Исход (fb2)


Использовать online-читалку "Книгочей 0.2" (Не работает в Internet Explorer)


Настройки текста:


Светлана Гольшанская Нетореными тропами. Часть III. ИСХОД

Книга V. Лесная хозяйка

Глава 1. Всё будет хорошо!

1537 г. от заселения Мунгарда, Веломовия, Заречье, дорога на север

Грохотало. Твердь раскачивались маятником туда-сюда, каждый раз всё сильнее. Огонь подступал с одной стороны, тьма — с другой. Мир опрокидывался, утопая в крови, короткий день сменялся длинной ночью. Впрочем, любое затишье, белое или чёрное, лучше, чем пучившая землю дрожь и нескончаемые стоны раненых.

Лайсве открыла глаза. Грохот оказался стуком копыт, стоны — скрипом колёс. Земля не раскачивалась — трясся на разбитой дороге экипаж, в котором Лайсве спала, поджав ноги, на узкой лавке. Была бы она не такой субтильной, не поместилась бы.

Из занавешенных окон сочился тусклый свет. Кто-то сидел рядом — его дыхание обжигало. В душном полумраке вырисовался нечёткий силуэт рослого мужчины в сером дорожном костюме: узкие бёдра, широкие плечи, всклокоченные волосы, глубоко посаженные глаза. Такая родная аура, но в отголосках эмоций сквозило отчуждение и обида. И всё же Микаш здесь!

— Воды, — язык слипся и еле ворочался.

Микаш поднёс к её рту флягу и дал напиться. Борясь с кошмарами, Лайсве спросила самое важное:

— Как наш ребёнок?

— Жив пока. Абортирующее зелье подействовать не успело, но целители сказали, что могут быть последствия, — ответил Микаш сухо.

Она лежала у него на коленях, её длинные светлые почти до седины волосы были заплетены в толстую косу и перекинуты ей через плечо на грудь и талию. Микаш придерживал Лайсве мускулистыми руками, чтобы она не падала во время сильных толчков.

Закутанная в тёплый плащ, она потрогала живот. Малыш ещё жив, а с последствиями она справится.

— Куда мы едем?

— В Ильзар. Я написал твоему отцу, он будет нас ждать. Скажи… — Микаш осёкся, собираясь с решимостью. — Это правда? То, что говорил Жерард? Ты спала с Безликим, когда он был в моём теле? Ты была со мной, только чтобы вернуть его?

Лайсве устало вздохнула. Нет, ей не показалось. Кошмар случился наяву: лишившиеся человечности сёстры-Норны, наставник Жерард, оказавшийся коварным душегубом, Безликий, пожертвовавший свободой ради Лайсве. Самая страшная её тайна вышла наружу.

— Я была с ним один раз в Нордхейме. По-другому не получилось бы…

Слова, как комки боли. Даже представить реакцию Микаша не выходило. Телесная слабость, разбитое сердце, пережитый ужас жгли пятки и давили на грудь, пелена мутных слёз застила не только глаза, но и разум.

— Я ни о чём не жалею, — Лайсве вынула руку из плаща, чтобы коснуться его щеки, но Микаш отодвинулся.

— Ты должна была сказать правду! — выкрикнул он сквозь ломкий кашель. — Быть может, я бы простил, понял и согласился с дуру. Но сейчас… Каким же я был тупицей! Говорил и делал никому не нужные глупости, гордился, что добился твоей благосклонности, а ты лишь обманывала и смеялась надо мной.

— Нет, я всё скрыла, потому что боялась тебя потерять. Я…

— Замолчи! — Микаш подскочил так резко, что Лайсве едва не упала. — Я не стану больше слушать твою ложь!

— Микаш! — простонала она.

Он распахнул дверцу экипажа и перелез на козлы к кучеру. Лайсве обмякла. Волнение едва не опрокидывало в беспамятство. Приходилось до крови кусать губы, чтобы не кричать.

Как хорошо, что Микаш такой предсказуемый. Или не очень. Или совсем плохо.

Они не останавливались на обед, лишь вечером завернули на постоялый двор. Микаш так и не возвратился. Лайсве дремала на лавке, пытаясь успокоиться. Её спасли из подземелья книжников, но часть души осталась там, кровоточащая и умирающая в муках. Нет, надо жить, надо бороться, если не ради себя, так хоть ради малыша, чтобы всё, через что она прошла, не было напрасным.

Может, Микаш остынет. Нужно поговорить ещё, раз за разом, пока он не услышит, что её чувства к нему были искренними, и она никогда над ним не смеялась.

Дверь экипажа открыл мальчик-слуга и помог Лайсве спуститься. Ноги ослабли, подташнивало то ли от тряски, то ли от голода, но она держала спину прямо. Сумрачный свет не раздражал глаза — и то радовало.

Лайсве нашла взглядом Микаша. Он беседовал с дородным лысым мужчиной с пышными усами — хозяином двора. К удаче: при посторонних Микаш ей не откажет.

— На пару слов, пожалуйста! — Лайсве взяла Микаша за руку, но он отдёрнулся.

Вдвоём они отошли подальше от людей. Лайсве зашептала Микашу на ухо:

— Я хотела попросить прощения. За малодушие и за ложь. Я должна была сказать сразу и не допускать нашей близости, пока ты не узнал бы правду. Я понимаю, что наделала много ошибок и сильно тебя обидела. Не знаю, смогу ли вернуть твоё расположение, но… Ты нравился мне, я была счастлива с тобой и дорожила нашими отношениями.

— Я должен поверить твоему наивному личику и слезам в глазах? — холодно оборвал Микаш. — Нет уж, пришло время поумнеть. Я знал, что у тебя кто-то есть, чувствовал его, пускай даже не видел. Ты же постоянно говорила о Безликом! Я думал, что это лишь идея, вера, лишённая лица и воплощения. Хочешь, чтобы я снова стал вашим случным бычком? Скажи правду! За это я зауважаю тебя гораздо больше, чем за бесконечные слёзы и давление на жалость. И может быть, соглашусь, ведь во мне так много раболепный глупости!

Он стал колючим и злым на язык, как вначале их знакомства. Ярость полыхала в обжигающе-ледяных глазах белого медведя. Как же он хотел разорвать её на ошмётки!

— Правда в том… — Лайсве осеклась и перевела дыхание. — В том, что я боялась твоего презрения и ненависти. Я понимаю, что заслужила. Но неужели всё, что было после, для тебя ничего не значит? Неужели ты не чувствуешь мою искренность? Пожалуйста, дай нам шанс, шаг за шагом мы преодолеем это. Я буду стараться сильнее, чем раньше, не отвлекаясь ни на какие глупости. Давай попытаемся ради нашего ребёнка!

— Разве этой мой ребёнок? — усмехнулся он злобно, будто плетью огрел. — Никаких нас больше нет!

Микаш развернулся и направился обратно на постоялый двор. Волна дурноты опрокинула Лайсве на колени. Перед глазами темнело, не получалось вздохнуть.

«Почему ты не бросил меня у моего наставника-мясника?! Зачем тянешь вдаль, зачем мучаешь ещё больше?!»

Что ж, значит, это будет только её ребёнок. Она выстоит!

— Госпожа, давайте я вам помогу, — к Лайсве протянули руку и подняли с колен.

Хоть повседневное голубое платье не измазалось, только во рту жгла горечь и от пустоты кружилась голова.

— Моё имя Арсен. Ваш жених просил поддержать ваши силы.

Лайсве подняла взгляд. В её лицо внимательно всматривались ржаво-зелёные глаза целителя. На вид лет сорок, невысокий и сухой, жидкие пепельные волосы были аккуратно зачёсаны назад.

— Идёмте, я вас подлечу, а там уже и ужин приготовят. Вам необходимо хорошо питаться и поменьше переживать, не переживать совсем, если хотите сохранить ребёнка, — уговаривал целитель.

— Я не переживаю, просто устала с дороги. Простите! — ответила Лайсве бойко.

Всё хорошо! Если постоянно повторять, то так и будет, не может не быть!

— Не вам нужно прощения просить, — покачал головой Арсен и повёл её на постоялый двор.

В двухэтажном доме, сложенном из рубленого камня, гостеприимно горели окна. Из трубы на черепичной крыше вился дымок, сновали по двору слуги, ржали в ожидании ужина лошади на коновязи. Заскрипела, отворяясь, массивная дубовая дверь. Качнулся на цепи деревянный журавль.

Они вошли в зал харчевни и поднялись на второй этаж по дощатой лестнице. Вдоль огороженной перилами внутренней галереи располагались спальни для гостей. Лайсве выделили маленькую комнату, куда вмещалась только кровать и тумбочка для умывания. На ней покоился кувшин с горячей водой и таз.

Раздевалась Лайсве медленно и плавно. На стуле лежал тюк с вещами. Видно, Микаш забрал его из их, нет, теперь надо привыкать по-другому, из его комнаты. Очень любезно с его стороны.

Найдя среди платьев и книг маленькое зеркальце, Лайсве принялась приводить себя в порядок. Конечно, с измождённым лицом, мертвенной бледностью и синяками под потускневшими голубыми глазами ничего поделать было нельзя, но вот дорожная пыль быстро капитулировала перед рогожкой и мылом. Лайсве переплела косу и переоделась в чистое платье из тёплого и немаркого синего сукна. Размеренное течение привычных ритуалов успокаивало.

Вскоре вернулся Арсен и принёс толстую красную свечу, изрезанную колдовскими рунами. Он поджёг её и поставил на тумбу. Ловкие пальцы потянули из пламени огненную нить, сплетая её в мерцающую сеть. Она обволокла Лайсве коконом, сквозь ладони Арсена полилась жаркая целительная сила, затягивая бреши в ауре. Становилось чуть легче.

Лайсве вспоминала медитативные техники, которым её обучили книжники. Хоть на что-то они сгодились.

Закончив лечение, Арсен вручил ей флягу с зельем. После первого же глотка в носу защипало, но целитель заставил осушить флягу до дна и оставил ещё несколько кувшинов, чтобы выпить после ужина, перед сном, после сна и перед завтраком. Столько даже Микашу не назначали, когда линдорм выдрал кусок плоти из его плеча.

Микаш! Нет, нельзя о нём думать, нельзя думать ни о чём, что причиняло боль.

— Я попрошу слуг принести вам ужин, — предложил Арсен, но Лайсве покачала головой.

— Лучше развеюсь в общем зале, если это не опасно. И так в экипаже насиделась, а ещё сколько придётся там провести! — она усмехнулась, но весёлость резала почти так же, как слёзы.

— Это приличное место. Да и с таким женихом вряд ли кто-то осмелится на вас напасть. Просто утомительно, а вы истощены до предела и даже больше.

С чего целитель взял, что Микаш ей жених? Он сам так представился? Зачем? Микаш! Нет, она выстоит, долой уныние!

Они спустились в зал харчевни. Публика здесь была приличная: купцы в пёстрых рубахах и плащах, путешественники в менее заметной, но всё равно добротной одежде. До зубов вооружённые охранники следили за порядком. Гости переговаривались вежливым шёпотом, много не пили и на подавальщиц не кидались.

Лайсве села за столик возле окна подальше от чадящего камина и сквозняков от двери. Тут же устроились Арсен, кучер и ещё несколько людей, которых Микаш нанял для сопровождения и помощи в дороге. Сам он так и не спустился, предпочтя ужинать в одиночестве.

Перед Лайсве поставили миску с куриным бульоном, в котором плавали кусочки белого мяса и отварные овощи. Всё очень лёгкое и вкусное. Говорят, что беременные едят за двоих. Подруга Хлоя, когда носила ребёнка, поглощала любую пищу, которая попадалась ей в руки и всё время просила ещё, а Лайсве даже сейчас приходилось цедить суп маленькими глотками. Но надо есть, надо бороться, надо жить. Ведь причина для этого у неё самая естественная и важная.

— Лучше бы вы отдыхали у себя в комнате, — посетовал Арсен. — Не стоило вашему жениху тянуть вас в такую даль. О чём он только думал, кроме своего повышения по службе?

Последнее замечание ужалило особенно неприятно.

— Микаш очень хороший человек. Он спас меня от участи худшей, чем смерть, и до этого спасал столько раз, что пальцев обеих рук не хватит, чтобы пересчитать. Он везёт меня домой к отцу, где я буду в безопасности. Он герой, смелый и благородный, как поют в балладах. Его не в чем упрекнуть!

Все уставились на Лайсве, удивлённые её горячей отповедью.

— Храбритесь, сколько хотите, только у вас в глазах стоят слёзы, — не унимался несносный Арсен. — Все догадываются, из-за кого. Обрюхатил, а теперь тащит под венец, чтобы получить вожделенный титул, не заботясь, что вы и даже его наследник можете пострадать.

— Вы ничего о нас не знаете! — разозлилась Лайсве.

Почему же так трудно успокоиться?!

— Тише-тише, нам просто жаль вас.

— Не нужно меня жалеть! — вспылила она. Все вздрогнули. Свою порцию Лайсве домучила, так что… — С вашего позволения я откланяюсь. Вы были правы, мастер Арсен, здесь слишком утомительно.

Целитель отодвинул перед ней стул и помог подняться. Лайсве направилась наверх. Все будто ждали, что она вот-вот забьётся в истерике или упадёт с лестницы. Ну и зря!

— Я проведаю вас позже, — бросил в спину Арсен.

Лайсве слишком устала, чтобы спорить.

Только за затворенной на засов дверью получилось расслабиться, но стоило лечь в постель и попытаться заснуть, как из глаз хлынули слёзы.

Лайсве лежала на спине с откинутым одеялом. Солёные ручьи стекали из уголков глаз в уши, а оттуда на подушку. Наволочка становилась неприятно сырой. Каждый вздох сливался с натужным всхлипом. Сердце пульсировало болью, она переходила на живот и словно рвала внутренности.

Нужно успокоиться! Ничего ужасного не произошло. Лайсве спаслась, малыш жив, скоро они будут дома в безопасности. Отец примет её и защитит, а ещё Вейас… она снова увидит брата! Они — её семья, они примут её любую.

Почему так душит, убивает этот плач? Зачем она открыла Микашу своё сердце?! Зачем позволила его растоптать? Зачем вообще начала эти отношения, ведь знала, что всё закончится именно так! Все слова, все клятвы, произнесённые в счастливом бреду — пустое. Даже если не лживы, то ты перестаёшь так думать, как только любовная лихорадка проходит. Нить порвана, её не связать. Хоть свои слова, свои клятвы она сдержать обязана.

Всё закончилось, закончилось! Надо отпустить. Но почему же так хочется бежать к нему, ползать на коленях и вымаливать прощение? Повторять до бесконечности, получая в ответ словесные оплеухи, пока он не услышит и не поймёт.

Нет, никто так не убивается даже по любимым, мужьям, так почему она не может смириться? Ведь в глубине души она считала себя недостойной любви и счастья. Сейчас, больше чем когда-либо, она должна быть сильной, ради малыша. Нельзя потерять и его. Он — всё, что у неё осталось!

Если повторять, что всё будет хорошо, если верить в это всем сердцем, то так и станет, обязательно! Она выживет и выстоит. Она так хочет!

Лайсве встала. Ноги не гнулись, а голову вело. Она заглотила зелья Арсена, как было велено по списку, намазала ключицу расслабляющими эфирными маслами — не помогло.

В тюке нашёлся нож. Лайсве поднесла его к верёвке на запястье. Десять лет назад они с Микашем «поженились», как мануши-кочевники: надрезали себе руки, обменялись кровью и клятвами. Верёвочные браслеты стали обручальными.

Тогда Микаш клялся, что всегда будет рядом, помогать в горе и болезни, помогать несмотря на невзгоды. Должно быть, он пытается сдержать слово, потому и забрал её от Жерарда, везёт в Ильзар, тратит свои кровные на целителя и сопровождение.

Лайсве попросит отца возместить ему всё сполна. Микаш будет свободен для более счастливой жизни с идеальной женщиной, которая никогда его не разочарует. Пускай он забудет о Лайсве, чтобы не чувствовать той боли, которую она испытывала сейчас.

Лайсве уже поднесла нож к браслету, как ей на плечо легла чья-то ладонь. Чужого присутствия в комнате не ощущалось. Лайсве испуганно скосила взгляд.

— Наконец-то услышала! — донёсся знакомый голос.

Она отбросила нож и повернулась. Перед ней стоял Безликий в сером балахоне и круглой белой маске с тремя косыми красными царапинами. Лайсве обняла его, забывшись на мгновение.

— Будет уже плакать! Ты же знаешь, это вредно, — уговаривал он, утирая её щёки большими пальцами.

— Я… стараюсь… — удалось выдавить сквозь всхлипывания.

Безликий подхватил её на руки и уложил на кровать.

— Прости, это моя вина, — сказал он, устраиваясь рядом. — Я должен был тебя оградить, но без реального воплощения я бессилен.

— Нет, ты и так спасал меня больше, чем кто-либо в моей жизни, — Лайсве вгляделась в полыхающие штормовой синевой глаза в прорезях маски. — Ты пожертвовал свободой, чтобы выторговать меня у Жерарда. Не стоило.

Безликий приложил палец к её губам.

— Самое меньшее, что я мог сделать. Со мной даже мой отец, Небесный повелитель, не справлялся. Что мне возомнивший себя невесть кем книжник-интриган?

Рядом с Безликим Лайсве хотелось улыбаться, даже когда душа была разодрана в клочья.

— Ты как всегда на себя наговариваешь. Теперь я смогу видеть тебя, как только пожелаю?

— Если пожелаешь, — он усмехнулся. — Прости, что так вышло с Микашем. Я решал свои проблемы за твой и его счёт.

— Нет, я никогда об этом не пожалею. Только о Микаше. Как думаешь, оно меня когда-нибудь простит? Ты бы простил?

— Я… не знаю. В нашей с женой жизни творил глупости я, и прощения просить всегда выпадало мне. Но если хочешь совет, дай Микашу остыть. Пускай он сам решит, что ему нужно. Сейчас он только наговорит тебе лишнего, такого, о чём будет потом жалеть. Уже наговорил. А может ещё и вытворить непоправимое. Не зли его лишний раз, не позволяй ему этого.

— Это нормально так убиваться по нему и быть готовой на любые унижения, лишь бы он простил и всё стало, как раньше?

— Да кого из нас можно назвать нормальным? Первую тысячу лет своего развоплощения я пытался поговорить с братом, разрешить обиды и споры. Я мечтал, чтобы мы снова стали семьёй, любили и уважали друг друга. Мне до сих пор хочется спасти его от безумия. Но пока он сам не пожелает, всё, что я могу — впустую сотрясать воздух и приходить в отчаяние. Близкие и отличаются от знакомых тем, что отпустить их не так просто. Мы готовы протягивать руки и подставлять другую щёку для удара раз за разом, потому что так трудно приказать сердцу не истекать кровью в тоске по вырванной из тебя части. Сильные чувства, такие как любовь, сопряжены с болью, даже соитие без неё не обходится. В детстве, когда я разбивал колени в кровь и начинал плакать, отец учил меня, что боль — это часть жизни. Ты жив, пока способен её чувствовать. Именно она заставляет нас меняться, становиться лучше, а не застывать в сытом удовлетворении на веки вечные. Нужно научиться её принимать и жить с ней. Только не повторяй моих ошибок, прошу. У тебя нет такого запаса прочности.

Безликий печально усмехнулся. От его заботы мигом потеплело на душе. Боль стала… более выносимой.

— Я постараюсь вести себя осмотрительно и не плакать. Если Микаш захочет уйти, я не стану мешать. Сейчас главное — ребёнок. Спасибо, что ты есть. Если бы ты сегодня не пришёл, я бы умерла от тоски.

Лайсве уснула, но прежде услышала нашёптанную колыбельную:

— Всё будет хорошо. Я стану повторять это до тех пор, пока оно не станет правдой.

Утром разбудил стук в дверь. Лайсве открыла. Вошёл Арсен и принялся выспрашивать о её самочувствии. Он снова выплетал ладонями целительские сети, наполняя тело энергией, снова отпаивал зельями. На этот раз Лайсве завтракала в комнате, не желая слушать сплетни. Благодаря ухищрениям целителя еда хоть немного оставалась в животе, а не лезла обратно.

Когда пришёл слуга проводить Лайсве до экипажа, она была уже полностью одета и собрана. Нести тюк ей не позволили и даже по лестнице вели за руку, а отпустили только на улице, чтобы открыть дверцу экипажа и подставить скамейку.

Было тепло и солнечно. Микаш с Арсеном стояли рядом и говорили на повышенных тонах.

— Я предупреждал, что не нужно тянуть её в такую даль, да ещё во время войны! Она не вынесет дороги! — упрекал его целитель.

— Так я плачу вам деньги, чтобы вы поддерживали в ней силы. Набиваете себе цену? Скажите сколько, и хватит уже об этом! — рычал Микаш.

— Дело не в деньгах, не понимаете? Вы сами доводите её до выкидыша. Все свои усилия я трачу, чтобы починить то, что вы стремитесь разрушить. Это так глупо!

— Не ваше дело рассуждать о том, как я поступаю. Если не хотите работать, то я найду более искусного целителя, который будет выполнять свои обязанности беспрекословно.

Арсен сложил руки на груди и презрительно сощурился:

— Ищите. Только такими темпами вам скоро понадобятся услуги гробовщика, а не целителя.

Лицо Микаша сделалось настолько зверским, что Лайсве не выдержала и встала между ними:

— Мастер Арсен, прошу, не стоит из-за меня переживать. Обещаю, впредь я не буду перенапрягать себя ненужными волнениями и реагировать так остро. Капитан Остенский был очень любезен доставить меня домой, не нужно его попрекать. Он ни в чём не виноват.

Микаш демонстративно отвернулся.

— Садитесь со мной в экипаж. Присмотрите во время дороги, если что, — позвала она Арсена и зашагала прочь.

Целитель шепнул Микашу:

— Вам должно быть стыдно. Она мать вашего наследника.

Тот стоял неподвижно. Хоть на людях не скандалит. Значит, главное, не оставаться с ним наедине.

Всё будет хорошо!

Глава 2. Предложение руки и сердца

1537 г. от заселения Мунгарда, Веломовия, Белоземье

Стучали копыта, дробным ритмом выплетая разбитую дорогу. В оконце мелькали незнакомые земли. Лайсве впервые ехала по северо-восточному тракту. Из Ильзара они с братом бежали на северо-запад через захолустную Кундию и суровую Лапию, чтобы добраться до гробницы Безликого в Нордхейме. Там Лайсве встретила бога. Оказалось, что путешествие было подстроено им, чтобы она помогла ему в битве с Мраком, возвратив утраченные силы своей верой. Тогда Лайсве и стала его пророчицей. Или намного раньше, была ею с рождения, просто не знала об этом, ведь Брат-ветер всегда оберегал её.

Из Нордхейма вместе с Микашем Лайсве отправилась вдоль побережья на юг к занятой единоверцами Сальвани, которую теперь называли Священной империей. На самой её границе стоял город книжников — неприступная Эскендерия. Обитавший там Дух Огненный должен был отыскать новый путь к Безликому, но оказался коварным интриганом. Жерард Пареда, Ректор Университета и почётный член Малого Совета Сумеречников, на самом деле хотел создать всесильный оракул.

Он собрал вместе трёх пророчиц-Норн, одной из которых была Лайсве, и обучил их общаться с Повелителями стихий, а после попытался пленить богов, лишив пророчиц воли и женских органов. Две названые сестры Лайсве навсегда погрузились в транс, а её спас Безликий, выдав Жерарду тайну своего возрождения. Но прежде Ректор рассказал Микашу секрет, который разрушил их отношения.

Подумать только, десять лет пролетело с тех пор, как они вдвоём приехали в Эскендерию — солнечный город их любви и молодости, но всё равно жаль, что их весна увяла так рано. Теперь Микаш вёз Лайсве домой по этому северо-восточному тракту.

Зато она поняла, что Безликий всегда был с ней в её сердце и мыслях. Жерард лишь затмевал её взор своими амбициями и интригами.

Впереди бескрайними степями раскинулось знойное Заречье — родина Микаша. За ним на севере произрастали леса туманного Белоземья, посреди них на высоком холме стоял сияющий мрамором замок Ильзар — вотчина рода Веломри. Лайсве соскучилась по отцу, ждала встречи и старалась думать только о ней.

Микаш рассказывал о Заречье, как о цветущем крае плодородного чернозёма, где луга благоухали разнотравьем и стелился по ветру серебристыми волнами ковыль. Но за окном виднелась лишь бедность и запустенье от затяжной войны. Атаки единоверцев разбивались об неприступные стены Эскендерии, но шли дальше, вглубь Веломовии, захватывая земство за земством. Скоро и до Ильзара доберутся.

Лайсве чувствовала себя, как эта выжженная, истоптанная сапогами и копытами, залитая кровью земля — опустошённой и разочаровавшейся в тех, с кем она делилась всем и кто был ей дорог. Оттого ужасы войны: разорённые поля, брошеные сёла, торчавшие из пепелищ скорбными столбами печные кладки, осиротевшие, умирающие от голода дети, стенающие женщины, бесконечные подводы с ранеными — воспринимались особенно остро.

Арсен сетовал, что Микаш гонит лошадей и отказывается останавливаться дольше, чем на ночь. Но Лайсве радовалась, что мучительный путь закончится как можно быстрее. Никаких препятствий: разбойников, патрулей и прочих неприятностей не попадалось. До двух Микаш не считал, прежде чем пустить в ход силу, а аура капитана Сумеречников добавила ему грозной значимости. Подумать только, когда-то с Лайсве он был нежным котёнком. Это её и подкупило. Она так редко видела искреннюю ласку от кого-либо, кроме отца с братом.

Арсен увеличивал дозы зелий, вливал в Лайсве всё больше энергии, работая на износ. Она старательно следовала его предписаниям: впихивала в себя еду пять раз на дню, сражаясь с тошнотой. Пока они ехали в карете, Лайсве дремала, гуляла на свежем воздухе, как только выдавалась возможность, и совсем не думала о Микаше. Он избегал её, она — его, и становилось намного легче. Только усталость от долгой дороги брала своё.

Лайсве держалась на одной надежде и силе воле. Главное — доехать. Дни в конце лета, как назло, стояли влажные и душные. Чуть легче стало, когда дорога побежала по тенистым лесам Белоземья. До Ильзара оставалось рукой подать. Отупленная апатия поглощала всё больше, Лайсве просыпалась, только чтобы справить естественные нужды. Мир сузился до серой полоски, в которой едва различались очертаниями ближних предметов. Когда с ней заговаривали, Лайсве понимала не сразу.

К концу выдохся даже Арсен, опустошая себя до предела. Его эмоции жалили, словно слепни, особенно когда он злился на Микаша. Слабость не позволяла закрыть эмпатию и управлять даром хоть немного. Лайсве говорила об этом Арсену, но тот тоже устал себя контролировать и только раздражался сильнее.

Последние дни тянулись улиткой. Всё чаще в шевелении теней на полуприкрытых веках появлялся Безликий. Он обнимал Лайсве крыльями и повторял:

— Всё будет хорошо. Не может не быть.

Только это спасало.

Экипаж вдруг замер, стихло лошадиное ржание. Зашевелился Арсен. Лайсве не хотелось просыпаться: двигаться было очень тяжело. Да и проехали они не так много сегодня.

Заскрипела дверь. В глаза ударил яркий свет. На улице уже возились слуги.

— Госпожа Лайсве, выходите, приехали!

Надо себя преодолеть, бороться, чтобы жить. Вся жизнь в борьбе.

Лайсве взялась за протянутую руку и выглянула наружу. Из глаз выступили слёзы, так ярко сверкал на солнце мрамор. Она уже и забыла.

В двух шагах дожидался сухощавый старик. Какое странное у него лицо! Он радовался слезами и истекал давней горечью. В немой мольбе вытянулись руки, губы прошептали беззвучно: «Я так скучал, жестокая!»

— От… тец, — произнесла Лайсве, прежде чем её накрыла чернота.

Сны приходили жуткие. Кто-то стремился отнять у неё ребёнка. Фигуру злодея скрывал голубой плащ с капюшоном. Лайсве сражалась с ним до последнего вздоха. Лучше умереть, чем потерять дитя. Без него в жизни уже никакого смысла не будет.

Лайсве срывала с противника капюшон и видела перед собой Микаша. Всё тщетно! Он слишком силён, ей не победить. Но она сражалась ещё яростней. Микаш кидал малыша в печь, а её, умирающую от горя, утаскивал за собой во Мрак. Но Лайсве не могла так жить и умирала у него на руках, наполняя ненавистью и отчаянием.

Когда она проснулась, то не сразу поняла, где находится. Какая просторная комната! Солнечный свет заливал её без остатка через высокие стрельчатые окна. У стены стояли резные сундуки с одеждой. На них сидели большие куклы, точь-в-точь похожие на людей в роскошных платьях. Рядом лежали набитые соломой тряпичные звери. Напротив кровати притаился шкаф со сборниками сказок и легенд, романтических баллад и новомодных романов. На стене висело большое зеркало в начищенной серебряной оправе. Под ним на умывальном столике посверкивал украшениями открытый ларь.

Спальня в Ильзаре! Ничегошеньки здесь не изменилось. Может, всё было лишь кошмарным сном? Ей скоро исполнится шестнадцать, приедет на помолвку жених — самый благородный и добрый из людей. Всё будет хорошо!

— Нянюшка! — позвала Лайсве.

Пускай Эгле расскажет добрую сказку, и все страхи испарятся. Но вместо неё в комнату вошёл старик в сером костюме без единого украшения. Ранняя седина выбелила волосы, высокий лоб изгрызли тревожные морщины. Только ясные голубые глаза светились полной жизни улыбкой.

— Эгле тебя не дождалась. Годы взял своё, прости, — мягко сказал он.

— Отец?

Он кивнул и сел рядом на кровать. Лайсве вытянула руку из-под тяжёлого одеяла и принялась разглаживать пальцами морщины на его лице. Значит, кошмар случился на самом деле.

— Мой ребёнок? — мелькнула тревожная мысль. Лайсве принялась ощупывать живот.

— Он жив. Ты просто переутомилась в дороге. Опасно ехать в таком состоянии, — ласково ответил отец, потрепав её за щёку.

— Но я очень хотела. Прости за всё!

— Нет на тебе никакой вины и никогда не было, ни передо мной, ни перед кем-либо другим. Не переживай больше, здесь о тебе позаботятся. Я созвал лучших целителей. Отдыхай! Как поправишься, так и поговорим.

Он поцеловал Лайсве в макушку и ушёл. Его место тут же заняло с десяток целителей. Лайсве откармливали протёртыми супами и жидкими кашами, отпаивали зельями, обтирали бальзамами и мазями, латали ауру. На несколько дней её погрузили в сон и будили лишь для очередной порции еды и лечения, но потом позволили бодрствовать по нескольку часов и даже подниматься с постели. Тогда отец решился поговорить.

— Как капитан Остенский? — спросила Лайсве.

Она только закончила очередную прогулку по комнате и укладывалась обратно в постель.

— Дожидается твоего выздоровления, — отец пожал плечами.

— Я думала, он уехал.

Отец фыркнул и сложил руки на груди:

— Вот уж из-за кого точно переживать не стоит. Тебе нравится этот безземельный капитан? Я куплю его с потрохами, и будет он перед тобой как левретка отплясывать. Голодранцы ради возможности породниться со знатью на всё пойдут. Так даже лучше, чем с равным. Одно слово против тебя, хоть малейшее неуважение, и сразу его к ногтю! Ни один мужчина не стоит твоих страданий, ни одной твоей слезинки, слышишь?

Лайсве сглотнула. Вспомнились высокородные невесты, которых предлагали Микашу без числа. Он всеми брезговал, не желая подчиняться и терпеть унижения. Они вместе смеялись над глупостью заведённых порядков — женитьбе по расчёту, а теперь сами попались в этот силок.

Отец, видно, чего-то не понял. Микаш дожидается, чтобы проститься и уехать с миром. Лайсве отпустит его — решение уже принято. Нет смысла мучить его отношениями, которые ему в тягость.

— Не всё так плохо. Сам авалорский регент, лорд Комри, пообещал, что его род породнится с этим безземельным, если у него будет наследник. Твой ребёнок, — радовался отец, хотя Лайсве эта новость пугала.

— Нет, я не согласна распоряжаться судьбой ещё не рождённого малыша. Пускай лучше он сам выберет свою участь. Что же до Комри… Может, сейчас они на гребне, но вокруг них собирается такая буря, какой ещё не видывал мир. Совсем скоро их затянет в самую бездну, и все, кто окажутся рядом, падут вместе с ними.

— Что за ужасы ты рассказываешь?

— Это пророчества. Меня обучали…

— Ох, ты про этот вздор фанатичных книжников. Ничего, потом со смехом вспоминать станешь.

Её пророчествам не верят, как Лайсве могла забыть? Неважно! Всё равно Микаш не признаёт её малыша своим наследником.

— Позови, пожалуйста, капитана.

— Конечно, если ты готова.

Отец открыл дверь, и в спальню вошёл Микаш. На нём был бело-зелёный капитанский костюм, лицо выбрито, осанка прямая, руки сцеплены за спиной. Никак на парад собрался? Только пучок на затылке растрепался, соломенные пряди волос топорщились и лезли в разные стороны.

За годы Лайсве наловчилась укрощать колючее безобразие у него на голове, могла бы поправить. Но ледяные глаза обожгли таким презрением, что захотелось спрятаться с головой под одеяло, как в детстве. Жаль, что оно прошло.

Микаш приблизился к окну и отвернулся. Похоже, торопился выступить в очередной поход. Нужно скорее покончить со всем.

— Отец, пожалуйста, оставь нас, — попросила Лайсве, стараясь подавить тревогу.

Не хватало ещё, чтобы родитель что-то заподозрил и начал выспрашивать. Наградив Микаша не слишком добрым взглядом, лорд Артас удалился.

— Спасибо, что доставил меня домой. Я попрошу отца возместить твои расходы, даже накинуть кое-что сверху за хлопоты и потраченное время. Прости, что всё вышло так скверно.

— Я не за этим, — ответил Микаш глухо.

— Я не знаю, что ещё сказать. Сейчас не лучшее время для тяжёлых разговоров. Я хочу пожелать тебе счастья, куда бы ни лежал теперь твой путь. Я… — Лайсве до крови закусила губу. Нет, она не заплачет!

— Хватит уже! — рявкнул Микаш и наконец повернул голову.

В его глазах плескалась такая ярость, что Лайсве охватила дрожь.

— Лайсве Веломри, дочь лорда Артаса, хозяина Ильзара, по праву отца вашего ребёнка я требую, чтобы вы вышли за меня замуж, — он показал свою ладонь. В ней был зажат серебряный обручальный браслет.

Зачем Микаш это делает? Чтобы исполнить глупые ритуалы?

— Скажи… — заговорила Лайсве упавшим голосом. — Ты ещё любишь меня?

— Разве тебе это когда-нибудь было нужно? — он презрительно скривился.

— Тогда зачем? С твоими заслугами и талантами, с покровительством лорда Комри ты легко найдёшь себе лучшую жену. Я освобождаю тебя от всех клятв и обещаний. — С каждым её словом его взгляд полнился бешенством, почти звериным, будто он хотел разорвать её прямо на месте, но Лайсве продолжала в надежде, что он услышит: — Ты мне ничем не обязан. Не нужно мучить себя отношениями, которые тебе в тягость. Я со всем справлюсь сама и никаких обид на тебя держать не стану. Я желаю тебе счастья, как никому другому.

Лайсве протянула к нему руку с верёвкой, чтобы он сам снял её в знак своего освобождения.

— Тебя никто не спрашивает! — он ухватил её за запястье, намереваясь надеть обручальный браслет.

Лайсве попыталась вырваться.

— Нет! Я не согласна! Я не желаю! — повторяла она как заклинание, которое раньше всегда срабатывало, но сейчас потеряло силу.

Серебряная дуга вспорола кожу, щёлкнула застёжка, обвив запястье кандалами. По металлу потекла тёмная кровь, пачкая белые простыни. Лайсве бессильно обмякла. Микаш отпрянул, вглядываясь в багровые капли на своих пальцах.

— Н-н-ничего страшного, прости, — позвала она.

Ох, не так надо было с ним себя вести с самого начала! Он же от ревности ошалел — не от обиды. Нужно смягчить его.

«Давай поговорим хоть немного спокойно, без криков и упрёков,» — попросила Лайсве мысленно.

Микаш выскочил за дверь, даже не потрудившись закрыть за собой. Лайсве погладила разболевшийся живот.

«Всё хорошо, маленький. Твой отец не в духе, но, обещаю, к твоему рождению он успокоится, и ты узнаешь его таким же благородным человеком, каким знала его я. Надо перетерпеть совсем чуть-чуть, — Лайсве посмотрела на окровавленный обручальный браслет. — Раз уж это единственное, что нам осталось».

Вскоре явился лорд Артас с целителями и слугами.

— Что-то случилось? Он сделал тебе предложение? — встревожился отец.

Лайсве повернулась к нему и заставила себя улыбнуться.

— Да, я случайно порезалась. Простите, — она встала, показывая, что рассыпаться не собирается. — А где Вейас?

— Как уехал в Стольный после посвящения, так и не объявлялся, — лорд Артас нехотя повёл плечами и ссутулился. — Служит в дозоре, отказался от всех причитающихся по рождению почестей. Решил меня доконать!

Лайсве вздохнула. Братишка всё делал наперекор отцу, пускай и желал независимости.

Она достала лист с пером и чернильницей, уселась за стол и принялась писать.

— Так когда свадьба? Не хочется напоминать, но твой живот меньше не становится, — не слишком деликатно поинтересовался лорд Артас.

— Сколько дней Вейасу понадобится, чтобы добраться сюда?

— Три недели, если поторопится, — сообщил отец.

— Значит, через три недели.

Пускай Вейас приедет хоть ненадолго, только чтобы повидаться, поддержать. Родная душа, как-никак. Он поможет, всегда помогал. С ним всё будет хорошо!

— Скажи, детка, чего ты хочешь? Мы всё исполним, просто пожелай, — коснулся её плеча отец. — Всё ради твоего счастья, ради твоей улыбки!

Как объяснить, что чужие сердца ему не подвластны? Не в его силах забрать её печаль. Но она постарается, очень постарается. Нужно жить дальше.

Целители колдовали над её аурой, заживляя рану на руке и восстанавливая то, что повредила стычка с Микашем. Становилось чуть легче, но лишь на поверхности.

Лайсве закончила письмо Вейасу и улыбнулась так широко, как только могла.

— Я хочу такую свадьбу, чтобы ей завидовали все соседи. У меня лучший на свете жених, самый благородный и сильный из воинов. О таком можно только мечтать! Пускай церемония не посрамит ни его, ни нас.

— Хорошо… — обескуражено согласился отец.

Остальные наблюдали за ней с недоверием. Лайсве радостно засмеялась.

Глава 3. Священная невидаль

1537 г. от заселения Мунгарда, Веломовия, Белоземье, Ильзар

Микаш не сидел сложа рук. Он списался с представителями ордена и получил разрешение охотиться на демонов. В Белоземье, вдалеке от единоверцев, уговорить людей оказалось проще, чем в Эскендерии. Да и к заслугам Микаша и его должности здесь относились несравнимо лучше.

Он оповестил окрестности, что собирает ополчение. Тут же в замок принялись подтягиваться желающие послужить под его началом.

За подготовкой во дворе Лайсве наблюдала из окна маленького каминного зала на втором этаже. Тут она изучала бухгалтерские книги. Ей уже позволили прогуливаться по замку в сопровождении целителей и слуг покрепче на случай, если понадобится помощь. Главой их стал Арсен. Он приглянулся отцу за самоотверженную заботу о Лайсве, хотя ей не нравилась настырность целителя и неприязнь к Микашу.

Дверь заскрипела. В комнату вошёл лорд Артас и встал рядом.

— Просит, чтобы я выделил ему людей, оружие и провиант, — отец указал на высокую фигуру Микаша во дворе. — Хочет убить сотню демонов в нашу честь. Я говорю, зачем? Дикая Пуща — заповедный лес, древний, как сам мир. Велик шанс нарваться на невидаль, с которой справиться не получится. Никто там не охотится, люди вообще близко подходить боятся и не зря! Лучше бы он к свадьбе готовился, хоть манер себе привил, честное слово! Босяк невежественный, даром что маршальский любимец.

Микаш дотошно осматривал воинов и снаряжение, которое ему удалось раздобыть на свои деньги. Вспомнился давний разговор с бывшим женихом и хозяином Микаша — Йорденом. Он тогда хвастал, что убил с сотню демонов, а Лайсве ему не верила и язвила. Микаш, глупый мальчишка, видимо, подслушал и измыслил что-то кому-то доказать. Лайсве ли, отцу, или самому себе?

Может, пускай едет. На воле ему будет легче: остынет, решит, нужна ли она ему, любит ли.

— Не позорь Микаша хотя бы ты. Он мой будущий муж. Всё, что говорят о нём, будут говорить и обо мне. Сейчас у него не лучшие времена, но на самом деле добрее и отважнее человека я не встречала. Другого я к себе никогда не подпустила бы. Дай ему, что он просит. Оставь только тех, кто нужен в замке. Твои люди тоже застоялись без дела, а посмотрят на Микаша в битве и зауважают гораздо больше, чем за манеры и велеречивость.

— Что ж, будь по-твоему. Но если он тебя обидит или пренебрежёт, клянусь, я сотру его в порошок!

— Отец!

— Кем я буду, если не смогу сделать счастливым своё единственное дитя? — лорд Артас коснулся её щеки, снисходительно улыбаясь.

А как же Вейас?..

Отец ушёл оповестить Микаша о своём решении. Лайсве вернулась к бухгалтерским книгам. Дела в замке шли неплохо: до белоземской глуши волнения ещё не докатились. Да и отец оставался затворником и довольствовался только самым необходимым, а Вейас от его помощи наотрез отказался. Так что средств на приличную свадьбу вполне хватало.

Приглашения соседям разослали ещё в день помолвки. Оставалось только привести замок в порядок, хорошенько его украсить, приготовить угощение, пригласить музыкантов и артистов, пошить всем наряды. А впереди только месяц!

Церемонию решили проводить у дубовой рощи на большой поляне. Там выстроили ажурную беседку, где Лайсве с Микашем будет ждать главный жрец. Вокруг поставили скамейки для гостей и столы для угощения, помост для музыкантов, расчистили место для танцев. Всё утопало в цветах: лилиях, розах, астрах и гиацинтах.

Сложнее вышло с платьем. Портной хоть и звался лучшим в столице Кундии, Кайнавасе, а оказался неподступным упрямцем. Всю церемонию Лайсве оформляла согласно новым веяниям эскендерской моды. Корсеты и груды тяжёлой парчи выглядели нелепо по сравнению с летящими одеждами современных светских львиц, да и к положению Лайсве подходили гораздо больше.

В конце концов портной согласился пошить платье с круглым вырезом и высокой талией. Юбка из белого муслина струилась до пят обшитыми тонким кружевом каскадами. Расклёшенные рукава добавляли силуэту особую изящность.

Портной даже удивился во время примерки, как очаровательно смотрелась в этом необычном наряде Лайсве. Лишь тогда он согласился с её выбором.

Время летело. Всё было уже готово, включая угощения и изысканное южное вино.

Гостей собралась уйма! Приехали все, кто находился в месяце пути от Ильзара, даже те, кого не приглашали. Сумеречники, оставшиеся не у дел из-за войны, ждали захватывающего зрелища или хотя бы скандала. Законы гостеприимства запрещали выгонять их, а в состоянии Лайсве рисковать не следовало.

Малообитаемые замшелые камни Ильзара заполнились людьми до отказа. Пришлось убирать заброшенные помещения, наскоро чинить ветхие башни. Но всё равно места не хватило: менее знатные гости расположились в близлежащих городках, Дрисвятах и Подгайске.

Микаш со своим отрядом пропадал в лесах. Он исправно присылал в Ильзар головы демонов. Ко дню свадьбы их набралось девяносто девять. Скорей бы Микаш привёз сотую и успокоился. Хотя может и к лучшему, если он не приедет. Конечно, неприятно, что столько хлопот и денег окажутся потраченными зря, соседи посмеются, но зато остаток жизни не будет испорчен упрёками и обидами.

* * *
1537 г. от заселения Мунгарда, Веломовия, Белоземье, Дикая Пуща

Леса приграничья кишели разномастными тварями. Доказать заносчивым высокородным, что Микаш за месяц убьёт сотню демонов, не составило труда. Девяносто девять набралось, когда ещё пять дней имелось в запасе. Воины восхищались удалью Микаша и радовались, что он займёт место старого лорда Артаса, слишком осторожного и отошедшего от дел. Но сотый демон никак не шёл в руки.

Лес и вправду оказался заповедным, будто живым, полным духов и потусторонней силы. Повезло, что в походах Микаш научился различать, когда стоит нападать, а когда — пройти мимо, хотя до прозорливости лорда Комри ему было как до света далёкой звезды.

— Нужно возвращаться — на свадьбу опоздаем, — предупредил в последний день Ульрих, новоиспечённый помощник.

Возраста Микаша, он был невысокий и сухой, как большинство белоземцев. Жидкие пепельные волосы казались присыпанными ржаной мукой, из-под нависающего лба в опушке сросшихся кустистых бровей зорко следили бесцветные глаза.

Лорд Артас выделил воинов с условием, что Микаш приблизит к себе его доверенного человека и будет прислушиваться к советам. Надсмотрщика над душой поставили. Но Ульрих держался тихо и особо не мешал.

— Вернёмся, как добудем сотого, — решил Микаш.

На самом деле возвращаться он не хотел, как не хотел и этой свадьбы. Видеть прекрасное личико лживой ведьмы — тоже. Такая же вероломная, как они все! Попользовалась и вздумала бросить, но Микаш не позволил. Хотя зачем? Чтобы помучить Лайсве так же, как она мучила его все эти годы? Или он действительно жаждал, чтобы сказка восторжествовала, и грубая реальность не прикасалась к ней прокажёнными руками, превращая в гниль и плесень? Чтобы было как раньше, светло, тепло и радостно на душе от улыбок и прикосновений любимой, которые ему не предназначались. Почему так трудно отпустить, забыть и жить дальше без любви или того, во что она превратилась?

— Мы можем не успеть. Не нужно расстраивать госпожу Веломри, когда она в таком состоянии, — покачал головой Ульрих.

Мелькнула за осинами тень, сверкнули колдовские глаза. Вот оно!

Микаш вскочил в седло и помчался следом за тварью. Демон или дух? В такой гонке не разобрать. Мелькали подлески и овраги, перемахивал через поваленные стволы лихой конь. Быстрее! Отряд отстал — плевать. Сотый демон падёт к его ногам, и тогда люди увидят, Лайсве прежде всех, что он лучше, он достоин… Достоин её любви!

Тварь замерла на краю большой поляны. Обернул три головы восьминогий лось. Дэдрейка, кажется, так его звали. Только единого мнения по поводу того, дух это или демон не было. На вид не определишь. После гонки аура твари стала агрессивно-бурой. Чутьё предупреждало об опасности, хотя внутри тянуло: отступись. Все демоны мира не растопят сердце красавицы!

Микаш вскинул лук и наложил стрелу на тетиву. Дэдрейка затрубил, глядя на него тёмными глазами. Свистнуло оперение, наконечник вонзился в горло, следующая стрела и ещё одна. Тварь рванула наутёк, но раны замедлили бег.

Микаш выхватил копьё и на всём скаку пронзил дэдрейке бок. Увернувшись от раскидистых рогов, капитан дёрнул древко на себя, сильнее разрывая плоть. В последний раз попытавшись ударить, тварь взвыла и повалилась. Вздрогнула земля. Микаш спрыгнул с коня и выхватил меч. Дэдрейка сучил узловатыми ногами и стенал почти по-человечьи. Большие глаза обречённо смотрели на палача.

«Я — осколок льда. Я не чувствую ничего, тем паче — жалости».

Микаш замахнулся от плеча и в несколько ударов по горлу добил дэдрейку. Оставалось только отрубить голову, хотя бы одну из трёх. Мощные мышцы шеи никак не позволяли отделить её от тела — пришлось кромсать по дюйму. Пот тёк градом, мешаясь с кровью, руки занемели от натуги. Микаш потерял счёт ударам, прежде чем треснул последний лоскут плоти, и голова покатилась по увядающей траве, оставляя за собой багровую полосу.

Повисла тишина: замолчали все звери и птицы, не двигались сосны и ели. Застыл даже напоенный сыростью воздух.

Микаш вскинул голову. На опушке показалась фигура: девушка, невысокая и хрупкая. Её пышное одеяние было соткано из свежей изумрудной зелени. Ярче брильянтов на нём сверкала роса. Подол сплетался с травой и мхом на земле. Ног не видно, движения такие плавные, будто она скользила по тверди. Голову венчали оленьи рога. Черты лица тонкие, вычурные, словно вырезаны из белой липы. Корили голубые глаза-озёра.

«Почему в своей боли ты не слышишь чужую? Зачем рвёшь на части даже тех, кто хочет утолить твои страдания и спасти?»

Тело дэдрейки задрожало и вспыхнуло ослепительно белым светом, меняя очертания. На его месте возникла Лайсве. Красивая! Аж дух перехватило, защемило сердце. Она покачнулась, измазалось в крови свадебное платье, помутнели от боли глаза. Лайсве упала к ногам Микаша, шепча разбитыми губами:

— Прости! Прости! Прости!

Опустившись на колени, он протянул к ней ладони, но она обратилась в розы под его пальцами, разлетелась голубями. Нет её больше, как дивного сна.

Незнакомка замерла рядом с отрубленной головой. Удлинились сучковатые руки, оплетая Микаша колючим терновником, зашелестела листва:

— Заплатишь, душегуб. Самым дорогим заплатишь.

Микаш сощурился:

— Нет ничего, что мне дорого. Я не боюсь тебя, дух леса!

Исчезли заросли. С негромким хлопком незнакомка превратилась в Лайсве и ответила насмешливо:

— Я не дух, а ты — глупец. Пожалеешь!

Залаяли собаки, захрапели кони, взволновались голоса. Микаш обернулся — к нему спешил отряд. Лесного духа и след простыл. Дэдрейка как дэдрейка с откромсанной головой — ничего необычного. Может, привиделось?

— Всё в порядке? — встревоженно спросил Ульрих, спешиваясь. — Ух ты!

— Сотый! — возликовал Микаш и насадил голову на копьё. — Можем возвращаться.

Только бежал по хребту озноб и недобро следили с опушки глаза-озёра. Да пускай хоть эту собачью жизнь возьмёт!

Хотя Ульрих волновался всю дорогу, успели они вовремя, даже раньше немного, особенно для того, кто ни часу не хотел ждать.

Ильзар убрали нарядней, чем когда Микаш был здесь впервые на помолвке своего хозяина. Сверкал на огнистом солнце ведьминого лета белый мрамор, трепетали на ветру знамёна гостей. Замковая гора утопала в пёстрых цветах. Стены украшали венки из дубовых и еловых веток, шелестели гирлянды из монет и лоскутов ткани. Лужайки выкосили, изгороди фигурно подстригли, аккуратные дорожки вымели.

У подножья стояло множество экипажей, на лугу вдалеке пасся большой табун. Неужели столько людей на свадьбу помойной дворняги собралось? Как будто последний пышный праздник пропускать не хотели, даже если повод был совсем не радостный.

Едва отряд вступил на ведущую к замку дорогу, как опустились ворота. Навстречу вышли герольды в голубых сюрко и, встав по обе стороны от входа, затрубили в фанфары, словно приветствовали парад победителей в Эскендерии. Микаш стушевался и натянул поводья, но уловив на себе внимательный взгляд Ульриха, подтолкну коня вперёд. Нельзя показывать слабость, нужно воспринимать всё как должное.

Отряд въехал во двор. Частоколом его окружали копья с головами демонов.

— Ваша невеста приказала, — улыбнулся на его недоуменный взгляд старый управляющий Матейас. — Хотела, чтобы все знали о вашей воинской удали.

У Микаша забрали копьё с головой дэдрейки и поставил к остальным.

Зачем? Он же не для этого! Просто хотел… уже и сам не знал, чего именно.

В выделенных покоях Микаш переоделся в парадный бело-зелёный костюм. Оказалось, что его вычистили до бьющей в глаза белизны, подновили серебро так, что оно блестело на солнце. Микаша тщательно отмывали и брили, драли волосы, чтобы заплести их в церемониальную причёску. Всё равно получилось с петухами. Парикмахеры только горестно вздыхали, глядя на растрёпанную гельерку.

Не выдержав, Микаш сбежал. Но куда бы он ни шёл, всюду его встречали надоедливые слуги, поздравляли гости, восхищённо присвистывали воины из отряда. В поисках уединения он случайно забрёл на женскую половину. Приоткрытая дверь гардеробной манила знакомой аурой.

Микаш заглянул внутрь и обомлел. Он странно относился к красоте, восхищаясь тем, чего другие не понимали и даже не видели. Но этот тёплый свет был настолько ярким, что не заметить его мог лишь слепой. Изящная, безукоризненная красота сквозила в каждой мягкой, нежной черте. Лёгкая, как пушинка, положишь на ладонь, дунешь, и она полетит, сверкая, навстречу солнцу. И так хотелось лететь следом, обнимать крепко, впиваться в сладкие губы, гладить шелковистую кожу, дышать цветочным ароматом. Заклеймить своей и не выпускать, пока он жив. Как же больно осознавать, что это чудо не будет принадлежать ему никогда!

Но ведь раньше он был частью её светлого мира. Или это тоже обман? Сказка, которую так нравилось рассказывать себе перед сном, упиваться верой, что тёплые улыбки и изысканные ласки предназначались ему. Теперь он всегда видит у неё за спиной тень, которую раньше едва чувствовал. Соперник, самый худший из всех, даже не тем, что идеальный бог, а тем, что неосязаем.

Как бороться с тем, кого даже на поединок вызвать нельзя? А так хочется сразиться, пускай и до своей смерти! Разодрать на клочки, загнать и откромсать голову, как дэдрейке сегодня, вырвать сердце и растоптать его, а может и своё заодно, чтобы не чувствовать этой агонии. Так жаждать любви и не получать, что бы ни делал, как бы ни старался. Почему она так жестока?

— Капитан Остенский, — позвали над самым ухом. Рядом встала немолодая темноволосая служанка. — Нельзя смотреть на невесту в свадебном платье до церемонии. К большому горю!

— Я не верю в приметы, — отмахнулся Микаш, не в силах оторвать взгляд от неземной девушки в воздушном белом наряде.

— Погодите до церемонии! Она уже ваша — никуда не сбежит. Каждый вздох до конца жизни вы будете делить с ней.

Прелестная головка в обрамлении забранных в высокую причёску локонов цвета лунного серебра обернулась. Микаш спрятался за дверью.

«Нет, не моя, никогда не была и никогда не будет».

Церемония приближалась. Смахнув с него несуществующие пылинки, слуги пригласили Микаша в празднично украшенную рощу. Там уже ждали многочисленные гости, ни одного из которых Микаш не знал. В беседке стояли седобородый жрец с рунным посохом, по левую руку лорд Артас, по правую — Ульрих, которого Микашу насильно впихнули вместо отца. Раньше он мечтал увидеть лорда Комри на этом месте, но теперь благодарил небеса, его кумир далеко и не знает, каким он стал. Высокие слова оказались ложью, стоило им столкнуться с суровой реальностью. Отпустить — непереносимо, простить — невозможно. Получается только злиться и крушить всё вокруг. Мир будто сузился до неё, себя и его — ненавистного соперника.

Микаш встал возле дубового алтаря в виде распустившей крылья Белой птицы. Гости смотрели на усыпанную лепестками дорогу из замка, ожидая увидеть неземное создание в одеждах из воздуха. Но время шло, удлинялись тени, солнце спешило к лесу на западе, а её всё не было.

Бродил по гостям неясный шёпот, ощущался на затылке недобрый взгляд из лесного сумрака.

«Заплатишь! Потеряешь! Пожалеешь!»

Микаш прикрыл глаза, отрешаясь. Нельзя потерять то, что никогда ему не принадлежало.

Назойливый гомон сложился в нечто осмысленное:

— Лорд Гедокшимска, хозяин Будескайска, пожаловал. Да-да, тот самый, говорят, с детства в неё влюблён был. Сбежала, говорю вам, сбежала, он ведь не женился — столько лет её ждал. Такой видный, богатый. А что этот, ну сильный, так ни родства, ни манер, обрюхатил высокородную и думает, подадут ему теперь весь мир на блюдечке. Вот не дождётся! Позор!

Микаш распахнул веки и вгляделся в надменные лица гостей. Совсем как тогда на помолвке, и чувства те же. Сколько лет прошло, сколько подвигов и должностей сменено, а ничегошеньки не изменилось. Глупцы! Что ему высокий лорд, когда у него в соперниках сам Безликий ходит.

— Может, случилось что? Разыскать её? — беспокоился Ульрих.

Лорд Артас покачал головой:

— С ней остался Арсен и слуги. Они позвали бы, если бы случилось что-то серьёзное.

— Нельзя, — прохрипел жрец. — Она должна пройти по тропе невесты одна в знак того, что сама выбрала этот путь и этого мужчину. Если что-то не даст ей явиться сюда вовремя, значит, сами боги против этого союза.

Микаш не сдержал горькой усмешки. Боги уж точно против. Почему с ними нельзя сражаться, как с демонами? Сломить их своей волей, силой сокровенного желания, единственного оставшегося в этом сошедшем с оси мире.

— Столько времени прошло. Она не явится, — тихо заметил лорд Артас. — Нужно расходиться.

— Это не вам решать, — прервал его жрец.

Все обернулись к Микашу. Он продолжал стоять, упрямо глядя на замок.

— Отступись! Над тобой уже все потешаются, — зашептал на ухо лорд Артас.

Гости осыпали его снисходительными взглядами, а кое-кто украдкой даже уничижительными.

— Нет, — оборвал гомон Микаш. — Мне всё равно, кто и что подумает. Я уйду, только когда она прогонит меня сама. А до этого я буду ждать. День, неделю, месяц — неважно. Не сойду с этого места, пока она не явится либо я не умру!

Люди неодобрительно зашептались, лорд Артас поджал губы, жрец кивнул:

— Воля ваша.

«Моя и ничья больше!»

Глава 4. Тревожная свадьба

1537 г. от заселения Мунгарда, Веломовия, Белоземье, Ильзар

Настала знаменательная дата. Суета захлестнула замок. Только Лайсве всё ждала и не могла дождаться: поднималась с утра, чтобы посмотреть в окно на бегущую от замка дорогу, и перед сном снова искала внизу тусклый огонёк родной ауры.

Микаша не явился и накануне церемонии. Отец возмущался и собирался всё отменить, но Лайсве не позволила.

С утра её привели в порядок: перебарщивать с краской для лица Лайсве не разрешила. Волосы уложили в высокую причёску, выпустив из неё короткие завивающиеся пряди, с боков прикрепили белые лилии. Платье было последним штрихом. Портной с помощниками и служанками долго расправляли складки и закалывали ткань булавками, не забывая восхищённо вздыхать. Несколько часов прошло, прежде чем они удовлетворились и оставили Лайсве наедине с новой камеристкой.

Сухую, но очень аккуратную кундку звали Иржиной. Чуть старше Лайсве, замуж она так и не вышла, но к своим обязанностям относилась очень серьёзно. За это Лайсве её и выбрала, как и всё для себя и этой церемонии. Хоть что-то изменилось со времён юности!

Лишь изредка Лайсве скучала по колкой и страстной Бежке. Разгульная жизнь рано её состарила. Бежка умерла примерно в одно время с нянюшкой. Продолжала ли дерзкая служанка любить Вейаса? А вот он, похоже, про неё не вспоминал. Вспоминал ли он о сестре? Мог бы хотя бы пару строк черкнуть!

— Он вас не достоин, — вздохнула Иржина, вырвав Лайсве из задумчивости.

— Вейас?

— Нет, ваш жених. Столько усилий, чтобы всё прошло без сучка без задоринки. И вы! О вашей красоте и добродетели слагают баллады. Одного взгляда хватает, чтобы убедиться в их правдивости, а он воротит нос. Таскается по лесам в поисках новых трофеев, а на вас, на всех нас — наплевать! Как глупо мы будем себя чувствовать, если он так и не явится!

Лайсве усмехнулась:

— Он приедет. Право, не стоит меня жалеть. Я счастлива. В детстве я мечтала выйти замуж по большой любви, а не по принуждению, за благородного воина, который отыщет для меня место в своём сердце. Микаш именно такой. Я хочу родить его ребёнка и провести с ними остаток своих дней. Я безмерно рада, что он хочет того же.

— Вы слишком добры, чтобы замечать плохое. Он вас погубит, — покачала головой Иржина.

— Каждый получает то, что заслужил. Не важно чем, покорностью или строптивостью, излишней добротой или ложью. Быть с ним — мой выбор. Если он выберет то же, то так тому и быть.

Лайсве словила на себе томный взгляд из-за отворенной двери. Такой родной, знакомый. На помолвке он пугал, Лайсве не понимала, кому он принадлежит и что происходит.

Подумать только, Микаш уже не забитый господами мальчишка-слуга, а бравый капитан со славой героя, но всё так же таится в тени и подсматривает украдкой, мечтая украсть локон, танец или поцелуй.

«Подойди же! Преодолей это расстояние, скажи, что на душе. Я дам тебе то, что ты пожелаешь, будь то свобода или моё сердце!»

Но Микаш ушёл, а вместо него заглянула молоденькая служанка:

— Ваш жених уже здесь, его ведут в рощу. Скоро и вам время выступать.

Лайсве подмигнула Иржине:

— Видишь, я была права.

Невеста сошла с примерочной табуретки и, придерживая подол платья, в последний раз выглянула в окно. Сердце ёкнуло, Лайсве приложила ладонь к груди. Поднимая столбы пыли, к замку мчался закутанный в чёрный плащ всадник.

Вейас! Он приехал, он успел!

— Вам уже пора, — напомнила служанка.

— Я сейчас, только встречу последнего гостя. На пару слов — не дольше.

Иржина перехватила её ладонь.

— Если вы выберете иначе, никто вас не осудит. Не губите свою жизнь!

Лайсве качнула головой:

— Это просто гость.

И поспешила навстречу брату.

Она заглянула на конюшню. Несколько общительных жеребчиков приветственно заржали. Обдало запахом сена и терпких лошадиных шкур. Конюхи ушли вместе с гостями: всем хотелось посмотреть на церемонию.

Только дверь одного денника была открыта, сверху на ней висела уздечка. Вот-вот выйдет Вей с седлом в руках, лисья улыбка проклюнет шаловливые ямочки на щеках, вспыхнут искорки-хитринки в кристально-голубых глазах.

Вместо него из денника показался чернявый кундец. Одежда под стать холёному высокородному: тёмно-зелёный, расшитый серебряной нитью костюм и такой же плащ. Широкополая фетровая шляпа с пером выгодно подчёркивала хищные черты лица. Пухлые губы растянулись в надменной ухмылке.

Лайсве разочарованно выдохнула:

— Что ты здесь делаешь, Петрас? Я тебя не приглашала.

Кузен повесил седло на деревянную ручку на двери и захлопнул денник.

— Как невежливо, я же всё-таки родственник.

— Я надеялась увидеть Вейаса, — Лайсве зябко обняла плечи.

Похоже, с приездом домой, вернулись и неприятности, которые, казалось, остались в далёком прошлом.

— Сама наивность! — хохотнул Петрас. — Ты правда думала, что он явится на твою свадьбу с помойной дворнягой? Или ты так и не догадалась, что он к тебе испытывал?

— Испытывал? — Лайсве сглотнула, припоминая последние дни с Вейасом. Она знала, но прятала это от себя, не хотела признавать. Неужели после стольких лет ничего не изменилось? — Что было, давно бурьяном поросло. Вейас — мой брат, и я никогда не перестану надеяться…

Петрас наступал, в ониксовых глазах полыхало вожделение. Нахлынули воспоминания: как больно было от грубых прикосновений кузена, как он грозился запереть и насильно женить на себе. Страшно и стыдно. Лайсве попятилась. Не хотелось ни мгновения оставаться с ним наедине. Но Петрас в один рывок отрезал её от выхода.

— Не такая прыткая стала? — ухмылялся он. — Взгляни на себя, брюхатая, наскоро замуж выскакиваешь, в отцовском замке, да ещё за кого? За дворнягу, который только и делает, что брезгует тобой и унижает прилюдно. А ведь могла бы ходить в мехах и золоте, быть хозяйкой Будескайска. Не жалеешь?

На его запястье не было свадебного браслета, он так и не женился. Ждал, что она приползёт к нему на коленях? Безумец!

— Ни капли, — холодно отрезала Лайсве. — По крайней мере, Микаш никогда не пытался брать меня силой. Он благороднейший из мужей, все его подвиги настоящие, а не только на словах, любовь искренняя и чистая, а не жажда обладания безвольным красивым камешком. Ты мне противен. Даже если бы ты был последним мужчиной в Мунгарде, я не вышла бы за тебя!

— А манеры-то все с дворнягой растеряла. Родишь такого и сама такой станешь. А он найдёт себе лучшую, молоденькую, принцессу. С его-то славой и покровительством авалорского регента ему все на шею вешаться будут. Ну же, оцени наконец подлинное чувство, — Петрас протянул ладонь.

— В тебе нет ничего подлинного и никогда не было, — Лайсве сложила руки на груди, защищаясь.

Время мчало слишком быстро. Её же ждали, надумывали Безликий ведает что, а уж Микаш… Но ведь она не стремилась ни обманывать, ни обижать его ещё больше. Просто хотелось увидеть брата в этот самый важный из дней. Неужели и это желание настолько неправедное?

— Оставь меня, иначе я всем расскажу, как ты склонял меня к близости против моей воли. Мы не на твоей вотчине!

— Да какое мне дело! — Петрас приблизил голову к её лицу так, что горячее дыхание обожгло кожу, обдало запахом пота. — Перекину тебя поперёк седла и увезу, пока никто не смеет вернуться за тобой по тропе невесты. А там… там меня уже не остановят! Твоего брата здесь нет, чтобы тебя защитить.

Петрас потянулся к её губам.

«Помочь?» — зашептал распахнувший ворота Ветер.

Кузен рухнул на пол, обхватив голову и визжа, словно по нему ударили мыслеклещами. Лайсве переступила через него и поспешила к выходу. У него не получилась даже прохрипеть проклятье ей вслед. Хорошо, что он не осквернил её своими мерзкими поцелуями!

«Спасибо тебе, мой другой брат, мой Ветер!»

«Будь счастлива, просто будь!» — шептал Безликий на прощание.

Лайсве бежала, но ноги путались. Накатывала такая слабость, что она едва не падала.

— Арсен! — позвала Лайсве, пытаясь отдышаться.

Целитель выскочил из замка и помчался ей навстречу.

Вдох-выдох, пускай мир перестанет кружиться, пускай у неё достанет сил!

— Вам нужно лечь и успокоиться! — Арсен подхватил Лайсве на руки и принялся вливать тёплую целительную силу.

— Нет. Нет! Я так ради этого старалась. Пожалуйста, только произнести клятву. Микаш должен услышать то, что я хочу сказать, — умоляла она.

— Хорошо, но сразу после — в постель, — наказал Арсен, вливая в неё всё без остатка.

Он довёл Лайсве до тропы, усыпанной белыми лепестками, и направился в замок. Она шла одна, потому что так решила сама, пускай даже весь мир был против. Но может не мир, а лишь люди, заблудшие и заблуждающиеся, а мир — вот он.

Едва тлели последние дни ведьминого лета. Ясное небо стало невероятно близким, ветер играл разноцветной листвой, пахло горечью надвигающейся зимы, прохлада продирала кожу. Вечернее солнце окрашивало замок, тропу и рощу в золото, делая торжество ещё более красивым. Самый лучший день в её жизни несмотря ни на что.

Гости на лавках оцепенели, только глаза наблюдали безотрывно. В тишине таилась особая музыка, тонкая и чарующая торжественностью. Каждый шаг полнился смыслом. В ажурной беседке замерли измученные ожиданием тёмные фигуры. Из всех виден только трепещущий восемнадцатилетний мальчишка. Закатное зарево путалось во всклокоченных волосах, в серых глазах полыхала первая безумная страсть, подрагивали сильные руки, высоко вздымалась широкая грудь. Герой тысячи битв сразит любого демона, совершит любой подвиг, а свои чувства открыть боится. До сих пор.

Лайсве встала перед Микашем, упрямо глядя в глаза. Страха больше нет.

— Всё в порядке? — спросил жрец.

Лайсве кивнула. Микаш смотрел, словно узник в ожидании приговора.

— Из-за задержки вынужден спросить, пришли ли вы сюда по своей воле и желаете ли этого союза? — продолжил жрец.

— Спасибо, я как раз хотела сказать.

Присутствующие напряглись, Микаш посерел в лице, во взгляде — обречённая тоска.

«Что же ты, держись! Давай дойдём до конца вместе!»

— Я знаю, что поступила дурно и сильно тебя обидела. Я знаю, что тебе трудно понять и простить. Мне было больно лгать тебе, но ещё больнее терпеть твоё презрение. Я смалодушничала, ошиблась, оказалась не настолько идеальна, насколько ты себе выдумал, но всё же… Всё, что было между нами, всё, что я говорила тебе, шло от чистого сердца. Будь искренен и ты. Если в тебе нет сил меня простить, если твоя любовь утрачена безвозвратно, то остановись сейчас. Показное благочестие не стоит союза с неблизким человеком. Ты сам заявлял это так часто! Клянусь, я не буду держать на тебя зла и повторю столько раз, сколько потребуется, что ты честнейший и благороднейший из людей, пока все не поверят. Потому что это — правда. Скажи, нужна ли я тебе? Хочешь ли ты пройти со мной этот путь рука об руку до самой смерти и даже после неё? Если ответишь да, я постараюсь изо всех сил, чтобы у нас всё сложилось. Я согласна быть твоей женой, хранить тебе верность, делить горе и радости, болезни и здоровье, богатство и бедность, всю жизнь — на двоих.

Гости выдохнули. Послышалось шевеление, шёпот. Лайсве смотрела на Микаша с вызовом.

Он сглатывал — ходил под тугим воротом кадык. Взгляд делался всё более хмурым. Лайсве протянула ему руку с его браслетом. Он принял её и закашлялся, будто слова давались ему нечеловеческими усилиями:

— Лайсве Веломри, я… — Вначале слабая и безвольная хватка крепчала. — Я, Микаш Остенский, в чине капитана рыцарей достославного ордена Сумеречников, беру тебя в жёны по своей воле и буду любить до самой смерти, в горе и в радости, в болезни и в здравии, в богатстве и бедности.

