Эклектика (fb2)


Настройки текста:



========== Глава 1 Туман над проливом ==========


15 число месяца Альдебарана, 14 018 год от сотворения мира

Леди Кэтрин Вилариас


Пахло йодом и пеплом.

Их путь шел по Сирмэну — широкому проливу меж двух океанов. Один, Аэрмиссе, слыл колыбелью жизни; второй, Риорре, хранил в своих водах лишь холод.

Был штиль: паруса опали, флажки поникли. Спутницей стала тишина. Галеон медленно окутывало туманом, что становился все гуще. Только фонари, тусклые магические шары, желтоватыми пятнами проглядывали сквозь завесу. Кроме них да любопытной луны ничто не дарило свет в тот вечер.

Над галеоном уныло болтались обрывки флага. Знаменитое хайлендское солнце лишилось половины и теперь более напоминало вражеский полумесяц. К штандарту карабкался матрос. Изредка он останавливался и боязливо смотрел вдаль, туда, где туман был особенно густым. Над белесой пеленой вгрызались в сумрак горы.

Земли королевства темнели совсем рядом, однако другого пути к цели галеона не нашел бы ни один картограф. Крепость на севере прятали льды, снега и горные массивы. Пролив, поражавший непредсказуемостью в любое время года, считался лучшей из дорог. Течение брало силу из портала в другое измерение — яркой точки над северным океаном. Оно уносило все, что имело несчастье попасться в поток зачарованной воды, и выбрасывало остатки на скалы южных берегов. Своеобразным «маяком» пролива стали дымящиеся на горизонте вулканы — они-то и дарили надоедливый запах пепла. Держа курс на вулканы, корабли оказывались в относительно спокойных водах у берега Синааны и после огибали портал. Перед ними — и здесь — единственной опасностью становилась неизвестность в тумане.

Темное царство простиралось от северного океана до жарких островов, от пролива до восточного края земли. Леса, пустыни, горы и цветущие луга — Синаана могла похвастаться всем, кроме солнца. Его заменила зачарованная луна. Именно знак повелительницы ночного неба горел на флагах старинного врага империи. Луна свободно царствовала в центральных районах королевства, но у границ пряталась в облаках. Преграда спасала от смертельных лучей солнца и прятала земли от любопытных взоров. Проплывающим мимо кораблям доставалась только темнота.

По левую же сторону пролива виднелись огни: за много миль к северо-западу на побережье стоял один из величайших городов империи, Каалем-сум, что значило…

— Гибель в тумане, — перевел Миднат, высокий рыжий юноша с острым носом и забавной косицей, спускавшейся от виска к тощей груди. Ленты, бисер, маленькие фигурки из кости, вплетенные в волосы — все это колыхалось и позвякивало от каждого движения. А двигался Миднат, служивший помощником штурмана на галеоне, много: перемещался от носа до кормы, деловито стуча крышкой от компаса, сверялся с хронометром, щурясь, шелестел картой, что-то кричал рулевому. Все звуки, как губка, поглощал туман.

— Не очень оптимистичное название, ─ заметила склонившаяся над правым бортом девушка, которая и поинтересовалась значением названия города. Ее фигуру укутывал длинный темный плащ, на котором серебрились капельки воды. Талию перетягивал пояс.

— Ну, так его кличут… там, — Миднат кивнул в толщу тумана. — По-северному «Хрустальное сердце» значит. Ты ведь слыхала, что основатель города назвал его в честь любимой?

Девушка выпрямилась и обернулась. Луна осветила ее бледное лицо, пряди волнистых темных волос, выбивавшихся из-под надвинутого на глаза капюшона. Фибула, небрежно скалывавшая ворот плаща, заиграла искрами. После вчерашнего шторма пустое небо удивляло. Облака сменила луна и вереница звезд — душ прошлого. Они придавали вечеру особое очарование и делились им с единственной женщиной на корабле. Кто-то на палубе присвистнул, но девушка лишь горделиво выпрямилась. Весь ее вид говорил, что опускаться до уровня «каких-то матросов» она не собиралась.

— Да, — подтвердила девушка. — Я знаю и помню, что принц, пусть свет озарит его душу, назвал город в честь одного из Клинков Короля. Они-то его и поразили, вот ирония любви. Всегда задавалась вопросом: почему Михаэль не переименовал Каалем-сум? Все слышали, как он ненавидел невестку.

Миднат неопределенно дернул плечами. Кронпринц империи — фигура загадочная и малопонятная народу.

─ Мы слишком близко к королевству, ─ резко сменила тему девушка. ─ Почему корабль не проходит у нашего берега?

— Там течение, — объяснил Миднат. — Попадем — и поминай как звали! Размажет! Выплюнет в южных островах. Оно появилось пару лет назад. Мы и чары просили наложить, и воздушный туннель построить, и обычный, какой раньше был… Дорого! Северо-запад от остальной империи отрезался, но в столице лишь бы деньги посчитать! Цены растут, люди уезжают… Дождутся, что потребуют независимости или просто перемрут. Лучше бы Синаане города отдали, если не нужны, — помощник штурмана осекся, замолчал и кинул взгляд на собеседницу. Та улыбнулась впервые за все путешествие.

— Не беспокойся, — протянула она. — Я императорскую семейку тоже не люблю. А насчет городов… На восточном побережье добывают вулканическое стекло, и не нужно быть гением, чтобы понять: наша война идет не из-за идеологии.

— Идет? — переспросил Миднат. Он обратил внимание на слабо завязанный узел и присел, прячась за бочкой. Оттуда донесся его голос: — Китти, что ж ты, у нас перемирие!

— Ой ли, — передразнила его манеру речи Китти, холодно блеснув глазами при звуке имени. — Почему же тогда начинается зима? Не думаю, что дело в капризах природы. Мне много лет, Миднат, но девушке не стоит называть такие числа и признавать, что это ее возраст. Я многое повидала. Скажи, сколько раз мы заключали перемирие? Мне напомнить, чем закончилось последнее, или ты вспомнишь сам, что когда-то читал на уроке истории?

Говоря это, она поправляла перчатку. Кисть была слишком узкой: кожа соскальзывала при движении, и пальцы начинали болтаться. Не помогали даже завязки. Пользуясь тем, что ее никто не видит, Китти торопливо сняла перчатку и спрятала руку в карман. Луна-предательница высветила бледные вены не более чем на мгновение. Китти, будто ничего не произошло, подошла к спрятавшемуся за бочкой Миднату. Тот, наконец, завязал нужный узел и, раскрасневшийся, поднялся. Встретившись глазами с единственной дамой на корабле, он покраснел еще больше, но храбро продолжил разговор:

— Ну в этот раз надолго все, — заверил Миднат. — Прошло уже девятнадцать лет! Ни одного столкновения! Оборотни испарились, каюк, драконы уплыли, корабли идут… Скоро можно будет праздновать юбилей! Вы, храмовницы, совсем нормальной жизнью не интересуетесь? На нас не нападут, будь спокойна. Да и… Говорят, ядра пушек Каалем-сум долетают до самого Ги…

— Я слышала, что лавина перекрыла проход в горах, — полушепотом прервала Китти. Она облокотилась о свободную руку и так же негромко продолжила: — Что лед, как панцирь, покрывает северный океан, а некоторые города империи ждут, когда можно будет вывесить флаг Синааны над дворцами без опасений. Что наши храмы уже не то, что прежде, и учат иному. О, я забыла о Серой леди. Она летает над землями империи, словно королевство их уже завоевало. Об этом не говорят открыто, твердят об обратном, о том, как все хорошо, но человек, если не дурак, сделает вывод сам. Хотя бы о переменах в погоде, которым каждый свидетель.

— Это просто заморозки, пусть и более суровые, чем обычно, — вымученно засмеялся юноша. С кормы раздался крик:

— Миднат!

— Иди давай, — приказала Китти. Женские чары слетели с нее, сменившись резкостью. — Полдня со мной болтаешь, ловелас. Поработай для разнообразия. За что тебе платят?

Помощник штурмана запунцовел и молча бросился по лестнице. Китти потянулась. Роста она была совсем небольшого. Плащ до пола вовсе превращал ее в сущую малышку.

— Просто заморозки… — пробурчала Китти. — Знаю я эти «просто заморозки».

Темнело. Луна окончательно завладела небом и ласкала приглушенным светом кольцо на пальце Китти. Хозяйка пару раз погладила металл кончиком пальца — холодное. С каждым днем ее путешествия пар, вырывавшийся из рта, становился гуще. «Раньше было по-другому», — подумала Китти. Не в первый раз она подкупала капитанов торговых кораблей, чтобы оказаться в северной крепости империи, но никогда не просыпалась от замерзших за ночь пальцев. Если другим, простым, людям, хочется видеть капризы природы… Капюшон опал на спину, открыв лицо с темно-фиолетовой гладью глаз, незаметно светящихся изнутри. Она подняла лицо к луне.

— Неужели не могли подгадать и подойти к границе днем, — пробурчала Китти себе под нос. — Днем бы на корабль не сунулся ни один Клинок, не говоря об обычных крысах. Не страшно им, что кто-нибудь может выбраться из этого облака? То ли дураки, то ли храбрецы — не разобрать.

Она вернула капюшон обратно на макушку. Не стоило показывать свечение глаз, это выдало бы ее происхождение. Туман продолжал оседать на тонкой коже плаща тяжелыми каплями.

— Скоро покинем ущелье, — объяснял кто-то другому нервному пассажиру. — Выйдем к устью, там не будет тумана. А потом — Риорре. Готовься к шторму, в Риорре всегда штормит. Через три дня ты будешь в крепости, парень! Иди спать, не мешайся.

«И то верно», — подумала Китти и направилась к кормовой надстройке, в отведенное ей жилье. Сколько ночей она провела в пустой каюте? Путь оказался выучен настолько, что Китти прошла бы его с закрытыми глазами. Этого не требовалось; поэтому она сразу заметила маленькое изменение в надстройке. Там, где всегда стояли бочки с солониной, оказался стол. За ним сидели двое, ни одного из них Китти не знала. Наверное, их взяли с собой в последнем порту. Мужчина покрупнее сидел в тени, а более молодой и худой перетасовывал карты под светом лампы. Последний обладал феноменальной шапкой волос — Китти подумала, что подушка ему никогда в жизни не понадобится.

— Ба! — воскликнул Кудрявый. — Девушка на корабле! К беде! Все поднимаемся и паникуем!

— Я не разговариваю с оборванцами, — огрызнулась Китти, кинув снисходительный взгляд на его обтрепанную куртку с заплатками, и прошла мимо. В спину ей ударило приветливо-воодушевленное:

— Даже предсказание на ночь не получишь? Три карты — три события! В прошлый раз ведь сбылось? Путешествие, любовь, разлука…

Китти остановилась у самых дверей. «Откуда он может знать?» — какой же банальный вопрос залез ей в голову! Путешествие к южным островам королевства, юная девушка с синими, точно сапфиры, глазами и разлука длиною в их жизни. Откуда Кудрявый мог знать? Тот расклад Китти получила в столице пару тысяч лет назад. Сказал наугад? Возможно ли такое? Решив вывести лгуна на чистую воду, Китти сдернула с себя плащ и кинула на койку. На ней осталось только платье до колен и забытая перчатка на руке. Кудрявый ждал ее. Он с улыбкой продолжал тасовать карты; второй разглядывал три лежащие перед ним.

— Все бред, — заявил он, когда Китти появилась рядом, и обрушился на спинку стула. Китти села с краю, закинув ногу на ногу. Пусть не думают, что она леди.

— Маленькое предсказание на ночь? Хорошо, — Китти подняла палец. — Но не только на меня.

— Бога ради, — отозвался Кудрявый с хитрецой в зеленоватых глазах. Китти подумала, что никогда бы не смогла ему доверять. — Заняться здесь все равно нечем… Только ждать… изучать… да наводить хаос в девичьих сердцах.

Она приготовилась уничижительно фыркнуть, но внезапно протянутый веер из карт разрушил планы.

— Три, — подсказал Кудрявый. — Ближайшее, значимое и последнее.

— Никогда не слышала о таком раскладе, — смутившись, произнесла Китти и после некоторой заминки вытащила три карты. Они ей приглянулись. Пальцы чувствовали тепло, прикасаясь к ним.

Первой оказалась «Река».

— Что это значит?

— Готовься бороться с течением, — с усмешкой произнес второй. Китти решила называть его Молчаливым. Молчаливого упорно не получалось разглядеть. Она различала массивную челюсть и крупный нос, всклокоченную шевелюру. Облик был настолько… банальным, что совершенно не отпечатывался в голове. Увидь Китти этого человека через сотню лет, не вспомнила бы совершенно. Голос же… Звучание покоряло не меньше патетичности друга его обладателя.

— События жизни захватят тебя, и ты ничего не сделаешь, пока «Река» не вынесет к… — Кудрявый перевернул вторую карту.

— «Долгу». Да, это «Долг». Боже, кто пролил на него кофе? Самое значимое событие будет связано с ним. Тебе придется выбирать, и выбор окажется неправильным. Итог — «Кинжал». Имей в виду — карты лгут. Верно, Джей?

— Нагло брешут, я бы сказал, — отозвался Молчаливый.

— Это стоило сказать раньше, до озвучки результатов, — заметила Китти, поднеся Кинжал прямо к глазам. Им управляли две фигуры в темных плащах. Фоном служила лужайка в лесу. Картина, а не гадальная карта! Ей стало жалко залитый кофе «Долг». — Если врут, в чем тогда смысл? Развлечься?

— Карты врут, но не сегодня вечером. На кого бы ты хотела еще погадать? Ночь предстоит долгая. Можно определить судьбу всех, от любимой до Короля. Это несложно. Главное — наблюдать и подмечать детали. Божественные планы как на ладони! Насчет каждого у господа свой замысел, но человек, — Кудрявый ловко собрал карты, — о, человек волен выбирать, как мы видим.

Молчаливый Джей резко вырвал колоду из рук Кудрявого. Ее часть упала на стол; остальные оказались за окном. Китти даже не заметила, что створки распахнуты. Шурша, карты позволили ветру подхватить себя и исчезли. Кудрявый же поднял выпавшие.

— Надо же! Ты снова выбрал эти. «Любовь», «Весы» и слипшийся «Пепельный мир» с «Расколом». Теперь они обязаны сбыться.

— Очень смешно, — парировал Молчаливый Джей. — Но, помнится, мы их уронили в жир, поэтому слиплись все четыре. Стали самыми тяжелыми и поэтому здесь. Если твое предсказание сбудется, то это будет по меньшей мере смешно. Я посмеюсь.

Слова прозвучали столь едко, что Китти поразилась: как сильно он напоминал кронпринца! Даже губы Молчаливого изогнулись змеей — несносная хайлендская принцесса знала эту улыбку. Китти подумала, что иногда человек абсолютно невзрачной внешности обладает такой харизмой, что оказывается на первом плане навечно. Молчаливый Джей оказался именно таким. В его глазах блуждал огонек.

У Кудрявого пламя блуждало другого цвета.

— Предсказание не глупость, — заметил он. — Предупреждение. А уж если сбудется!

— «Пепельный мир» да «Раскол», — передразнил Молчаливый. — Что это вообще может значить?

Китти поняла, что о ней забыли, но слово вставить не получалось.

— А перед ними «Весы»! — напомнил Кудрявый. — Момент выбора, ключевой момент жизни! Две чаши, и неизвестно, какая перевесит! Неизвестно, что выберет суд души. Поэтому финала два. Либо пепельная пустошь, либо…

— Ничего не предопределено, — вдруг, вспылив, поднялся Молчаливый. Он навис над столом. — Человек имеет право на выбор!

— Вот ты и выберешь, Джей. Сядь. Не понимаю, почему всех так пугают предостережения, — Кудрявый покачал головой. — Лучше бы поменяли планы или цели, тогда бы и карты выпали другие… Вам, принцесса Кэтрин Вилариас, я бы посоветовал выспаться, как вы хотели изначально. А то не доплывете до «Долга», увязнете в «Реке» с концами.

Принцесса вздрогнула. Округлив глаза, она поднялась; Кудрявый сиял улыбкой; Молчаливый вновь спрятался в тени. Не найдя, что сказать, Китти вышла из-за стола и без слов прошагала к каюте.

Дверь она заперла на замок.

Кто эти люди? Откуда они знают ее имя? И следовало ли прислушиваться к «предостережениям»? Китти опустилась на койку. Ей вдруг стало страшно. В мире столько неизвестного и странного… Она, наконец, заметила, что осталась в одной перчатке, и нервно хихикнула. «Вот ответ, — успокоила себя Китти. — Они просто увидели белые вены, а кто из нашей семьи, кроме Кэтрин Вилариас, может плыть в торговом корабле…» Родня выгнала ее из столицы, как паршивую овцу, и более не желала знать. Даже не интересовалась, жива ли леди Кэтрин Вилариас, когда-то последняя наследница престола. После рождения новой, более покорной, бунтарка-принцесса оказалась не нужна никому, кроме коменданта крепости, в которую Вилариас направлялась.

— Конечно, шутка, — вдруг услышала она. — Я мог вызвать любую карту. Но, как ты любишь говорить, над объективными условиями человек не властен. Оттуда Пепельная пустошь, оттуда «Раскол». Человек может выбирать в этих условиях, если не вмешается случай. Только и он, по замыслу, чему-то подчиняется. Связь видят немногие. По сути, случай — это любое событие, которое почему-то не смогли предсказать. На самом деле все предопределено. В душе ты это знаешь. Это предостережение, которым я захотел поделиться. Я мог вызвать любую карту, но выбрал эти, Джей.

— Прекрати меня так называть.

— Это твое второе имя, не прячь его, как происхождение, которого ты так по-глупому стесняешься! Что ты хочешь? Я показал два варианта. Ты мчишься к ним с упорством ледокола! Увидев Пепельную пустошь и «Раскол», не передумал? В первом случае ты потеряешь все, во втором — большинство, и в обоих — себя.

— Я готов рискнуть.

— В таком случае ты дурак. Хочется выбирать между смертью и смертью? Хорошо, я не буду мешать. Уговор есть уговор, даже если он пропитан идиотизмом. Я сам ничего не потеряю, друг. А теперь давай пойдем наверх. Не будем мешать любопытной девушке спать. Завтра у нее трудный день. Насчет «Реки» я не солгал. Спокойной ночи, принцесса.

Китти оскорбленно откинулась на подушку.

Наверху мерно поскрипывал такелаж: тросы, канаты, крепления; тревожили слух редкие тяжелые хлопки парусов, слышалось бормотание спавших по соседству моряков, свободных от вахты. Она не сразу привыкла к качке и жестким постелям, и первые дни Китти долго не могла заснуть, но это было уже в прошлом. Ей нравилась жизнь на галеоне. До этого вечера. Пришлось выпить снотворное, чтобы изгнать лишние мысли из головы.

Что будет, если команда корабля узнает о ее происхождении? Бабушке, по слухам, пустили кровь, чтобы собрать целительную жидкость. А дядю с тетей просто сожгли во время одной из последних войн. Жители города почему-то решили, что Огненный клинок идет именно за выходцами из императорской семьи. Так глупо…

Проснулась Китти от холода. Пальцы на всех конечностях застыли, плохо слушаясь хозяйку. Коснувшись кончика носа, Китти почувствовала, что он заледенел. Плед перестал греть: она выбралась из него и сразу же накинула на плечи плащ. Мех подкладки давал тепло и чувство уюта. Китти пару раз потерла ладони и выдохнула, чтобы увидеть пар, что шел от ее дыхания.

— Бессмысленные чары, как вы мне надоели, — пробурчала она.

Призрачное пламя — вот ее сила. Голубое, оттенка восходящего солнца и, по слухам, цвета глаз Короля. Оно сжигало даже души и оказывалось смертельно холодно для всех, кто не владел даром. Вилариас слабо управляла способностями, особенно в весенние дни, но в минуту опасности могла постоять за себя. По крайней мере, в это хотелось верить. Бессмертная жизнь, созданная руками целительниц и отголосками силы крови прародителей, все же имеет свои границы.

Почему стало так холодно, может, они уже вошли в воды севера? Китти встала. Она внезапно осознала, что потерялась во времени. Крохотное оконце почти не давало света. Был ли сейчас день? Если да, то почему так темно?

Ощутив смутное беспокойство, нараставшее с каждой секундой, Китти открыла дверь и, кутаясь в плащ, вышла на палубу корабля. Она с трудом держала равновесие под усилившуюся качку. Шторм в Риорре? Нет… корабль оставался в тумане. Они еще не покинули пролив.

По палубе в молочной пелене двигались призрачные фигуры матросов. Из тумана то и дело показывались их тени: мелькала то голова в странной высокой вязаной шапке, то половина туловища, чтобы тут же исчезнуть в мгле. Последний раз такую активность Китти видела во время шторма.

— Что случилось? — спросила она, выловив из тумана первого попавшегося матроса.

— Тяжелый переход выдался, леди, — ответил тот, хмуря кустистые брови, на которых застыли капли осевшего тумана. — Такого «молока» даже капитан не видел. А он ходит этими водами столько, сколько носит свои нашивки. Шкипер не покидает штурвал пять часов.

Китти, подойдя ближе, подняла голову к мостику. Там, у штурвала, стояли все: капитан судна, сам рулевой, боцман и старый штурман. Мужчины тоже накинули утепленные плащи и обсуждали между собой последние измерения маршрута. Со своего места она слышала голос Мидната, поднявшегося на мостик с картой в руках. Расстелив карту прямо на штурвале, он сосредоточенно тыкал пальцем в линию пролива.

— Тут все изменилось, — Миднат простуженно гундосил. — Вода на западе слишком низкая, с нашей осадкой мы не пройдем мимо рифов, если не найдем более глубокий фарватер. В пяти милях выше сильное течение Селирьеры, нас просто размажет о скалы, если пройдем хоть немного восточнее привычного курса, или утянет на юг, если попадем в течение пролива. Я бы на вашем месте, капитан, повернул бы назад. Стоит отстояться на якоре в безопасном месте, пока не пройдет туман. После чего мы проложим новый путь. Не будет же он здесь вечно!

— Что за вздор, я хожу на «Восходе» в этом проливе семьсот лет, — прорычал капитан, происходящий из расы эльфов, барабаня пальцами по ребрам штурвала. — А ты предлагаешь мне повернуть назад из-за тумана?!

— Видимость не нулевая, нужно быть просто осторожными, ─ поддержал штурман.

─ Можно пустить шлюпку впереди, — предложил боцман. — И идти, ориентируясь на ее сигналы.

Ничего не понимая в их разговоре, Китти отошла к фок-мачте. Туман был настолько плотен, что поверхность моря за кормой оставалась невидимой. Галеон «Восход» плыл словно в гигантском густом облаке, скрывавшем и берега, и небо, и очертания самого корабля. Китти подумала, что или они сбились с курса, или погода решила кардинально изменить своим привычкам. Матросы, кряхтя, спустили на воду шлюпку. Миниатюрный туз был практически невидим с борта галеона, только фонарь, укрепленный на высоком носу шлюпки в медной петле, с трудом разгонявший мглу желтоватым кругом света, показывал, где находится мелкое суденышко, казавшееся щепкой по сравнению с галеоном. Править им вызвался один из незнакомых Китти матросов: щуплый, сухопарый парень с изрытым оспинами лицом и ярко-голубыми глазами. Несмотря на шестидневное пребывание на судне, его она видела впервые. Уж не Молчаливый ли это Джей? Подмигнув ей, матрос спустился на веревке к жемчужной мгле и исчез.

Китти свесилась с борта. Тишину прорезал методичный шелест волн и скрип весел в железных уключинах. Желтое светящееся пятно, покачиваясь впереди, поплыло на северо-запад, от залива. По палубе задвигались все прибывавшие тени матросов, они шустро убирали паруса, лазая по мачтам, как сосредоточенные муравьи, с поясами из парусины и веревочных тросов вокруг талии. Последние должны были уберечь их от падения с влажной древесины перекладин.

— Не нравится мне это… — пробурчала Китти. Такая погода, особенно в Сирмэне, в непосредственной близости от королевства, не внушала ей доверия. Все дни, что корабль шел от родного порта, в их маленьком мире погода была ясной, солнечной, только у одного мыса их ненадолго затянуло в шторм.

— Мне тоже не по себе, — просипел Миднат, неожиданно оказываясь рядом. Он, как и Китти, кутался в просторный плащ на подкладке из волчьего меха, скрывавший под собой темный камзол из замши и короткие бриджи, заправленные в сапоги.

— Вы хотя бы понимаете, где мы находимся? — не выдержав, спросила Китти, не отрывая глаз от слабых очертаний туза. Фонарь шлюпки колебался под движением волн, не приближаясь и не отдаляясь, сигнализируя о том, что на шлюпке больше не правили веслами. Со стороны суденышка послышался громкий всплеск.

— В паре миль от дельты, — неохотно ответил Миднат, поправляя воротник. Теперь были видны лишь его глаза. Холод шел волнами, словно от порывов ветра, которых не было. — Полчаса назад прошли Гифтгард.

— Это хорошо… — пробормотала Китти.

Гифтгардом называли громадный черный замок, стоящий на берегу пролива в окружении скал. Равнина между горами и рекой, была покрыта пеплом, летевшим с северо-востока на протяжении вечности. Говорили, что пепел вулканов в королевстве заменяет снег. Иногда, когда менялся ветер, черный снег шел и в долине земель империи: зима в такой год обязательно была ужасающе морозной. Именно войско Гифтгарда представляло собой наиболее грозную, многочисленную и, главное, мобильную часть армии Синааны. Во время войны их войско переправлялось на другую сторону пролива за одну ночь, сея хаос и разрушения; в мирное же время жители Гифтгарда грабили корабли, но никто так и не смог это доказать. Воды северного океана вполне могли затянуть в себя целый флот.

Пройдя Гифтгард, можно было с уверенностью сказать, что самое опасное место в путешествии пройдено, но у Китти не возникло ощущения безопасности. Тревога упорно продолжала держать ее в своих цепких пальцах.

— Зря капитан решил идти дальше, — заявил Миднат, пользуясь тем, что его никто не слышит, кроме Китти. — Застрянем в рифах или сядем на мель.

— Неужели нет другого пути?

— Его бы найти в тумане.

Их разговор прервал новый всплеск, слишком громкий для падения в воду лота. Китти, развернувшись, нагнулась над бортом, вглядываясь во мглу, где все еще плясал на волнах фонарь шлюпки. Над силуэтом шлюпки больше не виднелась тень матроса.

— Миднат… — начала Китти, обернулась, но помощника штурмана за ее спиной уже не было. Девушка заметила веревку. Закрепив ее, Китти сбросила конец в воду в надежде, что матрос, очевидно, выпавший со шлюпки, ухватится за нее, и начала ждать. Корабль скрипел, стонал, по палубе стучали десятки каблуков. А потом вдруг снова наступила тишина. Китти обернулась. Туман, казалось, стал еще гуще. Вытянув руку, Китти не увидела кончиков собственных пальцев. На фоне мглы слабым размытым пятном пробежала крупная тень.

— Капитан! — попыталась крикнуть Китти, но призыв почему-то вышло лишь прошептать. Что-то ударило о бок галеона. Китти наклонилась над бортом, вглядываясь в воду. Нижний из фонарей осветил пустую шлюпку. От неожиданности девушка отстранилась от борта. Левая рука нащупала рукоять кортика.

Новый удар снес ее с ног: Китти упала, тело безвольно дернулось влево и сразу же ударилось о правый борт. Ее придавило бочкой; откуда-то сверху упал край свернутого паруса и пара обломков деревянных брусьев. Ругаясь, Китти попыталась было выбраться, но обрушившийся откуда-то сверху протяжный крик заставил ее остановиться.

Плотную пелену тумана разодрал новый вопль. Раздались выстрелы, которые перекрыла новая волна криков. Галеон снова толкнуло: Китти ударилась плечом о борт, и ен потянуло в противоположный конец кормы. Корабль затрясло; Китти выбралась из-под паруса.

Она поняла, что на них напали.

«Восход» атаковали с двух сторон: два судна взяли его в клещи, подойдя к галеону, воспользовавшись туманом. Китти увидела, как с левого борта по широким мосткам из досок на галеон лезут фигуры с факелами, и, поняв, что скоро подойдёт волна захватчиков с правого борта, лихорадочно огляделась. Где спрятаться? Под капитанским мостиком стояли большие бочки, Китти бросилась к ним. Как только она спряталась, палубу затрясло с новой силой. Дерево заскрипело — нападавшие перелезали через борта на галеон.

По всей палубе завязались бои, дрались один против другого и группами. Звенела сталь и раздавались крики вперемешку с криками боли. На деревянном настиле палубы расползались пятна крови.

Китти слышала, как где-то совсем рядом раздался предсмертный хрип одного из матросов, и тело грузно осело на палубу. Выстрелы, звон металла, неизбежное падение. Где капитан? Где Миднат? Она не защитила бы себя от пуль. В руках был кортик, которым глупо пытаться обороняться. Нет, нужно сидеть. Когда наступит подходящий момент, Китти найдет способ спастись.

Бочку затрясло. Принцесса-беглянка взвизгнула и сразу же зажала рот ладонью; на пол рядом упали двое. Китти почувствовала, как на ее щеку обрушилась огненная полоса. Кровь. Синаанец грыз шею матроса остервенело, не замечая ничего вокруг. Китти, не раздумываясь, вонзила ему кинжал в спину. Кровь пропиталась сквозь ткань и покрыла пальцы ядовитой зеленью. Вместе с кровью, казалось, внутрь проникла и паника.

Дрожа, Китти отпихнула тело. Вдруг матрос жив? «С такими ранами не живут», — подумала она и брезгливо поморщилась. В кости черепа матроса зияла такая рана, что можно было коснуться мозга. Китти отвернулась. Ее внимание приковала игральная карта, упавшая в лужу крови. Пальцы задрожали сильнее. Китти выхватила карту, точно бриллиант из чужого кошелька, и обмерла. Это была «Река», но течение в ней стало бурым, под цвет творящегося вокруг безумия.

Бой стихал. Матросы забаррикадировались внизу. Никто не замечал Китти. Она вжалась в пространство за бочками и была готова сорваться с места в любой момент. Знать бы куда бежать! Она видела только тела. Древесина блестела от крови. Забавно: облака, вызвавшие беду, расступались, и на сцену медленно выходила луна. Ее свечение, будто насмехаясь, показывало распоротые животы и перерезанные горла.

Наверное, так выглядела преисподняя.

Взгляд Китти выловил в рядах нападавших фигуру молодой женщины, одетой в короткое темное платье, едва прикрывавшее бедра. Броня на женщине отсутствовала, что могло бы показаться странным любому, кто не встречался ранее с этим Клинком Короля. Металлом повелевала она и потому не нуждалась в защите от мечей и копий.

Шесть проклятых душ служили Синаане. Мужчины и женщины, когда-то сошедшие во тьму по разным причинам, получившие чудовищные силы и вечную жизнь. На палубе стояла самая жестокая из слуг королевства.

«Ситри Танойтиш», — беззвучно произнесла Китти.

Дыхание перехватило, как морозной зимой. Этот Клинок и, по совместительству, вампиресса не будет утруждать себя происхождением жертвы. Продолжая смотреть на женщину, но уже не видя ее, Китти начала активно искать выход. Что ей делать? Паника подступала. С нижних палуб доносились стрельба и крики ─ Синаана уничтожала последних свидетелей нападения. Борт наполнялся мертвецами, которых быстро сбрасывали за борт. Вскоре на залитой кровью палубе остался стоять только Стальной клинок с двумя помощниками: двумя высокими фигурами в глухих плащах, с лицами, укрытыми за масками.

— Все? — раздался прохладный, чуть хрипловатый голос.

— Корабль наш, миледи.

Клинок шагнул вперед. В нос Китти ударил тяжелый запах железа. Она прижалась спиной к бочке, пытаясь стать как можно меньше. Звон битвы прекратился, сменившись могильной тишиной. Только слабые волны продолжали накатывать на галеон, разбиваясь со всплеском о борт. Каблуки Клинка тоже перестали стучать.

— Правый фланг Оссатуры готов, — ответил все тот же ускользающий голос. — Суть людей никогда не изменится. Отблагодари нашего рыжего предателя от моего имени и имени Короля.

«Миднат!» — поняла Вилариас. Злость сплелась со страхом, заставляя кипеть кровь.

Голос доносился прямо из-за спины Китти. Пальцы лихорадочно сжали кинжал, вновь висевший на поясе. Он пропитал кровью платье, но это было неважно. Стараясь не дышать, Китти вслушивалась в происходящее. Вновь зазвучали каблуки, заскрипели доски: помощники Клинка возвращались на свои корабли. Китти выглянула из-за бочки. Палуба уже была пуста. Она не хотела думать, что происходит под палубой, где прятались матросы и пассажиры, но уроженка Хайленда не понаслышке знала о каннибализме, процветавшем в королевстве.

В сознании мелькнула мысль о качавшейся у левого борта шлюпке пропавшего матроса. Нужно бежать с корабля.

Решившись, она метнулась к корме. Попавший на пути труп Китти перепрыгнула, стараясь не испачкать плащ в набежавшей луже крови.

Глянув через борт, она увидела, что шлюпка по-прежнему качалась у галеона. Китти зарыскала глазами в поисках веревки — ту, что она привязывала прежде, унесло вместе с отломившимся крюком. Бухта плотного пенькового каната нашлась в руках поверженного пулей матроса. Мышцы не успели застыть — Китти вырвала добычу, подумав, что, как ни забавно, от мертвых во время нападения пользы оказалось больше, чем от живых. Ухватив конец, она принялась привязывать веревку к резным перилам борта.

— Тьма, — выругалась Китти.

Застывшие от холода пальцы едва справились с узлом. Примерив необходимое количество веревки на глаз, она принялась резать ее кинжалом и, перекинув веревку, уже взялась за нее, готовясь спускаться, когда почувствовала на себе чей-то взгляд. Китти обернулась. В тумане, в паре шагов от нее, стояла тень.

— Стреляй, — произнес дрожащий от ненависти голос Ситри Танойтиш.

Времени думать не оказалось. Китти, поняв, что сейчас попадет под пули, схватилась за борт, перемахнула через него и исчезла. Раздался всплеск и, одновременно с ним, треск дерева: пуля расколола одно из резных перил борта в щепки, как раз в том месте, где она держалась. Клинок подбежал к краю борта. Именно воля Ситри Танойтиш управляла полетом заряда.

— Стреляй! — вновь рявкнула она стрелку, заметив круги на воде и темную голову среди волн. Туман отступал, выполнив свое предназначение. — Ну же!

Пуля прошла совсем рядом с правой рукой Китти и скрылась в толще воды. Китти, извиваясь, сбросила с себя плащ, тянувший ее на дно. Вода обжигала холодом; рядом пролетел стальной прут, вызванный Клинком. Вилариас, глотнув воздуха, поплыла на юг. Перчатки тоже поглотила вода.

— Все равно замерзнет, леди Ситри, — оправдываясь, сказал горе-стрелок, опуская ружье.

Клинок проводил беглянку взглядом и повернулся к подчиненному. Желто-зеленые глаза вспыхнули мрачным огнем.

— Ты идиот? — вопросила она. — Это, блять, принцесса была! Хайлендская принцесса! Они подыхают только тогда, когда им пуля прошивает бошку навылет. Криворукий дебил! Какой у тебя батальон?

— Семнадцатый, миледи, — пугаясь, прохрипел солдат.

Схватив несчастного за шею, Ситри Танойтиш, не напрягаясь, вышвырнула его за борт.

— Королевству не нужны идиоты! — плюнула она напоследок и, со злости пнув лежавший на палубе труп, скрылась в остатках тумана.


========== Глава 2 Взгляд Эрмиссы ==========


15 число месяца Альдебарана,

Йонсу В. Ливэйг


— Простите, с вами все в порядке?

Боль окольцовывала запястье и не собиралась покидать Йонсу. Пальцы продолжали держать, нет, удерживать на месте, пока волны океана лизали каблуки ботинок. Они были холодны. Серы. Не чета глазам, застывшим напротив — те, в противоположность, поражали небесным звучанием. Так выглядит мир солнца и луны, когда тучи жмутся к горизонту.

«Ни одна смертная грязная девка не посмеет запятнать нашу кровь».

Кожа зудела. У кисти медленно проступали пятна, повторявшие очертания пальцев и колец. Хрусталь, Огонь и Перемены. Именно эти заточенные в чары миры украшали руку, которая удерживала Йонсу. Хрусталь и Огонь обжигали, кто — льдом, кто — пламенем, а Перемены терпеливо ожидали своего часа, готовясь ужалить в любой момент. Металлическая полоса на безымянном пальце отпечаталась особенно ясно. Она оставила сизый оттиск в сиреневом тумане.

«Ни одна смертная грязная девка не посмеет запятнать нашу кровь».

— Леди, вы в порядке?

Йонсу, наконец, поняла, что звучащий рядом голос — не очередное наваждение, а вполне реальный вопрос. Застывшая, облетающая пеплом картина сменилась на нечто более светлое. Исчезли кривые зубья гор — они превратились в широкие застекленные переходы между башнями столицы. Камни — в разноцветные пятна цветов на клумбах. И держал ее за кисть вовсе не тот, кого она встретила в видении, а другой, незнакомый молодой парень с букетом на коленях. На его руках блестела сиреневая пыльца.

«Я не ударилась головой, — начала перечислять про себя Йонсу. — Меня не обокрали, не сбили с ног, еда не подгорела, чайник не выкипел… Сегодняшний приступ — пример для остальных!»

— Да, — уже вслух сделала она вывод. — В порядке. Наверное. Если ты напомнишь, что случилось.

«Я же не на свидании была? — подумала Йонсу. — Парень в сыновья годится». Ему было шестнадцать-семнадцать лет. О том предупреждала легкая щетина с незажившими порезами от бритвы и наивные чистые глаза. Он был взволнован. «Чересчур взволнован, — отметила Йонсу. — Дело не во мне». Случайных прохожих давно перестало трогать чужое горе. Если с ней действительно произошел приступ, то от большинства следовало бы ожидать безразличия. Разве пробегающие мимо горожане заметят застывшую на скамейке в парке женщину, чей взгляд устремлен в никуда? Нет, едва ли. Однако это не так важно, как причина, по которой приступ начался на этот раз. Причины — маленькие ключики к тайне под названием «Что я сделала девятнадцать лет назад, если лишилась половины памяти?» Иногда было достаточно взглянуть на ночное небо, чтобы пропасть в наваждении.

— Так что случилось-то? — в нетерпении повторила она вопрос.

— Спэйси!

Перед ними возникла разъяренная девушка. Короткие каштановые кудри обрамляли личико и спускались к шейке, на которой болтался кулон — песчаный узел любви. Вид ее Йонсу сочла вызывающим: слишком глубокое декольте, грубый макияж, старящий девушку лет на пять. На самом деле ей было немного за двадцать. Девушка, судя по платью, принадлежала к высшему свету. Увидев ее, Спэйси поднялся на ноги, положив букет на сиденье скамейки. Он что-то ответил на обрывистом жестком языке; девушка начала размахивать руками и кричать в ответ. Йонсу не сразу поняла, что это ее родной эльфийский язык. Большую часть чужого «разговора» она провела, разглядывая отметины на кисти в попытке понять, синяки ли это проявились сквозь сон или просто сиреневая пыльца решила остаться на коже. Нет, просто пыльца… Тогда Йонсу окончательно вернулась в реальность и со странной смесью любопытства и вины начала прислушиваться.

— Почему я тебя постоянно вижу с кем-то еще! — бушевала девушка. — Это невыносимо! Ты мне обещал! Обещал вчера, тьма тебя дери! Тряпка!

— Послушай, я…

— Заткнись! Хватит! Последний раз, Спэйси! Если я увижу тебя с кем-то снова… — губы девушки скривились. Она толкнула юношу в плечо, отчего тот едва не потерял равновесие, и выхватила букет. Спэйси попытался помешать ей, но девушка показала кулак, и он сразу обмяк. «Не зря обозвала тряпкой», — прокомментировала про себя Йонсу. Она непременно вмешалась бы, если бы не понимала, что стала свидетельницей ссоры влюбленных. Девушка же, развернувшись на каблуках, прошествовала по дорожке до улицы. Ее оранжевое платье долго выделялось в толпе. Йонсу отметила, что она направлялась в округ, где жили «сливки общества». Богатейшие семьи Хайленда давно обосновались у центрального замка, принадлежащего императорской фамилии. Эдакий бастион, в который не было дороги обычным жителям, и крепостная стена из лицедеев и эгоистов вокруг него в виде элитного района.

Йонсу почувствовала, что начинает злиться. Как же она презирала таких, как они! Бесполезные самодовольные дельцы. Она выгнала бы их в поле или шахты, чтобы от «сливок» появился какой-то прок. Но… как это сделает обычная девушка, работающая в конюшнях?

Юноша со вздохом опустился рядом. Йонсу, чуть остынув, сочла нужным извиниться:

— Прости, что испортила свидание.

Идеально выглаженная одежда Спэйси бросалась в глаза быстрее хозяина. На нем была красная рубашка с черной вышивкой у манжетов и воротничка, брюки со стрелками и явно дорогие часы, которые показывали без двух минут девять. «Аристократ», — решила Йонсу. Она бы не назвала его красавцем, но в новом знакомом было нечто, что в народе называлось шармом. Спэйси располагал к себе. Он был удивительно спокоен для человека, на которого кричали мгновение назад.

— Что? О, это отнюдь не то, что вы подумали. Она моя сестра.

— Тогда почему она так кричала? — изумилась Йонсу.

— Она… старшая сестра. Старшие, как водится, всегда кричат, — Спэйси помолчал, кинув взгляд на часы. — Что с вами произошло? Вы сидели, читали газету и вдруг едва не упали. Я испугался, что вам стало дурно, и хотел было позвать целителей…

— Ничего страшного, — покривила душой она. — Со мной часто бывает. Лекари говорят, что это галлюцинации после войны. Я привыкла.

— Вы воевали? — с легким удивлением спросил Спэйси. Большего он, видимо, не мог позволить себе в силу воспитания.

— Да. Служила на восточной границе. Что, не похожа на вояку? — заулыбалась Йонсу. — Говорят, я была довольно хороша. Но теперь в отставке, уже девятнадцать лет. Меня… меня зовут Йонсу Ливэйг. Полуэльфийка, как ты.

— Я понял, — рассеянно отозвался Спэйси и снова посмотрел на часы. Это было даже немного оскорбительно. «Наверное, его подруга настоящая красавица, если на меня никакого внимания не обращает», — подумала Йонсу, поправив длинные волосы. Предмет ее гордости спускался до самой талии, особо поэтичные называли их «пряжей цвета осенних кленовых листьев». Самым непонятным для хозяйки было первое слово. Ладно осень с кленами, пряжа-то причем? Йонсу отряхнула с бридж пыльцу, выпрямилась и заявила:

— Ты все-таки кого-то ждешь. Это не вопрос.

Спэйси порозовел.

— Рассказывай! — повелительным тоном приказала она. — Мне одиннадцать тысяч лет, пусть и не помню половину. Тебе же нужен совет от тетки возрастом одиннадцать тысяч лет? Мы с тобой больше не встретимся, так что… Не все ли равно, что я узнаю?

Юноша помялся, снова посмотрел на часы и, наконец, тихо сказал:

— Понимаете ли, моя семья подыскала мне партию. Но мне совсем не нравится эта девушка: она капризна, груба и самодовольна! То ли дело ее мать — она настоящая леди. Что бы ни происходило, она не теряет лица. Я ждал ее здесь, чтобы встретить после работы… думал, заставлю себя подарить букет ей лично. Сестра его забрала, — вздохнул Спэйси напоследок. Все это он произнес с убитым выражением лица и смирением к судьбе. Юноша оказался явным меланхоликом. Рядом с такими людьми Йонсу всегда чувствовала бьющую в груди энергию — им хотелось помочь. Она затараторила:

— Что тут думать? В сердечных делах не может быть обязанностей! Если поступишь, как говорит семья, то просто сделаешь несчастными двух людей! Зачем? Разве ты забыл, что наши традиции говорят о браке без любви? Это грех. Продолжать носить букеты той, кого любишь! Она уже вернулась?

Спэйси замотал головой.

— Она еще не подошла. Она всегда возвращается в одно время. Но какая теперь разница? Букета у меня больше нет.

— Болван! — не сдержалась Йонсу. — Здесь рядом цветочная аллея! Иди и купи новые! Ну, живо! Что ты смотришь на меня, дуралей? Вставай!

Спэйси с несколько растерянным видом поднялся на ноги.

— Благодарю за совет. До встречи! — он побежал прочь из сквера. Йонсу проводила его взглядом и усмехнулась. Такой ребенок… Постепенно улыбка ее угасла.

Итак, обморок. Снова. В этот раз — в центральном парке столицы, у фонтана памяти основателя города, между яблонями и клумбой с маргаритками. Йонсу устало выдохнула. Несмотря на то, что приступ оказался коротким, приятного в нем было мало. Пепел, холод, синяки… Она потерла кисть и задумалась. Какова причина сегодня? Белые цветы в парке? Северный ветер? Или, может, запах горячего шоколада? Интересная загадка.

Спэйси говорил что-то о газете. Оглядевшись, Йонсу заметила ее на земле. Это был «Вестник», главное издание столицы, где всегда все было хорошо и публиковались «замечательные законы». Наверное, газета выпала из рук, когда отказали мышцы. Сев поудобнее, Йонсу развернула ее. На первой странице «Вестница» оказался портрет кронпринца империи.

Вот и ответ. Изображение наследника престола не в первый раз заставляло Йонсу пропадать в видениях. Она не могла понять, почему: да, красивый мужчина, но терять из-за него голову… так? Из-за нечеткой фотографии, сделанной на выступлении, где видно только профиль и чуть вьющиеся бесцветные волосы? Это было по меньшей мере странно. Может, она его знала в прошлом? Это многое бы объясняло.

— Что пишут? — полюбопытствовала сидевшая рядом женщина. Йонсу кинула на нее короткий взгляд и вчиталась в текст, на этот раз вслух.

— «Я, кронпринц империи Хайленд, — начала она с выражением, — и Рассветных островов, граф Мёрланда и Нитте-нори Михаэль Пауль Джулиан Аустен, в целях укрепления общенационального духа, стремления защищать интересы родины, своего народа и его истории, воспитания гордости за достижения и культуру Хайленда, волею императрицы Хайлендской» и так далее… Сейчас попробую найти смысл в этом потоке формальности. О! В школах вновь вводят уроки патриотического воспитания. Лизуны из Комитета будут читать выездные лекции об истории Хайленда курсам школ и специалистам. Будут таскать по музеям и мемориалам. Удивляюсь, что экзамен не ввели, прочтем об этом в следующем «Вестнике».

— Хорошо-то как! Молодежь стала забывать, кому обязана.

Йонсу кинула газету с указом в мусорную корзину.

— Глупости, — заявила она. — Лучше бы отвели их в Центры помощи, в них больше пользы, чем от музеев. Доброго дня!

Провожаемая возмущенными восклицаниями, Йонсу побрела по дорожкам сквера к дому. Голова болела. Полуэльфийка — ей нравилось напоминать себе о происхождении — морщилась от каждого громкого звука. Они мешали думать о случившемся. Например, что наваждение показало в этот раз? Привычный набор картинок: застывший под зимним дыханием залив, горы и человека, стоявшего напротив. Йонсу не знала его, но начинала ненавидеть. Ей не удавалось запомнить внешности незнакомца. Наваждение оставляло отпечаток безумных глаз, и только. Йонсу была уверена, что после десятков снов с ними, узнала бы хозяина за секунду. Если они существовали — глаза цвета безоблачного неба… Единственная ниточка, ведущая с потерянному прошлому, обрывалась в никуда.

Воздух пах лавандой, как и вчера, как позавчера…

Как ей все надоело!

Йонсу хотелось умчаться прочь из столицы, к холодным пикам северных гор, к зимней свежести, где ей бы продуло голову ветром. Выгнало бы глупости из головы. Анлос! Йонсу начинала ощущать ненависть к столице империи. Эти люди, правила, неизменность… В столице ничего не менялось. Никогда и ничто. Идиллия тянулась вечно, заставляя жителей растворяться в сладком безразличии. Безразличие… оно раздражало, как ничто другое. Йонсу с удовольствием бы переехала в любой другой город Мосант, но не могла. Наваждения прекращались только после сеансов в местном храме. Единственными путешествиями, которые Йонсу могла себе позволить, стали конные прогулки. Они даже вошли в привычку, в ранг каждодневного ритуала. Ей нравилось смотреть сверху на широкую зеленую долину реки Сёльвы, на берегу которой стоял Анлос, на далекий блеск южного моря, на западные горы, покрытые снегом, на восточный горный хребет с острыми шпилями вершин. Слушать хруст снега, журчание водопадов во льдах, завывание ветра в горах. Эти мелочи радовали ее больше новой одежды, туфель, заколок — что там еще любят столичные женщины? Жизнь научила ценить другое. Длинная жизнь, пострадавшая от бесчисленных войн.

Вечная вражда — так можно было охарактеризовать отношения между империей и королевством. Она началась еще в те незапамятные времена, когда первый кронпринц Хайленда погиб вместе с сыном и невесткой на просторах севера, и длилась по сей день. Тринадцать тысяч лет прошло с первой битвы. Война прерывалась на короткие перемирия, такие же, какое наступило сейчас — лживое, хрупкое, как стекло или лед. Они могли длиться день или два, иногда даже несколько часов, но это, последнее, отмерило девятнадцать лет. Девятнадцать лет — говорили, что перемирие станет миром. Йонсу Ливэйг не верила.

Когда Йонсу вышла за пределы города, цветы уже распустились: гладкие и махровые, растущие в соцветии и в гордом одиночестве. Голубой диск солнца заставлял гореть купола замка и полупрозрачные переходы, превращая Анлос в слепящее глаза великолепие. Даже камень, из которого он был сотворен, горел. Жара наступала: несмотря на то, что Йонсу была в тонкой рубашке из льна и бриджах, она ждала, когда же окунется в холод северных лесов, куда на протяжении девятнадцати лет звало сердце. Простудиться она не боялась. Болезни всегда обходили ее стороной. Над ней, казалось, с рождения сияло чье-то благословение.

Чистокровные эльфы жили две-три тысячи лет, однако их нынешние потомки не чета прародителям по силе. Сегодня судьба отмеряла им в два раза меньше. Люди — забвение всегда приходило к ним рано. Вампиры не выживали без воровства жизненных соков других рас. Майоминги жили дольше всех — до пяти тысяч и, наверное, поэтому закрылись в своих пещерах. Остальные народы не вершили судьбу мира, но бессмертием не владел никто. Вечная жизнь была дарована только тем, в чьих жилах тек незамутненный небесный свет — императорской семье. Их слуги получали в оплату за войну сеансы исцеления и омоложения. В наказание наступало забвение.

Конюшня находилась за пределами города, у самой реки. Опрятное здание из камня и древесины, с белеными стенами выходило воротами на мощеную дорогу, ведущей к ферме. Конюшню окружал сад из плодовых деревьев. Подойдя к ней, Йонсу открыла двустворчатые дверцы и вошла в помещение, пахнущее сеном и лошадьми. Вдоль стен располагались просторные стойла. Лошади, узнав полуэльфийку, которая была на конюшнях частой гостьей, высовывали головы над загородками в надежде на угощение. Йонсу поздоровалась с каждой. Дойдя до противоположного конца, она остановилась у стойла, над дверцей которого высунула свою гибкую шею Ники. Йонсу потрепала заплетенную в косу светлую гриву. Ей всегда нравился белый цвет. Он напоминал о чем-то, что стерли против воли.

Оказавшись за пределами двора, Йонсу сразу же пришпорила лошадь. Под копытами Ники утрамбованная земля перешла в густой травяной покров пастбищ, а потом — в камень мощеных дорог. Мимо проносились раскинувшиеся на холмах и равнинах фермы, башни, склады, телеги, сады, поля… Миновав несколько небольших поселений, Йонсу снова вырвалась на свободу. Здесь начинался распадок.

Природа менялась: тропа, на которую вышла Ники, шла под гору, лес сгущался, превращаясь в чащу. Йонсу цокнула языком — кобыла пошла быстрее. Полуэльфийка знала, кто обитает в северных лесах. Деревья с густой листвой постепенно сменились хвойными, цветы и кустарники ─ на мхи и лишайники, а те, в свою очередь, сдались на милость снега и льда. Ники шла уже не так быстро, как прежде. Лошадка утопала в снегу до середины пястья, высоко поднимая коленца; Йонсу спустилась на землю. Она не проваливалась: полуэльфийка была легкой, практически невесомой, как и ее отец когда-то, созданный самой Эрмиссой. «Слишком много снега, — думала Йонсу. — На той неделе здесь росла трава». Прошлой ночью над северными горами бушевала метель. Очередная. Голые ветви деревьев оделись в лед, ручейки застыли и скрылись под сугробами. Ни птиц, ни животных не было слышно. Наконец, Йонсу вышла на полностью открытую местность. Перед ее взором расстилалась снежная равнина с редкими каплями водной лазури.

Зима… почему Йонсу так любила ее? Почему возбуждение охватывало с головой при виде белого цвета? Если бы она могла понять! Если бы она могла понять, почему бросает в дрожь при виде снега и растущих на полях васильков, таких синих, точно чьи-то глаза…

Йонсу почувствовала, как вновь начинает мутнеть в глазах, и насилу отогнала мысли. Лучше думать о другом. Зима не приходит просто так в земли Анлоса. Волею императрицы столица купалась в лучах солнца и тепла, и только желание Короля приносило метель и холод. Календарная весна — пустой звук, ведь времена года давно сошли с ума. В любой момент мог грянуть ливень или снегопад, а после смениться привычной Анлосу жарой. Последние девятнадцать лет катаклизмы посещали Хайленд практически каждый день.

— Стой, Ники, — Йонсу придержала лошадь за удила и повернулась к югу. Эту равнину окружали хвойные леса. Справа горели башни столицы, а слева, чуть ближе, блестело замерзшее озеро. Так спокойно… Утреннее происшествие испарилось без следа; легкий холодный ветер щекотал щеку. Осталось подняться на склон, чуть углубиться в лес — и охотничий домик согреет ее уютом своих стен. Погладив подругу по гриве, Йонсу пошла дальше. Ники осторожно ступала рядом. Снег хрустел под поступью лошади, свежий, нетронутый. Кроме нее, тут никто не бывал, охотники и пастухи побаивались заходить на перевал, довольствуясь дичью в лесах и пастбищами, что находились намного ниже. В предгорье царила тишина и спокойствие первозданности. Ливэйг казалось, что ее прошлый дом тоже находился в северных пиках. Иначе почему чувство уюта посещало полуэльфийку каждый раз, стоило ей оказаться в подобных местах?

Так спокойно… Ей хотелось упасть на ложе из снега и уснуть, исчерпанной жизнью.

Но вдруг впереди что-то блеснуло, особенно ярко, чужеродно нетронутой белизне снега. Йонсу приподняла голову, пытаясь разглядеть, что же привлекло ее внимание, и ускорила шаг.

На снегу лежала, переливаясь на свету, прядь волос. На склоне — ни следа, она будто упала с неба. Йонсу подняла глаза: пасмурно, низкие облака скрывали солнце, позволяя освещать местность лишь редкими короткими лучами. Приятно пахло грозой.

Грозой… Наверное, в Риорре опять шторм.

Йонсу подняла находку. Волосы были, вероятнее всего, женскими, человеческими, они сверкали, будто светились изнутри. Йонсу присмотрелась. Прядь с одного конца словно обгорела: подпаленные концы скручивались в безжизненные, потерявшие свой природный цвет колечки.

Лошадь за ее спиной испуганно всхрапнула. Йонсу обернулась. Склон был пуст, лес темнел вдали. Ники, склонив голову набок, уставилась блестящим карим глазом на хозяйку. Та, потянувшись к ней, погладила чувствительный нос лошадки, успокаивая. Правая рука продолжала сжимать прядь, как драгоценность.

— Что такое, милая?

Ники сбросила ее ладонь. Йонсу заволновалась. Лошадь, тем более эльфийская — чуткое создание. Может, почуяла волка? Или, того хуже, хрустальную деву? Заплутавшего вампира или подобную кровососу опасную тварь? Йонсу сама же и отвергла свои предположения. Слишком близко к замку, она даже не спустилась с перевала, до Анлоса всего пара километров. Создания Синааны не посмеют подобраться так близко во время перемирия.

Короткое рычание — и небо поплыло над головой, смешавшись со снегом. Йонсу, осознав, что лежит в сугробе, приподняла голову. Ники большими скачками бежала вниз по склону, поднимая за собой облачка снега, сверкавшие, как пыльца феи.

Смрадное дыхание разлагавшейся плоти обожгло ее ухо теплом, одна из лап наступила на руку, заставив вскрикнуть от боли. Когти, пройдя сквозь кожу плаща, словно он был не толще бумаги, впились в плоть. Йонсу, обернувшись, замерла, увидев застывшую над ней оскаленную морду: перед ней нависали зеленовато-серые глаза оборотня, на дне которых мерцал отсвет яростного голода.

— Отпусти меня, Архой! — нервно выкрикнула она, заметив, что левое ухо зверя было порвано. Йонсу помнила этого поганца.

Морда весело оскалилась, обнажив крупные белые клыки. Оборотень сдвинул лапу, чуть отступил назад. Полуэльфийка, выругавшись, поднялась. В руку словно впились холодные иголочки. Йонсу зло посмотрела на зверя.

— Что ты тут делаешь? ─ спросила она, выпрямляясь. — Вам нельзя подходить к Анлосу.

Издав короткий вой, оборотень упал на снег, сдирая с себя шкуру длинными, острыми когтями. Йонсу торопливо закрыла глаза. Смотреть, как зверь становится человеком, было неприятно. Лишь когда она услышала, что дыхание волка утихло, стало медленным и размеренным, Ливэйг вновь обратила взгляд на Архоя.

— А я и не подходил, — заметил поднявшийся на ноги черноволосый мужчина средних лет, стряхивая с себя остатки шерсти. Все тело оборотня покрывали шрамы. Один из них тянулся от рассеченного на две части уха и по шее спускался к плечу. — Это уже нейтральные земли.

— Я тебе не верю.

— Я больше волк, чем человек. Почему волк не может спокойно гулять по пустынным лесам и полям? — Архой поежился. Он был совершенно обнажен. — Холодновато, не правда ли? Даже для меня. А тебе, смотрю, все равно.

Йонсу сложила руки на груди. Ситуация ей не нравилась. Ники убежала, до замка далеко. Добираться на своих двоих до безопасных земель — сложно, долго и опасно. Оборотень не мог этого не понять. То, что оружия она с собой не носила, он наверняка догадывался. Их двоих связывало долгое знакомство, но отнюдь не дружба. Это воспоминание осталось. Йонсу в любой момент могла представить сцену своей битвы с Архоем.

— Волка застрелят без раздумий. Наши охотники так и сделают, если увидят тебя рядом с пастбищами.

Оборотень что-то пробормотал, чуть пошевелив левым ухом. Ликантропы и в человеческом обличии сохраняли способность в совершенстве владеть своим телом.

— Оборотень может спокойно напасть на человека и если убежит, то никто не узнает, что именно он разорвал человека, а не обычный серый щенок, — криво улыбнувшись, сказал Архой. Один из клыков был сломан. Кажется, именно ее удар много веков назад преобразил оскал пса Синааны.

Йонсу, сглотнув, опасливо отступила назад. Увидев это, оборотень хохотнул, смешок перешел в подвывание. Архой столько лет был ликантропом, что сущности смешались окончательно: для него грань между зверем и человеком размылась давно.

— Но у нас перемирие, — с явным разочарованием добавил он. — Ты спрашивала, что я делаю тут, на нейтральных землях? Тот же вопрос могу задать тебе.

— Гуляла. Синаана за тысячи миль отсюда, ─ упрямо сказала Йонсу. ─ Ты не мог попасть сюда, не нарушив договоренности. Не ври мне.

─ Для одинокой девушки в лесу рядом с оборотнем ты слишком надоедлива, — Архой, наоборот, был спокоен, только его хвост ─ неизменный признак «перевертыша», чуть ощетинился. — Если гуляешь ты, то почему я не могу делать то же самое?

— Я не верю, что Архой, главарь стаи северных ликантропов, гуляет просто так рядом с Анлосом, — Ливэйг нервно выдохнула. Сейчас она только злит оборотня. — Прости. После стольких лет войны тяжело… отойти. Особенно после того, как ты сожрал одну из моих лошадей, — не удержавшись, добавила она, желая пробудить у Архоя совесть. Чувства часто брали верх над здравым смыслом.

— Пока ты здесь, кто-нибудь может сожрать и ту, что ты только что упустила. Тебе лучше поторопиться.

«Какая заботливость», — подумала Йонсу и произнесла вслух:

— Тебе тут тоже лучше не задерживаться.

Архой приложил руку к груди и насмешливо поклонился, прощаясь с жительницей Хайленда. На его правой кисти не хватало двух пальцев. Йонсу, вся обратившись в слух, начала спускаться. Странно, что они разошлись так быстро и без лишних слов. Донельзя несуразный разговор… Что-то было не так. Йонсу совершенно не хотелось получить удар в спину. Твари Синааны способны на многое, но показать свой страх хотелось еще меньше. Шаг, второй, третий. Ливэйг облегченно выпрямилась: оборотень действительно отпускал ее. Может, перемирие все-таки было настоящим, как твердили в Анлосе? Может. Йонсу обернулась.

— Если пойдешь через Палаис-иссе, то знай, что там сейчас куча карриолов! — крикнула она. — И что перевалы занесло!

Архой, совершенно не утруждая себя красотой улыбки, скривился в знак благодарности. Глаза мужчины зазеленели пуще прежнего. Зрачки бегали, будто он следил за кем-то, но Йонсу, зная о его смешении сущностей, не придала этому значения. Она махнула ладонью на прощание. Едва ли оборотень понял столь «земной» жест, и Йонсу продолжила спускаться в долину. Ники она будет искать потом, взяв кого-нибудь с собой.

— Что у тебя в руке? — внезапно пролаял Архой.

Йонсу уже забыла о находке, но продолжала ее держать в пальцах. Вновь остановившись, она развернулась и подняла руку повыше, демонстрируя прядь волос волку.

— Тут был кто-то из наших, надо показа… — она замолчала, заметив, как вдруг вскинулся Архой, сбрасывая ухмылку с губ.

Его взгляд остекленел, застыв на жемчужном свечении, ноздри раздулись. Йонсу не успела среагировать: черная шерсть начала покрывать тело оборотня, начиная от кончиков пальцев и заканчивая лицом, удлинявшимся в оскаленную морду. Глаза вспыхнули, придавая зрачкам форму ромба. Громогласный вой, вырвавшись из измененной глотки, разнесся над склоном; руки, в венах которых забурлила проклятая кровь, удлинились, превратились в лапы; Архой прыгнул в ее сторону. Рефлекторно сделав шаг назад, Йонсу упала на спину, выставив руку. Воздух озарился ярко-зеленой вспышкой — Архой, завизжав, как собачонка, рухнул в сугроб. Йонсу покатилась со склона, успев заметить, что морда оборотня была обожжена до сухожилий. Хоть раз пригодилась ее проклятая сила…

Скатываясь, она попыталась затормозить и уперлась ступнями в нагребаемый в волну снег, но ее лишь обдало ледяной пылью. Испуганный визг сам собой рвался из горла; проскочив мимо первого дерева, Йонсу с облегчением перевела дух, избежав столкновения, но сразу же поняла, что начался лес. Сейчас врежется в ствол и все! Деревья пролетали мимо, трижды она задевала пни и ветви упавших сосен. Один раз облетевший куст оцарапал ей лицо. Последний раз взвизгнув, Йонсу чуть взлетела над маленьким бугром — и со всплеском упала в реку. Ледяная толща воды окутала ее, потянула вниз, но полуэльфийка, стряхнув оцепенение, в пару гребков достигла поверхности. Воду она не любила, но терпела… Мама, наверное, удивилась бы ее нелюбви, если бы была жива. Задержав дыхание, Йонсу поплыла по течению. Пальцы продолжали лихорадочно держать прядь волос.

Почему Архой так отреагировал на нее? Как на нечто знакомое… И о чем она думала, показывая находку оборотню!

Изредка Йонсу всплывала, ища глазами черную тень, но никого не было. После ее удара Архой нескоро оправится. Не спасет даже хваленая регенерация: на оборотнях раны заживали как на собаке, но после разъедающей все жидкости, называемой апейроном, организм никогда не оправится в полной мере. Как хорошо, что она подскользнулась и упала! Архой легко мог разодрать ее в клочья и был бы прав: сейчас на оборотня, тварь королевства, не подумает никто. О долгожданном перемирие болтали все. Что же Архой делал рядом с Анлосом? Может, искал того, чьи золотые пряди упали в снег?

Нужно было спешить в замок, тем более что мышцы начало предательски сводить от холода.

Выплыла она у самых ферм. Скот уже выпустили на пастбища, пастухи дремали, прислонившись к деревьям: в Анлос она проскользнула незаметно. Охраны тоже не было видно. Зачем она нужна, если все прекрасно? Дрожа, Йонсу сняла промокший плащ и жилет, кинув куда-то в кусты у ворот. Найдут. Сквер пустовал. В сапогах мерзко хлюпала вода. Подумав, что так она точно привлечет кучу внимания, Йонсу решила присесть, тем более что сил практически не осталось. Все они ушли на заплыв по холодной реке. Йонсу упала на первую попавшуюся скамейку.

Лучи солнца грели, высушивая одежду и волосы. Йонсу закрыла глаза, восстанавливая дыхание. Съездила на прогулку… Идиллия длилась недолго: к ней подошла девушка.

Это была принцесса Мару Аустен — невысокая стройная женщина лет тридцати-тридцати пяти со спокойными губами и в ожерелье из рубинов им в тон. В ушах принцессы переливались кровавые серьги-гвоздики. Йонсу отметила, что в сочетании с золотистыми волосами украшения выглядят замечательно. Платье-футляр добавляло изыска. Любая девушка застеснялась бы своей внешности, стоя рядом с Мару Аустен — но не Йонсу, считающая, что красота Мару такая же искусственная, как сама принцесса. Будет ли Мару прекрасной в костюме конюха или уборщицы? Едва ли.

Мару посещала ее с завидным постоянством и потому заслужила львиную дозу презрения. В характере принцессы Йонсу успела разобраться от и до.

— Привет, — произнесла она на выдохе. Не хватало тратить силы на отдельные движения ради лживой проститутки. Для полноты образа Мару даже платили возможностью править в столице.

— Доброе утро, Йонс, — приветливо улыбнулась хайлендская принцесса. На ее щеках сразу образовывались ямочки. — Я искала… Что произошло? Почему ты сидишь в мокрой одежде?

Йонсу начала выжимать волосы, сердито думая, что делает это определенно не специально.

— В реку упала, — сказала она. Миловидное лицо Мару изобразило удивление. Она села рядом, очаровывая красными светлячками в глубинах глаз, и, склонив голову, спросила:

— А перед этим — на оборотня, который разорвал половину руки когтями?

Ничего, кроме удивления, в маске Мару Йонсу не прочитала.

— Ты такая любезная, — с сарказмом высказала она комплимент. — Может, вызовешь мне лекаря?

— Тебе не нужен лекарь, ты самоисцеляешься, — отозвалась Мару Аустен. Она приподняла ее руку и осмотрела рану. — Где вы встретились? И кто… Что это? — пальцы принцессы коснулись найденной пряди. — Где ты их взяла?

— Я Архоя видела, — наконец просипела Йонсу и тихо чихнула.

— Я поняла, — отмахнулась Мару и встала. — Знаешь, ты лучше пока никому ничего не говори, хорошо? Зачем людям волноваться? А это, — она снова со странным выражением лица взглянула на обгоревшие волосы, — я заберу с собой, покажу леди Астрее. Иди домой. Зачем сидеть в мокрой одежде в сквере средь бела дня и позорить себя? Что подумают прохожие?

«А не все ли равно?» — подумала Йонсу, но спорить не стала.

Глашатай продолжал раздавать газеты с указом кронпринца.


========== Глава 3 Шрамы ==========


15 число месяца Альдебарана,

Кронпринц Михаэль Пауль Джулиан Аустен


Монумент, у которого преклонил голову Михаэль Аустен, возвышался над всеми остальными, как его посетитель — над народом империи Хайленд. Могилы и усыпанные прошлогодними листьями дорожки стали лучшими друзьями в то утро; настоящими кронпринц не мог похвастаться в любые дни. Изредка он неуклюже теребил кольцо из флюорита, то снимая его, то надевая обратно. Грани каменьев царапали кожу, на ней выступали крошечные капли цвета окровавленного серебра; царапины заживали, стоило им появиться. Таков удел всех, чей портрет отмечен на гобелене фамильного древа Аустен: длинная жизнь и невозможность умереть без чужой помощи.

Верберг — древний город. Эльфы построили свою столицу на берегу залива задолго до того, как волны поглотили вампирский архипелаг и королевство русалок, до рождения самого Михаэля. Впрочем, что считать долгим сроком? Михаэль был старше половины городов Хайленда. Двенадцать тысяч лет тяжким грузом висели на сердце. Детство очернял великий шторм севера, утянувший деда, отца и мать на морское дно, юность — опека бабушки-императрицы. Михаэль наблюдал, как разрастается империя, начинавшаяся с одного замка, и превращал независимые деревушки в великие города. Видел, как исчезают земли и расцветают войны, проводил в последний путь единственного сына, похоронил свою жену, леди Аделайн, не вынесшую потери.

Именно Михаэль настоял, чтобы пепел леди Аделайн Аустен развеяли над родным заливом в Верберге. Годы поглотили традиции предков: стали забыты похоронные обряды, морские боги, сказания о вечных берегах превратились в миф. Теперь эльфы сжигали тела в кострах без остатка, они снесли храмы северного и южного океанов, чтобы возвести храм покоя в честь правительницы империи. Изменилась и столица области: Михаэль видел это в окно кареты. Исказились очертания берегов, город отступил к востоку, словно прячась от ветра с моря, старые здания снесли, оставив пустырь на месте былого великолепия. Михаэль не захотел гулять по улицам Верберга, которые вызвали бы волну воспоминаний, и потому извозчик высадил кронпринца прямо у ворот царства мертвых, в котором посередине, словно сердце кладбища, стояла сапфировая стела. Она украсила земли эльфов десять с половиной тысяч лет назад.

Сейчас руку кронпринца украшало новое обручальное кольцо, а гобелен в замке — новое лицо, лицо Мару Лэй. Кольцо — обман. Михаэль приказал его отлить из старого; кузнец вскоре погиб, а вместе с ним — и тайна. Память о любимой стоило уважать, считал Михаэль. Он приезжал в Верберг каждый год, когда расцветала степь на юге, прикрываясь ложью о военных собраниях. Он приходил к монументу, чтобы почтить память жены, смахнуть листья и мох со старого сапфира. Памятник поменял цвет: высеченный из глубокого синего монолита, он выцвел до желтизны и потерял блеск. Время не щадит ничего.

Зачарованные дворцы Хайленда стояли, не тронутые ни ветром, ни морозом, а самый дорогой памятник на свете был обречен на разрушение. Михаэль видел тонкие, еще неглубокие трещины, вызванные перепадом температур, солнечным светом, штормами. Таковы следы времени. Он осторожно, не страшась запачкать руки, скорее боясь причинить вред сапфировой стеле, снимал старую паутину, полную бабочек и мошек, соскабливал мох и лишайники, смахивал слой пыли и грязи. Никому нет дела до памятника леди Аделайн Аустен, в том числе и тем, кто защищал город последние пять веков — семье Ленроев.

Вербергской области не везло никогда. По меньшей мере двадцать восемь династий, периодически сменяясь, правили в эльфийской столице. Их прерывали войны, стихийные бедствия, болезни, отсутствие наследников. Предшествующий Ленроям род исчез по воле смешного глупого случая — теневого безумия. Виновным в болезни признали Короля; Михаэль, с согласия императрицы, выбрал новую династию — двадцать восьмую.

Ими стали Ленрои.

Эрродан Ленрой был необычным губернатором. Он не верил ни в императрицу, ни в древних морских богов, ни в звезды. Иногда Михаэль задумывался, чего больше в Эрродане — жажды денег или жажды власти. Ленрой-старший был еще молод и потому ставил звон монет чрезвычайно высоко. Его дети, Селеста и Спэйси, переехавшие в столицу Хайленда, росли в роскоши — они не знали, что значила нужда, и потому относились к богатству равнодушно, особенно Спэйси. Откуда столько алчности в их отце, знал только властелин Синааны.

— Я приказывал следить за памятником, — раздраженно произнес Михаэль, услышав шаги. Нарушить идиллию мог лишь один человек, и кронпринц вспоминал его только что.

Эрродан Ленрой встал рядом — сухопарый, гибкий и стройный мужчина средних лет с мощными скулами и соболиными бровями. В болезненно бледной коже губернатора читались лиловые оттенки, пухлые губы не таили в себе ни грамма алого. Примесь эльфийской фиолетовой крови всегда брала вверх. Эрродан Ленрой не мог похвастаться чистотой крови, и, несмотря на то, что формально он все же считался эльфом, большинство причисляло Эрродана к людям. Иначе бы императрица никогда не разрешила дать город под его покровительство. Ее ненависть к коренным жителям Верберга была чрезвычайно высока во все времена. Михаэль догадывался о причинах.

— Добрый день, кронпринц, — ответствовал Ленрой-старший. — Что я могу сделать с солнечным светом и временем?

— Ты можешь сделать что-то со мхом и грязью, — парировал Михаэль, продолжая нервно крутить кольцо в неживых пальцах. Это место всегда выводило из привычного равновесия. Спокойствие, с которым он жил последние пять тысяч лет, испарялось каждый раз, будто его и не было. Исчезало, как мираж.

— Завтра же отдам приказ.

— Сегодня.

— Пусть так, — согласился Эрродан и поднял глаза к небу. — Собирается дождь, кронпринц. Давайте поспешим во дворец.

— Дождь, — не выдержав, съязвил Михаэль, будто забыв, что должен всегда оставаться хладнокровным и сосредоточенным. — Что мне сделает дождь.

