Лесной царь (fb2)


Использовать online-читалку "Книгочей 0.2" (Не работает в Internet Explorer)


Настройки текста:


Светлана Гольшанская ЛЕСНОЙ ЦАРЬ

1554 г. от заселения Мунгарда, Подгайск, Белоземье, Веломовия

Страшен лес ночью. Особенно Дикая Пуща — древняя, колдовская, наполненная непонятной для человека жизнью. Не отваживались сюда ходить селяне даже в ясный день по протоптанной ещё до Войны за веру дороге. А уж вечером по звериным тропам, через бурелом и трясину по скользким кочкам и колючим кустам в чащу вовсе никто не забредал. Боязно было с самым дорогим — с душой — расстаться.

Нечистая сила из каждого дупла выглядывала. Демоны скрипели стволами и трещали сухими сучками, выли твари волчьими голосами. Успокаивал старый жрец в храме Единого-милостивого:

— Нет демонов. Их колдуны-Сумеречники, что жили на другой стороне Пущи в Чёрном замке, выдумывали. Это они из людей все соки сосали. Лучезарные воины в голубых плащах выгнали Сумеречников во время Войны за веру. Нечего теперь честным единоверцам бояться.

Но как взглянешь на серо-зелёную громадину, как качается она на ветру и поёт зловещие песни, весь дух зайцем в пятки ускакивает.

Не пошла бы Зофья по своей воле в Дикую Пущу, только лихо из родительского дома выгнало.

Отец по дереву резал искусно. Такие наличники у него выходили, что глаз не отвести: цветы, птицы, звери, люди на них — целый мир. Ни одна фигура, ни один узор не повторялись. Купцы за его поделками со всех краёв Веломовии и соседней Кундии съезжались, на границе с которой стоял их родной городок — Подгайск.

Хорошо они жили, дружно и богато, только постучалась к ним в дом сиротка в серых лохмотьях.

— Милана, Милка по-домашнему, — присела она в учтивом поклоне. — Родители в войну погибли, от Сумеречников простой люд защищали. Осталась я одна, от голода и холода умираю. Помогите, чем можете!

Отец пожалел её и взял в дом.

Вскоре Милка, как кукушонок, начала родного птенца из гнезда выживать: то пряжу испортит — запутает и порвёт, то полотенце с теста сдёрнет, и не поднимутся пироги, а то и дохлую мышь в постель подкинет. Никто не верил, что Милка гадости делает.

— Плохая из тебя хозяйка, Зофья, не кивай на других, — ругали родители и на горох в углу коленями ставили, пока она слезами умывалась.

Похорошела Милка: лохмы расчесала, в толстые чёрные косы заплела. Тёмные омуты глаз очарованием вспыхнули, тело полнотой налилось, щёки зарумянились. Что она не портила, то за своё мастерство выдавала, а Зофью запугивала:

— Пряди больше, тки и шей. Пироги вкуснее и пышнее готовь. А иначе так перед всем городом опозорю, что тебя камнями побьют и в лес прогонят.

Зофья терпела молча. А что ещё делать, когда ни родители, ни подружки её не слушали?

Повзрослели они, стали невестами. К Милке женихи всех мастей сватались, а на Зофью никто не смотрел. Заморыш — сухая и маленькая, волос мышастый, кожа бледная с голубыми жилами, глаза блёклые прозрачные. Но она радовалась всё равно. Как Милка сыграет свадьбу, так в дом мужа уйдёт. Жизнь вернётся, как до неё была, когда матушка и батюшка любили Зофью и слушали.

Только отказывала всем Милка:

— Что мне селяне, ремесленники или купцы? Я за знатного хочу, за воина, нет, за короля!

Кого другого засмеяли бы, но её подружки слушали. А Зофья подружек растеряла. Мечтала она, чтобы хоть самый бедный юноша позвал её в жёны. Любовь ведь — главное, а что они беднее храмовых мышей жить станут — так разве это важно?

Назначили к ним в Белоземье губернатором Заградского из Стольного града. Приезжал он посмотреть на вверенные ему земли, и в Подгайск напоследок заглянул. Как вышла его Милка хлебом-солью встречать, так забыл Заградский обо всём: и что невеста дома ждала, и что прежде не желал он в этот сырой, богатый разве что торфом край переезжать. Поставили губернатору большую усадьбу на высоком и сухом месте между Волынцами и Подгайском, и взял он в жёны Милку.

Зофья родителей кротостью задобрить старалась, в храме свечки ставила, чтобы Единый-милостивый ниспослал счастье и удачу. Ведь говорил жрец:

— Единый всех, даже сирых и убогих любит, всем поможет, если сердце открыть.

Только не вышло. Родители серчали:

— Вон Милка-бесприданница, младше тебя будет, а такого мужа отхватила! В мехах и жемчугах ходит. А на тебя даже босяки не смотрят. Из рук всё валится, ни одна работа не спорится. Так ещё на Донайтайд гадалка объявила, что бездетной ты до конца своих дней проживёшь.

Смирилась Зофья, что вечно одна будет. Как судьбе противиться-то? Хоть отец пока за порог не гнал.

Родила Милка Заградскому сына. Много гостей собралось в храме на наречение. Пригожий малыш оказался, крепкий, голосистый. Все нарадоваться не могли.

Зофья по обыкновению в тени пряталась. Дождалась она ночи, чтобы одной в храме остаться. Хотелось ещё раз божьей милости попросить и за завистливые мысли прощение вымолить. Зофья зажгла свечи. Их держали в руках Крылатые посланники в голубых плащах — отец в подарок храму вырезал. Лица светились добротой и одухотворением.

Зофья выплакалась и побежала домой, но что-то дёрнуло её в сторону. В темноте осинового круга слышались голоса. Звонко и мелодично шептала Милана, скрежетал в ответ некто в плаще беззвёздной ночи.

— Я исполнил твою волю, черноокая. Долг платежом красен.

Незнакомец обнял сестрицу и склонился над шеей. Шелестели юбки, белели стройные ножки.

— Дочку резчика забирай. Никто о ней не всплакнёт, не вспомнят даже!

— Не нужна мне дочка резчика, нет в ней силы. Она истлеет от одного моего прикосновения. Ты нужна, только ты!

Они целовались так жадно, что внутри всё горело, ноги приросли к земле, а голова не думала совсем, лишь кровь стучала в висках.

— Неужели нет ничего, что было бы дороже меня? — Милка смеялась жутко, как вороньё галдело над шпилем ратуши.

— Отчего же? Есть! В этих лесах затерялась кровь Белого палача. Но нам в руки она не даётся — над ней властвует иной хозяин. Приведи ко мне Царя лесного, и не будешь больше должной.

— Но я видела, видела в дыму и зеркалах. Сестрица вам нужна, её кровь…

— Нет, не она, не она… — голоса затерялись в томных вздохах и шорохах.

Полегчало. Зофья понеслась домой со всех ног. Не слышала она ничего, не видела и знать не хотела! Не могло такое зло на порог храма взойти. Да и сказать — некому. Не поверят ей, хотя сердце предчувствовало беду.

Бежать надо было хоть куда, через заставу в суровую Кундию. Попробовала бы выжить одна, быть сильной хотя бы раз… А не смогла.

Наутро её водой облили. Перед домом целая толпа собралась. Галдели:

— Ведьма! Ведьма! Гнать ведьму!

Выволок отец Зофью на улицу за косы и бросил в ноги толпе.

— Зачем душу демонам продала? Зачем тело нечистой страстью испортила? — закричал он. — Что, шельма, думала, неумелость, немощь и лень колдовством исправить? Не потерплю позора! Вон пошла, не жить тебе среди людей!

Зофья заговорила впервые за долгое время:

— Не я, не я это, а Милка! Она…

— Да как смеешь ты? Будто не знаешь, что её дитя из-за твоего колдовства захворало?! Она всё утро в храме рыдала и в беспамятстве свалилась! — разозлился отец и ударил её сапогом.