Лайсве понурилась. Это были официальные слова клятвы — не от сердца. Неужели даже сейчас достучаться до него не получилось?

Микаш потянул Лайсве к себе и зашептал измученно:

— Клянусь, что отрекаюсь от всех женщин, кроме тебя, и не возьму в постель другую, пока ты жива и даже после смерти.

Хотелось улыбнуться, но вышел только сдавленный всхлип. Микаш взял её левую руку своей левой. Жрец перевязал их запястья белой лентой и произнёс:

— Перед ликом Белой Птицы, хранительницы домашнего очага и повелительницы Небесного сердца, я нарекаю вас мужем и женой. Любите друг друга, живите в согласии и никогда не предавайте, ибо боги свидетельствуют ваши клятвы и скрепляют ваши намерения тканью мироздания, как я — этой лентой. Отныне вы одно: сердце, душа, существо.

Жрец отстегнул серебряный браслет с правой руки Лайсве и передал Микашу. Тот бережно надел украшение на её левое запястье, поглаживая пальцами кожу, чтобы удостовериться, что в этот раз не поранил.

— На жизнь, на любовь, на смерть! — громкий голос Микаша раскатился по всей округе.

Жрец подал Лайсве ещё один, более массивный мужской браслет. Она надела его на руку Микаша поверх истёртой верёвки.

— На жизнь, на любовь, на смерть! — Лайсве прислонилась лбом к его лбу, усмехаясь сквозь слёзы.

Вспомнилась волшебная арка Нэнэке у туатов. Интересно, если бы они прошли через неё, то выбрались бы вместе на другом конце, хватило бы их чувств, чтобы преодолеть древние чары?

— Можете поцеловать невесту, — объявил жрец, но Лайсве поцеловала Микаша раньше, так не терпелось узнать, ответит он или оттолкнёт.

Микаш крепко обнял её и впился в губы с такой страстью, что выбил дыхание. Лайсве растворялась в нём: в ласкающих спину через тонкую ткань прикосновениях, в дразнящем поединке языков, в нежном покусывании губ.

Они одно: сердце, душа, существо.

— Это за закрытыми дверями спальни, пожалуйста, — строго выговорил жрец.

Лайсве нехотя оторвалась от Микаша, но его руки продолжали удерживать её рядом с собой.

Со стороны замка приближался Арсен, опережая гостей с поздравлениями.

— Уже всё? — бесцеремонно потребовал он. — Ей пора возвращаться в постель. Приготовления и волнения оказались слишком утомительными.

Отец кивнул. Лайсве туже прижалась к Микашу. Свадьба не должна заканчиваться так мгновенно, ведь только-только появилось ощущение, что счастье возможно.

— Пожалуйста, один танец!

— Лайсве, слушайся целителя! — шикнул отец.

— Это не вам решать, — осадил его жрец.

Лайсве поднялась на цыпочки и заглянула Микашу в глаза.

— Один танец, — согласился он и повёл её на расчищенное место перед помостом для музыкантов.

Микаш подал знак рукой, и они заиграли медленную мелодию. Молодожёны плавно переступали, шли даже — не танцевали. Кто-то наблюдал за ними с опушки, прожигал спины колдовской взгляд. Микаш тоже оборачивался, рассматривая незаметную тень среди золотой листвы.

— Я должна о чём-то узнать? — насторожилась Лайсве.

— Нет, — прошептал он и подхватил её на руки.

Она спрятала голову у него на плече, вдыхая запах. Ах, если бы в мире остались только они вдвоём, застыли вот так. Навсегда!

Но музыка закончилась, и Микаш поставил Лайсве на землю. Опускались сизые сумерки, было уже почти темно. Гости окружили душным кольцом, смотрели во все глаза. Вперёд подались лорд Артас, Арсен и жрец.

— Ступай уже — не капризничай. Это твоё здоровье! — укорил Лайсве отец.

Она погладила выбритую до блеска щёку Микаша. Так мучительно не хотелось его отпускать.

— Ступай, ты устала, — пробормотал он, целуя её пальцы.

— Ты придёшь? — с надеждой спросила она.

— Лайсве, тебе сейчас нельзя… — снова влез отец, окидывая Микаш недобрым взглядом.

— Не для этого, просто…

— Это не вам решать. Уймитесь уже. Теперь за неё отвечает её муж, — снова одёрнул его жрец.

Отец скривился и скрипнул зубами. Тяжело им будет ужиться под одной крышей.

— Приду, как только всё закончится. Ступай же! — подтолкнул её к Арсену Микаш.

Лайсве счастливо улыбнулась и вернулась в замок. На ужин подали отварные овощи и белое куриное мясо. После в спальню заглянули младшие целители. Они вливали в Лайсве очередную порцию животворных сил вместо опустошившего свой резерв Арсена.

Как хорошо, что этот бесконечный день закончился. Не всё сбылось, но Микаш смягчился. Они преодолеют вместе любые препятствия, вдвоём против целого мира!

Целители погасили свечи и ушли. Лайсве осталась одна в день собственной свадьбы. Как же смешно!

С улицы доносился шум праздника: музыка, пьяные песни, топот. Стучал в окна ветер, трясли ветвями деревья, выплетая по комнате паутины из теней. Ночь загустела чернотой, показалась луна. Веселье постепенно стихало. Ухали птицы.

Эхом разнеслись шаги в коридоре, брызнула у пола полоса неяркого света, заскрипела дверь. Мелькнул огонёк свечи и тут же погас, чтобы не потревожить её. Зашелестела одежда, движения стали крадущимися.

Микаш нырнул под одеяло. Лайсве обволокло его запахом, его тепло утолило слабость лучше, чем целительские техники. Крепкие руки сомкнулись вокруг неё стальным обручем, дыхание защекотало макушку. В объятиях Микаша мгновенно пришёл сон.

«Моя сказка!»

Глава 5. Кормилица

1538 г. от заселения Мунгарда, Веломовия, Белоземье, Ильзар

Когда Лайсве проснулась, место Микаша на постели уже остыло и даже запах выветрился. Будто она всё выдумала: и свадьбу, и его приход поздней ночью. Единственным напоминанием остался серебряный браслет на левой руке и переполненный гостями замок. Но ради ребёнка Лайсве запретила себе расстраиваться и переживать.

Ещё несколько дней проводились торжества в честь молодожёнов: турниры, пиры, состязания бардов. Лайсве посещала их ненадолго, чтобы почтить гостей и не переутомиться.

Микаш вместе с отрядом умчался на охоту. «Тёмные силы не дремлют». Что ж, общаться супругам в этом браке предстояло очень мало, но хотя бы не будут друг другу докучать. В каждой ситуации нужно находить хорошее, но, боги, как же это трудно!

О Петрасе ничего слышно не было. Видно, он поспешил восвояси, чтобы никто не узнал, как его победила беременная женщина. Лайсве надеялась, что больше его не встретит, но её скудной удачи вряд ли бы хватило на такое чудо.

Она снова написала брату. Жаль, что некоторые вещи нельзя сказать прямо, а тем более доверить их бумаге. Но всё же Лайсве просила Вейаса приехать хоть ненадолго, обещала, что поймёт и примет. Не хотелось его отпускать… как и Микаша.

Окончание празднеств Лайсве встретила с облегчением — она жаждала уединения и покоя. Теперь терпеть приходилось только общество целителей, ведь они помогали ей сохранить ребёнка.

Чтобы поменьше думать о бросившем её муже, Лайсве постоянно чем-нибудь себя занимала. Вначале она руководила уборкой замка, а потом вернулась к штудированию бухгалтерских книг. Требовалось подробно изучить, какой доход приносят земли, сколько стоит содержание замка и войск. Капитальный ремонт следовало отложить до лучших времён, вместо этого — укрепить крепостные стены и башни. Оставшиеся средства будут накапливаться на случай, если придётся держать оборону против единоверцев.

Отец воспринимал беспокойство Лайсве с иронией:

— Да захлебнутся убогие ещё на подходе к Белоземью. Куда им с вилами и мотыгами тягаться с конными рыцарями в белых латах?

— Но в Сальвани-то они не захлебнулись, — возражала Лайсве.

Вести отовсюду приходили одна тревожнее другой. У единоверцев появились собственные цепные псы — Лучезарные. Так новый орден был назван в насмешку над Сумеречниками. Состояли в нём одарённые предатели, в основном мыслечтецы, а руководили ими несколько одержимых. Осколки Мрака поразили их во время похода в гиблый Гундигард. Вернувшись, одержимые объявили себя посланниками Единого.

Бунтовщики купились, ведь им так не хватало опытных военачальников. Сами того не ведая, единоверцы отдавали души Мраку и приближали его владычество, уничтожая подлинных защитников — одарённых Сумеречников. Остановить это безумие мог разве что Безликий, если бы возродился в полной силе. Для этого он должен был убить своего сторожа-вэса, но отчего-то медлил. Во время беременности Лайсве не решалась настаивать, но собиралась отыскать вэса после родов.

Веломовия теряла южные земли, в соседней Кундии было неспокойно. Но больше всего доставалось Авалору: на священном острове не прекращались кровавые бои. Лучезарные выбрали цитадель Безликого главной целью и хотели взять её во что бы то ни стало. Они даже подослали к королю Регану убийц! После его кончины бразды правления принял его побратим лорд Комри, бывший маршал Сумеречников. Принесённая на крови клятва вынудила его предпочесть битвам дипломатические игры, которые он раньше презирал.

Скоро мир перекроят до неузнаваемости. Первые станут последними, те, кто был никем, окажутся во главе и безжалостно отомстят тем, от кого терпели унижения. В результате одарённые станут нищими скитальцами, утратившими своё место в мире.

Лайсве много писала в дневник. Теперь, когда его будет кому прочесть, нужно рассказать, какими на самом деле были герои этой странной истории, ставшей легендой ещё при их жизнях. О жестокости Жерарда, о благородстве лорда Комри, о доблестных подвигах Микаша, о Норнах, которых лишили воли, а потом человечности и даже сознания. О Безликом, который хотя и был теперь всегда на расстоянии вытянутой руки, но так и оставался загадкой.

Растущий внутри неё ребёнок сделался самым важным. Для него подготовили тёплую, сухую и светлую детскую. Пол застелили мягким ковром, у лучших мастеров заказали деревянную колыбель на дугах, купили у ремесленников искусные игрушки, резные висюльки, круглые расписные погремушки с семенами внутри. Лайсве пошила кружевное бельё, связала носочки и чепчики — это были самые приятные хлопоты.

Она всё чаще заглядывала в детскую рядом со своей спальней. Воображение живописало картины, как славно пойдёт эта новая жизнь. Лайсве сама выбрала имена для девочки и для мальчика, раз уж Микаш бросил её.

Она рачительно следовала всем предписаниям, дожидаясь родов, но с каждым днём ей делалось хуже. Снадобий становилось больше, целители вливали в неё силы всё чаще. Даже от прогулок во дворе и кормления голубей пришлось отказаться. Лайсве либо дремала в кресле у камина, укрывшись тёплым пледом, либо разминала ноги, медленно вышагивая вдоль комнаты. Даже мысли текли вяло и путались будто в преддверии сна.

До срока оставалось несколько недель, когда Арсен собрал Лайсве с отцом в её спальне для серьёзного разговора. Целитель был как всегда болезненно мрачен и резок в словах:

— Нет смысла дольше скрывать: иногда даже всех наших усилий бывает недостаточно. Я не знаю, чем это вызвано: сильным даром, зельем, которым вас отравили, или пренебрежением вашего мужа, а может всем вместе, но роды предстоят тяжёлые. Ребёнок вероятно не выживет. Повезёт, если мы спасём хотя бы вас.

— Неужели нельзя ничего сделать? — переполошился отец.

— Нужно было избавиться от ребёнка на ранних сроках, а сейчас время упущено. Остаётся только молиться и надеяться на чудо, — безжалостно отрезал Арсен.

Лайсве тяжело поднялась. Ноги отекли, спину тянуло, живот стал необъятным. Но преодолевая слабость, она подошла к окну. В этом году рано выпал снег. Намело сугробов, заиндевели ели, реки и озёра покрылись толстым слоем льда. Она так любила зиму в детстве, скучала на юге, а вернувшись домой, не смогла насладиться.

Метель кидала в окна пригоршни снега. Морозы стояли лютые, даже волки выбирались из леса и выли хором с завирухой, высматривая одиноких путников.

— Нужно послать за твоим мужем, — позвал отец.

— Он не успеет по такой погоде, — Лайсве пожала плечами, не отрывая взгляда от узоров инея на стекле.

Захочет ли Микаш приехать? После её смерти он точно будет свободен.

— Лучше бы ему постараться, если он хоть на что-то годен! — выкрикнул лорд Артас в сердцах.

— Я предупреждал, — прошептал ему Арсен, но Лайсве всё равно услышала.

Нужно молиться и верить. Сейчас не убежать из дома, как в юности, в поисках новой судьбы и возможностей жить. Да и были ли они на самом деле? Всё сложилось, как предрекла вёльва. Лайсве просто отсрочила свою участь. Хотя с другой стороны, благодаря этому жизнь была разнообразна и полна приключений. Лайсве узнала столько, сколько иные люди не узнают за полный век. Жаль, последнее желание не сбылось.

«Я буду верить, прежде всего в себя и в тебя, мой дорогой Безликий».

Ветер ухнул по трубам:

«Я с тобой, что бы ни происходило!»

Благодаря ухищрениям целителей роды оттянули до положенного срока. Схватки начались в полдень и длились до самой ночи с редкими перерывами. Толпа целителей собралась вокруг постели роженицы. Лайсве следовала их указаниям, повторяла техники контроля и расслабления.

Тело горело и рвалось на части, словно пыталось раскрыться, вывернуться внутренностями наружу. Боль стала жизнью, сознание удерживалось на тоненькой нитке воли. Молитвы, литании, воззвания — Лайсве повторяла их про себя в одном ритме со схватками. Дышать-дышать-дышать!

Лорд Артас держал её за руку и приговаривал что-то тихо. За окном метель стенала так, словно тоже не могла разрешиться от бремени. Если умрёт метель, как без неё будет жить мир?

— Последнее усилие! Я вижу головку! — кричал Арсен.

Лайсве тужилась, стискивая зубы и обливаясь потом. Она даже не поняла, сколько времени прошло, когда стало легче: тихо и невесомо. Она скользила вниз, в объятия милосердной тьмы, но желание увидеть малыша не отпускало. Целители молчали, отец — тоже. Раздались тяжёлые шаги, хлопнула дверь, впустив холодный воздух. За шлепком последовал едва слышный плач.

— Как она? — басовито ухнул голос Микаша.

— Не твоими стараниями! — гаркнул отец.

Двигаться, говорить, даже веки поднять было непереносимо тяжело.

— Лучше, чем ожидалось. Мальчик пропущенный, у него нет дара, он очень слаб. Протянет пару дней, даже если мы вольём в него всю силу. А вот её ещё можно спасти, — неумолимо отмерял слова Арсен.

— Дайте мне его, — просипела Лайсве.

— Лучше не надо, расстроитесь — вам нельзя, — отговаривал Арсен. — Не хватало ещё, чтобы он умер у вас на руках.

— Дайте, — потребовала она более твёрдо.

— Не беспокойся, мы отнесём его к кормилице. Его выходят. Когда ты наберёшься сил, его вернут, — лгал отец, поглаживая Лайсве по потной щеке. — Ты молода, у тебя ещё будут дети!

— Вообще-то нет. Эти роды оставили её бесплодной, — осадил его Арсен.

— Дайте! Мне незачем жить без него! — хотелось орать на пике голоса, но не было сил даже всхлипнуть.

Лайсве лежала в полном опустошении. Чудо! Ей так нужно чудо!

— Дайте же ей его! Я её муж, я так решил! — голос Микаша ударил по ушам.

Сильные руки уложили тёплый комок ей на живот. Он фырчал, едва слышно билось маленькое сердце.

— Жаль, что ты вспоминаешь об этом, только когда тебе удобно, — возмущался отец.

— Не здесь! — устыдил их Арсен. — Оставим их. Займёмся её лечением позже.

Послышались шаги, скрипнула дверь. Хоть Микаш шептал едва различимо, ветер всё равно донёс:

— Я сам заберу у неё ребёнка, когда она заснёт.

Предатель! Бросил её сразу после свадьбы и явился только для того, чтобы отобрать её ребёнка! Они все и отец, и целители её предали!

Не спать! Ни в коем случае не засыпать, иначе малыша заберут, и он умрёт без её помощи.

— Гедыминас, — пробормотала Лайсве. — Я даю тебе имя Гедыминас. Теперь мары не заберут тебя.

Преодолевая боль и истощение, она приложила его к груди. Малыш засопел, потягивая губами сосок едва-едва.

— Вот так, Гед, ешь. Ты должен жить.

«Пожалуйста! Помогите! Помогите хоть кто-нибудь! Неужели мы недостойны помощи? Неужели мой сын недостоин жизни? Не спать, только не спать!»

Навалилась душная серость, густыми клочьями клубился туман, без верха и без низа, нигде и везде. Лайсве бродила в беззвучной пустоте с малышом на руках. Страшно было выпустить его хоть на мгновение. Она бы отдала ему свою жизнь, если бы только могла.

Показался каменный постамент. На нём лежал человек в холщовом балахоне, выбивались из-под белой маски чёрные волосы.

— Безликий! — позвала Лайсве.

Он зашевелился и сел. Пронзительно синие глаза уставились на неё.

— Это мой малыш. Правда, красивый? Самый красивый, — Лайсве протянула ему ребёнка.

Безликий смотрел с сожалением, словно тоже не верил, что Гед будет жить.

— Возьми его. Я знаю, ты жалеешь, что не смог подержать своего сына на руках, так подержи хотя бы моего, — она насильно вложила малыша в его широкие ладони.

— Ох, Лайсве, — вздохнул Безликий. — Он замечательный!

— Пожалуйста, благослови его на жизнь. Он этого достоин.

Бог поглаживал малыша, прижимая его к себе. В его движениях сквозила такая нежность, что стало неловко. Она наверняка снова всколыхнула в нём болезненные воспоминания.

— Чем больше я помогаю тебе, тем больше заменяю судьбу твоего рода своей. А эта стезя — тяжелейшая из всех, — Безликий печально качнул головой.

— Пускай даже так! Я готова отдать тебе и его судьбу, и свою, раз остальные нам отказали.

Бог приложился губами ко лбу малыша. Тот смотрел на него серыми льдинками глаз, точь-в-точь как у Микаша. Безликий подул на светлый пушок у Геда на макушке.

— Я принимаю тебя в свой род, как суть от своей сути. Я наполняю тебя своей силой, я вплетаю твою судьбу в свою. Отныне я — твой путь, а ты часть моего пути, что начнётся и закончится во мне.

Он вернул Лайсве ребёнка, и тот улыбнулся беззубым ртом.

— Спасибо, — прошептала она счастливо.

— Не благодари. Ты не знаешь, на что подписалась.

Лайсве попыталась ответить, но серая пустошь уже исчезла.

Безмолвие нарушил скрип двери. Зашелестела одежда, снова раздались шаги. Пришли за Гедом!

Лайсве нащупала малыша у себя на груди и облегчённо вздохнула. Не отдаст! Ни за что не отдаст!

Гость встал рядом, без свечи, сильный целитель, судя по ауре, но явно не Арсен. Кого-то подослали?

— Госпожа Горлица, ты не спишь? — проскрипел старческий голос с гортанными нотками. — Это Хорхор-икке, шаман из Полночьгорья. Помнишь меня?

Тот сумасшедший старик-оленевод, который лечил Вейаса от мерячки, болезни Червоточин. Точно! Что он здесь делает? Как миновал охрану?

— Девять месяцев назад я увидел тебя во сне. Большой город праздновал смерть, много смертей. Ты была напугана и молила о помощи, — рассказывал Хорхор. — Тогда я услышал зов мироздания: «Найди её и помоги. Это и есть твоя последняя миссия».

Он говорил о казни единоверцев в Эскендерии?

— Вы можете сделать так, чтобы мой ребёнок жил? — Лайсве ухватилась за него, как за соломинку.

— Нет, но я знаю, кто может, — с охотой ответил он. — Только нужно выбраться из замка. Она слишком нежна и боится твоего покровителя.

— Безликого? — Лайсве прислушалась к нему, но бог молчал. — На улице холодно, и мы слишком слабы для дороги. К тому же Безликий уже благословил моего малыша.

— Только от мужского духа-отца. А без матери, без кормилицы он не выживет. Ничего — я отнесу. Она защитит, наполнит силой тебя и его. Никакой мороз страшен не будет. Это правильно, само мироздание повелевает тебе скинуть оковы и жить!

Жить! Пускай даже одной, без предавшего отца и бросившего мужа. В их сердцах нет ни понимания, ни любви к ней. Взрослые, самостоятельные и окружённые верными слугами, они справятся со всем сами и смогут жить без неё, а Гед нет. Никакая кормилица не станет возиться с ним и выхаживать, раз уж даже целители от него отказались. Он слаб, беззащитен и не нужен никому, кроме своей матери. Она будет за него бороться и приложит все силы, чтобы он выжил, выздоровел и окреп. Она нужна ему, а он нужен ей, её плоть и кровь, её самый близкий человечек. Без него и она жить не будет.

Лайсве обхватила Хорхора за шею одной рукой, второй прижала к себе Геда. Он затих, будто уснул — хоть плачем никого не потревожит. Шаман поднял их на руки и понёс по тёмному коридору. Лайсве узнавала дорогу на третий этаж к портрету Войшелка Добродушного. Хорхор дёрнул за рычаг в виде круглой ручки. Портрет отъехал в сторону, открыв потайной ход. Как шаману это удалось, ведь замок запечатан кровью хозяйского рода?

Они спускались по винтовой лестнице, не зажигая факелы. Вокруг — тьма, на руках — тяжёлая ноша, но шаман шагал удивительно легко и ровно. А если это злой дух или демон? Если её снова обманут и всё будет ужасно? Да куда уж хуже! Она откроется, поверит в этот последний раз, а там будь что будет. Остальные от них уже отказались.

Со скрежетом отодвинулась массивная плита, дохнуло морозным воздухом. Метель немного утихла, только крохотные снежинки, сверкая в свете луны, падали с неба. Сугробы выделялись тусклой серостью на фоне ночной синевы.

Рядом стояли запряжённые коренастой лошадкой сани. Хорхор устроил Лайсве в кузове, укутав в мохнатые шкуры. Гед проснулся, она снова приложила его к груди в надежде, что он поест. Свистнул бич, сани тронулись, борта качнулись из стороны в сторону, заскрипел снег под полозьями.

Ледяное марево накрывало резкими толчками. Движения вызывали боль, по ногам текло что-то вязкое, похоже, кровь. Тело то горело, то стыло, отбирая последние силы. Куда и зачем снова надо бежать? Спасение — очередная пустышка. Миф о призрачной надежде оборачивался пеплом каждый раз.

— Держись! — позвал Хорхор.

Сани въехали под сень Дикой Пущи. Заповедный лес переговаривался таинственным шелестом. Сплетались покрытыми изморозью ветвями старые ясени, хрупал снег, храпела от жути лошадка. Со всех щелей мигали то ли колдовские глаза, то ли блуждающие болотные огоньки. Лесные твари чуяли гибель, ждали её, чтобы накинуться и попировать. Мучили жуткие видения: показались впереди врата смерти, за ними — ледяная преисподняя в наказание за всё, что Лайсве сделала и не сделала. Костянокрылый жнец так близко, уже занёс над её головой косу.

— Приехали, — прошептал Хорхор.

Гулко ударилась колотушка об тугую кожу бубна. Остановился круговорот жизни и смерти. Замерли сани, оцепенел лес, замолчали духи, жнец согнулся в поклоне.

Из-за сосен, опустивших к земле лапки под тяжестью снеговых шапок, вышло чудо. Невысокая и стройная, она ступала, не приминая глубоких сугробов. Мерцало под тонкой бахромой инея изумрудное одеяние, голову венчали оленьи рога. В глазах — голубизна заледенелых озёр. Бледные губы шевелились шёпотом листвы. Узловатые руки-ветви тянулись к Лайсве.

— Это Ягиня, младшая дочь матери-земли Калтащ. Она — владычица леса, что раньше простирался с востока на запад через весь Мунгард, от Полночьгорья до Восточного океана, — хрипел речитативом голос Хорхора. — Но люди вырубили лес, чтобы строить города, возделывать поля и топить печи. От её величественных владений остался лишь этот жалкий клочок, но и он погибает от рук охотников и лесорубов. Ягиня огрызается, пытается выжить, но сейчас это почти невозможно. Многие из богов и духов уже поддались ненависти и отчаянию. Мрак поглотил их. Ягиня ещё сопротивляется, но ей очень одиноко. У младших богов не может быть своих детей, поэтому она жаждет стать кормилицей для твоего. Прими её, и она спасёт вас обоих.

Лайсве потянулась к ней из последних сил. Ветви набухли почками. Из них выстреливали побеги терновника и обвивали её пальцы, переползали на ладони, запястья, тянулись к локтям и выше к плечам. Шипы впивались в кожу и разрывали умирающую плоть, больше и больше, пока Лайсве не спеленало плотным коконом. Во тьме листвы и колючих веток она задохнулась.

Очнулась Лайсве посреди туманного берега. Впереди серебром вилась неглубокая речка. На противоположной стороне клубилась молочная дымка. Распущенные волосы укрывали нагое тело, голые ступни утопали в росной траве. Сын дремал у неё на руках. Даже покинув лоно Лайсве, он остался неотрывной её частью.

Вода манила, звал обманчиво Тихий берег: перейди на ту сторону, дай покой уставшему телу и душе! Но Лайсве медлила, узнавая место из легенд. Обратной дороги уже не будет. Да и надо ли это избавление от боли? Болит — значит, живёт. Так говорил Безликий.

Зашелестел ветер. Лайсве обернулась. Сюда направлялся её двойник в одежде из дубовой листвы, сшитой сизыми паутинами с хрустальными каплями росы. На голове венок из одуванчиков. Где ступали босые ноги, проклёвывались васильки. Глаза-озёра смотрели на Лайсве. Она тонула в них, будто в омуте.

Затрепетали бледные губы двойника, но слова различались в шёпоте трав и стуке соков внутри деревьев:

— Прими меня, отринь страхи. Забудь горести, забудь всех, кто отверг вас, забудь полную несчастий жизнь, что не-жизнь вовсе, не та, которую ты заслуживаешь.

Двойник толкнул Лайсве на землю. Она послушна легла, удерживая малыша у груди. Двойник опустился на колени. Из пальцев выросли когти. Он расцарапал себе правое запястье и провёл им по животу и бёдрам Лайсве.

— Прими мою кровь, как свою — мёртвая водица излечит раны.

По телу Лайсве ручьями потекла тёмная жидкость. Двойник располосовал себе левое запястье и снова зашелестел:

— Прими мою кровь, как свою — живая водица наполнит жизнью.

Он поднёс руку ко рту Лайсве. Оттуда хлынула сладкая ключевая вода. Лайсве глотала, захлёбываясь, но никак не могла напиться. Тело наполнялось лёгкостью, истиралось, превращалось в почву. Из неё прорастала трава, проклёвывались и тянулись к скрытому туманом солнцу молодые берёзки. Звенели мокрые листья, пробегали звери, жужжали насекомые. Лайсве жила в каждом из них, была частью огромного мира, его сердцем. Она напитывала любовью, единственно подлинной жизнью, всё вокруг от почвы до пышных древесных крон и птиц, что вили в них гнёзда.

«Я принимаю тебя, Хозяйка леса, всеблагая Ягиня, дочь Калтащ. Я становлюсь тобой, ты — мной. Моя кровь — твоя кровь. Моё дитя — твоё дитя. Мы одно, связанное общими корнями. Отныне и навеки таковая моя воля — жить, быть самой жизнью, дышать счастьем и любовью, забыть о напастях и обидах. Пускай груди мои наполнятся твоими животворными соками, пускай сын мой назовёт тебя матерью, как меня, пускай полюбит, как мать, как меня. Это моё слово!»

Мир задрожал, скрылся Тихий берег и Сумеречная река. Лайсве стала туманом над зимним лесом и наблюдала сверху. Ягиня вела лошадку с санями под уздцы к королю-дубу. Он был огромный и древний. Расступались с дороги ветви, подымались корни, раздвигалась кора. Внутри дупла светился зеленью мирок вечного лета. Сани въехали внутрь. Лайсве ринулась следом. Под ласковым солнцем она растаяла, как маленькое облачко.

Лайсве проснулась на полатях печи. Такие ставили в своих домах зажиточные селяне. Кололось шерстяное одеяло. Жар распирал изнутри, словно она сама была печкой. Тело ломило и выкручивалось, казалось, под старой кожей вырастают новые кости и плоть.

Лайсве свесилась, чтобы осмотреться. Стены избы оказались сложены из круглых брёвен, над головой — высокая двускатная кровля. Скрипели половицы. Хорхор разгуливал по комнате в одних шароварах. Сшитые из шкур мехом внутрь они были сплошь изукрашены тонким вьющимся орнаментом. На поясе позвякивали железные подвески в виде птиц и зверей. Лицо скрывала обклеенная соломой маска. Шаман доставал что-то из печи на хлебной лопате и заклинал:

— Припекись, припекись, собачья старость. Изыди, горе горькое, уйди, сухотка поганая, немочь детская, худосочие треклятое.

— Что вы делаете? — слабо спросила Лайсве.

— Геда запекаю. Как хлеб — то, что не дошло в утробе, дойдёт в печи.

Лайсве присмотрелась: на лопате лежал обмазанный с ног до головы тестом ребёнок.

— Это поможет. Не переживай — тебе самой нужно отдохнуть. У нас в Лапии слабых детей относили на холмы туатов в надежде, что это подкидыши. Демоны заберут своих, вернут человеческих, сильных. Но туаты не могли вернуть то, что не брали. Дети умирали на холоде в одиночестве. Непонимание основ творит жуткие вещи, но мы — другие. Мы слышим духов — они укажут правильный путь.

Оторопь взяла такая, что Лайсве лишь с ужасом наблюдала, как шаман суёт Геда в печь. Второй раз, третий. Потом Хорхор снял малыша с лопаты и положил возле порога. Распахнулась дверь.

— Заходи, съешь сухотку, а ребёнка оставь! — крикнул шаман.

Мигнули жёлтые глазищи. Внутрь заскочил лохматый чёрный пёс. Он ткнулся в Геда носом, раскрыл пасть и захрустел тестом. В ужасе Лайсве потянулась к ним, но даже сдвинуться с полатей под потолком не получалось! Она дышала часто-часто и глотала горькие слёзы. Почему каждая надежда оборачивается ловушкой и Мраком?!

— Не плачь, — прошелестел в голове голос Ягини. — Наш драгоценный мальчик будет сильным. Он будет Царём леса, жить им и понимать лучше, чем любой смертный, повелевать его соками. Оставайтесь здесь, в моей обители, в тишине и спокойствии. Ирий накормит и защитит. Я упрошу тётушку Уот укрыть вас так, что отыскать сможет лишь искренне любящее сердце. Уот первородная, сильнее меня — у неё получится!

— Искренне любящее сердце, — повторила Лайсве пересохшими губами. — Мне нравится!

И заснула.

Проснулась Лайсве бодрой и полной сил. Надета на ней была простая рубаха из белёного льна до середины икр. Лайсве слезла с полатей и осмотрелась.

Уставший Хорхор едва слышно похрапывал у печки на лавке. Привязанный к потолку верёвками медленно покачивался плетёный короб. Внутри в свёртке одеял лежал Гед. Лайсве поднесла ладонь, проверяя его дыхание. Он пискнул и глянул на неё льдистыми глазками.

— Хочешь к маме?

Она взяла его на руки и уселась на лавку за стол. На нём стоял кувшин с молоком, на блюде лежали лепёшки, свежая зелень. Ох, как же голодно!

Наевшись, Лайсве встала и вышла на улицу. После тяжёлой беременности тело казалось удивительно лёгким, будто она превратилась в духа, невесомого, как пушинка. Боль и тоска — всё прошло, осталась лишь тёплая безмятежность. Гед рядом, он будет жить! Ничего важней на свете нет и быть не может!

Лайсве устроилась на пороге, облокотившись спиной на дверь и свесив ноги с высокого крыльца. Малыш зашевелился. Она в третий раз приложила его к груди. Хоть бы он окреп достаточно, чтобы поесть!

Видимо, то, что сделал Хорхор, помогло, и Гед принялся сосать.

Они находились посреди огромной поляны. Избушка стояла на двух высоких сваях из толстых еловых стволов. Их корни походили на куриные лапы. Вокруг шумел смешанный лес. За кромкой высоченных сосен брезжил рассвет. Золотисто-алые всполохи разжижали темноту до молочных сумерек. Мелодичными трелями приветствовали солнце соловьи. Удивительно: снаружи лютовала зима, а тут — вечное лето.

В высокой траве шнырял рыжий кот. Зарычал на него чёрный пёс, который раньше приходил в избу. Сверкнули синие кошачьи глаза, ударила по собачьей морде когтистая лапа. Пёс рухнул на землю и заскулил. Кот напружинился и вспорхнул на крыльцо, словно птица. Лайсве потянулась, чтобы погладить плута. Он замурчал и принялся тереться о её бок. Подлиза!

Вдруг ослепительно вспыхнули огни Червоточин. Через мгновение на месте кота уже сидел Безликий в холщовом балахоне.

— Это был ты? — ахнула Лайсве.

— Одна из моих аватар. Девушки её обожают, особенно когда я делаю несчастные глазки, — отшутился он.

Она усмехнулась, но взгляд упал на Геда, и Лайсве посерьёзнела:

— Не страшно, что я приняла помощь Ягини?

— Подарки богов всегда не то, чем кажутся. Рано или поздно за них приходится платить, — пожал плечами Безликий. — Не переживай! Не думаю, что Лесная кузина станет вам вредить.

— А тебе? Ведь ты тоже принял Геда в свой род.

— За меня волноваться точно не стоит. Ты хрупкая смертная. Тебе столько пришлось пережить, потому что я тебя не уберёг. С родственниками я разберусь сам. Возьму причитающееся в своё время — законам мироздания подчиняются даже боги.

— Кстати о родственниках, как ты сюда попал? Я думала, это царство Ягини.

— Так и есть. Этот клочок верхнего земляного яруса кузина отгородила для себя. Её идеальный Ирий. Так в древности устраивали твердыни и замки. По особым приметам отыскивали место, где проходили силовые линии Червоточин и отрезали остальные стихии. Оставался однонаправленный поток энергии, только активный либо пассивный. Потом владения замыкали кровью хозяев. Кто носит определённый код в крови, тот и повелевает своим мирком. Жерард соорудил ловушку в подземелье под Университетом похожим способом. Все стихии кроме целительного огня там были беспомощны. Вдобавок он скопировал форму сакрального источника, который раньше служил порталом и доставлял людей на высшие ярусы мироздания, к богам и духам.

— Разве люди могут уподобиться богам? — смутилась Лайсве.

— Вы можете делать практически то же, если пожелаете достаточно сильно и приложите все усилия.

— Только для этого нужно быть таким, как Жерард? Книжники говорили, что никто до конца не понимал его гения.

— Надо отдать ему должное, он удивительно целеустремлён. Мой старший брат, ворон Мельтеми, находит его забавным, даже жалеет. Мэл всегда был самым добрым из нас.

— А последний брат?

— Сокол Гилавар? Книжное занудство никогда его не интересовало. Он больше по веселью, выпивке и девочкам, — Лайсве недоумённо моргнула. Безликий подмигнул ей: — Ничто человеческое нам не чуждо.

— Как ты выберешься отсюда, если твои силы тут не действуют?

— Я ослаблен, но отнюдь не бессилен. Рифт Червоточины перенесёт меня в любой закоулок сфер.

Лайсве непонимающе вскинула брови.

— Это как червячная нора, пронзает всё мироздание сверху донизу. Прыгаешь в неё и летишь, пока не попадёшь, куда тебе нужно.

— А выйти за ярусы можно? Что там, за ними, ты знаешь? — заинтересовалась она.

Вейас так мечтал увидеть мир за пределами того, что был изучен Сумеречниками.

— Пустое пространство между звёздными системами. Там очень холодно и нет воздуха. Ты не можешь упасть — паришь в пустоте, пытаясь дотянуться до огней далёких миров. В детстве я тайком выбрался туда и едва не лишился воплощения. Отец выловил меня в последний момент и надрал уши так, что они горели ещё месяц.

— Твой отец был таким суровым?

— Скорее, я был ужасным ребёнком: пролезал в запретные места, выискивал опасные артефакты и случайно обращал их силу против себя, падал, ломал руки и ноги, разбивал лоб, убегал из дома. Мой отец был тем чудом, благодаря которому я выжил. Жаль, что я осознал это только сейчас.

Безликий тоскливо воздохнул. Гед перестал есть и затих. Лайсве поправила на груди рубашку.

— Ты как всегда на себя наговариваешь. Не представляю тебя таким, — она указала на малыша.

— Тем не менее люди создавались по нашему подобию. Через все этапы взросления мы проходим одинаково, просто время для нас течёт несоизмеримо медленней.

— Тогда сколько тебе лет по-нашему? — подозрительно сощурилась Лайсве.

— Около двадцати пяти.

— То есть ты младше, чем я сейчас? — она передёрнула плечами.

Безликий всегда казался умудрённым возрастом учителем, а не мальчишкой с горящим взором. Теперь с каждым годом она всё больше будет становиться для него старухой.

— Младше и старше одновременно. Был, когда умер. Теперь застыл в этом возрасте, пока не возрожусь. Либо приму отцовскую силу и перешагну этот рубеж, либо уйду за грань вместе с миром.

Лайсве поморщилась. Ирий заражал счастьем. Не хотелось даже думать о конце. Безликий обязательно возродится и всех победит. Мир будет жить. Она с сыном — тоже! Надо только найти вэса. Ах, если бы он тоже обитал в этом чудесном месте!

— Ягиня говорила что-то про защиту тётушки Уот.

— Да, с ней тоже придётся объясняться, — вздохнул Безликий. — Родственники — это всегда сложно.

— Ты сможешь иногда меня навещать?

Безликий кивнул:

— А ты не будешь скучать по другим?

Лайсве пристально посмотрела ему в глаза.

— Те, кто был мне дорог, убивали меня холодностью, укорами и непониманием.

— Ты жестока, как все женщины, — он ущипнул её за щёку.

— Надоело быть доброй и великодушной. Пускай меня ненавидят и презирают, как тёмную ведьму в Дольнем мире, но лучше я буду жить в уединении. Я так устала от людей и притворства, от войны и обмана. Хочу наслаждаться солнцем и свежим воздухом, заботиться о сыне и ни о чём больше не тревожиться! Это моё искреннее желание.

— Если ты здесь счастлива, то будь по-твоему. Только Микаш всё равно тебя отыщет. Вы — одно, всегда были и будете, даже порознь.

Лайсве поправила свадебный браслет на запястье. Все слёзы по Микашу она уже выплакала, от былой теплоты внутри осталась лишь солончаковая пустошь, мёртвая и бесплодная. Если что-то взойдёт на этой почве, то не сейчас — землю укрыли пушистые шапки снега. Как ни странно, он грел и защищал от мороза.

Может, Микаш не явится никогда. Не любовь ведь заставила его грубить, кормить презрением и бросать её раз за разом. Пускай решит. Если она действительно ему нужна, то он найдёт её в своём сердце, и она поедет с ним хоть на край света, женой и рабой до конца своих дней. Если нет, то так будет лучше для обоих.

Союз не скреплён без соития, соглашения бесполезны без наследника. Микаш ещё может начать жизнь сначала, найти жену по душе и быть счастливым без Лайсве. А она… она хочет послушать себя и пожить в своё удовольствие. Такое неправильное эгоистичное желание!

— Живи! Живите вы оба! — ответил Безликий на её мысли и приобнял за плечи.

Лайсве прижалась к его груди. Рассвело. Как же хорошо стало после всех бурь и ненастий. Единственно правильно!

Глава 6. Ирий

1538–1540 гг. от заселения Мунгарда, Ирий

Лайсве нравилось жить в Ирие. В зной деревья укрывали поляну прохладными тенями. Лишь изредка шли тёплые летние дожди. Комары и мухи не докучали. В диких садах росли сладкие яблоки и груши. В ручьях кишела форель и позволяла ловить себя голыми руками.

Возле избушки Лайсве разбила грядки и засеяла их семенами, что принесли птицы. На поле неподалёку колосился вечноспелый овёс. Через несколько дней к избе прибилась удойная козочка и десяток куриц. Хорхор соорудил для них сарай без единого гвоздя. В заброшенной пасеке по соседству поселились пчёлы. Еды стало вдосталь.

Птицы и белки ткали для них одежду из дубовых листьев и серебристых паутинок. Лайсве они преподнесли особый подарок: пышное платье. Оно шуршало и разлеталось волнами при движении. Голову украшал венец из золотых одуванчиков, на шее бусы из огненной рябины. Она стала похожей на двойника, которого встретила у Сумеречной реки.

Хорхор продолжал колдовать над ребёнком. Ключевая вода закаляла Геда, как меч. Ароматные травяные отвары успокаивали и придавали сил. Заклинания срывались с губ шамана низкими вибрациями, стучала в бубен колотушка, изгоняя немочь. Хорхор массажировал малыша и натирал мазями. Ягодным соком на коже выписывались ритуальные знаки.

Через пару дней в избушку явилась седая бабуля-паучиха Асабикаши. Ростом она доходила человеку до пояса. Лайсве уже немного привыкла к местным обитателям и научилась понимать их без слов. Паучиха принесла ивовые прутья и пёрышки. Согнув первые в обруч, она выплела на нём замысловатый узор из серебристых нитей. В середине осталось небольшое отверстие.

Суча лапками, паучиха объяснила, что этот амулет защитит их маленького царя. Дурные мысли и сны запутаются в паутине, а всё доброе и хорошее проскользнёт в отверстие. Пёрышки паучиха прикрепила к ободу в трёх местах, чтобы дыхание жизни не покидало малыша.

Лайсве повесила амулет над коробом, в котором спал Гед. Они с Хорхором сделали ещё много оберегов из травы, камней, лозы, рябины и боярышника, чтобы отпугнуть злых духов и принести удачу.

Первое время с Гедом было трудно. До родов казалось, что Лайсве ко всему подготовлена: столько книг изучила, ухаживала за детьми в храме Вулкана и помогала подруге Хлое, когда у неё появился сын Руй. Но с родным всё оказалось намного сложнее.

Лайсве постоянно чистила избу от пыли и грязи, проветривала, чтобы не скапливалась затхлость, сырость или дым. Как можно чаще Гед бывал на свежем воздухе: она носила его на перевязи или в коробе за спиной, пока собирала ягоды, грибы и травы. Гед креп день ото дня, только развивался очень медленно: мало набирал вес, плохо спал, долго не ползал, не становился на ноги и молчал.

Лайсве постоянно занималась с ним, подталкивая к каждому новому шагу. По ночам она вскакивала, чтобы проверить его дыхание и нет ли жара. Вдруг он заплачет, вздохнёт или застонет? Что если она неправильно его пеленала и кормила, невнимательно следила и пропускала тревожные знаки?

— Перестань себя изводить! — не выдержал Хорхор однажды ночью. — Пока он неразрывно связан с тобой, то чувствует твой страх и пугается сам. Не смущай его, не показывай, что что-то не так. Дари ему радость, доброту, тепло, и у него обязательно всё получится.

Лайсве смеялась и пела для Геда. Он улыбался и дрыгал пятками, подзадоривая угуканьем.

Он рос необычайно тихим, почти не плакал и не капризничал. На солнечной поляне Лайсве усаживала его на большое одеяло из травы и листьев. Они с Хорхором смастерили для него игрушки из коры, древесины, шишек, соломы и ивовых прутьев. Он возился с ними часами сам, выстраивая пирамидки, складывая узоры, пока Лайсве хлопотала по хозяйству. Любопытно, был ли Микаш таким же неприхотливым в детстве?

Внешне Гед очень на него походил: соломенные вихры на макушке, подёрнутые стальным холодом глаза. Малыш так тщательно скрывал нежность, словно боялся надоесть, провиниться и потерять мать. Сердце сжимала такая тоска, и хотелось обнимать его покрепче и исполнять любые прихоти, возместить ему всё то, что не досталось его отцу.

Дети не должны страдать, особенно Гед — драгоценное сокровище. Он пополз, а потом встал на едва окрепшие ножки и сделал первые неуверенные шажки, уцепился Лайсве за шею и проворковал птичьим голоском заветное «мама».

В послеобеденный зной они сидели с Хорхором на завалинке у сарая, отдыхая от работы. Гед возился у Лайсве в ногах, щекоча босые пятки. Чистый небесный купол обрамляла щетина сосновых верхушек. Синицы мастерили гнездо на конце толстой ветки, белка несла в дупло орех.

Что-то шуршало в траве. Гед пополз вперёд и замер возле большого ежа. На крупных сизых иголках был наколот сухой осиновый лист, трепетал чёрный нос, внимательно смотрели глаза-бусинки.

Хотя Гед не обладал даром Сумеречников, но видел и слышал Горний мир духов и демонов ничуть не хуже. Обитатели леса льнули к мальчику, защищали его, развлекали играми в прятки и салочки, словно и правда выбрали его своим повелителем. Когда-нибудь он сможет много большее, чем Сумеречники.

— У тебя тоже есть сила, и от Ягини, и от Безликого, — заметил Хорхор, словно не Лайсве читала мысли, а он.

— Только это она управляет мной. Я мчусь по бурному течению и жду, когда меня вынесет на острые камни, — усмехнулась она, наблюдая за сыном.

Он попытался сорвать с ежа листик и укололся об иголки.

— Ай-яй! — закричал Гед. — Бо-бо!

Зверёк засопел и свернулся клубком. Гед засунул палец в рот и торопливо потопал к маме.

— Так может в этом и дело. Твоя сила похожа на тебя в своей необузданной свободе, — наставлял Хорхор. — Её нельзя приручить, ею нельзя управлять, можно только довериться, обогреть любовью и поплыть по течению. Тогда она вознесёт тебя к Девятым небесам.

Лайсве обняла себя руками:

— Я столько раз ошибалась и доверяла не тем людям, столько раз меня предавали. Надо мной насмехались и презирали, говоря, что я сама виновата в своих несчастьях и в том, что несчастливы мои близкие. Мне даже желали мучительной смерти под ножом мясника.

— А как же Гед?

Малыш вцепился ей в колено и дёрнул за платье, показывая, что голоден. Отлучение от груди шло своим чередом, он уже почти не требовал, только сегодня из-за ссоры с ежом бросился искать привычную защиту. Лайсве ему уступила.

— Думаете, он меня любит?

— Каждый ребёнок любит свою мать, по крайней мере, пока в ней нуждается. Какой бы она ни была.

Лайсве улыбнулась, гладя сына по соломенным вихрам.

— Поэтому я сражалась за него так отчаянно. Как хорошо, что здесь никто меня от него не отвлекает и не может обидеть!

— Нельзя навсегда закрыться от мира, — возразил шаман. — Для Геда Ирий скоро станет мал. Не обрекай его на одиночество.

Лайсве вздохнула:

— Что ж, значит, когда-нибудь мы вернёмся и будем терпеть несносное людское общество, но до тех пор я даже думать об этом не желаю!

— Всё же попробуй ощутить гармонию внутри себя и услышать собственный голос. Он точно не будет врать, — продолжал советовать Хорхор. — В Ирие это сделать намного проще. Быть может, ты поймёшь, что все твои ошибки не ошибки вовсе, а твой путь к своей судьбе, где никто до тебя ещё не бывал.

— Нетореная тропа к Безликому?

Хорхор добродушно улыбнулся:

— Просто верь себе, верь в себя, и всё получится.

Шаман учил Лайсве языку лесных духов и Первостихий. Она присматривалась и прислушивалась к предзнаменованиям, значения которых не закрепились в человеческом языке. Постичь их суть удавалось лишь по наитию на краюшке угасающего во сне сознания. Это знаки привели Лайсве к Ягине.

Та, оказывается, наблюдала за размеренным течением их жизни всё это время. В платье из синих мотыльков она показала Лайсве танцы, которые тоже не подчинялись никаким правилам. От взмаха рукавом бежали по сухой земле ручьи, поя её жизнью. Если нарисовать в пыли круг пальцами ног, в нём прорастали целебные травы. Встряхнёшь головой — зашумит в ответ лес, покажутся грибы, созреет лещина.

Лайсве пела под шёпот листвы и скрип стволов на ветру, вторила соловьиным переливам, крикам кукушек и басовитому уханью сов, мерному стуку дятлов, тоскливому волчьему вою и грозному лосиному рёву. Движения и слова приходили сами из глубин души или даже мироздания. Босые ступни утопали в густом мху. Лес расцветал ландышами и подснежниками, ромашками и васильками, чабрецом и зверобоем. Как же сладко пахли травы! Шевелились деревья и журчали ручьи, подтанцовывая и радуясь вместе с Лайсве.

Выползали на поляну ужи, чтобы посмотреть на диковинное действо. Седые лесовички с локоть ростом выглядывали из-за деревьев. Плоские, как блины, головы перекатывались по плечам, стрекотали щербатые рты с чёрными зубами. Духи сбегались к Лайсве и облепляли со всех сторон. Они ухватывались за её юбку и забирались на плечи. Поначалу трудно было удерживать равновесие вместе с ними, Лайсве запиналась и кого-то роняла, но вскоре приноровилась и перестала их замечать.

Скользил клубком по опушке бородатый леший, путаясь в выпирающих из земли корнях.

— Ух-у-ух! — разговаривал он раскатистым эхом.

Выходили из прозрачного озера за поляной красавицы-берегини. Их одежды были сотканы из хрустальной воды, по плечам струились волосы из бурых водорослей, на головах венки из лилий. Шумели прибоем их голоса. Берегини водили хороводы, взяв Лайсве за руки. Прозрачными брызгами разлетался их смех.

Лайсве словно поднималась к небесам и с высоты птичьего полёта обозревала бескрайний лес. Избушка посреди него — крохотная букашка, а люди и того меньше — гонимые ветром былинки. Одинокие и никому не нужные, но на самом деле они — важнейшие части невообразимо огромного существа. Все их стремления и встреченные на пути препятствия — неотъемлемая часть танца, ведущая к грандиозному, невиданному доселе финалу.

Вот он, гармонический лад музыки мироздания! Разумом его не объять, сколько бы книг ты ни прочитал, сколько бы наук ни изучил, сколько бы техник ни освоил. Его можно лишь почувствовать — любовью в сердце, теплом, которым хочется окутать не только своё дитя, но и весь мир. Сам Ирий жаждал этого не меньше и не меньше боялся, что его отвергнут, причинят боль или уничтожат.

Подумать только, об этом всезнании мечтал Жерард, но так его и не постиг. Можно не издеваться над природой, не вырезать из неё ту часть, которая кажется вредной, а просто понять, что ничего ненужного нет. Всё, что существует, что случается — правильно. Мироздание ведёт людей по дороге к совершенствованию, к истинной мудрости, к собственной, единственно верной судьбе. Поэтому не стоит обвинять богов в бессердечии и жестокости. Нужно двигаться по этому пути, не оглядываясь ни на людскую молву, ни на боль, что причиняют шаги по раскалённым углям и острым шипам. Важны лишь счастье и любовь.

От этого озарения душа наполнилась таким трепетом, будто Лайсве приобрела давно утерянную целостность.

— У тебя и получилось! — воскликнул Хорхор, отвлекая её от транса.

— Мама!

Гед устремился к ней. Лайсве подняла его и прижала к груди. Тяжёленький стал, хотя, казалось, ещё вчера был как пушинка и не мог даже заплакать.

— Ты прав, этой силой нельзя управлять, можно только верить, — ответила она.

Хорхор сощурился по-лисьи и кивнул. В юности она считала его сумасшедшим чудаком, так пугали его непонятные, но бьющие в сердце слова. А в результате шаман оказался самым мудрым и праведным из всех, кого Лайсве знала. Он действительно помог, спас, научил безо всяких подвохов.

Безликий тоже часто навещал Ирий. Они болтали о разных пустяках. Он рассказывал про свою жизнь до развоплощения, делился тайными знаниями об устройстве мира. Гед с удовольствием играл с ним. Безликий жонглировал маленькими вихрями, заставлял воду течь вверх. Иногда он и вовсе поднимал Геда в воздух, и тот кружил над землёй, смеясь и хлопая в ладоши.

— Ещё-ещё, дядя Бес! — требовал он так настырно, что Лайсве смущалась, но Безликий продолжал веселить их.

— Хочешь, научу тебя управлять снами и путешествовать в них? — предложил он.

— Этим увлекался Жерард, — нахмурилась Лайсве.

— Не всё, что он делал, было ужасным. Ты сможешь увидеть, что пожелаешь, даже брата.

Только ради Вейаса. Она улыбнулась и кивнула.

Медитировать и входить в транс Лайсве умела, посему легко отследила, когда начала засыпать. Веки смежились, внутренний голос нашёптывал: «Безликий, Безликий, Безликий».

Воображение вырисовывало серую пустошь, которую она видела сразу после родов. Клубились стальной дымкой беспроглядные туманы. Воздух пах промозглой влагой и оседал каплями на лице. Ноги вязли в трясине, а движения становились до невозможности медленными и плавными. А потом хлоп! Лайсве вдруг переместилась к каменному ложу, на котором спал Безликий.

Из прорезей холщового балахона торчали жилистые руки, смялись от долгого лежания иссиня-чёрные волосы. Лайсве коснулась его плеча. Безликий повернулся. Она провела пятернёй по красным царапинам на его белой костяной маске.

— У меня получилось? — спросила она вязким голосом.

— Попробуй проткнуть свою ладонь пальцем, — ответил он, усаживаясь на ложе. Из-под балахона выглянули босые ступни.

Лайсве попробовала. Указательный палец отскочил от ладони, ударившись во что-то упругое. Ещё раз и ещё. Только с третьей попытки палец прошил ладонь наполовину. Рука будто окунулась в пуховую подушку.

— Так это и есть твоё царство? — Лайсве отдёрнула ладонь и повертела шеей.

Туман сгущался настолько, что на расстоянии ярда ничего разглядеть не удавалось. Голова кружилась, терялась ориентация в пространстве. Какое тоскливое место!

— Бессолнечные земли — царство сна. Моё «ничто», — кивнул Безликий. — Здесь правила сильно отличаются о тех, к каким ты привыкла. Можно летать без крыльев. Можно проходить через любые преграды. Время то замедляется, то ускоряется, двигаться очень тяжело, но мгновения достаточно, чтобы попасть в любое место. Главное, если ты испытаешь сильную эмоцию — страх или радость, не важно — то мгновенно проснёшься с головной болью.

— Начинай уже! — поддразнила его за занудство Лайсве.

— Ладно, посмотрим, как ты справишься с полётами. — Безликий поднялся и расставил руки в стороны. — Вздохни поглубже, подпрыгни на носках и вообрази себя птицей. Представь, как ветер бьётся в крылья, наполняя их силой. Ты отталкиваешься ими от воздуха и взмываешь вверх.

Всё это он показывал вместе со словами. Не дождавшись конца, Лайсве взлетела стрелой. Выше и выше, чтобы разглядеть хоть что-нибудь за стылым туманом, но повсюду был лишь он один.

— Непоседа, — усмехнулся ей на ухо Безликий, непонятно как оказавшись рядом.

— Интересно, есть ли у Бессолнечных земель купол? Потолок? Может, сфера? — любопытствовала Лайсве.

Невесомостью и безграничная свобода — как же это прекрасно! За спиной бились невидимые крылья, воздушные потоки щекотали перья.

Безликий сложил руки на груди и парил рядом. Ему даже держаться за воздух не приходилось!

— Думаешь, всё уже умеешь? Посмотрим, как ты справишься с эмоциями.

Он хлопнул в ладоши. Лайсве камнем рухнула вниз. Крылья исчезли! Как она ни старалась махать руками, парить и взмывать, ничего не выходило, словно сон перестал ей повиноваться. В ушах свистело, из глаз лились слёзы, в груди нарастала паника. Туман уже принимал её в свои объятия. Вот-вот она разобьётся об то вязкое или твёрдое, что здесь заменяло почву. Вот тебе и плата за самоуверенность!

Через мгновение Лайсве подскочила на полатях в холодном поту. У стеки заворочался Гед. Хоть бы не проснулся! Она поспешила поправить на нём шерстяное одеяло. Не открывая глаз, он прижался поближе к матери.

Всю оставшуюся ночь заснуть у неё уже не получалось, а на следующий день разболелась голова. Но решимость только упрочилась. Это не такое уж плохое умение — путешествовать в снах. Одного человека или существо увидеть можно было только так. Лишь бы Безликий согласился его показать!

Следующей ночью Лайсве снова разыскала бога в Бессолнечных землях. Он лежал на каменном постаменте неподвижно, грудь не вздымалась, руки были сложены, как у покойника. Туман сгущался вокруг его тела дымными щупальцами, словно высасывал жизнь. Кожа становилась всё более бледной, почти прозрачной, просвечивались голубые жилы на руках и шее. Лайсве коснулась его локтя. От её пальцев побежала животворящая энергия, как от огня целителей, только намного сильнее. Тело Безликого снова становилось твёрдым, кожа приобретала цвет и теплела. Он вздохнул и открыл глаза:

— Настырная. Никогда не сдаёшься.

— Никогда! — подтвердила Лайсве. — Мне понравилось летать. Повторим?

Неделю понадобилось на то, чтобы не просыпаться в поту после каждого падения, пока Лайсве не поверила, что может всем управлять. Она превращала землю в глубокую воду и беспрепятственно входила в неё, распоров поверхность руками, а могла и замереть у кромки и снова взлететь к Безликому.

Дальше пришлось учиться справляться с ликованием, которое охватывало её с каждым новым горделивым полётом. Стоило рассмеяться, как Лайсве просыпалась и на следующий день ходила как пьяная. Но и это прошло со временем. Сны длились ровно столько, сколько она хотела. Просыпалась она по своему желанию, как только произносила: «Гед!»

После этого Безликий приступил к путешествиям.

— Начнём с уединённых мест силы, в которых ты бывала раньше. Они мало меняются со временем в отличие от людей. Тебе самой будет не так страшно. Там всегда уединённо и спокойно, — наставлял он. — Представь любое место во всех мелких деталях, которые ты помнишь. Ощути его запах, прикоснись к нему, пройдись ногами, услышь его голос, пожелай оказаться там, почувствуй себя в нём. А потом поверь — это самое трудное. Когда сделаешь этот шаг, то окажешься в нужном месте.

— Почти как ветропрыжки, — удивилась Лайсве.

— Не совсем. Ветропрыгун скручивает пространство в тоннель и переходит по нему в бодрствующем теле. В снах пространство и время изменчивы, как вода. Ты путешествуешь бесплотным духом, почувствовать тебя смогут лишь те, кто сам пребывает в похожем состоянии. Попробуй, словами это не описать.

Лайсве закрыла глаза и представила, как делала во время медитаций в Эскендерии. Закричал в небе орёл, подул в лицо ветер, запахло свежим горным воздухом, босые ступни ощупали острые камни. Плоская вершина, слева, совсем рядом — пропасть. С высоты видна живописная бухта: солнечные блики гуляли по тёмно-синей морской глади, берег облепили деревянные дома Урсалии. За городом сиреневый ковёр вереска укрывал холмы туатов. На севере вздымались величественные пики Полночьгорья, увенчанные ледниками.

Лайсве распахнула глаза. Она оказалась на Мельдау — священной горе туатов. Здесь Лайсве впервые ощутила единение с мирозданием и узнала о Жерарде. Только жаль, что видение не предупредило о его вероломстве.

На горе всё осталось так, как она запомнила: серые камни, покрытые желтоватыми разводами лишайника, нацарапанный на земле круг. Вот-вот придёт Микаш, чтобы напоить Лайсве водой и унести на своих плечах в безопасность подземного дворца. Призрачный силуэт мужа протягивал руки и шептал «принцесска» с таким отчаянием, что она переплетала с ним пальцы, всё больше скучая.

На плечо легла рука. Лайсве обернулась к Безликому.

— У тебя получилось!

— Мы действительно здесь? Или это просто моя грёза?

Она снова посмотрела на Микаша, но тот исчез, как не было.

— А сильно ли они отличаются? Мир подвластен нашей воле, наши мысли витают в воздухе, а желания воплощаются, пускай и не в той форме, в которой мы хотим. Достаточно просто искренне поверить и отринуть сомнения, тогда хотя бы для тебя это место станет настоящей Мельдау.

Лайсве улыбнулась. Всё же хорошо здесь, и просыпаться совсем не хотелось:

— Куда дальше?

— Куда пожелаешь, м?

Лайсве огляделась. Сиреневые волны холмов манили яркими красками. Сейчас пчёлы должны собирать вересковый нектар и перерабатывать в мёд, чтобы потом туаты готовили из него сладкие напитки и соусы.

Лайсве подошла к обрыву и, раскинув руки, спрыгнула вниз. Ветер подхватил её и понёс на юго-восток к прибрежному городу. Безликий хлопал огромными белыми крыльями рядом. Лайсве ускорилась, засвистело в ушах. Вон уже и холмы, прямо под ними. Она спикировала вниз. Твердь разверзлась, впустив её в недра дворца, освещённого колдовскими зелёными кристаллами.

Знакомая дымка укутала вуалью. Лайсве скользила по вырезанным в камне ходам, мимо пещерных домов суетящихся по хозяйству туатов. Никто не замечал её, не оборачивались даже, когда она задевала чьи-то плечи.

Коридоры опустели, зашумел знакомый водопад, за которым притаился вход в королевскую опочивальню. Лайсве промчалась сквозь воду, не замочившись, и дымком проскользнула в щель в стене.

Здесь тоже мало что изменилось. Охотник Асгрим, муж королевы, перебирал на ложе собольи и песцовые шкуры. На Эйтайни было вышитое узорами фиалковое платье. Она помешивала варево в котле, тёмно-зелёное и густое, как кашица из протёртых трав. И пахло от него — терпко. Ощутив дуновение ветра, королева обернулась. Фиалковые глаза вперились в Лайсве:

— Здравствуй, Горлица! Рада, что ты нашла свой путь.

Эйтайни поклонилась в пояс. Асгрим вздрогнул и открыл рот, ища глазами и не находя собеседника своей жены. Лайсве тоже поклонилась. Может, всё-таки взаправду?

— Передай Безликому, если исполнит обещание, я сделаю всё, что он пожелает, — добавила туата.

— Я слышу, подхолмовая ведьма. Не играй со мной. Всё будет в своё время, — ответил ей Безликий и приобнял Лайсве за плечи. — Нам пора.

Послышалось настырное:

— Мама! Мама!

Лайсве разлепила веки. Гед плохо спал из-за того, что последний клык никак не прорезался. Она потрогала лоб. Слегка горячий. Пришлось готовить успокоительный отвар и мазь на травах. Ничего сложного, к тому же с первыми соловьями проснулся Хорхор. Он помог. Вскоре Гед поел и снова уснул, позволив Лайсве заняться домашними делами.

Следующей ночью она снова встретилась с Безликим.

— Не терпится повидать брата? — спросил он, поднимаясь с ложа.

— С туатами ведь получилось. Я так долго ждала! — Лайсве посмотрела на него умоляюще.

— Ладно, попробуем. Представь его так же, как представляла Мельдау и холмы туатов. Всё, вплоть до мелких деталей.

— Он мог сильно измениться, — Лайсве потупилась с досадой.

— Только внешне. Близнецовая связь не слабеет с возрастом. Вспомни, как ты чувствовала нужду в нём в детстве, как тебе было плохо, когда вы расстались. Вспомни его запах, его внутренний образ, те эмоции, которые он вызывал, саму его душу.

Лайсве зажмурилась, представляя, что брат остался таким же подтянутым. Наверняка он всё так же ухаживал за своей внешностью и одевался по последней моде: в узкие штаны, сапоги с широкими отворотами и пряжками, короткий приталенный камзол, фетровую шляпу с залихватски загнутыми полями.

Вейас плутовато улыбался всем встречным девицам. Обаяние плохого мальчика кружило им головы, стоило только заметить задорные ямочки на его щеках. Насмешливые манеры и шалости вызывали восторг у знакомых. Но в глубине голубых глаз оседала горечь, ведь в душе судьба рыцаря его не удовлетворяла.

Впрочем, в военных действиях он не участвовал, служа дознавателем в Разведывательном корпусе Стольного. Вейас читал мысли преступников и предателей, записывал показания, чтобы судьи вынесли справедливый приговор.

Сейчас он присутствовал на допросе вместе с другими дознавателями и вооружённой до зубов охраной. В каземате ордена было затхло и сыро. Тускло чадили факелы. К стене был прикован раздетый до исподнего мужчина. По всему его телу темнели синяки и раны, щёки запали. Только разноцветные глаза тлели ярко из-под сдвинутых в страдании бровей.

Ауры во сне виделись необычайно чётко, различались даже глубинные слои души. Там, где должна была светиться, как маленькое солнце, внутренняя суть, обхватив сердце щупальцами, пульсировал антрацитовый спрут. Сверкали острые грани на его коже, шуршали едва различимые голоса.

Одержимый! Он не походил на тех, кого Лайсве встретила под стенами Эскендерии, но не узнать признаки было невозможно.

Палач с надвинутым на лицо чёрным колпаком приложил раскалённую кочергу к груди заключённого. Тот зашипел, извиваясь и гремя цепями.

— Говори, кому ты служишь! — пригрозил старший дознаватель в красном капитанском костюме. — Какие планы у Лучезарных? Зачем тебя подослали к графу Белимиру?

Одержимый молчал. Палач хотел ещё раз обжечь его кочергой. Дознаватель остановил его взмахом руки и влил в рот заключённого ядовито-зелёную жидкость из стеклянной колбы. Узник затрясся словно в припадке.

— Концентрированное зелье «веритас». Под ним даже тролли-колдуны раскалываются, — пояснил дознаватель, отставляя пустую посуду на стол. — Пришлось заплатить целителям из своего кармана, но он того стоит.

— Я не с-с-с ними, — нехотя ворочал языком одержимый.

Отравленный спрут вспыхивал агрессивно-алым, не позволяя угаснуть ауре. Она уплотнялась и восстанавливалась за считанные мгновения. Вот так одержимые и становятся неуязвимыми.

— Не с-с-с ними! Предвестники — ублюдки, пресмыкающиеся перед Небесным недоноском! — узник глотал воздух перед каждым словом, будто пытался заткнуть себе рот. — Они хотели отправить меня на переработку. Переработку, ублюдки! Г-г-граф обещал помочь, если я послужу ему. Но он предал меня! Предатель!

— Белимир — ещё один лазутчик Лучезарных? Но ведь он из неодарённых! — удивился Вейас. — Нужно срочно его проверить. Вполне вероятно, что он связан и с другими шпионами!

— Позже. Вначале закончим тут, — оборвал его старший и снова повернулся к заключённому. — Хочешь сотрудничать с нами? Мы обещаем защиту от Лучезарных. Скажи, что тебе известно об их природе.

— Ах-ха-ха! Держите карман шире, глупые слуги Высокого. Что вы можете, слепая и глухая, не имеющая даже собственной воли отара? — завопил одержимый. — Грядёт Владычество Мрака! Разрушитель усадит Тень на Небесный престол, и вы падёте ниц перед нами!

Он дёрнул головой так резко, что казалось вот-вот свернёт себе шею. Разноцветные глаза уставились на Лайсве. Или нет! На того, кто стоял за её спиной!

— Он здесь! Сын иступленного неба! Он лучше, чем Тень. Мы доберёмся до тебя через Искателя. Но вначале я захвачу того, кто связан с ним теснее других. Меня помилуют!

Спрут снова стал чёрным! Он полностью обезвредил зелье!

Одержимый рванулся. Жалобно заскрежетали цепи, растянулись звенья.

Сон исказил пространство. Лайсве двигалась, как увязшая в паутине муха. Но и неспящие Сумеречники тоже застыли.

Цепи вырвало из стены. Заключённый бросился на Вейаса. Тот едва успел выставить кинжал. Одержимый насадил себя на лезвие. Из глаз ручьём хлынули чёрные слёзы, изо рта повалил антрацитовый дым. Заключённый рухнул на пол. Чернильное облако разрасталось. Тонкие щупальца тянулись к лицу Вейаса. Жужжание превращалось в гул тысячи тысяч голосов:

«Будь с нами! Будь одним из нас! Только пожелай!»

Нет! Почему же она здесь не наяву? Даже если бы Лайсве вырвалась из зыбкой трясины, то ничегошеньки не получилось бы сделать. Страх продирал липким потом, грозил выбросить из сна. Фигуры меркли, заглушались звуки, на смену им приходила привычная мирная возня.

Вдох-выдох.

«Страх не властен надо мной, он пройдёт сквозь меня, а я останусь в холодном рассудке!»

Время замедлилось. Из-за спины Лайсве вышел Безликий и оттолкнул Вейаса с пути щупалец. Брат едва не опрокинулся на стол и схватил оставленную там колбу. Мрак с шипением устремился нему. Безликий вскинул руку и растопырил пальцы, как делал лорд Комри у стен Эскендерии.

Щупальце попало в узкое горлышко колбы, чёрное облако рванулось обратно, но застряло в стекле. Безликий шевелил пальцами и шептал на скрежещущем громами и завывающим ветрами небесном наречии.

Мрак заверещал, его щупальце втягивалось в колбу всё больше. Он разматывался по ниточке, как клубок, и всасывался в стекло, пока весь не оказался внутри. Вейас тут же заткнул колбу пробкой. Чёрное облако затряслось в бессильной ярости и взорвалось, тысячью брызгами стекая по стенкам.

Обошлось!

Лайсве выдохнула и подскочила на постели. Сердце колотилось, из носа горячими струйками стекала кровь, зубы стучали от страха.

— Мама, плохо? — встрепенулся рядом Гед.

— Н-ничего страшного. Всё уже прошло. Спи, — ответила она и погладила его по щеке, прежде чем слезть с полатей.

Умывшись и промочив горло, Лайсве принялась перебирать сушёные травы. Послышались шаги Хорхора.

— Посиди лучше, тебя трясёт. Я сам приготовлю успокаивающее зелье, — он устроил её на лавке и принялся колдовать над кипевшим на печи котлом.

Искрошенные в труху засушенные травы: пустырник, чабрец, душица и донник — засыпались туда вместе с истолчённым корнем валерианы. Хорхор дул над воду, нашёптывая заклинания.

— Перестаралась? — спросил он, наливая пожелтевшее терпкое зелье в чашку.