Серебристая кровь — не только гарант вечной жизни и исцеления. Серебристая кровь — возможность управлять миром вокруг. Большинство жителей Мосант слабы, тех, кто отмечен силами звезд, единицы. Дети императорской фамилии неизбежно рождались с дарами, однако цвет их крови содержал больший соблазн. Чем чище она была, тем сильнее оказывались способности: дед Михаэля превращал воду в огонь, разрывал горы в клочья и управлял смерчами, грозами, читал мысли и обладал даром внушения; отец управлял всеми стихиями, но более скромно, а живые существа не подчинялись ему вовсе. Михаэлю и тем более его детям остались жалкие остатки былого величия. Один из многих поводов презрения императрицы к собственным потомкам.

— Не все обладают подлинным могуществом, как вы, господин. Я промокну до нитки, возможно, простужусь. Возможно даже, умру. Мой сын — пока не подходящая кандидатура для правления Вербергом. Прошу вас, пройдемте, если не хотите вызвать восстание в городе сменой власти, — казалось, собственный сын не был любим Ленроем, но Аустен знал, что о родных детях губернатор Верберга печется чуть меньше денег. Все эльфы алчны, кто-то чуть более, кто-то чуть менее, и виной тому проклятие Короля. Одно из многих, посланных на Мосант наравне с бессмертием носителей серебристой крови.

— Нам не нужен ваш город, — процедил Михаэль в ответ и пошел в сторону ворот.

Правнук правительницы Хайленда злился сам на себя. Старая рана кровоточила каждый раз, когда глаза встречались с сияющим сапфировым монументом, стоящим посреди кладбища. Вечная жизнь — жесточайшее из наказаний, даже если такая жизнь украшена властью и исполнением любой прихоти. Память хранила каждого человека, в прошлом дорогого сердцу, и, как ни силься, время неизбежно стирало большинство из них. Навсегда в душе оставались единицы. Михаэль Аустен не мог похвалиться большим списком терзаний сердца; теперь же в нем, как заноза, сидела память только об одной женщине, жившей невозможно давно. Михаэль и Аделайн начинали супружество с ненависти и долга — теперь кронпринц империи приходил на могилу первой жены каждый год с незабвенным букетом нарциссов. В такие дни забывалось даже презрение к цветам: Михаэль собственноручно собирал их в пути, памятуя о нелюбви умершей жены к бездушным покупным подаркам.

Он предпочитал оставлять путешествия на кладбище эльфийской столицы в тайне — ведь никому не стоило знать, что скрывается в бездне почерневших от горя глаз. Мать Михаэля передала сыну всего лишь янтарные — жизнь сама поменяла цвет на более подходящий к ее смыслу. Кронпринц женат снова, и следует сохранять иллюзию брака, который на самом деле являлся лишь договором. Мару обещала не занимать сердце, навсегда отданное Аделайн, он же обещал хранить жизнь и благополучие бедной женщины. Их брак поддерживал мир в Хайленде последние девятнадцать лет. Правительница не могла быть недовольна этим, хотя Михаэль прекрасно знал, что супруга раздражает венценосную родственницу. Он был лишь рад этому обстоятельству. По сравнению с ненавистью к Астрее Аустен меркла даже ненависть с Королю. Чувство брало начало из оборванного детства.

Дождь застал Михаэля на полпути к высокой каменной арке, увитой лозами, — входа на кладбище. Северный ветер принес морось. Капли воды кололи кожу ледяными кристаллами, словно желая пробудить от тоски. Приближалась зима, и кронпринц империи не мог не придавать этому значения. Наступившие холода значили, что Король готовит переходы для армии. Так было всегда. Всегда.

Война началась с рождением нынешнего кронпринца и не желала прекращаться до сих пор, подобно его жизни.

Не обращая внимания на морось, Михаэль Аустен наконец достиг арки. Увиденное заставило разозленно выдохнуть. Его карета исчезла, вместо нее в стороне красовался эльфийский дилижанс из темного дуба. Дилижанс медленно подъезжал ко входу на кладбище. Клокоча от ярости, Михаэль повернулся к губернатору, идущему за ним.

— Я просто хотел с вами поговорить, — заявил Эрродан, не дав сказать и слова.

— Нарушив мой приказ? — плюнул Михаэль. — Я приказывал кучеру оставаться у ворот!

Злость, кипевшая внутри, чуть утихла. Что это он? Откуда силы на подобные всплески эмоций? Душа Михаэля настолько усохла за прожитые года, что любое ее «оживление» казалось чудом. «Сапфиры…» — подумал Михаэль, имея в виду вовсе не камни.

— О чем поговорить?

Гладкое лицо Ленроя-старшего озарилось улыбкой. Отвратительная привычка всех губернаторов Хайленда — улыбаться, словно улыбка может скрыть истинное лицо. Михаэль видел насквозь всех. Лживые, себялюбивые, корыстные дельцы. Нравственные люди и эльфы редко рвутся к власти. В настоящее время исключением был лорд Санурите, давний знакомый Михаэля, называвший себя другом. Лорд, как сестра, настоятельница храма при Каалем-сум, действительно боролись во благо народа, как того желали. Михаэль не понимал их. С остальными губернаторами в стократ проще: остальные ценят деньги и власть, которые дать легче, чем процветание, благоденствие и счастье. В счастье верят только дети и мечтатели.

Сейчас кронпринц отчетливо видел корысть за приторно-сладким тоном Ленроя-старшего.

— Как дела у Сель?

— У Селесты все прекрасно, — сдержанно ответил Михаэль. — Она полностью счастлива.

— В Анлосе умеют внушить чувство счастья, — все с той же улыбкой заметил Эрродан, будто не понимал сути сказанного. Для человека, прожившего всего сорок два года, Ленрой-старший был удивительно циничен. Михаэлю ли его осуждать? Юность, прожитая в столице, открыла все грехи мира, и он стал циничен. Цинизм сменился жаждой видеть прекрасные стороны Мосант, уже неприкрытой. И, наконец, бесплодные душевные порывы вызвали безразличие. Стержнем осталось специфическое благородство, которое мало кто мог понять. Эрродан Ленрой — не из их числа.

— Жизнь в Анлосе — милосердие, — произнес Михаэль. — Ты отослал мою карету, чтобы поговорить о Селесте?

Эрродан жестом приказал дилижансу остановиться около Михаэля.

— Проходите, кронпринц.

Он молча прошел вовнутрь. В дилижансе, скрывающем вид на кладбище, дышалось намного легче. Михаэль сел на обитое кожей сидение, откинулся на спинку. Следом за принцем залез Ленрой, отряхивая мундир от капель дождя.

— Завидую вашей способности не мокнуть, — со смехом сказал он, присаживаясь напротив Михаэля. Кронпринц спокойно скользнул взглядом по фальшивым наградам. Эрродан Ленрой никогда не участвовал в войне и повесил на себя ордена ради красоты. Ордена Михаэля пылились в Анлосе; императрица, поняв, что правнук равнодушен к поощрениям, перестала награждать ими того, кто не нуждался в одобрении.

— Я сам этого достиг.

— Да? — удивился Эрродан, постучав по крыше. Дилижанс тронулся. — Думал, особенность вызвана происхождением.

— Нет, — отрезал Михаэль. — Происхождение не дает ничего, кроме вечной жизни и предрасположенностей. Я всего добился сам.

— Ваша дочь, принцесса Сэрайз, наверное, чрезвычайно одарена. С такими… родителями.

Тусклые глаза Михаэля вновь налились гневом. Дочь — тема, которую дерзили затрагивать немногие.

— Сэрайз ничего не взяла от матери. Ничего.

— Ходили слухи, что она тоже из детей тьмы.

— Любите слухи, лорд Эрродан?

— Слухи — прекрасный способ устранять конкурентов.

— Слухи легко могут устранить и тебя, не забывай. Достаточно одного слова, и губернатором Верберга ты уже не будешь. Как и владельцем рудников. Вполне можешь стать очередным обгоревшим трупом в подвале Анлоса. Не играй против императорской семьи, это плохо кончится для всех Ленроев. Даже против Мару.

Спокойно чеканя неприкрытую угрозу, Михаэль смотрел в окно, глядя, как морское побережье и луга сменяются лесами. Начинали появляться дома, спрятанные среди стволов вековых деревьев. Свет моргал из-за ветвей, раздражая еще больше. Кронпринц едва сдерживал себя. Как металл накапливает жар, он накапливал обиды и злость, готовясь выплеснуть их в самый неожиданный момент.

— У меня и в мыслях не было идти против вас или леди Мару, господин.

— Не лги. Все написано на твоем лице. Ты не первый, кто хочет нас свергнуть. Поверь — этого никогда не произойдет.

Настоящая жизнь в империи никогда не была столь радужной, какой казалась жителям. Тщательно запудривая мозги обычным смертным, помощники правительницы, в числе которых был и Михаэль, скрывали правду. Анлос — не апогей утопии. Буквально каждую неделю сходила с ума очередная прозревшая душа — таких было необходимо убирать. Вечные стычки, противостояния между народами давно заслужили почетное место в списке бед. Области, особенно автономные, пытались вырваться из-под контроля. Так было всегда, но теперь падение шло по наклонной. Михаэль держал ситуацию под контролем, но чувствовал, что конец близок. Конец — неизменный спутник начала. Кронпринц жаждал его.

— Селеста писала мне, — неуверенно начал Эрродан, — что вы с ней… вы с ней, господин. Я рад.

Михаэль презрительно выгнул бровь. Как и у прабабки, брови наследного принца были черны, что резко контрастировало с бледными, призрачными волосами и такой же кожей, не желавшей загорать.

— Да, — согласился он с молчаливым вопросом. — И?

— Могу ли я рассчитывать на что-то большее?

Аустен сцепил руки на груди. Злость охладела настолько, что сохранять самообладание стало совсем не сложно.

— Твоя наглость поразительна, Эрродан. Только что ты угрожал мне распространением слухов. На что ты теперь можешь рассчитывать?

— На свадьбу?

— Нет, — в очередной раз отрезал Михаэль. — Мой брак с Мару останется действительным навсегда… пока кто-то из нас не умрет. Селесте и тебе следует радоваться тому, что есть. Не каждая может похвастаться связью со мной, и не каждый — такими отношениями. Забудь об этом слове, иначе окончательно испортишь их.

Авторитарность. Михаэль всегда был таким. Никакие договоры, компромиссы не спасут Хайленд. Стоит дать слабину — губернаторы загнобят Анлос за считанные годы. Не нужно далеко ходить за примерами: город народа майомингов шесть тысяч лет пытался выйти из-под контроля. И вынужденные компромиссы уже не спасали.

Ленрой, поджав губы, нерешительно задал следующий вопрос:

— Как Спэйси? Не доставляет хлопот?

— Нет.

— Я подумал, что ваша дочь и мой сын… Леди Мару в письме сообщила, что не против такого союза.

— Спэйси тоже вполне счастлив сейчас, в отличие от их отца, который, по всей видимости, не понимает, что его дети — наши заложники, и потому погоня за властью — чревата.

В дилижансе повисло долгожданное молчание. Михаэль ненавидел пустые разговоры, особенно если они касались дочери. За окном же начинался центр столицы эльфийской нации: дома, оплетая стволы, росли вверх вместе с деревьями, по улицам бегали жители, спасавшиеся от надвигавшегося шторма. Большинство зданий скрывались в ветвях и листве, древесине и тенях. Единственным зданием, открытым взгляду, был новый дворец Верберга, в котором проживали Ленрои. Ветер трепал зелено-золотые флаги. В подобных цветах была отделана вся лицевая часть здания. Дворец, стоявший на лужайке, окружал сад. Красота и убранство центра Верберга не произвели на Михаэля никакого впечатления, он никогда не чувствовал красоты. Дилижанс остановился у самых ступеней. К нему немедленно подбежали эльфы.

— Потребуется твой кабинет для разговора, — сказал Михаэль. — Конфиденциального. Я приехал не только для того, чтобы сидеть на могиле Аделайн. О чем мы будем говорить — не должен узнать никто. Не заставляй меня обвинять в измене Спэйси или Селесту — именно это случится, если поползут твои любимые слухи, — спокойно продолжал он и добавил: — К вечеру я должен быть в Анлосе, позаботься о карете.

Ленрой-старший едва заметно кивнул, видимо, думая о чем-то своем, и только потом произнес:

— Сделаю, лорд Михаэль.

Кажется, в этот раз Эрродана Ленроя удалось приструнить. С удовольствием констатировав это, Михаэль отдал себя в руки набежавшей прислуги.

Ему выдали новый костюм, досадуя, что старый испорчен дорожной пылью и грязью, подали горячий напиток, и, пока Михаэль пробовал его, почистили ботинки. Принц Хайленда настолько привык к подобному вниманию, что не придал ему никакого значения. Мысленно он напоминал себе основные моменты будущего разговора. О чем-то стоит умолчать, о чем-то — рассказать. Проблема слишком серьезна, чтобы решить ее расслаблено. Судьба империи висит на волоске. Это… это шанс.

Спустя десять-пятнадцать минут Михаэль Аустен и Эрродан Ленрой уже сидели в кабинете, заперев дверь и закрыв окна. Впрочем, Михаэль, жизнь которого заставила предполагать врага в каждом разумном существ, не доверял столь примитивным способам защиты тайн. Он незаметно соткал заклятие тишины. Теперь их никто не мог подслушать.

Сев за стул губернатора и положив ноги на стол, Михаэль огляделся. Кабинет был заставлен от и до: мебель из таурской древесины занимала всю комнату, оставляя малое количество свободного места. На стене висела фотография семьи Ленроев. Поморщившись, Михаэль осмотрел заваленный безделушками и редкими бумагами стол и, наконец, негромко произнес:

— Никаких новостей о Синаане, как понимаю, не появилось. Или я ошибаюсь? Сядь, Эрродан. Что ты не как дома?

Ленрой-старший чинно, сохраняя самообладание, примостился на стуле, предназначенном для гостей. Аустен специально занял его место. Пусть знает свое. Ленрои — всего лишь пешки в игре. Двойной игре. Тройной.

— На самом деле есть, — нехотя признал Эрродан, точно провинившийся мальчишка. — Серая леди была здесь неделю назад.

— Снова в грозу?

Ленрой кивнул.

— Мы не смогли ее поймать.

— Я бы удивился, если бы поймали, — произнес Михаэль с ядом. — Больше никого не видели?

— Нет, лорд.

Кронпринц с облегчением перевел дух. «Да» стало бы самой страшной новостью за последнее время. «Да» — начало самого страшного витка войны, если правдивы слухи о последней пассии Короля.

— Что-то еще?

— Как вы приказывали, господин, мы проверяли каждый корабль, заходивший в порт, — осторожно отвечал Эрродан, и Михаэль видел, что тот пока ничего не умалчивает. Кажется, спесь Ленроя удалось сбить. — В одном из них, мёрландском, оказались адепты Тринадцатой звезды.

— Где они сейчас?

— Убиты, — коротко ответил Эрродан, явно не желая об этом говорить, но продолжить ему пришлось: — Начали готовить взрыв в порту, их пришлось убрать быстро. Никаких писем, никаких знаков. Никаких зацепок, кроме… кроме Мёрланда. Мёрланд находится на границе, господин, они могли переметнуться к Нему. Я не верю в мир, он больше напоминает перемирие.

Михаэль сказал лишь одно слово:

— Дальше.

— Это все, принц.

— Неужели? — переспросил тот с издевкой. — Ты о чем-то забыл, Эрродан, лучше исправься.

Однако Ленрой упрямо молчал. Михаэль не стал давить на него — самое важное уже прозвучало. Осталась какая-то мелочь, которую Эрродан считал за крупную ошибку. Неясные мысли собеседника отдавались эхом в голове хайлендского кронпринца. Михаэль не мог читать их и понимал только отдельные слова. Потаенной оказалась информация о Китти Вилариас. Она не интересовала Михаэля. Мысленно он давно исключил Вилариас из семейного древа. Из-за нее род едва не прервался: исправлять содеянное пришлось Михаэлю. Снова.

— Ладно, — наконец сказал он, заметив, что опаздывает. Ему обязательно нужно оказаться в Анлосе до захода солнца. — Теперь о моем деле. Армия, Ленрой, мне нужна армия. Проводи подготовку, мобилизацию и жди моих распоряжений. Зима подошла слишком близко к нашей столице.

— Думаете, будет война?

— Определенно, — Михаэль встал. — Перевалы замело, корабли исчезают все чаще, шпионы заполонили империю. Астрея пока не знает, Сёршу тоже. Пусть лучше не узнают вообще, проводи мобилизацию в тайне. Ожидание нападения хуже самого нападения, — он усмехнулся. — Скорее всего, нападут на города-близнецы. Как всегда. На этом все. Фей отправлять только мне, без болтовни, Эрродан, помни, что я могу сделать с тобой, чужими руками или собственными…

С этими словами Михаэль взмахнул рукой; в воздухе сплелся ярчайший голубой луч и ударил в деревянные настольные часы. Те разрезало на две половинки — края задымились. Ленрой молча смотрел на них, чуть побледнев. Михаэль Аустен нечасто показывал свою силу. Лунный свет — страшный дар. Он не имел ничего общего с веселыми солнечными лучиками, он питался страхом и скорбью, хотя это всего лишь одна сторона медали, та, которую кронпринц Хайленда изучил слишком хорошо.

— Мобилизировать всех, — добавил Михаэль. — Всех, кто может держать оружие, женщин тоже, не будем изменять эльфийским традициям. Аделайн фехтовала лучше меня самого, — произнес Михаэль задумчиво. — Даю тебе три дня на отчет. Помни — никакой болтовни, иначе Вербергу понадобится новая династия. Двадцать девятая.

***

Михаэль Аустен прибыл в столицу с заходом солнца, когда началась смена караула. Дилижанс подвез его прямо к внутреннему дворцу, чтобы скрыть от глаз простых жителей и не заставлять правнука правительницы ходить по городу. Внешний Анлос давно стал настолько отвратителен Михаэлю, что он старался не появляться на улицах без нужды. Иногда Михаэль с некоторой тоской вспоминал Каалем-сум, в котором прожил так долго вместе с Аделайн; потом вспоминал про обещание, что дал ей и себе. Обещание давало силы на борьбу, но иссушало для полноценной жизни.

Он прожигал свою жизнь в бесконечных праздниках Анлоса, оргиях и вечеринках, пьянках, наркотиках и алкоголе, чтобы не сойти с ума. Каждый вечер, посвятив день империи, он возвращался к Селесте Ленрой, юной, живой, полной энергии. Селеста, ее брат, Спэйси, и Ригель — вот кто руководил весельем в Анлосе, за что Михаэль был им благодарен. Не будь их, он бы окончательно задохнулся в лавандовом воздухе столицы.

Однако при все этом Михаэль не забывал и о других обязанностях.

Коротко поблагодарив прислугу, принц Хайленда поспешил во внутренний замок, на шестой этаж центральной башни. Шестой был полностью отдан ему и семье наследного принца: Мару и Сэрайз Аустен. Позолота и яркий свет — неизменный спутник столицы — ударили Михаэлю в лицо. Он привык. Лестница упрямо вела вверх по ковровой дорожке, ступень за ступенью, пролет за пролетом. Откуда-то доносилась музыка, пение, веселье. Сейчас оно не интересовало Михаэля — закат сменялся ночью, времени оставалось совсем мало.

Он миновал последний пролет и оказался в заполненном статуями и картинами коридоре, в котором стояла тишина. Сюда не заходили без разрешения. Тайны следовало оберегать, особенно те, от которых зависила сохранность семьи. Жизнь семьи.

Из коридора выходили всего две двери. Проем справа — вход в апартаменты принцессы Хайленда Сэрайз, и сейчас он был заперт. Михаэль дернул за круглую бронзовую ручку пару раз и подошел ко второй двери. За дверью слева находились покои главной супружеской пары империи.

— Где Сэрайз? — крикнул Михаэль, врываясь в апартаменты и отшвыривая пиджак на ближайший пуфик.

Жена сидела перед зеркалом, столик пред которым был уставлен склянками, флаконами и прочими милыми женскому сердцу вещами. Она распускала волосы. Локоны Мару каждый день заплетались ею в строгие, но милые прически. Мару явно готовилась ко сну: на ней был лишь пеньюар в столь привычной Михаэлю красной гамме. Тень соблазнительно спускалась к талии по открытой спине.

— Гуляет в саду, — ответила Мару. — Не волнуйся, я успокоила ее своими запасами. Сэрайз не голодна.

Тревога Михаэля ушла. Расслабившись от услышанного, он скинул обувь и устало упал на двуспальную кровать, стоящую посередине комнаты. Та отозвалась негромким скрипом. Михаэль блаженно прикрыл глаза. Сочетание тусклого света лампы, свежих тонких запахов и мягкой перины мгновенно убаюкало его.

— Слухи появились, — сказал он в пространство. — Скоро об этом узнают все.

— Нет, — донеслось со стула перед зеркалом. — Никто не узнал обо мне, не узнают и о Сэрайз. Есть другие причины для беспокойства. Сегодня произошло нечто крайне неприятное.

Странные нотки промелькнули в голосе жены, и Михаэль, услышав их, приподнялся. Мару не из тех, кто волнуется попусту. В конце концов, ей восемь тысяч лет.

— Что случилось?

Мару неловким движением вытащила из ящика стола нечто золотое и светящееся. Сначала ему показалось, что на ладони покоится золото; приглядевшись, Михаэль понял свою ошибку.

— Волосы?

— Йонсу Ливэйг нашла их у перевала. Мике́, — голос жены все же дрогнул, — что будет, если она узнает?

— Ничего хорошего, — кронпринц не испытывал желания касаться находки и смотрел на волосы издалека. Их владелицу он видел не раз. Проблемы объединяют: империя и королевство из кожи вон лезли, чтобы маленькая тайна не расшатала основы мироздания. О ней знали немногие, Клинки Синааны да главная супружеская пара Хайленда. О другой, более серьезной, но близкой, вовсе знал он, императрица с Королем и, до недавнего времени, Йонсу Ливэйг.

— Она пойдет на Синаану и разрушит все.

— Это вряд ли, — Михаэль зевнул. — Это вряд ли… От кого бы ей узнать? Лучше расскажи о Йонсу. Ты видела ее сегодня, я прав? Как она?

— Я говорю о ней, Мике́! — повысила голос Мару. — Если Йонсу узнает, что произошло, то пойдет к Королю. Боюсь представить, что будет со всеми нами. В прошлый раз их ссоры стоили нам города!

— Не понимаю твоих волнений. Ты слышала в ее мыслях что-то такое, что должно заставить нас задуматься? Она кого-то или что-то вспомнила?

Мару посмотрела на него через отражение в зеркале. В глубине души она была ревнивей даже собственного мужа.

— Как бы тебе ни хотелось, Мике́, — ответила Мару, — но о тебе она не думает. Она столько лет была капитаном гвардии… Могу собой гордиться. Я стерла все. Она не помнит ни Короля, ни тебя, ни половины миссий. Но это не имеет смысла. Достаточно одного повода, чтобы воспоминания вернулись. Одного! И они возвращаются, Мике́! Я хожу к лекарям, которые ею занимаются. Это ребячество ни к чему не приведет. Йонсу вспомнит, пойдет на Синаану и случайно разрушит все, что строили годами и оберегали. Вот к чему мы приближаемся, Мике́, пока ты развлекаешься с бабами. Лучше бы попросил Короля заняться ее памятью: тебя он слушает. А я не всесильное божество!

Мару гневно выдохнула и начала заплетать волосы в косу. Глаза ее сверкали от гнева.

— Бог ты мой, — протянул Михаэль. — Откуда в вас столько злости, леди? Почему вас так заботит судьба империи? Некого будет кусать? — он, не выдержав, улыбнулся.

— Ты прав… но только отчасти.

— Пусть, — он не стал спорить. — Никому не показывай прядь. Спрячь подальше, а лучше уничтожь.

— Не в этой комнате, — заметила Мару, убирая находку в стол. — Сила навредит и тебе. Мике́… Знать бы, что Ливэйг видела. Это бы нам помогло. Астрея специально выбрала меня: я стираю воспоминания, не читая их. Уверена, это связано с Королем. Как ты думаешь?

— Влюбилась в него, наверное, — не без зависти предположил Михаэль. Да уж, владыка Синааны — само очарование, трудно устоять. Кронпринц без раздумий мог назвать с десяток жертв любвеобильности Короля.

— Ливэйг? Овдовев, она всем отказывала. Дело в другом…

— Отказывала, — повторил кронпринц. — Повезет кому-то добиться ее спустя столько лет…

— Я помню, как ты относишься к ней, — заметила супруга.

— И как? — хмыкнул тот.

— Как самый обыкновенный бабник, но я уже свыклась.

Михаэль хмыкнул.

— Что? — мгновенно отреагировала Мару. — Это выражение лица мне не нравится. Ты к ней не подойдешь. Подумай о дочери, что с ней станет, если ситуация получит публичную огласку? Твои интрижки с прислугой скрыть легче, чем с кем-то из города. Если не можешь сдерживать свои инстинкты, то удовлетворяй их с теми, кого я не ненавижу.

— Нет, я думаю о другом, — отмахнулся Михаэль. — Хотя твоя идея мне понравилась, спасибо.

— Какая? — перебила Мару. — Я ничего не предлагала.

— Перспективы дня, когда Йонсу вспомнит прошлое, возбуждают. Представь, что начнется. Я в восхищении заранее. Превосходное время, чтобы провернуть какую-нибудь махинацию… Не знаю, может, пустынникам подарить независимость? Они мне так надоели.

На самом деле Михаэль думал о другом. Война и бешенство Йонсу — превосходная ширма, за которой можно исполнить свою давнюю мечту. Мару ее не понимала; эту мечту никто не понимал. Но никто и не жил так, как он.

— Ты ненавидишь хаос. Про какую идею шла речь?

— Мару, милая, больше хаоса я ненавижу только тех, из-за кого всю жизнь ношу титул.

Он знал, что говорить: Мару переключилась на новую тему, забыв об оговорке.

— Не понимаю, почему ты к этому так относишься. Сколько можно сделать, будучи кронпринцем! Это власть, влияние, роскошное положение в обществе. Многие мечтают о такой жизни. Большинство!

— Я не «многие» и не «большинство». Влияние, власть сами по себе меня не волнуют. К тому же, Мару, ты, как многие и большинство, забываешь, что к правам прилагаются обязанности.

— Не настолько они ужасны, Мике́.

Мару Аустен повернулась обратно к зеркалу и, как ни в чем не бывало, продолжила распускать волосы, изредка вытаскивая шпильки. Блондинистые волнистые волосы достигали лопаток и чуть прикрывали их. Осанке Мару могла позавидовать любая королева. Михаэль не в первый раз загордился, что именно эта женщина стоит рядом с ним на всех официальных встречах. Остальные мужчины могли только завидовать — еще один пункт в их копилку причин. Однако как ни вспомнить собственные сказанные в юности слова: «В женщине главное — мозги. Красота ее тебе понадобится только для того, чтобы встало, а разговаривать придется каждый день». В здравомыслии Мару превосходила большинство, Михаэль ценил это больше ее внешности. Не догадываясь, о чем он думает, Мару спокойно рассуждала:

— Ты слишком много работаешь. Можно раздавать приказы и давать поручения заместителям, если забыл. Они не такие идиоты, какими ты их считаешь. Возьми выходной для разнообразия и проведи его с дочерью. Про себя я уже не говорю. Ты, наверное, забыл, что Мару Аустен твоя жена. Но я понимаю: зачем тратить время на приличия, если можно просто зажать служанку в углу?

Наверное, любой мужчина в Мосант обозвал бы Михаэля дураком. Он ни капли не любил эту женщину, считавшуюся первой красавицей Хайленда — после Астреи, разумеется. Он не любил ее как женщину, но считал другом и соратником. Мару облегчала ему муки несколько тысяч лет. Она получала взамен столько власти, что любое проявление недовольства в свой адрес Михаэль бы не стерпел. Мару не позволяла себе лишнего. Он не смог бы представить рядом с собой никакую живую женщину из ныне живущих.

— Что значит пара часов по сравнению с двумя декадами брака? — философски бросил кронпринц в потолок.

— Пара часов, десятки поцелуев, сотня вздохов…

— Я не люблю их, ты знаешь это, — уже серьезно сказал Михаэль.

Мару промолчала. Она, наконец, закончила подготовку ко сну и, поднявшись, выключила лампу, оставив лишь ночник. Спальню охватила полутьма. Полутьма? Тело Михаэля светилось изнутри серебром, тело Мару — багрянцем.

Только сейчас, глядя на ее расслабленное тело, Михаэль понял, насколько устал. Дернув за воротник рубашки, он стянул ее и бросил на стул. В спальне было ужасно душно и жарко. Мару легла рядом. Вторая супруга кронпринца империи не чувствовала ни тепла, ни холода. Рядом с ней он, в свою очередь, ощущал только последнее.

— Обычно ты ночуешь в другой спальне, — счел нужным заметить Михаэль.

Он ощутил прикосновение губ к щеке.

— Ты знаешь, почему я пришла.

В ночном полумраке глаза Мару светились рубиновыми искрами. На самом деле они были голубо-зелеными, как теплое южное море. Михаэль уловил нотки сирени в воздухе и чуть улыбнулся.

— Я тоже ждал. К вам невольно привязываешься.

— Но только по этой причине, — отозвалась Мару.

Нет, он нисколько ее не любил, но, тем не менее, протянул руку навстречу острым клыкам вампирессы. Вампиры не могут существовать без крови; его, серебристая, была самой ценной. Она поддерживала Мару по меньшей мере пять тысяч лет. Теперь кровь поддерживала и Сэрайз.

Михаэль поморщился, когда ледяные клыки коснулись кожи, и прикрыл угольно-черные глаза. Острая боль быстро сменилась наслаждением — кронпринц не собирался показывать, насколько сильным. Ни к кому не следует привязываться — эту истину он считал неоспоримой и вечной. И, тем не менее, подался вперед, когда клыки прокусили вену.

Ведь наслаждение прогоняет мысли, от которых некуда деться.


========== Глава 4 Сердце графа Мэйбса ==========


3 007 год от сотворения мира,

Йонсу В. Ливэйг


Города, поселки, реки, поля, озера проносились мимо расплывчатым ярким пятном, и только океан оставался нетронутым скоростью. Йонсу, развалившись на автомобильном кресле, считала острова. Она высунула ноги из окна и ловила переплетения ветра кончиками пальцев; иногда Йонсу переводила взгляд на дорогу впереди. Горы Синааны стеной прятали второй дом Йонсу Ливэйг и ее отца. Трехэтажный особняк о девяти комнат остался в Зачарованных садах, около озера, на самом краю мегаполиса королевства. Целые сутки семья Ливэйг мчалась на машине на запад, изредка останавливаясь в трактирах и гостиницах, где неизбежно тратилось пару сотен вистов или несколько флаконов светлых душ. Ливэйг давно стали своими в королевстве. Никого не смущал их внешний вид, да и сама Йонсу совершенно не пугалась разноцветной кожи местных жителей, их крыльев, когтей, зубов и странных глаз — кого чем наградил бог. Добрая душа, считали Ливэйги, важнее внешнего вида, а отец, смеясь, добавлял, что особо он ценит кошельки и товары здешних жителей. На заднем сидении кабриолета покоились свертки с подарками из Темной стороны Мосант. Контрабанда. Никто не осмелится остановить автомобиль сэра Ливэйга.

Один из самых успешных, влиятельных торговцев современности — вот кто отец Йонсу. Безродный эльф бросил столицу своего народа и отправился на восток, в вассальное королевство Аланда, родину русалок, сирен и прочих морских жителей. Конечно, он не мог жить в городах водного царства и потому остался на берегу, где начал свое дело, организовав пункт обмена между аландцами и вербергцами. Природная хватка, изворотливость сделали свое дело: через год отец отстроил дом на берегу залива.

Аланда — удивительное королевство. Большая его часть была скрыта в недрах залива, недоступная прочим народам, открытыми для чужеземцев оставались только башни, редкие крыши домов да верхние улицы, в которых можно было передвигаться по пояс в воде. Почившая мать нынешнего кронпринца родилась в бездне, и выход на сушу стоил ей свободы. Она, пойманная будущим супругом, никогда более не вернулась домой; похожая судьба ждала мать Йонсу, но, в отличие от усопшей принцессы, леди Ливэйг была, наверное, рада этому. Сирена и эльф счастливо жили на берегу залива, путешествовали по островам и материкам, городам и деревням. Русалки — вечные пленницы океана, сиренам же был отдан дар менять свое тело по желанию. Мать Йонсу, оказавшись на суше, не возвращалась в Аланду. Изредка ей приходилось погружаться в воду, чтобы сохранить жизнь, но какой ничтожно малой казалась цена за любовь и семью! Йонсу плохо помнила мать. Та умерла вторыми родами, когда дочери было шесть-семь лет. Лекари только разводили руками: что стоило ожидать от межвидового союза? Супруги могли гордиться, что первая дочь родилась здоровой. Младший брат, в отличие от нее, не дышал и минуты.

Йонсу помнила колыбельные, сказки, руки, плетущие ей косички и купающие по утрам. Видела многочисленные фотографии и безумно скучала. Единственное, что мама передала ей — фамилию, отец, понимая, что эльфийское прошлое может сильно помешать карьере, тоже принял ее. Другие женщины появлялись и исчезали, не выдержав дикого темпа жизни. В один день Йонсу с отцом отдыхали на пляже, во второй — уже мчались навстречу метели у северных гор. Путешествия начинались спонтанно и без раздумий. Йонсу с трудом могла вспомнить моменты, которые они проводили в особняке на берегу Аланды. Она отмечала дни рождения в гостиницах, на папиной яхте, иногда в самолетах, машинах и совершенно не жаловалась на это. Друзей и свою комнату Йонсу продала за острые ощущения и прекраснейшие пейзажи, неизвестность будущего и новые знакомства. Ливэйг склонялась в реверансе перед Темным королем, билась — разумеется, в шутку! — с Хрустальным клинком Синааны, однажды посетила смертные планеты за Гранью. Могла ли другая тринадцатилетняя девушка похвастаться подобным? Отец мог купить все, что пожелала Йонсу: книги, альбомы, платья, украшения, экзотических животных. Например, в бассейне синаанского особняка жил настоящий водный дракон, которого Ливэйг часто брали с собой на яхту. Залив теней, Срединное море, Залив призрачной луны — семья изучила королевство лучше Империи. Отец не скрывал, что восточные земли ему нравятся больше западных. Йонсу тоже: в Синаане развитие шло вперед, в то время как Хайленд топтался на месте, не желая принимать открытия. В королевстве можно было погулять меж высотных зданий, взяв у отца машину, познать скорость на широких улицах мегаполисов, вдоволь потанцевать, купить вещи, которые в империи запрещались. Два минуса могла назвать Йонсу: вечный сумрак и пугающее поклонение Королю. Конечно, ни у кого бы язык не повернулся назвать властелина Синааны страшным, но обожествление — это, считала девушка, чересчур. Два минуса — и Синаана отталкивала только из-за них.

В последние года Ливэйг все реже возвращались на территорию империи. Они бы, наверное, окончательно переехали в Синаану, если бы не письмо, подписанное самой правительницей западных земель. Отец был очень удивлен, узнав, что ему пожалован титул лорда. Лорды входили в совет при кронпринце и могли влиять на политику — теоретически. Один друг семьи, входящий в совет, говорил, что кронпринц Михаэль Аустен не слушает никого. Это, однако, не смущало будущего лорда.

— Первый эльф в совете, — хвастался отец. — Все благодаря твоей маме!

Ливэйг спешили на торжественный вечер, бал, назначенный в их честь. Именно на нем отдадут почетную грамоту и перстень, пропускающий во дворец. Отец грезил о внимании императрицы; Йонсу мечтала о самом бале. Сколько лордов, сэров, графов, леди, принцев и принцесс на нем будет! Можно похвастаться новым платьем из таурских нитей, тем самым, пошитым в трех городах востока.

Однако не только отец получил письмо. В кармане девушке лежал конверт, адресованный ей.

— Йонс, убери ноги, сейчас тоннель начнется, — предупредил отец. Море приближалось, воздух пах солью все сильнее.

Полуэльфийка послушно села прямо. Ветер трепал волосы, челка лезла в глаза, а кожаное кресло обжигало, нагревшись за день. Дорога резко нырнула вниз, зарылась в песок. Ливэйг сразу почувствовала себя неудобно. Она ненавидела переход между Синааной и Хайлендом. Не так страшен освещенный фонарями участок в песке, пугало то, что впереди: дорога на дне океана, защищаемая лишь прозрачной трубой, о которую бьются волны. Лучи солнца не проникали сквозь толщу. Йонсу дрожала при мысли, что вокруг невидимая необузданная сила, которая могла убить в любой момент. Ходили легенды, что переход защищал дух первого мемория воды, именем которого был назван звездный водопад в небе и мостик на северо-западе империи.

Йонсу тоже обладала силами, но не горела желанием их изучать. Ей не повезло родиться одиннадцатого числа месяца Постериоры. Апейрон — проклятие, от которого не избавишься. Каждый ребенок слышал о бесчинствах, устраиваемых апейроном Хрустального клинка королевства. Другие способности легко направить во благо: исцелять ли, выращивать сады или исправлять климат; Постериора не такова. В ней нет ни капли добра. Йонсу твердо решила не изучать данные богом силы. Отец разделял ее желание.

Главный меморий храма при Постериоре считала иначе и настойчиво звала к себе, говоря, что пренебрежение столь могущественной силой — по меньшей мере предательство перед народом. Или даже перед богом.

Родиться с задатками мемории — редкость, удача, билет в высшее общество и гарантия известности. Так говорили, но Йонсу думала иначе. Слуги короны обречены остаться в памяти народа как спасители или предатели. Вот парадокс: предатель Хайленда становился благодетелем Синааны, а ушедший с темных земель восславлялся на западе. Йонсу встречала и тех, и других. Первыми двигала жажда свободы и перемен, вторые убегали от Короля. Владыку Синааны девушка знала в лицо. Внешняя красота не исправляла впечатление, созданное ужасными манерами. Внутреннюю Йонсу ценила больше, поскольку купалась в роскоши с младенчества. Ей не было дела до всех лунных земель, замка на берегу и бесчисленных колец, что украшали пальцы владыки тьмы.

А дорога тем временем несла кабриолет вперед, к полузабытому берегу, где не держало ничего, кроме титула лорда. Да, Синаана не нравилась девушке, но столица империи вызывала ненависть. Там царила скука, которую не развевали платья и балы. Йонсу с большим удовольствием поселилась бы в Жемчужине залива, которую за глаза называли городом молодежи. Или центрах многочисленных островов, подвластных Синаане, но купающихся в солнечных лучах. Чтобы выполнять свои обязанности, папа купит дом ближе к Анлосу. Как ей не хотелось этого! Жизнь, полная неожиданностей и приключений, кончится. Грустные мысли, как и все другие, Йонсу не привыкла держать в себе:

— Когда ты станешь лордом, где мы будем жить? — спросила она, с нарастающей тоской смотря вверх, где пряталось солнце. Любимое, ласковое солнце! Его не хотелось терять. И не хотелось смотреть со стен храма на краю мира.

— Мы? — весело переспросил папа. — У тебя будет свой домик, дорогуша! Где захочешь!

Такой вариант в голову девушки не приходил.

— Даже в Жемчужине?

— Почему нет?

— Даже в Тауре?

— Света ради, Йонсу, хоть в Зачарованных садах!

Сердце облилось медом при воспоминаниях о чистейшем озере воды, кувшинках и домиках, прилипших к берегу. Белый песок, каких не видывал свет, покрывал его, а низенькие деревца и кусты оставили бы равнодушным только слепого. Цветы, листья, ветви — горело все. Знал ли народ Хайленда о прекраснейших землях по ту сторону пролива? Нет, в их представлении восточный материк не хранил ничего, кроме зла. А воплощение зла, между тем, любило свое королевство, как мать любит дитя. Что очень забавляло маленькую леди Ливэйг, не имевшую никаких привязанностей, кроме взбалмошного отца.

— О чем ты думаешь? Улыбаешься…

Йонсу порозовела. Спасли ее проплывающие над туннелем гигантские медузы, что осветили дно пролива во всех подробностях. Темные кораллы, русалочьи поселения, старинные города. Песчаные просторы, вулканические горы, рощи и сады. Йонсу никогда не привлекала жизнь под водой, хотя, признавала полуэльфийка, та имела свои преимущества. Сейчас же непривычная тоска кольнула сердце Ливэйг, и Йонсу солгала, вздохнув:

— Вспоминаю бал в Золотых палатах. А ты, ты помнишь?

После чего снова обратила взор к неторопливому танцу медуз. Стая тянулась с севера на юг, подобно фонарям над трассой. Некоторые, любопытствуя, «обнимали» туннель щупальцами. Йонсу передернуло от омерзения. Животных, в большинстве своем, она не любила и в целом отличалась брезгливостью. Что говорить о склизком желе, обитающем в море? Полукровка никогда не смогла бы жить в Аланде, куда частенько звало сердце. Возможные знакомства интереснее прошлых встреч; тем не менее, отца привлекло последнее:

— Еще бы! Рукопожатие с Королем никогда не забудешь.

— У него было такое лицо! — с негодованием выпалила Йонсу. Чтобы разгореться ярче пожара, Ливэйг многого не нужно было. В этот раз хватило словесного напоминания, и медузы оказались забыты. — Будто лягушку поцеловал. Как можно быть таким самодовольным и гордым!

— Деловой, широкой души человек! Как он меня встретил! Подъехал на своей машине, встретил на пристани! Не смей говорить о нем дурно, Йонс! Замечательный человек, некоторая горделивость ему даже к лицу. Она придает одухотворенность.

— Даже не представился. Или это имя такое — Король? Странный он.

— Немного, — признал отец. — Совсем чуть-чуть. Спросил, как я отношусь к работорговцам. «Презираю» — я так ответил. А Король хмыкнул и заявил: «Продажу работников за торговлю людьми не считаешь?» На «ты», Йонс, мы были на «ты»! «Им платят на новой работе» — ответил я. Тогда Король сказал, что мы подружимся, и пообещал, что однажды за наичернейшее дело я получу самое желанное.

— Мне он сказал, что… — Йонсу прикусила язык. Незачем отцу об этом знать. Он не являлся тем, кому Йонсу могла рассказывать обо всем, многие темы оставались под запретом, например, любовь. Второй причиной являлось то, кое в чем отец оставался настоящим эльфом: речь шла о суеверности. Сэр Ливэйг, узнав о предсказании всемогущего Короля, заболел бы от горя. А его дочь, полукровка, задумывалась об услышанном лишь иногда.

«…Что любовь проведет сквозь ад путеводной звездой и останется со мной, став ценой вечного одиночества». Непонятные и страшные слова, которые лучше не вспоминать. Как о скомканном трижды и дважды расправленном письме главной мемории.

— Надо же, забыла, — снова соврала Йонсу. — Совершенно забыла. Жалко.

— Значит, неважно было. Нужное и ценное никогда не уходит.

Йонсу ничего не ответила. Она забывала многое, часто не видев причин хранить, и то, что оставалось, держалось в голове ассоциациями, нечеткими образами и другими подобными способами. Запомнила бы маленькая леди слова Короля, если бы не их бредовость? «Любовь проведет сквозь ад путеводной звездой» — что это значило?

— Злой, ужасный человек, — вырвалось у нее. — Лучше бы никогда не встречала.

— Почему же? — отец подмигнул в зеркало заднего вида. — Импозантный молодой человек с неслыханной властью и богатствами. К сожалению, женат. У него есть сын.

— Папа!

— Что такое?

— Я выйду замуж за первого встречного, если…

— Постарайся встретить кого-нибудь из совета лордов или кронпринца Михаэля.

— Он тоже женат.

— Разведется!

— Не говори глупостей!

— Йонсу Ливэйг! — повысил голос папа. — Как ты разговариваешь с отцом?

При всей любви к дочери, будущий лорд Ливэйг не собирался, как говорили в простонародье, «плясать под ее дудку». Он баловал Йонсу, как положено баловать единственное дитя, но никогда не позволял управлять собой. Вот и сейчас: голос отца ясно показал, что лучше замолчать и не дерзить. Незаметно показав папе язык, Йонсу отвернулась и прислонилась щекой к двери кабриолета. Король Синааны, кронпринц Михаэль, главные мемории, лорды и лордельеры… Как всё это надоело!

Со скуки Йонсу начала вспоминать пресловутый бал в Золотых палатах, столицы королевства. Замок стоял на берегу залива меж двух рек, чьи берега покрывали дурманящие сады. Высокий мост-виадук нес воды безымянного притока, который срывался завесой с краев, а посередине него шла дорожка из белых гладких камней. С него было видно даже пролив — границу двух половин мира. Йонсу вела Хрустальный клинок Короля. Клинками называли особо приближенных рыцарей, одаренных бессмертием и невероятными силами. В империи Хрустальная мечница считалась самой опасной из всех; Ливэйг же помнила ее открытый, детский взор и обезоруживающую честность. Йонсу нисколько не боялась мечницу и полюбила за проведенные в столице дни. Главный рыцарь Синааны понравился ей больше хозяина востока. Во много раз больше, и виновата заносчивость последнего. Не собирается она в храм, что бы ни говорили обычаи и долг, и особенно для потехи королей и императриц!

С такими мыслями Йонсу задремала.

Ей снились белые коридоры столицы и кронпринц — величественная статуя в роскошном фраке. Статные леди и горделивые сэры танцевали вокруг, пропуская Йонсу вперед и смыкая ряды за ее спиной. Музыки она не слышала, ведь то был сон, а значит греза в молчании. Вживую Михаэля Аустена маленькая леди Ливэйг никогда не видела; воображение рисовало красивого черноглазого брюнета, совершенно не похожего на Короля. Наследник престола медленно шел к ней навстречу. Расстояние сократилось до трех шагов — увидев протянутую руку кронпринца, Йонсу с сомнением приняла ее. Картина тут же поменялась: вместо Михаэля появилась императрица, сжимающая кисть до бледности и кричащая:

— Отдай! Отдай!

Пальцы уронили апейрон — проклятие Мосант и жизни Йонсу. Роняли, чтобы превратить безликую Владычицу запада в полый труп, кишащий бабочками смерти. Полуэльфийка распахнула глаза.

Туннель вывел к дикому побережью, не принадлежащему никому. Здешние земли оставались нейтральными: до них не добралась вездесущая длань империи, королевство довольствовалось тем, что имело. Многочисленные мелкие деревушки и города раскинулись по краям трассы, Йонсу окинула их растерянным взглядом, насколько позволяла скорость. Обычные люди… Здесь нет глупых, ненужных правителей, законов, долга и традиций. Здесь нет меморий, иначе бы война давно посетила свободные края. И совершенно точно нет таких, как она, чье дыхание не желало успокаиваться. Йонсу вновь закинула ноги на дверцу кабриолета.

— Хочешь мороженое?

Она кивнула, не услышав толком слова. Мысли, что мучили давно, вернулись. Все чаще девушка думала об апейроне. Способность, отравляющая жизнь и ей, и всем остальным. Хрустальный клинок Синааны, владеющий им же, сказала Йонсу, что апейрон, в отличие от других сил, не имеет светлой стороны. Он причиняет только боль. Даже в призрачном огне скрывалось добро, которое никто не видел, кроме самых мудрых, но разъедающая мир субстанция ничего не таила внутри.

— Лучше живи обычной жизнью, — посоветовал Клинок Короля. — Если судьба будет благоволить тебе, ты никогда не используешь апейрон.

Йонсу, соглашаясь с заявлением, чувствовала нечто похожее на совесть оттого, что зарывает талант в землю. Отец как-то сказал, что кронпринц заинтересовался ею, услышав, какие силы имеет маленькая леди. Где лорд Михаэль — там императрица. Ливэйг могла бы перевернуть ход войны, что тихо готовилась на западе. Чего девушка абсолютно не желала… Сражения, интриги, вечные сомнения да метания от тьмы к свету. Хрустальный клинок Синааны описала жизнь мемории довольно подробно. Йонсу поняла, что лучше путешествий нет ничего. Чистокровные эльфы живут долго, полукровки — тоже, мир за Гранью же, бесконечный и меняющийся, не наскучит никогда.

И о чем она думает в тринадцать лет! Откуда взялись старческие мысли? Может, ее одолела какая-нибудь эйлания или вернер — духи беспокойного мира? Как раз нестерпимо зачесалась нога. Потянувшись к коленке, Йонсу почувствовала что-то нежное и трепыхающееся под пальцами. Дрогнув, девушка бросила разглядывать побережье слева. По ноге кралась бабочка с солнечными пятнами на крылышках, поднималась всё выше и выше, пока не уткнулась в пояс. Фасеточные глаза смотрели на нее, усики шевелились, щекоча кожу. Йонсу забыла, как дышать. Покружившись на поясе платья, бабочка продолжила путь. Только когда белые в солнечное пятнышко крылья оказались на туго зашнурованной груди, Ливэйг взвизгнула, вскочила, ударившись о дверь. Бабочка же стала шмелем и исчезла.

Йонсу помянула Святую Мёрландию и села обратно.

Девушка, разумеется, знала, что Король обладает способностью менять облик. Этот красавец, без умолку твердящий о других мирах, любил обращаться в птиц и полевые цветы, белогривых львов и драконов пустынь, в тени и опавшие листья. Неужели владыка востока решил посетить ее в виде бабочки? Ерунда! Йонсу решила, что ей показалось. В конце концов, они ехали без перерыва на машине достаточно долго, и усталость начинала брать свое.

Подумав об этом, девушка невольно сглазила: остаток пути машину вела она.

Башни Анлоса показались на рассвете, жемчужными фонариками осветив зеленую пущу северо-запада материка. Замок столицы казался гигантским по сравнению с другими городами — и насколько мерк на фоне величественных гор сзади! Цепь усыпанных снегом зубьев земли очаровала Йонсу. Ливэйг даже сбросила скорость, чтобы насладиться видом.

— Хочу дом там… — прошептала она и покосилась на отца: услышал ли? Однако будущий лорд спал, и желание Йонсу осталось неузнанным.

Дорога расширялась, становилась прямой и ровной. Кончились возлюбленные серпантины, их сменили поля и рощи. Слева металлической полосой текла Сёльва, и Йонсу подумала, что эльфийское название «серебро» реке очень подходит. На ее брегах зародился мир, и, возможно, на них же все и кончится.

— Приехали? — сонно спросил отец, когда колеса кабриолета коснулись брусчатки моста в столицу. — Ну да, лаванда и мята…

Йонсу любила бы эти запахи, будь в Анлосе хоть какие-нибудь другие.

Машину во внутренний замок пропустили без проблем: видимо, желтых кабриолетов в империи было мало. Отец давно накинул на свертки с контрабандой синаанское невидимое полотно. Йонсу припарковалась, для эффекта выключив глушитель. Площадь залил гул.

— Сонное царство! — заявила Йонсу, оглядев серебристую башню. Единственными живыми существами, попавшими в поле зрения, стали суетящиеся у ворот люди.

— Кронпринц, как помню, не встает рано, — объяснил отец. — Ни разу не встречал его до обеда. Императрица живет в том же ритме. Остальные пытаются им соответ…

— Лорд Ливэйг! — раздался восторженный голос, и по переходу застучали чьи-то каблучки.

— Кроме принцессы вербергской, видимо, — попытался закончить мысль мужчина и нараспев произнес: — Леди Аделайн! Милая, я ведь еще не лорд!..

— Знаю! Думаешь, кто заставил Мишеля сделать тебя им? — принцесса счастливо рассмеялась, спускаясь по лестнице. Йонсу подумала, что на месте отца непременно бы обиделась. Получалось, что титул дали не за заслуги, а по просьбе. Однако Ливэйг только улыбнулся в ответ:

— Приятно увидеть чистокровную эльфийку далеко от родины.

Их вид — одна большая семья, где все друг другу рады. Йонсу не совсем это понимала, поэтому от восклицаний воздержалась и просто прижала руку к сердцу в приветствии, изучая супругу кронпринца. Женщина вертелась вокруг кабриолета, как юла. Длинные волосы Аделайн были распущены и, подобно флагу, развевались за ней. От объятий отца спасала только дверь.

— Ты сказал, что приедешь в семь!

Йонсу покосилась на часы, стрелка которых прилипла к десяти.

— Ты все это время ждала?! — ужаснулся отец, чем заставил дочь с подозрением взглянуть уже на него. Слишком доверительные, теплые отношения чувствовались между отцом и принцессой империи.

— Что здесь еще делать? — вопросила Аделайн, начиная успокаиваться. — Ненавижу столицу! Приехала сюда только из-за вас. Муж отпустил домой на месяц три года назад… Наверное, даже не заметил отсутствия.

— Ты слишком плохо о нем думаешь.

Аделайн повела плечами.

— Лучше бы вовсе не думала, — проронила она и обратила внимание на Йонсу, которая начала считать, что о ней окончательно забыли. Привыкшая быть в центре внимания Ливэйг потерялась на фоне болтливой Аделайн Аустен. Йонсу называли лучиком солнца; в таком случае принцесса ассоциировалась бы по меньшей мере с солнцем.

— Моя дочь. Хотя… Вы виделись семь лет назад. Или нет?

— Виделись! Тогда она была совсем крохой, пять исполнилось. Помнишь меня, Йонсу? — защебетала принцесса. — Ты с родителями приезжала в Верберг, к дедушке и дяде. Я гостила у них. Мы вместе рисовали. Совсем не помнишь?

Ливэйг виновато помотала головой, борясь с желание зевнуть.

— Жаль. Ну, не так уж это и важно, да? Нам будет весело снова! Мой дражайший муж встанет после полудня, — совсем другим тоном сказала принцесса Аделайн. — Просил передать, что ты первый, кого бы он хотел увидеть. Опять шлялся по борделям, вернулся под утро, — пожаловалась она. — Люди совершенно невыносимы, правда?

— Люблю людей, — заявил Ливэйг. — Их желания бесконечны. Стоит исполнить одно, как возникает другое, более дорогое. Люблю… Но жить с ними? Нет, никогда. Милая Аделайн, да хранят ваше терпение морские боги! Страдаете за всю нашу расу. Что было бы, если не вы? Война? Ассимиляция? Полное уничтожение?

Аделайн жестом приказала ему замолчать.

— Не время и не место об этом говорить. Располагайтесь, вы устали. Йонсу, советую тебе отоспаться, дорогая, ночь предстоит долгая.

— Я не засну днем, — обиженно отозвалась Йонсу. Ей очень не понравился ответ. Впрочем, он показал, что отец спросил о больном. Кажется, отношения принцессы с супругом оставляли желать лучшего. Неудивительно, что у них не было детей.

— Легко исправить, — Аделайн вытащила из кармана флакон из темного стекла. — Мой муж владеет силой луны. Призрачный свет успокаивает и исцеляет душу. Когда окажешься под одеялком, открой флакон: сразу окутает дрема и придут сны. Михаэль дает мне их, чтобы я «не ворчала на него».

— Всегда знал, что он умный малый, особенно в общении с женщинами.

Аделайн цокнула языком.

— Крайне редко пользуюсь его подарками. Лорд Ливэйг! Вас ждет не только мой муж! — шутливо воскликнула она. — Знаю по меньшей мере пятерых, жаждущих встречи. Например, Санурите просто извелся, хочет обсудить налоги. Ты единственный, чьим советам в экономике он доверяет. Иди, пока он не свел с ума сестру. Ты знаешь, где искать.

Отец просиял. Советовать и блистать умом он любил. Быстро раздав указания слугам, будущий лорд направился к выходу.

— Иди-иди! Я позабочусь о Йонсу, отведу в комнату. Прикажу вас всех разбудить в четыре часа. Надеюсь, к тому времени Мишель соизволит проснуться. Негодяй, — выдохнула Аделайн. — Пришел в шесть утра, совсем как в нашу свадьбу. Пьяный, просто ужасно! Никогда не выходи замуж за человека, они хуже свиней, — обратилась она к девушке. — Не встретила ни одного достойного.

— Только эльфы, Йонсу! — прокричал отец уже с веранды.

Девушка рассеяно кивнула. Все мысли занимал флакон.

— Интересно, что мне приснится? — прошептала она, садясь на кровать спустя полчаса. Аделайн исчезла, слуги оставили одну, задернув шторы спальни. Кошмар или счастье? Что толку гадать! Щелкнула крышка, и в лицо Йонсу ударил морской бриз, заскрипела соль на зубах. Берега истинных эльфийских богов простирались перед ней, на душе разлилось невыносимое блаженство, и Йонсу, покачиваясь, словно на волнах, погрузилась в сон без остатка.

Года проносились мимо, принимая облики чужих лиц. Трескались маски, сменялись новыми, усыхала и возрождалась земля, солнце проходило свой путь раз за разом. Бледнели краски, расцветали новые. Рушились города. Изменялись очертания материков, уходили под воду берега…

Сердце дрогнуло.

А потом вдруг вспыхнула луна.

— Отвергший бога будет отвергнут миром, — услышала Йонсу из ниоткуда. Аланда исчезла под волнами, будто ее не было. Теперь на месте рая перекатывались волны. Залив Сэйонсу. «Йонсу, служащая луне».

Девушка проснулась.

Три часа. Пусть сон, навеянный магией, оказался глупым кошмаром, ускорить время свет флакона смог.

Уже близился вечер: облака залиловели, пошли голубыми разводами с легкой примесью северной розы. Лучи не грели. Ветер рвался в окна, но зачарованные стекла не пропускали зиму. Зиму… Почему Йонсу подумала о ней? За тринадцать лет лето ни разу не сменялось снегом и холодами. Говорили, что ненастье вызывает владыка Синааны в попытке изгнать солнце и заморозить океан. По льду армия востока, насчитывающая миллионы, переходила с легкостью.

«Отвергший бога». Йонсу знала, кем называет себя король Синааны. Он нарекся всевышней силой, презрев и звезды, и морских владык, и многочисленных духов, которым поклонялись племена Мосант. Бог — и никак иначе.

Угроза или пустая иллюзия? Йонсу не знала, что думать. Конечно, больше хотелось верить во второе. И она выкинула мрачные слова из головы. Как можно думать о плохом перед награждением отца? В самом деле, через три часа бал, а она все еще в ночнушке!

Спустя два часа Ливэйг, презрев чужую помощь в подготовке к празднеству, бежала в главный зал дворца. Отца, сообщили служанки, сиротливо и обиженно стоящие в коридоре, забрал кронпринц, поэтому Йонсу оказалась предоставлена самой себе. Расспрашивая прохожих, она добралась до второй лестницы, ведущей к переходу между башнями. Путь был верен — ступени покрывала золотая дорожка, которая до того нигде не встречалась. Собираясь ступить на нее, девушка услышала треск платья. Что-то не давало двигаться вперед; более того, Йонсу едва не упала и чудом устояла на ногах. Чудом оказались мужские руки, подхватившие ее за талию.

— Прости! — затараторил незнакомец. — Я…

— Бросай ее, опоздаем! — крикнул кто-то. Ливэйг успела заметить только белый мундир и бесцветные вихры, мелькнувшие впереди. Полная праведного гнева, Йонсу извернулась в объятиях. Новый треск платья — лицо виновника выражало смущение. Им оказался парень лет двадцати пяти, который залился краской, как помидор.

— Извини, — с явным трудом продолжил он. — Бежал, как дурак, не смотрел под ноги. Боже, платье…

— Ты и есть дурак! — вспыхнула Йонсу. Ей было достаточно одного взгляда, чтобы понять: пресловутое платье безнадежно порвано. Времени подшивать нет, придется идти за новым, искать среди неразобранных вещей, гладить его, надевать, заново подбирать украшения. И опоздать на бал. Ливэйг вскипела еще больше. На лице появилась маска, которую на Йонсу часто вешали другие, будучи незнакомыми с девушкой — маска капризной дочери богатея. Иногда ее было полезно примерять.

— Да, — согласился парень. — По имени Валери. Валери Мэйбс. А тот безобразник, что не помог даме и сбежал — кронпринц Михаэль. Прости и его.

Почему-то Йонсу не была удивлена. Неприязненно оглядев эполеты Мэйбса, она с гордым видом изрекла:

— Извинения платья не зашьют. Я простила. Теперь отпусти и дай уйти.

Валери Мэйбс с виноватой улыбкой разжал руки — Йонсу пошатнулась, но устояла на ногах. На талии продолжали чувствоваться следы его пальцев.

— Еще раз прости. Уверен, новое будет краше. То есть, ты прекрасна и в этом, в том будешь еще более прекрасна, — Валери ощутимо запутался. Йонсу приподняла брови. — Прости, всегда теряюсь в обществе девушек.

Двойной комплимент сделал свое: Ливэйг ощутила к Мэйбсу легкую симпатию.

— У меня есть идея! — на лице Валери вдруг появилась лучезарная улыбка, которая напомнила Йонсу отца, когда он предлагал очередную авантюру. — Понимаешь, я привез леди Аделайн платье из Кэрлимы — и что ты думаешь? Широко в груди! А у тебя…

Тут парень осекся и замолчал. Лицо Ливэйг охватил жар.

— Знаешь, Валери Мэйбс, — медленно сказала она. — Как тебе повезло, что рядом нет моего отца, — сказав это, девушка поняла, что до сих пор не представилась: — Йонсу Ливэйг, — бросила девушка нарочито небрежно.

— Дочь лорда Ливэйга? — уточнил Мэйбс. «Точно дурак», — подумала она.

— Именно.

— Слышал о тебе. Предпочел бы встретиться на балу, чтобы увлечь танцем. Но, видимо, судьба решила, что лучшим началом нашего знакомства станет порванное платье, — заметив, что Йонсу нахмурилась, Валери выпалил на одном дыхании: — Я всего лишь человек!

Странная фраза, но девушка поняла ее: люди всегда были более раскрепощены, нежели эльфы. Честный…

— Ничего страшного, — смилостивилась она. — Просто давай это останется нашей тайной.

Мэйбс с готовностью кивнул.

— Разумеется.

— Отлично. Тогда, может, все-таки отпустишь меня? До сих пор стоишь на подоле.

Валери отошел на полшага.

— Спасибо.

— Я могу проводить, куда бы ты ни шла.

— Зачем? — честно удивилась девушка. — Я не гуляю с незнакомцами.

— Почему незнакомцами? — оскорбился Валери. — Очень даже знакомцами. Я представился.

— Желаю этим и ограничиться.

— А я — нет! — вдруг заявил Валери. — Наоборот, хочу узнать тебя получше. Только… твоя красота лишает умных мыслей, и каждое слово выставляет меня дураком.

Йонсу, растерявшись, ничего не ответила. Мэйбс воспринял молчание как упрек:

— Извини, опять несу чушь. Ты красивая, правда, — тут Ливэйг, не выдержав, улыбнулась, — но дело не только в красоте! Ты совершенно не обычная!

— Мы знакомы пять минут, — Йонсу решила, что повредничать все же стоит. К тому же, она на самом деле так считала. — Этого мало.

— Много! Большинство недостойно даже одной.

Ливэйг весело прищурилась. Комплименты она любила, особенно от незнакомых людей.

— Хорошо. Давай сделаем так: я переодеваюсь, возвращаюсь и мы продолжаем разговор.

— Обещаешь?

Только тут Йонсу заглянула Валери прямо в глаза, добрые, открытые, совсем как у Хрустального клинка. Засмущалась и потупила взор. «Он смотрит на меня, как голодная собачка», — пришла на ум нелепая ассоциация, и Ливэйг стало очень неудобно. Захотелось уйти, чтобы больше не быть предметом загадочных желаний.

— Обещаю.

— Тогда буду ждать тут. Мимо не пройти.

«Звучит как угроза». То ли страшно, то ли забавно.

— Тебя ждал кронпринц, — напомнила Ливэйг в надежде, что ее оставят одну.

Валери махнул рукой.

— Подождет еще! Я не его хвост. Михаэлю будет весело без меня. Это станет взаимным, если взаимностью ответишь ты. Ой…

«Интересно, все ведут себя так, когда кто-то нравится?» — вдруг подумала Йонсу и спохватилась: она опаздывает! Пробормотав, что вернется как можно быстрее, Ливэйг бросилась вниз, придерживая подол руками. Нужно быть слоном, чтобы ухитриться изорвать ткань настолько. Даже странно, Валери вроде не плясал на ней…

Забежав в спальню, Йонсу от души выругалась. Посмотрела на часы и выругалась снова. Что ей делать?! Девчачья паника захлестнула Ливэйг. Первой мыслью было обрезать юбку, но разве она смогла бы сделать это ровно, не говоря уже о том, что нужно подшить результат? Бред. Йонсу сорвала платье и кинула в угол, с глаз долой. Побежала к чемоданам. Что надеть? Одно не нравилось, второе измялось… Счастье улыбнулось на половине чемодана. Из недр вырвалось на волю зеленое платье из сатина по синаанской моде. Йонсу вспомнила, что не знает, как принято одеваться в Хайленде, и поняла, что сейчас, когда осталось пятнадцать минут до начала, ей абсолютно все равно. Перепрыгивая через хаос, Ливэйг рвалась к зеркалу. Сатин лег идеально. Возможно, здесь, в оплоте нравственности и консерватизма, длину сочтут чрезвычайно короткой. Йонсу вытащила колье из вулканического стекла Оссатуры и завершила им образ, прибавив к гребням в волосах, подаренным Хрустальным клинком на прощание. Теперь Ливэйг точно выгонят за неподобающий вид. Может, тогда и в храм не пустят?

Валери Мэйбс смиренно ждал там же, где она его бросила. Парень что-то шептал себе под нос, то ли убеждая, то ли молясь, и крутил в руке первое, что попалось под нее — обрывок ткани из таурских нитей. Заметив Йонсу, юноша встрепенулся и смерил ее восхищенным взглядом. Ткань спрятал в карман. Девушка сделала вид, что не заметила этого.

— Я говорил, что ты вернешься прекраснее, чем была!

— Спасибо, — как можно сдержаннее поблагодарила Ливэйг.

— Награждение началось, но не волнуйся, сейчас идет только представление гостей. Самое интересное начнется минут через десять. Мне, если честно, не хочется светиться на сцене перед всеми, а тебе?

Хотелось. Но Валери знать о том необязательно. Юноша, из всех сил изображая самоуверенность, подал ей руку. Йонсу не сразу поняла зачем.

— Я дойду сама, — торопливо отказалась она и начала подниматься. Далеко из приличия не отходила. Валери, не показывая ни обиды, ни грусти, шел рядом и сорил шутками. Над некоторыми Йонсу смеялась, другие пропускала мимо ушей, думая, что ему нужно от нее. Шутки разбавлялись короткими рассказами. Ливэйг спустя двадцать минут знакомства знала и дату рождения нового знакомого, и вкус любимого мороженого, и любимую игру, и о великой страсти к оперной певице из Жемчужины, и о том, как однажды потонула в море его яхта, а сам Валери чудом уцелел. О себе девушка ничего не говорила и только слушала, изредка задавала вопросы. Через пару пролетов донесся шум из главного зала: толпа рвалась внутрь и каждый толкал друг друга. Голосам вторила музыка. «Как тут пройти?» — спросила себя Йонсу, в сомнении оглядывая «зверинец».

— Нет, нам не сюда, — со смешком протянул ее компаньон и потянул в конец коридора, где около окна пряталась маленькая дверь. Дверь охраняли два гвардейца в униформе столицы и зачарованными мечами наперевес.

— Лорд-герцог Мэйбс, — сказал Валери, показывая кольцо, которое Ливэйг до того не замечала. Йонсу опешила. Лорд! Лорд! Она хамила лорду… Такие, как Валери, решали судьбы Хайленда, а второе звание, герцог, гласило, что Мэйбс владеет землей в империи. Какими? Обдумав каждое герцогство Хайленда, Ливэйг поняла, что искомыми являются леса к северо-востоку, около Серебряного озера. Они ведь и назывались так — Валерийские леса. Открывшаяся тайна словно оглушила девушку, и дальнейшие пять минут Ливэйг провела в тумане. Только когда Мэйбс провел ее в первый ряд зала, посадил на кресло, Йонсу очнулась. Разглядывала зал и думала о юном герцоге.

Первый ряд, откуда видно все. Сначала она заметила, что императрица не пришла, а на ее место с хозяйским видом сел Михаэль Аустен — его можно было узнать, даже никогда не встречая прежде. Единственным, что объединяло оригинал и выдуманный девушкой образ, стали темные глаза. На неприлично дальнем для супругов расстоянии сидела принцесса Аделайн в целомудренном платье с воротником под горло и юбкой в пол. Длинные волосы были спрятаны в узел. Рядом с Аделайн вился паж. Кронпринц Михаэль крайне неодобрительно на него смотрел и постукивал пальцами по подлокотнику.

— Смотри, это…

— Ой! — испугалась Йонсу. Оказывается, Валери сел рядом с ней.

— Прости, — жутким шепотом извинился он. Наверное, в сотый раз. — Это будущий министр финансов, лорд Санурите. Ты встречала его раньше?

От понимания того, что Валери едва не касается губами ее уха, Йонсу прослушала большую часть вопроса и наугад ответила:

— Нет.

— Старайся не встретить, — последовала неожиданная фраза. Йонсу с интересом посмотрела на упомянутого лорда, но тот стоял спиной и разговаривал с кронпринцем. Вместо Санурите девушку осчастливил вниманием именно Михаэль: в какой-то момент Ливэйг даже показалось, что ей подмигнули. Покраснев, девушка отвернулась и зачем-то поправила юбку. И почему она, дурацкая, не прикрывает толком колени, стоит сесть?

Наконец, все гости заняли места. Погас свет. Заиграла музыка, гимн Хайленда, по легенде, написанный матерью нынешнего кронпринца, грустный и торжественный. Йонсу вспомнила музыку Синааны: темы двух враждующих государств невозможно было не сравнить. Королевский композитор сочинил наивеселейшее переплетение флейты и органа. Владыка востока любил гимн своей страны… скорее, любил смотреть, как подданные танцуют под него. Йонсу сама видела ухмылку на тонких бледных губах Короля во время официальных встреч и «конвульсий» толпы.

Вышел отец в парадной форме, сияющий от счастья и тщетно пытающийся сохранить приемлемый вид. К стыду своему, Йонсу более привлекал Валери Мэйбс, сидевший на соседнем кресле и держащий руку практически у ее колена. Никогда бы Йонсу не подумала, что можно любоваться чьим-то профилем, но Ливэйг занималась именно этим. Поражалась ладному переходу линий и густоте волос. Судя по теням на лице, Валери каждое утро страдал от бритья не только щек, но и шеи. «Думаю о ерунде!» — одернула себя девушка и изгнала мысли о поросшей такими же каштановыми волосами груди. Мерзость-то какая! А почему думается? Награждение Йонсу толком не увидела, занятая мыслями о внешности Валери Мэйбса и, в целом, о Валери Мэйбсе. Пару раз захлопала в ладоши, улыбнулась отцу, когда тот получил медаль и кольцо. Этим ее участие ограничилось.

Валери… «И» — традиционное сокращение человеческих имен в Хайленде. Анна — Анни, Кэтрин — Китти. Эльфы сокращают иначе, странно, иногда удлиняя. Михаэля можно переиначить в Мишеля, Аделайн — в Адель, саму Йонсу по правилам ждало что-то вроде Йоншель, но, к счастью, ее имя не эльфийское, поэтому она просто Йонс.

А вот каков он, Валери? Или его зовут иначе? Узнать бы… А зачем? Интересно. Интересно внести раздор в собственную беспокойную, сумасшедшую жизнь, перевернуть с ног на голову. Отец будет поражен. Поражен чему? Йонсу ущипнула себя за запястье и попыталась отвлечься.

Михаэль Аустен с жеманной искусственной улыбкой вещал о заслугах лорда Ливэйга в микрофон, иногда сгущая краски, иногда о чем-то умалчивая, иногда вовсе говоря неправду. Об отношениях с Синааной не было сказано ни слова, наоборот, лорд был описан как враг диктатуры Короля. Отец, кажется, даже не обращал внимания на явную ложь. Он, ждавший момента признания всю жизнь, купался в лучах славы и не замечал, с кем сидит дочь, кто шепчет ей на ухо шутки и сплетни, кто иногда ненароком прикасается с ней и сразу же извиняется. Йонсу отвечала дежурным «ничего страшного» и только крепче закутывалась в палантин. Сзади две дамы обсуждали ее колье, сделанное «по странной моде, наверное, восточной» и выражали догадки, кто она и почему сидит с лордом Мэйбсом. Невеста, наверное, считали они. Ливэйг очень надеялась, что Валери не слышит.

Как-то отец рассказывал ей о столичных нравах среди аристократии. Любое внимание здесь расценивалось как флирт. За дамами высокого рода (на награждение других не приглашали) ухаживать ради временных отношений не полагалось, и правило соблюдали все, кроме кронпринца. Последний сдерживаться никоим образом не собирался, из жалоб Аделайн это ясно следовало. Валери же… Что это, попытка исправиться или нечто большее? Как же сложно общаться с людьми! И особенно с мужчинами!

Официальная часть кончилась. Кронпринц Михаэль, шепча в микрофон, чем вызывал мурашки у половины женской аудитории, пригласил всех в соседний зал, где ждали яства и живая музыка. Отца уже уволок тот, кого Йонсу приняла за пажа, а Валери назвал лордом Санурите. Толпа потянула вон из царства мягких кресел. Иногда Ливэйг чувствовала прикосновения к руке уже знакомой кожи и немного радовалась, что Мэйбс рядом. Однако гости все же разъединили их: повернув голову, Йонсу увидела каштановые вихры, возвышающиеся над остальной толпой, привычно-виноватую улыбку Валери. Девушка осталась одна. Грустно… Всегда веселая Йонсу, без труда заводившая знакомых, не чувствовала желания общаться с другими гостями. Толпа несла и несла, как река, и, наконец, отпустила где-то в середине. В гуще Йонсу не нравилось. Пару раз она пыталась с кем-то заговорить, но разговоры не клеились; столичные дамы больше напоминали дурочек; мужчины, наоборот, обсуждали что-то серьезное и сухое, вроде денег. Не оказалось и общих тем. Восхваление потолков и штор, платьев да украшений Йонсу посчитала делом дурным. Без толку Ливэйг говорить терпеть не могла: болтала о том, что имело смысл для нее, болтала много, а потолки интереса не вызывали. Она прилипла к колонне и решила, что наблюдение за людьми сегодня придется ей по душе больше. Так можно найти Валери, шутки и рассказы которого теперь вспоминались с тоской. Скорее всего, он около наследника Хайленда.