— Нет! Я перед Лучезарными в храме подтвердить готова! Позовите их!

— Ага, чтобы они тут всё попалили, как в Заречье было?! Пошла вон, злоба чёрная!

Горожане похватали палки и камни:

— Убирайся! Откуда пришла, туда и убирайся — к своим, нечистым!

Они погнали Зофью в Дикую Пущу.

Кряжистые ветви сплетались с густыми кронами, укрывая землю сумеречной прохладой. Босые ноги сбивались в кровь, рубаха цеплялась за ветки и кусты и рвалась на лоскутья. Только когда крики стихли, Зофья перевела дух. Запутал её леший. Искала она еду или хотя бы ключевую воду, но ничегошеньки не нашла.

Стемнело, укутался лес густым туманом. Следили отовсюду злые глаза и ухали потревоженные обитатели. Зофья вышла на край покрытого ряской болота. Чавкала прожорливо трясина, пахло зловонно, лягушки квакали противно.

Выскочил из коричневой жижи рой светляков, таких ярких, что глаза заслезились. Облепили нечистики Зофью и закружились хороводом. Чудилось, что поют огоньки:

— Иди-иди, Зофья, не было у тебя ни жениха, ни подружек, так женой Лесного царя стань!

Зофья изумлённо замерла. Что за Лесной царь? Неужто и правда она ведьма? Тогда что же Милка?..

Светляки обозлились и принялись жалить лицо, руки, плечи. Зофья прыгнула от них в болото, с кочки на кочку. Каким чудом в трясину не угодила? А вот и твёрдая земля! Светляки погнали Зофью дальше, как раньше горожане.

Занимался рассвет, раскрашивал алым заревом иголки елей. Расступились разлапистые, показалась широкая поляна. Ковром её устилала свежая зелень, цветы — ромашки, васильки, герань и душица. Рядом цвела бузина, над ней возвышался боярышник.

Гиблым кругом стояли колья с черепами оленей и коней. Светляки влетели в пустые глазницы и замигали, как живые. За забором этим — старинные хоромы. Таких Зофья отродясь не видала. Куда там усадьбе Заградского до многоярусной громадины из круглых брёвен. Ставни резные, белёные. Такому искусству даже отец изумился бы.

Мигали на Зофью черепа, будто звали зайти, угрожали. Она поднялась на высокий порог и постучала в дверь, на которой были вырезаны диковинные звери. Дверь распахнулась сама. Заходи-заходи, гостюшка!

Сени сверкали чистотой, зазывали кружевными салфетками и прибранными лавками. Так хотелось передохнуть, что Зофья вошла.

Дорожка на полу, белая с красной вышивкой, какой в древности от злых духов оберегали, дёрнулась волной и указала путь к бане. Тёплым паром и терпкими травами манила в огромной купели вода. Чудесная: живая, а может и мёртвая. Зофья помылась, и раны на теле до последнего синяка исчезли. На душе хорошо так стало, как не было с тех пор, как в отчий дом Милка пришла.

Вытерлась Зофья. На лавке уже платье появилось. Белёный лён настолько тонкий и нежный, что только господам впору носить, вышивка красная по подолу и воротнику — птицы и солнышки. Примерила Зофья на себя — село как на хозяйку.

У серебряного зеркала лежали гребни и щётки. Зофья причесалась и не узнала своего отражения — неужто краса с огромными светлыми глазами, с белым золотом в струящих по тонким плечам волосах — она?

Шипенье отвлекло. Зофья заглянула в купель. Вода почернела и загустела, поверхность переливалась ядовитыми бликами и смердела хуже, чем болото. Кишмя кишели внутри гадюки, трепетали раздвоенные языки. Змеи шипели и пытаясь выбраться наружу, но запах трав и свет изрезанных рунами свечей спекал их во прах.

Мгновение, и не стало наваждения. Дверь распахнулась, и снова встрепенулась белая дорожка.

Зофья поднялась через сени в повалушу. Здесь уже накрыли широкий стол. Еды хватило бы на целую рать гостей: лисичек в сметане, запечённых рябчиков, фазанов, уток, зайчат и косуль, осетрины заморской, овощей, варений, караваев и пирогов, мёда. Столько Зофья даже на свадьбе Заградских не видела!

Она уминала угощенье, пока не отяжелело внутри. Разморило от усталости и хмельного мёда, что ноги уже не держали. Дорожка отвела в высокий терем. В светлице уже застелили взбитыми перинами постель. Зофья упала на неё и заснула.

Сколько проспала, она и сама не знала. Наполнились хоромы шорохами, словно гости съехались. С улицы доносилось ржание, трубили олени, лаяли собаки и выли волки. Зофья выглянула во двор — темно хоть глаз выколи. Не к добру это: в чужой дом без приглашения ходить, в чужой бане купаться, чужую еду есть и в чужой постели спать.

Скрипнула, отворяясь, дверь. Дорожка звала всё настойчивей. Красные башмачки у постели просились на ноги. Зофья надела их и пошла, словно околдованная. Так хотелось хоть мгновенье побыть счастливой! А что если она уже умерла и на Тихом берегу мёртвая в мёртвом доме хозяйничает?

Зофья вернулась в повалушу, а за столом уж пир горой. Тени собрались, похожие на животных, птиц, деревья и даже растения. Все повернулись к ней. Защёлкали крохотные человечки, раскачивая из стороны в сторону белые блины-лица.

Во главе на деревянном троне с резными ручками в виде цветов сидела Лесная царица. Платье из весенней листвы устилало пол пышным шлейфом. Адамантами сверкала на нём роса, вспыхивали красные маки, вились вокруг лазурные мотыльки. Сама царица высокая, статная, руки гибкие, что ивовые ветки, кожа белее чистейшего снега, в глазах — кристальная гладь заповедных озёр. Волосы цвета земли струились шёлком до пола. Нечеловеческая красота — колдовская. Как и всё здесь.

— П-простите, матушка, что без приглашения, — выдавила из себя Зофья.

Оно забыла, как с людьми разговаривать, а уж с нечистиками — и подавно.

— Как же без приглашения, — зашелестел листвой голос, зажурчал ручьем, запел соловьём так сладко, что закружилась голова. — Мы все тебя приглашали, девица-красавица.

— П-простите, матушка, я отработаю. Я всё умею, только скажите, — ответила Зофья.

— Да что ты, деточка, мы же не лиходеи какие, чтобы в гостях работать заставлять. Уверена я и в твоём мастерстве, и в хозяйственности, и в добром сердце, иначе мой Ирий не впустил бы тебя, не прошла бы ты мимо зачарованных костей. Они испепелят любое зло, что во владения Ягини, Хозяйки лесной, сунуться посмеет. Что же ты стоишь? Садись, раздели с нами трапезу, испей мёда. Или не понравилось наше гостеприимство? Не тепла была вода? Не вкусен ужин? Не мягка постель? Не красив мой дом?

— Нет, матушка, такого тёплого приёма я в жизни не знала, я… — Зофья побоялась жаловаться и уселась на лавку.

Ягиня поняла её без слов:

— Люди черствы сердцем и верят злым наветам. Оставайся у нас. У нас тебе будет хорошо, как никогда раньше.

Дурманом пахло в воздухе, нельзя было сопротивляться колдовству. Зофья отужинала вместе с призрачными гостями. Только хозяйка ничего не ела. Зофья спросила:

— Зачем я вам?

— Недоверчивая малышка. Жизнь с людьми сделала тебя такой. Скоро пройдёт. Видишь ли, больше всего на свете я люблю своего сына. Но он молод и горяч, земля под ногами горит, земля не держит. Пришла пора остепениться. Ты станешь ему доброй женой, привяжешь его к земле и ко мне. Вы будете так счастливы вместе!

Зофья разглядывала призрачных гостей. Кто же из них сын Ягини? Кому она должна стать женой и как это возможно? Ведь она всего-то хотела любви бедного юноши.

