Человек-Паук. Майлз Моралес (fb2)


Настройки текста:



Джейсон Рейнольдс Человек-Паук: Майлз Моралес

АЛЛЕНУ

Мы носим маску лживых фраз,

Скрывая гордость скул и глаз, –

Таков наш долг людской тщете;

Ни со щитом, ни на щите,

С улыбкой, с тысячью гримас[1].

Пол Лоуренс Данбар,

«Мы носим маску»

ГЛАВА 1

Майлз расставлял тарелки по столу. Белый сервиз с голубым орнаментом – витиеватые цветы и затейливые изображения старых китайских деревень, в которых никто из членов его семьи никогда не бывал. Фарфор из Поднебесной, как называл его отец, достался им от бабушки и использовался только по воскресеньям и по праздникам. И хотя было воскресенье, для Майлза сегодняшний день был в то же время и праздником, так как заканчивалось его наказание.

– Впредь, сынок, постарайся сходить в туалет, прежде чем пойти к нему на урок, – сказала мама Майлза. Она открыла окно и принялась размахивать кухонным полотенцем, выветривая дым из духовки. – Иначе, клянусь, если тебя снова отстранят от занятий за нечто подобное, я отправлю в это окошко тебя.

Майлза отстранили от уроков за то, что он хотел писать. Точнее, за то, что он сказал, что хотел писать. После того как учитель истории, мистер Чемберлен, ответил «нет», Майлз начал его упрашивать. И как только мистер Чемберлен снова отказал, Майлз просто ушел. Конечно, в действительности его отстранили от занятий за то, что он без разрешения покинул класс, но суть вот в чем: на деле Майлз вовсе не хотел писать. И нет, по большой нужде ему тоже не хотелось. Майлз должен был кого-то спасти.

По крайней мере, он так думал. По правде говоря, паучье чутье в последнее время стало его подводить. Но Майлз не мог рисковать – не мог игнорировать то, что считал своей обязанностью.

– Иногда я просто не успеваю забежать в туалет перед уроком, мам, – отозвался Майлз.

Он ополоснул вилки и ножи в раковине, а его мать повесила полотенце на ручку духовки. Затем она взяла пару щипцов и вытащила куски куриной грудки из кипящего масла.

– Ага, ты каждую ночь мне это говорил, и что? Писался в кровать чаще любого ребенка.

– Парнишка мог установить мировой рекорд, – добавил отец Майлза с дивана. Он листал пятничный «Дейли Бьюгл». Он всегда покупал только пятничный выпуск. По его словам, если бы он читал газету каждый день, ему пришлось бы целыми днями сидеть дома. Повсюду ужасные твари угрожают цивилизации – и это только статьи о телевизионных реалити-шоу. – Клянусь, Майлз, ты был самым писающимся ребенком в Бруклине. Между прочим, в то время я покупал эту макулатуру каждый день, чтобы вечером было чем застелить твой матрас, – мистер Дэвис закрыл газету, свернул ее пополам и покачал головой. – А потом ты тащил посреди ночи свою обоссанную задницу к нам в спальню, воняя будто двухсотлетний лимонад и гундося, что у тебя произошла неприятность. Неприятность? Вот что, сынок: скажи-ка спасибо своей матери, потому что, будь моя воля, ты лежал бы в мокрой постели до тех пор, пока бы она не высохла.

– Перестань, Джефф, – сказала мать Майлза, выкладывая курицу на сервировочную тарелку.

– Разве я вру, Рио? Ты всегда его защищала.

– Потому что он мой ребенок, – сказала она, промакивая лоснящееся от масла мясо бумажным полотенцем. – Но теперь, Майлз, ты уже взрослый, так что научись высиживать на месте до конца урока.

Майлз уже решил, что это больше для него не проблема. Он будет спокойно сидеть на уроках мистера Чемберлена и не станет обращать внимания на улей в своей голове, даже если пчелы в нем снова примутся жужжать. Паучье чутье всегда срабатывало, когда приближалась опасность или когда кому-то нужна была помощь, но с начала этого учебного года, его предпоследнего года обучения в Бруклинской академии, паучье чутье… свихнулось. Почти как если бы его способности сходили на нет. Он снова и снова сбегал с уроков Чемберлена под предлогом похода в туалет, стремглав мчался по коридору, выходил за дверь, порыв ветра и… ничего. Ни монстров. Ни мутантов. Ни психопатов. Бруклин как Бруклин, только теперь ему приходилось придумывать очередное неуклюжее оправдание, почему он был в туалете так долго.

Быть может, у его супергеройских способностей ограниченный срок годности. Возможно, не стоит нарываться на наказания от предков, сбегать, рискуя, что его выгонят из класса или исключат из школы, если нет гарантий, что он останется Человеком-Пауком к выпускному.

Пчелы продолжали жужжать, пока он заканчивал накрывать стол на четверых. Он прошмыгнул мимо матери, когда она выкладывала рис из горшочка в миску, и высунул голову в открытое окно.

– Не понимаю, зачем высматривать, кто идет, если ты уже и так знаешь, – произнес отец Майлза, моя руки в раковине. Он чмокнул жену в щеку. – Пахнет отлично, дорогая. По правде говоря, пахнет настолько хорошо, что недалекий дружок нашего сына мог учуять запах с другого конца Бруклина.

– Будь помягче. Ты же знаешь, что у него сейчас трудные времена, – сказала мать Майлза.

– У нас у всех сейчас трудные времена – особенно с пятаками, десятками и четвертаками, – отец Майлза потер большим пальцем указательный. – Понимаешь, я люблю паренька, но нам не потянуть еще один рот за этим столом.

Мать Майлза повернулась к мужу, положила руки ему на грудь и вздохнула.

– Любовь проявляется в поступках, папочка, а не в пустых словах.

Она легко поцеловала его в губы.

– Здорово! – удивленный поведением родителей Майлз выглянул на улицу и увидел друга. – Подожди! – На другом конце комнаты парень нажал на кнопку, которая автоматически открывала парадную дверь. Затем он открыл входную, и на лестнице послышались тяжелые шаги.

– Здорово! – бросил Ганке, практически вваливаясь в квартиру. Ганке, плотный корейский мальчик, был лучшим другом Майлза, верным помощником и соседом по комнате в общежитии Бруклинской академии. Он тут же внимательно осмотрел лицо Майлза: левую щеку, правую щеку, а затем прошептал:

– Все хорошо? Я удивлен, что предки тебя не убили, – затем он прошел мимо Майлза, чтобы поприветствовать его родителей. – Здрасьте, миссис Эм, мистер Джефф. Что сегодня на ужин?

– Не знаю, Ганке, но угадай, кто может знать? Твои родители, – сказал отец Майлза.

Миссис Моралес хлопнула мужа по руке.

– А, да я и так знаю, что у них на ужин, мистер Джефф. Я уже поел, – сказал Ганке, пожав плечами.

– Э-э, Ганке, мой руки и садись. Ты же знаешь, мы всегда рады пригласить тебя на ужин, даже если это ужин номер два. Сегодня у нас chicharrön de pollo.

Ганке озадаченно посмотрел на отца Майлза, который уже стоял позади стула во главе стола.

– Жареная курица, – на его лице отразилась смесь раздражения и сочувствия.

– О, замечательно.

– Хотя вряд ли это что-то меняет, – бросил отец Майлза, выдвинул стул и сел.

– Что верно, то верно, мистер Джефф.

Майлз поставил курицу, рис и зелень на стол, а затем сел. Его мама воткнула столовые ложки в рис и миски с зеленью, положила щипцы на тарелку с курицей. После она тоже села.

– Произнеси молитву, Джефф, – сказала миссис Моралес. Майлз, его отец и Ганке резко отдернули уже протянутые к вожделенным тарелкам руки и развели их в стороны, чтобы взяться за рядом сидящего.

– Ага, да, разумеется. Склоните головы, парни, – сказал отец Майлза. – Господь, помоги, пожалуйста, нашему сыну, Майлзу, хорошо вести себя в школе. Потому что иначе эта домашняя еда может стать последней в его жизни. Аминь.

– Аминь, – серьезно повторила мать Майлза.

– Аминь, – произнес Ганке.

Майлз поиграл желваками, бросил взгляд на Ганке. Ганке потянулся за щипцами для курицы.

Воскресные ужины в семье Майлза были традицией. Всю неделю Майлз жил в общежитии Бруклинской академии, а в субботу… что ж, даже родители Майлза понимали, что во всем Бруклине не сыскать шестнадцатилетнего подростка, который хотел бы провести субботний вечер с предками. А вот воскресенье идеально подходило для раннего семейного ужина. Ленивый день для всей семьи. На самом деле, не считая того что мать будила его на раннюю утреннюю литургию, остаток дня Майлз мог бездельничать или смотреть с отцом старые научно-фантастические фильмы и умолять маму приготовить на ужин его любимые пастелес[2].

Однако это воскресенье не было таким уж спокойным – впрочем, как и все выходные в целом. После отстранения от занятий, произошедшего в четверг днем, святой отец Джейми в качестве покаяния велел Майлзу просто прочесть пару молитв и отпустил его с миром. Но «несвятой отец Джефф» сказал «черта с два» и отправил в свою комнату.

Все началось в пятницу, когда отец разбудил Майлза в шесть утра и вывел на крыльцо.

– Что мы здесь делаем, пап? – спросил Майлз. На нем была мятая футболка с надписью «Бруклинская академия», дырявые спортивные штаны и шлепанцы. Вдоль улицы стояли мусорные баки и набитые мешки. Некоторые разодрали бродячие кошки в поисках объедков, некоторые были переворошены бездомными, которые забрались сюда ночью за жестяными банками и стеклянными бутылками, чтобы обменять их на десятки и четвертаки.

Отец не ответил, по крайней мере, сразу. Он просто сидел на верхней ступеньке, держа в руках салфетку и попивая кофе.

– Итак… тебя отстранили от занятий, – пауза, глоток. – Почему? Что именно произошло? – в его голосе слышались стальные нотки.

– Ну, э-э-э, просто… в моей голове… то есть у меня возникло… чувство, – пробормотал Майлз. Отец знал его секрет и уже довольно долго скрывал его от жены. Но все-таки отец оставался… отцом. И не Человека-Паука, а Майлза Моралеса. Он всегда четко давал это понять.

– То есть речь о том, что ты опять должен был кого-то спасти, да? Ага, что ж, позволь задать тебе один вопрос, супергерой… – он сделал еще один глоток из кружки. – Кто спасет тебя?

Майлз сидел молча, пытаясь подобрать ответ, который удовлетворил бы старика, и в то же время молясь про себя, чтобы тот сменил тему разговора.

Солнце только начало всходить, золотая полоска света пробежала по красным кирпичикам домов, когда случилось чудо в виде с грохотом подъехавших мусоровозов. «Спасен», – подумал Майлз, когда они с отцом переключили внимание, наблюдая, как мусорщики медленно движутся вниз по улице – один едет, двое идут рядом с грузовиком, забрасывают мешки, вытряхивают мусорные контейнеры и бросают их обратно на тротуар. Одноразовые вилки, куриные косточки, втулки туалетной бумаги и другие отходы, которые выпали сквозь дырки в мешках, остались разбросанными по тротуару. Прошло десять минут, а Майлз до сих пор не мог понять, что он и его старик здесь делают – пока мусоровоз не уехал с их улицы.

– Знаешь, поговорим об этом позже. А пока, сынок, почему бы тебе не прибраться?

– Что ты имеешь в виду?

Отец Майлза встал, потянулся и сделал еще один глоток из кружки. Он махнул рукой в сторону тротуара.

– Видишь все эти мусорные баки? Побудь добрым супергероем и поставь их туда, где они должны быть. Помощь соседям – самый что ни на есть геройский поступок, верно?

Майлз вздохнул.

– Ах да, – продолжил отец, – и подбери все те отходы, что оставили наши замечательные мусорщики.

– Чем? – с отвращением спросил Майлз. Жаль, у него не было с собой вэб-шутеров, тогда ему бы не пришлось прикасаться или вообще близко подходить к пластиковым пакетам с собачьими какашками и рыбьими кишками. Правда, вряд ли бы он мог стрелять паутиной в пижаме.

– Придумай, сын.

И это было только началом его наказания. После ему пришлось убираться в доме, тащить кучу белья в прачечную и обратно, а также самому готовить себе ужин, который в итоге свелся к лапше быстрого приготовления с острым соусом и тостом. В субботу отец водил его по всей улице, стучался к соседям и спрашивал, не нужна ли им помощь. В итоге Майлзу пришлось вытаскивать старый матрас из подвала миссис Шайн, где раньше жил ее сын-наркоман Сайрус, вешать картины в доме мистера Фрэнки и выгуливать всех соседских собак. А это означало, что за ними нужно было убирать какашки. Гору какашек.

Снова и снова он совершал соседские «подвиги». Одно задание за другим. Одна работа за другой. Один пакет заварной лапши за другим.

Сегодня, во время воскресного ужина, Майлз содрогнулся от этих воспоминаний и потянулся за второй порцией риса и еще одним куском курицы. Впервые за долгое время он ел больше Ганке и отца. И дело было не только в отменном вкусе маминой стряпни, но и в сладком предвкушении конца его наказания, его мучений.

Однако тут отец Майлза решил разбавить ужин текущими событиями.

– Я тут прочитал в газете, что кто-то избивает школьников и отбирает у них кроссовки, – сказал он первое, что пришло в голову. Затем он засунул в рот пучок зелени, прожевал, проглотил. – Я с тобой говорю, Ганке.

– Со мной?

– Ага.

– Ну, у меня пока не возникало проблем. Я дошел от станции до вас как обычно, никто ко мне не лез, – сказал Ганке.

Отец Майлза наклонился и заглянул под стол, чтобы оценить кроссовки Ганке.

– Нет, я просто подумал, может, именно ты их воруешь.

– Ну конечно! – воскликнула мать Майлза, вставая из-за стола. Она поставила тарелку в раковину и бросила через плечо: – Ты же знаешь, Ганке и мухи не обидит. Так же как и Майлз.

Ганке и мистер Моралес бросили взгляды на Майлза. Отец состроил забавную рожу, но в этот момент мама обернулась.

– Джефф! – раздраженно выпалила она, заметив его гримасу. – Мне иногда кажется, что у меня два ребенка. Кстати, вот именно за это ты и будешь мыть посуду.

– Не, не буду, – сказал он словно непослушное дитя. Он усмехнулся и положил вилку на тарелку. – Твой малыш Майлз этим займется. Считай это наказанием на десерт. Вишенкой на торте. – Ганке показал Майлзу язык, и тот одарил его ледяным взглядом. – Хотя, сынок, мы можем поторговаться, если хочешь. Я помою посуду, а ты оплатишь все эти счета, – добавил он, указав на стопку перевязанных резинкой конвертов, лежавших на кофейном столике.

– Я знаю, – простонал Майлз. Он понял, что за этим последует.

– Как я всегда говорю: любишь есть, люби и посуду мыть, – добавил отец Майлза. – А еще ты вынесешь мусор.


После ужина Майлз взял мусорный мешок, вышел на улицу и швырнул его в бак. Когда он обернулся, отец уже сидел на верхней ступеньке крыльца, там же, где и в пятницу. Ситуация напоминала игру «Саймон говорит», вот только вместо Саймона был Джефф. Джефф говорит: садись, Майлз. Джефф говорит: молчи, Майлз, пока я не задам тебе вопрос.

Они оба с минуту помолчали. Тишина обжигала желудок Майлза изнутри, как если бы курица, которую он только что съел, снова зажаривалась.

– Ты же знаешь, мы с твоей мамой любим тебя, – сказал он наконец.

– Ага, – Майлз уже предчувствовал начало большого разговора.

– И ты уже вот-вот вернешься в школу, так что послушай. Я хочу, чтобы ты понял… Я просто хочу, чтобы ты, как бы это сказать… – отец Майлза заикался, подыскивая нужные слова. В конце концов он заговорил в лоб. – Ты же знаешь, твоего дядю отстраняли от занятий. Очень часто, – отец Майлза сжал кулаки. – Он думал, что правила не для него. И это его убило. В последнюю очередь мы с твоей мамой хотим, чтобы ты был… похож на него.

Ты так похож на меня.

Эти слова пронзили Майлза, застряли у него в горле. Отстранен от занятий. Правила. Убило. Майлз сглотнул, будто проглатывая чувство вины вместе с замешательством. Он привык, что о дяде упоминают в подобных ситуациях, но каждый раз это причиняло ему боль. В действительности только один раз отец упомянул о дяде Аароне, когда пытался объяснить ему, что такое хорошо, а что такое плохо. Его отец и дядя выросли на улице – бруклинская шпана, – то и дело кого-нибудь обворовывали, обманывали, попадали в суд и колонию для малолеток до тех пор, пока не угодили в настоящую тюрьму. После освобождения отец Майлза встретил его маму и выбрал другой путь, но дядя Аарон продолжил охотиться за легкими деньгами в темных переулках. Теперь дядя Аарон считался эталоном глупости, примером всех ошибок в их семье – по крайней мере, по мнению отца.

– Ты понимаешь? – спросил отец Майлза.

Майлз закусил внутреннюю сторону щеки, думая о своем дяде Аароне. О том, что знал о нем. Не только о чем ему рассказывал отец снова, и снова, и снова. А то, что знал из первых рук – он был свидетелем смерти дяди. Три года назад дядя Аарон погиб, пытаясь прикончить Майлза.

– Да, я понимаю.


ГЛАВА 2


Майлз натянул маску на лоб, сдвинул на глаза. На долю секунды все погрузилось в темноту. Затем он поправил вырезы для глаз, чтобы лучше видеть, и продолжил опускать маску на нос, рот, подбородок. Он посмотрелся в зеркало. Человек-Паук. Потом он снова задрал маску наверх, секунда темноты. Он проделывал это – надевал и снимал маску – несколько минут. Отец Майлза не раз рассказывал ему, как в юности, прежде чем отправиться на ограбление, они с дядей Аароном брали мамины черные чулки, натягивали их на головы, отрезали лишнюю длину и завязывали их на узел. Он говорил, это было не очень удобно, нужно было несколько секунд, чтобы привыкнуть к тому, что твоя голова словно в каком-то коконе.

– Хотя из Аарона бабочки так и не получилось, – говорил он. – Он стал кем-то другим.

Ты так похож на меня.

Дядя Аарон жил в районе Барух, в паре домов от «Пиццы Рэя». Район Барух – огромный жилой массив, растянутый вдоль магистрали ФДР. Прямо на Ист-Ривер. Если бы в пятнадцати кирпичных многоэтажках не жило более пяти тысяч человек, район можно было бы считать элитным. Все-таки недвижимость в прибрежной зоне. Майлз всегда встречался с дядей Аароном в магазинчике на углу Хаустон-стрит и Барух-Плейс, где Аарон покупал виноградную содовую. Затем, перед тем как пойти обратно в квартиру дяди Аарона через чащу небоскребов, они шли и покупали целую пиццу. Вместе, потому что по таким районам нельзя ходить в одиночку, особенно если ты там не живешь.

Если бы родители Майлза знали, что он проводил время вместе с дядей Аароном, то они бы наказали сына до конца жизни. И даже в сорок лет, когда у него появились бы свои дети, ему все равно нельзя было бы выходить из дома. Поэтому Майлз говорил родителям, что он встречается с друзьями в «Пицце Рэя». Технически… это было правдой, несмотря на то, что в Нью-Йорке были сотни таких пиццерий и его «другом» на самом деле был дядя. Кроме того, Майлз всегда выходил из квартиры дяди Аарона, когда ему нужно было позвонить родителям, чтобы отметиться. Тогда ему не приходилось врать. Он этого не умел и не любил.

В квартире дяди Аарона – номер 4D – не было ничего кроме матраса, пары складных стульев, шаткой подставки под телевизор и самого телевизора, а также маленького кофейного столика с парой упаковок женских колготок. Также на столе всегда лежали разные коробки с обувью сорокового размера. Майлз знал, что она слишком мала для его дяди, и ненавидел тот факт, что она также мала и для него. Скорее всего, просто товар, который Аарон собирался толкнуть на районе. Свалились с грузовика.

Все остальное, вроде вещей Аарона, было упаковано в мусорные мешки и свалено вдоль стен. Он въехал сюда уже давно – точнее говоря, Аарон жил в этой квартире, сколько Майлз его знал, – но, казалось, готовился вот-вот переехать.

Пока Майлз и дядя Аарон ели, усевшись на складные стулья, а пустая коробка из-под пиццы мирно лежала на свободном краю стола, они разговаривали о семье, школе и о девчонках. Ну, точнее, дядя Аарон говорил о девчонках, но он делал это так, что Майлзу казалось, будто они разговаривали о девчонках, хотя Майлзу нечего было о них сказать, кроме как «мне нечего о них сказать». Единственное, о чем дядя Аарон никогда – НИКОГДА – не говорил с Майлзом, так это о своем «бизнесе». Он никогда не рассказывал ему о банках и магазинах, которые грабил. Никогда не рассказывал, как крался по Уолл-стрит, словно нью-йоркский призрак, в надежде поймать ничего не подозревающего упакованного брокера, задержавшегося на работе допоздна. И, разумеется, он ничего не сказал Майлзу о своей крупнейшей афере. Той, что он провернул сегодня днем, прямо перед приходом Майлза. Той, что изменит жизнь Майлза и разрушит их дружбу. «ОЗБОРН Индастриз». Родина самых передовых инноваций в области обороны, медико-биологических и химических технологий. И пауков. Генетически измененных, химически улучшенных пауков.

Это случилось за сорок пять минут до того, как Майлз должен был уйти, чтобы позвонить домой. По телику шли дневные ток-шоу. Вы готовы увидеть ее новый образ? Джина, выходи! На полу, рядом со стулом Майлза, лежала большая спортивная сумка, набитая деньгами и электроникой, которую Аарон надеялся продать на черном рынке. Из этой сумки и выполз паук, взобрался по ножке стула и укусил Майлза прямо в тыльную сторону ладони, отчего будто волна электрического тока пробежала до кончиков пальцев.

– Ой! – вскрикнул Майлз и стряхнул паука на пол. Дядя Аарон вскочил и прихлопнул незваного гостя.

– Прости, приятель, – сказал он без капли смущения в голосе. Он размазал паука по деревянному полу, как жвачку по тротуару, а затем наклонился, чтобы разглядеть его кишки. Кишки, которые светились. – Но ты ведь сам понимаешь, Барух – это тебе не особняк.

В дверь ванной постучали.

Майлз тут же замаскировался под темно-розовую плитку на стене.

– Майлз? Ты скоро? – крикнула его мама.

После того как он вынес мусор и прослушал лекцию на тему «Твой дядя был такой-сякой», он оставил родителей и Ганке в гостиной. Отец открывал почту, – по большей части счета, – полученную еще вчера. Мать пролистывала каналы в поисках «Лайфтайма»[3]. А Ганке, набив пузо курицей и рисом, сидел на диване и ждал Майлза, чтобы вместе отправиться в Бруклинскую академию. Майлз потряс головой и сбросил с себя камуфляж – он был слишком напряжен.

– Э-э, нет! – крикнул Майлз. – Выйду через секунду. Сейчас только… э-э-э, причешусь.

Он знал, что мать не поверила. Впервые в жизни ему стало спокойно от мысли, что она, скорее всего, подумала, будто он… расслаблялся. Майлз стянул маску и попытался рукой пригладить волосы.

– Рио! – крикнул отец. – Иди сюда, посмотри!

– Поторопись, Майлз. Я не хочу, чтобы вы ехали слишком поздно. Ты ведь слышал, что твой отец говорил об этих хулиганах, которые грабят школьников, – мать отошла от двери в ванную, бросив мужу по пути: «Ну, что там еще?».

Майлз прислушался к удаляющимся шагам матери, а затем стремительно прокрался по коридору в свою спальню. Он запихнул маску в рюкзак и схватил со стола расческу, чтобы поддержать свою историю о причесывании в ванной.

– Ну все, я готов, – сказал Майлз, входя в гостиную с таким видом, будто он не проторчал в ванной целую вечность. Причесаться, причесаться, причесаться. Челку прямо, слева, справа, затылок. Именно в таком порядке. Мама стояла возле дивана и читала какое-то письмо, которое тут же прижала к груди, как только Майлз вошел в комнату. Майлз догадался, что это был очередной счет – они постоянно приходят. Однако, если бы он спросил, это вызвало бы еще одну лекцию о том, как важно, чтобы он хорошо учился в школе. А после трех дней наказания он не вынес бы новой нотации.

– Расческой тут не поможешь, сынок, – сказал отец и похлопал мать Майлза по ноге, чтобы вывести ее из транса. – Рио!

Все еще озадаченная, она свернула письмо, запихнула обратно в конверт и передала его отцу Майлза.

– Э-э, извини, – сказала она и подошла к Майлзу. Она провела рукой по его волосам. – Тебе пора постричься, дорогой.

– В следующие выходные, как приедешь, пойдем в парикмахерскую. Не могу допустить, чтобы ты начал лаять, – подколол его отец.

Майлз продолжил причесываться, не обращая внимания на родителей.

– Готов? – спросил он Ганке. Тот уже встал с дивана и перебросил рюкзак через плечо, на его лице появилась глуповатая улыбка. Ганке всегда любил такие моменты с Майлзом и его семьей. Больше простора для шуток.

– Ага. До свидания, миссис Эм, – Ганке обнял ее.

– Пока, Ганке. Присмотри за ним, пожалуйста.

– Я пытаюсь, но парнишка чокнутый.

– Пошел ты, – сказал Майлз, обнял мать и поцеловал ее в щеку.

– Мистер Джефф, – Ганке протянул руку. Отец Майлза крепко пожал ее. Лицо Ганке перекосилось в болезненной гримасе.

– В следующее воскресенье у нас вегетарианский ужин. Ты за?

– Как всегда! – откликнулся Ганке.

Отец Майлза посмотрел на жену и покачал головой.

– Я пытался, дорогая. Но не сработало, – он засмеялся.

– Ладно, ладно, мальчики, будьте осторожнее, пожалуйста. Ганке, передавай маме привет от меня. Майлз, позвони нам, как доедете.

– Конечно, – он засунул расческу в сумку.

– Только не забудь, милый.

– Не забуду.


Выйдя на улицу, Майлз собирался спросить Ганке, как прошли выходные, учитывая, что дома у того дела шли не очень после развода родителей. Но Ганке умел предчувствовать подобные неуклюжие вопросы и, прежде чем Майлз успел открыть рот, сделал выпад первым.

– Кое-что хотел у тебя спросить уже очень, ну, давно, – Ганке завязывал шнурки, сидя на последней ступеньке крыльца. Майлз поймал свой вопрос на кончике языка и смахнул за щеку, как жвачку, припасенную на попозже. Майлз знал, что Ганке, скорее всего, готовит его к шутке, над которой раздумывал последние тридцать минут. Он относился к тому типу друзей, которых нельзя оставлять наедине со своими родителями, потому что они начнут задавать всевозможные глупые вопросы, докапываясь до унизительных секретов, которые твои мама и папа считают милыми. Что-то вроде «Майлз всегда плакал в День Мартина Лютера Кинга. Но не потому, что случилось с доктором Кингом, а потому что по телевизору и радио проигрывали записи его речей, и Майлзу казалось, что он звучит, как призрак». Или «у Майлза был синдром раздраженного кишечника, и он обделывался в штаны до десяти лет».

– Что? – вздохнул Майлз, когда они проходили мимо дома миссис Шайн. Он вспомнил, как вонял матрас, который он выносил из ее подвала, как эти загадочные пятна и клочки белой свалявшейся кошачьей шерсти терлись об его щеку. Бр-р-р.

– Хорошо, только не злись, – Ганке подготовил Майлза, – но…

– Давай говори уже.

– Окей, ну… твоя фамилия. Я ничего не понимаю.

– Что? Моралес?

– Ну да.

– Я наполовину пуэрториканец.

Ганке остановился и повернулся к Майлзу с выражением лица типа «ни фига себе».

– Во-от…

– Значит, твою маму зовут Рио Моралес, правильно?

– Правильно.

– А твоего отца зовут Джефферсон Дэвис.

– Два из двух.

– Тогда почему тебя зовут не Майлз Дэв… – глаза Ганке расширились. – Ну и ну… Майлз Дэвис[4]! – он снова остановился, на этот раз перед домом мистера Фрэнки. Ганке сложился пополам, разразившись взрывом хохота. – Погоди… погоди! – он пытался перевести дыхание, пока Майлз смотрел на него испепеляющим взглядом. – Майлз. Прости. Погоди… Майлз Дэвис? Я просто… я никогда не думал об этом, только сейчас… Ха-ха… чувак… погоди… – его смех поутих. – Ладно… ух-х-х. Хорошо…

– Ты закончил?

– Закончил. Еще как. Прости, чувак, просто я не ожидал такого поворота.

Они пошли дальше вниз по улице.

– В любом случае я ношу фамилию матери не ради того, чтобы меня не дразнили трубачом, – заметил Майлз. – Хотя я рад, что тебе это кажется смешным.

– А почему тогда?

– Ганке, почему ты ведешь себя так, будто не знаешь мою мать? Или лучше сказать, почему ты ведешь себя так, будто не знаешь мою абуэлу[5]? – теперь Майлз засмеялся. – Не, серьезно, я не знаю. Думаю, дело в чем-то еще.

– В чем, например?

Майлз пожал плечами.

– Когда-то давно мои папаша и дядя были замешаны в стольких грязных делишках, что в некоторых кругах фамилия Дэвис звучала сродни ругательству. Я похож на них и живу в том же районе, поэтому, может быть…

– Понимаю, – сказал Ганке, посерьезнев.

На тротуаре стояла пустая двадцатипятилитровая бутыль из-под воды. По форме они напоминают пластиковые бочонки, но Майлз в детстве всегда притворялся, что это гранаты. Он пнул ее, и она покатилась перед ним. Он откашлялся.

– Думаю, еще поэтому мои суперсилы начали лажать.

– Э-э, думаешь, они лажают из-за твоей фамилии? – спросил Ганке.

– Нет. Из-за того, что она означает. То есть из-за той части меня. Типа что если я создан не для того, чтобы быть… не знаю… хорошим?

Внезапно ему все стало ясно. Как, например, у высоких детей обычно высокие родители. Или ты можешь быть предрасположен к алкоголизму, если один из твоих родителей алкоголик. У Майлза было то, что он всегда считал тяжелой генетикой: дурная кровь. А что хуже всего – его отцу и дяде было по шестнадцать, когда они стали преступниками, и Майлзу сейчас ровно столько же лет. Может, плохие гены сопротивлялись любым изменениям, которые вызвал укус паука. Типа какие-нибудь испорченные кровяные тельца пытались подавить в нем все хорошее.

– Чувак, заткнись.

– Я серьезно, друг.

– Ты идиот. В смысле, это же глупо. Это то же самое, что сказать: если ты играешь в баскетбол, то и твои дети будут играть.

– Шансы велики, – заметил Майлз. Он взял указательным и большим пальцами, словно пинцетом, пустую бутылку, которую пнул, проявив остатки ответственности после пятничной уборки мусора.

– Когда ты последний раз видел Майкла Джордана-младшего?

– Не уверен, есть ли вообще у Майкла Джордана сын, Ганке, – Майлз бросил гранату в соседский мусорный бак.

– Вот именно. А ты знаешь, почему ты не знаешь, есть ли у Майкла Джордана сын? – спросил Ганке. – Потому что Джордану-младшему не суждено стать… Джорданом-младшим.

Майлз ничего не ответил.

– Я хочу сказать, ты ведь даже не знаешь, почему твоя встроенная в башку сигнализация больше не работает. Возможно, потому что… уже пришло время. Может, эта суперфигня из паучьего яда, или как там его, была своего рода вирусом, которому понадобилось несколько лет, чтобы пройти через твой организм. А может, она барахлит, потому что ты растешь. Черт, да кто его знает, может, когда ты наконец заведешь себе девчонку и начнешь с ней жить взрослой жизнью, ты потеряешь все свои суперспособности.

Ганке перевел дух.

– Говоришь почти как мой дядя, – Майлз переступил через кучу собачьего дерьма.

– К счастью, девчонки тебе еще долго не светят, – бросил Ганке и хлопнул Майлза по плечу.

– Ага, так же как и тебе, – ответил Майлз.

– Так вот, к чему я все это. Ты действительно не знаешь причины, но если начнешь переживать по этому поводу, это вряд ли поможет. Тебе нужно снять напряжение. Расслабься. Повеселись, – Ганке сделал волну руками, будто танцуя брейк-данс. – Блин, да если бы у меня были твои способности…

– То что, чувак? Что бы ты сделал? – резким тоном спросил Майлз.

Ганке в третий раз остановился. Станция была справа от них. Ганке уставился куда-то в конец улицы, а затем бросил взгляд налево, чтобы убедиться, что рядом нет машин.

– Пошли, я тебе покажу.


Баскетбольная площадка была в двух кварталах. Когда они туда пришли, какие-то ребята играли пара на пару.

– Что мы здесь делаем? – спросил Майлз, когда он и Ганке подошли к воротам.

– Небольшая остановка. Ты ведь сам спросил, что бы я сделал.

– Ой, давай в следующий раз, – сказал Майлз, глядя на площадку. – Они уже играют.

Но Ганке не слушал.

– Пошли, – он потопал на площадку.

– Стой, чувак! – Майлз схватил его за руку.

– Ну же, будет весело.

– Ганке, я…

– Эй, парни! Парни! – он с важным видом вышел на площадку, прервав игру на середине. Майлз последовал за ним, но остановился на боковой линии.

– Тайм-аут, тайм-аут! – крикнул Ганке, уперев пальцы одной руки в ладонь другой, образуя руками букву «Т».

– Эй, ты чё делаешь? – спросил невысокий паренек с перекачанной грудью, взяв мяч в руки. – Ты не играешь, так что не можешь объявлять тайм-аут. Тебе вообще здесь нечего делать.

Его ноздри раздулись. Майлз покачал головой. Он был не в настроении драться и не хотел получить фингал или еще чего похуже.

– Свали с площадки, Брюс Брюс Ли, – сказал Коротышка.

– Что еще за Брюс Брюс Ли? Может, Брюс Ли? – спросил Ганке.

Парни удивленно переглянулись.

– Ты не знаешь, кто такой Брюс Брюс? Он стендап-комик, – Коротышка широко развел руки и надул щеки, изо всех сил стараясь изобразить толстого человека. – Забавный жирдяй. А Ли, потому что…

– Потому что это моя фамилия, – невозмутимо произнес Ганке. Майлз подавил смешок.

– Стой… твоя фамилия – Ли? Реально? – спросил Коротышка.

– Ага. А его, – Ганке указал на Майлза, – зовут Майлз Дэвис.

Майлз вздохнул, возвел глаза к небу.

– Как того чувака-джазиста?

– Не, как чувака, который заберет у тебя деньги, – выпалил Ганке.

– Ух ты, отвечаешь? – заговорил другой паренек. У него была бледная, как слизь, кожа. Он тоже был подкачанный, видимо, благодаря постоянным тренировкам. – И как он это сделает?

– Сделаем ставки на лучший данк[6].

– Погоди… что? – возмутился Майлз, наконец робко выйдя на площадку.

Парень с кожей цвета слизи улыбнулся и хлопнул по плечу чувака, стоявшего рядом с ним. Тот, сложенный как… надо признать… супергерой, заговорил:

– Вот это по-нашему. Не знаю, в теме ли вы, с кем связываетесь, но на районе не каждая кошка сможет прыгнуть выше меня, – хвастливо сказал он.

– Это точно. Бенджи как кролик. Экстремально крут, – подыграл ему Слизистый.

– Стопудово. А у маленького джазиста, по ходу, еще яйца мхом не покрылись. А еще у него, по ходу, нет денег, – присоединился к разговору последний парень. До этого он стоял на краю площадки и пил воду. И он был… как медведь. Ну, не совсем как медведь, но что-то близко к этому.

– Денег у него и правда нет.

Стоило Ганке сказать это, и парни отмахнулись от них как от назойливых мух.

– Но, – добавил Ганке, – ставлю на кон вот это, – он сбросил кроссовки. – «Эйр Макс 90 Инфраред». Любой себе такие хочет, а я их надел сегодня первый раз. И стоят они, я думаю, около трехсот баксов.

Ганке, в отличии от своего отца, не был фанатом кроссовок. У его отца было два любимых хобби: задалбывать Ганке школой (в этом он был похож на родителей Майлза) и коллекционировать редкие кроссовки, часть которых он отдал сыну, когда съехал от них, при условии, что Ганке о них позаботится. Разумеется, Ганке не приходилось этим заниматься, потому что Майлз заботился о них вместо него.

Что? – снова воскликнул Майлз.

– Какой размер? – спросил парень по имени Бенджи – тот, с телосложением супергероя.

– Десятка, – не обращая внимания на Майлза, Ганке оценивающе посмотрел на ноги Бенджи. – Как раз твой размер.

Бенджи улыбнулся, демонстрируя щели между кривыми зубами. Он наклонился и выудил из носка несколько скомканных купюр. Его друзья полезли в карманы, носки, сумки и тоже достали свои деньги. Насчитав три сотни баксов, они положили их на площадку, а сверху придавили кроссовками, чтобы их не унесло вечерним ветром.

Затем все расступились перед баскетбольным кольцом, освобождая место для Бенджи и Майлза. Бенджи дриблинговал[7] так ожесточенно, будто бил об асфальт чью-то голову. Майлз понял намек. Он бросил взгляд на Ганке, который теперь повесил рюкзак Майлза на себя спереди. Ганке улыбнулся и, как обычно, пожал плечами.

– Малец, наверное, даже до сетки не дотянется, – бросил Бенджи. Он взял мяч двумя руками, сделал два шага и без усилий забросил мяч в кольцо. Без предупреждения. Без разминки. – Сделать его будет легче легкого.

– Или тяжелее тяжелого, – выпалил Ганке с боковой линии. Майлз резко обернулся и одарил его ледяным взглядом. Ганке одними губами прошептал: «Прости, прости», когда Майлз попросил мяч. Но как только Бенджи бросил его – метнув мяч, словно пушечное ядро – Майлз понял, что он практически ничего не знал о баскетболе.

Деревянной рукой он неуверенно ударил мяч пару раз о площадку. Ладно, хватит дриблинга. Дриблинг не его конек. Он схватил мяч, кончики пальцев тут же стали липкими. Казалось, что в нем разом выстрелили сотни маленьких пушек. В локтях и кончиках пальцев покалывало. Разряд электричества пробежал вниз по ногам, пульсируя под коленками. А затем, словно это не стоило ему никаких усилий, он сделал два шага, подпрыгнул – его глаза оказались на одном уровне с оранжевым кольцом – и с легкостью забросил мяч.

– Йо-о… – произнес Слизистый, качая головой. Это все, что он сказал. Дальше тишина. Остальные тоже молчали, но их лица выражали то же самое: йо-о…

– Ладно, малец, я все понял, – сказал Бенджи, взяв мяч. – Теперь давай покончим с этим. На этот раз все будет по-взрослому.

Он отошел к трехочковой линии, разогнался, прыгнул и на полпути развернулся в воздухе спиной к кольцу. Держа мяч обеими руками, он пронес его между ног, затем вывел над головой и с тяжелым вздохом вколотил мяч в корзину за спиной.

– Уф-ф, – повторил Коротышка его вздох, как и подобает хорошему подпевале. Он взялся за грудь и драматично произнес: – Это было так четко, что у меня чуть крыша не сдвинулась.

– У-у-у! – заулюлюкал Слизистый.

– Попробуй повтори, малец, – похвастал Бенджи, бросив мяч Майлзу.

– Да он еще лучше сделает! – крикнул Ганке.

– Ну-ну, это мы еще посмотрим, Брюс Брюс.

Майлз отошел к трехочковой линии. Снова без дриблинга. Он посмотрел на кольцо. Но прямо перед тем, как Майлз собрался разбежаться, Ганке замахал руками.

– Стой, стой, стой, – он подбежал к штрафной линии, как был, босиком и с двумя рюкзаками. – Слушайте, народ. Это, конечно, весело и все такое, но, по правде говоря, я не хочу проторчать здесь всю ночь. Как насчет того, чтобы разобраться с этим побыстрее?

– Разберемся, как только твой дружок облажается, пытаясь повторить то, что сделал я.

– Э-э-э… – Ганке поднял вверх палец, а затем указал на Бенджи. – Нет. Как тебе такой расклад: если он повторит твой данк без разбега, то мы выиграли.

– Погоди, – заговорил Коротышка. – То есть ты хочешь сказать, что если он сделает обратный данк, как Бенджи, только с места, то вы выиграете?

– Именно. А если не получится…

– То выиграем мы, а вы унесете отсюда свои тощие задницы?

– Да, – сказал Майлз. Вся эта задумка изначально была плохой идеей, но эта ее часть была единственной, которая звучала не так уж плохо. Им еще нужно было успеть в школу. Майлзу нужно было позвонить родителям. И хотя он мог сказать, что поезд задержался – тем более что поезд всегда задерживался, – он не хотел врать.

Бенджи выглядел удивленным, но все снова ушли с площадки, когда Майлз вышел к кольцу. Он посмотрел наверх: знакомое переплетение сетки, ржавый оранжевый круг, грязный стеклянный щит. Он глянул на Ганке, перевел взгляд на баскетболистов-громил: Коротышку, Слизистого, Бенджи и Медведя.

Во всех фильмах, который Майлз смотрел, в такие моменты у супергероя в голове звучала ободряющая речь или напряженная барабанная дробь, но у Майлза в голове играла глупая музыка – вроде свиста и главной темы из «Супербратьев Марио»[8]. К черту. Все равно этот сконцентрированный взгляд на кольце был просто для галочки. Когда напряжение в его теле достигло предела, Майлз прыгнул. Он развернулся прямо в воздухе прежде, чем развести ноги в почти полном шпагате, провел под собой мяч, затем поднял его над головой и заколотил в корзину с такой силой, что по стеклянному щиту побежали трещины.

Ничего особенного. Для Майлза или Ганке.

Но, судя по лицам баскетболистов-громил, они могли с тем же успехом стать свидетелями второго пришествия Джордана. Или второго пришествия Эрла «Козла» Маниголта – все в Нью-Йорке слышали легенду о том, как Эрл, при росте метр восемьдесят пять, снял с верхушки щита долларовую купюру и оставил сдачу. Бенджи и его команда были совершенно потрясены.

До тех пор, пока Ганке не потянулся за своими кроссовками. И деньгами. Удивленные крики сразу превратились в лай. Потрясение сменилось гневом.

– Какого хрена ты делаешь? – Бенджи вплотную подошел к Ганке, когда тот снова влез в свои кроссовки и подобрал деньги.

– Вы проиграли… То есть… никто не сможет это повторить, – хвастливо заявил Ганке.

– Может, я и не смогу это повторить, но зато я смогу дать тебе по роже. Так что лучше оставь деньги.

– Вы нас облапошили! – завопил Слизистый. Стритболисты всегда ноют, что их облапошили, хотя сами делают это постоянно. Никто не любит проигрывать.

– А, то есть, по-твоему, обманывать школьников – это нормально? – спросил Майлз. – Не смогли устоять перед соблазном, как вы думали, с легкостью заполучить пару новеньких кроссовок. В смысле, чувак, лут[9] теперь наш.

Его не сильно беспокоили деньги – это была просто попытка Ганке отвлечь его от мыслей о Человеке-Пауке и всей этой супергеройской бредятине, – но теперь это было делом принципа. Эти клоуны должны были сдержать слово.

– Плевать. Оставляйте деньги и проваливайте, пока живы.

Ганке посмотрел на Майлза и кивнул. Майлз покачал головой. Ганке снова кивнул. А Майлз снова покачал головой.

– Нет.

Что? – Ганке неуверенно замер, не зная, то ли кивнуть, то ли покачать головой.

– Да, что? – повторил Бенджи. Остальная кучка тупиц собралась вокруг них.

– Я сказал «нет», – повторил Майлз.

Удивительно, как тихо может стать на баскетбольной площадке, когда накаляется обстановка. Неподвижность. Мертвая тишина. Уличные фонари уже зажглись, и последние лучи солнца почти спрятались за горизонтом, оставив на черном небе легкий, едва различимый голубоватый оттенок.

– Парни, не стоит…

– Заткнись! – рявкнул Бенджи на Ганке, ткнув в него пальцем. – Держите его!

Коротышка и Слизистый тут же встали по обе стороны от Ганке и схватили его под руки.

– Майлз! – позвал Ганке. Но, прежде чем Бенджи успел ударить лучшего друга Майлза, или стянуть с него кроссовки, или еще что-нибудь, Майлз уже встал прямо перед ним. Он почувствовал покалывание в коленях. Затем в ушах. И наконец в ладонях и кончиках пальцев.

Бенджи расплылся в подлой плотоядной улыбке – Майлз слышал, как растягивается его рот, как слюна стекает по языку в горло, – и толкнул Майлза в плечо, чтобы убрать его с дороги. Но как только его рука коснулась Майлза, тот перехватил ее и оттащил Бенджи подальше от Ганке. Хулиган тряхнул головой и бросился на него, но Майлз перепрыгнул Бенджи, пролетев всего в нескольких миллиметрах над его головой. Он бросился к другу, развел ноги в прыжке в последний момент перед лицом Ганке и въехал Слизистому и Коротышке прямо по челюсти. Этого было недостаточно, чтобы сделать им слишком больно, – да Майлз и не старался, – но хватило, чтобы они отпустили Ганке, который тут же отбежал к краю площадки. Бенджи схватил Майлза сзади. Доля секунды – и Майлз нанес ему три удара локтем в живот. Бух, бух, бух! Бенджи согнулся пополам. Майлз не стал его трогать. Хотел дать ему шанс успокоиться, придержать лошадей.

Коротышка встал в боевую стойку, руки подняты, как у боксера.

– Я не хочу неприятностей, – сказал Майлз. По его венам все еще носились маленькие ракеты. Коротышка не ответил, он все так же стоял в боксерской стойке, а затем бросился на Майлза. Хук правой – Майлз уклонился. Хук левой – Майлз отступил назад, двигаясь из стороны в сторону. Руки опущены, чтобы дать Коротышке понять, что он не хотел драться.

– Надери ему задницу! – взвизгнул Бенджи, все еще хватая ртом воздух. Коротышка сделал еще один удар, но на этот раз Майлз поймал его за руку. Одной рукой он схватил его за запястье, а другой нанес короткий удар по внутренней стороне локтя Коротышки так, что у того не оставалось иного выбора, как заехать себе по лицу. Чистый удар прямо в нос. Своим собственным кулаком. Майлз услышал, как хрустнула переносица.

– Черт побери! – завопил Коротышка, поднеся вторую руку к лицу. Кровь… много крови полилось из обеих ноздрей. На какой-то момент Майлз оцепенел. Вид крови озадачил его – он не хотел, чтобы удар оказался настолько сильным.

Слизистый отступил и вместо того, чтобы наброситься на Майлза, пошел к Ганке. Ганке неуклюже побежал через всю площадку, вопя что есть мочи, а Медведь повернулся к Майлзу.

– Тебя это вообще не касается, чувак, – сказал Майлз, пытаясь успокоить его.

– Ты нас облапошил! – прорычал тот. Затем он бросился на Майлза. Майлз перепрыгнул через него и ударил Медведя по затылку, оттолкнувшись от его головы, он кинулся к Ганке. Он взял его под руку как младенца и запрыгнул на забор, таща за собой Ганке по металлической сетке. Но Слизистый успел вцепиться в рюкзак. Тот, что висел у Ганке спереди, – рюкзак Майлза.

– Майлз!

– Нет, Ганке. Держи его! – завопил Майлз, одной рукой цепляясь за металлический забор, а другой поддерживая друга. Ему нужна была эта сумка. В ней был его красно-черный секрет.

– Дай сюда! – прорычал Слизистый. – Вы оставите свое барахло здесь!

– Не могу… не могу удержать! – крикнул Ганке, пока Слизистый все тянул и тянул за одну из лямок, а вторая впивалась в свободную руку Ганке, словно намереваясь прорезать ее насквозь.