Смотря на кронпринца, Йонсу честно признавала: красив, дьявольски красив. Но видела также червоточину, мерзкую смесь презрения ко всем, превосходства и отстраненности, которую прежде встречала у Короля. Обольщает и отталкивает одновременно. Михаэль заметил ее; Йонсу хотелось сбросить с плеч его взгляд, настолько гадок он был. Кронпринц не был человеком. Его мать из того же города, что мать Йонсу, а об отце, об отце и его корнях можно было говорить долго. Множество слухов окружало императорскую семью. Кто-то называл их отродьями дьявола, кто-то чуть ли не святыми. Кто-то указывал на явное сходство первых Аустен с владыкой Синааны. Сплетни Йонсу презирала. В ее представлении, все мысли стоило говорить в лицо. Ей нравилось обсуждать все, кроме людей, правда, иногда желание быть прямолинейной сталкивалось с осознанием того, что, например, сказанная в адрес Короля грязь вызовет топор у шеи. Деньги — движущая сила мира, говорил отец, но от всего защитить не смогут. Будь Йонсу поглупее, она бы не поняла это, но, к счастью, мозгов хватило. И ей не хотелось общаться с этими кичливыми лгунами из высшего света, которые не вынесут правды в лицо. Наверное, поэтому ни с кем не клеились разговоры.

С Валери не возникало чувства незащищенности. Да, он был лордом-герцогом, другом кронпринца, но оказался прост и легок в общении. Его не хотелось ни в чем обвинять. Рядом с ним охватывала теплота и детское озорство, желание спорить и шутить, чтобы скромная зелень вспыхивала летней жарой. Сколько Валери лет? Могло случиться, что Йонсу годится ему в дочки.

Она незаметно отходила все дальше и дальше от кронпринца, пока колонна не спрятала ее. От Михаэля, но и от Мэйбса. Непрошеная тоска впустила когти в тело сразу же. Масла в огонь подлили начавшиеся танцы.

Есть ли более черное чувство, нежели чувство одиночества в толпе? Люди окружают, но ты не чувствуешь их тепла. Ты можешь разговаривать с ними, но не услышишь участия, интереса в их словах. Тем кончились последние жалкие попытки Йонсу разговориться хоть с кем-нибудь. Здесь, в столице Хайленда, она не знала никого, кроме отца и Аделайн. «Не только в Хайленде, — грустно добавила девушка про себя. — Вот и сейчас: я скольжу меж разноцветных платьев и выглаженных фраков, отвечаю на улыбки и приветствия, и все равно одна». Ощутив совсем невыносимую тоску, она поймала очередной взгляд Михаэля Аустена, который сразу же сказал что-то стоящему рядом Валери. Валери что-то ответил, и Йонсу была готова расплакаться от счастья: он начал спускаться! Михаэль, явно уязвленный, проводил его взглядом.

— Что-то случилось?

Вот оно, участие! Валери хотел знать ответ. Он не спрашивал, потому что так просили правила общения, а беспокоился за нее. Йонсу услышала это между слов, и все эмоции вырвались из нее, облекаясь в жгуче-честные слова:

— Да. Я одна на балу. Помню, ты сетовал, что наше знакомство началось неудачно, и ты хотел бы, чтобы оно произошло по-другому, и я… — теперь настал черед Ливэйг запутаться в мыслях.

— Это приглашение на танец? — догадался юноша, воодушевившись.

— Порядочная девушка не приглашает. Она намекает, чтобы пригласили. Так вот, я намекаю, — без раздумий ответила Йонсу. В дальнейшем эта тенденция сохранилась.

— Вот как… Тогда я приглашаю, поняв намек. Согласна?

— Надо подумать. Наверное, да. Не могу отказать лорду.

— А как же мое обаяние и остроумие?

— Украшены скромностью.

Валери во второй раз за вечер протянул ей руку. Дрогнув, Йонсу приняла ее. Мэйбс оказался на полголовы выше; наверное, самодовольный кронпринц страдал от комплексов. Йонсу чувствовала взгляд Михаэля всей кожей. Тот не отпускал даже во время танца. Попытки Валери заглянуть в декольте ощущались не столь остро, хотя, по правилам этикета, Ливэйг обязана была отвесить ему пощечину. Вот только ее даже давать не хотелось. В конце концов, он же не пытается вытащить ее из зала в коридор?

Застенчивый, слишком застенчивый, стесняющийся себя и вечно извиняющийся! Зачем ей такой друг? А с другими веселый и открытый, это слышно по разговорам, когда Валери думает, что она не обращает внимания. Какой Валери настоящий? Девушка хихикнула.

— Я вдруг поняла, что ничего о тебе не знаю. Только имя и всякие мелочи. Откуда ты?

— Из Анлоса, — Валери нежно прижимал ее к себе. — Мой род всегда жил здесь. А ты?

— Мама сирена, папа эльф. Родилась в Аланде.

— Ты полукровка? Надо же. Такая редкость. Ну… я просто чистокровный человек, самый обычный. Сын торговцев, как ты. Мы партнеры кэрлимских вампиров. Я, правда, не занимаюсь этим, родители и братья торгуют, а я как-то… — улыбка Валери чуть угасла.

— Ты в политике, — подсказала Йонсу, чтобы сгладить неловкость от осознания того, что он лентяй.

— Да! Вымаливаю льготы у лорда Санурите. Соглашения, договоры, кооперации — все на мне.

— Я не делаю даже этого. Только деньги трачу, — призналась Ливэйг. Разговор нравился больше танца.

— Тебе всего лишь… — с легкой вопросительной интонацией начал Валери.

— По нашим законам я совершеннолетняя, — немного недовольно сказала Йонсу. — Мне тринадцать исполнилось пару месяцев назад. Наверное, папа все ждет, когда я от него съеду. Говорит, что купит мне дом, где захочу. А я не знаю, где хочу жить. Не могу сидеть на месте, — заболтала она, будто пытаясь засыпать пропасть между ними. — Стоит задержаться где-то на пару дней — паника, я чувствую себя в клетке. Не могу вставать по утрам и думать, что ждет. Люблю, когда все неожиданно, спонтанно, я такая ветреная. Теряю людей каждый день и совершенно не скучаю. У меня никого нет, кроме отца. Как я могу его бросить? Я бы хотела вечно путешествовать с ним… везде.

Некоторое время они, забыв о танце, молчали.

— Не хочу тебя разочаровывать, — наконец, сказал Валери. — Но твой отец больше не будет путешествовать. Теперь, когда он лорд, когда станет одним из министров, я знаю, Михаэль хочет этого и Санурите хотят, он останется в Анлосе и будет выезжать только на встречи. Ты не сможешь быть с ним.

— Совсем?

— Нет! Вы будете видеться. Ты не сможешь с ним быть всегда. Найди другого, более свободного компаньона.

Взгляд оказался красноречивей слов. Йонсу смутилась и чуть улыбнулась, наклонила голову, пряча лицу. Свободного… В спальне, скомканное, лежало письмо из храма.

Хотелось бы быть чей-то звездочкой, освещать чью-то жизнь да быть уверенной во взаимности интереса! Какая молодая девушка не мечтает о семье? Гувернантки готовили к этому. Любая женщина обязана стать хранительницей домашнего очага, ведь это смысл ее жизни. В детстве эта фраза заставляла Йонсу недовольно морщить нос. Потом она посетила Синаану. Там все было проще. Там тоже женились и выходили замуж — совсем иначе, по любви, а не по долгу. Часто ждали. Ждали долго. Иногда предварительно нагулявшись, что заставляло морщить нос уже сэра Ливэйга.

— Я хочу отказаться от звания лорда. Надоело ходить на собрания и слушать доклады. И столица надоела, — принялся в свою очередь рассказывать Валери. — Хочется заняться чем-нибудь другим. Может, работать. Не знаю. Работать и приходить вечером домой, где тепло и уютно.

Йонсу попыталась представить это ощущение и не смогла; Валери рассказывал о своей мечте с огнем в глазах.

— Тебе что-то мешает это сделать? — спросила она.

— Только трусость. И отсутствие дома. Знаешь, ты сейчас сказала, что не знаешь, где хочешь жить, потому что хочешь смены впечатлений. Я придумал решение! Космический корабль за Гранью. Каждый день новая картина.

Йонсу засмеялась, запрокинув голову.

— Ты серьезно?

— Почему нет? Исполнится и твоя мечта, и моя.

До Ливэйг не сразу дошел полный смысл фразы. Поняв, она снова замолчала, обдумывая ее.

Танец кончился. Пара отошла в сторону. Йонсу для храбрости выпила бокальчик вина, Валери, видимо, для того, же одолел сразу два.

— Продолжим, — невозмутимо, хотя мысленно хотелось залезть под ближайший стол, сказала Йонсу. — Что ты думаешь о… о… Ты любишь читать?

Мэйбс смутился:

— Я мало читаю. Я больше люблю активный отдых.

— Активный отдых? — встрепенулась Ливэйг. — Спорт? Туризм?

— Вечеринки, — совершенно убитым тоном ответил он.

Валери Мэйбс совершенно не походил на человека, который любил вечеринки. Йонсу могла представить его рядом с камином и графином со спиртным, но никак не на танцполе.

— Тоже неплохо… Почему они тебе нравятся? — спросила она, чтобы что-то спросить.

— Там весело и много людей.

— И женщин.

— Да. И их тоже, — не заметив подвоха, честно ответил Валери.

— То есть ты бабник? — нелестное слово сорвалось с языка, хозяйка не успела его поймать.

— Я? — возмутился парень, но как-то вяло. — Нет. Совсем нет. Вот Михаэль — бабник. Сказать по секрету, он и Аделайн спят в разных кроватях.

Если Йонсу не любила сплетничать, то Валери явно любил.

— Они ненавидят друг друга! Браки по расчету, они такие. Аделайн его презирает. Михаэль пару раз пытался к ней зайти, но она выгнала его с ругательствами. Он не понимает, почему это происходит. Его жена — единственная женщина, которая не поддается чарам нашего кронпринца. Михаэль ей даже цветы покупал, никогда никому их не покупал. Императрица злится, требует наследника. Я думал, она будет винить Аделайн, но императрица считает, что свои обязанности не выполняет Михаэль. Не знаю, как он выкрутится, — Валери наконец перевел дух. — Интересно, в Синаане такие же проблемы у принцев?

— Я часто бываю там, — забыв, что об этом стоит молчать, сказала Йонсу. — Лично встречала Короля. У него нет семьи. Точнее, есть, но никто не знает, где она. Папа говорит, что у Короля есть сын, но он очень молод.

— Слышал, что у Короля целый гарем.

— Неправда. Он целиком занят работой. Ему нет дела до женщин.

— Счастливый, — вздохнул Валери. — Я от них таю. Как насчет второго танца?

— Почему бы и нет?

Оркестр играть не спешил. Мэйбс затронул тему прекраснейших мест Мосант, и Йонсу в нее с удовольствием включилась. Кому, как ни ей, знать их! Ливэйг исколесила полмира; Валери никогда не покидал Хайленд, но зато посещал такие места, о которых Йонсу не слышала. Разговор кончился тем, что Мэйбс клятвенно пообещал их показать; их безапелляционно прервали, тихо, но звучно спросив:

— Не откажешь в следующем танце, мисс Ливэйг?

Йонсу почувствовала, что Валери слегка, наверное, неосознанно сжал ее руку. От этого стало так приятно на душе, что Йонсу, не задумываясь, ответила:

— Я не хочу с вами танцевать.

Потом увидела Михаэля Аустена и пожалела о резкости слов. Кронпринц, казалось, удивился. Он определенно нечасто слышал отказы.

— Я пообещала другому, — исправилась Йонсу.

— Валери? Девушка не танцует дважды с одним. Отец не учил?

— Ты следил за нами? — возмутился Мэйбс.

Отец не учил, но Ливэйг знала об этом. Такова очередная глупая традиция.

— Девушка должна сдерживать свои обещания, — нашлась Йонсу.

— Тогда она не откажет в танце, что будет через один.

— Михаэль, отстань от нее, — тихо, немного неуверенно сказал Валери. Предательства, неповиновения кронпринц явно не ожидал. Он уставился на друга с таким выражением лица, что Мэйбс разом обмяк. Тем не менее, руку Йонсу он продолжал держать.

— Иначе что? — сухо отчеканил он. В глазах его, потемневших, как море перед грозой, плясали по меньшей мере бесенята. Йонсу могла поклясться: в глубинах янтаря пряталась черная луна.

— Мы поссоримся.

— Из-за бабы?

Йонсу покраснела со злости. Как он смеет ее так называть!

— Из-за твоей гордыни! — выплюнула она, но Аустен не обратил внимания на выпад. Его больше интересовало то, что друг вышел из-под влияния.

— Из-за бабы, — констатировал Михаэль. — Невелика цена таким друзьям. Не знал бы тебя, решил, что влюблен, раз не делишься добычей, как всегда.

«Не делишься».

«Как всегда».

Фантазия Йонсу мигом нарисовала самые аморальные картины, от которых засосало где-то в желудке. Михаэль же… улыбался?

Кронпринц, совершив подлость, рассчитывал, что эльфийка ужаснется тому, что кавалер вел в прошлом не самый благочестивый образ жизни. Вот только полукровка-Йонсу не собиралась играть по правилам Михаэля. Она же стала исключением? Почему бы не стать исключением дальше?

Ответить Михаэлю никто не успел. Пришла разгневанная Аделайн и мягко, но настойчиво утянула мужа в коридор. Йонсу была уверена, что супруги орут друг на друга. Может даже, из-за нее. Довольно лестно стать причиной разлада в императорской семье. Предметом ссоры двух друзей — тоже. Валери стоял совершенно потерянный. «Решил, что влюблен», — повторила Ливэйг про себя и невольно улыбнулась. Заметив это, Валери явно оживился.

— Предлагаю выйти на балкон, — бодро предложил он.

Йонсу согласилась.

Начинало темнеть, и неоновый закат вернулся в жизнь Ливэйг, но на этот раз она не обратила на него внимания. Интереснее в очередной раз стал разговор. Надо было бы быть самой слепой девушкой на свете, чтобы не заметить старания Валери ее развлечь. Парень из кожи вон лез, пытаясь заставить забыть неприятный инцидент. Такие порывы стоило ценить. Йонсу не знала, сколько они стояли вот так, смотря на огни ночного города и ландшафты за ним, прежде чем она спросила:

— Почему ты не сказал сразу, что лорд-герцог?

— Не думал, что важно.

— Или не хотел, чтобы я заинтересовалась деньгами?

От подобной прямолинейности Валери смутился.

— Но и ты сразу не сказала, что дочка лорда.

Йонсу хотела сказать, что когда они познакомились, отец был просто сэром, но решила, что это детское оправдание.

— Красивое место, — произнесла она, чтобы сменить тему. — Интересно, закат Хайленда — это рассвет Синааны?

— Можем съездить и посмотреть.

Йонсу рассмеялась. Мэйбс явно решил воспользоваться ее страстью к путешествиям и авантюрам, чтобы заработать пару баллов на свой счет. Вот только последние полчаса их считал только он.

— С тобой?

— Я не кусаюсь. И смогу защитить от всего. Мне тридцать два, и я чертовски богат.

Ливэйг озорно прищурилась.

— Я владею силой апейрона и бессовестно богата. Кто кого будет защищать? Наверное, я тебя.

А еще она подумала, что просто замечательно иметь рядом такого человека: того, кого можно защитить и увлечь рассветом на другом конце мира.


========== Глава 5 Город имени северной розы ==========


15 число месяца Альдебарана,

принцесса Кэтрин Вилариас


Первой свело мышцу на левой икре. Режущая боль судороги пронзила ногу от лодыжки до бедра, сковывая движение.

Кэтрин Вилариас или просто Китти, держась за чудом попавшийся по пути бочонок побелевшими от напряжения и холода пальцами, барахталась в водах Сирмэна. Вот уже около получаса течение тащило ее на юг, в сторону скал. Течение не давало ни повернуться, ни сдвинуться, с безжалостной силой пригвоздив к покатому боку деревянного бочонка. Она боялась, что воды оторвут от него — тогда Вилариас не продержалась на плаву и пары минут. Волны, вздымаясь над головой, щедро окатывали ее солеными брызгами, и теперь Китти рассмеялась бы в лицо каждому, кто сказал бы ей, что путь по Сирмэну безопасен. Команда сумела провести корабль тем единственным путем, что не коснулся ни течения, ни скал, но ей явно не повезло, и мастерство капитана не избавило от вынужденного знакомства со всеми прелестями пролива.

Китти, то и дело скрываясь с головой в воде, понимала одно: ей нужно добраться до прибрежной зоны городов Хайленда любой ценой. Предательство королевства не должно стать сюрпризом для империи, Вилариас обязана сообщить о случившемся. Только потому что Синаана дерзнула напасть на представительницу ее рода — судьбы обитателей долины Китти нисколько не волновали. Но как это сделать, когда до берега мили пути, а течение не дает продвинуться в нужную сторону ни на метр? Не раз она пыталась вырваться из плена течения, но ее отбрасывало назад, засасывало в самую стремнину. Остатки мощи северного океана не желали отпускать. Ледяная вода заползала в рот, в уши, в нос, жалила солью глаза. Китти уже давно перестала что-либо видеть с достаточной четкостью, пальцы на руках вовсе перестали слушаться хозяйку. Она держалась за бочонок лишь благодаря родству с той, что когда-то создала этот мир.

Нет, существовала еще одна причина: северный замок на границе, где ее ждала дорогая Кестрель. Слишком давно они знали друг друга, чтобы Китти забыла об этом обстоятельстве. Много лет назад вырвавшаяся из-под опеки принцесса приплыла на родину Кесси, чтобы увидеть одно из сокровищ королевства — цепь вулканических остров и их столицу Тауру. В душу же запало другое, она забрала его с собой. Кестрель сделала блестящую карьеру, имея трех протеже разом: принцессу, кронпринца Михаэля и его старшего внука. Ей стала доверять даже императрица… А потом вдруг все разрушилось, как первый лед по утру, и жизнь раскидала подруг по противоположным границам Хайленда. Одну запрятала под непробиваемые стены храма, вторую же замуровала в снегах дозорного замка.

Разве Китти могла с этим смириться?

Она не видела ничего, кроме гигантских волн вокруг, набегавших одна за одной с неизменной монотонностью. Они напоминали стены храма, скрывавшие от нее мир. Такие же неумолимые, такие же безжалостные… Китти чувствовала себя жалкой щепкой, попавшей в гигантскую воронку водоворота. Достаточно одного сильного удара стихии — и Кэтрин Вилариас перестанет существовать. Не то чтобы ее это сильно огорчило…

Когда-то, давным-давно, она убежала, чтобы не вернуться и погибнуть в неизвестности. Сожгла все мосты, обрубила связи. Не оставила даже записки. Бросила все, чтобы оказаться свободной в бесконечных смертных землях по ту сторону портала. Надеялась, что отпустят и забудут — ее, величайший позор императорской фамилии. Но семья серебристой крови никого не отпускает просто так. На что Китти рассчитывала тогда, зная историю предков, раз за разом попадавших под протекцию Короля и становящихся предателями в глазах родичей? Михаэль и Астрея Аустены собрали лучших меморий империи, чтобы поставить зарвавшуюся принцессу на место. «Найти и вернуть живой» — такой приказ получили Кестрель, Йонсу Ливэйг и некоторые другие, не столь важные. Нашла — Ливэйг, вернула — Кесси, пообещав быть верной до конца. Китти приняла клятву, Кестрель же сдерживала ее спустя десятки человеческих жизней. Неужели Кэтрин Вилариас сломается и окажется хуже простолюдинки? Нет, она не сдастся.

День был пасмурный, небо скрывали тучи, превращая воды пролива в мутное серебро. Дул пронизывающий ветер, срывающий с волн пену. Китти не знала, куда ее несет Сирмэн. Ей хотелось отпустить руки. Она не чувствовала тела, и только щеку покалывало морозом от бесконечных порывов холодного ветра. От равномерного покачивания тошнило. Но она продолжала держаться.

Китти думала о том, что порт северного замка не дождется своего корабля. «Восход» канул в небытие, как и его команда. Там, конечно же, поймут, что случилось что-то неладное, но репутация Риорре не оставит простора для раздумий о причинах неприбытия. Решат, что корабль поглотил очередной шторм. Так решат все, кроме Кестрель, слишком умной, чтобы поверить в это. Кестрель… Наверное, она являлась единственным человеком, перед которым Кэтрин Вилариас чувствовала вину. Не перед императрицей или кронпринцем, возлагавшими на Китти все надежды, не давно умершей матерью, не отцом, с которым принцесса не пожелала увидеться ни разу, не главным меморием храма. Перед Кестрель из Тауры. За разрушенную карьеру, семью и просто сломанную жизнь.

Услышав рядом короткий сильный всплеск, отличавшийся от привычного ритма волн, Китти с усилием открыла глаза, отлепив лицо от бока бочки. Волны, как гигантские покатые холмы, продолжали вздыматься вокруг. Еще один всплеск. Китти вывернула голову вбок, настолько, насколько могла, не рискуя сорваться. Вокруг была лишь вода, ни следа берегов. Значит, или судно, или морской зверь. Но какое судно решилось бы зайти в столь бурное течение? Китти вновь услышала всплеск, более громкий, чем предыдущие, и поняла, что по левую сторону рядом с ней находится живое существо. Она успела развернуться как раз в тот момент, когда тусклая вода поглотила кислотного оттенка хвост. «Русалка? Или сирена?» — подумала Китти. Чем защититься? Тело сейчас больше напоминало безвольный лоскут, повисший на бочке.

Очередная волна окатила ее с головой, и когда Китти сумела открыть глаза, то поняла, что русалка, создание Тьмы, смотрит прямо на нее, замерев в паре метров от бочонка. Виднелась только непропорционально большая голова с ярко-синими провалами вместо глаз. В них совсем не было радужки, цветной зрачок разросся так, что глаза напоминали бездушные блестящие стеклышки. Таковы глаза всех обитателей Синааны. Китти, сглотнув, прохрипела что-то вроде приветствия, хотя знала, что ее не поймут. Услышав человеческую речь, русалочка вновь скрылась в воде, взмахнув широким перепончатым хвостом.

«А ведь они хищники», — внезапно подумалось Китти. В детстве мать часто стращала ее рассказами о подлости существ Синааны; воспитавший кронпринц учил презирать их же.

Но беглая принцесса устала настолько, что сил на испуг и презрение просто не нашлось. Она вновь опала щекой на бочонок. Тело ниже груди перестало чувствоваться около часа назад — время осознавалось интуитивно, как и местонахождение. Любой другой на ее месте отправился бы к праотцам спустя двадцать минут; Китти продолжала жить. Мысли мерзли вслед нею, слипались в ледяные нити, как волосы. Ресницы покрылись инеем. Глаза закрывались; Китти понимала, что если сдастся на волю сна, то никогда не увидит нового рассвета. Она упрямо держала глаза открытыми, проваливаясь в полузабытье, и не слишком удивилась, когда русалка выплыла около нее. Безносое создание с перепонками между пальцев. Они походили на людей и выглядели так, будто над ними надругался всевышний разум. Китти молча уставилась на нее. Интересно, умеют ли русалки говорить? Может быть, она сможет вытащить ее из течения? Китти, поморщившись, приподняла руку и протянула в сторону существа.

Русалка, испугавшись, отплыла обратно.

— Пожалуйста, — выдохнула Китти, распластавшись по бочонку. Волна вновь окатила ее. Вилариас выплюнула воду, попавшую в рот. Бочонок начал переворачиваться, но она удержала его, найдя в себе какие-то нечеловеческие силы. — Пожалуйста, — повторила Китти, думая, что еще немного и она поверит в Бога. Он поможет… Внезапно гребень волны, непривычно сильный и в то же время ласково-осторожный, подхватил ее и бросил вперед, прямо к скользкому хвосту. В ее руку впились когти. Серое небо внезапно сменилось тьмой, разрезаемой редкими пузырями. Китти поняла, что ее тянет на дно. От холода, казалось, должно было остановиться сердце; глаза болели от соли.Ее тащило на дно, на самое дно пролива, куда никогда не проникал луч света. Китти попыталась вырваться, выдернуть руку из хватки когтей русалки, но сил не хватало. Неужели она в самом деле думала, что житель Синааны спасет принцессу Хайленда?

Вот и все…

Внезапно ее толкнуло куда-то вбок. Китти очнулась; тело начало подниматься вверх. Около зеленохвостой завертелась еще одна русалочка, искристо-голубая. Вода около них забурлила: создания тьмы дрались, дрались страшно, как закоренелые враги. Китти снова потащило по течению на юг. Она увидела, что через пару метров справа наступают спокойные воды южного океана, и попыталась хотя бы продвинуться в их сторону, но холод окончательно сковал все мышцы. Китти стала безвольным тряпичным лоскутом в водах течения.

Ее снова потянуло на дно, в толщу воды, и если бы она могла чувствовать свою руку, то поняла бы, что ее волочит за собой искристо-голубая русалочка, расправившаяся с сородичем. Китти закрыла глаза. Хотелось закрыть их навсегда. Даже то, что держало ее на плаву все прошедшие часы, Кестрель и родство с величайшей фамилией империи, угасло, уступив бесконечной усталости и апатии. Воздуха в легких почти не осталось. Нужно просто открыть рот, позволив воде хлынуть вовнутрь, и ставшее бесконечным страдание закончится. Наверное, лучше так, чем быть съеденной заживо. Свет над головой отдалялся, уходил от нее, рассеивая лучи в расплавленном темном серебре воды.

Русалочка тянула ее на север, искусно идя против течения. Холод хлестал по лицу, вода не желала отпускать. Темнота и шум волн. Изредка раздавался плеск хвоста русалки. Китти не чувствовала онемевшего тела, но в сознание с трудом пробилась мысль, что ее влекут через силу течения, держа за руку. Она то поворачивалась на спину, то на бок, глотая соленую воду, с мокрыми прядями, что закрывали глаза, облепив лицо.

От внезапной ударной волны ее выбросило из течения, и Китти оказалась в тепле. Кожу закололо, возвращая к жизни. Свет начал приближаться к ней, окрашивая мир вокруг в солнечные блики. Когда грудная клетка, казалось, была готова разорваться от недостатка кислорода, Китти, из последних сил взмахнув руками, вырвалась из водного плена. Больше ее никто не держал: она так и не поняла, что произошло. Китти не верила, что ее отпустили просто так, но случаем нужно было воспользоваться. Спокойный, величественный океан Аэрмиссе заливало светом. Волны остались позади. Вспомнив о русалочках, спасенная огляделась и обнаружила, что барахтается в водах одна.

Случайность?

Принцесса неуклюже развернулась лицом к берегу, где белели стены Каалем-сум, и направилась к городу. Теплая вода держала ее, давала новые силы. Болела только рука, исполосованная когтями русалок. К счастью, ей, обладательнице серебристой крови, обращение не грозит. Более того, яд возрождал тело, заставляя бороться с собой.

Оказавшись на песке, Китти распласталась на спине, вперив остекленевший взгляд в тучи. Грязное рваное полотно растягивалось над городом и ничего хорошего не предвещало, однако сейчас Китти больше занимало собственное спасение. Была ли это удача? Ее собственная жажда жизни? Или же чья-то воля, злая или добрая? Китти не знала ответа. На побережье стояла тишина, пугающая тишина: спасенная, заставив себя приподняться, развернулась в сторону города и сразу же с облегчением упала обратно. Цел. На миг ей показалось, что она опоздала с предупреждением и королевство уже захватило устье Нойры.

Почему-то только сейчас пришло осознание того, что война началась вновь. Скучала ли она по ней? Возможно. Война вернулась, уничтожив команду одного из старейших кораблей Хайленда, убив капитана (почему-то Китти была уверена в этом) и Мидната. Она не жалела о них. После стольких лет жизни Китти научилась ценить смерть и предпочла бы присоединиться к ним, если бы не существовало одной причины, по которой она должна была остаться в живых. Воспоминание об этой причине заставило безотчетно улыбнуться. Китти не знала, сколько лежит на этом пляже, разглядывая небо, и очнулась только тогда, когда солнце окончательно скрылось за тучами. Стало холодно.

— Эй, ты! — внезапно раздалось сзади.

Китти обернулась. В паре шагов от нее, на камнях набережной, стоял молодой, даже юный мужчина в белом плаще с серебристой вышивкой и алебардой наперевес. «Алебарда? — подумала Китти про себя. — Неужели Михаэль до сих пор не может понять, что они бесполезны? Взяли бы мушкеты!». Гвардеец Каалем-сум. Личная рота из двухсот человек, созданная только для того, чтобы радовать горожан. Камзол с причудливым орнаментом, отглаженный плащ, блестящие сапоги, белоснежный берет, лихо сдвинутый набок — все это действовало на умы жителей Каалем-сум как панацея. Вкупе со смазливыми лицами и прилизанными волосами гвардейцы обладали обширнейшими правами, что позволяло им быть творцами правосудия. Умом же они обычно не блистали.

— Ты кто такая?

«Лучше бы тебе не знать, кто я такая», — подумалось Китти. Она встала. Девушка наконец смогла почувствовать собственные ноги. Удивительно, почему она не отморозила их в водах течения? Обувь Китти скинула еще у корабля, плащ тоже, из одежды осталось только обтрепанное платье, едва скрывавшее фигуру. Обруч слетел с головы вместе с капельками хрусталя на ресницах. Впрочем, Китти было все равно. Она, спокойно сложив руки на груди, сказала:

— Я с захваченного Ситри Танойтиш корабля.

Вот так. Зачем долгие прелюдии?

— А ты сама часом не с Синааны? — недоверчиво спросил гвардеец, подходя ближе. Подобное просторечие ее пришлось не по душе. Она знала, в чем была причина возникновения такого предположения: кожа Вилариас и всех ее родственников не загорала, оставалась белой, как стены Каалем-сум, как свет луны. По ту сторону пролива солнце тоже было не в почете. Это сравнение разозлило Китти: своим происхождением она гордилась и сама мысль о родстве с Синааной раздражала ее. У нее нет ничего общего с королевством!

Кэтрин Вилариас происходила из семьи, под чьей властью находилась Мосант на протяжении тринадцати тысяч лет. Драгоценная серебристая кровь бурлила в венах Китти, леча раны и отсрочивая смерть. С каждым поколением императорской семьи сила серебра гасла. Сеанс исцеления крови приходилось проводить раз в пятьдесят лет, когда вновь начинали проявляться признаки старения. Обычных людей, с самой обычной красной жидкостью внутри, ни на что не годной, хватало лишь на месяц. Чистокровных эльфов в Мосант осталось очень мало, впрочем, и они не являлись бессмертными. Йонсу Ливэйг, которую она, к несчастью, знала, являлась полуэльфийкой и могла спокойно выдерживать сотни лет без лечения. Единственный плюс столь грязного происхождения.

— Я с Верберга, — сообщила Китти с достаточной долей высокомерия, что придавало ей значимости, — на «Восходе» плыла к Палаис-иссе, везла провизию в цитадель. На нас напали мародеры королевства возле Селирьеры.

— Наши корабли не ходят у Селирьеры…

— Пришлось сменить маршрут из-за течения и тумана.

—… И на них не нападают существа Синааны, — упрямо продолжил гнуть свое гвардеец. — Мир же. Ты что, двадцать лет купалась в проливе?

— Нет, — Китти начала открыто злиться, не мигая, уставившись на гвардейца, — это произошло сегодня ночью.

— Я скорее поверю, что ты гуляла по палубе и свалилась за борт, — с апломбом заявил тот, все же с опаской глянув на восток. — Стукнулась головой, вот и привиделась всякая чушь. Не было никакого корабля, и генерала Ситри тоже.

— Но я видела их! — прикрикнула Китти. — Они напали на корабль, когда я все еще находилась на борту. Если не веришь, то пошли фею к маяку, мы заходили в их порт.

Гвардеец, поправив берет, сбившийся от ветра, с некоторым раздражением посмотрел на нее. Как и все в роте Каалем-сум, он был высок, широкоплеч, светлоглаз и раболепно исполнителен, если трезв.

— Лорд Михаэль контролирует почтовые связи. Без его соглашения мы…

— Ваш лорд Михаэль сейчас во вшивом Анлосе! — выпалила она, теряя остатки терпения. — Кто наместник?

— Лорд Танойтиш, — с гордостью подбоченился гвардеец. Китти знала Танойтиша. Кичливый самодовольный глупец. Подобного дурака было не сыскать во всем восточном побережье.

— Вот что, дозорный, — с угрозой в голосе заявила она, — если ты сейчас же не проведешь меня к нему, то я напишу своей сестре письмо, и орден ты никогда больше не увидишь.

Гвардеец растерялся. Слова незнакомки прозвучали на редкость убедительно. До них она казалась ему обычной чокнутой оборванкой с южных островов. Еще раз внимательно осмотрев незнакомку и только сейчас заметив темно-фиолетовые глаза, припухшие и покрасневшие от соли, он, кажется, поняв, кто перед ним находится, и оробев, поинтересовался:

— А… а кто ваша сестра, леди?

Китти вздернула подбородок:

— Кэтрин Аустен.

Мужчина побледнел настолько, что проступили вены у глаз.

Конечно же, он знал леди Кэтрин Аустен. Репутация леди заставляла дрожать даже тех, кто никогда ее не видел. Троюродная сестра Китти, особо приближенная к императрице, была способна испортить жизнь каждому. Очень серьезно испортить. Он не смог узнать Кэтрин Вилариас сразу — он никогда прежде не видел ее в живую, только на картинах во дворце, но едва ли это стало бы оправданием. Гвардеец, путаясь в пуговицах, стал стаскивать с себя камзол, чтобы протянуть продрогшей даме. Китти отказалась. Помощи она ни от кого не принимала и, еще раз в упор посмотрев на беднягу, повторила своё требование. Несмотря на то, что с волос капала вода, одежда изорвалась и босые ноги сводило на остывшем песке, Китти не собиралась показывать слабость и была преисполнена решимости попасть на аудиенцию к Танойтишу.

Хорошо, когда есть сестра, которой можно стращать всех в стране. Пусть и троюродная.

Гвардеец, пристыженный и испуганный (только Танойтиш мог взять таких людей в охрану; людей на такие вакансии вообще брать не стоит, как считала Китти), повел ее наикратчайшей дорогой к главному городу восточной границы — Каалем-сум. Гигантская цитадель раскинулась на десятках островов у южного берега реки, на другом берегу, северном, стоял Реймир-сум, город лесных созданий. Каалем-сум считался главнейшим портом и военной базой империи. Обеими городами правил кронпринц, но предательства внука он так и не вернулся на свою вотчину. На протяжении девятнадцати лет, как дикий пес, кронпринц уничтожал каждого предателя, которого удавалось вычислить, и Кэтрин Аустен принимала в этом не последнее участие. Сейчас городами правил Танойтиш, потомок блистательных королей далекого юга. Став единственным наследником архипелага, он продал его империи. Правительнице эти острова не были нужны уже около десяти тысяч лет, но жест примирения она оценила и приняла их в состав Хайленда.

Все это пронеслось в голове Китти. Она уже знала, как убедить Танойтиша. Лорд Танойтиш — отменный трус. Острова он продал по двум причинам: страха и желания большей власти.

А одинаковая фамилия местного лорда и Стального клинка Синааны — не случайность.

Мощеная дорога, прямая, как душа несчастного гвардейца, пытавшегося реабилитироваться всеми возможными способами перед принцессой, вела по побережью к мосту, соединяющему южный остров устья с замком Каалем-сум. Коричневая, словно жженая карамель, плитка блестела в свете фонарей, стоявших по краю набережной. Китти заметила, что за пригородом очень следят: все вокруг сверкало чистотой и аккуратностью. Это оставило внутри неприятное чувство. Несмотря на свой непрезентабельный внешний вид, она, гордо приподняв голову, шла за гвардейцем, игнорируя глазевших на нее моряков, жителей и охрану. Дорога плавно влилась в мост; мост стал крепостной стеной, с которой вела вниз, к дворцу наместника, широкая лестница, скрытая за тяжелыми воротами. Взгляд Китти устремился на другую сторону реки, где высилась башня Реймир-сум. Тот город всегда нравился ей больше. Она родилась в его стенах.

Юная принцесса родилась вне брака и не знала печали, пока ей не исполнилось шестнадцать лет. Мама, посчитав долг перед семьей выполненным, уехала на южные острова, а дочь осталась под опекой кронпринца. Китти с содроганием вспомнила многочисленные ссоры с дальним родственником: она терпеть не могла Михаэля и все же уважала, считая его равным себе. Не сильнее, просто равным, а свой проигрыш в битве одинаковых характеров — вынужденной мерой ради сохранения времени и нервов. Если с Реймир-сум ассоциировалось счастливое детство, то образ Каалем-сум вызывал только мрачные воспоминания. В белых стенах произошла и неудачная помолвка, и объяснение с Михаэлем после побега…

Погода улучшилась, но солнце не спешило выглянуть из-за туч. Гвардеец остановился по пути переговорить с горожанином, и Китти воспользовалась этим, чтобы осмотреться. На город опустилась жаркая и душная погода — обычный предвестник шторма. Крепостные стены скрывали дома Каалем-сум, и внутри снова возникло неприятное ощущение, на этот раз ощущение абсолютной беззащитности. Достаточно одного сигнала, чтобы расстрелять ее из многочисленных бойниц. «Танойтиш не настолько туп», — подумала Китти, разглядывая ворота. Она, конечно, паршивая овца семейства, но ненавидимые родственники продолжают тешить себя надеждами на ее замужество и рождение ребенка.

— Лорд Танойтиш ждет вас, леди Вилариас, — раздался тонкий голосок. Принадлежность к знаменитой фамилии помогла и в этот раз. Китти, выпрямившись в лучших традициях столицы и не глядя на тщедушную фрейлину, что открыла ей дверь, взошла на узкий мост над охранным рвом. Кто-то протянул ей плащ — Китти все же взяла его, прекрасно помня о некоторых слабостях лорда. Далеко внизу журчала вода, пронзаемая белыми опорами. Мост заканчивался такой же дверью, покрытой пластинами из золота с цветочным орнаментом. Северная роза — символ той, в чью честь построили замок.

Китти вошла в кабинет. Сначала в глаз бросилось убранство комнаты: квадратные колонны-опоры, украшенные изразцами стены. Рядом с распахнутым высоким окном стоял длинный стол из мореного дуба, заваленный бумагами, толстыми фолиантами и картами. Тонкие занавески беспокоил врывавшийся с улицы ветер. В углу Вилариас заметила портрет кронпринца и, не выдержав, ухмыльнулась. Наверное, хозяин кабинета неустанно молился на смазливое личико Михаэля, которому был обязан всем. Будь возможность, наместник городов-близнецов взял бы его в мужья по старинным традициям своего народа. Да только кронпринц, человек консервативных взглядов, скорее пришпилил бы выходца Диких островов к скале за такое предложение.

Танойтиш, грузный смуглый мужчина преклонного возраста, восседал за столом. Лорд трапезничал: на широком блюде, стоявшем прямо среди бумаг, лежал жареный кальмар, остальные тарелки скрывались за принадлежностями для письма, но Китти была уверена, что блюдо — не одно. В руке, на пальцах которой были нанизаны попарно крупные перстни, он держал серебряный кубок. Несмотря на богатство украшений, оделся Танойтиш незатейливо: в по-домашнему удобный камзол и короткие брюки, заправленные в сапоги.

— Дора, закрой дверь, — произнес он. Голос у него был хриплый и низкий, прокуренный за долгие года жизни.

Китти обернулась. Фрейлина оказалась дочерью лорда Танойтиша. Репутация о ней ходила дурная. Смуглая девушка, наоборот, разоделась в богатую крикливую ткань, которую Китти вначале не заметила. Дора была явно уязвлена подобным непочтением. Она с легким стуком, показывая недовольство, закрыла дверь. Китти назло ей обратила внимание на лорда Танойтиша, сидевшего в кресле на фоне сплошного окна с видом на Реймир-сум.

— Как ты оказалась здесь? — спросил он. Китти была уверена, что он уже все знает и спрашивает для приличия.

— Плыла на север. На нас напали.

Танойтиш помолчал, продолжая разглядывать Китти. Она встретила его взгляд своим, с вызовом приподняв голову, как истинная особа королевской крови.

Жалкий потомок великих предков. Даже Ситри, его дальняя родственница, заслуживала большего уважения. Если слухи правдивы, то дни Танойтиша сочтены. Стальной клинок королевства распотрошит ему брюхо, когда получит одобрение от Короля. И справедливость, которой гордятся некоторые рыцари темных земель, будет на стороне Ситри.

— Дора, ты знаешь хоть кого-нибудь, кто мог бы напасть в здешних водах на корабль империи? — наконец спросил Танойтиш. Скорее всего, он принял некое решение.

— Нет, едва ли. Может, корабль попал на рифы?

— Я сказала, что на мой корабль напало королевство, — повторила Китти. — Оглох на старости лет? Не трать мое время и отошли фею в столицу.

— Я не забыл приказов кронпринца, Кэтрин, — спокойно ответил Танойтиш. О, он-то, после подаренного бессмертия в виде служительницы храма, будет выполнять все приказы Анлоса. — Я отошлю фею только тогда, когда флот королевства осадит Каалем-сум. Вот тогда я тебе поверю.

Китти сложила руки на груди. Она всегда начинала нервничать, когда кого-то не получалось переубедить.

— Не знаю, какие приказы отдавал Михаэль, — нашлась Китти, — но если здесь окажется флот, то будет поздно предупреждать. Речь точно идет о его приказах? Может, их отдавал кто-то другой? Кстати, как поживает ваша семья? Еще не воссоединилась спустя долгой разлуки? — Китти с улыбкой заметила, как побледнел Танойтиш. Либо она попала в цель, либо лорд Каалем-сум боялся дальнюю родственницу как огня. Танойтиш тихо проговорил:

— Дора, милая, проводи леди Вилариас в ее покои.

Он отхлебнул из бокала, успокаивая голос.

— Замечательно, — произнесла Китти редко. — Ты даже не соизволил придумать причину. Отправь фею, не будь идиотом. Не отошлешь — я стану этой феей.

Танойтиш вдруг улыбнулся. Это сделал только рот — глаза остались пустыми, как у вареной рыбы.

— Как? Связи нет, ты это знаешь.

— По сугробам переберется через горы, точно дурочка, — съязвила Дора, направляясь в сторону выхода. Китти поняла, что дальнейшие разговоры бесполезны. Этот короткий бой она проиграла. Только когда флаг горящей луны будет развеваться над Каалем-сум, Танойтиш ей поверит. Беглая принцесса шагнула вслед за Дорой, но все же обернулась во второй раз.

— Имей в виду, когда это случится, виноват будешь только ты. Помни историю своей семьи, как ее помнит Михаэль, — с мрачной угрозой сказала она, и глаза Вилариас взметнулись к окну. Дора взвизгнула; лорд Танойтиш, посинев, обернулся в сторону Реймир-сум. Стекло расцвело тонким рисунком мороза, и стены крепости на той стороне реки тоже покрылись льдом.

— Капитан! — внезапно севшим голосом прогорланил лорд Танойтиш. Мужчина, до того тихо стоявший у штор (Китти его совершенно не заметила), поспешно ретировался. От грозы, озарившей свинцовые тучи, на краткий миг вспыхнули все воды залива.

— Дора, — совсем тихо произнёс лорд, — иди, срочно иди к генералу Кайцер.

— Кайцер? — очнулась Китти. — Что здесь делает Рейн?

Вопрос остался без ответа. Гулко забил колокол, коридоры крепости затрясло от топота бесчисленных тяжелых сапог. Раздались команды офицеров, воинов распределяли по местам. Потянуло запахом костров и пороха. Пушки готовили к бою, звучал скрежет кирас, лязг оружия, которое передавали по рядам из оружейной. Раздавались крики. От войны отвыкли, но к ней были готовы.

Китти выбежала на балкон замка. Дул сильный ветер, срывавший флаги, шторы, рвавший паруса суден. Только там, где приближался туман, не было ветра. Там были лишь корабли королевства, на чьих парусах горела луна.


========== Глава 6 Полуденные тени ==========


16 число месяца Альдебарана,

кронпринц Михаэль Пауль Джулиан Аустен


Михаэль открыл глаза — неужели прошла очередная ночь сновидений? Комнату окутывала утренняя смута. Он равнодушно скользнул взглядом по привычным, изученным за много лет вещам: по платяным шкафам, картинам и фотографиям, по спрятанной в углу под покрывалом арфе, трюмо Мару. Вещи, спрятанные за зеркалами трюмо, никогда не были ей нужны… За окном загорался рассвет. Михаэль поморщился. Почему он встал так рано, он, не выносивший жизни до полудня? Сама сущность магии Михаэля была против дня. Лунные грезы и обманы более подходят темному времени суток. Его путь — служение Луне, Королю. Михаэль родился под ее влиянием и получил в дар свет зеницы Бога. Так пожелали звезды. Они же соединили судьбу кронпринца с темной ведьмой, которой нигде не было видно.

После нее всегда холодна простыня, и не понять, давно ли супруга бросила его на растерзание утру. Михаэль провел ладонью по аккуратно положенной подушке — тщетно, тепло не задержалось на ткани. Сердце Мару никогда не билось. Оно — атавизм, бесполезный орган; пепельная кровь течет по венам вампиров тихо и спокойно, пока не попадет под лучи солнца. Они жили за счет других. Если бы он, Михаэль, не отдавал Мару свою кровь, то сколько жителей столицы попрощались бы с жизнью? Когда-то эта дилемма — смерть горожан или рана кронпринца? — свела их и заставила обручиться.

Мару не могла существовать без крови, отдавая свою, Михаэль спасал других. Серебристая кровь превосходила по силе все другие оттенки, и ее требовалось меньше для поддержания жизни вампира. Пол-литра раз в месяц — Мару спокойно сливалась с обществом замка, не вызывая никаких подозрений. Вампиры мало чем отличались от людей и еще меньше отличались от эльфов — забытых прародителей. Невзирая на все легенды, они могли питаться обычной пищей, иметь детей. Чувствовали себя чужими, не имели родины, презирались всеми народами. Страх — причина презрения, но кронпринц не боялся. Смерть не страшила его, манила и не желала приходить, как бы сильно он ее ни ждал. Если бы Мару могла убить, Михаэль давно попросил бы это сделать.

Не могла. Не его, проклятого серебряным происхождением. Спасибо тем, кто стоял на истоках правящей семьи Хайленда.

А желанию подставить руку под клыки способствовала вовсе не жалость к горожанам.

Михаэль давно забыл, что такое жалость. Он привык жить холодно и рационально, без оглядки на чужие страдания. Какой от них толк? Что изменится, если брать их в расчет? Добавится только возможность ошибки. Поэтому…

Случилось то, что он предполагал и ожидал последние шесть лет: готовилась война. Безусловно, Михаэль ни капли не верил в провозглашенный мир, поскольку знал истинные причины противостояния. Перемирие — вот как следует называть последнее соглашение. Перемирие скрывает теневую войну: украденные корабли, шпионов, тайные союзы, занесенные перевалы и проложенные ледяные дороги через Сирмэн, разделявший материки. Бесплотный клинок, Архой, адепты Луны под руководством, скорее всего, Ситри Танойтиш, рыскали по Хайленду, ища бреши в защите — брешей так много, что нет нужды искать внимательно. Михаэль сам расставил их, приглашая к последней войне.

Стараниями кронпринца и его старого друга разрушены изнутри храмы, изгнаны или уничтожены опытные мемории. Поставлена на колени экономика, подкуплены губернаторы. Новобранцы ничего не смогут изменить, все они проходят через руки Михаэля, и кронпринц сообщал им то, что не стоило говорить. О теневой магии каждой звезды, об использовании страстей. Михаэль столько лет скрывал правду, что говорить ее оказалось наслаждением. Каждое слово — гвоздь в гроб ненавистной императрицы. Идея ее уничтожения окончательно сформировалась десять лет назад. Идея захватила жизнь Михаэля. Он никогда не мог похвастаться фанатизмом, но…

Что-то зудело внутри, как осколок льда, вонзенный в сердце или мозг, и отравляло, отравляло, отравляло…

Мотнув головой, Михаэль привстал на кровати. Укушенное вчера запястье зудело комариным укусом. Две серые точки и легкая гематома вокруг, которая рассосется к полудню — вот и все следы преступления. Михаэль потянулся за наручными часами и спрятал укус за циферблатом. По слухам, красивая и дорогая блестяшка, но ему она нужна только с практической точки зрения. Принц Хайленда не видел смысла в красоте. Он не понимал этого слова. Он, признаться, вовсе не хотел замечать мир вокруг. Все переживания заключались в одном — в себе. А остальное — как в тумане.

— Рано проснулся, — заметил спокойный голос Мару, доносящийся из смежной комнаты справа. — Заболел?

Неопределенно хмыкнув, Михаэль встал. В комоде лежало махровое полотенце. По утрам положено принимать душ — от правил Михаэль не отходил. Даже если после мучительных снов хочется прострелить голову.

— Нет. Я не могу болеть, — напомнил Михаэль прописную истину. Проблема со здоровьем всегда была только одна и не имела отношения к вирусам.

— Тогда отмазок от завтрака у тебя нет.

Настроение Мару явно не задалось с самого утра. Она готовила в редких случаях, прекрасно понимая, что ее положение в обществе предполагает передачу вопросов быта прислуге. По чести говоря, Мару и не особо любила эти вопросы, быт не входил в список ее ценностей. Михаэль считал так же. Но иногда — крайне редко — они собирались вместе, чтобы что-то обсудить.

Михаэль напрягся. Их разговоры по утрам чаще напоминали не милое чириканье супругов, а военные переговоры. Что она хотела обсудить? Подхватив полотенце, Михаэль отправился в душ. Ему было необходимо прочистить мозги от глупостей перед боем.

— Надеюсь, это не займет много времени, — все же съязвил Михаэль по пути.

Вода смывает все печали. Этот мир, по легенде, соткан из воды. На заре веков многие народы восславляли Океан и морских богов: эльфы верили в Эрмиссу, что дала свое имя югу мира; жители островов хоронили мертвецов в прибрежном песке, чтобы передать души усопших святой Мёрландии, покровительнице кораблей; коренные народы востока империи связывали свою жизнь с реками. Религиозное многообразие сменил глобальный монотеизм. Каждый подданный Хайленда был обязан верить в двенадцать звезд и властвующую даже над ними Астрею Аустен — самопровозглашенную владычицу неба. Темные земли изначально поклонялись только своему Королю; императрица решила не отличаться. Верил ли в нее народ? У центральных земель отсутствовал выбор; провинции продолжали полагаться на своих истинных богов скрыто. Конечно, и кронпринц, и десница знали о еретичных религиях окраин, но, будучи атеистами, относились к подобному проявлению свободолюбия снисходительно.

Михаэль Аустен не верил ни во что. Звезды? Обман. Морские божества? Их не существовало, за двенадцать тысяч лет жизни он не встретил ни одного. Пожалуй, кронпринц испытывал некое благоговение перед таинством призрачного огня, служившего объектом поклонений в подземельях. Но не более того. Михаэль, подобно жителям Синааны, мог бы верить в Короля, но знал про него слишком многое. Нет, долгая жизнь убила веру в кронпринце вслед за прочими слабостями ума.

Михаэль стоял под струями воды в ванной комнате своей спальни. Подобная роскошь — редкость для империи. Прикрываясь выдумками о потенциальной опасности водопровода и подобных вещей, леди Астрея запрещала использовать их. Консерватизм, традиционность — вот основы стабильности. Прогресс ведет к свободомыслию и краху. Михаэль, пользуясь безмерным доверием правительницы, нарушал вековые правила каждый день. Во время одного из перемирий он вызвал мастера Синааны и получил то, что хотел. Астрея до сих пор не знала о подобных предательских новациях.

Прохладными потоками лилась вода из изящной тигриной пасти, нависшей над головой, и попадала на бледные плечи, не испорченные ни одним изъяном. Принц-наследник никогда не участвовал в битвах, чудотворная кровь залечивала любые раны. Вода попадала на блеклые волосы, в которые впервые за историю рода не проникло золото. Словно выцветшие, они абсолютно сливались с кожей, но, однако, не считались белыми. Было ли в нем что-то белое и непорочное? Только пена, стекавшая на пол по ногам. Он даже зачат насилием. Михаэль подставил лицо под струю воды. Хоть так освежить осточертевшие мысли…

С каждым днем самочувствие становилось все хуже и хуже. Реакции сходили на нет: радость, месть, удовольствия перестали греть душу. Цели померкли. Только любимая Сэрайз продолжала заставлять жить. Остальное же… Наверное, поэтому Михаэль стал мелочным. Попытки расшевелиться каждой возможностью не оправдывали себя, для удовлетворения требовалось все больше и больше. Нет, кронпринц продолжал гаснуть и понимал, что должен был уйти давно. Вот только как уйти, если ничего не сделал за долгую жизнь? Гордость мучила сильнее совести. Она вела всю жизнь и расцветала к концу.

Подобные мысли всегда приходили после снов. «Бабские страдания» — Михаэль называл их так. Еще лет десять назад он был уничтожил зачаток идеи подумать об итогах жизни, которых нет. Бессменный кронпринц империи потратил отмеренные луной и солнцем дни на глупости. Хайленд — мертв; только Сэрайз давала какое-то подобие смысла. Сэрайз… Кажется, Михаэль только что нашел предполагаемую тему разговора. Укутавшись в полотенце, он вышел из ванной, прокрался к столовой и прислонился к косяку. Мару, разумеется, заметила его появление, но продолжала нарезать что-то, находясь спиной к Михаэлю. На ней было легкое голубое платье. Не существовало цвета, который бы не пошел второй леди империи.

— Я вчера забыл спросить, милая женушка, — Михаэль елейным голосом атаковал на опережение. — Ты переписывалась с Эрроданом Ленроем?

Михаэль задумался: его больше бесит наличие переписки или то, что в ней было? Мару выбрала последний вариант. Они не зря были супругами: настоящая тема оказалась понята ими сразу и обоими. Мару не менее ласково отозвалась:

— Я действительно считаю, что Спэйси Ленрой — лучший выбор.

— Она скорее выйдет замуж за бакалейщика! — рявкнул Михаэль, мгновенно выйдя из себя от очевидной глупости. Как он ненавидел глупости! Мару специально раздражает его?

— Спэйси умный, вежливый мальчик. Не замечала за ним присущего некоторым хамства, — Мару красноречиво взглянула на него, показывая, кого имеет в виду. — Мягкий, обходительный, умеющий находить компромисс. Он не обидит нашу Сэрайз. Как бы ни случилось наоборот.

— Умный? — Михаэль сразу выбрал самую неподходящую, по его мнению, характеристику. — Ты назвала его умным? В каком месте он умный?

— В том же, в каком все — черепной коробке, — все так же хладнокровно изрекла Мару. — Я считаю его умным, поскольку Спэйси осознает собственные недостатки. Ты, Мике́, относишься ко всем, и в том числе к нему, предвзято. Ты делишь людей по группам в ущерб их индивидуальности. Ты его не знаешь. Всегда поражала мужская черта ненавидеть избранников дочерей раньше, чем те родились. Иногда вы просто невыносимы! И ты — тоже!

— Мару! — возмутился Михаэль. Почему она вдруг решила взъесться на него? Конечно, Мару Аустен всегда отличалась страстью всех осуждать, но раньше она старалась обходить стороной его личность. Супруга, чеканя обвинения, продолжала нарезать хлеб. Создавалось впечатление, что на самом деле разговор ее совершенно не трогает. Михаэль не брался утверждать, правда это была или нет. Сердце Мару холодно не только физически, твердили в высших кругах Хайленда. Не Михаэлю оценивать температуру сосредоточия души… Мару продолжала атаковать, взывая к отсутствующей совести:

— Ты хочешь, чтобы Сэрайз осталась в одиночестве? Каким должен быть мужчина, чтобы ты не нашел в нем минусов? Синаанским принцем?

— Эту амебу в семействе я точно не выдержу! — Михаэль вновь вышел из себя, едва прозвучал следующий кандидат.

— Ты исключаешь варианты прежде, чем узнаешь их поближе!

— Я не собираюсь обсуждать эту тему до того, как Сэрайз исполнится по меньшей мере тридцать лет! — возопил он. Однако Мару не обратила внимания на его тщетную попытку воздействовать эмоциями. А логические аргументы Михаэль не находил.

— Тридцать, — повторила Мару с каким-то презрением. — Бессовестный. Ты женился, когда тебе было ровно в два раза меньше!

Весь ее вид говорил: «Ты что, дурак, забыл, до чего довела опека матери Ситри Танойтиш? И про собственные похождения в двенадцать лет — тоже?» Будто она была им свидетелем! Но Мару ухитрялась осуждать сквозь века, и Михаэль чувствовал бы себя великим грешником рядом с ней, если бы… если бы ему не было все равно.

Буря кончилась: оба пустили лучшие атаки в молоко. Каждый давил на то, что не было ценно оппоненту. Мару пошла заваривать чай; Михаэль, некоторое время постояв над ее душой, но ничего не добившись, скрылся в кабинете. Письменные отчеты, работа всегда успокаивали… Не сегодня. Ему становилось плохо при мысли о том, что Сэрайз «благодаря» Мару достанется какому-то дегенерату. Строчки прыгали, как кузнечик в траве. Кто, о чем, почему… Нет, это бесполезно. Михаэль начал слушать, что делает жена. С какой стати она что-то решает без него? Кто глава семьи?

— Две чашки! — крикнул Михаэль. — Не три! Не вынесу остроухих в этом помещении!

Судя по звону, Мару резко поставила поднос на стол и, разозленная, точно фурия, выглянула из-за арки. На ней был белоснежный передник поверх повседневного платья. Оставалось загадкой, когда она успела переодеться. Не сказать, что Михаэля больше всего заботил именно этот вопрос.

— Тебе не смешно? Я спрашиваю, тебе не смешно?! — судя по выбранным выражениям, Мару прекратила сдерживаться. В ход пошло воспитание, полученное в трущобах. Так всегда было, когда Михаэль выводил жену из себя. Если он, взбесившись, уничтожал предметы мебели и шел драться, то Мару Лэй втаптывала в грязь словесно. — Ты трахаешься с эльфийской принцессой! Спасибо, что не в нашей кровати! Ты был женат на эльфийской принцессе! Ты сохнешь, как озабоченный пацан, по этой Ливэйг! И после этого твердишь, что не любишь Спэйси из-за происхождения? Ври лучше! И, чтоб ты знал, третья чашка — для нашей дочери!

И эту мегеру все считали небесной горлицей… Умиротворить ее могла только смерть. Авторитет Михаэля дышал на ладан, но любое проявление его деспотизма расценивалось как слабость, трусость и малодушие. И это причиняло страданий больше, чем вынужденное молчание. Он, проглотив стенания гордости, не ответил ничего. Выиграл или проиграл?

Буря утихла окончательно. Мару сервировала стол; Михаэль отвечал на письма. Когда-то этим занималась Сёршу, но потом ему надоело, что вся почта идет через нее, и начал заниматься письмами сам. Губернаторы сообщали о шпионах и нападаниях, еретиках и предательствах. Каалем-сум готовился к осаде — это письмо Михаэль смял и решил, что не получал его вовсе. Схожая судьба ожидала отчеты губернатора Реймир-сум и наставников вереницы городов восточного побережья. Кражи кораблей? Поджоги арсеналов? Не все ли равно? Чем чище станет мир, тем лучше для всех. Людей давно стало слишком много, а их качество испортилось. Пусть горят. Тонут, задыхаются, гниют, истекают кровью — мало ли способов придумано в мире, чтобы избавиться от ненужных вещей?

Михаэль кинул косой взгляд на галерею фамильных портретов. На самом видном месте, разумеется, висела картина, изображавшая правительницу, леди Астрею Аустен. Следующий Михаэля не интересовал. Он остановил взгляд около своих родителей. «Зачем вы туда поплыли?» — в который раз подумал Михаэль. Нерешаемая загадка — ответ знал только Король да, возможно, убийца. Вот один из способов — взбесившаяся пучина океана.

Следующая картина изображала первую жену. Принцесса Аделайн стояла на побережье устья Нойры, на фоне Каалем-сум, который сын построил для семьи. Однако задний план в виде золота и белизны не интересовал Михаэля. Не интересовало и небо. В мрачном расслаблении он смотрел на фигурку супруги, отмеченной милостью Короля. Властелин Синааны подарил ей бессмертие, от которого она отказалась после смерти сына. Когда писали портрет, сын был еще жив: потому супруга улыбалась на полотне и глаза ее сияли, как в жизни. Еще один способ — признать поражение перед высшими силами и попросить забрать в бездну. Популярный и действенный. Оставляющий руки Бога без следов крови.

Аделайн умерла при нем, на веранде в Каалем-сум, на обеде. Сердце просто остановилось, будто поняв, что должно было сделать это давно. Эльфы не живут вечно: принцесса Аделайн могла бы стать исключением, если бы не отказалась от бессмертия под лучами полуденного солнца. Стакан с водой выпал из ее рук, разбился на полу от падения. В тот день Валентайн Аустен, внук Михаэля, первый и последний раз плакал, как ребенок. Даже в самом нежном возрасте старший из сыновей Вердэйна сохранял наигранное самодовольство, которое не позволяло показывать слабости. Михаэль же… Он не помнил, вырвались ли у него слезы или нет — какое это имело значение? Аделайн ничего не успела сказать ему.

Все игра… Пари двух бессмертных создателей, которым слишком скучно жить.

Никто не властен над судьбой в проклятом мире Мосант. Каждый умрет тогда, когда ему предрешено. Никто не может повлиять на исход. Осознание беспомощности сводит с ума. Вот что приводит меморий в темницы Анлоса. Не рука Короля, вовсе нет. Оно приходит со временем, когда паутина лжи соединяется до конца. После четвертого перерождения душа становится слишком хрупкой, сеансы же ускоряют распад.

Следующим висело изображение первенца Михаэля. Этот портрет долгое время находился в официальной галерее; Астрея порывалась его убрать, однако столкнулась с такой волной недовольства убитых горем родителей, что Вердэйна Аустен, в отличие от его жены и старшего сына, оставили в галерее почета. Михаэль заявил, что уничтожит себя в озере забвения на востоке, если с единственным изображением любимого сына что-нибудь случится. Угроза подействовала — Астрея слишком дорожила кронпринцем. А десять лет назад Михаэль снял портрет сам и отнес в спальню. В замке все равно не осталось людей, которым бы действительно было жаль Вердэйна.

На полотне сыну едва исполнилось семнадцать лет. Он уже не был мальчиком, но еще не стал мужчиной. Леди Астрея говорила, что на Вердэйне императорская кровь окончательно испортилась: юноша оказался смугл, и невозможно было понять, настоящий ли это цвет кожи или вечный загар путешествий, темноволос и кудряв. Разве важно, как он выглядел? Его больше нет… Еще один способ — предательство близких.

Гнев ударил в голову Михаэля, едва он вспомнил про жену сына. Подлинная двуличная змея, которой нет прощения. Нет прощения и старшему внуку — полнейшее разочарование, сведшее Аделайн в могилу. Оба портрета Михаэль собственноручно сжег дотла. Выдохнув, точно рассерженный зверь, чью рану снова потревожили, принц отвернулся от галереи. Она кончилась. Остальные члены семьи его не интересовали — портреты покрывались пылью в официальном музее. Остальные мертвы. В живых остались только две Кэтрин, обе из которых никогда не родят ребенка. Валентайн изгнан из империи. Единственная надежда рода — Сэрайз.

Сэрайз. При мысли о любимой дочери гнев разгорелся сильнее. Малышка Сэрайз. Жизнь взвалила на ее плечи тот же груз, что взвалила когда-то на его. Будучи в возрасте пятнадцати лет, Михаэль остался сиротой, единственным родственником императрицы. Тогда его заставили жениться, зачать наследника — Сэрайз оказалась в схожей ситуации. Михаэль рос в нужде душевного тепла — дочери же старался отдавать все, подарить нормальное детство. Нормальное… Если бы то было возможно!

Михаэль и Мару знали, на что идут. Они знали, что двойное проклятие Мару не даст им родить ребенка. Первая беременность прекратилась на втором месяце; следующая — завершилась выкидышем облученного уродца; третий ребенок родился мертвым калекой; и только с четвертой попытки родилась девочка, которой дали имя Сэрайз. Первые годы супруги боялись, что малютка не выдержит окружения, что она больна. Однако прошло десять лет, а Сэрайз Аустен еще жива и не испытывала никаких проблем со здоровьем. Единственное исключение — вампиризм.

Она родилась такой. Мару рыдала навзрыд, когда узнала: и она, и Михаэль тешили себя надеждой, что императорская кровь возьмет верх. Первые года родители старались никому не давать дочь в руки, ведь та могла укусить и открыть тайну. Вампиры — презренная раса. Им нет места в Анлосе. Изредка кто-то понимал, кем является Сэрайз. Тогда Михаэль уничтожал свидетеля, по той же причине опустел замок. Шли годы, и тайна все-таки оставалась тайной. Сэрайз росла, становилась все краше. Леди Астрея даже смирилась с ее существованием.

Что уготовано Сэрайз? Михаэль боялся думать. Наверное, то же, что и всем им… Жизнь под указкой императрицы, смерть по воле Короля. А Мару еще порывается связать ее жизнь с ничтожеством? Хотя, наверное, Сэрайз все равно будет вынуждена выйти замуж за какого-нибудь высокопоставленного ублюдка, развратного и алчного принца провинций или островов, мешка с деньгами, нужного империи. Михаэль невольно провел параллель с самим собой. Аделайн, будучи в возрасте тринадцати лет, явно не грезила подобным. И теперь Сэрайз грозит то же, что когда-то обрушилось на единственную дочь эльфийских владык. Единственного родственника императрицы. Сэрайз родилась несчастной хотя бы потому, что ее отец — он.

Михаэль часто гадал: какое по счету перерождение переживает дочь? Второе, третье, четвертое? Знал ли Михаэль ее раньше? Иногда казалось, что да. Слишком знакомо горел пепел, неистово, жарко, страстно. Может, когда-то кронпринц убил прошлую Сэрайз или просто поступил с ней подло. Предал, использовал, обманул. Подлинная насмешка создателей, игры с совестью, наказание за грехи — можно было называть как угодно. Но совесть Михаэль никогда не слушал, иначе бы Хайленд не стал империей.

Гадал и не мог понять.

— Иди за стол, — приказала Мару, неожиданно склонившись над его ухом. — Не вздумай сбегать. И убери бумаги!

Михаэль попытался утихомирить ее поцелуем, но Мару резко выпрямилась и вышла в коридор. Поняв, что сейчас вбежит Сэрайз, он начал торопливо складывать письма в ящик. Кидать не хватало совести. С каким бы безразличием он ни относился к людям… как бы сильно ни хотел растворить мир в лунном свете дотла… письма и отчеты следовало сложить по порядку.

— Папочка! — заголосила Сэрайз, ворвавшись, и порывом воздуха пару бумаг все же унесло. Михаэль почувствовал, что его оплели руки. Дочь была очень сильной — вся в маму. А во внешности ее причудливым образом сплелись черты обоих родителей и даже бабушки. Золотые волны по грудь, капризно изогнутые губы и подлинная сталь в серо-карих глазах — его наследие, разбавленное пеплом.

— Привет, солнышко, — выдавил из себя Михаэль. Он не научился показывать любовь даже спустя десять тысяч лет.

Сэрайз — умела, но вампирское сердце охлаждало и ее чувства, а пепел — сглаживал янтарь в глазах. Это — наследие матери.

Мару умела сотворить уют. Уют получался у нее настолько неприметно, что впечатления опеки у Михаэля не складывалось. Она неспешно разливала чай, пока Сэрайз грызла лежащие в вазочках печения. Детская беззаботность, он пытался не замечать вопиющий раздражитель. Вместо этого Михаэль вспоминал, когда они в последний раз собирались втроем. Собирались ли вообще? Приходили на ум только веранды Жемчужины залива, Аделайн и Вердэйн.

Наверное, они того не заслужили. Не заслужили его.

— Сэрайз, — Мару вырвала Михаэля из размышлений, — ты не хочешь отдохнуть день-другой на море?

У вампиров были странные отношения с солнцем, но младшую хайлендскую принцессу благодаря примеси серебра в крови они миновали. Сэрайз спокойно гуляла днем по землям империи и даже не знала, что ее соплеменники влачили жизнь в тенях. Она многое не знала… к счастью. Например, отвратительный характер отца, который он всеми правдами и неправдами старался скрывать, чтобы не повторить ошибку общения с Вердэйном. Мару это понимала.

— С кем ты хочешь отправить Сэру? — с подозрением спросил Михаэль. Мару очаровательно улыбнулась. Он понял, что провалился в ловушку. Глубокую, как озеро Прощаний в Синаане.

— Я подумала, что тебе пора начать больше общаться со сверстниками. Не против, если с тобой поедет Спэйси?

— Ей не нравится Спэйси.

— Он прикольный, — Сэрайз с легкостью отвесила эльфийскому принцу комплимент.

Михаэль дивился коварству супруги. Она понимала, что рядом с дочерью Михаэль не станет возмущаться, и, несомненно, решила провести утреннее чаепитие только поэтому. Он, слепой к людям, как всегда не догадался.

— Спэйси немногим старше Сэрайз, — заметил Михаэль. — Будет опрометчиво посылать их вдвоем.

— Могу отправить третьей его сестру, — жестоко предложила Мару. Михаэль понял, что эту битву он проиграл, и молча налил вторую чашку.

— Она противная, — резонно заметила малышка.

— Видишь, Мике́, — в назидание произнесла Мару. — Наша дочь уже разбирается в людях. Что ж, приятно, что мы все решили так быстро. Собери вещи за сегодня, завтра поедешь. Я переговорю со Спэйси; твой отец к нему крайне недружелюбно настроен.

Михаэль поймал себя на мысли, что уже пару минут барабанит пальцами по столу. Глупые нервы, почему они его выдают?

— Проявление равновесия в мире — ты-то к Спэйси относишься чересчур доброжелательно.

Ревность да тихая ярость кружили голову меньше, чем другая мысль: зачем Мару пытается увести дочь из города? Чтобы Михаэль не убил эльфийского выскочку или все же по другой причине?

— Это называется воспитание, — пропела Мару. — Сэрайз, не балуйся с едой. Ты уже позавтракала? Тогда иди собирать вещи в поездку. Не бери слишком много.

— Пусть берет сколько хочет, — Михаэль шел в отрицание идей супруги уже автоматически. Он все же внес в планы Мару свои коррективы. — Я отправлю с ними гвардейца. Как насчет… — мстительно протянул он, но имя называть не потребовалось. Глаза Мару сузились, точно у змеи или дикой кошки.

— Ради луны и всех звезд, — бросила она. — Отправляй кого хочешь, даже его. Мне абсолютно все равно.

Мысленно же добавила: «Хоть на смерть». Михаэль мог это устроить, о чем со злорадством уведомил. Не только же ей подчеркивать отношения на стороне? Они не любили друг друга, но право собственности никто не отменял.

Сэрайз с любопытством смотрела на разгоравшуюся ссору. Не хотелось, чтобы дочь видела, что ее родители меряются ревностью. В который раз.

— Вещи, — произнес Михаэль лаконично. Натренированно-командирский тон голоса подействовал: Сэрайз спорить не стала и, поджав губы, ушла. Мару со звоном поставила чашку на стол.

— Ну ты и паршивец. Чего добиваешься?

— Могу спросить то же самое. К чему срочность в поездке? Отвечай.

Мару принялась смотреть куда-то в сторону галереи. Холеная кожа осталась гладкой, спокойствие губ — неизменным. Порой ее хотелось оттаскать за волосы, чтобы увидеть хоть какие-то эмоции. Вода смывает все печали — глаза Мару тоже цвета моря и не пропускали ничего из прохладной души.

— Я волнуюсь, — сказала она, но Михаэль супруге не поверил. — Примерно через час я пойду за Ливэйг и не могу быть уверена, что ее реакция на замок, императрицу, тебя будут правильны. Почему Ливэйг просто нельзя убить? — Вот она, настоящая Аустен! — Я могу.

Михаэль, загадочно для самого себя хмыкнув, допил чашку. Отвратный чай, он его не любил. Вода с травой.

— Она полезный человек для общества, сильная чаровница. Таких мало. Поэтому — даже не вздумай. Если бы можно было убрать Йонсу безопасно — Король сделал бы это сам, а не обращался к нам, я уверен, но с такой кошмарной силой… Мы перестали выпускать таких адептов, храм расформировали после ее выпуска. Адепты и не рождаются. Король запретил.

Мару это не успокоило.

— Все будет нормально, — добавил Михаэль. — Вот увидишь. И незачем…

— Сэрайз уедет, — Мару уничтожила идею в зародыше. — Я так сказала. Хоть раз послушай других, а не себя. Я иду выполнять твое глупое решение, и один Господь знает, чем оно обернется, катастрофой или долгожданным спокойствием.

— Господу плевать, — заметил Михаэль. Забавная сентенция, краткий пересказ всего творящегося в мире, и одна из немногих точек абсолютно непонимания между ним и Мару. Снова по-змеиному сузив глаза (теперь в них прослеживался алый просвет), Мару Аустен отправилась переодеваться на выход.

«Катастрофой, скорее всего», — подумал Михаэль, поглаживая рисунок хрустальной вазы. Он напоминал фантазию мороза на стекле.


========== Глава 7 Коридоры, полные воспоминаний ==========


16 число месяца Альдебарана,

Йонсу В. Ливэйг


В ночь, следующую за нападением оборотня, Йонсу Ливэйг приснился сон. Она ничего не запомнила, кроме алого зарева на горизонте, которое почему-то запало в душу; соседки говорили, что Ливэйг что-то шептала во сне и иногда плакала, повторяя название звезды в созвездии Ориона, давно переродившейся — Бетельгейзе. Шепот никто не смог разобрать — как всегда. Подобные сны приходили часто и никогда не задерживались в памяти. В самом лучшем случае Йонсу запоминала отдельные картины: алое зарево, размытый мужской силуэт впереди, капли крови на снегу, корабли на фоне россыпи звезд. Результат же всегда был один, и им являлось опухшее от слез лицо, больная голова и жалость сердобольных соседок по комнате. Жалости к себе Йонсу не переносила. Она не отказалась бы от помощи…

От снов становилось ни сладко, ни горько — они вызывали тревогу, берущую истоки из ночной столицы. Чувство кормилось предположениями-мыслями о прошлом. «За что я лишилась памяти?» — то был главный вопрос, мучивший Ливэйг. Она жаждала правды, как это ни банально, какой бы горькой она ни оказалась. Пусть бы она оказалась убийцей, предательницей, зато знала бы, за что ее покарали забвением, знала, что виновна в бедах Хайленда, и попыталась бы что-нибудь исправить.