— Соглашайся! Прекраснее жениха не сыщешь. Я сама его выкормила медовой росой и вырастила среди этих лесов.

Зофья вздрогнула. Люди и правда не приняли её, но следует ли из-за этого сочетаться с демонами? Ведь тогда она и правда превратится в ведьму, не достойную даже милости Единого.

Послышались шаги, распахнулись двери. На пороге показался запоздалый гость. Чёрные штаны и рубашка из сукна, на плечах плащ из оленьих шкур, на ногах стоптанные сапоги. Лицо закрывала белая костяная маска с прорезями для глаз, ноздрей и рта. Из-под неё вместо волос торчали пучки соломы. Голову венчали раскидистые оленьи рога.

— Здравствуйте, матушка! Я принёс вам еду, — заговорил он мужским голосом.

В руках у него была медная чаша с красным вином, какое пили только по праздникам. Да нет, это же кровь! Ещё горячая, человечья!

Зофья сжалась.

— Приветствую тебя, сын мой, — кивнула Ягиня. Остальные духи склонялись перед ним, как перед царём. — Ты, как всегда, очень заботлив.

Он подошёл к матери и принялся поить её из чаши, следя, чтобы кровь не переливалась на подбородок и одежду. Единственная еда, которую принимала хозяйка. Закончив, царь отставил чашу и вытер губы матери белым полотенцем.

— У нас гостья, — Ягиня указала на оробевшую Зофью на другом конце стола. — Специально для тебя пригласила, ты же так хотел!

— Матушка! — рыкнул он, как рыкали юноши, когда родители кого-то сватали им без их согласия. Зофья не удержалась от усмешки. — Я хотел уйти к людям, а не чтобы ты заманивала их сюда колдовством!

— Люди алчны, жестоки и невежественны. Они уже убили Белую горлицу, по которой ты скорбишь до сих пор. Они и тебя погубят. Оставайся в Ирие, здесь ты всегда будешь под защитой.

Юноша сложил руки на груди.

— Мы не сможем отсиживаться в безопасности вечно. Люди вот-вот придут сюда с топорами и огнём, как было в Заречье. Жаль, что ты меня туда не отпустила. Горлицу убили не люди, а один человек — Белый палач. Уж я бы взглянул ему в глаза, уж я бы призвал его к ответу, — он расцепил руки и сжал ладони в кулаки.

— Ты был слишком юн и хрупок, ты до сих пор слишком юн и хрупок. Ты не выстоишь! — Вместо ногтей у Ягини были отполированные чёрные когти. Она погладила ими костяную маску на лице юноши. — Давай проживём последние годы в Ирие вместе. Это лучше, чем мучиться, сражаться и гибнуть на войне, в которой нельзя победить.

— Но я хотя бы попытаюсь. Дождусь Вечернего всадника, который был обещан, и помогу ему отомстить, — отстранился юноша.

— Всадник вечерней зари — предвестник заката. Он приходит не мстить, а собирать долги. И требует он всегда самое дорогое, и с тебя тоже. Эта плата ещё никому не приходилась по душе, — печально ответила Ягиня. — Ладно, ты слишком разгорячён охотой. Поешь и отправляйся спать, завтра на всё мудрее смотреть будешь.

Она удалилась вместе со свитой призрачных духов. В повалуше остались только Зофья с юношей. Она оробела ещё больше, чем перед Ягиней. Зофье не приходилось бывать с мужчинами наедине.

Его шаги отдавались гулким эхом.

— Извини, что Ягиня тебя заколдовала. У неё иногда возникают… странные идеи, — обратился юноша к Зофье, поднимая маску с лица.

Она задышала часто, боясь увидеть что-то жуткое, но его облик поразил её в самое сердце. Юноша взлохматил сбившиеся от пота льняные волосы. Необычайно красивый, он походил на Крылатых посланников в храме: правильные, соразмерные черты, высокий лоб, волевой подбородок, изящный прямой нос с хищными крыльями. В глазах в опушке почти седых ресниц клубился стальной туман. Уголки тонких губ приподнялись в добродушной усмешке.

— Т-ты человек? — удивилась она.

— Гедымин Мрий, охотник. Можно просто Гед. Будем знакомы, — он протянул ей ладонь Она оказалась мягкой и тёплой.

Зофья назвалась и улыбнулась против воли. Имя-то какое древнее! Так только знать величали. В животе щекотало странным чувством, которого она раньше не ведала. От него разум мутился волнением, а слова путались на языке.

— В лесах Белоземья охотиться нельзя без разрешения губернатора Заградского, — сказала она совсем не то, что хотела.

Гед принялся накладывать себе в тарелку всего по чуть-чуть. Молоденький совсем, пушок только-только над верхней губой проклюнулся. Поди, одного возраста с ней юноша будет или немного старше.

— Ягиня ведь тебе не настоящая мать? Тебя похитили у семьи? — снова полезли нескромные вопросы.

— Я сирота войны.

Прямо как Милка.

— А на какой стороне воевали твои родители?

— На разных, — ответил он загадочно. — А за Ягиней просто присматриваю. Знаешь, как бывает, вначале она за мной, когда сам о себе позаботиться не мог, а теперь вот я за ней.

— Ты поишь её людской кровью. Вы и меня убьёте для этого? — испугалась Зофья, разглядывая стоявшую рядом чашу. На медных стенках засыхали багровые потёки.

— Я не убиваю людей, ты чего? — Гед глянул на неё так, что она почувствовала себя глупо. — Это кровь животных, на которых я охочусь. Старые боги слабеют без людской веры, а сейчас вся паства ушла к вашему Единому, — он указал на висевший на её шее амулет из ивовых прутьев — четырёхконечную звезду в круге. — Ягиня держится только на моих подношениях. Скоро её Ирий исчезнет даже без топоров и огня. Жаль, что она не понимает.

Зофья округлила глаза:

— Так она — богиня колдунов-Сумеречников? И ты…

Она приложила ладонь ко рту, не зная, что хуже: колдуны или демоны.

Гед спокойно кивнул, продолжая улыбаться:

— Я родился очень слабым. Моя мать посвятила меня Ягине, и та благословила меня на жизнь. Теперь она мне как вторая мать.

— Не знала, что старые боги на такое способны, — Зофья потупилась. Почему ни одна её молитва к Единому не была услышана и никто ей не помог?

— Мы сами наделяем их силой. Своей верой в чудо мы делаем его возможным.

— Ягиня права. Люди очень злые, они не щадят таких… таких, как мы. Изгоев, — Зофья отвела взгляд к окну, в котором различались разве что звёзды на тёмном небе.

— Зло есть в каждом, как обратная сторона луны. Во мне, в тебе, даже в Ягине. Но это не значит, что надо прятаться в увядающем Ирие. Нужно бороться, надеяться и верить. Если каждый зажжёт свечу в своём сердце, то Вечерний всадник обязательно победит и разгонит сгустившийся над нами Мрак.

— Но я не верю в Вечернего всадника. Я даже не знаю, кто это.

— Пускай! Какая разница, как называть свет в наших душах? Он либо есть, либо его нет, — ответил Гед и добавил, закончив трапезу: — Ступай спать. Завтра встанем пораньше, и я отведу тебя в город.

— Но твоя матушка нас не отпустит, — заспорила Зофья.

Его доверительные речи вселили в неё смелость. Едва знакомый Сумеречник оказался к ней добрее, чем единоверцы, которых она знала всю жизнь!

— Отобьёмся, — отмахнулся он и ушёл, не поинтересовавшись, что Зофья не хотела покидать Ирий.

Дорожка вернула её в терем. Зофья легла спать. Гед разбудил её засветло: коснулся плеча, а когда она открыла глаза, приложил палец к губам. В его руке плакала свеча, на плече висел охотничий лук, а за спиной — колчан со стрелами.

