Война с продолжением (fb2)


Использовать online-читалку "Книгочей 0.2" (Не работает в Internet Explorer)


Настройки текста:


ВВЕДЕНИЕ

В развитии международных отношений доминирующую роль всегда играли государства, обладающие наибольшим экономическим и военным потенциалом. Такие страны принято именовать великими державами. Их отношения друг с другом обычно составляют костяк всей международной системы и определяют ее характер. Целенаправленное стремление одной или нескольких держав к разрушению сложившегося годами порядка вещей обычно приводило к крупному международному конфликту, в результате которого исчезала старая система и создавались условия для формирования новой.

Первая мировая война относится к числу именно таких конфликтов. Ее результатом стало разрушение международного баланса сил, существовавшего в течение по крайней мере четырех десятилетий. Как беспрецедентный конфликт мирового масштаба, эта война не могла закончиться «вничью» — слишком высоки были ставки ее участников. Две враждебные коалиции претендовали на право распоряжаться судьбами всего мира, поскольку надеялись, что в такой страшной схватке «победитель получает все». Осенью 1918 года эта война закончилась. Коалиция «Центральных держав» — Германии, Австро-Венгрии, Османской империи и Болгарии — была разгромлена. В победившую коалицию входило 28 государств, но реально судьбы Европы и Ближнего Востока оказались в руках только двух из них — Великобритании и Франции. Россия слишком рано вышла из войны, а США слишком поздно в нее вступили и имели слишком мало дипломатического опыта, чтобы оказывать реальное воздействие на послевоенное урегулирование, даже если у них было такое желание. К тому же руководители этих стран по разным причинам не воспринимали традиционных принципов европейской дипломатии. Россию на время вывела из игры революция, а США — тяга к старой политике изоляционизма. Пятая великая держава-победительница — Италия — не обладала достаточным потенциалом для участия в международных делах на равных с крупнейшими странами.

Таким образом, только Великобритания и Франция могли служить опорами нового международного порядка в Европе и Средиземноморье. Эти две страны вступили в войну в самом начале, довели ее до победного конца и рассчитывали на возможность воспользоваться львиной долей всех плодов победы. Великобритания и Франция были наиболее постоянными участницами «клуба великих держав», поскольку первая вовсе не знала фатальных поражений, а вторая всегда быстро оправлялась от таких крупных неудач, как поражения 1815 и 1871 годов. Но в начале межвоенного периода отношения между этими двумя странами приобрели принципиальное значение для всего Старого Света и стали здесь важнейшим (если не главным) системообразующим фактором. От степени согласованности их действий во многом зависели контуры новой системы международных отношений.

Однако интересы Франции и Великобритании, вытекавшие из их экономического и геополитического положения, а также великодержавных амбиций, часто не совпадали, а иногда были диаметрально противоположны. Вся предшествующая история делала эти страны скорее соперниками, чем партнерами, и только появление общего врага заставило их объединиться в «сердечном согласии», которое стало настоящим союзом лишь с началом войны. С ее окончанием сохранение союзнических отношений превратилось в международную проблему. Круг вопросов, с которыми предстояло столкнуться архитекторам нового порядка, был чрезвычайно широк: роль и место побежденной Германии, последствия распада Австро-Венгрии, революция в России, окончательная ликвидация Османской империи и раздел ее владений. На все это накладывалась необходимость удерживать в повиновении собственные колонии, сглаживать социальные противоречия у себя дома и отдавать долги, образовавшиеся за время разорительной войны. На каждую из этих проблем у Лондона и Парижа были собственные взгляды, и интересы двух союзников сталкивались почти во всех уголках мира. Но самые острые противоречия возникали вокруг германской проблемы и вопросов Ближнего Востока.

Конечные итоги их решения оказались поразительным образом несхожи. При всех трудностях, которые вызывала выработка условий мира с Германией, договор с ней был подписан спустя полгода после перемирия и вскоре вступил в силу. Но в долгосрочной перспективе Версальский договор оказался непрочен. Отдельные его положения стали нарушаться уже в 1920 году, а спустя менее двух десятилетий он потерпел полный крах, за которым последовала новая мировая война. Крах Версаля повлек за собой ликвидацию «смежных» договоров — Сен-Жерменского, Трианонского и Нейисского. Иначе обстояло дело на Востоке. Если раздел бывших германских колоний был совершен быстро и даже «полюбовно», судьба арабских владений Османской империи вызвала самые ожесточенные столкновения между союзниками. Еще большее различие видно на примере собственно Турции. В отличие от немцев, турки не боролись за пересмотр навязанного им мира, а сразу полностью его отвергли. Севрский договор, подписанный марионеточным султанским правительством, даже формально никогда не вступал в силу, а прочный мир с Турцией был заключен лишь в 1923 году — спустя четыре с половиной года после перемирия. Мирное урегулирование заняло столько же времени, сколько война, хотя планы послевоенного устройства Ближнего Востока были согласованы странами Антанты еще в ходе войны. Но мир с Турцией, заключенный в 1923 году, оказался настолько устойчивым, что даже Вторая мировая война его не поколебала. При всей важности «внутритурецких» факторов в таком повороте событий огромное значение имела и международная ситуация, а именно — состояние англо-французской Антанты.

Антанта была призвана стать фундаментом новой системы, но этот фундамент постоянно подтачивался разногласиями между странами-партнерами. В то же время полный разрыв между ними неизбежно привел бы к вмешательству в формирование новой системы «третьих стран», роль которых Лондон и Париж стремились всячески ограничить, — России, Германии и, возможно, США. Поэтому Англия и Франция долго старались поддерживать хотя бы внешний вид «сердечного согласия» и искать взаимоприемлемые решения спорных вопросов, что с течением времени становилось делать все труднее. Постепенное ослабление Антанты было заметно не только в Европе, но и на колониальной и полуколониальной периферии. Основная проблема нашего исследования состоит в определении роли ближневосточного направления англо-французских отношений в формировании новой международной системы после Первой мировой войны.

Ближневосточный регион на протяжении столетий служил местом соприкосновения культур и цивилизаций и в то же время полем борьбы великих держав. С XVI века он был объединен под властью мусульманской Османской империи. Ее ослабление к концу XVIII столетия поставило вопрос о дальнейшей судьбе обширных территорий, расположенных на трех континентах. В XIX веке Восточный вопрос превратился в одну из самых сложных дипломатических проблем, в решении которой так или иначе были заинтересованы все великие державы «Европейского концерта». К 1914 году Турция почти полностью лишилась своих владений в Европе, а в Северной Африке сохраняла лишь ничего не значивший номинальный сюзеренитет над Египтом, оккупированным Великобританией. Возможность окончательного распада Османской империи постоянно учитывалась дипломатами разных стран независимо от того, желали они такого развития событий, или нет. Но только Первая мировая война окончательно «поставила ребром» вопрос о дальнейшей судьбе азиатских владений Турции. Победа Антанты определила главных участников их раздела. Великобритании и Франции в последний раз в истории представилась возможность расширения своих колониальных империй. Но делать это приходилось в совершенно новых условиях, когда «пробуждение Азии» стало уже очевидной реальностью.

В международных отношениях XX века Ближний Восток сыграл огромную роль. Он и по сей день остается средоточием сложнейших проблем и противоречий. Великие державы десятилетиями накапливали опыт активной внешней политики в этой части мира, но ее основы закладывались именно в период 1918–1923 годов, когда на развалинах Османской империи при активном участии великих держав начиналось формирование современных ближневосточных государств.

Англо-французские отношения в начале межвоенного периода не были исключительно двусторонними. Помимо несомненного воздействия на них политики других великих держав определенное значение имело участие в событиях «третьих сил», действовавших с разной степенью самостоятельности и имевших непосредственные интересы в данном регионе. Речь идет о некоторых странах Средиземноморского региона, а также национальных движениях народов Османской империи и отчасти других стран Востока. К первой группе можно отнести Италию, соединявшую, по выражению Г. Никольсона, «честолюбие и притязания великой державы с методами малой»[1], а также Грецию, для которой события 1918–1923 годов стали очередным этапом ее затяжного конфликта с Турцией, начавшегося еще в 1820-х годах. Ко второй группе относятся турецкое национальное движение во главе с Мустафой Кемаль-пашой (хотя к концу изучаемого периода следует говорить уже не о «движении», а о новой Турции как региональной державе среднего звена) и арабское национальное движение в Сирии, фактически возглавлявшееся эмиром Фейсалом, несмотря на наличие разных течений. Известную роль играли национальные движения армян, малоазиатских греков, курдов, маронитов, ассирийцев, сионистское движение. Опосредованное влияние на ситуацию оказывало индийское освободительное движение, особенно деятельность различных организаций индийских мусульман.

Все эти «третьи силы», помимо всего прочего, являлись существенными факторами в англо-французских отношениях. Великобритания и Франция в зависимости от ситуации боролись с ними, использовали или пытались использовать их в своих целях, натравливали их на соперника. Роль малых держав и национальных движений в международных отношениях является научной проблемой, окончательное решение которой невозможно найти в рамках данного исследования, однако ее рассмотрение в заявленных географических и хронологических рамках поможет приблизиться к нему. С региональной точки зрения наше исследование, в частности, поможет изучению влияния на международные отношения феномена «пробуждения Азии» в момент последнего в истории расширения колониальных империй.

Итак, цель исследования состоит в том, чтобы выявить роль Восточного вопроса в послевоенном развитии англо-французских отношений, следовательно, и в формировании нового международного порядка. Под Восточным вопросом здесь понимается вопрос о послевоенной судьбе бывших владений Османской империи (в границах 1914 года) — как собственно турецких, так и арабских. Из арабских земель наибольшее внимание в работе уделено Сирии и Ливану в их современных границах, а также Палестине, поскольку именно эти страны являлись главным предметом англо-французских разногласий.

Для достижения этой цели потребуется выяснить, каким образом послевоенная политика двух великих держав на Ближнем Востоке и урегулирование их отношений с Турцией, а также развитие национальных движений народов этого региона (в первую очередь кемалистской революции в Турции и арабского движения во главе с эмиром Фейсалом) повлияли на англо-французские отношения в целом, а также как общие тенденции англо-французских отношений отразились на решении проблем, связанных с Ближним Востоком. Задача исследования состоит в том, чтобы попытаться ответить на эти вопросы, опираясь на изучение политики Великобритании и Франции на Ближнем Востоке в период от окончания военных действий против турецких войск и подписания Мудросского перемирия 30 октября 1918 года до заключения мирного договора в Лозанне 24 июля 1923 года. Выполнение этой задачи было бы невозможно без знакомства с исходными позициями великих держав в Османской империи к началу войны, а также с их планами в отношении турецких владений, согласованными в ходе конфликта.

* * *

В работе использованы исторические источники самого различного характера. Источники официального происхождения включают прежде всего дипломатические документы. Многотомное издание «Документы по британской внешней политике 1919–1939 годов»[2], подготовленное под руководством Д. Вудворда и Р. Батлера, содержит по- истине огромное число документов: корреспонденцию британского Форин Оффиса (как внутреннюю, так и внешнюю — переписку с официальными лицами других стран), стенографические отчеты о переговорах, донесения в Лондон британских верховных комиссаров и поверенных в делах на Ближнем Востоке, доклады британских послов за рубежом. Серьезным недостатком этого сборника остается тот факт, что он охватывает период только с июня 1919 года, то есть документы, относящиеся к подготовке к проведению Парижской мирной конференции, в него не включены. С 1980-х годов в США осуществляется новое издание документов из архивов Форин Оффиса. В нем репринтным способом воспроизводятся многие документы, отпечатанные в свое время в порядке «конфиденциальной печати» типографией Форин Оффиса с целью ознакомления с ними ограниченного круга чиновников различных британских ведомств. Документы, относящиеся к странам Ближнего Востока, собраны в серии В данного издания[3]. Они очень часто повторяют британское издание, но среди них встречаются и неопубликованные ранее документы. В частности, документы по проблемам Константинополя и Анатолии, относящиеся к периоду с ноября 1918 по май 1919 года, стали доступны только благодаря американскому изданию.

В Великобритании силами ученых Кембриджского университета в настоящее время осуществляется широкомасштабный проект по публикации архивных документов, касающихся политики Великобритании в различных районах Ближнего и Среднего Востока. С этой целью было создано специальное издательство Archive Editions. Как и американское издание, кембриджская публикация представляет собой собрание репринтных копий архивных документов под одной обложкой. Однако здесь собраны не только документы «конфиденциальной печати», но и машинописные оригиналы многих бумаг, не получивших даже ограниченной циркуляции. Приведены также рукописные заметки (minutes) к этим документам различных чиновников британского МИД, работа с которыми, однако, часто осложняется неразборчивостью почерка. Поскольку редакторская работа при подготовке таких изданий минимальна, публикация продвигается весьма быстрыми темпами, и к настоящему времени опубликовано уже несколько десятков многотомных серий. В нашей работе мы пользовались двумя сериями, в которых изучаемые нами проблемы затрагиваются наиболее полно: «Записи по Сирии»[4] и «Границы Палестины»[5]. В настоящем исследовании использовались хранящиеся в Архиве внешней политики Российской империи микрофильмы, снятые с документов Национального архива Индии[6]. В этот фонд вошли материалы архивов британской колониальной администрации в Индии, которая поддерживала постоянный контакт с Министерством по делам Индии, находившимся в Лондоне. Поскольку в силу ряда причин англо-индийская администрация была напрямую заинтересована в событиях, происходивших на Ближнем Востоке, данный архивный фонд содержит обширную коллекцию документов, связанных с этим регионом, хотя документы, касающиеся англо-французских отношений, встречаются не часто.

Совсем недавно широкому кругу исследователей стали доступны документы Кабинета министров Великобритании, хранящиеся в Национальном архиве страны. На интернет-сайте архива полностью опубликованы «бумаги кабинета» за период 1915–1977 годов[7]. Эта коллекция включает два основных типа документов. Во-первых, это меморандумы и памятные записки, подготовленные отдельными членами кабинета для рассмотрения на его заседаниях. Для нас особый интерес представляют меморандумы Форин Оффис (многие из которых, правда, уже опубликованы в различных сборниках), а также Военного министерства, Генерального штаба, Министерства колоний, Министерства по делам Индии. Во-вторых, это протоколы самих заседаний кабинета. Единой формы этих протоколов не существовало. Это могли быть лаконичные записи, отражающие состав участников заседания и принятые решения, могли быть и достаточно пространные изложения дискуссии и аргументации сторон, но без указания на «авторство» того или иного мнения. Наконец, сравнительно редко встречаются собственно стенограммы, где речь того или иного министра воспроизводится практически дословно.

Французские дипломатические документы, относящиеся к данному периоду, оставались неопубликованными вплоть до недавнего времени. Лишь в конце 1990-х годов МИД Франции начал работу по заполнению имеющихся пробелов в таких публикациях, в частности, для периода 1914–1932 годов. Публикация осуществляется несколькими сериями. К сожалению, материалы за весь 1919 год (кабинет Клемансо) по решению издателей должны быть включены в ту же серию, которая охватывает документы военного периода, и к моменту подготовки настоящей работы они еще не были опубликованы. В распоряжении автора были только публикации следующей серии, относящиеся к 1920 и 1921 годам (кабинеты Мильерана, Лейга и Бриана)[8].

Итальянскую публикацию дипломатических документов можно назвать, пожалуй, наиболее полной и подробной. Однако, к сожалению, большая часть изучаемого нами периода составляет один из ее пробелов. К моменту завершения настоящей работы в свет вышли только три тома документов шестой (послевоенной) серии, охватывающие период с ноября 1918 по июль 1919 года (кабинет Орландо). Также доступны документы первых лет режима Муссолини (начиная с октября 1922 года), включенные в седьмую серию и позволяющие проследить позицию Италии на Лозаннской конференции. Таким образом, нам доступны итальянские документы только за самые первые и самые последние месяцы изучаемого периода[9].

Истории Парижской мирной конференции посвящена специальная 13-томная публикация документов Государственного департамента США[10]. Помимо внутренней корреспонденции американского внешнеполитического ведомства здесь полностью опубликованы протоколы всех официальных заседаний конференции, включая пленарные заседания, переговоры в рамках «Совета десяти», «Совета четырех» и «Совета глав делегаций», заменившего «четверку» после завершения подготовки Версальского договора. Протоколы «Совета десяти» в других изданиях не воспроизводятся, а стенограммы «Совета глав делегаций» с минимальными сокращениями вошли в британское издание дипломатических документов. Протоколы заседаний «Совета четырех» были также изданы швейцарским профессором П. Манту, который был на них переводчиком[11].

Документы Лозаннской конференции были выпущены французским Министерством иностранных дел по горячим следам этого события[12]. Приведенные в этом издании ноты и меморандумы делегаций стран Антанты представляют собой лишь конечный продукт их совместной работы, а процесс их выработки не показан. Другое французское издание освещает ход дебатов на Лозаннской конференции[13]. Оно представляет собой серию небольших брошюр, каждая из которых охватывает только один день работы конференции.

Использовалось и советское издание такого рода — «Документы внешней политики СССР»[14]. Его охват уже, чем у британского аналога. В нем, например, очень слабо представлена внутренняя документация НКИД. Тенденциозность отбора документов в этом издании очевидна. Ничего, что могло бросить хоть малейшую тень на политику Советской России, в сборник не попало. Из имеющихся документов для автора особый интерес представляет переписка главы НКИД Г. В. Чичерина с его заместителем M. M. Литвиновым во время Лозаннской конференции. Существенным дополнением к этой официальной публикации стал вышедший недавно сборник документов по турецкой проблеме из Российского государственного архива социально-политической истории[15]. Хотя документы в этом издании часто приводятся в сокращении, но они дают гораздо больше ценной информации, чем сведения из официальной публикации.

Наиболее доступными изданиями, содержащими тексты важнейших дипломатических соглашений, связанных с нашей темой, являются «Международная политика новейшего времени в договорах, нотах и декларациях»[16] и «Севрский мирный договор и акты, подписанные в Лозанне»[17]. Первое в нескольких томах объединяет наиболее важные документы того времени, но их тексты представлены с сокращениями. Во втором, помимо полных текстов двух основных договоров, опубликованы и все сопутствующие им документы. Большой интерес представляют вводная статья и комментарии к севрским и лозаннским документам, подготовленные A. B. Сабаниным, который был секретарем советской делегации в Лозанне. Большое значение имеет переписка между британским верховным комиссаром в Египте Г. Мак-Магоном и правителем (шерифом) Мекки Хусейном, которая велась в 1915–1916 годах. Вместе с некоторыми сопутствующими документами она недавно вышла в переводе на русский язык[18]. Мы, однако, пользовались и английскими текстами писем, часть из которых опубликована в сети Интернет[19]. Достаточно полную подборку документов по ближневосточным проблемам подготовил американский исследователь Дж. Хьюрвиц[20]. Из-за недоступности печатных изданий текстов некоторых международных документов в работе использовались их электронные публикации в сети Интернет. В частности, это касается отчетов двух американских комиссий — Кинга — Крейна, посетившей Ближний Восток летом 1919 года[21], а также генерала Харборда, посетившей в сентябре того же года Анатолию и Закавказье[22].

Другим важным официальным источником являются парламентские материалы. В Великобритании они представлены продолжающимся многотомным изданием «Парламентские дебаты», которые издаются по отдельности для каждой палаты. Каждый том охватывает период примерно в три-четыре недели[23]. Во Франции подобной серии в этот период не издавалось. Дебаты Национального собрания печатались в ежедневном «Официальном журнале Французской Республики»[24].

Материалы прессы. К сожалению, далеко не вся зарубежная пресса изучаемого периода поступала в нашу страну из-за гражданской войны и внешнеполитической изоляции Советской России. Мы, в частности, использовали французскую газету Le Temps за 1920–1923 годы, а из английских печатных изданий — газету The Times (1919–1922) и журнал Economist (1922). Также использовались обзоры прессы, содержащиеся в изданиях дипломатических документов.

Публицистика. Публицистической литературы по Восточному вопросу особенно много выходило во Франции. В нашей работе использовались произведения С. Ж. Белло[25], П. Логи[26], Ж. Кайзера[27], М. Перно[28], А. Фабр-Люса[29], Р. де Гонто-Бирона[30], Б. Жорж-Голи[31]. В Англии внешнеполитическая публицистика была распространена меньше. Самым ярким примером этого жанра является работа А. Дж. Тойнби «Западный вопрос в Греции и Турции»[32]. К жанру публицистики можно отнести также опубликованные лекции по Восточному вопросу одного из ведущих британских экспертов того времени В. Чирола[33]. Свои труды в Европе издавали и представители народов Востока[34]. Американские публицисты также не обошли стороной ближневосточные проблемы. Им, в частности, посвящена книга Г. Гиббонса, работавшего на Парижской мирной конференции в качестве журналиста[35].

Мемуарные источники. Наиболее важными для исследования являются воспоминания британского премьер-министра Д. Ллойд Джорджа. Необходимый для данной работы материал собран во второй части его мемуаров, озаглавленной «Правда о мирных договорах»[36]. Данному произведению свойственна крайняя тенденциозность, часто приводящая автора к искажению фактов. Свои воспоминания об этом периоде оставил и У. Черчилль[37], занимавший в коалиционном правительстве должность сначала военного министра, а потом министра по делам колоний. Критическое отношение к политике Ллойд Джорджа делает мемуары Черчилля более надежным источником, чем воспоминания самого премьер-министра.

Никто из французских политических деятелей «первого звена» не оставил столь подробного описания интересующих нас событий. Клемансо, Мильеран, Бриан вообще не писали воспоминаний, а мемуары Пуанкаре не выходят за рамки военного периода. А. Тардье в своей книге «Мир» все внимание сосредоточил на германском вопросе. Мы, однако, располагаем публикацией частной корреспонденции Поля Камбона, занимавшего пост французского посла в Лондоне до 1920 года[38]. Большой интерес представляют мемуары его преемника графа де Сент-Олера[39], особенно в сопоставлении с воспоминаниями его коллеги — английского посла в Париже в 1921–1922 годах лорда Гардинга[40]. Большой исторический интерес представляют воспоминания и дневники некоторых деятелей, не игравших в изучаемых событиях определяющей роли, но бывших их свидетелями и участниками. К их числу принадлежал Г. Никольсон — один из секретарей британской делегации на многих послевоенных конференциях. Одна из его книг — «Как делался мир в 1919 году» — посвящена Парижской мирной конференции[41] и объединяет воспоминания автора о конференции и его дневники, написанные непосредственно в это время. Другая работа Никольсона посвящена дипломатической деятельности лорда Керзона[42]. Определенный интерес представляют дневники лорда Ридделла — фактического пресс-секретаря Ллойд Джорджа[43]. Дневники американского эксперта на парижской Конференции С. Бонсала являются американским аналогом дневников Г. Никольсона. Главный предмет интересов автора — поведение «малых держав» на конференции[44]. Воспоминания секретаря итальянской делегации в Париже Л. Альдрованди Марескотти также небезынтересны для истории дипломатической борьбы вокруг наследства Османской империи[45]. Для понимания взаимоотношений английских и французских властей в Сирии в 1919 году хороший материал дает дневник полковника Мейнерцхагена, служившего в штабе британского главнокомандующего Алленби[46]. Некоторые важные факты можно почерпнуть и из воспоминаний М. Эллиотт — американской медсестры, работавшей в Турции в 1919–1920 годах[47].

В мемуарах Мустафы Кемаль-паши (Ататюрка)[48] очень полезны сведения о переговорах с иностранными представителями. Примечания к воспоминаниям Кемаля, составленные издателями, содержат большие цитаты из других источников и поэтому имеют самостоятельное научное значение. Определенный интерес представляют и воспоминания советского полномочного представителя в Анкаре в 1922–1923 годах С. И. Аралова[49].

История англо-французских отношений на Ближнем Востоке освещена в доступных источниках достаточно полно, но неравномерно. Политика Великобритании нашла свое отражение главным образом в документах из архивов Форин Оффиса, а также в воспоминаниях политических деятелей и в парламентских материалах. Аналогичные французские источники менее доступны. Вместе с тем позицию Франции можно проследить по многочисленным материалам прессы и публицистики, в то время как английских материалов подобного рода в нашем распоряжении значительно меньше. В ряде случаев недостаток информации восполняется за счет турецких (воспоминания Кемаля и примечания к ним), американских, итальянских и советских источников.

***

События, ставшие объектом настоящего исследования, так или иначе затрагивались в работах историков-востоковедов и историков международных отношений.

Лучше всего ближневосточная проблематика освещена в работах исследователей, профессионально занимавшихся этим регионом. В советской историографии интерес к нему возник еще в 1920-е годы. Наиболее авторитетным автором, писавшим на эти темы, тогда был В. Гурко-Кряжин, автор предисловия и комментариев к русскому изданию воспоминаний М. Кемаля[50]. После него усилия советских историков-востоковедов были нацелены, в первую очередь, на изучение истории национально-освободительного движения. При этом в советской историографии четко выделялось два направления. Одни авторы (А. Ф. Миллер[51], Д. Н. Филиппенко[52], A. B. Азимов[53], A. M. Шамсутдинов[54], H. 3. Эфендиева[55]) уделяли главное внимание турецкому национальному движению во главе с М. Кемалем, а другие (M. C. Лазарев[56], Р. Г. Caакян[57]) — национальным движениям нетурецких народов Османской империи. Авторы первой группы, как правило, осуждают западные державы за стремление к захвату или экономическому порабощению Турции, а историки второй группы — за фактический сговор с кемалистами за счет национальных меньшинств. Вместе с тем советские востоковеды достигли больших успехов в раскрытии характера и глубинных причин ближневосточной политики Великобритании (M. C. Лазарев) и Франции (Д. Н. Филиппенко, Р. Г. Саакян). Значительную часть среди работ советских историков составляют статьи в различных сборниках. Например, единственной специальной работой на русском языке, посвященной взаимоотношениям Великобритании и Франции на Арабском Востоке, остается статья В. Б. Луцкого[58]. В. И. Шпилькова[59] и Б. М. Поцхверия[60] основное внимание уделяют ближневосточной политике США в 1919 году, приписывая им стремление к прямому «захвату» Турции.

Советские историки внешней политики европейских держав уделяли сравнительно мало внимания «межимпериалистическим противоречиям» на Ближнем Востоке в начале межвоенного периода. И. М. Лемин[61] делает акцент на разногласиях внутри британской правящей элиты, и Восточный вопрос у него предстает как единоборство Великобритании с национально-освободительным движением. В работе В. Г. Трухановского эта тематика освещена еще более кратко[62]. Наиболее близкая к нашей теме обобщающая работа принадлежит А. Ф. Аноп[63]. Автору в целом удалось показать действовавший в Великобритании механизм принятия внешнеполитических решений и выявить различные точки зрения в британском руководстве и общественном мнении. Но турецкая проблема изучается фактически вне контекста отношений Великобритании с другими державами, а отказ от включения в хронологические рамки работы Лозаннской конференции приводит к неоправданному выводу о полном поражении британской политики в турецком вопросе.

В зарубежной историографии единственным полномасштабным исследованием на эту тему является вышедшая еще в 1938 году книга англичанина Генри Камминга[64]. Автор опирался на ограниченное количество источников (парламентские материалы, официальные публикации и некоторые воспоминания) и избегал экскурсов в сторону смежных проблем. В 1960-е годы Дж. Невакиви вновь обратился к взаимоотношениям двух великих держав на Ближнем Востоке в начале межвоенного периода[65], но его труд затрагивает лишь арабскую проблематику.

Отношения между великими державами на Востоке затрагиваются в более общих работах. Американский историк Г. Говард[66] одним из первых обратился к изучению раздела Османской империи. Он использовал огромное количество английских, французских, американских, австрийских, германских, балканских, турецких и русских источников. Уже в 1970-е годы другой американский историк П. Хелмрейч отчасти повторил проделанное Говардом исследование на основе новых данных, но его работа доведена только до подписания Севрского договора[67].

Британские историки, авторы коллективного труда «Великие державы и конец Османской империи»[68], много сделали для выявления роли каждой из держав в процессе распада Османской империи накануне, во время и после окончания Первой мировой войны. Сведения об экономических интересах европейских держав на Востоке (очень подробные в отношении Франции и эпизодические в отношении других держав) обобщены в работе французского исследователя Ж. Тоби[69]. Борьба великих держав (в первую очередь — Великобритании) за нефтяные месторождения Месопотамии исследуется в работе М. Кента[70]. Книга англичанина Д. Уолдера «Чанакский кризис»[71] вопреки названию охватывает всю историю последних лет Османской империи и является скорее научно-популярным трудом, но в ней можно найти ряд интересных фактов, характеризующих британскую политику на Востоке.

Значительная часть британских и американских историков смотрят на изучаемые проблемы с точки зрения исторических судеб британской колониальной империи. Все они стремятся ответить на вопрос, насколько успешной была английская внешняя политика в том или ином регионе для укрепления и обеспечения ее безопасности. Различия между историками проявляются лишь в оценке эффективности британской дипломатии. Отношения Великобритании с соперниками, прежде всего с Францией, выступают при этом лишь как один из многих факторов, влиявших на действия британских политиков.

Американский историк Б. Буш придает большое значение советско-английским отношениям, в которых он видит лишь продолжение старого англо-русского соперничества на Востоке. Замечания по англо-французским отношениям встречаются в его книге лишь эпизодически[72]. Е. Надсен на примере проблемы Константинополя пессимистично оценивает результаты британской политики на Востоке[73], а чрезмерные обострения англо-французских противоречий считает досадными недоразумениями, лишь сыгравшими на руку туркам. Со схожих позиций написаны работы английского историка Э. Кедури, посвященные событиям в арабских странах[74]. Наиболее полное освещение ближневосточная политика Великобритании в изучаемый период получила в работах Дж. Дарвина[75] и A.C. Климана[76]. Английские ученые Ч. М. Эндрю и A. C. Канья-Форстер провели аналогичное исследование колониальной политики Франции[77], показав ее относительную непопулярность внутри страны и зависимость от деятельности ограниченных групп давления. Ход военных действий на Востоке в 1920–1921 годах, которые позволили Франции утвердиться в Сирии, но в то же время заставили ее отказаться от Киликии, подробно исследован в работе французского военного историка генерала Дюэ[78]. Позиция США в Восточном вопросе рассматривается в книге Р. Траска, но большой хронологический охват позволяет автору сосредоточиться лишь на наиболее ярких эпизодах[79].

О французской и отчасти турецкой историографии собственно «турецкого вопроса» позволяет составить представление сборник статей, вышедший к 100-летию Мустафы Кемаля (Ататюрка) и посвященный франко-турецким отношениям в его эпоху[80]. Во всех статьях, вошедших в этот сборник, всячески подчеркиваются элементы сотрудничества Парижа и Анкары, а эпизоды, связанные с враждебностью и соперничеством, старательно затушевываются.

Наиболее крупная турецкая работа по данной теме на европейском языке принадлежит C. P. Соньелю[81]. Автор высоко оценивает способность турецких дипломатов к игре на противоречиях между заинтересованными державами. Автор показал как внутренние корни греко-турецкой войны, так и роль великих держав в ее развязывании. Среди турецких авторов также следует отметить Б. Гёкая[82] и Оке Мим Кемаля[83].

Греческая точка зрения наиболее полно представлена в книге M. Л. Смита[84], а позиция Греции на Парижской мирной конференции — в работе греческого историка Н. Петсалиса-Диомидиса[85], причем автор прослеживает связи между малоазиатским направлением греческой внешней политики и другими проблемами, представлявшими интерес для Афин, прежде всего балканскими. Французский историк С.П. Космен исследовал политику великих держав по отношению к Греции и пришел к выводу, что она была крайне своекорыстной: Греция втягивалась в военные конфликты по воле стран Антанты, вопреки собственным интересам[86].

Очень подробно в зарубежной историографии изучен армянский вопрос. Наиболее полно применительно к нашему периоду он освещен в работе С.Дж. Уокера[87], написанной с позиций, сочувственных к армянской точке зрения. В книге А. Тер-Минасяна о дашнакской Армении[88] в числе прочих вопросов освещаются связи армянского государства с державами Антанты. Армянский взгляд на проблему Киликии представлен в работе Г. К. Мумджияна[89], а турецкий — Г. Юджеля[90].

Наиболее значительной работой по сирийскому вопросу остается книга ливанского историка Зейне Н. Зейне[91]. Он уделяет основное внимание истории арабского королевства эмира Фейсала в Сирии, а англо-французским отношениям отводит подчиненную роль. Роль сирийского вопроса в политике Великобритании стала предметом исследования Дж. Ф. Фишера[92], а в политике Франции — Дж. К. Таненбаума[93]. Полезные сведения о ситуации в Сирии можно найти и в работах британского историка Ф. Хури, но большой хронологический охват позволяет ему делать лишь самые общие замечания[94]. Специфическая ситуация в Ливане подробно освещена в монографии израильского ученого М. Замира[95]. Тем же сюжетам посвящена книга французского историка арабского происхождения Ж. Хури[96], которая носит явно апологетический характер по отношению к ближневосточной политике Франции.

Из всех ближневосточных проблем по понятным политическим причинам наиболее изученной является палестинская. Обилие литературы заставляет обращаться только к тем работам, где в какой-то степени затронуты англо-французские противоречия в Палестине в первые послевоенные годы. Данная проблема не обойдена вниманием в исследованиях А. Лорана[97], Р. Сандерса[98], Г. Бовиса[99], Дж. Кимхе[100], но предметом специального исследования один из ее аспектов (территориальное разграничение) стал лишь в небольшой статье Дж. Мак-Тага[101].

Ближневосточных проблем касались и исследователи внешней политики стран Антанты. Англичанин Ф. С. Нортедж[102] признает неизбежность англо-французских противоречий на Востоке и в целом высоко оценивает работу английских дипломатов. M. Л. Докрилл и Дж. Д. Гулд[103] приходят к более пессимистичным выводам. Одну из главных причин неудач британской политики они видят в жесткой линии по отношению к Турции, сочетавшейся с попустительством по отношению к Германии. Внешняя политика Франции с 1914 по 1945 год рассматривается в книге французского историка Ж. Нере[104]. Он считает, что англо-французские противоречия были обусловлены экономическими и геополитическими причинами, но рассматривает их преимущественно через призму Германского вопроса, уделяя совсем немного места ситуации на Востоке.

В настоящее время в историографии отсутствуют специальные работы, посвященные влиянию проблем Ближнего Востока на англо-французские отношения в начале межвоенного периода. Единственная работа, принадлежащая Г. Каммингу, значительно устарела, а работы по смежным проблемам не могут адекватно осветить эту тематику. Этот пробел призвана восполнить данная работа.

Автор выражает искреннюю признательность сотрудникам кафедры Новой и новейшей истории стран Европы и Америки исторического факультета МГУ им. Ломоносова за огромную помощь и поддержку. Особую благодарность хочется выразить доценту Л. Н. Еремину, благодаря которому стало возможным появление этого исследования. Автор признателен доцентам B. H. Горохову, C. A. Соловьеву и E. B. Романовой за поддержку и ценные советы, которые очень помогли в работе над избранной темой. Автор также благодарит профессора A. C. Маныкина за проявленный интерес и содействие в подготовке монографии.

Глава I ОСМАНСКАЯ ИМПЕРИЯ И ВЕЛИКИЕ ДЕРЖАВЫ ЕВРОПЫ НАКАНУНЕ И ВО ВРЕМЯ ПЕРВОЙ МИРОВОЙ ВОЙНЫ

1. Интересы великих держав в Османской империи к 1914 году

События 1918–1923 годов на Ближнем Востоке и в Малой Азии завершали длительный процесс разрешения так называемого Восточного вопроса, который представлял собой сложный комплекс международных проблем, вызванных постепенным упадком Османской империи и стремлением ряда великих держав Европы к контролю над ее территориями и ресурсами. Постоянными участниками этого процесса были Великобритания, Франция, Россия и Австро-Венгрия, к которым позже присоединились Германия и Италия. Все эти державы действовали, исходя из собственных долгосрочных интересов. Без ясного представления о характере этих интересов будет невозможно правильное понимание их действий. В особенности это относится к Великобритании и Франции, имевшим самый большой опыт ближневосточной политики и самые обширные интересы в этом регионе.

Отношения между Великобританией и Францией в контексте Восточного вопроса варьировались от активного (но не военного) противостояния, которое часто развивалось параллельно с разногласиями по другим вопросам, до тактического союза перед лицом третьих стран. Установление между ними в 1904 году «сердечного согласия» сопровождалось ликвидацией ряда взаимных претензий, в том числе и затрагивавших Восточный вопрос. С началом войны, когда Германия, Австро-Венгрия и сама Турция оказались во враждебном лагере, Великобритания и Франция сочли необходимым согласовать друг с другом и со своими союзниками планы будущего решения ближневосточных проблем. После войны политика этих двух держав стала играть главную роль на последнем этапе решения Восточного вопроса.

Согласно принятой в то время терминологии (особенно распространенной во Франции), интересы великих держав в Османской империи подразделялись на «материальные» (экономические, стратегические и правовые) и «моральные» (культурные и политические). Для удобства изложения мы также воспользуемся данной классификацией и рассмотрим оба эти комплекса.

«Материальные интересы»

Экономическое проникновение европейских стран в Османскую империю началось очень давно. Оно осуществлялось тремя путями: через займы турецкому правительству, через торговлю, а также через концессии на разработку полезных ископаемых, строительство железных дорог, портов, телеграфных линий и т. д.

К началу XX века финансы и экономика империи находились почти в полной зависимости от иностранного капитала. Османское правительство не могло контролировать свои доходы, значительная часть которых на основании так называемого Мухарремского (по названию месяца мусульманского календаря) декрета от 1881 года поступала в распоряжение Комиссии оттоманского государственного долга, в которую, наряду с турецким, входили английский, французский, итальянский, немецкий и австрийский представители. Администрация имела право взимать с населения многие налоги и пошлины под защитой турецкой жандармерии и полиции[105]. Штат ее сотрудников насчитывал около 5000 человек.

Экономическое, политическое и культурное проникновение иностранных держав в Османскую империю облегчалось существованием особой системы юридических привилегий — «капитуляций». Она включала в себя ряд юридических и экономических гарантий по отношению к иностранным подданным. Самыми важными из них были неподсудность иностранцев турецким судам и установление фиксированного низкого таможенного тарифа на иностранные товары. Начало этой системы было заложено еще в XVI веке, но в XIX веке европейские державы добились превращения капитуляций из добровольного султанского пожалования в обязательные для Турции условия[106].

Великобритания была одним из крупнейших инвесторов в турецкую экономику. Но особенностью ее экономических интересов в Турции была их значительная концентрация в сравнительно небольшом регионе Персидского залива, который всегда рассматривался в Лондоне как зона особых интересов Великобритании и важнейшее звено в цепи имперских коммуникаций на пути в Индию. В 1906 году Великобритания вместе с Индией держала в своих руках 79 % торговли в районе залива, хотя чисто британская доля составляла только 28 %. Судоходство в заливе в том же 1906 году на 85 % находилось в руках британских и англо-индийских компаний. Судоходство по Тигру и Евфрату почти полностью контролировалось англичанами. С этим связано и значительное участие британского капитала в судостроительной и судоремонтной отраслях турецкой экономики.

Летом 1914 года, всего за несколько недель до начала войны, турецкое правительство согласилось предоставить концессию на добычу нефти в районе Мосула вновь созданной корпорации Turkish Petroleum Со, большинство акций которой принадлежало британским компаниям (Anglo-Persian Oil — 50 %, Royal Dutch Shell — 25 %), а 25 % владел Deutsche Bank[107]. Разумеется, из-за начавшейся войны никаких практических шагов к осуществлению этой концессии сделано не было.

В других частях империи владения английского капитала были невелики. Многие железные дороги Анатолии были построены на английские деньги, но затем проданы немецким и французским компаниям. Англичане оставили за собой только небольшую линию Смирна (Измир) — Айдын. Английским капиталом контролировалась Константинопольская телефонная компания, а также ряд судоходных, добывающих, инженерных, страховых и торговых предприятий. В 1911 году 22 % турецкой внешней торговли приходилось на Великобританию. Однако в финансовой сфере английское проникновение было незначительным, и к 1914 году лишь 15 % облигаций Оттоманского государственного долга принадлежало английскому капиталу. Английские банки не вели активной деятельности в Турции. Лишь в районе Персидского залива действовало отделение Персидского имперского банка, подконтрольного английскому капиталу.

Интересы Франции в Османской империи имели совсем иной характер. Именно Франция являлась самым крупным кредитором Высокой Порты. Ей накануне войны принадлежало 65 % Оттоманского государственного долга. Государственный банк империи — Оттоманский имперский банк, обслуживавший этот долг, являлся, по существу, совместным англо-французским предприятием, но так как 80 % его акций принадлежало французскому капиталу, то и управлялся он фактически из Парижа. Кроме того, французы контролировали Салоникский банк, имевший отделения в Константинополе, Адрианополе (Эдирне), Смирне и Самсуне, в Турции также активно действовал крупнейший банк Франции Credit Lyonnais.

Французский капитал контролировал практически всю городскую инфраструктуру оттоманской столицы — Константинополя (водопровод, электричество, газ, склады, набережные и доки, а также, совместно с английскими партнерами, телефонную сеть). Франция владела концессиями на разработку полезных ископаемых во многих частях страны[108]. Самой значительной была концессия на угольные копи Гераклейского полуострова, где французская корпорация Societé de Heraclée чувствовала себя полновластной хозяйкой (ей принадлежало 90 % акций всех действующих шахт)[109]. На французские деньги строился порт в городе Мерсина (Мерсин), а в 1914 году, незадолго до начала войны, Франция получила концессии на строительство портов на черноморском побережье в Инеболу, Эрегли, а также, совместно с Великобританией, в Самсуне и Трабзоне. Французские компании обладали концессиями на строительство многих железных дорог, преимущественно на побережье Черного моря. Французскому капиталу также принадлежала сеть железных дорог к северу от Смирны до Мраморного моря («Смирна — Кассаба и продолжения»). Общий объем французских капиталовложений (вместе с займами) составлял от 3285 до 3500 млн франков (около 60 % всех иностранных капиталовложений)[110]. В частности, французскому капиталу принадлежало 62 % иностранных капиталовложений в банковский сектор Турции, 46 % вложений в железные дороги, 67 % — в порты и набережные, 88 % — в водопроводы, 100 % — в угольные и рудные шахты и 62 % — в прочие предприятия[111]. В то же время в 1911 году на Францию приходилось лишь 13 % внешней торговли Османской империи, то есть по этому показателю она уступала Великобритании и Австро-Венгрии (22 % и 16 % соответственно).

Однако собственно турецкие земли играли сравнительно периферийную роль в деятельности французских капиталистов[112]. Их наибольшая активность была сосредоточена в Сирии и Ливане, которые являлись главной сферой интересов Франции на Востоке. Вся городская инфраструктура крупнейшего порта региона — Бейрута — была создана в основном на французские деньги. Здесь располагались конторы французских банков и торговых компаний. Через Сирию проходила построенная французами и принадлежавшая французской группе железная дорога Райак — Алеппо. Французский капитал контролировал газ и электричество в городах Ливана и Сирии. Производство табака и торговля им в Османской империи было монополизировано французской компанией Regie des Tabacs с капиталом в 40 млн. франков. Франция экспортировала из Восточного Средиземноморья сельскохозяйственное сырье, в первую очередь хлопок, который рассматривался французскими коммерсантами как альтернатива зависимости от импорта из США. В руках французского капитала также полностью находилась скупка шелка-сырца — основного предмета экспорта из региона. Сирийские хлопок и шелк были основным сырьем для ткацких фабрик Лиона, куда они поступали через Бейрут и Марсель.

Некоторые французские политики мечтали о господстве над «Единой Сирией» (La Syrie Inregrale) от гор Тавра до аравийских пустынь[113]. Самое сильное рвение в отстаивании политики французской экспансии в Сирии проявляли торговые палаты Парижа, Лиона и Марселя, а также клерикальные католические круги. Накануне и во время Первой мировой войны во Франции сформировалась неофициальная группа предпринимателей, церковных иерархов, политиков, журналистов и ученых, ставившая своей целью способствовать французской экспансии в Восточном Средиземноморье. Эту группу принято было называть «сирийской партией», которая была частью более широкой «колониальной партии». Эти названия не имели отношения к партийно-политической структуре Третьей республики. Среди сторонников «колониальной партии» можно было найти представителей значительной части политического спектра, исключая только «левую». Круг участников «колониальной партии» не был широким, но они вели активную пропаганду, созывали «научные» конгрессы, издавали книги и журналы (наиболее известный — Bulletin d’Asie Française) и пользовались большим влиянием. Активно действовали и несколько официальных организаций («Комитет защиты французских интересов на Востоке», «Восточный Комитет», «Комитет Французской Азии»). Их работа вполне вписывается в принятое в политологии понятие «группы давления». Наиболее видным деятелем «сирийской партии» и активным пропагандистом экспансии в Восточном Средиземноморье был известный журналист Робер де Кэ. Среди активных участников «колониальной партии» (как членов упомянутых организаций, так и просто сочувствующих) были такие известные политики, как Ж. Лейг, А. Мильеран, Г. Думер, Р. Пуанкаре. Во французском МИД эта «партия» имела таких влиятельных сторонников, как Ф. Бертело, Ф. Жорж-Пико, С. Пишон[114]. Правда, Ж. Клемансо относился к планам экспансии на Востоке довольно прохладно.

К началу XX века Англия и Франция стали ощущать конкуренцию со стороны нового агрессивного соперника — Германии. Ее присутствие было заметно даже в районе Персидского залива, хотя, конечно, не настолько, чтобы серьезно угрожать позициям Англии. Положение могло сильно измениться в случае успеха строительства Багдадской железной дороги в соответствии с концессией, полученной Германией в 1902 году. Эта дорога должна была присоединиться к начатой англичанами, но затем купленной и достроенной немцами Анатолийской железной дороге, шедшей от Константинополя к подножию Тавра, и дойти через Сирию до Багдада, а затем до Басры. Строительство этой магистрали вызывало серьезное беспокойство в Лондоне. К 1914 году было построено только несколько разрозненных участков дороги. Большинством ее акций владел Deutsche Bank, хотя к финансированию привлекался также частный французский и английский капитал. Отрезок дороги между Багдадом и Басрой по специальному соглашению 1911 года должен был строиться при равном участии германского и английского капитала[115].

Германо-турецкие экономические связи во многом определялись осуществлением этих грандиозных проектов. Многие германские фирмы зарабатывали солидные прибыли на изготовлении рельсов, шпал и подвижного состава, а также на доставке их к месту назначения. К началу войны прямые капиталовложения Германии в турецкую экономику (без учета правительственных займов) составили 45 % от общего объема иностранных инвестиций (доля Франции составила 25 %, Великобритании — 16,9 %)[116]. Интересы Германии в финансовой сфере турецкой экономики были сравнительно скромными, хотя германский представитель и входил в Администрацию оттоманского долга. Наряду с «Дойче Банком» в Турции действовали «Дойче Палестинабанк» и «Дойче Ориентбанк», имевшие отделения во многих крупных городах империи. Во внешнеторговом обороте империи на Германию приходилось 9 %, причем важнейшей статьей германского экспорта в Турцию было оружие (в основном производства заводов Круппа).

Экономические интересы в Османской империи других стран были в предвоенный период менее значительны. Экономическое присутствие США было минимальным. Американские компании только вели переговоры на постройку железных дорог в Восточной Анатолии («концессия Честера») и лишь присматривались к нефтяным богатствам Месопотамии.

Италия проявляла заинтересованность в угольных копях Гераклейского полуострова, что вызывало противоречия с Францией, а с 1913 года усиленно добивалась от турецкого правительства концессии на железнодорожное и портовое строительство в юго-западной части Анатолии, в районе города Адалии (Антальи). Это вызвало противоречия с другими заинтересованными державами. Их частично удалось уладить после заключения соглашения с английской группой в мае 1914 года[117]. Доля Италии во внешнеторговом обороте Османской империи составляла в 1911 году 8,5 %.

Другим претендентом на влияние в Юго-Западной Анатолии стала Австро-Венгрия, чьи интересы до Балканских войн были связаны почти исключительно с европейской Турцией. Австрийская доля в турецкой внешней торговле составляла 16 % (например, австрийская Богемия была одним из поставщиков знаменитых турецких фесок).

Россия, сама нуждавшаяся в иностранных инвестициях, не делала практически никаких вложений в турецкую экономику. В течение долгого времени она противодействовала попыткам другие держав начать железнодорожное строительство в турецком Причерноморье и Восточной Анатолии, считая эти территории своей сферой влияния, но в 1911 году согласилась на французскую программу железнодорожного строительства в этом районе. Единственным русским коммерческим предприятием, успешно работавшим в Турции, было Русское общество пароходства и торговли (РОПИТ), занимавшееся каботажными перевозками вдоль южного берега Черного моря[118].

В 1911–1914 годах в результате ряда соглашений между великими державами по железнодорожным и другим экономическим вопросам Османская империя была фактически поделена на «сферы влияния», в основном охватывавшие территории, прилегавшие к железным дорогам, построенным, строившимся или проектировавшимся той или иной державой. Таким образом, во французскую «сферу» вошла Северная и Восточная Анатолия между городами Эрегели, Трабзон и Ван, регион к Северу от Смирны до Мраморного моря, а также все Восточное Средиземноморье и Сирия. Германская «сфера» тянулась вдоль Багдадской железной дороги от Константинополя до Багдада. Сфера британских интересов начиналась от Багдада и тянулась до Персидского залива и далее охватывала его западное побережье, а также включала небольшой район вдоль железной дороги Смирна — Айдын. Италия стремилась превратить в свою «сферу» район Адалии. Россия зарезервировала за собой лишь небольшую полосу вдоль границы[119]. В несколько особом положении находилась Палестина, которая так и не стала преимущественной сферой интересов ни одной из европейских стран. Уникальное стратегическое и религиозно-историческое значение Палестины делало ее объектом внимания всех великих держав, где старались закрепиться все, и никто не хотел уступать.

«Моральные интересы»

Наряду с экономической слабостью турецкого государства этническая и религиозная пестрота населения Османской империи предоставляла великим державам широчайшие возможности для вмешательства во внутренние дела самой близкой к Европе азиатской страны. Создание устойчивых отношений покровительства и лояльности с теми или иными этническими и конфессиональными группами и формирование так называемой клиентелы и составляло «моральные интересы» великих держав на Ближнем Востоке. Этноконфессиональная ситуация в стране открывала для этого широкое поле деятельности. К 1914 году помимо турок и арабов здесь жили: курды (район вокруг озера Ван, а также северная Месопотамия); армяне (территория от русской границы до озера Ван, а также Киликия — область к югу от гор Тавра примерно до нынешней турецко-сирийской границы); ассирийцы (к югу от озера Ван); греки (в Константинополе, Восточной Фракии, на берегу Эгейского моря с городом Смирна, в Южном Причерноморье); евреи (в основном в крупных городах). Не менее сложной была конфессиональная ситуация. Турки, большинство арабов и часть курдов были мусульманами-суннитами. Среди арабов было много шиитов различных толков и направлений, живших на юге Месопотамии, а также вдоль побережья Средиземного моря (в том числе «крайние» секты друзов в Ливане и в области Хауран к югу и юго-востоку от Дамаска и алавитов вокруг города Латакия). Часть арабов исповедовала христианство разных толков (православные, монофизиты, католики «восточных обрядов» — мелькиты, марониты и др.), причем маронитская церковь пользовалась большим влиянием в Горном Ливане. Среди курдов имелись шииты (секта али-илахов), а также йезиды (древняя синкретическая религия). Армяне делились на монофизитов (армяно-григориане) и армяно-католиков; ассирийцы — на несториан и ассиро-католиков («халдеи»); почти все греки были православными. Представители разных народов и религий часто жили чересполосно, и четкие этноконфессиональные границы отсутствовали. Установление довоенной численности той или иной группы в настоящее время практически невозможно из-за частых фальсификаций статистических данных и драматических событий 1914–1923 годов.

По мере проникновения в Османскую империю европейских идей национализма учащались волнения на национальной почве. Особую остроту межнациональным отношениям придавало преобладание представителей немусульманских народов (греков, армян, арабов-христиан, евреев) среди торгово-ростовщической и компрадорской буржуазии. Турецкие власти, весьма терпимые к лояльным подданным империи любой национальности и религии, становились беспощадными палачами, если те проявляли стремление к самостоятельности. Ни одно национальное движение не могло достичь успеха собственными силами, и их судьба всегда зависела от действий великих держав Европы. Только при их поддержке (дипломатической, финансовой или военной) такие движения имели шанс на успех. Это позволяло иностранным державам усиливать свое влияние в Турции, то поддерживая Высокую Порту в ее борьбе с сепаратизмом, то поощряя то или иное освободительное движение. Центробежные тенденции усилились после младотурецкой революции 1908 года. С одной стороны, падение режима личной власти султана и восстановление конституции на некоторое время дали возможность лидерам национальных движений открыто высказывать свои взгляды и создавать свои организации. Но быстрая эволюция младотурок в сторону пантюркизма и репрессивных методов управления неизбежно вела к росту недовольства и усилению сепаратизма. С началом войны правительство резко усилило репрессии против любых национальных устремлений нетурецких народов.

Франция долго брала на себя роль защитника интересов католической церкви на Востоке. Постепенно сложилась целая система французского «католического протектората». Его источником обычно объявлялись туманные формулировки капитуляционных актов XVII и XVIII веков, но гораздо большую роль играла неписаная традиция, которую молчаливо признавали турецкие власти. «Католический протекторат» выражался в консульском покровительстве католическим церковным и благотворительным организациям независимо от национальной принадлежности их членов. «Моральные интересы» Франции концентрировались преимущественно в Восточном Средиземноморье. В Палестине Франция на основе капитуляционных актов и весьма туманного намека в Берлинском трактате 1878 года претендовала на особое право «защиты Святых мест». Посредническая роль французских консулов в отношениях католических организаций с турецкими властями и с православными учреждениями (которые «защищал» русский консул) здесь была особенно важна. Споры вокруг «Святых мест» не утихали десятилетиями. Внешним выражением «католического протектората» были особые «литургические почести», которые воздавались католическим клиром «Святой земли» французскому консулу (особое место на главных богослужениях, специальные «консульские мессы» и т. п.). Другие державы (особенно Германия и Италия) оспаривали законность французского «протектората». В Леванте действовали профранцузские католические ордена — капуцины, доминиканцы, лазариты, кармелиты, иезуиты. При католических миссиях было создано множество госпиталей и сиротских приютов. Французы фактически создали в империи собственную систему образования, параллельную османской. Во французских школах только в Сирии к 1914 году обучалось 58 000 учеников[120]. Венцом этой системы был бейрутский Университет Сен-Жозеф, патронируемый иезуитами. Католические миссионеры получали поддержку французского государства даже после принятия антиклерикальных законов в самой Франции. Многие французские компании, имевшие здесь представительства и приобретавшие концессии, набирали рабочих и служащих из местного населения. В портовых городах Османской империи жили так называемые левантинцы — выходцы из Европы, которых коммерческие интересы сделали постоянными жителями Леванта. К этой категории принадлежали и компрадорские слои местного населения. Авторитет французской культуры среди образованных слоев был так высок, что даже на германской Багдадской железной дороге служащие среднего звена использовали для делового общения французский язык[121]. Однако все французские учреждения в Османской империи с началом войны были закрыты, и после разгрома Турции многое пришлось восстанавливать заново.

Франция располагала наиболее обширной клиентелой. Ее самой надежной опорой, по крайней мере со времен межобщинной войны 1860 года, была община ливанских маронитов. Франция также имела большое влияние на католиков других «восточных обрядов» — мелькитского (византийского), сирийского и армянского (хотя мелькиты также пользовались особым покровительством Австрии)[122]. В начале войны, однако, престиж Франции в Леванте был сильно поколеблен, когда по недосмотру французского консула в Бейруте Ф. Жорж-Пико в руки турецких властей попали архивы консульства[123]. На основании этих документов многие «друзья Франции» из числа местных жителей были казнены.

«Просветительская» деятельность Великобритании в Леванте ограничилась несколькими школами и протестантскими миссиями, а ее традиционной клиентелой считались друзы (тоже после 1860 года)[124]. Но основные усилия англичан были направлены на установление контактов с арабскими лидерами, представлявшими суннитское большинство населения страны. Особое внимание уделялось арабским шейхам Аравийского полуострова, имевшего большое стратегическое значение ввиду его близости к Египту и Персидскому заливу. Во время войны эти связи в полной мере были использованы Великобританией.

Главным конкурентом Франции в «гуманитарной» сфере были Соединенные Штаты Америки. Они опирались на протестантские миссии и Американский Красный Крест. Американская система образования также включала учебные заведения всех уровней. Ее высшим звеном был Сирийский протестантский колледж в Бейруте. Американские колледжи существовали также в Константинополе и Смирне. Нейтралитет, который США соблюдали до 1917 года, и неучастие в войне против Турции позволили им сохранить к моменту перемирия значительное присутствие в регионе.

Германия также имела в Османской империи свою сеть школ, больниц и других благотворительных учреждений, значительно, правда, уступавшую французской и американской. Ее «моральное влияние» строилось иначе и было нацелено, в первую очередь, на военно-политическую верхушку младотурецкого режима. В военных училищах Турции преподавание велось по германским стандартам. «Германофилами» были фактические руководители страны — Энвер-паша и Таалат-паша. При их поддержке в Стамбуле с 1909 года активно работала германская военная миссия, занимавшаяся реорганизацией турецкой армии. С 1913 года ее возглавлял генерал Лиман фон Сандерс. Австро-Венгрия, ближайшая союзница Германии, как уже говорилось, имела в Леванте небольшую «клиентелу» в лице мелькитов.

Италия в своей политике могла опираться на многочисленных «левантийцев» итальянского происхождения (около 18 000 человек, в основном в Константинополе, Смирне и Сирии), а также на помощь «проитальянского» ордена францисканцев. Италия имела свою сеть школ в Леванте (по итальянским данным — 15 600 учеников в 1904–1905 годах) и пользовалась с 1905 года поддержкой Ватикана в своем соперничестве с Францией в деле защиты «Святых мест»[125].

«Моральные интересы» России после Балканских войн были сконцентрированы в Палестине и отчасти в Сирии, где она «защищала» права православных церквей и имела небольшую сеть школ и больниц. Этими вопросами ведали Русская духовная миссия, учрежденная в 1847 году, и Императорское православное палестинское общество, созданное в 1882 году. Россия имела определенное влияние на армянское и ассирийское население Восточной Анатолии. С началом войны вся деятельность России в Турции была, разумеется, свернута, а после революции советское правительство стало строить свои отношения с Турцией на совершенно новой основе.

Народы Османской империи в разной степени проявляли стремление к независимости. Арабские страны фактически пользовались широкой автономией, не закрепленной, однако, официально. Среди бедуинов Аравии реальной властью обладали племенные шейхи, а среди оседлого населения — так называемые нотабли — богатые наследственные землевладельцы, постоянно жившие в городах за счет арендной платы со своих земель[126]. Только Горный Ливан после кровавых межрелигиозных столкновений 1840–1860 годов по настоянию великих держав (прежде всего Франции) получил автономный статус и вскоре стал одним из самых богатых районов Ближнего Востока. Его губернатором был христианин, но не ливанец (чаще всего армянин), а выборный орган — Административный совет — формировался по конфессиональному признаку с предоставлением преимущества маронитам. В автономный ливанский санджак не вошли крупные приморские города — Бейрут, Триполи, Тир, Сидон, а также плодородная долина Бекаа, поэтому расширение границ стало для ливанцев насущной проблемой. Среди христиан Горного Ливана были популярны идеи особого, ливанского национализма, основанные на убеждении в специфическом, неарабском происхождении ливанцев («финикийская теория»), В 1915 году автономия Горного Ливана была упразднена. Арабы иногда восставали против попыток турок ограничить их права, но до Первой мировой войны никогда не проявляли сепаратистских устремлений, и ни одно из подобных восстаний не носило общеарабского характера. В начале XX века получили некоторое развитие идеи арабского национализма, но в основном среди арабов преобладало конфессиональное, племенное или местное самосознание.

Довольно многочисленные антитурецкие выступления курдов тоже всегда были локальными, а их племенная и религиозная разобщенность позволяла властям проводить политику «разделяй и властвуй» и натравливать курдов на армян и ассирийцев. В эмиграции, а также недолгое время в Стамбуле активную деятельность вела немногочисленная курдская интеллигенция, развивавшая идеи курдского национализма, но эта деятельность была оторвана от событий в Курдистане. Во время войны Англия и Россия пытались использовать курдов против турок, но не добились в этом ощутимых успехов. В Курдистане не было лидера, который смог бы объединить вокруг себя если не всех курдов, то хотя бы значительную их часть. Некоторых курдов англичане смогли привлечь на свою сторону, другие оставались верными слугами султана. Часть курдов принимала активное участие в истреблении армян и ассирийцев в 1915 году, другие же, наоборот, помогали спастись уцелевшим.

Армяне были наиболее политически организованным народом империи. Большим влиянием среди них пользовалась созданная в России партия Дашнакцутюн, сочетавшая социалистические идеи с армянским национализмом. Партия боролась за освобождение Западной Армении от турецкого господства, надеясь при этом на помощь великих держав Европы, которые зачастую были не прочь использовать армянский фактор для давления на Константинополь. Во время войны правительство младотурок, помня о старых симпатиях армян к России, заподозрило их в нелояльности. Когда началось русское наступление на Кавказе, было издано распоряжение о «депортации» армян и ассирийцев во внутренние районы страны. На деле это обернулось массовым уничтожением христианского населения Восточной Анатолии и Киликии. Большая часть армян была уничтожена, многие были выселены в пустынные районы Месопотамии, другие бежали в Россию, лишь немногим удалось скрыться в горах. Ассирийцы разделили судьбу армян.