Соседки разбежались; солнце вновь вышло из-за заснеженных вершин, но света в жизни Йонсу не прибавило. Она ощущала медленно наползавший страх: его тенью стал иней, лежавший на траве, рисунок мороза на стекле. Этого не должно было быть. Йонсу, смотря в окно, видела воинов в угловых башнях крепости, в напряжении следящих за чем-то. За кем-то… Небо плакало. Непривычно холодные дождинки падали с серой пушистой пелены, затянувшей пространство над головой. Постепенно редкие слезинки неба стали стеной, жалившей холодом, словно кто-то перевернул северный океан и поместил над столицей.

Однажды, проходя мимо фонтанов в центральном парке, Йонсу услышала разговор. Она очень любила подслушивать: так можно было узнавать все, ни с кем не общаясь. Сделав вид, что развязался шнурок, Йонсу остановилась в паре шагов от двух гвардейцев. Кронпринц Михаэль вызвал их на сбор.

Речь шла о Валетте Инколоре, бывшей фаворитке императрицы.

— Я видел ее у Орлиного гнезда. Помнишь, неделю назад разыгралась гроза и повалил снег? Я видел тогда. Пролетела над куполом — я не успел ни слова сказать, а начальник приказал помалкивать.

— Она умеет летать?

— Научилась. Ты же знаешь, — совсем тихо сказал один из гвардейцев, — Король дает им новые силы. Кто металлом управляет, кто армию в подарок получил… Они все в роскоши, а мы тут прозябаем.

Услышав последнюю фразу, Йонсу разогнулась и торопливо ушла. Гвардеец разочаровал ее свое продажностью. За свой народ необходимо бороться, не задумываясь о цене…

Прошел год, но разговор она помнила. Наверное, Йонсу единственная из простолюдинов знала причину ночного холода на территории империи. Наверное. Присутствие Валетты, Серой леди и Бесплотного клинка королевства, могло объяснить иней утром, но не метели, поражавшие города одновременно. Нет, колдовство бывшей фаворитки императрицы было ни при чем, но то, что Валетта пролетала у стен замка ночью, не вызывало сомнений. Зачем? Неужели готовилась война? Как Йонсу хотелось поделиться этими мыслями хоть с кем-то! Были бы друзья. Но ее никто не понимал — ни страсти справедливости, ни желания жить без оков.

Приняв ванну и наскоро позавтракав, Йонсу заправила кровати, свои и чужие, и сбежала по лестнице к улице, чтобы вновь уйти на любимые конюшни. Рубашку она застегивала уже на бегу. Паутина столицы полнилась людьми: разряженными дамами, юношами в гвардейских одеждах, служительницами звезд, детьми и студентами. Около ее дома располагалась академия: посидев ради интереса на паре лекций, Йонсу поняла, что бесконечно далека от науки. Кому могли быть интересны расчеты, теории и вероятности? На доказательство всякой ерунды можно было потратить всю жизнь! Йонсу хотела потратить ее на более веселые и нужные вещи.

На конюшнях она, как обычно, застала лишь скучавших в стойлах лошадей, которые приветствовали появление хозяйки перекличкой-ржанием. Ни одна лошадь не сможет и не захочет убегать из-под защиты столицы, потому в строгой охране они не нуждались. На попечении Йонсу находились племенные кобылки, которых потом сводили с боевыми жеребцами из замка. Она не просила многого. Получая деньги, на которые можно было поддерживать существование, Йонсу просила лишь, чтобы у нее была своя лошадь. Начальство не имело ничего против. Она работала посменно со старым конюхом, который брал вистов больше, чем того заслужил. Если вчера была его смена, то сегодня — очередь Йонсу.

Элли так и не вернулась. Скорее всего, лошадку загрыз какой-нибудь зверь. Опасных существ в северных лесах хватало, хотя Михаэль Аустен охотился на них с завидной регулярностью. Элли было, конечно, жалко, но следовало выбрать себе новую лошадь. Наливая свежую воду в поилки, рассыпая в кормушках сено и подсыпая опилки на пол очередного стойла, Йонсу подбирала себе спутницу утренних прогулок. Выбор пал на светлогривую голубоглазую лошадку, которую было жаль отдавать на племенную работу, изнашивавшую организм кобылки за пять-шесть лет. Йонсу считала, что малышка слишком красива, чтобы давать ей столь ужасный, на взгляд полуэльфийки, смысл жизни.

— И как мне тебя назвать? — спросила она, смеясь, и провела щеткой по густой гриве. — Может, Рейн?

Имя всплыло в голове неожиданно. Интересно, кому оно принадлежало раньше? И жив ли этот человек?

— Йонсу? Ты здесь? — раздался мягкий голос со стороны входа в конюшни. Скрипнула дверь. Йонсу выглянула из стойла. В свете солнца стояла женщина с золотистыми волосами, уложенными в мягкие волны.

— Я здесь, леди Мару! — крикнула Ливэйг. Мару? Вторая леди империи? Жена кронпринца? В конюшнях? Ищущая ее?

— Я бы хотела поговорить с тобой. Подойди.

Йонсу смяла щетку в руке. Повелительный тон… Щетку захотелось швырнуть в лицо принцессе. Кто она такая и почему позволяет себе хамское поведение? Происхождение и власть в глазах Йонсу не давали ничего.

— Я… я сейчас подойду, — все же выдохнула она и, чтобы успокоиться, еще раз провела щеткой по гриве кобылки. В сарае ненадолго повисло молчание.

— Тут мило, — сказала Мару, тем не менее, не заходя внутрь. — Ты же знаешь, что наши дворцовые лошади держатся не в стойлах, а в садах внутри замка? Особенная порода, с легкостью пробьет копытом древесину. Видела их?

— Однажды, — настороженно ответила Йонсу, отряхиваясь от сена. — Зарю лорда Михаэля. Она прекрасна.

— Я ее подарила. Лошади с такой гривой нет на всей Мосант.

— Она очень быстрая.

Обмен фразами напоминал общение двух умственно отсталых — или людей, которым на самом деле было не о чем говорить. Йонсу вышла из стойла и направилась к жмущейся к порогу принцессе. Несмотря на то, что лицо Мару заливало безразличие, полуэльфийка различала на нем еще и брезгливость. Второй леди империи определенно было противно находиться во «вонючем сарае» — выдавали опущенные уголки губ и чуть раздутые ноздри. И про нее говорили: «Принц Михаэль женился на простолюдинке»… В спеси Мару превзошла бы любую чистокровную королеву. И как она раздражала! Йонсу не знала, что должно было случиться, чтобы однажды они смогли бы назвать друг друга подругами.

— Я вот зачем пришла, — сказала Мару. Конечно, такая, как она, никогда не пришла бы просто спросить, как дела. — Фрейлина императрицы умерла сегодня ночью. Миледи ищет новую. Ты знаешь, у нее особые вкусы. Она требует тебя.

Йонсу вздрогнула.

— Она меня знает?

— Она всех знает.

Предложение Мару, которое по сути и предложением не было, а лишь констатацией уже принятого решения, Йонсу не обрадовало. Она не хотела в замок. Ей хотелось остаться на свободе, принадлежа лишь себе и необременительному долгу. Поэтому Йонсу, не удержавшись, колко ответила:

— И что? Я не вещь, чтобы меня требовать. Хотя тебе, наверное, это незнакомо — чувство собственного достоинства.

Холодная красота Мару чудом не разбилась, грозя ужалить осколками льда. Принцесса премило улыбнулась.

— Почему же, — с деланной мягкостью заметила Мару, завуалировав ненависть вибрирующими интонациями. Вот только Йонсу почувствовала истинный настрой. — Возможно, мы понимаем чувство собственного достоинства по-разному. Для кого-то это значит не опускаться до уровня грязной лошадницы, а для кого-то… — последние слова утонули в пренебрежении.

— И кто-то из нас определенно неправ.

— Согласна, — ответствовала Мару с выражением лица, от которого Йонсу захотелось обрушить на нее лопату с навозом. — Я бы не советовала идти против воли императрицы. Не все так плохо. У нас весело — ты ведь это любишь? Наряды, торжества, мужчины, выпивка… Ты будешь на полном обеспечении. Скажи, тебе много платят за этих лошадей? Едва ли. Пару десятков вистов в день.

— Это не всем нужно — отрезала Йонсу. Мару некоторое время молча смотрела на нее. Во взгляде читалось «Ты дура? Тебе не нужны деньги и роскошь?» Как же Йонсу хотелось сказать, что дура здесь только Мару. Почему она вдруг решила, что Йонсу «клюнет» на такие «дешевые» обещания? Наряды, мужчины, выпивка… Неужели до потери памяти она любила это? Или просто Мару считала ее такой пустышкой?

— Понимаю, — помедлив, продолжила принцесса. — Кто-то выбирает роскошь для тела, кто-то — роскошь для души… Ты сможешь воздействовать на правящую элиту, там полно глупых мужчин, которые купятся на твое обаяние. Тебе ведь, наверное, хочется снова чувствовать себя значимой, верно? А не сидеть… — Мару красноречиво обвела взглядом конюшню, — здесь. Я знаю, ты невыносимо жалостлива, носишься с идеей правосудия и всеобщего равенства… Уверена, в наших аристократических рядах найдется такой же дурачок-революционер. Хлоп-хлоп глазками — и он твой, будете продвигать свои идеалы в общество, как ты всегда хотела!

— Вижу, вот это тебе знакомо — проституция во имя карьеры, — ударила в ответ Йонсу, не особо выбирая слова. — На войне пробираются через окопы, а принцесса Мару — через смятые постели. Я не буду следовать твоим советам, хорошо? Из-за чувства собственного достоинства. Вали отсюда, чистоплюйка. Лучше бы боялась свою честь изгадить, а не руки.

В невинно-голубых глазах Мару мелькнули алые лучи; Йонсу сжала кулак — сквозь пальцы начал пробиваться свет апейрона.

— Не стоит, — тихо произнесла Мару. — Если мы атакуем друг друга, то столица, возможно, исчезнет. Нам обоим этого не хочется — ратуем за благоденствие Хайленда каждая по-своему. Давай вернем разговор в продуктивное русло? Мы не дикари. Мы — люди.

Йонсу, не выдержав, засмеялась и опустила руку. Между настолько разными личностями невозможен конструктивный диалог. От одного постного выражения лица хайлендской принцессы Йонсу выходила из себя. Как можно быть такой нудной, портить настроение и отвлекать от радостей жизни своими вечными этическими придирками?

— Я не человек. И насчет тебя не уверена. Но, по-моему, быть не-человеком в Мосант — это комплимент судьбы.

— Хорошо. Кем бы ты ни была, попробуем возродить дискуссию. Почему ты отказываешься, что хочешь от жизни? Ответь, и я скажу, найдешь ли ты это в стенах дворца.

«Почему ты так упрямо пытаешься меня в них затащить?» — подумала Йонсу и с иронией заявила:

— Свободы.

Мару словно ожидала этого слова.

— Чем выше забираешься — тем меньше людей и тем меньше оков. А там и до свободы недалеко. Достаточно найти общий язык с нужными людьми, чтобы чувствовать себя прекрасно. Видишь? Я разрушила твой аргумент.

Йонсу покачала головой.

— Нет. Это не та свобода, о которой я говорю. Ты ничего не сможешь предложить: считаешь меня беззаботной, недалекой…

Тело Мару безвольно дернулось. Потом раздался легкий хлопок со стороны улицы; вспышка света схлестнулась со вздохом принцессы. Мару обрушилась на колени, держась за бок. Ее пальцы покрылись чем-то темным. Йонсу, забыв про всю неприязнь, бросилась к ней и насильно отвела руки. Ткань платья обезобразило кровавое пятно. Йонсу отпрянула.

У нее в голове не укладывалось, что в хайлендскую принцессу могли стрелять… здесь.

— Надо промыть рану, — автоматически сказала Йонсу. На самом деле она не понимала, что происходит, и почему Мару остается такой спокойной. Только что принцесса убеждала ее, сердито заведя руки за спину… а теперь… Мару подняла побледневшее лицо к ней. Оно стало серым, как тень. С него, казалось, сбежала вся краска.

— Пожалуйста, отведи меня домой, к мужу, — произнесла она с легкой одышкой. — Без лишней суеты, слов… Никто не должен знать. Это поднимет панику, — добавила Мару, когда Йонсу уже приготовилась спорить — как можно молчать о подобном?! — Начнется хаос, давка, пострадают люди… Зачем? Я прошу тебя помочь.

Разве Йонсу могла отказать?

Она с трудом подняла Мару на себе; принцесса едва стояла на ногах, но выражения лица не меняла. Оно оставалось безмятежным, с легкой натренированной улыбкой, которая показывала, что у ее владелицы все замечательно. Крепко обхватив руку Йонсу, Мару вышла из конюшни.

Во дворе Йонсу огляделась, пытаясь отметить все детали разом. Ее взгляд скользнул по запруде, окруженной камышом, колодцу, сложенному из светлого камня с красной черепичной крышей, манящим зеленью лужайкам и далеким полосам леса из стоявших стеной деревьев. Нет, ничего. Картина осталась прежней — ни стрелка, ни сломанных ветвей, ничего, будто случившееся было выдумкой. Йонсу готова была обвинить Мару во лжи, но бок принцессы упрямо заливала кровь — алая, точно пустынный закат.

Анлос являлся вторым по величине городом импери. Столицу окружал ров, в глубине которого тек один из притоков Сёльвы. Через ров был перекинут мост, созданный с таким расчетом, чтобы через него прошло ровно две повозки. Сейчас торговые караваны шли только в одну сторону. Тяжелые, нагруженные фруктами, древесиной, одеждой и прочим товаром, они скрипели колесами, а кони — звонко били подковами копыт по мосту. Караваны направлялись в Верберг, Аливьен-иссе и другие города империи. Кучера и охрана с некоторым удивлением и жалостью смотрели на Йонсу, узнав леди Мару — прикладывали руку к груди в жесте приветствия. Супруга кронпринца шла быстро. Подол ее платья скользил по белым блестящим камням.

Ворота Анлоса, как всегда, не охранялись. Распахнутые створки приглашали войти каждого, маня блеском вечного лета. У Йонсу перехватило дух. В полдень благоухание садов доходило до своего пика, и дышать становилось невозможным. Она старалась не посещать город в полдень. Солнце слепило глаза, отражаясь от бесчисленных стекол окон-арок, подошвы ног горели от соприкосновения с раскаленным камнем. Другим людям, заполонившим переходы, казалось, жара и удушливый запах не доставляли неудобств. Они веселились, куда-то спешили, шумели. Йонсу внезапно захотелось выбежать из этого муравейника, но сбившееся дыхание Мару уничтожало желание на корню. Ей плохо, ей больно, Йонсу чувствовала происходящее с ней на себе.

За внешними стенами города располагались жилые дома простолюдинов; их сменял круг рынка, прилипший к первой внутренней стене; за последней шли элитные районы, а за ними располагался сад, в свою очередь, окружавший семь башен и переходы между ними. Башни стояли вокруг внутреннего замка. Каждый новый перекресток давался Мару с большим трудом. Йонсу старалась прятать кровавое пятно собой; прохожие с любопытством смотрели на них, и некоторые все же замечали рану. За спинами все чаще стали раздаваться разговоры и восклицания. Мару ускорила шаг, и теперь они старались идти самыми неприметными улочками, прижимаясь к краю. Людской поток редел — близость центра отсеивала толпу по чистоте крови и объему кошелька.

Миновав небольшую площадь, выложенную камнем, Йонсу и леди Мару подошли к фиолетовой башне. Ливэйг слышала о ней. Единственная башня, запиравшаяся на ключ и, по слухам, ведущая прямо в императорские покои.

— Еще немного, — прошептала Мару. — Обо мне позаботятся. А ты заслужила благодарность, обед, веселый вечер — что угодно, чтобы я не чувствовала себя виноватой или…

— Замолчи, — Йонсу была тронута до глубины души. Несмотря на то, что Мару могла упасть в любой момент, принцесса думала о ней.

— Не знаю, смогу ли выполнить свои обязанности сегодня, — совсем тихо сказала Мару. — Надеюсь, звезды будут ко мне милостивы. И как же я надеюсь, что муж ничего не узнает… Он расстреляет всех через одного, чтобы узнать, кто это сделал.

Йонсу испытала укол зависти. У полуэльфийки не было никого, кого бы взволновали ее проблемы.

Отпустив ее руку, Мару завозилась у двери. Замок щелкнул. Принцесса, сделав приглашающий жест, вошла внутрь первой, Йонсу последовала за ней и оказалась в приятной прохладе. В фиолетовой башне не оказалось ни цветов, ни жары, ни слепящего великолепия, что ожидалось. В ней была самая обычная винтовая лестница с резными деревянными перилами. Йонсу подняла голову. Лестница уходила так высоко, что, казалось, вела в бесконечность.

— Зеркальный потолок, — поняв ее мысли, сказала Мару. Она коснулась рукой залитого кровью бока. Йонсу бросило в дрожь — прямо на ее глазах Мару вытащила обагренную пулю и, презрительно скривившись, кинула за спину. Откуда в ней столько сил? Ее выдержка заслуживала уважения.

— Пошли.

Йонсу неуверенно качнула головой.

— Я согласилась тебя проводить, — заметила она. — Не остаться здесь.

— Йонсу Ливэйг, — строго обратилась к ней принцесса. — Ты, позволь заметить, жительница Хайленда. Это твой моральный долг — защищать нашу страну, помогать семье, хранящей империю тысячелетиями. Ты ведешь себя бессовестно, эгоистично, отвратительно, недостойно звания генерала и врученных медалей. Если ты обладаешь такими качествами на самом деле — можешь смело уходить.

В глазах Мару читался пожизненный приговор.

Оглянувшись напоследок на дверь и блестевшую на полу пулю, Йонсу покорно последовала за принцессой. Спустившись на один пролет, они оказались в длинном темном коридоре. Туфли скользили по полу, справа и слева виднелись бесчисленные двери, оббитые железом, без окошек, с круглыми кольцами вместо ручек. Промозглый холод заставил Йонсу передернуть плечами. Сыро. Сумрак, сгущавшийся по углам, заставил подойти ближе к сопровождающей. Вот только супруга кронпринца оказалась такой же холодной, как здешние стены.

Мару глянула на Йонсу через плечо.

— Догадываешься, где мы сейчас?

— Темница?

— Именно, — голос Мару не изменился ни на йоту. — Никогда не спускайся сюда без сопровождения.

— Тут есть что-то… — начала было Йонсу, но Мару перебила ее.

— Тут есть существа, от которых ты не защитишься апейроном.

Ливэйг задумалась. Едва ли такие существуют. Скорее всего, Мару лжет, желая напугать.

— Если они не нападают на тебя, почему ты не можешь сказать, чтобы они не нападали и на меня тоже?

— Они боятся меня. Это единственная причина. Мы держим здесь сумасшедших духов и предателей, — сообщила Мару, когда они подошли к новой двери. На двери не оказалось замка. Мару просто толкнула ее, и они оказались в широком коридоре. В глаза ударил свет.

Йонсу замерла, не веря. Она никогда не видела подобного. На секунду внутри мелькнула тень узнавания; она сразу же исчезла, и полуэльфийка вцепилась в это чувство, как Мару ранее — в ее руку. Неужели Йонсу стояла здесь ранее?

Стены коридора были расписаны фресками с видами Мосант: напротив Йонсу перекатывались волны у стен Аливьен-иссе, чуть справа — Орлиное гнездо. Каждую фреску вставили в рамку из лепнины. Лепнина белела везде: пролеты стен между окнами украшали рельефы с изображениями пасторальных сценок, потолок нависал вычурными завитками и розетками, потолочный карниз украсили гроздья винограда с извитой лозой. Только золотая люстра разбавляла бледность окружения. Взглянув на люстру еще раз, Ливэйг внезапно подумала, что свечи на ней стояли не всегда. В детстве… что в детстве? Обрывок памяти растворился без следа. Однако… может, здесь она вернет прошлое? Йонсу закусила губу. Свобода или шанс узнать больше? В глубине души она понимала, что сделала выбор после первой тени узнавания.

Некоторое время Мару и Йонсу молча шли по коридорам. Взгляд всюду встречал лепнину и позолоту, это начинало раздражать. На стенах висели картины, окна скрывали просвечивались тонкими шторами, в углах стояли вазы со свежесрезанными цветами. Никого из прислуги не было видно. В замке стояла такая тишина. Потеряв счет поворотам и ступеням, Йонсу лишь разглядывала все новые картины. Иногда ей казалось, будто она видела их прежде: некоторые вызывали те же эмоции, что образы из снов и золотая люстра. Ливэйг сделала еще пару попыток вспомнить, но вместо воспоминаний встречала пустоту и тьму в голове. Вырваны без права на восстановление. Йонсу не собиралась оставлять попыток. Неудачи лишь дразнили ее.

Мару и Йонсу свернули в коридор, полный зеркал.

— Тут находятся апартаменты леди Селесты Ленрой. Ты слышала о ней? — Мару первой прервала молчание.

Йонсу вспомнила недавнего знакомого по имени Спэйси и его вульгарную сестру.

— Немного.

Мару ничего не ответила.

Зеркала сменились расписанными картинами стенами, изображавшими прекрасные сады, красочные водопады и ярких птиц. Йонсу с удивлением смотрела себе под ноги, мраморные полы пола с нежным жемчужным отливом отражали ее в мельчайших подробностях.

Ее взгляд поднялся выше, прошелся по окнам витражам, и Йонсу невольно остановилась, выловив на стене нечто, что заставило ее замереть на месте. Это был портрет леди Сёршу, высокой, статной женщины — правой рукой правительницы. Ливэйг никогда не видела ее вживую. Или видела?.. Портрет завораживал; желтые, как расплавленное золото, глаза сверкали, притягивая внимание. Большие, навыкате, они доминировали на лице. Челюсть, дисгармонично тяжелая, смотрелась странно при женских округлых чертах. Йонсу, задумавшись, отошла от портрета Сёршу к следующему в длинном ряду полотен в тяжелых золоченых рамах. Мару, заметив, что ее привлекло, не торопила Йонсу и тоже остановилась. И наблюдала, как кошка.

Следующими висели портреты правителей городов империи, но они не интересовали Йонсу. Все, как один, были толсты, одеты в богатые чрезмерно пышные одеяния. Пройдя мимо портрета лорда Ленроя-старшего, она поразилась сходству сына со своим отцом. Только Ленрой-старший выделялся среди этого ряда толстяков: он был сух и гибок, как ветвь ракиты. Многочисленные награды украшали его мундир. Откуда они взялись, Йонсу не знала — в боях правитель Верберга никогда не участвовал, она могла в этом поклясться. Она помнила его в молодости, и едва ли эльф с таким самомнением вышел бы на поле брани, будучи взрослым.

У самого окна висел портрет кронпринца Михаэля. Йонсу невольно залюбовалась им. Принц стоял на веранде Каалем-сум, облаченный в бело-золотой мундир (Ливэйг слышала, что такие носят гвардейцы города), широкоплечий и атлетично сложенный. В руках он держал клинок, лезвие которого было покрыто письменами. Лицо мужчины, в отличие от предыдущих портретов, выражало решительность, тонкие губы обозначились суровой линией. Бесцветные волосы дисгармонировали с темными бровями наследника империи. Глаза Михаэля были черны — в них не чувствовалось ни одной эмоции. Впрочем, это всего лишь портрет.

Портрет… Он тоже вызвал воспоминания. Прикосновение кронпринца, яростное, оставившее боль, мелодию вальса да чей-то силуэт рядом, от которого внутри все сжалось. Кто это? Картина исчезла, стоило попытаться разглядеть незнакомца, и обнажила боль и темноту. Царапали грани вырванного воспоминания, на кончиках которого блуждали тени.

Йонсу поняла, что никакая свобода не заставит ее выйти из замка прежде, чем к ней вернется память. И дело уже не в том, что говорила Мару Аустен под бесконечностью зеркального потолка.

— Пошли быстрее, — напомнила о себе Мару. «Странный голос», — подумала Йонсу. Ревность? Да, хладнокровная леди выдала себя ревностью.

Коридор кончился; Мару открыла новую дверь. Оглянувшись напоследок и успев заметить последний портрет, на котором запечатлели двух девушек, темноволосую и ярко-рыжую, Йонсу вступила на новую лестницу, ведущую вниз. Воздух стал влажен и горяч. Откуда-то снизу доносилось журчание воды.

Внизу, как оказалось, были купальни для служанок. Йонсу уже ожидали три одетые в простые платья из беленого льна девушки, чьи волосы были спрятаны под чепцы. В углу небольшого помещения паровала дубовая купель, доверху наполненная водой. Рядом, на скамье, лежал аккуратно сложенный новый наряд Йонсу.

— Мы обе понимаем, что ты решила, верно? — прокомментировала происходящее Мару.

— Тогда изволь принять немногочисленные правила жизни в этом замке. Помойся и оденься во что-то более приличное, чем попугайские тряпки. Я отойду. Кто-нибудь знает, где Кэтрин?

Драили ее на совесть, до красноты растерев кожу мочалками и трижды промыв волосы. Из купели Йонсу вышла розовая, как младенец, и еще некоторое время терпеливо сносила обтирание и вычесывание волос, которые еще влажными стянули на затылке в высокий хвост и обвили голову косой, наподобие короны.

Следующим надели пышное платье из почти невесомого шелка и стянули талию тесным расшитым золотой нитью корсетом.

Йонсу едва дышала, но терпела. Раскатав по ногам тонкие чулки и закрепив их подвязками, она, наконец, закончила свой туалет, сунув ноги в туфли-лодочки, что почти не чувствовались на ноге. В ушах появились серьги, кисти рук украсились браслетами.

Ливэйг подумала: если с ней обращаются так, то как обращаются с императрицей?

Вернувшаяся Мару тщательно оглядела Йонсу, велев ей покрутится вокруг своей оси, и удовлетворенно кивнула. Сама она за то время, пока готовили полуэльфийку, тоже принарядилась: платье сменилось на лазоревое из атласа, волосы завились в спирали, спускавшиеся к чуть загорелым плечами. Окружение идеально подходило к ней. «Пожалуй, Мару родилась для такой жизни», — подумала Йонсу, залюбовавшись ей. Неудивительно, что именно леди стала женой Михаэля Аустена. С этим тоже было связано какое-то воспоминание, но оно ускользало, как шелковая лента платья для вальса.

Кровавое пятно исчезло, и только приглядевшись, Йонсу заметила перетянутую бинтом талию. Его текстура предательски проступала сквозь ткань.

Мару кивнула в сторону двери.

Шли они молча; Йонсу разглядывала убранство новых помещений, удивляясь неизменной роскоши и стремлению к вычурности и помпезностью тех, кто занимался обустройством замка. Везде наблюдалась все та же лепнина, от обилия которой уже рябило в глазах, позолота, которой укрывался малейший бугорок на рельефах стен, настенные канделябры и тяжелые люстры, на потолках сверкали переливами хрусталя, начищенной меди и серебра. Память молчала.

Императрица обитала на самой вершине башни. Здесь царили тишина и холод — какой контраст по сравнению с остальным городом! Уткнувшись в широкую дверь из светлого дерева, Мару остановилась и, не оборачиваясь, сказала:

— Только молчи.

После чего легко толкнула двери. В нос сразу ударил аромат цветов. Йонсу против воли отступила назад. Только сейчас она полностью осознала то, как изменилась ее жизнь за этот день. Йонсу вдруг подумала: сколько жителей империи хотели бы оказаться в опочивальне леди Астреи вместо нее! Йонсу не хотела, но выбора не оказалось. Она шагнула в спальню правительницы западных земель Мосант.

На роскошной кровати с голубым постельным бельем лежала женщина. Бледные тонкие губы не улыбались, не шевелились, серые глаза ничего не выражали, только правая бровь поднялась немного выше левой, придавая женщине слегка горделивое выражение лица. Удивительное дело, но она спала. Йонсу озадачено взглянула на Мару.

— Правительница никогда не закрывает глаза, — прошептала та, вновь надевая на лицо улыбку. — Леди Астрея сейчас проснется.

Не закрывает глаза? Ливэйг готова была поклясться, что правительница — человек.

— Что я должна делать?

— То же, что и я. Ты будешь только помогать мне на первых порах. Ей надо принять ванну, расчесать волосы, приготовить платье, заправить кровать.

— Все?

— Молчать. И улыбаться, — добавила Мару.

Створки окон раскрылись, впуская теплый воздух, развевая шторы. Полосы шелка ласкали кожу; хрустальная люстра засверкала; плетеные кресла засияли ласковым белым светом. Цветы в вазах заколыхались, начиная дурманить. Мару неслышно шагнула вперед, к кровати, и Йонсу последовала за ней. Страшно. Монументальная фигура леди Астреи внушала ужас; Ливэйг боялась взглянуть на нее и смотрела куда-то в подушку.

— Доброе утро, госпожа. Ванна уже готова.

Мару подала леди руку. Йонсу замерла. На шелковой подушке лежала жемчужно-золотая прядь волос, выбившаяся из прически Астреи Аустен.


========== Глава 8 Кровь ==========


15 число месяца Альдебарана,

леди Кэтрин Вилариас


Кэтрин Вилариас никогда не участвовала в боевых действиях. Она не совсем понимала, почему Дора и другие придворные дамы жались в углах, подальше от широких окон; почему спешно закрываются ворота, ведущие в город; почему со стен снимают картины, большей частью пейзажи и натюрморты, а портреты оставляют, забрав только два — императрицы и ее блистательного правнука. Почему все мечи, копья и алебарды с тех же стен спешно выбрасывают куда-то за окно, хотя Китти догадывалась, что оружие, чистый декор, давно стало непригодным для боя. Уж явно не для помощи гвардии, собравшейся на площади у моста во взволнованное стальное море.

Война всегда обходила Китти стороной. Ужас кровавых баталий не касался ее ни в Мосант, ни во Вселенной. Как аристократка во время боевых действий Китти должна была сидеть за толстыми стенами замка — Анлоса ли, Верберга или Каалем-сум, не смея и носа высунуть наружу. Даже во время Пятой Космической войны ее упрямо охраняли и оберегали, рискуя собой. Сегодняшний день не стал исключением.

Лорд Танойтиш аргументировал это так:

— Если пострадаешь, меня живьем сожгут, — заявил он, отдав приказ проводить леди Вилариас, как всех остальных, в зал, находящийся на третьем этаже. Дополнительная внутренняя стена защищала это место от ядер пушек, но то, что происходило в устье реки Нойры, Китти оказалось прекрасно видно. Придворных отвели туда, чтобы беспрепятственно собрать ценное имущество для эвакуации, без помех в виде перепуганных женщин под ногами. О контратаке речи пока не шло: Китти не заметила ни одного корабля под белыми парусами, направлявшегося в устье. Флот королевства продолжал беспрепятственно расстреливать города, не встречая сопротивления.

Глядя на корабли врага, Китти не понимала, почему Дора Танойтиш рыдает, взывая к силам, в которые изгнанная принцесса давно не верила. Чем им могли помочь звезды? Чем им мог помочь Бог? Китти видела его. Бог находился по ту сторону пролива, и это его корабли расстреливали прибрежные города. Бог был под знаменем объятой пламенем луны. Ее призрачном пламени.

Поднимался ветер, волны начали лизать причалы и берег, забились о дома нижних улиц. Горожане, надеясь найти спасение, хлынули вглубь полуострова. На центральной площади спешно организовывались экипажи на запад империи, купцы втридорога продавали места в повозках. Все военные силы были брошены перед мостом между двумя городами. Китти скептично изогнула губы. Так глупо… В чем смысл мечей и копий, если на обоих сторонах есть адепты, способные уничтожить небольшой остров? Нужны лишь приказы, которые не желают давать. Одна из многих странностей войны с королевством, непонятых Вилариас. Эта война всегда велась так, будто была игрушечной.

Хайлендская принцесса прислонилась к окну всем телом. Вода прибывала, заползая на улицы, небо наливалось глубокой чернотой. Стекло покрыл рисунок мороза, из рта вырывались белые облачка. Китти знала причину столь резкого перепада температуры, но не хотела об этом ни говорить, ни думать. Бесплотный клинок Короля стал символом страха не так давно, но определенно заслужил подобное звание.

С улицы стали доноситься особо близкие пушечные залпы, вслед за ними послышался грохот обвалившейся где-то на востоке крепостной стены. Видимо, один из кораблей подобрался прямо к городу, благополучно миновав линию первой обороны — закрепленные в воде якорями деревянные понтоны (1) с установленными на них пушками. Можно было не сомневаться, что их команды сняты меткими выстрелами с кораблей, а понтоны потоплены.

— Мы так проиграем, — с иронией произнесла Китти, переведя взгляд на гвардейцев, беспомощно толпившихся у моста. Латы их потускнели от сумрака, длинные золотые хвосты, выглядывавшие из-под шлемов, растрепались. Наряженные в блестящую сталь и роскошные перья чванливые пустышки, не нюхавшие пороха и знавшие, с какой стороны следует держать меч, только на уровне интуиции. Вокруг стаи павлинов, мнящих себя до недавнего времени бравыми воинами, металось несколько офицеров. Их команды противоречили друг другу и вносили еще большую сумятицу в ряды подчиненных. За двадцатилетнее отсутствие кронпринца сменилась вся гвардия, и новобранцы ни разу не участвовали в боевых действиях. Они стали ими только благодаря смазливой внешности. Нет, вчера Китти была неправа и мысленно извинилась перед дальним родственником. Не для услады глаз Михаэля собиралась гвардия — для продажного Танойтиша.

Из-за истерики Доры замечание Китти никто не услышал. Слуги спешно собирали сервизы, стаскивали в открытые сундуки одежду господ. Как только сундуки наполнялись, их сносили вниз. Коридоры постепенно пустели. Лорд Танойтиш приказал забрать даже ковры — что уж говорить о деньгах? Было слышно, как в открытых хранилищах звенят висты, ссыпаемые в кожаные мешки. Китти знала, что где-то внизу, в тайной гавани, ее, как и других аристократов, ждет судно, готовое увезти на запад. Обратно, в до противного идеальный мир, где ничто не должно было омрачать беспечное существование высшего класса.

— Тише, миледи, — шептала престарелая служанка своей истерившей госпоже. — Они не посмеют тронуть вас.

Это заявление, полное беспочвенной уверенности, вызвало у Китти лишь улыбку. Дора Танойтиш не была полезной пленницей и представляла ценность только в собственных глазах. Королевство убьет ее без сомнений. Китти вспомнила рассказы двоюродной сестры о том, как та, Кэтрин Аустен, вместе с кронпринцем пришла в отвоеванный Палаис-иссе, чтобы увидеть гору трупов. Генерал Ситри, уходя на восток, распяла на железе и жителей замка, и жителей наземного селения карриолов. Жалости бывшего коменданта крепости не хватило даже маленьких детей: она могла бы взять их с собой рабами, но предпочла избавиться. Что говорить о сварливой дочери лорда Танойтиша, которая одним присутствием могла отравить существование живущих рядом? Милосердие чуждо обоим сторонам.

Сама Китти была уверена, что ее, члена семьи Аустен, не тронут. Валентайн не позволит причинить вред единственной любимой родственнице. Слишком близки они были, живя в империи. Хотя, возможно, она мыслила довольно наивно… Китти полагала, что на город нападает именно Валентайн. Она знала, как сильно жаждет мести тот, кого окрестили «полуночным рыцарем». Будучи на его месте, Вилариас поступила бы так же: поклялась бы вырезать всю бывшую семейку лицемеров и лгунов.

Кроме того, добавила принцесса про себя, ее защищают стены города и какая-никакая, но армия.

Внезапный порыв ветра ударил по створкам огромного окна и разбил одну из них. Китти отпрянула назад. К счастью, посыпавшиеся осколки пролетели мимо: стекло обрушилось на толпу женщин в богатых одеждах. Раздались крики, визг тех, кто не успел убраться из-под водопада осколков, как Китти. Внимание перешло к пострадавшим, и принцесса, воспользовавшись общей суматохой, проскользнула в дверь балкона и спряталась за колонной. Ледяной ветер дул в лицо, забрасывая пряди волос на плечи и спину, жалил глаза.

Не слишком ли много холода для одного дня?

Кэтрин Вилариас вновь обратила взгляд на толпу гвардейцев. Внизу явно что-то происходило, раздавались громкие крики. Она не понимала и половины долетавших до нее слов, но, видимо, по какой-то причине задерживался подход войск, которые действительно могли оказать действенное сопротивление врагу. В одиночку капитан гвардии переводить подчиненных не решался.

Корабли, среди которых, к своему удивлению, Китти не заметила ни одного «светлого» (все было создано на верфях королевства), тем временем подошли к самому берегу. Некоторые продолжали обстреливать Каалем-сум, устрашая армию и горожан. Китти попыталась разглядеть, что происходило к западу от реки, но туман в тех местах сгустился до мрака. Бесплотный клинок Синааны отрезал единственный оставшийся путь отступления. Беженцам из Реймир-сум могло помочь только море.

Вновь обратившись к востоку, Китти увидела дым, оставляемый орудиями кораблей после каждого выстрела. Резковатый запах серы и гари, доносимый с нижних улиц Каалем-сум, щекотал ноздри. Хлопки ударявших в стену ядер были слышны и на расстоянии. Приглядевшись, Китти смогла увидеть, что деревеньки, находящиеся у озера забвения, были объяты пламенем пожаров. Север скрывал туман. У островов покачивались на легких волнах вражеские корабли. Стало чуть теплее, но ветер продолжал жалить неестественным холодом.

Реймир-сум молчал, ничем не отвечая на атаку. Его защитники или копили силы, или были совершенно деморализованы, чтобы оказать сопротивление. В любом случае Китти считала, что пора бы начинать защищаться. О том, что расправившись с эльфийским городом, нападавшие начнут целенаправленно осаждать Каалем-сум, она почему-то не думала. К осаде она относилась как к игре, зная, что не может стать проигравшей стороной. Война никогда не будет иметь победителя — Китти догадалась о том давно. Нападавшие не посмеют тронуть ее, представительницу рода правителей империи, если у них есть хоть капля разума. К сожалению, не все слуги Короля обладали разумом, но Валентайн имел точно. Ведь рыцарь-оборотень сам выходец из ее рода.

Тем временем на стороне Реймир-сум начало происходить что-то интересное. Несколько гражданских судов и лодчонок, взявшись из ниоткуда, смогли отчалить из внутреннего порта города и попытались прорваться на противоположный берег, к Каалем-сум. Прямо на глазах Китти самое крупное из суденышек, спасавшихся бегством, было потоплено одним-единственным метким выстрелом с вражеской галеры. Пара быстрых вражеских баркасов бросилась остальным беглецам наперерез.

От наблюдений за бегством отчаявшихся жителей Реймир-сум Китти отвлекли барабаны, заигравшие внизу. Кажется, конница, которую так ждали гвардейцы, все же вышла на помощь. Решив посмотреть на это действо поближе, Китти свесилась вниз, перегнувшись через парапет. Совсем рядом была крыша беседки, покрытая тонкой пленкой изморози.

— Стой! — крикнула какая-то женщина.

Ее предупреждение запоздало, Китти не удержалась на парапете и не слишком грациозно рухнула на покрытие беседки. Крыша оказалась скользкой. Больно ударившись о металл, Китти, безуспешно пытаясь затормозить каблуками, скатилась по ней и приземлилась прямо на пожухлую траву лужайки сада. Роскошный сад, гордость Каалем-сум, превратился в лужу. Где-то наверху разбилось второе окно. Вилариас услышала, как кто-то подбежал к краю балкона.

— Стой, идиотка! — донесся вопль Доры. — Что я скажу императрице?!

— Что меня тут не было! — крикнула в ответ, не глядя на нее, Китти.

Она, поднявшись, отряхнула платье с плащом и подбежала к заграждению. Сад выводил прямо на набережную, но на нее Китти сойти не спешила. Вилариас почувствовала, как по лицу забили холодные соленые капли. Соленые? Откуда в реке соль? Китти опустила взгляд. Вода поднялась на пару метров, забегая волнами на мокрый камень. Внезапным порывом ветра Китти отбросило на пару шагов назад. Тучи на небе засверкали разрядами в новом приступе злости; Китти ухитрилась схватиться за фонарь. Глаза закрывались от боли, брызги кололи кожу, в ушах свистел ветер. С балкона донесся истошный визг Доры; крайняя шеренга гвардейцев, воспользовавшись тем, что командиров тоже отбросило к оградам, ухитрилась сбежать. Про себя принцесса обозвала их трусами. Новый порыв ветра вызвал волну, окатившую набережную. Китти прижалась к фонарю еще сильнее, вцепившись в столб так, что побелели пальцы.

Погода портилась стремительно. Откуда-то с востока тянуло новые тучи, черные, сливающиеся с потемневшими водами пролива, будто созданные из пепла. В глубине обсидианового покрывала то и дело виднелись короткие вспышки света, и уши пронзал новый гром. Гром напоминал о Кестрель. Ураган уносил черепицу с домов, выламывал стекла, срывал с набережной камни, опрокидывал статуи, украшавшие парк, крушил стены. Судна, оставшиеся в порту Каалем-сум, засосало в бушующее море, посрывав с якорей. Китти сумела приоткрыть глаза. В отличии от изнемогавшего от стихии Каалем-сум побережье у Реймир-сум непогода не тронула — там царило безветрие, и корабли противника продолжали методично обстреливать стены. Мимо носа Китти прошелестели оборванные листья.

Оставшиеся на площади гвардейцы дрогнули вслед за сбежавшими. Стена из тел прогнулась, словно натянутый до предела лук, затрепетала испуганными голосами, гримасами лиц, доведенными до предела запаса своего мужества, и вдруг рассыпалась, бросив людей в разные стороны. В этот момент откуда-то из недр замка раздался гонг, и начали медленно открываться ворота. На мощенные улицы ступил первый ряд конников на рослых, крепких лошадях. Закованные в клепанную кожу и блестевшие панцири воины горделиво сидели в седлах, с суровыми лицами, сухо поджатыми губами. Большинство из них носили бороды, под стать ехавшему впереди командиру. Эти воины, в отличие от «игрушечных гвардейцев», прошли не один десяток боев, хотя в последнем им удалось побывать много весен назад. Капитан гвардейцев тем временем куда-то исчез. Новый командир мгновенно стал главным не только фактически, но и формально.

Как только первый конь ступил на мост, новая вспышка грозы озарила устье реки. На миг Китти показалось, что она ослепла. Оторвав руку от фонаря, принцесса начала отчаянно тереть глаза, пытаясь убрать яркие пятна, что, казалось, отпечатались на внутренней части века, и почувствовала под ступнями разлившуюся дрожь земли. Китти взглянула перед собой, подслеповато щурясь. Мост покачнулся: опоры, державшие его, надломились с громким стоном. Мутные воды забурлили; в бесчисленные круговороты реки посыпались камни опор. Ветер, поднявшийся ни на шутку, скрыл Реймир-сум за завесой морских капель и прибрежного песка. Китти не могла не испытать восторженного благоговения перед мощью стихии: подобного шторма она не видела за всю свою долгую жизнь. Устье Нойры, черной реки, обуял сумрак.

Конница в растерянности столпилась у основания полуразрушенного моста. Падения опор, простоявших века, не ожидал никто. Лошади заржали, гарцуя на месте в плотно сбившейся куче. Командир попытался организовать строй, отвести людей от бурлящей бездны и перестроить порядок. Выкрикиваемые команды слышала лишь часть людей, ехавших впереди. С два десятка конников постарше, отделившись, попытались принять указанное положение по краям моста. Несколько воинов, спешившись, осматривали оставшиеся стоять боковые опоры перехода, пытаясь понять, выдержат ли остатки моста прохождение целого отряда.

С трудом выстроив конницу изломанным полукругом, командир со старшинами собрались вместе обсудить дальнейшие действия. Мост следовало обойти, попробовав проложить новый маршрут, времени на который они не имели. Следующий мост был в трех милях пути. Китти догадывалась о каждой идее: ни слов, ни выражения лиц она не различала, но прекрасно понимала, что возможно сделать в подобной ситуации. Ничего.

— Госпожа Рейн! — раздалось в толпе.

Китти, забыв про ветер, торопливо свесилась с ограды, держась одной рукой за фонарь. Внизу, среди солдат, металась высокая женщина в гвардейской форме. Треуголку унес ветер, обнажив короткие белокурые волосы. Шторм крепчал.

Рейниария Кайцер и Кэтрин Вилариас знали друг друга давно, со времен бурной юности во Вселенной, в мире смертных. Именно Рейн была послана, чтобы найти потерявшуюся родственницу императрицы — и Йонсу Ливэйг, что аналогичное задание провалила. Впоследствии пути Рейн и Китти разошлись. Рейн стала генералом империи, сделала блестящую карьеру, а Китти изгнали в храм. Впрочем, отношения между ними всегда оставляли желать лучшего, принцесса не горевала. Даже сейчас Вилариас хотелось не столько дружеского общения, сколько просто удивления Рейн. Мало кто знал, что она сбежала из храма.

Китти начала внимательно следить за происходящим, уже не обращая внимания на обстрел Каалем-сум и ядра, разрушавшие стены за ее спиной.

Рейн Кайцер бежала к остаткам моста по узкому коридору, что образовали солдаты, вежливо отступившие перед ней. Сразу вслед за женщиной они вновь смыкали свои ряд и о чем-то переговаривались. Даже со своего места Китти слышала гул толпы.

Делая пассы руками, Рейниария спрыгнула с набережной. Следившие за ней воины охнули. Вода, завиваясь в крученный столб с пенистой шапкой, поднялась над проливом и подхватила тело Рейн, не давая упасть вниз. Владычица океана застыла над остатками моста, прикрыв глаза и сосредоточившись на чем-то, что не было понятно большинству жителей Мосант. Вода, подчиняясь неведомым силам, поднималась. От созерцания бурлящей стены океана Китти стало немного не по себе. Она вдруг представила, что стало бы с ней, если бы Кайцер сразила внезапная стрела, обрушив сложнейшее магическое плетение. Вода под действием чужой воли, которой не могла противостоять, приняла форму арки нового моста. Пролив ненадолго окутало холодом — водяная арка застыла и стала сверкающим льдом.

Рейн обернулась к стоявшей позади людской массе. Мужчины в форме, сжимая оружие до синевы в пальцах, толпились на набережной, следя за происходящим. Было видно, что несколько вражеских кораблей уже пришвартовались, и по улицам Реймир-сум бегут черные фигуры.

— Он выдержит! — крикнула Кайцер.

Но никто из мужчин не двинулся с места.

Веру в ледяную арку моста, что казалась и крепкой, и хрупкой одновременно, демонстрировать не спешили.

Рейниария, видно, потеряв терпение, сама ступила на гладкие ступени, топнула ногой, демонстрируя надежность льда. По рядам воинов прошло сомнение. Часть конников посмелее, взяв лошадей за узду, двинулась к мосту, но, не дойдя до него, остановилась. Некоторые закричали, показывая Рейн на северо-восток. Китти увидела двигавшуюся к мосту череду волн. Одна из них оказалась гигантской. Сплошная стена черной воды.

Первый удар стихии окатил ледяной мост, едва не сбив Рейн с ног, второй замер в воздухе, подчиняясь неведомой силе, что опровергала все законы природы. Армия в ужасе застыла; Китти от предвкушения редкого зрелища демонстрации возможностей слуги королевства едва не упала с ограды; Рейниария, стряхнув воду с лица, выпрямилась. В темной грозовой воде напротив нее зависла фигура молодой девушки с длинными каштановыми волосами. И они, и одежда остались сухи.

Китти поняла, что это Айвена. Ну конечно! Кто еще смог бы нагнать такую бурю. Главная вампиресса Синааны была одета в открытое платье, которое совершенно не скрывало ярко-алых шрамов, охвативших шею. Обладая практически детскими пропорциями лица и тела, Айвена казалась безобидной девочкой, но вся Мосант знала, что на самом деле скрывала маска обаяния и очарования.

Выдвинув ножку в легкой туфельке, украшенной россыпью мелких камней, юная девушка ступила на лед. От ее касания стеклянная поверхность покрылась изморозью.

— Отзови армию, Айвена, — произнесла Кайцер. Странно, но Китти слышала их разговор. Слова будто специально приносило ветром.

Девушка растянула алые губы в улыбке, обнажив клыки. На щеках мгновенно появились ямочки. Одних эта улыбка раздражала, других — умиляла, и лишь немногие оставались к ней равнодушны.

— Она не моя.

— Вы нарушили договоренность. Подумай, что будет. Война начнется снова, мы все потеряем людей, — сказала Рейниария. — Отступи.

— Нам нет дела до твоих слов, — улыбка стала еще шире. — Таков приказ нашего Короля, и я не нарушу его.

Рейн вздернула руку — острие льда оцарапало кожу щеки вампирессы. Мост треснул — Китти отшатнулась. По голубой глади льда побежали трещины, края начали разрушаться и падать, вызывая высокие волны. Ледяная вода окатила Вилариас с головой. Китти встрепенулась, начала торопливо вытирать жгучую соленую жидкость, попавшую в глаза. Краем уха она услышала торопливое стучание сапог по мостовой — с таким трудом собранная армия обратилась в бегство. Корабли продолжали бомбить Реймир-сум, а Рейн, застыв в струе воды над основаниями моста, торопливо делала пассы руками, пытаясь справиться с атакой противницы. Айвена, не предпринимая попыток защититься, смотрела на восток.

Китти повернула голову, чтобы проследить за ее взглядом.

К ним неслась гигантская волна, раскидывая корабли обеих сторон. Вода отхлынула с устья Нойры. Китти отступила на шаг. Пенная шапка волны закрывала часть неба, в ней было не меньше двухсот метров — принцесса против воли зажмурилась, зная, что не успеет убежать.

Но Рейн внезапно с гортанным криком вскинула руку, и волна рассыпалась на тысячу снежинок, исчезнувших в морской пучине. Айвена повернулась к Рейн. Китти вдруг ощутила страх. До этого момента бой казался ей просто ярким, интересным зрелищем. Она насилу успокоила душевное волнение, вспомнив, кем является.

— Впечатляет, — звонко сказала Айвена. — Но что ты будешь делать, если сменяется звезды? Я не завишу от них, ты же — да.

Китти заметила, что сзади вампирессы белеет, приближаясь, острый ледяной кол, рвущийся к ее спине. «Молодец», — мысленно похвалила Рейн Вилариас. Люди, действовавшие таким образом, всегда вызывали в ней уважение.

— Не думаю, что мои силы изменятся настолько, — бросила Рейн.

Айвена, не отрывая взгляда от противницы, чуть сдвинулась влево. Ледяное острие пролетело в паре сантиметров от ее тела и растаяло в воздухе.

— Ты не знаешь их истинную суть, — снисходительно бросила Айвена, щелкнув пальцами. Водный столб, державший Рейн, внезапно исчез, рассыпался в пыль, и Рейн начала падать вниз. Китти охнула от неожиданности и, забывшись, побежала к мосту. Айвену тем временем тоже поглотило устье. В глубине виднелись слабые вспышки, вода бурлила — Вилариас догадалась, что борьба продолжается далеко внизу. Их сражение скрывала черная от непогоды Нойра.

Шторм улегся, успокоив вслед и шквальные порывы ветра. Воины империи, приободрившись, наконец, сумели организовать войска, укрепленные подоспевшей пехотой, и прибывшей командой пушкарей. Защитники города собирались дать отпор. Вскоре загудели поднявшиеся в воздух первые ядра, взрывы опалили бока нескольких суден, еще на трех были сбиты мачты. По рядам защитников пронесся радостный гул. Пушкари били на славу. Флот королевства, потеряв свою главную опору, Айвену, начал сдавать позиции. Восточный ветер сменился западным, что мешало нападавшим попадать по целям и спокойно идти на парусах к городу.

На выстрелы флотилия Синааны ответила, но особого вреда не причинила. Снаряды бесполезно зарылись в прибрежный песок и ударили по пустой набережной. Один из кораблей противника, набирая воду, стал стремительно погружаться на дно. С бортов спрыгивали фигуры, пытаясь спастись с тонущего судна. Рядом кренилась на бок выведенная из строя крупная боевая галера, с которой спешно спускали шлюпки. Остальная флотилия, перестраиваясь, отходила назад, но пушкарям удалось достать еще три корабля, прежде чем те отошли за границу зоны обстрела. С успевших пришвартоваться шлюпок на набережную высаживались воины Синааны. Возможности вернуться на корабли у них уже не было, и воины собирались предпринять отчаянную атаку на защитников Реймир-сум, чтобы или захватить полуостров, или пробиться на ту его оконечность, где их могут подобрать свои. Разбившись на отряды, противник стал проникать в город, где встречал яростное сопротивление воинов и присоединившихся к ним отчаянных горожан.

Внезапно воды разверзлись, и из ее толщи, в ореоле сверкающих брызг, вырвалась Айвена, чье платье было изрезано, а с многочисленных царапин на теле текла кровь. Даже не взглянув на города, она нырнула в поднявшуюся волну и исчезла. Взгляд Китти устремился вниз. Там, на льдине, лежала, устало вперив в небо ярко-голубые глаза и изредка моргая, Рейниария. Ее тело также испещрили раны, окрашивая лед ярко-алыми пятнами крови.

Корабли противника уходили к линии горизонта. На некоторых из них команды боролись с огнем пожарищ или с течью в пробитых боках. Один из кораблей затонул уже при отходе, и команду несчастливого судна подбирать не стали. Не было времени, никто не желал попадать в плен отстоявших город защитников, зная, что на милосердие им рассчитывать не стоит.

Уходящие корабли напоминали стаю ободранных дракой псов. Потрепанные выстрелами и огнем паруса золотило лучами выглянувшего из-за туч солнца. Это заставляло нападавших спешно надевать хламиды и прятаться в трюмах под палубой. Бой проигран.

Сердце Китти замерло. На одном из кораблей она вновь увидела низкорослую зеленоволосую демонессу в том же коротком кожаном платье, что и на рассвете. Генерал Ситри была цела и торопливо раздавала приказы, чтобы корабль как можно быстрее спрятался в тумане Синааны, подальше от палящего солнца. Ее корабль был полностью цел, но команда поредела наполовину. Галеон шел прямо напротив Вилариас, подставив бока под обстрел из Каалем-сум. Никто, однако, не стрелял.

Заметив Китти, Ситри тоже замерла. Корабль уходил; Стальной клинок протянула руку. Перед глазами что-то мелькнуло, и Вилариас вдруг пронзила острая боль. Пошатнувшись, она опустила взгляд. Из предплечья торчал железный прут длинной в полметра. Мир потемнел, и, уже падая, Китти услышала, как устье Нойры окутало чье-то контральто:

— Вы не сможете отбивать наши атаки всегда и везде!

Потом она потеряла сознание.


========== Глава 9 Нет веры без огня ==========


16 число месяца Альдебарана,

Анни де Хёртц


Солнце освещало зеленые пики гор, медленно поднимаясь над проливом. Его лучи высушивали росу и прогоняли промозглый предрассветный туман. Нойра, черная река, брала свое начало из источников и снежных шапок северо-западного хребта. Она долго бурлила и пенилась среди ущелий и пик, прежде чем устремлялась на равнину. Там ее течение успокаивалось, и мимо прибрежных городов река текла уже неспешно и ровно, делая плодородными земли к востоку.

На ее берегах расположились десятки городов и поселений, но земли у истоков Нойры продолжали оставаться одними из самых необжитых краев Мосант. Ветра, холодный и влажный климат не привлекали ни эльфов, ни людей. Чем ярче загоралась северная звезда, тем выше становились пики гор, и тем неистовее — воды Нойры.

На одном из склонов, у самого моря, стояла крепость Палаис-иссе. Одними вратами она обращалась к заливу, другими ─ к ключам, питающим Нойру. Крепость была прорублена прямо в скале, и только ее округлые башни вздымались над горами, позволяя видеть весь мир, от снегов западного мыса до тумана королевства. Палаис-иссе, один из важнейших сторожевых постов, исстари предупреждал жителей империи о надвигающихся опасностях.

Дозорные Палаис-иссе видели абсолютно все: и долину, и горы вокруг, и слабые огоньки городов-близнецов, и синюю гладь двух океанов, и глубокое небо с бесчисленными звездами… такое близкое и такое далекое! Казалось, до него можно дотянуться рукой, поймать белый светящийся огонек… Можно было, схватившись за каменный выступ и встав на крошечную выемку в скале, свеситься над темной пустотой внизу, оканчивающейся туманом. Можно было, если пролезть в дыру в стене башни, выйти к холодному водопаду и полюбоваться на причудливые фигуры изо льда, создаваемые природой. Все это радовало первые полгода, но когда ты сидишь на одном месте уже более семи, а сменять тебя начальство не планирует — поневоле заскучаешь. Многие мемории, не выдержав скуки, уходили на запад, к свету, жизни и лету.

Анни де Хёртц была другой.

Она не родилась в Мосант. Она родилась во Вселенной, на голубой планете, прозванной Землей, и знала, что такое бессмысленность жизни. Двадцать миллиардов людей обрекло на смерть пламя — Анни же стала избранной, что ей чрезвычайно льстило. Она одна из жителей Земли получила в дар удивительные силы. Только ее перенесли в бессмертные земли. Это ли не повод узнать новый мир досконально?

Анни смотрела на юг, туда, куда несла свои воды река. Ей нравилось наблюдать, как прозрачные струи, лаская каменистое ложе течения, искрятся в лучах утреннего солнца. Свет заливал долину, окрашивая сугробы в нежно-голубые тона, небо белело с каждой минутой. Анни огорчилась, что не видит рассвет: она знала, рассвет был безумно прекрасного лазоревого цвета, и поднебесье сливалось с морем, размывая линию горизонта. В такие минуты мир прекращался в бесконечную таинственную синеву. Анни не могла уйти из цитадели, чтобы встретить рассвет. Каждое утро Анни вставала раньше всех, чтобы увидеть красоту рождения нового дня, и каждый раз ей казалось, что этот миг не повторится и потому прекрасен.

Постепенно небо синело, и мир тоже переставал быть ирреальным. Проводив взглядом последний островок лучистой лазури, Анни позвонила в колокол, старинный, покрытый древними письменами, которые она когда-нибудь мечтала перевести.

Начался очередной день.

На верхних этажах, помимо нее, жило еще несколько меморий: Кестрель Весса-Очария, Офелия Нептане и Лиссандро. Комендантом много лет назад назначили Кестрель; впрочем, Кесс, как ее звали, часто об этом забывала. Она была самой старшей: солнце отмерило ей около восьми тысяч лет — это казалось Анни ужасно длинным сроком, как можно жить так долго? Сама Анни недавно пересекла отметку в двадцать шесть лет, но этот факт никоим образом не нарушал дружественной атмосферы, царившей в Палаис-иссе.

На нижних этажах жили карриолы — карлики, подданные империи. Низкие, всего лишь чуть выше колена Анни. Их считали основой армии западного материка. Рост карликов стал преимуществом: врагам было сложно и попасть по карликам, и увернуться от ловких ударов. Сила карриолов шла от самой земли; они были родственны майомингам, жителям пещер. Облаченные в крепчайшие доспехи карриолы не раз спасали империю от армии королевства. В качестве благодарности правительница Хайленда отдала народу земли от Валерийских лесов до Палаис-иссе. Их города прятались в пещерах, и только один, заселенный по большей части воинами, находился на земле, у самого подножия крепости. Карриолы скрашивали скуку существования в цитадели.

Анни услышала далекий гул гонга.

Она знала свои обязанности. Перво-наперво — забраться на крышу главной башни Палаис-иссе, проверить, нет ли ничего подозрительного, не наступает ли армия, не воют ли оборотни, не шелестят ли крылья вампиров, не блестит ли чья-нибудь чешуя у стен обители? Потом, после короткого завтрака, следовало осмотреть тропы, ведущие к столице. Оставшийся вечер можно посвятить себе. И так из года в год, изо дня в день. Но сегодняшний был особенный.

На закате пристани Палаис-иссе ждали корабль, идущий из Верберга, самого западного из городов. Он вез долгожданную провизию, свежие сплетни и, самое главное, леди Кэтрин Вилариас, лучшую подругу Кестрель. Подобного события цитадель не видела год: последней Палаис-иссе посещала леди Сёршу, правая рука правительницы. Аристократия довольно редко покидала города империи, полные роскоши и тепла, и предпочитала командовать под защитой стен столицы. Анни не любила леди Сёршу и боялась ее, поэтому была чрезвычайно рада этому обстоятельству. Она видела ее всего два раза, и оба они не вызывали приятных воспоминаний.

Кэтрин Вилариас, наперекор всем хранительницам двенадцати звезд, запрещающим прислужницам покидать стены обителей, отправилась в далекое путешествие на «Восходе», выплыв из Верберга около недели назад. Об этом жителям Палаис-иссе сообщило письмо Китти, как звали ее друзья, отправленное уже с галеона. Изгнанную принцессу лично знали и Офелия, и Лиссандро, и сама Анни. В честь прибытия Китти готовился роскошный пир: де Хёртц слышала, что внизу, на кухнях, уже гремели посудой карриолы под руководством горной эльфийки Лильель — грозы Палаис-иссе, которую побаивалась даже сама Кестрель. Именно Лильель фактически управляла цитаделью.

Анне не хотелось встречать гостью в обычной форме стражницы, а ведь корабль мог прибыть в любой момент, никто не знал, какой ветер сегодня царствует в северных водах. Она вытащила парадное красное платье, отороченное черным мехом, и накинула сверху плотную накидку из шерсти. Недлинные темно-русые волосы Анни спрятала под шапку. От температуры в цитадели ныли зубы; больший холод царил только на мысе хрустальных дев далеко на северо-западе. Ледяные пустоши скрывала горная гряда, обрывавшая в море у эльфийских земель; за ней вздымались в небо гигантские призрачные гейзеры, рвущиеся из глубин земли. Немногие жители империи доходили до края материка. Рассказывали, что вода становилась камнем; ее место занимала другая жидкость, светло-голубая, а позже — ярко-синяя. Это был жидкий метан, который лед уже не мог впитать, образовывая озера и ручьи. Метановые реки считались символом хрустальных земель, и, несмотря ни на что, Анни очень хотелось там побывать. Задумавшись о том, что скрывает горная гряда далеко на западе (подобные мечтания, витания в облаках были для нее делом обычным), Анни начала медленно надевать варежки и после, посмотрев напоследок в зеркало, выбежала из комнаты. Офелия уже встала, Кестрель тоже шумела у себя в комнате, а вот из спальни Лиссандро не доносилось ни звука. Хихикнув, Анни приоткрыла дверь и заглянула. Друг, завернувшись в три одеяла, еще спал.

Анни огляделась. Заметив подсвечник, стоявший на тумбе, она направила на него указательный и средний пальцы, сложив их вместе. С кончиков скользнул маленький красноватый огонёк, который зажег первую свечу. Три раза появлялось пламя — три раза зажигались свечи. То же самое Анни повторила со вторым подсвечником, люстрой и камином. В завершении она положила руку на выемку для масла, окружавшую всю комнату, отчего зажглись все чаши, стоящие по периметру, и, довольная собой, вышла. Скоро Лиссандро станет так жарко, что встанет сам.

Проказница, перепрыгивая через ступени, мчалась вниз, на кухню. Ее манил запах свежей выпечки.

— Не забудь про переходы, Анни! — раздалось ей вдогонку. Она обернулась. Сзади, кутаясь в теплый халат, стояла Кестрель. На ее щеке, затрагивая ухо, виднелся шрам от ожога. Он появился во время прошлой войны. Говорили, что Кесс получила шрам в бою с Огненным клинком, но сама Кестрель никогда никому не рассказывала об этом.

— Ерунда! — отмахнулась Анни. — Там уже неделю ничего не меняется, вчера проверяла: все так засыпано снегом, что коняшки пройдут только к лету. Вот если бы у нас были снегоходы, как у меня дома!..

— Которые взрываются от любого ифрита, — заметила Кестрель. — Это наши обязанности, не забывай.

— Ну сегодня же праздник! Ничто не изменилось бы за одну ночь.

— Анна…

— Я схожу, — раздался сонный голос Офелии, неспешно плывущей под потолком. Кудрявая, с белоснежными волосами, она даже не стала выбираться из простыни. — Слетаю…

— Вот! — обрадовалась де Хёртц.

— Тогда ты сходишь к пристаням, — твердо сказала Кестрель. Дальше Анни спорить не рискнула и, нехотя кивнув в знак согласия, снова побежала вниз, к кухне. Винтовая лестница казалась бесконечной: от верхних спален до подвалов ее длина составляла чуть меньше мили, а лифты, к сожалению, в империи запрещались. Анни вспоминала о них каждый день. Ей было довольно сложно отвыкнуть от беззаботной и комфортной жизни на Земле и освоиться в застывшем средневековье (о котором она сама, если честно, имела весьма смутное понятие). Булочки, к счастью, были и тут. Толкнув тяжелые двери, Анни влетела в обеденную. На столах ее ждали бесчисленные тарелки. Зал был пуст, так что де Хёртц уже приготовилась своровать пару ароматных пышек, но, как только она подошла к столу, ее остановил чей-то певучий, однако строгий голос:

— Подожди остальных.

— Лисс встанет только через полчаса, — раздосадовано буркнула Анни, поворачиваясь к Лильель. Низкорослая эльфийка стояла у стены, сложив руки на груди. Анни побаивалась Лильель: та не раз окатывала ее водой. — Можно взять парочку, а потом уйти на пристани? Просто хочется вернуться побыстрее… и вам помочь!

Спустя час Анни уже мчалась по сугробам к морю. Снега за ночь намело столько, что главные ворота открылись только после того, как на них навалилось с десятка два карриолов. Деревья нарядились в белые сверкающие одеяния, ручейки, впадающие в Нойру, окончательно спрятались под зимними одеялами. За последние полгода снега выпало так много, что удивлялись даже старожилы. По ночам от сильных морозов трещал лед, вибрировали скалы, дрожал сам замок. Это чуть тревожило де Хёртц, но виду она не подавала: остальные также отнеслись к внезапным изменениям погоды подчеркнуто равнодушно, кроме, пожалуй, Кестрель. Выделяться же и показывать свой страх не хотелось.

Анни должна была узнать, способен ли залив принимать корабли, а если нет, то расчистить путь ото льда огнем. Этого, к счастью, не потребовалось. За ночь разбился припай, и океан, внезапно успокоившийся, только скользил мутными волнами по берегу, ничем не показывая, что по праву называется самым бурным. Пристани окутались в снег и лед; облака уплыли на восток; утро сменялось днем, солнце стало белым, как вершины гор. Анни долго не могла привыкнуть, что здесь оно не желтое, как дома, а голубое, точно в сказке.

Анни всегда манило пламя, его раз­ру­шитель­ная си­ла и в то же вре­мя умирот­во­ря­ющая красота. Однажды, иг­рая с пламенем све­чи, она нечаянно об­ро­нила ее на се­бя — огонь не обжег. Более то­го, ус­по­ко­ив­шись, Анни смог­ла взять его на ру­ки. Шестнадцатилетняя девуш­ка го­това бы­ла рас­ска­зать об этом все­му ми­ру, но ти­хий го­лос в го­лове уп­ря­мо твердил, что де­лать этого не сто­ит. Лучше молчать. Так Ан­ни по­лучи­ла в по­дарок от судьбы уди­вительный дар, о ко­тором ни­кому не мог­ла рассказать, что мучило ее. Лишь много позже Анни узнала, что за всеми, кто обладает силами, ведется охота. Тех меморий, что имели несчастье родиться в просторах Вселенной, империя спешно переносила в бессмертные земли, отрывая от дома и семьи. Как Анни.

Прос­нувшись од­нажды ут­ром, Анни по­няла, что в ком­на­те не од­на. Жар сковывал дыхание, легкое одеяло липло к телу. Все вокруг за­ливал ос­лепля­ющий све­т. По­мор­щившись, Ан­на прик­ры­ла гла­за ла­донью.

— Вста­вай, — при­казал рез­кий го­лос, эхом пов­то­ряв­ший­ся в ее го­лове. — Ну же!

Ан­на, ни­чего не по­нимая, вста­ла. Что-то под­ска­зыва­ло ей, что с об­ла­датель­ни­цей такого сталь­но­го го­лоса луч­ше не спо­рить.

— Сёршу, — быс­тро пред­ста­вилась не­из­вес­тная. Де­вуш­ка ог­ля­делась, но ни­кого упря­мо не за­меча­ла.

— Да вот я стою, ту­пица!

Тут на­конец Ан­на и уви­дела свою гостью. Она сто­яла у ок­на, вся в зе­леном, от ядовитых во­лос до шур­ша­щего длин­но­го платья. Солнце освещало ее фигуру, создавая светящийся ореол вокруг силуэта, отчего вначале де Хёртц приняла гостью за ангела. Таким она и осталась в памяти Анни: жестоким ангелом.

— Ми­ло, не прав­да ли? — ос­ве­доми­лась Сёршу, жес­том приг­ла­шая де­вуш­ку встать ря­дом с ней. Зе­лено-жел­тые гла­за стран­но блеснули, и тут Ан­на по­няла, почему вок­руг так жар­ко. Она бро­силась к ок­ну.

Все объ­яло пла­мя. Антверпен го­рел, словно попав под напалм: де­ревья на­поминали ги­гант­ские фа­келы, тран­спа­ран­ты над улицами сго­рали за считанные се­кун­ды, ма­шины удуш­ли­во ча­дили, го­рел да­же ка­мень и сама земля. Упав­шая сле­за обож­гла ко­жу. Ан­ни за­каш­ля­лась. Вско­ре пе­ред гла­зами все поплы­ло, и она, не вы­дер­жав, опус­ти­лась на ко­лени. Да­же мыс­ли в го­лове стали го­рячи и обжигали.

— Уми­ра­ешь? — с ин­те­ресом спро­сила Сёршу. — И да­же ни­чего не сде­ла­ешь? Не­уже­ли не отом­стишь? У те­бя ведь есть все для этого. Кро­ме од­но­го: ты не зна­ешь, ко­му мстить.

Ан­ни до сих пор не по­нима­ла, как ле­ди Сёршу мог­ла спо­кой­но сто­ять и смот­реть на уничтожение планеты, на то, как кто-то сгорает заживо. Из всех землян осталась только де Хёртц. Правая рука правительницы Хайленда провела Анни сквозь портал между мирами, чтобы сделать меморией, боевым магом, способным при­со­еди­нить­ся к вой­не бессмертных земель.

Или без­вы­лаз­но си­деть в хо­лод­ной до­зор­ной баш­не, ко­му как по­вез­ло.

От вновь нахлынувшего огорчения Анни пнула в воду камень, что так удачно попался под ногу. Северный залив не нравился ей. Пролив, разделяющий два материка, приходился по душе больше: за ним, где-то далеко-далеко, виднелось королевство.

Два материка, две половинки целого омывались океанами, образовывая мир. Мосант — так называли его все народы, не взирая на различия в языках. Свет и Тьма раскинулись по берегам пролива. Западные земли лета и благоденствия находились во власти Астреи Аустен и ее семьи; восточные земли оставались тайной для Анни. Она часами разглядывала карту Мосант, висевшую на стене в главном зале цитадели. Север обозначался безлюдными пустошами, зимняя стужа не давала строить города в тех местах. Пустоши прерывались столицей и вечным летом, навеянным магией. У Анлоса карта показывала зеленый цвет. Западные леса спускались к заливу Кэрлима. Когда-то в тех местах располагались тихие острова, но неведомое Анни стихийное бедствие уничтожило их без следа, оставив один остров. Не только тот архипелаг канул в лету. Целое государство, вассальное империи, когда-то процветало в глади Сэйонсу — оно тоже исчезло. Де Хёртц не могла избавиться от мысли, что когда-то, давным-давно, на месте залива, к которому выходил Палаис-иссе, располагалась земля, полная городов и деревень.

Черная река спускалась вдоль гор к проливу, разделяющему страны.

Земля по ту сторону Сирмэна была полна загадок.

Офелия Нептане, бывшая служанка одного из наследников престола, часто рассказывала Анни легенды и мифы Мосант. Ровный, ласковый голос окунал девушку в старинные истории о войнах, о рыцарях и прекрасных девах, о любви и смерти за нее. Из ее уст Анни услышала легенды о завоевании севера, Нойры, о Святой Мёрландии, Хрустальном сердце. Однако Анни больше любила темные истории, полные жестокости, предательства и ненависти. Чаще всего они заканчивались описанием смерти покинувших императрицу рыцарей или меморий, но подобная судьба настигла не всех.

Анни знала имена Клинков наизусть.

Белладонна, Призрачный клинок. Смертная, ставшая главным военачальником королевства. Говорили, что она не чувствует ничего: ни боли, ни тоски, ни радости; что у нее нет сердца — оно вырвано Королем. Было ли это правдой? Анни очень хотелось узнать. Белладонна правила Оссатурой, мертвыми садами к юго-западу от Селирьеры. Ее прозвали темным рыцарем. Все знали, что Белладонна, обладая ужасающими силами, никогда не нападала первой, но защищаясь, непременно убивала.

Ситри, Стальной клинок. Говорили, что когда-то она правила Палаис-иссе, но королевство сумело захватить ее — поцелуй вампира стал тому причиной. Проклятая не смогла выносить дневной свет, и Ситри пересекла пролив, чтобы впоследствии стать владычицей Гифтгарда. Она никогда не оставляла свидетелей и, в противоположность Белладонне, убивала всех. К ней врожденное любопытство Анни отнюдь не манило. Впрочем, сейчас же мир?

Анни вгляделась в ярко-белое снежное пятно впереди, далеко в водах Риорре. Это Лакрима — остров льда и холода, в коих обитала Айвена, главная вампиресса Синааны, не получившая звания Клинка. Анни ни разу ее не видела и довольствовалась лишь знанием того, что белая каемка на горизонте — дом вампирессы. К северу от острова блестела точка перехода в смертный мир — портал. Но что это? Анни прищурилась. Неясное сомнение вызвало беспокойство в сознании. Лежавшая вдали громада вдруг показалась ей словно слегка увеличившейся в размерах. Анни сморщила лоб, вызывая в памяти воспоминания об очертаниях острова, который видела едва ли не каждый день. Тот определенно стал больше или же память играет с ней, зло шутя. Анни никак не могла вызвать перед внутренним взором точную картину.

