера Лосака Тисса принялся есть, в то время как Сарипутта, предводитель воинства дхаммы, стоял рядом и держал чашу с пищей! И благодаря духовной силе и благородству великого тхеры пища не пропадала, и Лосака Тисса ел, сколько хотел, и наелся досыта. В тот же день он ушёл в ниббану и так свершился Исход, после которого уже не наступает возвращение в сансару! Сам Всепробуждённый был при том, когда тело ушедшего в ниббану Лосаки предавали огню. Пепел и кости собрали и изготовили священную усыпальницу.

Вскоре после этого монахи, сидя как-то в собрании, рассуждали: "Этот тхера Лосака, почтенные, не отличался святостью, и ему доставалась самая малость! Как же, не накопив святой заслуги и вечно нуждаясь, он сумел обрести благородную дхамму архатства?" В это время в залу собраний вошёл Учитель и спросил бхиккху: "О чём это вы, братия, здесь толкуете?" – и те рассказали ему, о чём вели речь. "Братия, – молвил тогда Учитель, – этот ушедший в ниббану бхиккху сам был повинен в том, что ему достаналась лишь малость, и сам достиг архатства! Ибо от того, что прежде мешал другим получать, он и сам получал самую малость, а благодаря тому, что, впрягшись в йогу, он сосредоточенно размышлял над непостоянством, страданием и бесконечностью, которые являются сутью вещей, обрёл он затем благородный плод архатства". И, поясняя сказанное, Учитель поведал монахам о том, что случилось в прошлой жизни.

"Во времена Всесветлого Будды Кассапы жил в одном селении некий бхиккху. Ему, безупречному в своей монашеской жизни, исполненному нравственных совершенств и способному к глубокому внутреннему сосредоточению и размышлению при посредстве йоги, покровительствовал некий землевладелец. И вот однажды в деревню, где жил этот землевладелец, явился ни разу там не бывавший тхера. Он порвал узы мирской скверны и достиг архатства, но со своими товарищами держался как с ровней. Землевладелец поглядел, как тхера ходит, стоит, сидит и лежит, очистился духом и, пребывая в блаженстве, взял у него чашу для подаяний, повёл в дом и со всем почтением пригласил сесть за трапезу. Потолковав немного с хозяином о дхамме, тхера поднялся, собираясь уйти, тогда хозяин, сложив почтительно руки, стал его упрашивать: "Почтенный, остановись в монастыре, который неподалёку от моего дома; я хотел бы вечером повидаться с тобой". Тхера отправился в указанный монастырь, приветствовал настоятеля и, испросив его дозволения, смиренно сел в сторонке. Настоятель встретил его весьма дружелюбно и спросил: "Получил ли ты, почтенный, какое-нибудь подаяние, сыт ли?" "Да, сыт", – ответил тхера. "Где же тебе подали?" – вновь спросил настоятель. "Да неподалёку от вас – в доме одного землевладельца", – молвил тхера и попросил отвести его в келью. Когда же его отвели туда, он отставил в сторону чашу для сбора подаяний, откинул монашескую накидку и, приняв позу лотоса, погрузился в блаженство сосредоточенного размышления о плодах, даруемых благородным Восьмеричным Путём.

Землевладелец же, как только наступил вечер, захватил с собой цветочные гирлянды и светильники, заправленные маслом, и отправился в монастырь. Там он почтительно приветствовал настоятеля и спросил: "Скажи, уважаемый, не поселился ли в вашем монастыре один тхера?" "Да, поселился", – ответил настоятель. "Где же он?" – вновь спросил землевладелец. "Да вон в той келье", – ответил настоятель. Тогда землевладелец вошёл в келью к тхере, почтительно его приветствовал и, смиренно усевшись в сторонке, стал внимать речам тхеры, пустившегося в рассуждения о дхамме. Когда же настала ночная прохлада, землевладелец возложил подношение перед ступою и священным дереном бо и возжёг светильники, после же, с согласия тхеры и настоятеля, пригласил их обоих его навестить и удалился.

А надобно сказать, что настоятель был тем самым монахом, которому покровительствовал землевладелец. И вот, когда землевладелец ушёл, настоятель стал размышлять: "Мой покровитель охладел ко мне. А если этот новый бхиккху пожелает остаться в нашем монастыре, то он совсем перестанет мною интересоваться". И, по недомыслию своему и на своё же несчастье, настоятель решил: "Придумаю какой-нибудь способ отвадить бхиккху от монастыря". И вот, когда тхера пришёл оказать подобающие почести настоятелю, тот не захотел даже с ним разговаривать. Тхера, достигший архатства, без труда определил намерения настоятеля и, помыслив: "Настоятель не ведает, что я не помеха ни в дружбе его с семейством землевладельца, ни в монастыре", вернулся к себе в келью и погрузился в блаженство сосредоточенного размышления о плодах, приносимых благородным Восьмеричным Путём.

На следующий день настоятель, едва коснувшись пальцами будильного гонга и легонько постучав ногтем в дверь кельи, где находился тхера, отправился в дом своего покровители. Принимая из рук настоятеля чашу для подаянии и предлагая ему занять почётное место, хозяин осведомился: "А где же тот тхера, что прибыл недавно, почтенный?" "Не знаю, – ответил настоятель, – куда подевался твой друг: я бил в будильный гонг, громко стучал в дверь его кельи, но не смог добудиться. Должно быть, вчера он объелся у тебя в доме и всю ночь маялся животом. Ты, верно, сейчас умиляешься тому, что тхера до сих нор изволит почивать, – что ж, умиляйся этому и впредь". Тем временем тхера, достигший архатства, как только пришло время отправляться за подаянием, искупался, накинул монашескую накидку, взял чашу для подаяний и, взмыв в небеса, перенёсся куда-то в другое место. Землевладелец же накормил настоятеля рисовой кашей, обильно сдобренной топлёным маслом, мёдом и патокой, потом взял у него чашу для подаяний и, посыпав рис толчёными ароматными специями и хорошенько перемешав его, наполнил до краёв чашу и, подавая её настоятелю, молвил: "Почтенный, тот тхера, должно быть, ещё не отдохнул после долгого пути, так ты, уж будь добр, снеси ему это". Не выказав недовольства, настоятель взял чашу и пошёл в монастырь, размышляя по дороге: "Если бхиккху отведает такой отменной рисовой каши, то потом никакими силами не выгонишь его вон. Если отдать кому-нибудь эту кашу, поступок мой скоро обнаружится; если выплеснуть её в воду – на поверхности появятся жирные пятна; бросить на землю – увидят вороны и налетят стаей. Куда же всё-таки деть её?" Размышляя так, настоятель набрёл на место, где выжигали древесный уголь; раскидал землю, выплеснул кашу, а сверху набросал углей и пошёл в монастырь. Не найдя там тхеры, настоятель подумал: "Конечно же, этот достигший архатства бхиккху узнал мои мысли и ушёл прочь. О, горе мне: в угоду чреву своему я свершил недостойное".

И впал настоятель с той самой поры в великое уныние, стал будто дух, обернувшийся человеком. Вскорости истёк срок его тогдашнего существования, и он обрёл новое рождение в чистилище, где и очищался в кипящей воде много сотен тысяч лет. Продолжая очищаться, в течение пятисот следующих существований он рождался яккхой, который только раз за всё это время мог наесться досыта, набив своё брюхо отбросами. В следующие же пятьсот рождений он был псом, и ему тоже всего раз было дозволено набить своё брюхо помоями, всё же остальное время он никогда не наедался досыта. Очередное своё рождение настоятель обрёл в царстве Косалы, в бедной деревенской семье, которая после появления его на свет впала в ещё большую нищету. Ни разу не удалось ему наполнить живот свой чуть выше пупка хотя бы жидкой рисовой кашицей. Нарекли его Миттавиндака, что значит "Ищущий дружбы".

Не в силах более терпеть мучения, преследовавшие их после рождения сына, мать и отец Миттавиндаки стали колотить его, а после и вовсе выгнали из дому, сказав: "Ступай прочь, источник зла!" Лишившись крова, стал Миттавиндака скитаться, покуда не попал в Бенарес. А там в это время как раз жил бодхисаттва, известный всему миру наставник, у которого было до пяти сотен юных брахманов-учеников. Так уж повелось у бенаресцев, что они помогали отпрыскам бедных семей, и тем дозволено было бесплатно учиться. Миттавиндаку определили в ученики к бодхисаттве, чтобы он учился добру, но мальчик был груб, непослушен, вечно затевал драки с другими учениками. Когда же бодхисаттва ему выговаривал, не внимал его наставлениям, и из-за него уменьшились доходы бодхисаттвы от наставничества. И вот, рассорившись с остальными учениками и не желая внимать наставленьям, Миттавиндака сбежал от бодхисаттвы и вновь стал бродяжничать, пока не занесло его в одну отдалённую деревушку, где он нанялся на работу, тем и жил. Вскоре он женился, взял в жёны нищенку, и она родила ему двух детей. Жители деревни, полагая, что Миттавиндака способен растолковать им, какое учение истинно, а какое ложно, платили ему как наставнику и дали хижину на краю деревни, где он и поселился. Но после этого жителей этой глухой деревушки семь раз постигала кара правителя, семь раз горели дома, и семь раз высыхали пруды, откуда они брали воду. И поняли люди: прежде, покуда не было Миттавиндаки, не случалось несчастий; теперь же день ото дня становится всё хуже и хуже. Миттавиндаку побили и со всем семейством выгнали из деревни. Забрав чад своих и домочадцев, Миттавиндака отправился куда глаза глядят и в конце концов поселился в лесу, где хозяйничали демоны. Демоны убили детей и жену Миттавиндаки, сожрали их, а сам он убежал и снова стал скитаться, покуда не забрёл в одну прибрежную деревню, называемую Гамбхира. И забрёл он туда в тот самый день, когда из деревни должно было отплыть за море торговое судно, нанялся на то судно и отплыл вместе с ним. Семь дней плыло судно, а на седьмой день вдруг остановилось посреди моря, будто на скалу натолкнулось. Принялись тогда все, кто был на судне, тянуть жребий, чтобы узнать, кто приносит несчастье, и семь раз падал жребий на Миттавиндаку. Сунули тогда в руки Миттавиндаке связку бамбуковых прутьев, раскачали его и бросили в море. И только бросили его в море, как судно тот же час сдвинулось с места.

Миттавиндака же, ухватясь за связку бамбуковых прутьев, отдался на волю волн. Из-за того, что во времена Всепробуждённого Будды Кассапы Миттавиндака был монахом, следовал нравственным заветам и потому обладал, хотя и незрелым, плодом святой заслуги, он, странствуя по морю, наткнулся на волшебный дворец, весь прозрачный, где обитали четыре дочери неба, и прожил в этом дворце Миттавиндака семь дней, вкушая блаженство. Отправляясь терпеть семидневное страдание, дочери неба наказали Миттавиндаке: "Оставайся здесь, покуда мы не вернёмся", – но только они отбыли, как Миттавиндака вновь уцепился за свою связку бамбуковых прутьев и отправился дальше. Странствуя по морю, он наткнулся на волшебный дворец, весь из серебра, где обитали восемь дочерей неба, пожил там и поплыл дальше. Приплыл во дворец из самоцветов, где обитали шестнадцать дочерей неба, пожил там, затем пожил ещё в золотом дворце, где обитали тридцать две дочери неба. Не слушая их советов, отправился дальше и плыл, покуда не увидел раскинувшийся на одном из островов город яккхов и бродившую там по берегу яккхини в обличье козы. Не ведая, что перед ним яккхини, Миттавиндака подумал: "Полакомлюсь-ка я козьим мясом", и ухватил яккхини за ногу. Тогда яккхини схватила Миттавиндаку, подняла в воздух и изо всей своей яккхической силы швырнула в пространство. И была эта сила столь велика, что Миттавиндака перелетел через море и вновь оказался в Бенаресе; упал он в заросли терновника, который рос по краям рва, окружавшего городские стены Бенареса, и покатился вниз по силону. Катился до тех пор, покуда не растянулся на земле. А надобно сказать, что в ту пору во рве прятались похитители царских коз, и пастухи, решив во что бы то ни стало изловить мошенников, подкарауливали их, укрывшись неподалёку.

Миттавиндака же, поднявшись с земли, увидел пасущихся коз и подумал: "Коза, которую я ухватил на острове за ногу, бросила меня сюда; ухвачу-ка я и сейчас какую-нибудь козу за ногу. Может быть, она забросит меня снова в море, в волшебный дворец к дочерям неба?" И, не ведая, что творит, Миттавиндака ухватил одну из коз за ногу, отчего та принялась громко блеять. Со всех сторон сбежались пастухи, вопя: "Так вот он, тот вор, который так долго кормился царскими козами!"; и они схватили Миттавиндаку, избили его и, связав, потащили к царю. А в это самое время бодхисаттва в сопровождении всех пятисот своих юных учеников как раз выходил из города, направляясь к реке для омовения. Увидев Миттавиндаку и узнав его, он спросил у пастухов: "Любезные, да ведь он живёт у нас, куда же вы его тащите?" "Почтенный, – отвечали пастухи, – он ворует коз, он вот и сейчас собирался уворовать одну, ухватив её за ноги. За это мы и изловили его". "Лучше отдайте его нам в прислужники, – сказал тогда бодхисаттва, – пусть живёт под нашим присмотром". "Ладно, почтенный", – согласились пастухи и, отпустив Миттавиндаку, пошли своей дорогой. Тут бодхисаттва обратился к Миттавиндаке: "Где это ты пропадал столько времени?" И Миттавиндака поведал бодхисаттве о том, что с ним произошло. "Вот, – сказал тогда бодхисаттва, – кто не внимает наставленьям друзей, неизменно терпит великие муки". И, поясняя сказанное, он спел такую гатху:

Кто друга наставлений не приемлет,

Словам работы дружеской не внемлет,

Тому, как Миттавиндаке, страданья

Терпеть – кто будет слушать оправданья?

С истечением же отпущенного им срока и наставник и Миттавиндака перешли в иные рождения в согласии с накопленными заслугами".

Учитель повторил: "Этот Лосака, монахи, сам был повинен в том, что ему доставалось лишь малое, и сам достиг архатства!" И, закончив наставление в дхамме, Учитель истолковал джатаку, так связав перерождения: "Миттавиндакой был тогда тхера Лосака Тисса, известным же всему миру наставником – я сам".

Джатака о голубе

 Sutta pitaka. Khuddaka nikāya. Jātaka. Eka-Nipata. 42 Kapota-Jataka.

Перевод с пали Б.А. Захарьина.

Со слов: "Кто друга наставлений не приемлет..." – Учитель – он жил тогда в Джетаване – начал повествование о жадном и завистливом монахе. О том, как выказывал этот монах свой нрав, мы узнаем из Джатаки о вороне, которая содержится в Девятой книге, а пока скажем лишь, что Учитель однажды обратился к этому жадному, завистливому бхиккху: "Брат мой, правду ли говорят, что ты жаден и завистлив?" "Правду, почтенный", – ответил монах. "О бхиккху, – молвил Учитель, – ведь и прежде ты был жаден и завистлив, тем и погубил себя, мудрые же по твоей вине лишились крова!" И Учитель поведал о том, что было в прежней жизни.

"Во времена стародавние, когда на бенаресском престоле восседал царь Брахмадатта, бодхисаттва родился в облике голубя. В ту пору бенаресцы, в стремлении творить добро, развешивали повсюду сплетённые из соломы птичьи домики, дабы птицы могли спокойно вить свои гнёзда. Повесил такой домик у себя на кухне и повар одного бенаресского торговца. Там и поселился бодхисаттва. На заре вылетал искать корм, с наступлением вечера возвращался. Так и жил.

Однажды некий ворон, пролетая над кухней, учуял запах рыбы и мяса, которые готовились там с острыми приправами. Позарился на них ворон и подумал: "Как бы отведать мне рыбы и мяса?" И, размышляя так, сел на землю неподалёку и просидел до вечера, пока не вернулся бодхисаттва, летавший на поиски корма. И когда он влетел в кухню, подумал ворон: "Вот этот голубь и поможет мне отведать мясо и рыбу".

Едва настало утро, ворон снова прилетел на то же место. Увидел бодхисаттву, который, как обычно, отправлялся на поиски корма, и последовал за ним, летя так близко, что бодхисаттва у него спросил: "Зачем ты, друг, преследуешь меня?" "Господин, – ответил ворон, – меня влечёт сиянье твоей славы, я везде и всегда хочу следовать за тобой". "Но, друг, – ответил бодхисаттва, – ты ешь одно, я ем другое, и следовать тебе за мной не надо". Но ворон стал просить: "О господин, ты будешь есть своё, а я – своё. Позволь мне только рядом быть с тобой". "Что ж, – согласился бодхисаттва, – лети, но помни, ворон: ты должен довольствоваться малым". Дав такое наставление ворону, бодхисаттва опустился на землю и принялся искать зёрнышки. Пока бодхисаттва насыщался, ворон шёл за ним и выклёвывал из-под коровьих лепёшек жуков и ко-зявок. Набив живыми тварями брюхо, ворон приблизился к бодхисаттве и сказал ему: "Уж сколько времени ты насыщаешься, о господин! Есть лищнее – негоже!" К вечеру бодхисаттва насытился и вернулся в кухню, где жил; вместе с ним прилетел и ворон. Повар увидел его и сказал: "Наш голубь привёл с собой какую-то птицу". Сказав так, повар подвесил ещё один соломенный домик – для ворона. С той поры обе птицы стали жить вместе на кухне.

Однажды торговец, у которого служил повар, закупил много рыбы. Повар взял рыбу и развесил её на кухне. Ворон смотрел на рыбу жадными глазами и думал: "Завтра непременно останусь дома и уж тогда наемся вволю". Всю ночь ворон не спал, мучаясь от жадности. Утром бодхисаттва снова собрался лететь на поиски корма и сказал ворону: "Полетели, дружище!" Но ворон ответил: "Лети, господин, без меня, а я не могу: животом маюсь". "Вот уж, друг, – отвечал бодхисаттва, – никогда не слышал, чтобы ворон животом маялся. Что слабость одолевает ворона в одну из ночных страж – про это слышал! Но стоит ему фитиль проглотить – и слабость как рукой снимет. Может, тебе охота полакомиться рыбой, что тут развешана? Так ведь рыба для людей лакомство, а не для тебя. Полетим-ка лучше вместе искать корм". "Не могу, господин", – отвечал ворон. "Что ж, – сказал бодхисаттва, – посмотрим потом, правду ты говоришь или нет. Об одном лишь прошу: не поддавайся соблазну, довольствуйся малым". Сказал так бодхисаттва и улетел.

Повар тем временем нарезал рыбу. Потом приоткрыл крышки горшков, чтобы еда, которая варилась, не выкипала, на один из горшков положил сито, вышел на улицу и стал вытирать пот. Ворон, сидевший в домике, тотчас же высунул голову, оглядел кухню и, убедившись, что повара нет, подумал: "Наконец-то исполнится моё заветное желание, и я полакомлюсь! Не знаю только, за что лучше приняться: за целую рыбу или за ту, что нарезана?" Ворон подумал-подумал и решил: "Нарезанной рыбой будешь долго набивать брюхо, утащу-ка я лучше целую рыбину к себе в домик и там, не торопясь, съем". Решил так ворон, вылетел из своего домика и сел прямо на сито. Раздался грохот. На шум прибежал повар и спросил: "Что ещё там стряслось?" – и тут увидел ворона. "А, – воскликнул повар, – этот злодей хочет сожрать рыбу, которую я приготовил для хозяина! А кто, спрашивается, меня кормит: хозяин или этот глупец? Да что проку от этого ворона?" С этими словами повар запер кухню, поймал ворона, повыдергивал у него все перья, растолок в миске имбирь, добавил тмина и других пряностей, насыпал соли и, перемешав всё это со скисшим пахтаньем, густо намазал этим месивом ощипанного ворона, а потом забросил его в соломенный домик. Там ворон и валялся, мучаясь от нестерпимой боли.

Вечером прилетел домой бодхисаттва, увидел ворона в столь бедственном положении и воскликнул: "О алчный! Не послушался ты меня и терпишь ныне из-за своей жадности великие муки!" И он спел такую гатху:

Кто друга наставлении не приемлет,

Словам заботы дружеской не внемлет,

Поплатится, как ворон, что советам

Не внял – и горько пожалел об этом.

И, добавив к этому: "Отныне и я не могу оставаться здесь!" – бодхисаттва улетел прочь, а ворона на кухне настигла смерть. Повар выкинул его вместе с соломенным домиком в помойную яму".

И Учитель повторил: "Не только ныне, бхиккху, жаден ты и завистлив, прежде ты был таким же, и ещё тогда из-за твоей жадности и завистливости мудрые принуждены были покинуть своё жилище!"

И, наставив слушателей в дхамме, Учитель разъяснил им суть четырёх благородных истин, после чего бхиккху сделался "невозвращающимся". Учитель же, связывая прошлую жизнь с нынешней, так истолковал джатаку: "Вороном в ту пору был жадный и завистливый бхиккху, голубем – я сам".

Джатака о змее

Sutta pitaka. Khuddaka nikāya. Jātaka. Eka-Nipata. 43 Veluka-Jataka.

Перевод с пали Б.А. Захарьина.

Словами: "Кто друга наставлений не приемлет..." – Учитель – он жил тогда в Джетаване – начал рассказывать об упрямом монахе. Спросил однажды Всеблагой этого монаха: "Правду ли говорят, брат мой, что ты упрям?" "Сущую правду, почтенный!" – ответил он. "О бхиккху, – заметил Учитель, – тебе ведь не только теперь свойственно упрямство: и прежде уже ты был упрям. Только потому, что из-за своего упрямого нрава не послушал советов мудрых людей, ты и погиб, укушенный змеёй!" И, поясняя сказанное, Учитель поведал о том, что было в прежней жизни.

"Во времена прошедшие, когда на бенаресском престоле восседал Брахмадатта, бодхисаттва родился на земле в богатой семье, в царстве Каси. По достижении зрелости он уразумел, что источник страданий – страсти, а счастье – в самообуздании, избавился от страстей и стал отшельником. Поселясь в Гималаях, достиг он высших ступеней йоги и овладел всеми пятью ступенями истинного знания и восемью совершенствами. Постоянно предаваясь блаженному погружению в глубины сосредоточенного размышления, бодхисаттва со временем стал наставником всей общины. Жил он в окружении множества святых людей, числом до пятисот.

Случилось так, что какая-то ядовитая змея, переползая, как и все её сородичи, с места на место, появилась близ хижины одного из отшельников. Отшельник поймал змею, посадил её в полый кусок бамбука и держал при себе, выказывая почти отцовскую любовь. И, так как змея жила в бамбуке, её прозвали "Велука", то есть "Обитающая в бамбуке", а оттого, что монах питал к змее почти отцовские чувства, отшельники дали ему прозвище "Велука-пита", "Отец Обитающей в бамбуке".

Прослышав о том, Бодхисатта стал спрашивать монахов, правда ли, что один из отшельников держит в доме змею. Узнав, что это правда, он принялся увещевать бхиккху: "Нельзя доверять змеям, брат мой, не держи её у себя!" Но отшельник отвечал ему: "Эта змея для меня будто любимый ученик для наставника. Я просто не смогу жить без неё!" "Что ж, поступай как хочешь, – сказал бодхисаттва, – знай только, что именно из-за неё ты и простишься с жизнью". Отшельник, однако, не послушал бодхисаттву и не захотел расстаться со змеёй.

Через некоторое время отшельники отправились заготовлять плоды – спелые и неспелые. Два-три дня они прожили в лесу, в месте, где плодов было видимо-невидимо и их было легко собирать. Монах, прозванный "Отцом Обитающей в бамбуке", тоже был там. Змею же он оставил дома в полом куске бамбука. Когда наконец отшельники воротились к себе в обитель, бхиккху, спеша накормить свою любимицу, вынул из бамбука затычку и вытянул руку, приговаривая: "Иди сюда, деточка! Иди, голодная моя!" Змея же, разозлённая тем, что ей пришлось поголодать несколько дней, вонзила зубы прямо в протянутую руку отшельника. Отшельник упал бездыханный, а змея уползла в лес. Видевшие всё это рассказали о происшедшем бодхисаттве, и тот распорядился сжечь тело покойного. Желая наставить в дхамме отшельников, которые пришли и расселись вокруг, бодхисаттва спел им такую гатху:

Кто друга наставлений не приемлет,

Словам заботы дружеской не внемлет,

Тот неизбежно смерть находит в муке.

Подобен он "Отцу Змеи в бамбуке".

И, наставив так подвижников, бодхисаттва затем сам приобщился к четырём величайшим добродетелям. С истечением же отпущенного ему срока он возродился в мире Брахмы". И Учитель повторил: "Не только ведь теперь, бхиккху, свойственно тебе упрямство: и прежде уже из-за своего упрямого нрава ты погиб, укушенный змеёй". Заканчивая своё наставление в дхамме. Учитель истолковал джатаку, так связав перерождения: "В ту пору "Отцом Обитающей в бамбуке" был упрямый бхиккху, отшельниками – ученики Пробуждённого, наставником же – я сам".

Джатака о моските

Sutta pitaka. Khuddaka nikāya. Jātaka. Eka-Nipata. 44 Makasa-Jataka.

Перевод с пали Б.А. Захарьина.

"Уж лучше недруг, что умён..." – сказал по поводу неких деревенских глупцов Учитель, совершавший святое паломничество в Магадху.

Рассказывают, что как-то Татхагата отправился из Саваттхи в царство Магадха. Он ходил, собирая подаяние, от селения к селению и однажды забрёл в деревушку, населённую почти сплошь одними глупцами. "Братья! Когда мы ходим в лес на работу, москиты накидываются на нас тучей, и мы не можем работать, – сказали эти глупцы. – Возьмём же луки, стрелы и прочее оружие и пойдём на москитов войной. Уничтожим их, истребим всех до последнего!" Приняв такое решение, они отправились в лес и с криком: "Смерть москитам!" – налетели друг на друга и стали бить что было сил. В деревню они вернулись избитые, терпя великие мучения, – и сразу упали, кто где был: кто – посреди деревни, кто – в проулке, а кто – на околице.

В это время Учитель в сопровождении многих бхиккху и пришёл в деревню. Узнав о прибытии Учителя, немногие умные люди из тамошних жителей возвели на краю деревни навес от солнца и поднесли обильные подношения Пробуждённому и монашеской общине. Затем они с почтением поклонились Учителю и сели в сторонке. Учитель же, видя повсюду валяющихся раненых, сказал немногим праведникам, которые не принимали участия в драке: "Как много у вас больных! Что с ними такое?" "Почтенный, – отвечали праведники, – эти люди пошли войной на москитов, но только попусту исколотили друг друга и сами навлекли на себя беду". Учитель заметил: "Не только ведь ныне глупцы эти, пойдя войной на москитов, нанесли увечья друг другу. И прежде случалось им убивать своих же приятелей вместо москитов". И, уступая просьбам собравшихся, Учитель в пояснение сказанного поведал о том, что было в прошлой жизни.

"Во времена минувшие, когда на бенаресском престоле восседал Брахмадатта, бодхисаттва жил в том же городе, занимаясь торговлей. А в одной глухой деревушке царства Каси жило множество плотников. Как-то раз некий седовласый плотник обрабатывал кусок дерева. Вдруг ему на лысину, сверкавшую, словно полированное бронзовое блюдо, уселся москит и вонзил своё жало, будто отточенный клинок, в темя плотника. Плотник закричал своему сыну, что сидел рядом: "Сыночек, москит вонзил своё жало, словно кинжал, мне в самое темя, сгони-ка его!". "Потерпи, отец, – ответил сын, – сейчас я прикончу его одним ударом!" Тут надо сказать, что бодхисаттва, странствуя со своим товаром, оказался в этой деревне и в тот самый миг сидел в мастерской плотника, наблюдая за происходящим.

Когда плотник крикнул сыну: "Сынок, сгони же этого москита!" – молодой человек отозвался: "Сейчас сгоню, отец!" Схватив остро отточенный топор, что лежал за спиной у отца, он вскричал: "Смерть тебе, москит!" – и одним ударом раскроил бедному плотнику череп. Тот сию же минуту испустил дух. "Лучше уж на его месте был бы умный враг, – подумал видевший всё это бодхисаттва, – по крайней мере, страшась наказания, он не совершил бы человекоубийства". И, думая так, бодхисаттва спел такую гатху:

Уж лучше недруг, что умён – и слишком,

Чем друг, что вовсе обделён умишком.

Хотел прибить москита сын-глупец,

Но пал безвинной жертвою отец.

Сказав, что он думал, бодхисаттва поднялся и ушёл по своим делам. С концом тогдашнего своего существования он перешёл в иную жизнь в согласии с накопленными заслугами. Что до плотника, то родственники тотчас же предали его тело огню".

И Учитель повторил: "Так-то вот, братия! И в старые времена встречались глупцы, которые убивали людей вместо москитов". Закончив наставление в дхамме, он истолковал джатаку, так связав перерождения: "Мудрым торговцем, который спел стих и удалился, был тогда я сам".

Отшельник и мышонок

Sutta pitaka. Khuddaka nikāya. Jātaka. Eka-Nipata. 45 Rohini-Jataka.

Переводчик неизвестен.

"Ничтожный, обретя почёт, готов убить хозяина".

Так мышонок, тигром сделавшись, аскета вздумал убить.

Читраварна спросил Советника:

– Как это?

И тот рассказал.

В лесу, где совершал подвижничество великий риши Гаутама, жил отшельник Махатапа.

Однажды он увидел там мышонка, принесённого вороной. Тогда по присущему ему состраданию этот отшельниквырастил его, кормя зёрнами риса.

И как-то кошка побежала к мышонку, чтобы съесть его. Видя её, тот укрылся на груди отшельника.

Тогда отшельник сказал:

– Мышонок, будь кошкой.

И вот эта кошка, увидев собаку, побежала прочь.

Тогда отшельник сказал:

– Ты боишься собаки, будь же собакой!

Но собака эта боялась тигра.

Тогда отшельник превратил собаку в тигра.

Однако и на тигра этого отшельник смотрел, как на мышонка.

И видя отшельника и тигра, все говорили: "Этот отшельник превратил мышонка в тигра".

Слыша это, тигр подумал: "Пока остаётся в живых этот отшельник, до тех пор не исчезнет позорная история о моём истинном обличье".

Поразмыслив так, он собрался убить отшельника. А отшельник, видя это, сказал:

– Будь снова мышью.

И превратил его в мышь. Поэтому я и говорю: "Ничтожный, обретя почёт..."

Джатака о "ведаббхе"

Sutta pitaka. Khuddaka nikāya. Jātaka. Eka-Nipata. 48 Vedabbha-Jataka.

Перевод с пали Б.А. Захарьина.

Со слов: "Кто средств в слепой алчности не выбирает..." – Учитель – он жил тогда в Джетаване – начал рассказ об одном глухом к советам добрых людей бхиккху. "Не только ведь ныне, брат мой, ты никого не слушаешь, – молвил Учитель этому монаху, – ты и прежде оставался так же глух к советам умных людей и за своё непослушание был разрублен надвое острым мечом и брошен на дороге. Мало того: только из-за твоего непослушания погибла добрая тысяча человек!" И он рассказал о том, что случилось в прошлой жизни.

"Во времена былые, когда на бенаресском троне восседал царь Брахмадатта, жил в одной деревне брахман, которому ведомо было заклинание "ведаббха". И было, говорят, заклинание это дороже всех сокровищ, потому что стоило только вперить взор в небеса и произнести его при благоприятном положении созвездий, как тотчас же проливался дождь из семи сокровищ мира: золота, серебра, жемчуга, кораллов, топазов, рубинов и алмазов.

Бодхисатта же в ту пору был учеником у этого брахмана. Однажды брахман по каким-то своим делам покинул деревню и направился в царство Чёти, взяв с собой и бодхисатту. Дорога в то царство пролегала через леса, где жила шайка из пятисот разбойников, грабивших прохожих. Эти-то разбойники и схватили бодхисатту и брахмана, знавшего "ведаббху".

Со всех, кто попадался им в руки, грабители брали выкуп: схватив двоих людей, одного всегда посылали за деньгами. Если, к примеру, они задерживали отца с сыном, то говорили отцу: "Ступай принеси нам денег, тогда отпустим твоего сына!"

Когда хватали мать с дочерью, посылали за выкупом мать; когда братьев разного возраста, вымогали у старшего выкуп за младшего, а когда в руки им попадались наставник со своим учеником, отправляли за выкупом ученика.

Задержав брахмана, знавшего "ведаббху", разбойники отправили бодхисатту за выкупом. Прощаясь, бодхисатта почтительно молвил наставнику: "Через день-другой я ворочусь, не падайте духом, послушайте только, что я вам скажу: нынче ночью расположение созвездий благоприятствует драгоценному дождю, но вы ни в коем случае не падайте духом, не произносите заклинание и не вызывайте дождь сокровищ. Иначе вы не только погибнете сами, но и погубите всех этих грабителей числом в пять сотен". И, дав такой совет наставнику, бодхисатта отправился за выкупом.

С заходом солнца разбойники крепко связали брахмана и уложили его рядом с собой. Вскоре на востоке взошла полная круглая луна. Обозрев расположение созвездий, брахман помыслил: "Созвездия благоприятствуют тому, чтобы вызвать дождь сокровищ. Зачем же мне терпеть такие мучения? Прочту-ка я заклинание, вызову драгоценный дождь, уплачу грабителям выкуп и пойду себе спокойно своей дорогой". И, приняв такое решение, он воззвал к грабителям: "Зачем вы меня здесь держите, добрые люди?" "Ради денежного выкупа, почтенный!" – ответили разбойники. "Если, – сказал им тогда брахман, – и впрямь вам нужны только деньги, развяжите меня, поскорей вымойте мне голову, наденьте на меня новое платье, умастите меня благовониями, украсьте цветочными гирляндами и оставьте в покое". Грабители послушались и сделали всё, как он просил. Брахман выждал момент, когда созвездия оказались о благоприятном положении, вперил взор в небеса и прочитал заклинание. С небес ливнем посыпались драгоценности. Разбойники собрали все сокровища и накидки, связали накидки в узлы и выступили в путь. Брахман поплёлся вслед за ними, держась поодаль.

Этих разбойников схватили другие разбойники, которых тоже было пятьсот человек. Когда первые спросили, зачем их взяли в плен, те ответили: "Ради денег!" И сказали им тогда первые разбойники: "Если вы ищете денег, схватите вон того брахмана: одним взглядом он может вызвать с неба дождь сокровищ – он нам и дал всю добычу". Грабители отпустили первых разбойников с миром и подступились к брахману: "Дай и нам тоже сокровищ!" Но брахман ответил: "Я могу дать вам сокровища, но не ранее чем через год: только тогда положение созвездий будет благоприятствовать драгоценному дождю. Подождите же, и я сумею побудить небеса пролиться для вас дождём сокровища!" Грабители, услышав это, пришли в ярость. "Проклятие! – вскричали они. – Злосчастный брахман! Другим ты тотчас же дал богатства, а мы должны ждать целый год!" Острым мечом они разрубили брахмана пополам и швырнули обрубки на дорогу. Потом убийцы пустились вдогонку за ушедшими вперёд разбойниками, напали на них и перебили всех до единого. Затем разделили захваченное богатство на две части, но оба их отряда принялись биться между собой, покуда не полегла половина. Так и продолжалось сражение, пока в живых не остались всего лишь двое, а прочие – без малого тысяча человек – погибли!

Двое уцелевших грабителей сумели унести всю добычу и спрятать её в густом лесу возле одной деревушки. Один из них – с мечом в руке – уселся сторожить сокровища, другой пошёл в деревню, чтобы раздобыть риса и приготовить еду. Воистину, однако, "зависть ведёт к погибели". Тот, что остался сторожить богатство, подумал: "Как только мой приятель вернётся, придётся делить богатство на двоих. Что, если, едва он приблизится, я ударю его мечом и покончу с ним?" Он обнажил меч и сел, ожидая возвращения своего приятеля. Тот между тем думал: "Придётся нам делить это богатство на двоих! Что, если подсыпать отравы в рис тому, кто остался? Покончу с ним, и все богатство достанется мне одному". Так решив, он сварил рис, наелся досыта, затем насыпал в горшок отравы и понёс его приятелю. Не успел он поставить горшок с рисом и выпрямиться, как приятель рассёк его мечом надвое. Потом спрятал останки в кустах, поел отравленного риса и тотчас же испустил дух. Вот так все они и нашли свою погибель из-за богатства!

Через день-другой бодхисатта пришёл с выкупом на условленное место. Не найдя там наставника, но зато увидев разбросанные вокруг сокровища, он понял: "Вероятно, наставник не послушал моего совета и вызнал драгоценный ливень. Из-за этого они все и погибли". С этой мыслью бодхисатта вышел на большую дорогу и вскоре увидел рассечённое надвое тело наставника. Подумал: "Он умер, оттого что не послушался меня", бодхисатта принялся собирать ветки для костра. Сложив погребальный костёр, он сжёг на нём останки наставника, принес в жертву богам лесные цветы и направился дальше. Пройдя ещё некоторое расстояние, он увидел пятьсот мертвецов, потом – ещё двести пятьдесят, и ещё, и ещё.

Идя дальше, он всё время натыкался на валявшиеся тут и там трупы. Всего оказалось их без двух тысяча. "Погибла, не считая двоих, целая тысяча, да и те двое, должно быть, тоже грабители, и потому им никак не удержаться от ссоры, – подумал бодхисатта. – Посмотрю, куда же они делись". Продолжая свой путь, он вскоре заметил уходящую в густой лес тропу, по которой двое грабителей тащили доставшееся им богатство. На этой троне бодхисатта натолкнулся на груду узлов, в которые были завязаны сокровища. Тут же лежал один мертвец, а возле него – перевёрнутая чаша с рисом. "Здесь они, видимо, и расправились друг с другом", – подумал бодхисатта. Размышляя, куда же мог деться другой грабитель, он принялся шарить вокруг и вскоре обнаружил в укромном месте и второго мертвеца.

Задумался тогда бодхисатта. "Не вняв моему совету, наставник своим непослушанием не только навлёк погибель на самого себя, но и погубил добрую тысячу людей. Поистине, тех, кто, преследуя собственную выгоду, пользуется неверными и недостойными средствами, ждёт та же горестная участь, что и моего наставника". И, придя к такому заключению, он спел вот эту гатху:

Кто средств в слепой алчности не выбирает,

Погибнет скоро на земном пути:

Пускай злодеи брахмана убили,

Им смерти от себя не отвести.

И ещё сказал вслух бодхисатта: "Вызвав дождь сокровищ, мой наставник проявил неуместное усердие и таким неудачным средством погубил себя самого и других. Точно так же и всякий иной человек, который в стремлении к собственной выгоде прибегнет к недозволенным средствам, наверняка сначала погубит себя, а потом и других!" При этих словах бодхисатты весь лес наполнился громкими криками – это лесные божества выражали ему своё одобрение. В своей же гатхе бодхисатта раскрыл суть дхаммы.

Бодхисатта сумел доставить сокровища к себе домой. Всю свою остальную жизнь он провёл, раздавая милостыню и совершая иные добрые поступки, а когда отпущенный ему срок закончился, он, в согласии с накопленными заслугами, пополнил сонм небожителей".

И Учитель повторил: "Не только ведь ныне ты, бхиккху, не слушаешь советов, но и прежде ты был глух к добрым советам, это-то и погубило тебя". Заканчивая наставление в дхамме, Учитель истолковал джатаку, так связав перерождения: "Брахманом, который знал заклинание "ведаббха", был в ту пору бхиккху, не внимающий ничьим советам, учеником же брахмана был я сам".

Джатака о созвездиях

Sutta pitaka. Khuddaka nikāya. Jātaka. Eka-Nipata. 49 Nakkhatta-Jataka.

Перевод с пали Б.А. Захарьина.

Со слов: "Глупец, который ищет в звёздах смысла..." – Учитель – он жил тогда в Джетаване – начал рассказ о подвижнике из секты адживаков.

Говорят, что некий почтенный человек, проживавший со своими чадами и домочадцами неподалёку от Саваттхи, высватал у столь же почтенного горожанина его дочь для своего сына. Условясь в такой-то день приехать за невестой, сельчанин решил, однако, посоветоваться в самый последний момент с адживаком, которому его семья покровительствовала. "Почтенный, сегодня свадьба моего сына, – сказал он подвижнику, – благоприятно ли положение звёзд?" Адживак же, озлясь, подумал: "Не посоветовался со мной, уже назначил день свадьбы, а теперь обращается ко мне! Ну ладно же – проучу я его!" "Нет, сегодня расположение созвездий не благоприятно, – ответил он. – Нынче ты не должен устраивать свадьбу, а если всё же надумаешь – тебя ждёт большая беда". С почтением приняв совет подвижника, родственники жениха в тот день не поехали за невестой. Её же родня, жившая в городе, приготовила всё необходимое для обряда. Видя, что за невестой никто не едет, они рассудили так: "Сами ведь назначили день и не приехали. А мы понесли уже большие расходы. Что нам до тех, кто не приехал? Отдадим-ка нашу дочь за другого". Так и решив, они пустили в дело всё приготовленное для обряда и для свадьбы и выдали свою дочь за другого человека.

На следующий день явились люди из деревни и потребовали: "Отдайте нам нашу невесту!" "Нет ведь у вас, деревенских, ни стыда, ни совести. Назначили день, а сами не явились! С чем пришли – с тем и ступайте обратно: наша дочь уже замужем за другим", – сказали саваттхиицы. Деревенские побранились с ними, но – делать нечего: с чем пришли, с тем и отправились восвояси.

Прознали монахи о том, что адживак расстроил свадьбу. Как-то раз сидели они в зале дхаимы и говорили об адживаке, расстроившем счастье деревенской семьи. Тут вошёл Учитель и спросил: "О чём это вы, братия, здесь беседуете?" – "Да вот, такое дело..." – ответили ему бхиккху и рассказали обо всём. Выслушан их, Учитель заметил: "О братия! Не только ныне ведь адживак помешал свадьбе – и прежде в слепом гневе ему случилось сделать то же самое". И, поясняя сказанное, Учитель поведал им о том, что было в прошлой жизни.

"Во времена давние, когда на бенаресском троне восседал царь Брахмадатта, одна городская семья просватала в деревне девушку на выданье. Уладив дело и договорясь о дне свадьбы, сельчане решили посоветоваться с адживаком, которому их род покровительствовал. "Почтенный, мы хотели бы сегодня устроить свадьбу; благоприятствуют ли созвездия?" – спросили они его. Адживак же, прогневавшись на то, что они сперва назначили день, а потом только испросили его совета, ответил им: "Нет, сегодня расположение созвездий неудачное. Коли устроите свадьбу – ждёт вас большая беда!" При этом он подумал: "Расстрою я эту свадьбу". С готовностью последовав совету подвижника, горожане не поехали за невестой, а сельчане, видя, что никто не едет, рассудили: "Сами же назначили на сегодня свадьбу и не приехали! Что нам до них?" – и отдали девушку за другого.

На следующий день явились к ним горожане и стали требовать невесту, но сельчане ответили им: "У вас, у городских, стыда, верно, совсем нет! Назначить день и не приехать за невестой! Мы отдали её за другого". Те стали спорить: "Мы спрашивали у адживака, и он сказал, что, мол, созвездия не благоприятствуют, поэтому мы и не поехали. Давайте нашу невесту!" Но сельчане стояли на своём: "Вы не приехали, и мы отдали девушку за другого, как же теперь отдать вам уже замужнюю?"

Покуда они препирались, появился там один умный горожанин, случайно, по каким-то своим делам, оказавшийся в той деревне. Услыхав, как горожане кричат: "Мы оттого не приехали, что, по словам адживака, положение звёзд не благоприятствовало браку!" – горожанин воскликнул: "Какой прок в созвездиях? Вам что: девушка нужна была или звёзды?" – и спел такую гатху:

Глупец, который ищет в звёздах смысла,

Теряет смысл деянья своего:

Кто к цели следует, тому сам смысл созвездье;

Что могут звёзды значить для него?

Горожане поссорились, покричали, но, не получив девушки, убрались восвояси".

И Учитель повторил: "Не только ведь ныне этот адживак, монахи, расстроил свадьбу в семье – он уже и прежде помешал браку". И, заканчивая своё наставление в дхамме, Учитель истолковал джатаку, так связав перерождения: "Адживаком тогда был этот же самый адживак; ссорились в ту пору те же семьи; умным же человеком, пропевшим стих, был я сам".

Джатака о скудоумных

Sutta pitaka. Khuddaka nikāya. Jātaka. Eka-Nipata. 50 Dummedha-Jataka.

