Карфаген смеется (fb2)


Настройки текста:



Майкл Муркок
Карфаген смеется

Предисловие

За четыре с половиной года, прошедших с тех пор, так я закончил редактировать первый том мемуаров полковника Пьята «Византия сражается», мои собственные жизненные обстоятельства существенно переменились. Я занялся тщательной проверкой некоторых заявлений Пьята после того, как получил несколько писем от людей, знавших его до войны. Их воспоминания решительно отличались от известных мне. В результате я отправился по следам полковника, в какой-то миг мне показалось, что я вынужден буду продолжить странствия с того момента, где он остановился в 1940‑м. Отставной турецкий бимбаши[1], один из революционных националистов Кемаля в 1920‑м, уверял меня, что Пьят был американским ренегатом, сионистом, работавшим на британцев. Два энергичных восьмидесятилетних старца в Риме настаивали, что он был польским коммунистом и собирался проникнуть в фашистскую организацию на раннем этапе ее развития. В Париже почти все соглашались, что он был русским, возможно, евреем, связанным больше с преступным миром, чем с политическим подпольем. Не все помнили его как Пьята (Рiаt или Руаtе – возможные варианты). Некоторые жители Берлина, с которыми я встретился, опознали его как Питерсона или Палленберга, но с готовностью подтвердили, что он был ученым, инженером. Одна немецкая леди, некогда узница Бухенвальда, а теперь жительница Оксфорда, очень удивилась, когда я спросил, считает ли она Пьята настолько выдающимся, как утверждал он сам. Она сообщила, что ей известно по крайней мере об одном исключительно успешном его изобретении, потом рассмеялась и отказалась продолжать. У этой женщины случались приступы умственной нестабильности.

После того как в 1941 году пришли нацисты, в Киеве не осталось фактически никаких письменных свидетельств, и даже о Бабьем Яре не сохранилось никаких упоминаний, за исключением произведений Евтушенко и Антонова[2]. Теперь это часть новой автострады. Со своим обычным тактом Советская Украина предпочла позабыть о событии, которое могло представить в дурном свете всех украинцев в целом (нацисты еще нигде не находили такого множества восторженных добровольцев).

В Америке обнаружилось гораздо больше документов, но они оказались одновременно и полезными, и противоречивыми. Некоторые газетные сообщения не согласовывались с рассказами Пьята, и все-таки есть немало оснований полагать, что он мог пережить то, о чем умолчали газеты. О госпоже Моган, например, практически не упоминали в ходе кампании против клана, которую вела «Нью-Йорк уорлд» в 1921–1923 гг., но госпожа Тайлер[3], которой Пьят уделил пару строк, представлена в газете одной из главных злодеек. Точно так же засаленные и выцветшие газетные вырезки в записных книжках Пьята не обязательно подтверждают его сообщения, находящиеся на соседних страницах, и, к сожалению, даты и источники часто неразборчивы или вовсе не указаны. Один заголовок, возможно, из «Нью-Орлеан тайме» конца 1921‑го, звучит так: «Бернс разоблачает клан». В статье идет речь о департаменте юстиции Бюро расследований, предшественнике ФБР, намеренном изучить всю деятельность клана[4]. Это сообщение подтверждает все слова Пьята – но расследование началось раньше, чем он утверждал. Обвинения полковника в предвзятости и коррупции очень часто также сомнительны. Я имею в виду «Мемфисский коммерческий вестник»[5], который Пьят считал правой рукой местных политиканов. На деле «Коммерческий вестник» получил Пулитцеровскую премию за смелые статьи о противостоянии клану. Газета представляла интересы значительного числа южан, которые возмущались действиями клана и активно протестовали против них, например, в Миссисипи, Теннесси, Алабаме, даже в Джорджии. Во многих западных штатах, включая Техас и Калифорнию, клан добился куда больших успехов, чем на Юге.

«Карфагенская демократическая газета», выходившая в Арканзасе, определенно сообщала о воздушном корабле майора Синклера в статье, озаглавленной «Местные граждане помогают летчикам», от 27 февраля 1922 г., но я не смог отыскать никаких упоминаний о Пьяте в «Канзас-Сити стар», хотя, по его собственным словам, он произвел настоящий фурор в 1923 г. Есть вырезки из «Толедо блэйд», «Кливленд плэйн Дилер», «Спрингфилдского республиканца» и «Сент-Луис лоуб демократ», но Пьята везде называют Питерсоном. «Индианаполис таймс», «Даллас ньюс» и «Нью-Орлеан таймс» в лучшем случае публиковали уклончивые комментарии, но чаще всего журналисты решительно критиковали его за «отвратительные искажения фактов», расовый и религиозный фанатизм. Иногда Пьят, кажется, не понимал, что его осуждают, и гордо вклеивал вырезку в альбом, чтобы подтвердить свою известность. Скандал с де Грионом упоминается в «Тон» за 1921 г., и здесь мсье Пьятницкий назван натурализованным французским гражданином. Заметка «Любовь в разгар красного террора» оказалась театральной рецензией из северокалифорнийской газеты, выходившей в Грасс-Вэлли: «Среди исполнителей ролей в этой увлекательной музыкальной драме были мистер Мэтью Палленберг, мисс Гонория Корнелиус, мисс Этель де Курси и мисс Глория Дуглас».

Но мои странствия были не совсем напрасными. Они оказались полезны, когда я наконец поселился в отдаленной части йоркширских долин, чтобы попытаться привести в порядок рукописи, о которых шла речь в первом томе. Я использовал записи разговоров с Пьятом, немногочисленные интервью, взятые у людей, с которыми я встречался, но в основном мне снова пришлось положиться на письменные источники, непоследовательные и скучные, как всегда. В то время как большая часть предыдущего тома была написана по-русски, основной текст следующего сочинения, за исключением упоминаний о сексе, как всегда, сделанных по-французски, состоял из записей на каком-то полусекретном языке, в котором преобладали английский, идиш и немецкий, с небольшими польскими и чешскими вкраплениями и незначительными фразами на турецком (а еще там были собственные, в значительной степени непереводимые, слова Пьята). Это относится к большей части дневника, который, по словам автора, был составлен между 1941 и 1947 г. Никаких еврейских букв в рукописи нет. И вновь без помощи М. Г. Лобковица я не смог бы продолжить работу: Пьят, как уверяет мой друг, плохо говорил на всех языках, включая русский. Конечно, его идиш, часто подсознательно смешиваемый с немецким и английским, подтверждает данное мнение. Пьят утверждал, что изучил язык, работая на евреев в киевском гетто, на Подоле.

И вновь я сохранил особенности оригинала – правописание, грамматику, хаотичные смешения языков и странные формы слов, а также часть (некоторым может показаться, что слишком большую часть) его безумных выпадов. Когда мнения и оценки Пьята менялись радикально, иногда на соседних страницах, по мере того как одно причудливое объяснение сменялось другим, я оставлял их без изменений, ибо это – существенные выражения индивидуальности автора. Я старался избегать решительных суждений или выводов, будучи уверен, что другие читатели могут заметить кое-что из того, что я не сумел разглядеть.

Вычитка этого сочинения оказалась нелегким делом. Зная о моем отвращении к большинству суждений Пьята и огромных временных затратах, друзья часто советовали передать «наследство» в академическое учреждение, которое могло бы обеспечить куда большую объективность. Однако, пусть это покажется донкихотством, я пообещал Максиму Артуровичу Пятницкому, что его воспоминания будут напечатаны. Я чувствую, что должен сдержать это обещание вопреки всем трудностям.

Особая благодарность всем людям, которые помогали мне в работе над этой книгой: Линде Стил, Джону Блэквеллу, Джайлсу Гордону, Робу Коули, Роберту Ланье, Элен Малленс, Явусу Селиму, «Петросу», Жан-Люку Фроменталю, Лили Стайнс, Дэйву Диксону, Полу Гэмблу, Майку Баттерворту, Джеффри Даймонду, мистеру и миссис Чайкин, мистеру и миссис Джейкобс, «Ма» Эллисон, Христиану фон Бодиссену, Франсуа Ландону, Фриде Крон, Натали Циммерманн, Лоррис Мюррейл, Лэрри Снайдеру из библиотеки Калифорнийского государственного университета в Лонг-Бич, сестре Марии Сантуччи, Мартину Стоуну Джону Клюту, Исле Венабльз, профессору С. М. Роуз, а также тем людям, которые пожелали остаться неназванными.

Майкл МУРКОК, Лондон, октябрь 1983

Глава первая

Я один из величайших изобретателей своего времени. Отвергнутый на родине, мой гений был признан всеми, даже турками. «Рио-Круз», перегруженный снегом и беженцами, двигался из Одессы к Севастополю и Кавказскому побережью. Британцы произносили тосты, называли меня русским Прометеем. Как я мог заметить иронию? Ведь я не представлял, что ждет меня в будущем. В те последние дни 1919‑го, избежав позорной смерти, я стал осознавать свою миссию: мне предстоит озарить весь мир светом науки. (Теперь, прикованный, я все еще жду своего Геркулеса. Es war nicht meine Schuld[6].)

С того дня, как я взошел на борт, мистер Томпсон, главный инженер «Рио-Круза» – космополит по характеру своей профессии, любитель научных журналов – стал моим безоговорочным сторонником.

– Вам следует при первой же возможности приехать в Англию, – настаивал он. – Столько людей погибло! Ученые сейчас нужны как никогда.

Меня поддерживали еще несколько членов экипажа. Они были добродушными, непосредственными и искренними людьми – лучшие представители Англии, теперь таких нет.

Мы любили говорить о том, что, пока Россия не придет в себя, Англия будет самым подходящим местом для продолжения моей карьеры. Мистер Грин, деловой партнер моего дяди Семена, возвратился в Лондон в начале революции. У него непременно найдутся для меня деньги. Кроме того, поддержка, которую я обнаружил на борту «Рио-Круза», давала возможность предполагать, что, высадившись на английский берег, я мог бы быстро добиться важного правительственного поста.

В свете этих перспектив, поддерживая силы небольшим количеством кокаина и вина, я по крайней мере отчасти смог позабыть о своих прежних разочарованиях. Расстаться с Россией было труднее, чем я ожидал, и прошло целых три недели, прежде чем нам удалось добраться до Константинополя. Как только мы потеряли из виду берег, на корабль обрушились сильные ветра и волны. Я был неплохим моряком, но тем не менее иногда страдал от морской болезни и по временам впадал в ужасную, изнурительную меланхолию. В такие моменты мне приходилось покидать общество и возвращаться в свою койку, где около получаса все мое тело сотрясалось, как будто в унисон с колебаниями корабля. Эти случаи были как физической, так и психологической реакцией на события предшествующих двух лет, но всякий раз, когда происходило подобное, меня охватывало неутолимое стремление вернуться в невинное прошлое, в мое золотое одесское лето 1914‑го, когда передо мной, казалось, открывался целый мир. В полубреду мне представлялось, что благородный город Одиссея навеки отдан татарам, мусульманам, евреям. Завладев Одессой, они захватили какую-то часть меня – и удерживали до сих пор.

Троцкий и Ленин смотрели свысока и усмехались: в окровавленных пальцах они держали маленький осколок моей души. Стихии могучим хором стенали вокруг корабля, когда я оплакивал Эсме, моего маленького ангела, Эсме, светлая славянская красота которой воплощала все истинное и благородное в России. Обесчещенная анархистами, этим монгольским сбродом, моя утраченная возлюбленная не вернется уже никогда. Она смеялась надо мной, когда я ужасался ее рассказам о насилии и унижении. Эсме, моя величайшая опора после матери, была моей музой и моей надеждой. Если она все еще жива, то стала всего лишь большевистской шлюхой. Эсме, когда мое тело содрогалось на узкой койке, я так хотел повернуть время вспять, чтобы спасти тебя. Как изменились бы наши жизни, если бы мы сбежали вместе! Я остался бы верен тебе. Кabus goruyorum[7]. И я до сих пор, даже в этом ветхом теле, верен тебе. Несмотря на все твои измены, я не виню тебя.

По пути в Константинополь «Рио-Круз» заходил в несколько портов Черного моря, чтобы подобрать пассажиров, высадить войска и выгрузить боеприпасы. Джон Монье-Уилльямс, капитан корабля, был седым коренастым валлийцем; с одной стороны его лицо избороздили ужасные шрамы – последствия давнего пожара. Капитан всегда был с нами вежлив, но явно испытывал некоторое отвращение к этому назначению, последнему перед выходом в отставку. Прежде его путь лежал в индонезийские, индийские и китайские колонии; для него наша гражданская война была непонятным местным конфликтом, не достойным британского участия. Грузовое судно превратили в военный транспорт; оно не слишком подходило для размещения пассажиров.

Большей частью каюты представляли собой общие спальни; мужчины располагались отдельно от женщин и детей. Мы с миссис Корнелиус получили собственную каюту, но необходимость изображать мужа и жену создавала для меня неожиданные неудобства, особенно ночью, так как моя спутница оставалась верной своему французу, а я сгорал от желания на верхней койке. Миссис Корнелиус была необыкновенно соблазнительной женщиной. Тогда ей только исполнилось двадцать, и она достигла расцвета. И я не мог не думать о ее нежной розовой плоти и чувственном аромате. Время от времени во сне она, прервав свое прелестное храпение, что-то нашептывала и причмокивала пухлыми, сладострастными губами, усиливая мое желание и заставляя меня лелеять и свою ностальгию, и бедный раздувшийся член в течение многих часов, пока корабль пробирался по темному суровому морю, скрипя, вздыхая и иногда издавая таинственный звук, напоминавший кряхтение перегруженного верблюда.

Другие пассажиры оказались в основном украинскими торговцами, nouveaux riches, которых я не терпел. Мало того что они были нелепы, женщины оказались самодовольными, мужчины – скучными, а их дети и слуги – отвратительными. Многие претендовали на благородное происхождение; все постоянно оплакивали потерю всего; при этом почти каждый, казалось, притащил на корабль по крайней мере по две шубы и три алмазных ожерелья. Эти люди были военными спекулянтами, спасавшимися от мести большевиков; среди них встречалось немало евреев. Я допрашивал многих, подобных им, во время службы в разведке и знал их на нюх. Кто-то из них, должно быть, узнал меня и начал распространять злостные слухи: я был красным шпионом, немецким чиновником и даже, как это ни забавно, евреем. Я начал замечать, что пассажиры в моем присутствии волнуются или ведут себя подобострастно. В ответ я начал избегать их. К счастью, мы с миссис Корнелиус общались с ними не слишком часто. Нас с самого начала путешествия пригласили обедать за маленький столик, предназначенный для мистера Томпсона и большинства офицеров, которые не могли пользоваться отдельной кают-компанией, поскольку корабль был переполнен. Истосковавшаяся по англичанам миссис Корнелиус с удовольствием приняла приглашение. Офицеры в свою очередь наслаждались ее веселым нравом. Их компания была намного понятливее и приятнее, чем общество моих соотечественников, так что меня это предложение тоже устроило.

Мы продвигались вперед через густой белый туман, через снежные бури и штормовые вихри, и, пока не оставили Россию, я по-прежнему страдал от болезненных перепадов настроения. Севастополь, Ялта и другие порты лежали впереди. Я, конечно, мог высадиться в любом из них, и меня это беспокоило. Было бы гораздо легче, если б расставание оказалось мгновенным. Однако я не испытывал нетерпения при мысли, что окажусь в Константинополе: как я понял, город был переполнен русскими, не способными получить визы в более гостеприимные страны. Я утешал себя: самое большее через несколько дней после прибытия в столицу Оттоманской империи я уже буду на пути в Лондон. Тем временем я делал все, что мог, лишь бы выбросить из головы воспоминания о Киеве и Одессе, забыть Эсме и первый полет над Бабьим Яром, приветствия товарищей-студентов во время моей речи в университете, восхитительные месяцы, проведенные с Колей в богемных кабаре Санкт-Петербурга. Я пытался сконцентрироваться на будущем, на практическом воплощении своей технологической Утопии. Мою жажду знаний и творчества до некоторой степени удовлетворил мистер Томпсон, который помог мне изучить корабль.

Старые поршневые двигатели, установленные на «Рио-Крузе», вызывали у мистера Томпсона, больше привыкшего к современным турбинам, одновременно и восхищение, и сомнение. Он считал удивительным, что двигатели вообще работали. Итальяшки пользовались ими уже много лет, сообщил он. Итальяшки прославились тем, что развалили все корабли, на которых плавали. Обычный текущий ремонт был для них чем-то немыслимым. «Они относятся к механизмам точно так же, как к лошадям: лупят их до тех пор, пока те не умирают на ходу». Мистер Томпсон бродил по темным содрогающимся коридорам машинного отсека, его красное лицо и волосы, казалось, пылали, а острый нос содрогался от пуританского страха. Он демонстрировал, что починил и усовершенствовал, обвинительными жестами указывал на пятна и вмятины на медных деталях, на ржавчину и заплаты на поршнях и трубах. Машинное отделение пропахло кипящим маслом. Из кочегарки валил угольный дым. В ужасной полутьме я воображал, как подпрыгивают заклепки на металлических пластинах и как рычаги вырываются из рук. Мистер Томпсон рассказал, что настоял на том, чтобы сверху донизу вымыли все помещения, чтобы очистили и смазали каждый винтик, прежде чем он позволил этому военному трофею снова выйти в море, и все же отделаться от налета грязи так и не удалось. Мистер Томпсон думал, что это всегда останется проблемой на любом корабле, независимо от того, насколько хороши системы вентиляции. В ответ я изложил ему свою концепцию корабля, которому не нужны ни уголь, ни нефть, потому что его двигатели работают от двух гигантских ветряков, возвышающихся над палубой судна; таким образом, нужен просто вспомогательный двигатель и маленький резервуар с дизельным топливом. Мистер Томпсон сомневался, пока я не сделал для него набросок чертежа будущего устройства; тогда он заволновался. Он всерьез настаивал, что мне следует запатентовать эти планы, как только я достигну Лондона. Я уверил его, что именно таковы мои намерения. В тот день за обедом он попросил меня описать изобретение еще раз его коллегам-офицерам. На них рассказ также произвел впечатление. Капитан Монье-Уилльямс, который служил на парусных судах, сказал, что оценил бы бесшумную работу моего двигателя. Ему не хватало тишины, что стояла на больших парусниках даже тогда, когда корабль развивал значительную скорость.

Миссис Корнелиус усмехнулась:

– У мня никада не б’вало ника’ого черт’ва ’покойствия до ветру, – сказала она и рассмеялась.

Ее поддержали все, кроме меня и капитана.

Позже она объяснила мне соль шутки. За столом, однако, она добилась своей цели и прервала чрезмерно серьезную беседу. После пудинга большинство пассажиров вышли из салона. Когда капитан Монье-Уилльямс и еще несколько офицеров удалились по служебным делам, миссис Корнелиус исполнила несколько номеров. Ее карьера началась в мюзик-холлах Степни[8], и она знала немало популярных песенок. Моряков явно обрадовали номера, которые, очевидно, были известными хитами, но мне песни в основном показались незнакомыми. В конечном счете я выучил их все и не раз избегал неприятностей, доказывая, что я британец, исполнением «Лили из Лагуны» или «В церкви Троицы я встретился с судьбой».

В тот вечер миссис Корнелиус выпила довольно много. В конце концов мне пришлось помочь ей добраться до каюты. Она страдала слабостью желудка, и смех, пение, морская качка привели к тому, что она потеряла над собой контроль прежде, чем мы добрались до двери. Я помог ей улечься. Через некоторое время она пробормотала, что ей намного лучше и она готова продолжить. Я тоже, возможно, был не вполне трезв, потому что в темной каюте, когда она пела «Мальчик, которого я люблю, стоит на галерке», попытался забраться к ней в койку. Она почти тотчас прервала пение и резко напомнила мне, что мы оба дали слово чести. Стыдясь себя самого, я вернулся в свою постель.

Когда я проснулся на следующее утро, слабые лучи света пробивались сквозь стекло иллюминатора. Миссис Корнелиус, по-прежнему одетая в розовое с черным шелковое платье, крепко спала. Стараясь не беспокоить ее (и несколько опасаясь заговаривать после того, как едва не предал ее доверие), я умылся в тазу и поднялся на палубу. Это вошло у меня в привычку, отчасти потому, что я спал так ужасно, отчасти потому, что в ранние утренние часы моя похоть усиливалась, и мне было невыносимо лежать на койке прямо над желанной женщиной, отчаянно пытаясь сохранять самообладание.

На рассвете на палубе людей бывало не много. Я мог покурить и насладиться прогулкой в уединении час-другой до завтрака. Единственной пассажиркой, с которой я сталкивался регулярно, была худощавая женщина средних лет. Ее лицо всегда покрывал толстый слой косметики. Кожа ее казалась зеленоватой, а губы и волосы – ярко-алыми. Она сидела за маленьким столиком на палубе и раскладывала пасьянсы. Ветер часто смешивал ее карты и иногда уносил их за борт, но все же, очевидно, не задумываясь об этом, она продолжала игру. Я начал воображать ее героиней легенды, оракулом, пленной троянской пророчицей. Определенно, было что-то цыганское в ее черном платке, украшенном большими темно-красными розами, в ее ярко-изумрудном платье и красных перчатках до локтей. Каждое утро, в одно и то же время, она занимала свое место. Сосредоточенная на картах, она никогда не замечала моего присутствия. Ее муж, бритоголовый бывший военный в какой-то гражданской форме, состоявшей из сюртука и брюк для верховой езды, заправленных в охотничьи ботинки, подходил к ней в то мгновение, когда раздавался первый звонок к завтраку; тогда она собирала карты, укладывала их в серебристую сумочку, протягивала мужчине длинную руку и удалялась с палубы. Супруги никогда не разговаривали, но пользовались языком мимики и жестов, который позволял предположить, что они постоянно общаются друг с другом.

В первые дни путешествия главную палубу судна почти постоянно заливала вода. Холодная, серая, она сливалась с небом, и иногда казалось, что мы погружаемся в преддверие ада; возможно, мы плыли по краю мира, и нам не было суждено когда-нибудь пристать к берегу. Сидя в ресторане, который в перерывах между трапезами заменял нам кают-компанию, я наблюдал, как снаружи то возносятся, то отступают волны. Миссис Корнелиус обычно присоединялась ко мне примерно в два-три часа, к этому времени она успевала привести себя в порядок. Мы заказывали напитки и непринужденно беседовали с другими пассажирами. По словам моей спутницы, компания была не из лучших, но миссис Корнелиус терпимо относилась к нашим спутникам, которых я по большей части считал невыносимыми. Из толпы торговцев и их жен выделялись две миниатюрные неврастеничные дамы, сестры, всегда державшиеся за руки; я поначалу принял их за влюбленных лесбиянок. Толстый торговец зерном из Александровска рассказал миссис Корнелиус, что помог царю бежать в Румынию в начале 1918 года. Он был дружен с господином Риминским, бывшим владельцем самого крупного синема в Одессе, любившим поговорить о своей дружбе с известными актерами и явно считавшим себя кем-то вроде кинозвезды. Признаки возраста на его красивом лице были тщательно замаскированы румянами и сурьмой. Он планировал, по его словам, создать в Америке новую киностудию и предложил миссис К. стать одной из его первых актрис. Она захихикала и ответила, что подумает об этом. Риминский представил нас своему ближайшему приятелю, очень странному человеку, высокому молдаванину, князю Станиславу, розовокожему, худощавому и длинноногому, похожему на фламинго. От легкомысленной жены князя и их черноглазых сыновей-близнецов пахло эвкалиптом и камфарой, и я избегал их, предполагая, что они страдают от какой-то болезни. Среди других постоянных посетителей салона выделялся смуглый толстый грузин с темной раздвоенной бородой, торговец углем. Похоже, ему было нечего надеть – он все время ходил в одном и том же вечернем костюме и подбитом волчьим мехом пальто. Эти одеяния с каждым днем все сильнее покрывались плесенью. Фермер-меннонит, его полуголодная, дрожащая жена и пять дочерей, все в серых одеждах, были единственными людьми, общавшимися с бледным пухлым молодым человеком в плохо сидящем костюме. Неотесанный мужлан мог бы купить такой наряд для первого визита в город (все подозревали, что этот парень скопец, за спиной его дразнили «евнухом»). Наконец, был майор Волишаров, носивший белую форму донских казаков, – именно такую я когда-то упаковал в свой чемодан. Майор рассказал нам, что сопровождает маленького сына и дочь в Ялту, где к ним присоединится тетя. В Ялте он также надеялся отыскать свой полк. Его жену убили красные. Волишаров был занят только своими детьми, он говорил об их достоинствах и недостатках, об их физических свойствах, часто в их присутствии. «Быстрый, как крыса, – сказал он однажды вечером, взмахнув рукой, в которой держал стакан водки, и указал в угол салона, где играли мальчик и девочка. – Быстрый, как крыса. Но девочка – это мышь». Самой запоминающейся деталью на его невзрачном лице были усы, вощеные на немецкий манер; разумеется, этим усам он уделял почти столько же внимания, сколько детям. Мы говорили о гражданской войне. Узнав, что я сражался с красными под Киевом, он рассказал о трудностях крымской кампании. Он заявил, что не покинет Россию, пока не погибнет сам или не убьет Троцкого. Он первоначально собирался сойти с корабля в Севастополе, но стало невозможно предугадать, какая из сторон будет контролировать город в день нашего прибытия.

– Нам остается только надеяться, – сказал он.

Миссис Корнелиус, великодушная, как всегда, сочувственно выслушивала всех наших спутников. Иногда, чтобы сменить обстановку, мы сидели на палубе, закутавшись в пальто, в то время как другие пассажиры пытались совершать то, что они называли прогулкой.

– Б’дняги, – доброжелательно удивлялась миссис Корнелиус. – И ка’ово черта с ими струслось?

Их прогулка сводилась по большей части к тому, чтобы держаться за ограждение одной рукой, прижимая одежду другой, и выжидать, когда судно наклонится в желательном направлении; тогда им удавалось сделать несколько неуверенных, мелких шажков, пока корабль не бросало в противоположную сторону, – после этого пассажиры переводили дух и пытались уцепиться за ближайшую опору, какая только им подворачивалась.

– Они ’обще тьперь не знат, кто они и шо они, так?

Многие из этих беженцев, казалось, никак не могли прийти в себя от удивления. Да я и сам был несколько сбит с толку. Никто и никогда не понимает, насколько тесно личность связана с прошлым, или страной, или даже с какой-то улицей в каком-то городе, пока его насильно не оторвут от родного окружения. Я, в свою очередь, все сильнее привязывался к своим черным с серебром казацким пистолетам. Они всегда лежали в глубоких карманах черного пальто с медвежьим воротником. Я часто ощупывал их внушительные рукояти. Я не испытывал к ним никакой сентиментальной привязанности, ведь они принадлежали неотесанному бандиту, и случай, в результате которого у меня оказались, был болезненным и оскорбительным воспоминанием. И все же они стали для меня напоминанием о России.

Плохая погода задержала судно на два дня. В конце концов снегопад сменился дождем со снегом, небо слегка расчистилось, потом море успокоилось, и мы смогли рассмотреть и горизонт, и береговую линию. Мистер Томпсон объявил, что мы приближаемся к Крымскому полуострову, хотя не увидим Севастополя до утра. Мы остановились и ожидали радиограммы с подтверждением того, что можно безопасно встать на якорь. Миссис Корнелиус отправилась на корму корабля, чтобы отыскать одного из младших офицеров, Джека Брэгга, который был почти комично увлечен ею. Она вернулась с его биноклем. Так мы смогли осмотреть побережье. Примерно через час я увидел силуэты всадников, мчавшихся на запад; я слышал залпы тяжелых орудий, но не мог опознать наездников и определить, кто ведет обстрел. Когда миссис Корнелиус забеспокоилась, я сказал ей, что мы находимся вне зоны досягаемости орудий, принадлежащих красным. Кавалеристы исчезли, стрельба затихла. Море становилось все спокойнее, погода улучшалась. В сумерках мы узнали, что скоро можно будет продолжить путь.

После обеда миссис Корнелиус решила нас развлечь. Взяв за руки мистера Томпсона и Джека Брэгга (его руки оказались по-девичьи тонкими, как у многих молодых англичан), она танцевала вокруг стола, напевая «Человека, который сорвал куш в Монте-Карло», пока не упала. Я снова помог ей добраться до койки, а потом вскарабкался на свою полку и лежал с открытыми глазами, погруженный в меланхолию и тяжелые раздумья. Мне уже приходило в голову: может, стоит сойти на берег вместе с казаком-майором и сразиться с красными. Идея была нелепой. Очевидно, мой долг состоял в том, чтобы остаться в живых, использовать свои мозги и способности в изгнании, где я мог наиболее эффективно бороться с большевиками. Никто не назовет это решение трусливым. Даже мой командир в Одессе ни на мгновение не усомнился во мне. Поражение белых, в конце концов, было решительно неизбежно. Мне следовало остаться на борту. И все же призрак Эсме, призрак того, чем была Эсме и что она воплощала, продолжал преследовать меня. Он смущал мой разум, звал меня в Россию. С какой стати мне любить свою страну, спрашивал я ее, если снисходительность царя, его глупая терпимость ко всему иностранному и экзотическому, вместе с предательством евреев привела меня в нынешнее тяжелое положение? Россия могла бы стать великой. Все ее богатства могли послужить установлению блестящего, образцового нового мира. Вместо этого моя страна находилась в паре миль от меня – смертельно раненная, погибающая. Она дрожала в агонии, раздираемая волками и шакалами, дравшимися за ее останки. Изнасилованная, она больше не могла кричать; ограбленная, она даже не могла жаловаться. Я написал всем и предложил великолепную альтернативу этому положению. То видение было тонким, ярким силуэтом за вьющимися клубами черного дыма и нездоровыми отблесками огня; прекрасное видение – совершенные массивные башни, изящные дирижабли, мир и здравомыслие, исчезновение голода и болезней, идеальный мир для разумных, образованных, здоровых людей. Новый Санкт-Петербург мог бы буквально вознестись над старым: летающий город из стали и стекла. Как легко можно было бы воплотить их в действительность, те планы, которые исчезли вместе с моими вещами!

В ту ночь, когда «Рио-Круз» покачивался на якоре в неспокойных водах близ Севастопольской гавани, оставаясь легкой добычей для всех мин, установленных у входа в бухту, я заставил себя отказаться, по крайней мере на время, от мечты об абсолютном славянском возрождении. Когда рассвело, я, выспавшись еще хуже, чем обычно, принял укрепляющую дозу кокаина (предварительно убедившись, что миссис Корнелиус не проснулась и не видит меня, – она не одобряла этого дела) и вышел на палубу. В туманном зареве провидица с зеленой кожей уже раскладывала свои карты. Она не обернулась, когда я прошел мимо. Все было спокойно и тихо, только шумела вода и шелестели карты. На побережье я сумел разглядеть невысокие заснеженные холмы, смутные очертания зданий под мрачным серым небосводом. Судно все еще слегка раскачивалось, но его движения были уже достаточно слабыми. Закутавшись в бушлат, спрятав руки в карманы и натянув кепку на самые уши, Джек Брэгг присоединился ко мне у поручней.

– Думаю, мы уже рядом, – сказал он. – Слава богу, видимость теперь немного лучше. Я не представлял, как мы пройдем вслепую мимо всех этих мин. Раньше впереди ничего нельзя было разглядеть. – Из его рта вырывался пар. – Кажется, ничего особенного не происходит. Полагаю, это добрый знак.

Через пару минут, когда начали поднимать якорь, Брэгг возвратился к своим обязанностям, а я остался на месте. Мы приближались к Севастополю, и я вскоре разглядел вход в гавань, где зловещая линия бакенов указывала на заградительную полосу. За бакенами я смог различить несколько низких новых зданий, очевидно пустых. Нигде не обнаруживалось ни единого человека, ни корабля, ни дыма из труб. И ни единого звука. Самая большая военная гавань Черного моря казалась абсолютно пустынной.

Без военно-морской охраны, которая могла бы предупредить нас о потенциальной опасности, и без шкипера, который провел бы нас мимо мин-ловушек, у корабля, похоже, было мало шансов благополучно войти в гавань, но «Рио-Круз» продолжал двигаться вперед к бакенам. Я вцепился в поручень, готовясь к взрыву, который неминуемо должен был последовать, но мы как-то проникли в гавань. Несколько минут спустя мы обошли мыс и увидели серый силуэт британского военного корабля – единственного судна в пределах видимости. На линкоре нас, похоже, не заметили, и я решил, что корабль тоже покинут. Мертвая тишина окутала безлюдные холмы и город у их подножия. Внезапно чайка взмахнула крылом – это было неожиданно, пугающе и неприятно. Ни на земле, ни на воде мы не видели никого, за исключением нескольких птиц: пустыня из снега и льда, как будто Зимний король прошел, не оставив ни единой живой души, которая смогла бы выдержать встречу с ним.

«Рио-Круз» бросил якорь между линкором и огромным главным причалом. К тому времени на палубу вышли многие пассажиры. Их, как и меня, поразила тишина. Они тихо и озадаченно переговаривались. Джек Брэгг прошел мимо меня, усмехнувшись:

– Похоже, принимают нас получше, чем во время прошлого визита англичан в Крым!

В центре города стояли довольно высокие дома – в семь или даже восемь этажей, по большей части знакомого неоклассического образца, но кое-где сохранились и более старые, типично славянские кварталы, с блестящими куполами церквей и соборов, барочными административными зданиями, чаще всего из желтого известняка. Они напомнили мне о родном Киеве. Укрепления Севастополя были крепкими и с виду неповрежденными, но никаких флагов и вымпелов мне разглядеть не удалось. Качая головой, рядом со мной прошел майор Волишаров. Он пристально разглядывал берег, как будто смотрелся в зеркало, и механическим жестом сжимал маленький прыщ на левой щеке; потом начал приглаживать усы указательным пальцем. Он напоминал мне садовника, аккуратно подстригающего любимый куст.

– Вы знаете Севастополь, майор?

– О, очень хорошо. – Он указал куда-то влево. – Все самолеты исчезли. Там был аэродром. Ничего не осталось. И сигнальная станция покинута. – Он пригладил рукой усы. – Я видел такое и раньше. И все же завтра и красные, и белые могут вернуться, начнутся бои на улицах, а на пристанях появятся беженцы.

– Вы все еще надеетесь сойти на берег?

– Нет, нет. Здесь теперь как в Ялте. Разве эта тишина не ужасна? Когда замечаешь такое, то можно быть уверенным: где-то поблизости гора трупов. – Он расправил усы. – Как будто здесь появилась чума. И повсюду будет то же самое через год или два. Вся Россия вымерла.

Мы услышали, как слабый ветерок шумит в оснастке, как он раскачивает потрепанные флаги, бьющиеся о мачты. Потом до нас донесся звон корабельного колокола – начинался обед.

Примерно в час тридцать в порту послышался шум, и некоторые из нас, включая миссис Корнелиус, вышли из салона. От большого желтого причала отходил старый паровой катер. Он хрипел и плевался, как те лодки, за которыми я часто наблюдал летом, когда отдыхающие в Одессе отправлялись на прогулки, или как те речные пароходы, которые я когда-то чинил для армян в Киеве. Из трубы валил густой черный дым, а двигатель издавал такие звуки, словно его части были скреплены только древними остатками застывшей нефти. На корме стоял русский офицер средних лет в зеленом пальто и каракулевой шапке, его лицо побелело от холода. На носу катера застыл французский пехотный капитан. На нем была полковая фуражка, но при этом он весь закутался в лисью шубу. Британский моряк в обычной форме, стоявший у руля, с удивительной ловкостью подвел судно прямо к нашему кораблю. Офицеры ухватились за веревки, сброшенные членами нашей команды. Когда катер пришвартовался, они взобрались по лестнице и обменялись приветствиями с капитаном. У меня сложилось впечатление, что в Севастополе не осталось живых людей, кроме этих троих. Некоторые из наших матросов спрашивали о чем-то рулевого, но я не мог разобрать его ответов. В тот момент британский линкор, теперь находившийся у нас за кормой по правому борту, подал признаки жизни. Он был полускрыт туманом, и потому резкий звук боцманского свистка произвел еще большее впечатление. Потом один раз взвыла сирена. Ощущение полнейшего одиночества слегка развеялось. Люди начали заговаривать с русским офицером, справляясь о судьбе родственников, о новостях с фронтов гражданской войны. Они хотели узнать, что творилось в порту, но офицер просто пожал плечами и скрылся в капитанской каюте.

Через несколько минут мимо нас прошел мальчишка-поваренок с дымящимся подносом – он понес в каюту еду.

– Они нитшего не ели всью недьелю, – сказал поваренок миссис Корнелиус, которая ухватила его за руку. – Я не думать, тшто мы будьем тут долго, миссус.

Мы отправились в салон – присесть и выпить водки, а вокруг нас немногочисленные торговцы и бывшие князья обсуждали, что означает затишье в Севастополе. Примерно час спустя я увидел мистера Томпсона. Он ненадолго задержался и сообщил, что белые пытались удержать красных на Перекопе. Мы опоздали на день – или прибыли днем раньше, чем следовало. Линкор «Мальборо», как предполагалось, должен был орудийным огнем поддерживать белых во время атаки на город. Но Севастополь захватили прежде, чем корабль вошел в гавань. Потом разнеслись слухи о прорыве большого отряда красных, белые и большинство гражданских бежали. «Мальборо» не получил никаких приказов и стоял на якоре, ожидая распоряжений. Тем временем несколько человек на борту заболели – похоже, свинкой; корабль оказался в карантине. В городе все еще оставались беженцы. Офицеры прибыли к нам, чтобы выяснить, сколько человек мы сможем взять на борт.

– Мы будем держать машину на ходу, чтобы отплыть, если понадобится, в течение часа. Вероятно, мы возьмем раненых.

Воспользовавшись биноклем Джека Брэгга, мы с миссис Корнелиус снова осмотрели город. Магазины явно разграбили в первую очередь. На стенах я видел знакомые плакаты – и белогвардейские, и большевистские. Иногда какой-нибудь старик мчался от одной двери к другой. Я заметил двух собак, которые спаривались на причале, как будто понимая, что здесь самая многочисленная аудитория, какую они могли отыскать. На некоторых зданиях остались следы от артиллерийского обстрела, но особенно ужасных повреждений мы не заметили. Я видел много городов, опустошенных войной, но ни одного, в котором так быстро исчезло бы все население. Было очень трудно понять, куда могли подеваться люди. Чуть позже у причала остановились три гужевых фургона с яркими красными крестами на холщовых навесах. Оттуда вынесли раненых, которых уложили в старый паровой катер; он совершил несколько рейсов и в конечном счете доставил на борт около тридцати человек. Тем временем серый туман опустился на город. Прошел еще час. Потом доставили какое-то богатое семейство вместе с прислугой. Эти люди заняли последнюю отдельную каюту, которая была свободна. Высокие, величавые посетители прикрывали лица воротниками.

Мы предположили, что наши пассажиры – члены царской фамилии. Ни мистер Томпсон, ни Джек Брэгг не смогли нам ничего сообщить о них, молчал и капитан Монье-Уилльямс. Еду этим гостям относили в каюту. В сумерках мы подготовились к отплытию. Все русские солдаты были очень молоды; те, которые могли ходить, обедали с прочими пассажирами. К ним относились как к героям. Они, очевидно, не ели как следует уже в течение многих месяцев. Они сказали, что сражались вместе с британской военной миссией. Еще один отряд черной сотни все еще оставался где-то между Севастополем и Перекопом. «Мальборо», несмотря на карантин, должен был эвакуировать казаков, если они сумеют добраться до гавани.

Миссис Корнелиус, как обычно, почти тотчас начала болтать с солдатами, подмечая, у кого плохо перевязаны раны, кому нужно написать письма и так далее. Она также очень много узнала о положении дел. Ей стало ясно, что белые вряд ли выстоят. В ту ночь, прежде чем мы заснули, она долго смеялась:

– Я чувствую ся Флоренс, черт ее дери, Найтингейл![9]

На следующее утро, к тому времени, когда я встал, мы уже снимались с якоря и готовились отправиться в путь. Севастополь на рассвете был все еще окутан туманом, и единственное, что мне удалось рассмотреть, – главный причал. Когда поднялось солнце, начали появляться силуэты людей. Они выступали из тумана, как призраки мертвых, завернутых в саваны. Потом появились лошади, тянувшие фургоны, груженные картофелем и другими овощами, словно жизнь продолжалась, как обычно, и хозяева фургонов собирались торговать на рынке. Существа с тележками, в которых лежали морковь и капуста, направлялись к кораблю. Я слышал их выкрики. Все это представлялось мне зловещим, хотя они вполне могли оказаться всего лишь невинными крестьянами, пытавшимися продать нам свой урожай. Однако я ожидал, что они в любой момент могут отбросить овощи и вытащить пулеметы. Мы развернулись, двигаясь к выходу из гавани; люди все больше волновались, они подпрыгивали и размахивали руками. Загудела сирена – как будто в ответ на их призывы, а потом мы миновали по-прежнему безмолвный «Мальборо», обошли бакены и направились в открытое море.

На следующем этапе путешествия мы не удалялись от побережья, по-видимому, столь же безлюдного, как Севастополь. К вечеру мы достигли Ялты, королевы Черного моря, которая выглядела великолепно в лучах заходящего солнца. Казалось, город переживал свои лучшие дни. С виду Ялта представлялась совершенно обычной: модный курорт в межсезонье, окруженный роскошными холмами, поросшими лесом и покрытыми снегом. Весь город как будто состоял из одинаковых гостиниц и немного напоминал небольшой, как бы сжатый Санкт-Петербург. Мы находились недалеко от берега, и я мог легко разглядеть людей всех сословий, лошадей, автомобили, солдат. Ялту не обстреливали, город мог прокормить свое население. Отели вдоль берега были похожи на собрание вдовствующих дам, чопорных, великолепных и ухоженных. Все намеки на бедность и что-либо неблагоприятное скрывались на глухих задворках.

Вскоре навстречу нам вышли катера белых под императорскими флагами, и опытные моряки, вежливые и педантичные, помогли некоторым из наших пассажиров сойти на берег. Майор Волишаров на время передал детей под опеку украинской семьи и отправился в город, чтобы отыскать свою невестку и получить дальнейшие указания от командования. Раненых выгрузили. Мне показалось, что они не хотели покидать судно. Катера вернулись в порт, и немного спустя, когда солнце уже стало пригревать, начали доставлять ящики, по-видимому, с боеприпасами; ящики складывали в трюм. Затем появились новые пассажиры, в основном женщины аристократического происхождения с детьми; их мужья и отцы погибли или остались на берегу, чтобы сражаться с красными. Особенно сильное впечатление на нас с миссис Корнелиус произвела пара очень странных спутников – греческий священник и католическая монахиня, оба очень высокого роста. Он был бледен и испуган, она улыбалась, щеки ее покрывал здоровый румянец.

– ’охоже, она ’олучила немного то’о, шо ей нра’ится, – заметила миссис Корнелиус, подмигнув мне.

Я был еще слишком молод, чтобы равнодушно выслушивать подобные замечания, поэтому смутился и начал пристально разглядывать берег.

Царское семейство посещало Ялту каждое лето. Мысль о том, что замечательные виллы, усаженные деревьями улицы и парки, дворцы и сады могли в конце концов исчезнуть под огнем артиллерии красных, представлялась невероятной. Даже большевики должны чтить такую красоту, казалось мне. Я был настолько уверен, что они не пожелают разрушать Ялту, что снова почувствовал желание забрать багаж и покинуть корабль. Ялта находилась в осаде. Город пережил ужасные потрясения и все же выглядел по-прежнему гордо и беззаботно, как великолепный аристократ восемнадцатого столетия, просто отказывающийся признать присутствие санкюлотов Робеспьера в своем доме. Ялта одновременно напоминала о прекрасном прошлом и обнадеживала в настоящем – истинная цитадель хорошего вкуса и изящества. В самой ауре этого города есть то, что, несомненно, воспротивится любой попытке завоевания. Конечно, через несколько месяцев Деникин и Врангель покинули Ялту; британцы и французы также предоставили город его собственной судьбе, и красногвардейцы мочились в ялтинские фонтаны, облегчались на клумбах и блевали на улицах. С тем же успехом я мог бы ожидать, что Антихрист признает святость деревенской церкви.

У этих большевиков было врожденное стремление к разрушению, неприкрытая ненависть ко всему прекрасному, непреодолимое желание уничтожать все самое изящное и культурное в России. Они опустошили Севастополь – и точно так же опустела и умолкла Ялта. Еще через год онемела и целая страна. Теперь Сталин мог остановить все движение и все разговоры, запретить пение птиц в лесу и блеяние ягнят в полях.

Пришел Зимний король. Сталин погрузил своих подданных в сонное неведение, он заморозил их сердца – и все чувства стали невозможными. Те же мужчины и женщины, которые в 1917‑м кричали на улицах, срывая голоса, в 1930 году боялись даже перешептываться в уголках собственных комнат: Зимний король не выносил шума. Даже слабый перезвон сосулек его беспокоил. Он дрожал в своих ужасных покоях, он боялся, что какой-то шепот напомнит ему о преступлениях, он подозревал, что всем прочим свойственна такая же жестокость; его сон мог прервать даже мотылек, коснувшийся крылом уродливого лица. Тогда король проснулся бы и, задыхаясь, продиктовал бы своим палачам приказ: все мотыльки – предатели, всех их следует уничтожить к утру.

Майор Волишаров вернулся на корабль с неряшливой женщиной лет сорока. Он называл ее тетей. Нам ее представили, но я не расслышал имени и не нашел возможности переспросить. Майор, казалось, теперь уделял еще больше внимания своим усам, как будто ожидая возвращения к служебным обязанностям. Он пожал мне руку и попросил продолжать борьбу за белое дело, где бы мне ни случилось оказаться. Я дал ему слово.

– Это хуже, чем в тысяча четыреста пятьдесят третьем[10], – сказал он. – Если бы христиане поверили императору и послали ему помощь, то Константинополь никогда не пал бы. – Он обернулся и посмотрел на Ялту, с виду нерушимо спокойную. – Это дело – на совести всех христиан. Скажите им это.

Я смотрел, как он поцеловал на прощание детей, еще несколько раз пригладил усы, а затем отправился на катер вслед за ординарцем, который нес чемоданы.

Таинственная семья аристократов сошла на берег, и их каюту заняла женщина с маленькой дочерью и служанкой. Женщина была удивительно хороша собой, она немедленно привлекла мое внимание. Вскоре после того, как доставили багаж новой пассажирки, судно вновь отправилось в путь. Час спустя пошел снег. Ялта, подумал я, отпустила нас с сожалением, но без жалоб.

Ялтинские беженцы были в целом гораздо приличнее тех, которые сели в Одессе. Они не теряли присутствия духа и спокойно относились к происходящему. Они принесли с собой новую атмосферу товарищества и дружелюбия. Разочарованные торговцы и их слезливые жены вскоре устыдились. Когда мы провели в море около суток, погода улучшилась, волны стали слабее, и моя собственная скорбь о расставании с прекрасной Ялтой, брошенной на произвол судьбы, вскоре угасла – на палубе звучали голоса и крики играющих детей, у меня наконец появилась возможность насладиться приятной беседой с людьми моего интеллектуального уровня, появились и женщины, которые, оставшись вдали от мужей, были рады немного повеселиться и пококетничать с красивым молодым человеком. Я начал лелеять некоторую надежду, что мое ужасное воздержание может вскоре прерваться, пусть и ненадолго.

Ради этого я стал великим создателем бумажных самолетиков и лодок и добился огромной популярности. Я получал невинное удовольствие от ребячьей радости – они восхищались плодами моего труда, а я забывал о собственных проблемах. Моя дружба с маленькими Борями и Катями приводила к близкому общению с их нянями и матерями, которые говорили, что я прекрасно обращаюсь с детьми, и расспрашивали о моем прошлом. Я многозначительно упоминал об аристократических связях, об учебе в Петербурге, о военной службе и особой миссии.

Тогда было неблагоразумно рассказывать слишком много. Шпионы большевиков уже появились среди беженцев. Я не хотел надевать ни один из своих мундиров, но пояснял, что сразу после прибытия в Лондон займусь вещами, которые имеют огромное значение для белого дела. Наконец я позволил себе намекнуть, что мы с миссис Корнелиус родственники, но не муж и жена. На самом деле я холостяк.

Единственный случай, который нарушил это приятное времяпровождение, произошел на вторую ночь после отъезда из Ялты. Я совершал свою обычную прогулку и только что миновал рулевую рубку, возвращаясь в бар, и тут увидел бледную фигуру человека, прижавшего ко рту носовой платок. Он резко отступил в одну из частных кают, как будто пораженный. На мгновение я решил, что это Бродманн, еврей, который угрожал предать меня в Одессе и который стал свидетелем моего унижения в Александровске, когда я пал жертвой казака-анархиста. Я почувствовал приступ слабости. Мой желудок, казалось, сжался. Я даже произнес его имя.

– Бродманн?

Дверь захлопнулась; ее тотчас же заперли изнутри.

Неужели предатель и трус сумел пробраться за мной на корабль? Это было невозможно. Я видел, как его арестовали. Может быть, я испытал нечто вроде галлюцинации? Я несколько раз видел Бродманна во сне. Мне снилось множество ужасов последних двух лет. И теперь, в состоянии крайней усталости, я мог спутать фантазию и реальность. Я понимал, что Бродманну никак не удалось бы сбежать и успеть на отходящий корабль. Меня просто одолели кошмары прошлого. Я немедленно отправился к себе в каюту и постарался уснуть.

Следующим утром я вел себя как обычно: встав, я поприветствовал детей, поболтал с их матерями, занялся изобретением новых игр на палубе, посочувствовал молодым женщинам, которые покинули своих возлюбленных, оставшихся воевать на Кавказе, выслушал вдов, мужья которых отважно погибли за царя и Отечество, и высказал несколько предположений насчет того, что вскоре откроются новые обстоятельства, большевики навсегда сгинут и в Петрограде восстановится законное правительство.

Я изгнал из своего сознания всякое воспоминание о Бродманне. Мне посчастливилось повстречать пару человек, которые знали князя Николая Федоровича Петрова, моего Колю. Мы поговорили об общих знакомых. Мы вспомнили старые добрые деньки, побеседовали о родственниках Коли и о войне. Я приобрел огромное значение в их глазах, когда они узнали, что я был вместе с кузеном графа, Алексеем Леоновичем, в «эртце», который рухнул в море близ Одессы, когда пилот погиб, а я был ранен. Это обеспечило мне звание военного героя, рыцаря воздуха – в итоге я получил небольшую компенсацию за свои страдания.

Женщина, проявившая ко мне в конце концов самый сильный интерес, оказалась тем прекрасным созданием, которое заняло освободившуюся каюту. Ей было около тридцати лет, она говорила по-русски, но носила фамилию мужа: баронесса фон Рюкстуль. Ее мужа, немца, владельца фабрики, сына колониста, застрелили харьковские рабочие в 1918 году после того, как Скоропадский сбежал в Берлин. Сама баронесса была не немкой, а настоящей славянской красавицей с большими сине-зелеными глазами, широким ртом и густыми темно-рыжими волосами. Она предпочитала элегантную и простую одежду, в основном платья и накидки консервативных темно-зеленых, красных и синих оттенков, которые ей превосходно шли и добавляли привлекательности. Единственной женщиной на «Рио-Крузе», которая могла ее затмить, оказалась ее же дочь (должен признать, что именно она и привлекла сначала мое внимание). Девочка унаследовала от матери цвет глаз и форму лица, но ее окружала аура уязвимости и отважного любопытства, которая очаровывала меня с детства. Это было у Эсме и это было у Зои. Есть нечто замечательное в молодых девушках, наделенных подобными качествами. Они пробуждают в мужчинах одновременно самые разные чувства – похоть, счастье, уверенность, стремление защищать. Маленькой девочке исполнилось одиннадцать, ее звали Катерина, но на корабле все обращались к ней: «Китти». Когда новые пассажиры впервые появились на палубе, баронесса казалась грустной и рассеянной и оживлялась лишь изредка – когда ее забавляли выходки дочери. Она никогда не ругала Китти. Эту обязанность возложили на няньку, Марусю Верановну, суровую старую женщину с ястребиным носом и толстыми губами, которая в обществе прочих пассажиров выглядела белой вороной. Она вызывающе смотрела на всех, кроме своей подопечной, и относилась к происходящему в путешествии с явным отвращением. Уже на второй день она начала возражать против того, что Китти избрала меня своим лучшим другом; наконец баронесса прямо приказала ей не вмешиваться.

Мы с Китти быстро подружились, но с ее матерью и служанкой я почти не общался, за исключением дежурных фраз. Встречая их на палубе, я приподнимал шляпу – мы были друг с другом равнодушно-вежливы. Конечно, никто не назвал бы извращенной мою привязанность к ребенку! В своем отчаянном состоянии я довольствовался малым: иногда гладил девочку по щеке или придерживал за плечо, когда набегала особенно сильная волна. Несомненно, мое желание усиливалось. Я теперь мечтал о Китти днем и о миссис Корнелиус ночью! Лишившись моего общества, миссис Корнелиус большую часть времени проводила с юным Джеком Брэггом. Если бы я был склонен к ревности, то мог бы заподозрить романтические интересы, но я знал, что миссис Корнелиус не предаст доверия своего француза. Поэтому не возникало и никаких вопросов насчет того, что я делаю какие-то там сексуальные авансы маленькой девочке. Я мог совладать со своими чувствами (и кроме того, Китти происходила из приличного семейства – было бы настоящим безумием рисковать и устраивать скандалы). Во всяком случае, заметив возрастающий интерес со стороны баронессы, я начал подумывать о том, чтобы обратить свои чувства на мать, а не на дочь. Это оказалось не слишком трудно, так как баронесса оставалась исключительно красивой и замкнутой женщиной. Я знал, что она чувствовала, по крайней мере, нечто вроде стремления к состязанию, которое испытывают очень многие матери, когда мужчины проявляют интерес к их дочерям. Ирония заключалась в том, что они склонны демонстрировать особое расположение к людям, ухаживающим за их юными чадами, пока не становится очевидным, что у них нет никакого шанса завоевать поклонника, после чего, конечно, они становятся воплощениями ярости, тигрицами этики, хранительницами закона. И пока я продолжал ухаживать за юной Китти, болтать с нею, шутить, буквально носить на руках – мои мысли были заняты соблазнением баронессы. Слава богу, я вполне сознательный и честный человек, тогда еще не особенно гордившийся своими достижениями в подобных делах, – хочу вам напомнить, что мне еще не исполнилось и двадцати лет. Я привык к полноценной сексуальной жизни, поскольку провел несколько месяцев в публичном доме в качестве особого гостя. Вдобавок я в глубине души надеялся, что однажды в море смогу насладиться близостью миссис Корнелиус. Такому мальчику, как я, было необходимо теплое женское общество ночью, чтобы забыть о страданиях, связанных с расставанием со святой Россией, ибо русский и его земля – это нечто единое, разделить их означает оторвать плоть от плоти, как будто украсть самое главное. Лишь немногие русские добровольно уезжали за границу. Почти все мы не можем смириться с изгнанием, и именно поэтому наши действия так часто истолковывают превратно. Я вовсе не растлитель детей! Эти глупые лондонцы не в силах понять печаль старого бездетного человека. Почему я должен считаться с предупреждениями их судей? Я просто хочу дать немного любви и немного получить взамен. Я не предавал ее доверия. Наоборот, она предала меня. Они всегда так поступают.

Почему они избегают меня теперь, когда я готов дать им все, чего они хотят? Разве я насильник или развратник? Мои чувства навеки обращены к благородным силам добра. То, что мы творили в Петербурге в 1916‑м, во всем мире теперь считают новым и свободным. Нам рассказывают по телевидению, что любить – это не преступление, независимо от возраста или пола. Именно так мы и жили. Коля научил меня ценить все стороны сексуальности без малейшего предубеждения. Если нет этических оснований или чувства ответственности – это не любовь. Почему этого не понимают люди, которые пытались сбить меня с пути? Они боялись меня, они ревновали к моей поистине прометеевой живучести. И они связали меня, заткнули мне рот и наслали на меня мелких птах, которые клюют мою плоть. Тридцать лет я был у них в плену, за мной следили, меня испытывали, меня преследовали слабоумные бюрократы, а ведь именно я мог их спасти! Они вложили мне в живот кусок металла. Es tut mir hier weh[11]. Они вложили мне в живот железо, и я никогда не прощу их. («Нишо у тьбя ’нутри нет, окромя старо’о сердца», – говорит миссис Корнелиус. Она добрая. Она думает только о хорошем. Но кто же сделал меня настоящей шлюхой? Кто отнял у меня все, даже имя?) Когда они сталкиваются со мной, то видят только несчастного старика, беспаспортного владельца магазина, но в 1919‑м на «Рио-Крузе» мной восхищалась сама миссис Корнелиус: «Иван, ты умешь обращаться с леди, ’кажу я тьбе». Я мог бы заполучить дюжину прекраснейших благородных дам. Я выбрал баронессу, потому что она была старше. Я полагал, что она окажется более искушенной и не допустит нежелательных осложнений. Вдобавок я понимал, что помимо физической привлекательности важна и личная заинтересованность. У баронессы она была: в Константинополе ей следовало получить транзитную визу в Берлин, и она предположила, что именно я стану тем человеком, который окажет ей наибольшую помощь. Ее муж не был немецким гражданином. В 1885 году его отец принял российское подданство. Она, конечно, была русской. У нее остались в Берлине какие-то дальние родственники, которые уже предложили ей убежище, и она неплохо говорила по-немецки. Безопасность ребенка, по крайней мере, в Германии была бы обеспечена. Все это я выяснил, когда по предложению баронессы мы стали вместе пить кофе по утрам, а потом и чай днем.

Я по-прежнему обедал за офицерским столиком в дальнем углу столовой, но уходил пораньше, чтобы четверть часа прогуляться по палубе с баронессой, потом она отправлялась отдыхать.

Бродманн, если это был он, больше не появлялся. Я решил, что все попросту придумал. Однако я почувствовал бы себя намного легче, если бы судно бросило якорь в Константинополе и мое путешествие в Англию практически завершилось бы. На борту собралось слишком много злоязычных людей, уже не говоря о Бродманне; слишком много потенциальных врагов могли распускать ложные слухи о моем прошлом. По правде говоря, имелись у меня и союзники, и баронесса входила в их число. У нее было очаровательное, задумчивое и печальное выражение лица, типично русское и какое-то успокоительное. Ее голос звучал низко, тепло и музыкально, все ее фразы обычно заканчивались многоточиями и многозначительными паузами. Я понимал таких женщин, понимал их романтические устремления, я заставлял баронессу улыбаться, отпуская насмешливые замечания, одновременно сочувственные и философские. Мы постепенно сближались.

– Вы поразительный собеседник, Максим Артурович… – сказала баронесса однажды вечером, когда мы стояли на палубе, вслушиваясь в плеск волн. Она улыбнулась. – Полагаю, вы тоже пишете стихи.

– Моя поэзия, Леда Николаевна, заключена в определенных сочетаниях стали и бетона, – ответил я. – В том, чего можно добиться с помощью винтов, рычагов и поршней. Я прежде всего ученый. Я не думаю, что человек сможет достигнуть совершенства, если не добьется полного контроля над окружающим миром. Для меня поэзия – гигантский самолет, который может в одно мгновение взлететь в воздух и преодолеть бесконечные расстояния, приземляясь везде, где пожелает пилот. Поэзия – та свобода, которую обеспечивает нам техника.

Это произвело на нее впечатление.

– Я не претендую на такую проницательность, Максим Артурович, но действительно иногда пишу стихи. Для собственного развлечения.

– Вы покажете их мне?

– Возможно.

Она пожала мне руку, слегка зарделась, а потом быстро удалилась в каюту, которую делила с дочерью и служанкой.

Увлеченный этим нежным флиртом, я едва заметил, как корабль достиг Феодосии. Здесь выгрузили раненых и боеприпасы и взяли на борт группу грузинских офицеров, которые держались отдельно от всех остальных, курили чудовищные трубки и говорили на каком-то диковинном языке.

Мы встали на якорь возле полудюжины других судов, довольно далеко от берега. Было трудно разобрать детали побережья, уже не говоря о порте, и все же каждый раз, когда ветер дул от берега к морю, до нас доносился запах свежескошенной травы, его происхождение объяснить никак не удавалось. Моя баронесса романтически утверждала, что это «первые ароматы весны», но кто-то другой сказал, что так пахнет лошадиный фураж, еще кто-то заявил, что это негашеная известь. Грузины, с молчаливым безразличием относившиеся ко всем гражданским лицам, этим вопросом не интересовались. В отличие от Севастополя, в Феодосии корабли русских и союзников приходили и уходили очень часто. Порт напомнил мне Одессу в ее лучшие годы. Город до сих пор оставался одним из крупнейших центров подлинного сопротивления. Возможно, именно поэтому грузины так не хотели уезжать. Они стояли, выстроившись в ряд у поручней по правому борту, изучая горизонт и наблюдая, как дым из труб военных кораблей низко стелется над водой цвета металла. Я предположил, что они остались недовольны полученными приказами. Когда корабль отошел от берега, все они перебрались на корму и впились взглядами в клубы темного дыма, которые поднимались вверх, как ряды берез, что порой внезапно появляются в украинской степи и на первый взгляд кажутся чудом природы и указывают на близость населенного пункта. А когда порт скрылся за горизонтом, грузины разбрелись по палубе небольшими группами, смахивая брызги водяной пыли, которые попадали на их потертые зеленые одеяния. Когда им пытались как-то помочь, они встречали эти попытки с негодованием, а иногда просто грубили в ответ, как будто мы были в ответе за их бедствия. Возможно, они хотели отправиться в Батум[12]. К нашему превеликому облегчению, выяснилось, что вместо этого они должны сойти на берег в Новороссийске, во время нашей следующей остановки. Я сказал баронессе, что в своих форменных мундирах, в черных каракулевых шапках, с огромными моржовыми усами они казались точными копиями наших сельских почтовых начальников. Это замечание вызвало у баронессы смех – она даже в лучшие времена не слишком симпатизировала грузинам, но эти, похоже, сошли прямо со страниц иллюстрированного юмористического журнала. Несколько лет спустя я задумался, не в этом ли кроется разгадка успеха Дяди Джо – Сталина. Зачастую очень трудно ненавидеть воплощенные стереотипы. Это также стало одной из причин удивительно быстрого восхождения Гитлера. Он настолько напоминал Чарли Чаплина, что многие люди не могли относиться к нему серьезно. Грузины отбыли на следующий день в лихтере, который прислали специально за ними. Они были рады уехать; думаю, не слишком опечалились и те люди, которым приходилось убирать палубу, вытирая их мокроту.

В Новороссийск прибывало множество кораблей, и мы не смогли войти в гавань. Взяв бинокль Джека Брэгга, я увидел обыкновенный, но оживленный индустриальный и военный порт, очевидно, готовящийся к обороне накануне большого наступления. Впервые с тех пор, как мы уехали из Одессы, я смотрел на прилетающие и улетающие самолеты. Это были разные машины, некоторые – русские, некоторые – союзнические; очень многие были захвачены у немцев и австрийцев. Меньше чем за час я увидел «сопвит кэмелс», «альбатрос», «пфальц DII», целую эскадрилью бомбардировщиков «фридрихсхафен GIII», «армстронг витворт FK8», «бреге-мишлен IV», мощный самолет Сикорского «РБВЗ», несколько «капрони СА 5» и множество летательных аппаратов «FBA» модели «Н». Некоторые из самолетов я показал баронессе, у которой сложилось впечатление, что я долго прослужил в военной авиации. Я не видел смысла ее разочаровывать, ведь мои исследования в области авиации могли бы изменить ход войны и всю историю России. Мое близкое знакомство со множеством самолетов подтвердило ее предположение (как баронесса сообщила мне позже), что я, скорее всего, знаменитый ас, ушедший с действительной военной службы для решения еще более неотложных задач. Я ее не обманывал. Из моих немногочисленных обмолвок она сочинила свой собственный роман. Взволнованная баронесса сочувственно взглянула на меня:

– И вы отказались от свободы, которую даруют небеса?

– Это было самое восхитительное переживание. – Я сделал многозначительный жест. – Если бы проклятый «эртц» не рухнул, я мог бы еще остаться наверху, с теми парнями.

– Может, вам позволят поступить на воинскую службу. – Она прижалась ко мне. Она дрожала. Заяц вот-вот должен был стать добычей ястреба. – Когда вы закончите свои дела в Лондоне…

– Конечно, я скоро снова буду летать. – Мои чувства обострились, я был готов перейти в атаку. – Но, вероятно, в новой машине моего собственного изобретения.

Повсюду вокруг нас в бледных утренних сумерках разносился вой корабельных сирен. Сине-белый патрульный самолет «ганза-бранденбург FB» пронесся прямо над нами, двигатели ровно гудели, когда машина кружила над гаванью. Я буквально чувствовал, как согревается в жилах кровь, – самолет опускался все ниже. Австрийские флаги на нем были закрашены, но новые российские надписи еще, очевидно, не высохли как следует. Длинные полосы краски виднелись на блестящих нижних частях крыльев.

– Как красиво! – восторженно воскликнула баронесса, обращаясь ко мне, будто я был создателем самолета. – Словно огромная чайка. Вы когда-нибудь полетите со мной, если появится такая возможность?

Я сжал ее руку. Я чувствовал, как учащается пульс. Она была и напугана, и очарована.

– Конечно.

Бросив якорь близ Новороссийска, мы дожидались следующего груза. Мистер Томпсон сказал, что, по его мнению, это будут артиллерийские боеприпасы для Батума. Видимо, обнаружились ошибки в маркировке груза. Тем вечером я, как обычно, прогуливался по палубе с Ледой Николаевной. Когда она собралась вернуться к себе в каюту, я поцеловал ее. Теперь она нисколько не возмутилась.

– Я ждала, что вы это сделаете, – пробормотала она.

Баронесса наконец решила начать любовную интрижку. Мы снова поцеловались. У нас перехватывало дыхание, наши ноги дрожали так, что я думал, мы упадем на палубу. А пойти нам было некуда.

– Может быть, завтра, – прошептала она.

Я с трудом разжал объятия.

– Скажите няне, что у вас болит голова, пусть она уведет Китти из каюты до обеда, – сказал я. – Вдруг она заподозрит?

Баронесса была удивлена:

– А что она заподозрит? Я ее хозяйка.

Я позабыл, как велика была тогда уверенность русских дворян в собственной власти. Я возвратился в свою каюту. Вероятно, миссис Корнелиус осталась в салоне, потому что ее койка пустовала. Я прикурил сигарету и расслабился. Я лежал, не раздеваясь, чувствуя себя завоевателем, и предвкушал грядущие удовольствия. Потом я разделся и почти немедленно заснул. Я помню, что ненадолго проснулся на рассвете, услышав шум, – миссис Корнелиус, спотыкаясь и бормоча проклятия, пыталась раздеться. Свалившись поперек койки, она прошипела:

– Пидор, – потом увидела, что я открыл глаза, и пожала плечами. – ’рости, Иван. Не х’тела будить тьбя.

Я что-то проворчал прежде, чем вернулся к своим грезам; эти грезы были вещественнее и приятнее, чем все сны, которые я видел в последние месяцы.

На следующий день мы по-прежнему стояли на якоре, дожидаясь груза. Дул сильный северо-восточный ветер, и наш корабль качался, как привязной аэростат. Мне было неважно, где мы находились, поскольку в тот момент я лежал на страстной баронессе, которая гладила и царапала меня, нашептывая мне в ухо восхитительные невинные ругательства. Я обнаружил, что ей свойственна удивительная страстность юной девственницы. По правде сказать, я ожидал, что отыщу спокойную, расчетливую и относительно опытную, даже несколько осторожную любовницу.

Но баронесса фон Рюкстуль не была ни спокойной, ни осторожной. Она оказалась не слишком опытной, но хотела поскорее изучить все уловки распутства, и это прекрасно компенсировало все неловкости; впрочем, ее неловкость сама по себе была привлекательна. Я не смог бы подыскать более восхитительную партнершу, за исключением разве что миссис Корнелиус. И вдобавок, напоминал я себе, когда мой жадный язык облизывал ее соски, а пальцы слегка поглаживали клитор, у баронессы превосходные связи – мы могли быть очень полезны друг другу. Моя депрессия окончательно исчезла с началом нашей связи. Когда я в первый раз кончил в нее, будущее внезапно предстало в новом восхитительном свете. Баронесса, со своей стороны, была изрядно удивлена моими навыками, хотя и не могла скрыть любопытства, где же я набрался подобных знаний. Zolst mir antshuldigen[13], как мы говорим в России.

При звуке обеденного гонга мы поспешно оделись, скалясь, как счастливые псы. Я выскользнул из ее каюты. Все мое тело ликовало, в голове роилось множество великих замыслов, тысячи замечательных видений, сотни новых идей для наших любовных ласк. Тем вечером за столом я пребывал в самом лучшем настроении и поражал всех своим остроумием. Миссис Корнелиус наклонилась ко мне, подмигнула и прошептала:

– И шо с т’бой та’ое, Иван? Выиграл на б’гах?

Позднее мы с моей баронессой встретились на палубе, чтобы насладиться последним объятием, прежде чем разойтись по каютам. В глубокой темноте вдали от линии кораблей мы увидели вспышку огня и услышали отдаленный взрыв.

– Поджигатели, – сказал я, – без сомнения. Красные саботажники. Так они представляют себе войну.

– Какие ж они трусы!

Я согласился:

– Да, это верно, однако зачастую именно трусы выигрывают войны.

Она сочла это замечание слишком глубоким или слишком тревожным. Договорившись встретиться в то же самое время в ее каюте на следующий день, мы разошлись в разные стороны.

Я остановился возле мостика, закурил сигарету и посмотрел на далекие огоньки, которые гасли один за другим. Когда я устремил взгляд вверх, на палубе надо мной появилась какая-то фигура. Видно было плохо, и человек явно не хотел, чтобы его заметили. Он завернулся в платок или короткий плащ, негромко кашлянул и кивнул мне. Я присмотрелся повнимательнее. И вновь с моих губ сорвалось имя:

– Бродманн?