Лайсве приняла её и стала греть стынущие ладони о горячие стенки.

— Всезнание бывает жутким, особенно когда видишь, но не можешь повлиять. Я лезу, куда не следует? Стоит ли мне оставить попытки и жить обычной жизнью? Хотя бы ради Геда.

— А ты сможешь? — снисходительно улыбнулся Хорхор. — Спроси себя, будет ли Геду хорошо оттого, что вы проведёте вместе на несколько счастливых лет больше и из-за этого ты ничего не сделаешь, чтобы предотвратить светопреставление.

— Но что могу я, маленький и слабый человек?

Ощущение полного бессилия не оставляло её. Лайсве цедила зелье мелкими глотками. За окном яркими полосами разгорался рассвет.

Как можно бороться против сошедшего с ума мира, где бессильны даже боги? Тем более если она отсиживается в благодатном Ирие, отгороженном от любых бед?

Глава 7. По осколкам старой жизни

1540 г. от заселения Мунгарда, Ирий

Днём печаль забылась за заботами. Лишь к вечеру нужно было принять решение. С каждым новым шагом по нетореной тропе открывались всё более жуткие тайны, а испытания становились изощрённей. Но глядя, как Гед возится с вырезанными из дерева фигурками и вспоминая лицо брата, Лайсве убеждалась в том, что нужно дойти до конца и заплатить цену. Мир должен жить!

Во сне она снова явилась к Безликому.

— Как справиться с Мраком? — потребовала Лайсве вместо приветствия.

— С твоими силами — никак. Для этого нужно всемогущество Небесного племени, — ответил он, усаживаясь на ложе.

— Но Гэвин как-то это делал. И ты, ты спас Вейаса! Или это был сон?

— Вейас спас себя сам, отринув соблазн. К тому же осколок ослаб при переходе, иначе бы мне не удалось загнать его в колбу. Там он будет безвреден, пока его не выпустят.

О Гэвине Безликий говорить отказывался. Это внушало подозрения, что лорд Комри и был его вэсом, раз уж последнему выходцу из его рода выпало стать священной жертвой, чтобы Безликий обрёл силу. Но ведь Гэвин жаждал возрождения бога настолько, что пожертвовал бы собой без раздумий, если бы от него это требовалось.

Зыбко.

Неясно.

— Могу… могу я снова увидеть брата? Хочу убедиться, что с ним всё в порядке.

Безликий кивнул.

Во второй раз перенестись к Вейасу не составило труда, стоило лишь зажмурить глаза и представить его лицо.

Брат корпел над грудой отчётов. Его стол в маленьком пыльном кабинете ломился от бумаг. Чадил на углу огарок, оплывая лужицами воска. Отворилась дверь.

— Ты уверен насчёт дежурства? Всё-таки на тебя вчера напали, — поинтересовался с порога старший дознаватель.

— Да, Оленин, иди уже. Сказал, подежурю, значит, подежурю. Не нужны мне никакие поблажки! — вспылил брат.

— Не ерепенься. Может, мы и закадычные друзья, но я всё-таки твой командир, — пристыдил его старший. — Не роняй моё достоинство на людях.

Вей нагнулся к столу. Оленин разочарованно махнул рукой и удалился.

Как только в коридоре стихли шаги, Вейас подошёл к стеллажу и вынул из него колбу с осколком Мрака. Чёрное облако клубилось, колотясь в стеклянные стенки. Вейас разгрёб на столе бумаги и взял какие-то записи.

Лайсве заглянула ему через плечо и прочитала:

«Густое облако антрацитового цвета. Переливается. Вселяется преимущественно в мыслечтецов. Похоже, испускающий в эфир короткие волны разум мыслечтецов особенно уязвим для этого демона-паразита. Как червь он проникает в тело через отверстия на лице и поселяется внутри, возможно, подпитывается от плоти носителя и подчиняет себе его волю».

Дым внутри колбы перетекал из одной форму в другую, пока не превратился в маленького спрута. Он протянул жадные щупальца к Вейасу. Брат в задумчивости постучал по стеклу ногтем и снова вернулся к записям. Зашептали призрачные голоса:

«Будь с нами! Будь одним из нас! Ты никогда не будешь одинок! Мы сделаем её — твоей! Только пожелай и прими нас. Скажи, чего желаешь?»

— Ничего не желаю! Отсохните уже! — выкрикнул Вейас в сердцах, оторвавшись от чтения.

Спрут затрясся, фыркая и вереща. Брызнул на стенки фонтан чёрных капель. Потёки медленно сползали на дно в вязкую чернильную лужу.

Вейас улыбнулся впервые за всё время, что Лайсве за ним подсматривала. Заскрипело перо по бумаге, торопливым почерком выводя наблюдения за осколком. Пусть брат и не стал книжником, но всё равно занимался тем, о чём мечтал — исследовал мир, открывал новое. Жаль, что он отказался общаться с Лайсве. Она бы столько ему рассказала о Мраке, о том, как устраивали свои миры боги.

— На него больше не будут покушаться? — спросила Лайсве у Безликого.

Она протянула ладонь ко лбу брата, но та прошла сквозь него.

— Будут. Боюсь, все, кто связан со мной, станут мишенями для Мрака. Прости, что подставляю тебя под удар и не могу защитить. Я пойму, если ты откажешься от меня.

— Нет, — Лайсве печально качнула головой. Так просто он от неё не избавится! — Я ещё не всех увидела. Продолжим завтра ночью?

Безликий кивнул.

Когда она вернётся домой, то обязательно напишет брату ещё, хотя бы предупредит об опасности. Если вернётся…

Больше всего хотелось спросить о Гэвине и вэсе, но если сделать это сразу, то Безликий догадается о её намерениях и откажется. Нужно выждать. Лет шесть впереди у них ещё есть.

Следующей ночью Лайсве отправилась в Ильзар навестить отца. Он сидел в дубовом кресле у камина в своей комнате. Голова стала совсем белой, на высохшем лице прибавилось морщин, а взгляд, направленный на облизывающее поленья пламя, сделался злым и мрачным. Лайсве поцеловала отца в лоб, желая унять тоску, но он ничего не почувствовал.

«Когда-нибудь я вернусь к тебе, и мы снова заживём дружно и счастливо».

После она захотела проведать друзей-единоверцев, Хлою с Ферранте. Сумели ли они избежать патрулей в окрестностях Эскендерии? Добрались ли до Священной империи, где им уже не грозила бы опасность?

Поплутав по дорогам снов, Лайсве отыскала неприметную тропинку к ним. Они обосновались в приграничном городке Аусхельде. Ферранте стал уважаемым настоятелем в храме Единого-милостивого. Его сын Руй уже приобщился к вере и помогал отцу. Хлоя вела хозяйство, тайком разглядывая подарок Лайсве — заколку-бабочку. Подруга улыбалась, когда Лайсве, невидимая, касалась её.

Однажды перед сном она услышала потусторонние голоса, родные и близкие, не похожие на шёпот Мрака:

«Сестра! Приди к нам! Мы так тоскуем в неволе! Помоги нам, освободи нас!»

Когда Лайсве уснула, то не попала в Бессолнечные земли. Вместо этого она оказалась в незнакомом облицованном кафелем помещении. Свет сочился через хрустальный купол на потолке. В середине располагался огромный бассейн, как в общественных купальнях. Над ним клубилась стальная дымка, сверкая разноцветными всполохами, словно сияние Червоточин над Полночьгорьем.

Лайсве подошла к бортику, обрамлённому изразцами с магическими рунами и символами. Неодолимо тянуло в воду, тёплую, ласковую, родную. Слышалось завораживающее пение, будто ундины звали её присоединиться к ним. Одежда растворилась в воздухе. Лайсве окунула в бассейн ступню. Воронками закручивались течения, круги шли всё шире и шире. Так хотелось узнать, что там внутри. Разгадка бытия? А может, лицо вэса!

Лайсве спустилась по мраморной лестнице и, гребя руками, поплыла. Оказавшись на середине, она перевернулась на спину и замерла. Волны накатывали на неё, но не сносили, а кружили на месте.

«Доверься воде и не утонешь», — рассказывал им с Вейасом старый ловчий Жых, когда учил плавать. Лайсве это любила, порой вода была к ней не менее ласкова, чем ветер.

Лайсве расслаблялась и погружалась в транс куда глубже, чем при простых медитациях. Истирались мысли и воспоминания, она превращалась в пустой холст, вместилище духа мира. По жилам текли его токи, в уши вливалась песнь и выплёскивалась из уст. Глаза смотрели на острые рёбра купола, но не видели их. Свод таял, обращаясь в небо цвета глаз Безликого.

Из пучины поднялись хищные рыбы. Коварные ундины? Безжалостные касатки-тэму? Они плавали вокруг, оглаживали плавниками, обнимали руками. Щекотал уши шёпот:

— Ты наконец с нами, сестра!

— Джурия? Торми? — на мгновение туман в голове рассеялся.

Это светлое место не похоже на подземелье в Университете Эскендерии, где Лайсве видела их в последний раз. Жерард куда-то их переместил?

— Урд и Скульд, — поправили Норны.

Они были нагие и лысые, с белыми шрамами на плоской груди и внизу живота. Жерард лишил их всего: воли, женской сути, человеческого облика.

— Верданди! Верданди! — звали они Лайсве нараспев.

Сопротивляться не получилось. Она закружилась в хороводе с сёстрами, её тихий голос вплёлся в их песню.

— Будь с нами, ты наша часть, без тебя мы сироты. Дух Огненный пленил нас и обездвижил, а ты ослепила и оглушила. Не бросай нас больше!

— Я… не могу! Там жизнь, там мой сын и гибнущий мир. Если я останусь здесь с вами в этом сладком мареве, то скоро мы все погибнем!

— Смерть будет избавлением, — отвечали сёстры.

— Такая — не будет!

Заскрипела дверь, послышали шаги, голоса нарушили сковавшую Норн безмятежность.

Втроём они подплыли к бортику, чуя хозяина.

— Так вот подо что вы заняли мой бассейн! — удивлённо глядя на них, сказал высокий норикиец. Одет он был в роскошный костюм из золотой парчи, на голове сверкал от пудры белый парик. — Они и правда волшебные. Гомункулы?

Норикиец потянулся к Торми-Скульд, но его одёрнули.

— Нет, ваше величество, — зазвучал голос хозяина.

Дух Огненный выступил из тени. Вокруг него виделся переливающийся оттенками пламени ореол. Жерард совсем не постарел, был полон воодушевления и сил.

— Если хотите, я сопровожу вас к книжникам, которые занимаются выведением гомункулов. А это мои пророчицы-Норны, вдохнувшие жизнь в источник всезнания. Мало кто из смертных может похвастать, что видел их. Вам повезло. Они редко показываются на поверхности.

Жерард опустился на колени. Лайсве, загипнотизированная, подплыла ближе. Он провёл рукой по её щеке, словно чувствовал присутствие. Хмурое лицо озарилось искренней улыбкой.

— Вылитое совершенство, сосредоточие мистических сил. Этот оракул спасёт не только Сумеречников, но и весь мир. А протянувшая нам руку в тяжкое время Норикия возвысится, как прежде возвышалась вотчина Безликого — Авалор.

Король пристально изучал каждую голубую жилку, просвечивающую сквозь почти прозрачную кожу Норн. Язык скользнул по пересохшим губам, глаза лихорадочно заблестели. Лайсве знала, когда у мужчин бывает такой взгляд, слишком часто приходилось его видеть.

По хребту побежали мурашки, страх выталкивал из сна так, что всё кружилось перед глазами. Но трое пар рук, три неподвластных ей стихии удерживали её подле себя. Ни мысли о Геде, ни воззвания к Безликому вырваться не помогали.

— Можно побыть с ними наедине? — спросил после затянувшегося молчания король.

— Право, не стоит. Такая сильная магия опасна, как открытое пламя. Ожоги от неё будут многочисленны и ядовиты. Вы ведь не хотите заразиться проказой, как ваш кузен Верлен? — Жерард посмотрел на короля с вызовом.

Тот передёрнул плечами и встал на ноги.

— Но я знаю, что подойдёт вам больше. Помогите мне, — Жерард настойчиво заглянул ему в глаза. — Напишите прошение авалорцам, чтобы мне разрешили построить кое-что в Ловониде. В знак признательности я посвящу вас в тайны Горнего мира и познакомлю с сущностями, которые доставят вам запредельное наслаждение без неприятных последствий.

— Вы ведь никому не скажете? — забеспокоился король.

— Поверьте, я умею хранить тайны.

«Но лишь до тех пор, пока вам это выгодно!» — мысленно выкрикнула Лайсве.

Над куполом раздался гром, зазвенели стёкла. Ослепила на миг вспышка молнии.

— Надо же, гроза посреди ясного неба! — король задрал голову кверху.

— О, вы увидите ещё столько необычного, что скоро перестанете удивляться, — усмехнулся Жерард.

Лайсве заметила за его спиной Безликого. Бог прошёлся по воде и достал из неё Лайсве, обняв за плечи. Нагое тело укрыла льняная рубашка до пола. В голове прояснилось. Лайсве уже двигалось по своей воле, хотя всё ещё чувствовала связь с сёстрами.

Утратив свою драгоценную Норну, Жерард скривился и поднялся.

— Идёмте. У нас ещё много дел, а времени почти не осталось.

Беспрестанно оглядываясь на бассейн, король последовал за Жерардом, словно не был здесь хозяином. Уже у двери Дух Огненный обернулся к Безликому, жёсткие губы прошептали едва слышно:

«Когда-нибудь ты будешь моим, упрямый мальчишка!»

Бог одарил его презрительным взглядом на прощание.

— Уходим! — сказал бог, подлетая к куполу.

Вскипела вода, вспучился кафель, затряслись стены. Джурия и Торми поднялись в воздух, как Лайсве в руках Безликого. Вспыхнули у них за спиной коричневым и бирюзовым светом фигуры немолодых женщин. Рядом с Джурией — высокая, дородная, рядом с Торми — худая и сухая.

— Куда собрался, племянничек? — заговорила вторая, Седна, жена Повелителя вод Фаро. — Неужто тётушек старых даже приветствием не уважишь? Ведь это из-за тебя нас так позорно пленили.

— Да, конечно, что бы ни происходило в мире, виновато проклятое Небесное племя, — съязвил Безликий.

— Тот, в чьих руках власть, должен отвечать. За всё, — ответила Повелительница Земли, Калтащ.

— Освободи нас! — потребовала Седна.

— Не могу. Ваши стихии мне не подчиняются. Но если увижу вашего пасынка Сальермуса, обязательно расскажу ему о вашем затруднении, — отвечал Безликий снисходительно. Похоже, родственники его порядочно утомили.

— Трусливый ублюдок меня ненавидит! Он и пальцем не пошевелит ради нашего освобождения! — возмутилась Седна.

— Что поделать. У меня слишком много проблем со своим семейством, чтобы разбираться ещё и с вашими. Извините. Но вашим детям, любезная Калтащ, я тоже передам весточку, — он кивнул Повелительнице земли более почтительно.

— Если бы ты воцарился, то смог бы освободить нас сам! Не отдавай отцовскую вотчину Мраку. Шесть лет осталось. Разве ты не видишь, что с каждым часом твои силы скудеют? Вскоре тебя не будет подпитывать даже вера пророчицы. Тебя просто не станет — все твои потомки, твой орден, твои свершения уйдут в забвение вместе с тобой!

— Я ждал полторы тысячи лет, подожду ещё шесть. Если люди пожелают себя спасти, то я пройду через круг перерождения по нетореной тропе ещё раз. Но если я им не нужен, то не стану узурпировать власть силой. Это путь Мрака. Если я ступлю на него, то потеряю защиту и меня тоже поразит осколок, как моего отца и брата. Добрая воля моей пророчицы — единственное, что у меня осталось. Прощайте!

— Слабак! Слабак! — возопили обе богини.

Пробиваясь сквозь их голоса, сёстры-Норны молили:

— Не покидай нас! Нам так одиноко без тебя! Навещай нас хоть изредка!

— Я… я приду. Как-нибудь, — крикнула Лайсве.

От стремительного взлёта заложило уши. Безликий врезался в купол, и тот осыпался осколками стекла вместе с хрустальным сном.

Лайсве снова очнулась в постели. На этот раз кровь носом не шла, но душа болела так, словно её выпростали наизнанку. Бедные сёстры-Норны! Бедный Безликий! Ему осталось всего шесть лет, если она не найдёт вэса. Миру осталось всего шесть лет! Это срок их жизни.

Неделю у Лайсве не получалось перенестись в Бессолнечные земли. Стоило сомкнуть глаза, как накатывало чёрное небытие без сновидений. Она затосковала, грызли переживания и мрачные мысли. В Ирие сделалось пасмурно и несколько дней лил дождь. Гед куксился, Хорхор смотрел на Лайсве неодобрительно, дом окружили лесовички и жалостливо стрекотали.

Следующей ночью ей всё-таки удалось попасть к Безликому. Или это он смилостивился и пустил её к себе?

Бессолнечные земли тоже помрачнели, если это только было возможно. Туман посерел и оставлял на коже солоноватые слёзы. Пахло чертополохом, хотя здесь ничего не росло.

Кто-то коснулся плеча Лайсве. Она вздрогнула и обернулась. Безликий стоял перед ней.

— Я… я больше не слышу сестёр.

Впервые говорить с ним стало трудно. Она отводила взгляд и внутренне сжималась, боясь того, что могло последовать за её просьбой.

— Я перекрыл этот канал. Зря взялся учить тебя путешествиям в снах. Это затягивает, пьянит и может быть опасным.

Лайсве замотала головой:

— Нет, я… я ничего не боюсь! Мне нужно увидеть ещё несколько человек.

— Понимаю, — вздохнул Безликий. — Пускай будет так. В последний раз. Назовёшь его имя?

— Гэвин. Я хочу увидеть лорда Комри, — чётко выговорила она.

— Вы же никогда не были близки, — удивился Безликий. — Если ты сможешь его представить…

Получилось легко, стоило вспомнить пронзительный взгляд глаз цвета штормового неба. Такая изумительная синь доступна была лишь самому Безликому.

Гэвин пах грозой. Глубоко внутри всё ещё таилась такая невообразимая мощь, что по спине бежали мурашки. Несмотря на то что во время последней встречи бравый маршал казался почти сломленным, его благородной величавости позавидовали бы даже короли.

Лайсве очутилась посреди просторного кабинета, обитого оливковым бархатом. Гэвин мерил шагами комнату, заложив руки за спину. На кресле с ручками в виде львиных голов сидел темноволосый подросток, ловя каждое движение регента. За окном доносился шум толпы. Раздался стук, в кабинет заглянул человек в строгом коричневом костюме.

— Люди требуют, чтобы к ним вышел наследник и позволил открыто исповедовать новую веру. Настоятельно советую приказать гвардейцам разогнать толпу.

— Это выльется в кровавые столкновения и ещё большие протесты. Мы на пороге гражданской войны. Страна вспыхнет от малейшей искры. Ступай, подготовь всё для выхода его высочества, — ответил Гэвин.

— Со всем уважением, но это безумие! На принца будут покушаться, как покушались на его отца!

— Этого не случится. Я не могу убивать, но защищать ещё в состоянии. Я окружу нас непробиваемыми воздушными щитами. Правитель должен быть со своими поданными. Ступай! — велел лорд Комри.

Министр не смог не подчиниться, как и все, кто попадал под чары лорда Комри.

Юный принц поднялся с кресла. Гэвин накинул ему на плечи поверх алой монаршей туники золотой плащ и сколол его филигранной фибулой. На голову лёг венец с ярким сапфиром. Мальчик стоял смирно, изредка прикрывая веки, и вдруг заговорил непозволительно горячо:

— Милорд, скажите, я слабак, раз боюсь выйти к своим подданным?

— Конечно, нет. Силён не тот, кто никогда не испытывал страха, а тот, кто сумел его преодолеть. Я тоже боюсь, с каждым днём всё больше. Боюсь того, на что мне приходится идти и того, что будет после меня. Но если поддаться страху, то ничего отвратить не получится. Мы выйдем к людям и скажем, что их требования услышаны и будут рассмотрены в ближайшее время. Всем просящим раздадут хлеб и воду. Это успокоит их ненадолго. По крайней мере, они уже не смогут называть нас жестокими и жадными.

Гэвин принялся расправлять складки на плечах принца. Крики становились всё громче и злее.

— За что они нас так ненавидят? — спросил принц, повернув голову к окну.

— Не нас, а меня. Тот, в чьих руках власть, должен отвечать за всё, что не сделал он и сделали другие. И я готов ответить.

Оторвавшись от принца, Гэвин едва заметно сжал ладонь в кулак. Его воспитанник повернулся и поднял взгляд:

— Но ведь у нас одна кровь и долг тоже один!

— Каждый исполнит его по-своему, — лицо Гэвина смягчилось. — Идём. Промедления злит их ещё больше.

Сон заканчивался: обстановка и люди размывались, слова — забывались. Лайсве подалась вперёд и сказала, пока ещё было время:

— Мне жаль вас.

Пронзительно синие глаза лорда Комри уставились на неё, бескровные губы прошептали:

— Пожалейте лучше себя.

Лайсве снова проснулась в холодном поту. Весь день она размышляла над судьбой Гэвина. Верным ли было его решение? Был ли верен его путь — безукоризненное следование Кодексу? Можно ли вот так, когда ещё не выспел урожай, сказать, прав человек или не прав? Всех рассудит время. Победители назовут их либо героями, либо злодеями, а истину не увидит никто. Но её можно запечатлеть в дневнике. Кто-то свободный от предрассудков его прочитает и узнает правду.

«Мы все обязаны делать лишь то, что велит долг», — звенел в ушах голос Гэвина.

Долг. Такое страшное слово. Кто скажет, в чём он, не подменяя при этом своими желаниями, не манипулируя другими для достижения не всегда благих целей, как это делали политики вроде Жерарда?

Лайсве попытала счастье в последний раз. Безликий снова ждал её, бодрствуя.

— Как… — она неловко закашлялась. — Как дела у Гэвина? У него получилось?

— Да. Народ его боится больше всего ордена вместе взятого. Только поэтому не выступают против открыто.

— Неужели тебе его не жалко? Не хочется хоть каплю помочь, как ты помогал мне?

— Я всегда с ним. Помогаю и защищаю везде, где только могу, даже когда он предпочитает забывать.

Наверное, поэтому Безликий замолкал каждый раз, когда речь заходила о Гэвине. Лайсве вздохнула. Нужно было брать быка за рога. Это — последняя возможность.

— Я подумала насчёт встречи с сёстрами, я ведь смогу их навестить?

— Конечно, когда захочешь.

— А твои тётушки говорили правду? Ты теряешь силы? Через шесть лет тебя не станет?

— Возможно. Когда мы слишком долго живём в иллюзорном, огороженном мирке, забвение пожирает нас по капле. Чем ближе я к грани, тем слабее становлюсь. То же самое происходит с Ягиней, как бы она ни закрывала на это глаза. Лет через сорок Ирий исчезнет, ей останется либо угаснуть, либо обозлиться и принять Мрак. Тебе тоже не стоит заменять жизнь снами. Гед уже скучает, не заметила?

Лайсве потупилась. Он и правда стал более замкнут и молчалив, меньше двигался, словно они сделали несколько шагов назад. Лайсве закрывала глаза на это, как поступала всегда, когда что-то в заведённом порядке ей не нравилось. Но сейчас… сейчас она использует этот шанс, а после никогда больше не будет пренебрегать своим самым дорогим сокровищем.

— Ирий тоже когда-нибудь придётся покинуть. Он такой же иллюзорный, как сны. Полнокровной жизнью можно жить только с людьми в Дольнем мире. Уж мне ли не знать. Хочешь увидеть мужа? — Безликий поднял глаза. Мог ли он улыбаться под маской?

— Я не готова, — Лайсве резко мотнула головой.

Один взгляд Микаша, так похожий на взгляд Геда, вывел бы её из равновесия, и снова пришлось бы собирать себя по кусочкам. Вскоре она столкнётся со своим прошлым, но будет сильной и перестанет бояться. Такова воля мироздания. Но последний раз нужно потратить на самое важное.

— Покажи мне вэса.

— Ты знаешь, что я не могу противиться твоей воле? — сказал Безликий с обречённостью.

— Нужно вырваться из порочного круга, как бы тяжело это ни было для тебя и… для меня. Давай дадим твоему вэсу хотя бы один шанс исполнить свою миссию!

Безликий обнял её и закрыл глаза. Сизые вихри захватили их. Ветра обжигали морозом, рвали плоть с костей. Это совсем не походило на те сны, которые Лайсве научилась контролировать, даже на тот, где она попала к Норнам. Стихии сражались друг с другом, сверкали молнии, бил по ушам гром, вспыхивал огонь, поднимались высокие волны, пучилась и разверзалась земля, выплёскивая потоки раскалённой лавы. Мрак наступал, на его пути всё обращалась в смердящий тлен, опадало и угасало.

Стихии бились ещё яростней. Вдруг на видение плеснули ледяной воды. Поднялся густой пар, посреди него появлялись человеческие фигуры. Вэсы!

Лайсве оказалась права: их было много, по одному в каждом поколении. Мужчины и женщины. Они приходили к Безликому юными, желая познать его, увидеть мир больше и шире, чем доступно смертным, обрести небывалую силу. Вэсы смело шагали по дороге странствий, преодолевали мыслимые и немыслимые препятствия.

Иногда они погибали. Кто-то падал в ущелье и разбивался на острых камнях, кто-то тонул, подхваченный течением горных рек, кто-то замерзал во льдах, кого-то раздирали на части дикие звери и демоны, кого-то убивали люди, посчитав опасными. Но большинство оседало в понравившемся месте и налаживало семейную жизнь, устав от подвигов и скитаний.

Вэсы забывали Безликого. Когда он являлся к ним, они говорили уже совсем по-другому:

— Чего ты требуешь? Кровавых жертв? Мы не согласны, мы не хотим больше, мы отрекаемся. Жизнь прекрасна, она продолжится и без тебя. Мы наконец насладимся ею. Мы не желаем служить, мы хотим свободной воли, которую ты обещал и символом которой ты был. Оказывается, всё обман? Мы не подчинимся обманщику. Убирайся! Ты злой дух! Изыди, нам больше не нужно твоё могущество и подачки. Нам не нужно…!

Безликий уходил, ничего не отвечая.

Видения вэсов сменяли друг друга всё быстрее, словно пролистывались страницы книги к искомому месту. Ни один из избранных не справился. Даже те, кто погибал, сражаясь, тоже бросили бы его, разочаровавшись. Накатывала безнадёжность. Безликий испытывал её каждый раз, расставаясь с вэсом. Все разговоры, сказки, мечты — никто не мог воплотить их в жизнь, пожелать и поверить, отринув всё остальное, чтобы возрождение Безликого свершилось.

От бешеного потока образов голову хватали спазмы. Лайсве обессилила: вот-вот выпорхнет из сна, так и не добравшись до сути. Что от неё требуется, какой подвиг, какое невероятное усилие? Неужели все её лишения будут напрасны?!

Круговорот образов оборвался. Безмятежным стоял сосновый бор, так похожий на Ирий. Лайсве всё-таки выбросило из сна? Но почему она не проснулась в постели? Неужели ходила во сне?

Таинственно скрипели деревья, ясное летнее небо манило глубиной, словно бескрайний океан. Припекало солнце, едва слышно переговаривались кузнечики в траве, пели птицы. Безликий стоял за опушкой посреди широкого луга и смотрел ей за спину. Лайсве обернулась.

Между тонкими стволами сосен показалась хорошенькая девочка. Льняное платье украшала красная обережная вышивка по подолу и вороту — защита от злых духов, болезней и напастей. На ногах ботинки из мягкой кожи. Густые светлые волосы заплетены в косы, на макушке венок из васильков. Высокородная. Видно, сбежала от нянек, может, заблудилась. Но испуганной она не выглядела: продолжала собирать васильки в букет, который грозил стать больше её самой. Кроха так увлеклась, что не заметила, как приблизилась вплотную к Безликому.

— Ой! — она удивлённо посмотрела на его торчащие из-под балахона босые ступни и подняла глаза. — Ты кто? Человек, демон или дух?

— Я буду тем, кем скажешь ты, — ответил он, склоняясь ближе к ней.

Девочка протянула руку к его маске:

— Что там?

— Морда чудища, не трогай лучше — испугаешься.

— Я ничего не боюсь! — она сжала ладошки в кулачки. — Я знаю, кто ты. Ты — Ветер.

— Хорошо. Если ты хочешь, я буду Ветром, — усмехнулся он. — Я заблудился и не могу отыскать дорогу домой.

— Хочешь, я отведу тебя к людям? Я знаю, куда идти, — девочка протянула ему руку.

— Ты такая маленькая и хрупкая, а путь далёк и полон опасностей. А в конце нас будет ждать встреча с самой смертью. Не стоит, не предлагай мне этого.

— Но я хочу тебе помочь! — она вручила ему свой огромный букет васильков. — Я буду как герой из сказок. Я одолею всех чудищ и спасу тебя!

— Что ж, — вздохнул Безликий так же, как вздыхал после того, как Лайсве попросила его показать вэса. — Твоей воле я противиться не могу. Пусть всё будет так, как ты желаешь.

Он приподнял маску и поцеловал её в лоб.

Лайсве проснулась. Значит, вэс — маленькая девочка. Её лицо сохранилось в памяти блёклым пятном и заволакивалось туманом забвения.

Вот почему Безликий медлил! Как можно убить доверчивого ребёнка? У неё ведь наверняка есть любящие родители. А может, она уже выросла и у неё самой появились дети и муж. Безликий должен отобрать её у них и принести в жертву, чтобы мир был спасён.

Смогла бы Лайсве уговорить вэса, одурманить? Смогла бы она стать хоть и подспудной, но убийцей? Этого ли хочет мироздание? Невинной крови доверчивой девочки…

Лайсве вернулась к прежней жизни с Гедом и Хорхором. Мальчик повеселел и вовсю щебетал тоненьким птичьим голоском, каждый день заучивая новые слова. Через некоторое время Лайсве стала возвращаться сны с Безликим, но ненадолго и не с таким остервенением. Мысли о вэсе и спешно приближающемся конце не оставляли её. В любом случае искать таинственную девочку надо в опасном Дольнем мире, а не в благом Ирие. Совсем скоро Лайсве придётся уехать домой.

Глава 8. Замок огнепоклонников

1541 г. от заселения Мунгарда, Веломовия, Белоземье, Дикая Пуща

Сугробов намело по пояс. Узкая колея дороги едва проглядывалась между ними, ветви елей клонились к земле от снеговых шапок. Морозный воздух пропитался запахом крови, её тёмные пятна пачкали искрящийся на солнце белый покров.

Микаш стоял посреди горы мёртвых демонов. Последняя охота выдалась на диво удачной. Дикие леса порождали на месте каждой убитой ещё по десятку тварей, как неистощимая прорва. Но хоть заняться было чем, а не выть от тоски из-за вынужденного бездействия и отсутствия военных походов.

— Может, хватит? — положил руку ему на плечо Ульрих. — Три года вашу жену ищем — пора остановиться. Она мертва, после таких родов зимой на улице никто бы не выжил. А если и жива, то зачем она вам? Немолодая и бесплодная к тому же. Теперь даже соглашение с родом Комри предъявить не на кого.

Микаш холодно усмехнулся:

— Ты же лорду Артасу служишь. Откуда такое вероломство?

— Так я вижу, что вы хороший человек, не то что высокородные. Они же о вас ноги вытирали, что лорд, что его дочь. Какая с неё жена? Только что красивая, а так ни родить, ни уважать, ни даже дождаться у очага не смогла. Забудьте о лорде Артасе и его обещании сделать вас наследником. Понятно, что раз своих детей потерял, так за вас цепляться будет. Только вы себе гораздо лучших родственников найдёте. Любой высокий лорд с радостью отдаст за вас свою дочь, шестнадцатилетнюю, непорочную, здоровую, которая будет вам в рот глядеть и родит сильного наследника.

Высокородные часто предлагали ему своих дочек, даже в очередь выстраивались. В каждом замке, в каждом городе, где они останавливались отдохнуть или собрать провианта и новых людей для отряда. Разговаривали лорды нарочито вежливо, заискивали. Невесты были красивые, может, даже добрые и верные, должно быть, умели любить искренне. Микаш давно думал об этом, но…

— Перестаньте уже совестью мучиться, — продолжал уговаривать Ульрих. Остальные из отряда подбирались к ним ближе и одобрительно бормотали. — Вы же даже союз не скрепили. Без брачной ночи бумага с печатью и браслеты ничего не значат. Никто вас не осудит, даже наоборот. В наше непростое время нужны герои, нужен маршал, толковый и сильный, как вы, чтобы противостоять единоверческой саранче с юга. Не думайте о долге перед дочерью лорда Артаса, подумайте о долге перед орденом, перед всем Мунгардом! Большая сила означает большую ответственность.

Микаш пихнул сапогом мохнатую тушу. Всё чаще он вспоминал Гэвина, его последние заповеди:

«Не воюй с людьми. Когда проливаешь человечью кровь, что-то безвозвратно меняется в тебе. Пути назад уже не будет. — Чуть позже, перед самым выходом в отставку лорд Комри добавил: — Помни: за все свои поступки отвечаешь только ты сам. Ни люди, ни обстоятельства не сломят тебя, если твоя воля будет твёрже кремня. Только её советы укажут правильный путь».

Мудрый совет сейчас нужен был как никогда, только вот спросить не у кого. Лорд Комри за тысячи миль, недосягаемый в своём осаждённом королевстве. Если бы он попросил помощи, Микаш точно бросил бы поиски и помчался к нему. Только Гэвин не просил, да и вряд ли Микашу удалось бы что-то для него сделать. А остальные… Они не понимают, тянут каждый в свою сторону, а что там: Мрак или смерть — отвечать придётся Микашу.

Перед глазами вставала та ночь. Никто не спал, дожидались назначенного времени. Арсен хотел забрать ребёнка сам, но ни Микаш, ни лорд Артас не позволили ему сделать это в одиночестве. Они долго спорили, кто достанет новорождённого из рук Лайсве. Вышло, что Микаш, он ведь муж и отец. Он был готов, готов даже столкнуться с её гневом и горем. Но когда они вошли в спальню и запалили свечи, то в постели осталась только кровь на простынях.

Весь замок подняли по тревоге. Искали везде. Лишь к утру обнаружились следы полозьев. Они вели из потайного выхода за стеной Ильзара к лесу. Налетевшая метель запорошила их снегом почти мгновенно. Отыскать ничего не получилось.

Лорд Артас схватил Микаша за грудки и с невероятной для старика силой надавал оплеух. Он орал так, что закладывало уши:

— Это ты, ты виноват! Таскался непонятно где, пока она вынашивала твоё семя! Ты недосмотрел, ты вынудил нас оставить её! Ты никогда её не любил! Ты только желал приобрести чин, обманув её, мечтавшую лишь о близком человеке рядом! Ничего не получишь, пока не найдёшь и не вернёшь сюда, слышишь?! Убирайся! Убирайся с глаз долой! И не возвращайся без моей дочери!

Микаш стоял отупленный, будто не слышал ничего, не чувствовал. Только жёг спину взгляд из леса, из-за каждого дерева, из-за каждого куста. Издевались скинувшие листву, заиндевелые ветви и кристальные иголки: «Потеряешь! Потеряешь! Потеряешь!»

Нет, нельзя потерять то, что никогда ему не принадлежало. Да и не жалко совсем, ни капельки не жалко! Сейчас даже лицо Лайсве истёрлось, точёная фигура, нежный голос, томные ласки. Вспоминая отношения с ней, Микаш казался себе смешным и жалким. Унижений он терпел несравнимо больше, чем в услужении у лорда Тедеску, вёл себя, как распоследний тупица, стелился перед ней. Зачем? Ради обманных поцелуев и благосклонных взглядов, которые предназначались другому? Как же стыдно от собственной глупости!

Но Микаш искал Лайсве исправно, не сдавался, даже когда все отчаялись, хотя в глубине души не желал её находить, как не желал этой свадьбы и этого ребёнка. Не видеть бы её никогда!

Может, и правда пора остановиться? Не вести так тщетно, не поддаваться привычке и упрямству, двинуться вперёд и навсегда захлопнуть дверь. Но почему перед глазами до сих пор постель с кровавыми простынями, а в ушах — злорадство лесной ведьмы: «Потеряешь, глупый, потеряешь. Не её даже, душу свою потеряешь. А без души ты что? Такое же бесполезное и жалкое создание, как и все остальные».

— Сегодня заночуем здесь, а завтра разведаем ту дорогу. Если ничего не найдём, сделаем, как вы хотите, — решился Микаш.

Вихрь снежинок сплетался в силуэт Лайсве. Она танцевала соблазнительно, манила, как безумие Северной звезды. Тонкая стежка вилась в сумраке деревьев, пока не исчезала в чащобе. Нет там Лайсве, нигде нет, сгинула, как та невидаль. Поделом! Завтра всё закончится. Только мороз кусал щёки злыми слезами.

Отряд выехал с рассветом. Свежий снег скрипел под копытами, лошади высоко задирали ноги, всадников нещадно трясло. Обманчивая стежка всё вихляла между кручами и оврагами, огороженная частоколом елей. Из низкого заиндевелого кустарника выглядывали острые сучья поваленных деревьев. Уже змеились тенями синие сумерки, а ничего не менялось, словно леший заблудил отряд по кругу.

— Едем назад? — забеспокоился Ульрих.

— Последний поворот, — ответил Микаш. Надо очистить совесть.

Он подтолкнул мощного рыже-чалого жеребца вперёд. Бесстрашный Беркут давно пал смертью храбрых. Медное грызло его узды на чёрных волосах из его же хвоста болталось у Микаша на шее. Талисман и память о верном товарище. Ушли весёлые денёчки ратных подвигов и воинской доблести, ушла чистая и полная надежд молодость — безвозвратно. Пора заканчивать!

Микаш обернулся. Отряд пропал! Его поглотили непроглядно-сизые щупальца тумана.

Конь захрапел, испуганно раздувая ноздри. Микаш дёрнул поводом, осаживая, но жеребец закусил удила и рванул наутёк. Микаш едва не вылетел из седла. Свистело в ушах, залепляли глаза белые хлопья. В сугроб не свернуть — узкая колея, а по бокам демон ногу сломит.

Отовсюду выглядывали колдовские глаза. Ночная синь сгущалась в плотные фигуры демонов. Они заступали дорогу спереди и сзади. Ели выворачивали из снега могучие корни, сосны вытягивали узловатые ветви, зловеще поскрипывали стволы.

Вылетали из скрытых сугробами бочагов болотные огоньки, жалили лицо, слепили, набивались в рот и уши. Скалились в кустах зубастые варги, рычали, пружинясь к прыжку. Подтягивались едва отличимые от снега лешаки, удлинялись седые плети-бороды, чтобы достать до незадачливого всадника.

Сколько нечисти повылезло! Явно мстить собрались: от отряда отделили, окружили. Ишь как расстарались ради леса своего поганого! Плевать на жизнь — она ничего не стоит, но и дешёво победа им не достанется!

Микаш вскинул лук и выпустил стрелу, ещё одну и ещё. Конь присел на задние ноги и попятился. Ему на круп бросился варг, жеребец лягнул его в черепушку. Спереди ещё две твари налетели. Конь взвился на дыбы, отбиваясь копытами и зубами. Микаш отмахивался кистенём, сталкивал копьём. Сколько это длилось?

Твари атаковали со всех сторон когтистым ковром. Конь опрокинулся, взрывая снег до земли. Микаш сгруппировался и тут же подскочил. Варг вцепился его штанину, бедро над коленом пронзила острая боль. Меч со звоном освободился из ножен. Взмах, кровавый росчерк в морозном воздухе. Иссечённый варг отлетел в сторону, даже не заскулив. Но коня уже рвали на части другие демоны.

Микаш бросился к тропе. Острая ветка разодрала одежду и поцарапала плечо. Вокруг лодыжек обвивались седые бороды. Мчались по пятам варги. Микаш раскручивал клинок петлями, пронзая чернильные тени. Ноги вязли в сугробах, проваливались по колено, пот катил градом под ворохом меховых одежд, сердце выпрыгивало из груди. Плечо саднило, рукав набух и отяжелел. Горячая кровь стекала из раны на бедре в сапог. Микаш хромал всё сильнее и отчаянно отбивался.

Сгущалась темень перед рассветом. Вот и костлявая! Пришла, милая, что метель, белая, холодная и нежная одновременно. Микаш протянул руки к танцующей фигуре Лайсве из снежинок. Здравствуй, родная! Я так долго искал тебя, так хотел обнять в этот последний миг!

Зимнюю сказку пронзил огненный шар. Захрупал под копытами снег, зафырчали кони. Свистели стрелы, скалились демоны, подступала Сумеречная рать. Зажглись огненные шары и с гудением устремились в демонов, оставляя лишь запах палёной плоти.

Пронеслись мимо всадники, едва не затоптав. Снежная волна обдала с головой. Пока Микаш отирал глаза, послышался истошный визг, лязгнула сталь.

Не в силах стоять, Микаш опустился в сугроб. Зрение тускнело, огненные вспышки обжигали веки. Плавился снег, пламя перекидывалось на стволы. Таинственное воинство сметало орду, как ветошь осенью.

Разгорелось, слепя, холодное солнце. Верхушки елей и сосен сверкали белизной, но тьма плескалась в глазах. Жаль, не получилось с женой проститься.

— Эй, вы как? — донёсся издалека резкий голос.

— Жить буду, — опечалился Микаш.

Его обступили рыцари в красных плащах и костюмах. У того, что говорил, одежда была подбита лисьим мехом, медью горела окладистая борода и торчащие из-под шапки волосы.

— Моё имя лорд Игнис, хозяин замка Нидхёгг, — он церемониально поклонился.

— Микаш…

— Мы знаем. Сможете ехать верхом? Нидхёгг тут недалеко, там вас мигом на ноги поставят.

Микаш кивнул — говорить не было сил. Его подсадили в седло рыжего жеребца и повели вслед за красным воинством. Куда и как долго они ехали, Микаш не запомнил. Впереди показался оштукатуренный багрянцем замок с круглыми, словно игрушечными башенками, и мощными зубчатыми стенами. Опустился надо рвом мост, пропуская воинство внутрь. Над входом висел герб: вулкан и горевшие над ним глаза. Рядом выбит девиз: «Огонь — наша кровь». Огнежары, огнепоклонники, метатели пламени — мелькали в полузабытьи мысли.

Спуститься с коня Микаш не смог. Ему помогли рыцари: уложили его на носилки и доставили в спальню уже без чувств.

Когда Микаш проснулся, то от ран и истощения не осталось и следа. Пришли слуги, принесли новую одежду: чёрные суконные штаны и длинную льняную рубаху с тонким поясом, сплетённым из кожаных шнуров и украшенным медными подвесками в виде языков пламени. Сапоги ему достались короткие и широкие, до середины икр, из такой же рыжей кожи, как и пояс. Плечи обернул красный плащ с вышитыми на спине золотой нитью глазами. Микаш попытался вспомнить, кто носил такую одежду, но ничего путного в голову не шло.

Слуги проводили его по длинным петляющим коридорам замка. Микаш с любопытством рассматривал стены. Из-под гобеленов со сценами охоты и битв выглядывал пористый красный камень. На ощупь он оказался горячим, да и мраморный пол жарил ноги даже сквозь обувь. Мешались запахи благовоний: камфары, ладана и сандала, словно ими пытались перебить едкий дымный дух. Воздух трепетал и млел, как на жаре. Что за странное место?

Микаш вошёл в просторный обеденный зал. Лорд Игнис сидел во главе длинного стола на массивном каменном стуле с подлокотниками в виде драконьих голов. Хозяина окружало несколько дюжин домочадцев, таких же огненно-рыжих, как он сам. Вся мебель здесь была из того же пористого красного камня. На льняной скатерти стояли сытные блюда: колбасы, жаркое из дичи и птицы, печёная форель. Лорд пригласил Микаша устроиться по правую руку от себя.

— Понравилось ли вам искусство моих целителей? — поинтересовался он, пока слуги наливали в медный кубок вино.

— Всё зажило. Не знаю даже, как вас отблагодарить, — Микаш учтиво кивнул, вглядываясь в глаза цвета мутного янтаря.

— Не стоит. Для меня большая честь принимать у себя в замке героя тысячи битв. Пускай дни ваши будут долгими, а любовь — слаще мёда, — Игнис чокнулся с подставленным кубком и пригубил вино.

Микаш отпил жадными глотками и сразу же набросился на еду. Голод мучил не меньше жажды. Отложить бы приборы и отщипывать мясо руками, чтобы быстрее отправлять их в рот! Но Микаш терпел, не забывая о манерах.

— Благодарю за гостеприимство, но мне нужно вернуться к отряду, — вспомнил он, когда живот распёрло от сытости.

— Погодите пару деньков, у нас собирается большой пир. Будете почётным гостем, — улыбнулся Игнис. — Отряд никуда не денется. Выгляните во двор — завируха лютует такая, что вы далеко не уедите. А из леса до сих пор вой демонов доносится. Уважьте добрых хозяев, не позволяйте нашим усилиям пропасть впустую!

Микаш поднялся из-за стола и подошёл к высокому стрельчатому окну, которое выходило на внешнюю сторону замка. Вихрился снег, заметая весь мир. Во мгле белого хоровода снова танцевала Лайсве, страстно и свободно. Душа тосковала по чему-то более возвышенному, чем еда, утоление боли, сон или битвы. Лайсве приложила ладонь к губам и послала воздушный поцелуй, что остался на стекле инеем. Невидимый палец вывел на нём: «Пожалеешь».

Микаш отпрянул и обернулся к хозяину. Тот улыбнулся, поднимая кубок.

Надо собраться и перестать сходить с ума — уже и самому себе противен!

— Вы правы, нужно переждать ненастье, — заключил Микаш, возвращаясь на своё место.

Следующие дни его развлекали песнями, танцами и поединками. Хозяева показали ему оружейную, трофейную и даже библиотеку. Не такая обширная, как в Эскендерии, но в ней было собрано самое важное из исторических хроник и трактатов о военной тактике и стратегии. За чтением Микаш коротал время до большого пира.

Гостей съехалось больше, чем на свадьбу в Ильзаре. Как они добрались в пургу? Все вежливые и учтивые, словно не знали, что он безземельный и им не ровня. Микаш тоже потихоньку забывал о горестях и унижениях. Его снова усадили на почётное место по правую руку от хозяина. Барды пели баллады о его подвигах, гости пили за его здоровье и расспрашивали с восхищением.

— Так почему не женитесь? — полюбопытствовал невзначай лорд Игнис.

— Уже женат, — Микаш потёр браслет на запястье.

— Слышал эту печальную историю. Но ведь говорят, не скреплён ваш брак соитием, да и невеста без вести пропала. Вряд ли жива даже. Так почему бы не попытать счастья снова? У меня есть дочь на выданье. Хотите, познакомлю? Не обязательно жениться, но если понравитесь друг другу, я сочту это великой честью!

И правда, пускай лорд Артас со своей строптивой дочкой к демонам катятся!

— А давайте! — весело подмигнул он.

Лорд Игнис привёл к нему роскошную девицу. Пышное алое платье подчёркивало идеальные формы: высокую грудь, точёную талию и взбитые бёрда. По обнажённым плечам струились ярко-медные волосы. В огромных кошачьих глазах полыхал огонь. На пухлых губах играла соблазнительная улыбка.

— Хэрриет, пламень моей души, познакомьтесь с нашим почётным гостем, Микашем Остенским. Я знаю, вы давно желали этой встречи, — представил её лорд Игнис.

Девушка отвесила книксен. Микаш поцеловал подставленную ладонь. Какая у неё нежная кожа! Как тончайший шёлк.

— Весьма польщена, — зажурчал её звонкий голос. На щеках расцвёл румянец.

— Я оставлю вас? — лорд Игнис удалился к столу.

— Не соблаговолите ли пригласить меня на танец? — поинтересовалась Хэрриет, прикрывая смущение ажурным веером.

— Почту за честь, — Микаш взял её под руку и повёл к танцующим.

Музыку играли задорную, быструю. Гости стремительно кружились по залу, аж перехватывало дух. Пришёл на смену более медленный, близкий танец.

— У вас здорово получается! — усмехнулась Хэрриет, когда они выполняли очередной мудрёный поклон.

— Спасибо, меня ж… знакомая научила.

— Жена, вы хотели сказать. Не стесняйтесь, — она указала на свадебный браслет на его руке. — Что в ней было такого особенного, отчего вы так страдаете? Она была невероятно красивая, обольстительная, страстная в постели? Может, вас подкупили её добродетели: заботливость, верность, мудрость, непревзойдённый ум?

— Вы очень прямолинейны, — хмыкнул Микаш.

— Не привыкли? — плутовато сощурилась Хэрриет. — Сейчас это в моде. Времени почти не осталось, нечего тратить его на пустую куртуазность. А вы, — она ткнула в него пальцем, — не ответили на мой вопрос.

— Она была… была моей мечтой. Мне так казалось, — сознался Микаш. — Пустой и лживой, как все мечты.

— Тогда почему вы тоскуете? Признайте свою ошибку и отпустите. Живите дальше — вот в чём смысл. Когда вы в последний раз были с женщиной?

— От скромности не умрёте? — обрадовался Микаш этой пикировке. Разговаривать прямо оказалось намного проще, чем искать учтивые слова. — Больше трёх лет назад.

— А с другими, кроме вашей не-такой-уж-благоверной, вы были когда-нибудь?

— Нет, только с ней.

— Так почему вы уверены, что лучше неё уже не будет?

— Я ни в чём не уверен, да и женщин не знаю, как и собственных желаний. В моей жизни были только она и служба, а теперь не осталось ничего.

— Так найдите новое!

— Уже!

Микаш притянул к себе Хэрриет — яркую бабочку павлиний глаз. Хотелось поцеловать её, но она оттолкнула его.

— Вы не за ту меня принимаете. Я не подхожу на роль любовницы, только жены, — Хэрриет стукнула веером по его свадебному браслету.

— Что ж, — он снял его и бросил на пол. — Тогда будьте моей женой!

Она засмеялась:

— Буду!

К ним уже спешил счастливый лорд Игнис.

Глава 9. Во чреве дракона

1541 г. от заселения Мунгарда, Нидхёгг

Свадьбу справили невероятно весёлую в отличие от той другой, о которой даже вспоминать не хотелось. Ярко горели факелы и свечи, звенели люстры и лампы из чёрного стекла — обсидиана. Играла задорная музыка. В воздухе томился сладкий аромат весны и жизни, перебивая даже запах гари, который преследовал Микаша повсюду. Невероятно вкусны были жареные и печёные блюда с острыми приправами, вино и эль хмелили сладостью.

Гости поздравляли искренне, невеста цвела счастьем и любовью. Микаш с наслаждением предвкушал первую ночь. Хэрриет манила его томными взглядами, лорд Игнис обещал посодействовать в ордене. От успеха кружилась голова!

Под хлопки и подбадривания гостей Микаш подхватил невесту на руки. Он путался в пышных юбках её белого платья и смеялся вместе с ней так, как не смеялся ни с кем в своей жизни. Оказывается, она может быть куда лучше неисполнимых мечтаний!

Крутая винтовая лестница привела молодожёнов в спальню. Комната утопала в тонах цвета крови, цвета страсти. Багровые гардины закрывали окна, багровый балдахин был раздвинут, приглашая в огромную и мягкую по виду кровать.

Микаш долго возился с крючками и булавками на платье Хэрриет, целуя каждый дюйм оливковой кожи. С леди Игнис было так легко! Она никогда не плакала, не обижалась, не выдумывала непонятно что и была предупредительна к его желаниям. Такая пикантная и не допускающая острот одновременно, она по-настоящему понимала и ценила его. Её смех воспалял желание, заставлял томиться в предвкушении. Скорее бы!

Микаш подтолкнул Хэрриет на кровать и тесно прижался к её взбитым бёдрам. Лишь оставшееся на нём брэ мешало их союзу стать полным и вечным.

— Погоди-погоди, — засмеялась Хэрриет, отталкивая его на противоположную сторону кровати. — Сними это и скажи!

— Что? — Микаш облизнул пересохшие губы.

Хэрриет указала на верёвку на его запястье.

— Признай, что никогда её не любил. Всё, что произошло, было лишь помешательством юности, которое романтики зовут влюблённостью.

— Я… — Микаш поддел верёвку ногтем, разглядывая едва заметный шрам под ней. — Я никогда…

Он зажмурился, вспоминая первую встречу с Лайсве. Всё было так же и вместе с тем иначе. Белый парадный зал Ильзара расчерчивали радужные блики хрусталя. Микаш стоял у хозяйского стола на возвышении. Лорд Артас вёл под руку между гостей дочь, болезненно бледную и хрупкую. Пышное золотое платье выглядело на её нескладной фигуре несуразно. Лайсве робела, прятала глаза и заливалась румянцем.

— Ваша невеста, — объявил лорд Артас.

Микаш кивнул безразлично. Мелькнула в толпе соблазнительная Хэрриет. Все краски меркли на фоне красной бабочки. Лайсве сделалась серой мышью, от которой хотелось поскорее избавиться. Микаш станцевал с ней положенный танец и направился за манящей его к выходу Хэрриет.

— Куда же вы? — испуганно окликнула Лайсве.

— Устал с дороги, вы же понимаете. Повеселитесь с гостями, а со мной ещё наговоритесь после свадьбы, — отмахнулся он, но она ухватила его за руку.

— Пожалуйста, не уходите! Мне страшно! — она заглянула ему в глаза.

Противно и смешно! Кому нужна такая дурёха?

Он отпихнул её и направился к двери.

Дорогу ему заступил мальчишка-слуга. Кто только пустил его на праздник в такой заношенной одежде? Соломенные лохмы на голове торчали в разные стороны, будто никогда не знали расчёски. Зачем он, такой высокий и крупный, сутулил плечи, словно пытался выглядеть меньше и незначительней?

— Не уходите! Оставить невесту в день помолвки, чтобы барахтаться в простынях с другой — верх неучтивости! — нагло заявил малец.

Да как он смеет! Микаш с оттягом ударил его в щёку. По разбитой губе побежала кровь, но мальчишка даже не пошатнулся.

— Если я проведу с этой дурёхой ещё хоть минуту, то просто сдохну. Она не только уродлива, но ещё и тупа как пробка! Вот уж наградили невестушкой.

— Перестаньте! — зарычал мальчишка сквозь зубы. — Вы оскорбляете её только за то, что не смогли добиться благосклонности. Я ненавижу и презираю вас до крайности! У вас было всё, о чём только можно мечтать: слава, разрешение её отца, её согласие. А вы, вы сами растоптали своё счастье!

Мальчишка указал на Лайсве. Она комкала в руках платок и кусала бледные губы. Её окружали люди в красных плащах, воины лорда Игниса. Они ударили её в живот, по голове. Она упала, закрываясь руками. Воины безжалостно месили её ногами, встав плотным рядом.

— Может, я и безродный дворняга, который её не достоин, но и вероломным подонком, вроде вас, я никогда не стану!

Он подскочил к красным воинам и принялся раскидывать их голыми руками. Микаш смотрел на него с восхищением и даже завистью. Сколько же в нём бесшабашной смелости? Кто этот подлинный герой?

Мальчишка дрался настолько отчаянно, что враги разлетались как щепки. Разбитые кулачищи махали до тех пор, пока никого рядом с Лайсве не осталось. Окровавленный и помятый, мальчишка поднял её с пола, такую же измученную и несчастную, как он сам. Лайсве улыбнулась ему так искренне, как никогда не улыбалась Микашу.

— Как твоё имя, доблестный юноша? — она ласково коснулась расплывающегося на его скуле синяка.

— Моё имя Микаш из села Остенки, которого больше нет. Я простолюдин, что не знает даже своего отца. Я совершаю подвиги, а почести за них получают другие. Вёльва предрекла, что когда-нибудь я превращусь в самого злого демона. За душой у меня ничего нет. Сегодня я умру, но хочу, чтобы вы знали, я люблю вас больше самой жизни. Станцуйте со мной последний танец!

Она прижалась к мальчишке так крепко, как никогда не прижималась к Микашу взрослому. Целуя его глаза, Лайсве прошептала:

— С тобой единственным я станцую все танцы, какие пожелаешь. Только живи, поборись ещё немного. Я в тебя верю. Против всего мира мы выстоим вместе! — она дотронулась лбом до его лба и поцеловала в губы так, как никогда не целовала Микаша взрослого.

Или целовала? Микаш приложил плацы ко рту. Вспомнить бы не её даже, а того мальчишку. Как он стремился к великим свершениям. Как умел мечтать и любить, не ревнуя до помрачения, не требуя ничего взамен, кроме возможности иногда видеть её улыбку. Благодаря этому Микаш был способен на настоящие подвиги, а не как сейчас, ради потехи и трофеев. Возвратить бы всё: молодость, веру, невинность. А прежде всего душу — хрупкую, болезненную и нежную вторую половину, которая наделяла бренное существование смыслом.

Увидеть бы Лайсве снова хоть одним глазком! Высказать всю неприглядную, выставляющую его слабаком и тряпкой, правду. В последний раз, как этот прекрасный в своей дерзости мальчишка-слуга.

«Сегодня я умру, чтобы ты узнала, как сильно я люблю тебя».

Микаш очнулся, перебирая в руках верёвку. Что-то обвилось вокруг другого его запястья. Микаш скосил взгляд. Аспид! Да ещё какой! Ядовито-красный, на капюшоне узор — золотые глаза. Микаш стряхнул змею и запустил в неё подвернувшимся под руку горшком. Глиняные черепки разлетелись по полу, аспид исчез бесследно, словно нашёл дыру в пористом камне.

— Хэрриет? — Микаш обернулся.

По медным волосам нагой красавицы бегали всполохи. В змеиных глазах сузились вертикальные зрачки. На бронзовой коже сверкала тонкая татуировка — алые астры по всему телу. Какой же он глупец! Такие идеальные черты не могли принадлежать человеческой дочери!

— Не заставляй меня ждать, — пухлые губы растянулись в ухмылке.

Микаш лихорадочно приглядывался к аурам. Людей здесь нет! Испарился аромат благовоний. Пахло лишь дымом и серой. Микаш потянулся за одеждой. Хоть меч остался. Люди лорда Игниса пытались отобрать, мол, на что он тебе в гостях? Но настаивать не стали — боялись подозрения вызвать.

— Мне нужно в пиршественный зал, с твоим отцом поговорить. Забыл поблагодарить его за такую замечательную дочь! — отговаривался Микаш, натягивая штаны и рубаху. — Я мигом!

Хэрриет гортанно рассмеялась, скользнул по губам тонкий раздвоенный язык. Дверь захлопнулась и растворилась в пористом камне. Микаш ошалело выдохнул.

— Куда же ты, муженёк? Бежишь, даже не исполнив супружеский долг?

— Я тебе не муж! Ты меня околдовала!

— Тебе ли не знать, что если душой чист и сердцем крепок, никакие чары не подействуют. Догадался, кто я?

— Демон?

Она снова рассмеялась:

— Ох уж эти смертные — близорукие и недалёкие, даже лучшие из них. Я Уот, Повелительница огня. Мой муж Вулкан, которого вы почитаете как доброго врачевателя, был подлецом. Втёрся ко мне в доверие ласковыми речами, выкрал мои секреты и сбежал к вам, навозным червям!

Микаш вытаращил глаза и сглотнул:

— Я вам очень сочувствую, но право же, где я, а где ваш муж?

— Острить-то ты мастак! Теперь я мщу всем неверным мужьям. А ты был неверен, пускай даже только в мыслях.

В голове всё перепуталось, лишь усилием воли удалось сообразить: нападение демонов, неожиданная помощь, радушие высокородных и быстрая свадьба — всё, чтобы заманить его в ловушку! Наверняка в этом замешан Безликий.

— Это вы скрыли от меня Лайсве!

— Ты и впрямь не понимаешь? Она тебе только божественной милостью досталась, подарком, знаком особого расположения. Такими вещами нельзя пренебрегать. А что сделал ты? Сорвал с неё кожу и швырнул в огонь, упиваясь ревностью и обидой, хотя она молила тебя остановиться. Ты уже три года её ищешь и давно бы нашёл, если бы желал этого. Так не время ли отпустить?

Нет, не-е-ет, или да, но уже без разницы. Он совершил ошибку, бесчисленное множество, но если что-то можно исправить, то он будет бороться до последнего вздоха.

— Верните её!

— Зачем? Я даже убивать тебя не стану. Будешь моим мужем, — Хэрриет приобняла Микаша со спины, щекоча кончик его уха языком. — У тебя великая судьба. Когда мир изменится, я тоже хочу оказаться на гребне. Я сделаю тебя не просто предвестником и слугой, а уподоблю нам, сиятельным и высшим.

Нет, от «высших» уже тошнит!

— Верните её немедленно! — глухо зарычал он.

Последние мгновения вместе с Лайсве проносились перед глазами. Зачем он ножом резал её сердце, выдавливая как можно боли и крови? Зачем противоречил себе? Зачем уничтожал то, что было так нестерпимо дорого? Зачем обратился в чудище, каких всю жизнь презирал? Да, он виноват и злился на себя в первую очередь. Микаш не пускал себя к ней, потому что боялся причинить ещё больше страданий. Но как же глупо, боги, как глупо отдавать её без боя поганому сопернику!

Ненависть ослепляла. Ярился внутри демон, скрёбся об рёбра. Микаш выпустил его, как когда-то, когда выбирать было не из чего и просто хотелось отомстить.

«Пускай я умру сегодня у твоих ног, но в смерти загляну тебе в глаза в последний раз!»

— Верни её, иначе…

Человеческий голос пропал, тело охватила дрожь, в ушах набатом застучала кровь. Ни боли, ни усталости уже не чувствовалось. Страх и тот умер.

Уот зашипела, затрепетал раздвоенный язык:

— Ты не посмеешь, жалкий смертный!

С громким хлопком она обратилась в дракона. Вытянулось в длину змеиное тело, крупные чешуйки переливались красным, на хребте вздымались острые костяные гребни, раздувались мощные ноздри, пучились рыжие глаза, щерилась зубастая пасть.

Микаш бросился на драконицу. Раз не человек, то можно всё: резать, кромсать, рубить, упиваться запахом крови и азартом битвы. Не щадить, не жалеть и не сдерживаться, пока сам не рухнет замертво… к ногам Лайсве.

Драконица со свистом заглотила воздух. Из пасти вырвался огонь. Микаш увернулся и заскочил ей под голову. Меч по рукоять вонзился между чешуек в нижнюю челюсть. Драконица взревела и отбросила Микаша к стене. Взвился столб пламени. Микаш снова отшатнулся. Следом ещё один всполох и ещё. Микаш петлял вокруг языков огня, не чувствуя жара. Нужно найти выход.

Драконья морда атаковала молниеносными выпадами. Стоило ускользнуть, как из дымной пелены стегнул шипастый хвост. Микаш налетел на стену и ударил по ней кулаками, мечом. Замахнулась когтистая лапа. Микаш кувырком ушёл в сторону и, поднявшись на ноги, снёс драконице коготь. Тварь заверещала. Микаш подхватил трофей и снова бросился к стене.

Выпад, сверху, снизу, наискосок, с разворота. Лапы, морда и хвост молниеносно сменяли друг друга. В голове ни мысли о проигрыше. Жажда возмездия затопила всё.

Полыхнуло. Микаш пригнулся. Пламя обуглило стену. Микаш мечом отбросил головешки, прислушиваясь, чтобы не пропустить атаку.

Снова огонь! Микаш нырнул в дыру.

Дохнуло жаром. По стенам побежали алые трещины, пористый камень плавился и стекал раскалённой лавой. Попадая на одежду, она прожигала плоть до самых костей. Микаш бежал по горящим ступеням вверх. Выход там, а не внизу, как казалось раньше. Так говорил демон внутри.

Драконица неслась следом. Огонь жарил отовсюду, словно в кузнечном горне. Чем больше Микаш горел, чем больше облазила с него плоть и обугливались кости, чем больше гасло человеческое сознание, тем легче становилось двигаться. Высвобождался его дух — чернее безлунной зимней ночи.

Драконица и Мрак мчались всё выше, яркий рыжий огонь и беспроглядная тьма. Враги злы и ненасытны, их неистовство могло уничтожить мир, если бы он существовал за пределами полыхающей бездны.

Красная лава с чёрными лоскутами растекалась лужами и озёрами. Рыжие брызги разлетались повсюду. Они уже не жалили. Человечье — всё, что могло болеть и гореть, обернулось прахом.

Смерти нет. Умерев, ты продолжаешь бороться и бежать. Есть ли хоть какой-то конец? Замечают ли его умершие? Или хлоп! И всё. Ты не успеваешь ничего сообразить. Не видишь света в конце тёмного и узкого, обжигающего тоннеля. А на пятки уже наступает крылатая погибель.

Хорошо или плохо это несуществование без агонии? Ничто, которое не чувствует и не болит?

Но нет, сердцевина, человечья или демоническая, не желала мириться со смертью. С властью богов над собой и над жизнью близких — тоже. Микаш не отдаст своё сокровище без боя. Даже если нельзя поквитаться с Безликим, то всю ненависть можно излить на драконицу.

Микаш отринул боль и страх. Хищный Мрак слетал с него и пожирала огонь. Лава обращалась в пепел. Стены осыпались, пористые камни падали на драконицу. Она рвалась, визжала, пытаясь добраться до Микаша. Но как только темнота потянулась к ней, Уот в ужасе отпрянула.

Микаш расхохотался. В горле першило то ли от гари, то ли от смеха. Но как хорошо!

Он снова оказался в детском кошмаре, навеянном предсказанием белоглазой вёльвы. Раненые небеса плакали кровью. Она текла по его дымящемуся телу, впитывалась, придавая сил и жизни. Огонь, что пробрался глубоко в него, изливался наружу. Гудящее пламя неслось по степи, как взбесившийся табун, сметая всё, виновных и безвинных разом. Люди ужасались, люди стенали. Вился над головой сокол и проклинал его, пока пламя и Мрак не пожирали сизые крылья.

Микаш снова хохотал, запрокинув голову к Безликому. Хохотал так, что болели бока. Не было больше преград для этого безумного ликования. Оно смело колдовские покои и пробило дыру в стене. Только это оказалась не стена вовсе.

Пахнуло в лицо свежим воздухом. Микаш перемахнул через отверстие в живой плоти. Ого! Да он же с Уот носился по чреву ещё одного огромного дракона! Точно, Нидхёгг вовсе не замок, а имя твари из легенд!

Цвета остывающей лавы, его чешуйки окаймляла алая полоса. Из дыры в животе сверкали ненавистью глаза Уот. Нидхёгг кряхтел и стенал, поднимая ветер кожистыми крыльями. Они закрывали собой весь мир. Несколько неловких движений, и дракон побежал прочь. Затряслась земля. Нидхёгг поднялся в воздух и скрылся за облаками. Пропал запах гари и злобная богиня.

Микаш выдохнул. От него исходил пар. Плавился снег под ногами. Мороз остужал тело, но недостаточно: Лайсве ещё не нашлась. Впереди стеной встал терновник. Ели словно живые наступали со всех сторон, выли голодные волки, рычали лесные демоны.

Ну уж нет! Он не сдастся после стольких мучений, после того, как потерял всё, даже человеческий облик.

«Чего вы хотите? Я один из вас! Я худший из вас, опаснейший и смертоносный. Я разорву любого, кто станет на моём пути».

Лилась из чащи нежная песня — её. В ней голоса леса и ветра, гор и океана, в ней оживали древние сказания и даже невозможное казалось реальным. Падали, искрясь в лунном сиянии, снежинки. Метель сплеталась в силуэт Лайсве. Она кружилась грациозно, манил за собой стройный стан, протянутые руки. Туда, за терновую стену.

Лайсве — там? Этот мерзкий лес спрятал её нарочно?! Что говорила драконица? Если бы Микаш пожелал по-настоящему, то нашёл бы жену в тот же миг. Так теперь он желал, как никогда раньше!

«Слышишь, демонов лес? Слышишь, метель? Слышишь, огонь? Слышишь, проклятый Безликий?! Ничто меня не остановит!»

Микаш бросился на стену, шипами хлестнули его тернии. Угольный панцирь потрескался. Чёрные куски опадали с него и налетали на хищные отростки. Мрак убивал живое.

«Пожирайте мою темноту! Подавитесь ею! Мраку не страшно, он не знает слабости и боли».

Микаш стал им — безымянным духом возмездия. Вихрь снежинок обозначил цель. Микаш уже пробился сквозь драконье брюхо, сквозь огонь и лаву. Что ему лес? Выкорчует весь! Изрубит в щепки, взроет землю. Лишь бы увидеть её в последний раз, сказать…

Пускай отвратительное неистовство на что-то сгодится! Дороги назад уже нет, не быть ему человеком, но пусть только сквозь горечь и разлуку Лайсве услышит:

«Как сильно я люблю тебя!»

Глава 10. Чудище

1541 г. от заселения Мунгарда, Ирий

Был тёплый солнечный день. Геду исполнялось три года. Лайсве с Хорхором смастерили для него лошадку-качалку с соломенной гривой. Мальчик тут же оседлал её и принялся размахивать над головой руками, как кистенём. Избушку долго оглашало воинственное гиканье и смех.

Лайсве напекла блинов с черникой — любимое лакомство сына. Он выхватывал еду из рук и запихивал её в рот. Ягоды давились под пальчиками, а сок тёк из уголков рта, пачкая лицо и травяную рубашку. Гед недовольно кривился, но Лайсве только улыбалась, вытирая его полотенцем.

— Сказку! — попросил малыш в качестве последнего подарка, пока Хорхор убирал со стола и мыл посуду.

Они уселись на лавку, Лайсве пригладила соломенные вихры сына.

— Жил-был мальчик в одном селе далеко-далеко отсюда. Хотя воспитывался он в суровой семье простолюдинов, но был настоящим принцем. Как все принцы отличаются от обычных людей, так и он отличался ото всех, кого знал. За эту инаковость, за подлинное благородство и способность видеть настоящую красоту вместо красоты мнимой его невзлюбили и всячески унижали. Когда он вырос, то попал в услужение к господам, что жили в замке на холме. Но и там он не находил себе места, потому что служил тем, кто был даже ниже простолюдинов. Он охотился за них на демонов, а все трофеи и слава доставались другим. Но как истинный принц он желал лишь защищать всех людей, а не только тех, кто мог заплатить.

Гед притих, слушая очень внимательно.

