Спасение страждущей души (fb2)

Возрастное ограничение: 18+


Настройки текста:



========== Прибытие Акацуки в Селение Ремесленников ==========

Луч средь темноты.

Мук лабиринт извилист.

Душа всё ищет…

Е. Грислис

— У каждого свой фетиш, Какузу-чан! — радостный вопль безумца потонул в вибрирующем гуле раскалившегося воздуха. — Не вмешивайся!

Сталь с глухим стоном вгрызлась в землю, и Хидан изо всех сил рванул косу на себя, с точностью определяя, куда должны прийтись лезвия по телу мужчины, что с широко распахнутыми глазами стоял перед ним, застыв, как надгробная статуя. Оружие — как часть тела — ощущается даже явственнее, чем собственный член. Но ведь членом Хидан пользуется гораздо реже, чем косой, так что всё вполне логично.

Он бросил беглый взгляд на Какузу — ждёт. Правильно. Это его битва и его жертва. Не самая достойная, вялая и трусливая, но всё-таки шиноби, а значит, вполне сойдёт для соблюдения заповедей Великого Бога, ибо обычных людей использовать в качестве жертвоприношения до смерти скучно. Какая ирония для бессмертного.

Просвистев в воздухе, металл отбил все пять сюрикенов, пущенных дрогнувшей рукой оппонента, и лишь огладил того, разрезая плотную ткань куртки, рассекая кожу. Даже не отскочил, мудачина! Это слишком легко и скучно! Трос натянулся, скользнул назад, доставляя косу прямо в ладонь Хидана. Легла, как влитая, а на одном из трёх лезвий то, ради чего всё и замышлялось — алая, тёплая кровь со стальным ароматом. Всего пара капель, но этого хватит. Хищная, гадкая ухмылка пересекла лицо нукенина, делая его прекрасно-зловещим. На нём самом почти ни царапины, а Джашин-сама сейчас получит свою жертву. Первую за эту неделю, но где их брать-то было в такой дыре, где ни самого захудалого трактира, ни обветшалого домика, ни сортира. Он отпрыгнул на дюжину метров — как раз туда, где рдел ритуальный круг с ровным треугольником посередине.

Глаза полыхнули пурпурным. Страшное, кипучее пламя одержимости загорелось внутри жреца, растекаясь по коже чёрным, проступая белыми изображениями в виде костей. Вот-вот связь будет установлена, и тогда настанет время общей боли. Сладкой и желанной. Блаженной. Ветер, взвившись, засвистел в ушах, поднял с тропы пыль, мелкой взвесью осевшую на кожу, но не смог погасить пламя в груди. Нервы ныли от напряжения, через всё тело прошла волна предвкушения.

Всё для Джашина-самы! Дарую кровь жертвы предназначенной тебе, да воздастся болью и Просветлением последователя твоего. Неверные падут ниц перед могуществом Истинного Божества!

Но внезапно жертва, всё это время таращившаяся на Хидана расширенными от ужаса глазами, пребывавшая в шоковой прострации, словно под гипнозом, харкнула кровью и медленно осела на землю. Спустя полминуты мужчина рухнул лицом вниз прямо в дорожную пыль.

Громко каркнув, сорвался одинокий ворон с ветки и умчался в небесную высь, а правая бровь Хидана взлетела вверх в изумлении.

— Чё блядь?!

— Идём, ублюдок, нет времени на всё это дерьмо, — сурово промолвил Какузу, поворачиваясь в нужном направлении.

В животе разверзлась пустота и всё росла, словно Чёрная дыра, пожирая всё на своём пути: внутренности, пламя, предвкушение боли и смертельной агонии. Дрожь, как миллионы сенбонов, колко прошила кожу и заставила тело дёрнуться, как в припадке. Прерывание ритуала доставляло физическое страдание, и это совсем не было похоже на эйфоричные мучения, которые можно испытать во время него. Это было похоже на пытку.

— КАКУЗУ! — сбившись на фальцет, заорал Хидан, тяжело дыша, как будто от нехватки воздуха. — Ты нахуя так сделал?! Какого хера ты убил его?! Я должен был провести ритуал, да покарает тебя Джашин-сама! Сколько мне придётся молить Его о прощении?! Это тяжкий грех, нечестивый ты атеист!..

Он орал долго. Беспомощно таращился на жертву, проткнутую сюрикенами и истекающую кровью, но совершенно бесполезную для этого ритуала в мёртвом состоянии. А потом в самых цветастых выражениях проклинал напарника и сыпал на его голову страшные проклятия. Хмуро взглянув на него своими мутно-зелёными глазами с красными, как свежая кровь, склерами, Какузу кивнул головой, приглашая следовать за собой. Новое задание не терпело отлагательств, а уж тем более времени не было на бабьи истерики. Пусть лучше тупица напарник попытается отомстить ему, чем потом Лидер-сама решит их уничтожить или того хуже — оставить без денежного вознаграждения.

— Ксо! Сука! Какой же ты сука, Какузу! — продолжая стенать, Хидан поплёлся за ним, волоком таща свою косу, отчего земля позади сбивалась в пыльные комья. — Это слишком жестоко даже для тебя! Я никогда тебе этого не прощу!

***

Они брели на восток. Двое мужчин, объединённых чужой целью вопреки всем разногласиям, вынужденных находиться рядом благодаря своему бессмертию, но связанных теперь прочно, словно тентаклями. Кто-то зовёт это судьбой. Какузу предпочитал называть это тяжкой участью, а Хидан — Промыслом Божьим, и потому из них двоих противился необходимому объединению меньше всего. Все обиды спустя час уже невнятно тлели в сердце. Спустя ещё час — были забыты насовсем.

По линии горизонта тянулись плавные линии холмов, словно градиентом окрашенные от серо-горчичного до малахитового, обласканные лучами полуденного солнца. К югу они прерывались равниной, изгибающейся ещё на два горизонта, а далее — горные кряжи, разрезанные живописными ущельями. Идти под сенью раскидистых деревьев было куда приятнее, чем тащиться по знойной степи, как это было двумя днями ранее, но Хидан всё равно безостановочно нудил. Хотелось обернуться и врезать со всей дури, чтобы зубы рассыпались по обочине тропы. А впрочем, это послужило бы отправной точкой для нового витка нытья и пустого трёпа, потому-то Какузу благоразумно молчал, не произнося в ответ ни словечка. Скоро его терпение кончится — он знал это, и Хидан совершенно точно знал и гундел, гундел, гундел.. Явно нарывался.

Можно было думать о чём-то своём, высчитывать в уме сложные матричные уравнения, например, или прикинуть, не попадётся ли по пути такое место, где можно было бы поживиться какой-нибудь дорогой на Чёрном рынке тушкой. Но сквозь отвлечённо-медитативное состояние всё равно прорывалось: «Ка-ку-зу», «Жрать хочу!» «Какузу-чан», «Где жральня?», «Какузу! Мне надо пожрать!» и так до бесконечности. Это отвлекало. И начинало выбешивать.

— А ну завали свой бесполезный хавальник, пока я не снёс тебе твою тупую башку твоей же косой! — в какой-то момент рявкнул Какузу, даже не обернувшись. Это не подействует — он был уверен. Как был уверен и в том, что Хидан затыкался только тогда, когда в его рту оказывался член.

— Снеси — я от этого не сдохну, а от голода — могу. Какузу!

— Полный лес дичи, гнида ты белобрысая! Убивай и жри. Только на ходу, потому что привала не будет.

— Предлагаешь жрать сырых белок? Отсоси!

Резко обернувшись, Какузу не без удовольствия почувствовал, как не успевший притормозить Хидан врезался в него, касаясь ладонями его торса.

— Нужное нам селение в трёх часах хода. Потерпишь, не помрёшь. И хватит стонать, как баба на сносях.

Передёрнувшись в отвращении от последней фразы, Хидан устремился за возобновившим шаг напарником, совершенно чётко представляя, как завалится в первый попавшийся трактир, закажет рёбрышек поострее и пропустит стаканчик саке. Он уже буквально смаковал мясной вкус, ощущал обжигающую горечь напитка. Фантазия у него всегда была что надо — не то, что у отмороженного лешего, каким был его мрачный, богохульный напарник. Этому только звон монет да хруст купюр подавай. Ебанутый скупердяй. Каждую миссию, возложенную на них Лидером он воспринимает не иначе, как средство, чтобы заработать. А как же кайф от проделанной работы? Как же их совместные стратегии, когда они разносят врагов плечом к плечу, а потом, вымотанные и разморенные находят силы, чтобы хорошенько потрахаться бессонной ночью?

У Какузу целых пять сердец, но ни в одном из них для Хидана не было места. Радовало хотя бы то, что ни один человек на такого урода, как его напарник, не позарится — никто ведь не знает, какой огроменный хуище в штанах у этого долбоёба. А Хидан никому не скажет. Потому что он собственник, как ни отрицай.

— Давай-давай, Какузу, шевели булками. Если прибавим шагу, быстрее доберёмся, — выкрикнул он, обгоняя его.

***

Лес всё больше редел. Исчез подлесок, трава из сочной и густой превратилась в тусклые, прижавшиеся к земле былинки. Мелкие камешки забивались в обувь, впивались в кожу, кололи под пальцами. От голода сосало под ложечкой и возникло лёгкое головокружение, сопровождаемое такой неприятной слабостью, которая делала каждый шаг тяжелее. Взглянув на небо, расчерченное шрамами облаков, Хидан заприметил летящего над ними ястреба. Птица не издавала ни звука; лишь бы не насрала на голову, и на том спасибо. Но внезапно напрягся Какузу, запрокинув голову и посмотрев пролетающей птице вслед.

— Что-то не так? — осведомился Хидан. Схватился за рукоять косы, сжимая покрепче тугую оплётку.

— Всё так, — огрызнулся Какузу.

— Опять нервные бзики? Или старческий маразм? Ты бы подлечился сначала, прежде чем на миссии выдвигаться. Травки там какие попил, пилюльки успо..

Договорить он не успел. На тропу прямо перед ними прыгнули четверо шиноби с символом ремесленников на лобном протекторе, поднимая клубы пыли в неподвижный воздух. Выглядели они не слишком угрожающими, скорее всего, просто патрулировали окрестности и не были обеспокоены нежелательным вторжением.

— Кто такие? — спросил один из них, самый взрослый по возрасту, чьи уголки глаз были до смешного опущены вниз.

Разгоняя вокруг себя пылищу свободной рукой, Хидан не удержался и чихнул, чем вызвал недовольный взгляд Какузу. Хорошо ему, уроду, в маске. А прятать своё прекрасное лицо Хидан считал едва ли не таким же кощунством, как атеизм.

— На заработки идём, — без запинки ответил им Какузу своим низким басом, с облегчением отмечая, что утаить собственные протекторы с перечёркнутым предательским знаком было хорошей идеей. — Мой друг — отличный резчик по дереву. Его талант может пригодиться в вашем селении в отличие от нашего, в котором только разруха да голод.

Хидан глянул на него с усмешкой, но поддержал его гнусное, спонтанное враньё:

— Режу ювелирно. Пью редко. Заглатываю целиком.

Воздев глаза к небу, Какузу потушил в себе вспышку гнева и зудящее желание разбить своему тугодумному напарнику нос. Хидан любил порисоваться при любой возможности — когда надо и когда не надо. А его сортирный юмор не вызывал ничего, кроме жажды выдрать его язык из глотки и скормить пираньям.

— Это вот такой трёхлезвенной косой вы по дереву вырезаете? — с удивлением спросил другой шиноби, самый молоденький из всех, в нелепых круглых очках, но зато в характерном для чуунинов жилете.

— М? Да. Это мой любимый рабочий инструмент, — заверил его нукенин, закидывая косу себе за спину.

— После задницы, — неслышно буркнул Какузу. Как же сильно выбешивал Хидан, думая, что он такой остроумный и сообразительный. Думая, что он искусно врёт. Вообще думать — это не его, совершенно же очевидно.

Хотя, впрочем, преграждающие путь шиноби были не меньшими тупицами, раз так легко поверили лживым словам.

— Что ж, вы можете пройти. Ворота в селение открыты, — слегка поклонились они и исчезли, оставив после себя новые клубы пыли. Мельчайшие её частицы попали в глаза и забились с нос, покрыли тёмные плащи нукенинов липким слоем.

— Я уж думал, что придётся драться, — пробормотал Какузу, окидывая суровым взглядом самодовольного Хидана.

— Резчик по дереву, да? — заржал тот конём. — Как насчёт резчика по телу?

— Сейчас я буду резчиком по телу, если не заткнёшься. Шагай уже, пока не получил пинка для ускорения.

Расхохотавшись снова, Хидан улыбнулся ему весьма доброжелательно и двинулся вперёд, с трудом переставляя усталые конечности. Воображение, рисующее ему скорый отдых, подталкивало его немного ускориться. Но тут Какузу решил обговорить детали миссии, и красочная картинка, где уютный гомон трактира, наполненность желудка и сиденье под задницей, взорвалась на мелкие фрагменты, которые склеить так и не удалось.

***

— Эта курва — куноичи Селения Скрытого в Песке, — монотонно объяснял Какузу время от времени зевающему напарнику. — Она владеет скрытыми техниками, которые заинтересовали Лидера-саму, а значит, он хочет, чтобы мы притащили её живой. Ты слышишь меня, чучело? Живой. Никаких твоих дурацких ритуалов.

— Не богохульствуй, вонючий мешок дерьма! Или я прокляну тебя! — живо разъярился Хидан. Но зато перестал зевать и глазеть с сонливым видом, да и Какузу лишний раз убедился, что тот его слушает, а не мечтает о стаканчике саке.

— Она там на задании и задержится совсем ненадолго, вот потому-то я и тороплю тебя.

— Будет кровавая битва, так? Она сильна?

