Власть безумия (fb2)


Настройки текста:



Алмазная Анна ВЛАСТЬ БЕЗУМИЯ

Часть первая. Давай поиграем

Глава 1. Друг или враг?

Началось все, как и закончилось — внезапно.

Миранис, наследный принц Кассии, задумчиво почесал нос, сел на подоконник и, отложив прочитанную страницу, сосредоточенно уставился на следующую.

В солнечном свете его каштановые волосы казались иссиня-черными, а гибкая фигура излишне худощавой. Унизанные перстнями длинные пальцы постукивали по колену, тонкие губы сложились в прямую линию, а между бровями пролегла знакомая Рэми складка. Принц явно был раздражен. И чем дальше читал послание виссавийцев, сильнее раздражался.

Продолжая читать, принц поднялся, подошел к столу, взял из вазы персик и, не отрываясь от послания, вгрызся в сочную мякоть.

— Твои виссавийцы скучны и велеречивы. Как и ты, Рэми.

Рэми вздрогнул, в бессилии прикусил губу и опустил взгляд. Как всегда бьет Мир по самолюбию. И в очередной раз горькой волной накатывает бессильная ненависть. Но пока душа требует врезать наглому принцу по морде, упрямое тело, подчиняясь узам богов, послушно отдает часть собственных сил.

Привычно обожгла лоб руна телохранителя, окатила теплой волной слабость, и принц, усмехнувшись, потребовал:

— Еще…

— Позднее, прошу, Мир… Мне надо восстановиться.

— Зачем позднее? — капризно спросил Миранис. — Чтобы прочитать этот виссавийский бред, вырвать из него крупицы здравого смысла, мне нужны силы! Подчинись!

Вспыхнуло жаром в висках. Упав на колени, Рэми чувствовал, как разливается по венам жар, как стремительно иссушается внутри синее море магии, отдавая силы капризному принцу, и лишь когда стало совсем невмоготу, Мир отпустил, отворачиваясь к окну.

— Позволь мне… — прохрипел Рэми, привычно утихомирив поднявшуюся к горлу горечь.

— Позволить то?

— Позвать других телохранителей… позволь… Я слишком слаб. Я не смогу тебя защитить.

— Ты считаешь, что в родном замке мне что-то угрожает?

Дурак ты, Рэми. Иначе меня никогда не оставили бы наедине с таким слабаком, как ты… с виссавийцем…

Сказал и вновь углубился в чтение бумаг, казалось, забыв о телохранителе.

Рэми медленно поднялся, привычно застыл у двери. Слабость постепенно отпускала, уходила головная боль, высыхали на коже капельки пота. Но не успокаивалась ноющая тяжесть в груди. Все же это мука — охранять человека, которого яро ненавидишь. А есть выход? Боги, как всегда решили иначе.

Всего одно слово послу виссавийцев, и Мираниса заставили бы отпустить телохранителя. Но кого Рэми ненавидел больше — принца или своих застывших в гордыне родственников?

Рэми уже ничего не знал. Он не понимал, почему Миранис так сильно изменился после посвящения. Когда Рэми был всего лишь мальчишкой-лесником, Мир был совсем другим… Тот, другой Мир, был для Рэми другом. Этот — жестоким тираном и насмешником.

— О чем опять мечтаешь, Рэми?

И вновь Мир чем-то рассержен: синие глаза сужены, складка на лбу углубилась, а пальцы безжалостно мнут дорогую бумагу.

Ждет ответа. Какого ответа, о боги?

Спас телохранителя стук в дверь. Мир усмехнулся горько и, подойдя к окну, вновь уселся на подоконник.

Проверить гостя было гораздо легче, чем отвечать принцу.

Рэми привычно закрыл глаза, чувствуя, как сгущается вокруг воздух, позволяя подняться в груди теплой волне. На миг задохнулся от боли, когда у синего моря внутри показалось дно.

Проклятый Мир! Напрягся, прислушиваясь. Осторожно дал синему свету выйти наружу, всего чуть… на большее Рэми не хватило.

Темнеет вокруг. Жжет родовые знаки на запястьях. Исчезает замок, стены, двери. Остаются только двое: Рэми и неведомый гость за тонкой, прозрачной для магического зрения дверью. Да и не гость вовсе, думает Рэми, узнавая. Глубокий вдох, и вспыхивает красками, звуками, запахами мир, возвращается на место замок, вновь заливает солнечными лучами кабинет принца, шуршит бумага под пальцами Мираниса.

Рэми открыл дверь, даже не предупредив принца о приходе гостя. О харибе не предупреждают. Его пропускают внутрь и дают делать работу. На этот раз — бесшумно войти, оставить на столе небольшой ларец и так же бесшумно выйти.

Едва за личным слугой принца закрылась дверь, как Рэми шагнул вперед. Рука сама потянулась к ларцу. И откуда-то из глубин памяти выплыли слова учителя: «Все, что приносят принцу, ты должен проверять. Любая мелочь может стоить наследнику жизни… а вместе с наследником умрешь и ты. Помни об этом, Рэми.»

Рэми помнил. Принц — нет.

— Не тронь! — приказал Мир, не отрываясь от послания.

Обычно приказа принца хватало Рэми, чтобы остановиться.

Но сегодня сжимала сердце тревога, и вспомнились почему-то слова учителя: «Лучше изредка подвергнуть себя гневу принца, чем принца — опасности».

— Прошу разрешения проверить, — осмелился возразить Рэми.

— Мой хариб проверил, — отрезал Миранис, вставая с кресла и бросая недочитанные листы на стол.

Рэми знал, почему принц не разрешает прикоснуться к подарку: на прошлой неделе другой телохранитель, Кадм, «нечаянно» уничтожил подношение одного из бесшабашных друзей Мираниса — тонкой работы флакон, содержимое которого подарило бы принцу ночь наслаждений в долине фантазий, а телохранителям — ночь опасений, потому как каждый такой флакончик мог привязать к своему содержимому наследника, сделав его рабом сладкого напитка и собственных желаний.

Такое случалось редко, но случалось, и Кадм, как и другие телохранители, рисковать не хотел. Потому флакончик «упустил», размазав его содержимое по дорогому ларийскому ковру.

Ковер пошел дырками, и его пришлось уничтожить — некоторые пятна не может вывести даже магия, а Миранис стал еще более раздражительным, чем обычно, отыгрываясь за другого телохранителя на молчаливом Рэми.

— Красивая работа, — присвистнул Миранис, ласково проведя пальцами по украшенной резными дракончиками крышке, пробуя глубокие впадинки на ощупь. — Древняя…

Телохранитель вздохнул: даритель принцу угодил. Миранис любил старинные штучки — его покои были обставлены потемневшей от времени мебелью, и каждая вещичка там имела свою историю: принц увлекался древней магией и любил «слушать» вещи. Из покоев принца и его телохранителей никогда ничего не выкидывали и не выносили — уничтожали. Своих тайн Миранис раскрывать не любил. В чужие — вчитывался с наслаждением.

Но на этот раз у Мираниса не было времени на игры. Чуть поколебавшись, принц легко нашел пальцами укрытые рычаги, в ларце щелкнуло, тяжелая крышка плавно поднялась, открывая обитое красным бархатом нутро.

Глаза принца сузились и странно заблестели: как у мальчишки, что приготовился для очередной шалости.

Рэми шагнул вперед, еще не разобравшись, что именно заставило его сделать этот шаг. Тревога или любопытство? Рука принца нырнула под крышку, достала из ларца листок… Рэми остановился.

Лист бумаги был так щедро пропитан духами, что их запах долетел и до телохранителя. Вместе с запахом пришло и узнавание, подтвержденное шепотом принца: «Лера… проказница».

Рэми украдкой поморщился. «Проказницей» была очередная любовница наследника. На этот раз рыжая, толстая и наглая, она, на вкус Рэми, вовсе не подходила на роль фаворитки принца.

Радовало лишь то, что возлюбленные Мираниса менялись не реже чем раз за луну, а значит глупая девка в фаворитках долго не задержится.

Миранис жестом подозвал телохранителя. И когда Рэми подошел и встал рядом, неожиданно сунул ему в руки послание.

Зачем? Рэми и сам не знал. Видимо, ему никогда не будет дано понять насмешливого Мираниса.

«Придешь ко мне ночью, мой принц, — плясали коряво выведенные буквы на изящном нежно-розовом листке тонкой бумаги.

— В одном плаще и с моим подарком на шее».

— Видишь, — усмехнулся Мир, возвращаясь к столу и доставая что-то из ларца. — Ты, как всегда, беспокоишься зря.

Рэми вздрогнул. Действительно ли в голосе принца проскользнула тень заботы или все же, как всегда, издевка? В пальцах Мира мелькнуло нечто прозрачное, подвешенное на тонком шелковом шнурке. Лишь спустя мгновение телохранитель понял что вырезанная из горного хрусталя статуэтка Аниэлы, богини любви.

Некоторое время Мир вертел в пальцах незатейливый, продаваемый у храмов амулет, прежде чем повесить его на шею.

— Мы закончили, — приказал он, отходя к окну. — Думаю, сегодня мне пора отдохнуть…

Это уже было на него похоже: поддаться капризу и забыть обо всем ради какой-то любовницы.

Рэми не возражал — не положено ему возражать. Другим телохранителям было позволено, но Рэми — нет.

Телохранитель украдкой вздохнул, подошел к столу, опустил записку Леры в пустой ларец. Пальцы нечаянно коснулись крышки, всего на мгновение, но и его было достаточно, чтобы у Рэми перехватило дыхание. Вздрогнув, он задел все еще лежащие на столе листки с посланием, и те с легким шелестом посыпались на пол. Наследник обернулся.

— Прости! — Рэми бросился собирать рассыпанные страницы.

Надо стянуть с принца эту игрушку! Разгневается Мир, сомнений нет, но надо стянуть… Надо решиться, встать и стянуть… сейчас!

И тут взгляд, как нарочно, выдернул со страницы выведенные каллиграфическим почерком слова: «Будьте осторожны, наследный принц. Наши источники говорят, что вы в опасности. А как вы знаете, что наши источники ошибаются редко».

— Пошел вон, ублюдок!

Рэми вздрогнул.

— Вон!

Разжались пальцы. Упали на ковер листы, накрыв красное кремово-желтым… И непривычно трудно было поднять взгляд, посмотреть на принца, убедиться…

Лицо Мира стало вдруг чужим, перекосилось бешенством, в уголках рта выступила кровавая пена, и медленно, но неотвратимо загорались синим светом глаза…

Рэми не верил в то, что видел. Использовать против собственного телохранителя магию? Мир не может!

Может. Смотрит с ненавистью, медленно переворачивает на пальце кольцо камнем внутрь, заносит руку…

Хлесткий звук пощечины. Тут же — боль. Липкое, теплое из распоротой кольцом щеки…

Рэми еще не верил. Но его тело — да.

Откатиться в сторону, уйти от пинка. Среагировать на свист. Увернуться. Не смотреть на торчащий из драпировки кинжал.

И вновь отлететь к стене, когда бьет невидимой волной в грудь, оглушает.

— Я сказал, убирайся! — орет Миранис, осыпая Рэми ударами.

Отзываются болью ребра. Но боль уже не глушит — отрезвляет, и на помощь телу приходит разум. Встать. Забыть, что это принц. Ответить ударом на удар и… напасть…

— Прекрати! — голос принца, спокойный и ровный, как всегда, действует мгновенно.

Тяжело дыша, Рэми замирает. Стены комнаты, вертевшиеся перед глазами, останавливаются, воздух перестает быть густым, свет бьет по глазам, и Рэми мигает, смахивая с ресниц набежавшую слезу…

В кабинете царит разгром: кругом капли крови (слава богам, его, Рэми, крови), разбросаны по полу книги, разбито зеркало, Рэми сидит посреди этого разгрома верхом на принце, лишив наследника трона даже шанса двинуться.

Полыхают жаром татуировки рода на запястьях, ноет лоб, и в лежащем рядом с шеей Мираниса осколке зеркала Рэми видит отражение своего лица: бледного, усыпанного капельками пота, с затухающей на лбу руной телохранителя…

«Хоть глаза больше синим не пылают и то хорошо. А что принц двинуться не может, так оно, наверное, и к лучшему,» — мелькает мысль в голове Рэми, мелькает и пропадает, срывается со щеки вместе с тяжелой каплей крови, стекает по шее Мираниса, оставляет глянцево-красную дорожку, падая на ковер.

Глаза принца вновь вспыхивают синим. Вновь собирается Мир использовать свою силу, вновь думает напасть…

Рэми продолжать бороться?

Против кого?

Против Мираниса?

Боги, что же это?

— Прости! — шепчет Рэми, вставая.

Миранис не ответил: отер шею, размазывая кровь, посмотрел на свою ладонь, потом на пальцы, где окрасился красным алмаз на кольце и вдруг эхом повторил за Рэми:

— Прости. Сам не понимаю, что на меня нашло. Прости…

Рэми не зная, что сказать, кивнул.

— Собери! — показал принц на листки послания виссавийцев.

Привычный к повиновению, Рэми не подчинился. Стянул со стола скатерть, не обратив внимания, что повалилась на пол и разбилась чаша с персиками. Приложив мягкую ткань к раненой щеке, он вновь принялся собирать листки и вдруг почувствовал, как что-то твердое и холодное вошло ему в спину. Потом повернулось, раздирая мышцы.

— Рано радуешься, дружок, — догнал на грани тьмы тихий шепот.

Рэми обернулся, схватил Мира за воротник, заглянул в глаза, глубоко, и задохнулся от пылавшего там безумия…

«Боги, я дурак, но и ты не выиграешь!»

Пальцы послушно нащупывают шнурок. Смыкаются на тонкой нити, держат крепко. Не упустить! Не упустить, соскальзывая в темноту… и не упускает… Последний звук в этом мире — звук рвущейся нити. Последний луч — луч, отразившийся от статуэтки, что неотвратимо летит к полу. Последняя мысль: «Хвала богам, успел!» Теперь можно и в темно.

Глава 2. Боль брата

Пахло чем-то горьковатым и смутно знакомым.

Первой мыслью было: «Я пьян». Второй: «Удачно вчера погулял.

Ничего не помню, и удрать сумел неплохо: телохранители меня так и не нашли».

Да, давненько наследный принц не убегал вот так, запросто, из замка, давненько не надирался так, чтобы ничего не помнить.

Наверное, с тех пор, как в его жизни появился этот странный новый телохранитель. Рэми. Мысль о Рэми, как и обычно, скрутила желудок горькой болью.

Так говорила с Миранисом собственная совесть: мальчишка-виссавиец казался ему похожим на фарфоровую куклу в покоях матушки. Кукла та стояла на камине и притягивала взгляд как-то странной, ни на что ни похожей красотой и силой. Миранис, которому тогда исполнилось пять лет, все не мог понять — как хрупкое может быть сильным? Потому и тянулся неосознанно к одетой в военную форму фигурке, стремясь разгадать странную загадку…

Однажды, когда матушка на миг отлучилась, Рэми подвинул к камину тяжелый стул с резной спинкой и, забравшись на него, потянулся к заветной кукле. Просто хотел потрогать, убедиться, что она настоящая, рассмотреть поближе странные, осторожные линии, а потом поставить куклу на место, пока пропажи не заметили. Но ладонь мальчика не доставала до края полки, совсем чуть-чуть, и принц встал на цыпочки на самом краешке стула, но и таким образом смог дотронуться только до длинного плаща, удивившись мягкости странной ткани.

И в этот момент дверь за спиной Мираниса скрипнула. Мальчик встрепенулся, хотел объяснить, что все не так, что он не хотел, когда нога его соскользнула с стула и он почувствовал, что летит на ощетинившуюся острыми металлическими листьями каминную решетку. Но долететь он не успел: что-то подхватило его в воздухе, прижав к белоснежному плащу с серебристой вышивкой.

— Он в порядке?

Голос матери, казался неестественным и чужим, как и всегда, когда она волновалась. В такие мгновение Мир почти ее не понимал… таким сильным оказывался акцент ларийки, обычно почти незаметный.

— В порядке, — сказал Арам, улыбаясь наследнику. — Только вот знаменитая кукла увы…

Мир только сейчас заметил на ковре белоснежные осколки в темном ворохе ткани и понял, что натворил:

— Я только хотел… посмотреть, — прошептал он.

— Что посмотреть, мой принц? — Арам поставил мальчика на землю и опустился перед ним на корточки, так, что его внимательный, теплый взгляд мужчины оказался на уровне взгляда принца.

— Почему? — осмелился спросить Миранис. — Почему он сильный… и слабый. Не как ты?

— Мой милый мальчик, — улыбнулся Арам, взъерошив ладонью волосы наследника. — Не всегда герой этот тот, кто грозно выглядит. Эта кукла изображает виссавийца… человека, который побеждает не физической силой, а своим магическим даром.

— Разве может такой победить?

— Победить может любой, — усмехнулся Арам. — Аким же, сказать по правде, был даже меня сильнее. Это высший маг, как и ты, мой архан… Мне таким никогда не стать.

Знал ли тогда Арам, что его сын, Рэми, станет такой же загадкой для принца, как та фарфоровая кукла на камине? Рэми — камень на шее. Способ держать несговорчивых виссавийцев на коротком поводке. Это дорогой гость, которого надо оберегать, гость, что играет роль телохранителя принца. А вернее — вечная заноза, которую все никак не вытащишь. Рэми, высший маг, созданный исцелять, а не убивать, вовсе не подходящий для жесткой, с волчьими законами Кассии. А для Виссавии? Мир вздохнул.

Хоть пока Рэми и упрямится, а когда-нибудь ему придется уйти в клан целителей, стать вождем соседней, непримиримой и гордой страны, и тогда телохранитель Мира, сейчас опутанный узами богов, оттого и безгранично Миранису преданный, станет соперником принца. Потому Рэми доверять нельзя… никак нельзя.

И пусть себе боги выдумывают что угодно, пусть награждают Рэми знаком избранного, но не бывать тому телохранителем повелителя Кассии…

И все же, где Мир так напился? К горлу подкатила тошнота, выдергивая принца из мира туманных размышлений.

Почему ему так плохо?

Как надо напиться, чтобы проснуться на полу, с головой на чем-то твердом, накрытым вымазанной липким тканью.

И где эти проклятые телохранители, когда они так нужны?

Обычно после попоек Мираниса находили быстро. Еще бы: в распоряжении телохранителей был весь дозор, а в распоряжении дозора — обширная сеть шпионов. От таких даже принцу не спрячешься, как не укрывайся. И после была несущаяся по улицам столицы карета со знаками наследного принца Кассии, мятный запах зелий Тисмена, смешанный с пряным ароматом магии, ласковые прикосновения простыней и крепкий, здоровый сон.

Теперь ничего этого не было.

Зато потягивало тяжестью левый бок, страшно болела шея, и то и дело накатывала усталость, сопровождаемая наплывами тошноты.

Когда тошнота стала невыносимой, Мир, все так же не открывая глаз, поднялся на четвереньки и опорожнил желудок, почувствовав облегчение. И лишь тогда разлепил отекшие веки.