— Однажды невесту его хозяина похитили демоны и увезли на дальний север. Жених струсил и отказался её искать. Тогда принц отправился за ней один. Смилостивились над ним боги и позволили вырвать её из лап демонов. Поразившись её красотой, принц возжелал её, как не желал ничего в своей жизни. Сказал он: «Если долго выполнять за кого-то его работу, то его судьба станет твоей судьбой. Будь моей принцессой, и я буду любить тебя, как ни один мужчина ещё не любил женщину». Согласилась она, разглядев его благородное сердце под лохмотьями и обветренной кожей. Лишь об одном попросила она: «Не неволь меня, если твоя любовь иссякнет от времени, старости или обид». Он согласился, и были они счастливы вместе. Когда принцесса уже ждала их первенца, встретился им злой колдун. Он знал, что прежде принцесса любила другого, и солгал, что она до сих пор стремилась к нему. От обиды принц обернулся чудищем тёмным и сжёг кожу принцессы в пламени ревности. Родила она сына одна в сильных муках.

Гед прижал ладони ко рту.

— Не стерпели боги её боли и укрыли ото всех невзгод в благостном Ирие.

— Дальше-дальше! — Гед сцепил руки на груди и раскачивался на лавке.

Смеркалось. Зимний холод студил кожу, хотя в Ирие царствовало вечное лето, изба была натоплена и дверь затворена. Завывал ветер, раскачивались с натужным скрипом деревья, молчали звери и птицы. В сердце леса разгоралась буря. Полыхали молнии, с грохотом падали сухие сосны, поднимались в воздух облака пыли.

Гед вцепился в мамину юбку. Хорхор отошёл от тазика с посудой и тревожно вгляделся в сгущающуюся за окном тьму. Лайсве мучили ощущения из давно забытого сна. Она никак не могла решить, так ли это плохо или всё-таки хорошо.

На поляне послышались шаги. Избушка охнула и опустилась к земле в раболепном поклоне. Дверь отворилась настежь. Внутрь вбежала заплаканная Ягиня. Её листья поникли и не горели так ярко, глаза затуманились, губы подрагивали, словно она желала что-то сказать и не могла. Лайсве взяла её ладони в свои и попыталась ободрить улыбкой, глядя её глазами.

Сквозь стену, отделявшую Ирий от Дольнего мира, ломилось чудище. Его тело покрывала кипящая лава. Оно уничтожало всё в безумной ярости: жгло лес, валило деревья и сминало кусты.

Ягиня заламывала руки-ветви в отчаянии.

Лайсве вышла на порог. Темнота полыхала зигзагами молний. Раскаты грома оглушали. Холодный ветер сбивал с ног. Лил дождь, в прорехи на небе просачивались снежные хлопья. Хорхор замер рядом, держа в руках своё единственное оружие — бубен и колотушку.

— Я знаю, что это за чудище, — сказала Лайсве, преградив ему путь рукой. — Я должна станцевать перед ним. Это всегда его успокаивало.

— Больше не боишься? — поддел её Хорхор.

— Я верю, что так будет правильно. Если он всё-таки попал сюда, то без меня не уйдёт. Я дала слово, что последую за ним, если он ещё не потерял указующую путь любовь.

Шаман продолжал испытывать её, схватив за запястье с обручальным браслетом:

— А как же война и злые люди? Тысячи бед вновь навалятся на тебя. Быть может, там тебя ждёт смерть!

— Я выстою ради Геда. Ему пора вернуться в Дольний мир и отыскать свой путь. А я… я должна исполнить свою миссию.

— Значит, ты действительно готова, — Хорхор разжал пальцы.

Лайсве соступила с порога вросшей в землю избы. Каждое движение — плавное и грациозное. Музыка звучала внутри неё: стучала кровь в ушах, задавая ритм, мелодия обволакивала нежностью и теплотой. Любовь стала в ней главной темой, любовь ко всему, даже к грозному Разрушителю, который не давал Лайсве покоя всю жизнь и собирался продолжать в том же духе.

Никогда она ещё не танцевала так самозабвенно, упиваясь страстью, свободой и горделивой красотой этого действа. Её руки выплетали сложные фигуры, ноги порхали словно птицы. Платье быстро промокло, ткань облепила изгибающееся в пляске тело соблазнительными складками.

Чёрные тучи пропустили солнечные лучи, зазолотился дождь и снег. Деревья поднимали ветви, ликуя. Ветер ласково кутал плечи, избавляясь от горечи дыма. Духи выглядывали из укрытий и наблюдали за Лайсве с восхищением.

Разрушитель замер на опушке, мигая ледяными глазами под наносным пламенем. Остывал покрывавший его тело чёрный панцирь с огненными прожилками. Разрушитель жаждал присоединиться к Лайсве, пускай и упрямо молчал, прячась за деревьями, как прежде — за чужими спинами.

Подойди! Сколько можно желать и не позволять себе чувствовать? Сколько можно мучиться и ревновать к тому, кто недостижимо далёк?

Словно прочитав её мысли, Разрушитель подался вперёд. Каждый шаг всё шире, пока чудище вовсе не побежало. Угольные пластины слетали с него и развеивались пеплом в воздухе. Громадные руки обхватили Лайсве так крепко, что стало трудно дышать, но жар объятий согревал приятной тоской. К глазам подступили слёзы, хотя она столько раз обещала себе не плакать из-за него.

— Моё имя Микаш из села Остенки, которого больше нет, — захрипел Разрушитель отвыкшим говорить голосом. — Я простолюдин, который не знает даже имени своего отца. Я совершаю подвиги, а почести за них получают другие. Вёльва предрекла, что когда-нибудь я превращусь в демона. За душой у меня ничего нет. Сегодня я умру, но хочу, чтобы ты знала, я люблю тебя больше самой жизни!

Лайсве улыбнулась. Сквозь копоть на его лице проглядывала обожжённая плоть. Что он с собой сотворил? Сколько же времени понадобится, чтобы привести его в порядок?

— Я знаю, почувствовала твою ауру в лесу. Долго же ты!

— Прости! — рычал он скорее, чем попросил.

— Но это же ты на меня обижался. Рада, что ты разобрался в себе и решил, чего хочешь. Ты ведь решил?

Лайсве подозрительно заглянула в сверкавшие сталью глаза.

— Прости! — крикнул он так, что едва не оглушил.

Ох, некоторые вещи никогда не меняются.

— Прощаю.

Лайсве целовала его глаза. Это успокаивало Микаша даже в те дни, когда он мучился от ран. Вот и сейчас он расслаблялся под её губами и пальцами. Рычание сменили натужные хрипы и стоны. Дождь, снег и ветер счищали гарь, возвращая Микашу человеческий облик. Как же сильно ему досталось!

— Ты поедешь со мной? — спросил он намного слабее, но рук не размыкал.

— Мне жалко лес. Ты же всё здесь разнесёшь, если я откажусь, — отшутилась Лайсве.

Стальные глаза снова полыхнули яростью, грозя всему миру:

— Р-р-разнесу!

— Не надо! После того как ты вылечишься, мы вернёмся домой вместе.

Он послушно кивнул и отпустил её.

— Мама! — донеслось с порога избушки.

Шлёпая по лужам босыми пятками, к ним мчался Гед. Видимо, Хорхор не уследил за слишком проворным мальчуганом. Лайсве опустилась на корточки и подхватила его в объятия.

— Кто это? — прохрипел Микаш.

— Гед, познакомься, это твой отец, — она повернула к нему сына.

— Отец? — отшелушив с лица Микаша кусочек копоти, малыш со значительным видом заключил: — Глязный!

— Он жив? — поразился Микаш.

Лайсве поставила Геда на землю и взяла мужа под руку:

— Идём, потом всё объясню. Когда поправишься.

Он опёрся на неё и поковылял к избушке. Гед с другой стороны держал его за пальцы и тоже старался помочь. Непогода унялась, стоило им ступить на крыльцо.

Хорхор встретил их на пороге. Он помог уложить Микаша на лавку, и тот сразу же погрузился в глубокий сон.

— Надо же, что с собой сотворил — едва жив остался, — присвистнул шаман, почесав в затылке. — Как будто кто-то специально направлял его по пути разрушения, взводил до предела. И делал это очень долго, за три года скитаний по лесам он бы не обратился в это.

— Но мы ведь поставим его на ноги? — встревожилась Лайсве, запирая за Гедом дверь.

— Если очень постараемся, — Хорхор оглянулся на Ягиню.

Та дожидалась в дальнем углу и смотрела на Микаша с опаской. Лайсве склонилась в глубоком реверансе:

— Прости, что за помощь мы отплатили болью.

Она зашевелила губами, качая головой из стороны в сторону. Кристальные глаза уставились прямо на Лайсве. Та взяла Ягиню за руки. Лесная хозяйка заговорила шёпотом листвы и трав:

«Разрушитель — зло. В нём столько ярости, что когда-нибудь она захлестнёт весь мир. У нас нет отваги Небесных, чтобы терпеть такой ужас! Когда-нибудь он и тебя сломает. Убей его, пока он слаб. Убей, он уязвим лишь перед тобой. Перед тобой и этим треклятым Небесным — королём человеков. Только он не убьёт, потому что Разрушитель нужен ему для игрищ за Небесный престол.

Но нам до этого дела нет, мы просто хотим жить. И вы живите! Оставайся здесь навсегда, молодой, счастливой и полной сил. Наш мальчик будет защищён от войны, ненависти и Мрака, которые заполонили Дольний мир. Если уйдёшь, останется лишь пять лет».

Пять лет до гибели Безликого… Нет, нужно вернуться и найти вэса во что бы то ни стало!

Лайсве обернулась к Микашу. Могучая грудь медленно вздымалась и опадала. Сильный, но ранимый, он всегда был таким. Лайсве держала его жизнь в ладонях. Достаточно не помочь, и он угаснет, как огарок свечи. Не будет Мрака, не будет чудища, не нужно будет возвращаться.

Нет, не так! Ни Мрак, ни чудища никуда не денутся. Они обретут новую форму и продолжат своё дело. Таинственный «король человеков» снова отыщет их для своих игрищ. Не будет только Микаша. Как он сказал? «Сегодня я умру». Но на самом деле он хотел жить и любить, иначе бы не попал сюда.

Лайсве повернулась к Ягине и сняла с её пояса ритуальный кинжал с волнистым лезвием:

— Горечь и убийства не спасут от Мрака, а лишь умножат его. Я верю, моё тепло и мой свет разгонят ненастье над его головой и утолят боль в сердце. Я смогла на поляне, смогу и дальше.

«А что с ним будет, когда тебя не станет?»

— Даже если он оступится, то отыщет путь к свету. Он сам станет светом в кромешной ночи, что будет после меня.

Лайсве полоснула лезвием по запястью правой руки и сжала ладонь в кулак, выдавливая как можно больше крови:

— Прими мою кровь, как свою — мёртвая водица излечит раны.

Ягиня забрала кинжал и повторила жест. Хорхор подставил глиняную миску под их руки. Кровь Лайсве, мешаясь с тёмной кровью богини, стекла туда.

— Прими мою кровь, как свою — живая водица наполнит жизнью.

Они повторили обряд с левыми руками — прозрачная кровь со стуком закапала в другую миску. Когда Хорхор убрал её, Ягиня в последний раз посмотрела на Лайсве. Из её хрустальных глаз сосновой смолой текли слёзы:

«От твоего выбора зависело всё! И что же ты выбрала?»

— Я выбрала жизнь.

Лесная хозяйка выбежала из избушки, громко хлопнув дверью. Лайсве наблюдала из окна, как она скрылась за обугленными стволами. Хоть бы сердце своё Мраком не отравила, глупая!

«Глупая», — согласился незримый Безликий, касаясь Лайсве крылом.

Хорхор отнёс обе миски с кровью к лавке и принялся выплетать из них сверкающие хрусталём, обсидианом и рубином нити. Шаман связывал их в сети и окутывал ими Микаша.

— Вы можете лечить водой, как обычные целители огнём? — Лайсве сдвинула брови.

— Огня в нём и так через край, лучше остудить водичкой, — Хорхор улыбнулся. — Конечно, склонности характера сближают нас с определённой стихией, но если добиться баланса между всеми сторонами личности, можно призвать любую стихию, нагнетая нужные черты и приглушая другие.

— Поэтому вы носите маски? Играете, как в театре? — догадалась Лайсве.

— Они помогают вжиться в образ. Белая маска стирает всё, а другие отвечают за ярость, упрямство, лукавость или ненасытность. Огнём я греюсь в ледяной пустыне, ветром — управляю соплеменниками, вода рассказывает о будущем, земля дарует плодовитость и власть над зверьём и птицами. Снимаешь маску и становишься собой. Главное, помнить, что это игра и не нарушать её правила, иначе… Нет, не боги накажут. Они никого не наказывают. Делать им больше нечего. Наказываем мы себя сами, та часть нас, которая оказывается преданной, подавленной и утратившей равновесие, — он кивнул на Микаша. — Ревность подавила великодушие. Результат внутренней борьбы налицо.

— Да, ему нравится быть героем, прощать и спасать несмотря ни на что, — Лайсве прикоснулась к обгоревшей щеке мужа. Забытая нежность затапливала всё существо.

«Почему мы так легко поддаёмся пороку и так тяжело восстанавливаем добродетель?»

— Ты тоже можешь использовать все стихии, — отвлёк её Хорхор.

— Я отражающая, зеркальная маска.

— Я не о воровстве чужого, а о том, что есть у тебя внутри.

Лайсве задумалась. Ведь и правда!

— Я родилась с даром ветра, Ягиня связала меня с землёй, как пророчица я слышу шёпот воды о грядущем, как огонь я училась исцелять в храме Вулкана. Мой предыдущий наставник говорил, что у каждого человека есть зачатки всех способностей, но и десятка жизней не хватит, чтобы их развить. Но вы объясняете понятнее и знаете намного больше, чем книжники. Откуда?

— Общая память. Мне открыто всё, что знали мои предыдущие воплощения в Дольнем мире. А ещё мои предки и все, кого я когда-либо встречал: люди, демоны, духи, боги, звери и птицы. Они связаны одной нитью, настолько тонкой, что даже самый острый глаз не заметит. Она составляет идеальный узор, в котором всякая вещь на своём месте. Это и есть — мир.

Лайсве припоминала ощущения в танце, в медитации, в снах, в единении с богами и духами.

— Я тоже иногда чувствую себя в каждой частичке мира. Не могла облечь свои ощущения в слова, а у вас получилось. Научите меня?

Хорхор кивнул. Они вместе взялись плести сети из воды с кровью. Сверкающий рубиновый покров ложился на обожжённую кожу и, шипя, испарялся багровыми клубами.

Они работали, пока вода не иссякла. Лайсве без сил опустилась на пол, пытаясь унять тяжёлое дыхание. Гед принялся отирать ей лицо от пота тряпкой. Лайсве поцеловала сына и попыталась встать.

— Нужно ещё? Я разыщу Ягиню!

Хорхор подал ей руку и помог подняться:

— Не нужно. Смотри!

Обугленная плоть восстанавливалась и затягивались тонкой розовой кожей. Оставались большие рубцы и бугры. Грудь вздымалась ровнее, словно боль стала терпимей, почти прошла.

— Ирий напоён жизнью: земля, вода, небо, воздух, даже избушка. Микаш быстро излечится. Соткём ему новую кожу и восстановим силы. Тогда можно будет ехать домой.

Лайсве улыбнулась, приложив ладони к груди. Всё хорошо, что хорошо заканчивается.

Дни бежали в беспрестанных хлопотах. Микаша будили лишь для того, чтобы накормить и напоить лечебными зельями. Седые крошки-лесовички ткали новую кожу из глины, сосновой коры и листьев подорожника. Гед руководил ими, маршируя на месте и выкрикивая:

— Топай-топай, вжух-вжух!

Он изображал работу лесовичков. Маленькие ножки утаптывали белую глину ровным слоем по телу Микаша, маленькие ручки ткали из подорожника покрова, маленькие зубки разгрызали кору и сыпали её сверху для прочности. Вернут ли лесовички Микашу человеческий облик? У духов ведь свои понятия о внешности.

— Не переживай, будет как новенький! — успокаивал Хорхор.

После их ухода в избушку заглянул леший и спеленал Микаша в кокон из своей бороды. Наутро Лайсве разрезала седые пряди ритуальным кинжалом. Микаш оказался лучше, чем был раньше: с чистой белой кожей без изъянов, словно заново родился и обрёл блеск небожителей.

Он распахнул веки: серые глаза полыхали необычайно ярко. Твёрдые, резко очерченные губы шевелились, словно Микаш хотел что-то сказать, но получались только сипы и вздохи.

— Погоди, скоро всё вернётся, — Лайсве приложила палец к его рту.

Он поцеловал его и слабо улыбнулся.

Больше Хорхор не погружал его в беспробудный сон. Лесовички сшили для Микаша и одежду тоже. Лайсве разминала его одеревеневшие мышцы, учила заново говорить и ходить. Гед вышагивал впереди и показывал, как учился он и что надо делать. Лайсве смеялась в кулак, отчего оба её мужчины краснели и стыдливо прятали глаза.

Приближался Эльдантайд. Снег растаял даже в тенистых чащах, просохла весенняя распутица на дорогах, и до замка можно было доехать беспрепятственно. К Микашу вернулись силы, хотя пускаться в бой не стоило, да и оружие он потерял. Только на шее висел изогнутый драконий коготь — единственный сохранившийся трофей.

Хорхор снял с саней полозья и приделал к ним колёса. Телегу нагрузили только собой, запрягли старую лошадку и поехали.

У полого дуба дорогу им заступил Безликий:

— Ягиня слишком расстроена из-за вашего отъезда, чтобы мыслить ясно.

— Но с ней ведь всё будет в порядке? — всполошилась Лайсве.

— Будет, а если не будет, то это не ваши проблемы. Но я должен защитить высшие сферы: нельзя, чтобы кто-либо, кроме тебя, Хорхора и Геда знал об Ирие и Нидхёгге. Я сотру его память, — он указал на Микаша, который вертел головой по сторонам, ища её собеседника.

— Он сделается таким, как прежде? — Лайсве передёрнула плечами.

— Нет, его мысли, решения и чувства останутся при нём. Я заберу лишь воспоминания о чудесах высших сфер. Не беспокойся, больше он тебя не бросит, — Безликий прикоснулся к его лбу.

Лицо Микаша стало холодным и отчуждённым, глаза заволокло туманом, руки вздрогнули, но тут же обвисли плетьми. Он распластался без чувств на дне телеги.

— Будь счастлива, — Безликий, взмахнув рукой, открыл дупло в Дольний мир. Заскрипели колёса, телега въехала из вечного лета в обычный лес. Он едва ожил от зимней спячки и украсился молодой зеленью и первоцветами. Хорхор правил лошадкой, сидя на козлах. Гед жался к матери, с удивлением поглядывая на новый, неведомый ему мир.

— Никому не рассказывай, где мы жили и что с нами было, ладно?

— Секлет? — переспросил он.

— Ага, — Лайсве поцеловала его в макушку.

Микаш зашевелился. Лайсве помогла ему сесть. Он ошалело смотрел по сторонам, то на неё с Гедом, то на Хорхора впереди.

— Что случилось? Мне приснился такой странный сон, — бормотал Микаш, потирая голову.

— Какой? — спросила Лайсве мягко.

— Будто… — он сбился, теряя слова. — Будто твой наставник Жерард оказался душегубом, наговорил о тебе всякого, мы поругались. Я отвёз тебя в Ильзар и заставил выйти за меня, ты родила, а потом… потом исчезла, — Микаш сглотнул и посмотрел на Геда. Малыш теребил кончик косы Лайсве, поглядывая на отца с опаской.

— Что было дальше? — подтолкнула она Микаша.

— Я не… — он глубоко вздохнул, словно собирался прыгнуть с обрыва в тёмный омут. — Я искал тебя и не мог найти. Я боялся…боялся, что причиню тебе ещё больший вред и боль. Ведь это был не сон?

— Нет.

Он поник, ссутулив плечи.

— Нас похитило лесное чудище и держало в плену три года. Ты победил его, но был сильно ранен, — Лайсве указала на висевший на его шее коготь, привязанный к кожаному шнуру. — Мы вместе с Хорхором выходили тебя и теперь едем домой. Правда, Гед?

— Секлет, — ответил он из-за спины Лайсве, наматывая её волосы себе на палец.

Микаш посмотрел тоскливо, словно знал, как было на самом деле:

— Прости меня!

— Простила уже давно, десять раз простила! Не будем больше об этом, — Лайсве погладила его по волосам, ставшим невероятно мягкими после пребывания в Ирие. — Ты победил чудище, ты действительно его победил. Никогда не позволяй ему брать верх над собой!

В нежно-сиреневых сумерках показалась величественная громада Ильзара, похожая на разлёгшуюся на холме ящерицу. Навстречу выехала вереница всадников. Признав хозяев, они затрубили в рога и вскинули вверх белые штандарты. Распахнулись ворота, телега замерла посреди внутреннего двора. Лайсве спрыгнула первой и взяла на руки Геда. По парадной лестнице торопился лорд Артас. Лайсве поставила сына на брусчатку и обняла отца.

— Где же ты пропадала, милая?

— В плену у чудища, но великий герой, мой муж, спас меня.

— Ну да, — лорд Артас недоверчиво глянул на Микаша поверх её головы. — А твои люди сказали, что ты сгинул в лесу.

— Они все живы? — тот перемахнул через борта слишком лихо, учитывая, что только выздоровел.

— Их даже не преследовал никто.

— Хорошо, — Микаш отвернулся.

Гед прятался у Лайсве за спиной, боясь скопища людей. С трудом удалось его оттуда достать, чтобы познакомить со всеми. Он не плакал, решив, что плакать ужасно стыдно, но надувал губы и смотрел на всех волчонком. Окружающие посмеивались, переводя взгляды с мальчика на Микаша.

— А это кто? — лорд Артас указал на Хорхора, который сошёл с козел последним.

В разукрашенных шкурах, вывернутых мехом внутрь, увешанный железными изображениями зверей и птиц смотрелся шаман довольно непривычно, особенно среди одетых в строгие костюмы воинов.

— Целитель для Геда. С Арсеном мне было неуютно, — Лайсве улыбнулась, показывая, что возражений не потерпит.

— Как скажешь. Только пока он у нас на службе, пускай не одевается, как дикий полночьгорский оленевод.

Лайсве не стала распространяться, что он и есть полночьгорский оленевод и вряд ли будет слушаться кого-то, кроме богов и духов. Хорхор сощурился по-лисьи, словно слышал её мысли. На том и порешили.

Глава 11. Его и ничья больше!

1541 г. от заселения Мунгарда, Веломовия, Белоземье, Ильзар

В тот же день лорд Артас оповестил орден, что его зять спас Лайсве от чудища. За это он будет принят в род Веломри и признан наследником Ильзара, раз Вейас от всего отказался. Лайсве написала брату письмо, в котором предупредила об исходящей от одержимых опасности и ещё раз попросила вернуться домой. Но Вейас так и не отозвался.

Вскоре из круга герольдов пришёл ответ, что к ним отправился распорядитель ордена, чтобы утрясти формальности. Нужно было срочно готовить пышное торжество.

Собирались все соседи и знакомые, не меньше, чем на свадьбу. Снова пришлось заниматься подготовкой, уборкой, нарядами, правда, без живота и ощущения, словно живёшь в набитом опилками сне, это оказалось намного приятнее.

Хорхор поддерживал мудрыми советами и наставлениями. Гед боялся оставаться в новом месте, с чужими людьми один, ведь до этого он не бывал в Дольнем мире. Малыш ходил за Лайсве хвостом, но постепенно обвыкался и уже не вздрагивал от каждого шороха. В скором времени он будет бегать по замку так же бесстрашно, как бегал по зачарованному лесу Ирия.

Микаш на людях отмалчивался, а наедине с ним Лайсве удавалось побыть редко. Они лишь обменивались короткими фразами вежливости, ощущая неловкость. Только поздно ночью, когда Лайсве уставшая падала в кровать, Микаш боязливо обнимал её за плечи. Так они лежали до первых петухов.

Распорядитель прибыл накануне празднества и намекнул, что их ждёт приятный сюрприз. Не зря они подготовили такую роскошную церемонию. Распорядитель с лордом Артасом и Лайсве уже обговаривали последние детали, как в зал ворвался рассерженный парикмахер. Манерный и женоподобный беженец из Сальвани вызывал у суровых белоземцев кривые ухмылки.

— Я не могу работать с этим медведем! Наймите лучше зверолорда, чтобы хоть немного его укротить! — визгливо возмущался он.

— Микаш отказался от ваших услуг? — нахмурилась Лайсве.

Парикмахер раздражённо фыркнул.

— Хорошо, мастер Матейас, — она обратилась к сухощавому кастеляну. — Проследите, чтобы моему мужу никто не докучал. Я сама помогу ему подготовиться к празднику.

— Но Лайсве, ты не прислуга! — возмутился лорд Артас.

— Это мой муж, и я имею право проводить с ним время и ухаживать так, как я захочу, — отрезала она.

Отец оглянулся на распорядителя.

— Кодекс этого не порицает, — пожал тот плечами.

Спор исчерпал себя. Лайсве оставила Геда на попечение молодой няньке. Та справлялась со своими обязанностями куда хуже, чем старуха Эгле, но никого лучше отыскать не удалось.

Вернувшись в спальню, Лайсве обнаружила мужа стоящим у незанавешенного окна. Он наблюдал, как заходящее солнце опаляло рыжим макушки сосен вдалеке. Как говорят в народе, сколько волка ни корми, он всё в лес смотрит.

Лайсве подошла к разложенному на стуле костюму. Белую парчу расшили тонким узором в виде раскинувших крылья соек. Гербом рода Веломри была горлица, но Лайсве настояла на другой птице. Сойка когда-то служила командирским знаком Микаша и очень много для него значила. Памятная вещь обязана была его смягчить. Рукава украшал серебряный позумент, а на груди сверкали начищенные филигранные фибулы. На примерке Микаш выглядел очень внушительно, ни дать ни взять Архимагистр.

Лайсве мечтательно улыбнулась. Тёплая ладонь легла ей на плечо.

— Мне передали, что ты меня искал, — она обернулась и заглянула в вечно стылые глаза мужа.

Он облизнул пересохшие губы. Щёки покрывала густая жёсткая щетина, сбоку одна прядка волос была острижена, а остальные свисали неровным спутанным каскадом. Лайсве подтолкнула мужа к стулу. На тумбе рядом стоял таз с тёплой водой, лежало мыло, бритва с ручкой, украшенной перламутровыми вставками, щётка и гребень. Вначале стоило заняться бритьём. Лайсве густо намылила щёки Микаша. Стылые глаза напряжённо следили за ней.

Лайсве принялась брить его, вспоминая, как делала это раньше. Острое лезвие плавно скользило по щеке, собирая щетину. Нужно чуть усилить нажим, чтобы ничего не пропустить, но не настолько, чтобы испортить совершенство.

Закончив, Лайсве коснулась подбородка, показывая, что Микаш должен запрокинуть голову. Вздрогнул кадык, зрачки затопили почти всю радужку. Не доверял ли он? Боялся ли? Ведь Лайсве снова держала его жизнь в своих руках и могла прервать её одним движением бритвы.

Микаш запрокидывал голову так медленно, что почти слышно было, как хрустят позвонки. Лайсве взялась скрести шею ещё бережней, ведь даже от самой мелкой царапины хрупкое равновесие нарушилось бы.

Но всё обошлось. Лайсве сполоснула мыло с лица Микаша и попробовала пальцем, насколько гладкой стала кожа. Искушение оказалось нестерпимым: Лайсве прикоснулась губами к ямочке на подбородке, над которой работала особенно тщательно. Нежный бархат!

Микаш застыл ледяной статуей и перестал дышать. Лайсве помнила, как он реагировал на её ласки в самом начале их отношений. С годами он почти не изменился.

Она налила в таз чистую воду. Вымыв Микашу голову, Лайсве принялась расчёсывать его космы. Над ними тоже пришлось попыхтеть. Она прижимала волосы у корней и распрямляя каждую прядь, чтобы не дёрнуть лишний раз и не причинить боли, но вместе с тем сделать не хуже, чем получилось бы у капризного парикмахера. Завтра такой важный день!

Возилась Лайсве долго. Стемнело, замирали все звуки в замке. Лишь на улице собиралась буря. Накануне было очень душно, а теперь ветер завывал раненой волчицей. Трепетало свечное пламя, тени плясали по рукам и лицу.

Лайсве опустила ножницы, изучая результаты своей работы. В целом смотрелось очень недурно. Завтра с утра ещё нужно будет церемониальную гельерку заплести, и…

Прежде чем она успела отреагировать, Микаш ухватил её поперёк талии и усадил себе на колени. Лихорадочные поцелуи стелились по щекам и шее проливным дождём, раскатывалось хриплое дыхание, бередя жаром чувствительную кожу. Ножницы с грохотом упали на пол. С губ слетел томный стон.

— Вот так, принцесса, тебе же всегда нравилось, — прошептал Микаш, впервые за этот вечер.

Лайсве прижалась лбом к его лбу, впуская в мысли: «Это ты мне всегда нравился, твоё внимание, твои ласки, твоя нежность, твои наливающиеся темнотой глаза, когда ты смотришь на меня с таким голодом. Никого другого я к себе не подпустила бы».

Его хватка ослабла. Лайсве поцеловала распухшие губы.

Стул чудом остался целым. Они ещё долго сидели, тесно прижавшись друг к другу и приходя в себя.

Микаш подхватил Лайсве и отнёс на кровать. Пока он возился со своей одеждой, Лайсве сменила помявшееся платье на ночную сорочку, погружаясь в мечтательные раздумья.

Первая их близость с Эскендерии оказалась безыскусной и дерзкой одновременно, как и всё в их жизни. За эти годы она отвыкла от него, умом понимала, что ему страшно и он жаждет ласки, близости, но оттаять и перестроиться получилось только сегодня, когда Микаш действовал сам. Видимо, и парикмахера выгнал, чтобы Лайсве уделила ему этот вечер. Но как же хорошо, когда он устраивается рядом. Можно прижаться к его боку, положить голову на его грудь и обводить пальцами тёмные ореолы его сосков, а низ её спины будет нежно гладить его рука.

За окном сверкали молнии, громы сотрясали стены так, что с них сыпалась пыль и штукатурка. Вода хлестала тугими потоками, словно хотела затопить весь мир. Хищный ветер молотил косыми струями в дребезжащие стёкла, рвались к небу тёмные силуэты деревьев за окном. Лайсве и забыла, как здесь страшно бывает во время грозы.

— Помнишь, как мы были счастливы в Эскендерии? Давай всё вернём! — заговорил Микаш воодушевлённо.

— Сейчас я куда счастливее, чем была там. И счастливой меня сделал ты. Так почему же ты сам не счастлив?

Микаш фыркнул и напрягся. Как же сложно, гораздо сложнее, чем когда он возвращался чужим из походов. Между ними будто образовалась непреодолимая пропасть.

— Как раньше уже не будет: мы изменились, обстоятельства изменились, — сказала Лайсве.

— Жалеешь, что вышла за меня?

Микаш принялся целовать её щёки и шею, стягивая сорочку с груди.

— Мама! — донёсся сквозь шум дождя и грохот крови в ушах птичий голосок.

Лайсве оттолкнула Микаша и суматошно натянула сорочку повыше. Они не заперли дверь! Почему эта ни на что не годная нянька не уследила за ребёнком?!

— Что случилось? — Лайсве развернулась лицом к Геду.

На нём была расшитая красными оберегами рубашка. Руки прижимали к груди засаленного, набитого соломой тряпичного зайца. Старую игрушку так и не удалось заменить на новую, дорогую, которых ему надарили целую прорву после возвращения в Ильзар. Глаза Геда округлились и грозили вылезти на лоб.

— Мне стлас-с-сно! — захныкал он.

Молния озарила комнату, гром звякнул по окнам. Малыш сжался в комок и задрожал. Он никогда не видел грозу!

Лайсве подскочила с кровати и подхватила его на руки.

— Не бойся, всё пройдёт. Я с тобой!

Гед всхлипывал, больно цепляясь за её плечи.

Микаш хмуро щурился, откинув с груди одеяло:

— Оставь! Твоё сюсюканье делает его слабаком. Он должен сам справляться со своими страхами.

— Но он же ещё совсем маленький! — заспорила Лайсве. — Я побуду с ним. Извини!

Микаш раздосадовано вздохнул и отвернулся. Она поспешила за дверь, пока он не напугал Геда ещё больше. У отца с сыном пока не получалось найти общий язык, они старались даже взглядами не пересекаться, хотя Гед иногда делал робкие попытки показать ему свои игрушки или что-то рассказать.

На руках Лайсве малыш обмяк и успокоился. На пороге его спальни показалась нянька, потирая кулаком глаза. Увидев недовольно поджатые губы хозяйки, она принялась расшаркиваться:

— Простите, я только на миг прикорнула, а его уже и след простыл!

Лайсве отослала её и, уложив Геда в постель, устроилась рядом. Он таращился на неё воспалёнными глазами, будто она могла тотчас исчезнуть.

— Что с тобой? Я же говорила, тут ты в безопасности. Никто не даст тебя в обиду. Все тебя любят!

Он упрямо замотал головой:

— Нет. Дед и отец не любят. Я слабак.

— Неправда! Просто им тоже надо привыкнуть. Они потом будут с тобой играть и заниматься. Отец научит тебя быть сильным, управляться с оружием, охотиться. Он любит тебя.

— Нет! — Гед обиженно засопел, обнимаясь со своим зайцем.

Как же они похожи! Лайсве щекотала его за бока, пока он не рассмеялся. Отдышавшись, Гед потребовал:

— Хочу сказку! Пла чуда и плынцессу.

Ох, надо же, запомнил!

— Принцесса жила вместе с сыном счастливо в Ирие, у богов за пазухой. Лес кормил их, звери и птицы одевали и помогали им. Только обращённый в чудище принц не мог унять тоску: искал жену повсюду, но не находил, запутавшись в паутине ревности и обид. Попросил он помощи у Повелительницы пламени, Огневолосой Уот. Согласилась она, но с условием: если он сохранит клятву верности жене, то отыщет её. Три года Уот держала принца в плену: соблазняла пирами, почестями и ласками, но он оставался твёрд. В конце концов принц понял, что Уот обманывает его, и вызвал её на бой!

Гед прижал ладошки ко рту, выпустив многострадального зайца.

— Сражались они долго. Уот едва не сожгла его неугасимым пламенем, но любовь указала путь, и доблестный принц вырвался из плена. Стеной перед ним встал лес из терний. Но и эта преграда не остановила принца. Продрался он сквозь колючие заросли. Огонь сжёг чудовищный облик, шипы изорвали его, дождь и снег смыли сажу. Отыскал принц свою жену и сына на другом краю леса. Попросил он у принцессы прощения, и она простила его, потому что любовь всё ещё грела её сердце. Стали они жить-поживать и добра наживать.

— А сын?

— Он очень полюбил отца, а отец — его. Они много разговаривали и играли вместе, чтобы наверстать упущенное время. А потом сын вырос и стал заботиться о престарелых родителях.

— Плавда?

— Конечно! Так бывает во всех сказках, а они никогда врут!

Гед захлопал в ладоши. Лайсве поправила непослушные вихры у него на макушке:

— Спи теперь! Твой отец обязательно тебя полюбит.

Уцепившись за её мизинец, Гед погрузился в сон. Лайсве тоже смогла передохнуть.

* * *

Перед церемонией она одевала Геда в нарядный голубой костюм с белыми чулками и беретом. К ним в спальню заглянул лорд Артас и снова принялся читать нотации:

— Зачем ты тянешь туда ребёнка? Вдруг раскапризничается. Оставь с нянькой!

— Вчера оставила, и он прибежал к нам в спальню, — отмахнулась Лайсве, продевая руку сына в узкий рукав детского камзола. — Тем более, там будут чествовать Микаша, а Гед его наследник.

— Курам на смех! У него даже дара нет, — пробубнил под нос лорд Артас.

— Что такое дал? — заинтересовался Гед, вырываясь и всем видом показывая, что может одеться сам. — Где его взять?

— Это такая бесполезная штука, от которой одни проблемы. Очень хорошо, что у тебя его нет, — Лайсве коснулась пальцем маленького носа. — Тебе он ни к чему, ты и без него самый лучший.

— Ну, зачем? Вас обоих будут смущать пересуды и косые взгляды. Он ведь всё равно не такой и никогда таким не станет! — возражал лорд Артас.

Лайсве метнула в него испепеляющий взгляд. Нельзя, чтобы Гед это слышал!

— Их дети сами с трудом до второго уровня дотягивают, а большинство только третьим похвастать могут. Дар вырождается из крови, это следует из изысканий книжников. То ли боги разгневались из-за войны, то ли мы измельчали.

— А что говорят сами боги, м? — поддел её отец.

Лайсве вздохнула:

— Что через пять лет конец света. А мертвецам дар ни к чему. Так что пускай все видят, что мы не стыдимся нашего сына.

— Это глупо. Ему самому не понравится первому.

— Гед, ты хочешь с нами на праздник?

— Блинчики будут? — спросил малыш о самом насущном.

Лайсве рассмеялась:

— Будут!

Гед обрадованно потёр ладони и ухватил Лайсве за юбку. Лорд Артас покачал головой.

Гости заполонили все столы в пиршественном зале. Лайсве с Гедом и лордом Артасом дожидалась Микаша на возвышении у хозяйского стола. Герой прошествовал в зал церемониальным шагом, когда затрубили фанфары. Гости охали, разглядывая его расшитый сойками костюм, за спиной вился плащ с девизом рода Веломри: «Наши сердце легче пуха», на поясе в расшитых ножнах красовался новый меч с узорчатой рукоятью и фигурным навершием. Причёска идеальна, как и каждое оточенное движение.

Микаш подошёл к лорду Артасу и встал на колени, Сперва седобородый жрец прочёл длинную речь, посвящённую вступлению нового члена в высокий род, благословлённый богами и отмеченный особой мудростью. После заговорил отец, протягивая увесистый том Кодекса:

— Отрекаешься ли ты, Микаш из селения Остенки, которого больше нет, от предыдущей жизни и предыдущего рода, чтобы вступить в новую жизнь и вверить её мне?

— Отрекаюсь! — бойко поклялся Микаш, положа руку на Кодекс.

— Принимаешь ли ты моё имя и мой достославный и древний род Веломри?

— Принимаю!

— Клянёшься ли ты верой и правдой служить и подчиняться мне, Артасу Веломри, как главе рода, не срамить нашу честь, уважать наш герб и совершать подвиги в нашу славу?

— Клянусь!

— Согласен ли ты наследовать за мной титул, земли и как рачительный пастух следить за нашей кровью?

— Согласен!

Микаш поцеловал перстень с аметистом на пальце лорда Артаса и поднялся. Оба обагрили ритуальный кинжал кровью, надрезав ладони, и приложили их рана к ране.

— Нарекаю тебя Микашем Веломри, отныне ты мой названный сын и наследник. Слушайся меня во всём и береги мою дочь. Она — моё самое дорогое сокровище.

Микаш сощурился. Его так и подмывало сказать, что это сокровище уже давно принадлежит ему безраздельно. Но всё же он поцеловал лорда в обе щеки и поклонился.

Отец пропустил вперёд распорядителя, который зачитал длинный список заслуг Микаша и названия компаний, в которых он участвовал, количество убитых демонов и освобождённых земель. Венцом достижений стало спасение Лайсве с Гедом от лесного чудища.

Малыш потянул Лайсве за рукав и, когда та склонилась над ним, зашептал в ухо:

— Почему говолят, что он убил чуда? Он чуд и есть. А баба Яга холосая!

— Это наш секрет, забыл? — она подмигнула сыну. — Победить себя куда сложнее, чем побороть самого жуткого демона. За это ему и слава. Только знать об этом никто, кроме нас, не должен. Они не поймут.

Гед задумчиво втянул в себя губы и принялся раскачиваться на пятках.

— Микаш Веломри, с учётом всех ваших заслуг и рекомендаций бывшего маршала Авалора, Гэвина Комри, у которого вы служили ранее, Малый Совет ордена во главе с Архимагистром Ойсином Фейном назначает вас, — распорядитель выдержал долгую паузу, чтобы все, затаив дыхание, уставились на него: — маршалом Белоземья и предоставляет место в Большом Совете!

Лайсве не сдержала улыбки. Вот так сюрприз! Неужели толстолобые мэтры из Малого Совета оценили Микаша по достоинству? Жаль только, что вместо армии остался куцый отряд да слабое ополчение, которое можно было собрать с окрестных земель, если единоверцы подступят совсем близко.

Гости безмолвствовали и вдруг зашевелились. Раздались хлопки, поздравления и возгласы ликования:

— Слава победителю! Слава герою! Пускай ваша служба будет полна подвигов, а любовь слаще мёда!

Микаш пришибленно опустился на колени. Распорядитель коснулся его от плеча к плечу затупленным мечом с инкрустированной изумрудами рукоятью.

— Храните верность ордену, служите честно и доблестно, судите своих людей справедливо. Да пребудет с вами Западный Ветер!

— С нами Безликий! — закричали гости ещё громче.

Микаш распрямился и повернулся лицом к залу. Лайсве подтолкнула к нему Геда, который держал отлитую из серебра гербовую подвеску на тёмно-синей бархатной подушке. Микаш склонился перед ним, малыш обернулся на Лайсве. Она ободряюще кивнула, только тогда он надел подвеску Микашу на шею.

Они снова застыли, разглядывая друг друга с неловкостью и испугом. На этот раз на Лайсве в поисках поддержки обернулся Микаш. Похоже, над отношениями отца и сына придётся работать очень долго.

Лайсве улыбнулась и кивнула. Микаш поднял Геда на руки и посадил себе на плечо, показывая сына гостям. Волчий взгляд исподлобья красноречиво говорил: «Мой наследник пропущенный, но именно ему суждено породниться с древнейшим родом Комри в будущем». Лайсве приложила ладони к груди. Сердце стягивало тревогой. Всех, кто связан с Гэвином, постигнет печальная участь.

Гед копировал звериное выражение отца и надувал губы, словно хотел расплакаться, но подавлял в себе это желание, чтобы его не называли слабаком.

Всё, наконец, закончилось. Лайсве вручила Микашу белую розу, отметив его как мужчину своего сердца, и забрала уставшего от напряжения Геда. Малыш тут же попытался спрятаться у неё под пышной юбкой.

Гости поздравляли их наперебой, пока хозяева не расселись по местам за пиршественным столом и приступили к трапезе. Звучали тосты, звенели кубки, вино лилось рекой. Гед сидел у Лайсве на коленях и кривился от непривычных блюд. Когда ей удалось накормить его овощами и яйцами, он полез под стол знакомиться со старым охотничьим псом, которого из уважения пускали в пиршественный зал и кормили косточками.

— Твои новомодные штучки всех смущают, — ворчал отец у Лайсве над ухом. — Где это видано, чтобы высокородные сами с детьми возились? Вон норикийская королева сразу после родов отдала сына кормилицам и велела до восьми лет не показывать!

— Я не норикийская королева, что бы ни говорили вы с Микашем, а посему делиться сыном ни с кем не обязана до тех пор, пока он не выберет себе жену, — отрезала Лайсве, чтобы прекратить дурацкие разговоры.

— Как же ты упрямая! — вздохнул лорд Артас.

— Как и мы все, — ответила Лайсве.

После пира начались танцы. Только благодаря этому пёс спасся от Геда. Малыш так и норовил выудить его из-под стола и проехаться верхом, как на лошадке. Под неодобрительными взглядами Лайсве повела Геда танцевать вместе со всеми.

* * *

Микаш стоял у стола рядом с лордом Артасом и принимал поздравления, с трудом запоминая имена и лица гостей. Оба косились на кружившую по залу изящную фигуру Лайсве в воздушном белом платье. Ребёнок бегал и прыгал вокруг неё, смеясь непривычно громко и щебеча на птичьем языке, понятном только ей. Она сияла ярче алмаза чистой воды в короне норикийского короля. Годы, тяготы и заботы делали её только краше.

В этом зале Микаш увидел Лайсве впервые во время помолвки с его бывшим хозяином Йорденом Тедеску. Нищему дворняге тогда не позволялось даже смотреть в сторону чужой невесты, но её чистая красота поразила его настолько, что Микаш не смог запретить себе желать её.

Сейчас он всё равно вздрагивал и с трудом ловил дыхание, ожидания наказания за дерзость. Но ведь теперь ему можно подойти и поцеловать, чтобы все поняли, что она принадлежит ему и только ему! Ведь он уже сам высокородный, с белой маршальской ленточкой через плечо и даже, немыслимо, муж! Но хотела ли она этого? Было ли ему место в её счастье, в этой идиллии, в танцах и объятиях, что она делила с его сыном. Его ли это сын? Микаш не чувствовал с ним родства. Но с Лайсве лучше, а без неё — вообще никак. Только заметит ли она, если он пройдёт рядом?

Микаш поднял со стола белую розу и принялся теребить лепестки, такие же нежные, как её губы.

— Ты счастлив? — похлопал по плечу Ульрих, довольный назначением Микаша. Хотя какая разница, кому служить, капитану или маршалу, если вместо армии лишь куцый отряд?

— Да, — ответил Микаш и, поймав на себе взгляд тестя, покорно склонил голову: — Благодарю от всего сердца за честь называться вашим сыном и наследником.

— Это только для неё. Ты хоть понимаешь, какое сокровище тебе досталось? Она самая лучшая и достойна самого лучшего! — ответил лорд Артас. — Если ты обидишь её словом или действием, если хоть в мыслях посмеешь изменить ей, я сотру тебя в порошок!

— Будьте спокойны, у меня кроме неё никого не было, да и не хотелось смотреть ни на кого после.

Ульрих с шумом выдохнул, лорд Артас фыркнул и пригрозил:

— Смотри у меня!

Старик снова вернулся за стол.

— Вы серьёзно? Тогда в лесу мы подумали, что вы удрали, что надоело её искать и совестно было… — затараторил Ульрих, но Микаш прервал его властным жестом.

— Я с поля брани бежал лишь раз, когда мой маршал мне приказывал, — говорить «бывший» не получалось, словно поклявшись Гэвину, Микаш навсегда остался его и только его человеком невзирая на то, что тот сам ушёл из ордена. — А больше никто — ни совесть, ни страх — такой власти надо мной не имеет.

— Так, а… — заговорил Ульрих более робко и вместе с тем уважительно. — Что дальше делать будем?

— Охотиться. Здешние леса на демонов богаты, можем в Заречье стрыгов погонять, пока приказов из ордена нет и война сюда не докатилась, — отвечал он, разморённый вином.

Потусторонняя красота жены завораживала его тем сильнее, чем дольше он наблюдал за ней.

— А как же? — Ульрих украдкой указал на Лайсве.

— Она ли не краше всех женщин Мунгарда? Она ли не самая желанная награда для доблестного воина?

— Она! — согласился Ульрих.

— Она моя жена и мать моего наследника. Никто, даже боги, не посмеют это оспорить!

Микаш направился к ней сквозь толпу танцующих.

* * *

Микаш снова прожигал её спину вожделеющим взглядом и не решался подойти, предпочитая пугать гостей свирепым видом. Воины, конечно, уважали его суровый нрав, а вот высокородные ценили намного меньше.

От громкой музыки и танцев Гед расшалился и подскакивал на одной ноге, цепляясь за руки Лайсве. Хоть обвыкся немного.

Когда музыка замедлилась, Микаш направился к ним и замер поблизости, проверяя, заметят ли его. Лайсве улыбнулась и помахала ему. Он сложил руки на груди и отвернулся, притворяясь, что ничего не видел.

Лайсве поймала Геда и заставила послушать:

— Твой отец хочет со мной потанцевать, ты ведь меня отпустишь?

— Нет! — он упрямо затряс головой.

— Нельзя быть таким жадным. Посмотри, какой он хмурый, а ты счастливый. Разве тебе ни капли его не жаль?

Гед насупился и топнул ногой:

— Нет! Я ж-ж-жадный, я плохой!

— Но я же знаю, что ты не такой. Поделись с ним счастьем. Если отдашь его другому, у тебя самого только прибавится.

Скривившись, Гед взял Лайсве за мизинец и подвёл к Микашу.

— На! Не глусти! Ты победил чуда, — сказал малыш, гордо отворачиваясь и вместе с тем поглядывая на отца одним глазом.

— Что-что я победил? — Микаш обескуражено сдвинул брови.

— Чудище. Он ещё не все слова выговаривает, — Лайсве прыснула в кулак от их серьёзного вида.

Они одинаково зарделись.

— Ну же, потанцуем! Ребёнок так просит! — Лайсве кивнула на Геда, который старательно прятал от них взгляд. — Не расстраивай его, он между прочим очень хочет тебя развеселить.

Не дожидаясь согласия, Лайсве повела мужа к танцующим. Заиграли танец влюблённых, единственный, в котором дозволялось преодолевать расстояние учтивости в вытянутую руку. Микаш прижал Лайсве к себе неприлично туго, сильные ладони сошлись на её талии стальным обручем — всё встало на свои места.

— Чем ты теперь недоволен? Ты же получил звание маршала. С поддержкой отца никто не оспорит твоё место в ордене. Или тебе не хватает мраморного замка на берегу моря и всего мира в придачу?

Микаш усмехнулся, вспоминая свои детские выходки. Какой же долгий путь они прошли!

— Или ты недоволен своей женой и ребёнком? — спросила Лайсве, когда ей удалось перевести дыхание в его тесных объятиях.

Ох, и зря она это сказала! Его хватка стала ещё туже, словно он боялся, что жена вот-вот вырвется и убежит.

— У меня не получается принимать чествования. Когда полностью выкладываешься во время подготовки к военной компании или сражаешься из последних сил, то остальное забывается. Ты одерживаешь победу чудом, на пределе возможностей, едва живой. После, когда ты уже стоишь на плацу и маршал несёт тебе награду, все вокруг празднуют, а ты опустошён настолько, что не можешь даже улыбаться. Хочется только одного — вернуться поскорей домой… и не возвращаться, потому что дома может никто не ждать.

— Только в этот раз не дождалась я…

— Прости! Это я должен спрашивать, не жалеешь ли ты, что вышла за меня. Недовольна ли ты мной?

— Я довольна, когда ты доволен. Знаешь, какое желание я загадывала на каждый свой день рождения в детстве?

Микаш покачал головой.

— Выйти замуж за благородного воина, который будет любить меня больше всего на свете. Моя мечта сбылась. Сбылось даже больше!

Лайсве нашла глазами Геда. Он удирал от няньки между танцующими парами. Нужно уже уложить его спать.

Микаш шумного выдохнул и немного расслабился, хотя продолжал хмуриться. Упрямец!

— Спорим, что я заставлю тебя улыбнуться! — Лайсве задорно пихнула его в плечо.

Он подозрительно прищурился:

— На что спорим?

— На что ты хочешь?

Микаш красноречиво посмотрел на неё и облизнулся.

Лайсве подмигнула ему:

— Как закончишь тут, приходи в спальню. Я уложу Геда. Хорхор за ним присмотрит. От старого шамана наш сорванец не сбежит. Придёшь?

Микаш взял её ладонь в руки и принялся целовать пальцы, не желая отпускать.

— Приходи, не пожалеешь!

Лайсве выскользнула из его рук. Сын уже нёсся к ней, топоча башмаками.

Укладываться Гед отказывался, требуя то сказок, то игрушек, то сластей, но Лайсве с Хорхором его победили. Упрямо шепча «я не сплю», он закрыл глаза и свернулся калачиком.

— Не заставляй мужа ждать. Если у тебя и есть шанс усмирить своё чудище, то только сейчас, — подтолкнул Лайсве к двери Хорхор.

Она приложила палец к губам, указывая на сопящего под тёплыми одеялами сына, и прокралась за дверь. Времени и правда осталось мало: показалась луна, гости расходились по отведённым комнатам. Служанки едва успели переодеть Лайсве в сорочку для сна и расплести волосы, как в спальню вошёл Микаш. Все поспешили убраться, кланяясь беспрестанно.

Микаш уселся на край кровати. С таким же зверским видом он требовал у Лайсве поцелуй в награду за спасение от Лунного Странника. Смягчился бы он немного, не грубил, не обрастал ножевой бронёй, а сказал искренне, чего желал, и возможно, получил даже больше.

Лайсве устроилась у него за спиной. Тесёмки соскользнули с непослушных волос, жгуты раскрутились в свободные пряди. Лайсве целовала макушку, затылок, щёки, шею, плечи — докуда могла достать. Он терпел молча, скрежетал зубами. Был у него один его секрет: если нежно погладить губами кожу над ключицей, пощекотать языком и слегка прикусить… Микаш не выдержал и засмеялся, опрокинув Лайсве на кровать.

— Я победила, — она шаловливо выгнула бровь.

Его потемневшие глаза щурились, изгибался в улыбке до ушей рот.

— Коварная! — разыгрывая трагедию, выкрикнул Микаш.

— Ты не знал?

Он захохотал и потянулся за краем её сорочки. Его язык щекотал её пятки так, что бока распирало от смеха.

— Что же ты хочешь за победу над чудищем? — хрипло спросил Микаш, когда покрыл мучительно сладостными поцелуями всё её освобождённое от сорочки тело и добрался до лица. Победителем уже был он, а не Лайсве.

— Ну-у-у, — она скопировала его выражение, разглядывая упрятанное под одежду тело.

Намекать дважды не пришлось.

Свечи обгорели почти до конца и слабо чадили, погрузив комнату в таинственный полумрак. Супруги лежали на боку и всматривались друг другу в лица, боясь моргнуть.

— Ты так и не ответила… — сказал Микаш.

Осколки страсти спали, оставив его взгляд таким же печальным, как прежде.

— Нет, я не жалею, как не жалела ни о чём в своей жизни, — Лайсве притянула к себе его руки. — Но не всегда у нас будет небо в розовых лепестках и медовая сладость на губах. Появятся ещё обиды, беды и грозы, но клянусь, я сделаю всё возможное, чтобы у нас получилось. Сквозь тьму и свет мы пройдём рука об руку, даже если окажемся порознь.

— Клянусь, — прошептал он тихо и переплёл пальцы с её: — Вдвоём мы выстоим против всего мира!

Лайсве засыпала в его объятиях, размышляя о том, что смысл высоких слов и благородных клятв люди постигают, только когда проживают их, узнают их истинную цену и подтверждают своими поступками.

А вэса она найдёт позже.

Книга VI. Охота на вэса

Глава 12. Один день дознавателя

1543 г. от заселения Мунгарда, Веломовия, Стольный град

Длинные светлые волосы разметались по подушке. Девушка дышала томно. Глаза её стали глубокими и чёрными от неги. Тусклый свет едва просачивался сквозь плотные гардины и сглаживал все черты красавицы. Благодаря этому на её месте можно было представить любую другую.

Грозно зазвонили колокола в Храме всех богов. Вейас прислушался к бою: нет ли сигнала к тревоге, какие случались давеча по три раза на дню. Но всё оставалось так же сонно, как обычно. Вейас расправил кружевные манжеты на белой рубахе, затянул широкий пояс на суконных узких штанах и принялся шнуровать высокие сапоги.

— Куда ты в такую рань? — промурлыкала девушка, протягивая к нему руки.

Вейас не помнил её имени, в голове не задерживалась даже внешность девушек, которые приедались ему после первой же близости.

— Долг зовёт.

— Бежишь, как и все? — ехидствовала она.

— Если прикажут. А пока я должен нести службу, за которую отвечаю головой. Прости!

Вейас накинул на плечи тёплый чёрный плащ и вышел в коридор, не одарив любовницу даже взглядом на прощание. Не хотелось её видеть так же сильно, как прошлой ночью хотелось разделить с кем-нибудь своё одиночество.

На ясном небе нестерпимо ярко сияло солнце, предвещая первые осенние заморозки. В ранний час уставленные деревянными домами улицы безмолвствовали. Стольный град за последний год почти вымер из-за войны с единоверцами. Сумеречники бежали на запад в Дюарль, где под покровительством норикийского короля бывший член Малого Совета Сумеречников, мэтр Жерард Пареда, создал Компанию Норн, которая обещала защиту всем желающим. Неодарённые же устремились на юг, чтобы поскорей заверить победителей в своей верности. Единоверцы принимали всех кающихся. Всех, кроме богомерзких колдунов Сумеречников, конечно.

Люди появлялись только на подходе к штабу. Богачи отбывали вместе с вооружённой до зубов охраной, служащие дожидались разрешения на выезд, а те, кто мялся сзади, явились на обязательную проверку. Её учредили из-за участившихся предательств даже среди Сумеречников.

Рыцарей в штабе осталось всего четверо. Небольшой отряд патрулировал город, но с поддержанием порядка уже давно не справлялся. Часовых на стенах стояло чуть больше, но защитить город они не могли. Все остальные присоединились к оборонявшейся армии в полусотне миль от города. Большинство сбежало. Конец света, даже неверующий Вейас признавал это.

Трёхэтажный помпезный особняк с неохватными колонными и изысканной лепниной выглядел неуместно посреди запустения. На высоком пороге показался капитан Оленин. Молодой ясновидец был у них сейчас за главного. Плоское лицо туго обтягивала жёлтая кожа, под сросшимися чёрными бровями в узких прорезях век тлели угольки глаз.

Плечистый и высокий, Оленин приехал с востока Сайберы, что находилась у отрогов Снежных гор на границе с Поднебесной. Звали его на самом деле Буранбай. Вейасу это имя показалось настолько несуразным, что он дразнил сослуживца Бабайкой из детских страшилок. Разозлившись, капитан выдал, что на всеобщем его имя означает олень. Тогда Вейас согласился называть его Олениным, чтобы не доводить до бешенства насмешками.

Говорил капитан с сильным акцентом, интонируя фразы совсем не так ровно, как привыкли коренные веломовцы. Волнуясь, он торопился и присвистывал на отдельных слогах. Но всё искупала лидерская харизма и серьёзный настрой, которого так не хватало остальным штабным работникам.

Со своим даром Оленин обращался необычайно ловко. Даже мурашки бежали по коже, когда молочный полог застилал его глаза, и урчащий низкими нотами голос предостерегал о предстоящих событиях. «Бабайка» останется верен службе до конца и пойдёт на вражеские сотни с голыми руками, настолько самоотверженным он выглядел, особенно когда соглашался подменять товарищей на ночном дежурстве.

— Как оно? — Вейас поприветствовал его почтительным кивком.

— Честно или соврать?

— Не томи! Кто-то снова сбежал?

— Соболев, трус несчастный, демоны его побери! Допросы теперь один проводить будешь.

Полноватого и нерасторопного ветроплава третьего уровня назначили в дознаватели в пару с Вейасом. Он был смешливым, добронравным парнем, жаль только, совсем слабым и к службе малопригодным. Неуклюжий и излишне жалостливый, он постоянно опаздывал, забывал всё на свете и засыпал на дежурствах. Понятно, почему он сбежал: жена у него больная, ребёнок мелкий. Это давно витало в воздухе. Даже осудить не получалось. Но работы, конечно, прибавится, с ненавистными отчётами — так точно.

— А сам-то как? — поинтересовался Вейас.

— Не спрашивай, просто… — Оленин взмахнул рукой. — Не сейчас. Как решу — скажу.

Вот и «Бабайка» уже темнит. Неужто и правда последние дни?

Миновал длинный узкий коридор. В уборной Вейас побрился над тазом с горячей водой. Устроившись за столом в своём кабинете, дознаватель первым делом вынул из-за пазухи серебряный медальон и погладил миниатюрный портрет сестры внутри него указательным пальцем. Звякнул колокольчик. Мальчик-посыльный пригласил первых посетителей.

Допросы тянулись мучительно долго. Чтобы получить разрешение на выезд, нужно было пройти мыслечтение. Вейас скользил по мыслепотокам посетителей, выискивая преграды и блоки, следы внушения и другого вмешательства в разум, подозрительные волнения аур, тёмные сгустки на них или прорехи. Но после дюжины допросов всё сливалось в круговерть, голова раскалывалась, перед глазами плыли цветные пятна. Не удавалась различить ничего, даже если Вейас перенапрягался. К обеду носом пошла кровь.

— Перерыв! — помахал дознаватель на последнего посетителя и снова позвонил в колокольчик, призывая слугу.

— Но у меня назначено время! Обозы ждут! — возмутился первый в очереди вихрастый, рыжий с проплешинами седины рыцарь.

— Имейте совесть! — гаркнул Вейас, стараясь держать нос кверху, чтобы не заляпать белую рубаху. — Вас сотни — я один. Не хватало мне ещё надорваться из-за вашей крысиной трусости!

Посетитель недовольно сплюнул и развернулся так резко, что едва не сбил с ног слугу, который нёс на подносе чашку с лечебным отваром.

— Нервные все стали, — пожаловался Вейас.

От чашки поднимался ароматный дымок. Дознаватель взял её и принялся греть об стенки стынущие руки. Вот демоны! Резерв до предела опорожнился.

— Единоверцы прорвали оборонную линию. Все переживают, что враги со дня на день подступят к стенам, а защищать их некому. Подкрепления не успеют, — за слугу ответил показавшийся на пороге морочь Кедров, четвёртый и последний Сумеречник здесь.

— Не нагнетай! — Вейас заглотил весь обжигающий отвар. Напиток не согрел и даже не унял сосущую изнутри боль. — Сбегаю к вулканистам, прикроешь меня? Надо до конца дня вытерпеть.

— Так некуда бежать. Уехали целители, разве что парочку на стене задержали на всякий, — осадил его Кедров, прислонившись к дверному косяку.

Тонкий-звонкий щёголь был самым зелёным из штабных. Коренной житель Стольного не был обременён семьёй. С его языка постоянно сыпались остроты. Впрочем, Вейаса заткнуть за пояс он не мог, хотя в больших компаниях они часто соперничали, но всегда оставались друзьями.

Вейас выругался:

— Хоть кампалу вёдрами глуши, чтоб не сдохнуть тут! Целители же должны за ранеными ухаживать. Милосердие их стихия. Или их клятвы оказались ложными, как только запахло жареным? Кто-нибудь в этом городе ещё собирается исполнять свой долг?

Возмущаться, конечно, глупо, но из-за того, что Вейас перепил и не выспался накануне, сварливость хлестала желчным гноем.

— Что там долг? От него только рожки да ножки остались. Вон, Оленин тоже скоро уйдёт.

— Да ну? — Вейас вздёрнул брови кверху.

— Точно тебе говорю. Ходит чернее тучи, какие-то бумаги перечитывает, бубнит себе под нос. Явно готовится. Знаешь, я бы тоже уже ушёл. Жаль только, некуда. А ты почему ещё здесь?

— Исследования, — Вейас пожал плечами.

На службу при штабе его перевели из Разведывательного корпуса, где Вей изучал одержимость и неподвластные обычным мыслечтецам виды внушения. С грязной и утомительной работёнкой связываться не хотели даже книжники, вот его и взяли по собственному желанию. Но потом Разведывательный корпус, как и почти все остальные распустили, а Вея направили работать дознавателем вместо сбежавшего предшественника. Но изысканиями Вейас занимался в свободное время. Командование, которому уже ни до чего, кроме своей безопасности, дела не было, это не запрещало.

— Да брось! Слышал, у твоего отца неприступный замок на севере, — не унимался Кедров. — Почему не укроешься там? Помог бы семье оборону держать. Сейчас главное — выжить.

— В Ильзаре и без меня найдётся, кому командовать. Зять мой прославленный там заседает, чтоб ему пусто стало!

— Злишься из-за того, что твой отец его наследником сделал? Ты же сам от всего отказался.

Вейас фыркнул и сложил руки на груди:

— Было бы из-за чего злиться. Просто сволочь этот Микаш знатная, хоть и котёнком притворяется.

— Слушай, всё хотел спросить… — замялся Кедров, пытаясь скрыть любопытство. — А твоя сестра, которая Норна-пророчица Безликого, правда настолько красива, что мужчины в её присутствии с ума сходят?

Вейас встал и подошёл к распахнутому окну. Нужно было глотнуть свежего воздуха — вдруг бросило в жар и сделалось душно внутри.

— Она такая, что взгляд не отвести, а когда говорит, аж дыхание спирает, — Вей вспоминал её улыбку, её лицо, будто видел перед собой сейчас.

— Ты поэтому не хочешь возвращаться? — проницательно спросил Кедров.

Вейас резко развернулся и метнул в него гневный взгляд.

— Ладно-ладно, не буду лезть. Просто смотри, как бы за своё упрямство жизнью не поплатится.

Какая разница, прожить на пару лет больше или умереть сейчас? Всё равно они обречены вместе с орденом.

— Я разгоню толпу перед штабом. Сегодня уже работы не будет, — предложил Кедров. — А ты отдыхай или занимайся, чем ты там обычно занят, не знаю…

Вейас достал из кармана платок и принялся чистить нос от засохшей крови. Лишь бы не думать ни о неизбежном конце, ни о сестре с отцом.

— Они будут жаловаться.

— Было бы кому! Начально сбежало первым, — Кедров сплюнул. — Я тебе так скажу, братец-дознаватель, надо всех гнать взашей, заграждать входы и готовиться к обороне.

— Шутишь что ли? На этой улице каменное разве что наше здание. Вокруг столько дерева, что если вспыхнет, так угорим куда быстрее, чем успеем заграждения разобрать.

— Значит, бежать надо пока не поздно. Пока есть куда!

Вейас отмахнулся от пошедшего по кругу разговора. Кедров отправился разгонять посетителей.

Кровотечение остановилось. Холодный воздух горчил дымом. На улице палили палую листву, чтобы успеть до проливных дождей промозглой осени. Осени, которую так любила Лайсве.

Вейас отодвинул ящик стола, где лежали исследования и образцы. В соседнем — перевязанные алой лентой письма сестры. Оставлять их дома сейчас не стоило. Вейас перечитывал послания время от времени, даже ответы набрасывал, скупые и казённые, но никогда не отправлял. Эта сладкая пытка делала агонию жизни хоть немного сносной.

Среди образцов в стеклянной колбе хранился старый сокамерник — сгусток антрацитово-чёрной материи, которую удалось извлечь из одного одержимого несколько лет назад. Вейас просмотрел все записи из архивов, но ресурсы в Стольном были куда скуднее, чем в Библиотеке Эскендерии, и узнать удалось очень мало.

Выходило, что рыцари принесли эту заразу из экспедиции в Гундигард. Южный континент был родиной человечества, но полторы тысячи лет назад он стал непригоден для жизни. Тогда Безликий объединил Сумеречников и привёл людей на северный континент — Мунгард. Возможно ли, что эти сгустки имели отношение к погубившему Гундигард бедствию? Были ли они причиной или следствием? Знали ли об этой одержимости древние племена людей? Жаль, что письменных источников они после себя не оставили.

Появлялось всё больше вопросов, но ответы на них не находились. К примеру, если Вейас справился со сгустком так легко, почему не смогли другие, более умные, сильные и опытные Сумеречники? Может, тварь ослабла? Может, Вею нечего было пожелать, ведь он запретил себе даже думать о своей мечте, когда едва не обидел сестру в подземном дворце туатов. А может, сгусток просто побрезговал жалким «маленьким демоном», способным только зубоскалить на службе, напиваться по вечерам и таскаться за каждой встречной юбкой? Всё равно проверить нельзя.

Наблюдения Вейас тщательно записывал и зарисовывал, а после перечитывал, ища зацепки. Вот бы сделать невероятный вывод, который спас бы орден. Иногда Вейас представлял, как его озаряет гениальной идеей. Он исполняет ритуал на крови и сожжённых куриных косточках, и сгусток с предсмертным криком растворяется в воздухе.

Вейас передаёт находки начальству. Войска Сумеречников идут против единоверцев, читая экзорцизмы. Чёрное облако навсегда исчезает в слепящем сиянии Червоточин. Узревшие истину неодарённые вместе с одурманенными предателями возносят хвалы ордену, спасшему мир в очередной раз. Вейас стоит в стороне и счастливо улыбается, удовлетворённый единственной наградой — знанием, что это сделал он. И сестрёнка, и отец, и родной Ильзар в безопасности, больше ничего им не угрожает. Его мир будет жить!

Как жаль, что мечты не сбываются.

Зазвонили колокола к обеду. Вейас спрятал записи и направился в столовую. Хоть пошатывать перестало, и в походку вернулась твёрдость.

Просторное помещение было уставлено длинными столами, но лишь за одним из них у окна в дальнем углу сидело два человека. Завидев Вейаса, сослуживцы помахали руками. Он наложил себе в тарелку безвкусной овсянки, глазунью и худую телячью кость. Запасы истощались, повара почти вывелись. Они готовили только с утра, и в обед есть приходилось остывшее. К тому же все блюда были пресными, потому что даже соль, не то что перец, стоила баснословных денег.

Вейас сел рядом с товарищами. Они квёло мешали кашу в тарелках, подперев головы кулаками.

— Ты как? — поднял на него дремуче-тёмные глаза Оленин.

— Отошёл немного, — он пожал плечами.

— Может, и правда уезжай?

— И ты туда же! — Вейас всплеснул руками.

Кедров покачал головой:

— Я же говорил — бесполезно. Слушайте! А давайте втроём рванём на запад? Компания Норн в Дюарле принимает всех. Серебряник ставлю, что Соболев туда подался. Мы тоже смогли бы, м? Соберёмся, отдохнём и как грянем с новой силой! Единоверцы даже пискнуть не успеют, как мы их раздавим.

— Бред! — оборвал его Вейас.

— Бред, — тихо подтвердил Оленин.

— А с тобой-то что? — потребовал у «Бабайки» Кедров.

— Предвидение. Нестабильный дар высшего уровня, иногда нагоняет, когда не ждёшь. Тебе не понять, сам едва до второго дотягиваешь.

Кедров скривился. После исчезновения Соболева он стал самым слабым.

— Видел родной Хитеж в огне, люди кричали. Лучезарные насаживали их на мечи, никого в живых не оставляли. Речку нашу Седую видел, — голос Оленина становился глухим, глаза наливались белизной, предвещая глубокий транс. — Я летел в неё лицом и не мог подняться, не мог вздохнуть и умирал, так и не открыв никому своих тайн. А потом видел, как дети мои падали на колени и стенали над моим уродливо разбухшим телом. Мальчик и девочка, то были мальчик и девочка.

— Нет у тебя никаких детей! — Кедров пихнул его в плечо, не давая ускользнуть. — Даже жены нет!

Оленин встряхнулся, заморгал и задышал часто-часто.

— Пока нет.

— Да скажи уже, что надумал. Я не стану обижаться, — не выдержал Вейас. И дураку было понятно, к чему спозаранок велись нудные разговоры.

— Государь призывает меня к себе на службу, — сознался Оленин после долгой паузы. — Ему нужны молодые, сильные воины, чтобы удержать престол и корону.