Перевод с пали Б.А. Захарьина.

Словами: "Скудоумных тысячу убить..." – Учитель – он жил тогда в Джетаване – начал свой рассказ о тех, кто радеет о "благе мира". Суть этого "радения" будет открыта нам в Двенадцатой книге, в Джатаке об огромном чёрном псе.

"Во времена минувшие, когда на бенаресском троне восседал царь Брахмадатта, бодхисаттва был зачат в лоне старшей жены бенаресского владыки. После появления на свет, в день наречения, ему дали имя "царевич Брахмадатта". К шестнадцати годам царевич, кончив срок ученичества в Таккасиле, знал наизусть все три веды и был искушён в восемнадцати науках и ремёслах. Отец назначил его наследником престола.

Надобно сказать, что в те времена жители Бенареса поклонялись богам – славословили их и приносили им обильные жертвы, причём не довольствуясь малым: цветами и благовониями, резали во множестве овец, коз, птицу, свиней и иную живность и так творили жертвы свои мясом и кровью. И помыслил бодхисаттва: "Ныне поклоняющиеся богам люди во множестве истребляют живых тварей; из-за этого большая часть сущих утвердилась в полном безверии! Унаследовав с кончиною родителя царство, я постараюсь, не принося никому никакого вреда, отвратить моих подданных от истребления живых существ". В таких размышлениях бодхисаттва взошёл однажды на колесницу и поехал за город. В одном месте он увидал большую толпу людей. Собравшись под огромным баньяпом, они молили божество, которое обитало в том дереве, о даровании им сыновей или дочерей, славы или богатства – кто чего хотел, тот того и выпрашивал. Сойдя с колесницы, бодхисаттва приблизился к дереву и, как и все, поклоняющиеся богам, принёс в жертву цветы и благовония, окропил дерево водой, обошёл его кругом и, почтительно славословя божество, вновь поднялся на колесницу и поехал назад в город. И с тех самых пор царевич частенько наведывался к тому дереву и творил жертву, подобно всем, кто поклоняется богам.

Прошли годы. С кончиною родителя бодхисаттва занял его место на престоле. Избегая четырёх путей скверны и укрепляясь в десяти царственных добродетелях, он правил государством в полном соответствии с дхаммой. И стал он думать: "Почти всё, что я хотел, исполнилось; царство я получил; осталось свершить то единственное, что уже давно замыслил!" Так решив, он призвал к себе своих советников, брахманов, видных горожан и прочий люд и обратился к ним с вопросом: "Ведомо ли вам, почтенные, каким образом я воссел на царство?" "Нет, государь", – ответили собравшиеся. "А видели ли вы когда-нибудь раньше, – продолжал бодхисаттва, – как я поклонялся божеству, обитающему в баньяне, приносил ему в жертву цветы и благовония и складывал перед ним ладони в почтительном приветствии?" "Да, видели, государь", – последовал ответ. "Так вот, – молвил тогда бодхисаттва, – я тогда дал обет: если божество дерева посадит меня на царство, я принесу ему жертву. Его милостью я обрёл престол и теперь хочу сотворить в его честь жертвоприношение. Так что вы не мешкая готовьте всё необходимое для жертвы. "Хорошо, – сказали подданные. – А что ты велишь взять для жертвоприношения божеству?" "Почтенные, – отвечал им царь, – я пообещал тогда божеству: "Всех тех, кто живёт в приверженности пяти сквернам – таким, как лишение живых тварей жизни, и прочим – и кто идёт по пути десяти зол, – всех их я повелю убить и принесу тебе в жертву их внутренности, кожу и кровь! Так что распорядитесь под барабанный бой оповестить народ о том, что, дескать, "Наш царь, в ту пору, когда он был ещё наследником престола, обещал, в случае если он обретёт престол, исполнить обет: убить и принести в жертву всех тех, кто живёт в его царстве в приверженности скверне". Сообщите также о том, что я велю для начала предать смерти тысячу человек, из тех, кто привержен пяти сквернам и следует путём десяти зол, а их сердца, плоть и прочее принести в жертву божеству дерева. Да будет до всех горожан доведено это моё намерение! И, кроме того, объявите всем, что из тех, кто станет упорствовать и по-прежнему жить в приверженности скверне, я прикажу убить ещё тысячу человек и принести их в жертву в исполнение своего обета". И, поясняя сказанное, царь спел такую гатху:

Скудоумных тысячу убить дал некогда обет я.

Теперь я эту жертву принесу:

Дабы рассеять мрак безверья навсегда.

Выслушав бодхисаттву, советники поспешили выполнить приказание и велели бить в барабаны по всему городу Бенаресу, протянувшемуся на двенадцать йоджан. И когда царскую волю под барабанный бой довели до всех жителей, не нашлось ни одного человека, который продолжал бы упорно следовать скверне! И за всё время, покуда длилось царствование бодхисаттвы, не обнаружилось никого, кто подпал бы под власть пяти скверн или десяти зол или же совершил бы хоть какой-нибудь дурной поступок. Вот так бодхисаттва, не причинив ни малейшего вреда ни одному из своих подданных, побудил всех жителей страны блюсти заветы добра. Сам же он всю оставшуюся жизнь прожил, подавая милостыню и творя всяческие добрые дела, а по истечении отпущенного ему срока возродился, как и его сподвижники, в обители богов".

И, закапчивая своё наставление в дхамме, Учитель заметил: "Не только ныне ведь, монахи, радеет Татхагата о благе мира, так было уже и прежде". Затем он истолковал джатаку, так связав перерождения: "Советники царя в ту пору теперь составляют окружение Будды, властителем же Бенареса был я сам".

Джатака о муже добродетельном

 Sutta pitaka. Khuddaka nikāya. Jātaka. Eka-Nipata. 51 Mahasilava-Jataka.

Перевод с пали Б.А. Захарьина.

Со слов: "Крепись душою, славный муж..." – Учитель – он жил тогда в Джетаване – начал рассказ о монахе, который стал являть недостаточное усердие.

"Правда ли, брат мой, что ты ослаб в усердии своём?" – спросил у этого бхиккху Учитель и, получив ответ: "Правда, почтенный", молвил: "Как могло случиться, брат мой, что ты утратил рвение, хотя идёшь путём единственного вероучения, ведущего к спасению? В прежние времена люди истинно мудрые, даже лишась царства, оставались неколебимыми в своём усердии и вновь обретали утерянную славу". И, разъясняя суть сказанного, Учитель поведал о том, что было в прежней жизни.

"Во времена стародавние, когда на бенаресском троне восседал Брахмадатта, бодхисаттва воплотился в облике сына царя от старшей жены. В день наречения ему дали имя "царевич Силава", что означает "Добродетельный". К шестнадцати годам царевич превзошёл все науки, ремесла и искусства. Впоследствии, с кончиной отца, он взошёл на престол под именем царя Махасилавы, то есть "Высокодобродетельного", ибо он был всецело предан дхамме и царствовал в полном с ней согласии. Близ всех четырёх городских ворот, а также в центре города и рядом со входом во дворец он распорядился воздвигнуть странноприимные дома. Он сам, своими руками, раздавал милостыню, хранил верность нравственным установлениям, соблюдал посты, был исполнен любви, терпимости и милосердия – словом, управляя царством, был столь же ласков со всеми своими подданными, как отец, ласкающий сына.

Один из советников царя дурно вёл себя во внутренних покоях; со временем слух об этом распространился повсюду, и другие советники донесли на него царю. Царь самолично занялся делом советника, установил его вину и, повелев советнику явиться, изгнал его из своего царства, сказав: "О неразумный слепец! Ты дурно вёл себя и не должен более оставаться в моём государстве. Забирай всё, что у тебя есть, забирай чад и домочадцев своих и ступай прочь!" Покинув царство Каси, изгнанный советник поступил на службу к царю Косалы и со временем сделался правой рукой тамошнего властителя.

Как-то раз сказал он царю Косалы: "Государь, царство бенаресское – будто соты с мёдом, ещё не облепленные мухами: царь их чрезмерно мягок и его царство можно завоевать небольшими силами. Задумался при этих словах царь Косалы. "Ведь царство бенаресское огромно" – размышлял он, – а мой советник говорит, что можно завоевать незначительными силами. Уж не подослан ли он?" "А ты не лазутчик ли вражеский?" – спросил он. "Нет, государь, – ответил советник, – никакой я не лазутчик. Я говорю сущую правду, а коли мне не веришь, пошли людей разорить ближайшую к нам деревню в царстве Каси: увидишь, что людей твоих схватят и приведут к царю бенаресскому а он их наградит и велит отпустить". Царь подумал: "Видно, что он говорит это с полной уверенностью и решимостью. Испытаю-ка я его". И он велел послать войнов в деревню.

Войнов, конечно, схватили и отвели к царю бенаресскому Царь спросил их: "Любезные, почему вы разорили деревню?" "Жить нам было не на что, государь", – ответили они. "Отчего же вы не пришли ко мне? – воскликнул царь. – Смотрите, отныне так не поступайте!" Он велел дать задержанным денег и отпустил их с миром. Войны вернулись к царю Косалы и рассказали ему обо всём. Царь не успокоился и вновь послал войнов – теперь уже в самый центр соседней страны, но и этих грабителей царь бенаресский повелел оделить деньгами и отпустить. Правитель Косалы и тут не успокоился и отправил ещё отряд – грабить прямо на улицах Бенареса, но и в этот раз царь бенаресский повелел оделить грабителей деньгами и отпустил их с миром. И уверился наконец царь Косалы: "Сверх меры предан дхамме правитель бенаресский. Завоюем же царство бенаресское!" Приняв такое решение, он выступил со всем своим войском в поход.

В ту пору у царя Бенареса была в распоряжении почти тысяча непоколебимо стойких, мужественных, искусных в ратном деле войнов – таких, что не дрогнули бы даже и перед обезумевшим в течке диким лесным слоном, таких, что им нипочём была бы и громовая стрела самого Сакки, пади она внезапно им на головы, таких что – будь на то воля их повелителя, царя Махасилавы, – могли бы завоевать для него даже всю Джамбудипу! Узнав, что царь Косалы выступил в поход, войны сказали царю бенаресскому: "Повелитель Косалы, желая захватить царство бенаресское, идёт на нас войной. Мы выступим против него и возьмём его в плен, не дав и шагу ступить по нашей земле". "Нет, дорогие мои, – ответил им царь, – да не будет никому причинено ни малейшего вреда по моей вине! Не выступайте против него: пусть, если хочет, захватывает царство". Царь Косалы вторгся в их страну и дошёл до её центра. Советники подступились к царю с той же просьбою, и царь снова отказал им. Царь Косалы подошёл со своим войском уже к самым стенам города и направил царю Махасилаве послание с требованием либо выйти на бой, либо отдать ему царство, бенаресский же царь ответил ему: "Не стану я сражаться, забирай царство". И ещё раз советники принялись просить царя: "Государь, дозволь только нам выступить, мы не допустим, чтобы царь Косалы вошёл в город: там же, за городскими стенами, возьмём его в плен и приведём к тебе". Но и на этот раз царь бенаресский отказал им и, повелев распахнуть городские ворота, сел, скрестив ноги, на свой огромный трон, вся же тысяча его советников встала вокруг.

Царь Косалы со всей своей огромной армией вступил в Бенарес. Не встретив на пути никого, кто оказал бы ему сопротивление, он вошёл через открытые двери в царский дворец и увидел царя бенаресского Махасилаву. Царь в пышном одеянии и в украшениях безмятежно восседал на огромном троне, а рядом – толпились его советники числом в тысячу. Повелев схватить их всех, царь Косалы приказал: "Идите, крепко свяжите царю и его советникам руки за спиной и бросьте их туда, где валяются мёртвые тела. Выройте там в земле ямы и поместите в них пленников – так, чтобы только головы торчали над поверхностью и чтобы они даже рукой не могли пошевелить, – а потом засыпьте ямы землёй: ночью явятся шакалы и накажут преступников по заслугам". Выполняя приказание царя-злодея, его прислужники крепко связали руки за спиной бенаресскому владыке и его советникам и повели их прочь. Но даже и в этот миг царь Махасилава не испытывал ни капли ненависти к царю-злодею. И ни один из советников, когда их, связанных, выводили из дворца, не осмелился нарушить царскую волю – вот ведь сколь хорошо умели вести себя царские подданные!

И вот прислужники притащили царя Каси вместе со всеми его советниками на то место, куда сваливают мертвецов, вырыли для них ямы – для царя посередине, а для его верных слуг – по обеим сторонам от него, – затем, закопав их всех, так что только головы торчали над землёй, разровняли землю, крепко утоптали её и утрамбовали заступами и после этого ушли. Но и тогда Махасилава, не держа никакого зла против царя-мучителя, продолжал ободрять советников и призывал их исполниться чувства любви.

В полночь явились туда шакалы, влекомые запахом человеческого мяса, но царь и его советники, завидев их, принялись громко кричать все разом, и шакалы в страхе бросились прочь. Пробежав некоторое расстояние, шакалья стая остановилась, огляделась и, убедясь, что за нею никто не гонится, воротилась. И вновь пленники закричали, и вновь стая пустилась наутёк. Так повторялось трижды, пока, наконец, оглядевшись в последний раз, шакалы не сообразили: "Должно быть, это кричат люди, приговорённые к смерти". Сразу взбодрившись, они повернули обратно и больше уже не пугались криков. Вожак стаи выбрал себе в жертву царя бенаресского, остальные шакалы нацелились на царских советников. Хитроумный же царь, лишь только завидел перед собой вожака шакалов, поднял голову, как бы подставляя его клыкам свою шею, но в тот же миг сам вонзил зубы в горло шакала, изо всей силы сдавив его, будто клещами. Не в силах вырваться от царя, челюсти которого всё сильнее сжимали ему горло, как будто сдавливаемое хоботом слона, шакал в страхе за свою жизнь завыл смертным воем. Остальные шакалы, слыша этот жуткий вой, решили, что их вожак попал в руки людей, и, не смея приблизиться к советникам, страшась за свои жизни, кинулись прочь. Стремясь вырваться из челюстей царя, пленённый шакал бешено кидался из стороны в сторону, и земля от его бросков сделалась рыхлой. В смертельном ужасе он рыл землю всеми четырьмя лапами и освободил от земли верхнюю половину туловища царя. Почувствовав, что земля стала совсем рыхлой, царь отпустил шакала, и мощный, как слон, начал раскачиваться из стороны в сторону. Наконец, выпростав руки и опершись ими о края ямы, он, словно ветер, разгоняющий тучи, сбросил с себя землю и поднялся во весь рост. Потом, ободрив своих советников, откопал их и вытащил из ям. И все пленники оказались на свободе.

А надобно сказать, что тут же, неподалёку, на границе между владениями двоих яккхов, валялся мертвец, которого привезли туда и бросили. Яккхи никак не могли поделить между собой это мёртвое тело. "Сами мы не сумеем договориться, а этот царь Силава предан дхамме, пусть он и произведёт делёж, – решили они. – Пошли к нему!" Волоча за собой мёртвое тело за ногу, яккхи приблизились к царю и стали его упрашивать: "Сделай милость, государь, раздели мертвеца и дай каждому его долю". "Почтенные яккхи, – отвечал им на то царь, – я бы с удовольствием сделал это для вас, но я нечист, мне прежде надо бы помыться". С помощью волшебства яккхи в одно мгновение доставили царю для омовения розовую воду, приготовленную во дворце для царя-злодея. Когда бенаресский царь вымылся, яккхи поднесли ему одежды, принадлежавшие его недругу, а потом – ларец с благовониями четырёх видов, а когда царь умастил своё тело, они подали ему золотую шкатулку, в которой вместе с веерами, украшенными драгоценными каменьями, лежали душистые гирлянды из разных цветов. После того как царь украсил себя цветами, яккхи осведомились, что ему ещё угодно, и царь дал им понять, что голоден. Яккхи тотчас же отправились во дворец царя-злодея и мигом воротились с приготовленными для царя Косалы разнообразными кушаньями и всевозможными приправами. И царь бенаресский, теперь чистый и умастивший своё тело благовониями, надевший царские одежды и украсившийся цветами, отведал этих изысканных блюд. Яккхи подали ему затем принесённую от царя-злодея ароматичную воду в золотом кубке, черпать её нужно было золотой чашечкой, – и то, и другое тоже доставили из дворца, – царь напился и прополоскал рот. Пока он смывал с пальцев остатки пищи, яккхи принесли ему из дворцовых покоев ароматнейший бетель, и когда царь сунул его в рот, спросили: "Что нам ещё сделать, государь?" "Доставьте мне, – сказал им царь, – меч, приносящий удачу, он лежит у изголовья царя-злодея". Яккхи тотчас же подали ему меч. Царь взял его в руки, приказал распрямить мертвеца и, ударом по черепу, расчленил тело на две равные части, затем дал каждому из яккхов причитающуюся ему половину и, омыв лезвие, вытер меч насухо. Наевшись мертвечины, довольные яккхи обратились к царю: "О великий! Что бы нам ещё для тебя сделать?" "Доставьте-ка меня, – попросил их царь, – силою вашего волшебства прямо в спальню царя-злодея, а всех моих советников разнесите по домам". "Слушаемся, государь", – ответили яккхи и выполнили царский приказ.

А в это время царь-злодей покоился на роскошном ложе в богато украшенной спальне, погружённый в сладостный сон. Когда бенаресский царь шлёпнул его, погружённого в сновидения, плоской стороной меча по брюху, – вздрогнув от испуга, царь Косалы пробудился и, увидав при свете лампады, что перед ним Махасилава, вскочил с ложа и, собравшись с духом, воскликнул: "О великий! Сейчас глубокая ночь, двери заперты, и стража, расставленная по всему дворцу, караулит входы и выходы. Как же ты, в богатых одеждах и с мечом в руке, сумел пробраться сюда, в эту спальню?" Царь Каси в подробности поведал ему обо всех своих приключениях, и когда злодей узнал обо всём, сердце его дрогнуло, и, обращаясь к царю, он вскричал: "О великий! Как случилось, что я, человек, не сумел оценить твои добродетели, а эти жестокие грубые яккхи, питающиеся кровью и мясом, распознали в тебе добро? О величайший из людей! Отныне я никогда не пойду против тебя, наделённого столь великой нравственной силой!" И, взяв свой меч, царь Косалы поклялся на нём в верности. Затем, вымолив у царя бенаресского прощение, он упросил его лечь на огромное царское ложе, а сам пристроился рядом на узкой постели.

Когда же настало утро и взошло солнце, царь Косалы повелел бить в барабаны и сзывать народ, и собравшимся по его приказу советникам, брахманам, мирянам и иному люду, а также и всем своим войнам он сам, сияя, как луна на небе, поведал о добродетелях царя Силавы и, вновь, в присутствии всех подданных, испросив прощения, вручил ему знаки царской власти, сказав: "Отныне да будет – с твоего разрешения – моей обязанностью карать злодеев: ты управляй царством, а я буду твоим верным стражем". И царь Косалы, повелев примерно наказать коварного советника, выступил со всем своим войском из Бенареса и направился в Косалу.

Между тем царь Махасилава в богато украшенных одеждах, восседая в позе оленя на золотом троне под сенью белого зонта и объемля мыслью всё, с ним происшедшее, думал так: "Не будь я столь мужественно непреклонен, не видать бы мне всего этого великолепия и не быть бы тысяче моих советников живыми и невредимыми. Ведь только благодаря моей стойкости я и смог вернуть себе утраченную было славу и сохранить жизнь. Воистину, никогда нельзя терять надежду, надо неизменно быть мужественным и стойким, ибо вот ведь какой плод обретает тот, кто был стоек". И, полный этой мыслью, царь Махасилава тут же сложил и единым духом пропел такую гатху:

Крепись душою, славный муж,

В деяньях мудрости высок.

Ведь я постиг себя вполне,

Достичь желаемого смог.

И, выдохнув из себя в едином порыве эти слова, бодхисаттва помыслил: "Да, поистине, люди добродетельные пожинают плоды мужества и стойкости!" С этим убеждением он прожил остаток жизни, творя добро, а когда его срок истёк, перешёл в иное рождение в согласии с накопленными заслугами".

Завершая наставление в дхамме, Учитель объяснил слушавшему его бхиккху суть Четырёх Благородных Истин. И, уразумев их, этот монах утвердился в арахатстве. Учитель же тогда истолковал джатаку, так связав перерождения: "Коварным советником был Девадатта, тысяча царских советников – это ученики и последователи Пробуждённого, добродетельным же царём Махасилавой был я сам".

Джатака о полных чашах

Sutta pitaka. Khuddaka nikāya. Jātaka. Eka-Nipata. 53 Punnapati-Jataka.

Перевод с пали Б.А. Захарьина.

С восклицания: "Полны все чаши..." – Учитель – он жил тогда в Джетаване – начал свой рассказ о ядовитом зелье.

Как-то раз в Саваттхи пьяницы, сойдясь вместе, жаловались друг другу: "Нечем нам заплатить за выпивку, как же раздобыть её?" И один из них, известный своим бессердечием, подбодрил их: "Не тревожьтесь, друзья. Есть хорошее средство". "Какое средство?" – спросили его. Он ответил: "Когда торговец Анатхапиндика ходит на приём к правителю, он надевает богатые одежды и унизывает пальцы дорогими кольцами и перстнями. Давайте подмешаем в кашу с вином дурмана, приготовим всё необходимое для пирушки, усядемся и станем поджидать Анатхапиндику. Как только он появится, мы все закричим: "Выпей с нами, великий торговец!" – заманим его к себе и напоим этим зельем до бесчувствия. Потом мы снимем с пьяного одежды, перстни и кольца и ими будем расплачиваться за выпивку". Слушатели, выразив своё одобрение, сделали всё, как им советовали.

Как только показался торговец, пьяницы загородили ему дорогу и стали уговаривать: "Пойдём с нами, хозяин. У нас есть чудесное вино, выпьешь капельку и пойдёшь своей дорогой". "Подобает ли человеку, который, следуя благороднейшему вероучению, вступил в Поток, пить хмельное? – подумал Анатхапиндика. – Однако, хоть это и не к моей пользе, пойду с ними и проучу пьяниц". Приняв такое решение, он пошёл с ними к месту пирушки и, едва глянув на вино, понял, что мошенники подмешали в него дурманного зелья. "Ну ладно, – решил Анатхапиндика, – сейчас я навсегда прогоню их из этих мест". "Ах вы, презренные пьяницы! – закричал он. – Подмешав в чашу с вином дурманного зелья, вы собираетесь спаивать прохожих, а потом, когда они упьются до бесчувствия, обирать их? Вот зачем вы уселись тут в кружок, вроде бы для пирушки. Вот почему вы так нахваливаете своё вино. Ни один из вас, однако, не осмеливается налить его себе: не будь оно с дурманом, вы бы его и сами пили". При этих словах торговца пьяницы в страхе разбежались. Анатхапиндика же, выбранив их, направился было домой, по передумал. "Надо рассказать Татхагате о выдумке этих пьяниц", – решил он и пошёл в Джетавану, где и поведал обо всём Учителю. Выслушав Анатхапиндику, Учитель заметил: "Ныне эти пьяницы хотели надуть тебя, мирянин, а прежде они точно так же пытались обмануть мудрых". И, поясняя сказанное, Учитель поведал торговцу о том, что было прежде.

"Во времена былые, когда на бенаресском престоле восседал царь Брахмадатта, бодхисаттва был торговцем в Бенаресе. И произошло то же самое: пьяницы, сговорясь, подмешали в вино дурмана и, дождавшись бенаресского торговца, стали упрашивать его выпить с ними. Торговец считал, что это ни к чему, но, желая разоблачить мошенников, пошёл с ними. Едва взглянув на стол, накрытый для пирушки, торговец тотчас разгадал замысел пьяниц, но не подал вида, подумав: "Теперь-то я разгоню их". Приняв такое решение, он сказал: "Почтенные, идти на приём к правителю во хмелю – дело неподобающее. Подождите меня здесь. Я схожу к правителю, а на обратном пути скажу вам, смогу ли я выпить с вами вместе". Когда торговец возвращался от властителя, пьяницы стали звать его: "Иди сюда, господин!" Торговец подошёл к ним и, увидев полные дурмана чаши, сказал: "Что-то не нравится мне ваша пирушка: чаши с вином, как были, так и стоят нетронутые. Вы нахваливаете это вино, а сами его не пьёте. Если оно и впрямь такое чудесное, вы бы и сами пили. Должно быть, в него подмешан дурман". И, окончательно сокрушив надежды пьяниц, бодхисаттва спел им такую гатху:

Полны вес чаши, но вино стоит нетронуто. Престранно!

Иль, не сулящее добра, вино, видать, не без дурмана?

До конца дней своих бенаресский торговец продолжал раздавать милостыню и творить другие добрые дела, а с окончанием отпущенного ему срока перешёл в иное рождение в согласии с накопленными заслугами".

И, завершая наставление в дхамме, Учитель так истолковал джатаку: "Пьяницами были тогда эти самые пропойцы, бенаресским же торговцем – я сам".

Джатака о плодах

Sutta pitaka. Khuddaka nikāya. Jātaka. Eka-Nipata. 54 Phala-Jataka.

Перевод с пали Б.А. Захарьина.

Словами: "На это дерево залезть нетрудно..." – Учитель – он жил тогда в Джетаване – начал повествование о некоем мирянине, весьма искушённом в распознавании всяких плодов.

Как-то раз один саваттхийский землевладелец пригласил к себе всю общину во главе с Пробуждённым, усадил за стол в своём саду и, досыта накормив гостей сладкой рисовой кашей и другими яствами, наказал своему садовнику: "Пройдись с монахами по саду. Пусть они отберут для себя манго и любые иные плоды, какие только пожелают". Выполняя распоряжение хозяина, садовник пошёл с монахами и сад; едва взглянув на какое-нибудь дерево, он говорил монахам, что такой-то плод на нём зелен, такой-то – созрел наполовину, а такой-то – вполне зрелый, и каждый раз его слова оказывались чистой правдой. Монахи, воротясь к Татхагате, принялись наперебой рассказывать; "Почтенный, этот садовник столь искушен в распознавании плодов, что может, едва глянув с земли на дерево, сказать, какой плод зелен, какой поспел наполовину, а какой совсем уже спелый, и всё, что он говорит, оказывается верным". Выслушав их, Учитель молвил: "В распознавании плодов, монахи, искусен не один лишь этот садовник – и прежде были умные люди, хорошо разбиравшиеся в этом деле". И он поведал собравшимся о том, что было в прошлой жизни.

"Во времена стародавние, когда на бенаресском троне восседал царь Брахмадатта, бодхисаттва появился на свет в семье торговца. Став взрослым, он посвятил себя торговле и странствовал с пятьюстами повозками. Как-то раз он оказался на большаке, что вёл в глубь леса. Бодхисаттва приказал остановиться на опушке, собрал всех своих спутников и строго предупредил их: "В этом лесу могут расти ядовитые деревья. Смотрите, не пробуйте без моего разрешения незнакомых вам листьев, цветов или же плодов!" "Хорошо", – ответили спутники бодхисаттвы, и караван углубился в лес. На самом его краю, возле какой-то деревушки, росло дерево – всё в плодах. Ни стволом, ни ветвями, ни листьями, ни цветами – ничем не отличалось от манго это дерево. И плоды его и цветом, и формой, и запахом, и вкусом были – ну точь-в-точь как манго. Да только всякий, кто их пробовал, тотчас погибал от смертельного яда.

Несколько жадных торговцев, что ехали впереди, приняли ядовитое дерево за манго и набросились на плоды. Остальные же решили: "Спросим сначала у нашего старшего" – и, держа в руках плоды, стали дожидаться бодхисаттвы. Когда показался бодхисаттва, они обступили его и стали спрашивать: "Почтенный, можно ли нам есть эти плоды?" Бодхисаттва же, увидев, что это вовсе не манго, объяснил им: "То, что вы называете манго, на самом деле плоды ядовитого дерева, не ешьте их". Затем он стал помогать тем, кто уже наелся плодов: вызвал у них рвоту, накормил смесью из четырёх видов сладостей и тем исцелил.

Тут надо сказать, что до того дня все торговцы, которые останавливались на привал у этого дерева, наевшись отравленных плодов, погибали мучительной смертью. Наутро деревенские жители выходили из своих домов, хватали мертвецов за ноги и уволакивали в укромное место, а потом забирали себе повозки со всеми товарами и всем, что было у мёртвых торговцев. Так и в тот день: едва показалось солнце, жители деревни поспешили к дереву, договариваясь по дороге: "Мне достанутся быки". – "А мне – повозки". – "А мне – товары". Увидав, однако, живых и невредимых торговцев, они изумились: "Как вы догадались, что это дерево не манго?" "Это не мы догадались, – ответили крестьянам торговцы, – это узнал наш старший". Крестьяне обратились тогда к бодхисаттве: "Расскажи, мудрейший, как ты сумел догадаться, что это дерево не манго?" "По двум признакам", – сказал бодхисаттва и спел такую гатху:

На это дерево залезть нетрудно,

И от села оно – рукой подать.

Плоды его не могут быть съедобны –

Едва взглянув, сумел я угадать.

Наставив таким образом всё множество собравшихся в дхамме, бодхисаттва в полном здравии продолжил своё путешествие".

И, завершая урок дхаммы, Учитель повторил: "О бхиккху, были ведь и в прошлом мудрецы, которые знали толк в плодах". Слив воедино стих и прозу и связав прошлые и нынешние существования, он так истолковал джатаку: "В ту пору торговцами были последователи Пробуждённого, старшим же – я сам".

Джатака о царевиче Панчавудхе

Sutta pitaka. Khuddaka nikāya. Jātaka. Eka-Nipata. 55 Pancavudha-Jataka.

Перевод с пали Б.А. Захарьина.

Со слов: "Кто отрешился от всего мирского..." – Учитель – он жил тогда в Джетаване – начал рассказ об одном не слишком усердном бхиккху. "Правду ли говорят, брат мой, что ты не слишком усерден?" – спросил однажды Учитель этого бхиккху. "Правду, Учитель", – ответил ему бхиккху. "В прежние времена, брат мой, мудрые добивались царства, проявляя, когда это было нужно, поразительное упорство", – сказал Учитель, и он поведал монаху о том, что было в прошлой жизни.

"Во времена стародавние, когда на бенаресском троне восседал царь Брахмадатта, бодхисаттва родился сыном царя от старшей жены. В день наречения отец с матерью созвали восемьсот брахманов и, исполнив предварительно все их прихоти и желания, спросили о судьбе сына. Искушённые в знании людских судеб брахманы, видя счастливые приметы на теле дитяти, предсказали: "Твой сын, великий царь, наделён святостью, заслуженной в прежних рождениях, и после твоей кончины он обретёт власть над царством и, прославясь умением вести бой пятью различными способами, станет самым могущественным человеком во всей Джамбудипе". В соответствии с прорицанием брахманов царевича тогда же нарекли "Панчавудха", то есть "Искушенный в пяти способах ведения боя".

Когда царевич вырос и ему исполнилось шестнадцать лет, царь призвал его и сказал: "Ступай учиться, сынок!" "К кому же мне пойти в учение, государь?" – спросил царевич. Царь ответил: "Отправляйся, сынок, в царство Гандхара, в город Таккасилу, и поступи в ученики к тамошнему всемирно прославленному наставнику. Вот тебе деньги: заплатишь наставнику за учёбу". С этими словами царь вручил юноше тысячу монет и простился с ним. Царевич направился в Таккасилу и выучился там всем наукам. Напоследок наставник научил его пяти способам ведения боя, после чего царевич почтительно простился с учителем и, прихватив с собой пять средств ведения боя, пошёл назад в Бенарес. Путь его пролегал через лес, где властвовал яккха по имени Силесалома, что значит "Опутывающий волосами". Видя, что царевич собирается войти в лес, люди, стоявшие на опушке, стали его отговаривать: "Добрый человек, не заходи ты в лес: ведь это обитель яккхи Силесаломы. Он губит всех, кого только видит в лесу". Но, веря в свои силы, храбрый, словно лев, бодхисаттва бестрепетно пошёл через лес, покуда в самой его гуще не увидел перед собой яккху. Силесалома был ростом с пальму, голова его была – будто башня, венчающая дом, глаза – как два больших кубка для вина, из пасти, наподобие огромных красных корневищ, торчали два окровавленных клыка. Вместо носа у него был большой ястребиный клюв, брюхо играло всеми цветами радуги, а ладони и подошвы ног отливали синевой. При виде бодхисаттвы яккха заревел: "Куда идёшь? Стой! Я тебя сожру!" Однако бодхисаттва, стараясь запугать яккху, крикнул: "Яккха, я верю в себя, потому и пришёл. Смотри, не приближайся ко мне, иначе я пущу в тебя отравленную стрелу. Тут ты и найдёшь свой конец". Говоря так, бодхисаттва вынул из колчана пропитанную сильным ядом стрелу и, натянув лук, выстрелил – стрела, однако, застряла в волосах яккхи. Во второй раз выстрелил бодхисаттва, но и со второй стрелой случилось то же самое. Вновь и вновь сгибал он лук, пока все полсотни его стрел не застряли в волосах на теле яккхи. Яккха одним движением стряхнул с себя стрелы, так что все они упали к его ногам, и двинулся на бодхисаттву. Царевич, безуспешно повторив спои угрозы, обнажил затем меч и что было мочи ударил яккху, но и меч его тоже застрял в волосах, а был меч в тридцать три вершка длиною. Метнул тогда царевич свой дротик, но и он запутался в волосах яккхи. Бодхисаттва тогда ударил чудовище палицей, но и она тоже застряла в волосах яккхи. И вскричал тогда бодхисаттва: "О яккха, ты никогда, видно, прежде не слыхал обо мне – царевиче Панчавудхе, а я, да будет тебе известно, и вступая в твой лес, и уже проникнув в него, – не полагался ни на лук, ни на иное оружие, а только на себя самого. Поэтому и пришёл сюда. Сейчас я нанесу тебе такой удар, что от тебя останется лишь мелкая пыль!" Издав боевой клич, бодхисаттва устремился на яккху и ударил его правой рукой. Рука его застряла в волосах яккхи. Бодхисаттва ударил яккху левой рукой – и она застряла; ударил правой ногой, потом левой – и они запутались в волосах. Изловчившись, бодхисаттва боднул яккху головой, крича; "Сейчас от тебя только пыль полетит!" – но и голова его завязла в волосах. И так воин, испробовавший все пять способов ведения боя, оказался связанным в пяти местах. Но и, повиснув на яккхе, бодхисаттва оставался столь же бесстрашным и не собирался сдаваться.

Тут яккха задумался. "Этот человек наделён львиной отвагой, – размышлял он. – Хотя он и человеческой породы, но не похож на других людей: даже схваченным мной – ни капельки не боится. За то время, что я убиваю путников на дороге, ни разу ещё мне не попадался такой человек. Почему же всё-таки он не испытывает страха?" И, не решаясь сожрать царевича, яккха спросил его: "Эй, юноша! Почему тебе чужд страх смерти?" "А почему я должен бояться, яккха? – спросил в ответ бодхисаттва. – Прежде всего, каждый живущий умирает лишь однажды; кроме того, в моей утробе сокрыто особое оружие – "ваджира". Если ты сожрёшь меня, с "ваджирой" тебе не совладать: она перекрошит все твои внутренности, и оба мы погибнем. Вот почему я чужд страха". Конечно же, под "оружием" бодхисаттва подразумевал сокрытое в нём знание, но его слова заставили яккху задуматься ещё сильнее. "Этот юноша, без сомнения, говорит правду, – решил он. – Плоть такого человека-льва, даже если бы я отгрыз кусочек величиной с бобовое зерно, мне не переварить. Отпущу-ка я его". И, обуянный страхом смерти, яккха освободил царевича, сказав: "Ты, юноша, – человек-лев, не стану тебя есть. Словно месяц, ускользающий изо рта демона Раху, ступай себе подобру-поздорову и живи на радость своим родным, друзьям и всему свету".

И сказал тогда яккхе бодхисаттва: "Я-то пойду своей дорогой, но знай, что именно в наказание за дурные поступки в прошлых существованиях ты и осуждён быть свирепым, кровожадным яккхой, питающимся плотью умерщвленных тобой людей. Если бы в этой жизни ты в слепоте невежества своего по-прежнему творил зло, то и в новых рождениях пребывал бы таким же слепцом. Но отныне, после встречи со мной, ты уже не сможешь более творить зло: ведь отнимающий у живого существа жизнь возрождается либо в чистилище, либо в образе зверя, либо бездомным духом, либо демоном, а если даже он возрождается человеком, срок его существования недолог". Рассуждая далее в том же духе, бодхисаттва растолковал яккхе, каким злом для живого существа оборачиваются пять видов неправедных деяний и какие блага сулят пять видов праведных поступков. Устрашая яккху всевозможными способами и одновременно наставляя его в дхамме, бодхисаттва сумел обратить чудовище в свою веру, убедил его в необходимости быть кротким и научил пяти заповедям. Он возвёл яккху в сан лесного божества, которому приносят жертвы, призвал его напоследок быть стойким в усердии и удалился. Выйдя из лесу, он рассказал собравшимся на опушке людям обо всём происшедшем. Затем царевич, вооружённый всеми пятью средствами ведения боя, отправился в Бенарес и наконец свиделся со своими родителями.

Когда же, со временем, бодхисаттва воссел на престол, он правил царством в соответствии с дхаммой: подавал милостыню и творил иные добрые дела, – а с концом отпущенного ему срока перешёл в следующее рождение в полном согласии с накопленными заслугами".

И, заканчивая своё наставление в дхамме, Учитель – теперь уже он был Всепробуждённым – спел такую гатху:

Кто отрешился от всего мирского,

Творя добро, идёт тропою дхаммы,

Сумеет, разорвав сансары путы,

Достичь благоспокойствия ниббаны.

Продолжая разъяснять суть дхаммы, Учитель добрался и до горней сути архатства и во всей полноте открыл слушателю высочайшее из высочайших: растолковал ему величие четырёх благородных истин. Выслушав наставление, внимавший ему бхиккху вкусил от высшего плода архатства, Учитель же, слив воедино стих и прозу и связав прошлые и нынешние существования, так истолковал джатаку: "Яккхой в ту пору был Ангулимана, царевичем же Панчавудхой – я сам".

Джатака о царе обезьян

 Sutta pitaka. Khuddaka nikāya. Jātaka. Eka-Nipata. 57 Vanarinda-Jataka.

Перевод В.В. Вертоградовой.

"Как повелитель обезьян, кто терпелив..." Эту историю Учитель во время своего пребывания в Велуване рассказал о Девадатте, покушавшемся на его жизнь. Услыхав о злобных намерениях Девадатты, Учитель сказал: "Не только теперь, о бхикшу, Девадатта замышляет убить меня, он ещё прежде пытался сделать это, но ему не удалось", и он рассказал историю о прошлом.

В давние времена, когда в Варанаси царствовал Брахмадатта, бодхисаттва возродился в образе обезьяны. Когда он вырос, то стал величиной с жеребёнка и отличался необыкновенной силой. Жил он один на берегу реки. Посреди реки был остров, заросший манговыми, хлебными и другими плодовыми деревьями, а между берегом и островом торчал из воды большой камень.

Бодхисаттва, который обладал силой слона, перепрыгивал обычно со своего берега сначала на этот камень, а оттуда на остров.

Там он наедался вдоволь различных плодов, а вечером тем же путём возвращался обратно. И так изо дня в день.

А в этой реке жил тогда крокодил со своей женой. У жены его, видевшей, как бодхисаттва прыгает каждый день с берега на остров, возникло желание отведать обезьяньего сердца, и она сказала крокодилу: "Почтенный, я хочу отведать сердце этого царя обезьян". "Хорошо, ты получишь его сердце", – отвечал крокодил и решил: "Сегодня вечером, когда царь обезьян будет возвращаться с острова, я схвачу его". Он поплыл и забрался на камень, торчавший из воды.

Целый день бодхисаттва бродил по острову, а вечером, собираясь возвращаться на свой берег, он посмотрел на камень, и ему показалось, что камень стал выше, чем раньше. "В чём же тут дело?" – подумал Бодхисаттва, так как, перепрыгивая с берега на остров, он обычно замечал уровень воды и высоту камня. "Сегодня уровень воды не повысился и не понизился, – подумал он, – а камень этот кажется больше. Наверное, какой-нибудь крокодил сидит на нём, желая схватить меня. Сейчас я испытаю его". И как будто бы разговаривая с камнем, он крикнул с острова: "Эй, камень!" – и, не получив ответа, ещё три раза обратился к нему. Но камень молчал.

"Что же ты, камень, сегодня не отвечаешь мне?" – сказал тогда бодхисаттва. А крокодил подумал: "Наверное раньше этот камень отвечал обезьяне, отвечу-ка я ей сегодня".

"Что тебе, царь обезьян?" – сказал крокодил. "Кто ты такой?" – спросил бодхисаттва. "Я крокодил". – "А зачем ты здесь сидишь?" – "Я хочу получить твоё сердце", – отвечал крокодил.

"Теперь я должен обмануть этого крокодила, – подумал бодхисаттва, – другого пути у меня нет". И он сказал крокодилу: "Почтенный крокодил, я принесу себя в жертву тебе, ты только открой пасть, и когда я прыгну к тебе в пасть, тогда и хватай меня".

А как только у крокодилов открывается пасть, так сразу же закрываются глаза. И крокодил, ничего не подозревая, открыл пасть. И тут же глаза его закрылись. А бодхисаттва, зная это свойство крокодилов, перепрыгнул с острова на голову крокодила, а оттуда с быстротой молнии – на другой берег.

"Эта обезьяна совершила чудо", – подумал крокодил, увидев бодхисаттву на берегу. И он сказал обезьяне: "О царь обезьян, кто обладает в этом мире четырьмя известными качествами, тот побеждает врагов, а у тебя, мне кажется, есть все эти качества", – и после этого крокодил произнёс следующую гатху:

Как повелитель обезьян, кто терпелив, правдив и мудр.

Кто знает долг свой, тот всегда одолевает всех врагов.

Так восхвалив бодхисаттву, крокодил удалился в своё жилище.

Учитель сказал: "Не только теперь, о бхикшу, Девадатта замышляет убить меня, он пытался это сделать и прежде". Закончив этот рассказ, приведенный для разъяснения дхармы, установив связь, Учитель отождествил перерождения: "В то время Девадатта был крокодилом, брахманка Чинча была женой крокодила, а царём обезьян был я".

Джатака о трёх достоинствах

Sutta pitaka. Khuddaka nikāya. Jātaka. Eka-Nipata. 58 Tayodhamma-Jataka.

Перевод с пали Б.А. Захарьина.

Со слов: "Тот, кто находчив, ловок и силён..." – Учитель, – он жил тогда в Бамбуковой роще, – повёл рассказ о том, как замышлялось убийство.

"Во времена стародавние, когда на бенаресском престоле восседал Брахмадатта, Девадатта появился на свет в облике обезьяны. Со временем он сделался вожаком стаи, состоявшей из его собственного потомства, и жил в окрестностях Гималаев. Опасаясь, как бы кто-либо из его сыновей, когда вырастет, не вздумал занять его место вожака, он откусывал им то, без чего невозможно продолжение рода. И вот бодхисатта обрёл своё земное существование в лоне одной обезьяны, зачавшей от вожака стаи. И та обезьяна, почувствовав, что близится срок разрешения и желая сохранить невредимым своё потомство, убежала в лес у подножия горы и там со временем благополучно произвела на свет бодхисатту. Когда детёныш подрос и вошёл в разум, оказалось, что он наделён необыкновенной силой.

Как-то раз сын обратился к матери с такими словами: "Матушка, а где мой отец?" "Твой отец, – ответила мать," вожак обезьяньей стаи у подножия такой-то горы". "Матушка," начал тогда просить бодхисатта, "отведи меня к нему!" "Нельзя, сынок," стала уговаривать его мать," идти нам с тобой к нему, ибо твой отец, страшась, как бы его потомки, когда вырастут, не заняли его место вожака стада, лишает их мужской силы". "Всё равно, матушка," стоял на своём Бодхисатта, "отведи меня к отцу, а уж там я погляжу, как мне быть". Взяла тогда мать своё чадо и пошла с ним к вожаку стаи, а тот, едва увидав сына, понял: "Этот, как только вырастет, станет вместо меня вожаком стаи, так что надо его немедля прикончить. Заключу-ка я его в объятья да сожму изо всех сил, чтобы дух из него вон". И, порешив так, вожак стаи ласково сказал: "Подойди ко мне, сыночек, где это ты столько времени пропадал?" Затем, делая вид, что обнимает бодхисатту, он изо всех сил сдавил ему рёбра, – бодхисатта тоже сжал вожака стаи, будто слон хоботом, так что у того затрещали кости. И подумал тут отец бодхисатты: "Вот подрастёт он ещё немного – и непременно прикончит меня". И тогда замыслил он недоброе: "Есть тут неподалёку озеро, которым владеет ракшас-демон, пошлю-ка я сына к нему – демон его и сожрёт". И сказал отец бодхисатте: "Стар я, сыночек стал и нынче же хочу сделать тебя вожаком стаи. Есть тут неподалёку озеро, и растут на нём два вида белых лотосов, три вида голубых и пять видов обычных лотосов, так ты пойди, принеси их мне". "Хорошо, отец, принесу", – ответил бодхисатта и пошёл к озеру.