– Ганке, не дай ему забрать сумку!

Ганке поднял взгляд на Майлза, его лицо было полно беспокойства.

– Майлз…

Слизистый снова дернул, и рука Ганке поддалась, уступая ему рюкзак.

Освободившись, Майлз вскарабкался выше по забору, таща Ганке за собой.

– Прости, – тяжело дыша, выговорил Ганке.

– Держись и жди меня здесь, – приказал Майлз. Ганке вцепился в забор и посмотрел вниз. Там, внизу, Слизистый уже расстегивал рюкзак, а остальные сгрудились вокруг, как аллигаторы в баскетбольных шортах. Похоже, уйти по-хорошему им не удастся. Майлз глубоко вздохнул и прыгнул в логово аллигаторов.


ГЛАВА 3


– Мне жаль.

Молчание.

– Серьезно, Майлз. Мне правда очень жаль.

В ответ снова тишина.

– По крайней мере, ты вернул свой рюкзак. И деньги мы тоже забрали. Это ведь хорошо, правда?

Майлз и Ганке ехали в вагоне метро, наконец направляясь в школу. Майлз отключил телефон. Он знал, что родители будут звонить и что ему придется соврать – телефон был вне зоны доступа – поэтому нужно было убедиться, что все звонки будут переадресованы на голосовую почту.

– А самое забавное: я не думаю, что эти кроссовки столько стоят, – Ганке пересчитал деньги, разделил поровну и отдал Майлзу его долю.

Майлз сидел рядом с ним, держа рюкзак в руках. Колено болело. Руки все в синяках. Паучий укус, как всегда, чесался. Он все время смотрел прямо перед собой, не отрывая взгляд от слогана метро: ЕСЛИ ЧТО-ТО УВИДИТЕ – НЕМЕДЛЕННО СООБЩИТЕ НАМ ОБ ЭТОМ. Он не хотел ни смотреть на Ганке, ни даже говорить с ним. Он был слишком зол. По большей части зол на самого себя.

Двери распахнулись, и в вагон вошли четверо ребят. Трое определенно учились в старших классах. А один – в начальных. Ему вряд ли было больше девяти.

– Добрый вечер, дамы и господа, – объявил самый младший. – Знаете, который сейчас час? Время представления!

– ВРЕМЯ ПРЕДСТАВЛЕНИЯ! – крикнули остальные. Затем они начали танцевать: отстукивать ритмы, покачиваться, хлопать, браться за руки – в общем, привлекать к себе внимание. Они цеплялись за поручни, откидывались назад, вперед, стараясь при этом не заехать другим пассажирам в лицо. Майлз на них даже не смотрел. Большинство людей не смотрело. Зато сразу можно было выявить туристов, которые завороженно глядели на представление ребят, словно они были в цирке. Но когда ты живешь здесь, ты уже знаешь все их трюки, шутки и то, как талантливый и очаровательный малец так и приманивает к себе деньги из карманов зевак. Когда ты поздно вечером едешь в метро, когда ты раздражен, а костяшки пальцев разбиты, тебе явно не до представлений.

Ганке легонько толкнул Майлза локтем, пока ребята хлопали под разливавшуюся из переносного магнитофона музыку. Майлз смотрел прямо перед собой. ЕСЛИ ЧТО-ТО УВИДИТЕ – НЕМЕДЛЕННО СООБЩИТЕ НАМ ОБ ЭТОМ.

– Спасибо вам, дамы и господа, – повторял младший, снуя туда-сюда по вагону со шляпой в руках и собирая деньги. Когда он дошел до конца вагона, где Ганке и Майлз расположились на тесном двухместном сидении, Ганке взял один из заполученных ими на баскетбольной площадке долларов и положил его в шляпу. Майлз потянулся и забрал из руки Ганке остатки денег.

– Дружище… – позвал он. Малец обернулся, и Майлз поднял в воздух полную руку денег. Лицо паренька озарилось, и он направился обратно.

– Что ты… – начал Ганке, но не смог закончить. – Майлз… не надо… – Майлз положил свою половину и остатки доли Ганке в шляпу. – Майлз!

Затем, будто ничего не произошло, Майлз снова сел прямо и уставился перед собой. ЕСЛИ ЧТО-ТО УВИДИТЕ – НЕМЕДЛЕННО СООБЩИТЕ НАМ ОБ ЭТОМ.

– Э-э-э… здрасьте, миссис Эм. Это Ганке… Да… да, я знаю, просто понимаете… Майлз, он… он в туалете. Да… он… Думаю, это все из-за курицы. Ему не очень хорошо.

– Поезд. Скажи ей про поезд, – прошептал Майлз с другого конца комнаты.

– Ага, поэтому вам звоню я, а не Майлз, чтобы сказать, что поезд задержался. Похоже, кто-то прыгнул на рельсы или еще что… ага… а Майлзу всю дорогу хотелось в туалет, так что когда мы наконец приехали… Клянусь, миссис Эм, никогда не видел, чтобы кто-то так быстро бегал, – Ганке закрыл рот рукой, пытаясь подавить смешок. – Но мы благополучно добрались. И да… он тоже благополучно добрался. Ага. Хорошо, я скажу, чтобы он вам перезвонил, как выйдет. Ладно, до свидания, – Ганке коснулся экрана телефона, чтобы сбросить звонок. – Бум. Учись, пока я жив, – он сказал это в мобильник, поднеся его ко рту, словно микрофон.

– Спасибо, – Майлз щелкнул костяшками, медленно сжимая пальцами воздух.

– Хоть чем-то я смог помочь.

– Расслабься, чувак.

– Эй, я знаю, что ситуация на площадке немного вышла из-под контроля, но можешь ты наконец признать, что было весело? – Ганке встал, снял через голову рубашку, а затем стянул надетую под нее огромных размеров майку. Майлз не поддался. Даже не улыбнулся. – Серьезно? Хочешь сказать, тебе не понравилось? Даже то, как ты вколотил последний данк, так что стекло полопалось? Майлз Моралес, которого все в школе знают как ботаника, не подозревая, что у ботаника весьма четкие удары… ну, чаще всего… Тебе не понравилось быть мужиком? Серьезно?

Майлз сел на кровать, почесывая тыльную сторону ладони. Он скинул кроссовки и сцепил вместе большие пальцы ног. Ганке выжидающе смотрел на него. Он ждал… ждал… и ждал… пока наконец лицо Майлза не растянулось в улыбке.

– Я знал! – Ганке повеселел, увидев улыбку Майлза.

– Расслабься. Ты так говоришь, как будто мы не в баскетбол с головорезами играли, а сходили в парк развлечений. Для тебя, конечно, может, все так и выглядело, но делать всю грязную работу пришлось мне. Не говоря уже о том, что у меня чуть не украли сумку и мне пришлось драться. Это совсем не весело.

– Ну, ладно, насчет сумки и драки согласен. Но остальное – шикарно.

– Ганке, остальное…

– Шикарно.

– Чувак, серьезно. Это было…

– Шикарно!

– Ладно, хорошо, – Майлз вздохнул. – Это было шикарно. Это было, мать его, шикарно.

Ганке разразился смехом.

– Теперь, когда мы с этим разобрались, нужно закрыть еще один пункт повестки дня: я должен узнать, кто такой Брюс Брюс, – сказал он, доставая из сумки ноутбук.

– Что ж, а я, пожалуй, схожу в душ. Смою с себя Бенджи и Медведя.

Майлз обошел Ганке и направился к шкафу, где у него лежала сумка с туалетными принадлежностями. Их с Ганке комната была маленькой, можно сказать, крошечной, лишь слегка больше комнаты Майлза в доме его родителей. По бокам стояли две одинаковые кровати, перед кроватями – по письменному столу, вдоль задней стенки расположился шкаф (с дополнительным крючком для сумки Майлза), а напротив него – плакат Рианны, который висел над маленьким столиком с телевизором. Под столом была путаница проводов и валялись консоли для видеоигр. Старые: «Нинтендо», «Сега». «Атари», которую они не могли заставить работать. На всех джойстиках максимум по четыре кнопки. Изначально эти консоли принадлежали отцам Майлза и Ганке, но потом перешли к их странным детям, которые питали страсть к восьми- и шестнадцатибитным играм. Веселым играм, которые не вызывали негативных эмоций. Никаких шутеров, никаких монстров – ничего того, что и так было для Майлза частью реальности.

Играм нужен был отдельный шкаф.

Душевые были не лучше комнат. Все на их этаже делили одну большую уборную с туалетами на одной стороне, раковинами в середине и душевыми кабинками на другой стороне. Крошечные кабинки со склизкими стенками. К счастью, когда Майлз пришел в уборную, там никого не было. Они приехали поздно, так что большинство ребят – по крайней мере, те, кто действительно ходил в душ, – уже успели уйти. Майлз поставил свою сумку на одну из раковин. Посмотрелся в зеркало. На лице не было отметин – это главное, что беспокоило его. Он знал, что нужно было быть осторожным, дабы не оставить следов драки. У него слегка опухло колено, но это не страшно.

Однако когда парень выдавил зубную пасту на щетку и сунул ее в рот, он не мог перестать думать о том, что те четверо о нем сказали и почему так сильно хотели избить их с Ганке. Те стритболисты считали, что Майлз и Ганке облапошили их. Жух-жух-жух, он продолжал чистить зубы. И… это было правдой. Он понимал, что мог делать вещи, которых они не умели. Он заведомо не мог проиграть пари. У него было преимущество. Жух-жух-жух. Воспользовавшись этим преимуществом, он победил их. И это было неправильно. Они имели полное право разозлиться. Все злятся на врунов, особенно если обманывают их самих. И Майлз знал, что умение мошенничать было у него в крови. Ты так похож на меня.

«Бр-р», – подумал он, обливая лицо водой. Плевать. Он включил воду в душевой. Его тапочки скользили по полу от недельного слоя мыльной пены. Чьи-то волосы забивали слив, склизкие от валявшегося внизу обмылка. «Хотя это было забавно», – подумал Майлз. Даже эта часть. Вот почему… ладно, черт с ним.

Когда Майлз вернулся в комнату, Ганке сидел за своим письменным столом и листал школьную тетрадь. Изображение на экране ноутбука застыло на фрагменте комедийного сериала из девяностых. Майлз надел шорты, сел обратно на кровать и принялся массировать колено.

– Что я пропустил? – спросил он, указывая на тетрадь Ганке.

– Пока был в душе? Я танцевал брейк-данс, – пошутил Ганке. – Время представления! – он повертелся на месте.

– Ну же, чувак, я не могу пойти завтра на уроки, ничего не зная.

– Хорошо, хорошо, – Ганке развернул стул. – Вот твой инструктаж. Кстати, в такие моменты я чувствую себя твоим верным соратником. Или напарником, – Ганке покачал головой. – Ладно, за те два дня, что тебя не было… – Ганке на секунду задумался. – Единственная новость – мистер Чемберлен сошел с ума.

– Э-э, окей.

Они недавно начали изучать раздел учебника, посвященный Гражданской войне. Все знали, что это была любимая тема мистера Чемберлена, потому что он говорил об этом весь месяц с начала учебного года.

– В смысле, я знаю, это для тебя не новость, но он типа… совсем чокнулся. Он все говорит о том, что Гражданская война – это такое прекрасное и романтичное событие. Он рассказывает о ней как о любимой видеоигре. Но самое странное было в пятницу, когда он начал рассказывать, ну знаешь, о суровых фактах: о рабстве, о том, как конфедераты не хотели от него отказываться, и все в таком духе. Он сказал якобы, что, если посмотреть с другой стороны, рабство было для страны полезным.

– Подожди, это он так сказал? – спросил Майлз, вытащив из-под кровати один из веб-шутеров.

– Ну, это если в общем. Ты же знаешь Чемберлена. Он любит разглагольствовать и нести чушь, будто от этого он умнее выглядит, но это то, что я уловил. – Майлз выстрелил из шутера в телевизор – комок паутины включил его. Ганке покачал головой. – Лентяй.

– Что? Я утомился, пока спасал твою задницу, – пошутил Майлз и выстрелил паутиной в Ганке, словно серпантином. – Окей, ладно, Чемберлен съехал с катушек, бла-бла-бла. Что-нибудь еще?

– Ну-у, в общем, да. Сейчас, – Ганке попытался отклеить паутину от руки, но в конце концов сдался и взял ноутбук.

– И что там?

Ганке откашлялся, а затем притворно откашлялся еще раз.

– Кхе-кхе, – драматично изрек он, прежде чем наклониться и выключить телевизор.


Я сейф, тайник, запечатанный покорностью, которую заслужили немногие;

Раскрой мне свой секрет, прошепчи его за спинами врагов;

Я рожден таким, я тайник, и секреты твои уйдут вместе со мной.


Ганке посмотрел на Майлза, кивнул. Майлз посмотрел в ответ, прищурив один глаз, словно обдумывая то, что Ганке только что прочитал.

– Что это еще такое, Ганке?

– Тебе понравилось?

– Э-э-э… что это еще такое, Ганке? – повторил Майлз.

– Это то, что мы проходили на уроках мисс Блауфусс, пока ты был отстранен от занятий. Тебе понравилось, верно? – Ганке уверенно кивнул, глядя на ничего не выражающее лицо Майлза. – Это сиджо. Такой жанр корейской поэзии, – Ганке восторженно захлопнул ноутбук. – Это поэзия моего народа! Она у меня в крови, поэтому у меня так хорошо получается!

Майлз ждал, пока на лице Ганке появится привычная ухмылка, но ее не было. Майлз снова выстрелил в телевизор паутиной, чтобы включить его. Ганке опять наклонился и выключил. – И я назвал свое творение «Майлз Моралес – Человек-Паук», – на его лице наконец появилась улыбка.

– Уже нет, – сказал Майлз, откинувшись на кровати. Стоило ему это произнести, как у него с плеч словно упал тяжелый груз. Огромное облегчение.

– Что?

– С этим покончено, – сказал Майлз. – Все равно силы меня подводят, да и, честно говоря, быть Человеком-Пауком дорого мне обходится.

– Ты хочешь, чтобы тебе за это платили? То есть ты все-таки понимаешь, что мы – ну, точнее, ты – только что сделали.

– Я не об этом. Я не хочу быть супергероем на час или что-то в этом роде. Слушай, ты ведь знаешь, как за последние несколько лет я перестал быть… даже не знаю, как сказать.

– Я скажу. Перестал быть хулиганом? Лучше перестань быть сосунком Мини-Марио. Теперь ты большой Марио. Марио с грибом и звездой неуязвимости[10].

Майлз снова сел.

– Слушай, я не боюсь никого так, как своих родителей. Не в том смысле, что они со мной что-то сделают, нет. А из-за того, кто мы… откуда мы… – Майлз не мог подобрать слов. – Посмотри на моего отца. Он не учился в колледже. Даже школу не смог окончить. Мама школу окончила, но ей не хватило денег на колледж. Посмотри на моих соседей. Сайрус Шайн, где бы он теперь ни был. Жирный Тони, который большую часть времени проводит в ожидании подачек, сидя на крыльце и доставая своими бреднями каждого прохожего. Френчи в конце улице, которая работает за углом в долларовом магазинчике. Она хорошая, но ее сынок Мартелл идеально вписывается в нашу лигу. А Ник, который живет через дорогу? Пошел в армию, потом на войну. Сражался за родину, а как вернулся… Иногда я вижу, как он отдергивает занавеску, выглядывает на улицу, и на этом все, – Майлз встал с кровати и взял рюкзак. – Знаешь, как меня называют каждый раз, когда я прихожу в парикмахерскую? Малыш Эйнштейн, Умный Арти, и все в таком духе. Они улыбаются и делают мне скидки на стрижку. Конечно, они спрашивают о девчонках, но еще они интересуются моими оценками. Дядя делал то же самое, – он расстегнул рюкзак и вытащил костюм, черный с блестящими красными переплетениями. – Для тебя это, возможно, звучит глупо. Не знаю.

Ганке чуть наклонился вперед.

– Хорошо, Майлз, но тебе не кажется, что ты немного драматизируешь? У тебя проблемы только с одним предметом. С одним.

– Позволь задать тебе вопрос, Ганке, – Майлз скомкал свой костюм. – Ты попал сюда, выиграв в лотерею?

– Нет.

– Ты получаешь стипендию?

– Нет, – повторил Ганке, снова откинувшись на стуле и скрестив руки на груди.

– А если что-нибудь случится и тебя выгонят, у тебя есть запасной план? Есть какие-то другие варианты?

– Майлз!

– Я просто спрашиваю, – Ганке поколебался, затем кивнул. – Именно. Ты и я, мы во многом похожи. Но только не в этом, – он открыл шкаф позади кровати, бросил сумку в угол и снова захлопнул его. – Чтобы быть супергероем, нужно, чтобы твоя жизнь была распланирована. Нельзя спасать мир, когда даже в твоем районе не все гладко. Я просто стараюсь быть реалистом.

Майлз снова откинулся на кровати. Он уже все решил. С него хватит. С завтрашнего дня он начнет делать то, что давно должен был сделать. Пора перестроиться.

Но пока, за остаток вечера, он собирался просмотреть столько программ «Американского воина-ниндзя»[11], сколько сможет. Он снова выстрелил паутиной в телевизор, включая его в третий раз, а Ганке развернулся к столу и принялся что-то печатать на ноутбуке. Закончив, он отодвинулся в сторону. Текст был напечатан таким мелким шрифтом, что нормальный человек не смог бы прочитать его через всю комнату. Но Майлз мог.


МАЙЛЗ МОРАЛЕС – ТУПИЦА

Зачем бросать то, что получается лучше всего?

Возможно, для тебя это значит стать свободным, но что если это вовсе не свобода?

Что если она станет для тебя тюремной камерой, хоть твоя семья и будет при этом счастлива?


И хотя Майлз мог отчетливо разобрать текст на странице, он также знал, что Ганке не мог понять, каково ему. Поэтому Майлз покачал головой и снова уставился в телевизор, где очередной человек прыгал через препятствие, чтобы доказать – в чем не было никакого смысла, – что он слегка ненормальнее обычного.


ГЛАВА 4


Майлз уже бывал в этом месте. Он знал его так же хорошо, как свой дом. Но это был далеко не его дом. Колонны размером с деревья из фантастического леса. Белый камень. Мрамор. Огромная деревянная дверь с медным кольцом посередине. Вход в замок. Фонтан перед лестницей. Грязновато-белые занавески на окнах, отдернутые и подвязанные. Внутри кожаные диваны, словно гигантские троны, дубовые столы, выложенный плиткой пол, почти как в Бруклинской академии, только не такой грязный. На стенах портреты пожилых белых людей. Из-за темных картин дом казался мрачным. Хрустальная люстра. Напольные часы. Клеймо и кошка-девятихвостка в качестве украшения. Знакомый запах. Запах битвы или еще чего похуже.

Влево, влево, уклонился от удара. Хук левой, снова уклонился от удара. Чистый апперкот правой прямо в подбородок Майлза. Он прикусил язык. Рот наполнился металлическим вкусом крови. Прежде чем он успел оправиться, нога прилетела в грудь, откинув его назад так, что подросток ударился спиной о массивную входную дверь. Очередная стремительная атака. Град ударов. Майлз постарался отразить как можно больше, а затем схватил лампу со стоявшего рядом столика – выполненную из красного, зеленого и сиреневого стекла – и разбил ее о голову… кого? Лицо человека, с которым он дрался, было словно размыто. Как будто между ними был невидимый толстый слой пластика, искажающий изображение. Лампа разлетелась вдребезги взрывом ярких осколков. Человек, с которым сражался Майлз, упал, и Майлз выстрелил паутиной, чтобы тот не смог подняться, но противник уклонился и снова вскочил на ноги, из его запястья тоже вылетела белая шелковистая веревка. Что? Как? Майлз присел, а затем атаковал – метающего паутину? – противника, отбросив его на старый шкафчик, полный хрустальных безделушек. С размытого лица закапала кровь прямо на выложенный мозаикой пол. Майлз снова ударил. Соперник ударил его в ответ, затем еще несколько раз, пока Майлз наконец снова не выпустил паутину, предвидя следующий шаг врага. Как он и ожидал, расплывчатая фигура уклонилась, и паутина прицепилась к старому деревянному шкафу – это было частью плана. Майлз обвил паутину вокруг запястья и сильно потянул, роняя шкаф. Комнату заполнила какофония бьющихся стекляшек. Враг быстро обернулся, чтобы удержать шкаф и не попасть под него. Майлз тут же выстрелил свободной рукой, паутина обвилась вокруг размытых ног противника. Отвлечь и победить.

– Все кончено, – сказал Майлз, глядя, как мужчина пытается освободиться. Майлз выпустил, как казалось, бесконечный поток паутины, пока враг не оказался закутан в своего рода белый спальный мешок. Он ничего не ответил, только покрутил головой. Майлз склонился над ним и поднес руки к расплывчатому лицу. В тот же миг, как будто руки Майлза прогнали тучи от солнца, лицо мужчины стало четким.

Дядя Аарон?

– Майлз, – протянул Аарон.

Прежде чем Майлз успел сказать хоть слово, щеки Аарона впали, от носа осталась только тонкая полоска кожи и хрящ. Борода стала длинной и седой. На лице появились ожоги, а через секунду оно начало морщиться и лопаться, как сухая глина.

Майлз отпрыгнул, не понимая, что его дядя там делал и в кого превращался. А точнее, во что он превращался.

– Майлз, – прошептал Аарон, а затем чуть громче добавил: – Майлз!

Майлз ничего не ответил, лишь отвел глаза в сторону и зажмурился. Затем открыл их и снова повернулся к дяде; через слегка приоткрытый рот Аарона теперь было видно гнилые зубы.

– Майлз, – позвал дядя снова. Его голос загустел, как будто имя Майлза застряло в его горле комком грязи. Майлз наклонился. На лице Аарона мелькнула хитрая улыбка, он вырвал свои теперь костлявые руки из паутины и вцепился Майлзу в горло, сжав его изо всех сил. – МАЙЛЗ!

Нечем дышать.

Чувство падения.

Майлз рухнул на свою односпальную кровать.

– МАЙЛЗ! – воскликнул Ганке. Он стоял перед кроватью друга в спортивных штанах и футболке с зеленым принтом I like to move it, move it![12]

– А? Что?.. Что такое? – Майлз закрыл лицо руками. – Который час?

– Почти семь.

– Бр-р, – он развел пальцы и посмотрел сквозь них, как через забор из штакетника. – Я опять ползал во сне?

– Да, чувак, – сказал Ганке. – Я поднялся, чтоб сходить в туалет, а ты тут ползал прямо по потолку. Должен сказать тебе как друг, что это не круто – просыпаться и видеть над головой паука размером с человека.

– Прости, друг. Просто... дурацкий сон.

– Опять твой дядя? – спросил Ганке, усаживаясь обратно на кровать.

– Ага, – буркнул Майлз. Ганке было несложно догадаться. Майлзу снились кошмары с участием дяди уже давно. С того дня, как он стал свидетелем его смерти.

В тот день в его квартире в Барухе дядя Аарон знал, что паук, укусивший Майлза, был необычным. Майлз тоже это понял, после того как дядя наступил на паука и размазал по полу светящуюся от радиации кровь. Майлз был уверен, что, хотя дядя подсадил кусачую тварь в коробку не намеренно, паук явно был особенным, а это значит, его укус был особенным, а это значит, велик шанс, что и Майлз после этого укуса станет особенным. Больше не будет того обычного паренька.

– Наш разговор будет простым и коротким, – сказал дядя Аарон во время их следующей встречи, когда они сидели на диване. Никакой пиццы на этот раз не было. Аарон смотрел Майлзу прямо в глаза. – Я все расскажу.

– Расскажешь что? – растерянно спросил Майлз.

– О тебе. О том, что ты теперь можешь делать. О том, кто ты, – Аарон указал на маленький, не больше прыщика, круглый шрам на тыльной стороне ладони Майлза, затем откинулся на спинку дивана и улыбнулся. Он не был тупым, он все понял. Аарон объяснил Майлзу, что собирается раскрыть его секрет. – Если ты только не...

– Если я только не что?

Если только Майлз не согласится расправиться с криминальным авторитетом и бывшим другом Аарона по кличке Скорпион. У Майлза не было выбора. Он сделал, что потребовал дядя, утешая себя тем фактом, что Скорпион был жестоким преступником. Но дядя не перестал угрожать Майлзу сдать его. Вместо этого он потребовал, чтобы Майлз продолжил работать с ним. Точнее, на него. Однако Майлз знал, что это не вариант. Когда он отказал Аарону, между ними завязалась ожесточенная схватка. Аарон хорошенько отделал Майлза, который еще не успел привыкнуть к своим новым способностям. Аарон уже собирался нанести ему последний удар одной из своих электрических перчаток, но произошел какой-то сбой, и перчатка взорвалась прямо возле лица Аарона, уничтожив его взрывом, который он сам же и устроил в отчаянной попытке убить Майлза.

– Ты так… похож на меня, – произнес Аарон, весь в крови и ожогах, прежде чем потерять сознание. Это было последнее, что он сказал Майлзу.

Когда ты сражаешься с собственным дядей не на жизнь, а на смерть, от этого тяжело оправиться. Тяжело перестать видеть его лицо, остекленевшие глаза, перестать слышать, как медленное булькающее дыхание останавливается. Тяжело сохранить это в секрете. Секрете, который пронизывает всю твою жизнь: семью, школу, сны. Ганке знал это, потому что Ганке знал обо всем, но от этого пластинка в голове Майлза не прекратила проигрываться снова и снова.

Он так и не смог уснуть после ночного кошмара. Как он ни пытался, ничего не вышло. Да и будильник должен быть прозвенеть с минуты на минуту. Так что с недовольным Вздохом Майлз встал.

Ганке уже был в душе, и поэтому, лениво протопав в шлепанцах до умывальника через наполненный запахом грязных носков коридор, Майлз услышал, как Ганке тихонько разговаривает сам с собой в одной из кабинок. В отличие от коридорной вони с преобладающей нотой термоядерных носков в ванной пахло мокрой псиной и кукурузными чипсами. В воздух поднимался пар.

– С кем ты там разговариваешь, Ганке? – проворчал Майлз, открывая кран умывальника. Осекшись, он добавил: – Хотя неважно. Не хочу знать.

– Брось, чувак. Я сочиняю стихи. В каждой из трех строчек должно быть от четырнадцати до шестнадцати слогов, – пояснил Ганке через виниловую занавеску. – Так что их приходится считать.

Майлз хорошенько умылся.

– Зачем? – спросил он.

– В смысле – зачем? – Ганке выглянул из-за занавески. – Потому что так придумал мой народ.

Затем он резко задернул занавеску и крикнул:

Это же СИДЖО!

Майлз и Ганке вернулись в комнату, оделись, причесались, помыли кроссовки, умяли пачку «Поп-тартс» и отправились на занятия. Но прежде чем они вышли из спальни, Майлз обернулся. Всего на секунду. Затем подошел к шкафу и открыл дверь, Ганке ждал его в коридоре. Майлз уставился на кучу одежды и ботинок. В темном углу был его красно-черный костюм, который он таскал с собой каждый день, а теперь он валялся в куче футболок, разномастных носков и чистых кроссовок. Он задержал взгляд еще на несколько секунд и выудил из кучи тряпья маску. Посмотрел на нее, похожую на скомканное лицо, покачал головой и запихнул обратно в кучу кожи и шнурков.

Не сегодня.


В Бруклинской академии у учеников было всего четыре предмета в семестр, но каждый Урок длился девяносто минут, отчего ненавистные занятия становились еще ненавистнее. Но сегодня их первым уроком хотя бы была математика.

Математический анализ, один из любимых предметов Майлза, вел мистер Борем, костлявый мужчина с оливковой кожей и похожим на сосульку носом.

– Математический анализ,– сказал мистер Борем на одном из первых занятий, подтянув штаны до пупка и расхаживая по классу, – это математическое учение об исчислении.

Но после этой речи математика открылась во всем ее великолепии – по крайней мере, для Майлза – цифры, символы, буквы. Мир прекрасных уравнений, в которых один плюс один может равняться целому алфавиту. Вызов, который Майлз всегда был готов принять с радостью.

После этого – химия у миссис Халил.

Затем, пока половина студентов ушла на ланч, Майлз и Ганке отправились на урок к мисс Блауфусс.

По мисс Блауфусс вовсе не скажешь, что она преподает в Бруклинской академии. Где пиджак? Где рубашка с перекрахмаленным воротником? Брюки защитного цвета? Практичная обувь? Хотя она носила очки, правда, не такие, как обычно носят в Бруклинской академии: круглые в роговой оправе или прямоугольные – в пластмассовой. Нет, мисс Блауфусс носила зауженные книзу очки ярко- желтого цвета, будто они были сделаны из лимонной кожуры. Ее коротко стриженные волосы всегда были взъерошены. Иногда она носила платья, но чаще всего на ней были джинсы, подвернутые на лодыжках, свободные блузки, широкие свитера с закатанными рукавами, туфли на каблуках с понедельника по четверг, а по пятницам – кроссовки. У нее также была пара татуировок: одна на запястье в виде точки с запятой[13], вторая на предплечье в виде куска пиццы пепперони.

– С возвращением, мистер Моралес, – сказала она, как только Майлз и Ганке вошли в аудиторию.

Стены кабинета были увешаны портретами писателей, о многих из которых Майлз даже не слышал. Перед ним сидел Винни Стоктон – отличник на стипендии из Вашингтон-Хайте.

– Здрасьте, мисс Блауфусс, – отозвался Майлз с долей смущения в голосе. Он понимал, что все знали о том, что его отстранили от занятий, и, что более важно, он понимал, все думали, что знали почему. Чуваку так сильно захотелось пи-пи, что он решил: пусть лучше его накажут. А на самом деле просто чувак был Человеком-Пауком. Или, учитывая последние события, чувак был формально известен как Человек-Паук.

– Эй, мисс Блауфусс, – с энтузиазмом заговорил Ганке. – Я тут работал над своими сиджо.

– Ага, это правда, – Майлз потряс головой, но тут же замер, когда Алисия Карстон села за соседнюю парту.

Алисия. Каждый раз, когда Майлз ее видел, у него застревал комок в горле. Умная, с косичками и смуглой кожей. Слегка кривая улыбка и легкая шепелявость делали ее только еще более очаровательной. От нее пахло ванилью, но Майлз чувствовал нотки сандалового дерева, возможно, от капли какого-нибудь парфюма за ухом. Его мать обожала сандаловое дерево. Она постоянно поджигала ароматические палочки, чтобы избавиться от запаха жареной рыбы в доме.

– Привет, Майлз, – сказала Алисия.

– Привет, Алисия.

Краем глаза Майлз заметил, что Ганке дергает бровями как идиот. Майлз постоянно говорил с Ганке об Алисии, и, как подобает лучшему другу, Ганке уверял Майлза, что Алисия его тоже любит и что ему просто нужно сделать первый шаг. Но Майлз бездействовал. Он ничего не мог поделать, но вся его крутость, о которой он только мог подумать, в настоящий момент лежала скомканной в углу шкафа.

– Ладно, народ, рассаживайтесь, – мисс Блауфусс встала перед классом, засунув большие пальцы рук в карманы джинсов. – Надеюсь, вы все удачно провели выходные. И надеюсь, вы нашли время, чтобы насладиться окружающей вас поэзией. – «Окружающей вас поэзией», – подумал Майлз. Обычно его передергивало от подобных утверждений, но для мисс Блауфусс можно было сделать исключение. – Мы будем работать над сиджо всю неделю, и первые десять минут занятия будем пытаться их писать. Я не прошу от вас идеального или даже законченного сиджо, но я хочу, чтобы вы подкачали свои слоговые мышцы, – мисс Блауфусс согнула руку в локте, напрягая бицепс. – Так, а теперь кто подкинет нам идею для темы? – Крисси Бентли, сидевшая в другом конце аудитории, вскинула руку. – Крисси?

– Собаки.

Собаки? – нахмурился Райан Рэтклифф.

– Ну да, а что с ними не так?

Ганке наклонился и прошептал Майлзу в ухо:

– Чувак, я не могу писать сиджо о всяких кокер-спаниелях. Я не буду.

Майлз подавил смешок.

– Хорошо, Райан, что тогда ты предлагаешь? – спросила мисс Блауфусс.

– Ну... – Райан потер одной рукой

Другую, как бы умывая их. – Любовь.

Все застонали. Серьезно? Райан «Крысиное Дерьмо» Рэтклифф не мог выйти из спальни, не облившись отцовским одеколоном с запахом черного перца. К тому же он выглядел как участник какого-нибудь телешоу: голубые глаза, лицо словно вырезано из камня, зубы как будто сделаны из слоновой кости. У чувака была слишком телевизионная внешность. Слишком брутальная.

– Любовь, значит? – спросила мисс Блауфусс. – Хорошо, пусть будет любовь, только оставим тему открытой. То есть ты, Крисси, можешь написать, как сильно ты любишь собак. Ты, Райан, можешь написать, как сильно любишь...

– Себя, – вставила Крисси. Класс разразился беззвучным хохотом. Райан был слишком крут, чтобы обратить на это внимание.

– Или о чем угодно еще, – мисс Блауфусс сдержала смех. – Можете вывернуть тему любви, как считаете нужным, хорошо? Десять минут... пошли.

Класс тут же затих. Мисс Блауфусс подошла к Майлзу и присела на корточки у его стола.

– Ганке тебе объяснил, что к чему? – прошептала она.

– Он... ну так, в общих чертах.

– Я пытался, – слишком громко сказал Ганке.

Тихо! – зашипел кто-то из класса.

– Он правда пытался, – подтвердил Майлз.

– Ладно, все очень просто. Три строчки. В каждой должно быть от четырнадцати до шестнадцати слогов. Каждая строчка несет свой смысл. Первая ставит проблему. Вторая развивает ее. Третья – резкий поворот, – мисс Блауфусс открутила крышку с невидимой бутылки. – Все ясно?

На первый взгляд действительно просто. Но стоило Майлзу задуматься, о чем бы написать, особенно на тему любви, как в голову ничего не пошло. Конечно, можно было написать о маме – о ней написать было бы проще всего, но Майлз не знал, что сказать о ней. Я люблю тебя – это только пять слогов. Я люблю тебя, мам – шесть. Либо он мог написать об отце. Майлз много о нем думал, с тех пор как приехал в Бруклинскую академию прошлым вечером. Обдумывал их разговор на крыльце о том, что дядю Аарона часто отстраняли от занятий. И о том, что самый героический поступок, который ты можешь сделать, – это позаботиться о своих соседях. О том, что, когда кого-то любишь, нужно быть с ним строгим. Майлз принялся писать.

Любовь отца подобна...

Майлз на пальцах посчитал слоги. Затем начал заново.

Для отца любовь иногда означает...

– Время вышло, – объявила мисс Блауфусс. Черт. Он только вошел во вкус. – Кто-нибудь желает поделиться?

Мгновенно вырос лес рук. Майлзу даже не нужно было оборачиваться, чтобы понять, что Ганке размахивал поднятой рукой как сумасшедший.

– Хм-м... как насчет... тебя, Алисия, –- мисс Блауфусс с улыбкой махнула рукой в ее сторону. – Выходи к доске.

Майлз слышал, как из Ганке будто выпустили воздух. Спиной он почувствовал его огорченное дыхание.

Алисия встала перед классом с листочком в руках. На обратной стороне бумаги просвечивали сиреневые чернила.

– Как называется твое сиджо?

– Оно без названия, – сказала Алисия. Она на секунду поджала губы, затем начала.


Я люблю романтический вид на мир с горной вершины,

Она касается облаков, превращает их в туман.

Может, настоящая красота где-то на подъеме, там, где любовь.


Класс ухмылками проводил Алисию до места.

– Это было потрясающе, – сказал Майлз, наклонившись к ней.

Все знали Алисию как местного поэта, она даже ходила в школьный поэтический клуб «Заступники мечты», который вела, разумеется, мисс Блауфусс. Майлз знал, что она хорошая, он в жизни не думал о ней плохо, но сам ни разу не принимал участия в деятельности поэтического клуба, по большей части потому, что не думал, будто из этого что-то выйдет. Всего одному человеку можно бросаться фразами типа «поэзия вокруг вас», и он уже давно не подросток. Конечно, если только это не Алисия. Она могла говорить что угодно. Она могла даже написать о своей любви к дурацким... кокер-спаниелям, и Майлз все равно бы нашел в этом что-то чарующее.

– Спасибо, – сказала она, слегка покраснев.

– Великолепно, Алисия, – похвалила мисс Блауфусс. – Должна сказать, Алисия и «Заступники мечты» проводят сегодня открытый микрофон в шесть вечера. Буду рада, если вы придете поделиться своими работами. Приходите, ладно? А для стимула, если появитесь, получите дополнительные баллы для зачета. Поэзия – явление общественное, нужно не только ее создавать, но и созерцать ее создание, – мисс Блауфусс взглянула на Майлза. Ему бы явно пригодились дополнительные баллы. – Отличная работа, Алисия.

– Эй, как думаешь, может, Алисия наполовину кореянка? – прошептал Ганке Майлзу на ухо.

Майлз ничего не ответил. Он просто отмахнулся от слов Ганке, как от надоедливых мух.


В столовой посреди какофонии перемешивающихся голосов Майлз через силу съел свой ланч и сделал два глотка яблочного сока, прежде чем прозвенел звонок. Ученики выпрыгнули из-за столов и высыпали в холл. Ганке, уже посетивший урок мистера Чемберлена этим утром, прежде чем пойти на другое занятие, похлопал Майлза по плечу.

– Удачи, – сказал он.

– Ага, спасибо.

В голове Майлза заиграла зловещая органная музыка.

Когда Майлз вошел в аудиторию, мистер Чемберлен увлеченно царапал на доске какую-то цитату кривым скачущим почерком. Закончив, мистер Чемберлен повернулся к ученикам, которые все еще рассаживались по местам. У него была желтоватая тонкая кожа, а под щеткой густых усов – потрескавшиеся от постоянного их облизывания губы. Он принял свою привычную задумчивую позу: ладони вместе, пальцы переплетены, лицо кирпичом.

– Война влечет за собой битвы, битвы влекут за собой смерть, – мягко сказал он.

Майлз не хотел смотреть ему в глаза. По правде говоря, он вообще никому не хотел смотреть в глаза, все еще стыдясь того, за что его отстранили от занятий. Алисия, которая тоже пришла на этот урок, села перед Майлзом. Прямо перед Майлзом.

– Война влечет за собой битвы, битвы влекут за собой смерть, – повторил мистер Чемберлен, и в классе повисла тишина.

Это была цитата, которую он нацарапал на доске позади себя.

– Война... – начал он, закрыв глаза. В классе стояла тишина. Одни молчали, потому что с интересом слушали. Другие, как Майлз, – из уважения... или даже страха. Но большинство – от скуки. Для многих учеников уроки мистера Чемберлена были возможностью поспать, отличная возможность вздремнуть, пока он жужжал перед классом с закрытыми глазами, как будто пребывал в состоянии глубокого транса.

– Война влечет за собой битвы, битвы влекут за собой смерть, – произнес он в последний раз. Каждый день он предлагал новую цитату и повторял ее три раза, как речовку, как магическое заклинание, вызывающее дух полной хрени.

И она – полная хрень – приходила.

Мистер Чемберлен продолжил с того места, где остановился в прошлый раз: объяснял классу, какой была бы Америка, если бы не было рабства.

– Возможно, страна сегодня не была бы такой, какой мы ее знаем. Все эти гаджеты, которые вы так любите, как, например, ваши Драгоценные телефоны, могли бы до сих пор считаться безумной идеей. Рабство было строительным блоком нашей великой страны. Мы не можем слепо списывать со счетов аргументы в пользу конфедератов, желавших сохранить его. Можно легко доказать, что они сражались не только за настоящее, но и за будущее.

Пока мистер Чемберлен брюзжал, Майлз заерзал на стуле. Не потому что ему захотелось в туалет, нет, просто он знал, что смелое утверждение мистера Чемберлена было в корне неверным. Хотя бы с моральной стороны. Здесь было о чем подумать. Самым очевидным было... рабство. Людей порабощали, издевались над ними, убивали.

Хотя, может, Чемберлен специально так говорил? Он ведь знал, что скучающие ученики не обращают на него никакого внимания. Возможно, он хотел разозлить их, заставить таким образом принять участие в дискуссии. Взять Брэда Кэнби – здоровенная дубина со шрамами на лице, – ему важнее было на уроке поржать, а не получить хорошую оценку. Он в принципе не обращал на учителей внимания и в особенности на мистера Чемберлена. Но, судя по тому, как сидящая перед ним Алисия качала головой, ей тоже не понравились слова преподавателя. Этого стало достаточно, чтобы Майлз осмелился поднять руку.

Но прежде чем он успел позвать мистера Чемберлена – тот никогда не замечал поднятых рук, потому что вечно стоял с закрытыми глазами, – Майлз опустил руку, а затем поднес ее к виску.

В голове раздалось жужжание.

О, нет. Только не снова.

Майлз замер на месте, пытаясь отгородиться от Чемберлена и надеясь, что все пройдет. Жужжание прекратится. Это ерунда. Вряд ли что-то случилось. Но мистер Чемберлен увлеченно продолжал:

– И хотя ему ставят в заслугу освобождение рабов, нельзя не отметить тот факт, что в начале своей карьеры Авраам Линкольн вел другую политику, в корне отличавшуюся от его кампании против рабства.

Ж-ж-ж, ж-ж-ж.

Голос мистера Чемберлена искаженным эхом отдавался в ушах Майлза. Не вставай. Сейчас все пройдет. Это ерунда. Ничего не могло случиться. Он уставился на шею Алисии: пушистые волосы, оставшиеся незаплетенными в косичку, завивались на ее затылке. Что если?.. Нет. Серьезно, что если кто-то в беде? Что если городу грозит опасность? Он продолжал игнорировать свое паучье чутье, но с каждым его импульсом в голову приходила мысль, что кто-то в опасности.

Нервы Майлза Моралеса были на пределе.

Майлз подумал о людях, которых видел у себя в районе. Людях, пытающихся побороть свою зависимость от чего бы то ни было. Старик, судорожно бьющийся о дверь местного магазинчика, – он просто хотел добраться до холодильника. Женщины, чешущие затылки и предплечья, которые пытаются вспомнить, как добраться домой или хотя бы когда ушли из дома. Всякие Сайрусы Шайны.

– У них ломка, – сказал тогда отец Майлза, пытаясь объяснить, что такое похмельный синдром, зависимость. – Держитесь, – сказал он им, когда они с Майлзом проходили мимо.

Майлзу тоже нужно было держаться. Противостоять желанию спасти кого-то кроме себя. Но у него закружилась голова. Сердце колотилось как никогда в жизни. Казалось, что вены и сосуды сузились, так что он буквально чувствовал, как кровь циркулирует по организму.

Чтобы успокоиться, он попытался сосредоточиться на уроке.

Ж-ж-ж, ж-ж-ж. Ж-ж-ж, ж-ж-ж.

Дыши. Закрой глаза. Дыши.

Сандаловое дерево. Спокойно.

Ж-ж-ж, ж-ж-ж. Ж-ж-ж, ж-ж-ж.

Не слушай монотонное бормотание Чемберлена.

– Да, в тринадцатой поправке говорится, что в Соединенных Штатах рабство разрешено только как наказание за преступление. Можно предположить, что именно использование заключенных в качестве рабов поддерживает благосостояние нашей великой страны, – это утверждение пронзило Майлза как огромная игла, прошедшая через весь позвоночник, заставившая его выпрямиться, поднять взгляд. Он посмотрел Чемберлену в глаза, которые вдруг открылись и плотоядно зыркнули на него. Затем Чемберлен закрыл глаза и с невозмутимым видом закончил мысль: – Так думали наши праотцы-конфедераты.

Ж-ж-ж.

Дыши. Закрой глаза. Дыши.

Он что... улыбнулся?

Сандаловое дерево. Успокойся.

Алисия почувствовала, что он смотрит на нее как извращенец, повернула голову и посмотрела на него краем глаза. Она улыбнулась, и на ее щеках появились ямочки, такие глубокие, что Майлзу захотелось в них утонуть.

Сандаловое дерево. Успокойся. Дыши. Дыши.

И вдруг наконец... наконец... прозвенел звонок. Ножки стульев заскрипели по линолеуму, когда ученики повскакивали со своих мест. С огромным облегчением Майлз медленно встал, воротник его футболки был мокрым от пота. Он сделал это.

– Как думаешь, он это серьезно или нас дразнит? – тихо спросила Алисия у Майлза, убирая учебники в сумку.

– Хм, не знаю, – сказал Майлз, вытер лоб и застегнул рюкзак. Мистер Чемберлен стирал с доски цитату, которую написал в начале урока. Майлз хмуро посмотрел ему в спину.

– Почему у тебя такой вид? – пробормотала Алисия, оценивающе глядя на Майлза. Тот спохватился, сморщенная гримаса сменилась Улыбкой. Но это только сильнее сбило Алисию с толку. – А теперь почему у тебя такой вид? Тебе что, понравилось?

– Что? Урок? – Майлз на миг опустил глаза, чтобы собраться с мыслями. – Нет, конечно. Нет. Нет.

Его еще тревожило паучье чутье, сосало под ложечкой, по лицу лился пот. По виду, наверное, можно было подумать, что у него пневмония. «Только не упади в обморок», – подумал он. Только не упади в обморок. И, настраиваясь на то, чтобы не упасть в обморок, он понимал, что не может упустить такой шанс: сказать Алисии что-то приятное. Комплимент. Но не о том, как она выглядит или пахнет, и не о легкой «щ», на которую она заменяет каждую «с». Нужно было сказать что-то, что отвлечет от его жуткого выражения лица. Наконец вот оно – он скажет, как ему понравилось ее стихотворение. О горах. О любви.

– Слушай... э-э-э... немного не в тему, но мне понравилось твое сти… – начал он, но слова не могли прорваться через застрявший в его горле камень. Он сглотнул и снова открыл рот, на сей раз без улыбки. Вдруг он отрыгнул. Алисия склонила голову набок.

– Прости, – Майлз прикрыл рот рукой. – Я хотел сказать, мне... – снова пауза. – Хотел сказать, мне понравилось твое... твое... – внезапно он почувствовал что-то похуже, чем просто икота или отрыжка. К горлу подкатила рвота. Алисия сделала шаг назад, не отводя от его лица озабоченного взгляда.

– Майлз?

– Прости, прости, я... – он закрыл рот рукой, наклонился вперед. – О... боже. Я... – он бросил отчаянный взгляд на Алисию, пробежал мимо мистера Чемберлена, чуть не сбил с ног ребят, задержавшихся в дверном проеме, и помчался в туалет.

Ж-ж-ж.

Ж-ж-ж.

Ж-ж-ж.


ГЛАВА 5


– Э-э-э-й, – Ганке вошел в спальню, держа в руках пачку конвертов в одной руке и размахивая оранжевой бумажкой в другой, и захлопнул за собой дверь. Майлз лежал на боку и пытался написать сиджо. Он поднял взгляд. Ганке замер. – Что с тобой?

Майлз отложил ручку.

– Я говорил с Алисией. Прям говорил-говорил с ней.

– Я понял, и...

– И... меня на нее чуть не стошнило.

– Погоди. Хочешь сказать, ты на нее в прямом смысле чуть не блеванул? Типа... чуть не показал, что съел на завтр...

– Да, чувак, – оборвал его Майлз.

Ганке напряг мышцы шеи, чтобы сдержать улыбку, но ничего не вышло. Тогда он бросил конверты на письменный стол и прикрыл рот рукой.

– Это не смешно, – буркнул Майлз.

– Знаю, что не смешно. Ну, то есть смешно. Но и не смешно. Потому что это... отвратительно. На всей земле не найти столько горячей воды, чтобы отмыться после этого. Если бы на меня кого-то стошнило, я бы подумал о какой-нибудь пластической операции по смене кожи, – он изобразил приступ рвоты. – Серьезно, ты только подумай...