Убедившись, что находится в собственном кабинете, принц сначала удивился, потом разозлился. Хороши телохранители — он тут валяется неизвестно сколько, а они ни сном, ни духом?

Последним, что он помнил, было утро, распахнутое окно, запах мокрой листвы и цветущей черемухи. Помнил мягкость хлеба и предвкушение спокойного дня.

Потом? Осторожная поступь хариба, следивший за принцем преданный взгляд лежавшего у кровати волкодава и… неожиданно вошедший в покои виссавиец, молчаливо подавший принцу послание… А дальше — пустота.

— Странно все это, — прошептал принц, потирая виски. Да и кабинет выглядел странно. Разбросанные вокруг книги, какие-то листы, на которых Миранис с удивлением и с возрастающим гневом разглядел посольские вензеля, запах чего-то знакомого, чего-то, что принц почему-то отказывался узнавать. «Будьте осторожны, Миранис, — прочитал он на поднятой с пола странице. — Наши источники говорят, что вы в опасности. А наши источники ошибаются редко. Алкадий вновь набрал силы и вернулся в Кассию. Вы знаете, что он собирается делать. Вы знаете, чем вам это грозит. И вы знаете, что не способны ему противостоять.» Принц вздрогнул, прикусив губу. Еще бы не знать. Но слушать, как кто-то из соседней страны поучает его, наследного принца Кассии?

— Проклятые выскочки! — прошипел он, комкая лист и швыряя его об стену.

Он ненавидел Виссавию! Ненавидел ее тайны, ненавидел скрывающих лица виссавийцев-целителей. Но больше всего он ненавидел навязанного ему щенка-виссавийца, который вечно мозолил глаза наследному принцу.

Да, виссавийцы правы, но как и Рэми частенько прав, но кому легче от этой правды?

— Проклятый Рэми! — прошептал Миранис.

Узы богов тянули принца к мальчишке, как тянули к любому телохранителю. Верные друзья, соратники, советчики, избранники богов, которые не могли изменить, всецело посвящая себя служению престолу, которые всю жизнь будут рядом… все, кроме Рэми.

Покачнувшись от неожиданно накатившей слабости, Мир оперся рукой о пол и вздрогнул, когда его ладонь попала во что-то липкое. Неосознанно отшатнувшись, Мир посмотрел на пальцы и ошеломленно прошептал:

— Кровь?

Кровь… Ее капли на книгах, ее пятна на рассыпанных вокруг листах и лужа за спиной, откуда? Нехотя обернувшись, Мир нервно сглотнул.

Замерло на мгновение сердце, вновь забилось, бешено, пытаясь выскочить из груди, когда дошло, наконец, до Мира — на чем лежала недавно его голова.

— Рэми, Рэми! — звал он, подползая к телохранителю.

Мир дрожащими пальцами стянул с запястья Рэми серебряный браслет, провел пальцами по покрытой синей татуировкой коже и отдернул руку… Знаки рода остались неподвижными, не отозвались на властное прикосновения, не зажглись синим сиянием, значит, Рэми мертв.

— Боги, почему я ничего не помню? — шептал Миранис, выдергивая кинжал из тела и переворачивая его на спину.

Глаза Рэми были закрыты. Кожа, обычно темная, как от загара, теперь вдруг стала бледной и цвет ее не отличался от цвета приоткрытых пухлых губ. Правую щеку испачкала запекшаяся кровь, и Миранис очень осторожно отлепил от кровавого пятна длинную черную прядь, отчаянно боясь прикоснуться к рваной ране. За все свои двадцать четыре года не чувствовал он себя так плохо, как сейчас.

— Почему я ничего не помню? — повторил принц.

Мираниса охватили боль, отчаяние, раскаяние, и страстное желание, чтобы мальчишка разлепил наконец-то свои пухловатые губы, выпалил очередную глупость.

— Рэми, держись… не уходи далеко, я тебя вытащу! — прошептал он и вздрогнул, когда скрипнула за спиной дверь.

— Мой принц, прости, но это срочно, — услышал Миранис и сразу же пожалел, что распустил одного из своих друзей, разрешив ему входить без доклада.

Медленно обернувшись, Мир увидел то, что ожидал увидеть: безумное удивление в голубых, обычно холодных глазах, мертвенно посиневшее лицо. Увидел, как покачнулся всегда державший себя в руках дозорный, как оперся старшой на стол, ошеломленно глядя на лежавшее перед Миранисом тело. Увидел и вскочил на ноги, подбежал к Арману, схватил за воротник, и зашипел:

— Очнись! О боги, очнись… Приказываю тебе, слышишь!

Немедленно!

— Мир, что с моим братом? — дрожащим голосом спросил Арман, переведя ошеломленный, полный боли взгляд с тела на принца. — Что. Ты. Сделал. С. Моим. Братом?

— Арман, очнись! Слышишь меня, это очень важно! Сейчас ты возьмешь себя в руки, выйдешь из кабинета и сделаешь вид, что ничего не случилось.

— Боги… Мой брат…

— Арман, меня слушай! — настаивал Мир. — Арман, что б тебя!

Ради богов, послушай меня сейчас и не о чем не спрашивай. В последний раз, слышишь! Дай мне время.

— Мир, что ты наделал! — все так же полушептал, полуплакал Арман, даже не пытаясь вырваться из рук принца. — Ты убил моего брата…

— Бредишь, Арман, — похолодел принц, и его второй раз чуть не вырвало — а ведь дозорный может быть прав, что если это он? И тут же возразил, сам не знал кому — себе, Арману ли:

— Я бы никогда, ты знаешь.

— Тогда скажи, кто? — выпрямился Арман, внезапно приходя в себя. Зато ослабел Мир, выпустил воротник Армана, сел тяжело на стул и вытер выступивший на лбу пот. — Скажи, кому мне мстить?

— Дай мне время.

— Сколько?

— До полуночи, — почти попросил Мир, специально повторяя слова, чтобы до ошеломленного дозорного дошел смысл… — Только до полуночи. Прошу, Арман. Ты будешь молчать до полуночи…

— Больше не выдержу. И в полночь ты отдашь мне тело брата и назовешь имя убийцы. Дай слово!

— Даю, — быстро согласился Мир, радуясь возможности хотя бы на время отделаться от Армана и от его боли. — А до полуночи ты никому не расскажешь об увиденном.

— Да, мой принц, — сквозь зубы выдавил Арман и вышел. Мир, вне обыкновения, его не остановил, и даже не подумал наказать за дерзость. Сейчас для него существовал лишь Рэми.

— Прибери здесь! — приказал Мир духу замка. Пятна крови исчезли, а книги заняли свои места на полках. — Перенеси нас в спальню Лерина…

Приказ исполнился мгновенно. А принц так и не заметил, что у камина все так же осталась лежать всеми забытая статуэтка богини любви. Даже дух замка почему-то ее не тронул.

Котенок заглянул в полуоткрытую дверь. Никого. Прокрался по ковру, притаился за ножкой стула и тщательно вылизал переднюю лапку. Он уже собирался прыгнуть на кресло, устроиться на мягких подушках, как заметил: у пахнущего теплом камина, лежало и искрилось в отблесках огня маленькое. Круглое…

Интересно… Подкрасться к вещице, осторожно, каждый миг приготовившись сигануть обратно в полуоткрытую дверь… не спускать взгляда с игры искорок на круглом, интересном. А когда это круглое уже близко — подпрыгнуть от неожиданного звука.

Зашипеть… и все же не убежать… Это всего лишь огонь в камине. Кошка-мать мурлыкала, что неопасный. Надо только не подходить слишком близко, не позволять себя лизнуть, тогда не опасный, греет, ласкает, иногда потрескивает и вкусно пахнет дымом.

Вновь прокрасться к вещичке. Застыть совсем рядом, приглядываясь. Понюхать. Не пахнет. Потрогать лапкой. Шевелится.

Толкнуть. Катится. Испустить охотничий крик, прыгнуть, броситься следом, догнать и толкнуть сильнее! И еще, еще!

Весь день не могла найти себе места Аланна, пугая нервозностью харибу. Как ни старалась, не могла она избавиться от дурного предчувствия. Всю ночь снился странный сон: Рэми, что извивался в языках огня, крик Армана, зовущего брата, и весь день слышался в ушах крик жениха.

Не выдержав, она даже попробовала пойти в покои жениха, но Рэми там не было, а его «тень», Эллис, вежливо заметил:

— Мой архан на дежурстве. А вам я хотел бы напомнить о запрете принца. «Почему принц запретил встречаться с Рэми? По какому праву?»

— чуть не заплакала Аланна. До этого сна она еще могла спокойно переносить разлуку, зная: приблизится зима, вместе с первым снегом минует срок помолвки, и она официально станет женой Рэми.

А тогда даже Миранис не сможет их разлучить. Но дождаться того дня было очень сложно.

— Что-то передать? — голос хариба убивал сочувствием. Аланна ненавидела, когда ей сочувствовали. Поняв, что выдала свои чувства, девушка раздраженно прикусила губу, неосознанно выпрямилась.

Боги, привычная с детства «держать лицо», она опозорилась перед харибом жениха из-за какого-то сна? Предчувствий? Узнают при дворе, стыда не оберешься.

— Когда он вернется, скажешь об этом моей харибе. Ничего больше, — сказала Аланна, ловя удивление в глазах «тени архана».

И только потому не добавила: «…и что с ним все в порядке».

— Как прикажете, моя архана, — поклонился хариб.

Аланна чуть ли не выбежала из покоев Рэми и понеслась по запутанным коридорам замка. Лишь когда зашуршал под ногами мягкий ковер, приглушая шаги, она со страхом поняла, что забрела в личные апартаменты принца.

И как только дошла сюда, минуя стражу? Хотя да, стража в последнее время ее не трогает. Может, как невесту телохранителя принца, или как невесту любимого брата главы северного рода, Аланна не знала, да и знать, по сути, не хотела. Как не хотела замечать назойливой охраны, что наблюдала за каждый ее шагом вне замка.

Дверь в кабинет принца была приоткрыта и за ней тихонько пощелкивал поленьями огонь в камине. Стоило сделать несколько шагов, заглянуть осторожно внутрь, возможно, увидеть Рэми и успокоиться, но было страшно и стыдно. Преодолев искушение, Аланна чуть было не прошла мимо, как услышала доносившийся из кабинета странный шум.

Что-то покатилось по полу, что-то серебристое мелькнуло в проеме, потом показалось пушистое тельце, и Аланна поймала полосатого шалунишку за шкирку, прошептав:

— Боги, в покоях принца!

Котенок извивался, сопротивляюще верещал, вырываясь. Но Аланна, уже тихой тенью проносилась по коридорам, поглаживая бархатную головку безобразника. Отворялись перед ней двери, сгибались в низких поклонах дозорные, мягко покачивались тронутые сквозняком портьеры, и Аланна не уставала ругать себя за глупость. С Рэми все в порядке, несомненно, в этом замке не может произойти ничего плохого. Дух замка не допустит, магия, охраняющая повелителя и его семью, телохранителей — не допустит.

А дурное предчувствие в груди… дурь, и ничего более.

Котенок постепенно успокоился, замурлыкал, его мордочка потерлась о ладони Аланны, потыкалась в подушечки пальцев в поисках молока, и, не получив желаемого, звереныш просительно мяукнул.

— Вот ты где! — девочка в коротеньком платьице вынырнула из бокового коридора так неожиданно, что Аланна чуть было не выпустила из рук несчастного котенка.

Веснушчатая девчонка спохватилась, неуклюже поклонилась. Ее личико потемнело в полумраке коридора от залившей его краски, а голос заметно задрожал:

— Прошу прощения, архана.

— Береги его, — ласково ответила девушка, отдавая котенка хозяйке. — Больше не отпускай.

Зина почти бежала по коридору, стараясь быстрее миновать опасную близость к покоям наследного принца. Она бы никогда сюда и не заглянула, только вот советник повелителя Ферин был на диво старомоден. Он не любил исполнительного и невидимого духа замка, зато любил молоденьких служанок и требовал от них большего, чем подача фруктов или смена постели.

В первый раз Зина попалась Ферину на глаза полгода назад.

Тогда она была другой: «пышкой». Тогда к ней приглядывался ученик повара и все поговаривали о свадьбе. И тогда, ранней весной, увидела она во дворе замка стройного, разодетого в пышные одежды Ферина.

Говорили Зине умудренные опытом служанки — не показывайся на глаза арханам. Но девушка аж расцвела, когда приятно пахнущий советник повелителя обратил на нее внимание. А потом была долгая и страстная ночь: Ферин умел быть нежным. Когда хотел. И тогда он почему-то хотел.

Но минуло несколько лун. Ферин, позабавившись с пышкой, более не брал ее в постель, а глуповатая Зина мигом поумнела, когда сообразила, что ест за двоих.

Ученик повара все еще бредил о свадьбе, в то время, как его невеста отчаянно искала выход… Ее не слишком большого ума хватило, чтобы додуматься, куда пропадают некоторые «любимицы» Ферина. Зина знала, что домов забвения в городе много, девки в них от прихотей клиентов умирают быстро, потому молодой и симпатичной Зине там будут только рады.

Признаваться, что беременна — нельзя, погубит ее советник. И за дитё жениха малыша не выдашь: Зина великолепно помнила, как подруга ее попыталась. Малыша отнесли в храм, положили на алтарь и под унылое завывание жрецов проступили на тоненьких запястьях ребенка знаки рода отца, да вот только не мужа.

Зина помнит, как вместе со всеми негодовала, когда неверную жену за волосы тащили по двору храма в повозку. Что с ней было потом, Зина не знала… А теперь боялась узнавать, потому и собрала последние денежки, чтобы пойти к колдунье.

На всю жизнь запомнит Зина и беззубый рот женщины и дикую боль, когда выходил из нее ребенок. Тогда, наверное, и прилип к ней проклятый кашель.

Зина вынырнула из воспоминаний, остановилась у ступенек и согнулась, пытаясь сдержать новый приступ. Нельзя, не здесь. Не возле покоев принца, где никак нельзя обращать на себя внимание.

«Служанка должна быть незаметной» — учила ее мать. Умирать Зина тоже должна незаметно?

Почему боги с ней так жестоки? Ученик повара был заботливым… Стоило любимой пышеньке начать кашлять, как жених привел к ней виссавийца-целителя.

Не забыть пышке пронзительных черных глаз поверх тонкой, уложенной аккуратными складками повязки. Не забыть холодных слов, произнесенных с легким, едва ощутимым акцентом:

— Ты не пожалела своего ребенка, так почему я должен жалеть тебя?

Боги, как могут быть целители столь жестокими? Как могут говорить подобное? Вот и здесь коридор обит зеленым, как цвет плаща виссавийца, мелькнувший тогда в дверях каморки: «Почему зеленый? — подумалось пышке. — Такой красивый цвет, а приносит несчастье…»

В тот день она потеряла все: жениха, родню, друзей. Если целитель отвернулся от пышки, то и другим она была не нужна. А кашель все больше выедал внутренности, все чаще горело в груди по ночам, и все дольше сотрясали тело приступы, пока пышка не иссохла подобно соломе на худой крыше.

«Боги, за что?» — согнулась она надвое, всеми силами стараясь не поддаться приступу и не обратить на себя внимание стражи.

И угораздило же сегодня советника вспомнить о былой игрушке.

Даже послал за ней, и когда пышка застыла у дверей, намереваясь постучать, из-за украшенных резьбой и позолотой створок до нее донесся чужой, издевающийся голос:

— Вижу, что ты жив, брат.

— Меня это тоже не радует, — раздраженно ответил Ферин.

— Не волнуйся, не получилось так, попробуем иначе…

Зина отпрянула от дверей, пока ее не заметили. Некоторые разговоры лучше не слышать, это она усвоила с самого детства.

Потому отошла вглубь коридора, отдышалась, вновь тенью скользнула к двери и осторожно постучала.

— Войди.

Как ни странно, Ферин был один, а неведомый гость куда-то исчез. Увидев Зину, архан нахмурился, окинул ее презрительным взглядом и прошептал:

— Красота иссякает быстро. Особенно у быдла. Но у меня нет желания искать другую.

На этот раз он не был ласков: вжал ее в стену, грубо задрал юбки, взял быстро, больно, не церемонясь, и выставил за дверь:

— Больше не приходи.

Зина была только рада, стрелой полетев по коридорам, и, добежав до узкой винтовой лестницы, согнулась пополам, стараясь не кашлять. Впрочем, боги на этот раз смилостивились и кашель быстро отпустил. Она осторожно, боясь вызвать новый приступ, выпрямилась, и тут-то и заметила у ступеньки маленькую статуэтку Анэйлы на шелковом шнурке…

Ей бы жениха. Который бы любил. Ей бы вернуться в деревню, пойти к знахарке и упасть на колени, моля о помощи… Ей бы прощения…

«Анэйла, дай мне суженного. Пожалуйста. Такого, как ученик повара… я уж больше не отпущу, не предам, никому кроме него не дамся. Жизнью своей клянусь… никогда. Пожалуйста!» — молила она, прижимая к груди статуэтку.

Дрожащими пальцами Зина связала концы разорванной нити.

Амулет, мелькнув в блеске свечей, скрылся в складках холщовой рубахи.

Сегодня Арман ненавидел свою работу. Он великолепно замечал изумленно-настороженные взгляды собственного отряда и старался держаться как можно естественнее, но удавалось ему плохо. Хариб, не отходивший от архана ни на шаг, то и дело подавал ему тайком успокаивающие зелья. Некоторое время они действовали, оглушая, но чуть позднее вновь поднималась к горлу горькая волна, и Арману казалось, что он задыхался. И тогда хотелось послать всех подальше, бросить этот проклятый отряд, его глупые проблемы, и скрыться в своих покоях.

Боги, что он тут делает! У него брат умер!

Нар вновь коснулся руки архана, посмотрел сочувственно, и шепнут на ухо, показывая на закатывающееся за острые башенки храма солнце:

— Еще немного.

Арман вдохнул через сжатые зубы холодный, влажный от тумана воздух. Нар прав — с заходом солнца истекут и последние мгновения дежурства, наконец-то. Арман чувствовал, что смертельно устал притворяться, устал тушить в себе горечь и боль.

Его брат умер, а он должен ходить по замку, как ни в чем не бывало, выслушивать доклады, вникать в чужие проблемы… а Рэми… больше нет.

— Старшой! — позвал кто-то.

Арман резко обернулся. Судя по встревоженному лицу Дэйла, чуют в отряде неладное. И лезть к нему, Арману, лишний раз бояться. Но лезут, значит, дело серьезное.

— Там… — начал коренастый, крепко сбитый дозорный. — Там служанка. Странное с ней что-то. Всегда тихой была, спокойной, а тут как взбесилась. На людей бросается. И глаза у нее… шальные! Ее повара скрутили и в кладовке заперли. Кляп в рот вставили, а то орала по-страшному. Посмотрел бы ты…

— Посмотрю, — бесцветно согласился Арман.

Смотреть было не на что. Когда кладовку открыли, оказалось, что служанка лежит в луже крови, уставившись широко открытыми глазами в деревянный, потемневший от времени потолок.

— Мне сказали, что она связана, — холодно отметил Арман, осторожно обойдя лужу крови и нагнувшись к девушке.