Он принёс мужскую одежду: штаны с рубахой, сапоги и плащ из оленьих шкур. Зофья оделась, и они поспешили вниз по ступенчатому гульбищу, которое упиралось в конюшню. Гед вывел оттуда двух уже посёдланных гнедых лошадей. Верховые, тонконогие — в их крае диковинка, доступная только для господ.

— Я не умею, — растерянно покачала головой Зофья.

Гед фыркнул:

— Садись и держись за гриву так крепко, как только можешь. Что бы ни происходило, главное, не упасть.

Поводья одного коня были примотаны к передней луке. К кожаным подперсьям крепились черепа со светящимися глазами. Гед подсадил Зофью в седло и, словно птица, вспорхнул на второго коня.

Хоромы был тихими и сонными в предрассветный час. Стоило выехать с поляны, как загорелись окна, послышались грохот и крики.

Выбравшись на тропку, Гед хлестнул коня хворостиной. Тот помчался вперёд — только комья грязи из-под копыт летели. Конь под Зофьей наподдал следом. Её пригнуло к шее, пальцы вцепились в гриву, засвистел в ушах ветер, потекли слёзы. Трясло нещадно, казалось, вот-вот она соскользнёт в терновые кусты или хуже того — на острые сучья.

— Остановитесь, глупые! — кричал лес голосом Ягини. — Не пущу никуда!

Рой светляков мчал следом и жалил коней за ноги. Зофью огоньки не трогали, а вокруг Геда собирались плотной тучей и закрывали дорогу. Он дёрнул за череп на подперсье и ударил коня ногами. Хлынул из глазниц яркий свет, слепя и отгоняя назойливых тварей. Кто у него на пути оставался, всех сжигало огнём белой ярости, и опадали они пеплом.

— Не выйдет! Не выпущу! — завывал лес злее прежнего.

Хлынули на дорогу волки. Гед вскинул лук и выхватил из колчана стрелу. Свистнуло оперенье, за ним другое — враги падали от каждого выстрела. Пела тугая тетива, и казалось, быстрее уже нельзя. Но колчан пустел, а зверья меньше не становилось. Гед свернул с тропки на бездорожье. Вторая лошадь не отрывалась ни на шаг, Зофье оставалась только цепляться за неё, насколько хватало сил.

Кони скакали через овраги и поваленные деревья, перемахивали через колючие кусты, прыгали по кочкам. Зофья подлетала высоко над седлом и только чудом возвращалась назад. Кони кренились набок на поворотах. Толстые ветки раскачивались и норовили пришибить.

— Не уйдёте! Пожалеете! — шумел лес.

Грозно скрипели деревья, вырывали из земли скрюченные корни и тянулись за всадниками. Чавкало болото, трясина росла всё шире, кусты плевались шипами, лозы оплетали копыта. Лошади спотыкались и хрипели, раздувая ноздри и бока, но рвались вперёд ещё быстрее, подскакивали ещё выше.

Разлапистые ели выстроились густым частоколом, за макушками неба не видно. Гед заложил крутой поворот, а те сбоку подступили. Это конец!

Но кони не остановились, петляя и ускользая от деревьев и зверей. Гед поднялся на стременах, вынул из-за пазухи серебряный медальон и воздел его к небу.

— Брат мой, Ветер, помоги, именем матери моей, Белой горлицы, заклинаю. Свободы мы просим, что ты ценишь больше всего.

Загудел в кронах ветер, ударил резким порывом. Затряслась еловая стена. Хлестал он лес, воя яростно, собираясь в могучие вихри. Почернело небо. Поднялись со всех гнёзд птицы, малые и большие. Кинулись они на волков и змей, на непокорные деревья.

Повалились ели, вырывал их с корнями ветер. Лишь мелькнула брешь, направил в неё коня Гед, следом за ним юркнул собрат, и снова сошлась еловая стена. Всадники уже мчали прочь во всю прыть. Миновало лесное озеро, показалась опушка, за ней волна холмов, на самом высоком из них — Чёрный замок колдунов. Виднелся силуэт: зубья стены грызли небо, пустые глазницы с ненавистью поглядывали на мир.

Погоня отстала, только мигали жёлтые огни между стволами — невидимая преграда не пускала их за границы леса.

Гед спрыгнул со взмыленного коня и обернулся к опушке:

— Я не бросаю тебя, Ягиня-матушка. Обживусь у людей, и к тебе в гости заглядывать стану с новыми подношениями.

— Не ходи, сынок, к людям! — загудел лес. — Обманут-обидят, обратно тут же прибежишь. Лишь бы поздно не было!

— Ветер и благословение матери всегда со мной, а защиты сильнее не сыскать! — усмехнулся Гед и повернулся к Зофье: — Слезай, коням отдохнуть надо, а тебе — ноги размять. Хорошо держалась!

Скрючившиеся ладони выпустили лошадь, и девушка упала в руки Геда. Ноги занемели, в голове шумело, сердце вырывалось из груди. Казалось, всё тело по косточкам перемололи — одна сплошная боль.

— Расходишься — полегчает. Главное, что мы выбрались, — Гед взял поводья обоих коней и повёл их к Чёрному замку.

Зофья поковыляла следом. Везде синяки и ссадины. Гед выглядел не лучше, и кони тоже засеклись, на шее и под хвостом с боков — белым-бело. Никогда такой густой пены Зофья не видела.

До холмов далеко оказалось. Уж солнце потянулось за край горизонта по сиреневым верескам, а беглецы только-только к замку подкрались.

— Говорили же, что он чёрный, — встревожилась Зофья, переведя дух.

— Когда-то он сиял белизной. За это его прозвали Ильзар сверкающий, — ответил Гед. — А теперь чернота и сырость со всех сторон подползают. Видно, траур у него по сгинувшим хозяевам.

— Может, не стоит? — засомневалась Зофья. — Ведь здесь Сумеречники злые дела творили. Их призраки до сих пор по этим камням скитаются. Люди видят иногда их тени и огоньки, слышат шёпот, заклинания.

Гед засмеялся:

— А я, по-твоему, кто? Единственное чудовище, что здесь жило, давно покинуло эти края и больше не вернётся. Не осталось тут ничего ценного для него.

Они замерли перед воротами с гербом: горлица с мечом в когтях и руны — письмена Сумеречников. Так вот почему мать Геда Горлицей величают!

Беглецы вошли в просторный двор. Гед занялся лошадьми: расседлал, вычистил, расчесал слипшуюся от пота шерсть и навязал пастись на склоне за замком. Дрова здесь были заготовлены, кострище уложено камнями. Гед даже нашёл котёл, чтобы воду закипятить.

Всё у него в руках спорилось. Вспоминались легенды о стародавних временах, когда люди делились на землепашцев, что к дому были намертво прикованы, к полям и садам, и охотников, что странствовали по белу свету, не боялись ни дождя, ни холода. Без промаха стреляли они диких зверей и бродящее в ночи лихо. Если это правда, то она из землепашцев, а он — охотник, потомок охотников.

— А я знаю про твоих родичей! — повеселела Зофья. Гед вручил ей кусок хлеба с солониной, яблоко и заваренный в чашке травяной сбор. — Они служили у хозяев этого замка. Сумеречники были злые, простых людей обижали почём зря. Твоих тоже обидели, те на них войной пошли и сгинули, а ты один неприкаянным остался.

— Почти, — рассмеялся Гед, но чувствовалась в смехе горечь.

Зофья не понимала его путей, его мира, который был на расстоянии вытянутой руки, но скрывался за непроницаемым лесным туманом.

Гед подошёл к стоявшим посреди двора валунам. На одном из них был выбит тот же герб, что и над воротами и колдовские знаки, на втором — только знаки. Гед положил возле них букеты диковинных цветов, похожих на большие колокольчики — голубые с жёлтыми тычинками.

— Здесь похоронены мой дед и наставник. Пока они были живы, мы прятались в замке. Селяне боялись его из-за суеверий, а мы с наставником делали всё, чтобы поддержать слухи. Когда сюда приходили Лучезарные, мы хоронились в лесу у Ягини. Когда дед с наставником умерли, она забрала меня к себе. Люди разграбили всё, что не успело развалиться от времени: мебель, гардины из парчи, древние гобелены, украшения. Остались только камни, но и их скоро растащат для своих хибар.