Плюс Хидана в том, что он вообще не злопамятен. Можно как душе угодно обзывать его, срывать на нём злость, ломая рёбра или снося пустую башку с плеч. Как недавно выяснилось, можно даже нарушить его ритуал, — хотя этим и не стоит злоупотреблять, — но тем не менее гнев из Хидана испаряется также быстро, как и вспыхивает в нём. Скорее всего, суть в том, что у него мозг, как у кальмара, и для того, чтобы записать на подкорку какую-то информацию, он прежде вынужден удалять всё ненужное. Бедный, скудоумный Хидан.

— Живой, напоминаю ещё раз. Ослушаешься, слетишь с катушек, сам будешь объясняться с Лидером-самой или с его этой Конан, — Какузу не сдержал тяжёлого вздоха, искоса взглянув на Хидана. — Мне бы такую полезную бабу, а то ведь ты способен только деньги клянчить да языком молотить беспрестанно.

— Ои-ои! Какузу! Тебе достался идеальный напарник. С таким охуенным телом, таким охуенным лицом и великолепными техниками, которые помогают нам превращать врагов в фарш.

Но наглый и бесцеремонный, как всегда.

— Мы говорим о нашей миссии, а не о тебе. Уймись, Хидан.

К его изумлению, что-то радостно проблеяв, тот стал тыкать пальцем вперёд, и тогда Какузу тоже разглядел за густыми кронами деревьев остроконечную, бордовую крышу ближайшего здания селения ремесленников. Осталось всего — ничего. Скоро они смогут передохнуть и подкрепиться. У них ещё было время на то, чтобы спокойно заночевать где-нибудь, а спозаранку отправиться искать куноичи. Следовало оценить одна ли она или с командой, чтобы затем засесть в засаде в ближайшем лесу и напасть на неё, как только она решит возвращаться в своё родное селение.

— С тебя приличная гостиница, Какузу, — снова сорвался на трёп Хидан. — Как хочешь, но тебе придётся потратиться на номера без тараканов и крыс.

— Ты и «приличное» настолько несопоставимы, что это вызывает смех. Нет разницы, где ты продрыхнешь одну ночь. Я не собираюсь раскошеливаться на дорогую гостиницу. Суточные нам никто не оплачивает, так что засунь свой язык себе в задницу и помолчи.

Но Хидан и «молчание» — вещи не менее несопоставимые, а потому болтовня мудозвона не прекратилась даже тогда, когда лесная тропинка превратилась в широкую дорогу. Спустя ещё какое-то время перед ними оказались распахнуты широкие ворота селения, вход в которое никем не охранялся — непозволительная глупость, за которую кто-нибудь да поплатится.

Отвесив кулаком в солнечное сплетение Хидана, чтобы заткнуть его, Какузу процедил сквозь зубы какое-то очередное оскорбление и, пока тот пытался вернуть себе способность дышать, первым пересёк черту, за которой и начиналась территория их пункта назначения.

Какое-то время они продолжали свой путь молча, не озираясь вокруг и усиленно делая вид, будто здесь не впервые. Мимо них проходили обычные гражданские, носились собаки с радостным лаем, тележечники натужно катили всякий разный груз. Этот населённый пункт представлял собой спиралью закрученные районы с малоэтажными строениями, сверкающими на солнце своими карминовыми остроконечными крышами. И чем глубже к центру продвигались нукенины, тем больше и больше народу лавировало вокруг них.

Наконец, они вступили в торговые ряды, тянувшиеся по обеим сторонам широкой главной улицы. Ремесленники устроили здесь настоящий базар, и чего здесь только не было: и изделия из дерева, и чеканка, и стеклянные предметы, одежда и ткани, оружие и даже еда, которую готовили здесь же, на небольших жаровнях.

— Какузу! Смотри, этот зомби похож на тебя! — вдруг радостно заржал Хидан, тыча пальцем в какую-то детскую игрушку и с лихорадочно горящими малиновыми глазами, оглядываясь вокруг. — Сколько тут всего, а!

— Занесло бабу в рай, — пробурчал себе под нос Какузу, взглянув на него как на психически нездорового, а затем продолжил громче, чтобы тот расслышал. — У тебя такой тонкий юмор, что даже не знаю, когда смеяться.

— Просто ты тупой, — сделал вывод тот и со счастливой улыбкой повернулся в другую сторону к прилавку с кунаями.

— Кто бы говорил, ахо, — вновь буркнул Какузу. Но чуть не заскрипел от злости зубами, когда его напарник вдруг возьми да и направься к палатке с едой. Пахло оттуда, надо сказать, отменно. Да только для начала следовало бы пойти и забронировать какой-нибудь захудалый номер, а уж потом двигать в трактир. Он не планировал покупать уличную еду. Стоило это наверняка недёшево, а отравиться можно было запросто. На такого дурня, как Хидан, это явно не подействует, но самому отвлекаться на сортир не хотелось — времени оставалось совсем немного, и уже с самого ранья следовало отправиться на поиски желанной для Лидера-самы куноичи.

— Позвольте посоветовать вам цукуне из курицы. Соус якитори получился отменным, — с дружелюбной улыбкой обратилась к Хидану продавец из палатки. У неё были забавные близко посаженные глаза и коротко стриженные, рваные, не слишком ухоженные волосы.

— А давай я разберусь без твоей пизды, — нахально заявил ей тот, и Какузу тяжело вздохнул. Кого-то сегодня ждёт трёпка, ведь он даже не дважды предупреждал Хидана быть вежливым и незаметным. Но у сучьего выродка явно дыра в башке размером с дыру в жопе. — Какузу! Гони две монеты! Я куплю себе шашлычков! Ну же блядь! Не смотри на меня так! Я отработаю всё, клянусь Джашином!

Приблизившись и припечатав к прилавку две монеты, оторванные буквально от всех пяти сердец, Какузу таким испепеляющим взглядом посмотрел на Хидана, что любой бы на его месте вырыл себе могилу, закопался и поставил надгробный камень потяжелее. Любой, но только не бессмертный фанатик, грубо вырывающий из руки продавца свой сраный шашлычок и заталкивающий его себе в рот. Ничего, ублюдок, после этого тебе придётся запихнуть туда кое-что другое.

***

— А теперь в таверну! — игриво посмотрел на мрачного напарника Хидан, доев свою проклятую еду и отшвырнув бамбуковую палочку куда-то в сторону.

— Прежде, чем я отведу тебя в таверну, ты должен помыться. От тебя несёт мужиком, а я ненавижу, когда от тебя так несёт. Усёк? Нечего мне аппетит перебивать, — невозмутимо произнёс Какузу, сворачивая к самой невзрачной гостинице, какая только нашлась в окрестностях.

Пожав плечами, сытый и довольный Хидан предпочёл промолчать, чем заслужил одобрительный взгляд от Какузу.

Гостиница была и впрямь уродлива. Тяжёлая входная дверь скрипнула так, что заложило уши, и, оглядываясь вокруг, Хидан скорчил такую откровенно брезгливую мину, что Какузу едва сдержал себя, чтобы не впечатать в неё кулак. Старые, облезлые доски под ногами, корявая стойка, вспухшая местами, как от влаги, и не менее корявая лестница наверх с обтёртыми чужими руками перилами. Хидан, конечно, не рассчитывал на дорогое жильё, зная, какой скупердяй его напарник, но чтобы вот такое убожество. Это даже хуже, чем спать под открытым небом. На улице хотя бы не несёт затхлостью и воздух не такой спёртый, словно в многовековом сортире. Почему же в селении ремесленников находится что-то подобное? Специально что ли создавалось для таких алчных задниц гиппопотама, как Какузу? За такое дерьмо владельцы доплачивать должны посетителям, чтобы у них хоть кто-то останавливался на ночь. Наверняка номера кишат тараканьём.

Пока долбанный казначей их «великолепной» преступной организации клянчил скидку на номер, Хидан с отвращением оглядывался вокруг. Заценил два трупа рыбок, плавающих кверху брюхом в зацветшей воде аквариума на покосившейся полке. Ткнул пальцем в засохшие бутоны двух цветочков, торчавших из серой вазы со сколами по ободку. В этот раз Какузу превзошёл самого себя в своей жадности, потому что номера в подобном месте должны стоить намного меньше, чем тот шашлычок, который Хидан заточил по дороге сюда.

— Идём, — окликнул его тот, и Хидан, отвернувшись от старомодного зеркала, поверхность которого пошла волнами и делала его идеальное тело кривым, с радостью сиганул за напарником. Он мечтал высказать всё, что думает о нём, и желательно в самых ярких красках.

Лестница стонала под ногами. Если бы она развалилась при очередном шаге, Хидан вовсе бы не удивился, ибо на ступени было страшно ступать.

— Ну ты и долбоёб, Какузу, — начал он своё ворчание. — Ты бы ещё канализацию выбрал в качестве ночлежки. Сколько ты заплатил за номер? Владелец хотя бы пообещал отсосать у тебя за то, что мы тут остановились? В следующий раз..

— Завали свой помойный рот, павиан крикливый, или следующего раза для тебя не будет, — и с этими словами Какузу распахнул рассохшуюся, покосившуюся дверь.

Бровь Хидана взлетела вверх, и он, не моргая, уставился на то, что явилось его взору. Это был хостел. Долбанный хостел, потому что на многочисленных кроватях, представляющих собой двухэтажные спальные места, уже расположились четверо каких-то мужиков. Двое из них спали, а двое играли друг с другом в сёги, скрючившись за маленьким, низким столиком и сидя прямо на полу без подстилок. Воняло прогорклым потом.

— Это на хер чё такое? — вырвалось, наконец, из всё ещё пребывавшего в шоке Хидана.

— Ночлежка наша, — сдержанно ответил ему Какузу и шагнул в комнату первым, не удосужившись поздороваться с присутствующими. — Выбирай себе койку, и желательно как можно дальше от меня.

Поставив руку на пояс, Хидан со злым прищуром наблюдал, как тот тащится к самой дальней кровати и, швыряет туда сумку с оружием, забивая место. Сам он оглянулся на незнакомых мужиков ещё раз, а затем двинулся за напарником. Конечно же, раз Какузу настолько охуел, что снял им хостел, Хидан сделает всё, чтобы этот лохматый хлыщ понял, что так делать не следует. Потому-то он занял койку прямо под ним, невзирая на его убийственные зырканья в свою сторону. Пусть хоть все конечности ему поотрывает, но он ни за что, ни за какие коврижки не доставит ему удовольствия храпеть вдалеке, тем более, что его самого этот храп даже успокаивал и давал ощущение надёжности что ли.

— Если хочешь попасть в таверну, иди и помойся, — тихо буркнул ему Какузу, выхватывая из его рук косу. — Снимай давай это.

— Ну уж нет, топай первым, образина. Судя по всему, душевая тут на улице и с холодной водой. Ты выбрал такое жильё, вот и испробуй всё на себе. А я уж после.

Двинув со злости челюстью и сунув рукоять косы обратно напарнику в руку, Какузу заколол его взглядом и отправился вон из комнаты. Хидан лишь криво ухмыльнулся ему вслед. Расстегнул плащ и принялся снимать крепления от троса с пояса. Коса ровненько встала у стены.

***

Какузу вернулся довольно быстро. Он снял с головы свой капюшон, и теперь его влажные тёмные волосы рассыпались по плечам, чем невольно и залюбовался Хидан, развалившийся на кровати и закинувший руки за голову. Беспардонный и нахальный, жадным взглядом он скользил по своему рослому напарнику сверху вниз. Солнце, красным кровавым цветком, увядающее у линии горизонта, пятнами подсвечивало его светлую кожу, проникая сквозь грязные стёкла окон. Казалось, будто бешеный фанатик провёл свой зверский ритуал и багряная маска застыла на его лице. Это выглядело немного пугающе.

— Как водичка, Какузу-чан? — с сарказмом спросил он.

— Вода как вода. Душевые прямо по коридору, — ответил ему напарник, глядя сверху вниз.

Чуть прищурив свои малиновые глаза, Хидан расцепил руки и поднялся, всё ещё испытывая желание говорить. Он явно заигрывал, забывая где находится.

— А тебе идут распущенные волосы. Посмотри на себя в зеркало, как хорош. Зря ты себя так не любишь, что скрываешь их, а тем более носишь этот стрёмный намордник, — он ткнул пальцем на лицевую маску, которой Какузу скрывал сшитые скулы.

— С моей самооценкой всё в порядке, недоумок. Я не баба, чтоб свою грудь в зеркало разглядывать. Сейчас же иди и мойся, иначе я ухожу в трактир один, — грубо отозвался тот, осознавая, что эта болтовня могла затянуться до утра.

Гаденькая усмешка была ему ответом, и только после этого Хидан потопал вон из комнаты, разразившись матами, когда загнал под кожу заносу о корявую древесину двери.

Коридор длинный, узкий и вонючий. Из-за противоположной двери слышался женский смех и визг. За остальными дверями — тишина, а на самых дальних прямо по курсу, как и сказал Какузу, обозначения сортира и душевых на плесневелых табличках. Хидан тяжело вздохнул и зашагал по полулысому паласу с какими-то чудовищными тёмными пятнами по периметру. Такое складывалось впечатление, что этого монстра притащили прямо с помойки, куда его выкинули из какого-нибудь грязного борделя. Передёрнувшись от этих мыслей, Хидан заторопился к душевым. Хотелось поскорее убраться из хостела подальше. Закинуться парой стаканчиков саке, чтобы слегка развезло, и уже было похер, куда возвращаться. Может, даже потрахаться где-нибудь за углом. Всё равно ведь он задолжал Какузу за шашлычок.

А в душевых всё было не менее отвратительное: плитка со сколами, покрытая мерзкой чёрной плесенью, хлипкие двери из ДСП, отгораживающие кабинки; желтеющие, покрытые мерзким белым налётом раковины и покосившийся шкаф с отломанной ножкой, на верхней полке которого стопкой лежали старые серые полотенца в жёлтых пятнах. Ну, блядь люкс.