– Эй, ты хочешь знать, что случилось, или нет?

– Да-да, прости.

Майлз начал рассказывать: про урок мистера Чемберлена, про то, как опять сработало паучье чутье, про разговор с Алисией и, разумеется, про то, как его чуть не стошнило, в результате чего ему пришлось пулей нестись в мужской туалет.

– Когда я добежал до кабинки, тошнота прошла. Паучье чутье отключилось или... не знаю, как сказать...

– Что?

– Ничего, просто... не знаю, – Майлз почесал подбородок. – Чемберлен так на меня посмотрел...

– Как – так?

– Ну, не знаю. Не могу объяснить, – Майлз попытался вспомнить, как все было. Непонятное самочувствие, обжигающий взгляд Чемберлена. – Ты же знаешь, что каждый раз, когда у меня срабатывает паучье чутье, я бегу посмотреть, что происходит, но ничего не обнаруживаю? – Ганке кивнул, и Майлз продолжил. – Что если опасность внутри кабинета?

– Хочешь сказать...

– Что если паучье чутье срабатывает из-за него?

Ганке пристально посмотрел на Майлза, слегка наклонив голову, затем закрыл глаза и недоверчиво покачал головой.

– Слушай, Чемберлен определенно выжил из ума. Причем в прямом смысле. Та чушь, что он несет на уроках, тому доказательство. К тому же сам знаешь, он ест всякую фигню типа творога, а любой, кто ест это дерьмо, должен быть жестоким, и не только по отношению к окружающим людям, но и к собственным вкусовым рецепторам, потому что я слышал, что творог делает тебя...

– Ганке, – Майлз поднял руку, оборвав его на полуслове. Он не хотел думать так о мистере Чемберлене.

– Я хотел сказать, что люблю тебя и все такое, но, чувак, ты просто тронулся. И я тебя понимаю. Тебе просто нужно оправдание, почему тебя чуть не вырвало на Алисию.

Майлз резко выдохнул, раздув ноздри, поднес ладони к лицу и стал тереть лоб.

– Наверное, ты прав.

– А может и нет, – Ганке бросил оранжевый листок на кровать Майлза. – По крайней мере, не насчет Алисии.

Ганке ехидно кивнул, когда Майлз схватил бумажку и поднес к самому носу.


ВЫПУСКНОЙ КЛАСС БРУКЛИНСКОЙ АКАДЕМИИ

СОВМЕСТНО С ИСТОРИЧЕСКИМ ФАКУЛЬТЕТОМ

ПРЕДСТАВЛЯЕТ: ШКОЛЬНЫЙ ДЕНЬ ВСЕХ СВЯТЫХ


Майлз откинул листок.

– Ганке, мы ни за что туда не пойдем.

– Знаю-знаю. Просто подумал, что попытаться стоит, раз уж в последнее время ты ведешь себя так, будто с супергеройством покончено. Раз уж ты решил, что людей больше не нужно спасать. И я тебя понимаю. С чего это ты должен нести ответственность за каких-то левых незнакомцев только потому, что у тебя есть суперсилы, – Ганке театрально отвернулся.

– Я знаю, чего ты добиваешься.

– Да ладно тебе, – взмолился Ганке, снова повернувшись к Майлзу. – Ты нужен городу, особенно на Хэллоуин. И хотя это могло стать отличной возможностью уладить все с Алисией, – он указал на листок, – вот кто ты. Вот что ты должен делать, – Ганке вытянул Руки ладонями вверх, делая вид, что пускает паутину. – Ты Человек-Паук, нравится тебе это или нет.

– Перестань, Ганке, – тон Майлза изменился.

Он потянулся и поднял приглашение, внимательно просмотрел его еще раз. За диджейским пультом будет Джадж, парень, выросший во Флэтбуше. Если он ответственный за музыку, можно не сомневаться, что вечеринка будет веселой. Майлз прочитал приглашение еще раз, словно оно сулило что-то клевое. Или девчонок. Или клевых девчонок. Таких как Алисия. Или... просто отлично проведенное время в качестве Майлза Моралеса, а не Человека-Паука.

Через несколько секунд он улегся на спину, приглашение на вечеринку соскользнуло с кровати и плавно опустилось на пол. Он всегда слышал только положительные отзывы о вечеринке в честь Хэллоуина. И Ганке был прав, они пропустили ее в первые два года старшей школы, а после были вынуждены неделями терпеть тонну селфи и групповых снимков в новостной ленте. Не говоря уже о том, что все без умолку твердили о ежегодной выходке на Хэллоуин. Бр-р-р. Майлз всегда делал вид, будто ему все равно, что он равнодушен ко всеобщей радости, но на самом деле его это задевало. Немного.

Но Ганке не давил на него, ни по поводу вечеринки, ни по поводу «отставки» Майлза. Он просто ждал, пока у Майлза вдруг не зазвонил будильник. Ганке вздрогнул.

– Чувак, ты ведь уже проснулся.

Сказав это, Ганке выудил из рюкзака толстенный учебник и уложил его себе на колено. Затем он скинул ботинки и понюхал их. Серьезно, зачем?

– Знаю, но я поставил его на случай, если вдруг усну, чтобы не опоздать на работу. Куда, кстати, я не особо хочу идти. Я бы лучше сходил на поэтический вечер, – Майлз сам не верил, что сказал это, но ему нужно было не только уладить все с Алисией, но и получить дополнительные баллы для зачета. Майлз снова сел, провел обеими ладонями сверху вниз по лицу, словно стирая с него усталость, затем взял с края кровати тетрадку со своими неудачными попытками написать сиджо. – Как я должен работать, чтобы предкам было полегче, и заниматься получением дополнительных баллов? В принципе сложно делать что-то дополнительное, сам знаешь... – затем после многозначительной паузы Майлз спросил: – Если я не пойду на эту вечеринку, ты пойдешь без меня?

– Смотря почему ты не идешь. Потому что должен присматривать за городом, одевшись в трико и маску?

– Нет.

– Тогда пойду.

Майлз хмыкнул и посмотрел на валяющееся на полу приглашение: топорно изображенная кровь и смайлики-призраки над текстом.

– Хорошо, – вдруг бросил он, как будто было очевидно, к чему это слово относилось.

– Что хорошо? – Ганке был явно озадачен.

– Хорошо, я согласен, – Майлз вздохнул.

– Согласен на что?

– Да ладно тебе, Ганке. Ты знаешь, о чем я.

– Вечеринка по случаю Хэллоуина? – Ганке неуверенно нахмурился. – Ты уверен, что тебе не нужно, ну, знаешь... – он повторил свою ужасную пародию на метание паутины.

– Мне нужно... перестать... быть... – неуклюже пробормотал Майлз. – Слушай, мы идем или нет?

На том и порешили.

И пока Ганке, светясь энтузиазмом, болтал об идеях для костюмов, Майлз собирался на работу. Застегнув рюкзак и втиснув ноги в кроссовки, он как можно более непринужденным тоном спросил Ганке:

– А ты, кстати, идешь на вечер поэзии?

– Не знаю пока. Ну я-то, конечно, хочу пойти, потому что у меня готов настоящий хит. Но мне еще нужно сделать домашку по химии, – он постучал пальцем по книге, лежавшей у него на коленях. – Ничего лучше химических связей и не придумаешь для завершения дня.

– Везет, – ухмыльнулся Майлз. – В общем, если ты все-таки там окажешься, извинись за меня перед Алисией, ладно?

Майлз положил тетрадь в рюкзак и перекинул его через плечо. Он направился к двери, но остановился у стола Ганке и просмотрел почту. На одном из писем было указано его имя. Майлз засунул его в задний карман.

– Да-да, я понял, – Ганке поднял вверх большой палец. – Если пойду, я скажу ей.

– Спасибо, друг.

И как только Майлз закрыл за собой дверь, Ганке крикнул:

– Скажу, что ты любишь ее!

«Кампус Конвиниенс» – скучнейший магазин. Майлз трудился в нем по программе «учись и работай», что давало ему возможность бесплатно жить в общежитии и питаться, так что его родители могли сохранить крышу над своей головой. Цены на недвижимость в их районе росли с каждым годом, и нельзя было исключать возможность, что их арендодатель – человек по имени Кесарь, которого никто никогда не видел, – продаст дом, и Майлзу с родителями придется искать новое жилье. Майлзу приходилось видеть подобное. Мужчина по имени Оскар жил в конце улицы, сколько Майлз его знал, пока однажды рядом с его крыльцом не появилась табличка «продается». К дому стали приезжать разные люди, они заглядывали в окна, записывали что-то в блокноты, звонили кому-то по мобильнику. Вскоре мистеру Оскару пришлось съехать.

Всякий раз, когда Майлз думал об этом, ему представлялось, как родители ютятся с ним и Ганке в их комнате в общежитии. Как мать по воскресеньям пытается приготовить платанос в микроволновке. Как Майлз спит с Ганке валетом на одной кровати, пока в их дом заселяется какая-то новая семья. Типа семьи Брэда Кэнби или Райана Рэтклиффа. Семьи, которая ест с хорошего фарфорового сервиза каждый день.

Все это звучало смешно, но отлично мотивировало Майлза идти на работу. Однако в «Кампус Конвиниенс» не продавали ничего из того, что было нужно среднестатистическому подростку: ни зарядок для телефонов, ни лаков для ногтей. Там были только тетрадки, обычные или на спиральках, шариковые ручки и фломастеры, карандаши, твердо-мягкие или механические, и, конечно же, консервированная колбаса. И задачей Майлза было обслуживать преподавателей и учеников, которые заглянут что-то купить. А значит – ничего не делать. Потому что никому не нужна была консервированная колбаса.

Майлз склонился над стойкой, его жизнь тонула в море однослойной туалетной бумаги и тройных дыроколов. Делать было нечего, поговорить не с кем, но хуже всего была музыка: монотонная игра саксофона – отличный саундтрек для рабочего места в стране потраченного времени.

Так что Майлз занялся тем, что обычно делал на работе, – домашкой. Он сделал химию и быстренько справился с математическим анализом еще до работы. По истории задания, как обычно, не было. Мистер Чемберлен сделал так, чтобы итоговая оценка полностью зависела от тестов. И никаких дополнительных баллов. Никаких дополнительных заданий. Просто слушай, а потом... бездумно пересказывай.

Оставалось только сиджо. Тема – легче легкого и нож в сердце одновременно: напишите о своей семье. Она тревожила его с тех пор, как он начал писать, еще несколько часов назад. Но прежде чем Майлз успел снова разбудить в себе внутреннего Эдгара Аллана По, он вспомнил о письме в заднем кармане штанов. Он вынул его и посмотрел на обратный адрес, на который даже не обратил внимания перед уходом.


Остин Дэвис

7000 Олд Фэктори Роуд

Бруклин, Нью-Йорк 11209


Майлзу Моралесу

Бруклинская академия

Паттерсон Холл, комната 352

Бруклин, Нью-Йорк 11229


Майлз провел большим пальцем по ребру конверта и медленно разорвал его. Затем он вынул письмо, развернул его и принялся читать текст, написанный карандашом и состоящий из заглавных букв.


МАЙЛЗ, ЕСЛИ ТЫ ЧИТАЕШЬ ЭТО, ЗНАЧИТ, МОЯ БАБУШКА ДЕЙСТВИТЕЛЬНО УМЕЕТ ПОЛЬЗОВАТЬСЯ ИНТЕРНЕТОМ. ОНА СКАЗАЛА, ЧТО БУДЕТ ТЕБЯ ИСКАТЬ. ТЕПЕРЬ ТЕБЕ, НАВЕРНОЕ, ИНТЕРЕСНО, КТО Я И ЗАЧЕМ ПИШУ. МЕНЯ ЗОВУТ ОСТИН. МОЕГО ОТЦА ЗВАЛИ ААРОН ДЭВИС. ЕСЛИ БАБУШКА ПРАВА, ТО ААРОН ДЭВИС БЫЛ ТВОИМ ДЯДЕЙ, А ЭТО ЗНАЧИТ, ЧТО Я ТВОЙ КУЗЕН.


Майлз несколько раз перечитал последнюю фразу «а это значит, что я твой кузен», в основном потому, что не знал, что у дяди были дети, и к тому же у него не было других кузенов. А это значит, что я твой кузен. У дяди Аарона был сын? А это значит, что я твой кузен. Майлз продолжил чтение, другие слова прыгали по строчкам, типа «пятнадцать», и «в тюрьме», и «если ты напишешь ответ».

В тюрьме.

Кузен.

Остин.

Дойдя до конца письма, Майлз вернулся к началу и прочитал его заново. Во рту пересохло, он тяжело сглотнул. Майлз не знал, что и думать, не знал, стоит ли вообще верить прочитанному. Поверить он не мог. Это не могло быть правдой. Как у дяди Аарона мог быть сын и Майлз о нем не знал? А отец знал? Должен был. А может, и нет, потому что они с Аароном не общались. И все же... он должен был знать. К тому же Майлз с Аароном были друзьями. По крайней мере, до... по крайней мере, раньше. Разве Аарон не упомянул бы о сыне? Разве не было бы никаких деталей, указывающих на это? Фотографии или что-то еще?

Глухой звук удара отвлек Майлза от раздумий. Наглый подросток из проходившей мимо магазина группы учеников стукнул по стеклу. Майлз инстинктивно свернул письмо, как будто держал в руках что-то неприличное. Но стоило ему разглядеть кучку придурков из Бруклинской академии, как он тут же успокоился. На фанатов поэзии они не похожи, но Майлз понял, что они направляются, скорее всего, на поэтический вечер – все любили Алисию и ее команду. Он подумал, что хотя бы один из них заглянет в магазин, может, за конфетами, водой, консервированной колбасой, дурацкой шуткой, издевками сынка из богатенькой семьи, которые обычно звучат как выпускание кишечных газов... Это хотя бы помогло развеять скуку. Но нет. Они пошли Дальше, оставив Майлза наедине с его мыслями и письмом, а также Остином и Аароном, не в Та1<т танцующими в его голове под звуки мягкого джаза.

Он снова развернул письмо. Оно было сложено втрое, причем было заметно, что Остину пришлось помучиться, чтобы вложить его в конверт, судя по многочисленным сгибам. Стоило Майлзу развернуть письмо, как по стеклу снова постучали. На сей раз это был Ганке. Он скорчил рожу, как будто до этого столкнулся с недавно прошедшей мимо компанией. Он прижался носом к стеклу, губы растеклись в улыбке, как потоки лавы. Затем он отодвинулся от стекла и открыл дверь.

– Извини, что отрываю. Знаю, ты сейчас очень занят, – сказал Ганке и подошел к прилавку, уперев руки в бока.

– Заткнись, – Майлз снова свернул письмо. – Ты разве не должен делать домашку?

– Ну да. Просто я сделал большую часть химии и начал работать над сиджо. Но тема... не знаю... я над ней подзавис.

– Про семью-то?

– Ага, – голос Ганке стал серьезным. – Ну о чем я должен написать? Мо-и-ма-ма-и-па-па- раз-ве-лись-и-мне-те-перь-груст-но? – Ганке посчитал на пальцах количество слогов. – Это, конечно, правдивая, но не самая лучшая моя работа.

– Понимаю. Я тоже работал над сиджо, и ничего не получалось. А после этого задача кажется просто непосильной, – Майлз протянул Ганке письмо от Остина.

Ганке взял письмо, развернул и принялся читать. Его глаза бегали по строчкам, становясь все шире с каждым прочитанным словом.

– От... – Ганке оторвал взгляд от листка. – От кого оно?

– Ты же прочитал. Очевидно, у моего дяди был сын. Его зовут Остин. Ему пятнадцать. И он в тюрьме, – сказал Майлз без тени эмоций в голосе.

– Ого, – Ганке свернул письмо и передал его обратно Майлзу. – Ты расскажешь отцу?

– Не знаю, – сказал Майлз, втиснув письмо в конверт. Затем он сложил конверт пополам и положил его в кармашек рюкзака. Подняв взгляд обратно на Ганке, он заметил на его лице озабоченное выражение. Майлз покачал головой. – Ладно, зачем ты пришел? Тебе что-то нужно?

– Мне что-то нужно? Ты это серьезно, Майлз? – спросил Ганке, каждое его слово было пропитано сарказмом. – Вообще-то я зашел сказать, что иду на открытый микрофон. Надеюсь, дополнительные баллы смогут компенсировать то, что я не допишу сиджо, если мне так ничего и не придет в голову насчет семьи, – по его лицу скользнула тень горечи, но она исчезла так же быстро, как появилась. – А еще хотел заверить тебя, что поговорю с Алисией. Понял? – Поговорю за тебя. Поговорю. С Алисией. На открытом микрофоне. Поговорю с ней.

– Понял.

– Молодец.

– Вали уже, а.

– Будем считать, что ты сказал «спасибо». И да, пожалуйста, – произнес Ганке, не глядя на Майлза, и вышел из магазина.

Майлз снова остался в одиночестве.

Он облокотился на прилавок, все еще пытаясь разобраться во всей этой ситуации с Остином. Он не знал, стоит ли рассказывать отцу. Не знал, стоит ли вообще отвечать или лучше просто проигнорировать письмо. К тому же откуда ему знать, правда ли все это, действительно ли автор письма был его кузеном? Он мог бы встретиться с ним. Это вариант. Хотя нет, плохая идея. Ему пришлось бы просить одного из родителей сопровождать его в тюрьму, а рассказывать отцу – хотя это тоже вариант – идея так себе. Отец не хотел иметь ничего общего с Аароном и настаивал, чтобы Майлз с ним тоже не связывался, и вряд ли он разрешит ему нарушить запрет. Но Майлз не мог перестать думать об этом. Как выглядит Остин? Как он оказался за решеткой? Что Остин знал о смерти своего отца?

Майлза накрыло чувством вины, оно наполняло каждую клеточку тела под звук саксофона из колонок. Но он ничего не мог поделать.

Единственное, с помощью чего он мог заглушить чувство вины, – и он не мог поверить, что вообще подумал об этом, – это домашняя работа.

Задание по литературе. В кои-то веки то, что в магазине было пусто и скучно, оказалось полезным.

Майлз вытащил из рюкзака тетрадку, открыл ее и уставился на строчки, которые успел написать еще в общежитии. Затем он вырвал листок, скомкал его и бросил в корзину. Промазал. Баскетбол не его конек.

Он начал писать заново. Точнее, он просто смотрел на чистый лист, надеясь, что мысли сами наполнят его голову и прольются на бумагу. Он даже ручку еще не достал.

Остин. Аарон. Отец.

Семья. Такую тему задала им мисс Блауфусс на этот раз. Напишите два сиджо о своей семье, в одном опишите то, что вам нравится, а во втором – что не нравится. Майлз продолжал гипнотизировать тетрадку. Из колонок лился саксофон, мешая Майлзу сосредоточиться на семье, потому что для нее такая мягкая музыка точно не подходила.

Наконец он взял ручку.


ЧТО Я ЛЮБЛЮ

ЧТО Я НЕНАВИЖУ

мягкий джаз

Ненавижу, когда отец говорит: помогай соседям.

Зачем заботиться о семье, которую не создавал?

Чтоб стереть кровь, которой он исписал все улицы?

Почему я должен чинить то, что не я ломал?


ЧТО Я ЛЮБЛЮ

Как мама говорит: «Сынок, воскресный ужин ждет»

И нежно целует отца, пока я накрываю на стол.

Если б мы были больше похожи на нее

Если б все были такими любящими и нежными

Как смотрит на нас, будто мы идеальны, хоть это не так.


Майлз писал и зачеркивал, писал и зачеркивал, снова и снова, пытаясь подобрать нужные слова и уложить их в нужное количество слогов. И то, что получилось в итоге, то, на чем он остановился, ему абсолютно не нравилось. Бр-р. Настоящий поэт лучше владеет языком. Лучше понимает, как сложить слова, емко и логично выразить свою мысль. Пример первый: Остин, если мы и вправду одна семья, жаль, что я не узнал о тебе раньше. Поскольку ты был единственным ребенком в семье, тебе приходилось сражаться в одиночку. К тому же я всегда мечтал о двухъярусной кровати. Или пример второй: Алисия, я люблю тебя. Мне нравится, как ты пишешь, как выглядишь, как завиваются волосы у тебя на затылке, и я хотел бы пригласить тебя разделить со мной порцию куриного филе в столовой в качестве закуски к chicarron de polio, которое приготовит моя мама в ближайшее воскресенье. Но вместо этого Майлз написал третьесортный стишок и чуть не блеванул на свою даму сердца.

Мимо прошла еще одна компания школьников, и Майлз задумался, что еще он мог бы сказать Алисии, если бы набрался храбрости. Странно: он мог сражаться с монстрами в десять раз больше его самого, но в ее присутствии даже рта не мог открыть. Рискуя опозориться даже перед самим собой, он написал еще одно сиджо, которое уже не было частью домашнего задания.


БЕЗ НАЗВАНИЯ

Не уверен, что еще кто-то пишет любовные письма,

Так что прости за это, но я просто хочу сказать,

Что всегда чувствовал этот запах сандала.


Еще одна компания – в бейсболках и школьных толстовках – проволоклась мимо магазина. И еще одна. Казалось, вся школа пошла на открытый микрофон. Ганке, скорее всего, уже был там. И он уже, возможно, говорил с Алисией о Майлзе. Эта мысль должна была подействовать на него успокаивающе, но Майлз знал, что вероятность того, что Ганке просто подошел к Алисии и сказал: «Эй, Алисия, Майлз попросил меня передать тебе, что ему стыдно за то, что вчера произошло», равнялась отрицательному числу, о которых мистер Борем только начал рассказывать.

И это, в совокупности с двумя ужасными, как он думал, стихотворениями (хотя написанное для Алисии было сносным) и необходимостью получить дополнительные баллы, заставило его действовать. Он должен был попасть на открытый микрофон, получить баллы для зачета и донести стихотворение до Алисии. Он мог бы просто незаметно передать его ей. Она прочтет его, когда вернется домой, а завтра они наконец смогут поговорить по-человечески. Наверно. Возможно. Будем надеяться.

Но как? Как ему вырваться с работы? Он не мог попросить кого-то прикрыть его. Точнее, мог, но тогда пришлось бы притворяться больным или придумывать что-то еще, а он был не в настроении актерствовать. Оставался единственный выход: оставить магазин на пару минут, прийти на вечер, убедиться, что мисс Блауфусс отметила его присутствие, сказать что нужно Алисии и вернуться в магазин, прежде чем кто-нибудь туда зайдет. Он здесь уже час, и до сих пор не было ни одного покупателя. Велики шансы, что никто так и не придет.

В таком случае ему нужно было подумать, что делать с камерой.

В магазине была всего одна камера, и она висела над ним. Майлз не знал, был ли у декана Кушнера человек, который ее просматривал, но он догадывался, что, скорее всего, на нее никто никогда не смотрел. Кто захочет терять время и каждый день смотреть на его затылок и то как он периодически клюет носом. Но чтобы обезопасить себя, Майлзу нужно было ее отключить – только на время, пока его нет.

Судя по криминальным фильмам, которые он смотрел с отцом, самое главное слепое пятно у любой камеры слежения -– прямо под ней. Если он сделает все правильно, то на пленке будет видно, как он на секунду вышел из кадра и тут же вернулся.

Майлз отошел назад, пока не уперся спиной в стену, камера была теперь прямо над его головой. Майлз прислушался, не идет ли снова кто мимо, но ничего не услышал. В мгновение ока он стал невидимым: все его тело и даже одежда стали бледно-желтого цвета, сливаясь со стеной. Он взобрался по стене, пока его глаза не оказались на одном уровне с камерой. Сзади от нее шел толстый черный провод, очевидно, подключавший камеру к источнику питания. Майлз выдернул его. Затем спустился вниз и обратно принял свой облик, будто в прямом смысле выходя из стены. Он снова прислушался, не идет ли кто, но было тихо. Тогда Майлз вырвал из тетрадки посвященное Алисии сиджо, сложил его пополам, сунул в карман и выскользнул за дверь.


Площадь представляла собой заасфальтированный квадратный участок в центре кампуса со скамейками и фонтанчиком, в который выпускники бросали ключи от своих комнат. Декан Кушнер выписывал штрафы каждому, кто не сдал ключи перед выпуском, но всем было плевать на эти грошовые суммы: бросить ключи в фонтан было традицией. К приходу Майлза все скамейки уже были заняты, девчонки теснились друг у друга на коленях, парни расселись по деревянным перилам. Остальные стояли вокруг фонтана и слушали очередного поэта.

Разумеется, Райан «Крысиное дерьмо» Рэтклифф уже вовсю вещал, пока Майлз призраком сновал вокруг толпы.

– Я хочу, чтобы ты знала: я всегда буду рядом. Я люблю тебя снегом, я люблю тебя градом. Знаю, я кажусь черствым, но я просто боюсь, что ты разобьешь мне сердце. Не разбивай его. Мое сердце. Не разбивай его, крошка, – последние слова Райан постарался произнести сексуальным тоном. Когда все типа похлопали и покачали головами, а Райан поклонился – ну еще бы он не поклонился, – из толпы показалась Алисия. Поначалу Майлз видел только косичку, аккуратно собранную в пучок на голове, но затем девушка встала на бортик фонтана.

В ту же секунду в его голове и животе зажужжал рой пчел.

– Давайте дружно похлопаем Райану! – с наигранным энтузиазмом сказала она. – Спасибо, что поделился. Посмотрим, кто у нас следующий.

И пока Алисия вчитывалась в помятый клочок бумаги с именами чтецов и выступающих, Майлз начал высматривать в толпе Ганке, вытягивая шею, чтобы увидеть его смоляные волосы в море светлых, каштановых и рыжих. Он посмотрел налево. Уинни Стоктон, которая пришла сюда только потому, что занималась по программе «учись и работай» (всего по часу в день перед занятиями и по выходным), стояла между мисс Блауфусс и мистером Чемберленом. «Что он здесь делает?» – подумал было Майлз, но затем понял, что мистер Чемберлен объединял в себе все стереотипные черты поэтов, которые Майлз так ненавидел. Суперсерьезный. Ладони соединены. Глаза закрыты. Повторяет все по несколько раз для пущего эффекта. Бр-р-р.

Майлз сразу же подошел к мисс Блауфусс. Потому что... зачет по литературе все-таки был в приоритете.

– Здрасьте, мисс Блауфусс.

– Майлз! – лицо мисс Блауфусс посветлело, как только она его увидела. – Рада, что ты смог прийти.

– Спасибо, э-э-э, только я ненадолго, потому что...

Ж-ж-ж. Не обращай внимания. Не думай об этом. Ты же знаешь, что все в порядке.

– Потому что ты должен быть на работе, не так ли, Моралес? – перебил его мистер Чемберлен. Майлз посмотрел ему прямо в глаза. И опять ему показалось, что его зрачки почти не отражали свет. Было в этом что-то... пугающее. Голос мистера Чемберлена прозвучал достаточно сурово, чтобы мисс Блауфусс протестующе открыла рот.

– Майлз, – сказала она, холодно посмотрев на мистера Чемберлена, – оставайся, сколько можешь. Я тебя отметила.

Она быстро черкнула его имя в маленький блокнот. Мистер Чемберлен ушел. Не просто в другую часть толпы, а совсем, как будто одного сурового взгляда мисс Блауфусс хватило, чтобы растопить его ледяное сердце.

– Спасибо, – сказал Майлз растерянно и смущенно. Но он был рад, что Чемберлен ушел. Точнее говоря, он был рад этому и дополнительным баллам к зачету. Сейчас, когда первая часть плана была выполнена, пора было заняться выполнением второй.

Он снова взглянул на Алисию. Она теперь читала короткое стихотворение, которое, как она сказала, написала ее бабушка еще в период гарлемского ренессанса. Вот и еще одно их отличие. Алисия принадлежала к гарлемской знати, богатому афроамериканскому роду. Потомок художников, друживших с такими людьми, как Лэнгстон Хьюз и Джакоб Лоуренс. На самом деле члены ее семьи были главными меценатами Бруклинской академии, дав возможность учиться детям вроде Майлза, Уинни и Джаджа.

– Моя прабабушка и ее ровесники были «Заступниками мечты» своего времени. И сейчас я хотела бы пригласить, насколько я знаю, одну из наших лучших поэтесс, – Майлз встретился с Алисией взглядом, пока та заканчивала свою речь; на ее лице появилась странная улыбка. – Поприветствуйте Дон Лири.

Как только Дон вышла в центр, Алисия начала протискиваться сквозь толпу в сторону Майлза. Он сунул руку в карман и вытащил сложенный лист бумаги – стихотворение. Ее стихотворение. Но так получилось, что в то же время с другой стороны – с другой стороны толпы учеников – к нему пробирался Ганке.

– Эй, чувак, ты пришел! – сказал Ганке, положив руку ему на плечи. Майлз тут же спрятал стихотворение обратно в карман.

Но прежде чем он успел что-то ответить, Алисия воскликнула: «Майлз!» и проскользнула мимо последнего разделявшего их человека. Майлз снова достал листок, но только наполовину. Легонько ткнул Ганке в ребро, однако при его силе получилось не совсем легонько.

Ганке закашлялся. Он убрал руку с плеча Майлза, с лица стерлась ухмылка.

– Э-э-э...      я... поговорим позже, – с трудом выговорил он и пошел в обратную сторону еще более неуклюже.

– Клянусь, Ганке – один из самых странных людей, которых я знаю. Но мне это нравится, – Алисия озадаченно наблюдала, как Ганке растворялся в толпе.

– Ага, – Майлз проигнорировал глупую походку Ганке и нервно сглотнул, когда Алисия снова повернулась к нему.

– Так странно видеть тебя здесь.

Она потянулась, чтобы обнять его, а Майлз в этот момент протянул ей руку. Затем, заметив, что Алисия хотела его обнять, он вытянул и вторую руку, словно приглашая ее на медленный танец. Однако Алисия уже отстранилась, растерявшись, но продолжая улыбаться, и неуклюже протянула руку для неумелого рукопожатия. Майлз почувствовал аромат сандала и легкий запах пота.

– Почему это? – чересчур резко спросил Майлз. Затем он попытался обратить все в шутку, но выглядело это еще более странно. – Ну, в смысле... я люблю поэзию.

– Серьезно? Ты любишь поэзию? – отозвалась Алисия, глядя на него пронизывающим взглядом.

– Да, мне нравятся твои стихотворения. И, э-э-э, твоей прабабушки тоже, – Майлз полностью вынул листок с сиджо из кармана. – Эта связь искусства с историей – обожаю.

– Правда? Ну, про искусство я еще поверю, а вот насчет истории не уверена, учитывая, что тебя от нее сегодня чуть не стошнило, – ее светившееся энтузиазмом лицо приобрело обеспокоенный вид. – Как ты теперь себя чувствуешь?

– А, ты об этом. Да... нормально. Просто... думаю, во всем виновата школьная еда. Прости за это.

Майлза всего нервно трясло С той секунды, как он увидел ее. Но не обращал на это внимания, точнее, пытался не обращать. Он сбежал с работы не для того, чтобы сняться в продолжении нашумевшего блокбастера «Блевани на Алисию». Он почувствовал, как заурчало в животе, и у него задрожали руки.

Алисия заметила листок, трепыхающийся в руках Майлза.

– О боже, ты пришел, чтобы прочесть стихотворение?

– Нет... я... я...

– Майлз, ты должен. Давай. Уверена, у тебя хам что-то интересное, – сказала она, глядя ему прямо в глаза. Ее легкая шепелявость звучала подобно саксофону из магазина, только на нем играл более талантливый музыкант. – Я точно знаю.

Майлз сам не заметил, как кивнули пробормотал «хорошо». Выходит, согласился. Как только Дон Лири закончила, аплодисменты мигом разогнали весь туман в его голове, и он услышал, как Алисия сказала, что объявит его следующим.

– Погоди... что? Нет! – крикнул Майлз, но она уже пробиралась обратно через толпу.

Майлз сделал шаг назад. Затем еще один.

– Спасибо, Дон, – Алисия и Дон обнялись. – Аплодисменты для моей малышки! – воскликнула Алисия.

Еще один шаг назад.

– На очереди у нас новичок. Сегодня его дебют.

Еще шаг. Затем еще один.

– Так что я хочу, чтобы вы не были к нему строги. Нелегко вот так выйти сюда и поделиться своими чувствами.

Еще шаг.

– Поприветствуйте Майлза Моралеса!

Режим невидимости. Он исчез в пустоту.

– Майлз? – Алисия вытянула шею, вглядываясь в толпу.

Он был там, смотрел прямо на нее и продолжал отступать.


ГЛАВА 6


Путь обратно через кампус был долгим и одиноким. Всю дорогу Майлз разговаривал сам с собой.

– Нужно было просто сказать «нет», – пробормотал он. – Нет ничего такого в том, чтобы признаться, что ты немного стесняешься.

– Или ты просто мог объяснить, что написал стихотворение для нее, – добавил Майлз, подумав.

Пока он шел, некоторые ученики – опаздывавшие на открытый микрофон – резко обернулись, услышав голос из ниоткуда. Майлз совсем забыл, что он невидимка.

Дойдя до магазина, прежде чем войти, Майлз огляделся, дабы убедиться, что никто не увидит, как дверь откроется «сама по себе». Удостоверившись, что все чисто, Майлз проскользнул внутрь, зашел за прилавок к стене, вскарабкался наверх, включил камеру слежения и снова стал видимым – все, как и планировалось.

Его смена подходила к концу, и весь ее остаток он вслух вел воображаемый диалог между собой и Алисией.

– Нет, я не могу читать его при всех, ведь я написал его для тебя.

– Для меня? Майлз, ты написал его для меня? Ух ты.

– Да. Я, конечно, не Лэнгстон Хьюз или еще кто, но надеюсь, тебе нравится.

– О, Майлз! Очень нравится. Оно прекрасно.

Опомнившись, он покачал головой, стараясь выкинуть эту любовную историю из головы, взял рюкзак и закрыл магазин.

Их комната все еще была пуста. Майлз предположил, что Ганке уже, возможно, прочитал свое стихотворение и вызвался на бис. Обычно Майлз бы использовал это время, чтобы расслабиться и отвлечься от всего, улегшись поудобнее и занявшись любимым делом – видеоиграми. Игрой «Супербратья Марио», если быть точнее. Но сегодня Майлз решил помучиться. Он сел на край кровати, достал из рюкзака письмо Остина и начал читать его с середины и до конца.


МНЕ ПЯТНАДЦАТЬ, И Я ДУМАЮ, ТЫ УЖЕ ПОНЯЛ, ЧТО Я В ТЮРЬМЕ. СИЖУ УЖЕ ДОВОЛЬНО ДАВНО И ПРОСИЖУ ЗДЕСЬ ЕЩЕ ДОЛГО. ПОХОЖЕ, ЭТО У МЕНЯ В КРОВИ, ПО КРАЙНЕЙ МЕРЕ, ПО ОТЦОВСКОЙ ЛИНИИ. НЕ ЗНАЮ, НАСКОЛЬКО ХОРОШО ТЫ ЗНАЛ МОЕГО ОТЦА. БАБУШКА ГОВОРИТ, ЧТО НАШИ ОТЦЫ НЕ ОСОБО ЛАДИЛИ И МНОГО ЛЕТ НЕ РАЗГОВАРИВАЛИ. А ЭТО ЗНАЧИТ, ЧТО ТЫ, ВЕРОЯТНО, ЕГО СОВСЕМ НЕ ЗНАЛ. ЕСЛИ ТЫ ЗАХОЧЕШЬ, Я, НАВЕРНОЕ, МОГ БЫ ВОСПОЛНИТЬ НЕКОТОРЫЕ ПРОБЕЛЫ, РАССКАЗАТЬ ТЕБЕ О НЕМ, ЕСЛИ ТЫ НАПИШЕШЬ ОТВЕТ. НАДЕЮСЬ, НАПИШЕШЬ.

ИСКРЕННЕ ТВОЙ,

ОСТИН ДЭВИС

Р.S.: ПРОСТИ ЗА КАРАНДАШ. ЗНАЮ, ТАК ТРУДНЕЕ ЧИТАТЬ, НО ПОЛЬЗОВАТЬСЯ РУЧКАМИ НАМ ЗДЕСЬ НЕ РАЗРЕШАЮТ.


Майлз сложил письмо и положил на стол. Остин полагал, что Майлз не знал Аарона, что разрыв между братьями не дал им возможности познакомиться. Но Майлз знал его хорошо. Слишком хорошо. Он знал, что получил свои суперспособности от паука, украденного дядей из лаборатории. Он знал, что Аарону был известен его секрет и что он пытался воспользоваться этим против Майлза. Он помнил, как они сражались и что именно из-за него Аарон погиб, так что именно из-за него у Остина больше не было отца.

Ты так похож на меня.

Майлз достал из рюкзака тетрадь, открыл ее на чистой странице и принялся писать.


Дорогой Остин,

Спасибо за письмо. Должен сказать тебе правду. Я немного удивлен. Не знаю даже, как сказать по-другому. Я просто шокирован. Что ж, во-первых, должен сказать, рад с тобой познакомиться, хоть пока и только заочно. Наверное, лучше сказать, рад знать, что ты есть. Я и понятия не имел. Не знаю, говорила ли тебе твоя бабушка, но я единственный ребенок в семье, и я всегда хотел иметь брата. Не в том смысле, что ты мне брат. Просто круто осознавать, что в семье есть еще кто-то моего возраста. Жаль, я не знал о тебе раньше, но что было, то было лучше поздно, чем никогда, верно? Может, мы начнем сначала. Вот немного информации обо мне.

Мне шестнадцать.

Я из Бруклина.

Я хожу в мажорную частную школу – Бруклинскую академию. Я получаю стипендию, но родителям все равно тяжело. Многие сынки из богатеньких семей ведут себя как сынки из богатеньких семей.

У меня есть друг по имени Ганке. Он кореец. Забавный чувак. Мы с ним почти как братья.

Вроде это все.

И я хорошо знал твоего отца. Мы с дядей Аароном довольно долго общались. Я тайно сбегал, чтобы повидаться с ним, потому что отец мне не разрешал. Поэтому я удивлен, что он никогда о тебе не упоминал. Хотя, полагаю, удивляться не стоит. Возможно, он знал, что, если расскажет о тебе, я захочу с тобой увидеться, а если бы мы познакомились и подружились, в конце концов стало бы сложно скрывать нашу дружбу. Тогда у меня бы возникли проблемы с отцом, как и у дяди Аарона. Не знаю, в курсе ли твоя бабушка о том, насколько они друг друга недолюбливали. Бывает же такое.

Ладно, если найдешь время – пиши. Следующий вопрос прозвучит глупо, но я ничего такого не имею в виду – каково там, в тюрьме?

Искренне твой,

Майлз

P.S. Твой отец-пытался меня убить. Может, когда-нибудь я смогу тебя навестить.


Майлз отложил письмо в сторону –- его написать было намного проще, чем сиджо, – улегся на кровать и стал ждать, пока в комнату завалится Ганке с полными карманами хвастовства и начнет рассказывать, как после его стихотворения фонтан на площади превратился в гейзер, и все заплакали и зааплодировали, когда вода опустилась на них легкой дымкой. Или что-нибудь в таком духе. Бла-бла-бла. Но Майлз не дождался. Не дождался повода посмеяться над Ганке, после чего Ганке стал бы смеяться над ним из-за того, что он снова облажался с Алисией. Потому что через пять минут после того, как его голова коснулась подушки, Майлз уснул.


А проснулся насквозь мокрый от пота. Его сердце стучало о грудную клетку как отбойный молоток, мышцы напряглись, словно превратились в куски льда, обтянутые кожей. Единственным, что он запомнил из своего кошмара, была кошка. Кошка, которую он раньше никогда не видел. Белая свалявшаяся шерсть, несколько хвостов, извивающихся как змеи. Но Майлз не мог вспомнить, где он был во сне и почему там была эта странная кошка.

Майлз сел, потянулся и начал тереть глаза, пока они не привыкли к солнечному свету. Он попытался вспомнить, кого или что еще видел во сне. Это был дядя Аарон? Наверное. Возможно. Однако он не был уверен.

Он встал, тихо прошел мимо Ганке, который с головой зарылся в одеяло, и отправился в ванную, чтобы почистить зубы и умыться. Когда он вернулся в комнату, Ганке показал из-под покрывала лицо.

– Ты чего так рано проснулся? – спросил Майлз.

– Не спится. Слишком много мыслей в голове, – ответил Ганке.

– И со мной то же самое.

Майлз взял джинсы со спинки стула.

– Какие планы? Что собираешься делать? – спросил Ганке и широко зевнул.

– Схожу в магазин. Нужно купить марку и конверт, чтобы отправить это, – Майлз взял со стола письмо. – Это письмо для Остина.

Ганке кивнул.

– Уверен, что хочешь его отправить?

– Ну а что в этом такого? Если он говорит правду – у меня будет кузен. Если врет, то у меня просто появится друг, сидящий за решеткой. А обойдется мне это всего в один доллар.

– Всего в один доллар, говоришь? – сказал Ганке, сев на кровати и откашлявшись. – Готов поспорить, оно обойдется тебе немного дороже. Может, ты делаешь это из-за того, что случилось с Аароном?

Майлз провел по подмышкам дезодорантом. Не отвечая, он вытащил из выдвижного ящика черную футболку и надел ее. Затем подошел к зеркалу. На обеих сторонах футболки появились белые следы от дезодоранта. Ну конечно. Уф-ф. Он послюнявил палец и принялся оттирать ткань. После этого причесался, провел большими пальцами по волосам. Наконец схватил со стола письмо и подобрал рюкзак с пола.

– Мне пора идти.

Майлз никогда не выходил так рано на улицу, поэтому удивился, до чего там было спокойно. Листья на деревьях окрашивались в красновато-оранжевый, словно природа предлагала новую цветовую гамму для армейской формы. Воздух был свежим, легкий ветерок обдувал лицо. Ему вспомнились ранние утра в его районе, до того, как все проснутся и всё оживет. До того, как начнут выть сирены, тарахтеть двигатели автобусов, а из открытых окон польются мотивы соки[14]. И пока Майлз шел в магазин через кампус, думая о кошмаре минувшего дня – возможно, это был худший понедельник в его жизни, – он наслаждался спокойствием.

Пока не дошел до магазина.

Дверь была распахнута, а внутри школьная полиция допрашивала Уинни.

– Так, значит, еще раз. Вы говорите, у вас сегодня не было клиентов?

– Сэр, я ведь уже сказала. Я пришла совсем недавно. Открыла магазин, как обычно, провела ревизию, чтобы проверить, какие товары необходимо обновить, потому что я делаю это постоянно, ведь рано утром покупателей не бывает.

«Их вообще не бывает», – подумал Майлз, но закончить мысль ему не дал полицейский, заметивший его в дверях.

– Сынок, магазин пока закрыт. Ведется следствие, – гаркнул офицер, выглядящий слишком молодым для своей лысины. Он поднял руку, преграждая путь.

– Следствие? – спросил Майлз со смесью тревоги и сарказма в голосе. Его взгляд перебежал с полицейского на Уинни.

– Да, я пришла и обнаружила, что пропали банки с консервированной колбасой. В смысле, прямо все банки. Я подняла отчет по инвентаризации, потому что не могла поверить, что мы их продали, и оказалась права: ничего мы не продали, а значит, их попросту украли.

– Или они испарились, – сказал Майлз, наполовину взволнованно, наполовину шутливо.

Офицер косо посмотрел на него и склонил голову набок, без тени улыбки на лице.

– Подождите, – сказала Уинни с таким видом, будто в ее голове сложился некий пазл, о существовании которого Майлз даже не догадывался. – Может, вам лучше с ним поговорить? – сказала Уинни, указывая одновременно на Майлза и офицера. – Майлз, разве не ть1 работал вчера вечером?

– Я, – ответил Майлз. Слово, как иголкой, укололо горло. Он снова посмотрел на молодого лысеющего офицера, поймал его суровый взгляд и отвел глаза в сторону. – Но ничего такого не было.

– О, нет, что-то все-таки произошло, – за_ метил офицер. Майлз растеряно посмотрел на него, полицейский облизнул обветренные губы. Прошлым вечером ничего не случилось – По крайней мере, в магазине. А вот сейчас кое-что происходит, и явно кое-что плохое.

С ручкой и блокнотом наготове офицер начал задавать череду вопросов, заставляя Майлза все сильнее и сильнее нервничать.

– Во сколько ты пришел на работу?

– В четыре.

– Сколько примерно было покупателей?

– Ни одного.

– Кто-нибудь вел себя подозрительно?

– Кто? Никого же не было.

– Ты не оставлял магазин без присмотра?

Тишина.

– Ты не оставлял магазин без присмотра?

– Нет.

– На улице не было никого подозрительного?

– Я же сказал, что не выходил.

– Просто уточняю. Во сколько ты ушел?

– Я не уходил.

– Я имею в виду, во сколько закончилась твоя смена?

– Около семи.

– Хорошо. Если у нас еще возникнут вопросы, мы тебя найдем.

После того как полицейский ушел, Майлз попытался вспомнить, не заметил ли он чего- то необычного, когда вернулся с открытого микрофона. По правда говоря, он и не проверял. Зачем это ему? Во-первых, его голова была занята другими вещами: Алисия, Остин. Во-вторых, магазин выглядел по-прежнему. Все оставалось на своих местах: блокноты лежали вдоль стен, ручки и карандаши – за прилавком, колбаса – в подсобке. Уинни проводила инвентаризацию, только чтобы сохранить работу, а не потому что в ней был какой-то смысл. Майлз на какой-то момент задумался, замер перед прилавком с отсутствующим взглядом, пока Уинни наконец не вывела его из транса.

– Майлз? – позвала она. Затем еще раз: – Эй, Майлз!

– Да, – парень моргнул, прогоняя мысли прочь.

– Тебе что-то нужно? – Уинни облокотилась на прилавок, так яге как Майлз прошлым вечером. Будто это была одна из поз в йоге – поза скучающего сотрудника «Кампус Конвиниенс».

– А... да. Одну марку и конверт.

Уинни развернулась, оторвала марку от рулона, затем взяла конверт и положила их на прилавок.

Майлз достал из кармана помятый доллар.

– Спасибо, – сказал он, разворачиваясь, чтобы уйти.

– Что здесь вчера произошло? – выпалила Уинни. – Серьезно. Я никому не скажу если ты или Ганке оказались фанатами этой чертовой колбасы, – она пожала плечами, как будто знала, что Майлз взял ее, хотя это было не так.

– Уинни, ты ведь, как и я, на стипендии. Ты лучше других должна понимать, что я не стал бы рисковать своей стипендией ради куска консервированного мяса.

– Верно, – она кивнула. – Что ж, вряд ли тебя строго накажут. В смысле, все эти украденные консервы выходят всего долларов на пятнадцать. Скорее всего, они просто выставят тебе или твоим родителям счет. Мне пришлось обратиться в полицию, потому что иначе...

– Я знаю, – Майлз ее понимал. – Знаю.

Но он не знал, что посреди урока математического анализа в дверь кабинета постучат и что мистер Борем повернется к классу и назовет имя Майлза.

– Джентльмен хочет с вами поговорить, сказал он, как всегда, учтиво.

И когда Майлз встал, мистер Борем добавил:

– Захватите свои вещи.

Затем еще один школьный полицейский повел его по коридору, вывел из главного корпуса, прошел через кампус, и наконец они пришли в административное здание, где Майлза посадили на стул в приемной декана – цитадели дисциплины. Майлз сидел в кресле из темного дерева и бордовой кожи, пока не появились его родители.

– Что происходит? – спросила мама

Майлза, ее лицо выражало полное недоумение.

– Я не знаю, – сказал Майлз.

– Ты это сделал? – спросил его отец.

– Сделал что? – Майлз нахмурил брови и прищурился.

– Украл.

– Украл? Конечно, нет! Они думают, что я украл эту фигню?

– А ты думаешь, почему мы... – но, прежде чем отец успел распалиться, его прервала мисс Флетчер, секретарь.

– Декан готов вас принять.