Гед тоскливо вздохнул и вернулся к костру:

— Может, оно и к лучшему. Мёртвое — мёртвым. Так легче отпустить. Сверкающий мир сказок и легенд не вернуть, на смену ему пришла пошлая косность. Но и в этом новом мире можно жить, можно и даже нужно расцвечивать его яркими красками. Теперь я это понимаю. Завтра объедем Дикую Пущу стороной и к полудню будем в Подгайске, а прошлое останется за спиной навсегда.

— Меня там никто не ждёт, разве что костёр на главной площади, — понурилась Зофья. — Выгнали же, ведьмой обозвали. Даже если не подтвердится обвинение, родители на порог не пустят и замуж никто не возьмёт. Жизнь кончена!

— Да будет тебе, — устыдил её Гед. — Хочешь, я тебя в жёны возьму?

— Ты? — она уставилась на него во все глаза. — Зачем тебе? Я же заморыш.

— Глупости. На тебе порча была. Ягиня тебя от неё избавила.

— Откуда ты знаешь? — не переставала удивляться Зофья.

— По ауре. Это оболочка такая, у каждого живого существа есть. По ней всё заметно: что чувствуешь, чем болеешь, нехорошие пожелания, следы колдовства.

— А как мне её увидеть?

— Могу научить, но надо ли тебе? Это же первый шаг к тому, чтобы стать колдуньей, всамделишней, а не по злым наветам. И дороги назад уже не будет. Как только ты увидишь Мрак, он увидит тебя.

Зофья испуганно втянула воздух.

— Лучше я тебя работать научу. Это совсем не сложно, особенно когда злобные чары не мешают, — он задорно подмигнул.

— Мне ещё гадалка нагадала, что у меня детей не будет, — выдала самую горестную тайну Зофья.

— Если меня жизнь чему и научила, так это тому, что с судьбой можно и нужно спорить. Только тогда получится вырваться из порочного круга. Да и где я сам, бессребреник, жену себе сыщу? Нет, две беды, одна на одну, должны удачу принести. Вдвоём жить веселее, подсобить друг другу сможем. То, что не сделаешь для себя, для другого, родного и близкого — за милую душу. Так как, согласна?

Она вгляделась в благородное лицо, изукрашенное тенями и бликами от костра. Неужели такой добрый, такой умелый, такой сильный и смелый, словно сам царь, её, дурнушку, замуж зовёт? Да ещё как! Будто соловушка сладким голосом зарю кличет.

Зофья подалась вперёд и поцеловала твёрдые губы.

Гед покраснел до ушей и отпрянул:

— Ты чего это, а?

— Ты же меня замуж звал. На заручинах жених с невестой всегда целуются, чтобы уговор скрепить.

— А-а-а, я знал! — Гед напустил на себя уверенный вид. Мол, не юноша робкий, а мужчина суровый.

Зофья спрятала улыбку за косами. Какой же он хороший, самый лучший! С таким и в шалаше Ирий будет.

Гед вынул из мостовой камень и достал из тайника холщовый мешок:

— Накопления на чёрный день. Знал, что когда-нибудь пригодятся.

Они улеглись возле костра и закутались в плащи.

Утром подножье холмов заволокло туманом. Не видно ни земли под копытами, ни даже хвоста передней лошади. Но Гед уверенно двигался мимо леса, конь Зофьи шёл за ним, словно на привязи. Когда дымка рассеялась, показался частокол городской стены. Они спешились, и Гед отпустил лошадей в лес.

— Ягинины они, среди людей не смогут.

Стража у ворот смотрела на пришлых с подозрением. Гед подкинул в воздух медьку, и их тут же пропустили. Зофья указала путь к родительскому дому. По дороге они разглядывали наличники и Гед шептал ей на ухо:

— Вы хоть и приняли другую веру, а от старой не отказались. Все эти узоры, знаки, человеческие фигуры со звериными мордами — обереги, послания на особом языке, понятном духам-помощникам и защитникам.

— Но ведь их резал мой отец, а он добрый единоверец, — растерялась Зофья.

Гед хохотнул в кулак.

Со всех дворов таращились люди, что гнали Зофью из города камнями и палками. Лица были тёмными и угрюмыми. Вспомнились слова Ягини, и не казалась она такой уж неправой.

Они взошли на высокий порог родительской избы. Гед постучался. Долго не открывали, хотя и половицы скрипели настороженно, и слышался суетливый топот. Всё от мрачных лиц людей в окнах до притихших собак и птиц говорило: что-то не так! Опасность! Бегите, бегите обратно в лес, которого Зофья раньше страшилась, а он оказался гостеприимней людей.

Дверь отворилась, на пороге появился отец и пригласил их внутрь.

— Кого это ты привела? — спросил он в сенях. — Дружка колдуна? Это он тебя соблазнил нечистой силе душу продать?

На свет подалась мать и тоже посмотрела тревожно.

— Гедымин Мрий я. Пришёл просить руки вашей дочери.

— Сам пришёл? А где ж твои сваты? Родители хотя бы? — смерил его отец недовольным взглядом.

— Нет у меня никого. Я сам себе отец и сват.

— А ремесло какое? Дом свой есть? Куда ты жену приведёшь? А когда детишки появятся? Под открытым небом растить будешь? Не пойдёт так! Пусть никчёмна наша дочь, а позор на душу не возьмём. Когда домом и хозяйством обзаведёшься, тогда и сватайся. Без этого нашего согласия вам не видать. А теперь вон пошли! — замахал руками отец.

Перепугалась Зофья. Только друга сердечного нашла, а его гонят. Ведь не нужна она им, так почему бы не отпустить?

— Будет вам и дом, и ремесло, — сверкнул глазами Гед и вышел на улицу.

Зофья побежала следом, а как увидела, что там творилось, так обомлела.

Вокруг их дома целый отряд в голубых плащах собрался. Лучезарные, или как их в народе величали — Голубые Капюшоны. Сумеречников они искали и судили. За кем вину видели, так путь один у него был — на костёр. Они подступили к Геду, обернулись на Зофью, а потом родителей у неё за спиной увидали.

— Вот они — колдуны. Целых два вместо одного, — указал на неё и Геда отец. — Это из-за них наследник Заградского захворал! Избавьте нас от этой мрази!

— Да как вы можете! — впервые отважилась возразить Зофья. — Его же тут и вовсе не было! — Она повернулась к Голубым Капюшонам: — Меня! Меня берите, я одна во всём виновата. А его оставьте!

— Девицы нынче впечатлительные пошли, сами не понимают, что говорят, — ответил Гед. — Никто из нас ни в чём, что запрещает ваш орден, не замешан. Проверяйте, будьте ласковы!

Предводитель отряда, усатый дядька с глубокими морщинами в углах глаз, внимательно посмотрел на Геда.

— Обвинения серьёзные, проследуйте за нами в храм для дознания.

Гед взял Зофью за руку. Над городом возвышалось строение из белого камня. Лучезарные повели к нему подозреваемых. Горожане следили за ними и шептали воззвания, чтобы колдуны треклятые сквозь землю провалились.

— Не трясись так, — зашептал Гед, когда они уже входили в распахнутые двери. — Лучше эта проверка, чем суеверные горожане. Голова поболит немного, и пройдёт всё.

Голубые Капюшоны провели их к алтарю. К ним выглянул жрец и, скрестив руки на груди, поприветствовал гостей кивком. Гед встал перед резными фигурами Крылатых посланников на колени. Лучезарные ощупали его с головы до ног и забрали все вещи, оставив только в рубахе и штанах.

— Кто ты и чем занимаешься? Где твой дом и твои родичи? — предводитель положил Геду на лоб ладонь.

— Из этих мест я, коренной белоземец. Охочусь в Дикой Пуще.