Вейас шумно выдохнул: отрекаться от ордена, чтобы служить монарху?! До чего они докатились. Неслыханно!

— Соглашайся, это хорошее место, — выдавил из себя дознаватель.

— Вначале я хотел отказаться, но потом подумал, что там принесу больше пользы для родного Хитежа и даже для братьев Сумеречников. Буду защищать их от гонений, продвигать их интересы…

— Видишь, ты уже себя от нас отделяешь, — Вейас вымучено улыбнулся. — Я не обижаюсь ни на тебя, ни на Соболева, ни на толпу беженцев на улице. Ваша стезя — жизнь, а не смерть, и это правильно. Соглашайся и не жалей о том, чего сделать не смог. Думай лишь о том, что делать дальше. Уверен, люди, все, не только твои родные хитежане и Сумеречники, ещё помянут тебя добрым словом.

Оленин тяжело посмотрел на него, а потом обернулся к Кедрову. Тот откинулся на спинку стула со сложенными на груди руками:

— Он прав. Простите за простые премудрости Кодекса, но главное — выжить. Неважно как. Снова подняться с колен мы сможем, только если останемся живы.

Они засмеялись, настолько несуразно звучали высокие словеса древних.

Сумеречники обнялись и пожали друг другу руки. Оленин напоследок осмотрел их блестящими от сухих слёз глазами:

— Это была большая честь — служить со столь доблестными воинами, как вы. Я вас не забуду.

Он ушёл. Остальные ещё полчаса дожёвывали невкусный обед в мрачном молчании.

Вернувшись к себе, Вейас снова вынул записи и колбу. Раз уж от приёма посетителей его освободили, можно продолжить исследования.

Зашелестели страницы фолиантов, посвящённых одержимости, внушениям и связанному с потаёнными страстями колдовству. Вейас исправлял старые пометки, записывал новые идеи и догадки. Жаль, что средств и времени так мало. Песок в часах его жизни уже почти иссяк. Летит, сверкая золотом в закатных лучах, последняя песчинка. Как только она опустится на дно чаши, всё закончится, а он так ничего и не успел.

Стемнело. Вейас зажёг свечи и принялся массировать затёкшую от долгого чтения переносицу. Заскрипела дверь. На пороге показался Кедров. На изгибе локтя висел тёмный шерстяной плащ.

— Пойдёшь? — спросил сослуживец нетерпеливо.

— Ты иди, я подежурю. Кое-что доделать надо, — отмахнулся Вейас.

— Ты едва не надорвался. Тебе нужен отдых, твоя работа никуда не убежит! — заспорил Кедров. — А если нападут ночью? Сюда пойдут в первую очередь, это же стратегическое место.

— Вот как раз посторожу. Мне и идти-то некуда, — Вейас неуютно передёрнул плечами. — Пятьдесят миль по нашему бездорожью единоверцы точно за день не одолеют, к тому же на их пути два кольца стен и речка. Мы в самом сердце города. Ступай, это мой выбор, моё желание.

Кедров недовольно поджал губы, но всё же обнял и похлопал его по спине на прощание:

— Подержись до утра, а завтра я приду, и мы вместе двинемся в твой родовой замок. Уверен, родные тебя примут. Всё-таки кровь гуще воды.

— Иди уже! Завтра посмотрим.

Одарив его тяжёлым взглядом, Кедров скрылся в коридоре.

Глава 13. Они придут за тобой

1543 г. от заселения Мунгарда, Веломовия, Стольный

Мысль теплилась вяло. Сегодня уже никакие путные идеи в голову не придут.

Поужинав остатками обеда, Вейас распаковал письма сестры и принялся их перечитывать. Он словно разговаривал с ней наяву, видел её свежее личико и слышал нежный голос.

«Привет, братишка!

Ты не ответил ни на одно из моих писем, но я не обижаюсь ни капли. Правда! Я же знаю, как ты не любишь пустых сантиментов и наверняка занят на службе. Рада, что ты отыскал работу по душе, а не то, что навязывал тебе отец. Пока я училась в Эскендерии, то жалела, что ты не поступил в Университет вместе со мной. Тебе бы понравились диспуты, запахи свитков в Великой Библиотеке, тайны и загадки древнего города. Может, ты бы нашёл ответы, которые оказались мне недоступны. Ты бы доставил людей к далёким звёздам. Там и вправду иные миры — это открыли мне боги.

Не знаю, слышал ли ты, но я пропадала несколько лет в Дикой Пуще и вот теперь нашлась. Со мной всё в порядке. У меня родился сын, твой племянник. Я назвала его Гедыминасом в честь нашего предка, который построил самую высокую башню Ильзара.

Гед очень похож на тебя своим любопытством. Он уже обвыкся и вовсю исследует замок, как мы в детстве. Помнишь? Я рассказала ему про его дядю-дозорного, и он мечтает познакомиться с тобой.

Отец очень сдал в последнее время и чувствует себя неважно. Он не показывает, но я знаю, что он тоскует по тебе и переживает ничуть не меньше меня.

В последнее время меня мучают дурные предчувствия. Я теперь Норна-пророчица и уверена, что это не просто «бабья дурь». Новости отовсюду приходят тревожные. Мы плохо расстались, но я всё время мечтала о том, что однажды мы встретимся и объяснимся. Пожалуйста, приезжай!

За тобой идёт охота. Не спрашивай, откуда я это знаю, просто поверь! Если тебе нужны деньги или разрешение, мы обо всём договоримся. Седлай коня и скачи что есть мочи. Давай хоть последние дни проведём вместе. Я очень-очень тебя жду.

С любовью,

Вечно твоя, Лайсве».

Вейас вздохнул. Если до этого письма он ещё сомневался, ехать ему или нет, то после утвердился, что останется в осаждённом городе до конца. Её слова всколыхнули старые чувства, разбередили старые раны. Если он увидит сестру с Микашем, которого так сильно ненавидел, матерью его наследника, то не вынесет этого. Третий в их компании всегда был лишним.

В загашнике под половицей нашлась фляга с хмельной настойкой. Вейас откупорил её и сделал несколько жадных глотков. Без того дурную голову повело, но тело наполнилось лёгкостью, а печали заволокло зыбкой весёлостью. Вейас вернулся к столу, чтобы сложить письма сестры, а не сжечь их в камине, как собирался до этого. Локоть неловко задел колбу со сгустком. Она покатилась по столу к самому краю. Раздалось полное злорадства шипение. Ах ты ж, дрянь!

Вейас подхватил колбу у самого пола. Сгусток сжимался и верещал. Что с ним? Испугался, что колба разобьётся? Перенял эмоции Вейаса?

Дознаватель поднёс колбу к столу. Сгусток вздрогнул и заверещал истошней, едва не оглушив. Ему не нравятся письма сестры? Вейас плавно приблизил колбу к листкам с её бисерным почерком. Точно! Тёмное облако заметалось, ударяясь о стекло в разных местах.

Может, это оттого, что Лайсве — Норна Безликого? Слухи, что она привела бога на Большой Совет ордена в Эскендерии и вещала перед высокими лордами его голосом, казались смешными. Да, Лайсве в это верила. Всё детство только разговоров и было, что о Безликом, его подвигах и его возрождении. Так неужели правда? Неужели он был, и он — бог, надсущность, явившаяся из других ярусов мироздания и поделившаяся с людьми мудростью и силой?

Возможно, что сгусток чувствует могущество Безликого через вещи, к которым прикасалась Лайсве. Значит, боги, надсущности, умеют бороться с этой заразой? Возможно, сгусток даже чем-то сродни им. Ещё одна, пятая стихия, не открытая, не изученная. Возможно ли, что в людей когда-то так же вселялись другие стихии, делая их одержимыми? А одарённые в гордыне думали, что приручили стихии, научились черпать из них силу. Но на самом деле они такие же безвольные рабы, как одержимые. Такие же Сумеречники, но с иными способностями!

Да это же новый виток развития! Только вот людей или царства Повелителей стихий?

Вейас взлохматил волосы пятернёй и принялся мерить комнату шагами. Поток идей прорвался сквозь плотину серой повседневности и ошеломил его.

Получается, что одержимые не враги, а просто последователи иной стихии, другого бога. Вейас замер и щёлкнул пальцами. Ответ-то обнаружился в самом вопросе. Одержимые такие же, как другие Сумеречники, только цвет оболочки дара в их аурах — антрацитово-чёрный.

Последователи, слуги, рабы или избранные воины? Да кто скажет! И ответ будет одним для всех Сумеречников. Поэтому никакие средства против них не срабатывали, ведь дар можно вырвать только вместе с жизнью. Он даже у надорванных остаётся, просто энергия внутри не скапливается, чтобы что-нибудь с помощью неё сотворить.

Что делать с этими знаниями? Встать между войсками и выкрикнуть: стойте, мы же братья! Из-за чего драка?

Но одержимым не нужно братство. Они хотят поставить себя выше остальных стихий и даже запретить упоминания о том, что те тоже есть. Их цель — узурпировать власть. И ведь не для себя работают, а для антрацитовой стихии. Точно как борьба за Небесный престол, которая по легендам станет причиной светопреставления.

Значит ли это, что людская война — лишь отражение небесной и людям не нужна? Только как объяснить это другим? Позволят ли всесильные надсущности, чтобы марионетки поняли, что их жизнями играют и все их чаяния подчинены чужим прихотям? Или боги просто прихлопнут ничтожного смертного, посмевшего разгадать их замысел?

Песчинка!

Вейас бросился записывать всё, до чего успел додуматься, повторяя про себя: излагать структурировано, не забывать логические связи и доводы, чтобы выглядело веско и достоверно. Демоны! Кто же это читать-то будет? Если враги доберутся до записей первыми, то уничтожат их. Орден может запретить, как ересь. Нет, задачи надо решать последовательно — одна за другой. Сейчас Вей запишет, а как со знаниями поступить, подумает позже.

Итак, выводы. Вейас отделил их двойной чертой и послюнявил кончик пера в задумчивости.

Уничтожить тех, у кого в ауре прослеживаются следы дара-одержимости? Глупо. Кто тогда будет сражаться с демонами? Да и вряд ли удастся извести их полностью. Часть семян всё равно упадут в почву и взойдут. Проверять каждого и выпалывать одарённых, как сорняки? Так недолго всех людей истребить. Может, следует взглянуть на ситуацию по-другому?

Что, если это выгодное сотрудничество? Стихии даруют людям силу и защищают от орды, а те служат им подношениями и верой. Но сейчас борьба стихий забирает бессчётное число жизней и разрушает всё то, что удалось построить за полтора десятка веков после исхода из Гундигарда. Да и наверняка южный континент стал непригоден для жизни именно из-за богов. Если та же участь постигнет Мунгард, куда останется бежать бедным людям?

Говорят, на другом краю Западного океана есть ещё один континент, неизведанный. Моряки, что дерзают пересечь большую воду, иногда видят его очертания в дымке, но не могут преодолеть скалы и рифы. Да и где взять столько кораблей?

Конец света. Конец света!

Вейас в задумчивости провёл пальцами по волосам и щеке, не заботясь, что измазался в чернилах.

Но ведь первый камень строительства человеческой жизни в Мунгарде заложила именно надсущность — Безликий. Значит, он не хотел, чтобы людей уничтожили. Они были ему нужны, как поданные или как игрушки? Нужны ли они ему сейчас?

Вейас поднялся и подошёл к шкафу с документами ордена, среди которых была запись речи Безликого. Несмотря на недовольство Совета, её перепечатывали во всех городах не только на привычной рунице, но и на недавно вошедшей в обиход буквице и раздавали всем, кто жаждал прочитать. Вейас взял её, потому что слышал, что Безликий говорил через Лайсве.

Сестру одурманили? Заставили прочитать речь, которую придумали книжники-интриганы? Жёсткая, бескомпромиссная, саркастически едкая и полная горечи, она могла принадлежать полководцу или политику, но никак не всепрощающей и мягкой Лайсве.

Вейас перечитывал запись, пытаясь вникнуть в зашифрованный между строчек смысл. Говоривший не требовал от них жертв и службы до смертного одра. Наоборот, он пёкся о том, чтобы выжило как можно больше. И в Кодексе постоянно повторялось: главное — выживание.

Значит, Безликий союзник, а не враг или хотя бы такой хозяин, который не станет растрачивать скот понапрасну. В отличие от Совета, который решил погубить рыцарей лишь для того, чтобы удержать власть, которая всё равно просачивалась сквозь пальцы.

Вейас очертил на листе: «Безликий — союзник».

Что же до новой стихии…

Вейас опять взял со стола колбу и принялся рассматривать сгусток. Вдали от писем, он немного успокоился. Вейас поднёс колбу к листовке с речью Безликого, но тварь никак не отреагировала.

Вейас вынул из-за пазухи медальон с портретом сестры. Сгусток встрепенулся и отдёрнулся подальше. А-а-а, не нравится!

Значит, дело в сестре, а вовсе не в Безликом. Но почему? Если эта дрянь сродни стихиям и работает сходным образом, то побеждать её должна сильная противоположность. У каждого дара есть уравновешивающая его противоположность. Этот механизм защищает сражающихся бок о бок Сумеречников, если один из них потеряет контроль и разум. Чем сильнее дар, тем опасность этого выше. Мыслечтению вредят ветроволны, морочи способны распутывать даже самые сложные пространственно-временные петли, порождаемые ясновидческим даром. Так и тут.

Что же это за антрацитовая стихия? Какие черты характера ей свойственны? Что может быть ей противоположно? Что эдакого есть в этом медальоне и письмах?

Вейас убрал колбу и записал: «Сгусток — враг. Оружие — Л…». С кончика пера сорвалась чёрная капля и растеклась по листу кляксой.

В стены ударил ветер. Стало зябко. Вейас хотел распалить камин, но тут сгусток в колбе зашевелился. Он становился чернее и посверкивал крохотными вспышками. Вдруг стекло расколотит?

Гул голосов нарастал, вкручиваясь в уши:

«Они идут! Стены — ничто, разобьются во прах. Сила не спасёт, ни даже сияние блестящего разума. Беги-не беги — догоним. Борись не борись — сокрушим! Ты — наш-ш-ш!»

Вейас вздрогнул и уронил поленья на пол.

Оглушительно зазвонили колокола всех храмов, оповещая об атаке. Так рано? В самый тёмный час перед рассветом.

Баррикадировать двери или бежать на улицу? Оттуда даже сквозь шум ураганных порывов слышался чеканный топот и испуганные крики прохожих.

Вейас подхватил поленья, разжёг огонь в камине и швырнул туда списки с имена Сумеречников, как говорилось в правилах. Он пробежался по кабинетам товарищей, собирая «красные ящики», и тоже отправил их в огонь.

Записи! Они же ценнее, чем списки — самое ценное, что есть в этом здании. Как их спрятать так, чтобы нашли только свои? И этот сгусток? Он ж наблюдает, донесёт обо всём врагам! Вручить бы записи тому, кто смог бы уберечься от преследования. Только кому?

Поздно! Почему Вейаса озарило так поздно?!

В дверь уже ломились. В камине догорал ящик Кедрова. Сгусток заходился в злорадстве:

«Здесь он! Здесь! Брат Искателя, отмеченный духом озарения! Отдайте его мне! Я столько ждал! Лучше носителя не сыскать. Он мост ко всем остальным. Я полезен, слышите, полезен! Не надо меня на переработку!»

Демоны!

Вейас же сам таскал эту тварь за собой столько лет, чтобы стать её жертвой!

Стоп, на панику нет времени.

Вейас подхватил сумку, запихнул в неё записи и письма Лайсве. Бумаги мялись, растекались не высохшие чернила, но ему было не до того. Твари боятся писем и медальона, люди — меча и дара. Хоть чем-то можно защититься. Нужно ещё прихватить пару факелов на всякий случай.

Вейас выбил стекло, сорвал с окна гардины и кочергой набросал на них горящие головешки. Пока огонь не успел охватить всю ткань, дознаватель вышвырнул её в окно. Вспыхнул деревянный забор, ветер раздул пламя жарче, рыжие языки перекинулись на соседний дом. Оставшиеся поленья Вейас раскидал по полу, жмурясь от едкого дыма. Пускай горит! Жаль только, что демонову сгустку огонь был не страшен. Пускай тварям достаётся. Без разницы уже.

Вейас выскочил за дверь, пока пламя не охватило всю комнату, и помчался в столовую на первом этаже. Там за тумбами с кастрюлями он открыл люк в кладовую и спрыгнул в черноту. Ноги больно спружинили о земляной пол, но на охи-вздохи не оставалось времени. Сверху уже доносился топот и грохот передвигаемой мебели. Видно, пожар врагов не отвлёк. А жаль.

Вейас запалил факел и побежал вперёд. Промелькнули стеллажи с запасами оружия, одежды, еды и писчих принадлежностей. В сторону отлетела закрывающая стену холстина, огонь высветил неприметную замочную скважину. Вейас вставил в неё ключ. Его всегда оставляли дежурному на случай беды, как раз на такой.

Ключ провернулся несколько раз, щёлкнул потайной механизм, плиты разъехались, образовав тонкую щель. Вейас протиснулся в неё и провернул ключ в выемке с обратной стороны. Плита закрылась. Наверху уже скрежетал люк. Раздавались команды спускаться в кладовую.

Узкий тоннель уводил за стены города, в дремучий лес вдалеке от нахоженных трактов, чтобы можно было выбраться незаметно и скрыться. Только длился он — утомительно долго. Болели отбитые ноги, но Вейас бежал всё равно.

Он словно взглянул в бездну, которую не должен был видеть ни один смертный. От созерцания бескрайней выси укачивало, кружилась голова, разум отказывался воспринимать происходящее, ужас стекал по спине холодными струйками пота.

Шёпот тысяч голосов преследовал дознавателя, давя, как самое сильное внушение:

«Не убежишь! Не спрячешься! Сожрём-изломаем! Будешь на коленках ползать и ноги целовать! Искателя нам на блюдечке преподнесёшь! А уж через неё мы и к Безликому подберёмся! Он тоже будет наш-наш! Он гораздо лучше, чем его безумный братец!»

Лайсве? Им нужна Лайсве?!

Вейас припустил ещё быстрее. Сестра же предупреждала об этом в письме, а он не понял. Нет, её они не получат!

В лицо пахнуло холодом. Только почему? Дверь всегда была заперта изнутри. Пришло ощущение — впереди колыхалось море ядовито-красных аур. Вейас замер и обернулся. Мерцали отсветы факелов, слышались быстрые шаги. Его окружили!

Вейас перевесил сумку поудобней, выхватил меч и помчался дальше. Лучше демоны, чем люди.

Очертания удалось разобрать с большим трудом. Упыри — обычная нежить. Вонючая, полуразложившаяся плоть облепляла оголившиеся кости, роились вокруг трупные мухи. В нежити с трудом опознавались человечьи останки, а частью она и вовсе походила на огромных псов. Зловеще мерцали их жёлтые глаза, лоскуты гнилого мяса обматывали каркас из рёбер, скалились клыкастые морды.

Заложные покойники боятся огня и серебра — пронеслось в голове. Вейас замахнулся на передних факелом — полетели искры. Огонь прихватил тухлую плоть. Орда дрогнула, зарычала.

Упыри двигались медленно, неуклюже вытягивались когтистые лапы, что были раньше человеческими руками. Вейас увёртывался и обрубал их мечом. Брызгала гнилая кровь, хрустели кости. Как жаль, что в фехтовании он так сильно уступал своему знаменитому зятю. Отбился бы тут маршал Веломри? Или даже для грозного победителя пифона это оказалось бы слишком?

Рычали, скрежеща челюстями, псы. Но нападали упыри исподволь, словно стремились задержать, а не убить. Снюхались с одержимыми? Разозлить бы их так, чтобы разодрали. Лишь бы к врагам не попасть, не подставить сестру. Лайсве!

Вейас описывал вокруг себя клинком стремительные дуги. Упырь за упырём отлетали с пути, но на их место становились новые и закрывали своими телами выход.

Тяжёлое дыхание сдавливало грудь, мышцы каменели от усталости. Между суматошными ударами сердца Вейас посылал ментальный зов. Его тягучие волны разносились от силы на пару вёрст. Последняя отчаянная попытка, и послышалось слабое эхо от других Сумеречников: «Не поможем! Сами гибнем!»

Тонкий луч утренних сумерек пронзил орду. Затеплилась надежда. Ещё немного продержаться осталось!

Но нет.

Из рук выбили факел, а потом и меч. Схватили так, что не получалось даже пошевелиться. Демоны! Надо было перерезать себе глотку, а не трусить, как трусил всю жизнь!

Враги развернули Вейаса к себе лицом. Он бессильно обвис у них на руках — слишком долго сражался на пределе, не замечая истощения.

В лазоревых плащах, одурманенные внушением Лучезарные мыслечтецы слепо повиновались чужой воле. Ни одной мысли не теплилось в их взглядах. Вперёд выступил предводитель с разноцветными глазами. В ауре копошились чёрные пиявки одержимости.

— Набегался, цыплёнок? Говорили же, не уйдёшь!

В руке Лучезарный держал колбу со сгустком. Вейас дёрнулся из последних сил.

— Сопротивление бесполезно. Подумай, ты ведь такой умный! На стороне победителей тебе будет гораздо лучше. Ты никогда не останешься один, никто не бросит тебя в беде, ты превзойдёшь всех и в науке книжников, и даже в фехтовании. Только пожелай! Исчезнут сомнения и слабости, будут лишь цели и средства, головокружительный успех во всём!

Лучезарный откупорил колбу. Сгусток с ликованием рванулся наружу. Вейас потянулся к медальону, но его удержали. Дознаватель сжал губы, затаил дыхание и зажмурился, молясь во второй и последний раз в жизни: «Брат мой, Ветер, помоги! Защити её, я беру обратно все нечестивые слова и помыслы! Я не хочу…»

«Наконец, мой мучитель!»

Сгусток впился в уши. Нестерпимой болью выбило дух. Вейас распахнул рот в немом крике. Мрак хлынул в затрепетавшие ноздри, поднял веки и заполнил собой весь мир.

Руки освободились. Вейас замахнулся мечом, неловко переступил ногами. Череду сложных фигур ему никогда не удавалось исполнить как следует. Ледяное лезвие коснулось кожи. Зарокотал рядом грозный голос отца:

— Бестолочь, он и есть бестолочь!

Замерцал тусклый огонёк свечи, зашелестели страницы. Снова ужалил отцовский голос:

— Вы к нему слишком мягки. Какой с него книжник? Бестолочь же!

Лязгнуло оружие. Так хотелось победить, но одно неверное движение, и Вейас рухнул на жёсткий каменный пол. Зарычал белый северный медведь:

— Ты слаб. Тобой управляют эмоции.

Плеснулась вода, вспыхнули ясные голубые глаза сестры, зажурчал нежный смех:

— Кто мы такие, чтобы судить богов? Я уже чистая!

Стукнула об миску деревянная ложка. Оленин, стыдясь, сообщил:

— Государь призывает на службу.

Зашипел сгусток:

— Скажи, и Лайсве будет с тобой! Никто не уйдёт больше из твоей жизни. Ты не будешь проигравшим, ты не будешь один!

— Я… — Вейас набрал в грудь побольше воздуха. — Я…

Огненная лента написала во Мраке его почерком: «Безликий — союзник».

Но почему бог не помог, не уберёг, не защитил?

«Сгусток — враг. Оружие — Л…»

Лайсве… Лайсве. Лайсве!

Конечно, дело вовсе не в ней, не в медальоне и не в письмах! Как можно было так сглупить? Ведь всё настолько просто, что понял бы и младенец!

Нужно кому-то передать. Кому?

«Лайсве! Я хочу увидеть сестру в последний раз!»

Ноги коснулись лужайки за Ильзаром. На опушке леса для близнецов построили белые качели с ажурной скамейкой. Вейаса они не впечатлили, а вот сестре нравилось. Худенькая кроха, её густые светлые волосы доходили чуть ли не до колен. На голове венок из васильков — её любимых полевых цветов. Льняное платье было расшито красным обережным узором. Сапожки из мягкой кожи делали лучшие башмачники Кайнаваса, чтобы она не сбивала свои нежные ступни.

Лайсве устроилась на скамейке и оттолкнулась от земли.

— Помоги мне, братец!

Вейас встал рядом и раскачал её так сильно, как только мог. Потому что она так просила.

— Выше, я хочу выше! Ты самый лучший, братик!

— Зачем? Опрокинешься и упадёшь — отец мне шею свернёт! — возразил он.

— Нет! Я достану до солнышка, до Девятых небес и вдохну в них жизнь. Безликий возродится и спасёт нас всех!

Она заливисто засмеялась, и безразличен стал даже отцовский гнев.

Вейас встряхнул головой. У него всего один шанс и нет права на ошибку.

Он остановил качели и внимательно вгляделся в чистое лицо сестры. Внутренности стягивало тоской. Родная!

— Послушай, у меня совсем нет времени. Ты была права, Лучезарные пришли за мной. Я не смог спастись. Теперь они будут охотиться за тобой. Есть только один способ защититься.

Вейас не успел договорить. Светлый мир детских воспоминаний почернел, запах гнилью и тленом. Ладони налились Мраком, тонкими щупальцами он полз к локтям и дальше по телу.

Остаётся надеяться, что Лайсве поймёт.

— Я люблю тебя. Прости за всё!

— Вейас! — в ужасе вскрикнула Лайсве.

Его руки осыпались пеплом, его тело. Целый мир!

Глава 14. Увядание

1543 г. от заселения Мунгарда, Веломовия, Белоземье, Ильзар

— Лайсве! — сильные руки встряхнули её и прижали к тёплому телу.

Она всхлипнула, прячась в терпком запахе.

— Тише, всё хорошо, — бормотал над ухом хриплый со сна голос, полный ласки и заботы.

Ужас отпускать не хотел. Лайсве открыла глаза и подождала, пока они привыкнут к сумраку спальни и начнут различать очертания.

— Вейас умер!

Неужели она сказала это вслух?

— Это всего лишь кошмар, — успокаивал Микаш, вытирая слёзы с её щёк большими пальцами. — За ним уже послали, он будет здесь через месяц-полтора.

— Нет, я знаю, — Лайсве вывернулась из его рук. — Предвидение, пророчество…

На тумбе стояла кружка с водой. Лайсве опустошила её, но горло осталось сухим, а голос ломким.

— Ты снова об этом! Жерард просто использовал твои страхи и надежды, чтобы манипулировать людьми и расколоть орден. Знаешь, что он сделал? — Микаш с ненавистью скрипнул зубами. — Построил убежище в столице Норикии, Дюарле, и увёл туда половину Сумеречников. Якобы так повелел на Совете Безликий. Укрыться, чтобы выжить. Втёрся в доверие к королю Орлену XI и теперь чуть ли не правит страной от его имени.

Лайсве вспомнила, как путешествовала в снах к сёстрам-Норнам. Видимо, их переместили в королевскую купальню в Дюарле, а тот жеманный гость Жерарда и был королём Орленом XI. Уже и монархи стали вырождаться, не сохраняя в себе ни капли благородства и достоинства.

— Но ты же был в подземелье Университета и видел источник вместе с Безликим.

— Я не знаю, что я видел. Это было похоже на бредовый сон. Может, мы надышались спор тролльих грибов, и нам всё примерещилось?

— Ты изводил меня ревностью во время беременности из-за тролльих грибов?! — Лайсве взвилась и подскочила с постели.

— Я не это пытаюсь сказать! — Микаш протянул к ней руки. — Ты просто переживаешь из-за новостей, вот и снится всякое.

— Да, моим предсказаниям никто не верит и считают меня сумасшедшей. Не стоит лишний раз напоминать.

Лайсве накинула на плечи шерстяную шаль и засунула ноги в домашние башмаки из войлока.

— Ты невыносима! — раздражённо зарычал Микаш. — Я же просто пытался тебя утешить!

Лайсве устыдилась. Всё-таки он не виноват, что ей так больно и страшно за Вейаса. Но улыбаться сквозь слёзы не получалось.

— Пойду проверю, как слуги на кухне справляются. Спать больше не хочется. Прости!

— Лайсве! — крикнул Микаш, но поняв, что бесполезно, перевернулся на другой бок и спрятал голову под подушку.

Она вышла в коридор. Вместо того, чтобы спуститься на кухню, где на рассвете начинали готовить завтрак, Лайсве направилась в комнату брата. За последний год из Ильзара сбежало большинство слуг. Деньги, а платить у Веломри было чем, их не волновали. Остались только самые верные и старые люди, которые проработали в замке всю жизнь и не представляли себя вне его стен. Ушли и целители, лишь Хорхор с Арсеном согласились нести службу дальше, один из любви к Лайсве и Геду, второй — из преданности лорду Артасу.

Повсюду ощущалось запустение приближающегося конца, не Ильзара даже, а всего строя, блистательной эпохи волшебства и отважных героев. На смену ей придёт время обычных людей с их мелкими страстишками: набить брюхо да развлечься повеселее. Неумолимое колесо истории сомнёт всех Сумеречников, как Вейаса этой ночью.

Его комната осталась такой же, как была при нём. Отец предлагал переделать её в детскую, но Лайсве отказалась, надеясь, что однажды брат вернётся и увидит, что его ждали. До её приезда спальня была заперта на замок, мебель покрылась толстым слоем пыли и паутины. По велению Лайсве слуги всё здесь вычистили и содержали в порядке. Она разобрала вещи, выкинула сгнившие и съеденные «родовой» молью, починила то, что ещё можно было починить.

Теперь спальня выглядела так, словно Вейас уехал только вчера: сундуки с одеждой, наблюдения за звёздным небом и карты, таблицы со значениями древних символов и алфавитов, размышления об исторических событиях.

Лайсве перечитывала их и открывала для себя нового, незнакомого Вейаса, гениального мыслителя, наделённого талантами книжника гораздо больше, чем её наставники в Эскендерии. Она хотела показать записи отцу, но заикнувшись об этом, осознала, что он не поймёт. Для него Вейас всегда будет несерьёзным пустомелей и слабым рыцарем. Если бы брат оказался на месте Жерарда, если бы, если бы…

Теперь Вейас не вернётся никогда!

Лайсве опустилась на сундук, повторяя в голове последние слова брата. Перед глазами стояли видения, как его тело рассыпается во прах у её протянутых рук.

— Безликий! — позвала Лайсве.

Всхлип поглотил слова. Слёзы переполнили веки и потекли горячими дорожками по щекам.

Бог появился тотчас, в мягком голубом сиянии.

— Мой брат?

Он понурил голову:

— Мне очень жаль.

Лайсве онемела, никак не верилось… Они не увидятся больше никогда! Она никогда не скажет ему:

«Я люблю тебя. Прости за всё!»

Лайсве тряхнула головой.

— Почему ты не защитил его, как прежде?

— Я теряю силы, с каждым днём всё больше, — Безликий описал круг рукой.

Он и правда превращался в зыбкий морок: очертания проступали едва заметной тенью в тумане, голос звучал глуше. Порой даже дозваться его не получалось. Лайсве забывала: их беседы, встречи, сам его образ — скитальца в сером балахоне или гривастого Огненного зверя.

Уже и Микаш заявил, что Безликий не существовал. Всё — лишь обман Жерарда и навеянные спорами тролльих грибов грёзы. Даже руны в книгах с легендами пропадали, истлевали страницы, словно само мироздание стирало его. А следом уходил в забвение орден: знания Сумеречников, их героизм и подвиги. Выжившие не вспомнят, каким на самом деле был мир.

— Твой брат слишком близко подобрался к высшим сферам, — отвлёк Лайсве от скорби голос Безликого. — Чаши весов дрогнули. Провидение не прощает такие вещи.

— По-моему Жерард сделал гораздо хуже. Почему с ним ничего не случилось?

Безликий фыркнул:

— Он создаёт много шума из ничего. Жерард лишь исполняет навязанную ему роль и не замечает, что загнан в узкие границы корыстных чаяний. Да и такие люди… С ними никогда ничего не случается в отличие от тех, кто горит так ярко, как твой брат.

Покорность Безликого судьбе злила до белых демонов в глазах.

— Но почему ты ничего не делаешь? — воскликнула Лайсве. — Разве ты не видишь, что время вышло? Скажи, где искать вэса! Назови хотя бы имя. Если тебе самому всё равно, жить или умирать, то подумай о нашем мире. Неужели он ничего для тебя не значит?

Сразу после возвращения она взялась за поиски девочки-вэса, которую Безликий показал ей в снах. Лайсве просматривала сведения о рождениях их храмов Вулкана, расспрашивала местных жителей, приглашала к себе похожих по описанию девочек, женщин, даже старух. Не зная, чего она хочет, но будучи уверенными, что «светлая госпожа черни» щедро их одарит, люди правдами и неправдами доказывали ей, что она ищет именно их.

Они придумывали душещипательные истории, кто-то даже играл так хорошо, что сам себе верил. Только Лайсве не находила ни той болезненно хрупкой красоты в их внешности, ни бесстрашного и самоотверженного характера. Да и не помнил никто встречи с Безликим. Никто не выбирал путь скитаний, чтобы вернуть бога людям, в обмен на его покровительство. Может, Безликий пустил её по ложному следу и показал совсем не вэса, ведь он не называл девочку так.

Что если она жила очень далеко отсюда? Лайсве не могла уехать из замка из-за войны, не могла даже добраться до архивов ордена в Эскендерии. А вдруг эта девочка находилась на другом краю мира, в неведомом Гундигарде, ведь там остались дикие племена. Кто знает, насколько они отличаются от обитателей Мунгарда?

Бессилие удручало. Да и как можно уговорить девочку отдать жизнь добровольно? Это же так похоже на то, что требовал от Лайсве Жерард. Выходит, он был прав? Неужели чтобы спасти мир, нужно стать чудовищем, которое принимает такие «трудные» решения? Какой смысл в спасении, если люди сами развращают свои души и впускают в них Мрак? Смоет его только полное уничтожение, и на месте образовавшейся пустоши вырастут не поражённые болезнью, чистые души.

— Потерпи, осталось три года. Вэс объявится сам, и всё разрешится, — Безликий мягко коснулся её плеча.

— Вейас хотел мне что-то сказать. Я так и не поняла.

— Время ещё не пришло.

— Время-время, ты можешь сказать что-нибудь другое? Что-нибудь обнадёживающее для разнообразия? Неужели мы все пойдём на костры единоверцев?

— Время покажет.

Лайсве опустила подбородок на грудь, кружевной воротник сорочки промок. Время! Время уже начало отбирать у неё близких. Вейаса! Кто будет следующим? Гед? Микаш, которого она так несправедливо обидела сегодня? Лайсве зарычала, почти как муж:

— Уходи! Не хочу с тобой разговаривать.

Безликий покорно удалился. Она отправилась на кухню. Нужно отвлечься.

* * *

— Мама, почему ты плачешь? Я плохо выполнил урок? — дёрнул её за рукав Гед, когда Лайсве занималась с ним чистописанием.

Наставников сейчас было не нанять. Она учила сына сама: читать, писать руницей и новой буквицей, считать, кое-что из истории и легенд. Гед схватывал всё на лету, запоминал с первого раза, писать старался очень чисто, а читать торопился не по слогам, а по целым словам и даже фразам. Он очень переживал, когда путался или что-то не получалось.

— Нет, милый, ты всё сделал прекрасно, — Лайсве с трудом подавила всхлип и вытерла мокрые щёки.

Демоны, почему так сложно собраться? Всё валилось из рук, лицо брата постоянно возникало перед глазами.

— День сегодня такой, грустный.

Гед недоверчиво разглядывал мать.

В дверь постучали. На пороге детской показался Микаш, бледный и встревоженный.

— Пришли вести с востока. Единоверцы прорвали линию обороны у Стольного и ночью взяли город.

Он избегал её взгляда. Лайсве сделала несколько глубоких вдохов.

— Что-нибудь о Вейасе?

— Пока нет, но говорят, жертв было очень много. Над высокородными зверствовали особенно сильно.

— Когда… — голос дрогнул, пропал в сковавшем тело спазме. Надо думать о живых! — Когда придёт известие, пожалуйста, проследи, чтобы отец не узнал. Его сердце не выдержит. Пусть лучше думает, что Вейас отправился в убежище Жерарда.

— Конечно, я постараюсь. Прости за утреннее. Я не хотел тебя обидеть, — Микаш виновато потупился.

Лайсве поднялась и обняла его:

— И ты прости. Просто… больно. Как будто кусок выдрали.

— Ничего. Пока мы вместе, ничто нас не сломит. Вдвоём против всего мира, — он переплёл свои пальцы с её.

Лайсве спрятала лицо у него на груди. Они выстоят. Если постоянно повторять, то так и будет.

— Мне нужно проверить дозорных на стенах, — оторвавшись от неё, напомнил Микаш.

— Конечно, ступай! Со мной всё будет в порядке, — Лайсве поцеловала его на прощание.

Гед стоял рядом и протягивал ей восковую дощечку, на которой писал железным стилом. Лайсве опустилась на стул и принялась проверять. Ошибок Гед делал мало, но иногда торопился и пропускал руны или буквы в словах.

Удостоверившись, что всё правильно, Лайсве стёрла урок и вернула сыну дощечку:

— Теперь напиши то же самое буквицей.

— А что с дядей Веем? Из-за него все такие грустные? — спросил Гед.

— Ничего точно не известно. Нужно запастись терпением и ждать, — ответила она, не желая, чтобы он чувствовал её горе.

Гед сделал вид, что поверил, и начал писать.

Прошла неделя. Бдительность притупилась.

В последний год отец жаловался на боли в суставах и сердце, задыхался и обливался потом, когда приходилось подниматься по лестнице на второй этаж. Арсен говорил, что годы берут своё. Тяжёлая походная жизнь, любовь к вину и мясу, да постоянные волнения из-за войны здоровье никак не укрепляли. Домочадцы ухаживали за ним, но всё же он мучился, что не может ни сесть на лошадь, ни удержать меч, ни заниматься хозяйством, ни даже проверить посты дозорных. В последнее время лорд Артас и вовсе стал сварлив и раздражался по любому поводу. Больше всего доставалось Микашу, который и так старался не попадаться ему на глаза.

В этот день с утра было необычайно ясно. Осеннее солнце золотило пожухлые лужайки перед замком, ветер гонял по земле разноцветную листву. Они не усидели дома и отправились на прогулку втроём. Лайсве следила за Гедом. Он собирал листья и подкидывал их над головой, наблюдая, как они кружатся в воздухе и опадают. Микаш чеканил шаг позади, присматриваясь к каждой тени и прислушиваясь к каждому шороху.

От леса к замку пролетел крупный сизарь. Гед расставил руки в стороны и побежал с криками:

— У-у-у-у!

Не успела Лайсве и глазом моргнуть, как он поскользнулся на мокрых листьях, упал на четвереньки и проехался на коленях. Она побежала к Геду, подняла и принялась отряхивать его от грязи.

— Что ты такое творишь? Будь осторожней! А если бы ты расшибся?

— Я хотел полететь, как та птица. Почему у людей нет крыльев? — задумчиво спросил сын, глядя на высокую башню голубятни.

— Потому что они не птицы, — ответила Лайсве.

— Птицы? — Микаш округлил глаза.

— Это же был почтовый голубь! — ахнула она.

Микаш взял Геда на руки, и они побежали к замку. Посыльного в голубятне не оказалось. Сдав Геда няньке, они помчались в покои отца. Дверь в них была открыта. Лорд Артас сидел в обитом мягким бархатом кресле и, неторопливо потягивая отвар, просил посыльного:

— Прочти мне — глаза подводят, а этот супостат, мой зять, всё врёт и ничего не рассказывает ни мне, ни дочери.

— Нет! — запретила Лайсве, но посыльный уже читал оглушительно громко.

— С прискорбием сообщаем, что ваш сын, дознаватель-мыслечтец Вейас Веломри, погиб при штурме Стольного. По нашим предположениям, Лучезарные хотели переманить его на свою сторону, как и многих мыслечтецов до него, но он отказался. Тогда они убили его, привязали тело к лошадям и гоняли их по лесу, пока от него не остались одни ошмётки. Приносим глубочайшие соболезнования от имени всего ордена.

Лайсве с Микашем остановились, затаив дыхание. Неслыханно! Зачем истязать мертвеца?!

Отец побледнел, его губы дрожали:

— Что? Нет! Это какой-то бред, я не верю! — Он поднялся и вырвал у перепуганного посыльного записку. — Мой мальчик не мог умереть, он скоро будет дома.

— Отец… — позвала Лайсве.

Лорд Артас уткнулся взглядом в зятя.

— Это ты! Ты во всём виноват! — он схватил Микаша за ворот рубахи. — Это ты должен был сдохнуть, а не мой сын! Почему ты здесь, проклятая дворняга?! Предатель! Ты должен был отдать за него свою собачью жизнь! Даже этого не можешь, пустомеля!

— Отец, что ты делаешь? — Лайсве пыталась отцепить его руки от Микаша, но ничего не выходило. — Успокойся, пожалуйста! Он же тут…

Лорд Артас отшатнулся. Дыхание вырывалось с натужными сипами. Отец схватился за сердце и стал медленно заваливаться набок.

— Арсен! Хорхор! Кто-нибудь! — закричала Лайсве.

Микаш подхватил бьющегося в судорогах лорда у самого пола.

В комнату ворвались целители. Микаш уложил старика на кровать, и они принялись водить над ним руками. Сердечный приступ оказался очень сильным: аура побледнела и надорвалась в нескольких местах.

Микаш удалился, поняв без лишних просьб. Лайсве осталась, чтобы помочь Хорхору и Арсену. Чтобы вытащить лорда Артаса из-за грани, им троим пришлось исчерпать себя до предела. Отца напоили укрепляющими зельями и погрузили в сон, чтобы тело хоть немного восстановилось. Освободились они только к ночи.

— Последствия будут очень серьёзными. Лучше его не тревожить ближайший месяц, — сказал Арсен в своей мрачной манере.

Лайсве лишь истощённо разглядывала перекошенное лицо отца, поправляя его волосы. Почему всё складывается так скверно?

Она спустилась в кухню, чтобы перекусить перед сном — с утра ничего не ела. Но там её перехватил сбежавший от няни Гед.

— Ты злишься, что я упал? Но мне не больно ни капельки! Я даже не плакал! Правда!

— Нет, милый, дело вовсе не в тебе, — она погладила его соломенные вихры, пытаясь сдержать слёзы.

— Это дядя Вей, да? Он не приедет? А какой он был?

— О, Вей был мастер игр и веселья, — Лайсве улыбнулась сквозь слёзы, погружаясь в детские воспоминания. — Он столько всего выдумывал: мы вместе искали потайные ходы, бегали купаться на озеро, сражались друг с другом на палках, лазили по деревьям. А сколько интересных вещей он знал! Названия каждой звезды на небе, разгадки древних тайн. Жаль, что ты никогда его не видел.

— А он стал бы со мной играть? Отец и дед никогда со мной не играют. Я им мешаю!

— Неправда, они любят тебя по-своему, просто такие люди… — Лайсве запнулась, увидев поверх головы сына Микаша.

Тот молча наблюдал за ними из дверного проёма.

Встретившись с ней взглядом, Микаш заговорил:

— Как твой отец?

— Жив, но очень слаб. У него отнялась правая половина тела. Арсен говорит, что всё ещё может наладиться со временем.

— А что говорит твой чудотворец Хорхор?

— На всё воля духов, — Лайсве передёрнула плечами и понурилась. — Только не бери в голову то, что отец наговорил. Он был не в себе. Ты ни в чём не виноват.

— Правда? Тогда почему я здесь, пока мои товарищи там, сражаются и погибают?!

— Чтобы защитить нас.

Лайсве наклонилась к Геду и зашептала ему на ухо:

— Подбеги к отцу, обними его, скажи, что любишь и нуждаешься в нём. Ему сейчас очень больно, ещё больнее, чем когда ты упал. Утешь его.

Гед недовольно засопел и окинул Микаша мрачным взглядом.

— Ради меня!

Только тогда сын подошёл к нему и посмотрел снизу вверх.

— Возьми его на руки, он очень хочет, — позвала Лайсве мужа.

Микаш удивлённо вскинул брови и поднял Геда подмышки на уровень своей головы. Малыш вытянул руку и потрогал его лицо, тяжело выдавливая из себя:

— Отец…

— Сын… — ответил Микаш точно таким же тоном.

Они выглядели настолько умильно в своём «родовом» упрямстве, что Лайсве засмеялась, хотя не думала, что получится.

— Можно, я уже его поставлю? — краснея, спросил Микаш.

Лайсве кивнула и обняла их обоих. Они всё выдержат вместе.

Готовить церемонию прощания с братом Лайсве пришлось одной, как и встречать гостей, угощать их и читать поминальные речи.

Глава 15. Запью я скорбь хмельной любовью

1544 г. от заселения Мунгарда, Авалор, Ловонид

Авалор был самым большим из Туманных островов у западного берега Мунгарда. С севера его обдували холодные ветра Нордхейма, а с юга омывало тёплое течение Гундигарда. Из-за их столкновений погода здесь стояла промозглая даже летом, когда удавалось улучить несколько солнечных недель.

Но Ойсин родился в сырости Западного океана, как и многочисленные предки до него, кроме тех неведомых, легендарных, что явились из иных сфер мироздания и в которых до сих пор поверить было боязно. Архимагистр Сумеречников привык и не зяб даже в холодный зимний, приправленный талым снегом дождь. Что уж говорить о тёплом кануне лета? Но вот южный зной Ойсин ненавидел. Жара вызывала дурные воспоминания, а сегодняшний день и без того был ими полон.

Этим весенним утром Ойсин встречался с Дарреном Комри. Его старший брат Кевин был лучшим другом Ойсина. «Мелкий» Даррен, как его в шутку дразнили в детстве, заметно вытянулся и заматерел за прошедшие годы. Внешностью он напоминал отца: те же острые черты, бледная кожа, иссиня-чёрные волосы, глубоко посаженные глаза цвета зимних сумерек, сухощавое телосложение. Говорил Даррен так же коротко и резко.

После отъезда Ойсина, Мелкий часто ему писал. Как и многие, Даррен жаждал узнать о Кевине и о родстве Архимагистра с Безликим. Мелкий делился в письмах всем, что с ним происходило, будто хотел видеть в Ойсине брата, но тот им не был. Да, он обожал солнечного Кевина, его лёгкий нрав и проницательность. Старший Комри заражал окружающих весельем и верой в лучшее, удерживал друзей от ошибок и не давал поступаться благородством, а потом…

Ойсин до сих пор просыпался в холодном поту, преследуемый жуткими видениями.

Чтобы посвятиться в орден Сумеречников, шестнадцатилетних одарённых парами отправляли на испытание. Кевину с Ойсином выпало поохотиться на саблезубых мелькарисов в пустыне Балез Рухез на границе с Гундигардом.

Гудела в ушах тишина, плавила мозги жара, перед глазами всё сливалось c раскалённым песком. Даже чутьё отказывалось различать опасность в белёсом мареве. Кевин закричал «Берегись!» и оттолкнул Ойсина в сторону. Трепещущий воздух расчертило кровью. Зубастая пасть огромной лысой кошки сомкнулась вокруг ног Кевина.

Удачи Ойсина хватило лишь на то, чтобы вцепиться в плечи друга и ветропрыгнуть подальше от мелькариса. Делая пару вдохов, чтобы восстановить резерв, Ойсин перемещался снова и снова, пока не притащил Кевина к шатру целителей. Тот истекал кровью, от ног остались лишь ошмётки.

Использовав родовой дар до предела, Ойсин едва не надорвался. Он лишился чувств, как только целители забрали Кевина из его рук. Архимагистр плохо помнил, как их обоих вернули в Ловонид. Ойсин очнулся только, когда маршал Гэвин пожал ему руку и поблагодарил за спасение сына. Хотя какое там спасение? Ведь компаньон должен был отдать жизнь за друга, а не наоборот.

В ордене Ойсин занял почётное место Кевина рядом с его всесильным отцом, но стыдился этого и чувствовал себя самозванцем. А после на Большом Совете в Эскендерии Гэвин как обухом огрел известием, что Ойсин — потомок Безликого. Знал ли Кевин, говорил ли ему отец? Может, поэтому друг и спас его? У Ойсина не было шанса спросить, ведь искалеченный Кевин покончил с собой, так и не дождавшись возвращения близких.

Ойсин отвечал на настырные письма Даррена неохотно. Мол, чего надо, Мелкий, я не твой брат, я потомок Безликого. У меня теперь весь мир на плечах. Но на самом деле Ойсину хотелось забыться в сиянии славы и почестей, в подвигах, что сулили высокие лорды, в победоносном шествии по Мунгарду. Архимагистром назначили, когда ему и двадцати ещё не было!

Его неловкость Даррен понял быстро. Письма стали более редкими, а потом и вовсе пропали, пока недавно тайной почтой не доставили записку:

«Ты будешь на коронации Лесли, я знаю. Давай встретимся на могиле Кевина утром перед церемонией, почтим память. Он бы хотел.

Д.К.»

Ойсин до последнего откладывал решение. Такие сантименты Архимагистру ни к чему. Но чувство вины грызло изнутри. Ведь ни на похоронах, ни после Ойсин ни разу не приходил на могилу друга.

На рассвете Архимагистр явился на северную окраину столичного Ловонида. Даррен уже ждал его у скошенных каменных плит, украшенных родовыми вензелями. В налитых синевой радужках отражались все тайные страстишки и пороки осмелившегося заглянуть в них Ойсина.

— Спасибо, — сказал Мелкий. — Кевин любил тебя, он был бы рад.

— А… а как твой отец? — с трудом выдавил из себя Ойсин.

По статусу Архимагистр был выше регента, который готовился сложить полномочия, но могущество лорду Комри давала вовсе не должность и даже не божественная кровь, а нечто более весомое — характер.

— Ты видишь его чаще, чем я, — вздохнул Даррен. — Отец весь в политике, как раньше был в войне. Откупается деньгами, не навещает, не выпускает из загородного поместья матери, как тюремщик.

— Но как же ты?.. — нахмурился Ойсин.

— Сбежал. Думаешь, Мелкому это не под силу? — Даррен глянул на него с вызовом.

Ойсин неуютно повёл плечами.

— Меня скоро обнаружат, но я успел прийти сюда на годовщину и привести тебя, — Даррен отвернулся, словно не желал смотреть на Архимагистра дольше, чем следовало. — Лорд регент всегда пренебрегал отцовскими обязанностями. Кевин заменил мне и мать, и его тоже. Когда брата не стало, я осиротел. Никакая золотая клетка мне его не заменит.

— Погоди чуть-чуть. Политика отнимает много времени и сил, особенно в нашу неспокойную эпоху. После коронации лорд Комри обязательно встретится с тобой.

Ойсина перебил каркающий смех, каким умели смеяться только Даррен и его отец:

— Ты до сих пор остался таким же наивным, как Кевин! После коронации он станет первым министром или найдёт для себя иное поле битвы. Если бы он желал со мной встретиться, то нашёл бы время. Я — его позор и разочарование.

Даррен взмахнул рукой, как делали все ветроплавы. Лежавший на земле камень сдвинулся с места лишь на палец, хотя в детстве Мелкий хорошо владел своими способностями.

Ойсин прищурился, разглядывая его бледную, как у неодарённого, ауру. Голубая сила ветра вытекала из неё, как из решета, мелкими струйками и не накапливалась внутри, будто Даррен надорвался окончательно. Только отчего?

— Может, со временем?.. — предположил Ойсин.

— Нет, я потерял дар и отлучён от вас навеки. Я следил за отцом. Он хоть и вышел в отставку, а Сумеречником быть не перестал. Только об ордене и печётся. Но я не часть ордена, даже самая маленькая и никчёмная. Потому мне нет места ни в его жизни, ни в твоей. Не смотри на меня так виновато, я не для этого тебя позвал. Давай просто вспомним, каким он был — наш мир, солнечный и весёлый, сплочённый благородством и высокими порывами, словно сам Безликий спустился на землю и освещал её небесной мудростью. Мы не забудем тебя, брат!

Даррен держал в руках букет паладинников, похожих на большие голубые колокольчики. Этими цветами почитали усопших из-за того, что собрать их оказывалось очень непросто. Они росли только в тенистых чащах вблизи болот мелкими островками, один-два цветка — не больше. Почему Ойсин забыл о столь важной традиции?

Заметив его затруднение, Даррен вручил ему большую часть своих паладинников. Архимагистр кивнул обескуражено и положил их на могилу:

— Мне… мне уже пора.

— Иди, конечно. Спасибо, что выделил для нас время. Кевин бы оценил. Если увидишь отца, передай, что я презираю его. Хотя нет, лучше ничего не говори. Ему и дела не будет. Ступай и не чувствуй себя виноватым, ты исполнил свой долг перед Кевином.

Надо было ответить, подбодрить Даррена, раньше ведь они дружили, как мальчишка на семь лет младше может дружить с товарищем своего старшего брата. Но слова не находились, а вина перед Мелким за отчуждение и холодность гнала прочь ещё пуще, чем вина перед Кевином.

Ойсин ушёл, а Даррен остался стоять на могиле брата.

На коронацию Архимагистр едва не опоздал. Сопровождавшие его Канцлер и Церемониймейстер из Малого Совета ордена сильно волновались из-за задержки. За Ойсином следили не меньше, чем за Дарреном. Из-за этого он тоже ощущал себя пленником. Его, конечно, допускали и на военные советы, и на поле боя, но не давали и шагу ступить самостоятельно.

Поддержка и помощь пришлись весьма кстати в первое время на столь ответственном посту. Теперь уже Ойсин набрался опыта, чтобы обходиться своим умом, но высокие лорды продолжали навязывать ему союзников, друзей, собеседников, невест и любовниц. Совет диктовал, какие мероприятия посещать, что говорить и даже что есть. Ойсину отчаянно хотелось сбежать ото всех и насладиться свободой. Как Даррен сегодня.

Коронация длилась невыносимо долго. В заполонённом вельможами зале дышалось тяжело. Узкий камзол из белого бархата сдавливал грудь и душил тугим воротом, волосы до боли стягивал пучок на затылке, спина и ноги затекли от долгого стояния на одном месте. Ойсин находился на возвышении рядом с министрами, послами, юным принцем Лесли и регентом. Малый Совет жаждал выказать почтение и заполучить поддержку новоиспечённого короля в борьбе с единоверцами. На это время даже бои прекратили.

Гэвин с час держал над головой принца массивную золотую корону, инкрустированную крупными бриллиантами и сапфирами. Ни одним движением, ни даже вздохом регент не выдавал усталость. Он был безукоризнен во всём от строгого бело-синего костюма без украшений до подтянутой фигуры и идеальной причёски. Его копией выглядел едва достигший совершеннолетия Лесли: худощавый, темноволосый, с резкими точёными чертами и большими глазами в цвет сапфиров в его короне.

После смерти короля Регана III ходили слухи о том, что лорд Комри узурпирует авалорский трон для помощи ордену. Но когда объявили о предстоящей коронации Лесли, а готовить грандиозное празднество начали год назад, народ бросился обсуждать сходство между юным наследником и регентом. Вспомнили сплетни о романе лорда Комри с покойной королевой Гвиневрой. Выдумали даже, что король Реган пригласил побратима на своё брачное ложе, чтобы его жена понесла, потому что сам он оказался бесплоден.

Ойсин посмеивался над эдакими глупостями, вспоминая детство, проведённое в особняке Комри. Слишком рассудочный, Гэвин не был склонен к сантиментам и романтике, хорошо разбирался в людях и умел просчитывать последствия. Если бы и правда король попросил его о такой медвежьей услуге, то Гэвин бы отказался и объяснил, почему эта идея неудачная. Да и аура у Лесли была обычная, блёклая. Не пульсировали в ней голубые жилы родового дара Комри — ветроплава.

Главный жрец Храма всех богов читал заунывную речь на древнем наречии, обрызгивая будущего короля приторным миром из пузатого серебряного сосуда. Церемонию проводили по строгим правилам в канун лета. Гостей пригласили семьсот двадцать девять — магическое число, три перемноженных девятки, символизировавшие девять сфер мироздания. Зал убрали в белые и голубые цвета династии Хассийцев-Майери. Костюмы надели строгие и узкие, без лишних украшений, рюшей, оборок и бантов, которые так любили в зажиточной Норикии. Даже угощения — овсяные лепёшки, говядина с кровью и красное вино — всё соответствовало традициям, заложенным ещё до исхода из Гундигарда.

После никто не посмеет оспаривать власть Лесли, будь то единоверцы или Сумеречники. Гэвин как всегда отличился предусмотрительностью. Люди полагали, что даже после коронации править будет он из тени боготворившего его воспитанника.

Регент опустил корону на голову мальчика, вложил в его ладони жезл и скипетр. Зазвенел торжеством голос, но таились в нём и нотки нежности, такие необычные для лорда Комри:

— Пускай ваше правление будет долгим и мудрым, мой король. Пускай оно будет счастливым. Да хранит вас и нашу землю отец наш, милостивый Безликий.

Гэвин склонился и поцеловал Лесли в обе щеки. Король зашептал ему на ухо, тонкие губы регента тронула улыбка.

После гимнов, поздравлений, раздачи подарков и почестей гостям дали время повеселиться на пиру и отдохнуть. Улучив момент, Ойсин перебросился с бывшим регентом, бывшим маршалом и ещё много кем бывшим почтительными приветствиями.

— Сегодня годовщина… — неловко начал Ойсин.

— Я знаю, — Гэвин вскинул бровь.

Ойсин почувствовал себя перед ним мальчишкой гораздо больше, чем перед всем Малым Советом.

— Я видел вашего сына… — выпалил Архимагистр на одном дыхании.

— Тоже знаю, — кивнул он. — Я слежу за ним.

Ойсин усмехнулся:

— Вы следите за ним, он следит за вами. Что у вас за жизнь?

Эх, неуместная вспышка! В высшем обществе нужно думать о каждом слове и жесте. Ойсин так и не научился этому и в глубине души восставал против притворства.

Гэвин лишь пожал плечами:

— Каждый сходит с ума по-своему.

Тень эмоции мелькнула в глубине бездонных синих глаз. Стало жалко и регента, и Даррена тоже. Как можно любить так сильно, но скрывать свои чувства за маской безразличия и постоянно ранить этим друг друга?

— Будь осторожен, Ойсин. Тэму следят за тобой, — бросил на прощание Гэвин.

Как страшные духи-касатки Тэму из сказок Озёрного края, Лесли окружали послы и министры. Король звал своего бывшего опекуна отчаянным взглядом, и лорд Комри поспешил на помощь.

После нескольких тостов Ойсин ускользнул от дежурных комплиментов и поддельного смеха тех, с кем общаться вынуждали досточтимые мэтры. Времени до переговоров с королём оставалось ещё много, и Ойсин вышел освежиться в парк.

По мраморной лестнице центрального корпуса Большого королевского дворца спускались и поднимались придворные и гости. Всех тщательно проверяла вооружённая до зубов стража. Парочки прогуливались вдоль аккуратно выстриженных изгородей и клумб, кутаясь в плащи.

Играла музыка. Тёмные силуэты пар кружились в горящих окнах. Люди смеялись и разговаривали непринуждённо, свободные от политических обязательств. Ойсин вдохнул поглубже. Ноздри защекотал запах лавандового масла. Он развернулся по-армейски резко и сбил с ног юную леди. Архимагистр едва успел подхватить её за талию прежде, чем она распласталась бы на мокрой от росы траве.

— Прошу прощения, вы в порядке? — учтиво поинтересовался он.

Внешностью незнакомка приятно отличалась от авалорских дам: миловидное личико сердечком, вздёрнутый носик, пухлые губы. Яркие хризолитовые глаза в обрамлении густых угольных ресниц околдовывали. Ойсин против воли облизнулся, удерживая в руках точёную фигурку: тонкая, затянутая корсетом талия помещалась в ладони, высокая грудь пышно круглилась над лифом, из-под задравшихся юбок сиреневого платья выглядывали тонкие изящные щиколотки в белых шёлковых чулках.

— Буду, если вы перестанете меня так бесстыдно трогать, — усмехнулась незнакомка.

На пухлых щеках, слегка подкрашенных румянцем, проклюнулись ямочки.

Ойсин зажмурился, отгоняя фривольные мысли, и отпустил её. Незнакомка встряхнула уложенными в высокую причёску кудряшками каштанового цвета и нагнулась, чтобы разгладить складки на атласной юбке. Взгляд Ойсина снова упёрся в аппетитные округлости и, как назло, не хотел их покидать, хотя умом Архимагистр понимал, что сейчас схлопочет оплеуху.

Он деликатно потянул незнакомку за запястье, заставляя распрямиться. Девушка выгнула смольную бровь и усмехнулась:

— Что же вы, такой большой и сильный Сумеречник, а пунцовеете, как стыдливая девица? Или на службе настолько истосковались по женскому обществу, что сшибли меня нарочно?

— Хотел бы, но нет, задумался и не заметил, — ответил Ойсин, не скрывая улыбки.

— Каков наглец! Он ещё и сознаётся в этом! — она надула губы в притворной обиде и стукнула его по руке краешком сложенного веера.

Приняв правила игры, Ойсин тоже недовольно сощурился, а потом они оба засмеялись: он гулко и басовито, она — тоненько и нежно.

— Так что же столь милая особа делает одна вдалеке от веселья? — спросил Ойсин, приняв серьёзный вид.

Незнакомка поникла и сжалась:

— Сделалось дурно в толпе, в этих тяжёлых одеждах. Не стоит волноваться, с девушками такое иногда случается.

— Понимаю, мне тоже душно на этих приёмах. Не окажете честь прогуляться со мой по парку? — он предложил ей взять его под локоть.

Она спрятала грусть за соблазнительной полуулыбкой дикой кошки:

— Мне не велят гулять с незнакомцами в одиночестве. У простолюдинов популярна сказка про наивную красавицу в красном капюшоне и коварного серого волчищу. Знаете, чем закончилась их совместная прогулка?

— Я похож на коварного серого волчищу? — Ойсин лукаво прищурился.

Как хорошо, что ему удалось отвлечь её от мрачных мыслей!

— Очень! — брови красавицы приподнялись уголками над переносицей.

Сердце ёкнуло в груди Ойсина и пустилось вскачь.

— Я чту Кодекс Безликого и не посмею вас обидеть, — ответил он, и она всё-таки приняла его руку.

Ойсин поцеловал изящные пальчики, обёрнутые в кружевную перчатку. Маленькая, но столь желанная победа!

С четверть часа они брели по залитым лунным светом аллеям вдоль стриженных изгородей. Из проходов выглядывали поляны со статуями, фонтанами и маленькими бархатно-тёмными ночью прудами. Пахло цветущей сиренью, лягушки пели надрывно, кузнечики стрекотали им в такт — в такт решившего сойти с ума сердца.

— Как ваше имя? Вы ведь норикийка, судя по акценту, из наших, Сумеречников? — заговорил Ойсин.

— Забыла представиться, — незнакомка мягко улыбнулась. — Как невежливо с моей стороны! Фелиси де Планель из Рейни, пригорода Дюарля. Я целительница. Правда, меня никто не обучал, да и дар слабенький.

Колдовские глаза смотрели в необозримую даль, а так хотелось привлечь их к себе, поцеловать даже.

— Вы так молоды, слишком рано судить об уровне вашего дара. Это вас так печалит сегодня?

— Вы пытаетесь проникнуть в мою жизнь слишком настырно. Будете продолжать в том же духе, и я пожалею о своей добросердечности, коварный волчище! — она снова стукнула его веером по руке.

— Простите, вы слишком милы, чтобы я позволял вам грустить в своём обществе.

— Вы и вправду считаете меня милой или просто обольщаете?

Фелиси раскрыла веер и спрятала за ним нижнюю часть лица, но хризолитовые глаза смотрели на него, ища ответ не в словах, а в его выражении, в мелких чертах. Ойсин улыбнулся. Красавица отвела взгляд.

— Это всё мой опекун. Когда мои родители погибли, я попала к нему в дом, и он стал готовить меня… для Архимагистра, потомка Безликого. Говорит, что его внимание — величайшая честь для нашего не слишком знатного рода.

Ойсин затаил дыхание и напрягся. Разве она не знает, с кем разговаривает? Конечно, он редко бывал вдали от охраны и мэтров-советников, от стаек девушек, которых знатные лорды предлагали ему на ночь-другую. Один их приторный, насквозь лживый вид вызывал тошноту, посему в последнее время Ойсин всех избегал. Вроде как хранил верность навязанной орденом невесте.

— Опекун возил меня за Архимагистром повсюду. Наряжал как куклу. Но нам ни разу не удалось даже взглянуть на него. Сегодня тоже ничего не вышло — опекун будет зол, — Фелиси печально вздохнула. — Как же я устала от притворства. Почему я должна дарить любовь в обмен на знатность? Почему нельзя открыть сердце простому, но такому тёплому и доброму мужчине?

Она сложила веер и отвернулась. На ближней к ним площадке показались пустые ажурные качели. Ойсин устроил Фелиси на белой скамейке и легонько подтолкнул. Такая нежная, дерзкая, весёлая и печальная, загадочная и искренняя. Никогда он не видел ещё настолько полной жизни девушки. Чем больше времени он проводил с ней, тем больше упивался ею. Как прекрасны её обнажённые стройные плечи! В тонкую длинную шею так и хотелось впиться губами.

— Так почему бы вам не сбежать? — полюбопытствовал Ойсин.

— Я слишком труслива для этого.

— Благоразумны — это иное! Отпустите себя, отдайтесь чувству — и даже опекун не будет над вами властен. Если что, падайте в мои руки — я защищу вас!

— Не стоит. Но это нечестно. Я выложила вам всё начистоту, а вы не сказали про себя ни слова, мой рыцарь. Что же печалит вас?

— То же: духота бальных залов и теснота одежд, — отмахнулся Ойсин, но когда она одарила его укоряющим взглядом, то он наконец выдал подобие правды: — Сегодня годовщина смерти друга, которого я не спас. Я впервые вернулся на родину после его гибели. Здесь меня преследуют тяжёлые воспоминания, тревожные встречи со старыми знакомыми и удручающие обязанности.

— Мне так жаль и вас, и вашего друга. Уверена, вы превзошли себя, чтобы помочь ему, но не всё подвластно даже могучим Сумеречникам, — душевно отозвалась Фелиси. — Ваши беды куда серьёзней, чем моё глупое щебетанье. Простите!

— Вовсе нет! Ваше общество расцветило мою серость яркими красками.

Ойсин поцеловал её ладонь — и Фелиси не отстранилась. Он толкнул качели сильнее. Голубые облачка ветроплава окутали скамейку, и красавица воспарила в небо. Хрустальный смех рассыпался по лужайке росными каплями.

— Вы хотите подарить мне свои крылья, мой благородный рыцарь?

— О, если бы я мог!

— Забыться бы на мгновение, освободиться от оков общества и быть просто женщиной и мужчиной, — мечтательно произнесла Фелиси.

— Так давайте сойдём с ума хоть в эту волшебную ночь! — предложил Ойсин.

Красавица снова искристо рассмеялась.

Они вернулись в бальный зал. Придворные бросали на них заинтересованные взгляды и перешёптывались. Хоть бы Фелиси не слышала сплетен, хоть бы не поняла, что он и есть — Архимагистр. Хоть бы эта сказка продлилась дольше! Ведь так хотелось в ночь скорби и политических интриг напиться счастьем вместе с игристым золотым вином, что ударяло в голову так же, как смех красавицы.

— Вы прекрасно танцуете! — восхищалась Фелиси.

— Только с вами, а так у меня обе ноги левые! — шутил он.

Они кружили танец за танцем, не останавливаясь, чтобы перевести дух. Пускай исчезнут все люди, составляющие обстоятельства и препятствия. Ничто не напомнит, что любовь в жизни не главное, а личное счастье — лишь признак недостойного эгоизма. Архимагистр обязан вести армию в бой, отдавать себя всего без остатка ордену и людям, а об остальном, даже таком обыденном, как танец с красивой девушкой, нужно забыть. Нет любви, она — просто реакция крови, жажда оставить после себя столь необходимое миру потомство. Закономерный конец неизбежен.

— Досточтимый Архимагистр! — тронул Ойсина за плечо Канцлер, сбив его с шага. — Совет уже собрался, ждут только вас. Вы забыли?

— Что? — опешила Фелиси. — Вы меня обманули? Решили посмеяться надо мной?

Крохотная ладошка ударила куда больнее, чем самый страшный демон. Зашелестели юбки, Фелиси развернулась и убежала в толпу в слезах.

— Нужна помощь? — с плохо скрываемой насмешкой спросил Канцлер.

Мэтрам же так нравилось учить юного сорвиголову жизни!

Ойсин приложил ладонь к горевшей щеке:

— Не стоит беспокойства. Нас ждут!

Глава 16. Дипломатия касаток

1544 г. от заселения Мунгарда, Авалор, Ловонид

Круглый зал заседаний главной королевской резиденции Ловонида походил на зал Малого Совета в Эскендерии. Авалорцы считали, что Сумеречники скопировали то, что придумали они и позаимствовали их бога-покровителя Безликого. По легенде именно он возвёл твердыню Ловонида после исхода из Гундигарда полторы тысячи лет назад. Позже цитадель облагородили каменным кружевом и регулярными парками. Конечно, этот дворец не мог посоревноваться в роскоши с норикийским Дюарлем. Бесполезным украшениям авалорцы предпочитали оборонительную архитектуру с толстыми стенами и высокими круглыми башнями.

Безликого называли прародителем правящей династии Хассийцев-Майери. Священной кровью гордились и даже утверждали, что с гибелью последнего короля начнётся конец света. Потому Майери и удерживали власть целых пятнадцать веков во время всех потрясений и неурядиц. Даже единоверцы боялись проливать королевскую кровь, чтобы не вызвать не то, что конец света, а народный гнев. Опустошительная гражданская война пугала больше любых суеверий.

Сумеречники придерживались иной версии деяний Безликого. По ней Авалор просто был колыбелью ордена. Местные переняли легенду рыцарей о божественном потомке, что давал жизнь земле и защищал её от демонов. Но верили сейчас авалорцам, а не Сумеречникам, которые действительно поддерживали порядок в Мунгарде в отличие от занятых лишь собственным благополучием островитян.

За круглым дубовым столом на обтянутых синей парчой стульях сидели послы стран Мунгарда. На стенах за их спинами висели пёстрые знамёна: богатой Норикии, обширной Веломовии, северной Кундии, знойного Элама, причудливой горной Поднебесной. Присутствовал даже представитель от самого влиятельного из вольных городов Лапии — Вижборга.

Многие послы оказались бывшими Сумеречниками, которые вышли в отставку из-за полученных в боях с демонами увечий либо, учуяв беду, отыскали себе более тёплое место. К последним относился посол Норикии в бело-зелёном камзоле, Жерард Пареда. Раньше он занимал пост Ректора в Университете в Эскендерии и имел голос в Малом Совете ордена.