Худющая, как и большинство служанок, с натруженными, потрескавшимися руками. На красиво очерченных губах — кровавая пена.

— Она сама! — лепетал повар. — И как выбралась? С веревок-то? Старшой, смилуйтесь, сама она!

Арман приспустил щиты и почувствовал страх повара, неприкрытый, как и у любого рожанина, щитами. Даже не перед старшим или дозорным страх, а перед непонятной, оттого особо страшной смертью.

— Вижу, что сама! — быстро ответил Арман.

Видел, но не верил. Умершая, хоть и была неказистой, а на шее у нее висела статуэтка Анэйлы. Значит, любви у богини просила. Верила. Так с чего бы это? Чтобы служанка сама себе вены перегрызла? Как животное, охваченное… бешенством.

Арман вытер выступивший на лбу пот. За свою жизнь он видел немало мертвых тел, но это почему-то ужасало и настораживало.

Что-то тут не так.

Свет фонаря перекрыла тень. Арман поднял голову и вздрогнул: перед ним стоял хариб наследного принца.

— Уже? — прохрипел дозорный, чувствуя, как у него пересыхает во рту.

Темные глаза хариба чуть блеснули сочувствием. И когда тот кивнул, Арман забыл в одно мгновение и об умершей служанке, и о дозорных, и обо всем мире. Его ждет брат.

— Что прикажешь делать с трупом?

Арман остановился в дверях и, с трудом собравшись мыслями, ответил:

— Нечего тут более искать. Пошли за жрецами смерти, пусть заберут тело. И прикажешь духу замка убрать кровь.

— Сделаю, как ты приказал, старшой.

Путь по коридору до покоев наследного принца показался Арману вечностью. За это время он успел собрать воедино все воспоминания о брате: детскую ревность, когда мачеха-виссавийка ласкала Рэми и забывала об Армане, боль потери, когда Рэми сгорел заживо в охваченном пожаром замке… и шок по прошествии многих лет — не сгорел. Вот он стоит, живой, невредимый, вот…

А потом гордость за повзрослевшего братишку. За его огромную силу, которой Рэми пока не умел пользоваться. За великую честь для их рода — один из них смог стать телохранителем наследного принца…

И что теперь? Рэми мертв. На этот раз — точно мертв, Арман чувствовал это своей кровью оборотня.

Очнулся он у дверей в покои телохранителя наследного принца, Лерина. Почему Миранис так боится огласки и перенес брата именно сюда? Смерть младшего брата главы Северного рода укрыть не удастся никому, даже наследному принцу.

Вслед за харибом Мираниса Арман вошел в пустую сегодня приемную, потом в кабинет Лерина и некоторое время стоял у закрытых дверей, пока хариб мысленно предупреждал принца об их приходе.

— Войди! — донесся изнутри приказ Мираниса.

Хариб приоткрыл дверь, пропустил Армана внутрь, а сам не вошел, оставшись снаружи.

— Ты звал меня? — спросил Арман.

— Звал, — ответил тихим, уставшим голосом принц, отходя от кровати. Арман вздрогнул, различив в полумраке тело брата на поблескивающих шелковых простынях. — Рэми не должен оставаться один, а меня зовет отец… Обещай мне, что не выйдешь из спальни. Обещай, что дождешься моего прихода. Что бы не случилось.

Просит, не приказывает?

Мир вдруг посмотрел на Армана усталым, беспомощным взглядом.

— Обещаю, — быстро ответил Арман.

Глава 3. Братья

Волкодав зевнул и опустил отяжелевшую голову на лапы, тихонько заскулив: не любил он этих покои. Здесь пахло пылью и ароматическими травами, от которых то и дело слезились глаза. И тогда погруженная в полумрак спальня вдруг расплывалась, а где-то вдалеке вспыхивали пятнышки: огонь в вечно живом, пышущем жаром камине.

В такие мгновения волкодав часто-часто моргал, пытаясь согнать с глаз ненавистную пелену, и на время зрение восстанавливалось… Тогда он вновь успокаивался, глядя как стекают на пол складками бархатные шторы.

Он знал, что за шторами огромное, во всю стену, окно. В покоях хозяина он часто сидел у такого же окна, и смотрел, как сменяются за прозрачной преградой дни и ночи… Это никогда не надоедало.

Хозяин окна не завешивал, хозяин тоже любил смотреть через прозрачную преграду на парк, сидя неподвижно в кресле. В такие редкие мгновения волкодав был счастлив: он клал голову на колени хозяина и мог почувствовать, как пальцы человека осторожно гладят голову, перебирая густую, слегка курчавую шерсть.

Хозяина здесь не было. Вздохнув, пес опустил веки. Приятно грел лапы и брюхо ворсистый, темный ковер. Поднимался от ковра легкий, щекотавший ноздри туман, пахнущий как хозяин, когда загорались сиянием его глаза. Там, за пределами все более окутывавшего волкодава сна, нависала над ним кровать. Место, которое он в этой комнате сегодня не любил больше всего…

Раздались шаги за дверью. Узнав тихую поступь, волкодав сел, осторожно забил хвостом по ковру, стараясь быть тихим. Сон людей нельзя отпугивать нельзя, за это больно наказывают, а волкодав не любил, когда его наказывали.

Мир вышел, оставив Армана наедине с телом Рэми и сидящим у огня волкодавом.

Не осмелившись посмотреть на брата, Арман подошел к камину, обойдя пса. Подбросил почти погасшему огню немного березовых дров, погладил собаку и, решившись, повернулся к кровати.

Увидев Рэми, Арман удивился, но даже удивление то было придавленным. Будто что-то внутри боролось с нарастающей болью, отказываясь до конца поверить в смерть единственного в этом мире близкого человека.

Худой, и после смерти кажущийся еще более худым, убранный во все черное, Рэми как будто мирно спит. Рассыпаны по подушке волосы цвета мокрой земли. Чуть приоткрыты пухлые губы, показывая ровный ряд зубов. Рана на щеке, что впилась в память Армана, тщательно залечена, и остался от нее лишь едва заметный шрам, который, как дозорный знал по собственному опыту, через несколько дней должен был исчезнуть… у живого человека. Но Рэми не жил. Тогда зачем было исцелять его раны? Тратить силы?

Какая честь… от наследного принца…

Арман горько усмехнувшись наконец-то решился подойти к кровати, опустился перед ней на колени, коснулся холодной ладони брата, и горячо поклялся.

— Отомщу! Видят боги, узнаю, кто это сделал и отомщу!

Волкодав вновь заскулил. Подошел и ткнулся в плечо Армана влажным носом. Арман охватил голову руками, стараясь хоть немного притушить раздирающую изнутри боль и горечь.

И слова. Пустые слова… отомщу, найду, убью собственными руками, они столь неуместны и столь глупы. Не сейчас, позднее.

Сейчас он попрощается с Рэми, а позднее отдастся во власть мести.

Рэми… Арман осторожно провел ладонью по лбу брата, откидывая темный локон. И вздрогнул.

Кажется ему, или в самом деле шевельнулись ресницы брата?

Может, вовсе не мертв… Но Арман — оборотень, а зверя внутри не обманешь. Рэми никогда не оживет.

Арман некоторое время смотрел на мертвого, душа в себе надежду, а потом сел на пол, безвольно опустив голову на ладони.

Только сегодня, только наедине с телом брата он позволит эмоциям взять вверх… в потом… вновь станет сильным и безжалостным.

Завтра…

— Боги, почему? — простонал Арман, проклиная тот день, когда согласился, чтобы Рэми стал телохранителем Мира.

Повелителя послушал. Отдал ему племянника вождя Виссавии: ведь Рэми так сильно ненавидел своих родственников. За что?

Арман не спрашивал. Хотел, чтобы брат сам выбрал.

А зря. Надо было вспомнить, что он глава рода, связать, оглушить, силой отправить в Виссавию. И тогда бы Рэми жил.

Наследник вождя, которого все считали мертвым, он бы жил в почестях, охраняемый чужой силой. Жил бы, хоть и не хотел такой жизни.

— Не усмотрел я тебя братишка, прости. Вновь не усмотрел.

Арман приказал духу замка раздвинуть шторы, просто не мог больше выдержать этой тяжелого, бездушного полумрака. Послушно потухли светильники. Неясный свет месяца влился в комнату, осветил лицо Рэми, сделав его почти живым.

Арман поцеловал брата в лоб, вновь опустился на пол.

Бесшумно покатились слезы, впитываясь в ларийский ковер, и время будто застыло… рассеялось в полумраке. Там, за окном ушел за деревья месяц, ночь окутывала дома темным одеялом. На одеяле подмигивали далекие огоньки, напоминая Арману неясный свет свечей на траурном ложе.

Скоро придет принц, и Арман потребует отдать ему тело брата.

Увезет Рэми в родной замок, домой, похоронит в семейной гробнице под сенью столетних дубов, рядом с отцом.

Похоронит?

Тихо скулит у дверей волкодав принца, ворочается, стремясь улечься поудобнее. Потрескивает пламя, пожирая дрова в камине, вновь загораются один за другим в углах комнаты светильники.

Страшной была эта ночь. Арман так часто видел мертвых.

Иногда сам убивал. Иногда — искал убийц. Иногда — жалел о том, что нашел. Как в тот день…

Тогда лунный свет окутывал улицы столицы серебристым сиянием, и Арману было в ту ночь было особенно плохо.

Вне обыкновения, не помогали зелья Тисмена, потому-то и сдерживал с трудом старшой рвущуюся к горлу серебристую волну.

Еще немного и он станет зверем… ошарашив ничего не подозревающих дозорных. Еще чуть-чуть и выдаст он тайну, что хранил уже целых двадцать четыре года. Он — оборотень. Нечисть, которую в Кассии убивали.

Почувствовав, что взмок, Арман вдохнул прохладный воздух и с облегчением свернул за угол, туда, где в переулке ждал его испуганный Зан.

— Старшой, глянь! — дозорный опустил фонарь чуть ниже, чтобы круг света выхватил тело на мостовой.

Арман равнодушно посмотрел: убитый лежал на животе, вперив невидящий, слегка удивленный взгляд в глухую стену дома. Молод еще, почти мальчишка. Такому бы жить да жить…

— Не люблю тех, кто бьет в спину, — сказал Арман, имея ввиду торчащий из тела кухонный нож.

— Вас, магов, иначе не достанешь, — ответил ему холодный голос.

Вздрогнув, Арман посмотрел на вышедшую из тени высокую фигуру и мысленно активизировал знаки рода.

— Не напрягайся, архан. Убегать я не собираюсь.

Сопротивляться — тоже. Толку-то?

Арман раздраженно махнул рукой, и говоривший умолк. Теперь можно заняться умершим: скованный по рукам и ногам силой Армана, убийца не то что сбежать, двинуться не сможет, так и будет стоять в двух шагах, ожидая, пока придет его очередь.

Приподняв край залитого кровью плаща, Арман обнажил ладонь убитого. Аккуратно отвел пену кружев, добираясь до неподвижных, выведенных темной краской на запястьях, знаков рода и тихонько присвистнул: синие.

«Архан, — раздался в голове голос Зана. — Заноза в нашу задницу, мать его!»

«Не только высокорожденный, — задумчиво ответил Арман, прочитав знаки. — Еще и младший сынок главы южного рода…»

— Ты ведь понимаешь, что тебе за это будет? — спросил старшой, вернув убийце возможность говорить.

— Понимаю, отчего не понимать, — ответил тот. — Ваш арханчонок к нам частенько в трактир являлся… думал, что никто не знает, кто он и откуда. Все знали: еще в первый день люди папаши приперлись, с приказом — не трогать. Мы и не трогали, пока он нас трогать не стал… Твой арханчонок совсем зарвался… С дружками дочку мою поймал, в подворотню затащил и… ты мужик умный, понимаешь, что дальше было. Девочка моя, как они ее отпустили, так к речке пошла. Только через два дня ее из воды выловили…

Арман иначе посмотрел на умершего «архачонка».

— Мог бы прийти ко мне, — сказал Арман. — Ты же знаешь… я бы…

— Справедлив ты, старшой, но ничего бы ты не сделал, — горько ответил трактирщик.

«Сделал бы, — подумал Арман. — И на любимых сынков арханов управа есть. К жрецам надо было идти, а те прямиком к главе рода… и отмаливать бы смазливому мальчику грешки в храме какой годик, на хлебе и воде. А его папочке — платить бы все это время храму золотом… за содержание сынишки. А потом мальчишку в провинцию, под присмотр дозорных, чтобы глупостей не делал. Не он первый, не он последний. А теперь что? Теперь он да… заноза на нашу задницу, и не более.»

— Я его, падлу, седмицу выслеживал, — продолжил трактирщик, — пока он один, без дружков выйдет. Вот и вышел, к любовнице собрался, она на соседней улице живет. А дальше… дальше мне все равно.

И умолк, так и молчал до самого конца. А когда через несколько дней последний вздох его оборвался на городской площади дыханием смерти, Арман смешался с толпой и устало побрел по городским, чуть тронутым инеем, улицам. Он вспоминал сухие, отчаявшиеся глаза жены убийцы, и пообещал себе хоть немного помочь молодой, несколько наивной вдове и ее пятерым детям.

— Отомстил за дочь, а семью на голодную смерть обрек, — как бы прочитал его мысли Зан. — Эта погрязшая в горе дура одна трактир не потянет. Не понимаю…

Арман тогда тоже не понимал. Только теперь, сидя рядом с мертвым братом, понял. Больше всего на свете хотел бы он сейчас сжать шею убийцы, заглянуть ему в глаза, глубоко, насладиться его болью, убивать долго, мучительно… Может, тогда станет легче?

Может… Но теперь кажется, что легче не будет никогда. И с каждым вздохом вдыхает Арман новую порцию боли, только сейчас начиная верить… брат мертв. А ночь за окном сгущается. Один за другим гаснут огни на одеяле раскинувшегося вокруг замка города. Да и в самом замке становится тихо… сонливо. Даже огонь в камине сонливый, постепенно устает есть дрова и тихо подмигивает ярко-красными угольками.

Волкодав давно заснул. Во вне шевелит лапами и повизгивает.

Наверно, снится ему лес. Охота. Вкус свежего мяса. И завидует этому сну кровь оборотня в Армане. Лес, темнота, ласковый свет луны — вот что ему сейчас нужно, вот где можно забыться… убежать от боли. От бессилия собственного убежать…

Волкодав вдруг затихает. И через мгновение хочется Арману услышать звук, хоть какой-нибудь, только не эту тишину, что давит на плечи, усиливая и без того почти невыносимую боль… и будто отвечая на его просьбу пролетает по комнате чужой, едва слышный стон…

Арман застыл. Не было стона… Не могло быть!

Волкодав поднимает голову, смотрит на Армана влажными, агатовыми глазами, тяжело встает и медленно подходит к кровати.

Скулит. Не жалобно, как недавно, а радостно, приветственно машет хвостом, бьет им по плечу Армана.

Это не может быть правдой. Но должно…

Медленно поднимает глаза Арман, видит только бледную ладонь брата, которую осторожно лижет все так же поскуливающий волкодав. Чуть шевелятся тонкие пальцы, будто отвечая на ласку, вновь доносится до ушей Армана стон, и нет уже места сомнению: пальцы судорожно Рэми сжимаются, мнут шелк, и Арман отпихивает пса от кровати, бросаясь к брату.

Пылают щеки Рэми румянцем, исходит дрожью тело, темнеют простыни, впитывая кровавую испарину. Вновь полный боли стон.

Потом крик. И Рэми опадает на подушки, затихая.

— Рэми, — тихонько зовет Арман, боясь даже прикоснуться в вновь неподвижному телу на простынях.

Не шевелится… Осторожно, еще до конца не веря, Арман протягивает руку, касается щеки брата — горит, да так, что страшно. Кажется, кожа сейчас не выдержит, иссохнет и пойдет трещинами… И тогда Рэми вновь умрет. Вновь?

— Рэми, — засуетился Арман. — Держись, братишка! Я счас…

Позову кого-нибудь… только держись… прошу!

Губы Рэми приоткрылись, испуская еще один стон, заканчивающийся словом:

— Больно.

— Терпи.

— Больно! — уже громче повторяет Рэми. — Болит!

— Что болит?

— Все! Ар. Болит! Ар!

Рэми порывается вскочить с кровати, но Арман не дает, чутьем оборотня понимая, что вставать брату нельзя. Потому, почти грубо вжимает Рэми во влажные простыни, не давая тому даже шанса двинуться. Пусть и рвется Рэми, кричит, сопротивляется, мечется в бреду… Радость и жалость, желание помочь и горечь беспомощности, не дать уйти, не пустить… сжать в объятиях, крепко, еще крепче. Живой, живой ты… хоть и плачешь от боли, рвешься. Не уйдешь… больше никуда не уйдешь. Ну пущу! Боги, не позволю!

— Не уходи! Даже думать не смей! — шипит Арман, когда Рэми вновь стонет, сотрясаемый новым приступом. — Не смей сдаваться, слышишь! Слышишь! За гранью тебя найду, если сдашься! Не смей!

Скрипят за спиной двери, кто-то поспешно вбегает внутрь, отталкивает Армана и чувствуется в воздухе пряный запах магии.

— Т-с-с-с… — бормочет молодой, не старше видевшего двадцать четыре зимы Армана, а уже давно седовласый Лерин. — Т-с-с… уже все…

— Больно, — шепчет Рэми.

— Знаю, — спокойно отвечает Лерин, и в глазах его утихает синее сияние. — Терпи, дружок. Пройдет. Возвращаться из царства мертвых всегда нелегко. А теперь спи… спи, друг, а когда проснешься, боль минует, обещаю…

Волкодав вновь заскулил, ткнулся в ладонь Армана теплым, слегка влажным носом, возвращая дозорного в полумрак комнаты. И только сейчас понял Арман, что бьет его лихорадочная дрожь, а туника промокла от пота.

Но кровь оборотня, подарок и проклятие отца, вновь не дает ошибиться. Рэми был мертв. Но теперь — жив. Боги, этого быть не может… За возвращение мертвого из-за грани приходится дорого платить, слишком дорого. И платить придется Рэми!

Хлопком по приказу Лерина задергиваются шторы на окнах, и дух замка зажигает ярче светильники. Запах магии почти мгновенно выветривается, его заменяет тонкий аромат соснового леса, смешанный с запахом мяты. Рэми жив… жив.

Успокоительно шепчет заклинания Лерин, касаясь лица больного костлявыми, унизанными перстнями пальцами. У него получается лучше, чем у Армана — Рэми быстро успокаивается и дышит ровнее.

Щеки его из ярко-красных становятся розоватыми, как у ребенка, появляется на губах спокойная улыбка, и он поворачивается на бок, поджимая к груди колени.

— Спи уж, герой, — чуть иронично, чуть устало бормочет Лерин, укутывая спящего пушистым одеялом.

А потом быстрым жестом развязывает широкие завязки, отделяя себя от кровати полупрозначной, вышитой серебром тканью.

— Вы мне ничего не хотите объяснить? — тихо, боясь разбудить брата, спросил Арман.