Если это был Бродманн, то он испугался меня сильнее, чем я его. Я рассмеялся:

– Чего вы хотите добиться, играя в привидения?

Человек натянул свой платок на плечи и скрылся с глаз. Я помчался по палубе, стараясь поскорее добраться до лестницы, по которой он должен был пройти, если собирался возвратиться в свою каюту. Но он двигался слишком быстро. Дверь оказалась заперта, и хотя на сей раз я барабанил в нее, света внутри разглядеть не удалось. Я не смог ничего расслышать, даже когда прижал ухо к вентиляционному отверстию, забитому старыми газетами.

Я отправился на поиски мистера Томпсона, чтобы спросить, когда, по его мнению, мы прибудем в Константинополь.

Глава вторая

На следующий день на борт подняли четыре гроба – четыре длинные деревянные коробки, вероятно, с боеприпасами. Мы покинули Новороссийск с новыми пассажирами: троицей пожилых русских женщин, глухим стариком, раненым британским капитаном и его санитаром-индийцем, итальянской медсестрой из Красного Креста. На нашем судне собралась одна из самых странных разношерстных компаний, какую только можно было вообразить. Мы плыли уже несколько дней. Теперь корабль направлялся в теплые края. Нашей последней остановкой в России должен был стать Батум. Настроение мое переменилось, и я уже с нетерпением ждал прибытия в Константинополь, путешествия по Европе и конечной остановки в Лондоне. Я хотел избавиться от Бродманна (или, скорее, от угрозы, которую он воплощал). Я хотел наслаждаться обществом баронессы, не думая о том, что мою идиллию могут прервать в любой момент. Я решил, что мне удастся добиться своего за несколько дней пребывания в Константинополе.

Восхитительные формы баронессы смешивались в моих фантазиях с более сложными формами корабля. И «Рио-Круз», и баронесса поражали меня: трепещущие, сильные, колеблющиеся животные, с которыми нужно обращаться умело и деликатно. На второй день я приобщил баронессу к кокаину. Я дарил ей все новые и новые ощущения. Она жадно набрасывалась на все, что я мог предложить.

– Этого уже давно не случалось. Мне так не хватало…

Она была огромной великолепной кошкой, которая пожелала подчиниться моей власти. Чем послушнее она становилась в удовлетворении похоти, тем сильнее была моя привязанность к ней, и все же она никогда не утрачивала индивидуальности. Она оставалась баронессой фон Рюкстуль, почти равной миссис Корнелиус. Она называла меня своим «таинственным смуглым незнакомцем». Она тоже слышала сплетни. Она говорила, что я могу быть евреем и шарлатаном – ее это нисколько не волнует; она верила в меня, в мое величие, в мою судьбу. По словам баронессы, она считала, что раса вообще не имеет значения. Ich verspreche Ihnen![14] Она была женщиной исключительно великодушной, хотя в чем-то и ограниченной.

Конечно, у меня возникали некоторые опасения. Они были связаны с тем огромным запасом страсти и чувственности, который я в ней обнаружил, – я боялся, что баронесса стремится к крайним проявлениям чувств, что она может в любой момент выйти из-под контроля. К примеру, вскоре ее первоначальное желание короткой любовной интрижки превратилось в нечто совершенно иное – она захотела более долгой, а возможно, и более формальной связи. Вскоре она, затаив дыхание, намекнула, что было бы замечательно, если бы мы могли оставаться вместе на всю ночь.

Я уже планировал проводить с ней больше времени, но не мог скрыть опасений, что баронесса сочтет простое увлечение проявлением исключительной преданности. Я уже однозначно дал ей понять, что моя карьера важнее всего остального. Я посмотрел в ее большие сине-зеленые глаза и произнес как можно нежнее:

– Это невозможно.

Она печально ответила:

– Я так и думала.

И все же было очевидно, что она уже планировала другой вариант. Поскольку наше путешествие подходило к концу, она надеялась получить от меня какие-то обещания. Мне нравилось, как она наклоняла набок свою большую голову, медленно опуская ее все ниже, к плечу. Она казалась большой школьницей. Я обнял ее и погладил по щеке.

– Должно быть, уже пошли слухи, – сказал я. – И это плохо, потому что миссис Корнелиус до сих пор официально моя жена. И ты можешь пострадать гораздо больше, чем я.

– Мне не надо обращать внимания на чертовы сплетни, не так ли?

Верно, я не хотел, чтобы пассажиры лишились мелких крох скандала. Это отвлекало их от собственных проблем, а уже через две недели я буду далеко от нынешних спутников. Но мне следовало изобразить беспокойство.

– Я и впрямь волнуюсь, – сказал я баронессе. – Сейчас такие времена, когда мелкие проступки могут стоить человеку жизни.

Мне не следовало забывать о чувстве меры. Кроме того, я до сих пор думал о Бродманне. Он мог поставить меня перед расстрельной командой, если определенные люди ему поверят. Также важно было успокоить баронессу. Если бы она разозлилась, то смогла бы устроить мне немало проблем с властями союзников. Гораздо лучше, если все закончится постепенно, без гнева и слез, оставив сладостно-горькие воспоминания. Вскоре наши пути разойдутся. Все путешествие запомнится как мимолетная пауза, приятный корабельный роман. Когда мы сойдем на берег, безумная страсть баронессы наверняка ослабеет. Тем не менее я впервые наслаждался обществом женщины, которая была лишена удовольствий на протяжении многих лет и вдобавок привыкла подчиняться. Я был очарован ею.

Даже когда баронесса пыталась поговорить о чем-то другом, в конечном счете все равно возвращалась к любимым темам. Она гладила меня по голове, как будто я был ее ребенком или любимым псом.

– Симка, в Константинополе я собираюсь встретиться кое с кем. Ты мог бы поработать с ними с немалой выгодой.

Так выяснилось, что она уже распланировала наше будущее! Баронесса, казалось, позабыла о моей миссии, о моих отношениях с миссис Корнелиус, о моих устремлениях. Когда я бормотал что-то обо всем этом, она просто отмахивалась:

– Ведь нет ничего плохого в том, чтобы рассмотреть разные варианты. Правда?

– Ты слишком много думаешь обо мне. – Я взял ее за руку. Я был нежен. И все же мы едва не повздорили. – Ты должна сначала подумать о собственных интересах. Я совсем неплохо заботился о себе несколько лет!

– Я считаю твои интересы своими, – сказала она. Это было едва ли не самое откровенное из ее утверждений.

Чтобы отвлечь баронессу от подобных мыслей, я плотно прижал руку к ее груди и укусил за мочку уха.

Поскольку я не мог совладать с ее воображением, мне пришлось прибегнуть к мелкому обману, использовав «тайные приказы», – это оправдание в прошлом сослужило мне превосходную службу. Если бы мне захотелось, я мог бы под этим предлогом сбежать на следующий день после прибытия в Константинополь. Я мог бы даже наслаждаться обществом баронессы в течение недели после высадки, а потом удалиться с высоко поднятой головой, не опасаясь, что Леда станет мне мстить. В крайнем случае я также обратился бы за помощью к миссис Корнелиус. Хотя тогда я не мог ей довериться – она почти все вечера проводила с английскими моряками и редко ложилась спать до рассвета.

Удовлетворившись разработанным планом отступления, я снова расслабился, хотя призрак Бродманна по-прежнему тревожил мой покой. Ночами я проводил немало времени в поисках Бродманна или человека, который так его напоминал, но безуспешно. Дважды я дожидался у запертой каюты, но был вознагражден лишь слабым стоном или негромким сухим кашлем, продолжавшимся несколько секунд. Я обычно вставал очень рано, часто до того, как миссис Корнелиус возвращалась со своих пирушек, и наслаждался одиночеством на палубе. Через пару дней после отплытия из Новороссийска погода начала улучшаться. Иногда между облаками, силуэты которых напоминали спящих белых медведей, даже виднелось синее небо.

Через некоторое время стало казаться, что эти белые горы окружили наш корабль. Мы словно дрейфовали в одной из тех подводных пещер, которые, по словам ученых, скрываются в толщах ледников; эти пещеры ведут к неоткрытым тропическим континентам, где исследователь может обнаружить примитивные страны, населенные дикарями. Рев двигателей громким эхом отзывался в моих ушах, словно заполняя весь мир вокруг. Неужели Россия утонула в слезах смерти, и только мы одни избегли общей участи? Может, мы плывем над крышами безмолвных городов, населенных одними лишь мертвецами – мертвецами, волосы которых качаются, как морские водоросли, а обреченные глаза молят об освобождении? Мы не могли остановиться. Мы не могли им помочь. Мы искали свой Арарат. Я начал думать, что цивилизации действительно настал конец, и мы – единственные оставшиеся в живых. Может статься, мне самой судьбой суждено привести этих людей в новую эру. Лучшие из них, особенно англичане, уже считали меня пророком. Теперь я вновь обрел смысл жизни, постиг свое великое предназначение. Разумеется, я не предполагал всерьез, что миру настал конец, но метафора была точна. Я стоял на передней палубе «Рио-Круза», кутаясь в меха. Черные с серебром казацкие пистолеты, лежавшие в карманах, по-прежнему напоминали о моем наследии, и я с каждой минутой все сильнее верил в то, что меня ожидает блестящее будущее. Позади осталась любимая, но полностью опустошенная Россия, впереди была Европа. Она выучила уроки войны и теперь, конечно, восстанет из руин, наступит золотой век справедливости и процветания, мои технические способности будут немедленно признаны, и я сыграю одну из главных ролей в великом Ренессансе. Будущее в руках могущественных христианских держав: Великобритании, Франции, Италии и Америки, даже Германии. Будущее небоскребов и подводных туннелей, телевидения, передатчиков материи и, самое главное, летающих городов. Пусть Россия со всеми ее грехами сгинет в Средневековье, в котором мелкие царьки будут сражаться за власть над ничтожными территориями. Запад станет раем из хрома и стекла, империей, возносящейся к облакам, миром современных машин и замечательной электроники, истинным наследником Византии. Наступит греко-христианская Утопия!

Две тысячи лет назад мы сбились с пути. Теперь нам снова даровали шанс отыскать путь и пойти по нему. Турки преклонили колени, евреи обратились в бегство. Карфаген снова побежден, и на сей раз он не получит передышки и не сможет вернуть утраченную силу. Я знал, что не одинок в своих мыслях. На всем протяжении христианской истории мужчины и женщины готовились к исполнению великой задачи. Bu ne demektir?[15] Люди смеются надо мной, когда я рассказываю им, что могло бы случиться. Они не понимают, как много нас было, как легко (если бы не махинации ничтожных и жадных негодяев) мы могли бы воплотить мечту в действительность. Всякий, кто знает меня, скажет вам, что я совсем не склонен к подозрительности, – паранойя чужда мне, – и все же только идиот станет отрицать власть Сиона. Именно их темные замыслы противостояли идеалам, которые отстаивал я и такие, как я. Мистер Томпсон был одним из таких сочувствующих. Я обратился к нему. Следовало держаться на разумном расстоянии от баронессы. Я доверился мистеру Томпсону и сказал, что мне трудно представить, как я смогу выжить за пределами России. И он снова заверил меня, что такие мужчины, как я, необходимы везде, особенно в Великобритании. По его словам, я был чудом, гением. Мои таланты не пропадут впустую. На протяжении долгих часов, сосредоточенно покуривая трубку, он спокойно обдумывал мои идеи, признавая, что многие из них выше его разумения. Однако мистер Томпсон был убежден, что меня ожидает будущее инженера.

– Я завидую вам, мистер Пятницкий. Троцкий – идиот, раз изгнал из страны таких людей, как вы. Я удивлен, что вы не думаете об Америке. Будь я молод, отправился бы именно туда. В Америке ценят таких, как мы.

Но Соединенные Штаты тогда не привлекали меня, хотя образы краснокожих, жителей приграничья и буйволов, позаимствованные из романов Карла Мая и Фенимора Купера, были достаточно романтичными. Я полагал, что в Америке нет настоящих городов и подлинной цивилизации. Для того чтобы создать истинный город, по моему мнению, требовалось время. Я покачал головой:

– Я не хочу строить машины для ферм или локомотивы, не хочу изобретать методы массового производства дешевых часов. Пусть шахтеры добывают свое золото – я не стану отнимать у них ценности в обмен на какие-то дешевые игрушки!

Мистер Томпсон пожал плечами:

– Вам лучше бы позабыть о европейских склоках. Янки держатся особняком. Я знаю, каковы они. Британцы очень уж склонны заботиться о других.

– Я – русский и славянин, мистер Томпсон. Я не могу бросить Европу в такой беде. Вдобавок я христианин. Моя верность не подлежит сомнению. Но для большевиков и евреев я не буду изгнанником. Все знают, что евреи уже управляют Нью-Йорком. Я не имею ничего общего с жадными буржуа, которые плывут на этом судне. Пусть едут в Америку, если хотят. Все они дезертиры.

Когда начался этот серьезный разговор, мы прислонились к трубе, чтобы согреться, и устремили взгляды на черную, невыразительную морскую гладь. Разноцветные огни нашего корабля, красные, зеленые и белые, отражались в воде – мы как будто плыли в темных облаках сквозь бесконечное пространство. Мистер Томпсон вновь разжег свою трубку.

– Вы, русские, просто безнадежно упрямые существа, должен признать. Я уже видел беженцев в Константинополе. Человеку с вашими талантами будут рады где угодно. Но что, по-вашему, случится с остальными? С женщинами и детьми? Им позволят вернуться, когда закончится война?

Я не смог ответить. В те дни никто бы не поверил, какие будут твориться безобразия. Многие вернулись во время так называемой новой экономической политики. К 1930 году почти все они были мертвы. Не стану притворяться, что по прошествии лет я лелеял надежду на благодарность или по крайней мере признание у себя на родине. Я не дожил бы до нашего времени, если бы ухватился за соломинку, протянутую красными в середине двадцатых.

Когда мистер Томпсон возвратился к своим обязанностям, мною вновь овладела меланхолия. Вопреки обычному распорядку я отправился на поиски миссис Корнелиус. Она, как обычно, наслаждалась обществом нескольких помощников капитана в обеденном салоне. Там был и Джек Брэгг, напевавший «Побей их на Олд-Кент-роуд» и «Очи черные». Мне показалось, что, завидев меня, он покраснел, тем самым подтверждая подозрения: офицер влюбился в мою спутницу. Он не мог догадаться, как я ему сочувствовал. Миссис Корнелиус облачилась в черное с желтым платье (она называла его своим «танго-платьем») и исполняла традиционный английский танец, известный как «Колени вверх». Я взял стакан рома и начал подпевать другим, подражая всем жестам и интонациям миссис Корнелиус. Вот так мой довольно примитивный английский, позаимствованный из «Пирсона» и различных романов, начал приобретать то изящное разговорное звучание, которое отличало прирожденных британцев и позволяло мне свободно проникать во все слои общества.

Миссис Корнелиус подмигнула мне, как обычно, и попросила спеть одну из песен, разученных под ее руководством. Я охотно продемонстрировал свое мастерство, исполнив «Wot A Marf, Wot a Marf, Wot а Norf An’ Sarf»[16]. Я всегда любил эту песню. Потом раздались громкие аплодисменты. Русские, которые оставались в дальнем конце салона, у самой двери, были совершенно сбиты с толку. Миссис Корнелиус любезными жестами пригласила их присоединиться к нам, но они или мялись, или прямо отказывались. Я также посоветовал им расслабиться и тут, к своему превеликому ужасу, внезапно увидел Бродманна, укутанного в какой-то плед и спрятавшегося за толстой вдовой. Он поднялся с места. Я с трудом сдержался. Лишь благодаря железной воле я сумел промолчать. Я заставил себя улыбнуться и протянул руку существу, которое нерешительно приблизилось к нам. Улыбка превратилась, вероятно, в нелепую гримасу, выражавшую облегчение, ибо я понял, что этот человек все-таки не был моим врагом. В ответ он просиял, его красное, сальное лицо исказилось в улыбке, и он запел какую-то популярную частушку, знакомую мне с первых дней, проведенных в Одессе. Я обычно никогда не оказывал такого радушного приема евреям, но теперь было слишком поздно.

– Я так рад, – сказал он, закончив первый куплет. – Я был болен, знаете ли. Боялся, что они выставят меня с корабля. Корь или что-то подобное… Но теперь я совершенно выздоровел. Я видел вас несколько раз, не так ли? Ночью, когда выходил подышать воздухом.

Прежде чем я высвободился, миссис Корнелиус положила одну пухлую розовую руку на его плечи, а другую – на мои; вскоре она уже поднимала ноги в каком-то канкане. Мне не оставалось другого выбора, кроме как поддержать ее. К тому времени, когда миссис Корнелиус отдалилась, чтобы потанцевать с Джеком Брэггом, я остался наедине с пьяным, болезненным евреем, фамилия которого, по его словам, была Берников. В дорогом безвкусном костюме, с золотой цепочкой для часов и огромными бриллиантовыми кольцами он выглядел гротескно. Он сильно потел, вытирал платком голову и шею и много раз повторял, что отлично себя чувствует. Он начал рассказывать, как тяжело ему пришлось в Одессе, как его семья погибла во время погрома, как его мать замучили белые казаки, – и все прочие знакомые истории, которые распространяют его соплеменники. Немного позже он искоса посмотрел на меня и спросил, собираюсь ли я тоже отправиться в Берлин вместе с «очаровательной баронессой». Мне с трудом удалось сдержаться. И все же меня, безусловно, очень обрадовало, что призрак исчез. Наконец мне удалось возвратиться к столу, где сидела, переводя дух, миссис Корнелиус. Я втиснулся между ней и Брэггом, снова наполнил стакан и сосредоточился на словах «О, какая счастливая страна – Англия». Конечно, путешествовать в непосредственной близости от таких, как Берников, было уже нехорошо, но становилось гораздо хуже, когда они начинали вести себя панибратски и настаивали на том, что ничем не отличаются от меня по характеру и устремлениям. Несомненно, я покинул Одессу, став куда богаче, чем раньше, вдобавок получив воинское звание. Но эти жирные торговцы, умолявшие о сочувствии, не пережили настоящих потрясений, не испытали истинного ужаса. Их не заключали в тюрьму анархисты или большевики, они не ведали, каково это – расстаться с надеждой на выживание. Они не видели, как мужчины и женщины становились на колени в снегу около железнодорожных путей и ждали выстрела в голову. Им не приходилось слаживаться с трупами и воронами, с завшивевшими казаками, которые могли убить просто от скуки. Они слышали о нескольких арестах и случайных жертвах, они видели каких-то евреев, которых преследовали на улицах, но их негодование в основном вызывали пропавшие накладные, реквизированные здания, товары, купленные на бесполезные деньги.

В ту ночь я чувствовал, что как будто вернулся в прежнее состояние; я оказался «в кошмарном сне», как говорят русские: это бесконечное призрачное состояние зачастую неявного ужаса мне было знакомо больше двух лет. Моя жизнь и рассудок подвергались угрозе, жестокое безумие революции и гражданской войны перевернуло все мое существование, разум и тело сотрясались от страха ночью и днем. Ужас становится явью… Во рту пересыхает. Слова не идут на язык. Все что угодно, лишь бы спастись! Когда опасность проходит, невозможно точно вспомнить, какие слова сорвались с твоих дрожащих губ. И это не имеет значения, потому что ты все еще жив. Но все-таки люди смотрят на тебя с презрением и называют лжецом! Конечно, они сами лгут. Я не дурак. Не стану это отрицать. Мое выживание зависит от самопознания. Но разве не такую ложь Герников поведал британцам просто для того, чтобы добиться сочувствия и получить паспорт в богатый Берлин? Со мной такие грязные фокусы не прошли бы. Я не горжусь тем, что сделал, но едва ли испытываю чувство вины. Ведь я выжил. И что с того, что евреи пытались снискать мое расположение? Что с того, что выскочки, вчерашние кулаки, пренебрежительно обходились со мной? Чего стоит такое осуждение? Кроме того, мной восторгались британцы. Меня любила женщина благородного происхождения. За мной наблюдала другая, которая была мне и матерью, и сестрой. От еврея каким-то образом избавились, и я раскачивался между миссис Корнелиус и лейтенантом Брэггом, напевая одну из печальных казацких песен, которые выучил в плену у красных. Джек Брэгг явно волновался. Он хотел остаться и дослушать песню, но его уже ждали на палубе. Я допел до середины, добрался до той части, когда вторая лошадь пала, отдав жизнь ради спасения героини, и тут миссис Корнелиус, захрипев, повалилась ко мне на колени и, устремив на меня огромные чистые глаза, медленно прошептала:

– Думаю, тьбе лучше ’п ’ложить мня в кр’вать, Иван.

Я помог ей вернуться в нашу каюту. На сей раз миссис Корнелиус сдерживалась, пока мы не разделись; затем, когда я наклонился, чтобы прикрыть ее одеялом, девушку вырвало прямо на мою единственную ночную рубашку. К тому времени, когда я отмыл одежду в корабельной ванной (в каюте не было ни водопровода, ни отопления), миссис Корнелиус заснула. Я стоял, опершись рукой о койку, и смотрел на свою спутницу, освещенную желтым светом аварийного фонаря, который раздобыл для нас Джек Брэгг. Весь корабль, казалось, пульсировал в унисон с моими чреслами. Когда ты привыкаешь к постоянному удовлетворению похоти, становится куда труднее контролировать возбуждение. Я очень хотел, чтобы она возжелала меня и распахнула мне свои объятия. Я наклонился, чтобы погладить ее волосы. Она с благодарностью что-то пробормотала и улыбнулась:

– Эт ’рекрасно… – Я коснулся ее шеи. – О-о-о… – прошептала она. – Ты гадкий мальчик. – Она пошевельнулась. Я присел на край кровати. Я поцеловал ее ухо. Глаза миссис Корнелиус приоткрылись, и ее улыбка сменилась выражением потрясения и удивления. – Иван! Ты маленький мерзавец. Я го’орила тьбе, шо… – Было очевидно, что она забыла имя своего француза.

– Франсуа… – Я начал подниматься.

– Да.

Поднявшись на верхнюю полку, я вновь погрузился в беспокойный сон, полный фантазий о Бродманне, который прикинулся Герниковым и вызвал мстительных казаков, чтобы замучить и убить меня. Стараясь избавиться от кошмара, я вспоминал крепкие бедра, алые нетерпеливые губы моей Леды, ее великолепную славянскую грудь, ее волосы, гладкую спину, изгибы ее ягодиц. Секс всегда помогал мне избавиться от страха. Я все более и более склонялся к тому, чтобы рискнуть и провести пару ночей в обществе баронессы. Последствия, в конце концов, окажутся незначительными, даже если она действительно выступит против меня. Неужели я не заслуживаю большего? Я был повинен в ужасной жадности – я возжелал обладать сразу и миссис Корнелиус, и Ледой Николаевной. Как мог я позабыть об уговоре, заключенном со своим единственным в целом мире другом, с человеком, который не раз спасал мою жизнь, с моим ангелом-хранителем? Иногда, даже теперь, когда мы с миссис Корнелиус уже познали чувственную любовь, я со стыдом вспоминаю о том случае. Я не чудовище. Но я полагаю, во всех людях таится нечто, заставляющее их иногда вести себя подобно чудовищам. Оглядываясь назад, я проклинаю Берникова. Когда окружающие циничны, когда они полагают, что твои побуждения так же циничны, как их собственные, иногда ты начинаешь вести себя так же, как они. Мы все – общественные существа, подсознательно управляемые желаниями и ожиданиями наших собратьев. Я не отличаюсь от прочих. Я никогда не утверждал, что не таков, как они.

Теперь я понимаю свое поведение немного лучше. Бесспорно, я все еще пребывал во власти кошмара. Потребовалось куда больше пары недель в море, чтобы уничтожить воздействие долгих лет ужаса. Ужас действительно становится старым другом. Человек начинает тосковать по нему. Внезапное исчезновение угрозы может стать почти таким же потрясением, как утрата безопасности. Именно по этой причине после окончания крупных войн часто начинаются небольшие. От любой привычки, какой бы опасной она ни была, трудно отказаться, особенно когда в ее существовании не признаются. Возможно, еще что-то меняется в химии тела, когда происходит такой выброс адреналина. Всем нам случалось видеть собачонку, спасенную от клыков более крупного животного, – зачастую она разворачивается и впивается зубами в запястье своего спасителя. Моя любовь к миссис Корнелиус была скорее духовной, чем физической, хотя, конечно, эта девушка отличалась исключительной чувственностью. Я знаю, что тоже был для нее чем-то особенным. Она тогда не хотела рисковать нашими отношениями и вносить в них обычную похоть. Она сказала мне об этом много-много лет спустя. Теперь, конечно, я все отлично понимаю. Но на «Рио-Крузе», однако, я часто испытывал замешательство.

На следующее утро я, как обычно, встал и вышел на палубу. Воздух стал гораздо теплее, и легкие брызги воды освежили меня. Несколько матросов работали, полируя металл и отмывая палубы так, будто готовились к торжественному мероприятию. Солнце светило сквозь тонкие, стремительно мчащиеся по небу облака. Мне казалось, что я чувствовал запах, доносившийся с азиатского побережья, хотя знал, что пройдет некоторое время, прежде чем мы увидим Батум. Раненый английский офицер кивнул мне – он, хромая, проходил мимо, опираясь на трость, его лицо побледнело от боли, а индиец-денщик сопровождал хозяина, держась в паре шагов от него и демонстрируя плохо скрытое беспокойство. Женщина с картами, моя личная мойра[17], по-прежнему раскладывала колоду, концы ее черного платка взлетали и опускались на плечи, словно крылья ленивой чайки. Там же оказался и еврей Герников. На его лице появилась слабая усмешка, как будто встреча прошлой ночью сделала нас добрыми друзьями. В его поведении было что-то, все еще напоминавшее мне жалкого Бродманна. Я не хотел проблем. Я кивнул ему издали и попытался скрыться. Но он последовал за мной. Он был нетерпелив.

– Надеюсь, что вас не обидели мои вчерашние слова. Я не очень хорошо помню, что говорил. Наверное, я все-таки еще не до конца выздоровел. Вообще-то, обычно я пью совсем мало.

– Это неважно.

Чтобы избавиться от него, я начал подниматься по металлической лестнице на бак. Герников закудахтал, как больной цыпленок, и зашевелил ногами, будто разгребал гравий. Очевидно, он расстроился, потому что ему не удалось последовать за мной.

– Полагаю, что мог выйти за рамки внешних приличий. Все это так болезненно, знаете ли.

Когда он вытягивал шею, его голос становился еще более хриплым и даже отчаянным.

– Это для всех болезненно.

Я дошел до бака и посмотрел на него сверху вниз. Больше деваться было некуда. У меня за спиной простиралось море, и белая пена билась о борт корабля.

– О, конечно. – Снова искаженная гримаса вместо улыбки. – Полагаю, они никогда не покончат с нами.

Меня оскорбило то, что он именовал себя русским. Отворачиваясь, я услышат, как он произнес:

– Der Krieg ist endlos. Das Beste, was wir erhoffen können, sind gelegenliche Augenblicke der Ruhe in mitten des Kampfes[18].

Я отлично понял его, но предпочел ответить очень холодно и по-русски:

– Я не говорю на идише.

Он запротестоват:

– Это же немецкий. Я решил, что вы знаете языки.

Он близоруко моргал, пытаясь разглядеть выражение моего лица. Я разозлился:

– Это что, проверка, мистер Герников? Вы думаете, что я не тот, за кого себя выдаю? Подозреваете, что я – провокатор? Бош? Красный?

Он изобразил оскорбленную невинность:

– Разумеется, нет!

– Тогда, пожалуйста, не преследуйте меня на этом судне и не разговаривайте со мной на иностранных языках.

Когда он отворачивался, его губы дрожали. Если бы я не подозревал его истинных намерений, то мог бы почувствовать жалость к нему. Но он не хотел мне добра. Вдобавок, если бы меня заподозрили в дружбе с человеком подобных убеждений, это вряд ли бы мне помогло. Мне позже пришло в голову, что из-за темных волос и карих глаз он посчитал меня единоверцем, подобные ошибки уже случались. Даже сам цесаревич… Неужели царь и его родные были евреями? Друзья всегда говорили мне, что я не должен принимать близко к сердцу подобные недоразумения. Но стать жертвой именно такой ошибки жестоко и подчас опасно. В иных случаях это едва не стоило мне жизни. Я смог спастись только с помощью острого ума, превосходных рекомендаций и везения.

После завтрака я, как обычно, присоединился к Леде. Она сидела неподалеку от обеденного салона в тени спасательной шлюпки, которая мягко раскачивалась на шлюпбалках. Солнце начинало светить в полную силу, и баронесса обратила к нему лицо, как будто пара бледных лучей могла покрыть ее кожу загаром. Она улыбнулась мне. Она отбросила тяжелые волосы назад, чтобы солнечные лучи могли коснуться всех открытых участков кожи.

– Доброе утро, Максим Артурович.

Мы всегда в таких случаях вели себя очень формально. Я снял шляпу и спросил, могу ли принести шезлонг и сесть рядом с ней. Думаю, она заметила, насколько я встревожен.

– Вы плохо спали? – Ее рука чуть заметно придвинулась к моей. Баронесса села прямо.

– Только потому, что тебя не было, – прошептал я.

Подбежала Китти. На ней было пальто бордового цвета с такой же шляпкой и перчатками.

– Вы поиграете со мной сегодня, Максим Артурович? Я уже думаю, что вы больше не любите меня!

Меня очень часто, как и в тот раз, поражало, насколько девочка похожа на мать. На мгновение вожделение буквально переполнило меня.

Леда рассмеялась:

– Ты дурная девочка, Китти. Кокетка! Что с тобой такое?

И все-таки мне пришлось стать ее осликом. Я проскакал два или три раза по палубе, чувствуя, как теплые маленькие бедра прижимаются к моей талии, потом изобразил утомление. Возвратившись к своему шезлонгу, я обнаружил Берникова, который прислонился к переборке. Он болтал с баронессой, как всегда исключительно вежливой, она притворялась, что счастлива уделить ему внимание. Я молча уселся и притворился, что углубился в изготовление бумажного самолетика для маленькой девочки. Я наслаждался восхитительным ощущением, когда ее прекрасное нежное тело прижималось ко мне. Я испытывал такой восторг, что едва заметил уход Герникова.

– Этот бедный человек… – сказала Леда. – Полагаю, вы слышали его историю.

– Я слышал тысячи таких историй. Этот бедный человек в лучшем случае оппортунист. Я пытаюсь отделаться от него с прошлой ночи.

– Он одинок.

Ее охватил приступ филосемитизма, столь распространенного у романтичных немецких женщин того поколения. Я не захотел расстраивать баронессу и промолчал. Вполне возможно, подумал я, что в жилах предков ее мужа текла и левантинская кровь.

– Он утомителен.

Я закончил самолетик и вручил его Китти. Девочка тотчас отпустила его на волю ветра. Самолетик исчез с другой стороны мостика, и Китти бросилась в погоню за ним.

Леда рассмеялась:

– Сегодня ты, верно, не в духе. Я обидела тебя?

Я едва не обезумел от смеси похоти и гнева.

– Нисколько! – с энтузиазмом заверил я баронессу и вдохнул соленый воздух. – Если тебе кажется, что я в дурном настроении, то лишь потому, что слишком долго был вдали от тебя.

Баронесса зарделась, она была одновременно и удивлена, и польщена. Она затаила дыхание.

– Мне бы хотелось, чтобы ты попытался быть вежливым с господином Герниковым. Все на этом корабле пренебрежительно обходятся с ним. Он был очень болен. И он потерял всю свою семью…

Я сдержался.

– Он знал моего покойного мужа. Они иногда вместе вели дела. Он был тогда очень влиятелен. Финансист. У него до сих пор еще есть немалые интересы за границей. Возможно, он окажется полезным, когда твоя миссия закончится, и поддержит некоторые из твоих изобретений. – Она накрыла колени пледом и придержала его рукой.

Я просто не мог поверить, что она не понимала, что еврейские деньги все портят. Лучшие из человеческих побуждений были испорчены еврейскими деньгами и всегда служили в угоду Сиону. Как она могла стать свидетельницей погружения России в пучину хаоса и варварства и до сих пор не понять основной причины случившегося? Как и многие женщины, она слишком уж полагалась на личные чувства к отдельным людям. Вероятно, Герников, который очаровал ее, сам по себе не был злодеем. Но он представлял силы, угрожавшие нашей христианской цивилизации. Я не видел смысла в том, чтобы просто нападать на такого человека. Я никогда не одобрял концентрационные лагеря и погромы, и все же для подобных действий существовали серьезные основания.

И были причины с подозрением относиться к любому улыбчивому еврею, который протягивал ближнему мешок с серебром. Где он взял свое серебро? Спросите Иуду. Может, с его губ неожиданно сорвался бы правдивый ответ? Неужели он мог бы все рассказать, если бы нашел человека, который сделал то же самое, что и он?

– У меня нет ни малейшего желания быть грубым, – сказал я Леде. – Все, что я хотел объяснить, – у меня с ним мало общего, и я не намерен становиться его ближайшим другом!

– Ты такой же сноб, как и остальные, – сказала она. – Это невероятно.

Поначалу я не хотел отвечать. Потом мне пришло в голову, что следует рассказать ей, как меня предал еврей и как я едва не лишился жизни. Я уже собирался заговорить, и тут баронесса улыбнулась мне.

– Что ж, – сказала она, подводя итог, – он приличный, доброжелательный человек. Как чудесен яркий свет после всей этой ужасной серости. – Она коснулась моей руки, небрежно разглядывая проходивших мимо двух маленьких смешных старух. Ее лицо приблизилось к моему. – Думаю, что сексуальная неудовлетворенность делает тебя раздражительным.

Я старался казаться веселым. Я улыбнулся. Солнце на миг коснулось волн и обратило воду в серебро.

– Трудно разгадать эту забавную шараду.

– А твоя миссис Корнелиус? Она возмущена? – Теплота ее тона не сочеталась с вопросом.

– Она ничего не знает.

– Я в этом сомневаюсь. Однако юный мистер Брэгг занимает почти все ее внимание.

Я возразил, слегка обидевшись на это замечание:

– Она уже не считает его общество приятным.

Я рассказал ей о сделке, которую мы заключили с миссис Корнелиус, о том, как моя спутница намеревалась встретиться со своим французом, едва только мы достигнем Константинополя. Я заподозрил баронессу в ревности. Она каким-то образом – все женщины способны на такое – разгадала мои чувства к миссис Корнелиус и теперь пыталась выведать все у меня. Я оставался настороже, даже когда она загадочно произнесла:

– Выходит, у тебя есть чудесное свойство: ты не замечаешь определенных вещей, мой дорогой. Ты все-таки не совсем невинен. Я преклоняюсь перед могуществом твоего воображения.

Это меня озадачило:

– Никак не могу обнаружить связь между своим воображением, которое многие хвалили, и невинностью, которую с тех пор, как мне исполнилось шестнадцать, замечали очень немногие.

Я не мог понять, почему баронесса едва не рассмеялась, хотя то, что она больше не возвращалась к разговору о миссис Корнелиус, меня успокоило.

– О, я знаю, что ты повидал в жизни намного больше меня. – Она сделала жест, выражавший преувеличенное уважение. – И ты почти во всех отношениях образованнее меня. Пожалуй, единственный твой недостаток, который я могу обнаружить, в том, что ты – мужчина.

Я предпочитал не отвечать на ее таинственные намеки. Всякий раз, когда женщина начинает с волнением говорить о тайном женском знании, лучше не обращать внимания на ее слова. Она бормочет заклинания, которые имеют значение только для нее самой (если в них вообще есть смысл). То, что женщина не может облечь в слова, она глубокомысленно именует «известным только женщинам». Таким образом в споре она сбивает с толку своего оппонента-мужчину, получая преимущество, а он задается вопросом, что же это такое – то, чего не может постичь его бедный, нечувствительный мужской мозг. Меня подобные уловки зачастую озадачивали. Я справлялся с ними, используя лишь свои выдающиеся интеллектуальные способности. Иначе почему очень многие женщины любили меня и восторгались мной? Они быстро начинают уважать мужчин, которые избегают их маленьких ловушек. Жизнь – непрерывное состязание (возможно, именно это имел в виду Герников). Нам следует всегда помнить об осторожности, особенно в тех случаях, когда мы сталкиваемся с людьми, утверждающими, что они принимают наши интересы близко к сердцу. Никто не уважает женскую интуицию больше меня, но иногда женщины уделяют слишком много внимания самым простым случайностям. Так произошло с моей баронессой. Страстно увлекшись мной, она предположила, что все женщины вокруг пытаются затащить меня в постель. Меня удивляло ее любопытство, но я тревожился, что оно может превратиться в ту сводящую с ума женскую ревность, которая как минимум неудобна и часто очень опасна. Днем мы занимались любовью, как обычно, все вокруг пропиталось выделениями наших тел, пока мы не стали пахнуть, по выражению баронессы, «как кошки в жару». К тому времени я уже почти пообещал ей уделить по крайней мере несколько дней в Константинополе, и она томилась в ожидании:

– Если б только это могло случиться поскорее.

Мои руки исследовали ее тело: я ласкал ее груди, бедра и ягодицы и в третий раз наслаждался невероятно теплой киской. Она напоминала греческую богиню и так восхитительно отличалась от молодых девушек, которых я обычно предпочитал. Я чувствовал, что мог погрузиться в нее навсегда и позабыть обо всех превратностях бытия. Женщина, подобная моей баронессе, сулила одновременно и спасение, и познание. Когда прозвучал обеденный гонг, я все еще упивался ее прелестями. Мы с превеликой неохотой расстались, вымылись как могли и вышли на палубу, где нас ожидали невыразительные взгляды Маруси Верановны и беспокойные метания юной Китти, всегда готовой к приключениям.

Леда не особенно интересовалась реакцией окружающих, но меня все же начинало возмущать молчаливое осуждение прислуги. Вдобавок раздражало, что приходилось прерывать любовные ласки ровно в шесть. Казалось, до Константинополя еще год пути.

Во время обеда миссис Корнелиус произнесла, обращаясь ко мне:

– Выгл’ишь усталым, Иван. Я за тьбя б’спокоила вчерась? Звиняй, б’ла плоха.

Я небрежно взмахнул рукой. Она, казалось, позабыла о случившемся, и я был ей за это признателен. Набросившись на свою порцию мясного пудинга, она улыбнулась сидевшим рядом офицерам, как будто ее извинения относились и к ним тоже. Капитан Монье-Уилльямс присоединился к нам. Он гордо осмотрел порцию пудинга, прежде чем перейти к еде. Он часто отмечал, как хорошо кормят на его корабле.

– Добрая порция пудинга поддержит ваши силы. – Он сообщил, что получится добраться до Батума, не подвергаясь опасности. – Вероятно, мы бросим якорь в самой гавани, слава богу. До сих пор у них все шло очень хорошо. – Он чуть заметно вздохнул. – А после Батума мы уже двинемся прямо к цели. Полагаю, вы оба будете рады добраться до Константинополя.

– Эт’ точно, – сказала миссис Корнелиус. – Х’отя, на мой вкус, поездка б’ла недурная.

Капитан взял нож и вилку и внимательно изучил свою порцию пудинга.

– Осталось всего несколько дней. А потом – дом и Англия!

Он закончил беседу, положил в рот большой кусок серого мяса и начал его медленно пережевывать. Капитан очень стремился в Дорсет, где он совсем недавно, выйдя в отставку, купил небольшой домик, но потом ушел на войну и стал командиром транспортного корабля. Все его родственники мужского пола служили в Королевском или в торговом флоте, и он часто вспоминал сыновей и племянников, которые ходили на тех или иных судах. По словам капитана, ему повезло больше, чем другим, и он потерял только двоих. Он вспоминал всех членов семьи, которые погибли между 1914 и 1918 годами.

Когда капитан поел, я сказал ему:

– Я согласен с миссис Корнелиус. Принимая во внимание все обстоятельства, это было замечательное путешествие. Русские всегда будут благодарны вам. На борту есть люди, которые считают вас почти святым.

Мои слова тотчас возымели действие. Капитан проглотил кусок пудинга и улыбнулся:

– Я исполняю свой долг, мистер Пьятницки. Им следует восхищаться британскими налогоплательщиками.

– Что касается меня, этот долг скоро будет уплачен, сэр. Подозреваю, когда красные обрушат мою страну в пучину хаоса, вновь будет призвано разумное правительство. Только тогда я смогу вернуться домой. К тому времени я передам вашим людям парочку идей, которые, уверен, они сочтут полезными. Есть немалая вероятность, что в будущем я стану членом российского правительства. В этом случае у Англии в моем лице появится верный друг.

Капитан в ответ покачал головой:

– Если это произойдет, то я буду первым, кто поздравит вас. Но мой опыт, старина, свидетельствует о другом: как только в стране начинаются кровавые восстания и перевороты, возвращение назад уже невозможно. Взгляните, как рассыпается Китай. Путь уже намечен.

– Россия – не Китай, капитан. И на Индокитай, которым управляет десяток сомнительных раджей, она тоже не похожа. – Я был вежлив, но непреклонен. – Россия – великая империя. Порядок в конце концов должен восторжествовать. Русские люди уже ждут нового царя.

– О, я уверен, что они его дождутся, – сказал капитан. – В каком-то смысле. – И он заговорил о превосходном пудинге.

Тогда меня опечалил его чрезмерный цинизм, но ему уже исполнилось шестьдесят, а мне – только двадцать. Конечно, его прогноз оказался абсолютно точным. Но тогда я не позволил себе поверить в это – и сохранил рассудок.

Тем временем миссис Корнелиус не проявляла интереса к нашей беседе. Она осторожно отмалчивалась, в то время как капитан Монье-Уилльямс обсуждал Троцкого и Ленина так, будто был с ними знаком лично. Она, разумеется, превосходно знала Троцкого и неплохо – Ленина.

В ее глазах сверкали искорки, когда капитан или кто-то из офицеров начинал авторитетно рассуждать о мотивах Троцкого.

Джек Брэгг, в какой-то мере сочувствовавший красным, восхищался всеми русскими людьми. Он даже проявлял уважение к Керенскому. С этим я смириться не мог.

– Ленин теперь может считаться главным злодеем, – сказал я, – но безответственный и восторженный либерализм Керенского и есть настоящая причина кризиса. Если бы Керенский был сильнее, он заставил бы Россию продолжать войну, и мы бы неизбежно победили. Константинополь непременно стал бы русским городом, как и предполагалось в наших договорах с союзниками. Вместо того чтобы почти ежедневно отдавать земли бывшим рабам, мы бы пожинали плоды победы. Керенский продал нас Ленину, а Ленин – немцам и евреям. Скоро Россия исчезнет как Отечество, она уподобится Оттоманской империи. Она просто вновь станет Московским царством. Причем сильно уменьшившимся. В итоге все западные границы будут уничтожены. Как же вы не видите? Мы сдерживали варваров на протяжении тысячи лет. Теперь татары возродят свою древнюю имперрию. Они объединятся с Турцией и создадут сильнейшую в истории мусульманскую державу! Союзники должны бороться, должны уничтожить Ленина. России нужно оказать помощь, иначе погибнет сама цивилизация. Христианство исчезнет.

Свои последние слова я адресовал капитану Монье-Уилльямсу, который покачал головой:

– Я так не думаю, дружище. Полагаю, вам остается надеяться, что появится более умеренный лидер, но бог знает, что в данном случае может означать слово «умеренный».

Я чуть не заплакал. По-детски открытое лицо капитана покрылось румянцем, ему явно стало неловко. Джек Брэгг понимающе сжал мою руку:

– Вы вернетесь раньше, чем думаете, мистер Пьятницки. Союзники просто обязаны послать больше войск. Тогда все это безобразие закончится.

Я взглядом поблагодарил его. Когда Джек отворачивался, я заметил, что в его честных голубых глазах блестели слезы. Он выглядел таким молодым, а был, вероятно, на два или три года старше меня. Он искренне сочувствовал, поскольку изведал ужасы войны на море и лучше всех прочих мог представить, какие испытания я перенес. К тому времени я уже слегка выпил и заговорил обо всем, чего лишился: о прекрасном Киеве, широкой степи, смешении культур в старой Одессе, величавой красоте Петербурга, дружбе моих сокурсников, обаянии Коли и его богемных друзей. Иногда я едва ли не с ностальгией вспоминал месяцы, проведенные с анархистами Махно! Я говорил о казаке Ермилове, который на свой лад попытался мне помочь и в результате погиб. Но воскрешение этих воспоминаний оказалось ошибкой, ведь потом я заговорил об Эсме.

В конце концов я овладел собой и удалился из салона, как только завершился обед. Проходя мимо маленького столика у двери, где сидели четверо пассажиров, я с отвращением заметил, что Герников каким-то образом сумел занять место напротив моей баронессы и даже ухватил за руку Китти! Совершенно растерявшись, я вышел на палубу, где долго стоял под дождем на холодном ветру.

Леда почти тотчас же присоединилась ко мне. Я ничего не сказал о Герникове, поскольку знал, что она мне ответит.

– Что-то не так? – спросила она и повела меня в темноту, подальше от корабельных фонарей.

Мы наконец остановились в тени юта. Я слышал, как в воде рокочет винт. Я слышал, как ходят поршни в машине. Я изучил корабельный механизм почти так же хорошо, как мистер Томпсон. Я очнулся и нежно поцеловал баронессу в щеку.

– Эти англичане хотят добра, – сказал я, – но иногда они воскрешают воспоминания, которые лучше всего стереть.

Она поняла. Она погладила меня по лицу мягкой, нежной рукой.

– Именно поэтому мы учимся никогда не задавать вопросов, – произнесла она. – И ждем, пока нам не расскажут.

Я смотрел на нее немного настороженно, думая о том, нет ли в ее словах какого-то скрытого смысла. Но Леда, казалось, говорила искренне. Она не обладала такими способностями, как миссис Корнелиус, и не помогала мне расслабиться, но все же теперь успокаивала меня. Я вздохнул и по такому случаю вытащил одну из своих последних сигарет. Воспользовавшись медной «вечной спичкой» – кто-то отдал мне ее, расплачиваясь за паспорт, – я осторожно раскурил сигарету. Леда прижалась ко мне, прежде всего для того, чтобы укрыться от холодного ветра, который теперь дул с северо-востока.

– Как трудно представить будущее, – сказала она.

– Ты говоришь о своей личной жизни?

Она улыбнулась:

– У тебя, конечно, есть прекрасное представление о будущем, даже если твоя мечта никогда не осуществится. Это должно придать твоей жизни импульс – мне такого не хватает. Все, что у меня есть, – это Китти. Она – единственная причина для возвращения в Берлин, где я могу найти какое-то убежище и приличную школу. И все-таки я завишу от доброты дальних родственников. Моя судьба в их руках.

– Со мной когда-то было то же самое. – Я глубоко вдохнул сигаретный дым. Табак был слишком сухим, и я боялся, что он может высыпаться из бумажной трубочки. – Так ужасно – снова стать ребенком. И все опять же ради ребенка. А для тебя там найдется какая-нибудь работа?

Леда протянула руку к моей сигарете. Она сделала несколько затяжек, потом вернула сигарету.

– Я училась быть женой выдающегося промышленника. Ничего другого. Таких, как я, мой дорогой, сейчас слишком много. В мире нас тысячи, а выдающихся промышленников – горстка! Некоторые из нас пытаются заняться воровством, обирая других, тех, кто отыскал своих промышленников, другие блуждают в каком-то тумане. Я даже слышала, что кто-то завязал тесные отношения с абсолютно неподходящими молодыми людьми.

Конечно, она шутила, но я снова забеспокоился. Неужели она предполагала, что я смогу жениться на ней и стать для нее подходящим мужем?

– Ты умна и привлекательна, – сказал я. – У тебя есть небольшой капитал в Германии, верно? Ты должна подумать о том, чтобы войти в какое-то дело. Стань сама выдающейся промышленницей! Поезжай в Париж. Все лучшие русские сейчас в Париже. Открой модный магазин. Или агентство секретарей. – Здесь мое воображение иссякло.

– Я бы лучше, – улыбнулась Леда, – стала международной авантюристкой и соблазняла бы королей и императоров.

– Но сейчас век республик и демократий. Гораздо труднее соблазнить и погубить комитет.

Она рассмеялась над этим:

– Максим Артурович, сегодня вечером вы недостаточно романтичны. Это я должна быть реалисткой, а ты – мечтателем. Неужели ты лишишь меня последнего развлечения?

Я выбросил из головы прежние подозрения.

– Ну хорошо, я продолжу мечтать для тебя. И ты можешь и дальше сомневаться. Но уверяю тебя: будущее, которое я наметил, почти реально. Дело ученого – знать, как все устроено, знать все движущие принципы…

Мы расстались у дверей ее каюты.

– До завтра, – сказала она, а затем: – Я надеюсь, мы сможем остаться вместе в Константинополе, по крайней мере на некоторое время.

– Надеюсь, что так.

Она поспешно добавила:

– В Батуме безопасно. Почему мы не можем сойти на берег там?

Я согласился обдумать эту идею, которая мне совершенно не нравилась. Я, конечно, был бы рад прервать путешествие, но по-прежнему опасался нашего дальнейшего сближения, особенно на такой ранней стадии. Я вернулся в свою каюту. Как обычно, когда миссис Корнелиус не было, я удовлетворил свои желания, приняв большую порцию кокаина. В конце концов, судя по всему, Константинополь стал столицей наркотического мира, и мне уж точно не угрожала опасность остаться без этого средства моральной поддержки. Я никогда в жизни не испытывал зависимости. Я курю, пью и принимаю кокаин по собственной воле, эти занятия доставляют мне удовольствие. Слабое ощущение, возникающее при отсутствии сигарет или «снежка», едва заметно, когда я работаю. В любом случае я бы не стал покупать то, что сегодняшние волосатые детишки называют «кокаином». Это всего лишь смесь каких-то хозяйственных средств с толикой хинина или прокаина, от которого лишь немеют губы, и добавкой амфетамина для имитации эффекта эйфории. С тем же успехом можно смешать имбирное пиво с жидкостью для мытья посуды и назвать это шампанским!

Они считают себя такими современными и отважными с этими своими «наркотиками». Они размягчают себе мозги марихуаной и снотворными до тех пор, пока не смогут уже отличить один препарат от другого. Я презираю этих ребят в кожаных куртках. Они выглядят в точности так же, как варвары, которые расхаживали по Зимнему дворцу в 1917‑м, думая, что уже все знают, а на самом деле у них было лишь необычайное высокомерие, порожденное столь же необычайной глупостью. Я вижу их каждый день, на другой стороне улицы, в пабе Финча. Они шепчутся и передают друг другу бумажные пакетики, в конце концов приезжают полицейские, усталые и злые, чтобы совершить какой-то ритуальный обыск и захватить парочку бездельников. Они заискивают перед неграми. Полиция просто возвращает этим мужланам веру в «бандитскую гордость». Они не меняются. Неудивительно, что теперь на распространение кокаина смотрят неодобрительно. Во времена моей юности это было средство для аристократов, художников, ученых, врачей. Спросите кого угодно. Хоть Фрейда. Я никогда не скрывал своего отношения к его учению. Триумвират, который разрушил нашу цивилизацию, – это Маркс, Фрейд и Эйнштейн. Их будут помнить и через миллион лет – это величайшие враги человечества. Маркс уничтожил основы христианского общества. Фрейд уничтожил наш разум – мы стали сомневаться во всем. Эйнштейн уничтожил самую сущность Вселенной. А еще говорят, что Геббельс был мастером лжи! Он был новичком. Как, наверное, потешается триумвират, когда рушатся хрупкие стены и памятники, когда топчут иконы, когда злодеи стоят, уперев руки в бока, среди обломков былого величия мира, а реки крови омывают их ноги, и надежда и человечность гибнут, сгорая в огне, свет которого отбрасывает чудовищную тень на весь мир – тень Зверя, трехглавый символ смерти.

Сам же Фрейд и уничтожил доброе имя кокаина. Но у них нет оснований меня арестовывать. Я не стану употреблять эту подделку, эту смесь талька и чистящих средств, которую они пытаются мне продать.

Спокойно наслаждаясь одиночеством, я растянулся на своей койке, чтобы обдумать предложение Леды. Было бы приятно сойти на берег в Батуме. Судя по рассказам, это весьма красивый город, хотя в нем и полно мусульман. Мы, вероятно, без труда отыскали бы отель и провели бы вместе пару ночей. Это был бы и праздник, и неплохой способ облегчить наше неизбежное расставание. Но все же, если бы баронесса после этого сочла, что продолжение нашей связи возможно, могли возникнуть затруднения. Вопреки всему, похоть снова одержала верх, и я решил спросить капитана, как он отнесется к тому, что некоторые пассажиры сойдут на берег. Я тем не менее не стал обсуждать этот вопрос во время обеда, опасаясь задеть самолюбие миссис Корнелиус, Я решил отыскать старика на следующий день и побеседовать с ним наедине.

Я уже уснул к тому времени, когда вернулась миссис Корнелиус. Проснувшись, я услышал шепот, доносившийся из-за двери, и понял, что Джек Брэгг пришел вместе с моей спутницей. Я услышал ее смешок. Потом началась какая-то возня. Было очевидно, что Брэгг тоже на время утратил контроль над собой. Чтобы избавить их обоих от затруднений, я воскликнул, как будто испугавшись:

– Кто там?

Шепот стих. Полагаю, миссис Корнелиус поцеловала Джека и пожелала ему доброй ночи. Закрыв за собой дверь, она спросила, не стану ли я возражать, если она зажжет лампу. Я сказал, что не против. Миссис Корнелиус прилично выпила, одежда ее была в беспорядке, но сама она находилась в обычном прекрасном расположении духа. Она взмахнула рукой:

– Ты ’се один, Иван?

Миссис Корнелиус села на край своей койки, чтобы снять обувь. В тот день она надела другое платье, розовое с серебром. Ей каким-то образом удалось в нескольких сумках притащить на борт содержимое целого платяного шкафа. Миссис Корнелиус всегда уделяла большое внимание своему гардеробу, по крайней мере, когда могла себе это позволить. Позднее нас обоих одолела бедность, и нам пришлось отказаться от многих привычек.

– Уф-ф! – вздохнула миссис Корнелиус. – Каждый вечер на эт черт’вом к’рабле веселле!

– Ваша энергия безгранична! – изумился я. – Мне так не суметь.

– Я в п’следние дни тож шо-то стала уст’вать. Эт Леон – та’ой черт’в мерзац. Забыл, как веселиться… ’се они, черт ’обери, такие ж.

Она относилась к лидерам большевиков свысока и говорила о них довольно грубо – для нее эти люди оставались бандой ханжей и лицемеров, подавленными интеллектуалами среднего класса. Если бы они смогли хоть немного расслабиться, то стали бы, вероятно, куда счастливее и доставили бы другим людям намного меньше неприятностей. Ни один из них, как она иногда говорила мне по секрету, не был хорошим любовником.

– А нек’торые ’обще странные! – Она всегда сочувствовала душевнобольным. – Я, мож, кончу тем, шо останусь со странным парнем. Они г’разд интереснее, п’началу уж точно.

С обычной легкостью она переоделась в ночную рубашку, выкурила сигарету, прочитала пару страниц в одной из своих «книг» – старых популярных журналов, которые кто-то отыскал для нее на корабле, – и погасила лампу.

– Баю-бай, Иван.

И вновь я слышал только ее храп, который в темноте можно было принять за стоны и страстные вздохи. И, как обычно, я находил утешение в мастурбации и фантазиях, вспоминая мою прекрасную славянку, лежавшую всего в сотне ярдов от меня. Тогда я и решил провести с ней в Батуме как можно больше времени.

Я рано проснулся и подумал, что лучше всего обдумать свои планы на свежем воздухе. По утрам в нашей каюте всегда было чрезвычайно душно. У нас оставался выбор: убрать тряпки и газеты из дверных щелей и замерзнуть или просто остаться без свежего воздуха. Когда я оделся, миссис Корнелиус пошевелилась. Она сонно пробормотала: «Смори, не заходи слишк далеко, Иван. Ты хитрый маленький ’аршивец, но ты нишо не чушь». Потом ее глаза сомкнулись, и она захрапела. Миссис Корнелиус не сказала ничего нового. Она была уверена, что я – извечный худший враг самому себе. Она повторяла это на протяжении всех последующих лет, почти до самой смерти (хотя ее ревнивые родственники не допустили меня к ее смертному одру). Меня восхваляли и осуждали великие лидеры, известные художники и интеллектуалы, но лишь ее мнение было для меня важно. Все ее помнят – она стала легендой. О ней сочиняли романы, точно так же, как сочиняли романы о Махно. Она могла вертеть политиками и генералами как хотела. Она никогда мне не лгала.

– Они должны были дать тьбе Ноб’левскую ’ремию, Иван, – сказала она однажды вечером в «Элджине». – Если б только ’опытаться.

Это случилось в субботу, как раз перед самым закрытием заведения. Паб полюбили цыгане из табора в Вествее, там постоянно играли на скрипках и аккордеонах. Они напоминали тех потрепанных людишек, которые заполонили Одессу, Будапешт и Париж за пятьдесят лет до этого. Было почти невозможно пройти по залу и ни с кем не столкнуться. Миссис Корнелиус очень редко давала волю чувствам, но тут пять пинт «Легкого и горького» развязали ей язык. Она жалела меня: незадолго до того у меня случились очередные проблемы в суде. Когда я пытался пробраться к бару, меня оскорбил какой-то мусорщик, от которого воняло мочой и моторным маслом. Миссис Корнелиус пыталась показать, что она, по крайней мере, до сих пор ценит мои дарования. Для меня это было дороже рыцарского титула. Я рад, что она смогла заговорить. Пусть и незадолго до смерти, но она признала, что верит в меня. Одно лишь это воспоминание поддерживает меня. Слишком долго я страдал от несправедливости. Теперь не осталось никакой надежды.

Я помог ей пройти мимо потных певцов в рубашках без воротников и в засаленных пальто. Мы вышли на темную Лэдброк-Гроув, шел дождь, из-под колес ревущих автобусов и грузовиков летела вода. Я поддерживал миссис Корнелиус. Она сказала, что ей дурно. Она наклонилась над сточной канавой у своей квартиры на Бленхейм-Кресент, но ничего у нее не вышло. Уже тогда было очевидно, что она очень больна. Она умирала. Ей не приходилось мне лгать. Мы всегда были честны друг с другом. Она всегда чуяла гениев, даже если иногда они оказывались злыми. Троцкий, Муссолини, Геринг – она знала их всех. Она покачала головой:

– Они никада не оценят тьбя как следут, Иван.

И это правда. Она одна могла подтвердить: если бы не большевики, мне воздали бы в России все мыслимые почести. Я приобрел бы мировую известность.

Поляки называли царскую империю Византией. Точно так же они называют сегодня Советский Союз. Набожность поляков почти столь же велика, как их лень. Я не стал эмигрантом просто потому, что хотел купить небольшой дом в Патни и работать в звукозаписывающей компании. Они не мученики. Они – мелкие буржуа, непрерывно жалеющие себя. Они так и будут ныть при любом режиме. Мне хочется, чтобы люди перестали приводить ко мне этих поляков. То же самое и с чехами. У нас нет ничего общего, кроме единого славянского языка. Во время войны кругом были поляки. Теперь повсюду чехи. Миссис Корнелиус рассказала соседям, каких высот я достиг и как пострадал. Но я не хотел их сочувствия. Я говорил ей, что сделал ставку и проиграл.

Я подхожу к каналу возле Харроу-роуд. Там очень холодно. Все гниет. Все серо. Вода покрыта какой-то слизью. Дорожка вся в грязи. Я смотрю на задние стены брошенных зданий, где больные дети бьют уцелевшие окна и мочатся на половицы, где ночуют бродяги. Они покрывают кирпичи своими экскрементами и безграмотными лозунгами. Это – воскресный день, и это – моя прогулка! Мой выходной, мой отдых, моя передышка! Я видел чудеса Константинополя, славу Рима, мужественное величие Берлина до бомбежек, элегантность Парижа, жестокое великолепие Нью-Йорка, волшебную роскошь Лос-Анджелеса. Я одевался в дорогие шелка. Я удовлетворял свои желания с женщинами поразительной красоты и высокого происхождения. Я на собственном опыте испытал все величайшие технические чудеса в мире: огромные лайнеры, небоскребы, самолеты и дирижабли. Я познал волнение быстрых и прекрасных путешествий. А теперь я бреду по грязной тропинке, глядя на бродяг и испачканные стены, страшась за свою никчемную жизнь, молясь о том, чтобы не вляпаться в собачье дерьмо и не привлечь внимание безжалостных юных бандитов. Эхо их криков разносится над водой – таинственные хрипы и стоны примитивных амфибий, свидетельствующие о возвращении к кровавому невежеству и безрассудной дикости.

И я провел здесь почти полжизни! С 1940 года – в одном районе Лондона. Dopoledne…[19] Первую же половину жизни я потратил на исследование и обучение всего цивилизованного мира. Майор Синклер, великий американский летчик и мой наставник, предупреждал меня, чтобы я не делал ничего модного. Синклера также уничтожили из-за непопулярных взглядов. Его друг Линдберг – еще один великий человек, которого погубили мелкие и порочные враги. Линдберг однажды доверил мне свою сокровенную тайну. Он никогда не собирался лететь в Англию. Он вообще-то направлялся в Боливию, но его подвели приборы. У нас было много общего, у меня и у Линдберга. Он знал, почему евреи взорвали «Гинденбург»[20].

Под арками автострады, которой «архитекторы» разделили пополам Ноттинг-Дейл и Лэдброк-Гроув, не подумав о тех, кто живет внизу, цыгане строят лачуги из старых дверей и смятого железа, ставят старые телеги среди куч щебня и мусора. Их тощие собаки носятся повсюду, их дети грязны и заброшены. По чудесной современной дороге машины мчатся в разные стороны, мчатся с запада, из Бристоля, Бата и Оксфорда, где люди живут в роскоши, сохранившейся с восемнадцатого столетия. Это чистая, созданная с умом дорога. Говорят, она помогла разгрузить жилые районы. Но чтобы ее построить, им пришлось снести наши дома. На их месте появились нелепые, безликие башни. По обе стороны Лэдброк-Гроув, в тени Вествея, стоят, пошатываясь, алкоголики обоих полов. Они просят денег, чтобы купить денатурата, и проклинают вас, если вы посмеете отказать им. Или по ночам к вам пристают мальчишки-тунеядцы, угрожая и паясничая. Из бетонных пещер рвется горящий бутан – точно так же отсветы пламени от керосиновых горелок поднимались над рыночными палатками зимой в старом Киеве. Они построили большую чистую дорогу на запад и создали настоящий кроличий садок для воров и бритоголовых, которые цепляются к поверхности цивилизации, как водоросли к лодке. Выжить без цивилизации они не смогут.

Я не говорю, что Портобелло-роуд и Ноттинг-Дейл были прекрасны. Таксисты отказывались по ночам возить пассажиров на Голборн-роуд. Район славился своими проститутками, и половина населения была связана с преступным миром. Полицейские ходили по нашим переулкам по трое. Но социальные работники и политики сказали нам, что все изменится. Дорога, утверждали они, уничтожит несправедливость и нищету.

Грязные грузовики исчезнут. В городе начнется райская жизнь. И что мы получили?

Рок-группы дают бесплатные концерты между пролетами автострады и призывают слушателей к революции и курению гашиша. Шлюхи по дешевке обслуживают клиентов возле опорных столбов, негры-гомосексуалисты ссорятся и визжат, а машины мчатся у них над головами и несут лордов и леди в Бат, Оксфорд и Хитроу. Эти архитекторы мечтали об Утопии, но отвергали реальность. Уже тогда Утопия была невозможна по финансовым причинам. Может, она и вообще была недостижима. И тем не менее они продолжали строить, как будто ничего не изменилось. Они проложили свою замечательную дорогу, в точности как обитатели Новой Гвинеи строят самолеты из бамбука, чтобы те вновь доставили изумительные грузы, падавшие к ним с неба во время Второй мировой.

Они говорили нам, что в сотворенной ими грязи разобьют цветники. Это bezhlavy[21]. Они говорили, что построят театры и магазины и окажут социальную помощь всем живущим под Вествеем, но даже не смогли справиться с цыганами, которые дерутся и пьют под арками магистрали от Шепердз-Буш до Маленькой Венеции, убивают друг друга, колотят жен и детей, отказываются учиться и работать, молодые бандиты угрожают пенсионерам, умственно отсталые показывают свои синие члены маленьким мальчикам. И им еще хватало наглости смеяться надо мной из-за моих мечтаний! Чем их Утопия лучше моей? И где процветание, которое мы должны были увидеть? Торговцы приезжают из своих пригородов на Портобелло-роуд по пятницам и субботам, они носят богемные наряды и продают дорогое барахло. Они делают трущобы туристическим аттракционом. Но аттракцион снова превращается в трущобу, когда они уезжают. По четвергам я вижу изумленных американцев, снующих туда-сюда по грязным улицам в поисках волшебства, отыскивая волшебство, которое, подобно странствующему цирку, появляется только в определенное время, скрывая вечную бедность и невежество. Где «Битлз» и бобби на мотоциклах, едущие попарно? Где огромные стены Виндзора и колокола старого Святого Павла? Они не хотят ничего, кроме романтики. По четвергам мы не можем ее обеспечить.

И что, деньги, полученные от туристов, остаются здесь? Нет. Они возвращаются назад в Сербитон, Твикенхэм и Парли[22], и ночью грабители и алкоголики появляются вновь, как будто ничего не происходило. Туристы возвращаются в «Браунс», «Уайтс» и «Парковую гостиницу». В Вест-Энд пойдешь – лучший конец найдешь… «Мир Диснея» в прошлом году, «Мир Англии» – в этом. Каждая страна – особый тематический парк, изолированный, косметически совершенный. И автобусы, спортивные автомобили и грузовики мчатся по Вествею над грязью и неромантичной нищетой. И никто никогда не узнает, в какую человеческую грязь вкопаны огромные дорожные опоры. Но магистраль принесла прибыль мистеру Марплзу и мистеру Риджуэю[23], она принесла прибыль спекулянтам свингующих шестидесятых, Файнштейнам, Голдблаттам и Гринбергам.

Миссис Корнелиус ненавидела Вествей. Она говорила, что дорога разрушила образ района. Пришли чужаки, которым раньше здесь делать было нечего. «Эт ’сегда был дружелюбный район, ’се ’сех знали. Тьперь п’явились людишки, к’торые жи’ут в Тауэр-Хамлетсе и Спиталфилде. Черт ’озьми, нишо удивительного, шо стало много ’реступлений. Они знат, шо мамочки не смогут ’десь за ими следить». Миссис Корнелиус твердо полагала, что большинство воров – молодые люди, не понимающие, что у своих красть нельзя. Старые семейные банды из Ноттинг-Дейла обычно сражались друг с другом. Если ты не был связан с бандами, тебя никто не трогал. Разрушение семей привело к последствиям, которых не могла предвидеть даже Церковь. Но теперь мы наблюдаем, как распадается сама цивилизация – повсюду, во всем христианском мире. Гунны снова копаются в наших руинах, и мелкие торгаши ставят свои палатки в наших святых местах, странствующие актеры разыгрывают непристойные представления в наших храмах, а патриции прячутся на своих виллах подальше от города, опасаясь выступить против тех самых людей, которые купили право первородства. История повторяется, и Христос смотрит на нас с небес и рыдает. Я мечтал спасти мир от подлости и жестокости, а вместо этого стал свидетелем вырождения. Может, доживу и до последней катастрофы…

Я делал все, что мог. Одна только миссис Корнелиус поняла ужасную иронию моей жизни. Я был гением, но недооценивал силы Зла. Баронесса называла меня «очаровательно аморальным». Полагаю, она имела в виду то же самое.

Глава третья

Мы – живые пастбища, на которых пасутся микробы, наша омертвевшая кожа – их хлеб насущный, мы – их Вселенная. Возможно, мы, по их мнению, передвигаемся по таким же предсказуемым орбитам, как планеты, и именно поэтому москиты всегда знают, где нас искать. Может, это всего лишь наша иллюзия – будто мы движемся по воле случая или по собственной воле. Мои ноги коснулись русской земли гораздо раньше, чем я предполагал, когда покидал Одессу. Вероятно, это было предопределено. На капитана явно подействовал мой намек на дела в Батуме, имеющие значение для правительственных сил, поэтому он охотно дал мне разрешение провести время на берегу. Баронессе также разрешили сойти на берег, хотя капитан заметил, что не несет ответственности за пассажиров, которые не смогут вернуться к отплытию корабля.

– Мы получили приказ забрать столько беженцев, сколько сможем, мистер Пьятницки. Однако это не гражданское судно, и у нас есть и свои очень важные задачи. Я уверен, вы это понимаете.

Я дал ему слово, что буду на палубе, когда «Рио-Круз» поднимет якорь.

– Я надеюсь установить на берегу связь с некоторыми антибольшевистскими силами, – сказал я.

Он ответил, что это мое личное дело. Я немедленно отыскал Леду Николаевну, которая, конечно, пришла в восторг от моих новостей и уже решила оставить Китти и няню на борту. Она заявила в свое оправдание, что собирается день-другой посвятить прогулкам по магазинам. Она думала, что мы пробудем на берегу только одну ночь, а потом вернемся на корабль. Если «Рио-Круз» все еще не будет готов к отплытию, то мы сможем еще раз переночевать в Батуме, и так далее.

– Но как мы отыщем гостиницу?

– Я легко решу проблему, – сказал я ей. – Я всю жизнь полагался только на свою сообразительность. Я чрезвычайно находчив.

В тот день ее любовные ласки были пикантнее, чем когда-либо прежде. Я с нетерпением ожидал нашего «отпуска на берегу», как говорила баронесса.

На следующее утро ко времени завтрака воздух прогрелся, но пошел сильный дождь. За столом капитан Монье-Уилльямс объявил, что мы должны пришвартоваться в Батуме в течение двух часов.