Бодхисатта не сразу спустился к воде, а прежде изучил все следы на берегу и, видя, что они ведут к воде, а из воды ни один не ведёт, подумал: "Должно быть, этим озером владеет ракшас и мой отец, который не смог сам со мной справиться, послал меня к ракшасу на съедение. Что ж, в воду входить не стану, а лотосов всё равно нарву". И, решив так, Бодхисатта выбрал на берегу место посуше, разбежался и прыгнул, а пока летел по воздуху до другого берега, изловчился и сорвал на лету два лотоса, росших в озере, и на противоположном берегу опустился на землю. Потом точно таким же способом прыгнул обратно, изловчился и сорвал на лету ещё два лотоса. Так он прыгал с берега на берег, срывая лотосы, складывая их то на одном берегу, то на другом, где они уже громоздились большими охапками, и ни разу не спустился в воды озера, которым владел ракшас.

И вот, решив наконец, что рвать больше нельзя, иначе не перепрыгнуть со всеми этими лотосами на другой берег, бодхисатта принялся собирать лотосы один к одному. Ракшас же, немало удивившись, подумал: "Сколько лет прожил на свете, ни разу не встречал твари столь смекалистой: эта обезьяна набрала лотосов столько, сколько ей было надобно, и так и не спустилась вниз, туда, где обитаю я". Подумал так ракшас, раздвинул воды озера, ступил на берег и подошёл к бодхисатте. "О ты, властитель обезьян," сказал ему ракшас, – всякая тварь, наделённая тремя достоинствами, призвана повелевать даже врагом своим, а ты, по-моему, как раз и наделён всеми тремя достоинствами". И, дабы воздать хвалу бодхисатте, он спел такую гатху:

Тот, кто находчив, ловок и силён,

Как ты, о мудрый обезьян властитель,

Все три достоинства объединив,

Врагов повергнет в прах, добра ревнитель.

И, так восславив бодхисатту, ракшас, повелевающий водами, спросил, для чего понадобилось бодхисатте собирать лотосы. "Отец пожелал сделать меня вожаком стаи и по этому случаю послал собирать лотосы", – ответил бодхисатта. "Нельзя, – вскричал тогда ракшас," нельзя, чтобы тварь, наделённая таким величием, как ты, сама несла цветы, давай я их понесу"," и ракшас подобрал все цветы и понёс их, идя позади бодхисатты. Отец же бодхисатты ещё издали увидел их и подумал: "Я послал сына к озеру, чтобы его сожрал ракшас, а он остался цел и невредим, да ещё ракшас несёт вместо него цветы. Пришла моя погибель!" Подумал так вожак обезьян, и сердце его разорвалось на семь частей, и он испустил дух. А обезьяны единодушно избрали бодхисатту своим вожаком".

И Учитель, заканчивая наставление в дхамме, истолковал джатаку, так связав прошлую жизнь с нынешней: "Вожаком обезьяньей стаи был в ту пору Девадатта, сыном же вожака был я сам".

Джатака о бое барабанном

Sutta pitaka. Khuddaka nikāya. Jātaka. Eka-Nipata. 59 Bherivada-Jataka.

Перевод с пали Б.А. Захарьина.

Словами: "Бей в барабан, но всё ж не слишком лихо..." – Учитель – он жил тогда в Джетаване – начал ещё одну историю об упрямом бхиккху. На вопрос Учителя: "Правду ли говорят, что ты упрям?" – бхиккху ответил: "Правду, Всеблагой". Учитель заметил на это: "Не только ныне, брат мой, ты отличаешься упрямством, но и прежде тоже был упрямым". И он поведал бхиккху о том, что было в прошлой жизни.

"Во времена стародавние, когда на бенаресском престоле восседал царь Брахмадатта, бодхисаттва жил на Земле в облике деревеиского барабанщика. Прознав о том, что в Бенаресе готовятся к празднику новолуния, он решил, что там можно будет подзаработать, играя в толпе празднующих на барабане, и вместе с сыном отправился в Бенарес. Игрой на барабане они вдвоём заработали немало денег. По пути домой им нужно было пройти со всеми этими деньгами через лес, в котором жили разбойники. Обращаясь к сыну, непрестанно колотившему в барабан, отец сказал: "Милый, не бей без перерыва! Ударяй лишь время от времени, так, чтобы все думали, что едет правитель в сопровождении бьющих в барабан слуг". Однако, несмотря на предупреждение родителя, сын продолжал без передышки колотить в барабан, надеясь, что шум разгонит всех разбойников. Они же, заслышав грохот барабана, вначале подумали, что едет какой-нибудь правитель, и бросились наутёк, но, слыша, что барабан грохочет неумолчно, решили: "Не может быть, чтобы это был правитель".

Воротясь, они увидели, что по дороге идут лишь два человека, напали на них и ограбили. "Всё, что мы с тобой заработали тяжким трудом, пропало из-за того, что ты просто прилип к барабану и колотил беспрерывно", – воскликнул тогда бодхисаттва. И он спел такую гатху:

Бей в барабан, но всё ж не слишком лихо, –

Уменья громогласьем не порочь,

Ведь всё, что ты обрёл, играя тихо,

Утратишь, барабаня во сею мочь!"

Заканчивая наставление в дхамме, Учитель истолковал джатаку, так связав перерождения: "Сыном барабанщика был в ту пору упрямый бхиккху, его же отцом – я сам".

Джатака о "заклинании от тоски"

Sutta pitaka. Khuddaka nikāya. Jātaka. Eka-Nipata. 61 Asatamanta-Jataka.

Перевод с пали Б.А. Захарьина.

С восклицания: "О, эти женщины!.." – Учитель – он жил тогда в Джетаване – начал повествование о бхиккху, охваченном любовным томлением. Учитель так наставлял монаха: "Брат мой, ведь женщины – сластолюбивы, бездумны, привержены пороку, в роду людском они – низшие. Как ты можешь испытывать любовную тоску по женщине, этому сосуду скверны?" И он рассказал бхиккху о том, что было в прошлой жизни.

"Во времена стародавние, когда на бенаресском троне восседал Брахмадатта, бодхисаттва возродился в городе Таккасиле, что в царстве Гандхара, в семье брахмана. Ко времени совершеннолетия бодхисаттва достиг уже такого совершенства в знании трёх вед, всех наук, искусств и ремёсел, что слава его как наставника распространилась по всему миру.

В ту пору в Бенаресе проживала другая брахманская семья. Когда и там родился мальчик, родители велели развести огонь и поддерживать его с того дня неугасимым. Когда мальчик вырос и ему исполнилось шестнадцать лет, мать с отцом сказали: "Сынок, этот огонь мы развели и поддерживали со дня твоего рождения. Если по окончании отпущенного тебе срока ты хочешь возродиться в мире Брахмы, возьми этот огонь, удались в лес и там, непрерывно принося жертву богу Агги, готовься к переходу в мир Брахмы. Если же ты намерен вести мирскую жизнь, отправляйся в Таккасилу, изучи там у всемирно прославленного наставника науки и возвращайся, чтобы заняться хозяйством". Юноша ответил им: "Не сумею я жить в лесу, воздавая жертву огню, я хочу быть мирянином". Простясь с отцом и матерью, юноша взял с собой тысячу монет, чтобы заплатить наставнику за обучение, и направился в Таккасилу.

Выучившись всем наукам, молодой брахман воротился к родителям. Они же, всё ещё мечтая о том, чтобы их сын удалился в лес и там творил жертвы богу огня, сочли, что мирская жизнь его недостойна. В стремлении показать сыну скверну, проистекающую от женщин, и тем подвигнуть его на уход в лес, мать юного брахмана решила: "Наставник моего сына – мудр и многознающ, он сумеет объяснить юноше, сколь порочны женщины". И она спросила сына: "Сынок, а ты всем наукам выучился?" "Всем, мама", – ответил юноша. "А "заклинание от тоски" ты знаешь?" – вновь спросила она. "Нет, не знаю", – сказал юноша. "Сыночек, – воскликнула мать, – если ты не выучился даже "заклинанию от тоски", то каким же наукам ты вообще выучился? Ступай и приходи назад, только когда выучишь заклинание". "Хорошо!" – согласился юноша и снова пошёл в Таккасилу.

Тут самое место сказать, что у наставника юноши была жива мать, старуха ста двадцати лет от роду, – и наставник за нею ходил: собственноручно её купал, кормил и поил. А так как другие люди презирали его за это, он и надумал: "Уйдём-ка мы в лес. Там мы сможем спокойно жить с матерью, и я буду ходить за ней". И вот в глухой чаще, в красивом месте, где протекал ручей, он выстроил хижину, запасся топлёным маслом, рисом и прочими съестными припасами, перенёс в хижину свою мать и зажил там, по-прежнему ухаживая за матерью. Когда молодой брахман явился в Таккасилу, то, не найдя там наставника, стал распрашивать о нём. Узнав обо всём, он пришёл к своему учителю, почтительно его приветствовал и стал чуть поодаль.

– Что привело тебя вновь ко мне так скоро, сынок? – спросил наставник.

– Оказывается, я ещё не выучился от тебя "заклинанию от тоски", – ответил юноша.

– А кто тебе сказал, что ты должен научиться такому заклинанию? – удивился наставник.

– Моя мать, учитель, – молвил в ответ юноша.

Бодхисаттва знал, что нет никакого "заклинания от тоски". "Просто, видимо, его мать хочет, чтобы я объяснил ему, сколь порочны женщины", – подумал он и сказал юноше: "Хорошо, я научу тебя этому заклинанию. Отныне ты должен будешь вместо меня ходить за моей матерью: собственноручно купай её, корми и пои. Когда ты будешь растирать ей руки, ноги, голову или спину, или иное место, не забывай повторять: "Почтеннная, тело твоё так прекрасно и теперь, когда ты стара! Каким же оно было во времена твоей юности?" Поглаживая ей руки или ноги, тверди, что они прелестны. И обо всём, что скажет тебе моя мать, оставив стыд, сообщай мне без утайки. Послушаешься меня – открою тебе "заклинание от тоски", нет – ничего не узнаешь.

– Да будет так, учитель", – согласился юноша.

И с этого самого дня стал юноша делать всё, как они условились. Оттого что он непрестанно восхвалял красоту старой женщины, та стала думать: "Не иначе как он ищет наслаждения со мною!" И хотя была она совсем дряхлой и слепой от старости, огонь страсти запылал в её сердце. И вот однажды старуха сказала юноше, восхвалявшему красоту её тела:

– Не хочешь ли ты вкусить со мной наслаждение?

– Очень хочу, почтенная, – ответил ей юноша, – да только наставник мой слишком строг.

– Ну, коли ты и впрямь желаешь меня, – молвила старуха, – убей сына моего.

– Нет, – сказал юноша, – я слишком многим обязан своему учителю! Как осмелюсь я поднять руку на своего наставника только потому, что мной овладела страсть?

– Тогда вот что, – прошамкала старуха, – ежели ты не покинешь меня, я сама его убью!

Вот ведь сколь сластолюбивы, дурны и порочны женщины! Даже такая древняя старуха, стремясь к любовным утехам, позволила страстям всецело завладеть ею и решилась убить сына, служившего ей столь преданно!

Пересказал юноша весь этот разговор бодхисаттве.

– Хорошо ты сделал, сынок, что поведал мне обо всём, – заметил бодхисаттва. Обозрев внутренним оком запас жизненных сил старухи, он узнал, что мать его должна в тот же день отойти, и сказал ученику: – Ступай за мной. Я хочу испытать её.

Бодхисаттва срубил в лесу смоковницу, вытесал из неё деревянного человека – тех же размеров и формы, что и сам, – обмотал его с ног до головы тканью, положил боком на своё ложе и, привязав к нему верёвку, обратился к юноше:

– Сынок, возьми топор, поди к моей матери и сунь ей в руки конец верёвки.

Юноша послушно пошёл и сказал старухе:

– Почтенная, учитель сейчас в хижине – прилёг на свою постель отдохнуть. К постели я привязал верёвку, которая укажет тебе путь. Вот топор, ступай и, если только в силах, убей его.

– А ты меня не бросишь? – только и спросила старуха.

– С чего мне бросать тебя? – ответил юноша.

Старуха взяла в руки топор, с трудом поднялась на ноги, доковыляла до постели сына, ощупала его тело и, увердясь, что это и в самом деле её сын, сдвинула в сторону ткань, прикрывавшую голову деревянного болвана. Затем она размахнулась топором и, воскликнув: "Пркончу его одним ударом!" – рубанула прямо по горлу. Послышался сухой треск, и старуха поняла, что её удар пришёлся по дереву.

– Что ты делаешь, матушка? – спросил вошедший бодхисаттва.

– Ты обманул меня! – вскричала вместо ответа старуха и в тот же миг пала бездыханная, ибо ей было суждено умереть, лишь только она вступит в хижину.

Убедясь, что мать его мертва, бодхисаттва разложил костёр и предал тело матери огню, а потом, когда всё было кончено, погасил пламя и принёс в жертву дикие лесные цветы. Сидя на пороге своей хижины вместе с молодым брахманом, бодхисаттва сказал ему:

– Знай, сынок, что нет никакого особого "заклинания от тоски". Речь шла о любовной тоске и о женщинах, её вызывающих. Когда твоя мать послала тебя ко мне, наказав: "Ступай выучись "заклинанию от тоски", она хотела только, чтобы ты понял, сколь порочны женщины. Теперь, когда ты воочию узрел пучину скверны, в которую ты мог попасть из-за моей матери, тебе должен быть ясен смысл изречения: "Воистину, женщины – само сладострастие и порочность". И, наставив так юношу, бодхисаттва отослал его.

Почтительно простясь с учителем, юноша направился в Бенарес, к отцу с матерью. И, когда он явился в дом, мать спросила:

– Ну как, выучился ли ты "заклинанию от тоски"?

– Выучился, матушка, – ответил ей юноша.

– Ну так что же, – продолжала мать, – хочешь ли ты стать подвижником, творящим жертвы богу огня, или предпочтёшь обзавестись семьёй и зажить мирской жизнью?

– Матушка, – сказал юноша, – я своими глазами видел скверну, происходящую от женщин, и мирская жизнь не для меня. Я хочу стать отшельником.

И, убеждая всех в непоколебимости своего решения, он спел такую гатху:

О, эти женщины! Желаньями подобны

Всепожирающему пламени они

От мира отрешась, свой подвиг совершая,

Себя от скверны любострастья сохрани.

Обличив так весь род женский, юноша простился с отцом и матерью и ушёл в лес. Став, как и хотел, подвижником, юноша, размышляя в уединении, познал самого себя и подготовился к последнему возрождению в мире Брахмы".

И, восклицая "Видишь, брат мой, сколь сладострастны, порочны, похотливы женщины!" – Учитель вновь указал монаху на зло, которое несёт в себе весь женский род, и разъяснил суть Четырёх Благородных Истин. Выслушав его наставление, бхиккху вкусил от плода арахатства. Учитель же растолковал джатаку, так связав перерождения: "В ту пору матерью юноши была Капилани, его отцом – Махакассапа, молодым брахманом – Ананда, наставником же был я сам".

Джатака об одураченном

Sutta pitaka. Khuddaka nikāya. Jātaka. Eka-Nipata. 62 Andabhuta-Jataka.

Перевод с пали Б.А. Захарьина.

Со слов: "Пока ты, брахман, завязав глаза …" – Учитель – он жил тогда в Джетаване – принялся рассказывать ещё об одном монахе, объятом любовным томлением.

На вопрос Учителя: "Правду ли говорят, брат мой, что ты томишься любовной горячкой? – один бхиккху отвечал: "Правду". "О бхиккху, – заметил Учитель. – Знай, что женщин невозможно удержать от соблазна: иные мудрецы уже пытались прежде сделать это: они держали женщину при себе с самого её появления на свет, но обуздать её порывы не сумели". И он поведал о том, что было в прошлой жизни.

"Во времена стародавние, когда на бенаресском троне восседал Брахмадатта, бодхисаттва воплотился в облике сына старшей жены царя. Когда он вырос и выучился всем наукам, а его отец перешёл в иное существование, бодхисаттва занял его место на престоле и стал править царством в соответствии с дхаммой. Молодой царь очень любил играть в кости с домашним жрецом и всякий раз, бросая золотые кости на серебряный столик, напевал, чтобы накликать удачу:

Все реки – извилисты; кривы в лесу все деревья больные.

Исполнены скверны все жёны – и старые, и молодые.

И удача всегда благоволила царю, он выигрывал, а жрец – проигрывал. Видя, что, если так пойдёт дело, со временем он лишится и дома и богатства, жрец подумал: "Коли так будет продолжаться, всё пойдёт прахом. Надобно мне сыскать и привести в дом какую-нибудь девушку, не знавшую мужчины". "Женщину, которая видела хоть одного чужого мужчину, не уберечь от соблазна, – продолжал размышлять жрец, – поэтому нужно найти новорожденную, взять в дом и держать девочку до совершеннолетия под строгим присмотром: если нанять хороших сторожей, чтобы следили за ней, то вырастет она женщиной, преданной лишь одному мужчине, – мне самому. Тогда-то уж я сумею завладеть богатствами царского дворца".

Тут пора сказать, что жрец знал толк в телесных знаках и умел по ним определять судьбу. Как-то раз он встретил беспутную женщину на сносях и, тотчас определив, что у неё родится дочь, зазвал её к себе и взял на содержание. После того, как в его доме она разрешилась от бремени, он дал ей денег и уговорил её уйти и оставить у него дочь. Чтобы девочка никогда не виделась ни с одним мужчиной, кроме него самого, жрец поручил её воспитание женщинам. Так и росла девочка, покуда к совершеннолетию не оказалась в полном у жреца подчинении.

Всё время, пока девочка была ещё маленькой, жрец не играл с царём в кости. Но вот она выросла, и жрец овладел ею. Вскоре после того он сказал царю:

– Не сыграем ли в кости, государь?

– Охотно, – обрадовался тот и, начиная играть, принялся, как всегда, напевать свою приносящую удачу песенку. И едва только он, дойдя до слов: "Исполнены скверны все жёны …" – бросил кости, как жрец перебил его:

– Все, кроме моей".

Тут удача впервые изменила царю: он проиграл, а жрец выиграл. "Должно быть, жрец держит в доме своём женщину, которая не знает иных, кроме него, мужчин, – подумал бодхисаттва. – Постараюсь-ка разрушить её стойкую добродетель". Разузнав через верных людей, что его догадка верна, царь велел привести к нему одного плута, который кормился за счёт женщин, и спросил его:

– Сумеешь ли сокрушить добродетель женщины, живущей у моего жреца в доме?

– Сумею, государь, – ответил плут.

– Тогда скорей берись за дело, – приказал царь и, дав ему денег, отослал прочь.

На эти деньги плут накупил множество благовоний, духов, порошков, мазей, камфары и всего такого прочего и неподалёку от дома жреца открыл лавчонку для торговли этими товарами. А дом у жреца был семиярусный, с семью входами, и у каждого входа стояла стража – из одних только женщин, которые не впускали в дом ни одного мужчину, кроме самого хозяина; и даже корзинки для мусора и всякого хлама позволяли вносить только после тщательного осмотра. Видеть же молодую хозяйку мог только один жрец да ещё служанка. Эта служанка, получая от госпожи деньги, ходила покупать благовония и цветы, и всякий раз путь её лежал мимо лавочки, открытой плутом. Плут разузнал, что это – служанка женщины, живущей в доме жреца. Как-то раз, завидев её, он выскочил из своей лавки с криком:

– Матушка, где же ты пропадала столько времени? – рухнул ей в ноги и, крепко обняв их, залился слезами. Тотчас же кругом собралась целая толпа нанятых им таких же мошенников, и все они принялись дружно восклицать: "Как они похожи! И руки, и ноги, и лица, и осанка, и весь облик – всё одинаково. Сразу видно, что это мать и сын". Слыша со всех сторон такие возгласы, бедная женщина совсем потеряла голову и, подумав: "Должно быть, он и впрямь мой сын", сама зарыдала в голос. Оба они, обливаясь слезами и стеная, бросились друг к другу в объятия.

– Где же ты живёшь, матушка? – спросил чуть погодя плут.

– Живу я, сынок, – ответила ему женщина, – в доме у царского жреца. Есть у него молодая жена – писаная красавица, прелестью своей подобная небожительнице, я у неё в услужении".

– А куда ты сейчас направляешься? – вновь полюбопытствовал плут.

– Да вот иду купить для неё благовоний, духов и цветов, – сказала служанка.

– Помилуй, матушка! Зачем тебе ходить куда-то? – вскричал плут. – Бери отныне всё, что нужно, у меня. – С этими словами он надавал служанке листьев арековой пальмы, благовоний и всевозможных цветов – всего полным-полно, – а денег с неё не взял. Увидела молодая хозяйка такое обилие цветов и благовоний и сказала служанке:

– Брахман, видно, сегодня особенно нами доволен.

– С чего это ты взяла? – спросила служанка.

– Да вот гляжу: так много всяких подарков, – ответила женщина.

– Ты говоришь про эти подарки? – спросила служанка. – Это вовсе не твой брахман расщедрился: я принесла всё от своего сына.

С тех пор так и повелось: деньги, что давал хозяин, служанка оставляла себе, а сама набирала, сколько хотела, цветов, благовоний в лавке у плута.

Когда минуло какое-то время, плут сказался больным и лёг в постель. Пришла служанка в лавку за цветами и духами и, не видя плута, спросила:

– Где же мой сын?

– Захворал твой сын, – ответили ей. Прошла служанка к постели плута, села рядом, стала гладить его по спине и спрашивает:

– Что у тебя за хворь, сынок? – Тот молчит. Служанка вновь:

– Что же ты не говоришь ничего, сынок?

– Умирать буду, матушка, а сказать тебе не смогу, – ответил плут. Служанка – ну его уговаривать:

– Если уж мне не можешь сказать, так кому и сказать-то, сынок?

– Ох, матушка, – молвил тогда плут, услыхал я, как ты расписываешь молодую хозяйку, и потянулся к ней всем сердцем. Нет у меня никакого другого недуга, кроме любовного. Будет она моею – останусь в живых, не будет – умру на этом месте!

– Сыночек, – сказала ему служанка, – не терзайся понапрасну: я всё устрою.

Успокоив юношу, служанка набрала множество цветов и благовоний, вернулась к своей хозяйке и сказала:

– Госпожа, лишь только мой сын услыхал от меня о твоей красоте, прилип он к тебе всем сердцем. Что же теперь делать?

– Если только, – ответила хозяйка, – ты сумеешь ввести его сюда, я уж не упущу такого случая.

Выслушав хозяйку, служанка принялась за дело: изо всех углов дома вымела и собрала в кучу множество всякого мусора, насыпала его в корзину для цветов и пошла выносить, а когда женщина, что стояла на страже у входа, хотела было заглянуть в корзину, она возьми да и вывали на неё мусор. Осквернённая стражница побежала мыться. Точно так же служанка поступала и со всеми другими женщинами-стражницами: кто ей что ни скажет – тотчас на неё кучу мусора. После того, что бы она ни выносила из дому, что бы ни вносила в дом – никто уже не отваживался глядеть, что там у неё.

Тогда служанка посадила в корзину для цветов плута и доставила к госпоже. Плут без труда лишил добродетели молодую хозяйку и прожил у неё в доме несколько дней: только жрец за порог – любовники давай развлекаться, воротится хозяин – плут тотчас прячется. По прошествии нескольких дней молодая женщина сказала любовнику:

– Господин, сегодня ты должен удалиться.

– Ладно, уйду, – согласился плут, – только прежде я хочу поколотить брахмана.

Хозяйка согласилась, спрятала любовника у себя и, когда брахман явился к ней, сказала мужу:

– Я бы хотела потанцевать для Вас, сыграйте-ка мне на вине.

– Хорошо, милая, – обрадовался брахман, – потанцуй.

Он взял вину и ударил по струнам.

– Ах, – притворно засмущалась молодая женщина, – когда Вы глядите на меня, мне стыдно. Позвольте мне закрыть Вам лицо куском ткани, а тогда уж я начну танцевать.

– Ну ладно, – согласился жрец, – коли стесняешься, так и сделай.

Женщина взяла кусок плотной ткани и обмотала её вокруг головы брахмана, так что глаза его оказались плотно закрытыми. Сидя с завязанными глазами, жрец стал играть на вине. Молодая женщина поплясала немного и вдруг спросила мужа:

– Можно ли мне разок шлёпнуть Вас по голове, уж очень хочется.

Брахман, распалённый желанием, не заподозрил ничего плохого и ответил:

– Можно.

Тут женщина подала знак любовнику, тот подкрался, встал у брахмана за спиной и что было силы двинул его локтем по голове. У бедняги чуть глаза не выскочили из глазниц, а на голове вздулась огромная шишка. Совсем одурев от боли, брахман сказал:

– Дай-ка мне твою руку.

Молодая женщина положила ему на ладонь свою руку. Ощупав её брахман воскликнул:

– Рука твоя так нежна, а удар столь силён!

Плут стукнул брахмана ещё раз и спрятался, хозяйка же сняла повязку с лица брахмана и смазала ему ушиб на голове маслом. Как только хозяин вышел, служанка посадила плута в корзину и вынесла из дому. Плут поспешил к царю и рассказал ему обо всём происшедшем.

И вот, когда жрец пришёл по своим делам во дворец, царь предложил ему:

– Не сыграть ли нам в кости, брахман?

– С удовольствием, государь, - ответил тот.

Царь велел принести столик для игры и, перед тем как бросить кости, принялся петь свою песенку. Едва дойдя до слов: "Исполнены скверны все жёны", он бросил кости, не подозревая, что жена его разорвала узы верности, брахман воскликнул, как и в прошлый раз: "Все, кроме моей", – и, лишь только он это сказал, выпал ему проигрыш. Царь же, знавший всю правду, сказал тогда своему жрецу:

– Почему ты, брахман, говоришь: "Кроме моей"? Знай, что жена неверна тебе. Растя девочку с самого её рождения, выставив стражу у семи входов в свой дом, ты надеялся, видно, уберечь её от соблазна. Да хоть засунь женщину к себе в брюхо и ходи так с нею, всё равно не оградишь от скверны, ибо не существует женщины, хранящей верность лишь одному мужчине. Вот и твоя жена: сказала тебе, что хочет танцевать, и в то время как ты с повязкой на лице наигрывал на вине, подвела к тебе любовника, тот треснул тебя локтем по голове, а потом твоя жена благополучно выпроводила его из дома. Неужели ты и теперь всё ещё считаешь её непохожей на прочих?

И, не дожидаясь ответа, царь спел такую гатху:

Пока ты, брахман, завязав глаза,

Супругу услаждал игрой на вине,

Она тебе наставила рога.

Не верь же этим женщинам отныне!

Бодхисаттва растолковал брахману суть дхаммы. Вняв его наставлению, жрец отправился домой и заявил жене:

– Ты, говорят, совершила такие-то и такие-то непотребства?

– Да кто это мог тебе сказать, господин? – воскликнула она. – Ничего я дурного не делала: это я тебя шлёпнула по голове, и никто другой. Если ты мне не веришь, могу поклясться, что рука никакого иного мужчины, кроме тебя, меня не касалась. Чтобы доказать тебе свою правоту, я готова взойти на костёр.

– Быть по сему, – сказал жрец.

Он распорядился приготовить большую кучу дров, разжечь костёр и привести жену.

– Если ты сама веришь тому, что говорила, – молвил он, обращаясь к жене, – войди в огонь.

А молодая женщина успела научить перед этим свою служанку: "Ступай, матушка, приведи твоего сына. Как только подойду к огню, пусть он оттащит меня за руку". Служанка отправилась к юноше и передала ему всё, слово в слово.

Плут тотчас явился к дому жреца и стал в толпе зевак. И тогда жена брахмана, желая обмануть своего мужа, воскликнула в присутствии многих людей:

– О брахман! Клянусь, что не знала я прикосновения рук иного мужчины, кроме тебя, и, если это правда, пусть огонь не причинит мне вреда.

Только было шагнула она в костёр, как плут выскочил вперёд и, вопя:

– Посмотрите, добрые люди, что вытворяет этот брахман – царский жрец: такую женщину хочет сжечь на костре! – схватил жену брахмана за руку и стал оттаскивать. Вырвавшись, женщина обратилась к мужу:

– Господин, клятва моя нарушена, я не могу войти в огонь.

– Как так? – спросил жрец.

– Да ведь я только что поклялась, – отвечала жена, – что не знала прикосновения рук иного мужчины, за исключением моего повелителя. А этот человек только что держал меня за руку.

Жрец, однако, догадался, что женщина обманула его, и, побив её, прогнал с глаз долой.

Поистине, правы те, кто говорят, что женщины исполнены скверны: ведь сколь безгранично дурным ни было бы злое дело, они обязательно его свершат, а потом, стремясь обмануть мужей, станут заверять их, будто ни в чём не повинны, и при свете белого дня дадут ложную клятву, ибо сердца их вероломны. Недаром ведь говорится:

От этих женщин скрытно-хитроумных

Добиться правды нипочём нельзя, –

Вразвалку ходят, непостижны сутью:

Так рыбы вьются, в толще вод скользя!

И ложь для них – как истина, а правда –

Для них, коварных, всё равно что ложь!

Им, как коровам, корм потребен свежий,

Так подавай дружков им новых сплошь!

К тому ж они свирепы, будто змеи,

Коварнее зыбучего песка,

И всё, о чём мужья толкуют тайно,

Известно жёнам их наверняка.

Заканчивая наставление в дхамме, Учитель повторил: "Женщин нельзя удержать от соблазна". И он разъяснил изнывавшему от любовного томления бхиккху суть Четырёх Благородных Истин, и монах укрепился на благом Восьмеричном Пути. Учитель же истолковал джатаку, так связав перерождения: "В ту пору царём Бенареса был я сам".

Джатака о Такке

Sutta pitaka. Khuddaka nikāya. Jātaka. Eka-Nipata. 63 Takka-Jataka.

Перевод с пали Б.А. Захарьина.

Словами: "Сварливы жёны и неблагодарны..." – Учитель – он жил тогда в Джетаване – начал рассказ о ещё одном терзаемом похотью бхиккху.

На вопрос Учителя: "Правду ли говорят, брат мой, что ты страдаешь от вожделения?" – монах ответил, что это сущая правда. Учитель тогда заметил: "Женщины не знают чувства благодарности и способны на любую низость. Как же можно испытывать к ним влечение?" И он поведал монаху о том, что было в прошлой жизни.

"Во времена стародавние, когда на бенаресском троне восседал царь Брахмадатта, бодхисаттва, явившийся на землю подвижником, вёл жизнь отшельника: удалясь от мира, он выстроил себе обитель на берегу Ганга и, овладев высшими ступенями совершенства и вершинами мудрости, вкушал блаженство погружения в глубины сосредоточенного размышления. В Бенаресе же в ту пору жил некий богатый торговец. Была у этого торговца дочь по имени Дуттха-кумари, "Порченая", жёстокая и безжалостная девица, которая постоянно бранила своих слуг и прислужниц и била их чем попало. Как-то раз Дуттха-кумари отправилась со своими прислужницами к Гангу: купаться и плескаться в речных водах. Пока они забавлялись в реке, солнце закатилось, и над ними нависла огромная грозовая туча. Едва увидев эту тучу, люди стали разбегаться по домам. Прислужницы дочери торговца решили: "Настал для нас час рассчитаться с ней за все обиды". Они швырнули свою хозяйку в реку и убежали. Начался ливень, солнце исчезло, и небо совсем потемнело. Когда прислужницы одни явились домой, их спросили: "Где же Дуттха-кумари?" "Из реки-то она вышла на берег, но вот куда потом делась, не знаем!" – ответили прислужницы. Послали людей на поиски, но никого не нашли.

Между тем вздувшиеся поды реки несли Дуттху-кумари, громко вопившую от страха, всё дальше и дальше, пока уже к полуночи не вынесли к тому месту на берегу, где стояла отшельническая хижина бодхисаттвы. Услышав доносившиеся с реки зовы о помощи, бодхисаттва подумал: "Это кричит женщина, надо бы ей помочь". Освещая горящим пучком травы себе дорогу, бодхисаттва бросился к реке. Заметив в воде женщину, он ободрил её, крича: "Не бойся, не бойся!" Могучий, как слон, он кинулся в воду, схватил женщину, вытащил её на берег и отнёс к себе в хижину. Затем бодхисаттва разжёг огонь и, после того как спасённая согрелась, подал ей поднос со сладкими фруктами и плодами, чтобы она подкрепила свои силы. Накормив нежданную гостью, бодхисаттва спросил её, откуда она родом и как попала в Ганг, – та рассказала ему обо всём, что с ней произошло. "Что ж, побудь пока у меня", – молвил бодхисаттва и, уложив Дуттху-кумари в хижине, последующие две или три ночи спал во дворе. По прошествии этого времени он велел женщине идти прочь, но та не захотела уйти. "Добьюсь, чтобы он нарушил данный им обет, отказался от своих нравственных правил, – подумала она, – тогда и уйду". Прошло ещё некоторое время. Спасённая, пустив в ход все свои женские чары, сумела-таки совратить отшельника с пути истинного и лишила его способности к сосредоточенному размышлению. Сперва бодхисаттва продолжал жить вместе с Дуттхой-кумари в хижине, крытой пальмовыми листьями, но она упорно твердила: "Господин, к чему нам прозябать в лесу? Вернёмся в мир и заживём, как все люди". В конце концов, сдавшись на её уговоры, бодхисаттва перебрался с ней в глухую деревушку, где зарабатывал на жизнь, торгуя пахтой и давая крестьянам всяческие советы. Крестьяне так и звали его: "Такка-пандит" – "Хитроумный пандит", или "Пандит-молочник". Обычно они являлись к нему с подношениями и просили сказать, какое время года сулит им удачу в делах, а какое – беду, и, чтобы бодхисаттва мог жить спокойно, сами выстроили для него хижину на краю деревни.

Однажды с гор спустились разбойники и напали – как они это часто делали – на ту деревню. Обобрав до нитки всех жителей, разбойники ушли назад в горы, прихватив с собой дочь бенаресского торговца, остальных же крестьян они отпустили с миром. Главарь шайки, пленясь красотой Дуттхи-кумари, взял её себе в жёны. Когда бодхисаттва стал спрашивать, куда делась его жена, ему объяснили, что вожак разбойников сделал её своей женой. В уверенности, что жена недолго сможет пробыть без него, вскоре сбежит от разбойников и вернётся обратно, бодхисаттва остался жить в деревне, дожидаясь возвращения жены. Дуттха-кумари между тем надумала вот что: "Живу я здесь в полном довольствии. Только бы не явился Такка-пандит и не забрал меня домой – тогда конец моему счастью. Заманю-ка я его сюда, притворившись влюбленной, а здесь прикажу разбойникам убить". Она позвала одного разбойника и велела ему пойти к Такке-пандиту и передать, что она, мол, очень по нему тоскует, пусть он придёт и уведёт её отсюда. Выслушав посланца, Такка-пандит поверил словам жены и пошёл к разбойникам. Он послал к Дуттхе-кумари верного человека с посланием, а сам остался ждать недалеко от разбойничьего становища. Вышла к нему жена и, завидев бодхисаттву, сказала: "Если мы, господин, сейчас уйдём, то вожак разбойников поймает нас и велит убить обоих, дождёмся ночи, тогда и уйдём". Уговорив Такку-пандита, жена повела его с собой, напоила-накормила и спрятала в своей хижине. Когда явился домой главарь разбойников и напился вина, Дуттха-кумари приблизилась к нему, пьяному, и сказала: "Повелитель мой, если бы ты сейчас увидел моего прежнего мужа, что бы ты с ним сделал?" Вожак ответил, что расправился бы с ним без всякой пощады. Тут она и воскликни: "Зачем же далеко ходить? Он здесь: сидит у меня в хижине".

Предводитель разбойников, запалив пучок травы, кинулся в хижину, вытащил Такку-пандита из угла, где он прятался, швырнул на пол посреди хижины и принялся его бить ногами, и чем попало – к немалому своему собственному удовольствию и к удовольствию Дуттхи-кумари. Сколько вожак ни бил его, Такка-пандит всё только повторял: "Сварливы жёны и неблагодарны". Отколотив пандита как следует, вожак связал его и бросил на пол, затем, докончив свой ужин, завалился спать. Наутро, пробудясь, он опохмелился и принялся вновь избивать Такку-пандита. Пандит и на этот раз твердил всё те же слова, и вожак призадумался: "Бью я его что есть мочи, а он почему-то повторяет одни и те же слова и ничего другого не говорит. Спрошу-ка я у него самого". Приняв такое решение, разбойник дождался вечера и перед отходом ко сну спросил Такку-пандита: "Послушай, приятель, почему это я луплю тебя что есть силы, а ты только твердишь одно и то же?" "А вот почему, – сказал в ответ Такка-пандит, – слушай". И он поведал вожаку разбойников всю свою историю с самого начала.

"Прежде я был отшельником и жил в лесу, где и обрёл способность к сосредоточенному размышлению, а женщину эту я собственноручно вытащил из Ганги и приютил у себя. Она же соблазнила меня, лишила способности погружаться в глубины сосредоточенного размышления. Для того, чтобы обеспечить ей сносную жизнь, я оставил лес и поселился в глухой деревушке. Когда твои люди утащили мою жену и доставили сюда, она отправила ко мне посыльного с известием, что, мол, сохнет от тоски по мне и просит, чтобы я как-нибудь вызволил её. Так она заманила меня сюда и предала в твои руки. Вот почему я повторял те слова". Выслушав Такку-пандита, вожак разбойников подумал: "Эта женщина причинила много зла столь добродетельному человеку, служившему ей верой и правдой. Каких же тогда несчастий не навлечёт она на голову такого, как я. Она заслуживает смерти!" Успокоив Такку-пандита, разбойник разбудил затем Дуттху-кумари. "Пойдём за околицу – там я прикончу его", – сказал он ей и вышел из хижины с мечом в руках. Женщина последовала за ними. Когда они, все трое, отошли подальше, разбойник сказал Дуттхе-кумари: "Подержи-ка ему руки". Та ухватила мужа за руки, а разбойник замахнулся мечом, будто собираясь обрушить удар на Такку-пандита, и разрубил её надвое.

Потом вожак велел выкупать Такку-пандита и устроить в его честь пир. Несколько дней он потчевал пандита изысканными яствами, а затем спросил его: "Куда же ты теперь направишься?" Такка-пандит ответил вожаку: "Мирская жизнь – не по мне. Я вновь стану подвижником и буду жить жизнью отшельника в том же лесу, на том же месте". "И я с тобой!" – воскликнул разбойник. Оба они удалились от мира и зажили отшельнической жизнью в лесной обители; там они поднялись на все пять высших ступеней мудрости и овладели восемью высочайшими совершенствами. Когда же срок их земного существования истёк, они возродились для новой жизни в мире Брахмы".

Поведав о прошлом и установив связь между тем, что случилось тогда, и тем состоянием, в котором пребывал страдающий от похоти бхиккху, Учитель – он стал уже Всепробуждённым – спел такую гатху:

Сварливы жёны и неблагодарны, –

Коварны и к тому же – клеветницы!

Забыв о них, путём священным следуй,

Отшельник, чтоб блаженству причаститься!

Заканчивая своё наставление в дхамме, Учитель разъяснил монаху суть четырёх благородных истин. Усвоив их, бхиккху укрепился на благом Восьмеричном Пути. Учитель же так истолковал джатаку: "Вожаком шайки разбойников был тогда Ананда, Таккой-пандитом – я сам".

Джатака о Мудулаккхане

Sutta pitaka. Khuddaka nikāya. Jātaka. Eka-Nipata. 66 Mudulakkhana-Jataka.

Перевод с пали Б.А. Захарьина.

Со слов: "Царицей Мудулаккханой владеть я..." – Учитель – он жил тогда в Джетаване – начал своё повествование о скверне сластолюбия.

Был, говорят, в одной почтенной саваттхийской семье юноша, который, услыхав, как Учитель проповедует дхамму, всем сердцем потянулся к новому вероучению-сокровищу и, приняв монашество, вступил на благой Восьмеричный Путь. С помощью йоги он погружался в глубины сосредоточенного размышления, и ничто не могло вывести его из состояния созерцательного покоя. Но вот однажды, когда он бродил по Саваттхи, собирая подаяние, его взгляд пал на некую разукрашенную и разряженную красотку. Сила её очарования нарушила равновесие его чувств. Лишь только он взглянул на неё, похоть тотчас пустила корни в его сердце, и чистота его помыслов рухнула, будто смоковница под топором. И стал монах с тех пор терзаться вожделением, не мог он уже больше хранить чистоту ни в действиях своих, ни в помыслах, и, уподобясь зверю, который бродит, не ведая пути своего, утратил монах радость, которую черпал в вероучении, отрастил космы, перестал стричь ногти, брить волосы под мышками и стирать свою монашескую накидку.

Заметив, что монах перестал держать свои чувства в узде, другие монахи, жившие с ним, стали его расспрашивать: "Любезный, уж не потерял ли ты власть над своими чувствами?" – на что он отвечал: "Да, любезные, я утратил душевное спокойствие". Монахи повели его к Учителю. "Зачем вы, братия, притащили ко мне этого бхиккху против его воли?" – спросил монахов Учитель. Монахи ответили: "Почтенный, он утратил душевное спокойствие". Тогда Учитель спросил самого бхиккху, правду ли они говорят, и тот ответил, что всё – сущая правда. "Кто же возбудил в тебе похоть?" – вновь спросил Учитель. Монах рассказал: "Почтенный, я ходил собирать подаяние и, пренебрегая уравновешенностью чувств, взглянул на женщину. Тотчас во мне укоренилась похоть, вот почему я терзаюсь вожделением". Учитель заметил на это: "О бхиккху! Нет ничего удивительного в том, что столь необычная приманка вывела твои чувства из повиновения. Едва вперив взор свой в эту женщину, ты прельстился её красотой, и твоё тело пронзила дрожь сладострастия. Ведь и в прежние времена такое случалось даже с бодхисаттвами, поднявшимися на пять высших ступеней прозрения и овладевшими восемью высочайшими совершенствами. Даже бодхисаттвы, достигшие глубочайших глубин сосредоточенного размышления, изгнавшие все страсти из сердец своих, чистые помыслами и телами и способные, благодаря этому, к передвижению в заоблачных высях, – даже они, влекомые необычной приманкой, теряли власть над чувствами и, едва взглянув на недозволенное, лишались способности к сосредоточенному размышлению и, охваченные дрожью великого вожделения, погружались в пучину страдания. Воистину, что в сравнении с силой плотского желания ветер, сокрушающий Мировую Гору Сумеру, – будто и не Мировая Гора перед ним, а гладкая скала, размером со слона. И что перед этой силой ветер, вырывающий с корнем Мировое Дерево Джамбу, сдувающий саму землю, на которой оно коренится! И что рядом с этой силой ветер, иссушающий безбрежный Мировой Океан, как будто этот Океан – всего лишь крохотный пруд! А если даже достигшие столь высоких ступеней просветленности и столь чистые в помыслах своих бодхисаттвы утрачивали разум и впадали в скверну сластолюбия, то отступят ли соблазны страсти перед тобой?" И, повторяя: "Ведь и всечистые и всесовершенные могут оказаться во власти похоти и с высочайших вершин славы и почёта рухнуть в бездну бесчестия", Учитель поведал монаху о том, что случилось в прошлой жизни.