— Я ничего не буду вам объяснять, старшой, — ушел от ответа Лерин, протянув руку, и на ладони его появилась чаша с чем-то густым и красным, пахнущим спиртным. — Принц ждет вас там!

«Там» — это было за небольшой, украшенной резьбой дверью, через которую Арман недавно вошел в спальню Лерина.

Но к Миранису Арман, вне обыкновения, не спешил. Мир еще немного подождет: сейчас Армана волнует только Рэми. И потому он добьется у Лерина хотя бы слово правды, несмотря на сжатые губы телохранителя, его неодобрительный взгляд, синеву под глазами, как после нескольких бессонных ночей, и нотки усталости в голосе.

Но умирал не Лерин, Рэми. Не Лерин метался недавно на подушках — Рэми. И Арман узнает, по чьей вине. Сейчас!

— Кто его?

— Рэми сам расскажет, когда проснется.

— Когда Рэми проснется?

— Думаю, к вечеру.

Лерин, не обращая более на гостя никакого внимания, приподнял портьеру, за которой оказалась небольшая нишу с статуей Радона и чадившими у ног статуи светильниками.

Телохранитель остановился на пороге и добавил:

— Несколько дней будет донимать Рэми усталость, но не более.

Все закончилось, старшой. А теперь, будьте добры, оставьте нас.

Вы и так сегодня узнали слишком много для обычного архана.

Раньше, чем упала тяжелая портьера, Арман увидел, как Лерин опустился на вышитый знаками Радона коврик и, склонив перед статуей голову, погрузился в молитву.

Арман лишь скривился, более не настаивая на ответе: знал он, что аристократичный Лерин его не любит. А почему не любит тоже знал — за кровь оборотня.

Знал, но не понимал, не чуя своей вины. Даже в ипостаси зверя разум Армана оставался человеческим… но такие, как Лерин, этого никогда не поймут. Никто его не понимает, кроме Рэми и Мира. А Арману ведь большего и не надо.

Глава 4. Целитель судеб

Книг было много. По мнению Армана, слишком много: уходящие под самый потолок стеллажи были заставлены толстыми томами, каждый из них в аккуратной кожаной обложке с золотым тиснением.

Лерин любил порядок.

Между стеллажами у окна стоял небольшой письменный стол, на нем: округлый, переливающийся мягким светом светильник, пучок перьев в подставке и аккуратно сложенная бумага с витиевато выведенной буквой «Л» в нижнем правом углу. И совсем неуместная здесь ваза с только что очищенной морковкой.

За столом удобно устроился в кресле раздраженно листающий книгу Миранис.

— Успокоился? — спросил принц, грохнув фолиант на стол и подняв небольшое облачко пыли. — Боги, нудно-то как!

Арман бросил короткий взгляд на толстый том, прочитал на обложке «Пособие по выращиванию драконов» и низко поклонился:

— Да, мой принц.

— «Да, мой принц», — передразнил его Мир, выбирая из вазы морковку посочнее. — Иногда ты забываешь, что я — твой принц. И это мне на руку. Поклонов и «мой принц» мне и без тебя хватает.

Арман не поверил Миранису. С тех пор, как девять лет назад его, пятнадцатилетнего подростка, вызвали во дворец, он не уставал поражаться своему ровеснику-принцу — детская непосредственность, что так и норовила смениться опасной жестокостью.

Принц был умелым игроком: он постепенно ослаблял веревку, давая почувствовать свободу, чтобы в самый неожиданный момент резко дернуть, удавкой сдавливая шею, да так, что перехватывало дыхание от близкой смерти.

В первый раз Арман почувствовал удавку, нечаянно открыв — Мир тоже оборотень. Арман тогда был слишком молодым и неопытным, потому и совершил ошибку: попробовал поговорить с наследником по душам, поделиться своей болью, утишишь боль Мира.

Но все вышло совсем не так. До сих пор Арман помнит сумасшедшие от страха глаза принца, вспыхнувшие синим цветом магии. Вкус собственной крови во рту и вспышку перед глазами, когда вбежавший в спальню наследника Лерин схватил Армана за волосы, процедив сквозь зубы: «Вы не равны. Никогда об этом не забывай. Никогда не забывай держать язык за зубами».

Арман не забывал: ни предупреждения, ни полученного урока.

Хоть и любил он принца и был ему безгранично предан, но с тех пор в присутствии наследника не расслаблялся никогда. И постепенно он научился угадывать тот момент, когда веревка вновь начинала натягиваться, а принц — нервничать.

Только угадывать — невидимые глазу щиты и самообладание у наследника были почище, чем у любого архана и почуять настроение Мираниса до конца никогда не удавалось. Можно было только по легкому движению уголка рта, по выражению глаз, по тембру постукивания пальцев о подлокотник уловить приближение опасности и постараться правильно подобранным словом ослабить гнев Мираниса.

Вновь с легким треском разломилась морковка. Чуя себя не очень приятно под внимательным взглядом принца, дозорный послушно сел на указанный ему стул.

Сейчас Мир ослаблял веревку. Откинулся на спинку кресла, вплел пальцы в густые, до плеч, волосы, улыбнулся широко, как ребенок, и хрустнул морковкой.

— Ты хотел поговорить? — осторожно спросил Арман.

Он был дерзок лишь потому, что устал как никогда в жизни. Он хотел вернуться к брату, убедиться, что тот жив, что можно забыть пережитый кошмар, но принц будто издевался: закинул ноги на стол, подтянул к себе очередной фолиант, стряхнул с него пыль рукавом и распахнул книгу где-то на середине.

— Забавные книжки у Лерина, — заметил он, откусив от морковки еще кусок.

Арман не обманывался веселой улыбкой принца. От отчетливо видел тонкую морщинку между бровями наследника, его горящий, как в лихорадке, взгляд, и понимал, что принц встревожен и Армана ждет тяжелый разговор.

Говорить с Миром, стараясь не сказать лишнего и в то же время быть правдивым, было для Армана всегда тяжело. Фальшь Миранис, увы, чувствовал очень хорошо, а правду прощал не всегда.

— Мир, прошу тебя, — решился Арман.

— Просишь о чем? — спросил Мир, бросив на дозорного холодный взгляд.

Веревка натянулась. Заныла предупредительно шея, но Арман продолжал:

— Объясни.

— Объяснить что?

— Я видел брата… такое не может жить… Не обманывай меня, Мир. Я ведь тоже — оборотень. Я чую мертвеца. Рэми был мертв, так как же…

— Не понимаю, — быстро ответил Мир, поднимаясь.

Не смея сидеть, когда принц стоял, Арман вскочил на ноги.

Вовремя — Миранис шагнул вперед, оказавшись так близко, что Арман почувствовал его дыхание на своих щеках. Стоя неподвижно, он ждал, пока наследник продолжит говорить, и не осмеливался поднять взгляда. Только телохранители осмеливались. Простой архан за дерзость мог поплатиться тягучей болью в мышцах, которая любого, даже высшего мага, мгновенно ставила на колени.

— Недавно ты оплакивал брата, — в голосе принца слышалось раздражение, — теперь не доволен, что Рэми жив?

— Я доволен, — преодолел невольную слабость Арман. — Но как дорого мы за то заплатим?

— Ты чего-то не понимаешь, Арман, — жестко ответил Мир.

Удавка сжалась чуть сильнее. Накажет? Ведь может… Арман вспомнил, наконец-то, каким тоном разговаривал он сегодня с принцем. В чем его обвинял… называл убийцей. Наследника трона?

Высшего мага? Накажет… что же, пусть и так. Арман выдержит.

Все лучше, чем смерть брата.

Но Мир удовлетворился малым — сжал пальцы, и на миг тело Армана растеклось болью.

Знал ли принц, что каждое его движение может обжечь? Иногда Арман в том сомневался. Вот и сейчас Мир как ни в чем не бывало обошел застывшего дозорного, остановился у окна, и взгляд его медленно обвел утопающий в рассветной крови город.

— Но я объясню, хотя и не должен, — тихо, почти мягко сказал принц. Веревка вновь ослабла. — Пока я не умру, я не дам умереть Рэми. Благодаря узам богов я могу это сделать. И я это сделаю.

— Я рад, что Рэми — жив.

— По тебе не видно! — раздраженно воскликнул Мир, и жилы Армана наполнились огнем.

Не поддаться, не показать, как ему больно, не упасть на колени. Мир ведь не в себе — Арман видит. Читает по его опущенным плечам, по сжатым кулакам, по бившей принца дрожи.

И тут рухнули щиты.

Впервые за долгие годы почувствовал Арман то, что чувствовал наследник. И в который раз Миранис его удивил: принц сходил с ума от смеси страха, сожаления, гнева. И стыда…

Все это, увеличенное силой Мираниса, заставило-таки Армана упасть на колени, стереть украдкой пробежавшую от носа дорожку крови, и тотчас подняться на ноги… пока принц не заметил, что открылся. Восстанавливаясь, шуршали щиты, окутывая Мира невидимой преградой, открылась дверь, в покои заглянул встревоженный Лерин. Зло посмотрев на Армана, он так же тихо вышел.

Они долго стояли неподвижно. Но на этот раз Арман не осмеливался выдать нетерпения. Только сейчас он понял, что принц не капризничает, а молча просит о помощи… что же тебя так сломало, Мир? Друг мой?

— Но не за этим я тебя позвал.

— Я слушаю, мой принц.

— Твой братишка начинает мне надоедать…

Мир замолчал, ожидая ответа, но Арман, смолоду приученный к дворцовой обходительности, сейчас не знал, что сказать. Лишь когда молчание затянулось, осмелился он произнести:

— Не понимаю, мой принц.

— Там, на столе, прочитай…

Арман подчинился. Он быстро нашел нужный листок бумаги и некоторое время сопротивлялся, видя посольские вензеля Виссавии и темно-синюю черту поверху. «Предназначено только для глаз повелителя…». Но, различив на листах имя брата, взял страницу и погрузился в чтение.

«С прискорбием констатирую, что несмотря на все заверения в безопасности наследника Виссавии, вы не в состоянии выполнить взятых на себя обязательств, и мы вынуждены вмешаться.

По приказу богини я предлагаю вам два выхода.

Первый — вы откроете нашим людям правду, и вернете наследника в клан. Естественно, в этом случае ваш сын будет обязан разорвать связывающие с Рэми узы.

Второй — вы под любым предлогом отправите в Виссавию посольство, в котором будет ваш наследник и его телохранители. В клане Рэми будет в безопасности, а вы получите передышку.

Помните, что в случае раскрытия происхождения Рэми наша страна более не будет поддерживать Кассии в ее политических играх. Если же наследник умрет, мы не только откажемся поддерживать вас политически, но более не будем присылать в Кассию целителей.»

Арман вздрогнул, посмотрев на выпрямленную спину принца.

Виссавийская дипломатия, с ее политикой невмешательства, как всегда, беспощадна. Не щадит она ни гордость Мираниса, наследного принца Кассии, ни гордость Рэми. Если брат узнает о письме, хранительнице не поздоровится.

Окутанный узами богов Рэми думал только о принце, и Арману это нравилось все меньше. Ему более импонировал тот неподвластный никому братишка, которого он встретил вновь полгода назад. Новый Рэми, мягкий и податливый, был Арману незнаком и чужд.

Миранис все так же не оборачивался, смотря на город.

Блеснула на северо-западе молния, сонно ответил ей гром. Арман, слегка поколебавшись, продолжил чтение:

«Я, хранительница и жрица Виссавии, смею настаивать на срочном принятии решения. Мы не можем подвергать Рэми опасности встречи с Алкадием… Наследник этой встречи может не пережить.

И сейчас, мой повелитель, говоря о наследнике, я пишу не о Рэми, а о вашем сыне. Оставляя Мираниса в Кассии, вы подвергаете опасности и его, что, в принципе, дело ваше. Но я не могу позволить, чтобы в соответствии с вашими магическими законами вместе с наследниками умерли бы и его телохранители.

Завтра на рассвете, если вы не примете решения, жрицы богини расскажут о том, что Рэми жив, совету Виссавии. И после этого клан официально потребует отдать наследника.

Вы знаете, чем это грозит лично вам и вашей стране. Вы знаете, что мы не хотим давить на целителя судеб и заставлять мальчика силой вернуться в Виссавию. Но если выбирать между давлением на Рэми и опасностью его потерять, мы все же выберем первое.»

— Алкадий? — Арман прикусил губу. — Это сделал Алкадий?

— Это сделал Алкадий. Хотя, видят боги, я не знаю, каким образом, — Миранис обернулся, подошел к стеллажу и задумчиво провел пальцем по корешкам книг. Потом потер пальцы, стирая с них пыль, посмотрел на Армана. — Тот самый, кто ранил Рэми полгода назад. Тот самый, кого ты упустил у границы. Не так ли, Арман?

Арман вздрогнул. Но как? Тот Алкадий был сильным магом, но не более. Тот, кто сумел достать телохранителя в замке…

— Алкадий магический упырь, Арман, — пояснил Миранис, как бы уловив немой вопрос старшого. Принц вернулся на свое кресло и вновь жестом приказал Арману сесть напротив. — Он жрет чужую магию, используя ее позднее, как собственную. И ты его впустил в черные земли, где этой магии слишком много… Ты и Кадм совершили непростительную ошибку, за которую мы теперь все и расплачиваемся.

— Мой принц…

Арман вздрогнул от острого взгляда Мира:

— Что еще ты хочешь спросить? Что ты на меня так смотришь, Арман? Для тебя виссавийцы это те, кто лечит магией и ничего не берут взамен? А я знаю их другими. Знаю, что они лечат далеко не всех… и могут отказать. Они не умеют прощать, понимаешь? А еще они умеют отказывать. Грубо, цинично сказать «это не наше дело».

Именно так они и сказали моему отцу, когда тот попросил полгода назад о помощи…

Арман сглотнул.

— Я…

Мир раздраженно швырнул остаток морковки в пустую вазу.

— Рэми дал нам власть над магическим кланом, и на самом деле это было главной причиной, почему так спешили с посвящением твоего брата в телохранители, почему Рэми связали со мной почти силой. Пока мы держали в руках Рэми, мы держали в руках и клан Виссавии. Мы так думали. Оказалось, зря думали. Виссавия никогда не находилась под нашей властью. Мы все играем по ее правилам.

Даже твой гордый и непреклонный братишка… Целитель судеб…

Миранис некоторое время молчал, глядя в окно на поднимающееся над городом солнцем.

— Я думаю, посвящение Рэми в мои телохранители входило в планы Виссавии. Звучит странно, правда? Они хотели соединить мою силу с силой целителя, которой от рождения обладает Рэми, хотели получить целителя судеб, они его получили. Зачем, я не знаю, но теперь Рэми нужен им в Виссавии… И потому хранительница Виссавии использует тонкий шантаж, чтобы заполучить меня, а вместе со мной — моего телохранителя. Меня используют!

«Как ты недавно использовал Рэми», — подумалось невольно Арману. Но вслух дозорный этого не сказал, а лишь ровно спросил:

— Что ты собираешься делать?

— Я? — нервно засмеялся Мир. — Да ничего я не собираюсь…

Отец сделал. Посмотри в окно, видишь того всадника? — Арман быстро встал, подошел к окну и взглянул на вскакивающего на лошадь молодого человека с вышитыми по синему плащу посольскими знаками. — Он везет послание вождю Виссавии. В нем — предложение привезти в соседнюю страну некую девушку очень чистой крови.

Невесту для вождя. Сам понимаешь, кто ее повезет.

— Значит, ты не отдашь Рэми?

— А зависит ли это от меня, Арман? — быстро ответил Мир. — Ты читал письмо — там все доходчиво объяснено. Если я отдам Рэми — я умру. Если отвезу в Виссавию — он останется там, и я его вновь потеряю. А вместе с ним поддержку могущественного клана, которая нам сейчас так необходима…

— Плохо знаешь моего брата.

— Плохо знаешь сладость власти. А Рэми ее дадут попробовать, не сомневайся.

— Не понимаю. Почему хранительницы играются? Почему просто не расскажут обо всем вождю? Почему не прикажут Рэми вернуться в клан?

— По той же причине, почему не приказываю я, — горько усмехнулся Мир. — Он опасен. Рэми — целитель судеб. Если на него всерьез надавить… он может изменить нечаянно и мою судьбу, и судьбу Кассии, и судьбу Виссавии. Так запросто…

— Слышал я это, но не знал, что это так серьезно…

— Ты многого не знаешь, Арман, — засмеялся Мир. — Твой не в меру чувствительный, слегка наивный братишка в своих руках держит нас всех, наши жизни и жизни наших стран. Такого проще убить, чем держать рядом. И не обманывайся, единственная причина, почему он жив — он нужен клану Виссавии. Только ради клана мой отец не убил целителя судеб сразу, когда его сила только начинала проявляться… Убить его легко. Жить с ним — сложно.

— А ты бы… ты бы убил?

Мир прикусив губу, опустив взгляд.

— Не знаю. Не задавай трудных вопросов, Арман. Они меня раздражают.

Арман и сам знал, что раздражают, но остановиться уже не мог.

— Мир… — прошептал он.

— Если придется выбрать между мной и братом…

— Мир…

— Кого ты выберешь, глава Северного рода?

— Я отвечаю за него.

— А за меня? — Мир резко встал, быстро подошел к Арману и заглянул ему в глаза.

На этот раз дозорный не успел отвернуться, и синий взгляд принца выжрал всю его душу, заставив покачнуться.

— Как же ты любишь своего братишку! — слегка завистливо протянул принц.

— Рэми хочет, чтобы ты жил, — быстро ответил Арман. — Он хочет быть рядом с тобой, у твоего бока. Мой брат думает, что его судьба — тебя защищать. И я не понимаю, к чему я должен выбирать? Наши цели совпадают, не так ли? И ты… ты ведь не предашь Рэми…

— Как и любого из моих телохранителей, — не мучил более Армана Мир. — Это нормально, Ар. И я бы… не смог убить Рэми.

Никогда…

Принц… смутился? Или вновь вспомнил нелепые обвинения Армана? Мир действительно не мог убить Рэми и теперь дозорный это видел.

— Кто невеста Элизара? — сглотнув, осмелился поменять тему Арман.

— Младшая принцесса, Калинка. Та рыженькая, ты помнишь?

Арман помнил — низенькая, чуть полноватая, веснушчатая Калинка по слухам была настоящим бедствием для своей матери.

«Дура», шептались по углам, а вслух говорили «оригиналка».

Арман видел девушку не часто, и каждый раз удивлялся ее необычным нарядам, зачастую излишне ярким и открытым, блестящему ажуру многочисленных украшений и распущенным по плечам ярко-рыжим волосам.

Последнее на самом деле нравилось дозорному, но считалось недопустимым для арханы. Настоящая архана должна быть подобна невесте Рэми, Аланне. Должна прятать волосы под золотую или серебряную сетку, должна быть всегда спокойной и уравновешенной, а не огненным ураганом, подобному Калинке.

— Помню, — ответил, наконец-то, Арман, заметив, что принц молчит, терпеливо ожидая ответа.

— И? — осторожно протянул Мир.