Среди фракийских и малоазиатских греков было весьма сильно ирредентистское движение, подогреваемое из Афин и принявшее форму «Великой идеи» о воссоздании греческой империи на населенных эллинами землях средневековой Византии в Малой Азии и на Балканах. Турецкое правительство имело все основания считать, что эти греки гораздо больше привязаны к иностранному государству (Греции), чем к Османской империи, подданными которой они являлись. Когда в 1917 году Греция вступила в войну на стороне Антанты, на греков обрушились репрессии, но участи армян они избежали.

Евреи Османской империи не проявляли заметной политической активности. Однако с начала XX века заметным фактором в Восточном вопросе стало сионистское движение, которое по своему происхождению и составу участников было исключительно западным явлением. Провозгласив конечной целью создание в Палестине еврейского государства, сионисты начали со скупки земель для расселения еврейских колонистов. Эти колонисты по происхождению, воспитанию и образованию резко отличались от «старой» еврейской общины Палестины. Сионистские лидеры, конечно же, искали контактов в правительствах ведущих стран Европы, но до войны их деятельность не создавала серьезных осложнений. Благодаря организованной иммиграции (первая и вторая «алия») еврейское население Палестины увеличилось с 15,6 тыс. человек в 1883 году (3,3 % населения) до 60 тыс. в 1914 (более 8,3 %)[127].

Итак, можно сказать, что к 1914 году великие державы Европы имели в Османской империи свои комплексы постоянных интересов, которые определяли их линию поведения на международной арене. Для английской политики на Ближнем Востоке наиболее важными были стратегические соображения. Османская империя находилась на стыке трех континентов, и ее территория играла важную роль в охране «имперских коммуникаций» и так называемых подступов к Индии. Великобритания полностью контролировала Египет и Кипр, которые формально все еще считались частями Турции. Именно нежелание утверждения на этих путях других держав (в первую очередь Франции и России) заставляло Великобританию долгое время поддерживать территориальную целостность Османской империи. Пока английское влияние в Константинополе было сильным, англичане могли не опасаться появления русского флота в Средиземном море или французских десантов в Сирии. Но в случае возможного (хоть и нежелательного) раздела «имперские интересы» заставляли Великобританию стремиться к захвату как можно больших территорий в азиатской Турции, чтобы поставить «коммуникации» под свой непосредственный контроль, при этом самое большое значение имел контроль над регионом Персидского залива.

Для Франции стратегическое положение Османской империи не имело такого значения. Французы никогда серьезно не пытались превратить свою колониальную империю в целостный организм с единой системой коммуникаций (Индокитай был слишком далек от Северной Африки). Франция была государством-рантье, где значительная часть имущего класса жила «стрижкой купонов», в том числе и турецких. Из-за сравнительно низкой концентрации капиталов значительная часть акций французских предприятий, действовавших в Турции, а также облигаций Оттоманского долга принадлежала мелким держателям. Благосостояние этих людей, составлявших к тому же значительную часть электората, зависело от платежеспособности и политической стабильности турецкого государства. Именно этот мотив и определял приверженность Франции к сохранению единства Османской империи. Однако в случае вероятного раздела взоры французских правящих кругов неизбежно обратились бы к Восточному Средиземноморью (то есть «Единой Сирии») — традиционной сфере наибольшей концентрации как «моральных», так и «материальных» интересов Франции.

По стратегическим соображениям политика Германии в начале XX века была направлена на сохранение территориальной целостности Турции. Позиции Германии были еще недостаточно сильны, чтобы она могла претендовать на какие-либо значительные территории при возможном разделе. Этим, в частности, объяснялось и «германофильство» турецкого руководства. Ликвидация военного, политического и экономического влияния Германии в Османской империи стала одной из главных целей Антанты (в первую очередь Великобритании) во время войны. Поэтому любые компромиссные соглашения (вроде соглашения 1911 года о Багдадской железной дороге) носили временный характер и не снимали всей остроты противоречий. Во время войны германо-турецкое сотрудничество значительно усилилось, что привело к фактической потере турецким руководством возможности самостоятельного принятия решений. Ускоренными темпами продолжалось строительство Багдадской железной дороги. Но с окончанием войны все германские подданные вынуждены были покинуть страну. Несколько забегая вперед, скажем, что, согласно статье 260 Версальского договора репарационная комиссия имела право в течение года с момента вступления в силу договора потребовать, чтобы Германия выкупила у своих граждан и компаний все права на участие в концессиях и предприятиях в России, Китае, Австрии, Венгрии и Турции (в границах 1914 года) и передала эти права репарационной комиссии в счет репараций. Таким образом, германские вложения в турецкую экономику рассматривались странами Антанты как залог репарационных платежей. После принудительного устранения германского конкурента только Великобритания и Франция имели действительно значимые интересы в побежденной Османской империи.

2. Вопрос о судьбе Османской империи во время Первой мировой войны

29 октября 1914 года Османская империя вступила в войну на стороне Германии, и с этого момента ее участь была предрешена. Страны Антанты утратили всякую заинтересованность в сохранении ее территориальной целостности и давно вынашиваемые планы раздела теперь получили реальный шанс на воплощение в жизнь. Но выдвижение территориальных притязаний одной из держав автоматически порождало требования других о «компенсациях». Поэтому страны Антанты, однажды начав говорить о разделе Турции, должны были довести систему тайных договоров до логического завершения, пока все аппетиты не были бы удовлетворены, по крайней мере на бумаге, и, по возможности, согласованы между собой. «Щедрость» стран Антанты по отношению друг к другу также объяснялась не исчезавшими подозрениями о возможности сепаратного мира того или иного союзника с врагом, несмотря на все торжественные декларации о единстве фронта. Тяжесть войны была так велика, что только надежда на действительно огромный «приз» могла удержать некоторые правительства от такого шага.

Другой аспект проблемы заключался в том, что, желая добавить на свою чашу весов несколько сот тысяч человек, а также максимально ослабить тыл врага, Антанта должна была искать союзников среди малых стран Европы, а также среди национальных лидеров подчиненных Османской империи народов. Все они ожидали определенного вознаграждения за свою помощь Антанте и хотели оговорить все условия заранее. Поэтому Антанте пришлось в той или иной форме давать обещания, в том числе и территориальные, лидерам национальных движений, а также малых стран, на помощь которых она рассчитывала.

К концу 1916 года, после нескольких лет войны, народы воюющих стран стали чувствовать усталость от бессмысленной бойни, и правительства почувствовали острую необходимость в идеологическом оправдании «войны до победного конца». В это время США предприняли первые попытки посредничества (нота Вильсона от 18 декабря 1916 года), что дало странам Антанты возможность заявить о справедливости своих целей в войне и их совместимости с американскими программами. Аналогичная ситуация повторилась год спустя, уже после выхода из войны России и вступления в нее США, когда были опубликованы знаменитые 14 пунктов Вильсона. Страны Антанты также несколько раз делали заявления по проблемам послевоенного мирного урегулирования, в том числе и касающимся Османской империи.

Таким образом, в ходе войны появился целый ряд документов, в которых так или иначе затрагивались цели стран Антанты в войне, в том числе и по отношению к Османской империи. Эти документы подразделяются на три категории: тайные соглашения стран Антанты между собой; обещания лидерам малых государств и национальных меньшинств Османской империи; публичные декларации о целях войны. Ключевую роль в создании этих документов играла Великобритания — держава, имевшая самые обширные интересы на Ближнем Востоке.

Многие из этих документов возникали под влиянием момента и плохо согласовывались с другими. Но известная логика все же была. Великобритания старалась придать своим обязательствам непротиворечивый характер если не в сути, то хотя бы в букве всех документов, под которыми стояли подписи британских представителей. Англичане хорошо отдавали себе отчет в том, какие противоречия могут возникнуть из-за различного толкования этих обязательств, но это их нисколько не пугало, так как они были убеждены, что в конечном итоге последнее слово останется за самым сильным. А на Ближнем Востоке самой сильной из стран Антанты была Великобритания.

Тайная дипломатия стран Антанты в 1915–1917 годах

Эдвард Грей, британский министр иностранных дел и настоящий архитектор системы тайных соглашений, впервые попробовал использовать турецкие территории как разменную монету при попытке втянуть в войну Грецию. 23 января 1915 года он советовал своему посланнику в Афинах Ф. Эллиоту предложить грекам «важнейшие территориальные компенсации на побережье Малой Азии». Речь, очевидно, шла о Смирне. Грей готов был дать «четкие обещания»[128]. Однако, несмотря на благожелательное настроение греческого премьер-министра Э. Венизелоса, Греция осталась тогда нейтральной из-за прогерманских симпатий короля Константина. Английская военная операция в Дарданеллах, начавшаяся весной 1915 года, заставила забеспокоиться официальные круги России. Вскоре первым из «тайных договоров», имевших отношение к разделу Османской империи, стало англо-франко-русское соглашение о передаче России Константинополя, европейского берега Проливов до линии Энос-Мидия и Исмидского (Измитского) полуострова на азиатском берегу. Соглашение было оформлено памятной запиской британского посла в Петрограде Бьюкенена от 12 марта 1915 года и нотой французского правительства от 16 апреля 1915 года. В этом соглашении Россия, помимо всего прочего, также обязалась признать «права» Франции и Великобритании в азиатской Турции[129]. «Константинопольское» соглашение открьшо своеобразный ящик Пандоры. Теперь все заинтересованные страны должны были четко определиться со своими пожеланиями относительно тех или иных земель Османской империи.

Как раз в это время английские и французские представители вели переговоры с Италией об условиях ее вступления в войну, завершившиеся заключением так называемого Лондонского договора от 26 апреля 1915 года. По этому договору союзники соглашались на присоединение к Италии больших территорий в Альпах и на Адриатическом побережье, аннексию Ливии и островов Додеканес, а также в весьма неопределенных выражениях обещали Италии «компенсацию» в «области, смежной с провинцией Адалии в районе Средиземного моря», в случае, если Франция и Великобритания получат какие-либо территории за счет Османской империи[130].

Угроза турецко-германского вторжения в Египет заставила Великобританию искать союзников в тылу у турок, прежде всего среди арабов. Работу в этом направлении вело созданное в Каире в середине 1915 года Арабское бюро — своеобразный «мозговой трест» из британских военных, чиновников и ученых, координировавший британскую политику на Ближнем Востоке. Его внимание привлек шериф («защитник») Мекки Хусейн аль-Хашими, давно не ладивший с Портой. Британское командование решило сделать ставку на него как на союзника в борьбе с Турцией. Важную роль сыграло то обстоятельство, что в ноябре 1914 года турецкий султан, пользуясь своим титулом халифа всех мусульман, объявил «джихад» против Антанты, что могло произвести пагубное впечатление на мусульманских подданных Британской империи. Союз с защитником святынь ислама должен был уравновесить этот негативный фактор. В Арабском бюро всерьез обсуждались планы возрождения «Арабского халифата», то есть провозглашение шерифа Хусейна халифом всех мусульман вместо турецкого султана. Тогда эта идея не была реализована, но возможность такого шага не исключалась в дальнейшем многими британскими политиками и колониальными деятелями. Сам Хусейн тоже плохо скрывал свои «халифские» амбиции.

Условия выступления Хусейна на стороне Великобритании обсуждались в его переписке с британским верховным комиссаром в Египте Г. Мак-Магоном. В письме от 14 июля 1915 года Хусейн настаивал на признании Великобританией независимости арабских стран, включавших Аравийский полуостров (кроме Адена), Месопотамию, Сирию, Палестину, Южную Киликию до 37° с. ш., включая города Мерсин, Адану, Урфу и Мардин. Хусейн также хотел, чтобы Великобритания признала провозглашение «арабского халифата Ислама» (на роль халифа Хусейн, очевидно, претендовал сам). Хусейн требовал от Англии признания отмены всех «иностранных привилегий» в арабских странах и в то же время обещал ей «предпочтение во всех экономических предприятиях» с оговоркой, что их «условия должны быть равноправными».

Мак-Магон согласился признать Хусейна независимым правителем, но долгое время ничего не писал по поводу границ. Лишь после настоятельных напоминаний Хусейна он ответил в письме от 24 октября 1915 года, что, по мнению британского правительства, «две области Мерсины и Александретты и части Сирии, расположенные на запад от районов Дамаска, Хомса, Хамы и Алеппо, не могут называться чисто арабскими и должны быть исключены из требуемых границ. С этими поправками и без ущерба для наших существующих договоров с арабскими вождями[131] мы принимаем эти границы», так как в этих границах Великобритания «могла действовать без ущерба для интересов ее союзницы, Франции». В этом письме преднамеренно не упоминались напрямую Палестина и Иерусалим, что в дальнейшем дало почву для бесконечных дискуссий и интерпретаций.

В обмен на признание «независимости» османских арабов Великобритания требовала, чтобы они «искали совета и руководства» только у нее, а все иностранные советники и чиновники в их стране были только британцами. В вилайетах Багдада и Басры (то есть в Месопотамии) арабы должны были признать, что «утвердившиеся позиции и интересы Великобритании требуют специальных административных мер с целью защиты этих территорий от иностранной агрессии, обеспечения благополучия местных жителей и охраны наших общих экономических интересов».

Таким образом, Мак-Магон фактически наметил целую программу британской экспансии в арабских частях Османской империи. Она заключалась в трех основных положениях: военная оккупация и прямой административный контроль в южной и центральной Месопотамии; превращение Северной Месопотамии, Палестины и внутренних районов Сирии в сферу безраздельного британского влияния; передача Франции прибрежных районов Сирии (включая Ливан) и Киликии в порядке «выполнения союзного долга».

Отвечая на письмо Мак-Магона, 5 ноября 1925 года Хусейн «для того, чтобы прийти к согласию», отказался от претензий на Киликию (вилайеты Мерсина и Адана), но настаивал на принадлежности к будущему Арабскому государству всех остальных земель, обозначенных им в первом письме. Допускалось лишь «временное британское правление» в тех частях Ирака, которые были заняты к тому моменту британскими войсками (окрестности Басры). Однако в письме от 1 января 1916 года Хусейн согласился почти на все условия Мак-Магона и даже готов был предоставить Великобритании свободу рук в Ираке, но резко возражал против передачи Франции части сирийского побережья с Бейрутом. Он был готов не заострять на этом внимание, пока шла война, но после ее окончания Хусейн намерен был «спросить» Великобританию о дальнейшей судьбе прибрежных районов. Шериф Мекки предупреждал о многочисленных трудностях, которые возникнут в случае утверждения Франции на арабских землях и у которых «не будет мирного разрешения». Он фактически угрожал восстанием, которое создаст для Великобритании не меньшие проблемы, «чем нынешние». Он был уверен, что население Бейрута и окрестностей настроено против Франции, и считал, что «невозможно допустить любое уменьшение территории, которое даст Франции или любой другой державе даже пядь земли в этих районах».

Мак-Магон в своем ответе от 25 января 1916 года лишь подчеркнул важность англо-французского союза для достижения победы, а стало быть, и для Ближнего Востока. О границах ничего не говорилось[132]. Таким образом, была заложена мина замедленного действия, которая неизбежно должна была привести после войны к конфликту между Францией и династией Хусейна, причем Великобритания должна была оказаться между двух огней. Хусейн, тем не менее, счел английские обещания достаточными и 10 июня 1916 года провозгласил свои владения независимым королевством Хиджаз, начав военные действия против Турции. Фактическим руководителем «Арабского восстания» стал третий сын Хусейна эмир Фейсал. Активную помощь ему оказывал британский офицер Т. Э. Лоуренс («Аравийский»).

В те же самые месяцы Великобритания и Франция были заняты уточнением собственных притязаний на Ближнем Востоке. У французов здесь трудностей не возникло: они претендовали на аннексию «Единой Сирии» и Киликии. Для Великобритании определение собственных требований представляло гораздо более сложную задачу. Для этой цели по указанию премьер-министра в начале апреля 1915 года был создан специальный комитет из представителей разных ведомств (Форин Оффиса, Министерства по делам Индии, Военного министерства и Комиссии по торговле). Возглавил комитет сэр Морис де Бансен. К 30 июня этим «мозговым трестом» был подготовлен секретный доклад для Комитета имперской обороны. Впоследствии он стал известен как Доклад де Бансена.

В докладе подчеркивались важнейшие интересы Великобритании в Османской империи: беспрепятственное развитие торговли, абсолютное преобладание в зоне Персидского залива, безопасность «стратегических позиций в Восточном Средиземноморье», развитие нефтяной промышленности, речной навигации и ирригационного земледелия. Указывалось на Месопотамию как на источник продовольствия и возможное место «индийской колонизации». Также делался акцент на поддержании связей с шейхами Аравийского полуострова и сохранении мусульманских «Святых мест» «под независимым мусульманским управлением». Наконец, требовали «удовлетворительного решения» армянский и палестинский вопросы, включая статус христианских «Святых мест».

Для достижения этих целей доклад де Бансена предлагал четыре возможных варианта послевоенного урегулирования: а) прямой раздел Османской империи между Россией, Францией, Великобританией, Италией и Грецией с сохранением небольшого «Турецкого королевства» на западе Анатолии; b) раздел Турции на сферы влияния между державами с сохранением ее суверенитета над большей частью своей территории за исключением Константинополя (отходил к России), Смирны (к Греции) и Басры (к Великобритании); с) сохранение полного турецкого суверенитета над всей территорией, кроме названных городов, но при условии ограничения самостоятельности Турции во внутренней и внешней политике державами Согласия; d) «децентрализация» Османской империи (с отделением все тех же трех городов) и выделение в ее составе пяти автономных провинций (эялетов): Анатолии, Армении, Сирии, Ирака и Палестины. Армения при этом простиралась от русской границы и Черного моря до Аданы в Киликии и могла быть впоследствии поделена на собственно Армению и Курдистан, а граница между Палестиной и Ираком проходила по пустыне где-то на полпути между Евфратом и Средиземным морем. Вариант «децентрализации» казался авторам доклада наиболее предпочтительным. Важно отметить, что в трех вариантах из четырех (кроме варианта «с») четко обозначалась северная граница зоны британских интересов, которая проходила по линии Хайфа — Тадмор — Санджар — Заху — Амадия — Ровандуз (оставляя эти города внутри этой зоны). По схемам «аннексии» и «сфер влияния» эта граница отделяла британскую зону от французской, а по схеме «децентрализации» — Палестину и Ирак с одной стороны от Сирии и Армении с другой. По мнению авторов доклада, через Тадмор (Пальмиру) должна была пройти «чисто британская» железная дорога, которая должна была связать Месопотамию с портом Хайфа на Средиземном море. Де Бансен и его коллеги ни на минуту не упускали из виду возможность конфликта или даже войны против недавних союзников — Франции и России. При этом соседство с Россией казалось особенно нежелательным, а Францию англичанам очень не хотелось пускать в Палестину. Чтобы разрешить сразу обе проблемы, французам по схемам «а» и «Ь» решили взамен Палестины предложить горный «несторианский регион» к югу от озера Ван, где они должны были исполнять роль буфера между Великобританией и Россией[133].

Доклад де Бансена послужил английской стороне рабочим материалом для переговоров с Францией и Россией о дальнейшей судьбе азиатских владений Турции. Эти переговоры велись одновременно с перепиской Хусейна и Мак-Магона. Предложение об их начале было сделано еще 23 марта 1915 года (то есть сразу после заключения соглашения о Константинополе) в ноте французского посла в Лондоне П. Камбона министру иностранных дел Великобритании Э. Грею. Вести переговоры было поручено экспертам двух министерств иностранных дел — Марку Сайксу и Франсуа Жорж-Пико. Сайкс был одним из членов комитета де Бансена и, безусловно, знал о деятельности своего коллеги Мак-Магона на Востоке и учитывал ее при переговорах. Английские территориальные условия, которые в октябре Мак-Магон обозначил в письме к Хусейну, были 23 ноября 1915 года доведены до сведения Пико другим экспертом британского МИД Артуром Никольсоном. Очевидно, они вызвали во Франции большое недовольство, поскольку лишь спустя месяц Пико ответил, что «после больших трудностей» он получил согласие своего правительства на включение городов Хамы, Хомса, Дамаска и Алеппо в «арабские владения, которые должны управляться под французским влиянием»[134]. Когда соглашение было в основном готово, Сайкс и Пико вместе посетили Петроград, чтобы выяснить отношение к нему русского правительства. Россия выдвинула претензии на «компенсацию» в виде Восточной Анатолии («Турецкой Армении»), уже занятой русскими войсками. Согласие на это было получено, и к весне 1916 года контуры плана раздела Турции между тремя державами были вполне ясны.

Соглашение было оформлено в дипломатической переписке между русским министром иностранных дел С. Д. Сазоновым, сменившим его графом Бенкендорфом, французским послом в России М. Палеологом, Э. Греем и французским послом в Великобритании П. Камбоном, которая продолжалась с марта по октябрь 1916 года. Условия англо-французского соглашения (Соглашение Сайкса Пико) были изложены в ноте Камбона Грею от 15 мая и ответной ноте Грея от 16 мая 1916 года. Они состояли в следующем: признавалось право Франции на оккупацию и фактическую аннексию Ливана, побережья Сирии, Киликии, части турецкого Курдистана и большой части Центральной Анатолии с городом Сивас («синяя зона»); за Великобританией признавались аналогичные права в Южной и Центральной Месопотамии с Багдадом и Басрой («красная зона»). Между этими зонами располагалась обширная территория, предназначавшаяся для создания арабского государства или федерации таких государств. Ее северная часть вместе с Мосулом должна была находиться под французским влиянием (зона «А»), южная — под английским (зона «В»), Кроме того, в Палестине должна была быть создана международная администрация («коричневая зона»). Особо оговаривалось право Великобритании на сооружение железной дороги от Багдада до Хайфы через зону «А» и полное владение этой дорогой[135]. В ряде нот Великобритания и Франция подтвердили свое согласие на передачу России Восточной Анатолии («желтая зона»), которая непосредственно граничила с французской «синей зоной». Важным условием было сохранение во всех зонах существующих иностранных учреждений и концессий, согласованных с турецким правительством до войны. Именно это объясняет, казалось бы, парадоксальное включение Мосула во французскую зону. Концессия 1914 года фактически лишала Францию доступа к мосульской нефти, а французский «клин» в Мосуле избавлял Великобританию от соседства с русскими владениями. Соглашение Сайкса — Пико было не отрицанием программы, намеченной Мак-Магоном в письме к Хусейну, а, скорее, ее развитием. Получив от арабов право на «влияние» в послевоенном арабском государстве, Великобритания как бы делилась этим правом со своей союзницей Францией. Мнения арабов по этому поводу она считала возможным не спрашивать.

При подготовке соглашения Сайкса — Пико Великобритания и Франция пошли на взаимные уступки. Франция отказалась от идеи «Единой Сирии», в том числе от Палестины, а англичане сократили свои территориальные притязания за счет переноса к югу северной границы своей сферы влияния по сравнению с «линией де Бансена». Так, они уступили французам Мосул и Тадмор (Пальмиру). Это означало, в частности, что железную дорогу из Месопотамии к Средиземному морю придется строить через французские владения и сферы влияния.

Лишь после окончательного оформления этого соглашения о нем была информирована Италия. В ноте о присоединении к нему от 19 ноября 1916 года итальянцы сделали «специальную оговорку» с требованием признания итальянских притязаний на вилайеты Аданы, Коньи и Айдына, то есть на всю Южную и Западную Анатолию. 19 апреля 1917 года было подписано англо-франко-итальянское соглашение в Сен-Жан-де-Мориенн[136]. Оно выглядело как продолжение соглашения Сайкса — Пико. Италия получала «зеленую зону» (южная и юго-западная Анатолия с городами Алания, Адалия, Мармарис, Скаланова (Кушадасы), Айдын, Конья и Смирна), к которой примыкала зона «С» (регион к северу от Смирны с городом Маниса). В этих зонах Италия получала права, аналогичные тем, что получили Франция и Великобритания в своих «цветных» и «литерных» зонах[137]. Соглашение в Сен-Жан-де-Мориенн должно было вступить в силу после одобрения его Россией, которого так и не последовало из-за революционных событий в этой стране, что впоследствии послужило для Франции и Великобритании предлогом для отказа от этого документа. Подробности тайных договоров не сообщались даже США. Новый министр иностранных дел А. Бальфур в письме своему американскому коллеге Лансингу лишь сообщил о намерении лишить Турцию Аравии, Месопотамии и Константинополя. Сирия, Армения и южная часть Малой Азии «будут если не аннексированы странами Антанты, то, вероятно, попадут под их большее или меньшее господство»[138].

Греция вступила в войну спустя два с половиной месяца после заключения этого соглашения (ради этого Антанте пришлось силой оружия свергнуть короля Константина). Хотя ей никаких письменных обещаний дано не было, греческий премьер-министр Э. Венизелос, вероятно, рассчитывал, что союзники вспомнят об обещаниях 1915 года. Так была заложена еще одна мина замедленного действия, так как вопрос о Смирне (наряду со спорами вокруг Албании) неминуемо должен был привести к итало-греческому конфликту на мирной конференции.

Декларации и заявления 1917–1918 годов

В начале 1917 года в мировую войну втягиваются Соединенные Штаты Америки. Их президент В. Вильсон не испытывал ни малейшего уважения к «тайной дипломатии» европейских держав и имел собственные взгляды на послевоенное урегулирование. Страны Антанты вынуждены были искать с ним общий язык, так как поддержка нового заокеанского союзника была чрезвычайно для них важна. Обозначая свои цели в войне в ноте Вильсону от 10 января 1917 года, правительства стран Антанты среди прочего провозгласили, что в их намерения входит «освобождение народов, находящихся под тиранией турок: изгнание "вон из Европы" Оттоманской империи, решительно чуждой западной цивилизации»[139]. Таким образом, провозглашалось намерение лишить Турцию Константинополя. О его передаче России, разумеется, не говорилось.

Важно отметить, что ни в соглашении Сайкса — Пико, ни тем более в переписке Хусейна и Мак-Магона нет даже намека на участие сионистов в дальнейшей судьбе Палестины. Хотя ведущие сионисты (X. Вейцман, Н. Соколов и др.) уже тогда осаждали руководителей стран Антанты со своими идеями и предложениями, англичане и французы предпочитали их просто не замечать. Положение резко изменилось в начале 1917 года. Здесь совпали несколько факторов: Февральская революция в России, вступление в войну США и смена правительства в Великобритании. Союзные правительства (особенно английское) были озабочены тем, как германская пропаганда использовала факты еврейских погромов в царской России для дискредитации политики Антанты. Позиция влиятельного еврейского лобби в США могла, по мнению англичан и французов, сыграть не последнюю роль в вопросе о сроках, форме и масштабах участия США в войне. Нужно было вырвать «еврейскую карту» из рук Центральных держав и что-то противопоставить германской пропаганде. Схожие соображения вскоре были приложены и к России. После падения самодержавия здесь был популярен лозунг «Мир без аннексий и контрибуций», и остальные страны Антанты всерьез опасались сепаратного выхода России из войны. Значительное число евреев среди лидеров русских революционных партий привело многих политиков в Лондоне и Париже к идее завоевания их симпатий путем поддержки сионистских устремлений. Такие иллюзии усиленно поддерживали сионистские лидеры, в большинстве своем выходцы из России[140].

Особые причины обратить внимание на сионизм имело британское правительство. Созданная в 1915–1916 годах кабинетом Асквита — Грея система тайных договоров, почти полностью разделявшая Османскую империю между Великобританией, Францией, Россией и Италией, новому кабинету Ллойд Джорджа— Бальфура уже не казалась идеальным решением. Революционная Россия отказалась от аннексионистских планов, и было очевидно, что именно Великобритания сыграет ключевую роль в войне против Османской империи. Лидеры сионистов, в особенности X. Вейцман, придерживались четкого пробританского курса и резко возражали против интернационализации Палестины[141]. Это давало Ллойд Джорджу шанс использовать сионистов для «очищения» Палестины от французского влияния и превращения ее в британское владение. Еще в феврале 1917 года, вскоре после смены кабинета, Герберт Сэмюэль (будущий верховный комиссар в Палестине) и сам Марк Сайкс на совещании с ведущими сионистами высказывались за британский протекторат в Палестине. Сайкс считал сионизм «отличной возможностью уклониться от соглашения 1916 года»[142], которое он сам же и вырабатывал в свое время. В апреле 1917 года Ллойд Джордж говорил британскому послу в Париже Берти: «Французам придется примириться с нашим протекторатом. Мы явимся в Палестину как завоеватели и останемся там»[143].

Но французы, имея на руках соглашение Сайкса — Пико, поначалу не сомневались в намерениях англичан его выполнять. Именно этим, вероятно, объясняется их благосклонное отношение к сионизму в мае — июне 1917 года, когда Париж посетил один из ведущих сионистов Н. Соколов. Руководители французского МИД заверили его в своих симпатиях к планам расселения в Палестине еврейских колонистов, а затем, по настоянию Соколова, подтвердили это письменно. Документ, подписанный постоянным секретарем МИД Ж. Камбоном 4 июня 1917 года, был сформулирован весьма туманно. Французское правительство признало справедливость усилий по «возрождению еврейской национальности» в Палестине и заверило, что оно может «чувствовать только симпатию» к этому делу[144]. В тот момент французских руководителей волновало только впечатление, которое этот документ произведет на влиятельных (по их мнению) еврейских лидеров в США и России. Они также предполагали, что сионистские колонии в будущем станут соседями французской Сирии и не хотели заранее превращать сионистов в своих врагов[145]. Осуществление сионистских планов им виделось как общее дело стран Антанты в «международной» Палестине. Декларация Камбона при всей своей туманности была первым документом, где от имени великой державы выражалось благосклонное отношение к сионистским планам (хотя это слово и не было названо). Она на пять месяцев опередила аналогичный британский документ, но нигде не была опубликована. Знали о ней только руководители Франции, Великобритании и сионистского движения.

Французская декларация породила у англичан опасения, что они могут потерять инициативу. После долгих колебаний и согласований британский кабинет 2 ноября 1917 года выразил свое отношение к сионизму в знаменитой Декларации Бальфура, оформленной как письмо министра иностранных дел лорду Л. Ротшильду. Ее текст тоже не отличался ясностью. Было объявлено, что британское правительство «приложит все усилия» для создания в Палестине еврейского «национального очага» (a national home) при соблюдении «гражданских и религиозных прав нееврейского населения»[146]. Декларация в определенном смысле предрешала вопрос о будущем политическом устройстве Палестины и тем самым нарушала принцип ее интернационализации[147]. Британская декларация была сразу опубликована и вызвала живой отклик в еврейских кругах по всей Европе и в США. Во Франции она поначалу не вызвала никакого сочувствия. В Париже прекрасно понимали ее негативное влияние на будущий престиж союзников на Востоке. Пико, правда, считал возможным воспользоваться этим обстоятельством в интересах Франции, для которой было выгодно, чтобы арабская враждебность была направлена против Великобритании[148]. Но в середине февраля 1918 года глава МВД С. Пишон по указанию премьер-министра Ж. Клемансо в особом пресс-коммюнике заявил о «полном согласии» Франции с Великобританией по Палестинскому вопросу[149]. Король Хиджаза Хусейн был проинформирован о намерениях Великобритании в Послании Хогарта от 4 января 1918 года, в котором от имени Антанты давались заверение, что создание еврейского «национального очага» будет вполне совместимо с «политической и экономической свободой существующего населения»[150]. Особый вес Декларации Бальфура придало то обстоятельство, что она была издана накануне британского наступления в Палестине. 9 декабря 1917 гола был взят Иерусалим, но Северная Палестина еще десять месяцев оставалась в руках турок.

Военная победа сразу породила политические проблемы. Французы к этому времени начали серьезно подозревать англичан в неискренности намерений. Британское командование приложило все усилия, чтобы не допустить участия французских и итальянских войск в операциях на этом направлении (хотя это было маловероятно ввиду сосредоточения почти всех французских сил на германском фронте)[151]. Все же французы настояли на отправке на Восток двух батальонов (около 7000 человек), в основном состоявших из арабских и армянских «легионеров»[152]. Итальянцы отметили свое присутствие отправкой отряда в 200 человек. По сравнению со стотысячными британскими армиями это была капля в море. Понимая слабость своих позиций, французы старались зафиксировать свое присутствие на Ближнем Востоке, чтобы создать условия для реализации соглашения Сайкса — Пико. Для этого на Восток был отправлен его соавтор Ф. Жорж Пико. Он получил инструкции ускорить создание в Палестине международной администрации со своим собственным участием в качестве французского представителя. В свою очередь британский главнокомандующий генерал Э. Алленби получил из Лондона четкие указания не допускать никакого участия французов и итальянцев в управлении и сохранять в стране оккупационный режим[153]. Первая же попытка Пико заговорить о «гражданском управлении» в Иерусалиме натолкнулась на резкую отповедь Алленби[154]. С этого началось активное противостояние англичан и французов на оккупированных турецких территориях Ближнего Востока.

Столкнувшись с первым сопротивлением англичан, Пико направил все усилия на то, чтобы зафиксировать французское присутствие в Палестине. Не имея доступа к делам администрации, он обратился, казалось бы, к чисто символическим акциям. Французские солдаты взяли под охрану «Святые места», одна за другой стали открываться французские школы и больницы, закрытые турками. На их зданиях в Иерусалиме и других городах можно было видеть французский флаг. Особое значение приобрел, на первый взгляд, совсем протокольный вопрос — Пико добился, чтобы начиная с Рождества 1917 года на торжественных католических богослужениях ему воздавали те же «литургические почести», что и довоенным французским консулам. Это было живым напоминанием о старом «католическом протекторате». Итальянцы возмутились и пожаловались Алленби, который резко напомнил Пико, что тот является лишь его советником[155]. Католические клирики разделились. «Кустодия» (францисканская стража «Святой земли») заняла проитальянскую позицию, а латинский патриарх Иерусалима (хоть и итальянец) симпатизировал французам[156]. Французы говорили о необходимости поддерживать довоенный статус-кво до заключения мирного договора. В итоге в феврале англичане согласились временно сохранить «литургические почести» с условием, что французы не будут вмешиваться в дела администрации[157]. Итальянцы и поддержавшие их ватиканские кардиналы не смирились с возможным восстановлением протектората и долго еще при каждом удобном случае протестовали против «почестей»[158].

Новая революция в России резко изменила ситуацию с Восточным вопросом. Советское правительство вышло из войны, отказалось от всех территориальных приобретений и опубликовало тексты тайных соглашений. Известия о соглашении Сайкса — Пико, умело использованные германо-турецкой пропагандой, произвели тяжелое впечатление на арабских союзников Великобритании, правительство которой должно было теперь оправдываться за свое вероломство. 5 января 1918 года в речи перед представителями тред-юнионов Ллойд Джордж заявил: «Мы боремся не для того, чтобы лишить Турцию ее столицы или ее богатых и славных земель в Малой Азии и Фракии, которые являются преимущественно турецкими по своему характеру. Мы не ставим под сомнение сохранение Турецкой империи с ее столицей Константинополем. При интернационализации и нейтрализации прохода через Проливы Аравия, Армения, Месопотамия, Сирия, по нашему мнению, имеют право на признание своих собственных национальных условий. Какова бы ни была форма этого признания в каждом отдельном случае — нет нужды обсуждать ее здесь, следует только установить, что восстановление прежнего суверенитета Турции над упомянутыми территориями невозможно»[159]. Таким образом, помимо отказа от отчуждения Константинополя (что объяснялось выходом из войны России), Ллойд Джордж открыто признавал за арабскими странами и Арменией право на выдвижение собственных условий после окончания войны. Это ставило под сомнение тайные договоры, в которых раздел Османской империи был полностью оговорен заранее.

8 января 1918 года президент США В. Вильсон в послании конгрессу впервые озвучил свои знаменитые «14 пунктов», первым из которых значился отказ от тайной дипломатии. 12-й пункт непосредственно затрагивал судьбу Османской империи и был сформулирован так: «Турецкие части Оттоманской империи, в современном ее составе, должны получить обеспеченный и прочный суверенитет, но другие национальности, ныне находящиеся под властью турок, должны получить недвусмысленную гарантию существования и абсолютно нерушимые условия автономного развития. Дарданеллы должны быть постоянно открыты для свободного прохода судов и торговли всех наций под международными гарантиями»[160]. Правительства Антанты формально согласились принять «14 пунктов» в качестве мирной программы, прекрасно понимая всю их противоречивость. «Турецкие части» империи от «нетурецких» четко отделить было невозможно, а под «недвусмысленной гарантией существования и абсолютно нерушимыми условиями автономного развития» можно было понимать все что угодно.

Особенно сложно было «оправдываться» англичанам перед арабскими лидерами, которые рассматривали ставшее им известным соглашение Сайкса — Пико и Декларацию Бальфура как нарушение данных в 1915 году обещаний. Простых заверений в преданности Антанты «арабскому делу» оказалось недостаточно. В то же время ситуация, сложившаяся к 1918 году, по мнению англичан, давала возможность избавиться от соглашения 1916 года. По мнению самого М. Сайкса, «всякая идея о контроле без согласия управляемых должна быть теперь оставлена». Следовало при любой возможности делать упор на сотрудничество с Фейсалом и подтвердить приверженность этому курсу с помощью публичной декларации[161]. Однако ожидать в этом деле сотрудничества от Франции вряд ли приходилось. По замечанию Р. Уингейта, одного из сотрудников Арабского бюро, «какой бы рациональной ни была французская программа (в Сирии — А.Ф.), ее исполнение будет поручено капиталистам и церковникам». Тот же Уингейт, познакомившись с настроениями сирийских эмигрантов в Каире, пришел к выводу, что, «выступая против контроля короля Хусейна за сирийским правительством или его участия в нем, местные мусульмане и влиятельная часть христиан согласились бы принять Фейсала как независимого конституционного правителя. Многие мусульмане не делают секрета из того, что предпочли бы остаться под властью турок, чем подчиниться французам»[162]. Официальных разъяснений от имени держав Антанты арабам пришлось ждать несколько месяцев.

Летом 1918 года, в разгар британского наступления против Турции, группа из 7 арабских националистов, действовавших в Каире, запросила британское правительство о его намерениях в отношении арабских частей бывшей Османской империи. Официальный ответ из Лондона последовал 16 июня 1918 года. Он стал известен как Декларация для Семи. Британское правительство заявляло, что оно готово признать «полную и абсолютную» независимость арабов на тех землях, которые были независимы до войны или которые были освобождены самими арабами (фактически это касалось только Аравийского полуострова). В тех же странах, которые были освобождены от турок британскими войсками, «будущее управление должно основываться на принципе согласия управляемых», то есть арабам отводилась лишь совещательная роль в будущем руководстве[163]. Как и Декларация Бальфура, этот документ был односторонне британским. О Франции даже не упоминалось, что все же не исключало необходимости согласовать с ней позиции.

Для этой цели в начале июля произошла «частная и личная» встреча двух соавторов пресловутого соглашения — М. Сайкса и Ф. Жорж-Пико. Сайкс доказывал несостоятельность этого документа в новых условиях (выход из войны России, вступление в нее США), Пико отстаивал его нерушимость. Сайкс ссылался на неприемлемость соглашения для «демократических сил стран Антанты», на его «беспокоящее» воздействие на арабов, на его несовместимость с «политикой президента Вильсона». Пико заявлял, что отказ от соглашения вызовет яростное противодействие и враждебность французских колониалистов и придаст большую силу «протурецким финансовым элементам», что может быть использовано врагами. Сайкс согласился, что такой поворот был бы крайне нежелателен. В результате «после некоторой дискуссии и внимательной проверки» Сайкс и Пико выработали проекты двух деклараций. Первая была адресована лично королю Хиджаза Хусейну. Она почти дословно воспроизводила Декларацию для Семи, но, кроме того, добавляла, что «ни одно из двух правительств не имеет намерений ни аннексировать эти (арабские — А.Ф.) территории, ни позволить их захват какой-либо другой стороной». Кроме того, два правительства «желали облегчить сотрудничество, союз и единство целей различных элементов среди арабоязычных народов». По мнению Сайкса, такая декларация должна была нейтрализовать негативный эффект германо-турецкой пропаганды и рассеять подозрения, что союзники хотят превратить Сирию во французскую колонию. Вторая декларация давала заверения в приверженности союзников идее предоставить «самоуправление» всем нетурецким народам Османской империи. Однако ввиду крайнего разорения населенных ими земель необходим будет «период опеки» (tutelage) со стороны держав, которые будут осуществлять его «с санкции свободных наций мира и с согласия жителей данных территорий». Сайкс прокомментировал этот проект предельно ясно: «Такая бумага избавит нас от обвинений в империализме»[164]. Нетрудно заметить в этом плане прообраз будущей системы мандатов, хотя само это слово не употреблялось и до создания Лиги Наций было еще далеко. Ни один из этих двух проектов не был официально утвержден, но их положения в дальнейшем были широко использованы.

Вслед за этим последовало еще несколько встреч Пико и Сайкса, на которых они обсуждали два главных вопроса: как избавить соглашение 1916 года от «империалистического» обличья (в этом состояла главная забота Сайкса) и как обеспечить его фактическое исполнение сразу после оккупации арабских владений Турции союзными, а фактически британскими, войсками (главная задача Пико). В результате из-под пера Сайкса, помимо уже изложенного проекта декларации для Хусейна, появились еще два проекта, адресованных французам. Им давалось заверение, что «на территориях, представляющих особый интерес для Франции», британский главнокомандующий признает «главу французской миссии» в качестве своего политического советника, который будет рекомендовать ему французский «административный персонал» для этих территорий и участвовать в любых переговорах с «местными элементами». 8 августа на заседании Восточного комитета при британском Военном кабинете, состоявшего из представителей Форин Оффиса, Генштаба и Министерства по делам Индии, было решено максимально ограничить полномочия французского представителя в Леванте, сведя их к «чисто административным» (а не политическим) делам, а также обязать Францию присоединиться к планируемой Декларации для Хусейна[165].

Последовал новый период напряженных англо-французских переговоров и одновременно согласования единой позиции среди британских политиков. Некоторые деятели Арабского бюро настойчиво подчеркивали враждебное отношение жителей Сирии к Франции. М. Сайкс, возражая им, писал, что, «пока сирийцы думают, что мы будем слушать антифранцузские разговоры, они будут говорить именно в этом духе». По его мнению, следовало, во-первых, добиться от Франции заверения, что она не собирается просто аннексировать Сирию и готова предоставить ей самоуправление, ограничившись посылкой советников; во-вторых, заверить арабов в полном согласии Великобритании с Францией, поскольку британское правительство «не собирается ссориться со своим союзником, только чтобы доставить удовольствие сирийским политикам». Сирийцы должны понять, что вопреки их громким заявлениям турецкое правление будет для них гораздо хуже французского. С Сайксом полностью согласится и лорд Гардинг — постоянный заместитель государственного секретаря по иностранным делам (то есть Бальфура). Он подчеркнул опасность «любых исключительно пробританских симпатий в Сирии», но в то же время указывал, что было бы желательно (хоть и трудно) получить от французов декларацию, которая могла бы «удовлетворить короля Хусейна»[166]. 23 сентября П. Камбон в разговоре с Бальфуром в присутствии Сайкса в связи с возможным вступлением британских войск в Сирию вновь напомнил о соглашении 1916 года. Бальфур тут же написал новую декларацию от имени британского правительства, где официально заявлялось, что Сирия «должна попасть в сферу интересов» Франции. Если войска генерала Алленби вступят в Сирию, на всех «гражданских должностях» там будут использоваться только французы, подчиненные британскому верховному командованию[167].

Наконец 30 сентября 1918 года в Лондоне состоялись официальные англо-французские переговоры, в которых с французской стороны участвовали П. Камбон и Ф. Жорж-Пико, с британской — руководящие сотрудники Форин Оффиса Р. Сесиль, Э. Кроу и М. Сайкс. В результате было выработано соглашение о режиме оккупированных турецких территорий. На территориях, признанных соглашением 1916 года «зонами особых французских интересов», британский главнокомандующий должен был признать французского представителя своим Главным политическим советником. Этому советнику поручалось быть посредником в переговорах главнокомандующего с любым арабским правительством, которое может быть создано в зоне «А», оговоренной в соглашении 1916 года. В «синей» зоне советнику поручалось наладить временную гражданскую администрацию. Тот же советник должен был подбирать французские кадры для работы в этих зонах и рекомендовать их британскому главнокомандующему, которому он был подотчетен во всех своих действиях. Вместе с тем британское и французское правительства договорились в самое ближайшее время опубликовать декларацию, адресованную арабам, где бы отвергалась любая возможность аннексии арабских земель[168]. Для Франции это соглашение, заключенное в момент решающего наступления Антанты на всех фронтах, было очевидным дипломатическим успехом, поскольку оно открывало путь к практической реализации соглашения Сайкса — Пико и подтверждало его действительность. О Хусейне и Фейсале в документе даже не упоминалось.

Англичане, правда, недолго мирились с этой уступкой. В тот же день, когда было выработано соглашение, отряды Фейсала вступили в Дамаск. На очередном заседании Восточного комитета только что заключенное соглашение подверглось серьезному пересмотру. И вот уже 8 октября Пишон через британское посольство получил письмо А. Бальфура с приложением меморандума Р. Сесиля, помощника британского государственного секретаря по иностранным делам, где уточнялось, что действие соглашения распространяется только на территорию, освобожденную от турок «египетскими экспедиционными войсками» под командованием генерала Алленби. Иными словами, за его рамками оставались все внутренние районы Сирии с Дамаском и Мосул. Бальфур указывал, что меморандум пока не одобрен кабинетом, но премьер-министр с ним полностью согласен. Французы не выдвинули против меморандума никаких возражений. Британский Военный-кабинет на заседании под председательством Керзона 14 октября полностью согласился с такой интерпретацией[169]. Лишь 19 октября последовал официальный обмен нотами между Бальфуром и Камбоном, после чего соглашение вступило в силу[170].

Практическое воплощение эти решения обрели очень быстро. 23 октября приказом Алленби был установлен порядок временного управления «оккупированными вражескими территориями» в Сирии и Палестине, которые делились на несколько зон. Южная зона (Палестина), управлялась английской военной администрацией. Северная зона (прибрежная полоса к северу от Палестины до города Александретты включительно) управлялась французскими властями, но была оккупирована британскими войсками, значительно превосходившими французский контингент. Восточная зона (внутренние районы Сирии с городами Дамаск, Хама, Хомс и Алеппо) находилась под управлением Фейсала. В Палестине (Южная зона) главным администратором назначался британский генерал Муни, в прибрежных районах Сирии (Северная зона) — французский полковник де Пьепап, во внутренних районах (Восточная зона) — сподвижник Фейсала Али Риза-паша эр-Рикаби. Все администраторы должны были регулярно отчитываться перед британским генштабом. На оккупированных территориях должна была по возможности сохраняться турецкая административная система. Вместе с тем Администрация Оттоманского долга и французская табачная монополия Regie des tabacs могли возобновить свою работу[171]. Впоследствии эта система была распространена и на Киликию, занятую войсками Антанты лишь после перемирия, о чем речь пойдет ниже.

Одновременно шла подготовка совместной англо-французской декларации для жителей Сирии и Месопотамии. Она должна была заменить собой так и не принятую «декларацию для Хусейна». При подготовке этого документа Великобритания и Франция преследовали каждая собственные цели. Так, Пишон в срочной телеграмме Камбону от 2 октября откровенно заявил, что хотя Франция и разделяет «общие идеи англичан» о необходимости самоуправления на освобожденных от Турции арабских землях, формулировки декларации должны быть подобраны с большой осторожностью. Во-первых, нужно было «избежать разочарования среди наших арабских союзников, когда дело дойдет до применения этих принципов, и не вызывать у них устремлений и надежд, противоположных нашим взглядам на будущее», во-вторых, нужно было избежать риска поставить «Сирию и территории, зарезервированные для развития нашего влияния и нашей цивилизации», немедленно или в будущем «под влияние короля Хиджаза, а следовательно, англичан»[172]. У самих англичан тоже были особые цели при подготовке декларации. Так, излагая условия недавнего англо-французского соглашения в письме к послу в Вашингтоне, Бальфур подчеркивал, что соглашение 1916 года «более не представляется пригодным во всех отношениях» и судьба турецких владений должна стать предметом новых переговоров с участием CLUA и Италии. Планируемая англо-французская декларация должна была «снять опасения и подозрения арабов и сирийцев», столь опасно используемые врагами. Перед публикацией с декларацией должен был ознакомиться президент Вильсон[173].

Очевидно, что французы соглашались на декларацию нехотя и стремились, чтобы она нанесла как можно меньший ущерб их притязаниям, основанным на соглашении Сайкса — Пико. Англичане же хотели с помощью декларации не только «успокоить» арабов, но и нанести еще один удар по этому соглашению, продемонстрировать перед Вильсоном свою приверженность столь любезным ему идеям самоопределения народов и пригласить его принять дипломатическое участие в вытеснении французов из Сирии. Текст декларации был окончательно подготовлен 30 октября — в тот самый день, когда Османская империя подписала продиктованное ей перемирие. Англо-французская декларация была официально опубликована спустя неделю — 7 ноября 1918 года и стала последним совместным документом Антанты по Ближнему Востоку перед окончанием Первой мировой войны. Поскольку этот документ невелик по объему, он заслуживает полного цитирования:

«Преследуемая Францией и Великобританией цель ведения войны на Востоке, развязанной честолюбием Германии, — полное и несомненное освобождение народов, так долго терпевших угнетение турок, и основание национальных правительств и администраций, авторитет которых опирается на инициативу и свободный выбор местного населения.

Для осуществления этих намерений Франция и Великобритания готовы поощрять и оказывать помощь в формировании туземных правительств и администраций в Сирии и Месопотамии, уже освобожденных союзниками, и на тех территориях, освобождение которых ими ведется, обеспечив безопасность и признание этих правительств, как только те будут действительно учреждены. Вовсе не желая навязать населению этих территорий какие-либо определенные институты, они не имеют других намерений, кроме как предоставить поддержку и необходимую помощь регулярной работе правительств и администраций, которые они сами свободно создадут. Обеспечение гарантии беспристрастного и равного судебного разбирательства для всех, помощь в экономическом развитии страны путем поощрения и поддержки местной инициативы, оказание поддержки распространению образования и окончание распрей, которыми слишком долго злоупотребляла турецкая политика, — такова роль, которую два правительства принимают на себя на освобожденных территориях»[174].

Итак, вопрос о судьбе Османской империи прошел за время войны два этапа. С 1915 по начало 1917 года под руководством Э. Грея создается целая система тайных обязательств, предусматривавшая полный раздел Турции между Великобританией, Францией, Россией и Италией и создание на арабских землях марионеточных правительств. Территория собственно Турции после этого свелась бы к полоске земли вдоль Черного моря. Последний камень в эту систему был заложен в Сен-Жан-де-Мориенн уже новым кабинетом Ллойд Джорджа — Бальфура как бы «по инерции». Главной политической целью Великобритании при этом было удержание в войне ее союзниц — Франции, России и Италии. Уже тогда аппетиты этих стран вступали в очевидное противоречие с интересами «младших партнеров» Великобритании — королевства Хусейна и Греции. Однако англичане отдавали явное предпочтение своим западноевропейским союзникам, что ясно видно, например, из переписки Хусейна и Мак-Магона, которые так и не пришли к согласию относительно будущего присутствия Франции на Ближнем Востоке.

С весны 1917 года начался процесс эрозии этой системы, отчасти вызванный революцией в России, но главным образом спровоцированный самой Великобританией, которая оказалась недовольна тем «куском», который доставался ей по тайным договорам. Уже Декларация Бальфура была в известном смысле актом ревизии соглашения Сайкса — Пико. Отказ России от тайных договоров и их опубликование дали Великобритании удобный повод откреститься от тайной дипломатии военного времени, а «принципы Вильсона» создали для этого удобную идеологическую основу. В связи с этим изменилась и роль «младших партнеров». Теперь притязания Хиджаза и Греции, выглядевшие вполне оправданными с вильсонистской точки зрения, могли стать весомыми аргументами для давления на европейских союзников с целью пересмотра тайных договоров. Еще до перемирия наметился треугольник Великобритания-Хашимиты — Франция, которому в последующие два года суждено было сыграть определяющую роль в развитии ситуации на Арабском Востоке. В то же время попытка напрямую предложить французам пересмотр старых соглашений натолкнулась на их резкое противодействие. Среди высших чиновников Форин Оффиса четко обозначились две позиции: линия на исполнение базовых положений соглашения 1916 года при пересмотре его деталей ради сохранения прочной связи с Францией (М. Сайкс, Ч. Гардинг) и линия на максимально возможный демонтаж этого соглашения (Р. Сесиль, лорд Керзон, Арабское бюро) для защиты исключительно британских интересов с помощью арабских союзников. Выражением этих тенденций в британской политике стали выработанные в последние месяцы войны официальные документы. Англо-французское соглашение от 30 сентября вроде бы признавало исключительные интересы Франции в Сирии, но в то же время декларация от 7 ноября заложила еще одну мину под французские планы. Отрицательное отношение США к тайным соглашениям также было выгодно англичанам, что они и намеревались использовать в ходе будущих многосторонних переговоров. Но главным аргументом в грядущем споре должны были стать британские солдаты на улицах арабских городов при почти полном отсутствии там французов. Этой цели должно было послужить начатое осенью 1917 года наступление в Палестине и Месопотамии, завершившееся через год под стенами Алеппо и Мосула.

3. От войны к миру (октябрь-декабрь 1918 года)

К осени 1918 года неизбежность поражения Центральных держав стала очевидной. Перед руководством стран Антанты встала задача четкого определения приоритетов послевоенной политики. Текущая обстановка создавала множество вопросов, от решения которых зависел послевоенный расклад сил в мире: будущее Германии, будущее России, распад Австро-Венгрии и возникновение на ее месте множества новых государств, роль и место США в мире. Одним из ключевых был вопрос о судьбе Османской империи, в котором тесно переплелись судьбы таких важнейших регионов, как Кавказ, Балканы, Восточное Средиземноморье, Месопотамия, Персидский залив, Черноморские проливы, не говоря уже о собственно Малой Азии. Последние месяцы 1918 года были, с одной стороны, временем, когда руководство ключевых стран Антанты определяло свои задачи в этом вопросе и его место среди других проблем, а с другой стороны — периодом, образно говоря, «расстановки фигур» на шахматной доске будущих дипломатических баталий. От того, насколько сильны были стартовые позиции участников, зависел и их дальнейший успех. Поэтому уже на этапе выхода из войны и подготовки к мирной конференции Франция и Великобритания стремились создать определенный задел, который дал бы им дополнительные преимущества в ходе мирного урегулирования.

Мудросское перемирие и британские планы

О стратегической важности стран Ближнего Востока для Британской империи уже говорилось выше. История, казалось, давала теперь шанс на осуществление самых дерзких планов по утверждению британского господства в Азии, вплоть до создания непрерывной цепи британских владений и зависимых территорий от Египта до Индии (а при более широком взгляде — от Кейптауна до Сингапура). Но на пути осуществления этих планов вставало соглашение Сайкса — Пико, по которому между британскими владениями в Египте и Месопотамии находилась «международная» (но уже занятая англичанами) Палестина. Ее связь с Месопотамией была возможна либо через безводную пустыню, либо через французские владения и сферы влияния, нависавшие с севера над британскими. Французский контроль над Мосулом был теперь для Великобритании невыгоден, так как после ухода с Ближнего Востока России он терял свое стратегическое значение. Таким образом, задача британского руководства состояла теперь во всеобъемлющем пересмотре всех тайных договоров военного времени и в первую очередь соглашения Сайкса — Пико. Но в то же время англичане не могли себе позволить никаких резких движений в этом направлении, дабы не вызвать слишком сильного отчуждения своей главной европейской союзницы. Ведь не менее важной задачей было недопущение французской гегемонии в Европе. А решение обеих этих задач одновременно требовало очень тонкой дипломатической игры.

Тем временем война на Востоке подходила к концу. Страны Антанты вели наступление тремя фронтами — в Месопотамии, в Сирии и на Балканах. Французский генерал Франше д’Эспре командовал войсками Салоникского фронта, которые в конце сентября принудили к капитуляции Болгарию и теперь угрожали Стамбулу. В связи с этим 15 октября Ллойд Джордж требовал от Клемансо передать все командование морскими силами в Восточном Средиземноморье британскому адмиралу, поскольку Англия вынесла основную тяжесть войны с Турцией. Клемансо отказался на том основании, что Франция с материальной точки зрения была больше всего заинтересована в судьбе Турции[175].

30 октября 1918 года представители Османской империи подписали перемирие на борту английского крейсера «Агамемнон», стоявшего в порту Мудрос на острове Лемнос. Процедура подписания сопровождалась неприятным инцидентом, заметно омрачившим англо-французские отношения. От имени союзников документ подписывал английский адмирал Кальтроп, а французский адмирал Амет, уполномоченный своим правительством для переговоров с турками, даже не был допущен на борт «Агамемнона»[176]. Текст перемирия был полностью составлен англичанами, которые фактически отстранили французов от принятия каких-либо решений. Помимо стандартных положений о прекращении огня этот документ содержал рад специфических статей. Нигде не оговаривалась четкая демаркационная линия между Турцией и Антантой. Союзники должны были занять форты Босфора и Дарданелл и систему тоннелей в горах Тавра (ст. 1, 9). Турция обязывалась сдать свои гарнизоны в Сирии, Месопотамии и других арабских странах, вывести войска из Киликии (кроме полицейских сил). Но при этом турецким войскам позволялось остаться в «части Закавказья» до особого распоряжения Антанты (ст. 11). Самой важной была статья 7, согласно которой союзники получали право «оккупировать любые стратегические пункты», если возникнет ситуация, «которая будет угрожать их безопасности». Это открывало возможность для почти неограниченной экспансии. В статье 24 отдельно оговаривалось, что в случае беспорядков в «шести армянских вилайетах» союзники могли оккупировать любую их часть[177]. Перемирие, по крайней мере на бумаге, ставило Турцию под полный иностранный контроль.

Следует сказать, что англичане старались оттянуть подписание перемирия, чтобы захватить до этого как можно больше территорий. Но до Мосула они к 30 октября так и не дошли и вступили в него только несколько дней спустя уже на основании статьи 7 перемирия. 13 ноября 1918 года в бухте Золотой Рог и на внешнем рейде Константинополя появились британские (их было большинство), а также французские, итальянские и греческие корабли, а объединенная англо-франко-итальянская армия вошла в столицу Османской империи[178]. Установление контроля над Константинополем и Проливами не обошлось без разногласий. Французы торопились высадить десант в Константинополе, чтобы взять под контроль железную дорогу, ведущую в Сирию. Англичане были против этой идеи и стремились сначала взять под свой полный контроль Проливы под предлогом необходимости очистки их от мин[179]. Впоследствии Константинополь был разделен на три зоны оккупации. Старая (византийская) часть города была занята французами, районы за Золотым Рогом (Пера, Галата и др.) — англичанами, а азиатская чать (Скутари) — итальянцами. Таким образом, французы контролировали район, насыщенный историческими памятниками, а англичане — правительственными учреждениями. В Константинополь были назначены Верховные комиссары трех стран Согласия. Первым Верховным комиссаром Великобритании стал адмирал Кальтроп, Франции — Дефранс, Италии — граф Сфорца. Одновременно английские войска заняли Закавказье, откуда выводились турецкие части, и приняли под свое «покровительство» националистические правительства Азербайджана, Армении и Грузии[180].

Вопрос о верховном командовании в районе Проливов вызвал еще один англо-французский конфликт. На их европейском берегу верховным главнокомандующим союзных армий был французский генерал Л.Ф. Франше д’Эспре. Английские части под командованием генерала Мильна формально подчинялись ему. Вместе с тем именно Мильн был главнокомандующим на азиатском берегу, где он мог действовать совершенно самостоятельно[181]. Мильн отказывался подчиняться приказам французского генерала и пытался присвоить себе командование всеми союзными силами в Константинополе. В декабре Ллойд Джордж и Клемансо договорились, что на азиатском берегу Проливов главнокомандующим будет генерал Мильн, а во Фракии и в Константинополе командование следовало передать генералу, кандидатура которого должна была быть согласована между союзниками. Но Клемансо так и не отозвал Франше д’Эспре, и его конфликт с Мильном еще долго то и дело отзывался эхом в Париже и Лондоне.

Необходимость закрепления нового статус-кво, возникшего благодаря практически полному контролю англичан над ситуацией в Османской империи, особенно остро проявилась в связи с нефтяным вопросом. Прибывший в середине ноября в Лондон французский генеральный комиссар по нефти и топливу Анри Беранже заявил своему британскому коллеге Уолтеру Лонгу, что Франция претендует на равное с Великобританией участие в добыче месопотамской нефти[182]. Подобные заявления были особенно тревожны для англичан. Они понимали, что предвоенное турецкое обещание предоставить концессию англо-германской группе было, мягко говоря, сомнительным с юридической точки зрения. Сведения о закулисных контактах французов с американскими нефтяными трестами и с голландскими акционерами компании Royal Dutch Shell добавляли беспокойства[183]. Дальнейшие переговоры по нефтяной проблеме были отложены до мирной конференции.