"Во времена стародавние, когда на бенаресском престоле восседал царь Брахмадатта, бодхисаттва появился на свет в богатой брахманской семье, в царстве Каси. Став взрослым, он выучился всем наукам, укротил в себе суетные желания и, вступив на стезю подвижничества, сделался отшельником. Овладев йогой, он одолел все ступени прозрения, достиг высших совершенств и жил в окрестностях Гималаев, вкушая блаженство погружения в глубочайшие глубины сосредоточенного размышления. Однажды, желая раздобыть немного соли и соды для своих нужд, он спустился с гор и направился в Бенарес. Ночь он провёл в дворцовом саду, а на утро, вымывшись и умастив тело, скинул с себя своё рубище из красной древесной коры, перебросил через плечо шкуру чёрной антилопы, собрал волосы в круглый пучок и, закинув за спину связанные верёвкой корзинки для сбора подаяния, отправился бродить но улицам Бенареса, прося милостыню. Так он дошёл до ворот царского дворца и остановился перед ними. Увидев столь благочестивого подвижника, царь очистился духом, велел привести его к себе, усадить на изукрашенное дорогими каменьями сиденье, попотчевать вдоволь изысканными яствами, а когда отшельник выразил царю полное своё довольство, тот стал упрашивать святого пожить у него ещё немного в его царском саду. Отшельник согласился и прожил в дворцовом саду, проповедуя дхамму царю и его чадам и домочадцам, целых шестнадцать лет. Кормили отшельника кушаньями с царской кухни.

Но вот однажды царь вынужден был отправиться на дальнюю границу своей державы – усмирять взбунтовавшихся подданных. Перед отъездом он наказал своей старшей жене, которую звали Мудулаккхана, "Нежноокая", без колебаний исполнять все просьбы подвижника и с тем отбыл. После отъезда царя отшельник, когда хотел, навещал царский дворец. Как-то вечером царица Мудулаккхана велела приготовить для бодхисаттвы ужин. Видя, что он почему-то запаздывает, она искупалась в розовой воде, надела на себя лучшие украшения и наряды, приказала застелить для себя в большой зале малое ложе и прилегла на него в ожидании святого.

Между тем бодхисаттва, видя, что час поздний, прервал своё глубокое сосредоточенное размышление и мгновенно перенёсся по воздуху к царскому дворцу. Заслышав скрип его берестяных одеяний, Мудулаккхана подумала: "Подвижник пришёл!" – и быстро вскочила со своего ложа. Оттого что она так торопилась, легкое, сшитое из тончайшего шёлка сари соскользнуло у неё с плеч. Влетая в эту самую минуту в окно, подвижник поразился столь дивной, столь совершенной, столь приманчивой красоте женского тела, все чувства его пришли в смятение. Поддавшись чарам, он глянул на царицу, похоть тотчас пустила корни в его сердце, и чистота его помыслов рухнула, будто смоковница под топором. Утратив тотчас же способность к сосредоточенному размышлению, он стал подобен вороне с обрезанными крыльями. Даже не присев, он взял приготовленную для него пищу, но не стал её есть, а, дрожа от охватившего его желания, поспешил в дворцовый сад, зашёл в свою крытую пальмовыми листьями хижину, поставил корзины с едой под своё деревянное, ничем не покрытое ложе, лёг на него и так лежал семь дней без еды и питья, иссушаемый огнём страсти, которую внушила ему необыкновенная красота царицы.

На седьмой день вернулся царь, усмиривший мятежников на границе. Совершив почётный объезд города, он прибыл во дворец и, решив повидаться с подвижником, прошёл прямо в сад. Войдя к подвижнику в хижину, царь увидел, что тот недвижимо покоится на ложе, и подумал: "Должно быть, святой заболел". Велев слугам навести в хижине порядок, царь присел на ложе и, растирая подвижнику ноги, осведомился: "Что за недуг на тебя напал, почтенный?" "О великий государь, – ответил ему подвижник, – нет у меня иного недуга, кроме мук вожделения, и все мысли мои устремлены на утоление своего желания". "К кому же влекутся мысли твои?" – вновь спросил его царь. И подвижник ответил: "К царице Мудулаккхане, государь". "Хорошо, почтенный, – сказал царь, – я отдам тебе Мудулаккхану". Он отправился вместе с подвижником во дворец, вывел к нему разукрашенную, в пышных одеждах царицу и поручил свою жену его заботам. Однако, перед тем как отдать Мудулаккхану подвижнику, царь успел ей шепнуть: "Во что бы то ни стало постарайся спасти его от искушения", и царица обещала ему: "Хорошо, государь, положись на меня".

Подвижник и царица вышли из дворца, но, едва только они миновали главные ворота, как Мудулаккхана принялась упрашивать подвижника: "Почтенный, нам ведь требуется какое-нибудь жилище, ступай попроси государя: пусть пожалует тебе дом". Подвижник попросил у царя дом, и царь пожаловал ему ветхую хибару, в которой прохожие справляли обычно и малую и великую нужду. Подвижник повёл было туда царицу, но она отказалась даже и зайти внутрь, "Отчего ты не заходишь?" – спросил подвижник. "Нечисто здесь", – ответила царица. "Что же делать?" – посоветовался с ней подвижник. "Прибери", – сказала царица и вновь послала святого к царю – на этот раз просить лопату и корзину для мусора. Принеся всё необходимое, подвижник выгреб нечистоты и всяческий мусор, потом по просьбе царицы раздобыл глины, смешанной с коровьим навозом, и обмазал стены и пол в хибаре. А царица всё продолжала посылать его то за одним, то за другим: "Ступай принеси кровать", "Ступай раздобудь скамью", "Принеси ковёр", "Принеси сосуд для воды", "Принеси чашку". Просьбы эти следовали одна за другой, и всякий раз царица наказывала подвижнику принести какую-нибудь одну вещь. Когда, казалось, уже всё принесено, она попросила подвижника раздобыть воды, потом ещё чего-то. Он ходил с кувшином по воду, наполнял водой большие горшки в доме, приготовлял воду для купания, стелил постель и делал многое-многое другое! Когда же он, наконец, сел с Мудулаккханой рядом на постель, она ухватила его за бороду и, притянув к себе, так что лицо подвижника оказалось вровень с её головою, лежавшей на подушке, спросила: "А ты не забыл, что ты – подвижник и брахман по рождению?" И в тот же миг наступил конец его безрассудствам, подвижник опомнился и вновь обрёл власть над собой.

Тут уместно вспомнить первую заповедь Учителя: "Именно безрассудство, монахи, – источник страстей, влекущих живые существа по пути желаний и отвращающие их от спасения, ибо тьма незнания и есть порождение безрассудства".

Итак, обуздав свои чувства и вновь обретя себя, подвижник понял: "Если позволить этой страсти расти, то она не даст мне и головы поднять, и с истечением отведённого срока мне придётся испытать все четыре вида мук: побывать в чистилище; возродиться в облике зверя; блуждать бесприютным и бесплотным духом и жить в обличье демона. Нет! Сегодня же отведу Мудулаккхану к царю, а сам ворочусь к себе в Гималаи". Приняв такое решение, подвижник отправился с царицей во дворец и сказал царю: "Великий государь! Мне не нужна твоя супруга, она одна сумела возбудить по мне множество желаний, но я подавил их". И он спел такую гатху:

Царицей Мудулаккханой владеть яМечтал –

Изведать сладость обретенья.

И большеглазая моею стала,

Но вожделенье множит вожделенья.

Так, вернув себе способность к сосредоточенному размышлению, подвижник поднялся в воздух, уселся, скрестив ноги, в пространстве и принялся проповедовать дхамму всем собравшимся. Наставив царя, его чад и домочадцев в дхамме, подвижник перенёсся к подножию Гималайских гор. Никогда более уже не вступал он на путь искушения, которым следуют одни лишь невежественные люди. Святая жизнь укрепила в нём способность к сосредоточенному размышлению и с окончанием земного существования он возродился в мире Брахмы".

Завершая свой урок дхаммы, Учитель разъяснил монаху суть Четырёх Благородных Истин, усвоив которые бхиккху смог со временем вкусить от плода архатства. Учитель истолковал джатаку, так связав между собой перерождения: царём в ту пору был Ананда, царицей Мудулаккханой – Уппалаванна, подвижником же – я сам".

Джатака о змеином яде

Sutta pitaka. Khuddaka nikāya. Jātaka. Eka-Nipata. 69 Visavanta-Jataka.

Перевод с пали Б.А. Захарьина.

Словами: "Позор мне, если мной рождённый яд..." – Учитель – он жил тогда в Джетаване – начал рассказ о Сарипутте, предводителе воинства дхаммы.

В те давние времена, рассказывают, тхера Сарипутта позволял себе лакомиться пирожками из муки тонкого помола. Однажды миряне принесли в подарок монастырской общине целую корзину таких пирожков. Все члены общины ели вволю, и всё-таки пирожков оставалось ещё порядочно, и миряне стали уговаривать монахов: "Почтенные, возьмите и оставшиеся – для тех, кто ушёл в деревню собирать подаяние". Надобно сказать, что в одной келье с Сарипуттой проживал некий молодой бхиккху. Он-то как раз и отправился в деревню за милостыней. Монахи решили сберечь пирожки для него, но бхиккху всё не возвращался, время подходило к полудню, когда не дозволяется принимать пищу, и с общего согласия пирожки отдали Сарипутте. Едва только тхера покончил с пирожками, появился молодой монах. Сарипутта извинился перед ним, сказав: "Я, братец, нечаянно съел отложенные для тебя пирожки". Монах выразил недовольство. "Конечно, почтенные, – произнёс он ехидно, – кто из нас не любит сладкого?" Сарипутта рассердился. "Отныне, – заявил он, – я вообще не прикоснусь к пирожкам". И, как рассказывают, с тех самых пор тхера Сарипутта и впрямь не ел пирожков из муки тонкого помола. О добровольно принятом им обете не есть пирожков из муки тонкого помола скоро стало известно всей монастырской общине. Как-то монахи, сидя в зале собраний, говорили об этом, и вошёл Учитель. "О чём это вы, братия, здесь беседуете?" – спросил он, и монахи поведали ему обо всём. "О бхиккху, – сказал тогда Учитель, – если уж Сарипутта от чего-то отказался, то даже ценой собственной жизни не согласится взять это", – и он рассказал бхиккху о том, что случилось в прошлой жизни.

"Во времена минувшие, когда на бенаресском троне восседал царь Брахмадатта, бодхисаттва жил на земле в облике лекаря, исцелявшего от змеиных укусов, – Этим он и зарабатывал себе на жизнь. Покойный его родитель тоже был лекарем. Случилось так, что одного крестьянина укусила змея, и его родственники, не теряя времени, призвали лекаря. Бодхисаттва спросил у родственников укушенного: "Что для вас предпочтительнее: дать больному лекарство и так извлечь из его тела яд или же изловить укусившую его змею и, приложив её головой к месту укуса, заставить высосать собственный яд?" Родственники ответили; "Поймать змею и заставить её высосать яд". Когда принесли змею, бодхисаттва спросил её: "Ты ли укусила его?" "Да, я", – ответила змея. "Тогда, – сказал змее бодхисаттва, – собственной пастью высоси яд из места укуса". Змея возмутилась: "Если я извергаю яд, то уж ни за что не беру его обратно. Так было во все времена, и ныне тоже я и не подумаю высосать мною же извергнутый яд".

Бодхисаттва велел принести дров и разжечь костёр и снова обратился к змее: "Если ты не высосешь собственный яд, отправишься прямо в огонь". Но змея ответила: "Лучше уж войти в огонь, чем отсасывать яд, извергнутый мною однажды". И она спела такую гатху:

Позор мне, если мной рождённый яд,

Под страхом гибели, вберу назад, –

Презрев ужасной гибели тщету,

Кончину прозябанью предпочту!

С этими словами змея поползла было в огонь, но бодхисаттва преградил ей путь. Потом он снадобьями и заклинаниями удалил яд из тела укушенного крестьянина, полностью его исцелив. Змею же он научил жить по законам добра и отпустил со словами: "Отныне никому не причиняй вреда".

Повторив: "Да, монахи, если уж Сарипутта от чего-то отказался, то и ценой собственной жизни не согласится принять это обратно", Учитель окончил своё наставление в дхамме, а потом истолковал джатаку, так связав между собой перерождения: "Змеёй в ту пору был Сарипутта, знахарем же – я сам".

Джатака о лопате

Sutta pitaka. Khuddaka nikāya. Jātaka. Eka-Nipata. 70 Kuddala-Jataka.

Перевод с пали Б.А. Захарьина.

Со слов: "Не та победа – истинное благо..." – Учитель – он жил тогда в Джетаване – повёл рассказ об одном тхере по имени Читтахаттха-Сарипутта.

Ибо, как говорят, некогда этот тхера был отпрыском одной крестьянской семьи в Саваттхи и как-то раз, вспахав своё поле, на пути домой завернул в монастырь. Отведав там предложенной ему сладкой рисовой каши на молоке, обильно сдобренной топлёным маслом, юноша подумал: "С утра до вечера я тружусь, вот этими самыми руками делаю всякую тяжёлую работу, но ни разу не довелось мне так сладко и вкусно поесть. Стану-ка я тоже монахом", – и тотчас принял монашество. Целый месяц и ещё полмесяца со всем усердием вёл он созерцательную жизнь, стремясь к совершенству. Затем, поддавшись соблазну, опять вернулся в мир страстей, но спустя некоторое время, устав от чревоугодничества, снова пришёл в монастырь и принялся изучать "Абхидхамму". Так повторялось шесть раз: он уходил из монастыря в мир и возвращался; сделавшись же монахом в седьмой раз, многое постиг: изучил все семь священных книг "Абхидхаммы" и, воздавая повсюду хвалу монашеской участи, обрёл прозрение и вкусил от плода архатства. Жившие с ним по соседству бхиккху глумились над ним, приставая с вопросами: "Скажи-ка, почтенный, неужто сердце и разум твой не подвержены более страстям?" – на что монах тот смиренно им отвечал: "Да, почтенные, отныне и впредь не поддамся больше соблазнам мирским".

И вот как-то раз монахи, сидя в зале собраний, толковали между собой о том, как достиг арахатства тот бхиккху: "Даже почтенный Читтахаттха-Сарипутта, хоть на роду ему было написано стать арахатом, шесть раз отрекался от монашеского сана. Сколь же велико должно быть бремя скверны, которое несут обыкновенные люди!" В это самое время в залу вошёл Учитель и спросил: "О чём это вы, братия, здесь толкуете?" И монахи рассказали ему, о чём толкуют. "О бхиккху, – молвил тогда Учитель, – помыслы обыкновенного человека легковесны, и трудно их направить в одно русло; влекомый мирскими соблазнами, обыкновенный человек только к утехам и стремится. Стоит человеку хоть раз поддаться мирским соблазнам, уже нельзя ожидать его скорого спасения. Зато уж поистине благостен тот, кто сумел укротить свои помыслы и направить их в нужное русло, ибо усмиренные рассудок и сердце несут великую пользу и счастье. Ведь сказано в "Дхаммападе".

Обуздание мысли, едва сдерживаемой, легковесной, спотыкающейся где попало, – благо. Обузданная мысль приводит к счастью (35).

"Так вот, – продолжал Учитель, – именно потому, что помыслы столь трудно обуздать, мудрецы прежних времён, обуреваемые жадностью, никак не могли расстаться, к примеру, с лопатой и шестикратно поддавались соблазну, покуда наконец, отринув его в седьмой раз, не обрели способность к сосредоточенному размышлению и не сумели обуздать свою жадность". И Учитель поведал монахам о том, что случилось в прошлой жизни.

"Во времена стародавние, когда на бенаресском троне восседал царь Брахмадатта, бодхисаттва родился в семье огородника. Когда же вырос, сам сделался огородником, и нарекли его Куддалака-пандит, "Пандит с лопатой". Взрыхлив лопатой свой участок земли, он выращивал там всяческую зелень, кабачки, тыквы, огурцы и прочие овощи и, продавая их, кое-как сводил концы с концами, ибо, кроме той самой лопаты, не было у него никакого иного богатства. И вот однажды он решил: "Брошу всё и стану подвижником. Что проку в этой мирской жизни?" Ион зарыл свою лопату в укромном месте и стал отшельником. Но мысль о лопате его преследовала, и, не в силах совладать со своим стремлением к мирской жизни, он из-за этой затупившейся лопаты вновь воротился в мир. Так повторялось и дважды, и трижды. Шесть раз пытался он, припрятав лопату, сделаться отшельником, но вновь и вновь поддавался соблазну и возвращался в мир.

А на седьмой раз подумал: "Из-за этой лопаты я всё время схожу с пути подвижничества. Заброшу-ка я её в большую реку и уйду в отшельники". Пришёл он на берег и, рассудив, что, если увидит, куда упала лопата, то непременно придёт искать её сюда, ухватился за рукоять, поднял лопату над головой и, крутанув её с силой три раза, – а был он сильным, как слон, – зажмурился и швырнул лопату на самую середину большой реки. И громким, будто львиный рык, голосом троекратно возвестил: "Я победил! Я победил! Я победил!"

А в это самое время ехал вдоль реки, в которой только что искупался, царь бенаресский, вернувшийся с дальней границы, где он усмирял взбунтовавшихся подданных. Разодетый и разукрашенный, он восседал на царском слоне и услыхал ликующий крик бодхисаттвы. "Этот человек, – подумал царь, – оповещает мир о своей победе. Надобно призвать его и спросить, кого же он победил". Когда слуги по царскому приказу привели к царю огородника, царь ему сказал: "Добрый человек! Я ведь – тоже победил и теперь возвращаюсь с победой к себе во дворец. А ты кого победил?" "О великий государь! – отвечал бодхисаттва. – Тысяча побед в сраженьях, даже сотня тысяч – ничто, если остаётся непобеждённым сонмище страстей. Я же в самом себе обуздал жадность и одержал победу над страстями!" Сказав так, бодхисаттва вперил свой взор в глубокие воды великой реки и, уразумев, что сущее так же быстротечно, как речные воды, испытал блаженство мгновенного просветления. Вернувшись затем из погруженности в сосредоточенное размышление, он взлетел и, приняв позу лотоса, уселся в пространстве и, желая наставить царя Бенареса в дхамме, спел ему такую гатху:

Не та победа – истинное благо,

Которая ведёт к победе новой,

А та, что не нуждается в победах, –

Вот мудрости незыблемое слово!

И стоило царю выслушать это наставление в дхамме, как в тот же миг родившаяся в нём потребность отринуть всё мирское высвободила его из-под гнёта страстей, его стремление укреплять своё царское могущество разом покинуло его, и помыслы его устремились к необходимости стать подвижником. И спросил царь бодхисаттву: "Куда ныне ты держишь путь свой?" "Я, великий государь, – отвечал бодхисаттва, – направлюсь сейчас в Гималаи и там стану отшельником". "Тогда и я пойду в отшельники", – сказал царь и вслед за бодхисаттвой отправился в Гималаи. И всё царское войско, и все собравшиеся там брахманы и землевладельцы, и все войны, и все, какие были там, простые люди отправились вслед за царём. Прознав о том, жители Бенареса принялись говорить друг другу: "Рассказывают, будто, вняв слову дхаммы, которую проповедовал тот самый "пандит с лопатой", царь решил стать подвижником и вместе со всем своим войском ушёл прочь из города. А нам что здесь делать?" И вот все жители Бенареса, протянувшегося на целых двенадцать йоджан, двинулись вслед за царём, и шествие их тоже вытянулось на все двенадцать йоджан. Во главе его стал бодхисаттва и всех повёл в Гималаи. Между тем от столь великой святости трон под Саккой, повелителем богов, сделался горячим, и, почувствовав это, Сакка глянул вниз и увидел "пандита с лопатой", совершающего свой великий Исход. "Должно быть, явится много народу, – подумал Сакка, – надо позаботиться о том, как их всех разместить". И, призвав к себе Виссакамму, зодчего богов, он распорядился: "Тут Куддала-пандит свершает свой великий Исход, и надобно разместить всех вновь прибывших, так что отправляйся-ка ты в Гималаи, найди место поровнее и с помощью дарованной тебе волшебной силы сооруди отшельнический скит в тридцать йоджан длиной и в пятнадцать шириной". "Я исполню твою волю, государь", – ответил Виссакамма и, перенёсясь в Гималаи, сделал всё, как ему было велено. Вдобавок он выстроил посреди скита крытую пальмовыми листьями хижину, очистил окрестности от животных и птиц, дабы не нарушали тишину, а также от демонов, яккхов и прочей нечисти; затем он проложил дороги, неширокие и пригодные для движения одного человека, которые вели во все наиглавнейшие стороны света, и, исполнив всё это, удалился к себе.

И вот, сопровождаемый многочисленной толпой, Куддала-пандит прибыл в Гималаи. Направившись со своими сподвижниками в скит, дарованный Саккой, Куддала-пандит велел своим людям вступить во владение всем, что чудесным образом сотворит для них Виссакамма, сам же, приняв отшельнический сан и побудив сделаться отшельниками своих сподвижников, определил всех их на жительство в тот скит. И люди отринули царства, величием своим соперничавшие с царством Сакки, и заполнили все тридцать йоджан отшельнического скита. И Куддала-пандит, постигнув все тайны ноги, способствующие погружению в глубины сосредоточенного размышления, овладел четырьмя высшими состояниями духа и научил всему этому своих сподвижников. Все они, взойдя на высшие ступени восьми совершенств, подготовили себя к последующему возрождению в мире Брахмы, те же, кто оказывал им надлежащие почести, со временем возродились в мире богов".

И Учитель, повторяя: "Вот, монахи, когда обуреваемые страстями помыслы устремляются к соблазнам суетного мира, достичь спасения трудно, а если, к примеру, помыслами овладеет жадность, обуздать её стоит великих трудов. Так что даже премудрые пандиты ввергаются в безрассудство", завершил своё наставление в дхамме и разъяснил слушателям суть Четырёх Благородных Истин. И, вняв словам Учителя, иные из слушавших его укрепились в следовании благим Восьмеричным Путём, иные сделались "возвращающимися лишь однажды", иные – "вовсе не возвращающимися", а иные вкусили от плода арахатства. Учитель же истолковал джатаку, так связав прошлое с настоящим: "В ту пору царём был Ананда, его приверженцами были приверженцы Будды, Куддалакой-пандитом же был я сам".

Джатака о вязанке хвороста

Sutta pitaka. Khuddaka nikāya. Jātaka. Eka-Nipata. 71 Varana-Jataka.

Перевод с пали Б.А. Захарьина.

Словами: "Кто, уходя от дел необходимых..." – Учитель – он жил тогда в Джетаване – повёл рассказ об одном тхере по имени Тисса, происходившем из семьи землевладельца.

Говорят, будто однажды тридцать юношей, ставших друзьями, отпрысков почтенных саваттхийских семейств, решили отправиться в паломничество в Джетавану, послушать, как Учитель проповедует дхамму. И вот, прихватив с собой благовония, цветы, одеяния и прочее, что надобно для подношений, они прошли всю страну от края до края и прибыли в Джетаваиу. Побродив там по роще, где росли железные деревья, затем по роще, где произрастали саловые деревья, и ещё по другим рощам, паломники дождались вечера, когда Учитель вышел из своей благоухавшей всевозможными ароматами и травами кельи и направился в залу собраний. Тогда и они вместе с сопровождавшими их слугами вошли туда, поднесли общине цветы и благовония и, с почтением припав к белым, будто едва раскрывшийся цветок лотоса, ногам Учителя, с чётко различимым знаком колеса на стопах, сели в сторонке и стали внимать наставлениям Учителя в дхамме. И, выслушав его наставления, решили, что каждый из них, насколько был в силах, уразумел дхамму, проповедуемую Благословенным, и что надобно им вступить на путь монашества. И вот, когда Татхагата выходил из залы собраний, они, с почтением приблизясь к нему, попросили дозволения сделаться монахами, и Учитель дал им на то своё дозволение. Приняв монашество, они позже, к радости своих учителей и наставников, достигли совершенства и в течение последующих пяти лет, наставляемые своими учителями, выучили наизусть два раздела из "Абхидхаммы", постигли, что надобно и чего не надобно делать, усвоили три способа выражения благодарности за поданную милостыню и, наконец, научились шить и окрашивать свои монашеские одеяния. Свершив всё это, они решили сделаться саманами и, испросив у своих учителей и наставников дозволения и получив его, пошли к Учителю и, поклонившись ему и сев поодаль, изложили свою просьбу. "Почтенный, – сказали они, – мы всё ещё вожделеем новых рождений и всё ещё терзаемся страхом перед низким происхождением, смертью, старостью и болезнями. Поведай же нам о тех подвигах йоги, свершая которые мы смогли бы высвободиться из пут сансары". Выбрав из тридцати восьми возможных йогических деяний одно, подходящее для них, Учитель научил ему подвижников, и они, вняли его слону, почтительно простились, обойдя вокруг возвышения, где сидел Учитель; зашли в кельи, повидались напоследок со своими наставниками и, облачившись в плащи и взяв чаши для подаяний, вышли за ворота монастыря с твёрдым намерением сделаться саманами.

Надобно сказать, что был среди монахов и сын одного землевладельца по имени тхера Тисса, и отличался этот Тисса ленью, слабоволием и был обуреваем страстями. И помыслил Тисса: "Нет, не смогу я жить в лесном скиту, укрепляя дух свой постоянными упражнениями и довольствуясь подаянием добрых людей. Какая же польза мне идти с ними? Вернусь-ка я лучше в монастырь". И стремление сделаться саманом у него пропало, и, пройдя ещё некоторую часть пути, он повернул обратно. Прочие же бхиккху в своём благочестивом странствии прошли через всю Косалу и, расположившись в лесу неподалёку от одной пограничной деревушки, прожили там пору дождей, укрепляя все эти три месяца дух свой и совершая нравственные подвиги, так что в конце концов обрели прозрение и вкусили от плода арахатства, побудив саму землю вокруг наполниться ликованием. Отпраздновав же наступление сухой поры и свершив в её честь обряд Паварана, они решили, что настало время известить Учителя о снизошедшей на них благодати, и, выйдя из своего лесного убежища, снова направились в Джставану. Воротясь в монастырь, они сняли с себя отшельнические одеяния, отложили в сторону чаши для подаяний, повидались с учителями и наставниками и, стремясь поскорее побеседовать с Татхагатой, пошли к нему и, почтительно приветствовав, сели у ног его. Учитель встретил их весьма ласково, и, осыпанные его милостями, они поведали ему о той благодати, что снизошла на них, и Учитель воздал монахам хвалу.

Между тем тхера Тисса, услыхав о благодати, снизошедшей на его друзей, и о хвале, возданной им Учителем, опять возжелал сделаться саманом и присоединился к остальным, просившим Учителя снова отпустить их на жительство в лесной скит. Учитель дал им на то своё благословение, и монахи, почтительно с ним простясь, разошлись по своим кельям. И вот тхера Тисса, выказывая в ночной час чрезмерное усердие в своём стремлении поскорее стать саманом, решил провести ночь, стоя на краю своего ложа, но вскоре после полуночи задремал и грохнулся на пол, сломав себе бедро. Громко крича от боли, он перебудил остальных монахов, и они, ухаживая за ним, так и не смогли наутро двинуться в путь. Увидев их, Учитель с удивлением спросил: "Не вы ли, братия, только вчера испросили у меня дозволения вернуться в скит?" "Всё так, почтенный, – отвечали бхиккху, – но один из нас – тхера Тисса, сын землевладельца, – проявляя в неурочный час излишнее рвение в своём стремлении поскорее сделаться саманом, упал во сне с ложа и сломал бедро! Из-за него-то мы и задержались!" Выслушав их, Учитель молвил: "О бхиккху! Не только ныне ведь этот нестойкий в усердии своём монах чрезмерным и неуместным рвением помешал вам двинуться в путь, – уже и прежде он точно так же помешал вам". И, выполняя просьбу собравшихся, Учитель поведал им о том, что случилось в прошлой жизни.

"Во времена стародавние бодхисаттва был всемирно прославленным наставником и жил в царстве Гандхара, в городе Таккасиле, обучая всевозможным наукам сразу пять сотен юных брахманов. Как-то раз ученики отправились в лес и принялись собирать там хворост и щепки. И был среди них один ленивый юноша. Он наткнулся на огромное дерево варана, а варана, как известно, плохо горит, и решил: "Это – сухостой. Подремлю-ка я малость в его тени, а после залезу на дерево, наломаю сухих веток, сделаю вязанку и отнесу наставнику!" И, решив так, он расстелил под деревом плащ, улёгся и захрапел.

Между тем другие ученики, возвращавшиеся с вязанками дров, набрели на спавшего и, разбудив его пинками и тычками, пошли своим путём. Лентяй же, всё ещё пребывая в полусне, вскочил на ноги и, протирая глаза, полез было на дерево, но, когда, уцепясь за одну ветку, стал тянуться к другой, первая ветка сломалась и хлестнула его по глазу. Прикрывая свободной рукой глаз, он наломал первых попавшихся, совсем ещё зелёных веток, спустился на землю, кое-как сделал вязанку, взвалил её на спину и поспешил к дому наставника, где швырнул свою вязанку из зелёных веток поверх кучи дров, собранных прочими учениками.

А надобно сказать, что в тот самый день из одной крестьянской семьи, жившей неподалёку, к наставнику пришли люди пригласить его учеников на праздник, устраиваемый всей деревней в их честь. Учитель собрал учеников и сказал им: "Завтра отправитесь на праздник в деревню, но перед этим вам надобно подкрепиться. Поэтому велите с утра приготовить для вас жидкой рисовой каши, – поедите и пойдёте в деревню. Всё, чем вас будут там угощать, а также чашу, которую для меня наполнят едой, принесёте сюда".

Наутро ученики разбудили служанку и велели ей побыстрее приготовить для них рисовую кашицу. Служанка побежала к куче дров, схватила лежавшие сверху зелёные ветки вараны и принялась разводить огонь, но, сколько пи дула, как ни старалась, ветки так и не загорелись. Тут взошло солнце, и ученики, видя, что уже поздно, а еда не готова, не поев же, идти им в деревню нельзя – отправились к наставнику. Тот, немало удивясь, спросил: "Отчего же не пошли вы на праздник?" "Не смогли мы пойти, господин", – ответили ученики. "Что же вам помешало?" – снова спросил их наставник. "Да вот, – ответили юноши, – пошёл вчера с нами дрова собирать наш лентяй, задремал под деревом варана, а после в спешке поранил глаз сучком и, наломав совсем ещё зелёных ветвей, принёс их и вывалил поверх кучи дров. Наутро служанка, уверенная, что дрова мы собрали сухие, затолкала эти зелёные ветки в печь и принялась раздувать огонь, да не сумела развести его до восхода солнца. Вот поэтому мы и не попали на праздник". Наставник выслушал учеников и, сказав: "Деяния глупцов, слепых в своём невежестве, добром не кончаются", спел такую гатху:

Кто, уходя от дел необходимых,

Их без конца откладывать готов,

Потом об этом горько пожалеет,

Как юноша, сырых набравший дров.

Так бодхисаттва растолковал ученикам суть происшедшего. После этого он ещё долго жил, раздавая милостыню и верша другие добрые дела, а по окончании срока перешёл в иное рождение в согласии с накопленными заслугами".

И Учитель повторил: "Так что не только ныне, монахи, этот бхиккху помешал вам, но и в прежние времена был он для вас помехой". И, заканчивая своё наставление в дхамме, он истолковал слушателям джатаку, так связав прошлую жизнь с настоящей: "В ту пору юношей, который повредил себе глаз, был наш бхиккху, сломавший себе при падении бедро; все прочие юноши – были учениками Пробуждённого; наставником же – я сам".

Джатака о добродетельном слоне

Sutta pitaka. Khuddaka nikāya. Jātaka. Eka-Nipata. 72 Silavanaga-Jataka.

Перевод Ю. Алихановой выполнен по изданию: "The Jataka", ed. by V. Fausboll, vols 1-7, London, 1877-1897.

"Повсюду так и рыскают..." Эту историю Учитель, находясь в Велуване, рассказал о Девадатте.

Собравшись в зале дхармы, бхикшу рассуждали: "Братья, Девадатта – неблагодарный, и не признаёт добродетелей Благословенного". В это время вошёл Учитель и спросил: "Что вы тут обсуждаете, бхикшу?" Когда те объяснили. Учитель сказал: "Не только теперь, о бхикшу, Девадатта неблагодарный, он и прежде был таким и никогда моих добродетелей не признавал". И по их просьбе он рассказал историю о прошлом.

Давным-давно, когда в Варанаси царствовал Брахмадатта, бодхисаттва возродился в образе слона и жил в Гималаях. Только вышел он из утробы матери, как был уже весь белый, словно слиток серебра, глаза его были, как драгоценные камни, как пять божественных лучей, рот – словно красная ткань, а хобот – как серебряная цепь, украшенная каплями красного золота. Ноги его были гладкие и блестящие, как будто покрытые лаком. Словом, все десять совершенств обрела его достигшая вершин красота природы.

Когда этот слон вырос, то все восемьдесят тысяч гималайских слонов собрались вокруг него и сделали его своим вожаком.

Но увидел он в стаде грех, удалился от своих собратьев и стал жить один в лесу. Из-за его добродетелей прозвали его "добродетельный царь слонов".

Как-то один житель Варанаси бродил по лесу в поисках пропитания и забрёл в гималайские леса. Там он заблудился и, в ужасе воздевая руки и громко причитая, метался по зарослям. Услыхав его крики, бодхисаттва подумал: "Надо помочь в беде этому человеку". Проникшись состраданием, слон стал приближаться к нему. А человек, внезапно увидев слона, испугался и побежал. Тогда бодхисаттва остановился. И человек остановился. Но стоило бодхисаттве двинуться с места, человек снова бежал.

Но вот слон ещё раз остановился, и человек подумал: "Когда я бегу, этот слон останавливается, а когда стою, подходит. Видно, он не желает мне зла. Наверное, он хочет спасти меня". И, осмелев, человек замедлил шаг. Тогда бодхисаттва подошёл к нему и спросил: "Что ты кричишь, человек?" "Почтенный, – отвечал тот, – я сбился с дороги, не знаю, в какую сторону идти, и боюсь здесь погибнуть". Тогда бодхисаттва привёл его в своё жилище, накормил разными плодами и сказал: "Не бойся, я выведу тебя на дорогу, где ходят люди". И он посадил человека к себе на спину и пошёл. А человек этот, по природе коварный, подумал: "Если кто-нибудь спросит, надо будет рассказать про это". И, сидя на спине бодхисаттвы, он старался запомнить приметы гор и деревьев, мимо которых проходил слон.

И вот слон вынес его из леса и, поставив на большую дорогу, ведущую в Варанаси, сказал: "Иди, человек, по этой дороге, а о том, где я живу, спросят тебя или не спросят, никому не рассказывай". И слон пошёл к себе домой.

А человек этот вернулся в Варанаси и, проходя как-то по улице, где работали резчики по слоновой кости, сказал мастерам: "Что бы вы дали мне за бивни живого слона?" "И ты ещё спрашиваешь, – сказали резчики, – конечно, бивни живого слона гораздо дороже, чем мёртвого". "Тогда я принесу вам бивни живого слона", сказал человек и, захватив острую пилу, отправился в те места, где жил бодхисаттва.

"Зачем ты пришёл?" – спросил слон, увидев его. "Я, почтенный, несчастный бедняк, – отвечал тот, – жить мне не на что. Прошу тебя, дай мне один твой клык. Я продам его и на эти деньги буду кормиться". "Ну что ж, дам я тебе клык, если у тебя есть чем отпилить". – "Я захватил пилу, почтенный". – "Ну отпиливай клык и бери". Слон подогнул ноги и лёг, как ложится вол. И человек отпилил у него два главных клыка.

Тогда бодхисаттва обхватил клыки хоботом и сказал: "Послушай, человек, не думай, что эти клыки мне не дороги. Но всепроникающие клыки – клыки общего знания, с помощью которых можно постичь все дхармы[1], для меня в тысячу, в сто тысяч раз дороже. Да будут отданы эти клыки для достижения общего знания". И он отдал человеку пару клыков.

Человек унёс эти клыки и продал, а когда истратил все деньги, снова пришёл к бодхисаттве и сказал: "Почтенный, я продал твои клыки, но деньги пришлось раздать за долги, дай мне остатки твоих клыков".

"Хорошо", – сказал бодхисаттва и отдал остатки своих клыков.

Человек продал их и опять пришёл к слону: "Почтенный, жить мне не на что, отдай мне корни твоих клыков". – "Хорошо", – сказал бодхисаттва и лёг, как прежде. А этот злобный человек по хоботу Великого Существа, как по серебряной цепи, взобрался на голову, словно на снежную вершину Кайласа[2], и стал пяткой бить по заросшим концам клыков, пока не оголил их. Тогда он выпилил корни и ушёл.

И как только этот злодей исчез с глаз бодхисаттвы, огромная, простирающаяся на двести девяносто четыре тысячи йоджан[3] земля, которая выдерживала и тяжесть гор Сумеру и Юкагиры, и отвратительный запах человеческих нечистот, словно не смогла выдержать всех низменных качеств этого человека, треснула и разверзлась. Из трещины вырвалось пламя великого ада и, как будто роскошной шерстяной тканью, окутало этого предающего друзей человека, закружило и увлекло вниз.

Когда этого злого человека поглотила земля, божество дерева, жившее в этом лесу, стало размышлять: "Человека неблагодарного, предающего своих друзей, невозможно удовлетворить, даже подарив ему могущественное царство". И, разъясняя дхарму, божество огласило лес следующей гатхой:

Повсюду так и рыскают глаза неблагодарного,

Хоть землю всю ему отдай, он этим не насытится.

Так божество, огласив лес, показало дхарму. А бодхисаттва, прожил свой жизненный срок и возродился согласно карме.

Учитель сказал: "Не только теперь, о бхикшу, Девадатта неблагодарен, он был таким и прежде".

Приведя этот рассказ для разъяснения дхармы, Учитель отождествил перерождения: "Тогда предающим друзей человеком был Девадатта, божеством дерева – Сарипутта, а добродетельным царём слонов был я".

Джатака о верном изречении

Sutta pitaka. Khuddaka nikāya. Jātaka. Eka-Nipata. 73 Saccamkira-Jataka.

Перевод Ю. Алихановой выполнен по изданию: "The Jataka", ed. by V. Fausboll, vols 1-7, London, 1877-1897.

"Правду, думаю я..." Эту историю Учитель, находясь в Велуване, рассказал о попытке убийства. Однажды вся община бхикшу, собравшись в зале дхармы, обсуждала пороки Девадатты: "Братья, Девадатта не признаёт добродетелей Учителя, пытается даже совершить убийство". В это время вошёл Учитель и спросил: "Что вы тут обсуждаете, бхикшу?" Когда те объяснили, Учитель сказал: "Не только теперь, о бхикшу, Девадатта предпринимает попытки меня убить, он пытался это сделать и раньше". И он рассказал историю о прошлом.

Давным-давно царствовал в Варанаси Брахмадатта. Его сын Дуттхакумара был груб и жесток, подобно нападающей змее. Без брани и побоев он ни с кем не говорил. И своим домашним, и чужим он был неприятен и отвратителен, словно песок, попавший в глаза, словно пишача[4], пришедший на трапезу.

Однажды царевич захотел порезвиться в воде и отправился с большой свитой на берег реки. Вдруг появилась большая туча. И сразу стало темно. Тогда царевич сказал слугам:

– Эй, вынесите-ка меня на середину реки, искупайте там и несите домой.

Входя в воду, слуги стали рассуждать: "Что будет нам от царя, если мы утопим здесь этого злодея?" – Ну-ка, иди сюда, черноухий[5], – сказали они царевичу, бросили его в воду, а сами выскочили на берег.

Когда во дворце их спросили, где царевич, слуги сказали: "Мы не знаем; когда появилась большая туча, царевич стал купаться и, наверное, ушёл прежде нас". Потом слуг призвали к царю. "Где мой сын?" – спросил царь. "Не знаем, Божественный, – отвечали они, – туча появилась, и он, наверное, ушёл раньше нас, думая, что мы уже дома". Тогда царь приказал открыть ворота, сам вышел на берег реки и велел повсюду искать царевича. Но никто не мог его найти.

А когда совсем стемнело и начался ливень, царевич, увлекаемый потоком, заметил плывущее бревно, забрался на него и в смертельном страхе, рыдая, плыл по течению.

В это время один купец, живший прежде в Варанаси и закопавший на берегу реки клад в сорок коти, из-за жадности к деньгам возродился после смерти в образе змеи и жил над тем местом, где были зарыты деньги. Другой купец закопал в той местности тридцать коти и из-за жадности к деньгам возродился в образе крысы. И змея и крыса, смытые водой, поплыли наперерез течению и достигли бревна, на котором сидел царевич. Змея забралась на один конец бревна, а крыса – на другой.

На берегу реки росло дерево симбали[6], а на нём жил молодой попугай. Когда вода размыла корни этого дерева, оно упало в реку. Попугай поднялся в воздух, но из-за сильного ливня лететь не смог и сел на то же бревно, на котором плыл царевич. Так они все четверо неслись по течению.

В то время бодхисаттва возродился в стране Каши в семье одного северного брахмана. Когда он вырос, ушёл в отшельники и, построив себе хижину в тихом местечке на берегу реки, поселился там. Как-то в полночь он вышел из хижины и вдруг услышал сильный вопль царевича. "Отшельник, проникшийся любовью и состраданием ко всему живому, – подумал он, – не может равнодушно смотреть на гибель этого человека, надо вытащить его из воды и спасти ему жизнь". – Не бойся, не бойся! – крикнул он человеку, а сам, войдя в воду, поплыл наперерез течению. Сильный, как слон, он схватил бревно за один конец, потянул за собой и быстро дотащил до берега.

Царевича он на руках вынес на берег, а змею и других животных сразу отнёс к себе в хижину. Потом развёл огонь и, как более слабых, отогрел сначала животных, а потом – царевича. Когда все они согрелись, отшельник стал их кормить. Сначала накормил животных, а потом принёс разных плодов царевичу. "Этот негодяй-отшельник, – подумал царевич, – не почитает моё царское достоинство, а отдаёт предпочтение диким животным". И он затаил зло на бодхисаттву.

Через некоторое время все они окрепли, вода в реке спала, и змея, поклонившись отшельнику, говорит:

– Любезный, ты мне большую услугу оказал. У меня в таком-то месте зарыто сорок коти золотых монет, а мне деньги не нужны. Если они тебе понадобятся, я отдам тебе весь этот клад. Ты только подойди к тому месту и позови: "Эй, длинная!" И змея уползла.

Крыса тоже поклонилась отшельнику и сказала:

– Если надо будет, приходи в такое-то место и позови меня; "Эй, крыса!" И она исчезла.

Попугай, поклонившись отшельнику, сказал:

– Любезный, денег у меня нет, но, если тебе понадобится красный рис, приходи к такому-то месту и крикни: "Эй, попугай!" Тогда я созову моих родственников, и они соберут для тебя сколько угодно возов красного риса". И попугай улетел.

А царевич, привыкший предавать своих друзей, подумал про себя: "Если он придёт ко мне, я прикажу его убить". И он сказал:

– Любезный, когда я стану царём, приходи ко мне, я позабочусь о четырёх необходимых тебе вещах[7]". И, вернувшись во дворец, он вскоре сделался царём.

"Испытаю-ка я их", – решил бодхисаттва. Сначала он явился к змее и, став в указанном месте, позвал её: "Эй, длинная!" Змея сразу выползла и, поклонившись, сказала:

– Любезный, в этом месте лежат сорок коти золотых монет, откопай их и возьми.

– Хорошо, – сказал бодхисаттва – если понадобится, я буду знать.

Потом он пришёл к крысе и позвал её. Крыса поступила, как и змея. От неё бодхисаттва пошёл к попугаю и позвал:

– Эй, попугай! – Стоило ему крикнуть, как попугай сразу же спустился с верхушки дерева и, поклонившись, сказал:

– Если хочешь, любезный, я сейчас же скажу моим родственникам, и они принесут для тебя из области Гималаев сколько угодно риса.

– Хорошо, – сказал бодхисаттва, – если понадобится, я буду знать.

"Теперь испытаю царя", – решил он. Поселившись в царском саду, бодхисаттва принял вид странствующего отшельника и на следующий день пришёл в город за милостыней. А в это время тот вероломный царь, восседая на пышно разукрашенном государственном слоне, в сопровождении огромной свиты торжественно объезжал город.

Ещё издали заметив бодхисаттву, царь подумал: "Этот негодяй-отшельник, наверное, пришёл здесь у меня поселиться. Пока он не рассказал людям об оказанном мне благодеянии, надо отрубить ему голову". И он взглянул сверху на своих людей.

– Что угодно Божественному? – спросили приближённые.

– Мне кажется, – сказал царь, – этот мерзкий отшельник пришёл просить меня о чём-то. Не допускайте ко мне этого черноухого, а свяжите ему руки и, давая по четыре удара, выведите из города к месту казней. Там отрубите ему голову, а тело посадите на кол.