– Как приятно будет оказаться в порту, где сохранился хоть какой-то порядок. – Капитан прибыл сюда в третий раз за два месяца. Британцы управляли и городом, и гаванью почти целый год. – Хотя бог знает, что там творится теперь. В прошлый раз, когда я говорил с Дрейком, начальником порта, он находился в безвыходном положении. Очень много беженцев со всех концов России.

– Британцев это должно радовать, – сказал я. – Значит, им доверяют.

– Извините, что я так говорю, мистер Пьятницки, но это – ужасное бремя. Что случится, когда мы уйдем?

– Они соберут вещи и переправятся в Турцию. – Джек Брэгг с присущей ему бодростью попытался поддержать меня. – Хуже там не будет. – Анатолия находилась всего в десяти милях от Батума. – А может, нам стоит пойти до конца и объявить, что город находится под британским протекторатом?

– Не думаю, что русская армия с восторгом примет это известие. – Капитан Монье-Уилльямс сухо улыбнулся мне. – Во всяком случае, здесь мы составили более или менее ясное представление о том, как нужно действовать. Все желающие сойти на берег должны получить увольнительную у мистера Ларкина.

Второй помощник исполнял обязанности казначея и связного между русскими пассажирами и британской командой. Миссис Корнелиус еще не проснулась, и я очень этому обрадовался. Я бы смутился, если б она пришла в салон прежде, чем я изложу ей свои планы.

– Предупреждаю вас, – продолжал капитан, – что в городе полно большевистских агентов. Уверен, там есть саботажники и погромщики. Так что будьте осторожны, не говорите лишнего. – Это предупреждение он адресовал всем нам. – Когда вы вернетесь, мы будем очень тщательно проверять вещи и документы. Мы не хотим, чтобы в ваши чемоданы подсунули бомбы.

С губ капитана не сходила сардоническая улыбка, но было очевидно, что его отношение к делу не изменилось. Как и все прочие, он с нетерпением ожидал прибытия в Константинополь.

Когда я собрался уходить, к капитану подкрался Герников. Он был одет в ужасный твидовый костюм и курил немецкую сигару. Губы его постоянно кривились, а голова вертелась, как будто он пытался выбрать из множества жестов и взглядов именно те, которые произведут наилучшее впечатление на нашего капитана.

– Сэр, – невнятно произнес он по-английски. – Я хотел бы сказать вам пару слов.

Капитану, я уверен, Герников нравился не больше, чем мне, но Монье-Уилльямс вел себя с евреем так же вежливо и терпеливо, как и со всеми нами. Герников говорил тихо, и я не мог ничего разобрать. Я очень хотел уйти, поэтому извинился и вышел на палубу, чтобы присоединиться к моей баронессе. Она держалась за поручень, прикрывшись большим зонтиком темно-синего цвета. Китти играла с двумя деревянными куколками совсем рядом, в тени мостика, а Маруся Верановна бесстрастно сидела возле девочки на складном табурете, следя за куклами так, будто они в любой момент могли взбеситься. Я приподнял шляпу, приветствуя их обеих. Баронесса обернулась, улыбнувшись мне. Мы обменялись обычными формальными приветствиями, а потом я спокойно сказал:

– Через два часа мы достигнем Батума. Но вам нужно повидаться с мистером Ларкиным и получить пропуск. Полагаю, будет лучше, если мы поедем порознь.

– Разумеется.

Она надушилась новыми духами. Я чувствовал аромат роз, который, казалось, предвещал лето. На несколько секунд, пока баронесса объясняла служанке, что уйдет на некоторое время, я перенесся в детство. Я вспоминал густой аромат сирени в весеннем Киеве, поля пшеницы, огромные маки и полевые цветы с длинными стеблями, которые Эсме собирала у подножия холмов. Я отдал бы все, лишь бы возвратиться ненадолго в то волшебное состояние невинности, которое исчезло очень скоро, – когда я нашел Эсме в лагере анархистов и она, смеясь, рассказала о том, что с нею сталось. Она говорила, ее насиловали так часто, что между ног у нее появились мозоли. И я больше никогда не мог любить как прежде – нежно, легко, беззаботно. Я жаждал того глупого счастья. Я надеялся вновь пережить его с Ледой, поверить в наш союз, неповторимый и вечный. Но это было невозможно. Все женщины, за исключением миссис Корнелиус, теперь угрожали моему благополучию.

Они предали мои лучшие чувства. Я не больше доверял мужчинам – но вряд ли кто-то рискнет доверять свои чувства им. А дети могли быть самыми худшими предателями – и в этом я убеждался снова и снова.

Баронесса вернулась в хорошем настроении, получив пропуск. Однако, когда я вернулся в салон, мне пришлось встать в очередь, в которой уже стояло больше десятка человек. Я оказался позади гнусного Берникова, который немедленно обернулся и еще раз настойчиво, с неуместной фамильярностью заговорил со мной. Он что-то рассказывал о родственниках, которых надеялся отыскать в Батуме, о слухах, будто белые и красные похищают евреев ради выкупа, чтобы раздобыть денег на продолжение войны, о том, что союзники обсуждают идею какого-то утопического сионистского государства между Россией и Турцией, которое станет своеобразной буферной зоной для большевиков. Он болтал всякую ерунду, и вскоре я перестал обращать на него внимание. Тем временем мистер Ларкин, как всегда занудный и серьезный, наморщив лоб и вытерев блестящую лысину, уселся за небольшой карточный столик, деловито проверил документы и выдал короткие справки на листках с отпечатанным сверху названием корабля. Он слишком много времени потратил на Берникова, но наконец и я получил свой паспорт. Мистер Ларкин действовал достаточно быстро, ведь он, конечно, узнал меня. В простой записке говорилось, что нижеподписавшийся, Максим А. Пятницкий, путешествовал на торговом судне его величества «Рио-Круз» из Одессы в Константинополь и мог находиться на берегу в Батуме, но обязывался вернуться на борт корабля за пять часов до отхода. Мне нужно было расписаться внизу и взять с собой обычное удостоверение личности.

– Эти пять часов – просто на всякий случай, – сказал мистер Ларкин. – У вас не будет никаких проблем, если вы немного задержитесь.

К тому времени, когда я воссоединился с баронессой, вдалеке показался берег, дождь поутих и горизонт очистился.

– Разве это не чудесно, что наконец станет солнечно? – оживилась Леда. – Боворят, даже в это время могут выдаться очень теплые дни.

Я не мог поверить, что британцы оставят Батум.

– Может, нам следует подумать о том, чтобы осесть там, – сказал я. Под покровом шутки я скрывал свое искреннее нежелание покидать родную землю. Я знал, что баронесса разделяла мои чувства.

Она отмахнулась от моих слов легко, как истинная фаталистка:

– Давай наслаждаться временем, которое у нас есть, и не думать о том, что могло бы быть.

Я решил сообщить новости миссис Корнелиус. Она одевалась, когда я постучал в дверь каюты.

– ’рост ’огоди минутку, пока я штанишки одену.

Она выглядела необыкновенно хорошо, ее лицо разрумянилось, глаза сверкали. Она собиралась надеть оранжевое платье. Я сказал, что хочу сойти на берег и провести день в Батуме, потому что надеюсь отыскать там пару старых друзей.

– Мож, мы с т’бой там свидимся, – заметила она, набросив на плечи пелерину из лисьего меха. – Я‑то думала сама сойти немного прогуляться. – Она рассмеялась, посмотрев мне в лицо. – Ты не ’ротив, лады?

Я не предполагал, что она захочет сойти на берег. Я смог только наклонить голову, пожать плечами, улыбнуться, упаковать смену белья в свою маленькую сумку и согласиться, что неплохо бы нам пообедать вместе где-нибудь в Батуме. Она была последним человеком, которому я хотел бы сообщать о связи с баронессой. Я оставил сумку на своей койке и вышел на переднюю палубу.

Вода внезапно стала синей, и белые толпы облаков быстро помчались на север. Когда они отступили, вода посветлела, деревянные и металлические части корабля засверкали на солнце. Мы как будто плыли на золотой барке по серебряному морю. Почти немедленно все вышли на палубу и выстроились вдоль поручней, снимая верхнюю одежду, болтая и веселясь, как клерки и фабричные девочки на пикнике. Корабль оставлял на воде след – кремовая пена вздымалась над густой синевой, а впереди были снежно-белые пики, зеленые склоны предгорий, очертания лесов, даже слабый намек на сам Батум. Когда корабль изменил курс и двинулся прямо к берегу, мы могли разглядеть отблески белого, золотого и серого цветов.

Пейзаж был необычайно красив, панорама поросших лесом холмов и зеленых долин открывалась в туманном свете. Казалось, мы волшебным образом перенеслись из зимней стужи в разгар весны. Птицы пролетали над густыми лесами. Мы видели, как бледная дымка поднимается над зданиями пастельных цветов – нам открывался удивительный мир, и мы к этому зрелищу были совершенно не готовы. Люди хихикали и вертели головами как сумасшедшие. Некоторые взрослые начинали плакать, возможно, поверив, что мы перенеслись в рай. Чайки хрипло и вульгарно приветствовали нас, они вились над самой палубой. Шум двигателя звучал все живее и веселее. Теперь мы могли разглядеть длинную охристую линию каменного мола, промышленные здания нефтяной гавани, угольные склады, белую пристань вдали, сверкающие купола церквей и мечетей. Британские и русские суда ровно выстроились вдоль пристаней. Батум оказался небольшим. Ему недоставало величия Ялты или военной основательности Севастополя, но в этом тумане, с позолоченными крышами и флагами, Батум выглядел бесконечно прекраснее любого города, который нам случалось видеть. Нам, привыкшим к неуверенности, разорению, смерти и опасности, он виделся одновременно хрупким и надежным – настоящим укромным уголком. Батум располагался в заливе, окруженном холмами, густо поросшими лесом, вдали от больших дорог. С остальной Россией его связывало лишь железнодорожное сообщение. Восточный облик города заставил нас почувствовать, что мы уже достигли цели, что мы оказались в легендарном Константинополе. И мы начали действовать так, будто это место и являлось конечной точкой нашего назначения. Теперь я по-настоящему хотел распаковать чемоданы и пустить корни в земле, которая была частью России, пусть и азиатской. Понятия не имею, чем бы все закончилось, если бы я подчинился тогда первоначальному импульсу. Я до сих пор иногда жалею, что не покинул «Рио-Круз» тотчас же, но я не мог позабыть о похвалах мистера Томпсона, не мог отказаться от мечты о предстоящей научной карьере в Лондоне. Наверное, через месяц я разочаровался бы в Батуме. Он был прекрасным оазисом в бурном мире. Это происходило за несколько лет до того, как Сталин полностью уничтожил старый город. И все же Батуме не мог стать подходящим убежищем для человека, который мечтал о гигантских воздушных лайнерах и летающих городах и хранил в своем чемодане описания новых способов управления силами природы.

«Рио-Круз» медленно протиснулся на свободное место между французским фрегатом и русским торговым судном, брошенные канаты подхватили на берегу английские моряки. Вода, которая билась о теплые камни, была полна ярко-зеленых водорослей и покрыта радужной нефтяной пленкой. Я ощущал запах Батума. Я вдыхал ароматы влажной листвы, жарящегося мяса, мяты и кофе. Вдоль набережной росли пальмы. В Батуме были обширные парки, общественные сады с перистым бамбуком, эвкалиптами, мимозой и апельсиновыми деревьями. Я видел ровные ряды темных зданий, виноградные листья, ржавое железо, кирпич и штукатурку. И высоко над общественными зданиями в центре города парили флаги двух империй, русской и британской. В будках у причала и у таможни стояли на страже суровые матросы Королевского флота с карабинами и нагрудными патронташами. Пристань была безупречно чиста. Повсюду виднелась полированная древесина и свежая краска. Я услышал гул моторов, грохот трамваев, знакомый суматошный шум обычных городских улиц. За рядами деревьев я разглядел отели, магазины и тротуары, по которым бродили представители разных рас и классов. Здесь встречались русские, британские и французские мундиры, мусульманские тюрбаны и греческие фески, парижские костюмы и домотканые халаты. Революция на время улучшила жизнь Батума, придав ей интеллигентные и изысканные черты, которые прежде здесь были неведомы. Я чувствовал себя, как пес на поводке, когда поспешно собирал свою небольшую сумку и ждал, пока опустят трап. Мое удовольствие было испортил только толстый потный Берников, нетерпеливо (несомненно, он уже придумал, как можно подзаработать в Батуме) прижимавшийся ко мне. Он подмигнул:

– Неплохое удовольствие, а? Совсем не то, что штамповать паспорта в Одессе, это уж точно.

Испуганный тем, что Берников так много знал о моем прошлом, я ничего не ответил. К моему превеликому облегчению, моряки и солдаты наконец выстроились на причале, область выгрузки освободили, у трапа поставили стол, офицеры предъявили бумаги и обменялись рукопожатиями. Наконец пассажирам подали сигнал, что можно сходить на берег. Я первым спустился по качающейся лестнице, опередив Берникова. Я распахнул пальто и расстегнул воротник, наслаждаясь теплом. Сжав перчатки в руке и сдвинув шляпу на затылок, я усмехнулся британским офицерам, которые тщательно осмотрели мои бумаги, а затем возвратили их мне. Я равнодушно кивнул и что-то пробормотал русскому чиновнику, осмотревшему содержимое моей сумки. Почти нараспев я отвечал украинскому сержанту, который еще раз изучил мои бумаги и проверил мое имя и описание по большой бухгалтерской книге. Он был огромным, толстым человеком с тяжелыми усами и доброй улыбкой.

– Будьте осторожны, дружище, – пробормотал сержант, когда я наконец преодолел заграждения и вдохнул сладкий экзотический воздух Батума. – Здесь многие не согласны с тем, что настало время буржуев. – Я обернулся и пристально посмотрел на него. Он говорил как красный. Но сержант улыбнулся. – Всего лишь дружеское предупреждение.

Увидев, что у обочины, в тени пальм, располагается самая настоящая стоянка извозчиков, я едва не умер от радости. Клячи были почти такими же дряхлыми, как и сами возницы, и отделка четырехместных экипажей изрядно пострадала от времени, но в точности такую же картину можно было наблюдать в довоенном Петербурге, или по крайней мере в одном из его пригородов. Я подошел к ближайшему извозчику. Старик с густыми седыми бакенбардами, с длинным кнутом, в толстом кучерском пальто, в цилиндре – он словно сохранился неизменным со старых, царских времен. Я спросил, за сколько он возьмется отвезти меня в лучшую гостиницу в Батума.

– В лучшую, ваша честь? – На румяном лице появилась добродушная и снисходительная улыбка. – Это дело вкуса. И еще дело ваших убеждений, могу сказать. Также надо узнать, найдутся ли для вас комнаты. Как насчет «Ориенталя»? Хороший вид, приличная еда.

Наверное, я глазел на него, разинув рот, ведь он говорил на чистом русском языке, на каком говорили в Москве.

– Сколько? Ну, конечно, есть цена в рублях, но никто не принимает рубли. Есть ли у вас турецкие лиры? Или британские деньги – это было бы лучше.

– У меня есть серебряные рубли. Настоящее серебро. Никаких бумажных денег. – В этом отношении разговор ничем не отличался от бесед, которые вели во всех прочих частях России.

– Очень хорошо, ваша честь. – Он провел по щеке концом своего длинного кнута. – Возьмите с собой сумку. Есть много комнат.

Я не торопился следовать его совету. Наконец я увидел, что баронесса, как и было запланировано, идет ко мне по тротуару. Тут, к своему ужасу, я осознал, что ее сумку нес вездесущий Герников. Я изо всех сил старался не замечать его и, приподняв шляпу, приветствовал баронессу, как и было уговорено.

– Могу ли я подвезти вас, баронесса?

Я, однако, не принял во внимание, что еврейский делец вмешается в нашу маленькую идиллию. Он перевел дух, поставив сумку, потом пристально посмотрел на Леду и на меня. Я готов был поклясться, что взгляд переполняла злоба. Баронесса вежливо заметила:

– Вы очень добры, господин Герников. Думаю, что приму предложение господина Пятницкого, поскольку нам по пути.

Она взяла у него из рук свой маленький саквояж и нерешительно опустила на землю. Я положил свои вещи в экипаж и потянулся за ее багажом. Герников улыбнулся мне:

– Еще раз доброе утро, господин Пятницкий.

– Доброе утро, Герников. Очень жаль, но я не смогу вас подвезти.

– Это неважно. Я найду дорогу в Батуме. Спасибо.

Его наглый, ехидный тон меня раздражал.

– Ты слишком груб, Максим, – смущенно заметила Леда, усевшись в наш экипаж. – Ты же понимаешь, бедный Герников не хотел ничего дурного. Ты что, ревнуешь к нему? Он тебе не соперник.

– Я хочу остаться с тобой наедине. – Я устроился рядом с баронессой. – Не желаю, чтобы кто-то испортил нам праздник.

Повозка помчалась легкой петербургской рысью. Раздраженно поморщившись, Леда решила больше не говорить о Герникове. Мы поехали гораздо быстрее, когда повозка преодолела пристань и оказалась на бульваре. Это, по всей видимости, взволновало Леду, и ее губы приоткрылись, как будто она уже задыхалась от прилива похоти, более сильной и неотступной, чем моя. Когда наши тела случайно соприкасались, мы с трудом удерживались от объятий. Чтобы соблюсти приличия, я сел напротив баронессы. Мы притворялись, что любуемся очаровательными зданиями, аккуратными цветниками, кустами и высокими пальмами. Мы попытались продолжить беседу, словно репетируя наш маленький спектакль.

– Какой прекрасный закат!

– Мне кажется, британские офицеры были очень любезны.

– И русские тоже необычайно учтивы. Разве это не прекрасно – сидеть в настоящем экипаже?

Поездка оказалась относительно короткой – промчавшись по аккуратным улочкам, не разрушенным войной, мы вскорости достигли «Ориенталя», высокого и изящного здания на набережной, окна которого выходили на гавань. Полированное каменное крыльцо и резные колонны в египетском стиле, украшенные золотом, вызвали у меня ощущение уюта и покоя. Баронесса ждала в экипаже, я поднялся по лестнице и вошел в просторный тихий холл, приблизился к стойке администратора и спросил, есть ли в гостинице свободные комнаты. Худощавый армянин, управляющий, изобразил искреннее огорчение и сообщил, что обычных номеров не осталось, только два «люкса» по цене три английских фунта за день. Он с радостью примет чек любого солидного европейского банка, в крайнем случае готов получить оплату франками, но, к великому сожалению, никак не сможет принять русские платежные средства, за исключением золотых. Я сделал вид, что это совершенно в порядке вещей, и продемонстрировал легкую надменность и нетерпение. Управляющий повторил свои извинения и отправил грузина-швейцара за нашим багажом. Я в это время проводил баронессу по широкой желтоватой мраморной лестнице на второй этаж. На полу лежали розовые ковры, обивка стен была того же цвета. Это напомнило мне о роскошных путешествиях первым классом в довоенные времена. Наши номера находились на разных этажах, один над другим. Когда мы подошли к дверям ее комнаты, я снял шляпу, поклонился и громко пожелал баронессе приятного отдыха.

– Всегда к вашим услугам.

– Я вам очень признательна, господин Пятницкий.

– Не желаете ли поужинать со мной сегодня вечером?

– Спасибо.

– Встретить вас здесь в шесть тридцать?

– В шесть тридцать. Превосходно.

Я подал швейцару знак, что можно идти наверх. Мы расстались. Эта небольшая сценка, конечно, предназначалась только для служащих отеля. Я преодолел еще один лестничный пролет, укрытый земляничного цвета ковром, затем прошел со своей маленькой сумкой в огромную дверь, которая подошла бы для дворца калифа. Я оказался в изысканной гостиной. Дальше находилась спальня, размеры и обстановка которой скорее были бы уместны в небольшом гареме – огромная кровать под балдахином, газовые занавески, потолок, расписанный темно-синими и золотыми арабесками. Из окна открывался вид на высокие пальмы и синее море. Я оказался в раю. Я дал швейцару на чай серебряный рубль и молча усмехнулся в ответ на его недовольство. Когда он удалился, я вышел на балкон и полной грудью вдохнул теплый пряный воздух. Я забыл, на что похож настоящий комфорт. Это было предвестие всего, на что я мог рассчитывать в Европе. Конечно, подобную роскошь я увижу в Лондоне. Роскошь в Париже. Роскошь в Ницце. В Берлине. Там будут солидные автомобили, загородные дома аристократов, слуги, дорогие рестораны – все то, чего я уже никогда не ожидал увидеть лишь два месяца назад. Я начал понимать, что вскорости смогу жить в городах, которые не меняются в одно мгновение, в городах, где внезапное нападение представляется невозможным, где процветает поистине неуязвимая культура и порядок, в городах, где слово «большевизм» считается в худшем случае дурной шуткой и где законность остается чем-то само собой разумеющимся.

Когда я снял пальто и пиджак и растянулся на синем бархатном покрывале, меня начал бить озноб. Я судорожно дышал и хохотал в голос, слезы облегчения текли по моему лицу. Я наконец осознал, насколько мне повезло, как страшен был тот ужас, которого я избежал. Для меня стали нормой насилие, подозрительность, ложь, внезапная смерть, клевета, беззаконие. Но внезапно я увидел, что по-прежнему существуют безопасные, уютные места, культурные спутники, которых я сам могу выбирать. И заслуженная награда ожидала меня совсем рядом. Почти опьянев от волнения, я надел пиджак, выскользнул за дверь и осторожно спустился, стараясь не привлекать ничьего внимания.

Моя восхитительная любовница, уже полураздетая, бросилась в мои объятия – мягкое, душистое, нежное, похотливое создание. Даже не сняв верхнюю одежду, я взял ее прямо на покрывале. Потом мы разделись, укрылись замечательными, недавно выстиранными и благоухающими лавандой льняными простынями и снова начали совокупляться. Как же я хотел влюбиться в нее, позабыть о здравом смысле, поклоняться ей! Я взлетел на высоты эйфории, придумал изумительную свадьбу и обещал хранить верность своей возлюбленной до самой смерти – так обычно и поступали мальчики моего возраста. Здравый смысл не имел значения. Леда испытывала такое же наслаждение, как и я. Ее тело было таким мягким, таким роскошным, таким реальным… В самом разгаре любовных ласк на ее лице застывало выражение экстаза, и она становилась похожа на богиню, в жилах которой текла не кровь, а раскаленная медь. Моя влюбленность никому не причиняла вреда. Ее вожделение было восхитительно. Моя похоть была столь же велика. Мы обрели безграничный запас энергии. Нам не понадобился даже кокаин. Позже я скрылся в спальне баронессы, а она заказала вино и еду. Мы набросились на сыр, холодную говядину и лососину. Мы жадно глотали французское шампанское. Когда минула половина седьмого, мы позабыли о том, что собирались пообедать в приличном заведении, и снова совокупились на темно-синем турецком ковре. Потом она заказала в номер икру и белое грузинское вино, и мы пожирали пищу так же жадно, как вылизывали друг друга. Я не был влюблен. Я никогда не смог бы полюбить другую женщину, кроме моей матери или миссис Корнелиус. Но Леда была влюблена, и это чувство передалось мне, оно вдохнуло в меня новую жизнь. Я почти позабыл об Эсме и обо всем, чего лишился. Баронесса сказала, что я, наверное, величайший любовник в мире, наша связь никогда не должна прерваться. Я знал, что она не осмеливается произнести, чего хотела на самом деле: чтобы мы остались вместе навсегда. Она ждала только моего слова. Но я ничего не сказал. Я уже посвятил всего себя одной мечте. Я мог бы ее воплотить с той Эсме, которую я знал до революции, ибо она с детства слепо поклонялась мне. Но Эсме исчезла. Ее не могла заменить эта красивая решительная аристократка, наделенная таким же воображением и такими же амбициями, как и я сам. Леда привыкла властвовать, и поэтому ее желания почти всегда сталкивались с моими. Таких женщин, как Эсме, больше не осталось. И без нее мне приходилось реализовывать свои мечты в одиночестве.

На следующее утро мы, слегка уставшие, вернулись, чтобы узнать, когда отправится корабль. Мистер Ларкин сказал, что, по его предположениям, мы пробудем в порту еще не менее двух дней. Как дети, освобожденные от школьных занятий, мы прогулялись по усаженному пальмами променаду и посмотрели на маленьких мусульманских мальчиков, которые играли на пляже в салки и бабки. Потом по предложению баронессы мы направились к церкви Александра Невского[24] – отделанному голубым мрамором зданию, строительство которого закончилось лишь несколько лет назад. Эта церковь, с ее золотым куполом и шпилями, была воплощением истинно русской веры. Великое множество людей входило и выходило из огромного храма. Я предположил, что они молятся о пропавших родственниках, а может, и о душе самой России. Мы хотели задержаться лишь на пару минут, просто чтобы суметь потом рассказать об увиденном, но баронесса решила, что следует остаться подольше, и я был благодарен ей за это. В те времена я еще не обрел веру, и все же чувствовал себя гораздо спокойнее в этих беломраморных храмах, под высокими сводчатыми потолками, среди великолепных икон. Здесь я обнаруживал доказательства истинной духовности русских людей, ибо все раскрашенные доски, стоявшие в нишах, были произведениями настоящих мастеров. Укрываясь в этом тихом священном месте, вдали от страданий Одессы и Ялты, невозможно было думать о том, что варварство так стремительно поглотило нашу страну. Потом я услышал, что после ухода англичан из Батума большевики начали спорить, как использовать собор. Кто-то хотел устроить там конюшни, но православные возмутились. После долгих переговоров наконец был найден компромисс: «Мы согласны – сделайте из нашего собора конюшню. Но тогда разрешите нам устроить в вашей синагоге сортир!»

У главного престола мы наткнулись на изображение Христа, стоящего на воде, в натуральную величину. Он протягивал руку помощи тонущему Петру. Это была пророческая для России картина. Петр, наш святой заступник, тонул. И Христос оставался нашей единственной надеждой. Эта фреска произвела на меня более глубокое впечатление, чем я тогда подумал. Вынужден признать, что в ту минуту я стремился поскорее вернуться в «Ориенталь», в нашу постель. И все же я до сих пор могу вспомнить резную мраморную отделку, окружавшую изображение. Стоящего Христа окружал золотистый свет. Петр по пояс погрузился в воду, простирая руки к нашему Спасителю. Я помню цветы и вырезанные на камне кресты, маленькие электрические лампочки, висевшие под куполом. Все было совершенно новым. Несомненно, большевики все уничтожили и продали то, что представляло ценность, оттолкнув руку помощи, протянутую Христом.

Мы с Ледой некоторое время погуляли по саду, разбитому близ собора, и удалились через боковые ворота – как раз вовремя, чтобы увидеть отряд пенджабцев, шагавших по бульвару. Уверен, что англичане использовали такие отряды, как французы использовали сенегальцев: в знак предупреждения, чего ожидать в случае победы красных. Азия не ушла из Батума, даже во время короткой передышки. Пенджабцы шагали двумя колоннами к гавани, в тюрбанах цвета хаки и с винтовками за плечами. Как обычно, баронесса не поняла смысла происходящего.

– Они выглядят великолепно, не правда ли? – сказала она.

Такое же замечание могла сделать женщина восьмого столетия, увидев, как мавры перебираются через стены Барселоны. Они, несомненно, считали, что возвращались домой, потому что самым своим именем Барселона обязана основателю – карфагенянину Гамилькару Барке. Когда римляне изгнали карфагенян из Европы, когда испанцы наконец вытеснили мавров – посчитал ли кто-то ужасную цену? В те дни честь и религия значили все. Когда Великобритания решила, что больше не может содержать индийских наемников, она вывела их из России, бросив людей на милость варварских орд, врагов Христа. Запад выждал всего год или два, а потом начал заключать торговые соглашения[25]. Торговое соглашение – вот что погубило Китайскую империю. Чингисхан знал им цену. С тем же успехом можно было подписать договор с самим Сатаной!

«Россия будет спасена. Россия будет спасена», – шептала мне той ночью Леда. Но сегодня я спрашиваю свою баронессу, которая, вероятно, умерла, когда большевистские бомбы обрушились на ее квартиру на Брюдерштрассе двадцать пять лет спустя: «Моя дорогая женщина, которую я почти полюбил, когда же это случится?» Она жила над берлинской антикварной лавочкой и работала на швейцарского специалиста по иконам. Я так и не узнал, было ли что-нибудь между ними. Швейцарец выжил. Он умер от старости в Лозанне совсем недавно, заработав миллионы на наших иконах. Ей было примерно пятьдесят семь. Я не испытываю к ней ни малейшей неприязни. Я до сих пор могу вспомнить ее запах. Действительно, я могу вспомнить, как пахли мы оба. Я чувствую, как тонкое белье оборачивается вокруг наших тел, чувствую мягкость и упругость матраса, я смакую вино, слышу шум, доносящийся с улицы, где солдаты стоят на страже мира. Звезды сияют золотом в темно-синем небе, на фоне которого виднеются силуэты пальм. Я вижу огни кораблей над водой, слушаю гудки сирен и крики ночных птиц.

Потребовалось двадцать тысяч британских солдат, чтобы в одном небольшом русском городе сохранить иллюзию того, что прошлое можно сберечь или даже вернуть. Иллюзии ничего не стоили своим создателям. Я помню знаменитые арабские сказки, в которых колдуны расточают свои души на создание призраков. Награда всегда слишком мала, и она не стоит затраченных усилий. Смотрите, говорит волшебник, вот грифон, а вот дракон! Мы не видим, говорят зрители. Взгляните снова! Ах да, теперь мы видим! Но энергия перешла от иллюзиониста к иллюзии. И вот он мертв. Почти все империи пытаются спастись именно так – перед самым концом. И в какую цену обошлась русским людям коммунистическая иллюзия?

Не стану отрицать: мы с баронессой наслаждались неведением, мы погружались в свои фантазии, пока могли. Мы ели, мы занимались любовью, мы разглядывали товары в магазинах, мы посещали базары, я покупал дрянной кокаин. Мы притворялись, что влюблены. Но в ту ночь весь «Ориенталь» содрогнулся, как будто началось землетрясение. Еще толком не проснувшись, мы подошли к окну. Красное пламя, поднимавшееся над темной водой среди огромных облаков черного дыма, сверкало ярче звезд. В нефтяной гавани, по другую сторону мола, горел корабль, пришвартованный неподалеку от нашего. Насколько я мог видеть, непосредственная опасность «Рио-Крузу» не угрожала. Тем не менее по просьбе Леды я оделся и спустился. В холле уже собралось несколько английских офицеров – некоторые одетые, некоторые в халатах. Их голоса звучали громко и взволнованно, хотя, как выяснилось, знали они не больше моего. В конце концов, когда появился вестовой на мотоциклете, один из офицеров сообщил другому:

– Саботаж, разумеется. Красные подсунули бомбу на борт танкера.

Этого мне было достаточно. Я вернулся к баронессе.

– Теперь наш корабль может отправиться в путь раньше. Нам следует к этому на всякий случай подготовиться. Но Китти в безопасности.

Мысль о том, что наша идиллия преждевременно закончится, заставила нас заняться любовью с вновь обретенной страстью.

Мы вернулись утром. На борту судна нас встретил растерянный мистер Ларкин. Палуба «Рио-Круза» была покрыта толстым слоем нефти, и вся команда работала, пытаясь очистить корабль. Мистер Ларкин сообщил, что французский фрегат с немалым риском для себя отбуксировал танкер в море, а потом вытащил его на песчаную отмель, где теперь догорали запасы нефти. Грязный дым проникал повсюду, навязчивый, как рой мух. Лицо мистера Ларкина исказила нервная гримаса.

– Это еще не самое худшее. – Он понизил голос. – Вы знали этого парня, Герникова, не так ли? Его тело подбросили к трапу вчера вечером. Его ударили ножом не менее шести раз. Это ужасно! Его раздели донага. На груди вырезали звезду Давида, а на спине кто-то оставил надпись «предатель». Я никогда не видел ничего подобного. Бог знает, какой сумасшедший мог такое сотворить. Кажется, у него были знакомые в Батуме. Возможно, это один из них. Видимо, поссорились. Красные? Белые? Сионисты? Я не знаю. Военная полиция отмалчивается. У них сейчас и так много дел.

Баронесса плотно прижалась ко мне, едва не в обмороке. Ее лицо стало белее мела, глаза остекленели. Я поддержал Леду, которая судорожно сжимала мою руку.

– Вдобавок, – Ларкин не обращал внимания на ее реакцию, – не хватает Джека Брэгга. Он сошел на берег вчера днем и не вернулся. Все его ищут. Мы до сих пор не знаем, связано ли это с делами Герникова.

– Мне нужно отвести баронессу в каюту, – спокойно сказал я. – Господин Герников был другом ее покойного мужа.

Ларкин покраснел.

– Оставьте свои вещи. Я попрошу матроса донести их.

Леда никак не могла прийти в себя. Уложив ее, я сказал Китти и няне, что у баронессы небольшое отравление. Потом я отправился в бар, чтобы раздобыть там немного бренди. На обратном пути я столкнулся с мистером Томпсоном, который появился из машинного отделения.

– Привет, Пьятницки. – Он стер масло с рук. – Печальные новости.

Я показал коньяк.

– На баронессу это произвело ужасное впечатление.

– Ну, по крайней мере, вы, кажется, держитесь. Вероятно, беспокоиться не о чем.

Я поначалу не понял смысла его замечания, которое показалось несколько бесцеремонным. Задумался я об этом позднее, когда оставил баронессу на попечение Маруси Верановны и вернулся к себе в каюту, чтобы собраться с силами и вдохнуть кокаина. Было очевидно, что миссис Корнелиус провела ночь где-то в другом месте. Я отыскал мистера Томпсона. Он стоял, облокотившись на переборку и наблюдая за моряками, которые вываливали что-то из переднего люка.

– Вы видели мою жену, дружище?

Шотландец был удивлен.

– Я думал, что вы слишком уж спокойны. Вы не знали, что она не вернулась? Она должна была появиться вчера вечером, после обеда. Я решил, что она встретилась с вами где-то в Батуме. – Он окинул взглядом палубу, потом ткнул носком ботинка в масляное пятно. – Ну, это было самое простое предположение. А теперь, когда вы вернулись на корабль…

– Она осталась на берегу?

– Нет, насколько нам известно. – Он густо покраснел. – Послушайте, я склонен предположить, что у нее какие-то мелкие неприятности. И похоже, что Джек Брэгг вмешался в ее дела, попытался помочь ей… Мы скоро узнаем. Но сейчас еще слишком рано волноваться.

Меня не интересовали ни его предположения, ни его уверения. Я бросился к трапу и помчался вниз, на причал, где корабельный казначей беседовал с одним из дюжих морских пехотинцев.

– Полиция ищет мою жену, мистер Ларкин?

Ларкин поджал тонкие губы и протер очки серым от пыли носовым платком.

– Что ж, мы сообщили им все, что знали, мистер Пьятницки. Я думал, что вам должно быть известно, где ваша жена. Она вчера ушла в хорошем настроении, собиралась пройтись по магазинам и осмотреть достопримечательности. Я знал, что у вас дела в Батуме, и подумал, что вы могли ее встретить. Мы не слишком беспокоились.

– Но вы беспокоились из-за Брэгга?

– Джек нарушил приказ. Предполагалось, что вчера ночью он нес вахту.

По-видимому, Ларкин все еще чувствовал себя смущенным из-за того, что выставил себя дураком в случае с баронессой, – шея его была пунцово-красной. Он откашлялся:

– Почему бы вам не отправиться на пост военной полиции, в док номер восемь? Может, им уже что-то известно.

Я помчался по пристани, мое сердце неистово билось под действием кокаина и адреналина. Меня охватила паника. Может, раньше я этого не понимал, но теперь осознал: я беспокоился о миссис Корнелиус больше всех прочих. Без ее помощи мне будет существенно сложнее добраться до Англии.

Отделение военной полиции располагалось в темно-зеленом здании с красной вывеской. Я забарабанил в дверь. Мне отворил капрал в обычном форменном кителе и в клетчатом килте. На его руке белела знакомая мне повязка. Капрал что-то невнятно произнес, а когда я поднял голову и попросил его повторить, он выговорил медленно, как будто беседовал с идиотом:

– И что я могу сделать для вас, сэр?

Я сказал ему, что моя жена, английская леди, пропала в городе. Он стал более дружелюбным и расторопным.

– Миссис Пьятницки, сэр? В последний раз ее видели в кабаре «Шахразада» около полуночи. Наши люди все еще пытаются выйти на ее след, но вы даже не можете вообразить, что тут творится. Тысячи мелких столкновений, белые против красных, греческие православные против турецких мусульман, один сброд против другого, армяне против грузин, турки против армян, одна группа анархистов против другой группы, не говоря уже о семейных конфликтах.

– Моя жена не может быть замешана в чем-то подобном. В Батуме она впервые, политических связей у нее нет.

– Она англичанка, сэр. Этого вполне достаточно для кое-кого из местных ребят. Но мы думаем, что она просто поехала ненадолго прокатиться с кем-то из кабаре. Бывает, русские офицеры ведут себя слегка необдуманно, знаете ли. Возможно, они отправились к руинам.

Он указал в сторону холмов и заверил, что немедленно сообщит мне все новости, как только они появятся. Я вернулся обратно на корабль. Начался мелкий моросящий дождь. Иллюзия окончательно рассеялась. Я слушал, как дождевые капли бились об огромные листья пальм – словно стучал пулемет. Я хотел броситься в старые кварталы и самостоятельно начать поиски, но для этого пришлось бы покинуть корабль. А я не хотел рисковать – вдруг за время моего отсутствия у военной полиции появятся какие-то новости. Я горько укорял себя за чувственный эгоизм, который увел меня прочь от миссис Корнелиус. Что эти люди подумают обо мне? С их точки зрения я бросил свою жену и вернулся с другой женщиной. Пристыженный и подавленный, я поднялся на борт. Но я не мог заставить себя отойти от трапа. Когда старая няня подошла и сообщила, что баронесса хотела узнать, где я, – резко ответил, что миссис Корнелиус исчезла и я не могу прийти. В конце концов, прождав два часа и проследив за выгрузкой всего оружия, увезенного на британском армейском грузовике, я поспешно направился в каюту Леды. Она все еще лежала в койке, служанка и дочь ухаживали за ней.

– Мой бедный друг, – сказала она. – Что с вашей женой?

– Никаких новостей. Как вы себя чувствуете?

– Герников был таким милым, безобидным человеком. Таким добрым… Почему его убили? Он был похож на моего мужа. Они никому не причиняли вреда. Это так ужасно… – И она заплакала.

– Человеку необязательно кому-то вредить, чтобы стать жертвой чьей-то ненависти, – сказал я.

– Я думаю, что его убили белые, – прошептала Леда. – Красные убили моего мужа, белые убили Герникова. Все это одинаково бессмысленно.

– Нет никаких доказательств. Друзья-большевики точно так же могли напасть на него, если, скажем, он отказался дать им денег. Или какие-нибудь сионистские экстремисты. Кто знает, что за дела у него были в Батуме? Или турки. В России теперь для убийства вообще не нужны причины. Может, это просто ошибка. Радуйтесь, что вы до сих пор живы.

Но я не сумел успокоить баронессу. Она по-прежнему волновалась.

– А что с мистером Брэггом? – спросила она. – Еще не вернулся?

– Похоже на то.

Я поцеловал ее руку, несправедливо негодуя из-за того, что баронесса отнимала у меня время.

– Вам нужно попытаться уснуть. Выпейте еще немного бренди. Я загляну, как только смогу.

Я возвратился на пристань, где мистер Ларкин терпеливо проверял свои записи. Уборка на корабле закончилась, теперь грузили какие-то бочки.

– Это ром, мистер Пьятницки. Кажется, вчера вечером в «Шахразаде» произошла ссора. Оскорбили миссис Корнелиус. Джек бросился ей на помощь. Потом началась драка. Прибыли русские жандармы. Большинство клиентов разбежалось. Никаких тел не нашли, и это хороший знак. Что касается старины Герникова, то он, кажется, тоже был там некоторое время, а потом удалился с несколькими казаками, а может, с кем-то из местных соплеменников.

Герников меня не интересовал. Что мне за дело, если он лишился жизни, приняв участие в какой-то незаконной сделке? Несомненно, он считал меня бесполезным недочеловеком вроде тех, которых очень много в Одессе, – об этом я мог догадаться по выражению его глаз. Что ж, эти глаза больше никогда не будут ни в чем меня обвинять. Нельзя сказать, что я одобрял его убийство. Возможно, я уделил бы этому случаю больше внимания, если б не боялся так за миссис Корнелиус. Неужели она пережила всю революцию и гражданскую войну только для того, чтобы быть похищенной кавказцами? Неужели ее изнасиловали и убили в какой-то далекой горной деревушке? Я слышал такие истории, когда был ребенком. Кавказские бандиты печально знамениты – они не считаются ни с чем за пределами своего ничтожного сообщества. Они могут утверждать, что являются мусульманами или христианами, красными или белыми, когда того требует необходимость или простая прихоть. Но на самом деле они просто бессердечные разбойники. Я смотрел сквозь завесу дождя, мой взгляд был устремлен вдаль, к высоким горам. Если бы выяснилось, что ее похитили, я истратил бы последнюю копейку, чтобы собрать армию горцев. Я отправился бы вместе с казаками и анархистами, я был бы таким же жестоким, как они, и куда более хитроумным. Мои таланты часто недооценивали. Люди считали меня художником, интеллектуалом, человеком слова. Но в свое время я был и человеком дела. Я решил, что не могу лишиться миссис Корнелиус так же, как лишился Эсме. Эта женщина, наделенная от природы невероятной добродетельностью, отдавала слишком много равнодушным существам, которые никогда не ценили ее. Я задумался, не попал ли в беду Джек Брэгг. Возможно, она пыталась помочь ему. Я пошел в бар за выпивкой. Мистер Томпсон последовал за мной.

– Позвольте мне купить вам виски.

Он усадил меня возле иллюминатора, и я мог смотреть на пристань, в то время как он направился к импровизированному бару. Он вернулся с напитками. Мистер Томпсон оказался не у дел, пока судно стояло в порту. Его кочегары чистили котлы и машинное отделение.

– Всему этому есть весьма простое объяснение, – сказал он. – У вас прекрасно развито воображение, и это замечательно. Но временами, как мне кажется, именно оно становится вашим худшим врагом.

Я почти не слушал его. Пока он бормотал ровным голосом какие-то дежурные фразы, я продолжал обдумывать те немногие сведения, которые смог получить. Томпсон, как и баронесса, предполагал, что Джека Брэгга и миссис Корнелиус связывали некие романтические отношения.

Я не был дураком, я точно знал, что они думали. Я не видел никакого смысла даже обсуждать эту глупость. Миссис Корнелиус всегда оставалась женщиной порядочной. Она была воплощением великих английских добродетелей. С ее смертью для меня умерла и Англия. Ничего не осталось, кроме грязи и старых камней, из-за которых ссорятся побочные потомки из сотни мелких стран. Дух Англии отлетел в 1945‑м, когда социалисты уничтожили Британскую империю. Я был свидетелем всего этого. Я знаю куда больше, чем бородатые школьные учителя с безумными глазами и красными ртами, кричащие на меня с трибун, эти бездушные! Я хорошо изучил их породу. Цивилизация гибнет, страна за страной, часть за частью. Знамения повсюду: на разбитых мостовых, рухнувших перилах, испачканных надписями стенах. Знамения так же явственны, как Божий глас. Кому нужны тонкости и нюансы? Слишком многие люди движутся в неправильном направлении. Мистер Томпсон увидел романтическое увлечение. Я увидел лишь дружбу и доброту. Что лучше – замечать неявный недостаток или очевидное достоинство?

Те, кто умаляет величие миссис Корнелиус, просто демонстрируют собственное ничтожество. Но я уверен, что Томпсон хотел только добра. Он ничего не сказал напрямую, когда попытался меня успокоить. На берегу он отыскал несколько номеров английских иллюстрированных еженедельников: «Сферы», «Иллюстрейтед Лондон ньюс», «Пэлл-Мэлл» и других. В них нашлись изображения новых гигантских летательных аппаратов и дирижаблей, которые должны были пересекать Атлантику. Когда Первая мировая закончилась, в Англии вновь ожили оптимистические настроения. Со страниц журналов улыбались молодые пилоты, поднимавшиеся на ярко раскрашенные фюзеляжи чудовищных самолетов, печатались изображения воздушных крейсеров с двойными корпусами и бесчисленными пропеллерами и крыльями. В будущем такие крейсеры могли бы доставлять почту во все уголки империи. И хотя я беспокоился из-за миссис Корнелиус, но фотографии в журналах не оставили меня равнодушным.

– Есть люди, готовые тратить деньги на новые изобретения, – сказал Томпсон. – Все эти штуки недешевы. Не забывайте, нужно соблюдать осторожность, как мистер Эдисон, и сразу создать компанию. Слишком много невинных мальчиков уже было обмануто.

Как ни странно, он все еще считал меня мальчиком. А я мальчиком уже не был – не был с тех пор, как Керенский захватил власть. А в Англии существовали молодые люди моего возраста, которые еще не спали с женщинами, которые даже не вышли из стен школы. В этом отношении, по крайней мере, у меня было преимущество, но ни одну из своих фантазий я не мог воплотить в жизнь без помощи миссис Корнелиус. Я посмотрел туда, где мистер Ларкин проверял документы прибывших пассажиров. Солнце почти зашло. Я встревожился еще больше. Корабль вот-вот должен был отплыть.

Наутро мистер Томпсон подтвердил это:

– Здесь ожидаются большие проблемы. Думаю, бомба на танкере – это лишь начало.

Я решил, невзирая на опасность, забрать с корабля наш багаж и начать свое частное расследование. «Рио-Круз» все равно не отправился бы раньше десяти часов следующего дня. На рассвете, если миссис Корнелиус не найдут, я высажусь на берег. Когда я допил свою порцию, дверь салона распахнулась и вошла бледная баронесса.

– Узнали что-нибудь?

Она села, кивком поблагодарив мистера Томпсона, который отодвинул для нее стул. Мистер Томпсон не понимал нашего русского.

– Могу я предложить вам выпить, баронесса? А может, чашку чаю?

– Немного бренди, спасибо.

Когда инженер возвратился в бар, она наклонилась ко мне:

– Я не могу остаться в стороне. Как вам помочь?

Она не слишком огорчилась бы, узнав о смерти миссис Корнелиус, но все-таки изо всех сил старалась проявлять сочувствие. Я оценил ее самообладание.

– Мне придется сойти на берег, если возникнет вероятность, что корабль отправится без нее.

– Тогда я сойду с вами.

– Это невозможно. У вас есть Китти. У вас свои обязанности, а у меня – свои.

– Все наши обязательства, несомненно, можно как-то согласовать.

Я не стал с ней спорить. Если миссис Корнелиус вывезли из Батума, мне следовало организовать поисковую экспедицию. Леда стала бы помехой. Уже не оставалось времени для любовных ласк. Пришло время пуль и карабинов.

Я приподнял голову. Треск пулеметных очередей доносился из старого квартала неподалеку от базара. Два бронированных автомобиля с ревом пронеслись по бульвару, их сирены кричали, как гуси. Я услышал один маленький взрыв, потом два больших. Над собором поднялись клубы дыма и языки огня. Раздались крики. Я встал и вопросительно посмотрел на мистера Томпсона, который сказал, что это самое обычное дело.

Батум больше не был убежищем. Он стал зловещей ловушкой, одним из тех прекрасных садов из средневековых романов, которые создают злые волшебницы, чтобы соблазнять неосторожных рыцарей. Меня вновь охватил ужас перед всем восточным. Какое безумие, что я поверил иллюзии! В том же месте, где я восхищался куполами церквей, теперь в дождливых сумерках возникали зловещие силуэты сарацинских мечетей. Там, где меня успокаивала дисциплина британских томми, теперь в каждом темном углу появлялись вооруженные люди в тюрбанах. С пристани послышались крики. Большой крытый грузовик проехал возле нашей маленькой баррикады. Я подумал, что это полиция. Я вышел из салона и спустился до середины трапа. На полпути мне в глаза внезапно ударил свет ручного фонарика. Ослепленный на мгновение, я споткнулся и едва не упал. Выпрямившись, я увидел, что возле грузовика стоят какие-то люди. Неужели появились новости?

– Надо ж! – послышался знакомый голос. – Эт Иван!

Казалось, миссис Корнелиус была ранена. Ее поддерживали двое офицеров. Я помчался к ней.

– Вы ранены? Это и правда были горцы?

– Горцы? Ты тшо? Местные, г’воришь? – Она была сбита с толку. Я наконец понял, что она пьяна. – Звиняй, Иван, ’отеряла счет ’ремени, верно. Джек был так добр…

Взъерошенный Джек Брэгг стоял у нее за спиной, хмуро глядя на меня.

– Мелкая стычка, мистер Пьятницки, с какими-то грузинскими вояками, которые увлеклись вашей миссис. В результате они нас похитили. Меня одурманили. Миссис Пьятницки тоже была одурманена, не так ли, миссис?

– До слеп’ты одурела, – согласилась она.

Лицо Джека Брэгга выражало почти чрезмерное смущение и беспокойство:

– Нам удалось сбежать сегодня утром. Но мы заблудились в… Там. – Он неопределенно указал на заросшие лесом холмы. – Патрульные отыскали нас и вернули. К счастью. Мы слегка промокли.

– Он чуть с ума не с’шел. – Все мы посмотрели в сторону корабля. Там стояла баронесса. Я не знал, что она так хорошо говорит по-английски. Она наклонилась над поручнем. В свете фонаря ее было очень хорошо видно. Она напоминала славянского ангела с картины Мухи. – Бедный миста Пятницки ’ровел весь день, пытаясь разыскать вас.

– Полагаю, вам нужно поспешить на палубу, Брэгг. – С мостика донесся голос невидимого капитана Монье-Уилльямса.

Похоже, наш командир изрядно разгневался.

– Есть, слушаюсь, сэр! – Брэгг обернулся к миссис Корнелиус. – У вас все будет в порядке?

– Я иду прям как дожжь, – ответила она. – Но у мня шой-то в горле пересохло! – Она рассеянно опустила руку в вырез платья и вытащила оттуда большую черную перчатку. – Откуда, черт ’обери, эт ’з’лось?

Джек Брэгг помчался по трапу – мириться с капитаном. Я ему сочувствовал. Он пострадал за благородное дело. Миссис Корнелиус расцеловала двух молодых офицеров, пожелала им доброй ночи и, опершись на меня, начала взбираться на борт «Рио-Круза».

– Как раз вовремя, как обычно, да, Иван?

Я уложил ее в койку, и она немедленно уснула как убитая. Смотря вниз, на ее груди, вздымающиеся и опускающиеся в свете керосиновой лампы, я представлял миссис Корнелиус воплощением духа Земли. Я завидовал той легкости и непосредственности, с которой она проживала каждый миг. К сожалению, я не мог подражать ей. Сам я должен был жить для будущего. Мне следовало помнить о грядущих пятидесяти годах. И в результате моя жизнь мне почти не принадлежала.

Я вернулся, чтобы успокоить Леду. Вдалеке все еще горел танкер – он стоял на мели на песчаной косе, дрожащие тени от пламени падали на полубак. Баронесса стояла и смотрела на город, она была очень опечалена. Я предположил, что она думала о своем муже. А потом понял, что она оплакивала никчемного Герникова.

– Ты не должна так горевать. – Я коснулся ее пальцев, сомкнувшихся на поручне. – Ты едва знала его.

Она посмотрела на воду:

– Он был так несчастен без своей семьи.

Ее огромные голубые глаза были полны слез. Я обнял ее, но осторожно, опасаясь, что нас заметят.

– По крайней мере, теперь он с ними.

Мне совсем не нравилось то, как убили Герникова, и все же я чувствовал облегчение – он больше не будет меня преследовать. Иногда я вспоминаю о времени, проведенном в штетле, о тех днях, когда лежал в лихорадке. Неужели я сказал тогда евреям что-то настолько ужасное, что они прокляли меня? И теперь меня всегда будет сопровождать какая-то хнычущая, лживая Немезида? Подобные суеверия – просто глупость. Смешно даже предполагать, что они подсунули кусок металла в живот человеку. Я не верю в эту ерунду. Герников не пользовался популярностью на корабле. Возможно даже, что он сам стал причиной собственной смерти – если решил отправиться туда, куда не должен был ходить, или встретиться с людьми, до которых ему не было никакого дела. Все мы видели такого рода самоубийства. Конечно, я этого не сказал. Я понимал горе баронессы. Ей нужно было немного поплакать. Я беспокоился о ней.

Когда я вернулся в нашу каюту, миссис Корнелиус пришла в себя и разделась. Она как раз подвивала волосы с помощью листков бумаги.

– Надесь, я тебя не огорчила, Иван. Та история, шо мы сказали, была маленько неправильной, но я не хотела, шоб у Джека были проблемы.

– Вы солгали! – Мне стало дурно, на миг меня охватили подозрения.

– Да, не было никаких грузин. Мы попали в каталажку к русским п’лисменам. Выпили. – Она искоса посмотрела на меня. – Ну и маленькое ’обуянили, ха-ха. Эт Джек помог нам выпутаться, дал на лапу. И имена назвал не те.

Мои подозрения улеглись. Теперь я всей душой сочувствовал ей. Я знаю, что такое жить в тюрьме. Это унизительно. Люди, которые в Киеве показывали на меня пальцами, даже не могли представить, что я перенес. Меня лишили индивидуальности. Они могут меня обвинять – я себя виновным не считаю. Назвал несколько имен – ну и что, эти имена и так уже есть в списках. Это было пустой формальностью, чтобы варта[26] освободила меня. Я никого не предавал. Красные называли меня спекулянтом и информатором. Так будет всегда. Это ревность. Они не знают, что такое истинная дружба.

– Наверное, это было ужасно, – сказал я.

– Могло быть и хужее. У нас еще есть их черт’ва водка!

Она рассмеялась. Я восхищался ее храбростью. Миссис Корнелиус была так же отважна, как и я.

– Но больше никому ни слова. – Она приложила палец к своим восхитительным губам. – А то Джеку достанется.

– Тем не менее я поблагодарю его за то, что он сделал, – сказал я.

– Если хошь.

Она снова занялась своим туалетом, а я вернулся в бар, чтобы купить мистеру Томпсону стаканчик на ночь. Он сразу увидел, что я успокоился. Мы стояли у бара, слушая «Камаринскую», которую играл на аккордеоне один из верных присяге солдат. Некоторые дети еще пытались танцевать, а их несчастные родители говорили о смерти и пытках, о несправедливости и о погибших надеждах.

– У Джека Брэгга все в порядке? – спросил я.

– Старик на него изрядно разозлился. Но ничего особенного не случилось. Капитану с самого начала не нравилась эта прогулка. Но он, в общем, не бывает слишком строг, когда кто-то из парней слегка нарушает порядок. Пара ласковых и двойные дежурства вне очереди – все, что грозит Джеку.

Мы вышли на палубу. Дождь прекратился, и небо очистилось. Пожар угас.

– Погода должна перемениться к лучшему, когда мы поплывем в Варну, – сказал мистер Томпсон и отдал мне честь. – Что ж, доброй ночи, старик.

Я остался один. Я прогулялся по палубе, затем вернулся в каюту, улегся на верхнюю койку, выкурил сигарету, а потом долго слушал, как вздыхает и ворочается миссис Корнелиус. Я знал, что ей снятся сны, которые она называет приятными. На сей раз меня звуки не слишком беспокоили, вскоре я уснул.

Я встретил Джека Брэгга на палубе следующим утром, когда совершал обычную прогулку. Гадалка с зеленым лицом раскладывала свои карты. Она, очевидно, отыскала новую колоду. Как раз когда я проходил мимо, у нее легли верно все карты. Русский корабль уплыл ночью, и его место заняла двухмачтовая шхуна. Солнце светило ярко. Казалось, Батум снова стал чудесным городом. Я подошел к краю палубы и посмотрел вниз, на шхуну. Ее оборванные матросы все еще спали на палубе. Армяне, турки, русские, греки, грузины были похожи на пиратов из книг девятнадцатого века. Они носили пистолеты и ножи, а одежда их представляла безумную смесь разных мундиров, западных и восточных. Эти матросы немного напомнили мне анархистов Махно. Мы с Джеком повстречались на корме. Он стоял на вахте с полуночи. Его глаза покраснели, на подбородке виднелась щетина.

– Госпожа Пятницкая рассказала мне вчера вечером всю правду, – сказал я. Он, кажется, слегка встревожился, но потом заметил, что я не сержусь. – О том, как вы вызволили ее из тюрьмы, – добавил я.

– О! – прохрипел он. – Это пустяки. В наши дни несколько английских соверенов могут творить чудеса. – Тут он побледнел еще сильнее. – Должно быть, вы считаете меня ужасным мерзавцем, который сбил с пути вашу жену.

Я сумел улыбнуться:

– Ерунда. Насколько я ее знаю, именно она все и устроила! Как капитан воспринял все это?

– Не так уж плохо, по правде сказать. Вот что… Как думаете, те парни – контрабандисты? – Он указал на шхуну.

– Очень похоже. Они тут повсюду, верно? Несомненно, они используют нынешнюю ситуацию в своих интересах.

– Считается, что в этих водах все еще есть корсары. – Джек Брэгг покачнулся. Солнечные лучи коснулись его налитых кровью глаз и грязных светлых волос. При этом освещении его кожа показалась совсем серой. – Что скажете, мистер Пьятницки? Представляете, как пройдете по доске?

– Вам лучше лечь и выспаться. – Я развеселился. – Обещаю предупредить вас, если увижу на горизонте череп и скрещенные кости.

Он сонно поплелся по палубе и едва не наткнулся на провидицу, которая раскладывала свои карты. Я продолжал разглядывать шхуну. Она была очень грязной. Свернутый парус, похоже, чинили много раз. Я понятия не имел, откуда это судно, но разобрал на борту надпись на русском: «Феникс». Вероятно, шхуна начинала свою жизнь как рыболовное судно. Некоторые из спящих людей были одеты в поношенные русские морские мундиры. Другие носили армейские френчи, дорогие кавалерийские сапоги, артиллерийские фуражки. Они, несомненно, регулярно плавали из турецких черноморских портов в уцелевшие города свободной России. Вполне вероятно, что они перевозили и пассажиров за немалую цену. Я не мог их ни в чем винить. У них не останется будущего, если красные победят.

С далеких улиц до меня донесся шум бьющегося стекла. Я обернулся. Зазвонил соборный колокол. Старая лошадь тянула скрипящую, переполненную телегу по дороге к причалу. Потом к ограде подъехало два больших армейских грузовика, на которых прибыли новые пассажиры: раненые белогвардейцы в грязных английских пальто, крестьянки с младенцами, старики, похоже, из самых дальних и глухих уголков Грузии. Они всей толпой двинулись к нам. Я испугался, что корабль не выдержит их веса и утонет. Я увидел, как мистер Ларкин побежал навстречу вновь прибывшим. Другие офицеры, русские и англичане, начали занимать свои места. Я больше не хотел на это смотреть. Контрабандисты (или пираты) проснулись, как будто, заслышав лепет беженцев, учуяли добычу. Я отправился завтракать. Я думал, что это может оказаться последней мирной трапезой до прибытия в Константинополь.

Примерно через час корабельные двигатели заработали, и я приободрился – «Рио-Круз» снова уходил в море.

Из гавани Батума нас вытащил небольшой буксир. Когда натягивали канаты, те звенели и блестели в лучах солнца. Солнечный свет обжигал мне лицо. В Батуме, очевидно, воцарился мир, хотя дым от горящего танкера все еще временами разносился над гаванью. Теперь я более внимательно рассматривал остающиеся позади пальмовые и бамбуковые рощи, малахитовые здания и тенистые улицы, я скорбел, что моя желанная идиллия на русской земле так жестоко прервалась, я ненавидел Герникова за его вульгарность и даже за его ужасную смерть. Старый мотор «Рио-Круза» жалобно взревел, и корабль поплыл по спокойной воде к дальнему берегу Черного моря. Последней остановкой перед Константинополем должна была стать Варна в Болгарии, в стране, которая гостеприимно принимала своих славянских братьев. Крестьяне собирались кучками на носу судна. Они раскладывали ковры и баулы и поглощали принесенную еду. Корабль был загружен почти до предела, но капитан Монье-Уилльямс получил особые инструкции. Все, что нам оставалось делать, по его словам, – молиться о хорошей погоде. Что бы я ни думал о бедных существах на палубе, меня глубоко взволновало то, как один из бородатых крестьян поднялся, оглянулся на Батум, снял шапку и запел высоким, чистым голосом «Боже, царя храни», «Боже, спаси царя». Я почти бессознательно подпевал нашему государственному гимну. Вскоре, казалось, запели все.

Сначала исчез Батум, а затем скрылись за горизонтом и белые силуэты гор. «Рио-Круз» снова остался один в сером море под пасмурным небом. К счастью для беженцев, стоявших на палубе, дождя не было, однако волны постепенно усиливались. Я испугался, что мы никогда не пройдем мимо этих крутых водных стен. Корабль, стеная и хрипя, дрожал в воде и кое-как перемещался по холодному лимбу.

Я едва ли не с облегчением вернулся к прежнему строгому распорядку дня с баронессой. Хотя, возможно, я стал трахаться с несколько меньшим энтузиазмом, когда заметил в своей возлюбленной какое-то безумное отчаяние – как я подозревал, вызванное убийством Герникова. Она больше не отказывалась от моего кокаина. Теперь она ворчала на меня, если я не доставал порошок. Конечно, ее любовные ласки стали более оригинальными, но радости в них поубавилось. Я сочувствовал Леде. Я часто сжимал ее в объятиях. В тот первый день после отплытия из Батума мы не раз вскрикивали вместе, слыша случайные удары и глухие стуки со всех сторон и думая о том, будем ли мы когда-нибудь столь же счастливы, как в те дни, когда наша русская страсть расцветала пышным цветом на русской земле.

Миссис Корнелиус, казалось, с особенным удовольствием вернулась к своему обычному образу жизни. Той ночью она пела и танцевала. Она вспомнила почти все любимые песни. Джек Брэгг был снова на вахте, но капитан Монье-Уилльямс задержался и подхватил припев «Моего старого голландца». Миссис Корнелиус заметила, что он славный малый. Она сидела у него на коленях, и суровый валлиец улыбался ей. В дальнем углу салона, вокруг аккордеона, собралась группа русских, и мы попросили их сыграть что-нибудь веселое. Музыкант, молодой светловолосый одноногий солдат из Нижнего Новгорода, заиграл «Калинку». Вскоре миссис Корнелиус встала и присоединилась к дюжине вдов в неистовом танце, в то время как мужчины хлопали и стучали ногами. Капитана снова уговорили присоединиться к веселью. Через некоторое время он прошептал мне: «Если мы тут еще немного потопчемся, то наверняка провалимся в трюм». Он поправил кепи и вышел из комнаты с какой-то почти вызывающей развязностью. Когда миссис Корнелиус втащила меня в круг танцоров, я почувствовал необъяснимый приступ скорби, как будто воспоминания о Герникове преследовали меня. Мне нечего было стыдиться. Еврей это еврей. Я не был жесток с ним, но теперь вспоминал его пьяные дружеские порывы. Неужели именно в поисках дружбы он отправился на улицы Батума – чтобы его там зарезали, ограбили и заклеймили?

Почувствовав желание подышать свежим воздухом, я вернулся на палубу. Может, это было глупо, но я разозлился на Герникова еще сильнее. Я быстро поднялся на верхнюю палубу и остановился у трубы, неподалеку от люка, ведущего в машинное отделение. Палубные пассажиры закутались в свои ковры, хотя некоторые не спали, а до сих пор курили и беседовали. Местами горели фонари – и корабельные, и принадлежащие пассажирам. Это была странная, поразительная сцена, но я уже не мог оставаться в одиночестве. Я скрылся в каюте и, вдохнув побольше кокаина, погрузился в фантазии о будущем, о моем успехе. Я выбросил мысли о Герникове из головы.

Следующим утром я отправился на обычную прогулку, но люди на верхней палубе вызвали у меня сильное раздражение. Зеленолицая женщина впервые покинула свой пост. Я увидел ее под одной из раскачивающихся спасательных шлюпок, она сидела и медленно раскладывала свои карты. Я решил, что настало время поговорить с ней, поскольку мы оба оказались в таком неловком положении. Я уже начал пробираться к даме, но тут внезапно зазвенел судовой колокол и двигатель зашумел по-другому. Весь корабль содрогнулся и начал разворачиваться. Мне сразу пришло в голову, что мы напоролись на скалу или на другое судно. Палубные пассажиры с криками вскочили. Все они указывали куда-то в сторону берега. Я подбежал к поручням. В неспокойных водах, на расстоянии нескольких ярдов от нас, находился корабль, в который мы едва не врезались, – длинная баржа из тех, какие обычно плавают только по каналам. На ней не было ни мотора, ни пассажиров – только горы баулов, чемоданов, пакетов и сумок, прикрытых брезентом. Выглядело все это странно и тревожно, поскольку никак нельзя было понять, зачем баржа вышла в море. Мы миновали судно, и оно медленно скрылось позади, поднимаясь и опускаясь в сгущающемся тумане. Оно могло перевозить украденные большевиками вещи или пожитки одной большой аристократической семьи. Возможно, там было что-то ценное, но у нас на палубе уже собралось столько народу, что вряд ли следовало подбираться ближе к таинственному грузовому кораблю. Вода становилась все менее спокойной, и барометр поминутно падал. Пар от нашего дыхания сливался с туманом. Постепенно ветер усилился, и на некоторое время воздух стал прозрачным, но потом ветер снова стих, сгустился туман, и Джек Брэгг занял место у прожектора, чтобы следить за проплывающими мимо льдинами.

После ужина я присоединился к Брэггу. Он курил трубку и напевал себе под нос какую-то мелодию, направляя луч то в одну сторону, то в другую и всматриваясь в темную, пугающую воду. Казалось, что сигнал, предупреждающий о тумане, звучал на корабле ежеминутно. Баронесса легла спать рано, пожаловавшись на легкий озноб. Я поднял воротник пальто. По некоторым причинам мне не хотелось возвращаться в каюту. Вместо этого я предложил свою помощь в работе с прожектором, но Брэгг отказался: «Не хочу, чтобы капитан снова поставил мне на вид!» Хотя желтый луч не очень глубоко проникал в толщу тумана, мы двигались по бурному морю на малой скорости, и поэтому нам не угрожала опасность врезаться в другое судно или в паковые льды, которые в последние два часа попадались нам все чаще. Черные волны с ужасающим гулким звуком бились о корпус корабля. Некоторое время мы с Джеком курили и болтали о разных пустяках. А потом он внезапно нахмурился и всмотрелся в темноту:

– Эй! Что это там такое?

Я ничего не увидел. Он передвинул луч на несколько футов, и я заметил темный силуэт, находившийся от нас меньше чем в сотне ярдов.

– Постарайтесь не выпускать их из виду, – сказал он. – Я расскажу капитану.

Мои руки дрожали, когда я прилагал все усилия, чтобы не отводить луч от неизвестного объекта – очевидно, довольно большого судна. Мы проходили совсем рядом с ним. Казалось, если мы не изменим курс, то неминуемо столкнемся с этим кораблем. Теперь, когда Джек ушел на мостик, я увидел множество небольших белых пятен. Я с удивлением осознал, что это человеческие лица, множество лиц. Когда постепенно стали различимы слабые крики, я попытался ответить. Конечно, они не могли ничего услышать. Двигатель как будто умолк или заглох. Мгновение спустя с мостика послышался громкий, усиленный мегафоном голос капитана. Капитан назвал наш корабль и сообщил, что мы попытаемся подойти ближе. Но море начало волноваться как раз в ту минуту, когда мы приблизились. Теперь я сумел лучше разглядеть таинственное судно. Это был небольшой буксир. На палубе столпилось, вероятно, не менее двух сотен человек. На миг мне показалось, что я разобрал на борту надпись «Анастасия из Аккермана», но, возможно, это была всего лишь игра воображения. Неведомый капитан закричал в ответ. Он просил помощи. Корабль остался без двигателя. Стальной трос заклинил винт. Джек снова присоединился ко мне. Мы оба к тому времени уже промокли.

– Бедные ублюдки. Они, кажется, набрали много воды. Они наверняка тонут. Должно быть, они буксировали тот лихтер, который мы видели. А потом трос лопнул и намотался на их винт. Слышите, как они причитают? Ужасно!

Джек сказал, что капитан не может ничего поделать. Он не осмеливается рисковать жизнями своих людей. В его силах только послать радиограмму на ближайший британский военный корабль и попросить, чтобы другие суда пришли на помощь буксиру.

– Спаси их Боже, – сказал Джек, – в такую погоду они и часа не продержатся.

Вскоре буксир с двумя сотнями испуганных пассажиров исчез в непроглядной темноте. Наши палубные пассажиры как будто ничего не заметили. Море становилось все мрачнее и холоднее. Погода так и не улучшилась до самой Варны. Мы не узнали, был ли спасен буксир, но капитан Монье-Уилльямс попросил меня не распространяться о его возможной судьбе. Он не хотел никого тревожить. В глубине души я догадывался, что буксир потонул.

В Варне мы остановились у входа в гавань. К моему удовольствию, подошедшие лодки забрали большую часть наших пассажиров. На корабле, казалось, воцарилось спокойствие, хотя паковый лед все еще иногда бился о наши борта и в воздухе кружили снежинки. Я почти обрадовался снегу. Я не верил, что смогу наслаждаться абсолютным счастьем, если его не будет. Баронесса, ее дочь и няня стояли рядом со мной, когда крестьяне, дрожавшие и посиневшие, очевидно, от морской болезни, грузились в лодки.

– По крайней мере, болгары – славяне. – Леда завернулась в густой черный мех. Мы, должно быть, напоминали пару сибирских медведей, потому что на головах у нас красовались черные треухи. – Но что с нами станется в Берлине и Лондоне, Симка? – Она уже и на людях иногда обращалась ко мне именно так. – Разве мы не покажемся там странными, экзотическими существами? – Она скорбно посмотрела в темную свинцовую воду.