Ушлый книжник увёл за собой очень много Сумеречников, предрекая гибель тем, кто не укроется от единоверцев. Сохранившие верность ордену рыцари не питали к нему симпатий. Ойсин и вовсе ему не доверял, памятуя, что Гэвин считал Жерарда умным, но коварным и неразборчивым в средствах политиком. Впрочем, о самом Гэвине часто отзывались так же, а то и менее лестно. Похоже, из страха перед ними другие страны отправили на переговоры тех, кто знал орден изнутри.

Ойсин занял место рядом с Жерардом. На другой стороне стола сидел новоиспечённый авалорский король. За спиной Лесли возвышался бывший регент. Если что-то пойдёт не так, лорд Комри перехватит бразды правления в свои руки и не позволит, чтобы опытные игроки плели вокруг Лесли интриги. Ойсин даже завидовал королю. С поддержкой Гэвина Архимагистр избавился бы от влияния Малого и Большого Совета.

— Нашим первым указом будет назначение лорда Комри главным советником, — объявил Лесли.

Секретарь обошёл присутствующих с бумагой, чтобы те засвидетельствовали её своими подписями.

— Теперь, господа, мы желаем обсудить с вами затруднения внешней и внутренней политики, а именно: войну с единоверцами, которая уже второе поколение терзает нашу землю, — начал король.

Канцлер за спиной Ойсина закашлялся, Церемониймейстер положил руку на его плечо.

— Прошу слова!

— Да, лорд Архимагистр, — кивнул Лесли.

— Благодарю! — Ойсин поднялся, позволяя всем оценить свой внушительный рост и размах плеч. — Ни для кого не секрет, что наш орден находится в тяжёлом положении. Мы пятнадцать веков защищали людей от демонов, позволяя вам возделывать землю Мунгарда, строить города и создавать государства. Служили мы вам и до исхода из Гундигарда. Но сейчас нам самим нужна помощь. Единоверцев слишком много, наши обеты не позволяют сражаться с ними даже вполсилы. Мы предлагаем объединиться и выдворить захватчиков обратно в Священную империю. По условиям этого союза мы согласны снизить подати и плату за услуги наших целителей, выделить столько Сумеречников, сколько вы потребуете, для службы при правителях, в ваших армиях и прочих местах, где вы сочтёте нужным. Так же мы обязуемся принимать на обучение и службу всех, без оглядки на происхождение, чей родовой дар дотягивает до третьего уровня по классификации Кодекса.

Собравшиеся тревожно зашептались, обмениваясь двусмысленными взглядами. Только король и советник за его спиной непроницаемо молчали, сложив руки на груди.

— Подумайте сами, вы же не косные простолюдины! — загорячился Ойсин. — Многие из вас видели Горний мир, секли орду, стоя плечом к плечу с нами, братьями! Родство по оружию, как и родство по крови нельзя разорвать, отказавшись от него. Неужели вы не понимаете, что без ордена ни одно государство не выстоит? Люди, не обладающие нашим даром и знаниями, не защитятся от демонов. Как только твари расплодятся, орда пожрёт всех. Давайте же бороться вместе, как раньше. Свобода, равенство, братство — наши главные ценности!

Глухо закашлялся Канцлер, пальцы Церемониймейстера впились в плечо, будто хотели проткнуть, но Ойсин не жалел об искренности и упрямо смотрел в глаза… Нет, не королю, а советнику, бывшему опекуну, который должен был понять лучше всех!

Пауза затягивалась. Король собрался с мыслями и заговорил:

— К сожалению, в трудные времена каждого заботят исключительно свои беды. В тяжёлом положении не только орден. Более двух десятков лет назад бунтовщики зарезали короля Сальвани и захватили власть в его стране, сделав её своей Священной империей. Семь лет назад в спину застрелили нашего отца, короля Регана III. Мы удержали власть только благодаря блестящему уму нашего советника, — Лесли обернул голову в сторону лорда Комри и едва заметно кивнул. — В Веломовии единоверцы уже захватили центральные земства и даже вошли в Стольный град. Вероятно, господин посол прибыл сюда, чтобы просить о помощи, — король повернул голову к представителю Веломовии.

— Вы удивительно проницательны, ваше величество, — процедил сквозь зубы лысый толстяк с вислыми усами.

— Кундию так же захлёстывают народные волнения, а население обеднело до того, что не может платить подати.

Лесли указал на невысокого бледного посла-северянина в волчьей шапке. Тот ответил поклоном.

— Элам пока силён, но все войска заняты на западной границе со Священной империей, отбивая атаки единоверцев. Поднебесная далека. Благодарю, что прибыли сюда, пройдя столько дорог, — король кивнул желтокожему плосколицему послу из восточной страны. — Но и у них достаточно проблем с соседями с островов Алого Восхода, где уже полвека не утихают междоусобицы. Кроме того, сама Поднебесная давно попала в зависимость от торгующих опием и кампалой бандитов.

Надо отдать лорду Комри должное, налаженная им разведка работала отменно. Авалорцы оказались лучше осведомлены о проблемах других стран, чем их послы и даже правители.

— Слово за Норикией. Пожелает ли самая богатая и могущественная из стран Мунгарда помочь ордену? — обратился к Жерарду король.

Книжник встал. Он едва уступал Ойсину в росте, хотя и был заметно тоньше в кости и уже в плечах. Ореховые глаза обманывали теплотой, но в глубине радужки можно было разглядеть искорки лисьей хитрости. Пухлые губы сальванийской породы растянулись в усмешку.

— Мы поможем всем, кто пожелает укрыться в нашем убежище. Даже тем, чей дар не дотягивает до третьего уровня, — Жерард выразительно посмотрел на лорда Комри.

Гэвин сохранил невозмутимость, словно не понял, что намекали на его сына Даррена.

— Но золото и войска предоставлять мы не станем, а уж тем более вводить их на неподвластные нам земли без согласия их правителей, — книжник перевёл взгляд на Лесли и склонил голову, а потом посмотрел на Ойсина и стоявших за его спиной Сумеречников. — Мой вам совет, воспользуйтесь нашим предложением, пока не поздно. Война уже проиграна. Всё, что мы можем — отступить и скопить силы для новой борьбы.

Жерард сел, а Ойсин застыл столбом. Они все, все до одного отказали! Отказали Сумеречникам, которые хранили их жизни столько лет! Отказали своему богу!

— Посему, — снова взял слово король. — Мы настоятельно просим орден убрать войска с острова. Наша страна устала от войны, народ молит вмешаться и дать им вздохнуть спокойно. Мы жаждем мира.

— Мира с кем, с единоверцами? Может быть, с демонами? Вы хотите предать нас, а заодно и нашего общего бога? — вмешался Канцлер.

Церемониймейстер надавил Ойсину на плечо, заставив опуститься на стул.

— Жаль, что предательством вы считаете желание выжить, — ответил Лесли твёрдо.

— Это не ваши слова, а советника, так пускай говорит он сам! — с вызовом заявил Канцлер.

Король напрягся. Брат по несчастью. Как же противно, когда ты вроде бы главный, а старшие тебя ни во что не ставят и затыкают рот.

— Что вы хотите ещё услышать? — пророкотал тихий, но от этого ещё более весомый голос лорда Комри. — Я говорил вам, говорил из года в год. Вы знаете, какова воля Безликого? А ведь она запечатлена в вашем Кодексе и в ваших же обетах. Выживание — вот высшая ценность ордена. Сумеречники должны защищать всех людей Мунгарда, а не только тех, кто по вашему разумению избран и отмечен. Когда вы в последний раз сходились с демонами?

— Вы прекрасно знаете когда. Восемь лет назад, когда вы бежали с поля брани! — выплюнул в него оскорбление Канцлер.

Гэвин оскалился:

— А не вы ли прислали мне приказ об отступлении за день до этого? Не вы ли требовали, чтобы я прекратил походы, сокращали мою армию и вынуждали оплачивать её содержание из своего кармана, а потом как шакалы набрасывались на отвоёванные мною земли? Иногда куда больше чести и мужества в том, чтобы отступить и спасти стоящих у тебя за спиной мальчишек, чем под фанфары и фальшивые речи о долге вести их на бессмысленную бойню. Вы только зря губите одарённых. Сами же говорите, что ваши обеты делают вас бессильными. Орден был создан для защиты людей, но если защита им не нужна, то и орден надо упразднить.

— Что же вы нам предлагаете, на костёр отправиться? — вспылил Канцлер.

— На корабли, — подсказал Жерард.

— Но вы же первым назвали демонами тех одержимых, которых бунтовщики объявили посланниками Единого и поставили над собой. Лучезарных надо уничтожить! — возмутился уже Церемониймейстер.

— И сколько же одержимых вы убили? — холодно осведомился Гэвин.

— Одного, — замялся Церемониймейстер.

— На самом деле двоих: Рата и Масферса. Их устранил я.

— Что мешает вам добить остальных? — снова перехватил слово более самоуверенный Канцлер.

— Это было чистое везение, — покачал головой лорд Комри. — Я сыграл на их ошибках, напал тогда, когда они были отделены от своих и уязвимы. Но одержимые стали умнее, больше такого не повторится. Даже если я проберусь в лагерь Лучезарных, то до главарей не дойду, их слишком хорошо охраняют. С предателями и вовсе бороться бесполезно — на месте одного казнённого появляется ещё дюжина. А прикрывают Лучезарных обычные, ни в чём неповинные, пускай и одурманенные, люди.

Не находя понимания на их лицах, Гэвин заговорил куда жёстче:

— Если досточтимые Сумеречники не понимают вежливого тона, то я выражусь иначе. Вы правы в одном, узы оружия и крови разорвать нельзя, как бы сильно нам этого ни хотелось. Но сейчас я обязан думать о своей стране и народе. Мы не станем помогать никому, пока не закончится война на нашей земле.

Посол Веломовии встал и вышел, неучтиво хлопнув дверью. Похоже, это означало разрыв дипломатических отношений.

Гэвин не дрогнул:

— Мы требуем, чтобы орден отвёл свои силы с нашей земли.

— Вы требуете?! — взвился Канцлер. — Вы не в том положении, чтобы от нас что-то требовать! Вы никто, даже меньше, чем никто: тень за спиной сопливого мальчишки, которого мы тоже не станем слушать!

Лесли побагровел и стиснул кулаки. Если бы не рука Гэвина на его плече, всё бы закончилось плохо.

— Как не стали бы слушать его властительного отца, — бушевал Канцлер с молчаливой поддержки Церемониймейстера.

Ойсину было не по себе, но он не представлял, как их остановить.

— Орден не подчиняется никому, кроме Безликого. Либо его потомку, коим, как вы сами заявили, является наш Архимагистр. Ваше слово, лорд Фейн! — обратился к нему Канцлер.

Все уставились на Ойсина, особенно тяжёл был взгляд лорда Комри. Архимагистр зажмурился и глубоко вздохнул, как перед прыжком в омут:

— Волей Безликого мы не отступим. Это и наша земля, наша родина. Истина и провидение на нашей стороне. Мы выстоим. Нашим детям не придётся жить в изгнании, как убогим нищим!

Гэвин опустил подбородок на грудь, глаза потемнели от обречённости.

— Что ж, если это ваше последнее слово, то беседовать дальше нет смысла, — объявил он.

— Все могут откланяться. С приёма вас никто не гонит, но после настоятельно просим не появляться при нашем дворе без приглашения, — велел король и, не желая смотреть на оскорбивших его Сумеречников, помахал стражникам.

Двустворчатые двери отворились наружу, послы направились к выходу. Только король оставался сидеть на массивном стуле с ручками в виде кошачьих голов. Советник шептал что-то ему на ухо. Ойсин задержался рядом, когда остальные уже ушли. Уловив его взгляд, Гэвин обернулся и вопросительно выгнул бровь.

— Простите, милорд, — вырвалось само собой.

— Это ты меня прости, мой мальчик. Не иди на поводу у высоких лордов. Божественная кровь не защитит тебя от клинков ненависти, она так не работает, — качнул головой Гэвин и вернулся к королю.

Ойсин наблюдал за ними, пока не осознал: теперь он и его опекун по разные стороны стены.

В просторном и светлом бальном зале ещё играла музыка и кружились нарядные пары, но веселиться желание пропало. Был ли резон в словах Гэвина или он просто отчаялся из-за свалившихся на его голову несчастий?

Нет, орден не может проиграть, их родовые дары сильны, а знания — несметны. Безликий на их стороне. Безликий!

— Лорд Фейн!

К Ойсину спешил полный человек в коричневом дублете с белыми манжетами. Целитель, судя по янтарным сгусткам в ауре, вытянутое лицо в обрамлении слегка курчавых каштановых волос выдавало в нём норикийца. Встреть его Ойсин в толпе, не заметил бы. Только вот незнакомец вёл под руку упирающуюся Фелиси. Ойсин выровнялся и придал лицу более сосредоточенное выражение.

— Виконт де Планель, к вашим услугам, — представился мужчина и поклонился в пояс. — Слышал, у вас с моей воспитанницей произошло недоразумение. Прошу простить нас обоих!

Он подтолкнул Фелиси вперёд. Та сжала зубы, комкая руках кружевной платок, и опустила заплаканные глаза.

— Не стоит беспокойства, всё забыто, — ответил Ойсин. — У вас очень красивая воспитанница.

Фелиси метнула в него испепеляющий взгляд.

— Прошу извинить, мне пора. Долг зовёт, — поняв, что ему не рады, бросил на прощание Ойсин.

Не нужно растравливать душу ещё больше.

— Не смеем задерживать. Просто хотим заверить, что вы желанный гость в нашем доме.

Виконт всучил Ойсину записку с адресом и уволок разъярённую Фелиси, пока та не расцарапала Архимагистру лицо. Что ж, это могла быть весёлая ночь, но не случилось. Нельзя получить всё, даже если ты — потомок бога. Но Ойсин не выбросил записку, а аккуратно расплавил и спрятал её за пазуху.

* * *

Последние месяцы перед коронацией у Гэвина не выдавалось ни одного свободного мгновения. Успокоив Лесли после неудавшихся переговоров, советник вышел из зала заседаний. Хотелось промочить пересохшее горло, но в коридоре Гэвина остановил Жерард.

— Поговорим наедине? У меня есть выгодное предложение, — загадочно шепнул на ухо «заклятый друг».

Советник вздохнул. Похоже, этот очень длинный день не закончится никогда.

Они направились на второй этаж в кабинет Гэвина.

— Как у тебя тут всё, однако, — присвистнул Жерард, оглядывая задрапированные бежевым полотном и обитые дубовыми панелями стены. — Говорят, что отсюда наружу не проникает ни звука.

Советник пожал плечами, плотно затворяя дверь. Жерард без приглашения устроился на обтянутом коричневым бархатом диване, заложив ногу на ногу. Обстановка здесь мало чем отличалась от той, что царила в маршальских корпусах в Эскендерии. Не любил лорд Комри перемен, да и зачем захламлять комнату лишней мебелью? Стул, стол для бумаг, стеллаж для книг и диван для посетителей — большего и не требовалось.

— Вино? Эль? Что покрепче? — Гэвин потянулся за покоившимся на полке хрустальным графином.

— Напиться и забыться? — пошутил Жерард.

Книжник не изменился за прошедшие годы, словно время потеряло над ним власть, выглядел бодрым и довольным собой. Видно, при норикийском дворе ему жилось куда привольней, чем в Эскендерии. Да и размахнуться с его амбициями в Дюарле можно было намного шире.

Гэвин поставил на стол два серебряных кубка и плеснул туда янтарного виски. Знаменитый напиток варили монахи в Каледонских горах на севере острова. Старые приятели чокнулись и осушили кубки залпом. Гэвин подлил ещё и нарезал козьего сыра.

— Что заставило тебя бросить орден и поступить на светскую службу? — спросил советник, положив кусок на язык.

— Тебе можно, а мне нельзя? — усмехнулся Жерард, тоже попробовав сыр. — Тёпленькое местечко, учитывая, что наш орден карьером мчится в пропасть, но пекусь я лишь о выживании Сумеречников.

Гэвин фыркнул:

— По-моему, тебя всегда больше заботило собственное величие.

— Не тебе меня упрекать. За тобой должок, — Жерард цокнул языком и пригрозил пальцем. — Думаешь, я не знаю, кто натравил на меня капитана Остенского и лишил пророчицы Безликого?

— Они уже женаты, он — маршал Веломри, — спокойно сообщил Гэвин.

— Ты протащил безродного оборванца в Большой Совет? Чудотворец! — Жерард похлопал в ладоши.

— Он сам со всем справился, у него характер… как у тирана-узурпатора. Окажись Микаш на месте Ойсина, шавкам из Совета не удалось бы и рта раскрыть.

— Упаси Безликий! Он бы придушил каждого, кто посмел бы тебе перечить. Я ведь тогда на острие его клинка побывал, ты не знал?

Гэвин покривил рот:

— Так ведь за дело.

Жерард недовольно прищурился:

— Что тебе стоило соврать? Назвал бы потомком Безликого кого угодно: хоть оборванца Остенского, хоть самого себя. И может, Совет во главе с простаком Ойсином не усугубили бы ситуацию настолько.

Гэвин подошёл к окну и распахнул его. Тёплая ночь благоухала запахом сирени. Ярко горели звёзды на ясном небе. Советник призвал западный ветер в свидетели:

— Каждый из нас только исполняет свою партию в чужой игре, и сменить карты уже не выйдет. Чего же ты хочешь, старый друг, говори скорее! У меня нет времени на долгие прелюдии, как ты любишь. Сегодня годовщина смерти моего сына, а я так и не навестил его могилу.

Из недовольного прищур Жерарда стал лукавым:

— Вижу, мирная стезя спокойствия тебе не прибавила. Всё бежишь-бежишь, а на жизнь времени не хватает?

Гэвин мрачно сузил глаза. Он терпеть не мог, когда его жалели и без мыла лезли в душу.

— Мне нужно разрешение на строительство в катакомбах под Ловонидом. Вот прошение от моего короля.

Книжник вынул из кожаного футляра стопку листов с гербовой печатью Норикии, на которой изображался воющий волк. Гэвин внимательно изучил послание, опасаясь подвохов, но никаких зацепок не обнаружил.

— Что вы собираетесь там стоить?

Жерард молчал.

— Это стратегическое место, я должен знать.

— Хорошо, только поклянись, что ни одно моё слово не выйдет за пределы этих стен. — Гэвин кивнул, и тогда Жерард сознался: — Оракул.

— Снова? — Советник нахмурился. — Я думал, ты уже построил его под Университетом Эскендерии.

— О, не-е-ет, — ухмыльнулся Жерард. — Там был лишь первый опыт. Оракул должен быть построен в легендарном пупе земли, где пересекаются все силовые линии ярусов мироздания. Если бы он находился в Эскендерии, то Безликий соорудил бы цитадель там, а не на сыром острове вдалеке от торговых путей. Как думаешь, почему бог выбрал это место?

— Для лучшей защиты от демонов? Они не любят воду, — выдал очевидную версию Гэвин, принимая правила игры.

— Нет. Потому что в центре мироздания его силы возрастали многократно. Его могущество здесь почти не уступало тому, которым он обладал в Благословенном граде на Девятых небесах. Я вычислил место, откуда бьёт энергетический ключ. Если мы установим там оракул, то ничто уже не скроется от Норн.

— Жерард!.. — воскликнул Гэвин в сердцах. — Говорят, люди ещё не доросли до твоих гениальных идей, но это…

— Это работает! Думаешь, откуда я знаю, что орден вот-вот падёт? Откуда я знаю, что убежище надо искать в Норикии? Что к берегам Авалора следует согнать как можно больше кораблей? — они скрестились взглядами, пытаясь разгадать замыслы друг друга. — Конец наступит через два года. Знаешь, что тогда случится?

— Я умру, — пожал плечами Гэвин.

Благодаря запечатлённому в глазах семейному проклятию в этой игре он всегда побеждал.

Жерард опустошил кубок одним глотком и попросил ещё:

— Твои шуточки и смелого до седины доведут.

Но Гэвин отнюдь не смеялся:

— Покажи чертежи.

Жерард долго раздумывал, прежде чем вытащить из футляра скатанные в трубы большие листы. Книжник разложил их на столе:

— Только из-за нашего давнего знакомства.

Гэвин принялся изучать их так же тщательно, как до этого послание. Палец скользил по знакомым рисункам и символам, которые советник в детстве исследовал в родовом гнезде, как величайшие тайны мироздания.

Жерард действительно гениален, жалко только, что гений этот кроме себя никого не слышит и ни во что не ставит. Запретить? Так он изыщет другой способ, и кто знает, сколько людей пострадает. Разрешить? Тогда Гэвин будет осведомлён о строительстве и источнике даже лучше Жерарда.

— Хорошо, но мне нужна копия чертежей, — объявил о своём решении советник.

— А вдруг они попадут в руки одержимых? Ты представляешь, что тогда будет? — возразил Жерард.

— Я спрячу их в родовом тайнике. Только у того, в чьих жилах течёт моя кровь, получится их отыскать, — успокоил его Гэвин. — Поверь, мы с Лучезарными всегда будем непримиримыми врагами.

Жерард снова долго молчал, прежде чем сдаться:

— Мой человек сделает для тебя копию. За взаимовыгодные компромиссы!

Он чокнулся с Гэвином и выпил до дна. Советник же цедил виски мелкими глотками и наслаждался терпкой горечью, согревая внутри себя вечную стужу.

— Что ещё? Ты ведь не для того тянешь время, чтобы выхлебать весь мой запас крепких напитков?

— Я вот думаю, наверняка у тебя есть план на случай, если Сумеречники откажутся отвести войска с вашей земли, — Жерард подался вперёд, ближе к Гэвину. — Планы внутри планов? Твоя излюбленная стратегия.

— Любопытство сгубило кошку, — советник отвернулся к окну.

В него заглянула полная луна — Белая Птица Умай. Безутешная вдова Небесного Повелителя дарила успокоение павшим воинам и носящим траур женщинам.

«Утоли и мою скорбь, о милосердная мать четырёх Ветров!»

— Я не хочу, чтобы Сумеречников истребили.

— Их теперь только божественная воля образумит, если это вообще возможно, — досадовал Жерард.

— Будет им такая божественная воля, что они побегут, сверкая пятками! — решительно ответил Гэвин. — А ты-то что предлагаешь?

— У меня есть корабли. Король Норикии готов отправить флот в порты Дубриса и Леннокса, если понадобится. Когда Сумеречники побегут, их с семьями, близкими и прочими, кто только пожелает, перевезут в Дюарль. Да, это немного, но хоть что-то. Всё, чтобы выжить!

— Хорошо, я сообщу примерное их число и время, когда начнётся исход. Всё, чтобы выжить!

Они снова чокнулись, и на этот раз Гэвин допил свой виски. Они затушили свечи и уже собрались уходить, когда Жерард ухватил советника за запястье и заставил обернуться.

— Мы готовы взять всех, даже тех, у кого нет дара. Ты же сам говоришь, что Лучезарные ненавидят тебя. Они никогда не оставят твою семью в покое.

Гэвин выдернул руку и осадил его таким гневным взглядом, что Жерард отступил на шаг.

— Если я увижу тебя или кого-то из твоих приспешников рядом с Дарреном, то, клянусь, тебе не поздоровится!

Книжник шумно выдохнул и зашагал прочь в бальный зал, где его уже дожидались.

Гэвина поглотила темнота тайных переходов. До полуночи оставался всего час. Надо успеть навестить могилу сына в усыпальнице королей.

Глава 17. Сладкий обман

1545 г. от заселения Мунгарда, Авалор, Чезельтон

За последний год Сумеречники победили в нескольких больших сражениях. Впервые Ойсину казалось, что их дело ещё не проиграно. Чудо не за горами! Чудо, которое рыцари сотворят своими руками и покажут всем, что орден ещё жив и полон сил.

Весной на время сева войска взяли передышку. Как и каждый раз, когда выдавалась возможность, Архимагистр устремился по написанному на клочке бумаги адресу.

Виконт де Планель снимал для себя и Фелиси небольшую, но живописную усадьбу в южном пригороде Ловонида — Чезельтоне. Сложена она была из красного кирпича. Более тёмная черепица украшала покатую крышу, вверх устремлялись прямоугольники каминных труб. С боков дом обрамляли круглые башенки. Увитую плющом террасу поддерживали резные колонны, вздымавшиеся вдоль широкой парадной лестницы. Сквозь большие окна с белыми кружевными занавесками лился тёплый солнечный свет.

На улице шумели ухоженные яблоневые сады, вились между деревьями выметенные тропинки. За горизонт до портового Дубриса, упираясь в скалы у побережья, тянулись поля с затерявшимися посреди них фермами. Этот тёплый край разительно отличался от родного Ойсину гористого севера острова. Только бедность и запустение портили картину.

Опекун вынуждал Фелиси проводить с Ойсином время за приёмами пищи, играть на арфе, гулять по окрестностям в ясную погоду. Гордячка делала это нехотя и доводила Ойсина до отчаяния своей холодностью. Когда он дарил ей цветы, сувениры, сласти и украшения, она благодарила его с лицом снежной королевы. Когда он целовал ей руки или щёки, она колола его ледяным взглядом.

Виконт ни раз намекал, что достаточно одного слова Ойсина, и Фелиси станет его любовницей. Но от мысли, что на его ласки она будет реагировать с таким же молчаливым презрением, делалось тошно.

Раньше никто ему не отказывал. Девушки падали к его ногам, сражённые его славой или титулом. Только была ли хоть капля искренности в их восхищенных вздохах или они так же, как Фелиси, ненавидели его за то, что их вынуждали проводить с ним время?

Но отпустить гордячку Ойсин не мог, пристрастившись к ней, как иные Сумеречники к опию или кампале.

Прошло чуть меньше года с их знакомства. Разгоралась весна, растаял снег, просохла земля. Из усадьбы они вышли в темноте, чтобы встретить рассвет на высоком пригорке и послушать пение первых вернувшихся с зимовий птиц.

В низинах клубился туман. Фелиси куталась в тёплый плащ из валяной овечьей шерсти и избегала взгляда ухажёра, игнорируя его протянутую руку. Ойсин не выдержал и спросил прямо:

— Вы уже отдали кому-то своё сердце?

— Да, и он разбил его, как ненужную стекляшку, — с грустью вздохнула она, глядя на разгорающийся лиловой зарницей горизонт.

— Если он оказался таким негодяем, не стоит о нём переживать. Отдайте ваше сердце мне, и я буду хранить его как зеницу ока.

— Какая короткая у вас память! Именно вы его разбили своей ложью и насмешкой над моими чувствами, — строго выговорила она.

— Видят боги, я просто боялся вас спугнуть, ведь вам так претил мой чин. Но все слова, сказанные мной в дворцовом парке, были искренними. Сколько ещё вы будете мучить меня прежде, чем позволите мне загладить вину?

— Никому ваши мучения не нужны. Что бы вы ни говорили, не быть всемогущим Архимагистром, для которого женщины — лишь игрушки, у вас не выйдет. Вы можете принудить меня к близости, но любить вас я не стану.

— Нет! До вас я не жил по-настоящему, не знал, что такое любовь. Моё чувство к вам не проходит, время не лечит, никакие препятствия, даже ваша холодность, не отвращают меня.

Фелиси усмехнулась:

— Просто ваша гордость задета, ведь кто-то посмел вам отказать. А как только пресытитесь, упорхнёте искать других развлечений. Помочь вам, чтобы вы не бередили мне душу больше?

Она положила его руки себе на талию и опустила их ниже на плотно сбитые бедра. Ойсин прикрыл веки, борясь с искушением. Фелиси поднялась на цыпочки и впилась в его губы настолько страстно, что он забыл, как дышать. Когда она отстранилась, сделалось так больно, будто от него оторвали родную часть.

— Здесь недалеко есть заброшенная пастушья хижина. Возьмите меня там, как простолюдинку, и покончим с этим! — выплюнула Фелиси ему в лицо.

Ойсин сжал её ладонь и повёл на вершину пригорка. Ещё не обрётшее чёткие контуры солнце красило клубившуюся внизу дымку в холодное золото. Сыростью пахла невспаханная земля. Так тихо, умиротворённо и таинственно, что тянет в груди тревогой: другого шанса уже не будет.

Ойсин опустился на колено подле ног Фелиси. После знакомства с ней он разорвал помолвку, которую навязал ему Малый Совет, и отказался от всех спутниц. Лучшие ювелиры ордена отлили для него серебряный браслет с родовым вензелем и руной «перт» — знаком Архимагистра. Ойсин вынул его из-за пазухи и протянул спутнице:

— Я возьму вас только на шёлковых простынях в светлой спальне, когда вы согласитесь стать моей женой и разделите столь ненавистное вам имя и титул!

Фелиси приоткрыла пухлый рот от удивления.

Ветер нагнал туч, спрятав едва выглянувшее солнце и погрузив мир во Мрак.

— Будет ливень, — сказала Фелиси, высоко подняв голову.

— А обещали — ни облачка, — поразился Ойсин. — Всё врут! Так где, говорите, та хижина?

Он поднялся и спрятал браслет. Они побежали вниз по склону к покосившемуся домику у подножья. С неба хлынул поток холодной воды. Ойсин распахнул ветхую дверь и пропустил внутрь Фелиси, прежде чем укрылся сам.

В безоконной хижине царил полумрак. Ветер завывал, косые струи молотил в стены, доски жалостно скрипели и вздрагивали.

В углу обнаружился запас дров, рядом на земляном полу расположился уложенный камнями очаг. Ойсин поставил поленья домиком и набросал щепы. Огниво отсырело некстати, но после долгих мытарств всё же подожгло костёр. Пламя с треском заплясало по дровам.

Под дождём они провели всего пару мгновений, а промокли до нитки. Фелиси, обняв себя руками, стучала зубами и судорожно всхлипывала с каждым ураганным порывом.

— Не бойтесь — дом выдержит. Разденьтесь и сядьте поближе к огню, а то заболеете, — позвал её Ойсин. — Я отвернусь, если хотите.

Она покорно сняла с себя мокрый плащ, платье и башмаки. В одном корсете Фелиси уселась на солому у костра и протянула ладони поближе к жару. Стараясь не смотреть на неё, Ойсин разделся до нижней рубахи, набрал валявшихся на полу палок и приладил их у костра.

— Вы так ловко справляетесь. Я думала, за вас всё слуги делали, — заговорила Фелиси, немного согревшись.

Ойсин развешивал их одежду сушиться.

— Я появился на свет в рыбацкой деревушке на северной стороне Каледонских гор. Мои родители жили не богаче своих арендаторов и едва сводили концы с концами. Никаких слуг у нас не было, и всё приходилось делать самим. Мне едва исполнилось восемь, когда мама захворала сухоткой. Лечивший её целитель забирал себе все деньги, которые отец присылал из армии. Однажды вместо денег нам пришло известие, что он погиб. Это окончательно подорвало мамины силы. Она угасла за несколько дней, и я остался совсем один. Если бы лорд Комри не взял меня к себе, я умер бы от голода и холода.

— Очень великодушно с его стороны, — отозвалась Фелиси.

— Да-а-а, — протянул Ойсин. — Я тоже так думал, пока он не рассказал о моём родстве с Безликим и своём долге защищать потомков бога. Не подумайте чего, в его доме мне жилось хорошо. Лорд Комри никогда не делал различий между мной и своими сыновьями, хотя и держал нас в ежовых рукавицах. Говорил, что Сумеречники обязаны уметь всё делать сами и выживать даже в немыслимых условиях. Мы с Кевином охотились вдвоём в лесах Озёрного края. Там дожди льют куда чаще, чем здесь на юге. Правда, легче найти приют под густыми кронами или в огромных дуплах старых деревьев. Мы сооружали навесы и шалаши на случай, если приходилось останавливаться в этих местах не единожды, делали запасы дров, воды и орехов. Ничего не могло напугать нас или заставить вернуться домой без добычи. Во время одной из ночёвок мы обменялись кровью и стали назваными братьями.

Ойсин оттянул рукав и показал шрам на запястье. Удивительно, впервые после гибели Кевина он делился с кем-то своими воспоминаниями.

Фелиси погладила его руку горячими от огня пальцами:

— Похоже, вам очень одиноко без него.

Бросило в жар несмотря на то, что нижняя рубашка ещё не высохла и липла к телу. Ойсин улыбнулся уголком губ.

— Тот, кто стоит наверху, всегда одинок.

— Не только, — сказала она тихо. — Мои родители были целителями для бедных из Храма Вулкана. Мы жили при нём в маленькой пристройке для служек. Родителей унесла эпидемия тифа, от которой даже лучшие зелья не защищали. Меня забрал к себе старший брат отца. Имя моего родителя вычеркнули из семейного древа де Планелей, когда он против воли отца женился на девушке из безземельного рода и ушёл работать в Храм. Но меня за красоту приняли обратно. Надеялись подороже продать и поправить пошедшие из-за войны под откос дела. Даже моя честь им не важна, как и то, что остаток дней мне придётся терпеть всеобщее презрение.

— Не придётся! — отрезал Ойсин.

— Я думала, всё игра, а вы, оказывается, и правда верите в любовь и высокие идеалы.

— Разве же это плохо?

Фелиси указала в освещённый танцующим пламенем угол:

— Смотрите, котелок! Давайте нальём дождевой воды и заварим травы. Я как раз захватила сбор от простуды.

Ойсин кивнул. Как хорошо, что удалось немного растопить лёд между ними.

Котелок оказался целым, а вода набралась почти мгновенно — так сильно лило на улице. Фелиси нашла две глиняные чашки, сполоснула их и засыпала на дно порошок из душистых трав. Сбор пах так сладко, что у Ойсина закружилась голова ещё до того, как Фелиси успела залить сбор кипятком из нагревшегося на огне котелка.

Она вручила одну чашку Ойсину и ударила об её стенку второй:

— Наше здоровье!

— Наше здоровье! — повторил Ойсин.

От соблазнительного вида ему вряд ли удалось бы избежать конфуза. Не стоило портить то, чего он добился с таким трудом.

— Никогда не пробовал ничего подобного, — удивился Ойсин приятному весеннему вкусу.

Напиток не только согревал, но и наполнял тело лёгкостью, даже бодрил.

— Тайный семейный рецепт. Даже если спросите, дядя ни за что не расскажет, — улыбнулась Фелиси, сделав большой глоток. — Интересно, сколько нам придётся ждать?

— Вам так невыносимо моё общество?

— С вами трудно. И страшно.

— Я же обещал, что не позволю себе лишнего!

— Не за вас страшно, а за себя. Вы сильный мужчина, а я лишь слабая женщина.

Фелиси подсела так близко, что хотя Ойсин и не видел, но в полной мере чувствовал жар её тела и фиалковый запах волос.

— Иногда разум кричит «нет», но глупое сердце подводит. Так хочется тепла, которого не даст даже костёр, и лекарства от одиночества, которого нет в лживом высшем обществе.

Фелиси схватила его за подбородок и повернула к себе голову. Он не удержался, оглядывая её от изящных стройных ножек до тонких резных плеч и точёной шеи. Красавица обхватила его и поцеловала дерзко-глубоко. Как же приятно!

— П-пожалуйста, я же обещал шёлковые простыни!

Ойсин достал из-за пазухи обручальный браслет и надел ей на руку.

Хризолитовые глаза соблазняли кошачьей улыбкой. Фелиси потянулась за широким плащом Ойсина и расстелила его на соломе.

— Пускай нас поженит эта буря, дождь и ветер призовём свидетелями, и спальней послужит эта ветхая хижина, а солома и плащ — шёлковыми простынями.

Костёр изрисовывал её тело тенями и бликами. Запредельную красоту нельзя было не желать всем своим существом, каждой порой кожи. Ойсин скинул с себя рубаху и подался вперёд, не в силах сдерживаться. Никогда он не испытывал столь затмевающей разум страсти. Пляска любви и жизни поглотила их без остатка.

Они лежали на его плаще, прижимаясь друг к другу. Костёр начал затухать, а буря утихла. Сквозь щели в стенах бил солнечный свет.

— Ну, что, покорили эту гору? — спросила Фелиси разморено. — Теперь и думать обо мне забудете?

— Нет-нет, никогда! — Ойсин притянул её к себе и поцеловал жадно. — Мы вернёмся и поженимся. Сегодня же! Ещё пару удачных битв, и мы вышвырнем единоверцев отсюда. Тогда я увезу вас в золотые дворцы Эскендерии.

— Красивая сказка, — Фелиси выбралась из его объятий и принялась одеваться, а ему так не хотелось уходить.

Это не сказка, он претворит её в жизнь!

Архимагистр облачился следом и залил костёр остатками воды в котелке. Рука об руку любовники отправились в обратный путь к сияющей в небе радуге, шлёпая по полноводным лужам.

Солнце уже миновало зенит, поднимался прохладный ветер, когда они вернулись к усадьбе. На дороге стояло несколько экипажей с гербами ордена, возле коновязи переминались с ноги на ногу поджарые верховые лошади.

— Похоже, за вами приехали, — заключила Фелиси.

Ойсин тихо выругался. Они поспешили в дом. Старый слуга встретил их в прихожей, забрал плащи и проводил в гостиную, где Архимагистра уже ждали.

Светлая комната была убрана в молочные тона. У большого окна стоял круглый стол, застеленный кружевной скатертью, обрамлённой пышными кисточками. Посреди неё в расписной вазочке благоухал букет свежих первоцветов. Ещё утром Ойсин пил здесь травяной отвар вместе с Фелиси, а виконт развлекал их рассказами о курьёзных случаях из своей целительской практики. Ойсин с Фелиси не слушали, кивали невпопад: он мечтал о ней, она бросала на него задумчивые взгляды украдкой, которые он никак не мог разгадать.

Теперь за столом сидели члены Малого Совета: Великий маршал, Канцлер и Церемониймейстер. В серых дорожных костюмах они выглядели неуместно мрачно посреди уютного мирка загородной усадьбы.

— Где вы пропадали? Эта буря… Мы уже трубили тревогу, что вас похитили и убили! — укорил Ойсина Церемониймейстер, обернувшись на его шаги.

— Я не ребёнок и способен о себе позаботиться! — рыкнул тот, стыдясь показывать свою слабость Фелиси. — Что стряслось?

— На юго-западе в устье Северины собирается большая армия единоверцев. Нужно разбить их до того, как сюда подоспеют Лучезарные из Веломовии. Вы должны вести рыцарей в победоносное наступление, — объяснил за всех самый спокойный и выдержанный Маршал.

Ойсин вздохнул. Мэтры явно не подождут, пока Архимагистр будет искать жреца и произносить клятвы.

— Позовите хозяина и писаря! — велел Ойсин слуге, ухватив собиравшуюся улизнуть Фелиси.

Виконт де Планель подоспел через пару мгновений, запыхавшись. Писарь, причём из ордена, прибежал следом.

— С вашего разрешения, я хочу объявить о твёрдом намерении взять в жёны вашу подопечную, — громко обратился Ойсин к виконту.

— У вас есть моё разрешение, — тот церемониально поклонился.

В глубине его тёмных глаз мелькнуло сожаление и даже испуг, но тут же исчезло, как бывает у тех, кто привык вращаться в высшем обществе.

— Фелиси? — Ойсин погладил тыльную сторону её ладони.

— Как угодно господину Архимагистру, — она встала на носки и поцеловала его в губы.

— Напишите бумагу. Вы все будете свидетелями, — отдышавшись, Ойсин обвёл взглядом Сумеречников.

Церемониймейстер поднял глаза к потолку, Канцлер смотрел с явным осуждением, а Маршал едва заметно морщился. Ну, нет, Ойсин покажет им, что у него есть характер и собственные желания, с которыми нужно считаться!

Писарь составил договор очень быстро. Пробежавшись по бумаге глазами, все собравшиеся подписались.

Сумеречники поспешили за порог, торопя Ойсина нетерпеливыми взглядами. Фелиси последовала за ним. У нижней ступени лестницы он замер, подыскивая слова для прощания. Оруженосец подвёл к нему коня. Жеребец долбил землю копытом и грыз удила в нетерпении.

От неловкости спасла сама Фелиси — поцеловала жениха и прошептала:

— Возвращайтесь, я буду ждать!

— Как только мы победим, а это будет очень скоро. Безликий с нами! — заверил её Архимагистр и вскочил в седло.

Конь затропотал за отбывающими собратьями. Ойсин повернулся всем телом и не мог оторвать взгляд от точёной фигуры. Фелиси махала платком, пока расправившие молодую листву яблони не скрыли её из виду.

Ойсин вернётся. Они будут счастливы вместе. Обязательно!

* * *
1545 г. от заселения Мунгарда, Авалор, Ловонид

Строительство закончилось в срок. Гэвин пожелал увидеть оракул собственными глазами, посему Жерарду пришлось сопроводить его в катакомбы.

Холодные сырые тоннели вились под городом муравьиными норами. Ближайший к оракулу вход располагался в подземелье королевского дворца, но строительные материалы носили не через него, а через потайное место за городом.

После работ мыслечтецы стёрли память всем, в том числе и себе. Кроме Жерарда и Гэвина об оракуле знали разве что вёльвы.

В их круг набирали женщин-ясновидящих, когда те достигали зрелого возраста. Кандидатки соревновались в мастерстве владения даром и должны были показать чудеса мудрости, выдержки и прозорливости. Победившая посвящалась во служение богине морской пучины Седне, её глаза навсегда застилал белый полог, лишая зрения. С тех пор она не принадлежала себе, а лишь вещала волю богов. Что видела одна вёльва, скоро становилось известно всем.

В народе вёльв называли горевестницами и боялись больше Сумеречников, потому что старухи показывались людям лишь перед великими бедствиями и потрясениями. Несмотря на внешнюю неповоротливость, обнаружить вёльв получалось только тогда, когда они сами этого желали.

Горевестницы предложили Жерарду свои услуги. Они почувствовали, что оракул — единственный шанс выстоять в надвигающейся буре. В их разум не могли проникнуть даже Лучезарные мыслечтецы. Посему вёльвы стали хранительницами Норн и передавали весточки от оракула в Компанию.

Дежурная вёльва ткала пряжу из бараньей шерсти у источника, где плавали Урд и Скульд. Это ритуальное действо ещё теснее связывало Норн с полотном мироздания. В состоянии вечного транса, между снами и бодрствованием, они дрейфовали на дне бассейна, бормоча что-то неразборчивое. Когда Норны всплывали на поверхность, их речи становились более осмысленными и складывались в божественные откровения.

Вёльва выслушивала их и передавала товаркам по кругу, используя золотые Нити Судьбы из своей пряжи. Круг доставлял весть Жерарду обычным человеческим способом. Дежурства менялись каждый месяц, чтобы старухи не потеряли бдительность.

Жерард заглянул в ответвление от основного тоннеля. Факел осветил преграждавшую путь стену. Книжник надрезал ладонь кинжалом и огладил заученную последовательность камней. Плита отъехала в сторону, открыв проход. Через сотню шагов коридор вильнул вправо. Из-за поворота забрезжил свет. Зелёные всполохи переливались с алыми, пульсируя, словно сияние Червоточин над зимним Полночьгорьем. Запахло миррой и ладаном, послышался гул голосов. Везение! Норны могли месяцами не появляться на поверхности.

Гэвин привалился к стене, задрав голову.

— Что с тобой? — обернулся Жерард.

— Сейчас пройдёт, — прохрипел он, глотая ртом воздух.

К аромату благовоний примешался острый запах крови. Советник вынул из-за пазухи платок и приставил к носу.

— Болезнь дара возобновилась? — встревожился Жерард.

Аура советника разбухла и клубилась, как туча, посверкивая молниями. Ничего подобного книжник прежде не видел, но готов был поспорить, что эти вспышки вызывали у Гэвина сильную боль и подрывали здоровье.

— Она никогда не проходила, — советник снял с пояса флягу и залпом опустошил её.

Аура просветлела, как небо после бури. Гэвин двинулся вперёд, хотя Жерард ещё ощущал его страдания.

Голоса Норн становились всё громче и давили на уши. За последним поворотом показалась просторная круглая площадка. Пол и стены испещряли тайные знаки и руны. По квадрату стояли четыре столба, обозначавших четыре стихии и четыре стороны света. На них подношения — камень, зажжённая лампа, кувшин с ключевой водой, отдушина для воздуха. В центре располагался восьмиугольный бассейн, увитый искусственными цветами камнеломки. Вокруг клубилось стальное облако, вспыхивали на нём огни Червоточины, словно внутри билось живое сердце. Аромат благовоний усиливался и дурманил голову.

На бортике бассейна сидела тучная старуха в сером балахоне. Скрипело колесо прялки, костлявые пальцы тянули из белой овечьей шерсти нить. Золотея, она туго обматывалась вокруг веретена. Вёльва впала в транс и не замечала гостей.

Жерард пропустил Гэвина к оракулу. Тот вошёл в стальное облако и нагнулся к бортику. Тягучая вода переливалась зелёным и сиреневым, у поверхности кружили две большие тени. Словно заметив его, они плавно вынырнули. Их нагие тела были плоскими и лысыми, а умиротворённые лица не отражали людских страстей.

— Мои идеальные Норны, — усмехнулся Жерард.

— Это противоестественно, — сдвинул брови Гэвин.

Норны распахнули огромные рыбьи глаза. Зрачок затопил всю радужку, зашептали бледные губы:

— Последние дни! Предвестники Мрака уже здесь. Глупцы идут в ловушку, предатели сговариваются с врагами: будут драть когтями и грызть зубами. Истерзанное тело — кровь наивного мальчишки на твоих руках. Ты солгал, чтобы исполнить волю бога. Так стань же тем, кого будут ненавидеть и презирать свои и чужие разом. Распахни небесные крылья! Сдайся и предай! Сгони глупцов на корабли, вручи победителям сойку, прими вину и взойди на костёр с развязанными руками. Спасение — в твоей жертве!

— Ты что-нибудь понимаешь? — удивился Жерард.

Лицо Гэвина покрыла испарина, пальцы скользнули по растрескавшимся губам. Светящиеся синевой штормового неба глаза уставились на Жерарда.

— Помнишь, ты обещал пригнать к нашим берегам норикийские корабли и забрать всех Сумеречников, когда я подам знак? Так это он и есть, — советник вытянул ладони, вглядываясь в свои длинные пальцы.

— Десять закатов и десять восходов, двадцать приливов и двадцать отливов, — словно отвечая на вопрос, запели Норны.

— У нас осталось всего десять дней!

— Десять? — поперхнулся Жерард. — Слишком мало, я не успею!

— Придётся успеть, нам обоим.

Золотая нить в пряже оборвалась. Вёльва подняла на гостей белёсые глаза.

— Торопись жить, Всадник утренней зари! Удары твоего сердца отмеряют последние мгновения светлого времени! — спели Норны. — Ужас и смерть будут повсюду, пока не явится Всадник зари вечерней. Он защитит людей во Мраке длинной ночи.

Пророчицы подплыли к Жерарду:

— Разноглазые ищут сестру. Она сильна, как никогда. Её покровитель уже близок к грани. Мрак хочет его не меньше, чем ты. Изловив пророчицу, изловят и бога, соблазнив её, соблазнят и его. Это будет концом всего.

Норны скрылись в глубине бассейна.

Вёльва выткала следующую нить — обычную, белую.

Гэвин поспешил обратно настолько размашистой походкой, что Жерард едва поспевал за ним. Как советник так быстро запомнил дорогу? Впрочем, ветроплавы отличались умением ориентироваться в пространстве.

Факел осветил крутую винтовую лестницу. Гэвин споро поднялся по ней и откинул крышку люка. В глаза ударил свет. Щурясь, они выбрались наружу. Гэвин вмиг вернул на место мраморную плиту — его дар позволял ворочать тяжести немыслимые для обычных людей.

Они оказались в укромном уголке сада, спрятанного внутри дворца рядом с королевской опочивальней. Посреди круглой лужайки рос одинокий дуб, древний и необхватный. Почти у земли расползались в стороны могучие ветви, сучковатые и безлистые. Только на самых кончиках проклёвывались серебристые почки. Говорили, что осенью крона наливалась кровью. Дерево сохло: молочная кора обвалилась, треснул ствол, зияя зловещими дуплами. Внутри хватало места, чтобы лечь, вытянув ноги. Неужели это и есть священный белый дуб, что посадил Безликий?

Гэвин подтолкнул Жерарда к двери. Хотя посторонних сюда не допускали, задерживаться всё равно не стоило.

— Корабли должны быть в наших портах через десять дней. Не забудь! — бросил на прощание советник, когда запирал вход в сад на увесистый замок.

Гэвин удалился восвояси. Жерарду же предстоял путь через несколько переходов между дворцовыми корпусами до неприметных боковых ворот к посольскому особняку.

В своих покоях Жерард первым делом написал шифрованное послание королю Орлену XI. Элитный почтовый голубь доставит его к утру, но успеют ли норикийцы снарядить корабли и добраться до острова за десять дней? Должны успеть!

Следом Жерард написал ещё одно письмо чете Веломри. Лайсве и её горе-муженёк обязаны забыть о вражде и прислушаться к голосу разума. Только собравшись вместе, Сумеречники выживут.

Закончив, Жерард вышел на улицу и кликнул извозчика:

— В Чезельтон!

— Туда несколько часов езды, до темноты не обернёмся, — взмолился усатый дядька.

— Живо! За срочность плачу вдвое больше.

Извозчик огрел хлыстом поджарых серых рысков. Кони помчали открытый фаэтон к южным воротам Ловонида, распугивая зазевавшихся прохожих.

Вечерело. Поднимался холодный ветер, когда фаэтон подъехал к спрятанной посреди яблоневого сада усадьбе. Едва Жерард спрыгнул с подножки, как двери дома распахнулись. На высокий порог выбежала его дочь Гизелла. Совсем взрослой стала: точёная фигурка, миловидное личико в обрамлении густых тёмных локонов, сверкающие хризолитом глаза, безупречный вкус и обольстительные манеры дикой кошки. Жерард хорошо её обучил.

— Отец! — она повисла у него на шее.

Жерард не удержался и закружил её на руках.

— Я так соскучилась! У меня получилось даже лучше. Смотри! Ты доволен? — Она показала серебряный браслет на запястье с вензелями Архимагистра.

Что Ойсин прельстится красотой Гиззи, Жерард не сомневался. Но кто бы мог подумать, что Архимагистр настолько потеряет голову, что разорвёт выгодную помолвку и обручится с другой? Впрочем, если орден распустят, это уже не будет иметь значения.

— Милая, ты моя гордость! — Жерард прижал дочь к себе и поцеловал в макушку.

Следом спустился виконт де Планель в строгом коричневом костюме. В руках он держал стопку бумаг.

— Документы здесь: свидетельство о помолвке, подтверждение о непорочности до сношения и свидетельство о беременности после сношения. Всё, как вы хотели.

Жерард принял их и внимательно изучил.

— Надеюсь, больше мне не придётся терпеть ваше присутствие в своём доме? То, что вы заставили меня сделать — омерзительно и идёт против всех законов Кодекса! — выпалил с призрением виконт.

Жерард смерил его тяжёлым взглядом:

— Не забывайте, уважаемый, что я спас вас от долговой тюрьмы и позора. Вскоре все заговорят о Компании «Норн», как о спасительнице людского рода. Едем, Гиззи, нам здесь больше делать нечего.

Дочка сбегала в усадьбу за тёплым плащом и сапожками, пока слуги ставили на закорки сундук с вещами.

— Отец? Знаешь, Ойсин, он такой… забавный. Он ведь выживет? — спросила Гизелла, устраиваясь на скамейке рядом с Жерардом.

— Конечно, ласточка, — заверил тот. — Лорд Комри обязательно спасёт его и отправит на наши корабли вместе с другими Сумеречниками. Мы поедем в Дюарль и будем жить там большой счастливой семьёй: я, ты, Архимагистр и наш герой-победитель.

Жерард погладил Гизеллу по ещё плоскому животу.

Мелькали отсветы фонарей, плясали по лицам тени. Фаэтон, громыхая колёсами, мчался обратно в Ловонид.

Глава 18. Потомок бога

1545 г. от заселения Мунгарда, Авалор, Ловонид

В кабинете советника царил полумрак. Парчовые гардины полностью закрывали окно, чадила свеча, освещая разложенную на столе карту острова. Сверяясь с ней, Гэвин перечитывал донесения разведки. Единоверцы высадились на юго-западе со стороны Сальвани, в устье самой широкой и полноводной реки острова Северины. Армия Сумеречников спешила к ним для решающей битвы. Кто победит, тот и станет хозяином острова.

Встретится войска собирались в местечке Астальшир Мур. Его называли природной крепостью: низину с коварными топями окружали холмы, на которых зубцами дыбились скалы. Выхода из неё было всего два: по болотистым заводям реки либо по узкой тропе между пригорков.

Может, Ойсин по молодости и не знал этого, но более опытные военачальники обязаны были догадаться, что принимать бой в Астальшир Мур — самоубийство. Это же идеальное место для засады!

Гэвин хорошо помнил зловещую легенду, что передавалась в его роду от отца к сыну в таких подробностях, о которых никто посторонний не слышал.

Ещё до переселения людей в Мунгард на острове обитали бесчисленные орды демонов-ши. Предводительствовал ими бессмертный владыка Аруин. Когда люди приплыли на остров и начали строительство цитадели в Ловониде, демоны возмутились посягательству на свои земли. Армия Сумеречников схлестнулась с воинством ши, и охотники были настолько сильны, а демоны настолько многочисленны, что даже если бы одна из сторон победила, то всё равно понесла бы невосполнимые потери.

Безликий предложил решить исход битвы поединком чемпионов и вызвался участвовать в нём сам. Тщеславного владыку ши прельстила возможность помериться силой с сыном иступленных небес. Они сразились на покрытых цветущим вереском болотах Астальшир Мур.

Аруин выехал верхом на кельпи, в руке его был меч-кайласах, который доселе не знал поражения. Безликий же восседал на белоснежном крылатом тулпаре, мудром небесном коне. Голубыми огнями полыхал в руке бога клинок из звёздного металла, выкованный в небесной кузнице, мерцала магическая руна «исаз» у крестовины. Лезвие его никогда не тупилось и опаляло нестерпимым холодом.

Схватка с Аруином длилась несколько дней — ни один человек не продержался бы так долго. Но противники-то людьми не были. Казалось, их силы не уступают друг другу, но после третьей ночи Аруин дрогнул. Владыка ши устал и замедлился, испарилось могущество из замахов. Но Аруин славился коварством и стойкостью. Беззвучным кличем он призвал на помощь псов. Твари набросились на Безликого со спины. Его спас тулпар, ловко увернувшись и ударив псов копытами, но и сам погиб вместе с ними.

Безликий обратился в неистовый стальной вихрь. Грозный кельпи пал от индевевших ран, и даже непобедимый меч-кайласах разлетелся на осколки. Взмолился Аруин: «Пощади! Не калечь! Не уродуй!» Но не простил ему коварства Безликий: лишил его кисти правой руки. Небесный клинок обезобразил прекрасное лицо владыки — рассёк на две половины. По праву победителя Безликий велел демонам убираться с его земли. Возопил тогда Аруин:

«Проклинаю тебя, безжалостный грабитель и захватчик! Хоть и побеждённый, я буду жить вечно, а ты погибнешь, как только ляжет последний камень в твоей твердыне, как только будет дописана последняя строчка твоего Кодекса. Собственная кровь предаст тебя, и сложишь ты голову, так и не дождавшись плодов от посаженного тобою дерева. Полторы тысячи лет простоит оно, но всё равно сгниёт до основания, разрушив себя само. Я буду свидетелем, здесь, на этом месте, как твоя кровь срубит гнилое дерево».

Демоны ушли под землю и создали там собственную страну Аннуин. В недрах холмов они плодились, выходя лишь по ночам, чтобы запугать местных жителей, и всё ждали, когда падёт ненавистное дерево.

Ведь и правда, Безликий погиб прежде, чем выспели первые жёлуди на посаженном им в Ловониде дубе. Многие искали волшебный клинок «исаз», но он пропал так же бесследно, как и явившийся из ниоткуда бог. Дуб же простоял полторы тысячи лет, и каждый потомок Безликого носил на шее его жёлудь, как талисман-напоминание о долге. Когда дерево сгниёт, именно им придётся его срубить.

Королевский садовник докладывал, что дуб перестал плодоносить в тот год, когда Гэвин сорвал свой жёлудь. С каждым днём дуб чах всё больше, уже было понятно, что его не спасти. Ещё пару лет, и Лесли должен будет срубить его, лишь бы ему хватило сил.

Гэвин судорожно вздохнула, проведя рукой по напряжённому до морщин лицу. Как же жутко, когда казавшиеся несуразными легенды оживают на твоих глазах, и ты становишься их главным героем и злодеем одновременно. Пришёл час расплаты.

Гэвин накинул плащ на белый дублет и зашнуровал сапоги. Слуги уже возились с лошадьми и поклажей. Оставалось только проверить оружие.

Заскрежетали в камине плиты, разъезжаясь в стороны. Открылся потайной ход, замерцал в темноте факел, обрисовав знакомый силуэт. В кабинет шагнул король Лесли. Волосы растрепались, глаза лихорадочно блестели.

— Я всё слышал! Вы… вы точно решили ехать? — Лесли с трудом выдыхал слова, словно говорить мешал ставший горле ком.

— Точно, мой мальчик. Вот предложение единоверцам и Лучезарным о мире. Вы принимаете их веру, как государственную, даруете их представителям привилегии и изгоняете Сумеречников с острова в обмен на то, что они сохранят ваш трон.

— Но брататься с ними… — замотал головой король.

— Это единственный шанс удержать власть. Вспомни, как погиб твой отец. Священная династия Хассийцев-Майери не может потерять авалорский трон, иначе конца света не избежать.

— Но без вас я что слепой котёнок! Прошу! Я не смогу смотреть на эту расправу спокойно!

— Тише, — Гэвин обнял воспитанника по-отечески. — Мы должны быть смелыми и делать то, что велит долг. Тебе долг велит срубить сгнивший дуб и продержаться до прихода Вечернего всадника. — Советник отпустил короля и выправил воротник рубашки из дублета: — Сумеречники хотят божественной воли — они её получат!

— Но как я его узнаю? — не отступал Лесли.

— По глазам. Как только ты заглянешь в них, тебе всё станет ясно.

Король сглотнул.

— Не плачь обо мне и защити наше королевство и моего сына. Это всё, что ты можешь сделать.

— Конечно, всё ради семьи! — Лесли ударил себя в грудь и поднял кулак вверх в ритуальном жесте. — Я… я продержусь!

Гэвин поцеловал его в лоб и направился к конюшням. Король Лесли не отставал ни на шаг и долго смотрел, как Гэвин мчался на белом жеребце прочь от королевской резиденции.

Успеть бы! Лишь бы успеть!

* * *
1545 г. от заселения Мунгарда, Авалор, Астальшир Мур

Первые бои окончились очень удачно. Сумеречники разбили несколько отрядов единоверцев, и те в страхе бежали к морю через прожорливые топи Астальшир Мур.

— Прочь со Священного острова! — выкрикивали рыцари вместо традиционного боевого клича «За Безликого! За Мунгард!».

Конница преследовала и безжалостно добивала бунтарей. Сумеречники решили, что схватка выиграна. До моря оставался дневной переход, а там уже можно праздновать победу. После неё люди снова будут чтить орден, а не вести себя так, словно он уже пал.

Небо хмурилось с утра. К обеду начал накрапывать мелкий дождь. Земля разлезалась и чавкала под копытами, кони оставляли глубокие напоённые водой следы. С узкой тропки, что вела между высокой травой, воины старались не сходить и растянулись цепочкой по двое-трое.

Только ступив на твёрдую землю, рыцари собрались в плотный строй. На другом конце обрамлявших долину болот показался враг — оборванцы в серых лохмотьях. Единоверцы не могли даже разогнуть спины от страха.

Вознеслись в небо бело-зелёные стяги Сумеречников, запели боевые горны. Выставив вперёд копья, помчались всадники. Подзуживали крики: «Забудьте о милосердии! Не щадите врага! Кто демонам поклоняется и за них сражается — не человек больше!»

Ойсин вёл воинство в наступление, первым среди равных, бесстрастно наблюдая, как сокращается расстояние до врага. Со стуком копыт и барабанной дробью сливались удары сердца.

Пятьсот ярдов, четыреста, триста. Кони скакали всё шире, стелясь низко над землёй. Свистел в ушах ветер, дождь заливал за шиворот, но в предвкушении битвы от тела исходил такой жар, что холода не ощущалось.

Мелькнул на грани внутреннего зрения призрак опасности. Сердце ёкнуло, сбивая дыхание.

«Что-то не так»! — завопило чутьё.

«Нет, сейчас уже не остановиться, сомневаться нельзя», — уговаривал разум.

Сто ярдов. Пятьдесят. Взорвалась над головой молния, ослепив на мгновение. Захрапели кони.

Пелена слёз спала с глаз — только тогда Ойсин прозрел. Не люди стояли перед Сумеречниками, а демонская рать. Такой он в жизни не видывал. То ли рыцари сами призвали их своими кличами, то ли единоверцы и правда служили исконным врагам человеческого рода. Весь Неблагой двор Аннуина, что полторы тысячи лет ютился по дальним закоулкам острова, собрался в Неистовый гон, чтобы добить обескровленный орден.

Всадники-дуллаханы держали свои головы с глазами-свечками подмышками, ладони сжимали хлысты из человечьих хребтов. Скалились белые борзые кун ши с вислыми красными ушами. Парили над землёй баньши в трепещущих на ветру одеждах, прекрасные лица вытягивались в птичьи клювы. Стенали и кричали плакальщицы, наполняя сердца скорбью по убиенным. По тем, кто поляжет в этом сражении — Сумеречникам.

Серокожие гоблины и их более крупные сородичи хобгоблины хлопали ослиными ушами, держа в руках кто пращи с камнями, кто кривые парные клинки. Топали, сотрясая землю, девятифутовые заплывшие жиром людоеды-огры с несоразмерно маленькими головами. Рядом раздували ноздри водяные лошади-кельпи. Буро-зелёные и склизкие в своём изначальном виде, волнами спускались до земли их гривы и хвосты из водорослей, горели болотными огнями огромные глаза навыкате.

А руководил воинством сам бессмертный владыка ши Аруин. Из-под рогатого шлема торчала прядь белых волос, когда остальные были воронова цвета. Лицо его казалось рассечённым на две части — одна половина белая с золотистым глазом, как у прекрасных высших ши, а вторая, отделённая глубокой бороздой старого шрама, — ярко красная, обожжённая. На глазу вместо бельма, как у обычных людей, было чёрное пятно. Ойсин смотрел в него словно в бездну. Аруин сидел верхом на самом крупном кельпи, тот грыз удила и окроплял грудь зелёной слюной.

Владыка ши вскинул правую руку, приказывая Неистовому гону ждать. Блеснуло в вышине последним лучом солнце и отбросило блик от отлитой из серебра ладони. Правда! Все легенды — правда!

Ойсин впервые обернулся — дорогу через болота перекрыла ещё одна рать демонов.

Не отвернуть, только вперёд! Его великий предок смог, значит, и у Архимагистра получится. Демоны ещё помнят то поражение, их память куда длиннее людской.

— Безликий с нами! — крикнул Ойсин и вдавил пятки в конские бока.

Возликовали горны, разнеслись боевые кличи. Вторя им, завыли кун ши в передних рядах. Взвился залп стрел, прикрывая кавалерию. Демонические псы ловили их зубами, но многие падали замертво.

«Брат мой, Ветер, помоги!» — молился Ойсин.

Десять ярдов. Пять! Сумеречники обрадовались, встретив настоящего врага, а не собратьев, с которыми приходилось биться по какому-то недоразумению. Выставленные вперёд копья пронзали дуллаханов, сбивали их с лошадей, обламывая пики. Рыцари забывали о страхе, усталости и боли, превращаясь в могучих героев, воспетых в старинных балладах, как освободители земли Мунгарда. Вновь уверовав в себя, Сумеречники сметали демонов, как ветер — палую листву. Кони топтали кун ши копытами, взлетали и опускались на гоблинов шипастые била кистеней, лязгали клинки.

В задоре Ойсин откидывал налетевших на него баньши. Звенел в ушах их скорбный плач:

«Не выживешь! Не выживешь! Мы будем рыдать и бросаться на твою могилу, как духи-хранители твоего рода!»

Голубоватая дымка ветроплава окутывала волнистое лезвие фламберга. Легко оборачивался в ладони эфес, вспарывая жёсткую серую кожу огра. Глуповатый демон заревел от боли и отступил. Маленькой заминки было достаточно, чтобы выпустить твари кишки.

Ойсин замер на миг в образовавшемся затишке. Кун ши облепили ближайших к нему всадников. Опрокидывались кони. Железными копытами кельпи раскраивали черепа Сумеречников. Дуллаханы швырялись головами, как снарядами, свистели в воздухе хлысты. Где они прикасались к людям, там оставались ядовитые язвы.

Рыцари падали на землю, вокруг них роились полыхающие зелёным баньши. От их плача, от прикосновений костлявых рук страх и уныние проникали под кожу. Сумеречники путали наведённые эмоции со своими, теряя боевой настрой. От огров и вовсе спасения не было: один удар огромных кулачищ выбивал из людей дух.

Гибли, гибли Сумеречники! Слишком много тварей собралось. Даже если и победят рыцари, то все здесь полягут. Армию надо спасти — без неё не будет ордена. Нужно поступить, как герой Безликий, нужно стать им, тогда Сумеречники вернутся к чистым истокам.

— Стойте! — закричал Ойсин. — Я, потомок Безликого, вызываю чемпиона!

По рядом пробежался гомон. Битву остановили. Разошлись две армии — стена против стены.

Поставив коня между ними боком, Ойсин вглядывался в размытую дождём даль. Аруин не участвовал в битве, наблюдая за всем из седла королевского кельпи. Считал ли он схватку с Сумеречниками ниже своего достоинства или ему мешало увечье?

Владыка подъехал к Ойсину, кельпи обдал смрадом гнили. Глаза Аруина осматривали каждый дюйм лица Архимагистра, словно искали там что-то. От мощи владыки шевелились волоски на теле. Ойсин не представлял, что кто-то может быть настолько силён. Но Архимагистр ни одним движением не выдавал смятения. Он сразится с бессмертным и победит, как победил Безликий. По-другому и быть не может.

Но Аруин лишь отвернулся манерно-медленно и взмахнул серебряной кистью, так и не проронив ни звука, как театральный мим. Воинство ши зашевелилось, пропуская вперёд чемпиона. Земля затряслась от тяжёлой поступи, полыхнула громадная коричневая аура. Особенно крупный огр? Ойсин стиснул рукоять фламберга плотнее. В любом случае не сильнее Аруина.

Показался тёмный силуэт двухголового гиганта. Надо же, эттин! А говорили, что их не существует. Кожа цвета древесной коры с рисунками годичных колец, из одежды — лишь набедренная повязка. Сам лысый, только правую голову окружал венец каштановых волос. Ноги толстые, размером со стволы вековых дубов, руки длинные, до колен. В правой — необхватная шипастая палица.

Ойсин сглотнул. Нет, нельзя терять веры. Он потомок Безликого, он не может проиграть! Не может опозориться перед прежде поверженным владыкой Аннуина.

— Бой! Бой! Бой! — набатом кричали обе стороны.

Архимагистру вручили самое большое и прочное копьё. Он перехватил его поудобней. Конь набрал скорость. На острие загорелась голубая дымка ветроплава. Один скачок, второй, третий. Эттин всё ближе. Неповоротливый гигант не увёртывался, не отходил. Способна ли эта двухголовая громадина чувствовать?

Эттин замахнулся палицей. Ойсин обернул тело плотным щитом из сгущённого воздуха. Он сможет! Он лучший, самый сильный Сумеречник в своём поколении, с королевским даром! Он — потомок бога!

Последний рывок. Ойсин ударил на выдохе. Остриё вонзилось в грудь эттина, копьё надломилось пополам. Палица приближалась неумолимо, время замедлилось. Ойсин стиснул зубы, из носа хлестнула кровь. Щит зазвенел, разметались, искря, осколки воздуха. Последняя преграда разбилась, как хрупкое стекло — не выдержал королевский дар столь мощного удара. Смела огромная палица и коня, и всадника.

Что-то хрустнуло в спине — Ойсин больно ударился об землю. Рядом лежал мёртвый конь. Ойсин ещё дышал, но уже не шевелился, только смотрел на нависающую над ним чёрную тучу.

«Почему не получилось? Брат мой, Ветер, отец мой милостивый, почему ты оставил меня? Молю, не за себя уже — я не жилец. Спаси хоть моих людей — твоих людей. Наш орден! Без них миру не выжить!»

Раскатился гром, расчертила небо молния. В столбе ослепительного света спустился на землю Всадник зари.

Безликий! Он явился, чтобы победить Аруина ещё раз и разогнать Мрак! Он спасёт… весь пылающий в пожаре войны мир!

Последним видел Ойсин, как дрогнул Неистовый гон. Подался вперёд владыка ши, растеряв своё безразличие. Завопил от ужаса эттин, размахивая палицей. Мчался на него сверкающий всадник, реял на ветру белый плащ. Клубилась плотной голубоватой дымкой нечеловечья сила. И пахло сладко — грозой.

Мир будет спасён!

* * *

Гэвин заметил ауру Неистового гона ещё на подходе к топям. Учуял мстительный Аруин близящийся конец, выполз, выгнал со всех нор своих приспешников. Да ещё и с одержимыми, небось, договорился. Всё, чтобы объявленное полторы тысячи лет назад пророчество сбылось у него на глазах.

Лишь бы успеть, лишь бы, лишь бы. Остановить бойню до того, как никого в живых не останется. Срубить гнилое дерево до того, как оно погребёт под своими ветвями весь мир.

Чернело небо, холодной пеленой лил дождь. Гэвин заполнял внутренний резерв силы до предела. Выйдет ли? Ведь это сумасшествие гораздо большее, чем все его походы вместе взятые. Представить, что он сможет… возможно ли? Какого тебе, Безликий, смотреть, как гибнет твоё детище, которые ты пестовал долгие годы, которым грезил и жил, ради которого терпел боль и лишения? Какого тебе будет уничтожить его собственными руками?

Узкий проход из топей заслоняли многочисленные кельпи и кун ши. Учуяв Гэвина, они обернулись. Засверкали в испуге глаза. Ветер свистел и хлестал вокруг, поднимая в воздух комья грязи. Гремели громы, полыхали зарницы. Гэвин скакал вперёд, зная, что должен. Всё уже решено и пути назад отрезаны. Лишь бы спасти!

Быстрее!