Разоблачившись почти целиком, Хидан всё-таки не рискнул снять обувь. Мало ли какой грибок тут можно цепануть, ну нах. Он открыл самую первую дверцу кабинки, шагнул внутрь, даже не удосужившись прикрыть её обратно. Хорошо, хоть мыло жидкое, пусть и в проржавевшем флаконе, но так гораздо менее брезгливо. Какузу ответит за все его страдания, ой как ответит, и в уме Хидан придумывал пытки поизощрённее, пока крутил скрипучий вентиль во все стороны, пытаясь понять, как настроить температуру воды. Конечно же, вода не чистая, с примесью ржавчины и пахла так, будто в бак с ней хлорку залили. От этого коже хана, и за это Какузу тоже обязательно ответит. Намылившись и сплюнув грязную воду, от которой словно песок скрипел на зубах, Хидан как можно скорее окатил себя еле тёплыми струями и вышел прямо так, не вытираясь, потому что полотенца не внушали доверия. Всю кожу будто стянуло плёнкой, капли, стекающие вниз, казались мерзкими, холодными слизнями. Он снял с крючка свои вещи и пошлёпал в комнату голышом, немало не заботясь о том, кто его там, в коридоре, мог увидеть.

Когда Хидан заявился в комнату в чём мать родила, Какузу, скрестив на груди руки, просверлил его потемневшим в одно мгновение, гневным взглядом. Он как раз складывал на полку общего шкафа ненужные пока что кунаи, раз уж они всего-навсего собрались в трактир. Все четверо обитающих здесь мужчин с широко распахнутыми глазами пялились на его напарника, а тот, ничуть не смущаясь, отшвырнул одежду в сторону и прошёл к своей кровати, потягиваясь на ходу и собирая пальцами капельки влаги с шеи и груди. Грёбаный выпендрёжник.

— Что стоишь с таким ебалом, как будто член дверцей прижал? — беспечно спросил Хидан, оглаживая ладонью свой упругий зад.

— Что ты вытворяешь, дешёвка? — рявкнул Какузу и даже затрясся от накатившего бешенства. В его зелёных глазах носились серые смерчи бешенства. — Выключай шлюху, а не то проедусь по твоей роже стулом.

— Тебе что-то не нравится, тварь? — тут же огрызнулся его напарник. — Я всегда выхожу из душа голым.

— Выходи хоть раком, когда мы наедине, но это хостел, дегенерат.

— А я блядь просил о хостеле? Я хочу чувствовать себя вольготно. К тому же, моё тело идеально, грех не продемонстрировать его, — совершенно спокойно ответил ему Хидан, шагая мимо шокированных взглядов и продолжая наглаживать себя.

— Тогда оставайся здесь, я не возьму тебя с собой. Может, это послужит тебе уроком. Каким бы ни было идеальным твоё тело, но существуют правила приличия. Я научу тебя им, если твоя мать не научила, — и, застегнув свой плащ, Какузу быстрым шагом вышел из комнаты, оставив голого напарника с четырьмя незнакомыми мужиками в номере.

Какое-то время тот просто стоял и моргал с самым растерянным выражением лица, пока в его мозгу что-то не щёлкнуло. Спустя ещё мгновение по комнате прокатился дикий ор:

— Какузу! Какузу! Вернись! Будь ты проклят Джашином! Вернись, Какузу! — он вдруг заметил, каким взглядом на него таращится высоченный и тощий, как жердь, мужик, и решил выплеснуть весь свой гнев на него. — А ты что блядь уставился?! Давно хуй за щекой не держал?!

Тот со страхом отпрянул и отвернулся.

— Вот я считаю, ты прав, — отозвался с другого конца комнаты толстый парень, щёки которого свисали чуть ли не до плеч. — Если бы у меня было такое красивое тело, я бы тоже ходил голым. Везде. Даже по улице.

— Чё ты сказал?! — Хидан хотел было обрушить своё ужасное настроение и на него тоже, но тут до его мозга дошёл смысл слов, которые, по его мнению, вполне совпадали с его собственными мыслями. — Вот именно! Даже такая туша, как ты, это понимает, но только не долбоёб Какузу! Да покарает его Джашин, да низвергнет он свой гнев на него!

— Считаешь, я очень жирный? — развёл руки в сторону парень, уныло глядя сверху вниз на свой висящий живот, из-за которого и члена-то не было видно.

— Конечно. Если не веришь, вон зеркало, — махнул рукой Хидан, хмурясь и направляясь к своей одежде.

— Вот как ты добился такого тела? Я бы тоже такое хотел, — продолжил своё нытьё жирдяй. — А то на меня совсем не смотрят женщины.

— Ну, хоть в чём-то повезло.

— А у тебя, наверное, от них отбоя нет.

— Слушай, отъебись уже от меня со своими женщинами, а? — психанул Хидан, подбирая с пола свои шмотки и наклоняясь при этом так, что выставил на всеобщее обозрение свои аппетитные ягодицы. — Ешь поменьше и обрети веру в Истинного Бога, и может быть тогда он ниспошлёт тебе такое шикарное тело, как у меня.

Ему следовало бы одеться и пойти поискать Какузу, чтобы не доставлять этому жлобу удовольствие попивать саке в одиночку. Мудак серьёзно думал, что он, Хидан, будет покорно сидеть и ждать его возвращения? Выкуси, блядь!

========== Свидание Хидана ==========

Сумерки всё сгущались, разливая в воздух оттенки приближающейся ночи и даруя расслабляющее, успокаивающее напряжённые нервы умиротворение. Это чувство напрочь лишало мыслей о задании, о нужном и должном, о непутёвом напарнике, чёрт его дери. Даже о приятном звоне монет сейчас не вспоминалось. Цикады начали свой жёсткий стрекот, прорезав затухающие звуки уличной оживлённости. Влажный воздух благоухал сладким ароматом жимолости и лип к коже неприятной плёнкой. Несмотря на «детское время» многие жители спешили по домам, и то в одном, то в другом окне зажигался тёплый свет, а фонарные огни были так холодны и тусклы, что брести под ними было неприятно. Но дело было, конечно, не только в этом.

Ощущая позади чьё-то присутствие, слежку чьих-то глаз, Какузу вновь напрягался всё сильнее с каждой новой секундой. Это мерзкое ощущение чужого наблюдения становилось отчётливее, концентрировалось прямо на затылке, и в какой-то момент нукенин, оказавшись напротив узкого, глухого переулка, резко развернулся, чтобы застичь сволочь врасплох. Перед ним стоял, ясное дело, Хидан. Улыбался своей дебильной кривой улыбочкой и молчал.

— Кажется, я сказал тебе остаться в номере, Хидан, — грозно произнёс Какузу, глядя в глаза напарника, зловеще сияющие бликами от отсветов фонарей.

— Я был обязан слушаться тебя, старая калоша? — в ответ абсолютно охальная улыбка.

Хидан был без косы. В расстёгнутом почти до пупа плаще, как обычно. Да ещё и без штанов. И ухмылочка его раздражала так сильно, что хотелось стереть её с лица, разнеся пол башки парой точных ударов. Наказать за то, что тот поплёлся за ним после того, как Какузу однозначно дал понять — он пойдёт пить саке один.

Грубо схватив напарника за шкварню, Какузу втащил его в проулок и шмякнул хорошенько затылком о стену дома, придавливая локтем шею в районе кадыка.

— Лучше не нарывайся, — озвучил он угрозу. — А иначе пожалеешь.

Но через мгновение, тем не менее, отпустил, с удовольствием глядя на то, как потирает себя пальцами Хидан да пытается сглотнуть застрявшую в горле слюну. Торжество его длилось недолго — ублюдок быстро восстанавливался после таких незначительных повреждений. Всего полминуты, и его слегка хриплый голос снова был готов ввинчиваться в многострадальные уши Какузу.

— Высечешь меня своими ёбаными нитями? — ещё одна проклятая ухмылка, и Хидан сорвался на смешок.

— Посмотрим, как ты сейчас поржёшь.

Более церемониться Какузу не стал. С него хватит. Схватив напарника за руку, он с такой силой вывернул её, что раздался неприятный хруст, а Хидан тут же коротко взвыл, поменявшись в лице.

— Больно же блядь! Мог бы и понежнее! — выкрикнул он.

— Я тебе покажу понежнее, выродок, — сложив печати, Какузу в мгновение ока активировал технику «Земляное Копьё» и, как следует размахнувшись, врезал ему кулаком по левому плечу, выбивая из сустава и дробя одним ударом кость. Вопль Хидана звучал для него музыкой. Чакра по-прежнему гудела в руке, а голова гудела от злости и ора, заглушающего стрекот цикад. Сжатые в кулак, напряжённые пальцы слегка подрагивали, словно им было мало свершившегося насилия. — Будешь знать, как расхаживать голым там, где не просят. Будешь знать, как ходить туда, куда не зовут.

— Ксо! Мне больно, мразь! — болезненно скривившись, Хидан двигал плечом. — Пока я дождусь, когда ты меня позовёшь, я уже покроюсь паутиной. Давай, ну, скажи, что я самый охуенный. Я сразу же расстегну плащ.

— Хочешь, чтобы я отодрал тебя в этой подворотне?

— Мне уже похер, веришь? Взгляни на мои яйца, и всё поймёшь.

— Чёртов эксгибиционист. У тебя и правда под плащом ничего нет?

— А ты проверь.

Отодвинув край плаща Хидана, большая ладонь Какузу бесцеремонно пролезла и стиснула аппетитный, упругий зад. Мгновенно забывая о боли, тот довольно заурчал и, подавшись ближе, прикусил ухо своего напарника. Хидан всегда вспыхивает мгновенно, как спичка поднесённая к огню, стоит только руку в трусы засунуть. Да и всё его тело — сплошная эрогенная зона. Только тронь. И чего уж кривить душой, Какузу нравится его ненасытность, его желание трахаться во всевозможных местах, будь то лес, грязная подворотня, где ссут кошки, или центральная площадь города. Нравится его безупречное тело, гибкое, гладкое, с прокачанными мышцами. Такого тискать — одно удовольствие, почти такое же сильное, как-то, которое возникает, когда держишь кейс, полный денег. Только за деньги приходится хорошенько впахивать, а Хидан достаётся ему бесплатно. Ну почти, если не считать выжженные собственным гневом нервные клетки, да вечные просьбы что-нибудь купить.

Ловкие пальцы напарника потянули за чёрную маску, желая содрать её, но Какузу понимал, что времени нет для дурацких прелюдий, поцелуев, которых тот так жаждет. Хидан — натура страстная, и это касается всего — неважно секс это или битва. Но пусть прибережёт свою страсть для последнего, сейчас только быстрый акт, и всё.

Он развернул его к себе спиной, едва ли не впечатывая лицом в шершавую стену. Хидан тут же подался к нему, задирая здоровой рукой плащ повыше, буквально приглашая взять себя, как уличная девка. Его прошивала дрожь. Всё тело было невозможно горячим и пылало вожделением, окутывающем кожу жаром, словно чакрой. Грубые ладони Какузу не переставали тискать сексуальный зад, виляющий от жажды вторжения и буквально насаживающийся на пальцы. Возбуждение обжигало обоих, его аромат мускусом витал в душном, безветренном воздухе.

— Давай же, сука, вставь мне, — умоляющий тон Хидана подвиг Какузу достать член и приставить его к чужому заду.

— Скажи, что впредь будешь слушать меня, Хидан. Иначе я брошу тебя здесь.

— Д-д-аа, бля-адь.., — шептал тот, глуша слоги сиплым и тяжёлым дыханием. — Буду. Быстрее же.

Какузу ухмыльнулся, но всё же не стал просить больше и одним сильным толчком насадил его на свой огромный херище, заставляя взвыть и прогнуться в спине. Почувствовал, как горячее пульсирующее тепло плотно охватило его налившийся кровью орган — никакого сопротивления. Всё давно разработано и раскрывалось безо всяких проблем, которые обычно так ненавидел Какузу. Останавливаться он и не думал. Мешкать в этом деле никогда не любил.

Толчки были грубыми, хаотичными, без единого ритма, но с каждым новым движением Хидан ощущал, будто член вбивается в него всё глубже и глубже. Его собственные отрывистые крики становились громче, и никто и не помышлял закрыть ему рот. Он чувствовал возбуждённое сопение сзади, чувствовал, как тяжёлые яйца любовника шлёпают по заду. Искры буквально сыпались из его глаз. Это не было похоже на ритуальную эйфорию, но, Слава Джашину, Бог Смерти и Хаоса, одобрял плотские утехи, потому что после Джашина Хидан любил только секс. А секс — это экстаз. Особенно такой, когда ебали мощно и беспардонно, вбивая конский хуй, словно гвоздь в стену.

— Как же.. а-аах.. как же это.. охуенно.., — шептал он, словно читал молитву и, погрузив пальцы левой руки ему в волосы, Какузу с силой сжал их, срывая новый болезненный стон.

Хидан собрал языком бисеринки влаги, образовавшиеся на верхней губой, и прикрыл глаза. Наслаждение гуляло в теле извивающимися, юркими, тёмными нитями. Шершавые пальцы жадно впивались в его бёдра, оставляли синяки. Чёртового кислорода не хватало, а жар, что жёг всё его тело, казалось, плавил кости. Что-то невнятно простонав, он схватил свой собственный член и принялся надрачивать его, ощущая, как хер в заднице напрягается всё сильнее и сильнее. Какузу больше не мог сдерживаться. Хидан чувствовал это сейчас, как и каждый раз до этого. Спустя мгновение внутрь выстрелило, и сперма потекла по ногам — воистину конская доза, как раз для такого конского хера.

Член был всё ещё внутри, пока не опал, и сквозь пелену экстаза, Хидан сжал его посильнее, заработал рукой стремительнее, чтобы в следующие секунды кончить самому. Он сделал это с таким протяжным стоном, что Какузу едва не потерял одно из своих сердец, внимая этому музыкальному звуку.

— Ты наверняка переполошил всю улицу, недоумок, — хриплым, надсадным голосом промолвил тот, всё ещё прижимая любовника к себе и не давая ему шелохнуться.

— Похуй, — просто ответил Хидан, отклоняясь назад и прислоняясь к надёжному, крепкому плечу своего напарника.