Я сказал, что, по-моему, она чрезмерно склонна к мелодраме. Иностранцы так же внимательно читают наши книги, как и мы – их. У нас много общего: живопись, музыка, наука.

– Мы можем подняться выше этих мелких различий, Леда, потому что образованны, вот увидишь. Им придется гораздо хуже. – Я указал на перепуганных крестьян, карабкавшихся в лодки. – У них есть только Россия.

Она не успокоилась:

– Конечно, бессмысленно волноваться. В конце концов, есть вероятность, что я застряну в Константинополе на всю оставшуюся жизнь.

Я не захотел продолжать этот разговор. С востока поднимался ветер, который должен был смести все западное. Мне казалось, что порывы ветра все еще доносили до нас умоляющие голоса с буксира. Я не мог выбросить их из головы; точно так же неотступно меня преследовал Герников. Я сочувствовал капитану, который был вынужден принять тяжелое, но единственно возможное решение. При этом меня не покидало ощущение, что именно я, лично я предал эти смутно различимые белые лица. В сравнении с моими переживаниями проблемы Леды казались ничтожными и только раздражали меня.

– Уверен, что ты выживешь, – сказал я.

– Симка, ты поможешь мне, если сможешь?

Это звучало почти как приказ. Я вздохнул и принужденно улыбнулся:

– Да, Леда Николаевна. Если смогу, помогу.

Из-за слишком густого тумана мы так и не увидели Варну. Я слышал, что это самый обыкновенный город, и удивлялся, что там высаживается на берег столько пассажиров. Я спросил об этом мистера Томпсона вскоре после того, как мы вышли из гавани и направились, наращивая скорость, к устью Босфора. Он нахмурился:

– Мистер Пьятницки, разве вы не догадываетесь? Мы высадили на берег всех, кто мог заразиться. А это две трети пассажиров. Думаю, нам повезло. Ларкин предположил, что Герников был заразен, хотя, конечно, маловероятно, что он передал болезнь кому-то еще; ведь сам он выздоровел к тому времени, когда мы достигли Батума. Теперь ничего сказать нельзя. Нам остается только надеяться, что мы в порядке. Ведь это сыпной тиф, старик.

Выходит, что Герникову удалось заразить немало честных христиан, прежде чем его убили. Я был рад, что мои подозрения на его счет подтвердились.

– Но никто из членов команды не заболел? – спросил я.

– Пока нет. Конечно, очень жаль, что нам, вероятно, придется стоять в карантине, когда мы доберемся до Константинополя.

В тот момент я подумал, что никогда не расстанусь с «Рио-Крузом». Было 13 января 1920 года. Завтра мой день рождения. Hallan, amshi ma`uh…[27] Я произнес слова, которые следовало сказать… И Анубис[28] – мой ДРУГ.

Глава четвертая

В ту ночь, когда русские с утомительной развязностью праздновали наверху Новый год, я занимался любовью с баронессой, про себя молясь, чтобы она была здорова. Ее служанке и дочери разрешили остаться в салоне до двенадцати. Леда отговорилась головной болью. Я сказал, что мне нужно привести в порядок бумаги. Из пассажиров только миссис Корнелиус и я знали правду, другие могли полагаться лишь на слухи, которые обращали в шутки, как и подобает отчаянным людям, находящимся в безнадежном положении. Джек Брэгг сказал, что над Босфором туман, но завтра, раньше или позже, мы увидим нашу Византию. Мы двигались вдоль побережья Болгарии медленно, но не сбиваясь с курса, а я пронзал тело своей любовницы как обезумевший кролик, визжа от удовольствия и точно зная, что мой голос исчезнет среди шумных песнопений и рева двигателей.

В полночь усталые ноги привели нас в бар. Все офицеры вернулись на палубу, но миссис Корнелиус еще никуда не ушла. Она обнялась с двумя пьяными украинскими санитарками и запела «Стеньку Разина». Она постоянно произносила «Стихий Разум» – полагаю, это была единственная русская песня, которую она знала. Китти, сонно обнимавшая комнатную собачку, купленную ей матерью в Батуме, поцеловала нас обоих перед сном, и ее, совсем разморенную, увела няня. Потом мы вышли наружу. Стало теплее. Корабль чуть заметно покачивался в спокойной воде, и я подумал, миновали ли мы устье пролива. Мы снова скрылись в той огромной черной пещере, где не было ни звезд, ни луны. Но даже здесь оставалось эхо.

Миссис Корнелиус, переполненная ромом и добрыми чувствами, присоединилась к нам. Армейская фуражка у нее на голове сбилась набок. Моя спутница, переводя дух, оперлась о поручень:

– С днем роження, Иван.

Ее внимание тронуло меня. Она качнулась вперед, чтобы поцеловать меня в щеку, а потом удивленно посмотрела куда-то в сторону:

– Боже ж мой! Похоже на черт’вы сигналы!

Баронесса тревожно нахмурилась – она не могла понять акцент кокни. Для меня английский выговор миссис Корнелиус звучал яснее, чем более правильное произношение офицеров. Я, как говорится, собаку съел по части этого просторечия. Леда не пыталась говорить по-английски. Она заметила на русском:

– Мне нужно посмотреть, как дела у Китти. Маруся Верановна, похоже, выпила водки больше, чем обычно. Доброй ночи вам обоим.

Она холодно поклонилась и пошла обратно в каюту. Миссис Корнелиус плюнула в воду:

– Никак, мать е’о, в сьбя притти не м’гу. ’се эт ром. Поднимал дух, но ронят в канаву, как г’рится. Походу, я тут была треттей лишней?

Я успокоил ее. Мне было очень приятно остаться с ней наедине.

– Вы слышали еще что-нибудь насчет болезни?

Новостей не было. Но офицеры, по словам миссис Корнелиус, не особенно волновались. Положив руку мне на плечо, миссис Корнелиус позволила отвести себя в каюту. В моей голове проносились исторические образы. Я видел конницу гуннов, флаги, копья и доспехи разъяренных турок Оттоманской империи, блестящие черные глаза которых смотрели на Европу, я представлял, как они готовились к войне с Грецией. С какой стати они претендуют на оригинальность и превосходство? Если они так гордились своей турецкой культурой, то не назвали бы эту страну Римом или Румом[29]. Какое лицемерие! Оно передавалось из поколения в поколение, усиливаясь с каждым столетием. Они попали в ловушку собственной извращенной мифологии. Это мир лжи и теней. Цивилизованные люди всегда становились добычей завистливых пастухов. И хотя озарения иногда еще возможны, я боюсь, что мое поколение было последним, способным признать ужасную истину.

Что касается этих как будто невинных спутников орд гуннов, этих турецких «иностранных рабочих», – я разгадал их игру. Я удивил их банду несколько дней назад в «Пэддингтон Армз» около станции. Они собрались вокруг «однорукого бандита» и о чем-то спорили. Заказав себе водку в баре, я небрежно заметил, как будто ни к кому не обращаясь: «Rüzgâr kuzey dogudan esiyor»[30]. Меня впечатлил их испуг. Я вернулся обратно за свой столик. Некоторые из нас по-прежнему не могут понять, почему такие высокомерные люди соглашаются выполнять черную работу в чужой стране. Все они, конечно, шпионы, пятая колонна, саботажники, авангард. Я уже не пытаюсь предостеречь эту страну. Британцев погубит их собственное самодовольство, иллюзорная вера во врожденное превосходство. Они падут, по словам их поэта-лауреата, как Ниневия и Тир[31]. Я сделал намного больше того, чего требуют честь и долг. Больше я ничего поделать не могу. Elle serait tombée[32]. Миссис Корнелиус говорила мне, что они никогда не поймут. «Ты зря тратишь свои силы, Иван. Хошь быть первым ном’ром». Но я всегда был идеалистом. Это моя ахиллесова пята. Как много мог я дать людям! Я сижу у кассового аппарата в глубине моего магазина, глядя на Портобелло-роуд. Это похоже на кино. С каждым годом белых лиц все меньше. И все больше низкорослых уроженцев Вест-Индии и высокомерных пакистанцев, самодовольных турок и арабов. Это ведь был настоящий белый район, когда я только приехал сюда: обычные приличные магазины, газетные киоски, бакалейщики, табачники, сапожники. А теперь повсюду поддельные золотые браслеты и дешевый хлопковый ширпотреб, как на самых бедных базарах Константинополя в 1920 году. А Кенсингтонский рынок, заваленный ботинками из кожи кенгуру и блестящими шелками, стал похож на Гранд-базар[33]. И люди еще спрашивают, почему это произошло! Они не имеют никакого представления о прошлом. Неудивительно, что молодые женщины начинают скучать в обществе хилых английских бездельников, которые живут только для того, чтобы курить киф[34] и требовать бакшиш от государства. Неудивительно, что белые девочки ищут новых впечатлений – и находят скалящего зубы негра и толстогубого азиатского патриарха. И вот снова перед нами Византия в эпоху упадка, последние годы умирающей цивилизации.

Я видел то же самое в дюжине больших городов в дни их окончательного падения. Когда христианские девочки забывают о чести и достоинстве и прелюбодействуют с язычниками, о благородстве можно забыть. Это повторялось в Нью-Йорке, Париже, Мюнхене и Амстердаме. Восточная Африка еще раз совокупила жестокость с хитростью и породила Карфаген. Burada görülecek ne var?[35] Запад превратился в посмешище, он позабыл о трех тысячелетиях истории и морали и готов к завоеванию. И разумеется, больше всего выгод получит хитрый пастух из пустыни, все тот же еврей.

Константинополь был нашим самым крупным военным трофеем. Если бы мы удержали его, все жертвы оказались бы не напрасны. Мы пережили бы великое возрождение совершенного христианства, русский дух, пробудившись, уничтожил бы большевизм. Во время войны союзники обещали нам возвращение Царьграда, нашего имперского города, нашего Византия[36], колыбели Православной церкви. Но британцы были слишком слабы. Вместо того чтобы спасти Константинополь для Христа и пойти на конфликт с католической Европой, они кротко возвратили город Магомету. Это удивило даже турок. И разумеется, евреи в конце концов получили самую большую выгоду. Самая подходящая обстановка для спекулянта – всеобщая неуверенность. Чтобы создать такую обстановку, нужно обрушиться на старые, честные идеи, на традиционные методы этики и научного эксперимента. Маркс, Фрейд и Эйнштейн нашли прекрасный выход: они изобрели новые языки и открыли дорогу своим единоверцам-коммерсантам точно так же, как британские миссионеры в Китае открыли дорогу торговцам опиумом. Они подвергают сомнению вечные истины, и наши дети, не в силах справиться с потрясениями, бросаются в разные стороны в поисках интеллектуальных и моральных опор. Мы пребываем в смятении, а их легионы уничтожают наши запасы. Я знаю этих евреев. Я говорю на их языке. Они засунули кусок металла мне в живот. Они отняли у меня все. Я виню в этом своего отца. Моя мать была слишком добра. У меня нет ничего общего со старыми гарпиями, которые крадут мои запасы, как вороны, пирующие на трупе агнца. У меня с ними разговор недолгий. Я скорее буду общаться со странствующими потомками тех египтян, которые отказали в убежище Деве и Младенцу. По крайней мере, цыгане теперь стали христианами. Что касается турок, я говорю одно и то же: «Çok Ufak» или «Çok büyük»[37] – и заставляю их убраться. Я не хочу их денег. Я не еврей. Это темное дело. Я не дурак. Я совершал ошибки. Я не отрицаю этого. «О wieku, tys wiosna, czlowieka! Na lobie ziarno przyszlosci on sieje, Twoim on ogniem reszte wieku zyje!»[38], как говорят поляки. Я не боюсь fremder[39] или frestl[40]. Я живу с ними. Я жил среди них в течение многих лет. Но если ты знаешь что-то, это не значит, что ты сам этим становишься. Именно поэтому я так злюсь, когда меня принимают за еврея. Неужели санитарный врач сам становится одной из тех бактерий, которые он изучает? Строители городов не должны забывать о бдительности, ведь рядом бродят жадные кочевники. И строить ровные дороги и широкие ворота не всегда мудро.

Я с самого начала их заподозрил. Вествей не мог принести нам выгоды. У меня были собственные представления о нашем районе: изумительный Северный Кенсингтон, идеал для всего Лондона. Большинство уроженцев Вест-Индии и азиатов следовало перевезти в Брикстон или обратно в те страны, где им будет удобнее. Если бы население сильно сократилось, можно было бы разбить пригородный парк, роскошнее, чем в Хэмпстеде. Это повысило бы стоимость недвижимости и привлекло бы представителей высших классов. Я отправил в совет подробный план. Я получил ответ из высоких сфер, от благородного депутата. Мои идеи произвели на него впечатление, и он собирался привлечь к ним внимание своих коллег. Но социалисты заставили его замолчать, поскольку я больше не получал от него известий. Его не переизбрали, и это уже говорит само за себя. Миссис Корнелиус называла мои идеи «чертовски изумительными», но ее больше заботило увеличение местных налогов. За совершенство придется платить, говорил я. Это была моя последняя попытка помочь новой родине. В годы войны я обращался к властям с самыми разными предложениями. Я описывал свои гигантские бомбардировщики, свои бомбы с ракетными двигателями, свои фиолетовые лучи. Я видел, как некоторые из моих идей воплощались в жизнь. Но я ничего не добился. Барнс Уоллес[41], этот ужасный шарлатан, мой соперник еще с тридцатых годов, приписал мои идеи себе. Тот, кто беседовал со мной в 1940‑м, а потом видел «Разрушителей плотин»[42], поймет, что я имею в виду. Эта кража в научных кругах считается самоочевидной. Неудивительно, что мистер Томпсон просил меня запатентовать все изобретения. Взгляните, какую репутацию приобрел этот вор Сикорский, когда уехал из России! Наконец-то все мои планы в безопасности. Кто бы их ни унаследовал, он извлечет выгоду, и таким образом память обо мне сохранится. Британское правительство ничего не получит. Патентному бюро нельзя доверять. Последнее письмо, которое я получил от них, было подписано фамилией Юдкин. Я все-таки слишком поздно выучил свой урок. Я ничему не научился в России. Я ничему не научился к тому времени, когда достиг Константинополя. Бог знает, сколько миллионов фунтов, по закону принадлежащих мне, теперь попали в чужие карманы. Тогда, впрочем, я не думал о своих интересах. Я все еще находился под впечатлением от эпического величия своего путешествия. Русский, который посещает Константинополь и великий собор Айя-София, совершает подлинное паломничество. Айя-София – одновременно величайший символ нашего рабства и нашего окончательного спасения. Хотя я в те времена был еще не слишком религиозен, но все-таки оставался патриотом.

Русские понимали, как отважно британцы сражались с турками. Вы потеряли множество людей при Галлиполи. Вы гибли в месопотамских пустынях. Вы шли на Мекку под началом Лоуренса Аравийского[43]. Мы думали, что и вы так же ясно осознаете, сколько сделали мы. Мы думали, что Константинополь останется в безопасности до тех пор, пока мы не будем готовы принять его. Мы знали, какие узы братства связали Грецию и Англию. Но то, что мы считали великим идеализмом, подобным нашему собственному, оказалось лишь сентиментальностью нации лавочников. Мы слишком много надежд возлагали на способность британцев сопротивляться устремлениям итальянцев и французов. Эти католики совершенно не желали освобождения истинного центра христианства. Британской кровью завоеваны Дарданеллы, Мраморное море, Босфор. Британцы завоевали половину Азии, отбросили назад потомков монголов и гуннов, принесли свет христианства невежественным людям, построили церкви в Гималаях и джунглях Бирмы, установили царство правосудия, сдержали варварское распространение желтых рас. Кому же еще мы могли передать наше право первородства? Я могу понять и простить им предательство. Но простит ли Бог? Он прощает только тех, кто признается в своих грехах. Их империя распалась, их экономика рухнула, их культура повержена в прах, и они тонут в море среди мусора и обломков крушения, среди осколков колониальной славы. И что же, когда их самодовольный маленький островок тонет, они кричат в последнюю минуту «Меа culpa»? Нет! Они поют «Правь, Британия». Это ужасающее зрелище.

На рассвете следующего дня я вышел на палубу и обнаружил, что корабль окутан густым туманом. Я не смог даже разглядеть, что происходит на баке. Прикрыв лицо шарфом, я осмотрелся и заметил в стороне какую-то неясную фигуру. Человек повернулся на звук моих шагов, и я увидел зеленое лицо, покрытое слоем румян. Это была гадалка. Она больше, чем когда-либо, напоминала странную героиню из театра марионеток. Я хотел спросить, не нужна ли ей помощь, но тут она произнесла на дурном немецком: «Mir est schlecht. Bitte, bringen Sie mir ein Becken»[44]. Я был потрясен. Она, несомненно, была русской, но все время принимала меня за немца или даже за еврея. Я отправился на поиски чашки, которая ей требовалась, но, когда вернулся, ее уже уводил с палубы муж, одетый в обычное пальто и брюки для верховой езды. Я хотел броситься за ними и сказать, что я такой же русский, как и они. Вместо этого я довольствовался слабым выкриком – полагаю, меня даже не услышали. Конечно, это был знак, но я тогда ничего не понял. Я оставался в одиночестве, меня принимали за иностранца даже мои соплеменники. Никто не признает меня. По крайней мере, в Лондоне я могу быть только иностранцем. Не имеет значения, как часто я посещаю православную церковь и как часто проповедую слово Христово. Я всегда буду изгоем. Я британский гражданин. Я прожил здесь полжизни. Я послужил этой стране лучше многих людей, которые здесь родились. И что с того? До сих пор fremder, до сих пор frestl. Что-то случилось в том ужасном украинском штетле, когда я был пленником евреев. Неужели иудей увидел, что мой разум слаб, и заразил меня отчаянием, использовав кусок металла? Я никогда этого не узнаю. Мой отец предал меня. Он поднял нож на своего маленького сына. Какому демоническому приказу он повиновался? Конечно, это не было слово Божье. Я замерзаю, и мне не хватает денег на их керосин.

Теперь мне приходится питаться всякой дрянью – их жареной картошкой и кусками холодной рыбы. Борщ разливают в бутылки, и он стоит больше, чем я могу заплатить. Это кошерный борщ, там не сыщешь ветчины. Супы продают в банках. Хорошая еда мне уже не по средствам. Я пировал в роскоши, я ел из золотой посуды и пил из хрустальных бокалов. И все-таки в глубине души я понимал, что когда-нибудь окажусь здесь. Мое сломанное кресло стоит на полу, прикрытом тонким ковром. На руках у меня перчатки, одна для того, чтобы перелистывать бумагу, другая – чтобы держать ручку. Никто меня не слушает, никто не читает то, что я пишу. Все это – частное дело. Я доверял только миссис Корнелиус, а она умерла. Мне пришлось слишком дорого заплатить за свои мечты. Пьяные темнокожие люди приходят в мой магазин и плюют на мои куртки. Когда я жалуюсь, они приводят полицейских из отдела межнациональных отношений. Я слишком стар для споров. У меня нет сил. Британцы никого не защищают. Они считают меня склочным старым евреем, и это их вполне устраивает. А ведь именно я пытался предупредить их! Все происходящее напоминает ужасный кошмар. Я говорю, но меня не слышат. Меня не замечают. Подобную иронию могут оценить только русские. До войны меня признавали. Во Франции, Италии, Германии, Америке, Испании. Но из-за того ужасного недоразумения в Берлине, вызванного ревностью и злобой мелких людишек, я лишился даже своего места в истории.

«Не стоит думать о прошлом», – так на днях сказал один человек в почтовом отделении. Пять лет назад отправить письмо можно было всего за три пенса! Это кажется невероятным. Они изменили нашу финансовую систему. Одним махом они отняли у нас половину ценности денег. Что это, как не международные финансы? А что такое международные финансы? Просто другое название всемирного еврейства? Мне говорят: «Прошлое – это прошлое», – как будто подобные фразы все объясняют. Но прошлое могло бы быть и настоящим, и будущим. В двадцатых мы полагали, что время материально, что его можно измерить, изучить, обработать, как пространство. Тогда мы были более самоуверенными. Мы говорили, что время повторяется и возвращается, мы говорили о временных циклах. Мы читали «Эксперименты со временем» Джона Донна и смотрели пьесы сэра Джека Б. Пресли[45]. Время стало маленькой, уютной тайной, просто старым другом, а не насмешливым костлявым всадником Средневековья. А потом появились ядерная энергия и расширяющаяся Вселенная. Время изменили мрачные моралисты, пособники Эйнштейна, эти вертлявые евреи. Мы снова оказались во власти толстогубых кочевников и пастухов.

Евреи приносят в город хаос. Здесь они могут разделять и властвовать. Но еврей не понимает, что он завоевывает. Его правила противоречат нашим: кочевники не могут понять индивидов, которые наделены множеством уникальных особенностей. Они думают, что человек, который больше, нежели один человек, является злым; они думают, что Бог, который един в Трех лицах, не может существовать. Они требуют, чтобы окружающая среда постоянно менялась. Христос был пророком города. Он проповедовал оптимизм и разумный порядок. В городах Его услышали и приняли. Город – это история, ибо город – это человек. Он создал Свою собственную среду и правила. Он построил Шумер. Шумер был разрушен лишь тогда, когда город больше не мог жить по законам слепого повиновения. В пустыне это означает выживание, в городе – самоубийство.

Я знаю этих хиппи. Они выезжают за город, чтобы искать Бога, как только наступает лето. Но Бог – это город. Город – это время. Город – наше истинное Спасение. Мы приспосабливаемся к нему, и город приспосабливается к нам. Одна только наука может помочь нам возвратиться к Богу. Я проиграл сражение, но, конечно, где-то война продолжается. Кочевники не могли окончательно победить. И будет война в Небесах, как поведал великий Генри Уильямс[46]. Люди должны прислушаться. Англичане консервативны и снисходительны. Они признают только своих соплеменников. Если бы они выслушали меня, у них появились бы лазеры, реактивные двигатели и ядерные реакторы гораздо раньше, чем у американцев. Самонадеянный Ллойд Джордж[47] в двадцатых годах планировал новое расширение империи. Ему следовало объединить силы с другими и проводить общую линию. Другие пришли бы ему на помощь. Но англичане решили продолжать борьбу в одиночестве, обманутые в точности так же, как побежденные ими турки. И они самодовольно зашагали по протоптанной дороге Абдула-Хамида[48], последнего истинного султана Оттоманской империи. Миссис Корнелиус очень внимательно слушала меня. Она все видела. В 1920‑х я думал, что она – типичная представительница поколения наблюдательных британцев. Я ошибался. Она воплощала прошлое. «Британцы – самые открытые люди в мире, – говорила она. – ’осмори на черт’вых иностранцев, к’торых мы ’ринимам».

Снова и снова я пытался вас предупредить. Вас уничтожали изнутри. Даже ваши научные журналы не обращали на меня внимания. В «Новом ученом»[49] заправляют коммунисты. И все-таки им пришлось напечатать одно из моих писем. Партийная наука – не истинная наука, она не лучше магии, она хуже алхимии. Если научный идеал извращают во имя политической целесообразности, то вскоре всем начинают заправлять такие люди, как Лысенко или Хойл[50], – танцующие медведи, готовые плясать под любую дудку. Они готовы дать то, что нужно их хозяевам. Миссис Корнелиус утешала меня. Только она ценила силу моей преданности, но не боялась ни за мой разум, ни за мою душу. Она знала, что мир оценит меня – возможно, после того, как мы оба умрем. А ведь я хотел только знания. Я претерпел великое множество оскорблений – духовных, моральных, физических. Я как маленькое степное дерево с длинными корнями, которое гнется на ветру и никогда не ломается. Посадите меня на Портобелло-роуд, окружите афроамериканцами и азиатами, накормите еврейскими «Вимпи»[51] и корнуоллскими мясными пирогами – и все равно я выживу. Некоторые пожилые люди у Финча и в «Принцессе Александре» слушают меня. Я теперь слишком беден, чтобы ходить в «Элджин», миссис Корнелиус умерла. Ее друзья знали, что такое истинное страдание. Они еще помнили тридцатые годы и две войны. Но только старый грек знает, что на самом деле означает число «1453». Он продает рыбу и жареный картофель напротив моего магазина. От него воняет жиром и уксусом. Его одежда покрыта коричневыми пятнами, как и кожа. Люди уважают его ничуть не больше, чем меня.

Когда последний император Византии умер на стенах своего города, сжимая в руке меч, на турках были доспехи и золотые шлемы. Они несли знамена ислама и выкрикивали имя Аллаха. Турки пришли со своими ятаганами и своими рабами, своими евнухами и своими гаремами, своими мечетями и своими имамами, и они овладели Константинополем. Но теперь турки маскируются. Он потешаются над Бастером Китоном в кинотеатре «Националь», они посещают лекции в Лондонской школе экономики, они пьют пиво в пабах и спят с суррейскими девственницами. Они становятся звездами сцены или дантистами. Они мило улыбаются и говорят тихими приятными голосами. Но за этим фасадом всегда кроется 1453‑й. Через тысячу лет устремления турок не изменились. Они одинаковы – с тех самых пор, как гунны, предки турок, впервые вторглись на Запад, когда душегуб Баязет привел свои войска к стенам Константинополя и отступил. Он потомок Аттилы и брат Тамерлана. От евреев он узнал, как подкупать продажных, чтобы победить отважных и погубить сильных. Арабы верят, что избавились от его империи, и все же продолжают его дело, не понимая этого. Старый грек знает все о турках (турок держит меч за спиной, когда молит о помощи, простирая к вам одну руку), но он – грек, и потому ничего не делает. Он только говорит. Он улыбается и предлагает мне остатки своих товаров, мягкую пикшу и кусочки холодной трески. «Вы добрый христианин», – говорю я ему. Мы оба знаем, что доброта и смирение – это настоящее самоубийство. Но какова альтернатива? Вот парадокс, с которым всем нам приходится жить. Вот главнейшая тайна христианства.

Мне часто задавали этот вопрос: «Сколько же еще тысячелетий мы, щедрые, благородные люди Запада, будем страдать от алчности коварного Востока?» Ответ прост. Мне жаль, что я не знал его в 1920‑м, когда «Рио-Круз» плыл по Босфору. Теперь я говорю: «Пока христианский император не отслужит мессу в Айя-Софии!»

С крестом и мечом света он придет с Запада, чтобы отомстить за нас! Он растопчет темных потомков Карфагена, они падут под серебряными копытами белоснежной лошади! Карфаген не ведает идеалов, кроме завоевания, не ведает радости, кроме жестокости, не ведает братства, кроме братства меча. Они – дети Каина, зараженные древним злом. Они должны погибнуть. Агнец восстанет над Константинополем, и две ноги его будут в Европе, а две – в Азии!

Бежать в Австралию – это не решение.

Гунн уже в Вене. Он в Брюсселе и Париже. Он в Берне и Баден-Бадене. Он достиг ворот Стокгольма и Осло! Неужели наши христианские рыцари гибли тысячами впустую? И никто не слышал о стандартных приемах коммунистов? Когда прямая атака невозможна – обманом проникни внутрь. И неужели сенатор Маккарти[52] был тем самым вопиющим в пустыне?

Говорят, у Адольфа Гитлера был темный разум. Если это верно, тогда у меня тоже темный разум. Я знаю врага, мне известна его тактика. И за это они посадят меня в сумасшедший дом? Только в прошлое воскресенье какой-то английский генерал написал в газету, что не может понять, почему так много казаков, украинцев и белогвардейцев присоединились к немецкой армии. Я послал ответное письмо. Они решили отомстить всем, кто их предал. Сталин одинаково боялся патриотов и предателей. Он убил всех выживших. Грузин, как мы говорили, – это просто турок, надевший чистое пальто. Я уже охрип, предупреждая всех вокруг, мои силы слабеют. Я заблудился в этих диких местах, среди грязи и мерзости. Меня атакуют со всех сторон. На меня клевещут. Матерь Божья! Что я еще могу отдать? Неужели мне некому передать свое знание? Где мои сыновья и дочери? Один ребенок – все, чего я хочу. Неужели и это слишком много? Белый свет очищает мой разум, и ртуть течет из моих глаз. В снегу – ангелы, их мечи – из серебра. Маленькие девочки в хлопковых платьях бегут ко мне с клочками бумаги, а я не могу прочитать, что там написано. Они ослепляют меня. Карфаген на горизонте. Византия сияет, как зеркало. Предстоит последняя война. И рыцари Христовы спят. О, как я завидую этим самоуверенным евреям!

Туман был у меня во рту.

Туман был у меня во рту. Судно ползло по бурному, шумному, невидимому морю. То и дело слышался жалобный стон корабля, который почти немедленно заглушался и искажался в тумане. Я дрожал, кутаясь в пальто, пальцы сомкнулись на пистолетах. Палуба как-то суетливо раскачивалась у меня под ногами. Я видел, что темные тени появлялись и исчезали на мостике, но никто ничего не говорил. Казалось, иногда на наши сигналы отвечали другие сирены, но, возможно, это было просто эхо. Я философски задумался о том, могла ли моя жизнь завершиться, пройдя полный круг, мог ли я умереть в тот же день, в который родился, так и не увидев Константинополя. Эти мысли отвлекли меня. Наверное, я страдал от жажды и передозировки кокаина, но внезапно пришел к выводу, что у меня симптомы сыпного тифа Герникова. Впрочем, я чувствовал себя спокойным и уравновешенным. И вновь сирена, подобная трубному гласу, заставила все судно содрогнуться. Я провел по губам влажной перчаткой. Туман, словно руки мертвецов, цеплялся за дубовые и медные детали корабля. Не сумев разглядеть берег, я решил вновь прибегнуть к помощи кокаина. Я верил в укрепляющую силу этого средства, по крайней мере, порошок должен был помочь мне продержаться до тех пор, пока я хоть мельком не увижу Византию. Я ни за что не хотел пропустить это зрелище – мне много раз говорили, что это одно из величайших чудес мира. Я решил: если я умру, то умру, созерцая рай. Я спустился по трапу на нашу палубу, открыл дверь каюты и неожиданно обнаружил, что миссис Корнелиус не спит.

– Боже мой, – сказала она, – шо за день, а? Поверишь или не, но я ’се ж п’завтракаю нынче утром.

Ее уверенность помогла мне успокоиться.

– Ты поел, Иван?

– Еще нет.

Миссис Корнелиус встала и занялась своим туалетом, а я, дрожа, опустился на ее койку. Отвернувшись от своей спутницы, как обычно, я смог вдохнуть еще немного кокаина. Почти тотчас же я почувствовал себя лучше. Миссис Корнелиус уже надела зеленое шелковое платье, небрежно набросив сверху норковую шубку:

– Неплохо, – заметила она.

В обеденном салоне она заказала большой завтрак.

– Черт’в туман, – сказала она. – Я‑то надеялась посмотреть вид. Ни разу с эт стороны не видала. – Она встревожилась, обнаружив на своем платье несколько пятен. – Откуда они ’зялись? – Она попыталась очистить платье. – У нас шо-т было прошлой нотчью, так?

Она скрестила ноги, сияя от восторга, как будто добилась поставленной цели. Мальчик принес ей яичницу с беконом, которая выглядела просто отвратительно. Все остальные брали черный хлеб, омлет и чай. Миссис Корнелиус причмокнула губами и стряхнула сахар на свой тост, как обычно.

– Никада не знашь, када случится позавтракать в следующий раз, – пояснила она. – Кажись, я целых шесть лет так не ела.

Она быстро проглотила свою порцию, заказав еще одну яичницу с беконом раньше, чем опустела первая тарелка.

– Тьбе лучше принести тост и мармелад, – заявила она мальчику.

Мой желудок был слишком слаб для подобного испытания. Я сказал, что хочу подышать воздухом.

– Уви’имся на палубе, – пообещала она.

Туман начал рассеиваться, но берег все еще нельзя было разглядеть. Однако след за кормой судна уже стал заметен. Я закурил сигарету и облокотился на поручень у кормы. Баронесса отыскала меня, когда я начал сильно кашлять. Я прилагал все усилия, чтобы прекратить приступ, но ничего не получалось.

– Ты выглядишь больным, Симка. Не подхватил ли ты то же, что и бедный Герников?

Это так меня встревожило, что кашель начался заново. Я не мог рассказать ей о своих страхах. Не следовало устраивать панику на борту судна.

– Вы с женой придумали, где остановиться в Константинополе? – спросила она.

Я покачал головой.

– Нужно постараться не терять связь.

Я кивнул. Меня настиг еще один приступ кашля. Баронесса была равнодушна и спокойна. Возможно, она уже готовилась к расставанию. Мне, однако, она казалась оскорбленной. Я, нахмурившись, глядел на нее. Я не мог говорить.

Она приняла мой хмурый взгляд за вопрос и принесла извинения:

– Я сегодня не в себе. От волнения, полагаю. Я в первый раз в стране, где никто не говорит по-русски.

Я больше боялся за себя. Я решил, что должен, не привлекая внимания, отыскать санитарку или доктора, как только появится такая возможность.

Неподалеку прогуливался Джек Брэгг. Он зачесал светлые волосы назад, его розовое лицо сияло под темно-синей фуражкой.

– Смотреть, боюсь, особенно не на что. В другое время уже можно было бы разглядеть оба берега. Но постепенно туман расходится. – Потом он пробормотал, как будто ни к кому не обращаясь: – Нам бы очень повезло, если бы все это проклятое место сгинуло. – Его брат во время войны побывал в плену в Скутари, и Джек не испытывал любви к туркам. – Где вы остановитесь? В Пере?

Я сказал, что жена обо всем договорилась. Джек предостерег меня:

– Неужели вы не можете попросить кого-то из знакомых приютить вас на время? Даже лучшие из турков ограбят вас, если смогут. А что касается армян…

В турецкой столице к армянам относились так же, как к евреям в Одессе. Тусклый солнечный свет уже пробивался сквозь туман. Брэгг напоминал собаку, почуявшую запах дичи.

– Ага!

Он всмотрелся вперед, а потом взмахнул трубкой, показывая куда-то вдаль. Мы с баронессой обернулись. Туман отступил, как занавес, и корабль внезапно вошел в более прозрачную воду. Я увидел темно-серую полосу, которая оказалась береговой линией. Там были довольно обычные квадратные здания и несколько деревьев. Ничего похожего на обещанное чудесное зрелище.

– Константинополь кажется довольно скучным. – Баронесса взволнованно рассмеялась. – Полагаю, так всегда и бывает. Действительность неизменно разочаровывает.

Издалека послышался вой сирен с невидимых кораблей. Каик под треугольным парусом прошел мимо правого борта. Он сильно клонился набок. Бриз усиливался. Я начал различать множество таинственных шумов, как будто совсем рядом с нами разворачивалась энергичная деятельность. Корабль сделал поворот и вошел в гавань. Тогда клочья тумана остались позади – как обрывки одежды, они спадали с корабельной оснастки. Мы немедленно вышли на открытую воду. Очертания берега стали более четкими. У края воды я разглядел большие здания, как будто поднимавшиеся прямо из моря. Они, похоже, были построены из серого известняка. Мелкий моросящий дождь падал с облаков, словно прозрачный жемчуг. Буксиры, два-три маленьких парохода, колесный пароход с кормовым колесом, множество парусников – все они деловито перемещались вдалеке от нас. Казалось, тут собрались корабли из разных столетий. Справа от меня был европейский берег, слева – азиатский. Я смотрел то в одну сторону, то в другую. Я ожидал слишком многого, но над обоими берегами повисла непроницаемая пелена тумана. Мы миновали небольшие белые здания и тонкие деревья, крошечные причалы, к которым были привязаны одномачтовые рыбацкие каики; темнолицые мужчины в простых рубахах катили бочки, перетаскивали ящики и чинили сети, как прибрежные рабочие во всем мире. Большинство моряков, однако, носили красные исламские фески. Все больше кораблей появлялось вокруг нас, они мчались в разные стороны, дымя, скрипя, гудя, как будто совершенно неуправляемые. Каики носились взад-вперед с немыслимой скоростью, как маленькие электромобили на выставке. Меня взволновала эта обычная повседневная суета. Здесь все было иначе, не так, как в безмолвных, тревожных, мрачных русских портах, в которых мы останавливались прежде. И все же я был разочарован. Константинополь оказался обычным оживленным морским портом, более крупным, чем довоенная Одесса, но не слишком отличавшимся от нее. Однако мне было приятно видеть такую активную деятельность и не слышать орудийных залпов.

«Рио-Круз» снизил скорость вчетверо, сделав поворот на правый борт. Сирена резко взвыла, когда нос нашего судна оказался совсем рядом с колесным пароходом, заполненным безразличными левантинцами. Тридцать смуглых голов без особого интереса повернулось в нашу сторону: собрание засаленных тюрбанов, фесок, бурнусов и бумазейных шапок. На бортах парохода выделялись ярко-красные полосы. На покрытой копотью трубе красовался серебристый исламский полумесяц. Направляясь к азиатскому берегу, пароход стучал, как швейная машинка, а наше собственное судно ворчало, словно сварливая старая леди, потревоженная хулиганами.

Теперь в шуме гавани послышались человеческие голоса. Я уловил знакомые запахи горящей нефти и сладких специй. Позабыв о своем предполагаемом сыпном тифе, я оживился, а баронесса, напротив, почему-то становилась все задумчивее и мрачнее. Крики на разных языках звучали то громче, то тише, как будто подчиняясь ритму волн. Когда взошло солнце, морось рассеялась. Джек Брэгг вернулся, чтобы проследить за моряками, которые возились с канатами и оснасткой, потом судовые двигатели заработали в другом ритме – сильный, медленный глухой стук встряхивал весь корпус корабля каждые несколько секунд. На мостике ясный, решительный голос капитана растворялся в гомоне, несшемся из порта, – мы подплывали все ближе к европейскому берегу. Я мог уже различить людей, небольшие кафе с выступавшими над водой балконами, на которых пили кофе и беседовали турки, не обращавшие на нас внимания. Я видел частые ряды вечнозеленых растений, бесчисленные тропинки, ведущие прочь от берега, от скопищ зданий, ящиков, бочек и мешков, загромождавших причалы.

И тогда наконец солнечные лучи засияли в полную силу, туманная преграда рассеялась и мы смогли разглядеть всю панораму. Она меня поразила – я не сознавал, как много оставалось вне поля зрения.

Внезапно Константинополь озарился ярким светом. Говорить стало невозможно. Думаю, даже баронесса была поражена. Я перестал обращать внимание на корабли, голоса или какие-то другие обычные детали портовой жизни.

Сквозь массивные густые облака солнце распростерло золотой веер лучей шириной в милю над городами-спутниками Стамбулом и Перой, которые располагались на холмистых берегах по обе стороны Золотого Рога[53]. Через несколько секунд исчезли даже воспоминания о тумане, и здания засветились и засверкали в прохладном ярком свете. Древний Византий со своими зубчатыми башенками и крепостями находился слева от меня, а коммерческая Галата распростерлась справа – новые здания, казалось, прижимались друг к другу на всем протяжении гавани. Подобно Риму, древний город был основан на семи холмах, и на каждом холме виднелись томные тополя, зеленые парки и аккуратные сады, тонкие башни и массивные купола. Сразу у береговой линии начинался Константинополь – один поразительный ярус над другим, уникальная алхимия истории и географии, архитектурная коллекция, собиравшаяся две тысячи лет. Зимнее солнце мерцало на мраморных крышах и золотило минареты, согревало нежные зеленые кипарисы. Повсюду были мечети, церкви и дворцы. Наш корабль и саму гавань затмевали разнообразные массивные каменные строения. Торговые корабли, эсминцы, фрегаты, буксиры роились у основания города, как мелкие мошки на поверхности воды. Я не ожидал увидеть нечто настолько величественное, настолько восточное и фантастическое. Даже заводской дым, поднимавшийся тонкими столбиками в дюжине мест, мог исходить от экзотического аравийского костра. Я почти поверил, что он вот-вот примет форму гигантских духов или летающих коней. В тот миг я мог вообразить себя Гаруном-аль-Рашидом или странствующим Одиссеем, впервые узревшим ослепительную Трою. Это видение было почти болезненным в своем разнообразии и красоте: наш имперский город.

«Рио-Круз» постепенно приближался к низкому мосту, соединявшему Стамбул и Галату, его очертания были почти полностью скрыты множеством кораблей и лодок, пришвартованных к этому сооружению. У обоих концов моста стояли мечети с огромными куполами, окруженными высокими тонкими башнями из мрамора. Последнее из облаков удалилось к горизонту и повисло там, белое и огромное, посреди сверкающей синевы. И мне открылись новые детали облика двух городов: минарет над минаретом, купол над куполом, дворец над дворцом, на огромной высоте, у нас над головами. Здесь была слава Византии, повторенная тысячу раз завистливыми преемниками Сулеймана, которые считали себя хранителями традиций Константина, даже несмотря на то, что принесли в его город свою веру. Все их мечети были построены в подражание Айя-Софии, которая теперь сама стала мечетью, – зтот благороднейший храм, величайший из всех, возведенных во славу Христову. Сияя зеленью, золотом и белизной в легком солнечном свете, город выглядел крупнее, запутаннее и древнее всех тех городов, которые я видел прежде. Когда я это осознал, меня на мгновение охватил ужас. Как легко можно было исчезнуть в Константинополе, заблудиться, сгинуть, пропасть в лабиринтах его бескрайних базаров.

По сравнению с Константинополем Одесса казалась всего лишь небольшим провинциальным городом. Джек Брэгг ненадолго присоединился к нам. Он снисходительно улыбнулся:

– Выглядит внушительно, но подождите – вы еще почувствуете здешний запах. Мы пришвартуемся у европейской таможни, на том причале. Но сначала нам нужно направиться к Хайдарпаше. – Он указал на азиатскую сторону города. – В Скутари. В большинстве мест этот пролив не шире Темзы. Но какой удивительный водораздел!

Его хладнокровие меня возмутило. Эти слова разрушили мои мечты, которые превращались в настоящие молитвы. Я попытался вобрать в себя сразу весь этот город. Корабль повернулся кормой к Византии и начал двигаться к восточному берегу, где поодаль друг от друга стояли более новые и высокие официальные здания, хотя среди деревьев еще виднелись купола и минареты. Мы приблизились к иностранным военным кораблям, ходившим под флагами Италии, Америки, Греции, Франции и Англии – кресты Христовы, триколоры свободы. Не было только нашего российского флага. Мы в течение многих столетий обещали вернуть Константинополь Христу, и накануне победы сами сбились с пути и уничтожили друг друга в кровавом пламени гражданской войны.

Наверное, я расплакался, когда миссис Корнелиус, прикрывая лицо носовым платком, пропитанным одеколоном, приблизилась, пошатываясь, встала между мной и баронессой и, приходя в себя, осмотрела панораму, а потом широко открыла глаза:

– Боже ж мой! Чертовски х’рошо выгля’ит с эт ст’р’ны, верно? – Она бывала в Константинополе проездом в 1914‑м с возлюбленным-персом. – Так близко и так дьяв’льски далеко, а, Иван?

Русские пассажиры по двое и по трое начали выбираться на палубу. Все они испытывали страх и, мне кажется, трепет. Константинополь был основой нашей глубинной мифологии, он значил для нас гораздо больше, чем Рим для католиков. Мimari Kimdir![54] В последние годы миллионы людей умерли, искренне веря, что их жертва поможет нашему царю лично водрузить русского орла над Блистательной Портой. Плакаты утверждали, что торжествующий царь, подняв огромный меч, поставит ногу на шею павшего султана. И тогда царь приведет своих рыцарей к дверям Святой Софии и потребует возвратить Христу наш старейший храм после пятисот лет унизительного рабства. Вот самое худшее деяние большевиков – они приказали русским людям прекратить войну с турками и заставили нас уничтожать друг друга. Моим единственным утешением стал греческий флаг с синим крестом, который вился по ветру рядом с государственным флагом Соединенного Королевства. Когда еврейские хозяева Ленина заставили нас прекратить крестовый поход, греки отважно подняли знамя нашего Спасителя[55]. Но вскоре были обмануты и греки.

Теперь сирена «Рио-Круза» словно бы приветствовала другие суда. Я тогда пожалел, что не могу ступить на берег в форме донского казака как истинный представитель своей страны. Но было бы безумием подчиниться этому импульсу. Я удовольствовался краткой молитвой. Трое русских стариков уже опустились на колени. Многие рыдали и сжимали руками поручни. Айя-София была свободна от Ислама! Мы думали, что Христос вернулся. Но как мы могли предвидеть следующее предательство? Как раз тогда, когда «Рио-Круз» глушил двигатели у каменных причалов Скутари, европейские евреи, сидевшие в безопасности в своих финансовых крепостях, управляли капиталами союзников. Вскоре они стравили все нации. Еврей, называвший себя греком и носивший британский аристократический титул, стал главным организатором грядущего предательства: Захаров[56], оружейный король, уже продавал вооружение и грекам, и туркам, и армянам. Он ел хлеб с премьер-министром Венизелосом и пил ароматный кофе с нераскаявшимся защитником ислама, Мустафой Кемалем[57]. И он лгал всем и каждому. Он хвастался, что в его венах течет кровь святого Павла, а затем отдал свой родной город Магомету. Сдача Константинополя стала еще одной строкой в бухгалтерских книгах «Викерс – Армстронг»[58].

Корабль наконец пришвартовался. Рослые британские офицеры стояли на пристани, непринужденно беседуя с одетыми в хаки турками в красных фесках. Они едва взглянули на нас. Высокие, закрытые ставнями окна таможни стали превосходными насестами для нетерпеливых чаек, которые, казалось, были нам рады гораздо больше, чем люди. Автомобиль с красным крестом остановился у ворот. Из машины вышли доктор и санитарка. От волнения, от страха или от физической слабости я начал дрожать. Возможно, я впервые осознал, что освободился от России. Пуповину перерезали. Баронесса едва ли заметила мое состояние. Она интересовалась состоянием своей дочери. Встав в центральной части палубы, Джек Брэгг поднес к губам мегафон и объявил пассажирам, что возможна небольшая задержка, пока будут осуществляться необходимые проверки. У греческого священника, служившего Джеку переводчиком, на лице застыло спокойное выражение – он напоминал икону, его черные руки тряслись, когда он совершал умиротворяющие жесты.

Я оглянулся назад, на сияющую Византию, оставшуюся по ту сторону пролива. Именно здесь, предположил я, сидели в седлах первые гунны из вражеских орд; они щурили глаза и облизывали губы, предвкушая огромную добычу. Торговый центр всего мира, Византия находилась в состоянии упадка уже тогда, больше тысячи лет назад. Я все еще мог разглядеть ее далекие дворцы, ее зеленые и золотые холмы. На этом расстоянии она казалась неизменной, такой же, какой могла быть во времена Феодосия или Юстиниана Великого. И на протяжении тысячи лет моралисты называли ее упадочной и предсказывали конец, и все же ни один город, даже Рим, не сохранил своих изначальных свойств в той мере, в какой их сохранил Константинополь.

Миссис Корнелиус посмотрела на меня:

– Ты в ’орядке, Иван?

По-прежнему не в силах сдержать дрожь, я ничем не мог успокоить свою подругу. Я пытался заговорить, но мне не удалось. В горле было слишком сухо. Кажется, мои ноги подломились, хотя сознания я не терял. Я помню, как миссис Корнелиус проговорила: «’от дерьмо! Надо ж, черт ’обьри, ’овезло!» Опустившись у поручней, я увидел, как на борт поднимались первые офицеры. Я попытался встать, но снова рухнул – прямо к ее ногам. Я узрел свой рай. Теперь я чувствовал, что должен умереть.

Глава пятая

В среду 1 января 1920 года я умер русским, а 14 января (по западному календарю) родился космополитом. Я перенес сыпной тиф. Для собственного успокоения британский доктор диагностировал перевозбуждение и истощение. Ich kann nicht so lange warten[59]. Судя по рассказам миссис Корнелиус и баронессы, я бредил на полудюжине различных языков. У меня были видения. Я говорил о своих любимых, о матери, Эсме, капитане Брауне, Коле, Шуре и остальных. Я вновь переживал славу и ужасы своего прошлого. Мне сказали, что чаще всего я представлял себя мальчиком в Одессе. Это меня не удивило. В Одессе я расстался с юностью (но в Константинополе мне предстояло обрести человечность).

К тому времени, когда я очнулся, уже стемнело. Я качался в широкой койке с высокими бортиками, как в колыбели. В слабом искусственном свете я разглядел сидевшую рядом баронессу. Ее волосы были растрепаны, на ней были надеты коричневое бархатное платье и желтый передник. Баронесса держала меня за руку, но сама дремала. Я слабо попытался подняться, но обнаружил, что ноги меня не слушаются. Веря, как всегда, в победу разума над материей, я не стал паниковать. Я знал, что в конце концов смогу ходить, требовалось только усилие воли. Когда я сжал руку баронессы, ее глаза механически открылись, как у куклы.

– Где я, Леда Николаевна?

– Это личная каюта капитана Монье-Уилльямса, Симка. Доктор думает, что ты в каком-то шоке. У тебя не сыпной тиф, однако всех уже проверили. Кажется, эпидемии на борту все-таки нет.

Я промолчал – пусть верит в то, что ее успокаивает.

– А госпожа Пятницкая?

Как выяснилось, она помогала ухаживать за мной, теперь же наслаждалась поздним обедом.

– Она сказала, что заглянет перед сном. И Джек Брэгг, и мистер Томпсон будут навещать тебя. Все мы, конечно, в карантине. Но это продлится недолго.

Тогда я поверил (и верю теперь), что случилось чудо. Я был спасен, чтобы исполнить свою миссию.

– Надеюсь, кокаин все еще у меня в багаже.

Я верил в силу наркотика гораздо больше, чем в способности врача-шарлатана.

– Я не смогу его забрать. Конечно, я ничего не сказала доктору.

Я погрузился в сон. У меня не было ни малейшей зависимости от наркотика, но его целебные свойства помогли бы мне излечиться. Уже тогда кокаин начал приобретать дурную славу. Художники рисовали мужчин, падающих в обморок на коленях у жен, и сопровождали картины надписью «Кокаин!». «Кока-кола» была вынуждена убрать это вещество из состава[60]. Преследование завершилось запретом. Пока кокаин оставался доступным, международные фармацевтические компании ничего не могли поделать с этим средством. Эти компании хотели захватить все – так им удалось поставить свою марку на этот препарат и возвестить о нем как о чудодейственном лекарстве. Поэтому они втайне распространяли ложные сведения об отрицательных свойствах кокаина и старались представить потребителей порошка дегенератами. Как иронично это ни звучит, но употребление кокаина, вероятно, спасло меня от тяжелой формы сыпного тифа.

Я проснулся всего через полчаса или чуть позже. Леда по-прежнему сидела рядом.

– Ты должен простить меня, если я несколько странно себя вела нынче утром, – нежно заметила она. – Я думала, что ты неестественно холоден со мной. Теперь я понимаю, что ты был болен. Все еще хочешь договориться о встрече в Константинополе? – Она взяла влажный платок и отерла мой лоб. – Есть ресторан, куда ходят русские. Если мы расстанемся, то разыщем друг друга в «Токатлиане».

– Я запомню. – Я говорил очень тихо. Меня все еще удивляло, что я остался в живых.

Она смочила водой мои губы.

– Бедный маленький старый мореход[61].

Это сравнение показалось мне непонятным, и теперь оно не стало яснее. Я никогда не видел альбатроса, уже не говоря о том, что никогда не убивал альбатроса стрелой. Меня всегда беспокоили люди, которым нравятся литературные параллели. Стихи и рассказы, которые они читали, что-то значили только для них и не имели практически никакого отношения к действительности. Но она была романтична, моя баронесса, и, наверное, я любил ее именно за это. Возможно, я чрезмерно погружен в науку. Я знал многих великих поэтов. И мало кто из них показался мне нормальным здоровым человеком. Что касается новой школы Т. С. Элиота[62] и ее попыток прославить язык и нравы трущоб, то у меня все это вызывает отвращение. Я наслушался подобной дряни на родине, когда люди вроде Мандельштама и Маяковского использовали жаргон, чтобы порадовать своих красных покровителей. Я не вижу ничего хорошего в том, что футбольные хулиганы и мелкая шпана возводятся в ранг полубогов.

Баронесса прикрыла лампу, когда я объяснил, что свет вреден моим глазам. Может, я хотел, чтобы она мне почитала? Я спросил, можно ли отыскать на корабле газету, предпочтительно английскую. Леда где-то видела каирскую «Таймс». Она отправилась на поиски. Не знаю, кто меня раздевал, но на мне была чужая пижама. Я попытался найти свою одежду, чтобы выяснить, не осталось ли в карманах кокаина. Но одежду, по-видимому, унесли на дезинфекцию. Я задумался, почему назначен такой короткий срок карантина. Теперь стало очевидно, что все опасались паники из-за сыпного тифа. По этой причине мой приступ объяснили истощением и перевозбуждением. Я тогда был слишком наивен и не мог понять, как часто власти руководствовались в своих действиях сиюминутной выгодой.

Леда вернулась и принесла газету. Там было полно новостей о мирных конференциях и политических решениях. Нашлось несколько упоминаний о России: мистер такой-то собирался вступить в переговоры с мистером Лениным или мистером Троцким. Более содержательными оказались обычные отчеты из Лондона: король побывал на строительстве нового дирижабля, Ллойд Джордж произнес очередную речь, в которой проявился его крайний радикализм, в конечном счете уничтоживший и его, и его партию. Звучало немало предостережений о разгуле социализма в Англии. Германии уже угрожало красное нашествие, как и Франции и Италии (там Ватикан вступил в союз с коммунистами). Страдания России почти никого ничему не научили. Неужели люди и впрямь завидовали нашей смертельной борьбе? Я сказал Леде, что хотел бы услышать о победах людей, а не об их безумии. После этого она почти сразу прекратила чтение.

Еще два дня я лежал в каюте капитана, пил безвкусный бульон, принимал мерзкие лекарства. Наконец старательный медик с одутловатым лицом, который брезговал ко мне прикасаться, объявил, что я здоров. Миссис Корнелиус к тому времени переехала в Перу и остановилась в «Паласе». Корабль покинул Скутари и достиг европейской части города, мои бумаги и вещи были продезинфицированы. Я мог покинуть «Рио-Круз» когда угодно. Джек Брэгг помог баронессе подыскать временное жилье в немецкой семье, неподалеку от артиллерийских казарм. Мое помещение располагалось ближе, в центральной части Перы. В этой части доков Галаты не было такси (Галата и Пера находились на Босфорском берегу понтонного моста), и мне посоветовали воспользоваться общественным транспортом. Капитан Монье-Уилльямс пожал мне руку и пообещал, что мой багаж переправят в отель. Я передал наилучшие пожелания Томпсону и Брэггу, уже сошедшим на берег, потом упаковал маленькую сумку, все еще чувствуя слабость, прошел по палубе опустевшего «Рио-Круза» и спустился по трапу на каменные плиты пристани. Оказавшись на твердой земле после длительного перерыва, я долго не мог привыкнуть к позабытым ощущениям. Сержант провел меня через ограждение, мимо серых респектабельных таможенных контор, мы вышли на оживленную улицу, где здания оказались с виду гораздо менее презентабельными – ободранная побелка, рваные плакаты, осыпающаяся краска, разбитые окна. Сержант приподнял руку, в которой держал мелкую монету.

– Вот там вы можете сесть в трамвай, – сказал он и указал на грязный зеленый знак. – Вам нужен номер один.

Он развернулся и зашагал прочь. На холмах еще было светло, а внизу уже лежал туман.

На мгновение я почувствовал себя всеми покинутым. Я с огорчением подумал, что капитан мог бы поступить и повежливее – по крайней мере, приказать матросу сопроводить меня до отеля. Позже, однако, я почувствовал благодарность за этот новый опыт. Посреди нового города всегда лучше остаться в одиночестве – так можно быстро узнать дорогу, выяснить, на каких языках говорят местные жители, и так далее. Французским я владел слабее всех прочих языков, но обнаружил, что этих знаний вполне достаточно. Я вспомнил почти все слова, когда начал обращать внимание на знаки и рекламные объявления. Половина была на французском. Номер 1, как мне сказали, шел до Гран Шамп де Морт, кладбища для иностранцев. Мне нужно было сойти на Пти Шамп. Я ждал на узком грязном тротуаре, окруженном десятками ветхих зданий, пытаясь сберечь свои вещи. Дома, расположенные на причале, закрывали мне вид на гавань, но я мог разглядеть отдельные мачты и трубы и осмотреть Галатский мост. Потоки людей перемещались по нему взад и вперед, между Стамбулом и Галатой. У остановки трамвая было несколько магазинов с грязными окнами, там продавали дрянную мебель, старинные безделушки, лампы и столы с инкрустацией. Со всех сторон двигались толпы, медленно, но на удивление оживленно. Именно такого многообразия я и ожидал: турки, армяне, белые, евреи, русские, а еще моряки из всех крупных европейских стран. Однако ни один белый человек не мог пройти по улице и нескольких ярдов – почти сразу же рядом появлялись докучливые еврейские нищие. Как ни были увечны эти евреи, они все равно тянули к прохожим искривленные пальцы.

Мрачные улицы, уводившие вверх, к Пере, казались таинственными ущельями. Во многих проулках виднелись огромные лестничные пролеты – настолько резким был подъем. Там ютились самые разнообразные нищие, продавцы ковров, масла, конфет. Кое-где мальчики на велосипедах, к которым были привязаны автомобильные клаксоны, пытались пробраться сквозь скопище автомобилей, ослов, арб, изящных экипажей и даже портшезов. Эти переулки насквозь провоняли лошадиным навозом, собачатиной, человеческой мочой, кофе, жареной бараниной, табаком, специями и духами. Женщины в чадрах были почти столь же многочисленны, как мужчины, их глаза сверкали сквозь прорези покрывал, как камешки на дне реки. Я знал, что иностранцам не следовало проявлять интерес к турецким дамам, и старался не встречаться с ними взглядами. Я и так боялся, что мне перережут горло из-за золота. Не стоило рисковать из-за пустяков.

В конце концов, потрескивая и звеня, к остановке подошел грязнозеленый трамвай номер 1. Его медные и деревянные детали были покрыты такими вмятинами и царапинами, как будто вагон побывал на передовой. Когда я попытался подняться на подножку, то попал прямо в гущу толпы. Отовсюду внезапно появились турки в фесках, греки в котелках, армяне в каракулевых шапках. Меня понесло вверх, и времени хватило только на то, чтобы отдать серебряную монету за билет первого класса с французской надписью. Проводник небрежно забрал деньги, взял меня за руку и потянул в заднюю часть трамвая, где было меньше людей. Когда я начал садиться на одну из деревянных скамей, со всех сторон послышалось возмущенное шипение. Черные глаза ярко сверкали из-под покрывал. Я с ужасом понял, что оказался в секции «только для дам». Проводник увидел меня. Он закричал по-турецки, сурово указывая на знак, почти совершенно стертый, который было невозможно прочесть. Покраснев, я в конце концов устроился возле благородного черкеса в длинной шинели с патронташами на груди и мягких сапогах для верховой езды. Черкес держал на коленях портфель и поглаживал длинные седые усы, которые спускались ему на грудь, словно хвосты мохнатых грызунов. Он смотрел в окно на уличные толпы. Я сказал ему по-русски: «Доброе утро!», но ответа не получил. Заморосил дождь. Трамвай сильно трясся, останавливался, затем продолжал тягостное путешествие по крутым, извилистым улицам. Со всех сторон вагон окружали люди – мужчины и женщины, юноши и девушки, в перемещениях которых не было никакого смысла. Большинство носили какие-то западные одеяния, иногда сочетавшиеся с восточными, все казались не особенно чистыми. Но по крайней мере я наблюдая обычную жизнь – жизнь, которую я видел, скажем, на задворках Санкт-Петербурга и в своем родном Киеве до войны. Хотя турки и были побеждены, но они продолжали заниматься своими обычными делами. Им не приходилось осторожно ползать, в ужасе озираясь и поминутно опасаясь лишиться жизни и свободы, а ведь именно так теперь жили люди во многих русских городах. Я оценил контраст, ведь Пера была главным русским кварталом Константинополя. Многие мои соотечественники все еще носили свои мундиры. Другие ходили в костюмах типичных московских и петербургских фасонов. Аристократы и крестьяне были здесь равны – в России такому не бывать. Все отчаянно нуждались в паспортах или работе, все искали кого-то, кто мог бы купить остатки их сокровищ.

Я легко узнавал их не только по одежде, но и по потерянным взглядам, недоуменным выражениям лиц, неуверенным движениям. Я опустил руку в карман и сжал рукоять пистолета. Я слишком долго смотрел на подобные лица и не хотел, чтобы мое лицо снова стало таким же.

Удаляясь от берега, наш трамвай приблизился к встречному вагону, мчавшемуся вниз по склону. Я решил, что столкновение неизбежно. Однако два транспортных средства разминулись, они сильно раскачивались на узкой улице, едва не соприкасаясь. Громкий скрежет, скрип и звон колокольчиков чуть не оглушили меня. Наш трамвай резко свернул налево и почти тотчас же сделал поворот направо. Я был потрясен, сбит с толку, напуган, но все равно счастлив снова оказаться в городе – неважно, насколько странным он был. Повсюду я видел хлипкие деревянные здания в несколько этажей, зачастую некрашеные, их основания пострадали от многочисленных землетрясений. Мне казалось, что дома вот-вот обрушатся. Но время от времени из-за них появлялся великолепный исламский купол мечети, которая стояла, как скала, в течение многих столетий. В другом месте я разглядел мраморные башни и небольшой зеленый парк, повсюду внезапно возникали группы тополей, кипарисов и сосен. Мы преодолевали неровные, почерневшие участки, где здания были уничтожены огнем. Виднелись груды щебня, как будто после артиллерийского обстрела, новые здания, недостроенные, а потом, очевидно, брошенные. Кое-где уже раскалывались и рушились грандиозные современные фасады. Пера могла бы стать огромным павильоном захудалой кинокомпании. То, что представлялось значительным, требовало ремонта; то, что выглядело внушительно, оказывалось иллюзией; то, что казалось наиболее театральным, вероятно, составляло величайшую архитектурную ценность в городе. Этому новому гетто, куда настойчивые султаны сгоняли своих иностранных гостей после соглашения с генуэзскими торговцами в шестнадцатом столетии, позволяли существовать. Оно составляло яркий контраст с мусульманским городом на противоположном берегу Золотого Рога. Я то и дело видел Стамбул в промежутках между зданиями, когда трамвай сворачивал в разные стороны. С Перы открывался великолепный вид на древний Константинополь. Город напомнил мне изящного дремлющего калифа, окруженного чувственной роскошью, не замечающего шума, бедности и вони, от которых его отделяет только небольшое пространство воды и несколько узких мостов.

Трамвай выехал на улицу пошире, вдоль которой выстроились более пропорциональные, почти европейские каменные здания. Здесь находились ровные ряды деревьев, магазины, продающие товары лучшего качества, и все же соседние переулки были переполнены, оттуда доносились вонь и крики. Проводник прокричал мне с другой стороны вагона, из-за дюжины засаленных фесок: «Выходите! Ваша остановка, господин!» Он жестом указал на стену, окружавшую небольшой парк. Я как раз увидел ее в окно. Я с трудом протолкался к выходу, раздвигая неподатливые тела, спустился по деревянным ступеням трамвая, проверил, все ли вещи целы, и, когда вагон поехал дальше, двинулся по плиточной мостовой, озираясь по сторонам. Я был на Гранд рю де Пера, на аллее посольств, отелей и легенд. Прочитанные в детстве детективы не подготовили меня к столкновению с реальностью. Я ожидал чего-то более похожего на Невский проспект или Николаевский бульвар, чего-то широкого, ровного, изолированного. Но я забыл об особенностях турок, которые поместили всех чужаков туда, где они могли бороться друг с другом, испытывая каждодневные неудобства. Я бродил взад-вперед по улице, уворачиваясь от велосипедов, всадников, собак, кого-то вроде рикш, и наконец завидел кованые железные балконы «Пера Паласа», который считался лучшим отелем в городе. (А также, как мне вскоре пришлось узнать, был печально знаменитым прибежищем кемалистов и иностранных агентов.)

Я без особенных трудностей отыскал свой отель, и это наилучшим образом повлияло на мое расположение духа. Я почти радостно вошел в прохладный холл и направился прямо к стойке администратора. Это место казалось относительно мирным и довольно чистым по сравнению с грязными улицами. Неприятный шум почти не доносился сюда, и создавалось ощущение нерушимого спокойствия и безопасности – такова отличительная черта любого первоклассного отеля. Как и во многих других отелях того времени, в «Паласе» было очень много бархата, черного чугуна и золота. Швейцары в униформе – в сюртуках, фесках и белых перчатках – выстроились в ряд. Даже грек-управляющий, бледный и толстый, выглядел, как настоящий француз. Я назвал свою фамилию. Он сверился с журналом, а потом кивнул: «Очень рад, что вы смогли отыскать нас, мсье». Он передал мой ключ швейцару-армянину, и человек, похожий на какого-то янычара из стражи султана, направился к лифту с молчаливым достоинством. Мы легко поднялись на третий этаж. Швейцар несколько церемонно показал мне комнату, оценив мое одобрительное бормотание. Комната оказалась невелика. Она выходила на Гранд рю и была очень удобной, с отдельным умывальником и туалетом. Я дал швейцару на чай серебряный рубль. Турки принимали любое серебро, хотя я узнал, что французские наполеоны и британские соверены стали (возможно, со времен Лоуренса) основной валютой для серьезных сделок.

Я заказал горячей воды. Кровать с резной позолоченной спинкой, укрытая красным бархатным покрывалом, была роскошна. В номере я обнаружил кресло, небольшой письменный стол, кладовку для чемоданов и вместительный платяной шкаф. Небольшая гардеробная была обставлена хорошо, хотя и старомодно, там висело огромное зеркало в человеческий рост. Ожидая, пока принесут воду, я достал из несессера бритву, зеркальце и пакет с кокаином. Впервые за целый месяц я мог насладиться своим порошком в уютной и приятной обстановке. Красивый мальчик принес мне воду и чистые полотенца, и вскоре я почувствовал себя возрожденным. Я надел чистую рубашку, элегантный темно-коричневый костюм-тройку и привел в порядок волосы. Теперь я снова стал самим собой – полковник М. А. Пьят, бывший офицер 13‑го полка донских казаков, ученый и светский человек.

Я как раз распаковал вещи, когда в дверь постучали. Поправив галстук, я отворил. Это оказался всего лишь посыльный с запиской от миссис Корнелиус. «Добро пожаловать на берег, Иван. Жаль, что не могу показать тебе окрестности, но я знаю, что ты и сам прекрасно справишься. Увидимся через несколько дней. С любовью, Г. К.».

Я был разочарован. Несомненно, она навещай своего француза. Но я не унывав У меня теперь появилась возможность посмотреть город, прежде чем мы отправимся в Англию в «Восточном экспрессе» или на корабле. Я, конечно, надеялся пообедать с миссис Корнелиус, но утешился: вскоре я буду обедать с ней в Лондоне так часто, как только пожелаю. Вот что казалось по-настоящему важным – наконец-то я попал в настоящую, подлинную столицу. Не возникало явной угрозы вражеского вторжения – полиция пяти союзных государств охраняла мир и порядок. В Константинополе мне были доступны все мыслимые формы наслаждений. Я вспомнил старую поговорку: здесь мусульманин забывал о своих добродетелях, а европеец открывал новые грехи. Нет ничего более волнующего, чем вид города, который только что вернулся к жизни после войны. Мужчины и женщины сгорали от нетерпения – они хотели жить полной жизнью. Из одного только окна своей комнаты я мог разглядеть десятки ресторанов, небольших театров, кабаре. Еще не настало время ланча, а в кафе уже звучала музыка. Светлокожие молодые люди в мундирах бродили туда-сюда по Гранд рю, обнимая смеющихся турецких девочек, скинувших свои чадры. Все казались такими беззаботными! Я никогда не сумел бы вновь испытать тот восторг, который открылся мне в Одессе в годы юности, но Константинополь, по крайней мере, напоминал о давних радостях. Именно здесь я впервые обнаружил удивительную способность – во всех крупных городах я чувствовал себя как дома. Мне требовалось всего несколько часов, чтобы изучить главные улицы, несколько дней, чтобы обнаружить лучшие рестораны и бары. В космополитичных городах существует общий язык, а обычная речь зачастую не нужна. Людям нравится покупать и продавать, обмениваться идеями, отыскивать новые художественные впечатления и сексуальные приключения. Трудность торговли – сама по себе превосходный стимул. Это касается и беднейших граждан, и зажиточных. Только самым богатым, кажется, знакома скука, которая охватывает меня, например, в сельской местности, но таким людям везде скучно – им нечего купить и нечего продать, им ничто не угрожает, кроме самой скуки. С превеликой радостью я услышал на Гранд рю де Пера русскую речь. Здесь говорили на французском, английском, итальянском, даже на идише, греческом и немецком. Кровь бурлила в моих венах – я оказался в естественной среде обитания и почувствовал удовольствие, которым сопровождалось внезапное возрождение моего прежнего «я». Слишком долго я жил, во всем себя ограничивая. Теперь я снова выйду в элегантной одежде на настоящие роскошные улицы.