Подготовка к борьбе за Сирию: Великобритания

Успехи британского оружия в Сирии и Месопотамии поставили вопрос о пределах будущего британского влияния на Ближнем Востоке. Самоустранение России из этого региона, казалось, давало англичанам шанс на воплощение самых смелых планов. Британия была в этот момент полновластной хозяйкой в регионе, и старые обязательства по отношению к союзникам казались не более чем досадным недоразумением. Выработкой единой британской позиции занимался специальный Восточный комитет, в который входили министр иностранных дел А. Бальфур, лорд Керзон (фактический заместитель Бальфура в архаичной должности лорда председателя Тайного совета), министр по делам Индии Э. Монтегю, помощник Бальфура Р. Сесиль и ряд других государственных деятелей. Наиболее активно заседания комитета проходили с октября по декабрь 1918 года. Необходимость расчленения Османской империи у его участников сомнения не вызывала. Однако вокруг конкретных проблем возникли серьезные противоречия. Так, Керзон был убежден в необходимости изгнать султана и турецкое правительство из Константинополя, чтобы таким образом лишить его претензий на влияние в мусульманском мире в качестве халифа. Э. Монтегю, напротив, был убежден, что такое решение настроит против англичан миллионы мусульман Британской империи. По мнению Керзона, поддержанному на сей раз всем Восточным комитетом, Британия желала «видеть сильные независимые государства — отростки (offshoots) бывшей Российской империи на Кавказе». На одном из заседаний было принято решение о необходимости установления британского контроля в Турции, Персии, Месопотамии, в Палестине и на Кавказе. По существу, это была «программа максимум» британской экспансии на Востоке. Керзон вскоре составил специальный меморандум с изложением собственных взглядов на роли Великобритании и Франции на Востоке. Он считал, что «соглашение Сайкса — Пико изжило себя» и Франции придется поступиться многими позициями, в частности отказаться от монопольных прав в портах Александретта и Мерсина, «специальных прав» в долинах Тигра и Евфрата (очевидно, речь шла о Мосуле) и «преобладающего влияния» на севере Палестины. Керзон считал, что Англия должна «добиваться соглашения с арабами, а не с французами». В результате комитет 16 декабря принял резолюцию, что «никакое иностранное влияние, кроме британского, не должно преобладать» в Сирии и Ираке (зоны «А» и «В»). С другой стороны, А. Бальфур и Р. Сесиль не считали возможным излишне обострять отношения с Францией, поскольку сотрудничество с ней в Европе было все же необходимо. Избавиться от французского влияния, по мнению Бальфура, можно было с помощью заокеанского союзника: «Есть большая вероятность, что президент Вильсон отвергнет секретные соглашения, а вместе с ними и претензии Франции на Среднем Востоке». Господствующее положение Великобритании в регионе должно быть обеспечено не прямым военным контролем, а с помощью «опеки» (tutelage) над арабскими руководителями. Монтегю считал возможным «поддерживать арабский фасад и при этом обеспечивать британское преобладание», а Бальфур высказывался еще откровеннее: «Мы будем иметь протекторат, но не будем провозглашать его»[184]. Все это показывает, что французы, чей империализм был гораздо более «откровенным», были не столь уж далеки от истины, когда считали эмира Фейсала и всю Хашимитскую династию британскими марионетками. Важно отметить, что Ллойд Джордж в заседаниях Восточного комитета не участвовал и имел собственное представление о будущем азиатских владений Османской империи.

У государственных мужей из Восточного комитета были, впрочем, все основания для оптимизма. В азиатской Турции к этому времени хозяевами положения были британские генералы. Уильям Маршалл стремился к Мосулу, в то время как Алленби продвигался на север вдоль средиземноморского берега. Параллельно с его войсками к востоку от Иордана наступали арабские части во главе с Фейсалом и Лоуренсом. Бескровное взятие Дамаска 30 сентября 1918 года было обставлено англичанами так, чтобы отдать приоритет силам эмира Фейсала. Смена власти не обошлась без инцидентов. Арабские (хиджазские) флаги были подняты над городом, когда последние турецкие и немецкие солдаты его еще не покинули, а передовые арабские части только вступали в город. В тот же день (30 сентября) некие братья Ахмед Сайед и эмир Абд эль-Кадер (оба потомки знаменитого алжирского героя Абд эль-Кадера), которых французы считали «своими верными сторонниками», попытались создать самостоятельную гражданскую администрацию в городе в противовес Хашимитам. Однако уже на следующий день Фейсал назначил своего наместника в Дамаске — Шукри-пашу эль Айюби (он был прямым потомком Саладина). В результате этого двоевластия в городе несколько дней происходили беспорядки, прекратившиеся только после торжественного вступления в город самого Фейсала в сопровождении английских войск 3 октября[185]. Спустя месяц эмир Абд эль-Кадер был застрелен при попытке ареста подчиненными Фейсалу жандармами, а его брат арестован[186].

Фейсал немедленно приступил к формированию собственного правительства, на улицах городов были вывешены флаги Хиджаза, что явно указывало на стремление к воссоединению Сирии с королевством Хусейна. Трения и противоречия между арабами и французами возникли практически сразу. Британский главнокомандующий Э. Алленби на фоне назревавшего конфликта между Фейсалом и французами старался сохранить в своих руках верховный контроль над ситуацией, поочередно поддерживая то одну, то другую сторону. 5 октября Фейсал с ведома и согласия Алленби издал воззвание к народу, в котором обещал создать «арабское конституционное правительство, полностью и абсолютно независимое, именем нашего господина султана Хусейна» и распространить его власть на «всю Сирию» (включая Ливан и Палестину)[187]. В то же время Алленби резко отвечал на любые возражения Фейсала против присутствия Франции на побережье, ссылаясь при этом на сохранение военного положения и свой авторитет как главнокомандующего[188]. Попытка сторонников Фейсала распространить свою власть на прибрежные районы и Ливан встретила недовольство части христианского населения, вызвала официальный протест со стороны Франции и была пресечена высадкой небольшого французского десанта при содействии англичан[189].

Как уже отмечалось, 24 октября приказом Алленби был установлен порядок управления «оккупированными вражескими территориями» в Сирии и Палестине, которые делились на оккупационные зоны: Южную — английскую (Палестина), Северную — французскую (прибрежная полоса Сирии до города Александретты включительно) и Восточную — арабскую (внутренние районы Сирии с городами Дамаск, Хама, Хомс и Алеппо). По настоянию Фейсала, Алленби отказался включить во французскую зону районы Баальбека, Хасбейи и Рашийи (долина Бекаа), хотя эти территории не только по соглашению 1916 года входили в «синюю» зону, но и относились Северной (французской) зоне согласно первоначальному приказу Алленби[190]. Французские протесты по этому поводу Алленби проигнорировал[191]. При всем этом Алленби писал начальнику британского Генштаба Г. Вильсону: «Я делаю все, что в моих силах, чтобы помочь французам, особенно на тех территориях, где их интересы считаются преобладающими, но враждебность по отношению к ним только увеличивается, а не уменьшается[192]».

В число территорий, где «французские интересы считались преобладающими», входила и Киликия — область к северу от Сирии до гор Тавра. К моменту заключения перемирия она, как и Мосул, еще не была оккупирована войсками Антанты. Между тем французы придавали ей столь большое значение, что уже в начале ноября заключили за спиной англичан соглашение с Италией о разграничении оккупационных зон в этом районе. Область итальянских интересов, где пока еще не было ни одного итальянца, располагалась к западу от Киликии. По соглашению граница между французской и итальянской зонами должна была пройти по реке Ламос к западу от города Мерсина. Командующий итальянскими силами в Эгейском море получил из Рима указание учитывать это соглашение в своих действиях[193]. Между тем в официальное распределение оккупационных зон изменения, касающиеся Киликии, были внесены лишь после того, как в декабре Алленби, ненадолго посетив Константинополь, заключил с великим визирем Тевфик-пашой секретное соглашение, по которому, согласно статье 7 Мудросского перемирия, войска Антанты оккупировали часть Южной Анатолии и Киликию (дополнительные десять условий к Мудросскому перемирию). В начале января англичане заняли города Урфу, Айнтаб (Газиантеп) и Мараш[194], а французские «войска Леванта» вступили в Мерсину и Адану. Таким образом, под английский контроль переходили дополнительные земли, на которые претендовала Франция. После этого Киликия (Аданский вилайет) стала именоваться Северной зоной, а ливанское и сирийское побережье было переименовано в Западную зону. Гражданская власть в Киликии передана французам на тех же условиях, что и на побережье[195]. Главным администратором Северной зоны с резиденцией в Адане был назначен французский полковник Э. Бремон[196]. Для Италии никаких оккупационных зон не предусматривалось. Районы Урфы, Мараша и Айнтаба не вошли во французскую оккупационную зону, а управлялись командованием британского Пустынного Кавалерийского корпуса (Desert Mounted Corps), располагавшимся в Алеппо, и, по сути, составляли пятую оккупационную зону, никак, однако, не обозначенную[197]. Центральная Анатолия с городом Сивас, входившая в «синюю» зону по соглашению Сайкса — Пико, осталась свободной от всякой иностранной оккупации.

Как французские, так и арабские власти в своих оккупационных зонах подчинялись Генеральному штабу британского экспедиционного корпуса. Тем самым создавалось определенное двоевластие. Верховная военная власть на всех «оккупированных вражеских территориях» принадлежала Алленби и его штабу, в то время как гражданская власть на побережье и в Киликии принадлежала французской администрации, во внутренних районах Сирии — арабской, а в Палестине — английской. И французы, и Фейсал имели поводы для недовольства. При их явной взаимной неприязни такая ситуация ставила англичан в положение арбитра, которое они могли использовать к собственной выгоде. Англичане постепенно начали переориентировать свои старые связи с арабскими лидерами на новые задачи, связанные с максимальным ограничением французской активности на Ближнем Востоке. Вместе с тем они не собирались сводить эту активность к нулю, чтобы не вызвать чрезмерного отчуждения Франции и сохранять у арабов потребность в британском покровительстве. 7 ноября от имени правительств Великобритании и Франции была опубликована процитированная выше декларация. Прежде всего, она была призвана исправить тяжелое впечатление, которое произвело на арабов опубликование соглашения Сайкса — Пико в начале 1918 года. Британский «гражданский комиссар» (civil commissioner) в Месопотамии Арнольд Вильсон впоследствии отмечал, что это отчасти удалось, так как арабы стали воспринимать декларацию как акт пересмотра тайных договоров[198]. Кроме того, с ее помощью англичане продолжили «размывание» соглашения Сайкса — Пико, начатое еще весной 1917 года.

Подготовка к борьбе за Сирию: Франция

К концу 1918 года во Франции так же остро, как и в Великобритании, встал вопрос о послевоенной внешнеполитической стратегии и о месте в ней ближневосточного региона. Центральное место в общественном мнении, безусловно, занимала судьба побежденной Германии. Давние реваншистские настроения слились со свежими переживаниями военного времени и миражами грядущей европейской гегемонии. Желание отбросить Германию за Рейн и обложить ее драконовскими репарациями было чрезвычайно сильно и, казалось, находило поддержку по другую сторону Ла-Манша, где одним из главных предвыборных лозунгов Ллойд Джорджа было утверждение, что «за все заплатят боши». В этих условиях «колониальная партия», кровно заинтересованная в экспансии на Востоке, чувствовала опасность, что французские интересы в Османской империи могут затеряться на фоне европейских проблем и будут принесены им в жертву. Клемансо проявлял мало интереса к ближневосточным делам. Поэтому была начата систематическая кампания с целью превратить Сирию во «вторую Эльзас-Лотарингию» (то есть уравнять по важности эти два вопроса в глазах общественного мнения).

Поль Камбон, французский посол в Великобритании, еще 9 октября так описывал ситуацию: «Сирийские дела заставили всех в Париже потерять голову, и притом совершенно напрасно, так как англичане никогда не пытались уклониться от данного ими слова. Самое забавное заключается в том, что в течение многих лет мы не сделали ничего хорошего в Сирии. Получив самые выгодные концессии, наши деловые люди их продали немцам; придавая большое значение нашему католическому протекторату, мы его не использовали. Мы совершенно неумело вели себя с арабами, которые составляют там две трети населения и сегодня имеют за собой победоносные армии шерифа Мекки. Нет такой глупости, которую бы сейчас не совершали. В газетах, в кулуарах Палаты, в Совете Министров опять говорят об аннексии или о протекторате, хотя эти слова уже поднимают арабов. С ними необходима такая ловкость (dextérité), на которую наши политики не способны. К несчастью, Клемансо совершенно не интересуется Востоком: "Это все из области литературы", — сказал он моему брату[199]. Но поскольку в правительстве именно он, мы готовимся к большим неприятностям и сильным разочарованиям»[200].

Пропагандистская кампания осложнялась отсутствием четкой политической линии по колониальным вопросам не только в руководстве страны, но и в рамках самой «колониальной партии», которая распадалась на сторонников различных направлений экспансии — центральноафриканского, североафриканского и ближневосточного. Достичь согласованной позиции французские колониалисты и политики так и не смогли. В вышедшей тогда брошюре С. Фиделя «Французский колониальный мир» пропагандировалась экспансия «по всем азимутам», что было совершенно неосуществимо в тех условиях. Поэтому и вопрос о масштабах притязаний Франции в Сирии оставался открытым. Сторонники «африканской партии» предлагали свести их к минимуму. Упомянутый С. Фидель ратовал за захват «Единой Сирии», то есть всего Восточного Средиземноморья с обширным хинтерландом. В то же время руководитель комитета «Французская Азия» Робер де Кэ выступал за «Малую Сирию», ограниченную с юга «линией Сайкса — Пико». С ним в конечном итоге согласились политический секретарь МИД Ф. Бертело и глава внешнеполитического ведомства С. Пишон. Французские колониалисты были вынуждены окончательно отказаться от миража «Единой Сирии»[201]. Но теперь соглашение Сайкса — Пико стало восприниматься ими как непререкаемое обоснование французских притязаний на Востоке, и любое необоснованное отступление от него создавало для французского правительства рискованную внутриполитическую ситуацию. Так же вынужденно французские колониалисты смирились с необходимостью облекать свои планы в вильсонистскую фразеологию, ссылаясь на пожелания местного населения. С этой целью была активизирована деятельность Центрального сирийского комитета — организации сирийских эмигрантов-франкофилов в Париже. Уже 11 ноября этот комитет принял резолюцию с обращением к Клемансо и Вильсону. В этом документе, наполненном высокопарными фразами в вильсонистском духе, выражалось требование соблюдения «территориальной целостности» Сирии, установления в ней «демократического федеративного режима», для чего необходимы были «помощь» и «дружеское содействие» Франции. Главными опасностями для Сирии объявлялись интриги англичан и деятельность эмира Фейсала, «утвержденного в Дамаске благодаря помощи и субсидиям» Великобритании[202]. Ж. Клемансо официально ответил на это обращение только 6 декабря. Он заверил членов комитета, что распределение оккупационных зон имеет «переходный» характер и весь Восточный вопрос будет рассмотрен «во всей полноте» в ходе мирной конференции. Правительство Франции никогда не забывало о нуждах «угнетенных национальностей Малой Азии». В особенности оно полно решимости специально позаботиться о том, чтобы «обеспечить собственную эволюцию Сирии к мирной цивилизации», и «будет в максимально возможной степени защищать интересы этой страны перед своими союзниками»[203]. Комментируя это письмо, известный журналист Пертинакс (Андре Жеро) на страницах газеты Echo de Paris напомнил публике, что соглашение Сайкса — Пико остается в силе до тех пор, пока оно не будет заменено новым аналогичным соглашением. Интересы Франции на Востоке не должны страдать от того, что во время войны почти все ее войска были собраны на германском фронте. Однако фактическое положение Франции в Сирии неизбежно ухудшается, поскольку «отсутствующие часто оказываются неправы»[204].

«Колониальная партия» нашла своего горячего сторонника в министре иностранных дел С. Пишоне. 29 декабря 1918 года он заявил в палате депутатов: «Мы имеем в турецкой империи неоспоримые права, которые должны защищать. Мы их имеем в Ливане, в Сирии, в Палестине. Они основаны на исторических условиях, на соглашениях и договорах. Они также основаны на желаниях и потребностях местных жителей, которые долгое время являются нашими клиентами. Мы должны самым решительным образом отстаивать наши права… Но мы считаем, что соглашения, заключенные с Англией, продолжают связывать нас с ней, и что те права, которые за нами признаны и расширения которых мы будем требовать на конференции, сейчас надежно гарантированы»[205]. Эта речь была адресована, прежде всего, англичанам, поскольку содержала очевидное требование нерушимости условий тайных соглашений, которые к тому времени уже перестали быть тайными. Но она настолько расходилась с положениями ноябрьской англо-французской декларации, что вызвала всплеск недовольства в Сирии и сильно осложнила работу французских оккупационных властей.

Французские деловые круги начали серьезно готовиться к «освоению» Сирии, словно ее участь как будущей колонии была предрешена. Уже к 6 декабря в некоем «Комитете французской деятельности за рубежом» был разработан подробный план организации управления Сирией, когда она станет французским протекторатом. Страну предполагалось разбить на 8—10 автономных районов по образцу Ливана, которые в свою очередь дробились на более мелкие подразделения, причем административные границы должны были как можно точнее соответствовать этническим и конфессиональным, вплоть до избрания нескольких «мэров» в одном городе. Представительные органы формировались по многоступенчатой системе и оказывались в полной зависимости от французской администрации. Разумеется, места для дамасского правительства Фейсала в этом плане не нашлось. Данный документ впоследствии по разведывательным каналам попал к англичанам и вызвал большой интерес у сотрудников Форин Оффиса[206]. 3–5 января 1919 года состоялся Французский конгресс по Сирии, организованный торговой палатой Марселя. Заседания конгресса открыл член французского сената А. Франклен-Буйон. В конгрессе принял активное участие все тот же Центральный сирийский комитет во главе с Шукри Ганемом — маронитом, долгие годы прожившим во Франции. На конгрессе обсуждались вопросы экономики, образования, медицины, археологии, истории, географии и этнографии Сирии[207]. Вскоре Лионский университет совместно с торговыми палатами Лиона и Марселя направил в Сирию специальную экспедицию для изучения экономических возможностей страны[208].

В то же время ситуация в Сирии вызывала во Франции сильные сомнения в желании англичан выполнять свои обязательства. В Лондоне и Париже по-разному смотрели на сам характер французского присутствия в регионе. Своего представителя в Сирии французы с самого начала стали именовать «верховным комиссаром» (сначала эти обязанности исполнял капитан Кулондр, а с ноября 1918 года — Ф. Жорж-Пико). Однако Бальфур в официальном письме на имя Камбона напомнил, что «представитель французского правительства» по соглашению от 30 сентября был не более чем «политическим советником» британского главнокомандующего[209]. Реальное значение этого нюанса Пико ощутил на себе лично, когда по прибытии на Ближний Восток, в соответствии с собственным пониманием буквы соглашения, он захотел лично налаживать в «синей» зоне гражданскую администрацию. Алленби ему резко возразил, что как политический советник он обязан постоянно находиться при персоне главнокомандующего и не имеет никаких административных полномочий. Когда Пико попытался сослаться на договоренность между правительствами, Алленби ответил: «Я не знаю правительств, я знаю только военное министерство, от которого и получаю приказы». В письме к Пишону Пико настаивал, чтобы было как можно скорее выработано новое соглашение взамен документа 1916 года, что дало бы Франции необходимую «свободу рук»[210].

Военное положение служило английским властям предлогом для затруднения любой деловой активности Франции на Ближнем Востоке и обеспечения себе всевозможных преимуществ. Турецкая валюта была в начале 1919 года заменена египетскими фунтами, привязанными к британской денежной системе, что создало для французских властей дополнительные трудности[211]. Сразу после оккупации англичане приступили к строительству морского порта в Хайфе, не разрешая ремонтировать и использовать для коммерческих нужд порт Бейрута[212]. Иностранные подданные могли попасть в Левант только через Каир, где они должны были получать паспорта и лицензии на право торговли. Англичане подолгу задерживали в Каире и Иерусалиме французских коммерсантов и свободно пропускали в Сирию множество своих соотечественников. Британская почтовая цензура не пропускала в Сирию и Палестину каталоги и буклеты французских торговых фирм[213].

Французы не без оснований подозревали англичан в подогревании антифранцузских настроений в Сирии, особенно сильных среди мусульманского населения. В Каире с ведома и согласия англичан действовали антифранцузские организации сирийских и ливанских эмигрантов — Ливанский альянс и Сирийский союз Египта[214]. В Дамаске центром пропаганды стал Арабский клуб, который организовывал антифранцузские демонстрации и направлял властям соответствующие петиции. Миссионеры клуба активно агитировали население на всей территории страны[215], а английские власти никак не препятствовали этому, несмотря на формальный запрет на политическую агитацию. Английские офицеры вели себя как полновластные хозяева всех оккупированных территорий и часто говорили, что французы в Сирии — не более чем непрошеные гости (des geneurs) и что рано или поздно они должны будут собирать чемоданы. Один из них даже заявлял сирийскому нотаблю: «Мы хорошо знаем, как отучить (degouter) Сирию от Франции и Францию от Сирии»[216]. Английские представители «на месте» были убеждены, что все население Сирии как на побережье, так и во внутренних районах, за исключением одних только маронитов Ливана, настроено враждебно по отношению к Франции и весьма благожелательно — по отношению к Великобритании. Еще 6 октября генерал Клейтон писал из Дамаска, что «французское влияние кажется слабым, и общая тенденция состоит в том, чтобы обращаться по всем вопросам к британским властям», а друзы «более благосклонно настроены к британцам, чем к любой форме контроля со стороны шерифского (то есть хашимитского — А.Ф.) правительства. Они точно не поддерживают французов»[217]. Спустя месяц настроения оставались такими же — единственной опорой французов были марониты, а мусульманское большинство выступало за «независимое арабское правительство при британской поддержке»[218].

Французы не отрицали известного падения своего престижа на Востоке, однако причину этого они склонны были видеть исключительно во враждебной пропаганде, которую вели против них как эмир Фейсал, так и сами англичане, которые, в частности, «купили» не только арабскую, но даже франкоязычную прессу в Бейруте. Французы, конечно, пытались восстановить связи со своей довоенной клиентелой, но слишком увлекались открытием христианских школ (что вызывало подозрения у мусульман) и мало думали об экономическом восстановлении страны[219]. Англичане не допускали ни малейшего расширения французского присутствия и не разрешали присылать из Франции никаких подкреплений[220]. Франция имела на Ближнем Востоке лишь небольшое соединение около 7000 человек, в то время как британский контингент только в Сирии и Ливане насчитывал 45 000 солдат и офицеров. Французское недовольство действиями британских военных властей быстро достигло такой степени, что уже в январе 1919 года французский МИД счел необходимым выразить свои претензии в ноте на имя британского посла в Париже лорда Дерби и в устном заявлении П. Камбона представителю Форин Оффиса[221].

В Киликии положение французов также было непрочным. До войны в этой области имелось значительное армянское население, насильственно выселенное и частично уничтоженное в ходе депортаций 1915 года. Однако жертвы среди киликийских армян были все же меньшими, чем среди христиан Восточной Анатолии, и многие тысячи из них скопились в лагерях беженцев в районе Алеппо. Окончание войны и вывод из Киликии турецкой регулярной армии воспринимались как простыми армянами, так и их политическими лидерами не только как возможность для возвращения на родину, но и как полное освобождение Киликии от турецкой власти. Особые надежды армянам внушил тот факт, что роль французских оккупационных войск в Киликии первоначально исполнял Армянский легион — военная часть, сформированная в 1915 году из добровольцев армянской национальности и носившая французскую форму. Но именно эти обстоятельства внушали особое беспокойство мусульманскому населению Киликии. Французское командование старалось избегать любых проармянских заявлений, подчеркивая свой «нейтралитет» в межнациональных отношениях, однако это мало кого убеждало. Франция вопреки собственной воле воспринималась как покровительница армян как самими армянами, так и их мусульманскими противниками. После создания Северной оккупационной зоны французской администрации пришлось в полной мере ощутить всю взрывоопасность ситуации, когда начались столкновения между солдатами Армянского легиона и вооруженными жителями-мусульманами. Наиболее серьезный инцидент произошел 17 февраля 1919 года в Александретте, когда возникла перестрелка между армянскими и алжирскими солдатами, одетыми во французскую форму. В результате по требованию английского командования Армянский легион был отстранен от активного участия в оккупации и постепенно сокращен более чем вдвое (его первоначальная численность составляла около 3000 человек)[222].

Соглашение Ллойд Джорджа и Клемансо

Между тем в Лондон прибыл Клемансо для предварительного согласования позиций с английскими и американскими представителями перед ее началом. Мы очень мало знаем об этих переговорах (никаких протоколов тогда не велось) и можем полагаться только на свидетельства участников и очевидцев. По-видимому, в британском руководстве в конце 1918 года существовала идея увязать отказ Франции от соглашения Сайкса — Пико с поддержкой ее требований в европейских вопросах. Бальфур прямо говорил об этом Клемансо 27 ноября[223]. 1 декабря на одной из неофициальных встреч были предварительно решены два важнейших вопроса — о Мосуле и Палестине. Клемансо дал Ллойд Джорджу согласие на передачу Мосула Англии в качестве аванса за получение Сирии и Киликии, выговорив для Франции право на часть мосульской нефти ниш часть прибылей от нее[224]. Тогда же Клемансо согласился на монопольный английский контроль в Палестине. Несмотря на то что это устное соглашение формально не имело никакой юридической силы, Клемансо впоследствии ни разу не пытался его отрицать и никогда уже не предъявлял претензий на Мосул или Палестину. Возможно, зная об отрицательном отношении президента США Вильсона к тайным соглашениям, Клемансо хотел обеспечить благожелательное отношение Ллойд Джорджа к французским планам в отношении Сирии и Киликии до приезда президента в Европу.

У современников уступчивость Клемансо в вопросе о Мосуле вызывала большое недоумение. Один французский публицист всерьез утверждал, что премьер-министр поступил так «по невежеству», не зная, что в Мосуле есть нефть[225]. Ллойд Джордж впоследствии представил французскую уступку как практически односторонний жест доброй воли[226]. Сам Клемансо так оправдывал свой поступок в беседе со своим секретарем Марте: «Ну да, я отдал Мосул, но они забывают, что я использовал это как приманку, чтобы получить Киликию, хотя некоторые из очень хороших наших союзников весьма желали, чтобы мы не получили ее… Поэтому я сказал англичанам: "Что из двух вы хотели бы иметь, Мосул или Киликию?". Они ответили: "Мосул". Я сказал: "Ладно, я дам вам его и возьму Киликию"»[227]. Клемансо понимал, что англичане не пойдут на риск разрыва с Францией, полностью лишив ее приобретений на Востоке. Очевидно, он рассчитывал на беспрепятственное утверждение Франции не только в прибрежных, но и во внутренних районах Сирии, а также в Киликии. Требование включения Мосула во французскую сферу влияния он рассматривал как нереальное.

Существует, однако, и другое объяснение. В июне 1920 года в палате депутатов А. Бриан (в тот момент простой депутат) упрекнул Клемансо в пренебрежении интересами Франции. В ответ один из ближайших сподвижников последнего — А. Тардье — заявил, что у Клемансо не было иного выбора, так как англичане и американцы первоначально выдвигали совершенно неприемлемые для Франции условия решения европейских проблем. В частности, они предлагали немедленное принятие Германии в Лигу Наций, выплату Францией компенсации Германии за всю государственную собственность в Эльзас-Лотарингии, ограничение присутствия французских войск на немецкой территории 18 месяцами, определение суммы репараций по принципу штрафных санкций (менее 40 % реального ущерба Франции), освобождение Германии от уплаты репараций через 30 лет, независимо от объема выплаченных сумм, выплату половины репарационных сумм бумажными деньгами, раздел германского торгового флота пропорционально захватам союзных кораблей во время войны, разрешение Австрии воссоединиться с Германией, если она того пожелает. Также англичане и американцы отказывались от оккупации левого берега Рейна, передачи Франции саарских шахт и вообще любого изменения статуса Саара. На фоне таких условий уступка Мосула и Палестины действительно казалась незначительной потерей. Правда, Тардье не уточнил, кто и когда предъявлял Франции столь жесткие требования, сказав лишь, что о них говорилось во многих неофициальных беседах с английскими и американскими представителями. Тардье также сказал, что уступка Мосула была оговорена несколькими условиями: Франция должна получить бывшую германскую долю мосульской нефти — 25 %, Великобритания обещала поддерживать на конференции французские требования, основанные на секретных договорах, Франция должна была получить мандат на Сирию, включая Дамаск, Алеппо, Бейрут и Александретту[228]. У нас нет возможности проверить сообщенные Тардье сведения. Если они правдивы, то выходит, что основные параметры мирного урегулирования как германских, так и ближневосточных проблем были устно согласованы союзниками еще в декабре 1918 года. Однако даже если такие договоренности и имели место, то дальнейшее поведение руководителей Великобритании и США показывает, что они не стремились их соблюдать.

Вовлечение в игру США

Одновременно с получением французского согласия на закрепление Великобритании в Мосуле и Палестине англичане стремились обеспечить благожелательное отношение к своим планам со стороны США, поскольку резкое неприятие американцами тайных договоров могло затруднить утверждение Великобритании на Востоке. Американский «антиколониализм» устраивал англичан лишь в той степени, в которой он был направлен против Франции. Еще не смолкли пушки, а англичане уже начали активный зондаж в этом направлении. Идея была проста: привлечь США к участию в разделе территориальных трофеев и тем самым лишить их возможности возражать против британской экспансии. Уже 29 октября Ллойд Джордж предлагал полковнику Хаузу, главному советнику американского президента В. Вильсона, чтобы США стали «попечителем» (trustee) Германской Восточной Африки, и тут же добавил, что Великобритании «придется принять на себя протекторат над Месопотамией и, возможно, Палестиной», Аравия должна стать автономной, а Франции «можно было бы предоставить сферу влияния в Сирии» (курсив мой — А.Ф.)[229].

Около 27 ноября британский Форин Оффис втайне от французов и итальянцев неофициально направил в американское посольство другой план, согласно которому новое Арабское государство, Палестина, Армения, Албания и Персия нуждаются в «административной помощи европейских или американских государств под мандатом Лиги Наций». Великобритания должна была получить мандат на Месопотамию, США — на Палестину, Константинополь и Проливы, Франция, возможно, на Сирию. Турецкое государство в Анатолии должно было контролироваться Лигой[230]. Ненавязчиво ставя под сомнение французские права на Сирию, англичане, вероятно, хотели превратить США в своего союзника в спорах с французами по сирийскому вопросу. Кстати, здесь же мы находим наиболее раннее упоминание понятия «мандат Лиги Наций». Ничего подобного нет в американских подготовительных документах 1918 года (даже в проектах Устава Лиги), что, на наш взгляд, доказывает английское происхождение идеи мандатов. В декабре, во время визита В. Вильсона в Лондон, Ллойд Джордж и Керзон предлагали ему мандаты на Константинополь, Проливы и Армению. Вильсон заявил, что США «не хотели бы лишиться гордости» за свою бескорыстную позицию, но допустил возможность принятия этих мандатов после создания Лиги Наций[231]. Согласно дневнику Г. Никольсона, Вильсон сначала склонялся к передаче этого мандата одной из малых держав (например, Дании или Бельгии), но американские эксперты предпочитали мандат Великобритании или США, хотя и сомневались в том, что американское общественное мнение согласится на его принятие[232]. Но такие американские политики, как Хауз и глава Госдепартамента Р. Лансинг, быстро поняли суть английского маневра[233] и, очевидно, оставили заманчивые предложения Лондона без ответа.

В самих США в тот момент не было четкой программы действий на Ближнем Востоке. Об этом свидетельствуют, в частности, «Комментарии к 14 пунктам Вильсона», составленные в самом конце 1918 года под руководством полковника Хауза. Это была своеобразная аналитическая записка по разным проблемам мирного урегулирования, предназначенная лично для президента. 12-й пункт мирной программы Вильсона был прокомментирован следующим образом: «Ясно, что Проливы и Константинополь, хотя они могут оставаться номинально турецкими, должны быть под международным контролем. Этот контроль может быть коллективным или быть в руках одной державы как мандатария Лиги. Анатолия должна быть сохранена за турками. Прибрежные земли, где преобладают греки, должны быть под специальным международным контролем, возможно, с Грецией в качестве мандатария. Армения должна получить порт на Средиземном море и должна быть под протекторатом (какой-либо — А.Ф.) державы. Франция может предъявить такие права, но армяне предпочли бы Великобританию. Великобритания, очевидно, лучший мандатарий для Палестины, Месопотамии и Аравии. Сирия уже предоставлена (alotted) Франции по соглашению с Великобританией. Общий свод гарантий, обязательный для всех мандатариев в Малой Азии, должен быть включен в мирный договор. Он должен содержать условия, касающиеся меньшинств и «открытых дверей». Магистральные железнодорожные линии должны быть интернационализированы»[234]. Этот меморандум в дальнейшем был положен под сукно, и политическая линия президента Вильсона на мирной конференции практически ни в чем не следовала его рекомендациям. Комментарий Хауза фактически признавал англо-французские тайные договоренности военного времени (хоть и при условии «открытых дверей»), что для Вильсона было неприемлемо.

Британское влияние в Турции

В Константинополе англичане всячески стремились подкрепить свое военное преимущество политическим влиянием. Британский верховный комиссар С. Кальтроп и его заместитель Р. Уэбб видели свою первоочередную задачу в ликвидации влияния младотурок на политическую жизнь страны, которое, по их убеждению, сохранялось и после отставки и бегства младотурецких лидеров[235]. В то же время симпатии султана Мехмеда VI были на стороне Великобритании (а не Антанты в целом). Пробританская партия «Свобода и согласие» при новом режиме фактически стала правящей. Англофильские настроения вообще были очень распространены тогда в турецкой столице[236], что создавало хороший резерв для постепенного установления фактического контроля над жизнью страны и в то же время не могло не вызвать раздражения Франции. Различные группировки турецкой верхушки уже тогда связывали надежды на щадящие условия мира с той или иной державой. Согласно донесению американского агента в Константинополе, «в настоящее время турки пытаются создать трения между британцами и французами, восхваляя первых и критикуя вторых при каждой возможности, однако в некоторых кругах рассчитывают, что крупные французские инвестиции и финансовые интересы помогут обеспечить французскую поддержку сохранению в будущем независимого турецкого правительства»[237].

Доминирующая позиция Великобритании на Ближнем Востоке в тот момент впоследствии хорошо была описана Керзоном в одном из меморандумов: «Когда собиралась мирная конференция, союзные державы завладели Константинополем, где находилось турецкое правительство, которое если не смирилось окончательно, то готово было к уступкам. Наших военных сил в занятых нами азиатских турецких областях было достаточно для того, чтобы настоять не только на условиях перемирия, но и на всяких дополнительных условиях, которые мы сочли бы нужным поставить. Англичане прочно владели Месопотамией вплоть до Мосула. Позиция Британии в Персии как в военном, так и в политическом смысле была чрезвычайно сильной. Мы все еще занимали Закаспийскую область, но решили удалиться оттуда, что и было исполнено. Каспийское море было в наших руках и стало базой морских операций против большевистских войск. Британские дивизии занимали весь Кавказ от Черного моря до Каспийского и являлись единственной гарантией мира между соперничающими народами — грузинами, армянами, татарами[238] и русскими. В Малой Азии (вне зоны британской оккупации) не было никаких союзных сил. Судьба Армении оставалась еще нерешенной, так как большинство армян бежало из своей страны. О дележе Малой Азии — за исключением Армении и, пожалуй, Киликии — еще никто не говорил. В Сирии положение было гораздо более сложным, так как стремления французов трудно было примирить с реальной обстановкой, сложившейся в Аравии, а между тем французы продолжали настаивать на буквальном исполнении злосчастного соглашения Сайкса — Пико. В Палестине представлялось вполне возможным примирить интересы арабского населения и сионистских иммигрантов, и все признаки свидетельствовали о том, что Великобритания вскоре получит мандат на эту область с согласия обеих национальностей. В Египте все еще было спокойно»[239]. Франция могла всему этому противопоставить лишь около 7–8 тысяч солдат в Сирии и Киликии, а также соглашение Сайкса — Пико, от которого англичане все же не могли полностью отречься. Говоря о том, что «права» Франции «надежно гарантированы», и даже выражая надежду на их «расширение», Пишон выдавал желаемое за действительное. По существу, будущее французских планов на Востоке зависело от уступчивости англичан.

О том, что уступить они готовы были очень немногое, свидетельствуют несколько документов, появившихся в британских коридорах власти на рубеже 1918–1919 годов. В первую очередь к их числу относится план послевоенного устройства Ближнего Востока, предложенный 11 ноября Форин Оффису Д.Г. Хогартом — одним из руководителей каирского Арабского бюро. Помимо укрепления британского контроля над политикой арабских шейхов Аравийского полуострова Хогарт предлагал привлечение еще не созданного Арабского государства к участию в мирных переговорах как равноправного союзника. Все тайные соглашения при этом следовало аннулировать. Сирия, Ирак и Хиджаз должны были рассматриваться как различные образования, и хотя возможность соглашения с Францией по сирийскому вопросу не отрицалась, Хогарт выражал уверенность, что «ни один сирийский район», включая Ливан и Бейрут, «не примет» французов добровольно. В Северной Месопотамии Хогарт предлагал создать отдельное государство (очевидно, курдское), а для предохранения Сирии от турецкого влияния — многонациональное (с армянским преобладанием) государство в Киликии. Создание крупного армянского государства на Кавказе Хогарт считал нереальным и предлагал поощрять иммиграцию армян в Киликию. Турецкое государство должно было сохраниться в Малой Азии, но оно должно было лишиться Константинополя и восточных вилайетов, переданных под «европейский протекторат». Малоазиатские притязания Италии Хогарт полностью отвергал, но готов был передать Смирну Греции. По сути дела, это был один из вариантов британской «программы максимум», в которой большинству народов Ближнего Востока отводилась роль британских вассалов[240]. Впрочем, как показывает другой меморандум того же Хогарта от 18 декабря, он не испытывал никаких иллюзий относительно способности эмира Фейсала и его сподвижников организовать управление страной. По его словам, арабская администрация в Восточной оккупационной зоне была «неэффективной имитацией османской». Антифранцузские настроения преобладали везде, кроме, возможно, маронитских районов, но если бы Франция захотела утвердить свое влияние силой, она не встретила бы серьезного сопротивления. В то же время «обучение сирийцев политической независимости» было бы «такой трудной и неблагодарной задачей», что Великобритания ничего не потеряла бы, если бы предоставила ее своему союзнику. Поскольку французам неизбежно пришлось бы прибегнуть к силе, Великобританию в этом случае стали бы обвинять в предательстве арабов. Но, похоже, Хогарт смотрел на это как на неизбежность. К тому же, если англичане активно поддерживали бы сионистскую программу в Палестине, Они стали бы «не более популярны, чем французы в Сирии». Какого-либо разумного выхода из этой ситуации Хогарт не предлагал[241].

21 ноября Департамент политической разведки Форин Оффиса представил обширный меморандум «Урегулирование в Турции и на Аравийском полуострове». В первой части документа воспроизводились многочисленные «обязательства» Великобритании по отношению к союзникам и местным правителям. Вторая часть была посвящена «пожеланиям» — предложениям по наиболее выгодному, с британской точки зрения, решению Восточного вопроса. Они включали: международный контроль над Проливами, изгнание (expulsion) Турции из Константинополя, создание обширного армянского государства под управлением «третьей державы, дружественной к Великобритании». Допускалось сохранение лишь небольшого турецкого государства в Анатолии при условии гарантий для меньшинств (например, для греков в Смирне). Вопрос о политическом устройстве арабских стран оставался открытым, но в них, за исключением Сирии, провозглашалась «британская доктрина Монро», не позволявшая никакого иностранного влияния, кроме английского. Даже в Хиджазе представители других держав могли заниматься только вопросами паломничества своих мусульманских подданных. Абсолютно преобладающим британское влияние должно было стать в Курдистане и Месопотамии. В Сирии, как и в Армении, допускалась «помощь» дружественной к Великобритании державы в деле создания администрации, но влияние этой державы не могло распространяться на внутренние пустынные районы страны и она должна была гарантировать свободный транзит между Средиземным морем и Месопотамией. Управление Палестиной должно было быть передано Великобритании или США, а сама страна могла быть включена в возможную «Арабскую Конфедерацию». Третья часть меморандума была посвящена политическим средствам, которые могли способствовать достижению указанных целей. На территории бывшей Османской империи предлагалось создать ряд национальных государств, каждое из которых могло по своему выбору пригласить любую иностранную державу, помощь которой оно хотело бы получить. Такая постановка вопроса была вполне в духе времени, учитывая популярность лозунгов самоопределения. Между тем жители Сирии, по мнению авторов меморандума, «не имели никакого желания выбирать Францию» и скорее всего предпочли бы Великобританию. Ее правительству следовало принять такое предложение. Франция же взамен могла получить право на «помощь» Армении в том случае, если бы оно не досталось США, а также крохотную сферу влияния в Ливане[242].

9 декабря Генштаб подготовил короткий меморандум с красноречивым названием «Стратегическая важность Сирии для Британской империи». В нем доказывалось, что, хотя Великобритании и нет необходимости устанавливать над Сирией прямой контроль, крайне важно, чтобы такой контроль не получила другая великая держава. В противном случае она смогла бы сконцентрировать силы в районе Алеппо и угрожать британским владениям в Месопотамии и возле Суэцкого канала. Самым предпочтительным вариантом была бы «политически самостоятельная (detached) Сирия под нашим влиянием» по соседству с «буферным еврейским государством в Палестине», если его удастся создать, «не раздражая мусульманские чувства». В сопроводительной записке Военного министерства указывалось, что ситуация в Сирии, Палестине, Аравии и Египте «далека от благоприятной» и поэтому, чтобы избежать новых «военных обязательств», следует сделать все возможное, чтобы «отменить» соглашение Сайкса — Пико[243].

Несколько позже появилось «Заявление Форин Оффиса о британской политике относительно Сирии». В документе утверждалось, что, если Сирии и нужна будет «поддержка» в административных вопросах, Великобританию вполне устроит, если эту поддержку будет оказывать «дружественная держава по приглашению местных жителей» (то есть не обязательно Франция). При этом для Великобритании должен быть обеспечен свободный транзит к порту Александретта, и, поскольку Сирия имеет «открытую границу» со стороны пустыни, необходимо полностью исключить любое вмешательство державы, «помогающей» Сирии, в дела шейхов Аравийского полуострова[244]. Несколько более дружелюбным по отношению к Франции был анонимный меморандум, распространенный в Форин Оффисе в конце декабря. Он предлагал два решения арабской проблемы. По первому варианту Франция «удерживает» (should keep) Бейрут и Ливан, Великобритания — вилайет Басры, а огромный «центральный блок» между этими территориями должна контролировать одна «держава-советник» (tutelary Power) — Великобритания или США. По второму варианту (гораздо менее желательному) Франция должна «удержать» Сирию, но в сильно урезанных пределах[245].

Наконец в начале января 1919 года некий Э. Ричардс составил секретный меморандум, в котором подводился итог обсуждениям сирийского вопроса в Восточном комитете. Меморандум вместе с многочисленными приложениями был отпечатан отдельной брошюрой для нужд Военного кабинета как справочный материал для использования на мирной конференции. Согласно этому документу будущая французская зона в Сирии сводилась к двум изолированным друг от друга прибрежным районам: Ливану с Бейрутом и, возможно, долиной Бекаа, а также округу Александретты между пунктами Apcyc и Пайяс. За счет промежуточного района с городами Латакия и Триполи обеспечивался выход к морю для независимой Сирии. При этом «никакого иностранного влияния, кроме британского», нельзя было допускать на арабских территориях в зонах «А» и «В» (по терминологии соглашения 1916 года). Иными словами, Францию планировалось полностью вытеснить не только из внутренних районов Сирии, но и с части побережья[246].

В конце 1918 — начале 1919 года британские войска взяли под свой контроль анатолийский участок Багдадской железной дороги, создав опорные пункты в городах Конья, Акшехир, Афьон-Карагисар, Кютахья, Эскишехир, Адабазар, Ускюдар и в тоннелях Тавра[247]. По сути, вся территория Османской империи находилась в «зоне ответственности» той или иной группировки британских войск: Месопотамия была оккупирована англо-индийской армией со штабом в Багдаде; Палестина, Сирия и Киликия контролировались войсками генерала Алленби со штабом в Иерусалиме (французские и арабские контингенты тоже подчинялись ему); северные районы от Дарданелл до Кавказа находились в ведении «Армии Черного моря» под командованием генерала Мильна со штабом в Константинополе. Если добавить к этому хозяйничавший в Иране англо-индийский экспедиционный корпус, то становится очевидным, что никогда еще Великобритания не была столь близка к созданию «ближневосточной империи», которая соединила бы ее владения в Африке и в Индии. Но, как показали дальнейшие события, это могущество было достаточно иллюзорно. Британские контингенты были разбросаны в отдельных точках на большом расстоянии друг от друга, и только отсутствие серьезного врага делало их доминирующим фактором в регионе. Огромную лакуну, находившуюся, по сути, вне британского контроля, представляли собой внутренние районы Малой Азии. Для эффективного контроля над ними англичанам потребовались бы дополнительно сотни тысяч солдат, на что у Лондона не было ни средств, ни людей. Более того, спешная демобилизация, которую правительство Ллойд Джорджа начало вскоре после перемирия, неизбежно должна была привести к сокращению британского присутствия в регионе. Следовательно, англичанам предстояло найти способы эффективного контроля, не связанные с прямым военным вмешательством.

Таким образом, к началу мирной конференции «исходная расстановка сил» на Востоке была, несомненно, в пользу Великобритании. Англичане имели прекрасную возможность использовать ее для собственной выгоды, но должны были помнить о ситуации в Европе, которая была прямо противоположной. Огромные французские армии стояли на Рейне, в то время как Великобритания проводила ускоренную демобилизацию. Необходимость допустить известное присутствие Франции на Востоке была очевидна, но масштаб и характер этого присутствия были неясны. Предстояло длительное и болезненное согласование британских имперских интересов с коммерческими и колониальными интересами Франции, которое должно было происходить на фоне жестоких столкновений вокруг германского вопроса и огромного количества территориальных споров между малыми странами Европы. К мирной конференции обе державы подошли без согласованных программ по Восточному вопросу. Оба правительства хотели сохранить за собой достаточную свободу маневра. Но если англичане намеревались добиться как можно большего расширения своих выгод по сравнению с соглашением Сайкса — Пико, то французы лишь надеялись сделать как можно меньше уступок по сравнению с ним.

Глава II ВОСТОЧНЫЙ ВОПРОС В ПЕРИОД ПАРИЖСКОЙ МИРНОЙ КОНФЕРЕНЦИИ

1. Первый этап конференции (январь — июнь 1919 года)

18 января 1919 года в Париже торжественно открылась мирная конференция. Впервые со времен Венского конгресса от решений дипломатов, собравшихся в одном месте, зависели контуры новой системы международных отношений. Важная особенность этого форума состояла в том, что на него не были приглашены представители побежденных государств. Победители решили сначала согласовать между собой условия мирных договоров, а потом предъявить их побежденным в качестве ультиматума. Отсутствие на конференции представителей России, которая в тот момент была охвачена гражданской войной, делало авторитет этого форума еще более сомнительным. Либеральной общественностью конференция воспринималась как предвестник и прообраз Лиги Наций. На деле же она быстро обнажила грандиозные противоречия в лагере победителей почти по всем вопросам. И хотя главную роль сразу же стал играть Германский вопрос, судьба Османской империи и отдельных ее частей также занимала важное место в работе конференции.

Восточный вопрос в повестке дня. Первые решения

Ход конференции в целом и решение отдельных вопросов в сильнейшей степени зависели от людей, лично возглавлявших делегации ведущих держав. Как уже говорилось, французский премьер-министр Клемансо мало интересовался проблемами Ближнего Востока, однако он не мог не считаться с влиятельными политическими кругами, глубоко заинтересованными в нем. «Колониальная партия» раздувала газетную шумиху вокруг Сирии и Киликии, а огромное количество рантье были не на шутку обеспокоены судьбой турецких «купонов», в особенности после советского отказа оплачивать долги старой России. Клемансо не любил много говорить на заседаниях конференции и часто поручал излагать французскую точку зрения другим людям — Тардье, Лушеру и т. п.[248] В делах, касавшихся Ближнего Востока, главным французским porte-parole был министр иностранных дел С. Пишон, тесно связанный с «колониальной партией», а также с «профранцузскими» эмигрантами с Ближнего Востока. Радикализм его требований как бы оттенял более умеренную позицию самого Клемансо.

Несколько иная ситуация сложилась в британской делегации. На конференции проявилось очевидное стремление Ллойд Джорджа монополизировать контроль над внешней политикой страны. Он мог использовать того или иного министра на определенном этапе переговоров (даже если тот был не согласен с его подходом), но всегда сохранял за собой право лично выражать позицию Великобритании. Разногласия внутри кабинета Ллойд Джордж часто использовал как оправдание зигзагов своей политической линии, но эти зигзаги были всегда хорошо им продуманы. Сопровождавший его в Париже руководитель Форин Оффиса А.Дж. Бальфур часто проявлял определенное безразличие к конечным результатам переговоров. Во всяком случае, он не заострял внимания на своих разногласиях с Ллойд Джорджем[249]. К рекомендациям экспертов Ллойд Джордж был готов прислушиваться лишь тогда, когда они совпадали с его собственной точкой зрения. Керзон, оставшийся в Лондоне фактическим главой Форин Оффиса, с явной досадой следил за тем, как важнейшие вопросы решаются без него. Его ведомство часто не знало, что делают сотрудники, посланные в Париж (особенно ярко это проявилось во время переговоров о месопотамской нефти). В свою очередь, Ллойд Джордж не считал нужным посвящать сотрудников Бальфура и Керзона в свои планы и фактически вел собственную дипломатическую игру, опираясь лишь на свой личный секретариат. После победы либерально-консервативной коалиции на выборах Ллойд Джордж мог не опасаться внутренней оппозиции, а об отношениях внутри самой коалиции он еще серьезно не беспокоился. В вопросах Ближнего Востока премьер-министр довольно быстро выработал концепцию очень сложную в деталях, но довольно простую по сути. Она заключалась в установлении фактического британского контроля над важнейшими районами Османской империи не только за счет прямого военного вмешательства, но и при помощи зависимых от Англии политических сил (в первую очередь — Греции, правительства Фейсала и сионистов), а также игры на искусно разжигаемых противоречиях между союзниками — Францией, Италией и США.

Президент США В. Вильсон в вопросах Ближнего Востока находился под сильным влиянием миссионерских кругов. У него, по существу, не было здесь определенной программы. Он лишь был твердо убежден в необходимости освобождения от турецкого гнета всех покоренных народов (в особенности армян), а также отторжения от Турции Константинополя. Эти положения были отражены в рекомендациях Исследовательской секции американской делегации, более известной как «Inquiry», по поводу будущего стран Ближнего Востока. Этот документ лег на стол к Вильсону 21 января. На территории Османской империи предполагалось создать шесть государств: константинопольское (включавшее оба берега Проливов), турецкое (в Анатолии со столицей в Конье), армянское (в восточных регионах), Сирию, Месопотамию и Палестину. Новое государство в Проливах должно было быть интернационализировано; Армения, Сирия и Месопотамия — переданы от имени Лиги Наций под мандат великих держав (каких именно — не уточнялось). Палестина передавалась под мандат Великобритании, которая должна была способствовать ее постепенному превращению в еврейское государство[250].

Вильсон также проявлял явные авторитарные наклонности в проведении внешнеполитического курса. В известном смысле он оказался пленником собственной идеологии, в основе которой лежали принципы «открытых дверей» и «самоопределения народов». Будучи исключительно популярным в Европе, Вильсон свято верил в свое призвание переустроить мировой порядок в соответствии со своими принципами. И Ллойд Джордж, и Клемансо, каждому из которых была необходима его поддержка в том или ином вопросе, сочли за лучшее поддерживать в нем некоторое время эту иллюзию и, по крайней мере внешне, подчиниться его принципам. Однако всякий раз оба европейских лидера старались так приложить эти принципы к реальной обстановке, чтобы это наилучшим образом соответствовало их собственным целям.

Ллойд Джордж первым попытался сделать это, когда в самом начале конференции зашла речь о судьбе германских колоний и территорий, отторгаемых от Турции. Европейские лидеры, в особенности Клемансо, испытывали естественное для них желание решить эти проблемы традиционным способом — договориться между собой и поделить владения побежденных врагов. Но это никак не соответствовало принципам Вильсона. Тогда Ллойд Джордж, использовав идею представителя Южно-Африканского Союза Я.К. Смэтса, предложил, чтобы Лига Наций на известных условиях выдавала определенной стране мандаты на управление той или иной территорией с целью создания наилучших условий для ее развития[251]. С этим компромиссным предложением после недолгих возражений согласились и Вильсон, и Клемансо, причем возражения возникали в основном применительно к германским колониям. Необходимость применения мандатного принципа на Ближнем Востоке ни у кого не вызывала сомнений[252]. Этот принцип можно было, по крайней мере теоретически, согласовать с вильсоновской мирной программой, но, с другой стороны, мандаты могли стать простой маскировкой колониального господства. В тот момент никто не мог точно определить, что же означает понятие «мандат». Выяснилось это, лишь когда мандатная система начала применяться на практике.

Ллойд Джордж поручил Смэтсу подготовить резолюцию Верховного совета Антанты по поводу мандатов, которая 30 января была одобрена Советом десяти[253]. В ней, в частности, провозглашалось намерение Антанты отторгнуть от Турции Армению, Сирию, Палестину, Аравию и Курдистан[254] с установлением там мягкой формы мандатного управления. Конкретные державы-мандатарии не назывались[255]. Предусматривалось три типа мандатов. На ближневосточных землях должны были действовать мандаты группы «А», предполагавшие наибольшую степень самостоятельности подмандатных территорий, что выражалось следующей формулой: «Некоторые общества, ранее принадлежавшие Турецкой Империи, достигли такой ступени развития, при которой их существование как независимых наций может быть предварительно признано при условии поддержки и административных советов со стороны Мандатария до того момента, пока они не смогут существовать самостоятельно. Пожелания этих обществ должны учитываться в первую очередь при выборе Мандатария». Впоследствии эта формула без изменений вошла в Устав Лиги Наций (статья 22).

Как уже говорилось, незадолго до открытия конференции Ллойд Джордж и Керзон предлагали президенту США принять мандат на Константинополь, Проливы и Армению, но Вильсон не дал определенного ответа[256]. Предложение мандатов Соединенным Штатам было, безусловно, глубоко продуманным шагом, который был одобрен всеми важнейшими членами британского правительства за исключением Э. Монтегю, министра по делам Индии[257]. Этот шаг преследовал сразу несколько целей. Во-пер- вых, он в известной степени обезоруживал Вильсона при обсуждении ближневосточных проблем, поскольку президент долго не мог дать определенного ответа на сделанные его стране вполне конкретные предложения по участию в послевоенном обустройстве Ближнего Востока. Англичане как бы говорили Вильсону: «Если вы хотите изгнать турок из Константинополя и сочувствуете армянам, возьмите эти проблемы в свои руки». Согласие США на мандаты автоматически заставило бы Вильсона играть по европейским правилам и лишило бы основания его возражения против территориальных аппетитов самой Великобритании. Армения и Константинополь остались как бы бесхозными после отказа от них России, но вместе с тем они были чрезвычайно важны для борьбы с «большевизмом», в которую Великобритания хотела как можно глубже втянуть США[258]. Вместе с тем присутствие США в Проливах не создавало серьезной угрозы интересам Великобритании, поскольку заокеанские союзники не обладали еще достаточным военным флотом, а «Турецкая Армения» представляла собой гористую страну, в которой будущая «титульная нация» неизбежно составляла бы незначительное меньшинство. Контроль над ней требовал больших материальных затрат и не сулил существенных выгод. Наконец, вся эта идея имела и определенный антифранцузский подтекст, так как понятие «Армения» могло включать и Киликию (во всяком случае, именно так его трактовали армянские националисты). Это создавало еще один рычаг давления на Францию в плане пересмотра соглашения Сайкса — Пико.

Ллойд Джордж попытался еще раз втянуть США в ближневосточные дела, когда 30 января Клемансо поддержал идею итальянского премьер-министра В. Орландо о скорейшем распределении «предварительных мандатов» между державами в ожидании решения Лиги Наций. Понимая, что Клемансо хочет закрепиться в Сирии, Ллойд Джордж решил перехватить инициативу. Заявив, что Великобритания вынуждена резко сокращать свое военное присутствие в Османской империи, он предположил заменить британские войска американскими. Вильсон очень сомневался в возможности этого, но предложил, чтобы военные представители выработали схему перераспределения оккупационных зон. Это предложение было принято[259].

«Парад делегаций»

Ллойд Джордж мастерски использовал в своих целях краеугольный камень вильсоновской доктрины — «принцип самоопределения», когда в первые недели работы конференции перед «Советом десяти» выступали представители «малых» государств и делегации различных народов бывших империй — Российской, Австро-Венгерской и Османской. Территориальное и политическое переустройство земель, принадлежавших до войны побежденным государствам и России, должно было сформировать новую политическую карту мира, в первую очередь Европы и Ближнего Востока. Оно имело важное значение и для великих держав, так как было средством вербовки союзников на будущее. Территория малых государств и области, населенные национальными меньшинствами, их людские и экономические ресурсы могли сыграть значительную роль во внешнеполитических комбинациях. И Ллойд Джордж, и Клемансо придавали большое значение выступлениям таких делегаций, так как они могли прибавить веса их собственным аргументам и повлиять на мнение Вильсона. Вместе с тем и англичане, и французы старались не допустить появления делегаций, настроенных в пользу соперников. В этой «карточной игре» народами и государствами британскому премьеру сопутствовал больший успех, по крайней мере на ближневосточном направлении.

Эмир Фейсал смог предстать перед конференцией только после того, как его долго возили по французским городам в качестве почетного заморского туриста, а потом вежливо принимали в высоких кабинетах Парижа и Лондона, ограничиваясь лишь дипломатическими любезностями, хотя именно в это время происходили предварительные переговоры между главами европейских правительств, о которых говорилось выше[260]. В лондонском кабинете Бальфура эмир был предельно откровенен: он желал, чтобы Великобритания выступила «защитницей» арабов не только в Месопотамии, но и в Сирии, а против Франции он готов был сражаться, если она проявит свои «агрессивные намерения»[261]. Под давлением Лоуренса Фейсал подписал с лидером сионистов X. Вейцманом особое соглашение, в котором фактически отказался от претензий на Палестину. Эмир, однако, добавил к документу свой постскриптум, в котором отказался выполнять соглашение, если на конференции не будут полностью удовлетворены все его требования. 1 января 1919 года Фейсал направил в секретариат конференции свой меморандум. Он требовал создания единого арабского государства, которое бы включало Аравийский полуостров (кроме английского протектората Адена), Месопотамию, Сирию и южную часть Киликии до линии Александретта — Диарбекир (Искендерун — Диярбакыр). Эти условия почти дословно повторяли требования Хусейна образца 1915 года. Фейсал явился на конференцию в сопровождении полковника Лоуренса, одетого в арабские одежды, что должно было символизировать прочность союза между арабами и Англией. Однако о меморандуме Фейсала как бы забыли на несколько недель. За это время эмира посещали британские и французские эксперты. Первые настоятельно советовали ему смириться с французским контролем в Сирии, поскольку Великобритания не желала ссориться из-за нее со своим союзником. Вторые, указывая на пренебрежительное отношение к нему англичан, открыто упрекали их в предательстве его (Фейсала) интересов и в использовании его для собственных целей. Фейсалу советовали принять во внимание силу Франции и перестать слушать «дурных советчиков» как среди арабов, так и среди британских офицеров[262].

Меморандум Фейсала был рассмотрен «Советом десяти» только 29 января вместе с другими подобными документами, относившимися к Османской империи. Лишь 6 февраля Фейсал смог лично представить свои взгляды участникам конференции. Несмотря на давление, он лишь повторил идеи, изложенные в письменном меморандуме[263]. Это выступление произвело серьезное впечатление на Вильсона, поэтому Клемансо и Пишон почувствовали необходимость что-то противопоставить эмиру. Но прежде чем они смогли это сделать, перед «Советом десяти» 13 февраля в качестве американского эксперта выступил доктор Г. Блисс, директор Сирийского протестантского колледжа в Бейруте. После изложения своего взгляда на ситуацию он предложил направить на Ближний Восток межсоюзническую комиссию, которая должна была на месте выяснить пожелания местного населения в соответствии с принципами Вильсона и ноябрьской англо-французской декларацией. Вполне возможно, что выступление Блисса было предварительно согласовано с англичанами. Во всяком случае, он несколько раз подчеркивал, что говорит именно о Сирии и не располагает информацией о положении в Месопотамии, Палестине и Армении. Блисс также добавил, что единственным возможным вариантом политического будущего Сирии является иностранный мандат. Самим же сирийцам остается лишь выбрать мандатария[264].

После выступления Блисса Клемансо представил участникам конференции сирийскую делегацию во главе с президентом парижского Центрального сирийского комитета Шукри Ганемом. Она состояла из четырех человек — мусульманина, мелькита, маронита и еврея, что должно было указывать на единодушие всех общин Сирии. Шукри Ганем зачитал длинный меморандум, суть которого сводилась к требованию превращения Великой Сирии от Тавра до Аравийской пустыни в федерацию автономных областей под протекторатом Франции. Шукри Ганем высказался резко против объединения Сирии и Аравии, так как считал аравийских бедуинов совершенно чуждым для сирийцев элементом[265]. Во время чтения кто-то из британских экспертов шепнул Вильсону, что Шукри Ганем уже более 35 лет не был на родине, после чего президент утратил всякий интерес к происходящему[266]. Этот ход не был импровизацией — в британском Форин Оффисе заранее подготовили справку с подробной биографией Шукри Ганема[267].