— Думаю, что ее кровь будет достаточно чистой для вождя Виссавии, — уклончиво ответил Арман. — Помнится, ее отец был третьим кандидатом на трон Кассии.

— Правильно тебе помнится, — расслабился вдруг принц, весело хрустя очередной морковкой. — Однако, вижу, ты устал. Оно и понятно — сегодняшний день легким не был. Для всех. Иди собирайся в дорогу. Поедешь с нами и сестренок наших захвати…

Рэми должен знать, что потеряет, если позволит Виссавии себя очаровать.

— А Рэми?

— А Рэми оставь мне. Или ты мне не доверяешь?

— Доверяю, мой принц, — выдохнул Арман, смирившись. Удавка вновь опасно натянулась. Принц не желает слушать возражений и разговор закончен.

Глава 5. Пробуждение

Очнувшись Рэми долгое время лежал неподвижно, ожидая пока утихнет острая в висках. Кто-то ходил рядом, менял быстро становившиеся теплыми компрессы на лбу, что-то кому-то шептал, кажется, отдавал короткие приказы. Рэми не различал слов. Не сразу понял он, что лежит открыв глаза и смотрит в вышитый серебренными звездами темно-синий балдахин, наблюдая, как играет на темной ткани солнечный лучик.

Наверное, было раннее утро. Комнату наполнял слегка красноватый свет, пахло сосной, но как-то неестественно, окно было широко распахнуто, и где-то вдалеке шептали листвой деревья.

Мелькнула перед глазами украшенная перстнями ладонь, убирая ото лба прилипшие волосы. Движения были мягкими и осторожными, прикосновения чужих пальцев — холодными, умиротворяющими, и боль в висках стала из острой пульсирующей, а позднее и вовсе отхлынула, оставив за собой странное чувство нереальности.

Зато на смену боли пришли тревожные мысли и яркие, болезненные воспоминания. Рэми был мертв? Он знал, что был… и его опять выволокли из-за черты. Кто и зачем? Медленно повернув голову Рэми встретился глазами с принцем и мгновенно напрягся, приготовившись к новой боли. Видимо, Мир еще не наигрался.

— Лучше? — мягко спросил наследник.

— А тебе? — холодно парировал Рэми, молясь всем богам, чтобы причина была в той статуэтке…

— Меня не убивали, — неловко улыбнулся принц.

Рэми украдкой вздохнул — все же не в статуэтке. Иначе с чего бы наследнику быть с опальным телохранителем столь неожиданно ласковым? Значит, еще ничего не закончилось, а у Рэми нет ни сил, ни желания сопротивляться.

— Но ты убивал, — равнодушно ответил Рэми, уже смирившись с неизбежным.

Если принц действительно хочет поиздеваться, то Рэми его не остановить. Его тело, его душа — все во власти Мираниса с того самого момента, как Рэми стал его телохранителем. Проклятого момента.

Но принц повел себя странно, удивив полуоглушенного лечебной магией Рэми. Наследник заметно побледнел. В синих глазах его мелькнуло сначала удивление, потом смех. Неестественный, злой, он скривил черты лица Мира, перешел на губы, заставил дрогнуть голос, когда принц наконец-то выдавил:

— Даже так не шути.

Рэми прикусил губу, быстро соображая. Не помнит. Да и хвала богам, что не помнит — значит, все же статуэтка… Надо быстро избавиться от Мира, встать с этой проклятой кровати, позвать хариба и приказать найти тот проклятый дар принцу… пока еще кого-нибудь не убили.

Тем временем неестественный смех принца утих, глаза его сузились, и Мир прошипел:

— А теперь говори правду! Что произошло в моем кабинете?

Не в силах даже самому себе признаться, что это он не досмотрел принца, Рэми ляпнул первое, что пришло в голову:

— Я не помню.

— Врешь! — не поверил Мир, наклоняясь к Рэми.

Глаза принца полыхнули синим пламенем, в комнате резко запахло пряностями, а воздух сгустился. Рэми лишь криво улыбнулся, высоко подняв подбородок. Но сегодня гнев принца его почему-то трогал.

— Врешь, Рэми! — вскричал Мир. — По глазам твоим вижу, что врешь!

— Рэми, скажи правду! — вмешался до сих пор незамеченный Лерин. — Все равно придется рассказать. Так что давай лучше сразу.

— Да не помню я, — устало отвернулся Рэми, смотря, как по вышитым золотом портьерам взбирается упитанный паук. Бодро так взбирается, будто торопится. — Не помню…

— Хорошо, я поверю, — неожиданно легко сдался Мир. Рэми вздохнул с облегчением, но принц вдруг продолжил. — Но ты не помня нам все расскажешь. Всего лишь небольшой магический ритуал, и ты не только о сегодняшнем расскажешь, ты мне все свои тайны выложишь. До единой. Не помня… Итак, Рэми, будешь говорить или позвать телохранителей отца? Ты же знаешь, на что способен Вирес?

Рэми знал. Ритуал открытия памяти на диво утомителен и болезнен. Рэми никогда его на себе не испытывал, но однажды присутствовал на допросе государственного преступника. Ничего приятного в истекающем слюнями мужчине не было и Рэми таким стать не хотел. Впрочем, кто ему даст-то? Телохранитель принца, как-никак, к тому же наследник Виссавии… Издеваться над ним можно, а вот портить — ни-ни.

Паук сорвался и, упав на одеяло, скрылся в складке одеяла, а Рэми перевел внимательный взгляд на принца. Что, если не статуэтка? Что, если Мир безумен? Нет, не безумен. Спокоен. Рэми ведь чувствовал. Всегда чувствовал…

Не всегда, поправился Рэми. Там, в кабинете, Мир заслонился от него щитами. И телохранитель не насторожился. Сам виноват.

Сам и отвечать будет. А Мир побушует, побушует, и сам уберется.

— Рэми, ты не уйдешь от ответа, — неожиданно мягко сказал Мир. — Я тебе не дам. Не надейся. Я не хочу тебя ранить, тем более, что ты еще слаб… но если ты меня заставишь…

Рука принца легла на запястье Рэми, накрывая татуировку родов.

Сменил тактику, напрягся Рэми. Вновь ласков, даже опасно ласков. Уговаривает? Обычно приказывает, а теперь, — уговаривает? Рэми напрягся. А если Мир до сих пор не очнулся?

Если мгновение назад спокойный, он вновь возьмется за кинжал?

— Ты меня боишься? — чутко уловил состояние телохранителя Мир. — Раньше ты мне доверял.

Это, интересно, когда? До посвящения? После этого именно Мир превратил жизнь Рэми в ад. Так к чему его щадить?

— Раньше ты не всаживал мне в спину кинжала.

Сказал и сам испугался. Пальцы принца, ставшие холодными, как лед, отпустили запястье.

Рэми прикусил губу и, почувствовав на ладони прикосновение мохнатых лапок, раздраженно смахнул упрямого паука на пол.

Мир молчал.

Испуганный паук поспешил под кровать, в спасительную темноту, но принц поднял ногу… Лопнула хитиновая оболочка, осталось на ковре пятно, а Рэми, которого угнетало молчание, стал быстро оправдываться:

— Я не знал, что на тебя нашло. Ни с того ни с сего ты на меня набросился. Будто убить хотел. Глаза сумасшедшие, не твои… а потом ты, вроде очнулся. Я думал, прошло.

Действительно думал. И глаза твои стали нормальными, и разговаривал ты нормально.

— Потому повернулся ко мне спиной? — осторожно спросил Мир, все так же отрывая взгляда от ковра.

— Да, — ответил Рэми, отказываясь смотреть на принца.

Принц ничего не ответил, лишь взял со стола чашу, подал ее Рэми и приказал:

— Пей, — и тотчас хрипло добавил. — Не отравлено. Я вернулся. На самом деле вернулся. И не причиню тебе вреда…

Всегда причиняешь. Пусть не убиваешь, но издеваешься так то постоянно.

— Рэми, пей, — вновь вмешался седой Лерин. — Если не веришь Миранису, то мне поверь — принц ничего не выкинет. И более никого не убьет. Даю тебе слово.

Пальцы Рэми задрожали, норовя выпустить чашу, но ладони Мираниса вдруг обняли его ладони, не давая жидкости пролиться на одеяло.

— Все хорошо, — еще раз повторил принц. — Пей.

Рэми начал пить, продолжая лихорадочно соображать. Что это было тогда, в кабинете? И где это паршивая статуэтка?

— Мир, я… — попытался собраться со словами Рэми. — Я думаю…

— Я думаю, — оборвал его Лерин, — что мы более не можем терять времени на твое самобичевание, Рэми. И потому ты возьмешь себя в руки и расскажешь, что произошло. Шаг за шагом, не пропуская ни единой мелочи.

Рэми никогда не любил Лерина, и за его так рано поседевшие волосы, он про себя называл телохранителя принца Стариком.

Лерин и вел себя, как старик: ровесник Мира, он не засматривался на женщин, проводил много времени в храмах, был излишне мудрым, излишне осторожным, и излишне придерживающимся традиций. Он всегда казался Рэми слишком правильным, иногда откровенно скучным. Но сейчас, когда Лерин в очередной раз бесцеремонно вмешался в разговор, Рэми был ему даже благодарен, больно уж сложно было ему подбирать слова.

— Я… — выдохнул Рэми, собираясь с мыслями и отдавая Лерину пустую чашу. После питья во рту остался горьковатый привкус трав, кружилась голова и заплетался язык. — Я…

— Рэми, посмотри на меня! — склонился над ним Лерин, шепча заклинания и дотрагиваясь лба Рэми подушками пальцев. — Проклятый Тисмен! Вновь переборщил с травами! Он сейчас заснет… — Рэми пытался бороться с сонливостью, но глаза неумолимо слипались, а голос Лерина отдалялся, сливаясь с туманом. — Но Рэми уже достаточно пришел в себя, чтобы ты мог сам увидеть, Мир.

Тень Лерина перестала закрывать солнце. Рэми хотел повернуть голову к окну, но пальцы принца прикоснулись к подбородку, остановили движение, и Мир заставил Рэми посмотреть себе в глаза:

— Ты ведь доверишься мне, правда?

Рэми моргнул, пытаясь отогнать сонную одурь. Он почувствовал, как обжигающей волной поднимается внутри сопротивление и быстро крепнут щиты, отгораживая его от назойливого высшего мага.

— Рэми… доверься мне.

Когда в глазах Мира заплескалось синее пламя, телохранитель огромным усилием воли подавил в себе панику и заставил бушевавшее внутри море силы подчиниться наследнику. Мир его друг… Мир… Его глубокий, полыхающий синим взгляд втягивает… высасывает воспоминания и отпускает… Берет, наконец-то, вверх сонливость и очертания комнаты размываются. И там, на границе сна и яви, удивленный и оправдывающийся голос хариба Мира:

— Ларец? Мой архан, вы сами утром отправили меня в город.

Ваш конь захворал, вы же помните…

— Рэми, не сопротивляйся, спи, — тихий голос Мираниса. — Ты нам нужен сильным и здоровым, спи…

Кадм, телохранитель наследного принца, устал. Очень. Сначала Рэми с его смертью, теперь это…

«Этим» было изуродованное тело теперь уже бывшей фаворитки Мираниса. Сказать по правде, Кадм никогда ее не любил. А кто любил? Помимо принца, которого Кадм про себя наделял абсолютной беззащитностью в выборе женщин, наверное — никто.

То, что деваха была некрасива, глупа, тщеславна Кадма волновало мало. Лера отличалась еще воистину зверской ненасытностью: частых ласк Мира ей было недостаточно и, выползая из постели принца, она с удовольствием делила ложе с не очень разборчивыми придворными.

Ставить на место зарвавшихся арханов приходилось Кадму. А кому еще? К другим телохранителям с подобными просьбами не пойдешь… Рэми — упрямый неженка. Лерин белых ручек о такое пачкать не станет, а нелюдимый Тисмен и вовсе решит проблему проще некуда: яда в чашу ослушнику и дело с концом.

Зеленый телохранитель шуток не понимал и к репутации принца относился серьезно. По мнению Кадма — слишком, ведь для молодых и глупых арханов (а кто еще в постель фаворитки принца полезет?) хватало лишь угрозы провинцией, а провинции придворные боялись пуще смерти.

Кадм их не понимал. Он частенько мечтал о лесах Алирии, где прошло его детство, о дубравах, о кристально чистой родниковой воде и, что главное, о покое. Временном, большего телохранитель бы не выдержал, но с непредсказуемым принцем покоя не было никогда.

Воспоминания о безоблачном детстве прервал назойливый запах спекшейся крови. Смерть. Она не бывает красивой, Кадм это выучил уже давно, еще мальчиком, когда нашел «заснувшую» мать.

«Она красива», — шептал молодой ученик жреца смерти, которому поручили забрать тело.

«Смерть не бывает красивой, — отвечал Золанд, опекун Кадма.

— А это еще и глупа.»

Теперь Кадм соглашался с опекуном. Смерть бывает какой угодно, только не красивой. Самоубийство матери было глупым, конец Леры — уродливым.

Жрец смерти склонился над фавориткой. Молодой, еще неопытный дозорный не выдержал, тайком закрыл нос шарфом и отвернулся.

Думал, что тайком: но Кадм его не разочаровывал: его и самого мутило от увиденного.

Но хуже всего оказалась жалость. Да, он жалел глупую фаворитку. Даже она не заслужила умереть с задранной юбкой, с распоротым животом и выпущенными наружу кишками.

Но жалость телохранителя — чувство быстро проходящее, потому как долго жалеть кого-то Кадм себе позволить не мог. Пора было действовать. Сделав знак дозорным, он вышел, оставив тело на попечение жрецов смерти. Здесь делать ему больше было нечего.

Едва выйдя в коридор, Кадм в сердцах сорвал с себя плащ, бросив его харибу. Он более не мог выносить сладковатого аромата мертвечины, которым пропахла дорогая ткань. Но несмотря на отсутствие плаща навязчивый запах смерти преследовал его всю дорогу, а переодеться было некогда. Плохой сегодня день.

Утомительный. Кадм не любил утомительных дней.

В богато обставленной растениями спальне зеленого телохранителя принца было темно. Шевельнулся у камина новый любимец Тисмена: лысое, уродливое существо, названия которого Кадм не мог и не хотел запомнить. Помнил он одно — животное опасно, поэтому, подходя к кровати телохранителя, легким всплеском магии он усыпил любимца друга.

Вновь стало тихо, и в этой тишине Кадм различил едва слышное дыхание спящего. Зеленый телохранитель принца спал крепко, иначе и быть не могло: именно он, любитель травок, зверюшек и ненавистник людей, осторожно вел душу Рэми из-за грани. Такое требует сил, огромных, потому проспит телохранитель еще долго.

— Если ему станет хуже, позовешь, — кинул Кадм харибу друга.

Если Тисмен сляжет после сложного ритуала, легче не станет никому. — Найдешь меня в покоях Лерина.

— Да, мой архан, — ответил столь не же обычно неразговорчивый, как и Тисмен, молодой человек, низко поклонившись телохранителю.

Выходя из покоев друга, Кадм не забыл разбудить зверюшку: любимец из уродца не ахти, зато охранник неплохой.

В покоях Лерина тоже было темно, несмотря на царивший за окном день. Плотно задернутые шторы, заснувший в камине огонь, поднявший голову и тотчас вновь успокоившийся волкодав, спавший в кресле Лерин, из которого восстановление Рэми выжало последние силы.

Тяжелый сегодня был день. И бесполезный.

Подойдя к кровати Рэми, Кадм некоторое время смотрел на спящего. Тисмен предупреждал, что за Рэми надо присматривать, что могут быть новые приступы… а могут и не быть. Путей богов никто не знает.

Но сейчас Рэми мирно спал, спихнув одеяло в ноги и раскинувшись на кровати.

Странно, но сердце Кадма, которое уже давно не волновали проблемы других, сегодня даже слегка сжалось, всего на миг, когда он увидел Рэми мертвым. И совсем не приятно было Миранису обычный в таких случаях вопрос:

— Отпускаешь его?

Тогда, во время ритуала, Кадм знал твердо знал ответ, но все равно отчаянно боялся, что Мир скажет «Да».

— Что же ты так часто во что-то влипаешь, а Рэми? — тихонечко спросил Кадм.

Рэми, будто услышав вопрос, зашевелился во сне, устраиваясь на подушках поудобнее. Кадм вздохнул, накрыл вспотевшего мальчишку одеялом и, приказав харибу присматривать за телохранителем, отошел от кровати.

Он вспомнил сегодняшний совет. Зал, уходивший колоннами во тьму. Свернувшийся кольцами, служивший повелителю троном, огромный змей, чья теплая на ощупь шкура переливалась всеми цветами радуги, светилась во тьме, служа единственным источником света. Склонившийся перед тронным змеем посол Виссавии в темно-синем плаще… Как и все виссавийцы, молчаливый, как и все виссавийцы, скрывающий лицо и фигуру под одеждами. Тихие слова повелителя, увеличиваемые его силой, когда Кадм и остальные телохранители с трудом удерживали щиты принца, не позволяя никому увидеть гнева наследника.

Принц в тот миг ненавидел Виссавию. Но рядом с Рэми Мир забывал о ненависти к соседям. Его захлестывали другие эмоции… ранее наследнику явно незнакомые: впервые в жизни разбалованный Миранис чувствовал себя ответственным за чужую жизнь и Кадма, сказать по правде, это радовало.

«Интересно, почему встреча с Рэми всех меняет?» — подумал Кадм и, пожав плечами, направился к полуоткрытой двери, за которой давно ждал его принц.

Мир и не думал отдыхать, хотя устал не менее других. Кадм знал, что устал. Мир мог не спать несколько дней, это правда, но силы он тогда брал у них, телохранителей. А сегодня? Силы Лерина и Тисмена на грани, о Рэми и говорить нечего, а от Кадма Миранис не взял ни капли. Почему? Совесть мучила? У Мира есть совесть?

По-хорошему, Кадму не хотелось разговаривать с наследником.

Как и не хотелось жалеть Рэми. Оба виноваты: один, что надавил, другой — что сдался. Рэми одного прикосновения к шкатулке хватило, чтобы понять — что-то не так. Но это прикосновение было слишком поздним…

И что самое странное — Рэми не разглядел «лжехариба» принца.

Маг с такой силой не почуял подделки?

Мир тоже хорош. Есть ситуации, когда принц должен отойти в сторону, довериться телохранителям. Тем не менее, не доверялся ни в какую. Все хотел делать по-своему. И сегодня Рэми мертв, телохранители принца едва живы, зато Мир полон энергии… да вот только так же полны энергии воины перед битвой — нервное то, а то, что нервное, до добра не доводит. Так и смотри, Мир опять чего-нибудь выкинет.

Но пока принц был спокоен. Даже не взглянув на вошедшего Кадма, он сидел на подоконнике с раскрытой книгой на коленях, смотрел в окно и пальцы его вертели теперь уже безопасную статуэтку.

— Мой принц, мы закончили подготовку к поездке в Виссавию.

До утра Алкадий тебя не достанет — об этом позаботятся телохранители повелителя и жрецы, но долго они нас охранять не смогут. Судя по донесениям моих людей, нам удалось замять историю. Всем невольным свидетелям маги слегка подкорректировали память, остался только Арман, но глава Северного рода умеет держать язык за зубами.