***

С самого раннего утра, едва солнце показало из-за горизонта свой золотой бок, Какузу растолкал Хидана, что спал под одеялом, как водится, абсолютно голым. Хостел, не хостел — никакого чувства стыда, никаких моральных устоев и никакого уважения к окружающим. Ублюдок был разгорячён и взлохмачен, как после хорошего секса, и у Какузу, к его собственному неудовольствию, снова поднялся член, а трахаться совершенно не было времени. Так что настроение его было безнадёжно испорчено, и кто-то должен был за это поплатиться. Зубы заскрипели, глаза вспыхнули яростью. Не сдержавшись, он сжал свой кулак до хруста в фалангах пальцев и, отведя его назад, со всей дури впечатал его в хиданову скулу. Полоумный фанатик моментально проснулся и коротко взвыл, схватившись за лицо и сверкая взбешённым взглядом.

— Каког.., — доорать, конечно, не успел. Какузу, решив, что не стоит будить всех, кто дрых в этой комнате, вытащил из-под башки Хидана подушку и накрыл ею его крикливый рот.

— Тихо, Хидан, — прошипел он ему в лицо всё ещё во власти раздражения. — Тихо, и я уберу подушку. Ты будешь молчать?

Тот невнятно кивнул, ну а, может, просто дёрнул головой с психу, потому что, едва Какузу убрал подушку, разорался благим матом и лягнул напарника в живот. Это был несильный удар, нанесённый из чувства мести, а не со злости, так что Какузу, пошатнувшись, смог устоять на ногах.

— Пока ты дрых, — пробасил он, — я уже добыл нужную информацию. Одевайся, я жду тебя внизу, сучий выродок, — и развернулся, зашагав на выход. Дверь громко хлопнула.

К счастью, из одежды у Хидана было не столь уж много предметов. Натянув бельё, штаны, обувь и неизменный плащ их организации, чёрный, с алыми облаками, как символ «Акацки», он большое количество времени потратил на то, чтобы укомплектовать себя оружием и закрепить на поясе катушку с тросом от своей любимой косы. Посетил напоследок уборную и, помолившись прямо на ходу, спустился по развалюхе — лестнице вниз, где его заколебался ждать напарник.

— Как всегда медлителен, Хидан, — проворчал Какузу, недобро взглянув на него.

— Съешь хуй, Какузу, — в своей развязной манере ответил ему тот.

Селение просыпалось, нарушая хрустальную утреннюю тишину гулом суеты и весёлым гомоном. Ночью прошёл дождь, и влажный воздух искрился в лучах рассветного солнца. Вдоль улиц плелись дети. Они явно направлялись на обучение, судя по их унылым, безрадостным лицам — так им и надо, проклятым соплякам. Уже хотя бы потому, что они мешали под ногами, Хидан хотел их убить, но, к ещё большему своему раздражению, не мог сейчас себе этого позволить.

Нукенины свернули на оживлённую улочку, где открывали свои мастерские ремесленники, и направились к гостинице, в которой по последней информации остановилась нужная им куноичи. Необходимо было выследить её, чтобы начать действие.

— Её имя Ито Гарацу, и она, по словам Лидера-самы, использует Стихию Земли и Стихию Огня, — монотонно, негромко объяснял Какузу. — С помощью высоких температур она выплавляет песок в стекло. На этом хидзюцу и основаны её техники.

Это более чем устраивало Хидана. Чем сильнее, тем интереснее. Огорчало лишь то, что нельзя было убить сучку и принести в жертву Джашину, но такие задания были не в новинку. Придётся лишь принять грех на душу и помолиться о прощении. А затем принести в жертву кого-то другого.

— Повеселимся, Какузу, — криво ухмыльнулся он. — Есть ещё что-то, что я должен знать?

— Желательно, чтобы ты выучил хотя бы пару кандзи, остолоп. Или таблицу умножения.

— Какузу! Какого хера ты так говоришь?!

— Тише.

Хидан остановился, напоровшись на предостерегающий кулак напарника и замер, проследив за его взглядом. Там, вдалеке, в тенистом коридоре, который образовывали стены двухэтажных домов и жухлые кроны деревьев, стояли трое шиноби, включая одну куноичи, и вели вялую беседу. Девушка улыбалась, крутила на пальце кунай, а мужчины что-то объясняли друг другу.

— Наша манда? — бесцеремонно спросил Хидан и принялся разминать с хрустом шею.

— Ито Гарацу, — подтвердил Какузу, оглядывая её роскошную чёрную шевелюру, собранную в хвост, подтянутую фигуру, облачённую в бежевые штаны-шаровары и в короткий топ с сетчатыми напульсниками на запястьях. — Как выяснилось, ей придётся задержаться здесь на неделю по соглашению, а мы не можем столько ждать. Понимаешь, что это значит?

— Я не выдержу ещё одну ночь в нищебродском хостеле.

— Хидан, к вечеру ты должен будешь увести её за пределы селения минимум за десять миль.

— Нет проблем, — усмехнулся тот, хватаясь за косу, и смачно сплюнул на дорогу. Он всегда был готов надрать кому-нибудь зад, а особенно серьёзным противникам.

— Ты меня не понял. Без применения силы. Мы не можем поставить на уши всё селение, догоняешь? Это должно быть максимально скрытно.

Конечно же, Хидан не догонял. Пялил на Какузу свои малиновые глаза, приподняв левую бровь, но никак не мог въехать, о чём же ему толкуют. Без применения силы — это вообще как?

— Что ты имеешь в виду? — переспросил он, наконец, когда понял, что напарник молчит, потому что даёт ему время самому всё обдумать, но думать-то совершенно не хотелось.

— Прикинься её поклонником, позови на свидание. Я учить тебя должен, олух?

Глаза распахнулись. В них смешались шок и ужас, брезгливость и презрение, отвращение и возмущение — все самые нехорошие чувства, какие только можно себе представить. Хидан стоял, будто парализованный и немой. Всегда бы так, ведь зрелище прекрасное.

— Чё блядь? — вырвалось у него наконец.

— Понимаю, что отправлять бабу к бабе — извращение, но из нас двоих только у тебя есть шансы, что она клюнет. Отправляйся. Не хочу запороть миссию, Лидер-сама обещал хорошее вознаграждение за девчонку.

— А не пойти бы тебе на хуй вместе с ебучим Лидером! — громче положенного заорал Хидан, содрогаясь от бешенства, и Какузу, отделив свою руку и запустив её при помощи серых нитей вперёд, впился пальцами в горло напарника, сжимая его так, что мгновенно перекрыл недоноску доступ к кислороду. Хидан дёрнулся, захрипел, но, на своё счастье, довольно тихо. Побледнел ещё сильнее, хотя, казалось бы, куда ещё. И перехватил чужую руку, пытаясь отодрать её от себя.

— Прекрати вопить, — рявкнул Какузу, слегка ослабляя хватку. — Если я останусь без награды, ты отправишься в ад. Я разорву тебя на клочки и скормлю твои жалкие останки грязному воронью, а головой буду месяц играть в футбол, — лишь озвучив угрозу, он отпустил его, втянув нити обратно и возвращая свою руку на место. — Топай к ней. Или пойду я.

— Охуел? — Хидан судорожно заглатывал воздух открытым ртом, перемешивая шёпот с болезненными хрипами. — Так я тебя и пустил к этой пиздище!

— Как я и думал. Тогда будь обходительным и вежливым с ней. И застегнись, убожище, не в бордель идёшь, — словно проявляя неслыханную заботу, Какузу дёрнул вверх за подвеску замка от плаща, чтобы скрыть обнажённую грудь своего психованного напарника. — Без матов. Без косы. Очаруй её и назначь свидание в лесу на закате.

— Как в последний путь отправляешь, — со злой усмешкой ответил ему Хидан и передал свою косу, как нечто ценное.

— Давай, ублюдок. Без лишнего шума.

— Я бы предпочёл резню, чем кадрить эту корову, — фыркнул фанатик ему в ответ, после чего вышел из тени под яркие солнечные лучи, делая как можно более нахальный вид.

Двое шиноби схватились за свои кунаи, напрягаясь телами, вставая в защитные стойки. Они явно находились здесь для того, чтобы охранять куноичи, которая, в свою очередь, сопровождала какого-то важного человека из этого дома, пожелавшего быть под её защитой. Но Хидан даже не взглянул на них, убогих и невзрачных. Впрочем, тупая пизда нравилась ему ещё меньше, и если бы не угроза меркантильного хрена Какузу о том, что тот сам потащится с ней флиртовать, чёрта с два бы он вообще сделал, то что делал теперь. Нужно было каким-то образом схватить её, притащить к Лидеру, а там, глядишь, он на радостях разрешит расхерачить какую-нибудь крохотную деревушку, где найдутся жертвы, достойные Великого Джашина.

***

— Охренеть, какая деваха! — в хамской манере начал он ещё издалека, и Какузу шлёпнул ладонью себя по лбу, находясь в своём тёмном укрытии. Дурачина Хидан понятия не имеет, как нужно обращаться с женщинами. А если взять во внимание полный провал в его воспитании, то на выходе получился грубый, развязный псих, который совершенно точно не сможет осуществить то, что ему доверили. Надо было идти самому, даже если внешний вид никак не располагает к знакомству с юными, красивыми женщинами. Но, может быть, и то было бы больше шансов, чем это. — Как тебя зовут?

— А ты кто такой? — серьёзно переспросила его Гарацу без тени улыбки.

Она, в отличие от своих напарников, выглядела куда более расслабленной. Может, была настолько уверенной в своей силе и способностях. Или просто-напросто являлась любопытной дурой. Но продолжала свободно крутить кунай на пальце, прожигая подкатившего к ней незнакомца пристальным взглядом тёмных глаз. Она оценивала его.

— Я — местный ремесленник б.., — тот осёкся, прикусив язык и не давая мату сорваться. — Резчик по дереву. Моё имя Хидан.

— Что-то ты не очень похож на резчика по дереву, — вмешался в разговор один из сопровождающих девушку шиноби. Джонин подозрительно щурился и прятал в рукаве приготовленный на всякий случай сюрикен. — Ремесленники носят такие плащи?

— А ты похож на кусок говна, я же тебе в упрёк не ставлю, — нервно огрызнулся Хидан, не сдержавшись, но к своему изумлению не увидел на лице куноичи ничего, кроме равнодушия и невозмутимости. Мужик же, наоборот, явно обозлился. Наверное, мог бы полезть в драку с намерением заставить взять свои слова обратно. Но, ощерившись от таких оскорбительных слов, не успел ничего произнести в ответ, как куноичи перебила его:

— Моё имя Гарацу. Я не местная, если ты заметил по моему протектору, — она легко коснулась пальцем повязки с символом Селения Скрытого в Песке на своём лбу. — И здесь ненадолго. Что ты хотел?

Да ничего он блядь не хотел! Вырубить ногой по темечку и утащить волоком за волосья в Селение Скрытое в Дожде на поруку Лидеру. Что можно хотеть от этой пизды в принципе? Однако он помнил, что должен отыграть свою роль, как можно лучше, хотя бы для того, чтобы Какузу не тёрся рядом с ней. Ревность ли это была или что другое, но Хидану даже представлять было непереносимо, что сучка будет стоять и пялиться на его напарника. Случись это, и они бы точно провалили чёртово задание — он изрезал бы её в лохмотья своей косой.

— Иду, смотрю, краля стоит с жопой охуенной. Подошёл познакомиться, пригласить погулять по окрестностям, — он как можно обаятельнее улыбнулся, как тогда, когда что-то клянчил у Какузу. — Ты как? Согласна?

Девушка по-прежнему пристально смотрела на него, но ничего не отвечала. Нет, на дуру она не была похожа, однако Хидан всё равно чувствовал к ней сильную неприязнь. Ему казалось, что она считает себя лучше его, тогда как это не могло быть хотя бы потому, что у него есть хуй, а у неё — нет. И к тому же она явно не религиозна. Безбожница так и нарывалась на проповедь. И он устроит ей её, как только они выйдут за ворота этой задницы, гордо именуемой Селение Ремесленников.

— Гарацу-сан, ты же не собираешься идти с этим хамлом? — с чувством глубокого опасения воскликнул один из её сопровождающих, тот, кто и заподозрил Хидана во лжи. Уебать бы его техникой укрепления Какузу «Земляное Копьё», когда мощь физической атаки становится разрушающей. Хидан вчера испытал её на себе.

— А не хочешь ли ты лизнуть мою залупу?! — вновь не сдержался «резчик по дереву», мгновенно поворачиваясь к нему и испепеляя его своим взглядом. — Да покарает тебя Джашин, да отвернёт он от тебя своё око, оставив в пучине греховности и безверия!

— Джашин? — вдруг отозвалась куноичи, прищурив глаза.

— Я приверженец Джашинизма, — твёрдо ответил ей Хидан. — И проповедник Истинной Веры.

Он не ожидал от такой еретички ничего хорошего. Ждал, что её лицо перекосится от страха или гнева, думал, что она грохнется в обморок или нападёт, но случилось немыслимое — похоже, девке это даже пришлось по душе. Внезапно она проявила интерес к его словам, не обращая внимания на округлившиеся глаза на лицах своих сопровождающих шиноби. Приблизилась к Хидану, раздвигая в улыбке губы, и заявила сокровенным полушёпотом:

— Не подумала бы, что ты религиозен. Но мне было бы очень интересно узнать о твоей религии побольше, ведь я как раз ищу для себя нечто такое, чтобы., — она взмахнула длинными ресницами. — Так мы идём или нет?

— Ага, идём. Сайонара, крестьяне! — взмахнув рукой на прощание, крикнул мужикам Хидан и не сдержался — показал им два средних пальца.