В те дни я еще не искал утешения в религии. Для меня душа и чувства были единым целым, и Божье дело я мог совершить только с помощью экспериментов и научных изысканий. Вероятно, от подобной гордости страдал и Прометей. Вероятно, я наказан по той же причине, что и он. Я хотел просветить мир, который, согласно моим убеждениям, стремился к покою и знанию, но, будучи молодым человеком, испытывал неведомые доселе эмоциональные и физические желания. Я хотел обнаружить пределы своих возможностей. В 1920 году политическая судьба Константинополя нисколько не тревожила меня. Я вполне резонно полагал, что турки побеждены навсегда, Великобритания или Греция будут управлять городом до тех пор, пока Россия не оправится от ран и не сможет выполнить свою задачу. Тем временем я надеялся испытать в этом городе как можно больше удовольствий. Я слишком долго сдерживал себя. В Киеве, после революции, мне часто удавалось развлекаться, но иногда удовольствие омрачалось неуверенностью. Так же обстояли дела и в Одессе незадолго до моего отъезда. Но в Константинополе не было ни большевиков, ни анархистов, угрожавших моему душевному спокойствию. Я не подозревал о так называемом комитете «Единения и прогресса»[63]. Я знал некоторых офицеров-младотурок и слышал о солдатах, которые отказались сложить оружие и скрылись во внутренних районах Анатолии, но полагал, что их вскоре схватят. Важнее всего было другое – мысль, что я свободен. Я обрел новую жизнь, я стал гражданином мира. Трагедия России больше не была моей трагедией. Я раскрыл чемодан со своими проектами и заново пересмотрел рисунки и уравнения, аккуратные записи и расчеты. Здесь было мое состояние и мое будущее. Я вскоре добьюсь своего. А пока я заслужил небольшие каникулы. Аккуратно одетый и причесанный, я запер дверь, спустился в лифте на первый этаж, отдал ключ портье, сказал, что вернусь к обеду, и погрузился в жизнь города. Я не боялся, что кто-то из моих одесских знакомых может узнать меня без мундира (а если бы и узнал, то наверняка испугался бы). Я не верил, что повстречаю здесь врагов киевских или петербургских времен – почти все они, вероятно, уже мертвы. Наверное, я был чрезмерно доверчив, я надеялся, что с легкостью справлюсь со всеми опасностями, я упивался свободой завоеванной турецкой столицы. И все же не могу сказать, что был таким уж глупцом. Я уже научился осторожности. В степных деревнях я страдал от страха, потому что не мог понять большинства жестов, знаков и обычаев, но здесь, хотя город был мне почти не знаком, я понимал почти все вывески и указатели. Те немногие, которые мне оставались неизвестными, удалось узнать очень быстро.

Я инстинктивно свернул в переулок, потом вышел на широкий проспект. Миновав небольшой парк, я вошел в темное кафе, заказал чашку кофе, осмотрел все и всех, усваивая информацию стремительно и непрерывно: то, как люди шевелили руками, как они говорили, когда успокаивались, когда становились агрессивными. Я знал, что также вызвал их интерес, потому что был очень хорошо одет. Но я об этом не беспокоился. Хорошее настроение – самая лучшая защита. Открытое сердце часто может спасти в самых ужасных столкновениях. В этом смысле простодушие – лучшее оружие городского жителя. И умение быть хорошим актером: каждый день в большом городе нам приходится играть множество едва различимых ролей. Все эти современные разговоры о подлинной идентичности просто бессмысленны. Мы – всего лишь сочетания происхождения, опыта и среды: зеленщик видит одну сторону человека, инспектор полиции – другую. Чем лучше это осознает городской житель, тем меньше он будет смущаться и тем легче ему будет действовать, когда понадобится.

Я наблюдал за дорожным движением. Я стоял на кладбище Пти Шамп, среди тополей и бананов, и смотрел на ту сторону Золотого Рога, на старый Стамбул, лежавший на семи туманных холмах. Я обернулся налево и увидел, что Босфор отделяет меня от азиатского Скутари. Меня поразило количество кораблей в порту. Суда заполняли гавань, как толпа пешеходов заполоняет городскую улицу. И все-таки это не имело никакого значения в сравнении с таинственным и бескрайним древним городом. Я никогда и представить не мог, что столица могла так разрастись и раскинуться на трех разных берегах. Российские города, включая Санкт-Петербург, казались крошечными, даже ничтожными на фоне турецкой столицы. Я не видел границ Константинополя. Город казался бескрайним, беспредельным, он словно занимал целую вселенную: бесконечный остров, существующий вне обычного пространства, остров, где соединяются все расы и все эпохи. Это впечатление было настолько сильным, что я задрожал от восторга. Мне не хотелось уходить из сада. Наконец где-то за стеной заревел осел (а может, имам), и мое настроение изменилось. Я зашагал по узкой тенистой улице, которая выглядела чуть чище прочих. Похоже, во всех домах квартировали европейские семьи. В конце этой улицы я обнаружил множество магазинов, где продавали бумагу, книги, духи, цветы, конфеты и табак – все это напомнило мне обычный киевский район. Книги были на всех европейских языках, включая русский. Я купил пачку папирос, разменяв один из золотых рублей. Я знал, что меня обманули при расчете курса, но не тревожился об этом. В итоге я вернулся на Гранд рю. У маленького мальчика, который что-то пищал на неведомом языке, я купил бутоньерку; паренек как-то странно шлепал губами. В киоске я приобрел русские газеты. Сидя за столиком на улице возле кафе, я пил шербет и читал газеты, удивляясь их высокопарной и пустой риторике. Я улыбался накрашенным девочкам в дешевых платьях, которые подмигивали мне, проходя мимо. Все женщины казались шлюхами, и все шлюхи казались мне красивыми. Здесь прогуливались десятки дам из высшего света в дорогих платьях парижских фасонов и в изысканных шляпках, некоторые из них пристально разглядывали меня. Мне нравился этот мир. Он был исключительно далек от привычной современной жизни.

Я равнодушно отмахивался от уличных продавцов, предлагавших мне все – от ягодиц своих братьев до подержанных кукол своих сестер. Я купил леденец за несколько курушей[64], попробовал его, а потом отдал ребенку, который попросил у меня денег. Вскоре я понял, где нахожусь. Самая возвышенная часть города, Пера, была в основном европейской, здесь располагались посольства и богатые особняки, офисы банкиров и транспортных компаний, лучшие магазины. У подножия Перы, за башней Галаты, возведенной генуэзскими торговцами, тянулись убогие извилистые переулки и наспех построенные бедняцкие хижины. Дальше за Перой виднелись пригородные виллы среди – просторных садов, лужаек и парков. Галатский мост вел через Рог к Стамбулу, над которым возвышалась Йени Джами[65], так называемая Новая мечеть, с ее невероятно тонкими башнями и группами куполов различных размеров. Стамбул оставался турецким городом, хотя там тоже был греческий квартал, родословные жителей которого восходили ко временам Христа. Здесь находились старейшие православные церкви, древние сводчатые цистерны, которыми все еще пользовались, и изначальные стены Византия, создания величественной культуры греков, которой турки могли подражать, но никогда не умели превзойти. Самым красивым зданием Стамбула оставалась Айя-София, видимая с Перы и выделявшаяся ярко-желтым легким куполом. Прекраснейшая из христианских церквей Оттоманской империи стала образцом, по которому турки до сих пор строили свои мечети. Большинство известных памятников находилось в Стамбуле, делая его истинно византийской территорией, но все-таки подлинным Константинополем была, наверное, Пера. Именно здесь византийцы хоронили своих мертвецов (до сих пор повсюду сохранилось множество кладбищ самых разных народов и религий), здесь османы селили иностранцев, присутствие которых было необходимо для их торговли. Этот город процветал от заката до рассвета, здесь царили тонкие интриги, экзотические удовольствия, таинственные преступления и еще более таинственные пороки, и все же в течение дня город приобретал благородный респектабельный облик. Так могла бы выглядеть типичная европейская столица. Конечно, мне было любопытно посетить Стамбул, но тяга к удовольствиям Перы оказалась сильнее. Я не пытался сдерживаться. Я был похож на ребенка, которому открыли неограниченный кредит в кондитерской. Я разработал нечто вроде программы.

Было глупо разрывать отношения с баронессой, пока она не станет слишком навязчивой, не следовало и терять связь с миссис Корнелиус. Однако мне стоило завести новые знакомства. Чем больше людей окружало меня, тем больше возникало возможностей для самосовершенствования. Я напомнил себе о тех привычках, которые выработались у меня за годы войны и революции. Я все так же опасался знакомых из своей прежней жизни, неважно, дружелюбных или нет. Перу заполонили беженцы, и мне неминуемо предстояло столкнуться с людьми, которые сумели бы нарушить мой покой. Они могли знать меня под прежней фамилией, могли встречаться со мной в те дни, когда я притворялся красным или зеленым. Люди были недоверчивы, они могли подумать, что я с охотой играл эти роли. Мне не хотелось снова попасть под подозрение. Поэтому я уделял особое внимание русским, тщательно изучая все лица. Я оказался бы в неловком положении, если б наткнулся на молодых женщин, которых знавал в Петербурге, например, или на какого-нибудь богемного радикала, считавшего меня большевиком и педерастом, потому что я дружил с моим дорогим Колей. Я еще мог повстречать Бродманна, который указал бы на меня пальцем, закричав: «Предатель!» Именно это и стало причиной моего поспешного бегства из Одессы. Однако я не терял уверенности, что в большинстве случаев у меня получится уклониться от столкновения.

Было важно сохранить репутацию образованного человека хорошего происхождения и получить доступ в высшее общество. Британцы примут меня на моих собственных условиях. Я был блестящим инженером с хорошим военным послужным списком, я сбежал из России от красных. Если станут известны некоторые незначительные детали, не имеющие никакого отношения к сути дела, то моя жизнь осложнится. Так что я решил не обращать внимания на людей, которые будут называть меня Димкой (если только я не знаю их по-настоящему хорошо). При первой же возможности я отращу усы.

Прогуливаясь по крутым склонам, шагая по узким глухим улочкам кварталов Галаты, я впитывал впечатления от бедности точно так же, как впечатления от богатства. Я не ожидал обнаружить здесь так много высоких деревянных зданий. От оригинальных генуэзских построек почти ничего не осталось. Кое-где встречались старые дома с пилястрами, но самым значительным сооружением стала Галатская башня[66], возведенная в память об итальянских солдатах, которые погибли в боях. Сначала ее назвали башней Иисуса. Хрупкие деревянные сооружения возносились на пять или шесть этажей, они наклонялись под разными углами, как в немецком экспрессионистском кино. Если одно здание рухнет, подумал я, то повалится и тысяча других. Возможно, такие причудливые сочетания форм, импровизированных, необычных, недоступных логическому анализу, отражали социальную напряженность, царившую в городе. Константинополь выживал тогда, как, говорят, выживает сегодня Калькутта: с виду все враждуют друг с другом, но на деле все зависят от окружающих.

Фески, тюрбаны, цилиндры, военные фуражки, панамы возносились над этими бесконечными человеческими потоками. Я пошел обратно к Пере. Короткие переулки, пролегавшие между рю де Пти Шамп и Гранд рю де Пера, были заполнены небольшими барами и тесными борделями, в которых встречались мужчины и женщины всех рас и классов. Девушки и юноши выставляли себя напоказ в двух шагах от огромных иностранных посольств, над которыми высился чудовищный каменный дворец нашего российского консульства. Из подвалов и окон верхних этажей в переулки лились звуки джаза. Шлюхи нависали над причудливыми балконами, сплетничая с товарками с другой стороны улицы, иногда прерываясь, чтобы позвать потенциального клиента. Это напоминало античный город. Неужели Константинополь остался неизменным с тех пор, как греческие колонисты основали его за шестьсот лет до Рождества Христова? Похож ли он на Тир? Или на сам Карфаген? Я был очарован. Мне открылся пьянящий соблазн восточной фантазии. Я мечтал о красивых райских девах, о томных гаремах, о невероятно роскошных фантастических удовольствиях. Константинополь предоставлял гораздо больше возможностей, чем в эпоху упадочных султанов, ибо теперь его жители открывали для себя необычную свободу и непонятное рабство. Владыки ислама больше не имели неограниченной власти и не отдавали приказов в Йылдыз-паласе[67], но даже в Пере муэдзин все еще призывал на молитву многие тысячи верующих. Тиранию ислама нельзя было уничтожить в одно мгновение. Избавление Византии от власти захватчиков могло занять многие годы, возможно, этого избавления вообще никогда не удалось бы добиться. Но теперь в этой власти начали сомневаться люди, которые раньше никогда не смели позволить себе такие мысли. И поэтому жестокая, безумная пуританская вера внезапно утратила большую часть своего влияния. В результате избавленные от тирании люди теперь захотели испробовать все, что ранее было запрещено. Вдобавок появился новый разрушительный элемент – отчаявшиеся беженцы, стремившиеся при первой же возможности заработать несколько лир. В некоторых из этих деревянных домишек жили семьи русских аристократов, в крошечные комнаты набивалось по десять человек. Греки и евреи использовали в своих интересах поражение Оттоманской империи, чтобы отомстить старым конкурентам – туркам, армяне заняли дворцы опозоренных министров Абдула-Хамида или виллы арабских торговцев, которые были разорены, потому что поддерживали султана. Турки, насколько такое возможно сказать о них, были ненадолго деморализованы. Они увидели, что за каких-то два года их огромная империя, возводившаяся на протяжении многих столетий, уменьшилась до той жалкой «анатолийской родины», откуда в XIII столетии их основатель Осман, охваченный жестоким честолюбием, рванулся вперед и вонзил нож в горло Европы. Теперь немногие верили, что Константинополь хотя бы номинально останется турецким. Почуяв смутные времена, с запада прибыли жадные евреи, готовые прибрать к рукам все, что осталось. Для меня и миллионов мне подобных война с Турцией была крестовым походом. Но, подобно очень многим другим крестовым походам, этот быстро превратился в простую грызню из-за сокровищ и власти. Должен признать, что поначалу я всего этого не понимал. Я видел только новые открытия, экзотическую смесь человеческих типов, бесконечные возможности не только для исполнения самых безумных желаний, но и для поиска новых наслаждений, которых я пока еще не знал. Тем вечером в баре, где обслуживали только европейцев из высших классов, я потягивал коньяк, поднесенный мне на серебряном подносе русским татарином в молдавской рубашке и белых армейских бриджах. Я не мог даже предположить, как радикально переменится моя судьба под влиянием этого города.

Я проходил мимо руин, трущоб, гниющих потрохов и все-таки видел, как новая Византия поднималась по обе стороны Золотого Рога. Она могла бы стать столицей мирового правительства, главным городом будущего Утопического государства. Мир, конечно, преодолеет кризис. Два вопроса, на которые следовало найти ответ, – как сохранить этот мир и кто сможет им лучше всего управлять. Но я еще не знал, что кемалисты, финансисты, большевики уже спланировали грядущее разделение и разрушение. Проекты Утопии, лежавшие у меня в чемодане, были доступны всем. Неужели я виноват в том, что мир отверг возможность спасения?

Медленно и чрезвычайно уверенно я вернулся обратно в отель. Я купил карту и перевел еще немного денег в турецкие лиры. Я надеялся, что этой суммы хватит до отъезда из Константинополя, поскольку было не самое подходящее время и место, чтобы продавать драгоценности, привезенные из России. В Лондоне я получил бы за них настоящую цену. С другой стороны, я думал, что мог бы отдать браслет или ожерелье баронессе. Во всяком случае, она была вполне приличной женщиной. Я не хотел, чтобы они с Китти разделили судьбу других беженцев.

Вернувшись к себе в комнату, я с удовольствием обнаружил, что доставили багаж. Я тотчас переоделся в форму донского казака. Теперь на меня из зеркала смотрел во всей красе бывалый полковник, которому исполнился всего двадцать один год. Такой уверенности в себе мне не давала даже самая лучшая штатская одежда. Эту форму я заслужил тяжкими страданиями. Она искупала грехи моего отца, подтверждала доброе имя моей матери, прославляла мою страну. Однако я знал, что пока еще не следует появляться в ней на публике. С огорчением я снял ее, свернул и облачился в обычную вечернюю одежду перед тем, как спуститься в бар и выпить аперитив. Внизу собралось немало высокопоставленных британских и французских офицеров, смешавшихся с богатыми мужчинами и роскошными женщинами. Я обрадовался, что миссис Корнелиус смогла снять для нас комнаты. Усевшись на табурет рядом с суровым худощавым британским майором, я заказал виски с содовой. Он обернулся на звук моего голоса и кивнул мне. Я сказал:

– Добрый вечер! Я Пятницкий.

Казалось, майор удивился тому, что я владею английским.

– Добрый вечер. Я Най.

У него были усталые голубые глаза, взгляд казался рассеянным, но доброжелательным. Его загорелая кожа туго натянулась на тощем теле. Он то и дело приглаживал ровные седеющие усы. Осмотрев бар, майор как будто неохотно попросил большой джин с тоником. Когда я объяснил, что был летчиком, сбитым над Одессой во время облета большевистских укреплений, он, очевидно, расслабился. Как будто извиняясь, майор сказал, что совсем недавно прибыл из Индии.

– По своей мудрости наше начальство, кажется, полагает, что мой опыт, приобретенный на границе в схватках с патанцами[68], будет полезен в Константинополе!

Ничего более определенного о своей миссии он не сообщил. Узнав, что я только что сошел на берег и собирался отправиться в Лондон, майор окончательно смягчился. Меня не смутила его осторожность. Как он позже заметил, следует быть очень осмотрительным, если заговариваешь с человеком в «Пера Паласе». Я мало что знал о кампании против турецких националистов в Анатолии. Имя Мустафы Кемаля ничего мне не говорило. Хотя я и слышал, что греческая армия в настоящее время продвигается вглубь Анатолии, подробностями я не интересовался. Мне просто казалось, что Греция потребует все, что ей причитается. Майор Най охотно предложил обрисовать ситуацию, но, конечно, ничего не сказал о планах британской политики. По словам майора, он восхищался героизмом нашей Белой армии. Россия должна как можно скорее получить Константинополь.

– Русские прекрасно изучили турок. Поймите, я не сторонник территориальных устремлений России в других местах, не в Афганистане и не в Пенджабе во всяком случае. – Майор улыбался, потягивая джин. Он думал, что британцы должны пока управлять городом от имени государя и царя Константина. – Пока все немного не успокоится, Восток нужно сдерживать. Я очень высоко ценю азиатский склад ума, естественно, я люблю Индию. Нам есть чему у них поучиться. Но если Азия когда-нибудь сможет усвоить манеры и принципы Запада, если азиаты начнут одеваться в английские костюмы и рассуждать о немецкой метафизике, – она станет представлять угрозу для себя и для нас. – Он указал в сторону Скутари. – Пусть столицей турок станет Смирна. Пусть заберут себе всю Анатолию. Другими словами, они должны остаться в Азии. Греки смогут тогда забрать Фракию, а русские изгнанники получат Константинополь, который, по-моему, исторически должен им принадлежать. При поддержке британцев греки и русские создадут самый прочный барьер на пути распространения восточных и большевистских сил. Тогда установится необходимое равновесие между Востоком и Западом. Все почти сразу же увидят преимущества такого положения. Надо отдать ему должное, Джонни-турок – чертовски храбрый паренек. Но нельзя допустить, чтобы он притворялся западным человеком.

На меня произвели огромное впечатление его политические взгляды, его позитивный настрой, его честность и открытость. Майор Най был из тех превосходных англичан, которые не держат камень за пазухой и высказывают глубоко продуманные моральные суждения. Я сказал, что полностью с ним согласен. Россия разорена именно из-за своей восточной экспансии. Все знали, что китайцы, мусульмане и евреи теперь стали основной опорой Ленина. Услышав это, майор пришел в восторг.

– Точно! – Он собирался продолжить разговор, но тут, заметив знак официанта, посмотрел на часы. – Я договорился поужинать с одним приятелем. Мы еще вернемся к этому разговору. Как насчет нынешнего вечера, попозже? Я, во всяком случае, должен угостить вас выпивкой.

Взмахнув рукой, как будто отдав салют, он скрылся в смежном ресторане. Беседа с майором Наем привела меня в отличное расположение духа. Вскоре я разговорился с русским капитаном, который был прикомандирован к британскому штабу у вокзала Хайдарпаша. Он услышал часть нашей беседы. Его фамилия была Рахматов. Племянник старого генерала.

– Как я понял, вы летчик?

– Я летал, – скромно признался я, – когда служил своему императору. А вы?

– Просто обычный пехотинец. Майор Най – один из немногих британцев, которые понимают наше положение. Нам нужно молиться, чтобы их точка зрения возобладала. Я полагаю, что он здесь в качестве советника, не так ли? Это связано с восстанием в Анатолии?

Я честно ответил, что ничего не знаю, и насторожился. Пресыщенный взгляд и опущенные углы рта Рахматова напоминали мне о декадентах. Он был слишком пьян для столь раннего часа. Отказавшись от его приглашения поужинать вместе, я попросил у официанта столик с видом на внутренний двор, где меня не потревожат. Я поел весьма скромно, но попробовал несколько турецких блюд, особое внимание уделив мясу на вертеле. Многие турецкие блюда похожи на украинские, поэтому для меня стало облегчением по крайней мере на некоторое время избавиться от бесконечных британских вареных пудингов и клецек. Я с наслаждением осушил бутылку «сан-эмильона», первую за целых два года. Сидя за кофе, я обдумывал, не стоит ли принять предложение и присоединиться к майору Наю. В настоящий момент, однако, меня сильнее всего влекли удовольствия Перы. Я слишком долго мечтал о волнительной суете столичных улиц и теперь с любопытством предвкушал самые заурядные ночные приключения на Гранд рю де Пера. Я возвратился в свою комнату, сменил одежду, накинул обычное пальто и двинулся дальше.

Танцевальная музыка звучала почти из всех открытых дверей. Сияли электрические рекламы кабаре и баров. Трамваи визжали и грохотали, искры от них летели в воздух. Женщины всех возрастов, рас и цветов кожи улыбались мне. Девочки в расшитых блестками платьях качали бедрами, бродя по узким неровным тротуарам, итальянские полицейские в треугольных шляпах бесцельно свистели и обращали взгляды к невидимым звездам, не желая смотреть на то, что способно нарушить их покой. Курды, албанцы, татары метались в разные стороны, сгибаясь под тяжестью огромных грузов, или стояли на перекрестках, театрально покрикивая друг на друга. Витрины были заполнены шелками и золотом. Неумолкающие евреи бродили с яркими тканями по улицам, призывая прохожих оценить качество товара на ощупь. Мерцающие огни Стамбула виднелись вдали, и белый морской туман придавал всему городу фантастический облик, ибо только купола и минареты ясно виднелись над берегами, заросшими кипарисами и платанами, все прочее либо оставалось невидимым, либо представало смутными силуэтами. Здесь, в Пере, люди как будто находились в шумном, тесном, ужасном аду, а Стамбул казался столь же спокойным и далеким, как нирвана. Большие корабли приплывали и уплывали, гудя сиренами, паромы, под навесами которых качались керосиновые лампы, уходили в желтый туман, где располагался Скутари. Море казалось скопищем темных зеркал, разложенных в беспорядке на неразличимой поверхности. Неблагозвучная арабская музыка поражала слух, потом ее сменял столь же неблагозвучный джаз. Я слышал танго и фокстрот. Я слышал балалайки, саксофон и дикий шум цыганского оркестра. Немного впереди мужчины в шапках с кисточками и белых одеяниях греческих солдат выскочили из турецкой бани. Они выглядели одновременно и смущенными, и довольными. Над дюжиной кинотеатров висели рекламы фильмов на разных языках. Прошло так много времени с моего последнего похода в кино, что я на мгновение заколебался, пытаясь сделать выбор между «Рождением нации» и «Кабирией»[69], но потом решил, что фильмы можно посмотреть и в Лондоне, а вот других константинопольских развлечений там будет недоставать. Надеясь, что баронесса не дожидается меня внутри, я прошел мимо «Токатлиана», ресторана, который она называла излюбленным местом встреч всех русских. Сегодня вечером мне нужен был кто-нибудь помоложе. Мое внимание привлекло кафе «Ротонда» с синей электрической вывеской и жуткими зелеными окнами. Я пробрался сквозь толпу проституток, головы которых доходили мне только до груди, передал шляпу и пальто рыжеволосой ведьме, стоявшей у двери, и последовал к столу за бойким низкорослым официантом-сирийцем. Через несколько секунд меня осадили полдюжины довольно потрепанных девочек в дешевом атласе и полинявших перьях, они предлагали мне выпить и потанцевать с ними. Я выбрал двоих, как привык, а остальных прогнал. Обе девочки оказались турчанками. Они назвались Бетти и Мерси, но практически не говорили по-английски. Они кое-что знали по-русски и немногим больше по-французски (в основном морской жаргон). Бетти исполнилось четырнадцать, Мерси была немного старше. Тот вечер и часть ночи я провел в их развратном обществе, в основном на кушетках в задней комнате «Ротонды». Мы удалились туда, когда яркий свет начал резать мне глаза, джазовая музыка стала слишком громкой для моего слуха, а их непристойные словечки настолько возбудили меня, что я не смог больше терпеть. Мои маленькие девочки, возможно, явились прямо из придворных школ султана. Я в них не разочаровался. Они напомнили мне Катю, маленькую шлюху, из-за которой у меня в Одессе случилась ссора с кузеном Шурой. Но кожа их была темнее, влажные глаза – больше, а любовные ласки – гораздо утонченнее. Наслаждаясь их плотью, я не совершал никакого преступления. Я честно платил, как платили другие. Я знаю таких девочек. Они развратны от природы. Существует миф о женской невинности, которого я никогда не понимал. Правда, некоторые невинны от природы, но другие рождаются с животным желанием раскрыть все самые необычные чувственные тайны. Никто не заставляет их жить так, как они живут. Я не изобретал игр, в которые мы играли в ту первую изумительную ночь. Эти игры столь же стары, как цивилизация, столь же изысканны или столь же грубы, как сами игроки. Это их образ жизни, открывающий путь и в рай, и в ад. Люди не должны осуждать то, что им чуждо, просто потому, что их пугает непонятное.

На следующее утро, совершенно расслабившись, я решил позавтракать в номере, поздравив себя с долгожданной удачей. Кокаин защитил меня от большинства венерических опасностей, а Мерси подсказала, где раздобыть новую порцию. Все девочки знали об этом. Кроме того, они могли сообщить, где продать золото подороже, где отыскать экзотические удовольствия, кто сдает внаем лучшие квартиры. Дружелюбная шлюха – лучший источник информации в любом большом городе. Она общается со множеством людей и все слышит. Конечно, у нее есть склонность к сенсационным сплетням, тайнам, заговорам и романтическим загадкам, но на это можно не обращать внимания. За одну ночь я узнал о борделях, где работают только черкесские мальчики, о женщинах, которые изготавливают и продают абсент, о торговцах из Триеста и Марселя, которые продолжали продавать белых рабов на рынках Сирии, Египта и Анатолии. Еще я выяснил, как найти грека, который продаст мне новый револьвер и патроны. Если бы я вышел из отеля и направился в Галату, то через пару минут отыскал бы человека, который мог изготовить мне новый паспорт на другое имя. Случись мне изворачиваться, как в Киеве и Одессе, я за пару дней установлю все необходимые связи. Богемные обитатели Перы гордились репутацией своего города так же, как мои старые друзья с Молдаванки, говорившие о местных бандитах и бандершах с тем же восторгом, с каким другие говорили о кинозвездах. Отказываясь судить таких людей, я подсознательно следовал наставлениям Ницше и создавал собственную этику, и со временем она стала гораздо важнее всего, что я мог узнать в обычной комфортабельной жизни. Если бы не это – маловероятно, что я вообще выжил бы.


Приподнявшись на приятно пахнущих подушках, я нажал на кнопку звонка возле кровати. Официант откликнулся почти сразу же, и я заказал легкий завтрак, английскую газету и немного горячей воды. Слуга возвратился с моим подносом и запиской от Леды Николаевны. Джек Брэгг сообщил ей, где я остановился. Она предлагала пообедать в «Токатлиане». Она придет туда в двенадцать тридцать и будет ждать до двух. Проникнутый сентиментальными чувствами, преисполненный апатичной любви ко всему миру, я решил пойти на свидание. Я уже распланировал вечер (проведу его с Мерси и двумя ее подружками, у Бетти уже была назначена встреча), но не следовало пренебрежительно обходиться с баронессой. Я ничего не добился бы, задев ее самолюбие. Кроме того, теперь она могла с моей помощью добраться до Венеции, если пожелает. Бетти рассказала мне о человеке, который зарабатывал на жизнь незаконной доставкой беженцев в Италию. Плата за проезд была, конечно, очень высока, но я мог ее внести.

Облачившись в темно-зеленый костюм из ирландской саржи, я пришел в «Токатлиан» около часа. Ресторан занимал нижний этаж частного отеля (Мерси упоминала о его сомнительной репутации) и был недавно перестроен в персидском стиле, с преобладанием зеленых, желтых и красных мозаик. Я так и не узнал, принадлежало ли заведение армянину по фамилии Токатлиан до сих пор. Управляющий оказался голландцем. Мистер Олмейер[70] совершил какое-то преступление или нарушил какие-то порядки в Ост-Индии и не мог возвратиться в Голландию. За огромными зеркальными окнами ресторана я увидел множество предпринимателей-левантинцев, офицеров полиции союзников, дипломатов, журналистов, явно зажиточных русских эмигрантов. Оркестр негромко играл танго в дальней части зала, за пальмами в горшках. Так выглядели фойе респектабельных кинотеатров, которые мы посещали, когда фильмы еще были стоящими, правдивыми и заслуженно популярными. Метрдотель во фраке подошел ко мне, поклонился и спросил, заказал ли я столик. У меня встреча с баронессой фон Рюкстуль, пробормотал я, вглядываясь в заросли папоротников и пальм. Тут мне удалось разглядеть баронессу, сидевшую за столиком во второй галерее, наверху. Официант, еще раз поклонившись, предложил проводить меня к ней, но я поблагодарил его и сам пересек ресторан. Прекрасная голова Леды наклонилась, когда она что-то проговорила, обращаясь к высокому человеку, одетому в строгий сюртук и темные брюки. Улыбнувшись, он застыл возле ее стула. Мужчина был довольно обаятелен и, очевидно, демонстрировал армейскую выправку. Я почти с удовольствием почувствовал муки ревности. Это заставило меня понять, что я все еще сохранил интерес к баронессе. Поэтому встреча прошла не так тяжело, как я опасался. В коричневом бархатном платье и ожерелье из фазаньих перьев женщина выглядела очаровательно – пасторально-аристократическая пастушка восемнадцатого столетия. Когда я поднимался по лестнице, она увидела меня и радостно взмахнула рукой в перчатке. Баронесса представила меня своему спутнику. Граф Синюткин казался слегка смущенным. Я заподозрил, что он хотел уйти до моего прихода.

– Но, возможно, вы уже встречались в Москве? – спросила она.

Я сказал, что никогда не бывал в Москве, но мужчина смутно казался мне знакомым. Граф заметил, что тоже как будто встречал меня. У него было приятное открытое лицо, которое совсем не портил шрам, тянувшийся от правого угла губы по скуле. Действительно, шрам подчеркивал то, что в противном случае, выглядело бы как довольно обыкновенная симпатичная внешность. Манеры нового знакомого показались мне скромными, голос звучал мягко и немного печально. Я счел графа привлекательным. Моя ревность угасла. Я принес извинения баронессе за то, что не смог связаться с ней накануне вечером, сославшись на встречу с британскими военными, а потом пригласил графа присоединиться к нам. Он заколебался.

– Пожалуйста, всего на несколько минут!

Баронесса просто демонстрировала хорошие манеры. Очевидно, она предпочла бы остаться со мной наедине.

И мы втроем сели полукругом за мраморный стол и заказали изысканные американские коктейли. Нас заинтриговали странные названия и причудливые сочетания напитков. Потом молодой граф внезапно улыбнулся и нерешительно заметил:

– Полагаю, мы однажды встречались в «Агнии». В Петрограде.

Это означало, что он был одним из молодых либеральных сторонников Керенского. Несомненно, он хорошо знал моего друга Колю.

– Конечно, вы знали Петрова? – Я всегда был счастлив поговорить о Коле.

– Очень хорошо. Мы служили в одном департаменте. – Синюткин оживился. – Когда Ленин начал биться за власть, Коля посоветовал мне уехать из Петрограда. Он умел предугадывать…

– Мы с ним разделяли интерес к будущему, – сказал я. – Вы, случайно, не слышали, как он умер?

Синюткин удивился:

– Кто вам сказал, что он умер?

– Его кузен Алексей. Мы летали вместе. Он очень переживал смерть Коли.

– После Октябрьского переворота Коля затаился. Мы с ним в течение нескольких месяцев скрывались в Стрельне. Потом к нему присоединились сестры, и все они добрались до Швеции по морю. Я получил от него письмо немногим больше месяца назад. Он жив, господин Пятницкий.

Поначалу я подумал, что вся эта история – город, его удовольствия, моя баронесса – была частью лихорадочной фантазии, которая посетила меня на борту «Рио-Круза»! Потом я впал в истерическое состояние – радость смешалась с недоверием. Я оплакивал князя Николая Федоровича Петрова с тех пор, как его пьяный кузен направил самолет в море близ Аркадии. Если бы я не находился в шоковом состоянии после известия о смерти Коли, то, вероятно, вообще никогда не сел бы в самолет. Постепенно я все понял. Мой дорогой друг был в безопасности. Он по-прежнему где-то отпускал свои обычные прекрасные шутки и наслаждался жизнью, как всегда.

– Потрясающе! Вы знаете, где он теперь?

– Он был в Берлине, но писал, что поедет в Париж, а может, и в Нью-Йорк. «Правительство в изгнании» оказалось еще одним фарсом. Он написал, что принимал участие во множестве подобных фарсов. Возможно, он пошутил, но все же речь шла об эмиграции. Он собирался преподавать русский еврейским радикалам в Америке.

Баронесса от души расхохоталась. Она коснулась моей руки:

– Никогда не видела вас таким веселым, Максим Артурович. Ну что, рады, что я вас познакомила?

– Навеки благодарен! – Чтобы отпраздновать новость, я заказал еще три коктейля. – Вы даже не можете представить, мой дорогой граф, как много значат для меня ваши новости.

– Очень рад. Коля славный малый, ужасно веселый, что бы с ним ни происходило. Вы, вероятно, сможете с ним связаться через общество эмигрантов. Но я с удовольствием отыщу для вас его последний адрес.

– Вы очень любезны. – О хороших манерах я не забывал. – А что вас привело в Константинополь, граф?

– Разные дела. Нечто вроде разведки. Еще переводы. К счастью, я в кадетском корпусе изучал турецкий, теперь это пригодилось. Сам я бежал через Анатолию – меня призвали красные, им были нужны офицеры.

– Собираетесь двигаться дальше?

– Нужно посмотреть, как пойдут дела. Конечно, многие хотят присоединиться к добровольцам, но, к сожалению, я не верю нашим нынешним лидерам и их политике. Я поддерживал Керенского. Я остаюсь республиканцем. Возможно, я вернусь, когда Ленин и Троцкий успокоятся.

Он пожал плечами и начал пристально разглядывать заполненный фруктами фужер, который поставил перед ним официант. Думаю, мой вопрос смутил Синюткина.

Баронесса нарушила тишину:

– Что ж, кто-то из вас, господа, должен подыскать мне новое жилище. Семья, в которой я живу, симпатизирует немцам. К русским они относятся не очень хорошо. Последние двадцать четыре часа они не переставая жаловались на нового султана. Очевидно, Абдул-Хамид был по сравнению с ним святым, хотя и топил своих гурий в Босфоре. У немцев есть странная способность – отыскивать у тиранов превосходные качества. Шестое чувство, недоступное всем прочим. Мне с ними скучно, Максим Артурович. Меня нужно спасти как можно скорее.

Кокетничать баронесса не умела. Она выбрала неудачную маскировку для своего беспокойства и отчаяния. Очевидно, графа Синюткина ей обмануть тоже не удалось.

– Уверен, что один из нас сможет найти приличный отель.

Он покраснел, как будто сказал что-то непристойное, на губах баронессы расцвела улыбка. Она ответила:

– И как можно скорее, мои дорогие.

Быстро осушив свой бокал, граф сказал, что будет с нетерпением ждать новой встречи с нами, а затем спустился вниз, где присоединился к двум французским офицерам у длинной роскошной барной стойки. Леда, протянув руку под столом, коснулась моего колена. Ее настойчивость меня немного отпугивала.

– Я о тебе не забыл, – произнес я. – Делаю все возможное.

– Мы можем встретиться сегодня ночью? – Она зарделась от похоти и унижения. – Я мечтаю заняться любовью. Могу придумать какое-то объяснение для своих. Я согласна на любой план.

– Я мечтаю о том же, моя дорогая. Но нужно уладить очень много дел.

– Ты не покинешь меня?

Я механически повторил свои обещания, пояснив, что новые обязанности теперь отнимают у меня большую часть времени.

– Пойми, военные – не хозяева своему времени. Мне приходится работать на их условиях. Я подчиняюсь.

Расправив плечи, она начала теребить руками меню.

– А миссис Корнелиус? Как она?

– Я ее не видел. Уверен, она покинула город. Понятия не имею, когда она вернется. Леда Николаевна, у меня есть возможность вывезти вас с Китти в Венецию. Из Италии добраться до Берлина будет намного легче. – Я не хотел говорить об этом слишком много, пока у меня не появятся точные сведения.

– Не стоит так беспокоиться, дорогой. – Она коснулась губ затянутой в перчатку рукой. – Похоже, британские власти сгоняют всех русских на какой-то необитаемый остров. Это в самом деле так?

Позорный Лемносский лагерь[71] находился у противоположного конца Дарданелл. Я понимал ее страх. Ходили ужасные слухи о тесноте и голоде. Люди, кажется, платили сотни тысяч рублей за то, чтобы вернуться в Константинополь, лишь бы не оставаться в лагере. Получить визы было невозможно. Болезни, отсутствие лекарств, медленная смерть… Я снова попытался убедить баронессу. Я объяснял, что остался в городе только из-за нее. Она сказала, что я, наверное, обиделся на нее. Я отрицал это:

– Я волнуюсь и слишком много работаю.

Баронесса смягчилась и попросила у меня прощения:

– Понимаешь, я так боюсь за Китти! И не могу смириться с мыслью, что потеряю тебя. Я ведь не прошу тебя посвятить мне все твое время!

– Конечно. Дай мне свой адрес. Через пару дней я тебе напишу. Есть шанс, что у меня появятся хорошие новости.

Мы перекусили. Мои мысли были заняты чудесными новостями о «реинкарнации» Коли. Его вдохновение, его любовь очень много значили для меня. Леда думала, что это ее общество сделало меня столь счастливым, поэтому она чудесным образом расслабилась. Мы разговорились. Я снова признавался ей в любви. Я целовал ее руки. Пальцы Леды дрожали. Граф Синюткин все еще беседовал с французами. Я кивнул ему, уходя. Он посмотрел на меня с испугом, как будто я уличил его в какой-то постыдной сделке. Из «Токатлиана» я немедленно отправился в «Ротонду», чтобы позабыть об обеденных неловкостях и отпраздновать возвращение Коли в мой мир. Празднование затянулось несколько дольше, чем я планировал. Из-за некоторых необычных сексуальных причуд, кокаина чрезвычайно высокого качества, удивительной атмосферы города время летело все быстрее. В следующие три дня я переживал долгий непрерывный подъем к вершинам удовольствия, о которых уже и не мечтал: ко мне вернулась страсть, утраченная, казалось, навеки. Иногда, собравшись с силами, я возвращался в «Пера Палас», чтобы проверить, появилась ли миссис Корнелиус, и поспешно набрасывал записки с извинениями в ответ на письма, присланные страдающей баронессой. Дважды я пересекал Золотой Рог по Галатскому мосту, с двух сторон прижимая к себе возбужденных шлюх. Я стремился к волшебству Стамбула и его громадным мечетям. В старом городе еще сохранилась аура огромной власти. Здесь султанат казался таким же могущественным, как прежде. В Стамбуле сталкивались самые разные власти, духовные и светские, и не все эти силы были благожелательны. Я оказался не готов к тому, чтобы воспринять величие дворцов и памятников Стамбула, городских площадей и садов. Когда я рискнул вместе с Мерси и маленькой смешливой девчонкой по имени Фатима войти в Гранд-базар, пространство показалось мне бесконечным: одна волшебная пещера сменялась другой, вдаль уходили таинственные лабиринты, где продавались экзотические старинные двух- или трехтысячелетние безделушки. Этот удивительный рынок был местом встречи разных эпох. Создавалось впечатление, что вся история человечества каким-то образом перемешалась в этом гигантском кроличьем садке, темные крыши которого отзывались эхом на крики торговцев, говоривших на всех языках, древних и современных. Я слышал эхо голосов, которые расхваливали те же самые товары, что и тысячу лет назад. Стоило только свернуть за угол, и луч золотого света неожиданно прорывался сквозь какую-нибудь высокую куполообразную стеклянную крышу и касался древней пыли. Там, где по логике вещей не могло быть никакого окна, оно внезапно появлялось, и, заглянув в него, можно было увидеть что угодно: отряд римских гладиаторов, идущих к цирку скорым шагом, византийскую придворную процессию, торжествующую конницу крестоносцев, благоуханные сокровища османского гарема. Оказавшись на Гранд-базаре, я испугался, что никогда не выберусь оттуда, – это было место, лишенное привычных границ и геометрических форм. Мы покупали наркотики (опиум, гашиш, кокаин), сладости, кофе. Мы сидели на мягких коврах и говорили с торговцами, глаза которых были столь же древними, как мир. Они улыбались и обещали нам мистические благословения. Мы разглядывали красочных птиц, сидевших в клетках, обезьян, необычных кошек. Мы вдыхали утонченные и сильные ароматы. А затем мы каким-то образом снова оказывались на вечерних улицах Стамбула. Солнце садилось, в темно-синем небе, похожем на крепдешин, появлялись луна и первые звезды. Даже здесь великолепные киоски и мечети, с их мрамором, золотом и мозаиками, часто располагались совсем рядом с покосившимися деревянными домами. Как и в Галате, целые кварталы были опустошены огнем, некоторые дома сильно пострадали во время обстрелов и остались полуразрушенными. И вместе с тем вся история нашей западной цивилизации, как и история самозваного Востока, таилась повсюду, в каждом камне и почерневшем дереве. Это придавало мне сил.

После того как турки уйдут, мы будем строить на этих руинах. Изящная современная архитектура станет соперничать с архитектурой древности. В небе будут парить на сверкающих крыльях бесшумные самолеты. Повсюду помчатся полированные стальные автомобили, серебристые дороги, извиваясь, протянутся между шпилями и куполами бывших мечетей, ставших храмами, посвященными нашему, греческому Христу. Здесь обретут воплощение все человеческие устремления и идеалы. Константинополь станет синонимом просвещенной умеренности. В эру благого господства электричества исчезнет паровая и нефтяная нищета. Ко двору Константинополя будут прибывать арабские продавцы специй, христианские магнаты, великие поэты, инженеры, музыканты. Все заживут в изумительной гармонии, каждый найдет свое место в мировом порядке. И править нашим городом-императором, если мои мечты воплотятся в жизнь, станет благородный, терпимый, дальновидный царь. Царь объединенного мира. Царь, радостно провидящий светлое будущее. В своем правосудии и мудрости он будет властвовать над всеми людьми. В этом замечательном месте, одновременно и столице, и саду, настанет вечное лето. Наука обеспечит светом и теплом яркий прозрачный купол, искрящийся всеми цветами радуги, столь же прекрасный, как купол самой Айя-Софии. Этот великий собор, символ нашего мужества и нашей веры, по-прежнему будет возноситься над семью холмами города. В городе будут разрешены все религии, но христианская станет главной, и величайшим ее воплощением окажется наша греческая литургия. Создание лучшего мира на земле возвестит о наступлении грядущего века. Этот мир станет образцом, на который будут равняться другие города и культуры. Наконец, благодаря постройке чрезвычайно мощной машины в основании города Константинополь сможет подняться в небеса.

Сначала я попытался втолковать эти мечты своим спутницам, но они слишком плохо говорили даже на своих родных языках, к тому же были необразованны. Иногда я чувствовал себя скорее деревенским учителем, чем прожигателем жизни. В конечном счете я удовольствовался созданием заметок, которые использую теперь. В 1920 году казалось, что мои мечты с легкостью могут стать явью. Я не мог еще догадаться о том, что, пока я строил в своем воображении лучшее будущее, турки, евреи и восточноафриканские отбросы замышляли всеобщую погибель. Они не допустили создания цветущего рая на земле, потому что в грядущем мире их ждала лишь скромная награда. Они разделили нас и теперь властвуют. Нашей основной целью стал компромисс – это самое подходящее название для нашего столетия. Тех, кто отказался пойти на компромисс, сломали и уничтожили одного за другим.

Я прожил в «Пера Паласе» меньше недели. Однажды утром я возвращался по Гранд рю, пробираясь среди спекулянтов и мелких торгашей, европейских чиновников в цилиндрах и сюртуках, солдат, моряков и светских женщин. Я чувствовал себя слегка уставшим и тут услышал, что меня кто-то зовет. Посмотрев на другую сторону улицы, я увидел майора Ная в хаки. Он остановился на перекрестке и махнул мне офицерской тросточкой. Позади него, в леопардовом пальто и такой же шляпке, стояла миссис Корнелиус. По дороге проехал автобус, потом турецкий мальчик длинной палкой расчистил путь, и я бросился вперед, позабыв об усталости. Я пожал руку майору и расцеловал миссис Корнелиус в обе щеки. Майор улыбнулся:

– Мы уже думали, что с вами что-то стряслось, дружище!

Но миссис Корнелиус пребывала в дурном настроении. Ее обычная приветливость исчезла, уступив место нервному напряжению. Она была накрашена гораздо сильнее обычного.

– Вы хворали? – спросил я.

– Ну, я не в оч х’рошей форме, д’лжна признать, Иван. – Она говорила тем самым «шикарным» тоном, к которому прибегала иногда в обществе некоторых англичан. – Ты как п’живал?

– Мне было трудно не беспокоиться, – сказал я. – Я очень волновался за вас.

Она не смягчилась. Майор Най объяснил, что они собирались выпить перед обедом, и тростью указал на двери небольшого бара:

– Подойдет, старина?

Мы вошли в полутемное помещение, и я с восторгом рассказал миссис Корнелиус о своем открытии: Коля жив! Я собирался отправиться в Лондон. Там я с легкостью определю его местонахождение и дам о себе знать. Выслушав меня, миссис Корнелиус помрачнела:

– Боюсь, эт бу’ет не так просто, Иван. Неск’лько дней назад я узнала, шо я – дерьмовая русская гражданка, ’фицально, по крайности. Из-за это’о черт’ва свидетельства. Я – твоя ж’на. Из-за то’о, шо мы так зарегистрировались на к’рабле.

– Но на самом деле мы не женаты. Что это значит?

Она замолчала и попыталась улыбнуться майору. Он заказал нам выпивку. Она понизила голос, обращаясь ко мне, ее глаза ярко сверкали:

– Я чертовски увязла, эт точно! – Потом она раздраженно добавила: – Я, мать твою, тя искала черт знат как! И ’де ж, черт ’обери, ты был? Теперь от тя зависит наша виза. Во шо вышло, вишь?

Майор Най вернулся к нам:

– Миссис Пьятницки объяснила, в чем ваши трудности. Положение мерзкое. Я пытаюсь связаться с соответствующими органами и решить проблему, но у всех слишком много работы.

Я сказал, что все понимаю. В конце концов, в Одессе я был офицером разведки, с теми же обязанностями и проблемами. Люди хотели оставаться людьми, но было очень много нуждающихся, и всем помочь не удавалось.

– Может, мы сумели бы получить въездную визу, если бы за вас поручился высокопоставленный российский офицер? – предложил майор.

Мы сидели рядом на барных стульях и смотрели на шумную улицу.

– Все мои начальники теперь мертвы, – пояснил я. – Если бы не миссис Корнелиус… госпожа Пятницкая… я разделил бы их участь. Есть капитан Уоллас, австралийский командир танкового экипажа, с которым я работал в прошлом году. Моим начальником был майор Пережаров – я служил офицером связи между Добровольческой армией и Экспедиционным корпусом союзников.

Майор Най вздохнул:

– Слишком мало бумаг и слишком много путаницы. Я сделаю все, что смогу. Возможно, свяжусь с Пережаровым, где бы он ни был. Но необходимо выйти на более высокий уровень, чтобы убедить французских, итальянских, американских и греческих военных. Кое-кто из русской армии тоже хочет с ними договориться. Документов почти нет. Тем не менее иногда подобные дела совершаются гораздо легче, чем можно ожидать.

Когда появилась самая слабая надежда на решение проблемы, миссис Корнелиус пришла в обычное настроение:

– Вытти замуж, попроб’вать и раскаяться п’отом, а, майор? Чин-чин. – И она допила свой коктейль. – Кстати, Иван. Эт баронесса спрашивала про тьбя.

– Я как благородный русский предложил ей свою помощь. Теперь оказалось, что она нужна мне самому. – Я задумчиво улыбнулся.

– Да, похоже на то. ’де ты был ’сю ночь? – Миссис Корнелиус, скромно поджав губы, прижала к ним край бокала.

Майор настоял, чтобы мы выпили еще. Я не мог рассчитывать на его помощь. Я был просто знакомым, одним из полумиллиона голосов в непрестанном шуме, разносившемся вокруг посольства. Я мысленно возложил все надежды на находчивость миссис Корнелиус. Следовало подумать также о корабле до Венеции. Не повышая голоса, миссис Корнелиус посоветовала мне успокоиться:

– Ты выгля’ишь чертовски ’лохо. ’пять нанюхался?

Я заверил ее, что не слишком увлекаюсь наркотиками. Миссис Корнелиус сказала, что сделает все возможное, но мне нужно постоянно оставаться на связи. Может быть, нам придется уехать быстро и без предупреждения. Я признался, что сожалею, что стал бременем, ведь с ней связана моя единственная надежда добраться до Лондона и моих денег. Я не мог действовать самостоятельно, хотя и чувствовал, что таков мой долг. Наша трапеза продолжалась несколько принужденно. Майор прилагал все усилия, чтобы разрядить обстановку. Он рассказывал забавные анекдоты о турецком двуличии, греческом безрассудстве, французском упрямстве, американской наивности и британской чопорности. Он упоминал о Мустафе Кемале и проблемах с националистами. Он также слышал, что красные добились успеха на Украине. Эти истории только уменьшали мои надежды на скорый отъезд, особенно теперь, когда я испытал большинство удовольствий Константинополя и уже был готов отправиться в Англию. Усталость начала возвращаться в тот момент, когда я прилагал все усилия, чтобы проявлять интерес к рассказам майора. Я как раз собирался навестить свою баронессу и провести с ней хотя бы одну ночь. После недавних потрясений это было бы очень приятно и успокоительно. Когда обед подошел к концу, миссис Корнелиус надела леопардовую шляпку с миниатюрной вуалью и сказала, что у нее дела. Она повторила, что мне следует быть готовым к отъезду в любой момент.

Я вернулся к стойке отеля, где псевдофранцуз вручил мне записки от миссис Корнелиус и Леды. Тут же, на бумаге отеля, я написал короткое письмо баронессе, предложив ей встретиться со мной вечером в «Токатлиане», а потом отправился в постель, чтобы вздремнуть пару часов и избавиться от тревог.

Когда я проснулся, мое настроение улучшилось. Помог и хороший свежий кокаин, который я раздобыл с помощью Мерси. К тому времени как я помылся и оделся, пробило уже шесть часов, поэтому я решил пойти в «Ротонду», чтобы выпить и попрощаться со своими податливыми малышками. Помимо Бетти и Мерси, я уделял слишком много внимания всем остальным, а этого делать не стоило. Настало время отступить, все обдумать, как минимум на несколько дней найти новую спутницу. Может, будет гораздо мудрее уделять все внимание баронессе. Окунувшись в зеленый туман кафе, я пустился на поиски своих верных спутниц. В это сравнительно спокойное время Бетти и Мерси всегда сидели за одним и тем же столиком, но сейчас их не оказалось. Я предположил, что они нашли раннего клиента. Однако когда я спросил о них уродливого сирийца, тот не пожелал сказать ничего определенного, лишь смущенно почесывал свои бородавки. Он сказал, что девочки, вероятно, работают в Стамбуле. Они не показывались уже несколько дней. Он укрылся в своей каморке. Одна из ближайших приятельниц Мерси, стройная белокурая армянка, отзывавшаяся на имя Соня, подслушала наш разговор. Как только сириец удалился, она подошла, шелестя муслиновым платьем, и села за мой столик.

– Он лжет, – сказала Соня по-русски (она была христианкой), подняла голову и посмотрела на клубы дыма, висевшие у потолка. – Я знаю, ты давно не видел Бетти и Мерси. Ты был с Фатимой и ее компанией, верно?

Я подтвердил. Соня продолжала:

– Сириец сказал нам, что они уехали вместе с тобой за границу. Он не хотел скандала. Но почему он так сказал? – Она поджала розовые губы. – Думаю, что они, вероятно, пошли ночью в Стамбул. Есть там одна старуха, богатая вдова, которой нравится с ними играть. Ничего особенного. Но они всегда возвращались к утру. Симка, дорогой, я уверена, что их похитили.

Я знал, как привлекают обычных шлюх всякие волнующие истории, поэтому снисходительно улыбнулся. Конечно, похищения были достаточно распространены в Константинополе.

– Но кто заплатит выкуп? – вполне резонно спросил я.

– Никто, – сказала Соня. – Их родители умерли в тюрьме. Я думаю, что их уже продали. Несколько дней назад приезжал покупатель, македонец. Они почти наверняка были в списке его приобретений. Я видела его записи. Я сразу предупредила Мерси, но она решила, что я шучу. Сириец как-то связан с этим делом. Наверняка связан.

– Но куда же их продали? Не в Стамбул?

Соня разглядывала свои сверкающие ногти. Теперь стало очевидно, что она с трудом сдерживала рыдания. Ее грудь высоко вздымалась.

– В Египет? Наверное, туда. В Джидду[72]? Есть много мест. В Европе тоже есть бордели. В Берлине, например. Но, если будет слишком много шума, их могут отправить даже по дороге султана.

Она имела в виду, что к их телам привяжут камни и утопят в Босфоре. Я расстроился. Я был не в том положении, чтобы пытаться разыскать их. Я знал, что турецкие власти не проявляли интереса к таким заурядным проблемам, а британцы чаще всего не могли ничего поделать. Я попросил Соню связаться со мной, если она узнает что-то еще, хорошее или плохое, и дал ей несколько американских долларов на выпивку. Потом я вышел из кафе и направился к «Токатлиану».

Я окунулся в густой, насыщенный полумрак. Очевидное богатство этого места и персидские декорации помогли мне расслабиться. На небольшой сцене, освещенной янтарными и изумрудно-зелеными огнями, пронзительно играл негритянский трубач, рассказывая о печалях какого-то раба с берегов Миссисипи. Оркестр не мог аккомпанировать ему как следует. Прочие музыканты были евреями, они с гораздо большим удовольствием играли бы венгерские польки или австрийские вальсы. Длинный бар заполнили итальянские солдаты, праздновавшие день рождения товарища. Один из них пытался спеть печальную песню под пронзительную музыку, звучавшую со сцены. Я бросил взгляд на графа Синюткина, по-видимому, постоянного клиента. Он встал из-за стола и скрылся в задней комнате. Частные квартиры за рестораном и над ним часто использовались для свиданий. Баронесса подошла сзади и коснулась моего плеча. Она надела новое красное вечернее платье, которое ей не очень шло, хотя и подчеркивало вальяжную, пропорциональную фигуру. Я все еще считал ее привлекательной, особенно в качестве замены миссис Корнелиус. Обеим была присуща та старомодная красота, которую я ценил гораздо больше, нежели сомнительные прелести мальчикоподобных вертихвосток, тогда только начинавших появляться. Я горжусь тем, что у меня поистине католические сексуальные вкусы. Коля всегда настаивал, что это свидетельствует об истинной человечности. Я поцеловал руку Леды. Я был почти влюблен. Я чувствовал, что она преисполнилась надежды. С некоторыми трудностями мы пробрались сквозь толпу к нашему столу. Пара слов минхееру Ольмейеру – и мы узнали, что в любой момент можем подняться в свободную комнату. Баронесса следила за мной томным и страстным взглядом, и я сознательно заставил себя расслабиться и сосредоточиться на этом волнующем воплощении славянской женственности. Маленькие шлюхи – всего лишь две из многих тысяч, в конце концов. Чрезмерное беспокойство о судьбе Бетти и Мерси было бы лишь глупой сентиментальностью. Вполне вероятно, что они сейчас наслаждались жизнью в неслыханной роскоши. Такие девочки всегда рискуют. Мне следовало беспокоиться о том, как нам с миссис Корнелиус выбраться из этого города, который становился все более и более зловещим. Но даже эта мысль отошла на задний план, когда я использовал все свое очарование, чтобы подготовить баронессу фон Рюкстуль к совокуплению, которого она столь явно жаждала. Мы с ней немного поели, чуть больше выпили, а затем по лестнице, ведущей из вестибюля, осторожно поднялись в коридор, стены которого были украшены черным плюшем и зеркалами. Он вел к гостевым комнатам «Токатлиана».

Когда я снимал с Леды платье, она схватила мой член и начала сжимать его пальцами. Мне пришлось успокоить ее, предложив немного кокаина. Баронесса сказала, что ей так не хватало и моего члена, и моих наркотиков, что она едва не сошла с ума. Она повздорила с няней своей дочери и вообще вела себя очень дурно. Меня ее признания не интересовали, и я заставил Леду замолчать, опустив ее голову к моей расстегнутой ширинке, пока высыпал кокаин на маленький мраморный столик. Я привык к своим отзывчивым шлюхам, и баронесса немного удивилась моему неромантичному поведению, но она не сопротивлялась и приняла мое многообещающее обрезанное орудие удовольствия, которое оставалось для меня и радостью, и позором. Поддавшись революционному модернистскому безумию, мой отец невольно дал очевидное подтверждение ужасным слухам о еврействе, которые так часто мешали мне в обществе, а иногда подвергали серьезной опасности. Отдав меня в руки того глупого «грамотного» хирурга, он наложил на меня печать Авраама. Теперь, когда почти всех мальчиков лишают крайней плоти при рождении, это ничего не значит, но в свое время это было признаком расы и религии, предназначенным для того, чтобы пугать невежественных женщин и осуждать на смерть мужчин. Но это не интересовало баронессу фон Рюкстуль – жадные зубы, язык и губы касались объекта почти бессмысленной похоти, а я ускользал от дневных забот, ибо ее неопытность была успокоительной. Любовные ласки зрелой решительной женщины – как раз то, что нужно мужчине в трудную минуту. Я сужу по собственному опыту. Всю ночь я наслаждался ласками моей похотливой Леды, удовлетворяя ее желание и в то же время возвращая ей веру в мою любовь (если не в мою верность, в которой она несколько раз усомнилась, хотя и без злобы). Я должен признать, что испытывал огромное удовольствие от того, что красивая русская аристократка находилась целиком в моей власти. Я начинал подумывать о том, чтобы познакомить ее со своим гаремом маленьких шлюх.

К утру, когда мы расстались, в отеле для меня не было никаких сообщений. Ни майора Ная, ни миссис Корнелиус нигде разыскать не удалось. Мой посыльный не видел их с тех пор, как они отужинали в ресторане минувшим вечером. Я был рад, что миссис Корнелиус продолжала общаться с британским офицером. Она точно знала, к кому обратиться, если возникнет чрезвычайная ситуация. У нее был превосходный нюх – она чувствовала власть, скрывавшуюся под самыми странными масками. Я не сомневался, что скоро мы отправимся в Лондон.

Я проспал до полудня, а потом пошел в «Ротонду» обедать. Мне было интересно узнать, оказались ли предположения Сони беспочвенными, вдобавок я собирался встретиться с одним из моих новых друзей, болгарским гравером, который специализировался на визах. В тот момент я чувствовал себя чудесно – я был доволен, я превосходно владел собой и ориентировался в окружающем мире. Я помню, что насвистывал «Маршем через Джорджию»[73] (единственный вклад Джека Брэгга в мой репертуар), помахивая тростью и легко шагая к «Ротонде» по Гранд рю. Разум и чувства пребывали в идеальной гармонии, мое чувство меры оставалось безошибочным, а виды на будущее открывались превосходные. Я был абсолютно независим и не ведал никаких забот.

Именно поэтому я до сих пор испытываю сильнейшее недоумение: как я мог всего через несколько часов подчиниться всеохватывающей навязчивой идее. Эта идея управляла мной почти всю оставшуюся жизнь, она определила мою судьбу до мелочей. Я не жалею о том, что случилось, – я просто не понимаю, как мог стать жертвой такого невероятного совпадения. Я иногда обращаюсь к древнегреческой мифологии и представляю себя каким-то обреченным героем, на которого Зевс наложил проклятие, таким образом натянув безжалостную цепь последствий, определяющих высший удел и богов, и смертных.

Уэлдрейк[74], величайший позабытый поэт Викторианской эпохи, сказал вместо меня на английском языке, который куда совершеннее моего (да, он тоже познал ужасные страдания и унижения, которые несет человеку принуждение):

О Прометей, какая сила
Тебя, незримая,
сковала?

Глава шестая

Я рационалист. Я всегда был рационалистом. Я верю в силу человеческого воображения, в научный опыт, анализ и описание, в христианский гуманизм, терпимость и самоограничение. Другие, менее внятные формы мистики всегда казались мне глупыми и бесчеловечными. Это правда, я всегда больше любил мир, чем отдельных людей, обитающих в нем, но я не похож на этих хиппи, которые поклоняются богам из космоса и рассказывают, что в прошлой жизни я был сэром Уильямом Скоттом[75]. Я не стану слушать и глупых девочек, которые рассуждают о полтергейстах, призраках и экстрасенсорном восприятии. И все-таки я, вероятно, становился свидетелем случаев перевоплощения (или еще менее вероятных явлений) гораздо чаще остальных. То, что мне пришлось пережить в Константинополе, могло бы потрясти человека, наделенного не столь сильным характером, и вывести его из равновесия на всю оставшуюся жизнь. Самоотречение, спасительное здравомыслие, глубокое понимание силы и смысла молитвы – только это и помогло мне сохранить разум. Если бы я стал утверждать, что всегда отличался такой же стойкостью, – это был бы по меньшей мере самообман. Потрясение от столкновения с новой страной и культурой, моя юность, понимание того, что я изгнанник и нежеланный гость, – все это не могло не подействовать на меня. Я был образованным человеком. Я знал много языков. Я поднялся в воздух и почувствовал радость полета. Но я был похож на оранжерейный цветок. Я получил диплом санкт-петербургского института уже в шестнадцать лет. В двадцать я был и магистром естественных наук, и полковником Добровольческой армии. Как говорили тогда, мой разум развивался быстрее, чем душа. Они забрали тебя, Эсме, забрали твою юность и твою невинность. Они украли тебя у меня. Они превратили тебя в шлюху, а твое лицо – в неподвижную усмехающуюся маску. Ты стала сообщницей бандитов и анархистов, ты, которая жила только для того, чтобы служить больным и нуждающимся. Ты стала циничной, ты стала считать любовь безумием, а прошлое – глупой иллюзией. И все же разве мы не вдыхали запах сирени в старых садах над Кирилловской, когда звучные колокола Святого Андрея возвещали о наступлении Пасхи? Разве ты могла позабыть, как мы бегали босиком, взявшись за руки, по заросшим травой киевским оврагам, когда солнце золотило все городские дома своим мягким светом? Разве мы не сидели под осенними дубами, чувствуя, как на нас падают красные листья? Разве все это было иллюзией, Эсме? Или теперь это нужно называть иллюзией, потому что ничего нельзя исправить и вернуть? Wann werde ich sie wieder sehen?[76] Ты трахалась так, что у тебя между ног появились мозоли. Но ты вернулась ко мне. Быть может, тебя послал Бог. Ты вернулась в обличье проститутки и превратилась в нежного, любящего ребенка, который с восторгом принимал мой юношеский идеализм. Ты возродилась, очистилась, излечилась, и я осознал, что должен стать орудием твоего спасения. Эсме, моя мечта, мой ангел! Моя муза! Бог немногим из нас дает возможность вновь пережить прошлое, искупить наши ошибки, воспользоваться тем счастьем, которое мы обычно оцениваем лишь тогда, когда окончательно теряем. Я благодарю Тебя, Боже. Я благодарю Тебя. Каюсь, в те дни я думал, что Ты подшутил надо мной. Я думал, что Ты незаслуженно даровал мне такое счастье, а потом снова забрал его и обрек меня на горестные разочарования и безнадежные поиски, изменив все мои представления о жизни. Неужели мне суждено такое наказание, неужели я должен страдать за всех? Такова моя кара, Боже? Я блуждал по земле и искал ответ. Wie lange missen wir warten?[77] Меня обвиняли во множестве преступлений. Меня били казацкой нагайкой. Меня оскорбляли и мучили. Меня сажали в тюрьму. Меня осмеивали. Меня называли ужасными именами. И никто не мог меня понять.

Я увидел ее в «Ротонде». Она сидела на стуле у барной стойки, покачивая маленькими ножками и потягивая лимонад. Она казалась очаровательной школьницей, проводившей каникулы в Аркадии. На ней был старомодный передник и юбки, золотистые локоны прикрывати очаровательное круглое личико. Ее голубые глаза были большими и невыразимо невинными, полными веселого любопытства, и она была Эсме Лукьяновой, моим возрожденным ангелОхМ. Она ничем не отличалась от девочки, которая в детстве была моей постоянной спутницей. Я видел Эсме, настоящую Эсме, она вернулась ко мне. Я снова стал мальчиком и закричал от восторга и удивления. Все посетители захудалого кафе обернулись ко мне, но меня это не тревожило.

– Эсме! Мelushka![78] Моя любимая!

Глупый сириец помешал мне. Возможно, он сделал это сознательно. Маленький дьявол! Бокалы полетели на пол, один из них разбился. Я упал. Я просто не разглядел его. Я сразу начал подниматься. Она уходила с американским моряком, коренастым рыжеволосым скотом, покрытым татуировками. Она не слышала меня.

– Эсме!

Они вышли на улицу раньше, чем я добрался до лобби.

– Эсме! Эсме!

Я даже не успел захватить свое пальто. Было холодно. День стоял пасмурный, собирался дождь. Электрическое освещение не отключали. Улицы возле гавани скрывал туман. Они стояли у маленькой зеленой будки на трамвайной остановке и, кажется, читали рекламные объявления, расклеенные внутри. Они смеялись. Они размахивали руками. Моряк был сильно пьян. Мой живот сжался. Там был кусок металла.

– Эсме!

(Он спас мне жизнь, сказала она. Это нельзя назвать изнасилованием.)

Я нагнал их как раз тогда, когда трамвай с лязгом и грохотом выехал из-за поворота. Эсме, моя любимая, моя милая девственница, улыбалась моряку. Я мог прочесть его развратные мысли. Я знал его грязные планы. Я чувствовал отвращение.

– Эсме! – Я опомнился. Я не мог перевести дух. Пот градом стекал по моему лицу. Люди смотрели на нас. – Извините меня, юная особа, я полагаю, что мы знакомы. – Отдышавшись, я попытался улыбнуться и поклониться. Я дрожал. Она хмурилась. – Киев, – сказал я, все еще пытаясь улыбаться. – Ты помнишь Киев, Эсме?

Я подумал, что у нее амнезия. Ни она, ни моряк не поняли меня – я говорил по-русски. Трамвай, застонав, поравнялся с остановкой. Я позабыл все английские слова. Мне снова исполнилось десять лет.

– Эсме!

Они вошли в трамвай. Он шел к Галатскому мосту. Я последовал за ними. Я потирал голову, пытаясь вспомнить хотя бы несколько обычных английских слов. Моряк был ниже меня, но крепче: я помню огромные предплечья, как у Попая. Он посмотрел мне в глаза:

– Вали отсюда, приятель.

Я пришел в отчаяние, я задыхался, как измученный пес. Я вспомнил английские слова.

– Вы не понимаете, сэр. Я знаю эту девушку. Она из моего родного города на Украине. Я старый друг ее семьи.

Он резко рассмеялся:

– Конечно. А она моя сестра. О’к?

Я был потрясен. Moja siostra! Moja rozy! Slonce juz gaslo! Ро dwadziesciacieniu! О Jesu Chryste![79] Моя сестра и моя роза. Моя любимая! Двадцать завшивевших солдат стояли возле твоей хижины, обмениваясь грубыми шутками, а потом один за другим входили внутрь, чтобы удовлетворить животную похоть.

– Она дочь моей матери… – Это не помогло. – Моя мать… – Я протянул к ней руку. – Эсме! Это я! Максим из Киева!

Она отпрянула. (У меня есть мальчик. Он хочет жениться на мне.) Моряк, должно быть, меня ударил. Я стукнулся лицом о неровные доски. Люди наступали мне на руки и спину. Половина головы будто оцепенела. Смуглые руки цеплялись за меня. Я вырывался, пытаясь освободиться, – я терпеть не мог турецкой вони.

– Эсме!

Трамвай доехал до Галатского моста, а я ничего не видел. Мой глаз болел. Проводник, крича, выгнал меня из вагона, показывая на собственный череп и корча нелепые гримасы. Он думал, что я сошел с ума.

Я оказался на тротуаре, неподалеку от того места, где сошел на берег с «Рио-Круза». Вода была серой, волны неритмично бились о понтоны. Гудели сирены. Миллионы людей проходили по мосту и потом исчезали. Туман становился все гуще. Послышался шум движения. Мост внезапно опустел. Я спустился по ступенькам и двинулся к нему, думая, что моя Эсме ушла именно туда. Турок-полицейский, стоявший у ограждения, приложил свой длинный жезл к моей груди. Он покачал головой и погрозил мне пальцем. Я двинулся вперед, пытаясь его оттолкнуть. Он стал настаивать, указывая на какую-то арабскую надпись и запугивая меня так, как умеют только турки. В нижней части знака виднелись знакомые буквы, но я не мог ничего прочитать. Позади меня завывали уличные торговцы, гудели автомобили, стучали копытами нетерпеливые лошади. Я оглянулся назад. Эсме нигде не было видно. Я кричал на полицейского. Я предлагал ему деньги. Я умолял его разрешить мне пройти. В ответ он пожимал плечами и тыкал пальцами в знак. Увидев, что я все понял, он расслабился. Я уже не мог пересечь мост. Его средняя часть поднялась, чтобы большие корабли вошли в Золотой Рог. Кораблей собралось очень много, под дюжиной разных флагов: линейные крейсеры, грузовые пароходы-трампы, нефтяные танкеры, баржи с зерном; а вокруг них, как паразиты вокруг китов, мелькали маленькие, красные с желтым парусные каики. Полицейский отказывался понимать мой французский. «Ма soeur! Ма soeur!» Он тыкал в меня наконечником своего жезла, с возрастающим нетерпением качая головой. «Sorella! Sorella! – кричал я. – Schwester! Shvester! Shvester! Hermana!»[80] Я ничего не мог придумать. Я злился на самого себя за то, что выучил слишком мало турецких слов. К этому времени мне следовало бы усвоить гораздо больше. Я расплачивался за лень. «Kiz kardesh!»[81] Он пожал плечами и расслабился. Пароходы проплывали под мостом, уверенно и легко входя в гавань Галаты. Неужели американский моряк забрал Эсме в Стамбул? Или они ушли совсем в другую сторону? Я дрожал от горя, скорчившись у ограждения, а в это время у меня за спиной собиралась огромная толпа турок, албанцев, арабов, персов, черногорцев, греков и евреев.