— А дозволение губернатора на охоту у тебя есть? — нахмурился предводитель.

— Мои предки тут испокон веков охотились, и никакого дозволения на то не требовалось.

— Так это при старой власти было. Она уже десять лет как сменилась. Сколько ты в этих лесах прозябал? И родители твои где?

— На войне погибли, — отвечал он бойко.

— А как звали их? Лицо у тебя знакомое, может, видел где.

— Вам кажется, — Гед слегка повысил голос. — Их имена вам ничего не скажут.

— И правда, — сдался предводитель. — Чист мальчишка, не из тех, и не из наших. Простолюдины опять друг с другом доносами счёты сводят, чтоб их. Мразь-то вся колдовская в Норикию сбежала. Небось, новое восстание готовят, пока мы здесь время теряем, — он махнул рукой остальным. — Девчонку живей смотрите и дальше поедем одарённых искать. Не выполним план — капитан три шкуры спустит!

Гед поднялся и отряхнулся, пропуская Зофью на своё место. Её Голубой Капюшон коснулся лишь слегка и тут же заключил:

— Едем. С охотником пускай губернатор разбирается. Не наше дело, чью дичь мальчишка стреляет.

Они ушли, чеканя шаг и оружием бряцая.

Зофья поднялась, вздрагивая от каждого шороха.

— Можно, я свечку в благодарность поставлю? — спросила она у Геда, хотя не была уверена, примет ли её Единый-милостивый даже несмотря на то, что Лучезарные её имя очистили.

— Если хочешь, — Гед пожал плечами и подождал, пока она разговаривала со жрецом.

Тот вежливый, жалостливый стал. На улице никто уже злобно не смотрел, наоборот, отворачивались. То ли стыдно было, то ли мести опасались. А ни Зофье, ни Геду до них дела не было.

— Давай в поле заночуем, тут нам явно не рады. А завтра к губернатору пойдём, покажешь дорогу? — вёл он её под руку к воротам.

Лес шептал макушками сосен: «Предупреждала я, что люди обидят! Возвращайтесь, а то хуже будет!»

— Как тебе удалось их провести? — спросила Зофья, когда город остался позади.

— Никак, — усмехнулся Гед. — У меня нет того, что они ищут. И у тебя отродясь не было.

— Но как же… Ты ведь колдун.

— Только им не колдуны нужны. Ты до сих пор не поняла? — он залился смехом пуще прежнего. — Себе подобных они ищут, чтобы их власть никто оспорить не смог, а все ваши суеверия и даже неистовая вера — лишь удобный предлог.

Она запуталась, ещё хуже, чем леший в Пуще путал. Оказывается, всё не так, весь мир в другие тона выкрашен, в глаза будто цветные стёкла храмовых витражей вставлены, и видится всё не таким, как на самом деле. Надо ли видеть мир таким? В истинно-страшном свете.

Они прогулялись по новому тракту, что вёл из Подгайска в соседний городок Волынцы, огибая Дикую Пущу. На середине этой дороги стояла усадьба губернатора. Как стемнело, они расположились на ночлег и с рассветом побрели дальше. К вечеру они оказались у резных ворот с красными петушками. Охранники покосились с подозрением: «Куда? Зачем?»

— Свояченица губернатора в гости пришла, захворавшего племянника проведать хочет, — заявил Гед. — А я охотник. Иду повиниться и попросить дозволения стрелять в лесах зверя и птицу.

Зофья вздрогнула, вспомнив Милку. Гед уверял, что со всем справится, а если не справится, то удача двух бед подсобит, но всё же… Заградский-то не Лучезарные, и наветам жены-злыдни скорее поверит.

Долго слуги испрашивали у хозяев, пускать в дом голодранцев или нет, но всё же открыли ворота. Раньше трехэтажная усадьба с широкими лестницами, террасами, балконами и верандой в окружении резных перил казалась сказочным замком, где всегда мир и достаток, а теперь поблёкла. Обычное дерево, из которых избы строили, только размерами побольше. Неуютно внутри, чувствуется злая сила, шепчутся тени по углам, душит спёртый воздух, першит пылью и копотью.

Слуга проводил гостей на второй этаж к кабинету губернатора. Из-за притворенной двери слышались голоса.

— Извините покорнейше, но ни за какие деньги не согласен я по этим лесам ходить. Хоть режьте меня живого, уж лучше костёр, чем нечисть! — говорил один.

— Чего ты причитаешь, как девка малахольная? Временно же, пока из Стольного человека не соберут, а то тут уже повадились зверей стрелять и деревья рубить. Того глядишь, всё хозяйство по кусочкам разнесут, — отвечал Заградский.

— Ни временно, ни даже на один день! Если кто и ходит туда, так сам сгинет, никого эти леса не выпустят.

— Что ж, ты на принцип, так и я на принцип. Сегодня же пришлю пристава, чтобы твоё имущество за долги описал. Всё! Шасть отсель, видеть тебя, труса эдакого, не желаю!

Из кабинета вылетел раскрасневшийся дядька Шамсень, подгайский егерь. Хороший мужик, только больно медовуху любил и все деньги в кабаках спускал. Прошёл мимо грозовой тучей и даже не глянул. Слуга поманил в кабинет новых посетителей. Гед смело ступил за порог, а Зофья шмыгнула в тёмный угол.

Пылились в шкафах толстые книги в кожаных обложках, на стенах висело оружие, цепи и гербы, в углу статуэтка по пояс — копия Крылатых посланников из храмов. Губернатор сидел за столом и пересчитывал сложенные горкой монеты. В стороне высилась стопка ценных бумаг. Хотя Заградский ещё был молод и подтянут, фигура всё равно выглядела грузной. С годами его сильно разнесёт. На тёмной макушке уже светилась лысина. Он поднял на гостей блёклые глаза:

— Вот кто у нас зверей-то стреляет без дозволения. Сам повиниться пришёл? Ух, какой я на тебя штраф наложу!

Заградский погрозил ему пальцем.

— Дело у меня к вам. Хочу жениться на вашей свояченице, — Гед кивнул в сторону оробевшей Зофьи. — Породнимся скоро. Вот я и решил почтение засвидетельствовать, а заодно сопроводить невесту к сестре и хворому племяннику. Времена-то сейчас неспокойные, сами знаете.

Заградский задумчиво почесал переносицу:

— Так шли бы сразу к Милке. От меня-то что надо? Или штраф свой убавить хочешь?

— Нет, но об одолжении попрошу, — не смутился Гед. — Слышал, вам лесник нужен.

— Да, суеверен у вас народ, труслив и к работе не приучен. Боится всякой глупости, — посетовал губернатор, хитро прищурившись. — А с меня начальство в Стольном потом три шкуры спустит, что порядка нет. Ещё и Лучезарным постоянно на соседей доносят бездоказательно. Что за люди? Эх!

— Возьмите меня. Я не суеверен. Здешние земли как свои пять пальцев знаю. Все тропки, звери у меня наперечёт, ценные деревья тоже. Клянусь, не пропадёт за мной ваше хозяйство.

— Ишь чего захотел! На государственную службу безграмотных голодранцев брать не след. К тому же временно это, пока человек из Стольного не приедет.

— Боюсь, даже если он приедет, то побежит отсюда так, что только пятки сверкать будут. Суеверия, знаете ли, очень заразны, а стойкость к ним — качество нынче редкое. Мои предки в этих лесах испокон веков хозяйничали, все напасти наперёд знали. Возьмите меня, иначе точно придётся перед начальством ответ держать.

— Ай, стервец наглый! Где тебя так со старшими разговаривать научили? — разозлился Заградский, аж по столу кулаком стукнул.

Страшно стало Зофье. До этого они из всего сухими выходили. А что если сейчас удача двух бед им изменит и губернатор обоих в застенок посадит или велит вздёрнуть на осиновом суку?