***

Они побрели вперёд, направляясь на самую оживлённую улицу, и Хидан, проходя мимо Какузу, скрывшегося в тени дома, зыркнул на него испепеляюще. Хорошо ему, лохматому скоту, а Хидану придётся развлекать какую-то шмару, лицо которой прекрасно бы смотрелось на его косе. Он понятия не имеет, как соблазнять женщин, да ещё и зазывать на свидание в ближайший лес. Сиськи что ли ей надо щупать или лить в уши, какая она раскрасавица? Какузу ответит за это. И Лидер ответит. Он проклянёт их всех, призовёт Джашина покарать этих грешных, нечестивых безбожников. Великий Бог никогда не протянет им длань свою и не возьмёт под покровительство таких, как они.

— Пойдём в какой-нибудь ресторан? У меня с утра не было во рту ни крошки, — настойчиво заявил Хидан, чувствуя, что весь его нрав рвётся наружу, и скоро он пошлёт её нахер или хорошенько отвесит по надменному ебалу.

— Я предпочитаю вегетарианскую пищу, — оповестила она. — Здесь есть такие рестораны?

— Кто с утра овощами закидывается? Я хочу как минимум мяса и, желательнее всего, острого. Вчера мне так и не довелось поесть свиных рёбрышек. Где тут подают лучшие?

— Но это же ты местный, — возразила Гарацу, пытливо взглянув на Хидана из-под длинных ресниц.

— А.., — тот криво усмехнулся. — Я недавно переехал, ещё не в курсе, где тут и что, поняла?

— Тогда пошли в «Укай-тей». Там подают и мясо, и овощи, — миролюбиво предложила куноичи и сунула кунай в примотанную к бедру сумочку для оружия. — Согласен, Хидан-сан?

Того передёрнуло. Ещё он не ел в обществе этой мандавошки. Так и кусок в горло не полезет, будь она неладна.

Солнце поднималось с востока, заливая Селение ярким, золотистым светом, дробилось на лучи, проскальзывая сквозь рейки крылец, и заглядывало в окна домов навязчивыми пятнами, что бликами отражались от мытых стёкол. Было тихо, только тёплый южный ветер изредка гнал пыль по дорогам, да шумел в блёклых кронах деревьев. С другой стороны улицы слышался лай собак, птахи щебетали где-то над головой. До главной улицы издалека доносились запахи уличной еды, и скоро Хидан услышал недовольное урчание в своём животе.

— Джашин не учит воздержанию? — полюбопытствовала Гарацу, напоминая о своём существовании, и Хидан бросил на неё невольно раздражённый взгляд.

— Как раз наоборот. Мудрость Джашина-самы не имеет границ, и он понимает, что это не приведёт ни к какому результату. Очищения души не постичь таким глупым способом, да будет тебе известно. Его постигают лишь выстраданной болью во время ритуала, когда ощущаешь её, чужую, на себе каждой клеткой своего организма, когда она объединяет жертву и жреца и приближает обоих к смертельной агонии. Общей смертью ты ставишь точку, и разум проясняется, а душа постигает просветление. Блядь, ну неужели не понятно?

— Тогда почему ты до сих пор жив, Хидан-сан?

— Кто следует заповедям, того не коснётся тень Смерти. Я бессмертен, твою мать.

Он сам не осознал, как был втянут в разговор о религии и Джашине. Гарацу не походила на тех трусливых неверных, что приходилось встречать Хидану ранее, бежавших, сверкая пятками, стоило им заслышать о Кровавом Боге. Но и не была она похожа на атеистов, как Какузу, которые хотели класть хуй на любых богов вообще. Она слушала его очень внимательно, внимала его речам о догмах, кивала и задавала вопросы, особенно её интересующие, давала ему быть в такой непривычной роли проповедника. Может от того, а может и нет, но Хидан совершенно не обратил внимание на её предпочтение в еде, на то, как быстро ей удалось сблизиться с ним, и на то, что она взяла его под руку, пока его проповедь прославляла Истинного Бога. Ему и невдомёк было, каким образом они оба после ресторана оказались на горизонтальной крыше самого высокого из домов, представляющей собой площадку, откуда просматривалась часть Селения.

Люди внизу сновали туда-сюда, из труб некоторых мастерских шёл дым, тут же разгоняемый усилившимся ветром. В узком проулке пятеро детей играли деревянными сюрикенами и пытались кинуть их в невидимую цель на стене. Две драные кошки на противоположной крыше ластились друг к дружке, а прямо под ними женщина в льняном переднике развешивала на верёвке белоснежное бельё.

— Как же жарко, заебало, — не выдержал Хидан, с негодованием расстёгивая свой плащ так, как ему было привычно. Он плюхнулся на скамью, лениво вытянул ноги и провёл ладонью по совершенной укладке своих светлых волос.

Амулет сверкнул в лучах полуденного солнца на голой его груди. Гарацу, не сводя с него глаз, присела рядом, и пальцы её, словно против её же воли, потянулись к металлическому символу в виде перевёрнутого треугольника, окольцованному тонким кругом.

— Амулет Джашина, — завороженно произнесла она, но Хидан одним ловким движением перехватил её руку и сжал пальцы сильнее, чем положено.

— Клешни убрала, — угрожающе произнёс он, глядя ей в глаза и хмуря тонкие брови. — Это святотатство — трогать чужие религиозные символики.

— Но мне нравится, — невозмутимо ответила девушка, даже не пытаясь освободить свою руку из захвата. — Так же сильно, как.. мне нравишься ты, — и не успел Хидан издать хоть звук, как она прижалась к его губам своими, тут же настойчиво проталкивая язык ему в рот.

Глаза Хидана в ужасе распахнулись. Он попытался вдохнуть ртом воздуха, но кислород попал к нему лишь через нос, отчего ему пришлось вдохнуть шумно и жадно. Пальцы разжались, выпуская чужую руку и, прежде, чем он успел оттолкнуть Гарацу от себя, она сама отстранилась, с самодовольной заинтересованностью глядя на шокированного спутника.

— Ты когда-нибудь целовался, Хидан-сан? — спросила она его, игриво накручивая на палец кончик своих волос, собранных в хвост, и взгляд её был слишком проницателен для того, кто только что отдался во власть своей страсти.

Хидан пыхтел ещё несколько секунд, не сводил с неё глаз, горевших возмущённым пурпуром. Тонкая прядь, выбившись из безукоризненной причёски, упала на лоб.

— Я блядь жрец, какого хера? — мучительно скривившись, выдавил он и зажал рот ладонью. Его глаза по-прежнему выражали что-то среднее между шоком и ужасом. От былой расслабленной позы не осталось и следа.

— Хочешь, я научу тебя вещам поинтереснее, нежели поцелуи, Хидан-сан? — неожиданно кротко произнесла она, опустив голову и пряча лукавую улыбку. — Может, встретимся у тебя дома? Где ты живёшь?

Он был готов взорваться, как мелкий камикадзе Дейдара. Как же сильно ему не хватало сейчас косы, которой он с удовольствием махнул бы, снимая со шлюхи скальп. Его тошнило. Во рту чувствовался противный привкус, будто он только что отведал хорька. Или облизал бортик унитаза. Если он сейчас не уберётся отсюда, его стошнит прямо на наглую бестию.

— На хер дом. В одиннадцати милях отсюда, к северо-западу от пустыря, в лесу, есть заброшенная хижина. Встретимся там на закате, — перемежая слова с шумными вздохами, буравя девушку глазами, — промолвил Хидан, не прекращая кривить лицо.

— В одиннадцати милях? — удивлённым тоном переспросила она, хлопнув веером ресниц. — Но почему так далеко?

— Потому что я слишком религиозен, — съюлил в ответе Хидан, вскакивая на ноги и быстрым шагом направляясь к краю крыши, чтобы спрыгнуть и съебаться отсюда как можно дальше.

***

Казалось, внутренности просились наружу. Держась за грязную стену какого-то дома, Хидан блевал, блевал и блевал с ощущением головокружения от накатившей слабости, чувствовал, как дерёт его глотку, как застывают слёзы в глазах. Он задыхался от того, что желчь встала комом в горле и забилась в нос. Утирал свободной рукой покрытый испариной лоб, пытался пригладить взлохмаченную причёску, которая ещё недавно выглядело совершенно. И едва не заблевал свой амулет, свисавший с шеи, пока не додумался перекинуть его назад.

— Что сожрал, недоносок? — услышал он будто издалека голос Какузу, но сукин сын стоял рядом и равнодушно пялился на то, как отвратно выглядел сейчас Хидан, потому что последнего всё ещё рвало всем тем, что он съел на завтрак.

— Мхгхс-с.. ука.. Я тебя убью,.. мразь, — с трудом ответил ему тот, пытаясь не свалиться прямо в лужу с содержимым своего желудка, сильнее вцепляясь в стену пальцами.

— Ты сделал всё, о чём мы договаривались? Только скажи, что провалился, и я тебя убью. Помни, что я всё ещё держу твою косу.

— Ид.. ид-ди ты.. иди на хуй, — прохрипел Хидан, поднимая на него свои глаза, покрытые паутиной красных капилляров.

— Хидан, — угрожающе взглянул на него Какузу, но напарник с глухим мычанием вновь склонил голову и продолжил блевать, хотя, казалось бы, уже совсем нечем. Из него шла одна желчь, и больше ничего, и бессмертный фанатик впервые в жизни пожалел о том, что не может сдохнуть.

Едва закончились его мучения, Какузу помог ему выпрямиться. Удерживал его, крепко стискивая одной рукой за талию, а другой — приобнял за плечо.

— Она меня поцеловала, — жалко выдал Хидан, утирая рот потной ладонью, и чувствуя, что от одного воспоминания об этом у него начинается новый прилив тошноты. — Засунула свой грёбаный язык мне в рот, — его губы в отвращении скривились.

— И всё? — равнодушно переспросил Какузу, будто у него вовсе не было сердца.

— И всё?! — впадая в бешенство и отталкивая его, завопил Хидан. — Эта мерзкая сука засунула свой противный, скользкий, поганый язык мне в рот, а ты, проклятый оборотень, спрашиваешь «и всё?!». А что может быть хуже этого?! — с каждой секундой его крики становились всё громче. — Может, ей надо было показать мне свои сиськи, чтобы я совсем блядь ослеп?! Или засунуть мою руку себе между ног, и тогда я навечно остался бы с моральной травмой?! Я убью её, Какузу! Буду колоть штырём, пока не проделаю сто дырок, а потом отсеку все конечности косой и начну с языка, чтоб она.., — озвучить всё до конца он не успел, потому что Какузу, стиснув зубы и перехватив рукой его волосы, потащил брыкающегося и пытающегося освободиться напарника прямо к лохани с водой, что стояла возле дома напротив. Он одним сильным нажимом заставил его буквально бухнуться на колени и окунул его голову в воду на мгновение.

— Остыл, ублюдок?

Фыркающий и откашливающийся Хидан, сплюнув воду, попытался врезать ему кулаков по коленной чашке, но Какузу уже разжал руку, отпуская его и его многострадальные волосы, с которых тонкими струйками стекала вода прямо за шиворот плаща. Она бежала и по его лицу, словно истеричные слёзы, несмотря на перекошенную, невротическую улыбку. Это действительно помогало, когда психованного фанатика клинило.

— Не ревнуешь меня к ней? Я мог бы трахнуть её, она запала на меня, — промолвил он уже гораздо спокойнее.

— Я не ревную бабу к бабе, Хидан. Судя по твоей реакции на её поцелуй, от секса с ней ты бы сдох, невзирая на своё бессмертие. Хочешь, дам отсосать, пока ты на коленях? Может, полегчает?

— Соси себе сам, — Хидан стал тяжело подниматься. — А мне нужно помолиться. Отдай косу.

И забрав своё оружие, он побрёл вдоль улицы, приглаживая мокрые волосы свободной пятернёй. Ему и вправду требовалась молитва, чтобы отрешиться от мирского, от суетных проблем и настроиться на битву, которая ожидала его на закате.

========== Битва ==========

Острые верхушки елей кололи жгучий, раскалённый бок солнца, и ветер носился где-то в кронах деревьев, а внизу, ближе к земле, воздух казался нестерпимо застойным и удушливым — дышать было тяжело, словно лёгкие забились песком. Но продлится это недолго. Когда солнце скроется за горизонтом, лес остынет, погрузившись во тьму, и настанет долгожданная прохлада. Схоронившись в сумрачном чреве, нужно будет убраться отсюда поскорее, унося с собой свою жертву — куноичи Селения Скрытого в Песке. Давно пора, ведь в этом краю нет достойных шиноби, за голову которых платят бабки, а это значит, поживиться здесь совершенно нечем.

Стоя на толстой ветке дерева, Какузу разглядывал пустошь, расстеленную вдали по правую руку, то и дело отводя глаза в сторону Селения Ремесленников, чтобы заметить оттуда движущийся объект. Пока всё было тихо. Даже Хидан, чья застывшая тень чернела на фоне залитой пламенем заката травы, примолк, облокотившись о стену заброшенной хижины. И никакого бубнежа снизу, и никакого чириканья птиц.

— Эй, Какузу, не вздумай ссать сверху.

Рано радовался. Этот юродивый способен заткнуться лишь на полминуты.

— Если она не придёт, я ещё не то с тобой сделаю, Хидан.

— Придёт, — донёсся снизу самодовольный голос. — Клянусь Джашином, она меня чуть прям сразу не завалила. Да ты и сам знаешь, какой я охуенный.

— Не бахвальствуй, ахо.

— Мне даже делать ничего не пришлось, шлюха сама вешалась мне на шею, — тень задвигалась, словно Хидан лениво потягивался, разминая затёкшие мышцы. — Пусть я ни хера не смыслю в женщинах, но ты должен молиться на моё природное обаяние.

— Заткнись.

— Я ей все заповеди Джашина перечислил, прикинь блядь? А ты после одной норовишь оторвать мне голову. Будь ты менее меркантильным, цены бы тебе не было, но как же ты заебал меня со своими банкнотами. Это просто бумажки, Какузу. Мусор. Я бы мог ими подтереться. Если бы..

— Да заткнись ты, выблядок. Я вижу приближающуюся точку.