Впрочем, Лильель часто упрекала ее в чрезмерном воображении… Анни тряхнула головой, отгоняя тревогу. Привычная логика отвергала возможность того, что остров мог разрастись в одну ночь совершенно незаметно. Анни переключилась на то, что весь Сирмэн, от городов-близнецов до северного мыса, погряз в густом тумане. Подумав, что климат в последнее время стал выкидывать совсем уж неожиданные сюрпризы, она собралась было сойти с пристани, но новая деталь на горизонте привлекла ее внимание. Анни показалось, что в далеком тумане мелькнул нос корабля с цепочкой горевших фонарей и высокая мачта, на верхушке которой развевался флаг Реймир-сум. Виденье мелькнуло и тут же растворилось в молочной пелене. Подумав, что фантазия совсем разыгралась да и глаза на таком расстоянии могут обманывать, Анни, пнув еще один камешек, пошла обратно в Палаис-иссе, решив никому ничего не говорить.

***

Анни, скучая, сидела за обеденным столом Палаис-иссе. Перед ней лежала белоснежная тарелка с пышными вафлями под ягодным соусом, рядом стоял кувшин с молоком. Есть не хотелось. Сегодняшний день с утра был омрачен одним малоприятным для Анни событием: монахиня при Палаис-иссе, решила провести сеанс исцеления крови. Прожитые дни исчезли. Водя обманчиво молодыми пальцами рук по телу девушки, монахиня прогнала болезни и увядание кожи, заставила заблестеть шоколадно-карие глаза еще ярче, появиться румянцу. Каждый раз Анни казалось, что исцеление крови обманывает ее, заставляет меняться не только физически, но и душевно, попросту стирает память — однако спустя пару дней чувство проходило. Нет, она оставалась той же неугомонной и любопытной Анни.

— Ты привыкнешь. Думай о том, что важно для тебя больше всего, — говорила Кестрель, которой подобные манипуляции были не в новинку. Прожитые тысячи лет стирались — комендант Палаис-иссе, подобно всем мемориям империи, оставалась вечно молодой внешне и безнадежно старой внутри.

Солнце уже коснулось западных гор, а корабль Кэтрин Вилариас до сих пор не пришел. Цитадель медленно охватывал сумрак, с севера подкрадывалась луна, на небе зажигались звезды. Лильель, экономка замка, начала потихоньку выставлять на стол то, что готовилось для праздника: супы, запеченные туши, выпечку, южные сладости. Офелия говорила, что устье Нойры объято штормом, медленно тянущим свои щупальца к северу. Риорре бушевал; погода начинала портиться. Кестрель приказала привести детей карриоллов в помещение замка, дабы укрыть их от холода и снега, что начал падать с неба, как капли слизи. Он был столь тяжел, что, скопившись, обрушил самую древнюю из веранд. Лильель выгнала солдат очищать крыши, и самая юная мемория замка сходила с ума от жалости — ведь снаружи было очень холодно, непривычно холодно.

Анна во все глаза смотрела на малюток, едва достававших ей до колена. Малыши-карриолы окружили Офелию, которая им чрезвычайно нравилась, разглядывали, пытались пощупать. Офелия казалась им диковинкой: белокожие блондинки никогда не посещали города карриоллов. Дети этого народа неизменно рождались с тонкой шелковистой сиреневой шерстью, с возрастом покрывавшейся темными пятнами. Длинные хвостики малышей, унизанные ритуальными кольцами, ритмично двигались — так они, как собаки на Земле, выражали свое удовольствие. Офелия рассказывала им о мире, и Анни тоже с интересом слушала, не забывая глазеть на малышей. Прожив в цитадели семь лет, она не могла ими налюбоваться.

— И когда душа летит по небу к своему телу, она может попасть в звезду. Представляете? Прямо в звезду, — низкий ласковый голос Офелии Нептане шелестел в тишине комнаты. Изредка щелкали поленья в камине.

— И душа становится меморией? — спросил один из детей.

— Да, — подтвердила Офелия, прикрыв темные глаза. — Получает силы, которых нет ни у кого.

Сидевший рядом с Анни Лиссандро хмыкнул. Анни прекрасно знала, что думает по этому поводу друг: Лисс, не стесняясь в выражениях, называл идеологию империи попросту нацистской и шовинистской. Только пресловутые мемории занимали какие-либо должности; только потомки императрицы могли стать правителями городов; только в ее семье абсолютно все рождались с силами. Под управление Анлоса попадали все земли, находящиеся к западу от Сирмэна. Лисс говорил, что ни один из народов Мосант не вступил бы в состав империи добровольно.

Анна совершенно ничего не понимала в политике. Ей казалось, что карриолы живут вполне счастливо.

— Ешь, а то остынет, — приказала Лильель, проходя мимо.

Де Хёртц с кислой миной на лице не в первый раз взяла в руки вилку. На карриолов смотреть уже не получалось, потому девушка стала смотреть на того, кто сидел напротив — Кестрель. Кесс молчала уже который час, не обращая внимания ни на полные укоризны слова Лильель, ни на попытки Анны ее рассмешить, ни на сарказм Лиссандро, ни на веселье, царившее в кучке детишек карриолов. Единственными, кого она слушала, выпадая из почти полной неподвижности, оказались Офелия, которая часто взлетала над цитаделью и осматривала местность, и капитан охраны Палаис-иссе — Эдгар Вилен. Единственным же ее занятием было чтение какого-то блокнота, которого Анни раньше не видела. Де Хёртц совершенно не понимала, что вызывает такое беспокойство у коменданта крепости.

Кестрель была сосредоточена на своих мыслях, которыми предпочитала не делиться. Тем большей неожиданностью стал ее резкий оклик, заставивший Анни передернуть плечами.

— Эдгар, — позвала Кестрель, будто выныривая на поверхность. От неожиданности Лиссандро опустил книгу, открыв лицо, и отложил ее на стол.

К стулу коменданта тут же подошел высокий бледный мужчина в легких доспехах, державший руку на гарде узкого меча в ножнах. Оказавшись рядом с Кестрель, мужчина почтительно, но без угодливости склонил голову.

— На сколько дней хватит запасов? — спросила она, не поднимая взгляда от блокнота.

— Ты что задумала? — фыркнул Лисс. Анни во все глаза уставилась на возглавлявшую замковый гарнизон Кестрель. Та была бледна, но сапфировые глаза горели решимостью. Шрам на щеке скрывала темнота.

— На месяц, миледи, — тихо сказал капитан.

— И сколько у нас людей?

— Около тысячи, миледи.

— Вооружения на всех хватит? — как показалось Анни, именно этот вопрос был для Кестрель самым важным.

— Не могу ответить, миледи. Могу заверить, что хватит примерно на две трети воинов. Уточнить?

Кестрель, бросив на него мимолетный взгляд, снова опустила глаза на свои записи.

— Нет. Это пока не столь неважно. Пусть способные носить оружие будут в боевой готовности. Не забудь лично проверить арсеналы и озаботить кузнецов починкой оружия. И… дополнительные запасы нам не помешают.

Капитан, приняв приказ к исполнению, чеканным шагом направился к выходу. Свою службу в Палаис-иссе бравый вояка нес уже двадцать лет, лишившись по указу кронпринца всех остальных, и Кестрель могла быть уверена в том, что ее приказ капитан выполнит, придерживаясь каждого ее слова. Эдгар Виллен не помнил ничего, кроме искусства войны и молодости.

— Ты что задумала, Кесс? — выпалил Лиссандро, дождавшись, когда капитан покинет комнату. — Надумала вооружить калек с детишками, чтобы создать армию? К чему ты готовишься?

Та не ответила, вновь глубоко погрузившись в свои мысли. Анни вдруг тоже ощутила повисшую в пространстве пока еще неясную угрозу. Наверное, ей следовало бы рассказать о корабле, что она видела утром, о тумане… Может, Кестрель знает что-то, чего не знает она. Может, чувствует, что грядут события, которые всколыхнут их привычный мир. От таких перспектив у Анны захватило дух.

Кестрель все же ответила, хоть и весьма лаконично.

— Снег неспроста идет так сильно.

Лиссандро лишь закатил глаза:

— Боже… Да это же просто снег!

— Боже-то в этом и виноват, — пробурчала Лильель, проходя мимо. На удивление Анны, она больше не сказала ни слова. Лис снова беспечно фыркнул, обозначив так свое отношение к сказанному.

— И ты туда же! Кесс, хватит делать трагедию из недоплывшего корабля! Может, он в шторме! А возможно, зашел на ночь в Каалем-сум! Кесс, его путь зависит не от Китти!

— Ты мне сейчас пытаешься доказать, что я зря волнуюсь? — резко произнесла Кестрель, нахмурившись. Анни с испугом переводила взгляд с нее на Лисса и обратно. Сама она не могла решить, кто из них прав.

— Я тебе пытаюсь вдолбить, что стоит перестать смотреть на происходящее сквозь призму чувства! Это мешает выполнению твоих обязательств!

Кестрель с грохотом отодвинула стул. Поджатые пухлые губы вызвали бы беспокойство у любого, кто знал Кестрель. Не произнеся ни слова, она вышла за дверь.

— Чувства? — непонимающе повторила Анна. Ей никто не ответил. Лисс раздраженно откинулся на спинку кресла и скрылся за книгой. Офелия, как оказалось, ничего не слушала, рассказывая сказку детям; Лильель исчезла где-то в недрах кухни. Анни вдруг стало стыдно за чужие слова. Сказав, что хочет подышать свежим воздухом, она вышла из зала.

Погода портилась стремительно. И звезды, и луна скрылись за плотным одеялом серо-черных туч, снег участился, падая сплошной стеной. Нет, все-таки прав Лисс. Кое в чем. Скорее всего, корабль Китти Вилариас действительно решил переждать непогоду в одном из портов более южных городов — ни один капитан не повел бы судно в такую непогоду.

Но только кое в чем…

Анна начала неспешно спускаться по лестнице, обдумывая, стоит ли рассказать о том, что она видела. Конечно, стоило бы признаться ранее, но общеизвестный факт — лучше поздно, чем никогда. Кроме того, тогда комендант будет точно знать, что опасность действительно существует и что следует подготовиться к возможному нападению. Кестрель, скорее всего, ушла на пристань, ждать корабля… Все же решив с ней переговорить, Анна ненадолго забежала в свою комнату за одеждой, более подходящей к столь мерзкой погоде.

Уже выходя из спальни, она столкнулась к капитаном.

— Куда ты, девочка?

Он всегда называл ее «девочкой». Конечно, Анни обижалась на такое прозвище — она-то считала себя вполне подготовленной к войне и битвам. И возраст тут неважен, считала она. Однако, несмотря на «снисходительное прозвище», что он ей дал, Анне нравился капитан Вилен. Он часто рассказывал ей о местах Мосант, в которых она впоследствии мечтала побывать, брал с собой на смотры, редкие поездки в другие города и, в целом, относился к ней как к дочери. Если Лильель стала для девушки, прожившей в «реальности» так мало, матерью, то капитан Вилен — отцом. Десять тысяч лет, по словам Кестрель, прожил этот рыцарь, происходящий из северных народов, и помнил он из них только треть. Комендант Палаис-иссе говорила, что стершееся прошлое капитана хранило воспоминания о дорогом ему человеке, которого уже нет с ними. «Не стоит напоминать о нем, Анни» — говорила Кестрель, а де Хёртц даже не знала, о ком речь.

— Хочу к Кесс сходить, — ответила Анни. — Хочу… поговорить.

— Не советовал бы выходить к такую погоду, — покачал головой капитан.

— Но она же вышла!

— Кестрель… сильный человек, — уклончиво сказал в ответ мужчина. В его серых глазах, между тем, плескалась усмешка. Анна немедленно надулась.

— Я тоже! Я маг огня, что мне этот снег!

Капитан Вилен неожиданно улыбнулся и потянулся куда-то к поясу. На его руке не хватало двух пальцев. Рыцарь говорил, что пальцы ему отгрыз оборотень, но Анни в это не верила.

— Магия — это не все, дорогая, — заявил он, вытаскивая маленький кинжальчик из красно-золотых ножен из тисненой плотной кожи. — Держи. Это подарок от меня.

Анни, смутившись, приняла дар. Грани обоюдоострого лезвия были отточены широкой каймой. Анна осторожно потрогала край лезвия подушечкой указательного пальца и всунула кинжал обратно в ножны, судя по всему, сшитые из конской кожи, отделанные на конце искусным кружевом из меди. Поблагодарив капитана за подарок, Анна закрепила ножны к петле на поясе.

— Передай госпоже, что я буду ждать ее в главном арсенале, — сказал капитан и попрощался.

А снег тем временем закончился, и земли Палаис-иссе пронзил холодный дождь. Капли с бешеной силой вгрызлись в стены цитадели, больно жалили Анни, пока она бежала к гавани. Ей даже стало страшно: такой бури Анни не видела ранее. Дорога стала очень скользкой, снежный покров скрылся под лужами, и Анни несколько раз упала, не удержавшись на ногах. Лишь после третьего падения, она, наконец, вспомнила, что дело можно исправить магией. Окружив себя огненным куполом, который превращал в пар дождь и слякоть под ногами, Анни без приключений продолжила путь. Дорога пересекла небольшой скальный перевал и змейкой спустилась к побережью промозглой гавани. Там, у края, стояла Кестрель в черном, расшитом серебром плаще. Она насквозь промокла и явно замерзла. Прическа ее растрепалась. Анни расширила купол, утихомирила его силу, чтобы было не слишком жарко, и встала рядом. Кесс даже не стала оборачиваться.

— Тебя капитан ищет, — сказала Анна.

Кестрель ничего не ответила, продолжая стоять подобно статуе.

— Кесс, я верю тебе, — подумав, продолжила Анни. — Мне кажется, что что-то действительно назревает. Но корабль Китти… Лисс права, он просто зашел в порт.

— Нет, Анни, он не зашел в порт, — грустно ответила Кестрель. — Скажи мне, что ты видишь впереди?

Анни прищурилась. Сквозь высокие волны, стену дождя, далеко впереди виднелся парус. Она ахнула. Все-таки не показалось!

— Нужно срочно рассказать об этом остальным.

— Не нужно. Он один, я жду, когда корабль подойдет.

Анни с подозрением уставилась на нее.

— Зачем?

— Чтобы попасть, — коротко ответила Кестрель и подняла руку. Анна зажмурилась и заткнула уши; гром все равно оглушил, а от вспышки света у нее ненадолго потемнело в глазах. Открыв их, Анни увидела, что заряд разорвал вражеский корабль на части. О его команде можно было не беспокоиться, Риорре не отпускал своих жертв. Обугленные части корпуса, ошметки парусов, крошево из досок, обрывков снастей, и того, что было когда-то телами живых существ, начали падать в воду. Обломки разбросало на несколько лиг вокруг, покрыв воду залива безобразным узором из останков.

— Вот теперь можешь идти, — произнесла Кесс, опуская руку. — Леди Астрее будет интересно узнать, что тут забыло королевство.

Но Анни не успела никуда уйти. Рука коменданта Палаис-иссе еще не опустилась, а высокие волны уже прошило тяжелое металлическое ядро, упавшее рядом с мемориями. Анни и Кесс одновременно отскочили, едва устояв от сотрясения земли.

— Кажется, он был не один, — пробормотала комендант. — И как мы не заметили флот?

— Офелия же взлетала… — Анна была не менее озадачена.

Обе хранительницы с одинаковым выражение ошеломления уставились на водную гладь, которую словно из неоткуда покрыли десятки вражеских кораблей. Судна с высоко задранными носами, украшенными гальюнными фигурами, выплывали из рассеявшегося, явно магического тумана, угрожающе надвигаясь на берег. Впереди шли две галеры. Жерла пушек, открытых в окнах бойницах и на палубах, тускло поблескивали чугунным отливом. Рядом суетились пушкари, готовясь открыть стрельбу.

В голове Анны немедленно пронеслась бесполезная, но когда-то ошеломившая ее информация, что огнестрельное оружие в Мосант стараются не использовать — слишком велико влияние магии на них. Любое ружье может взорваться в руках своего владельца, если того пожелает мемория Огненных звезд. Например, она.

Анна стояла, открыв рот, а вот Кестрель быстро пришла в себя.

— Ты не успеешь позвать на помощь, они доплывут раньше, — сказала она. — Сегодня звезды не на моей стороне, тебе надо разобраться с кораблями.

Анна очнулась. Такое задание ей понравилось. Вытянув руки над головой, девушка призвала огненный шар, который, пыша жаром, понесся в сторону кораблей. Мгновенно появилась высокая волна, которая свела на нет все усилия Анни.

— Мы увидели заряд Кесс! — выкрикнула Лильель, подбегая к ним. Кестрель совершенно растерялась — по крайней мере, так показалось Анни. Сама она была обескуражена. С какой это стати внезапно появился такой девятый вал? Лильель же тем временем, сделав пару мудреных движений руками (Анни совсем не разбиралась в этой «водной» магии), ухитрилась заморозить воду залива. Передние корабли под черными парусами намертво застряли во льду. Обстрел прекратился. Анни победно улыбнулась, но Кесс была мрачна. Комендант с нескрываемой ненавистью вгляделась в воды залива.

— Они привели армию, — тихо сказала она, оборачиваясь, чтобы подсчитать собственные силы. С Палаис-иссе пришло всего сотни две лучников. Мечники только спускались. Большинство из них составляли карриолы. Негусто. Оценив силы, Кестрель поджала губы. Выстоять против того количества войска, что прибудет с кораблями, в открытом бою у них шансов не было. Это поняла и Анни.

С кораблей принялись спускать шлюпки. Вскоре на берег принялись высаживаться вражеские войска, формируя каре. Это заметили вовремя и те, кто остался в Палаис-иссе, и те, кто отбивался на берегу.

Из подступов к стенам крепости на врага посыпались тучи стрел. Десятки воинов попадали на песок, утыканные стрелами, как ежи. Оставшиеся в живых поспешно формировали стену из щитов, бросив раненых. Несмотря на дружный отпор карриолов, на берег продолжали высаживаться все новые и новые солдаты. Армия королевства упорно занимала береговую линию, и лучники захватчиков начали отвечать на стрелы кариоллов. Вскоре загрохотали и пушки, обстреливая берег и крепость.

На горизонте появлялись новые корабли.

— Что мы будем делать, Кесс? — крикнула Лильель.

— Отошлите фею в Анлос! — крикнула в ответ та, вызывая новую молнию. — Попробуй разморозить залив, чтобы воины ушли под воду!

— Не получится! Кто-то…

— Это леди Айвена, — сказал капитан Вилен, вставая рядом. — Госпожа, мы не выстоим при такой погоде и перевесе вражеских сил. Нужно отступить за стены крепости. Они не смогут захватить Палаис-иссе, какую бы мощь ни использовали слуги Короля.

Дальше Анни не слушала — стена огня, которую она держала, чтобы защищать от атаки своих друзей, начала шипеть и дымить от лившего сплошной стеной дождя, заглушая все слова.

Армия королевства прибавлялась в численности, и луна высвечивала все новые корабли, что, как призраки, вдруг проступали на горизонте. Залив был спокоен, волны утихли. Палаис-иссе же терзал магический шторм, ветер сносил с ног. Анни невольно восхитилась силой вражеской магии. Ей и не снилось подобное умение. Такая мощь не снилась и Лильель, бывшей хранительнице водного храма Аливьен-иссе! Айвена же ее имела. Это вызвало в Анни волну зависти и одновременно желание проверить свои силы. Сразиться.

Однако капитан Вилен был тверд в своем решении, и Кестрель его поддержала. Армия империи спешно покидала берег залива, спеша укрыться за стенами цитадели. Паруса сменились черным полчищем солдат, которые застелили землю у стен Палаис-иссе, как диковинный жуткий снег.


========== Глава 10 Хитросплетение лжи ==========


16 число месяца Альдебарана,

Йонсу В. Ливэйг


Обеденный зал находился в отдельном здании дворца, окруженный дурманящим запахом цветущих садов, и выходил окнами на юг, в сторону бескрайних зеленых полей. Здание вздымалось над крепостной стеной на, по меньшей мере, тридцать этажей. Добрую половину из них занимали швеи, садовники, личная обслуга внутреннего Анлоса; верхние представляли собой кухни, и лишь самый верхний полностью отдали обеденному залу.

Окно в нем, как это было принято во дворцах лордов империи, представляло из себя сплошную стеклянную стену, вставленную в кованную раму с завитками из медных листьев и украшенное витиеватым рисунком вдоль края. Йонсу давно перестала удивляться бьющей в глаза чрезмерной роскоши: зал, как и все комнаты внутреннего Анлоса, горел от позолоты. В комнате царили приятные теплые тона: темный деревянный стол служанки застелили ажурной кружевной скатертью с золотым шитьем, тяжелые шоколадные шторы, ниспадавшие до пола широкими складками, подвязывали витые шнуры с шелковыми кистями, пол щекотал ноги коврами. На потолке горела привычная массивная люстра из хрусталя и изящно выполненных золотых подвесок. Картины на стенах отсутствовали, подобно тому, как отсутствовали в спальне императрицы, зато вдоль стены выстроились статуи прекрасных юношей и мифических животных, перемежаясь с высокими напольными вазами, в чашах которых благоухали живые цветы.

Солнце медленно заходило за горы, играя лучами по шоколаду и позолоте.

Весь день Йонсу находилась в странной смеси паники и эйфории. Незначительные детали убранства замка вызывали наваждения; она боялась сделать что-нибудь не так и лишиться возможности увидеть скрытые до того картины. Мару контролировала каждый шаг; Йонсу впервые в жизни позволяла кому-то управлять собой. Сердце стало мягким, точно воск под солнцем. Расчесывая волосы миледи — леди Астрею следовало называть именно так, — Йонсу ощущала, как дрожат руки. Один раз она осталась наедине с императрицей (Мару вышла в коридор, выполняя приказ), и эти двадцать минут прошли в абсолютном молчании, непонятных грезах, вызванных белокурыми волосами и очертаниями продолговатого, гармонично выточенного лица. Йонсу была в замешательстве. Она не понимала, что ей показывает сердце, но желала понять. Слишком долго Йонсу гадала, в такт чьих слов покачиваются васильки в ее снах — цена за знание казалась маленькой, тем более, что полуэльфийка любила ухаживать за другими людьми и не видела в этом греха.

За все время, что императрица отмокала в ванне, в комнате не прозвучало ни слова. Казалось, миледи была напрочь лишена необходимости проявлять какие-либо признаки жизни. Погрузив в воду безупречное стройное тело, не уступавшее в белизне снежным шапкам, леди Астрея не дышала, не двигалась. На ее лице не читалось ни одного отражения чувства. Ливэйг это пугало. А в глубинах стеклянных глаз она видела до боли знакомый туман. Они напоминали чьи-то другие, встреченные во снах, и от их вида сжималось что-то глубоко внутри. Но глаза были холодны. Серы. Не чета глазам во снах — те, в противоположность, поражали небесным звучанием. Так выглядит мир солнца и луны, когда тучи жмутся к горизонту.

Страх и эйфория достигли апогея, когда Йонсу заставили затягивать корсет на платье миледи. Затянуть сильнее, причинив боль, она боялась; леди Астрея сказала лишь одно предложение, которое вызвало новую волну паники:

— Прошлая старуха затягивала лучше.

Поспешно отодвинув Ливэйг, Мару ловко дернула за ленты и зашнуровала платье до конца. Принцесса двигалась на удивление легко. Создавалось впечатление, что ее ранение Йонсу просто привиделось, но нет: на поясе Мару предательски проступило темное пятно крови. Йонсу вновь испытала жалость.

Утренний туалет занял около трех часов. Леди Астрея, приняв ванну, уложила волосы в пышную прическу, которую мастерски создала Мару, оделась и изъявила желание сойти в обеденную по застекленному переходу, шедшему прямо из ее спальни. Даже прозрачный пол испугал Йонсу менее, чем молчаливый приказ госпожи, отданный жестом, застелить ее постель. Потратив на это около пяти минут и добившись безупречной гладкости покрывала, полуэльфийка побежала вслед за миледи.

Деревянный стол в трапезной уже покрылся яствами: посередине стоял большой серебряный поднос с только что снятой с вертела тушей. Пахло в зале восхитительно. Около туши кружились служанки, торопливо разрезая мясо на ровные куски. На подносах поменьше подали менее экзотические блюда, по крайней мере, Йонсу могла понять, из чего они сделаны: рыбные, мясные, из филе птицы. Стояли низкие посудины с морскими дарами, бесчисленные салаты и соусы в узконосых сосудах, поднос с тушей оленя под подливой, напоминавшей кровь, глубокая посуда с чем-то, напоминающим суп с мидиями. По краям паровали горячие блюда.

Вдоль двух сторон стола, у кресел с высокими спинками, были разложены девять приборов, состоявшие из четырех поставленных друг на друга тарелок размером от большей к меньшей. Девять.

Йонсу отчаянно покраснела, поняв, что сегодня увидит всю правящую верхушку империи. Леди Астрея села; Мару показала жестом своей нерадивой помощнице, что ее участие больше не нужно и что стоит отойти на шаг назад. Миледи окружили другие служанки, хлопоча о комфорте госпожи. Вкатили тележку, полную льда, в которой дребезжали стеклом пузатых бутылей напитки. В глубокую тарелку налили прозрачный бульон, на среднюю положили тонко нарезанные ломтики мяса птицы, на третью — гарнир из тушеных овощей, на самую маленькую же легли тонкие блинчики под вишневым джемом. Начинать трапезу леди Астрея не спешила и медленно тянула сквозь соломинку ярко-голубой напиток с мелко нарезанными фруктами, будто чего-то — кого-то? — ждала.

Первой в зал зашла леди Сёршу. Йонсу против воли ступила на шаг назад. Змеиные волосы Сёршу были стянуты в узел, подчеркивая монументальность челюсти. Поджарое тело леди утопало в черном бархатном платье с пышной юбкой. Поздоровавшись с императрицей, Правая рука села справа от нее и принялась отдавать приказы служанкам. Один из пажей, не обращая внимания на царивший вокруг шум, разливал по бокалам розовый ликер и игристое шампанское. В завершении в коктейль упала засахаренная ягода вишни. Сёршу, осушив бокал одним глотком, потребовала кофе.

В голове Йонсу проносились видения сцен с участием Правой руки, которым она была свидетелям. Бесчисленные казни на главной площади — ее заслуга, ее дело. Казни сменялись более странными видениями: перед взором Йонсу прокатились морские просторы и желтые пески неизвестной пустыни. Тело качнулось, готовясь проводить разум в очередной провал, но на плаву удержала мысль: «Если они узнают, что я припадочная, то…»

Утихомирив жар внутри, Йонсу устремила выжидающий взгляд на широкие деревянные двери. Прошла пара минут, и в них показался высокий бледноволосый мужчина в элегантном костюме — она обмерла. Это был Михаэль Аустен, и Ливэйг могла доказывать бесконечно, что ни один из художников, чьи картины украшали коридоры дворца, не справился с задачей передать красоту оригинала. Коротко скользнув по Йонсу пустыми темными глазами, правнук императрицы сел слева от миледи и принялся терпеливо ждать, когда служанки уложат ему на колени салфетку. Мрачность заливала его лицо. Мару не двинулась с места, продолжая стоять статуей слева от госпожи. «Она что, не будет садиться?» — недоуменно подумала Йонсу. От потока впечатлений она даже забыла, как сильно хочет на волю. На секунду Ливэйг показалось, что Михаэль улыбается, глядя на нее, но нет: холеное лицо кронпринца осталось бесстрастным.

Михаэль молча потягивал коктейль, глядя в окно, туда же, куда и его венценосная прабабушка. О чем он думал?

— Смотри в пол, как положено, — раздался тихий, но полный желчи приказ Мару. Губы кронпринца дрогнули в усмешке — Йонсу покраснела, поняв, что ее восхищение не осталось незамеченным.

Практически сразу в обеденной показалась обворожительная красавица-брюнетка в изумрудном платье — Селеста Ленрой. Напротив Селесты сел ее брат, Спэйси, в черном костюме, в петлице которого горел красный шелковый платок. Йонсу заметила, что Михаэль с плохо скрытым отвращением посмотрел на эльфийского наследника, скривил губы и вновь перевел взгляд на закат. На бледных волосах играли лучи заката. Если добавить в них нотку жемчуга… Йонсу закусила губу. Очередное воспоминание унес скрип двери.

Следом, сразу втроем, вошли те, кого Йонсу не знала. Первым прохромал к столу низкий толстый старик в рясе с длинной цепью, на конце которой покачивался странный металлический знак. Его лысина блестела в свете люстры. Вошедший напомнил Йонсу то ли жабу, то ли свинью, и она поспешила перевести взгляд на более симпатичных незнакомцев. Оба оказались молодыми парнями. Первый, вертлявый, с шапкой кудрявых каштаново-золотистых волос и до неестественного светлыми хитро прищуренными глазами, сел в конце стола и сразу же налег на напитки. Второй, более спокойный, явно имел среди предков южных пустынных кочевников. Его смуглая кожа по цвету ничем не отличалась от штор обеденной. Смоляные вихри чуть прикрывали синие глаза. Йонсу почему-то вспомнила о васильках и сразу же — о зиме. Север, север, мили сугробов и белый горизонт вдалеке.

Все вошедшие, устроившись за столом, молча пили поданные им напитки. Сзади стояла ровная вереница из слуг. Стало тихо. Остался лишь один незанятый стул.

— Где Кэтрин? — нарушив тишину, негромко произнесла императрица.

Мару наклонилась к госпоже.

— Кэтрин идет, миледи. Ее карета из Аливьен-иссе прибыла пару минут назад.

— Хорошо, — так же тихо сказала Астрея и взяла в руки сияющую ложку. Остальные последовали примеру госпожи.

Пользуясь тем, что ее никто не замечает, Йонсу начала разглядывать сидевших за столом людей. Наибольший интерес вызывал, разумеется, Михаэль Аустен. В лицо смотреть она боялась и потому смотрела на белоснежные манжеты рубашки, на блестящие металлические пуговицы, на его красный галстук, на обручальное кольцо с флюоритом, на выступающие вены на кистях рук… Слухи о Михаэле ходили двойственные. Некоторые говорили, что он истинный воин Света со всеми вытекающими благородными чертами, кто-то говорил, что характер правнука императрицы оставляет желать лучшего. Особо любопытные слухи ходили насчет ухода принца Валентайна, внука Михаэля. Все знали, что леди Мару изначально была замужем за Валентайном; говорили о драке, сопровождавшей уход последнего, об адюльтере его с леди Валеттой, ушедшей в тот же день, об адюльтере Мару с Михаэлем и множество других разных сплетен. Никто не знал, что являлось правдой, а что — вымыслом. Как бы то ни было, сейчас Мару и Михаэль считались показательно счастливой супружеской парой. У них была дочь — Сэрайз Аустен, в свою очередь считавшаяся самой богатой невестой империи. Через полгода девочке исполнялось двенадцать лет.

Сидевшие за столом неспешно поглощали приготовленное за день. Йонсу вдруг пришло в голову, что она совсем ничего не ела сегодня.

Михаэль к обеденным приборам не притронулся. Около него стоял лишь бокал.

— Миледи, — обратился он к Астрее, когда императрица опустошила свой, — посовещавшись с супругой, мы решили обратиться к вам за разрешением отправить принцессу Сэрайз на отдых к морю в сопровождении Спэйси Ленроя и Джейниса Селимейна.

Обращение, просьба прозвучали настолько официально и бездушно, что Йонсу сморщила нос. Разве так должны разговаривать прабабушка и правнук за обеденным столом? Спэйси Ленрой, озадачившись, перестал есть; его сестра засияла, будто на море отправляли ее.

— Это безопасно? — вопросила Астрея. — Не в нашем положении стоит разбрасываться наследниками.

— Я доверяю Селимейну, миледи.

— Я доверяю Спэйси, миледи, — вставила Мару.

У Йонсу сложилось впечатление, что супруги целенаправленно лгали.

— Как жаль, что я не верю обоим, — заметила императрица, презрев тот факт, что сидит со Спэйси Ленроем за одним столом. — Считаю, что вы торопите события. Когда я была молода, мужчина и женщина дружили годами, прежде чем решались на свидания.

Пальцы Михаэля начали снимать и надевать обручальное кольцо — едва ли хозяин отдавал себе в этом отчет.

— Не свидание, — отчеканил он мрачно. — Из соображений безопасности.

Императрица немного склонила голову в бок.

— Готовится война, я полагаю, — совершенно спокойно добавил Михаэль, будто сообщал о прошедшем дожде.

«Война». Сердце глухо стукнуло.

— Нет. Мы не обсуждали ее, — прозвучал странный ответ.

Открылись двери, и в зал вплыла высокая рыжеволосая женщина в белом платье. Внутри Йонсу пробежал холодок. Кэтрин Аустен. Взгляд буквально примерзал к ее лицу. Кожа Кэтрин была бледна, темные глаза с опасно поблескивающими белками под радужкой пугали. Подобно всем членам фамилии Аустен, женщина обладала той самой классической красотой, что смотрела на Йонсу со статуй весь день. Той самой красотой, что отравляла и приукрашивала одновременно жизнь во снах. Кем же был тот человек, почему он так похож на императрицу, ее наследника, их родственников…

— Здравствуй, Кэтрин, — леди Астрея впервые за день улыбнулась. Улыбка поразила — Йонсу едва удержалась на ногах, начав падать в воспоминание. Под небесными глазами ее сна прорезалась ехидная линия. — Садись, мы ждем тебя, — голос императрицы вернул к реальности.

Кэтрин, поклонившись, села рядом с Михаэлем. Кронпринц закинул ногу на ногу и откинулся на спинку стула, показывая, что встреча ему надоела, не успев толком начаться. Но даже в такой расслабленной позе он казался Йонсу сосредоточенным, собранным, с пудовым стержнем внутри, который не позволял согнуть спину — кронпринц империи Хайленд должен быть идеален даже за обеденным столом. Внешне, не внутренне. Йонсу считала его надменность омерзительной.

— Я не смогла связаться с майомингами, — вдруг отчеканила Сёршу. — Феи не доходят, мой человек не вернулся. Дани нет полгода. Требований тоже.

— Жрица храма выслала меморий на восток, — сказала Кэтрин, не меняясь в лице.

— Танойтиш не отвечает, — протянул Михаэль.

Йонсу поняла, что совершенно неожиданным образом попала на какое-то военное совещание. На нее никто не смотрел; всем не было до нее дела, только леди Селеста, отпивая из бокала, изредка изучающе смотрела на новую фрейлину.

Императрица спокойно наблюдала за закатом.

— Сегодня ночью мне нужна карета до Верберга, — произнесла она. — Мистер Броуди, не составите компанию? С города денег приходит меньше, чем следовало бы. Мару, ты поедешь со мной. Фей в том направлении не пускать. Михаэль, займись этим, следи за небом. В паре километров от замка начинается метель, встреть нашу гостью, может, она принесла новое сообщение от Майриора. Полагаю, что девочку можно отпустить в сопровождении. Лорд Вэйрон, позаботьтесь, чтобы мисс Селеста не отправляла никаких фей и не выходила из комнаты. Думаю, сегодня ей будет скучно, ведь ее любовник на ночном дежурстве.

Йонсу ничего не понимала. Леди Селеста покраснела, как рак, Мару чуть сжала кулаки, но более ничем не показала эмоций. Михаэль спокойно смотрел на свою венценосную родственницу. Старик в рясе уничтожал тушу, стоявшую в центре стола, отрезая от сочившихся жиром боков кусок за куском. Спэйси, делая вид, что ничего не слышит, ковырял вилкой в салате. Астрея тем временем продолжала:

— Полагаю, скоро прилетит фея из Каалем-сум. В городе явно что-то произошло, и мне интересно, что именно. Принести сообщение лично мне в руки. Сёршу, посети майомингов сама, если ситуация не изменится. Йонсу, дорогая, не стоит так дрожать, я чувствую. Это мешает.

Йонсу захотелось провалиться сквозь землю или, на худой конец, чтобы ее придавила потолочная плита. Щеки залила краска. На нее смотрели все: и Ленрои, и трое членов семьи Аустен, и неизвестные ей молодые мужчины, и толстый старик, оторвавшись от туши. Особенно плохо Йонсу стало от взгляда Михаэля: казалось, он смотрел на нее сквозь платье. Селеста что-то шепнула Спэйси и вновь принялась изучать новую фрейлину.

— Михаэль, уступи девушке место, — раздался неожиданный приказ.

Кронпринц с холодным бешенством уставился на венценосную родственницу. Едва ли ему когда-то приходилось уступать место.

— Прибереги взгляд для тех, кто посмел ранить твою супругу, — ровно произнесла Астрея, заставив всех присутствующих обратить внимание уже на Мару. Принцесса продолжила стоять ровно и показательно невозмутимо. — Не терплю запах крови.

Правнук, с грохотом отодвинув деревянный стул, встал. Михаэль оказался практически одного роста с Йонсу и гораздо шире в плечах. Он был сложен так же атлетично, как сотни статуй в замке. Опалив полуэльфийку взглядом темных очей, кронпринц проскользнул между ней и леди Астреей и встал около Мару. Йонсу упала на стул, после чего, сделав усилие, выпрямилась, вперив глаза в окно. Солнце практически скрылось за горами. Кажется, она поняла, почему Михаэля так притягивало окно — через отражение можно было наблюдать за всеми разом, не будучи замеченным.

Леди Селеста не находила себе места от ревности, безымянные парни переговаривались, Спэйси печально смотрел в стол. Леди Астрея выносила приговоры безучастно, все так же наблюдая за закатом.

— Прошу миледи просить меня, — произнесла Мару. — Не хотелось доставлять вам неудобства и волновать мужа. Я сейчас же уйду с вашего разрешения.

— Михаэль, это недопустимо — нападение на члена императорской фамилии в столице Хайленда, кем бы он ни был, — заметила правительница. — Немедленно займись.

Черты лица кронпринца казались высеченными изо льда, в них переливалась тихая ярость. «Какой надменный, — подумала Йонсу. — Они и Мару созданы друг для друга». Главная супружеская пара Хайленда, воссоединившись, заставляла замереть сердце от красоты. Холодные, благородные… За все время, что Йонсу смотрела на них, между Мару и Михаэлем не промелькнуло ни искры. Даже аморфный Спэйси Ленрой смотрел на принцессу с большей страстью. Уж не про Мару ли Аустен шла речь в парке? А жениться он должен был на малышке Сэрайз?

— С вашего разрешения я провожу супругу в наши покои, — голосом Михаэля можно было резать металл. Йонсу не знала, что его больше вывело из себя: освобожденный стул или ранение Мару.

— Нет, она дойдет сама, — сказала императрица. — Поднимись на крышу и встреть Бесплотного клинка. Наша гостья прибыла.

В окно билась метель.

— Миледи, — Михаэль подчеркнул обращение, — я не единственный в зале, кто способен принять гостью достойно. Прошу разрешения проводить супругу.

— Ты единственный, кому я доверяю в этом зале, — отчеканила императрица. — Не продолжай со мной спор и иди. Твоя жена — не маленькая девочка и уйдет сама, чтобы не портить мне настроение своей вонью. Мару, посети лекаря, прежде чем садиться в мою карету. Твоя дочь достаточно сообразительна, чтобы собрать вещи на завтра?

— Полагаю, что так, миледи, — крайне вежливо согласилась Мару. — Я исполню ваши приказы незамедлительно.

Михаэль резко направился в сторону выхода и исчез из обеденного зала, оставив лишь запах крепких духов. Мару, помедлив, выбрала противоположные двери. Спэйси с грустью крутил в бокале трубочку для коктейля. Двери за их спинами мягко захлопнулись.

— Итак, — произнесла императрица. — Йонсу Ливэйг. Я помню. Это тебе был отдан приказ вернуть принцессу Кэтрин Вилариас на ее законное место, верно?

— Да, миледи, — чуть слышно ответила полуэльфийка. Этот период жизни она помнила.

— Пока Рейниария искала ее, ты прохлаждалась на Гиперборее.

Йонсу смешалась, растерялась и, в конце концов, начала нервничать. Заметив, что задрожали руки, она спрятала их под стол. Сёршу в упор смотрела на нее, что не добавило радости. Десница империи точно знала о всех грехах Ливэйг.

— Впрочем, оказалось, что ты угадала, не так ли? Кэтрин скрывалась на Гиперборее. Вы нашли ее, — леди Астрея отпила из бокала. — А потом ты ушла, сорвав задание. Если бы не Кестрель Весса-Очария, что стало бы наследницей?

Йонсу не знала, что ответить. В голове проносились варианты, казавшиеся ей один нелепее другого, а выглядеть глупой не хотелось.

Как проклинала Ливэйг тот день, когда струсила перед войной и ушла, оставив родственницу правительницы прямо перед осадой планеты! Содеянное стоило ей половины воспоминаний детства.

Внезапный порыв ветра принес снег, ударивший в окно как стена. Стекло задребезжало в креплениях рамы. На мгновенье в зале стало чуть темнее. Астрея не пошевелилась, остальные отреагировали ей под стать. Только Спэйси чуть вздрогнул и сделал еще более страдальческое лицо.

— Мне нужно подняться. Марко, идешь со мной.

Императрица стянула с колен льняную салфетку, вышитую вензелями правящего дома, и, бросив ее на стол, встала. Ее платье пахло чем-то цветочным, напоминающим мяту. Спина Йонсу взмокла. Полуэльфийка никак не могла привыкнуть, что находится рядом с одной из владык Мосант. Только услышав, как хлопнула дверь за Астреей, новоявленная фрейлина выдохнула и опала на спинку стула. Благоговейный ужас, вызванный наплывом воспоминаний, ей внушала лишь правительница империи, с остальными ее ничто не связывало. Остальные страшили намного меньше, каждый в своей степени. О «заслугах» Сёршу и Кэтрин знали и в глуши материка — Йонсу же, проживая в столице, была прекрасно осведомлена о них, но бояться… Нет, бояться людей она не умела. Йонсу ничего не могла с собой поделать, но с уходом императрицы ей стало значительно легче. Собрание, на которое она так неожиданно попала, не менее неожиданно закончилось.

Первым, допив свой бокал, вышел безымянный толстый старик, затем, рявкнув что-то напоследок — Сёршу. Остальные уходить не спешили. Явно воодушевившись после ухода императрицы, ее Правой руки и старого казначея, Спэйси, Селеста, оставшийся неизвестный парень начали обсуждать планируемое путешествие Спэйси и принцессы Сэрайз. Вкатили новую тележку с напитками, со столов начали убирать первые и вторые блюда. На белоснежных тарелках появились свежие фрукты и засахаренные марципаны. Впрочем, о Йонсу не забыли: одна из служанок налила ей полную тарелку супа, принесла мраморного мяса и десерт. Есть не хотелось, потому Йонсу смогла запихнуть в себя лишь пару ложек первого, блинчик и, залпом выпив стакан воды, поспешила в сторону дверей под аккомпанемент из дикого хохота и сальных шуток. Йонсу захотелось исчезнуть из этого странного места, где все было ненастоящим, и она тоже, застрявшая в глупом платье и бесчисленных шпильках в волосах. Лошади казались ей искренней и свободнее людей, что ужинали в обеденной зале леди Астреи. И тем более самой миледи.

Не такой Йонсу представляла правительницу империи, совершенно не такой… Сердце Хайленда показало слишком мало картин прошлого. Наверное, стоило задержаться на пару дней, чтобы утихомирить тоску и жажду воспоминаний внутри. Тем более… Новые люди, новые впечатления, возможность повеселиться и поделиться радостью с другими. Здешняя молодежь явно знает толк в веселье.

Целых две причины остаться в замке.

Подумав, что надо бы узнать, где находится ее комната, Йонсу огляделась в поисках какой-нибудь служанки. Коридор оказался пуст. Не успела она пройти и пары шагов, как рядом оказалась мисс Ленрой. Придворная дама была ниже собеседницы ровно на голову.

— Новая фрейлина, да? Йонсу? Называй меня просто Сель.

Йонсу с некоторым удивлением уставилась на Ленрой. Подобная теплота казалась в столице чуждой.

— Тебе не показали комнату? — догадалась Селеста. — Давай отведу.

После такого любезного предложения помощи леди Ленрой вдруг резко начала нравиться Йонсу. Она была своего рода противоположностью Мару — открытой, не погрязшей в управлении замком. От выпитого Селесте стало весело, а щеки дамы раскраснелись. Короткие черные волосы мисс Ленрой обрамляли миловидное скуластое личико. Ливэйг невольно залюбовалась ей. Селеста была… живой.

— И как же тебя сюда занесло?

— Меня попросили, — сказала Йонсу.

— Попросили? — удивилась Ленрой, отхлебывая из очередного бокала. — Скорее потребовали. Просто так сюда никого не требуют. Ладно, расслабься, — заявила Селеста, потянув ее за руку к лестнице. — Тут весело. Не то что «за стеной». Эй, здесь есть кто-нибудь? — крикнула она в коридор. — Леди Астрея уезжает, можно повеселиться, — шепнула леди Ленрой, заговорчески ей подмигнув.

Йонсу диву давалась: она и представить не могла, что здешние придворные дамы ходят по старинным коридорам с бокалом в руке и запутываются в собственном подоле. Но «веселья», как ни грустно, Йонсу давно не хватало. Она забыла, когда последний раз проводила вечера с друзьями. Ей даже пришлось признаться себе, что совершенно не помнит, когда последний раз видела кого-то, напоминающего друга.

Откуда-то выскочила служанка в белом полотняном платье.

— Принеси чего покрепче в мою спальню, — приказала ей Селеста. — И закуску не забудь!

— Я не…

— Да брось! — отмахнулась Селеста. — Выпьешь, разговоримся, потом придет мой брат, потом Мишель… Весело будет! Иди! — прикрикнула она на служанку.

Йонсу двинулась вслед за сиявшей Селестой в сторону ее покоев. Бесконечная череда коридоров и переходов привела их к высоким дверям со вставками из белого золота по деревянному полотну. За ними оказалась большая уютная спальня в бежевых тонах с широкой кроватью под балдахином, глубокими креслами и двумя окнами, между которыми стоял круглый столик. На столике стояла странная черная коробка в проводах. Йонсу во все глаза уставилась на нее. В королевстве, по слухам, царил технический прогресс, а в Анлосе запрещалось даже пользоваться огнестрельным оружием. Техника и вовсе признавалась чем-то от лукавого.

Налив себе новый бокал, хозяйка комнаты села на кровать. Йонсу, чувствуя себя неудобно, осталась стоять.

— За стеной остался кто-нибудь? — хриплым голосом спросила Селеста, отпивая. Ливэйг помотала головой. У нее не то что за стеной — у нее не осталось никого в целом мире.

— Ну и хорошо. Скучать не будешь, — Селеста налила новый бокал и протянула ее Йонсу. Пришлось принять. — Пользуйся тем, что тебе повезло попасть сюда.

— Как?

— Ну, — придворная дама хихикнула, откинувшись спиной на покрывало, — я сплю с наследником империи. Мару когда-то начинала как я — скоро я ее сменю. Поверь, Ригель и Марко тоже неспроста едят с леди Астреей за одним столом.

Йонсу показалось, что она ослышалась. Подобная информация напрочь отказывалась укладывать в голове. Столь откровенный разговор был внезапен. Видимо, мисс Ленрой очень сильно перепила — либо же чрезвычайно открыта и непосредственна от природы.

— С наследником? — сумела выдавить Йонсу, садясь на кровать.

— О, да, — Селеста самодовольно улыбнулась. — Даже не знаю, что круче: знать, что он выбрал тебя, или быть с ним.

— Ты сказала, что Мару начинала как ты…

Селеста снисходительно улыбнулась.

— Ну это же все знают! Она была обыкновенной шлюхой в Аливьен-иссе и продавалась за гроши, а потом сделала что такое, — эльфийская дева выделила голосом это слово и кокетливо закатила глаза, — что принц Валентайн кучу лет терпел ее блядство с Михаэлем. Устроил ее фрейлиной. Пока играл в войнушку на границах, Мару время не теряла. Смотри, кто она теперь. Достаточно было пару сотен раз раздвинуть ноги. У врагов тоже нужно учиться.

Йонсу в жизни не слышала ничего грязнее и теперь не знала, о ком думать хуже: Селесте, Мару или Михаэле.

— Он тоже хорош, — продолжила малоприятную тему Сель. — По-моему, он в этом замке только с Сёршу не переспал — страшная, как гиена! Мужчины… Им лишь бы одно.

Хлопнула дверь. Это оказался Спэйси. Костюм он уже сменил на более простой и, держась за голову, сел на ближайший диван.

— Что, братец, похмелье мучает? — со смешком подколола Селеста. — А мы тут про тебе подобных говорили. Все еще рукоблудишь на портрет Мару? — она, издеваясь, пару раз показала странный жест у паха. — Она скорее тебе подсвечник в задницу запихнет, чем сама даст. Хотя ты бы все равно не знал, что с ней делать, если бы дала. И почему мой брат такой идиот?

Только сейчас Йонсу сообразила, что маска тоски красовалась на лице Спэйси отнюдь не по причине фатальной грусти. У парня дико болела голова. Сообразила она и другое: пахло от обитателей замка не духами. Йонсу с сомнением посмотрела на бокал, что держала в руке. Почему бы не попробовать? Йонсу осторожно хлебнула бархатистый коричневатый напиток и сразу же закашляла. Жидкость жгла и горчила.

— Залпом пей, — подсказала вездесущая Селеста, залихватски осушая очередной бокал. — Привыкнешь. Спэйси, Астрея точно уезжает?

— Нас когда-нибудь останавливало ее присутствие? — выдал зашедший кудрявый парень, бросая в Селесту прозрачный небольшой пакет с чем-то легким, растительным по структуре.

— Риг, я не буду колоть эту бурду, — заявила мисс Ленрой и скинула пакет на пол. — Не хочу попасться Астрее или Сёршу.

— Сель, серьезно, ты думаешь, что они ничего не знают? После того, как мы сожгли старую спальню Марко?

— Он сам ее сжег, — отрезала Селеста, но больше спорить не стала.

Как оказалось, кудрявого звали Ригель. Ригель происходил из семьи правителя Мёрланда. Насколько знала Йонсу, у правителей пограничного архипелага всегда были проблемы с Анлосом. В том числе из-за черного рынка.

— Новенькая будет? — Ригель кивнул в сторону Ливэйг. Йонсу выпучила глаза.

— Нет!

— Вы все тут просто трусы, — заявил Ригель и, подобрав пакет, сел в самый дальний угол. Селеста швырнула в него подушкой.

— Братец, прекрати страдать над Мару! Что ей эта царапина на боку! Она и так вся продырявенная!

Йонсу поморщилась от последнего слова. Абсолютное косноязычие.

— Ты бы потерялся в ее бездонных недрах, — добавила Селеста. Скорее всего, она безумно завидовала хайлендской принцессе и говорила гадости только потому, что женат Михаэль был все же на Мару.

— Сказали, что выезжаем завтра, — убитым голосом, наконец, сообщил Спэйси. — Я лучше бы поспал дома.

— Дурак, — сказала ему сестра. — Все на свете хотят вашей свадьбы, кроме тебя! Она богатая и симпатичная, что тебе еще надо?

— Воспитание, — пробурчал Спэйси вполголоса.

— Ха! Кому оно нужно?

В комнате появился новый персонаж. Методом исключения Йонсу вычислила, что это лорд Вэйрон.

— О-о-о, что там было сейчас! — выкрикнул он прямо с порога. — Бесплотный клинок напал на Михаэля. Астрея запустила ее под небеса.

— Да ты мастер рассказывать, — фыркнула Селеста. — Она уехала?

— Да. И Мару тоже.

— Сёршу?

— Да что тебе эта Сёршу? — крикнул Ригель из угла. Йонсу автоматически хлебнула напиток из бокала. Он казался на удивление приятным.

— Да, Сель, что она нам сделает? — раздался несчастный голос Спэйси. — Михаэль скорее ее заставит уйти, чем нас.

— Да что Михаэль? — Марко Вэйрон развязно упал между Йонсу и Селестой на кровать. Ливэйг сжалась на своей половине; лорд же повернулся к ней спиной, словно не замечая. — Бери выше. Астрея.

— Опять хочешь начать свою сказку про ночь, проведенную с этим бревном?

— Давайте лучше про что-нибудь другое! — сменила тему Селеста. — Что тебе папа рассказал про вчерашнее, Спэйси?

Эльфийский наследник, как куль, лежал на диванчике. Йонсу с удивлением обнаружила, что допила бокал. Впрочем, Селеста мигом исправила это упущение. Жидкость горчила, но в голове появился легкий туман. Было приятно сидеть так, прислонившись к спинке кровати, смотреть, как рука лорда Вэйрона незаметно поглаживает округлое бедро Селесты, и слушать то, что она никогда бы не услышала, как говорила Ленрой, «за стеной». Происходящее освобождало скрытые за завесой воспоминания. Когда-то у Йонсу были друзья. Когда-то она была не одна.

— Ну… Опять Тринадцатая звезда…

— Кто? — неожиданно даже для себя спросила Йонсу.

— Террористическая религиозная группировка, — ответил Ригель из угла. По комнате бродила странная смесь запахов: алкоголя, цветов, листвы и моря.

— Фанатики, — перевела Селеста.

— Обычным про них не говорят, — сказал лорд Вэйрон, целуя эльфийку в ушко. — Зачем беспокойства? Они грабят торговые пути, пытаются разрушить храмы, города. Верят в какую-то Тринадцатую звезду. Идиоты. Кто верит в эти звезды?

— Я пробыл в храме семь лет, — заявил Ригель, — и могу заверить — никто.

— Мы сюда пришли политику обсуждать или веселиться? — раздраженно произнесла Селеста Ленрой.

Ее слова послужили командой к шумным действиям, и наступил хаос. В уши Йонсу, оглушая, ударила волна музыки, в открывшиеся двери хлынули люди, человек двадцать: танцовщицы, танцоры, официантки, пажи… Живое море тел двигалось, шумело и перетекало с места на место. Опустошив второй бокал, Ливэйг с удивлением обнаружила, что у нее кружится голова. Лица смешались; музыка утихла, словно накрытая толстым пологом. Йонсу блуждала взглядом по окружающему пространству, с интересом разглядывая спальню, которая сейчас больше напоминала танцпол. Спэйси затянуло в гущу девушек; Ригель погряз в пряно пахнущем дыму. Слева от нее началась какая-то возня между Селестой и лордом Вэйроном: Йонсу даже не сообразила, что они делают. Кто-то любезно раз за разом подливал ей в бокал туманящий сознание напиток.

Голова у Йонсу окончательно пошла кругом. Бокал она усилием воли смогла поставить на прикроватную тумбочку и, подобно леди Селесте, чье платье уже загадочным образом успело расстаться с хозяйкой, расслабленно откинулась на кровать. Потолок плыл. Ливэйг чудилось, что ее крутит на какой-то адской карусели. Стоило закрыть глаза, как карусель начинала новый сумасшедший оборот, стоило открыть — мир возвращался на место и медленно покачивался, как на волнах. Йонсу даже опустила ногу на пол — вдруг кровать и в правду понесло по водам реки? Тупо уставившись в вездесущую хрустальную люстру, горевшую на потолке, Ливэйг ни о чем не думала. Любая мысль разбивалась о стену алкоголя, гасившего способности рассуждать здраво. Любое ощущение, кроме ощущения тошноты — тоже. Слева что-то происходило, слышались звуки шумной возни и сопения, но Йонсу даже не стала поворачивать голову, чтобы полюбопытствовать — ее это не интересовало.

Хотелось спать.

Последним событием, отпечатавшимся в памяти, стал скрип двери.


========== Глава 11 Бледный принц ==========


16 число месяца Альдебарана,

кронпринц Михаэль Пауль Джулиан Аустен


Эльтаис Аустен. Основатель Хайленда, человек, чьей магией отстроен северный замок, завоеваны земли от западного побережья до восточных гор. Убийца, заставивший коренные народы долины Сёльвы зарыться в земли, отправиться в пустыни и продать свободу Королю. Похоронен в морской пучине. Никем не забыт. Тени его поступков очерняют силу империи даже сейчас. Михаэль — его внук, но о том напоминают только острые скулы и вены цвета серебра.

Нёрлэй Аустен. Отец. Тот, чья рука едва не размозжила череп будущей супруги о лед, тот, из-за кого мать Михаэля осталась психически больной. Прародитель всех городов долины, завоеватель Аланды, Мёрланда, человек, поставивший на колени Верберг… Похоронен в морской пучине. Никем не забыт. Нёрлэй Аустен пролил слишком много крови, чтобы уйти без осуждений.

И он — тоже.

Михаэль опаздывал, обед начинался через десять-пятнадцать минут, но кронпринца это мало волновало. Астрея простит единственного наследника, чье серебро испорчено столь мало. Например, Китти Вилариас, родственницу в одиннадцатом поколении, правительница считала наследницей только формально. Теперь Китти лишилась и этого звания: после отказа своенравной девицы выходить замуж Астрея сослала родственницу в храм — подальше от Кестрель. Кэтрин Аустен не сможет родить из-за собственной силы. Сэрайз слишком молода. Да, пока Михаэль — единственный наследник. С него сдувались пылинки и из него же выбивалась непокорность — одновременно. Если бы Астрея понимала людей чуть более, то обманчивая молчаливость Михаэля раскрылась бы давно.

Он коснулся выключателя и вышел из ванной комнаты, по пути вытираясь полотенцем. Апартаменты пустовали — собственно, как обычно. Забежавшая на минуту служанка осмелилась положить лишь свежевыстиранный и выглаженный костюм. Михаэль оценивающе скользнул взглядом по нему. По какой-то причине сегодня принесли черный, хотя принц предпочитал серые, белые и изредка синие. Этот костюм, однако, был хорош. Золотые начищенные пуговицы сияли, как маленькие солнца.

В дверь постучали. Михаэль бросил изучать пуговицы. Кажется, золото вербергское…

— Да?

Заглянувшая служанка мгновенно залилась румянцем при его виде. Михаэль выжидающе поднял бровь. Обычная девчонка с обвязанными вокруг головы рыжими косами и миленьким личиком. Некрасивых в замок не берут — зачем огорчать правительницу? И кронпринца, падкого на прелестных женщин. Смешно, ведь многие не понимают: независимый характер соблазняет сильнее, его приятно сломать. Обольстительные фигурки входят в набор для одной ночи. И когда позади тысячи и тысячи ночей…

— Пришла еще одна фея из Каалем-сум… и… вам пришла фея из Верберга… принц.

— Хорошо, — ответил тот с прохладой. Глупая фея должна была подлететь к окну спальни, а вместо этого заявилась в общее селение. Теперь весь замок знает, что Михаэлю Аустену пришло письмо от Эрродана Ленроя. Слухи распространяются быстро, часто не успеваешь их пресекать. Приходится казнить без долгих расследований. Такова современная империя, которую он построил сам. Империя — отражение характера хайлендского кронпринца, империя — отражение настроений всего мира. Расколотая, холодная, жестокая и, как ни прискорбно, бездушная. В ней не осталось места прошлой детской наивности, безоговорочной любви к создателю и молчанию.

Михаэль взял в руки сложенную вчетверо бумажку, перевязанную почтовой алой лентой. Да, педантично-четкий почерк Ленроя-старшего сложно не узнать. Особенно аккуратно он писал цифры.

Отвернувшись от служанки, продолжавшей смирно стоять в дверном проеме, кронпринц прошагал к окну.

Ленрой, извиняясь через строчку, писал, что полную мобилизацию провести не удалось. Десница непривычно пристально наблюдала за городом через шпионов. Наблюдала и Мару. Получилось только оптимизировать производство оружия и защиты, предупредить командиров. Кроме того, леди Сёршу потребовала доклад о бюджете, особенно просила уделить внимание налогам и военной сфере. Было бы опасно продолжать мобилизацию, писал Эрродан, снова извиняясь.

Михаэля захлестнула волна подозрения. Если Ленрой так открыто рассказывает о действиях Сёршу, почему бы Эрродану не делать то же самое о действиях самого Михаэля? Тем более, из головы не выходил маленький заговор Мару и эльфийского владыки за его спиной. Тьма дери, почему они вдруг решили, что могут распоряжаться судьбой его дочери?

— Передать императрице лично в руки, — негромко произнес кронпринц, вытаскивая из ящика стола писчую бумагу и перьевую ручку. — Не говори вслух, от кого оно, я подпишу. Как можно скорее передай, — чиркнув пару слов об эльфийском городе и неуплате налогов, он сложил бумагу. — Постарайся не встречать леди Мару. Поняла?

Девушка послушно приняла в руки записку.

— Завтра в три.

Служанка подняла глаза на него, стоящего буквально в паре сантиметров. Михаэль не удосужился даже закутаться в полотенце. Он не находил причин для стеснения. Глупо и странно считать себя небезупречным, находясь в родственных связях с богами. Единственный изъян нынешнего кронпринца империи, как и всех предыдущих, заключался в характере.

— Простите…

— Приходишь сюда завтра в три, — повторил он. — Уходи.

Апартаменты снова опустели, освободив голову от ненужных мыслей.

«Шестьдесят шесть миллионов из Верберга, — принялся считать Михаэль. — Около восьмидесяти из Аливьен-иссе и окрестностей. На Каалем-сум можно не рассчитывать. Я спасу от жизни сто сорок шесть миллионов смертных… и себя». А стрелка часов, между тем, уже касалась времени обеда в зале леди Астреи. «Мару прочтет мысли этой дуры обязательно, — думал кронпринц, спешно расчесывая волосы, которые уже успели высохнуть от невыносимой жары столицы. — А дура будет думать только о завтрашней встрече. Про письмо даже не вспомнит, пока не увидит Астрею. Все получится».

Да, все обязано получиться. Осталась лишь пара штрихов. Для правдоподобия можно даже обмолвиться о возможной войне — Астрея все равно не воспримет слова всерьез, и тем неприятнее для нее будет первая битва.

Белая рубашка приятно холодила тело. Пиджак он застегнул на одну пуговицу из двух — как положено по этикету. Ловко завязав любимый красный галстук на шее, Михаэль вышел из спальни и направился наверх, к обеденной зале.

Рассуждай объективно. Не давай эмоциям принимать неверных решений. Он прожил слишком много и знал, что большинство вещей на свете не имеет смысла. Все имеет конец, разница лишь в том, когда и при каких обстоятельствах он придет. И Михаэль с содроганием понимал, что заслужит на похоронах скорее овации, чем искренние слезы, а вырубленный мечами общественный строй развеется по ветру, не успеют опустить гроб. Он не мог этого допустить. И, говоря искренне, второе занимало сильнее первого.

Ароматы блюд и духов ударили в лицо вместе с какофонией чужих мыслей. Слишком большое количество разумных существ в зале не позволяло отделять нужные суждения от общего фона. Около стола сновали юноши и девушки с подносами, полными изысканно-вычурных тарелок: глубоких, закусочных, десертных, удлиненных для рыбы, салатниц, розеток и креманок… Вазы, соусницы… Михаэль окинул взглядом собравшихся (слуги его не интересовали). Астрея неспешно пила приготовленный напиток, выпрямив спину так, будто та не гнулась совсем. При виде Михаэля она чуть кивнула головой в знак приветствия — только он удостаивался этой чести. Сёршу пила кофе. Она даже не взглянула на зашедшего — их отношения испортились давно, еще в те времена, когда в столице обитала дочь Сёршу, за которой Михаэль из вредности ухаживал, хотя ничего красивого девушка собой не представляла. Рядом с Астреей стояла Мару, непривычно нервная и зажатая. И, наконец, за стулом правительницы пряталась Йонсу в темно-зеленом платье, очень похожем на то, которое было на полуэльфийке в день их первой встречи. Роскошные волосы Ливэйг Мару, зная о слабостях мужа, приказала стянуть в косу. Настоящая Йонсу никогда бы не позволила сделать подобного… Полная свобода — вот ее кредо. Погасив улыбку, Михаэль сел за стол слева от Астреи. Теперь он не мог наблюдать за Ливэйг, но знал, что та смотрит на него. Впрочем, не только она. Мару сверлила мужа взглядом; около тарелки Астреи Михаэль заметил записку, уже открытую и прочтенную. Наказание за невыполненное Эрроданом задание не заставит себя ждать, а Сёршу в очередной раз останется с носом. Их малопонятное другим противостояние никогда не заставляло скучать.

— Смотри в пол, как положено, — услышал Михаэль голос Мару и с трудом сдержал улыбку.

Вслед за принцем в зале появилась Селеста, после — Спэйси Ленрой. Ментальная связь с женой мгновенно раскалилась добела. Михаэль буквально физически ощущал недовольство Мару появлением Селесты. Сам он испытывал непреодолимое желание ударить Спэйси. Помимо неприкрытого флирта с Мару, возможных отношений с дочерью Михаэля раздражал факт того, что в петлице черного костюма Ленроя-младшего алел платок.

В зал ввалился мистер Броуди — древний, как сам Каалем-сум, казначей империи. Старость настолько подкосила Броуди, что бедные адепты исцеления не знали, как еще «оживить» застывающую кровь. Михаэль даже не помнил, откуда казначей родом. Конечно, Броуди хорошо выполнял свою работу, но как личность не привлекал нисколько. Они были слишком разными. Например, Михаэль не боготворил деньги и не стучал правительнице на всех обитателей замка. Казнить бы его, да кто, кроме Броуди, будет с такой любовью копаться в счетах?

Вэйрон Марко — очередной выходец из пустынь наравне с Сёршу. Вот только, в отличие от последней, парня красотой не обделили. Иногда Михаэлю казалось, что Марко — потомок или перерождение его сына Вердэйна, посещавшего пустыни много лет назад. Те же вороные волнистые волосы, те же синие глаза и устремленный вперед профиль. Михаэль невольно относился к парню с несвойственной себе теплотой. А слухи о любовной связи Марко и Астреи наследника империи только забавляли. Астрее никто и никогда не был нужен…

Другое дело — Ригель. Принц Мёрланда выводил Михаэля из себя одним видом. Ригель жил в Анлосе на тех же основаниях, что и Ленрои — в качестве заложников, гаранта послушания провинций. Возможно, Ригель это понимал: не проходило ни дня, чтобы он не испытывал терпение обитателей замка. Особенно буйствовала по поводу присутствия Ригеля Сёршу: бывший Клинок Короля прекрасно знал об отношениях Мёрланда, находящегося на самой границе, и королевства. Раздражалась при его виде даже дипломатичная и сдержанная Мару.

Отношения с Мёрландом всегда были тяжелы и противоречивы… Михаэль с некоторым интересом взглянул на оставшийся стул. Где же главный палач Анлоса — Кэтрин Аустен? Неужели проклятие совсем разъело ее сердце?

— Где Кэтрин? — спросила Астрея, озвучив его первый вопрос. Мару наклонилась к правительнице. Это, как показалось Михаэлю, далось ей с некоторым трудом. Он насторожился. Утром все было нормально.

— Скоро будет, миледи. Ее карета из Аливьен-иссе прибыла пару минут назад.

— Хорошо, — так же тихо сказала Астрея и принялась за трапезу.

«Аливьен-иссе? — Михаэль чуть нахмурился. — Какая нелегкая понесла туда Кэтрин? Я думал, недоразумение с Оскаром забыто…» «Она подозревает его в предательстве», — раздался в голове голос Мару. Михаэль взял в руки первую попавшуюся рюмку. Да, в последние года Аливьен-иссе наглел и становился вторым центром — но предательство?.. Странное предположение. Неужели Астрея начала чувствовать, что ее водят за нос? Знала бы она, что занимается этим ее собственный правнук, любимый и единственный… А Оскар, как и Саманта, слишком любит его, чтобы отказывать, и слишком любит власть, чтобы отказываться от подобных предложений. Когда империя развалится, все достанется им, потомкам первых людей. Михаэль же… Он, наконец, отдохнет и освободит от ответственности Сэрайз.

Собравшиеся начали невозмутимо есть. Михаэль не был голоден и потому взял в руки бокал с красны вином. Даже алкоголь и прочий дурман не помогал забыться и победить дамоклов меч мыслей. Эффект опьянения был слишком короток. Михаэль предпочел бы не помнить: события прошлого висели мертвым ненужным грузом. Иногда кронпринц жалел, что отказался от исцеления крови вслед за Аделайн. Наверное, стоило бы посещать храмы хоть иногда.

Только закончив с красным вином, принц понял, что Селеста Ленрой выжидающе смотрит на него. Взмах черной брови, легкое движение головой, семь постукиваний ноготками по бокалу — Михаэль понял, что встреча назначена на семь вечера. Он чуть кивнул в знак согласия. Селеста из кожи вон лезла, чтобы сменить Мару на посту левой руки Короны, делала все. Интересно, до каких унижений согласится дойти смертный, чтобы стать ближе к власти?

«Играй, но не заигрывайся», — раздался голос жены в голове. На ней было прекрасное голубое платье. Мару — достойная партия кронпринца империи. Зачем менять давнюю подругу души на глупую красивую куклу для тела? Почему она этого упорно не понимала и душила ненужными подозрениями?

«О чем ты?»

«Ты обещал».

Разумеется, обещал. Он не разбрасывался обещаниями и выполнял их. Михаэль знал, что жизнь Мару целиком зависит от него. Умрет он — умрет она. Астрея выгонит Мару из столицы быстрее, чем вдова успеет сказать слово, а голод вампира добьет через пару месяцев. Чтобы выжить, Мару придется или убивать по паре человек в день, или уйти на крайний север, к хрустальным девам. Следом умрет Сэрайз — от отсутствия пищи или чужих рук. Никому не нужен вампир на троне. Вампиры в целом никому не нужны…

«Одна из многих», — мысленно ответил Михаэль.

Мару завела глаза под потолок. Однако его супруга была не в том положении, чтобы указывать на измены. Не ей, в прошлом обычной любовнице, напоминать о верности. Михаэль вспомнил, пользуясь блоком, что когда-то связался с этой женщиной, чтобы унизить собственного внука, а что теперь? Он не знал никого в целом мире, кто был бы ближе по убеждениями и мировоззрению. Такое сочетание рассудка и женского пола — редкость.

«Мы должны сказать Астрее, что хотим отправить Сэрайз на юг, — напомнила Мару. — Астрея может быть против. Нам не нужны проблемы, не забыл? Если всегда быть послушными, то мелкие прегрешения останутся незамеченными. Ты учил меня этому».

Михаэль через блок подумал, что хороводы на цыпочках вокруг спятившей бабки его невыносимо достали. Астрея презирала всех, даже его, а Мару доставалась порция отборной ненависти, ведь она была фрейлиной. Мару определенно стоит молчать.

«Я переговорю с ней».

Михаэль кинул взгляд на императрицу. Астрея медленно допивала коктейль.

— Миледи, — обратился он к ней, когда бокал оказался опустошен, — посовещавшись с супругой, мы решили обратиться к вам за разрешением отправить принцессу Сэрайз на отдых к морю в сопровождении Спэйси Ленроя и Джейниса Селимейна.

Иногда приходилось идти на компромиссы.

— Это безопасно? — вопросила Астрея. — Не в нашем положении стоит разбрасываться наследниками.

— Я доверяю Селимейну, миледи.

— Я доверяю Спэйси, миледи, — вставила Мару.

— Как жаль, что я не верю обоим, — заметила императрица. — Считаю, что вы торопите события. Когда я была молода, мужчина и женщина дружили годами, прежде чем решались на свидания.

Михаэль остолбенел. Как она может говорить такое, она, сообщившая ему и Аделайн, незнакомых друг с другом, о свадьбе за три дня до события? Мару кинула на него косой взгляд: видимо, недоумение оказалось заметным. Громогласное признание Ленроя к ней вызвало бы меньшее удивление.

— Не свидание, — отчеканил Михаэль. — Из соображений безопасности.

Императрица немного склонила голову в бок.

— Готовится война, я полагаю, — решил добавить он. Нужно же как-то объяснить причину внезапного отъезда дочери для других? Михаэль бы не вынес, если бы окружение поняло, что он проиграл в битве характеров собственной жене.

— Нет. Мы не обсуждали ее, — прозвучал ответ, и Михаэлю ничего не оставалось, кроме как мысленно признать: вера Астреи в несокрушимость союза империи и королевства непоколебима.

В этот момент открылась дверь в обеденную залу.

В проеме показалась Кэтрин Аустен. Рыжие волосы спускались к груди, как ручейки крови на снегу белого платья, пухлые строгие губы, как всегда, были крепко сжаты. Кэтрин напоминала одну из многочисленных мраморных статуй. Ее мать по воле правительницы империи вышла замуж за одного из родственников короны. Дочь родилась поразительно красивой — и бесплодной. Смешение крови сыграло свою злую роль, а сила звезды, дарованная Кэтрин, окончательно поставила крест на дальнейшем потомстве. Михаэль, впрочем, не мог представить мужчину, которому бы хватило храбрости ухаживать за ней. Сам бы он не отважился, в чем честно признавался.

— Здравствуй, Кэтрин, — произнесла Астрея. — Садись, мы ждем тебя.

Та послушно села на свободный стул, оказавшись рядом с Михаэлем. Он откинулся на спинку стула и закинул ногу на ногу, чтобы не касаться Кэтрин.

«Астрея дала согласие или нет?» — озадаченно обратилась к нему Мару. Михаэль не имел понятия. Наверное, стоило подождать, пока решение протиснется по извилинам спятившей бабки. Тем более, что началось то, ради чего они все, собственно, собрались.

— Я не смогла связаться с майомингами, — начала доклад Сёршу. — Феи не доходят, мой человек не вернулся. Дани нет полгода. Требований тоже.

Майоминги. Неизменно черное пятно на карте. Ненавидевшие солнце скелеты окончательно обозлились на империю, когда наследник Диких островов украл призрачный огонь. Михаэль прекрасно знал, что сейчас майоминги находятся под протекцией королевства. «То есть они единственные, кто останется цел после войны», — перефразировал он. Конечно, существовала вероятность, что взбешенная императрица разрушит Браас до основания, но об этом Михаэль старался не думать. Для него Браас оставался наиболее безопасным местом Хайленда.

— Жрица храма выслала меморий на восток, — ска­зала Кэт­рин глухо.

Еще интересней. С каких это пор мемории храмов что-то решают? Армией и в том числе мемориями командуют Михаэль и Сёршу. Он прекрасно видел, как побагровела от ярости десница, сидя на другом конце стола. Наверное, им стоило поговорить об этом.