Кадм на некоторое время замолчал, следя за лицом принца.

Поняв, что его высочество не расположено к разговорам, телохранитель уже хотел вернуться к Рэми, как Мир сказал:

— Я принц. Я — наследник Кассии… И я должен подчиняться Виссавии, что еще не страшно. Я должен опасаться какого-то мага, бывшего целителя… бывшего виссавийца, который в состоянии меня достать даже в замке?

— Алкадий был хранителем смерти, — поправил его Кадм. — Не целителем.

— Какая разница! — зашипел Мир, дернувшись так резко, что книга с его колен упала на пол. — Кто они эти виссавийцы? Почему так много о нас знают?

— Но не используют знаний, — ответил Кадм, которому позиция виссавийцев была гораздо более понятна, чем вечные перемены в настроении принца.

Но вслух телохранитель этого не сказал. Он поднял с пола книгу и подал ее Миранису. Не дождавшись ответного движения, положил томик на стол.

— Они не должны жить… — прошептал вдруг принц, резко вставая с подоконника и швырнув статуэтку в стоявшую на столе вазу с яблоками. — Не понимаешь? Они слишком сильны как маги. Но они люди, оттого уязвимы. Когда такая сила соединяется с безумием, получается ураган. Алкадий — ураган. Умный ураган, который слишком хорошо нас всех знает, видит насквозь… Рэми, мою любовницу…

Все Кадм понимает…

— Любовница мертва, — быстро вставил он, тайно надеясь, что принц далее свою мысль развивать не станет. Такие философствования в устах сильных мира сего часто не доводят ни до чего хорошего. А в устах принца, которому завтра предстоит улыбаться вождю Виссавии — тем более.

Уловка телохранителя подействовала. Вздрогнув, как от удара, Мир сглотнул и сказал уже гораздо спокойнее:

— Если бы Рэми не сдернул с меня амулета, был бы мертв и я.

Так легко? Скажи мне — как? Перегрыз бы себе вены? Как та несчастная служанка? Как зверь, загнанный в угол? Я наследный принц Кассии, закончил бы так жалко? И что теперь? Я должен скрыться в соседней стране? Как последний трус? Тогда зачем мне ты, Кадм? Зачем Тисмен, Лерин, если вы не в состоянии меня защитить?

О нет! Принц начинает ныть… на Мира находит редко, но метко. Но зато Кадм наконец-то узнал вкус эмоций принца: надо же, наследник сгорал от стыда… оттого и злился, оттого и нес глупости. Пусть уж выгорит, может, тогда успокоится?

— Есть еще Рэми… — щедро подбросил дров в огонь Кадм, когда пауза стала слишком невыносимой.

Как и ожидалось, одно только имя телохранителя всполошило в душе принца новую волну горечи… вот она — твоя слабость, Мир.

Рэми — твой телохранитель, которому ты никак не можешь довериться… а хочешь. Боги ведь не дураки, узами привязки опутали и виссавийца, и тебя.

— Рэми, — горько усмехнулся Мир. — Я устал от этого мальчишки! Знал бы ты, как устал.

Кадм еще как знал. И все же Мир и Рэми друг друга стоят. Оба упрямые, оба независимые… оба наследники… столь разных стран.

— Но что самое худшее — я, принц Кассии, еду в Виссавию, чтобы бороться за собственного телохранителя… Бред, боги, какой бред.

Жалится… ничего, пройдет. У принца долго ведь и не бывает.

Пожалеет себя, поднимется и снова в бой. Скорее бы…

— Очень надеюсь, что вы поставите моего телохранителя на ноги. Войти в арку перехода он должен на своих ногах.

— Не сомневайся, мой принц.

— Оставь меня одного!

Кадм поклонился и послушно вышел.

Мир вновь потянулся за статуэткой Анейлы. Сейчас его беспокоил вовсе не Рэми, как наверняка думал Кадм, а долгий и сложный разговор с прорицательницей Нишей, телохранительницей отца. Он едет в Виссавию бороться не за телохранителя, а за собственную жизнь, очень даже рискуя проиграть.

— Проклятие!

Глава 6. Виссавия

Рэми ненавидел это утро, хотя погода сегодня была великолепной. Вместо заладившего на несколько дней дождя выглянуло солнце. Его лучи отражались в капельках росы на глянцевых листьев только-только начинавшей распускаться сирени, раскрашивая все вокруг во все цвета радуги. Мелодично журчал в центре площади украшенный статуями русалок фонтан и, как ни странно, журчание раздражало гораздо сильнее, чем даже привязавшаяся к Рэми муха. Это проклятое насекомое то обиженно жужжало под ухом, то вдруг усаживалось телохранителю на шею, неприятно щекоча кожу мохнатыми лапками.

Согнать муху Рэми не решался, он даже пошевелиться не решался, боясь невольным движением ослабить щиты Мираниса. Принц был в гневе. Его злость сжигала изнутри телохранителей, но больше всего доставалось, естественно, наименее опытному. И Лерин, Кадм, Тисмен как раз сегодня почему-то не желали брать на себя на большую часть работы, вне обыкновения от души пользуясь силой ошарашенного и удивленного Рэми.

Они его, наконец-то, вполне приняли? А с чего бы это? «Не обольщайся, — отрезвил его стоявший рядом Лерин. — Держать щиты принца ума много не надо, нужно старание. А что ждет нас за аркой мы понятия не имеем, потому и черпаем силы у тебя, чтобы самим не остаться беспомощными в случае опасности.»

Вот тебе и разгадка, скривился Рэми. Гнев принца усилился, шарахнув по щитам, хотя с виду Миранис был спокоен. Рэми прикусил губу, чтобы не застонать — ментальный удар был очень сильным, и, естественно, дал не по принцу, а по державшему щит телохранителю. Высший маг, чтоб его, такого лучше не злить. Гнев такого вполне убить может. Такому даже не возразишь, когда услышишь:

— Собирайся, завтра едем в Виссавию.

После этой фразы Рэми вчера задохнулся от удивления, пытался что-то сказать, возразить, выкрикнуть, что он никуда не поедет, когда взгляд его столкнулся со взглядом принца, и стоявший за Миранисом Лерин услужливо открыл щиты.

По Рэми бабахнуло так, что даже привычный к силе Мира, он не выдержал и упал на колени.

— Не думай, что меня это радует, — ледяным тоном сказал наследник, подавая телохранителю руку. Чуть поколебавшись Рэми принял помощь принца. — Потому ты не будешь возражать и подчинишься.

— Да, мой принц, — выдохнул Рэми, чувствуя себя как зверь, пойманный в клетку.

Стоило шагам принца и его телохранителей стихнуть в коридоре, как Рэми схватил нефритовую чашу и что было силы швырнул ее об стену, сразу же согнувшись от боли… Проклятый Мир… и все же дорого, ой как дорого далось ему это воскрешение.

Вазы было жалко. Восстанавливать разбитое дух замка не умеет, потому Эллис, хариб Рэми, немедленно уничтожил осколки.

По приказу принца, раздраженно подумал Рэми. Оно и понятно — Миранис боится выдать свои тайны. Только было бы чего выдавать.

Рэми все равно ни одной не знает. Он словно статуя. Стоит в углу, глаза мозолит, вечно за нее цепляешься, но выкидывать жалко… потому как красивая, дорогая, а, что самое важное, мила богине-покровительнице клана Виссавии.

«Рэми!» — одернул телохранителя Лерин. Рэми вернулся мыслями на площадь и укрепил давшие едва ощутимую слабину щиты наследного принца.

«Внимательней,» — прошипел в голове Рэми голос Лерина. Муха улетела — видимо, ей было скучно. На миг спряталось за тучкой улыбчивое солнышко. Потемнело вокруг.

Посреди площади выступили из воздуха очертания небольшой, в полтора человеческого роста, арки. Сначала едва заметные, они с каждым биением сердца становились все ярче, приняв постепенно чистый серебристый оттенок. Внутри арки клубился густой белоснежный туман, за которым была ненавистная Виссавия.

Рэми вспомнил, как утром ему принесли первую взятку.

Придворный, не вошедший в состав свиты, всенепременно хотел попасть в клан целителей и подарил Рэми тонкой работы золотой браслет, украшенный россыпью камушков. Наверное, дорогих, Рэми не приглядывался. Браслет он вернул, но придворного в свиту принца взял. Скорее со злости и из-за раздражения: хочет Ферин идти в Виссавию, да ради богов! Но другим взяточникам Рэми отказал, дав понять: еще одна такая попытка и те не то, что Виссавии, двора повелителя больше не увидят, сгнив в провинции.

Рэми не был уверен, что мог бы осуществить угрозу — он никогда ранее не пользовался властью телохранителя, как и властью архана. Если честно, он даже понятия не имел, как ею пользоваться — ведь его мягко, но верно до сих пор держали вдали от дворцовых интриг и реальной власти.

То ли оберегали, то ли просто не доверяли, боясь, что он вмешается. Рэми опасался второго.

Да и придворные, которым Рэми отказал, должны были радоваться. В то время, как каждый при дворе мечтал попасть в загадочный клан целителей, Рэми мечтал остаться в Кассии.

— Я туда не пойду! — вторил за спиной приглушенный голос Калинки.

Ее тотчас едва слышным шипением одернула седая, худая, как жесть, камеристка.

В честь первого свидания с женихом своенравную Калинку заставили-таки одеться прилично. Обычно струящиеся по плечам волосы были тщательно собраны под сетку из красного золота, тело скрывало до самой шеи тяжелое, расшитое драгоценными камнями парчовое платье и все это великолепие дополнял легкий, того же цвета плащ, скрепленный у шеи застежкой с крупным, кроваво-красным рубином.

В тяжелом платье девушка двигалась неуверенно. Под обилием золотых завитушек лицо ее казалось непривычно бледным, что было особенно заметно на фоне ярко-рыжих волос. Глаза потухли, губы были искусаны до крови, да и сама она выглядела так, будто ее на казнь вели, а не смотрины.

Она боялась. Здесь, за спиной Мира, Рэми чувствовал ее страх и вместе с другими телохранителями прикрывал принцессу щитами от цепкого взгляда посла Виссавии. А работая над щитами, сам он волновался гораздо меньше.

Что, ради богов, на самом деле понадобилось Миранису в Виссавии?

В белоснежном тумане арки показалась чья-то фигура. На миг Рэми охватила паника: только сейчас он сообразил, как на самом деле боялся первой встречи с собственным дядей. Но вместо белого мелькнуло в арке коричневое и Рэми немедленно успокоился: коричневое в Виссавии носят хранители границы, а не вождь Виссавии. Значит, свидание с влиятельными родственничками хотя бы на время откладывается.

Мужчина, вышедший из тумана казался излишне тонким по сравнению с мужчинами-кассийцами. Волосы его, прямые, черные, были собраны в тугой, до середины бедер, хвост до самого кончиков волос оплетенный кожаным шнурком. Кассийцы, как правило, обладали чуть вьющейся шевелюрой и обрезали волосы до плеч, оставляя их распущенными. Лица хранителя было не разглядеть: оно, подобно как и большинства виссавийцев до самых глаз было скрыто под тонким шарфом.

И к чему они прячут лица? В Кассии поговаривали — чтобы скрыть природное уродство, но у Рэми было целых три причины тому не верить. Первая: мать — чистокровная виссавийка и красавица почище многих кассиек, и еще две — он сам и его сестра, наполовину виссавийцы.

Оба, стройные и изящные, они явно пошли в родню матери. В роду отца все были подобны Арману: высокие, светлокурые, голубоглазые и тонкой кожей. Кровь же виссавийца наделила Рэми и его сестру темными, с синеватым отливом глазами, черными волосами и смуглостью, которая резко отличала их от брата.

У хранителя границы глаза тоже были темными, цвета плодородной земли. И взгляд — пронзительным. Он быстро прошелся по свите принца и на миг остановился на Рэми. Этого мига хватило, чтобы телохранитель вздрогнул.

«Расслабься, — вновь вмешался Лерин и Рэми впервые сообразил, что за ним, оказывается, очень даже присматривают. — Не привлекай к себе ненужного внимания и все обойдется.»

Рэми не сильно-то верил, что обойдется. Да вот в который раз — кто его спрашивал?

Хранитель границы в Кассии оказался впервые. Некоторое время он любовался на цветущую сирень, полной грудью вдохнув ее горьковатый, чарующий аромат. Кассийцы даже понятия не имеют, каким сокровищем они обладают. Они портят природную красоту «изяществом» искусственных построек, типа вот того уродливого фонтана, который никогда не сможет заменить красоты утопающего в мягкой траве ручейка, журчащего рядом с домом хранителя.

Как давно он не был у того ручья? Как давно не видел он зелени лесов? Не вдыхал аромата цветущих трав? Как давно чувствовал всей кожей тепла янтарных лучей солнце? О, милостивая богиня, слишком давно!

И все же он здесь не за этим. Предупреждал же Элан — быть внимательным. Не делать лишних движений, не дать повода для обиды. Кассийцы ранимы, задеть их легко, сгладить оскорбление временами — невозможно.

Потому собраться, низко поклониться наследному принцу, вперить взгляд в мраморную плиту под ногами и шагнуть в сторону, уступая дорогу к арке. При этом проверить щиты, ни в коем случае не давая ни принцу, ни высшим магам из свиты Мираниса заметить своего волнения. Стоило вспомнить об обязанностях, как исчезло очарование поздней весны. И тут же захотелось как можно скорее уничтожить арку перехода в клан, восстановить целостность щита над Виссавией, а не стоять вот тут, на площади, под любопытными взглядами кассийцев… Их слишком много, а он, привыкший к одиночеству — всего лишь один.

Спас его принц, смело шагнувший в арку. Вслед за принцем исчезли в тумане и его телохранители в темно-бурые плащах.

Виссавиец так и не успел толком разглядеть ни одного из них, да и не пытался. Гораздо больше дисциплинированных телохранителей волновала его разбалованная свита принца. Из глупости ли, из озорства ли, могли беспечные арханы повредить переход, отправив идущих следов вовсе не в клан Виссавии. И виноват был бы он, хранитель границы.

Но все проходило гладко. Одна за другой исчезали в тумане девушки из свиты Калинки, излишне, на взгляд хранителя, скуластые и ширококостные. Одетые в тяжелые платья, украшенные драгоценностями, с размалеванными синей краской лицами, они казались неживыми.

Рядом с ними тихими и более приятными взгляду виссавийца тенями скользили скромно одетые девушки-харибки.

Когда поток фрейлин принцессы закончился, в переход один за другим начали входить арханы. Хранитель напрягся, ожидая от разбалованных, высокорожденных отпрысков чего угодно, но опасения оказались напрасными: шалить никто из арханов даже не пробовал.

Убедившись, что никого на площади не осталось, хранитель сам вошел в арку. Мелькнула вокруг пустота, отозвавшись в теле знакомым, но все еще противным вкусом паники, мелькнули вокруг звезды в хаотичном танце и хранителя вышвырнуло по другую сторону арки: в закатный замка Арама.

Ненадолго. Убедившись, что с гостями все в порядке, хранитель границы раскланялся. Пора было кому-то заняться восстановлением щита над кланом, наследным принцем пусть занимается Арам.

Зал, в который они попали, был непохож на низкие, богато убранные залы Кассии. Его размеры слегка увеличивали высокие, стрельчатые окна, над которыми размещались полуокруглые оконца поменьше. Между окнами, в простенках, были встроены зеркала. Они наверняка, отражая солнечный свет, делали зал визуально еще более объемным, даже нереальным, но теперь в них отражалось лишь мягкое сияние округлых светильников на высоких ножках, что равномерно расположились вдоль высоких, украшенных рельефной резьбой стен. Потолок залы был расписан под закатное небо и, казалось, чуть светился. Эффект заката усиливал красноватый камень, которым был выложен пол и красноватые же колоны, витыми, стройными стрелами уходившие к высокому потолку.

Наверняка зал был бы гораздо красивее залитый солнечными лучами, но теперь окна были плотно закрыты ставнями, и в них бился сумасшедший, дико завывавший ветер.

За стенами замка разыгралась буря и Рэми это почему-то не нравилось. Еще более не нравился встречающий их в одиночестве хозяин замка.

Виссавиец был одет в желтое, значит, являлся хранителем дара. С непривычно открытым лицом, одетый в простую тунику, повязанную на талии тонким, сплетенным с золотых нитей пояском, с также, как и у его соплеменников стянутыми в хвост волосами, и подкрашенными темной краской глазами, он все же казался невинным, ошарашенным мальчиком, с широко раскрытыми, темными глазами, опушенными длинными ресницами. За такие глаза любая красотка при дворе готова была убить, но ведь перед Миранисом стоит мужчина, а не девушка.

— Я думал, наследного принца Кассии будет встречать сам вождь, — в голосе Мира Рэми уловил нотку презрения. — А мне выслали навстречу какого-то ребенка.

— Прошу прощения, принц. Рэми с удивлением наблюдал, как хозяин замка преображался на глазах, будто взрослея: расправились плечи мальчишки; заблестели умом черные глаза; тронула губы приветственная, но уверенная в себе улыбка. И Рэми вдруг понял, что «мальчишка»-то постарше его будет. Мудрее и увереннее в себе, это точно.

— Я не представился: старший советник вождя Виссавии, Арам…

— Сын Акима? — сразу же заинтересовался Мир, и тон его стал даже слегка уважительным. — Что же, если это действительно вы… то хочу выразить вам признательность, советник. Ваш отец…

— Мой отец погиб за страну, которую любил, — мягко ответил «мальчик». — Чтя его память, я люблю Кассию, хоть и не был в ней более десяти лет. Потому вождь и совет решили именно меня отправить вам навстречу и именно в моем замке принять столь важных гостей.

— Мы были бы рады принять вас в Кассии.

— Я в этом не сомневаюсь. Но после смерти отца мой вождь не отпускает меня из клана. Поймите правильно — ваша страна для нас опасна.

— А ваша мать?

Советник слегка побледнел.

— Моя мать могла последовать за мной в клан. Но она, подобно моему отцу, слишком любила Кассию. И семью своего архана. Она вырастила вашего друга, мой принц.

— Но лишила вас материнской любви.

— Мы все чем-то жертвуем, — тихо ответил Арам. — Моя мать — мной. Я — ею…

Рэми вздрогнул, вспомнив, кого именно вырастила Ада.

— Я помню, сколько лет было Акиму, — продолжал рядом Мир, — когда он одолел демона. Наверное, меньше, чем вам сейчас. И из почтения к вашему отцу, к его памяти, к его подвигу, я уважаю и его сына. И все же. Почему встречаете меня вы, а не вождь?

Элизар не горит желанием видеть свою невесту? Или намерен оскорбить нас невниманием?

Рука Лерина мягко дотронулась пальцев Рэми. Чего он хочет?

Боги, щиты… «Внимательней» — одними губами прошептал Старик.

— Что вы! — невинно улыбнулся Арам. — Мой вождь плохо себя чувствует и надеялся, что вы отдохнете в Виссавии и дождетесь его возвращения.

— Как долго продлится буря?