Люди пошли исполнять приказание. Они связали невинное Великое Существо и, давая время от времени по четыре удара палками, повели к месту казней. Всюду, где его били, бодхисаттва только говорил: "Матушка моя! Отец мой!" И без стонов и воплей неизменно повторял одну гатху:

Правду, думаю я, говорили мудрые люди:

Лучше плывущий чурбан, чем иной человек.

Услыхав эту гатху, бывшие там мудрые люди спросили:

– Какое доброе дело, отшельник, сделал ты для нашего царя? Тогда бодхисаттва рассказал всю историю, закончив её словами:

– Так я его из речной стремнины вытащил, а себе несчастье причинил; не исполнены мною советы прежних мудрецов, так вот теперь, вспомнив, я повторяю их.

Выслушав отшельника, кшатрии, брахманы и другие городские жители стали говорить:

– Этот царь предаёт своих друзей, даже такого добродетельного человека, спасшего ему жизнь, не ценит. Какой нам толк от такого царя! Хватайте его!

Разгневанные, они кинулись на царя. Со всех сторон посыпались на него стрелы, дротики, палки и камни. Потом горожане схватили его за ноги, стащили со слона и бросили в канаву, а бодхисаттву помазали на царство.

Бодхисаттва справедливо управлял своим царством и вот как-то раз снова захотел испытать тех животных. С большой свитой явился он к тому месту, где жила змея, и позвал её. Змея вышла и сказала:

– Эти деньги твои, почтенный, возьми их.

Царь передал советникам сорок коти золотых монет и пошёл к крысе. Крыса, поклонившись, отдала ему тридцать коти золотых. Вручив эти деньги советникам, царь отправился к попугаю. Тот слетел с ветки и спросил:

– Собрать для тебя рису, почтенный?

– Когда будет необходимость, тогда соберёшь, – сказал царь, – а теперь отправляйся с нами.

Взяв семьдесят коти золотых монет и захватив с собой всех трёх животных, царь вернулся в город. Поднявшись на плоскую крышу дворца, он приказал хранить там привезённые сокровища. Змее он велел сделать для жилья золотую трубу, крысе – хрустальную пещеру, а попугаю – золотую клетку. Каждый день по приказу царя кормили их отборной пищей: змею и попугая – сладким зерном, а крысу – очищенным рисом.

Справедливо управляя царством, бодхисаттва раздавал дары и совершал другие благочестивые деяния. И все четверо, прожив свой жизненный срок в мире и довольстве, возродились согласно карме.

Учитель сказал:

– Не только теперь, о бхикшу, Девадатта пытается меня убить. Он замышлял это и прежде.

Приведя этот рассказ для разъяснения дхармы, Учитель отождествил перерождения:

– Тогда вероломным царём был Девадатта, змеёй – Сарипутта, крысой – Моггаллана, попугаем – Ананда, а справедливым царём был я.

Джатака о деревьях

Sutta pitaka. Khuddaka nikāya. Jātaka. Eka-Nipata. 74 Rukkhadhamma-Jataka.

Перевод с пали Б.А. Захарьина.

Со слов: "Навеки да сплотится всякий род..." – Учитель – он жил тогда в Джетаване – начал рассказ о том, как его родичи поссорились из-за воды и как эта ссора навлекла на них великие бедствия.

Проведав об этой ссоре, Учитель тотчас перенёсся на берег реки Рохини, уселся, скрестив ноги, в пространстве над водной гладью и наслал на соплеменников тьму, чтобы напугать их как следует. Потом сошёл к ним, сел на берегу и принялся разбирать их ссору – здесь мы только упомянем о ней, подробности же содержатся в "Джатаке о Кунале". И Учитель так наставлял соплеменников: "Вы родственники, а родственники должны жить во взаимном согласии и довольстве, ибо, когда родственники стоят друг за друга, врагам не нарушить их единства. Люди непременно должны быть сплочёнными, ибо даже не сознающие себя деревья и те стремятся к единству. Однажды в Гималаях буря налетела было на садовую рощу, но в этой роще все деревья, большие и малые, все кусты и лианы столь крепко держались друг за друга, что устояли перед натиском бури. Но тогда же буря выворотила с корнями и повалила огромное, раскидистое дерево, которое одиноко росло во дворе, лишённое связей с другими деревьями. Вот почему вы должны жить в единстве и взаимном согласии". Слушатели попросили Учителя разъяснить смысл сказанного, и он поведал им о том, что случилось в прошлой жизни.

"Во времена стародавние, когда на бенаресском троне восседал царь Брахмадатта, случилось так, что великий Вессавана, владыка богатств, правивший дотоле, перешёл в иное рождение, и Сакка подыскал ему преемника. Новый Вессавана, воссев на престол бога богатств вместо старого, обратился ко всем деревьям, большим и малым, ко всем кустарникам и лианам с посланием, предлагая каждому выбрать для себя любое, какое он только пожелает, место жительства. Бодхисаттва же возродился в ту пору в облике божества дерева и жил в саловой роще в предгорьях Гималаев. Узнав о наказе нового Вессаваны, бодхисаттва обратился к своим родичам – духам деревьев, кустарников и лиан – с таким советом; "Выбирая себе место, избегайте одиноких деревьев, растущих во дворах, лучше селитесь вокруг меня – вот в этой саловой роще". Те духи древесные, что были поумней, последовали совету бодхисаттвы и избрали себе для поселения саловую рощу, все они расселились вокруг бодхисаттвы, Те же, что умны не были, сказали: "Зачем нам жить в лесу? Поселимся лучше рядом с людьми: за околицами деревень, у городских ворот или близ въездов в столичные города, ибо древесным духам, которые селятся в таких местах, в обилии достаются и почести и подношения". И они отправились к людям и стали жить в огромных деревьях, которые росли во дворцах.

Однажды обрушился на землю страшный ураган. Под его напором пали вывернутые с корнями, со сломанными ветвями и искромсанными стволами даже старейшие деревья, что веками стояли неколебимо, крепко вцепясь корнями в землю. Но, когда ураган перекинулся на саловую рощу, где деревья прочно держались друг за друга и стояли недвижимо, то сколько он ни пытался нарушить их единство, ничего из этого не получилось – не удалось урагану свалить ни одного дерева! Духи, которые жили в поваленных деревьях, остались без приюта. С детьми на руках они поднялись в Гималаи и рассказали духам саловой рощи обо всём, что с ними приключилось, а те передали это бодхисаттве. "Они не послушались советов мудрых, поселились в непригодных для обитания местах, вот их и постигло несчастье", – сказал бодхисаттва. И, желая наставить всех в дхамме, спел такую гатху:

Навеки да сплотится всякий род,

Не то его постигнет жребии горький!

Погубит буря и могучий сал,

Стоящий одиноко на пригорке.

Так учил древесных духов бодхисаттва. Он прожил ещё долго и с концом отпущенного ему срока перешёл в иное рождение в согласии с накопленными заслугами".

И Учитель заключил: "Помните, почтенные, сколь необходимо для родственников единство, и живите поэтому в любви и сердечном согласии". И, завершая наставление в дхамме, Учитель так истолковал джатаку: "Духами древесными в ту пору были ученики Пробуждённого, а мудрым божеством дерева – я сам".

Джатака о рыбе

Sutta pitaka. Khuddaka nikāya. Jātaka. Eka-Nipata. 75 Maccha-Jataka.

Перевод с пали Б.А. Захарьина.

С восклицания: "Грозой налети, о Паджджунна..." – Учитель – он жил тогда в Джетаване – начал рассказ о том, как ему удалось вызвать дождь.

Случилось так, что в царстве Косалы бог не хотел давать дождя, и все посевы полегли, и везде пересохли пруды, водоёмы и озёра. Даже пруд, что был неподалёку от главных ворот Джетаваны, обмелел, и все рыбы и черепахи зарылись глубоко во влажный ил. И прилетели тогда на пруд вороны, ястребы, стервятники, и своими острыми, как наконечники копий, клювами принялись разбивать затвердевший ил, вытаскивая и пожирая извивающихся рыбин. При виде этой страшной беды, постигшей рыб и черепах, Учитель исполнился великого сострадания. "Сегодня я должен вынудить небеса разразиться дождём", – вскричал он.

Прошла ночь, наступил день, Учитель совершил омовение, дождался часа, благоприятного для сбора подаяний, и, лучась величием пробуждённости, сопровождаемый огромной свитой монахов, направился в Саваттхи за милостыней. А когда в послеполуденное время он и его спутники с чашами, полными подаяния, возвращались из Саваттхи в монастырь, Учитель остановился у спускающихся к воде каменных ступеней джетаванского пруда и попросил тхеру Ананду: "Принеси мне полотенце: я хочу совершить омовение в пруду Джетаваны". "Но, почтенный, – возразил Ананда, – ведь пруд совсем высох, остались только грязь да ил". "О Ананда, – ответил Учитель, – воистину безгранична сила Пробуждённого, ступай же и принеси полотенце". Тхера ушёл и, вернувшись с полотенцем, подал его Учителю. Тот повязал полотенце вокруг чресел, закинул свободный конец за плечо и, стоя на ступени, воскликнул: "Сейчас я совершу омовение в пруду Джетаваны".

В тот же миг сделанный из жёлтого мрамора великолепный трон под Саккой, повелителем богов, стал горячим. Сакка быстро догадался, в чём дело, призвал к себе бога дождя, повелевающего облаками и грозовыми тучами, и сказал: "Любезный, на сходах к джетаванскому пруду стоит Учитель, возжелавший совершить омовение. Изволь поторопиться: вели тучам пролить дождь и насытить влагой всё царство Косалы". "Будет исполнено!" – ответил Сакке бог дождя и, завернувшись в одну грозовую тучу, а сверху набросив другую, полетел в сторону восхода. И вот он явился на земле в восточной стороне света, вначале – облаком размером с гумно, а вскоре заполнил всё небо сотней и даже тысячей огромных облаков и грозовых туч. Загрохотал гром, засверкали молнии, и бог дождя, поворотясь лицом к земле, начал лить воду из поданного ему огромного кувшина, поливая дождём всю Косалу, низвергая водопады влаги. И, не позволяя дождю прекратиться ни на миг, бог в мгновение ока наполнил весь пруд в Джетаване. Только когда вода дошла до ступеней схода, она перестала прибывать. Учитель совершил в пруду омовение, надел своё одеяние шафранного цвета, подпоясался и, закинув край накидки за одно плечо, а другое оставив непокрытым, направился в сопровождении монахов в благоухающую цветами и пахучими травами залу. Там он воссел на свои престол, отмеченный знаками высшей мудрости Пробуждённого. После того как монахи совершили подобающие обряды, Учитель поднялся и, стоя у подножья трона на ступеньках, изукрашенных самоцветами, наставил всех членов общины в дхамме. Позволив затем монахам удалиться, Учитель пошёл в свою келью, напоенную сладким запахом благовоний, и прилёг на правый бок, подобный дремлющему льву.

Вечером, сойдясь в зале собраний, монахи толковали между собой о величии Учителя. "Только подумайте, почтенные, – говорили они, – когда от жестокой суши полегли все злаки, и пересохли все водоёмы, и живущие в них рыбы и черепахи оказались обречёнными на великие муки, наделённый всеми десятью совершенствами наш Учитель, питающий столько любви, дружеского участия и сочувствия ко всем сущим, исполнился сострадания и решил избавить несметное множество страждущих от мучений. Подпоясавшись купальным полотенцем, он встал на ступени сходов, ведущих в пруд Джетаваны, и в мгновение ока побудил небеса разразиться дождём, таким обильным, что чуть ли не всю Косалу залило водой. Избавив так множество живых существ от телесных и душевных страданий, Учитель спокойно воротился в монастырь". В это самое время Учитель вышел из своей благоухающей кельи, направляясь в залу собраний. Завидев беседующих бхиккху, он спросил их: "О чём это вы, братия, здесь толкуете?" Выслушав правдивый ответ монахов, Учитель заметил: "О бхиккху! Не только ведь ныне Татхагата побудил небеса разразиться дождём при виде страданий столь многих живых существ – он и в ином своём существовании, когда ещё был не человеком, а царём рыб, точно так же вызывал дождь". И он поведал собравшимся о прошлом.

"Во времена прошедшие в том же Саваттхи, в том же царстве Косалы, на месте джетаванского пруда была залитая водой ложбина, со всех сторон окружённая густыми зарослями. бодхисаттва в этом своём существовании был рыбой и жил в ложбине в окружении многих других рыб. И, в точности как и сейчас, в ту пору небеса не проливались дождями над этой землёй. Все злаки, что посеяли люди, полегли, в прудах и других водоёмах не осталось воды, а рыбы и черепахи зарылись глубоко в ил. И, как это было и теперь, стоило только рыбам и черепахам спрятаться в ил, как налетели вороны и хищные птицы и, разбивая клювами твердеющую корку ила, принялись выковыривать и поедать живых существ. Видя, что всем его родичам грозит гибель, бодхисаттва решил: "Сейчас, когда на них обрушилось такое несчастье, никто, кроме меня самого, не может избавить их от страданий. Явив приверженность высшей истине, я заставлю бога дождя оросить землю и спасу от мучительной смерти своих родственников". И вот, разбив чёрную корку высохшего ила, бодхисаттва выпрыгнул на дно водоёма, похожий на благородное сандаловое дерево, покрытое чёрным лаком. И эта громадная рыбина, широко раскрыв глаза, подобные чистейшей воды рубинам, вперила взор в небеса и воззвала к Паджджунне, владыке богов. "О Паджджунна! – молила рыба. – Я страдаю вместе со своими сородичами. Отчего же ты, видя меня, преданного добру и мучающегося, не велишь небесам разразиться дождём? Хотя я и появился на свет в пруду, где всяк пожирает себе подобных, я за всю свою жизнь никогда не съел ни одной рыбки, даже самой маленькой, величиной с рисовое зёрнышко, и никогда, ни прежде, ни теперь, не отнимал жизни ни у одного существа. Признай же истинность моих слов и вели небесам пролиться дождём, избавив близких моих от страданий!" И, обращаясь к Паджджунне, как наставник обращается к ученику, воззвал бодхисаттва в облике рыбы к повелителю богов и спел ему такую гатху:

Грозой налети, о Паджджунна!

Наполни иссохнувший пруд!

Меня исцели от мучений,

К воронам суров будь и крут!

И, воззвав к Паджджунне и наставив его, как учитель – ученика, бодхисаттва вызвал обильные дожди над всей землёй царства Косалы, избавив тем великое множество живых существ от мучительной гибели. В этом же водоёме он и остался жить, а с окончанием отпущенного ему срока перешёл в иное существование в полном согласии с накопленными заслугами".

И, завершая своё наставление в дхамме, Учитель повторил: "Так что, братия, не только ведь ныне Татхагата побудил небеса разразиться дождём, но и в прежние времена, когда он существовал в облике рыбы, он точно так же сумел вызвать дождь". Затем Учитель истолковал слушателям джатаку, так связав перерождения: "Рыбами в ту пору были ученики Пробуждённого, Паджджунной, владыкой богов, был Ананда, царём же рыб – я сам".

Джатака о великих снах

Sutta pitaka. Khuddaka nikāya. Jātaka. Eka-Nipata. 77 Mahasupina-Jataka.

Перевод с пали Б.А. Захарьина. Восточный альманах. Вып. 1. М.: Художественная литература, 1973.

"Тыквы на воде не держатся..." – так начинал Учитель, живший в роще Джетавана, историю о шестнадцати великих снах.

"Однажды ночью спящему махарадже Косалы в последнюю стражу ночи привиделись шестнадцать великих снов. Трепеща от страха, он пробудился и подумал: "Что же мне они предвещают, эти сны?!" Объятый ужасом смерти, махараджа, сидя на постели, дождался рассвета. Когда же настал новый день, к нему приблизились брахманы и домашние жрецы и почтительно вопросили: "Хорошо ли почивал, махараджа?" – "Где там хорошо, наставники, – ответил махараджа. – Нынче в последнюю стражу ночи мне привиделись шестнадцать великих снов, и с тех пор меня не покидает страх. Растолкуйте мне эти сны, наставники!" – "Выслушав тебя, мы сможем узнать истину", – отозвались наставники. Поведав тогда об увиденном, царь спросил: "Что мне предвещают эти сны?"

Брахманы принялись в возбуждении ломать руки. "Что это вы руки ломаете?!" – вопросил царь. "Дурные сны тебе приснились, махараджа". – "Что ж возвещают они?" – "Одно из трёх зол: угрозу царству, угрозу жизни или угрозу богатству!" – "Есть ли средство их отвести?" – "Вообще-то средства нет, но ради тебя, махараджа, мы постараемся его отыскать. Иначе что проку от нашей учёности?!"

"Что ж вы намерены делать?" – спросил царь. "Везде на пересечении четырёх дорог мы совершим жертвоприношения, о махараджа", – сказали брахманы. Испуганный царь молвил: "Жизнь моя в ваших руках, почтенные! Поторопитесь вернуть мне покой!" Брахманы, подумав; "Ждут нас большие деньги и вкусная еда в изобилии", – радостно сказали: "Не тревожься, махараджа!" – и покинули царские покои. За городом они соорудили жертвенный алтарь и, хотя уже наловили множество самых лучших животных и птиц, предназначенных для жертвоприношения, то и дело прибегали во дворец с разными просьбами. Узнала про это царица Маллика, пришла к царю и спросила: "Скажи, махараджа, зачем это брахманы всё ходят взад да вперёд?" – "Хорошо тебе живётся, – молвил царь, – ядовитый гад вполз мне в ухо, а тебе и неведомо!" – "Что случилось, махараджа?" – "Приснились мне дурные сны! Брахманы же, провидя в них угрозу, решили отвратить её совершением жертвенного обряда, ради этого и приходят сюда с просьбами!" – "А советовался ли ты, махаражда, о том, как отвратить зло, с первейшим среди брахманов в мире людей и в мире богов?" – "Кто же, дорогая, считается первейшим из брахманов в обоих мирах?" – "Неужели ты не ведаешь, кто он, первейший на Земле и на Небе, всеведущий, сияющий блеском добродетели, исполненный благости великий брахман?! Только он, Бхагаван, может знать, что сулят сны, ступай же спроси его, о махараджа!" – "Да будет так, государыня!" Царь отправился в монастырь, приветствовал Учителя и сел рядом. "Что привело тебя, махараджа, в столь раннюю пору?" – ласково спросил Учитель. "Почтенный, – отвечал царь, – я увидел в последнюю стражу ночи шестнадцать великих снов и, трепеща от страха, поведал их брахманам. Те же сказали: "Дурные это сны, махараджа. Чтобы отвратить зло, которое они сулят, надобно совершить жертвоприношения на всех перекрёстках", – и стали готовиться к обряду, потому множество живых существ обуреваемо ныне страхом смерти. Ты же, первейший в мирах и людей и богов, которому открыто прошлое, настоящее и будущее, ты, Бхагаван, поведай мне, что возвещают эти сны!" – "Верно, махараджа, – ответил Великосущий, – кроме меня, нет никого ни на Земле, ни на Небе, кто мог бы поведать тебе о внутреннем смысле снов или о том, что они предвещают, я всё тебе скажу, ты только назови сны в том порядке, как они тебе снились!" – "Да будет так, почтенный", – согласился царь и перечислил сны по порядку:

Приснились мне быки, деревья и коровы,

Впряжённые телки, и лошадь, двуголова,

И золотой сосуд, шакалиха, кувшины,

И в лотосах весь пруд – темны его глубины, –

Ещё был рис, сандал, несвежее пахтанье, –

Но тыквы на воде не держатся и часу.

Потом увидел я, как скалы проплывали,

Огромных чёрных змей лягушки поедали,

И свита дивных птиц вокруг простой вороны,

И что волкам грозят бараны, разъярённы!

Вкратце рассказав про свои сны, царь спросил затем Великосущего: "Как понимать, о почтенный, первый из увиденных мною снов: четыре чёрных быка, тёмных, словно краска для глаз, вознамерясь вступить в бой друг с другом, явились на царский двор – каждый со своей стороны света, пришли и люди, желая поглядеть на бой быков, но быки лишь поревели, помычали и разошлись, так и не начав боя?"

Великосущий ответил: "Махараджа, этот сон не сбудется ни при твоей, ни при моей жизни. В грядущем же, во времена властителей и подданных, пренебрегающих дхаммой, в мире, где будет мало добра и много зла, в мире, который идёт к гибели, в таком мире грозовые тучи не прольются обильным дождём, у них подломятся ноги, посевы одолеет засуха, настанет великий голод. Затем небо со всех сторон затянут тучи, обещающие дождь, женщины поспешат внести в дом разбросанные на солнце стебли риса и других злаков, потом из домов выбегут мужчины, неся корзины и заступы, чтобы укрепить дамбы на полях, но вся эта суета будет напрасной, тучи прогремят громами, посверкают молниями и разойдутся, не пролившись дождём, как те быки, так и не начавшие боя. Вот что возвещает этот сон. Тебе же он ничем не грозит, он относится к будущему. Брахманы толковали его, алкая благ земных".

Разъяснив первый сон, Учитель повелел: "Расскажи теперь второй сон, махараджа!" И царь сказал: "Второй из моих снов, о почтенный, был таким. Из земли появились внезапно крохотные деревца и кустарники, едва достигнув вершка, они зацвели и покрылись плодами. Что предвещает мне этот второй сон, Великосущий?"

Великосущий ответил: "Твой второй сон, махараджа, станет явью в предвестии конца мира, в пору сокращения человеческой жизни, когда не достигшие ещё возраста девы предадутся плотским утехам и, познав очищение и зачатие, народят многочисленное потомство, чада их уподобятся плодам на тех деревьях. Тебе же, махараджа, нечего страшиться. Рассказывай третий сон!"

Царь сказал: "Я видел, почтенный, как коровы пили молоко телят. Что предвещает мне мой третий сон, Великосущий?"

Великосущий ответил: "И этот твой сон даст плоды лишь в пору, когда люди перестанут почитать старцев, когда они, не являя почтения ни к отцу с матерью, ни к свёкру со свекровью, будут главенствовать в доме, пожелают – дадут пищу и одежду престарелым, не пожелают – не дадут. Не имея ничего, они станут жить, уповая на милость детей своих, словно коровы, которые пьют молоко телят. Но тебе нечего страшиться. Рассказывай четвёртый сон!"

"Мне привиделось, почтенный, будто люди распрягали идущих с грузом крепких и сильных взрослых быков и заставляли тащить телеги молодых необъезженных бычков, те же, не в силах сдвинуть телег с места, сопротивлялись и стояли, будто вкопанные. Что сулит мне четвёртый сон, Великосущий?"

Великосущий так ответил царю: "И этот сон свершится только в будущем – в пору правления отринувших дхамму властителей, ведь в те времена пренебрёгшие дхаммой ничтожные властители перестанут относиться с должным почтением к великомудрым придворным, искушённым в ведении дел, преуспевающим, не нуждающимся ни в чьей поддержке, перестанут назначать в суды и в собрания, где обсуждается дхамма, премудрых и сведущих в законах престарелых советников. Вопреки всему они будут оказывать честь юнцам, поручая им восседать в залах судов. Те же, несведущие в государственных делах, не умеющие действовать надлежащим образом, окажутся неспособными нести бремя возложенной на них чести – управлять государством – и низвергнут это бремя. Престарелые мудрые советники, обидясь на пренебрежение, не станут помогать в делах, говоря: "Что нам до этого?! Мы люди сторонние, обращайтесь к допущенным во внутренние покои юнцам-любимчикам". Некому будет заниматься во множестве скопившимися делами. Ждёт тех властителей полная неудача. Далее произойдёт так, как во сне, когда распрягли крепких взрослых быков, а молодым бычкам доверили ношу, которую они не в силах сдвинуть с места. Тебе, махараджа, бояться нечего. Рассказывай пятый сон!"

Царь молвил: "Почтенный, мне снилась лошадь с двумя пастями, с двух сторон ей подносили сено, и она хватала его обеими пастями. Что предвещает пятый сон, Великосущий?"

Великосущий объяснил: "Плоды и этого сна созреют лишь в будущем – в пору жизни пренебрёгших дхаммой властителей, ведь в те времена они, слабоумные, назначат в суды алчных неправедных законников, исполненные скверны, не питающие ни к чему уважения, восседая в собраниях и верша суд, станут эти законники принимать дары от обеих тяжущихся сторон, будто лошадь, поедающая сено двумя пастями сразу. Так что и этого сна не страшись, махараджа! Рассказывай шестой сон!"

Царь молвил; "Мне снилось, будто люди, протерев золотую, в сотню тысяч ценою посудину, подносят её старому шакалу, упрашивая: "Помочись сюда!", и тот мочится. Что сулит мой шестой сон?"

Великосущий объяснил: "И этот сон станет явью в грядущую пору – ведь в те времена властители, хотя и цари по рождению, но не преданные дхамме, перестанут доверять отпрыскам родов, благородных по рождению, не будут оказывать им чести, безродных же возвеличат, семьи великих придут в упадок, семьи низких – возвысятся. И лишённые средств к пропитанию люди благородных семейств в надежде пропитаться станут отдавать своих дочерей замуж за безродных. Предлагать дев, взращенных в благородных семьях, в жёны безродным – всё равно что просить шакала помочиться в золотую посудину. Можешь и этого сна не страшиться. Рассказывай седьмой!"

Царь сказал: "Снилось мне, почтенный, будто некий человек вил вервие, и оно ниспадало к его ногам. Под скамьёй же, на которой сидел человек, возлежала некая голодная шакалиха, тайно пожиравшая вервие. Что предвещает мой седьмой сон?"

Великосущий объяснил: "Последствия и этого сна скажутся в будущем – в ту пору, когда женщины станут привержены к плотским утехам, крепким напиткам, украшениям, к бродяжничеству и мирским удовольствиям. Тогда как их мужья работой в поле и выпасом скота постараются нажить какое-нибудь имущество, те, дурно воспитанные, станут пить хмельные напитки со своими любовниками, украшать себя цветочными гирляндами, умащать свои тела маслами и благовониями, они оставят всякую работу по дому, даже самую неотложную, будут лишь глазеть на мужчин сквозь щели в заборах. Зерно, которое надобно сеять, они, смолов, пустят на приготовление яств, – словом, будут объедать и обкрадывать своих мужей, действуя подобно голодной шакалихе, пожирающей свиваемое вервие. Для тебя же в том нет ничего страшного. Рассказывай восьмой сон!"

Царь рассказал: "Мне снился, почтенный, наполненный до краёв кувшин, который стоял у входа во дворец, среди пустых кувшинов, со всех сторон света сюда стекались люди разных сословий, они старались наполнить полный уже кувшин, вода выливалась и бежала через край, но они продолжали наполнять полный кувшин, будто не было вокруг пустых. Что предвещает мой восьмой сон!?"

Великосущий растолковал: "И этот сон станет явью лишь в будущем, ведь в те времена мир придёт в упадок, царская власть ослабеет, цари впадут в бедность, ни у кого из них не будет в казне больше сотни тысяч монет, и они принудят своих подданных работать на себя. Тем придётся оставить собственные дела и только для царя сеять злаки, выращивать овощи, охранять посевы, жать, молотить, выращивать сахарный тростник, таскать его, перерабатывать, варить патоку, разбивать цветники, сажать сады; собрав урожай, они свезут его в царские амбары, на пустые же свои амбары и не взглянут, вот так наполняли в твоём сне и без того полный кувшин. Тебе же нечего страшиться. Рассказывай свой девятый сон!"

Царь молвил: "Почтенный, мне приснился пруд – глубокий, с пологими спусками к воде, поросший лотосами, отовсюду к нему собирались двуногие и четвероногие и пили воду. Посреди пруда вода была мутной, у берегов же, где её пили люди и звери, она была незамутнённой, прозрачной и свежей. Что возвещает мой девятый сон?"

Великосущий объяснил: "Последствия и этого сна скажутся лишь в будущем – в ту пору, когда цари перестанут следовать дхамме, а жизнь их, отягощённая страстями, нечестивыми поступками и помыслами, заблуждениями и страхом, преисполнится скверны, в судилищах дела не будут разбираться в соответствии с дхаммой, цари начнут принимать подношения, сделаются корыстолюбивыми, нетерпеливыми к своим подданным. Жестокие и свирепые, они будут выжимать соки из народа, давя его, словно сахарный тростник в давильном прессе, приумножая свои богатства, облагая подданных всевозможными поборами. Вконец обнищавшие, жители покинут города и деревни и устремятся на окраины царства, середина страны обезлюдеет, на окраинах же соберётся множество народу, как в пруду из твоего сна, где посередине вода мутная, а по краям – прозрачная. Но тебе и этот сон ничем не грозит. Рассказывай же десятый сон!"

Царь поведал: "Почтенный, мне снилось, что в горшке варится рис, и казалось, будто его разделили на части, и каждая варится отдельно, поэтому в одном месте он совсем разварился, в другом – не доварился, и только в третьем – сварился, как должно. Что предвещает мой десятый сон?"

Великоеущий разъяснил: "И этот сон станет явью лишь в грядущие времена, когда цари перестанут следовать дхамме. Вместе с ними будут пренебрегать дхаммой и все их приближённые, и брахманы, и домохозяева, и жители городов, и крестьяне, и даже отшельники и мудрецы. А вслед за ними и боги-хранители, божества, коим они приносят жертвы, духи деревьев и владыки эфира. В царстве царей, презревших дхамму, поднимутся буйные, свирепые ветры, сотрясая дворцы небожителей, небожители разгневаются и не позволят тучам изливать дождь. А если и позволят, то не во всём царстве и не сразу, и дожди эти не принесут пользы ни возделанным, ни засеянным полям. И как во всём царстве, так и в каждом месте, в каждой деревне, над каждым прудом, над каждым озером дожди не прольются сразу и в полной мере, в одном месте урожай погибнет от избытка влаги, в другом – засохнет на корню, в третьем, где прошли обильные и своевременные дожди, будет превосходным, и так в одной земле, в царстве одного царя, станут сеять злаки, но урожай везде будет разный – словно рис в том горшке. Для тебя же в этом нет никакой опасности. Рассказывай одиннадцатый сон!"

Царь рассказал: "Почтенный, мне снилось, будто благородный сандал, ценою в сто тысяч монет, сменяли на несвежее пахтанье. Вот мой одиннадцатый сон, что он возвещает?"

Великосущий истолковал: "Плод и этого сна созреет лишь в будущем, когда вера придёт в упадок. Ведь в ту пору появится множество жадных до земных благ и бессовестных монахов, они, даже наставляя других в изложенных мною основах дхаммы, осуждающей вожделение к мирским благам, станут делать это ради благ сего мира, ради одежды, пищи, крова и целительных снадобий. Ослеплённые жаждою суетных благ, они примут сторону наших противников – приверженцев святых мест и лесных обитателей, – и будут призывать к обретению нирваны, но проповеди их не принесут плодов, да и проповедовать они будут лишь затем, чтобы люди, прельщённые сладкой речью, одарили их дорогой одеждой, пищей, кровом и целительными снадобьями! Иные из них, усевшись посреди улицы, или на перекрёстке, или у входа в царский дворец, или в иных местах, начнут проповедовать за медные деньги, итак, разменивая в своих проповедях на мирские блага – одежду, пищу и прочее, а также на медные деньги – изложенную мною дхамму – бесценную, ибо ведёт к нирване, – они станут поступать подобно тем, кто выменивает благородный сандал, ценою в сто тысяч монет, на несвежее пахтанье! Тебе же этот сон зла не сулит. Рассказывай двенадцатый сон!"

Царь поведал: "Почтенный, мне снилось, будто высушенные тыквы-горлянки тонут в воде. Что этот сон предвещает?"

Великосущий объяснил: "Последствия и этого сна скажутся лишь в грядущем – в ту пору, когда цари перестанут следовать дхамме и весь мир придёт в упадок. Цари тогда будут почитать не благородных от рождения отпрысков достойных родов, а возвысят безродных, и те обретут величие, великие же обеднеют. И в царских собраниях, и во дворцах, и в собраниях советников, и в судах – повсюду будут слышаться речи одних лишь подобных пустым тыквам-горлянкам безродных, и будет это походить на бульканье воды, вливающейся в пустые горлянки. В собраниях общины, везде и всюду, где собираются все члены общины, и там, где сходятся лишь некоторые из них, и в местах, где общинники разбирают дела касательно чаш для сбора подаяний, одежды, келий и прочего, будут слушать лишь тех, чьи деяния исполнены скверны, а не скромных монахов! Настанет пора, когда всяк уподобится пустой тыкве, идущей ко дну! Тебе бояться этого не следует. Рассказывай же тринадцатый сон!"

Царь молвил: "Почтенный, мне снились каменные скалы, огромные, как самые высокие строения, и будто эти скалы плыли по водам, как суда. Что возвещает этот сон?"

Великосущий объяснил: "Плод и этого сна созреет лишь во времена грядущие, когда отринувшие дхамму властители возвысят безродных, и те станут повелевать, благородные же обнищают. Никто не будет почитать благородных, на безродных будут взирать с уважением, ни во дворцах, ни в собраниях советников, ни в судах к словам искушённых в законах отпрысков благородных родов, подобных каменным скалам, не станут прислушиваться, и, говоря про них: "Что они там болтают?!" – безродные подвергнут их осмеянию. И в собраниях монахов – во всех местах, что поминались ранее, достойных не будут почитать, и речам их никто внимать не станет. Наступит время, когда речи мудрых уподобятся плывущим по водам скалам. Но ты и этого не страшись. Рассказывай четырнадцатый сон!"

Царь сказал: "Почтенный, мне снилось, будто лягушата, такие же крохотные, как едва распустившиеся цветы медового дерева, в мгновение ока настигали огромных чёрных змей и, искрошив их, словно стебли голубого лотоса, на мелкие кусочки, пожирали. Что этот сон предвещает?"

Беликосущий растолковал: "Плоды и этого сна созреют лишь в будущем – в пору гибели мира. Ведь в те времена мужья, подверженные низменным страстям и греховным желаниям, попадут под власть самых младших из жён. И жёны эти будут распоряжаться всем, что есть в доме, – и работниками, и слугами, и быками, и коровами, и буйволами, и золотом, и серебром. Спросит, к примеру, муж, где та или иная серебряная вещь, или вещь золотая, или где одежда, или ещё что-нибудь, на всё услышит один ответ: "Где надо, там и есть, что тебе до этого? Чересчур любопытен стал. Всё надо то тебе знать, что есть у меня в доме и чего нет". Так всяческими оскорблениями да разными обидными словами жёны утвердят своё господство над мужьями, приравняв их к зависимым и слугам. Вот что предвещает твой четырнадцатый сон. Тебе же бояться нечего, а теперь рассказывай свой пятнадцатый сон!"

Царь поведал: "Почтенный, мне снилась обладающая всеми десятью пороками ворона с деревенского пастбища, окружённая царскими фламинго с золотистым оперением, прозывающимися "золотыми", что возвещает этот сон?"

Великосущий объяснил: "И этот сон станет явью лишь в будущем – в пору правления бессильных царей, кои ни обращаться с боевыми слонами не умеют, ни прочих военных талантов не имеют и потому будут терпеть поражения в битвах. И те цари, боясь лишиться своего господства, царства и всего прочего, чем владеют, не станут доверять власть равным им по рождению отпрыскам благородных семейств, примутся возвышать льнущих к ноге хозяина слуг, банщиков, цирюльников и им подобных. Отпрыски же благородных родов и семейств, лишённые опоры при дворе, дабы заработать себе на пропитание, станут пресмыкаться перед власть предержащими, не ведающими ни рода, ни племени, ни отца своего. Всё будет, как в твоём сне, когда золотые царские фламинго прислуживали вороне! Тебе же нечего страшиться, рассказывай свой шестнадцатый сон!"

Царь рассказал: "Наяву, почтенный, тигры пожирают баранов, мне же снилось, будто бараны хватают тигров и, скрежеща челюстями, их пожирают, волки, завидев издали барана, напуганные до смерти, дрожа от страха, разбегаются и прячутся в густом кустарнике! Что предвещает этот сон?"

Великосущий ответил: "Плод и этого сна созреет лишь в будущем – в пору правления отринувших дхамму властителей. Ведь в те времена безродные, сделавшись царскими любимцами, обретут власть, благородные же от рождения будут забыты и впадут в нищету. А те царские любимцы, сделавшись могущественными, в судах и иных подобных местах потребуют у высокородных землю, одежду и прочее имущество, доставшееся им от предков, говоря: "Всё это – наше!" Высокородные, возражая: "Не ваше, а наше!", попробуют затеять тяжбу. В судах же и иных подобных местах высокородных накажут плетьми, изобьют палками и, ухватив за загривок, вышвырнут вон, говоря: "Не знаете вы, видно, своего места, что тягаетесь с нами?! Доложим о том царю – вам руки-ноги обломают и других мучений натерпитесь!" Высокородные испугаются, сами принесут своё имущество и, говоря: "Это ведь ваше!" – станут упрашивать безродных его принять и затем, трепеща от страха, разбегутся по домам.

Так же и монахи, исполненные скверны, начнут, к великой своей радости, притеснять монахов достойных, добродетельных, и те, не находя иного прибежища, скроются в лесах.

Теснимые низкородными благородные отпрыски достойных родов и добродетельные монахи, гонимые нечестивыми, преисполнятся страха, словно волки перед баранами, такая настанет пора. Тебе же нечего бояться, ведь и этот сон сбудется лишь в грядущем. Брахманы не ради всесовершенной дхаммы и не из любви к тебе, а надеясь добыть большие богатства, толковали сны – ослеплённые жадностью и пристрастием к мирским благам и к земным существованиям, пророчествовали они!"

Так Учитель истолковал все шестнадцать великих снов, сказав: "Не только ныне и не только тебе, великий царь, снились эти сны, они снились и царям прежних времён, и тогда, как и ныне, брахманы из всех средств, могущих предотвратить зло, которое сны вещали, превыше всего ставили жертву, покуда, следуя указаниям мудрых, не пошли и не спросили бодхисаттву, и тот растолковал им те сны точно так же, как эти", – и, молвив так, Учитель в ответ на просьбу царя поведал тому о прошлом.

"Некогда во времена правления в Бенаресе царя Брахмадатты бодхисаттва обрёл рождение в семье кашмирского брахмана. По достижению зрелости он покинул дом ради подвижнической жизни мудреца-отшельника и, обретя высшее знание и величайшие совершенства, поселился близ Гималаев. Здесь он и жил, предаваясь благочестивым размышлениям.

А в ту пору в Бенаресе царю Брахмадатте приснились такие же сны, и он просил брахманов истолковать их. И брахманы стали готовиться к жертвоприношениям. Среди придворных жрецов был юноша-ученик, обладавший разумом и преуспевший в познании. Он спросил наставника: "О Учитель, ты наставил меня в трёх Ведах, разве не сказано в одной из них: "Убийство даже единственного живого существа не есть благочестивое деяние!" Наставник ответил на это: "Дорогой мой, но ведь, свершив жертву, мы обретём большое богатство, ты же, как видно, обретёшь царское богатство!" – "Ну что ж, наставник, – сказал ученик, – делай своё дело, я тебе помогать не стану!", и ушёл бродить по царскому саду.

А бодхисаттва, узнав обо всём случившемся, подумал: "С приходом моим в мир людей многие освободятся от уз, привязывающих их к миру явлений!" – и взвился в воздух, потом опустился в царском саду и сел на священное каменное возвышение, золотой статуе подобен. Юноша приблизился к бодхисаттве, почтительно его приветствовал и, присев рядом, вступил с ним в разговор. Бодхисаттва, выказывая своё расположение к юноше, поговорил с ним о вещах приятных, а затем спросил: "А что, юноша, соблюдает ли ваш царь дхамму, управляя государством?" Молодой послушник ответил: "Сам государь предан дхамме, почтенный, а вот жрецы побуждают его ступить на неверный путь, царь просил брахманов истолковать приснившиеся ему шестнадцать снов, те же, говоря: "Совершим жертвоприношения!", принялись готовиться к обряду! А что, почтенный, не растолкуешь ли ты царю все его сны, дабы избавить великое множество живых существ от страха!"

Бодхисаттва сказал на это: "О юноша, так ведь ни я не знаю царя, ни он меня, но если б он сам пришёл сюда и спросил, я бы ему всё объяснил!" Юноша ответил: "Почтенный, я приведу царя, если только ты подождёшь несколько мгновений!" Получив согласие бодхисаттвы, он отправился в царские покои и, представ перед царём, молвил ему: "Великий государь! Некий умеющий передвигаться в воздушных сферах подвижник опустился на землю в твоём саду и обещает растолковать значение приснившихся тебе снов!" Услышав такие речи, царь тотчас же в окружении огромной свиты отправился в сад, почтительно приветствовав подвижника, он сел рядом и обратился к нему с такими словами: "Говорят, почтенный, ты можешь растолковать мои сны?" – "Да, великий государь", – ответил бодхисаттва. "Так растолкуй же!" – попросил царь. "Растолкую, великий государь, – ответил бодхисаттва, – как только расскажешь мне, что за сны тебе снились", – "Да будет так, почтенный!" – обрадовался царь и стал называть сны:

Приснились мне быки, деревья и коровы,

Впряженные телки, и лошадь, двуголова,

И золотой сосуд, шакалиха, кувшины,

И в лотосах весь пруд – темны его глубины, –

Ещё был рис, сандал, несвежее пахтанье, –

Но тыквы на воде не держатся и часу.

Потом увидел я, как скалы проплывали,

Огромных чёрных змей лягушки поедали,

И свита дивных птиц вокруг простой вороны,

И что волкам грозят бараны, разъярённы!

Он рассказал их в том же порядке, что и царь Пасенади.

"Довольно, – сказал бодхисаттва, – ты можешь не бояться дурных последствий этих снов". Успокоив царя и освободив от уз множество живых существ, Великосущий вознёсся и, утвердясь в небесном пространстве, воззвал к царю и наставил его в пяти заповедях, говоря: "Отныне, о великий царь, никогда больше не доверяй брахманам и не губи во имя жертвоприношений живые существа!"

Наставив царя в дхамме, бодхисаттва по воздуху перенёсся к своей обители. Царь же прожил жизнь, твёрдо следуя заветам бодхисаттвы, раздавая милостыню и творя другие добрые дела, – и с кончиною перешёл в следующее рождение согласно накопленным заслугам".

Завершив это поучение в дхамме, Учитель повторил: "Тебе нечего страшиться твоих снов, отмени только жертвоприношения!" Сохранив жизнь множеству существ, Учитель разъяснил суть изложенного и увязал нынешние рождения с прежними, говоря: "В ту пору Ананда был царём, Сарипутта – юным послушником, подвижником – я сам".

Джатака об Иллисе

Sutta pitaka. Khuddaka nikāya. Jātaka. Eka-Nipata. 78 Illisa-Jataka.

Перевод с пали Б.А. Захарьина.

Словами: "Колченоги, криворуки, косоглазы, видят худо..." – Учитель – он жил тогда в Джетаване – начал свой рассказ о жадном торговце.

Был, говорят, неподалёку от города Раджагахи городок под названием Саккхара, "патока", и проживал в нём некий торговец по прозвищу "Жадный сыч", богатство которого превышало восемьдесят коти. Даже капельки масла – такой крошечной, что её можно было бы подцепить лишь кончиком травинки, – не дал он никому в жизни, да и на себя ничего не потратил. Не было потому никакого проку от его богатства ни его чадам и домочадцам, ни святым подвижникам или же брахманам, пропадало это богатство без всякой пользы, будто лотосовый пруд в руках демонов. И вот однажды, проснувшись на рассвете, с сердцем, исполненным великого сострадания ко всему сущему, Учитель обозрел мысленным взором всех тех, кому уготовано, по пробуждении, рассеять тьму незнания, и увидел, что в сорока пяти йоджанах от монастыря проживает торговец и его жена, созревшие для вступления в Поток истинного вероучения.

Тут следует сказать, что накануне торговец этот заходил в царский дворец, для беседы с государем. На пути домой он увидел голодного крестьянина, который уплетал жареные пирожки с начинкой из сладкого творога и риса, и ему страшно захотелось отведать таких же пирожков. Однако, воротясь домой, он подумал: "Стоит мне только обмолвиться, что я хотел бы поесть жареных пирожков с начинкой из творога и риса, как сейчас же соберётся множество желающих разделить со мной трапезу. Для того чтобы их накормить, уйдёт неимоверное количество риса, топлёного масла, сахару и иных припасов. Нет, лучше уж никому ничего не говорить". Придя к такому решению, он снова начал заниматься своими делами, но желание поесть пирожков разбирало его всё сильнее, с часу на час он становился всё бледнее и бледнее. Под ложечкой у него сосало так, что не было мочи терпеть. В конце концов, не в силах подавить это страстное желание, он пошёл в спальню и повалился ничком на постель, но, даже и дойдя до такого состояния, он продолжал молчать, боясь посягательств на своё богатство.