Через пять минут Майлз уже сидел в кабинете декана Кушнера перед огромным деревянным столом с изящной резьбой, напоминающей орнамент на фарфоровом сервизе родителей Майлза. Декан Кушнер был небольшого роста и за этим столом казался еще меньше. У него была идеально круглая лысая голова, вены на ней напоминали швы на новеньком бейсбольном мячике. Он носил маленькие круглые очки, которые, разумеется, как раз подходили его широким глазам. Вообще он был похож на кучу окружностей в костюме.

Родители Майлза сели по обеим сторонам от сына, их брови были нахмурены. Оба нервно покачивали ногами. Для Майлза это был еще больший кошмар, чем те, в которых появлялся дядя Аарон. По крайней мере, они всегда заканчивались тем, что он просыпался. А здесь все по-настоящему. Он отучился в школе всего один полный день и уже вот-вот получит новое наказание. Гораздо, гораздо более суровое наказание.

– Пожалуйста, прочти это вслух, – приказал декан Кушнер, протянув Майлзу лист бумаги.

Майлз посмотрел на бумагу, закусив нижнюю губу. Он вздохнул, бросил взгляд на декана Кушнера, затем неохотно откашлялся и начал читать:

«Дорогой декан Кушнер!

Меня зовут Майлз Моралес. Мне тринадцать лет, и я живу в Бруклине. У меня замечательные родители, которые любят меня больше всего на свете. Наверное, это странно звучит из уст подростка, но я знаю, что они многое принесли в жертву ради меня и продолжают приносить, чтобы я мог продолжать свой путь к успеху. Именно благодаря их поддержке я сохранил свой средний балл в школе на отметке «четыре». Я научился быть безукоризненным, поэтому я очень хочу посещать Бруклинскую академию, которая так же гордится своей безупречностью.

Но, кроме того, я горжусь своей честностью. И если говорить начистоту, я также должен отметить, что хоть у меня и отличная семья, я знаю, что некоторые смотрят на нас криво. Это все потому, что мой отец не всегда был тем, кем он является сегодня. В свое время никто не помог ему выбрать правильный жизненный путь. Хотя наш район является отличным местом, иногда ситуация может выйти из-под контроля. Мои папа и дядя пали жертвами улицы, и, став подростками-ворами, они принесли проблемы в наш район и в город Нью- Йорк в целом.

И хотя отец с помощью моей мамы смог выпутаться из этого и стать приличным человеком, у его брата не получилось. Дядя продолжал нарушать закон, причинять страдания людям, пока в итоге не поплатился за это. Этот момент биографии нашей семьи оставил и на мне свой отпечаток. То бесстрашие, которое способствует совершению преступлений, также ведет и к успеху. Моя цель, если вы удостоите меня чести посещать Бруклинскую академию, – доказать это окончательно. Я верю, что важно не только то, откуда ты, но и куда ты направляешься.

Спасибо за внимание. С нетерпением жду ответа.

С уважением,

Майлз Моралес».

Майлз положил бумагу на стол. Его словно оглушили.

Итак, мистер Моралес, – сказал декан Кушнер, поправив очки на переносице. – Это то письмо, которое ты отправил вместе с заявлением о приеме в наше учреждение?

– Да, сэр, – ответил Майлз.

– Разве ты в нем не сказал, что не поддашься дурному влиянию своей семьи?

– Прошу прощения, декан Кушнер, но я не думаю... – встрял отец Майлза.

– Я всего лишь перефразировал слова вашего сына, мистер Дэвис, – декан указал на бумагу.

– Я все понимаю, сэр, но...

– Э-э-э, мы все понимаем, сэр, – вступилась мать Майлза, чтобы как-то сгладить ситуацию, – но Майлз сказал, что ничего не сделал.

– Это правда. Зачем мне красть из магазина, в котором я работаю? Да еще что красть? Колбасу?

– Декан Кушнер, есть какие-то доказательства? – спросил отец Майлза, все еще возмущенный обвинениями декана.

– Что ж, хорошо, что вы спросили, мистер Дэвис, потому как у нас действительно есть запись с камеры наблюдения.

Запись?

Отец перевел взгляд на Майлза.

– Запись? – Майлз облегченно вздохнул, потому что эта улика должна была доказать его невиновность. Но его мускулы все еще были напряжены. Не может быть, чтобы на пленке он крал колбасу, потому что никакую колбасу он не крал! Верно? Тогда почему он до сих пор нервничает?

Именно, – декан Кушнер вышел из-за стола и открыл слева от себя шкафчик, в котором стоял телевизор. Он взял пульт, включил телевизор и промотал сразу на момент преступления. – Вот Майлз в магазине. Теперь мы видим, как он отступает назад, пока не окажется за пределами видимости камеры, а затем внезапно появляется обратно, – объяснил декан тоном адвоката на судебном заседании, пытающегося привлечь внимание к главному вещественному доказательству.

– Хорошо... – сказал отец Майлза.

– Декан Кушнер, но ведь это ничего не доказывает, – сказала миссис Моралес.

– О, отнюдь, – сказал декан чуть ли не радостно. – Обратите внимание на время. Только что было шесть тринадцать, а потом сразу шесть сорок четыре. Я не знаю, как или почему камера отключилась, но глупо думать, что это совпадение. Также справедливо, что если Майлз ничего не крал, то он бы, конечно, знал, кто это сделал, ведь он стоял прямо за прилавком, – декан Кушнер постучал пальцем по экрану. – Остается думать только, что за те тридцать минут, пока камера была отключена, 0н решил украсть...

Колбасу? – огрызнулся Майлз. Он не верил своим ушам. Он посмотрел на родителей, на лицах обоих застыла неуверенность.

– Майлз, – сказал отец, – просто скажи, что ты не пытаешься кого-то прикрыть. Если ты не делал этого, тогда сообщи декану Кушнеру, кто.

– Я не знаю, кто это сделал.

– Потому что это сделал ты, – уверенно заявил декан. – Просто признай это, сынок.

Отец Майлза вздохнул. Мать снова вступила в разговор:

– Сэр, при всем уважении, можете дать нам минутку?

Повернувшись к сыну, она понизила голос, словно декан Кушнер не мог их слышать.

– Майлз!

– Я не делал этого, – он смотрел поочередно то на мать, то на отца. – Зачем мне это красть?

– Может, чтобы продать в общежитии. Или проспорил кому-то...

– Нет... неправда... я ничего не... – взмолился Майлз.

Отец вздохнул.

– Майлз, сынок... пожалуйста.

– Пап, я правда, правда не знаю, кто это сделал, – он посмотрел на мать. – Мам... она покачала головой.

– Что ж, тогда, думаю, у нас не остается другого выбора, – сказал декан Кушнер и ткнул пультом в телевизор, выключив его. Он взял письмо, которое Майлз когда-то отправил ему с заявлением о приеме, и просмотрел его еще раз. – Как ты сам написал, ты мог достичь успеха, – сказал декан, покачав головой. Отец Майлза стиснул зубы. – А ведь у тебя был такой потенциал, чтобы разбить этот порочный круг, – продолжил он. Теперь отец Майлза крепко сжал подлокотник кресла и принялся трясти ногой еще интенсивнее. – Однако, к сожалению, этого, похоже, не произойдет, – декан Кушнер выпустил бумагу из рук.

– Подождите! – заговорил Майлз. Родители замерли. Декан Кушнер поднял на него взгляд. – Я оставил магазин. Я ничего не крал, но вышел... на пару минут.

– Что? – воскликнула мать Майлза.

Что ты сделал? – эхом повторил отец.

Майлза накрыло волной ребяческого смущения. Так он чувствовал себя в детстве, после того как описался в кровать.

– Я просто... просто хотел сходить на открытый микрофон. Поэтому я отключил камеру и... оставил магазин, – Майлз театрально опустил голову, прижав подбородок к груди, и, опустошенный, принялся раскачиваться взад-вперед.

Родители переглянулись.

– Ты уверен, что говоришь правду, сынок? – спросил отец Майлза, его голос звучал еще более подозрительно.

Майлз поднял голову.

– Пап, я не вру. Так все и было, – сказал он. Отец кивнул, затем снова посмотрел на декана.

– Что ж, – начал декан Кушнер. Он по чесал подбородок. – Ввиду отсутствия прямых доказательств того, что ты совершил кражу из магазина, полагаю, я не могу тебя исключить сынок. Не в этот раз.

Мать Майлза облегченно выдохнула.

– О, спасибо вам, декан Кушнер, – сказала она, соединив ладони вместе, а затем добавила: – Gloria a Dios[15].

– Но, – декан снял очки и указал ими на Майлза, – ты уволен из магазина и снят с программы «учись и работай». Мне очень жаль, но с этого момента твой ваучер на проживание и питание аннулирован.


После встречи с деканом они шли молча. Было слышно только шарканье тяжелых подошв и стук каблуков по асфальту. Как только они дошли до машины, отец Майлза сразу же сел на водительское место.

– Поговорим об этом позже, – мрачно сказал он и захлопнул дверь.

Мать холодно его обняла.

– Прости. Я не хотел, чтобы... – голос Майлза надломился. Мать ничего не ответила. Она лишь поджала губы, будто хотела что-то сказать, а затем отпустила его.

– Увидимся в выходные, правда же? тихо произнес он, пока она усаживалась на пассажирское сиденье.

Майлз пришел как раз к концу урока мисс Блауфусс. Он отдал ей свой пропуск и сел.

– Где ты был? – прошептал Ганке ему на ухо Майлз ничего не ответил, только покачал головой.

– Майлз, нам жаль, что ты пропустил потрясающие стихотворения о семье, – сказала мисс Блауфусс. – Но домашнее задание на сегодня поможет вам еще глубже раскрыть тему семьи. Я хочу, чтобы вы позвонили родителям или поискали в интернете значение своего имени.

Класс. Чего Майлз не хотел делать, так это звонить родителям. И неважно, по какому вопросу. Мисс Блауфусс покрутила пластиковые браслеты на запястье и продолжила:

– Это может быть ваше первое имя, второе или фамилия, неважно. Если найти конкретное значение не получится, просто спросите у родителей, почему они назвали вас именно так. А затем напишите сиджо о своих открытиях. Все ясно?

Майлз едва заметно кивнул. Он все еще не мог оправиться от того, что произошло в кабинете декана Кушнера. Он поджал губы, затем снова расслабил их. Ему хотелось заплакать. Или закричать.

Прозвенел звонок.

– Чувак, где ты был? – спросил Ганке. – Мне нужно было, чтобы ты отговорил меня от самоубийства. Все повторяли о том, как сильно любят свою семью. В смысле, я тоже люблю свою семью, но... сам знаешь. Народ говорил о своих отцах, как о любимых песиках. А я только и мог думать о том, где же, черт возьми Майлз?

– В кабинете Кушнера, с предками.

Майлз даже ничего не доставал из рюкзака, поэтому он просто закинул его на плечо, глядя, как Алисия выходит из класса, даже не посмотрев на него.

– С предками?

– Ага. Потом расскажу, – буркнул Майлз, уже пробираясь между рядами парт.

– Стой, а обедать ты не идешь?

– He-а, я не голоден. Наверное, просто посижу в библиотеке до урока Чемберлена.

Ганке не стал отговаривать Майлза. Только хлопнул ладонью о ладонь друга и ушел.

Майлз поплелся по коридору, по-прежнему опустошенный. Одноклассники мелькали мимо него, как размытые пятна розового, персикового и иногда коричневого цветов. Как например, Джадж, который протянул Майлзу руку, когда он приблизился. Майлз чисто машинально пожал ему руку, пока тот говорил что-то о вечеринке по случаю Хэллоуина.

– Ганке сказал, что вы наконец-то собираетесь прийти, – сказал Джадж. Слова порхали вокруг ушей Майлза, но внутрь залететь у них не получалось. Он был слишком занят мыслями, о чем могли говорить его родители.

Думаешь, наш сын вор?

Он сказал, что не делал этого.

Но разве ты ему веришь? Я хочу сказать, ты сам говорил правду, когда крал?

Консервированная колбаса?

А где был Ганке?

Открытый микрофон? Мы отправили его туда не для того, чтобы он стал рэпером.

Как мы теперь будем платить за его комнату и питание?

Как мы теперь будем платить за его комнату и питание?

Как мы теперь будем платить за его комнату и питание?

Он открыл дверь в библиотеку и вдохнул запах тишины. Библиотека Бруклинской академии напоминала святилище. Уютная, с броскими лампами и столами, орнаментом, лепниной на потолке и резными дверями. Шекспир и остальные уже почившие белые ребята, которых Майлз изучал в школе, наверняка хотели бы, чтоб их прах развеяли в такой библиотеке: оставили его под паркетом из вишни или на полировке дубовых столов. В это время все были либо на занятиях, либо в столовой, так что Майлз был один, если не считать библиотекаря, миссис Трипли, или, как ее называли ученики, Трепливой Трипли. Миссис Трипли – вот в кого, как все думали, превратится мисс Блауфусс лет через тридцать. Пожилая дама, полная жизни, такая счастливая, такая любопытная, что это даже немного пугало.

– Осторожно, Майлз, – сказала миссис Трипли, как только Майлз переступил порог. Миссис Трипли знала всех по имени – каждого ученика, каждого преподавателя.

– А я-то что? – сказал Майлз, подняв на нее взгляд. – Похоже, это вам нужно быть осторожной.

– Да, сильно сказано, – промолвила она, поворачивая лампочку, пока не заморгал свет. – Просто не хотела, чтобы ты прошел под лестницей, вот и все.

Майлз ухмыльнулся.

– Миссис Трипли, я не имею в виду ничего такого, но зачем мне это делать?

– Понятия не имею, сынок, но люди иногда ходят под лестницами. И, скажу тебе, это к несчастью.

– Мне для этого даже не нужно проходить под лестницей.

– Что ты имеешь в виду? – спросила она.

– Ничего. Просто... Вы верите в это?

– Во что? В приметы? – она осторожно спустилась с лестницы, наступая на каждую ступеньку. – Не знаю. Но думаю, это интересно, и мы не можем опровергнуть то, чего не можем доказать, верно?

Майлз понятия не имел, что это должно было означать и должно ли это было что-то означать вообще. Миссис Трипли продолжила:

– Но веришь ты в приметы или нет – просто не ходи под лестницами, Майлз. Потому что кто-нибудь может на тебя упасть. А это, мой дорогой, уже само по себе дурная примета. – Она поднесла перегоревшую лампочку к уху и потрясла. – Поверь мне. Я уже это Проходила.

Майлз открыл было рот, чтобы спросить, но тут же передумал.

– Итак, чем могу помочь? – миссис Трипли оставила лестницу посреди зала и пошла к мусорной корзине, стоявшей за ее столом, тоже большим и деревянным.

– Спрячьте меня.

– Спрятать? – миссис Трипли стряхнула пыль с пальцев. – За тобой кто-то гонится? Тебя преследует чудовище Франкенштейна? Или ты Билл Сайкс, преследуемый шайкой с Джакобс-Айленд? Или Ральф, спасающийся от копий других детей-охотников? Или... м-м-м?

– Э-э-э... я... Майлз.

– Я знаю, что ты Майлз. А это были Шелли, Диккенс и Голдинг. Тебе, мой дорогой, следует больше времени проводить в библиотеке. Здесь не только в прятки играют, но и устраивают погони. Понятно?

– Э-э-э... вроде как, – Майлз не знал, что и как ответить Трепливой Трипли, и уже жалел, что вообще пришел в библиотеку. Пока он тут пытался расшифровать слова школьного библиотекаря, Ганке уже, наверное, вовсю поглощал пиццу.

– Так, а теперь серьезно. За тобой ведь никто не гонится, правда? – она подалась вперед, словно высматривая, есть ли кто позади Майлза.

– Нет, все хорошо.

Хотя на самом деле он хотел сказать: «Я не знаю».

– Фух! Отлично, – она постучала по столу. – Постучи по дереву, Майлз.

– Я не...

– Просто сделай это.

Майлз постучал.

– Кому-нибудь известно, откуда взялось это суеверие?

Она взяла стопку книг из тележки, стоявшей рядом с ее столом, и направилась к стеллажам. Майлз последовал за ней.

– Ну, кому-нибудь, может, и неизвестно, но я знаю это точно, – язвительно сказала миссис Трипли. – Видишь ли, в древние времена люди думали, что добрые духи живут в деревьях. То есть когда ты стучишь по дереву, ты призываешь духа, чтобы он пришел и защитил тебя.

Затем, поставив книгу на полку, она добавила:

– Я знаю еще одно, более интересное, поверье. Тебе известно, почему говорят, что, если разобьешь зеркало, тебя семь лет будут преследовать неудачи? Потому что в зеркалах заточены души. И, разбив зеркало, ты выпускаешь их на волю, – она драматично вскинула руки. – Я-то в это, конечно, не верю и, честно говоря, вообще не понимаю, почему неудачи будут преследовать именно семь лет, но такое вот поверье. Есть еще вопросы?

– Да, – сказал Майлз. – Вам что-нибудь известно о белых кошках?

– Кроме того, что они очень милые? Нет.

– Совсем ничего?

– Ты спросил про белых кошек, верно? – Майлз кивнул. – М-м-м... нет, ничего.

– А о пауках?

– Они страшные, – резко сказала миссис Трипли, втискивая книгу на уже и без того заставленную полку.

– Я имею в виду, есть ли про них какие-то поверья?

Миссис Трипли остановилась между двух стеллажей и повернулась к Майлзу.

– Знаю только одно. Говорят, что пауки связывают прошлое с будущим. Такое вот символическое значение у паутины.

– Вы серьезно?

– Разумеется, – она продолжила расставлять книги.

– Откуда вы все это знаете?

– О, Майлз, потому что я живу здесь, –- она осеклась. – То есть я, конечно, здесь не живу. Видишь ли, иногда я могу прилечь вздремнуть в секции географии, представляя, что я где-нибудь в Таиланде, а проснуться только утром, но это ведь не значит, что я живу здесь. Так что неважно. Но я живу книгами. Я читала и читала огромные книжищи в надежде, что однажды придет один из учеников вроде тебя и спросит меня... про пауков, – она посмотрела на часы. – На твоем месте я бы пошла на занятие.

– Который час?

– Первый звонок прозвенел две минуты назад.

– Но я ничего не слышал.

– Потому что в этом старинном месте ломаются не только лампочки, – она подмигнула.

О, нет. Только не это! Майлзу нельзя было опаздывать на урок Чемберлена. Если на какой урок он и мог опоздать, то только не на этот. Парень помчался мимо стеллажей и выскочил за дверь. В коридоре было почти пусто – плохой знак, потому что это означало, что второй звонок вот-вот прозвенит. Майлз со всех ног побежал по коридору. Весь мокрый и тяжело дышащий, он влетел в класс мистера Чемберлена.

– Успел! – выдохнул он. Мистер Чемберлен даже не обратил на него внимания. Он выводил на доске очередную цитату, прямо поверх призрачных очертаний выражения, которое он писал на предыдущем уроке. Когда Майлз уселся за парту, мистер Чемберлен завел старую шарманку.

– Мы хотим только, – мягко сказал он, – чтобы нас оставили в покое.

Он положил мел в коробочку и задумчиво свел руки, как раз когда несколько последних идущих на этот урок учеников, включая Хоуп Фейнштайн и Алисию, вошли в класс. Прозвенел звонок. Это, очевидно, послужило сигналом для Алисии напустить на себя равнодушный вид, что она и сделала.

А в голове Майлза как по часам началось жужжание.

Майлз открыл было рот, чтобы заговорить с Алисией, но слова растаяли, как снежинки, едва коснувшиеся земли. Он попытался снова, но его прервал мистер Чемберлен.

– Мы хотим только, чтобы нас оставили в покое, – повторил он немного громче.

Майлз воспринял это как знак оставить в покое Алисию. Мистер Чемберлен повторил цитату в третий раз, а затем спросил:

– Знаете, кто это сказал?

– Ага, – сказал Брэд Кэнби, лежа на парте, – каждый, кто пришел на урок истории.

Многие ученики рассмеялись, некоторые из них даже имели наглость постучать кулаком по столу, разразившись хохотом. Но Майлз даже не улыбнулся. Не мог себе позволить. В прямом смысле.

На мгновение он отвлекся от происходящего. Подумал о том, что Трипли сказала про пауков, связывающих прошлое с будущим. Как бы он хотел использовать это, чтобы вернуть свою работу. Взять свое недавнее увольнение и связать его с последующим возвращением на работу.

Может, я мог бы просто уговорить декана Кушнера.

Может, я мог бы попросить взять меня на испытательный срок, дать мне шанс все исправить.

Я ведь круглый отличник. Это ведь чего-нибудь да стоит, верно?

– Нет, мистер Кэнби, – сказал мистер Чемберлен, полностью игнорируя неуважение к себе. – Вообще-то это сказал Джефферсон Дэвис.

Может, я мог бы... погодите, что?

Облако, застилающее ум Майлза, тут же испарилось при звуке имени его отца.

Джефферсон Дэвис?

Ж-ж-ж.

Затем Майлз повторил это вслух: «Джефферсон Дэвис?». Он уже привык бороться с чувством тошноты. Он знал, что не умрет. Хотя это было похоже на смерть. Его охватила паника, мозг будто подожгли, а живот запихнули в центрифугу. Вот что чувствуешь, когда игнорируешь паучье чутье.

Мистер Чемберлен открыл глаза.

– Моралес, вы забыли правила поведения в классе? Если хотите что-то сказать, поднимите руку.

Майлз снова встретился с ним взглядом.

– Но Брэд не... – кипя от злости, он закрыл рот. Спорить бесполезно.

Алисия заерзала на стуле, когда мистер Чемберлен продолжил.

– И да, Джефферсон Дэвис. Президент Конфедерации во время Гражданской войны. Человек, который назначал Роберта Эдварда Ли командующим Северовирджинской армией, важнейшими войсками Конфедерации, – мистер Чемберлен снова закрыл глаза. – Эта цитата довольно простая, но она очень много значит. Так они просили людей с Юга позволить им руководить самостоятельно, утверждали, что все и так было хорошо.

– Только если ты не был рабом! – выпалил Брэд, закатив глаза.

– Серьезно? – еле слышно спросила Алисия. Чемберлен всего на миг открыл глаза и посмотрел на нее. Однако он ничего не сказал, просто пытался испепелить ее взглядом. Затем снова закрыл глаза, глубоко и раздраженно вздохнул, соединил ладони и ответил Брэду, даже не нахмурившись и не грозя пальцем:

– Что ж, мистер Кэнби, все немного сложнее, чем вы думаете.

Пока Алисия то и дело качала головой, взволнованная словами мистера Чемберлена, Майлз время от времени терял нить лекции, и не только из-за аромата сандалового дерева, Исходившего от Алисии, но и оттого, что имя его отца совпадало с именем человека, поддерживавшего рабство. Чемберлен в это время продолжал цитировать Джефферсона Дэвиса: «Если между хозяином и рабом будет непосредственная взаимосвязь, любая жестокость, присущая системе, сойдет на нет», – вещал он перед классом двум-трем ученикам, которые что-то записывали в тетради, пока пятнадцать остальных слушали музыку, играли в телефонах или, как Брэд Кэнби, спали, положив голову на парту. Майлз не писал, но и не спал. Он просто сидел и позволял каждому слову ножом врезаться в свой мозг.

– Мы недооцениваем связь между рабом и хозяином. Многие рабы чувствовали себя комфортно. Даже счастливо. В следующий раз я принесу вам фотографии, чтобы наглядно проиллюстрировать, что я имею в виду.

– Фотографии? – снова возмутилась Алисия. – При всем уважении, мистер Чемберлен, но вам не кажется... не знаю... что вы заходите слишком далеко?

Чемберлен даже бровью не повел. Алисия оглядела класс в поисках поддержки, но все уже давно не следили за ходом урока. Она повернулась к Майлзу, но он рассматривал фальшивую отделку под дерево на своем столе, пытаясь тоже не выпалить: «Вы это серьезно?». Слишком много всего происходило. Причем одновременно. Жужжание превратилось в жжение, волна отчаяния разлилась по всему телу, но Майлз просто постукивал пальцами по столу, изо всех сил пытаясь сохранить самообладание. Он сидел и словно тушился в собственном соку, пока мистер Чемберлен все глубже запускал корни в свою нелепую лекцию. Майлз подумал, можно ли теперь считать, что урок Чемберлена о Гражданской войне провалился, ведь никому не было до него дела, кроме разве что Брэда, но и тот просто прикалывался, и Алисии, которую игнорировали. Однако Чемберлен продолжал давить.

– Чтобы понять это, подумайте о собаках. Собаки не против поводков, не против клеток, – вопреки своему обыкновению мистер Чемберлен перестал стоять статуей. Он снял пиджак и положил его на стол в углу комнаты. Затем расстегнул манжеты рубашки и закатал рукава, так что выглянули запястья. И тут Майлз увидел это: темные очертания кошки на левой руке. Татуировка, которую он видел и раньше, но не обращал на нее внимания, потому что мистер Чемберлен был достаточно странным для того, чтобы носить татуировку кошки на запястье. Некоторые люди часто дают своим Домашним животным труднопроизносимые исторические имена и обращаются с ними как с Детьми. Таким наверняка был и Чемберлен. Но эта татуировка была такой знакомой! Изображена была не обычная кошка, а символ – кошка с несколькими хвостами, такую Майлз видел во сне прошлой ночью.

Чемберлен сделал шаг вперед и снова посмотрел прямо на Майлза.

– И каждый раз, когда собаки видят своих владельцев – людей, которые сажают их на привязь и кормят объедками, – они радостно виляют хвостами. Некоторые бы даже сказали... с благодарностью.

С благодарностью? Майлз не был уверен, потому что его мозг толком не работал, но он готов был поклясться, что Алисия сказала это вслух одновременно с его внутренним голосом. С благодарностью? И если она сказала это вслух (судя по короткой паузе и поджатым губам Чемберлена, так и было), учитель снова не обратил на нее внимания. Никакого ответа не последовало. Но этих слов, в совокупности с татуировкой на запястье Чемберлена и жужжанием в голове, было достаточно, чтобы разжечь в Майлзе ярость. Руки сжались в кулаки. Он резко ударил ими по парте, так, что дерево треснуло, а металлические ножки погнулись. Все подскочили, включая Алисию, которая тут же обернулась посмотреть, что произошло. Майлз взглянул ей в глаза, его грудь тяжело вздымалась.

– Извини, – тихо сказал он ей, а затем и мистеру Чемберлену, – извините.

– Извините?! – рявкнул Чемберлен, хотя по его виду нельзя было сказать, что его застали врасплох. Казалось, он ждал этого. Он подошел чуть ближе. – В ваших же интересах надеть на свой гнев... намордник, Моралес.

Намордник? – Майлз подскочил на месте так что, стол перед ним затрещал. К счастью для него, в этот самый момент прозвенел звонок. Все еще сжимая кулаки, Майлз посмотрел на одноклассников, все отвлеклись от своих дел и смотрели на него с открытыми ртами. Они осторожно взяли сумки под его полыхающим взглядом, как будто опасаясь попасть под горячую руку. Майлз смягчился, пришел в себя, быстро собрал вещи и ушел.

Вырвавшись в коридор, Майлз услышал, как Алисия зовет его, перекрикивая его внутренний голос, вопящий: «Идиот, идиот, идиот!». Но он шел, проталкиваясь через толпу учеников. Некоторые уже шептались о том, что минуту назад произошло в классе. В школьных коридорах информация распространяется даже скорее, чем в интернете. Поэтому Майлзу приходилось бежать в два раза быстрее.

– Майлз! – снова выкрикнула Алисия. Но Майлз опустил голову и двинулся дальше. – Майлз! Подожди! – Алисия следовала за ним до конца коридора. – Просто... остановись на секунду, – сказала она, оказавшись на- конец достаточно близко, чтобы дотянуться до его плеча. Майлз обернулся, его каменное лицо было красным от злости, грудь вздымалась, руки все еще тряслись. Все кончено. Меня выгонят. Алисия перевела дух. – Слушай, я просто хотела сказать, то, что случилось сегодня в классе... мы должны что-то с этим сделать.

– Что-то сделать? Что? – бросил Майлз. Написать об этом пару стишков? Думаешь, мне это поможет? – слова прозвучали слишком резко, и Майлз пожалел, что произнес их, как только они сорвались с языка.

– Поможет тебе? – Алисия нахмурилась. – Думаешь, на тебе свет клином сошелся? –- она покачала головой и усмехнулась, хотя ей вовсе не было смешно. –Дело не только в тебе. Дело в нас. И не только в тебе и во мне, но и в Уинни, и Джадже, и остальных учениках, которые посещают эти уроки. Выпускниках, которые посещали их раньше. И детях, которым это только предстоит. И если Чемберлен так себя ведет, если он говорит такое, думаешь, он такой один? Думаешь, ты единственный, к кому он придирается? – Алисия скрестила руки на груди. – Может, пара стишков здесь и не поможет, но позволь спросить тебя, Майлз, что будешь делать ты?

– Я вовсе не это имел в виду, – сказал Майлз. – Я хотел сказать: что я могу поделать? Ты... ты просто не понимаешь. Я только что разнес парту, – Майлз осекся, – то есть я просто по ней ударил, и она вот так сломалась. Но суть в том, что они теперь меня выгонят из-за этого. Так что неважно, что я буду делать.

– Ах вот как! Хорошо, – с сарказмом сказала Алисия. – Я не понимаю, да? Что ж, позволь сказать тебе, что я понимаю. Ты напуган, – Майлз открыл было рог, но Алисия подняла руку, останавливая его. – Нет-нет. Это нормально, я все понимаю. Я не виню тебя за то, что тебе страшно, но ведь именно поэтому ты не будешь ничего делать, верно? Просто смиришься с поражением, потому что так проще, правда?

– Алисия, – начал Майлз, но он не знал, что сказать. У него не было ответа. Он не знал, как все объяснить.

– Что ж, дай мне знать, как для тебя все обернется, Майлз, – сказала она, затем развернулась и пошла прочь.

Идиот, идиот, идиот.


ГЛАВА 7


– Ну давай рассказывай.

Майлз наконец вернулся в спальню, освободившись от полуденных занятий. После разговора с Алисией его желудок из тугого узла превратился в пустой колодец, в голове повторялись одни и те же мысли: Все кончено. Меня выгонят. Идиот, идиот, идиот. Ганке включил «Нинтендо», а Майлз порылся в шкафу и выудил из него свою маску.

– Даже не знаю, с чего начать, – заговорил Майлз. – Во-первых, вчера кто-то ограбил магазин, – безжизненным тоном сказал он. – Пока я пытался заработать дополнительные баллы у Блауфусс, кто-то вломился... – он поймал себя на лжи. Никто не «вламывался» в магазин, потому что он был открыт. – Кто-то зашел в магазин и стащил всю консервированную колбасу.

– Что? – Ганке поставил игру на паузу и повернулся к Майлзу, пока он все еще рылся в шкафу. –Колбасу?

– Ага. Консервированную колбасу, – Майлз бросил маску и костюм на кровать. – И они думают, это сделал я.

– Кто они?

Майлз потер подбородок.

– Декан Кушнер, мои предки. Поэтому они сюда и приезжали. Они думают, я как-то в этом замешан, – Майлз покачал головой. – Может, у них и есть для этого основания, но я даже не люблю консервированную колбасу.

– А кто любит? Она отстой, – Ганке продолжил игру, большие пальцы снова принялись давить на кнопки, а Марио – прыгать на кирпичики и головы злодеев.

– Отстой или не отстой – неважно. Все это ерунда. Декан Кушнер уволил меня из магазина и исключил из программы «учись и работай», так что теперь предкам придется из своего кармана оплачивать мое питание и роскошную жизнь с тобой в этой вонючей дыре.

Ганке снова поставил игру на паузу и повернулся к Майлзу.

– Чувак, знаю, ты злишься, поэтому так говоришь, но это место не вонючая дыра, а если и вонючая, то точно не из-за меня. Во-первых, это ты ходишь каждый день в одних и тех же джинсах.

– Я их так разнашиваю.

– Не суть. А во-вторых, я кореец. Мы почти не потеем.

– Что?

– Просто поверь мне на слово.

Майлз посмотрел на Ганке так, словно у того было две головы.

– Слушай, я просто веду к тому, что не могу позволить родителям платить за меня, за мою ошибку. Им и так тяжело, а без тех денег, что им, скорее всего, придется выложить за эту комнату, они вообще не протянут, – Майлз постучал себя по лбу. – Поэтому я должен что-то придумать.

– Умоляй Куши-Куши вернуть тебе работу.

– Я уже думал об этом, но давай оставаться реалистами. Когда ты последний раз видел, чтобы Кушнер улыбался? Он даже себе не дает послаблений, с чего бы он давал их мне? Не говоря уже о том, что это, скорее всего, не имеет значения, потому что я только что вышел из себя на уроке Чемберлена и разнес стол. Так что меня, наверное, теперь исключат за порчу школьного имущества.

– Что ты сделал? Стол? Чувак, да что с тобой такое?

– Ганке, говорю тебе, он... с ним что-то не то. Я ничего не мог поделать. Но, к моему удивлению, Чемберлен ничего мне не сказал после урока, даже не попытался меня остановить, так что посмотрим.

– Да уж, хоть он и не нажаловался, но у тебя все равно могут быть проблемы. И что ты будешь делать?

Сначала Алисия, теперь Ганке. Майлза тошнило от этого вопроса. Ганке откинулся на стуле, положил руки на живот. Он заметил костюм на кровати.

– Погоди, неужели отпуск уже закончился?

Ты все-таки станешь героем на час? Надеюсь, что да. Или ты просто собираешься поискать Чемберлену новый стол? Должен сказать, эта работа не очень подходит Человеку-Пауку.

– Нет, нет и... нет.

Майлз взял маску и встал. Между их кроватями висело зеркало. Зеркало, в которое Майлз каждый день смотрелся, проверяя, как на нем смотрятся джинсы и кроссовки. Зеркало, перед которым Ганке часто пародировал, как Майлз каждый день проверяет, как на нем смотрятся джинсы и кроссовки. Глядя на свое отражение, Майлз вывернул маску наизнанку, надел ее на голову, затем опустил на лицо. Все вокруг погрузилось в темноту.

Ты так похож на меня.

Майлз сглотнул; он смотрел в зеркало, но не видел в нем себя.

Ты так похож на меня.

– Не знаю, – Майлз стянул маску, вывернул ее на нужную сторону и снова надел. Затем он взял с кровати костюм. – Мне просто нужно проветрить мозги.

Под «проветрить мозги» Майлз подразумевал прыжки, метание паутины, раскачивание на ней и полет по городу. Он открыл окно спальни, стал невидимым и вскарабкался на стену. Его черный с красным костюм теперь стал цвета красного кирпича и цемента. Оказавшись на крыше, он снова стал видимым и оглядел кампус: величественные здания и усаженные деревьями аллеи, площадь и внутренний двор, конкурирующие с Лигой Плюща. А вдали – город, цепляющийся за небо, словно пальцами, готовыми схватить любого.

Майлз сделал несколько шагов назад, глубоко вдохнул, будто втягивая все, что его окружало, и проталкивая, то, что его мучило – декана Кушнера, родителей, мистера Чемберлена – поглубже внутрь. Затем он сорвался с места и с разбегу спрыгнул со здания.

Майлз прыгал с крыши на крышу с такой легкостью, будто перескакивал лужи на тротуаре, пока не добрался до конца кампуса. Тогда он нырнул в пустоту, выстрелил паутиной из обеих рук, цепляясь за деревья, телефонные столбы и другие окружающие его конструкции, и полетел дальше, высоко над головами людей внизу, которые рассыпались по улицам, как муравьи. Он не обращал внимания на то, куда направляется, просто пытался вспомнить, каково это – летать. Каково это – падать, зная, что все равно не коснешься земли.

С часовой башни на здание суда, с крыш роскошных многоэтажек на проектные дома. И еще до того, как он успел это осознать, как будто ему резко открыли глаза, Майлз оказался в своем районе. Он услышал какофонию звуков, сильно отличавшуюся от района Бруклинской академии. Визг автобусных тормозов. Клаксоны такси. Крики подростков, отбивающих баскетбольный мяч. Музыка, льющаяся из радио, будто из нутра самого города.

Майлз сел на крышу долларового магазина на Фултон-стрит – того самого, где работала Френчи, – и окинул взглядом весь район, прежде чем остановиться на группе школьников, выходящих из автобуса, – мешанине ярких воротников и новомодных стрижек, из-за которых они выглядели старше своего возраста. Майлз наблюдал, как они шли вниз по улице, смеясь и шутя, пока не дошли до поворота. Оказавшись в конце улицы, они тут же умолкли, проходя мимо группы старших ребят, один из которых что-то сказал младшим.

Ж-ж-ж. Ж-ж-ж.

Паучье чутье Майлза отправило импульсы в мозг. Ж-ж-ж.

Подростки не стали ждать неприятностей. Они просто разбежались в разные стороны. Один из старших парней отбился от банды и погнался за школьником – самым модным из всех, с мелированными волосами.

Майлз перепрыгнул на соседнее здание потом на следующее, наблюдая за погоней. Паренек промчался по тротуару, иногда выбегая на проезжую часть, чтобы не врезаться в прохожих, бежал зигзагом от дома к дому, пока преследующий мчался прямо позади него.

Вдруг мальчишка резко свернул с бульвара налево, на более тихую улицу. Возможно, он жил на этой улице – так подумал Майлз, все еще наблюдая за ними сверху. Когда все помехи исчезли с пути преследователя, он большими шагами догнал паренька, схватил его за плечи, а затем, чтобы тот не вырвался, обхватил его рукой за шею. Пацан не стал кричать, не стал звать на помощь. Майлз знал это молчание. Молчание от осознания, что кричать бесполезно, да и к тому же это противоречит кодексу чести. Крики только усугубляют ситуацию.

Они сделали еще пару шагов, притворяясь, что ничего не происходит, как вдруг Майлз заметил, что мальчишка наклонился и принялся расшнуровывать кроссовки.

Ж-ж-ж.

Я тут недавно прочитал в газете, что кто-то избивает школьников и крадет у них кроссовки. Голос отца эхом отозвался в голове Майлза, когда он спрыгнул вниз со здания. К тому времени, когда малец передал вору свою обувь, Майлз уже стоял прямо за спиной обидчика.

Глаза паренька расширились. Вор обернулся и уставился в красно-белые глаза маски Майлза – ничего не сказал, лишь зарычал и покачал головой.

– Иди, куда шел, – сказал вор и задрал футболку, показывая рукоять пистолета, засунутого за пояс.

– А я сюда и шел, – ответил Майлз.

Между ними завязалась потасовка, малец молча отбежал в сторону и забрался на крыльцо одного из домов.

Вор бросил кроссовки. Внезапно Майлза снова потревожило паучье чутье, предупреждая его, что враг готов взяться за оружие. Прежде чем противник успел хотя бы коснуться металлической рукоятки, Майлз крепко схватил его за запястье. Всего двумя пальцами он сломал кости, которые помогают запястью двигаться, и вор завыл и сжал больную кисть второй рукой. Как только он согнулся от боли, Майлз нанес ему апперкот, быстрый и точный, отбросив вора на спину.

– Ага, ты ведешь себя так дерзко, но ты всего лишь жалкий трус, – сказал Майлз, покачав головой, а затем запрыгнул на упавшего. Он схватил врага за ворот футболки й занес кулак. Но прежде чем ударить им парня по лицу, словно молотом, краем глаза он увидел парнишку с мелированными волосами. Тот с ужасом смотрел на него. Его взгляд заставил Майлза замереть с занесенным кулаком.

Ты так похож на меня.

Майлз остановился. Он слез с вора, который казался теперь куском грязи, размазанным по асфальту. Майлз вынул пистолет из его штанов и раздавил его ногой. Затем он перевернул парня, завел ему руки за спину. Сломанное запястье теперь было размером с грейпфрут. Вор завыл, а Майлз соединил его руки и крепко стянул их паутиной.

Затем он наклонился и стянул с вора кроссовки. Он передал их мальчишке, который трясся от страха, вместе с едва не украденными кроссовками.

– Делай с ними что хочешь.

Затем он снова склонился над вором, максимально приблизившись к его разбитому, окровавленному лицу.

– Расскажи всем, что произошло с тобой. И если ты или любой из вас попытается выкинуть что-нибудь подобное снова, я узнаю. Ты не знаешь меня, но я знаю тебя. И я приду за тобой.

Когда паренек наклонился, чтобы завязать шнурки, Майлз метнул паутину на ближайший фонарный столб и улетел прочь. Он выпускал паутину вправо и влево, вверх и вниз, позволяя ей цепляться за всевозможные конструкции: фонари, высотные здания, строительные леса. Пока он рассекал воздух, адреналин перестал бурлить в крови, и ему пришлось мириться с фактом, что он только что чуть не забил человека до смерти. Что если бы ты убил его? Прямо тут, перед мальчишкой? На глаза навернулись слезы. Что на тебя нашло? Кто ты?

Ты так похож на меня.

– Нет! – вслух сказал Майлз, и его голос приглушила маска. Хотя и без этого его вряд ли кто-то мог услышать, ведь он скользил по небу на паутине высоко над Бруклином. – Нет! – повторил он, отпустив паутину и резко приземлившись на крыше школы, отчего ему пришлось сделать кувырок вперед. Встав на ноги, он стянул маску с лица; его грудь тяжело вздымалась. Затем он заглянул через край и увидел ребят, ошивающихся у главного входа в школу – высокие, мокрые от пота, они кидали друг другу мяч, как боевую гранату. Все они были одеты в спортивную форму школьной команды. Школа была недалеко от дома Майлза. Он особо не обращал внимания, куда направляется, но, похоже, мозг на автопилоте привел его домой – по крайней мере, близко к нему. Так что Майлз понял намек и решил направиться туда.

Майлз жутко удивился этому, ведь он даже и не думал туда идти, потому что в настоящий момент домой ему не хотелось. Особенно учитывая, что случилось несколько часов назад. К тому же он не знал, поджидает ли его там новость о сломанном столе. Но на сердце у него было так тяжело, о стольких вещах ему было нужно подумать, что он предпочел бы побыть в компании расстроенных родителей в своем уютном доме, чем в вонючей комнате общежития, наполненной раздражающим звоном и противной музыкой из «Супербратьев Марио».

Начали сгущаться сумерки. Майлз спустился по задней стене школы и решил пройти остаток пути до дома невидимым. Собаки, выведенные на вечернюю прогулку, переполошились, проходя мимо него. Хозяева их одергивали, не догадываясь, что Майлз стоял прямо перед ними и корчил рожи. Затем на него уставилась белая кошка, вся ощетинилась, выгнула спину и, зашипев, бросилась под припаркованную машину, кстати, не самую обычную – на самом деле она больше служила домом, чем автомобилем. На панели управления рядом с клочками бумаги и всяким хламом выстроились кофейные стаканчики из соседнего магазина. На передних сидениях валялись мешки с мусором. Небесно-голубая краска авто была покрыта ржавыми пятнами. Эта машина была такой же частью района, как и все остальное. И хотя Майлз не знал «жильца», для него не было секретом, что на заднем сидении ночевал какой-то мужчина. Никто его не трогал, только дети каждый день набирались смелости и заглядывали в окошко, чтобы разглядеть его. А сегодня и Майлз, невидимый и преисполненный интереса, решил тоже сделать попытку, чтобы наконец удовлетворить свое любопытство. Он заглянул в заднее окошко. На сидении спящим призраком валялось полосатое одеяло. Дверь была закрыта не до конца, поэтому горел верхний свет, но внутри никого не было. Тогда Майлз захлопнул дверь и пошел дальше.

Вокруг было тихо: ни машин, ни людей, ни даже Жирного Тони и его приятелей, что странно, потому что они обычно всегда на улице, если только поблизости нет копов. Но пройдя дальше, Майлз понял, что в этом и была причина. Полицейские выводили Ника из дома. Ник, лысый и с густой бородой, выглядел сбитым с толку, как будто не понимал, за что его арестовали. Его лицо напоминало огненный шар, изо рта будто вырывались языки пламени.

– Пустите меня! Пустите меня! – хрипло вопил он. – Не дай им схватить меня! – на секунду Майлз забыл, что был невидимым, и подумал, что Ник обращается к нему. Но это было не так – тот просто кричал, нарушая кодекс чести, строго соблюдаемый пареньком, у которого чуть не украли кроссовки. Майлз догадался, что у Ника, скорее всего, опять были флэшбэки, один из симптомов его посттравматического стресса. Белая кошка – вероятнее всего, та же, что недавно щетинилась на Майлза, – терлась о нижнюю ступеньку крыльца Ника, пока копы не запихнули его в патрульную машину и не уехали.

Как только все стихло, Майлз вскарабкался по стене, затем через крышу к окошку в свою спальню. Он всегда оставлял его незапертым для подобных случаев. Он поднял обветшалую раму и скользнул внутрь с грацией балерины Майлз услышал, как родители разговаривают в гостиной, их голоса звучали раздраженно, но, по крайней мере, его успокоил тот факт, что не было новых плохих новостей.

Как можно тише он покопался в шкафу в поисках вещей, наконец надел джинсы и футболку прямо поверх костюма Человека-Паука вместе с фирменной школьной толстовкой. Каждый предмет одежды менял цвет, как только он надевал его: все сливалось со шкафом и полом. Затем он вылез в окно, перебрался через крышу, спрыгнул и встал перед домом. Только внимательно оглядевшись, он позволил джинсам снова стать синими, а коже – темной.

Он нажал на звонок.

– Кто там? – послышался из динамика искаженный голос отца.

– Э-э-э... это я, – Майлз наклонился к микрофону.

Тишина.

– Майлз?

– Ага.

Дверь запищала, Майлз открыл ее и вошел внутрь. Мама открыла входную дверь ровно в тот момент, как он подошел к ней.

– Майлз?

– Привет, мам. Прости, я забыл свои ключи, – сказал он, закрывая за собой дверь.

Отец сидел на диване в гостиной, по всему кофейному столику лежали счета, как будто родители проводили этот чудесный вечер, собирая пазлы. В каком-то смысле этим они и занимались – пытаясь решить, какой фрагмент куда положить. Пазл из счетов.

– А ведь я мог тебя не пустить. Что ты здесь делаешь? – холодно спросил отец Майлза. Майлз замер в напряженном ожидании, готовясь услышать: «Нам только что позвонили из школы. Ты сломал стол?»

Но вместо этого мать сказала:

– Ты должен быть в школе, сынок.

Майлз никогда бы не подумал, что это может

прозвучать так мило.

– Мало того, что ты должен быть в школе, я, например, вообще не хочу, чтобы ты был где-то еще. Я хочу, чтобы ты был в школе, так сильно, что ты должен почувствовать себя чертовым учебником.

– Джефф, – мать Майлза села на подлокотник дивана, озадаченно и все же тепло глядя на сына.

– Я только... – начал Майлз, но слова застряли в горле, как рыбья кость. Он бросил взгляд на кофейный столик. Бумаги. Много бумаг. Цифры, напечатанные черными чернилами. К ОПЛАТЕ. ПРОСРОЧКА ПЛАТЕЖА. ПОСЛЕДНЕЕ НАПОМИНАНИЕ. Белые конверты, стопкой сложенные в дальнем углу стола. СРОЧНО. Карандаш, блокнот и калькулятор расплывались в глазах, пока Майлз пытался заговорить.

– Я просто зашел сказать... простите. Мне так жаль, – пробормотал парень, его голос надломился. Он снова посмотрел на мать.

– Я знаю, – сказала она, вздохнув. – А теперь ты и сам это сказал. Мы знаем, что тебе жаль. Но мы не можем понять, что с тобой происходит.

Ее глаза блестели, когда она подняла их на Майлза.

Смерть дяди.

Школа.

Учитель.

Недавно обнаруженный кузен, сидящий за решеткой.

Мои суперсилы.

– Ничего, – сказал Майлз. – То есть за последнее время на меня столько свалилось. Но... все в порядке.

– Ты уверен? – мать наклонилась вперед, смотря на него пронизывающим взглядом, будто пытаясь разглядеть что-то сквозь маску.