Воздух сгустился в огромный таран и, гудя, врезался в толпу кельпи. Демоны разлетелись в стороны и, суча копытами, увязли в болотной жиже. Кун ши заскулили от страха, прижимаясь друг к другу. Гэвин сминал тех, кто не успел убраться с пути вовремя.

Сверкнула знакомая аура Ойсина и начала опадать, как звезда на ночном небосклоне, чья жизнь была яркой, но очень короткой. Гэвин опоздал!

Сумеречники оборачивались и спешно расступались. Никто не проронил ни слова. Узнавали ли они своего бывшего маршала?

Переломанное тело Ойсина лежало на земле возле мёртвого коня, как в ниспосланном Безликим видении.

«Почему ты его не спас? Почему ты не спасаешь никого из нас, жестокосердный безответственный родитель?!»

Поскакал тяжёлым галопом королевский кельпи, выворачивая из земли комья. Золотой глаз на белой половине лица распахивался всё шире — Аруин с удивлением оглядывал клубившиеся вокруг Гэвина потоки воздуха.

«Признал, ничтожный земляной червь? Достоин я схватки с тобой? Думаешь, ты сам, искалеченный и уродливый, трусливо сговаривающийся с предателями, достоин?»

Ярость теснилась в груди. Вспоминались времена переселения из Гундигарда и основания ордена, когда каждый встречный-поперечный, чужие и свои — все испытывали могущество и выдержку Безликого. В его словах сомневались, требовали до бесконечности отдавать им всего себя, спасать всех и каждого, не оставляя ничего родным и близким. Безликий сражался, полный горечи, всегда на пределе, только бы победить, потому что плата за поражение будет непомерна.

Гэвин терял себя в памяти предка, в легендах, в смутных слухах и предчувствиях, в горьких словах, в образе из снов — мужчина в холщовом балахоне со спрятанным под маской усталым лицом. Прославленному крылатому воителю нельзя показывать слабости, за которые здесь сжирали.

Гэвин сам становился Безликим, был им всю жизнь, просто скрывался под маской одного из людей, которым никогда не являлся. Какое откровение на закате жизни! Каждый Утренний всадник был Безликим, пастухом своего племени, каждый скакал в авангарде и отдавал людям всего себя. Чтобы не прекращалась пляска жизни, не заглушалась музыка мироздания, чтобы он существовал — краешек милой сердцу земли, затерянной посреди пустоты космоса.

И этот суровый мир отвечал ему взаимностью. Ему одному, любимому, пускай и блудному, неблагодарному сыну иступленных небес подчинялись стихии. Ему благоволили духи, его обожали звери и растения. Весь мир, не только ветер, оборачивался вокруг него, просачивалось под кожу, тёк по жилам. Ничего человечьего в раскалённой до предела ледяной мощи уже не оставалось. Тело набухало, готовое взорваться смертоносным вихрем и смести всю гниль.

Заорал в ужасе эттин-убийца. Гэвин воткнул шпоры в бока коня и выставил копьё. Заискрил на наконечнике голубой шар и врезался в грудь гиганта. Демоны с визгом бросились врассыпную, эттин отлетел на десять ярдов и с грохотом рухнул на землю, оставив в ней большую воронку. Из развороченной грудины сочилась кровь и торчали обломки рёбер.

Гэвин развернул коня на месте, отбросил расщеплённое копьё и выхватил из ножен на поясе клеймор. Не рунный меч из звёздного металла, но тоже сгодится. Вспыхнуло лезвие голубыми огнями ветроплава. Владыка Аруин достал собственное оружие, дрожали тонкие, подкрашенные в уголках татуировкой губы. Так у него тоже не несокрушимый кайласах, и рука уже давно не та!

Схлестнулись всадники, лязгнуло оружие, высекая снопы искр. Противники обменивались молниеносными ударами, никто из них не уступал, вот только ветер раздувал полы плаща Гэвина всё сильнее. Утренний всадник не чувствовал страха и усталости, не сомневался в победе. Аруин отвёл лезвие снизу. Серией виртуозных финтов Гэвин закрутил его меч своим, откинул с пути и подобрался к защищённому лишь тонкими кольчужными кольцами горлу.

«Оставь меня! — зазвучал в голове сиплый голос Ариуна. А когда-то он был звонким и чистым и пел так, что с ним не сравнились бы даже голоса лучших бардов Норикии. — Как только ты исполнишь свой долг, мой народ вернётся в Аннуин. Я слаб и жалок, но хочу увидеть, как свершится моя месть. Не трать силы понапрасну, они уже почти на исходе!»

«Вечерний всадник заставит тебя заплатить за вероломство и глум!» — Гэвин всадил меч обратно в ножны и спрыгнул с коня.

«Если только мои мары не заберут его раньше», — усмехнулся владыка.

И демоны, и Сумеречники следили за Гэвином, боясь сдвинуться с места и даже вздохнуть. Он опустился на колени возле распростёртого на земле Ойсина. Загрубевшая от постоянных тренировок с мечом ладонь закрыла остекленевшие глаза и стёрла кровь с губ. Гэвин поднял идеалистичного мальчика на руки. Горечь вины и боли разъедали разум.

«Прости, что предал и подставил тебя, прости, что не защитил. Простите и вы все, что моя семья, моя кровь причиняет вам столько боли».

— Уходите! Архимагистр мёртв! Вы больше никому не нужны! — прокричал Гэвин.

Взорванная и истоптанная копытами земля пропиталась кровью. Повсюду валялись истерзанные тела животных, людей и демонов.

— Ты никто, чтобы нам приказывать! Даже не один из нас! — донеслось из передних рядов. — Убирайся, и мы пойдём дальше. Сотрём с лица земли приспешников демонов!

— Нет! — оборвал их Гэвин. Глупцы и безумцы, они жаждут закопаться в могилы живьём. — Именем Безликого и по праву чемпиона я принимаю командование орденом и объявляю капитуляцию и роспуск.

— Нет! Ты нечестивый! Ты в сговоре с демонами и Лучезарными!

Сумеречники наставляли на него копья, словно надеялись убить, как демона.

Из глотки вырвался сумасшедший каркающий смех. Тело горело, по жилам лилась раскалённая лава. Гэвин вскинул голову к небу, шепча только ему:

— Я верю, верю и ненавижу. Дай знак! Я готов ко всему, я готов вершить твою волю!

Выстрелило, выбило дух, болью поразило под лопатками, градом хлынул пот. Мешаясь с дождём, он разъедал татуировочную краску. Она текла чёрными ручьями по пальцам и пачкала мёртвого мальчика. Гэвин до сих пор держал его дрожащими руками.

Вспыхнули вокруг советника павлиньи цвета. Что-то шевелилось, распахивалось вширь и ввысь у него за спиной. Гигантскими воронками вихрился воздух. Темнело, словно туча спускалась на землю. Посверкивая молниями, огненный смерч распахивал хищный зев.

Сумеречники в ужасе круглили глаза. Самые рассудительные бросали оружие и бежали прочь.

— Именем Безликого заклинаю! Я проводник воли его! И он повелевает, чтобы ордена не стало сегодня. Вы больше не его люди! Убирайтесь, иначе будете сметены здесь и сейчас, не единоверцами и не демонами, а божественной дланью собственного покровителя! — хрипел Гэвин раскатами грома.

Ветер стремился сорвать плоть с костей, изничтожить вместе с изувечившей землю войной. Гэвин в самом сердце, он сам — сердце бури. Синевой ночи вихрилось его потустороннее могущество. Только оно устрашило и отрезвило. Этой силы Сумеречники и демоны не понимали и боялись больше смерти, от неё — бежали, проклиная до десятого колена. Свои и чужие хором. Ненавистное Небесное племя.

Как же он ненавидел их: Сумеречников, демонов, Лучезарных, неодарённых. Всех! А себя ещё больше, ведь с этим немыслимым могуществом он не мог сражаться с людьми, не мог излечить любимое дерево от гнили. Но для мира призрак надежды ещё не угас. То, что для этого требовалось, Гэвин готов был исполнить любой ценой.

Всё оборвалось так же резко, как началось. Советника словно оглушило, задрожали колени. Из носа потекла горячая кровь. Она перемешивалась со слезами и дождём, попадала в рот и стекала по подбородку на белый воротник рубашки. Надорвался! На этот раз окончательно. Жалкая развалина: внутри пусто, всё тело сковала тяжесть, на плечи надавила каменная глыба. Неужели неодарённые всегда чувствуют себя такими букашками?

Придя в себя, Гэвин огляделся. Рыцари бежали прочь по узкой тропинке между топей. Хвост колонны уже скрылся за пригорками. Демоны не преследовали их, а стягивались поближе к владыке. Аруин наблюдал с седла своего кельпи. Если бы хотел добить, то сделал бы это уже давно.

Гэвин поднялся с колен, продолжая держать на руках Ойсина. Советник зашагал на юго-запад, к противоположному выходу из Астальшир Мур. Там должны были высадиться Лучезарные, чтобы воочию лицезреть, как их союзники-демоны разорвут на части остатки Сумеречников.

Твари образовали перед советником живой коридор. Они не нападали, только скалились, щёлкали зубами, тянули когтистые лапы, сверкали со всех сторон злобные глаза. Владыка Аруин ехал следом молчаливой тенью. Только когда Гэвин переступил границу холмов, Неистовый гон начал расходиться. Болота распахивались перед демонами мерцающей зелёной дымкой, которая поглощала их, как живое существо. Последним исчез владыка Аруин.

Гэвину подоспели люди в голубых плащах. Мыслечтецы, бывшие Сумеречники. В пустых глазах не осталось ни страха, ни азарта. Они двигались как марионетки, резко и целенаправленно. Вопросы их звучали очень сухо и бесстрастно:

— Стой! Кто идёт?

— Архимагистр ордена Сумеречников, Советник короля Лесли I, высокий лорд Гэвин Комри, — ответил он, стараясь держать спину прямо. — У меня слово к вашему командованию. Мы объявляем капитуляцию!

Лучезарные осмотрели тело Ойсина. Отовсюду на Гэвина наставили копья, посыльный убежал узнать у командования, что делать с гостем. Миг передышки или растянутая мука? Скорее бы всё разрешилось!

И действительно — дождь стих, с ним и ураганный ветер. Тучи разбежались, явив особенно яркие звёзды. Вон копьеносец — запечатлённый на небе за подвиги предок рода Комри — Джордж Драконоборец. В детстве Гэвин мечтал о его участи, о судьбе героя, а стал… ещё станет презираемым всеми предателем.

Раздался шум, Гэвин обернулся. Человек в лазоревом плаще с золотым кантом по капюшону бежал к нему. Взволнованно пульсировали в ауре чёрные прожилки Мрака. Что ж ты, предводитель, растерял всё величие и властность?

Одержимый откинул с головы капюшон. Сухой, невысокий — старый знакомец Трюдо. Он единственный остался в живых из троицы возвратившихся из Гундигарда одержимых много лет назад. Двух его товарищей — Рата и Масферса — Гэвин выследил и убил. Но на их место нашлись новые одержимые.

— Я пришёл для переговоров, — сказал Гэвин до того, как его успели спросить. — Без оружия, без дара. У меня есть то, чего вы так жаждите.

Трюдо подал знак рукой, и Гэвина повели в просторный белый шатёр посреди лагеря.

— Мертвеца сюда не тяни. Я уже понял, что прославленный потомок Безликого пал, — высокомерно бросил Трюдо на пороге.

— Похороните его с почестями. Это одно из моих требований, — отрезал Гэвин. Он был должен это мальчику.

— Ты не в том положении, чтобы требовать! — рявкнул Трюдо и повернулся к своим людям: — Исполняйте! Пускай мёртвый предводитель колдунов горит, как и всё его племя!

Ойсина забрали. Гэвин последовал под полог за Трюдо. Внутри шатра советник зажмурился от света множества ламп. Трюдо опустился на бархатные подушки. Он был здесь без подручных. Видимо, другие одержимые не успели вернуться из Веломовии, наводя там порядок.

В дальнем углу дожидалась Шепсит, юная королева демонов-стервятников нехбетов. Что ж, значит, послание Гэвина она получила и не забыла о давнем уговоре. Она — залог того, что его условия примут. Рядом с ней хмуро переминались два охранника-нехбета, видимо, для защиты.

Шепсит повернулась и скользнула по советнику чёрными глазами, в которых стыли слёзы.

«Что ж ты, девочка, крепись! Не разъедай мне душу жалостью ещё больше».

— Говори! — нетерпеливо потребовал Трюдо.

— Мой король послал меня объявить, что он примет веру в Единого при условии, что вы сохраните и поддержите его власть на острове, — Гэвин достали из-за пазухи соглашение с подписью и печатью Лесли.

— Мы уже и так победили. Зачем он нам? — усмехнулся Трюдо.

— Династия Хассийцев-Майери священна. Быть может, люди отвернулись от Сумеречников, но в королевскую власть ещё верят, тем более, если Лесли согласится на требования народа.

Трюдо смерил его недовольным взглядом.

— Второе условие: вы примете капитуляцию ордена, не станете преследовать рыцарей и позволите им укрыться в Норикии.

— Ещё чего! — возмутился одержимый.

— Завоевать земли проще, чем удержать. Уж мне ли не знать. Народ устал от войны и уже ропщет, — ответил Гэвин.

Трюдо шумно выдохнул:

— У тебя одни требования. Что ты готов предложить взамен?

— Себя. Архимагистра, узурпатора, убийцу, самого злого колдуна в Мунгарде, — он бросил взгляд на Шепсит.

Та заговорила:

— Смею напомнить про ваш долг. Мы требуем, чтобы это чудовище казнили на костре!

Молодец! Не дрогнула, не показала истинных чувств. Гэвин хорошо помнил, как она ужаснулась, когда он попросил её об этой услуге.

— Но он же теперь безобиден! Какой смысл в его смерти? — заспорил Трюдо.

— Священная месть должна быть исполнена, — отрезала Шепсит и отвернулась.

Одержимый закатил глаза:

— Насколько же глупы и недальновидны ваши традиции! Но так уж и быть, мы сдержим слово. Устроим показательный суд — простая формальность для людей, а там…

— Я готов добровольно взойти на костёр на главной площади Ловонида с развязанными руками. Но это не всё.

Гэвин снял с шеи серебряную сойку. Он носил её на шнуре на шее вместо жёлудя-талисмана как раз для этого случая. Советник подбросил побрякушку, Трюдо поймал её и удивлённо вскинул брови.

— С этим командирским знаком я передаю вверенную мне в зале клятв душу Микаша Остенского, осенённого духом возмездия, в ваши руки. Он готов к тому, чтобы разрушить старые устои и привести вас в новой мир.

Трюдо задумчиво гладил сойку пальцем, взвешивая все за и против.

— Ты же сам понимаешь, что не справляешься ни с людьми, ни с товарищами-Предвестниками, — вкрадчиво уговаривал Гэвин. — Не по твоей руке эта власть и сила. Мрак жаждал Разрушителя с самого начала, но не дотягивался до него. Только дух возмездия подготовит мир к пришествию нового Повелителя.

«Ну же, возьмите его! В нём столько ярости и ненависти, что вам и не снилось. У него достанет решимости подмять под себя мир. Он не даст всему погибнуть, пока не явится истинный Повелитель. Разрушитель сможет, он действительно сможет стать безжалостным палачом… палачом для моего рода».

— А как же Искатель? — спросил после долгой паузы Трюдо.

— Она вне моей власти, — пожал плечами Гэвин. — Я отвечаю только за воинов и королей.

— Хорошо! Мы не тронем короля Лесли, если он обязуется подчиниться нашей воле. И не станем преследовать Сумеречников в Норикии. Нам действительно нужно время, чтобы закрепиться на отвоёванных землях. Напиши письмо Разрушителю, чтобы он встретился с нами в назначенном месте.

Гэвин усмехнулся:

— Ну, уж нет. Я не стану делать за вас вашу работу. Вам он нужен — ловите его сами. Только так он обретёт полноту силы и власти.

Гэвин развернулся к выходу, ожидая, когда его отведут к пленным. Всё, что надо, он уже сказал.

Глава 19. Соколик ясный

1545 г. от заселения Мунгарда, Веломовия, Белоземье, Ильзар

Лорд Артас так до конца и не выздоровел, хотя мог уже ходить, прихрамывая на правую ногу. Говорил он неразборчиво, орудовать ложкой единственной повинующейся рукой получалось плохо, как одеваться и ухаживать за собой. Из-за этого лорд Артас очень страдал. Он разбрасывал вещи в бессильной злобе, бежал куда-то и падал, рассаживая себе колени и локти. От его трости частенько доставалось слугам и даже Арсену, когда те пытались ему помочь.

Лайсве оградила от него Геда. Её отец и раньше недолюбливал малыша, а ей не хотелось, чтобы сын пугался или чувствовал себя отверженным. Микаш и без того старался не попадаться лорду на глаза, чтобы тот не учинил скандала.

Был светлый весенний день. Закончив заниматься с Гедом и поручив его Хорхору, Лайсве спустилась в столовую. Иржина протирала обеденный стол. Кроме неё слуг в замке осталось всего с полдюжины, сухая кундка взялась руководить ими после смерти старого Матейаса в прошлом году. Лайсве была ей безмерно благодарна за преданную службу.

— Мой муж уже обедал? — поинтересовалась хозяйка.

Обычно Микаш в это время торопливо доедал овсянку со слабо прожаренной телятиной и убегал проверять посты дозорных на стенах.

— Нет. Маршал с утра не покидал своего кабинета. На рассвете прилетел почтовый голубь. Видно, что-то важное, — ответила Иржина.

Лайсве взяла поднос с едой и понесла его наверх, чтобы убедиться, что Микаш поест. Она постучалась в дверь и вошла, не дожидаясь ответа. Муж стоял у окна и смотрел на южный тракт, что вёл в его родное Заречье. В руках за спиной он держал развёрнутый лист с посланием.

— Тревожные новости? — спросила Лайсве, ставя поднос на стол.

Микаш полуобернулся, на высоком лбу залегли вертикальные морщины.

— Пришло послание от твоего наставника.

— Он ещё осмеливается ко мне обращаться? — возмутилась она.

— К нам обоим. Вот, — он протянул ей листок.

Лайсве пробежалась глазами по написанным педантичным почерком строкам. Жерард просил прощения за резкие слова и заверял, что больше никогда не причинит вреда им обоим. Лайсве почесала переносицу в задумчивости.

— Какая муха его укусила?

— Читай дальше, — кивнул Микаш.

«Дела в мире идут неважно. Архимагистр Фейн, доблестный потомок Безликого, пал в неравном бою с Неистовым гоном на Авалоре. Лорд Комри принял на себя командование, объявил капитуляцию и распустил орден. Именно мне выпало с прискорбием сообщить тебе и твоему мужу, что Сумеречников больше нет. Отныне каждый сам за себя.

Я ещё надеюсь, что дела наши можно поправить. Я собираю всех, кто изъявит желание, в предместье Дюарля в Норикии, где располагается главный штаб созданной мной компании «Норн». Там мы будем под покровительством короля Орлена XI. Мы не сможем вернуть влияние сейчас, но хотя бы защитимся и выживем.

Твои сёстры-Норны поведали мне о том, что одержимые ищут тебя. Они хотят добраться до Безликого. Если им удастся, это будет крах всего, не только одарённых, но и обычных людей, даже единоверцев».

— О! Он не назвал единоверцев ни одним нелестным словом! Точно, конец света не за горами.

— Кончай язвить и дочитай. Это выглядит серьёзным, — устыдил её Микаш.

«Посему взываю к твоему благоразумию. Ни глубокие рвы, ни мощные стены родового замка не защитят тебя, как не защитили твоего брата в Стольном».

— Он ещё и Вейаса сюда приплёл!

— Лайсве!

Микаш подошёл и обнял её за плечи, пытаясь смягчить.

— Я понимаю, что ты не испытываешь к нему приязни. Поверь, мне самому он нравится ничуть не больше, но просто дочитай! Сейчас он предлагает что-то стоящее.

Лайсве отстранилась и вернулась к письму:

«Посему прошу, езжай в Дюарль без отлагательств. Вместе мы сделаем всё возможное, чтобы защитить тебя и Безликого. Пускай эмоции и симпатии не застят тебе глаза, а чтобы быть уверенным, обращаюсь и к твоему мужу. Бегите из Белоземья. Армия единоверцев уже на подступах. Они охотятся за вами. Никакими посулами вы от них откупитесь. Только вместе мы сила, так ведь говорил Безликий?

Со своей стороны обязуюсь оказать вам любое содействие, какое от меня потребуется, и не стану вмешиваться в вашу личную жизнь, пока вы будете под моей крышей.

С глубочайшим уважением и искренним почтением,

Главнокомандующий компании «Норн», доктор Жерард Пареда»

— Это смеху подобно! Он думает, что я поверю ему после всего?! — Лайсве отшвырнула письмо.

— Он прав, у нас нет другого выбора, — снова попытался увещевать её Микаш. — Люди разбегаются, у замка становится всё меньше защитников. Один против целого войска даже я не выстою.

— Мы вместе! — она упрямо качнула головой и обняла себя руками. — А как же отец? Он не выдержит дороги в Дюарль. Да и Гед слишком мал, ему будет тяжело.

— Они останутся здесь, — Микаш развернул её к себе и заглянул в глаза.

Лайсве вздрогнула:

— Как это оставим? Кто же защитит и позаботится о них?

— Их не тронут. Твой отец безобидный старик, а Гед пропущенный. Ни единоверцы, ни одержимые их не заметят, а если заметят, то не будут возиться. Но если мы останемся с ними, то их могут убить. А если мы потянем их с собой, то они задержат нас или даже выдадут. Расстаться будет лучше. Когда расклад сил в мире переменится, мы вернёмся к ним или они приедут к нам.

— Но как же Гед будет без меня? Как же я буду без него?!

— Сейчас нам нужно быть сильными, — Микаш погладил её по щеке, но Лайсве отшатнулась.

Так больно стало, что она не выдержала и выплеснула на него всю скопившуюся горечь:

— Ты никогда его не любил. Пропущенный, слабак не достоин даже капли внимания прославленного маршала?

— Лайсве!.. — Микаш понурил голову, но потом заговорил твёрдо: — Я уже решил. Сегодня отправлюсь в Заречье, чтобы собрать добровольцев. Всех, кто захочет укрыться в Дюарле. Они станут нашим отрядом сопровождения. Если что, отобьёмся вместе. Вернусь к концу лета. Будь готова ехать к этому времени.

— Решил за нас обоих, да? — Лайсве в последний раз заглянула в его жестокие дымные глаза и выбежала из кабинета.

Почему всё складывается так скверно?

* * *
1545 г. от заселения Мунгарда, Веломовия, Заречье

Микаш с трудом признавал родное Заречье. Когда он с Лайсве возвращался в Ильзар юго-восточным трактом, то был слишком погружён в свои беды, чтобы замечать запустенье. Насколько же война изменила виды, быт и сами лица людей! Поля стояли невозделанными, везде бушевал бурьян. Заброшенные сады разрастались безлистными ветками, у жилищ обваливалась крыша, гнили стены, разбитые окна зияли угрюмой пустотой. Измождённые люди прятались в оврагах и низинах, в наскоро вырытых землянках и хлипких камышовых шалашах.

Обветшал и чёрный степной замок лорда Тедеску. Замшелые растрескавшиеся камни уже не казались ни грозными, ни даже внушительными. Слуг почти не осталось. Встречать отряд у ворот вышел сам хозяин. Лорд Тедеску высох и сморщился как старая слива. Его костюм протёрся на локтях и коленях, темно-зелёный бархат выцвел до жёлтых пятен. Смотреть на него такого было немного совестно.

Микаш услал своих людей располагаться в замке на отдых, а сам отправился поговорить с хозяином наедине. Лорд Тедеску впал в беспамятство настолько, что не признавал своего возмужавшего воспитанника. Они брели по коридору на первом этаже, освещённому тусклыми факелами. Гулким эхом отражались от стен шаги.

— Слышал я про ваши подвиги, — уверял лорд Тедеску, щурясь подслеповатыми глазами. — А у меня был сын не слабее вас. Нет, не этот трус малахольный, что на юг рванул, а другой, сильный, статный. Сотню демонов укладывал за раз, правда!

Старик привёл Микаша в заброшенный трофейный зал. Шкуры демонов побила моль, рога на стенах покрылись пылью, поцарапанные панцири и клыки валялись в беспорядке. Микаш отыскал челюсти пещерных ящеров-палесков и провёл пальцем по когда-то острым как бритва зубам. Совсем затупились.

— Это всё он! — выпятил вперёд немощную грудь лорд Тедеску. — Мог бы стать маршалом не хуже вас. Он в двенадцать лет целую стаю Лунных Странников положил в одиночку. Тут все шепчутся, что я из ума выжил, но не слушайте. Я знаю, о чём говорю. Мой сын…

— Я верю, — успокоил его Микаш, улыбаясь печально. Каким же неблагодарным балбесом он был в юности! — Ваш сын действительно стал героем. Вам есть, чем гордиться.

— Во-о-от, — протянул старик. — Он приедет и отвезёт меня в убежище чуть позже. А ты забирай этих неверующих! Не нужны они мне, не нужны!

Стоит ли говорить старику правду, которую он тут же забудет и снова погрузится в воспоминания?

В единственной тёплой комнате на втором этаже Микаш растопил камин и уложил лорда Тедеску спать. Перед отъездом маршал распорядился, чтобы старика тайно перевезли в домик на окраине соседнего городишки Жимтополя и приглядывали за ним. Напоследок Микаш предупредил слуг, что если они обидят старика, то маршал со всех по три шкуры спустит. Сумеречники только удивлённо переглядывались.

К середине лета они объехали весь край. Набрать удалось совсем юных мальчишек, калек, стариков и слабоодарённых взрослых. Не на такой отряд Микаш рассчитывал: их самих ещё защищать и обучать придётся. Но не бросать же. В Сальвани единоверцы вырезали всех, кто обладал хоть каплей дара или был уличён в связях с Сумеречниками.

Сейчас суд над «колдунами и ведьмами» вершили Голубые Капюшоны. Мыслечтецы без труда отличали Сумеречников от обычных людей. Раз обладаешь даром и не состоишь в новом ордене Лучезарных, значит, виновен. И путь тебе один — на погребальный костёр живьём. Вроде как мир от Сумеречной заразы чистят, уборщики те ещё выискались! Ублюдки!

Была бы воля Микаша, он бы всех их порешил, предателей своего племени. Но воевать с настолько численно превосходящим врагом — бессмысленное самоубийство, пускай красивое и доблестное. Про почившего Архимагистра Ойсина Фейна барды на каждом углу распевали баллады, мол, храбрец из храбрецов, не побоялся вступить в неравный бой с лихом. Хотя какая храбрость в том, чтобы полезть в осиное гнездо и сложить там голову? Куда больше мужества требовалось, чтобы распустить отживший своё орден и спасти шедших на смерть дураков-Сумеречников.

Эх, почему Гэвин назвал Ойсина потомком Безликого? Не было в нём и капли той нечеловеческой силы и мудрости, которой обладал сам лорд Комри. Только он и мог претендовать на родство с богом. Хотя после того, как Микаш узнал, что Безликий воспользовался его телом, чтобы быть с Лайсве, эта догадка нравилась ему гораздо меньше, как и сам великий, но оказавшийся таким вероломным, бог.

— Куда дальше? — спросил помощник Ульрих.

Микаш огляделся. Знакомый перекрёсток! Слева за обрывистым берегом журчала течением широкая Плавна. Огибая отмели, закручивался водоворот над тёмным омутом. Потянуло тоской в груди. Родное местечко-то он забыл совсем.

— В село Остенки заедем, тут небольшой крюк. День, от силы два потеряем, — решил Микаш.

— Остенки? — Ульрих нахмурился и раскрыл карту. — Нет тут такого. Там дальше Ясенька — новое поселение коневодов. Говорят, заняли пустошь, оставшуюся после нашествия.

— Едем! — приказал Микаш. — Заодно и лошадей себе подыщем. Пошли глашатая вперёд. Посмотрим, есть ли там желающие присоединиться к нам.

Вот душа и порадовалась за родную сторонку. Хотя бы здесь селяне убирали поспевший на полях овёс и пшеницу, а на заливных лугах паслись поджарые златогривые кони. Жизнь продолжалась.

* * *
1545 г. от заселения Мунгарда, Веломовия, Заречье, село Ясенька

Вчера закончили уборку полей, а сегодня Кыму выпало пасти лошадей на лугу за Ясенькой. Он лежал на мокрой от росы траве и, глядя в ясное небо, перекатывал между зубами колосок мятлика. Солнце ещё не разгорелось жарко, но светило уже ярко. Поблизости чавкали и фырчали кони, лениво отгоняя от себя мух. Выводили мелодичные трели соловьи, в их музыку вплетался стрёкот кузнечиков.

На дороге зацокали копыта, укрыло холодной тенью, засосало под ложечкой. Кым приподнялся на локтях. Перед ним стоял всадник в сером плаще. Странники редко забредали в их глушь, но Кым с первого взгляда признал глашатая Сумеречников, ведь столько грезил об этом!

Мальчишка выплюнул колосок и подскочил так резко, что лошади тревожно захрапели. Он отряхнулся и широко расправил плечи, стараясь выглядеть внушительней.

— Не подскажешь, отрок, в какую сторону село? — спросил глашатай. — Коней прикупить хотим и ежели кто пожелает с нами…

— Я пожелаю! — перебил его Кым.

Потомственные коневоды все неплохо со скотиной управлялись, но Кым был уверен, что умеет говорить с лошадьми. Понимал он иногда и птиц, и других зверей. Даже о волках его порой предупреждали пробегавшие мимо зайцы. Односельчане посмеивались над ним, а вот родители… Родители у него были самые замечательные на свете. Они гордились им и рассказывали, что их дальний предок был Сумеречником и управлял зверьми.

Так у Кым и родилась мечта стать рыцарем и защищать людей от демонов. Их он тоже видел однажды, в амбаре. Мелкие, они походили на белых крыс со светящимися красными глазами. Твари кишели в зерне и хлестали, как вода, во все стороны. Их вид завораживал, шевелились волоски на спине, по хребту прокатывался озноб. Пахло — зловонным тленом. Но когда Кым показал амбар односельчанам, там уже осталась одна грязь. В демонов никто не поверил, мол, у страха глаза велики. Но Кым знал правду.

Глашатай окинул его с ног до головы придирчивым взглядом:

— Тебе лет-то сколько?

— Пя… шестнадцать!

Кым надулся и выпятил грудь бочонком. Рослый и крепкий, ну а что года до совершеннолетия недостаёт, так кому оно надо?

— Ладно, приходи в полдень на лобное место. Маршал Веломри решит, брать тебя или нет.

— Здесь будет сам маршал Веломри?! — ахнул Кым.

Он знал наизусть все баллады о величайшем Сумеречнике, победителе пифона, герое битвы при Кипящих скалах, освободителе Долины Междуречья, спасителе прекрасной принцессы-пророчицы Безликого и ещё много-много кого. Кым даже сам пел их, подыгрывая на пастушьей свирели. В детских играх с палками вместо мечей он представлял себя маршалом, могучим и непобедимым.

Когда объявили о капитуляции ордена, казалось, что времена великих героев и славных подвигов, времена сказок и волшебства ушли безвозвратно. Надо сидеть тихо, чтобы не попасться на глаза Голубым Капюшонам, а иначе сожгут, как жгли Сумеречников в соседних землях. Но чудо свершилось: сам маршал Веломри ведёт храбрецов в последний поход. И Кым отправится с ними! Во что бы то ни стало!

— Там село, за тем пригорком, вон край околицы виден, — помахал Кым рукой в сторону высокого плетня.

Глашатай поблагодарил и поехал по нахоженной дороге. Кым вскочил на спину косячной кобылы и погнал её следом. За ней как привязанные потянулись остальные лошади.

— Кымушка, погоди! Чего так рано? Случилось что? — остановила его возле плетня соседка Майя.

Высокая и стройная, толщине её каштановых с красным отливом кос завидовали все девчонки в селе. Румянились пухлые щёки, курносый носик всегда был вздёрнут кверху.

Они росли вместе, играли, дружили, а потом старшие мальчишки сказали Кыму, что с девчонками дружить нельзя. Вот и пришлось им расстаться, хотя настырная Майя всё равно ему прохода не давала. В руках на полотенце лежали свежеиспечённые пирожки с капустой. Она носила их на обед отцу, но всегда вначале предлагала Кыму:

— Попробуй один! Заодно скажешь, хороши или нет, чтобы мне перед отцом стыдно не было.

Получались пирожки у неё всегда отменно: пышные, щедрые на начинку, сытные и невероятно вкусные. Видно, что с любовью приготовленные. Но Кым никогда ей этого не говорил, чтобы не загордилась.

— Маршал Веломри сюда едет. Воинов для себя отбирает. Я пойду. И ты приходи на лобное место в полдень — его увидишь!

Майя тоже восхищалась балладами о маршале, особенно когда их пел Кым, просила его исполнить ещё, даже когда старшие мальчишки смеялись. И в демонов, и в его дар она верила, и тоже мечтала о волшебстве, дальних странствиях и подвигах, насколько могут мечтать о таких серьёзных вещах девчонки в цветастых платьицах.

— Ох, обязательно, Кым. Пойдём вместе?

— Нет, я же в отборе участвую. Стану рыцарем, самым настоящим! Поеду в поход. А когда вернусь, привезу тебе клык демона.

— Ох, но тогда… тогда ведь ты у-уедешь надолго? — она посмотрела на него большими глазами цвета ромашкового мёда.

— Конечно! А ты как думала? Что я всю жизнь тут с родичами коней пасти буду? Ну уж дудки!

Кым погнал лошадей к загонам, а Майя так и осталась стоять, прижимая к себе полотенце с пирожками.

Доделав работу, Кым примчался домой. Давно уже обтёсанный им ольховый посох для битв дожидался в углу. Кым переоделся в красную рубаху, подвязал её широким чёрным кушаком и начистил отцовские сапоги.

— Кымушка, ты куда? — удивилась мать, встретив его в сенях. — Всё летаешь-летаешь, соколик мой ясный.

— На отбор! И вовсе я не соколик! Сумеречником буду. Помнишь, ты сама про нашего предка рассказывала!

Мать побледнела и посмотрела так, что на душе кошки заскребли. Захотелось закричать, чтобы не смотрели так на него все. Не сумасшедший он, правда, просто не среди своих!

— Так ведь я… — мать понурилась и опустила глаза.

Следом вошёл отец.

— Зачем мать расстраиваешь, а, негодник?!

— Я наше имя прославить хочу, а не ждать, пока всех сожгут супостаты в голубом. Если каждый возьмёт в руки оружие и выступит против, то правда победит. Не может не победить!

Кым не дослушал, что ответит отец, и побежал на лобное место.

Солнце стояло уже высоко, а тени почти пропали. Всё село собралось на круглой площадке, обнесённой каменными столбами с выбитыми наверху ликами богов. Большинство людей явилось поглазеть или продать что, чтобы выручить хоть пару медек. На свежей земле Ясенька благоденствовала, но соседи пророчили приближение лихих времён из-за войны и неурядиц в остальном Заречье. А люди у них хозяйственные были, работящие и башковитые, своего никогда не упускали. Впрочем, и тем, кто в беду попадал, в помощи не отказывали. Говаривали ведь — помоги, если просят, потом боги тебе сторицей воздадут.

Кым прибавил шагу, расталкивая сгрудившихся селян. Люди ругались и шипели, но он всё-таки пробрался к шеренге из шестерых крепких парней, что решили пробоваться в отряд.

— Чего опаздываешь? Видно, не так тебе и надо, — пристыдил его глашатай.

Кым выровнялся и отдал честь, косясь на товарищей. Старшие мальчишки задирали и посмеивались над его историями о демонах и Сумеречниках. Зачем они здесь? Да, оружие у них — настоящие мечи. Купцы же, а не мирные коневоды — как отвечал отец, когда Кым упрашивал его выменять оружие. Ну, ничего, самодельный посох — не хуже. Кым же столько тренировался! Да и нет у парней дара, а у него есть. Его предок…

— Что ж, пары мы уже распределили, — прошёлся вдоль шеренги усатый рыцарь и остановился возле Кыма. — Но так уж и быть, я проверю тебя сам.

Кым сглотнул и глубоко вдохнул. Справится! По-любому справится! Иначе и быть не может.

Он повернул голову вбок. На перед толпы с одного края выбралась Майя в съехавшей с волос красной косынке. Дурацкие пирожки остались при ней в завязанном узлом полотенце. С другого края отец с матерью застыли в ожидании и смотрели в противоположную от него сторону. Кым тоже обернулся и ахнул.

В окружении одетых в строгие чёрные дублеты рыцарей стоял он. Выше всех, вился за широкой спиной белый маршальский плащ, в глазах будто гроза клубилась. Совсем как в балладах пели!

— Приступай, чего ждёшь? — окликнул его поединщик, вооружившись длинной жердью.

Кым тряхнул головой, отгоняя посторонние мысли. Остальные парни уже сражались вовсю — лязгала сталь. Кым перехватил посох поудобней и напружинил ноги. Лошади делились с ним своей мудростью: если подобраться хорошенько и сжаться, то когда распрямишься резко, удар выйдет намного сильнее.

Кым замахнулся крест-накрест, со свистом рассекая воздух. Выпад влево-вправо, кувырок с палкой за спиной.

Рыцарь остановил его и вскинул собственную жердь для атаки. Кым восстановил дыхание и полностью сосредоточился на противнике. Мальчишка не выдержал и напал первым — рыцарь отбил его посох играючи. Слева-справа, сверху-снизу. Какой бешеный темп!

Поединщик изготовился к нижней атаке, Кым закрыл посохом ноги. Но противник ударил сверху. Плечо обожгло болью. Кым сцепил зубы и перекинул оружие в другую руку.

Волосы липли на лоб, пот стекал на глаза, грудь под рубахой ходила натужно. Ушибленное плечо саднило, но достать до противника не получалось. Кым увернулся, замахнулся снизу и… Рыцарь закрутил жердь вокруг посоха и ударил по рукам так, что оружие упало на землю. Кым быстро подхватил его и снова занял позицию.

Послышались смешки — парни уже закончили сражаться и смотрели на него. Ничего, сейчас он всем покажет! Тренировался ведь, тренировался много! С деревьями, и с Майей тоже. Правда, когда он случайно поставил ей на руке здоровенный синяк, её отец отхлестал его крапивой так, что тренировки пришлось прекратить. Но… удача благоволит отважным!

Рыцарь не нападал, заложив жердь за спину. Вперёд вышел маршал Веломри. Накатила такая робость, что коленки стали как тряпичные, а живот скрутило до тошноты.

— Как ты палку держишь?! — раздражённо высказался маршал.

Он переставил ладони Кыма уже и вывернул их так, что хрустнули кости.

— Атаковать надо вот так!

Маршал замахнулся так резко, что Кыму пришлось закусить губу, чтобы не заскулить от боли.

— Ноги шире, на ширине плеч, и в коленях согни.

Маршал пнул его под ноги, показывая, как надо стоять, а потом отпустил и махнул рукой:

— Впрочем, какая разница? В строй!

Кым прижал к себе посох и рванулся занять своё место. Он ведь прошёл? Сам маршал показал ему, как надо! Выделил!

— Ты и ты, — маршал выбрал двоих самых крепких парней, которые ехидно скалились, поглядывая на Кыма. — Можете ехать с нами, если желаете. Отбываем тотчас. Остальные — расходитесь!

Кым бросил бесполезный посох, кинулся к маршалу и ухватил его за рукав.

— Погодите! Я ещё не всё показал. Я много чего могу! Могу… шептать лошадям, да! И других тоже понимаю, птиц там… Злобные происки волков предсказал! И ещё демоны в амбаре! Я их видел, правда! Никто не видел, а я видел! Дайте мне шанс, я смогу!

— Что ты сможешь, мальчик? Умереть в первой же битве? Ты же даже оружие в руках держать не умеешь. Шептания твои с трудом до третьего уровня дотягивают. Думаешь, я не видел раньше прорву таких рвущихся к смерти мальчишек, как ты? — осадил его маршал.

Кым опустил голову и шмыгнул носом, как девчонка. Нет, он… он поедет следом, будет прятаться в отдалении, а когда настанет время битвы, покажет, что Сумеречники ошиблись. Сам маршал вручит ему награду за доблесть!

— Постойте, милостивые господа!

Услышав отцовский голос, Кым сжался от стыда. Рыцари удивлённо обернулись.

— Прошу, возьмите моего сына и обучите его сражаться. За это я отдам вам своих лучших лошадей. Таких вы не то, что в Заречье, во всём Мунгарде не сыщете!

— О, мои боги, — маршал в досаде зажмурился.

К Кыму подошёл поединщик и положил ладонь ему на лоб. Тело пронзили сотни иголок. Сумеречник будто сдирал с него кожу, вываливал внутренности и внимательно осматривал их. Кым едва не рухнул, когда рыцарь отстранился.

— У мальчишки на ауре образуются сгустки энергии — признак растущего потенциала. При благоприятном стечении обстоятельств его дар прорвёт, и он сможет превратиться… в какую-нибудь зверушку.

Кым просиял и посмотрел в глаза маршалу. Солнечные лучи били ему в лицо и заставляли хмуриться:

— Такое стечение обстоятельств нельзя называть благополучным. Ладно, пускай едет. Будет за лошадьми присматривать. На большее он не годен.

«Годен! Вот увидите, годен ещё как! Когда-нибудь я обращусь в короля зверей — медведя. Тогда вы посмотрите мне в глаза и увидите равного!»

Под насмешливыми взглядами односельчан Кым заторопился домой. Нужно собраться до отхода рыцарей. Мать напихала в узелок тёплой одежды, отец принёс лучшие ножи и топор.

Родители вышли проститься на порог просторного деревянного дома. Кым прилаживал узелок с вещами на свой ольховый посох. Хоть на что-то он сгодился.

— Как думаете, похож я на медведя? — спросил Кым, взъерошив свои и без того лохматые рыжие волосы.

— На соколика ты похож, на моего маленького едва опереневшегося птенчика! — разрыдалась мать, прижимая его к груди.

Щёки обожгло румянцем.

— Ма, что ты, пора уже… — неловко пробормотал он.

— Давай там, не посрами нашу честь! — хлопнул его по плечу отец, вручив поводья трёх осёдланных жеребцов.

Родители же столько их растили, надеялись в Стольный с купеческим обозом переправить, чтобы по всей стране узнали, как красивы, резвы и выносливы зареченские кони. И вот…

— Наше имя запомнят в веках! — Кым обнял отца и поспешил к отряду.

Ждать вряд ли станут. Но у околицы его задержала Майя.

— Твоя свирель. Ты на пастбище забыл. И вот, поесть собрала. Они с мясом, как ты любишь, а не с капустой. Только вернись, ладно? — она вручила ему свирель и свёрток.

В лучистых глазах стояли слёзы. Почему девчонки такие плаксы? Ведь ничего не случилось. И вообще… но Кым вдруг вспомнил позорную сцену на лобном месте и передумал отказываться.

— Вернусь, вот увидишь! Только ты тогда уже волосы одну косу переплетёшь, замуж выйдешь, с детишками нянчиться будешь.

Кым обнял её на прощание и, подгоняя лошадей шёпотом, помчался к отряду. Ветер донёс упрямое:

— Не выйду! Тебя ждать буду до самой смерти!

Рыцари суетливо снимали лагерь и собирали вещи. Кым подвёл лошадей к маршалу.

— А да, — не глядя, махнул он в сторону вьючных животных. — Сейчас посыльный от твоего отца вернётся — оплату понёс. За так Сумеречники ничего не возьмут. А ты никаких поблажек не жди. Если напортачишь, тут же домой отправишься. У нас нет времени детские сопли утирать.

Кым стиснул зубы:

— Вам и не придётся! Всё сделаю.

«Увидите! Когда-нибудь вы точно меня увидите…»

Глава 20. Прощание

1545 г. от заселения Мунгарда, Веломовия, Белоземье, Ильзар

Как только отряд Микаша скрылся за холмами, Лайсве заперлась у себя в спальне и призвала Безликого. То, что раньше получалось с великим трудом, сейчас происходило само — достаточно было лишь сомкнуть веки и сосредоточиться. Становилось холодно, темно и пусто, а потом появлялся бледно-голубой свет. В нём вырисовывались очертания каменного постамента, на котором спал Безликий в туманных Бессолнечных землях.

— Поговори со мной! — попросила Лайсве хриплым голосом.

Бог открыл глаза и поднялся.

— Почему Микаш так себя ведёт? Почему решает за меня? Почему не любит нашего с ним сына? — с горечью спрашивала она, не надеясь получить ответ.

Безликий склонил голову набок и заглянул ей в глаза:

— Он поступает так, как считает правильным.

Лайсве упрямо сощурилась:

— Ты бы на его месте никогда не наделал таких глупостей! Ты бы понял. Иногда я жалею, что согласилась за него выйти.

— Не говори так, — укорил её Безликий. — Он любит тебя, а ты его. Такие моменты нужно просто переждать. Гед будет жить, если ты оставишь его и уедешь. Предвестникам Мрака нужны вы с Микашем. Про вашего сына они забудут, когда доберутся до вас.

— Долго ли? Сколько ещё мы продержимся? Твоего ордена больше нет! — загорячилась Лайсве.

— Первый день зимы… — нехотя ответил Безликий.

Она знала. В первый день зимы семь планет выстроятся в ряд. Норны с Жерардом столько раз высчитывали и повторяли эту дату, что она намертво впечаталась в память. Это — крайний срок, когда Безликий сможет пробудиться.

— Почему ты скрываешь своего сторожа-вэса? Я уговорю его сделать всё, что тебе нужно. Прошу, спаси нас!

Лайсве не прекращала поиски, даже когда средств не осталось. Искала она ответы и в снах, но всё больше блуждала по туманным пустошам, натыкаясь на закрытые двери воспоминаний Безликого. Может, в Дюарле у неё появится больше возможностей, только времени уже не будет. Так зачем ехать, раз конец настигнет везде?

— Всё должно произойти само либо не происходить вовсе. Жертвенность работает только благодаря доброй воле, а без этого в ней смысла нет, — Безликий коснулся щеки Лайсве. — Послушай Микаша, поезжай к Жерарду. Он хоть и знатная скотина, но в изворотливости ему не откажешь. В Дюарле сейчас безопаснее всего. А Геда я укрою так, что найти его кровь сможет лишь тот, кому она дороже жизни. Это всё, на что я способен.

Мужчины такие жестокосердные, не понимают, что такое материнская привязанность и нужда ребёнка в заботе и ласке. Никакая защита не утолит боль разлуки, тем более если разлука будет длиться вечность.

— Прости, что разочаровал и отобрал надежду, — он взял её за руку, но Лайсве вырвалась.

Оправдания и извинения ничего не изменят.

Она зажмурилась и сосчитала до десяти, чтобы вернуться к себе в спальню.

Лайсве порывалась схватить Геда и убежать в Ирий, но дорога туда была для неё закрыта, ведь она отказалась от лесного уединения, чтобы вернуться к Микашу и научить Геда жить среди людей. Правильно ли она поступила? Остались бы они счастливы там, не зная войны и отчуждения? Но сделанного не воротишь.

Разговор с Безликим всё-таки помог — Лайсве смирилась. На рассвете, укутавшись в серую шаль, она отправилась в лес. Тропинки вывели её к королю-дубу. Лайсве постучалась в большое дупло, но изнутри не отозвалось ни звука. Она поставила на землю крынку молока и платок с ягодами и орехами, которые принесла с собой. Стихли все звуки, даже ветер не шелестел листвой, лес замер, наблюдая за ней тысячами невидимых глаз. Встав на колени, Лайсве поклонилась и порезала палец ножом. Капли крови с бульканьем оросили молоко.

— Знаю, я обидела тебя и напугала, когда ушла с тем, кто напал на твои владения. Потому прошу не за себя, а за сына, за нашего общего сына. Мне… — Лайсве вздохнула, приняв окончательное решение, — …придётся уехать и оставить его. Не знаю, когда я вернусь и вернусь ли вообще. Возможно, ты предупреждала меня не зря, но всё же мой долг следовать за мужем, какой бы путь он ни выбрал. С Гедом всё иначе: он видит демонов, но он уже не один из нас. Он словно родился на пороге двух миров, на стыке двух эпох, не принадлежа ни к одной из них. Ему придётся трудно, даже если Лучезарные его не тронут. Прошу, не обдели его своей милостью, защити и укрой от невзгод. Он не должен отвечать за грехи отцов, как не должен никто из детей, рождённых в это смутное время. Уповаю на твою мудрость и милосердие, о дщерь Калтащ, всеблагая Ягиня, повелительница лесов!

Лайсве поднялась с колен и отряхнула юбку. Никто не взял её подношение, только с ветки дуба спустилась огненная белка и принялась лакать из крынки. Лайсве развернулась и зашагала прочь, лишь краем глаза уловив, как из-за дерева выглянула тень в зелёной листве. В спину устремился полный тоски взгляд. Ягиня оплакивала умирающую эпоху вместе с Лайсве.

Вернувшись в замок, она приказала собирать вещи. Предстояло самое трудное — разговор с отцом. Он сидел в своём любимом кресле в спальне, безучастно глядя в окно, но, увидев дочь, тут же просиял.

Лайсве набрала в грудь побольше воздуха и рассказала о предстоящем отъезде.

— Нет… — забормотал лорд глухо. — Не отпускаю… погубит!.. Нет!

Лайсве взяла его морщинистую ладонь и приложила к губам:

— Отец, пожалуйста, Микаш мой муж. Я обязана следовать за ним хоть в изгнание, хоть в Ледяную Преисподнюю. С тобой останутся Арсен и Хорхор, а ещё слуги. Если… когда всё уляжется, мы вернёмся. Так будет лучше для всех!

— Для тебя… — хрипел он с небывалой для немощного тела силой. — Нет!

— Прошу, не делай наше прощание сложнее, чем уже есть. Я всё понимаю. Я ужасная дочь и мать, раз бросаю вас. Но ничего изменить не могу. Эта дорога вас убьёт, а если я останусь, вас убьют Лучезарные, — едва удалось сдержать всхлип. — Прости и отпусти, молю!

— Нет-нет-нет! — твердил отец, раскачиваясь взад-вперёд, как в приступе.

— Арсен! Хорхор! — позвала Лайсве.

Целители, ожидавшие за дверью, ворвались в комнату. Вместе они переложили лорда Артаса на кровать и напоили успокаивающим и сонным зельями.

— Он притворяется. Давит на совесть, — покачал головой Арсен.

Лайсве закрыла лицо руками. А ведь остался ещё Гед.

Она зашла к сыну в спальню поздно вечером. Сегодня с ним занимались слуги и Хорхор. В комнате царила необычайная чистота, все игрушки расставлены на полках или убраны в сундуки, одежда — расправлена и развешена в шкафу, книги и доски для письма — в ровных стопках на столе. Сам Гед в длинной сорочке изо льна сидел на расстеленной кровати и качал босыми ногами из стороны в сторону.

— Не уезжай. Я всё убрал, переписал из книг идеально, выучил ту сложную балладу, прочитал про Гундигард, могу перемножить любые двузначные числа, какие только скажешь. Обещаю, я буду сильным и перестану бояться. Не буду мешать вам с отцом. Только не уезжай!

Он протянул к ней руки. Лайсве прижалась лбом к его лбу.

— Ты ни в чём не виноват. Никогда не думай так! Это просто жизнь.

— Но ведь… я ничего не смогу сделать, да?

— Нет! Ты сможешь многое: всегда помнить меня, то, чему я тебя учила, то, как сильно я люблю тебя. Ты моё маленькое солнышко, ты самый лучший, что бы там кто ни говорил. Моя любовь защитит тебя от всего и утолит печали, даже если тебе будет одиноко. Просто не забывай меня, никогда не забывай.

— Мама! — он вцепился ей в плечи, всхлипывая: — Мама-мама-мама!

Эту ночь и все последующие Лайсве спала в комнате сына рядом с ним.

Микаш выслал перед собой гонцов. В день его приезда всё уже было готово: вещи собраны, экипаж починен и проверен на исправность.

С утра Лайсве с мужем не виделась, слишком занятая последними делами. Она попрощалась с отцом, который старательно отворачивался и не желал разговаривать, отдала распоряжения Арсену. Он оставлялся за управляющего и душеприказчика. Несмотря на то что дружбы за ними не водилось, он не раз доказывал свою преданность, да и лучшей кандидатуры всё равно было не найти.

С Гедом проститься оказалось куда сложнее. Он плакал и не хотел отпускать её руку. Но их никто не торопил, и Лайсве сидела с ним в его комнате, пока он не задремал, истощив себя до предела.

Она поцеловала сына в лоб и отправилась на поиски Микаша. Он был в высокой круглой башне, где обитали породистые и надёжные сизари Ильзара. Лайсве поднялась по крутой винтовой лестнице на увенчанную конусной крышей террасу. Микашу держал в дрожащих руках развёрнутое письмо и бродил по нему глазами. Его лицо становилось всё мрачнее, лоб бороздили глубокие шрамы морщин, они же ютились в углах щурившихся глаз и кривящихся губ.

— Что там? — Лайсве положила ладонь ему на плечо, пытаясь ободрить.

— Это маршал Комри. Его обвинили невесть в чём! Что он демон, сводивший людей с ума колдовством, что он ел детей живьём, насиловал женщин, с мужчин сдирал кожу и купался в их крови. А ещё вероломно убил своего побратима-короля, чтобы взять опеку над его сыном, узурпировать авалорский трон и пил из народа кровь, отворачивая их от истинной веры в Единого. Гэвин во всём сознался и покаялся. Согласился взойти на костёр со свободными руками. Казнь назначена на первый день зимы.

И снова — первый день зимы. Видно и правда, со славным маршалом сожгут на погребальном костре и эпоху Сумеречников, мир отважных подвигов и захватывающих приключений.

— Хочешь всё бросить и помчаться ему на выручку? — проницательно спросила Лайсве.

— Да, очень, — сознался Микаш, задумчиво глядя в пустоту. — Но по правде, если бы он желал, то спасся бы сам. Видимо, он пошёл на сделку с Лучезарными, чтобы они позволили укрыться остальным Сумеречникам. А те, идиоты, обвинили его в предательстве. Самые рьяные устроили покушение на его сына, неудавшееся, правда. Мстят своему спасителю, словно в демонов обратились. Иногда я думаю, сколько истины в обвинениях Лучезарных? Насколько мы на самом деле близки к Мраку?

— Но ведь мы одно племя, пускай и разделены чужой злой волей. Признание над собой власти другого бога их сути не изменит. Когда-нибудь всё встанет на свои места, не при нас уже, но Гед, надеюсь, доживёт до этого.

Лайсве обняла Микаша. Боль от страданий близкого человека, чувство отчуждения и сиротства, гораздо более глубокого, когда ты испытал радость дружбы и братства, были знакомы ей не понаслышке.

— Мы ещё есть друг у друга, вдвоём против всего мир, помнишь? — Лайсве поднесла свой свадебный браслет к его. — Давай попробуем выстоять вместе.

Она поднялась на носки и поцеловала его воспалённые, словно от слёз, глаза.

— Нам пора ехать, — ответил Микаш сипло.

— Пора, — она улыбнулась, но он лишь развернулся и поспешил на улицу.

Лайсве оделась в мужской дорожный костюм, на плечи накинула плотный плащ с глубоким капюшоном и взяла с собой чёрный платок, чтобы прятать под ним лицо. Микаш распорядился, чтобы как можно меньше людей знало о том, что Лайсве едет с ними, хотя такие предосторожности казались ей глупыми.

Солнце умирающего лета уже начало припекать, когда она спустилась во двор. Туда уже выкатили чёрный экипаж без гербов и других опознавательных знаков. В него впрягли шесть серых рысаков, на запятки уложили сундуки. Остальными вещами навьючили выносливых ширококостных лошадок.

Микаш открыл дверь экипажа и помог Лайсве забраться внутрь. Она уже готова была ехать, как двор эхом огласил крик:

— Мама, не уезжай! Останься со мной! Возьми меня с собой!

Сердце взвилось так, что даже вздохнуть не получалось. Лайсве выскочила из экипажа. Гед бросился ей на руки и в голос расплакался.

— Ничего, малыш, ничего, — успокаивала она сына. — Помни меня, никогда не забывай, и мы всегда будем вместе в наших сердцах.

Лайсве подняла голову и увидела в окне на втором этаже серое лицо отца. Он смотрел на неё с горечью и тоже хотел кричать и цепляться за её одежду, никуда не пуская.

На порог вышел Хорхор:

— Езжай и не беспокойся. Я присмотрю за Гедом и не дам забыть ничего из того, что было для нас важно. Духи сказали, что это и есть моё последнее дело, после которого я спокойно уйду.

За спиной раздались чеканные шаги.

— Нам пора! — позвал Микаш.

Лайсве поставила Геда на землю, но он схватил её за руку:

— Нет, не уезжай, нет!

— Хватит! — рявкнул на него Микаш и отдёрнул от Лайсве: — Сколько можно реветь да за мамкину юбку цепляться, как девчонка сопливая?! Научись уже быть мужчиной, иначе никто тебя не полюбит и уважать не станет!

Он сорвал с шеи серебряный медальон и бросил сыну. Гед поймал и раскрыл его, разглядывая портрет Лайсве и её светлый локон.

Она потянулась к сыну, чтобы сказать, чтобы не слушал глупости, но он отшатнулся, кусая губы. Щёлкнул, закрываясь, медальон. Маленькая ладошка легла в сухую пятерню Хорхора.

— Я очень люблю тебя, я всегда буду любить! Я обязательно вернусь! — повторяла Лайсве отчаянно, но Гед уже тянул шамана в замок. — Не веришь? Так я никуда не поеду!

«Откажусь от всего! И от Микаша с его грубостью, и от Безликого с его нерешительностью. Оставьте меня с сыном одну, мне больше ничего не нужно!»

Микаш схватил Лайсве за талию и потащил к экипажу. Она брыкалась, кусалась и пиналась, на губах солонела его кровь, но вырваться не получалось. Сын не оборачивался.

— Не забывай меня, Гед, не забывай! — крикнула Лайсве, когда Микаш затолкал её в экипаж и закрыл дверь на засов.

— Гони! — велел он кучеру.

Рысаки сорвались в галоп, и она едва не упала. Экипаж загромыхал колёсами по брусчатой дороге, унося Лайсве от её драгоценного мальчика. Чтобы никогда уже не вернуться.

За курганами на меже Кундии они нагнали отряд сопровождения. Рыцари не заходили в замок и двигались маршем на северо-запад.

Лайсве отсиживалась в экипаже, пока Сумеречники расставляли палатки на ночь. Микаш проводил её в свой шатёр и принёс еду, но разговаривать Лайсве отказалась. Стоило ему ненадолго отлучиться на военный совет, как она схватила ножницы и отрезала себе косу. Потеряв ребёнка, быть женщиной Лайсве опостылело, как и открывать сердце для любви. Пускай всё будет как раньше: молодая удаль и задор ведут в темень Полночьгорья, в объятия лиховерти огней Червоточин.

Вернувшись, Микаш с досадой осмотрел её короткую причёску. Ничего не сказав, он забрал отрезанную косу себе. Лайсве только фыркнула на такую его сентиментальность.

«Почему ты не пожалел нашего сына, когда мы прощались?!»

Но спал Микаш всё равно рядом, согревая её во время промозглых ночей близящейся осени.

Припустили дожди. Дремучие леса пахли грибами и сырым мхом. Впереди тянулся старый северный тракт, по которому Лайсве с братом в юности бежали от отца в Нордхейм. Они мечтали добыть клыки вэса и решать свою судьбу сами. И вот… Вейаса больше нет, как нет и ордена, в который они оба жаждали вступить. Ильзар доживал последние дни, как и остальные твердыни Сумеречников.

От деревень отряд держался подальше. Селяне стали куда менее гостеприимными и вряд ли бы согласились взять рыцарей на постой, а то и вовсе выдали бы Лучезарным. Теперь единоверческие проповедники вещали на главных площадях больших городов. Люди гнали старых жрецов из храмов Повелителей стихий, их занимал новый бог и его служители. А со стороны Веломовии сюда уже спешила армия Голубых Капюшонов, оставляя управлять захваченными землями верных себе людей. Веломри уехали как раз вовремя.

Сопровождающих Лайсве изучала из окна экипажа — ни с кем встречаться и разговаривать ей не дозволялось. Выглядели рыцари жалко по сравнению с блистательными войсками на парадах в Эскендерии: не начавшие ещё брить бороды мальчишки, немощные старики и калеки. Верхом они ещё держались, но сражаться вряд ли бы сумели. Наверняка Микаш рассчитывал на много большее, когда принимал звание маршала. Жаль, что мечты снова и снова рассыпаются во прах.

Глава 21. Последний друг

1545 г. от заселения Мунгарда, Кундия

Кым расчёсывал заклейки на шкурах вспотевших лошадей. День был ясный, но к вечеру собрались тучи и начало накрапывать. Не привыкший к северной осени Кым потуже запахивался в одолженный отцом плащ, но не согревался.

От ближнего костра донёсся хохот. Там два односельчанина вместе с новыми приятелями чистили и прятали от дождя сёдла. Кым друзей в отряде не приобрёл. Над ним постоянно издевались: в сапоги наливали воду, одежду пачкали в грязи, посох прятали так, что он едва успевал отыскать его прежде, чем войско двигалось с места. Сослуживцы навешивали на Кыма чужую работу, задирали и обзывали по-всякому: любимчиком, слабаком, маминым сынком и гораздо более гнусными словечками. Но он терпел и ни на что не жаловался, даже когда получал от старших незаслуженные выговоры.

Сражаться его не обучали, поэтому он тренировался сам, наблюдая за счастливчиками на плацу. Иногда Кым даже думал, что у него получается не хуже. Остервенело избивая посохом воображаемого противника, он представлял себя прославленным воителем, как маршал Веломри, и повторял:

«Я выстою, я выдержу, я всем докажу. Хорошо смеётся тот, кто смеётся последним».

Не забывал Кым и про родовой дар. Управляться с ним получалось всё лучше: зрение, слух и обоняние обострились, звери и птицы откликались на его зов всё охотней. Они единственные не насмехались и даже не перечили ему, помогая так самозабвенно, словно он стал их повелителем.

— Что за таинственную персону мы сопровождаем, как думаете? — послышался голос одного из мальчишек.

— Ставлю на то, что это пленный Лучезарный. Маршал опасается, что рыцари его на ошмётки раздерут. Наверняка хочет врага на друга обменять, — предположил его товарищ.

Кым обернулся к ним и заметил:

— Вряд ли бы маршал позволил пленному свободно разгуливать по лагерю.

— Ой-ой-ой, больно ты в этом смыслишь! — перекривлял его второй мальчишка.

— А я думаю, что это важная шишка из Веломовии. Наследник самого короля, хм? В Стольном же опасаются, что единоверцы свергнут правящую династию, — предположил третий.

— Может, это прославленный Сумеречник, за которым все охотятся? — спросил четвёртый.

— Это женщина. Худенькая и невысокая. Ходит очень плавно, как плывёт над землёй. И пахнет от неё сладко и свежо — не как от мужчин, — снова вмешался Кым. Всё удивлённо посмотрели на него — уши как кипятком ошпарило: — Я, когда лошадей забирал, близко проходил.

— Угу, чует, своим звериным чутьём третьесортным, ха-ха! — односельчанин подёргал носом, передразнивая. — А вдруг правда? Маршал ото всех любовницу скрывает.

— Он не опустился бы до такого. У него жена есть, самая красивая в Мунгарде! — возразил Кым.

Как они смеют даже думать!

— А давайте посмотрим! — предложил второй односельчанин. — Маршал у костра на военном совете заседает. Проберёмся к его шатру и заглянем под полог! Кто самый смелый, кто со мной?

— Я! Я! Я! — наперебой закричали остальные мальчишки.

— Стойте, так нельзя! Это военная тайна! — заступил им дорогу Кым. — Если мы раскроем её, то миссия будет провалена. Кто знает, может, из-за этого погибнет весь мир!

— Вот и спасай мир, если сможешь, сосунок!

Старший односельчанин толкнул его на землю. Остальные пробежали мимо, не забывая пнуть ногой — Кым еле увёртывался.

Надо их остановить, надо предупредить маршала!

Кым запрыгнул на отцовского жеребца и пришпорил его пятками.

Под ногами уже почти трещали конские рёбра, а тщедушная скотина еле переставляла копыта. Три месяца пути, больше похожего на бегство, ни для кого даром не прошли. Сил почти не осталось. Умом Кым понимал, что быстрее ехать не получится, но страшно было подвести маршала. Почему дар такой слабый и бесполезный достался? Сейчас бы кстати пришёлся ветропрыжок — щёлк и ты уже на месте, опередив негодяев.

Кым прикрикнул на лошадь. Расступились сосны и ели, на поляне показался большой шатёр. Мальчишки уже подбирались к нему. Скотина попыталась прибавить, но споткнулась и рухнула. Кым кувыркнулся через шею лошади и прошил собой полог. Приземление внутри шатра получилось удивительно мягким: Кым придавил незнакомца.

Снаружи захохотали мальчишки.

— Что за шум? — загремел басом маршал. — Пошли вон, паршивцы!

Незнакомец тяжко вздохнул. Кым подскочил и протянул ему руку. Полог отвернулся. Лучи заходящего солнца осветили лежавшую на подушках женщину. Кым затаил дыхание.

Какая она красивая! Короткие волосы цвета луны обрамляли бледное лицо с тонкими мягкими чертами. Яркие голубые глаза разгоняли сумрак не хуже, чем тлевшие в жаровне угли. Столько доброты, искренности и самой жизни сквозило в облике незнакомки, словно она была не человеком, а высшим, небесным созданием, подобным бестелесным духам, а то и самим богам.

— Что происходит? — закрыла свет внушительная фигура маршала.

— Всё в порядке, — отозвалась женщина похожим на соловьиную песнь голосом.

Маршал недовольно уставился на Кыма.

— Что ты здесь делаешь, паршивец? Мало того, что проку от тебя никакого, так ещё и приказы нарушаешь? Тебя что сюда шпионить и вредить отправили?!

— Нет! Мальчишки, я хотел помешать им подсмотреть! — запротестовал Кым, с трудом отведя взгляд от волшебной феи.

— А подсмотрел сам. Знаешь, как наказывают за нарушение приказа?

Ну вот, теперь его отправят домой, не дав даже нюхнуть настоящего боя. Кым горестно всхлипнул и потупился.

— Прекрати пугать мальчика, — осадила маршала незнакомка, поднимаясь с подушек.

На его фоне она выглядела хрустальной статуэткой.

— Я забочусь о твоей безопасности, — процедил маршал сквозь зубы.

Они посылали друг другу испепеляющие взгляды, не замечая Кыма вовсе.

— Что мне теперь прикажешь с ним делать? — Микаш махнул рукой в сторону Кыма.

Тот смотрел умоляюще то на неё, то на него.

— Пускай составляет мне компанию в экипаже, раз уж он меня видел, — женщина пожала плечами. — Хоть будет с кем поболтать.

— С безродным недоучкой?! — скривился маршал.

— Странно слышать такие речи от тебя. Впрочем, твоё дело. Нет сил на ругань, — она опустилась на подушки и отвернулась, сложив руки на груди.

— Ладно, твоя взяла! — зарычал маршал и схватил Кым за грудки: — Но если хоть один волосок упадёт с её головы, клянусь, твой отец пожалеет, что навязал мне такого глупого мальчишку!

Как только хватка ослабла, Кым кивнул и отступил на шаг. Микаш ещё раз одарил незнакомку волчьим взглядом и вышел. Кым отдышался и потёр передавленные места.

— Не обижайся, у него сейчас не самые хорошие времена, — незнакомка повернулась и улыбнулась ласково. Боль как рукой сняло. — Вообще-то он очень справедливый и благородный, уж кому как ни мне об этом судить.

Она пыталась убедить его или себя?

— В балладах он совсем другой.

— Мы все другие с чужих слов. Садись у огня, ты же небось продрог на дожде.

А вдруг он запачкает подушки? Да и вообще… По всему от запаха до мягкой речи и вежливой манеры видно, что это высокородная госпожа, а он босяк босяком.

— Садись же, право, мальчики в твоём возрасте слишком робкие, — незнакомка рассмеялась, и ноги будто отнялись.

Кым упал возле жаровни. Незнакомка взяла со стола пузатый горшок с вытянутым носиком и налила в чашку отвар. Взвился дымок, запахло терпкими травами.

— Выпей — согреешься, — она протянула ему питьё. — Как твоё имя?

Он принял чашку из её рук, случайно задев бархатистые пальцы. Лицо вспыхнуло.

— Кым, то есть Кымофей из Ясеньки, что в Заречном крае, — он боялся поднять на неё глаза. А вдруг она засмеётся? Хотя чего тут смеяться? — Это на правом берегу реки Плавны возле границы самой.

— Мой муж тоже из тех мест родом. По правде, ты очень на него похож.

Кым заставил себя заглянуть в её сияющее добротой лицо:

— А где он сейчас, ваш муж?

— Так это он только что тебя тут запугивал, — хохотнула она и протянула ему свою изящную ладонь. На запястье был надет серебряный свадебный браслет с такой же закорючкой, какая красовалась на плаще маршала. — Моё имя Лайсве Веломри, я из белоземского замка Ильзар на границе с Дикой Пущей.

Кым шумно выдохнул. Он распивает отвары с госпожой Веломри?! То-то маршал хотел Кыму голову оторвать. Правду говорила молва, про неё — так уж точно: такая красивая, что глаза отвести нельзя. Почему маршал с ней так грубо разговаривает, почему не ценит? Такую ведь только на руках носить и можно, пылинки сдувать, а он…

— Кым? — Лайсве всё ещё протягивала ему руку.

Он должен её пожать или поцеловать? У высокородных вроде целовать принято, но как-то страшно. Кым всё-таки пожал, и этого оказалось достаточно.

— Что ж, надеюсь, моя компания тебе не наскучит. Ты бы ведь хотел тренироваться в компании сверстников, верно? Извини, что так вышло. Я не знала, как ещё помочь.

— О, нет-нет, вы что! Вы… вы никогда никому не наскучите! Это такая честь! Я даже представить себе не мог! — Кым растерял все слова и потупился.

Вот же дуралей, почему такую чушь несёт? Лайсве уже смеётся, да так дивно и нежно, что хочется слушать и слушать.

Она налила отвар в ещё одну чашку и чокнулась с чашкой Кыма, задорно ему подмигивая:

— Тогда за дружбу?

— За дружбу! — согласился он.