В тот день французы не высказали определенного отношения к предложению Блисса, но вскоре после этого Пишон высказал Лансингу свое несогласие с идеей отправки комиссии, в то время как Бальфур поддержал ее[268]. Американская делегация уже с конца января готовила отправку на Ближний Восток своей «полевой миссии», но по разным причинам откладывала ее отбытие. Приготовления продолжились и после выступления Блисса в «Совете десяти»[269]. Трудно предположить, что это было тайной для англичан. Предугадать выводы комиссии относительно французского мандата было несложно. Тот же Блисс на совещании американской делегации выразил убеждение, что большинство сирийцев предпочтут американский мандат[270].

15 февраля перед «Советом десяти» предстала делегация Административного Совета Ливана во главе с маронитом Даудом Аммуном[271]. Она смогла добраться до Парижа только после того, как была задержана на несколько дней в Порт-Саиде по приказу Алленби под предлогом недействительности паспортов, выданных французским верховным комиссаром Пико. Освободить делегацию удалось только после дипломатического скандала, широко освещенного во французской прессе. Требования делегации составлялись при прямом участии Пико и, вероятнее всего, были согласованы с Кэ д’Орсэ. Они включали широкую автономию для Ливана в рамках сирийской федерации под французским мандатом и расширение границ за счет прибрежных городов и долины Бекаа. Требование полной независимости от Сирии, очень популярное тогда в Ливане, было невыгодно французским правящим кругам, рассчитывавшим установить свой контроль над всей Сирией. Полный письменный меморандум ливанская делегация представила только 8 марта[272].

Ситуация с арабскими делегациями удивительным образом повторилась с еврейскими. Когда официальная делегация сионистов во главе с Вейцманом и Соколовым торжественно изложила перед конференцией свою программу «решения еврейского вопроса» путем иммиграции в Палестину, Клемансо дал слово председателю Всемирного еврейского альянса (AUiance Israelite UniverseUe) Сильвену Леви. Он от имени французских евреев выступил фактически против сионистских планов, которые неизбежно порождали проблему «двойного гражданства» и «двойной лояльности» евреев в европейских странах[273]. Позиция С. Леви была отражением фактического раскола среди политически активных евреев Европы. Всемирный еврейский альянс, созданный в Париже еще в 1867 году для популяризации в еврейской среде «принципов Французской революции», был серьезным конкурентом Сионистской организации и в этом качестве был очень полезен французскому правительству. Сами сионисты признавали, что среди своих «единоверцев» во Франции они не имеют сколько-нибудь заметной поддержки.

Премьер-министр Греции Э. Венизелос, который пользовался самым глубоким расположением Ллойд Джорджа, направил свой меморандум относительно греческих притязаний сразу после начала конференции и выступил перед «Советом десяти» 3 и 4 февраля[274]. Территориальные претензии Греции распространялись на Восточную Фракию с Адрианополем, азиатский берег Босфора с Исмидом и широкую полосу вдоль побережья Эгейского моря от Пандермы (Бандырмы) до Мармариса. Ссылаясь на принципы Вильсона, Венизелос называл эту территорию «греческой по своим физическим и климатическим условиям»[275], хотя она выходила далеко за пределы этнических границ и включала многие территории с бесспорным преобладанием турецкого населения. Греция одновременно выдвигала претензии на Южную Албанию («Северный Эпир»).

20 января руководитель «армянской национальной делегации» Богос Нубар-паша — уроженец Египта, раньше служивший при дворе хедива, направил письмо В. Вильсону с изложением армянских требований. 12 февраля свой меморандум направила делегация дашнакского правительства из Еревана. 26 февраля ее глава А. Агаронян и Богос Нубар-паша вместе выступили на заседании «Совета десяти». Армяне требовали воссоединения Восточной («русской») и Западной («турецкой») Армении, то есть передачи им огромной территории на востоке Анатолии, включавшей города Трабзон, Эрзурум, Эрзинджан, Ван, Битлис, Диар- бекир, Харпут и Сивас. Армяне претендовали и на Киликию с выходом к Средиземному морю[276]. Несмотря на полную оторванность этих требований от реальности, армянские делегаты рассчитывали на поддержку общественного мнения Европы и армянофильские настроения Вильсона.

Пока перед «большой десяткой» проходила эта длинная череда делегаций, к 14 февраля был окончательно подготовлен проект Устава Лиги Наций. Текст его 22-й статьи, касавшейся мандатной системы, был полностью заимствован из резолюции Смэтса, одобренной «Советом десяти» еще 30 января. Эта формула допускала различные толкования, и уже на пленарном заседании, рассматривавшем Устав, представитель Хиджаза предложил, чтобы до его принятия великие державы публично отреклись от тайных договоров, дабы развеять подозрения ближневосточных народов[277]. Этот призыв, конечно же, не был услышан. Вопрос о том, будет ли мандатная система распространяться на собственно турецкие земли, оставался открытым.

Первые недели мирной конференции были удачными для Ллойд Джорджа, чего нельзя сказать о Клемансо. За это время был благоприятно для Англии решен вопрос о германских колониях, в то время как вопросы о западных границах Германии и репарациях еще висели в воздухе[278]. В то же время итоги «парада делегаций» малых стран и народов Ближнего Востока были определенно в пользу Ллойд Джорджа. При явном расхождении во взглядах на судьбу Сирии между европейскими лидерами «третейским судьей» между ними мог стать Вильсон, а на него выступление Фейсала произвело гораздо большее впечатление, чем речи Шукри Генема и Дауда Аммуна, хотя бы потому, что авторитетное мнение доктора Блисса в значительной степени подкрепляло аргументы эмира. Французы все это хорошо понимали и пытались переломить ситуацию. Американский эксперт С. Бонсал писал в своем дневнике 26 февраля: «Французы возмущены тем уважением, которым везде пользуется Фейсал, и высокой оценкой, которую ему дают президент и американские делегаты. Не проходит почти ни одного дня, чтобы "таинственные люди" («under-cover» men), близко связанные и, несомненно, субсидируемые парижскими банкирами и синдикатами, ищущими концессий, не появлялись бы перед нами и не занимали подолгу наше время, разоблачая эмира как авантюриста, который ничего не стоит в арабском мире… "поскольку благородные (noble) арабы знают, что ему платят английские охотники до земель (landgrabbers), которые формируют компании, чтобы потом получить привилегии и под маской религии захватывать арабские земли и выжимать их, как лимон, как они уже сделали с остальным миром"»[279]. Однако все эти усилия французов не приносили заметных результатов.

Рассмотрение греческих требований было поручено специальному «греческому» комитету экспертов. Главное затруднение возникло вовсе не из-за их очевидной несправедливости по отношению к туркам, а из-за явных противоречий с притязаниями Италии, основанными на тайных договорах. Попытка итальянского министра иностранных дел Дж. С. Соннино договориться с Венизелосом полюбовно не увенчалась успехом, так как Венизелос чувствовал поддержку других стран Антанты[280]. Клемансо не желал усиления Италии и конкуренции с ней в Малой Азии и готов был вместе с Ллойд Джорджем поддерживать греков против нее. К тому же Венизелос без колебаний согласился направить две греческие дивизии в Одессу для усиления французского десанта[281] и после этого мог рассчитывать на поддержку со стороны французского премьер-министра. Клемансо не видел в греческих требованиях никакой угрозы для интересов Франции, а к туркам он не испытывал никаких симпатий[282]. Со стороны «Тигра», поглощенного разработкой договора с Германией, это было явным упущением, а для Ллойд Джорджа — большой удачей, так как он связывал с Грецией далекоидущие планы британского господства в Восточном Средиземноморье. Работа «греческого» комитета экспертов быстро зашла в тупик. Английские и французские эксперты были единодушны в поддержке греческих требований в Малой Азии, Фракии и Албании, но отвергали притязания на Додеканес. Американцы, наоборот, готовы были отдать грекам этот архипелаг, но не соглашались допускать их в Малую Азию. Итальянцы выступали против всех притязаний Венизелоса на территории Османской империи и Албании. Итоговый доклад комитета отражал все эти оговорки и «особые мнения». Правда, американцы впоследствии согласились на требования по Малой Азии, но заняли еще более твердую позицию по Албании. Тупиковая ситуация сохранялась из-за жесткой позиции итальянцев[283].

Арабские проблемы, решение об отправке комиссии

В последующие недели ближневосточные проблемы не обсуждались на заседаниях глав делегаций и переместились на уровень дискуссий между экспертами и кулуарных бесед между политиками. В вопросе об арабских землях также было мало сдвигов, но англичане попытались использовать в своих интересах стремление французов усилить свое военное присутствие в Сирии и Киликии. Среди британских политиков, дипломатов и экспертов не было единого мнения о том, как далеко следует идти в пересмотре соглашения Сайкса — Пико и в какой степени следует допускать присутствие Франции на Ближнем Востоке. Растущие колониальные аппетиты вступали в противоречие с осознанием ограниченности британских ресурсов и неизбежности скорой демобилизации. Понимая всю сложность Восточного вопроса и его взаимосвязь со многими другими проблемами, Ллойд Джордж явно не собирался форсировать скорейшую подготовку мирного договора с Османской империей. Один из ведущих британских экспертов — В. Чирол — впоследствии с нескрываемым сарказмом так характеризовал поведение Ллойд Джорджа в эти дни: «Среди тех, кто имел хоть какое-нибудь представление о Востоке, не было никого, кто не осознавал бы необходимости срочно продиктовать Турции условия мира, выгодные союзникам, пока мы еще были в состоянии настаивать на них. Но Ллойд Джордж знал лучше. Кто-то сказал ему, что Восток никогда не торопится и что Турция может подождать. И вот, по причинам внутренней политики и ради того, чтобы пойти навстречу популярным требованиям демобилизации и сокращения расходов, большая часть британских сил была выведена, а французские и итальянские войска были приглашены, чтобы занять их место»[284].

К 5 февраля совещание военных представителей стран Антанты, созванное по предложению Вильсона, выработало новую схему распределения оккупационных зон, согласно которой британские войска оставались в Палестине и Месопотамии, французские занимали Сирию с ее 4 важнейшими городами, а также Адану, итальянцы — район Адалии и Кавказ, а американцы (в случае их согласия) — Восточную Анатолию (Армению и Курдистан)[285]. Реализация этого плана потребовала бы от Великобритании фактического отказа от поддержки Фейсала, которого французы вряд ли стали бы терпеть в своей оккупационной зоне. Понятно, что англичане не собирались делать односторонних уступок и, вероятно, рассчитывали на солидную компенсацию со стороны французов. Обсуждение этого плана «Советом десяти» было намечено на 11 февраля, но так и не состоялось. Очевидно, выработанная военными экспертами схема не вполне устраивала английское руководство. Кроме того, французы решили форсировать события и вместо пересмотра временных оккупационных зон предложили схему окончательного раздела арабских земель взамен соглашения Сайкса — Пико.

Утром 11 февраля произошла беседа Клемансо с британским министром колоний лордом Милнером. По словам самого Милнера, он заявил Клемансо, что, «хотя мы и недовольны планом Сайкса — Пико, который и сам он признал нуждающимся в коренных изменениях, мы вовсе не собираемся вытеснять французов из Сирии или предпринимать попытку захватить ее для себя. Мы заинтересованы только в расширении Месопотамии в сторону Палестины и в создании удобных сообщений между ними». Милнер не стал акцентировать внимание Клемансо на «создании удобных сообщений» и заговорил об отношениях Франции с Фейсалом. Англия, по его словам, была заинтересована в их улучшении, а все «затруднения» вызваны тем, что «французы впали в немилость у арабов», к чему Англия отношения не имеет. Поэтому необходимы переговоры между Фейсалом и Клемансо. В качестве базы для них Милнер предложил такую схему: предоставление Фейсалу выхода к морю в обмен на «мягкий» французский мандат над всей Сирией. Клемансо потребовал, чтобы на переговорах присутствовал английский представитель (очевидно, чтобы подкреплять своим авторитетом аргументы французов)[286]. Сообщая об этой беседе Ллойд Джорджу, Милнер также писал: «Если мы выступим в качестве честного маклера между Францией и Фейсалом и поможем Франции выбраться из теперешних затруднений, убедив Фейсала пойти на соглашение с ней, мы должны позаботиться, чтобы Франция, в свою очередь, выполнила данное ею нам обещание о Мосуле и Палестине и при этом широко толковала его»[287].

Очевидно, Клемансо не устраивала необходимость договариваться с Фейсалом, которого он считал английским наемником. К тому же французские колониальные круги проявляли все большее нетерпение. 6 февраля Пишон направил британскому послу лорду Дерби официальную ноту с изложением многочисленных претензий к британским военным властям в Сирии, которые якобы всячески затрудняли любую французскую активность в этой стране, одновременно поощряя Фейсала и его сторонников[288]. Спустя шесть дней практически те же претензии П. Камбон высказал в Лондоне Керзону. Французы, очевидно, хотели ускорить принципиальное решение сирийского вопроса в свою пользу. Керзон, по собственному признанию, мало что мог ответить, когда ему еженедельно приходилось выслушивать длинные заявления с французскими претензиями[289]. Лишь 19 марта Керзон дал официальный ответ на французскую ноту, где отвергал все обвинения в адрес британских военных и должностных лиц[290].

Поскольку французы уже согласились на частичный пересмотр соглашения Сайкса — Пико (в части Мосула и Палестины), их цель теперь состояла в том, чтобы заменить его новым двусторонним документом и не допустить дальнейшего урезания своих «прав». Уже в начале февраля, то есть практически одновременно с упомянутой нотой Пишона, французы представили свои предложения по содержанию будущего соглашения. Франция отказывалась от претензий на Мосул, но требовала «абсолютно равных» с Великобританией прав на нефтяные богатства этого района. Она также отказывалась от прямого суверенитета в «синей» зоне, которая сливалась с зоной «А». Сирия, таким образом, должна была стать не владением, а скорее сферой влияния Франции. Но о политическом устройстве ничего не говорилось, кроме того, что эта схема «может быть гармонизирована с предоставлением автономии арабским государствам и княжествам». В частности, в Дамаске такую «автономию» могло получить правительство Фейсала[291]. Очевидно, не видя возможности немедленно избавиться от вождя «арабского восстания», французы хотели превратить его в одного из мелких князьков будущей Сирии. В границы своей сирийской сферы влияния они включали Киликию с городами Мерсина и Адана, а также районы Урфы, Мардина и Диарбекира.

Комментарии сотрудников Форин Оффиса из британской делегации в Париже указывают на неприемлемость этого плана для английской стороны, прежде всего потому, что он противоречил «пожеланиям жителей», а предложенные границы не соответствовали этническому составу населения. Англичанам не нравилось, что французы практически игнорировали существующую арабскую администрацию Фейсала, которая претендовала на роль общесирийского правительства. Включение Киликии во французскую сферу «полностью отрезало бы Армению от Средиземного моря», а армянские притязания на эту область рассматривались британским правительством как «исключительно сильные с национальной и географической точки зрения». С другой стороны, восточная и южная границы разрезали территории с чисто арабским населением, не учитывая племенных подразделений. Держава, контролирующая Дамаск, могла благодаря существующим экономическим связям распространить свое влияние вплоть до северных пределов Аравии, что делало прочерченные на бумаге границы «чисто теоретическими». Разумеется, Форин Оффис не хотел ставить Францию в столь привилегированное положение и рекомендовал правительству твердо придерживаться «принципа самоопределения» в арабских делах с тем, чтобы арабы могли сами выбрать державу-мандатария[292]. Лорд Керзон добавил к этому документу собственный меморандум с разбором французских предложений, где обратил внимание на то, что «политика экономического грабежа (grab), которая подчеркнуто видна во всем документе, прикрыта весьма плохо и не совсем умно». В частности, включение во французскую зону Диарбекира указывало на стремление французов заполучить богатейшие медные рудники района Аргана. Сопоставляя эти предложения с планами устройства «Новой Сирии», попавшими в Форин Оффис благодаря разведке[293], Керзон делал вывод, что французы хотят превратить Сирию в обширную «республику» под своим протекторатом с центром в Бейруте, где Фейсал будет поставлен в положение вассального князя Дамаска. Керзон не видел возможности примирить французские требования с «хашимитской» политикой Великобритании и советовал «оставить дела так, как они есть»[294]. Таким образом, с английской точки зрения французы недостаточно «широко толковали» свое обещание по поводу Мосула и Палестины.

Французский проект был представлен Ллойд Джорджу в первой половине февраля[295]. После неофициальной встречи глав двух релегаций (Клемансо, Пишона, Ллойд Джорджа и Бальфура) секретарь британской делегации М. Хенки передал Пишону ответный британский план. Несколько позже Милнер передал Клемансо карту с другим вариантом плана. Оба варианта предусматривали значительное урезание французской зоны. По плану Милнера, в соответствии с проектом Восточного комитета (январский меморандум Э. Ричардса[296]), французам предоставлялись две изолированные зоны на побережье — Ливан и район Латакии. В добавление к этому во внутренних районах для них выделялась сфера влияния, значительно урезанная на севере (исключались Киликия и Диарбекир), на востоке (граница на Евфрате переносилась от г. Абу-Кемаль к г. Дейр-Зор) и на юге (исключалась область Хауран к югу от Дамаска). Французы без колебаний отвергли эти предложения[297].

После этого англичане на некоторое время оставили идею «перекройки» оккупационных зон. Ближневосточные проблемы теперь то и дело всплывали в кулуарных беседах. Одна из них состоялась 7 марта между Ллойд Джорджем, Клемансо и полковником Хаузом. На вопрос Ллойд Джорджа о предложенных США мандатах Хауз ответил, что Америка готова «разделить общее бремя», хотя и «не желает» этого, и, кроме того, согласна «осуществлять своего рода общее наблюдение над Анатолией». Ллойд Джордж предложил Клемансо «взять на себя Сирию», а по поводу Киликии посоветовал договариваться с американцами. По мнению Клемансо, этот вопрос скорее следовало обсуждать с англичанами, но Ллойд Джордж ответил, что английские притязания ограничиваются Мосулом. Британский премьер стал снова уговаривать французского премьер-министра договориться с Фейсалом и получил ответ, что такие переговоры бесполезны и с эмиром скорее всего придется драться. Ллойд Джордж предостерег от этого и предложил помощь Алленби в качестве посредника[298]. В этой беседе видно явное желание Ллойд Джорджа стравить французов с американцами с целью еще больше урезать будущую французскую зону, на этот раз в Киликии. Возможно, это в некоторой степени удалось, так как впоследствии Клемансо вспоминал, что соглашался присоединить Киликию к «армянскому мандату»[299].

В это же время происходили переговоры по нефтяным вопросам между французским представителем А. Беранже и британскими уполномоченными Дж. Кадмэном и У. Лонгом. Никто из них не был осведомлен о декабрьской беседе Клемансо и Ллойд Джорджа по поводу Мосула. Выработанное к 8 апреля соглашение (Лонга — Беранже) предусматривало право Франции на покупку бывшей германской доли в компании по добыче месопотамской нефти. Акции будущей нефтяной компании делились следующим образом: Великобритания — 70 %, Франция — 20 %, «местное правительство» (будущее правительство Ирака) — 10 %. Если местное правительство отказывалось от своей доли, она поровну делилась между Великобританией и Францией. Франция обязывалась оказать содействие Великобритании в строительстве двух нефтепроводов из Месопотамии к Средиземному морю через территорию своего мандата. Соглашение также регулировало совместную добычу нефти в России, Румынии и в колониях двух стран. По мнению американского историка М. Кента, Кадмэн и Лонг действовали «на свой страх и риск», не согласовывая свои действия ни с Ллойд Джорджем, ни с Бальфуром, ни с Керзоном, который особенно сильно возражал против таких переговоров до решения вопроса о мандатах и их границах[300].

20 марта на квартире Ллойд Джорджа состоялось совещание глав делегаций по турецкому вопросу, на котором речь шла в основном о Сирии. Это совещание стало своеобразной кульминацией обсуждения сирийского вопроса в Париже. Пишон, изложив условия соглашения Сайкса — Пико, напомнил присутствующим всю историю переговоров по этому вопросу с момента перемирия и потребовал замены британских военных контингентов в Сирии французскими. По его словам, граница, предложенная во французской февральской ноте, отражала минимальные требования Парижа. Ллойд Джордж, явно подыгрывая настроениям Вильсона, заявил, что позиция Великобритании определяется не своекорыстными интересами, а «общими принципами, принятыми Конференцией». Далее он заявил, что передача Сирии под французский мандат противоречит соглашению Англии с королем Хусейном. Пишон отвечал, что обещания Англии арабам Францию не волнуют, и требовал соблюдения соглашения Сайкса — Пико в части, касающейся Сирии. Тогда Ллойд Джордж стал доказывать, что переписка Хусейна и Мак-Магона не противоречит соглашению 1916 года, а Пишон отвечал, что Франция обязалась поддерживать «Арабское государство или конфедерацию таких государств», а не короля Хиджаза. Вильсон по своему обыкновению отвергал все тайные договоры и предлагал реализовать идею доктора Блисса о посылке в Сирию межсоюзнической комиссии. Относительно воли местного населения приглашенный на заседание генерал Алленби заявил, что утверждение Франции в Сирии приведет к волнениям и даже к войне. В итоге Клемансо и Пишон «с известной неохотой» согласились на предложение Вильсона о комиссии. Так же поступил и Ллойд Джордж[301]. Вечером того же дня на вопрос Хауза и Тардье о результатах совещания Клемансо ответил: «Блестяще! Мы разошлись по всем вопросам»[302].

Было очевидно, что предполагаемая комиссия могла нанести гораздо больший ущерб интересам Франции, чем Великобритании, притязания которой после 20 марта только увеличились. Уже 26 марта состоялось совещание членов британской делегации, так или иначе связанных с арабским вопросом. В нем приняли участие виднейшие колониальные деятели: А. Хитцрель, У. Хогарт, полковник А. Вильсон, полковник Лоуренс, полковник Гриббон, Гертруда Белл и Э. Форбс Адам. Таким образом, были представлены лондонский Форин Оффис, каирское Арабское бюро и багдадская администрация Месопотамии, подчиненная Министерству по делам Индии. Цель совещания состояла в выработке предложений по ближневосточным границам на тот случай, если мандат на Сирию все же получит Франция. После недолгих дискуссий по предложению Хогарта было принято решение отодвинуть северную и западную границы Месопотамии до линии Диарбекир — Бирижик — река Евфрат — Ракка. Из всех присутствовавших только «гражданский комиссар» в Месопотамии А. Вильсон высказал сомнение в целесообразности такого шага. В британской зоне должен был также остаться оазис Тадмор (Пальмира). Границы Палестины должны были быть проведены в соответствии с «максимальными сионистскими требованиями», то есть на севере у самых ворот города Сайда (Сидон) на ливанском побережье, а на востоке — в промежутке между Иорданом и Хиджазской железной дорогой. Было также рекомендовано, чтобы территория Южной Сирии к востоку от указанных границ Палестины и к юго-востоку от «французской» Сирии стала бы особым образованием под британским мандатом, отдельным от мандатов на Палестину и Месопотамию. Таким образом, от «французской» Сирии оставался лишь небольшой обрезок территории, граница которого проходила бы менее чем в 300 километрах от моря.

План Хогарта, выработанный на этом совещании, был гораздо беспощаднее к Франции, чем февральские предложения Милнера, уже отвергнутые французами. Британские колониальные деятели требовали больше, чем предполагала «линия де Бансена», намеченная еще в 1915 году, до начала переговоров между Сайксом и Пико, которая также исходила из необходимости обеспечить «чисто британский» транспортный коридор из Месопотамии к Средиземноморью. Интересны их замечания о перспективах этого плана. Они прекрасно осознавали, что французов трудно будет убедить принять его, но «сейчас уже чувствуется и еще больше будет чувствоваться после отчета межсоюзнической комиссии, что французы оказываются в более слабой позиции и не смогут уже торговаться, опираясь на соглашение Сайкса — Пико». Эксперт британской делегации А.Дж. Тойнби (впоследствии знаменитый историк) в своей заметке к протоколу этого совещания выразил уверенность, что «французы категорически отвергнут» предложенный план[303]. Это, однако, не смутило его коллег, и на несколько месяцев идея закрепить за Англией Тадмор и Хауран, если уж не получается вовсе вытеснить французов из Сирии с помощью Фейсала, стала определяющей в британской политике. Ллойд Джордж, однако, имел собственные представления о будущем Ближнего Востока. Тот же Тойнби однажды был свидетелем такой сцены: премьер-министр, склонившись в своем кабинете над грудой бумаг, размышлял вслух: «Месопотамия… так… нефть, ирригация… Месопотамия должна быть наша. Палестина… так… Священная Земля… сионизм… Палестина должна быть наша. Сирия… хм, что там в Сирии? Пусть ее Франция забирает»[304]. Для главы британского кабинета вопрос состоял не в том, получит ли Франция Сирию, а в том, по какой цене она ее получит.

Итак, англичане быстро определили, какую пользу может им принести предполагаемая межсоюзническая комиссия на Ближнем Востоке. Для французов это тоже не было тайной, и Ллойд Джордж попытался использовать данное обстоятельство для ловкой дипломатической интриги с элементом шантажа. 27 марта вопрос о комиссии обсуждался в «Совете четырех». Ллойд Джордж пробовал возражать против ее отправки, мотивируя это тем, что она вызовет только лишнюю задержку в принятии решения, создаст новые проблемы и окажется неспособной дать адекватную информацию из-за скрытного характера мусульман. Вильсон, тем не менее, настаивал на посылке комиссии. Клемансо согласился с президентом и поспешил перевести дискуссию на вопрос о Рейне[305]. Все это происходило на фоне резкого обострения споров вокруг Германии после «Меморандума из Фонтенбло» от 26 марта. В своей записке, адресованной Клемансо, (в ответ на возражения последнего против «Меморандума»), Ллойд Джордж почти прямо указывал, что судьба Сирии зависит от принятия Францией британских условий мира с Германией, но при этом не дал никаких конкретных разъяснений[306].

В следующий раз вопрос о формировании комиссии снова поднимался на «Совете четырех» 11 апреля. Ллойд Джордж и Клемансо заявили Вильсону, что хотят согласовать свои позиции друг с другом, прежде чем посылать комиссию. Вынудив Клемансо согласиться на комиссию, Ллойд Джордж, очевидно, затем намекнул ему, что есть еще возможность решить все вопросы на двусторонних переговорах. Клемансо понимал, что посылка комиссии в страну, фактически подконтрольную Фейсалу, может похоронить все надежды на французский мандат, и действительно предпочитал согласовать позиции с британским коллегой. Но согласование позиций свелось к посредничеству Ллойд Джорджа между Клемансо и Фейсалом. Последний пытался установить прямой контакт с Клемансо, но делал это явно лишь для зондажа ситуации и демонстрации доброй воли перед своими британскими покровителями. Клемансо отказывался встречаться с эмиром один на один и требовал присутствия английских и американских представителей[307]. Разговор Фейсала с Клемансо состоялся только 14 апреля. Французский премьер-министр сообщил эмиру, что французские войска якобы должны вскоре заменить британский контингент в Сирии. Эмир стал категорически возражать против этого, но Клемансо заявил, что отказ от посылки войск в Сирию был бы «национальным унижением для Франции[308]. Но, несмотря на столь очевидное различие во мнениях с Фейсалом, Клемансо счел нужным продемонстрировать англичанам свою «добрую волю». Оба лидера договорились зафиксировать свое благожелательное отношение друг к другу в форме обмена официальными письмами.

Обмен действительно состоялся, но в несколько странном виде. Тон писем вполне доброжелателен, но их авторы говорили о совершенно разных вещах. 17 апреля Клемансо писал Фейсалу о готовности Франции «признать право Сирии на независимость в форме федерации местных автономий в соответствии с традициями и желаниями ее жителей». Франция готова была оказать в этом Сирии «моральную и материальную помощь», главным образом путем отправки советников. 21 апреля Фейсал в ответ поблагодарил Клемансо за его согласие отправить в Сирию межсоюзническую комиссию, призванную выявить пожелания местного населения. Он закончил письмо словами: «Я уверен, что народ Сирии будет знать, как выразить Вам свою благодарность», и ни словом не упомянул, что ждет от Франции какой-либо помощи[309]. Характерно, что, говоря о населении Сирии, Клемансо применял форму множественного числа (les populations), а Фейсал — единственного (the people of Syria). Уже этот грамматический нюанс показывает всю разницу во взглядах двух политиков на страну, о которой шла речь. Эти письма можно отнести к наиболее курьезным дипломатическим документам того периода. Согласно разъяснениям, которые П. Камбон дал Керзону в середине мая, переписка происходила следующим образом. Клемансо написал свое письмо и, не оформляя его официально, направил Фейсалу с запросом, каков будет ответ. Фейсал также неофициально направил Клемансо ответ, где открыто излагались его политические требования. Этот документ попал к советнику Пишона и руководителю комитета «Французская Азия» Роберу де Кэ (ему, очевидно, было поручено вести контакты с эмиром). Де Кэ отверг предложенный эмиром текст и потребовал, чтобы тот написал новый. Фейсал написал письмо, содержание которого изложено выше. Оно, очевидно, дошло до Клемансо, но не устроило его[310], и Клемансо так и не отправил официально свое письмо эмиру. Таким образом, оба письма были написаны и прочитаны адресатами, но официально зарегистрированы не были и никого ни к чему не обязывали. При этом Клемансо в разгар спора с Ллойд Джорджем о Сирии (о чем речь ниже) представлял эти письма как свое полноценное соглашение с Фейсалом.

В изложении Фейсала история его переговоров с Клемансо выглядит не менее туманно. По возвращении в Дамаск в беседе с политическим советником Алленби генералом Клейтоном он подтвердил, что «по совету Лоуренса» заключил с Клемансо устное соглашение, в котором признавал французский мандат при условии «независимости» Сирии (очевидно, речь шла о самоуправлении)[311]. Об условиях этого «устного соглашения» мы можем судить только по рекомендациям, составленным при участии Лоуренса для переговоров Фейсала с Клемансо. Предполагалось установление в Сирии французского мандата на условиях, похожих на положение Египта по отношению к Великобритании. Ливан и, возможно, область друзов должны были получить автономию[312]. Но Фейсал признался, что никогда не хотел выполнять это соглашение и выступал против любого вмешательства Франции в сирийские дела. Он предпочел бы британский мандат, если бы знал, что англичане пойдут на это[313].

К 25 апреля Клемансо и Ллойд Джордж так и не договорились между собой по сирийской проблеме, но в этот день Ллойд Джордж заявил, что английское правительство твердо решило не принимать мандата на Сирию, что Фейсала в Сирии поддерживают «не все» и что для Англии «дружба Франции стоит десяти Сирий». Ллойд Джордж явно давал понять Клемансо, что он не возражает, чтобы Франция «забрала» Сирию в обмен на какие-то уступки. Вильсон заметил, что он тоже не хочет этого мандата для США, но что комиссию следует послать, чтобы не отступать от принципов Лиги Наций. Клемансо заявил, что он не хотел бы отправлять комиссию до прибытия в Париж германской делегации[314]. Очевидно, он хотел заморозить сирийский вопрос до окончания выработки мирного договора с Германией, чтобы не дать Ллойд Джорджу играть на заинтересованности Франции в обеих проблемах. К этому времени уже несколько утихли страсти вокруг «Меморандума из Фонтенбло» и началась выработка условий мира с Германией на основе отказа Франции от границ на Рейне в обмен на англо-американские гарантии. На заседаниях «Совета четырех» Клемансо старался не поднимать ближневосточных проблем, чтобы не помешать очень деликатным (и чаще всего неофициальным) переговорам вокруг Германии. И вместе с тем он сознательно держал открытым вопрос о посылке комиссии, чтобы превратить свое согласие на ее отправку в рычаг воздействия на Ллойд Джорджа и Вильсона. Так продолжалось вплоть до вручения текста договора немцам 7 мая.

Долгие англо-французские препирательства из-за Сирии могут показаться странными, если учитывать, что англичане понимали невозможность полностью вытеснить оттуда французов, как бы сильно им этого ни хотелось. Заявление Ллойд Джорджа о бесповоротном отказе Лондона от сирийского мандата наносило сильнейший удар по позициям британского протеже — эмира Фейсала. Возникает вопрос, чего именно англичане хотели добиться от Франции? Как показало наше исследование, в это время в британском руководстве созрел план урезания предполагаемой французской зоны в Сирии для обеспечения коммуникаций между Месопотамией и Палестиной по «чисто британской» территории, пригодной для строительства железной дороги и нефтепровода из Мосула в Хайфу. Для этого к британской зоне планировалось присоединить Пальмирский оазис с городом Тадмор и часть области Хауран, населенной в основном друзами[315]. Именно поэтому, как можно предположить, Керзон возражал против переговоров с Францией по нефтяным вопросам до решения территориальных проблем. Ведь «транзитное» положение Сирии было для Франции главным козырем. Возможно, ради французского согласия на изменение границ англичане готовы были пожертвовать Фейсалом и передать оставшуюся часть Сирии под прямое французское управление, но определенных сведений об этом нет. Лишь отказ французов от предложенного разграничения заставил британцев вновь сделать ставку на Фейсала. Англичане предвидели возражения Франции против нового урезания ее будущих владений и постарались подготовить почву и выбрать подходящий момент, тем более что их интересы не ограничивались арабскими землями.

Комбинация Ллойд Джорджа: греки в Смирне, французы еще не в Сирии

Великобритания тем временем укрепляла свои позиции в Турции. К этому времени англичане полностью контролировали турецкую полицию и жандармерию[316]. 4 марта турецкий султан, ставший после перемирия фактически марионеткой англичан, назначил великим визирем своего зятя Дамад Ферид-пашу — одного из руководителей партии «Свобода и согласие» и «Общества друзей Англии», выпускника Оксфорда. Новый визирь откровенно признавался британскому верховному комиссару С. Кальтропу, что цель турецкого правительства и султана состоит в полном подчинении Османской империи Великобритании. Схожие мысли высказал в разговоре с Кальтропом издатель газеты Sedesti Саид Мола, активный деятель того же общества, ставший в новом кабинете заместителем министра юстиции[317]. Тот же Саид Мола рассылал телеграммы руководителям местных администраций с призывами присоединиться к «обществу друзей Англии», чтобы просить покровительства этой державы[318]. Вообще мысль о сопротивлении великим державам, сокрушившим Германию и Австро-Венгрию, была в тот момент абсолютно чужда большинству турецких политиков. Среди них были сторонники установления над страной американского или британского мандата. Как признавал впоследствии Мустафа Кемаль (Ататюрк), «активными сторонниками этих двух течений были люди, которые имели в виду сохранение целостности Османской империи и которые предполагали поставить ее целиком под протекторат одной державы, чем допустить ее раздел между различными государствами»[319].

Подобные настроения части турецкой верхушки плохо вязались с намерениями Лондона беспощадно расчленить Османскую империю, в связи с чем Кальтроп пришел к мысли о том, что для Великобритании гораздо выгоднее будет установление своего мандата над всей страной. Турецкий султан при этом стал бы похож на последних Великих Моголов и выполнял бы в Константинополе ту же роль, которую Хусейн выполнял в Хиджазе[320]. Однако из Лондона по-прежнему приходили распоряжения поддерживать у турок убеждение, что «наказание», которое они понесут, будет чрезвычайно суровым. По мнению Кальтропа, от такой политики выигрывали только французы, которые всячески старались создать у турок впечатление, что только Франция заботится о защите мусульманских интересов и о сохранении султана в Константинополе. Кальтроп прямо обвинял французского верховного комиссара в контактах с младотурецкими деятелями[321]. Несмотря на эти предупреждения, британская политика продолжала оставаться резко антитурецкой. В апреле англичане вместе с дашнаками заняли Карс и передали этот город Армении. 14 апреля в Диарбекир, центр турецкого Курдистана, отправился полковник Ноэль[322]. В его намерения, помимо сбора информации, входило разжигание среди курдов антитурецких настроений, подобно тому, как это ранее делал в Аравии полковник Лоуренс. Опережая решение мирной конференции, Ноэль убеждал курдов, что турецкая власть над ними скоро прекратится.

В апреле — мае 1919 года Ллойд Джордж сумел воспользоваться ситуацией, чтобы путем новой хитроумной интриги добиться удовлетворения своих (и одновременно греческих) пожеланий в Малой Азии и попытаться сделать это в Сирии. Толчок к быстрому развитию событий дало поведение Италии, ловко использованное Ллойд Джорджем. После долгих дипломатических баталий (17–24 апреля) из-за адриатического порта Фиуме, на который помимо Италии претендовало и Сербо-Хорвато-Словенское королевство, Орландо и Соннино так и не смогли добиться своего. В знак протеста они 24 апреля покинули конференцию и через два дня уехали в Рим. В вопросе о Фиуме Ллойд Джордж искусно разжигал конфликт между итальянцами с одной стороны, Клемансо и Вильсоном — с другой. В результате у американского и французского лидеров выработалась стойкая антипатия к итальянским политикам, а последние, в свою очередь, стали считать себя свободными от всяких обязательств и были готовы к безрассудным сепаратным действиям. Отъезд итальянцев из Парижа разрубал гордиев узел, препятствовавший удовлетворению территориальных претензий Греции оставшимися лидерами Антанты, и вместе с тем развязывал руки самим итальянцам в Малой Азии.

Итальянское правительство спешило установить свой контроль над той частью турецкой территории, которую рассматривало как собственную долю «Османского наследства». В первую очередь речь шла о городе Адалия (Анталья) и прилегающей области. Из стран Антанты Италия, пожалуй, хуже всего приспособила свои территориальные аппетиты к новомодным «принципам Вильсона», которые требовали «согласия управляемых» на установление над ними иностранного господства. Итальянский подход к этой ситуации хорошо иллюстрируется приказом, который верховный комиссар в Константинополе Сфорца отдал командующему итальянскими войсками на Родосе генералу Элиа: «Королевское правительство желает оккупировать Адалию, но союзникам нужны причины стратегические или связанные с общественным порядком. В наших интересах получить запрос о нашем вмешательстве для охраны нарушенного общественного порядка. Королевское правительство желает, чтобы Вы, если есть возможность, поскорее спровоцировали такой запрос. Если для этого не хватает необходимых инструментов, я мог бы послать в Адалию албанского бея, вызывающего мое доверие, который отправляется сегодня в Смирну на борту эсминца»[323].

29 марта итальянский военный корабль высадил десант в Адалии «для поддержания общественного порядка, серьезно нарушенного последними событиями» (взрыв бомбы вызвал незадолго до этого много жертв в христианском квартале города). Местные жители приветствовали итальянцев «с чувством облегчения»[324]. В апреле и начале мая итальянские солдаты появились также в Мармарисе, Макри (Фетхие) и Бодруме[325], а затем, продвинувшись во внутренние районы страны, заняли Конью. Было очевидно, что Италия пытается явочным порядком обеспечить выполнение договора в Сен-Жан-де-Мориенн, уже отвергнутого англичанами и французами ввиду отсутствия под ним подписи России. Очевидно было, что появление итальянских войск в турецких городах было предпринято в пику грекам, также давно готовившимся к территориальным захватам на побережье Турции. Греческие газеты, в частности, выражали надежду, что оккупация Адалии будет способствовать отказу итальянцев от претензий на Смирну[326]. Самовольные действия итальянцев вызвали возмущение Клемансо и Вильсона, чем и не преминул воспользоваться Ллойд Джордж.

1 мая на заседании «тройки» Ллойд Джордж предложил направить английские, французские и американские корабли в Смирну, чтобы защитить местных греков и опередить итальянцев, которые, по сведениям Венизелоса, якобы вступили в сговор с турками, готовившими расправу над греческим населением. Вильсон согласился на такое благородное предприятие, а Клемансо только воскликнул: «Какой дебют для Лиги Наций!» — и тут же спросил: «А что же делать по отношению к немцам?»[327]. 5 мая Ллойд Джордж нарисовал своим коллегам грандиозную картину возможной итальянской экспансии по обе стороны Проливов с участием Болгарии, где якобы находилось 30 тысяч итальянских солдат. Единственную возможность противостоять этому Ллойд Джордж видел в скорейшем решении вопроса о мандатах и зонах оккупации следующим образом: англичане перебросят войска с Кавказа в Болгарию, американцы оккупируют Константинополь, французы — Сирию, а греки, с позволения Антанты — Смирну. Таким образом, первоначальный план совместной военно-морской демонстрации в Смирне был ловко заменен планом греческого десанта. Ллойд Джордж торопил коллег, надеясь принять решение до скорого возвращения итальянцев в Париж. У Вильсона и Клемансо возражений не возникло[328].

7 и 10 мая на совещаниях с участием Венизелоса и военных экспертов греческая экспедиция в Смирне выглядела уже делом решенным — обсуждались только детали. Больше всего «Совет трех» беспокоило ее сохранение в секрете от итальянцев. Клемансо молчаливо соглашался с планами Ллойд Джорджа и Beнизелоса[329]. Но 11 мая на совещании с Бальфуром, Венизелосом и Вильсоном он забеспокоился и попросил отложить операцию на сутки, чтобы предупредить итальянцев, чьи представители уже вернулись в Париж. Не возражая против передачи Смирны грекам, он не хотел об этом объявлять открыто, пока не будут приняты общие решения по территориям Османской империи. Такая постановка вопроса обеспокоила Венизелоса, но Клемансо резко оборвал его, заявив, что не хочет брать на себя ответственность за неоправданный риск[330]. Очевидно, Клемансо понял, кому будет выгодно утверждение греков в Малой Азии, и решил обусловить свое согласие скорейшим решением сирийского вопроса. В частности, именно в этот момент французы попытались значительно увеличить свой военный контингент в Сирии. 5 мая Камбон направил в Форин Оффис план переброски в Левант четырех полков французских войск (один из которых уже высадился в Бейруте) и батальона алжирских зуавов[331]. В личной беседе Керзон не возражал в принципе против французского плана, но отметил, что эта операция не должна заранее предопределять решение конференции о мандатах. Весь вопрос представлялся ему военным, а не политическим. Французские войска должны были прежде всего заменить собой Армянский легион, который показал себя «абсолютно неудовлетворительно». Он также посоветовал Франции не подавать дурной пример малым странам, которым конференция запретила подкреплять свои территориальные претензии захватом спорных территорий. Камбон возразил, что то, что позволено Италии в чисто турецких землях, должно быть позволено и Франции в Сирии[332]. Очевидно, Камбон сообщил в Париж о принципиальной готовности Керзона согласиться на замену британских войск в Сирии и Киликии, так что у Клемансо не было оснований возражать против греческого (а фактически английского) плана в отношении Смирны. 12 мая Клемансо, Ллойд Джордж и Вильсон в полном согласии друг с другом буквально заставили Орландо и Соннино согласиться на акцию в Смирне, хотя те пытались настоять на высадке объединенного десанта всех стран Антанты[333].

Ллойд Джордж не присутствовал на заседании 11 мая, но, очевидно, был ознакомлен с его ходом и решил перехватить инициативу. Он резко изменил свое отношение к итальянцам и утром 13 мая предложил им мандат на Южную Анатолию[334]. На встрече с Клемансо и Вильсоном вечером того же дня он развил целую теорию о том, какое благодатное воздействие может оказать на Южную Анатолию итальянская колонизация. По мнению Ллойд Джорджа, это сделало бы итальянцев более сговорчивыми в вопросе о Фиуме. Вильсон продолжил мысль Ллойд Джорджа и предложил, дав Италии такой мандат, передать Греции «в полную собственность» Смирну с прилегающим районом и мандат на остальной Айдынский вилайет. Тогда Ллойд Джордж высказал неожиданное предложение: если США примут мандат на Армению, предоставить Франции мандат на Северную Анатолию; если же конгресс США отвергнет мандат, «я отдам всю Анатолию Италии, а Франция получит армянский мандат»[335]. О Сирии не было сказано ни слова, но Клемансо не обратил на это внимания[336]. Английскому эксперту Г. Никольсону поручили составить карту раздела Малой Азии между Италией (юг), Францией (север), Грецией (запад) и США (восток и Проливы). В тот же день Ллойд Джордж предложил выслушать делегацию мусульман Индии[337]. На следующий день «тройка» собралась вокруг готовой карты и быстро договорилась о распределении мандатов в Малой Азии. Правда, для Константинополя и Армении предлагался неопределенный «мандат Лиги Наций», а вопрос об американском участии оставался открытым. После этого Ллойд Джордж сказал, что «остается лишь урегулировать сферы военной оккупации в Азии». Этот вопрос было решено передать на рассмотрение личных представителей двух премьер-министров — А. Тардье и Г. Вильсона, при этом Клемансо сказал, что его уже «обвиняют в слишком больших уступках» англичанам. Затем началось обсуждение характера будущих мандатов Италии и Франции соответственно на юге и севере Анатолии[338].

Все эти переговоры Ллойд Джордж вел единолично, без всякого согласования с другими членами британской делегации. 15 мая он уехал из Парижа «осмотреть места недавних боев», и в тот же день греческий десант высадился в Смирне. Хотя высадка сопровождалась беспорядками и столкновениями, которые привели к гибели около 300 человек, Ллойд Джордж и Венизелос были довольны. В тот момент они вряд ли отдавали себе отчет, какое огромное значение будет иметь эта десантная операция для дальнейшей судьбы всего Восточного вопроса.

Правда, самовольные действия Ллойд Джорджа вызвали возмущение других членов правительства. 16 мая появились сведения о возможной отставке Монтегю, Керзона и даже Бальфура[339]. Бальфур был недоволен разделом Малой Азии, совершенным «тремя невеждами», Керзон — решением о Смирне, а Монтегю — судьбой Константинополя (он считал, что изгнание султана-халифа из Константинополя вызовет возмущение в мусульманском мире, в особенности среди мусульман Индии). 17 мая Ллойд Джордж вернулся из поездки, принялся «всех успокаивать»[340], а затем приступил к новому акту своей дипломатической игры.

Как раз в этот момент поступили сведения о высадке итальянских войск в городе Скаланова (Кушадасы), в 100 км к югу от Смирны. Как и прежде, эта высадка не была согласована с остальными державами, хотя и была спланирована еще в апреле как ответ на возможную греческую акцию в Смирне[341]. В начале заседания 17 мая Ллойд Джордж дал волю своему гневу на итальянцев, сказав, что с ними «невозможно иметь дело», и тут же попросил Клемансо и Вильсона обратить внимание на меморандум Бальфура, считавшего «непрактичным» делить Малую Азию на несколько мандатов. К тому же, по мнению английского премьера, такой раздел «восстановит против нас весь мусульманский мир». Поэтому он предложил все собственно турецкие земли передать под один мандат (какой именно, он не уточнил). Затем в кабинет вошел Орландо, и Клемансо тут же перевел разговор на другую тему[342]. На вечернем заседании Ллойд Джордж до прихода Орландо заявил, что «итальянцы потеряли голову», а когда итальянский премьер вошел, Ллойд Джордж вместе с Клемансо принялись буквально отчитывать его за самоуправство. После невнятных объяснений Орландо был разыгран новый спектакль: в кабинет была приглашена «делегация индийских мусульман» в составе Монтегю, Ага Хана, лорда Синха (представитель Индии в Лондоне) и еще двух деятелей. Все они стали убеждать «Совет четырех» в необходимости справедливого отношения к Турции, султан которой одновременно был халифом всех мусульман. Особенно они настаивали на том, чтобы Константинополь оставался турецкой столицей. Сразу после ухода делегации Ллойд Джордж сказал, что раздел собственно турецких земель невозможен и что, вероятно, следует оставить султана в Константинополе[343]. Таким образом, схема раздела Турции, выработанная главным образом Ллойд Джорджем 13–14 мая, была 17 мая аннулирована им самим. Но в промежутке между этими событиями греки высадились в Смирне.

На следующем заседании 19 мая в отсутствие Орландо Ллойд Джордж продолжил выражать свое раздражение поведением итальянцев. Британский премьер был теперь абсолютно убежден, что допустить итальянцев в Малую Азию — значит создать повод для беспокойства не только там, но и во всем мусульманском мире. Вильсон же заявил, что, поскольку мусульмане придают такое большое значение суверенитету турецкого государства, иностранный контроль над ним должен ограничиваться направлением советников по вопросам финансов, экономики, и, возможно, внешней политики. Президент предложил, чтобы советников туркам поставляла Франция. Ллойд Джордж фактически согласился с этим, лишь оговорив, что французские советники не должны вмешиваться в управление страной. Клемансо только заметил, что условия такого рода мандата должны быть разработаны очень тщательно, а Вильсон предложил даже не употреблять слово «мандат», чтобы не связывать Францию ответственностью перед Лигой Наций. После этого Ллойд Джордж сказал, что, если Франция получит мандат на всю Анатолию, это непременно потребует пересмотра вопроса о мандатах на всей территории бывшей Османской империи[344]. В тот же день состоялось заседание с участием Соннино и Венизелоса, на котором первый был вынужден оправдываться за действия Италии в Малой Азии, а второй, при поддержке Ллойд Джорджа и молчаливом согласии Клемансо, фактически получил карт-бланш на продвижение греческих войск из Смирны в глубь страны[345]. Тогда же на квартире Ллойд Джорджа состоялось совещание британского кабинета по вопросу о Турции. Каждый из присутствовавших министров (Бальфур, Керзон, Монтегю, Милнер, Черчилль) выдвигал свой проект (правда, все были против раздела «собственно турецких» земель). Только Ллойд Джордж не раскрывал своих планов, вероятно, желая и дальше сохранять полную свободу рук[346].

После этого драма в нескольких действиях, которую Ллойд Джордж разыгрывал начиная с 1 мая, приблизилась к развязке. На заседании 21 мая он произнес длинную речь, посвященную пагубным последствиям возможного раздела Анатолии между Италией и Францией. Затем он предложил мандат на всю Анатолию США. Он объяснил это тем, что их репутация в глазах мусульман (в отличие от Франции и Великобритании) еще не испорчена колониальным прошлым. Французский мандат нежелателен также потому, что он вызовет неизбежную зависть Италии, превратив Францию в единственную великую державу Средиземного моря. К тому же Франции не хватит капиталов для инвестиций в Анатолии. «Франция получит для развития своей коммерческой активности почти весь Камерун, Того, и я предлагаю предоставить ей временный (sic!) мандат на Сирию до того момента, когда мы получим отчет комиссии, согласно которому будет произведено окончательное распределение мандатов в Западной Азии». Ллойд Джордж предложил США мандат и на «кавказские регионы». Вильсон несколько опешил от такого «подарка» и заявил, что необходимо оставить управление Анатолией за турками. Нет ничего страшного в том, что султан будет находиться в Константинополе, мандат на который будут иметь США, а мандат на Анатолию получит другая держава. Вообще же он сомневался в целесообразности предоставления кому-либо мандата на Анатолию. Потом он вспомнил о комиссии, которая должна отправиться на Восток. Ее американские члены были давно уже назначены, а британские и французские — еще нет[347].

Только теперь Клемансо понял всю интригу Ллойд Джорджа, который сначала предложил ему Северную Анатолию, затем всю Анатолию (чего он никогда не просил), а теперь отказывал не только в этом, но и ставил под сомнение права Франции на Сирию. Клемансо дал волю своим чувствам и произнес гневную отповедь своему английскому коллеге. Его особенное возмущение вызвали результаты переговоров между Тардье и Г. Вильсоном о зонах оккупации, на которых английский представитель предложил урезать французскую зону оккупации в Сирии так, чтобы англичане смогли провести железную дорогу из Месопотамии к Средиземному морю исключительно через свои владения (то есть реализовать тот план, о котором мы говорили выше)[348]. Клемансо напомнил всю историю переговоров на эту тему, начиная с декабрьского разговора о Мосуле, которая в его изложении выглядела как история французских уступок и английских обманов. Клемансо приписывал это влиянию лорда Керзона, враждебно настроенного к Франции. Сам Клемансо, по его словам, выступал за союз с США и Великобританией, но отказывался делать ради этого дальнейшие уступки. Несколько цитат из диалога Клемансо с Ллойд Джорджем говорят сами за себя:

«Клемансо…. Если у нашего народа возникнет мысль, что англичане утвердили американцев в Азии, чтобы изгнать оттуда французов, это создаст такое состояние духа, которого я, со своей стороны, опасаюсь…. Если это решение будет принято, я не стану поступать, как наши итальянские коллеги. Я не покину конференцию. Но я покину правительство…. У меня нет намерения составлять против вас заговор вместе с итальянцами, но я не смогу помешать нашему общественному мнению присоединиться к итальянскому и обратиться против вас. Это может создать большие затруднения в мире… Если Азия от нас ускользнет, я не забуду из-за этого то прошлое, которое нас связывало. Я буду выполнять мой долг во имя мира во всем мире и перед моей страной. Но подумайте о том, что вы хотите нам навязать, и подумайте об этом дважды.

Ллойд Джордж…. Если г. Клемансо и соглашался на уступки в некоторых вопросах, он делал это потому, что Англия пообещала прийти на помощь Франции, если она будет атакована[349].

Клемансо. Разве я намекал на это?

Ллойд Джордж. Британское общественное мнение готово предоставить все силы Великобритании в распоряжение Франции, если она окажется в опасности. Обвинения против нас в нарушении слова лишены всяких оснований, а такая манера говорить делает невозможной любую дискуссию».

Далее Ллойд Джордж изложил свою версию истории переговоров. Он заострил внимание на том, что Франция в отличие от США и Великобритании еще не назначила своих представителей в межсоюзную комиссию. Следовательно, именно она нарушила данное слово. Далее Ллойд Джордж перевел разговор на Анатолию, вспомнив, что Франция никогда не имела на нее притязаний и, следовательно, не может жаловаться на решения относительно нее. В Сирии же она всем обязана Великобритании, так как ее собственные усилия в войне с Турцией были ничтожны.

Вильсон выступил в качестве примирителя и посоветовал отложить принятие решения. Со своей стороны он заявил, что США смогут принять мандат только на Армению, но не на Анатолию. Он снова предположил, что именно Франция лучше всего справится с направлением советников турецкому правительству, поскольку уже имеет опыт управления Оттоманским долгом. Однако необходимо было принять решение о комиссии, чтобы ее американские члены могли отправиться либо в Сирию, либо домой. Клемансо заявил, что он «готов направить своих представителей в Сирию в тот момент, когда начнется замена британских войск на французские. Но бесполезно направлять комиссию в Сирию для проведения обследования под диктовку генерала Алленби». Ллойд Джордж фактически предъявил ультиматум: либо французы соглашаются с предложенными границами оккупационных зон, либо все переговоры на эту тему прерываются. Клемансо ответил, что он всегда готов обсуждать (sic!) границы оккупационных зон[350].

На следующий день на заседание был приглашен начальник британского Генштаба Г. Вильсон. Клемансо теперь более уверенно говорил о территориальных вопросах, отвергая английское предложение разделить пополам область друзов (Хауран), и требовал, «чтобы французские войска заняли всю Сирию», а до этих пор возражал против посылки комиссии. Тогда Ллойд Джордж сначала вспомнил, что по соглашению Сайкса — Пико внутренние районы Сирии не должны были входить в зону прямого французского контроля; затем снова сравнил военные усилия Великобритании и Франции на Востоке; заявил, что отказывается утверждать соглашение Лонга — Беранже по нефтяным вопросам[351]; и закончил заявлением, что «не будет ничего делать, пока не получит отчета комиссии». Клемансо лишь еще раз упрекнул Ллойд Джорджа в нарушении данного им слова и отказался принять представленную Г. Вильсоном карту, «в которой не осталось ничего от соглашения Сайкса — Пико». Завершил он свою речь так: «Я думаю, что Вы не правы. Вы можете думать, что не прав я. Есть более высокая цель, о которой мы должны помнить, — это общий интерес Антанты. Я скажу Вам откровенно, что не буду сотрудничать с Вами в этой части света, если взаимные обязательства не выполняются. Вы высказались против соглашения по нефти. Я знаю о нем не больше, чем Вы. Великобритания может сама решать, что ей делать. Мне больше сказать нечего». Президент Вильсон робко напомнил о комиссии, и Ллойд Джордж заявил, что не пошлет своих представителей в Сирию, если этого не сделает Франция. Он готов был согласиться с решениями американских комиссаров. До этого Франция не должна направлять войска в Сирию, и оккупационный режим останется прежним[352]. Вопрос о комиссии был снова поднят Ллойд Джорджем 31 мая в связи с тревожной телеграммой Алленби, сообщавшей, что среди арабов распространяются слухи о том, что вместо комиссии в Сирию направляется огромная французская армия. Клемансо опроверг эти сведения, но своей позиции не изменил[353]. После этого вопросы Ближнего Востока на конференции не поднимались в течение нескольких недель. В конце июня в Париже появилась делегация Высокой Порты, но об этом речь пойдет ниже.

Анализируя события апреля — мая 1919 года, можно сказать, что к этому времени Ллойд Джордж выработал собственный план действий в ближневосточном вопросе. Он преследовал две основные цели: фактическое утверждение Греции, которую он считал своей главной союзницей, на западе Малой Азии; а также сокращение будущей французской сферы влияния в Сирии таким образом, чтобы обеспечить «чисто британское» сообщение между Палестиной и Месопотамией. Этот план нигде не был четко сформулирован, но именно его в отличие от множества других проектов, появлявшихся и исчезавших в Париже с калейдоскопической быстротой, Ллойд Джордж последовательно проводил в жизнь практически в одиночку. Другие члены британского правительства могли иметь собственные планы, но премьер-министру они нужны были лишь как дополнительные аргументы в его игре. Ллойд Джордж прекрасно понимал, что его намерения встретят сопротивление Клемансо, и поэтому пустил в ход все свое дипломатическое искусство. Он добился одобрения греческой высадки в Смирне, воспользовавшись скандальным поведением Италии. В самый ответственный момент он усыпил бдительность Клемансо щедрыми посулами мандатов на половину или даже на всю Анатолию. Намекнув Клемансо на возможность договориться между собой по сирийскому вопросу до отправки комиссии, он затем фактически поставил его перед выбором между британской линией разграничения оккупационных зон и неизбежно неблагоприятным для Франции отчетом комиссии. Таким образом, Ллойд Джордж надеялся окончательно похоронить соглашение Сайкса — Пико. Но здесь он просчитался. Клемансо предпочел открытую конфронтацию (правда, лишь за стеной кабинета) дальнейшим уступкам.

Но Ллойд Джордж не растерялся. В наказание он аннулировал выгодное для Франции соглашение Лонга — Беранже по вопросам нефти и заявил о своей готовности решить сирийский вопрос в соответствии с мнением американских членов комиссии. Эмир Фейсал, вернувшийся в Дамаск в апреле, готов был приложить все усилия к тому, чтобы не допустить Францию в Сирию. Фактически он стал орудием Ллойд Джорджа в борьбе против Франции. Другим таким орудием был Венизелос. Если англо-французские противоречия вокруг Сирии вполне очевидны, то роль Греции в своих планах лучше всего объяснил сам Ллойд Джордж в разговоре с лордом Ридделом спустя год после описанных здесь событий: «Греки — наши друзья, и они — молодая нация. Мы хотим быть в хороших отношениях с греками и итальянцами. Нельзя абсолютно доверять французам. Кто знает, быть может, однажды они станут нашими противниками. Я провел в палате общин тридцать лет, и за это время французы часто находились на волосок от объявления нам войны»[354].

В отличие от тщательно замаскированных планов Ллойд Джорджа позиция Клемансо была предельно ясна: «Сирия любой ценой». Ради этого он готов был закрывать глаза на то, что происходит в других районах Османской империи. Как и большинство французских политиков, он считал Фейсала английским наемником, предпочитая прямое объяснение с «нанимателем». Но его единственной опорой было соглашение Сайкса — Пико, которое англичане всеми силами старались саботировать.

Несколько в тени сирийского вопроса в это время находился палестинский. Но и он давал достаточно поводов для все большего отчуждения между союзниками по Антанте. Французы хотели так или иначе обозначить свое присутствие в этой стране, англичане же не хотели позволять им этого. Вопреки английскому противодействию в январе — феврале 1919 года в Иерусалиме собрался конгресс палестинских католиков всех обрядов, проголосовавший за присоединение Палестины к французской Сирии[355]. В мае англичане без объяснения причин арестовали в Наблусе французского офицера (личного представителя Пико), когда тот вручил знаки ордена Почетного легиона семье местного нотабля, казненного во время войны турками за сочувствие к Франции[356]. В июне англичане не допустили вовремя французский почетный караул к монастырю на горе Кармель — месту открытия восстановленного памятника наполеоновским солдатам, умершим здесь от ран и болезней в 1799 году[357]. Англичане шесть месяцев затягивали возобновление работы отделения банка Credit Lyonnais в Иерусалиме и вообще всячески препятствовали любой коммерческой деятельности французов не только в Палестине, но и на всем Ближнем Востоке[358]. Неудивительно, что французы, поглощенные борьбой против проанглийского правительства Фейсала в Дамаске, стали воспринимать деятельность сионистов в Палестине лишь как еще один антифранцузский инструмент своих союзников[359].

Итак, к лету 1919 года территория Османской империи стала полем борьбы между Великобританией и Францией за земли, полезные ископаемые, экономическое и политическое влияние, тесно связанной с дипломатическими баталиями вокруг различных проблем Европы. И если в первой половине года основные столкновения происходили в тиши парижских кабинетов, то теперь свое слово должны были сказать сами жители многонациональной империи.

2. Второй этап Парижской мирной конференции и американские комиссии (июнь — август 1919 года)

К началу лета 1919 года вопрос о будущем Германии, казалось, был решен. Некоторое время еще оставались сомнения, подпишут ли немцы договор, но, так как выбора у них не было, вероятность отказа была очень мала, и подписание договора в Версале 28 июня хоть и принесло многим облегчение, все же не было неожиданностью. Правда, договор оставлял решение некоторых проблем на более поздний срок. Неясность проблемы репараций заставляла сильно беспокоиться Францию, а вопрос о Верхней Силезии — ее ближайшую союзницу Польшу.