Объект со стороны Селения действительно приближался обычным пешим шагом. Медленно, но верно, практически по прямому вектору, хотя тропа неизменно петляла и извивалась. Куноичи была одна. На самом ли деле поверила она Хидану, хотя из него ремесленник, как из Кисаме гейша, или попросту была настолько отчаянной, но никаких других шиноби рядом с ней не было. А впрочем, Какузу уже достаточно прожил на своём веку, чтобы не доверять глазам, и понимал, что расслабляться в любом случае не стоит — себе дороже.

Закат горел. Поджигал траву охрой всё больше, делал тени резче и острее, навязчиво грел спину. И Какузу, прищурив глаза, впивался взглядом в приближающуюся куноичи, которая неторопливо шагала, огибая деревья и кусты. Ветер будто с каждым её шагом опускался всё ниже и ниже, уже начиная оглаживать редкий подлесок, трепал чёрные, как смоль, волосы девушки, выбивая несколько чётких прядок из собранного хвоста.

Вынырнув из-за толстого дуба, она заметила Хидана и улыбнулась, а тот в приветствии махнул ей рукой, как старый знакомый, будто и не блевал от её поцелуя несколькими часами ранее. Куноичи была расслаблена, почти весела; действительно ли думала она, что её ждёт здесь что-то хорошее?

— Мне кажется, ты хочешь показать что-нибудь особенное, раз зазвал так далеко, — склонив голову набок, промолвила она своим мелодичным голосом и остановилась в нескольких шагах от хижины, на сбитом порожке которой и расположился Хидан. Его коса отдыхала, прислоненная к стене, но тянулась тросом прямо в широкий рукав плаща. Всегда наготове.

— Ага. Одну церемонию, которую ты не забудешь никогда, — кривая, хищная улыбка пересекла его лицо.

— Надеюсь, ты не о церемонии бракосочетания. Потому что я не готова к такому серьёзному шагу после нескольких часов знакомства, хотя ты и очень хорош собой.

— Я — жрец, дорогуша, — он медленно поднялся, протягивая руку к своей косе. — Моя душа принадлежит Великому Джашину, и только ему. А моё тело принадлежит Какузу. Боюсь, тебе ни хера не осталось.

Сталь всех трёх лезвий угрожающе сверкнула огненно-рыжим, отражая закатные лучи. Но Гарацу не отступила ни на шаг и по-прежнему пытливо глядела на Хидана.

— Я готова побороться и за душу, и за тело, — в её глазах что-то полыхнуло неуловимо, какой-то яркий, непонятной природы свет, и губы раздвинулись в милой, почти кроткой улыбке. — Но извини, красавчик, я не одна.

Откуда-то сверху, из-под самой кроны, выпрыгнули двое шиноби из её команды, тут же вставая в защитные стойки, так что даже Какузу изумлённо уставился на них, совершенно не понимая, откуда они взялись здесь.

Бровь Хидана выгнулась в удивлении, но произошедшее его больше обрадовало, чем разочаровало.

— Какая удача, — усмехнулся он, покрепче хватаясь за рукоять косы левой рукой. — Мне как раз нужно совершить обряд жертвоприношения, так что.. вот вам-то, обсосы, я и покажу по-настоящему невообразимую боль!

***

— Есть ещё один, Гарацу-сан! — крикнул девушке один из шиноби, уклоняясь от косы Хидана, несущейся со свистом в воздухе.

— Знаю, Широ, — отозвалась та. Она выглядела очень спокойно, хотя и пристально отслеживала каждое движение противника: каждый его выпад и взмах оружием.

Посмотреть было на что, несомненно. Какузу, хоть и не признавался себе в этом, но любил это делать, держась в стороне, пока напарник дрался. Пусть это было немного медленно — всё-таки управлять такой увесистой, внушительной косой являлось нелёгким делом — но надо отдать должное Хидану. В бою он выглядел великолепно. Ловкий, гибкий, вёрткий, он уходил от ударов врагов с танцевальной грацией и напряжёнными до предела мышцами, а его коса выписывала в воздухе такие хаотичные траектории, что отследить за конечной целью было чрезвычайно трудно.

На него нападали оба: и тот самый Широ, что с самого начала цеплялся к нему, скептически относившийся к его принадлежности к ремесленникам, и другой, что теперь махал нунчаками налево-направо. Окутанные еле заметными сине-голубыми потоками чакры, нунчаки имели ужасающую ударную силу, от которой стонал и бессильно выл воздух, а стволы дерева пробивало, словно те были из мягкой глины, так что щепки летели во все стороны. Хидану приходилось уклоняться и от них, и от клинка Широ, тонкого, но острого. Металл лязгал друг о дружку, рассыпая вокруг холодные, белые искры.

В какое-то мгновение, когда Хидан послал свою косу вперёд, намереваясь задеть мудня с нунчаками, Широ вдруг сложил печати и атаковал Стихией Ветра, высвободив из своего рта множество вакуумных снарядов, тотчас же распространившихся в воздухе на большое расстояние. Потоки схлёстнутых воедино ветра и чакры свистели в ушах. Они-таки смогли задеть Хидана, хотя тот отпрыгнул далеко назад. Рукав плаща был разрезан, а из раненой правой руки извилистыми струями стекала алая кровь, огибая запястье.

— Больно ж блядь! — психанул Хидан, возвратив косу к себе чётким движением. Трос скрипнул.

— Не расслабляйся, ахо, — подал Какузу голос сверху и встретился глазами с куноичи.

— Сочувствую, — сказала она ему с мягкой улыбкой. Её чересчур спокойный вид наводил на мысль, что всё это - часть какого-то ей одной известного плана. — Твой напарник выглядит невыносимым.

— Не выглядит, — не согласился Какузу, как каменный идол стоя на ветке. — Он такой и есть.

— Эй, чё за дела?! — Хидан тотчас вытянулся в струну и топнул правой ногой, угодив прямо в лужицу собственной крови. — Решил снюхаться с этой шлюхой, пока я возношу почести Джашину?! Какузу!

— Закрой пасть и будь внимательнее, — вновь выдал своё предупреждение тот. — А не то умрёшь.

Хидан хмыкнул, заскользил ногой в сторону, вычерчивая кровью по земле красно-коричневую черту, и сделав крутой поворот, в ловком движении сомкнул линию с точкой начала, образовывая ровный круг.

— Я только размялся, уебаны. А сейчас.., — завершив рисунок треугольником внутри круга, он разразился зловещим хохотом, заставляющим стынуть жилы, — я устрою красивый ритуал, в котором вы будете участниками, суки!

Коса со звонким свистом закрутилась над его головой, словно ветряная мельница с невероятной скоростью, и он прыгнул на противников с громким боевым кличем, собираясь искрошить их на роллы. Кипучая, ярая и свирепая энергия пульсировала внутри него. Машина для убийств — вот кем он казался в эту минуту.

Шиноби рассредоточились по сторонам, но, мгновенно замерев, коса с подачи Хидана метнулась прямо в сторону Широ. Тот видел, что не успевал уклониться, видел, как летят в него лезвия, отсвечивая закатное, кровавое пламя, и сделал последний рывок. Однако вновь лихо изменив траекторию, она резанула по его бедру, рассекая ткань вместе с кожей. Вспыхнула боль, заставила сжать зубы. Да, это было совсем не смертельно, хотя и весьма неприятно. Ткань потемнела, напитываясь кровью, а Хидан в тот же миг дёрнулся, протыкаемый роем сюрикенов, пущенных товарищем Широ.

— Садюги! — скривился он от боли, заставляя косу вернуться и пробуя на вкус кровь с лезвия. — Я нашлю на вас проклятье!

Где-то вдали, буквально на том краю леса, плавно переходящего в степные дали, протяжно завыл волк. Этот зловещий звук способен был парализовать любого, но не Какузу, которого занимало другое — он хмуро наблюдал за тем, как превращается Хидан в инверсию самого себя. Тёмные пятна проступали на его белоснежной коже, растекались, разрастались и множились, делая её абсолютно чёрной. Словно она впитывала в себя последний свет, полностью поглощая его. Последним штрихом, сделавшим лица шиноби обезображенными от мистического ужаса, стали проявившиеся белые костяные узоры, превратившие Хидана в настоящее олицетворение смерти. Облик мрачного жреца воистину леденил кровь.

По мнению Какузу, напарник выглядел в это время как урод, но разве станешь спорить с этим полоумным безумцем, чей язык, как у пустоголовой сороки, не даст потом никакого житья, забалтывая до помешательства о том, как на самом деле это выглядит красиво. Вот пусть почитаемый им недалёкий божок и трахает его в таком виде, в котором сумасшествие фанатика начинало и вовсе бить фонтаном.

— Что происходит? — с помертвевшим от страха лицом, спросил шиноби с нунчаками.

— Широ, берегись.., — еле слышно прошептала Гарацу другому товарищу. Ветер подхватил её слова, и они потонули в шелесте листвы.

С диким хохотом Хидан сиганул обратно в проклятый круг, вынимая из-под плаща металлический чёрный штырь одним привычным движением.

— Что он задумал?! — заорал Широ, готовый мчаться к врагу со своим клинком наперевес. Его самоконтроль дал трещину, ибо он ещё никогда в жизни не видел в бою таких странных техник, если не сказать правдивым словом — «страшных».

Втянув носом воздух, Хидан острее ощутил запах крови. Металлический аромат её кружил голову, заставлял разум блокировать любые восприятия из вне, оставляя лишь растравленное древнее кровожадное чувство и полную благословенную эйфорию. Его глаза страшно горели багряными бликами, и непонятно было, то ли это отражение закатного зарева, то ли его взглядом взирал на происходящее сам Джашин.

— Прими в жертву кровь и плоть этого грешника, боль этого грешника, его душу и его жалкую, ничтожную жизнь, — монотонно и глухо зашептал Хидан, запрокинув голову к небу и прикрыв глаза. — Отдаюсь в руки Твои и предаюсь Твоему покровительству. Повелевай мной и веди по пути Просветления.

Глаза широко раскрылись, изо рта сорвался стон блаженства, и металлический штырь одним резким движением погрузился в его плоть.

— Широ! — отчаянный крик куноичи заставил мужчину с катаной остановиться, замереть на мгновение, а затем он вдруг скрючился, хватаясь за правый бок, окрашивающийся расползающимся багряным пятном. Его ладони измазались в собственной крови.

— Чт.. что происходит? — зашевелились его помертвевшие губы, когда он с гремучей смесью ужаса и шока глядел на свои руки.

— Ах, ты ублюдок! — в ярости взревел другой шиноби. Таращась на Хидана разгневанным до точки кипения взглядом, он тут же сложил печати и сконцентрировал чакру в одной руке.

— Стой, Кио!

— Разрывающая Ладонь Зверя! Подавись! — завопил тот, не слушая Гарацу, и интенсивная режущая волна прошла в воздухе, срезая ветки деревьев в нескольких метрах, достигая Хидана и рассекая его плащ и кожу под ним. Искромсанный воздух взвыл, вбирая в себя клубы взвившейся вверх пыли, окутывая всё вокруг и ослепляя на мгновение участников схватки. Тяжёлый рокот прошёл по лесу и затих лишь через десяток миль.

Широ, сжав зубы, рухнул на колени. Его одежда пропитывалась свежими пятнами крови, словно товарищ метил в него. Дыхание сделалось шумным, прерывистым, сиплым.

— Ты не мог сделать мне приятнее, заблёвыш! — неистовал Хидан, отплёвываясь и с мерзким чавканьем вытаскивая штырь из своего правого бока, чтобы проткнуть себе ещё что-нибудь. Всё его тело было исполосовано режущими ранами, из которых сочилась алая кровь — результат атаки Кио. — Ты чувствуешь, какой кайф, жертва?! — перевёл он свой безумный взгляд на Широ, и рот его растянулся в широкой маньяческой улыбке. — Чувствуешь эту сладкую боль?!

— Кио! — вновь попыталась достучаться до разума своего товарища Гарацу. — Когда ты атакуешь жреца, все они отражаются на Широ! Жрец выступает в роли куклы вуду! Как только он добыл его кровь, их тела каким-то образом стали связаны!

— Ну, блядь гений, — заржал Хидан и занёс руку со штырём.

Погрузить его себе в грудь он не успел. Сверху, из кроны самого высокого дерева выпрыгнула копия Гарацу, а вернее, она настоящая, и одним сильным ударом ноги выбила жреца из ритуального круга. Тот отлетел прямо в стену заброшенной хижины, отчего хилое строение, рухнув, развалилось на гнилые доски. Пыль вновь взвилась в воздух грязными, удушающими клубами.

— Я долго выслушивала догматы твоей нечестивой религии, — серьёзно сказала она, глядя на выползающего из-под груды руин потрёпанного Хидана. — Но теперь настала моя очередь рассказать об Истинной Святой Вере. Той, которую проповедую я.

***

— Кио, позаботься о Широ, пожалуйста! — приказала она своему товарищу, не отводя пронизывающего взгляда от Хидана. Кио, очнувшись от оцепенения, кинулся к Широ, который всё ещё боролся с болью от нанесённых ран в дорожной пыли и истекал кровью.

— Никакого Джашина не существует, Хидан-сан, — продолжила Гарацу, скользнув глазами по цепочке из узких звеньев амулета Джашина, что пролегла между чёрных ключиц. — Кто надоумил тебя верить в подобную чушь? У тебя в душе лишь Тьма без всякой надежды на Свет. Кровавый псевдо-бог не может быть истинным гласом Вселенной для того, кто ищет Просветления. Твоя душа страдает, прислушайся к себе. Я чувствую её, твою душу, как молит она о спасении, и лишь я могу помочь тебе.

— А не послать ли мне тебя на хуй? — со злой ухмылкой ответил Хидан на понос из её слов и оглянулся, чтобы отыскать свою косу.

— Ты серьёзно считаешь, что душа лечится болью? — Гарацу посмотрела на Широ, рану на ноге которого перевязывал Кио. — Общей болью, верно? Твои понятия так искажены, что приходит на ум лишь то, что тобою нагло воспользовались, заставляя верить в подобное. Это касается разве что ментальной боли, той, которая способна сблизить людей в трудные минуты, но не той, которую пропагандируешь ты.