Когда мне разрешили заплатить пошлину и перейти мост, уже стемнело. Я перебрался на другую сторону по шатким доскам, я двинулся по усаженным деревьями улицам, где мусульмане опускались на колени и издавали странные горловые звуки, а потом внезапно умолкали. Они склоняли лица к земле и простирались перед Голубой мечетью. Небо почти утратило цвет, и силуэт здания казался вырезанным из черного дерева. Эта цитадель ереси и суеверия испугала меня. Я поспешно миновал сборище правоверных, пересек площадь и приблизился к Айя-Софии, почти точной копии того, другого чудовищного здания. Но Айя-София была христианским храмом, застывшим в блаженном спокойствии. Я спустился, миновал переулки, где располагались вонючие рыбные лавки, прошел мимо главного входа в Гранд-базар. Улицы заполнились ярким светом, исходившим от ламп, свечей и крошечных жаровен. Здесь работали котельщики и оружейники, здесь стояли слабо освещенные прилавки торговцев табаком – разные сорта были сложены горками, и каждую украшал лимон. Я проходил мимо ресторанов, заглядывая во все окна, но не видел ни белых женщин, ни даже американских моряков. Мечети и фонтаны, черно-белые арки, крошечные улицы со стенами, покрытыми виноградными лозами, колоннами, пилястрами, повсюду нетерпеливые голоса, крики, навязчивые прикосновения. «Сарitano! Caballero! Kyrie! Eccellenza!»[82] Ковры, шелка и подушки. Лошади, верблюды и ястребы. Арабы в белых одеждах, дервиши в конических шляпах, евреи в желтых плащах, албанцы с пистолетами на поясах, татары в овчинных тулупах, негритянки в шутовских каирских костюмах, бородатые черкесы в черных с серебром рубахах, сирийцы в византийских доломанах – они так одевались уже две тысячи лет. Я погрузился в этот хаос столетий, охотясь за маленьким осколком моего прошлого, который ненадолго оказался на расстоянии вытянутой руки. Я сидел на истертом мраморе и оплакивал свою утраченную надежду, свою сестру, свою невесту. Мы должны были пожениться. Моя мать так этого хотела! Я зашел слишком далеко. Не было никаких доказательств, что они перешли мост. Полагаю, тогда мне пришло на ум, что она покинула грехи Перы ради целомудрия Стамбула, но в Стамбуле не осталось никакого целомудрия, только иллюзия набожности, тонкая завеса, скрывавшая многие злодеяния и ужасы восточного невежества, жестокости и жадности. Она казалась такой благонравной. Неужели она родилась в одном из тех греческих семейств, которые жили в квартале Кондоскала[83], неподалеку от Цистерны[84], от ее тысячи арок? Может, это беглая рабыня, которая воспользовалась вторжением союзников? Она не понимала по-русски, но с виду казалась настоящей украинкой. Наверное, я на время утратил рассудок. Эта девочка не могла быть Эсме. Я видел Эсме в лагере анархистов всего несколько месяцев назад. Она выглядела значительно старше. Этой девочке, вероятно, не больше тринадцати лет. Как она оказалась среди этих темнокожих людей? Возможно, она была черкешенкой. Или дочерью русских изгнанников, которые приехали в Константинополь много лет назад? Или Лукьянов побывал здесь и зачал ребенка? Сходство казалось настолько разительным, что я поверил: она, наверное, родственница Эсме. По крайней мере кузина. Если бы я смог ее разыскать, то все бы выяснил. В мрачных сводчатых проходах неподалеку я услышал звук драки и чье-то бормотание. Я вспомнил, что все рассказывали, насколько опасно европейцу в одиночестве бродить ночью по Стамбулу. Я как можно скорее вышел на освещенную улицу и почти сразу же поймал такси, которое возвращалось в Перу. Я вернулся в «Ротонду», пробрался внутрь и схватил за грудки отвратительного сирийца, этого ничтожного торговца нежными девичьими телами. Я кричал на него, угрожал ему законом, местью всего казачества и Божьим проклятием, если он не скажет мне правду.

– Где она? Кто этот моряк? Где она живет? Как ее зовут? Что она здесь делала?

– Думаю, это греческая девочка.

Он извивался в моих руках как морская собака, дико озираясь по сторонам и явно не рассчитывая на помощь: вряд ли бы кого-то сильно огорчило, если б я раздавил его до смерти. И все-таки он не хотел говорить прямо и отвечал вопросами на вопросы.

– Мсье Пятницкий, я ей не отец! Она новенькая… называет себя… как?.. Хелена? В чем вы меня обвиняете? Старая леди не требует свидетельства о рождении. Сколько раз она здесь бывала? Может, два или три. Вы же разумный, благородный человек? Хотите сказать, что я как-то связан с тем происшествием с Бетти и Мерси? Неужели я такое чудовище?

Я отпустил его и приказал принести абсента. Все мое тело сотрясалось. Соня дернула меня за рукав:

– У тебя идет кровь. Садись. Расскажи мне, что случилось.

Я проглотил выпивку, принесенную сирийцем. Он пожал плечами:

– Можете не платить. Но я все равно ни в чем не виноват.

Когда он отошел, я закрыл лицо руками. Я заплакал. Соня попыталась успокоить меня, она гладила меня по лицу, стараясь не касаться свежих ран.

– Я должен спасти ее! – снова и снова повторял я. – Нельзя допустить, чтобы она утонула в этом болоте. Ты ее знаешь, Соня? – Я наконец открыл глаза. – Ты знаешь греческую девочку? Блондинку, которая называет себя Хеленой?

– Я ее видела. Она милашка. Одна леди от миссис Унал прислала ее пару дней назад. Кто знает, зачем ей работа, но попала сюда. Ты говоришь так, будто знаешь ее.

– Я и правда ее знаю. Соня, если ты сможешь раздобыть ее адрес, я заплачу. Но только дай мне знать немедленно.

– Она, наверное, живет около католического собора, по дороге к старому мосту. Однажды она об этом говорила. Значит, она итальянка?

– Возможно, полька. – Я начал успокаиваться. – Или украинка.

– Она, должно быть, тебе очень нравится, Макс.

Соня явно мне сочувствовала. Ее пальцы вновь коснулись моего лица.

– Я люблю ее.

Кажется, моя честность произвела впечатление на армянскую девочку. Она с нежностью посмотрела на меня и улыбнулась. Как и многие опытные шлюхи, она сохранила огромный запас сентиментальности.

– Я сделаю все, что смогу, – пообещала она. – Но не разбивай себе сердце, Макс. Ни одна из нас этого не стоит.

У меня на кончике языка уже вертелось, что мою Эсме нельзя сравнивать с такими, как она, но подобный ответ прозвучал бы невежливо. Я поднялся на ноги и едва не упал снова:

– Не могу удержаться…

Я изо всех сил старался вспомнить, что следовало делать теперь. После некоторых усилий на ум пришли миссис Корнелиус и баронесса фон Рюкстуль. Но в тот момент все прочие женщины не имели никакого значения. Я попытался вспомнить, что они мне говорили, но так и не смог. Я должен был вернуться в отель, но, выйдя из кафе, забылся и прошел мимо остановки трамвая. Потом я блуждал вокруг Гранд рю, затем двигался к Галате по маленьким страшным переулкам, где мне преграждало путь развешанное на веревках белье и странный густой аромат табака доносился из заведений, располагавшихся в подвалах. Повсюду носились собаки, сжимавшие в зубах бесформенные куски падали; младенцы вопили от горя, потому что родились в таком кошмарном месте, мужчины и женщины обменивались громкими оскорблениями; собаки отрывались от своей отвратительной еды, рыча и лая на всех подряд. Я споткнулся о какой-то булыжник и ушиб колено. В переулках было очень мало света, за исключением того, который проникал сквозь решетки на окнах или сквозь дыры в занавесках. Желтый керосиновый фонарь горел в кондитерской лавке, где закутанные в чадры женщины собирались, чтобы купить сладости, свою единственную радость. В это время их мужья нарушали заповеди ислама и искали утешения в винных погребках или играли в трик-трак за грязными столами в кафе. Я миновал по крайней мере два кладбища (Стамбул называли городом кладбищ) и почти случайно, завидев далекие недосягаемые огни Перы, оказался у католического собора. Это было обыкновенное, псевдоготическое здание, построенное в английском стиле, – точно такое же можно было бы обнаружить в Уэртинге или Фулхэме. Я не мог отличить одну улицу от другой. Церковь опустела. Вокруг не оказалось никого, у кого я мог бы узнать дорогу. Поблизости еще работали некоторые кафе и бары, их заполонила обычная публика. Я знал, что было бы неблагоразумно приближаться к этим людям.

Я укрылся за спинами очень старых мужчин в засаленной европейской одежде и турецких туфлях. Все они несли на головах огромные таинственные свертки. Процессия свернула за угол и двинулась по извилистым переулкам. Мимо проходило какое-то семейство – женщины, закутанные в черную ткань, мужчины в фесках и бесформенных костюмах. Шагавший впереди мальчик держал факел, освещая дорогу. Я как будто перенесся в Иерусалим времен Христа. Потом пошел дождь, и Стамбул скрылся за ним, как за тонким занавесом. Я заковылял обратно к Гранд рю, прекрасно понимая, что веду себя как безумный, и все же не в силах избавиться от навязчивой идеи. Целеустремленность, которая помогла мне в раннем возрасте развить поразительные способности, благодаря которой я смог преодолеть все опасности, стала угрозой теперь, когда я погнался за иллюзией. Существовала ли она вообще? Она была плодом моего воображения. Может, ее лицо показалось мне похожим на лицо Эсме в неверном свете огней кафе? Мне следовало это выяснить. Если бы я снова увидел ее в других обстоятельствах, если бы я увидел, что она не Эсме, – я был бы удовлетворен. Я говорил себе, что она – не Эсме. Тот вариант, что она была близнецом Эсме, казался совсем уж невероятным.

Успокоившись, я вернулся домой. Пришла записка от баронессы. Она была в «Токатлиане». Я решил провести с ней вечер. Пусть только на несколько часов, но моя Леда, конечно, поможет мне позабыть обо всем этом безумии. Я переоделся, привел себя в порядок и пошел в «Токатлиан». Баронесса сидела за своим любимым столиком на втором этаже. С ней явно стряслась какая-то беда, но она очень разволновалась, увидев мое израненное лицо.

– Что с тобой случилось, Симка?

– Это работа. Все будет в порядке.

Я не стал обсуждать свои порезы и ушибы. Благоразумие и осторожность редко производят впечатление на женщин, чаще всего причина скрытности очень проста – мужчина не хочет признавать себя побежденным и рассказывать о своих глупых поступках. Желая сменить тему, я справился о Китти. Баронесса пожала плечами. Ее дочь скучала. Здесь не было подходящих для нее школ, и она говорила по-немецки слишком плохо и не могла брать уроки у гувернантки в семействе, в котором жила баронесса.

– Она прочла несколько приличных русских книг, которые нам удалось найти. Днем мы гуляем в парке. Сегодня ходили к русскому посольству.

– Я слышал, что там творится настоящий бедлам.

Баронесса согласилась:

– Люди спят вповалку в старом бальном зале. Не осталось места даже для самых маленьких детей. И едят суп из больших мисок, как нищие. Это очень грустно, Симка. Ведь там собрались представители лучших семейств.

– Зато они живы. – Я не испытывал к ним особого сочувствия. В конце концов, это я помог многим из них с паспортами. Если бы они остались, то им, вероятно, пришлось бы гораздо хуже. – В отличие от государя, – добавил я.

– Нет, это ужасно. И так много сирот. Что случилось бы с Китти, если бы со мной стряслась какая-нибудь беда? В этом городе тысячи настоящих хищников в человеческом облике. Полиция бездействует. Ты знаешь, пока я шла сюда, меня дважды оскорбили. Европейцы! Никто не признает властей. Британцы прилагают все усилия, но полицейских не всегда можно отыскать. И вдобавок Маруся Верановна запила.

Я устал. Я предложил сразу подняться в нашу комнату наверху. Баронесса с готовностью согласилась, все ее ужасные ничтожные проблемы были позабыты, когда появилась возможность удовлетворить похоть. Я с удовольствием провел с ней время. Леда соглашалась на все игры, которые я предлагал. Женщины, как мне было прекрасно известно, грустят только тогда, когда им не уделяют достаточно внимания, а я уделял моей баронессе все возможное внимание. В ту ночь, лежа рядом с ней, я увидел сон. Мы с евреем Берниковым плыли вместе на корабле. Кажется, это был пароход, но с треугольными парусами, как у древнего греческого военного корабля. На Берникове было какое-то тряпье. Кровь лилась из дюжины ран. Думаю, баронесса и миссис Корнелиус находились рядом. Берников обвинял меня в своем убийстве, и я не знал, виновен я или нет. Я спрашивал других, что они об этом думали, но их беспокоило состояние корабля, и на меня не оставалось времени. Герников указал на себя. Он улыбнулся и сказал, что простил меня. Я попытался вышвырнуть его за борт, крича, что мне не нужно его прощение, но по крайней мере я его заслужу, если он сейчас умрет. Я хотел, чтобы еврей замолчал, но он вцепился в поручень, как хищник в добычу, и остался на месте, улыбаясь этой ужасной благостной улыбкой. Тут подбежала Китти и протянула ему руку. Он ухватился за руку, и Китти нежно увела его. Я ревновал. Я хотел утопить Герникова, а Китти его спасла.

Баронесса разбудила меня:

– Ты ужасно вспотел, Симка.

Я дрожал. Она накрыла меня одеялом. Вид ее обнаженного тела оживил меня. Ее тело было массивным, крепким и в то же время мягким, и мне нравился его запах. Мы занимались любовью до рассвета, и так я снова изгнал образ Герникова из своей головы, глубоко запрятав и призрак Эсме. Леда знала, как успокаивать и утешать, – более юным женщинам такого не дано. Но к утру, после того как мы восстановили силы с помощью кокаина, навязчивая идея постепенно вернулась. Поспешно сообщив баронессе, что у меня деловая встреча с очередным военным, я предложил увидеться за обедом за нашим обычным столиком. Убедившись, что она отправилась домой, я возвратился в «Ротонду».

В кафе несколько несчастных курдов мыли столы и пол. Сириец сидел на вершине стремянки, куря пеньковую трубку и якобы следя за действиями курдов. Когда появился я, он крепко сжал трубку немногочисленными черными зубами и начал спускаться. Словно не узнавая меня, он понес лестницу в кухню. Один из курдов сказал, что девочек не будет по крайней мере еще час. Я, мешая слова из разных языков, спросил его, знает ли он маленькую девочку по имени Хелена. Она, возможно, полька, сказал я. Чтобы не злить меня, курды притворились, что думают. Очевидно, у них не было никаких сведений, а мои вопросы их смущали. Снаружи, на Гранд рю, проливной дождь заполнил сточные канавы, окатил крыши и запрудил тротуары. Улицы покрылись множеством черных зонтиков и дождевиков. Я укрылся под полосатым промокшим навесом кафе «Люксембург», затем двинулся обратно, заглянул в окна книжного магазина Уика и Вайса, известного прекрасным выбором товаров, посмотрел на декоративные медные лампы и столы, дурные копии французских оригиналов эпохи Империи. Некоторые из кинотеатров и мюзик-холлов уже открылись. Оккупационные армии поддерживали множество таких мест, работавших едва ли не круглые сутки. Дождь освежил воздух Перы, ненадолго разогнав самые неприятные запахи, доносившиеся со стороны Галаты. Плакаты начали сползать с деревянных стенок газетных киосков, с табачных лавочек, писсуаров и трамвайных остановок, как будто город волшебным образом готовился покрыться новым слоем рекламных объявлений. Отряд пенджабцев бегом поднимался по крутому склону, солдаты держали оружие наперевес. Как и в Батуме, в Константинополе англичане разместили очень много цветных солдат, по-видимому, решив, что мусульмане будут меньше оскорблять турок. Это оказалось ошибкой. Турки более высокомерны к людям, которых они считают подчиненными, особенно к бывшим подданным Османской империи. Я думаю, что они сочли присутствие темнокожих солдат заранее спланированным оскорблением. Поражение от греков для них было также оскорбительно, но когда им начали приказывать африканцы, какие-нибудь французские сенегальцы, – это стало просто невыносимо. И хотя турки заслужили все возможные оскорбления (их жестокость по отношению к другим народам, особенно к армянам, вошла в легенду), они все-таки не понимали, за что их наказывают. В 1915 году, когда весь мир был занят другими делами, они изгнали около миллиона армянских христиан в пустыню на верную смерть. Многие все еще настаивают, что это вполне логичный поступок: «Не следует забывать, что армяне были очень богаты». Турки, запятнавшие руки кровью, остались истинными наследниками Карфагена. Они никогда не переменятся. Они присоединились к Организации Объединенных Наций, чтобы их защитили, когда они вторглись на Кипр[85]; они заключали в тюрьмы невинных христиан; они угрожали и воровали так же бездумно, как и их предки-гунны. История – не книга правил, но ее уроки слишком часто предают забвению. По-прежнему проявляя уважение к туркам, мы ведем себя подобно женщине, верящей, что ее злодей-муж в конце концов переменится. Это, конечно, свидетельствует о ее оптимизме, но не имеет отношения к истинной личности мужчины.

Дождь ослабел, и теперь я смог вернуться в «Пера Палас». Там я вымылся и переоделся. Потом, не дождавшись вестей от миссис Корнелиус, не меняя своих планов, я снова отправился в «Токатлиан». По дороге я задержался в «Ротонде». Там я обнаружил нескольких девочек, была и рыжеволосая итальянская мадам, но никто не видел моей Эсме. Я сказал, что они получат награду, если смогут отыскать ее или раздобыть ее адрес. Кажется, они предположили, что я собирался ее купить, поэтому сразу согласились помочь.

В ресторане я встретил баронессу, снова наслаждавшуюся обществом графа Синюткина. Возможно, они стали любовниками. Он поднял красивое, лицо со шрамом и мило мне улыбнулся. Мне бы тогда очень помогло, если бы баронесса обратила свою привязанность на кого-то другого, но, полагаю, она оставалась по-прежнему верна мне. Граф Синюткин, облаченный в новую форму, тепло меня приветствовал. Мы обсудили кампанию в Анатолии. Граф сказал, что греки сталкивались с сопротивлением главным образом со стороны нерегулярных отрядов вроде тех, которые я наблюдал на юге России. Я поведал ему, что лично знал Махно и неоднократно видел Григорьева, и сам Петлюра рассчитывал на мое сотрудничество. Синюткин назвал нескольких предводителей банд. Он именовал их «кондотьерами». Самым известным и наиболее популярным оказался некто по имени Черкес Этем[86]. В Анатолии он играл ту же роль, какую Панчо Вилья играл в Мексике.

– В схожих обстоятельствах, кажется, появляются схожие персонажи, да? А тем временем французы терпят поражения в Северной Сирии.

Меня внутренние турецкие дела не интересовали, я слушал только из вежливости.

– Они борются старыми средствами со старыми проблемами, – заметил я. – Бандит на большой лошади не может ничего добиться. Неужели так важно, кто побеждает? Все они – пережитки древности.

– Некоторые более прогрессивны, чем другие, – мягко настаивал Синюткин. Его голубые глаза изучающе смотрели на меня. – Для современного вооружения, в конце концов, необходимы современные банковские счета.

– Необязательно, граф. В Киеве лет семь или восемь назад я спроектировал и построил превосходный дешевый аэроплан. Средств, которые потребовались бы на сотню обычных машин, хватило бы на тысячи таких аэропланов. Армия могла бы завоевать все воздушное пространство с помощью моего самолета.

Я не хотел хвастаться, но тем не менее произвел впечатление. Синюткин действительно заинтересовался:

– Этот проект увенчался успехом?

– Во многом. Мой первый полет видел весь Киев. Вы, должно быть, читали об этом в Москве. – Я иронически улыбнулся.

– Да, что-то смутно припоминаю. Вашу машину, конечно, могли использовать во время войны?

– Я не стану сейчас рассказывать обо всех своих провалах, граф Синюткин. Достаточно сказать, что чертежи были переданы в Военное министерство в Санкт-Петербурге вместе с несколькими другими моими изобретениями, и гибнущие царские бюрократы сделали то, на что они только и были способны, – не обратили на них внимания. Естественно, мне не прислали даже уведомления о получении. Но другие оказались не столь медлительны – ко мне обратились за помощью. Одну из моих машин использовали во время последней обороны Киева. Если бы не трусость националистов, все могло бы кончиться иначе. Так думал Петлюра.

Граф Синюткин оживился. На его лице, несмотря на шрам, выразилось поистине детское волнение:

– Ей-богу, Пятницкий, вы могли бы нажить состояние!

– Это неважно. Я буду счастлив, если смогу хоть сколько-нибудь улучшить жизнь обычных людей. Средства на существование нужны, но моя жизнь прежде всего посвящена созиданию лучшего будущего.

– Понимаю, почему вы с Колей были так дружны. – Граф пришел в восторг. – Иногда вы говорите в точности как он.

– У нас много общего.

– Надо полагать, большевики очень хотели бы, чтобы вы остались в России. Даже они понимают, насколько ценны изобретатели-инженеры.

– Я никогда не стал бы помогать Ленину или Троцкому проливать кровь невинных. Любому разумному правительству я с радостью предоставлю свои изобретения, но служить тиранам не буду.

Синюткин наклонился ко мне. Его лицо посерьезнело:

– Желаю вам удачи, Пятницкий. – Потом он нахмурился и посмотрел куда-то в сторону. Полагаю, он увидел внизу какого-то знакомого. Поклонившись нам обоим, граф поднялся. – Надеюсь, мы еще побеседуем.

– Маленький гений! – Баронесса погладила меня по щеке. Мешки под глазами она аккуратно скрыла слоем пудры. Леда надела крошечную шляпу с модной вуалеткой и надушилась чуть сильнее обычного. Возможно, из-за этого она казалась уже не красивой молодой женщиной, а настоящей светской дамой из высшего сословия. – Думаю, ты произвел на нашего графа впечатление. Мне нравится, когда ты заводишь разговор о своих машинах, хотя я почти ни слова не понимаю. Но представь, каких успехов ты мог бы добиться в Берлине!

Я, как обычно, понял намерения Леды и погладил ее по руке. Она вздохнула:

– С Китти очень трудно. Немцев возмущают мои отлучки. Я говорю им, что ухаживаю за больной подругой, но они подозревают правду. Нам нужно покинуть Константинополь как можно скорее, Симка.

– Сегодня днем я должен встретиться с одним человеком, – обнадежил я баронессу. – Видимо, у меня могут быть какие-то новости уже к вечеру.

– Ты же не бросишь нас, мой дорогой?

Это было уж слишком драматично. Она никак не могла выразить свои истинные опасения.

– Конечно, нет.

Я снова погладил баронессу по руке и передал ей меню. К тому времени как мы доели дрянной борщ и какие-то фаршированные капустные листья, мой взгляд был почти постоянно прикован к происходящему на улице. Капли дождя быстро стекали по стеклу, искажая силуэты пешеходов, которые по большей части стали напоминать полулюдей, известных из классической мифологии. Несколько раз я был почти уверен, что заметил Эсме. Я знал, что веду себя просто смешно, преследуя призрак, почти наверняка порожденный моей собственной фантазией. Я сосредоточился на еде, но баронесса, заметив мое возбуждение, небрежно спросила о миссис Корнелиус. Я ответил какой-то дежурной фразой и попытался сосредоточиться. Я знал, что страдаю от легкой контузии и нехватки сна. Я выставил себя дураком, поддавшись такой нелепой галлюцинации. Очевидно, я ошибся в «Ротонде». Если я найду Хелену, то она наверняка окажется крашеной смуглой зеленоглазой девицей лет двадцати. Конечно, я пытался мыслить разумно, но моей силы воли не хватало на то, чтобы действовать, повинуясь велениям разума. Вскоре я поспешно покинул «Токатлиан», пообещав Леде, что мы снова встретимся в ближайшее время. Я пересек улицу и занял прежний наблюдательный пункт в баре «Ротонда». Девушки заходили туда, встряхивая мокрые зонтики и плащи. Некоторые приветствовали меня. Некоторые попытались усесться рядом со мной. Я их игнорировал. Сирийский цербер выполз из своей конуры и нахмурился, завидев меня. Я заказал выпивку и расположил его к себе, дав большие чаевые. Его иссохшее лицо смягчилось, он посмотрел на меня и послал мне улыбку, исполненную удивительной, почти искренней радости. Мы снова стали союзниками, если не друзьями. Я потягивал абсент и наблюдал за толпой. Оркестр заиграл причудливую смесь турецкой музыки и американского джаза. Мужчины и женщины выходили на крошечный деревянный танцпол и двигались как марионетки, дергаясь взад-вперед в такт нелепому ритму, подражая какому-то танцу, который они только что видели в дешевом кино. Пришла Соня. Она покачала головой, давая мне понять, что у нее нет никаких сведений, а потом удалилась с пожилым итальянским офицером. Я дремал над своим стаканом. Я думал о том, что написать Коле. Я знал, что должен по крайней мере оставить сообщение в «Паласе», но убедил себя, что посыльный догадается, где я, если не сможет найти меня в «Токатлиане». Я отправился в маленькую заднюю комнату, где сириец обменивал деньги по кошмарному курсу, и приобрел несколько английских соверенов. Желая сохранить сосредоточенность, я вдохнул приличную дозу кокаина, купленного у сирийца по завышенной цене, а потом вернулся к абсенту и скуке дешевых духов, мягких плеч, коротких причесок и ярких платьев. Мне было нужно нечто совершенно иное: светлые кудри и нижние юбки, розовая кожа и чистые голубые глаза.

Дождь прекратился. Я прошел по покатым улочкам до кафе напротив ворот Галатского моста и заказал среднюю порцию сладкого кофе. Я сидел и смотрел, как мимо сновали люди со всех концов земли. В этом районе было полно уличных продавцов, до невозможности расхваливавших свои жалкие товары. Толстые турецкие бизнесмены в фесках и темной европейской одежде собирались в группы и оживленно жестикулировали, проводя время в обсуждении сомнительных сделок. Вопреки логике я решился приобрести некий экмек-кадаиф[87], «бархатный хлеб», который турецкие женщины считали совершенным сочетанием муки и сливок. Вероятно, в то время в Константинополе созданием новых сладостей занимались очень многие – куда меньше людей обсуждали серьезные проблемы, возникавшие в этом городе. Но вполне возможно, что для турок это и есть самое подходящее занятие. Еще я очень полюбил блюдо, которое называлось «обморок имама». Имам-байялды[88] был самым восхитительным яством из всех, что мне случалось пробовать. Он до сих пор кажется мне куда вкуснее любых кулинарных изысков Вены или Парижа. К тому времени как сгустились сумерки, я съел целых две порции. Именно в сумерках я в последний раз видел мою Эсме и теперь сидел, питая суеверную надежду, что она снова появится в то же самое время. По обе стороны моста собирались корабли, дожидавшиеся развода понтонов, – такое повторялось дважды в день, утром и вечером. Глядя на них, я задумался, на каком судне предпочтительнее уехать – британском или американском. Практически все паромы, отправлявшиеся в Венецию, подвергались строгим полицейским проверкам – было невозможно подняться на борт или сойти на берег без необходимых документов. Пришло время, когда мне следовало отыскать болгарского специалиста по подделке документов и запастись соответствующими бумагами. Я хотел помочь баронессе фон Рюкстуль, но, может статься, придется оставить ее здесь, как она и опасалась. Она быстро отыскала бы другого защитника. Ее положение было не таким сложным, как у всех прочих. Люди из лучшего московского и петербургского общества каждое утро собирались толпами у входов в посольства Франции, Германии, Великобритании, Италии, даже Бельгии. У французов появилась такая шутка: можно убедиться в том, что русский попал в отчаянное положение, если ему приходится выбирать между самоубийством и Бельгией.

Лучшие русские гибли и пропадали на холодных лемносских берегах. Профессора крупнейших академий, ученые, адвокаты, художники, музыканты и философы теснились в лагерях, где умирали от сыпного тифа или пневмонии. Принцы крови униженно ползали перед мелкими чиновниками Германии, которую они едва не уничтожили. И конечно, бесполезно было напоминать о древних языческих завоеваниях великих христианских городов, Рима и Киева и всех прочих, жители которых сносили подобные оскорбления. Порядочные, набожные христиане терпели дурное обращение, они гнили заживо и погибали. А весь мир спокойно взирал на происходящее, все демонстрировали полнейшее довольство. Царь Николай и его правительство доверились устаревшим институтам власти. Даже русские монархисты говорили об этом. И теперь уцелевшие представители российского дворянства заплатили ужасную цену за близорукость и безумие своего властителя, за царицу, возжелавшую самозваного святого, советы которого привели к грубейшим стратегическим ошибкам во время войны.

Когда стемнело, я удалился от берега и двинулся обратно по булыжникам и каменным ступеням, я пробирался между зданиями, которые поднимались вверх криво, как пьяные, наклоняясь и сплетаясь в безумной геометрии невозможных линий и углов. Где-то начался пожар, и послышался сумасшедший звон огромного колокола с Галатской башни, построенной именно для этой цели. Одна из многих частных самозваных пожарных команд (обычно состоявших из самих поджигателей) срочно принялась за дело. Это был настоящий хаос босых ног, фесок, тюрбанов, старых ослов, шлангов и медных котлов с водой – неуклюжее сборище головорезов, которые крали столько же, сколько спасали.

Едва вернувшись в знакомый, залитый электрическим светом мир Гранд рю, я увидел, как из моторного такси высунулась миссис Корнелиус. Она махала мне и что-то кричала – я не мог разобрать, что именно. Я попытался погнаться за нею. Она бросила на меня злобный взгляд: «Если ты не ’оторо’ишься, Иван, мы н’када не ’ыб’ремся ’тсюда!» Потом такси свернуло в сторону Топхане и исчезло. Я так и не понял, следует ли дальше преследовать миссис Корнелиус, или нужно вернуться в «Токатлиан» и припасть к утешительной груди моей Леды, а может, попытаться еще раз проверить, появилась ли Эсме в «Ротонде». Едва ли не прежде, чем осознал, что делаю, я шагнул в двери кафе и попал в мир теплой продажной плоти и отвратительных тканей. Я всегда, еще со времен Одессы, чувствовал себя непринужденно в такой атмосфере. Возможно, все дело в том, что в подобных местах от тебя ничего особенного не ждут. Ты можешь бывать в питейных заведениях, рабочих пабах и борделях, пока способен держать рот на замке и платить по счетам. Ты среди друзей, и в то же время остаешься безымянным.

Все столики были заняты, поэтому я решил пробраться к бару и заказать абсент, как обычно. Я не видел ни Сони, ни сирийца, ни Хелены. Я чувствовал себя нелепо, потому что полагал: все втайне посмеиваются надо мной. Я тратил впустую слишком много времени, как говорила миссис Корнелиус. Мне следовало искать пути к бегству, готовить документы, изучать графики отправления пароходов и поездов. Тем не менее я не уезжал. Я все еще надеялся хоть раз увидеть девочку, убедиться, что ее сходство с Эсме – просто выдумка. Вдобавок я уже привык сидеть на одном месте. За последние годы, когда города сдавали и брали обратно, когда сменялись правительства и пересматривались законы, я научился тянуть время и выжидать подходящей возможности. Я иногда воображал себя рептилией, терпеливой старой ящерицей, которая способна лежать на скале много дней, пока в пределах досягаемости не появится добыча. В случае необходимости я могу преодолеть нетерпение, почти преодолеть само время, погрузиться в своеобразное полубессознательное бездействие. Этот совершенно неподобающий вариант ответа на тогдашние угрозы впервые открылся мне в «Ротонде». Поиск девочки стал делом первостепенной важности. Подумав, я уверил себя, что я легко смогу жить и работать в Константинополе. Здесь собралось много недавно прибывших дельцов, готовых профинансировать мои опыты, кроме того, я всегда мог найти работу механика. Я мог бы жить как паша на вилле, с которой открывался вид на Сладкие Воды Европы. Рядом будут соотечественники, с которыми я смогу беседовать, сотни книг и журналов, изданных на русском языке. Я не мог представить ничего подобного в холодном, строгом, величавом Лондоне. К тому же в Англии выбор юных девушек окажется не так велик. Оставаясь здесь, я смогу жить тихой, прекрасной трудовой жизнью, а если мне захочется расслабиться, когда угодно сумею насладиться всеми радостями, которые обещал Константинополь. Такой порядок пришелся бы мне по вкусу, я ведь был не просто человеком мысли – мной управляли великие физические страсти и горячность. Мне предстояло стать главным архитектором нового, блестящего христианского города.

Оглядываясь назад, я никак не могу понять, почему не захотел остаться и сделаться одним из столпов Константинополя. Трудности первых лет Ататюрка почти не изменили облик города. Он говорил, что Константинополь подобен западной блуднице. Он повернулся к городу спиной, чтобы уничтожить всякую связь между столицей и ее правителем. Он допустил, чтобы мечети увядали в нищете или становились музеями для туристов, он не давал образованным людям разрешения работать в Константинополе, и они были вынуждены переехать в Анкару. Но он не нарушал покой города, который принес богатство всей Турции. Ататюрк никогда не презирал золота, которое продолжало течь потоком через его «Стамбул». Вопреки всему Константинополь оставался центром мира. Ататюрк поднял свой флаг над скопищем землянок, над Анкарой, своей новой столицей, он требовал от подданных пуританской суровости, которой сам пренебрегал. И он пил и блудодействовал, что и привело к ранней смерти, – он исключительно точно подражал лицемерным султанам, которых на словах порицал. Константинополь не обращал на это внимания, это не тревожило город, привыкший к деспотам и их чрезмерной напыщенности. Константинополь жил под пятой тиранов по крайней мере три тысячи лет. Я начал убеждать себя, что гораздо разумнее жить недалеко от России. Будет намного легче возвратиться домой, когда придет время. Я воображал, как вернусь в Одессу, – богатый, торжествующий, щедрый; как сойду с корабля, под музыку духового оркестра и приветственные крики толпы, и привезу домой Эсме, подругу детства и мою невесту.

Она пришла одна. Поначалу перед глазами у меня скользили только порождения фантазии, и я почти не обратил на нее внимания. В тот вечер на ней было одеяние из потускневшего синего бархата, по крайней мере на два размера больше, чем следовало, волосы под плюмажем из павлиньих перьев она стянула в узел. Ни косметика, ни безвкусное платье не могли скрыть ее прелесть. Я с трудом сдерживался, в голове стучало, я со звоном опустил стакан на стойку. Мое сердце едва не выскакивало из груди, но я старался сохранять самообладание, следя за Эсме уголком глаза. Прижимая к груди небольшую, расшитую блестками театральную сумочку, она нерешительно пробиралась вперед, лавируя между посетителями. Сдерживая дрожь, я медленно поднялся на ноги, потом осторожно, шаг за шагом, двинулся к ней так, как умирающий человек приближается к оазису, который может оказаться всего лишь миражом. И вот я остановился прямо перед нею. Она замерла. Я поклонился. Во рту у меня пересохло, но я использовал все свое обаяние и казался, уверен, внешне спокойным, даже немного равнодушным.

– Не хотите выпить, юная леди? – спросил я по-английски.

Она удивленно нахмурилась:

– Я католичка.

Она говорила на дурном французском языке с акцентом, которого я не мог распознать. Она думала, что ответила на мой вопрос. Я улыбнулся, она тоже. Это была все та же Эсме, с полными губами и широко открытыми глазами. Все ее лицо мгновенно ожило. Она осознала, что неправильно поняла меня, и произнесла что-то по-турецки. Я пожал плечами и жестами изобразил полнейшее недоумение. Я чувствовал прилив невероятной радости. Я не ошибся. Она оказалась близнецом Эсме. Она рассмеялась. Это был смех Эсме, громкий и музыкальный.

– Ведь ты Хелена, не так ли?

– Хелена, да, мсье.

Она быстро кивнула, как будто я продемонстрировал необычайную понятливость, и ей хотелось ободрить меня.

Я нежно взял ее за руку и отвел в самый тихий уголок кафе.

– Ты будешь абсент? А может, лимонад?

Девушка поняла мой французский и выбрала лимонад, свидетельствуя, что она вовсе не закоренелая шлюха, а обычная школьница, которая в результате некоего ужасного стечения обстоятельств вынуждена вести такую жизнь. Еще оставалось время для того, чтобы спасти ее.

Презрительно взглянув на сирийца, который мне заговорщицки подмигнул, я заказал напитки.

– Ты меня узнала? – спросил я.

Она нахмурилась, потом быстро поднесла руку ко рту:

– О! Тот человек на остановке!

– Я потревожил тебя, и мне очень жаль. Но ты – оживший портрет моей умершей сестры. Ты можешь представить, как я был потрясен. Ты казалась призраком.

Я ее не напугал. Она снова расслабилась, любопытство вынудило ее остаться. Она склонила свою маленькую головку набок, как делала Эсме, и сочувственно спросила:

– Вы русский, мсье? Ваша сестра была… – Она не могла подыскать слово. – Большевики?

– Вот именно.

– Мне вас жаль, – мягко проговорила она.

Точно так же дрожал голос Эсме, когда она была взволнована. Даже чуть заметный жест, выдававший беспокойство и возбуждение, казался тем же самым.

– Ты понимаешь, почему я искал тебя? Тебя действительно зовут Хелена?

Она заколебалась, как будто хотела назвать мне настоящее имя. Потом осторожность взяла свое. Она наклонила голову:

– Хелена.

– Ты гречанка?

Она пожала плечами, пытаясь удержать маску, которая все еще была для нее непривычна:

– Все мы кто-то, мсье.

Я чувствовал в глубине души огромную, невероятную нежность. Она была Эсме, моей любимой розой. Я хотел протянуть руки и стряхнуть пудру с ее щек, обнажив прекрасную кожу. Я хотел воздействовать на нее добротой, как воздействовал на Эсме, любовь которой считал само собой разумеющейся, в чьей верности никогда не сомневался. Эсме поклонялась мне. Они оторвали ее от ее судьбы, точно так же они пытались поступить и со мной. Они извратили ее душу. Они сделали ее обычной: дитя революции с ужасной гримасой, на месте которой когда-то была искренняя улыбка.

– Твои родители еще живы?

– Конечно. – Она махнула рукой куда-то вдаль, за двери. Сверкнула медная змея волос, заблестели зеленые эмалевые глаза. – Там.

– И кто они по национальности?

Думаю, мои расспросы стали ее раздражать. Вздохнув, она неловко вытянула руки, унизанные дешевыми кольцами.

– Румыны, – сказала она. Под маской ее голубые глаза светились чистотой и непорочностью. – Они приехали до войны.

– Ты составишь мне компанию сегодня вечером?

Она поправила пальцами прическу:

– Именно для этого я здесь, мсье.

Я покачал головой, затем решил ничего не объяснять. Я все-таки боялся, что напугаю ее, и она умчится туда, где я никогда не смогу ее отыскать. И я ограничился вопросом:

– Так у тебя нет особого друга?

В ее вздохе был намек на притворную пресыщенность, игривое кокетство, напомнившее мне о подобных ответах Леды:

– Пока нет, мсье.

Я не стал обращать внимания на это притворство и на миг коснулся ее руки:

– Меня зовут Максим. Я хочу защищать тебя. Могу я называть тебя Эсме, а не Хеленой?

Она была озадачена, но не выказала неудовольствия:

– Если тебе так нравится. – На лице ее отразилось самое искреннее сочувствие. – Но не грусти, мсье Максим. Мы здесь для удовольствия, не так ли?

Она умолкла и спокойно выпила, глядя, как танцуют другие пары. У нее была такая же осанка, как у Эсме, те же непринужденные движения головы и плеч, то же выражение лица, тот же восторг перед чудесами мира. Мне хотелось увидеть ее в приличном платье, с расчесанными и как следует уложенными волосами, но я был еще слишком осторожен, чтобы предложить подобное, – я мог ее напугать, и она пустилась бы наутек, если бы я слишком поторопился. В таком возрасте девочки способны быть особенно капризными. Она, казалось, радовалась моему обществу, но все же в любой момент могла захотеть уехать с кем-то другим или решить, что ей не нравится форма моего носа. Она совсем недолго была шлюхой, иначе у нее выработался бы профессиональный интерес к мужчинам.

– Что ты делала раньше, до того, как стала приезжать в «Ротонду»? – небрежно поинтересовался я.

– Я… – Она сжала губы. Она по-прежнему сохраняла осторожность. – Я работала.

– А твои родители?

– Отец – плотник. Мать ходила в большие дома. – Она указала на богатые районы Перы. – Теперь она не может. И я прихожу сюда.

Все это подтвердило мою возрастающую уверенность – я избран самой судьбой, чтобы спасти ее. Наверное, у нее было немного мужчин до американского моряка, если они вообще были.

– Хорошо, – сказал я. – Может, я смогу предложить тебе работу. Я собираюсь нанять компаньонку. Это не уловка. Спроси кого угодно. Любую из девочек. Даже сириец поручится за мою честность. Если ты, к примеру, заинтересуешься предложением, я встречусь с твоими родителями и все будет устроено как следует.

Она не все поняла и как-то неопределенно кивнула. Она достала из сумочки пачку дрянных сигарет и неловко вложила одну в дешевый деревянный мундштук, раскрашенный под слоновую кость. Я протянул руку с зажженной спичкой, довольный тем, что она, очевидно, не привыкла курить. Я по-прежнему боялся делать замечания или поучать ее. Молодые девушки и так страдают от чувства вины. И человек, который напомнит им об этом, вероятно, вызовет только ненависть. Я продолжал осторожно прощупывать путь. Я шутил с нею. Смех всегда помогает женщинам преодолеть стеснение – в этом отношении он лучше и дешевле шампанского. Она становилась все раскованнее и даже попыталась перевести шутку с турецкого языка на французский. У нее ничего не получилось, но мы оба расхохотались. Я предположил, что ей могло бы понравиться одно кабаре на Пти рю, и она с готовностью последовала за мной. Театр был длинным низким зданием, полным дыма, пота и керосиновых ламп. Обычные турецкие торговцы хихикали, наблюдая там за прыжками третьесортных французских актеришек из мюзик-холла, притворявшихся исполнительницами танца живота и денди. Но ей нравились комические танцы. Она беспомощно цеплялась за мою руку, не в силах сдержать безумный смех при виде трюков, которые проделывали поеденные молью ученые тюлени. Мы с Эсме ходили в цирк в Киеве. Была весна. Капитан Лукьянов дал нам немного денег, моя мать снабдила нас свертком с хлебом и колбасой. Мы впервые отправились на вечернюю прогулку без взрослых. В большом белом шатре горели цветные лампы. Прожектор озарял огороженную арену, по которой носились тигры, вздымая опилки в воздух, а полуодетые нимфы танцевали наверху, среди теней. Эсме заплакала, увидев грустного слона, и испугалась, что клоуну на самом деле сделали больно, когда напарник стукнул его ведром. Когда мы уходили, в воздухе разливался аромат свежей сырой травы и майских цветов. Тот цирк был огромен. Он занимал все дно Бабьего Яра, над которым я позднее взлетел. Я искал Зою, свою цыганку, и почти не слушал взволнованную Эсме. Как же я был глуп – я не замечал ее любви! Мне следовало лучше защищать ее. Она была слишком хороша. Она хотела спасать людей, она помогала солдатам выживать. Солдаты вернулись и сделали ее шлюхой.

Мы немного прогулялись по близлежащему кладбищу. Казалось, Эсме совершенно успокоилась и готова была откликнуться на любое мое предложение. Я отвел ее в «Токатлиан». Мы вошли через черный ход. Я не хотел, чтобы меня заметили сидящие в ресторане. Там я договорился с Олмейером о своей обычной комнате, Эсме в это время ждала в узком, слабо освещенном коридоре. Она все еще улыбалась, вспоминая о кабаре, и пыталась сдерживаться, когда поднималась по лестнице. Я посоветовал ей вести себя естественнее. Она тут же фыркнула. Я рассмеялся. Она сделала меня таким счастливым! Я распахнул дверь номера и показал ей все, что там было. Она замерла. Очевидно, она никогда не видела такой роскоши.

– Сначала, – сказал я, – нужно еще прогуляться. Свежий воздух нам не повредит.

Я увел ее с шумной и блистательной Гранд рю к посольствам и маленьким площадям, к тихим кафе.

Мы оставили позади всю городскую суматоху. Мы были в небольшом парке, почти безмолвном, у памятника какому-то мертвому паше. С этого места мы могли ясно разглядеть миллион крошечных огоньков Стамбула. Я немного подождал, а потом увлек ее в тень искривленного душистого кипариса.

– Ты голодна, Эсме?

Она посмотрела мне прямо в глаза. Она казалась пораженной, как будто внезапно поняла, насколько глубоки были мои чувства, насколько важна для наших судеб эта встреча. Ее маленькое личико сразу стало серьезным, и она искренне ответила:

– Оui[89]

Глава седьмая

Чтобы освятить мой возрожденный идеал, отпраздновать рождение моей музы, вышедшей как будто из головы Посейдона, я потребовал родительского благословения. На следующий день я вместе с девушкой спустился в кошмарные трущобы Галаты, в мир хромых собак и бесчисленных вырожденцев, – я пришел туда, чтобы повидать ее мать и отца.

Эсме на самом деле звали Елизаветой Болеску. В 1901 году после каких-то политических треволнений ее родители перебрались в Константинополь из Хуши, который находился неподалеку от границы Бессарабии. Отец был бригадиром плотников, пока, по словам Эсме, не лишился работы в результате печального стечения обстоятельств. Их однокомнатная квартира располагалась на самом верху. Эсме с гордостью сообщила, что туда вела лестница из семидесяти пяти ненадежных ступенек. Ее отец, как я тотчас же понял, был алкоголиком, по внешности неотличимым от несчастных армян и сефардов, занимавших большую часть здания. Все вены на его лице воспалились. Запах дешевого алкоголя оказался, однако, настоящим благословением, так как заглушал ужасную вонь, царившую в этом месте. Мать Эсме, полубезумная и безвольная, носила на голове черный платок, как самая обычная крестьянка, кожа у нее была желтой. Она сказала, что приготовит нам чай, но Эсме остановила ее.

– Моя мать нездорова.

Мистер Болеску говорил только на своем родном языке и немного на турецком. Его жена знала несколько слов по-русски (увы, из-за ее акцента я ничего не мог разобрать) и кое-что по-французски. Эсме исполнилось тринадцать лет. Пока ее родители пытались объясниться со мной, используя свои ничтожные языковые познания, я думал о том, где находился в 1907 году капитан Лукьянов. Я спросил мадам Болеску, слышала ли она это имя. Она сказала, что оно звучит знакомо, но, по-моему, предположила, что я разыскивал дальнего родственника. (Эсме исполнилось два года, когда они уехали из Хуши. Поэтому вполне возможно, что девочки были единокровными сестрами. Я и по сей день убежден в этом. Жена Лукьянова покинула его через год после свадьбы, вскоре после рождения Эсме. Неужели он потом не мог найти утешение в объятиях жены румынского плотника?) Мадам Болеску спросила, не был ли он полицейским. Она говорила дрожащим, резким голосом, явно стараясь понравиться. Нет, ответил я, он был русским офицером. Джентльменом. Ее глаза стали пустыми, словно кто-то мгновенно выключил свет. Я задумался, не могло ли это оказаться признаком вины. Супруги Болеску достигли самого дна, хотя они явно были вполне приличными людьми. Турецкая столица могла оказывать такое воздействие. Что-то в ее атмосфере разлагало честные христианские души. Болеску медленно умирали голодной смертью, но теперь благодаря Эсме стали обжираться консервами, которые она покупала своим телом. Как ни странно, оба – и мать, и отец – были довольно смуглыми. Я знал, что Эсме едва ли могла оказаться дочерью пропойцы-румына. Лукьянов, несомненно, останавливался в Хуши во время своих путешествий по Украине. Я не мог точно вспомнить, когда он приехал в Киев, но это случилось после 1907 года. «Лукьянов», – прошептал я старой карге (на самом деле ей было не больше пятидесяти). Ее муж стонал как овца и жаловался, что стало холодно. Мадам Болеску подошла к окну и прикрыла его мешковиной, натянув ткань на ржавые гвозди, вбитые в голые доски. Эсме зажгла свечу. Болеску кашлял и вытирал пот с грязного лба. Он не хотел, чтобы мы оставались.

– Très bon. Très bon[90], – повторяла мать. Даже ее французский, очевидно, знавал лучшие времена.

Она погладила по голове свою прекрасную дочь, попыталась улыбнуться и продемонстрировала немногочисленные желтые зубы. И она, и Эсме так и не поняли до конца, зачем я пришел туда. Я попытался объяснить еще раз. Девочка напомнила мне убитую сестру. Я хотел позаботиться об Эсме и ее родителях. Муж и жена наконец кивнули и задумались. Теперь мы могли заключить сделку.

В конце концов я заплатил за нее два английских соверена. Легко купив родительское благословение, я стал теперь, с их точки зрения, единственным хозяином их дочери. Ее мать уверила меня, что Эсме была хорошей девочкой, девственницей, набожной католичкой. Она поцеловала дочь на прощание. Отец что-то ворчал, рассматривая деньги. Эсме сказала, что скоро придет еще повидать родителей. Мы спустились по шаткой лестнице. Обеспокоенный извозчик дожидался нас, подкармливая лошадь из своей торбы. Я приказал ему отвезти нас в небольшой переулок за «Токатлианом». Там я уже снял на месяц одну из частных квартир Олмейера. Этот номер напоминал красную пещеру с низкими искривленными потолками и толстыми коврами того же цвета. Это были самые лучшие здешние апартаменты. Я сказал Олмейеру, что сделка должна остаться тайной для всех. Я заплатил ему вперед. Остаток дня мы провели с модистками, которые прибыли, чтобы облачить Эсме в пристойную одежду, подобающую ее возрасту. Ее вымыли с головы до пят. Волосы причесали и стянули лентами. Теперь она снова напоминала обычную тринадцатилетнюю девочку. Я оставил ее с платьями и зеркалами и возвратился на некоторое время в «Пера Палас». Мне не поступало никаких сообщений. Я начал думать, что миссис Корнелиус обо мне забыла. Я надеялся повстречать в баре майора Ная, но он тоже пропал. Я был уверен, что баронесса, с другой стороны, может потерпеть и подождать подольше.

Прошла неделя. Я не отвечал на все более и более тревожные записки Леды. Потом я дал знать, что вынужден уехать в Скутари по делам. Я не хотел, чтобы мою идиллию прерывали. Наконец-то я полюбил. Это был ностальгический восторг, мечта, ставшая явью. Мы ходили в кино, на выставки и в театры. Мы занимались тем, чем я всегда хотел заниматься с Эсме. И теперь Эсме не сдерживалась, тщательно изучая ценники или умоляя меня не терять голову, как бывало в Киеве. Я мог наслаждаться всем в полной мере и не думать о будущем. Любовные ласки были сладостными и нежными, в отличие от всего, что я знал прежде. Они представали почти идеальной детской игрой, хотя и не лишенной страстности. Эсме жадно хотела жить, наслаждаться жизнью, как человек, долгое время считавший, что она кончена. Она жаждала сексуальных удовольствий гораздо больше, чем я. Я зачастую хотел просто лежать с ней рядом, обнимая и укачивая свою любимую, рассказывая ей веселые истории и угощая конфетами. Теперь весь мой мир стал нежным, розовым, теплым, я познал радость отца, воссоединившегося с дочерью, брата, обретшего сестру, мужа, нашедшего жену. Она принимала мою романтическую нежность так же легко, как принимала все мои подарки. Я ничего у нее не просил, лишь бы только она оставалась собой, объектом моей привязанности, моей маленькой прекрасной богиней, спасенной от зла. Я спас ее, но не смог спасти ее двойника. Я несколько раз писал миссис Корнелиус. Я сообщил, что связался с людьми, которые могли нам помочь. Я передал баронессе фон Рюкстуль, что столкнулся с неожиданными трудностями. Чиновник, который обещал сделать ей визу, теперь уволен со службы, кроме того, в Константинополь прибыли мои родственники, общение с которыми отнимало много времени. Я снова и снова откладывал встречи с обеими женщинами. Пока я жил в земном раю, гибли целые армии, создавались новые страны, а другие исчезали или обретали новые названия. Империи старой Европы падали, как прогнившие деревья. Эсме проявила удивительные способности к языкам. Она быстро усовершенствовала свой французский, изучила русский и немного итальянский. С ее помощью я чуть лучше освоил турецкий. Склонность к изучению языков оказалась у нас общей. Это еще сильнее убедило меня, что мы на самом деле родственные души.

На содержание тайной квартиры в «Токатлиане» требовались деньги, и мне приходилось продавать драгоценности, предназначенные для Лондона. Кокаин в Пере был хорошим, дешевым и доступным. Тем не менее Эсме принимала его слишком много. Как только женщины преодолевали свои предубеждения и пробовали кокаин, в них почти всегда пробуждалась подлинная страсть к этому наркотику. Некоторые даже утверждали, что этот порошок прежде всего предназначен для женщин. Мои средства подходили к концу, очень скоро это стало очевидным. Я не оплатил свой счет в «Паласе», и миссис Корнелиус вполне резонно отказалась мне помочь. Она уехала из России с куда меньшим капиталом, нежели я. Тогда я начал подумывать о заработке – о продаже своих знаний или умений. Я неплохо справлялся в Киеве во время гражданской войны, я выжил и стал успешным бизнесменом. Теперь мне предстояло повторить это в Константинополе. Эсме привыкла спать большую часть дня. А я спускался в доки, где под старинными сводами отыскал десятки ремонтных мастерских. Я сдружился с несколькими механиками, которые занимались лодочными двигателями. Я выручал их всякий раз, когда им требовалась помощь. Вскоре я не только обзавелся более-менее постоянной работой, но и познакомился с владельцами небольших судов, которые плавали по Босфору, Эгейскому и Черному морям. Почти все они были греками либо армянами. Я даже повстречал родственников своего старого наставника Саркиса Михайловича, и меня приняли как друга семьи. Они тоже были механиками. Турки редко управляли такими ремонтными мастерскими. Они считали, что потеряют лицо, если испачкают руки в машинном масле или даже попытаются постичь тайны двигателя внутреннего сгорания. Турки на протяжении многих столетий жили за счет других. До сих пор они нанимали немцев и британцев, чтобы те строили для них машины, а представители малых народов Османской империи должны были поддерживать технику в рабочем состоянии. Британцы построили подземный фуникулер, который соединял Перу с доками Галаты. Немцы построили трамвайные линии. Ни один турок никогда ничего не изобрел. Даже проекты мечетей скопированы у византийцев. Как собираются править класс или страна, если они полагаются лишь на собственную гордость и на рабов? Они не могли претендовать на Константинополь. Истинные наследники Византии, способные строить машины, должны управлять городом, фундамент которого заложили римские инженеры. Древние лабиринты, которым минуло две с половиной тысячи лет, подтверждали очевидный факт: чтобы выжить, нужно понимать и принимать новые технологии, как только они появляются. Работая в гаванях Золотого Рога, где регулярно встречались венецианские галеоны и китайские джонки, я следил, как приземлялись и поднимались летательные аппараты – «макки» и «порте-филикстоу», которые прибывали из Италии и с Гибралтара и доставляли высокопоставленных военных. Я очень хотел стать пилотом одной из этих машин, по крайней мере пока я не построю свой собственный аппарат. Самолеты напоминали о том, что значил для меня Запад. Они пробуждали мое воображение. Они вновь делали Европу реальной. Даже самые великолепные корабли не могли передать это ощущение. Самолеты постоянно кружили над основными базами, они легко прилетали и улетали. Я мечтал о том, что вместе с Эсме полечу к свободе, в Геную или Гавр. Я построю более сложный вариант своей первой машины и сбегу отсюда, унося Эсме на спине, словно мы летающие принц и принцесса, герои восточной сказки.

Я очень обрадовался, когда Эсме сказала, что мечтает вести домашнее хозяйство и стать моей женой. Я был всего на семь лет старше ее. Когда мне исполнится тридцать, ей будет двадцать три. Нет ничего дурного в том, что двадцатипятилетний мужчина женится на восемнадцатилетней девушке. Мы грезили как дети, почти ничего не зная о нормальной семейной жизни. Эсме восхищалась моими проектами; она тихо сидела рядом, когда я, вооружившись угольником и логарифмической линейкой, работал над чертежом нового парового двигателя, в котором будут использоваться быстро разогревающиеся химические соединения, способные привести в действие легковой автомобиль. Естественно, она не могла уследить за математическими формулами, но сами символы очаровывали ее. В течение многих часов она смотрела на них, как кошка, ее взгляд не отрывался от моей ручки, когда я выводил на бумаге формулы.

Мы продолжали обедать в темных кафе на задворках. Эсме говорила, что хочет готовить для меня. Она называла разные турецкие и румынские блюда. Эсме высокомерно утверждала, что в ресторанах их не умеют приготовить как следует. До десяти лет она училась в благотворительной школе при женском монастыре. Одно время она собиралась стать монахиней. Потом положение ее отца ухудшилось. Турки больше не хотели нанимать христиан. И Эсме пришлось искать работу. Во время войны рабочих мест было немного. Она попыталась стать домашней работницей, как ее мать, но почти все наниматели, зажиточные греки или люди из иностранных посольств, покинули столицу. Прибывало все больше беженцев, и конкуренция стала очень высокой. Две ее подруги устроились на работу к миссис Унал. Они рассказали, что в борделе можно хорошо зарабатывать, если правильно выбирать время. Полагаю, Эсме оказалась настолько невинной, что миссис Унал прогнала ее. Даже в Пере и Галате существовали какие-то законы. Британцы прилагали все усилия, чтобы поддерживать порядок, но большая часть времени у англичан уходила на то, чтобы улаживать споры между различными группами союзников и мешать турецким полицейским требовать взятки. Эсме сказала, что она даже думала вернуться в Румынию и отыскать там родственников, но была единственной опорой своих родителей. Они, вероятно, скоро умрут. А пока ей следовало заботиться о них. Чтобы успокоить ее совесть, я уже пообещал им несколько шиллингов в неделю.

Записки от баронессы фон Рюкстуль становились все более истеричными. Эти невыносимые немцы хотели, чтобы она съехала. Маруся Верановна исчезла. Китти убита горем. Денег не осталось. Неужели я бросил ее? Я неохотно согласился встретиться с ней. В своей комнате в «Пера Паласе» я на самом деле наслаждался ее обществом. Я чувствовал, что вернулась непосредственность, исчезнувшая за время, проведенное с Эсме, ведь к маленькой девочке приходится относиться как к хрупкой игрушке. Леда стала изобретательно похотливой. Бесконечные фантазии и печали дали ей возможность изучить все формы вожделения. Я искренне сказал, что очень скучал по ней.

– Но ты же постоянно в Скутари, – заметила она. – У тебя там есть женщина?

Я успокоил ее:

– Все дело в том, что в Скутари живут влиятельные турки.

– Ты в самом деле шпион, Симка? Когда я сказала графу Синюткину, что ты был летчиком и служил в разведке, он решил, что ты, наверное, секретный агент.

– Все, что тебе нужно знать, любимая Леда, – это то, что я русский патриот. Я ненавижу Троцкого и его банду. Я действительно больше ничего не могу сказать.

– Так твоя работа опасна? Я очень эгоистична. Это просто от волнения. Я переживаю больше за Китти, чем за себя. Но и мне нужно найти работу.

Когда она ушла, я позволил себе роскошь: около часа понежился в ванне в одиночестве и попытался собраться с мыслями. Я действительно вел довольно опасную жизнь, хотя и не в том смысле, в каком предположила баронесса. Я работал, но мои сбережения почти иссякли. Вдобавок я обманывал сразу трех женщин и, что еще хуже, отклонился от намеченного жизненного плана. Мне следовало срочно придумать, как разрешить все эти трудности. Переодевшись, я спустился в бар и, к своему восторгу, увидел миссис Корнелиус. Она была в новом бледносинем платье из мягкого шелка и в темно-синей модной шляпе. Она ничуть не удивилась, заметив меня, но я, наверное, даже покраснел, когда она на меня посмотрела.

– ’ривет, Иван! – сказала она. Голос ее звучал сурово и неодобрительно. – Так ты п’слал мне вест’чку.

Я покачал головой:

– Я только что вернулся из Скутари. – Я стремился вернуть ее расположение. – Я работаю. Пытаюсь заработать немного денег, ремонтируя машины для турок.

– ’де ты был, черт поб’ри! Глупый маленький жулик. Если ты не п’т’ропишься, то п’п’дешь в беду. Я не смогу тьбе помочь.

– Вы уже сделали для меня гораздо больше, чем кто-то еще, дорогая миссис Корнелиус, – прочувствованно и в то же время с достоинством ответил я. – Если я вас здесь задерживаю, тогда вам лучше уехать одной. Я присоединюсь к вам, как только смогу.

– Ты о чем ’обще г’воришь? Не п’хож, шо ты с’бирашься в Лондон!

– Уверяю вас, собираюсь.

– Так п’чему ты нишо для это’о не делашь? – Даже когда ее глаза сверкали от раздражения, она была так очаровательна.

– Нам нужны документы. Бумаги о разводе, если понадобится…

– Развод! – Она разозлилась. – Я тьбе про эт писала в п’сленний раз. П’хоже, черт побери, нет никаких записей про наш брак. Я уж ’се выяснила. Чем, по-твоему, я занималась? Эт не мне надо волно’аться. Мне нишо не надо, кроме свидетельства о роженни, шоб доказать, шо я а’гличанка. И ведь ты не сам шо-то задумал? Кто? Эт’ черт’ва баронесса?

– Я зарабатывал деньги. Уверяю, это правда. В доках. Вы забываете, что я первоклассный механик.

– Первоклассный дрочила, точнее. – Она вздохнула. – Давай выпьем.

Я заказал анисовой.

– Я для тьбя ’се лучшее сделала, Иван. – Она вроде бы начала успокаиваться. – Но ты-т’ сам сьбе не помогать.

– У меня сложности в личной жизни, – признался я. Мне очень хотелось все ей рассказать, но она не дала мне времени.

– Личная жизь! Иван, у тьбя не бу’ет ника’ой черт’вой личной жизни, п’ка ты не приедешь в трижды проклятый Лондон! А для это’о надо попасть на корабль. У м’ня роман с адмиралом, ’от шо нам сейчас нужно!

– Но есть и еще кое-кто. Я встретил здесь родственницу. Сироту. Я хочу спасти и ее.

– Прекрати, Иван. Ты мне г’в’рил, шо ты единственный ребенок!

– Вы слышали об Эсме? Это ее единокровная сестра.

Миссис Корнелиус разозлилась.

– Избавься от нее, – сказала она решительно и твердо. – Как можно быстрее. Эт’ плохие новости, Иван. Брось ее. Ты сам знашь, шо тьбе делать. Но сделай эт’ немедля.

Я был возмущен:

– Это не какая-нибудь мелкая интрижка, миссис Корнелиус. Девочка мне очень помогла. И хочу откровенно вам сказать…

Миссис Корнелиус властно взмахнула рукой:

– Я ’се эт’ слыш’ла. – Другой рукой она подала официанту знак, чтобы он принес нам еще выпить. – Ты как заблудшая овца, Иван. Я изо ’сех сил за тьбя боролась – ’се’да с ка’ими‑то девками. Если б не я, было б ещо хужее. Ты п’губишь сьбя!

Эти слова показались мне просто ужасными.

– Выслушайте меня, миссис Корнелиус!

– Шоб ты выставил сьбя дураком? Уволь.

Мною овладел гнев. Я поблагодарил ее за выпивку и поднялся.

– Возьмись в руки! – прошипела она. Я понимал, что она имела в виду. Она очень заботилась обо мне. Если бы она познакомилась с Эсме, не стала бы говорить ничего подобного. А теперь миссис Корнелиус никак не могла остановиться. – Отделайся от нее, Иван! Каждый, черт возьми, за сьбя!

– Я за нее отвечаю. Она всего лишь ребенок. Ей тринадцать лет, миссис Корнелиус!

Она расслабилась и скривила блестящие губы:

– Не впутывай меня, Иван.

– Мы можем сказать, что она удочерена.

Миссис Корнелиус приказала официанту оставить оба стакана. Она открыла темно-синюю сумочку и заплатила ему. К тому времени я по-настоящему разозлился. Не сказав больше ни слова, я покинул бар.

Теперь я понимаю, что она заботилась в первую очередь обо мне, но тогда страсти помрачили мой разум. Я не мог расстаться с Эсме. Я начал думать, что миссис Корнелиус ревнует к моей маленькой девочке. Я шел по Гранд рю в безумном гневе, не замечая ветра и дождя. Я чувствовал, что меня подвели и не оценили по достоинству. Поскольку я больше не мог доверять миссис Корнелиус, мне приходилось рассчитывать только на собственные силы. Мне нужна была одна лишь Эсме. Я остановился и обнаружил, что забрел на турецкое кладбище. Оно оказалось самым странным из виденных мною, поскольку почти над каждой могилой стояли скульптуры в натуральную величину, некоторые из них были жизнеподобными, а другие – удивительно неестественными. Вот сапожник трудился за своим столом, вот пекарь пек хлеб, а совсем рядом человек, казалось, умирал на виселице – его тело искривилось, а лицо исказилось от невыразимых страданий. Такие удивительные памятники возвышались почти над каждой могилой, и я понял, что они изображали не только умерших, но и их занятия и обстоятельства смертей. Кладбище окружала древняя стена из желтого песчаника. Дождь не прекращался, но был довольно слабым. Стаи грачей с воплями носились по сумрачному небу. Чайки парили в вышине и жалобно кричали. Старый сад дышал, как умирающий человек. Я прошел по разбитым плитам к стене и увидел за ней шиферные крыши и деревья, которые гнулись на ветру. Листья уже облетели, и открылся вид на Босфор. Скрюченный турок в сбившейся набок феске и промокшем шерстяном пальто, полы которого едва не волочились по земле, шел по тропе внизу. Он остановился и, не замечая меня, начал мочиться у стены. Подумав, я осознал, что не смогу перенести расставания с миссис Корнелиус. Я прекрасно понимал, как далеко отступил от намеченной цели. Возможно, я никогда не смогу вернуться на изначальный путь.

Неужели мне придется выбирать между Эсме и моей судьбой? Многим мужчинам когда-то приходилось принимать такие ужасные решения. И все же, несомненно, Эсме была такой же частью моей жизни, как и технические изобретения. Она была моей музой и вдохновительницей. Миссис Корнелиус не станет долго сердиться на меня, она не злопамятна. В случае необходимости я сам доберусь до Англии. Сразу после прибытия я отыщу ее в Уайтчепеле. Собравшись с мыслями, я покинул кладбище и направился к Гранд рю.

Я с облегчением вернулся к своей восхитительной Эсме и позабыл обо всем. Мой проект парового автомобиля был почти готов. Я рассказывал в доках и мастерских об изобретении, которое может принести инвестору миллионы. Меньше чем через две недели я пообщался с заинтересованными лицами и почти заключил соглашение с мистером Шарьяном, армянским бизнесменом. Он предложил профинансировать опытный образец и собирался продавать первые автомобили в Париже. Затем мистер Шарьян был убит средь бела дня на Галатском мосту, и меня притащили в отделение полиции как подозреваемого. Я назвал свой адрес – «Пера Палас». Я сообщил, что есть люди, способные поручиться за меня. Среди прочих я упомянул майора Ная и графа Синюткина. Турецкие полицейские не обращали внимания на мои слова и уже собирались выставить меня убийцей, но, к счастью, британские стражи порядка оказались более осторожными. Я заявил, что моя жена, миссис Корнелиус, может подтвердить мои слова. Я почувствовал, что снова попал в какой-то кошмар, – ощущение было мне давно знакомо. Британский сержант допросил меня, пришлось ему все повторить. В моей темной камере железные кандалы были вбиты в покрытый плесенью камень, вероятно, эти мрачные стены возвели еще в Средние века. Через некоторое время сержант вернулся. Он сказал, что майора Ная вызвали в Лондон, а миссис Корнелиус уже покинула «Пера Палас» и села на поезд в Париж. Я перестал себя контролировать. Не помню, что я говорил, но уверен, что умолял сержанта о помощи и клялся, что не способен никого убить. Он пообещал мне сделать все возможное. Я никак не мог сосредоточиться. Сколько времени пройдет, прежде чем Эсме запаникует? Если она даст показания в мою защиту, это выдаст нашу тайну и приведет к ужасным затруднениям. Я представлял, какие пойдут сплетни, во что превратят мою чистую, благодетельную любовь к ней. Я чувствовал, что схожу с ума.

Шесть часов спустя власти освободили меня. Убийцу поймали. Это был черкес, которого опознали все свидетели, человек, который давно поссорился с мистером Шарьяном. Турецкие полицейские мне ничего не сказали. Только англичанин принес извинения.

– Вы, кажется, путешествовали с женой? Что ж, пошлите ей телеграмму и сообщите, что прибудете следующим поездом.