Тут вошла жена и, погладив его по спине, спросила: "Что с тобой, господин мой?" "Ничего", – ответил торговец. "Может, царь на тебя прогневался?" – настойчиво расспрашивала жена. "Нет, царь на меня не гневается", – отозвался торговец. "Так, может, твои сыновья или дочери, слуги или прислужницы сделали что-нибудь неприятное?" – продолжала допытываться она. "Нет, никто не сделал мне ничего плохого", – проговорил муж. "Должно быть, тебе очень хочется чего-нибудь?" – предположила тогда жена, но и на этот раз торговец промолчал, потому что он всё ещё боялся, как бы кто не посягнули на его богатство. "Говори же, господин, – потребовала жена, – чего ты так страстно хочешь?" Торговец нехотя пробормотал: "Хочу одной вещи". "Какой же?" – обрадованно воскликнула жена. "Хочу жареных пирожков с начинкой из сладкого творога и риса", – признался наконец торговец. "Что же ты сразу не сказал? – удивилась жена. – Ты ведь не бедняк. Сейчас пойду напеку столько пирожков, что их хватит на весь наш город Саккхару!" "Это ещё зачем? – испугался торговец. – Пусть горожане занимаются своими делами и едят свои собственные припасы". "Ладно, – попробовала успокоить его жена, – я напеку только на всю нашу улицу". "Ты, верно, думаешь, что у меня денег куры не клюют?" – возмутился торговец. "Тогда я напеку, лишь столько, чтобы накормить наших домашних", – сказала жена. "У меня нет никакой охоты кормить их!" – промолвил торговец. "Ну, коли так, – предложила жена, – я напеку только на нас и на наших детей". "А при чём здесь дети?" – спросил торговец. "Хороню, – уступила жена, – я приготовлю ровно столько, чтобы могли наесться вволю мы с тобой". "А тебе-то зачем есть?" – вскричал торговец. "Так и быть, – смутилась жена, – я напеку пирожков столько, чтобы ты один мог наесться досыта". "Возле нашего дома, – сказал торговец, – вечно крутится много людей: так и вынюхивают, где что пекут... Когда будешь готовить, выбери рисовые зёрна, которые уже начали крошиться, целые не трогай; приготовь, какие тебе понадобятся, жаровни и сковородки; возьми самую малость простокваши и топлёного масла и немного мёду и патоки и поднимайся со всеми припасами, сковородами и жаровнями на самый верхний, седьмой этаж – там и пеки. Я сяду один и спокойно поем". Жена была уже на всё согласна. Собрав всё необходимое, она поднялась на крышу и послала служанку сказать хозяину, чтобы шёл наверх. Поднимаясь, тот тщательно закрывал за собой все двери, начиная с первого этажа, и запирал их на всевозможные засовы, крюки и щеколды. Добравшись до верхнего, седьмого этажа, он крепко запер последнюю дверь и уселся в ожидании трапезы. Жена его раздула в жаровне огонь, поставила на неё сковороду и принялась печь пирожки.

Между тем Учитель призвал к себе великого тхеру и сказал ему: "Моггалана, недалеко от Раджагахи, в городке Саккхаре, живёт жадный торговец. Решив откушать жареных пирожков и опасаясь, как бы кто-нибудь ненароком не увидел его за едой, он распорядился, чтобы ему пекли пирожки на седьмом этаже дома, на крыше. Отправляйся прямо туда, обрати этого торговца на путь истинный, исцели его от себялюбия и внуши ему щедрость и готовность к самопожертвованию. Затем своей чудотворной силой доставь торговца и его жену в Джетавану, и пусть они прихватят с собой пирожки, простоквашу, топлёное масло, мёед, патоку и прочие припасы: нынче и я, и все пять сотен монахов не пойдём собирать подаяние, а останемся в монастыре; эти пирожки с начинкой из жареного риса и сладкого творога и составят нашу трапезу". Выслушав Учителя, тхера молвил: "Будет исполнено!" – и, пользуясь своей чудодейственной силой, мгновенно перенёсся в Саккхару. В роскошных одеждах и великолепной накидке он появился у окна верхних покоев в доме торговца, подобный изваянию из драгоценных каменьев, и встал в пространстве.

Когда торговец увидел тхеру, сердце его забилось от волнения. "Спасаясь от таких, как он, – возмутился мысленно торговец, – я и забрался сюда, и вот – на тебе: один уже стоит у окна". Не понимая того, что следовало бы ему понять, неразумный торговец запылал гневом, который вспыхнул в нём так же мгновенно, как вспыхивает горсть пряностей или сахара, брошенная в огонь. "Эй, подвижник! – закричал он, заикаясь от злости. – Неужели ты надеешься получить хоть что-нибудь за то, что стоишь в пространстве? Даже если ты примешься перебирать ногами, как бы прогуливаясь там, где никто не прогуливается, то и тогда ничего не получишь".

Тхера тотчас же стал перебирать ногами, как бы гуляя в пространстве. Тогда торговец сказал: "Неужели ты надеешься что-нибудь получить, прохаживаясь возле моего окна? Даже если ты усядешься, скрестив ноги, в пространстве, и тогда ничего не получишь". Тхера подобрал под себя ноги и уселся в пространстве. Торговец опять ему: "Неужели ты надеешься что-нибудь получить, восседая возле моего окна? Даже если ты будешь стоять на подоконнике, всё равно ничего тебе не достанется! Тхера тут же шагнул на подоконник. Торговец продолжал: "Ну вот стоишь ты на подоконнике, и что теперь? Даже если ты начнёшь извергать клубы дыма, всё равно ничего не получишь!" Тогда великий тхера начал извергать дым, и извергал его до тех пор, пока не продымил все покои в доме. У торговца в глазах защипало, да так больно, будто в глаза вонзились иглы, вдобавок он испугался того, что его богатый дом может вспыхнуть и сгореть, и хотел было промолвить: "Ничего я тебе не дам, хоть ты огонь разожги!", но удержался от таких слов. Тут же торговец подумал: "А этот монах упорный, он просто так не уйдёт, не получив того, что хочет! Я должен ему отдать один пирожок, так уж и быть", и сказал жене: "Дорогая, испеки один маленький пирожок и отдай его этому монаху, чтобы он, наконец, отстал от нас".

Жена торговца взяла горшок и замесила в нём совсем немножко теста, буквально каплю. Но тесто разбухало и разбухало, оно заполнило весь горшок, и его могло уже хватить на замечательный большой пирог! Глянув на это, жадный торговец воскликнул: "Ты что, столько продуктов переводишь!". Рассердившись, он сам взял ложку, самым кончиком её подцепил капельку теста, и положил крохотный пирожок в печь. Но эта капелька теста в печи разрослась так, что стала больше горшка, из которого её взял торговец. Тогда он стал лепить крохотные пирожки один за другим, но все они в печи становились удивительно большими! Увидев это, торговец окончательно вышел из себя и сказал жене: "Дай ему пирожок, дорогая". Но как только она взяла один пирожок из корзины, остальные разом прилепились к нему, да так, что не отодрать. Она стала громко звать мужа, кричать, что все пирожки слиплись и отделить их друг от друга невозможно.

"Пустяки, сейчас я их быстро разделю!" – сказал торговец, но у него ничего не вышло!

Тогда муж с женой вместе отнесли слипшуюся кучу пирожков в угол, и постарались общими силами отлепить их друг от друга. Они напрягались и старались, но что поодиночке, что вдвоём не могли ничего сделать. Торговец изо всех сил пытался оторвать хотя бы один пирожок, но только вспотел с ног до головы и совсем расхотел есть.

Тогда он сказал жене: "Не хочу я уже никаких пирожков, отдай всю корзину монаху".

И она вышла к тхере с корзиной в руке.

Приняв подношение, тхера проповедовал супругам истину, рассказав им о превосходстве Трёх Драгоценностей. Он также разъяснил, что даяние – по-настоящему благое дело, что плоды щедрости и других добрых дел приносят людям благо и освещают путь, словно полная луна в небесах.

Торговца покорили слова тхеры, и он промолвил: "Пожалуйста, подойдите сюда, сядьте в это кресло и отведайте пирожков".

"О господин торговец," – сказал тхера, – "Всеблагой Будда с пятью сотнями монахов сидит сейчас в монастыре и ждёт пирожков, чтобы съесть их. Если бы вы согласились вместе с женой и пирожками отправиться к Учителю, я был бы очень вам благодарен. Пойдёмте, прошу вас".

"Но где же именно сейчас пребывает Учитель?"

"В сорока пяти лигах отсюда, в монастыре Джетавана". "И как же мы туда доберёмся, скажите мне, господин? Неужели придётся преододевать долгий путь?" "Я с радостью доставлю вас туда, господин торговец, при помощи моих чудодейственных сил. Верхняя часть лестницы в вашем доме останется на своём месте, а нижняя перенесётся к главным воротам Джетаваны. Таким образом я перенесу вас к Учителю, а вам останется лишь спуститься вниз". "Хорошо, господин, пусть будет так" – согласился торговец.

Тхера подошёл к лестнице и громким голосом повелел – "Пусть подножие лестницы переместится к главным воротам Джетаваны, а верхняя часть останется на месте!". Так и случилось! Он перенёс торговца с женой к монастырю быстрее, чем они спустились бы по лестнице.

Затем супруги предстали перед Учителем и сказали ему, что пришло время обедать. Учитель прошёл в трапезную и сел на своё особое место, а все монахи собрались вокруг него. Торговец совершил ещё одно даяние – полил воду на руки всех монахов, начиная с самого Будды, а его жена в это время положила большой пирог в чашу Всеблагого Учителя. Учитель взял себе ровно столько, сколько нужно для поддержания жизненных сил, все остальные бхиккху, числом в пять сотен, взяли каждый, сколько ему требовалось.

Затем торговец оделил всех тёплым молоком с топлёным маслом, мёдом и патокой. Когда Учитель и все пять сотен монахов насытились, они встали от трапезы. После них сам торговец и его жена вволю поели пирожков, но пирожки всё никак не кончались. И, даже когда все монахи монастыря набрали себе пирожков про запас и щедро оделили ими побирающихся нищих, то пирожков всё было так же много, как прежде. Тогда пошли к Учителю и сказали: "Почтенный, пирожки никак не кончаются". "Выбросите остатки у ворот Джетаваны!" – распорядился Учитель, и по его приказу монахи сбросили оставшиеся пирожки вниз с горы, неподалёку от входных врат Джетаваны, и по сей день это место у подножия известно под именем "Капаллапува", то есть "Пирожок".

Насытясь, богатый торговец и его жена почтили Всеблагого и встали перед ним чуть поодаль. Всеблагой поблагодарил их, и, выслушав эти слова благодарности, оба они вступили в Поток, приобщась к Восьмеричному Пути. Сердечно простясь с Учителем, по той же самой лестнице, что начиналась прямо от врат Джетаваны, супруги поднялись наверх и оказались в собственном доме. Вскорости после этого случая богатый торговец пожертвовал восемьдесят коти монастырю во славу великого учения Будды.

На утро Пробуждённый, как обычно, отправился в Саваттхи собирать подаяние. Воротясь в Джетавану, он наставил монахов в дхамме благого Пути и удалился на отдых в свою благоухающую цветами и травами келью. Вечером монахи, сойдясь в зале собраний, говорили о добродетелях тхеры Моггаланы. "Подумайте только, почтенные, – рассуждали они, – сколь огромно могущество великого тхеры Моггаланы: в мгновение ока сумел он обратить жадного торговца на путь истинный и заставил того отринуть себялюбие, внушил ему щедрость и готовность к самопожертвованию; потом он доставил его вместе с пирожками в Джетавану, привёл к Учителю и побудил ко вступлению в Поток. О, сколь велико могущество тхеры!" В эту самую минуту в залу вошёл Учитель и спросил: "О ком это вы, братия, беседуете?" Да всё о тхере Моггалане", – отвечали бхиккху. "О бхиккху, – сказал тогда Учитель, – когда какой-нибудь монах обращает на путь истинный мирян, он должен, разъясняя благую суть Пробуждённого, действовать осторожно, никого не раздражая и никому не причиняя вреда, подобно пчеле, собирающей нектар с цветка". И в пояснение сказанного, к вящей славе Моггаланы, Учитель спел собравшимся такую гатху из "Дхаммапады":

Как пчела, набрав сока, улетает, не повредив цветка, его окраски и запаха,

Так же пусть мудрец поступает в деревне (49).

Желая ещё больше восславить добродетели тхеры, Учитель заметил: "Не только ведь ныне, монахи, обратил Моггалана скупого торговца на путь истинный: и прежде уже он обращал его и показывал связь между деянием и плодом". И он рассказал слушавшим его о том, что было в прошлой жизни.

"Во времена стародавние, когда на бенаресском престоле восседал царь Брахмадатта, жил торговец по имени Иллиса. Богатство его превышало восемьдесят коти, но он полон был всяческой скверны. Мало того что он был хром, горбат и косоглаз, его душу отравляло полное неверие, и был он нечистым скупцом, который и другим никогда ничего не даёт, и сам ничему не умеет радоваться. Дом его походил на лотосовый пруд, подпавший под власть демонов. И, хотя его мать с отцом и все семь предшествующих поколений предков были людьми щедрыми, не жалевшими подаяний, сам он, как только сделался торговцем, презрел добрые законы рода своего: приказал сжечь богоугодное заведение, где подавали милостыню просящим, и велел пинками и тычками прогонять всех собирающих подаяние от ворот своего дома. Все его старания направлены были на то, чтобы сберегать и приумножать богатство.

Однажды этот торговец, по дороге домой из царского дворца, где он был на приёме у государя, увидел крестьянина. Утомлённый дальним переходом, этот крестьянин присел на скамью, наполнил чашу кислым пальмовым вином из кувшина и принялся не спеша пить это вино, закусывая вонючей рыбой. Глядя на это, торговец и сам захотел выпить, однако испугался, что, если он станет пить там вино, вокруг него тотчас же соберётся множество жаждущих напиться, и ему придётся потратить уйму денег. Подавив в себе страстную жажду, он пошёл дальше и занялся делами, но, по мере того как шло время, он чувствовал, что жажда становится неодолимой. От непереносимых мук он весь пожелтел, будто лежалый хлопок, и жилы набухли на его измученном теле. Зайдя в свою спальню, он упал ничком на постель, к нему подошла жена и, погладив его ласково по спине, спросила: "Что с тобой, господин?" И вся их последующая беседа была в точности такой же, как и та, о которой уже рассказывалось.

После долгих препирательств жена торговца сказала наконец: "Ну хорошо, я пойду сделаю столько вина, чтобы ты мог напиться вволю". Но муж возразил: "Нет, если ты будешь готовить вино дома, это увидят слишком много людей. Не послать ли кого-нибудь за вином в лавку? Потом я смогу распить его дома". Решившись в конце концов, он позвал слугу, дал ему мелкую монету, велел купить и принести ему кувшин пальмового вина. Когда слуга доставил всё заказанное, торговец приказал ему следовать за ним с вином. Вместе они вышли из города и дойдя до берега реки, спрятались в кустах неподалёку от проезжей дороги; торговец велел слуге поставить кувшин с вином на землю, а самому отойти в сторону. Отойдя достаточно далеко, слуга уселся на землю и стал ждать. Убедясь, что слуга ему не помешает, торговец наполнил чашу вином из кувшина и принялся пить.

Здесь самое место сказать, что родитель торговца при жизни щедро раздавал милостыню и совершал иные добрые дела, поэтому он возродился в мире богов в облике Сакки, их владыки. Случилось так, что в тот самый день Сакка решил проверить, цело ли ещё состояние, переданное сыну, или же пошло прахом. И узнал Сакка, что богатство пропадает втуне и что сын его, поправ закон их рода, велел сжечь дом, где подавали милостыню, и приказал гнать от ворот всех, собирающих подаяние. И ещё узнал Сакка, что сын его обуян скупостью. Владыка богов увидел воочию, как сын его, боясь, чтобы не пришлось делиться с людьми, спрятался в кустах и пьёт пальмовое вино в полном одиночестве. И подумал тогда владыка богов: "Ладно! Я задам ему хорошенько, обращу на путь истинный и растолкую, какая связь между деяниями и плодами. Я научу его быть щедрым в даяниях и подготовлю к возрождению в мире богов". Приняв такое решение, Сакка спустился в мир людей в обличье торговца Иллисы: такой же хромой и горбатый, с косыми глазами, неотличимо похожий на своего сына. В обличье Иллисы он вошёл в город Раджагаху, приблизился ко входу в царский дворец и попросил придворных доложить о его приходе царю. "Пусть войдёт", – распорядился царь. Получив разрешение, Сакка направился к царю, почтительно его приветствовал и скромно стал перед троном. "Что привело тебя ко мне в неурочный час, великий торговец?" – спросил царь. "Государь, – ответил тот, – дома у меня хранится богатств на восемьдесят коти, я пришёл потому, что хочу передать всё тебе: пусть мои богатства пополнят твою казну..." "Довольно, – остановил Сакку царь, – да будет тебе, великий торговец, известно, что в нашем доме богатств много больше, чем в твоём". "Если, государь, – сказал тогда Сакка, – тебе не нужны мои богатства, то я сам раздам их, кому захочу". "Раздавай, торговец" – одобрил его намерение царь. "Да будет так, государь!" – молвил мнимый Иллиса, простился с царём и отбыл в дом торговца.

Все слуги и прислужники в доме торговца окружили Сакку, но никто из них не заподозрил, что это не хозяин. Войдя в дом, Сакка задержался на пороге двери, которая вела во внутренние покои, и сказал привратнику: "Если явится какой-нибудь другой человек, похожий на меня, и станет уверять, будто это его дом, поколоти самозванца палкой и вели вышвырнуть вон". С этими словами Сакка пошёл наверх в гостиную, сел на роскошное ложе и велел послать за женой. Когда она явилась, он сказал ей с улыбкой: "Дорогая, давай раздадим наши богатства!" Лишь только жена торговца, его дети, слуги и прислужницы услыхали о намерении Иллисы, им всем пришла в голову одна и та же мысль: "За всю жизнь он ни разу не высказывал желания пожертвовать своими богатствами. Сегодня он выпил пальмового вина. Сердце его, видимо, размягчилось, и он захотел стать щедрым". Они принялись шептаться между собой. Жена же торговца сказала просто: "Раздавай, кому хочешь, господин". "Тогда, – молвил Сакка, – вели позвать глашатая, пусть он ходит по всем улицам города, бьёт в барабан и возглашает: "Все, кому нужно золота, серебра, самоцветов, жемчугов и иных каменьев, пусть отправляются к дому торговца Иллисы". Жена торговца исполнила приказание Сакки. Немного погодя у ворот дома торговца собралась огромная толпа людей с корзинами и мешками. Сакка приказал открыть двери во все семь сокровищниц, которые были в доме, и крикнул толпе: "Отдаю всё вам, берите, кому сколько нужно, и ступайте прочь!" Толпа накинулась на богатства. Из огромной кучи наваленных на полу сокровищ каждый клал себе на золотое блюдо, сколько хотел, и шёл прочь.

Был в толпе один крестьянин, который впряг стоявших во дворе быков торговца Иллисы в его же повозку, насыпал в неё драгоценности семи видов и поехал из города. Выбравшись на большую дорогу, он погнал быков по ней и, как раз когда повозка проезжала близ придорожных кустов, принялся в полный голос воздавать хвалу добродетелям торговца: "Живи сто лет, господин торговец Иллиса! Благодаря тебе я до конца дней своих смогу, не работая, жить в своё удовольствие. И повозка – твоя, и быки – твои, и все эти драгоценности семи видов я тоже взял в твоём доме: не от матери и не от отца, я получил их от тебя, господин мой!" – кричал крестьянин. Услышав эти речи, торговец, затаившийся в кустах, подумал со страхом: "Этот парень то и дело поминает моё имя. Неужто царь приказал раздать мои богатства?" Он выскочил из кустов и, узнав своих быков и повозку, с криком: "Стой, вор! Это мои быки и повозка моя!" – кинулся к быкам, ухватился за кольца в их носах и остановил повозку. Крестьянин спрыгнул на землю и закричал: "Нет, это ты вор-злодей! Великий торговец Иллиса раздаёт свои богатства всему городу. Чего тебе надобно?" Он ринулся на торговца, будто громовая стрела, сбил его с ног, ударил изо всех сил в спину и поехал дальше. Иллиса, весь дрожа, поднялся на ноги, счистил с себя грязь, помчался что было мочи вслед за повозкой и, вцепясь в быков, вновь остановил её. Крестьянин снова слез, ухватил торговца за волосы, согнул его в три погибели и принялся изо всех сил молотить кулаком по голове, затем сдавил ему горло, швырнул на землю, толкнув в ту сторону, откуда торговец прибежал, и уехал. От такого грубого обращения мужество окончательно покинуло Иллису, и он, трясясь от страха, поспешил к собственному подворью – только затем, чтобы увидеть, как народ растаскивает его богатства.

"Послушайте! Да что же это такое? Да как же царь позволяет разорять меня?" – кричал торговец. Он бросался ко всем, кто уносил сокровища с его двора, и хватал их за руки, но они били его и отшвыривали прочь. Обезумев от боли, Иллиса попытался было войти в свой дом, но стражи у дверей остановили его, крича: "А, вот он, самозванец! Куда лезешь?" Они избили его бамбуковыми палками и вытолкали взашей. "Нет у меня теперь никакой защиты, кроме самого государя", – подумал торговец. Он отправился во дворец и, добившись приёма у царя, воскликнул: "О властелин! Ты разоряешь мой дом!" "Да нет, торговец, – ответил ему царь, – я и не собирался тебя разорять. Ты ведь сам приходил ко мне и говорил; "Если ты не возьмёшь у меня моих богатств, я раздам их", – а потом приказал бить в барабан и возглашать по всему городу, что ты раздаёшь свои сокровища". "Государь, не был я у тебя! Тебе ли не знать моей скупости, тебе ли не ведать, что я никому не дам даже капельки масла – такой крохотной, что её можно подцепить лишь кончиком травинки, – взмолился торговец. – Вели, государь, привести того, кто раздаёт мои богатства, и допроси его хорошенько!"

Царь тогда распорядился призвать Сакку. Но ни сам он, ни его советники не могли обнаружить никаких различий в обликах обоих торговцев. "Какой же он торговец, государь, – возмущался жадный Иллиса, – это я – торговец!" "Я не в силах разобраться, – отвечал ему царь. – Нет ли кого-нибудь, кто мог бы опознать истинного Иллису?" "Моя жена, государь!" – воскликнул Иллиса. Царь велел позвать его жену, но, когда у неё спросили: "Который из двоих твой муж?" – она ответила: "Вот этот!" – и встала рядом с Саккой. Призывали и чад, и домочадцев, и слуг, и служанок, но все они указывали на Сакку. "У меня на голове, под волосами, есть бородавка, – вспомнил торговец. – Знает о ней лишь брадобрей, попрошу-ка я позвать его". И он сказал царю: "Государь, меня может опознать мой брадобрей, вели привести его". Брадобреем его, надо заметить, был бодхисаттва. Когда привели брадобрея, царь спросил его: "Можешь ли ты узнать торговца Иллису?" "Если я осмотрю их головы, то узнаю, государь", – ответил брадобрей. "Что ж, – повелел царь, – осмотри у них головы!" В то же мгновение Сакка с помощью чудодейственной силы сделал так, что и у него на голове появилась такая же бородавка, как у Иллисы. Бодхисаттва осмотрел у обоих головы и, обнаружив одинаковые бородавки, сказал царю: "Великий! У них на головах совершенно одинаковые бородавки, я никак не могу распознать, кто же из них двоих истинный господин Иллиса", – и он спел по этому случаю такую гатху:

Колченоги, криворуки, косоглазы, видят худо,

Бородавки у обоих, – кто ж Иллиса – знать откуда?

Торговец весь дрожал от волнения. Утрата богатства усугубляла его отчаяние. Услышав слова бодхисаттвы, он в беспамятстве рухнул на пол. В то же мгновение исполненный божественного величия Сакка поднялся над землёй и, стоя в пространстве, молвил царю: "Великий государь, я – не Иллиса, я – Сакка". Слуги побрызгали на Иллису водой и вытерли ему лицо. Он поднялся на ноги и почтительно приветствовал владыку богов. И сказал тогда Сакка торговцу: "О Иллиса, это богатство принадлежит мне, а не тебе, ибо я твой отец, а ты мой сын. Я прожил жизнь, раздавая милостыню, жертвуя бедным и святым и совершая иные добрые поступки, благодаря своим заслугам я и возродился Саккой. Ты же порвал с обычаями нашего рода, пренебрёг дхаммой щедрости и стал скупцом, ты велел сжечь богоугодное заведение, где подавали просящим, и велел гнать от ворот своего дома всех собирающих подаяния и только копил богатства, не пользуясь ими сам и не позволяя пользоваться другим. И богатства твои лежали втуне, будто пруд, попавший во власть ракшасов! Знай же, что, если ты отстроишь заново основанное мною богоугодное заведение, где подавали бедным, ты сохранишь счастье и богатства. Не сделаешь этого, не станешь щедрым в даяниях своих – заберу всё твоё богатство и снесу тебе голову вот этой самой громовой стрелой и так лишу тебя жизни!" Трепеща от страха за свою жизнь, торговец Иллиса тотчас дал клятву стать щедрым в даяниях своих. Сакка взял с него клятву, что он сдержит обещание, уселся в позе лотоса в пространстве, наставил сына своего в дхамме и заповедал ему блюсти нравственные заветы. Затем он отбыл в свою обитель на небесах. Иллиса же с тех пор стал щедролюбцем, принялся раздавать милостыню и творить иные добрые дела и тем обеспечил себе посмертное возрождение в райской обители Сакки".

Завершая своё наставление в дхамме, Учитель повторил: "Вот, монахи, – не только ведь ныне Моггалана сумел обратить на путь истинный жадного торговца, но и прежде уже он обращал его". И Учитель истолковал слушателям джатаку, так связав перерождения: "Иллисой в ту пору был наш жадный торговец, Саккой, повелителем богов, был Моггалана, царём – Ананда, брадобреем же я сам".

Джатака о Бхимасене

Sutta pitaka. Khuddaka nikāya. Jātaka. Eka-Nipata. 80 Bhimasena-Jataka.

Перевод с пали Б.А. Захарьина.

С восклицания: "Как только завязался первый бой..." – Учитель – он жил тогда в Джетаване – начал рассказывать о бхиккху, что бахвалился перед другими монахами.

Был там, говорят, бхиккху, который в присутствии всех тхер, новообращенцев и монахов среднего возраста и положения, любил похваляться своим высоким происхождением, отзываясь презрительно о происхождении других и выдавая желаемое за действительное. "Почтенные!" – говаривал он обычно. – Никто не отмечен столь высоким происхождением, как моё. И никто не принадлежит к роду, более благородному, чем я. Мы ведём свой род от столь знатной семьи кшатриев, что нет никого, равного нам ни по знатности, ни по богатству! Нет цены всему тому золоту, серебру и вещам, которыми мы владеем! У нас даже слуги и работники едят, сколько хотят, риса с мясом и пахучими приправами, и ходят они в лучших одеждах, шитых в Бенаресе, и умащают тела свои лучшими бенаресскими благовониями. Я же, с тех пор как стал монахом, питаюсь только грубой пищей и хожу в грубых одеждах".

Один бхиккху выяснил истинное происхождение бахвала и изобличил его во лжи перед всеми монахами. Сойдясь в зале собраний, бхиккху осудили неподобающее поведение хвастливого монаха. "Подумайте, почтенные! – возмущались они. – Этот бхиккху вступил на путь спасительного вероучения, однако продолжает лгать и кичиться своим высокородством, относясь к другим с полным презрением". Тут вошёл Учитель и спросил собравшихся: "О чём это вы, братия, здесь беседуете?" "Да вот о том-то!" – ответили монахи и рассказали всю правду.

"Не только ведь ныне, монахи, хвастается этот бхиккху, – заметил Учитель. – Он и в прежние времена точно так же лгал и похвалялся!" – и он поведал им о том, что было в прошлой жизни.

"Во времена стародавние, когда на бенаресском престоле восседал царь Брахмадатта, бодхисаттва появился на свет в маленьком городке, где, однако, был рынок. Отцом его был брахман с северо-запада. Когда бодхисаттва вырос, родители послали его в Таккасилу, к всемирно прославленному наставнику, который передал ему знание трёх вед и восемнадцати наук, искусств и ремёсел. С концом ученичества его стали звать пандитом Чулладхануггаха – "Маленьким лучником". Стремясь найти применение всем своим познаниям и способностям, он покинул Таккасилу и направился в царство Махимсака.

Надобно сказать, что в этом своём рождении бодхисаттва был человеком малого роста, скрюченным и уродливым. Поэтому он подумал: "Если я попробую поступить в услужение к какому-нибудь правителю, он наверняка скажет: "На что мне такой коротышка?" Уж лучше подберу я для своих целей какого-нибудь красивого, статного, рослого молодца и буду жить за его широкой спиной, как под прикрытием". В поисках подходящего человека бодхисаттва зашёл в посёлок ткачей и, увидев там дюжего ткача Бхимасену, подошёл к нему, сердечно приветствовал и спросил: "Как тебя зовут, приятель?" Тот сказал, что его зовут Бхимассной. "Почему же ты, человек столь красивый и жизнелюбивый, занимаешься недостойной тебя работой?" – вновь спросил бодхисаттва. "Иначе я не умею зарабатывать себе на жизнь", – ответил ткач. "Послушай меня, друг, – сказал тогда бодхисаттва, – брось ты эту работу. Знай, что во всей Джамбудипе нет равного мне лучника, но если бы я осмелился предложить свои услуги какому-нибудь правителю, он в гневе воскликнул бы: "На что ты мне нужен, коротышка?.." Пойди к царю и скажи ему: "Я лучник!" Царь велит взять тебя на постоянную службу с хорошим жалованьем, а я буду выполнять за тебя всю работу и, укрываясь за твоей спиной, обеспечу себе сносное существование. Так оба мы будем счастливы и довольны, только слушайся меня!" "Ладно", – согласился ткач.

Бодхисаттва повёл ткача в Бенарес и, когда они достигли ворот царского дворца, пропустил его вперёд, а сам стал позади, сказав, что его зовут Чулладханапаттхака – "Маленький оруженосец". С соизволения царя они оба вошли в его покои, сердечно приветствовали владыку и почтительно встали поодаль. "Зачем вы пришли ко мне?" – спросил царь. "Государь, – ответил ему Бхимасена. – Я лучник, равного которому нет во всей Джамбудипе". "Сколько же ты хочешь получать за службу у меня?" – снова спросил царь. "Коли положишь тысячу в полмесяца, стану тебе служить", – сказал Бхимасена. "Что это за человек с тобой? – поинтересовался царь. "А это, государь, Чулладханапаттхака, мой маленький оруженосец", – ответил ткач. "Что ж, ладно, – молвил царь, – беру вас обоих на службу".

С тех пор Бхимасена числился на царской службе, но всю работу за него исполнял бодхисаттва. Как раз в это время в лесу в царстве Каси появился тигр. Он нападал на людей, которые проходили по большой дороге, и многих утащил и сожрал. Об этом доложили царю. Царь распорядился позвать Бхимасену." Сможешь ли ты, любезный, поймать тигра?" – спросил он. "Государь, – возмутился Бхимасена, – какой же я лучник, если не сумею выполнить твоё повеление?" Царь дал Бхимасеие денег и велел изловить тигра. Бхимасена отправился домой и рассказал обо всём бодхисаттве. "Ну что ж, приятель, иди охотиться на тигра", – сказал бодхисаттва. "А ты разве не пойдёшь со мной?" – спросил Бхимасена. "Нет, не пойду, но научу тебя, как поступить", – сказал бодхисаттва. "Научи, друг", – обрадовался Бхимасепа. "Негоже тебе одному отправляться к логову тигра, – стал поучать ткача бодхисаттва. – Созови крестьян и вели им взять с собой тысячу, нет, две тысячи луков. Потом пойди вместе с ними в лес и, когда они поднимут тигра, отбеги и спрячься в кустах. Припав животом к земле, лежи тихо, пока крестьяне не загонят тигра; когда же они его прикончат, отгрызи зубами кусок лианы, зажми её в кулаке и ступай к убитому тигру. Подойдя, начни кричать на крестьян: "Как вы посмели убить тигра? Я ведь хотел обмотать ему горло лианой и, как быка на верёвке, отвести прямо к царю, для этого я и пошёл в кусты за лианой. Сейчас же признавайтесь, кто прикончил этого тигра, не дождавшись, пока я подойду с лианой?" Крестьяне затрясутся от страха и станут тебя умолять: "Господин, не говори ничего государю". Они станут совать тебе деньги и позволят, вероятно, взять с собой тигра. Царь, когда ты явишься к нему, щедро тебя наградит".

"Да будет так!" – молвил ткач и ушёл. Он сделал всё, как советовал бодхисаттва: захватил с собой убитого тигра и, успокоив весь лесной край, в сопровождении огромной толпы явился в Бенарес. "Вот, государь, – сказал он, представ перед царём, – я убил тигра и очистил лес от хищника". Обрадованный царь пожаловал ему много денег. В другой раз доложили царю, что дикий буйвол совершает нападения на людей, идущих по дороге, и вновь царь послал туда Бхимасену. Наученный бодхисаттой, Бхимасена расправился с буйволом тем же способом, что и с тигром, снова явился к царю и получил щедрое вознаграждение. Так Бхимасена добился большой власти, и власть эта вскружила ему голову, и стал он проявлять непочтение к бодхисаттве, и перестал слушаться его советов. "Я ведь не приживальщик у тебя! Да и кто ты такой?" – говорил он и всяческими грубыми речами оскорблял бодхисаттву.

Через некоторое время в страну вторгся со своим войском иноземный царь и, осадив Бенарес, направил тамошнему владыке такое послание: "Либо передай мне власть над царством, либо выходи на бой!" Царь призвал к себе Бхимасену и велел ему вступить в сражение с врагом. Бхимасена облачился в воинское платье и доспехи, вооружился и взобрался наспину боевого слона, прикрытого прочными щитами. Боясь за жизнь Бхимасены, бодхисаттва тоже оделся, вооружился как следует и уселся на слона позади Бхимасены. Сопровождаемый огромной толпой народа, слон вышел через главные ворота из города и отправился на поле боя. Лишь только до ушей Бхимасены донёсся грохот боевых барабанов, он весь затрясся от страха. Бодхисаттва сказал ему: "Если ты свалишься со спины слона, тебя наверняка убьют". И, чтобы Бхимасена не свалился со слона, обвязал его поводьями и крепко зажал их концы в руке. Однако зрелище битвы вызвало в Бхимасене столь сильный страх за свою жизнь, что он наложил в штаны, умудрился даже загадить спину слону. "Бхимасена, – сказал тогда бодхисаттва, – что-то не вижу я связи между тем, что было, и тем, что сейчас. Прежде ты был готов броситься в битву, а оказалось, что только и способен нагадить на слона". И он спел такую гатху:

Как только завязался первый бой,

Ты опозорился, бахвал презренный!

Как совместить воинственную речь

С такой повадкой жалкой, Бхимасена!

Выбранив в таких словах Бхимасену, бодхисаттва сказал ему: "Ладно, приятель, не бойся! Я здесь. С какой же стати нам дрожать перед неприятелем?" Он помог Бхимасене слезть со слона, велел ему вымыться и идти домой. Потом, крича: "Сегодня я действую сам за себя!" – устремился в бой. Ворвавшись с громким кличем в ряды врагов, бодхисаттва разметал их укрепления, полонил иноземного царя и доставил его в Бенарес к Брахмадатте. Обрадованный царь оказал бодхисаттве великие почести, и с тех пор слава о пандите Чулладхануггахе разнеслась по всей Джамбудипе. Бодхисаттва дал Бхимасене денег и отослал его в посёлок ткачей, а сам всю остальную жизнь щедро подавал милостыню и творил иные добрые дела, так что, когда настал срок, он перешёл в иное рождение в согласии с накопленными заслугами".

Заканчивая своё наставление в дхамме, Учитель повторил: "Так знайте, монахи, не только ныне этот бхиккху бахвалится попусту, он и прежде уже врал и хвастался". Затем он истолковал джатаку, так связав перерождения: "В ту пору Бхимасеной был бахвал бхиккху, а пандитом Чулладхануггахой был я сам".

Джатака об опьянении

Sutta pitaka. Khuddaka nikāya. Jātaka. Eka-Nipata. 81 Surapana-Jataka.

Перевод Ю. Алихановой выполнен по изданию: "The Jataka", ed. by V. Fausboll, vols 1-7, London, 1877-1897.

"Мы пили и пускались в пляс..." Эту историю Учитель, находясь в Гхоситараме[8] недалеко от Косамби, рассказал об одном тхере по имени Сагата. Проведя время дождей в Саваттхи, Учитель отправился за милостыней в город Бхаддаватика[9]. Встречавшиеся ему по пути пастухи со стадами коров и коз, пахари и путники кланялись и предупреждали:

– Благословенный, не ходи в манговую рощу. Там в обители отшельников живёт страшный ядовитый наг по прозвищу Амбатиттхака. Он может причинить вред Благословенному.

Трижды они повторяли эти слова, но Учитель, будто не слыша их, отправился в манговую рощу.

В то время в одной лесной обители жил тхера по имени Сагата, обладавший высшей магической силой, какую только может иметь смертный человек. Он пришёл в манговую рощу и как раз в том месте, где жил царь нагов, сел на охапку травы, скрестив ноги. Наг не мог сдержать гнева и выпустил дым. Тхера тоже выпустил дым. Тогда наг выпустил огонь, и тхера выпустил огонь. Пламя нага не причинило вреда тхере. Пламя тхеры укротило нага. Укротив царя нагов, тхера наставил его в правилах учения Будды и пришёл к Учителю.

Пробыв сколько ему хотелось в Бхаддаватике, Учитель отправился в Косамби. История о том, как тхера Сагата укротил нага, распространилась среди народа. Жители города Косамби вышли встретить Учителя. Они поклонились ему, а потом подошли к тхере Сагате и, поклонившись, сказали:

– Почтенный, скажи, в чём ты нуждаешься, мы дадим тебе это.

Сагата молчал. Тогда шесть братьев, наблюдавшие за нравами, сказали:

– Почтенные, ведь отшельникам вина не подают. Поэтому тхере приятно будет, если вы дадите ему прозрачного красного вина.

Люди согласились и решили угостить тхеру каждый в своём доме. Потом они пригласили Учителя прийти на другой день, а сами вернулись в город.

На следующий день, приготовив прозрачного красного вина и зазывая тхеру каждый в свой дом, жители угощали его. Напившись вина, тхера захмелел, а выходя из города, он свалился у городских ворот и, бормоча что-то бессвязное, заснул.

Спустя некоторое время Учитель отправился за подаяниями и, увидав пьяного Сагату, который валялся у городских ворот, велел бхикшу поднять его и отнести в обитель. Первым делом бхикшу положили тхеру головой к Благословенному, но Сагата, перевернувшись, снова лёг к Благословенному ногами. Тогда Учитель сказал:

– О бхикшу, есть ли у Сагаты то уважение ко мне, какое было у него прежде?

– Нет, почтенный – отвечали бхикшу.

– А скажите, бхикшу, кто укротил царя нагов из манговой рощи?

– Сагата.

– А мог бы теперь Сагата укротить безвредную водяную змею?

– Нет, почтенный.

– Что же, бхикшу, следует ли пить тому, кто, напившись, совсем теряет разум?

– Не следует, почтенный.

Так порицая тхеру, Учитель сказал:

– Питьё разных крепких напитков требует искупления греха.

Дав бхикшу такое наставление, Учитель поднялся со своего места и пошёл в зал благовоний.

Собравшись в зале дхармы, бхикшу обсуждали греховность опьянения:

– Подумайте, братья, настолько велик грех опьянения, что Сагата, достигший мудрости и владеющий магической силой, забыв добродетели Учителя, так поступил.

В это время вошёл Учитель и спросил:

– Что вы здесь обсуждаете, бхикшу? – Когда те объяснили, Учитель сказал: – Это, бхикшу, не первый раз, когда отшельники, напившись вина, теряют разум. Это бывало и прежде. – И он рассказал историю о прошлом.

Давным-давно, когда в Варанаси царствовал Брахмадатта, бодхисаттва возродился в стране Каши в семье одного северного брахмана. Когда он достиг зрелого возраста, то ушёл в Гималаи и сделался отшельником. Овладев магической силой и одолев все ступени на пути к конечному освобождению, он жил там в созерцании и размышлениях среди пятисот учеников.

Когда наступила пора дождей, ученики сказали ему:

– Учитель, мы хотим пойти туда, где живут люди, за солью и уксусом. Потом вернёмся.

– Я, милые, останусь здесь, – сказал наставник, – а вы идите, проведите время дождей, как вам нравится, и возвращайтесь.

Простившись с наставником, они пришли в город Варанаси и поселились в царском саду. Утром они уходили за подаяниями в деревню, расположенную за городскими воротами, насыщались там, а потом возвращались в город. Благочестивые люди давали им пищу, а через несколько дней доложили царю:

– Божественный, из Гималаев пришли пятьсот отшельников и поселились в царском саду. Это отшельники необыкновенной строгости, соблюдающие все нравственные правила и обуздавшие свои желания.

Услыхав о таких добродетелях отшельников, царь явился в сад и приветствовал их. Он взял с них обещание прожить здесь все четыре месяца дождей и пригласил их во дворец. С этого времени отшельники стали кормиться в царском дворце, а жили в царском саду.

Однажды в городе был объявлен праздник вина. "Ведь отшельникам вина не подают", – подумал царь и приказал дать им самых лучших вин. Напившись, отшельники пришли в царский сад. Захмелев, одни из них стали плясать, другие запели, а третьи, напевшись и наплясавшись, рассыпали принесённую еду и другие свои пожитки и заснули где кому пришлось.

Когда опьянение прошло, отшельники проснулись и, узнав, какую они совершили измену нравственным правилам, решили: "Мы сделали то, что недостойно отшельников". И они стали рыдать и причитать: "Мы совершили такой грех потому, что были без наставника". И в тот миг они покинули царский сад и вернулись в Гималаи.

Положив собранное ими, они поклонились наставнику и сели возле него.

– Ну как, дети мои, – спросил он, – счастливо ли вы жили среди людей? Не утомились ли, собирая подаяния? Дружно ли вы жили?

– Мы жили счастливо, Учитель, – сказали отшельники, – но однажды мы выпили то, что нам не полагается пить, и, потеряв рассудок и память, стали петь и плясать. – И, объясняя, как это произошло, они произнесли следующую гатху:

Мы пили и пускались в пляс, орали песни, плакали.

Как хорошо, что в обезьян не превратило нас вино.

– Вот что бывает с теми, кто не живёт вместе с наставником, – сказал бодхисаттва, порицая отшельников, – впредь этого не делайте.

Дав им такое наставление, он жил, не прекращая созерцания и размышлений, и возродился в мире Брахмы.

Приведя этот рассказ для разъяснения дхармы, Учитель отождествил перерождения:

– Тогда община отшельников была окружением Будды, а наставником их был я.

Джатака об испытании добродетелей

Sutta pitaka. Khuddaka nikāya. Jātaka. Eka-Nipata. 86 Silavimamsana-Jataka.

Перевод с пали Б.А. Захарьина.