Майлз перевел взгляд обратно на кофейный столик, затем на отца, который тоже смотрел на него.

– Да, – Майлз кивнул. – Уверен, – он обнял мать. – Я постараюсь придумать, как все исправить.

– Нет, – она отстранилась. – Лучше постарайся на уроках. Исправь оценки, это важнее всего. Мы с твоим отцом позаботимся об остальном.

– Но вы не должны, – сказал Майлз.

– О, Майлз, на это подписываешься, когда становишься родителем.

– Ни на что я не подписывался, – прорычал отец.

– Не слушай его. Это правда. Сынок, мы будем голодать, если это будет необходимо, чтобы ты был сытым. Понимаешь? – в горле Майлза застрял комок. – Кстати, насчет голодать – давай я заверну тебе с собой сэндвич.

– И уже слишком поздно, так что я провожу тебя на поезд, – сказал отец Майлза, подавшись вперед. – Я же говорил, что кто-то крадет у детей кроссовки. И хотя твои не очень дорогие, – он посмотрел на обувь Майлза, – они еще хорошие.


На улице все еще было довольно тихо, если не считать шума от Жирного Тони и его компании. Они вышли из домов и стояли, облокотившись на ворота, их смех разрывал тишину.

– Что нового, мистер Дэвис? Малыш Майлз? – спросил Жирный Тони, вскинув руку.

– Как дела, Тони? – сказал отец, закрывая ворота. Прежде чем Майлз успел открыть рот, отец схватил его за руку и повел в противоположном направлении.

– Эй, мистер Дэвис? – позвал Тони. Отец Майлза обернулся. – Видели, что произошло с Ником?

– Да, видел.

– Как думаете, что он сделал? – спросил Тони. Майлз посмотрел через дорогу на дом Ника. Кошка теперь сидела на верхней ступеньке крыльца. Она вылизывалась, но затем вдруг резко подняла голову, встретившись с Майлзом взглядом.

Как будто она знала, что Майлз смотрит.

Как будто она знала Майлза.

– Понятия не имею, – сказал отец Майлза, покачав головой, и отвернулся. Майлз не отрывался от кошки. Ее глаза казались такими знакомыми, почти притягивающими... Она склонила голову набок, изучая Майлза, затем встала и снова изогнулась свирепой меховой дугой.

Ты так похож на меня, – Майлз был готов поклясться, что это сказала кошка. Он готов был поклясться, что видел, как кошка открывала рот, произнося эти слова. Майлз прищурился, чтобы убедиться, что кошка просто шипит на него. Она махала хвостом взад- вперед, но не как обычно. Нормальные кошки виляют хвостом, напоминающим загипнотизированного удава. Эта же трясла хвостом как гремучая змея. Отец снова взял Майлза за руку, но тот не мог оторвать взгляд от кошки. Глаза пересохли, все стало расплывчатым, и единственный хвост этой одичавшей кошки превратился в несколько витых плетей.

Кошка из его сна.

И с запястья мистера Чемберлена.

Мистер Чемберлен.

– Идем, – сказал отец. Парень замялся, развернувшись, но не отрывая глаз от кошки. Мистер Чемберлен. Майлз еще раз оглянулся через плечо, неохотно следуя за отцом. Мозг обжигали мысли. А точнее, всего одна: это мистер Чемберлен. Он не знал, что именно это означает, но был уверен, что с его учителем истории что-то не так – кроме того, что Чемберлен был придурком. Но Майлз многого еще не мог понять. Например, какая связь между Чемберленом и Ником? И при чем здесь вообще сам Майлз?

– Ну, что ж... ты в порядке? – спросил отец, когда наконец они сделали пять шагов, – если предположить, что Майлз шел. Он, скорее, неуклюже плелся. Совсем не как Человек-Паук.

– Ага. Да, – Майлз попытался собраться с мыслями. Он засунул руки в большой карман толстовки и, не сумев удержаться, еще раз оглянулся на кошку. Она пропала.

– По тебе не скажешь. Хочешь о чем-то поговорить? Например, о том, что произошло сегодня?

Майлз сглотнул комок, застрявший в горле, и повернулся к отцу.

– Ты... кхм... веришь мне? – это тревожило его больше всего. Одно дело, когда тебя обвиняет декан, другое – потерять доверие родных. – Или ты думаешь, что я действительно украл эту фигню из магазина?

Отец Майлза вздохнул.

– Конечно, я верю тебе, сын.

– А она? – спросил Майлз.

– Кто? Твоя мама? – отец Майлза засунул руки в карманы. – Она просто волнуется за тебя. Посмотри на это нашими глазами. Наш сын, которого мы знаем всю жизнь, который никогда не попадал в неприятности, получает на прошлой неделе отстранение от занятий за, по сути, прогул урока. А потом, стоит ему вернуться в школу, теряет работу из-за кражи. Я, конечно, не верю, что украл ты, но ты сказал, что оставил магазин, чтобы пойти на открытый микрофон. Мой сын, фанат точных наук, оставляет работу ради чего? Пения? Рэпа? Поэзии? Пойми, как это выглядит со стороны. Похоже, что ты сбился с пути, Майлз. Так что вполне объяснимо, что мама напугана. Ей страшно, что ты станешь как...

– Дядя Аарон.

– Да, как дядя Аарон. Черт, никогда бы не подумал, что мой брат станет темой для постельных разговоров с женой, но что-то мне подсказывает, что именно это меня сегодня и ждет, – отец Майлза остановился, взял сына за плечо и посмотрел ему в глаза. – Слушай, просто скажи мне, что все хорошо.

– Все хорошо.

– Тогда объясни, почему ты оставил магазин. Только честно.

– Я же сказал, – Майлз продолжил идти. Отец пошел за ним. – Я был на открытом микрофоне.

– Ты был на открытом микрофоне, – отец кивнул, сбоку глядя на Майлза. – Зачем?

– Чтобы получить дополнительные баллы на зачете.

– А, ну ладно, – отец снова кивнул, и между ними повис воздушный шар, наполненный неловким молчанием. Наконец он лопнул. – Ну... и как ее зовут?

– Кого?

– Ту, что заставила тебя таскаться по открытым микрофонам, сынок. Слушай, я верю, что ты пошел туда ради дополнительных баллов, но что-то мне подсказывает: это не единственная причина. Ты ведь знаешь, что я когда-то тоже был подростком, правда? Кто-то вскружил тебе голову, если только ты, конечно, не собираешься стать вторым Лэнгстоном Хьюзом, а я об этом ничего не знаю, – Майлз посмотрел на отца, тот изо всех сил старался, чтобы усмешка не переросла в улыбку. – Так... как ее зовут?

Майлз покачал головой.

– Алисия.

Отец тихо усмехнулся.

– И она знает, что нравится тебе?

– Не знаю. Раньше думал, что знает, но теперь не уверен. У нас с ней два общих предмета, но каждый раз, когда я пытаюсь с ней заговорить, меня начинает тошнить. Сначала я думал, что дело в моем дурацком паучьем чутье. Может, конечно, дело и в нем, но...

– Но ты думаешь, это что-то другое. Ба-а- а-бочки, – отец пропел это глупым оперным голосом, помахал руками в воздухе, словно дирижируя оркестром, и случайно наткнулся на сына.

– Неважно, – Майлз отстранился. – Так или иначе я пошел на открытый микрофон в том числе, чтобы передать ей стихотворение, которое написал.

– То есть ты правда написал для этой девочки стихотворение?

– Ага.

– Ух ты. Должно быть, это действительно бабочки. И что она сказала, когда ты отдал его ей?

– Я не успел. Только я собрался это сделать, как она попросила меня прочитать его перед всеми. И я запаниковал.

– Что ж, счастлив сообщить, что ты унаследовал эту черту от своего покорного слуги, отец Майлза ткнул себя в грудь. – Твой дядя уверенно вел себя с женщинами. Но не я. Ты когда-нибудь слышал историю о том, как мы с твоей мамой познакомились?

– Ага, мама говорила, вы встретились на вечеринке, и ты был очень обходительным.

– Это она так сказала из вежливости. Но все было по-другому. Дело было на вечеринке в честь Суперкубка, которую мы с Аароном устроили в нашей дерьмовой маленькой квартирке на Лафайет-авеню. Твоя мама пришла тогда с кузеном, который был нашим корешем. Ей, конечно, там было не место. Девочка-католичка из Бронкса, которая не имела с нами ничего общего. Но как только она вошла... боже, я влюбился. Остаток вечера я места себе не находил. Я уже, наверное, даже и не вспомню, кто играл за Суперкубок. Я все пытался найти повод, чтобы завязать разговор. Но когда я говорю, что нервничал... я действительно нервничал. Единственное, что пришло мне в голову, так это вести себя, как подобает хорошему хозяину: приносить всем напитки, чипсы, сальсу[16] и все в таком духе.

На углу улицы Майлз с отцом на секунду остановились, чтобы убедиться в отсутствии машин, прежде чем перейти дорогу.

– И вот, первым делом я налил ей выпить. Шампанского? – отец Майлза сделал вид, что откупоривает бутылку. – Она поблагодарила меня и слегка улыбнулась. Тогда я спросил, не хочет ли она чипсов и сальсы. Hors d’oeuvres?[17] Правда, тогда я произнес нечто, больше похожее на «хор дур». Она согласилась, снова засмеявшись, что всегда хороший знак. Так что я пошел в другой конец комнаты и взял огромную миску с сальсой. Пробираясь через толпу прямо в сторону Рио, я запнулся о кофейный столик и потерял равновесие, – он покрутил в воздухе руками, словно жонглируя невидимыми шарами. – Представляешь, что произошло?

– Не может быть.

– Миска полетела прямо на нее, – они шли через парк. Этот путь был короче. Какой-то мужик лежал на скамейке. Другой резко остановился посреди аллеи и стал проверять карманы в поисках чего-то, что он определенно забыл. Группа подростков подшучивала друг над другом. – Полная миска сальсы, – подтвердил отец Майлза.

– И что она сделала?

– Майлз, ты слышал, что я сказал? Я сказал, что вылил на нее целую миску сальсы. Конечно, она была вне себя.

– Но тогда... я имею в виду... как вы оказались вместе?

– А, да это неважно. Важно то, что я думаю, мы не были бы вместе, если бы я не пролил на нее сальсу, – он положил руки на голову, переплетя пальцы. – Так что стихотворение, которое ты написал, – это твоя сальса. Ты должен пролить его на нее, понимаешь?

– В смысле прочитать его ей?

– Именно. Пролей сальсу, сынок, – отец Майлза самоуверенно улыбнулся, наслаждаясь моментом разговора с сыном.

Они уже подошли к выходу из парка и теперь стояли перед ступеньками, ведущими к станции. Майлз опустил плечи.

– А дядя Аарон?

– Что дядя Аарон? – отец Майлза вдруг снова посерьезнел, весь напрягся, прищурился.

– Ну, как он завоевывал девчонок?

Отец Майлза провел ладонью по губам, словно стирая с них секрет, пока его никто не услышал.

– Да я особо не в курсе. Но у него получалось, и получалось хорошо, – он закусил нижнюю губу, качнул головой. Затем он потянулся к заднему карману, вынул из него сложенный лист бумаги и с хлопком положил его на ладонь другой руки. – Думаю, более подходящего момента, чем сейчас, не предвидится, – раздраженно сказал он и протянул бумагу Майлзу.

Майлз развернул ее и тут же узнал почерк, Карандаш и прописные буквы.


ДОРОГОЙ МИСТЕР ДЭВИС,

МЕНЯ ЗОВУТ ОСТИН. МНЕ ПЯТНАДЦАТЬ ЛЕТ, И Я ПИШУ ВАМ ИЗ КОЛОНИИ ДЛЯ НЕСОВЕРШЕННОЛЕТНИХ. МНЕ РАССКАЗАЛА О ВАС БАБУШКА. ОНА ЗНАЕТ ВАШЕ ИМЯ И ДУМАЮ, НАШЛА АДРЕС В ИНТЕРНЕТЕ’ НАДЕЮСЬ, ВЫ НЕ ВОЗРАЖАЕТЕ. ОНА РАССКАЗАЛА МНЕ О ВАС И СКАЗАЛА, ЧТО Я ДОЛЖЕН ПОПЫТАТЬСЯ ПОЗНАКОМИТЬСЯ И СО ВТОРОЙ ЧАСТЬЮ СЕМЬИ. МОЕЕО ОТЦА ЗВАЛИ ААРОН. И ЕСЛИ ЭТО ПРАВИЛЬНЫЙ АДРЕС, ТО ВЫ ЕГО БРАТ. ТО ЕСТЬ МОЙ ДЯДЯ. НЕ УВЕРЕН, СЛЫШАЛИ ВЫ КОГДА-НИБУДЬ ОБО МНЕ, ТАК КАК БАБУШКА РАССКАЗАЛА, ЧТО ВЫ С ОТЦОМ ОСОБО НЕ ЛАДИЛИ. ТАК ЧТО, МОЖЕТ, ВЫ И НЕ ЗНАЛИ ОБО МНЕ, А МОЖЕТ, И ЗНАЛИ, НО БЫЛИ СЛИШКОМ РАССЕРЖЕНЫ, ЧТОБЫ ВЫЙТИ НА СВЯЗЬ. Я ВСЕ ПОНИМАЮ. КАК БЫ ТО НИ БЫЛО, УВЕРЕН, ВЫ ЗНАЕТЕ, ЧТО ОТЦА БОЛЬШЕ НЕТ В ЖИВЫХ, И НЕ ЗНАЮ, МОЖЕТ, Я ПЕРЕСТУПАЮ ВСЕ ГРАНИЦЫ, НО Я ХОЧУ, ЧТОБЫ ВЫ ПРИШЛИ МЕНЯ НАВЕСТИТЬ. МНЕ РАЗРЕШЕНЫ СВИДАНИЯ ПО СУББОТАМ. КО МНЕ НИКТО НЕ ПРИХОДИТ, И БЫЛО БЫ ЗДОРОВО ПОВИДАТЬСЯ С СЕМЬЕЙ, ХОТЬ МЫ ДРУГ ДРУГА И НЕ ЗНАЕМ.

НАДЕЮСЬ, ВЫ ПОЛУЧИТЕ ПИСЬМО.

ОСТИН ДЭВИС


Майлз снова сложил письмо и попытался скрыть свое недоверие, придержать язык.

– Ты знал о нем?

– Разумеется, нет. Мы уже давно не разговаривали с Аароном, а в нашу последнюю встречу я велел ему держаться от тебя подальше.

– То есть ты даже не догадывался, что у него есть ребенок?

– Я узнал об этом только в прошлое воскресенье, когда открыл письмо.

Та бумага, которую его мать держала в руках, когда он вышел из ванной. Из-за которой она вся побелела.

В голове Майлза кружился хоровод, он больше не мог молчать.

– А я знал.

– Ты – что?

– Я знал о нем, – повторил Майлз. – То есть узнал вчера. Он мне тоже прислал письмо.

– Прямо в школу?

– Ага, – Майлз вернул письмо отцу. – Я ничего тебе не сказал, потому что не хотел, чтобы ты разозлился. Но... да.

– Мне это не нравится, сын, – отец Майлза покачал головой, убрал листок обратно в карман и скрестил руки на груди.

– Мы должны с ним встретиться! – выпалил Майлз, и у него затряслись поджилки.

– Ни за что, – бросил отец Майлза. – Слушай, я не знаю... Все не так просто.

– А что мама думает по этому поводу?

Майлз знал, что его мать питает слабость к детям и не может смотреть, как они страдают. Они даже не должны быть членами ее семьи чтобы она за них переживала. Она любила Ганке как родного сына. Поэтому, узнав, что Остин мог оказаться их родственником, она бы обязательно захотела связаться с ним, несмотря на свое отношение к Аарону. Уж это точно.

Отец Майлза шумно выдохнул, раздув щеки.

– Ты же знаешь свою мать. Она говорит, я должен сходить к нему.

– Ну, тогда... почему бы и нет? Сходи. И я пойду с тобой.

– Во-первых, ты мне тут не приказывай, малыш, – холодно сказал отец Майлза. – Ты все еще ходишь по тонкому льду, и твое наказание больше не обсуждается. То, что ты безответственно относишься к работе, не означает, что ты так же можешь относиться ко мне. И это уже не говоря о том, что ты скрыл правду.

– Прости, прости, – Майлз сменил тон. – Но... что ж... раз уж мы заговорили начистоту, ты должен знать, что я написал ему ответ.

– Что ты сделал? – отец Майлза схватился за голову, словно пытаясь сорвать ее с шеи.

– Я должен был это сделать. То есть я просто не смог удержаться. Я просто взял и написал ответ, а сегодня утром бросил его в почтовый ящик.

Отец Майлза отвернулся от сына, затем повернулся к нему снова, потом уставился в небо, словно искал подходящий ответ на наполовину закрытой облаками луне.

– Слушай, я не уверен, что это хорошая идея, Майлз. Мы ведь даже не знаем этого парня.

– Поэтому мы должны пойти и познакомиться с ним.

– И неизвестно, правду ли он говорит.

Майлз посмотрел на отца, а затем раздраженно отвел взгляд в сторону.

– Хорошо, хорошо, – отец поднял руки. – Возможно, парень говорит правду. По сути, у него нет причин нас обманывать.

– Вот именно. И-и-и..?

– И, пожалуйста, садись на поезд и возвращайся в школу.

Отец внезапно показался полностью растерянным. Его телефон зазвонил. Он посмотрел на экран, затем стиснул Майлза в грубых, но любящих объятиях.

– Это твоя мама. Ладно, я пойду домой, и мы еще раз с ней все обсудим.


ГЛАВА 8


Когда Майлз вернулся в общежитие, Ганке сидел за компьютером. На столе рядом с ноутбуком лежала пачка сырных палочек.

– Привет, – сказал Майлз, закрывая за собой дверь.

– Привет, – ответил Ганке, не отрываясь от экрана. Он сунул руку в пачку, достал палочку, кинул ее в рот и облизал с пальцев сырный порошок. Затем посмотрел на Майлза, как раз когда тот проходил мимо него. – Эй, да у нас тут Человек-Паук. Ты ушел в маске и трико, а вернулся в грязных джинсах и толстовке. Чем ты занимался? Все-таки встал на кривую дорожку и ограбил хипстера?

– Смешно, но даже и близко нет, – Майлз стянул футболку, оставшись в красно-черном паучьем костюме. – Я был у предков.

– И ты еще жив, значит, я так понимаю, второго звонка из школы после сегодняшних приключений не было, – вычурным тоном сказал Ганке.

– He-а. Но они там считают деньги и разбираются со счетами. Так что ограбить кого-то, чтобы помочь им, кажется не такой уж и плохой идеей.

Ганке снова запустил руку в лежавший перед ним пакет, выудил нечто, похожее на кусок пенопласта, и закинул себе в рот.

– Ради бога, Майлз, – сказал он. – Ты не можешь никого ограбить.

Майлз плюхнулся на кровать. Он вытащил маску из кармана толстовки и отбросил в сторону. Он хотел рассказать Ганке о том, как избил парня, который практически украл у школьника кроссовки. Как врезал ему по лицу. Как кровь брызнула на тротуар. Как стянул с него кроссовки и отдал их. пареньку в качестве акта справедливости. Майлз понимал эту жажду возмездия. Он был ею пропитан.

Но он не смог рассказать Ганке об этом. К тому же, честно говоря, друг прав: не сможет он никого ограбить.

– Потому как, что бы ты ни говорил, ты похож на меня.

Последние слова медленно втекали в уши Майлза, словно древесная смола. Перед его глазами тут же возник образ белой кошки, который следом сменился образом дяди, пытающегося, рыча, дотянуться до шеи Майлза.

Ганке продолжил:

– Похож, за одним исключением – я умею танцевать. О, а ты супергерой, помнишь? – он стряхнул оранжевые крошки со штанов.

– Чувак, просто дай мне сырных палочек. И при чем здесь вообще твое умение танцевать?

– Почему бы тебе их не украсть? – Ганке засмеялся и протянул Майлзу открытую пачку, которую тот тут же схватил. – Не, серьезно, почему бы тебе... не знаю, не потанцевать за деньги.

Что? – Майлз скорчился.

– Не в этом смысле, чувак. Я имею в виду, как те ребята в поезде.

– Нет.

– Майлз, ты же видел, сколько зелени они заколачивают, а тебе нужно...

– Ганке, – Майлз поднял руку. – Я не собираюсь вертеть задом по всему поезду за четвертаки.

– Во-первых, тебе не придется вертеть задом, а во-вторых, с твоими способностями мы будем делать сотни баксов, а не четвертаки.

– Мы?

– Ну, я как менеджер тоже должен получать гонорар. Небольшой процент от прибыли. Плюс кто-то должен собирать деньги, – Ганке изобразил ангельскую улыбку. – Хотя бы подумай об этом.

Майлз покачал головой. Ни за что. Майлз точно не мог стать вором, но и танцором в метро он становиться не собирался. Он не умел танцевать. У него отличная координация, когда нужно прыгать с крыши на крышу или уклоняться от ударов, но двигать телом в ритм музыки – этой суперспособности у него не было.

– Может, тебе самому стоит об этом задуматься? – Майлз выстрелил паутиной через всю комнату, толстая нить прилипла к футболке Ганке, напоминая кучу спагетти.

– Да иди ты, Майлз, – Ганке покачал головой, даже не пытаясь отцепить паутину от рукава.

Майлз пожал плечами.

– Чем ты там вообще занят?

Он взял пачку с сырными палочками.

– Ищу про свое имя для домашки по Блауфусс, которую тебе, кстати, тоже нужно сделать. Знаю, тебе нужно было подышать свежим воздухом, или чем ты там занимался, когда вылез в окно, но надеюсь, ты нашел там поэтическое вдохновение. Если только ты не планируешь получить дополнительные баллы.

– Ну уж нет. Больше никаких дополнительных баллов, – но мысль писать сиджо так поздно ночью, после всего, что сегодня было, заставила Майлза почувствовать себя так, будто его голову зажали в тиски. – Это ведь фигня ПР0 значение твоего имени, верно?

– Ага. И угадай что? По-моему, мое имя вообще ничего не значит, – сказал Ганке.

Майлз сунул в рот сырный полумесяц.

– Ты уже проверил? – спросил он, пока сырная палочка таяла на языке.

– Ага, еще до того, как ты пришел. На самом деле я уже кучу имен пересмотрел. Например, Алисия, ее имя означает «благородная». О, а еще у Чемберлена было хорошее. Чувак, фамилия этого придурка означает «главный придворный офицер». Ха! Но лучшая и одновременно худшая у Рэтклиффа. Буквально означает «красный утёс». Жаль, что Райан никогда с него не скинется, -– Ганке взял пачку сырных палочек и продолжил. – Так или иначе, когда я искал про свое имя, то нашел всего одно определение в словаре сленга, и там говорится, что оно значит «убивать».

– Убивать?

– Ага, типа когда ты убиваешь людей, ты их «ганке».

Утомленное лицо Майлза растянулось в улыбке. Затем улыбка превратилась в усмешку.

– Нет, чувак. Это ганк[18]. Можно кого-то ганкнуть.

Ганкнуть? Это я знаю. Но в интернете сказано ганке, – Ганке сбавил тон. – Я хотел сказать, черт, мое имя означает «убийство»? –- Майлз и Ганке засмеялись. – Но если серьезно, мое имя ничего не значит. Я даже не уверен, что оно корейское, хоть это и странно.

– Ты не звонил предкам? – спросил Майлз.

Веселье, только что царившее в комнате, тут же испарилось. Ганке посерьезнел.

– Ты же знаешь, я стараюсь им не звонить. К тому же позвоню я им и что скажу? Привет, ой, а вы не сами случайно выдумали мое имя? Не-е. Конечно, я мог бы позвонить маме, но я не хочу слушать ее грустный голос. Скорее всего, она скажет: «Это отец тебя так назвал», – и разрыдается. А если я позвоню отцу, он, вероятно, скажет: «А что, оно для тебя недостаточно хорошо?». Или: «Намного важнее, что твоя фамилия Ли[19], сынок». – Ганке поднял кроссовок и поцеловал его, пародируя отца. – А что насчет тебя? Ты знаешь, что означает твое имя?

– Странно, что ты еще не нашел.

– Что ж, настоящие друзья никогда не позволят своему другу отлынивать от домашки, – сказал Ганке. – Хотя ладно. Давай посмотрим. Майлз. Майлз. Хм-м, – Ганке повторил имя несколько раз, делая вид, что думает.

– Мне кажется, оно просто означает «расстояние»[20] или что-то в этом духе, – сказал Майлз.

Ганке искоса глянул на друга.

– Это лучшее, что пришло тебе в голову? Серьезно? Между прочим, оно означает «крушитель школьных столов».

Он повернулся в кресле обратно к ноутбуку. Его пальцы застучали по клавишам, затем взгляд стал бегать слева направо.

– Хм-м, – снова промычал Ганке. Он взял ноутбук, повернулся и поставил его на колени. – Вот, читай.

Тот отклонил экран назад.

«Майлз – мужское имя, от лат. miles – воин».

– Воин? – Майлз сощурился, он полистал страницу вверх-вниз, чтобы убедиться.

– Воин.


На уроке мисс Блауфусс Майлз должен был догадаться, что что-то не так, когда Алисия не захотела читать свое стихотворение. На самом деле Алисия вообще не принимала участия в уроке. После того как класс сдал свои сиджо с именами – включая Майлза с его стихотворением о воине, которым он был не очень доволен, и творение Ганке «Корейское без названия» – мисс Блауфусс начала вещать о поэте Ю Т’аке и его сиджо о том, как весенний ветер растопил снег на холмах. Мисс Блауфусс задала классу вопрос:

– Что он имеет в виду, когда просит, чтобы ветер растопил и вековую наледь в его ушах? – спросила она. Майлз ждал, что Алисия ответит, потому что она понимала поэзию как никто другой.

Но вместо этого свою интерпретацию предложил Райан:

– Как я понимаю, ветер – это символ нежности, – сказал он. Все в классе застонали. Все, кроме Алисии. Она просидела весь урок, склонив голову над тетрадкой и что-то свирепо в ней выводя. Она не разговаривала с Майлзом, что было неудивительно, но она не разговаривала и с остальными тоже – ни с Уинни, ни даже с мисс Блауфусс, если не считать короткого «здрасьте» в начале урока.

После ланча – во время которого Ганке пытался заставить Майлза представить, как бы выглядел морской кот, если бы действительно был наполовину котом, наполовину рыбой – Майлз отправился на урок истории. Он вошел в класс, сел за теперь шаткий и с гнутыми ножками стол, а мистер Чемберлен в это время принялся писать на доске очередную цитату – текст тринадцатой поправки. Алисия вошла вместе с толпой других учеников, заскрипели кроссовки, рюкзаки с шумом попадали на пол, ножки стульев зацарапали по линолеуму. Алисия пошла прямиком к своему месту и оставила сумку. Она бросила короткий взгляд на Майлза, но этого было достаточно, чтобы увидеть что-то странное в ее глазах. Не страх – гнев. Она резко развернулась и пошла к доске, где Чемберлен успел уже написать полцитаты затем взяла кусок мела.

– Алисия? – мистер Чемберлен посмотрел на нее, когда она начала писать большими буквами прямо под его цитатой.

МЫ ЛЮДИ

МЫ НЕ ПОДУШКИ ДЛЯ ИГОЛОК

– Алисия! – крикнул Чемберлен, но Алисия продолжала.

МЫ НЕ БОКСЕРСКИЕ ГРУШИ

Майлз не верил своим глазам. Весь класс затих. Даже мистер Чемберлен замер в шоке. Наконец он взял тряпку и принялся стирать, что мог, но Алисия просто перешла на другую сторону доски, словно играя в салки, и продолжила писать.

МЫ НЕ ДОМАШНИЕ ЗВЕРУШКИ

МЫ НЕ РАБЫ

МЫ ЛЮДИ

МЫ ЛЮДИ

МЫ

– Довольно, Алисия! – Чемберлен отбросил тряпку. – Ты сошла с ума? – он схватил ее за руку, отводя от доски.

– Не трогайте меня, – сказала она, вырвавшись. Майлз инстинктивно приподнялся с места, колени задрожали, готовясь к прыжку. Но Чемберлен отошел, и Майлз смягчился. Никогда, никогда не смейте прикасаться ко мне! – Алисия разъяренно посмотрела на него, а затем принялась зачитывать вслух то, что успела написать. – Мы люди. Мы не подушки для иголок. Мы не боксерские груши.

– В кабинет декана, сейчас же! – прорычал Чемберлен, его ноздри раздувались.

Алисия повернулась к классу, все сидели с раскрытыми ртами, некоторые, например Брэд Кэнби, к удивлению Майлза, кивали.

– Мы не марионетки. Мы не домашние зверушки. Мы не рабы.

– Вон из моего класса! Это уже переходит все границы. Я добьюсь, что тебя накажут! Исключат!

Алисия посмотрела прямо на Майлза пронизывающим взглядом, ее глаза остекленели.

– Мы люди. Люди, – она снова повернулась к мистеру Чемберлену. Затем бросила кусок мела на пол, взяла свой рюкзак и ушла.

В общем, среда оказалась не совсем уж скучной.

По крайней мере, менее скучной, чем четверг.

Майлз старался вести себя как можно лучше. Никаких вечеринок, с его тайной любовью, похоже, было покончено, и, к сожалению, на работу в «Кампус Конвиниенс» идти тоже было не нужно. Только школа. И мысли об Алисии. Майлз знал, что ее отстранили от занятий, и не мог перестать думать о том, что бы он мог тогда сделать – разве что вместе с ней скандировать слова. Но он не мог этого сделать. Точнее, мог бы, но не стал.

Она вернулась на занятия в пятницу, в последний день их работы над сиджо. Она села на свое место, даже не посмотрев на Майлза. Он хотел заговорить, но не смог подобрать нужных слов. Почему-то он забыл даже все приветствия.

Мисс Блауфусс написала на доске замысловатым курсивом: «Если бы только...».

– Я хочу, чтобы вы начали ваши стихотворения с этих слов. Каждый напишет одно сиджо, а затем, до конца занятия, мы их прочтем одно за другим, как одну длинную поэму. Это будет отличное завершение темы, – мисс Блауфусс, одетая сегодня в олдскульную футболку с концерта Джанет Джексон, дала им тридцать минут. Когда время вышло, она начала с Шэннон Офферман, сидевшей в начале класса, и продолжила спрашивать по порядку. Поэма извивалась по классу, перескакивая с проблем с монстрами на желание иметь более длинные волосы и «Если бы только я мог любить тебя» – последнее, разумеется, написал Райан. Наконец очередь дошла до Алисии.


Если бы только жизнь не была причудливо сложным узором,

Каждый человек в этом мире как муха, угодившая в сеть,

А страх – паук, ожидающий подходящего момента для пира.


Ганке хлопнул Майлза по спине.

– Она говорит о тебе, – прошептал он.

– Нет, – ответил Майлз, хотя он сам об этом подумал. Однако Алисия не обращала на него внимания, так что большую часть занятия он пытался делать вид, что ее вовсе не было. Каждый раз, когда они встречались взглядом, он чувствовал себя не то голым, не то невидимым.

Следующей должна была быть Уинни, но она отсутствовала, поэтому пришла очередь Майлза. Отлично. Его горло словно поросло паутиной. Он откашлялся.

– Э-э-э... – протянул он. – Думаю, у меня получилось неправильно.

– Такого не может быть, Майлз. Твое предыдущее стихотворение про имя было замечательным, и я уверена, это тоже хорошее. Может быть, другое, но не неправильное, – заверила его мисс Блауфусс.

Майлз едва заметно кивнул, опустил взгляд на бумагу и начал:


Если бы только – эти слова крутятся в голове каждое утро,

Прежде чем я вдохну красоту вокруг и приму неверное решение.

Если бы только – легкий бриз перед сильным штормом.


Майлз услышал, как Ганке зашелестел бумагами позади него.

Губы мисс Блауфусс растянулись в широкой улыбке.

– Очень хорошо, Майлз. Следующий Ганке.

– Я пас, – сказал Ганке.

– Что? Почему? – спросила мисс Блауфусс. Майлз обернулся. Ганке всегда не терпелось прочитать.

– Я не готов, – пояснил Ганке, но Майлз видел, что его стихотворение было написано.

– Неважно. Мы хотим послушать. Уверена, оно прекрасно, – сказала мисс Блауфусс. Она видела прекрасное во всем и во всех – как миссис Трипли, только не была такой трепливой. За это ее все любили.

– Хорошо.


Если бы только родители знали, как сильно мы их любим,

Как сильно хотим, чтобы они улыбались друг другу,

Чтобы любили друг друга так же сильно, как любим их мы.


– Вообще-то я хотел, чтобы получилось немного по-другому, – пояснил Ганке.

– Все хорошо, Ганке. Отличная работа. Давайте продолжим. Следующий.

Майлз повернулся к Ганке и кивнул.

Хотя на занятиях мисс Блауфусс они до конца недели проходили поэзию, мистер Чемберлен после инцидента с Алисией перешел к теме войны. Все те же сумасшедшие разговоры «о днях старого Дикси»[21] и о том, что после того, как Юг проиграл войну, им пришлось отказаться от рабства.

«В Соединенных Штатах или в каком-либо месте, подчиненном их юрисдикции, не должно существовать ни рабства, ни подневольного услужения, кроме тех случаев, когда это является наказанием за преступление, за которое лицо было надлежащим образом осуждено». Текст тринадцатой поправки. Мистер Чемберлен написал это в среду, но после всего, что произошло, он решил повторить урок в четверг. Он рассказал, как приняли поправку, про главных действующих лиц (или «новаторов», как он их называл), а в пятницу втолковывал им свои взгляды на этот счет.

– Но главная радость, – сказал мистер Чемберлен, – маленькая победа Конфедерации, вот в чем. – Он взял кусок мела и подчеркнул на доске слова «кроме тех случаев, когда это является наказанием за преступление». – И Юг снова расцвел, новой, более хитрой формой рабства – тюрьмой, – он улыбнулся, глаза его были открыты –- что было отклонением от его привычной позы слепой летучей мыши. Вообще, он держал глаза постоянно открытыми со вторника, когда Майлз разнес стол, который кстати, уже окончательно развалился. Теперь от стола осталась лишь крышка! Она лежала на полу. Мистер Чемберлен заставлял Майлза за ним работать, хотя «стол» теперь больше напоминал стул-стремянку. И мало того, что ему приходилось сидеть за этим недоразумением, так, чтобы пользоваться им, нужно было слезать со стула. Майлз сидел на корточках, чтобы сделать заметки о тринадцатой поправке и той чуши, что мистер Чемберлен плел о праотцах за день до этого. Он сидел на корточках и сегодня, когда мистер Чемберлен решил, что этого недостаточно.

– Тебе будет намного проще, если ты встанешь на колени, Моралес, – сказал мистер Чемберлен Майлзу. Произнеся это, он посмотрел и на Алисию. Она вернулась на занятия после однодневного наказания, и Чемберлен наблюдал за ней, словно боясь, что она вот-вот вскочит с места и набросится на него. – Стулом можно пользоваться, только если его высота соотносится с высотой стола, но это, похоже, не твой случай, раз ты решил сломать его. Полагаю, я мог бы написать на тебя докладную.

– Но ведь он это сделал, потому что...

– О, Алисия, – прервал ее мистер Чемберлен. – Мы же не хотим, чтобы все опять повторилось, правда? – Майлз заметил, что Алисия покачивала ногой, и хотя он не видел ее лица, он знал, что она закусила губу. – Ты ведь знаешь, что всегда можешь присоединиться к нему, если захочешь.

Алисия замолчала. Просто с отвращением опустила голову, приняв поражение. Майлз сделал то же самое. Он не мог позволить себе еще одного наказания. Нельзя, чтобы его отстранили от занятий или исключили. Эта школа была его шансом. Его возможностью. Родители напоминали ему об этом. Весь район напоминал ему об этом. Так что Майлз, полный стыда, опустился на колени и продолжил писать на своем низком безногом столе.

Майлзу пришлось приложить все усилия, чтобы снова не потерять контроль, чтобы не доломать остатки стола об голову Чемберлена, чтобы не разорвать его и посмотреть, нет ли внутри белой кошачьей шерсти или еще чего такого – потому что с учителем явно что-то было не так. Но Майлз проглотил все, дрожа от криков своего паучьего чутья; его почерк превратился в пляшущие чернильные линии. Кроме того, ему приходилось мириться со взглядами молчащих одноклассников, чувствующих себя неловко – никаких неуважительных едких шуток про Чемберлена, ничего. Майлз догадывался, что они теперь смотрели Па него как на убогого и слетевшего с катушек, выдумывали про него всякие небылицы. Парень на стипендии пал жертвой собственного характера, наверное, у него проблемы в семье.

Но прежде чем Майлз снова успел взорваться, его во второй раз спас звонок. Алисия немедленно вскочила с места, чтобы помочь Майлзу подняться. И хотя это был добрый жест, парень невольно отстранился. Расстроенный, жалкий, Майлз опустил голову, с секунду разглядывал пол, затем поднял на нее взгляд, позволяя разглядеть свое лицо. Его глаза блестели. Ее тоже. Теперь он видел, что она действительно закусила нижнюю губу и качала головой, пытаясь подобрать правильные слова.

– Я... моя семья, – выговорила она, покачав головой.

Майлз кивнул. Он понял ее.

– Да, моя тоже, – кивнул он; в горле у него словно застрял бейсбольный мяч.

Алисия повернулась к Чемберлену, пытаясь уничтожить его взглядом, но он отвернулся и принялся стирать с доски. А его спине было плевать на взгляд Алисии.

Алисия в гневе вышла из кабинета в самом разгаре шума и разговоров. Майлз последовал за ней.

– Моралес, пока ты не ушел, можно с тобой поговорить? – сказал Чемберлен, остановив Майлза на полпути. Майлз подошел к учителю, державшему в руках две испачканных мелом тряпки. Подошел достаточно близко, чтобы разглядеть седые волоски, торчащие из ноздрей, и обветренную кожу вокруг губ. Достаточно близко, чтобы отомстить ему. – Знаешь, – начал он, – если ты будешь оставаться на своем месте, месте, которое ты сам для себя сделал, ты выживешь, – затем Чемберлен хлопнул тряпками друг об друга и сказал: – Кстати, как работа? – и наконец, наблюдая, как Майлз скривился в облаке меловой пыли, Чемберлен добавил: – Какую запутанную паутину мы плетем!


После этого занятия, после такого разговора Майлзу нужно было что-то сделать со своим гневом. Он мог стать невидимым, пинать мусорные баки, проламывать дыры в стенах. Он мог бы сделать то, чем занимался несколько дней назад, – отправиться на поиски неприятностей, спасти кого-то от них. И совершить это все под маской супергероя, позволив Человеку-Пауку сделать грязную работу за Майлза, чтобы он мог хоть как-то себя очистить. Или он мог бы помириться с Алисией и придумать что-нибудь вместе с «Заступниками мечты». Придумать, как противостоять Чемберлену.

Но прежде чем он успел сделать выбор, послышалось «ж-ж-ж».

На телефон пришло сообщение. Майлз пинком открыл входную дверь в школу, петли затрещали от удара, и его тут же ослепило солнце. Он повернулся спиной, чтобы прочитать сообщение. Майлз подумал, что это Ганке спрашивал, что случилось на уроке Чемберлена, но ошибся.

14:51 1 новое сообщение от абонента Папа

ЗАВТРА УТРОМ


Тут пришло еще одно.


Ж-ж-ж.


14:53 1 новое сообщение от абонента Папа

ОСТИН


И этих трех слов оказалось достаточно, чтобы помочь Майлзу взять себя в руки и успокоиться. Этого и того, что он увидел, когда наконец вернулся в спальню.

Ганке. Который вел себя как Ганке.

Громко играла музыка – хип-хоп восьмидесятых. Старые мелодии, которые Ганке нашел онлайн. Музыка, о которой отец Майлза говорил каждый раз, когда пытался показать, что такое «настоящий хип-хоп». Ганке делал па ногами, скользил по комнате в носках, пристукивая, прихлопывая, раскачиваясь и танцуя, будто только что выиграл в лотерею.

Как только Майлз вошел в комнату, Ганке приблизился к нему, подражая роботу, с глупой ухмылкой на лице. Он поднял руку- Майлз хлопнул по его ладони, и Ганке изобразил рукой волну до плеча и обратно, словно Майлз пустил через него ток. Затем он выключил музыку.

– Так вот чем ты занимаешься, когда меня нет и ты не играешь в видеоигры! – сказал Майлз.

– Может быть. Ну, то есть иногда. Как ты думаешь, мне удается держать себя в такой форме? – Ганке вытер пот со лба, плюхнулся на стул и откинул его на задние ножки. – Ладно, забудь. Просто я слышал, что случилось на реалити-шоу под названием «Урок Чемберлена», и знал, что у тебя будет веселое настроение. Вот я и решил тебя хоть немного отвлечь и привести в действительно веселое настроение, – Ганке медленно кивнул.

– Спасибо, чувак, – Майлз бросил рюкзак на кровать. Затем сел. – Но я в порядке. Отец сказал, мы завтра поедем навестить моего кузена... ну, то есть Остина.

– Серьезно?

– Ага. Но это не значит, что я против взглянуть на тебя в роли мистера Сумасшедшие ноги – или как там его звали? Сумасшедшие ноги, верно?

– Это ты про кого?

– Неважно. Просто я хотел сказать, что ценю твою заботу, чувак.

– Что ж, по правде говоря, мне и самому это было нужно, – сказал Ганке. – Чувак, сегодня пятница. А ты лучше других знаешь, что это означает: мне придется ехать в свой сумасшедший дом, – Ганке похрустел костяшками Пальцев и уставился на собственное отражение в черном экране выключенного телевизора.      – И прикинь, вот еще что: раз меня не будет там в воскресенье, мой отец тоже сегодня придет типа на семейный ужин. Так что мой вечер пятницы сведется к тому, что мы втроем будет сидеть в тишине и поедать кимчхиччигэ. Поверь мне, свинина с картофелем и все такое – конечно, здорово, но не так вкусно, когда ты ешь это в молчании. И клянусь, вкус будет еще хуже, потому что сегодня пятница. Пятница, Майлз.

– Да, я услышал тебя.

– Такая вот фигня. Мне просто нужно было выпустить пар, понимаешь?

Майлз думал о планах, которые крутились в его голове до того, как он получил сообщение от отца.

– Ага, понимаю.

Ганке повернулся к Майлзу.

– Ты тоже должен попробовать.

– Что... нет, не-е-е.

– Ну же, давай. Кроме нас ведь никого нет, – Ганке поднялся и снова включил музыку. Басы загремели, отскакивая от штукатуренных стен. Друг закивал в такт музыке. – Покажи, что умеешь, братан. Расслабься, – Ганке потряс руками, Майлз скрестил свои на груди.

– Нам пора идти.

Им еще нужно было успеть на поезд.

– Пойдем, как только ты покажешь, что умеешь.

– Я знаю, чего ты добиваешься, Ганке.

– Что? Пытаюсь помочь другу расслабиться? Пытаюсь помочь чуваку, которого считаю братом, вспомнить, что жизнь хороша? Пытаюсь напомнить великому Майлзу Моралесу, что его ничто не остановит и это повод для празднования? Что в этом такого?

– Ладно, – Майлз вздохнул. Он знал, что Ганке не успокоится, пока Майлз не согласится. А ему нужно было уехать из школы, и как можно скорее. – Давай уже с этим расправимся.

Майлз встал, наклонил голову сначала влево, потом вправо, чтобы размять шею.

– Просто почувствуй музыку, бро, – подбадривающе сказал Ганке. Майлз начал кивать в такт биту, и, когда понял, что уловил ритм, начал вытворять... нечто. Сначала махнул одной ногой, затем второй, будто танцуя ирландскую джигу. Руки, примерно такие же пластичные, как лопаты, болтались перед ним, как у зомби. Это было плохо. Ужасно. Настолько ужасно, что Ганке тут же выключил музыку, прервав Майлза посреди... м-м-м... танца.

– Знаешь, пожалуй, это была плохая идея. Пошли.


Час пик. Пятница. А это означает переполненный поезд без свободных мест. Майлз и Ганке втиснулись в вагон, схватились за поручни над головой. Люди пониже ростом теснились на уровне их подмышек, высокие упирались ладонями в потолок, чтобы не упасть. Многие слушали музыку в наушниках, читали книги или разговаривали со стоящими рядом людьми.

– Что насчет завтрашней вечеринки по случаю Хэллоуина? – сказал Ганке. – Ты еще идешь, верно?

– Почему ты спрашиваешь уже который раз?

Ганке доставал Майлза этим вопросом каждый день на протяжении последней недели. Он вбил себе в голову, что Майлз даст задний ход. И Майлз уже подумывал об этом, он уже почти отказался, но вдруг понял, что мистер Чемберлен тоже будет на вечеринке – хотя бы из-за этого стоило пойти. Вдруг у Майлза появится шанс взломать код Чемберлена? Он ни в коем случае не мог его упустить.

Была только одна проблема.

– А ты отпросился у предков? – Ганке хорошо знал Майлза.

– Я постоянно забываю, но я спрошу.

– Ты хоть знаешь, можно ли тебе вообще будет куда-то пойти в эти выходные? Ты ведь потерял работу. А на следующий день голыми руками сломал стол.

Майлз посмотрел на Ганке, тот сделал невинное выражение лица. Пассажиры раскачивались вместе с поездом. Все, кроме Майлза.

– Необязательно напоминать мне об этом. Как бы то ни было, я все равно пойду, Ганке.

– Окей, отлично. Тогда должен сообщить, что, с твоего позволения, я буду Человеком-Пауком, – тихо сказал Ганке с невозмутимым видом. – Только одолжи мне свой костюм. Он ведь из спандекса, верно? Растянется, – Ганке сделал паузу. – Если ты, конечно, сам не хотел быть им. То есть собой. Или как там правильно?

– Да без разницы.

Они оба засмеялись.

Через вагон пробирался слепой мужчина, задевая тростью ноги пассажиров. Он встряхивал стакан с монетами и просил:

– У вас мелочи не найдется? У вас мелочи не найдется?

– Что думаешь? – спросил Ганке шепотом, когда слепой приблизился к ним. Майлз внимательно посмотрел на старика, оценивая его неуверенные движения, подергивающиеся мышцы вокруг глаз. Майлз кивнул, и оба положили несколько долларов в стакан.

Когда поезд въехал на Проспект-парк, пассажиры высыпали из вагона, дав Майлзу и Ганке свободно вздохнуть. Пожилые люди и малолетние придурки быстро позанимали освободившиеся места, иногда втискиваясь в небольшие промежутки между слушающими музыку в наушниках и читающими книги. Как только двери закрылись, Майлз и Ганке стали держаться за вертикальные поручни вместо верхних. Как вдруг...

– Добрый день, дамы и господа. Простите, что беспокоим вас на пути домой, но мы положим начало вашим отличным выходным. Большинство из вас знает, который сейчас час, но если вы неместный – добро пожаловать в наш сумасшедший город, и приготовьтесь, потому что сейчас время шоу!

Парень с хриплым голосом важно прошелся по проходу с оголенной грудью, футболка была обмотана вокруг головы. Он сложил руки рупором у рта.

– Представление начинается! – крикнули двое-трое ребят в унисон.

– Представление начинается! – пропищал Ганке и поиграл бровями, глядя на Майлза.

Заиграла музыка, люди начали хлопать.

– Смотрите внимательно! – крикнул самый юный парнишка, а танцор постарше начал с нижнего брейка. Затем пошли прыжки, стойки на руках, трюки с поручнями. Туристы смотрели на все это завороженно, с отвисшими до колен челюстями. Руки в карманах и сумках.

Через тридцать секунд ребята крикнули: «Вот наше представление!». Парень без футболки снова начал хлопать, остальные пассажиры присоединились. Он бегал туда-сюда по вагону со шляпой в руках, собирая пожертвования зрителей. Ганке поднял в воздух двадцатидолларовую купюру, но когда паренек дошел до конца вагона, где стояли они с Майлзом, Ганке крепко сжал деньги в руке.