— Скорее всего, Хидан не понял, о чём ему говорили наставники. Он несколько.. скудоумен, — сверху спрыгнул Какузу и очутился рядом с напарником, тут же переставшим отряхиваться и уставившимся на него с выпученными глазами.

— Ты вообще за кого, а? Какузу?! Может, ты хочешь взять в напарницы эту тупую пизду?!

Тот смотрел на него по обыкновению спокойно и невозмутимо.

— По крайней мере, она смогла проанализировать твою технику и понять, что ты — не тот, за кого себя выдаёшь, Хидан, а значит, подумать о засаде. Ей бы команду поумнее, чтобы не пришлось исправлять чужие ошибки.

— Какузу! Будь ты проклят! — глаза фанатика разгневанно расширились, но он решил перенести всю свою ярость на наглую девицу. — Слушай сюда, богомерзкая сектантка, если до тебя всё-таки дошло, что я никакой не резчик по дереву, чего же ты притащила сюда свой целлюлитный зад? Или похер кому давать?

— Всё просто, — повела плечом Гарацу, нисколько не обижаясь на его выпады в свою сторону. — Я пришла за тобой, как я уже и сказала. Как и ты, я — жрец своей веры, которая ведёт меня к Свету и дарует духовное очищение. И в отличие от тебя, способному лишь на приношение кровавых жертв, я — великолепный проповедник, приводящий страждущие души к своему Богу. Скольких ты уже смог обратить в свою религию, Хидан-сан? Ни одного, я всё верно говорю? — слабая, еле заметная усмешка нарисовалась на её лице. — От меня же не ушёл никто.

Хидана колола злость. Обычно это он объяснял всяким недостойным еретикам догмы Джашина-самы. Пусть не всегда — точнее никогда — это не венчалось успехом, и тогда он приносил жалких атеистов в жертву, но теперь какая-то проститня будет учить его своей фальшивой, гнусной сектантской вере. Да хер вам всем!

— Какой ещё блядь религии? Ты буддистка какая-то?

— Существует лишь один Бог, и имя его — Каруи.

— Даже не слышал об этой секте никогда. Эти пиздюки — тоже неверные проповедники? — он с презрением кивнул на её товарищей.

— У Широ и Кио нет никакого духовного роста. Они, как и твой напарник, очевидно, — атеисты, а это значит, не способны на расширение сознания. В них нет духовной перспективы, они ограничены, их душа черства, они не имеют жажды свободы духа, но совсем другое дело ты — Хидан-сан. Несмотря на то, что ты движешься по неверному пути, тем не менее ты делаешь это, раскрываешься для духовного осознания. Ты способен прийти к Богу, и именно поэтому я выбрала тебя.

Хидан слушал это, скривившись. Какое-то неприятное чувство прошило каждую его клетку, острое, сильное, холодное, словно ледяные сенбоны. Он не понимал, от чего так, но ему хотелось, чтобы оно поскорее покинуло его. Сейчас его тело — храм для боли, но не для чего-то лишнего и противоестественного, так что следовало бы отринуть всё это от себя. И, распаляя свой собственный гнев всё сильнее, он растянул губы в нехорошей, злой улыбке.

— Охуеть какая честь! И как же ты сможешь заставить меня отречься от Джашина в пользу своего гнилого Каруи? Можно заставить вступить в секту? Как заставить верить во что-то другое? — он вновь усмехнулся. — Какузу, она дура. Как ты мог подумать, что она умнее меня? Она думает, будто сможет заставить меня принять её сектантскую веру и разувериться в Джашине.

— Ты попался в ловушку веры в Бога, которого не существует, — спокойно продолжила Гарацу так, будто вела беседу с глупым, неразумным ребёнком, шагающим по неправильному пути. — Ты думаешь, будто превосходишь в своём бессмертии других людей, но бессмертен должен быть лишь наш дух, но никак не бренное тело.

— Бренное тело?! Бренное сука тело?! Это твоё тело — бренное, — Хидан брезгливо окинул её с ног до головы быстрым, как молния, взглядом, — но смотри на меня! Смотри и завидуй!

Уголки губ Гарацу поползли вверх, и улыбка её была красноречиво насмешливой. Она совершенно точно хотела продолжить вкручивать в мозги окружающих об Истинном Боге, но Какузу, почувствовав это, вставил своё слово:

— Мне надоел этот пустой бабский трёп. У нас не так много времени, Хидан. Можешь поговорить с ней об этом по дороге в Селение Скрытое в Дожде, — и, не желая церемониться более, выстрелив тёмными нитями, загнал свои отсоединённые в локтевом сгибе руки в землю. Они вошли в неё так легко, словно он погрузил их в воду, а не в твёрдую почву, пересохшую и окаменелую, и вышли из-под толщи прямо возле двух товарищей Ито Гарацу, хватая их обоих за горло и крепко сжимая, чтобы придушить.

***

— Ч-ч-то это..? — хрипя и хватая носом хоть сколько-нибудь кислорода, просипел Кио. Его товарищ уже висел в сильном захвате без сознания.

— Это.. это секретная техника Страх Земного Гнева, — ответила ему Гарацу, с раскрытыми от изумления глазами глядя на тёмные нити, входившие в землю и выходившие из неё через расстояние нескольких метров. — Этот человек. он тоже в своём роде бессмертный. Может, мы договоримся?! — крикнула она Какузу эту последнюю фразу. — Отпустите моих товарищей, а я сделаю вашего напарника иным. Обращу его в веру Каруи, после чего вы его не узнаете. Он встанет на Истинный Путь Света.

— Ваши религиозные проповеди не имеют для меня никакой ценности. Что станет с моим напарником после? Он перестанет доводить меня?

— Он перестанет испытывать жажду бессмысленного убийства, коими являются его жертвоприношения. Станет проповедником Света, больше не будет злословить, а в его сердце возродятся любовь, доброта и желание защитить своих близких. Он станет великолепным напарником, если не решит избрать для себя лучший путь, нежели состоять в преступной организации. Быть может, он решит искупить свою вину за все грехи, что причинил ранее.

— Предположим, его доброта и любовь мне до одного места, но как насчёт его бессмертия?

— Он лишится бессмертия.

— Какузу! Решил делать дела с мандой вместо меня, да?! — малиновые глаза Хидана вновь зажглись пурпурной яростью, и он уже готов был кинуться на Гарацу, чтобы стереть с лица земли своей косой. Шумно вздохнул, стиснул пальцами оплётку рукояти. Одна секунда, две.. Как вдруг Кио, вынувший из сумки кунай, обволок его своей чакрой и разрезал нити Какузу, сжимая его теперь уже оторванную конечность, что вцепилась в его шею, и откинул её от себя прочь. Та, пролетев довольно далеко, шмякнулась в кусты.

— Я не стану проводить никаких сделок, — ответил Какузу куноичи, даже внимания не обратив на действия шиноби и на то, что потерял свою руку. Нити из локтя безжизненными плетями повисли, касаясь земли, — потому что единственные сделки, какие имеют для меня ценность — это сделки, когда со мной расплачиваются валютой. За круглую сумму я продам тебе кого угодно. Хоть родную мать. Но если ты не готова платить, тогда Хидан останется моим напарником, поскольку он один, кто может быть им. Всех четырёх до него я убил сам в порыве гнева, — и с этим словами он расстегнул свой плащ, отбрасывая его в сторону.

Хидан, глядя на это, удовлетворённо хмыкнул. В нём просыпался маленький ребёнок, который с любопытством обожает взирать на что-то запретное и мерзкое — всё тело Какузу покрывали уродливые, кривые швы, сшитые его собственными нитями. Что-то еле заметно двигалось у напарника внутри, словно чакра билась, не находя пока никакого выхода, и Кио с ужасом заметил пришитые к спине этого монстра четыре странных маски. Что это такое — он не понимал, как не понимал и то, кем были эти опасные люди, с которыми Гарацу захотела вступить в схватку.

— Что.. что они такое, Гарацу-сан? — еле шевеля от шока языком, спросил он и побледнел, совсем как цветки белоснежного жасмина.

— Это «Акацки», Кио.

— «Ака..ц..ки»?

Раздался сухой, неприятный треск — стали расходиться швы, зияя чёрными провалами, словно человек этот, Какузу, был самой тьмой. Нитки вырывались, извиваясь, из расползающейся кожи, огромными лоскутами разрывающейся на месте швов, и улыбка Хидана стала ещё более зловещей и радостной. Изо рта Какузу раздался болезненный рык. Чакра вокруг гудела, а Шиноби Селения Скрытого в Песке наблюдали, как маски высвобождались из спины, образовывая тела из тёмных нитей. Они превращались в мерзких, странных существ, названия которых вряд ли кто знал, но ту опасность, которая исходила от них, почувствовал бы любой.

Таким образом, численное превосходство противников увеличилось, и вместо двух нукенинов, теперь Гарацу и Кио предстояло сражаться с шестью. Широ по-прежнему был без сознания. Или уже умер — совершенно не было ясно. Величие и демоническая сила отступников высшего ранга преступной организации «Акацки», слава которой распространилась далеко за пределы ближайших селений, предстала во всей красе.

— Ты демонстрировал Стихию Ветра? — задал вопрос Какузу, обращаясь к Кио. Тело его уже восстановилось — кожа была снова сшита, и он уже выпрямился, готовый вступить в бой. — Тогда я покажу тебе, какой силы она действительно бывает.

Едва услышав это, Хидан с диким, радостным вскриком кинулся на шиноби, хаотично размахивая своей косой. Кио отступал, хоть и использовал нунчаки, чтобы отбиваться.

— Отвлеки их совсем немного! — крикнула товарищу Гарацу, мельком взглянув на безжизненного Широ, а затем начала складывать какие-то печати.

— Так я и дал тебе, — усмехнулся Какузу и ринулся с места вместе с одной из своих масок.

Сложенные печати уже активировали силу — земля задрожала под ногами, взвив в воздух огромное количество пыли, да такого масштаба, что и своей ладони, поднесённой к лицу, не было видно.

Хидан гнал Кио по лесу, поддавшись азарту и вопя, как ненормальный. Горячее возбуждение, охватившее его целиком, плескалось в венах и являлось мощнейшим катализатором его силы, и он хотел лишь одного — чтобы кровь лилась рекой. Шиноби Песка видел, что безумец совсем слетел с катушек, а потому бежал и бежал вперёд, чтобы дать Гарацу время для её техники, которая действительно могла помочь. Могла остановить этого психа.

Но внезапно на его пути появилась маска с нитями — жуткое существо, внутри которого билась такая же мерзкая и отвратительная жизнь. Она раскрыла свой безобразный рот, всё шире и шире, и так же широко распахивались глаза Кио, находившегося между тёмным жрецом с косой и тварью, готовящей атаку. Поток разрушительного вихря вырвался изо рта маски, с сильным давлением выталкиваясь вперёд и накрывая шиноби, обернувшегося к Хидану, которому тоже должно было достаться от этого ниндзюцу. Тот стоял и скалился, как ни в чём не бывало, словно не боялся этой смерчеобразной силы, способной убить всё живое вокруг. Ах, да, ведь он бессмертен. Ему не страшно. Смерть его не коснётся. Кио взглянул в сторону своих товарищей в последний раз, подпрыгнул вверх, из последних сил намереваясь побороться за свою жизнь, но мощнейший по своей природе взрыв накрыл его, уничтожая всё в радиусе сотни миль.

Гарацу осталась одна. Она поняла это, продолжая складывать печати в самом эпицентре пылевой бури, поднимающей в воздух мельчайшие песчинки, которые можно будет использовать для дальнейшей атаки. Техника Призыва была готова довольно скоро, и рядом с ней возник огромный каменный алтарь, на острие которого словно сияло солнце — преобразованная чакра била в воздух тонкими искрами света, потихоньку разгоняя пегие клубы, и Какузу, глаза которого всё ещё были забиты песком, не сразу разглядел это чудо.

Когда пыль улеглась, от солнца осталась лишь узкая багряная полоска света, и лес постепенно наливался сумерками. Тем ярче в этом сером монохроме горел алтарь, и Гарацу тяжело дышала — очевидно, техника требовала большой концентрации и огромного количества чакры, которая бы пригодилась ещё ей в битве с такими сильными противниками.

Рядом с Какузу приземлился Хидан, закладывая косу на плечо и криво ухмыляясь от взгляда на куноичи, оставшуюся в одиночестве. В мыслях он уже прокалывал её грудь штырём и буквально чуял стальной запах крови, но это не мешало ему с любопытством поглядывать на алтарь.

— Если бы я мог умереть, я бы ни за что не стал сражаться с тобой, ведь тот, кто убьёт жреца, обязательно попадёт в ад, но я бессмертен, так что мне похуй, — заявил он.

— Она не должна умереть, не забывай, олух, — рявкнул на него Какузу, всё ещё моргая от пыли.

— Я всё равно немного поиграю с ней, не смертельно, но она должна осознать заповеди Джашина и понять, что только Джашин и является Истинным Богом, а не сраный Каруи. Готовься, сучка. Этот алтарь скоро окропит твоя кровь.

***

Земля стонала, плакала, как живая, дрожала, превращаясь в нечто более мягкое, и Какузу не сразу осознал, что его ноги увязли да настолько, что он попросту не может выбраться.

— Дай мне руку, болван. Встал столбом, как член с утра пораньше, — пробасил он, обращаясь к Хидану.

Тот хотел было сделать шаг к нему, но не смог, взглянув на Гарацу хмурым взглядом. Её лицо оставалось сосредоточенным, а жесты, складывающие печати, — плавными, даже замедленными, но понять, что происходит, Хидан так и не смог.

— Чё за херня-то, а? — выкрикнул он, чувствуя, что и рукой шевельнуть не в силах.

— Будь осторожен, Хидан, — предупредительно высказал Какузу, оглядываясь и замечая то, как медленно движутся подвластные ему существа.