Шла подготовка мирных договоров с Австрией, Болгарией и Венгрией. Из всех великих держав только Италия была непосредственно заинтересована в договоре с Австрией, но подготовка этих договоров требовала значительных усилий из-за огромного числа территориальных претензий малых стран. Как уже говорилось, разрешение таких споров было для стран Антанты способом вербовки союзников в Южной и Восточной Европе. Предстояло определить границы Австрии, Венгрии, Болгарии, Греции, Югославии, Румынии, Чехословакии, Польши. Продолжался итало-югославский спор из-за Фиуме. На всех спорных территориях не прекращались всевозможные инциденты и столкновения. Выработка мирного договора с Венгрией осложнялась тем, что с марта 1919 года там существовало советское правительство, которое открыто воевало против Чехословакии и Румынии — союзников Антанты. Гражданская война в России подошла к своей кульминации, но Верховный Совет Антанты еще в марте принял решение о выводе войск из России, предпочитая полагаться на военные таланты белых генералов. Англичане решили покинуть и Закавказье, что имело непосредственное отношение к Восточному вопросу, так как требовало принятия скорейшего решения о судьбе Армении.

Первые последствия высадки в Смирне для стран Антанты

На этом фоне турецкий вопрос казался руководителям стран Антанты не самым важным, хотя уже первые тревожные известия из Смирны заставили обратить на себя внимание. Стало понятно, что греческая экспедиция, предпринятая под предлогом поддержания порядка, привела к обратному результату. Уже 26 мая английскому правительству пришлось отвечать на неприятные вопросы в палате общин относительно его роли в этих событиях и их возможного воздействия на мусульманских подданных Британской империи[360]. Однако в тех же парламентских дебатах вопросы Египта, Ирландии, Индии занимали гораздо больше места, чем обсуждение новостей из Турции. Все попытки некоторых депутатов начать открытые дебаты на турецкую тему успеха не имели. В Англии еще мало кто всерьез предполагал, что к уже имеющимся проблемам в колониях и в России скоро добавятся не менее серьезные проблемы в побежденной Турции.

Что же касается Франции, то после составления и подписания Версальского договора Клемансо предстояло еще у себя дома выдержать ультрашовинистическую атаку со стороны его критиков и оправдывать каждую уступку, сделанную им в Германском вопросе. Оправданием могли служить только гарантийные договоры с Англией и США, подписанные одновременно с. Версальским миром. Но их вступление в силу фактически ставилось в зависимость от ратификации американским сенатом Версальского мира, что уже тогда вызывало сильные сомнения. Многие не могли простить Клемансо и уступку Мосула. Во Франции приближались президентские выборы, в которых Клемансо пожелал принять участие и объявил, что оставит пост премьер-министра в случае поражения. Ему не хотелось ввязываться во внешнеполитические авантюры, в которых не был гарантирован успех. Но, чтобы оправдать уступку Мосула, необходимо было добиться успеха в Сирии и Киликии, все еще занятых англичанами. Тот факт, что для турецких националистов удержание Киликии было непременным условием любого мирного урегулирования, его не заботил. Он, как и Ллойд Джордж, и большинство политиков в Лондоне и Париже, не придавал еще большого значения поднимавшемуся в Анатолии национальному движению.

Такая беспечность была совершенно неоправданной. Греческая оккупация Смирны и прилегающего района вызвала стихийное возмущение местного турецкого населения, которое быстро переросло в настоящую партизанскую войну. Вскоре возник центр организованного сопротивления в глубине Анатолии, вдали от всех оккупированных территорий. Генерал Мустафа Кемаль-паша, широко известный со времен Галлиполийской кампании 1915–1916 годов, посланный султаном в Анатолию наблюдать за демобилизацией остатков турецкой армии, вместо этого занялся установлением связей с начальниками гарнизонов и местными властями, недовольными существующим положением вещей. Кроме событий в Смирне и арестов многих политиков в Константинополе особое беспокойство в Турции вызывали сведения о возможной передаче восточных вилайетов новому армянскому государству. На совещании Кемаля с турецкими генералами в городе Амасии 12 июля 1919 года было принято решение начать организованное вооруженное сопротивление иностранной интервенции на границе с Арменией (реально она примерно соответствовала русско-турецкой границе 1914 года), в Смирне и в Киликии. Началась подготовка к созыву конгресса представителей восточных вилайетов в Эрзуруме. Деятельность Кемаля имела большой успех. Ранее разрозненные турецкие «общества защиты прав», существовавшие со времени перемирия, обрели теперь единый центр, а правительство в Константинополе постепенно теряло реальную власть над страной.

Тем временем 24 июня перед «Советом четырех» выступила турецкая делегация во главе с великим визирем Дамад Ферид-пашой. Еще 6 июня Кальтроп писал в Лондон, что трудно было бы подобрать делегацию, лучше расположенную к Великобритании, чем эта. И все же его французский коллега Дефранс попытался извлечь выгоду из самого согласия Верховного Совета Антанты принять турецких представителей. В разговоре с визирем он представил это решение как результат исключительно французских усилий[361]. Дамад Ферид представил в Париже меморандум с предложением сохранить Османскую империю в довоенных границах с предоставлением автономии арабским областям. В официальном ответе, написанном Бальфуром, после описания ужасов турецкого ига для подвластных народов следовало заявление, что, «с тех пор, как Турция без малейших оснований преднамеренно атаковала страны Согласия и была разбита, она возложила на победителей тяжелую обязанность определять судьбу различных групп населения (populations) в своей разнородной империи. Эту обязанность Совет союзных и присоединившихся держав хочет исполнить в соответствии с желаниями и постоянными интересами самих этих групп»[362]. Иными словами, турок откровенно ставили в известность, что их стране придется расстаться с большей частью своих территорий, дальнейшую судьбу которых союзники определят по своему усмотрению. Какая-либо возможность сопротивления турок такой перспективе вовсе не предусматривалась.

Европейские политики и дипломаты зачастую плохо отдавали себе отчет в том, что действительно происходит в странах, судьбу которых они решают. Они часто не видели или не хотели видеть факты, противоречившие их кабинетным построениям. Английские представители в Константинополе довольно быстро обратили внимание на новую ситуацию в Анатолии и почти сразу же потребовали от турецкого правительства отзыва Кемаля. В Лондон же первые сведения о его деятельности поступили 23 июня в донесении верховного комиссара в Константинополе адмирала Кальтропа[363]. Форин Оффис проигнорировал эти тревожные сообщения, понадеявшись, что дело можно будет уладить на месте.

Изменение позиций Великобритании в Турции после событий в Смирне хорошо описано заместителем Кальтропа адмиралом Уэббом в письме к секретарю Форин Оффиса Р. Грэму от 28 июня 1919 года: «Вплоть до высадки в Смирне мы чувствовали себя вполне хорошо. Турки были, конечно же, несколько беспокойны, но мы постепенно удаляли плохих вали, мутгешарифов[364] и т. п., и я думаю, что мы могли бы хорошо продолжать в том же духе до заключения мира. Нужно было только сидеть крепко и заставлять турецкое правительство делать то, что мы желали. Но теперь положение совершенно изменилось. Греки и турки убивают друг друга массами (are killing one another wholesale) в Айдынском вилайете. Мустафа Кемаль действует в районе Самсуна и пока что отказывается утихомириться (to come to heel)…. Есть один момент, который близко касается нашего престижа. Обе враждующие стороны — греки и турки — прекрасно понимают, что, когда принималось решение о Смирне и доводилось нами до сведения турецкого правительства, мы бросали яблоко раздора между двумя сторонами… Вы с готовностью признаете, что наши постоянные советы обеим сторонам жить в дружбе и согласии рассматриваются как довольно лицемерные в то время, когда мы делаем все возможное, чтобы создать ситуацию, которая сейчас делает их готовыми перерезать друг другу глотки и сеет вражду на неопределенное будущее»[365].

Для нормализации ситуации Кальтроп и его преемник адмирал Р. де Робек, а также их заместитель Уэбб настойчиво рекомендовали как можно скорее заключить мир с Турцией. Кальтроп предлагал определить в районе Смирны четкую линию максимального продвижения греков и их размежевания с итальянцами. Уэбб и де Робек настаивали на полном и скорейшем выводе из Малой Азии как итальянских, так и греческих войск. Они считали, что именно их присутствие стало причиной возникновения национального движения[366]. Английские представители подчеркивали свое полное единодушие с французским коллегой Дефрансом[367].

После подписания Версальского мира Ллойд Джордж и Вильсон покинули Париж. Интересы Великобритании на конференции теперь представлял Бальфур, а интересы США — несколько чиновников Государственного департамента, которые были лишь наблюдателями на встречах глав делегаций. Неудача с Фиуме стоила Орландо его поста, и новым премьер-министром стал Ф.С. Нитги. Министерство иностранных дел возглавил Т. Титтони, который и представлял интересы Италии на конференции. Французскую делегацию по-прежнему возглавлял Клемансо. Такая ситуация позволила французскому премьер-министру фактически руководить работой конференции, что он попытался использовать для некоторого реванша за сделанные ранее уступки, стараясь перехватить инициативу у англичан. Но ближневосточные вопросы теперь поднимались на заседаниях сравнительно редко, а наиболее важные события происходили за тысячи километров от набережной Орсэ — в горах и долинах Сирии и Анатолии. На эти события также накладывало свой отпечаток жесткое, но не всегда хорошо заметное англо-французское соперничество.

Наибольшего внимания заслуживает, безусловно, деятельность двух американских комиссий, посетивших регион. Первая из них — комиссия Кинга — Крейна представляла собой «Американскую секцию межсоюзнической комиссии по мандатам в Турции» — то, что осталось от комиссии, предложенной доктором Блиссом. От имени Парижской конференции она должна была определить пожелания населения Сирии и соседних с ней стран относительно будущего мандатария. Вторая — комиссия Харборда — была направлена по личному распоряжению президента Вильсона для выяснения перспектив американского мандата на Армению. Комиссия Кинга — Крейна в июне — июле объездила Палестину, Ливан, Сирию и Киликию. Комиссия Харборда в сентябре — октябре совершила путешествие из Константинополя в Киликию, оттуда в Центральную Анатолию, затем в Восточную Анатолию («Турецкую Армению»), потом в Закавказье и на обратном пути посетила причерноморские города Турции. Обе комиссии уделили большое внимание армянской проблеме, причем Киликия удостоилась посещения обеих групп. Отчеты комиссий могут служить хорошим источником как по обстановке на Ближнем Востоке и в Закавказье в 1919 году, так и по умонастроениям части американских политических кругов.

Ситуация в Сирии, Палестине и в Ливане. Комиссия Кинга — Крейна

Когда президент Вильсон распорядился отправить на Восток первую из названных комиссий, эмир Фейсал возлагал на нее большие надежды. Контролируя большую часть Сирии, он рассчитывал так организовать прием комиссии, чтобы убедить ее в полной поддержке своих планов местным населением. По возвращении из Европы Фейсал 30 апреля выступил на митинге в Дамаске, где объявил о решении конференции прислать комиссию, призывал сирийцев отстаивать перед ней «полную и абсолютную» независимость своей страны и объявил о намерении созвать Всеобщий сирийский конгресс, который имел бы законное право говорить от имени народа[368]. Подполковник Корнуоллис, британский представитель в Дамаске, считал, что Фейсалу не дадут пойти на сближение с французами, даже если бы он этого и захотел. Фейсал понял из донесений хиджазского представителя в Париже, что державы не допустят полной независимости Сирии и уже решили установить мандатный режим, поэтому он всячески подчеркивал свое желание принять британский мандат[369]. Глава французской администрации в Бейруте Пико также старался обеспечить себе поддержку местного населения, но если Фейсал мог опереться на мусульманское большинство страны, то Пико мог рассчитывать только на религиозные меньшинства, главным образом на католиков-униатов.

Сирийский конгресс был созван в Дамаске в конце июня. Его членами стали арабские выборщики, избиравшие некогда депутатов османского меджлиса последнего созыва. Он считал себя правомочным действовать от имени населения всех трех оккупационных зон, представители которых участвовали в его работе. Уже 2 июля конгресс выработал единую программу для вручения ее американской комиссии. Этот документ стал известен как «Дамасская программа». Согласно ей Сирия должна была стать «полностью и абсолютно независимой» федеративной конституционной монархией во главе с Фейсалом и включать всю территорию от Тавра до пустынь Аравии и от Средиземного моря до рек Евфрат и Хабур. Выражалось согласие на мандат только как на техническую и финансовую помощь, которую смогут оказать США или Великобритания, но не Франция. Также выражалось требование аннулирования всех договоров и обязательств великих держав по разделу арабских земель, в том числе Декларации Бальфура, протест против планов сионистов в отношении Палестины и вообще любых попыток отделить Палестину или Ливан от Сирии. Отвергалась статья 22 Устава Лиги Наций, в которой арабы рассматривались как недостаточно развитый для полной независимости народ. В программе также содержалось требование независимости Месопотамии и ее таможенного союза с Сирией[370].

Отношение Великобритании к ситуации в Сирии и к приезду комиссии определялось несколькими факторами. Англичанам удалось исключить из маршрута комиссии Месопотамию, но посещение Палестины оставалось первым пунктом в ее расписании. Следовательно, в отчет комиссии могли попасть свидетельства о сильнейшем противодействии местного населения планам «еврейского национального очага», что поставило бы под сомнение способность Великобритании к мирному управлению Палестиной. В то же время англичане были заинтересованы в сохранении в Сирии дружественного правительства Фейсала. Англичане не собирались устанавливать в Сирии свой мандат, но многие офицеры на местах не могли смириться с необходимостью оставить страну, занятую английскими войсками и в военном отношении подконтрольную британскому Генеральному штабу. К тому же Фейсал рассматривал присутствие британских войск как главную гарантию против французской экспансии.

По мнению американского историка П. Хелмрейча, англичане понимали, что, хотя почти везде комиссия может встретиться с антибританскими настроениями, враждебность населения к Франции все равно будет сильнее. Англичане были убеждены, что арабы (кроме ливанцев), оказавшись перед выбором, предпочтут британский мандат французскому. Возможно, многие выскажутся за американский мандат, но Вильсон ясно отверг любую возможность активной роли США в арабском мире. Поэтому, хотя выводы комиссии могли быть несколько неблагоприятны для Великобритании, для Франции они были бы намного хуже. Поэтому в долгосрочной перспективе они могли послужить для давления на Францию с целью заключения с ней соглашения на выгодных условиях. Отсутствие подписей британских представителей под таким отчетом только прибавило бы ему убедительности[371].

Британское правительство пыталось лавировать и заверяло в поддержке и Францию, и арабов[372]. Ни те, ни другие не хотели мириться с двойственной политикой своего союзника. Фейсал в начале июля заявлял британскому офицеру связи в Алеппо, что «Франция, как всем известно, целиком полагается на Англию и Америку в своем дальнейшем существовании, и об этом эмир прекрасно знает. Он не может понять, почему Англия так боится огорчить страну, которая, по логике вещей, должна быть готова почти на любые жертвы, чтобы избежать отчуждения Англии. В результате у эмира возникает скрытое подозрение, что арабов продают»[373].

К этому моменту, помимо простого желания извлечь наибольшую выгоду из соперничества между Францией и Фейсалом, у англичан появились новые причины для обеспокоенности событиями на Ближнем Востоке. Начиная с весны 1919 года резко обострилась обстановка в Египте, считавшемся главной британской цитаделью в регионе. Англичане были вынуждены направлять туда дополнительные войска и вместе с тем стараться умиротворить арабов некоторыми уступками. В этой ситуации большую тревогу британских властей вызывала перспектива объединения национального движения Египта, Палестины и Сирии под панарабистскими лозунгами. На опасность того, что Фейсал может поднять арабов как против англичан, так и против французов, если комиссия так и не приедет, Алленби указывал в письме в Форин Оффис еще 30 мая[374]. Его главный политический советник генерал Клейтон 1 июня предупреждал Керзона, что произвольный раздел Сирии без учета доклада комиссии вызовет возмущение в стране[375]. Особое беспокойство высших британских офицеров вызывало подчеркнуто пренебрежительное отношение французов к приезду комиссии. Клейтон запрашивал в Лондоне позволения сделать публичное заявление, что не только британское правительство, но и Верховный Совет Антанты в целом придаст самое серьезное значение рекомендациям комиссии. Керзон переадресовал этот запрос Бальфуру, от которого получил четкий ответ, что французы скорее всего не согласятся на такую декларацию[376]. 24 июня Клейтон снова предупреждал Керзона, что из-за огромного значения, которое придается в Сирии и Палестине американской комиссии, нельзя до публикации ее отчета принимать никаких решений относительно будущей судьбы этих стран[377].

Итак, англичане, хотя и не испытывали восторга по поводу прибытия комиссии, смотрели на нее как на необходимую меру, которая поможет избежать всеобщего возмущения на Ближнем Востоке, а также оттянуть окончательное решение о статусе оккупированных арабских территорий. Французы не ждали от комиссии ничего хорошего и готовы были полностью проигнорировать ее выводы[378]. В то же время арабы, в особенности мусульмане, видели в комиссии единственную и последнюю возможность добиться самостоятельности мирным путем.

На этом фоне весьма интересны сведения об американской пропаганде в Сирии. Главную роль в ней играли американский Красный Крест и Сирийский протестантский колледж. Непосредственным инструментом была Национальная лига новой Сирии. Эти организации агитировали сирийцев добиваться полной независимости и вместе с тем «помощи» со стороны США. Главными преимуществами США перед европейскими державами выставлялись их «незаинтересованность» в ближневосточных делах и неучастие в тайных договорах[379]. Англичане не только не пытались препятствовать этой пропаганде, но и поощряли ее. Британские офицеры заявляли сирийским нотаблям, что «Англия и Франция имеют слишком много колоний, чтобы брать на себя ответственность еще и за сирийский мандат, который лучше предложить Соединенным Штатам»[380]. Вполне возможно, что многие британские офицеры и политики понимали, что идея американского мандата практически неосуществима. Несомненная польза для Великобритании от американской пропаганды состояла в ослаблении и без того минимального французского влияния в стране. Есть любопытные сведения, что французы пытались отплатить англичанам той же монетой, убеждая палестинских арабов, что Франция в отличие от Великобритании не связана с сионистскими планами и потому больше подходит в качестве мандатария для Палестины[381].

Американская комиссия высадилась в палестинском порту Яффе 10 июня. Ее возглавляли доктор Генри Кинг — президент Оберлин-колледжа и специалист по теологии, педагогике и философии, а также Чарльз Крейн — чикагский фабрикант и бывший член Специальной дипломатической миссии президента Вильсона, побывавшей в 1917 году в России. По их именам комиссия вошла в историю как комиссия Кинга — Крейна. Сохранилась интересная запись высказывания Вильсона об этих людях, что они «очень хорошо подготовлены к поездке в Сирию, поскольку не знают о ней ничего»[382]. Правда, их сопровождали пять советников, считавшихся экспертами по Ближнему Востоку и работавших ранее в составе американской делегации в Париже. Среди них следует отметить капитана Уильяма Йейла, который долгое время был представителем треста Standard Oil на Ближнем Востоке.

Комиссия начала работу с обследования Палестины. В Дамаске она впервые появилась 26 июня, потом направилась на юг, в Амман и Дераа и вернулась в Дамаск 2 июля. Затем комиссия посетила Ливан, внутренние районы Сирии и Киликию, включая такие города, как Бейрут, Бкирки, Сидон, Тир, Баабда, Триполи, Александретта, Латакия, Хомс, Хама, Алеппо, Адана, Tapcyc, Мерсин. Из Мерсина комиссия 21 июля отправилась в Константинополь. Таким образом, были обследованы все четыре оккупационные зоны[383]. Методика работы комиссии состояла в получении как можно большего числа устных и письменных пожеланий от местного населения (главным образом от лиц, которые могли говорить от имени какой-то политической, религиозной, национальной, племенной или клановой группы) относительно судьбы своей страны. Члены комиссии признавали влияние активной пропаганды и сомнительность многих петиций, но считали, что подобные проявления с разных сторон должны будут уравновесить друг друга, и, следовательно, общие выводы будут верными.

Работа комиссии проходила в обстановке крайнего политического возбуждения по всей стране. Заинтересованные стороны пытались повлиять на выводы комиссии с помощью массированной пропаганды и «административного ресурса», пытаясь предварительно контролировать и инструктировать прибывавшие для общения с комиссией делегации. Подобным образом действовали и британские, и французские, и арабские власти в своих зонах. Правда, при этом британская пропаганда не выходила за рамки южной зоны (Палестины), в то время как сторонники Фейсала активно агитировали за «Дамасскую программу» в британской и французской зонах. Британские власти им не мешали, но французы всячески старались их нейтрализовать. Сам Фейсал говорил перед комиссией, что для него одинаково приемлем британский или американский мандат, хотя комиссионеры отлично знали о его англофильстве[384].

Наибольшее давление на жителей оказывали французы. Согласно «Конфиденциальному приложению» к докладу комиссии, помимо устной и печатной пропаганды они не брезговали запугиванием, шантажом, подкупом местных лидеров, не допускали к комиссии лиц, чьи взгляды их не устраивали, произвольно заменяли нелояльных членов делегаций сторонниками Франции и даже арестовывали противников французского мандата[385]. В свою очередь, агенты Фейсала, если верить Гонто-Бирону, часто заставляли местных жителей подписывать чистые листы бумаги, на которых потом писался текст петиции. Английский офицер, сопровождавший комиссию в Южной оккупационной зоне, обычно давал петиционерам инструкции, прежде чем они могли предстать перед комиссией[386]. В арабской (Восточной) зоне, и в особенности в Дамаске, на петиционеров оказывалось грубое давление путем запугивания и шантажа[387]. Попытка арабских и английских властей в Алеппо не допустить до комиссии делегацию местных бедуинских племен Анезе — сторонников Франции — и их арест англичанами по пути из Алеппо в Бейрут вылились в крупный скандал, сведения о котором дошли до Лондона и Парижа.

Во всех четырех зонах комиссия собрала 1863 петиции. Они касались самых разных политических проблем. 80 % всех петиций требовали единства Великой Сирии и 73 % — ее абсолютной независимости. 59 % петиционеров хотели видеть Сирию демократическим королевством с Фейсалом во главе. Иностранного мандата требовали совсем немногие петиции: британского — 4,5 %, французского — 14,5 %, американского — 3 %. В то же время 57 % петиций было подано за американскую «помощь». В случае отказа США 55 % петиционеров полагались на «помощь» Великобритании (т. н. «второй выбор»). 60 % петиций содержали антифранцузские заявления[388]. Пристрастия респондентов, разумеется, различались в зависимости от места их проживания, религиозной и этнической принадлежности. Единственной надежной опорой Франции оказалась ее давняя клиентела — католики-униаты, прежде всего марониты. Главными противниками французской экспансии были мусульмане-сунниты, которые активнее всего поддерживали Дамасскую программу. Православная община разделилась: часть ее поддержала Францию, часть — Фейсала и Великобританию. Шиитские общины друзов, алавитов и метавилов беспокоились прежде всего о собственной автономии, причем друзы сохранили традиционные связи с Великобританией[389].

Рекомендации комиссии сводились к нескольким простым положениям. Вся Сирия (в том числе Ливан и Палестина) должна быть передана под мандатное управление одной державы, а именно США. В случае если они не смогут принять мандат, он должен быть передан Великобритании, но ни в коем случае не Франции. Если сирийский вопрос поставит под серьезную угрозу отношения Франции с союзниками, ей можно будет предоставить мандат на Ливан (в довоенных границах), хотя это было и нежелательно. Кинг и Крейн не удержались от соблазна высказать в отчете свое мнение и о перспективах американского мандата на Армению, хотя они и не посещали ее. Красочно описав все ужасы турецкого обращения с армянами в ходе войны, авторы отчета согласились с необходимостью полного отделения Армении от Турции. Не вызвало у них сомнения и то, что это возможно лишь при помощи «сильного мандатария», то есть США. Границу будущей Армении они предполагали провести примерно по линии русско-турецкого фронта 1916–1917 годов, отвергнув, таким образом, крайние притязания армянских представителей, высказанные на Парижской конференции. Не следует, однако, думать, что отказ от «Великой Армении» был со стороны американцев актом самоограничения. В других частях отчета они привели массу самых весомых аргументов в пользу того, что США должны получить мандаты также на Константинополь и (отдельно) на оставшуюся часть Турции. В сочетании с планами относительно Сирии получалась довольно занятная картина[390].

Капитан Йейл, один из советников комиссии, составил собственный доклад. Его мнение сильно отличалось от точки зрения Кинга и Крейна. Он так характеризовал ситуацию: «Британцы хотят сохранить Палестину и были бы не прочь контролировать Сирию. Они не хотят видеть французов даже в Горном Ливане. Но, понимая, что без открытого разрыва с Францией они не смогут заставить ее отказаться от своих притязаний, они были бы рады, если бы Соединенные Штаты пришли сюда и взяли Сирию. Британцы позволяли и поощряли пропаганду младоарабов (the Young Arabs) в пользу объединенной Сирии (хотя это могло стоить им Палестины), чтобы создать ситуацию, которая заставила бы Соединенные Штаты принять мандат на Сирию»[391].

Армянский вопрос в поле зрения держав Антанты. Комиссия Харборда

Тем временем приближалось время давно уже объявленной эвакуации британских войск из Закавказья. С точки зрения чисто «империалистических» интересов эта мера не несла Великобритании ничего хорошего. Но внутриполитические обстоятельства требовали спешного сокращения военных расходов и демобилизации армии. Существовало распространенное мнение, что за эвакуацией немедленно последует хаос и новая резня, теперь уже в «русской» Армении. В июле 1919 года американский полковник У. Хаскелл был назначен верховным комиссаром союзных и присоединившихся держав в «русской» Армении (в добавление к британскому главному комиссару в Закавказье Уордропу). В задачу Хаскелла входило главным образом распределение продовольственной помощи местному населению, которое доставлялось американской благотворительной организацией Near East Relief. Союзники были довольны работой Хаскелла, его очень хвалил через несколько месяцев генерал Харборд. Историки, правда, впоследствии выяснили, что Хаскелл продавал часть продовольствия, предназначенного для армянских беженцев, правительству Азербайджана[392]. Но как бы то ни было, едва прибыв на место, Хаскелл начал слать в Париж тревожные телеграммы с описаниями бедствий Армении и просьбами прислать войска взамен уходящих англичан.

Первоначально планировалось, что англичан в Закавказье заменят итальянцы. В Грузию даже прибыла итальянская военная миссия. Но после смены правительства они отказались от этого намерения, заявив, что имеют в Закавказье лишь «коммерческий» интерес[393]. В поисках решения англичане обратились к американцам. По неофициальным каналам постоянно приходили сведения об обеспокоенности американского общественного мнения судьбой армян в случае британской эвакуации. В связи с этим Бальфур 9 августа в письме к Ллойд Джорджу выдвинул идею предложить американцам заменить британские войска своими, если они действительно беспокоились об армянах. Копию письма получил лорд Керзон, который фактически руководил Форин Оффисом, пока Бальфур вел переговоры в Париже. Уже через три дня он сообщил Бальфуру, что, по мнению Генерального штаба, даже небольшая задержка эвакуации в ожидании американцев невозможна (солдаты уже получили приказ о демобилизации), а по мнению американского посла Дэвиса, сенат США ни за что не согласится послать американские войска на Кавказ, так как это опережало бы еще не принятое решение о мандате на Армению. Америка вернулась к Доктрине Монро и политике неучастия в делах Старого Света. Керзон писал, что не видит подходящего решения этой проблемы, как и реального способа избежать ожидаемых бед на Кавказе. Сам он был за продолжение британского присутствия в регионе, но не нашел поддержки у кабинета[394].

18 августа Керзон напомнил Дэвису, что «жизнь Армении нельзя сохранить только долларами», для этого требуются еще и солдаты. Была ли Америка готова к этому? Дэвис не мог дать определенного ответа[395]. На следующий день Керзон направил Дэвису письмо с оригинальным предложением: если США желали сохранения британского присутствия в Закавказье, то они, как будущий мандатарий Армении, должны взять на себя соответствующие расходы, проще говоря, оплачивать британскую операцию. Дэвис сообщил Керзону американский ответ в конце августа: США не могут выделить ни солдат для замены англичан, ни денег, чтобы они остались в Закавказье. Любая попытка заговорить об этом в сенате поставит под угрозу мирный договор с Германией, перспектива ратификации которого уже тогда вызывала сомнения[396]. По общему мнению британских дипломатов, США хотели, чтобы Великобритания и дальше поддерживала относительный порядок в Закавказье за свой счет, сами же они не желали делать для этого ничего.

Итак, Великобритания уходила из Армении. Италия и США отказались занять ее место. Оставалась Франция. Но в это время англо-французские отношения были сильно испорчены из-за Сирии. Французам не терпелось оккупировать Сирию и Киликию, «предназначенные» им по соглашению 1916 года. Англичане всячески затягивали этот вопрос, ссылаясь на необходимость дождаться отчета комиссии Кинга — Крейна. В такой обстановке 11 августа перед конференцией встал вопрос, кто сможет послать войска в Армению. Итальянский и американский представители, а также сам Клемансо отказались это сделать[397]. 25 августа Клемансо пояснил, что французов не пускали в Малую Азию англичане (намек на затяжку вопроса о Киликии). На вопрос Бальфура, пошлет ли Франция войска в Армению в случае английского согласия, Клемансо ответил, что, хотя это и не входило в его намерения, он «вынужден» изучить этот вопрос[398]. Еще через 4 дня Клемансо сказал, что он сможет направить в Армению 12 000 человек при условии английской помощи и поддержки. Войска должны будут высадиться в Адане и Мерсине и направиться в Армению через Анатолию. Бальфур обещал всяческое содействие со стороны Великобритании[399]. Никто из присутствующих не обратил внимание Клемансо на то, что гораздо удобнее было высадить войска в Батуме или Трабзоне, если он действительно хотел их направить на Кавказ. Бальфур поспешил направить в Лондон несколько депеш с просьбой к различным ведомствам оказать содействие французскому плану, но британский кабинет воспринял эту идею без энтузиазма. Намерения французов были шиты белыми нитками — высадиться в Киликии и остаться там, забыв о бедствиях армян в Закавказье. Керзон указывал на это Бальфуру, но тот возражал, что Англия должна приветствовать любую попытку помочь армянам, даже если она имеет чисто эгоистические мотивы[400]. Неизвестно, чем бы кончился этот обмен мнениями, если бы не удачный для французов поворот сирийского вопроса, которому весьма способствовала крепнущая убежденность англичан, что Восточный вопрос придется решать без участия США.

Уже 20 июля Бальфур получил от президента Вильсона уведомление, что решение об участии США в распределении ближневосточных мандатов откладывается на неопределенное будущее[401]. 19 августа Бальфур уже писал Керзону, что США скорее всего не примут мандатов на Ближнем Востоке[402]. Идея ближневосточных мандатов была действительно крайне непопулярна в США, где даже Версальский договор был принят в штыки. Американские эксперты на своих совещаниях в Париже высказывались против дорогостоящих ближневосточных мандатов. Госсекретарь Лансинг заявлял, что предлагать Америке истощенную Армению все равно что предлагать ей Сахару[403]. Запланированная еще в начале августа военная комиссия во главе с генералом Дж. Харбордом все же отправилась в Турцию и Закавказье.

Комиссия Харборда занималась преимущественно армянскими и собственно турецкими делами. В ходе путешествия ее члены имели возможность ознакомиться с положением на месте, а также с мнениями всех заинтересованных сторон, включая руководителей трех «независимых» закавказских правительств, армянского католикоса и самого Мустафы Кемаля, с которым Харборд беседовал в Сивасе. В своем отчете Харборд еще более красноречиво, чем Кинг и Крейн, описывает турецкие преступления против армян в военное время. Он не сомневается, что резня происходила по прямому указанию из Константинополя. Тем более примечательно его следующее замечание: «На территории, не затронутой военными действиями, разрушенные деревни, несомненно, являются следствием дьявольской турецкой злобы (Turkish deviltry), но там, где армяне наступали и отступали вместе с русскими, их ответные жестокости, очевидно, соперничали с турецкими по своей бесчеловечности». Харборд рисует печальную картину разорения, голода и бедности, которую члены его комиссии увидели как в Закавказье, так и в Турции. Правда, он не видит явных препятствий для возвращения уцелевших армян на свою землю или прямой угрозы для их жизни. Но «вывод иностранных войск из некоторых регионов» (то есть англичан из Закавказья), а также греческая высадка в Смирне «заметно удешевили любую христианскую жизнь в Турции». «Моральная ответственность за современные беспорядки (unrest) по всей Турции лежит по большей части на иностранных державах». В Закавказье к тому же самую неблагоприятную роль сыграло разделение некогда единой территории между тремя враждебными государствами. Практические рекомендации Харборда не отличаются оригинальностью: Закавказье, Армения, Турция и Константинополь нуждаются в помощи сильного мандатария (одного для всех), и Соединенные Штаты наилучшим образом подходят на эту роль. В отличие от Кинга и Крейна он предлагал не несколько мандатов в одних руках, а один мандат, разделенный на административные единицы: федеральный округ Константинополя, Румелию, Анатолию, Армению, Закавказье. К тому же Харборд не распространял своих претензий на арабские земли (наверное, потому, что не был там). Как военный специалист Харборд подсчитал, что для этого потребуются 2 усиленные американские дивизии (59 тысяч человек) с последующим сокращением до одной, а также сумма в 756 014 000 долл. в течение 5 лет. Далее он привел 14 аргументов в пользу мандата (в вильсонистском духе) и 13 аргументов против него (в изоляционистском). Но весь контекст отчета свидетельствует, что его составитель был горячим сторонником американского мандата, но не только на Армению, а на все земли от Эгейского моря до Каспия[404]. Не менее очевидно и то, что позиция Харборда была прямо противоположна преобладающим настроениям политиков и общественного мнения США.

Англичане тщательно следили за работой американских комиссий. Краткое изложение основных тезисов будущего доклада Харборда легло на стол Керзона уже 20 октября, когда комиссия еще не покинула Турцию. Суть этого документа, в общем, та же, что и в пространной версии, опубликованной спустя полгода, но некоторые акценты поставлены более четко. Подчеркивалась возможность возвращения домой турецких армян, но давалась уничтожающая характеристика трем закавказским правительствам: «Все они коррумпированы и существуют только за счет того, что осталось после развала России. Все они испытывают большевистское влияние, в особенности Грузия». Также на столе у Керзона оказались отчеты о мнениях других членов американской комиссии, высказанных в разговорах с британскими офицерами и должностными лицами. Как выяснилось, на американцев большое впечатление произвел Мустафа Кемаль, и они высоко оценили его патриотизм. Ссылки Кемаля на желательность иностранной помощи они расценили как приглашение принять мандат над всей Турцией и на этом основании даже свысока обращались к англичанам, которые «сделались крайне непопулярными по всему Востоку, включая Закавказье». На турок особенно неприятное впечатление произвела антитурецкая агитация британского майора Ноэля среди курдов. Генерал Мак-Кой, второй человек в комиссии Харборда, утверждал, что турки пострадали во время войны не меньше, если не больше, чем христиане[405].

Для Керзона, который теперь возглавил Форин Оффис, все эти американские откровения уже представляли лишь познавательный интерес. Он даже поиронизировал над не оправдавшимися прогнозами новой резни армян: «Палачи и жертвы общаются и братаются»[406]. Необходимость готовить «турецкий договор» без американского участия была теперь очевидна. После отказа США от ратификации Версальского договора только безнадежный оптимист мог по-прежнему верить в их согласие на ближневосточные мандаты. Великобритания и Франция вовсе не отказались после этого от идеи отторжения «Западной Армении» от Турции. Но все разговоры на эту тему носили теперь несколько умозрительный характер, поскольку было непонятно, кто будет осуществлять такое решение.

В нашу задачу не входит анализ отчетов комиссий с точки зрения внешней политики США. Очевидно лишь, что нельзя приписывать США планы «захвата» огромных территорий на Ближнем Востоке, как это делали советские историки в 1950-х годах[407]. Кинг, Крейн и Харборд, конечно, оказались в плену некоторых империалистических миражей, чему способствовал прием, оказанный им местными лидерами. Но их выводы находились в резком противоречии с политическими тенденциями внутри США, где росли изоляционистские настроения, в том числе и в сенате. Руководители комиссий не могли не знать об этом, и, очевидно, поэтому в отчете Кинга и Крейна указывалось на Великобританию как на «второй выбор».

В протоколах заседаний Парижской конференции с участием Клемансо и Бальфура нет ни одного упоминания об отчетах американских комиссий. Их просто тихо положили под сукно. Единственными практическими результатами работы комиссий стали затяжка на несколько месяцев решения вопроса о статусе арабских владений Турции и дальнейшее разжигание там антифранцузских настроений. Возможно, этого и хотели британские политики. В отношении Армении сохранялась полная неопределенность по поводу окончательного решения США.

Обострение англо-французских противоречий. Анатолия и Сирия

Мирная конференция в июле и августе 1919 года сравнительно редко обращалась к турецкому вопросу, уделяя основное внимание проблемам Центральной и Восточной Европы. Лишь постоянные раздоры между греками и итальянцами привлекали внимание к Малой Азии. Итальянцы уличали греков в неподчинении распоряжениям верховного союзного командования, а греки утверждали, что оккупированная Италией территория служит базой для турецких партизан, действующих против греков[408]. 16 июля Бальфур предложил, чтобы греки и итальянцы договорились между собой об определенной демаркационной линии. 18 июля такое соглашение между Титтони и Венизелосом было достигнуто. Демаркационная линия должна была проходить в основном по долине реки Меандр (Мендерес)[409]. В дальнейшем это соглашение переросло в секретный договор, известный как пакт Титтони — Венизелоса от 29 июля 1919 года, где помимо турецких проблем затрагивались также и балканские[410]. Бальфур предпочел заставить итальянцев договориться с греками, чем настаивать на их уходе из Малой Азии, рассчитывая, очевидно, что они выгоднее Англии в качестве союзника, а не озлобленного, хоть и слабого, соперника. Ведь если бы пришлось уступить требованиям Франции в отношении Киликии, она оказалась бы полной хозяйкой в Южной Анатолии, не имея даже такого соперника, как Италия.

Между тем из района Смирны продолжали поступать сведения о столкновениях греческих войск с турецкими партизанами. Английские представители в Константинополе были единодушны в том, что беспорядки вызваны действиями греков. Постоянно звучали предложения направить в Смирну британских офицеров, которые смогли бы на месте разобраться в ситуации. Бальфур на это отвечал, что не может этого сделать, так как подобная акция создала бы впечатление, что высадка греков в Смирне была результатом британского, а не общесоюзнического решения[411]. Но ситуация все же требовала вмешательства конференции, хотя Венизелос неоднократно утверждал, что греческие войска ведут себя наилучшим образом, а все проблемы вызваны турецкими партизанскими бандами, уничтожающими христианское население[412]. 18 июля Бальфур предложил направить в Смирну межсоюзническую комиссию, состоящую из представителей Англии, Франции, США и Италии. Это предложение было поддержано другими делегатами, но Клемансо и Титтони высказались против предложения Бальфура включить в состав комиссии греческого офицера, мотивируя это тем, что Греция является заинтересованной стороной. В итоге было решено, что греческий офицер не будет присутствовать на заседаниях комиссии, но будет регулярно получать информацию о ее работе[413]. Возглавить комиссию должен был французский генерал Бюнус. Возможно, Клемансо рассчитывал ответить «комиссией на комиссию», предполагая, что отчет комиссии Бюнуса будет столь же неблагоприятен для Греции (а значит, и для Великобритании), как и отчет комиссии Кинга — Крейна для Франции.

Эмир Фейсал, не увидев реальных результатов деятельности американской комиссии, стал проявлять беспокойство и в середине июля заявил о своем желании немедленно выехать в Париж, угрожая в случае отказа начать военные приготовления. Это, в свою очередь, встревожило английских военных и дипломатов. Только Алленби хотел поддержать просьбу Фейсала «для противодействия французам». Но Бальфур, Керзон, Клейтон и полковник Корнуоллис были абсолютно убеждены в «несвоевременности» предполагаемого визита Фейсала в Париж. 21 июля Керзон предложил Бальфуру «оставить пока это дело и переложить на французов бремя ответственности за отказ»[414]. Итак, англичане, как и французы, хотели решить сирийскую проблему за спиной Фейсала, но, не желая терять лицо, собирались переложить ответственность за столь циничное поведение на своих союзников.

С конца июля 1919 года во французской прессе началась активная антибританская кампания, связанная главным образом с сирийским вопросом. Начало ей положила статья Робера де Кэ в журнале Bulletin d’Asie Française от 26 июля. Де Кэ обвинял англичан в поддержке «шерифских» властей, которые раздувают антифранцузскую истерию и преследуют сторонников Франции. Английские и «шерифские» агенты в своей пропаганде среди мусульман представляют французов покровителями католиков, а среди христиан — безбожниками. Британские власти стремятся создать себе экономические преимущества, не допуская в Сирию французских коммерсантов при помощи многочисленных паспортных формальностей. Англичане направляют все силы на развитие порта в Хайфе и вместе с тем стараются изолировать Бейрут от торговых потоков. Те же обвинения были повторены вскоре влиятельной газетой Le Temps[415]. Французская пресса требовала направить в Сирию французские войска взамен британских. При этом акцент делался на то, что в антифранцузских действиях виновато не английское правительство, а английские офицеры на Востоке.

В то же самое время в Форин Оффис стали поступать ноты и заявления от французского МИД с жалобами на британскую политику в Сирии. Содержание этих жалоб практически повторяло антианглийские выпады французской прессы. 28 июля Бальфур получил такую ноту от Пишона, а 1 августа Керзон переслал Бальфуру полученное им письмо П. Камбона аналогичного содержания. Глава французского МИД и посол Республики в Лондоне помимо повторения старых обвинений также жаловались на аресты британскими властями арабов — сторонников Франции, а также вооружение ими новых «шерифских» подразделений в Хиджазе[416].

Британская реакция на эту кампанию была довольно жесткой. По поручению Керзона один из его помощников, Р. Грэм вызвал в Форин Оффис секретаря французского посольства де Флерио, который замещал отсутствовавшего Камбона. Грэм заявил ему, что Великобритания всегда поддерживала французские требования в Сирии и неоднократно отказывалась от мандата на эту страну. Если ситуация там складывалась для Франции плохо, французы должны были винить в этом только себя. Фельдмаршал Алленби противится замене французских войск британскими только для избежания возможного столкновения с арабами. Возможно, некоторые британские офицеры на месте и имели антифранцузские предубеждения, но это было не доказано. Антибританская кампания во французской прессе проводилась столь систематично, что возникали подозрения, что она инспирирована правительством Франции. Де Флерио выслушал все это спокойно и ответил, что ни Пишон, ни правительство не имеют отношения к кампании. Если в Сирии могут быть подчиненные британские агенты, которые не следуют пожеланиям и намерениям своего правительства, то в Париже тоже есть французские деятели, которые пишут статьи, не считаясь с рекомендациями руководства своей страны[417].

Через четыре дня британский посол в Париже Дж. Грэм был принят Пишоном и повторил ему все, что де Флерио уже выслушал в Лондоне. Пишон ответил, что «его досье полны донесениями об антифранцузской пропаганде, которую ведут англо-сирийские агенты. Он получает их почти ежедневно, и из них сформировалась внушительная масса свидетельств. Эти донесения настолько подробны и согласованы между собой, что для французского правительства совершенно невозможно им не верить». Грэм ответил, что британское командование беспокоится только о том, чтобы предотвратить всякую пропаганду, которая может привести к беспорядкам. Грэм обратил внимание Пишона на антибританскую кампанию во французской прессе, в частности на две новые статьи в Figaro и Journal des Debats. Автор последней прямо упрекал британское правительство в создании «панарабизма». Пишон ответил, что французское правительство не может контролировать прессу, которая всего лишь отражает общественное мнение. Сирийский вопрос приобрел во Франции такую важность, что если правительство будет его игнорировать, то оно будет «сметено». Поэтому если Великобритании не нравится настроение французской прессы, то она должна пойти навстречу французским требованиям в Сирии. В своем отчете Керзону Грэм писал, что Пишон искренне убежден в правдивости донесений своих агентов из Сирии и статей в прессе[418].

Итак, к концу лета 1919 года французы начали терять терпение из-за затяжки решения сирийского вопроса. Великобритания же оказалась перед жестким выбором: Фейсал или Франция. Затягивать вопрос далее было невозможно, примирить Париж и Дамаск было нереально. Французы продолжали видеть в эмире только английского агента, а сам он слышать не хотел о любом французском присутствии, продолжал настаивать на британском мандате над всей Сирией от Тавра до Аравии, совершенно игнорируя ясно выраженный отказ Лондона от такого мандата. В этой ситуации в британском руководстве наметились разногласия. Керзон, похоже, не спешил идти навстречу французам, но Бальфур был готов на это ради сохранения Антанты. Еще 26 июня, в самый разгар деятельности американской комиссии, он представил кабинету небольшой меморандум с готовой схемой распределения мандатов: Франции — Сирию, Великобритании — Месопотамию и Палестину, США — Армению, Италии, возможно, Кавказ. Французский мандат не должен распространяться на Киликию дальше Александретты, чтобы не вызывать зависть итальянцев. Керзон согласился с основными положениями меморандума, но предложил подождать с их оглашением, пока конгресс США не определится относительно мандатов на Востоке. Сам Керзон сомневался в положительном решении[419].

После этого Бальфур запросил у экспертов Форин Оффиса подробные сведения о положении в Сирии и Киликии, а также предложения по выходу из создавшегося тупика. Ответом стали два меморандума Э. Форбс Адама от 8 и 9 августа. Первый был целиком посвящен истории вопроса[420]. Второй начинается с заявления, что «в создавшейся ситуации ничто не может предотвратить переход мандата на Сирию к французам». Автор фактически признал, что главная суть англо-французских разногласий по Сирии заключается в территориальных спорах, которые проистекали из желания англичан обеспечить кратчайшую транспортную связь между нефтеносными районами Месопотамии и средиземноморским побережьем по «чисто британской» территории, что было важно как по экономическим, так и по военно-стратегическим соображениям. Различные варианты границы, которые англичане предлагали в связи с этим, категорически не устраивали французов, что и было причиной срыва всех переговоров. Главным камнем преткновения стал оазис Тадмор. Э. Форбс Адам предложил наконец отказаться от притязаний на этот район, поскольку «было бы неразумно основывать нашу политику в этой части мира на опасности войны между Францией и Великобританией». Нефтепровод и железную дорогу от Мосула к Средиземному морю можно было проложить и по территории французского мандата, как первоначально и предполагалось в соглашении Сайкса — Пико, решив все вопросы в особом договоре с Францией. Форбс Адам предложил собственный вариант разграничительной линии между британской и французской мандатными зонами. Эта граница, по его мнению, должна была основываться на экономических, а не на стратегических соображениях. Это означало, в первую очередь, что в пределы Палестины должна была войти часть долины реки Литани, воды которой представлялись сионистам необходимыми для ирригации будущего «национального очага». Поскольку это означало дальнейшее урезание французский зоны, Форбс Адам предложил предоставить французам «компенсацию» к востоку от реки Иордан, включив во французский мандат всю «восточную» оккупационную зону, подконтрольную Фейсалу до станции Калат эль Xaca, то есть почти до северной границы Хиджаза, которая тогда включала город Маан. Одно из преимуществ такого решения виделось автору в том, что оно поставит «всех сирийских арабов» под один мандат — французский. От французов, помимо уступок на палестинской границе, можно было требовать также признания абсолютного преобладания британских интересов на Аравийском полуострове[421]. Характерно, что о «пожеланиях населения», как и о мнении эмира Фейсала, в этот раз ничего не говорилось. Р. Ванститтарт, другой эксперт Форин Оффиса, пользовавшийся репутацией франкофила, в своих комментариях одобрил идеи коллеги, но нашел и более четкую роль для Фейсала: «Нам останется только договориться с Фейсалом, связав французов достаточно крепко, чтобы он был доволен (to suit him), а именно тактично посредничая между ними». Ванситтарт указывал, что придется пойти на определенные уступки французам, «если мы хотим получить какой-либо шанс добиться наших арабских пожеланий (desiderata)». «Эти пожелания простираются гораздо дальше, чем что-либо уже обсуждавшееся с французами или что даже подозревается ими. Я придаю этому огромное значение, и необходимо признать раз и навсегда, что мы не можем получить все в обмен на ничего»[422].

Очевидно, аргументы коллег убедили Бальфура в правильности выбранного пути, и 11 августа он представил новый, гораздо более подробный меморандум по проблемам арабских территорий Османской империи. О ситуации вокруг Сирии Бальфур писал с впечатляющей откровенностью: «Согласно общепринятому мнению, есть только три возможных мандатария — Англия, Америка и Франция. Собираемся ли мы "руководствоваться в основном пожеланиями населения", решая, кого из них выбрать? Мы не собираемся делать ничего подобного. Англия отказалась. Америка откажется. Итак, чего бы ни пожелали жители, они непременно получат Францию. Они могут свободно выбирать, но на самом деле никакого выбора у них нет (They may freely choose; but it is Hobson’s choice[423] after alt)». В этой ситуации Бальфур предлагал следующую схему: главный принцип соглашения Сайкса — Пико должен быть сохранен — французская сфера вокруг Сирии и британская сфера вокруг Евфрата и Тигра, «национальный» очаг для евреев в Палестине. Должна быть ликвидирована разница между «красной» и «синей» зонами с одной стороны, и зонами «А» и «В» — с другой. Вместо абсолютного контроля держав, предусмотренного для «цветных» зон, на всей подмандатной территории должны существовать арабские государства, подконтрольные мандатариям. В этих странах, в соответствии с Уставом Лиги Наций, не должно быть экономической монополии мандатария. Вопрос о Киликии должен решаться в зависимости от судьбы мандата на Армению и притязаний Италии по Лондонскому договору. Британская зона в Месопотамии должна включать Мосул. Вопроса о точных линиях разграничения он не касался[424].

Меморандум Бальфура оказал большое влияние на позицию британского правительства. В течение месяца он неизменно воспроизводился в качестве приложения ко всем документам Форин Оффиса по сирийской проблеме. Можно сказать, что с этого момента англичане стали мириться с мыслью о неизбежности передачи Франции мандата на Сирию и отказа от территориальных претензий на ее южные районы. Проблема транзита из Месопотамии к Средиземному морю теперь должна была решаться путем соглашения с Францией. Это решение, очевидно, далось нелегко. 20 августа Военный кабинет после долгих дискуссий поручил лорду Керзону лично обсудить эту проблему с Бальфуром (находившемся тогда в Париже), а военному министерству — изучить вопрос о том, в какой степени оазис Тадмор (Пальмира) необходим для сооружения нефтепровода и железной дороги от Мосула к Средиземному морю[425].

Демобилизация армии, фактическое самоустранение США с политической арены Старого Света и необходимость сохранения Антанты заставили наконец английское руководство пересмотреть свое отношение к сирийскому вопросу. Острая конфронтация с Францией в тот момент в английские планы никак не входила. Французская инициатива по армянскому вопросу[426] делала еще более необходимым определение будущего Сирии и Киликии. Перед принятием неизбежного решения были даны соответствующие сигналы общественному мнению и, очевидно, самим французам. 4 сентября The Times поместила небольшую статью по сирийскому вопросу в очень доброжелательном и примирительном духе по отношению к Франции. «Мы готовы к тому, чтобы подготовить наше будущее положение как мандатария Месопотамии. Мы также честью обязаны (bound in honour) подготовить дорогу для Франции как мандатария в Сирии. Мы должны сделать все, что в наших силах, чтобы облегчить задачу для ее гарнизонов и ее администраторов, когда они получат контроль. Мы также должны напрячь все свои силы, чтобы способствовать, прямо или косвенно, наилучшему возможному взаимопониманию между Францией и эмиром Фейсалом, которого, очевидно, огромное большинство сирийцев хочет видеть своим государем». Скорейшее решение сирийского вопроса было необходимо, поскольку, «если к нему подходить в духе зависти и интриг, он не только окажется неразрешимым, но и разрушит более значимые вещи, чем проблемы Сирии и Палестины, сколь бы важными они ни были»[427]. О смысле этого намека остается только гадать. Французская пресса, однако, не платила англичанам взаимностью, и широкая кампания с обвинениями в адрес англичан в разных мелких кознях по отношению к французам в Сирии продолжалась. Особенно выделялся уже известный нам Пертинакс из Echo de Paris[428].

3. Уход англичан из Сирии и Киликии (сентябрь — ноябрь 1919 года)

Судьба Сирии решается

В сентябре Ллойд Джордж приехал во Францию для подписания Сен-Жерменского договора с Австрией. Туда же из Иерусалима прибыл фельдмаршал Алленби. 9 сентября он передал премьер-министру длинное письмо от Фейсала, которое было настоящим криком отчаяния. Эмир напоминал о помощи, оказанной англичанам арабами, поднявшими восстание против своих единоверцев — турок, и предупреждал, что раздел арабских провинций между разными мандатариями вопреки ясно выраженной воле населения вызовет всеобщее возмущение и полную потерю доверия к союзникам вообще и к Великобритании в частности. Более того, такое решение вызовет «всеобщее восстание» в мусульманском мире, что подорвет основы Британской империи. Великобритания не должна так рисковать ради того, чтобы угодить «мнению экстремистской коммерческой партии в некоторых других странах». Фейсал настаивал на своем немедленном приезде в Лондон для участия в принятии окончательного решения. По его словам, перед ним стоял выбор — гарантировать своему народу единство страны или умыть руки, оставив страну в состоянии анархии[429]. Однако мнение Фейсала уже мало интересовало англичан. 9 сентября политический агент при штабе Алленби полковник Мейнерцхаген предпринял в Дамаске последнюю попытку примирить эмира с Францией, которую представлял его коллега Лафоркад. Это была попытка того самого посредничества, которое надеялись осуществить англичане. Она закончилась полным провалом. Эмир заявил Лафоркаду, что французский мандат означает для сирийцев «рабство», а Мейнерцхагена лично заверил, что подобное решение вызовет взрыв религиозного фанатизма и резню, а британское влияние на арабов просто исчезнет[430]. Но, очевидно, к этому времени принципиальное решение о передаче Сирии и Киликии французам было уже принято. Открытым оставался лишь вопрос о цене.

Этот вопрос решался на совещаниях импровизированного совета, включавшего, помимо самого премьер-министра, также фельдмаршала Алленби, Э. Бонар Лоу (лорда хранителя печати и спикера палаты общин), Ф. Блека (исполнительного директора компании Anglo-Persian Oil), нескольких офицеров Генерального штаба и экспертов. Совещания проходили в апартаментах Ллойд Джорджа в нормандском курортном городке Довиле (Трувиль-сюр-Мер). Важнейшее из них состоялось 11 сентября. Разговор велся с предельной откровенностью, которую Ллойд Джордж редко проявлял даже в общении с коллегами. Материалом для обсуждения служил очередной проект «англо-французской» границы на Востоке, подготовленный полковником Гриббоном. Проект оставлял в британской зоне все Тивериадское озеро, долину реки Ярмук, область Хауран и город Дераа, но дальше на восток следовал по «линии Сайкса — Пико», отдавая Тадмор французам. Главный вопрос, который волновал собравшихся, заключался в возможности транспортировки мосульской нефти к Средиземному морю по «чисто британской» территории. Прочертить соответствующую линию на карте было легко, но было очевидно, что прокладка нефтепровода и железной дороги по безводной пустыне вызвала бы большие сложности. Выяснилось, что, хотя разведывательные работы на месте уже начались, они еще не дали определенных результатов, поэтому никто не знал, возможно ли будет такое строительство. Полковник Гриббон заявил, что для этой цели необходимо будет сохранить в британской зоне город Дейр Зор, на который претендовали французы, но Алленби возразил, что он готов отказаться от этого места ради более выгодной границы в Палестине. В итоге было решено продолжить изыскания в британской зоне, но на случай отрицательного результата заранее потребовать от французов права на строительство железной дороги и нефтепровода через их зону[431]. О Фейсале в ходе всего совещания даже не вспоминали. Уход британских войск из французской зоны также представлялся делом решенным.

В тот же день Ллойд Джордж послал короткую телеграмму Фейсалу с приглашением прибыть в Париж (цель приезда не называлась)[432] и письмо Клемансо, в котором сообщал, что, поскольку выработка мирного договора с Турцией затягивается, Великобритания вынуждена будет вывести войска с ряда территорий Османской империи для сокращения военных расходов. Ллойд Джордж предлагал Клемансо обсудить британские предложения по этому поводу и сообщал о приглашении Фейсала в Париж, так как оба правительства обещали позволить ему присутствовать при принятии решений относительно Сирии. «Поскольку он может не успеть приехать в Париж до вторника (16 сентября — день отъезда Ллойд Джорджа в Лондон — А.Ф.), то я надеюсь, что Вы не будете возражать, если он нанесет мне визит в Лондоне»[433]. Клемансо ответил ему, что сирийский вопрос должен рассматриваться Верховным советом только вместе с другими вопросами, связанными с ликвидацией Османской империи (Константинополь, Малая Азия, Месопотамия). Клемансо напомнил о своем решении послать 12 тысяч солдат в Армению через Киликию, о согласии на это Бальфура и выражал надежду на официальное согласие Великобритании. Клемансо считал, что вопрос о замене британских войск в Сирии должен решаться между двумя правительствами без посредников (то есть без Фейсала). Поскольку он являлся чисто военным и не предрешал будущего распределения мандатов, приезд Фейсала был лишен всякого смысла[434].

13 сентября Ллойд Джордж представил Клемансо «памятную записку» (aidé-memoire), подготовленную в ходе совещаний в Довиле. Британское правительство соглашалось на высадку французских войск в Мерсине и Александретте для помощи «армянскому народу». О том, какие именно армяне имелись в виду (киликийские или кавказские), в документе не говорилось. В том же меморандуме говорилось о готовящейся немедленной эвакуации британских войск из Киликии и, начиная с 1 ноября 1919 года, из Сирии. Территорию к западу от линии, намеченной в соглашении Сайкса — Пико (Ливан и средиземноморское побережье Сирии), предполагалось передать под полный контроль французских войск, а земли к востоку от нее с городами Хама, Хомс, Дамаск, Алеппо — под контроль арабских отрядов эмира Фейсала. Англичане выражали готовность в любой момент приступить к обсуждению с французами вопроса о границах, а в случае, если согласие не будет достигнуто, передать его на арбитраж президента США В. Вильсона. До определения постоянных границ британский главнокомандующий получал право выставлять сторожевые посты в соответствии с британскими пожеланиями. Французскому правительству предлагалось согласиться, что британское правительство получит право построить железную дорогу и нефтепровод из Хайфы в Месопотамию через подмандатную Франции территорию арабского государства «в соответствии с принципами соглашения Сайкса — Пико», управлять этими магистралями и быть их единственным собственником. Также было заявлено, что после эвакуации британских войск ни британское правительство, ни британский главнокомандующий не будут нести никакой ответственности за оставленные территории[435].

15 сентября состоялись переговоры Ллойд Джорджа и Клемансо. В начале дня пришло сообщение, что назавтра ожидается прибытие Фейсала в Марсель. Клемансо заявил, что ему не о чем разговаривать с эмиром, и распорядился отправить его прямо в Кале, где он должен был сесть на пароход до Англии. Британский премьер нисколько не возражал[436]. Вопрос о распределении мандатов, по мнению Ллойд Джорджа, еще не мог обсуждаться из-за неясности позиции США. Можно было говорить только о военной оккупации тех или иных территорий на основе представленного им меморандума. Будущее арабских территорий должно решаться на основе обещаний, данных союзниками арабам, а также соглашения Сайкса — Пико, которое, по мнению Ллойд Джорджа, вовсе не противоречило этим обещаниям.

Клемансо ответил, что турецкую проблему необходимо рассматривать в целом и что, поскольку решение американцев по вопросу о мандатах будет скорее всего объявлено в конце сентября или в октябре, шесть недель ничего не изменят. Создание же Арабского государства может столкнуться с большими трудностями, на преодоление которых может потребоваться время. Клемансо готов был направить свои войска в Сирию и Киликию, если это не будет означать принятия всех предложений Ллойд Джорджа. Предложение о походе на помощь армянам было выдвинуто Францией против ее воли, с единственной целью оказать услугу Мирной конференции. Но оно не может рассматриваться как обязательство, равносильное договору. Иными словами, получив шанс оккупировать Сирию и Киликию без дополнительных обязательств, Клемансо готов был отказаться от своего плана помощи армянам, который теперь ему был более не нужен. Ллойд Джордж заверил своего французского коллегу, что оккупация Киликии и части Сирии не накладывает на Францию никаких обязательств. На этой основе было заключено «временное соглашение о военной оккупации» французами Киликии и части Сирии «в ожидании решения относительно мандатов». Оно было оформлено в виде простого протокола, где значилось, что Клемансо от имени французского правительства принимает предложение о замене британских войск французскими, но это не означает его согласия на прочие условия британского меморандума. Иными словами, соглашение не накладывало на Францию никаких обязательств, и такие важные вопросы, как строительство англичанами железной дороги и нефтепровода через Сирию, а также проведение окончательной «англо-французской» границы, оставались открытыми[437].