Опасаясь худшего, я помчался в «Токатлиан» и обнаружил там рыдающую Эсме. Она была убеждена, что я уже мертв. Вскоре она успокоилась и развеселилась, и я смог выбрать время, чтобы наведаться в «Пера Палас». В холле я поговорил с управляющим. Миссис Корнелиус действительно оставила адрес для корреспонденции: «Почтовое отделение на главной улице Уайтчепела, Восточный Лондон, Англия». С майором Наем можно было связаться через Военное министерство на Уайтхолле. А тем временем, сказал грек, лицемерно извиняясь, мой багаж вынесли из комнаты. Они с радостью возвратят вещи, как только получат арендную плату за месяц. В чемоданах остались почти все мои чертежи, одежда и полкило кокаина. Я принес деньги из «Токатлиана» и оказался практически без гроша. Чемоданы доставили в мои апартаменты два огромных сомалийца, которые обычно исполняли обязанности вечерних швейцаров. Чаевых я им не дал.

Той ночью я продал едва ли не последние драгоценности и повел Эсме в мюзик-холл. Я отчаянно пытался снова овладеть ситуацией. Когда рядом находилась Эсме, все остальное было неважно. Миссис Корнелиус вскоре приедет в Лондон, и я смогу ей написать. Ей гораздо легче будет добиться для меня разрешения на въезд в страну. Если посмотреть на происходящее под определенным углом зрения, могло даже показаться, что мое положение улучшилось.

С другой стороны, моя баронесса, которую я встретил на следующий день, становилась все безумнее. Волнение лишало ее привлекательности. Вместо того чтобы заниматься любовью, она предпочитала обсуждать свои проблемы. Она все еще не получила вестей из Берлина, от родни своего мужа. Ее немецкие хозяева считали, что она злоупотребляет их гостеприимством. Теперь, когда исчезла Маруся, Китти требовала больше внимания. Можно ли как-то заработать денег?

Я смог придумать не слишком много пристойных вариантов. Для таких, как баронесса, открывалось мало вакансий. Сам я старался скрывать источники доходов – в конце концов, я зарабатывал ничтожно мало и работал простым механиком. Конечно, я заверил баронессу, что постараюсь ей помочь и по-прежнему надеюсь: ей удастся добраться до Италии или Франции. Она слышала, что в Турции неизбежна настоящая гражданская война. Голоса националистов звучали все громче.

Положение султана становилось угрожающим – он чересчур охотно вел дела с британцами. Англичане, со своей стороны, арестовали слишком много людей по политическим мотивам и тем самым усилили напряженность. Позиции повстанцев укреплялись. Граф Синюткин, по словам Леды, предсказывал большие проблемы. Значительная часть турецкой армии отказывалась разоружаться. Бандиты-башибузуки во внутренних районах грабили деревни и села, убивая без разбора турок, греков и армян. Вскоре нападению мог подвергнуться и сам Константинополь.

Последнее показалось мне маловероятным. Я сказал Леде, что союзники смогут легко защитить город. Весь цивилизованный мир окажет помощь в случае необходимости. Несколько бандитов не представляют угрозы. Город на протяжении столетий сопротивлялся огромным полчищам врагов. Но Леда не успокаивалась.

– Все будет в точности как в России. Разве ты не видишь, Симка? Весь мир идет по тому же ужасному пути! Именно поэтому я переживаю за тебя. Я не хочу тебя потерять.

Я от души рассмеялся. Я сказал ей, что неуязвим. Как Леонардо, я перебирался из города в город, всегда угадывая направление ветра. И неважно, в каких обстоятельствах я оказывался, – мой гений умел отыскивать преимущества.

Она была настроена скептически:

– Но тогда почему же ты до сих пор здесь?

Я напомнил, что у меня есть обязательства. Кроме того, следовало учитывать воинственные настроения турок. Моя «Компания паровых автомобилей» уже почти начала работать, но мистер Шарьян погиб.

– Я найду другого мистера Шарьяна.

– О, Симка, это так постыдно! Ты заслуживаешь лучшего. Тебе нельзя унижаться перед армянами. Если бы у меня были деньги, ты никогда не попал бы в такое ужасное положение. Я как-нибудь найду работу и смогу содержать нас обоих. У меня способности к математике. Муж всегда восхищался тем, как я веду счета.

– Ты должна прежде всего подумать о себе и о Китти. Я всегда могу найти приличную работу.

– Я стала для тебя просто обузой. Неудивительно, что ты так редко видишься со мной.

– Не забудь, что в городе у меня есть дальние родственники. Один из них, кажется, умирает. И мое призвание, любимая Леда, как я всегда говорил, важнее всего прочего в моей жизни.

– Я слышала, миссис Корнелиус отправилась в Париж. Я не бросила бы своего мужа в таком затруднительном положении.

Я не хотел выслушивать эти мелкие упреки.

– Ты всегда знала, что наш брак был чисто номинальным. Миссис Корнелиус и раньше говорила о своих планах, и я настоял, чтобы она уехала.

Баронесса начала тихо всхлипывать:

– Я сомневалась в тебе. Мне очень жаль. Я не хочу стеснять твою свободу, Симка. Я не ревнива, хотя и не могу вынести разлуки с тобой.

Я подумал, что теперь ее требования куда меньше, чем в прошлый раз. Она стала реалисткой. Я снова ощутил прилив сочувствия к ней.

– На самом деле, любимая, миссис Корнелиус просила меня уехать с ней. – Я надеялся, что это приободрит Леду. – Она рассердилась, когда я отказался. Я сказал ей, что не могу бросить тебя.

Баронесса улыбалась и качала головой, вытирая слезы:

– Если б только это была правда.

Меня это обидело, но она, казалось, ничего не заметила. Я встал и оделся. В дешевой комнате, которую сдавали на всю ночь по особой цене, на деревянном полу не было ковра. Я почувствовал, что щепка вонзилась мне в ногу, и выругался. Я приоткрыл ставни, чтобы стало чуть светлее и я смог вытащить занозу. Снаружи собралась толпа. На плакатах виднелись надписи на арабском, и я не мог понять, чем возмущены эти люди. Леда прикрыла плечи грязной простыней.

– Не печалься. Тебе нужно позаботиться о себе. Я не питаю никаких иллюзий. Я почти на десять лет старше тебя.

Я опустил ногу на пол. Нежность и понимание внезапно вернулись. Я подошел к кровати, поцеловал Леду и пообещал, что вскоре снова с ней встречусь.

Однако на следующий день заболела Эсме. Озноб усиливался, возможно, у нее начался грипп, и доктор выписал дорогие лекарства. Я, как одержимый, ухаживал за своей малышкой, приносил ей лучшую еду из ресторана, брался за дополнительную работу в доках и продолжал поиски нового покровителя. Всякий раз, когда Эсме просыпалась, на ее крошечном личике, окруженном взмокшими от пота светлыми локонами, появлялась отважная улыбка. У меня снова не осталось времени на баронессу. Карточки, которые я заказал, были готовы: «Европейская и восточная компания паровых автомобилей». Я распространял их повсюду. На данном этапе я не видел никакого смысла забывать о турецких интересах. Паровые автомобили предназначены для всего мира. В конечном счете, разве важно, откуда взяты средства на их изготовление – с Востока или с Запада? Деньги лучше расходовать на автомобили, чем на оружие! Я тогда питал великое множество ложных надежд.

Эсме поправилась и оживилась. Я начал иногда встречаться с Ледой. Наступила весна. Мы с Эсме отправились на холмы. Мы ели имам-байялды под ароматными тутовыми деревьями, наблюдая за пасущимися козами и овцами. Солнце серебрилось на бледно-сером небе, и стены деревенских домов окрашивались в нежные сиреневые, розовые или желтые тона. Уже зацветали кустарники. Далекое море было спокойным. Почтенный приморский пригород Константинополя мало напоминал желтые улочки киевских предместий. Пейзаж казался более экзотичным, более мусульманским. И все же мое детство вернулось: то уверенное, эгоцентричное детство, когда я начинал осознавать свои необычайные силы и придавать форму своим мечтам. Эсме слушала меня так, как всегда слушала Эсме, и я описывал великолепное будущее. Она задыхалась от восторга. Она широко открывала глаза. Она ценила мой ум и предсказывала мне удивительную карьеру, представляя себя моей верной спутницей. Потом она окунулась в собственные фантазии. Она воображала дома, которые у нас будут, когда мы разбогатеем, высчитывала, сколько слуг мы наймем, и так далее. Она давала мне все, что я получал от первой Эсме. Но эту Эсме я тоже не считал простой заменой. Я потерял одну и не вынес бы потери другой. Я постоянно заботился о ней. Я хотел, чтобы она развлекалась, была здорова, получала любимую еду, одежду, безделушки, чтобы наши любовные ласки приходились ей по вкусу, даже когда мне что-то не нравилось. Я знал, насколько опасна чрезмерная забота, и пытался избежать этой опасности. Эсме понимала, как я ее люблю и как много она значит для меня. Она ценила мою заботу, настоящую отцовскую заботу.

Я постепенно привыкал к Константинополю. Со сменой времен года город как будто становился более волшебным. К тому времени у меня появились друзья в доках, знакомые инженеры на кораблях, которые регулярно заходили в городскую гавань. Я оказывал услуги многим эмигрантам, все еще населявшим Перу. Их становилось все больше, потому что Красная армия заставляла добровольцев отступать. Некоторые русские теперь сражались вместе с греками в Анатолии. Другие вступили в банды, которые использовали войну в своих интересах. Кое-где группы ренегатов поступали на службу к мелким вождям. Целый отряд казаков «Волчья голова»[91] помогал устанавливать новый режим в Китае. Другие отправились в Африку, чтобы присоединиться к Иностранным легионам в Испании и во Франции. Некоторые белые офицеры даже предложили свои услуги индонезийским пиратам. Они отвернулись от нашего дела. Очень многие русские наемники были почти детьми, они знали лишь одно дело – войну. И они скорее продали бы свои мечи исламу, чем согласились жить на христианскую милостыню. У союзников, занятых собственными политическими махинациями, просто не оставалось времени на то, чтобы помочь нашей русской армии воссоединиться. Генералы ежедневно уезжали в Америку, якобы для того, чтобы читать лекции об ужасах большевизма, но на самом деле к родственникам в Торонто и Майами. Баронессе фон Рюкстуль повезло. В апреле она устроилась секретаршей в «Византию». Мы встречались два раза в неделю в ее комнатушке на верхнем этаже старого отеля. Китти в эти вечера брала частные уроки у мадам Крон, работавшей в американской школе. Мы все еще говорили об отъезде. Баронесса продолжала хлопотать о берлинской визе, но мы оба считали, что нам повезло по сравнению с тысячами несчастных, вынужденных бродить возле гавани и Галатского моста, продавая иконы и меха ухмыляющимся солдатам и морякам.

Кабаре в некоторых кварталах Гранд рю стали практически русскими. Благородные князья и княгини, которые до войны разучили несколько народных танцев, теперь исполняли их для пьяниц под аккомпанемент расстроенных балалаек, а изгнанники-казаки по вечерам демонстрировали свое умение обращаться с пистолетами и кнутами. Графы давали уроки верховой езды. Графини преподавали рисование и музыку. Люди из высшего света стали третьесортной цирковой труппой, в которой насчитывалось полмиллиона нищих. Быть русским в Константинополе значило быть посмешищем. Все русские по возможности предпочитали не упоминать о своей национальности. В некоторых случаях я именовался поляком или чехом. Иногда позволял людям думать, что я британец, француз, даже американец. Точно так же баронесса тщательно поддерживала свой немецкий стиль, хотя иногда забывала про «баронессу» (поскольку у всех русских были титулы) и становилась фрау фон Рюкстуль. Из-за смуглой кожи меня часто принимали за армянина, и не всегда разумно было это отрицать. Еще в мастерской Саркиса Михайловича я выучил несколько фраз, в основном технических терминов, и они оказались мне полезными. Армяне – не евреи, что бы там ни говорили. Они были очень дружелюбны по отношению ко мне, и некоторые даже называли меня племянником Куюмджана. Они поручали мне все более сложные задания, почти всегда гарантируя полную оплату. Пять или шесть паровых двигателей, принадлежавших владельцам паромов, вскоре стали мне до боли знакомы. Я многое узнал о морских кораблях и в особенности о пароходах. При всякой возможности я экспериментировал, внося небольшие усовершенствования в свои автомобильные проекты.

Вечерами мы с Эсме нанимали экипаж с извозчиком. Мы катались по Стамбулу или путешествовали по небольшим белым прибрежным дорогам, вьющимся вокруг чистого бирюзового Босфора и Мраморного моря. Небо было удивительно синим – прежде я считал этот цвет лишь фантазией живописцев. Мы хорошо питались в ресторанах близ лесистых заливов и крошечных рыбацких портов. Слушая томную турецкую музыку, мы наблюдали закат на фоне невероятных пейзажей. Весенние туманы неярко светились, особенно на рассвете и в сумерках, и мы видели, как холмы Скутари и Стамбула дрожат в медно-красной дымке. Константинополь был опасным хищником, украшенным драгоценными камнями. Он мог очаровать вас своей красотой, а затем внезапно сбить с ног, чтобы высосать кровь и душу. Его чудеса были потенциально опасными. Я зарабатывал хорошие деньги, мне поклонялась юная невеста, у меня была преданная любовница. Но я никогда не забывал, что мое истинное призвание – в другом месте, на энергичном Западе.

Положение союзников становилось все более и более шатким. Переговоры о мире продолжались. Европа была разделена, ее будущее определяли победители. Византийский город стал для них проблемой. Мы все чаще слышали о Мустафе Кемале и его прихвостнях, националистах, действовавших в столице. Многие французские и итальянские военные думали, что Константинополь должен остаться турецким, а не греческим. Греки, заявляли они, это просто англичане в белых юбках. Одни только британцы оказывали подлинную поддержку греческому делу, снабжая войска боеприпасами и кораблями. Британцы считали себя истинными наследниками традиции Гомера; таким образом, помогая Греции, они поддерживали собственные притязания. Но было ошибкой сражаться за контроль над проливами, в то время как ислам и большевизм угрожали прибрать к рукам Кавказ и Анатолию. Вместе они сформировали бы Красную Орду, более безжалостную и эффективную, чем армии Тамерлана или Аттилы, и способную выступить против христианского мира. Нет ничего безумного в предсказании, которое говорит о том, что когда-то на нас двинется армия Антихриста. Союзники выбились из сил, они сражались и одержали победу, но завтра эта победа покажется ничтожной. Взрывались горы, из алого пламени выходили армии ада. В бой вступил самодовольный Карфаген. Цитадели цивилизации подвергались нападениям со всех сторон. Запад должен укрепиться, восстановить свои силы! Подлинный враг до сих пор жив! Он уже приближается!

Эти снисходительные молодые люди, бородатые, в клетчатых рубашках, приходят в магазин и пытаются повесить на мои окна плакаты лейбористской партии. Они понятия не имеют, от чего их спасли. Коммунисты и люди Востока – самые серьезные угрозы всему, что нам дорого на Западе. Те порядочные мужчины и женщины, которые голосовали за Адольфа Гитлера, понятия не имели, что голосуют за тиранию. Они надеялись сдержать распространение зла. Самая большая ошибка Гитлера состояла в том, что он заключил договор со Сталиным. Его рядовые последователи начали сомневаться и утратили веру в него. Третий рейх по-настоящему начал рушиться, когда утратил истинный боевой дух и лишился сторонников за границей. Некоторые невинные попали в беду и действительно несправедливо пострадали, но больше всего преувеличивают зло гитлеризма и мелодраматически рассуждают о холокосте те люди, которые думали, что могут обогатиться, эксплуатируя приютившие их страны. Я не политик. Даже в теперешних обстоятельствах я сохранил веру в порядочность и братство людей, в добрую волю и терпимость. В молодости мой идеализм был еще сильнее. Я полагал, что турки вполне разумны, что они будут признательны, если их оставят в покое в Анатолии. Я даже в чем-то сочувствовал их борьбе. Но моим доверием, как это часто случалось в жизни, злоупотребили.

В пятницу, 1 мая 1920 года, я пришел на обычную вечернюю встречу с баронессой. Нам недоставало прежней страсти, но наши любовные игры стали спокойными. Когда все закончилось, она налила мне рюмку польской водки, которую мы обычно называли бизоньей водой.

Пропитанная мускусом, слабо освещенная комната была переполнена вещами, включая множество фотографий самой баронессы, ее покойного мужа и Китти. Леда казалась необычно взволнованной и таинственной. Я лежал в кровати. Она принесла коробку засахаренных фиг и предложила их мне.

– В Турции я толстею, – сказала она. – Но, наверное, это лучше, чем жить на немецких клецках.

Я подумал, что она все-таки подыскала другого любовника. У нее был такой вид, какой женщины часто принимают в подобных обстоятельствах, – словно у них есть некая власть, некая тайная радость, будто они хотят успокоить слегка потревоженную совесть. Я погладил ее по лицу:

– С каждым днем ты становишься все красивее.

– Я хочу тебе кое-что сказать, Симка.

– Все ясно. Это граф Синюткин?

Она удивленно посмотрела на меня, а потом рассмеялась:

– О, ты думаешь, что все так же дурны, как ты сам! – Я уже привык прощать ей эти мелкие обиды. Если Леде нравилось считать меня бандитом и шарлатаном и таким образом сохранять некое подобие самоуважения, я не возражал. – Нет, у меня есть для тебя хорошие новости.

Я забеспокоился. Неужели она беременна? Я ведь старался соблюдать меры предосторожности. Я пытался вспомнить, когда и как это могло произойти.

– Я сказала «хорошие новости», Симка. – Она уселась на корточки, натирая кремом розовую грудь и живот, массируя шею и плечи. – Кажется, я нашла человека, который даст денег на твои изобретения.

Я успокоился и обрадовался. Какая мне разница, был ли этот человек ее любовником? Все, что мне от него требовалось, – это возможность воплотить в жизнь одну из моих идей. Тогда я сразу приобрел бы солидную репутацию.

– Кто он? Еще один твой богатый приятель-еврей?

– Я не знаю его имени. Но кое-что ты угадал. Он знакомый графа Синюткина.

Я не видел графа уже несколько недель. Проведя некоторое время в «Токатлиане», он просто исчез. Недавно пошли слухи о том, что царские офицеры уезжают на войну в Парагвай или в Аргентину, где уже находилось немало русских солдат. Я решил, что граф отправился в Южную Америку. Леда вытерла уголок рта.

– Я не очень много об этом знаю, но граф думает, что представилась прекрасная возможность. – По ее словам, через две недели Синюткин должен вернуться в Константинополь. Тогда он будет готов вести переговоры от имени своего покровителя. – Его интересует твой маленький самолет. Ты мог бы подготовить какие-то бумаги? Примерную смету? – Она нахмурилась, пытаясь вспомнить, что ей сказал Синюткин. – Размеры фабрики, необходимые инструменты, материалы и так далее. Он понимает, что ты не захочешь раскрывать все детали, но нужно как можно больше. Он абсолютно серьезен. Граф заверил меня, что он прежде всего человек слова.

Я этим удовлетворился, подумав о том, что удача как будто повернулась ко мне лицом, едва я отыскал Эсме. В моем сознании ее образ был навеки связан с моим маленьким самолетом.

– Все готово. Мне не трудно оплатить расходы. Я хорошо знаю людей на местных фабриках. Двигатели – вот основная статья затрат. Их можно изготовить сравнительно дешево, если будет большой заказ. Граф говорил о деньгах?

– Он сказал, что его покровитель не слишком расточителен, но заплатит хорошо.

– Этого вполне достаточно. – Я поцеловал ее. – Моя любимая, ты получила свой берлинский паспорт!

Мы отпраздновали это событие остатками водки и моим кокаином. Я вернулся в «Токатлиан» несколько позже обычного. Эсме спала, склонившись над учебником английского для начинающих, который я ей купил. Листки с письменными упражнениями, заполненные удивительно четким и ровным почерком (один из результатов монастырского обучения), рассыпались по полу. Я аккуратно поднял страницы и сложил их в стопку. Эсме что-то пробормотала во сне, когда я нежно поднял ее и уложил в кровать. Я решил: если мне предстоит вскорости покинуть Константинополь, нужно взять с собой и баронессу, и Китти. Конечно, будет трудно незаметно проникнуть в другую страну в обществе несовершеннолетней девочки. Школы Константинополя уже поставляли девочек во все европейские бордели. Чиновники могли бы предположить очевидное. Мужчина и женщина, путешествующие вместе с маленькой турецкой девочкой, компаньонкой их дочери, – с виду совершенно почтенное семейство. Кроме того, я теперь был многим обязан баронессе. Лежа в постели и держа Эсме в своих объятиях, я обдумывал все возникшие проблемы.

Баронесса недавно жаловалась, что Китти слишком долго оставалась в одиночестве – девочка не знала своих ровесниц. Леда боялась, что Китти заскучает и начнет бродить по улицам. Я уже думал о том, чтобы познакомить Китти с Эсме, так как моей девочке требовались благовоспитанные подруги. Я хотел представить Эсме как одну из дальних родственниц, о которых уже упоминал. Я скажу, что пообещал ее умирающему отцу позаботиться о ней. Может, баронесса по доброте душевной согласится присмотреть за Эсме? Я оплачу все расходы. Если Эсме решится на обман, план просто не может не сработать. За годы нищеты она привыкла ко лжи. Я объясню, что эта небольшая хитрость обеспечит ей европейский паспорт и в конечном счете приведет к нашему браку. Что еще важнее – когда у Эсме появится подруга для развлечений, мне станет гораздо легче. Как только начнется производство моих самолетов, придется надолго уезжать, причем часто. У меня оставалось две недели на то, чтобы воплотить замысел в жизнь. Это означало, что баронесса будет видеться со мной намного больше. Я не сомневался, что она обрадуется.

Со следующего дня все мои дела шли без сучка, без задоринки. Поверив, что вновь завоевала мое сердце, Леда стала счастливой и нежной. В течение недели мы строили планы предстоящего путешествия на Запад. Она сначала собиралась поехать в Берлин, а потом присоединиться ко мне в Лондоне. Теперь баронесса была уверена, что сможет найти работу. Больше всего ее беспокоила Китти. Именно тогда настал подходящий момент, чтобы рассказать о моей недавней встрече с бессарабским кузеном, который прожил в городе уже некоторое время. Он умирал от туберкулеза, и дни его были сочтены. У него на руках пять дочерей и племянница. Племянницу звали Эсме, чудесный ребенок. Девочка целыми днями бездельничала, и мой кузен опасался, что она могла легко сбиться с пути. Я развил эту тему, и баронесса едва не разрыдалась.

– Бедный ребенок. Ты с ней встречался? Как она выглядит?

Эсме была милым, застенчивым существом, с виду моложе своих лет, но без намека на дурной характер. Она слишком невинна для Перы.

– Я напишу твоему кузену, – сказала Леда. – Дай мне его адрес.

Дом, в котором он остановился, был весьма сомнительным, заметил я, так что ей придется положиться на меня. Я отнесу записку.

На следующее утро я сказал Эсме, что нужно делать. Баронесса – старая подруга, добрая женщина, очень любившая меня. Она когда-то была моей любовницей. Теперь эта женщина мне очень полезна, и я в свою очередь хочу помочь ей. Нам всем будет выгодно, если Эсме подружится с Китти. Эсме сочла этот обман замечательной безобидной игрой. Она тотчас согласилась. Тем вечером я вернулся к баронессе и принес записку, которую под диктовку написал один из моих нищих приятелей с побережья. С достойной старосветской элегантностью мой кузен сообщал, что с удовольствием разрешит своей подопечной навещать баронессу. Он был более чем признателен ей за заботу.

С тех пор я начал наслаждаться жизнью – раньше я никогда не испытывал ничего подобного. Ребенок, которого я возжелал на корабле, и девочка, которая теперь была моей любовницей, стали лучшими подругами, играли вместе, делили одни игрушки, ходили в парки, музеи и приличные кинотеатры со своими любящими опекунами. Разумеется, в присутствии девочек баронесса не проявляла своей страсти. Эсме и Китти обнаружили, что у них много общего, и языковой барьер скоро был преодолен. Все стало каким-то утешительно буржуазным, и мне показалось, что совершилась явная перемена к лучшему. Леда фон Рюкстуль даже несколько раз встречалась с моим кузеном. Больной кавалерийский офицер Благовещенский был готов на все за рубль-другой. Я оправдывал все эти представления тем, что баронесса уже назвала меня жуликом, и поэтому я не делал ничего неожиданного для нее. Кроме того, наш обман никому не причинял никакого вреда. Уговор оказался полезным для всех. Все, что от меня требовалось, – арендовать комнату около Галатской башни, продолжая сохранять в тайне номер в «Токатлиане». Я был приятно удивлен тем, как гладко все проходило, как успокоительно оказалось вести жизнь настоящего патриарха.

Прошел почти месяц, прежде чем граф Синюткин связался с нами. Мы с баронессой договорились встретиться с ним в ресторане под названием «Олимп» на Пти рю. Когда мы пришли, греческий бузучный оркестр играл до того громко, что мы не смогли поговорить как следует, пока музыканты не удалились. Пища здесь была жирной, и готовили ее не слишком хорошо, но граф объяснил, что сейчас ему хочется избежать встречи с определенными людьми. С нами он разговаривал очень тепло, с энтузиазмом. Я спросил графа, много ли он путешествовал, – выглядел он так, словно немало повидал в жизни. Он сказал, что его дела требовали довольно продолжительных поездок, но больше ничего не объяснил. Он хотел поговорить о моей работе.

– Я буду счастлив, если этот замысел удастся реализовать. Меня сразу поразила восхитительная простота вашей идеи.

Я сказал, что он льстит мне.

– Подождите, пока не увидите первую машину в воздухе!

Он буквально не мог усидеть на месте от нетерпения.

– Теперь уже скоро.

Его партнер не мог сейчас приехать в Константинополь, но он появится в Скутари в ближайшие недели. Если я составлю смету, мои расчеты немедленно передадут по назначению. Если все пройдет хорошо (а граф был уверен, что именно так и будет), я смогу надеяться на встречу со своими потенциальными покровителями и на подписание контракта. Я предположил, что граф представляет международную коммерческую корпорацию и поэтому ему нельзя афишировать свои связи. Мы провели остаток вечера вместе. Граф продемонстрировал глубокое понимание южнорусских проблем. Он прекрасно знал и Киев, и Одессу. Как выяснилось, граф встречался с Петлюрой, который, по его мнению, все еще действовал где-то на окраине.

– Храбрый человек, – заметил он, – и убежденный националист.

Мне не хотелось возражать графу. Я согласился, что Петлюра сражался за то, во что искренне верил. Я не видел смысла в изложении собственных воззрений. В Санкт-Петербурге граф Синюткин был радикалом. Он стал свидетелем последствий революции, и все-таки до сих пор верил в подобные вещи, далекие от его собственного повседневного опыта. Мы говорили о Коле, о посетителях «Приюта Арлекина» и «Алого танго». Граф сожалел, что люди вроде Мандельштама, Маяковского и Луначарского продолжали поддерживать Ленина.

– Но некоторые всегда будут цепляться за политическую идеологию так же крепко, как женщина цепляется за свою веру в никчемного мужчину. Они хотят, чтобы эти идеи были истинными, а что там на самом деле – неважно.

Я согласился. Можно было даже сказать, что он точно описал трагедию всех русских людей.

– Похоже, что религия стала для нас жизненно необходима, – сказал граф. – Другим так же нужен хлеб или секс. И, очевидно, не имеет значения, какую форму принимает эта религия.

Нас слегка развезло. Баронесса начала рассказывать о жизни на даче в Белоруссии и о маленькой сельской церкви, где она венчалась. Она описала священника, который вел у нее занятия в школе и мог часами рассказывать о Боге Всемилостивом.

– Мне так жаль, что Китти никогда не узнает настоящего русского детства. Нам всем так повезло! Мы думали, что так будет всегда.

– То же чувствовал и государь. – Граф Синюткин бросил в мою сторону сардонический взгляд. – Именно это и стало причиной нашего нынешнего положения, верно?

Баронесса, как обычно, отказалась говорить о политике. Она знала лишь одно: ее жизнь разрушили и забрали все, чем она дорожила.

– Теперь у меня есть только Китти. И, конечно, Симка.

В трезвом состоянии она не стала бы проявлять подобную сентиментальность. Граф из вежливости сделал вид, что ничего не заметил. Я был ему признателен. Леда находилась во взвинченном состоянии, она сообщила графу, что у нее теперь две дочери и она заботится о них, наслаждаясь взятой на себя ответственностью. После этого Синюткин извинился и встал. Он сообщил, что скоро свяжется с нами. Он поцеловал руку баронессы.

– А пока… – граф положил на стол маленький мешочек из кожи серны, – …от моего клиента. – Он поклонился и простился со мной:

– Всего доброго, господин Пятницкий.

Синюткин скрылся в толпе. Баронесса подняла кожаный кошелек:

– Это золото!

В моей маленькой комнате мы пересчитали монеты – внутри оказалось десять соверенов. Я отдал Леде пять:

– Твои комиссионные.

– Восхитительно, – сказала она, распуская завязки на панталонах. – Мы можем позаботиться о том, чтобы девочки в понедельник купили себе новые платья.

Чудесный семейный спектакль продолжался так успешно, что я рассчитывал на его долговечность. Если бы баронесса узнала о моей чувственной привязанности к Эсме и стерпела бы это, по крайней мере, закрыла бы на это глаза, – тогда нашему браку уже ничто не угрожало бы. Несколько раз я уже хотел намекнуть на истинное положение дел, но всякий раз сдерживался, опасаясь нарушить достигнутый статус-кво. Почти все ночи я проводил с Эсме в «Токатлиане», но вечера посвящал женщине, которую Эсме теперь называла тетей. Кроме того, я решил, что неблагоразумно рассказывать Эсме о моей продолжающейся связи с Ледой. Женская ревность уничтожила множество самых замечательных планов. Эсме нравилось обманывать Леду, но я сомневался, что в столь юном возрасте она оценит иронию того, что ее саму тоже обманывают.

Несколько дней спустя пришло сообщение от графа: увиденное произвело впечатление на его клиентов. Вскоре мы обсудим детали. Готов ли я совершить непродолжительное путешествие? Я ответил, что, если понадобится, я поеду на край света. Я встретился с графом в баре у фонтана Тифон. Он сказал, что его покровители не могут точно сообщить, когда посетят Скутари в следующий раз, поэтому мне следовало быть готовым к тому, что в любой момент придется без предупреждения отправиться на азиатский берег.

– Если им действительно понадобится мой самолет, я брошу все и приеду в любое время, днем или ночью.

– Они, судя по всему, появятся здесь недели через две.

– Вы пойдете вместе со мной на эту встречу, граф?

– Конечно. Будьте уверены, мой друг – человек чести.

Заподозрив, что его клиент – еврей, я счел нужным пояснить, что не страдаю от предрассудков и спокойно отношусь к чужим религиозным убеждениям. Так я укреплялся в своем заблуждении. Миссис Корнелиус часто говорила, что я сам – свой злейший враг. Я верил своим друзьям, я жил в радости и давал жить другим, я протягивал руку помощи, ожидая в случае необходимости того же самого, и из-за этого потерпел поражение. В течение многих лет я был готов излагать свои идеи всем, кто проявлял к ним интерес, А кто сегодня слышал о Пятницком? И ведь всем знакома история Лира. Люди дивятся глубине моих суждений. Мои замечания основаны на опыте. В моей ненависти к большевизму нет ничего отвлеченного. За эти идеи собственной жизнью заплатил человек, который прекрасно понимает, что такое жить под гнетом красных. Теперь я осознаю, что мне не следовало ссориться в Одессе с двоюродным братом, с Шурой. Во всем была виновата девчонка. Из-за этого прервалось мое обучение – слишком рано, слишком рано… Если бы я тогда остался в городе, то получил бы необходимое предостережение. Катакомбы Одессы все еще отзываются эхом на зов несвершившегося будущего, призраки все еще шагают поступью Робеспьера. Где-то в небе над куполом собора Святого Николая летит одинокий аэроплан, изящная машина, в кабине которой сидит молодой человек. Его силуэт четко виден в сиянии желтых солнечных лучей, он мчится над городом спящих коз, над городом Одиссея. Он смотрит сверху на улицы, которые рассыпаются на части, на здания, которые никто не может восстановить, на страшных нищих, стоящих в грязи и молящих о хлебе, которого им никогда не подают. Юноша оплакивает их, и по его щекам текут серебристые слезы. Люди мчатся вперед. Они пытаются поймать блестящие капли. Они ссорятся, они убивают друг друга ради серебряных иллюзий. Юноша перестает плакать. И его смех превращается в безумный, когда авиатор поднимается ввысь, туда, где небо становится черным, и затем он исчезает за горизонтом. Одесса, город жадности, город реальности. Город того, что могло бы быть. В Аркадии жил еврей, который держал меня за руку. Он знал, почему его соплеменники вложили мне в живот кусок металла. Они заставили меня кричать. Герников истекает кровью, в глазах его – боль и сомнения. Es tut sehr weh[92]. Они заставили нас встать на колени в снегу. Они бичевали нас своими кнутами. Бродманн приказывал им. Они опутали нас сетями из колючей проволоки и повесили нас над кострами, как рыб, а их собаки, высунув красные языки, сидели рядом и ждали, когда мясо будет готово. Я надеялся, что они отпустят меня. Я доверил им свою жизнь. Я сказал им правду. Но в те дни я еще не мог знать, в чем она. Как человек может доказать, что он достоин спасения? Той ночью, в пустынном краю, я молился звездам, потому что думал: они могли оказаться ангелами, которые спасут меня. Я никому не причинил зла. Разве любовь – это зло? Я никого не предавал. Они сами выдали себя. Это не преступление. Я говорил им: «Это не преступление!» И все же они отвернулись от меня. Пусть они узнают, что такое подлинное страдание. Пусть скитаются, как скитался я. Пусть умоляют о смерти. Бродманн был негодяем. Жизнь ради жизни ничего не стоит. В конце концов, человеческое достоинство – единственное, на что нам остается надеяться. Но даже его обычно не удается сохранить. Им нужна разумная причина для того, чтобы поступать с вами именно так. Они лишают человека чувства собственного достоинства, если могут. Планета вертится. Мы слишком малы. Я люблю Вселенную и все ее чудеса. Я не просил награды. Я лишь хотел насладиться тем даром, который достался мне от Бога. Я ведь не лучше и не хуже Герникова? Я ведь не хуже других? Я мог бы стать почтенным человеком, у которого красивая жена и две прекрасные дочери, человеком, который по воскресеньям выходит подышать воздухом на Гранд Шан. Я мог бы стать тем биржевым маклером в сюртуке и цилиндре, который смотрит, как его дети крутят обручи у пруда в Кенсингтонском саду, или прогуливается с женой по Центральному парку. У меня могло быть все – имя, репутация, семья, почет. Но чтобы добиться этого, мне пришлось бы позабыть о доверии к ближним. Цена, я думаю, оказалась бы слишком высока.

Несколько недель спустя после моей первой встречи с графом я получил от баронессы сообщение: мне следовало сесть на трехчасовой паром в Скутари. Граф Синюткин встретит меня там. Я тотчас отправился к Эсме и, обняв ее, попросил хорошо себя вести. Я вернусь самое позднее следующим утром. Я оставил ей немного денег. Она поднялась на цыпочки, обхватила мою шею тонкими ручками и поцеловала.

– Ты будешь великим человеком, – сказала она по-русски.

Ее любовь и вера укрепили мои силы, и я с легким сердцем отправился в путь, задержавшись только для того, чтобы проститься с баронессой. Я уверил ее, что не забуду об осторожности. Леда сказала, что полностью доверяет графу, но мне следует получше изучить его друзей, прежде чем отвечать им согласием. Я обещал ей, что буду предельно осмотрителен.

Я прошел по Галатскому мосту и в два сорок пять сел на первый паром до Скутари. Заплатив несколько медяков, я устроился в мягком кресле и осмотрел с моря чудесную панораму всех трех огромных городов, из которых состоит Константинополь. Солнце висело высоко в небе. Купола мечетей были озарены светом. Всюду, куда устремлялся мой взгляд, виднелись различные оттенки зелени или синевы и белые мерцающие блики. В воздухе смешивались запахи морской воды и специй, цветов и кофе. Вполне возможно, думалось мне, что я вернусь в Перу богатым человеком. Мир очень скоро услышит о моих достижениях. Мне не придется бежать из города подобно преступнику. Я прибуду в Лондон или в Париж настоящей знаменитостью: Пятницкий, создатель летающей пехоты. Пятницкий, изобретатель дешевого парового автомобиля. Пятницкий, творец воздушных лайнеров и домашних роботов. Все позабудут Эдисона. Он создавал игрушки, а я собирался создать целую цивилизацию!

Как будет гордиться мною миссис Корнелиус, когда прослышит о моей известности! Я мог уже представить, как она читает новости в «Дейли мэйл» и рассказывает соседям, что когда-то мы были женаты. Я путешествовал бы по всему миру со своими прекрасными женщинами: великий патриарх, хранитель древней русской традиции и все-таки современный человек и человек будущего. И все начнется именно здесь.

Так изменится центр Старого Света – он станет центром нового.

И перед моим мысленным взором возникала величественная картина: Парсифаль простирает руки к чаше Грааля.

Глава восьмая

Время от времени меня слепили отраженные от воды лучи солнечного света, оглушал говор каких-то дервишей в конических шляпах и одежде цвета грязи, толпившихся на носу парома. Я потел в своем европейском костюме и прилагал все усилия, чтобы дышать не слишком глубоко, – от торговцев ослами и шелком, которые заполонили почти весь корабль, очень сильно воняло. Я обратил взгляд к азиатскому берегу. В Скутари очертания Карфагена были различимы куда явственнее, чем в Стамбуле. В Скутари не осталось почти ничего от Греции и Рима. Здесь находились кладбища турок, которые хотели обрести покой в восточной земле. Некоторые надгробные памятники были столь грандиозны, что могли соперничать с огромными мечетями, также возведенными в память об умерших родственниках разных султанов и султанш. Здесь почти не было той нищеты и убожества, которые проявлялись в других частях Константинополя. Скутари выглядел более спокойным и изящным. Отсюда город казался куда больше, чем со стороны Золотого Рога или Мраморного моря, дома и склады были на удивление хорошо отремонтированы. Скутари завоевали задолго до того, как пал европейский город, и поэтому турки уделяли этому месту особое внимание. Неподалеку отсюда Ганнибал, опозоренный и побежденный, изгнанный безжалостной родиной, искал защиты у добросердечного грека, Прусия, царя Вифинии, и здесь Ганнибал, охваченный ужасом, взятый в плен Сципионом Африканским, выпил отвар болиголова и умер. Подобно Риму и Стамбулу, Скутари также был построен на семи холмах, но ему недоставало плотности. Очень много места занимала растительность, среди листвы виднелись купола, башенки, минареты и крыши.

Этот город был красивым – и сонным. Здесь располагались виллы оттоманских сановников и аристократов, с бассейнами, фонтанами и прохладными галереями. Богачи чувствовали себя в безопасности, зная, что поблизости размещены основные вооруженные силы Турции. И сейчас из крепостей и с блокпостов доносились отдаленные звуки горнов, топот ног и громкие команды. Небольшой паром подошел к причалу близ широкой оживленной площади, по которой как попало передвигались лошади, экипажи, автомобили и телеги. Итальянские полицейские равнодушно наблюдали за происходящим. Дервиши всей толпой сошли на берег, пересекли площадь и вскоре скрылись за рыночными палатками. В конце концов я спустился по деревянному трапу и начал озираться по сторонам, надеясь обнаружить графа Синюткина.

На самой площади располагались обычные побеленные турецкие кафе, офисы различных судоходных агентств, несколько банков и контор. От площади расходились узкие мощеные улицы, уводившие вверх, с увитыми виноградными лозами и плющом желтыми и красными зданиями по бокам. Высокие платаны роняли тень на крыши, повсюду виднелись решетки, служившие подпорками для душистых растений. Казалось, здесь было гораздо теплее. Я снял шляпу, вынул носовой платок и вытер лоб, думая, не обманул ли меня граф. Наконец среди множества ослов, лошадей и телег появился старый седан «де дион бутон». Сначала я подумал, что это армейский транспорт, потому что на шофере были красная феска и элегантный серый мундир, но потом я заметил знакомое лицо со шрамом – граф сидел на заднем сиденье. Он взмахнул рукой, выскочил из автомобиля и подбежал ко мне, экспансивно пожав мою руку и извинившись за то, что опоздал и не смог встретить меня вовремя. Мужчины и женщины вокруг нас носили по темным улицам огромные узлы или втаскивали похожие друг на друга грузы на паромы. Небо за рядами зданий было бледно-синим, и воздух казался неподвижным, несмотря на столь значительное волнение, царившее на площади. Граф передал мою сумку водителю и вежливо остановился у машины, ожидая, пока я усядусь. Внутри машина оказалась просторной, удобной и практичной. Автомобиль, по словам графа, предоставил его партнер. Усевшись рядом, мы выехали с площади и вскоре уже катились между решетчатыми стенами и заборами из кованого железа, за которыми я мог разглядеть большие низкие особняки богачей. Дорога шла то вверх, то вниз, извиваясь среди больших скоплений деревьев, могил и белых мраморных памятников, ресторанных навесов – под ними зажиточные турки бездельничали и курили на ярком солнце, как будто войны, восстания, дворцовые перевороты никогда не нарушали их однообразного спокойствия. Потом белые дороги стали более пыльными, а стены – более низкими. Мне открывались лужайки и сады, блестящие мозаики, украшавшие великолепные виллы. Воздух был пропитан ароматами цветущих кустов и трав, заполнен звуками воды, которая плескалась в фонтанах во внутренних двориках. Именно в Скутари удалялись богачи, если хотели спрятаться как можно дальше от грязи и шума повседневной жизни. Дальше виллы стояли уже не так тесно, я даже заметил нечто похожее на сельский дом, возле которого паслось стадо коз. Я сказал, что, по моим предположениям, мы должны были встретиться с партнером Синюткина в самом Скутари. Граф покачал головой:

– В Скутари мы, европейцы, привлекаем к себе слишком много внимания. Он решил, что лучше всего нам встретиться в более уединенном месте.

Я спросил, не в загородный ли дом мы едем. Граф Синюткин улыбнулся и предложил мне расслабиться и наслаждаться путешествием.

– Вам предоставляется наилучшая возможность увидеть подлинную Турцию. Я теперь многое понял и начал с большим сочувствием относиться к тому, что происходит в турецкой политике.

Мне было нелегко, я нервничал: мы ехали по обычной сельской местности, а я не имел ни малейшего представления о конечном пункте нашего путешествия. Дорога ухудшилась, автомобиль качался и подпрыгивал на кочках. Я не хотел быть невежливым, но у меня едва не сорвалось с языка, что я не желаю испытывать какое-то там сочувствие к служителям ислама.

– А когда мы возвратимся в Константинополь? – спросил я.

– Довольно скоро. Через день или около того. Может, задержимся чуть дольше.

Я испугался, хотя изо всех сил старался этого не показывать.

– Не ожидал, что не смогу вернуться к ночи, – сказал я. – Полагаю, можно будет послать телеграмму в Перу. Понимаете, там будут волноваться обо мне.

Я не хотел, чтобы баронесса или Эсме забеспокоились и нарушили мои планы. Нельзя предсказать, что случится, если мое отсутствие продлится больше двадцати четырех часов.

– Конечно. – Синюткин потрепал меня по руке. – Напишите записку. Я прослежу, чтобы ее передали.

От холмов, поросших густым лесом, исходил тяжелый, влажный аромат, который показался мне успокоительным. Постепенно я опомнился:

– А ваш покровитель – он, случаем, не инвалид? – Я удивлялся, почему он не мог приехать в Скутари. – Автомобиль дорогой. Армянин, да? Или богатый грек?

Синюткин рассмеялся, как будто я удачно пошутил. Автомобиль выехал из леса, свернул и начал подниматься по еще более крутому склону. Мы достигли вершины. Внизу простиралась прекрасная долина с небольшими озерами, реками, виноградниками и рощами плодовых деревьев. На противоположной стороне долины виднелась большая гора, ее вершину до сих пор покрывали снега. Долина, возможно, сохранилась еще с греческих времен – затерянная земля, не тронутая временем, не испорченная современной промышленностью.

– Это гора Олимп[93], – сказал граф, как будто подтверждая мои фантазии. – По крайней мере, так думали первые греческие колонисты. Ваши новые деловые партнеры живут в нижней части склона этой горы. Я знаю, что вы считаете их турками. Но это не прежние турки. Вы с ними поймете друг друга. Они прогрессивнее большинства русских.

Как мне показалось, эти слова свидетельствовали скорее об оптимизме, чем о здравомыслии графа, но я оставил свои мысли при себе. У меня вызывало сомнения словосочетание «прогрессивный турок», но хоть какой-то покровитель – это гораздо лучше, чем никакого. Пока турки не собирались использовать мои проекты для поддержки большевиков, я был готов иметь с ними дело. Я не мог представить, с кем турки пожелают воевать теперь – разве что с теми, кого они преследовали всегда.

Стало гораздо жарче. Спускаясь, мы не раз теряли долину из виду. Через некоторое время я окончательно перестал понимать, где мы находимся. Дорога тянулась по небольшим каньонам и лесам, минуя крошечные фермы и плантации и приближаясь к Олимпу, который турки, по словам графа, называли горой Булгурлу. Тут и там виднелись остатки мрачных крепостей крестоносцев, мавританских замков, греческих и римских колоннад. Казалось, вся история региона разворачивалась перед нами, среди этих восхитительных развалин. Этот пейзаж заставил меня позабыть о подозрениях и расслабиться. Без сомнения, мне открылся один из прекраснейших в мире видов. Солнце заходило где-то позади. Автомобиль свернул на другую извилистую дорогу, которая внезапно превратилась в лесную тропу; мотор взревел, и наконец мы выехали на крутой склон, усыпанный гравием. Мы добрались до места – круглой площадки перед эффектной старинной виллой. Дом выглядел так, будто в нем в течение некоторого времени никто не жил. Я, однако, уже настолько привык к небрежности, с которой турки, даже высшего сословия, относились к ремонту и благоустройству, что не мог решить, правильно ли мое впечатление. Вилла казалась скорее неаполитанской, чем турецкой, но на окнах виднелись привычные решетки со сложными геометрическими узорами. Я увидел длинные белые балконы с перилами из кованого железа, мозаичные террасы, фонтан, выложенный синей плиткой, тонкие столбы. Я уже почти ожидал, что нубиец в экзотичном тюрбане скажет нам «Салам!» и распахнет дверь автомобиля. В действительности это сделал шофер, жестом указав нам дорогу, потом появился совершенно обычный босоногий слуга в феске, мешковатых белых брюках и безрукавке. Он сбежал по главной лестнице и заговорил по-турецки с графом Синюткиным, который сразу его понял. Он сказал, что нам нужно подняться на первую террасу. Там, под шелковым тентом, мы увидели сервированный стол. Взглянув на меня, слуга что-то спросил по-французски с сильным акцентом.

– Вы будете мастику?[94] – спросил граф. – Боюсь, это мусульманский дом. Может, чай, кофе или лимонад?

Я согласился на мастику, и мы сели.

Дом окружали высокие деревья, но сквозь заросли тут и там можно было разглядеть горные склоны и океанскую гладь.

– Именно здесь византийские императоры строили свои охотничьи виллы, – сказал граф Синюткин. – Отсюда, как принято считать, открывается самый лучший вид.

Слуга принес на подносе кувшин со льдом и водой. Граф Синюткин плеснул в стакан немного мастики, затем налил воды до краев. Я подержал напиток на свету, оценил его переливчатый цвет, затем вдохнул сладкий аромат. В тяжелом воздухе разнесся запах роз, жасмина и фуксии. Небо потемнело и стало зеленовато-синим. Меня уже переполняло удивительное чувство блаженства. С трудом сопротивляясь ему, я попытался сосредоточиться и напомнил графу о его обещании послать телеграмму.

– Дайте мне записку, – сказал он, тотчас поднявшись.

Я взял свой бювар и написал «мадемуазель Эсме Лукьяновой», указав наш номер в «Токатлиане». Я попросил ее не волноваться за меня, отыскать баронессу, если ей понадобится общество, но сохранять осторожность. Все хорошо. Я увижусь с ней через несколько дней. Я вспомнил, как она плакала раньше, когда я уходил совсем ненадолго. Ничего лучше телеграммы я так и не смог придумать, хотя меня беспокоило, что Синюткину теперь известно больше о моей частной жизни.

– Леди? – Он приподнял бровь.

Мне пришлось объяснить, что девушка находится под моей опекой. Я опасался, что Леда каким-то образом узнает о присутствии Эсме в «Токатлиане» и после этого усомнится во всей моей истории. Но я сделал все, что мог. Я взмахнул рукой:

– Семейные дела. Буду очень обязан, если вы не станете упоминать об этой телеграмме при следующей встрече с баронессой.

– Мой дорогой друг! Разумеется! – с иронией произнес граф Синюткин. – Я немедленно выброшу это из головы. Слуга передаст сообщение до ужина.

– Я поначалу подумал, что здесь есть частное радио. Владелец этой виллы, очевидно, очень богат.

– Он происходит из старинного рода. – Граф Синюткин склонил голову, прежде чем подняться по короткой лестнице в дом. – Сейчас я этим займусь.

Я откинулся на спинку дивана, упиваясь восхитительным спокойствием этого волшебного сада. Птичьи голоса сливались в вечернем хоре, фонтаны пели, воздух переполняли удивительные ароматы. Я надеялся вскоре приобрести похожую виллу в награду за все свои мучения. Выбрав момент, когда на меня никто не смотрел, я быстро вдохнул немного кокаина из своей маленькой серебряной коробочки и пришел в наилучшее расположение духа. Все, что мне требовалось, – чубук для курения, несколько прекрасных маленьких обитательниц гарема для нежных игр, и я был бы счастлив, как какой-то султан. Я впервые столкнулся с тем, как обитатели Востока ублажают своих гостей, опьяняя их экзотическими впечатлениями и не используя таких грубых средств, как вино. Все-таки я не мог ни в чем заподозрить Синюткина. Он был другом Коли. Человеком с безупречным прошлым. Христианином. Он никогда не предал бы меня мусульманам.

Граф возвратился с невысоким седобородым человеком в облачении турецкого бимбаши – серьезные голубые глаза смотрели на меня, лицо мужчины было немногим темнее моего, хотя и более загорелым. Он пожал мне руку и произнес формальное приветствие на хорошем, чистом русском языке:

– Я майор Хакир, мсье Пьят.

Граф сказал:

– Майор Хакир представляет друга, который не может находиться здесь.

Меня неоднократно обвиняли в самых разных вещах, но глупцом не назвал бы никто. Но могу согласиться с тем, что иногда я бывал чрезмерно доверчив или наивен. Мне очень быстро стало ясно, что радикализм графа не угас после свержения Керенского. Синюткин просто посвятил себя другому делу – делу кемалистов. Теперь, конечно, стали понятны все его предшествующие расспросы. И мои ответы, которые были всего лишь данью вежливости, убедили графа, что я разделяю его взгляды. Естественно, я встревожился, но не осмелился это показать. Я спасся от одной ужасной гражданской войны. Я едва уцелел в плену у украинских бандитов. Я пережил пытку, тюрьму, покушения на убийство. Конечно, я не имел ни малейшего желания снова подвергаться таким опасностям, особенно в Турции, я даже языка здешнего не знал. И поэтому я счел первейшей своей обязанностью всячески ублажить этих людей, а потом бежать как можно скорее. Как я ненавижу радикалов и их продуманные заговоры, презренные хитрости людей, готовых на любую низость во имя дела, которое они ценят превыше всего! И все-таки, если мне предстояло еще раз позаботиться о спасении собственной жизни, я должен был обуздать все проявления гнева, я должен был кланяться и улыбаться турецкому майору, притворяться расслабленным и спокойным.

Бимбаши Хакир говорил медленно, с равнодушной притворной любезностью, типичной для османов:

– По словам графа Синюткина, вы согласились помочь нам. Мы очень признательны. – Он подал знак слуге, который налил ему мастики. – Некоторые горячие головы в нашем движении хотят обратиться за поддержкой к большевикам. Но мы здесь ведем иную битву. Мы не хотим решать исторические и религиозные проблемы. Мы просто считаем, что необходимы определенные практические реформы. Так сказать, чистка конюшен. Вы можете оказать нам огромную помощь, мсье Пятницкий. Мы должны убедить пробольшевистскую фракцию, что можно добиться прогресса, не разрушая до основания всего нашего наследия. Вы, как я понимаю, разделяете мое мнение.

Его бледные глаза смотрели прямо на меня. Он поднял стакан и сделал глоток. Хакир внешне напоминал мне султана Абдул-Хамида в расцвете лет. У него был тот же пристальный, немигающий, почти птичий взгляд, всегда устремленный прямо на собеседника. Я пролепетал какие-то глупые цветистые фразы. Услышанное удовлетворило майора, и он улыбнулся. Этим эгоцентричным революционерам требовалось только одно – чтобы собеседник подтвердил их убогие заблуждения.

– Надеюсь, вы будете моим гостем сегодня вечером. Утром мы вместе отправимся в путь. Как вы можете догадаться, – он сделал жест, который показался мне бессмысленным, но майору, очевидно, очень нравился, – я в некотором роде рискую, живя в собственном доме!

Что мне оставалось? Я пришел в ярость! Став жертвой обмана, я попал в змеиное гнездо и теперь должен был шипеть, извиваться и казаться таким же, как они, чтобы змеи не набросились на меня все разом. Я решил взять у турка как можно больше золота, дать ему самую примитивную модель своего изобретения и при первой же возможности сообщить властям обо всем, что мне станет известно. Теперь, однако, важнее всего было выждать и заставить их поверить в то, что я искренне сочувствую делу. Другой на моем месте мог бы потерять самообладание, обнаружив, что попал в руки старых врагов, но мне удалось сдержать эмоции. Я внимал бимбаши, изображая восторг. Ни он, ни Синюткин, которого я теперь считал предателем своего народа, своей веры и своего класса, ни на мгновение не догадались о моих глубоко скрытых чувствах. Пусть отправляются на виселицу, подумал я. Получив важную информацию о кемалистах, я мог с легкостью подобраться к англичанам и таким образом раздобыть для себя и Эсме английские паспорта. Кроме того, в Англии я буду недосягаем для мстительных османов. Мой долг – все выяснить. Пока Синюткин и Хакир говорили о коррупции при дворе султана и о махинациях союзников, я улыбался и изображал энтузиазм. Вскоре после заката мы перешли в просторную комнату, увешанную дорогими шелками и гобеленами, уставленную низкими диванами и роскошными резными столами. Мы поужинали – признаюсь, превосходно, хотя пища и была довольно простой. Бимбаши оказался одним из тех турок, которые гордились элегантностью и аскетизмом (одно из основных свойств исламского фанатика) и ни на секунду не задумывались о несчастных порабощенных народах, трудами которых эти удобства создавались.

Мы разошлись довольно рано, со взаимными уверениями в дружбе и согласии. Я долго лежал в комнате, полной мавританских арок и ширм, и, пока легкий ветерок шевелил москитную сетку над кроватью, разглядывал сводчатый потолок, тонкие узоры на котором освещали висевшие на цепях медные лампы. Я тщательно обдумывал свое положение. Я мог бы встать ночью и украсть автомобиль, но, не имея водительского опыта, обладая лишь самым общим представлением о том, где мы находимся, не зная даже, сколько бензина в баке, решил не рисковать и отложить этот план, годившийся лишь для чрезвычайной ситуации. Я снова подумал о проблемах, связанных с Эсме и баронессой, и беспрестанно размышлял о предательстве Синюткина. Он, вероятно, сошел с ума, ведь он изменил своей древней крови. Он был одним из тех людей, которые поддерживали без разбора все революционные движения, – новый Бакунин, прятавший извращенную черную душу под очаровательной аристократической внешней оболочкой. Когда я вернусь в Константинополь, разоблачу его с особым удовольствием. Становилось все яснее, что после революции в мире появилось множество скрытых оппортунистов, похожих на графа, но это было мое первое столкновение с подобными людьми за пределами России. В дальнейшем я стал гораздо осторожнее. Такие, как Синюткин, получают извращенное удовольствие, предавая людей, которые доверяют им больше всего, они – готовые агенты тирании. Именно они позднее уговаривали друзей возвращаться в сталинскую Россию на верную смерть, они становились журналистами в эмигрантских газетах и раскрывали секреты несчастных, пытавшихся помогать друзьям или родственникам, все еще пойманным в ловушку в так называемом Союзе Советов, – а потом ловко передавали информацию в ЧК. Они были готовы к самому презренному лицемерию, лишь бы осуществить безумную мечту Троцкого о мировой революции. Разумеется, почти неизбежно и сами эти люди становились жертвами предательства. Наверное, Синюткина убили, причем скорее всего по прямому приказу НКВД. Такие, как он, наносили делу мира куда больше ущерба, чем все враждующие армии. Цели турецких мятежников были, по крайней мере, понятны, хотя едва ли разумны. А вот подобные Синюткину и по сей день остаются для меня загадкой.

На следующее утро, к моему ужасу, предатель уехал. Он отговорился необходимостью поддерживать контакт с французскими торговцами оружием в Скутари. Я подозревал, что на самом деле он просто не мог смотреть мне в глаза. Мне оставалось только надеяться, что он отправил мою телеграмму, как обещал. Теперь я оказался в полной власти невысокого седобородого бимбаши. Хакир был, как всегда, равнодушен и вежлив. Думаю, он так никогда и не понял, что Синюткин меня обманул.

Он относился ко мне без всяких подозрений, как к обычному заговорщику, хотя и оставался очень сдержанным. Как христианин и русский, я по-прежнему был его древним кровным врагом. Я решил общаться с ним по-дружески, пока это необходимо. Я хорошо знал их революционные повадки. Я мог так же, как сам Ленин, сотрясать воздух, рассуждая о самоопределении и всеобщей справедливости. Мы легко позавтракали, а затем покинули виллу Хакира и уселись в «де дион бутон». Шофер поехал по другой дороге, и мне удалось разглядеть далекий Константинополь, его башни и крыши, сверкавшие среди утреннего морского тумана. Потом мы двинулись в глубь страны, оставляя позади пышные сонные прелести холмов и неуклонно приближаясь к бесплодным, пропитанным кровью плато, на которых примитивные орды османов вновь стали собираться, чтобы со свирепой ревностью начать новый поход против Христа, цивилизации и благородных, добрых греков.

С каждым часом земля становилась все беднее. Леса исчезли, и лишь редкие заросли бананов и тополиные рощи близ маленьких речушек вносили разнообразие в унылый пейзаж. Иногда дорога вела вдоль железнодорожных путей, подчас она проходила мимо скопищ пыльных зданий, выстроенных вокруг ничтожных площадей с неизбежными мечетями, иногда с фонтанами и полицейскими будками. Мы проезжали мимо бедных фермеров с тяжело груженными ослами (или, еще чаще, женами), повстречали два или три британских армейских грузовика, машины под флагами Франции, Италии и Великобритании – из них на нас смотрели белые суровые лица. Я надеялся, что нас может остановить полиция, но чем глубже мы въезжали в Анатолию, тем меньше европейцев нам попадалось. Сначала у полицейских постов были и итальянские, и турецкие офицеры, позже я видел только турок. Мимо проехали турецкие кавалеристы под знаменем султана. Мой спутник нахмурился:

– Думают, что они патриоты. А на деле поддерживают самого худшего врага Турции.

Я задумался о том, принимал ли этот бимбаши участие в недавних попытках убийства правящего султана, который, по моему мнению, мыслил реалистичнее большинства своих предшественников. Время от времени Хакира приветствовали полицейские, которые, казалось, узнавали его, и я понял, что должен сохранять осторожность. По внешнему виду никак нельзя было догадаться, кто здесь кемалист, а кто нет.

Мы остановились только однажды, в сельском доме, чтобы купить немного хлеба и маслин и оправиться. Днем мы снова въехали в прохладную холмистую местность, а дорога стала гораздо хуже – нам не раз приходилось останавливаться и объезжать ямы. Бимбаши иногда предупреждал шофера, иногда приносил мне извинения. Он всю дорогу сидел прямо, время от времени зажигая сигарету или дергая шелковый шнур на окне. Дважды он сообщал мне названия городов, о которых я прежде не слышал. Он указал на руины античного храма, башни крестоносцев, более современные остатки недавно уничтоженной деревни. К вечеру мы спустились в узкую скалистую долину, где текла река и росли чахлые дубы. Автомобиль остановился на узкой дороге. Бимбаши повел меня сквозь облака комаров вниз по течению реки, затем по дрожащему, скрипящему мосту к деревянному дому, напоминавшему захудалую российскую дачу. Первоначально дом был белым, но большая часть краски стерлась. Столбы веранды выглядели такими же непрочными, как мост, и когда мы вошли внутрь, я подумал, что постройка вот-вот рухнет. Пыльные комнаты были обставлены очень бедно – казалось, здесь много лет никто не жил. Проходя по дому, мы слышали голоса, доносящиеся с другой стороны здания, потом оказались в низком крытом внутреннем дворе, в центре которого находился кирпичный колодец. Неподалеку я увидел конюшни, занятые лошадьми, а у самого колодца сидели на земле или на корточках трое прихвостней бимбаши. Я их прекрасно узнал. Если немного изменить лица и одеяния, они могли бы сойти за бандитов Григорьева, тех самых, которые именовали себя казаками. Внешне они чем-то напоминали огрызающихся волков. Когда мы с бимбаши вошли во внутренний двор, они не потрудились встать, хотя всячески выражали уважение человеку, который как раз выходил из конюшни, улыбаясь Хакиру и вскинув бровь при виде меня, как будто мы были старыми друзьями. Судя по тому, как держался предводитель разбойников, он когда-то был солдатом, а теперь выглядел почти таким же оборванцем, как и все прочие, третьесортные бандиты, самозваные «бойцы нерегулярных войск», башибузуки. Они носили овчинные шапки, нагрудные патронташи висели крест-накрест, мешочки с патронами были у каждого на груди и на бедрах. На поясах у них болтались ножи, сабли, пистолеты, большей частью ржавые. Приседая, как обезьяны, они пытались разжечь огонь под стоявшей возле колодца кастрюлей. Вожак что-то проворчал, предложив нам разделить трапезу, но мы покачали головами. Потом мы все-таки взяли по куску хлеба, обычного серого хлеба. Вода неслась по камням с таким шумом, что мне показалось: она вот-вот затопит и смоет дом, но это усиление звука объяснялось просто особенностями внутреннего двора. Как только майор Хакир и главный башибузук отвели меня в другую комнату, наступила относительная тишина.

Хакир и бандит некоторое время беседовали на своем языке. Я смог разобрать лишь несколько слов, главным образом связанных с войной. Наконец Хакир обернулся ко мне:

– Мы отдохнем пару часов, а потом двинемся дальше, хотя темнеет здесь очень рано. Вы умеете ездить верхом, мсье Пятницкий?

Я неохотно сказал, что умею, хотя мой опыт весьма невелик. Автомобиль, по словам Хакира, должен был вернуться в Скутари. Здесь он слишком заметен. Кроме того, машина все равно не смогла бы проехать по этим дорогам. Я почувствовал настоящий упадок сил, поняв, что разрывалась еще одна важная связь с цивилизованным миром. Теперь, как и на Украине, я унизился до езды на пони. Я утешал себя, вспоминая о греческом наступлении в Анатолии. Вполне вероятно, что Кемаль и его бандиты завтра-послезавтра будут схвачены. Меня могут спасти очень скоро. Важнее всего не испугаться при звуках выстрелов и не попасть под шальную пулю. Я заставил себя позабыть обо всех проблемах и погрузиться в транс, почти в кому – в прошлом это умение сослужило мне добрую службу. Мне фактически удалось отключить мозг, я едва осознавал, что делаю и говорю. И в то же время я не утратил желания сбежать – и смог бы это сделать при первой же возможности. Вскоре я стал действовать автоматически – ехал вместе с остальными по дну долины: мы преодолели узкий проход и снова оказались посреди ужасной, бесплодной равнины.

Под луной пустыни, верхом на тощем, ужасно пахнувшем пони, я ехал по земле столь отвратительной, грязной и никчемной, что никак не мог представить, что кто-то желает за нее сражаться, не говоря уже о том, чтобы за нее умирать. Возможно, думал я, людей ввели в заблуждение, и они видели богатейшие земли там, где простиралась лишь безжизненная пыль.

В ответ на мои вопросы бимбаши Хакир повторял, что мы в некотором отдалении от Карагамуса. Для меня эти слова звучали абсолютной бессмыслицей. В любом случае мое внимание скоро отвлеклось на кое-что другое – я почувствовал первые укусы вшей. Я снова испытывал все знакомые прелести бандитской жизни. Как нелепо все выходит, думал я. Я вновь устремился к просвещенному будущему и оказался в невежественном прошлом. В моем чемодане лежали чертежи изумительного нового аэроплана, который мог изменить всю историю XX века. И тем не менее сейчас я ехал рядом с мужчинами, привычки и склонности которых не менялись тысячу лет, которые во всех отношениях (за исключением более современного оружия) напоминали своих диких предков, Очевидно, Кемаль попал в ту же ловушку, что и Ленин, – он объединил примитивные силы, крестьян и бандитов, чтобы повернуть ход войны в свою пользу. Поэтому теперь вся власть целиком принадлежала людям, которые противились переменам. Меня слегка утешило, что бимбаши Хакир сидел в седле немногим лучше, чем я. Он испытывал страшные неудобства, пытаясь держаться подальше от своих нерегулярных воинов, по возможности избегая прямого соприкосновения с их невероятно грязными телами. Их, в свою очередь, явно удивляла наша неловкость. Они поглаживали сальные усы, посматривали на нас из-под густых черных бровей, перешептывались и усмехались. Однажды мы остановились среди скрюченных карликовых сосен и увидели, как огромный локомотив, громко гудя и сверкая огнями, пронесся в ста ярдах под нами. Я заметил, что бандиты старались не смотреть прямо на поезд, они отводили глаза, как будто верили, что поезд на них набросится, если они на него взглянут.

Ночью, когда мы дали лошадям отдохнуть, я с надеждой подумал, что обещание повстанческого золота было для этих головорезов важнее, чем содержимое моей сумки. Мы проехали еще несколько миль до рассвета и натолкнулись на маленькую зловонную деревушку. Здесь мы позавтракали хлебом и мясом на глазах у жителей, силуэты которых были едва различимы на фоне зданий цвета испражнений и бледно-желтых улиц. Все, включая собак и коз, казались созданными специально для того, чтобы сливаться с окружающей местностью. Я смог более-менее спокойно вздремнуть, пока османы возносили свои молитвы, но вскоре мы снова двинулись в путь. Теперь за копыта наших пони цеплялись желтая трава и липкая грязь, продвижение вперед иногда становилось почти невозможным. Некоторое время накрапывал дождь, потом под серым небом все стало сырым и холодным. Несколько раз мы проезжали мимо загадочных древних руин, сильно пострадавших от непогоды. Равнина казалась бесконечной. Мы натыкались на одиноких пастухов со стадами черно-белых овец. Большие желтовато-коричневые собаки подбегали к нам, лаяли и скалили зубы, пока хозяева не отзывали их. Той ночью мы на несколько часов разбили лагерь на открытой местности, у нас не было никакой еды, кроме фиг и маслин. Потом мы снова двинулись в путь. Я не понимал, как можно в этой дикой местности отыскать дорогу без карты или компаса. Несколько раз мы пересекали железнодорожные пути, но бандиты не использовали их, чтобы определять направления. Скорее рельсы причиняли им неудобства. Меня, однако, всегда радовал вид железной дороги. Это означало, что связь с цивилизацией все-таки сохранилась, хотя мятежники, очевидно, предпочитали путешествовать более осторожно. На третий день, когда мы поили лошадей на берегу маленького озера, на небольшой высоте над нами пролетел «де хэвилленд» с полустертыми знаками, французскими или американскими. Бимбаши с трудом остановил своих товарищей-бандитов, которые уже готовились вытащить винтовки и открыть огонь по самолету. Я мигом вспомнил, что мы находимся в стране, до сих пор пребывающей в состоянии войны.

Во второй половине дня уровень почвы начал резко подниматься, затем вдалеке появился высокий горный хребет, а за ним огромные вершины. Майор Хакир, казалось, успокоился и улыбнулся мне (теперь я полагаю, что он и сам боялся заблудиться). Хакир указал вперед.

– Анкара, – сказал он.

Город вырисовывался на вершине горного хребта – изломанная линия пострадавших от непогоды крыш, над которой вздымалось несколько минаретов. Эта линия резко обрывалась на юге, где стояла огромная квадратная невыразительная крепость. На крутом горном склоне я увидел опаленные огнем руины и счел их свидетельством недавнего нападения. Когда я высказал свое предположение, Хакир удивился. Он покачал головой.

– О нет, – сказал он. – Это были проклятые армяне. Они от нас не ушли.

За горным хребтом высокие вулканические пики создавали яркий синий фон для охряно-коричневого жалкого города. Анкара оставалась такой же неизменной, как и все прочие поселения, которые нам встречались по пути. Тут и там в предместьях виднелись руины, очевидно, римские. В другой части поселения сохранились остатки древней греческой Анатолии. Чуть ниже старого города располагались современные здания, но и они на самом деле были двухэтажными лачугами. Над самой большой развевался красно-желтый флаг, штандарт современного Ганнибала, который теперь собирал новую орду с равнин и гор Малой Азии, готовясь еще раз выступить против Рима и всего, что он воплощал. Я увидел артиллерийские батареи, траншеи, мешки с песком. Очевидно, город был хорошо защищен. Половину орудий, охранявших новый Карфаген Кемаля, совсем недавно изготовили христиане. Я видел ровные ряды армейских палаток, импровизированные убежища, большие шатры, палатки из шелка и хлопка, доставленные, возможно, прямо из какой-то аравийской пустыни. Здесь стояли грузовики, легковые автомобили и по крайней мере два разобранных самолета. Но все-таки лошадей по-прежнему было больше всего.