Вот и отгадка: таинственная персона — всего лишь жена маршала. То есть как всего лишь? Нет, она самая замечательная, самая волшебная женщина на свете, пророчица самого Безликого! Теперь Кым будет её защищать, как верный Сумеречник, не щадя собственной жизни.

* * *

Забавный этот мальчишка, словно поцелованный солнцем: от рыжих кудрей на голове до изжелта-зелёных глаз и усыпанного веснушками лица. Ноги словно вытянулись в длину, а мускулами обрасти не успели, вот он и выглядел как каланча.

Пока они разговаривали, в голову лезли воспоминания… о Микаше, о ком же ещё? Он тоже любил смотреть на неё исподтишка, а стоило ей это заметить, как на него накатывала неуклюжесть пополам с робостью. Частенько он прятал чувства за бравадой и грубостью, а потом дарил букеты полевых цветов и бросался спасать её от всего на свете. Каким же умилительным он был!

Замечтавшись, Лайсве потеряла счёт времени, а когда спохватилась, уже стемнело. Как только Кым ушёл, она достала из мешка куклу Герду. Лайсве столько раз её чинила, что казалось, не осталось в ней ничего от старой поделки Микаша. Но всё же если чем-то дорожишь, нужно чинить его время от времени, а не выбрасывать, даже если оно дряхлеет и ветшает. Лайсве прижала куклу к груди.

На улице раздались тяжёлые шаги, отвернулся полог и в свете полной луны внутрь заглянул Микаш.

— Где мальчишка? — спросил он, усаживаясь на подушки.

Лайсве придвинулась к нему и стала расплетать его церемониальную причёску.

— Его зовут Кым. Я отправила его спать. Поздно уже.

Микаш перехватил её ладонь и приложил к губам:

— Ты заговорила со мной — хоть на что-то этот прощелыга сгодился.

— Он очень милый, — усмехнулась Лайсве. — Напомнил одного дорогого мне человека.

Она показала мужу куклу — он густо зарделся и отвернулся.

— Почему ты задержался? Неприятности? Новости от лорда Комри?

— Да какие там новости — дожидается казни в застенке Ловонида. Жерард заверяет, что приструнил своих людей, чтобы они не покушались больше на его сына и не пытались отомстить по-другому. Но сомневаюсь, что это спасёт род Комри от всеобщей ненависти.

Да, великая честь породниться с Комри теперь обернётся великим позором. Впрочем, после этой войны старые договорённости забудут.

— Что же тебя тревожит? — спросила Лайсве.

— Люди устали, запасы истощились, скоро зима, а на севере она лютая, — нехотя ответил Микаш и принялся стягивать сапоги.

Лайсве кивнула, снимая с него плащ:

— Прости, что говорю это, но вдвоём мы бы добрались до Норикии куда быстрее. Зачем тебе понадобился этот отряд зелёных мальчишек и дряхлых стариков?

Микаш неуютно повёл плечами и завозился с застёжками дублета:

— Не думаю, что им пришлось бы сладко под единоверцами. Сейчас же сжигают всех, в ком Лучезарные обнаруживают хоть каплю родового дара. Да и… — повисла неловкая пауза. — Просто хотелось почувствовать себя маршалом большой армии. В Дюарле мне вряд ли что светит, кроме положения мужа Норны Безликого.

— Что ты такое говоришь? Ты же знаменитый полководец!

Лайсве помогла ему высвободиться из остатков верхней одежды.

— Сейчас воевать не с кем, к тому же моё мыслечтение — дар предателей. Забудь, мы уже обговаривали это сотни раз!

Она ответила печально, больше для себя, чем для него:

— Слова — пустое. Тысячи тысяч их не хватит, чтобы утолить боль, ни твою, ни мою.

Они долго сидели рядом и молчали каждый о своём. Лишь когда Лайсве засобиралась укладываться, Микаш снова заговорил:

— Нам предложили отдохнуть и пополнить запасы в Докулайской долине.

— Рядом с Будескайском? — встрепенулась она. — Кто оказался столь щедр?

— Его имя держат в тайне, как и точное расположение места. Опасаются предательств. Нас встретят на границе и проведут, куда следует.

По хребту продрал озноб. Лайсве приложила тёплую ладонь Микаша к своей щеке.

— У меня дурное предчувствие. Это родовые земли Гедокшимска. Сейчас ими владеет мой кузен Петрас, ему нельзя доверять.

— Тот самый, который задержал тебя во время нашей свадьбы? Тогда все были уверены, что ты сбежишь с ним.

Они устроились на тюфяках рядом. Лёжа на боку, Микаш внимательно разглядывал выражение её лица. Сколько лет прошло, а он до сих пор ревновал, как мальчишка.

— Я надеялась, что это Вейас, — созналась Лайсве, прижимаясь ближе к мужу. — Будь моя воля, я бы ни на мгновение не оставалась наедине с кузеном.

Должно быть, Микаш жалел, что дал клятву не лезть в её мысли, но улавливать эмоции он мог, поэтому перевёл тему:

— Гедокшимска же не мыслечтец, высокородный к тому же, вряд ли с врагом сговариваться станет.

— Даже не мыслечтец может быть знатным негодяем. Тебе ли не знать?

Его ладони легли ей на талию и стали поглаживать спину. После долгой паузы Микаш решил:

— Скоро люди начнут умирать от голода и холода. Если бы мы могли найти другой приют, то в Докулайской долине ни на день не задержались бы. Ради жизни мальчишек и стариков я готов рискнуть.

— Смотри, как бы на кону не стояло что-нибудь дороже жизни.

Лайсве прижалась щекой к его груди, желая скорее забыться в тёплом запахе.

* * *

Весь следующий день отряд отдыхал, укрытый дремучим лесом. Следопыты спрятали следы, морочи навели туманный морок. Даже если присматриваться, виден только частокол высоких сосен и стена колючего можжевельника. Кым наблюдал за работой старших Сумеречников с раскрытым ртом — даже в самых смелых фантазия таких чудес представить не получалось.

Когда он раздавал лошадям овёс на обед, из лагеря вышел человек, с ног до головы укутанный в чёрное. Ноздри защекотал знакомый нежный аромат, так непохожий на резкий мужской запах. Ошибки быть не могло — это Лайсве. Не оглядываясь, она торопилась к опушке.

Кым бросил пустые вёдра и, схватив посох, помчался вдогонку. Нельзя подвести маршала ещё раз. Лайсве ведь такая хрупкая, вдруг ей в лесу попадётся дикий зверь или разбойники? Он обязан её защитить!

Шаг у жены маршала был удивительно широкий для её роста, и двигалась она почти бесшумно. Если бы не звериный нюх, то Кыму вряд ли удалось бы её отыскать.

Когда её запах усилился, послышались удары. Сердце ухнуло в живот. Он опоздал! На Лайсве напали, а он её не защитил!

Кым бросился на звук. В просвете между соснами показалась фигура. Не добежав до неё пары шагов, Кым запнулся об трухлявое бревно и распластался на сыром мху. Услышав шум, Лайсве обернулась. В её руках была гладко обтёсанная палка.

— Ловкости тебе не занимать, — усмехнулась она, помогая ему подняться.

— А где разбойники? Я слышал удары!

— Ах, это! Я решила размяться. Не хочешь поучаствовать? Хоть как-то возмещу веселье, которое ты упускаешь из-за меня.

Лайсве взяла его посох и замахнулась для пробы.

— Искусная работа, — похвалила она. — Сам делал?

Кым кивнул, счастливо улыбаясь. Одно её доброе слово вселяло в него такую веру в себя, что за спиной будто раскрывались крылья. Он был способен на всё: обратиться в медведя, победить задиристых мальчишек на плацу и даже завоевать уважение маршала.

Лайсве вернула посох Кыму.

— Чего ждёшь?

Она встала напротив него и выставила палку.

— А вдруг я вас ударю?

Лайсве вскинула брови:

— Если ударишь, виновата буду я сама. Давай же, позволь мне вспомнить молодость!

Кым принял стойку, которую показывал ему маршал на отборе. В голове проплывали образы тренировок, что он подсматривал краем глаза.

Кым облизал пересохшие губы, оглядывая хрупкую фигуру противницы. Как так можно? Ещё хуже, чем с Майей, выйдет. А маршал Веломри ведь куда строже ясеньского коваля — такого не спустит.

Лайсве напала первая. Кым выставил посох для защиты. Удар сверху, снизу — он пошатнулся. Откуда столько силы в этой прозрачной фее? Лайсве использовала знакомый приём — им разоружил Кыма рыцарь на отборе. Только парировать всё равно не получилось: посох снова оказался на земле.

— Эй, дерись в полную силу, воспринимай меня всерьёз! — в запале вскричала Лайсве.

Она подцепила его посох палкой, подбросила в воздух и поймала.

Лицо вскипело от стыда. Кым ведь просто неумеха по сравнению с ней.

— Я… я постараюсь…

Он забрал посох и снова встал на изготовку, на этот раз так, как привык. Нет смысла повторять то, что до конца постичь не удалось.

Из глотки вырвался яростный крик. Кым атаковал первым, беря не техникой, которой у него отродясь не было, а напором. Нужно забыть, что перед ним слабая женщина. Слева-справа, куда попадёт! Быстрее! В скорости — его преимущество.

Пот лил градом, хотя погода была холодная и промозглая. Дышать становилось всё тяжелее, сердце рвалось из груди. Не останавливаться, только не останавливаться! Смять противника! Должно открыться второе дыхание.

Хрясь! Кым поскользнулся и едва не потерял равновесие. Лайсве подождала, пока он соберётся с силами. Уж кто кому подыгрывает?

Кым выровнялся и снова принялся сыпать ударами. Последний рывок — выпад настолько отчаянный, что она не устоит!

Лайсве легко отклонилась, посох поразил пустоту. Потеряв опору, Кым рухнул лицом в землю. Вышибло дух, и перед глазами вспыхнули звёзды.

— Вставай! — позвала Лайсве.

Она присела рядом на корточки и протянула руку.

— Простите, я недоучка. Если бы не мой отец, ваш муж не взял бы меня в отряд, — Кым поднялся и потупился.

А ведь она даже не запыхалась!

— Моего мужа самого долго не принимали в орден, но он не сдавался и благодаря упорной работе стал маршалом. У тебя получится не хуже, если ты поверишь в себя и продолжишь бороться.

— Но меня даже до тренировок не допустили!

— Ты совсем не так плох, как говоришь, — улыбнулась Лайсве. — Твою энергию да в нужное русло. Ну, ничего! До искусства моего мужа мне, конечно, далеко, но покажу, что умею, если ты не побрезгуешь таким наставником.

— Что вы, я буду только рад! А где вас так научили?

— О, я ведь родилась в замке на холме в семье потомственных рыцарей, — её голос стал глухим и далёким, а взгляд устремился вглубь воспоминаний. — Из друзей у меня был только брат-близнец Вейас. Я очень завидовала, что он занимался фехтованием, в то время как меня заставляли вышивать цветочки до ряби в глазах. Вейас жалел меня и показывал всё, чему его учили. А потом мы вместе сбежали в Нордхейм проходить испытание Сумеречников. Помню, как мы ехали такой же дождливой осенью по этой дороге и гадали, вернёмся ли обратно. На этом пути я встретила своего мужа. Он уже тогда был великим воином и многому научил нас обоих.

— А где сейчас ваш брат?

— Героически погиб при осаде Стольного. Отказался бежать вместе со всеми, — Лайсве отвернулась, смаргивая слёзы.

— Мне так жаль.

— Многие славные воины погибли на этой войне. Не жалей мёртвых, Кым, жалей живых, — она повернулась к нему, снова улыбаясь. — Продолжим? Встань, чтобы ноги у тебя были на ширине плеч, выпрямись и не держи палку, как лопату.

Она ещё долго объясняла ему, как замахиваться и как двигаться, чтобы избежать удара. Вместе они разучили прорву разных приёмов. Кым тренировался до изнеможения. Казалось, даже воины на плацу не занимались так много. К концу он не чувствовал ни рук, ни ног — от работы в поле не уставал и вполовину так сильно. Лайсве, наоборот, казалась свежей и бодрой.

— Меч, конечно, тебе доверять пока рано, но с задирами ты точно справишься, — подмигнула она, усаживаясь на бревно. — А если присовокупишь к этому свой дар, то запросто целую банду забияк одолеешь.

— Я звероуст третьего уровня: только лошадям шептать и разговаривать с мелким зверьём умею. Правда, когда в отряд принимали, сказали, что у меня этот… как его… — Кым почесал затылок, с трудом припоминая диковинное слово: — Потенциал! Когда-нибудь я смогу обернуться. Хорошо бы моим тотемом стал медведь, большой и сильный, чтобы я защитил вас ото всех!

Лайсве снисходительно прищурилась.

— Вы не верите, что я обернусь медведем? — смутился он.

— По правде, земля тебя плохо держит. Ты гораздо больше на нас, небесных, похож. Думаю, твой тотем — птица, быстрая и яростная.

Кым озадаченно хмыкнул. Мама называла его соколиком, и это бесило до белых демонов. Куда мелкой птице до могучего медведя?

— К тому же, на этой войне меня вряд ли бы защитил медведь или даже мой муж, — добавила Лайсве печально, словно прочитала его мысли.

— А вы? Вы такой же мыслечтец, как и маршал? — спросил Кым, чтобы отвлечь её от мрачных мыслей.

— Я отражающая, отражаю направленный на меня чужой дар, управляю им, — ответила она загадочно. — Это редкая разновидность мыслечтения, и открылась она не сразу.

— А как? Как она открывается? — недоумевал Кым. За несколько коротких встреч с пророчицей он научился большему, чем за весь поход! — Что это за таинственные благоприятные обстоятельства?

— Мужской дар и женский работают по-разному. Это связано с эмоциями, с этапами взросления. Мой дар открылся во время нашего с братом испытания. Жаль, что эта традиция умрёт вместе с нами в пожарах этой войны, — покачала Лайсве головой. — Она помогала молодёжи научиться самостоятельности, обрести себя, повзрослеть. Вернувшись из Нордхейма, я поняла, что никто уже не может мне указывать. Я выбрала свой путь сама и ни разу об этом не пожалела.

— Вы стали пророчицей Безликого? — Кыма распирало от любопытства, хоть это и было не очень учтиво. — Вы, правда, говорите с ним и видите, как меня сейчас?

— Мне кажется, я всегда была ею, просто не осознавала этого. Десять лет я училась у книжников, но все их знания оставались бесполезными, пока я не нашла понимание внутри себя. Безликий всегда рядом. Он направляет и защищает нас, даже когда кажется, что мы заброшены и позабыты. Его воля — самая мудрая на свете. Даже если поначалу не ясно, куда она ведёт, в результате всё оказывается к лучшему.

— Так он спасёт нас от единоверцев?

— Они просто люди, — ответила Лайсве. — Не от них должно спасть, а от Мрака в наших собственных сердцах.

Кым нахмурился. Что в ней плохого? Наоборот! Она самый светлый человек из всех, кого он когда-либо видел. А маршал? Ну, строгий и суровый, но тоже ничего плохого не делал. Нет в них этого, как нет ни в ком из Сумеречников, чистых, что серебро, которое издревле служило символом ордена. Не должны они погибать, это неправильно!

— А всё же что говорит Безликий?

— Что тревожится за нас. Что явится в назначенный час, чтобы вывести своих чад к свету, а до этого мы должны следовать его Кодексу и благими поступками доказывать людям, что наше дело — правое. Мы не демоны, мы нужны миру и готовы безвозмездно служить общему благу. Именно это и станет залогом победы Безликого. Я верю!

Кым вдохновлённо вздохнул. Видно, и правда, мудрость Безликого сияет в речах пророчицы. Так ведь пелось в балладах?

Накрапывал мелкий дождь, шелестя иголками.

— Надо возвращаться, а то в лагере хватятся, — вспомнилось вдруг.

Лайсве кивнула, кутаясь в чёрный плащ.

— Ступай, я догоню. Хочу поговорить с Безликим.

— Прямо здесь? — Кым распахнул рот от удивления.

— Где-то здесь или где-то там, какая разница?

Ничего Кым в этих божественных делах не смыслил. Оставалось только идти в одиночестве, пиная ногами шишки и палки.

* * *

Лайсве устроилась на поваленной сосне. Скрестив лодыжки и отклонившись назад, она зажмурилась. Капли дождя падали ей на щёки и стекали по подбородку на шею. Разум очистился от посторонних мыслей за пару глубоких вдохов. Раскинулась впереди туманная пустошь, из сизых клубов возник каменный постамент. Но на нём никого не было.

Безликий обиделся и не хочет её видеть? Но такого ещё ни разу не случалось. Не мог же он просто исчезнуть: последний день зимы ещё не наступил. Верни его, проклятое время!

— Я здесь, — раздался за спиной возглас.

Лайсве вздрогнула и развернулась. Безликий дрейфовал в тумане рядом с ней. Она выдавила из себя улыбку:

— Прости, в прошлый раз мы плохо поговорили.

— Забудь, пустое, — отмахнулся он.

Торчавшие из балахона руки стали почти прозрачными. Лайсве попыталась коснуться их, передать ему немного силы — раньше ведь получалось. Но теперь её пальцы ощутили лишь воздух.

— Ничего не выйдет. Я приближаюсь к границе. Дальше либо возрожусь, либо кану в небытие, — объяснил Безликий.

— Пожалуйста, не пугай меня своей безучастностью, — Лайсве прижала ладонь к груди, пытаясь унять боль, но не сердце истекало кровью — сама душа агонизировала из-за него. — Борись, можно же что-то сделать!

— Не переживай. В этом есть и хорошие стороны: мой брат тоже не возродится, конец света не наступит. Предвестникам Мрака придётся выбрать себе нового бога для воплощения. Вряд ли он будет более яростным и сумасшедшим, чем представители Небесного племени. Может быть, всё уляжется без меня.

— Думаешь, меня это утешает? Не будь таким упрямцем! Я помогу тебе, просто скажи…

— Нет! В доброй воле, в самих этих правилах магии не меньше, чем в вере. Только она способна даровать жизнь мертвецу. Я не испорчу всё, нарушая их от нетерпения и желания победить. Слишком многое на кону, и я один за всё в ответе.

Лайсве ссутулила плечи.

— Я не за этим пришла. Нам предложили приют в Докулайской долине. Это владения моего вероломного кузена. Можешь узнать, нет ли там ловушки?

— Эти земли в тени от меня, — ответил Безликий нехотя. — Как чёрной тучей небытия накрыло. Может, это из-за того, что люди потеряли веру и разрушили храмы. Или я слишком ослаб. Или Предвестники спрятали от меня свои замыслы. Но скорее всего, там свершится предначертанное, и мне не дано знать, как именно.

Лайсве сглотнула. От каждой новости становилось только хуже, никакой надежды впереди. Как быть? Бежать одной в ночи, чтобы не волочь в ловушку ни в чём не повинных юнцов и стариков? Или взлезть на самое высокое дерево и прокричать:

«Вэс, отзовись! Ты должен пожертвовать собой, чтобы Безликий возродился и спас мир! Мы сделаем всё возможное, чтобы убедить тебя в правильности этого выбора!»

Но, боги, как же глупо. Ответ вертится на языке, но что-то мешает его осознать, принять окончательное решение.

— Не печалься. Хочешь, расскажу тебе про будущее твоего сына?

— Оно не скрыто от тебя чёрными тучами неверия и Мрака? — отшутилась Лайсве натужно.

— Нет, оно для меня как на ладони. Гед вырастет сильным и добрым мужчиной. Он свяжет своё ремесло с лесом, которым не будет богат, но будет счастлив. Он рано женится по любви, обзаведётся хозяйством и вскоре у него родится дочь с пшеничными волосами и глазами цвета серого жемчуга. Не найдётся в мире девушки красивее и чище её, — говорил Безликий с мечтательным томлением, словно эта история вдохновляла даже его, усталого и разочарованного. — Гед назовёт её твоим любимым именем — Герда. Каждый раз глядя на неё, он будет вспоминать тебя.

— Только я никогда этого не увижу.

Жуть накатила такая, будто Лайсве, как и Безликому, жить осталось всего ничего. Песчинки падали, отмеряя последние мгновения. Смерть уже касалась ладоней ледяными пальцами и тянула за собой. Туманную пустошь Бессолнечных земель сменила серебристая лента Сумеречной реки. Качалась на волнах у самого берега утлая лодка. Трепетали лохмотья на горбатом паромщике, горели золотыми монетами глаза из-под капюшона.

— Жду-жду, обоих вас жду давненько уже. Вы многое мне задолжали! — прошипел он, выставляя напоказ гнилые зубы.

Со спины Лайсве обнял Безликий. Его прикосновения едва ощутимы — ни страх, ни слёзы они не унимали. Лайсве упала на колени, закрыв лицо руками. Всхлипывания ещё долго сотрясали её плечи.

Холодный дождь остудил. Скрипели на ветру сосны. Их зловещая песнь отрезвила. Лайсве распахнула глаза и обнаружила себя на лесной поляне.

Она всё ещё жива, нужно возвращаться!

Глава 22. На пороге смерти

1545 г. от заселения Мунгарда, Кундия, Докулайская долина 

Докулайская долина встретила отряд промозглой погодой. Дорога разлезлась и чавкала под копытами и сапогами. Дождь лил днями напролёт, хмуро провожали Сумеречников дремучие хвойные леса. Лошади еле волочили ноги, да и люди выглядели не лучше. Все мечтали о безопасном приюте, сытной еде и тёплой постели. Только Лайсве мучилась от беспокойства тем сильнее, чем ближе они подъезжали к вотчине Петраса. Безликого она больше не призывала, страшась увидеть пустоту и смерть вместо него.

Вымокшего и продрогшего Кыма она забрала к себе в экипаж, сославшись на скуку. Постепенно он становился всё более уверенным, перестал заикаться и краснеть от каждого её взгляда.

Кым развлекал её игрой на свирели и делился новостями, которые подслушал в отряде. Лайсве рассказывала ему о фехтовании, аурах, родовом даре и мире вокруг. Однажды Кым пустился в воспоминания о жизни в Заречье и даже проговорился о девушке. Правда, по его словам выходило, что она влюблена в него по уши, а он ни слухом ни духом об этом.

— Кто, Майя? Да вы что! — возмутился Кым. — Она же мелкая совсем, глаза вечно на мокром месте. Не доросла ещё!

— А сколько ей?

— Шестнадцать, на полгода меня старше.

— Ничего себе, мелкая! — засмеялась Лайсве. — Сдаётся мне, не дорос тут кто-то другой.

Кым поджал губы и уставился на стену дождя снаружи.

— Всё равно я вряд ли вернусь.

Лайсве тоже отодвинулась к своему окну. Показались размытые тени. Снаружи донеслись выкрики. Экипаж, скользя колёсами, остановился вместе с отрядом. Что стряслось? Не могли же Лучезарные обнаружить их сквозь все иллюзии и прочие предосторожности?

Закутавшись в платок и надвинув капюшон поглубже, Лайсве выскочила на улицу. Разлетались в стороны брызги из луж, Кым не отставал от неё ни на шаг.

Впереди толпились люди. Ветер трепал штандарт — чёрный ворон с кольцом в когтях на зелёном фоне. Петрас, демоны его подери!

Лайсве пробралась сквозь толпу. Кузен встречал гостей в роскошном камзоле: зелёный бархат расшит золотым позументом, плащ с гербом подбит лисьим мехом, широкополая шляпа щеголяла пышным гусиным пером. Лицо было гладко выбрито, только над верхней губой изгибалась тонкая полоска чёрных усов. Петрас снова рисуется! Неужели не понимает что сейчас не время?

— Разве вы не знаете этикета? Господа будут разговаривать только с господами, а не с голодранцами, — высокомерно заявил он. — Иначе — проваливайте!

— Но нам обещали приют. Мы сделали большой крюк ради этого! — Микаш оглядывал его хмуро.

«Видишь, почему я не хотела принимать от него помощь?» — Лайсве послала мужу мысленное сообщение.

Он мотнул головой, разочарованно щурясь.

— Есть среди вас высокородный? Если вам нужен приют, то пускай просит он! — продолжал издеваться кузен. Сейчас припомнит все те разы, что Лайсве утирала ему нос.

Она подошла к Микашу, сжала его ладонь и произнесла не терпящим возражений тоном:

— Он командует этим отрядом. Без него я говорить не буду.

— Будь по-твоему, принцесса, — скабрёзно ухмыльнулся Петрас.

Они вышли на поляну, отгороженную от дороги плотной стеной разлапистых елей. У её края стояла кормушка для животных под большим навесом. Там они спрятались от дождя.

— Что за дела? — возмутилась Лайсве первой.

— Сними, на милость, этот жуткий платок! Или, возясь с безродным муженьком, ты забыла, что на переговорах должно смотреть друг другу в лицо?

Лайсве стиснула зубы и опустила платок.

— Ты ничуть не изменилась. Ни прожитые годы, ни перенесённые тяготы не в силах умалить твою красоту, — Петрас потянулся к её руке и хотел поцеловать, но Лайсве одёрнулась.

Микаш становился мрачней туч на небе.

— Давай обойдёмся без книжных комплиментов. Наши люди мёрзнут, — напомнила Лайсве.

— Вы хотели предложить нам приют. Если отказываетесь, то скажите сразу и не тратьте наше время даром, — поддержал её Микаш, взяв себя в руки.

— Если бы я не мог вам ничего предложить, то вряд ли бы стал разговаривать с помойной дворнягой вроде тебя, — опустился до оскорблений Петрас.

— Откуда ты узнал о нашем походе? — Лайсве снова перехватила нить разговора, пока кузен не довёл до бешенства их обоих.

— Я тоже не жажду здесь оставаться. Скоро единоверцы займут Кундию, и одарённых отправят на костёр, как это было в Веломовии. Я не за себя пекусь, уж я бы выступил против коленопреклонных тварей в открытую, но людей своих жалко. У них семьи — вся жизнь впереди, — любовался собой Петрас, намекая при этом на трусость собеседников. — Вот я и отписался в Компанию. Мне ответил главнокомандующий, некто доктор Жерард Пареда. Сказал, что вы направляетесь в Норикию через Кундию, и велел приютить вас, а после сопроводить в Дюарль. Не верите?

Петрас всучил Микашу бумагу. На фасном сургуче стояла печать Компании — три женщины, черпающие воду из источника. Рядом красовалась витиеватая подпись Жерарда. Микаш пробежал глазами по строчкам:

— Вроде всё верно.

— О, дворняга ещё и читать умеет? — криво усмехнулся Петрас.

Лайсве уже самой хотелось надавать ему оплеух. Родство и титулы утратили значимость. Война всех уровняла и даже сделала ниже: лишившись дома и призвания, они стали нищими изгнанниками.

— Это расценивать, как приглашение погостить в вашем родовом замке? — осведомился Микаш, сжимая ладони в кулаки.

— Ещё и сообразительный, просто прелесть! Заночуем в паре миль отсюда, на большой поляне в низине. Там затишек и дрова заготовлены на случай, если кто задержится во время охоты. — Петрас поднял указательный палец правой руки: — И не говорите потом, что род Гедокшимска не щедр на гостеприимство даже для таких оборванцев, как вы.

Микаш громко фыркнул:

— Много чести для того, кто сам просит милости. Не думай, что мы соглашаемся на твоё предложение из симпатий к тебе и твоему невозможно древнему роду. Просто людей твоих жалко — у них вся жизнь впереди.

Петрас глотал ртом воздух от возмущения. Микаш развернулся к выходу, показывая, что разговор закончен. Лайсве процедила сквозь зубы:

— Я не знаю, какие козни ты строишь на этот раз, но клянусь всеми богами, если ты предашь нас, покоя тебе не видать как собственных ушей. Я тебя с Тихого берега достану! И никакой дар мертвошёпта тебя не спасёт, будь уверен!

Петрас пожал плечами:

— Я пекусь только об общем благе.

Лайсве догнала Микаша и взяла его под руку. Пока они вместе, им никто не страшен.

* * *

Насчёт хорошего места для ночлега Петрас не солгал. Дождь прекратился, даже ветер утих, и отряд спокойно разбил лагерь. Заготовленные заранее сухие дрова и хворост оказались как нельзя кстати.

Лайсве кузену так и не поверила. Когда все были заняты работой, она отвела Кыма за деревья, подальше от посторонних глаз.

— Для тебя есть задание, тайное. От него зависят наши жизни, — сказала она предельно серьёзно.

Кым испуганно вытаращился:

— Но я же недоучка и слабак. Не стоит доверять…

— Нет! — Лайсве приложила палец к его губам. — Здесь понадобится твоя скорость. Ты же хорошо отыскиваешь дорогу?

— Звери подскажут, — Кым неуверенно повёл плечами.

— В дне пути отсюда есть большой замок на холме — Будескайск, — Лайсве нарисовала на земле его примерный план. — Возьми самую быструю лошадь и поезжай туда. Здесь, здесь и здесь, — она указала три точки на плане. — Тайные выходы из него. Мы в детстве обыскивали их вместе с кузеном. Проверь, нет ли там ловушки. Если что-то заметишь — бегом сюда. Я очень на тебя надеюсь. Больше мне помощи просить не у кого.

— Исполню, как скажете. Я отдам за вас жизнь!

Кым ударил в грудь кулаком, как делали воины во время приветствия, и побежал к лошадям.

«Милый самоотверженный мальчик. Пускай он справится! Пускай он живёт! Брат мой. Ветер, Безликий, храни его, как хранишь меня».

Бог не ответил. Но они всё равно будут бороться до самого конца!

Сигнал к отбою дали пораньше, чтобы назавтра выехать затемно и добраться до Будескайска засветло. Лайсве дожидалась Микаша в шатре. Они не разговаривали после встречи с Петрасом, и, укладываясь спать, тоже молчали. Слова не отыскивались, не хотелось вылезать из собственных мыслей и грусти.

Сон пришёл быстро. Лайсве снова долго бродила по туманной пустоши, прежде чем заметить призрачную фигуру Безликого вдалеке. Она побежала к нему, призывая:

— Не уходи! Ты нужен нам, ты нужен миру. Без тебя мы пропадём. Не теряй веры в нас, не бросай вотчину твоего отца. Я знаю, мы не всегда поступали хорошо, но иногда даже провинившемуся ребёнку нужно указать верный путь. Прошу, мы так хотим жить, хотим, чтобы жил ты и вместе с тобой наш мир, каким бы неправильным он ни был. Не сдавайся, борись ради… ради… ради…

Она не находила нужные слова. Безликий уплывал за пределы её досягаемости.

— Покажи же своего вэса! Умоляю! — выкрикнула Лайсве в отчаянии.

Из клубов тумана соткалась девушка. Она была юной и стройной, куда красивее Лайсве. Густые пшеничные волосы обрамляли миловидное личико, сверкали большие глаза цвета серого жемчуга.

— Погоди! — она протянула руки к Безликому. — Я так долго тебя искала. Ты нужен нам, мы верим в тебя. Не отчаивайся, ты сможешь! Моя любовь поддержит тебя там, где тебе сломают крылья и от боли не останется сил идти вперёд. Моей веры хватит с лихвой, даже когда ты потеряешь свою. Я сотворю для тебя тихую гавань, когда тебе понадобится отдых и утешение. Я дам тебе всё, что попросишь и даже больше, только вспомни, как сам любил и боролся. Вспомни, какой путь ты уже прошёл, вспомни, почему ты это делал. Вспомни… нас!

Бог обернулся. Сколько тоски было в его взгляде! Неужели он способен чувствовать так глубоко?

Девушка подбежала к нему и обняла. Он гладил её по волосам и шептал что-то. Жгучая любовь полнила его прозрачное тело жизнью, и он становился осязаемым.

— Так ты отказываешься убивать вэса, потому что любишь её? — спросила Лайсве, но он не услышал, слишком занятый юной красавицей.

А лепестки Лайсве уже отцветают и вянут. С последней песчинкой они опадут, впереди будет лишь темень одиночества, когда для всех остальных рассветёт солнце нового мира, не знающего войны.

— Лайсве!

Её толкнули в плечо. Она вздрогнула и распахнула веки. Над ней склонился Микаш, его глаза тревожно поблёскивали темноте.

— Ты кричала во сне.

— Кошмар… — нехотя созналась Лайсве.

Он лёг обратно.

— Скажи… как тогда в первый раз в Эскендерии, помнишь? — теперь Лайсве нависла над ним, вглядываясь в скрытое темнотой лицо. — Ты всё ещё считаешь  меня красивой?

— К-конечно. Что с тобой? — удивился Микаш.

— Нет, не так! Скажи, когда я стану старой и дряхлой, моё тело ослабнет, а кожу покроют морщины, я всё ещё буду красивой для тебя?

— Лайсве, я… — он судорожно выдохнул. — Мы состаримся вместе, вместе ослабнем и покроемся морщинами. Будем ворчать друг на друга и ссориться по мелочам, но любить тебя меньше я не стану никогда, как никогда не найду женщину, которая была бы красивей и желанней тебя.

Боги! Сколько же времени потрачено даром! Он ведь всегда был рядом, единственный, родной, тёплый и любящий несмотря ни на что.

— Микаш! Я… я люблю тебя! Прости меня за всё. За то, что не говорила и что говорила — тоже. Я всегда-всегда любила и буду любить тебя одного!

— Л-лайсве, зачем? Зачем ты плачешь? Я… — Микаш прижал её к себе, поглаживая спину. — Обещаю, я найду способ всё исправить. Мы выиграем эту демонову войну и заберём к себе Геда. Я постараюсь стать к нему ближе, хоть пока не понимаю как. Мы увидим внуков и доживём до глубокой старости вместе. Обязательно! Только не плачь!

Микаш лишь успокаивал её, хотя сам не надеялся на удачный исход. Но так хотелось хоть на мгновение поверить в счастливый конец для их сказки.

— Обязательно. Вместе до смертного одра, — Лайсве переплела с ним пальцы и поцеловала.

Его жаркие ладони уже стягивали с неё одежду, губы касались каждого дюйма обнажённой кожи. Словно вернулись эскендерские денёчки их молодости. Нет, в этот раз их близость была горькой, похожей на агонию. Разгорячённые тела двигались с отчаянной яростью, приникая друг в друга глубже и сливаясь сильнее, до невозможности. Боль сводила с ума, но прекращать её мучительно не хотелось. Небывалое наслаждение накатывало штормовыми волнами, последний раз становился недосягаемым совершенством.

— Люблю тебя, одного тебя, всегда и вечно! Не забывай. Никогда не забывай меня! - шептала Лайсве, пока истома не захватила их в водоворот любви и смерти.

Они заснули, не размыкая объятий.

* * *

Лошадь умыкнуть удалось легко, раз уж Кыму выпало за ними ухаживать. Но на выходе его задержали дозорные.

— Никого выпускать не велено! — громко объявил один из них, выставив вперёд алебарду.

Ну вот, сейчас поднимут шум на весь лагерь, и никакой скрытности уже не будет.

— Пропустите. Он по моему поручению, — послышался за спиной приказ.

Дозорные мигом присмирели. Кым обернулся. Холодный взгляд скользнул по его лицу — маршал едва заметно кивнул и направился по своим делам.

Скрывшись за деревьями, Кым вскочил в седло. Осенью сумерки надвигались стремительно, но определить направление не помешала даже темнота.

Добравшись до развилки, Кым зажмурился и призвал на помощь птиц. Ответ пришёл мгновенно: заперебирал ногами жеребец, спорхнул с ветки сыч.

— Ты знаешь дорогу к замку? — спросил Кым.

«Нет, но я знаю, кто знает», — пропищал косматый совёнок и помчался в чащу.

Кым огибал бурелом по узкой тропке. Хоть бы сыч не завёл в тупик или к упавшему на дорогу дереву. Но — обошлось. Через пару миль его сменил ещё один сыч, потом ещё. Всю ночь они петляли по едва заметным звериным тропам — короткий тайный путь.

Уже на заре показались просветы между деревьями. Последняя птица порхала возле плеча, ожидая просьбы.

— Нужно спрятать лошадь, — попросил Кым.

Сыч показал глубокий овраг неподалёку. На дне ещё оставалась трава, которой лошадь могла поживиться. Кым быстро расседлал жеребца и предупредил, чтобы тот не высовывался. Конь учтиво склонил голову, и Кым помчался за сычом.

Прячась под пологом тумана. Кым выбрался на поле. Замок возвышался на холме тёмным скелетом, устремившим в небо острые кости-рёбра. Оттуда несло мертвечиной, и по хребту бежал озноб. Лайсве предупреждала, что оборотничество и мертвошёпт принадлежали к стихии земли, но олицетворяли её противоположные стороны — жизнь и смерть. Если мертвошёпта не смущало присутствие звероуста, то у второго способности, связанные с мертвецами, вызывали оторопь. Но сейчас как никогда требовалось себя перебороть.

Сыч подвёл Кыма к самому краю рва. Мост был поднят, ворота — наглухо закрыты. Дозорные на зубчатых стенах не показывались, только реяли на ветру зелёные флаги. Над самой высокой башней вилось и надсадно каркало вороньё.

— Видели кого? — позвал их Кым.

«Все свои! Только хозяин встречать гостей отъехал. А ты-то чей будешь? Не наш — уж точно. Прочь-прочь отсюда!» — загалдели они, тучей мотаясь над замком.

И правда — падальщики, слуги смерти. Пух опадал с них копотью и набивался в нос, отчего хотелось чихать.

Сыч пискнул испуганно:

«Злыдни! До смерти заклюют, а помогать не станут. Лучше полёвок спросим».

Солнце едва взошло, времени оставалось с избытком. Поглубже натянув капюшон, Кым пополз искать потайные ходы.

Зверья здесь не встречалось, как будто все уже по норкам попрятались, но полёвки-то зимой не спят, как и многие другие. Не к добру это!

Первый потайной ход обнаружился за насыпью в зарослях лещины, но его завалило валунами. Кым оттащил несколько, но потом понял, что провозится до вечера. Лучше проверить остальные два входа.

Под пламенеющими лучами туман рассеивался. Кым прятался за редкими кустами, возвышенностями и валунами. Когда они пропали, пришлось ползти. Повезло, что засаленный плащ сливался с увядшей травой.

Следующий ход располагался чуть дальше, в русле канала, через который в ров поступала вода. Здесь путь преградили огромные плиты, сверху на которые налип толстый слой тины и ила. Кым попытался их сдвинуть, но поскользнулся и рухнул в вонючую воду, измазавшись с ног до головы. Зато с такой маскировкой его точно за человеческого шпиона не примут. Да он и сам себя испугался бы!

Кым выбрался на берег и поспешил на поиски последнего хода. Тут вышла незадача. То ли он запомнил неправильно, то ли заблудился, но ничего не обнаружил, хотя прочесал всё поле перед замком.

Солнце поднялось уже высоко. Кым поспешил к лошади. Жеребец выел всю траву в овраге и долбил копытом плоский замшелый камень. С храпом раздувались большие ноздри, тревожно прядали уши. Кым похлопал коня по шее:

— Что ты тут нашел?

Края камня оказались ровно сточены, выемка посредине годилась для руки. Кым поднатужился и, обливаясь потом, оттащил его в сторону. Внизу зиял тёмный провал, настолько узкий, что только худосочный мальчишка пролез бы. Так это есть последний ход! Точно, Кым представлял расположение с обратной стороны.

Он погладил коня.

— Спасибо, дружище! Ты справился лучше меня. Я быстро. Туда и обратно.

Кым достал из спрятанных под ветками вещей верёвку и привязал её к толстому стволу. Сыч первым ринулся в темноту. Захватив с собой факел, Кым тоже протиснулся в отверстие и спустился в лаз.

Здесь было затхло и холодно. Кым поджёг факел и торопливо зашагал вперёд.

Ход забирал вглубь и вихлял. Когда Кым по расчётам должен был добраться до замка, появились развилки. Чутьё, говорила Лайсве, укажет правильный путь, когда все остальные чувства подведут. Поначалу это было сложно — ощутить едва уловимое желание идти по одному из ответвлений. Но с каждым разом получалось всё уверенней, Кым даже останавливаться перестал.

Послышались шорохи, накатила жуть, как в амбаре с белыми крысами. Ноги стали тряпичными, прошиб холодный пот, тело затряслось так, что зуб на зуб не попадал.

Вспыхивали на краях век пёстрые огоньки, дымные, почти прозрачные. Такая злоба исходила от них, что хотелось бежать прочь. Но нет, если Кым ошибётся, его засмеют. Нужно узнать больше.

Сыч принялся порхать вокруг лица. Кым затушил факел и шикнул на него:

— Хлопай крыльями тише и не пищи.

Вой прокатился эхом, кто-то зарычал, заскрежетали когти. Кым передёрнулся. Нет, он не подведёт Сумеречников, особенно теперь, когда опасность так реальна, что можно пощупать рукой.

Впереди забрезжила полоса света, послышались голоса, в стене показалась щель. Кым прильнул к ней.

Похоже, там находился арсенал. Примерялись к оружию два человека в голубых плащах с золотым кантом по краям капюшонов. Это же Лучезарные! И правда — ловушка!

— Когда мош-ш-шно будет пош-ш-шивиться? Мы уш-ш-штали ш-ш-шдать! — прошипел некто, выйдя из тёмного угла.

Серые лохмотья трепетали на нём мотыльками, из-под них выглядывали кости с лоскутами гниющей плоти. В глазницах голого черепа горели жёлтые глаза с вертикальными рисками зрачков. Проскакивал между гнилыми зубами тонкий раздвоенный язык, когда чудовище говорило. От него так смердело мертвечиной, что слышно было даже с того места, где стоял Кым.

— К вечеру духи окажутся здесь, — заговорил один из Лучезарных. — Они нужны живьём. С остальными делайте, что хотите.

— Ладно. Но еш-ш-шли они не придут, мы полакомимш-ш-шя вами!

— Брось запугивать — мы вам не по зубам. Сумеречниками попируете, они уже едут сюда, — ответил Лучезарный.

— Уш-ш-ше здеш-ш-шь! Чую-чую Сумереш-ш-шный дух! — демон повернулся к щели.

Мотыльки слетели с него, сверкая крыльями, и роем помчались в сторону Кыма.

Тот отпрянул от стены. Демоны полезли из подземелий, как крысы в заражённой пшенице. Надо было бежать, как только Кым понял, что они здесь!

Сыч повёл его вперёд, стараясь спасти от тварей. Мотыльки преследовали их, светом выдавая другим демонам. Скрежет и вой приближался. Были заметны очертания тощих, длинноруких, покрытых рыжими волосами созданий. Мелькали среди них и пузачи, похожие на жаб, со свисающими до земли морщинистыми веками. Щёлкали жвалами большие седые пауки, рычали облезлые псы с зелёными язвами на бурых шкурах. Поймают — разорвут.

Кым бежал и падал в темноте, поднимался и снова бежал. Как же хорошо, что он искупался в тине — хоть запах отбил.

Светящиеся мотыльки истлели и опали, но псы лаяли уже совсем рядом.

«Путь перекрыт!» — предупредил сыч.

Кым юркнул в узкий проход и задвинул за собой камень. Через пару шагов обнаружился тупик. По крайней мере, демоны не нападут со спины. Кым съехал по стене на пол. Сердце так грохотало так, что казалось, вот-вот выскочит из груди. Совсем рядом раздавались шаги и разговор на каркающем наречии.

Может, надо было прорываться к выходу? Предупредил бы Сумеречников или погиб героем, а так… как трус нюни распустил. Боги, почему же он такой слабый?

Почему не медведь? Взять бы и раскидать их всех! Как в балладах пелось о маршале Веломри: одной левой целую рать свалить. Тогда бы Сумеречники жили!

Когда звук шагов начал отдаляться, Кым послал сыча на разведку. Тот вернулся с радостной вестью: выход свободен. Кым оттолкнул с дороги камень и помчался со всех ног. Почему он такой медлительный?!

Столб света обозначил лаз. Это открыло второе дыхание. Кым вцепился в оставленную верёвку и, сбивая руки, подтянулся наверх. Солнце уже садилось за лес на западе и окрашивало макушки сосен в цвет крови, что должна была пролиться сегодня.

Не тратя времени на седловку, Кым заскочил на спину жеребца и погнал его к дороге.

Отряд уже заходил в замок по опущенному мосту, только в хвосте одинокий всадник смотрел на лес, словно чего-то ждал.

— Госпожа Лайсве! Ловушка! Не ходите! — заорал Кым на пике лёгких и помчался к ней во весь опор.

* * *

Утро выдалось удивительно ясное после недели дождей. Собрался отряд быстро, видно, Микаш хорошо вымуштровал своих подопечных. Да и скакали резво, как будто не было за плечами тяжёлых месяцев пути. И кони, и люди чувствовали, что долгожданный отдых близок.

В экипаже Лайсве трястись отказалась, и Микаш в кои-то веки её поддержал. Скрыв лицо под чёрным платком, она ехала на поджарой буланой кобыле в начале строя. Муж охранял её, не отпуская от себя ни на шаг. Она поглядывала по сторонам в поисках Кыма. Хоть бы с ним ничего не приключилось! Он, конечно, смышлёный и крепкий, но сколько более сильных и опытных воинов уже погибло на этой войне.

Попутно Лайсве размышляла о девушке-вэсе. Пылкая и трогательная любовь Безликого к ней вызывала зависть и ревность. Но если юная красавица пожертвует собой ради его пробуждения, то Лайсве утешит бога и навсегда останется единственным близким ему человеком. Выходило, что всё не так уж плохо. Только гадко, что она радуется чужой смерти и ищет в ней выгоду.

Но что значили слова Безликого? Он должен убить вэса, когда та докажет ему свою безоговорочную преданность. Обстоятельства сложатся так, чтобы вэс смогла себя проявить. Всё решится в замке мертвецов, в Будескайске. Значит, вэс будет там, как и возможность. Однако в предсказаниях всегда таился подвох, и стоило разгадать одну головоломку, как появлялась дюжина ещё более хитроумных. Неужели знанию нет предела, как нет способа отвратить беду?

Отряд не останавливался на обед, перекусив на ходу лепёшками с вяленым мясом. Очень уж хотелось добраться до Будескайска к закату.

Солнце уже пряталось за кромку бескрайнего чернолесья на западе, когда вдалеке показался высокий холм с разлёгшимся на нём многоголовым каменным чудищем. Низ потемнел от времени, порос мхом и травой, верх — сверкал помпезным белым мрамором. Блестела вода в глубоком рве. дюжина зубчатых башен приветствовала зелёными знамёнами.

Каркали зловеще древние вороны — хранители рода Гедокшимска. По легенде, пока они гнездились на стенах замка, ни один враг не мог его осадить. Только жаль, что благородство хозяина они не оберегали так же тщательно.

Гремя наматываемыми на ворот цепями, надо рвом опустился мост. Кыма всё не было. Лайсве направила лошадь галопом в хвост колонны. Может, объехать замок кругом? Вроде как прогулка, но после затяжной дороги это выглядело бы странно.

Микаш нагнал Лайсве и заставил остановиться.

— Он вернётся. Если что, переночует за стенами, а утром его впустят. Воин он конечно никакой, но следопыт отменный, звероуст ведь. Едем! А то вызовем подозрения у «радушного» хозяина.

Замыкающие всадники уже скрылись за воротами замка, словно каменное чудище поглотило их, добровольно идущих на трапезу в качестве основного блюда.

Веломри спешились. Микаш забрал обеих лошадей и повёл вперёд. Лайсве шла следом, постоянно оглядываясь на дорогу. Сердце замирало в предчувствии, она почти ощущала слабенькую ауру Кыма.

Сумерки сгустились, показались первые звёзды, большая луна плеснула приглушённым серебристым светом. Краем уха Лайсве услышала торопливый топот копыт и замерла. Взмыленный зареченский конь взлетел на мост. Кым спрыгнул и заорал во весь голос:

— Ловушка! Там демоны!

Его слова потонули в грохоте. Мост поднялся так стремительно, что лошадь опрокинулась в ров, а Лайсве с Кымом кубарем влетели в ворота. Из стены выскочила шипастая решётка, отделяя их от отряда во дворе.

— Ловушка! Демоны! — закричала Лайсве, прежде чем сверху опустилась сплошная деревянная перегородка.

Микаш там, за ней! Лайсве подскочила и ударила по доскам кулаками.

Кым с кряхтеньем поднялся и дёрнул её за рукав. Она обернулась и едва различила силуэт мальчика в полумраке:

— Что произошло? Что ты видел?

— Лучезарные! Они сговаривались с каким-то демоном. Он выглядел как скелет с одеждами из светящихся мотыльков.

— Карачун? — Лайсве приложила ладонь ко рту. — Они призвали самого повелителя нежити?!

Против такого никому не выстоять!

— Я… я испугался, когда твари полезли из всех щелей, и спрятался, — затараторил Кым над ухом. — Мне нужно было пробиться через них и прибежать раньше!

— Нет, ты бы только погиб понапрасну, — Лайсве коснулась его щеки, пытаясь успокоить. — Какая же скотина Петрас! Никто бы не подумал, что высокородный мертвошёпт предаст нас. На нём же даже следов внушения не было. Небось шкуру  свою спасал. Его предки-Сумеречники сгорели бы со стыда, если бы узнали.

Из-за перегородки не доносилось ни звука. Заклинания замка блокировали способности ощущать ауры. Никак не узнать, что происходит и жив ли ещё кто-нибудь. Микаш! Ожидание всаживало ядовитое жало в сердце и кромсало его на куски.

Лайсве выровняла дыхание и закрыла глаза, входя в транс. Безликий поможет! Но Бессолнечные земли опустели, пропал даже постамент, на котором спал бог.

Неужели всё погибло?!

Нужно что-нибудь придумать. Вейас сказал, что есть способ справиться с Лучезарными, но не сказал какой. Надо вспомнить, почему же так трудно вспоминается этот сон?! И Вей ведь не справился. А тут ещё Карачун с ордой нежити…

Голову сдавил такой спазм, что Лайсве рухнула на колени, глотая ртом воздух. В глазах темнело. В мыслях металось лишь: Микаш, милостивые боги, защитите его, Микаш!

Глава 23. Прощай, мой милый вэс

1545 г. от заселения Мунгарда, Кундия, замок Будескайск 

Микаш ударил кулаками по деревянной перегородке, скрывшей от него жену.

— Что происходит? — он выхватил меч и обернулся.

Люди таращились на него, кое-кто смотрел на отошедшего к дальней стене Петраса. Его лицо скрылось в темноте. Помощник Ульрих стучал в двери во внутреннем дворе, но они все оказались заперты.

— Захватите мыслечтецов — убейте остальных! — раздался с балкона короткий приказ. — Хозяина — не трогать!

— К оружию! — скомандовал Микаш. — Демоны идут!

Все двери распахнулись, оттуда хлынули пузачи-бруколаки. Они походили на шары с короткими ножками, их лица закрывали веки длинной до пола. Из колодца лезли тощие рыжие стрыги, цепляясь за камни когтистыми руками. Прыгали с галереи чёрные собаки-вырки со смрадными язвами на боках, полыхали ненавистью их красные глаза. Позади всех вальяжно двигался повелитель нежити Карачун, скелет в лохмотьях из белых мотыльков. На лысом черепе красовалась корона из зубов и ногтей. Чёрный меч легко отодвигал с пути зазевавшихся тварей.

Тучи поглотили луну и звёзды. Испугав видом орды, надвинулась тьма. Она придавала демонам сил, она же слепила людей. Чутьё, которое раньше позволяло видеть даже во Мраке, на чужой вотчине оказалось бесполезным.

Но Микаш отмахивался от нападающих: звуки, запахи, ощущения на коже — помогали хоть немного ориентироваться. Удар — брызнула из бруколака вонючая жижа. Ещё один — прочь отлетела отрубленная рука стрыга. Но — никому не подсобить, внушение — не действовало.

Душили сотканные из Мрака щупальца. Микаш рубил их и кромсал, не желая сдаваться. Он обещал выжить, обещал защитить, он должен!

Уже рвались жилы. Микаш всё вскидывал и вскидывал меч. Ноги переступали суматошно. Вырки и пауки наседали со всех сторон. Микаш увёртывался и прятался за камнями.

Тяжёлая поступь Карачуна слышалась совсем близко. Опаляли могильным холодом светящиеся мотыльки. От смрада подташнивало, слезились глаза. Мерцал чёрный меч мертвецов. Микаш суматошно парировал удары, делал свои выпады и отклонялся. Клинок проходил в дюйме от тела. Проворачивался в ладони эфес, меч раскручивался со свистом. Серией обманных финтов Микаш подбирался ближе к противнику.

Карачун готовился к верхней защите, но Микаш увёл клинок вниз и саданул по бедру демона. Повелитель мёртвых зашипел, вспыхнули мотыльки, унося его прочь и вновь собирая целого.

Микаш замер, глотая ртом отравленный воздух. Мокрая от пота рубашка липла к телу, холод осенней ночи пробирался под кожу, сердце выбивалось из сил.

Товарищей в живых не осталось, только твари копошились над телами, пожирая плоть без остатка. Падала с клыков и когтей горячая кровь, свинцовый запах пропитывал воздух.

— Хватит! — донёсся с балкона приказ.

Ну уж нет, ничего не хватит!

Микаш бросился на застывшего рядом бруколака, потом на ещё одного и ещё.

Свет ослепил. Микаш прикрыл лицо ладонью, позволяя глазам привыкнуть, и лишь потом различил происходящее. На стенах зажигали факелы несколько выживших мыслечтецов из его отряда. Их лица стали пустыми и не выражали ничего, кроме покорности. Петрас жался к стене, ошалело глядя на устлавшие пол трупы.

Микаш атаковал ослабевшего Карачуна, но тут налетела свора стрыгов. Один кинулся на выставленный меч, вырк схватил Микаша за ноги, на спину запрыгнул другой стрыг. Демоны окружали плотным кольцом. Когтистые руки были повсюду. Не боясь пораниться, стрыги вырвали из его ладоней клинок. Вырк опрокинул Микаша на мостовую, остальные прижали его по рукам и ногам.

Он вырывался из последних сил, но тщетно — слишком много было противников. Раньше во время опасности всегда просыпался его ручной демон в клетке из рёбер и расшвыривал врагов. Но теперь тварь лишь злорадствовала, предчувствуя освобождение от поработителя.

Микаш поднял взгляд на балкон, откуда доносились приказы — там никого не было. Из боковой двери донеслись гулкие шаги. Оттуда вышло пятеро человек в лазоревых плащах с золотой окантовкой по краю. Лучезарные, чтоб их!

— Ты предал нас, Гедокшимска! И кому? Демонам! Как ты мог?! — выкрикнул Микаш, захлебываясь бессильной яростью.

— Они предложили цену, от которой я не смог отказаться, — пряча взгляд, ответил высокородный. — Они предложили мне жизнь.

Им даже не понадобилось его гипнотизировать! Микаш обмяк.

— И этот мудрый человек согласился, — подтвердил Лучезарный и скинул капюшон, встав над Микашем.

В лицо уставились знакомые разноцветные глаза — один голубой, другой зелёный. Одержимый из Эскендерии! Давным-давно он пытался перетянуть Микаша на свою сторону. Тогда его прогнал лорд Комри, но сейчас Утреннего всадника рядом нет, его вот-вот казнят в Ловониде. И больше никто не защитит людей от этих тварей!

«Боги, что же мы наделали!»

— Ты тоже скоро станешь мудрым и согласишься, — усмехнулся главарь Лучезарных и велел стрыгам: — Поднимите!

Микаша подхватили и поставили на ноги. Он снова рванулся, и снова ничего не вышло.

Главарь смотрел на него с ехидством:

— Загадай желание. Я точно знаю, что оно у тебя есть. Оно уже так давно прожигает твою душу!

— Лучше сдохнуть! — Микаш плюнул ему в лицо.

«Как не пожелать, чтобы лорд Комри выжил и победил вас, поганые твари! Или спасение для Лайсве. Но вы же всё извратите. Вы всегда всё извращаете: меня, её, моего маршала. Нет, я не поддамся!»

— Сопротивление бесполезно, мой мальчик, — передразнил главарь Гэвина. — Хочешь правду? Вовсе не этот трусливый мертвошёпт тебя предал. Это сделал твой обожаемый Утренний всадник.

Главарь вытряхнул из рукава серебряную сойку — командирский знак Микаша в армии лорда Комри.

— Он променял твою душу на жизни Сумеречников, — продолжал говорить главарь. — Он принял тебя в орден и обучал, только чтобы продать нам подороже. Дар злого бога позволяет ему видеть будущее во всём многообразии его вариантов. Ты ведь умный, уже и сам догадался. Так я доскажу то, во что ты не хочешь верить.

Гэвин не мог! Он ведь был как отец. Они столько раз сражались спина к спине, столько раз он спасал Микаша, столько раз Микаш исполнял самые невероятные из его заданий.

— Лорд Комри ведь знал про пророчество вёльвы, знал он и про демона внутри, и про то, что не только мы чувствовали тебя одним из нас, но и ты сам слышал наши голоса. Лорд Комри холоден и расчётлив. Он называл тебя сыном, а в душе боялся и ненавидел, как злодея и узурпатора. Он вертел тобой, как хотел, кормил с рук милостями, но никогда не подпускал близко, никогда не позволял тебе узнать его главную тайну, да?

— Нет!

Главарь просто играл его страхами. Нельзя поддаваться, нельзя!

— Он готов! Несите осколок! — главарь обернулся к Лучезарным.

Стрыги на мгновение зазевались. Микаш откинул их и наскочил на главаря сзади. Они рухнули на мостовую. Микаш обхватил голову врага руками и хотел свернуть шею. Не человек он — не человека можно!

Но тут Лучезарные сунули Микашу в лицо откупоренный фиал.

В нос ударила жидкая темень. Спазм прошёлся от пяток до самой макушки. Чёрный дым мелкими струйками ввинчивался в ноздри, уши, глаза, рот. Сколько Микаш ни закрывался, спастись не удавалось.

Мрак был везде, повсюду. Боль, горечь, ревность, разочарование, предательство, злость — это всё он. Его антрацитово-чёрная суть играла на гранях тусклыми бликами. Щупальца расползались по телу, вливая в жилы черноту. Так много для такого маленького сосуда! Мрак заполонял собой всё существо, не оставляя места для хорошего, живого, светлого. Сгустками он собирался вокруг сердца и обретала форму спрута. Присасываясь к плоти, осколок убивал волю и разум.

И дальше — только Мрак.

Тысяча тысяч голосов сливались в общий хор:

— Будь с нами, будь одним из нас. Скажи, чего желаешь! Мы видим тебя насквозь! Нет в тебе хорошего, только зло! Мы разобьём клетку! Мы выпустим демона на волю. С нами ты никогда не будешь один, не будешь отверженным! Всё будет, как сам пожелаешь!

Нет! Не-е-ет!

Сумеречные огоньки кружили в беспрестанном хороводе. На них появлялись до боли знакомые лица.

Каркала белоглазая горевестница:

— Демоном он станет, худшим из всех!

Кричала строгая, но такая любимая мама:

— Уходи! Уходи, ты не мой сын!

Милая сестрица приторно улыбалась:

— Подойди же ко мне, братец, дай напиться твоей крови!

Возмущался лорд Тедеску:

— Ах ты ж, дворняга неблагодарная, укусить руку, которая тебя кормит, измыслил?!

Измывался его сынок Йорден:

— Ну-ну, он всех предаёт! И вас предаст! Вот увидите!

Язвил Вейас:

— Что, так нравится над всеми издеваться и своей силой бахвалиться? Кто теперь умный, кто теперь сильный?!

Грозил старый капитан роты красноклювов, лорд Мнишек:

— Подсидеть меня вздумал?! Не выйдет! Я всем расскажу, какая ты лживая дворняга!

Задирал Вильгельм Холлес, высокородный сослуживец:

— Я тут гадаю, ты перед маршалом лебезишь, чтобы он косточку побольше бросил или и действительно такой простак?

Злорадствовал Жерард:

— Не переоценивайте свою важность, господин безродная дворняга. Вы никогда и никому не были нужны, только как игрушка — попользоваться и вышвырнуть.

Укорял целитель Арсен:

— Вам должно быть стыдно! Она мать вашего наследника.

Бесновался лорд Веломри:

— Это ты! Ты во всём виноват! Это ты должен был сдохнуть, а не мой сын! Почему ты здесь, голодранец проклятый?! Предатель! Ты должен был отдать за него свою собачью жизнь! Даже этого не можешь, пустомеля!

Все, кого Микаш знал и не знал, жалили его презрением. Не человек ты, любви не достоин, самой жизни не достоин. Когти ненависти полосовали его на части.

Микаш упал на колени, обхватив голову руками. Нет, нельзя поддаваться! Ни люди, ни обстоятельства не сломят меня, моя воля твёрже кремня!

Вспышка ослепила — боль ушла. Микаш вскинул голову. В ярком сиянии возникла Лайсве. Она улыбалась тепло и нежно. На глаза выступили слёзы, Микаш протянул к ней руку. Жена всегда в него верила, утоляла печали и смиряла гнев. Пожалуйста, родная!

На её плечи легла сотканная из тумана рука. За спиной появилась фигура. Он обнимал её и целовал шею, она смеялась, раня хрусталём колокольного перелива.

— Думаешь, она любит тебя? Ведь нет же! Все слова, что она говорила прошлой ночью, принадлежали мне одному. Каждый раз, когда она была с тобой, то видела меня. Я был с ней вместо тебя, вживляя в твою голову воспоминания о том, чего не могло произойти. И сын у неё от меня, а не от тебя. Ты же чувствуешь это в глубине души, потому и полюбить не можешь. Не веришь мне? Скажи ему сама, дорогая. Пришло время открыть глупцу глаза — совершенство, достойное богов, никогда тебе не достанется.

Вперёд выдвинулась круглая костяная маска, белая, с тремя красными царапинами как от когтей. Микаш потянулся, чтобы содрать её, но ничего не вышло.

Лайсве посмотрела ясными голубыми глазами, тонкие губы изогнулись в презрении:

— Ненавижу! Присосался, как пиявка! Всё соки из нас выпил! Никому ты не нужен! Ты зло! Моя мечта — чтобы ты сдох!

От удара переломало все кости. Микаш распластался по полу. Он уже никогда не поднимется. А нужно ли? Такая боль! Нет-нет, это морок, а даже если и нет..

Микаш закрыл глаза. Нужно приказать себе умереть. В смерти — успокоение и прощение. Он не станет демоном, не станет одержимым Лучезарным!

Я желаю…

Но нет.

Раздались шаги. Ровные, будто линейкой отмеренные, важные. Как же страшно услышать, что скажет он, даже больше, чем от слов Лайсве.

— Вставай! — властному голосу нельзя не подчиниться.

Микаш распахнул веки и поднялся, опершись на подставленную руку. Лорд Комри выглядел моложе, чем когда они впервые встретились. Иссиня-чёрные волосы в безукоризненной церемониальной причёске, одежда — странная. Чёрно-синий халат из восточного шёлка расшит серебряными сойками. На голове тонкий серебряный венец с ярко-синим сапфиром в цвет глаз. Меч в ножнах на поясе полыхал голубыми огнями.

— Мой маршал, они сказали… — рядом с ним Микаш снова почувствовал себя юнцом.

— Это я им велел, — ответил Гэвин безо всякого страха и даже тени лукавства.

— Но ведь это неправда! Я не зло, я не хочу быть таким, я не поддамся! Вы же меня учили, и…

— Я учил тебя служить людям, чего бы это ни стоило. Иногда для этого нужно умереть, иногда — поступиться всеми принципами, иногда — даже предать. Каждый платит свою цену. Я принял тебя, не потому что искал храброго воина или полководца. Мне нужен был Разрушитель — клинок настолько острый, что сокрушил бы этот мир, смёл скопившееся зло и пороки. А на их место пришло бы что-то новое, сильное и жизнеспособное. Разрушитель должен быть на стороне врага — не на нашей. Дошедшая до края доски пешка становится ферзём — самой сильной фигурой, да ещё и в стане противника. Прими Мрак — это твой путь. Твоя жертва, чтобы спасти этот мир. Таков мой последний наказ тебе, мой мальчик.

— Но почему этого не сделаете вы?! — возмутился Микаш. Уж лучше смерть, чем участь одержимого!

— Король фигура дрянная. Ходит всего на одну клетку, с его потерей заканчивается вся партия. И он вот-вот сгорит в огне собственного возмездия.

— Нет. я отказываюсь! Заберите свои почести и назначьте другого! — упорствовал Микаш, ужасаясь своей роли.

— Мой мальчик, разве ты забыл всё, чему я тебя учил? Никто не спрашивает, чего мы хотим. Важно лишь, чего от нас хочет мироздание, что мы должны сделать, чтобы послужить людям. Ради этого я готов стать самым ужасным злодеем в твоей жизни, ненавистным предателем и источником всех бед. Будь готов и ты.

Гэвин взмахнул рукой — Микаш едва успел заметить его выпад. Обёрнутые голубоватой дымкой ветроплава пальцы лорда Комри впились в грудь Микаша и вырвали из неё сердце. Тот замер, боясь вздохнуть. Его сердце истошно трепыхалось в ладони Гэвина, а сам Микаш, с дыркой в груди, был ещё жив.

Лорд Комри распахнул рот, в сердце вонзились острые зубы, кровь забрызгала подбородок и белый воротник халата. Кровь Микаша!

Пронзительно-синие глаза горели бесстыдно ярко. Глаза подлеца, глаза убийцы.

Микаш задыхался от боли. Сокрушительными вспышками она пронзала всё его существо от тела, до верхней оболочки ауры и даже души, будто с него живьём сдирали покрова вместе с кожей. То, что Микаш испытывал раньше — комариные укусы по сравнению с этой новой мукой.

Но даже сквозь неё приказ Гэвина донёсся оглушительно чётко:

— Скажи уже, чего желаешь!

Как можно повелевать голосом вот так, не обладая даже намёком на дар внушения?

Заклубился серебристый туман, в луче света вырисовался каменный постамент со спящей на нём фигурой.

— Скажи! — не отступал Гэвин, сверкая глазами цвета штормового неба. — Они не знают твоего желания, но я знал всегда. Оно теплилось в твоих глазах каждый раз, когда ты смотрел на меня. Скажи, уже можно! Время пришло.

Остатки внешней оболочки Микаша разорвались в клочья, смело и мучения, и боль. Их место заняло новое жгучее чувство.

Ненавижу! Ненавижу вас всех, о проклятое Небесное племя!

— Я желаю увидеть лицо под маской! — объявил Микаш. — Настоящее лицо Безликого. Это то, чего я действительно желаю, чего желал всегда.

Мрак снова заструился по телу, заполняя пустоту вырванного сердца, вспухли на руках чёрные жилы.

Микаш шагнул вперёд и развернул к себе фигуру в холщовом балахоне. Пальцы легли по обе стороны круглой маски и потянули с силой. От середины лба поползла трещина, разветвилась на две, и ещё, всё больше. Маска разбилась на осколки.

Микаш стряхнул их, вглядываясь в лицо:

— Я знал! Я всегда знал!

В бока ударил злорадный смех. Сумасшедшее ликование стёрло последнее человеческое, что в Микаше ещё оставалось.

Демон вышел из клетки.

* * *

Миновала целая вечность, прежде чем поднялась перегородка и спряталась в стену решётка. Освещённый факелами двор устлали груды тел. Повсюду разлились лужи крови, воняло мертвечиной.

— Микаш! — позвала Лайсве.

Никто не ответил. Она не чувствовала ауру мужа, будто его уже не было на этом берегу Сумеречной реки.

У стен дожидались выжившие люди, в середине толпились Лучезарные. Шестеро тварей! Петрас трясся и скулил в тёмном углу.

— Что же ты наделал? — вырвалось у Лайсве.

— Прости, я… — лорд Гедокшимска посмотрел на Лучезарных, — не смог поступить иначе.

— Не переживай, милая, и не ищи среди мёртвых своего мужа. Его там нет, — заговорил один из Голубых Капюшонов. — Скоро ты соединишься с ним и будешь в безопасности.

— Не прикасайтесь к моей госпоже! — закричал Кым, выскочив из-за спины Лайсве. - Я… я вас убью!

Снова скрутило спазмом. Вспыхнула налитая бирюзой аура Кыма. Обстоятельства, демоны их подери, «благоприятные»! Шок, горе, отчаяние на грани помешательства — вот что вызывало в Сумеречниках прилив сил и раскрывало новые способности, о которых они прежде не думали. Кым истошно заорал, оседая на колени и обнимая себя руками. В ауре пробивались кратеры, из них вырывалась смешанная мощь земли и ветра, что так долго накапливалась внутри. Кыма било судорогами. Его тело сжималось в размерах, искажались очертания. Он становился всё меньше и меньше.

— Первая трансформация, чтоб Небесным пусто стало! — выругался один из Лучезарных. — Даже замковые заклятья против неё бессильны. Как не вовремя!

— А разве такое бывает вовремя? — усмехнулся второй. — Приготовьтесь. Не думаю, что он опасен, но всё же…

Они выхватили мечи, Лайсве выхватила свой. Поднимались с мостовой стрыги, бруколаки и вырки и недобро скалились. Потрёпанный Карачун мигал свечными глазами за их спинами. Хорошо же ему досталось. Кто-то дорого продал свою жизнь, и чутьё подсказывало, что это был Микаш. Но тут ни медведь, ни даже сам Безликий не помог бы.

Лайсве обернулась к запертым наглухо воротам. Путь к бегству отрезан. Это конец! Только если Кым обернётся юркой птицей, то сможет выпорхнуть через узкий проём бойницы. Хоть бы, хоть бы!

Глаза Кыма наливались чернотой, нос вытягивался в загнутый клюв. Тело покрывалось аспидно-серыми, светло-коричневыми и чёрными перьями. Руки обращались в крылья, ноги укорачивались и желтели. Из пальцев на них росли изогнутые когти, сзади — хвост. Мгновение — и с его места с криком сорвался сокол.

Стрыги протягивали к нему руки, но птица ускользала от них. Она мчалась в сторону Петраса. Молниеносная атака — соколиный клич сменился криком кузена. Его правый глаз потёк вместе с кровью. Петрас замахнулся мечом, но сокол уже спрятался в бойнице.

— Глаз мой, глаз! — кузен закрывал ладонью правую сторону лица и сползал по стенке на пол.

— Хватит уже этого гвалта! — раздражённо воскликнул один из Лучезарных, тот самый, что говорил с Лайсве. Видимо, их главарь.

Он направился к ней. Демоны тоже обернулись в её сторону и зашипели.

— Нет, пошли все вон! Никто её тронет! — рявкнул главарь.

Твари поспешили убраться, уволакивая за собой тела. Последним в подземельях скрылся Карачун, с ненавистью мигая глазами-гнилушками.

Главарь приближался. Он не вынимал меча, словно не собирался сражаться. Глубокий капюшон скрывал его лицо, но голос и походка напоминали