– Давай-ка устроим за нее батл.

– Ганке, не надо, – простонал Майлз. – Чувак, он не...

Но паренек смотрел на Ганке. Казалось, он даже не слышал Майлза.

– И зачем мне это? У меня уже есть деньги, – он слегка встряхнул шляпу.

– Потому что ты собрал с этого вагона около десятки. У меня в руке в два раза больше. Ты уйдешь либо с тридцаткой, либо с десяткой. Так что ты ничего не теряешь. Это беспроигрышное пари.

– Я против тебя? – спросил паренек. – Я что, похож на дурака?

Ганке усмехнулся.

– Выбирайте лучшего из ваших.

Паренек позвал остальных членов команды. Майлз пытался все уладить, но Ганке продолжал размахивать двадцаткой, которая делала Майлза практически невидимым.

– Ладно, давай. Ты и я, – сказал капитан команды. Это был крепкий парень с косичками и большими серьгами, в которых были, очевидно, фальшивые бриллианты.

– Нет-нет-нет. Вы выбрали своего лучшего, а я выберу своего, – Ганке положил руку Майлзу на плечо. – Его.

– Да он врет. Он все сделает сам. Я не т-танцор, – заикаясь, пробормотал Майлз.

– Это точно, на танцора ты не похож, бросил паренек. – Да и ты тоже, – сказал он Ганке.

Ганке тут же сделал замысловатое движение корпусом.

– Со мной лучше не связываться, – предупредил он. – Но он круче, – Ганке наклонился к Майлзу и прошептал: – Только не повторяй того, что делал сегодня в комнате, – затем он повернулся к команде танцоров и скомандовал: – Врубайте музыку!

Из старого ручного стерео снова раздался бит. Заиграла какая-то повторяющаяся электронная музыка, которую Майлз раньше никогда не слышал. Пассажиры снова начали хлопать.

– Внимание, дамы и господа. Дружеское соревнование!

Парень с косичками стал извиваться под музыку, чуть не завязываясь в узел. Его руки, длинные и худые, оказались на удивление сильными, когда он подпрыгнул, схватился за горизонтальные поручни под потолком и, делая вид, что едет на велосипеде, пробрался так до конца вагона.

– Давай свой рюкзак, – сказал Ганке, практически срывая его со спины Майлза.

– Твоя очередь, – сказал паренек.

– Чувак, во что ты меня втянул? – спросил Майлз, но, прежде чем он успел добавить что-либо еще, Ганке толкнул его в невидимый танцевальный круг. Все наблюдали, даже ньюйоркцы, которые привыкли игнорировать подобные шоу. Пожилые афроамериканцы смотрели поверх очков, улыбаясь. Юные белые дамы сидели, положив руки на колени, в предвкушении. Дети хлопали, не попадая в такт.

– Давай! Давай! Давай! -– крикнул Ганке. Майлз застыл. Затем, вопреки совету Ганке, начал свой странный танец, словно его ударило током. Руки-ноги шли в разные стороны, лицо искривлялось сильнее, чем тело, которое, похоже, вообще стало каменным. Дети рассмеялись.

– Э-э-э, он пока разогревается, – сказал Ганке. Он повернулся к Майлзу. – Покажи, как ты лазаешь по стене.

– Что?

– Лазаешь по стене, – Ганке подмигнул.

Наконец Майлз понял, что Ганке имел в виду все это время. Он повернулся ко всем спиной и побежал в конец вагона, петляя между поручнями. Добежав до конца, он прыгнул, оттолкнулся от двери, ведущей в соседний вагон, и быстро прополз по потолку в другой конец вагона. Никаких поручней, только пальцы и ноги.

Все в вагоне зааплодировали, разразившись смесью восторга и недоумения. Даже юные танцоры хлопали и кивали. Они выключили музыку, замахали руками, крича:

– Всё! Всё!

Ганке убрал двадцатку в карман, затем открыл свой рюкзак и отправился по вагону собирать деньги... со всех. Даже ребята-танцоры дали ему доллар.

Они озадаченно смотрели на Майлза. Они даже пробовали повторить его трюк, пытаясь ухватиться за полоток, пока наконец не поняли, что зря теряют время. В конце концов ребята отправились в следующий вагон, чтобы продемонстрировать свое шоу другим пассажирам, а Ганке достал собранные деньги из рюкзака и отдал их Майлзу.

– Сколько там? – спросил Ганке.

– Около сорока баксов, – ответил Майлз, не веря своим глазам.

– Кхе-кхе, – многозначительно откашлялся Ганке, когда поезд остановился на Атлантик-авеню, где Майлзу нужно было пересесть на другой поезд, чтобы доехать до станции Лафайет. Майлз отсчитал от кучки денег четыре доллара и сунул их Ганке в руку. – Вообще-то я беру за свои услуги двадцать процентов. К тому же это последний веселый момент перед роковым ужином, так что... давай, – Майлз сунул ему в руку еще четверку, встал и перебросил рюкзак через плечо. И когда Майлз протискивался на выход между входящими в вагон людьми, Ганке крикнул:

– Я же говорил!

Став на тридцать долларов богаче, Майлз шел через парк домой. Ранним вечером старики играли в шахматы и слушали соул, доносившийся из окна припаркованной рядом машины. Дети гоняли на велосипедах с неровными тренировочными колесами. Юные парочки целовались на скамейках – которые скоро станут кроватями для бездомных – рядом с пожилыми дамами, раздававшими церковные брошюры. Дул легкий ветерок, и деревья в парке раскачивались, будто перешептываясь с Бруклином шелестом листвы.

Майлз прошел мимо собачников, выгуливающих питбулей и пуделей. Люди входили в магазинчик на углу и выходили обратно, так что дверной колокольчик непрерывно позвякивал. Модели, одетые по последней моде, фотографировались на фоне ржавой машины небесно-голубого цвета. Той самой, которая некогда была для кого-то домом. Для кого-то, кто в ней больше не жил.


Он прошел мимо дома, вниз по улице и, завернув за угол, направился в сторону магазина. Не обычной мелкой лавки, а нормального супермаркета. Перед ним выстроился ряд букетов в ведрах. За ними следил один из мужчин, работавших в супермаркете.

– Сколько? – спросил Майлз, рассматривая розы.

– Пятнадцать, – бросил продавец.

Майлз ничего не сказал. Просто пошел дальше. Розы бы, конечно, понравились маме, но они стоили половину его бюджета. Он знал, что мог бы зайти в магазин и купить продукты, и это было бы разумно, может, даже убедило бы отца дать матери отдохнуть и самому приготовить ужин. Она это заслужила. Но катастрофы бывают разных видов, и попытка Майлза с отцом приготовить ужин является одним из них. А если бы это было не так, то матери Майлза все равно пришлось бы стоять над ними, приложив ладонь ко лбу, и раздавать указания на испано-английском, то и дело повторяя: «Alluda me santos» – «Боже, дай мне сил».

У Майлза были другие планы.

Следующей остановкой был магазин «Один доллар». Пожилая женщина придержала перед ним дверь, и Майлз скользнул внутрь: в рай одноразовых тарелок, небольших подарков, приветственных открыток и поддельных копий всего, что только можно. Гремели тележки с шаткими колесиками, сканеры пиликали с каждым поднесенным к ним товаром, пластиковые пакеты шуршали. Майлз шел и заглядывал в каждый ряд, прежде чем заметил Френчи. Она сидела на корточках и приклеивала ценники на освежители воздуха для туалета.

– Привет, Френчи.

– Майлз? – Френчи удивленно посмотрела на него, и это было понятно, так как Майлз редко там появлялся. – Что ты здесь делаешь?

– Ищу цветы.

– Цветы? – Френчи встала с ухмылкой и скрестила руки на груди. – А не рановато тебе еще с девочками встречаться? Помню, твой отец платил мне, чтобы я с тобой сидела, и ты постоянно писался в штаны. А теперь мы ищем цветы.

– Они не для девушки. То есть не для... Короче, они для моей мамы.

– Ага, надеюсь, – поддразнила его Френчи. – Это так мило. Надеюсь, Мартелл вырастет таким же внимательным, как ты.

– О, да он купит тебе целый ботанический сад, когда попадет в лигу.

– Эх-х-х, твои бы слова да Богу в уши, – Френчи подняла руки и закрыла глаза, словно в трехсекундной молитве. – Ладно, пошли.

Она отвела Майлза в другой конец магазина, где были цветы.

– Вот, – она указала на месиво зеленого, коричневого, красного и желтого – все осенние цвета во втором ряду.

– А настоящих у вас нет? Эти ведь пластиковые, – сказал Майлз, потрогав лепесток искусственной розы.

– Ты в магазине «Один доллар», парень, – ответила Френчи. Майлз взял одну розу, понюхал ее, отчего тут же почувствовал себя глупо. – Но, чтобы ты знал, они стоят два доллара, – добавила Френчи.

Купив розу, Майлз пошел в «Пиццу Рэймонда», не путайте с «Пиццей Рэя». Это два разных заведения. Майлз решил, что будет надежнее, если Рэймонд займется приготовлением ужина для семьи Моралесов, а не Майлз с отцом. Пиццу любят все, и для нее не нужна помощь Господа.

Люди выстроились у прилавка, заказывая пиццу по кусочкам.

– Два стандартных.

– А мне один пепперони.

– Один стандартный и два с колбасой, пожалуйста.

Мужчины за прилавком резали пиццу на кусочки, совали их в печи на несколько минут, чтобы разогреть, прежде чем выложить их на пластиковые тарелки и завернуть в пакеты.

– Следующий! – крикнул парень за стойкой, задвигая денежный ящик кассового аппарата.

– Мне целую пиццу. Стандартную, – заказал Майлз.

– Целую пиццу, понял, – повторил парень. Затем он перешел к следующему клиенту, который выглядел немного старше Майлза.

– У вас есть анчоусы? – спросил он.

– Анчоусы кончились, друг.

Мысль о пицце с анчоусами внезапно напомнила Майлзу о дяде и о том, как они заказывали пиццу в «Пицце Рэя» в районе Барух. Майлза передернуло.

– Окей, ладно, тогда просто пепперони.

Минут через пять пиццу Майлза вынули из печи и положили в коробку. Наконец она скользнула на прилавок.

– Стандартная целая, верно? – спросил парень за стойкой.

– Ага.

– Пятнадцать.

Майлз положил деньги на стойку, взял пиццу и направился к двери, следуя за парнем, спрашивавшим про анчоусы. Но дверь придержал кто-то еще. Кто-то знакомый. Сначала Майлз не узнал его, но когда они пошли дальше – любитель анчоусов впереди, за ним этот парень и Майлз позади них, – Майлз понял, кто был тот, в середине. Тот самый вор. Лицо его все еще было в синяках после урока, что Майлз ему преподал. Майлз посмотрел на идущего впереди парня – тот уже поднес кусок пиццы ко рту – и заметил, что на нем новенькие кроссовки. «Эйр Макс Инфраред». Такие же, как были на Ганке, когда они пришли на баскетбольную площадку. У Майлза сработало паучье чутье. Вор посмотрел влево, затем вправо, дабы убедиться, что рядом нет копов. Или Человека-Паука.

Он обернулся.

Но это был всего лишь Майлз, Майлз смотрел на него в ответ. Когда они дошли до угла, вор повернул влево, парень с пиццей и кроссовками пошел прямо, а Майлз свернул направо.


Майлз поднимался по лестнице домой с пиццей и розой в руках. Он слышал музыку, доносящуюся из-за двери. Майлз открыл квартиру своим ключом и вошел. В гостиной его встретили мать с отцом, которые танцевали, держась за руки. Духовые, колокольчики, тимбалесы и джазовые барабаны звучали в колонках. Сальса. В исполнении «Фания Ол-старс».

– Эй, Майлз, – пропела его мама, сделав шаг назад и взмахнув руками. Отец протянул ей руку, она взяла ее на секунду, а затем отпустила и сделала полный оборот. Голос Селии Крус окутывал их словное теплое одеяло. Отец Майлза притянул жену к себе и неуклюже наклонил ее.

– Рио, мальчишка-то пришел с подарками, – сказал отец Майлза, отстраняясь от жены.

– Э-э-э... я принес пиццу.

Майлз был в шоке. Он поставил коробку на кухонный стол. Он не ожидал, что родители будут танцевать и смеяться. Не то чтобы они никогда этого не делали, но Майлз подумал, что после такой недели они будут просто смотреть телик, обсуждать счета и ждать его, чтобы подумать над возможным наказанием.

– Пицца! – воскликнула мама Майлза. – Это так мило, дорогой. Спасибо.

– Ты ее не украл? – спросил отец, открыв коробку, в воздух поднялся сырный пар.

– Разве это важно? – пошутил Майлз. Отец запустил палец в шарик сыра.

– Нет.

Пока все идет хорошо.

– А это тебе, – Майлз протянул матери розу.

– Мне? – удивилась она. – Я думала, это для твоей девушки из школы. Для tu amor.

– Нет, она для тебя. К тому же у меня нет девушки из школы, – сказал Майлз. Мама взяла розу и поднесла ее к носу.

– Ты до сих пор не пролил сальсу? – пробормотал отец, выкладывая кусок пиццы на тарелку, которую он достал из шкафа. – Кстати, эта роза искусственная?

– Я купил пиццу и розу, чтобы извиниться.

– Хватит уже извиняться, лучше потанцуй со мной, – сказала мама Майлзу и взяла его за руку. – Помнишь, как мы постоянно с тобой танцевали, когда ты был маленьким? – она вертелась взад-вперед, ноги и руки двигались синхронно.

– Когда ты не писался в штаны, не писался в кровать или не донимал меня, – пошутил отец.

– Не слушай его, – женщина отмахнулась от слов мужа. – Пошли.

И Майлз с матерью танцевали и танцевали, он то наклонялся, то поворачивался, будто боксировал.

– Меньше движений задом, больше талией. Вбок. Вбок. Позволь телу делать то, что оно хочет. Оно само тебе подскажет, как двигаться, – наставительно сказала мама Майлза. Потом к ним присоединился отец.

– Yo soy un hombre sincere, de donde creca la palma, – пела Селия.

– Отлично! – воскликнула мама Майлза, взяв мужа за руку.

– Видишь, сынок, после того как прольешь сальсу, нужно закрепить результат вращением в танце, – похвастался отец. – Каждый раз срабатывает.


Через пару часов, когда Майлз сидел в своей комнате и, как обычно, начищал кроссовки – а точнее, подошву зубной щеткой, – в дверь постучали. Майлз подумал, что родители все- таки придумали наказание. Отец часто так делал. Целый день ждал, смеялся, шутил, делал вид, что все нормально, как вдруг – бам! Наказание.

– Входите.

Как он и подумал, это был отец. Он закрыл за собой дверь и прислонился к ней.

– Выглядят отлично, сын, – сказал он, посмотрев на кроссовки.

– Спасибо.

– Нам надо поговорить,–Майлз вздохнул, но отец продолжил: – Насчет завтра. Просто хотел уточнить, не передумал ли ты. Если передумал – ничего страшного.

– Идти в тюрьму? Нет, не передумал, – Майлз с облегчением поставил кроссовку на пол. – А ты?

Теперь отец вздохнул.

– Нет, – он подошел к кровати, сел. – Просто хочу убедиться, что мы будем готовы ко всему. В случае, если он окажется не тем, кем мы думаем. Или если он скажет что-то плохое. Тюрьма, она... меняет людей. Поверь мне, я знаю, – Майлз слышал тревогу в голосе отца, хрипоту, будто у того пересохло в горле. Но Майлз ничего не ответил, просто посмотрел на отца и кивнул. Отец хлопнул его по руке и встал. – Ладно, это все, что я хотел сказать, – он наклонился и поцеловал Майлза в лоб. – Спокойной ночи.

Открыв дверь, он обернулся.

– Да, и спасибо за пиццу, – его лицо расплылось в хитрой улыбке. – Хотя пары-тройки анчоусов ей бы не помешало.

Вместе с тяжелым грузом пережитого дня в комнату Майлза проскользнул сон – сразу после того, как из нее вышел отец. Вскоре Майлз незаметно для себя заснул. Майлз не помнил, как ложился. Он сидел на кровати, а через секунду оказался на диване. Кожаный диван, но не в его доме, а в том самом доме, где Майлз никогда не был, но который он хорошо знал. Маленькое окно в его комнате сменилось на огромное, наглухо зашторенное белыми льняными занавесками. Его босые ноги стояли на выложенном плиточной мозаикой полу. В помещении стоял запах грязи, сырости и табака. Клочки кошачьей шерсти парили в воздухе, как маленькие призраки.

– Знаешь, что я больше всего в тебе ненавижу, Майлз? – голос исходил из соседнего кресла. Кресло было огромным, поэтому он не сразу заметил сидящего в нем человека. Это был мистер Чемберлен. Желтая полупрозрачная кожа. Усы и потрескавшиеся губы. Он сидел, сложив руки вместе, впиваясь ногтями одной руки в пальцы другой. – Твое высокомерие. Ты веришь, что действительно можешь спасать людей. Что ты можешь творить добро. Но суперсилы не принадлежат веткам с такого дерева, как твое. Твое дерево гниет с самых корней. И его, приятель, нужно срубить.

Майлз не смог ничего сказать – казалось, что ему отрезали язык. Запаниковав, он перебрался на дальний от кресла край дивана, так что заскрипела кожа. Вдруг на спинку дивана вскочила белая кошка. Майлз посмотрел на нее, затем опять на мистера Чемберлена, который превратился в еще более призрачную фигуру- Длинные седые волосы на подбородке. Острый нос. Зубы, похожие на запеченные зерна кукурузы.

– Человек-Паук, – заговорил он, его голос эхом отдавался в ушах, на губах играла отвратительная улыбка, – ты не знаешь меня, но я знаю тебя. И я приду за тобой.


ГЛАВА 9


Ты не знаешь меня, но я тебя знаю! – веселым тоном крикнул отец в коридоре. Майлз проснулся, сердце билось, как дикое животное, пытающееся вырваться на сво-боду из его груди. – Если ты пойдешь, Рио, Майлз вернется домой с выбритой полоской на брови и несколькими проборами.

– Ха! Джефф, уже давно не девяностые. Подростки больше не выбривают полоски на бровях.

– Суть не в этом. Просто ты разрешишь парню стричься, как он захочет.

– Ну, потому что это его волосы, дорогой.

– Да, я знаю, – тук-тук-тук. – Майлз, сын, вставай. Прежде чем поехать в тюрьму, тебе еще нужно успеть подстричься. – отец пошел обратно по коридору. –Да, детка, я знаю, но он ходит в эту школу, и я не хочу, чтобы о нашем сыне говорили всякую ерунду. Так что до лета будем стричь его аккуратно, а потом пусть хоть брови сбривает, мне все равно.

– Что ж тебе его брови все покоя не дают?

«Доброе утро», – сказал Майлз самому себе, закрывая руками глаза, чтобы они постепенно привыкли к свету, заливающему спальню через окно. Однако один глаз не открывался. Он тер его и тер, пока глаз не начал слезиться, но слезы все равно не вымывали то, что в него попало. Парень пошел в ванную, двумя пальцами раздвинул веки, а второй рукой вытащил то, что мешало моргать. Он рассмотрел находку – длинный белый волос.

Затем долгий горячий душ.

Однако недостаточно долгий, потому как вскоре мать постучала в дверь ванной.

– Майлз, вообще-то нам еще платить за горячую воду, – и следом, – Майлз, твой отец уже устал ждать, а ты знаешь, что это значит.

Это означало, что отец съест завтрак Майлза. Просто из вредности.

В конце концов Майлз выбросил из головы странный сон, перестал обливаться кипятком в душе, оделся, быстро проглотил свой завтрак: яйца и приготовленные в микроволновке вафли, – поцеловал маму, посмотрел, как отец целует маму, и отправился на выполнение субботней миссии номер один: пошел в парикмахерскую.


– Послушай, что я тебе скажу.

– Нет, это ты дослушай. Я стригусь здесь с самого детства, а теперь ты заставляешь меня заплатить тридцать долларов за чертову стрижку, Хаус? Самая короткая стрижка и бритье – тридцать долларов?

– Ну да, пятнадцать за стрижку и пятнадцать за бритье для взрослых. За детей – десять долларов. За гениев – восемь, – Хаус кивнул на Майлза.

– Ага, это грабеж, – простонал клиент.

Грабеж? Да вы, шутники, меня просто убиваете. Майкл Джордан говорит: «Сегодня я решил продавать свои кроссовки по три сотни баксов за пару», и вы все без проблем идете и покупаете их по цене космического корабля. А потом ходите – кроссовки как из будущего, вот только ваши задницы все еще здесь. Но как только, – Хаус, владелец парикмахерской «У Хауса», поднял палец в воздух, – как только я подниму цену на стрижки, вы начинаете ныть и жаловаться. Не говоря уже о том, что вас сюда насильно не загоняют.

Он стриг мужчину, одетого в рабочую форму – грязные джинсы и перепачканные ботинки. Ножницы порхали над его головой, и волосы, как снежинки, летели на пол.

– Слушай, я просто считаю, что должна быть какая-то скидка для постоянных клиентов, – мужчина, споривший о цене, сидел рядом с Майлзом и его отцом. Он был похож на тех парней, которым уже под пятьдесят, но они каждые выходные играют в баскетбол с ребятами типа Бенджи и Слизистого, чтобы чувствовать себя моложе.

– Скидка? – Хаус перестал стричь и указал ножницами на мужчину. – Да что ты знаешь о скидках? Если я всем буду делать скидки, то не смогу оплачивать аренду помещения. Что ты тогда, будешь звать меня в свои люксовые апартаменты, чтобы я тебя постриг и побрил твою рожу? Вы, говнюки, так говорите, как будто Нью-Йорк – это не новый Диснейленд! А когда последний раз Микки Маус предлагал тебе бесплатно пройти в свой замок или что там у них? А? Никогда!

– Дружище, давай уже поторопись, мы все хотим постричься. Много разговариваешь.

– Пострижешься, не переживай. К тому же ты знаешь правила: жди или проваливай. Ты все равно после Малыша Отл, – Хаус говорил про Майлза. – Вы все знаете, почему я его так зову – потому что он всегда получает в школе отлично. Один из самых умных людей в нашем районе и определенно самый умный в этой парикмахерской.

Мистер Фрэнки, чьи джинсы были перепачканы краской, играл в шахматы с Дерриком, одним из самых молодых парикмахеров, у которого в это время дня не было клиентов. Он обычно стриг маленьких детей, потому что умел говорить смешным писклявым голосом, отчего они всегда переставали плакать, а они приходили обычно после одиннадцати. Также здесь была мисс Шайн. У нее были короткие волосы, и она всегда приходила к Хаусу их подровнять.

– Мой Сайрус раньше тоже учился на отлично. Таких ботаников было еще поискать, сказала мисс Шайн с неуверенным умилением в голосе. – Пусть это послужит для тебя уроком, Майлз: наркотики – зло.

– Да, мэм, – подтвердил Майлз.

Мисс Шайн кивнула и поджала губы.

– Где теперь старина Сайрус? – спросил Хаус. – Сто лет его не видел.

Мисс Шайн посмотрела на него безжизненным взглядом.

– Я тоже. Уже давно полицейские пришли ко мне в дом и забрали его. С тех пор я о нем не слышала, но полагаю, ему лучше быть там, чем здесь. Хотя бы там ему могут помочь завязать.

– Да, – сказал отец Майлза. – Уверен, с ним все хорошо.

Затем повисло молчание. Настолько давящее, что казалось, будто потолок начал опускаться на посетителей парикмахерской. Наконец Хаус снова заговорил.

– Знаете, кого еще я давно не видел? Пассажира Бенни.

– Кого? – мисс Шайн вышла из транса.

– Бенни. Бездомный парень, который жил в машине здесь за углом. Я иногда его стриг, а он взамен подметал полы.

– А, помню. Только не знала, как его зовут. Я всегда на День благодарения и Рождество оставляла на багажнике печенье в банках из-под кофе. Тоже давно его не видела.

– А я видел, – сказал Фрэнки. – Недели две назад. Его вытащили из машины и бросили в тюремный фургон.

– Что он сделал? – спросил Хаус, стряхивая волосы с шеи и рубашки рабочего.

– Понятия не имею, – ответил Фрэнки. – Но больше я его не видел.

Майлз вспомнил стихотворение, которое писал на занятии у мисс Блауфусс, про Пассажира Бенни – «Исчезающий человек». Он жил здесь так давно, но так мало людей знали его имя. То же самое с Ником. Он почти не выходил из дома, так что если вы не жили в доме напротив, откуда можно было увидеть, как он выглядывает из-за занавесок, вы бы и не знали, что он там жил. Сайрус Шайн большую часть времени тоже жил как зомби, игнорируемый остальными. Прозвище «невидимый человек» подошло бы ему как нельзя кстати.

Все в парикмахерской покачали головами, а затем разговор продолжился как обычно. Хаус побрызгал волосы строителя спреем для укладки, и воздух наполнился ароматом кокоса и ванили. Затем Хаус рукой уложил прическу и поднял перед лицом клиента зеркало.

Мужчина кивнул, заплатил, оставил на чай и ушел.

– Малыш Отл, твоя очередь! – позвал Хаус, стряхивая волосы с кресла.

Как только Майлз сел, отец тут же распорядился:

– Цезарь. Покороче. И без всяких выкрутасов, пожалуйста.

– Ого, расслабься, Джефф. Как будто я его никогда раньше не стриг. Когда он сидит в моем кресле, можешь быть спокоен, я сам обо всем позабочусь, – сказал Хаус. – Ладно, как школа, Майлз?

– Нормально.

Отстой.

– Уже придумал, как создать устройство для телепортации?

– Хотел бы я себе такое, – Деррик побил пешку конем.

– Нет пока, – сказал Майлз. – Я пытаюсь не отвлекаться, чтобы поскорее окончить школу.

А еще я думаю, что мой учитель хочет меня убить.

– Как я тебя понимаю, – сказал спорщик, сидевший рядом с ним. – Я вот тоже хочу, чтобы Хаус не отвлекался, потому что мне нужно поскорее закончить с этим.

И снова пошло-поехало, болтовня о ценах на стрижки, сплетни о том, за сколько такой-то продал свой дом и во сколько ему обошелся новый на южном побережье. Периодически Хаус прибавлял звук у радио, когда играла его любимая музыка – биты восьмидесятых, которые отец Майлза использовал для примера, чтобы показать настоящий хип-хоп. И ощущение пластиковой насадки, скользящей по голове Майлза, волосы, падающие на лицо, горячее лезвие на шее, затем на лбу и знакомое жужжание в ушах. Когда стрижка была готова, отец Майлза встал, чтобы расплатиться, но Майлз достал остатки своих денег, заработанных во время дурацкого танцевального батла в поезде днем ранее.

– Я заплачу, – сказал он отцу, отсчитывая деньги.

– Сынок, ты что, в стрип-клубе подрабатываешь? – спросил Хаус.

Деррик и спорщик рассмеялись. Мисс Шайн отвернулась, чтобы скрыть улыбку.

– Нет.

– Очень на это надеюсь, – заметил отец Майлза.

– Правда, – Майлз отдал деньги Хаусу, – но мне действительно нужна работа. А раз Бенни пропал – то есть его арестовали – может, я мог бы подметать здесь по субботам?

Хаус кивнул, все еще держа Майлза за руку. Деньги были зажаты между их ладонями.

– Сколько ты хочешь?

– Десять долларов в час и бесплатные стрижки для меня и для него.

Хаус посмотрел на отца Майлза, который с гордостью наблюдал за происходящим.

– Сколько тебе? Тринадцать?

Перед глазами Майлза мелькнул урок мистера Чемберлена. Он сидел на полу перед сломанным столом.

Тринадцать.

Кроме тех случаев, когда это является наказанием за преступление...

– Шестнадцать, – ответил за него отец, возвращая Майлза обратно в парикмахерскую.

– Я знаю, но дерзости у него как у тринадцатилетнего. Мой внук в восьмом классе, и он пытается выудить из меня деньги каждый раз, когда я его вижу, – Хаус почесал подбородок. – Давай так: восемь пятьдесят и бесплатные стрижки для тебя.

– Договорились! – снова встрял отец Майлза, не удержавшись. – Он начнет со следующей недели.

– Отлично, рад, что мы с этим разобрались, – проворчал споривший ранее о ценах клиент. – А теперь можете вы, пожалуйста... пожалуйста, уйти, чтобы этот старый дурак наконец меня постриг?


Время для субботней миссии номер два посещения Остина.

Большую часть поездки в тюрьму отец громко говорил поверх рэп-музыки ранних девяностых о том, что был рад увидеть, как Майлз «взял на себя инициативу» и попросил у Хауса работу, и что они с братом тоже начали сами для себя зарабатывать в том же возрасте, только они делали это нелегально. В это время Майлз писал Ганке.


11:51 Сообщение абоненту Ганке

ПРИВЕТ, КАК ВЧЕРАШНИЙ УЖИН?


11:52 1 новое сообщение от абонента Ганке

Я ЕЩЕ ЖИВ. ОБОШЛОСЬ БЕЗ СЛЕЗ


– Если бы мы только были такими же умными, как ты, Майлз. Зарабатывать деньги медленно – это нормально, сынок. Всегда помни об этом, – сказал отец.


11:54 Сообщение абоненту Ганке

КРУТО. А МЫ ЕДЕМ В ТЮРЬМУ


– Ты слышал, что я сказал, Майлз? Ты меня вообще слушаешь? – спросил отец.

– Да, я слушаю. Деньги, медленно, – сказал Майлз.


11:55 1 новое сообщение от абонента Ганке

НИКОГДА ТАК БОЛЬШЕ НЕ ПИШИ! ЗВУЧИТ ЖУТКО


Майлз наклонился вперед и постучал по деревянной вставке на панели автомобиля. Он не был уверен, что это имеет значение или как-то поможет, и даже почувствовал себя немного глупо – но на всякий случаи стоило постучать по дереву.

Спустя почти час они въехали на Олд-фэктори-роуд, попав в самую заброшенную часть Бруклина, которую Майлз когда-либо видел. Много земли, никаких зданий. Ну, точнее было одно. Они подъехали к тюрьме, у входа в которую стоял громадный бетонный блок с надписью: «ИСПРАВИТЕЛЬНОЕ УЧРЕЖДЕНИЕ». Снаружи огромного здания без окон стояла охрана. С одной стороны строения были краны и бульдозеры, ограждения из конусов и лент.

– У них тут вечная стройка. Черт, по- моему они тут работают еще с тех пор, когда мы с Аароном были тут частыми гостями, – пояснил отец Майлза. – Тогда здание было намного меньше, – он заглушил двигатель. Майлз волновался и пытался успокоиться. – Прежде чем мы войдем, должен напомнить, что тюрьма меняет людей. Я не хочу, чтобы ты ожидал слишком многого от этой встречи. Пошли и просто познакомимся с ним, – Майлз кивнул и потянулся к дверной ручке. – И еще, – продолжил отец. Майлз замер, не успев открыть дверь. – Знаю, я уже говорил, но просто хочу, чтобы ты помнил: как бы там ни было, родственник он нам или нет, я горжусь, что ты захотел с ним повидаться. Нас с Аароном никто не навещал. Мать бы не вынесла, если бы увидела нас в тюрьме, а отец... сам знаешь, – Майлз кивнул, открыл дверь. – Так что... я горжусь, что тебе не все равно, – закончил отец.

После того как они прошли через рамку металлодетектора и их проверил охранник размером с рамку металлодетектора, Майлз с отцом направились через пустой пропускной пункт к сотруднику.

– К кому вы? – спросила женщина через маленькое окошко.

– Остин Дэвис.

– Запишитесь в журнал и дайте ваш паспорт.

Майлз с отцом записались в журнал, лежавший на небольшом столике перед окошком. Имя посетителя. Имя заключенного. Дата. Время прихода. Отец Майлза сунул паспорт в окошко. Женщина сняла копию и отдала его обратно.

– Хорошо, мистер Дэвис. Через минуту кто-нибудь подойдет и проводит вас.

– Э-э-э, простите, сейчас ведь часы посещения, верно? – спросил отец Майлза, оглядев пустой зал.

– Все правильно, сэр.

– А где все остальные?

Женщина в окошке покачала головой.

– Похоже, сегодня вы единственные.

Майлз посмотрел, как отец снова оглядел пустое серое помещение. Казалось, он осматривал все углы, камеры, вспоминая, каково это – быть здесь. Майлз гадал, думал ли сейчас отец о брате, который часто попадал сюда после того, как их пути разошлись; о том, что у дяди Аарона не было посетителей, потому что Джефф его не навещал.

На пепельных стенах висели три объявления в рамочках, словно дорогие экспонаты в картинной галерее. Майлз подошел поближе. На первом жирным черным шрифтом поверх шерифской звезды было напечатано:


ИСПРАВИТЕЛЬНОЕ УЧРЕЖДЕНИЕ ОКРУГА КИНГ


ВАЖНАЯ ИНФОРМАЦИЯ


ДНИ ПОСЕЩЕНИЯ


ПО СУББОТАМ: ЗАКЛЮЧЕННЫЕ С ФАМИЛИЯМИ ОТ «А» ДО «Л»


ПО ВОСКРЕСЕНЬЯМ: ЗАКЛЮЧЕННЫЕ С ФАМИЛИЯМИ ОТ «М» ДО «Я»


На следующем был список правил.

РОДИТЕЛЯМ

• Посетителям, находящимся в состоянии опьянения, может быть отказано в посещении.

• Неподходяще одетым посетителям (слишком откровенно или неформально) может быть отказано в посещении.

• Родители должны постоянно присматривать за пришедшими с ними детьми.

• Во время посещения запрещается расчесывать или укладывать волосы заключенных.


Пока Майлз читал, подошел отец и тоже принялся изучать длинный список правил.

ПОДРОСТКАМ

• Подросткам запрещается здороваться за руку в комнатах для свиданий.

• Запрещено ругаться матом.

• Мы негативно относимся к уличным группировкам.

• Одевайтесь подобающе: никаких шлепанцев, штаны подтянуты до пояса.

• Запрещено передавать письма, номера телефонов, почтовые адреса.

• Не шуметь.


Внезапно раздался звук, похожий на удар электрошокера. Затем еще один. Наконец открылась дверь, и вошла женщина-охранник.

– Дэвис? – спросила она, ее голос эхом отразился от стен в пустом помещении. – Следуйте за мной.

Майлз с отцом прошли через дверь и остановились, чтобы подождать, пока она полностью закроется и откроется следующая. Звяканье закрывающегося дверного засова вместе с лязганьем замка второй двери вызвало побежавший по спине Майлза холодок. Как только вторая дверь открылась, они прошли по коридору, который отдаленно напоминал Майлзу коридоры в средней школе. Было тихо, если не считать их шагов и редкого скрипа подошв по линолеуму.

Не успев опомниться, Майлз с отцом пришли на место. Перед ними оказалась дверь в комнату для свиданий. Их сопровождающая нажала на кнопку, из маленького динамика раздалось громкое жужжание, а за ним лязганье открывающегося замка. Сотрудница охраны зашла первой, затем жестом пригласила Майлза с отцом проследовать за ней.

Помещение было почти пустым. Оно было достаточно большим, чтобы вместить в себя человек двадцать – примерно столько же там было стульев. Однако внутри был только один человек, если не считать стоявшего у стены охранника. Майлз догадался, что охранник провел Остина сюда и позже должен будет сопроводить его обратно в камеру. За столом сидел чернокожий парень в форме цвета хаки, он нервно постукивал пальцами по столу. Лицо его было изможденным, отчего он казался старше своего возраста. Женщина-охранник, проводившая Майлза с отцом, поговорила со своим коллегой и встала у противоположной стены.

– Остин? –- позвал отец Майлза, подойдя к нему, Майлз шел рядом. Отец Майлза протянул руку.

– Рукопожатия запрещены, – бросил охранник, сопровождавший Остина.

– Точно, – отец Майлза отдернул руку, посмотрев на охранника. – Я забыл.

Они с Майлзом сели за маленький столик.

– Э-э-э... – начал Остин. – Как мне вас называть?

Майлз неотрывно смотрел на Остина, на его лицо.

– Я... Слушай, это неважно. Э-э-э... это Майлз.

Остин посмотрел на Майлза.

– Как дела, чувак?

– Нормально, – ответил Майлз, глядя Остину прямо в глаза. Он смотрел не просто так, а пытаясь увидеть хотя бы намек на то, что парень выдавал себя не за того, кем являлся. Однако Майлз был уверен, что Остин не лжет, что он действительно их родственник. Майлз понял это сразу, как только вошел в комнату.

Повисло неловкое молчание.

– Значит, ты сын дяди Аарона, да? – спросил Майлз, чтобы его нарушить.

– Ага.

Отец Майлза провел ладонью по лицу сверху вниз.

– Ты можешь хмм... объяснить мне все? Я просто...

– Просто вы не знали о моем существовании. Я понимаю, – безжизненно сказал Остин. – Слушайте, у нас тут не так уж много времени, да и вы не должны оставаться здесь, если не хотите. Я только хотел, чтобы кто-то еще знал, что я здесь. Кто-то из семьи. Бабушка слишком стара, чтобы навещать меня.

– Ладно, мой брат был твоим отцом, – сказал отец Майлза. – Но кто твоя мать?

– Ее звали Надин.

Майлз наблюдал, как отец обдумывает это имя, будто пытаясь уложить его в пазл.

– Надин? Я не помню никакой Надин.

– Они с отцом не были женаты, но все же были близки.

– И она... – начал Майлз.

– Она умерла.

– Мне жаль.

– Мне тоже. Она была самая лучшая. Знаете, есть люди, которых настолько легко любить, что ты просто готов сделать для них что угодно? Такой была она.

– Да, – сказал Майлз, думая о собственной матери. Повисло молчание, секунду все друг на друга оценивающе смотрели.

– Слушай, парень... Остин, почему мы здесь? – напористым тоном спросил отец Майлза.

– Я уже сказал.

– Но что тебе нужно от меня? От нас?

Остин откинулся на стуле.

– Мне ничего не нужно. Вы ничего не можете мне дать. Разве только... – Остин снова подался вперед. – Скажите, почему вы никогда не приходили?

Отец Майлза хмыкнул.

– Потому что мы с твоим отцом не ладили.

– То есть вы просто выбросили его из своей жизни почти на двадцать лет?

– Мне пришлось. Не знаю, насколько хорошо ты знал Аарона, но...

– Я знаю, чем он занимался.

– Что ж, тогда ты должен понимать, что мне пришлось оставить Аарона после того, как я решил выйти из игры, а он не смог. Или, точнее сказать, не захотел.

– Но он смог.

– Что?

Остин ухмыльнулся, кивнул.

– Он действительно завязал с преступлениями. На некоторое время, – Остин посмотрел на Майлза. – Ты знал его?

Майлз посмотрел на отца и подумал обо всех своих тайных вылазках в дом дяди. Подумал о пицце, виноградной содовой и грязной квартире в районе Барух. Подумал об обстоятельствах, при которых видел его в последний раз, об их схватке и закончившем ее взрыве.

– Немного, – сказал Майлз, почесав паучий укус на тыльной стороне ладони.

– Что ж, он был клевым, – сказал Остин, переключая на себя внимание Майлза. – Отличный парень, который хотел помогать людям, но... не знаю. В общем, когда мама мной забеременела, отец решил стать семейным человеком.

– Непохоже на Аарона, – сказал отец Майлза.

– Но это правда. Мать всегда говорила, что он видел, как вы встали на ноги после женитьбы, зажили счастливой жизнью и все такое, и понял, что ему тоже это нужно. И он это сделал. Устроился на работу в пиццерию. И хотя зарабатывал там не так уж много, вместе с маминой зарплатой этого вполне хватало, чтобы иметь крышу над головой. Но потом она заболела.

– Твоя мама? – спросил Майлз.

– Угу. Рак желудка. Ей пришлось уволиться с работы и все такое. И вскоре закончились деньги. Не знаю, сколько именно стоит химиотерапия и прочее, но знаю, что много. Так что отец вернулся к тому, с чего начал.

– Воровство.

Остин слегка вздрогнул, когда Майлз это сказал.

– Ага. Все, что он крал, отец продавал, чтобы оплатить счета из больницы. Ну, почти все. Он всегда немного откладывал, чтобы купить мне кроссовки, и это круто. Но, знаете, потом... он умер.

Майлз заерзал на стуле, чувствуя дискомфорт.

– Так что я взял все в свои руки. Попытался поднять эту ношу. Я не мог позволить матери умереть, не попытавшись помочь. Бросил школу – все равно учился плохо, а учителя никогда не интересовались почему; в общем, я решил, что за угон тачек несовершеннолетнего вряд ли сурово накажут, если поймают. Но когда я попался, они подтасовали обвинения, узнав, кем был мой отец. И вот я здесь. Уже почти год. И я с этим практически смирился, но от нескольких вещей не так просто отмахнуться, и одна из них – это тот факт, что мать умерла в день, когда меня посадили.

Это был еще один удар под дых для Майлза. Посмотрев на теперь смягчившегося отца, он понял, что призрачный кулак вины вышиб дух и из него тоже.

– Жаль слышать это, Остин.

– Мне тоже, – сказал Майлз.

– Да, и мне, – Остин грустно усмехнулся.

Майлз привык к подобным грустным улыбкам, потому что Ганке часто их из себя выдавливал.

– Пять минут, – объявила проводившая их сюда сотрудница охраны, ее голос отскочил от холодных стен. Майлз посмотрел на нее, затем повернулся обратно к Остину.

– А от каких еще вещей сложно отмахнуться? – спросил Майлз.

– Что? – Остин косо на него посмотрел.

– Майлз!

Майлз чувствовал на себе взгляд отца, однако проигнорировал его и продолжил.

– Ты сказал, что от нескольких вещей не так просто отмахнуться. Одна – это... кхм... твоя мама, – Майлз сглотнул. – Но... какая вторая?

– Ты не обязан отвечать, – отец Майлза наклонил голову в сторону и посмотрел на сына, словно тот выжил из ума. – О чем ты думаешь?

Майлз не знал, что на это ответить. У него и не было ответа. Он знал только, что смотрел в глаза человеку, который был таким же, как он. Который, какая бы на то ни была причина, делал то, что считал нужным, так же как и он сам. Который любил свою семью, несмотря на ее недостатки, так же как и он сам.

– Все в порядке, – Остин наклонился вперед, переплетя пальцы, и посмотрел Майлзу в глаза. – Иногда мне снятся кошмары. Я вижу их периодически уже много лет. Но, пока я здесь, они становятся все хуже и хуже.

Теперь и Майлз подался вперед – а отец, наоборот, отшатнулся.

– Какие кошмары? – спросил Майлз.

– Разная ерунда. Смотри, все заключенные оказались здесь по той же причине, что и я. Им пришлось идти на преступления либо для того чтобы выжить, либо потому что до них никому не было дела. И все они похожи на меня – на нас – если ты понимаешь, о чем я. Так что иногда в моих снах все в этом месте меняются – превращаются в кого-то; все, кроме меня. И они нападают на меня. А проснувшись, я смотрю на них как сумасшедший, потому что сны заставляют меня думать, что никому здесь нельзя доверять. Иногда мне просто снится всякая чушь, детские кошмары, – он понизил голос и продолжил. – Как этот придурок охранник говорит, что мне никогда не стать приличным человеком. Хотя это не совсем кошмар, потому что наяву он тоже говорит мне это. Разница только в том, что во сне он говорит голосом моего отца.

– Боже... – отец Майлза покачал головой, явно расстроенный.

– Ты так похож на меня, – сказал Остин.

– Что? – Майлз немного отстранился.

– Он всегда говорит мне это во сне: ты так похож на меня.

– Время! – крикнула сотрудница охраны.

Майлз с отцом встали. Майлз, взволнованный услышанным, уже почти протянул Остину руку, когда вспомнил, что физические контакты запрещены.

– Эх, мы только начали друг друга узнавать. Что ж, если вы не вернетесь, я пойму. Спасибо, что хоть сегодня зашли, – сказал Остин, не в силах скрыть расстройство.

– Подожди, последний вопрос, – сказал Майлз.

– Нам пора, – отец похлопал его по руке.

– Знаю, я быстро. Во что превращаются остальные в твоих кошмарах?

Отец Майлза повернулся к сопровождающей, чтобы дать ей понять, что ее слышали Весь Бруклин ее слышал.

Остин был озадачен вопросом.

– Не знаю, белые кошки и прочая чушь.

– Белые кошки? – повторил Майлз, но отец взял его за руку и повел к выходу.

– Да, а что?

– Мы... э-э-э... еще к тебе наведаемся, – отец Майлза с трудом вел сына к выходу и оборвал диалог, прежде чем это сделали бы охранники. – Серьезно.

Пока они шли через- комнату, Майлз посмотрел на сотрудника, который должен был отвести Остина обратно в камеру. Его значок блестел под светом люминесцентной лампы. Значок был недостаточно большим, чтобы его можно было разглядеть с такого расстояния, но Майлз четко видел выбитую на нем фамилию. ЧЕМБЕРЛЕН.


По пути домой Майлз смотрел на отца каждые несколько минут. Отец не отрывал глаз от дороги, но на его лбу залегли морщинки. Майлз надеялся, что отец раздумывал не о белых кошках, потому что Майлз пока не имел понятия, как это объяснить. Он сам еще не до конца понимал. В голове Майлза крутилось столько мыслей, что он чувствовал физическую тяжесть, как будто все кости налились свинцом. Белые кошки, учитель, ночные кошмары с участием дяди. Сам дядя. Теперь он хотя бы понимал, почему в доме Аарона всегда были кроссовки.

– Что ж... – заговорил отец Майлза. Когда они наконец подъехали к дому, морщины у него на лбу разгладились. Он припарковал машину. – Это было... интересно.

– Ага, – подтвердил Майлз, не зная, что еще добавить.

– Я... не имел и понятия. Знаю, когда принимаешь решение, тебе приходится жить с этим, но я никогда не задумывался, почему он делал то, что делал. Или что вообще сбило его с правильного пути, хотя в этот момент я был рядом. Жаль, что я так и не попытался наладить с ним отношения. Может, я смог бы придумать, как помочь ему. Черт, я мог бы найти ему работу, – сказал отец Майлза. – Но я думал, он продолжал заниматься грязными делами. Я всегда думал, что он не сможет исправиться. Или... не захочет. В моих глазах он опорочил свое имя настолько, что его уже было не восстановить, и я хотел просто, чтобы меня оставили в покое.

Мы просим только, чтобы нас оставили в покое. Цитата Джефферсона Дэвиса с урока истории пронзила мозг Майлза подобно удару молнии. Майлз посмотрел на отца. Он видел борьбу в его глазах, слышал нараставший в горле комок.

– Человек, как правило, куда больше имени верно? Я хочу сказать, имя, хорошее оно или плохое, остается всего лишь именем. За ним всегда есть кое-что еще. Что-то большее.

– Да, полагаю, ты прав, – согласился отец. – Может, на следующей неделе заглянем к нему еще раз, если ты не против? После твоей работы, разумеется, – на его лице появилась гордая улыбка. – К тому же твоя мама наверняка захочет с ним повидаться.

Они вышли из машины и пошли наверх. Открыв дверь, Майлз увидел, что мама с Ганке сидели на диване и смотрели испанский канал.

– Подождите, миссис Эм. Что она сейчас сказала? – спросил Ганке.

Мама Майлза сидела рядом с ним и ела виноград из пакета.

– Сказала, что любит его.

– Но вы говорили, она сказала это несколько секунд назад.

– Потому что она это сказала, Ганке.

– Хм. Ладно, а он что говорит?

– Говорит, что умирает.

– Э-э-э... привет, – сказал Майлз.

– Привет, Майлз, – бросил Ганке через плечо.

– Ух ты, дорогой, ты снова похож на моего ребенка, – поддразнила мама Майлза. Отец наклонился и поцеловал жену в лоб. – Как все прошло?