В лагере царил хаос – очевидно, шла подготовка к сражению. Многочисленные конные башибузуки, одетые в яркое тряпье, скакали во все стороны, крича и визжа. Их голоса заглушали завывания имамов и редкие выстрелы в воздух. Несмотря на кажущийся беспорядок, лагерем неплохо управляли. Здесь чувствовалась аура дисциплины, которую я замечал до этого только раз, в крепости анархистов, у Нестора Махно. Запах горящих дров разносился над биваком, смешиваясь с вонью нефти и кордита, сотни маленьких костров горели в землянках в предместьях Анкары. Бимбаши Хакир неуклюже пытался расхваливать свою цитадель, но армия выглядела еще слишком ничтожной, чтобы противостоять грекам. Я вновь утешил себя: возможно, все, что мне нужно делать, – выжидать, пока нас не захватят в плен. Охранники пропустили нас через первую линию обороны. Мы въехали в город и в северной его части обнаружили неописуемую деревянную виллу, украшенную знаменем Кемаля. Она стояла наособицу, на некотором расстоянии от скопления бараков, была, очевидно, недавно покрашена и находилась в гораздо лучшем состоянии, нежели все прочее. Мы спешились. Ухватив меня за локоть, Хакир шагнул внутрь.

У входа нас остановили охранники в мундирах. Выпрямившись, они отсалютовали бимбаши Хакиру и с любопытством посмотрели на меня. Они были похожи на мужчин, которые сражались слишком долго, но все-таки изнывали от нетерпения, стремясь снова броситься в бой. Мое темное пальто покрылось толстым слоем пыли и грязи. Моя фетровая шляпа пришла в негодность. На то, что осталось от моих гетр лакированной кожи, было страшно смотреть. Я выехал в роскошной одежде, чтобы встретиться с крупным бизнесменом, но здесь больше подошел бы другой наряд – лохмотья и фригийский колпак. Меня не радовало состояние одежды, хотя я по-прежнему сохранял спокойствие. Я был готов восторженно улыбаться любому, с кем меня познакомят, кивать и кланяться, когда понадобится. Мы, наверное, пожали руки половине бимбаши кемалистской армии, прежде чем достигли небольшой приемной и затворили за собой дверь. Над головой крутился большой вентилятор с желтыми лопастями. Сначала я удивился, предположив, что здесь есть электричество. Потом мне стало ясно, что вентилятор вращает находящийся в укрытии раб: подходящий символ их новой «современной» Турции. Комната была побелена, на окнах я заметил только решетки, но не стекла. На дальней от двери стене висела большая карта Анатолии, один угол которой покачивался в такт вращению лопастей вентилятора. Уже начинало смеркаться, но все еще было ужасно жарко. Перед картой стояли столы, как в школе. За ближайшим из них, повернувшись к нам лицом, сидел высокий, стройный человек, куривший сигарету в мундштуке. Он отказался от фески ради французского кепи, но во всем остальном его форма, хотя и элегантно скроенная, была, несомненно, турецкой. Он заговорил с парижским акцентом, извинился, что никогда не изучал русского, и иронически улыбнулся, признавая древнюю вражду наших народов. Потом он быстро встал, пожал мне руку и предложил стул. На меня произвели благоприятное впечатление его манеры, и в других обстоятельствах я, возможно, счел бы его очаровательным. В его зеленых глазах я заметил свет интеллекта куда более значительного, чем у бимбаши Хакира, который отдал салют, пробормотал что-то по-турецки, а затем, поклонившись, сказал, что он всегда к моим услугам, а пока оставляет меня с этим джентльменом. Майор аккуратно прикрыл за собой дверь, и я оказался наедине с элегантным турком.

– Вы хотите есть или пить, сэр? – спросил тот.

Я покачал головой:

– Не особенно. Но у вас есть преимущество. Передо мной Кемаль-паша, не так ли?

Это его позабавило:

– К сожалению, великий генерал все еще на пути в Анкару. Он все больше и больше занимается светской политикой, а не военными вопросами. Я Орхан-паша. Наверное, вы знаете моего друга, графа Синюткина?

Я признал, что знаком с графом.

– Мне весьма льстит ваш интерес к моим проектам.

– Вынужден извиниться за то, что вам пришлось проделать долгий путь в такой грубой компании. Но война сейчас в самом разгаре, мсье. Я уверен, вы понимаете, что приезжать в Константинополь и уезжать мне не так легко, как хотелось бы. Наши друзья в городе еще не слишком влиятельны. Однако, подобно нашему президенту и главнокомандующему, я занят модернизацией родной страны, отсталой в экономическом отношении. Когда Турция вернет себе надлежащее положение, мы сможем пригласить людей науки со всех континентов, чтобы помочь нам воплотить великую мечту.

Я от всей души признался ему, что разделяю эту мечту. Я не добавил, насколько скептически относился к тому, что Кемаль и все его лейтенанты когда-нибудь воплотят свою мечту в жизнь, – и неважно, насколько хорошо скроены их мундиры. (Случившееся подтвердило мою правоту. Право голоса для женщин – это не обязательно признак прогресса.)

– Вы хотите, чтобы я показал свои чертежи командующему? – спросил я.

– Интерес к вашему изобретению, мсье Пятницкий, проявляет, помимо меня, и некий Черкес Этем, который командует самым большим отрядом наших нерегулярных войск. Я думаю, вы поймете: мы куда более типичные представители националистической партии, чем сам Кемаль.

Покачиваясь на скамье, он придвинулся к окну, как будто ожидая обнаружить, что там кто-то подслушивает. Его ботинки были отполированы так же ярко, как и вся прочая амуниция. Я узнал настоящего денди – и почти тотчас же учуял внутренние трения, взаимные подозрения и заговоры в лагере. Я мог бы использовать все это в своих целях.

– Вы дальновидный человек, Орхан-паша. – Я колебался. – Удивлен, что крестьянин-повстанец вроде Черкеса Этема решился поддержать вас и ваши идеи.

Турецкий офицер пожал плечами, закуривая новую сигарету:

– Вероятно, правильнее было бы сказать, что он поддерживает меня, а не мои идеи, мсье. Он прежде всего солдат. Он хочет видеть, что дело движется быстро и эффективно. Вдобавок… – он смутился и откашлялся, – …ваши самолеты будут построены на его деньги. Наверное, нам нужно обговорить подобные вещи. У меня, боюсь, вообще нет никаких способностей к бизнесу. А вы практичный человек? Мне никогда не случалось заниматься коммерческими аспектами военного дела.

Я столкнулся с типичным турецким отношением к окружающему миру. Сама мысль о заключении сделки и обсуждении финансовых вопросов была неприятна турку. Происходя из благородного казацкого рода, я отчасти разделял это отношение.

– Не нужно ничего обсуждать сейчас, Орхан-паша. Я предпочел бы принять ванну, если это возможно. Также я хотел бы, чтобы почистили мою одежду. Произошло недоразумение, и в результате я не захватил с собой никаких вещей.

Он тут же успокоился и проявил участие:

– Превосходно. А потом мы будем обедать.

Он хлопнул в ладоши. Когда появился денщик, Орхан-паша быстро дал ему указания на турецком.

– Очень хорошо, мсье. Надеюсь, мы вскоре насладимся вашим обществом!

Меня отвели в прилично оборудованную ванную, отделанную мрамором и золотом. Денщик унес мою одежду. Я провел некоторое время в ванной, собираясь с мыслями и обдумывая новую информацию. В те дни большинство бандитов и мятежников считали хорошего инженера или механика слишком ценным приобретением, от него не стали бы так просто избавляться. Я снова стал товаром, как в банде Григорьева, и по крайней мере знал, что не должен опасаться произвола мелких военачальников. Я закончил купание. Денщик вернулся с моим костюмом и новым европейским бельем нужного размера. Чувствуя себя достаточно отдохнувшим, я пошел за провожатым по коридору, спустился по короткой лестнице в длинную комнату на втором этаже, где горячую еду подавали на больших блюдах, стоявших на каком-то массивном буфете. Похоже, здесь располагалась офицерская столовая. Сейчас, кроме меня, в комнате находился только один человек, и он уже поглощал ароматные колбасы, тушеное мясо и соусы, которые могли оказаться самыми вкусными в мире, если их должным образом приготовить. Я сглотнул слюну и приветствовал незнакомца. Это, очевидно, и был бандитский главарь, Черкес Этем, которого Синюткин назвал турецким Сапатой: один из тех харизматичных Робин Гудов, которые неизменно появлялись во время национальных революций. Смуглое монголоидное лицо, блестящие узкие глаза, темная борода и грубая, скотская манера поведения – все выдавало его истинный нрав. То, что подобное существо вообще задумалось об использовании самолетов, было уже удивительно. Орхан-паша появился вскоре после моего прихода, подвел меня к предводителю бандитов и познакомил нас. Затем он мягко взял тарелку из рук Черкеса Этема и указал нам обоим на стол, накрытый на троих на европейский манер. Он хлопнул в ладоши и подал сигнал слугам, выстроившимся наготове у дальней стены. Орхан-паша что-то быстро сказал Черкесу Этему, а затем, обернувшись ко мне, заметил по-французски:

– Официанты расстроятся, если мы откажемся от их услуг.

Черкес Этем пожал плечами и уселся на стул так, будто оседлал полудикого коня, однако тоже улыбнулся. Он говорил по-турецки медленнее и понятнее. Он думал, что эти люди должны сражаться, а не стоять здесь у столов. Вскоре выяснилось, что его ненависть к Мустафе Кемалю была сильнее любой неприязни, которую он испытывал к грекам, армянам, болгарам, грузинам, англичанам или албанцам. Очевидно, Кемаль пытался установить в войске дисциплину, а бандита это злило.

Его люди жили за счет военной добычи. Частью их награды были женщины из всех захваченных деревень, неважно, турчанки или нет. Кемаль по своей глупости не понимал этой традиции. Вдобавок он требовал немалую долю от всей добычи бандитов. Выслушивая эти замечания, я начал подозревать, что Этем, скорее всего, и нес ответственность за недавнее уничтожение армянского квартала Анкары. Его искреннее презрение к этому преследуемому народу было почти совершенно – как безграничная, чистейшая ненависть казака к евреям. Во время обеда я наслаждался обществом бандита – возможно, он мне нравился больше, чем искушенный денди, сидевший рядом. Орхан-паша откинулся на спинку стула, он мало ел, много курил и с удивлением выслушивал бредовые замечания своего союзника. В других обстоятельствах я, возможно, мог бы посочувствовать Этему, несмотря на его веру в Аллаха и решительную ненависть к христианам. Как я узнал позже, в среде националистов Этем считался куда большим героем, чем сам Кемаль. Если бы Черкес Этем добился власти, то окончательно покинул бы Константинополь. Он сказал, что город ему не нужен и он готов обменять его на обещание союзников отозвать греков. Он знал о плане лорда Керзона выслать всех турок из Стамбула, Галаты и Перы, плане, поддержанном Уинстоном Черчиллем и горсткой других провидцев в английском Кабинете министров. Против этого плана Этем, по его словам, ничего не имел.

– Тогда эти люди принесут все свои богатства и знания в Анкару. Кажется, это единственный способ, который поможет вытащить их из гаремов, да?

Он продемонстрировал знание немецкого и французского и поверхностное владение русским, оставшееся от довоенных «частных экспедиций» за границу. Я не испытывал затруднений в разговоре с ним. Орхан-паша, с другой стороны, иногда строил очень замысловатые фразы, вдобавок говорил с явным парижским акцентом. Я часто не мог понять смысла его слов. Однако сама ситуация была достаточно ясна. Пока Кемаль готовился к большой кампании против греков, эти двое намеревались строить самолеты по моему проекту. В критический момент они хотели бросить машины на врагов, доказав, что они не только лучшие турки, чем Кемаль, который им не нравился из-за его прозападных симпатий, но также и люди, умеющие на практике воплощать современные идеи. Они хотели произвести впечатление и на солдат, и на политиков. Я тотчас осознал, что, построив самолеты, смогу вбить клин между двумя фракциями националистов и таким образом ослабить все их движение.

Я мог с чистой совестью помочь Черкесу Этему, если пожелаю. Я увижу, как мои машины пройдут испытание в воздухе, и в то же самое время нанесу удар по движению кемалистов.

Орхан-паша спросил, когда я могу начать работу. Я сказал, что приступлю тотчас же, как только получу подходящие материалы. Я развернул свои чертежи и объяснил, сколько примерно будет стоить один аппарат и какие проблемы могут возникнуть, но меня прервал отдаленный гул, донесшийся с запада. Приблизившись к окну, Орхан-паша распахнул ставни и посмотрел наружу. От огненных вспышек лицо его стало красным, а глаза засверкали ярко, как у дьявола.

– Греки атакуют с воздуха, – сказал он. – Они прослышали о мобилизации и пытаются остановить нас. Теперь вы сами видите, как срочно нам нужен ваш самолет, мистер Пятницкий.

– Проклятые трусы! – Черкес Этем провел куском хлеба по пустой тарелке, собирая остатки соуса. – Как и все греки. Они не хотят сражаться честно. Но чего можно ожидать от британских дворовых псов? – Он усмехнулся. – Вряд ли сейчас нас атакуют греки. Вы думаете, эти летчики родились в Афинах? – Он сунул хлеб в рот, быстро прожевал и проглотил. Он затрясся от смеха – собственная шутка его порадовала. – Грек может подняться в воздух в одном-единственном случае – если его подхватит стервятник!

Турецкие орудия открыли ответный огонь, но это была полевая артиллерия, в противовоздушной обороне она не могла принести никакой пользы. Я услышал, как свистят бомбы. Я надеялся, что никогда в жизни больше не окажусь столь близко к полю боя. На миг мне стало дурно. Я заставил себя подойти к окну. Это нападение происходило совсем рядом – гораздо ближе, чем атаки, которые я видел в России. Среди разрывов бомб и снарядов, в свете огненных полос, расчертивших небо, в грязном дыму мчались во весь опор всадники. Я так и не понял, чего они рассчитывали добиться, – разве что надеялись, что в них врежутся самолеты. Турки любят умирать. Полагаю, большинству из них смерть кажется желанной участью.

Орхан-паша закрыл ставни и отвернулся от окна, пожав плечами.

– У нас есть несколько самолетов, – сказал он мне, – но нет подходящей площадки для взлетов и приземлений. Вот почему нас заинтересовала ваша идея. – Он изящно взмахнул обеими руками. – Человек, который несет летную машину у себя на спине, человек, который может подняться в воздух и спуститься по собственному желанию, как птица, – именно то, что нам необходимо. Конечно, он может сбрасывать бомбы и следить за передвижениями войск, но в его силах сделать гораздо больше. Такие люди смогут проникать в крепости, занимать целые города изнутри.

Его взгляд стал мечтательным. Я предположил, что он подмешивает гашиш в свой табак.

Черкес Этем без колебаний перешел к финансовым вопросам:

– Сколько потребуется денег, чтобы экипировать, скажем, тысячу мужчин таким образом? Вам нужен собственный завод?

– Я изготовил бы машины в тайне. По частям. Скажем, в мастерских Скутари. Вот, посмотрите на эти расчеты. Склонен предположить: если мы сделаем оптовый заказ на двигатели, то получим их приблизительно по пятнадцать соверенов за штуку. Вдобавок нужны пропеллеры и крылья. Их должны изготовить опытные инженеры и из определенных сортов древесины. Еще пятнадцать фунтов, если будет большой заказ. Итого тридцать соверенов каждый аппарат.

Черкес Этем начал хмуриться. Орхан-паша наклонился вперед. Он потер брови, смахнув капельку пота. Он почти с отчаянием смотрел на своего товарища, надеясь, что тот заговорит, и чрезвычайно обрадовался, когда бандит сказал:

– Тридцать тысяч золотом. Дешевле, чем обычный самолет. Они стоят приблизительно по тысяче каждый. – Он распахнул кафтан и вытащил небольшую сумку с кисточками, висевшую на поясе. – Здесь хватит на четыре самолета! – Он задрожал от удовольствия. – Греки дадут нам больше. А если не дадут – тогда, конечно, нам помогут армяне. – Он подмигнул мне. – Это позволит запустить ваше производство. Мы вскоре предоставим все остальное и, конечно, убедимся, что вы не предадите нас, христианин. Договориться о поставках достаточно легко. Мы довезем самолеты на лодках до Эрегли, а потом доставим их по суше на мулах. Но сначала, я полагаю, нам нужно увидеть в действии одну из ваших машин.

– Естественно, следует изготовить опытный образец. – Я взял деньги. – Но уверен, что мы сможем соорудить его довольно скоро.

Орхан-паша положил руку мне на плечо и улыбнулся:

– И мы хотим посмотреть, как вы будете им управлять. Вы сами. – Он негромко и вежливо рассмеялся, этот звук удачно дополнил фырканье Этема и другой, громкий и куда более пугающий рев. – Тогда мы узнаем, насколько вы уверены в себе.

Их недоверие меня возмутило:

– Достаточно уверен, чтобы управлять своей первой машиной. Я не сомневаюсь, что у меня хватит сил проверить и следующие. Где я могу начать? У вас здесь есть механические цеха?

Орхан коснулся лба кончиками пальцев:

– Друг мой, я верю вам. Есть несколько сараев, в которых занимаются ремонтом. Но в Анкаре работать не слишком удобно. Черкес Этем отвезет вас в место получше.

Я успокоился, поняв, что этот заговор должен был остаться в тайне от их так называемого президента. Гнев помрачил мой разум. Теперь мне приходилось отправляться еще дальше, во внутренние районы Анатолии.

Небритый Черкес Этем навис надо мной:

– Ты даже поможешь нам раздобыть денег. Ведь так, а, христианин?

Он то и дело возвращался к этой теме (видимо, считал ее забавной) в течение, по крайней мере, следующей недели. Спустя три ужасных дня, пока мой пони хромал по скалистой горной тропе, я уже осознал, что пропал навсегда. Мои брюки износились, на пальто в трех местах появились дыры, шляпа стала практически бесформенной, по рубашке и нижнему белью ползали паразиты. Мои башмаки развалились и были перевязаны тряпками и полосами кожи, так что я, вероятно, напоминал неудачливого бандита, прокаженного или нищего раввина-хасида. Я был погружен во мрак. Золото, которое дал Этем, лежало в моем поясе. Башибузук оставался, на свой манер, исключительно дружелюбным, когда время от времени возвращался в конец колонны. Я ехал на самом старом животном, за фургоном с припасами. Этем явно наслаждался моими страданиями.

– Христианин, это поможет тебе поскорее построить аэроплан!

Больше никто не называл меня христианином (или, иногда, неверным). Я думаю, что он, подобно многим другим бандитам, представлял себя романтическим персонажем, героем популярных романов. Люди Этема, конечно, любили его за это, вероятно, настолько же сильно, насколько полюбили бы Дугласа Фэрбенкса или Рудольфа Валентино[95], если бы у них была возможность посетить кинематограф. Этема отличали картинные жесты, цветистый язык, бравада, умение натягивать поводья белого жеребца, чтобы скакун почти мгновенно останавливался. Сомневаюсь, что он умел читать, но уверен, что кто-то когда-то забавлял его теми же приключенческими историями, которыми я наслаждался в детстве. Его удивительный нрав, однако, почти наверняка помогал поддерживать боевой дух отряда – подчиненные были готовы ради него переносить какие угодно трудности и опасности. Понятно, почему очень многие предпочитали его весьма суровому Кемаль-паше, с его прославленными многоречивыми проповедями, строгой моралью и склонностью обсуждать туманные политические последствия. Полагаю, Этем поддерживал его, осознавая, какое впечатление он производит на своих людей, заигрывая с ними и веселясь, как будто ухаживая за капризной женщиной.

С этой точки зрения я был идеальной мишенью для его остроумия. Он часто просил Аллаха спасти бедного неверного, называл меня воплощением упадочной городской жизни, тем самым развлекая своих тупых подчиненных. Со своей стороны я очень радовался, что полезен ему. Пока все так и шло, мне не следовало опасаться за свою безопасность. Тем не менее Этем по-прежнему не сообщал мне, куда мы направляемся, и даже отказывался называть число и день недели. Я начал подозревать, что у него не было вообще никакого плана, он просто блуждал по дорогам, надеясь наткнуться на то, что ему необходимо. Дважды он оставлял меня среди женщин и телег, а сам отправлялся с мужчинами в ближайшие деревни. Он возвращался с довольным видом, а клубы черного дыма поднимались над разрушенными домами у него за спиной. «Я только что оплатил пять новых аэропланов!» – объявил он в первый раз, а во второй сказал: «Еще три самолета, христианин!»

Деревни он называл «прогреческими» или просто «армянскими». Это служило достаточным оправданием для нападения. Я подозревал, что деревни ни греческими, ни армянскими не были. Я снова задумался: неужели моя судьба навеки такова – оставаться рабом каких-то бандитов. Аттила, как рассказывали, держал при себе философов ради развлечения. Но я проводил время с пользой. Я чуть лучше изучил разговорный турецкий, хотя большинство людей Этема были по меньшей мере необщительными. Но теперь я уже мог сказать не только «Agim» или «Susadim»[96], когда был голоден или хотел пить, окружающие стали понимать и более сложные просьбы. И я начал объяснять Этему, что время идет. Просто невыгодно таскать меня за собой.

Отправившись в поселение в третий раз, бандит не возвращался дольше обычного. Я мог расслышать выстрелы и что-то похожее на артиллерийский огонь: шло настоящее сражение. Несколько раз мужчины поспешно возвращались, чтобы погрузить на лошадей новые ящики с боеприпасами и отвезти их обратно, за холм. Этем, очевидно, стал очень честолюбивым и напал на людей, занимавших более-менее удобную позицию. Потом, примерно через два часа после того, как стрельба прекратилась, прискакали бандиты. Один из них спешился и подбежал ко мне, ведя лошадь на поводу. Он знаком приказал мне сесть в седло. Я подчинился весьма неохотно, уцепившись за уздечку и гриву. Лошадь поскакала вперед вместе с другими по болотистой желтой земле. Я чувствовал себя нехорошо, думал, что вот-вот упаду, но вскоре мы достигли настоящего города с несколькими ровными улицами, высокими зданиями, железнодорожной станцией и телеграфом. Половина домов уже лежала в руинах, по-видимому, после предшествующих сражений, а другие еще только начинали гореть. Повсюду виднелись трупы. На сей раз я с трудом сдерживая рвотные позывы.

На главной улице стояли на коленях испуганные горожане: их выстроили рядами у красивого фонтана, который все еще работал. Черкес Этем умылся и, усмехаясь, встал на постамент в центре фонтана, приняв одну из своих мелодраматических поз. Из большой православной церкви, стоявшей между несколькими горящими зданиями, мужчины и женщины выносили ящики и свертки. Эти люди были или греками, или армянами, а может, здесь оказались и те и другие. Они покорно разложили свои сокровища вдоль края фонтана, к явному удовольствию Этема. Его подручные все еще приходили и уходили, скрываясь в дыму среди руин, стреляли, вбегая в здания, и кричали, выходя наружу. Как раз в тот момент, когда слезая с лошади, я увидел молодую девушку, которую насиловал на улице жирный башибузук, – ему, кажется, было труднее стянуть штаны, чем удержать добычу. Я отвернулся.

Черкес Этем заметил мое беспокойство:

– Взгляни, с каким удовольствием твои единоверцы платят за твои машины, христианин!

Он находился в своей стихии. Он прокричал что-то на своем диалекте одному смеющемуся лейтенанту, а затем выбрался из фонтана и обхватил меня за плечи.

– Эти люди – неверные. Тебе не нужно о них беспокоиться. Теперь я покажу тебе, почему мы так упорно сражались за этот город.

Он вывел меня с площади и свернул в запыленный переулок, а потом великодушным жестом указал на то, что осталось от какого-то гаража. На скамье за порогом лежал маленький бензиновый двигатель, очень похожий на тот, который я изображал на своих чертежах.

– Вот твой шанс. Ты задержишься здесь на пару дней и спокойно построишь самолет. Они побоятся тебя тревожить. Я оставлю здесь несколько человек.

Позади нас снова начались крики и стрельба. Я был испуган и молча кивнул в знак согласия и признательности. Я отчаянно, всем своим существом, желал оказаться подальше отсюда и избавиться от этого ужаса. Как я мог сбежать из ада России и снова попасть в такой же ад в Турции, где у меня было еще меньше шансов выжить? Как я ненавидел Восток и все, что с ним было связано!

Этем потрепал меня по спине.

– Скажи Хассану, что тебе нужно. – Он жестом подозвал мальчика лет четырнадцати, стоявшего у стены мастерской. Хассан ухмыльнулся мне. – Через три-четыре дня я вернусь. Нужно убить кое-каких греческих солдат. – Странно взмахнув рукой, он отправился на площадь.

Чтобы заглушить ужасные звуки, которые в течение дня становились все разнообразнее и интенсивнее, я приказал Хассану закрыть хлипкие двери механического цеха. Я сказал ему принести лампы и отыскать людей, чтобы они прибрались в помещении. На полу были насыпаны промасленные деревянные стружки, на стойке у дальней стены стояло несколько устаревших инструментов. Это место, вероятно, было единственным на многие мили, где можно было отыскать механика. Кому бы ни принадлежала мастерская, он погиб или сбежал. Осталось очень немного запасных частей, но маленькая наковальня и мехи еще стояли в углу, тут и там валялись кузнечные орудия, объяснявшие назначение мастерской.

К счастью, я был способен делать то, чему научился в минувшие годы, – оставаться слепым и глухим, не обращать внимания ни на что, кроме работы, которую предстояло выполнить. Для начала я сосредоточился на двигателе, чтобы понять, как подсоединить его к пропеллеру. Теперь я знал об аэродинамике гораздо больше, чем во время строительства первого аппарата. К вечеру, когда вернулся Черкес Этем, я уже составил некоторое представление о проблемах и их решении.

– Работай хорошо, христианин, – сказал бандит. Он положил на скамью большую сумку, украшенную вышивкой. – Это поддержит твои силы до моего возвращения.

В сумке лежала дичь, кусок ягненка, козья нога – все совсем свежее, окровавленное. Я вздрогнул от отвращения. Хассан, напротив, пришел в восторг.

Бандит уехал, как всегда, ухмыляясь. Я слышал, как он что-то кричал своим людям. Потом послышался знакомый волнующий звук – быстрый цокот копыт, а затем наступила столь же знакомая тишина. Вскоре раздались стоны и плач.

Немного позже мое настроение значительно улучшилось, внезапно в голову пришла одна забавная мысль: при всей своей хитрости Черкес Этем не учел очевидного факта. Как только я построю самолет, смогу убраться прочь от его отвратительных всадников и их винтовок, волшебным образом подняться к облакам, подобно багдадскому вору[97], насмехаясь над всеми оставшимися внизу, и вернуться в Константинополь через несколько часов! Эта радостная мысль заставила меня трудиться с большей уверенностью и энтузиазмом. Теперь я строил не военную машину для исламских солдат – я создавал средство собственного спасения.

Следующие два дня я работал практически без перерыва, поддерживая силы остатками кокаина. Хассан оказался добросовестным, хотя и весьма неловким помощником. Охранники, которых оставил при мне Этем, привели дрожащих резчиков по дереву и плотников. Нашлись и швеи. Целый город, по крайней мере все уцелевшие жители, был в моем распоряжении, и в результате потребовалось совсем немного времени, чтобы собрать практически все детали аппарата. Части, которые не удалось отыскать или переделать, изготовили на наковальне. Пропеллер вырезали из какого-то местного сорта дерева и идеально отполировали, именно так, как я указал, – крыльям позавидовал бы сам Дедал. Просто удивительно, как эти горожане, особенно греки и армяне, отдавались работе, – словно смутная наследственная память заставляла их помогать мне в бегстве от этого современного эквивалента критского чудовища. Аналогии производили на меня все большее впечатление, я думал: как Дедал построил лабиринт для Миноса, так и я построил для своих похитителей лабиринт из иллюзий и абстракций, в котором они могли заблудиться.

Я уже понял, что без труда мог бы сбежать еще до возвращения бандитского главаря. Машина, которая едва не погубила меня, стала бы моим спасением. Конечно, я доказал бы ее эффективность! С золотом Этема в карманах я не просто улетел бы подальше от этих пустынных мест, но по возвращении произвел бы настоящий фурор в Константинополе! Я проскользнул бы между минаретами Айя-Софии и Голубой мечети, опустился бы на Галатскую башню, на башню Леандра, на все башни Византии. И тогда воздух наполнился бы голосами удивленных людей, оборачивающихся на шум моего блестящего пропеллера. Я прославлюсь и добьюсь своей цели. Передав ценную информацию британцам, я получу открытую визу во все страны Европы. И конечно, с огромным удовольствием расскажу всем о том, что граф Синюткин – предатель и шпион.

К утру третьего дня не поступило никаких новостей о возвращении Этема. Безнадежное молчание, в которое погрузился город, постепенно сменялось обычными звуками повседневной жизни, хотя на лицах людей застыло равнодушие. Эти лица напоминали мне маски из какой-то древней аттической трагедии. Я тщательно проверил все детали машины, потом собрал ее на скамье и приказал Хассану запить топливо. Двигатель легко заработал; пропеллер крутился очень ровно, словно стальные лопасти рассекали масло. На меня нацепили крылья и раму, к которой следовало прикрепить двигатель и винт. Я был уверен, что смогу полететь куда захочу. Я значительно модифицировал конструкцию. То, что случилось со мной в Бабьем Яре, в Турции не повторится. Удостоверившись, что все готово, я приказал группе местных отнести аппарат на крышу соседнего шерстяного склада, расположенного возле фонтана и греческой церкви, – самого высокого и внушительного здания в городе.

Я не мог поверить в свою удачу! Когда мы выбрались на широкую плоскую крышу, с которой открывался вид на невыразительную анатолийскую равнину, я с трудом сдержался и не выдал своего восторга Хассану и прочим бандитам. Мальчик вместе с мужчинами помог привязать двигатель мне на плечи. Пропеллер на этой машине был установлен выше, чем на предыдущей, так что я не сомневался: на сей раз контузии удастся избежать. Крылья в этой модели стали немного больше, но, по существу, я построил тот же самый самолет, который испытывал в Киеве. Конечно, он на полвека опередил свое время. Сегодняшние мощные дельтапланы – всего лишь модификации моих оригинальных технических находок (но, разумеется, обо мне никто не упоминает, заговор молчания продолжается). Я думал о том, как повезло этим бандитам и городским обывателям. Они станут свидетелями первого подобного полета за пределами России. Я старался стоять как можно ровнее, но слегка наклонялся под тяжестью машины. Этот вес, конечно, уменьшится, как только я оторвусь от земли, но пока удержаться на ногах было довольно трудно. Теперь я был готов взлететь к небесам и показать своим врагам, насколько они глупы и невежественны!

Конечно, я не принял в расчет турецкой хитрости. Заняв нужное положение и приготовившись пробежать по всей крыше, прежде чем взлететь в воздух, я приказал Хассану раскрутить пропеллер. Но двигатель лишь слабо фыркнул. Я сказал, чтобы мальчик снова крутанул лопасти. Я начинал потеть – солнце поднялось уже довольно высоко.

– Хассан, ты идиот! Что случилось?

Он покачал головой и что было сил крутанул пропеллер. Я едва не потерял равновесие от этого толчка. Мужчины что-то бормотали себе под нос и усмехались. Я приказал им убираться подальше. Они неохотно ушли с крыши. Теперь я остался наедине с Хассаном, который стоял молча, выпучив глаза.

– Еще!

На сей раз пропеллер повернулся дважды. Я побежал, но успел продвинуться только на ярд – двигатель снова заглох.

Я был потрясен, ведь все прекрасно работало. Я спросил Хассана, залил ли он бензин в бак. Тут челюсть у мальчика отвисла, и он пожал плечами, как будто я сказал что-то удивительное:

– Конечно нет, господин!

Я выругался:

– Ты кретин. Тащи сюда канистру.

Он тотчас покачал головой и взмахнул руками, глаза его виновато забегали:

– Я не могу.

– Она в лавке, в задней комнате. Ты знаешь где! – Я разозлился. – Поторопись, мальчик!

– Там ничего нет, эфенди.

Хассан отвел взгляд, потом посмотрел в сторону железнодорожной линии. На горизонте появился дым. Хассан нахмурился.

Солнце пекло мне голову, а двигатель, который должен был уже поднять меня в воздух, врезался в спину и причинял жуткую боль. Едва ли не в обмороке я бросился к мальчику, умоляя его принести бензин, угрожал ему тысячей наказаний, кричал, что его поджарят в аду. Но на Хассана все это не подействовало. Он только отошел от меня подальше и стоял, качая головой и иногда повторяя:

– Там ничего нет!

Разумеется, в итоге до меня дошло. Этем оказался совсем не таким дураком, каким я его считал. Он оставил Хассану особые указания, мне не позволили бы зайти слишком далеко. Бензина не будет, пока Этем не поверит мне.

– Бензин! – умоляюще прохрипел я. – Соверен всего лишь за одну канистру! Никто не узнает.

Шатаясь под тяжестью двигателя, ковыляя и наклоняясь, как горбатый пингвин, я отодвинулся от края крыши. Внизу на площади собралась толпа. Люди смотрели на меня, некоторые оживились, почти как зрители в цирке. Кто-то закричал: «Давай же! Начинай!» Они сгорали от нетерпения. Я ожидал, что они зааплодируют. Но как я ни кричал на Хассана, он неизменно повторял одно и то же: «Ничего нет, эфенди».

Я спроектировал машину так, что не мог освободиться самостоятельно. Ноги мои начали ныть – я все-таки допустил просчет. Я дрожал всем телом, едва не рыдал, мой голос охрип, пока я просил мальчика о помощи. Взгляд Хассана все чаще устремлялся к горизонту. Дым становился заметнее. Где-то ехал локомотив, хотя в поле зрения он еще не появился. Именно тогда мне показалось, что издалека слышны пулеметные очереди. С трудом, морщась от боли, я обернулся на звук и заметил на горном хребте над болотистой равниной то, что могло быть только танковым подразделением. На корпусах машин виднелись сине-белые греческие флаги, но сами танки были британскими – «марк III» во всей красе. И по обе стороны от них бежало около трехсот греческих солдат, штыки блестели на их винтовках, и солдаты стреляли на бегу.

Оставшиеся в городе бандиты пытались построить нечто вроде баррикады. Очевидно, они не ожидали такой атаки. Они двигались поспешно и нервно, проклиная друг друга и грозя кулаками грекам. Двое или трое уже вскочили на лошадей и помчались в противоположном направлении.

Теперь я задыхался, боль усиливалась с каждым вздохом. Меня как будто распяли, распяли на кресте моего собственного воображения. Хассан тупо уставился на меня. Потом, жалобно скривившись, отвернулся. Он побежал к лестнице, но на мгновение задержался, чтобы взглянуть на меня. Я просил его вернуться хотя бы для того, чтобы перерезать несколько ремней. Я ничего не добился, изо всех сил пытаясь освободиться от летающей машины и с каждым движением запутываясь все больше. Я пришел в отчаяние. Не было никаких гарантий, что греки или британцы не примут меня за предателя, сознательно продававшего оружие туркам.

Хассан исчез внизу.

Я завыл от ужаса, который в моем подсознании обрел форму песни. Когда греки в конце концов обнаружили меня на крыше, я исполнял «Иерусалим» Блэйка.

Глава девятая

Я с успехом развлек турок, а теперь стал источником бесплатного веселья для греков. Солдаты были одеты в британские куртки цвета хаки и оловянные шлемы и в то же время в белые брюки и зеленые краги. Завидев меня, они засмеялись и опустили винтовки. Я перестал петь и, все еще пытаясь высвободиться, сурово посмотрел на них. Они не стали мне помогать. Я едва не заплакал, из последних сил пытаясь встать на ноги. На английском и французском я умолял их о помощи. Они отказывались понимать. Они потирали небритые подбородки и насмехались надо мной, будто я был каким-то покалеченным теленком. Когда я начал выкрикивать немногие известные мне греческие слова, они развеселились еще больше и успокоились, только когда на крыше появился их офицер. Ему было лет тридцать пять, у него были темные глаза и черная эспаньолка. В отличие от своих солдат, офицер облачился в настоящую греческую форму оливкового цвета. В ножнах у него на боку висел длинный кривой меч, из кобуры у пояса торчал пистолет. Положив руки на бедра, офицер расставил ноги и наморщил брови, рассматривая меня. Он заговорил – сначала по-гречески, чтобы заставить своих людей умолкнуть, а потом по-турецки – со мной. Я покачал головой, стремясь немедленно переубедить его:

– Мсье, если вы позволите мне…

Слегка улыбнувшись, он произнес по-французски:

– Ага! Так это вообще не бандит, а голубь. Голубь, слишком толстый для полета!

Стараясь сохранять достоинство в этой ситуации, я поднял голову, чтобы посмотреть офицеру прямо в лицо:

– Мсье, я офицер русской добровольческой армии. Не будете ли вы так любезны освободить меня от этих ремней?

– Большевистский голубь, не так ли? Еще лучше. Пытался доставить весточку генералу Троцкому?

– Вы меня неправильно поняли, мсье. Я добропорядочный монархист. Моя жена – англичанка. Я живу в Константинополе. Я уже некоторое время находился в плену у этих турецких бандитов и как раз пытался сбежать, когда, благодарение богу, вы напали на них. Я еще и ученый. У меня есть документы. Самые настоящие. Из Санкт-Петербурга.

– Я слышал, что с националистами были и русские офицеры, – сказал капитан, как будто не замечая моих слов. – Вы уверены, что не лжете, мсье?

– Готов присягнуть как христианин и джентльмен, что говорю вам правду!

– Но как вы попали к этим националистам?

Люди капитана продолжали усмехаться, хотя я сомневался, что они могли понять его слова. Он не сделал им замечания, только подал двоим солдатам знак, чтобы они помогли мне подняться. Я ужасно вспотел, страшно болела спина.

– Я не присоединялся к ним, – терпеливо ответил я. – Меня заманили обманом. Их интересуют мои проекты.

Медленно, с возрастающим любопытством, капитан осмотрел меня со всех сторон. Он проверил крыло на моей правой руке. Он изучил хвостовое оперение сзади. Опустившись на корточки, он дернул за один из проводов, ведущих от моих лодыжек к рулю.

– И почему же вы не улетели?

– У меня не было бензина, – сказал я.

Офицер не смог удержаться и перевел это своим людям, которые тут же затряслись от смеха. Он подумал, что я просто забыл залить бензин в бак.

– Мсье, – произнес я, уже почти потеряв надежду, – мне очень больно. Будьте добры, отстегните эти крылья, чтобы я мог избавиться от двигателя!

Он указал на меня рукой и отдал приказ. Солдаты с удивительной осторожностью начали расстегивать ремешки. Я решил, что в будущем следует делать самолеты полегче. Я научился этому на собственном опыте. В проекте нужно кое-что изменить. Мне следовало изобрести механизм для быстрого освобождения от аппарата, чтобы избежать подобных случаев. Скоро греки сняли все части устройства и аккуратно сложили их посреди крыши. Я потер израненные плечи, а потом глотнул бренди из фляги капитана и представился:

– Меня зовут Максим Артурович Пятницкий, майор (в данном случае вряд ли следовало упоминать о звании полковника) Белой армии. Я служил летчиком и был в разведке. Недавно меня эвакуировали из Одессы на британском судне «Рио-Круз». Все это можно легко проверить, мсье.

Капитан слушал рассеянно, чуть заметно кивая в ответ, потом взглянул на аппарат:

– Эта штука летает?

Мне его вопрос совсем не понравился:

– Я как раз и собирался узнать, мсье!

Он внезапно развернулся ко мне лицом и твердо пожал мою руку. Очевидно, я прошел какую-то проверку.

– Приветствую вас, сэр! Я капитан Папарайопулос. Вы храбрый человек. Давайте выпьем!

Ковыляя за капитаном, который спускался на улицу, я услышал звуки, подобные тем, что доносились отовсюду всего три дня назад. Повторилась почти та же самая сцена, только на сей раз турки стояли на коленях на площади у фонтана, в то время как другие турки выносили сокровища из своих мечетей. Где-то еще греческие солдаты стреляли во все фески, которые попадались им на глаза, и вытаскивали из зданий сопротивляющихся женщин. И в глубине души я не мог осуждать их за подобную дикость. Турки преследовали греков в течение сотен лет, и теперь греки отомстили. Они мечтали об этом с самого падения Византии. Загорелось еще несколько зданий. Жар был ужасен. От густого дыма у меня слезились глаза. Когда мы пересекали площадь, появились двое солдат. Они поймали моего несчастного Хассана. Он сжался между ними, умоляюще глядя на меня.

– Говорит, что он ваш помощник. Механик, – сообщил мне капитан Папарайопулос, быстро допросив мальчишку по-турецки. – Это правда? Механики нам нужны.

– Он бандит, – сказал я.

Когда они его уводили, Хассан уже прекратил вырываться. На башне мечети поднимали греческий флаг. Это была очень трогательная сцена: белый крест на синем фоне, развевающийся на турецком ветру. Капитан Папарайопулос устроил штаб в ковровой лавке, окна которой выходили на площадь. Здесь мы пили крепкую прозрачную жидкость – по его словам, это была местная водка. В голове у меня зашумело. Он предложил мне немного хлеба и колбасы.

– Турки забрали почти всю еду.

Я понял, что практически ничего не ел уже два дня, настолько меня захватило строительство машины. Я догадывался, что Хассан продал мясо, которое оставил нам Черкес Этем.

– Мятежники прошли к северу от нас, – сказал капитан. – Полагаю, разыскивали наши позиции. Мы в свою очередь прятались среди холмов, пытаясь найти их базу. – Он разочарованно пожал плечами. – Я был уверен, что она именно здесь.

Отряд всю весну пробивался вперед из Смирны. Капитан предсказал, что к концу года вся Анатолия окажется под контролем греков.

– Кемаль хороший солдат, но у него нет подходящих людей. Бандиты сражаются за себя. Они служат нам, если им это выгодно. Их не интересует, кто правит. Вероятно, они думают, что греки – недурная замена туркам.

Он без всякого выражения следил за происходящим на площади. Его люди казнили мусульман. Трое солдат, несомненно пьяных, гнали нескольких обнаженных девушек от одной полуразрушенной лавки к другой.

– Люди здесь привыкли к жестокости, – сказал капитан, как будто я осуждал его, потом зевнул и начал сворачивать себе цигарку. – Мы вернем вас к цивилизации, мистер Пятницкий, не волнуйтесь.

Французы и итальянцы предали их. Греция только недавно вспомнила о былой гордости. Она подняла знамя Христа в сердце ислама. Она несла меч мести. Византия была в руках христиан! Турция едва не прекратила свое существование. Она исчезла бы, поглощенная более благородной греческой империей, чудом мироздания. Но французы и итальянцы, опасаясь блистательного слияния греков и британцев, объединили силы, чтобы помешать этому союзу старого и нового Эллинизма. Они использовали самые легкие средства. Они дали оружие Кемалю. Они поощряли Захарова и его евреев продавать туркам орудия и танки, когда сам Захаров в Афинах обменивался рукопожатиями с Венизелосом[98] и клялся ему в вечной дружбе. Марсельские брокеры, которые никогда не слышали об Анкаре, посылали туда оружие и получали огромную прибыль, в то время как люди на нью-йоркской фондовой бирже, спокойно поговорив по телефону, убивали тысячи греческих воинов. Торговцы в Риме и Берлине, не служившие ни Кресту, ни Полумесяцу, богатели, потому что Крест и Полумесяц сошлись в смертном бою в Анатолии. Ллойд Джордж, лорд Керзон, Уинстон Черчилль, Венизелос, Вудро Вильсон – все политические деятели, исполненные прекрасных намерений и идеалов и приветствовавшие каждую греческую победу, сами были сбиты с толку и не сумели ничего добиться.

Они слишком долго рассматривали карты, обсуждая новые границы, тревожась о пакистанцах и арабах, чувства которых могли бы пострадать, если бы ислам был повержен во Фракии. Когда речь зашла об их собственных египетских и палестинских владениях, они дрогнули. Дети Афин и Спарты уходили в бесплодные просторы Малой Азии, нагие и беззащитные, укрытые лишь Христовым знаменем. Они наивно верили сентиментальным утверждениям старых болтунов. Им было нечем воевать. Ллойд Джордж послал их в бой безоружными, Уинстон Черчилль не дал им кораблей. Лорд Керзон испугался того, что, отдав Турцию грекам, он может потерять Индию. И таким образом не была достигнута важнейшая цель мировой войны – единственное реальное преимущество, которое обеспечило бы нам вечный мир, было упущено, а завоеватели-крестоносцы ссорились и теряли время, как уже много раз случалось прежде.

Эти благородные греки умирали в анатолийских пустынях и армянских болотах. Их кровь поливала исламскую землю, и всходы, которые поднимались из этой земли, давали пищу исламским солдатам. Тем временем английский король провозглашал: «Преклоните колени, Захаров!» и «Встаньте, сэр Бэзил!» Он касался плеча этого демонического еврея тем великим мечом, который на протяжении многих столетий служил защите чести Христовой. В палате общин и палате лордов, в горностаевых одеждах и золотых коронах, новоявленные бароны бездельничают на скамьях, поднимая украшенные драгоценными камнями чаши и провозглашая лживые тосты за государственный флаг Соединенного Королевства, за три креста, которые являются одним. Самодовольные восточные владыки проникли в самое сердце Англии. Точно так же они прежде пробрались ко двору Византии. Они управляют судьбами миллионов христиан. Они даже притворяются, что молятся в христианских храмах. Они сделали этот остров главным логовом международной преступности. Они хуже обычных пиратов, потому что не рискуют сами и крадут жизненную силу других стран. Разве их добыча помогает славе Англии? Нет! Она остается в Швейцарии, где маленькие розовощекие женщины каждый день приходят в хранилища с ведрами мыла и дезинфицирующих средств, чтобы чистить золотые слитки до тех пор, пока они не заблестят, как зеркала. Где были английские джентльмены? Что случилось с империей, которая послала лордов Байрона и Шелли на верную гибель в Геллеспонт, когда они повели отважные маленькие армии против всей мощи Османа?

Какие безумия поразили британцев после Первой мировой войны? Жадность и социализм, скрепленные ложной гордостью. Я видел, как во всем мире гибнут империи, и всегда по вине красных и евреев. «Смотрите, – кричит Гарольд Уилсон, – вы богаты. Вы можете плясать. Вы можете присоединиться к общему рынку. Вы можете отдать свои дома пакистанцам». Я слышал его по телевизору. «Вам нужна конкуренция, – говорит он, – как американцам. Вы должны занимать больше денег. Вы должны стать лучше, чем ваши соседи». И когда рабочий отказывается работать, потому что его место может захватить афроамериканец, на него бросается этот великий социалист, защитник толпы. Он непатриотичен, если хочет попросить больше денег. Ему напоминают о духе Дюнкерка, о национальной чести и гордости. Но Гарольд Уилсон говорит, что честь и гордость – это старая чушь. Деньги важнее всего. И они приходят ко мне в магазин со своими плакатами и уверяют меня, что лейбористская партия заботится о моей выгоде! Она ни о ком не заботится, кроме банкиров и членов партии. Все точно так же, как в Москве. Сталин разрушил страну, а затем воззвал к призракам великих национальных героев, к призракам тех, кого он сам убил, чтобы сплотить людей против Гитлера. Честь ничего для них не значит. Это только звонок, который вызывает у людей слюноотделение, как у собак, но, когда он звонит, никто не отвечает. Люди отчаянно тоскуют об утраченной гордости и вере. Былая гордость ненадолго пробудилась в Греции, и тогда красные, евреи, картографы явились и украли ее, купили за фальшивые деньги, насмеялись, как будто унижая Самого Христа. Именно социалисты, а не тори, поставили прагматизм выше чести. Национальную гордость продали в розницу в свингующих шестидесятых. Ее продавали на Карнаби-стрит и в Брюсселе, торговали трусами с изображением государственного флага Соединенного Королевства и сумками с портретом лорда Китченера. Национальная гордость покидала страну вместе с зонтиками, корзинами, пепельницами и пластмассовыми гвардейцами, которых увозили в Америку и Японию. Когда она им понадобилась и о ней вспомнили – ничего не осталось. Национальная гордость стала тающим мороженым в нескольких шагах от галереи Тейт, сломанной безделушкой на полу гигантского сингапурского авиалайнера, смешной шляпой-котелком на голове у саудовского школьника. Четвертьвековой юбилей[99] станет просто распродажей остатков. Остатки чести, как фальшивые святые реликвии, будут по дешевке продавать азиатские оборванцы пьяным иностранцам на Пэлл-Мэлл. Если Великобритания, предав греков, предала свое прошлое, то она предала и свое будущее, а это величайшее безумие. Они послали в бой беззащитных греков. Британцы смотрели, как русские бегут с Украины и из Грузии, и ничего не делали. Они смотрели, как польские кавалеристы вторгались в Галицию и Молдавию и захватывали вожделенные в течение многих столетий земли. Они смотрели, как социалисты шагали по улицам Мюнхена и Гамбурга. Они беспомощно поднимали руки, когда Ганди бросал свои диссидентские армии против короны, когда ирландские республиканские гангстеры взрывали полицейские казармы и почтовые отделения. И привередливая Америка отвернулась от хаоса, который сама же и помогла сотворить. Она заявила, что испытывает отвращение к Европе, и выбрала президента, который повернулся спиной к духовному наследию и повел свою страну к мечте, почти уничтожившей великие идеалы.

Они давали женщинам право голоса, слушали по радио Нелли Мельбу[100] и думали, что видят путь к Утопии. Кое-где дальновидные люди пытались идти против течения. Адмирал Хорти[101] боролся против коммунизма. Венгры знали, что такое бояться турок. Тем не менее великие державы самодовольно посмеивались, подписывая документы, которые обрекали целые христианские страны на гибель и подчинение тирании. Но самое главное, самое яркое выражение этого предательства – их отказ поддержать греков против турок. Христа раздели донага. Его высекли. Его снова пытали. Не фарисеи, нет. Его предали римляне, те самые люди, которых Он пытался спасти. Иегова был евреем, но Христос был греком. Пусть евреи забирают себе своего слюнявого Иегову, забирают Иуду Бен-Гура, Иону, Иеремию, Иосифа и Иуду. Мы сохраним Иисуса. Мы защитим Его. Славься, Боже! Крест – греческий. Византия – наша столица. Wann werden wir Zurück sein?[102] Мы поднимем наши копья, чтобы прогнать красноглазого волка, злобного шакала и тараторящую обезьяну! Наша честь воссияет золотом, как солнце. Наш путь озарит наша решимость и наша храбрость, мы станем похожи на ангелов, спустившихся на землю, чтобы возродить гордость христианского мира и поставить в центре мироздания крест. Ни один человек не сможет причинить мне вреда, ибо щит мой крепок. Он отразит всю ложь. Меня не смутит их клевета. Они пытались сбить меня с истинного пути, они шептали о моей крови. Моя кровь – кровь казака и христианина! Ни один металл не очернит ее. Ни один металл не пропитает ржавчиной мои вены! Я – ртуть. Я – серебро. Мой живот крепок. Они попытались ослабить меня, молясь надо мной, когда я был еще слишком мал, чтобы сопротивляться. Этот псевдо-Авраам! Чего он хотел добиться? Мой отец взял нож и обрезал меня. Во имя прогресса он заклеймил меня печатью Иуды. Но я посмеялся над всеми своими врагами. Взмахивая серебряными крыльями, я пролетаю над их головами и сопротивляюсь призывам их шлюх. Я избегаю их стрел так же легко, как их угроз! Моя честь цела. Они не погубят меня так, как погубили греков.

Я сидел и пил с капитаном Папарайопулосом, вскоре позабыв о боли в спине. Время от времени один из его солдат заходил в коверную лавку и требовал новых указаний. Через некоторое время капитан равнодушно отмахнулся от своих подчиненных – он выпил не меньше, чем я. Но один, казалось, имел отношение ко мне – ближе к вечеру капитан вцепился в мое плечо, указав на крышу склада. Хихикая, он передал мне свой полевой бинокль. Так я смог получше все разглядеть.

Они привязали мой опытный образец на спину несчастного Хассана. Я беспомощно смотрел, как они заливали бензин в двигатель, раскручивали пропеллер и готовились сбросить кричащего и вырывающегося мальчика с крыши на верную смерть. Капитан Папарайопулос был чрезвычайно удивлен:

– Я хочу помочь вам испытать машину.

Я попытался объяснить ему, что механизм требовал осторожного обращения, но он отказался слушать. Он заявил, что это шанс Хассана улететь на свободу – или в рай.

Машина разбилась вдребезги. В бинокль я разглядел, как дергалось изломанное, окровавленное тело мальчика. Он, конечно, большего не заслуживал, потому что обманывал меня, – и все же это было неприятное зрелище, и оно запечатлелось в моей памяти. Еще одна упущенная возможность!

День спустя меня доставили обратно в Скутари, сначала на бронированном поезде, затем в автомобиле «кроссли», со всеми почестями. В поезде меня ожидал греческий полковник, он записал все сведения, которые я сообщил. Он заверил меня, что графа Синюткина арестуют, как и всех, кто с ним работал, – и турков, и иностранцев. У полковника было веселое лицо, покрытое бронзовым загаром, и моржовые усы. Он напоминал добродушного грузинского патриарха. Он сказал, что мне следует поехать в Афины. Греки ценят отвагу и знания. Мне стоило прислушаться к его словам. Полковник заверил, что, когда греки завоюют Турцию, они займутся Балканами и Кавказом, а потом смогут бросить вызов и самому Троцкому. Он обещал, что моя мать будет спасена. Я верил ему. Откуда мне было знать, что тайные соглашения в Уайтхолле и Вашингтоне уже утвердили гибель Греции, ей остались только никчемные обещания – а что они значили против пушек Захарова? Греческие юноши гибли от турецких штыков, на которых стояли штампы «сделано во Франции», падали на колючую проволоку, изготовленную женщинами-католичками на туринских фабриках. Когда-то про лорда Пальмерстона[103] сказали: если бы так, как поступила страна под его руководством, поступил человек, общество тут же подвергло бы его остракизму. Пальмерстон унизил английскую политику, превратил ее в корыстную и недальновидную возню, а затем нанес последний удар, сделав своим преемником еврея! Его тень пала на столы переговоров и осудила на смерть половину нынешней Европы. Политики думали, что гораздо важнее выжать еще несколько немецких марок, чем сохранить идеалы, за которые умирали их кровные родичи.

«Кроссли» отвез меня прямиком к Хайдур-паше, и британские офицеры почти сразу отпустили меня. Я попытался передать им свои сведения, но они сказали, что уже получили отчет греческого полковника. Мне пришлось возвращаться домой с небольшим багажом. Я выбросил свой изорванный деловой костюм и облачился в греческую армейскую рубашку и бриджи, британские башмаки и краги, французское пальто. Я напоминал тех русских, которые бежали от большевистской угрозы. Спустившись на Скутари-сквер, к причалам, чтобы сесть на паром, я оказался в компании нескольких бедолаг, только что эвакуированных из Ялты. Они спросили, где и под чьим началом я сражался. Я сказал им, что был в Киеве, служил офицером связи с союзниками, был в плену у красных и зеленых. Эти люди выглядели полумертвыми от усталости и совершенно сбитыми с толку. Они надеялись добраться до Южной Америки и присоединиться к аргентинцам, так как, очевидно, в Константинополе рассчитывать было не на что. Об этом они узнали от родственников, живших в городе, и теперь собирались как можно скорее завербоваться на корабль. В письмах, полученных от товарищей, они прочли о больших возможностях и спокойной жизни солдат в Южной Америке. Когда мы сошли с парома, я пожелал им удачи, а потом, дрожа, пешком пробрался по крутым улицам Галаты и наконец достиг Гранд рю. Я почему-то ожидал, что улица сильно переменилась. Как ни странно, я отсутствовал не больше десяти дней. А мне казалось, что прошли месяцы, и я очень боялся, что с Эсме что-то стряслось. Лишившись моей защиты, она могла стать жертвой любого сутенера, шнырявшего по «Токатлиану». Разве граф Синюткин не сделал это место своим штабом? Я был уверен, что кое-кто из белых работорговцев уже оценил ее красоту. Поэтому меня переполняли самые мрачные предчувствия, когда я крался в «Токатлиан» через черный ход и подходил к дверям нашего номера. Я был убежден, что граф не отправил мою телеграмму.

Где-то между Скутари и Анкарой я потерял свои ключи. Я постучал в дверь нашего номера, не ожидая ответа. Мое сердце неистово билось. Я вспотел от волнения. Хотя было всего четыре часа, снизу, из ресторана, доносились звуки музыки и гул голосов. После всех приключений у меня остались только несколько соверенов и раны на спине. Мой опытный образец погиб, а все чертежи сгорели.

Дверь открылась. Передо мной стояла Эсме. Она замерла, потом заплакала и, наконец, рассмеялась. После секундного колебания (несомненно, из-за моего странного костюма) она обвила маленькими нежными ручками мою шею и с восторгом расцеловала меня, не обращая внимания на небритые щеки. Я содрогнулся от внезапного облегчения. Мои страхи были безосновательны, все хорошо. Получила ли она телеграмму? Эсме ответила, что ничего не получала. Она считала, что ее бросили. Потом предположила, что я умер. Мне не следовало ездить на азиатский берег, сказала она. Турки – просто звери.

Я помылся, переоделся и поведал кое-что о том, что произошло. Эсме все еще была необычайно взволнована, но слушала, открыв рот от удивления и живо откликаясь на все детали моего рассказа. От такого внимания, выдававшего ее искреннюю радость, я буквально ожил. Развалившись на подушках, я попросил Эсме принести немного кокаина и послал ее вниз за кофе и едой. Она приготовила порошок именно так, как я ее научил. Я обнаружил, что наши запасы практически закончились – кокаина осталось гораздо меньше, чем я рассчитывал. Я снисходительно улыбнулся:

– Ты была жадной маленькой обезьянкой!

Эсме вспыхнула. В своих белых кружевных юбках она выглядела такой же очаровательной и милой, как любая русская девочка хорошего происхождения. Сгорая от любви, я поднял Эсме на руки и поцеловал. Я сказал, что очень жалею о том, что не смог привезти ей подарок. Она, запинаясь, попыталась что-то ответить. Тогда я вытащил кошелек с золотом Этема и бросил его Эсме, тут же подхватившей деньги.

– Теперь мы можем уехать, как только захотим.

Ее радостный ответ меня удивил:

– В таком случае нам придется уехать очень скоро. – Она была очень серьезна. – В Константинополе с каждым днем все хуже. Убивают все больше. Исчезают самые разные люди. Не только девочки. Баронесса сказала, например, что пропал ее друг граф Синюткин. Как сквозь землю провалился, по ее словам.

– Ты видела баронессу? Это хорошо.

Эсме отвлеклась, сосредоточившись на кристалликах кокаина. Она кивнула, продолжая необычайно внимательно рассматривать белые полоски.

– У нее все хорошо?

– Думаю, да. – В ее голосе звучало пренебрежение.

– А Китти?

– Да, у нее все хорошо, – произнесла Эсме почти шепотом.

– Вы играли вместе?

– Довольно давно.

– Я вскоре увижусь с ней. Как только мы раздобудем что-нибудь поесть.

Эсме подала мне декоративное зеркало, на поверхности которого протянулись очень ровные дорожки кокаина. Она, как обычно, проявила чрезвычайную аккуратность в этом деле. Я взял серебряную трубочку, вложил ее в правую ноздрю и глубоко вдохнул. Как прекрасно было вновь получить столь нужное лекарство! Я тотчас почувствовал новый прилив воодушевления и удовольствия. Еда была готова, но мы к ней почти не притронулись. Эсме пожелала заняться любовью.

Время приближалось к полуночи, когда я поднялся по служебной лестнице отеля «Византия» и чуть слышно постучал в дверь баронессы.

Она немедленно отворила, но очень испугалась, увидев меня. Леда Николаевна выглядела нехорошо. Ее лицо вытянулось, кожа огрубела, веки набрякли. Волосы были зачесаны назад – баронесса готовилась ко сну.

– Ты одна? – прошептал я. Китти обычно спала на кушетке у окна. Я сделал шаг вперед, но Леда преградила мне дорогу. Она покачнулась. – Тебе плохо? Надеюсь, ты не подхватила сыпной тиф? – Я предположил, что баронесса почувствовала слабость, потрясенная тем, что я вернулся живым и невредимым. – Ты думала, что я попал в беду, Леда?

Ее ответ меня поразил.

– Я хотела, чтоб так оно и было, – произнесла баронесса громким, почти истерическим шепотом и взмахнула рукой, будто пытаясь оттолкнуть меня.

Я заглянул в комнату через ее плечо. Китти ворочалась на кровати матери. Я решил, что Леда боится потревожить ребенка.

– Я пытался послать телеграмму, но меня держали в плену. – Заговорив, я почувствовал, что выбрал неверный тон – я как будто извинялся. – Мы сможем увидеться завтра?

Она сказала тихо, но более отчетливо:

– Я пошлю вам письмо.

Слегка озадаченный, я тем не менее шагнул вперед, чтобы поцеловать ее в щеку, но она поспешно отступила, свирепо взглянув на меня. В ее шепоте зазвучали стальные нотки:

– Меня предупреждали, что вы ужасный лжец, но я не верила. Я даже подумать не могла о таких мерзостях!

Я был изумлен:

– Граф Синюткин говорил с тобой? Если так, то должен предупредить: он уже обманул меня…

– Я не видела графа Синюткина. Возможно, его арестовали турки. – Она дернула дверь, чтобы закрыть ее. – Пожалуйста, оставьте меня в покое. Я не хочу тревожиться из-за такого ничтожества, как вы.

– Леда!

Я не собирался отступать. Тогда она вышла в коридор, накинув то самое синее шелковое кимоно, которое я купил ей на Гранд-базаре.

– Ты так красива, – сказал я.

Баронесса закрыла за собой дверь. Она густо покраснела. Я впервые видел до такой степени разъяренную женщину. Она прошипела:

– Максим Артурович, я больше никогда не желаю видеться с вами. Я не собиралась вас предупреждать, но всерьез подумываю, что следует сообщить о ваших похождениях властям. Даже в этом омерзительном городе должны остаться порядочные люди. Вы обманули мое доверие, заставили Китти играть с вашей шлюхой – и это ужасно само по себе, но вы обольстили это существо и – прямо у меня под носом – изобрели такую мерзкую фантазию… И это нельзя простить!

Я наконец все понял, и сердце у меня ушло в пятки. Я начал слабо возражать:

– Я ее не совращал. Она была шлюхой, когда я ее нашел. Я ее спас. Ты себе противоречишь, Леда!

– И вы хотели втянуть нас с Китти в этот ужасный спектакль, в эту пародию на семью! Какие мерзости вы себе воображали?.. Что вы задумали?!

Это было слишком близко к моим подлинным фантазиям. Я отступил. То, что я считал прекрасным и удивительным, сумасшедшая, злобная, ревнивая пуританка представила в худшем свете.

– Надеюсь, что вы как минимум заплатите высокую цену за свою подлость. – Теперь баронесса приблизилась ко мне. Я отступил насколько мог и наконец уперся в перила. – Я думала, что у вас хватило мужества покончить с собой. Я надеялась, что вас пытали и убили. Я мечтала о том, что полицейские найдут ваше тело в Босфоре и попросят меня опознать труп. Я думала, что откажусь или заявлю им, будто тело не ваше, – хотела удостовериться, что вас бросят в общую могилу со всеми прочими мерзавцами этого грязного города. Но вот, пожалуйста, кошмар стал явью! Вы целовали меня теми губами, которыми касались ее. Самые худшие рассказы о вас оказались правдивыми. Я не посмела спросить Китти, чем вы занимались, когда меня не было рядом! Моя бедная, невинная девочка!

– Я люблю Китти как отец! – Я тоже перешел на шепот. – Леда, ты должна понять: я не хотел никого обидеть. Я сделал это ради тебя. Как ты узнала?

– Неужели эта маленькая шлюха вам ничего не сказала? Она была убеждена, что вас убили. Вы давали ей наркотики. Она не знала, что с нею станется. Она была слишком пьяна, когда встретилась со мной. Я сказала, что помогу ей добраться до дома. Именно так я обнаружила ваше омерзительное убежище. Вы жили с ней в нашем особом отеле! О, как вы, должно быть, насмехались надо мной! Вы не человек. Вы самый мерзкий из дьяволов. В ту ночь мало-помалу все разъяснилось. Она, по крайней мере, раскаивалась. Но вы… вы не испытываете никакого раскаяния! Только ярость, ведь я узнала правду и расстроила ваши планы. Вы просто позор своего народа!

– Все не так плохо, как кажется. – Я старался говорить как можно спокойнее. – Просто неудачное стечение обстоятельств…

– Из-за вас моей дочери угрожала опасность! Вы отрицаете, что занимались любовью с девочкой, которая была не старше Китти? Вы предали все мои лучшие чувства, цинично использовали мою любовь для того, чтобы добиться своих извращенных целей! И как вы можете лгать? Вы до сих пор лжете! О, как я мечтала, чтобы вы умерли медленной и мучительной смертью!

– Все это просто нелепо. Поверьте, Леда Николаевна, мои чувства также были самыми возвышенными. Любимая, я испытываю к Эсме отцовские чувства, как и к Китти. Клянусь, это исключительно платонические отношения. Если она сказала что-то еще – это просто детское заблуждение или ее собственная нелепая фантазия.

– Максим Артурович, с каждым словом вы становитесь все отвратительнее. Я видела вашу одежду! Постель! Записочки, адресованные ей!

– Это совсем не то, о чем вы подумали. Вы осудили меня слишком поспешно. Полагаю, вы пожалеете об этом. – После пережитых ужасных испытаний я больше не мог терпеть. Я решил отступить. – Я не стану спорить с вами здесь, на лестнице. Я намерен уйти. Если вы придете в себя и пожелаете поговорить со мной, будьте добры, сообщите об этом заранее письмом. – Я приподнял шляпу. – Прощайте, Леда Николаевна.

Кажется, эта женщина унизилась до того, что плюнула в меня, но я сделал вид, что ничего не заметил. Я спокойно спустился по лестнице. Очень неприятно видеть благородную даму, которая переняла манеры и выражения, более уместные в сточной канаве.

Обрадовавшись, что мне удалось избавиться от бессмысленных обвинений старой ведьмы, я возвратился в свой относительно спокойный номер в «Токатлиане». Там ждала напуганная и виноватая Эсме. Она знала, что поступила неправильно, но как я мог на нее сердиться? Еще не придя в себя после недавних потрясений, я сидел на стуле, поглаживал плачущую Эсме по голове и пытался разобраться в собственных мыслях. Мне срочно требовался новый план. Меня тревожило то, что озлобленная баронесса могла рассказать обо мне властям. Я, вероятно, сумел бы доказать, что не совращал несовершеннолетних. Я надеялся, что Эсме могла бы признаться, что до меня спала по крайней мере с одним мужчиной. Я мог настоять, что был просто ее опекуном, что спас ее от греха, но скандал наверняка помешал бы получить английскую визу. Время шло, и мое беспокойство усиливалось. В ту ночь я не спал – обдумывал немногочисленные варианты. Казалось, что весь мир снова сговорился против меня. Неужели меня ожидает наказание только за то, что я великодушно отдавал всего себя двум женщинам, делая их обеих счастливыми? Я предполагал, что ревность баронессы может стать угрозой. Теперь справедливость моих суждений была доказана. Леда притворялась светской женщиной, но я всегда подозревал правду. Если бы она начала действовать тотчас же, то могла бы причинить мне огромные неудобства. Возможно, я лишился бы свободы. И никакие мои угрозы не заставят ее замолчать, она не примет ни одного моего предложения. Я погрузился в бездну отчаяния. Рядом со мной в постели мягко посапывала маленькая Эсме, из-за которой все это и началось.

Вопреки всему, я заставил себя следующим утром отправиться в британское посольство. Мне каким-то образом удалось пробраться через собравшуюся снаружи толпу. Я в панике ворвался в коридор. Я оказал немалую помощь британцам. Благодаря полученной от меня информации они смогли арестовать важного шпиона. У меня в Англии осталась жена. Я служил с австралийцами. Все это я объяснил румяным мальчишкам-полицейским, которые преградили мне путь. Стараясь перекричать доносившиеся снаружи мольбы, я обрисовал в общих чертах свое затруднительное положение: я участвовал в серьезной шпионской операции в Анатолии. Я мог сообщить имена всех людей, связанных с Синюткиным. Но теперь моя жизнь в опасности. У меня есть чертежи, сказал я, представляющие огромную важность для британского правительства. К тому времени, когда я умолк, мой коричневый костюм пропитался потом. Полицейские спокойно посоветовали мне предоставить заявление в письменной форме. Я начал требовать встречи с кем-то из начальства. Именно тогда один из солдат заявил, что мне лучше убраться в ту крысиную нору, из которой я вылез. Теперь меня оскорбляли не только офицеры, но и стоявшие сзади русские и иностранцы, отчаявшиеся и впавшие в истерику. Стараясь добиться каких-то привилегий, они превратились в настоящих зверей. Мне не оставалось ничего другого, кроме как отправиться в доки и отыскать своих армянских друзей. Мне следовало встретиться с одним знакомым. Армяне посоветовали мне зайти в грязную кофейню около Карантинной гавани.

Я тащился вверх и вниз по сотням ступеней в переулках, проходил под веревками, на которых висело поношенное белье, уворачивался от собак, ослов и турок. В конце концов я отыскал лавочку в подвальном помещении большого полуразвалившегося сооружения из дерева и кирпича, некогда зеленого цвета. Потускневшая надпись на французском сообщала, что здесь располагался «Знаменитый магазин тропических птиц Альфазяна». Изнутри время от времени доносились пронзительные крики или бормотание длиннохвостых попугаев – судя по всему, заведение