— Ладно, — смягчился губернатор. — Вот тебе бумага о приёме на службу. Если сможешь своё имя внизу написать, так уж и быть, приму тебя на службу. С безграмотными даже позориться не стану.

Зофья приложила ладонь к губам. У них-то грамота только храмовым служкам была знакома, это в Стольном всех детей обязали ходить в школы при храмах. Но Гед взял бумагу и забегал глазами по строчкам, будто и вправду — читал. Перо окунулось в чернильницу и филигранно вывело закорючки.

Заградский забрал бумагу и удивлённо вскинул брови.

— Теперь я ваш человек? — Гед протянул ему руку. — Там ещё сказано, что мне дом с земляным наделом положен. Так мне он позарез нужен, чтобы было куда молодую жену привести.

Он снова указал на Зофью.

— Шибко грамотный, да, на мою голову? — хмыкнул Заградский. — Тогда все отчёты в Стольный сам писать будешь. Только штраф вначале заплати. Денежные дела отдельно, родство отдельно — первое правило нашей службы.

Гед вынул мешок с монетами и принялся их пересчитывать. Всё до последней медьки жадный Заградский забрал.

— Это что ты столько на шкурах выручил? — присвистнул он.

— Почему только на шкурах? Ещё и мясо, жир, кости, даже когти и зубы ремесленники берут. Ничего зря не пропадает, если с умом подходить, — пожал плечами Гед.

— Смотри у меня, если проворуешься, — пригрозил губернатор.

— Не проворуюсь. На свадьбу лучше приходите — приглашаю!

— Ты хоть в именные книги при храме записан, а, женишок?

Гед опустил взгляд.

— Как ты жениться-то собирался? Все браки, рождения и смерти только в храме записывают, — Заградский многозначительно щёлкнул тремя пальцами.

Гед достал из-за пазухи последнюю серебряную монету и подкинул её в воздух. Губернатор ловко поймал и посмотрел куда ласковей:

— Так уж и быть, замолвлю словечко перед жрецом в Волынцах. Чай, не чужие, — пухлое лицо расплылось в елейной улыбке.

Заскрипела дверь, на пороге показалась Милка:

— Где тут моя сестрица с женихом? Я соскучилась!

Она заулыбалась, как обычно, когда делала гадость. Горели тёмные глаза, сверкали волосы в косе, сама как кровь с молоком здоровьем пыхала.

— Дайте же вас поцелую, гости дорогие!

Милка обняла Зофью, а потом и Геда.

— Да-да, они уже уходят, — Заградский поднялся и обхватил жену за талию.

— Куда ж они сейчас пойдут — вечер на дворе. Пускай у нас во флигеле переночуют. Там всё равно никто не живёт, — она задорно подмигнула Геду.

Тот напряжённо молчал.

— Как скажешь, милая, — губернатор поцеловал жену в щёку, растеряв суровый вид.

— Идёмте. Сына вам покажу, — поманила их за собой Милка, змейкой выскальзывая из рук благоверного.

Гед и Зофья проследовали за ней в детскую, где в деревянной кроватке в расшитых голубыми узорами одеялах лежал младенец. Милка взяла его на руки и принялась баюкать.

— Вальдемарушка на следующий день выздоровел. Наверное, на наречении утомился. Не знаю, с чего эту глупость про порчу придумали. Я как услышала, что тебя в лес выгнали, так сразу же в Подгайск велела ехать, остановить безобразия, но не успела. Как хорошо, что всё обошлось, — щебетала она.

Само радушие! Даже Зофья засомневалась, что Милка — ведьма.

— Красивый у тебя жених, молоденький совсем, — она всучила ребёнка Геду. Тот взял его неуверенно, видно, с детьми раньше не возился. — Ты же мою сестрицу не обидишь? Она и так настрадалась. Всё говорила: не возьмёт меня замуж никто. А я ей: дождись своей судьбы, вот увидишь, она тебе за все испытания отплатит.

— Спасибо, — просипела Зофья и потупила взгляд.

Что сказать, она, как и раньше, не знала. Когда кричат, бьют, обвиняют невесть в чём — так понятнее, плохие, зла хотят, защищаться надо. А с Милкой вроде и стелет мягко, но будто на камнях спишь.

— Не оставишь нас ненадолго? — попросила сестра.

— Так лучше будет, — согласился Гед, укладывая ребёнка в кроватку.

Зофья сглотнула резавший горло ком и вышла. Недолго счастье длилось. Теперь Милка наверняка Геда против неё настроит, у неё это всегда здорово получалось.

<p align="center">

* * *

— Что сказать хотела, а, Милка-ведьма? Предупреждала меня твоя сестрица, а я не верил.

Милка обходила его кругом, как дикий зверь, сверкая налитыми чернотой глазами.

— Я ведь тоже про тебя слыхала. Зачем тебе сдалась моя сестрица малахольная? Не красива, не искусна, даже детей от неё не будет, уж я постаралась.

— Может, затем и сдалась, что жалко стало и помочь захотелось. Хорошая она, добрая, не чета тебе. А как под моей защитой жить начнёт, так расцветёт, глядишь, красотой редкой и потаённой, — отвечал Гед без страха. — А вот тебе житья не будет. Ради чего ты душу продала? Ради красоты? Богатого мужа? Народной любви? Так всё, что нажито злобой, против тебя обернётся.

— Я, может, и нехороша, только тот, кто себя при живом отце сиротой называет и родную кровь проклинает, хуже во сто крат. Взгляни на себя — голодранец, у недалёких чинуш вроде моего муженька побираешься, дознания и наветы терпишь, в жёны замухрышку берёшь, а ведь мог бы богаче королей жить. И никто бы косо посмотреть в твою сторону не смел — все бы ноги тебе целовали, сын Белого палача.

Гед молчал. Растравила душу тварь, напомнила о том, о чём вспоминать не хотелось. Всплыло перед глазами ненавистное лицо отца и его последние слова: «Сколько можно реветь и за мамкину юбку цепляться, как девчонка сопливая?! Научись уже быть мужчиной, иначе никто тебя не полюбит и уважать не станет!»

Матушкин прощальный взгляд и последняя просьба: «Не забывай меня, Гед, никогда не забывай!»

Он не забудет и не простит, пускай даже заодно себя проклянёт и в нищенстве прозябать станет. Это лучше, чем как Белый палач, предавать и жечь тех, с кем раньше плечом к плечу сражался.

— Забудь, для твоего же блага, — ответил он. — Не смотри во Мрак, иначе он посмотрит на тебя.

Гед вышел к поджидавшей в коридоре Зофье. Она заглядывала в глаза и кусала нервно губы. Слишком многое он ей открыл. Не стоило ни с кем делиться своими тайнами и болью, никто такой ноши заслуживал, особенно эта исстрадавшаяся душа.

Их отвели во флигель, ещё более зловещий, к тому же заброшенный. Паутина сбивалась в углах толстыми липкими комьями. Скрипом стенали гнилые половицы. Ползла по стенам плесень. Пыль вилась столбом в свете свечного пламени. Гед распахнул все окна, но выветрить затхлый запах мертвечины не смог.

Лес за окном зашептал грозной тенью:

«Беги, беда уж на пороге. Обидит людская злоба, и несвобода золочёной клетки будет куда горше моего Ирия».

— Было бы лучше в поле, — робко предложила Зофья.

— Тогда мы всё потеряем: службу, дом, друг друга. Нельзя больше прятаться и бояться. Я сражусь с лихом, а там будь что будет, — ответил он обречённо.

Рядом с флигелем отыскалась крепкая палка. Гед чертил мелом на полу колдовские знаки, шептал тайные заговоры, раскладывал повсюду сушёные травы.

— Мы сразимся, — улыбнулась Зофья одними глазами.

— Ложись-ка лучше спать, — он подтолкнул её к постели и поцеловал в лоб. — Как проснёшься, Мрак убоится дневного света. Всё пройдёт, и ты ничего не вспомнишь.

— Но я хочу… помнить!