Со слов: "Нет блага выше, чем добро..." – Учитель – он жил тогда в Джетаване – начал рассказ о брахмане, который захотел испытать силу своей добродетели. Брахман этот жил при дворе царя Косалы, хорошо усвоил, что Будда, дхамма и санга суть три истинных прибежища, твёрдо исполнял все пять заповедей и знал наизусть три веды. Восхищаясь его достоинствами, царь оказывал ему особые почести. И подумал тогда брахман: "Царь Косалы предпочитает меня всем другим брахманам и выказывает мне как своему наставнику чрезмерное уважение. Непонятно, однако, почитает ли он меня столь сильно из уважения к высокому происхождению, роду, семейству, богатству, знанию наук или же и впрямь благодаря моей добродетельности? Надобно его испытать", – решил он наконец. И вот как-то раз, побывав у государя, прежде чем уйти домой, он похитил с полки у хранителя царских сокровищ одну монету и унёс её с собой. Из уважения к брахману хранитель никому не сказал об этом ни слова. На следующий день брахман унёс уже две монеты. Хранитель стерпел и это. Когда же на третий день брахман набрал целую горсть монет, хранитель набросился на него: "Нынче уже третий день, как ты грабишь царскую семью". И он трижды прокричал во весь голос: "Эй! Я поймал вора, который грабит царскую казну!" На крики его со всех сторон сбежались люди. Восклицая: "Долго же ты морочил нас, прикидываясь добродетельным человеком", они накинулись на брахмана, стукнули его несколько раз и, связав ему за спиной руки, потащили на суд к царю. Царь, весьма опечаленный, спросил его: "Почему ты, брахман, занимаешься столь скверным делом?" И распорядился: "Накажите его по-царски!" Брахман сказал ему тогда: "Не вор я, великий государь!" "Зачем же ты брал деньги из сокровищницы царской семьи?" – воскликнул царь. "Я решил испытать тебя, – ответил брахман. – Ты оказывал мне всяческие почести, и я задумался: отличаешь ты меня от всех остальных только из-за моего происхождения или иных, тому подобных, причин либо же потому, что чтишь мои добродетели. И вот теперь я доподлинно узнал, что выделял ты меня потому, что чтил добродетели мои, а не моё происхождение. В противном случае ты не распорядился бы наказать меня по-царски! И всё, мной содеянное, ещё раз убедило меня в справедливости высказывания: "В этом мире добро есть высшая и первейшая из добродетелей". Но, и следуя нравственным заветам, я не могу всецело устремиться к добру, покуда живу жизнью мирянина и, пребывая во власти страстей, жажду удовольствии, поэтому я сегодня же направлюсь в Джетавану, к Учителю, отрину мир и стану монахом. Позволь же мне принять монашество, государь!" Уведомив царя о своём намерении, брахман стал собираться в Джетавану. Все его родные, друзья и знакомые пытались разубедить его, но, видя, что это тщетно, отступились. И вот явился он к Учителю и с его дозволения вступил в общину и стал бхиккху. Позже, оставаясь стойким в усердии своём, развивал он внутреннее видение и обрёл арахатство. Придя к Учителю, он поведал ему об этом в таких словах: "Почтенный, я поднялся на высочайшую высоту, на какую только можно подняться в монашестве!" Вскоре о его преображении знала уже вся монашеская община. Как-то раз, сойдясь в зале собраний, бхиккху восхваляли его добродетели. "Вот, достойные, – толковали они между собой, – этот человек был ранее брахманом, приближённым к царю. Он подверг испытанию свои добродетели и достиг со временем арахатства". В это время в залу вошёл Учитель и спросил монахов: "О чём это вы, братия, здесь беседуете?" Те рассказали ему. "Не только ведь ныне, бхиккху, – заметил тогда Учитель, – и не только этот брахман, пожелав узнать, сколь велико добро в нём, принял монашество и затем утвердился в арахатстве, но и в прежние времена были уже мудрые, которые точно так же подвергали испытанию свои добродетели, вступали на путь монашества и готовили себя к спасению". И, поясняя сказанное, Учитель поведал собравшимся о том, что было в прежней жизни.

"Во времена стародавние, когда на бенаресском престоле восседал царь Брахмадатта, бодхисаттва был домашним жрецом царя. Его щедрость и готовность вершить добро не имели пределов, его нравственные устои были непоколебимы, и он никогда не нарушал ни одной из пяти заповедей. Царь поэтому оказывал ему особые почести, выделяя среди других брахманов. Далее всё произошло точно так, как уже рассказывали. Желая испытать силу своей добродетели, бодхисаттва унёс монеты, его поймали и потащили на суд к царю.

Когда бодхисаттву со связанными за спиной руками вели к царю, в одном из закоулков он и его стражи натолкнулись на заклинателей, показывавших своё искусство в обращении со змеёй: они хватали змею за хвост, за горло, обматывали змею вокруг шеи и всячески с нею забавлялись. Видя это, бодхисаттва не удержался, чтобы не сказать заклинателям:" Не хватайте, любезные, змею ни за хвост, ни за горло и не позволяйте ей обвиваться вокруг шеи, не то она укусит вас, и вы тотчас расстанетесь с жизнью." Послушай, брахман, – ответили заклинатели, – змея наша следует законам добра и знает, как себя вести; она не предана злу, как ты. Ведь сам ты погряз в скверне и не знаешь, как себя вести, именно поэтому тебя и схватили люди, вопя: "Вот вор, пытавшийся обокрасть сокровищницу царского дома!" Потому-то тебе и связали руки и тащат на суд". И подумал тогда бодхисаттва: "Даже змей считают добродетельными всего лишь за то, что они не жалят и не проявляют своего злобного нрава. Какими же достоинствами должны обладать тогда те, кто рождён людьми? Воистину, законы добра – высочайшие в этом мире, и нет ничего превыше добра!"

Бодхисаттву доставили к царю. "Что случилось, любезные?" – спросил царь. "Вот, государь, вор, покушавшийся на сокровища царского дома", – ответили придворные. "Накажите его по-царски!" – повелел царь. "Не вор я, великий царь", – сказал бодхисаттва. "Зачем же ты крал деньги?" – вопросил царь. Бодхисаттва рассказал ему обо всём, в тех же словах, что и прежде. Закончил он, сказав: "Потому-то я ещё раз уверился в справедливости речения: "В этом мире добро есть высшая и первейшая из добродетелей". И, добавив к этому: "Если признать, что ядовитая змея считается добродетельной лишь потому, что не жалит, не проявляет своего злобного нрава, лишь потому, что никому не причиняет вреда, – то и этого довольно, чтобы заключить: "Добро есть высочайшая и первейшая из добродетелей", и бодхисаттва спел такую гатху во славу добра:

Нет блага выше, чем добро, –

Гласят старинные скрижали,

Скажите, что змея добра, –

И вы укуса избежали.

Спев эту гатху, бодхисаттва наставил царя в дхамме. Затем он, полностью избавясь от страстей, сделался подвижником и ушёл жить в Гималаи. Там он достиг прозрения и овладел всеми пятью ступенями знания и восемью совершенствами и тем подготовил себя к возрождению в мире Брахмы".

Заканчивая свой урок дхаммы, Учитель так истолковал джатаку: "Царскими слугами в ту пору были ученики Пробуждённого, домашним же жрецом царя – я сам".

Джатака о приметах

Sutta pitaka. Khuddaka nikāya. Jātaka. Eka-Nipata. 87 Mamgala-Jataka.

Перевод с пали Б.А. Захарьина.

Словами: "Кто веру в сны, приметы, знаки..." – Учитель – он жил тогда в Бамбуковой роще – начал рассказ о брахмане, который предсказывал судьбу по одежде и кускам ткани.

Был, говорят, в Раджагахе некий брахман, исполненный суеверий и предрассудков. Брахман этот стоял на ложном пути и не разумел сути трёх драгоценностей. Жил он в большом богатстве, достатке и благополучии. Но вот однажды к нему в сундук с одеждой залезла мышь и попортила носильную пару. Брахман незадолго перед тем совершил омовение и потребовал, чтобы ему принесли чистое платье. Тут-то ему и доложили, что мышь прогрызла дыры в его платье. Задумался брахман. "Если оставить эту одежду, испорченную мышью, у себя в доме, – размышлял он, – случится большое несчастье, ибо это столь же дурная примета, как увидеть черноухого. Невозможно отдать её кому-нибудь из детей либо подарить слугам или работникам: ведь каждый, кто станет её носить, навлечёт страшное несчастье на всех окружающих. Велю-ка я отнести её на то место, куда сваливают мертвецов. Но как поручить это дело слугам или работникам? Ведь они могут позариться на одежду и взять её себе, тогда уж беда неминуема. Поручу-ка я всё это сыну".

Призвал он к себе сына, рассказал ему обо всём и дал такой наказ: "Смотри, дорогой, не прикасайся к одежде руками: возьми её на палку и так отнеси на то место, куда сваливают мертвецов. Потом вымойся с ног до головы. Ну, ступай!" И он отослал сына.

В тот самый день Учитель встал ото сна рано поутру. Он обозрел внутренним взором мир, ища готовых вступить на благой Восьмеричный Путь, увидел, что те двое брахманов – отец и сын – вполне созрели для погружения в Поток, и, будто охотник, преследующий оленей по оленьей тропе, поспешил к тому месту, куда сваливали мертвецов, и уселся там, излучая присущее лишь Пробуждённому шестицветное сияние. В это время к воротам подошёл молодой человек; как ему наказал его отец, он нёс на кончике палки ту самую носильную пару – с таким видом, будто тащил змею, пойманную в доме. И спросил его Учитель: "Что это ты делаешь, юноша?" "Да вот, дружище Готама, – непочтительно ответил тот, – в одежде мышь прогрызла дырки, и носить её теперь не к добру – всё равно что видеть черноухого. Эта одежда теперь опаснее сильнейшего яда. Мой отец побоялся послать кого-нибудь другого: а вдруг этот человек позарится на одежду и возьмёт её себе? Вот он и отправил меня. Поэтому-то я и пришёл сюда, дружище Готама. Сейчас я выброшу эту одежду и пойду вымоюсь с ног до головы". "Что ж, бросай!" – сказал Учитель. Юноша кинул одежду. Учитель тотчас же, у него на глазах, подобрал её, приговаривая: "Она нам сгодится". Юноша умолял его: "Дружище Готама, это дурная примета, не бери, не бери её", – но Учитель, не слушаясь его, подхватил злополучную одежду и направился в сторону Бамбуковой рощи.

Юноша что было духу помчался домой и сказал отцу: "Я выбросил одежду на свалку, но там её со словами: "Пригодится нам", – подобрал подвижник Готама. Сколько я его ни отговаривал, он унёс одежду с собой в Бамбуковую рощу". Слыша такое, брахман решил: "Эта одежда предвещает ужасное несчастье, нет хуже приметы! Даже подвижника Готаму ждёт неминуемая гибель, если только он её наденет. Случись такая беда, все меня осудят. Лучше дать подвижнику Готаме множество других платьев, лишь бы он позволил выбросить эту пару". Прихватив с собой множество платьев, он поспешил вместе с сыном в Бамбуковую рощу. Завидев Учителя, он остановился перед ним, чуть поодаль, и спросил его: "Правду ли говорят, дружище Готама, что ты подобрал на свалке, куда свозят мертвецов, носильную пару?" "Правду, брахман", – ответил Учитель. "Дружище Готама, – продолжал брахман, – эта носильная пара проклята; если ты будешь ею пользоваться, погибнешь сам и всю общину погубишь. Если уж тебе нужно верхнее или нижнее платье, сделай милость, возьми себе все эти одежды, а ту, что подобрал, вели выбросить". И молвил ему тогда Учитель: "О брахман, – мы ведь монахи, отрешившиеся от всего мирского, и должны довольствоваться отрепьями, которые либо попадаются на свалке, куда свозят мертвецов, либо валяются посреди улицы, в мусорных ямах, в местах омовений, на больших дорогах или ещё где. Что до тебя, то ты ведь не только ныне, но и прежде ещё был таким же суеверным". И, уступая просьбам брахмана, Учитель, разъясняя сказанное, поведал ему о том, что было в прежней жизни.

"Во времена стародавние в городе Раджагахе, что в стране Магадха, жил царь, который правил царством Магадха в соответствии с дхаммой. Бодхисаттва же в ту пору появился на свет в семье брахмана с северо-запада. Когда вырос, он сделался отшельником и, овладев всеми ступенями прозрения и всеми совершенствами, поселился в Гималаях. Однажды отшельник спустился с Гималаев, переночевал в царском саду в городе Раджагахе, а на следующий день отправился бродить по улицам, прося подаяния. Царь, увидав отшельника, велел привести к себе во дворец, усадил, накормил на славу и взял с него слово, что он останется жить в его царском саду. С тех пор бодхисаттва жил в саду у царя, кормился же он прямо во дворце.

Здесь надобно сказать, что в ту же самую пору проживал в городе Раджагахе некий брахман по прозвищу Дутса-лаккхана, "Гадающий по тканям". И у него в сундуке хранилась носильная пара – ну, а дальше всё было точно так, как в прежнем рассказе: одежду попортила мышь, и брахман послал своего сына на то место, куда свозят мертвецов, велев ему выбросить одежду. Молодой человек пошёл на свалку. Бодхисаттва упредил его, уселся у входа и, когда юноша бросил на землю носильную пару, подобрал её и ушёл к себе в дворцовый сад. Юноша поспешил назад к отцу и рассказал обо всём. Отец испугался, что по его вине погибнет святой, которому покровительствует царская семья, пошёл к бодхисаттве и принялся молить его: "Святой отец, выброси ты эту одежду, не губи себя!" Бодхисаттва же тогда открыл брахману дхамму, сказав: "Для нас годится и та рвань, которую выбрасывают на свалку. У нас нет суеверий и предрассудков, мы не верим в приметы, потому что ни Будда, ни Пратьека будда, ни бодхисаттвы никогда не одобряли предрассудков и веры в приметы. Мудрые люди не должны верить предсказаниям, приметам и тому подобной чепухе". Постигнув дхамму, которой учил его отшельник, брахман отрёкся от ложной веры и обратился к бодхисаттве, как к прибежищу. Что до бодхисаттвы, то он не выходил уже более до конца дней своих из глубин сосредоточенного размышления и тем подготовил себя к возрождению в мире Брахмы".

Завершая свой рассказ о прошлом, Учитель, будучи уже теперь Пробуждённым, решил явить брахману истинную суть дхаммы и спел таку гатху:

Кто веру в сны, приметы, знаки

Отвергнет, – вздора нет нелепей! –

Тот, двойственность страстей отринув,

Порвёт перерождений цепи.

Этой своей гатхой Учитель наставил брахмана в дхамме и разъяснил ему Четыре Благородные Истины. Вняв этому разъяснению, брахман и его сын вступили на благой Восьмеричный Путь. Учитель же так истолковал джатаку: "Нынешний отец с сыном в ту пору тоже были отцом и сыном, отшельником же был я сам".

Джатака о мошеннике

Sutta pitaka. Khuddaka nikāya. Jātaka. Eka-Nipata. 89 Kuhaka-Jataka.

Перевод с пали Б.А. Захарьина.

Словами: "И притворялся другом, и был сладкоречив..." – Учитель – он жил тогда в Джетаване – начал рассказ о мошеннике (подробнее о его плутнях мы узнаем из Джатаки об Уддале).

"Во времена стародавние, когда на бенаресском престоле восседал царь Брахмадатта, неподалёку от одной деревушки жил отъявленный мошенник, укрывшийся под личиной длинноволосого отшельника. Один из жителей деревни выстроил для мнимого отшельника в лесу хижину, крытую пальмовыми листьями, где и нашёл себе приют этот мошенник. Сельчанин часто приглашал его к себе в дом и кормил изысканными блюдами. Он не сомневался, что этот лохматый плут – истинный подвижник, и, боясь воров, как-то принёс к нему в хижину сотню золотых украшений. Там он зарыл их под полом и обратился к мнимому отшельнику со слёзной мольбой: "Ты уж присмотри за сокровищем, почтенный". Тот прикинулся возмущённым. "Достойный, – молвил он, – ты никогда не должен говорить подобных слов отрёкшимся от мира, ибо мы, подвижники, не алчем чужого добра". "Вот и прекрасно, почтенный", – обрадовался хозяин и, приняв его уверения за чистую монету, отправился к себе домой.

Между тем лжеотшельник решил: "С таким-то богатством можно неплохо пожить". Выждав некоторое время, он похитил золото, спрятал его в тайнике возле дороги и как ни в чём не бывало вернулся к себе в хижину. На следующий день, наевшись до отвала в доме своего благодетеля, отшельник сказал ему: "Достойный, я уже достаточно долго здесь живу, а те, кто слишком долго живёт в одном и том же месте, непременно сближаются с мирянами; для нас же, подвижников, такая близость – источник скверны. Позволь мне уйти!" И, сколько хозяин ни отговаривал его, отшельник не пожелал изменить своё решение. "Что ж, коли такова твоя воля, ступай, почтенный", – сказал тогда отшельнику хозяин. Он вышел проводить гостя до ворот. Отшельник прошёл несколько шагов и уже простился с хозяином, когда вдруг подумал: "Надо бы мне как-то усыпить в этом человеке подозрения". Он незаметно сунул в свои длинные волосы травинку и повернул к дому. "Отчего ты воротился, почтенный?" – спросил мирянин, "Достойный, – отвечал отшельник, – с твоей крыши мне в волосы упала травинка, а нам, подвижникам, негоже уносить с собой то, чего нам никто не давал. Вот я и принёс тебе назад эту травинку". "Выброси её и ступай себе, почтенный", – молвил хозяин, а сам подумал с умилением: "Не хочет унести даже чужой травинки. Сколь честен этот святой!" И, совершенно уверяясь в беспорочности отшельника, мирянин с почтением склонился перед уходящим.

Здесь самое время упомянуть, что бодхисаттва, который направлялся по торговым делам в дальние пределы, как раз в ту ночь остановился в доме мирянина. Он слышал всё, что говорил хозяину отшельник, и, подумав: "Наверняка этот мнимый отшельник что-нибудь утащил у мирянина", – обратился к хозяину с вопросом: "А не отдавал ли ты, любезный, чего-нибудь на сохранение этому отшельнику?" "Как же, любезный, – отвечал мирянин, – я спрятал у него сотню золотых украшений". "Так пойди проверь, на месте ли они ещё", – посоветовал бодхисаттва. Мирянин поспешил к крытой пальмовыми листьями хижине в лесу и, не найдя своего сокровища, вернулся к бодхисаттве. "Все мои сокровища пропали, любезный", – сокрушался он. "Знай же, – молвил бодхисаттва, – что золото унёс не кто иной, как мошенник, прикинувшийся отшельником. Бежим же, настигнем его и схватим". Они быстро нагнали лжеотшельника и принялись его бить кулаками и ногами до тех пор, покуда он не показал места, где было спрятано золото. Они вытащили украшения из тайника, и, глянув на золото, бодхисаттва сказал: "Сотню золотых украшений ты утащил не раздумывая, а вот травинку, выходит, унести не решился?" И в осуждение лжеотшельника бодхисаттва спел такую гатху:

И притворялся другом, и был сладкоречив,

Но золото – похитил, травинку возвратив.

Выбранив вора, бодхисаттва дал ему на прощание такой совет: "Смотри же, лохматый обманщик, не делай впредь таких вещей!" До конца дней своих бодхисаттва творил добро, а затем перешёл в следующее рождение в соответствии с накопленными заслугами".

Заканчивая своё наставление в дхамме, Учитель сказал слушавшим: "Не только ведь ныне, братия, мошенничает этот бхиккху, но и в прежние времена он был таким же мошенником". А потом он истолковал джатаку, сказав: "В ту пору лжеотшельником был монах-мошенник, премудрым же торговцем – я сам".

Джатака об игральной кости

Sutta pitaka. Khuddaka nikāya. Jātaka. Eka-Nipata. 91 Litta-Jataka.

Переводчик неизвестен.

"Намазанную сильным ядом..." Эту историю Учитель во время своего пребывания в Джетаване рассказал о небрежном отношении к вещам.

Говорят, что в то время бхикшу, получив одежду и другие необходимые предметы, небрежно к ним относились, а вследствие такого отношения к четырём необходимым предметам не освобождались от перерождений в аду и в мире животных.

Узнав об этом, Учитель, различными способами показав сущность дхармы, предостерёг бхикшу от небрежного отношения к четырём необходимым предметам.

"Бхикшу, который заботливо относится к своей одежде, – сказал Учитель, – должен избегать холодного".

Это и другие правила установив, Учитель сказал:

– О бхикшу, относитесь внимательно к своим необходимым вещам, невнимательное отношение подобно употреблению смертельного яда; ещё в прежние времена люди, не ведая опасности, из-за небрежности принимали яд и попадали в большую беду.

И он рассказал историю о прошлом.

В давние времена, когда в Варанаси царствовал Брахмадатта, бодхисаттва возродился в одной зажиточной семье и, когда вырос, стал игроком в кости.

С ним часто играл один мошенник. А у него была такая привычка: всякий раз, когда он видел, что выигрывает партию, то доводил её до конца, а когда предчувствовал проигрыш, то, засунув одну кость себе в рот, говорил: "Кости одной не хватает!", бросал игру и уходил.

Догадавшись, в чём дело, бодхисаттва сказал себе: "Ну, хорошо, посмотрим, что будет дальше", и, взяв однажды кости к себе домой, он намазал их ядом, потом тщательно высушил и, придя к мошеннику, сказал:

– Давай-ка сыграем в кости, любезный!

– Давай сыграем, – согласился мошенник, приготовил доску, и они стали играть.

Плут, поняв, что проигрывает, засунул себе в рот одну кость. Увидев это, бодхисаттва подумал: "Глотай-глотай, потом узнаешь, что будет с тобой".

И он произнёс следующую гатху:

"Намазанную сильным ядом

Глотает кость, не ведая, мошенник.

Глотай-глотай, коварный плут, –

Потом увидишь, что с тобою будет".

Пока бодхисаттва так говорил, от быстрого действия яда мошенник потерял сознание и, вращая глазами, упал навзничь.

"Теперь нужно вернуть ему жизнь", – решил бодхисаттва и дал ему различные лекарства, смешанные с рвотным средством. А когда последнее оказало своё действие, он напоил плута топлёным маслом, смешанным с мёдом и сахаром.

Вылечив мошенника, бодхисаттва сказал ему: "Впредь больше так не делай".

Потом, раздав дары и другие благочестивые деяния совершив, возродился согласно карме. Приведя эту историю для разъяснения дхармы, Учитель сказал: "О бхикшу, небрежное отношение к вещам подобно употреблению смертельного яда". Так сказав, он отождествил перерождения: "Тогда мудрым игроком в кости был я сам".

Джатака о драгоценности

Sutta pitaka. Khuddaka nikāya. Jātaka. Eka-Nipata. 92 Mahasara-Jataka.

Перевод с пали Б.А. Захарьина.

Словами: "В бою взыскуют мужества..." – Учитель – он жил тогда в Джетаване – начал рассказ о достойнейшем тхере Ананде.

Однажды жёны царя Косалы рассудили так: "Будды в этом мире появляются редко, столь же редко в одно время с буддами рождаются и живые существа, наделённые людским обликом и развитыми чувствами. И, хотя мы именно таковы и живём в подходящую пору, мы, однако, не можем, когда пожелаем, ходить в монастырь, внимать дхамме, проповедуемой Учителем, приносить дары и раздавать милостыню!" Мы живём здесь, будто запертые в шкатулке. Давайте попросим царя, чтобы он позволил нам внимать слову дхаммы и послал за каким-нибудь достойным бхиккху: пусть тот приходит во дворец и толкует нам дхамму, а мы уж попробуем извлечь из неё, какой сможем, урок. И станем мы подавать милостыню, творить иные добрые дела и воспользуемся этим благоприятным временем для обретения достойного плода". Все они сообща отправились к царю и рассказали ему о том, что надумали. "Превосходно!" – воскликнул царь, одобрив их намерения.

Однажды, желая развлечься в саду, царь велел позвать садовника и сказал ему: "Пойди наведи порядок". Садовник стал наводить порядок в саду, увидал, что у подножия дерева сидит Учитель, и поспешил сообщить царю: "Государь! Сад приготовлен к прогулке. Под одним из деревьев там сидит сам Благословенный". "Отлично, любезный, – молвил царь, – поеду послушаю слово дхаммы из уст самого Учителя". Он взошёл на свою богато изукрашенную колесницу, направился в сад и прибыл на то место, где находился Учитель. У ног же Учителя сидел мирянин по имени Чхаттапани, вступивший уже на путь "иевозвращающегося". Чхаттапани внимал дхамме, проповедуемой ему наставником. Увидев этого мирянина, царь остановился на мгновение в нерешительности, но затем, подумав: "Если бы он был дурным человеком, то не сидел бы рядом с Учителем и тот не разъяснял бы ему дхамму. Нет, без сомнения, он человек достойный", – приблизился к Учителю, почтительно его приветствовал и скромно сел перед ним, чуть поодаль. Из благоговения перед Пробуждённым мирянин не встал перед царём, не оказал ему особых почестей, и царь обиделся. Заметив его недовольство, Учитель стал восхвалять достоинства мирянина. "О великий царь, – сказал он, – этот человек знает наизусть множество сутт, он начитан в канонических текстах и уже сумел высвободиться из тенет влечений и страстей". Услышав это, царь подумал: "Уж если сам Учитель восхваляет его достоинства, ясно, что это человек незаурядный". И он ласково сказал мирянину: "Если только тебе что-нибудь понадобится, вели сообщить мне". "Хорошо, государь", – отозвался тот. Царь стал внимать слову дхаммы, которую проповедовал Учитель, а потом почтительно обошёл Учителя слева направо и уехал к себе во дворец.

В другой раз, увидав, что мирянин с зонтом в руках направляется после утренней трапезы в Джетавану, царь велел подозвать его и обратился к нему с такой просьбой: "Мне сказали, что ты знаешь наизусть множество сутт. Мои жёны жаждут внимать слову дхаммы, жаждут постигнуть дхамму; было бы очень хорошо, если бы ты согласился научить их дхамме". "Государь, – ответствовал мирянин, – но ведь тем, кто живёт в миру, не подобает проповедовать дхамму или наставлять в ней женщин, обитающих во внутренних покоях дворца. Лучше попроси кого-нибудь из старших монахов". "Он говорит истинную правду", – подумал царь, простился с мирянином и, призвав к себе своих жён, объявил им: "Дорогие мои, я решил просить Учителя прислать к вам какого-нибудь бхиккху, чтобы он проповедовал и толковал вам дхамму. Кого бы из восьмидесяти великих приближённых Учителя вы предпочли?" Жёны посовещались и единодушно выбрали Ананду, Хранителя дхаммы. Царь немедленно отправился к Учителю, почтительно его приветствовал и, сев перед ним чуть поодаль, сказал: "Почтенный, мои жёны хотели бы, чтобы тхера Ананда приходил к ним во дворец, проповедовал им дхамму и учил их дхамме. Было бы очень хорошо, если бы ты позволил тхере Ананде раскрыть моим домашним суть дхаммы и научить их ей". "Быть по сему!" – согласился Учитель и послал за тхерой Анандой. С тех пор царские жёны внимали слову дхаммы из уст тхеры и учились у него дхамме.

Но вот однажды пропал драгоценный камень из царской короны. Услыхав об этой пропаже, царь созвал своих советников и наказал им: "Ступайте Задержите всех, кто имеет доступ во внутренние покои дворца, любой ценой отыщите драгоценность". Советники задержали служанок и всех, кто вхож во дворец, и стали расспрашивать их о камне из царской короны, но не найдя его, подвергли множество народу допросу с пристрастием. В тот день в царский дворец явился, как обычно, тхера Ананда и увидел, что все жёны сидят поникшие и унылые, тогда как прежде они оживлённо и радостно внимали слову дхаммы и учились у него дхамме. Спросил их тогда тхера: "Да что это с вами сегодня?" И ответили ему царские жёны: "Начали отыскивать камень, пропавший из короны царя, привязываются к женщинам и ко всем тем, кто вхож во внутренние покои, допрашивая их с пристрастием. Мы просто не знаем, почтенный, что с нами может случиться, и потому столь опечалены". Тхера ободрил их, сказав: "Не тревожьтесь!" – и направился к царю. Усевшись на предложенное ему место, он спросил царя: "Говорят, у тебя пропал самоцвет?" "Да, почтенный", – ответил царь. "И что, его до сих пор не сыскали?" – снова спросил Ананда. "Нет, почтенный, всех, кто вхож во внутренние покои, я велел схватить и подвергнуть допросу с пристрастием, но так и не смог сыскать камень", – вздохнул царь. "Великий царь, – сказал тогда тхера, – есть одно средство вернуть камень, не допрашивая так много народа". "Какое же средство, почтенный?" – обрадовался царь. "Даяние, государь", – коротко ответил Ананда. "Что ты называешь даянием, почтенный, – спросил царь, – раздачу даров, имущества, милостыни или ещё что?" "Великий царь, – сказал тхера. – Собери всех, кого подозреваешь, затем, призывая их к себе по одному, раздавай каждому по охапке соломы или по комку глины и приказывай: "На рассвете возврати то, что тебе дали, и положи сюда". Тот, кто украл самоцвет, должно быть, спрячет его в солому или глину и так отнесёт в условленное место. Ежели уже в первый день камень обнаружится в глине или соломе – прекрасно, а если же нет, придётся проделать всё это во второй и в третий день – так ты вернёшь себе драгоценность, не мучая множество народу понапрасну". И, дав царю такой совет, тхера удалился.

Все три дня царь поступал по совету тхеры, но так и не нашёл самоцвета. Через три дня опять явился во дворец тхера и спросил: "Ну что, великий царь, вернули тебе камень?" "Нет, почтенный, – ответил царь, – не вернули". "Тогда вот что, государь, – сказал тхера, – вели в укромном месте в большой приёмной поставить высокий кувшин, наполненный водой, а перед ним ширму. Потом созови всех, кто имел доступ во внутренние покои: и мужчин, и женщин, – и распорядись так: "Пусть каждый из вас по очереди зайдёт, скинув верхнее платье, за ширму, вымоет там руки и уйдёт". И, научив так царя, тхера ушёл.

Тот, кто украл камень, подумал тогда: "Взявшись за это дело, Хранитель дхаммы ни за что не отступится, пока не сыщет камень. Видно, придётся его возвратить". Приняв такое решение, вор взял с собой припрятанный камень, зайдя за ширму, бросил его в кувшин с водой и вышел. Когда ушли все, подвергавшиеся испытанию, воду из кувшина вылили и на дне нашли драгоценный камень. Возликовал царь: "Благодаря тхере я получил самоцвет обратно, не подвергая чрезмерным мучениям множество людей". И все прислужники из внутренних покоев дворца тоже радовались сверх меры, говоря: "Ведь это тхера избавил нас от великих мук!"

Вскоре весть о том, что благодаря тхере царь сумел возвратить украденный из его короны драгоценный камень, разнеслась по всему городу. О величии тхеры узнали и в монашеской общине. Как-то раз, сойдясь в зале собраний, монахи говорили друг с другом о достоинствах тхеры. "Благодаря своим познаниям, мудрости и находчивости, – восхваляли они его, – благородный тхера Ананда придумал средство вернуть царю украденную драгоценность, не подвергая чрезмерным мучениям великое множество народу". Тут в залу вошёл Учитель и спросил монахов: "О ком это вы, братия, здесь беседуете?" "О тхере Ананде, почтенный", – ответили монахи и рассказали ему обо всём, "О бхиккху, – заметил тогда Учитель, – знайте, что не только ведь ныне и не один лишь Ананда смог возвратить то, что попало в чужие руки: и в прежние времена были мудрые, которым ведомо было средство, как, не подвергая мучительным допросам множество людей, вернуть то, что утащили животные". И он поведал монахам о том, что было в прежней жизни.

"Но времена стародавние, когда на бенаресском престоле восседал царь Брахмадатта, бодхисаттва, превзошедший все науки, искусства и ремёсла, был советником царя. Однажды в сопровождении огромной свиты царь отправился в свои сады. Погуляв там под сенью деревьев, он вздумал искупаться и развлечься с жёнами и, сойдя к своей купальне, послал за дворцовыми женщинами. Вскоре пришли его жёны и наложницы. Снимая с себя вместе с одеждами украшенные самоцветами гребни, золотые ожерелья и прочие драгоценности, они складывали всё это в ларцы, которые держали в руках служанки, и спускались к воде. В ветвях одного из садовых деревьев пряталась обезьяна. Увидев, что царица сняла с себя украшения и платье и сложила всё это в ларцы, обезьяна страстно захотела заполучить жемчужное ожерелье. Она стала дожидаться того мгновения, когда служанка утратит бдительность. Служанка же огляделась, уселась, продолжая внимательно наблюдать за ларцами, но вскорости задремала. Поняв, что настал благоприятный миг, обезьяна с быстротой ветра спрыгнула с дерева, нацепила себе на шею дорогое жемчужное ожерелье, так же поспешно вскарабкалась обратно и примостилась среди ветвей. Опасаясь, как бы другие обезьяны не увидели украшения, она спрятала ожерелье в расщелину в стволе и как ни в чём не бывало смиренно уселась рядом и стала сторожить своё сокровище.

Служанка между тем пробудилась, заметила пропажу и в страхе не придумала ничего лучшего, как завопить во всю мочь: "Какой-то человек схватил жемчужное ожерелье царицы и скрылся!" Со всех сторон набежала стража и, узнав, в чём дело, доложила царю. "Схватить вора!" – повелел царь. С криком: "Схватить вора!" – царские слуги выбежали из сада и принялись рыскать в поисках похитителя. Испуганный этим шумом, какой-то деревенский малый, который как раз в это время приносил жертву своим богам, бросился наутёк. Увидав его, слуги решили, что это и есть тот самый вор, кинулись за ним, поймали и начали его избивать, вопя: "Ах ты, паршивый вор! Узнаешь, как красть такие дорогие украшения!" Крестьянин подумал: "Если я сейчас стану отпираться, в живых мне не быть, меня забьют до смерти, лучше сознаться в краже". И он закричал: "Да, да, почтенные! Это я украл!"

Крестьянина связали и потащили на суд к царю. Когда царь спросил его: "Ты ли унёс дорогое украшение?" – тот подтвердил: "Да, я, государь!" "Где же оно теперь?" – продолжал допрос царь. "Помилуй, государь, – взмолился крестьянин, – у меня никогда не было ничего дорогого, даже кровати или стула. Это торговец подучил меня украсть для него драгоценное украшение, ему я и отдал ожерелье – он знает, где оно". Царь велел привести к нему торговца. "Правда ли, что этот человек передал тебе драгоценное украшение?" – строго спросил торговца царь. "Да, государь", – ответил тот. "Где же оно?" – снова спросил царь. "Я отдал его жрецу", – молвил торговец. Царь велел привести жреца и стал допрашивать его о том же самом. Жрец тоже признался в краже и сказал, что отдал ожерелье музыканту. Привели музыканта. Царь спросил его: "Правда ли, что жрец вручил тебе драгоценное украшение?" "Правда, государь", – ответил музыкант. "Где же оно?" – воскликнул царь. "В порыве страсти я подарил его красотке, торгующей собой", – признался музыкант. Царь велел привести потаскуху и учинил ей допрос, но та твердила одно: "Ничего мне не давали!"

Покуда царь допрашивал этих пятерых, солнце село. Царь подумал: "Сейчас уже слишком поздно, завтра всё узнаю", – передал всех схваченных советникам и поехал назад в город. Бодхисаттва же принялся размышлять: "Украшение пропало в самом дворце, а крестьянина здесь не было. У дворцовых ворот стояла грозная стража, поэтому никто из тех, кто был во дворце, не смог бы убежать с похищенным украшением. Стало быть, ни среди тех, кто во время кражи был вне дворца, ни среди находившихся в царском саду не найти истинного вора. Когда этот несчастный крестьянин признался, что он передал украшение торговцу, он, видимо, хотел просто выпутаться из этого дела. Когда торговец говорил, что отдал украденное жрецу, он полагал, что вместе им легче будет доказать правду. Утверждая, что передал драгоценность музыканту, жрец, должно быть, рассчитывал, что с музыкантом ему будет веселее сидеть в заточении. Музыкант же, признаваясь, что подарил ожерелье распутнице, вероятно, надеялся, что они станут предаваться в тюрьме любовным ласкам. Таким образом, все пятеро не имеют никакого отношения к краже. Между тем в царских садах полно обезьян; вполне возможно, что ожерелье украдено одной из них".

Придя к такому заключению, бодхисаттва отправился к царю и попросил его: "Государь, отдай всех воров мне – я сам займусь расследованием этого дела". "Хорошо, мудрейший, займись", – обрадовался царь и велел всех задержанных передать бодхисаттве. Бодхисаттва призвал к себе своих верных слуг и наказал им: "Отведите этих пятерых в такое место, где они будут вместе. Тщательно охраняйте их и постарайтесь подслушать, о чём они станут говорить друг с другом, а потом доложите мне обо всём". Слуги выполнили всё, как он велел. Когда задержанные уселись, торговец сказал крестьянину: "Ах ты, паршивец! Ведь мы с тобой за всю жизнь не обменялись ни словом. Как же ты мог передать мне украшение?" "Господин мой, великий торговец, – ответил крестьянин, – у меня отроду не было ничего ценного, даже кровати или деревянного стула и тех не было. И вот в надежде, что благодаря тебе я сумею спастись, я и сказал так. Не гневайся же на меня, господин!" Жрец, в свою очередь, сказал: "Послушай, великий торговец, как же ты мог передать мне то, чего этот парень не давал тебе?" "Я сказал так, – признался торговец, – ибо думал, что если два столь могущественных человека объединят свои усилия, то оправдаться будет нетрудно!" Тогда и музыкант обратился к жрецу: "Послушай, брахман, когда это ты мне передал украшение?" "Я солгал в надежде славно провести с тобой время в заточении", – ответил жрец. Наконец, и распутница стала спрашивать музыканта: "Эй, ты, дрянной музыкантишка! Скажи-ка, когда это я к тебе приходила, или же когда ты приходил ко мне, и когда это ты мог передать мне украшение?" "Ну, что ты сердишься, милая? – ответил музыкант. – Я только подумал, что мы все пятеро заживём как у себя дома, и уж конечно, если жить в тюрьме, то лучше жить в довольстве и веселье, наслаждаясь любовью. Потому-то я и сказал так".

Когда верные слуги пересказали бодхисаттве всё, что говорили между собой заключенные, он окончательно уверился в их невиновности. "Несомненно, украшение утащила обезьяна, – думал он, – надо изыскать средство заставить её вернуть украденное". Он приказал изготовить из стеклянных шариков множество украшений, потом наловить и царском саду обезьян, надеть эти украшения им на руки, на ноги и на шеи и отпустить. Всё это время обезьяна-воровка так и сидела в саду, охраняя сокровище. Бодхисаттва наказал дворцовым слугам: "Ступайте и внимательно смотрите за всеми обезьянами, которые бегают по саду. Если увидите на какой-нибудь жемчужное ожерелье, напугайте её и заставьте бросить это украшение".

Выпущенные в сад обезьяны, крича: "И у нас теперь есть украшения!", радостные и довольные, принялись бегать по саду. Завидев свою товарку, похитившую жемчужное ожерелье, они похвастались: "Глянь-ка, какие у нас украшения!" Не в силах более сдерживаться, воровка воскликнула: "Подумаешь, украшения – из стеклянных шариков!" – надела на себя ожерелье и спустилась вниз. Дворцовые слуги тотчас заметили её, заставили бросить украшение и, подобрав его, отнесли бодхисаттве. Тот пошёл к царю и, показав ему ожерелье, молвил: "Вот, государь, твоё украшение. Те пятеро – вовсе не воры, украшение утащила живущая в саду обезьяна". "Как это тебе, мудрейший, удалось узнать, что ожерелье унесла обезьяна, и как ты получил его обратно?" – полюбопытствовал царь. Советник рассказал ему обо всём, и восхищённый владыка воскликнул: "Воистину, героев нужно искать на поле брани!" И, желая воздать хвалу бодхисаттве, он спел тогда такую гатху:

В бою взыскуют мужества,

Как небо беспредельного.

В пиру – себе застольника,

В беде – совета дельного.

Воздав должное достоинствам бодхисаттвы и воспев ему славу, царь щедро осыпал его драгоценностями семи видов – будто грозовая туча пролилась на землю обильным ливнем. Всю остальную жизнь царь прожил, следуя советам бодхисаттвы, раздавал милостыню и творил иные добрые дела, а с концом отпущенного ему срока перешёл в иное рождение в соответствии с накопленными заслугами".

Завершая своё наставление в дхамме, Учитель снова восславил добродетели тхеры, а затем истолковал джатаку. "В ту пору, – молвил он, – царём был Ананда, мудрым же царским советником – я сам".

Джатака о доверии к еде

Sutta pitaka. Khuddaka nikāya. Jātaka. Eka-Nipata. 93 Vissasabhojana-Jataka.

Перевод с пали Б.А. Захарьина.

С восклицания: "Не доверяй тому, кому не веришь..." – Учитель – он жил тогда в Джетаване – начал разговор о том, что не следует есть что попало, без разбору.

В те времена большинство бхиккху рассуждало так: "Нам подают матери, отцы, братья, сёстры, дяди и тёти по матери и по отцу: они же кормили и поили нас, когда мы жили в миру. Пусть подают и теперь!" И ко всему, что им приносили родственники, будь то еда, одежда, лекарства или что-нибудь иное, относились они с полным доверием и пользовались всем без малейшей осторожности. Узнав об этом, Учитель счёл нужным преподать этим монахам урок дхаммы. Созвал их и обратился к ним с такою речью: "Братия, с кем бы вы ни имели дело – с родственниками или не родственниками, при удовлетворении четырёх главных монашеских потребностей: в еде, одежде, ночлеге и лекарствах – вы должны проявлять осторожность и проверять всё, что вам дают, прежде чем пользоваться. Бхиккху, который будет пользоваться чем-нибудь, не рассмотрев тщательно поданного ему, с истечением отведённого ему срока неминуемо возродится в облике яккхи или бездомного духа. Поэтому есть что попало – всё равно что поглощать яд, а ведь яд убивает, кто бы его ни дал: человек, заслуживающий доверия, или же такой, какому вовсе нельзя доверять. И в старое время случалось уже так, что доверившиеся дающему отравлялись и умирали в мучениях". И, в пояснение сказанного, Учитель поведал монахам о том, что было в прежней жизни.

"Во времена стародавние, когда на бенаресском престоле восседал царь Брахмадатта, бодхисаттва жил на земле в облике торговца и обладал несметными богатствами. И был у него в услужении пастух. Когда хлеба начинали поспевать, пастух этот отгонял коров в лес и там, соорудив для них загон, жил, пас и охранял своё стадо. Время от времени он доставлял торговцу из лесу молоко, масло, сливки и прочее. Неподалёку от загона было логово льва, соседство со львом постоянно наводило на коров страх, они тощали и давали малые удои.

Однажды, когда пастух явился к торговцу с топлёным маслом, тот спросил его: "Послушай-ка, почтенный пастух, а что это масла так мало?" Пастух рассказал ему, в чём дело. "Вот что, почтенный, – сказал торговец, – а нет ли у этого льва особой привязанности к кому-нибудь?" "Конечно, есть, господин, – воскликнул пастух. – Этот лев питает особую привязанность к своей львице!" "А не можешь ли ты изловить эту львицу?" – вновь спросил торговец. "Могу, господин", – ответил пастух. "Тогда сделай так, – посоветовал торговец, – поймай самку и вотри ей в шкуру по всему телу, от морды и до кончика хвоста, яд; втирай яд несколько раз, с небольшими перерывами, чтобы шкура обсыхала. Подержи после этого у себя львицу дня два-три, а потом выпусти. В избытке нежных чувств лев оближет шкуру самки и погибнет. Сдери со льва шкуру, вырви у него клыки, обрежь копи, набери львиного жира и приходи со всем этим ко мне". С этим советом торговец дал пастуху сильного яда и простился с ним.

Пастух расставил сети, поймал львицу и проделал всё, что ему советовал торговец. Когда лев снова увиделся со львицей, он в порыве нежности принялся облизывать её с головы до ног и умер в мучениях. Пастух же забрал шкуру и всё остальное и явился к торговцу. Узнав о гибели льва, тот молвил: "Вот вам урок. Не следует питать нежных чувств к другим: даже такой могучий зверь, как лев, царь животных, погиб в страшных мучениях, потому что, обуянный страстью, стремился к близости со львицей и, облизывал её тело, отравился". И, желая наставить собравшихся в дхамме, бодхисаттва спел по этому случаю такую гатху:

Не доверяй тому, кому не верить,

И даже если веришь, верь едва!

Доверчивость весьма опасна:

Помни, любовь к подруге погубила льва.

Так, наставляя в дхамме всех, кто его окружал, щедро подавая милостыню и творя иные добрые дела, бодхисаттва жил до самой смерти, а с истечением отпущенного ему срока перешёл в другое рождение в согласии с накопленными заслугами". И, завершая свой урок дхаммы, Учитель истолковал джатаку. "В ту пору торговцем, – молвил он, – был я сам".

Джатака о великом Судассане

Sutta pitaka. Khuddaka nikāya. Jātaka. Eka-Nipata. 95 Mahasudassana-Jataka.

Перевод с пали Б.А. Захарьина.

Словами: "Всё, что на части разделимо, бренно..." – лежавший на смертном одре Учитель ответил на мольбу тхеры Ананды: "О Всеблагой, только не в этом ничтожном городишке!"