– За один день наш сын успел побывать в тюрьме и найти работу, – усмехнулся отец Майлза.

– Не знал, что ты придешь так рано, чувак, – сказал Майлз Ганке, не обращая внимания на родителей. Он сел на подлокотник дивана.

– Я тоже, – сказал отец Майлза.

– И я, но ты лучше порадуйся, что не наказан, иначе я бы уже отправила его обратно домой.

Впервые, находясь дома, Майлз был уверен, что не наказан. Он подавил улыбку, но внутри был несказанно счастлив. Больше никакой лапши быстрого приготовления!

– Конечно, я должен был прийти пораньше, – Ганке продолжал краем глаза смотреть и краем уха слушать телевизор. – Нас ждет работа.

– Работа? – переспросил Майлз.

– Работа? – эхом повторила мама Майлза, прежде чем ее внимание снова затянуло в любовную телеисторию.

– Костюмы для Хэллоуина и все такое, – сказал Ганке и поиграл бровями.

– Ага, костюмы для Хэллоуина. В школе будет вечеринка, – добавил Майлз гораздо менее непринужденным тоном.

– Ты пытаешься что-то спросить, Майлз Моралес? – сказала мама. Отец высунул язык и шумно подул.

– Ты у них не спросил? – пропищал Ганке.

– Э... Ма, сегодня в школе вечеринка по случаю Хэллоуина, – Майлз зарычал и оскалился. – И Ганке собирается на нее пойти.

Отец Майлза снова высунул язык.

– Господи, да скажи ты просто, что тоже хочешь пойти!

Мать Майлза, смотревшая то на сына, то в телевизор, остановила взгляд на Майлзе.

– Ма, можно мне, пожалуйста, пойти?

– Эта девочка тоже там будет?

– Ма!

– Что? Я просто спросила! – она повернулась к Ганке. – Так она там будет, Ганке?

– Думаю, да, – ответил Ганке с дьявольским блеском во взгляде.

– Ага-а, тогда, полагаю, можешь идти, – с ухмылкой сказала мама и отвернулась к телевизору.

В комнате Майлза Ганке плюхнулся на кровать, а Майлз сел на пол.

– Значит, как я вижу, ты пережил вчерашний ужин.

– Ага. Все оказалось не так плохо. Как я написал, обошлось без слез. Но это потому что мы решили есть под криминальную телепередачу, где показывают реальные дела, которые еще не раскрыли. Копы обнаружили, что жена одного парня перемолола его в измельчителе древесины. Это мерзко, но... интересно.

– Ого.

– Ага, – подтвердил Ганке. – А ты как? Как прошла встреча с кузеном? Он ведь твой кузен, верно?

– Да, все правильно, чувак. Было странно, но неплохо. Он так похож на меня, с ума сойти можно. У нас было не особо много времени поговорить, потому что отец в основном забрасывал его вопросами, но я смог узнать, что нас с ним мучают одинаковые кошмары. Да, а самая, самая жесть в том, что у охранника, который за ним следит, фамилия Чемберлен. Я прочитал на его значке.

– Он не был похож на монстра, который чуть что – сразу запихнет человека в измельчитель древесины?

– Что?

Майлз встал, подошел к шкафу.

– Неважно. Поедете к нему еще раз?

– Наверное. Ну, то есть я считаю, что мы просто обязаны. Все-таки Остин отбывает наказание.

– Ну да, – Ганке погрыз ноготь. – А знаешь, кто не отбывает наказание? Ты. Никаких наказаний. Даже не знаю, как ты это провернул.

– Да, я тоже, – Майлз осмотрел свою стрижку в зеркале, висевшем на дверце шкафа. – Из школы насчет стола так и не позвонили, а кроме того, я просто рассказал отцу всю историю с уходом из магазина и Алисией, а он все рассказал матери. Думаю, это помогло все немного сгладить.

– Алисия, которая, скорее всего, придет сегодня на вечеринку в образе какой-нибудь сногсшибательной вампирши. Жаль, что ты будешь для нее всего лишь привидением.

– Не-е, – Майлз повернулся к Ганке. – Я пролью на нее сальсу.

– Погоди, что ты сделаешь?

– Не волнуйся на этот счет.

– Ладно, слушай, будучи такой позитивной фигурой в твоей жизни, я всегда выручал тебя из неприятностей и знаю, что ты еще не готов к свободе. Так что я принес тебе один из своих старых костюмов, – Ганке потянулся к рюкзаку и достал из него пакет. В пакете была резиновая маска. Он протянул ее Майлзу.

– Что это?

– Зомби, – пояснил Ганке. – А самое крутое, что ты можешь надеть то, что носил последние несколько дней. Получится идеальный образ. Считай, ты уже готов на восемьдесят пять процентов, – Ганке скорчил дурацкую рожицу.

Пока Майлз обдумывал возможные варианты развития событий, когда он наконец решит подойти к Алисии, поговорить с ней, «пролить сальсу» и потанцевать, пришло время собираться на вечеринку. Майлз надел потертые джинсы, старую футболку и маску зомби. Получилось не очень круто, но довольно неплохо. Ганке, напротив, надел шерстяной пиджак, розовую шапочку для плавания и маленькие очки в круглой оправе.

– И кто ты, чувак? – спросил Майлз, оценивающе глядя на Ганке.

– Я декан Кушнер, переодетый в мистера Чемберлена, – сказал он, сложив руки и закрыв глаза. – Я в прямом смысле буду все время стоять так посреди танцпола.

Майлз разразился смехом.

– Майлз! – послышался голос матери из коридора. Майлз открыл дверь.

– Да?

– Пойдем, пообщаешься со всеми. Джон Джон и остальные пришли.

Джон Джон был бывшим морпехом и адвокатом, который стал одним из ближайших друзей отца Майлза. Он и «остальные», о которых сказала мама Майлза, были в гостиной, где собирались раз в месяц в субботу столько лет, сколько Майлз помнил. Играли в карты. В пики, если точнее.

К тому времени, как Майлз и Ганке к ним присоединились – примерно через пятнадцать минут после того, как их позвала мама Майлза, – картежники уже расселись в гостиной, а игра была в самом разгаре.

– Шпана бросается в драку, чтобы их побили, – усмехнулся Карло, старый друг отца Майлза. Они познакомились, еще когда отец вел уличную жизнь. Карло всегда носил рубашку, застегнутую на все пуговицы, и туфли на жесткой подошве, на щеке у него был шрам, напоминавший сороконожку. Он поднял карту в воздух в ожидании, когда отец Майлза сделает свой ход. Отец Майлза положил на стол даму треф, и Карло хлопнул по ней пятеркой пик.

– Убери-ка это отсюда, парень, – усмехнулся Карло, сгребая карты.

Рядом с ним сидел Шерман. Все звали его Сип, потому что он был из Миссисипи. Он не был особенно разговорчивым. Отец Майлза познакомился с ним в тот же вечер, когда встретил Рио, на вечеринке в честь Суперкубка. Когда отец Майлза спросил, почему Сип уехал из Миссисипи, он сказал только: «Пыли стало слишком много». Отец Майлза точно не знал, что это означало, но был уверен, что это никак не было связано с пылью.

– Угу, – буркнул Сип, снимая колоду. – Вы так быстро начинаете радоваться в этом своем Нью-Йорке. Но иногда, прежде чем вскипятить воду, ее нужно подогреть.

– Ради бога, Сип, – сказал Джон Джон, тасуя карты. – Ты живешь здесь уже почти двадцать лет. Ты один из нас.

– Черта с два. Я буду парнем из Миссисипи до конца своих дней. Хоть я теперь и городской житель, но я еще помню, каково там, на Юге. Знаю, что такое терпение, – он подмигнул отцу Майлза, своему партнеру по игре. Джон Джон покачал головой и начал раздавать карты.

Майлз и Ганке зашли на кухню выпить по стакану сока, прежде чем уйти.

– Ух ты! – воскликнула мама Майлза. Она стояла за кухонным столом и высыпала в миску конфеты для Хэллоуина. – Мои малыши такие милые!

– Это где ты в этом доме увидела малышей? – крикнул Карло из гостиной.

– Для нее малыши, -– еле слышно сказал отец Майлза.

– Это правда! – крикнула в ответ мама Майлза. – Посмотрите, – сказала она, представляя Ганке и Майлза сидевшим за карточным столом.

– И кто ты, сынок? – спросил отец, потому что на Майлзе не было маски.

– Зомби, – Майлз помахал маской.

– Хм, знаешь, – сказал Джон Джон, – из тебя получился просто вылитый зомби.

– Это точно, – саркастически подтвердил Сип, перекладывая карты в руке.

– А что насчет тебя, Ганке? – спросил отец Майлза.

– Все сложно. Но, проще говоря, я – это я и одновременно декан Майлза, притворяющийся нашим учителем истории, мистером Чемберленом.

Мама Майлза пронзительно взвизгнула.

– Это забавно! Однако я рада, что это придумал ты, а не Майлз.

– Да, его бы снова отстранили от занятий, – отец Майлза покачал головой.

– Парня отстраняли от занятий? – Джон Джон положил карты на стол рубашкой вверх и отхлебнул из бокала.

– Да, его учитель мистер Чемберлен написал на него докладную за то, что Майлз без разрешения вышел, кхм, по нужде.

– И за это его отстранили от занятий? Из-за того что пареньку захотелось по нужде? По большой или по малой, кстати? – добавил Карло.

– Это неважно. Даже по мне, у них перебор с дисциплиной, – сказал Джон Джон.

– Слушай, что я тебе скажу, старик. В жизни не встречал Чемберлена, который бы мне понравился, – сказал Карло, тоже положив карты. – Вообще в школе и у меня были терки с учителем по имени мистер Чемберлен.

– А он не вот так выглядел? – спросил Ганке, тут же приняв позу Чемберлена: руки вместе, глаза закрыты.

– Э-э-э... нет, – Карло посмотрел на Ганке. – У того чувака были странные рыжие волосы, как у Рональда Макдональда. И он преподавал не историю, а английский. Я не особо хорошо читал, и он знал это, но все равно постоянно вызывал к доске. Каждый день.

– А вы ему говорили, что не хотите читать? – спросил Майлз.

– Конечно, говорил. Даже как-то раз остался после урока и сказал, что мне, может, нужен репетитор. Но ему было наплевать. Он так же вызывал меня к доске, позволяя остальным детям смеяться надо мной, пока однажды я не начал его игнорировать. Но стоило мне начать, как он стал писать на меня докладные. А в скором времени я вообще перестал ходить в эту школу.

Отец Майлза покачал головой.

– Сколько тебе тогда было?

– Не знаю. Пятнадцать или шестнадцать. Достаточно взрослый, чтобы сунуть руки в ядовитый котелок, что ты знаешь, я и сделал, – он кивнул отцу Майлза.

– Забавно, – буркнул Сип. – У меня тоже был мистер Чемберлен. Только он не был учителем. Это был директор Чемберлен, но мы всегда звали его старина Чемберлен. Матерый дядька из Миссисипи, который никогда долго не возился с детьми вроде меня, – Сип хрустнул костяшками пальцев. – Как-то раз я ввязался в драку с парнем по имени Уилли Ричардс за то, что тот меня обозвал. Все это видели во время ланча. Уилли сказал что сказал, но я и бровью не повел. Он просто злился из-за того, что я был лучше него на футбольном поле. Идиот. Но затем этот мешок с дерьмом решил плюнуть в меня, а в таком случае у тебя уже просто не остается выбора. Так что я... в общем... скажем так, Уилли, где бы он сейчас ни был, возможно, до сих пор жалеет, что не проглотил тогда свои слюни, – все за столом засмеялись. Майлз с Ганке тоже. – Старина Чемберлен, правда, не посчитал это смешным, а также не посчитал мое оправдание достаточно весомым. Так что он просто меня исключил. Он всегда выгонял черных ребят, так что это было и неудивительно.

– И вы пошли в другую школу? – спросил Майлз.

– Я пытался. Но когда у тебя такая характеристика, как была у меня, и ты жил в те годы в Миссисипи, никто не стал бы с тобой заморачиваться. Я собирался пойти в колледж. Вытащить мать из этой старой лачуги. Но для этого нужны были деньги, и я понял, что... не знаю... что уже ничего не исправить. И знаете что? Когда мир переступает через тебя, становится намного проще переступить через парочку законов.

– Это точно, – подтвердил Карло.

И истории о Чемберленах продолжились. У Джона Джона, единственного человека за столом, который никогда не был причастен к преступлениям, тоже были проблемы с мистером Чемберленом.

– Конечно, у меня было много суровых учителей. Но худшего из них, как бы смешно это ни звучало, тоже звали Чемберлен.

– Ага, помню, – сказал отец Майлза. Он и Аарон учились в одной школе с Джоном Джоном. – Он постоянно к Аарону придирался.

– Верно. Кем он вообще был? Потому что он ведь не был учителем.

– Он был ответственным за дисциплину. Он буквально ходил по коридорам или заглядывал в классы и выбирал учеников, которые, по его мнению, заслуживали наказания. И так случалось, что я, ты, Аарон и еще несколько человек как раз были такими учениками.

– Ага, типа Томми Райса. Помнишь его? Чемберлен вытащил его с урока... не помню имя учительницы... она вела обществознание. Томми уснул на уроке, потому что всю ночь присматривал за младшими братьями и сестрами, пока его пьяная мать валялась в отключке. Однако он все равно успевал делать домашние задания и все такое. Мы все это знали. Думаю, даже многие учителя об этом знали. Но Чемберлен отстранил его от занятий за то, что Райс уснул на уроке. По его словам, это было невербальным проявлением неуважения.

– Да, он и Аарона наказывал за подобную ерунду. Два раза отстранял его от занятий, а на третий выпнул из школы. Но я продолжал ходить, пока Аарон не начал приезжать к школьному двору на крутых тачках.

– Ворованных крутых тачках, – пояснила мама Майлза, поставив миску с конфетами на небольшой столик возле входной двери.

– Точно.

Все на некоторое время замолчали.

– Мораль истории такова: не доверяй человеку по фамилии Чемберлен, если только это не Уилт Чемберлен[22]. Ясно? – угрюмо сказал Карло.

– Ой, ну не надо, – сказала мама Майлза, обняв Ганке и сына за плечи. – Нельзя винить во всем плохом, что случилось в вашей жизни, строгих школьных учителей.

– Разумеется, нет, – сказал Сип. – Я виню во всем только самого себя. Но вот что я тебе скажу. Для некоторых из нас школа – это дерево, на котором можно спрятаться. А под ним тебя поджидает свора собак. Эти собаки – плохие решения. Так что, когда люди без особой причины стряхивают тебя с дерева, собакам намного проще тебя укусить.

– Что правда, то правда, – согласился Джон Джон. – Это происходит не всегда так, но определенно происходит.

– Даже неважно, из какой ты семьи. В мире достаточно людей, которые смогут испортить тебя, несмотря на хорошее воспитание, особенно если ты ничем в жизни не занят и не придумал себе путь к успеху. Да... забудь об этом, – добавил Карло.

– Ладно, ладно, достаточно, – мама Майлза прервала беседу. – Вы, мальчики, идите на вечеринку и дайте старикам спокойно предаться воспоминаниям и пожаловаться на жизнь, – она обняла Ганке. Затем обняла Майлза и прошептала ему на ухо: – Пролей сальсу.


– Насколько странно, что у всех друзей моего отца есть плохие истории про учителей с фамилией Чемберлен? – спросил Майлз Ганке, пока они шли на поезд. Он не мог не думать о том, что на кривую дорожку они ступили потому, что их выгнали из школы. Школа могла стать формулой для создания непрерывной функции, жизни без скачков. Математический анализ. Или для отца Майлза и его друзей всё ограничилось базовой арифметикой.

Стояла необычайно теплая ночь для Хэллоуина. Дети, одетые ведьмами и принцессами, животными и супергероями, гуляли туда-сюда по улице.

– Это странно, но не более странно, как если бы мы спросили, у скольких людей были плохие учителя по фамилии Джонсон, – сказал Ганке. – Наверняка найдутся миллионы таких людей. Вот и здесь так же. К тому же это были разные люди. Было бы куда страшнее, если бы все они говорили об одном Чемберлене, даже парень из Миссисипи. Типа наш мистер Чемберлен провел всю жизнь странствующим придурочным преподавателем.

– Ну да, – согласился Майлз, но мысль продолжала крутиться в его голове, пока они не сели в поезд. В вагоне было полно народу. Одни были одеты в броские костюмы, на других были простые маски, а третьи просто пытались не обращать внимания на безумства Хэллоуина. – А что насчет охранника?

– Кого?

– Охранник в тюрьме. Тот, о котором я говорил. У него тоже фамилия Чемберлен.

– Хм-м-м. Совпадение?

Майлз закусил нижнюю губу. Двери вагона закрылись.

– Сомневаюсь.

Вернувшись в Бруклинскую академию, ребята поднялись в спальню, чтобы сбросить рюкзаки, стереть с лиц пот и снова воспользоваться дезодорантом. Ну, то есть Майлз воспользовался, а Ганке напомнил, что корейцы не потеют.

– Но я чувствую от тебя запах пота, – сказал Майлз, роясь в карманах повседневных джинсов, лежавших в недрах шкафа. Наконец он достал стихотворение, написанное для Алисии. Оно было там же, где он его оставил. От джинсов на бумаге остались синие пятна. Майлз влез в спортивные штаны и посмотрелся в зеркало. Жаль, что новая стрижка будет скрыта под маской зомби, подумал он.

– Это твой, твой запах, любитель сальсы, – запротестовал Ганке. – А теперь можем мы наконец пойти на вечеринку? Мне еще нужно постоять в центре танцпола.

Они слышали музыку еще с улиц; подростки протискивались на вечеринку через двойные двери. В помещении было полно танцующих учеников, одетых в разные костюмы: одни были продуманные, типа С-ЗРО, золотого дроида из «Звездных Войн», другие – куда проще, вроде нарисованных усов. По бокам у стен располагались столы с едой и напитками, на сцене между двумя диджейскими вертушками стоял Джадж, одетый как судья, с парой огромных наушников на голове.

– Давай для начала осмотримся! – крикнул Ганке Майлзу в ухо.

Они стали протискиваться через толпу, пытаясь разглядеть, кто пришел, кто нет. Первой они узнали Уинни, потому что на ней была обычная одежда: платье без рукавов и туфли на каблуках. Майлз спросил, что это за костюм.

– Что?! – крикнула она в ответ.

– Кто ты?! – Майлз наклонился поближе.

– А! Мишель Обама! – сказала она, указывая на маленький американский флаг, приколотый к груди. Тройняшки Сэнди, Мэнди и Брэнди нарядились солнцем, луной и звездным небом. У них были обычные дешевые костюмы, сделанные из фетра не без помощи клеевого пистолета. Конечно же, там был Райан. Майлз ожидал, что он будет одет во что-нибудь стильное типа смокинга, но он был в криво сделанном костюме монстра, что, по сути, делало его симпатичным монстром. Но когда Рэтклифф открыл рот, Майлз увидел клыки. Ну конечно! Не упустит шанса присосаться к какой-нибудь девчонке. Также на вечеринке были учителя, некоторые наряженные, некоторые нет. У миссис Халил были приделаны к рукам искусно сделанные крылья, а к носу – клюв. Этого было достаточно, чтобы клево выглядеть и в то же время следить за учениками, которые постоянно оглядывались, чтобы их не застукали за непристойными танцами. Мисс Блауфусс, напротив, не пожалела сил – она была Эдгаром Алланом По. Угольно-черные волосы, белое, как полотно, лицо, черный костюм и чучело ворона, все время сидевшее на ее плече. Шикарно. Миссис Трипли оделась не Франкенштейном, а Мэри Шелли, женщиной, которая написала Франкенштейна. Будто кто-то понял. Мистер Чемберлен тоже там был, одетый, как и следовало ожидать, солдатом армии конфедератов времен Гражданской войны. Он призраком ходил по залу, периодически втискивался между танцующими парочками и грозил пальцем.

Когда Майлз и Ганке заметили, как он приближается к ним, Ганке остановился, сложил руки вместе и замер в позе Чемберлена.

Майлз, однако, отошел подальше. Он не хотел пересекаться с учителем. По крайней мере, пока. Он пошел к столу, чтобы налить себе чего-нибудь, но там была очередь. У... существа, стоявшего перед ним, был горб и копна спутанных волос. А пахло от него сандаловым деревом.

– Алисия?

Огр обернулся, и, конечно, это оказалась она. Смуглая кожа была покрашена в отвратительный зеленый. Девушка наливала красный сок в красный стакан.

Алисия посмотрела на Майлза, но ничего не сказала.

– Оу, – сказал он, поняв, что на нем была маска, приглушавшая голос. – Это я, – он стянул маску с лица.

– А, привет, – неловко буркнула она, затем бросила черпак обратно в миску и отошла в сторону. Она открыла рот, будто хотела что-то сказать, но промолчала.

«Сначала налей напиток, затем пролей сальсу», – напомнил Майлз сам себе.

Но, прежде чем он успел исполнить свой план, Алисия снова нырнула в толпу.

– Налей-ка мне тоже, дружище, – сказал вдруг Ганке, появившись сбоку от Майлза. Он взял из рук друга полный стакан и разом его осушил.

– Она меня как будто даже не заметила.

– О, еще как заметила. Она вся покраснела.

– У нее ведь лицо зеле...

Но не успел Майлз закончить, как Ганке крикнул:

– А вот он меня точно не заметил! Все вокруг знали, что я делал, но Чемберлен настолько слепой, что даже не обратил на меня внимания. Он точно псих!

Майлз смотрел поверх плеча Ганке, сканируя комнату, пытаясь понять, куда могла пойти Алисия. Он заметил, как она мелькнула в куче костюмов.

– Поговорим об этом позже, – сказал Майлз, бросившись в ее сторону.

Он пробирался сквозь толпу, пытаясь ни в кого не врезаться и не разлить сок по всему залу. Хотя последнее не особенно страшно: если Майлз и прольет сок, это будет выглядеть как фальшивая кровь.

Майлз, все еще не надевший маску, нашел Алисию в самом центре вечеринки, с кучей других учеников, которых Майлз тоже узнал. По крайней мере, тех, на ком не было масок. В большинстве это были ее друзья из «Заступников мечты», типа Дон Лири, но были и одноклассники, например, Брэд Кэнби, одетый профессиональным теннисистом.

– Алисия! – Майлз попытался привлечь ее внимание, но она его не слышала. Он ждал этого момента весь день, строил планы в голове о том, что сделает, что скажет. Он вытащил сложенный листок со стихотворением из кармана. – Алисия! – она отвернулась от Дон. – Я должен тебе что-то сказать! -–Майлз подошел к ней поближе. Но едва он это сделал, как в его желудке началось извержение вулкана, а в голове – землетрясение. О, нет. И, прежде чем он успел сказать хоть слово, мистер Чемберлен появился из ниоткуда и вклинился между Майлзом и Алисией. Он пристально посмотрел на юношу. Майлз с трудом сглотнул.

– Отошли бы вы двое друг от друга подальше, Моралес. Если я увижу, что вы делаете что-то непристойное, у вас будут проблемы.

– Никто ничего плохого не делает! – возмутилась Алисия.

Майлза бросило в жар, как будто его зажаривали изнутри. Но он промолчал и просто кивнул. Мистер Чемберлен ушел прочь, протискиваясь через мешанину из подростков.

– Вот же придурок, – пробормотала Алисия. – И, кстати, я тоже должна тебе кое-что сказать. Прости за то, что произошло в классе. Я должна была что-то сказать или... сделать.

– Ты... э-э-э... не бери в голову, – Майлз потерял нить разговора.

– Ладно. Что ж, мне надо еще кое о чем с тобой поговорить, но сначала – что ты хотел сказать? – спросила Алисия. Ее лицо, хоть и выкрашенное в зеленый, все равно было привлекательным.

– А?

– Что ты хотел мне сказать? – спросила она, кивая в такт музыке. Она слегка ему улыбнулась. Но Майлз был слишком занят, разглядывая спину Чемберлена, пока тот отчитывал других учеников. Он больше не слышал жужжания в голове, которое, он теперь был уверен, началось из-за Чемберлена, хотя ощущение в животе, вызванное Алисией, еще не прошло. Он вспомнил, что говорила его мама, когда они танцевали в гостиной. Позволь телу делать то, что оно хочет. Оно само тебе подскажет, как двигаться.

– Э-э-э... – Майлз поднял листок, развернул его. Он смотрел, как мистер Чемберлен, разговаривая с другим учителем, постучал пальцем по часам, словно ему уже было пора уходить. – Я просто... – Майлз снова повернулся к Алисии, чья улыбка медленно угасала. Она слегка наклонила голову, готовая вот-вот возвести глаза к потолку. Майлз снова посмотрел на Чемберлена, тот уже был у двери, открывал ее. – Я хотел сказать... – Майлз снова перевел внимание на Алисию. Но только на секунду. Затем Чемберлен. Алисия. Чемберлен. Алисия. – В общем, это тебе, – Майлз наконец передал покрытый синими пятнами листок с накарябанным на нем сиджо.

Алисия, совершенно сбитая с толку, принялась читать его, но к тому времени, как она снова подняла глаза, Майлз уже исчез.


ГЛАВА 10


Майлз снова надел маску зомби, прежде чем выйти через боковую дверь, ведущую на улицу. Он посмотрел влево, вправо, затем стал невидимым и начал красться за Чемберленом, который шел вдоль здания школы. Он слышал шаги Чемберлена, шуршащие как автомобильные поршни, поймал его темп, чтобы учитель не смог услышать вторую пару ног, следующую за ним. Мистер Чемберлен остановился у другой двери, в дальнем конце актового зала. Он нагнулся, закатал штанину и выудил из носка связку ключей. Он перебирал их, пока не нашел нужный, затем вставил его в замочную скважину и открыл дверь. Майлз вскарабкался на стену и проскользнул внутрь через быстро сужающуюся щель.

Мистер Чемберлен включил карманный фонарик – Майлз увидел тонкий белый луч света, будто у учителя в руках появился лазерный меч. Чемберлен рассекал им воздух то влево, то вправо, осматривая свой путь. Майлз, все еще карабкаясь по стене, подкрался поближе, чтобы лучше все разглядеть. Лестница вела вниз. Мистер Чемберлен аккуратно ступал, его ботинки цокали при каждом шаге, пока он спускался в нечто, похожее на темный подвал.

Но это была вовсе не комната. Это был туннель. Майлз знал, что идти было нельзя: на полу была вода, как в какой-то канализации, из-за которой его шаги стали бы слышны. Поэтому он продолжал ползти по склизкой стене позади мистера Чемберлена, который продолжал идти в уверенном темпе, как казалось, минут двадцать. Наконец они добрались до еще одной лестницы. Чемберлен поднялся по ней, толкнул металлическую дверь над головой – намного более небрежно, чем первый раз. Как будто он знал, что за ней никого не будет.

Майлз понятия не имел, где они вышли и куда идут, но дверь, казалось, была посреди поля. Он следовал за мистером Чемберленом по траве, пока они наконец не подошли к огромному дому с колоннами, как у замка. Майлз обернулся, чтобы посмотреть, откуда они пришли, – посмотреть, были ли там какие- то ориентиры, хоть что-нибудь знакомое – и вдруг он увидел это, прямо перед домом. Каменный блок. Огороженный забором с колючей проволокой, неприступный. На заборе была надпись: ИСПРАВИТЕЛЬНОЕ УЧРЕЖДЕНИЕ. Тюрьма?

Майлз нырнул за куст, когда мистер Чемберлен подошел к огромной деревянной двери. Он позвонил в звонок. Дверь открылась, и Чемберлен вошел. Майлз пробрался к слегка треснувшему окну.

Внутри дом был прекрасен. Куча старинных вещей. Сложный узор из мозаики на полу. Молочного цвета занавески, сшитые из дорогой ткани -– льна или шелка. Массивная мебель, которая выглядела так, будто ее вырезали руками какие-нибудь древние люди, жившие в древних селах. Роскошная люстра. Кошка-девятихвостка[23] висела на стене между портретами, вставленными в рамки, такие же роскошные, как одежды нарисованных персон.

Майлз почувствовал, что уже был там раньше. Он попытался избавиться от ощущения дежавю, но не смог. Где он видел это место? Он заметил старый шкафчик в дальнем конце комнаты, полки которого были заставлены хрустальными безделушками.

Подождите... нет. Не может быть. Это... нереально. Наконец он вспомнил: однажды его толкнули на этот шкафчик. Он вспомнил, как стекло разбилось и врезалось ему в спину. Он до сих пор чувствовал боль от впившихся осколков, хотя все это произошло с ним во сне. В его кошмаре. В том, где он сражался с дядей Аароном. Это был тот самый дом. Это был тот самый дом!

Майлз подобрался так близко, как смог, и внимательно наблюдал, как люди разных возрастов собирались вокруг одного очень- очень старого человека со сморщенным лицом и длинной белой бородой. В этого человека дядя Аарон и мистер Чемберлен превращались в его кошмарах. Он стоял в центре лестничного пролета, обращаясь к своим гостям. Все это напоминало какую-то пафосную тайную вечеринку.

Старик заговорил, и Майлз прислушался еще внимательнее, чтобы разобрать его речь через небольшую щелку между стеклом и рамой.

– Добрый вечер, Чемберлены.

– Добрый вечер, Уорден, – ответили они все в унисон, как зомби. Как самые настоящие зомби.

Уорден? Начальник колонии? Майлз не мог поверить своим ушам.

– Есть какие-нибудь новости? Какие-нибудь виды на будущее? – спросил Уорден.

В толпе поднялись руки.

Низенький худой мужчина с рыжими косматыми волосами и веснушками поднял руку.

– Да, мистер Чемберлен?

Да, мистер Чемберлен. Майлз слышал эти слова снова и снова, пока люди в комнате оглашали свои победы за неделю: «Благодаря моему давлению Данте Джоунс вышел на свободу». Или: «Я убедил своего директора, что чувствую угрозу от Маркуса Уилльямса. Он много шумит, ему там не место. Он не имеет права там быть». Или: «Я пытаюсь поменять маршрут автобуса, чтобы они не смогли туда добираться. Это затронет многих без особых усилий с нашей стороны». Или: «Только что узнал, что Рэндольф Данкан находится под опекой. Он ничто. У него никого нет».

– Сделайте так, чтобы его бросили за решетку уже на этой неделе, – скомандовал Уорден. – До него никому нет дела, так что будет нетрудно.

И так далее, и тому подобное. Майлз слушал. Его едва не стошнило от всего этого. Он с трудом подавил желание разбить окно и разнести все это место к чертям, но он понимал, что это была ужасная идея. Через несколько минут мистер Чемберлен заговорил. Его мистер Чемберлен.

– О, прежде чем мы услышим ваш отчет, мистер Чемберлен, позвольте мне сделать вам комплимент по поводу вашего костюма. Вы напоминаете моего старого друга, великого Джефферсона Дэвиса, – Уорден указал на один из портретов, висевших на стене.

– Благодарю вас, Уорден. Это большая честь. Я хотел бы доложить, что наблюдал за Майлзом Моралесом.

– Да, да, Майлз Моралес, – глаза Майлза расширились, когда он услышал собственное имя. – Наш супергерой, – голос Уордена был наполнен сарказмом. Супергерой? Но... как они узнали? Одна только мысль о том, что кому-то, тем более мистеру Чемберлену и остальным присутствующим в этой комнате, было известно о секрете Майлза, заставила его желудок сделать сальто. Вся комната разразилась смехом, а Уорден продолжил: – Сверхсилы должны принадлежать только сверхлюдям. И, помяните мое слово, сверхлюдьми рождаются, им свойственны чистая кровь и сильный ум. Он не виноват в том, что родился в семье отбросов общества, но он думает, что может стать лучше, и это опасно для всех нас. Да, мистер Чемберлен, я тоже за ним наблюдал. Я путешествовал по его мыслям. Разговаривал с ним в его снах, так же, как и с некоторыми другими членами его семьи. И хотя он немного более стойкий, мы должны его исправить. А чтобы сделать это, его нужно сломать.

– Да, сэр. Я пытался подставить его, украв из магазина... колбасу. И хотя ему удалось увильнуть от исключения из школы, он потерял работу, поставив родителей в еще более сложное положение, – по комнате снова прокатился низкий рокот смеха. – Короче говоря, думаю, мы близки к тому, чтобы сломать его.

Майлз поморщился. Его руки машинально сжались в кулаки.

– О, это отлично. Вы наблюдаете за кем- либо еще? – спросил Уорден.

– Не так пристально, но есть мальчик по имени Джадж.

– Джадж? – Уорден усмехнулся. – Как иронично. Что ж, мистер Чемберлен, держите нас в курсе дела, отличная работа.

– Спасибо, Уорден, – мистер Чемберлен отступил обратно в толпу.

Уорден поднес бокал к губам и сделал глоток.

– Помню, несколько сотен лет назад Америка действительно работала. Это сейчас труд является предметом сделки, а тогда он выполнялся созданиями, у которых в жизни не было смысла, пока мы не научили их служить нам. Вот к чему нам нужно вернуться. Такова наша миссия, – Уорден сделал паузу, еще раз отпил из бокала. Он сглотнул, и казалось, будто мелкий зверек пробежал вниз по его горлу. Он вытер рот. – То, что я вижу сегодня, вызывает у меня отвращение. Нам предстоит много работы, но самое приятное то, что это очень важная работа. Исправление. Помните наш девиз: Отвлекай и побеждай.

Уорден поднял бокал и произнес тост:

– За Чемберленов.

– За Чемберленов!

И началась коктейльная вечеринка.

Майлз отпрянул от окна. Он все еще был невидимым, но там было столько людей, что чувство, будто кто-то может его заметить, не покидало юношу. Он бросился через поле обратно к тюрьме, пока не добежал до металлической двери в земле. Он дернул ее, но она не поддалась. Майлз ухватился покрепче и дернул сильнее, срывая дверцу с петель. К счастью, охранники не следили за полем. Ведь если бы кому-то и удалось сбежать из тюрьмы, пройти сквозь бетонную стену и как-то перелезть через забор с колючей проволокой, беглецу бы пришлось бежать прямо к дому Уордена, а там поджидала еще большая опасность.

Майлз прыгнул в туннель и побежал по канализации, пока наконец не поднялся по ступенькам к двери актового зала. Он приложил к ней ухо – убедиться, что в зале не решила уединиться влюбленная парочка. Поняв, что все чисто, он открыл дверь, побежал вдоль здания школы и вернулся на уже заканчивавшуюся вечеринку, где Ганке все еще стоял в центре танцпола – по стойке смирно, руки сложены вместе, как у молящегося священника.


ГЛАВА 11


– Майлз, ты ведешь себя странно, – сказал Ганке, пока они шли с вечеринки обратно в спальню. – Мы идем с лучшей в мире вечеринки, а ты ведешь себя так, будто это был очередной субботний вечер в доме Моралесов. Или, еще хуже, ты ведешь себя так, будто это был очередной вечер в доме Ли.

– Я расскажу тебе, что случилось, когда вернемся в спальню. Не могу говорить об этом здесь, – процедил Майлз сквозь зубы.

– Ладно, могу я тебе хотя бы рассказать о ежегодной выходке? В общем, весь вечер приносили миски с пуншем, верно? И после того, как вынесли очередную миску, одна девчонка опустила в нее половник, а когда подняла – завизжала. Чувак, она прям реально заорала. С ума сойти просто. А знаешь почему? – Майлз не ответил. – Потому что подумала, что там были пальцы! Пальцев там, конечно, не было, там были сосиски! Выпускники – просто гении! – Ганке закатился смехом, но затем неуклюже замолчал, заметив выражение лица Майлза. Майлзу было невесело. Да и как он мог веселиться, только что узнав, что мистер Чемберлен украл ту чертову колбасу, чтобы подставить его? Может, выпускники и были гениями… действовавшими совместно с факультетом истории. А может, и нет.

– Хотя, знаешь, забудь. Это все равно нужно было видеть, – сказал Ганке.

Школьники были повсюду, теперь их костюмы превратились в лохмотья, а грим размазался. Они кричали и дурачились от переизбытка глюкозы из-за съеденных в этот вечер конфет. Майлз быстро прошел мимо них, хотя и посмотрел на их лица, чтобы убедиться, что среди них нет Алисии. Но ее нигде не было. И это, скорее всего, было к лучшему: Майлз был абсолютно не в состоянии говорить с ней... о чем бы то ни было.

Но как только они поднялись в спальню, Майлз попытался объяснить все Ганке.

– Значит, ты пошел за ним? – спросил Ганке, снимая розовую шапочку для плавания с головы.

– Да, чувак. Я прошел за ним до двери сбоку актового...

– Погоди, – Ганке похлопал его по плечу, словно просил тайм-аут. – Значит... ты пропустил всю вечеринку? Я подумал, может, ты пропустил только окончание. Слинял куда-нибудь с Алисией или еще что.

– Я был там, но потом ушел. Потому что, пока я говорил или... пытался поговорить с ней, подошел Чемберлен и начал на меня наезжать. Мое паучье чутье снова сошло с ума, и я же говорил, что с ним не все ладно. Что он не...

Подожди. Тайм-аут. Тайм. АУТ! – Ганке снова поднял руки. – Так ты поговорил с Алисией? И как все прошло? – Ганке поиграл бровями.

– Ганке, я не знаю, потому что мне пришлось уйти.

– Что? Почему?

– Я же как раз пытаюсь тебе объяснить! – сказал Майлз, покачивая ногой. – Слушай. Я пошел за Чемберленом. Он пошел к другой двери актового зала. У него был ключ от нее. Дверь вела в какую-то канализацию или что-то в этом роде. Спустя кучу времени мы дошли до конца и вышли у тюрьмы.

Майлз все объяснил, хотя слова вырывались быстрее, чем работал мозг. Он рассказал Ганке, как увидел дом из своего сна, об Уордене, о том, как они настроены против определенных учеников, особенно против Майлза.

– Они знают, что я Человек-Паук, – сказал он.

Ганке сидел тихо.

Майлз бросил маску зомби на кровать и открыл дверцу шкафа. Он отодвинул ногой пару обувных коробок и потянулся в угол, откуда выудил костюм Человека-Паука.

– Что ты делаешь, Майлз? – озабоченно спросил Ганке.

Майлз положил костюм на кровать.

– Ты сам знаешь ответ.

– Сегодня? – Ганке встал с кровати, словно был готов физически остановить Майлза. – Собираешься сражаться с такой толпой? Подумай, Майлз, – Ганке постучал пальцем по виску. – Судя по твоему рассказу, мистер Чемберлен и все другие Чемберлены под контролем у того старика. Определенно тебе нужен именно он.

Майлз вздохнул, сел на кровать рядом с черно-красным костюмом и уставился на него.

– Ты прав. Просто я так... так...

– Я знаю. Но, чувак, у тебя опять такое же лицо, как в тот день, когда ты сломал стол. А в последний раз, когда ты так выглядел, ты действительно сломал стол.

– Заткнись, чувак, – Майлз успокоился.

– Я просто предупреждаю. Обдумай все хорошенько, – Ганке сел на кровать, скинул ботинки и зевнул. – Только пообещай, что будешь спать, а не ползать по потолку. Сегодня Хэллоуин, и я этого просто не переживу.


Майлз лежал на спине, положив руки под голову. Он пялился в потолок, позволяя всем этим запутанным мыслям крутиться в голове. В его районе, единственном месте, которое он считал домом, было полно трудностей, которые сделали его тем, кем он был. Тут жили его близкие люди и его соседи: мисс Шайн, поливавшая цветы; Жирный Тони, считавший и пересчитывавший деньги; Френчи, провожавшая сына до баскетбольной площадки; Ник, которого «арестовали» и который выглядывал из-за занавесок, боясь, что однажды по улице проедется танк; Хаус и остальные ребята из парикмахерской, поддерживавшие Майлза, считавшие его одним из лучших людей во всем районе; родители Майлза, изо всех сил пытавшиеся дать сыну лучшую жизнь с большими возможностями, чем были у них.

Майлз думал о дяде, обо всем хорошем и плохом, об их тайных встречах и таинственной (для всех остальных) смерти Аарона. Он думал об Остине, который бессознательно пошел по стопам отца, хотя при рождении даже не догадывался о том, какая ему уготована судьба. Он думал о снах, которые вызывал у него Уорден. Об их с Остином одинаковых кошмарах. О белых кошках, напоминавших о том, что в венах Майлза и Остина течет плохая кровь. Что сами они плохие. Что им было суждено делать только плохое. Быть плохими. И что весь мир будет против них.

Майлз думал о трех друзьях отца – Сипе, Карло и Джоне Джоне, – кидавших карты на стол и предававшихся воспоминаниям о старых добрых днях. Думал о том, что в жизни каждого из них был мистер Чемберлен, взрослый, работавший в школе, который давил на них, портил их с самого детства. А затем, после всех этих вещей, Майлз начал думать об Алисии. Алисия, прекрасный хэллоуинский огр, которому он отдал свое сиджо, свою сальсу. И, прежде чем Майлз успел подумать, понравилось ли оно ей или нет, улыбнулась ли она, прочитав его, он уснул.


ГЛАВА 12


Спал Майлз отвратительно. Хоть его и вырубило от усталости, сон был отрывистый; парень просыпался снова и снова, сердце бешено колотилось, кружилась голова, к горлу подкатывала тошнота. Да и невозможно было выспаться, зная то, что знал он, увидев то, что видел он. Проснувшись в четвертый раз и осознав, что солнце уже начало согревать оранжевыми лучами небо, Майлз решил вставать. Он выбрался из кровати, затем из комнаты. Коридор был усыпан фантиками из-под конфет и обрывками костюмов, которые, скорее всего, служили воображаемым оружием для подростков, возбужденных от чрезмерного употребления сахара. Оказавшись в ванной, пустой, но все еще мокрой, он зашел в душевую кабинку и повернул кран. Ледяная вода взбудоражила его организм, прежде чем быстро стала теплой, а затем и горячей. Пар полностью окутал его, пока он стоял в кабинке и поворачивал рукоятку крана, делая воду все горячее и горячее, будто проверяя, как долго он сможет терпеть.

После душа он подошел к раковине, чтобы почистить зубы. Он выдавил пасту на щетку, затем сунул ее в рот и поднял взгляд на свое отражение. Он увидел Аарона. Закрыл глаза, снова открыл их. Остин. Он отступил, потряс головой, забрызгав пол белой пеной. Снова посмотрел в зеркало и увидел там свое отражение. Плюнул в раковину. Открыл холодную воду, подставил под нее две ладошки и облил лицо, смывая с него пасту, а заодно пытаясь избавиться от галлюцинаций. Он вытер лицо, не отрывая взгляда от своего отражения, вытер рот и подбородок, затем убрал полотенце, но кожа под ним изменилась. Темная кожа теперь была бледной и полупрозрачной. А гладкий подбородок оброс длинной седой бородой.

– Какого?.. – Майлз запаниковал, сердце рухнуло в желудок. Он снова закрыл глаза и начал повторять: – Проснись, Майлз. Проснись, Майлз, – затем медленно поднес руки к подбородку, чтобы потрогать... Ничего. Кожа как кожа. Борода исчезла.

Ганке все еще спал, когда Майлз вернулся в комнату. Он быстро надел джинсы и футболку, снова выскользнул из комнаты и побежал вниз. Было воскресное утро. Обычно в это время они ходили с матерью в церковь.

– Отец Джейми расскажет нам что-то интересное, Майлз, – говорила мать, ее каблуки цокали по тротуару. Майлз никогда не воспринимал это с большим энтузиазмом, однако в это воскресенье он очень хотел посидеть рядом с матерью на скамье в церкви. Она бы угостила его конфетой, они бы вместе пели церковный гимн невпопад. Так что он отправился туда, где еще ни разу не был с тех пор, как начал ходить в Бруклинскую академию, – в школьную часовню.

Погода была далеко не такой хорошей, как ранее на этой неделе, но она определенно была спокойной. Солнечные лучи теперь были загорожены мрачными тучами. Слегка моросил дождь, что обычно отбивало все настроение, но именно в это утро он был освежающим.

Часовня была на другой стороне кампуса, так что Майлз побрел по извилистой брусчатой тропе, между величественными зданиями из мрамора и кирпича. Он прошел мимо магазина, подумав, что Уинни наверняка была там. Сначала хотел остановиться, но потом передумал. Прошел мимо библиотеки, на белом камне над двойными дверями была вырезана надпись EX NIHILO NIHIL FIT[24]. Миссис Трипли, наверное, была там и спала. Майлз представил ее, одетую в костюм Мэри Шелли – а, по сути, в черное платье – свернувшуюся калачиком между книжных стеллажей, и улыбнулся.

Он пошел дальше, пока наконец не оказался на площади, где шумел фонтан. Майлзу вспомнился открытый микрофон. Внезапно дождь стал холоднее, его медленно промокавшая футболка стала намного тяжелее, чем несколько секунд назад. Он пошел дальше; часовня была прямо за площадью.

Это было небольшое белое здание: два этажа, ничего помпезного, никакого орнамента. Даже близко не похоже на остальные части кампуса. Двери были закрыты, но Майлз знал, что церковь всегда открыта. Возможно, он мог бы исповедоваться, сбросить с груди лишний груз, попросить прощения за то, что он хотел сделать с начальником тюрьмы – за то, что он собирался сделать. Мать гордилась бы им, если бы знала, куда он пошел. Но когда Майлз поднялся по ступенькам, подошел к двери, дернул за поблекшую медную ручку, дверь не поддалась. Она была заперта. Майлз сел на ступеньки и принялся ждать.

В скором времени стали появляться люди. Однако это не были другие ученики, пришедшие в поисках спокойного места для молитвы. Это были парни в зеленых комбинезонах и грязных ботинках с мусорными мешками и заостренными палками в руках. Дворники убирали мусор после прошедшей ночи: фантики от конфет, жестянки из-под содовой, снова фантики от конфет и еще фантики.

Майлз смотрел, как они натыкали маленькие квадратные бумажки на палки и стряхивали их в мешки. Он вспомнил, как отец заставил его делать то же самое неделю назад – собирать мусор на собственной улице. Единственная разница была в том, что этим ребятам платили за работу. И все же Майлз думал о словах отца, о том, что он ответственен за свой район и что супергеройство определяется не только серьезными поступками, но и мелочами вроде уборки мусора. Майлз встал и подошел к одному из парней.

– Доброе утро, – сказал Майлз. У парня, к которому он обратился, был капюшон на голове, а в ушах наушники. Он вынул один наушник.

– Чё ты сказал?

– Говорю, доброе утро, – повторил Майлз.

Парень кивнул.

– Доброе.

Не успел он вставить обратно наушник, как Майлз остановил его.

– Извини, можно у тебя кое-что спросить? – начал Майлз. Парень снова кивнул. – Как думаешь, я могу вам помочь?

– Помочь? – парень фыркнул. – Эй, пацан хочет помочь, – сказал он, повернувшись к остальным.

– Помочь? – сказал другой парень в оранжевой шапке. Изо рта у него торчал кончик зубочистки. – Э-э-э... ты же понимаешь, что мы убираем все это дерьмо, верно?

– Да, я знаю.

Они переглянулись, пожали плечами. Затем парень с наушниками протянул Майлзу заостренную палку.

– Я подержу мешок, – сказал он, явно с радостью перекладывая с себя часть работы. – Мы уже прошлись один раз, теперь идем в обратную сторону, до общежития.

– Окей.

Пока они шли от одной части кампуса до другой, ребята задавали Майлзу общие вопросы, но по большей части Майлз слушал, как они рассказывали друг другу о своих выходных.

– Эй, а кто-нибудь хоть раз ел сома в «Пичис»? – спросил парень в оранжевой шапке.

– В «Пичис»? – переспросил парень с бородой, короткой, но густой, будто из черного войлока.

– Да, «Пичис». Ну, знаете, ресторанчик, где Бенджи раньше обслуживал столики. На Мак- донов-стрит, – пояснил парень в оранжевой шапке. Майлз навострил уши, услышав имя. Бенджи. Бенджи. Где я мог?.. Он вытер капли дождя со лба и воткнул палку в самое сердце обертки от маленького шоколадного батончика.