Развернутый официальный ответ на британскую «памятную записку» Клемансо направил британскому правительству только 10 октября. В этом ответе единственной законной основой англо-французских отношений объявлялось соглашение 1916 года, воспроизводились все старые французские аргументы по сирийскому вопросу. Еще раз повторялся тезис, что замена британских войск на французские в Киликии и прибрежной Сирии не накладывает на Францию никаких дополнительных обязательств в соответствии с «памятной запиской». По существу «записки» во французском ответе выражалась уверенность, что Великобритания и Франция вольны сами определять, какую форму арабского правительства они будут «поддерживать» в своих зонах, поэтому англичане не могут навязывать Франции своего «клиента» Фейсала. Границы между мандатными зонами двух держав должны были остаться такими же, как в соглашении Сайкса — Пико, с единственным исключением — передачей Мосула в британскую зону. Восточная граница Сирии должна была проходить «по бассейну реки Хабур и ее притоков». Французы соглашались на строительство британской железной дороги и нефтепровода из Месопотамии к Хайфе через свои «владения», но требовали «абсолютного равенства» в эксплуатации нефтяных месторождений Мосула[438]. Все это означало, что хотя судьба сирийского мандата была уже решена, сирийский вопрос в более широком смысле слова оставался предметом переговоров. В британском Форин Оффисе практически все пункты французского документа подверглись резкой критике[439], а Ллойд Джордж ответил длинным посланием с изложением британской точки зрения, суть которой сводилась к необходимости достичь соглашения между Францией и Фейсалом[440].

Англо-французское соглашение сентября 1919 года так и не обрело законченной формы, но при этом стало поворотным пунктом в решении сирийского вопроса и в то же время оказало глубокое воздействие на события в собственно турецких землях. Клемансо за несколько дней добился того, к чему стремился не менее полугода, — вывода британских войск из Сирии и Киликии и замены их французскими. Киликия и прибрежная Сирия наконец-то de facto переходили под французский контроль. Франция должна была теперь «защищать» армян не в Карсе и Карабахе, а в Александретте, Урфе и Мараше вместе с христианами Ливана и Сирии. Великобритания умывала руки во всем, что касалось этих территорий. Только теперь английские декларации о нежелании принимать сирийский мандат подкреплялись реальными действиями. Вопрос о распределении мандатов на Ближнем Востоке (но не о границах между ними) был фактически решен, хотя официально это решение было оформлено лишь полгода спустя.

В уступчивости англичан, конечно же, сыграло роль и сильнейшее французское давление на британское правительство, выразившееся в ожесточенной кампании в прессе, в дипломатических демаршах (ноты Камбона и Пишона), в ловком маневре Клемансо с посылкой войск на Кавказ через Киликию (истинная цель такой экспедиции была очевидна). Безусловно, существовала и объективная необходимость сокращения английского военного присутствия за рубежом и продолжения демобилизации. Но главное было в другом. К сентябрю 1919 года англичане после долгих попыток играть роль «честного маклера» между Фейсалом и французами оказались перед необходимостью сделать наконец четкий выбор. И они выбрали Францию. Союз с ней был слишком важен, чтобы жертвовать им ради арабского эмира и его сторонников. Фейсал был нужен им, чтобы держать французов в напряжении, оттягивать решение важных для них вопросов, пока решаются главнейшие проблемы Европы. Пока сирийский вопрос оставался в подвешенном состоянии, на конференции были выработаны и подписаны главные договоры версальской системы — с Германией и Австрией. Увлеченность французов сирийской проблемой и деятельностью Фейсала, безусловно, ослабляла их внимание к европейской ситуации. Неопределенность положения в Сирии заставила французов быстро забыть о своих «правах» на Мосул и Палестину. Но в определенный момент Фейсал в качестве сирийского правителя оказался больше не нужен англичанам, которые готовили новые козыри для дипломатической игры с Францией. И они просто поставили его перед фактом соглашения с французами, заключенного без его участия.

Фейсал получил текст британской «памятной записки» только в Лондоне, когда англо-французские переговоры уже завершились. Получил ли он итоговый протокол переговоров, нам не известно, но и британского документа оказалось достаточно. В письме на имя Ллойд Джорджа эмир открыто выразил свое возмущение этой сделкой, совершенной за его спиной. «Временный» характер англо-французской договоренности не мог его обмануть. В очередной раз вспоминая все английские обещания, данные Хашимитской династии и арабам вообще, он требовал полной отмены этого соглашения[441]. Однако и это, и многочисленные другие письма Фейсала не имели практических результатов. Фейсал оставался в Лондоне еще более месяца, вел переговоры с официальными лицами разных уровней, пытаясь спасти положение. Он то напоминал англичанам о данных в 1915 и 1918 годах обещаниях, то грозил всеобщим восстанием в случае прихода французов, то уверял в своих дружеских чувствах к Великобритании, то, наконец, предлагал созвать специальную международную конференцию по Сирии, отделив эту проблему от турецкого вопроса. Все усилия были напрасны. Он получал один ответ: англичане твердо решили покинуть Сирию. Фейсалу давали понять, что Англия более не хочет иметь с ним ничего общего, помимо вопросов, касающихся территории к востоку от Иордана в английской зоне. В остальных делах он должен будет иметь дело только с французами[442]. У англичан, правда, возникла идея пригласить в Лондон генерала Гуро, нового французского верховного комиссара в Бейруте, для обсуждения ситуации с Фейсалом, но она встретила резкий отпор с французской стороны[443].

Во Франции решение о замене британских контингентов на французские не вызвало большого восторга. Оно воспринималось как должное. Многие журналисты, в частности Р. де Кэ, видели в сохранении «шерифского» режима в Дамаске инструмент для изоляции внутренней Сирии от французского влияния. По мнению де Кэ, Франция могла отказаться от прямого контроля над внутренними районами Сирии только при условии наличия там дружественного правительства. Режим Фейсала таковым, безусловно, не был. Следовательно, сентябрьские соглашения были нарушением соглашения Сайкса — Пико. В то же время газета Le Temps видела в английском решении шаг навстречу Франции и начало выполнения этого соглашения[444]. Впоследствии во французской прессе не раз появлялись новые антибританские выпады. Само длительное пребывание Фейсала в Лондоне вызывало во Франции беспокойство. Именно поэтому Клемансо, поняв, что лучше использовать возможность прямого давления на эмира, чем снова предоставлять англичанам посредническую роль, согласился на прямые переговоры с Фейсалом и потребовал его приезда во Францию[445]. Потеряв надежду на поддержку в Лондоне, тот приехал в Париж в конце октября.

Первые результаты соглашения

Сирийским вопросом англо-французские противоречия, разумеется, не ограничивались. К этому же времени относится любопытный эпизод, прекрасно характеризующий состояние Восточного вопроса и обстановку взаимной подозрительности и недоверия между двумя державами. В исторической литературе часто упоминается о тайном соглашении, якобы подписанном 12 сентября британскими представителями с Дамад Ферид-пашой[446]. Согласно этому договору Англия обязалась «гарантировать территориальную целостность Турции» при условии создания независимого Курдистана, а также вооружить специальные силы, предназначенные для подавления мятежей против султана. Константинополь оставался местопребыванием халифата, а Проливы оказывались под «наблюдением» Англии. Султан же обязывался «предоставить в распоряжение Англии духовную и моральную силу халифата, чтобы поддержать авторитет Англии в Сирии (sic!), Месопотамии и на других территориях под английским влиянием». Англия также обещала поддержать требования Турции на мирной конференции.

Упоминая этот договор, большинство историков, как правило, оговариваются, что сам факт его заключения вызывает сомнения, так как он был опровергнут обеими сторонами. Французский и итальянский верховные комиссары в Константинополе получили текст этого соглашения в декабре 1919 года, а 11 февраля 1920 года французская газета Eclair опубликовала его. Спустя еще несколько месяцев его воспроизвел в своей откровенно антианглийской книге «Гибель нашей дорогой Франции на Востоке» известный французский писатель Пьер Лоти (он оговорился, что факт его существования был официально опровергнут)[447]. Иначе говоря, мы имеем полный текст соглашения, которого, возможно, и не было. Имеется точное свидетельство, что Дамад Ферид 8 сентября делал предложение о заключении подобного договора адмиралу Уэббу, но получил отказ[448]. Вероятнее всего, мы имеем дело с газетной «уткой», основанной на утечке непроверенной информации. Условия этого договора находятся в противоречии с позицией Керзона и Ллойд Джорджа, которые в декабре 1919 года все еще выступали за непременное изгнание турок из Константинополя. В подлинности этого документа заставляет усомниться и сама его форма. В тексте используется слово «Англия» вместо «Великобритания», что противоречит обычной официальной практике. П. Хелмрейч считает, что такая провокация могла быть организована константинопольским правительством с целью разжигания противоречий между Великобританией и Францией (ведь упоминание Сирии придает договору очевидный антифранцузский характер[449]). Отчасти это удалось, поскольку тот факт, что сообщение о договоре появилось именно во французских газетах (сам Кемаль узнал о нем именно из этого источника)[450], указывает на рост протурецких (и антианглийских) настроений во Франции.

Тем временем сентябрьское соглашение по Сирии начало приводиться в исполнение. Англичане покинули Киликию, и их место стали занимать французы, что вызвало крайнее недовольство турецких националистов. 9 октября верховным комиссаром Франции в Сирии вместо Пико стал генерал А. Гуро — ревностный католик, известный своим участием в колониальных войнах в Северной Африке[451] и прошедший школу колониального управления в Марокко под руководством Ю. Лиотэ. Его главным секретарем был назначен Робер де Кэ, главный вдохновитель недавней антибританской кампании в прессе и один из лидеров «колониальной партии»[452]. С ноября началась эвакуация Сирии, и англичане уведомили французскую сторону, что теперь на нее возлагается выплата половины ежемесячной субсидии эмиру Фейсалу и его правительству (то есть 75 000 ф. ст.)[453]. В соответствии с принятым в Довиле решением британские войска отводились на линию, которая соответствовала английским территориальным притязаниям. Эта линия оставляла за англичанами низовья реки Литани, долину реки Ярмук, город Дераа, область Джебель-Друз, город Дейр-Зор, то есть проходила значительно севернее линии Сайкса — Пико[454].

Франция, начиная с сентября, стала быстро наращивать свое военное присутствие в Сирии. Если в сентябре ее контингент составлял всего 7000 человек, то уже в октябре — 13 000, в ноябре — 17 000, в декабре — 27 000. Забегая вперед, скажем, что и в 1920 году французы продолжали присылать в Сирию новые войска. В январе там находилось уже 32 000 солдат, в марте — 40 000, в мае — 50 000[455].

Уход британских войск из Сирии, Киликии и Ливана болезненно воспринимался многими британскими офицерами. Пример такого отношения можно видеть во взглядах помощника Алленби полковника Мейнерцхагена, который в последний день 1919 года писал в своем дневнике: «Политика нашего Форин Оффиса состоит в том, чтобы уступать французам во всем. В результате французское влияние в Сирии и на Ближнем Востоке получает открытое поле для роста за счет нашего быстро исчезающего превосходства в престиже и популярности. И с какой целью? Вероятно, для того, чтобы сохранить хорошие отношения с Францией. Но это может вызвать только обратный эффект в долгосрочной перспективе. Эта жалкая (wretched) Антанта, созданная для одной-единственной цели — войны с Германией, теперь, когда мы полностью разбили «гуннов», потеряла всякую важность, и чем скорее мы бросим ее, тем лучше. Наша дружба с Францией, или с любой латинской нацией, является ненатуральной и искусственной. Она никогда не сможет быть постоянной… Я думаю, что дома (в Англии — А.Ф.) люди уже начинают уставать от Франции, и спустя немного времени общественное мнение увидит ее мелочную и неискреннюю политику и ее закоренелую ненависть к нам»[456].

Рост французского военного присутствия вызывал также недовольство местного населения, и британские офицеры на месте (в частности, тот же Мейнерцхаген) постоянно посылали в Лондон предупреждения о возможности арабского восстания под панисламистскими лозунгами и даже соглашения между арабскими и турецкими националистами[457]. Отдельные стычки между французами и арабами действительно происходили, но не превращались в широкомасштабные боевые действия. Так, зоной пограничного конфликта стала долина Бекаа, которая относилась к «синей» (чисто французской) зоне соглашения Сайкса — Пико, но после перемирия оказалась в Восточной (арабской) оккупационной зоне. Когда в ноябре французы заняли эту территорию, начались столкновения с «шерифскими» отрядами. Вопрос пришлось решать Клемансо и Фейсалу, находившемуся в Париже. В итоге долина временно стала своеобразной буферной зоной, свободной как от арабских, так и от французских войск[458]. Другой спор, на сей раз напрямую с англичанами, возник на северных границах Палестины. Первоначально англичане вопреки французским протестам хотели удержать за собой окрестности города Тир, входившего в «синюю» зону, чтобы таким образом иметь доступ к реке Литани. Однако в конце ноября Алленби получил указание из Лондона передать Тир французам[459], сохранив за собой округ города Сафед (Цфат), также лежавший к северу от линии 1916 года. Генерал Гуро согласился с таким разграничением[460].

В Анатолии уход англичан был воспринят как освобождение занятых ими территорий, и приход новых захватчиков вызвал бурю возмущения. Мустафа Кемаль направил верховным комиссарам союзников телеграмму протеста по поводу действий стран Антанты с обещанием от имени турецкой нации всеми силами бороться против этого решения. В конце октября — начале ноября де Робек получил подобного рода телеграммы из 90 городов Турции[461]. Таким образом, Франция была поставлена на грань открытого конфликта с националистами. Английское же Военное министерство всячески старалось избежать подобного столкновения и, невзирая на многочисленные возражения, отдало приказ вывести английские войска из зоны, прилегающей к Анатолийской железной дороге, таким образом, фактически передав эту магистраль, которая связывала Киликию с внутренними районами страны, националистам[462]. По свидетельству американской медсестры M.E. Эллиотт, работавшей в это время в Мараше, вывод британских войск осуществлялся столь поспешно, что французы не могли спокойно занять их позиции. Британские офицеры в Алеппо предостерегали ее от возвращения в Мараш из деловой поездки, предвидя грядущую опасность, а сразу после прихода в Киликию французов на них начались вооруженные нападения турецких партизан. Среди французских военных ходили упорные слухи, что англичане преднамеренно вооружили турок перед уходом из Киликии[463].

Турецкий национализм и его восприятие в странах Антанты

В сентябре в Сивасе завершился общетурецкий конгресс, организованный Кемаль-пашой и его сторонниками. В своей резолюции участники конгресса поклялись «всеми своими силами до последней капли крови защищать совместно свою родину от всяких вторжений и в особенности от поползновений создать на ее территории греческое или армянское государство». Границами этой «родины» объявлялась демаркационная линия мудросского перемирия (то есть фактическое положение сторон к моменту его заключения), что означало, что в ее пределы входили Киликия и Мосул. На том же конгрессе была создана политическая организация — Общество защиты прав Анатолии и Румелии, призванная бороться за осуществление этих идей[464]. Эта организация прервала все сношения с кабинетом Дамад Ферид-паши, считая его предателем национальных интересов, и постепенно стала превращаться в самостоятельный центр власти в Анатолии. По решению Сивасского конгресса националистами были захвачены телеграфные станции, и таким образом была прервана телеграфная связь анатолийских городов с константинопольским правительством[465]. Оно утратило контроль над азиатской частью страны и было парализовано с одной стороны ростом популярности национального движения, с другой — крайне противоречивыми распоряжениями победителей. Дамад Ферид опасался за жизнь султана и за свою собственную[466]. 2 октября его кабинет подал в отставку. Новый кабинет Али Риза-паши пытался усидеть на двух стульях, лавируя между националистами и странами-победительницами. Он, например, выразил готовность провести выборы в меджлис, что в планы Англии и Франции никак не входило. Новый военный министр Джемаль-паша вступил в переписку с националистами и заявил о своей солидарности с ними. Такое отношение резко контрастировало с намерением Дамад Ферида разгромить Кемаля военной силой. Кемаль выражал готовность к сотрудничеству с правительством с целью достижения полной независимости Турции. У англичан все это поначалу вызвало опасения. 3 октября де Робек писал в Лондон, что новый кабинет почти полностью состоял из сторонников «младотурок»[467]. Но уже через три дня новый министр иностранных дел сообщил ему, что турецкое правительство ждет от Великобритании «помощи и совета» и указывал на возможность договориться с Keмалем[468]. В свою очередь, генерал Мильн в донесении в Лондон подчеркивал «политический, а не революционный» характер кемалистского движения и указывал, что в подконтрольной кемалистам Анатолии «общественный порядок строго соблюдается», и даже британские офицеры пользуются полной свободой действий[469]. Таким образом, для стран Антанты еще не был упущен шанс найти общий язык с Кемалем, но для этого пришлось бы отказаться от поддержки греков и настоять на их уходе из страны. Политические лидеры решили иначе. Не считая возможным и необходимым полный вывод греческих войск из Малой Азии, на чем настаивали верховные комиссары в Константинополе, мирная конференция поручила тому же генералу Мильну определить линию максимального продвижения греческих войск. «Линия Мильна» была представлена конференции и одобрена ею 7 октября. Она в основном совпадала с административными границами санджака Смирны и соседней с ним казы Айвали. Правда, сам Мильн считал, что продолжение военных действий неизбежно, если греки собираются оставаться в Малой Азии.

Губительные последствия затяжки решения турецкого вопроса становились между тем все более очевидными. Верховные комиссары в Константинополе настоятельно требовали скорейшего заключения мира. Главным поводом для задержки была неясность позиции США относительно предложенных им мандатов. Официальный Вашингтон хранил молчание. От английских представителей в США еще в августе стали поступать известия, что принятие Америкой мандатов представляется маловероятным. Государственный секретарь Лансинг выступал против этой идеи. Отношение лидеров республиканской оппозиции вообще не вызывало никаких сомнений. Кроме самого президента благосклонно к идее мандатов относились лишь некоторые представители торгового капитала и протестантские миссионеры[470]. Участие США в ближневосточном урегулировании казалось тем более сомнительным, что под вопросом была даже ратификация Версальского договора, а вместе с ним и Устава Лиги Наций, которая должна была распределять мандаты. Единственного ее сильного защитника — президента Вильсона 22 сентября постиг сердечный удар. Немногие его сторонники в турецком вопросе (например, бывший посол в Константинополе Моргентау) еще надеялись «создать волну идеализма» вокруг мандатов, но такие более реалистичные политики, как Лансинг, уже смело утверждали, что «нет никаких шансов на одобрение конгрессом мандатов на Константинополь & с». Сведения о таких настроениях регулярно направлялись в Форин Оффис британским послом в США[471]. 18 октября лорд Гардинг написал на донесении о результатах работы комиссии Харборда: «Сейчас уже очевидно, что правительство США не примет мандата ни на одну страну на Ближнем Востоке. Следовательно, какая-нибудь другая схема должна быть найдена для мира с Турцией. В любом случае активность французских капиталистов приводит к выводу о важности перенесения из Парижа переговоров о мире с Турцией». Керзон добавил: «Французы хотят получить мандат на Турцию под подозрительным и опасным прикрытием международных финансов»[472].

Эти предположения не были лишены оснований. Французская пресса (в частности, тот же Пертинакс из Echo de Paris) начала кампанию в пользу решения турецкого вопроса без участия американцев. Предлагалось признать независимость Турции в составе Восточной Фракии и Анатолии под международным надзором от имени Лиги Наций. Эйр Кроу, постоянный заместитель министра иностранных дел, комментируя эту кампанию, писал Керзону: «Без сомнения, французские интересы (the French interests), которыми эта кампания инспирирована (и, однако, нет никаких причин предполагать, что она прямо вдохновляется французским правительством), надеются получить при таком режиме политическое и экономическое влияние, которое имели немцы перед войной. Фактически такой режим может привести не только к возрождению деятельности и влияния комитета «Единение и прогресс», но также и к чему-то вроде предвоенного международного соперничества — в особенности потому, что он подразумевает оставление Султана и его правительства в Константинополе»[473]. Как видим, Англия и Франция уже начали строить планы решения турецкого вопроса без участия США. Франция приступила к этому раньше Англии, что вызвало в Лондоне опасения по поводу возможного установления французского контроля над Турцией при помощи финансовых рычагов. Поэтому, осознавая неизбежность прямых англо-французских переговоров, Форин Оффис счел нужным выждать наиболее подходящий для этого момент.

В октябре 1919 года лорд Керзон окончательно занял кресло министра иностранных дел. От Бальфура он всегда отличался большей решительностью во внешнеполитических делах. В Лондоне знали, что Клемансо в ближайшее время должен был оставить пост премьер-министра и стать либо президентом Республики, либо частным лицом. Предсказать исход французских выборов, зависевший от случайного большинства в палате депутатов, было очень сложно. Поэтому нужно было договориться хотя бы об основных условиях мира с Турцией до смены власти во Франции. Ллойд Джордж, наиболее горячий сторонник греческих притязаний в Малой Азии, был склонен разделять мнение Венизелоса о ситуации во Франции, которое тот высказал в письме к нему: «Некоторые финансовые круги во Франции покровительствуют Турции за счет Греции. Присутствие господина Клемансо во главе французского правительства — это великолепное препятствие влиянию этих групп, но г-н Клемансо уже объявил, что после выборов он оставит власть»[474].

В самой Англии задержка выработки условий мира вызывала растущее недовольство. Многие депутаты парламента были всерьез озабочены слишком большими расходами на содержание воинских контингентов. Еще в августе Ллойд Джордж, отвечая на подобные настроения, говорил, что только Великобритания может во имя блага Европы оккупировать турецкие территории до окончательного решения США. Он также сказал, что «нет ни одного вопроса, в котором Британия была бы больше заинтересована, чем в вопросе о Турции. Будущее Европы зависит от урегулирования в Турции»[475]. В конце октября он уже не упоминал открыто США, а лишь говорил: «Мы не можем быть жандармами всего мира, но мы честно думали, что существовали другие державы, которые могли бы принять участие»[476]. Фраза о невозможности «быть жандармами мира» говорит о намерении Ллойд Джорджа частично переложить эту функцию на другие страны. В Анатолии эту роль должна была играть Греция, а затем (после занятия Киликии) и Франция.

11 ноября межсоюзная комиссия, посланная в Смирну, представила свой отчет. Согласно ему греческая оккупация, главной целью которой было поддержание порядка, была «далека от исполнения цивилизаторской миссии» и сразу же приняла «характер завоевания и крестового похода»[477]. В связи с этим комиссия рекомендовала заменить греческие войска подразделениями союзников. Продолжение греческой оккупации было возможно лишь в том случае, если конференция собиралась передать оккупированные территории Греции. Тогда Греция должна была получить полную свободу рук, а союзники — забыть о принципе национальности, так как, за исключением городов Смирны и Айвали, турецкое население, безусловно, преобладало в регионе. Турецкое национальное движение, по мнению комиссии, потеряет всякий смысл после ухода греков из Малой Азии[478].

Обсуждение отчета комиссии превратилось в словесную дуэль между Венизелосом и главой комиссии французским генералом Бюнусом, в ходе которой Клемансо в основном поддерживал генерала, а Э. Кроу, известный своим филэллинством, почти безоговорочно поддерживал Венизелоса. Благодаря стараниям Кроу конференция так ничего и не решила. Замена греческих войск союзническими оказалась практически невозможной, так как никто не хотел выделять для этого войска. Грекам посоветовали оставаться на «линии Мильна», а там, где они ее еще не достигли, даже продвинуться вперед[479]. Вскоре Клемансо письменно напомнил Венизелосу о временном характере оккупации Смирны. Греческий премьер не мог скрыть своего возмущения такой постановкой вопроса. По его мнению, «оккупируя Смирну, Греция была уверена, что она имела на это если не юридическое, то по крайней мере моральное право»[480]. Но Клемансо был непреклонен. Поскольку Венизелос пользовался неограниченной поддержкой Ллойд Джорджа, можно предположить, что жесткая позиция Клемансо по отношению к авантюрам греческого премьера, резко контрастировавшая с молчаливым согласием, с которым он их воспринимал в апреле — мае, была направлена не только против самого Венизелоса, но и против его лондонского покровителя.

В то же время Франция развила активную закулисную деятельность на турецком направлении. В октябре штаб-квартиру Мустафы Кемаля в Сивасе посетили известная журналистка Берта Жорж-Голи и сотрудник французского верховного комиссариата в Стамбуле М. Пейяр[481]. 12 ноября британский агент сообщал о масштабной французской пропаганде в Брусском вилайете, примыкавшем с юга к Проливам[482]. В начале декабря в Форин Оффис стали поступать сведения, что бывший французский верховный комиссар в Сирии Пико отправился из Бейрута домой во Францию через Сивас. «Это проливает свет на сообщения, что французская политика на Ближнем Востоке сейчас состоит в том, чтобы расположить к себе арабов и турок и использовать эту комбинацию против британского влияния и интересов»[483]. Пико посетил Анатолию и встречался с Кемалем и его ближайшим сподвижником Али Фуад-пашой. Он говорил им, что скоро во Франции к власти придет Аристид Бриан, после чего «все изменится». По словам Пико, «как политика Бриана, так и политика французской нации заключается в том, чтобы на Среднем Востоке, на той части, где имеется турецкое большинство, возникло бы сильное и независимое турецкое государство». Новое правительство Бриана «будет полностью поддерживать турецкую национальную политику». В итоге был выработан проект соглашения, по которому Франция возвращала Киликию Турции, но брала под свое покровительство меньшинства, а также «гарантировала неделимость Турции в противовес Англии, Греции и Италии»[484]. Пико, однако, не был официально уполномочен на ведение подобных переговоров, на что указывает его «нелояльность» по отношению к действующему правительству Клемансо.

Миссия Пико не была единственным в своем роде случаем. Пастор Фру, английский агент в Константинополе и один из руководителей Общества друзей Англии, имевший большое влияние на султана, получил от редактора проанглийской газеты «Стамбул» и одновременно сотрудника турецкого Министерства юстиции следующую информацию: «С некоторого времени вожди национального движения проявляют заметную склонность к Франции, и, вызывая восстание в Ираке, они одновременно хотят принести ущерб вашему (английскому — А.Ф.) господству в Сирии…»[485]. Нет сомнений в том, что пастор направил эту информацию в Лондон. О том, что некоторые деятели национального движения действительно симпатизировали Франции и рассчитывали сыграть на ее противоречиях с Англией, говорит письмо, направленное Кемалю генералом Махмудом. Он советует «поддерживать всегда дружеские отношения с Францией и открыть ей источники наших богатств, благодаря чему мы приобретем защитника, готового поддержать наши интересы перед лицом мирового общественного мнения всякий раз, когда это последнее обратится против нас… Добровольная эвакуация Аданы французами в обмен на экономические преимущества была бы хорошим способом воспрепятствовать англичанам обосноваться в Мосуле, итальянцам — в Адалии и грекам — в Смирне»[486].

Все это показывает, что определенные круги во Франции, стремясь найти себе союзника в Анатолии в противовес английскому сателлиту Греции, всерьез обращали внимание на кемалистов. Но намечавшееся сближение между Францией и кемалистами было похоронено событиями в Киликии. Франция, в соответствии с сентябрьским соглашением, в ноябре ввела туда свои войска, что немедленно вызвало конфликт с турецким населением (возможно, в известной степени спровоцированный уходящими англичанами). Таким образом, «киликийская ловушка» сработала на руку англичанам, предотвратив возможное сближение французов с кемалистами. Отказ американского сената от ратификации Версальского договора (19 ноября 1919 года) окончательно развязал руки англичанам. Теперь участие США в ближневосточных делах представлялось практически невероятным, что еще раз подтвердилось 29 ноября во время беседы Ллойд Джорджа с Полком, заместителем Лансинга[487]. Отказ Великобритании от гарантийного пакта, вызванный отклонением США Версальского договора, делал Францию в известном смысле заложницей британской политики в Европе. В этих условиях лорд Керзон предложил французскому послу начать немедленные переговоры о мире с Турцией[488], и Франция вскоре совместно с Англией приступила к выработке поистине драконовских условий мирного договора.

Во второй половине 1919 года Клемансо пытался перехватить у англичан инициативу в Восточном вопросе, воспользовавшись своим председательством на продолжавшейся Мирной конференции. Это выразилось в изменении его отношения к греческой экспедиции в Малую Азию, в идее направить французские войска на Кавказ через Киликию, а также в ожесточенной антианглийской кампании во французской прессе вокруг сирийского вопроса. Достигнув своей первоначальной цели — свободы рук в Сирии и Киликии, Франция не только заметно изменила свое отношение к греческому присутствию в Малой Азии, но и начала (пусть неофициально) проявлять интерес к набирающему силу турецкому национальному движению. Одним словом, Франция искала точку опоры в побежденной Османской империи. Эта тенденция серьезно обеспокоила англичан, которые, образно говоря, переиграли Клемансо, сначала мастерски использовав в своих целях комиссию Кинга — Крейна (по сравнению с ее отчетом любые английские предложения казались большой уступкой французам), а затем использовав свой уход из Киликии как ловушку для них. Таким образом, Великобритания сохранила «стратегическую инициативу» в ближневосточных делах.

* * *

С точки зрения практического решения ближневосточных проблем весь 1919 год прошел практически бесплодно. За это время не было написано ни одного параграфа будущего мирного договора с Турцией, несмотря на обилие предлагавшихся вариантов и проектов. Значение этого периода в другом. В 1919 году определилось место ближневосточных проблем в общем комплексе вопросов, связанных с формированием новой системы международных отношений, а также среди приоритетов внешней политики Великобритании и Франции.

Восточный вопрос как дипломатическая проблема, казалось бы, был отчасти оттеснен в это время на второй план. Великие державы дожидались решения Америки по предложенным ей мандатам, используя это время для укрепления своих позиций в Османской империи, а также занимаясь другими важными международными проблемами — определением границ между государствами Центральной и Южной Европы и борьбой с революционным движением. Именно на 1919 год пришлась наивысшая точка революционного подъема в Европе, что при наложении на общее состояние послевоенной разрухи и многочисленные этнические конфликты, связанные с неопределенностью новых границ (в Македонии, в Верхней Силезии, в Тешене, в Галиции и т. п.), создавало картину всеобщего «европейского хаоса». 1919 год стал решающим этапом гражданской войны в России. На фоне всего этого национальное движение в Турции еще не казалось руководителям стран Антанты проблемой первостепенной важности. Летом 1919 года оно только начинало привлекать к себе внимание, вначале, правда, как партизанская война против греков. Вместе с тем, еще не выявились основные факторы, ставшие главной причиной англо-французских противоречий в послеверсальский период. Еще не встал во всей своей остроте репарационный вопрос. Борьба с революцией требовала общих усилий союзников. Одним словом, преобладали факторы, способствовавшие скорее англо-французскому сотрудничеству, а не углублению разногласий между двумя державами. Однако уже в это время обе державы-победительницы предпринимают определенные шаги к укреплению своих позиций на будущее.

Если ситуация в Анатолии пока еще мало беспокоила Париж и Лондон (хотя французы к концу года начали присматриваться к Кемалю как к возможному партнеру), то сирийский вопрос в 1919 году, безусловно, занимал первое место среди всех ближневосточных проблем. К началу мирной конференции англичане испытывали большое искушение или вовсе выдворить французов из страны, или свести их присутствие к минимуму, ограничив некоторыми прибрежными территориями. Мысль о необходимости избавиться от соглашения Сайкса — Пико рефреном звучала в британских дипломатических документах. Вскоре, однако, выяснилось, что французы не намерены так легко сдавать своих позиций, пусть даже основанных лишь на «клочке бумаги». Тогда англичане сосредоточились на территориальном вопросе, поскольку действительно ключевое значение для них имела проблема транспортировки мосульской нефти к Средиземному морю. Комиссия Кинга-Крейна была использована ими как средство давления на французскую сторону. Большие надежды возлагались также на «посредничество» между арабами и французами. Но жесткая позиция эмира Фейсала, вообще не желавшего иметь дело с Парижем, а также французов, считавших эмира британским агентом, потребовали четкого выбора, который был сделан в пользу Франции.

В 1919 году политические решения по ближневосточным делам были очень слабо связаны с реальной ситуацией на месте. К советам людей, знакомых с обстановкой, прислушивались только тогда, когда эти советы соответствовали общей политической линии, определенной в кабинетной тиши (как произошло, например, с установлением «линии Мильна»). Аналогичная картина наблюдалась и в арабских землях. Ноябрьская декларация 1918 года громогласно объявила, что «пожелания населения» будут учитываться при решении судьбы арабских земель. Однако когда выяснилось, что население в первую очередь не желает видеть французов в Сирии, а сионистов — в Палестине, это мнение было проигнорировано, несмотря на предупреждения с мест об опасности произвольных решений.

Во Франции ближневосточные проблемы играли явно периферийную роль по отношению к германским, несмотря на все старания «колониальной партии». Клемансо легко соглашался на пересмотр многих положений соглашения Сайкса — Пико и в то же время вел упорную борьбу за каждое слово в будущем Версальском договоре. Но в вопросе о Сирии — главной цели французской экспансии — голос «колониальной партии» был достаточно силен, чтобы даже Клемансо твердо защищал французские позиции, иногда рискуя публичным разрывом с англичанами. Французская политическая система делала руководство страны в сильной степени зависимым от общественного мнения, то есть от лоббистской деятельности экономически заинтересованных группировок, проводником влияния которых в значительной степени был министр иностранных дел С. Пишон. Даже Клемансо прекрасно понимал, что он сможет оставаться у власти только пока сумеет доказать общественному мнению, что он достаточно усердно и эффективно защищает интересы Франции как в германском, так и в сирийском вопросах. И на этом поприще ему удалось добиться определенных успехов — в частности, вынудить Великобританию покинуть Сирию и Киликию без всяких дополнительных условий.

Английская политическая система обеспечивала правительству большую свободу во внешней политике, чем французская, поскольку британское правительство всегда опирается на большинство в законодательном органе. Гораздо большее значение имели разногласия внутри самого кабинета. Например, в мае 1919 года практически каждый из важнейших министров имел свою программу по турецкому вопросу. Но именно эта разноголосица позволила Ллойд Джорджу фактически монополизировать внешнюю политику в конце 1918 — начале 1919 года. Поэтому после отъезда Ллойд Джорджа в Лондон Клемансо, используя про- французские настроения Бальфура, стал фактически руководить работой конференции. К осени, однако, значительно усиливается роль лорда Керзона во внешнеполитических делах, что в перспективе не раз будет приводить к определенному раздвоению английской политической линии.

Из всех проблем, связанных с нетурецкими частями Османской империи, наибольшее значение для Великобритании имел безраздельный контроль над Палестиной (по возможности расширенной), где проводником британской политики должны были стать сионисты, а также доступ к нефтяным богатствам Мосульского района, что ставило вопрос об удобных транспортных маршрутах от Мосула к Средиземному морю. Эти маршруты первоначально предполагалось проложить по чисто британской зоне (с чем связаны территориальные споры вокруг Тадмора и ряда других мест), но затем было решено достичь договоренности с французами о транзите через их подмандатную территорию.

В собственно турецких землях ключевое значение для англичан имел вопрос о контроле над Константинополем, Проливами и соседними территориями. Великобритания, однако, не могла требовать для себя исключительных прав на такой контроль. Ей нужно было найти такую форму иностранного присутствия в Турции, при которой англичане, будучи формально равными среди равных, на деле имели бы преобладающее влияние. В вопросе о форме такого иностранного присутствия в английском кабинете не было единства, но в 1919 году верх одержала точка зрения Ллойд Джорджа, считавшего, что наилучшим союзником Великобритании в западной части Малой Азии могла быть Греция. О плане, который старался реализовать Ллойд Джордж в первые месяцы конференции, уже говорилось выше. Его «греческая» часть (высадка в Смирне) с дипломатической точки зрения блестяще удалась, но именно эта высадка стала той искрой, которая разожгла тлевший огонь турецкого национализма. После того, как «сирийская» его часть (связанная с перекройкой границ) потерпела неудачу, Ллойд Джордж попытался максимально ухудшить положение Франции в Сирии, используя для этого как Фейсала, так и американскую комиссию. Делалось это для того, чтобы, образно говоря, указать французам на их место, продемонстрировав все преимущества, которые имела Великобритания. После этого соглашение от 15 сентября выглядело уже не как результат французского давления, а как английский жест доброй воли. В дальнейшем же это соглашение сработало как ловушка — французы втянулись в конфликт с турецкими националистами и их успехи на Ближнем Востоке вновь оказались зависимы от благосклонности англичан. Великобритания принудила Италию и Грецию к соглашению между собой в надежде использовать обе эти страны как противовес французскому влиянию в Анатолии, но сама необходимость пользоваться поддержкой третьих стран указывала и на слабость позиций Великобритании, которая вынуждена была экономить на военных расходах и проводить спешную демобилизацию. Ей катастрофически не хватало собственных сил, которые были задействованы повсюду — от Афганистана до Ирландии.

Глава III ПОДГОТОВКА СЕВРСКОГО ДОГОВОРА

1. Предварительные переговоры (декабрь 1919 — январь 1920 года)

Начало консультаций. Соглашение Гринвуда — Беранже

Переговоры между Ллойд Джорджем и Клемансо по основным параметрам будущего «турецкого» договора начались 11 декабря в Лондоне. К этому моменту Франция в значительной степени была лишена свободы маневра. В Киликии она приобрела общего с Англией врага в лице турецкого национализма. В Европе позиции Франции были сильно ослаблены отказом США ратифицировать Версальский договор и произошедшим из-за этого аннулированием гарантийного пакта. Для проведения в жизнь других положений Версаля, в частности разоружения Германии, Клемансо нуждался в поддержке Англии. Но в то же время твердая позиция по Германскому вопросу после победы на парламентских выборах в ноябре 1919 года правого Национального блока стала необходимым условием выживания любого французского правительства. Германия медлила с ратификацией договора, и лондонские переговоры были изначально организованы для согласования текста ноты союзников германскому правительству по этому поводу. Но на первый план быстро вышел Восточный вопрос.

Основные предложения Клемансо сводились к следующему: сохранение султана в Константинополе для управления Турцией через него, отказ от системы мандатов в Анатолии, вывод греческих войск из Малой Азии с целью побудить итальянцев также покинуть Турцию. Осуществление этого плана сделало бы французские войска в Киликии единственной иностранной военной силой в анатолийской Турции. При сохранении султана в Константинополе контроль над его правительством осуществлялся бы главным образом с помощью финансовых рычагов, которые также в основном находились во французских руках.

Ллойд Джордж и Керзон без возражений согласились на отказ от мандатов в Анатолии. Таким образом, союзники договорились о том, что судьба Анатолии будет решаться непосредственно на переговорах между странами Антанты без участия Лиги Наций. Но англичане твердо выступили за то, чтобы лишить Турцию Константинополя. По выражению Керзона, «кто контролирует Константинополь, контролирует Проливы», что особенно важно ввиду того, что будущая политика Турции станет националистической, в духе политики Мустафы Кемаля. Сохранение за турками Константинополя «приведет к неприятностям в Тунисе и Алжире, так же как и в Индии» (это было единственное упоминание о Кемале на протяжении переговоров). Ллойд Джордж добавил, что не забыл выступления индийской делегации в Париже, но, поскольку его главной целью остается спокойствие в Европе, он настаивает, чтобы она была избавлена от присутствия турок. В качестве компромисса со сторонниками халифата Ллойд Джордж предложил устроить в Константинополе нечто вроде мусульманского Ватикана, предоставив халифу небольшую резиденцию в городе (дворец Йилдыз), в то время как его основной столицей должна была стать Конья или Бруса. Сам же Константинополь вместе с зоной Проливов должен быть превращен в новое свободное государство под международным контролем.

Клемансо, бывший убежденным атеистом и антиклерикалом, заявил, что «с него хватит и одного Папы на Западе, чтобы заводить еще одного на Востоке». В остальном же он готов был согласиться с британским планом только для того, чтобы «избежать трений между союзниками», хотя он и не был убежден в его правоте. Константинополь вместе с Проливами должен был быть поставлен под контроль «межсоюзного европейского органа». Таким образом, Клемансо почти без борьбы отказался от предложения оставить султана в Константинополе. Он объяснил свою уступчивость: «При условии, что оба правительства договорятся об общей политике в Европе, вопросы Константинополя и Брусы будет решить легче. В противном случае трудности могут принять такой оборот, который может привести к ссоре между двумя странами, чего он хотел бы избежать любой ценой». Под «общей политикой в Европе» Клемансо, без сомнения, понимал в первую очередь Германский вопрос. Турецкое правительство, по мнению Клемансо, где бы оно ни находилось, должно было быть поставлено под европейский контроль, в первую очередь финансовый, что к тому же помогло бы предупреждать акты насилия против христианского населения. На отзыве греков из Смирны Клемансо также не настаивал, а лишь предложил, чтобы им был предоставлен некий официальный статус. В конечном итоге было решено поручить выработку основных положений договора Керзону от имени Великобритании и политическому секретарю МИД Ф. Бертело от имени Франции[489].

Одновременно в Париже были возобновлены переговоры по нефтяной проблеме. Как и в начале года, Великобританию на них представлял Джон Кадмэн, а Францию — Анри Беранже. Проблема транспортной связи между Месопотамией и Средиземным морем по-прежнему оставалась важнейшей для обеспечения британских «имперских коммуникаций», но после соглашения по Сирии эти коммуникации неизбежно должны были пересекать территорию французского мандата. Поэтому англо- французское соглашение в этой области было крайне необходимо для обеих сторон. Переговоры завершились 21 декабря, когда был согласован текст нового соглашения (Гринвуда — Беранже), которое должно было заменить отмененное после «сирийской» ссоры Клемансо и Ллойд Джорджа соглашение Лонга — Беранже. Согласно новому документу, Великобритания предоставляла Франции 25 % акций будущей нефтедобывающей компании. Франция же обязывалась оказать Великобритании помощь в строительстве не только двух нефтепроводов, но и двух железных дорог из Месопотамии к Средиземному морю. Кадмэн рассматривал включение в договор пункта о железных дорогах (чего не было в первом соглашении) как свой большой успех. Другое его достижение заключалось в отказе Франции от притязаний на долю в разработке персидской нефти[490].

После того как был принципиально решен вопрос о Сирии, в повестку дня англо-французских отношений снова вернулась палестинская проблема. Для Франции она четко разделялась на две части — будущее ее традиционного «католического протектората» и определение границ между английской и французской подмандатными территориями, иными словами, между Сирией и Ливаном, с одной стороны, и Палестиной — с другой. Последний вопрос был тесно связан с отношением Франции к сионистскому движению. Французское «общественное мнение» давно беспокоилось из-за возможного ущемления «старинных прав» Франции в Палестине в условиях британского мандата и активной деятельности сионистов.

По вопросу о границе существовало три точки зрения. Французы хотели провести ее по линии соглашения Сайкса — Пико, начинавшейся севернее Акры, затем поворачивавшей на юг до Тивериадского озера и далее следовавшей по течению реки Ярмук (левый приток Иордана с устьем южнее Тивериадского озера). Сионистская «программа максимум», представленная Вейцманом на Парижской конференции, доводила северную границу Палестины почти до Сидона (Сайды), а восточную проводила так, что долина реки Ярмук (включавшая и Голанские высоты)[491], оказывалась в Палестине вместе с широкой полосой восточного берега Иордана. Англичан совершенно не устраивала «линия Сайкса — Пико», но определиться с собственными требованиями они смогли не сразу. Ллойд Джордж, чьи познания в географии были предметом многочисленных анекдотов, всякий раз повторял по этому поводу, что Палестина должна занимать свою «историческую» («библейскую») территорию — «от Дана до Беершебы»[492]. Именно так он обозначил ее в сентябрьской «памятной записке»[493]. Но в начале XX века на Ближнем Востоке не было населенного пункта под названием Дан. Местонахождение древнееврейского городка с таким названием, упомянутого в Библии, точно известно не было. Приблизительно его местонахождением считали окрестности города Банияс в верховьях Иордана. Но Банияс расположен довольно далеко от моря, и поэтому формула «от Дана до Беершебы» никак не облегчала определение границы, даже если бы французы на нее согласились. А они поначалу отказались и от этого. Клемансо в сентябре специально оговорил, что замена английских войск на французские в северной и западной оккупационных зонах вовсе не означает принятие им сопутствующих английских требований, в том числе и территориальных.

В итоге в основу британских предложений по вопросу о границах был положен меморандум, подготовленный 17 ноября полковником Р. Майнерцхагеном — главным политическим офицером Генерального штаба британских войск в Сирии и Палестине. Мейнерцхаген был горячим сторонником сионизма, поэтому его предложения основаны почти исключительно на экономических потребностях еврейского «национального очага» в плане обеспечения водой для ирригации и производства электроэнергии. «Линия Мейнерцхагена», по сути, мало отличалась от требований самих сионистов: граница должна была проходить по северному берегу реки Литани, затем вместе с рекой поворачивать на север до широты Сайды и Дамаска, затем пересекать хребет Антиливан и спускаться на юг по восточному берегу Иордана в 25–30 километрах от Хиджазской магистрали[494]. Палестина должна была включать города Сафед (Цфат) и Тир (Сур) с округой, южную часть долины Бекаа, большую часть области Хауран (долина реки Ярмук, в том числе Голанские высоты) и широкую полосу к востоку от Иордана. «Линия Мейнерцхагена» проходила значительно севернее древнего Дана, но в дальнейшем именно она была использована англичанами как основа для переговоров. По сути, это был еще один пересмотр условий соглашения Сайкса — Пико в пользу Великобритании.

Согласование первого проекта договора

Переговоры между Керзоном и Бертело по турецкой проблеме происходили в Лондоне в конце декабря. Основой для дискуссии послужила нота, составленная Бертело, и письменные замечания к ней, составленные британской делегацией. Основные положения французского документа состояли в следующем: на допускать принципа мандатов или сфер влияния в неарабской Турции (англичане предлагали предоставить такую сферу Италии, чтобы добиться вывода ее войск из Анатолии); международная охрана Проливов, освобождение армян, «арабского и сирийского населения» от турецкого господства (с этим англичане соглашались); контроль над Проливами со стороны Франции, Великобритании и Италии с возможным участием Греции и Румынии (англичане не исключали участия США и России, а также Германии, Болгарии и Турции, когда последние войдут в Лигу Наций); председательство в Наблюдательном совете должно принадлежать поочередно Франции и Англии (англичане добавляли еще и США); Проливы должны быть нейтрализованы, и на их берегах должно быть создано небольшое новое государство «под гарантией» великих держав (англичане соглашались с этим, но предлагали ограничить территорию нового государства в Азии Исмидским полуостровом и демилитаризовать остальной азиатский берег). Новое государство, находясь под контролем Великобритании и Франции, должно было пользоваться внутренней автономией (на это британская делегация соглашалась, внося некоторые уточнения), турецкое правительство должно было покинуть Константинополь и переехать в Конью или Брусу. В Азии должно существовать турецкое государство под строгим финансовым и политическим контролем великих держав через реформированную Администрацию Оттоманского долга (англичане высказывались за еще более полный контроль над всеми турецкими министерствами). Французы предлагали вывести греческие войска из Малой Азии и сохранить Смирну за Турцией, обязав ее уважать права греков. Это объяснялось тем, что Малая Азия представляет собой для тех же греков обширное поле деятельности. Англичане настойчиво возражали против этого, так как «Верховный Совет в определенной степени связан с продолжением греческой оккупации. В любом случае оккупация уже продолжается в течение такого периода, что эвакуация греческих войск на данной стадии не может рассматриваться в отрыве от ее возможных политических последствий не только для теперешнего греческого правительства, но и для турецкого националистического движения». Зона Смирны, по мнению англичан, должна быть либо передана Греции, либо объявлена автономной при фактическом управлении администрации из местных греков. В последнем случае аналогичная система mutatis mutandis должна быть установлена в Адрианополе, переходящем под власть Греции[495]. Англичане и французы соглашались с тем, что права меньшинств должны быть защищены особым соглашением. В вопросе о границах единой Армении между союзниками не было единодушия. Французы предлагали не включать в ее пределы Эрзурум и Трабзон, но присоединить к ней все спорные территории с Азербайджаном (Нагорный Карабах и Зангезур). С последними пунктами англичане соглашались, но настаивали на включение Эрзурума в армянское государство по стратегическим соображениям. Выход к морю для Армении они предлагали обеспечить, создав в Батуме некое новое свободное государство[496].

На трех заседаниях 22 и 23 декабря Керзон и Бертело составили предварительные условия мира с Турцией, причем во всех спорных вопросах Бертело без долгих колебаний соглашался с британской точкой зрения. На территории бывшей Османской империи помимо подмандатных арабских государств должны были возникнуть: новое государство в Константинополе и Проливах, управляемое великими державами; автономная греческая зона в Смирне; независимое армянское государство, включавшее Эрзурум; и, наконец, небольшое турецкое государство в Азии, подконтрольное великим державам. Керзон, однако, возражал против предложения Бертело осуществлять этот контроль через финансовую комиссию, в ведении которой должен был находиться весь турецкий бюджет. Вопрос о Курдистане был отложен до разрешения проблем, связанных с арабскими странами и Мосулом[497]. Характерно, что, когда возник вопрос о том, кто же заставит турок принять подобные условия, Бертело заявил, что турецкое национальное движение во главе с Кемалем — не что иное, как «блеф», и что простой демонстрации силы будет достаточно, чтобы доказать это. Керзон не разделял его оптимизма, но счел, что заставить турок принять мир вполне возможно при условии единства союзников между собой[498].

На заседании 23 декабря обсуждался вопрос о границах английских и французских подмандатных владений. Англичане требовали низовья рек Литани и Ярмук, французы не хотели отступать от «линии Сайкса — Пико». Англичане вслед за сионистами настаивали на необходимости использования для нужд Палестины водных ресурсов названных рек, на стороне французов были юридические аргументы — соглашение 1916 года. «Линия Мейнерцхагена» была представлена англичанами как «более или менее идеальная с экономической и сионистской точки зрения», но в виде уступки был предложен компромиссный вариант — почти та же линия, но проходящая по течению, а не по правому берегу Литании и слегка сокращенная на северо-востоке (теперь она проходила к югу от города Хасбейя). Французов и это не устроило. Англичане предлагали передать вопрос на арбитраж президента США В.Вильсона, но французы и здесь отказали. Выявилось фундаментальное расхождение в британском и французском отношении к сионизму: Бертело соглашался снабжать сирийской и ливанской водой только уже существующие еврейские поселения, а Керзон говорил о будущей широкой еврейской иммиграции. Обсуждение пограничного вопроса было отложено до конференции глав правительств[499].

Одновременно в Париже шли и другие переговоры — между эмиром Фейсалом и французским МИД, который представлял тот же Бертело. Эмиру приходилось шаг за шагом сдавать свои позиции и соглашаться на французские условия, поскольку единственной альтернативой была война с Францией без всякой внешней поддержки. Однако, по признанию самого Клемансо, соглашение с эмиром было важно и для Франции, даже если бы оно не соблюдалось. Только такой документ мог дать Франции формальные основания для силового вмешательства во внутренних районах Сирии, прежде всего в Дамаске[500]. В результате переговоров было выработано предварительное соглашение об основах отношений Франции и Сирии в рамках мандата, подписи под которым Фейсал и Клемансо поставили 6 января 1920 года.

По этому соглашению Франция признавала право «жителей, говорящих на арабском языке, проживающих на сирийской территории», на самоуправление в качестве «независимой нации» и гарантировала независимость Сирии от внешней агрессии. Взамен сирийское правительство обещало обращаться только к Франции за советниками, инструкторами и техническими специалистами. При этом финансовый советник должен был участвовать в составлении бюджета и управлять сирийской долей Оттоманского долга, а советник по общественным работам — управлять железными дорогами страны. Франция имела приоритет на получение концессий и размещение займов, а также обязалась помочь Сирии в организации армии, жандармерии и полиции. Сирия могла иметь дипломатического представителя только во Франции, в других странах ее интересы представляли французские посольства. Сирия признавала независимость и территориальную целостность Ливана под французским мандатом. Столицей Сирии объявлялся Дамаск, официальным языком — арабский. Резиденцией французского верховного комиссара становился Алеппо. Французский язык должен был изучаться как «обязательный и привилегированный». Ввиду предварительного характера соглашения его условия должны были держаться в секрете[501]. Очевидно, что они были полностью продиктованы Францией. Договор фактически превращал Сирию во французский протекторат и открывал огромные возможности для вмешательства в ее внутренние дела. Поставив свою подпись, эмир отбыл в Дамаск. Стоит отметить, что генералу Гуро даже такое соглашение показалось слишком либеральным, поскольку «молодцы» («gaillards») из Дамаска, окружавшие Фейсала, могли интерпретировать его «в пользу арабской независимости против французского влияния»[502].

Новые обстоятельства

С таким багажом пришли союзники к началу непосредственных переговоров между главами правительств по выработке условий мира с Турцией. Однако ряд обстоятельств существенно осложнил эту процедуру. В этот момент в самих странах Антанты не было единства во мнении относительно дальнейших действий.

Разногласия в английском правительстве по турецкому вопросу проявлялись, в первую очередь, в соперничестве между министерствами. Наиболее воинственную позицию занимал Форин Оффис во главе с Керзоном. В начале января 1920 года он выступил с меморандумом по вопросу о Константинополе, где настаивал на изгнании турецкого султана из Константинополя, который, будучи столицей Османской империи, являлся центром интриг и коррупции[503]. Главным оппонентом Керзона был Эдвин Монтегю, министр по делам Индии, чье ведомство всегда занимало последовательно туркофильскую позицию, ссылаясь на сочувствие индийских мусульман судьбе турецкого султана-халифа. По мнению Монтегю и его сторонников в англо-индийском правительстве, «халифатское движение» могло привести к сближению на антианглийской платформе индуистских и мусульманских политиков в Индии, раскол между которыми был одним из необходимых условий британского господства в стране[504]. В Индии еще с 1918 года действовал Халифатский комитет[505]. Британские власти опасались, что лидеры этого движения могут перейти от слов к действиям вплоть до открытого восстания под лозунгами джихада. В свою очередь, Военное министерство в рамках политики демобилизации больше всего заботилось о сокращении английского военного присутствия на Востоке. Именно по его инициативе английские войска покинули Закавказье и оставили Анатолийскую железную дорогу. Эти разногласия в известной мере отражали и различные настроения в английском обществе, в котором были сильны как сочувствие к грекам и армянам, так и опасения за лояльность огромного числа мусульманских подданных империи (особенно в Индии), а также желание скорейшей демобилизации и сокращения военных расходов. 6 января британский кабинет, к великому раздражению Керзона и Ллойд Джорджа, внял аргументам Монтегю и Черчилля и высказался за сохранение султана в Константинополе[506], поставив Керзона и Ллойд Джорджа в весьма неловкое положение перед французами, которых они сами едва убедили изгнать турок из Европы. Впрочем, Керзона и Монтегю разделяли не цели, а выбранные средства. Оба министра по-своему заботились о престиже Британской империи в мусульманском мире, который один из них намеревался поддерживать демонстрацией силы, а другой — путем «умиротворения» мусульманского общественного мнения. Оба опасались распространения большевистского влияния на Востоке и оба не желали, чтобы другая держава, в частности Франция, использовала в своих интересах затруднения Великобритании.

23 января британский кабинет отказался утвердить соглашение Гринвуда — Беранже по нефтяным вопросам, аргументируя это тем, что «прибыль от эксплуатации нефтяных месторождений Месопотамии должна идти на пользу государства, а не акционерных компаний»[507]. Такая постановка вопроса устраняла от участия в нефтедобыче компанию Royal Dutch Shell, в лояльности голландских акционеров которой британское правительство, вероятно, не было абсолютно уверено, а также создавала препятствие для проникновения в Месопотамию американских нефтяных трестов. Урегулирование этого вопроса с Францией, таким образом, вновь откладывалось.

17—20 января 1920 года в Париже сменилось правительство, и на смену Клемансо пришел бывший социалист Мильеран, взявший на себя и обязанности министра иностранных дел. Мильеран в значительно большей степени, чем его предшественник, склонен был прислушиваться к мнению французской «колониальной партии». Правда, во Франции наибольшие страсти возбуждала по-прежнему германская проблема, и передовицы газет почти каждый день пестрели гневными статьями по поводу неисполнения немцами условий мира (речь шла о невыполненных поставках угля, разоружении и т. п.). Восточный вопрос занимал подчиненное положение, но Мильеран, говоря о Турции, заявлял 5 февраля в палате депутатов: «Наши моральные и материальные интересы в этой части света значительны. Они восходят к временам крестовых походов. Французское правительство не имеет права их забывать»[508]. Он не конкретизировал, как именно он собирается защищать эти интересы. Общественное мнение Франции в этот период еще следовало антитурецкой риторике, порожденной войной. В книге «Англия, Франция и проблема Константинополя» публицист С.Ж. Белло писал: «Турок никогда не собирался подчиняться какому-нибудь закону, а его единственное удовольствие состоит в том, чтобы составлять новые законы (legiferer) только для удовлетворения своей огромной жажды власти. Именно по этой причине подчинение законам и сохранение законов суть вещи невозможные в турецкой стране… Изгнание турок с европейских территорий (то есть из Константинополя и Западной Фракии — А.Ф.) находится в очевидной гармонии с интересами западных народов и человечества в целом»[509]. Но и туркофильские настроения уже пробивали себе дорогу. Влиятельнейшая газета Le Temps уверяла своих читателей, что единодушное желание французского общества состоит в том, чтобы оставить турок в Константинополе и сохранить «независимую и жизнеспособную» Турцию. Уже в середине января на ее страницах прозвучала мысль о возможности использовать турецких националистов в интересах Франции: «Не может ли этот турецкий национализм с его армией послужить для восстановления нормальной жизни в Турции, страны, кредиторами которой мы являемся? Не сможет ли это мусульманское чувство (ce sentiment musulman), которое является традиционалистским, стать нашим союзником против большевизма, врага как традиций, так и патриотизма?»[510]. В этой короткой цитате хорошо отражены основные задачи правящего класса Франции на Востоке: гарантировать получение доходов на вложенные капиталы и не допустить усиления там влияния Советской России и «большевизма». В дальнейшем борьба за влияние на кемалистов между Советской Россией и Францией, отношения между которыми были тогда крайне напряженными[511], стала одной из важнейших составляющих Восточного вопроса. Кемалисты же получили возможность использовать эту борьбу к своей выгоде.

В Константинополе тем временем собрался турецкий парламент (меджлис), который оказался под полным контролем сторонников Кемаля. В конце января меджлис принял составленный на основе резолюций Эрзурумского и Сивасского конгрессов так называемый Национальный обет, ставший основным программным документом турецкого освободительного движения. Согласно ему, судьба арабских земель, оккупированных союзниками до 30 октября 1918 года, должна была определяться «соответственно свободной воле местного населения». Судьба Карса, Ардагана и Батума, в конце войны присоединенных к Турции и занятых затем англичанами, должна была определяться путем плебисцита. То же касалось и Западной Фракии, еще в 1913 году уступленной Болгарии и теперь оккупированной Грецией. Безопасность Стамбула объявлялась неприкосновенной. Эти три условия позднее было принято истолковывать как «принцип этнических границ», хотя такого выражения в Национальном обете нет. В документе провозглашалась готовность заключить соглашение об открытии Проливов «для мировой торговли и международных отношений». Права меньшинств гарантировались на тех же основаниях, что и в странах Европы. Отвергалась возможность любых юридических и финансовых ограничений независимости Турции, и только при этом условии возможно было урегулирование проблемы внешнего долга[512]. Таким образом, первостепенную роль для кемалистов играли территориальные вопросы и обеспечение неограниченного национального суверенитета. Пункт о Проливах был сформулирован достаточно туманно, чтобы допускать различные толкования. В Национальном обете, как и в других документах кемалистского движения, не была четко обозначена линия южной границы будущей Турции. Как мы уже отмечали, демаркационная линия не была оговорена и в Мудросском перемирии, на которое турецкие националисты обычно ссылались. Пожалуй, наиболее четко эта линия была обозначена М. Кемаль-пашой в речи перед нотаблями города Анкары еще 31 декабря 1919 года. Она определялась следующим образом: «Граница эта включает в свои пределы те территории, которые действительно находились во власти нашей армии в день заключения перемирия. Она начинается с пункта побережья к югу от залива Александретта, проходит затем через Антиохию, потом через Алеппо и через железнодорожную станцию Катма и доходит до Евфрата к югу от пункта Джераблус. Оттуда она спускается к Дейр Зор, затем идет на восток, включая в наши пределы Мосул, Киркук и Сулейманию. Эта граница не только фактически отстаивалась нашими вооруженными силами, но также включает в пределы нашей территории области, населенные турками или курдами. К югу от этой линии находятся наши единоверцы, говорящие на арабском языке. Мы признаем все части нашей территории, находящиеся внутри этой границы, единым целым, ни одна часть которого не может быть отчуждена»[513]. Хотя Национальный обет был опубликован и по-французски, страны Антанты предпочли его просто не замечать. Донесения из Константинополя сообщали, что уже не союзники, а националисты контролируют правительство (что было явным преувеличением), но в европейских столицах все еще мало беспокоились по этому поводу.