— Танойтиш не отвечает, — лениво соврал Михаэль. Наверху лежали два письма из Каалем-сум, о которых он предпочел забыть. Зачем кому-то знать о похищенных кораблях? Будто они могли их вернуть.

«Война?»

«Определенно».

Астрея молчала, смотря на закат. Михаэль невольно тоже начал смотреть в окно. В столице, окруженной горами, всегда темнело рано, и роскошная обеденная зала тонула в голубовато-лиловых лучах. Уходившее за заснеженные горы солнце поражало непривычно ярким цветом. «Холод, — подумал Михаэль. — Приближается зима». И от этой мысли стало тепло на душе. Он угадал план Синааны и переиграл Короля. Зима всегда приносит войну. Михаэль самодовольно улыбнулся.

«Не радуйся, — посоветовала Мару. — Все неприятности еще впереди».

— Сегодня ночью мне нужна карета до Верберга, — произнесла Астрея. — Мистер Броуди, не составите компанию? С города денег приходит меньше, чем следовало бы. Мару, ты поедешь со мной. Фей в том направлении не пускать. Михаэль, займись этим, следи за небом. В паре километров от замка начинается метель, встреть нашу гостью, может, она принесла новое сообщение от Майриора. Полагаю, что девочку можно отпустить в сопровождении. Лорд Вэйрон, позаботьтесь, чтобы мисс Селеста не отправляла никаких фей и не выходила из комнаты. Думаю, сегодня ей будет скучно, ведь ее любовник на ночном дежурстве.

Михаэль едва не засмеялся. Кажется, Астрея ослепла окончательно. Только дурак бы не заметил, что вторым любовником Селесты является сам Марко. Скучно ей точно не будет, а отсутствие Астреи, Мару и Броуди обеспечит веселье всему замку. Сёршу всегда ложится с заходом солнца и спит так крепко, что ее разбудит только обстрел столицы. Сёршу ничего не скажет. Он молча, сдерживая смех, смотрел на правительницу, а между тем головы остальных едва не разрывались от эмоций: канал с Мару снова раскалился добела, она строго смотрела на мужа; Селеста покраснела, запаниковала и налила себе еще один бокал; Спэйси загрустил; Ригель явно начал представлять сегодняшний вечер и недвусмысленно пялился на Йонсу. Йонсу… Та явно ничего не понимала. Сами мысли Михаэль прочесть не мог. Даже после стирания памяти Ливэйг не утратила открытых в прошлом способностей. Осознавала ли она их — то вопрос.

— Полагаю, скоро прилетит фея из Каалем-сум. В городе явно что-то произошло, и мне интересно, что именно. Принести сообщение лично мне в руки. Сёршу, посети майомингов сама, если ситуация не изменится. Йонсу, дорогая, не стоит так дрожать, я чувствую. Это мешает.

Весь стол разом поднял взгляды к Ливэйг, и Михаэль присоединился к остальным. Мило порозовевшая полуэльфийка не знала, как скрыться от повышенного внимания. Настоящая Йонсу скорее бы гордо выпрямилась и начала разглядывать всех в ответ. Сейчас она разглядывала только пол. Нынешняя Йонсу совершенно не могла дать отпор. Это ли не шанс? Михаэль до сих пор помнил прозвучавший во время их первой встречи отказ. Принц империи всегда получает то, что хочет, даже если прошло около десяти тысяч лет.

«Не вздумай», — донеслась до принца мысль жены, что окончательно определило его решение.

— Михаэль, уступи девушке место.

Иногда Астрея обращалась с ним как собакой или надоедливым ребенком, а Ливэйг даже в беспамятстве ухитрялась бить по гордости. С какой стати кронпринц империи должен уступать место обычной дочери торгаша? Злость впила острые коготки в Михаэля, и он, не в силах сдержаться, в бешенстве посмотрел на императрицу. Знал, что ей все равно. Она не поймет человеческих эмоций.

— Прибереги взгляд для тех, кто посмел ранить твою супругу, — все же произнесла Астрея. — Не терплю запах крови.

Ранение? Кровь? Михаэль, с грохотом отодвинув стул, встал. Он проскользнул между Йонсу и Астреей, на секунду задержав взгляд на эльфийке. Та вновь порозовела, но Михаэлю было не до любовных побед. Он пытался мысленно связаться с Мару, но та закрыла сознание, оставляя в неизвестности. Михаэль почувствовал, что начинает выходить из себя. Неизвестность раздражала его.

— Прошу миледи просить меня, — будто назло ему произнесла Мару. — Не хотелось доставлять вам неудобства и волновать мужа. Я сейчас же уйду с вашего разрешения.

— Михаэль, это недопустимо — нападение на члена императорской фамилии в столице Хайленда, кем бы он ни был, — заметила правительница. — Немедленно займись.

Заняться чем? Почему Мару молчит? «Не хотелось волновать»! А заняться поиском мерзавцев Михаэль мог бы и без одобрения императрицы, оно ему не нужно.

— С вашего разрешения я провожу супругу в наши покои, — сказал Михаэль сквозь зубы.

— Нет, она дойдет сама, — сказала императрица. — Поднимись на крышу и встреть Бесплотного клинка. Наша гостья прибыла.

Какое ему дело до Бесплотного клинка? Пусть хоть камнем падет в бездну, Михаэлю нужно было знать, кто посмел поднять руку на его жену. Поднять руку на нее — все равно что плюнуть на эполеты. Полнейшее неуважение.

— Миледи, — вновь обратился он, чувствуя, что кровь медленно, но верно, начинает закипать, — я не единственный в зале, кто способен принять гостью достойно. Прошу разрешения проводить супругу.

Как унизительно происходящее. Почему он должен ждать одобрения старой, выжившей из ума вешалки?

— Ты единственный, кому я доверяю в этом зале, — ответила Астрея. — Не продолжай со мной спор и иди. Твоя жена — не маленькая девочка и уйдет сама, чтобы не портить мне настроение своей вонью. Мару, посети лекаря, прежде чем садиться в мою карету. Твоя дочь достаточно сообразительна, чтобы собрать вещи на завтра?

Ногти впились в ладонь от ярости. Как она смеет говорить подобное в адрес Сэрайз? Перед глазами заплясали голубые искры.

— Полагаю, что так, миледи, — вдруг подала голос Мару. — Я исполню ваши приказы незамедлительно.

«Прекрати с ней спорить».

Окончательно выйдя из себя после сообщения Мару, Михаэль резко сошел с места. Он больше не мог находиться рядом с самодурной императрицей. Ему хотелось уйти, разобраться с Бесплотным клинком и после устроить очередную чистку неверных короне. Если понадобится, он был готов избавиться и от невинных, чтобы устрашить других, не пропустить настоящего предателя. Какая разница! В Мосант перерождаются четырежды. Бог каждому дал одинаковое количество шансов, и если кому-то не хватило сил добраться элиты… Значит, они — балласт и подлежат уничтожению. Таков естественный отбор.

— Итак, — произнесла Астрея. — Йонсу Ливэйг. Я помню. Это тебе был отдан приказ вернуть принцессу Кэтрин Вилариас на ее законное место, верно?

Именно эту фразу Михаэль услышал, прежде чем закрыть дверь в обеденную залу императорской семьи. Та не пропускала ни звука. Наступила тишина.

Что произошло с Мару? Насколько серьезно ранение?

Он шел на центральный балкон императорской башни, и с каждым шагом становилось холоднее. Оледенели вековые зачарованные плиты пола, звенели хрустальные люстры, иней покрывал стены. Начинал дуть ветер. «Лета злится, — подумал Михаэль. — Почему?» Бесплотный клинок Синааны не позволял себе выбросы чувств и эмоций, подобно ему и Мару, но сейчас что-то вывело Лету из равновесия, как сапфировая стела вывела из равновесия Михаэля днем ранее. Мороз крепчал, ветер усиливался, и вскоре в лицо острыми осколками забили снежинки. Внезапный порыв ветра едва не снес принца с ног. Балконную раму вырвало из стены вместе со стеклом.

Михаэль успел выставить руку и поставить световой барьер. Искры заиграли по осколкам стекла, отражая лучи.

Морозная туча, смешанная со тьмой и пылью, застыла на границе дня и ночи. Кронпринц присмотрелся. Сквозь снег с трудом можно было разглядеть женскую фигуру в платье. Лету Инколоре он боялся не меньше, чем Кэтрин Аустен.

— Думаешь, самый умный? — прошипела фигура. — Думаешь, победишь его?

Заклинание подняло Михаэля вверх и со всей силы ударило о потолок. В голове потемнело от боли. Бесплотный клинок держал его в воздухе, не давая упасть. Лазерный барьер продолжал гореть, и сквозь него Лета не спешила проходить. Ее серая фигура скользила по той стороне, в тени, на фоне заката. Уходящее солнце не причиняло созданиям Синааны вреда; дневной свет оставлял ожоги и даже обращал в пепел плоть.

Михаэля снова потянуло вниз какой-то невообразимой силой, полной холодной ярости и ненависти. Пол приближался — все, что успел сделать принц, это защитить лицо. Тем не менее, нос хрустнул. Вспышка боли пронзила голову. Лазерный барьер потух. Мороз и снег нахлынули на Михаэля необузданной волной. «Убьет?» — мелькнула в голове равнодушная мысль. Михаэль с усилием приподнялся. Из носа текла серебристая кровь, капая на пиджак. Причина всех проблем, наследие создателя Мосант.

— Я не собираюсь его побеждать, — сказал Михаэль, смотря на серую леди, очертания которой с трудом различались на фоне зимы. Луч ночного света отрезал крепления хрустальной люстры, висевшей над Летой; люстра начала падать, но Клинок остановил ее движением изможденных пальцев.

— Лжешь, — прошипела Инколоре, откидывая хрусталь за спину.

На самом деле кронпринц осознанно тянул время. По лестнице поднималась Астрея, Михаэль знал. И он сам не собирался причинять вред взбесившейся любви Короля, пусть это делает императрица, которую владыка Синааны не посмеет коснуться пальцем. Михаэль соткал из лунных нитей стену шириной с коридор, медленно плывущую на Бесплотный клинок. Против этого Лета уже ничего не могла сделать. Звезды были не на стороне Михаэля Аустена, но разве это важно? За двенадцать тысяч лет легко понять, что любая магия зависит только от желания. Возможно все.

— Никогда не лгу, — ответил Михаэль. — Если ты еще помнишь, Валетта.

Лазерная сеть погасла; кронпринц отступил на полшага к стене, открывая путь для Астреи Аустен. Сзади теснились Марко Вэйрон и Мару.

Каменный пласт пола обломился ровно в том месте, где стоял Михаэль, и, управляемый магией правительницы, понесся в сторону Леты. Краем глаза кронпринц заметил, что Марко сдерживает воздух вокруг Клинка, не давая тому двигаться. Камень сжался, затрескался и окружил Лету плотным коконом. Резко выставив руку, Астрея Аустен вышвырнула созданный шар из коридора через выбитый балкон, отправив его в небо. В сторону востока. В сторону Синааны.

— Больно? — с заботой в голосе спросила Мару, обращаясь к мужу. Михаэль потрогал нос и поморщился. Пройдет минут двадцать, прежде чем тот срастется. Кровь продолжала идти.

— Надо было ее убить, — проворчал он.

— Нет, — шепнула Мару. — Ты знаешь почему, — она оторвала от подола платья кусочек ткани и подала Михаэлю. Тот молча принял помощь. Кусочек платья пах сиренью. Запах сирени многое значил для них… Много лет назад, когда они впервые встретились, в комнате у кровати стоял именно такой букет.

«Помнишь?» — с нежностью подумала она, прочитав мысли.

«Безусловно». Любви не было, но по какой-то причине воспоминания, связанные с Мару, грели душу.

— Что с тобой случилось? — тихо спросил Михаэль, прижимая ткань к носу. Мару боязливо посмотрела в сторону императрицы, наблюдавшей за востоком.

— Ничего.

— Я прекрасно вижу, что у тебя перевязан живот. Кто это был? — прозвучавшее в ответ имя Михаэль был готов проклясть сразу.

Мару медленно подняла ладонь к его лицу и отерла незамеченную им кровь, поправила выбившиеся пряди, точно ребенку. Голубо-зеленые, цвета морской волны, глаза остались безмятежными, губы — спокойными. Ожившая статуя, не иначе.

— Я сама это сделала, — сказала Мару.

Михаэль попытался себя убедить, что ослышался.

— Сделала что? — уточнил он.

— Всадила пулю в живот, — хладнокровно сообщила Мару. — Пришлось использовать чары. Не опасно. Измазалась в чужой крови, чтобы замаскировать свою. Йонсу не хотела идти со мной, ничего другого в голову не пришло. Ты приказал — я сделала, — с иронией добавила она.

— Я того не стою.

— Не спорю, — совсем нахальным голосом отозвалась Мару. — Женщины часто делают глупости ради тех, кто их ни во что не ставит.

Михаэль опустил окровавленный платок и чудом сдержал улыбку. Да, глупостей от рассудительной Мару он не ожидал. Он и злился, и испытывал невыносимое облегчение от того, что Мару в безопасности.

— Ты должен быть благодарен, — прошептала она ему на ухо. — Из-за моей исполнительности ночка выйдет интересной.

После чего одарила взглядом, полным презрения.

— Выезжаем, Мару, — прервала их разговор Астрея. Правительница Хайленда не обладала даром телепатии и знать не знала, что происходило внутри Михаэля. Единственной силой, которой обладала Астрея Аустен, являлась сила земли, разрушавшая города и страны. В отличии от потомков, леди не чувствовала матрицу мира. Остальные не задумывались об этой детали. Разумеется, кроме кронпринца. Он разгадал семейную тайну уже давно.

Михаэлю пришлось проводить их до самых ворот замка, поддерживая Астрею за руку, как настоящему джентльмену, коим должен быть наследник престола. Мару, к неудовольствию кронпринца, помогал спускаться лорд Вэйрон. Оставив хаос и разрушение на слуг, правительница и ее главная фрейлина уехали в эльфийскую столицу. Марко некоторое время усердно махал карете вслед. Едва повозка скрылась за поворотом, Марко опустил руку и погасил улыбку.

— Что ж ты ее не убил? — спросил он. — Может вернуться.

Михаэль пожал плечами. Юноша не зря боялся — вернется Бесплотный клинок именно к помешавшему Марко. Но кронпринца подчиненный не волновал.

— Пусть возвращается. Она не бессмертная.

— Ходят слухи, что наоборот.

— Слухи, лорд, — подчеркнул Михаэль холодно. Они медленно начали подниматься в сторону этажа Ленроев. Задания Астреи отступили на второй план. Не было бы никого, кто проконтролировал бы их исполнение. Солнце зашло, Сёршу закрылась в комнатах — бывший Клинок Короля боялся ночи. Внутренний замок Анлоса ожил: по этажам бегали слуги, приготавливаясь к очередному веселью.

— Боюсь, как бы не начали без меня! — крикнул Марко и бросился стремглав по лестнице. Михаэль, презрительно опустив уголок губ, проводил его взглядом и щелкнул пальцами.

— Черный пиджак, — приказал он.

Кто-то спустя минуту вложил его в руку принца, и Михаэль переоделся, кинув испачканный кровью пиджак на пол. Нос продолжал болеть. Изредка он щелкал, как сломанные часы. Сверху уже доносились звуки веселья. Спэйси наверняка кружился в толпе девушек, Ригель, точно нахохлившийся злой ворон, сидел в углу в окружении дыма, чтобы в конце выдать какую-то подлость. Селеста и Марко наверняка уже вместе. Михаэлю не было никакого дела до их отношений. К проститутке Селесте он и относился соответственно. А Йонсу… что же делает Йонсу? Все так же пьет, как раньше?

Да, он окончательно решил расквитаться с полуэльфийкой сегодня, и пусть она не будет помнить абсолютно ничего. Едва ли та будет как-то сопротивляться. Грустно, конечно, что настоящий характер Йонсу не получится сломать, но развлечение на одну ночь — тоже приятная перспектива.

Музыка оглушала. Басы, рвущиеся из иноземных колонок, едва не выбивали дверь. Пол дрожал, ручка вибрировала. Петли чуть скрипнули, когда Михаэль Аустен вошел в спальню Селесты Ленрой.

Хозяйка комнаты грелась в объятиях Марко; дурачок Спэйси пропал в толпе девушек; Ригель пытался разговаривать с Йонсу, растекшейся по кровати в беспамятстве. Заметив руку мёрландского принца, лежащую на оголенном колене Ливэйг, Михаэль подошел к ним. Внутри снова заклокотала ярость. Какой-то мёрландский принц не разрушит его планы.

— Отошел, — приказал он, едва перебивая шум музыки. Пришлось практически кричать.

Ригель наконец заметил Михаэля. Мутные глаза парня потемнели и вцепились в клятого врага. Он явно считал принца таковым.

— С какой стати? — с издевкой спросил Ригель. Руку он убирать не собирался. Йонсу лежала в абсолютном расслабении и едва не спала. Ей не мешали ни шумы музыки, ни возня справа.

Спорить Михаэль не стал. Размахнувшись, он ударил Ригеля кулаком по скуле, отчего тот кубарем скатился с кровати, и подхватил Йонсу за талию. Ливэйг оказалась легкой, как пушинка. Безвольно повиснув на плече принца, она что-то напевала себе под нос. Сзади раздавались ругань Ригеля и причитания Селесты, Марко что-то кричал ему сквозь музыку. Один только Ленрой-младший продолжал беззаботно кружиться в толпе девушек, ничего не замечая. К чести остроухого, Спэйси никогда не интересовался их встречами и приходил по каким-то иным причинам.

Михаэль закрыл дверь.

Выяснив у одной из служанок местоположение спальни новой фрейлины, он спустился на этаж ниже. Йонсу уже заснула. Она пахла лавандой и мятой, как и все вокруг, кроме Мару. Лаванда и мята, мята и лаванда… Тело Ливэйг безвольно болталось, кажется, по дороге она уронила туфлю, но возвращаться Михаэль не стал.

— Седьмая, — вслух произнес он, оглядываясь и поворачиваясь из стороны в сторону, отчего грудь Йонсу несильно била его по спине. — Седьмая, где же эта седьмая…

Спальня оказалась в самом конце коридоре. Лазерный луч легко вскрыл замок; войдя, он мысленно зажег люстру на потолке. Кинув Йонсу на застеленную нетронутую кровать, Михаэль закрыл дверь на второй шпингалет.

Кронпринц отвернулся от двери и сдернул с шеи галстук. Ненавидимая деталь одежды упала на пол. Мужчина чуть наклонил голову, разминая затекшие мышцы. Взгляд прикипел к кровати. Михаэль чувствовал в себе холод, хрустальный холод, что заморозил все чувства. Осталось только одно, и оно заставляло идти вперед, к телу, раскинувшему руки на одеяле. Похоть с примесью мести, отрешенная, алчная.

Он жаждал обладать этой женщиной. При встрече Йонсу Ливэйг отвергла его предложение с необоснованной гордостью. Эльфийка не обладала ничем, что бы позволило ей говорить так с ним, принцем Хайленда: ни происхождением, ни красотой, ни влиянием. Михаэль затаил обиду на много лет — теперь Йонсу Ливэйг не имеет права отказать. Более того, ее согласие в этот раз не понадобится.

Михаэль с педантичностью, не сводя с тела глаз, снял наручные часы и положил на ближайшую полку. Забудет — нестрашно. Он всегда сможет вернуться. Едва ли принца кто-то остановит. Михаэль самодовольно пригладил волосы и подошел к кровати.

Кронпринц Хайленда всегда получал то, что хотел, и всегда мстил за обиды вне зависимости от срока их нанесения.


========== Глава 12 Апейрон ==========


3018 год от сотворения мира


Обойти охрану не составило труда.

Йонсу кралась по переходам храма, тщательно анализируя происходящее. Главный меморий проводил занятие с группой, его помощницы разбирались с фантомным монстром, которого она выпустила в искусственное озеро посреди сада. В любом городе, в любом святилище обязательно должен быть сад. Это своего рода символ империи; в отличие от флагов и гербов, цветы хотя бы красивы. Они, однако, начинали раздражать меморию четвертого года обучения — как большинство вещей, ее окружавших. Двадцатитрехлетняя полуэльфийка не находила себе места в закрытом от всех храме.

Четыре года назад, вскоре после свадьбы и появления твердого намерения создать настоящую семью, Йонсу пообещала мужу, что научится управлять способностями, дарованными ей свыше. Не ради себя или кого-то чужого, окружающих или даже отца — ради Валери, пострадавшего от апейрона во время медового месяца. Человек, не имевший ни грамма сил, получил ожог на спине от ее ладоней. Медовый месяц прервался долгим лечением в больнице — храмовники в белых одеждах по какой-то причине не могли исцелить рану. Валери, конечно, шутил и гордился тем, в какой момент получил увечье, но Йонсу было не до улыбок. Ее возлюбленный часто вел себя как малое дитя; полуэльфийка же, пару месяцев проведя сиделкой, преисполнилась решимости победить способности.

Валери заметил, что выход всего один — святилище апейрона. Йонсу рассчитывала на самостоятельную учебу или, на худой конец, Хрустальный клинок, но муж уперся рогами, которые Ливэйг прежде никогда не замечала, и заявил, что супруга идет в храм. Причины его желания остались неясны.

Ругать за потраченные года Валери или себя? Кажется, себя. Ведь это Йонсу напомнила о возможных детях, с которыми возникнут проблемы, о собственной эмоциональной нестабильности и многом другом, забившем гвоздь в гроб свободы окончательно. Отец тоже был против. Он предупреждал, что образование заставят отработать любой ценой, но Йонсу не прислушалась к словам. Глупая — так она себя сейчас называла — девушка решила, что привыкнет ко всему. Первый год думала, что теория далека от практики и потому от занятий хочется зевать; во второй начала задумываться, не совершила ли ошибку; третий окончательно убедил, что на перепутье выбрана неправильная дорога и поменять ее уже нельзя. Четвертый… четвертый проходил со знаком смирения и редкими паническими решениями бросить учебу, сбежать и исчезнуть из Хайленда навсегда. От глупостей спасал только Валери, иногда приезжавший к супруге.

Им запрещалось встречаться, но Йонсу смело нарушала главное правило храма — аскетизм. Молоденькая девушка, выросшая в богатой семье, не понимала, как можно добровольно воздерживаться от нормальной пищи и удобств. Четыре года лишений несколько умерили аппетиты, но от встреч с любимым Йонсу отказаться не могла. Она и Валери условились, что последний будет навещать полуэльфийку раз в два месяца — Йонсу считала дни, плакала во время прощаний и не могла отпустить в первые часы свиданий. Хотелось не столько тепла мужского тела, сколько родственной души рядом. Никакие разговоры с главным меморием храма не убеждали ее в пагубности встреч с Валери.

Адепты твердили, что Йонсу совершает ошибку, привязываясь к кому-то. Король Синааны играл на слабостях, страстях — вот в чем смысл идеологии аскетизма, отрешения от всего. Он предлагал то, что больше всего алкало сердце, в обмен на службу. Йонсу была твердо уверена в своем отказе от любого предложения. Что может предложить ей Король? И как это «что-то» может быть связано с Валери? Полуэльфийка не понимала и продолжала ждать редких встреч.

Сначала она требовала разрешения на выход из храма, считая, что обман неприемлем. Потом поняла, что это бесполезно, и начала сбегать. Пару раз ее ловили, иногда вместе с Валери. Раздосадованный главный меморий пообещал, что Ливэйг не сможет стать сильной — в отместку та стала лучшей в их группе. Лучшей… ровно до того момента, как начались этические и философские курсы, которые вызывали желание спалить храм дотла. В остальном она продолжала блистать и уже к середине третьего года виртуозно обманывала учителей. Йонсу начала понимать время и будущие события и тихо, самостоятельно изучала стихию ветра, под звездой которой родился любимый муж, пусть и не получил дара.

Выйдя на балкон одного из нижних этажей, беглянка огляделась, вспоминая, какую именно деталь перегородки выжгла пару месяцев назад. Апейрон — царь всех сил и уничтожал эффектнее любых видов огня. Достаточно было провести пальцем, чтобы сталь обуглилась и осыпалась пылью, и провести вторым, чтобы создать фантом. Физические иллюзии создавались адептами солнечного света, но Йонсу, понимая, как работает один из самых легких даров, научилась использовать обманки. Совсем не обязательно рождаться под Альдебараном, чтобы понимать суть «его» магии. Йонсу собиралась изучить все направления — препятствия, чинимые учителями, только подстегивали в этом.

Пройдя сквозь фантомную решетку, Ливэйг встала над пропастью и натащила ветром облака, чтобы те скрыли ее фигурку. Жаль, но использовать присущую адептам небесной стихи способность невидимости пока получалось плохо. Не просто плохо — отвратительно. Йонсу с большей вероятностью создала бы смерч, нежели упала с балкона незамеченной. Смерч не понадобился, туман вполне подошел для плана. Ливэйг начала медленно спускаться в вязком киселе, не забывая изучать окружающее пространство. Интересно, через сколько часов победят фантомного монстра и победят ли вообще?

Строки матрицы пели: Валери ждал на берегу, у их любимой пещеры. Лорд, взявший фамилию супруги по аландским традициям, отметил тридцатидевятилетие и получил в награду пару морщин у глаз и посеребренные виски. До прихода в храм Йонсу не знала, что такое смерть. Да, она потеряла маму в детстве, но совершенно не помнила ее, а здесь, в стенах обители, сам воздух был пропитан изнанкой мира. Тридцать девять… Люди не живут долго, но Йонсу надеялась, что богатство и влияние мужа позволят ему пользоваться услугами адептов-целителей. Принцесса Аделайн пыталась сделать бессмертие доступными для простых людей, но инициатива не нашла поддержки от Михаэля и императрицы. Что дало лишний повод их ненавидеть в глазах Йонсу.

Ливэйг опустилась на скалистый берег. Храм Постериоры стоял на самом восточном мысе империи, и все его окна выходили на буйные ледяные воды Риорре. Полуэльфийке пришло в голову, что названия ее звезды, северного океана и имя Короля звучат схоже. Вдруг этот факт не случайность? При этой мысли пробежал мороз по коже.

Кинув испытующий взгляд на шпили храма, чуть размытые туманом, Йонсу побежала вниз. Дорожка едва различалась на побитых волнами камнях. О свет, почему они договорились о таком далеком месте встречи? Научиться бы гулять в межпространстве, как Хрустальный клинок, но не хватало сил и воображения.

Вбежав на очередную скалу, Йонсу, наконец, увидела в крохотной бухточке машину и сидящего на капоте человека, что смотрел вдаль. Слезы выступили на глазах — полуэльфийка моргнула пару раз и глупо улыбнулась. Они вместе десять лет, но судьба раскидала их по разным частям империи. Наверное, поэтому любовь продолжала жить в ее ветреном сердце.

Десять лет… Интересно, знал ли Валери, чем обернется его неуклюжесть? Иногда Йонсу думала, что супруг наступил на подол специально, увидев приятный силуэт, а обменявшись с незнакомкой парой фраз, просто пропал. Валери признался однажды, что долгое время боялся сделать ей предложение — не мог представить, как они будут жить вместе, и с ужасом ожидал отказа. Скорее всего, Йонсу обнаружила бы ленту помолвки сильно позже, если бы не разговор Валери с ее отцом. Десять — пара скрепила союз перед лицом богов половину срока назад и пробыла рядом всего год. Странный брак — он становился только крепче с каждой новой встречей.

Заметив Йонсу, Валери спрыгнул с машины; полуэльфийка порывом ветра принесла себя к нему. Не говоря ни слова, они поцеловались. Йонсу была настолько рада видеть мужа, что решилась на эту чисто человеческую ласку без сомнений. Она давно поняла ее. Поцелуи значили доверие и желание подарить удовольствие.

Оторвавшись от Валери, Ливэйг уткнулась ему в плечо и тихо попросила:

— Забери меня с собой.

— Йонс…

— Пожалуйста! Я не могу тут находиться!

На остроконечное ушко упал поцелуй. Валери обнял взволнованную супругу и зарылся лицом в ее не слишком густые и мягкие, но всегда пахнущие корицей волосы.

— Осталось немного.

— Сказали, что два года, если ничего не изменится, — пожаловалась Йонсу. — Я не могу. Это невыносимо. Каждый день одно и то же, каждый день бесконечные разговоры и медитации. Они говорят, что я слишком нервная, чтобы стать хорошей меморией. Говорят, что должна найти равновесие! Медитации только выводят из себя! — полуэльфийка буквально кричала, забыв о запретности встречи. Валери поглаживал ее по спине, не зная, что сказать. — Не молчи, пожалуйста. В храме вечно молчат без тебя.

— Прости, — шепнул Валери. — У меня нет дара. Вдруг посоветую не то?

Йонсу всхлипнула.

— Я хочу домой. И ребенка. Валери, давай…

— Света ради, Йонс! Не стоит заводить ребенка до того, как ты научишься управлять силой! Это опасно, с ним может что-нибудь случиться. Вспомни…

— Твою тетю, знаю! Я могу вовсе не изучить апейрон! — воскликнула Йонсу в сердцах. — Они меня не выпустят! Казнят как опасную, и что от меня останется?

— Успокойся!

— Я уже четвертый год пытаюсь это сделать и без толку!

Йонсу, выплеснув чувства, замолчала и прижалась к Валери, будто тот мог в любой момент сбежать или вовсе умереть. Понемногу энергия сходила на нет.

— Папа здоров? — сипло спросила полуэльфийка. Супруг приподнял ее за талию. Легкая, точно лебединое перышко, Йонсу оплела его руками и положила голову на плечо.

— Здоров, — подтвердил муж, запечатлев еще один поцелуй. — Носится с моими документами, требует переименовать Валерийские леса. Ну, когда я взял твою фамилию, он решил увековечить наши отношения на карте. Мике́ против.

Йонсу фыркнула рассерженной кошкой.

— Не удивлена.

— Йонс, ты такое пропустила! — попав в любимую стихию — сплетни, Валери оживился стократ. — В общем… Аделайн недавно забеременела.

— Забыла закрыться на ночь или оттаяла?

— Подробностей не знаю. Мике́ был во свету от счастья, даже странно, на остальных детей он так не реагировал. Ну, они бастарды, так что… — протянул Валери. — А Аделайн возьми и сделай аборт!

Уж чего-чего, а такого Йонсу, воспитанная в эльфийских традициях, не ожидала. Аборт считался ужасным грехом, намного более опасным, нежели половые отношения до брака. Прислужница Постериоры заставила Валери ждать их свадьбы, боясь кары; слово «аборт» вовсе вызвало ужас.

— Она теперь не попадет на берега!

Валери пожал плечами. Веру супруги он уважал, но не разделял.

— Мике́ был очень зол, кричал на нее пару часов. Не убил. Бабке ни слова не сказал о том, что натворила Аделайн, иначе бы точно вдовцом стал. Понимаешь, что это значит?

В тонкостях мышления Михаэля Йонсу даже разбираться не желала да и в целом находила время неподходящим для знакомства с ними. Она не видела мужа два месяца, какой Мёрландии Валери разговаривает о горячо презираемом ею человеке, а не о них?

— Влюблен! — сделал вывод Валери. — Я думал, он этого не умеет!

— Какой же ты романтик, — только и смогла покачать головой леди Ливэйг. «Ну хоть кто-то из нас», — добавила она. — Ладно, сейчас начнется дождь, надо загнать машину в пещеру.

— О, ты уже научилась?

— Легко, — произнесла Йонсу. — Я смотрю на небо и вижу сеть, по которой плывут огоньки. Они сияют ярче на востоке и приближаются, не мерцают. Так выглядит дождь.

— Сеть?

— Ее называют матрицей, — тоска отхлынула, и Ливэйг возбужденно продолжила: — Мосант создана из матрицы: и ты, и я, и океан, и камни на дороге… Она прекрасна. Она — строки кодов, описывающих жизнь. Я бы хотела изучить ее, а в храме твердят, как уничтожать нужные строки. Иногда мне кажется, что в храме готовят убийц.

Валери с интересом слушал и поморщился в самом конце речи:

— Ну что за фантазии, Йонс! Тебя учат, как использовать силу для остальных!

— Убивать можно тоже для остальных, — тихо сказала она и сразу же твердо решила, что никогда более не поднимет эту тему. С Валери приятно жить, а не рассуждать о жизни, чего Йонсу очень не хватало. Слова меморий запутали ее. Полуэльфийке твердили: если она закопает талант в землю, то совершит ужасный грех. Но что они требовали? Мастерство разрушения. Как оно поможет другим? Как в принципе смерть может в чем-то помочь? Об этом молчали.

Валери не понимал. С Валери весело ходить в походы или на концерты, целоваться или готовить завтраки вместе. Или рассматривать фотографии, слушать воспоминания мужа и удивляться, почему он помнит, а она — нет. Принимать дома друзей, наводить чистоту, жажда которая у обоих доходила до мании. Получать цветы, украшения без причины. Валери был такой «земной»… Йонсу хотелось летать, убежать от обычной жизни, что-то значить для остальных. Забавно: обучение в храме могло предоставить такую возможность, вот только какой ценой и для какой цели?

Самолюбивую Йонсу выводил из себя возможный факт, что ее могли использовать. В отце и любимом муже она не сомневалась, но все остальные вызывали острое чувство недоверия. Да, обладательница апейрона опасна и отправилась в храм только ради безопасности семьи. Однако что дальше? Главный меморий недвусмысленно дал понять: Михаэль желает видеть ее рядом, раз так, то личная гвардия при кронпринце — путь неизбежный. Служить презираемому человеку! Валери не смог бы переубедить бывшего друга, ведь они не общались со времен памятного бала. Отец тоже бессилен. На кронпринца оказывала влияние только леди Саманта Санурите, верховная мемория при Альдебаране. С ней Йонсу даже не была знакома.

Ливэйг поняла, что больше не может думать о сложившейся ситуации.

— Хватит, — решила она и опустилась на землю. — Пошли, иначе промокнем до нитки. Дождь будет довольно скверный.

Пещера находилась прямо в бухте. Пока Валери отгонял машину в их убежище, Йонсу педантично осматривала берег и замечала малейшие следы их пребывания. Все-таки плюсы в обучении храма есть. Например, вот след протектора колеса — его легко стереть физическим воздействием. Вот запах топлива, который Ливэйг уничтожила прямо в матрице целой строкой. Кому-то могло показаться, что адепты Постериоры всемогущи, но это было совсем не так. Они не умели создавать, в отличие от остальных адептов, не могли преобразовывать — только использовать окружающее пространство и выкидывать лишнее. Жизнь становилась проще и одновременно сложнее даже с таким даром.

Удостоверившись, что ни одна ищейка не поймет, где прячется пара и осталась ли она на берегу в целом, Йонсу побежала в пещеру. Холодный дождь мигом отрезвил ее, мантия на спине промокла, волосы, слипшись, свисали. Уметь бы управлять влагой, но, увы, Ливэйг была рождена не под той звездой. Все-таки с изучением других способностей возникали сложности.

Хитрый Валери уже разложил кресла в машине, превратив их в кровать.

— Я нарушаю с тобой все эльфийские законы подряд, — заметила Йонсу, складывая надоевшую мантию. Под ней адепты носили туники. Ткань облегала тело второй кожей. — И все-таки хочу ребенка, как положено.

— Тогда точно выгонят из храма, — совершенно здраво заявил Валери.

Полукровка закатила глаза.

— Тебе скоро сорок.

— И? Я родился, когда папане было шестьдесят три.

Йонсу не очень хотелось говорить, что любимый муж, обладая ветром в голове, может не дожить даже до пятидесяти. Она вздохнула и, скинув туфли, забралась в «кровать».

Фантомная дверь защищала уединение супругов на протяжении пяти часов.

Ливэйг проснулась, когда начало стремительно темнеть. Валери сопел под ухом, обнимая ее. Потребовались некоторые усилия, чтобы скинуть руку супруга. «Какой же ты…» — проворчала полуэльфийка мысленно. Люди не обладали легкостью, присущей ее виду, а Валери, отъевшийся на официальных обедах и достающий головой до всех люстр, считался тяжелым даже по их меркам. Чудо, что он ее не раздавил пару часов назад. Вспомнив кое о чем, Йонсу заинтересовано уставилась на кисть левой руки — кожа уже зажила, стала светлой и гладкой. Никаких следов их встречи, кроме улыбки на лице.

И все-таки пора уходить.

— Эй, — шикнула Ливэйг и, не получив реакции, пощекотала супруга. Валери буквально подскочил.

— Сколько раз просил так не делать! — вяло выругался он и начал тереть глаза. Иногда Йонсу казалось, что ребенка она уже завела. С нежностью взглянув на мужа, Ливэйг заметила:

— Невозможно удержаться, — после чего, оставив очередной поцелуй на его губах, потянулась за туникой. — Мне пора. Уверена, ищет весь храм.

— Уже?

— Я просила меня забрать, — напомнила Йонсу.

— А, да, — очнулся супруг. — Тогда действительно пора. Через два месяца, как обычно, когда светило Синааны вступит в созвездие звезды ветра?

Ливэйг кивнула. Она старалась думать о чем и о ком угодно, кроме разлуки и Валери, иначе бы просто разрыдалась, как всегда. Натянув тунику, Йонсу спросила:

— Поедешь домой?

— Нет, — Валери потянулся и упал обратно, подложив руки под голову. — В Аланду, твой отец попросил. А еще мой брат, Михаэль, Оскар Санурите… В общем, все, кто мог. Нужно отнести кучу бумаг, поговорить с половиной города и так далее. Все время забываю, я отказался от работы дипломата или мне это приснилось?

— Одиннадцать лет назад ты называл себя торговцем, налаживающим связи.

Он зевнул.

— Не слишком большая разница. Дипломат звучит лучше. Ничего, ты вернешься, и я все брошу, обещаю. Денег от акций Кэрлимы хватит еще нашим правнукам.

— Детей бы сначала завести! — взвилась Йонсу.

— Слушай, ни ты, ни я помирать не собираемся, зачем спешить? Я намерен прожить примерно столько же, сколько ты.

— Никто никогда не собирается умирать, Валери.

— Ну… Моя бабушка…

— Да, узнав, что смертельно заболела, не стала ждать итога. Это другое. Никто не знает, когда остановится чье-то сердце, даже Король.

Валери странно взглянул на супругу.

— Насчет Темного владыки я бы не был уверен, — заметил он. — Так, оставить эти разговоры! Давай договоримся: ты заканчиваешь обучение, возвращаешься, я бросаю работу и мы заводим детей! Окей?

«Дурацкое слово, где он его услышал?» — подумала Йонсу и потянулась за мантией.

— Хорошо.

— Отлично. Если я тут останусь еще поспать, меня найдут?

Полуэльфийка сердито откинула волосы за спину.

— Обязательно. Собирайся и езжай, — она кинула взгляд на восток. Дождь продолжал идти. — У меня дурное предчувствие, тебе стоит поторопиться. Тайфун… Или что-нибудь хуже. Может, отложишь встречи?

— Я постараюсь побыстрее. Дела срочные, Йонс. Никто не знает, что я сначала отправился к тебе, придется ехать всю ночь, чтобы утром оказаться в Аланде. Если повезет, все сделаю часа за три.

Интуиции владелицы апейрона привыкли доверять оба.

— Береги себя, — на прощание сказала Йонсу и поцеловала Валери.

— Не твори глупости, — напутствовал он и рассмеялся. Нарочито сердито взглянув на него, Йонсу вышла из пещеры, в последний раз помахала рукой и побежала в сторону храма, ловя мантией дождинки.

— Йонс!

Ливэйг, дрожа, обернулась. К ней бежал полуголый Валери с маленьким свертком.

— Воспаление легких получишь, болван! — напустилась она на супруга.

Тот лишь махнул рукой и протянул шуршащую бумагу.

— Я забыл про подарок.

— Какие подарки, Валери, я живу в комнате с шестью девушками! Думаешь, они не догадаются, откуда взялись сережки, цепочки или что ты…

Супруг, казалось, обиделся.

— Там не они, — буркнул Валери, насильно впихнул сверток ей в руку и, клюнув Йонсу в щеку, побежал обратно под аккомпанемент дождя. Прислужница Постериоры успела промокнуть окончательно и, помянув мужа недобрым словом, бросилась дальше в сторону храма. Примерно на середине пути она догадалась прикрыть голову подарком.

Фантомное чудовище уже уничтожили, и патруль вернулся на места. Это несколько расстроило беглянку, но выход она нашла быстро: никто не знал, что Йонсу изучала стихию ветра, и потому охрана стояла только там, где можно пройти. Не пролететь. Ливэйг, сосредоточившись, соткала из штормовых ветров смерч и поднялась на нем до окна безлюдных верхних этажей. Так находились учебные кабинеты, в которых никогда никто не сидел вечером. Уничтожив апейроном шпингалет, Йонсу забралась внутрь. Как же опустошала эта стихия ветра! У полуэльфийки дрожали колени. Она лишилась сил, замерзла, но глупо улыбалась от счастья, где-то на грани сознания продолжая получать мрачные образы будущего.

Ей снова предстояло жить два месяца мечтами о паре часов.

Глаза немедленно защипало. «Хорошо, что не расплакалась при Валери», — подумала она. Как же Ливэйг не любила плакать… «Слабачка», — обозвала она саму себя, и обвинение на удивление быстро подействовало. Отерев пару слез, что успели прожечь броню выдержки, Йонсу вызвала ветер. Порывы высушили одежду и волосы, правда, полуэльфийка замерзла еще больше. Если повезет, заболеет и хотя бы пару дней не будет ходить на занятия.

Интересно, что же ей подарил Валери?

Ливэйг прислушалась. Ближайшие люди находились на четыре этажа ниже, гласили перезвоны матрицы, и Йонсу спряталась за дальнюю колонну, чтобы открыть сверток. В нем лежала стопка бумаг. Письма в храме разрешались, поэтому прислужница решила спуститься с ними в спальню, предварительно уничтожив упаковку.

Келья девушек четвертого года обучения находилась в южном крыле, у озера. В ней жили семеро существ: три человека из разных городов империи, горная эльфийка, беглянка из Мёрландии, пустынница и Йонсу. Совместный быт рассорил их давно: комнату разделили перегородками между кроватями, чтобы никого не видеть, обитатели ее не общались и старались не встречаться. Сложно существовать под одной крышей семерым похожим личностям, каждая из которых норовит тянуть одеяло на себя. Первые года все считали друг друга верными подругами, а сейчас едва сдерживались, чтобы не сцепиться в словесной перепалке или оттаскать за волосы. Трескотня прекратилась давно, в келье воцарилась нелюбовь и злое любопытство. Дневники в храме Постериоры старались не заводить — прочтут обязательно и разболтают всем.

Йонсу сохранила приятельские отношения только с одной соседкой, Ники, сбежавшей из Мёрланда. Молоденькая девушка выбивалась из ряда стерв, была от природы молчалива и, казалось, родилась не под той звездой. Ей бы управлять водой, но судьба занесла в душу вирус апейрона.

Именно Ники оказалась в келье и читала приключенческий роман. Она носила очки, за которыми плавали типично мёрландские глаза — бледно-зеленые и продолговатые, чуть прищуренные. Волевой подбородок выдавался вперед, кожу побила сыпь. Красотой Ники обделили — но не умом.

— Опять сбегала? — вполголоса спросила она. Йонсу боязливо окинула взглядом келью и, никого более не обнаружив, проскользнула к себе.

— Меня искали? — спросила она, переодеваясь. Пачка бумаг лежала на кровати. И что в них было?

— Не сразу, час назад. Я сказала, что ты в библиотеке.

Ливэйг счастливо вздохнула.

— Обожаю тебя, Ники!

— Не за что, — отозвалась мёрландка. — Переодевалась бы ты быстрее, к нам идет сэр…

Не успела Ники договорить, как дверь открылась. Йонсу торопливо кинула бумаги под кровать и только потом взвизгнула:

— Сэр!

Моложавый мистер закрыл глаза ладонями и покраснел. Это был не главный меморий, всего лишь его старший помощник, наблюдающий за курсом. Йонсу обожала его дразнить; она в целом любила заводить ни к чему не обязывающие интрижки, которые дальше розовых щек и робких признаний ухажеров не заходили. Что плохого в том, что можно кого-то засмущать и повеселиться? Особенно если это человек, который мог создать проблемы. Над сердцами таких лучше властвовать, и со старшим помощником тактика работала безотказно.

— Я стучался! — воскликнул он, пытаясь отвести подозрения.

— Вы не стучались, — отрезала правдолюбка Йонсу, а Ники, зная истину, промолчала. Полуэльфийка накинула на себя мантию. — Разрешаю смотреть, — добавила она, стирая запах дождя из комнаты. Сэр чуть нахмурился, но голос его оказался ровным:

— Вы, обе, бегом за мной.

Ники и Йонсу переглянулись.

— Что-то случилось?

— Я опять что-то натворила?

— Встреча с Королем.

Королем! Ливэйг обомлела. Владыка Синааны здесь, в храме Хайленда? Он, то самое зло, которым ее стращали на протяжении четырех лет? Враг империи? Это не укладывалось в голове. Как его впустили? Встреча… Значит, впустили добровольно. Ники стала земляного цвета и думала о своем; Йонсу рассеянно пригладила волосы. Предстать перед пижоном всего королевства в таком виде? Ну уж нет! Старший помощник строго взглянул на Ливэйг, но та все равно взяла в руки расческу и не вышла, пока не решила, что готова. Физически, но не морально. В душе Йонсу царил хаос. Гармония… Какая, к Мёрландии, гармония может появиться в ее душе?

Встреча проходила в кабинете главного мемория за закрытыми дверями. Помимо подошедших Ники и Ливэйг, около него стояло еще адептов пять-шесть, каждый из которых поражал бледностью. Покачивался от волнения даже лучший выпускник последнего года.

— Что происходит? — шепотом спросила Йонсу у него. Имени она не знала, никогда не общалась с этим пареньком, но начинать разговоры Ливэйг не в первой.

Ответить юноша не успел — дверь с грохотом распахнулась, из кабинета вылетала всклокоченная девчушка, чьи трясущиеся руки едва не рвали матрицу. Очередь в испуге отбежала от стены; одна Йонсу, как неприкаянная, осталась на месте и в шоке разглядывала немую сцену до тех пор, пока невесть откуда взявшийся главный меморий не втолкнул ее в кабинет.

— Йонсу Ливэйг! — крикнул он и сразу, закрыв дверь, исчез.

Полуэльфийка повернулась к столу.

У окна сидел мужчина в белом костюме, в петлице которого лиловела гвоздика. Йонсу гордо подняла подбородок — гостя она узнала.

— Здравствуйте, — с прохладой поздоровалась Ливэйг, ощущая предательскую дрожь в коленях. «Самолюбивый наглец, хам, эгоист…» — пролетало в ее голове, а глаза упрямо выцарапывали в полумраке безукоризненные черты лица. Король молча указал на стул напротив. Пальцы правителя украшали вычурные кольца.

— Добрый вечер, леди Ливэйг.

От чарующего голоса перехватило дыхание. Насилу совладав с собой, Йонсу процедила:

— Я не поддамся, что бы вы ни делали.

— Я что-то делаю? — на бледном лице монарха появилась знакомая самодовольная улыбка.

— Да. Вы забыли, что мы знакомы? Я знаю вас без маски.

Полуэльфийка не боялась. Она отдавала отчет, кто сидит перед ней, но не придавала этому значения. Божественный венец не отменял гордыни. Гордыня же отменяла все достоинства.

— Не забыл, — отозвался Король. — Конечно же я помню милую девочку, которая так понравилась моему любимому Клинку. Она выросла, и теперь я с трудом могу назвать ее милой.

Йонсу побагровела.

— Сейчас она настоящая красавица, лучшая ученица четвертого года, нарушающая все правила храма. Она не понимает, почему находится здесь, — театральная пауза. — Я про кабинет, разумеется.

Владыка Синааны поднялся. «Совсем мелкий, — подумала Ливэйг. — Даже я выше него, молчу про Валери. На голове гнездо и опять пытается поразить остроумием. Ничего не изменилось. Все такой же!» Тучи за окном пронзило молнией. Странное совпадение. А Король продолжал говорить вещи, на первый взгляд не связанные с предыдущими словами:

— Сила адептов Постериоры зависит от внутреннего спокойствия. Умиротворенная мемория разрушает только нужное. Считаешь ли ты себя такой?

— Не в вашем присутствии.

— Я настолько волнителен?

Йонсу закатила глаза. Его попытки понравиться были просто смешны. Увидев ее реакцию, Король повернулся к окну, став силуэтом на фоне залитого солнцем неба. Непокорные вихры растворялись в его лучах до серебра. Белый же костюм приобрел золотистые блестки. «Пижон», — подумала Йонсу, тем не менее, признавая, что в открывшейся картине что-то есть.

— Умиротворенная мемория слаба, — отчеканил Король, продолжая смотреть в окно. — Она выполняет только приказы, не рассуждает, безропотно подчиняется. У нее не возникает даже мысли, что можно сделать иначе, чем ей сказали. Жалкое зрелище. Я вызвал тебя, потому что ты другая. Ты отличаешься от тех, кто сейчас готовится ко сну. Ты не подчиняешься, думаешь, экспериментируешь, нарушаешь правила. Мне это нравится. Ненавижу безмолвных, на все согласных глупцов.

Йонсу сидела ни жива ни мертва. Голос очаровал ее. Она продолжала понимать, кто перед ней, что он сделал, кем был, кем стал и кем, скорее всего, останется в будущем, но… Слишком прицельно били слова. Ей, что толку скрывать, всегда хотелось ощутить себя избранной.

— Люди, эльфы, вампиры — все они видят назревшие в обществе проблемы. Кто-то перестает понимать, кому он обязан, кто-то жаждет денег, власти… бессмертия… Это нормально. Естественно. У каждого должны быть амбиции! Проблема возникает, когда амбиции идут вразрез с ценностями общества. Ну кому понравится, что Первый повелитель молний разбивает сердца, окна и чужие судьбы как елочные игрушки?

Йонсу склонила голову набок. Каждое слово казалось полным смысла. Король начал ходить по комнате. Он снова стал восхитительно раскрепощен, это чувствовалось в каждом шаге. Самоуверенность вернулась к нему.

— Все их видят, — продолжал разглагольствовать Владыка, входя во вкус. — Но большинство… О, им лишь бы обсудить! Высказать недовольство! Ужаснуться! Закрыться в домах или уехать куда подальше! Выскажут идею, а потом споры, споры и еще раз споры… Что-то сделают единицы. Попытаются как-то исправить ситуацию. Смогут, не смогут — волна недовольства большинства настигнет все равно. Остальные всегда знают, как лучше. Нет чтоб пойти и сделать! Но ты же другая…

Йонсу слушала как завороженная. Владыка Синааны был… прав?

— Я могу дать тебе силу, не сравнимую ни с чем. Мир станет простым, как формула воды. Ты сможешь все. У тебя будет право на все — я одарю. Взамен — только сердце.

Грезы развеялись.

— Что? — переспросила Йонсу. — В каком плане?

— В известном, — лучась самодовольством, ответил Король. Красавцем он казаться резко перестал.

— Ну уж нет. У моего сердца другой хозяин.

Владыка вновь начал мерить шагами комнату. Он ощутимо занервничал. За маской самоуверенного болтуна прятался вечный подросток. Ему хотелось сказать: «Не сутулься!» Йонсу заметила, что его волосы перестали торчать во все стороны.

— Ты явно меня не так поняла! — сказал Король, пропадая за ее спиной. На небе повисла серая хмарь, а пальцы Йонсу сами собой вцепились в стул. — Сердце — не фигурально выражаясь… Я просто вырву его и заменю новым! Вот и все. Почему ты отказываешься от очевидной выгоды? Разве ты не хотела стать всесильной? Ты бы смогла защитить Валери от всего.

Услышав имя мужа, Йонсу вздрогнула. Голос, тем временем, приближался.

— Я могу защитить его сейчас.

— От всего?

«Да», — хотелось сказать ей, но полуэльфийка не смогла.

— Я могу показать подлинную силу, если ты захочешь присоединиться ко мне и стать Клинком. Всего лишь сердце.

От неожиданного прикосновения Йонсу подскочила, уронив стул, и юлой повернулась к Королю, что стоял до неприличного близко. Плечи горели. Глупая мантия, почему она не прикрывает их? Панибратский жест вывел из себя: полуэльфийка буквально взорвалась, вспомнив о Валери и верности, на которую только что покусились.

— Мрак вас дери! — возмутилась Йонсу. — Мне не нужна никакая подлинная сила, если придется терпеть вас и… и… и твои руки!

Отпора Король не ожидал. На его холеном лице отпечаталось удивление.

— Лжешь каждым словом. Ты ломаешь волю Клинков, я знаю. Играешь на слабостях, обещаешь исполнение желаний, вот только знай, что ко мне ключа не найдешь. Мне не нужна помощь или подаренная всесильность, ясно? Я добьюсь всего сама.

Маска доброжелательности слетела с Владыки. Радужка небесного цвета опасно блеснула.

— Это отказ?

— Да!

Король резко схватил ее за руку, с такой силой, что Йонсу взвыла от боли.

— Мечтала покорить все способности звезд? — просипел он, с трудом удерживая непокорную полуэльфийку. — Забудь об этом, пока не приползешь ко мне! — Ливэйг внезапно ощутила такую слабость, что у нее подкосились ноги. Не удержавшись, она упала прямо на Короля и попыталась совладать с дыханием. Сознание ее затуманилось. Осознание того, на чьей груди она изнемогала от возбужденных нервов, едва теплело. Что происходит? Почему происходит? Йонсу ненавидела этого человека! Держась за спасительную мысль, она вызвала апейрон на кончиках пальцев. Короткий крик оповестил, что магия достигла цели. Силовая волна откинула Ливэйг на стол — полуэльфийка больно ударилась головой и тихо застонала, почувствовав вкус крови во рту.

Судя по болезненному шипению, Король тоже переживал не лучшие моменты.

— Твоя самая большая ошибка, — наконец, выдохнул он. Йонсу с трудом приподнялась на локтях. Роскошный пиджак проели зеленоватые дыры, рубашка наполовину распахнулась, показывая торчащие ребра и ужасный шрам на груди. — Ошибка всей жизни! Отвергла меня, Бога? Будешь отвергнута миром!

Сверкающий силуэт ткнул пальцем в сторону гигантской карты, висевшей на стене. Но Йонсу ничего не видела, кроме синеватого узора на груди Владыки. Что надо пережить, чтобы заслужить такую отметину?

— Запомни ее! Запомни очертания! Больше никогда не увидишь… Ни ее, ни его! — Король резко повернулся и выжег лунным светом кусок карты по середине. Полуэльфийка не сразу поняла, что именно исчезло, а потом осознала — Аланда, ее родина. — Пошла вон.

Йонсу, растерявшись, смотрела на карту. Что задумал Король?

— Вон! — от нового крика Ливэйг поднялась в воздух. Взвизгнув, она полетела в сторону двери и прошла сквозь нее, прикрывая лицо руками. В коридоре полуэльфийка обрушилась на пол — довольно больно, но это не помешало ей сразу встать на ноги, пинком открыть дверь и гневно кинуть в кабинет:

— Я не буду с тобой, даже если наступит конец света!

После чего гордо повернулась и, ни глядя ни на кого, стремглав бросилась в свою келью, где разрыдалась от пережитого. Предложение уйти во мрак… Согласилась бы — и никогда не увидела бы кронпринца Хайленда, не оказалась в его гвардии. Руки, колени, все тело продолжала бить дрожь. Йонсу хотелось пойти в душ и смыть следы происходящего, но сил не хватало. Смотря в потолок, она закуталась в покрывало. Перед глазами стояла испорченная лунным светом карта мира.

Дверь скрипнула. Ники. Подруга вошла не в меньшем волнении, чем уходила. Будто очарованная, Наомика медленно прошествовала к платяному шкафу.

— Что слу… — начала Йонсу, хотя в глубине души знала ответ.

— Я согласилась, — тускло ответила Ники.

Ливэйг отвернулась. Одинаковая ситуация, схожие возможности, такое же обручальное кольцо на пальце, как у Йонсу — но Ники приняла предложение. Почему? Какую слабость хранила ее душа? Ливэйг вдруг поняла, что никогда не стремилась понять Ники. Их объединяла одна келья, глупые разговоры, тоска по любимым, учеба и ничего больше. Как странно понимать это по отношению к другу.

— Что он сказал тебе?

Ники достала сумку.

— Я хотела перейти, Король знал это. Он только улыбнулся, когда я призналась. Сказал, что давно нуждался в хладнокровной умной воительнице.

— А как же…

— Я попросила Короля посетить храм лавы.

Именно в нем томился возлюбленный Ники. Опустошенная Йонсу сжалась в комок. Не совершила ли она фатальную ошибку, отказавшись? Что случится с Аландой?

Аланда…

Валери…


Ливэйг с криком проснулась.

Она лежала на кровати незнакомой спальни, но глаза упорно видели штормящий залив вместо любимого дома. То был полдень. Как беззаботно гуляли лучи по волнам! Однако под ними лежали, оказались навеки похоронены дома Аланды. Многих жителей вассального королевства задавило обломками зданий. Выжили только те, кто находился на улице в тот час.

Не Валери.

Перед глазами вспыхнула другая картина. Письма горели в камине храма. Йонсу кидала их в огонь со странной отрешенностью. Слова, побитые слезами, исчезали. Муж передал ей в наследство Валерийские леса — какой смысл? Ей, будущей убийце Хайленда, не нужны ни дом, ни земля, ни деньги. Обещания сгорали, питая мстительную решимость.

Сцены прошлого? Йонсу, пытаясь отдышаться, провела рукой по лицу. Мокро… Слезы? Боли или радости, что узнано хоть что-то? Храм… Размытое лицо Короля… Пара слов, брошенных в кабинет… Тоска по человеку, чью внешность она не запомнила… Все стиралось, все! События сна испарялись из памяти стремительнее вспышки молнии. Только одно сохранилось: залив над королевством, виновницей гибели которого Йонсу стала.

Хотелось пить. На тумбе рядом стоял графин. Ливэйг потянулась к нему — острая боль пронзила все тело, заставив сжаться в комок на простыне. Неприятные ощущения ушли только через пару минут. Отпихнув ногой одеяло (оно упало на пол), Йонсу увидела пару желтеющих синяков на бедрах. Ей показалось даже, что на одеяле темнеют какие-то пятна, которые она не успела толком разглядеть, но тут Ливэйг стало совсем дурно. Она, глядя на странно светящуюся воду в графине, заснула, провалилась в пустой сон.


========== Глава 13 Соль и пепел в волосах ==========


16 число месяца Альдебарана,

Китти Вилариас


Китти очнулась в просторном зале, окна которого были открыты. Морской воздух, унося следы лихорадки, врывался внутрь помещения и тревожил полупрозрачные шторы. Где она? На стенах и позолоченных светильниках играло солнце, пуская блики. Последним воспоминанием был голос Стального клинка. Китти попыталась приподняться на локтях и сразу охнула: ее правую руку, перебинтованную от плеча до локтя, пронзило болью, в рану будто заново воткнули металлический прут. Китти упала обратно на подушку, стискивая зубы. Краем глаза она заметила, что на тумбочке, у изголовья, стоят цветы. Хризантемы — человек, оставивший дар, знал ее вкусы.

— Очнулась, наконец, — раздался голос Рейн. Старая знакомая сидела слева от кровати, совершенно сливаясь со стеной белой одеждой, волосами и кожей. Несмотря на то, что ее губа была рассечена, Рейн улыбалась. Сквозь ее одежду проглядывали многочисленные бинты, в изрезанных пальцах она крутила ключ. Спрашивать, как «служанка Михаэля» себя чувствует, Китти не стала, ее это совершенно не волновало. Существовали другие вопросы, на которые принцесса жаждала ответа.

— Где я? — в горле ужасно пересохло, и фраза вышла хрипло.

— В Каалем-сум, в лазарете. У тебя сквозная рана. Кто знал, что, — Рейниария помолчала, выбирая слова, — она станет такой?

— Мать ее знала, — колко ответила Китти, все же ухитрившись встать. Она не собиралась сидеть на кровати и показывать, какая же несчастная и больная. Вилариас, стараясь идти ровно, подобралась к открытому окну. Легкие шторы врывались в комнату от ветра. Здесь, у пролива, не пахло лавандой и мятой — только соленым морем и пеплом.

— Сёршу? — переспросила Рейн. — Она бы ее убила, если бы знала.

— И то верно, — протянула Китти, разглядывая пролив и город.

Внизу царствовала суета, словно в разворошенном муравейнике. Везде сновали люди, повозки, тягловые животные. Улицы очищались от разрухи, поваленных статуй, обрушенных арок, вылетевшего из стен камня, соскользнувшей с проваленных крыш черепицы. Безнадежно сломанное заменялось новым, то, что было возможно восстановить — восстанавливалось, мусор вывозился за пределы города. Крепость возвращала себе свой облик. Еще день-два — и напоминать о вторжении будут только выгрызенные ядрами дыры во внешних стенах. Где-то внизу, рядом, явно проходил парад.

— Флот ушел.

Китти, не оборачиваясь, хмыкнула.

— Совершенно не в правилах Ситри. Наверняка задумывает очередную подлость. Этот туман придумала точно она.

— Стальной клинок всего лишь исполнитель. Мы обе знаем, кто это придумал.

— Чушь, — отозвалась принцесса. — Ему неинтересна наша детская возня. Валентайн бесхитростен, Донна слишком честна. План придумала Ситри: она всегда думает на пару шагов вперед. Флот вернется. Не завтра, так послезавтра.

— Поэтому, Китти, — разом включив строгость, сказала Рейниария, — ты уплываешь обратно. Тебе не место ни тут, ни в Палаис-иссе. Я написала письмо кронпринцу, тебя ждут.

Беглая принцесса даже не повернулась, продолжая разглядывать город как свою собственность. Наступал вечер. Воды пролива медленно темнели, однако жара не отпускала побережье.

— Как ты меня заставишь?

Китти было попросту смешно. Она гордилась своей непокорностью. Кто сбежал в юности от Михаэля? Кто отказывался возвращаться в Мосант? Кто ушел во Вселенную назло короне? Кто поругался с самой Астреей, Владычицей Хайленда? Кто сбежал из храма? Китти верила, что ни один человек (и не только) в мире не заставит ее поступить так, как она не хочет. Конечно, сейчас силы ненадолго оставили ее — однако дни идут, и скоро на небе вновь воцарится ее звезда. Китти была убеждена, что никто не посмеет ее убить. Зачем же тогда убегать?

— Никак, — просто ответила Рейниария, вставая рядом с ней. — Ты сама уйдешь, когда все начнется.

— Неужели все будет настолько плохо? — усмехнулась принцесса. Прошедшее сражение мало испугало ее, а давняя обида высвобождала желчь. — Хуже, чем во время Пятой Космической? Тогда ты сбежала быстрее ветра. Почему же остаешься сейчас?

Генеральша пропустила ее слова мимо ушей.

— Приближается месяц воды, мои силы увеличиваются. Я чувствую, как в проливе собираются новые корабли, как замерзает северный океан. Мы не отобьемся, подмоге неоткуда идти. Их силы безграничны: проиграют один раз, но вернутся. В отличие от нас, они готовы. Их атака — дело времени.

Китти задумчиво посмотрела на восток. Там, одновременно далеко и до страшного близко, за туманом, ее ждали черные, устланные пеплом горы. Горы скрывали кладбища, мили кладбищ, пока могилы не поглощал лес. Что было за лесом — не знал никто в Хайленде, кроме кронпринца и его «служанок». Узнала бы она, если бы не прозвучавшие однажды слова. Много лет назад Вилариас отвергла предложение Синааны, прозвучит ли новое? Как хотелось еще раз показать Королю, что он не властен над ее душой.

— Я ухожу в Реймир-сум, — произнесла Рейн. — Им нужна моя помощь. А ты, если уж решила остаться, сиди в лазарете, ты ранена.

— Заживет. Кровь такая, — пробурчала Китти, разматывая бинты. Ее взгляд уперся в бурую корку заживающей раны, более плотную в середине и тонкую, бледно-розовую у краев. Пожалуй, регенерация — единственная особенность, доставшаяся от предков, которая нравилась своенравной принцессе. Один раз Китти прыгнула с главной башни храма — вот было смешно наблюдать, как главная мемория плакала и причитала, думая, что Вилариас разбилась. Принцесса же отделалась лишь разбитыми коленками, локтями и носом.

— И не вздумай ей мстить.

Китти выбросила бинт в окно, который немедленно унесло ветром за угол здания, и развернулась к Рейн. Темно-фиолетовые глаза схлестнулись с серо-голубыми. Правая скула Рейн опухла и покраснела. В отличие от нее, Рейн не обладала особыми способностями. Она происходила из северных человеческих народов и потому лишь терпела холод чуть успешней, чем большинство жителей Мосант. Силой воды в империи никого не удивишь.

— Мстить? Кому? Ситри? Я отомщу, но не сейчас. Через пару месяцев, — Китти и не думала скрывать своих намерений, — когда игра начнется по моим правилам.

— Сколько веков никто не мог убить прислужницу Короля?

— Да мне плевать, кто не мог, — отрезала Вилариас. — Ты хотела сбежать снова, если не ошибаюсь, подстилка кронпринцовская.

Рейниария без слов развернулась и вышла, стуча каблуками. За ее спиной развевался бело-золотой плащ. Проводив неказистую фигуру давней знакомой, принцесса, морщась, потерла плечо. Ее страдания остались, к счастью, незамеченными. Воспитывай Китти другой родственник, не Михаэль, она бы не стыдилась чужой жалости, но мать покинула ее на редкость в неподходящий момент. Михаэль сумел доказать ей, как жалок слабый человек.

Город вокруг — его детище.

Китти давно не гостила в Каалем-сум, еще с тех времен, когда была при дворе. Ей никогда не нравились пафосные высокие потолки, обилие позолоты, лепнины, глупые тяжелые шторы, вазы, статуи и прочая ерунда, которыми полнились замки городов империи. Особенно принцессу раздражали картины: везде, куда бы она ни пошла, ее преследовали родственники, изображенные на полотнах. Каалем-сум не стал исключением, потому, оказавшись в коридоре-музее, Китти разозлилась ни на шутку. Даже здесь, на границе Хайленда! Невыносимо. Коридоры, к счастью, пустовали, и ничто не мешало Вилариас поджечь картину особо не любимой ею Сёршу. Все равно никто не подумает на потерянную принцессу.

Правая рука продолжала гудеть от боли, поэтому Китти решила воспользоваться левой. Душа уже истосковалась по разрушению и пламени. Подумав, что сегодня вполне можно позволить себе маленький огонек, Вилариас размяла пальцы. Вперив темный взгляд в собственную ладонь, Китти чуть нахмурилась. Над кожей зажглась крохотная голубая точка.

— Ну, так дело не пойдет, — зло пробурчала принцесса. На ненависти к Сёршу и ее малочисленному семейству много не наколдуешь. Что ж, придется подумать о другом человеке. Вспомнив бело-золотые локоны, Китти едва не подпрыгнула от огненного шара, что внезапно появился в ее руке. Утихомирив пламя, она подвела огонь к уголку портрета, и ткань немедленно загорелась ярко-синим пламенем. Не прошло и минуты, как на стене осталась лишь одна рама. Как бумага. Китти прикрыла глаза — огонь потух. Чрезвычайно довольная собой, она продолжила путь. Замок Каалем-сум был во много раз меньше столичного, так что Китти довольно скоро подошла к большой мраморной лестнице, устланной красным ковром. Около нее висел последний портрет — молодого мужчины с огненным мечом в руке. Пересчитав количество букетов и помрачнев от зависти, Вилариас начала спускаться. Почему все любят Вердэйна? Ребенок в одежде воина… Фыркнув, Китти перепрыгнула через пару ступеней и оказалась у главных ворот замка. Охрана покинула посты, открытые створки звали наружу.

Можно прогуляться по городу. Нападение едва ли произойдет раньше завтрашнего дня.

Китти вдруг подумала о том, что Кестрель не дождалась «Восхода». Корабль не пришел. Кесс наверняка сходит с ума от беспокойства, и, пожалуй, она была единственной, чье мнение Китти действительно заботило. Нужно послать фею в северную крепость, обрадовать, что она жива и ищет способы добраться до Палаис-иссе. Написать какие-то ободряющие слова. Только какие именно? Решив разобраться уже на месте, Китти начала вспоминать, где в городе находилось поселение фей. Вроде бы у моста к Реймир-сум…

Китти, конечно же, выдали новое платье: пышное, белое, в котором принцесса чувствовала себя, мягко говоря, неуютно. Оно слишком сдавливало грудь и талию, широкая юбка мешала движениям, рукава-колокольчики, всегда раздражавшие Китти, задевали прохожих, не успевавших заметить госпожу. Однако выбора не было, и сейчас ей бы скорее предложили обмотаться в штору, чем дали новое, более удобное платье. Прохожие сторонились ее. Они, безусловно, понимали, что незнакомка благородных кровей: это выражалось в чертах лица, в походке, в манерах. Китти злилась на саму себя: последствия воспитания у кронпринца до сих пор не удавалось искоренить. «Как ни старайся, а все равно дама», — подумала она.

Из-за обстрелов многие жители Каалем-сум лишились домов и теперь бродили по городу, с растерянными лицами разыскивая пропавших членов семьи, ища приют на ночь или помогая грузить на телеги строительный мусор. Слышался стук топоров, голоса, визг пилы, ор тягловых животных. Над мостовыми стояло густое облако пыли, плыли запахи пищи, тянуло гарью. А ведь это центральный проспект имени принца Вердэйна Аустена, ведущий к порту… Улицы окольцовывали замок ровным кругом. Практически все дома белели северным кирпичом, настолько крепким, что время не властвовало над ними. Не властвовало — вместо времени дома тронули человеческие руки, и многие здания значительно пострадали от огня и ядер. На улицах встречались лишь люди: другим существам здесь не было места. Лесные создания обитали в Реймир-сум; остальные жили в деревнях, поселках за пределами города. Про себя Китти называла их «резервациями».

Ради интереса она сошла с проспекта и оказалась в жилом квартале, которые у них в Анлосе называли подворотнями или даже хуже — кварталами нищих. Тут наблюдалась та же суета, взрослые торопливо уничтожали последствия атаки, спеша навести порядок в своих жилищах, в толпе шныряли дети, бегали собаки, кошки и другие домашние животные. Пару раз дорогу Китти перебегала даже крауга — забавная зверюшка, напоминавшая золотистую мохнатую лягушку с голым крысиным хвостом.

Замечая Китти, люди торопливо сходили с ее пути.

Заглянув в одно из окон зданий, выходивших на улицу, сбежавшая принцесса увидела что-то вроде школьного класса: на скамьях в два ряда сидели дети. У доски стояла учительница, объясняя материал урока, и указывала на разные места в записях на доске. Даже атака на город не заставила Танойтиша отменить занятия: детям было необходимо забивать голову отборным враньем, отвечающим требованиям столицы.

— Наша империя обширна, — рассказывала престарелая женщина, одетая в строгое простое платье. — В состав империи входят множество различных народов, и каждому дается право исповедовать свою веру, придерживаться обычаев предков и своих традиций, при условии соблюдения общих имперских законов. Кто знает имена богов?

Класс молчал. Как заметила Китти, практически каждый в классе каким-либо образом пострадал: у нескольких ребятишек были перевязаны тряпьем головы, у кого-то в перевязи висела рука, а некоторые и вовсе ходили с необработанными ранами. Одежда… простая, но не слишком бедная. Красоту города запрещалось портить лохмотьями.

— Мы верим в звезды, но южные острова продолжают чествовать святую, которую мы знаем как Клятвопреступницу Мёрландию. Эльфы молятся Аэрмиссе и Риорре, майоминги верят в проклятый огонь, карриолы — в Торга, властелина пещер. Некоторые ждут Пришествие, а на Синаане возвышают своего Короля.

Китти, усмехнувшись, пошла дальше. Знает она эту песню.

Да, конечно, право верить в еретических богов давалось, но только в пределах своего жилища. В каждом городе обязательно стоял какой-либо храм звезды, и никакие другие строения подобного рода не разрешались. Кажется, только майоминги сумели сохранить некое подобие независимости, хотя, как знала Китти, в последнее время отношения между империей и вассальным народом испортились. Когда «Восход» проплывал мимо их селения у гор, то было видно жгучий дым, вырывавшийся из пещеры.

Особо яро преследовались «поклонники» Тринадцатой звезды — Луны, Короля Синааны и Бога в одном лице. Кажется, только вампиры продолжали открыто верить в то, что когда-то их прокляло, но им, изгнанникам, нечего терять…

Таким образом, пугая жителей и думая о том, за что бы ее непременно сожгли на главной площади Анлоса, Китти Вилариас дошла до набережной, которая пострадала больше всего. Берег здесь был изрыт глубокими ямами от ударов ядрами, из мощеного настила выломаны целые куски, из-за чего полотно набережной местами просело, а в нескольких местах и вовсе обвалилось. Большая часть деревянных пирсов, глубоко уходивших в воды пролива, разрушилась, из воды остались торчать лишь одинокие ребра свай.

На город медленно наползал сумрак.

Волна с шумом ударила об камни набережной.

Китти напряглась. Стало так тихо, что ей чудилось: она слышит звук собственной крови, стремительно бегущей по сосудам, стук сердца. Принцесса нахмурилась и вгляделась в воды залива. На севере — только пролив, на востоке — крадущийся туман, на юге — тоже туман. Всё как всегда. Почему же так бьется беспокойное сердце?

Только спустя пару минут она догадалась поднять глаза.

Над ней кружил пепельный призрак с горящими дьявольским огнем очами. Поняв, что ее наконец заметили, тень сошла на камни набережной. Китти застыла, как статуя, но потом взяла себя в руки. Ничего ей не сделают. Не посмеют. Вилариас буквально заставляла себя поверить в это.

— Добрый вечер, Наама, — чуть дрожащим голосом поприветствовала она Клинок. — И что же привело тебя сюда… в столь светлый час?

— Разрушение, — прошелестел голос, и призрак явил высокую мускулистую женщину, будто сотканную из пламени. Черты ее лица были резки и грубы, а глаза притягивали, в них плескался настоящий материальный огонь. Рука Наамы покоилась на резной массивной рукояти секиры. На открытой взору груди, укрытой дубленой кожей колета, художники Синааны мастерски изобразили герб Короля — полумесяц, объятый призрачным пламенем. Ее пламенем.