— Прошу прощения, но мы не властны над непогодой.

Спустя некоторое время принца проводили в отведенные для него покои. Как и везде в замке — ничего лишнего. Голые стены, лишенные привычных для Кассии гобеленов и отделанные тонкими, почти просвечивающимися досками черного дерева; большой, на всю стену камин, спрятавшийся за замысловатой решеткой; широкая, но жесткая кровать без балдахина; стол у окна; пара стульев; брошенные на ковер у камина подушки… мало уюта, зато тепло, сухо, пахнет свежим деревом, много свободного места. И недовольный Мир, что сел на стол и начал что-то быстро писать на чистом листке бумаги.

— Передашь это отцу, — приказал он харибу и задумчиво добавил:

— Не думал, что сын героя Акима столь лжив. Вернее, да, оговорюсь, он играет со словами, как каждый виссавиец, уходящий от ответа.

— Ты о чем? — недоуменно спросил Рэми.

— Не думаешь ли ты, мой друг, что я стану тебе раскрывать секреты твоего же клана? — издевательски усмехнулся Мир. — Нет, дружок, с Виссавией решай проблемы сам. Ты меня слышал. А теперь оставь меня.

Рэми поклонился, послушно вышел из покоев принца, оперся о стену и стер со лба выступивший пот. Давно уже он не чувствовал себя так паршиво… как пойманный в ловушку зверь. И давно уже не пробивал его душу едкий, неприятный страх…

Это ненормально. Это не его. Но это есть… вместе с клубящейся в душе черным туманом паникой, что медленно, но верно лишала Рэми разума. Он не может тут остаться! Не может!!!

— Мой архан…

— Это опять ты, Эллис? — простонал Рэми.

— Вы измучены, мой архан. Только вчера встали с кровати, а уже…

— Что уже?

Какой он, проклятье, телохранитель, если сам себя защитить не может!

— Никому не говори, что видел.

— Мой архан…

— Это приказ.

— Да, Рэми.

Не ослушается. Хариб никогда не ослушается своего архана, слава богам. И только поэтому можно показать слабость и опереться на плечо Эллиса, когда уже совсем отказались держать ослабевшие внезапно ноги.

— Что с тобой, Рэми?

— Что б я сам знал… — слабость вдруг отпустила, а вместе с ней почему-то слегка стихла буря за окном. Рэми облегченно выпрямился, и, успокаивая то ли себя, то ли хариба, прошептал:

— Все… все.

Глава 7. Безумие

Этой ночью Рэми спал очень плохо. Ворочался, стонал, сминая в ногах тонкое одеяло. То и дело обеспокоенный Эллис подходил к кровати, укутывал спящего архана в теплую шерсть, долго стоял рядом неподвижно, шепча одно заклинание за другим. Потом жег ароматические свечи, оплетал Рэми защитным коконом, и на время это помогало, но совсем ненадолго.

Чувствуя, как каждое заклинание неумолимо жрет его силы, Эллис проклинал неприветливую страну целителей. Эта буря, что ломалась в стены. Этот замок, сырой и промозглый, с голыми, лишенными тепла стенами. Эти кошмары, что так мучают Рэми… все непохоже это на ту сказочную Виссавию, о которой шептались в магической школе восторженные ученики. Страна, полная магии… одним глазком бы увидеть, вдохнуть благотворный, полный силы воздух, а потом и умереть не страшно… так думал когда-то Эллис, и только приехав в Виссавию понял, как сильно ошибался.

Эта ночь была непереносимо долгой. Бушевала за стенами буря, ворочался на кровати Рэми, царапались в плотно задвинутые ставни колючие ветви, и неохотно пожирал огонь дрова в камине. Эллис уже давно измучился защищать Рэми от кошмаров, когда замок, наконец-то, начал просыпаться. За дверью кто-то пьяно засмеялся.

Женский голос томно ответил, и все погрузилось в густой туман: сам того не заметив хариб заснул. Проснулся он разбитым и еще больше уставшим. Бросил привычно взгляд на кровать архана и обомлел: Рэми там не было. Что еще хуже — Эллис, обычно чутко реагирующий на каждую эмоцию архана, теперь чувствовал лишь одно — оглушающую пустоту. Боги, он помнил это чувство, слишком хорошо помнил: так было несколько дней назад. Эллиса пробил холодный пот. Неужели снова?

И теперь это вина Эллиса: не уследил, не был достаточно сильным.

— Боги, что я натворил? — Эллис задрожав упал на колени перед кроватью архана. — Только бы он жил, боги, только бы он жил!

— Что здесь происходит!

Эллис быстро встал, поклонился наследному принцу Кассии и мысленно выругал себя за мимолетную слабость. Возможно, Рэми сам закрылся, возможно, давал ему отдохнуть. Архан ведь заботлив… слишком заботлив. А Эллис усомнился, подвел своего архана, не успел убраться в тень от цепкого взгляда Мираниса.

— Где мой телохранитель?

— Я не знаю. Миранис отвернулся, давай понять харибу, что с ним разговор закончен. Поклонившись принцу и телохранителям, Эллис отошел к окну, потому как приказа уходить он не получил. Только отсюда хариб осмелился поднять взгляд, вздрогнув от выражения лица принца. Миранис был скорее задумчивым, чем озабоченным. В тот день, когда Рэми умер, принц был взбешен. Значит, сегодня с арханом все в порядке.

— Уже начали играть, — сказал принц застывшему за его спиной Кадму, — надо же. Первый тур, мой друг…

— Смотри, чтобы не был последним, — мрачно ответил Кадм. — Ты поговоришь, наконец, с Рэми, или это мне сделать?

— Ни ты, ни я. Ты меня слышал.

— Рэми — твой телохранитель, Мир, — продолжал уговаривать Кадм. — Его задевает твоя холодность. Это нормально. То, как ведешь себя ты как раз ненормально. Ты знаешь магические законы… своей закрытостью ты причиняешь телохранителю боль и подыгрываешь противнику.

— Ты меня недооцениваешь… — прошипел Мир. — И не смей ему слова сказать… пусть хранительница сама проболтается. Так будет лучше.

На миг рухнули щиты принца, и Эллис покачнулся он нахлынувшей на него слабости, чувствуя, как по подбородку стекает струйка крови.

— Как скажешь, мой принц, — ответил Кадм, подавая Эллису кружевной платок. — Пойдем, Миранис. Рэми не простит нам, если в его отсутствие ты прикончишь хариба.

Принц ушел, а кровь не унималась долго. Лишь когда перестало растекаться по белоснежному шелку красное пятно, Эллис сел в кресло. Пальцы его разжались, выпустив окровавленную ткань на пол. Он уже ничего не понимал. Но с Рэми это было нормально.

Рэми сел, охватив пылающую голову руками. Еще некоторое время он приходил в себя, пытаясь выгнать из сознания отголоски кошмара.

— Эллис! — позвал он, но вне обыкновения хариб не отозвался. Зато приблизился внезапно шум бури. И Рэми, открыв глаза, поднялся.

Он помнил это озеро. Однако тогда, в его давних снах, оно было спокойно, а теперь ощетинилось волнами, с яростью бросаясь на берег. Гнул ветер сопротивляющиеся березы, гонял вокруг ветви, высохшие листья и комья земли, но самой бури Рэми не чувствовал, будто шумела она в двух шагах, избегая пересекать невидимую границу.

— Давно не виделись, друг мой! — произнес в голове телохранителя знакомый голос.

— Могли бы увидеться и в замке.

— Я, жрица Виссавии, и ты — телохранитель принца? — голос явно издевался, и это распаляло гнев Рэми еще больше. — Могли бы, ты прав. Но нам ведь не нужны вопросы? Хотя, если ты решился, мой мальчик… одно мое слово, и ты из гостя станешь хозяином…

Рэми обернулся, прикусив губу. Хранительница предстала перед ним такой, как он ее помнил: белоснежное платье до пят, которое не осмеливался тронуть даже бушующий ветер, длинные, до самых колен, волосы, полускрывавшие бледное, лишенное глаз лицо… столь же гордая, сколь и просящая. Ибо она — служительница, он — любимый сын младшей богини клана. Господин. Только вот кому нужно это господство?

— Да, я этого не хочу, — быстро ответил Рэми. — Но ты этого хочешь. И потому меня позвала. Не так ли? Все еще надеешься убедить…

— Ошибаешься! — оборвала его хранительница. — Я позвала, чтобы предупредить. Ты очень похож на своего дядю, мой мальчик.

Гораздо больше, чем даже мне этого хотелось бы. Арам рано или поздно это заметит, пока не заметил лишь благодаря мне. Но более вмешиваться я не стану.

— И что ты предлагаешь — сидеть взаперти?

— Это уже твое дело, Рэми, — спокойно ответила хранительница. Ничего ее не берет. И гневается Рэми или нет, ей, казалось, безразлично. — Можешь сидеть взаперти, а можешь принять мою помощь.

— С чего ты взяла, что мне нужна твоя помощь?

— У тебя нет выхода, Рэми, — как мальчика спокойно, ровно, уговаривала хранительница, и ее тон раздражал Рэми еще больше. — Хочешь насторожить виссавийцев? Обратить на себя внимание?

— Хватит слов, хранительница. Переходи к делу или я вернусь в замок. Или ты надеешься, что я не сумею тебе воспротивиться?

— Позволь меня изменить твое лицо. Виссавийцы живут силой госпожи, пьют ее с эльзиром и настолько к ней привыкли, что и в твоем теле ее не почувствуют. А для своих ты останешься прежним.

Они настолько слабы… о, не обижайся, что вряд ли что-то заметят. Но ты должен мне доверится.

Рэми кивнул. Он подавил отвращение, когда что-то мягко и осторожно коснулось его щек. Кожу на мгновение стянуло, в груди поднялась горячая волна, сопротивляясь чужой силе, и хранительница улыбнулась:

— Ну, ну, мальчик, доверься мне.

«Мальчик?» — раздраженно повторил про себя Рэми, но волну внутри приглушил. Закрыл глаза и заставил себя поддаться чужой силе, а когда открыл, то удивленно моргнул: он смотрел на себя внутренним зрением хранительницы. Узнавал и не узнавал, хотел этого нового облика и в то же время неосознанно жаждал от него избавиться.

В новом лице было больше черт Армана, чем Рэми: тонкая кожа, светло-серые, внимательные глаза, изящные, аккуратно вылепленные черты лица. Лишь изгиб губ полных губ остался прежним, но и он казался Рэми чужим.

— Спасибо тебе, — выдохнул телохранитель, возвращаясь в собственное тело. — Только не понимаю — зачем помогаешь спрятаться?

— Я объясню, — ответила хранительница. — Позднее. Самое главное, что Миранис послушался и привез тебя в Виссавию…

— Что? — вспылил Рэми, не осмеливаясь поверишь. — Это ты его заставила? Это из-за меня мы здесь?

Вот почему Миранис вел себя в последние дни странно, вот почему пылал гневом. Рэми почувствовал, как его захлестнула холодная ярость.

— Слова «нет» тебе не достаточно? — прочеканил он. — Ты сказала — выбирай, я выбрал. Я хочу быть рядом с Миранисом. Не с тобой!

— Но не силах уберечь его от Алкадия, — оборвала его хранительница. — И ты это знаешь. Против нажравшегося дряни вампира и ты, и твои телохранители, и Мир — бессильны. А я не хочу, чтобы ты умер! Это трудно понять?

— Да, это трудно понять. И ты, и твоя Виссавия для меня ничто. — прошипел Рэми. — Дай мне силу, чтобы одолеть Алкадия и отпусти. Я требую.

— Пока не могу.

— Пока что?

Хранительница не ответила.

— Что мне сделать, чтобы ты помогла?

Вновь молчание.

— Перенеси меня в замок, — приказал Рэми. — Наш разговор становится бессмысленным.

— Твое упрямство бессмысленно. И… твое безумие бессмысленно, — Рэми вздрогнул. — Ты совершаешь ошибку, Рэми, поддаваясь его силе. Сопротивляйся же! Сопротивляйся ему так же упорно, как ты сопротивляешься моей госпоже! Именно затем ты здесь!

— Опять головоломки? Интриги? Объяснись! — вскричал Рэми, но было уже поздно…

Мелькнуло вокруг, и шум бури стремительно отодвинулся, став из разъяренно опасным, приглушенным.

Рэми чувствовал себя плохо. Очень. В висках билась кровь, пересохло в горле, и голова раскалывалась от боли. Казалось, что гнев и разговор с хранительницей, вернули тот неясный кошмар, что мучил Рэми всю ночь.

Огонь, запах горелого мяса, крики…

— …бред, — прошептал Рэми, опираясь спиной на колонну и оглядываясь.

Он был зале, в котором недавно Арам встречал Мираниса.

Безлюдный, погруженный во тьму, зал соседствовал с более большим, видневшимся через полуокрытую створку двери. Там, за створкой, — шум чужого пира: свита принца отдалась веселью, беспечно доверив свою безопасность хозяевам… Глупцы. Рэми виссавийцам доверится не мог. Он должен вернуться к Миранису, должен… Что он скажет?

Извинится? Помогут ли тут извинения! Почему принц ничего не сказал Рэми? Почему не дал исправить прежде, чем они тут оказались?

Боги, как болит голова! И опять эти крики, ужас, тягучее болото бессилия. Откуда?

— Добрый день, телохранитель, — Рэми вздрогнул и немедленно собрался. Уж кому-кому, а этому человеку его слабости лучше не видеть. — Вижу, непогода вас не пугает, и вы решились выйти на небольшую прогулку. Мог бы я вас просить этого не делать?

Некоторые существа, населяющий клан, могут быть опасны даже для мага такого уровня, как вы.

Рэми оторвался от колонны раздражаясь и радуясь внезапному вмешательству. Гордость телохранителя на время притушила боль в голове и дышать стало гораздо легче. Прикусив губу, Рэми сосредоточился на тщательно проговариваемых, тихих словах хозяина замка. Далось ему это нелегко. Завывавшая буря кипятила кровь в жилах, да и эта магия, которой был пропитан каждый камень в замке, пьянила, отнимая разум.

А разум был ой как необходим. И почему-то гораздо страшнее бури внутри был страх остаться в одиночестве.

Собравшись, Рэми вежливо ответил на слова продолжавшего говорить Арама:

— Я принимаю ваше приглашение.

Хозяин улыбнулся, жестом пригласив гостя следовать за собой.

Кабинет Арама, оказался на диво небольшим, пустынным, но неожиданно для Виссавии уютным. Трещал в камине огонь, бросая на утопавшие в полумраке стены красноватые отблески, стоял посреди кабинета пустой стол, а рядом с ним — два стула с резными спинками. На один опустился хозяин, на другой указал гостю.

— Вынужден спросить, что именно вы хотите на завтрак? — мягко начал Арам.

— То же, что и вы, — безразлично ответил Рэми. Голова уже не болела, раскалывалась от боли. В глазах резало, но Рэми все равно не мог решиться, чтобы извиниться и выйти… он все так же отчаянно боялся остаться один. Почему?

Рэми украдкой потер виски и, поймав на себе внимательно-удивленный взгляд Арама, проверил щиты. Целостные.

Советник, сколь бы сильным магом не был, Рэми не чувствовал.

Значит, не знал ни о боли в голове, ни о невесть откуда взявшемся страхе.

Арам медленно провел ладонью над столом, и на глянцевой поверхности показались две чаши с красноватой маслянистой жидкостью.

— Вы еще можете передумать.

Рэми не хотел передумывать. Сейчас он хотел только одного — унять разрывавшую голову боль. Он взял чашу, понюхал содержимое: в нос ударил острый, слегка пряный запах трав и… магии.

— Это эльзир, — ровно объяснил Арам. Кому нужны его объяснения? — Я знаю, что вы привыкли… гм… к обычной пище, но в эльзире есть все, что нам необходимо. Наша госпожа, Виссавия, милостиво наполняет его своей силой. Оттого мы никогда не болеем…

Рэми отпил глоток и сразу стало легче: боль притупилась, стала выносимой. Зато вернулось раздражение и нелюбовь Рэми к виссавийцам:

— Никогда?

— Если не хотим болеть, — быстро поправился Арам.

Поправка насторожила. Виссавиец что-то скрывает. Как скрывал и вчерашним утром, когда они приехали в замок. Но врать он не умеет, верно, не приучен, потому и делает это как-то неловко.

Вон, уши покраснели, щеки покрылись румянцем, пальцы, державшие чашу — дрожат. Стыдишься?

«Выпей до дна, не бойся!» — голос хранительницы был так неожидан, что рука Рэми дрогнула, и пара капель упала на стол, оставив на коричневой поверхности темные пятна.

— Не обращайте внимания, — успокоил гостя хозяин. Капли действительно тотчас исчезли. Этот проклятый замок пропитан магией… Все здесь пропитано знакомой до боли, пьянящей магией.

Может потому Рэми так плохо?

— И не бойтесь, эльзир всем идет на пользу. Даже кассийцам.

— Так спокойно относитесь к недоверию? Если я вас оскорблю, вы тоже…

— Не думаю, что вы это сделаете.

— Так во мне уверены? И так уверены в себе?

— Нельзя заставить человека быть счастливым, — не ответил Арам, отпивая из своей чаши. Что же, «мальчишка» даже успокоился во время короткой перебранки. Значит, не так уж и прост. И, уж тем более, не невинен, как показалось поначалу Рэми. Да и может ли советник вождя быть глупым? Может, если это сын героя.

— Этот напиток дает нам все, кроме морального удовлетворения от еды, — продолжал Арам. — А вы так любите его испытывать, не так ли? В Виссавии мало внимания уделяется таким вещам, зато очень много — личному выбору…

— И магии, — быстро ответил Рэми. Кисловатый эльзир тем временем полностью справился с болью в голове. Мало того, он наполнил жилы бодростью. Тело вдруг стало легче, разум — светлее, а взгляд более острым. И теперь сидевший напротив вовсе не казался Рэми мальчиком.

Скорее — слишком рано созревшим мужчиной. Впрочем, кто его знает, может, на эльзире мужчины созревают гораздо быстрее?

— И магии, — согласился Арам. — Дар дается богами.

— Еда — тоже. Наверняка и одежда?

— А почему бы нет?

— Это так удобно. Ничего не делать, а все получать, — быстро ответил Рэми. — Чем вы это заслужили? Чем вы лучше нас, кассийцев? Почему смотрите на нас с презрением?

— Когда, простите, я смотрел на вас с презрением? — ровно заметил Арам.

— Когда? — засмеялся Рэми. — Да хоть сейчас! Слова вас не задевают. Вам все равно. Простите меня, но относиться равнодушно можно лишь к мнению того, кто ниже по положению. К мнению слуги, например!

Арам вздрогнул. Впервые за время разговора Рэми показалось, что в глазах советника мелькнуло что-то вроде гнева. Но тут Арам поднялся, обошел стол и, опустившись перед ошеломленным Рэми на колени, поцеловал его руку, прошептав:

— Мой архан. Голос хозяина был спокоен, в ладонях его появилась щетка, и Арам начал быстро счищать с сапог Рэми грязь.