Как уже отмечалось, замена британских оккупационных войск на французские в «синей» зоне создала особенно сложное положение на севере этой зоны — в Киликии и Южной Анатолии, которые были ареной затяжного этнического конфликта между местными армянами, с одной стороны, и мусульманами (турками и курдами) — с другой. Армянские притязания на Киликию не были секретом для местных мусульман, и Франция, старавшаяся демонстрировать свой нейтралитет, даже вопреки собственному желанию воспринималась ими как сторонница армян. В Адане — административном центре Киликии — скопилось большое количество армянских беженцев, часть из которых постепенно возвращалась во внутренние районы страны. Армянские политические деятели поддерживали контакт с французским верховным комиссаром полковником Э. Бремоном, а Армянский легион был хоть и сильно сокращен, но все же не распущен[514]. Наиболее взрывоопасная ситуация сложилась на востоке оккупированной территории, вокруг городов Мараш, Урфа и Айнтаб. До осени 1919 года эти места не входили во французскую Северную зону, а напрямую контролировались английскими войсками. Приход французов на смену англичанам здесь воспринимался особенно болезненно. В конце января в Мараше вспыхнуло восстание, которое носило одновременно антифранцузский и антиармянский характер[515]. Восстание было поддержано турецкими националистами и сопровождалось значительными жертвами среди местных армян. Таким образом, начавшиеся еще в ноябре стычки французов с турками переросли в полномасштабную партизанскую войну, на которую Франции пришлось тратить значительные средства. Поскольку местные армяне воспринимались турками как главная опора французов, восстание сопровождалось турецко-армянским межэтническим конфликтом. После трех недель боев французы 10 февраля оставили Мараш, бросив на произвол судьбы большую часть армянского населения города. После этого даже армяне перестали считать их своими заступниками[516]. Унизительное поражение под Марашем серьезно поколебало престиж Франции на Востоке и вместе с тем способствовало росту авторитета турецких националистов во главе с Кемалем.

Одна из причин тяжелого положения, в которое попали французы в Киликии, заключалась в нерешенности сирийского вопроса. Большая часть французских войск была сконцентрирована на сирийском побережье, а железная дорога в сторону Киликии (линия Райяк — Алеппо) контролировалась отрядами Фейсала. В самой Сирии также было неспокойно. Вернувшись в Дамаск, Фейсал застал Сирию в состоянии крайнего националистического возбуждения, вызванного уходом англичан и прибытием все новых и новых французских подкреплений. Радикально настроенные арабские лидеры готовы были сражаться против французского нашествия. Арабские отряды уже совершали нападения на французские войска на границе оккупационных зон. Чтобы не утратить окончательно своего авторитета, Фейсал должен был «плыть по течению». В этой ситуации не могло быть и речи о принятии заключенного в Париже соглашения. Даже намека на договоренность Фейсала с французами оказалось достаточно, чтобы некоторые националисты стали обвинять эмира или в предательстве, или в слабости[517]. Таким образом, внутренние районы Сирии по-прежнему оставались вне французского контроля.

Итак, в начале 1920 года Франция оказалась втянутой в затяжную и дорогостоящую, по большей части партизанскую войну в Киликии, что не могло не отразиться на принятии решений в Париже. Правда, поначалу там еще недооценивали опасность. 1 февраля Мильеран, заверяя генерала Гуро в скором прибытии подкреплений, не склонен был принимать всерьез турецкую угрозу в Киликии, считая, что цель Кемаля ограничивается оказанием давления на Антанту ради смягчения условий будущего мира[518]. Но уже 9 февраля Дефранс, верховный комиссар Франции в Константинополе, четко обозначил перед своим правительством альтернативные варианты «турецкой» политики: или курс на раздел Анатолии между Францией, Италией и Грецией и тогда — беспощадная борьба с турками (une lutte sans merci) с опорой на христианские, особенно армянские батальоны; или «более рациональная» политика — «оставить турецкие земли туркам», сохранив, однако, за собой контроль над их администрацией и обеспечив экономические привилегии для французского капитала в определенных районах. Во втором случае также возможны были две линии поведения: отыскать среди кемалистов «умеренные» элементы, убедить их «восстановить авторитет» константинопольского правительства и уже от него требовать «поддержания порядка» в ожидании условий мира; или же сделать ставку на открытых противников национализма во главе с самим султаном и организовать в стране широкое антикемалистское движение. В любом случае условия мира должны быть достаточно жесткими, чтобы значительно ослабить турецкое государство ввиду того влияния, которое оно традиционно имело на другие мусульманские страны и народы[519]. Мильеран, однако, понимал, что Кемаль представляет собой гораздо большую угрозу, чем арабские националисты из Дамаска, для которых у генерала Гуро имелись «способы заставить уважать наши права». В отношении Кемаля он рекомендовал другую линию поведения: дать ему понять, что «французское правительство решило в целом поддержать сохранение за турками Константинополя и целостность Османской империи» за исключением арабских стран и Армении, которая должна была быть ограничена, помимо своей «русской» части, «историческими регионами на берегах озера Ван». В Киликии предполагалось сохранить «номинальный турецкий сюзеренитет» под французским контролем. Генералу Гуро поручалось установить контакт с Кемалем и довести до него эти предложения[520]. Очевидно, французы, сохраняя установку на жесткие условия мира с Турцией, рассчитывали откупиться от Кемаля и его сторонников за счет незначительных уступок, что свидетельствует об их плохой осведомленности о подлинных целях кемалистского движения. Сам Гуро, следуя этой политике, направил в «неспокойные» районы своего подчиненного генерала де Ламота с особой миссией — найти такой modus vivendi с местным населением, который позволил бы французам поддерживать свое влияние с минимальным использованием военной силы. Для этой цели предполагалось сохранять в неприкосновенности османскую администрацию, проводить «лояльную, ясную и твердую» политику по отношению к туркам, не давая поводов для обвинений в религиозной нетерпимости и «экспансионизме». В армянском вопросе нужно было «воздержаться от политики возмездия, если бы армяне захотели нас в нее втянуть». Помощь армянскому населению нужно было продолжать, не придавая ей, по возможности, политического характера[521].

После Мараша в Англии стали раздаваться голоса сожаления по поводу преждевременной передачи Киликии французам, которая якобы находилась в полном спокойствии во время английской оккупации. Антитурецки настроенные «заднескамеечники» в парламенте не упустили случая покритиковать правительство по этому поводу[522]. Турецкое национальное движение стало восприниматься в Англии как часть и, возможно, центр панисламистского движения на всем Ближнем Востоке, чрезвычайно опасного для Британской империи[523]. Де Робек видел в киликийских событиях «начало осуществления согласованного плана, составленного руководителями, которые находятся в контакте со всеми элементами, открыто враждебными или потенциально изменническими по отношению к союзникам». В частности, он указывал на взаимодействие кемалистов с большевиками в попытках использовать против Англии «мусульманский фанатизм» по обе стороны Каспия, а также на сведения о попытках арабо-турецкого сближения при участии, возможно, самого Фейсала[524]. Все это указывало на невозможность дальнейшего игнорирования турецкого национального движения, вопрос об отношении к которому неизбежно должен был возникнуть при обсуждении условий мирного договора с Турцией.

2. Лондонская конференция (февраль — март 1920 года)

12 февраля 1920 года открылась Лондонская конференция стран Антанты, которой предстояло выработать условия мирного договора с Турцией, а также обсудить некоторые текущие европейские проблемы (в частности, невыполнение Германией обязательств по поставкам угля во Францию, а также по разоружению). Конференция была естественным продолжением Парижской мирной конференции, завершившей свою работу в декабре 1919 года[525]. Перенос ее заседаний из Парижа в Лондон произошел по настоятельному требованию англичан вопреки французским возражениям. Европейские державы представляли премьер-министры и министры иностранных дел: Ллойд Джордж, Керзон, Мильеран, Нитти. В отсутствие Мильерана интересы Франции защищали П. Камбон и Ф. Бертело. Японию представлял посол в Лондоне виконт Чинда, что, впрочем, было чистой формальностью. США на конференции представлены не были.

Границы и статус турецкого государства

Турецкие проблемы стали обсуждаться лишь 14 февраля. При этом результаты декабрьских переговоров Бертело и Керзона остались невостребованными, главным образом из-за пересмотра британским правительством решения о Константинополе. Именно этот вопрос встал на конференции в первую очередь. Мильеран заявил, что выступает за сохранение султана в Константинополе для избежания нежелательных осложнений с мусульманами Французской колониальной империи, и добавил, что то, что было возможно 15 месяцев назад, уже невозможно теперь. Мильеран, очевидно, имел в виду фактически сепаратное заключение англичанами перемирия с Турцией, поскольку, по распространенному во Франции мнению, именно недостаточное внимание англичан к разоружению турецкой армии в тот период и сделало возможным возникновение кемалистского движения[526]. Нитти поддержал Мильерана, вспомнив о проблеме халифата, и выступил против создания второго Ватикана (Италии также хватало проблем с первым). Как видим, Мильеран и Нитти прямо позаимствовали аргументы у Монтегю. Ллойд Джордж прочел длинную речь о желательности изгнания турок из Константинополя (в основном он повторял аргументы Керзона), но в итоге заявил, что вынужден против воли согласиться со своими союзниками. Он присоединялся к их мнению «с большой неохотой», но оставался убежденным, что власть султана на европейском берегу должна быть ограничена «так жестко, как только возможно»[527]. Ллойд Джордж не стал упоминать о решении британского кабинета и, таким образом, превратил свое поражение в споре с собственными министрами в уступку пожеланиям союзников. 26 февраля в палате общин состоялись бурные дебаты по проблеме Константинополя. Выступавшие четко разделились на протурецкую и антитурецкую фракции. Во главе последней встал лишившийся министерского портфеля Роберт Сесиль, который резко выступал за изгнание турецкого правительства из Константинополя. Аргументы сторон во многом повторяли доводы, соответственно, Монтегю и Керзона. Ллойд Джорджу пришлось защищать принятое вопреки его воле решение, указывая на то, что в Константинополе турецкое правительство будет легче контролировать, чем в любом из городов Анатолии[528].

Керзон распорядился довести до сведения турецкого правительства решение о сохранении за ним Константинополя, предупредив, что нападения на армян или на союзные войска могут повлечь за собой изменение этого решения[529]. Опубликование решения конференции вызвало новые трения между союзниками. В Константинополе де Робек сообщил правительству эту новость от имени британского верховного комиссара, не дожидаясь, пока Дефранс получит соответствующие инструкции он своего правительства[530], а Франше д’Эспре объявил в местных газетах, что «Лондонская конференция приняла французскую точку зрения». Вести об этом достигли Лондона и послужили причиной напряженного спора между Керзоном и Мильераном[531]. Поведение Франше д’Эспре вполне укладывалось в общую политическую линию Парижа в этот момент: пытаться представить самые незначительные и притом своекорыстные нюансы своего подхода к турецким делам как защиту турецких интересов. Война в Киликии не только била по французскому престижу, она спутала карты в дипломатической игре Мильерана и Камбона в Лондоне, заставляла их следовать в фарватере жесткой английской политики. Желая подчеркнуть мнимое французское туркофильство, Мильеран дал указание Дефрансу сообщить и стамбульским министрам, и национальным лидерам, что «французские интересы более, чем какие-либо другие, согласуются с интересами Турции», а враждебные акции против Франции лишь мешают ей «защищать в Лондоне точку зрения, благоприятную как для турецких, так и для французских интересов»[532].

Французский подход к турецкой проблеме действительно отличался от британского, но эти разногласия касались лишь вопроса о степени и форме контроля над турецким правительством. П. Камбон, выступавший на конференции от имени Франции, предложил целую программу руководства Турцией под прикрытием финансового контроля: «Турок можно легко направлять и контролировать, если делать это в деликатной манере. Наилучшим средством было бы сказать, что комиссия будет контролировать турецкие финансы, хотя реально ее полномочия будут предусматривать гораздо больший контроль». Основой для такой комиссии могла послужить Администрация Оттоманского долга. Ллойд Джордж категорически возражал против этого плана, заявляя, что он может потребовать военного вмешательства в случае неисполнения решений комиссии, а лишних сил на это союзники не имели. К тому же, потеряв так много, Турция должна была сохранить хотя бы право на самоуправление. По его мнению, наилучший контроль над Константинополем был возможен при помощи пушек мощного флота. Понятно, что «государство-рантье» Франция и «владычица морей» Британия предлагали способы контроля, удобные для каждой из них. Нитти, сначала поддерживавший Камбона, склонился затем к точке зрения Ллойд Джорджа[533]. Французам пришлось уступить и в ноте, составленной Бертело, сообщить союзникам, что они лишь имели в виду несколько расширить полномочия комиссии Оттоманского долга, поручив ей взимание некоторых дополнительных налогов и сборов, а также создать небольшую межсоюзную комиссию, которая будет «изнутри» контролировать работу турецкого Министерства финансов.

Поскольку Франции не удалось сохранить свой главный (финансовый) рычаг влияния на турецкие дела, ее представители попытались сократить число таких рычагов и у Великобритании. При обсуждении вопроса о Смирне Мильеран «с сожалением» признал, что грекам скорее всего придется уйти оттуда, так как их присутствие порождает слишком много проблем и неблагоприятно сказывается на отношении турецкого общества к союзникам. Ллойд Джордж взял Венизелоса под защиту со всей присущей ему энергией. Перечислив его заслуги за время войны и вспомнив лишний раз, что высадка греков в Смирне произошла с разрешения союзников, он сказал, что нельзя «бросать друга, чтобы умилостивить врага». В качестве крайнего компромисса он предложил сохранить номинальную власть султана над Смирной при полной местной автономии[534]. Через два дня на конференцию был приглашен Венизелос. Он обещал уступки любым пожеланиям союзников, лишь бы ему позволили закрепить за Грецией Смирну. От идей номинального турецкого суверенитета он был не в восторге, указывая, что это затруднит связи жителей региона с Грецией. О турецких националистах Венизелос говорил, что они не представляют большой угрозы. Греческая армия с успехом сможет и далее отражать их атаки, которые после подписания мира должны прекратиться[535].

Подобное легкомысленное отношение к националистам было свойственно не только Венизелосу. Когда речь зашла об Армении, определить границы которой было практически невозможно, не ставя под ее власть большие массивы мусульманского населения, Бертело упомянул о военных действиях, которые Франция вела в тот момент в Киликии против националистов. Он сообщил, что, по мнению французских военных экспертов, вся активность Кемаля — не более чем «блеф», который не представляет большой опасности[536]. Ллойд Джордж так впоследствии писал об отношении конференции к Кемалю: «Мы ничего не знали о деятельности Мустафы Кемаля в Малой Азии, где он занялся организацией разбитых и истощенных турецких армий. Наша военная разведка еще никогда не была так плохо осведомлена. Мы впервые узнали о том, что Мустафе Кемалю удалось собрать грозные боевые силы, когда Совету в Лондоне стало известно о тяжелом поражении французов при Мараше в бою с тридцатитысячной регулярной армией турок. Французы, которым лорд Алленби передал охрану этой территории, были захвачены врасплох и оказались совершенно не подготовленными»[537]. Однако он, мягко говоря, лукавил. В Лондон сведения о деятельности Кемаля стали регулярно поступать еще в июле 1919 года.

Как бы то ни было, после событий в Мараше французское руководство начало понимать, что прямой контроль над всей Киликией для него будет невозможен, но по-прежнему хотело сохранить свое влияние в этой области. Это обстоятельство и привело к появлению документа, известного как Трехстороннее соглашение. 17 февраля Бертело выступил на конференции с заявлением о намерении Франции вывести войска из Киликии (имелась в виду ее северная часть), оставив там французских советников по финансовым и административным делам, а также местную жандармерию, организованную под контролем французских офицеров. Франция также рассматривала Киликию как сферу своей экономической активности. Керзон и Ллойд Джордж заметили, что это похоже на мандат, от чего союзники решили отказаться. Такое решение будет похоже на раздел Анатолии, который вызовет возражения США. Турки получат возможность играть на противоречиях США с европейскими державами. Бертело возразил, что предлагаемая им схема будет только частью союзного контроля над всей Турцией: иностранные советники и иностранные концессии будут по всей стране, но в Киликии они будут исключительно французскими[538]. Тогда Керзон предположил, что единственной возможностью оформить французское экономическое и политическое влияние в Киликии, не вступая в противоречие с буквой Устава Лиги Наций, было заключение соглашения, подобного англо-русскому договору 1907 года по Персии.

Проблемы Палестины

Ллойд Джордж, очевидно, решил воспользоваться ситуацией, чтобы добиться от Франции уступок в некоторых спорных проблемах. По его предложению конференция перешла от обсуждения частного вопроса о ситуации в Киликии к разговору о судьбе всех нетурецких владений Османской империи, в том числе и Палестины. Бертело не дал Ллойд Джорджу вновь поднять сирийский вопрос, заявив о достигнутом соглашении с Фейсалом. По поводу Палестины он заявил, что эта страна должна быть «открыта для всех народов», а вопрос о Мосуле, по его мнению, оставался открытым, так как требовал согласования с арабами. Он также потребовал сохранения за Францией довоенных прав на защиту «Святых мест» в Палестине. Если Великобритания желала получить право на мандатное управление Палестиной, то Франция просит уважать ее традиционные права и принимать во внимание интересы местных католиков и католических миссий. Франция же готова была на основе четкого договора предоставить в распоряжение сионистов «излишки» водных ресурсов своей зоны. О границах Бертело не сказал ничего определенного, таким образом, отделив водный вопрос от территориального.

После этого Ллойд Джордж сразу согласился вынести вопрос о распределении мандатов за рамки мирного договора и перешел к обороне, отстаивая монопольные права Великобритании на Мосул и Палестину. После очередной тирады о необходимости дополнительной ирригации Палестины и напоминания о том, что Великобритания завоевала Палестину практически в одиночку, поставил под сомнение особые права Франции в отношении «Святых мест». По его словам, он получал множество протестов против возможной передачи Франции контроля над ними. Великобритания не католическая держава, но она всегда выступала за взвешенный и беспристрастный подход к религиозным вопросам. Ллойд Джорджа поддержал итальянский премьер-министр Нитти. Он потребовал «полного равенства» всех стран в отношении использования и охраны «Святых мест». В ответ П. Камбон, французский посол в Лондоне, заявил, что «Святые места находятся в руках Франции с XV века. Ватикан всегда признавал этот факт, и каждое французское правительство, даже если оно ссорилось с Римом, принимало на себя эту ответственность. Даже во время войны Ватикан признавал право Франции на протекторат над Святыми местами. Этот вопрос чрезвычайно важен для французских католиков. Следовательно, если мандат на Палестину будет предоставлен Великобритании, Франция будет обязана внести некоторые оговорки в отношении Святых мест. Иначе трудно будет убедить французский сенат принять такие условия».

Это заявление Камбона содержало квинтэссенцию взглядов французских католических и колониалистских кругов на роль Франции в палестинском вопросе. Но Нитти, представлявший другую католическую страну, возразил, что Италия никогда не признавала особых прав Франции на «Святые места» и в любом случае все французские привилегии в Палестине были оправданы лишь при мусульманском правлении. При британском мандате никакой физической защиты «Святых мест» не потребуется, и отныне «ни одна страна не должна иметь каких-либо привилегий в отношении «Святых мест» или религиозных сообществ и каждая страна должна защищать своих граждан независимо от их отношения к религии». Ллойд Джордж завершил разговор, фактически поддержав Нитти. Если Великобритания признавалась способной управлять всей Палестиной, не было смысла не доверять ей в деле охраны «Святых мест». Попытка поставить какую-либо религиозную организацию под защиту другой страны приведет к созданию «империи внутри империи», что для Великобритании недопустимо[539].

На следующий день Бертело представил своим коллегам текст французского соглашения с Фейсалом, что помогло ему окончательно исключить возможность использования сирийского вопроса для давления на Францию. Он также заверил англичан, что Франция не возражает против строительства англичанами железной дороги и нефтепровода из Месопотамии через Сирию. После 18 февраля сирийский вопрос более не поднимался, что говорит о том, что в принципе он давно был решен[540], однако проблема границ вновь дала о себе знать. В качестве последней уступки Бертело 18 февраля предложил закрепить в виде постоянной границы линию фактической дислокации английских войск, которая тогда проходила к северу от города Сафед (Цфат). Керзон отказался, повторив старую формулу Ллойд Джорджа — «от Дана до Беершебы». Ллойд Джордж посоветовал всем присутствующим ознакомиться с книгой шотландского профессора А. Смита «Историческая география Святой земли», с тем чтобы Бертело и Керзон смогли снова встретиться для обсуждения вопроса о границе, вооруженные историческими познаниями[541]. Если такая встреча состоялась, то она имела незначительный успех. Бертело, очевидно, согласился на «библейскую» формулу Ллойд Джорджа, но никак ее не конкретизировал. Вопрос о принадлежности низовьев реки Литани оставался открытым. В то же время англичане, вероятно, согласились «отделить воду от земли» и решать ирригационные вопросы независимо от пограничных. Когда 20 февраля конференция рассматривала первый план мирного договора с Турцией, там снова говорилось о Палестине «от Дана до Беершебы» под британским мандатом. Ллойд Джордж еще раз подтвердил свое нежелание требовать любые земли севернее Дана, причем «жители Палестины» должны были решать ирригационные вопросы с Францией как мандатарием для Сирии. Чтобы окончательно убедить Бертело в справедливости «библейской» границы, британский премьер огласил адресованное ему послание от американского судьи Л. Брандейса, личного друга президента Вильсона и главы американских сионистов. Брандейс в резкой, почти ультимативной форме требовал включения в Палестину не только долины Литани, но и горного хребта Хермон, и Хауранской равнины к востоку от него (то есть Голанских высот). Это практически совпадало с «линией Мейнерцхагена», и на таком фоне «библейская» формула казалась вполне умеренной. Тон послания Брандейса, который «сильно преувеличил свою собственную значимость», возмутил Бертело, но он вполне готов был «либерально» подойти к вопросу о снабжении сирийской и ливанской водой Северной Палестины. Официальное обсуждение точных границ, как и вопроса с «католическим протекторатом», снова было отложено[542]. 9 марта Керзон пригласил Камбона, чтобы обсудить пограничный вопрос один на один. Он снова вернулся к идее границы по реке Литани, то есть к «линии Мейнерцхагена». Камбон категорически отказался обсуждать это предложение. Когда Керзон упрекнул его, что французы вступают в препирательства из-за крохотных клочков земли, Камбон ответил: «Я не понимаю, почему мы должны все время уступать и сокращать свою часть мандата то для англичан, то для арабов, то для турок, то для сионистов»[543].

Выработка Трехстороннего соглашения

После этого Ллойд Джордж снова поднял вопрос об экономических интересах Франции и Италии в Анатолии, но преподнес его так, чтобы увязать с условиями мандатов в арабских странах. По его словам, заинтересованность трех европейских держав в концессиях на Ближнем Востоке находилась в противоречии с Уставом Лиги Наций, а в случае с Сирией и Месопотамией — с условиями мандатов группы «А», предполагавшими принцип «открытых дверей». Поэтому он предложил прийти к «определенной договоренности» между собой. Тогда Бертело вспомнил об идее лорда Керзона о межсоюзном соглашении о сферах экономического влияния в Турции за рамками мирного договора. По словам Бертело, «одна из главных трудностей состоит в объяснении их (европейских союзников — А.Ф.) намерений Соединенным Штатам». Ему вторил Нитти: «К сожалению, союзники подписали текст Устава и вряд ли смогут от него отступиться». Тогда Керзон вызвался конкретизировать свою идею. Он предложил оформить Трехстороннее соглашение как «обязательство самоограничения» (self-denying ordinance), по которому каждая из держав обязывалась не искать концессий и не посылать советников на территории, признанные сферой влияния другой державы. Соглашение должно было охватить район Адалии, Киликию, Сирию, Месопотамию, то есть как подмандатные страны, так и районы, остававшиеся в составе Турции. На возражение Нитти о том, что такая схема не защитит указанные зоны от «внешнего проникновения» со стороны, например, США, Германии или России, Ллойд Джордж ответил, что от этого не смогут защитить никакие договоры. Включение же данных условий в текст мирного договора вызовет такое противодействие США, что турки смогут использовать его для обоснования своего отказа от подписания. В итоге предложенная Керзоном схема Трехстороннего соглашения была принята всеми союзниками[544]. Выгоды Франции и Италии от нее вполне очевидны, но и мотивы Великобритании были не бескорыстны. Она старалась обезопасить себя от иностранной конкуренции в Месопотамии, чего условия мандата обеспечить не могли.

20 февраля условия Трехстороннего соглашения обсуждались на основе проекта, подготовленного Нитти с комментариями Бертело. Проект Нитти предусматривал выделение «экономических зон» для Франции и Италии на условиях добровольного отказа каждой из сторон от экономической деятельности в «чужих» зонах. «Вражеские» (то есть германские) концессии должны были быть переданы тем странам, в чьей зоне они находились. Турция обязывалась признать все эти договоренности. Бертело возражал только против желания Италии получить исключительное право на разработку всех новых угольных месторождений на Гераклейском полуострове, а в остальном французская и итальянская позиции совпадали. Но Ллойд Джордж и Керзон подвергли план резкой критике. Британская позиция заключалась в следующем: необходима полная свобода торговли на всей территории Турции, независимо от границ «сфер влияния»; Трехстороннее соглашение должно быть заключено исключительно между самими союзниками — турецкая подпись под ним не нужна; Франция и Италия должны взять обязательство защищать христианские меньшинства в своих зонах; все германские предприятия и акции должны поступить «в общий котел» и уж потом распределяться между союзниками. Англичане выступали против того, чтобы соглашение было похоже на прямой раздел, и предупреждали о возможном противодействии США. Керзона особенно беспокоила судьба Багдадской железной дороги, почти все действующие участки которой проходили через итальянскую и французскую зоны. В ответ П. Камбон предложил сделать Багдадскую магистраль «международной дорогой с разделением интересов, но с единым международным управлением»[545]. Беспокойство Керзона по этому поводу объяснялось желанием обеспечить надежность коммуникаций между фактически контролировавшимся англичанами Константинополем и британской Месопотамией. Желание англичан заставить французов защищать христиан в Киликии объяснялось опасениями франко-турецкого сговора в результате вывода французских войск из этой провинции.

К 26 февраля англичане подготовили собственный проект соглашения, который полностью учитывал их пожелания, изложенные выше. Англичане также заявили о своем желании получить небольшую сферу влияния к востоку от французской зоны в турецком Курдистане, к северу от границ Ирака. В ответ Бертело потребовал расширения французской зоны на северо-восток вплоть до озера Ван и армянской границы. Керзон выступил резко против этого, и никакого решения в итоге принято не было. Нитти снова выдвинул претензии на гераклейский уголь, что вызвало новый спор с Бертело[546]. 3 марта Керзон опять поднял вопрос о Багдадской железной дороге, а Ллойд Джордж — о распространении принципа «самоограничения» на подмандатные территории. Бертело и Нитти благосклонно отнеслись к этим пожеланиям[547]. После этого обсуждение Трехстороннего соглашения было надолго прервано из-за ситуации вокруг Константинополя и Киликии.

Оккупация Константинополя и ее первые последствия

События в Мараше заставили конференцию всерьез задуматься о положении дел на месте. В поисках выхода из трудного положения Гуро сразу после этого поражения предложил «ответить энергичной акцией союзников в Константинополе». Речь, очевидно, шла о какой-то форме ультиматума (mise en demeuré) турецкому правительству. Но межсоюзный военный комитет, заседавший в Версале под председательством маршала Фоша, отверг эту идею, так как счел ее несвоевременной в момент подготовки условий будущего договора[548]. Гуро продолжал искать дипломатические пути разрешения конфликта с Кемалем и добился от Парижа разрешения вступить с ним в прямые переговоры. Дефранс, получивший копию этих инструкций, высказался резко против. Такие переговоры означали бы квазиофициальное признание Кемаля и осложнили бы отношения с англичанами[549]. Переговоры так и не состоялись. Англичане же нашли способ использовать тяжелое положение французов в собственных целях. Их действительно беспокоило усиление Кемаля, и они действительно подозревали правительство Али Риза-паши в связях с ним и даже настояли на отставке военного министра Джемаль-паши, чьи контакты с националистами были несомненны. Хотя англичане и не располагали такой степенью влияния на правительство, как во времена Дамад Ферид-паши, но османские министры по-прежнему вынуждены были раскланиваться перед английским верховным комиссаром и униженно уверять его, что они не имеют враждебных намерений по отношению к Англии и не отвечают за действия Кемаля[550]. Лондону, однако, нужно было гарантировать свой единоличный контроль над Турцией, подавить всякую попытку недовольства и связать Париж участием в непопулярных мерах, взвалив на него самые тяжелые их последствия.

На заседании 28 февраля представители великих держав обсуждали новости из Киликии. Бертело был вынужден признать неспособность французских войск в районе Мараша противостоять силам восставших турок. Он не сомневался в связях М. Кемаля с киликийскими повстанцами и «с Константинополем»[551]. После этого он предложил, чтобы верховные комиссары сделали совместное «представление» турецкому правительству. Керзон ответил, что этого будет недостаточно: «Турецкое правительство должно понести ответственность за резню. Мустафа Кемаль, несомненно, поддерживает близкие отношения с правительством в Константинополе и действует с его одобрения и при его поддержке. Следовательно, должна быть предпринята самая сильная акция в Константинополе. Союзники должны либо пригрозить удалить турок из Константинополя, либо предпринять другие действия, характер которых может быть определен премьер-министрами». Керзон также предложил послать французские корабли к берегам Киликии. Французы долго колебались и не соглашались с предложением Керзона. Бертело считал, что такая угроза не подействует на турок, а в случае активного сопротивления с их стороны, союзники окажутся перед угрозой новой войны, для которой они не располагали достаточными силами. Камбон вопреки общему мнению даже предположил, что Кемаль действовал независимо от правительства[552]. Одним словом, французы не хотели усугублять свое и без того тяжелое положение в Турции участием в новых авантюрах. На вечернем заседании Керзон заявил, что Кемаль, как только что стало известно, назначен губернатором Эрзурума. Это была, как стало ясно позже, несомненная ложь. После этого Ллойд Джордж, упрекнув французов в неспособности защитить киликийских армян, заявил: «Что же касается Константинополя, то соображения, из которых исходил Верховный совет, решив оставить там турок, сводятся к тому, что, пока султан и его правительство находятся в Константинополе под дулами орудий союзников, последние до известной степени держат их в руках на случай каких-либо неожиданностей. Такая неожиданность произошла сейчас. Совет знает, что Мустафа Кемаль, отвечающий за ужасы в Киликии, является высшим должностным лицом константинопольского правительства и недавно назначен губернатором Эрзурума. Неужели союзники не примут мер? Предостерегать турок недостаточно»[553]. После таких аргументов было нетрудно убедить Камбона и Бертело «принять меры». В тот же день Керзоном была составлена нота, в которой союзники объявляли о намерении занять своими войсками какое-либо важное учреждение Константинополя (например, Военное министерство) и превратить Визиря или военного министра во временного заключенного (…and placing them in confinement). Также планировалось провести морскую демонстрацию у берегов Киликии[554].

П. Камбон прекрасно понимал, кому будет выгодна силовая акция в Константинополе, но не видел разумного выхода из положения. В частном письме к брату он писал: «Пятнадцать месяцев назад мы могли сделать все, что хотели, сейчас же слишком хорошо видно как союзникам, так и туркам, что мы не можем сделать ничего». Турецкие войска в Киликии в несколько раз превышали по численности силы генерала Гуро. Репрессивные меры в турецкой столице нанесли бы Франции непоправимый урон. «Но англичане уже там, у них есть силы, их мальтийская эскадра нацелена на Золотой Рог, и у них все еще есть люди в Малой Азии. Для турок они значат больше, чем мы. Нужно было создавать Турцию в Малой Азии, жизнеспособную Турцию, мы же приняли участие в ее растерзании на куски, которое подняло националистов. Мы дали Смирну грекам, Адалию итальянцам и, не говоря уже о Месопотамии, очень большую часть Курдистана под более или менее замаскированным прикрытием — англичанам. И все это для того, чтобы получить зону влияния в Киликии, откуда нас вышвырнут, если мы не пошлем никого на помощь Гуро. Это абсурд. Но нужно идти дальше еще более спешно, посылать людей Гуро, посылать один или два крейсера в Мерсину, куда англичане уже послали свои. Потом посмотрим»[555]. Камбон был не одинок в своих сомнениях. Секретарь французского МИД М. Палеолог, сообщая Дефрансу о принятом решении, выразил сомнение, должны ли такие меры применяться немедленно или же их нужно приберечь на будущее как крайнее средство давления[556].

Когда верховные комиссары в Константинополе получили депешу Керзона, они были удивлены полным незнанием ее авторами местной ситуации. Дефранс предостерег свое руководство от «объявления войны» всей националистической «партии». Он рекомендовал сколотить блок из «умеренных» националистов и их «умеренных» противников, чтобы нейтрализовать влияние экстремистских партий с обеих сторон. Дефранс подозревал, что англичане собираются сделать ставку на непримиримых противников Кемаля во главе с Дамад Феридом[557]. Де Робек, в свою очередь, писал в Лондон, что предполагаемые акции не принесут ничего, кроме нового раздражения для турок, а суровые условия мира обязательно придется подкреплять силой, так как сопротивление им неизбежно. Если же союзники готовы к этому, то начать нужно было с оккупации Константинополя, то есть с занятия союзными войсками зданий министерств, почт, телеграфа и других важных учреждений[558]. Де Робек получил инструкции действовать именно в этом духе[559].

В последний момент французы снова начали колебаться. Дефранс долго не получал инструкций от своего правительства. Хотя конкретный план действий был, по иронии судьбы, предложен самим Дефрансом и затем передан другим верховным комиссарам[560], во французском МИД стали опасаться последствий такой акции[561]. Однако после совещания верховных комиссаров, на котором представитель Италии отказался присоединиться к своим союзникам, после прибытия генерала Франше д’Эспрэ в Константинополь, после нескольких поторапливающих телеграмм Керзона с инструкциями приступать к оккупации при необходимости, не дожидаясь согласия союзников, решено было действовать.

Утром 16 марта в Константинополе английские войска генерала Мильна заняли здания Военного министерства и Адмиралтейства, все телеграфные станции города. Были произведены аресты националистов[562], многие из которых были затем сосланы на Мальту. Меджлис был вынужден прекратить работу. В специальной ноте союзников было объявлено, что оккупация продлится до подписания и вступления в силу мирного договора[563]. Против правительства репрессий не применялось, так как кабинет Али Риза-паши под давлением союзников ушел в отставку еще 3 марта, а новое министерство Салих-паши рассматривалось как временное.

Так страны Антанты, и в первую очередь Великобритания, совершили второй после захвата Смирны шаг, оказавший определяющее воздействие на все последующие события. Оккупацией Константинополя, осуществленной исключительно английскими войсками, Англия надеялась укрепить свои позиции на Босфоре. Эта акция была также рассчитана на то, чтобы нанести удар по кемалистскому движению. Как и в случае со Смирной, дипломатическое одобрение этого шага со стороны Франции и Италии было получено путем ловкой интриги, причем англичане не постеснялись и откровенной лжи. Хотя непосредственным поводом для оккупации послужили нападения националистов на французские войска и христианское население в Киликии, сама Франция не выиграла от этой акции ровным счетом ничего. Ее участие в этой акции, пусть даже пассивное, лишь продемонстрировало, как сильно ее политика теперь зависела от союзника.

Силовая акция в Константинополе, формально предпринятая для того, чтобы облегчить положение Франции в Киликии, на деле поставила Францию в весьма двусмысленное положение. Французские войска не приняли в ней участия во многом из-за того, что именно в этот момент до крайности обострился англо-французский конфликт вокруг командования союзными войсками в Константинополе, начавшийся более года назад. Дополнительную остроту этому спору придавала личная неприязнь генералов Мильна и Франше д’Эспре. Ситуация многократно обсуждалась на дипломатическом уровне, но положительных результатов это не дало. События 16 марта перевели эту проблему в более практическую плоскость. Теперь при всех важнейших турецких министерствах были созданы особые контрольные комиссии держав-победительниц, но на деле эти комиссии оказались почти везде (за исключением морского министерства) только английскими[564]. Французы и итальянцы восприняли это очень болезненно — как попытку установления британской гегемонии на Босфоре — и предприняли ряд дипломатических демаршей с целью добиться «равноправия» в степени контроля над султанским правительством, которые, однако, не дали результата. В Париже этому вопросу придавалось очень большое значение. По словам Мильерана, «если мы позволим англичанам действовать в одиночку, мы, возможно, будем способствовать их тайным намерениям (desirs secrets), которые, кажется, состоят в том, чтобы обеспечить за собой военное руководство в Константинополе, чтобы создать там себе привилегированное положение. Неудобства в таком случае будут гораздо более серьезными, чем преимущества в глазах турок, которые нам могло бы принести невмешательство»[565]. Здесь, как и в Киликии, предельно обнажилось главное противоречие турецкой политики Франции — стремление не упустить своего при территориальном разделе Османской империи и окончательном подчинении ее остатков и желание выглядеть «другом Турции», чтобы обеспечить надежность своих концессий и финансовых вложений. Англичане были заинтересованы, чтобы Франция придерживалась первой линии поведения, несмотря на возникавшие при этом трения. Правительство Мильерана было вынуждено следовать в кильватере английской политики.

Вопрос о возможной оккупации Константинополя привлек большое внимание общественного мнения как в Англии и Франции, так и в Турции, еще до самой этой акции. Газета Le Temps 2 марта призывала союзников сделать все, чтобы восстановить авторитет султанского правительства по всей Турции. В отличие от заседавших в Лондоне политиков газета проводила четкую грань между Высокой Портой и националистами. Предполагаемая союзническая акция в турецкой столице рассматривалась как безусловно вредная для интересов Франции. «Пока не будет восстановлен авторитет центрального правительства во всей азиатской Турции, демонстрации, которые производятся на Босфоре, часто рискуют развить в Анатолии дух мятежа и насилия. На кого тогда обрушатся ответные удары? На французские войска, которые охраняют Киликию»[566]. 8 марта газета констатировала: «Константинопольское правительство потеряло все, что у него оставалось от доверия. Патриотичные и энергичные турки теперь находят себе место только в националистическом лагере»[567]. В английской прессе наблюдалась разноголосица. Газета Observer писала «Теория "залога"[568], предложенная г. Ллойд Джорджем, должна быть подвергнута серьезному испытанию. Мы будем чрезвычайно счастливы, если сможем констатировать, что энергичная мера, которая скоро будет принята, заставила Мустафу Кемаля прислушаться к голосу разума». Газета Daily Telegraph сообщала: «Кажется, на этот раз наши союзники слегка изменили свои взгляды. Официальная Франция колеблется, общее мнение полностью изменилось, и туркофильские настроения подают признаки упадка. Если Франция хочет сохранить свой престиж на Востоке, нужно, чтобы она приняла активное участие в любой политической, морской или военной акции, которую предложит Великобритания». В то же время консервативная The Times сама проявляла сочувствие к «туркофильским настроениям»: «Мы не можем себе представить, чтобы наиболее рьяные любители политических трудностей в Европе когда-либо помышляли оккупировать Константинополь, послав туда исключительно британские силы, или чтобы такое решение могло бы быть принято без предварительной консультации с союзниками…Союзные страны не хотят приносить новые жертвы в золоте или в человеческих жизнях, если их честь не поставлена на карту. Они не согласятся сражаться, чтобы защитить интересы некоторых международных финансистов, которые намереваются расчленить азиатскую Турцию»[569]. В то же время поступали сообщения о сочувствии Турции из французского Туниса[570] и английской Бенгалии, где в знак протеста был объявлен бойкот британских товаров[571].

Сразу после оккупации столицы турецкие националисты приступили к организации независимого центра власти в Анкаре, которая с конца осени была резиденцией Кемаль-паши. Депутаты разогнанного меджлиса, избежавшие ареста, приглашались прибыть в Анкару для того, чтобы войти во вновь создаваемое Великое национальное собрание Турции (BHCT). В регионах, чьи депутаты прибыть не могли, проводились довыборы. Стамбульский меджлис окончательно прекратил работу 12 апреля, а Национальное собрание в Анкаре открылось уже через 9 дней и сразу же сформировало новое правительство — Исполнительный комитет во главе с самим М. Кемаль-пашой. Теперь в Турции окончательно оформилось двоевластие. С одной стороны — марионеточное и бессильное, но официально признанное правительство великого визиря в Константинополе, с другой — никем пока не признанное, но независимое и достаточно эффективное правительство Кемаля в Анкаре. Полный разрыв отношений националистов с Константинополем был теперь несомненным.

Итак, военная акция в турецкой столице не привела к ожидаемым результатам. Война в Киликии продолжалась, но теперь турецкие националисты обрели более четко оформленный политический центр. Поскольку этот центр находился далеко от расположения войск Антанты, не могло быть и речи о его ликвидации их собственными силами, что ставило под угрозу не только французские, но и английские планы в отношении Малой Азии, Фракии и Проливов. В частности, под угрозой оказался проект Ллойд Джорджа по утверждению Греции в районе Смирны в качестве британского оплота в непосредственной близости от Проливов. Французы не прочь были смягчить те статьи будущего мирного договора, которые не затрагивали их интересов. В частности, как уже отмечалось, Мильеран всерьез рассматривал возможность эвакуации греческих войск из Смирны. Такая перспектива не могла не беспокоить греческое руководство, задача которого состояла в том, чтобы как можно прочнее привязать политику Антанты в отношении Турции к собственным территориальным амбициям. Понимая, что наибольшая угроза этим амбициям исходит со стороны Франции, греческий премьер-министр Э. Венизелос предпринял попытку привлечь французов на свою сторону, воспользовавшись их слабым местом — неудачами в Киликии. В разговоре с Ф. Бертело 19 марта Венизелос пожаловался на изменение французской позиции по вопросу о Смирне и указал, что он имеет первостепенное значение для греческого общественного мнения. Бертело, в свою очередь, сослался на французское общественное мнение, для которого неприемлема затяжная война с Турцией. Венизелос ответил, что Франции самой невыгодно препятствовать утверждению Греции в Смирне, поскольку «греческая поддержка на Востоке, и в частности в Турции, в будущем будет гарантирована Франции, и это представляет большую важность, поскольку уже сейчас греческая армия может предоставить в наше распоряжение против турецких националистов более 100 000 человек, хорошо организованных и обученных нами самими (французами — А.Ф.)». Иными словами, Венизелос откровенно предлагал свои услуги для расправы с кемалистским движением[572]. В результате Венизелосу удалось добиться от Мильерана обещания не препятствовать закреплению Смирны за Грецией[573].

У нас нет сведений, был ли демарш Венизелоса предпринят по его собственной инициативе или же был инспирирован Ллойд Джорджем (что вполне вероятно). Но, во всяком случае, британский МИД решил использовать против кемалистов другое оружие. До Константинополя стали доходить сведения, что условия мирного договора будут крайне тяжелыми для Турции. Де Робек писал в Лондон, что добиться их выполнения можно будет только силой, которой у Антанты не было, и что ни один Великий визирь таких условий не примет[574], но если смягчение условий невозможно, лучше иметь визиря, открыто враждебного националистам. Очевидно, эта идея получила одобрение, тем более что у англичан была уже подходящая кандидатура. Под их давлением 5 апреля великим визирем вновь стал Дамад Ферид-паша. После своего вступления в должность он однозначно заявил де Робеку о готовности правительства бороться с кемалистами не только силой морального авторитета халифата, но и силой оружия, используя для этого как регулярные турецкие части, так и нерегулярные отряды повстанцев, поднявшихся против произвола националистов в Анатолии[575]. Керзон дал согласие на этот план, но распорядился не обнадеживать Ферид-пашу смягчением условий мира[576]. Подобного рода восстания действительно имели место, и Дамад Ферид просил у англичан поддержки для них. Де Робек и Мильн обещали всяческую поддержку оружием и боеприпасами. Де Робек предложил даже специальный план, который предполагал при помощи подобных движений отбросить националистов от южного берега Мраморного моря, изолировав их в Центральной Анатолии и на побережье Черного моря, которое можно было бы контролировать с помощью флота. Об этих операциях французов предполагалось только ставить в известность, не спрашивая их согласия. Таким образом, англичане теперь готовы были развязать гражданскую войну, лишь бы избавиться от кемалистов. Желая подтвердить свою преданность англичанам и вдохновить антикемалистские движения, шейх-уль-ислам (главный мусульманский законовед) нового правительства издал фетву, проклинающую националистическое движение[577]. Однако эффективность таких действий была невелика. Уже 23 апреля заместитель де Робека адмирал Уэбб сообщил о разгроме под Пандермой крупнейшего антикемалистского движения во главе с черкесом Анзавуром и тут же предостерег от попыток использовать греческую армию, чтобы навязать туркам условия мира[578].

Завершение Лондонской конференции

Одновременно в Лондоне продолжала работу конференция. Уступчивость французского правительства во многих вопросах объяснялась обострением ситуации вокруг Германии. После Капповского путча, подавленного с помощью левых сил, во всей Германии начались выступления, организованные «спартакистами». Некоторые из них происходили в демилитаризованной прирейнской зоне (в Руре). Германское правительство обратилось к странам Антанты с просьбой разрешить ввести в эту зону войска для подавления волнений. Французское правительство нисколько не сочувствовало «спартакистам», но оно не могло допустить отступления от буквы Версаля, чтобы не создать прецедента. Мильеран, отсутствовавший в это время на конференции, предложил выход: разрешить немцам войти в Рур, одновременно введя франко-бельгийские войска во Франкфурт и Дармштадт в качестве гарантии своевременного вывода немецких войск из Рура. Британское правительство отвергло это предложение. Его обсуждение на конференции по времени совпало с обсуждением финансовых условий договора с Турцией. Франция к тому времени уже отказалась от планов полного контроля над экономической жизнью Турции, но многие финансовые статьи в первоначальном проекте договора казались ей неприемлемыми. Это касалось турецкой собственности, рассматриваемой как «залог» турецкого долга, на территориях, которые Турция теряла по договору, руководства финансовой комиссией при турецком Министерстве финансов (англичане старались не допустить французского контроля над ней), распределения доходов Администрации Оттоманского долга (французы считали, что все они могут уйти на оплату административных и оккупационных издержек, а на выплату процентов по долгу денег просто не хватит). На заседании 24 марта Керзон сначала противостоял требованиям Камбона по германской проблеме, а затем с таким же упорством спорил с Бертело по поводу турецких финансов, так и не уступив ни в одном из этих вопросов[579]. Англия не была заинтересована ни в том, чтобы французская военная машина держала под прицелом еще не окрепшую Германию, ни чтобы французская финансовая удавка держала под контролем обанкротившуюся Турцию.

В итоге французское предложение по германскому вопросу принято не было, но французские войска вошли во Франкфурт и другие города на Рейне, невзирая на неодобрение англичан[580]. Вместе с тем обсуждение финансовых проблем турецкого мирного договора было отложено. Газета Le Temps 16 апреля, вспоминая об оккупации Константинополя, писала, что оно было чисто английской акцией, поскольку многие действия англичан во время и после оккупации предпринимались единолично, без консультации с союзниками. Обращаясь к последним новостям, газета писала, что, оккупировав Константинополь, «британское правительство, как мы видели, отделило себя от своих союзников, в то время как французское правительство этого не делало, оккупируя города на Майне. Прежде чем послать свои войска во Франкфурт, Франция потребовала «эффективного содействия» (concours effectif) своих союзников. Требуя председательства и контроля в комиссиях, которые должны заседать в Константинополе, Англия, напротив, отказалась разделить со своими союзниками прерогативы, являющиеся результатом совместных действий»[581]. Последние недели работы конференции прошли в отсутствие глав правительств за обсуждением второстепенных вопросов турецкого мирного договора и ситуации вокруг Рейнской зоны. Конференция завершила свою работу 10 апреля 1920 года.

Фейсал — король Сирии

В последний месяц работы Лондонской конференции все более тревожные сведения приходили из Сирии. По требованию националистов Фейсал в марте вторично созвал Сирийский конгресс в прежнем составе. Еще 7 марта эмир в особой телеграмме к Алленби сообщал об обстановке и спрашивал совета[582]. 8 марта из Лондона пришло приглашение для Фейсала на конференцию с предупреждением против любых «безответственных действий»[583]. Однако в этот же день конгресс провозгласил полную независимость Сирии, включая Палестину, а Фейсала — королем нового государства. Претензии сионистов в отношении Палестины полностью отвергались[584]. Одновременно заседавший в Дамаске эмигрантский Иракский конгресс провозгласил независимость Месопотамии во главе с братом Фейсала Абдаллой и в союзе с Сирией[585]. Это был уже прямой вызов Великобритании. Теперь Фейсал, возможно против своей воли, сжигал все мосты, связывавшие его правительство с Антантой.

И англичане, и французы предполагали такое развитие событий и неоднократно напоминали Фейсалу, что судьбу Сирии решает мирная конференция. И все же решение Сирийского конгресса вызвало некоторое замешательство, поскольку оно шло вразрез с планами как Лондона, так и Парижа. В каирском штабе британских войск поначалу заподозрили, что за этим скрывается французская интрига, направленная на установление мандата над «Единой Сирией» (включая Палестину и Заиорданье) под вывеской королевства Фейсала[586]. Французы, однако, быстро дали понять, что для них такой поворот событий был еще большей неожиданностью. П. Камбон сначала в письме к Керзону[587], а затем и при личной встрече предложил считать решение Сирийского конгресса «совершенно ничтожным» (null and void). Керзон проявил здесь редкое единодушие с французами и без колебаний согласился направить Алленби и Гуро соответствующие телеграммы от имени двух правительств. Он, однако, не упустил случая напомнить о том, что англичане заранее предупреждали Францию о подобном развитии событий. По его словам, «нынешняя ситуация возникла не из-за какой-либо акции британского правительства, а исключительно из-за действий французского правительства и его чиновников». «Пока британцы оккупировали Киликию и Сирию, никаких неприятностей не происходило… Я убежден, что, если бы они там остались, последние события не случились бы». Не без злорадства Керзон указал Камбону, что появление французов вызывало серьезные проблемы практически везде — в Киликии, в долине Бекаа, в Сирии. Это явно опровергало их настойчивые утверждения, что население этих районов встретит французских солдат и чиновников с радостью[588].

Относительно дальнейшей линии поведения среди англичан существовали разные точки зрения. Алленби предлагал признать новый статус эмира Фейсала, поскольку альтернативой, по его мнению, была бы война с ним, в которую Великобритания была бы втянута французами, будучи абсолютно неподготовленной[589]. Он предлагал признать новый режим и создать конфедерацию Сирии, Палестины и Месопотамии с сохранением британской и французской администрации[590]. Эту точку зрения подержал полковник Мейнерцхаген, указав, что непризнание Фейсала будет на руку только французам. Он предложил признать за эмиром новый титул короля объединенной Сирии при условии, что Фейсал не будет вмешиваться в дела британской администрации в Палестине и французской — на побережье[591]. Керзон, однако, решительно отверг подобные предложения. По его словам, британское руководство, разумеется, не допускало и мысли о возможности войны против Фейсала. Но оно не могло позволить, чтобы его ставили перед фактом свершившихся событий. Это было узурпацией полномочий мирной конференции, и признание такого решения создало бы опасный прецедент. Главный аргумент против признания заключался в том, что Сирийский конгресс, по мнению Керзона, был «самозваным» (self-appointed) органом, не имевшим никаких полномочий[592]. В результате правительства Франции и Великобритании заявили Фейсалу решительный протест, отказались признать его новый титул, но повторили приглашение на конференцию[593].

Со временем, однако, акценты в британской позиции начали меняться. В самом начале апреля Керзон в беседе с Камбоном допустил возможность пообещать Фейсалу признание королевского титула, если его избрание произойдет «в более правильной форме»[594]. Желая перехватить инициативу, Мильеран предложил издать от имени французского правительства декларацию о будущем Сирии, в которой парадоксальным образом сочетались возвышенные фразы об «общих принципах освобождения народов», «самоуправлении» сирийских арабов с утверждением, что на французское правительство «история возложила долг принять мандат» на Сирию. Теперь Франция будет помогать сирийскому населению своей «помощью и советом» «организовать себя как нацию» (s’organiser en nation)[595]. Эта декларация, впрочем, так и не была опубликована, скорее всего из-за возражений Гуро, не любившего вильсонистской фразеологии.

Сам Фейсал в общении и переписке с английскими представителями и официальными лицами постоянно подчеркивал «вынужденный» характер решения от 8 марта, которое было вызвано несоблюдением союзниками ими же провозглашенных принципов[596]. Такие же объяснения давали представители Фейсала в Париже[597]. В Европу Фейсал соглашался приехать только после признания Антантой независимости Сирии[598], а также признания Палестины ее неотъемлемой частью. В последующие несколько месяцев продолжалась активная переписка между Дамаском и Лондоном, которая лишь повторяла прежние аргументы. Фейсала приглашали приехать в Лондон, а он требовал предварительного признания сирийской независимости. Фейсал, очевидно, рассчитывал, что рано или поздно Великобритания и Франция признают свершившийся факт. Англичане старались не допустить ситуации, при которой «хвост вертит собакой», и не дать Фейсалу диктовать им свои условия. Французы, со своей стороны, почувствовали, что, в связи с открытым нарушением Фейсалом январского соглашения, у них были полностью развязаны руки. Нужно было лишь подождать официального решения по вопросу о мандатах.

3. Конференция в Сан-Ремо (апрель 1920 года)

После Парижа и Лондона заседания Верховного Совета Антанты переместились в Сан-Ремо, где с 18 по 26 апреля проходила новая конференция. На ней почти в одинаковой мере внимание уделялось как Германскому, так и Восточному вопросам. Наиболее важными из турецких проблем были вопросы, связанные с распределением мандатов на арабские земли, будущим Курдистана, определением границ Армении и уточнением финансовых условий договора.

Гераклея, Палестина и нефть

Вопрос о мандатах не вызвал сколько-нибудь серьезных разногласий, поскольку был фактически давно решен. Споры возникли только по поводу статуса Палестины. Франция отстаивала права нееврейского населения этой страны, имея в виду местную католическую общину, которая с давних времен находились под французской защитой. Одновременно шло обсуждение Трехстороннего англо-франко-итальянского соглашения о разделе сфер влияния в Азиатской Турции. Англия уже не требовала для себя никаких сфер влияния в Анатолии, довольствуясь мандатом на Месопотамию и Мосул. Французские и итальянские представители согласились на английскую формулу соглашения. Его условия распространялись и на подмандатные территории, а в управлении бывшими германскими железными дорогами признавалось равенство прав между союзниками. Однако сохранялись франко-итальянские противоречия по гераклейскому вопросу. Ллойд Джордж, ранее хранивший молчание по этому поводу, 23 апреля предложил передать все шахты Италии за соответствующую компенсацию французским акционерам[599]. Возможно, так он хотел обеспечить уступчивость французских представителей при новом обсуждении вопроса о мосульской нефти. 24–25 мая было утверждено новое (уже третье по счету) англо-французское нефтяное соглашение (Бертело — Кадмэна). Франция отказалась от выдвинутого ею после денонсации соглашения Гринвуда — Беранже требования 50 % от добытой нефти и согласилась на 25 %. Эта доля должна была выражаться либо в сырой нефти (если месторождения будут разрабатываться за счет государства), либо в акциях (если дело будет поручено частным компаниям). При этом любая частная компания, занимающаяся месопотамской нефтью, должна была быть под полным британским контролем[600]. Несмотря на эту уступку, французская пресса комментировала нефтяное соглашение как победу Франции, так как она получила долю в предприятии, в котором до войны участвовали только англичане и немцы. Обоснованием французских прав была только необходимость компенсации за пересмотр соглашения Сайкса — Пико[601].

Нерешенность гераклейского вопроса, очевидно, вынудила Мильерана и Бертело к уступчивой позиции по вопросу о Палестине, который обсуждался 24 апреля. Традиционно считается, что именно в этот день было принято решение о распределении мандатов на Ближнем Востоке. На самом же деле вопрос о том, кому что достанется, был принципиально решен еще в сентябре 1919 года, а в Сан-Ремо дискуссии шли только вокруг деталей палестинского вопроса. Спор начался с возражений Бертело против включения декларации Бальфура в текст договора. По его мнению, это могло бы указывать на некий особый статус Палестины по сравнению с другими мандатными странами и вызвало бы «большие затруднения как в мусульманском, так и в христианском мире». К тому же, по его словам, союзники Великобритании по Антанте никогда официально не принимали эту декларацию. Напоминание Керзона о письме Пишона к Соколову не возымело действия: французы сочли этот документ слишком «неопределенным». Бертело даже назвал декларацию Бальфура «мертвой буквой» (dead letter в английском протоколе). Из выступления Мильерана стала понятна причина французской обеспокоенности: речь шла о сохранении в той или иной форме «католического протектората». Дальнейшая дискуссия во многом оказалась повторением февральских споров по этому поводу. Французы настаивали на соблюдении своих «традиционных прав», англичане и итальянцы возражали: то, что было уместно при турецком правлении, совершенно недопустимо при британском. Нитти предложил включить в договор следующий параграф: «Все привилегии и прерогативы по отношению к религиозным общинам упраздняются. Держава-мандатарий обязуется назначить в кратчайшие сроки специальную комиссию для изучения и урегулирования всех вопросов и всех претензий различных религиозных общин. При формировании этой комиссии будут учтены все существующие религиозные интересы. Председатель комиссии будет назначен Советом Лиги Наций».

Мильеран счел такую формулу неприемлемой и сослался на важность данного вопроса для общественного мнения его страны. Но все его усилия сохранить хоть какие-то следы французского политического присутствия в Палестине наталкивались на упорное сопротивление Ллойд Джорджа и Керзона. Они снова и снова указывали на невозможность существования двух мандатариев в одной стране. Ллойд Джордж применил и такой аргумент: «Необходимо помнить, что Православная церковь тоже имеет значительные интересы в Палестине. Сейчас Россия может быть на мели, но она может возродиться в недалеком будущем». Ллойд Джордж предвидел, «какие трагические последствия могут возникнуть, если Православную церковь не будут принимать во внимание».

Понимая бесполезность борьбы, Мильеран попытался сделать свое отступление не столь явным. Сначала он предложил сделать палестинскую комиссию по религиозным вопросам межсоюзной, включив туда и представителей всех заинтересованных религиозных общин. Ему возразили, что такой орган будет недееспособен. Столкнувшись с объединенным англо-итальянским фронтом, Мильеран снова уступил. Ему удалось добиться лишь изъятия первого предложения из предложенного Нитти текста. В итоге в статье 95 Севрского договора оговаривалось, что в Палестине будет установлено мандатное управление, мандатарий должен будет действовать в соответствии с Декларацией Бальфура (которая, по настоянию англичан, дословно воспроизводилась), а все религиозные вопросы решит специальная комиссия, главу которой назначит Совет Лиги Наций. Отказ Франции от традиционных привилегий был зафиксирован в отдельной резолюции, принятой в тот же день[602]. Так французский «католический протекторат» в Палестине ушел в историю 24 апреля 1920 года.

Вопрос о границах был поднят на следующий день. По словам Бертело, здесь уже не было затруднений. Формула «от Дана до Беершебы» предполагала уступку в пользу Палестины Сафедского округа (казы), в остальном же граница должна была следовать «линии Сайкса — Пико». Керзон ответил, что судьба восточного участка палестино-сирийской границы (то есть Голанских высот) еще не была решена. Кроме того, вопрос о границах Сирии нельзя было решать без участия Фейсала, который, несмотря на нелояльное поведение, оставался фактическим главой сирийского правительства. Такая перспектива вовсе не устраивала Бертело, который подчеркивал важность единой позиции держав по отношению к Фейсалу. В отношении границ Бертело заметил, что, принимая «библейскую» формулу, французы рассчитывали, что англичане не будут выдвигать дальнейших претензий. Ллойд Джордж поддержал Керзона, но облек это в многословную и малопонятную тираду. Французы решили не продолжать пограничный спор и лишь настояли на том, чтобы в этот день было принято лишь формальное решение о распределении ближневосточных мандатов[603]. Проблемы Палестины и соседних территорий на конференции не поднимались. Можно предположить, что французским представителям пришлось уступить перед давлением Керзона и Ллойд Джорджа, поскольку англичане могли применить свою излюбленную тактику «баланса сил», поддержать итальянские требования в Гераклее, и тогда французы могли лишиться своих прав в этом регионе. Когда гераклейский вопрос был вынесен на обсуждение уже после решения палестинского, англичане предпочли сохранить нейтралитет. В итоге была найдена компромиссная формула совместной разработки угольных копей Гераклеи[604].

Курдистан и границы Армении

В Сан-Ремо также обсуждался ряд вопросов, связанных с восточными вилайетами Турции. Ил важность определялась тем обстоятельством, что они лежали между Месопотамией и Закавказьем, то есть напрямую затрагивали и арабский, и русский вопросы. Будущее турецкого Курдистана было тесно связано с Мосульским вопросом, так как курды составляли значительную часть населения Мосульского вилайета. Ллойд Джордж был заинтересован в создании автономного Курдистана как буфера между Мосулом и собственно Турцией[605]. Французы же в основном беспокоились о своих экономических правах в курдских районах, граничивших с Сирией. Финансовые круги Франции, чья последовательно туркофильская позиция не всегда полностью совпадала с мнением правительства, возражали против отделения Курдистана от Турции, так как это еще более ослабило бы их главного должника, но в случае неизбежности такого отделения требовали для себя доли во влиянии на курдские дела на основании соглашения Сайкса — Пико[606]. В итоге было решено предоставить региону широкую автономию с правом отделения от Турции. Границы Курдистана должны были на западе проходить по Евфрату, на востоке — по границе с Персией, на юге — по границе с Сирией и Ираком, на севере они четко определены не были, так как одновременно являлись южными границами Армении.