Что-то было в воздухе. Что-то, что мешало двигаться с привычной быстротой, а Какузу считал себя довольно быстрым шиноби, да и маски должны были примчаться к нему шустро по первому зову, чтобы вытащить нитями из этого зыбучего болотца, что разверзлось под ним и неминуемо засасывало под землю. Неужели тот самый кварц, который в нагретом воздухе плавился в стекло? Несмотря на то, что солнце уже давно нырнуло за горизонт, в воздухе было действительно жарко, и жар этот исходил не сверху, не из самого воздуха — нагретой была земля.

— Какузу! Я не могу пошевелиться! Сделай же что-нибудь! — орал Хидан, психуя с каждой секундой всё больше.

— Заткнись! Если бы ты быстро вытащил меня, то.., — он осёкся почувствовав это на себе. Будто воздух стал настолько плотным, что каждое движение делал невозможным, а тело — весом с тонну.

Спустя минуту Хидан уже не мог говорить, потому что песок окутал его плотным коконом, оставляя на свободе лишь глаза и ноздри, а всё остальное переливалось в свете, исходящем от алтаря, играло бликами, сияло — Хидан был покрыт слоем стекла, выбраться из которого для него не представлялось никакой возможности. Гарацу улыбнулась, мягко, мило, по-доброму.

— Сейчас твоя душа исцелится, Хидан-сан, — прошептала она успокаивающе. — Осталось совсем немного.

Глаза Хидана, покрывшиеся сетью красных капилляров, бешено вращались в орбитах, но тот уже ничего, совсем ничего не мог поделать. Новые печати Гарацу заставили многострадальную почву пойти волнами, сцепленные комья всколыхнулись, словно море, доставляя выбранную ею жертву прямо на алтарь; и тут же рассыпались в стороны. Свет неприятно бил в глаза, Хидан зажмурил их, осознавая, что конец его так близок. Даже если его не убьют, а сделают приспешником какой-то другой религии, он умрёт. И душа его, не добившись Просветления, отправится прямиком в Ад. В кромешный Ад, потому что Джашин сам покарает его за измену.

— В руки Твоего Великого Милосердия вручаю душу и тело его, вверяю его Твоей Воле, да наполнится его нутро любовью и силой Духа. С этим Освобождением, Покоем, Светом и Новой Жизнью благослови того, кто грешен и наставь на Путь Истинный. Потерпи, Хидан-сан, скоро Свет Его снизойдёт на тебя, и станешь ты почитать лишь Великого Каруи.

Нити существ выстрелили в Какузу, вторгаясь в его тело, возвращаясь в него обратно, но не сцепились в спине, как было до того, а позволили остаться в боевой готовности, чтобы использовать все стихии и снова биться в теле всем пяти сердцам. Одна из нитей ухватилась за ветку ближайшего дерева и вытащила Какузу из зыбучих песков, не без труда, но тем не менее он оказался на свободе. Всё тело было грязным по грудь и, подсыхая, стягивалось коркой, противно забиваясь в швы.

Обернувшись, Гарацу продолжала улыбаться ему, словно блаженная. Улыбка уже не была милой, в ней проглядывалось что-то неуловимо сумасшедшее, какое бывает у тех, кто сильно одержим верой.

— Какузу-сан. Лучше бегите, пока я не похоронила вас Техникой Стеклянного Гроба. Ваши дополнительные сердца не спасут вас, и вы задохнётесь. Вы умрёте. Уходите, — предупредительно произнесла она. — Вам же лучше, ведь Хидан-сан вас каждый раз раздражал, я не могла этого не заметить. Скоро он вернётся к вам обновлённый, либо не вернётся, предпочтя избрать более достойный жизненный путь.

Какузу колебался. Уйти и не выполнить задание Лидера-самы, оставшись ещё и без напарника или подвергнуть свою жизнь риску, ведь если девчонка погребёт его под стеклом, сердца его не спасут — тут она права совершенно. Только Хидан с его высокомерием от своего бессмертия мог недооценивать серьёзного противника, но Какузу за свою долгую жизнь навидался и не такого. Ему было немало лет, чтобы он не осознавал излишние риски. Уйти сейчас было самым наилучшим вариантом для него.

Воздух ещё был полон мелкой взвеси, песка которым она управляла — запас чакры куноичи был невероятно велик. Так велик, что она могла бы посоревноваться в силе с каким-нибудь не слишком расторопным джинчуурики, и Какузу бы, пожалуй, поставил на неё немало своих денег, заработанных нелёгким трудом. Но он помнил.

Тот день, когда он вернулся в своё Селение с проваленной миссией, опозоренный, посрамленный, не сумевший убить Первого Хокаге, как того требовало задание. На него взвалили непосильную ношу, с которой он не смог справиться, и его должно было ждать суровое наказание — таковы были правила. Да только он сам затем убил всех старейшин и забрал их сердца себе, выкрав секретную технику и покинув родину. Он стал отступником, и о чём ни разу не пожалел. Лидер-сама, конечно же, вряд ли стал бы серьёзно наказывать за проваленную миссию — максимум, врезал бы кручёным ударом так, что можно отлететь на добрую сотенку метров, и не стал бы выплачивать вознаграждение. Да и Хидан.. ну что Хидан.. Всё, что было в нём хорошего — это частая жажда секса да упругий, аппетитный зад, но в остальном же разве стоил он того, чтобы рисковать ради него своими пятью сердцами? Вопрос был риторическим, потому что Хидан умел бесить так, как никто в целом свете. Не будь тот бессмертным, Какузу убил бы его ещё при знакомстве. Психованный выблядок не имел уважения ни к кому, кроме своего дебильного божка, как не имел уважения и к тому, как много делал Какузу, чтобы поддерживать финансовую стабильность в их организации. А ещё он — настоящий дегенерат, не умеющий совершать мало-мальски простой тактический анализ, что стабильно раздражало. Какузу не станет рисковать собой ради такого ничтожества. Своя жизнь много дороже.

— Хидан, — пробасил он, и к счастью ткань, прикрывающая его рот не давала забиться песком, витающим в воздухе. — Ничего страшного не произойдёт для тебя, если ты примешь другую веру. Запомни: Богов нет. Все религии в мире придумали глупцы, что не имеют ответов на некоторые вопросы, боящиеся смерти и желающие подчинить своей воле стадо людей. Вбили им в головы различные догмы происхождения жизни и некоторые надуманные устои, чтобы сдержать животные инстинкты этого самого стада. Молишься ты или не молишься — всё равно ты сдохнешь, и глаза твои, закрывшись навсегда, больше не откроются. Но ты, как яркий представитель этого стада до самого конца этого не осознаешь и не поймёшь. Так что я ухожу. Если ты не вернёшься, твоё место займёт другая баба, которая будет готовить мне, убираться в доме и ублажать в постели. Будет бессмертная, каким был ты, ей же лучше. Нет — скорее, всего умрёт через пару дней, когда в приступе гнева я проломлю ей башку. Ждать тебя я не собираюсь, ведь единственное, чему я молился днями и ночами, чтобы тебя всё-таки кто-нибудь убил. Прощай.

И Какузу, не теряя ни секунды, скрылся в кроне ближайшего дерева.

***

Самая выигрышная тактика, основанная на внезапности. Она даёт такое преимущество, которого тебе в жизни не добиться никакими усилиями. Совершить какой-нибудь из невероятных манёвров и нанести удар тогда, когда по законам логики его совершить невозможно, и тогда противник, будучи в иллюзиях антиципации, заведомо обречён на проигрыш — это основа основ того, чему учат в Академии Шиноби, и её Какузу заучил, как Хидан заучил необходимые в его религии молитвы. Вот и нити, что в темноте совершенно неожиданно вырвались из-под земли и опутали руки Гарацу, дали фору и сделали Какузу фактически победителем схватки.

Гарацу была уверена, что он ушёл. Хотя тратить чакру и не следовало бы, но всё же она применила Клонирование и отправила одну из своих теневых клонов вслед за Какузу, чтобы окончательно удостовериться в том, что тот не вернётся. Однако.. неужели это тоже был один из его клонов, а настоящий схоронился в почве до лучшего момента?

Песок всё ещё не осел на землю, но уже ничего не мог поделать против нападавшего — Гарацу больше не имела возможности складывать печати. Пробравшись к алтарю, Какузу прищурился от яркого света, исходившего от него, и взглянул на Хидана, всё ещё замурованного в сияющем стеклянном коконе. Глаза его были плотно закрыты, чернота и костяные узоры сошли, вновь явив взору привычную светлую кожу. Лицо казалось восковым. Застывшим. Подох что ли сектант проклятый?

— Техника Земляное Копьё.

Левая рука Какузу потемнела и стремительно затвердела, сделавшись прочной, как алмаз. Он отвёл её назад, размахнувшись посильнее и ударил по стеклянному полотну кокона, по поверхности которого тут же расползлись ленивыми змеями трещины. Раздался звонкий хруст, и на этом всё. Хидан по-прежнему не шевелился и глаз своих не открывал.

— Проснись уже, ублюдок, в гробу выспишься, — рявкнул Какузу, снова приготовившись врезать.

Гарацу билась в его нитях, но тщетно, лишь тратя последние силы на бесполезные действия, и, когда от следующего удара послышался мелодичный звон, стекло теперь раскрошилось, оставив Хидана лежать на острых осколках. Они вспыхнули бриллиантами и засверкали в исходящем от алтаря свете, впиваясь в тонкую кожу.

— Хидан, давай уже, сукин сын, просыпайся! — не в силах сдержать свой гнев, Какузу отвёл руку в третий раз и теперь уже досталось самому Хидану, да так, что рёбра издали противный хруст, но зато этот выродок, наконец, приоткрыл свои малиновые глаза, подслеповато щурясь, и бестолково взглянул на Какузу.

— Эй, Какузу-чан! Я уже помер и теперь в раю? — хлопая ресницами и слабо дыша, спросил он, но ни его руки, ни его ноги не шевелились. В подступающей темноте казалось, словно Хидан действительно был трупом, хотя свет, исходивший от пики и ложившийся на лицо жуткой маской, был тёплым и мягким, живым.

— Если куда ты и попадёшь после смерти, выродок, то прямиком в анальный проход к своему глупому божку. Поднимайся уже или снова врежу.

— Чё? — Хидан повернул голову и успел заметить яростно сопротивляющуюся Гарацу, так что тут же усмехнулся свой выбешивающей улыбкой. — Какузу, я — всё ещё я? Я — всё ещё жрец Джашина?

— Да плевать я хотел, вставай! — грубо дёрнув, Какузу стащил его с этого грёбаного алтаря, и тот мешком свалился на землю, всё ещё, очевидно, не чувствуя своего тела.

— Ух, блядь, как конечности затекли, — Хидан попробовал размять пальцы, пошевелить ногами и руками. — Какузу-чан, и всё-таки ты вернулся за мной, да? — спросил он своим невъебенно противным гадким голоском. — Это что значит, что ты меня хоть немного да любишь?

— Совсем спятил? Такое чмо невозможно любить, понял?

— Но ты здесь, нэ?

Напрашивался. Ох, как напрашивался, чтобы Какузу взял да и снёс ему башку или треснул его лбом о выступ алтаря, на котором этот гад едва не изменил свою невыносимую сущность.

— Я не хотел вернуться к остальным с чувством позора — вот и всё. Эта куноичи — сущее дитя для меня, и я никогда бы не допустил, чтобы она одержала схватку с таким опытным шиноби, каким я являюсь, но самая веская причина — это то, что мне нужно получить за миссию свои деньги. Ты здесь совершенно не при чём, Хидан, не вздумай начать собой гордиться.

— Можешь пороть мне тут что угодно, Какузу, но я-то знаю, что вернулся ты только потому, что жить без меня не можешь.

Посмотрев на него, как на полного кретина, Какузу решил, что пора бы найти свою правую руку, которую он потерял в бою, и пришить её обратно. Кстати, вот ещё одна причина, по которой он вернулся, а вовсе не ради Хидана, что бы пустомеля там себе не надумал.

— Давай, совершай свой проклятый ритуал и двигаем. Со стороны Селения Ремесленников уже выбежали дозорные, чтобы узнать, в чём здесь дело, — с этими словами он принялся сильнее скручивать Ито Гарацу своими нитями, словно паук, угодившую в его паутину жертву. — Черти свой грёбаный круг.

— Ты такой душка, Какузу. Даёшь мне время, чтобы я исполнил заповеди Джашина, хотя я даже не просил тебя об этом. Я так и думал, что ты вернёшься, потому что не мыслишь жизни без меня. Кто ещё доставит тебе столько радости, как ни я, ведь только я вынесу общество такого угрюмого, занудного скупердяя, как ты.

— Заткнись уже, где твой сраный штырь?

Медленно поднявшись на ноги, Хидан потащился к кругу для Широ, которым так и не пришлось воспользоваться. Тёмный огонь вспыхнул в нём, кровожадный и древний, как мир, но в голове всё ещё пульсировала мысль о том, что Какузу спас его, и это было так странно.. так тупо.. нелепо, но.. он был ему благодарен за это, хотя хрен ему в этом добровольно признается. И скоро, сразу после ритуального обряда, когда он насладится кровавыми реками и вкусит сладкие болевые судороги, то с удовольствием отблагодарит его за своё спасение да так, что Какузу впредь только и будет делать, что спасать его. Для того, чтобы снова и снова испытать на себе его благодарность.

Звёзды переливались холодным сиянием в ночном небе, ветер совсем стих, улеглась и пыль на раскуроченную землю, укрывая следы недавней битвы. Запрокинув голову, Хидан смотрел в бесконечную высь своими малиновыми глазами, казавшимися почти пурпурными в темноте. Спасением души заниматься бессмысленно, когда она и не жаждет никакого спасения, а насильно, будто вливая «лекарство» через капельницу, не добиться истинного покаяния. Какузу, несмотря на все их разногласия, это понимал и, как бы не выёбывался, но уже то, что он вернулся сюда, говорило о том,.. каким же всё-таки охуенным напарником был Хидан, самым идеальным из всех и самым шикарным. С этим чётким пониманием пора было воздать почести Великому Джашину.