– А где вообще Бенджи? Разве он не должен быть здесь? – спросил парень с зубочисткой, покачав головой.

– Его никто не видел с понедельника, когда он пришел на работу весь избитый. После этого ни звонков, ни писем, -– сказал парень с бородой. Майлз поднял глаза, но тут же уткнулся взглядом в землю в поисках мусора. «Бенджи. Нет... вряд ли это тот парень с баскетбольной площадки. Не может быть», – подумал Майлз.

– Он, наверное, опять пробуется в «Никс»[25], – сказал паренек по имени Рики, коротышка в длинных штанах с подвернутыми штанинами.

– Он никогда не пробовался в «Никс», – сказал парень с наушниками.

– А мне говорил, что пробовался, – возразил Рики.

– А еще он сказал тебе, что у него самый высокий вертикальный прыжок в мире.

Все разразились смехом. Все, кроме Майлза.

– Он, наверное, просто ушел с этой дерьмовой работы, – сказал парень с наушниками, открыв мешок, чтобы Майлз мог стряхнуть в него мусор. Дождь наконец прекратился.

– И нам ничего не сказал? – спросил парень с зубочисткой. –Я звонил ему и все такое. Дважды.

– И он не перезвонил? – спросил бородатый.

– He-а. И причем это было уже давно. Он как будто испарился.

– В смысле испарился? – выпалил Майлз. Он не собирался вмешиваться, просто не удержался. Четверо парней в зеленых комбинезонах одновременно на него посмотрели.

– Ты знаешь Бенджи? – спросил Рики. Его голос был более резким, чем за секунду до этого. По его тону было понятно, что он спрашивал наполовину искренне, наполовину как бы говоря Майлзу, чтобы тот не лез не в свое дело.

– Э-э-э... нет, я просто...

И, прежде чем Майлз успел выразить слова, застрявшие в горле, парень в оранжевой шапке продолжил:

– Эй, да пофиг. Так я это к чему, если вы еще не пробовали сома в этом ресторанчике, «Пичис», сделайте себе одолжение. Они его делают в кукурузной панировке. Пальцы можно съесть, – он протянул руку и забрал у Майлза палку, сообщая, что работа окончена. Они уже дошли до общежития. – Ты тоже попробуй, пацан, – сказал парень в оранжевой шапке Майлзу. – Уверен, это намного лучше, чем то, что вы едите в своей моднявой школе.


ГЛАВА 13


– Доброе утро, гм... я собирался сказать «солнышко», но ты насквозь промок, так что... доброе утро, дождик, – сказал Ганке, когда Майлз вернулся в спальню. Ганке сидел на стуле, ел овсянку и смотрел телевизор.

Майлз ничего не ответил. Просто сел на кровать и закрыл лицо ладонями. Бенджи не заслуживал такой участи. Его похитили. И хотя Майлз не был в этом уверен, его мучило чувство, отдававшееся где-то в глубине живота, что именно так все и было.

– С тобой все хорошо? – спросил Ганке, повернувшись на стуле к Майлзу. Майлз не пошевелился.

– Да, – ответил он приглушенным голосом. – Я тут ходил в часовню, – Майлз наконец поднял голову.

– В школьную часовню? – удивленно переспросил Ганке. – Тебе что, во сне явилась собственная мать и приказала оторвать задницу от кровати и пойти туда?

Майлз не засмеялся.

– Там было закрыто. Наверное, я пришел слишком рано. Но я все-таки получил послание, – Майлз внезапно слез с кровати, наклонился и пошарил под ней, прежде чем наткнулся на веб-шутеры. Он бросил их на кровать, затем порылся в шкафу и снова выудил из него костюм. – А теперь я должен его передать.

– Майлз, что ты делаешь? – спросил Ганке. Майлз начал переодеваться. – Майлз, – Ганке поставил тарелку на стол, – еще и восьми утра нет.

– Слушай, я все хорошо обдумал, как ты и сказал, – Майлз стянул мокрые вещи, вытерся полотенцем, затем надел на себя костюм, обтянувший тело как вторая кожа. – И теперь я должен идти.

Он взял маску и подошел к зеркалу.

Ганке встал.

Майлз медленно опустил маску на лоб, затем на глаза. Как обычно, на секунду стало темно. Он открыл глаза, расправил маску на носу и подбородке. Снова посмотрелся в зеркало. Человек-Паук.

– Я думаю, ты правильно вчера сказал. Рыба гниет с головы. Тот старик и есть голова. И я должен остановить его. Он причиняет вред стольким людям. Людям, которых мы знаем. Людям, которых мы не знаем. Людям, которых уже даже нет в живых. Он причиняет вред моей семье, моим соседям, мне... Я не смогу ни о чем другом думать, пока не разберусь с этим. Какой толк быть героем, если я не могу спасти самого себя?

– Ты уверен в своем решении? – спросил Ганке. Он посмотрел на Майлза, в его лице не было ни намека на шутку, в голосе не звучало ни толики сарказма. Все-таки Ганке был Майлзу почти братом и по-родственному любил его.

– Уверен, – Майлз кивнул. -– Я не догадываюсь, я точно знаю. А знание – сила.

– Ас великой силой...

– Приходит великая ответственность, – закончил Майлз, протянув Ганке руку. Они обменялись крепким рукопожатием, глядя друг другу в глаза, затем Майлз подошел к окну, распахнул его, слился с красным кирпичом и голубым небом и выбрался наружу. Майлз полз по стене здания, прежде чем спрыгнуть на землю и побежать через кампус к актовому залу. Оказавшись у двери, до которой он следил за Чемберленом прошлой ночью, он отогнул ее на достаточное расстояние, чтобы пролезть внутрь. Майлз снова стал видимым и побежал вниз по ступенькам, где мрак туннеля полностью поглощал свет, а под ногами плескалась вода. Он мчался по туннелю, как скорый поезд. В голове крутились одни и те же мысли: его имя, его фамилия, наказание в школе, дядя, отец, соседи, Остин, все, кто пострадал до и после него.

Все, кто пострадал после него.

Через пару минут забега по туннелю Майлз оказался у двойной двери, располагавшейся над головой. Он прислушался. Майлз мог слышать, как наверху прыгают сверчки, как гудит самолет высоко в небе, пролетающий в милях от места, где находился мальчик. Звука шагов и шуршания приминающейся травы слышно не было. Он толкнул дверь, вылез наружу и огляделся. Неподалеку стоял забор, который был выше, чем большинство зданий рядом; он ограждал заднюю бетонную стену тюрьмы.

Подросток побежал к дому, поднялся к окну, через которое наблюдал за происходившим прошлым вечером. Майлз замер, как солдат, ожидающий приказа идти в атаку. Уорден, одетый в брюки и белую сорочку, сидел на кресле и попивал что-то из кружки. Солнечные лучи, проникавшие через окно, преломлялись сквозь хрустальные безделушки в шкафу напротив и рассыпались по стене разноцветным калейдоскопом. При других обстоятельствах Майлз оценил бы получившуюся красоту. Красоту, достойную картинной галереи или музея.

Из-за дивана появилась кошка цвета свежевыпавшего снега. Она запрыгнула на диван и устроилась поудобнее на коленях старика, принявшегося нежно ее поглаживать. Майлз слышал ее мурлыкание, мягкий, довольный рокот, пока она облизывалась, затем кошка широко зевнула, обнажив длинные клыки. Майлз наблюдал за происходящим, поражаясь, как это все мило выглядело. Богатый старик наслаждался воскресным утром со своим любимым питомцем. Майлз всегда хотел иметь домашнее животное. Правда, не кошку. Ему больше нравились собаки, но отец говорил, что завести собаку – то же самое, что завести ребенка: еще один лишний рот. «И кто будет с ней гулять? А если она тебя укусит, Майлз?» – спрашивал отец. И каждый раз, когда Майлз принимался спорить, что она не укусит, отец повторял: «Если у нее есть зубы, она укусит».

У этой милой кошки тоже были зубы. И у этого, как казалось, беспомощного старика, чье дряхлое тело состояло, похоже, из папье-маше, – у него тоже были зубы. Зубы, которые только что упали в кружку, потому что он засунул в нее палец и достал их как кусок льда. Майлз наблюдал, как начальник тюрьмы вернул их на место и придавил большим пальцем, очевидно, с силой прижимая отвратительные искусственные зубы к десне.

Мерзость. Майлза передернуло. Вдруг Уорден посмотрел прямо в окно. Майлз хоть и был невидимым, все равно машинально спрыгнул вниз. Он тут же почувствовал себя глупо и выпрямился, зная, что сливается с травой, небом, камнем и воротами. Уорден поставил чашку на столик и встал с дивана, кошка спрыгнула с его колен на пол. Он подошел к окну, встал перед ним, вглядываясь в поле, окинул любовным взглядом колонию, огромный бетонный блок, стройку, предполагавшую расширение здания. Он смотрел на нее так, будто это был новенький автомобиль или ребенок, которым он гордился, – его ребенок. Майлз стоял прямо перед ним, вдыхая через стекло старческий запах Уордена. Запах пота и грязи. Но Майлз не беспокоился о старике, вместо этого он обратил свое внимание на кошку, которая, как он знал, могла видеть его. Спокойно, киса. Спокойно. Кошка смотрела на Майлза, размахивая хвостом из стороны в сторону, так же как несколько дней назад похожая кошка... если не эта же самая, которую он видел на крыльце Ника. Неожиданно кошка, наблюдавшая за Майлзом, приготовилась к атаке: выгнула спину дугой, зашипела, шерсть на загривке встала дыбом. «Успокойся, киса», – сказал про себя Майлз, приложив палец к губам. Уорден сделал шаг назад, привлекая внимание Майлза. Лицо начальника тюрьмы исказилось от злобы.

Стоп. Не может бить... он не может...

Но он мог. Каким-то образом Уорден видел Майлза.

Уорден отбежал, кошка бросилась за диван, Майлз сделал несколько шагов назад, а затем, подобно живой ракете, влетел через окно внутрь. Стекло разлетелось вдребезги, повсюду рассыпались острые осколки, Майлз перекатился через голову и тут же встал на ноги, готовый к атаке. Он добрался до Уордена быстрее, чем тот – до кошки-девятихвостки, висевшей на стене. Майлз схватил его за плечо – которое казалось деревянным на ощупь – и резко развернул старика.

В порыве паники Уорден яростно махнул кулаком, целясь Майлзу прямо в лицо. Майлз отступил, уклоняясь от удара и увеличивая расстояние между собой и стариком. Уорден тут же встал в боксерскую стойку, поднял руки и замахал кулаками, словно исполняя некий танец. Сальсу.

– Дурак. Думал я тебя не вижу, да? -– сказал он, не опуская кулаки. – Но когда живешь уже несколько веков, начинаешь видеть по-другому. Начинаешь видеть то, чего на самом деле, кажется, нет, – он оскалился, обнажив обломанные, словно куски дерева, зубы. – Например, возможности, – он набросился на Майлза. Начальник тюрьмы оказался куда проворнее и быстрее, чем Майлз ожидал.

Левой, левой, уклонился от удара. Затем Уорден нанес Майлзу апперкот правой, прямо в подбородок. Человек-Паук прикусил язык. Услышал, как клацнули зубы. Рот наполнился обжигающей кровью и металлическим привкусом. Прежде чем Майлз успел оправиться, Уорден нанес ему еще два удара, мощный хук прямо в нос. У Майлза зазвенело в ушах, на глаза навернулись слезы. Уорден застал его врасплох из-за неожиданной скорости и силы. Разве ему не сотни лет? Почему он не разваливается? Однако у Майлза не было времени подумать об этом, потому что Уорден со всей силы ударил его ногой в грудь, отбросив на массивную входную дверь. Старик снова набросился на него. Обрушил шквал ударов, комбинаций, о которых большинство боксеров и мечтать не могли. Майлз блокировал столько, сколько смог, прежде чем наконец в отчаянии не схватил с соседнего столика лампу – с абажуром из красного, зеленого и сиреневого стекла – и не разбил ее о голову Уордена. Стекло разлетелось вдребезги, яркие разноцветные осколки попадали, как декоративная обсыпка на мороженом. Так же как в ночном кошмаре Майлза.

Почти так же.

Уорден упал на пол, и Майлз выстрелил паутиной, чтобы связать его, но из веб-шутера вылетело лишь небольшое количество. О, нет. Только не говорите, что... Уорден снова осклабился и одним прыжком встал на ноги. С его пепельного лица капала кровь, но она не была красной – она была голубой. И густой. Она стекала по его белой рубашке прямо на выложенный мозаикой пол.

Майлз снова попытался метнуть паутину, но ничего не вышло.

– О, какое зрелище, – с издевкой сказал Уорден, пальцем вытирая кровь с лица. – Что случается с пауком, оставшимся без паутины? Имеет ли он право дальше зваться пауком? – затем, прежде чем Майлз успел напасть на него, Уорден вытянул руки в стороны, словно крылья, и ухватился за края комнаты. Казалось, будто все: стены, пол, мебель, картины, кровь, стекло и даже сам Майлз, – было своего рода странной проекцией на огромном экране. Будто все это было ненастоящим. Будто все это можно было просто взять и свернуть. Именно это Уорден и сделал. Ухватился за края комнаты и сдвинул их, словно задергивая занавески, складывая реальность пополам. Он сдвигал мир все ближе и ближе, пока вся комната не схлопнулась на Майлзе. На секунду все погрузилось в темноту, и когда Майлз снова смог видеть, как Уорден опять широко развел руки, он абсолютно не понимал, ни где находился, ни кем он был. Он провел рукой по груди: переплетения паутины на костюме были незнакомыми. Майлз не мог вспомнить свое имя, не мог вспомнить откуда он и что делает в этом костюме неизвестно где. Казалось, будто его полностью стерли. Будто не было Рио и Джефферсона, не было Аарона, Ганке. Не было Человека-Паука. Tabula rasa[26]

.

Пока Майлз слонялся по комнате с затуманенным сознанием, Уорден воспользовался преимуществом и набросился на него. Майлз не видел его, но чувствовал каждый удар. По почкам, по ребрам, в грудь и челюсть. Под градом ударов Майлз сам размахивал кулаками, пытаясь попасть в кого-то, кого физически там не было.

К счастью, транс продлился всего секунд пятнадцать, затем Майлз снова пришел в себя. Белое пространство, ставшее его новой реальностью, развернулось, будто раскрыли веер с красивым изображением, наполненным цветом и жизнью. Вот только Майлзу это изображение не казалось красивым. Он вернулся в место, которое не покидал, – дом Уордена, с полным осознанием того, кем он был и что он там делал. Получилось так же, как с камерой слежения. Он думал, что отключит ее, потом включит и никто не заметит выпавшего промежутка времени. Но сейчас он сам застрял в белом небытии и ничего не заметил.

Кроме Уордена, который схватил кошку-девятихвостку со стены.

– Твоя жизнь – сплошной ночной кошмар! – взвизгнул Уорден, держа в руках плеть. – И ты ничего с этим не сделаешь.

Вместо того чтобы ударить Майлза плетью, он отвел ее назад и швырнул в Майлза целиком. Майлзу следовало просто отойти в сторону, он с легкостью мог уклониться. Но, прежде чем он успел это сделать, рукоятка кошки-девятихвостки прямо в воздухе превратилась в настоящую кошку с девятью хвостами. Не просто в маленькую кошку, каких Майлз часто видел, вроде той, что сейчас пряталась где-то за диваном, а в огромного зверя, в два раза больше медведя, оскалившегося на него. Она выгнула спину дугой, шерсть на загривке встала дыбом, как острые шипы. Она была такой огромной, что если бы в особняке Уордена не оказались такие высокие потолки, то от этих «шипов» остались бы дырки в крыше. Майлз стоял лицом к лицу с животным, медленно двигался, пока оно следило за ним, выжидая подходящего момента, чтобы наброситься и разорвать на кусочки. Ее девять хвостов змеями извивались по комнате, шерсть на них напоминала маленькие лезвия, а концы были твердыми и заостренными. Каждые несколько секунд хвосты поднимались над огромным зверем и пытались дотянуться до Майлза.

– Кис-кис, – усмехнулся Майлз и наклонил голову, чтобы посмотреть на Уордена. Он опять перевел взгляд на кошку, ее зубы, хвосты. Затем снова на Уордена, который теперь побежал через всю комнату к портрету Джефферсона Дэвиса. Кошка зашипела, бросилась вперед, но лишь немного. Так она просто проверяла свою жертву. Майлз машинально уклонился, изогнувшись назад, словно его тело было без костей, кошка лишь слегка задела его когтем, порвав костюм. «Следи за Уорденом», – сказал он себе и отступил в угол. Он коснулся порванного костюма. Почувствовал пальцами свою кожу, проверил, не было ли крови, – кровь была, но совсем немного. Когти слегка поранили кожу. Следи за Уорденом. Майлз, одним глазом следя за гигантской кошкой, наблюдал, как Уорден отодвинул в сторону огромную картину, за которой находился рычаг. Он опустил его вниз, и заревела тревога. Звук был такой же, как в тюрьме, похожий на удар электрошокера. Такой сигнал обычно используют, когда вызывают охрану. Майлз шумно сглотнул, зная, что ничего хорошего это не предвещает, но он также понимал: что бы это ни означало, оно также не решит проблему, стоявшую прямо перед ним.

– Кис-кис-кис, – снова позвал Майлз кошку.

Первое, что пришло Майлзу в голову, – это снова стать невидимым, но затем он вспомнил, что это бесполезно. Кошка все равно сможет его видеть. Не говоря уже о том, что и Уорден тоже. Майлз понял, что его единственная надежда – это попробовать разобраться с хвостами.

Майлз прыгнул на кошку, вынуждая ее снова атаковать, что она и сделала. Она резко бросилась на него, но Майлз быстро вспрыгнул на стену, уклоняясь от кошки, отчего на штукатурке остались огромные дыры. Майлз быстро перемещался по залу, прыгая из угла в угол, а кошка кидалась на него, словно он был фантиком, подвешенным на веревочку, но промахивалась, оставляя громадные следы разрушения на стенах. Наконец сбитая с толку кошка начала атаковать его одним из своих хвостов, но Майлз уклонился и от него тоже. Острие пробило стену и застряло в камне и штукатурке. Кошка взмахнула вторым хвостом, он тоже застрял. Третьим – тоже мимо. И еще раз, и еще. Майлз передвигался по комнате, дразнил кошку, чьи острые, как лезвия, хвосты метались туда-сюда, втыкаясь в стены и потолок, застревая в них... Через несколько минут кошка оказалась в ловушке, ее хвосты растянулись по всей комнате, удерживая животное на месте. В следующий миг чудовищный зверь издал пронзительный визг и снова превратился в обычную плеть.

– Тебе меня не победить! – крикнул Майлз Уордену, когда тот побежал к плети. Майлз спрыгнул со стены и обеими ногами ударил Уордена в грудь, возвращая ему должок. Начальника тюрьмы отбросило на портрет Дэвиса, отчего огромная рама сорвалась со стены и рухнула прямо на Уордена. Рама ударила его по шее, а холст перегнулся через голову старика. К тому времени, как тот столкнул с себя картину, Майлз уже схватил кошку-девятихвостку.

– Ты не знаешь, что с ней делать. В тебе нет этого, – начальник тюрьмы оскалился, демонстрируя щель в зубах. Он провел по ней языком и сплюнул на пол голубую кровь. – Ты даже не знаешь, кто ты, – Майлз принялся медленно раскручивать плеть, чтобы случайно не ударить самого себя. Он уставился на Уордена. – Ты даже не знаешь, кто я! – и словно переключили канал телевизора, лицо Уордена изменилось. Сначала он стал отцом Майлза. Щелк. Остин. Щелк. Джефферсон Дэвис. Щелк. Дядя Аарон. – Ты так похож на меня! – Щелк. Снова Уорден. – Насекомое, которое нужно раздавить.

Уорден захохотал и снова развел руки в стороны, схватился за края комнаты, отлепляя ее от реальности, как наклейку. На этот раз Майлз повернулся к одному из огромных окон. Его сердце бешено колотилось, голова кружилась, он пытался убедить себя, что все это реально, что это не сон, не кошмар, в котором ты просыпаешься и все равно оказываешься в кошмаре. Проснись. Нет, ты не спишь. Не спишь. В окно он увидел, как Чемберлены бегут через поле к дому. Армия, готовая к нападению. Майлз сфокусировал взгляд, переведя внимание с приближавшегося к нему полчища на собственное отражение. Он знал, что Уорден снова сворачивал реальность, и сейчас было самое время покрепче за нее ухватиться. Так что он уставился на свое размытое отражение в стекле, верхней части его черно-красной маски почти не было видно из-за пробивавшихся через окно солнечных лучей.

И вдруг... ХЛОП!

Темнота. Затем все побелело. Пусто. Казалось, будто Майлза засосало в вакуум. В герметичную среду. В ушах Майлза зажужжало, пронзительный звук звенел все громче и громче, пока внезапно не стих.

Тишина.

Ты меня слышишь? Эй! Ты меня слышишь? Ты слышишь нас? Слушай. Слушай внимательно. Нас зовут Аарон, Остин, Бенни, Ник, Сайрус, Джон, Карло, Шерман, Бенджи. Нас зовут Рио, Френчи, Уинни, Алисия. Нас зовут Майлз Моралес. Нам шестнадцать. Мы из Бруклина. Мы Человек-Паук.

Темнота.

Это все в твоей голове.

Это все в твоей голове…

Вдруг загорелся свет. Всего на долю секунды. Майлз моргнул. Он все еще был в том доме, все еще держал в руках кошку-девятихвостку, все еще смотрел в окно на свое отражение. Ничего не изменилось.

– Что? – Уорден, шатаясь, отступил, качая головой, снова пытаясь затуманить разум Майлза. Майлз улыбнулся, но его внимание тут же привлекли Чемберлены, окружившие дом. Одни пытались забраться через разбитое окно. Другие залезли на крыльцо и принялись биться в дверь, словно живые мертвецы.

Майлз знал, что не сможет одолеть их всех, поэтому он снова повернулся к Уордену и пошел к нему, крепко сжимая плеть в руках. Ее заостренные шипы раскачивались, он начал медленно ее раскручивать.

– Не делай этого, – сказал Уорден, подняв руку. Майлз сделал еще шаг вперед, продолжая раскручивать ее. – Ты не знаешь, что делаешь, парень. Ты не умеешь обращаться с такой силой! – крикнул Уорден, но Майлз раскручивал ее все сильнее, хвосты вращались как заостренные пропеллеры. Они с громким свистом рассекали воздух. Не подходя ближе, Майлз просто отпустил плеть. Раскрученные хвосты по инерции понесли плеть через всю комнату, и, как и в тот раз, когда Уорден метнул ее, прямо в воздухе она превратилась в кошку.

В этот же момент дверь распахнулась, и внутрь вбежали Чемберлены, будто войска, прорвавшиеся во вражеский лагерь. Некоторые смогли все-таки пролезть через разбитое окно. Майлз встал в боевую стойку, готовый ответить любому Чемберлену, который на него накинется.

– Помогите мне! – завопил Уорден. Но, прежде чем его охранники успели сделать хоть шаг, гигантская кошка пронзила старика хвостом.

Каждый Чемберлен замер. Кошка проткнула Уордена еще одним хвостом. Затем еще одним. Хвост за хвостом пронзали тело старика насквозь, пригвождая его к стене. К тому же месту, где долгие годы висел портрет его старого друга Джефферсона Дэвиса.

Не раздалось больше ни звука. Ни от кошки, ни от Чемберленов, ни от Майлза. Ни от старинных напольных часов. Казалось, будто в мире выключили звук. А затем громким порывом ветра Уорден испустил последний вздох.

Мех от девятихвостового монстра пролетел по комнате, словно буря, не оставив после себя ничего, кроме обычной домашней кошки. Не осталось даже плети. Чемберлены вышли из оцепенения, и Майлз машинально стал невидимым в мгновение ока. Они все озадаченно переглянулись, но не сказали ни слова. Они вышли из дома и куда-то направились через поле, а Майлз остался в дверях и смотрел им вслед, затем перевел взгляд на тюрьму вдали, а потом и на белую кошку – точнее, на двух белых кошек – ласково теревшихся о его ноги.


ГЛАВА 14


Майлз забрался обратно через окно их спальни и ввалился в комнату. Ганке вскрикнул, затем поставил на паузу приставку «Нинтендо», в которую играл, и бросился к Майлзу, чтобы помочь ему.

– Боже, чувак! Тебе, похоже, здорово досталось, – сказал Ганке, поднимая его.

– Ага, но явно поменьше, чем ему досталось от меня, – сказал Майлз, поморщившись, и стянул маску с лица. – Это было очень странно. Прикинь, он видел меня, даже когда я становился невидимым. Он смотрел прямо на меня. Сказал, что, когда проживешь столько лет, начинаешь видеть то, чего другие не замечают.

– Господи, значит, он и правда босс мистера Чемберлена. Нашего мистера Чемберлена. Говорить такую бредятину! Что это вообще означает?

– Он посмотрел на меня и сказал «возможности», – Майлз покачал головой. – Словно я был его возможностью.

– Что ж, готов поспорить, он не ожидал, что эта возможность надерет ему задницу, – Ганке протянул Майлзу кулак, чтобы он его отбил, но тот отмахнулся, потому что запястье болело слишком сильно. – Ты ведь побил его, верно?

Майлз кивнул. Ганке сел на стул и облегченно вздохнул. Он явно гордился другом.

Майлз рассказал Ганке всю историю до конца: о том, что Уорден сказал, о том, как он затуманил его разум, о гигантской кошке с девятью хвостами, о том, как Уорден пытался натравить на него Чемберленов, будто каких-то зомби.

– Но когда все закончилось, они просто ушли. Все будто проснулись. Словно они ходили во сне, а потом внезапно решили пойти домой. Выглядело жутко, – Майлз слегка покачал головой. – Но что действительно меня смутило и до сих пор настораживает – это то, что они ничего не сказали. Они даже не задались вопросом, как или почему оказались в этом полуразрушенном доме рядом с тюрьмой. Они просто как будто вышли из-под гипноза, в котором Уорден их держал, и ушли. Что если... что если это был не совсем гипноз? Я хочу сказать: что если они знали, где были? Они не удивились произошедшему, значит, они не были под его полным контролем, верно? Может, он их частично загипнотизировал, а частично... не знаю, они сами этого хотели.

– Или просто заклятие снялось не до конца. Может, нужно время, чтобы они окончательно от него избавились, и завтра они проснутся нормальными людьми, не помня ничего из произошедшего? – предположил Ганке.

– Хм-м, может быть, – Майлз на секунду задумался, затем сказал: – Все равно это странно, чувак.

– Это точно, – согласился Ганке и, морщась, посмотрел на раны Майлза. – Эй, кстати, – продолжил он и отодвинул кресло, – игровая приставка свалилась с него, – чтобы подойти к столу. – Пока ты там был занят всем этим, – Ганке указал на раны Майлза, – я играл в видеоигры, чтобы отвлечься от мысли, что тебя там могут убить. В общем, я тут развлекался, разбивая кирпичи и бегая по канализационным трубам, – ух... кстати, прямо как ты, чувак! Короче, я играл, как вдруг кто-то постучал в дверь. Я перепугался до смерти, чувак. Я в прямом смысле чуть из окна не выпрыгнул, которое, между прочим, ты оставил открытым.

– И кто это был? – Майлз ощупывал лицо на предмет синяков и ссадин.

– Алисия.

Майлз опустил руки и повернулся к Ганке, в его глазах заплясали искорки.

– Она попросила передать тебе это, – сказал Ганке, протянув лист бумаги.

Майлз чуть не расшибся, бросившись через комнату к Ганке и споткнувшись о приставку. Все тело болело, но ему было плевать. Он выхватил листок и развернул его, в нос ударил призрачный запах сандалового дерева.


ДА, ЭТО САНДАЛ. И...

Ты думаешь, я не вижу, как ты прячешься за окном и
Смотришь на меня, на себя и ищешь смысл в поэзии;
Но ты не знаешь, что поэзия не награда, а начало.

Майлз играл с Ганке в видеоигры весь оставшийся день, хотя не делал этого всю неделю. А в перерывах Майлз перечитывал стихотворение и нюхал листок, как сумасшедший. Вечером он улегся в кровать и уснул. Проснулся лишь утром, хорошо отдохнувший. Никаких кошмаров. Никаких ночей в поту. Никакого лазания по стенам. Никаких преследующих его во сне родственников. Просто здоровый сон.

Ганке уже не спал. Он пялился в потолок, на груди у него лежал телефон. Майлз повернулся на бок.

– Эй, – позвал он. – Ты в порядке?

Ганке медленно повернул голову и едва заметно кивнул.

– Только что написал родителям.

– Серьезно? – Майлз вытер засохшую в уголке рта слюну. Это всегда признак хорошего ночного сна.

– Ага. Обоим сразу. Групповое сообщение.

«Ого», – подумал Майлз. Зная Ганке, он

мог предположить дурацкую шутку или взрыв эмоций, которые тот скрывал ото всех, включая Майлза.

– Ого, – Майлз решил сказать это вслух. – И что ты написал?

Ганке ухмыльнулся, повернулся обратно и снова уставился в потолок.

– Сказал, что люблю их.

– И все? – спросил Майлз.

– Ну да, – Ганке кивнул. – И они оба написали в ответ: «Я тоже тебя люблю», – глаза Ганке заблестели. Он моргнул, вытер слезы, прежде чем они успели скатиться по щекам.

Майлз сел, тело все еще болело. У него зачесалось бедро, он потянулся, чтобы почесать, и понял, что это просто письмо Алисии прилипло к ноге. Майлз развернул его уже, наверное, раз в двадцатый и поднес к глазам. Он понимал, что Ганке нужно было развеселить. Тот всегда легко мог найти повод подразнить друга. И теперь Майлз решил дать ему новую возможность.

А я люблю тебя, Алисия, – сказал Майлз писклявым голоском. – Очень-очень сильно. – Он принялся целовать листок, чмок, чмок, чмок, а затем воскликнул: – Я пролил сальсу! Ганке, я пролил ее! Я пролил сальсу! Ура!

Ганке улыбнулся, и для Майлза этого было достаточно.


Направляясь на урок мисс Блауфусс, Майлз увидел перед кабинетом Алисию в компании Уинни, Дон и... Ганке. Ганке поднял глаза, увидел Майлза, и его лицо тут же расплылось в фирменной улыбке. Ганке ехидно помахал ему, а Майлз попытался при помощи телепатии показать лучшему другу средний палец. Приближаясь к компании, Майлз несколько раз глубоко вздохнул, чтобы успокоиться.

«Как дела»? – сказал он про себя.

«Нет. Эй. Привет», – подумал он, но все не то. Он уже был совсем рядом.

Что нового? Нет. Это слишком. Хотя она из Гарлема, так что... может быть.

И вот он уже стоял перед ними. Прямо рядом с ней.

– Привет, – пробормотал Майлз.

– Как дела, Майлз? – первой спросила Уинни, а затем отправилась в класс вместе с Дон.

Здравствуй, Майлз, – сказал Ганке, поиграл бровями и засмеялся. Заметив выражение лица Майлза, он показал ему большой палец и ушел прочь лунной походкой.

– Что нового? – спросила Алисия, ее губы дрогнули.

– Я... э-э-э... получил твое письмо. Твое стихотворение, – в животе у него заурчало, будто он проглотил автомобильный двигатель.

– А я получила твое, – ответила она. Ее голос звучал тепло, уверенно, хотя Майлз слышал легкую дрожь. – Очень мило.

– И твое. То есть оно было...

– Откуда ты узнал, что это сандаловое дерево? – вдруг спросила она, улыбнувшись.

Прежде чем он успел ответить, мисс Блауфусс высунула голову за дверь.

– Звонок уже вот-вот прозвенит, вы идете?

– А у нас есть выбор? – едко спросила Алисия.

– У вас всегда есть выбор, – мисс Блауфусс подмигнула.


После занятия мисс Блауфусс, когда Майлз шел в столовую на ланч, он увидел мистера Чемберлена в коридоре. Майлз знал, что мистер Чемберлен, скорее всего, будет в школе. Почему бы ему там не быть? Но Майлз не знал, будет ли учитель теперь, после смерти Уордена, вести себя по-другому. Перестанет ли так несправедливо относиться к нему. Голову отрезаешь, чтобы ноги перестали ходить. Теперь Майлз понимал всю суть этой фразы, особенно после того, как сам испытал на себе игры Уордена с разумом. Майлз решил, что лучшим способом понять это будет посмотреть, сработает ли в присутствии Чемберлена паучье чутье. Он подошел к нему сзади, но ничего не почувствовал. Паучье чутье молчало. Тогда он решил попробовать по-другому – заговорить.

– Э-э-э, простите, мистер Чемберлен, – сказал Майлз. Он даже нашел в себе смелость похлопать мистера Чемберлена по плечу. Тот обернулся. Его лицо выглядело как обычно: серьезное, странное – не самая приятная физиономия, которую Майлзу доводилось видеть. Майлз сделал шаг назад, приготовился.

– Да, Майлз?

Майлз? Мистер Чемберлен не называл его иначе как Моралес весь год. Майлз посмотрел Чемберлену в глаза, пытаясь увидеть в них злобу, которую тот всегда испытывал. Но ничего не было. Просто странный, среднестатистический учитель, который выжидательно смотрел на Майлза.

– Чем могу помочь?

– О... э-э-э... да, знаете, неважно.

Я спрошу потом, во время урока.

– Уверен?

– Ага. Да. Да, сэр, – сказал Майлз, развернулся и пошел в столовую. Его накрыло волной облегчения.

Он рассказал об этом Ганке за ланчем.

– Ничего не произошло?

– Ничего. Он даже другим тоном говорил, – пояснил Майлз.

– Что ж, теперь понятно. Я только что был на его уроке, и он определенно кажется... не знаю, менее странным, – Ганке макнул картофелину в кетчуп. – Слава Человеку-Пауку, так ведь? – он сунул картофелину в рот. – Кстати о Человеке-Пауке. Позволь спросить, у него, гм, теперь есть девушка?

– Хватит разговаривать, как герой кинофильма, Ганке. У девушки есть имя, – лицо Майлза засветилось от улыбки, и он опустил голову, чтобы она не была такой ослепительной. – И... думаю, да.

– Думаешь? Вы уже год не можете определиться. И после всех моих утренних приготовлений. После того, как я рассказал, как ты целовал листок и все такое.

– Что? Ганке!

– Шучу, чувак. Расслабься, – Ганке взял еще одну картофелину и макнул ее в кетчуп. – На самом деле она подошла ко мне сказать, что до сих пор не может оправиться от того, как Чемберлен с тобой обращался, и что она решила организовать своего рода бойкот, но она знала, что ты эту идею не поддержишь, и чтобы тебе было проще с этим смириться, она позвонила бабушке и попросила ее устроить скандал... в каком-то там совете, бла-бла-бла.

– Погоди, что? Это все тебе она сказала? – спросил Майлз, взяв из тарелки Ганке картофелину. – Ну, теперь-то это вовсе ни к чему, – он сунул картофелину в рот.

– Ну да, но дай я расскажу до конца. Затем она спросила, получил ли ты письмо. Она типа сразу вообще начала: «Как. дела, Ганке? Ты не забыл передать Майлзу письмо?». Беспокоится за тебя, приятель.

–      И что ты сказал? – спросил Майлз, глядя, как Ганке медленно поглощает очередную картофелину. Ганке посмотрел на Майлза.

–      Разве это важно?

И это действительно было неважно. Особенно когда прозвенел звонок, и Майлз с Ганке вышли из столовой. Особенно когда Майлз встретил Алисию в коридоре. Она специально ждала его, чтобы вместе пойти на урок мистера Чемберлена. Рассказала ему тот же план, что и Ганке, о бойкоте – это была вторая вещь, о которой я хотела с тобой поговорить на вечеринке, – как они все развернут столы к стене, чтобы Чемберлен понял, что его игнорируют. Что она попросит бабушку добиться, чтобы мистера Чемберлена уволили. Майлз попросил ее не делать ничего из этого, сказал, что он уже все уладил. Все это не имело значения, потому что был понедельник, новый день, новая неделя в Бруклинской академии. Майлз Моралес был полон чувства надежды. Надежды на лучшую жизнь для матери и отца, для своих соседей. Для кузена Остина, с которым, как думал Майлз, теперь будут немного лучше обращаться в тюрьме. Надежды на то, что когда-нибудь он сможет смириться с тем, что случилось с дядей Аароном. Что когда-нибудь он сможет думать о дяде так же, как думал о себе. Как о человеке.

Надежда. Паук сделал это. Как и говорила миссис Трипли, он связал прошлое и будущее, с одной стороны, создав прочную нить, а с другой – оборвав старую паутину.

Но когда Майлз с Алисией вошли в класс Чемберлена, остальные ученики отвели взгляды в сторону. Не из-за Алисии. Из-за Майлза. Потому что его стол все еще был на полу.

– Майлз, – мистер Чемберлен отвернулся от доски, на которой писал очередную цитату, – о чем ты хотел меня спросить?

Майлз не ответил. Просто не смог. Магия нового понедельника, казалось, мгновенно испарилась.

– Что ж, если ты не собираешься отвечать, то хотя бы сядь.

Он указал на стул перед сломанным столом. Майлз выдохнул. Хотя бы Чемберлен не указал на пол. Майлз сел на свой стул, стол лежал перед ним на полу как маленький пьедестал. Алисия со скептическим видом села перед Майлзом. Он посмотрел на доску. Вместо странной цитаты исторической личности на ней было написано: «В ЭТУ ПЯТНИЦУ ПРОМЕЖУТОЧНЫЙ ЭКЗАМЕН». Майлз сделал пометку в тетради.

– Майлз!

Майлз поднял взгляд.

– Что ты делаешь? – спросил Чемберлен.

– В каком смысле? – озадаченно спросил Майлз.

И затем все повторилось.

Чемберлен указал на пол.

– Мы это уже обсуждали. Неделя новая, но правила те же, сынок, – пояснил мистер Чемберлен, и хотя его голос не был таким холодным, как на прошлой неделе, говорил он то же самое: что Майлз должен работать на полу. – Нельзя ломать вещи, а потом делать вид, что ничего не произошло. С этим приходится жить. Тебе придется с этим жить.

Алисия резко обернулась, лицо Майлза окаменело. Он понял, о чем говорил мистер Чемберлен, понял, что происходило. Несмотря на то что Уорден больше не контролировал разум учителя, Майлз оставался Майлзом Моралесом, черным и пуэрториканцем из «другой» части Бруклина. Той части, которая в Бруклинской академии была не в особом почете. Майлз Моралес из семьи преступников, живущий по соседству с такими же, как он. Во всяком случае, так считали в мире мистера Чемберлена.

Майлз оттолкнул стул и встал на колени. Алисия потянулась к его руке.

– Майлз, – она покачала головой. – Не надо.

Он посмотрел на нее, глазами, сердцем.

– Не буду.

Он взял свой рюкзак, тетрадку и направился к доске.

– Что ты сделаешь? Уйдешь? – спросил мистер Чемберлен голосом, полным сарказма.

Майлз встал перед ним. На его лице появилась легкая усмешка.

– Нет.

И в ту же секунду Майлз подошел к столу мистера Чемберлена, большому деревянному столу, стоявшему в углу класса, заваленному бумагами и книгами, шариковыми ручками и маркерами, твердо-мягкими и механическими карандашами, – и, разумеется, на нем стояла банка консервированной колбасы. Майлз зашел за стол, выдвинул стул и сел.

Рокот смеха и неверия прокатился по классу. Алисия широко улыбнулась.

– Майлз, встань! – сказал мистер Чемберлен, пытаясь оставаться спокойным.

– Мистер Чемберлен, почему я должен сидеть на полу, на коленях, на вашем уроке, где мне нужно особенно стараться, где мне нужно сосредоточиться, когда здесь стоит этот абсолютно свободный стол? – нахально ответил Майлз. Он тут же подумал, как Ганке бы это понравилось.

– Считаешь, это смешно, Майлз? Думаешь, это шутка?

– Нет, сэр. Не думаю. Честно, не думаю, – Майлз соединил ладони и облокотился на стол. – А теперь позвольте задать вам вопрос, – Майлз посмотрел Чемберлену прямо в глаза. Мистер Чемберлен скрестил руки на груди и нахмурился. – Думаете, я животное?

– Что? О чем ты говоришь? Встань из-за моего стола или я отстраню тебя от занятий!

– А может, насекомое? Какой-нибудь паук, которого, по вашему мнению, нужно раздавить? – мистер Чемберлен замер, слегка замешкался; он где-то эго уже слышал, но не знал где. Он что-то почувствовал, но не мог понять что. Майлз кивнул, и, прежде чем Чемберлен успел что-то сказать, прежде чем успел воспользоваться системой внутренней связи, чтобы вызвать школьного полицейского, Майлз заявил: – Я человек, – он посмотрел на Алисию немного смущенно, потому что начало речи запнулось о его неспособность вспомнить остатки того, что она говорила в тот день в классе.

Алисия косо посмотрела на него, затем поняла, что он пытался сказать, и присоединилась.

– Мы люди, – сказала она.

– Мы люди, – повторил Майлз, его память заработала. – Все повторяйте за Алисией, – он помахал руками, словно приглашая класс принять участие в своей проблеме. И класс, по-прежнему готовый к запланированному Алисией бойкоту, присоединился.

– Мы не подушки для иголок.

– МЫ НЕ ПОДУШКИ ДЛЯ ИГОЛОК!

– Мы не боксерские груши.

– Класс, успокойтесь.

– МЫ НЕ БОКСЕРСКИЕ ГРУШИ!

Брэд Кэнби стучал по столу.

– Мы не марионетки.

– МЫ НЕ МАРИОНЕТКИ!

– Класс!

– Мы не домашние зверушки.

– МЫ НЕ ДОМАШНИЕ ЗВЕРУШКИ!

– Мы не рабы.

– МЫ НЕ РАБЫ!

– Мы люди.

– МЫ ЛЮДИ!

– Громче! Мы люди.

– МЫ ЛЮДИ!

Громче! Мы люди.

– МЫ ЛЮДИ! – завопил класс.

– Мы люди, – сказал Майлз, подобрал свой рюкзак и вышел из класса, оставив за собой широко распахнутую дверь.


СЛОВА БЛАГОДАРНОСТИ


Столько людей помогли мне и вдохновили меня на написание этой книги. Начиная с моего агента Элены Джиовинацо и заканчивая всей командой Disney Hyperion, включая Эмили Михан, Ханну Алламан и Томаса Паласиоса. Также хочется поблагодарить команду Marvel. Разумеется, создателя Майлза, Брайана Майкла Бендиса. Моих друзей: Эдриана Ма- тейку, Бонафида Рохаса, Мелиссу Бургос, Дженни Хэн, Энни Чейни и Ламара Джайлса. Брайана Джейкоба из The Ultimate Spin. Моего школьного учителя английского мисс Блау- фусс. Мою семью. Бруклин. Город Вашингтон. И всех фанатов Майлза Моралеса, которые поддерживали меня все это время. Спасибо, что вдохновили на такую невероятную часть моего путешествия через жизнь.


ОБ АВТОРЕ


ДЖЕЙСОН РЕЙНОЛЬДС – автор признанного критиками романа When I Was the Greatest, за который он получил награду Coretta Scott King / John Steptoe Award в номинации «За новый талант», а также автор таких книг, как The Boy in the Black Suit, удостоившейся награды Coretta Scott King Honor hooks, All American Boys (в соавторстве в Брэнданом Кили), As Brave as You (его дебютная книга, не получившая восторженных отзывов), и книги Ghost, номинированной на Национальную книжную премию, – первой из четырех книг серии о ребятах из первоклассной команды легкоатлетов. Джейсон недавно переехал в Вашингтон, но до этого много лет прожил на родине Майлза Моралеса – в Бруклине, Нью- Йорк.

Примечания

1

Перевод Максима Шифрина.

(обратно)

2

Традиционное блюдо стран Латинской Америки – закрытые пирожки с мясом, жаренные в большом количестве масла (прим. пер.).

(обратно)

3

Lifetime Television – американский кабельный телеканал, специализирующийся на фильмах, комедиях и драмах, где главные роли играют исключительно женщины.

(обратно)

4

Майлз Дьюи Дэвис (1926–1991) – американский трубач, композитор, легенда джаза.

(обратно)

5

От исп. abuela – бабушка, старуха.

(обратно)

6

Данк – вид броска в баскетболе (а также стритболе), при котором игрок выпрыгивает вверх и одной или двумя руками бросает мяч сквозь кольцо сверху вниз.

(обратно)

7

Дриблинг – в ряде видов спорта регламентированный правилами маневр с мячом, смысл которого состоит в продвижении игрока мимо защитника при сохранении мяча у себя.

(обратно)

8

Super Mario Bros. – одна из основных игр популярной серии от компании Nintendo, где главным героем является американский водопроводчик итальянского происхождения по имени Марио.

(обратно)

9

Лут – жаргонный термин для трофеев, найденных персонажами игроков на телах убитых монстров и в процессе обыскивания тайников в их логовах; в широком смысле означает любую награду, получаемую сразу после какой-то конфронтации.

(обратно)

10

Снова отсылка к игре Super Mario Bros.: по ходу игры герой Марио собирает монеты и бонусы, в т. ч. гриб, взяв который, персонаж увеличивается в размерах, и звезда, заполучив которую Марио становится на некоторое время неуязвимым для врагов.

(обратно)

11

American Ninja Warrior – телешоу, в котором участники проходят полосу препятствий.

(обратно)

12

I like to move it – песня 1993 года американской группы Reel 2 Real, широко известная благодаря многочисленным кавер-версиям и частому включению в саундтреки.

(обратно)

13

Татуировки в виде точки с запятой делают люди, борющиеся с депрессией и склонностью к самоубийству, а также те, кто готов помочь в их борьбе: по аналогии со знаком пунктуации, означающим, что автор мог положить конец предложению, но не стал делать этого.

(обратно)

14

Сока – латиноамериканская танцевальная музыка.

(обратно)

15

Слава богу! (исп.)

(обратно)

16

Сальса – традиционный соус мексиканской кухни, также есть танец с подобным названием.

(обратно)

17

Закуски (фр.).

(обратно)

18

Ганк – в массовых многопользовательских ролевых онлайн-играх (MMORPG) – атака противника, заведомо не готового к бою, например, намного ниже уровнем.

(обратно)

19

Фамилия Ганке совпадает с названием знаменитого бренда кроссовок.

(обратно)

20

«Майлз» созвучно с англ. mile – миля, единица измерения расстояния.

(обратно)

21

К исторической области Дикси относят те территории, которые когда-то входили в состав Конфедеративных штатов Америки.

(обратно)

22

Уилтон Нортон (Уилт) Чемберлен (1936– 1999) – американский баскетболист, один из самых выдающихся игроков в истории.

(обратно)

23

Кошка-девятихвостка – плеть с девятью и более хвостами, обычно с твёрдыми наконечниками, узлами либо крючьями на концах, наносящая рваные раны.

(обратно)

24

Ничто из ничего не получается (лат.).

(обратно)

25

«Нью-Йорк Никербокерс», «Нью-Йорк Никс» или просто «Никс» – профессиональный баскетбольный клуб.

(обратно)

26

Чистая доска (лат.). Выражение в широком переносном смысле обозначает пустое место, нечто, еще не установившееся, не определившееся.

(обратно)

Оглавление

  • Джейсон Рейнольдс Человек-Паук: Майлз Моралес
  • ГЛАВА 1
  • ГЛАВА 2
  • ГЛАВА 3
  • ГЛАВА 4
  • ГЛАВА 5
  • ГЛАВА 6
  • ГЛАВА 7
  • ГЛАВА 8
  • ГЛАВА 9
  • ГЛАВА 10
  • ГЛАВА 11
  • ГЛАВА 12
  • ГЛАВА 13
  • ГЛАВА 14
  • СЛОВА БЛАГОДАРНОСТИ
  • ОБ АВТОРЕ