У Китти вырвался нервный смешок.

— О, как я тебя понимаю.

— Город падет, дочь Антареса, — произнесла Наама, вновь становясь пепельной тенью. — Наш Король зовет тебя.

Китти сглотнула. Ей предлагают пойти вслед за Валентайном и Валеттой…

— Думаю, вашему королю хватает служанок, — не удержавшись, немного съязвила она. Какая разница, кому прислуживать?

Огненный клинок не мог похвастаться сдержанностью. Едва Китти закончила говорить, как перед носом принцессы сверкнула секира. Та отпрянула.

— Да ладно. Валентайн не позволит тебе это сделать, — ляпнула Вилариас, не подумав. Доспехи Клинка запламенели, испуская едкий дым. Они были покрыты угловатой вязью народа огня — ифритов, от которых, по слухам, происходила Наама.

— Лорд Валентайн в Палаис-иссе.

Секира разрезала воздух у самого горла Китти — принцесса отскочила назад. За спиной разнесся звук боевого рога.

Обернувшись, Китти на мгновенье замерла, глядя, как залив заполняется кораблями. Она ошиблась. Владыка Синааны не собирался давать им ни дня на восстановление. Защитники крепости засуетились, над поселением пронесся гул набата, на сторожевой башне забили в колокол, призывая воинов на крепостные стены. Люди не были расслаблены, каждый делал свою работу, которой занимался всего лишь сутки назад.

К зубьям парапета подкатили лафеты пушек, засветились фитили, и пушкари взялись пристреливаться к целям. Результат себя ждать не заставил. Корабли шли слишком кучно, и вскоре десяток из них уже пылали, подожженные удачно отправленными на паруса и палубы зажигательными снарядами. Защитники крепости возликовали, потрясая оружием, захлопали друг друга по плечам, но их радость была временной.

В ответ с вражеских кораблей прилетели первые ядра, вгрызаясь в камень крепостных стен. Несколько ядер перелетели стены и упали среди людей, суетившихся во внутреннем периметре. Раздались крики, толкотня усилилась, и через поток людей, устремившихся прочь от стен, с трудом пробирались на помощь защитникам отряды подмоги.

Корабли врага, дав еще несколько залпов и разрушив верхушку одной из сторожевых западных башен, продолжили продвигаться к Реймир-сум. Судна буквально прилипли к противоположному берегу — Каалем-сум явно не был их сегодняшней целью. Лишь несколько тяжелых бригантин остались бить по городу, отвлекая внимание на себя. Они стояли слишком далеко, и снаряды защитников города не долетали до них.

Вскоре запылали дома в пригороде крепости, вражеские войска упорно продвигались вперед, встречая сопротивление наскоро сформированных отрядов из крепостного гарнизона и местного ополчения. Последние, будучи весьма потрепанными предыдущими атаками врага, дрались отчаянно, но были слишком малочисленными, чтобы сдержать наступление. Началась паника.

Наама, наблюдавшая за боем и временно забыв о Китти, взлетела в небо, снова затягиваемое темными грозовыми тучами, и взметнула руку. Города, Каалем-сум и Реймир-сум, разделила стена огня, мгновенно скрывшая от взоров и эльфийское поселение, и корабли. Судна, что обстреливали Каалем-сум, скрылись в тумане. Над городом правой стороны реки повисла тишина. Жители пытались понять, что происходит на том берегу, но пламя, казалось, сжигало даже звуки. Вскоре появились первые корабли, полные воинов, готовых помочь Реймир-сум. Нааму это не устроило. Она подняла языки пламени движением руки, и магический огонь в мгновенье ока объял палубы кораблей, идущих на помощь осажденному поселению. Клинок огня и пепла не собирался оставлять никаких шансов на спасения эльфийского города. Наама развернулась к Китти. Секира стала языком пламени.

Нет, Наама не забыла о ней и действительно не была озабочена ни ее происхождением, ни репутацией, ни только что прозвучавшим предложением союза, ни еще чем-либо.

Китти побежала по мостовой к городу, чувствуя, как спину обжигает тепло. Наама нагоняла. Китти ухитрилась на бегу повернуть голову: Клинок мчался за ней в языках пламени, оставляя за собой жгучий серный дым. Вилариас едва не врезалась в телегу, что везла мешки с пшеницей в центр города; только в последний момент она, чудом успев ее увидеть, отпрыгнула влево и свернула в переулок, вскрикнув от боли, что пронзила руку. Краем глаза она заметила, что на окраине города начался пожар. Становилось все жарче; нужно было во что бы то ни стало добраться до дворца. Там она спасется, ей не дадут умереть.

Однако едва Китти двинулась в сторону замка, как огонь запылал с новой силой. Одно из зданий с грохотом развалилось прямо у нее на глазах, перекрыв проход. Наама же, как фурия, носилась у крепостных стен, разрушая требуше, баллисты и пушки. Лучники давно скрылись в башнях, оставив тех, кто управлял машинами, лежать на камне мертвыми опаленными телами. Наама, между делом, принялась за разрушение храма Альдебарана — бело-золотой башни в центре замка. Меж стен пламени виднелись короткие вспышки света, но прислужницы этой звезды едва ли могли что-то противопоставить древнему демону разрушения. Китти небезосновательно считала их самими слабыми из всех двенадцати. Чем могут помочь бесполезные лучики света?

Замок не спасет потерянную принцессу.

Идея пришла внезапно. Почему бы не схорониться под остатками моста? Набережная была совсем близко, через две улицы, которые беглянка миновала на одном дыхании, подгоняемая Наамой. Оказавшись у самого края, Китти спрыгнула с камня и почувствовала, как спину опалило жаром — темная холодная вода спасла от атаки Клинка и потянула вниз. Вилариас едва не вдохнула, почувствовав дикий холод, который будто волнами шел с востока; как только исчезло зарево наверху, принцесса начала грести к поверхности, отталкиваясь ногами. Китти уже практически добралась до поверхности, как увидела сквозь воду новое зарево, уже справа, на северном берегу реки. Посыпались камни, будто что-то разорвало пушечным залпом.

А потом вдруг стало так холодно, что Китти буквально снесло от магической силы, идущей с востока. Глаза зажгло от соли. Казалось, загудел весь океан. Вода перед ней уплотнилась, побелела, отвердела. Принцесса со злости ударила кулаком по корке новоявленного льда. Неудачно. Вызвав на помощь все скрытые в крови силы, Китти коснулась ладонями преграды, прислонилась к глянцевой поверхности лбом. Ей не очень хотелось умереть от удушья (хотя, памятуя о вчерашнем дне, Китти знала, что выдержит отсутствие воздуха довольно долго). Лед поддался не сразу. Спустя полминуты беглянка все же проплавила его, создав полынью, и сумела выбраться на свободу.

Наама жгла Каалем-сум уже просто так, ради собственного удовольствия, однако понемногу отходила к краю, явно рассчитывая помочь своим воинам с эльфийским городом. Город людей горел, напоминая гигантский очаг; Китти обуяла паника. Ей некуда идти. Со стороны Синааны, по льду, бежало целое войско: от обычных солдат, до зверья, которого она не видела уже лет четыреста. Небо вело других гостей: ифритов, гаргулий, хищных птиц, крылатых черных рыцарей Гифтгарда. Китти, заметив темное пятно в воде совсем рядом с ней, бросилась к берегу. Лед взорвался, будто от бомбы; на воздух выбралась тварь, которую Вилариас боялась едва ли не больше всего в Мосант.

Из усыпанной кусками льда воды возник водный дракон — склизкое создание, напоминавшее гигантского червя с двумя бесполезными лапами, которое извергало из круглой пасти кипящую воду и было способно сварить заживо служительницу любой звезды. Китти осторожно отступила на пару шагов — змей, глухо зарычав, обратил к ней свой мутно-зеленый глаз.

Перед ногами бурлила вода: дракон разбил мощными ударами хвоста весь припай у берега и теперь пытался подобраться к жертве. Но громадный змей был ловок только в воде и, неспособный передвигаться на суше, бесполезно скреб тяжелым брюхом по дну, застряв на мелководье. От толстого магического льда, поразившего Нойру, на правом краю остались лишь осколки у самых стен набережной. Спасительные осколки.

Китти, замерев на месте, смотрела на потуги дракона добраться до нее широко распахнутыми глазами. Дракон был совсем молод, с его морды не сошла чешуя, свойственная молодняку, крылья спрятались в коконе и только-только начинали прорезываться. На «своих» он не нападал. Изредка существо начинало плеваться кипятком, однако Китти, к счастью, каждый раз успевала отскочить. Дракон-то явно не имеет никакого понятия, кто она такая и почему ее нельзя трогать… Его выращивали для этого нападения; сколько же лет шла подготовка к осаде Реймир-сум, если им хватило терпения «натаскать» столь дикую тварь?

Возможно, в другой день Китти и дала бы отпор, но сегодня она чувствовала себя практически опустошенной. Как же ее раздражала эта зависимость от звездочек! В весенние дни у Вилариас все буквально валилось из рук, после малейшего огонька хотелось спать. Даже сейчас, после сжигания картины, хотя прошел как минимум час, Китти чувствовала слабость по всему телу и ни к каким подвигам не была готова. Может быть, если бы на небе царила ее звезда, она бы даже помогла жителям…

Когда-то, будучи свободной, Китти знать не знала, что небесные светила влияют на способности. В словах таилась великая сила убеждения — главный меморий ее храма усмирил бунтарку и сделал такой же слабачкой, какими были окружающие ее адепты. Такой же, как большинство, тупое, безмоглое и безвольное. Стадом легло управлять; индивидуальности терялись в Хайленде, их любили только в королевстве, где каждый бился за свои мечты… и за то, кто мог их исполнить.

Наама уже давно бросила играть с городами, оставив дальнейшее завоевание на армию.

Реймир-сум больше не обстреливали. Корабли отошли от береговой линии, высадив десант захватчиков, и теперь встали на якоря, ожидая окончания атаки.

А та подходила к концу. Сопротивления захватчикам не оказывали. Реймир-сум больше не защищался, армия Синааны, разделившись на многочисленные черные ручейки, закованные в сталь, двигалась по улицам охваченного пожарами города, встречая на своем пути лишь слабые попытки горожан остановить врага. То там, то здесь вспыхивали короткие стычки, финалом которых неизменно становилось полное истребление сопротивлявшихся. Эвакуация, начавшаяся в дальнем порту, быстро прекратилась — змей не давал отойти ни одному судну.

Заметив, что дракон, охладев к затее достать принцессу, отплыл от берега, чтобы поохотиться на корабли, Китти побежала, то и дело скользя по остаткам льда, к полуразрушенному мосту. От него осталась только груда блоков, покрытых изморозью. Прочь из города! На набережную она забралась, цепляясь за облетевший кустарник, и, отдышавшись, разогнулась. Раненая рука продолжала болеть. От бессилия дрожали пальцы, в глазах иногда темнело. Как глупо: проторчать в ледяной воде полдня и остаться живой, а сейчас чувствовать головокружение оттого, что пробежала пару метров! Будто ее оставило божественное благословение, не иначе!

Позади раздался треск дерева и вопли ужаса, что сумели пробиться даже через шум стонущего Реймир-сум. Оглянувшись, Китти увидела, что дракон добрался до своей первой добычи, беззащитной рыбацкой каракки, и крушил хвостом легкое суденышко, выхватывая спасавшихся на нем людей прямо с палубы и заглатывая живьем. Люди в панике бросались в воду, пытаясь отплыть от змея, но их попытки были тщетны.

Китти поморщилась, отводя взгляд. Такой смерти не позавидуешь… Лучше умереть от меча, чем в пасти дракона, считала она.

И куда теперь?

Все заволокло дымом. Китти решила залезть немного повыше и вернулась на улицы.

На них ей открылось зрелище, заставившее сердце заколотиться сильнее. Куда бы принцесса ни обращала взор — везде властвовало пламя, вода и паника. Дома горели, словно свечи, пожирая лежавшие среди камня и дерева тела. Каалем-сум горел, сотрясая воздух гулом, вспышками огненных языков, затянув небеса черно-серыми клубами. Из-за полного штиля город окутало дымом, как гигантским одеялом. Не обращая внимания на мольбы о помощи раненых, мимо спешили люди, покрытые копотью и кровью, неся на себе детей и нехитрый скарб: каждый спасал то, что было дорого, забыв в первобытном ужасе перед огнем и смертью о каком-либо милосердии. Тела лежали никому ненужным мусором; их ждало пламя. В некоторых домах обвалилась крыша, замуровав целые семьи.

— Помогите! — крикнула какая-то женщина с полубезумными глазами, кидаясь к Китти и хватая ее за руку. Вилариас оттолкнула ее и побежала быстрее, в более безопасное место. Сзади продолжали слышаться крики о помощи.

Всеобщее сумасшествие охватило и ее. От запаха гари и отчаяния голова шла кругом. Запинаясь, сталкиваясь с бегущими во все стороны людьми, Китти шла, блуждая взглядом от обуглившегося скелета, висевшего вместо вывески, к брошенной коляске, в которой голосил ребенок, от коляски к окнам квартиры, из которой хаотично выбрасывались вещи, и от вещей к мародерам, которые спешно обчищали умерших. Только когда где-то совсем рядом обвалился очередной дом, подняв крики и плач, Китти наконец очнулась, встряхнулась. Она не собиралась тут погибать!

Ей было необходимо найти путь из города.

Большинство домов уже пустовали. Принцесса, расталкивая локтями толпу, забежала в одно из брошенных жилищ, дверь в которое не стали даже закрывать. Лестницу и площадку перед дверью завалили брошенными в спешке вещами, свернутыми в узлы. Хозяева пытались спасти ценное для них добро, но, в панике бросив то, что казалось важным в мирной жизни, поспешили спастись сами. Может, они успели сбежать, пока была возможность… Вбежав вовнутрь, Вилариас бросилась к люку в потолке. Выбив его, Китти сунулась на чердак. В нос мгновенно ударил стойкий запах пыли.

Она выбежала на крышу и застыла.

Леса, окружавшие Реймир-сум с севера, горели; огонь стремительно подбирался к восточной оконечности города, невзирая на дождь. К чернильным тучам присоединился дым, горький черный дым. Больше не слышались звуки гонга, не звучали команды — был только лязг оружия, крики, рычание, хлопки крыльев. Над храмом Реймир-сум зависла черная стая, которую Китти не смогла разглядеть, странные тени блуждали по улицам эльфийского города. Все новые и новые твари появлялись с востока: легион солдат пересекал пролив по льду, в воздухе слышались удары мощных крыльев. В воде продолжал кружиться дракон, выискивая глупцов, что хотели пересечь Нойру. Поток лодок с Реймир-сум, с самого восточного порта, утих — в городе не осталось живых. Население, окруженное рекой и горящими лесами, было обречено.

Вот и все.

Китти даже с некоторым удовлетворением смотрела на хаос, охвативший Реймир-сум. Она говорила — ее не слушали. В столице закрывали глаза на внешние проблемы? Вот и получили. Тринадцать тысяч лет идет война, и до сих пор в столице не понимают, что мира не будет никогда!

Принцесса обернулась, встав лицом к югу. Ей нужно уходить отсюда, и поскорее.

Солнце уже скрылось за горами, погрузив долину в ночь. Каалем-сум горел: главный замок никак не удавалось потушить, горели жилые дома, храм стал руинами. По улицам мчались повозки, ровная полоса телег и карет шла огнями до самого южного мыса, скрывавшего за собой залив Сэйонсу. Гавань тоже пламенела. К кроваво-красному свету прибавлялся пульсирующий свет портала во Вселенную.

Наама не ставила своей целью убийство — ей просто нравилось разрушать.

— Добрый вечер, милая, — раздался мягкий голос за спиной Китти. Принцесса, услышав его, прокляла все звезды мира. Кинув последний взгляд на Реймир-сум, Вилариас обернулась к Айвене. Леди стояла на черепице и походила на самую обычную горожанку. Иноземку в ней выдавало зеленое полупрозрачное платье и глаза, полные тьмы. Китти никогда не понимала, почему Айвена не носит доспехи. Настолько верит в собственные магические силы, что даже не предполагает возможности удачной атаки? Тонкие губы леди блестели от крови, клыки выдавались вперед. Крылья носа чуть подергивались.

— Не особо добрый.

Айвена только улыбнулась в ответ на ее колкость. Китти попыталась незаметно заглянуть за плечо леди: уходить было некуда, крыша обрывалась на площадь. Падать с высоты четырех этажей не слишком хотелось. Оставался только люк, от которого она сгоряча отбежала слишком далеко.

— Я не собираюсь нападать, — поняв ее мысли, произнесла Айвена, останавливаясь за пять шагов. С такого расстояния можно было спокойно разглядеть шрамы, окольцовывавшие ее шею. На груди багровел еще один, прямо над сердцем. Леди поправила подол платья, расшитый сложным растительным узором. Ткань платья расцвела красными, голубыми, фиолетовыми пятнами. «Но не серебристыми», — с удовольствием отметила Китти. Ее крови она не получит.

— Двадцать лет назад вы говорили то же самое, — не осталась в долгу Вилариас.

— Двадцать лет назад, — зашептала леди, вперив темные глаза в Китти, — никто не посылал шпионов к моему господину.

— Шпионы? — та фыркнула. — Шпионов посылали во все времена.

— Но не Ему, — лицо Айвены исказилось, скулы выступили вперед, верхняя губа приподнялась, обнажив зубы.

— Помилуй, — Вилариас успокаивающе, как перед диким зверем, выставила ладони перед грудью. — Мы все знаем, как вы относитесь у себя, там, в Синаане, к своему Королю. Особенно женщины, — и, не удержавшись, добавила: — Как я понимаю, ты уже не фаворитка? Валетта понравилась Королю больше?

Айвена не сразу ответила. Ее хрупкие руки сжались в кулачки. Удивительно, но ярость свою вампиресса сдержала, хотя Китти была наслышана о ее сумасшедшем характере. Наконец Айвена выдохнула, вызвав морозный туман, и улыбнулась до мерзких ямочек на щеках. Вид окровавленных зубов заставил Китти поморщиться.

— Тебе ли о таком говорить, Вилариас. Тебе ли говорить о потерянной любви? Подумай, кто умнее: Ситри или твоя ненаглядная Кестрель? Сегодняшний вечер покажет.

Сказав это, леди развернулась и вскоре исчезла в люке. С улицы раздались новые крики — вампиресса была еще голодна.

Китти развернулась к северу с такой силой, что буквально выбила из гнезд креплений черепицу каблуками. Руки повисли, дыхание участилось. Живот и грудь будто сжало обручем.

В тот же самый момент шло нападение на Палаис-иссе.

Взгляд Китти бездумно скользил по заливу, по пожару, что охватил весь центр и окраины, по черным парусам, по фигурам в небе. Она даже не удивилась, когда заметила на ближайшем из кораблей куцую рыжую косицу с вплетенными в нее бисеринками и лентами. Миднат, что-то крича, отдавал приказы черным фигурам; «Восход», ставший его галеоном, рвался из устья Нойры на север. На север.

— Леди Вилариас! — донеслось с улицы. — Ваш корабль!

Ее корабль… Китти бездумно, как машина, спустилась по лестнице на улицу. В голове не было ни одной ясной мысли, мелькали только обрывки. Кестрель в опасности… Ситри атакует Палаис-иссе… Теперь понятен ее вчерашний возглас… Китти тащили по улице мимо горящих домов, луж крови, разорванных клыками тел к гавани. Она не сопротивлялась. Мысленно Китти была вместе с Кестрель. Жива ли она? Отчаяние сковало Китти, и она не видела ничего, кроме заснеженных северных гор, на склоне которых лежал труп самого дорогого человека в Мосант для Кэтрин Вилариас. Кестрель. Кестрель.

Рядом бежали выжившие, роняя тюки, дергая за руки детей, что не поспевали за родителями. Старики ковыляли сами, без всякой надежды, лишь из инстинкта, что толкал вперед. Но были и те, которые просто садились на камни, глядя на пожарище пустыми мертвыми глазами. Они понимали, что не добегут, смирились с тем, что погибнут вместе с городом. А если сбегут, то куда? Слишком далек был путь до Аливьен-иссе — ближайшего, помимо Брааса, безопасного города империи.

Землю под ногами мелко потряхивало. К треску лопавшегося в жаре огня дерева, грохоту обваливавшихся стен и крику людей добавился низкий шум волновавшейся впереди воды.

Китти приблизилась к порту.

Спустя пару минут ее вывели на остатки пристани. Огонь добрался и до гавани, охватив многочисленные склады и доки. На нескольких кораблях начался пожар. Тушить его было некому и некогда, команда суден-погорельцев спасалась бегством по трапам и пыталась сесть на соседние корабли. Как только палубы наполнялись народом, корабли тут же снимались с якоря, спеша уйти в море. Толпа окружила Китти, но гвардейцы отгоняли от леди Вилариас всех страждущих и молящих о спасении.

— Садитесь, пожалуйста, миледи, — высокий юноша в сохранившемся чудом белоснежном с золотом мундире показал ей в сторону маленькой лодки. Она была настолько мала, что места хватило бы только на шестерых.

Китти, не споря, но откинув руку гвардейца, залезла в лодку. Ей хотелось уплыть от этого ужасного места. Каалем-сум горел, подобно погребальному костру, из него бежали люди: на кораблях, на телегах, просто на лошадях, на своих двоих. Скопившиеся на берегу толпы людей молили о помощи, протягивали младенцев, прося взять с собой хотя бы детей. В городе осталась армия, от которой не было никакого толку: вражеские силы окружили только Реймир-сум, разрушив все мосты через Нойру. Наама испарилась, словно ее и не было; Айвена, судя по частым вспышкам серебристого света, буйствовала в соседнем городе. Китти с некоторой горечью подумала о Рейн, оставшейся там. Наверное, она ее больше не увидит. Но все меркло по сравнению с мыслью, что Кестрель в опасности.

Рядом с Вилариас опустилась зареванная Дора, увешанная украшениями, как дорогая проститутка из Аливьен-иссе. Сундук с ее богатствами упал в ров при перевозке, Дора нацепила на себя все оставшееся, чтобы не пропало хоть оно. Следующей села высокая женщина в белом одеянии с капюшоном, скрывавшем лицо. Напротив Китти приземлился бледный как смерть капитан гвардейцев в измятой форме. И, наконец, последним, чуть не перевернув лодку, пришел сам лорд Танойтиш, который дрожал так, что Китти даже стало его немного жаль.

Корабль, предназначенный им, сожгла Наама, и аристократам пришлось сесть в ободранное рыбацкое корыто. Отогнав окружившую их толпу веслом, юноша в мундире отчалил. Весельная лодка, с ума сойти… Ее утопит первая же волна, но Китти даже не думала об этом, с тихой злостью смотря на север. Наступила ночь, но темноте не давал расцвести огонь. Его отблески играли на маслянистой глади Сирмэна. Водный дракон, беснуясь, топил корабли в гавани, предпочитая большие галеры — на них было больше людей. Толпа на берегу редела, поняв, что спасения по воде они не дождутся. Оставался лишь путь на юг, который пережили бы не все. Часть армии двинулась за горожанами, до последнего исполняя свой долг, но никакое воинское мастерство не могло помочь спасти беженцев от бесконечных раскаленных песков и зноя.

Дора все ревела, размазывая остатки макияжа по лицу, капитан и Танойтиш смотрели вниз. Китти же смотрела, как с востока бегут все новые черные тени, заполоняя левый берег реки. Странно, никто не заходил в сам город, наоборот, все выходили из него, спешно занимая корабли и отплывая на север, собираясь в новый флот… У Вилариас возникло дурное предчувствие. Отчаяние, которое возникло, едва она услышала о нападении на Палаис-иссе, сменилось тихой яростью.

— Они сожгут меня, — внезапно истерично забормотал лорд, срываясь в визг, — сожгут на самой главной площади! Он разрежет меня на кусочки, когда узнает! Госпожа замурует в гранитные плиты…

Дора зашлась в новом рыдании.

— Меня надо было слушать, — съязвила Китти, вновь оборачиваясь к Реймир-сум. Вода отходила…

— Отберет деньги, заставит уйти в южные племена…

— Гребите быстрее! — крикнула Китти. — Айвена сейчас тут все затопит!

Рулевой, чуть не открыв рот, повернулся к ней. Действительно, глупый приказ… Ведь их уже тянуло в Сирмэн. Вилариас выругалась. Опять волны, опять вода… Ощутив такую злость, что, казалось, ее сейчас разорвет изнутри, Китти встала, обратив руки к северу. Голубой огонь лизнул ей пальцы, и лодку понесло на юг, в теплые воды Аэрмиссе. Воды моря почернели, поднимаясь к небу вместе с кораблями беженцев, льдинами. Толща воды светилась, ловя блики пожара, становясь красной, как кровь. Дора взвизгнула, Танойтиш снова забормотал, покачиваясь, ругая звезд за новые напасти, а Китти стояла, замерев и смотря, как башни Реймир-сум опускаются вниз, в толщу воды, как в бездну ада. Как давно она не видела такого…

И надеялась, что больше не увидит никогда.

— Мы потеряли благословение звезд, — произнесла высокая женщина в белом. На ее большом пальце ровным оранжевым пламенем светилось кольцо. — Вера испорчена тринадцатой звездой. Нам нужно в Аливьен-иссе и поскорее.

Маленькая одинокая лодка, путь которой освещала фигура леди Санурите, верховного адепта звезды рассвета, неспешно поплыла на юг.


========== Глава 16 Половина души ==========


18 число месяца Альдебарана,

кронпринц Михаэль Пауль Джулиан Аустен


— Ты никогда не давал мне жить. Всегда презирал. Я не был членом семьи, поэтому ты украл ее.

— Членом семьи? — вопросил он. — Тебя? Твоя мать — тварь Тьмы, отобравшая моего единственного сына. Она убила его и скрылась обратно в своей норе, оставив тебя с братом обузой. Лучше бы забрала вас с собой.

— Чтобы ты мог убить нас без порицания? — Валентайн держал руку на гарде меча, и Михаэль не мог этого не видеть.

— Я бы сделал это.


Сон прервался, оставив кронпринца с бешено бьющимся сердцем. Перед глазами стояла лазерная вспышка. В тот день, девятнадцать лет назад, он направил ее на собственного внука — и не жалел о поступке ни капли. Воспоминание, подпитанное ненавистью, оставалось таким же ярким. Да, чувство лишь усилилось после ухода Валентайна на сторону королевства. Старая, разъедающая, сводящая с ума ненависть. Она заставляла отправлять внука на границу, в самое пекло войны, отдавать унизительные приказы, заглушать малейшие попытки остальных отблагодарить Валентайна и, самое приятное, увести его жену.

Михаэль догадывался, что когда-нибудь обман всплывет наружу окончательно. Об адюльтере действительно знали все. О нем судачили продавщицы на главном рынке, о нем с придыханием говорили придворные дамы. Михаэль и Мару Аустен! Блистательный принц империи, пожиратель женских сердец! Мужчина, под чьим волшебным взглядом темных очей таяла каждая. Вечно юная красавица с безупречными манерами и обаянием, жена второго на очереди наследника! Женщина, не взглянувшая ни на кого за все годы брака и мгновенно попавшая под чары Михаэля. Это ли не сказка? Даже Астрея закрывала глаза на подобную безнравственность в столице. Только Валентайн не знал о измене.

Уже позже, проведя пару допросов, Михаэль выяснил, кто рассказал будущему предателю о связи — осведомительницей оказалась Валетта Инколоре, ушедшая вместе с изгнанным из империи Валентайном. Однако причина ее поступка осталась неизвестной… до некоторых пор. Сейчас Михаэль знал причину.

«Он вернется за мной», — мелькнуло в голове. Именно Валентайн, преисполненный желанием мести и обиды, будет командовать новой армией Синааны. Не стоило умалять достоинства внука как военачальника: Валентайн завоюет восток за пару дней, перейдет горы и захватит столицу. Он вырежет всю империю, как утопил смертное измерение в крови по приказу короны. Он убьет и Михаэля, и Мару, и малютку Сэрайз. Он всегда идет на поводу своих чувств — совсем как отец.

Хрустальный клинок прервал жизнь Вердэйна, и два брата, оставленные в Каалем-сум, осиротели. Младшего уже нет; Валентайн, к сожалению, еще жив. Некоторые называли его Полуночным рыцарем, некоторые — Рыцарем-полукровкой, но большинство — Полуночным чудовищем. Разочарование — вот что Михаэль считал причиной смерти любимой супруги. Разочарование в Валентайне. Аделайн пыталась полюбить внука, но не смогла. Мальчик, казалось, чувствовал отношение к себе и рос необузданным, несдержанным, ненавидевшим авторитеты и приказы. С истинно северным спокойствием он наблюдал за слезами других, не видел грани между добром и злом. Он не признавал ни искусства, ни знаний — Валентайна привлекал только блеск оружия. Надеясь на его исправление, Михаэль вызвал в Каалем-сум лучших рыцарей империи, дабы те внушили внуку кронпринца свои идеалы и принципы, но все тщетно. Услышанное извращалось настолько, что трудно было узнать сказанное. Оперируя святостью, милосердием и гуманностью, Валентайн убивал со всей жестокостью — быстро и хладнокровно, говоря, что жертва не мучилась долго. Он говорил об идеале рыцаря, но за идеалом скрывался лицемерный палач. Он говорил об уважении к женственности, но спокойно избивал или убивал девушек, стоило появиться причине. Только лорд Эдгар Вилен сумел добиться частичного исправления: Валентайн ценил свой народ, но такие качества в императорской семье не считались плюсами. А няня маленького принца, Офелия Нептане, говорила, что мальчик боготворит отца и ненавидит мать, оставившую его с дедом, убившую принца Вердэйна.

Михаэль ненавидел Валентайна. Мягкость, с которой он воспитывал сына, так и не родилась в общении с внуком. Любой разговор заканчивался криком. Валентайн был похож на мать, и его глаза воскрешали яростную неприязнь в Михаэле. Не раз и не два кронпринц поднимал руку на внука, однако тот не чувствовал боли, словно его кожа промерзла насквозь. Выходя из себя, Михаэль кричал, что Валентайн выродок, клеймо, позор императорской семьи, что он бастард, которому не стоило рождаться, как и брату. После того, как в отместку Валентайн сломал ему руку силой серебристой крови, Михаэль перестал посещать внука и словно вычеркнул из своей жизни. Он больше не слушал рассказов учителей об успехах Валентайна. Все свое время он отдавал угасающей Аделайн, разочаровавшейся во всем.

Во всем…

Устало выдохнув, кронпринц приподнялся на кровати. Близился полдень; и зачем он лег спать? Проспал всего пятнадцать минут, не более, и получил головную боль как следствие. Погода не радовала. На севере Михаэль заметил плотную пелену серо-синих туч, надвигавшуюся на столицу. Знакомая картина: в горах бушевала метель, снег медленно захватывал столицу. Война совсем рядом. Снова. Как он хотел.

И даже Анлос перестал изнемогать от жары. Вздрогнув от холода, Михаэль накинул на себя расшитый золотой нитью халат, подаренный Оскаром Санурите. Комната вдруг показалась такой мрачной и пустой… Может, заклятие Инколоре все же ударило по нему? Все знали, к чему ведут чары Бесплотного клинка. К самому печальному из концов — для большинства. Рассеяние души Михаэль, проживший слишком долго, считал подарком судьбы, нежели карой. Он видел меморий, одолеваемых прошлыми жизнями, тех, кто отдал себя для других и остался душевным калекой, и просто одиноких несчастных людей, не знающих ничего о великой игре мира. Иногда к нему приходили разорванные духи — то, что оставалось от каждого после четвертой смерти. Не хотелось стать таким же.

Михаэль поднялся с кровати и медленно подошел к зеркалу, будто боясь того, что оно покажет. Нет… бездна еще не коснулась его. Конечно, при такой внешности трудно увидеть сияние призрака, но Михаэль был уверен, что цел. К сожалению. Подойдя ближе, он с неудовольствием посмотрел на нос — тот сросся неправильно, исказив безупречную гармонию черт. Ходили слухи, что в одном из боев правительница империи сломала нос Королю.

— Беспочвенные слухи. — Услышав знакомый голос, Михаэль резко обернулся. — Не ждал?

Темный король, не выносящий первого слова в своем неофициальном титуле. Властелин земель востока и каждого человеческого сердца, существо, проклявшее эльфов и получившее вид вампиров. Он называл себя Богом, хозяином Мосант, творцом. Михаэль знал, что это правда. Темный король — а в миру Майриор Десенто — действительно создал многое. Михаэль знал и других существ, оставивших след в Мосант. Он даже догадывался, что где-то там, за изнанкой мироздания, существуют другие боги.

— Здравствуй, — сдержанно поприветствовал Михаэль владыку. Единственный в Мосант, к кому кронпринц относился с опаской. Майриор Десенто хуже смерти: старуха с косой, нанеся удар, отпустит, а Король будет играть вечно, даже когда пройдет четвертое перерождение и душа, истончившись, порвется.

— Я всегда буду здравствовать. Какое смешное пожелание.

Михаэль улыбнулся.

— Да, ты прав.

Король относился к кронпринцу со своеобразной любовью. Причины Михаэль не совсем понимал. Однако общались они без ненужных почестей. Осторожно, с желчью, угрозами…

— В отличие от тебя, — напомнил Майриор. — Скажи, ты действительно пытался убить Лету?

Инколоре — она как Ливэйг. С первой Михаэль тоже пытался сблизиться, но безрезультатно.

— Леди Валетта бессмертна. Разумеется, нет. Я тянул время. На нее напал Марко Вэйрон, пусть мстит ему.

Король беззлобно расхохотался. Михаэль не смотрел на него. Владыка напоминал о свадьбе в Верберге и Аделайн.

— Зачем ты пришел?

Майриор Десенто — единственный в мире, кто внушал ему страх. Король был слишком сильно похож на отца, Нёрлэя. Михаэль с трудом мог вызвать его образ, они не интересовались друг другом. Нёрлэй крайне редко находил время для сына. И все же нынешний кронпринц помнил, как вальяжно тот сидел в кресле, закинув ногу на ногу. Подобно Королю.

— Пытаюсь кое-что понять.

— Что?

— Откуда идет перезвон хрусталя, — буквально по слогам произнес Майриор. — Каждую ночь, уже много лет. Интересная загадка. Ответ ищу дольше, чем он того заслуживает. Напоминает твои отношения с…

«Если скажет «Аделайн», то получит лунный свет в лицо», — подумал Михаэль, разминая пальцы. О каком хрустале идет речь, он не знал и даже не догадывался.

Продолжать Король не стал. В руке владыка крутил одно из колец — круг из белого золота. Украшение испускало ласковое сияние, подобное тому, что текло в жилах императорской семьи, ослабевая с каждым поколением. Сэрайз не будет жить вечно без помощи целительниц. Михаэль же обречен на долгое угасание и болезни, с которыми организм медленно, но справлялся. В отличие от души.

— Больше ничего не хочешь спросить? — уже серьезно спросил Король. Михаэль медленно покачал головой — Майриор встал. Мантия владыки скользила по полу, оставляя свечение. В вырезе не до конца застегнутой рубашки проглядывал шрам, поверх которого болтался амулет — полумесяц и меч. Герб Синааны. Король резко отвернулся к окну и сложил руки на груди.

— Даже насчет прошлой жизни Сэрайз?

— Не хочу знать, кем она была, — холодно отозвался Михаэль.

— Почему? Не волнуйся, она была мужчиной и не оказывалась в твоей постели. А первое рождение ты не успел застать.

Михаэлю стало легче — прозвучала правда. Король никогда не говорил иного — не видел причин для лжи.

— Я умру до конца?

Как сильно уставшее сердце просило ответа.

— Возможно.

«Воз-мож-но». Три движения губ озвучили приговор. Плюс один: даже переродившись, Михаэль ничего не будет помнить. Какое-то время. Кронпринц с хрустом сжал кулак.

— Ты говорил, что моя душа повреждена.

— Именно.

— Что в ней нет половины, осталось только…

— В точку!

Майриор театрально раскинул руки. Комната озарилась лунным светом. В глаза вновь бросился амулет.

— Друг, идея души принадлежит не мне. Я усовершенствовал, не более. Я не знаю, как поведет себя ее половина. Соединится со второй, может. Или растворится. Или продолжит жить. Самому интересно. Было бы забавно получить Клинок с памятью кронпринца Хайленда, — губы владыки самодовольно изогнулись.

— Мое прошлое перерождение было мужским. Следовательно, остальные будут женскими. Я должен как-то связать твое желание и этот факт? — с каменным лицом спросил Михаэль. Про любвеобильность Короля ходили легенды. «В чем-то мы схожи», — признал Михаэль. Внешность, характер… Подчас он думал, что сошел с ума и разговаривает с двойником.

— Нет.

— Отлично, — кронпринц потянулся к стоящим рядом графину и стакан. Теплый бархат лег на язык без горчинки. — И все-таки, зачем ты пришел?

Король ловко материализовал в руке изящный бокал. Михаэль догадался по виду — белое вино, любимый напиток Мару.

— Чтобы полюбоваться попыткой что-то противопоставить мне. Напомнить, с кем сражаешься?

— Я помню, — процедил кронпринц.

Майриор слегка наклонился в его сторону.

— И чтобы сказать: не против, — лицо владыки изрезала странная улыбка. — Разрушай. Убивай их. Я ненавижу хаос, но хаос перед… О, нет, — прервал Король мысль. — Пусть останется сюрпризом. Я не буду вмешиваться, даже помогу: войско Синааны поведет Белладонна. Проиграть ей — достойно щиту империи. Верно? Ты ведь так хочешь умереть в овациях.

Михаэль сжал зубы.

— Белладонна будет со своим спутником, я прав?

В ответ он увидел гримасу отвращения.

— Отродье двух предателей, — сказал Майриор, вызвав желание Михаэля пробить ему грудь лунным светом за пренебрежение Вердэйном. — Да, будет. Если не повезет, умрешь от его меча. Хотя… — на краткий миг Король задумался. — Думаю, стоит подсказать Донне, какой великий грех совершит ее любовь, убив деда.

— Буду благодарен, — сдержанно произнес Михаэль. — Белладонна владеет клинками, закаленными в призрачном огне. Пусть обнажит их. Эти клинки рассеивают души. Может, они справятся с моей, ущербной. У кого вторая часть? — с интересом спросил он. — Думаю, это очень жизнерадостный человек.

— Ты прав. Она совсем дурочка. Верит в идеалы, других людей, как ты когда-то.

— Я никогда не верил в людей, — отрезал Михаэль. — Мой отец… — он, задумавшись, покрутил стакан, наблюдая, кто жидкость играет на свету, — был идеальным выражением человека, какими ты хотел их видеть, создавая. Мы берем без остатка, не задумываясь ни о чем, кроме себя, цинично считая, что на самом деле высших сил нет и все зависит от нас. Разве можно верить в таких существ? Я всегда знал, что стоит отвернуться — и получишь удар в спину. Лучше никому не доверять и верить в себя, в то, что выстоишь против всех перемен, что ты уготовил.

— Не любишь перемены? — спросил Майриор. Михаэль подумал, что тот выглядит немного разочарованным.

— В моей жизни не было ни одной перемены, что вела бы к лучшему.

— Если бы Аделайн осталась жива, то у вас с Мару не родилась бы Сэрайз, — заметил владыка. — В любом случае, это был ее выбор. Я считаю, что любая перемена ведет к лучшему. Ты бы не заскучал, каждое утро просыпаясь с одним и тем же человеком?

— Ты, наверное, никогда не любил, — заметил Михаэль, продолжая изучать игры света на воде. — Если не понимаешь.

— Или знаю больше тебя, чтобы делать такие выводы. Стабильность отвратительна. Империя Хайленд — лучший пример. Ты столько веков ей управлял и ни к чему не пришел. Хайленд такой же, как десять тысяч лет назад, за вычетом пары-тройки изобретений, которые прижились. Неужели тебя это ни капли не смущает?

Михаэль покачал головой. Ему было все равно.

— Дикарь, сидя в пещере, тоже счастлив. Но окажись он вне пещеры однажды… Никакие страхи не загонят обратно того, кто… понял. Что он будет вспоминать при смерти? Тихую темную пещеру или рассвет, которым был повержен?

— При чем тут это? — Михаэль скривился, осознав, что понимает смысл, но он ему не нравится.

— Да так, рассуждаю, — Майриор поднял бокал. — За будущее вашего рода?

— Оно зависит только от тебя, — привычная тема для разговоров, и ответ привычен тоже. — Только творец Мосант выбирает — карать или миловать.

Король пригубил вино и блаженно прикрыл глаза. Природу за окном залило солнечным светом.

— Я всегда говорил и буду говорить, — начал Майриор неспешно, — что судьба зависит только от человека. В какие бы рамки я вас не вогнал, всегда остается выбор. Возьмем, например, твою обожаемую Китти Вилариас. Сейчас она спешит на лодке в Аливьен-иссе, но понимает, что хочет к Кестрель. Хочет ее увидеть и узнать, что она жива, что цел Палаис-иссе. Поэтому она сбежит, как только появится возможность. Глупо сбегать посреди открытого моря. Так вот, — Майриор поднял вверх указательный палец с безостановочно крутящимся кольцом. — Это не я подсказал ей. Это будущий выбор, который она сделает исходя из характера. Я знаю характер и обстоятельства. Я просчитываю вероятность, только и всего. Хочешь попробовать?

— Зная тебя, думаю, Палаис-иссе не цел.

— Да, будет не цел. А теперь просчитай, куда отправится Китти, увидев разрушенную цитадель и поняв, что нет Кестрель.

Тема не нравилась. Михаэль слишком не любил двух девчонок, заставивших жениться его еще раз.

— В Синаану? — и тут же исправился: — Нет, скорее обратно на запад.

— Да, на запад, через перевалы, мимо озер и лесов, к северному замку, про который слышала когда-то. Для ее же блага надеюсь, что не дойдет. Для твоего блага надеюсь, что если дойдет, то не успеет рассказать об увиденном. Не заставляй уничтожать мир раньше времени. А если она ее выпустит? Призрачное пламя — скверная вещь, никто не знает его свойств, даже я. Смотри, — Майриор показал одно из колец — каплевидную сферу, в которой горел огонек. — Иногда оно прожигает стекло, иногда — нет. Отчего это зависит, ответит только тот, кто со мной не разговаривает.

— Я нашел противоречие в твоей теории, — сделав вид, что пропустил последние фразы мимо ушей, сказал кронпринц. Его мысли, к счастью, Майриор не мог прочитать. — Обстоятельства создаешь ты. Характер создается ими же. Следовательно, ты предопределяешь выбор и лицемеришь, говоря мне обратное. Если бы не ты, — сквозь зубы произнес он, — то мой сын не встретил бы Эйя, не родились бы два ублюдка, которые испортили мне жизнь. Вердэйн бы не умер. Аделайн — тоже. Это был ее выбор, нашептанный тобой. Если же вспомнить моих родителей, тут ложь становится еще более открытой. Не говори, что я ошибаюсь.

Король молча глядел на него. Словно отражение в зеркале, только более грубое.

— Я не могу предугадать все и следить за каждой душой в Мосант, — елейно заявил он. — Я создаю тенденции и изредка вмешиваюсь, если что-то мешает развитию. И равенству. Две чаши весов Мосант должны быть сбалансированы. Как ты заметил, я выбираю, кого карать, а кому оказать милость — с обоих сторон, что часто забывают. Любое решение заслужено. Это происходит редко, Михаэль, — Майриор впервые обратился к нему по имени. — Очень. Чаще всего вы всего добиваетесь сами. Не вини фатализм, ты выдумал его.

— Четыре смерти, каждая из которых не приносит облегчения — это не фатализм? — иронично бросил кронпринц. — Умирают все. Для чего?

— Что за глупый вопрос. Саморазвитие!

Король, казалось, обиделся. Или досадовал, что Михаэль не понимал.

— Для чего? — уже с издевкой повторил Михаэль.

— Для себя, — процедил Майриор, и кронпринц понял: давний друг-враг в тупике. Словесный спор внезапно оказался выигран.— Думаю, твое тело не смогут похоронить. Воины Синааны съедят, — внезапно добавил Майриор.

— Все равно, — отозвался кронпринц.

— Умно, — похвалил владыка. — Твоей дочери будет неприятно. Возможно даже, посочувствует Мару.

Вопрос сорвался прежде, чем его успели обдумать:

— Раз ты сегодня отвечаешь на все вопросы, скажи, она меня любила когда-нибудь? Или только видела способ получить власть, как в Валентайне?

«Почему меня это волнует?» — поинтересовался Михаэль уже у себя, но ответа не нашел. Половина души молчала. Он попытался представить Мару — внутри ничего не отозвалось на образ. Одна пустота. Видимо, та часть, что отвечала за любовь, ушла к «наивной дурочке», про которую говорил Майриор.

Король продолжал смаковать белое вино.

— В зависимости от того, что ты считаешь любовью. Она относится к тебе так же, как ты к ней.

— Никак? — решил уточнить кронпринц.

— Она тебе безразлична? — казалось, искренне удивился Майриор. — Тогда почему ты так любишь запах сирени? Михаэль, ты спрашиваешь о любви не у той части тела.

— Неужели Темный король в этом разбирается, — не удержавшись, с сарказмом бросил Михаэль.

Длинные пальцы, унизанные перстнями, забарабанили по ножке бокала.

— Увы, нет. Но пару раз чувствовал то, что ты называешь любовью, и однажды то, что переживаете вы с Мару. Поверь, разница велика. Теперь позволь ответить на вопрос более четко, — Майриор сделал глоток. — Мару будет убита горем так же, как если бы потеряла Сэрайз. Это мало кто заметит, она скрытная женщина. Ты ей очень дорог, и дело вовсе не в крови или власти. Ты дорог ей как человек. Все еще хочешь умереть?

Он неожиданности Михаэль едва не уронил стакан. Он удивленно посмотрел на владыку.

Когда-то, в молодости, он боготворил Короля, считал лучшим другом, пока не узнал истину. Шли года, и восхищение сменилось ненавистью. Король позволил умереть родителям Михаэля, няне. Он создал Эйа, Хрустальный клинок Синааны. Он позволил умереть Аделайн и Вердэйну. Разве Михаэль мог любить его, как прежде?

Невольно Михаэль обернулся к постаменту в углу спальни, укрытому бархатом. На ткани лежали осколки меча Валентайна, который разбила лазерная вспышка, отправленная во внука девятнадцать лет назад. Полуночный рыцарь попытался отбить луч света — металл не выдержал. Разумеется, Михаэль оставил меч не в память о внуке и не в память о победе — клинок подарила Аделайн и сделала это от всего сердца. Он не мог поступить по-иному.

— Откуда ты знаешь? — сумел спросить он.

— Не думаю, что поймешь ответ, — отозвался Майриор, допил вино и поставил бокал на тумбу рядом. — Надеюсь, мы больше не увидимся. По крайней мере, пока ты в этой форме. Прощай.

Король исчез, оставив множество вопросов и бурю эмоций в голове. Михаэль опустился на кровать. Откуда… И почему не попытался восприпятствовать? Неужели даже сейчас придуманный план вписывается в рамки фатальности? «Разрушай. Я не против». Будто Майриор ожидал подобного. «Люблю хаос перед…» Перед чем? На ум приходил только один вариант.

Михаэль встал и подошел к оставленному бокалу. Обычное стекло с рисунком на поверхности и орнаментом по краю. Оссатурская вязь. Он задумчиво повертел дар в руках. Кажется, в серванте стоял графин с белым вином.

Странное желание — ощутить единение с Королем в чем-то, помимо внешности. Полупрозрачная жидкость больше походила на яблочный сок; наливая бокал, Михаэль подумал, что день начался неожиданно бодро. Майриор всегда появлялся без предупреждения, но всегда по серьезной причине. Сегодняшний визит отличался: Михаэль не мог понять его цели. Сказать, что он поддерживает план? Узнать, хотел ли дальний родственник смерти Бесплотного клинка? Предостеречь словами о Китти? Посеять смуту упоминанием любви Мару? «Слишком несерьезно», — подумал кронпринц, доставая из шкафа рубашку и свитер — то, что оказалось забытым на двадцать лет. Зима все же решила прийти. Приветствие ей пел рисунок на окнах.

Даже вода показалась холодной сегодня, и из душа Михаэль вышел дрожа, как от болезни. Обтирание полотенцем ни к чему не привело. Странное ощущение: казалось, что он находился в чьих-то руках, руках существа, дыхание которого источает мороз. Оно терзало ночью, ненадолго отступило рядом с Королем и вернулось, стоило остаться в одиночестве. Как много бы Михаэль отдал, чтобы узнать, действительно ли его сердце наполовину обратилось в хрусталь.

Одежда не грела, холод шел изнутри. Раковая опухоль разума начала распространяться по телу. Михаэль обрушился на кресло с бокалом вина, отпил и закрыл глаза. За окном шелестели снежинки.

— Папа!

От неожиданности Михаэль едва не опрокинул бокал. Кронпринц перевесился через подлокотник — по коридору стучали чьи-то звонкие каблучки. Михаэль ощутил ауру дикой обиды. Он торопливо провернул ключ в двери мыслью.

— Что такое, милая? — с беспокойством крикнул он. Дочь, утирая слезы, влетела в спальню, как живительный порыв ветра в затхлую комнату. Примерно так же, как вчера, разобидевшись на эльфийского недомерка в карете, чем безумно обрадовала отца.

— Спэйси опять хотел подарить маме цветы! — пожаловалась Сэрайз и пристально вгляделась в него, явно ожидая какой-то реакции.

Бокал с хрустом треснул. Шипя от боли, Михаэль замахал правой рукой. Отколки стекла переливались лунным светом на ковре, окно справа приобрело трещину, светильники, разом вспыхнув, перегорели. «Спокойно, — воззвал к самообладанию Михаэль. — Испугается…» Но дочь стояла с таким загадочным видом, что Михаэль понял — влез в типичную ловушку маленькой женщины. Знать бы, в какую. Вот только ревность совершенно вскружила голову, не оставляя места для размышлений.

— Тебе больно, пап?

— Что значит «опять»? — как можно ласковее спросил Михаэль, вытирая руку о сидение кресла. Лишь бы не увидела Сэрайз. Мысленно он представлял, как поджигает злосчастные цветы во рту горе-любовника. Те горели прекрасно наперекор всем законам физики.

Сэрайз состроила рожицу, гласящую — «я обижена». Густые темные брови страдальчески опустились, губы надулись.

— Мне он их не дарит. Только маме перед дверью ложит после ужина.

— Кладет, — автоматически поправил Михаэль. Он был обескуражен. Почему Мару не говорила? Сколько это длилось? Месяц? Год? Два?

— А я розы себе забираю! — похвалилась Сэрайз, подняв нос. В эту секунду она походила на Вердэйна, который впервые обыграл отца в шахматы. Воспоминание о сыне подкинуло дров в пылающий костер внутри.

— Возьмешь еще один, — начал Михаэль тихо и спокойно, но эмоции окончательно взяли вверх и он выкрикнул угрозу, которую не озвучивал со времен детства старшего внука, — будешь стоять в углу, пока они не завянут! В комнату, живо!

Взбешенный до предела, оскорбленный и чувствующий себя величайшим в истории предателем, Михаэль схватил дочь за руку и буквально дотащил до ее спальни, дверь в которую открыл пинком. Сэрайз ревела. Он, кажется, искренне не понимала, по какой причине всегда добрый папа накричал и запер в комнате. Но оставаться спокойным — то все же оказалось выше сил Михаэля. Щелкнув замком, он прислонился к двери спиной и выдохнул.

— Я его убью, — заявил Михаэль, обращаясь к картинам и статуям. — Чтобы всякая безродная шваль уводила мою жену? Ну уж нет. И… Сэрайз! — в сердцах крикнул он. — Если я еще раз увижу тебя рядом с Ленроем!.. Его — вздерну, тебя — ремнем выпорю!

В последнем он сомневался — рука не поднимется. Вздернуть Ленроя — совсем другое дело. «Пресвятой боже, вдруг он решит переключиться с Мару на Сэрайз?» — от мысли стало совсем дурно, и поэтому на грохот, доносящийся из спальни дочери, Михаэль никак не прореагировал. Безмозглый потомок торговцев и она, принцесса Хайленда, поступившая, как брат Вердэйн когда-то… «Нет, — пообещал Михаэль. — Я скорее сдохну, чем подпущу его к Сэрайз. Поговорю со Спэйси, намекну, что будет, если… Никаких гребаных «если»! Придушу идиота заранее, пусть Эрродан катится в бездну!» Михаэль оторвался от двери и на нетвердых ногах отправился к покоям Спэйси. Аргументов к прощению не находил. От чего больше злится — попыток сблизиться с Мару или возможных отношений с Сэрайз — упорно не понимал.

«Да что не так? — бесился Михаэль. — Кто она, эта женщина? Союзник, только союзник! Тогда откуда ревность? Не просыпались вместе со времен, как ты забеременела. И…» — по спине пробежал холодок. Двенадцать лет. Она не могла оставаться невинной и верной двенадцать лет! Михаэль нутром чуял грандиозный обман, таящийся под носом.

«Обоих убью», — сделал кронпринц мрачный вывод. Лестница не кончалась, рука кровоточила. Когда-то со схожими мыслями он поднимался к Аделайн: первая жена сделала все, чтобы свести с ума от ревности, а позже начала упрекать, что он вешает свои грехи на других. Было страшно признаться, что нынешняя ситуация ничем не отличается от прошлой. Михаэль так боялся, что мужем Сэрайз окажется такой же человек, как он, что предпочел бы, чтобы дочь осталась одинокой.

Сойдя на нужном этаже, он начал хладнокровно придумывать план бесшумной ликвидации. Отрезать голову лунным светом? Слишком много крови, сплетен не миновать. Язык? Ослепление? Четвертование? Лунные образы и точечный удар в сердце? Сжечь полностью? «Набить морду для профилактики», — решил Михаэль. Приятно, а проблем не будет.

«Да что со мной? — вновь задумался кронпринц. — Вспомни Вердэйна, когда…»

Нет, он не желал вспоминать. Слишком больно. В тот день, казалось, душа получила первую трещину. Но как Михаэль мог смотреть на тварь, сестры которой похоронили его родителей на морском дне?

Были бы слезы, но они замерзли, стали хрустальной крошкой слишком давно. Михаэль стоял, изучая переливы кварца под ногами и все больше понимал, что драка не поможет. Сэрайз увидит последствия — синяк, перелом, царапину, во что бы ни вылилась злость — и узнает про темную сторону души отца, которую так не хочется показывать. Разочаруется, как Вердэйн много лет назад. Михаэль не вынес бы презрения снова. Не от дочери — единственной причины, чтобы жить.

Он мог только поговорить. Приказать не появляться рядом с Сэрайз и Мару. «Видит свет, желаю Сэре лучшего мужа чем Спэйси. Тормоз без фантазии. Розы дарит. Какой смысл в увядающих букетах, — зло думал Михаэль. — Выбрал наипошлейшие цветы. Только самый убогий парень додумается их дарить», — он продолжал пышать гневом, отгоняя воспоминание, в котором сам дарил розы Аделайн.

Слова словами, а в себе он не был уверен. Михаэль вспомнил, сколько раз выходил из себя при Аделайн, Вердэйне и Мару — при тех, кого любил — и остановился на последней ступени. Вспомнил, как его испугалась невестка во время знакомства и злость Вердэйна. Сын никогда не звал его в отстроенный Каалем-сум, «Хрустальное сердце» посещала только Аделайн. Михаэль впервые увидел внуков, когда они остались сиротами.

Привыкший управлять всем, он не мог убедить себя остановиться. Аргументы бились о лед упрямства и сгорали в ревности.

— Просто поговорить, — прошептал Михаэль и нервно огляделся — коридор пустовал. Спальню слева он знал, в ней обитала Селеста Ленрой, а дверь же справа никогда не открывалась при Михаэле. Он бы и не хотел, чтобы открывалась. Однако постучать пришлось.

Спустя полминуты, увидев Спэйси, сдержаться он все же не смог.

— И зачем ты это сделал? — спросила Мару, вытирая кровь с опухших губ мужа спустя полчаса. Тремя этажами ниже Кэтрин Аустен залечивала раны Спэйси.

— Он дарил тебе цветы, — с козлиным упрямством гнул свое Михаэль, барабаня пальцами по креслу от боли. Если бы кто-то сказал ему, что хрупкая ручка балеруна Ленроя способна оставить синяк такого качества, он бы рассмеялся. Практика доказала обратное.

— Все влюбленные дарят цветы. У них отключается голова, и они используют традиционные способы. Я не взяла ни одного цветка.

— Сэрайз брала.

— Она только начинает взрослеть, — примиряюще сказала Мару. — Она не знает, что значат цветы.

— Сэра не настолько глупая.

— Прекрати разговаривать.

Михаэль замолчал. Достав пипетку с слабо светящимся зельем, Мару обработала рану.

— Рассеченная губа. На Спэйси живого места нет. Извиняться ты не подумаешь?

— За что? — взвился Михаэль. — За флирт с тобой? За нашу дочь? Не хочу иметь зятя-идиота. Ты слишком рьяно защищаешь Ленроя, это подозрительно. Чем ты занималась двенадцать лет без меня?

Мару запечатала лекарство обратно.

— Работала, — лаконично ответила она и встала. — А теперь, если позволишь, я схожу к Сэрайз. На нее ты зачем накричал? О, молчи, не хочу знать.

— Работала, — повторил Михаэль. — Так же, как когда была замужем первый раз?

Лицо Мару посерело.

— Иногда ты отвратителен, — хлестнула она фразой напоследок и вышла, оставив легкий аромат сирени. Михаэль сердито откинулся в кресле. Челюсть нестерпимо болела, кулаки — тоже, а больше всего после вспышки гнева болело сердце. Он потер грудину и вздохнул. Чего добился? Обиды Сэрайз и Мару. Вот и все.

Он прислушался. В соседней комнате Мару терпеливо что-то втолковывала дочери. Слова он не разбирал, но в ауру Сэрайз вплеталось чувство умиротворения. Дочь — вся в него. Разнесла спальню со злости, ее придется спешно ремонтировать. Только для чего?

Взгляд снова упал на меч, лежащий в углу комнаты.

Что будет, когда армия Валентайна и Белладонны окажется в столице? Что будет, когда его, Михаэля, не станет? Он не сможет защитить ни Сэрайз, ни Мару. Кронпринц задумчиво потер подбородок и поморщился от боли. Мару сможет за себя постоять; оставлять дочь в Анлосе — все равно что убить ее самому. Михаэль повернулся к карте, выложенной на одной из стен. Самым мудрым было бы отправить Сэрайз в Синаану, но время играло против него. Нет, слишком поздно. Верберг станет следующей жертвой после столицы, потом королевство уничтожит юг Хайленда, земли Аливьен-иссе и пустынь за ними.

— Все игры заканчиваются, — заметил Михаэль в тишине. — В наших силах только выйти из них достойно. Абсолютно все… — проговорил он, изучая залив Сэйонсу и жирную черную точку на его берегу — город Браас, город майомингов, вечных тайных врагов империи.

«Полный бред» — сказал бы любой здравомыслящий человек, услышав посетившую Михаэля идею, но чем дольше кронпринц обдумывал ее, тем меньше сумасшествия находил. В самом деле, зачем Синаане нападать на давно перешедший к ней город? Война захлестнет каждый уголок Хайленда, но оставит нетронутым Браас. Пусть мэр города ненавидит членов императорской фамилии, он не посмеет убить Сэрайз — владелицу призрачного огня, которому молился народ. В Браасе жил бывший гвардеец Короны — Нитсу Кэйар или, как ее называли чаще, Нита.

Михаэль, держа замотанный в ткань лед у подбородка, подошел к письменному столу и вытащил бумагу. Нита не любила его, да что там, терпеть не могла, но зато положительно относилась к Мару. Что перевесит: ненависть к клыкастой соотечественнице или уважение к кронпринцу империи, оставалось только гадать. Сэрайз тоже принадлежала к вампирам. Возможно, если написать Ните письмо с просьбой — ужасное слово! — о помощи, то она откликнется. Спрячет принцессу поверженного Хайленда, и Сэра станет обычной — мечта, к которой сам Михаэль безнадежно стремился всю юность.

Флаг Синааны будет реять над каждым городом, когда Михаэль разрушит равновесие между сторонами. Он был уверен, что всю семью Аустен и их приближенных повесят на потеху народу, когда падет Анлос. Прародителю плевать на них.

Кронпринц отложил лед в сторону и взял перо, открыл чернильницу и остановился. Порыв ветра за окном заставил задуматься о другом. Михаэль повертел перо в руках, обдумывая идею. Снежинки, налипшие на стекло, только прибавляли уверенности. Создать хаос. Заполонить Мосант дымом, в котором каждый будет спасать себя, а не думать о выживших принцессах. Северный замок, полный тайн, манил шпилями башен, тронь которые — и мир пройдет прахом. «Слишком опасно», — отказался Михаэль от идеи, однако не слишком уверенно, и начал писать письмо, иногда представляя, с каким трудом придется объяснять план остальным. Легче не объяснять его вовсе.

— Сохрани Сэрайз, пожалуйста, — прошептал Михаэль, ставя последнюю точку. — Вспомни, сколько я сделал для тебя, Майриор.

Михаэль достал конверт и подумал, что встречи с дочерью, в отличие от разговора с Мару, не миновать.

Он ошибся.

Отправляя первую фею, для Нитсу Кэйар, он услышал легкие кошачьи шаги за спиной и обрадовался, что решил избавиться от конвертов именно в таком порядке.

— Что ты делаешь? Почему закрыл мысли?

Не отвечая, Михаэль подозвал еще одну феечку, настороженно наблюдавшую за ним из-за угла. Желтые глазки моргали, носик дергался, но перед мармеладом малютка устоять не могла. Крылатые всегда были жуткими сладкоежками. Фея подлетела к ладони, взяла угощение и начала самозабвенно его грызть, пока Михаэль прикреплял письмо к спине и нить с запахом адресата — к ножке.

— Зачем тебе мэр Герхельд?

Михаэль с опозданием вспомнил, как остро вампирское обоняние.

— Работаю, — ответил он утренней фразой супруги.

— Нитсу?

— То же самое.

Вторая феечка, к его облегчению, взлетела и, напоследок пискнув на прощание, исчезла за окном. Осталось два письма, для брата и сестры Санурите. Михаэль вытащил еще один кусочек мармелада. Мару стояла за спиной.

— Ладно, потом мне все расскажешь. Сейчас начнется обед. Поторопись.

Третья оказалась не столь строптивой и улетела, не тратя время на еду, со сладким в руках. Услышав, как хлопнула дверь, Михаэль опустился на подоконник и спрятал лицо в ладонях. Впервые за долгое время он чувствовал себя ужасно. Предать Мару оказалось сложнее, чем он думал. В голове назойливо крутились слова Короля. «Любит как человека». Настолько редкое чувство в Мосант, что даже Михаэлю, самого циничному из принцев Хайленда, презреть его казалось кощунством.

— Она выберется, правда, милая? — прошептал он, подзывая последнюю, четвертую феечку. — Она выбралась из Кэрлимы вплавь и провела полжизни с Валентайном. Спасется и в этот раз.

Проводив взглядом очередную малютку, Михаэль смахнул с подоконника хрустальные лужицы и поспешил в обеденный зал.

Он не заметил, была ли там Йонсу или Астрея, Селеста и Спэйси, и просто прошел к своему месту. Мысли упорно кружились вокруг Мару и Сэрайз, четырех писем, от которых зависело слишком много, чтобы забыть их. Саманта должна была склонить главных меморий храмов на третью сторону в войне (несложная задача для той, кто обладает даром убеждения); Оскар обязался оборвать связи со столицей в нужный момент; Нитсу и мэр Герхельд должны были согласиться на путешествие наследницы престола в Браас. Момент истины был совсем рядом. Он переломит сами основы войны.

Смотря в окно, Михаэль видел не очертания гор и ровную гладь полей, а ворох снежинок, падающих с неба. Они складывались в чью-то улыбку и платье. Впрочем, бессмертный кронпринц империи слишком часто видел полубезумных духов, чтобы придавать значение видению. Особенно тогда, когда вновь начинало холодеть сердце и закрываться глаза. Холод и тихое блаженство.

— Нападение? Кто же напал?

Вопрос Астреи резко выделился из гула вокруг и вернул в обеденную залу.

— Оборотень с Синааны, — отчеканил Михаэль и перевел взгляд на дальнюю родственницу. Императрица внимательно слушала ответ. — Мои люди ищут его следы, но они уходят в снежные завалы Палаис-иссе.

Палаис-иссе. В душе крепла уверенность, что северный замок успел поменять флаг солнца на флаг полумесяца.

— Сообщения из цитадели были?

— Нет. Кто-то сбивает фей, — и то была чистая правда. Судя по докладам, Бесплотный клинок Синааны, Валетта Инколоре, не жалела времени на убийства крылатых малюток, направлявшихся в Палаис-иссе.

— Прекрасно, — произнесла Астрея. — Лорд Вэйрон, у меня для вас новое задание. Реабилитируйтесь. Не зря же кольцо с горным хрусталем носите. Думаю, вы меня поняли. Можете идти.

Михаэль едва сдержал улыбку. Вот так, случайно, он избавился от соперника. Встречу Марко Вэйрона с Летой можно только представлять. Остальные его радости не разделяли. В глазах Селесты стояли слезы; Мару кинула на мужа обвиняющий взгляд. «Собственник», — ясно читалось в нем. Мару явно решила, что Михаэль решил отправить Марко на смерть, чтобы лишить Селесту выбора и остаться ее единственным любовником. В обычной ситуации он поступил бы именно так.

Сам Вэйрон совершенно беззаботно отнесся к заданию. Тяжело быть иным, когда обладаешь силой ветра. Подмигнув Селесте, он поднялся из-за стола и уже в дверях столкнулся с глашатаем. Михаэль с интересом стал ждать, что тот скажет.

— Экипаж прибыл! — отчеканил юноша в зеленом плаще.

— Экипаж? — переспросила Астрея. Сёршу приподнялась со стула, поправляя платье.

— Это мой. Уезжаю в Браас, как ты просила. — Михаэль незаметно кивнул в ответ на ее взгляд. Мару встревоженно забарабанила пальцами по собственной ноге. Мысли Сёршу она читала прекрасно. — И… Я решила взять Йонсу с собой. Ее сила мне пригодится.

Михаэль уже понял: Ливэйг — его главный козырь в игре, ведь если заставить ее вспомнить прошлое, то желанный хаос наступит гарантированно.

Солнце, выбравшееся из-за облаков, освещало северную гряду, за которой пряталась потаенная цитадель. Девятнадцать лет назад Майриор притащил Йонсу именно в нее, зная, что и императрица, и кронпринц, и Мару находятся в изначальном месте. Жена осталась с Ливэйг; Михаэль пришлось перенестись к самому северному городу Хайленда, точнее, на его руины, захлестываемые волнами. Там лежал юноша, которому Король собирался стереть память — мягко, нежно, совсем не так, как Мару рвала мысли Йонсу. Михаэль так и не узнал, что произошло на берегу, он видел только результат: Майриора, пытавшегося залечить раны мира, юношу, на которого Михаэль посылал наисильнейшие грезы, леди Айвену с ужасным шрамом на лице от апейрона, сидящую рядом на коленях и плачущую, Йонсу, лишившуюся всего по приказу короны.

Сейчас, спустя девятнадцать лет, там перекатывались только волны — в вечной борьбе со скалами.


========== Глава 17 Снежная сказка ==========


12 990 год от сотворения мира,

Йонсу В. Ливэйг


Волны перекатывались через камни — серое на сером с оттиском ночи. Ни пены, ни кружев вдалеке, ни листьев деревьев, что остались далеко на юге. Только тускло-матовая поверхность океана, лижущая берег на протяжении тысячелетий. Улица обрывалась в пустошь. Дальше лишь снег.

Йонсу стояла у кованной железной ограды и изучала меланхоличное движение волн. Накат без ветра — что может быть тоскливее на море? Камни то уходили вглубь, то возвращались назад. Обломки когда-то величественных гор, таких же старых, как сама Йонсу. Полуэльфийка улыбнулась от этой мысли. Вечное бессмысленное движение — куда, для чего? Когда-нибудь время сточит их настолько, что останется хрупкая сердцевина, которая расколется от легчайшего прикосновения. Звон — и хруст пыли в чужих руках. Звон — и новая история для, казалось, поверженной души. Это не ее мир. В ее мире море встречалось с желтым песком и величественным каменным замком. Для других, тех, кого породила фантазия Короля, история заканчивалась во всех измерениях. Это не ее мир — почему же так хотелось его охранять?

В глади отражались звезды. Офелия Нептане сказала однажды: особо отважные попадают на небо и становятся светлячками ночи. Водопадами низвергалась душа первого повелителя воды, вот узкий силуэт леди ветра переливался на горизонте. Они заслужили покой и теперь могли спокойно наблюдать за любимым миром, своими детьми и плодами поступков. Недостойные рассеивались дланью Короля. Но…

Где Валери? Где все храбрецы, знакомые Йонсу, что жили на солнечной стороне Мосант? Как их найти снова? Какой приговор вынес Майриор Десенто: карать или миловать? Йонсу прижалась щекой к холодному металлическому шару ограды. Сколько лет она прожила под сенью лесов, свечением звезд за Гранью — нигде не нашла дома, о котором грезил Валери. Что-то упрямо звало вперед, давая сил в борьбе с осознанием, что она одна. Уже одна.

Нет отца, нет мужа, нет друзей. Кестрель и Рейн на востоке империи и не могут вернуться. Ей, разжалованному генералу, приказано охранять один из старейших городов Хайленда — Палаир, известный всем по легенде о Пламени севера и драконе. Палаир, отстроенный по приказу кронпринца после смерти сына. Йонсу перевела взгляд на раздвоенный мыс к западу — бывшее жилище дракона. Места памяти уходят, и скоро не останется никого, кто застал бы те времена. Легенда станет мифом и вскоре вовсе исчезнет, как сердцевина камней на берегу.

— Еще помню, — прошептала Йонсу, думая, как же это глупо, разговаривать с собой, и встала. Мороз жег щеки, колол пальцы. Она потерла кончик носа и встряхнула волосами, желая согнать лед. Перчатки не спасали, зачарованное пальто, отороченное мехом, тоже. Ливэйг задержала взгляд на небе.

— Достал своей зимой, — обратилась Йонсу к полумесяцу и, заметив, как ярок сегодня Орион, отвернулась от океана к городу. Яркие разноцветные дома только подчеркивали тоскливую природу. Высокие дома, кареты, движущиеся на магии, застекленные оранжереи и парки. Иногда Михаэль все же делал что-то хорошее. Ссылка Йонсу в Палаир к хорошему в ее глазах не причислялась.

Спрятав волосы за воротник и поправив шапку, полуэльфийка начала спускаться вниз, к центру.

Главная площадь была усыпана снегом: на ней играли дети, строили замки, рыли туннели. Взрослые торопливо проходили мимо, боясь попасть под обстрел снежками; Йонсу бросилась напролом через середину площади, думая, что, имея столько войн за плечами, глупо опасаться детей. Она прекрасно чувствовала полет каждого «снаряда» и знала, что все летят мимо. Лавируя между детьми и ледяными статуями, Йонсу вырвалась на дорогу. Горел красный. Самоходные кареты проносились мимо и обдавали легким колючим снегом — кафе заманчиво манило вывеской напротив. Йонсу незаметно нащупала кошелек в нагрудном кармане. Сумки она не носила, считая, что они стесняют движения. По этой же причине вместо привычной многим женщинам одежды Йонсу шла в спортивной куртке, шапке с помпоном, шарфе и ботинках. Глядя на разукрашенные лица прохожих, она не могла сдержать улыбки. Что это за красота такая, которая смывалась первым же дождем? Смешно: когда-то на свидания с Валери она наряжалась точно так же. Спустя годы терпения хватало только на бальзам для губ, спасающий от мороза. Сегодня Йонсу забыла даже про него.

Зеленый.

Полуэльфийка перебежала через дорогу и толкнула дверь кафе. В лицо ей ударил поток теплого воздуха. Корица и перец, выпечка и кофе, горячий шоколад и аромат жареного мяса. У окон находились столики, огороженные декоративными стенами. Был вечер, и лампы дарили приглушенный свет. У барной стойки зажигали свечи. Йонсу помахала рукой парню, что пытался дотянуться до люстры, и смахнула с головы шапку. Парень ухитрился помахать в ответ.

— Добрый день!

— Привет, Дэн. Где свободно?

— Пятый столик.

— Спасибо, — поблагодарила она, оставляя куртку на вешалке. Шапка и шарф отправились в рукав. Дрожа от холода, Йонсу села за указанный столик и взяла в руки меню. «Как всегда, идешь за кофе, а возвращаешься без денег», — подумала она, пожирая взглядом весенний суп — блюдо сегодняшнего дня. Как можно отказаться от припущенных овощей под белым соусом? Йонсу нацелилась на блинчики. Кружевные, с начинкой, шоколадные… За век пребывания в Палаире она перепробовала все и теперь тщетно пыталась выбрать нужные. Разозленный Михаэль платил ей гроши, но Йонсу не тратила деньги ни на что, кроме еды. Все остальное она могла делать с помощью силы апейрона. Взгляд упал на страницу с начинками. Ягоды, сгущенка, икра, варенье…

— Простите, здесь свободно?

— Да, конечно, — бездумно отозвалась Йонсу, выбирая джем. Прожив столько лет, перестаешь обращать внимание на подсевших в кафе незнакомцев. «Груша», — выбрала Ливэйг и торопливо опустила меню, чтобы не захотеть что-нибудь еще.

— Горячий шоколад с медом и корицей.

Напротив сидел мужчина с платиновыми волосами до плеч и продолговатым лицом. Он показался Йонсу смутно знакомым. Аккуратно сложив руки на столе, незнакомец переговаривался с официанткой. Ливэйг никогда не слышала такого ровного и спокойного голоса. В нем слышалась доброжелательность и легкая отстраненность, щепотка королевского высокомерия вкупе с отточенной вежливостью. Казалось, что над звучанием каждого слова незнакомец долго работал. «О» произносилось с легким придыханием, «р» коротко и звонко взлетало к потолку, «ц» очаровывало вибрацией, «й» практически пропадало, сливалось с предыдущей «е». Странный акцент, воздушный, расставляющий полутона в необычные места.

— Что будете вы, мисс? — обратилась официантка уже к Йонсу.