22 и 23 апреля при обсуждении будущих границ Армении возникли большие споры. Французский премьер-министр А. Мильеран выступал за включение в них Эрзурума, в то время как Ллойд Джордж считал это нереальным. Хотя приглашенные на заседание армянские представители (все те же Богос Нубар-паша и А. Агаронян) уверяли, что армяне сами смогут завоевать эту крепость, у главного военного эксперта маршала Фоша это вызвало только недоумение. По мнению военных, у армян не было никаких шансов самостоятельно овладеть городом. Явный раскол наблюдался и внутри делегаций. Мильеран и Бертело не соглашались с Фошем, а Керзон присоединился к ним, возражая Ллойд Джорджу. Бертело был убежден, что кемалистское движение, в руках сторонников которого находился Эрзурум, рано или поздно исчезнет. Ллойд Джордж, аргументируя свою позицию, заявил, что, если конференция решит передать Армении Эрзурум, это решение останется лишь на бумаге, поскольку некому будет его выполнять. К тому же «территория вокруг Эрзурума — мусульманская земля. Жители будут считать, что ведут священную войну против христианских завоевателей, и любое армянское предприятие будет совершенно безнадежным. Если бы существовал американский мандат на Армению, все было бы возможно, поскольку такое сильное государство, как Америка, смогло бы защитить права мусульман. Без такого мандатария подчинение магометанского населения христианским соседям было бы большой ошибкой, которая отозвалась бы во всем мусульманском мире. Если нет армянских районов за пределами Ереванской республики, то Армения не должна иметь большей территории»[607]. После долгих дискуссий Ллойд Джордж предложил «поскорей избавиться» от этого вопроса. Было решено предоставить определение границ Армении президенту Вильсону. Английский премьер даже предположил, что, если Вильсон откажется от мандата на Армению, другой президент сможет его принять. Президенту США направили официальный запрос об отношении его страны к мандату.

Германский вопрос, обсуждавшийся одновременно, постоянно оказывал влияние на ход дискуссий по турецким проблемам. Если за год до этого Франции необходимо было сочувствие Англии при составлении Версальского договора, то теперь ей нужна была ее поддержка в том, чтобы заставить Германию его выполнять. И германский саботаж, и турецкий национализм показывали слабость еще недостроенного Версальского порядка. В Сан-Ремо к старому вопросу о разоружении Германии впервые после Версаля добавился репарационный вопрос. Но ни точная сумма репараций, ни их распределение между союзниками не были определены. Однако, пойдя навстречу пожеланиям Франции, Англия согласилась направить Германии грозную ноту с предупреждением о необходимости выполнять договор.

Как уже говорилось, именно в это время в Анкаре открылось Великое национальное собрание Турции (BHCT), которое избрало своим председателем Мустафу Кемаля. Кемаль в поисках внешней поддержки установил контакт с Советской Россией и обменялся дружественными письмами с Г.В. Чичериным[608]. Как впоследствии признавался Чичерин, турецкие националисты значительно помогли в установлении советской власти в Азербайджане, где они пользовались большим влиянием[609]. Но во французской печати сообщения подобного рода вызывали недоверие, так как предполагалось, что турецкий национализм не может быть союзником большевиков-интернационалистов. Например, известный публицист и востоковед Поль Гентинзон писал, что азербайджанцы более восприимчивы к идеям пантюркизма, чем большевизма, и что соперничество между Лениным и Кемалем на Кавказе неизбежно[610]. Подобный взгляд объясняется своеобразной «ревностью» Франции по отношению к Советской России. Французы сами, несмотря на события в Киликии, не оставляли надежд на сближение с кемалистами. Вместе с тем их положение становилось все тяжелее. Французские войска вынуждены были оставить город Урфу, причем французский гарнизон был на обратном пути уничтожен турецкими или курдскими иррегулярными отрядами[611].

Конференция закончила работу 26 апреля. 11 мая условия мира были вручены делегации Высокой Порты, которая должна была принять их полностью или отвергнуть. Последний вариант был почти невероятен, так как, по словам А.Ф. Миллера, «державы-победительницы "договаривались", в сущности, с собственной марионеткой»[612]. В то же время картина послевоенного устройства Ближнего Востока была еще не полностью завершена даже на бумаге. Великобритании и Франции предстояло еще выработать юридические условия своих мандатов для последующего их утверждения Лигой Наций. Также необходимо было окончательно определить границы между британской и французской мандатными зонами.

Окончательную ясность в условия договора внес 30 мая отказ сената США от мандата на Армению. Американские сенаторы прекрасно понимали, что англичане предлагают им то, что самой Великобритании не нужно. Некоторые из них иронически предлагали «поменяться мандатами» — отдать Армению англичанам, а себе забрать Месопотамию[613]. Но позиция Соединенных Штатов не означала полного самоустранения этой державы с Ближнего Востока. Для американцев была неприемлема лишь та форма, в которой европейцы, эксплуатируя идеализм президента Вильсона, предлагали им такое участие. Принятие мандата на любую из ближневосточных территорий, в особенности на Армению, не сулило ничего, кроме огромных расходов. Американский изоляционизм, как известно, ограничивал лишь политическую активность Вашингтона за рубежом, но в то же время предполагал и даже поощрял широчайшую экспансию американского капитала. Именно поэтому решения конференции в Сан-Ремо вызвали в Вашингтоне резкую критику. Особенно не устраивало американцев «нефтяное» соглашение Бертело — Кадмена, поскольку оно прямо противоречило принципу «открытых дверей» — одному из краеугольных камней внешней политики США. Англо-французская сделка устраняла американские компании от участия в дележе месопотамской нефти. Неудивительно поэтому, что Вашингтон ее не признал, заложив, таким образом, основы нового международного спора, который продолжался более десятилетия.

4. От Сан-Ремо до Севра (май — август 1920 года)

Условия мирного договора с Турцией, выработанные в Лондоне и Сан-Ремо, были чрезвычайно суровыми к самой отсталой из побежденных стран. В этом договоре европейский империализм, то есть стремление великих держав к территориальной и экономической экспансии, предстал в самом циничном и откровенном виде. Как в Англии, так и во Франции любому непредвзятому наблюдателю было видно, что добиться исполнения такого договора можно было только силой — события в Анатолии ни для кого не были тайной. Поэтому уже весной 1920 года в обеих странах оформилось противостояние между сторонниками и противниками договора. Одни готовы были применить силу для его осуществления, другие же считали, что выгоднее всего будет отказаться от этого договора и выработать более приемлемый документ.

Перспективы реализации договора: взгляды из Лондона и Парижа

В Великобритании главными противниками договора стали те, кому непосредственно пришлось бы навязывать его условия туркам, — военные. Еще 1 апреля, когда в Лондоне были выработаны только базовые условия договора, британский Генеральный штаб направил в Форин Оффис специальный меморандум. По мнению британских генералов, жесткие условия мира сделают военное столкновение между союзниками и турецкими националистами неизбежным. «Тот факт, что мы не можем рекомендовать крупномасштабных военных акций при тех союзных силах, которые в настоящее время находятся на Ближнем Востоке…. подтверждает наше мнение о том, что… еще не слишком поздно пересмотреть условия, которое предлагается навязать Турции, если только Правительство Его Величества не готово к проведению новой мобилизации. Сейчас нет никаких резервов, и наши военные ресурсы уже настолько напряжены, что это ставит под угрозу даже выполнение наших нынешних задач». Греческая армия не сможет бороться с турками без помощи союзников, но еще хуже было положение Армении. «Генеральный штаб не видит, как армянское государство, если оно будет включать какую-либо часть бывших турецких вилайетов, может быть создано без добровольного согласия Турции, которое вряд ли может быть получено, если следовать нынешним предложениям». Генштаб рекомендовал сохранение турецкого «сюзеренитета» в Смирне, во Фракии и в Армении[614]. Однако Ллойд Джордж игнорировал подобные предостережения, истолковывая их в узкопартийном смысле. В июне 1920 года он говорил лорду Ридделу: «Конечно, военные против греков. Они всегда такими были. Военные являются убежденными тори, а поддержка турок — это торийская политика. Они ненавидят греков. Вот почему Генри Вильсон, который является самым закоренелым тори, настолько против того, что мы сделали»[615]. Однако «закоренелые тори» из Генштаба были не единственными противниками договора. Э. Монтегю, добившийся сохранения за Турцией Константинополя, теперь от имени «мусульманского мнения» выражал. недовольство передачей грекам Смирны и Восточной Фракии: «Плоды победы достанутся Греции, но обвинения и жгучая ненависть падут на Великобританию»[616].

Возникновению кемалистского правительства в Анкаре в Лондоне не придали сколько-нибудь серьезного значения. Телеграмма М. Кемаль-паши, направленная Керзону, осталась без последствий. Но деятельность кемалистов все более раздражала англичан. Когда они начали переговоры с торговой делегацией Советской России во главе с Л.Б. Красиным (объясняя недовольным французам, что эти переговоры еще не являются юридическим признанием большевиков), одним из условий советско-английского сотрудничества они выдвинули отказ от поддержки кемалистов[617].

Гораздо более сильную критику текст договора вызывал во Франции. Об остроте ситуации красноречиво свидетельствует короткая записка британского посланника в Париже Дж. Грема Керзону от 15 июня: «В ходе сегодняшнего разговора генеральный секретарь Министерства иностранных дел[618] выразил сильное сомнение в том, что турецкое правительство подпишет мирный договор. И он практически уверен, что французская палата не ратифицирует его в нынешнем виде»[619]. Трудности ведения войны против Кемаля внушили французам несколько большее чувство реальности, чем их английским партнерам. И если Бертело в Сан-Ремо еще мог надеяться на чудесное «исчезновение» кемализма после подписания договора, то французская пресса писала, что «настоящим вопросом является не подписание договора с новым правительством в Константинополе, а то, как заставить его исполнять договор в тех частях Фракии и Анатолии, где это правительство не имеет эффективного контроля»[620].

В мае французы сделали последнюю попытку возродить хотя бы внешние воспоминания о «католическом протекторате» в Палестине, потребовав от Ватикана сохранения «литургических почестей» за французскими консулами в Иерусалиме. Ватиканские кардиналы предусмотрительно поинтересовались мнением британского правительства и получили ответ, что отказ французов от «протектората» должен рассматриваться как окончательный и сохранение даже его внешних проявлений недопустимо. Такой же неудачей закончилась попытка французов предложить Ватикану свои услуги как посредника, представляющего католические интересы в Палестине. В ответе Керзона, переданном в Ватикан, говорилось, что о французском присутствии в Палестине теперь будут напоминать только многочисленные религиозные здания (sanctuaries), принадлежащие Франции, а также религиозные и благотворительные учреждения, которые «хоть и не принадлежат Французской Республике, но являются французскими по национальному характеру»[621].

Силовые меры

Конференция в Сан-Ремо окончательно развязала руки Франции в отношении Сирии. Прошедшие месяцы показали, что существование «шерифского» правительства в Дамаске абсолютно несовместимо с французским мандатом. Однако, пока военные действия в Киликии отвлекали на север французские силы, нельзя было и думать о серьезной акции против Фейсала. С другой стороны, отправка подкреплений на север крайне затруднялась тем, что правительство эмира контролировало единственную железную дорогу. Выйти из этого замкнутого круга можно было, лишь сделав окончательный выбор между Сирией и Киликией, и этот выбор был сделан в пользу Сирии, поскольку подготовленное только что Трехстороннее соглашение все равно оставляло Киликию в сфере французского экономического влияния. Пока шла конференция в Сан-Ремо, Мильеран пытался развеять любые сомнения англичан в способности Франции удержать Киликию[622]. Но уже с начала мая французы тайно начали искать контакты с кемалистами на предмет возможного соглашения. Мильеран снова советовал генералу Гуро дать понять Кемалю, что Франция не будет возражать против сохранения турецкого суверенитета в этой провинции[623]. С этой целью Гуро в середине мая направил в Анкару своего заместителя Р. де Кэ, который, правда, не имел полномочий обсуждать условия мирного договора, а лишь должен был убедить Кемаля, что Турции нет смысла воевать из-за территории, которая останется за ней и без войны[624].

Между тем объявление о передаче мандата на Сирию Франции вызвало бурю негодования в Дамаске. По указанию арабского правительства началась мобилизация. Фейсал отверг новое приглашение на конференцию, на сей раз потребовав гарантий единства Сирии и Палестины[625]. Свой формальный протест против решения о мандатах со ссылкой на попранные «принципы самоопределения» Фейсал выразил в ноте от имени хиджазской делегации в Париже, которую он все еще «по совместительству» возглавлял. Между тем, поскольку нападения «шерифских» отрядов на французские войска не прекращались, а также ввиду тяжелого положения на северном фронте первоочередной задачей для французов в Сирии стало установление контроля над железной дорогой, которая находилась в «зоне ответственности» Фейсала. Однако планы Мильерана шли гораздо дальше. Железная дорога соединяла четыре важнейших города Сирии (Дамаск, Хаму, Хомс, Алеппо), к востоку от которых вплоть до Евфрата была лишь пустыня с редкими оазисами. Иными словами, контроль над дорогой означал контроль над всей Сирией. Мильеран дал поручение Камбону уведомить британский МИД о намерении французов занять дорогу, а заодно потребовать, чтобы все контакты между англичанами и эмиром впредь осуществлялись только через посредство французского Верховного комиссара. Кроме того, указывалось на аномальность ситуации, при которой Фейсал был одновременно правителем Сирии и представителем Хиджаза[626]. Англичане оставили за собой право прямых контактов с Фейсалом до решения пограничных вопросов, но согласились с французским проектом ответа хиджазской делегации (то есть фактически Фейсалу), в котором решения, принятые в Сан-Ремо, оправдывались ссылкой на статью 22 Устава Лиги Наций. Керзон лишь попросил Мильерана отложить продвижение французских войск к железной дороге, чтобы послать Фейсалу последнее приглашение на конференцию, отказ от которого означал бы окончательный разрыв отношений[627]. Французы согласились на такую небольшую уступку и одновременно стали готовить подкрепления для армии Гуро[628]. Таким образом, по отношению к Фейсалу Антанта теперь выступала единым фронтом, французы получили от Лондона долгожданный карт-бланш. Эмиру еще несколько раз посылали приглашение прибыть в Париж для обсуждения ситуации, но он всякий раз находил поводы для отказа. Наконец в начале июня британский кабинет решил прекратить выплату субсидий всему хашимитскому семейству[629]. Единственным влиятельным защитником «арабского дела» оставался фельдмаршал Алленби, который предупреждал свое правительство о возможности грандиозного арабского восстания в случае французского наступления в Сирии[630].

К этому моменту судьба дамасского правительства была уже решена в Париже. Проще было избавиться от него, чем тратить время на дипломатическое давление. Свой план Мильеран изложил в длинном меморандуме, суть которого сводилась к следующему. Главная причина всех французских неудач на Востоке — распыление сил. Французы должны защищать 400-километровый фронт в Киликии против турок и еще один 400-километровый фронт против «шерифских банд» в Сирии. Поэтому следовало оставить некоторые пункты на севере и сосредоточится там на обороне небольшого, но стратегически важного района по линии Мерсина — Килис. Затем следовало одним ударом захватить «линию четырех городов» в Сирии, ликвидировать правительство Фейсала и заняться обустройством страны по своему усмотрению. Впоследствии можно было подумать о повторной оккупации оставленных пунктов на севере. Окончательная развязка стала лишь вопросом времени[631].

Осуществлению этого плана весьма способствовали хорошие новости из Анкары. 28 мая де Кэ подписал перемирие с кемалистами сроком на 20 дней, которое предусматривало эвакуацию французских войск из районов Урфы и Айнтаба. Как признавал сам Кемаль, его сторонники восприняли это как большой успех, так как впервые представитель великой державы вел с ними непосредственные переговоры, минуя Константинополь[632]. Это перемирие вызвало определенное недовольство в Лондоне. Французы оправдывались тем, что перемирие не означает юридического признания кемалистского правительства. Правда, сам Мильеран считал договоренность с кемалистами частью более широкой политической стратегии: «Части наших теперешних трудностей можно было бы избежать, если бы Мустафа Кефаль был своевременно информирован о доброжелательной политике французского правительства по отношению к Турции и о его намерении сохранить османский суверенитет в Киликии»[633].

Однако Мильеран ни на минуту не подвергал сомнению положения мирного договора с Турцией, словно его исполнение националистами было автоматически гарантировано. Такое благодушие было совершенно неоправданно. По выражению Дефранса, теперь «все турки стали националистами». Никто иной, как Р. де Кэ, в беседе с Дефрансом (который с ним полностью согласился) выразил убеждение, что любые переговоры с националистами «не могут иметь шанса на успех, если в договор не будут внесены существенные изменения». Правда, оказавшись в Париже, он был вынужден признать, что «общая политика более важна, чем местная»[634], но сути дела это не меняло. И во Франции, и в Великобритании люди, лучше всего знакомые с ситуацией на месте, видели неосуществимость договора еще до его подписания, но в столицах их не слышали. Когда срок перемирия стал подходить к концу, Мильеран распорядился направить в Анкару некоего майора Лабонна для переговоров о его продлении. В секретной депеше по этому поводу особо указывалось, что майор «ни в чем не должен затрагивать текста договора» и вообще должен понимать, что его главная задача — выиграть время для подготовки атаки на Сирию[635]. Этот маневр не удался, поскольку и цели, и средства французской политики в Турции оставались абсолютно несовместимы с задачами кемалистского движения. В оккупированной французами Адане (главный город Киликии) как раз в это время был арестован турецкий губернатор. В это же время французский десант был высажен в черноморском порту Зонгулдак — центре гераклейского угольного бассейна. Кемалисты объявили о прекращении переговоров.

Если французы готовы были прибегнуть к открытому военному насилию, чтобы избавиться от Фейсала, то для англичан главным врагом оставался Кемаль. Некоторое время они надеялись расправиться с ним силами турок, верных султану. Генерал Мильн оказывал всяческое содействие Дамад Фериду в организации антинационалисгических сил. Французская печать с неодобрением относилась к таким действиям: «Политика генерала Мильна, насколько ее вообще можно понять, состоит в том, чтобы создать турецкое правительство, которое было бы достаточно сильным, чтобы подавить националистов, и в то же время достаточно послушным (docile), чтобы подписать договор, который был подготовлен в Лондоне и в Сан-Ремо»[636]. Но многочисленные восстания против националистов, прокатившиеся по Анатолии весной и летом 1920 года, были быстро подавлены силами Кемаля. Султанская армия, охранявшая Исмидский полуостров, отказалась сражаться против кемалистов. Это ставило под угрозу азиатский берег Босфора напротив Константинополя[637].

В Лондоне вскоре поняли, что справиться с Кемалем не смогут ни сами союзники, ни марионеточное правительство в Константинополе. Особое беспокойство возникло после того, как в середине июня британские войска в районе Исмида были вовлечены в прямое военное столкновение с турецкими националистами, и де Робек уже запрашивал в Лондоне подкрепления[638]. 21 июня Керзон через своих послов стал добиваться содействия французских и итальянских войск в обороне Исмидского полуострова и призывать союзников «не показывать слабость» перед лицом националистов. Де Робек в этом вопросе добился поддержки двух других верховных комиссаров. В то же время он получал сведения о постоянных контактах французских и итальянских офицеров с кемалистами[639]. Таким образом, если англичане не могли рассчитывать на поддержку союзников даже в обороне крохотного клочка земли в Азиатской Турции, любое их содействие в более широкомасштабных операциях было тем более сомнительным. Чтобы не вовлечь Великобританию в войну, необходимо было найти новое решение накануне подписания мира с Портой. Такое решение было принято на конференции в Хите 20 июня 1920 года и подтверждено на последовавшей за ней конференции в Булони. Свои «добрые услуги» опять предложил союзникам Э. Венизелос, и на сей раз у них не было выбора. Греческим войскам было разрешено начать наступление за «линию Мильна» для того, чтобы разгромить кемалистов. Мильеран, которому не удалось ценой небольших уступок договориться с Кемалем, сам заговорил об этом. Ллойд Джордж без колебаний согласился[640]. Это был один из редких примеров англо-французского единодушия в ближневосточных делах. Вскоре греческая армия перешла в наступление в Малой Азии, одновременно осуществив высадку в Родосто (Текирдаге) и оккупировав всю Восточную Фракию, кроме Константинополя и Галлиполи, занятых союзниками.

С этого момента цели греческого присутствия в Малой Азии радикально изменились. Если раньше греческая армия использовалась лишь для подтверждения территориальных претензий самой Греции, то теперь она превратилась в орудие Антанты (в первую очередь Великобритании) против турецких националистов. Так как поначалу греческое наступление было успешным, союзники несколько успокоились и стали ждать, когда правительство Дамад Ферида, поначалу пытавшееся тянуть время[641], подпишет мирный договор.

Тем временем генерал Гуро закончил военные приготовления, доведя численность французских войск в Сирии до 50 000 человек (2/3 из них составляли колониальные войска). Но еще в течение месяца ситуация оставалась неопределенной. Фейсал предупреждал Алленби об опасности сговора французов с турецкими националистами[642], а англичане опасались «взаимопонимания» между Фейсалом и Мустафой Кемалем[643]. Военные приготовления Гуро в британском военном ведомстве вызывали подозрения, что, изгнав Фейсала, французы начнут «создавать трудности» в англо-арабских отношениях, а арабы направят свою враждебность против сионистов в Палестине[644]. В то же время прекращение перемирия с турецкими националистами заставляло французов торопиться с решительными действиями в Сирии. Правда, как указывал Мильеран, некоторые гарантии от возобновления активных боевых действий давали успехи греческого наступления. Но он уже начал торопить Гуро, указав, что дамасское правительство необходимо было ликвидировать независимо от того, приедет ли Фейсал на конференцию[645]. Взаимосвязь различных проблем Ближнего Востока здесь проявилась как нельзя более четко. «Международные обстоятельства не позволили нам отказаться от предложенного г. Венизелосом использования греческих войск, чтобы дать Мустафе Кемалю урок, которого он заслуживает и который должен вынудить его быть более сговорчивым в отношениях с нами», — писал Мильеран в Бейрут[646]. Догадываясь о французских планах, Фейсал выразил готовность поехать в Париж для разрешения спорных вопросов, но на Кэ д’Орсэ его посланцам заявили, что эмир должен общаться теперь только с генералом Гуро[647].

Вскоре Гуро счел момент подходящим для окончательной развязки. 14 июля он предъявил правительству Фейсала ультиматум с требованием признать французский мандат, передать французам железную дорогу, допустить хождение в Сирии выпущенных французами бумажных денег, распустить арабские вооруженные отряды и наказать виновных в нападениях на французов[648]. Фейсалу эти условия показались неприемлемыми, и он в отчаянии слал в Лондон и в Каир одно послание за другим с просьбами вмешаться. Аналогичные письма слал из Мекки его отец король Хусейн. От англичан ответа не было. В последний момент, когда французская колонна уже двинулась на Дамаск, Фейсал принял все условия, но Гуро якобы не получил вовремя его ответа и отдал приказ о наступлении. 24 июля возле деревни Хан Майсалун под Дамаском произошло сражение между французскими войсками и арабскими силами (в основном плохо вооруженные добровольцы). К вечеру все было кончено. Несколько тысяч арабов погибли, остальные в беспорядке отступили. Французы потеряли чуть более 30 человек и на следующий день торжественно вступили в Дамаск. Фейсал бежал сначала в Дераа, потом в Хайфу. Французы сформировали в Дамаске новое, послушное себе правительство, и Сирия окончательно попала под французский мандат[649]. Мильеран, поздравляя Гуро с победой, писал, что «все следы режима, импровизированного Фейсалом без всякого на то права, должны исчезнуть, и никакой законной силы не может быть признано за постановлениями этого псевдо-правительства, все органы которого вы должны распустить»[650].

Реакция англичан была на удивление спокойной. Керзон лишь попросил Камбона, чтобы французы не заменяли Фейсала на сирийском троне каким-нибудь откровенным врагом Великобритании, на что тут же получил самые успокаивающие заверения[651]. Такая «корректность» англичан, видимо, объяснялась тем, что как раз в это время поднялось широкомасштабное восстание против британского господства в Месопотамии, которое англичанам приходилось подавлять силой. Керзон, очевидно, не хотел неприятных сравнений. Распределение мандатов не обошлось без кровопролития как для Великобритании, так и для Франции.

Получив контроль над Сирией, французы приступили к организации управления на свой манер. Страна была разделена на несколько автономных провинций с чисто декоративными местными органами власти, а единственная связь между ними заключалась в персоне французского верховного комиссара[652]. Спустя полтора месяца Гуро торжественно провозгласил в Бейруте создание независимого от Сирии государства Великий Ливан под французским мандатом в расширенных границах, которые можно видеть на карте и поныне. Сирийский вопрос был теперь исчерпан как международная проблема. Он стал внутренним делом Франции и в недалеком будущем причинил ей немало хлопот.

После окончания работы над текстом договора и англичанам, и французам было ясно, что его воплощение будет нелегким делом. Обе страны заранее приняли меры, чтобы обеспечить выполнение выгодных для себя условий договора военным путем. Французы после короткого броска на Дамаск избавились от Фейсала, а англичане послали греческие войска в глубь Анатолии. Союзники по Антанте нисколько не мешали друг другу в проведении этих акций, но их результаты были различны. Если французы смогли быстро установить контроль над всей Сирией, то греческое наступление не избавило англичан от кемалистов. Вместе с тем недовольство условиями договора и неудачи на киликийском фронте заставляли французов искать контактов с Анкарой, что выразилось в заключении 20-дневного перемирия и в частых визитах французских офицеров из Константинополя к кемалистам. И хотя летом 1920 года эти попытки не дали ощутимых результатов, они ставили под серьезный удар еще не подписанный договор.

5. Характеристика Севрского договора

Договор о мире между Османской империей и Союзными и присоединившимися державами был подписан в Севре 10 августа 1920 года. Одновременно были подписаны Трехстороннее англо- франко-итальянское соглашение о сферах влияния в Анатолии и Итало-греческий договор о передаче Греции Додеканезских островов (за исключением о. Родос). Помимо подписей трех стран «согласия», Греции и Турции, под документом стояла подпись представителя дашнакского правительства Армении, признанного союзниками лишь де-факто, но отсутствовала подпись представителя Хиджаза — одного из учредителей Лиги Наций. После событий в Дамаске король Хусейн фактически прервал отношения с Антантой.

По условиям Севрского договора Турция теряла все арабские земли, а также Армению. Сирия, Палестина и Месопотамия переходили под мандаты великих держав (воспроизводились формулировки статьи 22 Устава Лиги Наций), Хиджаз и Армения получали полную независимость. Армяно-турецкую границу должен был определить президент США. Она должна была пройти через вилайеты Эрзурума, Трабзона, Вана и Битлиса, и Армения должна была получить доступ к морю. Срок арбитража не оговаривался. Турция признавала британский протекторат над Египтом и аннексию Кипра. Восточная Фракия до линии Чаталджи передавалась Греции. Смирнский район в границах, близких к «линии Мильна», получал широкую автономию и оставался оккупированным греками до решения плебисцита через пять лет. Курдистан тоже получал широкую автономию с перспективой полной независимости в дальнейшем. Граница с Сирией проводилась таким образом, что в составе Сирии оказывалась и южная часть Киликии с городами Мардин, Урфа, Айнтаб. Вместе с тем за Турцией оставались Мараш, откуда французов к тому времени уже выбили кемалисты, и Адана. Северная граница Ирака мало отличалась от нынешней. Зона Проливов объявлялась демилитаризованной, а сами они — открытыми для торгового и военного судоходства и в мирное, и в военное время. Контроль над демилитаризацией поручался Англии, Франции и Италии. Они могли держать в зоне Проливов свои войска в любом количестве. Специальная комиссия назначалась для наблюдения за этим режимом. Она не зависела от местных властей и имела собственный флаг, бюджет и полицию. Султан оставался в Константинополе, но мог быть оттуда изгнан в случае невыполнения условий договора. Особая финансовая комиссия должна была контролировать все турецкие финансы за исключением доходов, находившихся в ведении Администрации долга. Финансовая комиссия утверждала бюджет и контролировала размещение займов. Турция лишалась права иметь военный флот и армию, которая заменялась небольшой жандармерией численностью не более 50 000 человек[653].

По Трехстороннему соглашению между Англией, Францией и Италией Франция получала экономическую сферу влияния в Южной и Центральной Анатолии, в границах бывшей «синей» зоны, обозначенной в соглашении Сайкса — Пико. Италия получала такую же сферу в юго-западной Анатолии. Багдадская железная дорога на всем протяжении переходила под совместный контроль союзников, но Франция могла выкупить права на монопольное управление ее киликийским участком за счет уменьшения своей доли в управлении остальными частями дороги.

Севрский договор и Трехстороннее соглашение были, по существу, смертным приговором турецкому государству. Даже те из сохраненных за ним территорий, которые не входили ни в какую автономию, сферу влияния или в зону Проливов, попадали под полный контроль держав-победительниц посредством долговой кабалы и контроля над финансами. Любое нарушение этого договора могло лишить турок единственной уступки со стороны союзников — Константинополя. Этот договор, который А.Ф. Миллер назвал «самым кабальным договором версальской системы»[654], не мог быть одобрен ни одним турецким правительством, хоть сколько-нибудь свободным в принятии решений.

Выше уже говорилось, что французская пресса выражала сомнения в практической осуществимости Севрского договора. Схожие настроения наблюдались и в Великобритании. Газета The Times писала о необходимости «заставить Кемаля подчиниться», но не уточняла, кто это сможет сделать. Manchester Guardian (орган либералов Асквита) критиковала договор, утверждая, что в случае его реализации более «не будет независимой Турции». Начавшееся в августе восстание в Месопотамии дало той же газете повод заявить о порочности системы «национальных мандатов» и предложить передачу всех мандатных территорий под управление Лиги Наций. Леволейбористская газета Daily Herald обращала внимание на антисоветскую направленность Севрского договора, который ставил Проливы под контроль враждебных России государств. Британскую политику в Турции газета называла «бесстыдным империализмом»[655].

Бесперспективность Севрского договора была очевидна многим внимательным наблюдателям в самих странах Антанты. Полковник Лоуренс, оказавшийся в этот момент не у дел и потому позволявший себе публичные высказывания, еще в мае 1920 года дал убийственную характеристику только что опубликованному тексту договора: «Условия Турецкого договора считаются неисполнимыми даже теми людьми, которые имели отношение к его подготовке. Абсолютно не принимались в расчет ни нынешнее состояние бывшей Турецкой империи, ни военные и финансовые возможности стран, которые стали ее наследниками. Каждая сторона, участвовавшая в выработке условий, учитывала только то, что она могла получить или, скорее, что ее соседям будет труднее всего у нее забрать или в чем труднее всего будет ей отказать. Сам документ это не план новой Азии, а выражение, почти что реклама алчности завоевателей. Ни одно из его положений не выдержит практического испытания за три года. Его судьба будет счастливее судьбы Версальского договора только в том, что он не будет пересмотрен, он будет забыт»[656].

Если рассматривать Севрский договор с точки зрения англо-французских отношений, то можно прийти к следующим выводам. С формально-юридической точки зрения договор основывался на тезисе о единстве и равноправии союзных держав — Англии, Франции и Италии. Однако фактическое положение вещей, которое создалось бы в случае его вступления в силу, никак нельзя назвать равноправием между союзными державами. Связано это с тем, что Англия и Франция располагали различными рычагами давления на турецкое правительство, на которых они строили свои политические расчеты. Сила Англии была основана прежде всего на британском флоте, стоявшем в Босфоре, и на британской армии, контролировавшей берега Проливов. Реализация постановлений договора о международном режиме Проливов привела бы к тому, что Проливы, по существу, превратились бы в новый Суэц, где французы, как известно, тоже имели некоторые формальные права, но заправляли всеми делами англичане. Константинополь постоянно находился бы под дулами пушек британских кораблей, а территории, непосредственно граничившие с зоной Проливов, оказались под контролем верного союзника Англии — Греции. Все эти соображения быстро получили распространение во французском общественном мнении, причем для некоторых наблюдателей «даже восстановление неограниченного турецкого суверенитета в Проливах казалось предпочтительнее, чем закрепление британского господства»[657]. К этому следует добавить, что Трехстороннее соглашение также было выгодно англичанам. Оно обеспечило их участие в управлении турецкими железными дорогами и гарантировало от попыток Франции проникнуть в Месопотамию, что могло быть использовано основным конкурентом — США.

Сила Франции, с другой стороны, была основана на банкнотах и ценных бумагах. Франция рассчитывала руководить действиями турецкого правительства, держа на его шее финансовую удавку. Однако в Севрском договоре эти планы не осуществились. Французы еще в декабре 1919 года в Париже, а затем на конференции в Лондоне предлагали, чтобы финансовая комиссия, призванная контролировать турецкие финансы, представляла собой реорганизованную Администрацию Оттоманского долга. В этом случае влияние каждой из держав в этой комиссии было бы пропорционально доле принадлежащих ей турецких облигаций, что дало бы неоспоримые преимущества французам. Но в Севрском договоре финансовая комиссия и Администрация долга представляли собой два разных учреждения. Администрация долга лишь сохраняла свои довоенные права. Реальная же власть была в руках финансовой комиссии, где союзные державы находились в равном положении. Таким образом, в финансовой сфере права Франции приравнивались к правам Англии, тогда как в военной сфере Англия имела несомненное преимущество. Но французская «программа минимум» была все-таки выполнена. Франция получала Сирию, часть Киликии и обширную сферу влияния в Анатолии. Выделив Франции эти куски «турецкого пирога», англичане добились того, что, несмотря на все противоречия, Франция в целом проводила согласованную с Англией политику.

В рассмотренный выше период (декабрь 1919 — август 1920 года) действия стран Антанты в разных частях света во все меньшей степени определялись их собственными долгосрочными планами и все больше диктовались внешними обстоятельствами. Именно в это время англичане ясно увидели, что, например, палестинские арабы не в восторге от идеи создания на их земле еврейского «национального очага», а французы столкнулись с открытым противодействием своим планам в Сирии, что выразилось в провозглашении независимого сирийского королевства. Саботаж Версальского договора со стороны Германии впервые показал, что подписание мирного договора побежденной страной вовсе не обязательно влечет за собой его исполнение. Разгром основных сил белых армий в России показал безнадежность попыток свергнуть советскую власть силой. Одной из неожиданностей, с которыми пришлось столкнуться Антанте, стали первые военные успехи кемалистов в Киликии.

Острота англо-французских противоречий в этот период по сравнению с 1919 годом несколько ослабла. Это объяснялось тем, что старые противоречия вокруг границ на Рейне или Сирии были уже разрешены, а новые, связанные с воплощением в жизнь условий мирных договоров, еще не проявились достаточно явно. Вовлеченность Франции в открытый военный конфликт с турецкими националистами была очень выгодна англичанам, так как предотвращала возможное сближение между Парижем и Анкарой. Благодаря этому Мильеран и Бертело играли по одним правилам с Керзоном и Ллойд Джорджем, следуя установке на самые суровые условия мира. Противоречия, которые возникали между Францией и Великобританией в Лондоне и Сан-Ремо, не носили принципиального характера и легко разрешались (единственным исключением был вопрос о статусе финансовой комиссии). Во всяком случае, здесь не было таких столкновений между главами делегаций, которые случались в 1919 году в Париже. К тому же англичане умело использовали для давления на Францию третьего участника переговоров — Италию (как произошло, например, при обсуждении вопроса о Палестине и Гераклее). Но такое «сердечное согласие» между союзниками не ликвидировало фундаментального противоречия их интересов по отношению к Османской империи — военно-стратегического интереса Великобритании и финансово-экономического интереса Франции. Это противоречие неминуемо должно было проявиться, что и случилось еще до подписания договора. Критическое отношение к нему французской Палаты, новые попытки установления контактов с кемалистами на уровне офицеров и заключение перемирия в Киликии были первыми признаками той тенденции, которая в недалеком будущем станет определять французскую политику на Востоке.

Тяжелые поражения на киликийском фронте показали Франции всю ошибочность мнения Бертело о том, что кемалистское движение — не более чем «блеф». Вместе с тем кемалисты в Национальном обете не отказывались платить по счетам предшествующих правительств, что для Франции было главным. Но возможное сближение Кемаля с Советской Россией ставило под сомнение получение вложенных денег. Поэтому в мае 1920 года предпринимается новая попытка сближения с Анкарой, однако жажда территориальных захватов взяла верх, и военные действия возобновились. Англичане же с самого начала не находили никакого иного языка для разговора с Кемалем, кроме языка силы. Оккупация Константинополя была фактически исключительно английским делом. Но взгляды на методы борьбы с Кемалем у Лондона со временем менялись. Если изначально предполагалось, что достаточно простого устрашения, затем было решено оказать поддержку Дамад Фериду в разжигании в Турции гражданской войны, то накануне подписания Севрского договора для подавления кемалистского движения были брошены греческие войска.

Процесс выработки условий Севрского договора представлял собой дипломатический торг между союзниками по Антанте без особой оглядки на события, происходившие в Турции. Недооценка силы и потенциальных возможностей кемалистов приводила руководителей стран Антанты к мысли о возможности решить данную проблему исключительно путем репрессий или самых незначительных уступок. Именно это глубокое заблуждение союзников и предопределило дальнейшую судьбу Севрского мирного договора.

Глава IV КРАХ СЕВРСКОГО ДОГОВОРА

1. Первое столкновение с реальностью (сентябрь-декабрь 1920 года)

Перспективы ратификации

Подписание мирного договора в Севре должно было завершить создание системы договоров, закреплявших победу Антанты в Первой мировой войне. С его вступлением в силу должно было прекратиться состояние войны между странами Антанты и Османской империей. Но уже ратификация договора вызывала большие трудности[658]. Согласно турецкой конституции, сделать это мог только меджлис. Но его созыв полностью исключался, так как было ясно, что ни один турок, хоть сколько-нибудь привязанный к своей стране, не проголосует за такой договор. К тому же реакция националистов последовала незамедлительно: ВНСТ сразу объявило, что считает Севрский договор несуществующим[659]. Но это не было неожиданностью для англичан. В течение многих месяцев британские представители в Константинополе, а также специалисты Военного министерства буквально засыпали свое руководство предупреждениями о том, что суровые условия мира можно будет навязать туркам только силой — фактически только путем новой войны. Но ни Ллойд Джордж, ни Керзон как будто не слышали этих предупреждений. Очевидно, им внушали некоторые надежды успехи греческих войск в Малой Азии, которые 29 августа заняли крупный город Ушак и продвигались дальше в направлении Анатолийской железной дороги. Ллойд Джордж даже питал некоторые иллюзии, что с Кемалем скоро будет покончено. Во всяком случае, так он утверждал во время переговоров по разным международным проблемам с новым итальянским премьером Дж. Джолитти[660].

Появление и усиление в Анатолии независимого центра власти было опасно для англичан не только само по себе, но и ввиду возможности установления контактов между кемалистами и правительством Советской России[661]. В Москве еще с середины июля находилась делегация BHCT, а 24 августа была завершена работа над текстом Советско-турецкого договора о дружбе[662]. Но англичане имели мало сведений о реальных возможностях кемалистов и поначалу надеялись, что ратификация договора распоряжением константинопольского правительства поставит их перед свершившимся фактом и заставит подчиниться верховной власти страны. К этому времени сторонники Кемаля контролировали почти всю Анатолию, за исключением территорий, оккупированных странами Антанты и греками. Константинопольское правительство не имело практически никакой власти за пределами своей резиденции. Оно само хорошо понимало это, если судить по предложению Дамад Ферида ратифицировать договор указом султана[663]. Де Робек писал по этому поводу в Лондон, что в случае отставки Дамад Ферида ни одно другое правительство на такую процедуру не согласится[664].

Помимо всего прочего, Высокая Порта оказалась на грани финансового краха, и спасти ее могла только помощь стран Антанты. Но, по убеждению англичан, такая помощь могла быть оказана только через посредство финансовой комиссии, предусмотренной договором. Де Робек предлагал назначить представителей держав в эту комиссию, не дожидаясь ратификации договора[665]. Сам же турецкий султан готов был скорее отречься от престола, чем работать с пронационалистическим правительством. Все это свидетельствовало о глубоком кризисе константинопольского правительства. Керзон написал на донесении де Робека: «Мне не нравится, как идут дела в Константинополе, где французы получают преимущество. Чем скорее мы будем иметь там посла, тем лучше»[666]. Назначение посла было возможно только после ратификации договора. Нам трудно судить, в чем Керзон усмотрел «преимущества», которые получают французы от продления неопределенной ситуации. Однако уже к началу октября стали проявляться разногласия между англичанами и французами относительно дальнейшей линии поведения. Французский верховный комиссар Дефранс проявлял недовольство сохранением у власти проанглийского кабинета Дамад Ферид-паши[667], а французское правительство (как, впрочем, и итальянское) игнорировало просьбы англичан о назначении своего представителя в финансовую комиссию[668]. Одним словом, французы были явно не расположены как-либо содействовать скорейшему вступлению договора в силу.

Во Франции были все основания для недовольства ситуацией. Севрский договор лишал Францию многих рычагов экономического господства в Турции. И хотя французские требования в Германском вопросе были частично удовлетворены на конференции в Спа[669], а события в Сирии избавили ее от давнего заклятого врага — Фейсала, даже эти успехи были весьма сомнительны. Обещание немцев, даже скрепленное подписями, не гарантировало от дальнейшего саботажа, а в Сирии англичане не дали Франции успокоиться. Уже 8 августа Керзон на короткой конференции в Хите заявил, что британское правительство собирается сделать Фейсала королем Месопотамии. Мильеран расценил это как желание Англии утвердить злейшего врага Франции рядом с ее владениями в Сирии[670]. Французы к тому же были по-прежнему втянуты в затяжной конфликт с кемалистами в Киликии, причем положение на фронте складывалось не в их пользу. Французские войска оставили Айнтаб и вели тяжелые бои в окрестностях города. Линии коммуникаций французских войск во многих местах были перерезаны. Гуро запрашивал Мильерана о возможности полной эвакуации большей части Киликии с последующей передачей ее представителям султанского правительства в противовес националистам. Мильеран не одобрил этот план[671]. Начинали раздаваться голоса, что французская политика на Ближнем Востоке не соответствует национальным интересам страны. Пьер Лоти — известный писатель, несколько раз побывавший в Турции, — убеждал соотечественников «не совершать такой глупости и такого преступления, как участие в уничтожении самого преданного нам народа (la race) Европы и нашего единственного друга (Турции — А.Ф.) в пользу нашего неизменного соперника (Англии — А.Ф.) и его презренной маленькой союзницы (Греции — А.Ф.[672].

Британское руководство в августе-сентябре еще колебалось в выборе средств для выполнения условий мирного договора. Логика подсказывала два возможных решения: новое греческое наступление в глубь Анатолии с целью полного разгрома Кемаля или попытка навести мосты между Константинополем и Анкарой, чтобы установить контакт с «умеренными националистами», дав им понять, что договор допускает «вольное толкование». Венизелос в письме к Ллойд Джорджу настаивал на первом варианте, предлагая в качестве наказания за неисполнение договора изгнать турецкое правительство из Константинополя и создать на черноморском побережье греческую республику Понта[673]. Французы устами Дефранса предлагали второй вариант, при этом оговариваясь, что его осуществление будет невозможно, если у власти в Константинополе останется Дамад Ферид-паша[674]. Несмотря на критику договора общественным мнением, Мильеран не хотел отказываться от документа, соавтором которого он был. Надежду на его осуществление он связывал с отставкой кабинета Ферид-паши, личность которого представлялась ему главным раздражающим фактором для националистов[675]. Дефранс писал в Париж, что отставка Ферида — дело решенное, но перед этим следует добиться от него ратификации договора указом султана. На случай неудачи Дефранс даже договорился с де Робеком произвести негласный зондаж среди турецких политических деятелей и сделать великим визирем любого из них, кто согласится ратифицировать договор[676]. Сам Ферид продолжал настаивать на уничтожении кемализма силами, верными центральному правительству, несмотря на неудачу всех предыдущих попыток. А так как в финансовом отношении его правительство было близко к банкротству, то он просил у союзников финансовой помощи в виде новых займов[677]. Особого энтузиазма эти предложения не вызывали ни в Лондоне, ни в Париже. Руководство британского Форин Оффиса склонялось к замене Ферида компромиссной фигурой и отправке от имени нового правительства в Анкару особой миссии, призванной убедить националистов в неизбежности принятия свершившегося факта[678]. Де Робек писал в Лондон, что великий визирь, удобный французам, смог бы косвенно пригодиться Англии, так как французские банкиры взяли бы на себя оказание ему помощи и избавили бы от этой головной боли британское правительство[679].

Идея об отправке в Анатолию специальной миссии от константинопольского правительства была предложена верховными комиссарами союзных стран еще в начале августа, то есть до подписания договора[680]. Тогда Форин Оффис полностью поддержал эту инициативу. Но задачи миссии должны были быть чисто информационными — она должна была убедить кемалистов в неизбежности принятия Севрского договора как свершившегося факта, а также попытаться отколоть от кемалистского лагеря «умеренных» и противопоставить их «экстремистам». Большие споры вызвал вопрос о том, должны ли представители великих держав сопровождать миссию. Французскому верховному комиссару Дефрансу не нравилась идея превращения миссии в официальную делегацию Антанты. Де Робек, напротив, считал, что присутствие союзных офицеров придаст миссии больший вес[681]. Французское правительство к концу сентября согласилось с участием союзных офицеров в работе миссии, но настаивало на том, чтобы ее отправке предшествовала отставка англофильского кабинета Дамад Ферида[682]. Сам Дамад Ферид-паша, ненавидевший кемалистов, настаивал на присутствии союзных офицеров с целью демонстрации силы и оказания давления на сторонников Кемаля[683]. Британский Форин Оффис высказывал другое пожелание: ратификация договора турецким правительством должна предшествовать отправке миссии[684]. Наконец, к 23 октября и британское правительство отказалось от посылки своих представителей с миссией, очевидно, не желая открыто участвовать в деле, успех которого был сомнителен[685].

Тем временем у французской стороны исчезли и чисто персональные мотивы для сохранения Севрского договора. 23 сентября 1920 года А. Мильеран, подписавший от имени Франции договор, был избран президентом республики и, таким образом, оставил пост премьер-министра. Через два дня главой правительства и одновременно главой МИД стал бывший морской министр Жорж Лейг. Он был глубоко заинтересован в колониальных и в особенности ближневосточных делах. Лейг был активнейшим сторонником французской «колониальной партии». В 1906 году Лейг недолгое время занимал пост министра колоний, а в конце 1918 года как морской министр весьма способствовал высадке французских войск в Бейруте, что создало для Франции первый плацдарм для экспансии в Сирии и Ливане.

Первоначально Ж. Лейг придерживался той же позиции, что и его предшественник, и был убежден в возможности «силового» исполнения Севрского договора. В частности, он не позволил Гуро сократить французское военное присутствие в Киликии, которая представлялась новому премьеру буферной зоной у сирийской границы: «Я ни в коей мере не допускаю возможности покинуть позиции, которые мы занимаем, и жителей, которых мы защищаем». Лейг надеялся, что Гуро сможет добиться успеха, комбинируя «военные и политические усилия», и сообщил ему, что «будет предпринята попытка убедить националистов Кемаля в бесполезности их сопротивления и необходимости принятия договора»[686]. В циркулярном письме французским представителям в Лондоне, Риме и Константинополе Лейг подчеркивал необходимость скорейшей ратификации договора султанским указом. Его план был таков: сначала ратификация, потом отставка Дамад Ферида, потом отправка миссии в Анатолию с целыо «убедить» кемалистов, одновременно финансовая помощь новому правительству в Константинополе и создание 15-тысячной вооруженной силы, подчиненной ему, формирование предусмотренных договором международных комиссий (финансовой, военной, морской, воздушной, по Проливам), «точная работа которых представляет одинаковый интерес как для союзников, так и для Турции»[687].

Ж. Лейг не терял надежду на скорую ратификацию договора до самого конца октября. Он заранее подготовил декларацию о принципах французской политики на Востоке после ратификации. В ней провозглашалось, что Севрский договор «завершает серию международных актов, которые увековечивают в мире триумф права». Он «определяет и усиливает нашу позицию в Леванте», которая имеет для Франции «капитальное значение», поскольку позволяет «восстановить наше положение в Средиземноморье». Отказ от договора был бы «отречением» (abdication). В самых возвышенных выражениях от лица «французского народа» в документе выражалось «горячее желание видеть, как народы откажутся от старинных споров и кровавых столкновений, которые их истощают, и посвятить свои усилия, в очерченных договорами рамках, возрождению своих руин и восстановлению их былого процветания». Помощь Франции обещалась в равной степени и Армении, и Турции, и другим странам, как подмандатным, так и независимым. Особое увещевание адресовалось «туркам, которые, вдохновленные искренними чувствами, были вовлечены в безнадежную авантюру и до сих пор продолжают борьбу, которая может только увеличить их невзгоды и страдания». Победоносная Франция, «чуждая любому духу завоевания и подчинения», преследует единственную цель — «излечить вред, нанесенный войной, и возродить порядок, доверие и труд»[688]. Для нас в этой декларации интересно не столько ее безграничное лицемерие, сколько желание так примирить народы Османской империи, чтобы были «и волки сыты, и овцы целы». Франции, как известно, на собственном опыте в Киликии пришлось испытать всю сложность межнациональных отношений на Востоке. Впрочем, эта декларация так и осталась черновым проектом.

Дамад Ферид, очевидно, испугавшись ответственности, отказался ратифицировать договор в обход конституционных процедур. Это окончательно лишило смысла всякую его поддержку со стороны Антанты[689]. 17 октября султан по рекомендации союзников отправил кабинет Дамад Ферида в отставку. Новый кабинет возглавил Тевфик-паша, большой авторитет которого в стране признавал даже Кемаль[690]. Де Робек во время первой беседы с новым главой правительства настаивал на ратификации договора решением правительства, начале работы финансовой комиссии и начале применения финансовых статей договора еще до его ратификации союзными державами[691]. Позиция правительства Тевфик-паши заключалась в необходимости соглашения с националистами, созыва меджлиса и ратификации договора конституционным путем[692]. Правительство Тевфик-паши, оказавшись между «молотом» Антанты и «наковальней» кемалистского движения, стало использовать планируемую миссию в Анатолию для того, чтобы попросту тянуть время, постоянно откладывая ратификацию[693].

Судьба Армении и великие державы

Время, как показали события, работало на Турцию. Первые признаки развала Севрского договора проявились на Кавказе. В конце сентября началась война между дашнакской Арменией и кемалистской Турцией. Поводом послужил конфликт из-за приграничного городка Олты, но истинная причина была в территориальных претензиях Армении по Севрскому договору, с которыми Турция не могла мириться. Турки начали наступление, перейдя старую русско-турецкую границу 1914 года. 29 сентября был взят Сарыкамыш. После месячной задержки турецкое наступление было возобновлено. Дефранс писал в Париж, что от результатов войны будет зависеть дальнейшая политика Кемаля, в первую очередь его «сговорчивость» в отношении Севрского договора[694]. Результаты не заставили себя ждать. 30 октября был занят Карс, 7 ноября — Александрополь (Гюмри)[695]. Наступление сопровождалось уже «традиционными» расправами с армянским населением. Британский представитель в Закавказье полковник Стокс в это время предлагал своему руководству в Лондоне самые фантастические планы «спасения» Армении: то высадить греческий или союзнический десант в Трабзоне, то спонсировать антибольшевистское восстание на Северном Кавказе[696]. Как это могло повлиять на ход армяно-турецкой войны, оставалось загадкой. В Лондоне и Париже такие идеи были отвергнуты. Маршал Фош, глава союзного военного комитета в Версале, оценил, что экспедиция в Трабзон потребовала бы от союзников как минимум четырех дивизий, что было абсолютно немыслимо в тех условиях[697]. Агонизирующее дашнакское правительство металось между турками, большевиками и тем же Стоксом, который рекомендовал армянам договориться с турками, так как союз с большевиками «был бы хуже»[698]. Большевики требовали полного разрыва с Антантой и немедленной советизации Армении. Турки выдвинули крайне жесткие условия перемирия, но армяне 17 ноября были вынуждены их принять. Мирные переговоры начались в Александрополе 26 ноября. Через три дня со стороны уже советского (с апреля месяца) Азербайджана в Армению вступили большевистские отряды, и сопровождавший их ревком провозгласил в стране советскую власть. Дашнакское правительство в Ереване само смотрело на Советскую Россию не как на нового врага, как на «последнюю соломинку». Красная Армия представлялась единственной силой, способной остановить турок. Поэтому передача власти прошла мирно и была оформлена особым соглашением от 2 декабря. В новое правительство вошли пять большевиков и два левых дашнака.

Между тем переговоры в Александрополе завершились 2 декабря подписанием мирного договора, по которому Турции передавались Карс и Сарыкамыш, в Нахичевани устанавливался временный турецкий протекторат. Турция брала Армению под свою «защиту», то есть получала право вмешиваться в ее дела. От Армении оставался небольшой кусок территорий вокруг Еревана и озера Севан, граница проводилась в основном по рекам Аракс и Арпачай[699]. Турецкая оккупация Александрополя продлевалась на неопределенное время. Поскольку дашнакское правительство самораспустилось до подписания договора, глава армянской делегации А. Хатисян подписал его на свой страх и риск, чтобы не допустить нового турецкого наступления. Но независимого армянского государства больше не было. Оставшаяся за Арменией территория контролировалась советским правительством в Ереване, подвластные ему земли были вскоре заняты Красной Армией.

В этой ситуации как настоящее издевательство выглядели объявленные в конце ноября результаты американского «арбитража» по границам Армении. Предложенные границы включали огромные территории на востоке Анатолии с городами Эрзурум, Трабзон, Эрзинджан, Муш, Битлис и Ван. Армянофильство Вильсона далеко превысило самые смелые предположения англичан и французов, которые за полгода до этого горячо спорили в Сан-Ремо о способности армян присоединить к своему государству Эрзурум, а речь о более удаленных городах даже не шла. Нетрудно заметить, что Вильсон поступил в соответствии с рекомендацией комиссии Кинга— Крейна и провел границу примерно по линии русско-турецкого фронта 1916–1917 годов (добавив к ней еще и южный берег озера Ван). Но в конце 1920 года линия фронта проходила совсем в другом месте, и именно ее взял за основу турецкий генерал Кязым Карабекир-паша, диктуя армянам условия Александропольского мира. По выражению Лейга, вильсоновская граница «совершенно не принимала в расчет турок и реальное положение дел»[700].

Печальная судьба Армении не внушила руководителям стран Антанты особой тревоги. Руководители Великобритании, Франции и Италии остались глухи к просьбам правительства Армении о помощи[701]. В этот самый момент они дружно высказались против принятия Армении в Лигу Наций, отвергнув идею армянофильских кругов из женевской штаб-квартиры Лиги. Отказ объяснялся тем, что «Севрский договор, который превратил Армению в независимое государство, еще не ратифицирован», а державы — члены Лиги не могут гарантировать уважение границ Армении, предложенных Вильсоном[702]. Заметным следствием поражения Армении было лишь письмо к Керзону от полковника Стокса от 6 ноября. Стокс предполагал возникновение конфликта между кемалистами и большевиками из-за контроля над Закавказьем и предлагал использовать это обстоятельство в интересах Великобритании, заручившись дружбой Кемаля ценой отказа от поддержки греков. «Это приведет на нашу сторону весь Ислам, а для дальнейшего существования нашей империи необходимо, чтобы Ислам был на нашей стороне». Стокс предлагал свои услуги в установлении контактов с Кемалем[703]. Керзон никак не отреагировал на предложения Стокса. Он не собирался резко менять британскую политику и даже советовал своему представителю в Константинополе припугнуть великого визиря ужесточением договора в ответ на действия кемалистов в Армении[704].

Британский Генеральный штаб смотрел на вещи более реалистично. 22 ноября он направит Керзону меморандум прямо противоположного содержания. В этом документе выражалось мнение, что: 1) поскольку Армения разгромлена, нет смысла настаивать на севрских условиях в отношении ее; 2) после падения Венизелоса[705] опора на греков более ненадежна; 3) прямое вмешательство союзников в широкомасштабный конфликт с кемалистами невозможно ввиду ограниченности сил союзников в Турции; 4) создается реальная угроза союза между большевиками и кемалистами, который будет угрожать всем британским владениям на Ближнем Востоке и в Индии; 5) наиболее разумно было бы попытаться договориться с кемалистами, уступив им Смирну, Карс и, возможно, Фракию. Это позволит использовать усилившуюся Турцию как буферное государство между владениями стран Антанты и Россией и ликвидировать одну из основных причин недовольства в Египте, Месопотамии и Индии[706]. Последний пункт плана отводил кемалистской Турции ту же роль, которую раньше должна была выполнять Великая Армения. Несомненно, что на такую позицию английского Генштаба сильно повлиял окончательный разгром Красной Армией войск Врангеля (14 ноября) и заключение советско-польского перемирия (12 ноября). Англичане опасались, что Советская Россия использует освободившиеся силы для расширения своего влияния на Востоке. Таким образом, у определенной части британского руководства уже возникла мысль о необходимости пересмотра условий Севрского договора в пользу Турции и соглашения с кемалистами. Схожие идеи высказывал 27 ноября в своей телеграмме Керзону и новый верховный комиссар в Константинополе Г. Румбольд[707]. Вице-король Индии лорд Ридинг в телеграмме на имя Э. Монтегю от 23 ноября подчеркивал пагубное воздействие Севрского договора на отношение индийских мусульман к Великобритании[708]. Правда, такая точка зрения не находила поддержки в британском кабинете, пока сохранялась надежда на военную победу греков. Керзон и Ллойд Джордж оставались противниками любого изменения условий Севра, что наглядно подтвердилось в период кризиса в Греции.

Греция и Антанта: неугодный король и война в Малой Азии

Ставка на Грецию, сделанная союзниками накануне подписания Севрского договора, вызывала многочисленные сомнения как в Лондоне, так и в Париже. Греческая армия объективно была единственной силой, способной противостоять набирающему силу турецкому национализму. Вместе с тем было трудно предполагать, что она сможет добиться решительной победы в Анатолии (особенно после турецких побед над Арменией), учитывая значительные размеры театра военных действий и ограниченность греческих ресурсов. Как мы уже говорили, во Франции силен был голос сторонников решительной смены курса и поворота к союзу с турецким национализмом. Французское правительство колебалось. Де Флерио, временный поверенный Франции в Лондоне, в беседе с британским дипломатом Дж. Тилли прямо ставил вопрос: «Какую линию поведения два наших правительства выберут по отношению к националистам — жесткую манеру с использованием греческих войск или мягкую манеру с посылкой запланированной миссии?» Определенного ответа де Флерио не получил[709].

В самой Греции давно уже назревало недовольство политикой премьер-министра Э. Венизелоса, из-за которой страна все глубже втягивалась в войну, тогда как остальная Европа уже два года жила в мире. На следующий день после подписания Севрского договора на парижском вокзале на Венизелоса было совершено неудачное покушение, после чего в Греции начались репрессии против оппозиции[710]. Большой популярностью в Греции пользовалась пропаганда роялистской партии, выступавшей за возвращение короля Константина, свергнутого Венизелосом при поддержке Антанты в 1917 году. Упорное нежелание Константина вступать в войну традиционно объяснялось его германофильством (он был женат на сестре Вильгельма II). Лишив власти Константина (который отказался отречься), Венизелос втянул страну в мировую войну, поэтому в сознании многих греков имя Константина ассоциировалось с миром, а имя Венизелоса — с войной. По той же причине имя Константина было настоящей анафемой в столицах стран Антанты, особенно в Париже. Еще в начале октября французы по запросу из Афин предлагали своим союзникам совместно потребовать от Швейцарии, где проживал бывший король, принять к нему «ограничительные меры»[711]. Однако события приняли неожиданный оборот.

25 октября в Афинах безвременно скончался молодой король Александр, возведенный некогда на престол Венизелосом[712]. Сторонники Константина решили использовать этот момент для решительных действий. На парламентских выборах 14 ноября либеральная партия Венизелоса потерпела поражение, и сам он тут же ушел в отставку. В новый кабинет Д. Раллиса вошли многие «константинисты». 5 декабря должен был состояться референдум, на котором грекам предстояло сделать выбор между Константином и принцем Георгием. Последний вариант означал некоторую надежду для партии Венизелоса на возвращение к власти, но все наблюдатели предсказывали убедительную победу Константина. Перспектива возвращения бывшего короля не устраивала ни Англию, ни Францию. В Париже и Лондоне хорошо помнили о его прогерманской ориентации во время войны. К тому же личные заслуги Венизелоса перед союзниками были едва ли не самым важным аргументом Ллойд Джорджа для поддержки греческих притязаний в Малой Азии.

Падение Венизелоса оказало большое воздействие на политику великих держав на Ближнем Востоке. Можно сказать, что это событие заметно ускорило естественный процесс расхождения политических линий Великобритании и Франции и заставило их руководителей раскрыть истинные цели своей политики. Еще 13 ноября Лейг советовал Дефрансу продолжать требовать от Тевфик-паши скорейшей ратификации договора[713], еще 16 ноября, пока не были известны результаты выборов в Греции, он писал о невозможности сокращения греческого присутствия в Малой Азии[714]. Все изменилось в считаные дни.

Политические круги Франции усмотрели в вероятном возвращении Константина на греческий трон удобный предлог для фактического отказа от базовых условий Севра. У. Черчилль, в то время военный министр Великобритании, впоследствии писал: «Возвращение к власти Константина уничтожило все симпатии союзников к Греции и свело на нет все обязательства этих последних, кроме тех, которые были юридически оформлены. В Англии событие это вызвало не раздражение, а полное исчезновение симпатий или даже простого интереса к Греции. Во Франции недовольство было более сильным ввиду целого ряда практических обстоятельств. Мы видели, что французы сражались с арабами в Сирии и с турками в Киликии. Ради Венизелоса они соглашались многое терпеть, но ради Константина не желали делать ничего. После того как прошел первый порыв изумления, правительственные сферы почувствовали даже некоторое облегчение. Теперь уже не было никакой нужды проводить антитурецкую политику; наоборот, хорошие отношения с Турцией более всего соответствовали бы французским интересам. Мир с Турцией облегчил бы положение французов в Леванте и сулил дать им целый ряд других положительных выгод»