"Когда я ещё жил в Джетаване и был известен как Татхагата, – размышлял Учитель, – великий тхера Сарипутта, родившийся в деревне Нала, ушёл в ниббану. Случилось это в Бараке в день полнолуния месяца каттика. В том же месяце каттика, в день, когда луна была на ущербе, скончался великий Моггалана! Обоих моих лучших учеников уже нет в живых, и я тоже удалюсь в ниббану в Кусинаре!" В подобных размышлениях он отправился вскоре в очередное благочестивое странствие. Придя за подаянием в Кусинару, Учитель лёг на топчан, что стоял изголовьем к северу, под двумя сросшимися саловыми деревьями, и уже более не вставал. И сказал Учителю почтенный тхера Ананда: "Только не здесь, достойнейший: не уходи, Пробуждённый, в ниббану в этом ничтожном крохотном городишке, всеми позабытом и позаброшенном. Пусть, Всеблагой, твой уход в ниббану произойдёт где-нибудь ещё, в большом городе – таком, как Раджагаха, или ином". В ответ на мольбы тхеры Ананды Учитель молвил: "О Ананда! Не называй этот город "ничтожным, всеми позабытым и позаброшенным, крохотным городишком", ибо в прежние времена, когда на престоле восседал повелитель всей земли царь Судассана, я жил в этом городе, и был он в ту пору огромным. Окружавшая его стена из самоцветов достигала двенадцати йоджан протяженностью". И, уступая просьбам тхеры, Учитель поведал ему о том, что было в прошлой жизни, и изложил сутту о великом царе Судассане.

"Во времена стародавние случилось так, что великий царь Судассана вышел из своего дворца дхаммы, подошёл к находившемуся вблизи пруду, поросшему тростником, и прилёг на поставленное для него на берегу ложе из золота и серебра, изукрашенное драгоценными каменьями. Он лёг на правый бок, и более уже не суждено ему было подняться с этого ложа. Я, видя его там, царица Субхадда молвила: "Под твоей властью, государь, восемьдесят четыре тысячи городов, начиная с главного – столицы твоей Кусавати, – наслаждайся же владычеством над ними". Но сказал в ответ царь Судассана: "Не говори так, государыня. Лучше утешь меня таким советом: "Откажись от мирских притязаний и отринь суетность". И вопросила царица Субхадда: "Почему так говоришь, государь?" И ответил ей Судассана: "Потому, что сегодня я покончу счёты с жизнью".

Поминутно вытирая полные слёз глаза, царица Субхадда кое-как пролепетала слова утешения, о которых просил её царь, а после зарыдала в голос и запричитала, а вместе с ней зарыдали и заголосили все остальные восемьдесят четыре тысячи царских жён. Заплакали советник и все придворные – никто не мог удержаться от слёз, слышались только всеобщие рыдания. Но бодхисаттва, который был тогда царём Судассаной, попросил: "Полно! Перестаньте шуметь!" – и, когда все утихли, сказал, обращаясь к царице: "Не плачь же, государыня, не рыдай. Ибо всё, что состоит из частей, – вплоть до самого крохотного кунжутного семечка, – бренно в этом мире, удел же всего преходящего – разрушение". И, желая наставить царицу в дхамме, он спел ей такую гатху:

Всё, что на части разделимо, бренно,

Не миновать ему распада, тлена.

Явившись, исчезает непременно!

Успокоенье – ты одно бесценно!

В преддверии великого спокойствия, сопутствующего окончательному и вечному Исходу, царь Судассана наставил всё огромное скопление народа, сказав: "Будьте щедры в даяниях, свято храните нравственные заветы и неукоснительно блюдите посты!" И, дав такой совет своим подданным, великий царь Судассана подготовил себя к возрождению в мире богов".

Заканчивая урок дхаммы, Учитель так истолковал джатаку: "Царицей Субхаддой в ту пору была мать Рахулы, старшим сыном царя – сам Рахула, придворными – ученики Пробуждённого, великим же царём Судассаной был я сам".

Джатака о чаше, полной масла

Sutta pitaka. Khuddaka nikāya. Jātaka. Eka-Nipata. 96 Telapatta-Jataka.

Перевод с пали Б.А. Захарьина.

Словами: "Как чашу, маслом полную, проносят..." – Учитель – он жил тогда к роще недалеко от деревни Десаки, что в царстве Сумбха, – начал свой рассказ, связанный с суттой о деревенской красавице.

Сказал Всеблагой монахам: "Вообразите себе, братия, огромную толпу народу, вопящую: "Смотрите: деревенская красавица идёт! Деревенская красавица!" Подбегают всё новые и новые люди и, вторя толпе, поют сладчайшие хвалы этой деревенской красавице. "Ах, как замечательно она танцует и поёт!" – громко кричат они, и на их крики собирается ещё большая толпа. Представьте себе, братия, что приходит некий мужчина, любящий жизнь и ненавидящий смерть, стремящийся к наслаждениям и отвергающий страдание, и ему говорят: "Вот тебе, приятель, чаша, до самых краёв полная маслом. Ты должен пройти с ней через всё это великое скопление народа, мимо деревенской красавицы. За тобой по пятам будет идти человек с обнажённым мечом в руке, и, если хоть капелька выплеснется из чаши, он тотчас же снесет тебе голову с плеч". Как вы, братия, думаете: будет ли этот мужчина неосмотрителен, или же он осторожно понесёт эту полную масла чашу?" – спросил Учитель. "Разумеется, он будет соблюдать осторожность, почтенный", – ответили ему монахи. "Так вот, братия, – молвил Учитель, – я вам привёл наглядный пример, чтобы вы как следует уразумели то, что я вам хочу сказать. Суть, братия, вот в чём: чаша, до краёв наполненная маслом, олицетворяет сосредоточенность сознания на том, что тело – только собрание частей, и, как всё, состоящее из частей, оно – бренно. А из этого следует, братия, что у живущего в этом мире все мысли должны сосредоточиться на таком представлении о теле. К этому нужно стремиться неукоснительно. Об этом должно вам помнить, братия". Учитель научил монахов сутте о деревенской красавице, истолковал и букву, и дух её, а покончив с суттой и пояснениями к ней, добавил: "Бхиккху, который стремится к такой сосредоточенности, должен быть столь же осторожен, как человек, несущий в руках чашу с маслом. Чашу следует нести бережно, не выплёскивая ни капли, – так и бхиккху пусть должным образом сосредоточит мысли свои, не расплёскивая их в суетности".

Выслушав преподанную сутту и её истолкование, монахи сказали Учителю: "А всё-таки, почтенный, трудно исполнимое дело совершил бы мужчина, который с чашей в руках прошёл бы мимо обольстительной деревенской красавицы, не взглянув на неё хоть краешком глаза". "Нет, братия, – возразил им Учитель. – Это вовсе не трудно исполнимое дело, скорее лёгкое, потому что мужчина, несущий чашу, шёл бы, гонимый страхом перед человеком с обнажённым мечом в руке. Вот в прежние времена мудрые и впрямь совершили трудноисполнимое дело. С тщанием поддерживая сосредоточенность духа, они всецело обуздали чувства, обычно властвующие над духом, и, сумев избежать чар дивной красавицы, обрели в награду царство". Поясняя свою мысль, Учитель поведал о том, что было в прежней жизни.

"Во времена стародавние, когда на бенаресском престоле восседал царь Брахмадатта, бодхисаттва явился на свет младшим из ста царских сыновей и по прошествии положенного числа лет достиг зрелости. В ту пору при царском дворце кормились несколько Пратька будд, и бодхисаттва всегда был рад услужить им. Как-то раз бодхисаттва подумал: "У меня много братьев. Займу ли я когда-нибудь трон, принадлежащий нашему роду, в этом самом городе или нет?" И решил: "Cпpoшy-ка я Пратька будд и всё у них узнаю". На следующий день во дворец явились Пратька будды. Бодхисаттва, надлежаще приветствовав их, нацедил воды в кувшин, вымыл и насухо вытер ноги Пратька буддам и сел вместе с ними за трапезу. Когда все насытились, бодхисаттва, оставаясь чуть поодаль от Пратька будд, почтительно поклонился им и заговорил о своём деде. И вот что ответили ему Пратька будды: "В этом городе, царевич, тебе не царствовать. За двадцать сотен йоджан отсюда, в стране Гандхара, есть город Таккасила, там ты и воссядешь на трон, если сможешь добраться туда за семь дней. Дорога туда проходит через большой лес, опасный для путников. Если обходить его кругом – выйдет целая сотня йоджан, а идти напрямик через лес – всего пятьдесят йоджан. Лес этот называется Лесом Демонов. Живут там яккхини. Своей чародейской силой они создают у дороги волшебные деревни с постоялыми дворами, под навесами из пестрой ткани, затканной золотыми звездами, яккхини ставят изукрашенные драгоценными каменьями ложа с откинутыми пологами дивных расцветок. И, надев на себя украшения, достойные небожительниц, из таких постоялых дворов они сладкими речами зазывают прохожих. "Ты очень устал, – говорят они путнику, – зайди же сюда, присядь ненадолго, испей воды, а потом пойдёшь дальше". Всех, кто поддался на их уговоры, они усаживают на ложе радом с собой и неотразимой своей красотой и чарами разжигают в них желание. Лишь только эти несчастные, терзаемые страстью, соединяются с яккхини, те умерщвляют их и, пока ещё хлещет тёплая кровь, пожирают. Истинное чувство красоты у человека они стараются заглушить своей прельстительностью, своими чарами, целиком заполняют слух его своими сладкозвучными песнями и речами; прельщают обоняние дивным благоуханием, вкус услаждают божественно вкусными кушаньями, а осязание подавляют необыкновенной мягкости ложами и пуховыми подушками кроваво-красного цвета. Если же, обуздав чувства и укрепясь духом, ты сумеешь миновать соблазнительниц, даже не посмотришь в их сторону, то на седьмой день воссядешь на престол в городе Таккасиле". "Полно, почтенные! – воскликнул бодхисаттва. – Неужто я буду глядеть на яккхини после ваших предостережений?" Он попросил Пратька будд благословить его и дать ему какой-нибудь оберег от опасности. Пратька будды произнесли заклятие и дали ему нить и горсть песка. Сердечно простясь с ними, а также с отцом и матерью, бодхисаттва направился в свои покои, чтобы предупредить близких. "Я, – сказал он им, – иду в Таккасилу, чтобы стать там царём; вы же оставайтесь тут". Пятеро из его близких, однако, сказали: "И мы тоже пойдём с тобой". "Нет, – ответил им бодхисаттва, – вам нельзя идти со мной: говорят, что в лесу на полпути в Таккасилу водятся яккхини. Они обольщают своей красотой всех проходящих; заполонив их чувства, распаляют в них вожделение, а затем губят. Опасность велика, но я всё-таки пойду, потому что полагаюсь на себя". "Неужто, если пойдём с тобой, мы позволим обольстить себя красотой, господин? – настаивали они. – Да мы на них и не глянем. Возьми же нас с собой в Таккасилу". "Ну ладно, – согласился бодхисаттва. – Только будьте осторожны!" И, взяв с собою всех пятерых, он выступил в путь.

И вот они уже достигли леса, где в волшебных деревнях под навесами сидели яккхини, завлекая прохожих. Один из спутников бодхисаттвы – тот, чей взор неизменно прельщался прекрасным, – всё-таки глянул в сторону одной яккхини. Её красота возбудила в нём неодолимое влечение, и он стал понемногу отставать. "Что это ты, приятель, отстаёшь?" – спросил бодхисаттва. "Ноги у меня болят, царевич, – пожаловался тот. – Я зайду ненадолго под навес, посижу там и догоню вас". "Друг мой, – сказал ему бодхисаттва, – эти красотки – яккхини, не позволяй же себе увлечься ими". "Пусть будет, что будет, царевич, – ответил его спутник, – только мочи моей нет". "Скоро ты поймёшь своё заблуждение", – заметил бодхисаттва, и они пошли дальше, уже вчетвером. А его спутник, падкий на красоту, поспешил к яккхини, и лишь только одна из них позволила ему совокупиться с нею, как тотчас же лишила его жизни.

Сразу после этого все яккхини, опередив путников, силою колдовства возвели у дороги новый навес и уселись там, распевая песни и играя на музыкальных инструментах. На этот раз от бодхисаттвы отстал тот из спутников, чей слух всегда прельщался звуками музыки. Яккхини съели и его, вновь забежали вперёд путников, оборотились торговками и уселись у дороги, поставив перед собой плетёные корзины с всевозможными ароматными снадобьями и благовониями. И тот, чьё обоняние не могло устоять перед дивными ароматами, отстал и тоже был съеден. Яккхини снова бросились вперёд и возвели на обочине лавку со съестными припасами, эту лавку они наполнили сосудами с дивными яствами, способными удовлетворить любой вкус. Сами же уселись около этой лавки. В этот раз отстал тот, кто привык услаждать свой вкус чревоугодничеством. Яккхини съели и его. Покончив с ним, они снова кинулись вперёд и улеглись на ложах необыкновенной мягкости. Последний из спутников, который очень любил доставлять приятное ощущение своей коже, отстал и также был съеден. Бодхисаттва остался в одиночестве.

"Этот человек на диво стоек, – подумала одна из яккхини. – Всё же я не отступлюсь, пока его не съем". Приняв такое решение, она пошла следом за бодхисаттвой. В дальней части леса им повстречались лесорубы и другие люди, работавшие в лесу. Увидав яккхини, они спросили у неё. "Кто этот мужчина, который идёт впереди тебя?" "Мой муж", – ответила яккхини. "Послушай, приятель, – сказали лесорубы бодхисаттве, – жена у тебя – красавица. У неё такой нежный золотистый цвет кожи, и она похожа на цветок. Ради тебя она покинула отчий дом и доверчиво последовала за тобой. Бедная притомилась в пути. Почему же ты не возьмёшь её за руку и не пойдёшь с ней вместе?" "Никакая она мне не жена, – ответил им бодхисаттва, – она – яккхини и вместе с другими только что съела пятерых моих спутников". "Вот, добрые люди, – вскричала яккхини, – чуть ссора – и разгневанные мужья уже называют своих жён "яккхини" и "злыми духами!""

Пошли они дальше. Яккхиви приняла вначале облик беременной женщины. Затем разрешилась от бремени и следовала за бодхисаттвой уже с ребёнком на руках. И все встречные задавали тот же вопрос, что и лесорубы, и бодхисаттва твёрдо отвечал им одно и то же. Он уже достиг Таккасилы, а яккхини всё шла за ним, только уже одна, без младенца, который исчез так же таинственно, как и появился. Бодхисаттва, миновав городские ворота, остановился на постоялом дворе для паломников. Не в силах преодолеть святость бодхисаттвы и не смея войти внутрь, яккхини осталась стоять у входа на постоялый двор, приняв обличье дивно прекрасной женщины.

Как раз в это самое время мимо, направляясь в свои сады, проезжал царь Таккасилы. Увидев яккхини, он тотчас же пленился её красотой и, подозвав слугу, велел ему: "Ступай, узнай, замужем ли она или безмужняя". Слуга пошёл к яккхини и спросил её, замужем ли она. "Да, господин, – ответила яккхини, – мой муж здесь, на постоялом дворе". Услыхав это, бодхисаттва вышел и сказал: "Никакая она мне не жена, она – яккхини и вместе с другими съела пятерых моих спутников". "Ох уж эти мужчины, – закричала яккхини, – чего только они не наговорят в гневе!" Слуга пошёл обратно к царю и передал ему всё, что сказали эти двое. "Всё, что не имеет хозяина, принадлежит государю", – сказал царь, велел привести яккхини и распорядился усадить её позади себя на спину слона. Торжественно объехав город кругом, царь воротился во дворец и приказал поместить яккхини в покоях, предназначенных для старшей жены царя.

Вечером царь искупался, умастил своё тело и, совершив трапезу, возлёг на пышное ложе. Яккхини тоже отведала изысканных блюд, приоделась и приукрасилась и, явившись к царю, легла с ним рядом. Когда царь утолил свою страсть и в полном блаженстве погрузился было в дремоту, яккхини отодвинулась от него и, повернувшись на бок, принялась горько плакать. "Чего ты рыдаешь, милая?" – спросил царь. "Государь, – ответила яккхини, – ты увидел меня на проезжей дороге и взял во дворец. В доме твоём множество женщин, все они мои соперницы и все пристают ко мне, несчастной, с расспросами: "Кому ведомо, кто твои мать и отец и какого ты роду-племени? Тебя подобрали на обочине дороги", – говорят они. Я чувствую себя глубоко униженной. Вот если бы ты, государь, благоволил дать мне власть над всем царством и право казнить и миловать подданных, тогда бы уже никто не посмел мучить и терзать меня такими разговорами". "Но, милая, – ответил царь, – я не властен над всеми, кто живёт в моём царстве: я повелеваю не ими, а лишь теми, кто восстаёт против моей царской власти или же делает что-нибудь недозволенное. Остальным я никакой не повелитель, а потому и не могу предоставить тебе власть надо всем царством и право казнить и миловать подданных". "Ну хорошо, государь, – продолжала упрашивать его яккхиии, – коли не желаешь дать мне власть надо всем царством или над городом, передай мне бразды правления хотя бы во дворце, чтобы я могла распоряжаться всеми, кто вхож во внутренние покои". Ощущая прикосновение божественно прекрасного тела, царь не смог eй перечить и согласился, сказав: "Ладно, милая, я даю тебе право распоряжаться всеми, кто вхож во внутренние покои, ты можешь их всех подчинить теперь себе".

"Превосходно!" – воскликнула яккхини. Дождавшись, когда царь уснёт, она отправилась в город яккхов. Воротясь оттуда с целым полчищем, она лишила жизни самого царя, пожрав кожу, мышцы и мясо, выпив кровь и оставив одни лишь кости. А все остальные яккхи, проникнув во дворец через главные ворота, сожрали всё, что было живого – вплоть до кур и собак, также оставив одни только кости. Когда наутро люди увидели, что дворцовые порота всё ещё закрыты, они принялись громко кричать и колотить в двери. Видя, что двери не открываются, они взломали их, вошли внутрь и увидели, что весь дворец полон костей. "А ведь тот человек, который утверждал, что это не жена его, а яккхини, говорил сущую правду, – подумали горожане. – Царь не поверил ему, ввёл эту яккхини в свой дом и сделал её женой, а она, видимо, призвала остальных яккхов, они сожрали всё, что было живого, и убежали прочь".

В ту самую пору бодхисаттва был на постоялом дворе. Посыпав свою голову песком, который ему дали Пратька будды, и, перевязав волосы заговорённой нитью, он, с мечом в руках, дожидался рассвета. Горожане вымыли и вычистили весь дворец, украсили его зелёными листьями лотоса, обрызгали все покои духами, воскурили везде благовония, разбросали цветы, поставили букеты и развесили по стенам венки и гирлянды. Сделав всё это, они посоветовались между собой и единодушно решили: "Этот человек так хорошо управляет своими чувствами, что даже ни разу не взглянул на яккхини, которая шла за ним следом в обличье божественно прекрасной женщины, этот человек, несомненно, являет верх благородства, он наделён высшей стойкостью и мудростью. Если назначить его правителем, то во всём царстве водворится всеобщее благополучие и счастье. Давайте же поставим его царём над собой!" И вот все придворные и простые горожане в едином порыве явились к бодхисаттве и стали его просить: "Будь же, господин, царём над нами". Они повели его в город, нарядили в усыпанные драгоценными каменьями одежды, помазали и возвели на престол Таккасилы. И он правил царством в согласии с дхаммой, избегая четырёх ложных путей и придерживаясь десяти царских заповедей справедливости, щедро раздавая подаяние и творя иные добрые дела, а когда истёк его срок, перешёл в иное рождение в полном соответствии с накопленными заслугами".

В заключение своего повествования о прошлом, Учитель, – он стал теперь уже Пробуждённым, – спел слушателям такую гатху:

Как чашу, маслам полную, проносят,

Ни капли не пролив, и часы даяний,

Так, укрепляя верой мысль и сердце,

Душой пусть устремляются к ниббане!

Разъяснив монахам, что именно ниббана является высочайшей вершиной на пути дхаммы, Учитель истолковал джатаку, сказав: "В ту пору приближёнными царя были приближённые Пробуждённого; царевичем же, который стал царём, – я сам".

Джатаки о вере в имена

Sutta pitaka. Khuddaka nikāya. Jātaka. Eka-Nipata. 97 Namasiddhi-Jataka.

Перевод с пали Б.А. Захарьина.

Словами: "Живого увидав умершим..." – Учитель – он жил тогда в Джетаване – начал рассказ о бхиккху, который верил в то, что имя определяет судьбу.

Рассказывают, что некий юноша из хорошей семьи, которого звали "Папака" – "Полный скверны", обратился сердцем к истинному вероучению и принял монашество. Слыша, что монахи то и дело окликают его: "Подойди-ка, почтенный Папака", или же: "Постой-ка, почтенный Папака", – стал он думать: "Ведь в миру "папака" означает "полный скверны", так называют тех, кто впал в скверну ещё в прежних существованиях, тех, кто приносит несчастье и сам несчастлив. Попрошу-ка я, чтобы меня нарекли другим, благостным именем, предвещающим счастье". Папака отправился к своим учителям и наставникам и стал их просить: "Достопочтенные, у меня дурное имя, назовите меня по-другому". Те, однако, ответили ему: "Любезный, да ведь имя – всего лишь отличительная мета. Неверно думать, будто бы оно может предвещать успех или осуществление надежд. Довольствуйся же тем именем, что у тебя есть". Однако бхиккху снова и снова обращался к ним всё с той же просьбой, пока, наконец, всей общине не стало известно, что он верит, будто имя определяет судьбу.

И вот однажды, сойдясь в зале собраний, монахи сидели и рассуждали между собой о поведении этого бхиккху. "Почтенные, – говорили они, – такой-то бхиккху полагает, будто имена определяют судьбу, и просит, чтобы ему дозволили называться новым, благостным именем". В эту самую минуту в залу вошёл Учитель и спросил их: "О ком это вы, братия, тут беседуете?" "Да вот о таком-то", – ответили ему монахи. "О бхиккху, – сказал тогда Учитель. – Не только ведь ныне, но и в прежние времена уже этот человек веровал в значенье имён", – и он поведал монахам о том, что было в прошлой жизни.

"Во времена стародавние бодхисаттва был всемирно прославленным наставником в Таккасиле и учил истинной мудрости пятьсот юных учеников. Среди этих учеников был один но имени Папака, который, слыша, как все обращаются к нему: "Эй, Папака!" – или: "Ступай, Папака!" – решил, что имя у него плохое, ибо предвещает несчастье, и что надобно ему просить себе другого имени. Отправясь к наставнику, он объяснил, что считает имя дурным, и просил наставника назвать его по-другому. И ответил ему наставник: "Вот что, любезный! Ступай-ка, походи по стране, собирая подаяние. Когда наконец найдёшь имя, которое тебе понравится и которое, по твоему, сулит благо, возвращайся назад. Как только ты придёшь обратно, я велю изменить твоё имя, нареку тебя иначе". Ученик согласился, взял с собою всё необходимое для странствия и отправился в путь.

Переходя из деревни в деревню, Папака добрался наконец до города, где только что умер человек по имени Дживака – "Живой". Видя процессию родственников, которая направлялась с телом покойного к месту сожжения, Папака спросил у них: "Как звали умершего?" "Дживака", – ответили ему, – "Разве Дживака может умереть?" – удивился Папака, "И Дживака смертен, и Адживака – "Неживой" – тоже смертен, ибо имя ведь только отличительная мета, – ответили ему родственники с раздражением и добавили: – А ты, видно, дурак набитый". Выслушав их, юноша пошёл дальше по городу, так и не приняв никакого решения об имени.

У ворот одного из домов хозяева секли плетьми распутную девку по имени Дханапали – "Богачка", за то, что та не хотела отдать им деньги за своё содержание. Проходя по улице, Папака увидел, как бьют распутницу, и спросил у прохожих: "За что её так?" "А за то, – отвечали ему, – что она не может уплатить за постой". "А как её зовут?" – полюбопытствовал юноша. "Дханапали", – сказали ему. "Неужели же "Богачка" неспособна отдать хозяевам плату?" – удивился Папака. "И Дханапали – "Богачка", и Адханапали – "Бедная" – обе могут оказаться без денег, – рассерженно ответили Папаке. – Ведь имя – всего лишь отличительная мета". И добавили: "А ты, видно, дурак набитый!"

После этого разговора Папака стал меньше стыдиться собственного имени. Покинув город, он вышел на большую дорогу и зашагал но ней. Вскоре он увидел у обочины человека, сбившегося с пути. "Что ты тут торчишь?" – окликнул он его. "Я сбился с дороги, господин", – ответил путник. "А как тебя зовут?" – полюбопытствовал Папака. "Пантхака – "Вожатый", – отозвался тот. "Пантхака? – удивился юноша. – И Пантхака мог заблудиться?" "Что ж, – недовольно буркнул путник, – Пантхака – Вожатый, и Апантхака – "Не ведающий пути" – оба могут заблудиться. Ведь имя – всего лишь отличительная мета". И он добавил: "А ты, как я погляжу, глуп, братец!"

И вот, окончательно примиренный с собственным именем, юноша воротился к бодхисаттве. "Ну как, любезный, – спросил его наставник, – избрал ли ты себе какое-нибудь имя?" "Учитель, – отвечал ему юноша, – я понял, что люди по имени Дживака умирают точно так же, как и те, которые зовутся Адживака; что нищими могут быть и Дханапали и Адханапали, что, наконец, и те, кто носит имя Пантхака, как и те, кто зовется Апантхака, вполне могут сбиться с дороги. Воистину, имя только различительная мета, и не именем определяется человеческая судьба, а поступками – и только ими. Я не хочу никакого другого имени, пусть остается прежнее". И бодхисаттва, подводя итог всему, что юноша видел и сделал, спел тогда такую гатху:

Живого увидав умершим,

Богачку – в нищете безмерной,

Вожатого – бродящим в дебрях, –

Остался Папакою Скверный".

Завершая свой рассказ о прошлом, Учитель добавил: "Так что, бхиккху, не только ныне, но и в прежнем своём существовании этот монах верил, что имя определяет судьбу". И он так истолковал джатаку: "В ту пору юношей, который верил в значение имён, был наш бхиккху, который и сейчас полон тех же предрассудков; учениками наставника были ученики Пробуждённого; наставником же – я сам".

Джатака о торговце-мошеннике

Sutta pitaka. Khuddaka nikāya. Jātaka. Eka-Nipata. 98 Kutavanija-Jataka.

Перевод с пали Б.А. Захарьина.

С восклицания: "И впрямь премудр зовущийся "Премудрым"..." – Учитель – он жил тогда в Джетаване – начал рассказ о торговце-мошеннике.

Жили в Саваттхи два человека, которые занимались торговлей: погрузив на повозки товары, они отправлялись вместе торговать по деревням, а потом с вырученными деньгами возвращались домой. И вот что однажды надумал один из них, человек бесчестный: "Много дней мой товарищ терпел тяжкие мучения: питался кое-как и спал где придётся; сейчас он дома и объедается изысканными блюдами с разнообразными вкусными приправами. Несварение желудка наверняка приведёт его к смерти. А пока я поделю всю нашу прибыль на три части: одну часть отдам его наследникам, две части возьму себе". Так думал этот нечестный торговец, однако не спешил делить прибыль и всё убеждал своего товарища подождать, каждый день говоря: "Завтра разделим, завтра".

Другой торговец хорошо всё понимал и, видя, что попытки поторопить товарища и побудить его к дележу тщетны, отправился в монастырь и почтительно припал к стопам Учителя, который оказал ему ласковый приём. "Что-то ты слишком долго не появлялся? – сказал Учитель. – Прошло так много времени с тех пор, как ты приходил навестить нас в последний раз". Торговец рассказал обо всём Всеблагому. Выслушав его, Учитель молвил: "Не только ведь ныне этот мирянин мошенничает в торговле: он и в прежние времена был нечестным торговцем и, точно так же как теперь старается провести тебя, тогда тоже дерзко пытался водить за нос мудрых". И по просьбе честного торговца Учитель поведал ему о том, что было и прошлой жизни.

"Во времена стародавние, когда на бенаресском престоле восседал царь Брахмадатта, бодхисаттва появился на свет в семье бенаресского торговца и в день наречения был назван Пандитом, то бишь "Мудрым". Когда он вырос, то вступил в долю с одним торговцем по имени Атипандит, то есть "Высокомудрый", и занялись они своим делом вместе: загрузили в Бенаресе пятьсот подвод товарами и отправились торговать по деревням, а распродав всё и нажив много денег, вернулись в Бенарес. Когда наконец они приступили к дележу прибыли, Атипандит заявил: "Ты просто "Мудрый", а я "Высокомудрый", мудрому полагается одна часть, а высокомудрому – две части". "Но ведь мы одинаково потратились и на товары, и на быков и повозки, и на всё прочее? – возразил Пандит. – Почему же ты должен получить вдвое больше, чем я?" "Просто потому, что я – "Высокомудрый", – твердил Атипандит. И так они препирались всё ожесточеннее, покуда совсем не рассорились.

"Ладно, – подумал Атипандит, – есть одно хорошее средство". Он решил поступить так: попросил своего отца спрятаться в большом дупле дерева, сказав ему: "Когда мы оба явимся сюда, крикни: "Атипандит должен получить две части!" Потом Атипандит отправился к бодхисаттве. "Послушай, любезный, – сказал он ему, – о том, что мне по праву причитаются две части, наверняка знает божество, обитающее вон в том дереве. Пойдём же, спросим у него". Он подвёл бодхисаттву к дереву и воззвал к духу дерева: "Сделай милость: рассуди нас!" Отец Атипандита ответил из дупла не своим голосом: "Расскажите, в чём дело!" "Да вот, почтенный, – стали объяснять оба, – одного из нас кличут Пандитом, а другого – Атипандитом; мы торговали вдвоём; как нам теперь поделить между собой прибыль?" "Пандиту – одну часть, а Атипандиту – две части", – тотчас же отозвалось дерево. Услыхав такое решение, бодхисаттва сказал себе: "Сейчас я узнаю, божество ли это говорило или кто-либо другой". С этой мыслью он притащил пук соломы, затолкал в дупло дерева и поджёг. Когда пламя добралось до отца Атипандита, тот выскочил обожжённый из дупла, ухватился за ближайший сук и повис на нём, а потом свалился на землю. Во время падения он успел пропеть такую гатху:

И впрямь премудр зовущийся "Премудрым",

Другой же не похож на мудреца:

Из-за сыночка, что "Мудрейшим" назван,

Живьём чуть не изжарили отца.

Двое торговцев после этого поделили прибыль на две равные части, и каждый, забрав свою долю, отправился восвояси.

И, повторяя: "Он и в прежние времена был таким же нечестным торговцем", – Учитель завершил рассказ о прошлом и так истолковал джатаку. "Нечестным торговцем, – молвил он, – был тогда тот же нечестный торговец, мудрым же торговцем – я сам".

Джатака о трубке для стрельбы

Sutta pitaka. Khuddaka nikāya. Jātaka. Eka-Nipata. 107 Salittaka-Jataka.

Перевод Б.А. Захарьина.

Словами "Уменье истинное славим..." – Учитель – он жил тогда в Джетаване – начал рассказ о бхиккху, который подбил лебедя.

Рассказывают, что был в почтенной саваттхийской семье некий отрок, умевший очень метко кидать камни. Услыхав однажды слово дхаммы, он воспринял всем сердцем истинное вероучение, вступил в монашество, однако в учении особенно не усердствовал, да и примерным поведением не отличался.

Как-то раз в сопровождении одного совсем юного монаха он отправился на реку Ачправати, искупался и вышел на берег. В это время над рекой пролетала пара белых лебедей. Заметив их, монах сказал своему спутнику: "Сейчас я свалю заднего лебедя, попаду ему камнем прямо в глаз". Юнец усомнился: "Куда тебе? Ты не сумеешь подбить его камнем". "Стой здесь, – воскликнул монах. – Сейчас я его подобью. Камень войдёт ему в тот глаз, что к нам ближе, а выйдет через другой". "Ну, теперь ты и вовсе вздор понёс", – недоверчиво сказал юнец. "Что ж, – обиделся монах, – гляди!" С этими словами он подобрал трёхгранный камешек, размахнулся и швырнул его вслед лебедю, державшемуся сзади. "Вжж", – послышался звук летящего камня. Лебедь понял, что ему угрожает опасность, повернул голову и стал прислушиваться. В то же мгновение монах схватил обточенный водой голыш и, как только лебедь сел и стал озираться, запустил им в птицу. Голыш вошёл ей в глаз с одной стороны головы и вышел через глаз на противоположной стороне. С пронзительным криком лебедь упал бездыханный. Свешались другие монахи и принялись ругать негодника: "Дурное ты содеял!" Затем они потащили его к Учителю и, воскликнув "Ты только посмотри, почтенный, что натворил этот монах!" – рассказали обо всём наставнику. Выслушав их, Учитель выбранил хорошенько монаха и, молвив: "Не только ведь ныне, братия, отличается он таким умением, но и в прежние времена тоже был весьма искусен в подобных занятиях", поведал о том, что было в прошлой жизни.

"Во времена стародавние, когда на бенаресском престоле восседал царь Брахмадатта, бодхисаттва был советником царя. А домашний жрец, служивший в ту пору у царя, был человеком совершенно несдержанным на язык, необыкновенно болтливым: если уж заведёт какой-нибудь разговор, никому и слова не вставить. Царь часто думал про себя: "Как бы мне сыскать кого-нибудь, кто сумел бы умерить его чрезмерную говорливость?"

Там же, в Бенаресе, жил один урод, который передвигался только ползком. Этот урод необыкновенно искусно швырял камни. Дети из предместья обычно сажали его на тележку и везли к городским воротам, близ которых рос огромный развесистый баньян. Там они, обступив калеку, давали ему несколько мелких монет и начинали упрашивать: "Выбей изображение слона!" – или: "Выбей изображение лошади!" – и тот, метко бросая камни, выбивал на потеху им разные изображения на листьях баньяна. И почти все листья на дереве были в дырках, пробитых камнями.

Однажды, по пути в свои царские сады, к городским воротам подъехал государь. Испугавшись шумной царской свиты, все дети разбежались, остался только калека. Подъехав к баньяну, царь сошёл со своей колесницы и увидел на земле причудливый узор, образованный тенью от продырявленных листьев. Подняв голову, царь увидел, что листья все в дырках, покрыты изображениями, и спросил у приближённых, чьих рук это дело. "Всё это сделал калека, государь!" – ответили ему. "Быть может, этот калека поможет мне заткнуть рот болтливому брахману? – подумал царь и осведомился: – А где этот калека?" Приближённые после продолжительных поисков обнаружили калеку, который притаился у корней дерева, и указали на него царю: "Вот он, государь". Царь велел поднести его поближе и, отослав приближённых, спросил: "Есть у меня один, непомерно говорливый брахман; не сумеешь ли ты как-нибудь заткнуть ему рот?" "Если мне дадут трубочку для стрельбы, из которой можно стрелять, продувая через нее воздух, да принесут сухого козьего помёта, то я выполню твою волю, государь", – ответил калека. Царь повелел отвезти его во дворец и усадить в углу комнаты за занавесью, а в занавеси этой прямо перед ртом болтуна проделать дыру; перед занавесью же он приказал поставить сиденье, а укрывшегося калеку снабдить трубкой для стрельбы и высушенными шариками козьего помёта.

И вот болтливый брахман явился но дворец на приём, уселся на предложенное ему сиденье и, подстрекаемый государем, принялся болтать, не давая никому другому вставить и слова. Через дыру в занавеси калека стал стрелять катышками сухого помёта в рот жрецу: по одному, будто мухи, вылетали шарики из-за занавеси и попадали прямо в глотку брахману, который сглатывал их с такою же лёгкостью, с какой высасывают жидкое масло из сосуда через опущенную в него тростинку. Вскоре все, сколько их ни было, шарики оказались в желудке у брахмана – но крайности, полмеры козьего помёта. Увидев, что запас шариков израсходован, царь сказал: "О наставник! В великом своём словонедержании ты даже не заметил, как проглотил чуть ли не целую меру козьего помёта. Чуть больше – и ты уже не сумеешь всего этого переварить. Ступай-ка домой, выпей воды с просяными зёрнами и, вызвав у себя рвоту, очисти как следует желудок. Когда исцелишься, приходи обратно". С тех пор брахман держал язык за зубами и всегда хранил молчание, даже среди болтунов.

В благодарность за блаженное спокойствие, которое наконец обрели его уши, царь пожаловал уроду четыре деревни, расположенные к востоку, югу, западу и северу от столицы, с общим доходом в сто тысяч. Бодхисаттва подошёл тогда к царю и промолвил: "Утверждается, государь, что в этом мире совершенство – удел мудрых, однако же вот перед нами урод, который благодаря всего-навсего умению метко стрелять из трубки обрёл огромное богатство". И бодхисаттва спел такую гатху:

Уменье истинное славим,

А не пустую похвальбу.

Смотрите: награждён деревней

Урод за меткую стрельбу".

Завершая своё наставление в дхамме, Учитель истолковал джатаку, сказав: "В ту пору уродом был бхиккху, швырявший камни, царём – Ананда, мудрым же советником – я сам".

Джатака о деревенской женщине

Sutta pitaka. Khuddaka nikāya. Jātaka. Eka-Nipata. 108 Bahiya-Jataka.

Перевод с пали Б.А. Захарьина.

С восклицания: "Всему, в чём польза есть, учитесь..." – начал свой рассказ о царе Личчхави Учитель, который в ту пору жил в Махаване, близ Весалы, в доме с двускатной остроконечной прышей. Рассказывают, что этот царь Личчхави, будучи человеком благочестивым и добродетельным, зазвал к себе во дворец всю общину во главе с самим Пробуждённым и осыпал монахов великими милостями. Его супруга оказалась женщиной очень дородной, с толстыми руками и ногами. Она прямо-таки лопалась от жира. К тому же одежда её отличалась безвкусием. Поблагодарив владыку за гостеприимство, Учитель и сопровождении бхиккху направился в монастырь; там он наставил монахов в дхамме, а затем удалился и свою благоухающую келью. Сойдясь в зале собраний, монахи стали говорить между собой: "Подумайте только, почтенные: у царя столь совершенной красоты, как Личчхави, и вдруг такая жена – жирная, с толстыми руками и ногами и к тому же ещё дурно одетая! Что он в ней нашёл?" Тут в залу вошёл Учитель и спросил монахов: "О чём это вы беседуете, братия?" И, когда бхиккху рассказали ему, он молвил: "Не только ведь ныне, братия, но и а прежние времена этот царь питал слабость к пухлым женщинам". И, уступая просьбам собравшихся, он поведал о том, что было в прошлой жизни.

"Во времена стародавние, когда на бенаресском престоле восседал царь Брахмадатта, бодхисаттва был советником царя. Однажды площадь перед дворцом пересекала некая толстая, скверно одетая деревенская женщина, которая пришла в город на приработки. Внезапно она почувствовала непреодолимое желание справить нужду. Не в силах противиться позыву, она присела, прикрылась полой одежды, сделала своё дело и тотчас выпрямилась.

Как раз в это самое время бенаресский владыка любовался из окна на дворцовую площадь и всё видел. И подумал тогда царь: "Облегчаясь на дворцовой площади, эта женщина не утратила стыда и совести. Она прикрыла полой срам и, как только кончила своё дело, поспешила встать. Наверняка она отменного здоровья и опрятна, ею всё будет содержаться в чистоте. И если при такой любви к чистоте у неё родится сын, то он тоже вырастет опрятным и добродетельным. Я должен сделать её своей женой". Выяснив, что крестьянка незамужняя, царь велел привести её во дворец и сделал старшей женой. И была она для него самой любимой и желанной, и родила ему вскорости сына, и когда их сын вырос, стал он великим государем-самодержцем.

Видя, сколь высокого счастья достигла эта простая женщина, бодхисаттва сказал как-то при удобном случае царю: "Как не поучиться тому, чему впрямь стоит учиться, государь. Облегчаясь на площади перед твоим дворцом, эта высокодобродетельная женщина не утратила ни стыда, ни совести. Она прикрылась полой одежды. Своей скромностью она угодила тебе и обрела столь великое счастье!" И, желая возвысить тех, кто готов учиться всему полезному, бодхисаттва спел такую гатху:

Всему, в чём польза есть, учитесь.

Ничто не пропадает зря.

Опрятность деревенской бабы

Пленила самого царя.

В подобных же словах Великосущный воздал хвалу тем, кто стремится изучить всё, достойное изучения".

Закончив своё наставление в дхамме, Учитель так истолковал джатаку: "Мужем и женою в ту пору были царь и его жена, мудрым же царским советником – я сам".

Джатака о пирожке из рисовой крошки

Sutta pitaka. Khuddaka nikāya. Jātaka. Eka-Nipata. 109 Kundakapuva-Jataka.

Перевод с пали Б.А. Захарьина.

С восклицания: "И нам, богам, потребна пища..." – Учитель – он жил тогда в Саваттхи – начал рассказ о человеке, который был бедняком из бедняков. В Саваттхи был тогда заведён такой порядок.

В один день всю монашескую общину во главе с Пробуждённым угощала какая-нибудь семья, в другой раз это делали три-четыре семьи сообща, а бывало, что для этой цели объединялись все родственники, – иногда вся улица, а то и весь город собирал для общины доброхотные пожертвования.

В те времена, о которых речь, кормить монахов должна была одна из городских улиц. Люди, которые там жили, решили угостить общину во главе с Пробуждённым сладкой рисовой кашей на молоке и пирожками. Жил на этой улице жалкий бедняк, который кормился, работая на других. "Рисовой каши я поднести не смогу, но пирожок подам", – решил этот неимущий. И вот наскрёб он немного мягкой рисовой крошки, замешал её на воде, завернул вылепленный пирожок в лист растения акка и поставил его печься на горячие уголья. Вынув готовый пирожок, он решил поднести его самому Пробуждённому, с пирожком в руке протиснулся вперёд и встал прямо перед Учителем. И как только велено было подавать пирожки, бедняк этот опередил всех и положил свой пирожок из рисовой крошки в чашу для подаяния, которую держал в руке Учитель. И Учитель отказался от всех других предлагаемых ему пирожков и закусил тем самым пирожком, из рисовой крошки.

Весть о том, что Пробуждённый принял из рук бедняка пирожок из рисовой крошки и съел это угощение, не побрезговав, мгновенно разнеслась по городу. Все только об этом и говорили. Царь, его советники и прочие придворные, включая даже стражников, кинулись на эту улицу. Они толпились там, приветствуя Учителя и обращаясь к бедняку с такими просьбами: "Прими от нас, братец, это угощение и ещё две, нет, пять сотен монет. Осчастливь нас своим милостивым согласием принять подношения и благослови нас!" "Надобно спросить у Учителя, как поступить", – подумал бедняк. Он протолкался к Учителю и рассказал тому обо всём. "Возьми у них деньги, – посоветовал Учитель, – и пожелай им удачи в делах и счастья". Бедняк стал принимать денежные пожертвования. Один подал ему вдвое больше, чем другой, третий, видя это, – вчетверо больше, а четвёртый – уже в восемь раз больше, и вскоре набралось у него девять коти золотых монет. Учитель сердечно поблагодарил всех и направился вместе с монахами в монастырь; дождавшись, когда окончится служба, он наставил бхиккху в дхамме и удалился в свою благоухающую келью. К вечеру того же дня царь призвал к себе бедняка и, когда тот явился, пожаловал его в торговцы.

Сойдясь в зале собраний, бхиккху стали обсуждать случившееся. "Подумать только, почтенные, – говорили они, – Учитель принял поданный ему этим бедняком пирожок из рисовой крошки и съел его, не только не побрезговав, но и с таким наслаждением, будто испил напитка бессмертия. А этому жалкому бедняку надавали столько денег и пожаловали его в торговцы! Великое же счастье ему привалило!" В этот миг в залу вошёл Учитель и спросил собравшихся: "О ком это вы тут беседуете, братия?" "Да вот о бедняке", – ответили монахи. "О бхиккху, – сказал тогда Учитель, – не только ведь ныне я, нисколько не поколебавшись, съел пирожок из рисовой крошки: ещё и в прежние времена, когда я был божеством дерева, мне уже приходилось есть подобный пирожок, и тогда тоже благодаря мне бедняк обрёл звание торговца". И он поведал монахам о том, что было в прошлой жизни.

"Во времена стародавние, когда на бенаресском престоле восседал царь Брахмадатта, бодхисаттва был на земле духом и обитал в стволе касторового дерева, что росло на окраине деревни. Тамошние крестьяне поклонялись всем таким божествам. В какой-то праздник они решили почтить божества деревьев жертвоприношениями. Видя, что каждый из жителей деревн