Та растерялась и напрочь забыла, что выбрала секунду назад. Не желая выставлять себя дурой и тратить чужое время, Йонсу сказала:

— То же самое.

Официантка в расшитом снежинками переднике зачитала заказ и, получив два кивка, спешно удалилась. Над головой вспыхнула гирлянда-водопад. Два дня назад праздновали Новый год и, по совместительству, день смерти первого мемория воды. Тихо играла музыка.

— Я вас знаю? — поинтересовалась полуэльфийка. — Почему-то кажется, что мы встречались. Когда-то. Меня зовут Йонсу.

Мужчина подвинулся ближе к окну. На нем была белая рубашка с палаирской вышивкой на манжетах и воротнике и ярко-синий, как васильки, жилет мелкой вязки. На левой руке Йонсу увидела необычное массивное кольцо с туманным камнем посередине. «Дымчатый топаз?» — подумала она.

— У вас очень красивое имя, жаль, что я слышу его в первый раз, — вот только как Йонсу ни силилась, сожаления в королевских нотках она не различила. — Мое имя — Бетельгейз. Как звезда в созвездии Ориона. В ее честь.

— В честь звезды… — протянула Йонсу. — Мое значит всего лишь… — продолжить не хватило духу. За много миль к югу переливались волны практически созвучного залива.

— «Глубина», верно?

— Да. С аландского, — Йонсу чуть улыбнулась. — Откуда вы знаете аландский?

— Я знаю много языков.

— Правда? — Ливэйг оперлась локтями о стол. Эрудированные люди вызывали восхищение. — Какие? Скажите что-нибудь. Мне так много лет, а знаю только северное наречие, хайлендский да еще парочку. Интересно, как одно и то же будет звучать в разных частях света?

— «Только», — повторил Бетельгейз. — Vu esse eiame.

— Что это значит?

— То же, что siesheste-enna. Это мой родной язык. Или vo tu o seatrie-anore, как говорят на далеких Диких островах. Su esse lami dez se, луна в Кэрлиме считалась символом красоты.

— Красоты? — с подозрением переспросила Йонсу.

— Sei grazuas. Вы прекрасны. Это первое, что пришло в голову, когда вы попросили что-то сказать. Очаровательное место, никогда здесь не был. Волшебно, — Бетельгейз замолчал и перевел взгляд в окно, оставив Йонсу в волнении: о чем он говорил на самом деле? О кафе или все же о ней? «Где мы встречались?» — думала Йонсу, изучая переливы на каффе. Три пластины из белого металла, как щупальца осьминога, обвивали ухо необычной формы — не человечье, не эльфийское.

— Откуда вы? — чувствуя себя назойливой, Йонсу попыталась возобновить разговор. Бетельгейз сел прямо, как того требовала вежливость. Говоря, он нисколько не менялся в лице. Его глаза оставались пусты, точно два облака.

— Из другого мира.

— Из Вселенной? — восхитилась она. — Вы, наверное, адепт? А под какой звездой родились?

Бетельгейз, казалось, растерялся. Йонсу вдруг поняла, что у него нет ресниц, только легкая подводка в тон густым темным бровям. Под ними глаза горели особенно ярко.

— Ваш заказ, — словно из ниоткуда выскочила официантка, и перед Йонсу опустилась кружка горячего шоколада. От корицы защекотало в носу. Полуэльфийка чихнула, тоненько, точно взмах крыльев стрекозы.

— Ничего не желайте, — она попыталась пошутить: — Я бессмертная! — Йонсу сделала глоток, желая занять паузу.

— Но не считаете это плюсом.

Неожиданные слова. Молочная пена кружилась меж зонтиков гвоздики. Ливэйг осторожно вдохнула аромат; Бетельгейз, держа кружку так, будто она не раскалывалась от жара, вновь отвернулся к окну. Пальцы изящно оплели ручку. Определенно, странный знакомый воспитывался в высших кругах общества.

— Бессмертие может быть плюсом? — как можно спокойнее произнесла Йонсу. — Мы вынуждены наблюдать тысячи смертей, закат мира. Знали бы вы, как поблекла Мосант со времен моего рождения. Она серая, покрытая пеплом и гарью войны, которой нет конца и краю. Я помню ее цветущей, чистой, как после дождя. Эта зима… этот холод… а на юге засуха, будто миру нечем плакать. Мосант очерствела вслед за нашими сердцами. Завидую тем, кто не успел застать последние века. И почему все еще верю в перемены к лучшему… Простите. Это не застольный разговор. Вам нравятся стихи? — спросила она первое, что пришло в голову.

Бетельгейз с легким стуком поставил кружку на стол.

— Увы, нет. Не понимаю, как в пару слов можно вложить четкую идею. Мне больше по душе проза. Предпочитаю объемные книги, с ними приятнее проводить время. Можно сидеть у окна под стук дождя, переливы грома или завывание ветра с изредка мигающей лампой рядом, кружкой горячего шоколада с корицей, карандашом в руке, чтобы подчеркивать особо красивые места.

— Вы так поэтично рассказываете…

— Сам иногда пишу. Наиболее плодотворно пишется в кафе, подобных этому. Здесь кипит жизнь. Не получается писать в тишине, мысль тянется вслед за строками. Когда слушаешь случайные разговоры, начинаешь думать по-другому. Герои перенимают чужой стиль. Если сидеть взаперти, все они начинают говорить подобно автору. Поэтому приходится посещать людные места. Я не экстраверт, совсем нет. Человечество — мое вдохновение.

От резкого порыва ветра задребезжало окно.

— Кажется, будет метель, — тем же спокойным голосом сказал Бетельгейз. — Несильная.

— Ну, наконец-то! Люблю непогоду. Хоть такие приключения. В этом городе ничего, кроме метелей, не происходит, — пожаловалась Йонсу. — Сто лет рутины. Встаешь, пьешь кофе, чтобы проснуться, обходишь город и пытаешься занять себя оставшийся день. С горя начала рисовать, старые книги перечитала, а в новых столько жестокости, что не хочется открывать. Поэтому люблю непогоду: приходится спасать людей и отстраивать город. Чувствую себя полезной. Возможно, я немного эгоистична…

— Не думаю, что дело в этом. Вы бы допили шоколад. Опасности опасностями, а до дома можете не дойти. Еще пара минут, и мне придется вас провожать, чтобы не мучила совесть.

Йонсу упорно не замечала на лице собеседника ничего, кроме натренированной легкой улыбки. Чувства явно проходили мимо нового знакомого, что не могло не удивлять полуэльфийку, всю жизнь купавшуюся в мужском внимании. Это несколько уязвляло. Она откинулась на диван с кружкой в руке.

— Значит, Бетельгейз, — протянула Йонсу, хитро прищурившись. — Родом из Вселенной, интроверт, но любит людей, писатель, не уважающий стихи. Я узнаю что-нибудь еще?

— Если спросите, то да, — откликнулся Бетельгейз как ни в чем не бывало. Ливэйг сделала глоток. Что ж, можно поиграть и по чужим правилам. Она, забавляясь, склонила голову вбок. Свечение новогодних фонарей заблуждало по волосам, но Бетельгейз остался внешне глух и к этому. Йонсу сделала голос на полтона ниже:

— Что вы делаете в Палаире? Ищите вдохновение?

Он, как ни в чем не бывало, кивнул.

— Пленительный край. Снег, горы, океан. Что может быть лучше?

— Теплое море.

— Над ним не увидишь небесного сияния, и окна на юге по утрам не украшены морозом. Снежинки не танцуют в воздухе, ветви зимой — просто голые палки, а здесь на них лежит перина. И…

— Во всем-то вы видите красоту, — досадливо пробурчала Йонсу. «Кроме меня», — добавила она мысленно.

— И женский румянец, — ровно продолжил Бетельгейз, — белая россыпь на ресницах, горящие от счастья глаза, когда наконец наступило тепло. Мило растрепанные волосы после улицы. Разве это увидишь, предположим, на Рассветных островах или в Аливьен-иссе? Нет. Там своя прелесть, которая, увы, мне сейчас не нужна.

Бетельгейз вытащил из кармана два полумесяца вистов и повертел в пальцах. Йонсу залюбовалась ловким отточенным движением. Новый собеседник был таким полностью — собранным и продуманным до мельчайшей детали внешности. Даже расстегнутая на одну пуговицу рубашка смотрелась к месту.

— Там, откуда я родом, нет зимы, нет океана, мир неизменен и пуст. Он другой. Здесь я могу вас коснуться и почувствовать тепло, а там пальцы пройдут сквозь дымку девичьего волнения и только. Мой родной мир более… изящен, но и более беден. Вы не увидели бы там рассвета или заката, дождя или снега, но встретили бы воплощения радости, печали, скорби, гнева или любви. Мы сотканы из них и потому бедны. Слишком мало красок, чтобы получить достойную палитру. Я не встречал дома бескорыстия, воздержания, жалости, милосердия и сочувствия.

— Здесь это тоже редкость, — сказала озадаченная Йонсу. Из какого мира пришел ее новый знакомый? Есть ли планеты во Вселенной, похожие на описанные им?

— Считали бы сочувствие благодетелью, если бы каждый любил ближнего? Нет. Она бы обесценилась. Я пришел к этой мысли совсем недавно. Раньше считал по-другому.

— Я с вами не согласна, — твердо заявила Йонсу. Бетельгейз едва заметно пожал плечами, отчего каффа заиграла на свету. Красный, темно-синий и зеленые камни, которые до того не различались, ясно обозначили себя.

— Ваше право.

Молчание сменилось музыкой. Гулкий мужской голос пел о лунной реке под переливы гитары.

— Так и не ответили, под какой звездой родились, — в тон Бетельгейзу заметила полуэльфийка. Странный разговор продолжал волновать.

— А вы как думаете? — последовал вопрос. Йонсу озадачилась еще больше. Так следовало бы вести себя ей.

— Ну… на огненное трио вы не похожи. Слишком молчаливый.

— Пламя закончилось на моих родителях, — откликнулся Бетельгейз, ничем не показав обиды. — Свет. Моя сила — свет.

— Какой?

— Нет разницы. Оба дарят надежду и иллюзии, только питаются разным. От первого впадают в уныние, от второго — в жестокость. Вы действительно считаете, что характер определяет звезда на небе? Я родился там, где их нет, — добавил Бетельгейз, продолжая крутить меж пальцев деньги. Вулканическое стекло искрилось.

— Откуда же вы?

Собеседник опустил руку с вистами на середину стола, и в этот момент погас свет, утихла музыка. Ее сменил вой ветра за окном. В кафе поднялся гул. Смеялись только дети и пары, которых не заботил мир вокруг, лишь человек рядом. Люди забегали, кто-то кричал о свечах, которые не успели зажечь. Скрепя сердце кронпринц приказал провести в городе электричество, и вот результат — Палаир оказался практически парализован без него. Спасало то, что придумали давно — свечи.

— Оборвало кабели. Видимо, мне все же придется проводить. Фонари не работают.

Тихий свет, бьющий из окна, безжалостно показывал симметрию черт. «Не бывает таких людей, — подумала Йонсу. — Не бывает! У всех есть недостатки». Облака же медленно затягивали небо — снег перестал отражать, и кафе погрузилось в полумрак. Ливэйг залпом допила шоколад, чудом избежав обожженного языка, и торопливо захлопала ладонями по карманам.

— Я заплатил.

— Ненавижу, когда за меня платят, — огрызнулась Йонсу, поняв, что оставила деньги в куртке. — Ладно, — сразу остыла она и примиряюще бросила: — Тогда приглашаю на чай. Буду вдохновлять на прозу как представитель эльфийского человечества, — и, выскочив из-за стола, она крикнула: — Дэн, деньги на столе! Использовали бы вы силы, — обратилась Йонсу уже к Бетельгейзу. — Темно как в бездне!

Ливэйг все же различила, как он воздел руку над головой и лениво распахнул пальцы, освобождая жемчужный шарик света — не солнечный, не лунный. Сфера повисла под потолком и показала перепуганные тени посетителей кафе. Йонсу сдернула с вешалки куртку. Когда она, накинув на голову шапку, обернулась, Бетельгейз стоял уже одетым. Это показалось Йонсу странным. Когда он успел?

— Пошли?

— Я еще не согласился, — заметил тот.

— Какой ты… апатичный! — возмутилась Ливэйг и, повинуясь импульсу, подхватила Бетельгейза за руку. От неожиданности он едва не упал, но удержался на ногах. Входная дверь подчинилась не сразу. Пришлось навалиться всем весом, чтобы открыть ее и оказаться среди холодных ветров. Йонсу взвизгнула, ощутив уколы снежинок, и непроизвольно выставила вторую руку, озарившуюся зеленым. Апейрон. Поняв, что делает, полуэльфийка торопливо погасила магию. Оставалось надеяться, что никто не увидел.

— Куда идти? — как ни в чем не бывало спросил Бетельгейз, но в синих глазах его еще блестели остатки отражения разъедающей мир зелени. Бледная кожа даже не покраснела от мороза — Йонсу почувствовала, что ее щеки и кончик носа закололо еще сильнее, и зарылась в шарф. Может, он привидение? Ветер поддувал за пальто.

— Два квартала на юг! — просипела Ливэйг. Конечно, она могла бы просто перенестись, использовав силы, но Йонсу давно решила пробуждать апейрон только во время сложных ситуаций. Иначе становилось слишком неинтересно жить.

Бетельгейза ветер не сносил. Мужчина напоминал гигантскую статую, хотя был выше Йонсу всего лишь на сантиметров десять. Ладонь полуэльфийки покоилась в его руке, облаченной в перчатку из странного материала. Йонсу могла поклясться, что та светится изнутри — как платиновые волосы, выбивавшиеся из-под шапки. Впрочем, теперь ей хотелось подобрать другой эпитет — жемчужные. Йонсу пыталась вспомнить, где она раньше видела подобный редкий цвет — вспоминался только Михаэль, но он обладал иным, более мертвым оттенком. Погасшим.

Йонсу шла прямо за Бетельгейзом, и весь удар ветра принимал он. Дома по другую сторону улицы скрывала пелена, фонари моргали, готовясь погаснуть вслед за другими, кареты застревали в сугробах. Редкие прохожие бежали, то и дело отворачиваясь от ветра. Пожалев их, Йонсу послала немного чар в небо, и погода чуть смилостивилась, перестала жалить ледяными осколками. Во время хаоса вокруг создание апейрона давалось легче, практически без последствий.

Таково ее наказание.

Пара пересекла улицу. Светофор не горел, кареты увязли. Люди бросали их. Палаир — слишком большой город, чтобы они могли добраться до домов в метель, но, к счастью, «северная столица» обладала застекленными переходами, в которых можно было спрятаться. Не всем повезло так, как Ливэйг — ее квартира располагалась в центре.

И пока ботинки ступали след в след, Йонсу успела в очередной раз поразиться своей импульсивности, беспечности и переменчивости. Только она могла спустя десять минут знакомства позвать к себе на чай человека, из которого приходилось клещами вытаскивать фразы. Что ж, наверное, это и привлекало. Валери всегда говорил, что она, Йонсу, ветреная и вплелась в его ветер; Бетельгейз отличался от мужа, как ночь отличалась от дня. В тот вечер на балу ее оглушали шутки и рассказы, а сегодня оживлять беседу приходилось ей.

— Куда дальше?

Очнувшись, Йонсу ловко ступила на сугроб и оказалась впереди Бетельгейза, подняв покрасневшее личико.

— Теперь поведу я, — заявила Ливэйг и торопливо отвернулась, чтобы ее не сочли дурой. Хотелось, как всегда, смеяться и шутить, но рядом с Бетельгейзом такое поведение казалось недостойным. Он будто сковывал ее незримым туманом и мешал взлететь.

Дверь подъезда оказалась открытой, и на ступенях лестницы лежал снег. Царило тепло и горел свет. В попытке достать ключи из кармана окоченевшими пальцами Йонсу уронила их. Бетельгейз, наклонившись, поднял ключи за брелок-самолет.

— Вы ведь согреться можете, — с укором бросил он. — Не поверю, что холод приятен.

— Могу. Я и перенестись сюда могла, и погоду успокоить, и висты наколдовать так, чтобы никто не заметил подделку. Но зачем? — вопросила Йонсу, вырывая ключи, и вновь вздорно подняла личико, будто ожидая, что в ответ на выпущенные коготки последуют чужие. Вот только желание действовать исполнялось прежде, чем она успевала подумать.

— Не понимаю, — честно признался Бетельгейз.

— «С этой жизнью короткой, равной вздоху, обращайся как с данной тебе напрокат», — процитировала полуэльфийка. — Омар Хайам. Даже если она длинная, то все равно может кончиться в любой момент. Второй этаж.

— Я уже проводил, — напомнил упрямец.

— Вдруг я подверну ногу на лестнице?

Непрошибаемый. Все кокетство расшибалось о скалу. Или он не понимал, или притворялся. Чем-то Бетельгейз напоминал Эдгара Вилена, примерно тысячу лет ходившего вокруг Офелии Нептане с намерением сделать предложение, чтобы в конце услышать: «нерешительность не красит мужчину». В расслабленной позе не читалось даже намека на волнение. Йонсу, картинно нахмурившись, смотрела на него. Наконец, Бетельгейз шевельнулся и молча начал подниматься. Довольная Йонсу перепрыгивала через ступени, как маленькая девчонка, и расстегивала по пути куртку, не желая тратить время после на подобные пустяки.

— Так все-таки вы откуда? — звонко поинтересовалась она. — Да, из другого мира… Я поверила. В Мосант где остановились?

— Звучит так, будто я в мире проездом, — хмыкнул Бетельгейз, но в голосе мелькнуло что-то вроде горечи. — Не остаюсь в городах подолгу. Позавчера был в Нитте. Наскучило побережье и тусклое солнце. После Палаира отправлюсь в Оссатурлэм.

— Никогда не загадывала, куда поеду дальше, — Йонсу только покачала головой. — Это ведь так… — продолжать не стала и подумала: «Интересно, действительно уйдет, когда открою дверь?» Будет грустно.

— Не уважаю неопределенность.

— Тогда я говорю, что определенно не отпущу без чашки чая.

— Какой смысл таит этот чай? — произнес Бетельгейз, и непонятно было, то ли он обращался к Йонсу, то ли в никуда. Ливэйг решила, что первое.

— Благодарность, — коротко сказала она, начиная злиться. Свет дрожал. Оказавшись у нужной двери, Йонсу прислонила ключ к замку, не сводя испытующего взора с отражения спутника на ручке. Силуэт размывался, раздваивался, просвечивал. Владычица апейрона испытала укол сомнения.

— Я чувствую вокруг вас тоску. Не желание отблагодарить.

Ливэйг замерла на миг, но сразу же взяла себя в руки и толкнула дверь. Зияющая чернь квартиры стала привычной и уже не пугала. Йонсу щелкнула выключателем: светильник на стене показал ровную вереницу шкафов-купе, склад обуви в углу и обезоруживающую чистоту. Валери всегда удивлялся, что при всей безалаберности его жена оказалась хозяйственной.

— Вы вдова.

— Слишком давно, чтобы придавать этому значение, — сказала Йонсу, развернувшись к Бетельгейзу. Он продолжал стоять в коридоре. — Мне за шарф притягивать? Заходи.

Только сейчас, в маленькой квартире, Йонсу поняла, насколько Бетельгейз выше ее. Он возвышался над торшером и грозил сбить люстру, снимая шапку. Жемчужные переливы доставали ему до лопаток. Йонсу позавидовала их красоте. Ей-то, женщине, приходилось добиваться очарования маслами, масками и настойками, а Бетельгейз, как мужчина, обладал всем от природы. Йонсу все больше убеждалась, что он аристократических кровей. Гость не знал, куда положить вещи и неуверенно озирался по сторонам. Потеряв терпение, Йонсу отобрала у него пальто и спрятала за дверцей шкафа. Бетельгейз не заходил дальше проема.

— У вас раньше была собака?

— Да. Элли, — Йонсу аккуратно сложила его шарф на край тумбы и прислонилась к стене. — Черный, зеленый, красный, травяной? Кофе? Или чего покрепче? Проходи, не стой столбом. Сапоги у двери оставь. Руки помой, ванна справа.

Бетельгейз аккуратно поставил сапоги у двери и промолчал. «Как с тобой сложно», — тоскливо подумала полуэльфийка и щелчком пальцев включила чайник, не добившись ответа. После чего направилась на кухню.

— Чего покрепче, — раздалось из коридора и со злости Йонсу едва не разбила чашки, которые только что вытащила. Пришлось достать бокалы, вслед за ними — непочатую бутыль коньяка. «Жженная карамель, — подумала полуэльфийка. — Совсем как жженная карамель. Что там к нему подают, суфле?» Совладав с совестью, Йонсу села и обхватила голову руками, пытаясь поменять местами деньги и продукты из магазина. Получилось не сразу, но вскоре суфле, конфеты и прочие вкусные мелочи оказались на столе. Ливэйг выдохнула и поправила волосы.

— Что с тобой делает одиночество, — обратилась она к себе и громко спросила: — Ты уже сбежал или нет?

Бетельгейз светлой тенью прошел на кухню. Сейчас, в ярком свете, Йонсу могла разглядеть его в деталях — до белых вен у глаз.

— Садись. И пей. За наше знакомство?

Гость с сомнением покрутил бокал в руке.

— Я ведь пошутил, — произнес он, заставив Йонсу вновь внутренне загореться. — Ужасная вещь. От нее столько зла. Высвобождает то, что стараются скрыть, — тут он кинул на Ливэйг очередной пронизывающий взгляд и провел ладонью над чужим бокалом. — Теперь это какао. Можешь пить.

— Очень смешно, — с иронией откликнулась она. — Слышала о похожей шутке, только там воду в вино превращали, а не наоборот.

Бетельгейз пригубил коньяк и поморщился. Йонсу приподняла брови.

— Мне нечего скрывать, — заявил он.

— Неужели? Замечательное оправдание. А мне, значит, какао пить?

С пищей, напитками повелительница апейрона никогда не могла совладать. Это были слишком тонкие вещи, чтобы она, не способная сосредоточиться, меняла их, не нарушив вкуса. С эфемерной, едва различимой улыбкой Бетельгейз вновь провел ладонью над бокалом — напиток стал желто-белым, шуршащим.

— Шампанское, — и, задумавшись на мгновение, он чуть пошевелил пальцами. — Розовое шампанское.

Йонсу залюбовалась лиловыми переливами. Казалось, в бокал налили лепестки пиона. Полуэльфийка приподняла его и задумчиво посмотрела на Бетельгейза сквозь стекло. Он, полностью белый, стал темно-розовым, какой, по рассказам леди Валетты Инколоре, была сама жизнь.

— Кажется, коньяк помог. Ты кажешься более открытым. Может, полностью выпьешь? Вдруг узнаю, каким таинственным светом ты обладаешь, превращая алкоголь в какао.

— Я не закрытый. Я люблю наблюдать и слушать.

— За чем ты наблюдаешь, сидя рядом со мной?

Его бокал опустел от одного движения.

— Я люблю людей. Они удивительны. Сидя рядом с тобой, я чувствую тоску, боль и тихую злость. Тоскуешь от одиночества, боль пришла с потерей… не могу понять, на что злишься. На меня? Нет, ты переживала злость на набережной, смотря на волны. И как воспылала, смотря на луну. Это удивило. Поэтому я сел тогда в кафе. Я слабо вижу твое лицо и фигуру, — Йонсу сглотнула. — Мосант расплывается, как в запотевшем зеркале. Вижу чувства, пропускаю через себя. Наблюдаю за ними. Сейчас над тобой повисло облако страха. Почему?

Йонсу торопливо сделала глоток. Напиток освежал и слабо напоминал шампанское. Скорее разбавленный сладкий сироп, от которого мутнело в голове.

— Потому что ты Черный клинок Синааны, — с трудом проговорила она.

Клинки. Слуги Короля. Несчастные души, но не стоило считать их злыми или жестокими: многие становились Клинками будучи обманутыми. Черный клинок был не таков.

— Я наконец поняла, на кого ты похож. Принц Бетельгейз. Похож на папашу, — с отвращением процедила Йонсу. — Дитя связи двух миров, как говорят. Изгнанный из родного, не принятый здесь. Не человек, туман ночи, владеющий серебристой кровью, как и члены императорской семьи. Поэтому не краснеешь, и вены белы. Поэтому не видишь меня — только чувства, которыми питаешься. Уходи, пока я не вызвала апейрон. Уходи.

Бетельгейз, склонив голову, изучал ее кукольной синевой.

— Высокомерные, оторванные от обычных людей эгоисты, — обнажила она обвинение. — Мне не о чем с тобой разговаривать. Исчезни. Не заставляй делать хуже другим. Если я тебя трону, папаша явится с другого мира, чтобы отомстить, верно? Ты точно должен знать. Вы мыслите одинаково.

Принц Синааны встал.

— Ты говоришь так из-за моего отца или из-за меня самого?

В ответ Йонсу подняла и согнула в локте руку, освещенную зеленой материей. Бетельгейз отступил на шаг.

— Уходи.

— Предубеждение, — сказал он всего лишь одно слово и растворился в тумане, который впитался в пол, не оставив следа. Йонсу почувствовала, как где-то далеко-далеко, на другой стороне шара, лопнула струна, гласящая о перемещении.

— Предубеждение, — повторила Ливэйг. — Сынок Майриора не может быть нормальным. Тем более Клинок. Черный клинок. Я ведь слышала о тебе. Отец ест человечьи сердца на завтрак, а ты впитываешь чувства, как вампир в поиске крови, путешествуешь по Мосант. Вы с ним одинаковые. Можете помочь, но ничего не делаете. Как все остальные. Никому нет дела до родного дома, все болтают и думают, что конец никогда не наступит, а если наступит, то уже не при них. Ни у кого нет храбрости признаться. Кому я это рассказываю? — Йонсу попробовала «розовое шампанское», поморщилась и вылила его в раковину, после чего набрала стакан воды.

Буря за окном продолжала выть.


Карета подпрыгнула — Йонсу ударилась о дверцу и проснулась, тихо охнув от боли.

Закат. Лиловые разводы заполонили небо, и на краю горизонта завис искристо-голубой шар. В этом мире и солнце, и луна в конечном счете оказывались одного цвета. Был ли тайный смысл в обыденном факте?

Йонсу прислонила голову к мягкой обивке стены. Сёршу спала, сжавшись в углу. Она боялась темноты. Интересно почему? Полуэльфийка неуверенно попыталась протиснуться в ворох воспаленных мыслей и, достигнув цели, вздрогнула от жара. Во сне десницы Хайленда кто-то горел, стоя на коленях у самой воды. Йонсу не могла смотреть на этого человека. Сердце разрывалось от жалости.

— Бейлар, — прошептала Ливэйг, пытаясь вспомнить наследника Нитте-нори, но образ уходил. Голова гудела. Что ей снилось? Йонсу потерла виски. Северный город. Темные волны и туман, кружащий над полом. Созвездие в небе. Полуэльфийка взглянула за окно — рисунки уже начали проявляться на небе.

— Орион. Ригель. Бетельгейзе. Беллатрикс. Бетельгейзе. Бетти.

Горячая слеза пробежала по щеке. Вместо созвездия Йонсу видела силуэт мужчины: ровный спокойный профиль и россыпь жемчужных волос. Снег, кружащий за стеклом. Пар над кружкой, запах корицы и шоколада. Гирлянду-водопад над головой.

— Предубеждение, — практически беззвучно произнесла Йонсу.

Черный клинок никогда не участвовал в войнах. Король посылал его, когда решался на перемирие, конец битвы. Йонсу никогда не встречалась с Бетельгейзом вне Палаира. Подруги — да, но не она. Иначе бы услышала голос рассудка, который пришел позже, ночью, твердя, что Бетельгейз не опасен и всего лишь изгой двух миров. Сын Короля и принцессы-иноземки, как твердили слухи. Темной королевы Синааны. Говорили, что он совершенно не походил на мать и являлся оскверненной копией отца. Неудивительно, что Йонсу вышла из себя, узнав, что перед ней стоит сын Майриора. Вот оно — предубеждение.

Знакомство. Что случилось дальше? Как хотелось вспомнить! Ливэйг готова была уснуть снова, чтобы увидеть, но понимала, что попытка ни к чему не приведет. Нет, видения о прошлом приходили строго в определенные моменты. Знать бы, в какие. В поисках разгадки она оглядела себя: светлое платье, туфли, колечко с малахитом, сережки в тон ему, заплетенные волосы. Запустив пальцы под прозрачную резинку, Йонсу сорвала ее и выглянула в окно. Может, виновато свечение Ориона?

Карета мчалась по пустошам на юг.

Была ли Йонсу здесь раньше? Разумеется. Полуэльфийка чувствовала это. Сны показали, как безнадежно она стара. Вечно молодая внешность лжет. Под неувядающей кожей скрывается обглоданное апейроном и временем сердце. Йонсу вспомнила камни и волны, которые видела во сне. Когда душа лопнет и перенесется домой? Домой… В который не хотелось идти. Все эльфы жаждали увидеть лиловый замок, она же… Она, даже потеряв память, считала, что ее место здесь. В Мосант. В любимом мире, любимом несмотря на жестокость, обнажавшуюся все чаще. Возможно, был виноват сон и слова Бетельгейза в нем, но сейчас Йонсу даже к Михаэлю относилась с некой тихой любовью. Без кронпринца мир был бы совсем другим. Лучшим или худшим — другим в любом случае.

Улыбнувшись, Йонсу прислонилась щекой к мягкой обивке и закрыла глаза. Сон принесет либо умиротворение, либо счастье. Ведь Йонсу Ливэйг никогда не видела плохих снов.


========== Глава 20 Проклятые Королем ==========


19 число месяца Альдебарана — 1 число месяца Постериоры,

Анни де Хёртц


В ту ночь никто не спал.

Сильный дождь, пришедший с юга, сменился щупальцами тумана: каждый звук повторялся троекратно, земля пропадала в белизне и сливалась с небом. Пальцы стыли. Анни сидела, укутавшись в меховой плащ с капюшоном, на смотровой площадке одной из башен замка. Кестрель запретила ей находиться здесь — но Кестрель была внизу, руководила обороной. Комендант не произнесла этого вслух, однако Анни поняла: на войне не место неопытным вроде нее. Оставалось лишь наблюдать.

Нижние помещения цитадели заняли беженцы с подземного города, с казарм, с маленьких горных деревушек, жителей которых успели увести до того, как враг подступил к крепости. Обиженной на всех Анни не хотелось сидеть с ними. Компанию ей составлял капитан Вилен — Кестрель приказала отдохнуть и поспать старому вояке. Слишком много сил он отдал за пятнадцать часов осады, однако, несмотря на это, покидать свой пост не желал. Только слова коменданта заставили Вилена уйти с поля боя. Он выпросил возможность быть хотя бы дозорным и теперь внимательно следил за Анни и за небом. Даже если он был против того, что Анни сидит на крыше башни во время осады, капитан ничего не говорил по этому поводу и не призывал к осторожности.

Вначале капитан Вилен руководил обороной крепости: стоя на открытой всем ветрам смотровой площадке, он с помощью флажков отдавал команды, когда начать стрельбу бомбардирам, а когда выпустить тучи стрел лучникам. По его сигналу принялись готовить во дворе смолу для кипячения в железных чанах — испокон веков смола позволяла весьма успешно бороться с попытками врага подняться на сложенные из больших каменных блоков стены.

Анни, наблюдая за возней внизу, думала: почему за столько лет ни империя, ни королевство не встали на путь технического прогресса? Здесь не было ни самолетов, ни ракет, ни ядерного оружия, ни поездов, ни теплоходов, ни лазеров, ни той связи, к которой землянка привыкла дома, быстрой, невидимой… Мосант вызывала ассоциации с застывшим средневековьем. По морям плыли деревянные корабли под парусами, воины рубили врагов мечами, секирами и обрушивали лавину оперенных стрел, стены сотрясало от каменных и железных ядер, приносимых выстрелами из пушек. Катапульты и требушеты перекидывали через стены огненные снаряды, а позади них стояло еще множество вещей, названия которых Анни не знала при жизни.

С помощью меткой стрельбы бомбардиров были сбиты десятки сложенных врагами баллист, разбиты пять осадных башен, потоплены несколько кораблей, терзавших крепость укусами ядер. С внутренней стороны стен телега за телегой подвозили запасы стрел и ядер, катили бочки с порохом и подносили деревянные рогатины в два человеческих роста длиной. Держать их могли лишь несколько воинов сразу и использовали для того, чтобы сталкивать лестницы с ползущими по ним врагами. На добрую половину стены, пользуясь непогодой, нарастили лед, поливая камень водой. Анни с интересом наблюдала за действиями солдат.

Защитники не забыли и про юг. Южная часть крепости была практически неприступна из-за гор, ущелий и реки. Тем не менее, туда направили пару отрядов с сигнальными огнями. Анни, зная географию района блестяще, сомневалась, что нападавшие найдут путь к крепости, однако осторожность никогда не была излишней. С востока Палаис-иссе обрывалась в бездонную пропасть, окруженную скалами. Оттуда угрозы можно было не ждать, де Хёртц верила в это.

Первыми с наскока попытались взять крепость легионеры Оссатуры, самая дисциплинированная и обученная часть войск захватчика, часть из которых почти без препятствий подобралась к стенам и попыталась пробить главные ворота, подложив под них с десяток бочек с порохом. Анни видела лишь блестящие черные доспехи, исчезнувшие в тени у стены. Однако план врагов провалился, когда на головы храбрецов обрушился поток воды из гигантского чана, установленного над воротами. Вода мгновенно застыла на их доспехах, мешая двигаться. Несколько тел остались лежать на подступах к воротам, снятые меткой стрельбой из луков. Большинство защитников крепости участвовало в войне с королевством и не понаслышке знало о слабостях и недочетах их вооружения и доспехов. Не вышло пробить ворота и тараном, который подожгли, окатив горячей смолой. Оставив таран догорать у ворот вместе с телами погибших, легионеры отступили, чтобы вскоре реализовать новый план.

Для его воплощения крепость принялись активно бомбардировать из артиллерии, что цепочкой выстроилась в первых рядах захватчиков. Ядра сотрясали крепость, ложась в цель почти без перерыва. Пока стены стояли, хотя защитники и несли первые потери. Анни видела, как разлетался вековой камень, дробясь на куски. Ей одновременно хотелось и не хотелось, чтобы атакующие прошли первую крепостную стену: страх за свою жизнь и желание поучаствовать боролись в Анни на протяжении всех пятнадцати часов. Впрочем, видя, что все попытки прорвать оборону оканчиваются неизменным поражением нападавших, юная мемория пришла в выводу, что стена пройдена не будет. Ей хотелось верить в людей.

Вторую атаку отбили, отогнав врага тучами стрел и меткой стрельбой из пушек.

Враг вновь отступил, готовясь прощупать силу защитников в другом месте. Отступать армия Синааны явно не собиралась. На некоторое время наступило относительное затишье — передышка перед бурей. Анни заскучала вдвойне; Кестрель, отослав Вилена отдыхать, осталась внизу. Де Хёртц, чувствуя себя обделенной, ковыряла острием кинжала трещинку между камнями в парапете. Анни огорчало то, что она остается сторонним наблюдателем, которому и увидеть происходящее толком не удавалось. Сейчас окрестности Палаис-иссе окутывал туман, прибавляя скуки.

— Я их даже не увижу, — обиженно пробурчала девушка, в очередной раз скидывая поддавшийся натиску лезвия осколок и наблюдая, как он падает вниз. — Один раз за столько лет напали — и не увижу!

— На самом деле это хорошо, — справедливо заметил капитан Вилен. Он занимался тем, что неспеша протирал свой меч, хотя оружие в этом совершенно не нуждалось. Длинный острый клинок, украшенный камнями копий Верберга, всегда нравился Анни.

— Нет!

Где-то внизу прогремел взрыв. Де Хёртц свесилась, пытаясь разглядеть, что произошло, однако сизая дымка скрывала землю, как одеяло. Анни кинула бесполезный взгляд на север. Не нравилась ей эта передышка. Предыдущая длилась девятнадцать лет, а теперь в заливе стояли тысячи кораблей.

— Я могу рассказать о них, — предложил капитан, продолжая любовно проводить по стали тканью. Изредка он смотрел на Анни, словно следя, чтобы девушка не упала или, как он говорил, «не нашкодила».

— Это не то…

— Подойдет, чтобы занять утро. Ну так что?

Анни, сморщив нос, упала на парапет, словно пытаясь стать ближе к невидимой толпе. Ей бы увидеть… Вилен же, расценив молчание как знак согласия, начал:

— Основную силу составляют гирги: рыцари, лучники, копейщики в черных доспехах с гербом луны на груди. Это не люди и даже не мертвые.

— А кто? — заинтересовалась Анни, не отводя взгляда от армии. — Духи?

Вилен хмыкнул.

— Нет. Упыри, ходячие мешки слизи, безмозглые, полуслепые, глухие. Они совсем не чувствуют боли, ориентируются на запах. Говорят, гирги живут на крайнем юге, где-то в пещерах. Многочисленный народ, поэтому их никому не жаль — видишь, сколько лежит на земле? Даже доспехи им делают никчемные. Преданные, глупые существа, которые будут рады умереть за хозяина. Мозгов им не хватает даже на то, чтобы управлять чем-то более сложным, чем пистолет или деревянный кораблик.

Анни снова сморщила нос.

— Хорошо, что горгулий нет. И крылатых рыцарей, драконов, василисков, ифритов, черных фениксов, птиц Южного мыса, хрустальных дев…

— Ты никогда не рассказывал мне о хрустальных девах, — заметила Анни.

Вилен помрачнел.

— Я родился в городе, который пал под их силой. Все, кого я знал, погребены подо льдом и снегом, которых вызвали девы. Тяжело про них говорить.

— Мне кажется, ты дразнишь, — заявила Анни, оборачиваясь к нему. — Уж что мне жалко, так это того, что нет демонов.

— Глупая ты девчонка, Анни, — вздохнул капитан.

— Я хочу на них посмотреть. На тех, про кого мне рассказывали. Про Призрачный, Огненный клинок, Валентайна… Эйа… И особенно Короля. Говорят, он прекрасен, — окончание фразы она выдохнула, неосознанно повернувшись к востоку. Не случайно ли зло обитает там, где просыпается солнце?

— Многих из тех, про кого рассказывают, я не видел сам. Поэтому жив.

— А кого видел? — с замиранием сердца спросила Анни.

— Я видел Эйа, очень давно, — капитан Вилен задумался. — Очень давно…

— А Король? Его ты видел?

Вилен с опаской посмотрел в сторону лестницы, ведущей вниз. Где-то в глубине башни громыхали железные сапоги рыцарей Палаис-иссе.

— Я никому не расскажу! — пообещала Анни, придвигаясь ближе. Капитан с неохотой начал:

— Он Бог нашего мира.

— А как же звезды? — мгновенно перебила девушка.

Вилен неопределенно махнул рукой.

— У нас тоже верили в Бога, — заметила Анни. — Кто-то даже не в одного, кто-то — ни в кого. Знаете, сколько раз из-за Бога возникали войны? Его не существует, я знаю.

— Не только у тебя дома, крошка, — капитан посмотрел в сторону сияния портала, ведущего во Вселенную. — Некоторые верили в Огонь, пока огонь не поглотил их. Ладно, это уже неважно. Король — Бог, и я могу в этом поклясться. Я видел.

— Что видел?

— Когда мы отвоевывали северные края… Нет, Анни, не те, их уже не существует, их поглотило море. Я встречал его там.

— Как он выглядел? — горя от любопытства, спросила Анни.

Вилен не стал отвечать на этот вопрос.

— Он разрушил ту землю одной мыслью. Просто подумал, что хочет разрушить — и разрушил. Я помню, как его глаза налились голубым светом… как солнце. Он будто горел изнутри. Кем он может быть, кроме как Богом?

— Императрица тоже управляет землей, — заметила де Хёртц.

С лестницы донесся шум сапог. На этот раз он прозвучал куда ближе. И Анни, и Вилен разом замолчали и сделали вид, что ни о чем не говорили. Вбежавшим на площадку башни оказался один из карриолов, обычный мальчик-посыльный.

— Леди Кестрель зовет вас, капитан Вилен! — прокричал он и стремглав бросился вниз снова.

— А я? — обиженно крикнула в ответ Анни, подскакивая с места. Капитан, еле сдерживая улыбку, приподнялся.

— А ты сиди тут и береги себя. Мне нужен человек, с которым я смогу поговорить, когда вернусь, — сказал он.

Фраза не возымела действия. Анни надула губы и отвернулась к северу.

— Береги себя, — прозвучало на прощание.

Следующие полчаса прошли еще скучнее. Туман скрыл землю окончательно, не было видно ни крепостной стены, ни воинов Палаис-иссе, пелена поглощала звуки. Анни некоторое время тщетно пыталась услышать хоть что-нибудь, но, потеряв надежду, начала спускаться по лестнице, в свою спальню. В руках она вертела подаренный Виленом кинжал. И что им делать, веревки резать? Армия до нее даже не дойдет: Анни видела попытки королевства и понимала, что никакое численное превосходство не поможет армии, во главе которой стоят глупцы. Стоило ей об этом подумать, как прозвучал взрыв — девушка подбежала к окну. Туман ничего не подсказал, стекло запотело; Анни решила подняться на площадку вновь.

Однако преодолев всего пару пролетов, она почувствовала, как ветер подул в лицо. Анни чихнула от холода. Вроде бы она закрыла дверь на щеколду… Или нет?

Замок затрясло от нового взрыва, раздавшегося совсем рядом.

Анни стремглав бросилась по лестнице, сразу забыв о загадке. По дороге ей попадались сидевшие на ступенях и просто на камне израненные защитники. У некоторых имелись многочисленные ожоги, кто-то шипел от боли, обрабатывая порезы. Как оказалось, началась новая атака, на этот раз более удачная, только детали спросить было не у кого; катапульты продолжали обстреливать крепость горящими снарядами, во дворе уже горели несколько складов, но до арсенала снаряды, к счастью, не долетали. Помощники из гражданских поливали крыши домов и оставшиеся целыми здания водой, чтобы избежать пожарищ. Отовсюду доносились тревожные крики и вопли раненых людей и карриолов.

Де Хёртц нашла Кестрель в самом углу главного обеденного зала крепости, превращенного в лазарет. Как выяснилось по разговорам, комендант участвовала в вылазке в стан врага за крепостные стены и получила сильный удар по голове тяжелым молотом. К счастью, шлем выдержал удар. Потеряв сознание, она стала легкой добычей для нападавших, но один из солдат-людей вынес ее с поля боя, и Кестрель доставили в Палаис-иссе. Из носа Кесс шла кровь, на лбу явственно виднелась чернильная гематома. Анни стало не по себе. На задворках сознания промелькнула мысль: если так пострадала опытная Кестрель, то что было бы с ней? Мысль надолго не задержалась. Анни встала рядом с комендантом, присоединившись к Вилену, Лиссандро, понурой Офелии Нептане и Лильель. Она пришла посередине какого-то не очень приятного разговора.

— Сколько мы потеряли? — даже находясь в полуобморочном состоянии, Кестрель продолжала думать о судьбе своих подчиненных.

— Более пятисот, — сказал кто-то из толпы.

— А они?

Повисло молчание. Воспользовавшись затишьем в разговоре, знахарки вновь засуетились вокруг Кестрель, накладывая мази и повязку с чистой корпией на лоб Кесс. Вручив в руки коменданта зачарованный отвар, знахарки ушли к другим раненым. Остались только мемории и капитан. Капитан, воспользовавшись этим, произнес:

— У них было подкрепление.

— Что произошло? — шепнула Анни на ухо Лиссандро. Тот промолчал, Кестрель тоже, обдумывая их положение.

Вилен, услышав ее, ответил таким же шепотом:

— Крепостную стену прорвали черные рыцари Гифтгарда. Перегруппироваться мы не успели, нападения ожидали с востока, где скопилась конница и пехота. Купились на банальный обманный маневр, — мужчина горестно усмехнулся. — Внешний вал был взят, мы оставили позиции и внутреннего вала.

Анна опешила. То, что будут так быстро сданы позиции первой линии обороны, не ожидал никто, особенно она. Прошло же не более получаса…

— Как им удалось?

— Перелетели, — коротко отозвался Вилен. О крылатых рыцарях Гифгарда ходили легенды.

Большего пояснять Анне не требовалось. Взяв штурмом внешний вал, враг легко влился за внутренний круг, который ворот не имел. Отныне враг стоял у стен самого Палаис-иссе. Они лишились защиты внешнего периметра обороны.

— Сообщения? — внезапно подала голос Кестрель, вырывая ее из размышлений.

— Ни одного.

Лиссандро, до этого тихо стоявший рядом, ударил кулаком по стене.

— В Анлосе всем плевать на нас! — выкрикнул он, чего сейчас делать не следовало.

Анни с беспокойством огляделась. К счастью, людям вокруг было не до них, куда ни падал глаз — везде лежали бесчисленные тела раненых, а между ними суетились медики. Лекарям помогали мемории из храма в белых передниках. Раненые стонали, некоторые кричали, зовя матерей или помощь. Кто мог двигаться сам и не имел серьезных ранений, терпеливо дожидались помощи, зная, что сперва станут помогать тем, кому она требовалась гораздо больше, чем им. Анни поежилась.

— Им не плевать, они просто не знают, — спокойно заметила Кестрель.

— И не узнают, — процедил сквозь зубы Лиссандро.

— Сколько дней мы продержимся?

— Долго. Прислужницы ветра среди нас, они отобьют все атаки, — встрепенувшись, принялся рассуждать Лисс. — Твари не смогут подобраться с земли, мы разнесем их катапультами. А потом, когда-нибудь, — он хмыкнул, — подойдет подмога.

Кестрель внезапно побледнела так сильно, что Анни с непонятным возгласом подскочила к ней, думая, что коменданту плохо. В этот момент из-за стен раздался взрыв. Вилен, выругавшись, побежал на выход, Лиссандро бросился за ним. Зал объял дым и запах гари.

Анни, не обращая внимания на поднявшийся в зале крик, схватила побелевшую Кесс за руку.

— Тебе плохо? Может, позвать знахарку?

— Нет, — та помотала головой. — Я просто вспомнила одну вещь. Вдруг среди них есть Стальной клинок? Ситри Танойтиш… Она же была комендантом до меня. Она знает все тайные ходы.

— Тайные ходы? — переспросила Анни.

— Да, — лицо Кесс оставалось пугающе бледным. — Слушай. Там, около башни, самой восточной, есть ущелье, ты его знаешь. Ущелье, где течет главный приток Нойры. К ущелью ведет тропа от храма, Ситри его знает. Тропа проходит прямо по ущелью, и будь уверена, что она заберется по старой лестнице и попадет прямо к нам. Анни, — шепнула Кестрель, — иди туда, разрушь переход. Сиди там и как только услышишь какой шум из ущелья — беги ко мне. Поняла?

— Да, — де Хёртц с трудом сдержала радость. Ей дали задание!

— Тогда иди. Может, я потом пришлю кого-нибудь к тебе, но не говори никому о тропе. Пожалуйста.

— Почему?

— Неважно. Иди, ну же!

Анни с бешено бьющимся сердцем побежала по лестнице к самой высокой башне Палаис-иссе. Снаружи разыгралась битва, однако детали ее девушка так и не увидела.

***

Анна лежала на спине и смотрела на звезды. Длинные волосы девушки, обычно заплетенные в небрежную косу, рассыпались по холодному камню, а косая челка чуть закрывала глаза, но Анне было лень поднять руку, чтобы исправить ситуацию, поэтому она продолжала смотреть на небо сквозь помехи из темно-русых волос. Лишь холодный дождь заставил ее подняться и зайти под навес.

— Опять начался, — вырвалось у нее. Капли забарабанили по крыше, по стене, по полу, облака совсем почернели — Анна, сердито отряхнувшись, пошла к лестнице. Снегопад сменялся ледяным ливнем, ливень — снова снегопадом, и через час возвращался снегопад. Холод продолжал волнами атаковать Палаис-иссе. Спускаться Анни не решалась. Целый день огненная мемория просидела на самой крыше обледеневшей дозорной башне. Сначала, разрушив переход ко дну пропасти, она действительно внимательно слушала тишину; потом надоело; последние часы Анни честно думала, что Кестрель дала ей очень скучное задание. Запасы еды также кончились. Дозорная площадка обрывалась в ущелье, пропасть, в глубине которой брала свое начало Нойра, черная река, пронизывающая всю долину до городов-близнецов. С крыши было видно все, даже пролив, а вот северную часть Палаис-иссе скрывала горная гряда. Анни не видела и не слышала ни звука битв, ни разговоров, ни перестрелки — ничего. Иногда приходил страх, что она попросту пропустит марш-бросок королевства и останется тут одна. Уж больно пугающая тишина стояла над дозорной площадкой…

Один раз Анни подошла к самому краю обрыва и кинула огненный шар, чтобы осмотреть ущелье. Нет, ни один человек не смог бы забраться по старинной лестнице, выдолбленной в отвесной скале. Ступени вели к самой реке, спускаясь вниз на километров пять — понадобилась бы недюжинная сила, что суметь преодолеть их наперекор гравитации и без веревок, от которых де Хёртц избавилась. Ситри же все-таки человек… кажется. Полностью успокоившись, Анни перестала обращать внимание на темный провал, который так взволновал Кестрель пару часов назад.

Со скуки она начала вспоминать тот день, когда очнулась в столице империи. Анлос остался в памяти райским садом. После горящего Антверпена Мосант показалась ей невероятным местом, полным чудес. Тут были и единороги, и феи, и лунные вампиры, эйлании, вернеры, майоминги и тысяча других народов, о которых она могла только слышать и которых мечтала увидеть. Так Анни прожила около года, даже не задумываясь о том, что все те, кого она знала, сожжены и обращены в пепел. Де Хёртц не вспоминала никого — слишком счастливо и безоблачно ей жилось в столице империи, которую Лиссандро называл «городом обмана». А потом ее перевели в Палаис-иссе, так ничего и не объяснив…

Анни ничего не знала. Кто она? Откуда эти силы? Кто дал ей их? Почему идет война? Анни доставались лишь обрывки фраз да редкие короткие рассказы тех, кого она просила рассказать. Позже Кестрель заметила, что, по правилам, Анни должны были хотя бы на пару лет отправить в храм огня. Видимо, забыли. Видимо, не нужна.

Вздохнув, девушка вызвала огонек в ладони и стала за ним наблюдать. Смешной. Игривый, все время норовит что-нибудь поджечь. Анни думала, что ее пламя живое, хотя все вокруг говорили, что оно самое обычное. Не верилось ей в это — не может оно быть обычным. Оно ведь привело к новой жизни.

— Скучаешь?

Это был капитан Вилен. Мужчина, на распахнутой груди которого красовались бинты, а левая рука утопала в перевязке, хромая, поднимался по ступеням винтовой башни. Его явно мучила боль, по губам-то и дело пробегала короткая судорога, а левое веко подергивалось.

— Что случилось? — охнула Анни, бросаясь к капитану. С ее помощью Вилен осторожно сел на ступень.

— Все нормально. Устроили вылазку.

Анни с подозрением прищурилась. Кажется, ей только что солгали.

— Тебя Кестрель прислала, да? Боится, что я не справлюсь?

— Нет, что ты, я сам пришел, — ответил Вилен. — Я им больше помочь не смогу, вот и решил навестить подружку. Тебе же самой скучно.

Анни вздернула нос.

— А вот и нет! У меня важное задание, вообще-то, а вы меня отвлекаете!

— Прости, — проворчал капитан и лукаво улыбнулся одними глазами. — Подумал, что, может быть, ты захочешь услышать какую-нибудь историю…

— Может быть, — пытаясь унять любопытство, произнесла Анни. — О чем история?

Вилен внимательно посмотрел на нее.

— О потерянном Огне майомингов?

Звучало занимательно. Анни уселась на холодный камень, всем своим видом выражая живейший интерес к этой истории. Капитан, кряхтя и морщась, присел напротив ее, поглаживая повязки на груди мозолистой ладонью.

— По легенде, когда вместо мира был бесконечный океан, — тихо начал Вилен самым что ни на есть интригующим голосом, — внезапно появилось Пламя. Всё-то в этих религиях возникает внезапно, не находишь? Оно раскалилось добела и стало солнцем. Однако не все Пламя стало им. Часть Его стала Огнем, осветившим подземелья. Огонь солнца призван был созидать, а Огонь Тьмы — разрушать. Так считает большинство населения Мосант, ненавидя призрачное пламя. Майоминги же поклоняются голубому огню. В центре их столицы всегда горел огромный жертвенный костер. Год за годом, эра за эрой.

— Голубой огонь? — приподняв густые широкие брови, переспросила Анни. — У меня такой на кухне горел.

— Он жжет все. Говорят, от него сгорают даже души.

Анни пожала плечами. Кто их видел, эти души? Она не разделяла здешних верований, хотя и интересовалась ими.

— А почему потерянный?

Вилен задумчиво потер раненое плечо, рассеяно глядя в пространство вдаль. Луна медленно выбиралась из-за облаков, словно наблюдая за Палаис-иссе.

— Пламя цвета глаз их господина… Символично, не правда ли? Однажды, давным-давно, леди Сёршу и наследный принц Диких островов посетили столицу майомингов — Браас. Они посетили его в главный праздник Огня.

— И?

— Оно потухло, охватив одежду принца. Принц не горел. Майоминги решили, что он посланник Огня — так часто бывает, мессии, посланники… Однако принц ушел. Едва он вышел на свет, как огонь, перекинувшись с одежды на наследника, начал пожирать принца заживо, не желая покидать подземелья. Это видела вся делегация. Вечное Пламя вскоре потухло, оставив на камне пепел своего носителя, — капитан, закончив сказ, задумался, подняв глаза на луну. По его лицу скользили тени.

Анни поежилась. Сгореть заживо… Жуткая смерть.

А дождь тем временем прекратился, и наступила тишина. Они молчали. Лишь один раз Анни показалось, что она услышала какой-то шелест, но, подумав, девушка решила, что это птица пролетела в ущелье. Ее не покидал вопрос: что же чувствовала Сёршу, когда на ее глазах горел человек?

Кинжал, который де Хёртц держала в руке, резко нагрелся — Анни ойкнула и посмотрела на лезвие. Оно действительно раскалилось. Иероглифы, восточная вязь очаровали девушку, и она забыла от тревоге, пораженная красотой смертельно опасного клинка. Может, ее сила так проявила себя? Мало изученная, полная загадок сила. Внезапное движение на фоне заставило перевести взгляд на край обрыва, где клубились остатки магического тумана. Храбрость, прилив которой она ощущала, думая об опасностях и приключениях, стремительно испарилась. Яркое свечение луны позволило увидеть то, что Анни не была готова и не рассчитывала увидеть: невысокая женщина в ботфортах и с длинными волосами спускала в ущелье собственный потрепанный плащ.

— Вилен… — шепнула Анни, сжавшись от страха.

Однако капитан видел все и так. Бесшумно встав, он не спеша направился к нежданной гостье. В его здоровой руке заблестел меч, выскользнувший из ножен одним слаженным, отработанным годами движением. Плечи Вилена напряглись, он слегка шевельнул эфесом меча, показав Анне, чтобы та держалась подальше. Анни и без его предупреждения словно приросла к камню, не в силах пошевелиться.

— Привет, Эдди.

Дальнейшее случилось очень быстро. Анни не видела, что именно произошло: все скрыла спина Эдгара Вилена, однако она была готова поклясться, что незнакомка не шевельнулась, продолжая стоять лицом к ущелью, а капитан внезапно закричал, схватившись больной рукой за здоровую, грузно осел на колени. В следующее мгновенье из его тела вырвались острия стальных пик: оно дернулось назад, доспехи, словно бумагу, прошили сверкающие лезвия и остались, держа Вилена в воздухе. Тело капитана медленно, под тяжестью собственного веса начало опускаться на обледеневший камень.

— Не прячься, я чувствую тебя, девочка, — не оборачиваясь, произнесла женщина. Голос ее был довольно мелодичен, только где-то в глубине тона проскальзывала хрипотца.

Анни не шевельнулась. Силуэт Ситри Танойтиш, Стального клинка Синааны, отчетливо чернел на фоне белесого тумана. Между ними лежало тело капитана, под которым расплывалось безобразное пятно крови.

— Валентайн, тут никого нет, − спустя минуту сказала Ситри. Но Анни знала, что кого-кого, а нет как раз Валентайна. Слух говорил ей, что Стальной клинок пока один на площадке. Когда Кестрель или кто-нибудь другой услышит шум боя, то сразу же прибежит ей на помощь. Уж Анни постарается, чтобы услышали. Или увидели… На глазах выступили слезы. Сжав зубы, де Хёртц вышла из тени. Ее сердце словно сжало тисками. Взгляд с трудом оторвался от капитана; на щеки брызнули слезы. Даже собственная мать относилась к Анни с меньшей теплотой, чем Вилен.

Ситри же, увидев ее, не удивилась нисколько, только сложила руки на голой груди. Анни заметила, что на легендарном Клинке нет никакой брони. Странно это: идти на бой совершенно незащищенной. На Ситри не было ничего, кроме короткого открытого платья со шнуровкой на бюстье и длинных сапог — такой вид смотрелся крайне нелепо посреди битвы в снегах северной крепости.

— Я бы на твоем месте уже бежала бы в Анлос.

Анни, подняв руку, ударила первой. Короткий заряд пламени прочертил воздух над головой Клинка, едва успевшего уклониться, и погас. Ситри резко выпрямилась, чуть не поскользнувшись на льду из-за тонких шпилек. Кажется, подобной меткости она не ожидала. Под крючковатым носом врага залегли тени, пугая юную меморию. Ситри напоминала ведьму из старых сказок о беззащитных принцессах и любви.

«Времени нет», — мелькнула мысль. Анна со всей силы замахнулась и вызвала столько огня, на сколько хватило сил. Стало немыслимо жарко, как тогда, на ее планете. Лед растаял. Туман исчез, и снова показалась луна. Ее свет переливался на смуглой коже врага, как молоко в латте. Пока Ситри удавалось уклоняться от пламени, однако было видно, что она устает. Это чрезвычайно воодушевило Анну. Первый Клинок в ее жизни! Со звоном порвалась шнуровка на бюстье, и теперь его сдерживала только пара крючков.

Внезапно что-то словно ужалило Анну в руку, пронзив, как тонкое ледяное лезвие стилета. В запале гнева и боевого куража она не обратила внимания на укол; но вскоре пламя зачадило, и Анни, согнувшись, закашлялась. Огонь погас. По пальцам левой руки пробежал холодок, поднимаясь все выше и выше, лишая мышцы подвижности, выхолащивая до кости. Анни стиснула зубы, чтобы не закричать от боли.

Ситри стояла в паре метров от нее, целая и невредимая, разве что слегка раскрасневшаяся, и спокойно, не шевелясь, наблюдала за ее страданиями. В сердце кольнуло, холод перекочевал с руки на плечи и обездвижил, охватив каждую клеточку тела. Анни, не удержавшись на ногах, опустилась на камень. Рука рванулась к груди. На скале лежал кинжал, тускло переливающийся в лунном свете.

— Лета заколдовала, — сказала Ситри, направляясь к жертве. — А ножи я метаю отлично, особенно когда не видят, думая, что побеждают. Ты не первая такая.

Ситри вытащила из ботфорт еще один серый кинжал.

— Штучки три в сердце за раз — можешь прощаться с этим миром, — добавила она. Снова кольнуло в груди, звон металла эхом раздался в тишине цитадели.

Ситри наклонилась и ласково приподняла ей подбородок. Рука слуги Синааны была адски холодна.

— На твое счастье, кинжалы у меня кончились, — прошептала она. — А может, и не на счастье.

Казалось, к щеке приложили раскаленный металл. От боли туман в голове рассеялся. Анни дернулась, но Ситри держала крепко. Она буквально села ей на грудь, вцепившись губами в место пореза на щеке, отчего лицо стало медленно неметь. Видимо, Ситри это не устроило, и она провела ногтем по шее девушки.

— Анни!

Вампирша резко подняла голову. Ее глаза горели безумным зеленым светом, губы блестели. Прогремел гром. «Кестрель», — подумала Анни. Молния пролетела над Ситри и ударила в камень. Пара осколков оцарапала и вторую щеку Анни. Вампирша с жаждой во взоре уставилась на алые капли, но была вынуждена отступить на пару метров, не спуская страждущего взгляда и то и дело облизывая губы.

— Ты как? — прошептала Кестрель, с испугом глядя на нее, и, не услышав ответа, оторвала от собственной перевязки кусок бинта. Марля легла на рану. Анни не чувствовала ничего, что было ниже плеча, в глазах стояла пелена. — Держись, мы не сможем вытащить тебя отсюда на себе.

— Что случилось? — сумела прошептать Анни.

— Они прорвались, — быстро произнесла Кестрель и встала. На теле коменданта крепости отчетливо различались синяки и повязки, скрывавшие новые раны.

— Уже встретилась с Валентайном, да? — со смешком заметила Ситри, намекая на длинный порез на животе, распоровший и металл доспехов, и кожу, после чего облизнулась.

Засверкали молнии. Они переливаясь в темноте, как жидкий свет, окружали Кестрель паутиной. Тысячи коротких вспышек. Анни поражалась быстротой ее движений: Кестрель сама была как молния, внезапная, яркая и резкая. Ее волосы разлетались в движении, но ни одна прядь не задела окружавшие меморию заряды. От смены красок и света у Анни зарябило в глазах, но вот Кестрель остановилась — пара секунд превратилась в минуту бури света — и выпустила молнию.

Снова раздался гром, оглушивший Анну. Часть крепостной стены отлетела, и Ситри, взлетев вместе с ней, взмахнула рукой в тщетной попытке удержаться — но упала обратно на камень, как тряпка.

— Анни, беги, скажи им… — горячо зашептала Кестрель. — Я выдержу, я быстрая, а ты еле на ногах стоишь. Не хочешь просто так уходить, помоги нашим внизу, только не здесь, пожалуйста!

— Помочь вашим внизу? Некому уже помогать, — произнес гулкий мужской голос. Ситри протянула к ним руку. Прочные металлические нити окутали меморий. Анни поморщилась, ощутив, как одна из нитей сделала очередной порез на коже, и застыла, чтобы не получить новые.

Воздух накалился статическими разрядами, стало трудно дышать, но, кажется, замечала это одна Анни. Валентайн, появившись вслед за своим голосом, встал рядом с Ситри, кинув один взгляд на убитого капитана. Рыцарь был весь в черном: матовый изрезанный плащ был наспех накинут на легкие доспехи. Темные с проседью волосы волной падали на широкие плечи, а бездушные глаза изучали Кестрель. Мужчина был крайне высок. Анни невольно засмотрелась на его хищное лицо.

— А я думала, придется самой разбираться, — капризно сказала Ситри, вставая. Она в предвкушении облизнула губы — теперь добыча не уйдет точно, загнанная в клетку. Анни не ощущала в себе сил, которые позволили бы ей спастись. Как завороженная, она смотрела на Валентайна, будто тот мог помочь. В сказках принцесс всегда защищали рыцари.

— Возникли проблемы, — гигант пожал плечами. — Ты же знаешь, я не убиваю женщин.

— И когда-нибудь именно это погубит тебя.

Валентайн продемонстрировал изорванный плащ, уже не прикрывающий доспехи.

— Царапаются как кошки, ничего более. Но одну все же пришлось отправить, — Валентайн показал пальцем на небо, — туда.

Анни пискнула.

— Майриор сказал от всех избавляться, — недовольно напомнила Ситри.

— Плевать мне, что он сказал! — рявкнул Валентайн, мгновенно вышедший из себя.

— Не хочешь их убивать, — в ответ взорвалась Ситри, — я это сделаю!

Она выхватила у Валентайна меч.

Анна почувствовала, как ее волос коснулся теплый воздух. Ситри застыла. Валентайн уставился куда-то наверх, ничего, однако, не предпринимая. Порывом ветра, более сильным, чем предыдущий, у Ситри вырвало меч. Анна не могла пошевелиться, чтобы увидеть, что происходит вокруг, но знала, что это Офелия. Рыцарь же по неведомой причине продолжал стоять ровно.

— Валентайн! — взвыла Ситри — ветер сносил ее в сторону обрыва. Шпильки противно царапали камень. Вампирша вызвала кинжал, но не успела его кинуть. Ее вопль раздался по всему ущелью и прервался негромким всплеском далеко внизу.

— Молодец, — с каким-то облегчением произнес Валентайн, обращаясь к маленькой кудрявой мемории, возникшей перед ним, и снес голову Офелии ударом меча. Тело безвольно упало в ореоле изорванной ткани, голова опустилась к его ногам с противным чавканием. Кестрель прикрыла глаза; Анни поняла, что ее начинает тошнить. Металлические нити, окружавшие их, внезапно исчезли — обе упали на пол от неожиданности. Рыцарь отер кровь со лба и взмахнул мечом, оставив на камне темный бурый след.

— Даю пять минут, — сказал он, — чтобы вы исчезли отсюда. — Валентайн пнул голову Офелии Нептане, отправив ее в обрыв.


========== Глава 25 Клинки Синааны ==========


1 число месяца Постериоры,

Валентайн Аустен


Развалины Палаис-иссе покрыл чистый, как солнечный свет, снег: бесчисленные шпили башен, виадуки, крепостные стены скрыла сияющая белизна, полностью соединяя замок с окружающим миром. Полотно зимы спрятало от небесного светила изорванные знамена, черные доспехи, бесчисленные тела людей, карриолов и меморий, угли осадных башен и Эдгара Вилена, легенды северных земель, обращенных в соль. На безлюдной площадке самой восточной башни, усыпанной металлом, лежал лишь он, вперив остекленевшие глаза в чистое небо. Кожа мертвеца посерела, кровь свернулась, почернела. Правая рука покоилась на груди, пронзенная иглами, в которые Стальной клинок превратил меч мужчины. Собственное оружие стало причиной смерти одного из величайших военных стратегов Мосант.

Снег покрыл всю землю, но не проник в ущелье Нойры, в которое пала Ситри, дочь Предательницы Сёршу.

Волны черной реки то и дело захлестывали Ситри, но поделать с этим она ничего не могла. Ее выбросило на маленький каменный остров в паре миль от Палаис-иссе. Рядом валялась голова мелкой дряни, сбросившей ее сюда — значит, Валентайн отомстил, и это чувство грело. Когда Ситри придет в себя настолько, что сможет ходить, она первым делом кинет голову в лаву, чтобы второму перерождению души убитой снился ад. Или выбросит в море, чтобы душу заковало в лед. Единственное, что она точно не будет делать — это уничтожать сразу. Пусть мучается дольше — может быть, вечность, если та существовала. Кто-то говорил, что смертным отмерено четыре перерождения, кто-то — что и после них души бездумно бродили по миру. Правды не знал никто, кроме Короля, владыки Синааны. Ее Короля.

Ситри хорошо помнила тот день, когда впервые увидела Повелителя. Он шел по волнам северного океана, зажигая на небе новые звезды. Прекрасный, всесильный. Король смог дать ей то, чего так жаждала дочь Сёршу — власть и бессмертие.

Спустя пару часов срослась рука: осколки костей долго жгли тело, прежде чем встали на нужное место и соединились в единое целое. Ситри, пересиливая боль, пользуясь единственным, что было рабочим в ее теле − той самой рукой, — забралась повыше, чтобы вода не захлестывала горло, нос и уши. Когда пролетаешь семь километров, задевая телом каждый выступ скалы, а потом падаешь в ледяную воду на глубину всего лишь два метра — поневоле ломаешь все, что только можешь. Наконец, встали на место шейные позвонки, и Ситри с наслаждением повертела головой, слушая хруст межпозвоночных соединений. Блаженство… Срослись кости пальцев и ключиц. Ситри диву давалась, в какой, оказывается, мешок с обрывками костей она превратилась. Такое было впервые.

Хорошо быть под проклятием. Чары Короля превращали боль в спутницу каждого дня, заставляли привыкнуть к ней, считать верной подругой. Проклятие притупляло ненужный инстинкт самосохранения и даже больше — сменяло на жажду импульсов в теле, гласящих, что оно живо. Оно преобразовывало инстинкт размножения в пустую страсть, вытаскивало из души пороки, которые было принято скрывать. Любовь к власти, алчность, похоть, гордость, зависть и другие грехи, не столь знакомые Ситри Танойтиш. Они блуждали в пустоте вместо сердца и были светочем непроглядно долгой жизни, темного ущелья, в который она пала по воле Короля.

Валентайн Аустен отыскал Ситри спустя пять часов. Он шел в воде, погруженный в реку по грудь, и боролся с волнами. Изгнанный принц напоминал косматого медведя, ловящего рыбу. Капли застыли в спутанных волосах. Его мерцавшие глаза были единственным источником света на дне провала, и огоньки от них отражались в воде, стремительно текущей меж скал в долину городов-близнецов.

— Валента-а-айн! — прохрипела Ситри дырявой глоткой, пытаясь ориентировать его. — Валента-а-а-айн! — адские звуки продирались сквозь журчание воды с большим трудом.

Лорд все же услышал и выбрался на берег. Одежда была суха.

— Как ты неудачно упала, — сказал он, критически посмотрев на нее, и задумчиво потрогал слизистую горла. Щекотно. Набежавшая волна окатила их с головой: видимо, где-то в горах сошла очередная лавина. Валентайн снова остался сухим.

— Это все ты виноват, — злобно захрипела Ситри. — Позволил белобрысой скинуть меня в эту пропасть. Я же рассеяться могла!

— Тут высота километров восемь, − отмахнулся «спаситель».

— И проплыла пару в ледяной воде.

— Я тоже шел в ледяной воде. Хотя мог идти по ней, но не хотел пропустить какую-нибудь твою часть. Что бы я делал без твоих ног? — Валентайн провел рукой по покатому бедру любовницы. Ситри сладко вдохнула от нахлынувшей боли.

— Обрюхатил какую-нибудь девку в деревне, я думаю, — прошептала она.

Лицо Валентайна было в тени, горели только глаза. Однако Ситри видела каждый шрам на его коже и самодовольную улыбку на губах. Чрезвычайно высокий, мускулистый Валентайн знал цену своей красоте. Иногда Ситри казалось, что у потомков Астреи нет иного выбора, кроме как быть прекрасными. Смешение с иноземной кровью придавало дополнительный шарм. Ровный нос вкупе с узкими ноздрями, свойственными народам крайнего севера, сводил Ситри с ума. Сама она классической красотой не отличалась. Южная кровь бурлила в Стальном клинке, от матери-пустынницы достались зеленые волосы и цвет глаз. В детстве она собственноручно сломала себе нос в надежде, что горбинка исчезнет, а кончик перестанет нависать над губами, как у ведьмы.

— Мы его завоевали, да? Эту дыру в горах, Палаис-иссе? — Ситри ненавидела северную крепость. — Четыре дня осады. Айвене ничего нельзя доверить. Надо было сразу отправить ее на юг, а самой быть здесь. Если бы не отец, я бы поступила так. Тьма. Как же я устала. Летела с Брааса, забралась в замок и… — Ситри кинула злой взгляд наверх. — Все из-за тебя, Валентайн. Убил бы ее сразу, но нет, взыграли сантименты. Девчонка Нептане всегда тебе нравилась, я знаю. Меркантильная шлюха, вся в папу.

Валентайн усмехнулся.

— Холодная, как моя первая жена.

— Когда мы доберемся до столицы, я сама убью Мару, понял? — Ситри облизнула губы, собирая кровь, и улыбнулась. — Четвертую и оставлю на солнце поджариваться, как кусок мяса. Или выколю глаза, оставлю в лесу, пусть полакомится зверье. О, нет! Нужно думать об армии! Порежу на кусочки и отдам гиргам, они, твари, ничем не отравятся, даже Мару Аустен.

При звуки имени бывшей жены волчьи глаза Валентайна стали блестеть стократ.

— Я твою сестричку проведала в Браасе, — продолжила вампиресса. Разговаривать она любила. — Ничего такая, я бы с ней поразвлекалась, да к детям не тянет. Совсем не похожа на Мару, папашкина мордочка. Я с ней поиграла немного, видел бы этот фонтан слез. Хорошо, что я там оказалась. Не знаю, что бы с ней сделали, если бы не я. Поступили бы как со свиньей на убой. Месть вечно застилает всем видение выгоды. Даже майомингам.

Валентайн отер ей подбородок и наклонился.

— Ты проголодалась, я прав? Только о еде и говоришь.

— Во всех смыслах, — отозвалась Ситри и в следующее мгновение почувствовала знакомый вкус обветренных губ. Рукой Валентайн поддерживал ее голову. Кровь в венах забежала быстрее, кости затрещали. Ситри пошевелила пальцами, и доспехи Полуночного рыцаря развеялись, осталась только длинная рубаха и бриджи. Валентайн вздрогнул.

— У тебя все органы смешались внутри, что ты делаешь?

— Главный на месте, — огрызнулась Ситри, опуская ладонь ему на поясницу. — Прекрати прикидываться чистоплюем, ты бесишь, когда так делаешь. Я знаю, какой ты на самом деле, оставь благородство для Белладонны, — вампирша впустила ему под кожу острые когти и вцепилась в губы поцелуем. Клыки вампирши давали невыносимое наслаждение; серебристая кровь заставляла Ситри дрожать от экстаза. Ей казалось, что теперь по венам бежит расплавленный металл. Кости начали срастаться с новой силой, клыки вошли глубже. С треском разорвалась ткань.

— Ты совсем больная, — от этих слов Ситри лишь сильнее впустила когти. В этот момент ей хотелось либо порвать Валентайна в клочья, либо чтобы он порвал в клочья ее. Вампирша оплела его ногами. Всегда загорелое лицо побледнело от прилива крови, Валентайн часто задышал от смешения боли и желания. — Ты совсем больная! Ты полутруп!

Ситри размяла шею. Кожа уже затянула дыры в глотке.

— Тебе самому хочется, рыцарь, — с издевкой в голосе сказала вампирша и протиснула ладонь под пояс бридж. Валентайн сдался. Они столько лет были вместе, что Ситри ни на мгновение не усомнилась в будущей победе, и от этого чувства сводило живот.

Лишь когда серебро глаз угасло и Валентайн невольно испустил стон, они оторвались друг от друга. Рубаха пропиталась кровью, на лице рыцаря отпечались грязно-багровые линии. Ситри, как разобранная кукла, лежала на камнях — Валентайн