— Не капризничай, — он задул свечи и закрыл её постель занавеской, пологом отгородил от ужасов ночи.

В полночь, беззвёздную и безлунную, заухали за окном совы. Послышались на улице шаги и шелест одежды. Одержимый Предвестник Мрака поднимался на ветхий порог. Распахнулась дверь, хоть и была заперта на засов. Пополз по полу стылый туман, шипели кишащие в нём змеи.

Гед сидел в центре очерченного мелом круга. Мелькали на зажмуренных веках силуэты демонов: не знакомых лесных тварей, что с пелёнок были ему друзьями, а полные злобы, желания сломить и разорвать.

Гед зажал в руках палку. Как от такой оравы отбиться?

Снова вспомнился отец, хотя за прежние годы ничто не вызывало признак прошлого. Когда-то он был славным воином, стольких демонов убил, стольких людей спас, что не хватит сил перечесть. А единственный сын малахольным родился. Оттого и оставили его за собой, когда после падения ордена Сумеречников нужно было отступать в Норикию.

Когда стало известно, что отец перешёл на сторону врага и принял новую веру, что его теперь зовут Белым палачом, самым могущественным человеком в Мунгарде, так и о наследнике его вспомнили. Только не было у малахольного силы, не чувствовали её подручные отца — Лучезарные. Ягиня от Предвестников хранила, которые людьми оставались только внешне, а души давно Мрак пожрал, как душу отца.

Но Гед отказался от защиты, чтобы вернуться к людям и перестать бояться. Ведь ради кого-то тёплого и нежного, как Зофья, быть сильным и смелым настолько проще, чем только для себя.

Сгущались тени, демоны приближались, чувствовалось на лице зловонное дыхание, слышался грозный рык. Кралась сторожко смерть. Гед распахнул веки и вскинул голову, чтобы взглянуть ей в глаза. Уплотнялся туман, мерцали тени, ткалась из марева человечья фигура.

— Я знаю, ты здесь, — зашипел Предвестник.

Тёмные руки тянулись к Геду, но натыкались на невидимую преграду.

— Прими Мрак! Клянусь, ты не будешь знать ни горя, ни нужды. Никто не посмеет тебя обидеть! С чужими — хуже будет. Что с близорукими простолюдинами, которые не видят горний мир и не знают наших путей, что с недобитыми Сумеречниками в Норикии. Думаешь, они помогут тебе отомстить? Так тебе, как самому слабому, они и будут мстить первому, устаревшие и тщетные, доживающие свои дни в изгнании. Будущее — за Мраком. Выберешь его — выберешь жизнь. Просто протяни руку.

Тёмная ладонь — над самой головой. Как Гед мог выбрать Мрак, если жёг кожу серебряный медальон с выгравированной на нём горлицей? Как он мог забыть и предать маму, что любила его так беззаветно? Ту, которую они убили, он убил — отец, потому что она отказалась предать? Гед будет помнить, даже если все забудут.

Он отмахнулся палкой, вскочил и пронзил ею тень, как мечом. Со свистом нанёс вертикальный удар, наискосок, горизонтально, ещё и ещё. Потянулись к нему демоны, оплели ноги змеи, схватили за руки невидимые твари, изломали палку. Сгущались тени, шептали в уши зловеще, соблазняли потаёнными желаниями. Боль стискивала голову, и казалось, не вздохнёт Гед больше, но вот вырвалось последнее, то, что хотелось сказать:

— Вечерний всадник придёт не мстить, а взимать долги и каждому воздаст по справедливости. Я дождусь его и сделаю всё, чтобы победил он, а не Мрак. Брат мой, Ветер, помоги! Матушкино благословение, защити!

Твари дотянулись до серебряного медальона, что жёг кожу на груди. Он вспыхнул белым светом и порвал в клочья чернильные тучи. Визжала нечисть, бежала прочь из флигеля. Только Предвестник стоял непоколебимым утёсом, даже когда свет иссяк и на Геда навалилась тяжёлая отдача.

— Сколько ни бейся, а победа будет за Мраком, — усмехнулся он.

Костлявые пальцы почти касались лица, мертвецкий холод щупал щёку, тисками стягивалось сердце. Ноги подкосились, затылок врезался в пол — истёрся защитный круг из мела. Предвестник наклонился, упал с головы капюшон, открыв чёрную пасть Мрака. Она — всё ближе, затягивала в бездонную лиховерть.

Прости, матушка!

Мягко шагали босые ступни. Затрепетал хрупкий лепесток свечного пламени. Зашелестела белая сорочка.

— Гед! — позвал нежный голос, так похожий на давно угасший — мамин.

Не ходи сюда, глупая, не смотри во Мрак!

Зофья задрожала, но не остановилась. Предвестник обхватил её и разинул пасть.

— Уходи-убирайся, лихо чёрное злобное. Не отдам его. Меня забери, и жизнь, и душу, а его оставь! Он — свет, он — жизнь, люблю его больше себя и ничего для него не пожалею! Я верю и зажигаю в сердце свечу!

Вспыхнул огонёк, разгорелось пламя и объяло Зофью целиком, с неё на Предвестника перешло и налилось синевой. Враг отпрянул. С визгом он кинулся на улицу и покатился по земле, сбивая огонь.

Запели соловьи, забрезжил первый рассветный луч. Истлел Предвестник, прахом развеялся Мрак.

Зофья упала, обессилев, на колени. В глазах ужас, безумие оттого, что увидела то, что видеть было не должно неодарённым, счастливым и светлым в своём неведении людям. Гед обнял её и прижал к себе.

Послышался шелест леса.

— Теперь ты понимаешь, как плохо вам с людьми будет? — спрашивала Ягиня.

Надо же, впервые за тысячу лет из Ирия выбралась.

— Нет, мы победили. Пускай даже всего одного Предвестника, пускай его место займёт новый. Но мы сможем и снова.

— Но какова цена? — Ягиня ласково коснулась щеки Зофьи.

Её губы дрожали в бреду, глаза смотрели, но не видели. От страха она лишилась разума.

— Сотри ей память! Сотри им всем, чтобы никто не помнил о Мраке. Я один буду хранить эту тайну, — попросил Гед.

— Ты обрекаешь себя на вечное одиночество среди людей, — испугалась Ягиня.

— Пускай это будет моей платой.

— Будь по-твоему, сын мой, как бы горька мне ни была твоя доля.

Богиня коснулась лба Зофьи. Её лицо расслабилось, тело обмякло, глаза закрылись. Она уснула. Вспыхнул зелёный полог лесного колдовства, изумрудной лозой оплели усадьбу узоры. С петушиным криком всё исчезло, палой листвой обернулась Ягиня, унёс её ветер.

Гед подхватил Зофью на руки и уложил на постель.

— Мне приснился жуткий сон, — сказала она, когда проснулась.

Гед поцеловал её в висок, улыбаясь ласково:

— Не бойся, кошмары больше тебя не потревожат.

Зофья помнила лишь, что Гед спас её от волков в лесу и позвал замуж. Не вспомнила ничего и Милка, когда вышла вместе с мужем проводить их. Смотрела так, словно видела впервые и всё удивлялась, как сестре удалось такому статному юноше приглянуться. Не вспомнили и родители Зофьи, когда через неделю на свадьбу приехали и богатое приданое привезли.

Хорошо зажили Зофья с Гедом, отремонтировали ветхий домик, что достался им от прошлого лесника, огород разбили, курочками и козами обзавелись. Всё легко спорилось в руках у Зофьи, хозяюшка-мастерица людям на зависть стала. А какие пироги пышные пекла! Слава о них по всем Волынцам разошлась.

Гед же за лесом присматривал исправно, заблудившихся спасал и про Ягиню не забывал. А ровно через год назло предсказаниям родилась у них дочка Герда. И жили они дружно и счастливо, пока не явился на их порог Вечерний всадник.

Но это уже совсем другая история.


Оглавление

  • 1554 г. от заселения Мунгарда, Подгайск, Белоземье, Веломовия