— Вы с ума сошли! — прошептал телохранитель, когда половина работы была сделана — раньше он так и сидел, застыв, не в силах поверить. — Встаньте! Это вас недостойно.

— Почему же, — так же ровно спросил Арам. — Я — сын ублюдка, рожденного от любовника. В вашей стране я — хуже собаки несмотря на мой дар… Ах да, дар это тоже понятие невозможное для какой-то собаки. Что было бы со мной в Кассии? Вы бы меня убили?

Или оказали милость, сделав харибом, слугой архана? Так вот вы, я уверен, не худший архан. Не так ли?

— Встаньте немедленно! — Рэми вскочил на ноги, нечаянно толкнув Арама слишком сильно, так, что тот упал на спину. — Простите, простите ради всех богов! — шептал он, подавая виссавийцу руку.

Арам помощь не принял и встал сам. Вернулся на место, вытер перепачканные руки о невесть откуда появившуюся салфетку и с тем же безразличием отпил еще глоток из чаши.

— Сегодня днем я видел, как один из ваших арханов ударил своего хариба. За что? Дайте вспомню… ах да, за оторвавшуюся пряжку. Архан тот, простите за прямоту, глупый и толстый, единственное, что в нем хорошего — чистая кровь, настолько чистая, что чистота та уже давно не обижена даже тенью присутствия силы. Он — пуст. В нем — ничего нет. А его хариб, хоть слабый, а маг… в нашем мире было бы наоборот. Хариб оказался бы господином, а ваш архан — слугой. Кто их нас честнее?

Рэми посмотрел в стоящую перед ним чашу. Остатки мутной зеленой жидкости вызывали в нем тошноту и так напоминали родные болота… когда-то он думал, что он — обычный рожанин, низкорожденный. Когда-то прятал свою силу, потому как рожан с силой убивают… Арам в чем-то прав. И от его правоты было еще более тошно.

— Вам повезло, — продолжал Арам. — Вы в любом мире хороши. В нашем — вашей силой, в своем — своей кровью…

О которой Рэми узнал всего полгода назад…

— Но вы и по положению, и по силе не ниже меня, — слукавил Рэми. — Вы не должны были оказывать мне такую…

— Честь? — оборвал его Арам. — Но только вы, кассийцы, считаете это честью. Для меня так же легко унизиться перед вами, как вас унизить. Не потому, что мы равнодушны, а потому что мы думаем иначе и дышим иначе. Да, со стороны кажется, что мы холодны. Что нам — все равно умрете ли вы, будете жить. Вы — служите своей гордыне. Придумали целый свод правил, которые вас самих же угнетают. У нас нет правил. Есть только две ценности.

Воля нашей богини и наш собственный выбор.

— И вы соглашаетесь жить в этом хаосе? — непонимающе заметил Рэми. — В стране вечных бурь?

— Буря в сердце страшнее бури на улице, — быстро ответил советник. — Присутствие богини дает моему сердцу покой, которого вы, наверняка, никогда не знали.

— И помогает сбросить на нее ответственность. — Гнев вновь всколыхнул головную боль, и Рэми глубоко вдохнул, пытаясь всеми силами оставаться в здравом рассудке. — Как удобно. Хорошо — правильный выбор. Плохо — воля богини.

— Вы просто не понимаете, о чем говорите.

— О том, что мы — умеем ошибаться. И отвечать за свои ошибки. А вы?

Арам неожиданно побледнел. Потом посмотрел на Рэми и вдруг произнес упавшим голосом фразу, которой гость ну никак не ожидал:

— Говорите, как мой отец. Но мой отец получил от младшего бога дар изменять судьбы. А кто вы, телохранитель? Каким чудом удается вам…

Он не успел договорить. Вспыхнул ярче огонь в камине, тронутый сквозняком, распахнулась дверь, и на пороге появился невозмутимый Мир в сопровождении Кадма.

— Вы уж простите за мою дерзость, советник, — начал принц. — Но я хотел бы забрать Рэми. Вы наверное не знаете, но от телохранителей зависят мои жизненные силы. И я никак не могу позволить задерживать Рэми так надолго…

— Ваш телохранитель любит длинные прогулки, — быстро взял себя в руки Арам, поднимаясь из-за стола навстречу принцу. — Мы беспокоились. Гость, что покидает замок, внезапно, во время бури… Согласитесь, это необычно. И, согласитесь, мы не может отвечать за безопасность… столь непредсказуемых гостей.

— Рэми не доставит вам хлопот, обещаю! Я сам за этим прослежу, — оборвал его Мир, грубо подталкивая Рэми к двери. — Он у меня такой и есть… Вы же понимаете, бывает… Дар боги дали, а вот ума отмерить и забыли. О не смотри так на меня, Рэми, знаешь же, что я прав.

Последнюю фразу Мир произнес столь угрожающим тоном, что Рэми не осмелился возразить на грубоватую шутку. И не возражая, шел за принцем по коридорам замка, думая только об одном: неужели это правда? И хранительница угрозами заманила сюда Мираниса? Если этот так, то понятно, почему принц смотрит на Рэми угрюмо, понятна его холодность и гнев…

Гордого Мираниса, который в жизни никому, кроме отца, не подчинялся, заставили склонить голову перед чужой богиней.

Гордого Мираниса заставили сделать нечто, что ему явно не нравится. Для Рэми. Для человека, которого принц держал рядом…

Ради чего? Ради жалости? Ради его крови? Ради этого знака телохранителя, которым неизвестно по какой причине наделил его Радон?

И почему Рэми не уходит сам? Может, так было бы лучше — уйти? Вернуться в леса, где Рэми был когда-то даже счастлив? Или к матери — в провинцию? Астрид давно звала, хотя бы навестить…

Избавить принца от ноши…

Принц раскрыл настежь дверь кабинета и, войдя внутрь, уселся в кресло, подтянув к себе книгу. Рэми, не зная, что ему делать, застыл на пороге, и лишь когда его подтолкнул идущий следом Кадм, вошел внутрь.

— Отличная библиотека у этого Арама, — заметил Мир. — Думаю, пребывание здесь пойдет нам на пользу.

Рэми для принца пустое место.

— Не спросишь, где я был? — прошептал Рэми, чувствуя, как вновь начинает пульсировать в висках. Боль возвращается. А вместе с ней — безумие.

— Это дело твое, — равнодушно ответил Мир.

Принцу все равно…

— Значит, я могу ходить где хочу?

— Да.

Мир его ненавидит…

— И встречаться с кем хочу?

— Да.

— Спасибо, — ответил Рэми, и, останавливаясь в дверях, вдруг сказал:

— Я прошу прощения…

— Да что? — равнодушно поинтересовался Мир.

— За хранительницу. Она не имела права ничего от тебя требовать. Я прошу прощения… что стал для тебя обузой.

Показалось Рэми или рука принца дрогнула?

— Я постараюсь быть более незаметным и не доставлять тебе хлопот.

Принц молчал, все так же уставляясь в книгу.

— Я… я прошу прощения, что не могу найти в себе сил и уйти от тебя, но я найду, обещаю, — прошептал Рэми и вылетел за дверь прежде, чем Мир успел что-то ответить.

Рэми сел на кровать, не смея поверить, что он это сказал…

Эллис ни о чем не спрашивал. Опустился перед арханом на колени, смущенно улыбаясь, подал ему чашу с успокаивающим отваром, и Рэми вдруг вспомнил слова Арама. Может, виссавиец прав? Может, и Эллис чувствует себя как в клетке?

Рэми с трудом выпил горькую жидкость, не спуская с хариба внимательного взгляда. Он пытался было осторожно проникнуть внутрь Эллиса, ровно настолько, чтобы почувствовать вкус его чувств, но хариб вздрогнул и взгляд его стал тревожным.

Слишком грубо, сглотнул Рэми. Почувствовал. Но слова не скажет. И стоит Рэми только приказать, так еще и сам раскроется.

Голова болела немилосердно.

— Скажи мне. — Рэми говорил медленно и тихо, боясь всколыхнуть новый приступ боли. — Ты хочешь вернуться домой?

— Мой дом там, где ты, — вздрогнул хариб.

— И все же…

— А ты хочешь вернуться домой? Уйти от принца?

Нет, не хочет. Почему? Его ли это решение?

Рэми вновь внимательно посмотрел на хариба, отдал ему опустевшую чашу, и лег на кровать, не раздеваясь. Эллис прав, Арам — нет. В этом мире никто не свободен. Эллис подчиняется Рэми, а сам Рэми — принцу, Арам — вождю.

Кто из них еще свободнее?

Боги, как болит голова!

Уже через полудрему чувствовал он, как Эллис осторожно снимает с него сапоги, укутывает одеялом.

— Оставь меня, — прошептал Рэми. Не харибу, кому-то другому.

— Тебе плохо, мой архан? — донесся через туман встревоженный голос Эллиса. — Позвать Тисмена?

— Нет! — Рэми понимал, что нуждается в помощи, но отчаянно боялся остаться один. Пока хариб рядом, пока Рэми слышит его голос, еще остаются силы, чтобы держаться на грани…

— Рэми, скажи что-нибудь, — умолял Эллис.

— Голова болит. Говори, не молчи, пожалуйста…

Эллис говорил, но Рэми не различал слов. Гораздо громче слов были крики…

— Мой архан! — вновь позвал Эллис, и Рэми поймал себя на том, что сидит на кровати, зажав уши и покачивается из стороны в сторону, в такт воющей на улице буре.

Крики смолкли внезапно, оставив за собой пустоту. Боль в голове стала глуше, почти неощутимой, и Рэми почувствовал себя счастливым. Все это здорово, когда ничего не болит…

— Все… все, — шептал Рэми, успокаивая то ли себя, то ли бледного Эллиса. — Это всего лишь Виссавия, она на меня так действует. Я привыкну, видят боги, привыкну.

Рэми порывался встать, но испуганный Эллис упрямо совал в ладони новую чашу, всеми силами пытаясь оставить архана в постели.

— Это не поможет, дружок, — устало ответил Рэми. — Я знаю, что поможет. Подай мне плащ…

Пока хариб послушно приводил наряд архана в порядок, Рэми пытался успокоиться. Откуда взялись приступы безумия? Откуда страх остаться в одиночестве и в то же время жгучее желание выгнать всех, никого не видеть… Не его это, чужое. И последнее пугало более всего.

Рэми залпом выпил отвар и, приказав харибу ждать его в комнате, вышел.

Виссавийцы холодные и циничные. Они не знают ни вкуса потери, ни горечи беды. Не знают, потому не умеют ценить того, что дает им богиня. Это ненастоящий мир. Но боль, которую чувствовал Рэми, была хоть и чужой, настоящей… Вопрос только — чьей?

В голове вновь начало пульсировать. Взвыла за стенами буря, сотрясая стены замка. Рэми толкнул тяжелую дверь и вышел на площадку, которая заканчивалась широкой лестницей.

Боль усиливалась с каждым дыханием, и Рэми подумывал вернуться, но боялся, что не дойдет до своих покоев.

Там, внизу, был огромный зал и шумел чужой пир. Арханы, забыв обо всем на свете, наслаждались гостеприимством и безотказностью виссавийцев. Всем было хорошо в клане… кроме Рэми.

Спрятавшись за колонной, он отыскал взглядом Армана.

Мысленно позвал. Ар вздрогнул, повернул голову и безошибочно отыскав взглядом брата, продрался через толпу к лестнице, поспешно поднявшись на второй этаж.

— Рад тебя видеть, — сказал он, и тотчас добавил:

— Но ты все еще бледен. Тебе стоит отдохнуть…

— Не могу отдыхать, — горячо зашептал Рэми.

Арман, схватив брата за руку, втолкнул его в боковую дверь, пряча от посторонних взглядов. За дверью, в затемненном коридоре, Ар вжал Рэми в стену и шепнул на ухо:

— Что с тобой? Обычно ты сдержанней. Хотя бы на людях. Не привлекай внимания виссавийцев.

— Арман… я не могу здесь… не чуешь? Смертью пахнет… и она… ненавижу! Она дала умереть брату!

— Послушай меня, Рэми. Внимательно, повторять не буду.

Сейчас ты соберешься, и мы пройдем в твои покои. Держи себя в руках… Я с тобой, ты не один. Ты же помнишь, правда?

— Да, Ар… — Рэми вздохнул глубоко, стараясь сосредоточится на голосе брата.

— Вот и молодец, а теперь ты все же придешь в себя, и мы вернемся в твою комнату. Спокойно, не привлекая внимания. И там, слышишь, только там, ты сможешь позволить себе быть слабым. Не раньше. Улыбайся! Ты мой брат! Ты можешь!

Рэми не помнил, как они шли по коридорам. Кажется, он действительно улыбался, отвечал поклонами на поклоны встреченных арханов, держался ровно и спокойно… Но внутри истекал болью.

Он не помнил, как Арман пинком распахнул дверь в его спальню, как заставил Рэми сесть в кресло и опустился перед ним на колени, заглянув в глаза.

— Что ты творишь, брат?

— Я не знаю. С ума схожу, понимаешь? Не хочу здесь… не могу… Сначала сны, теперь наяву… не могу…

— У тебя только один брат, я. И я жив, ты ведь помнишь?

Надеюсь, помнишь…

— Почему, Ар? Почему она ничего не сделала?

— Иди за Тисменом, — приказал Арман Эллису.

— Но архан…

— Иди за Тисменом! Сейчас!

— Нет, Арман, не надо Тисмена… Ни Мир, ни его телохранители мне не помогут, — на мгновение выплыл из волн боли Рэми. — Никому не нужен… ни Миру, ни тебе, никому. Мешаю… я вам всем мешаю… почему не даете мне умереть? Почему? Почему не пускаете, если я вам мешаю!

— Ты еще тут? — прошипел Арман Эллису, и тот как ошпаренный выскочил за дверь.

Рэми хотел возразить, но крики… крики заглушили все.

Миранис как раз дочитывал книгу, когда в покои змеей скользнул хариб Рэми, чтобы шепнуть что-то Тисмену.

— Прости, принц, но вынужден тебя ненадолго оставить. Кадм меня заменит.

— А если я скажу «нет»? — ответил Миранис, откидывая книгу.

— Вижу по твоему лицу, Тисмен, что с Рэми вновь что-то случилось.

— Помнится, я пытался утром поговорить с тобой о Рэми, — спокойно ответил Тисмен. — Помнится, ты меня оборвал и приказал…

— Я помню, что я приказал!

«Слышать ничего не хочу об этом мальчишке!» — крикнул тогда Миранис.

— Мы теряем время, мой принц. Для Рэми это время дорого.

— Потерпит.

— Выйди, Эллис! — приказал Тисмен. — Скажи Арману, что я сейчас буду.

— Говори, — приказал Миранис, когда дверь за харибом закрылась.

— Мой принц, прости меня за дерзость, но ты совершаешь ошибку. Рэми зависим от тебя, как и все мы. Отталкивая телохранителя, ты делаешь его слабым… а слабость мага ничем хорошим не заканчивается.

— Только не говори мне, что Рэми сошел с ума от горя, — сыронизировал Миранис.

— Нет, но его щиты дали трещину, — спокойно продолжил Тисмен, — в которую просочилось чужое безумие. Напоминаю тебе, мой принц, что мы в клане целителей. Хочу напомнить и еще что-то… Рэми — виссавиец. Вождь для виссавийцев, как солнце для растений, и вождь…

— Хватит! — перебил его Миранис. — Хочешь сказать, что наш Рэми перегрелся на солнышке?

— Нет, хочу сказать, что уже сейчас виссавийцы предлагали послать к Рэми целителя. Их очень интересует, с чего бы это телохранитель принца так реагирует на болезнь их вождя. Если мы не найдем способа укрепить щиты Рэми, то виссавийцы будут настаивать… это все же их гость. Отказывать им будет все сложнее.

— Я понял! — оборвал его принц, вставая с кресла. — Я сам займусь Рэми.

Маленький зверек недовольно посвистывал, чуть слышно постукивал о пол куцым хвостом. Громче он не осмеливался. Сидеть тихо — не хотел. А хозяин, всегда ласковый, всегда отзывчивый, будто не слышал. Все внимание дарил он никуда не годному человечишке, а на любимца не обращал внимания.

Обидно. Еще более обидно, что кусаться нельзя, а очень хочется. Особенно хочется укусить это несносного, воняющего псиной человека, что то и дело гладит тоненькую, недавно поменявшуюся шкурку. Неприятно, любое прикосновение неприятно, а приходится терпеть, хозяин приказал…

Но наконец-то хозяин закончил с тем человечишкой. Сел на лавку, устало вытянул ноги, чуть слышно засвистел.

Довольный зверек сорвался с места, прыгнул магу на колени и свернулся клубком, уткнув нос в теплый живот. Теперь можно и поспать, наконец-то.

— Вижу, что ты очнулся, Рэми, вижу, что ты вновь в здравом рассудке. Хотя я иногда сомневаюсь, что ты способен на здравый рассудок.

Принц оторвал взгляд от любимца Тисмена. И откуда только зеленый маг берет таких уродцев? Хотя, есть в этом зверьке что-то привлекательное, от чего не оторвать взгляда, хотя на душе и тошно. Как и в любом уродстве.

— Прости, что вновь доставляю тебе хлопоты, принц, — вновь завел свою песню Рэми. Что же, ничего иного Мир и не ожидал.

— Хлопоты? — пожал плечами он. — Ты прав, хлопоты…

— Я думаю, что так больше не может продолжаться.

— И тут ты прав.

— Я думаю, что… Арам врет. Вождь не хочет нас видеть. Это его безумие держит над Виссавией бурю, оно сводит меня с ума. Я этого не вынесу. И потому я хочу вернуться в Кассию. Один.

— Очередная глупость, Рэми…

— Это не глупость, — оборвал его телохранитель. — Зачем мы здесь? Потому как не можем справиться с Алкадием, не так ли?

Тогда я попробую один. Пока ты здесь, Алкадию меня не убить.

— Рэми, ты останешься рядом со мной. Я тебе приказываю.

— Ты не можешь мне приказывать, — холодно ответил Рэми. — Приказывай другим телохранителям, которых ты ценишь. Я же для тебя не телохранитель, а наследник Виссавии. Значит, равный тебе. И буду делать то, что посчитаю нужным. Ты — останешься в Виссавии. Богиня не даст волосу упасть с твоей головы, пока твоя смерть может убить и меня. Я — вернусь в Кассию.

— Еще как прикажу, — протянул Миранис, забавляясь ситуацией.

Виссавиец начинает угрожать? Ну-ну… — Но для начала… любопытства ради, так сказать, хотел бы знать — как ты собираешься мне воспротивиться?

— Забыл, кто здесь хозяин?

— Забыл, что я могу тебя выдать? — откровенно издевался Миранис.

— Не выдашь, — спокойно ответил Рэми. — Если выдашь — полетишь ласточкой домой. Без поддержки Виссавии. Ты не можешь себе этого позволить, не так ли?

Опять угрозы… только на словах, Рэми, ничего ты мне не сделаешь — твоя слишком уж щепетильная совесть не позволит.

— Ты не справишься с Алкадием… — поменял тактику принц, не желая более дразнить телохранителя.

— Один раз не справлюсь, так ты меня воскресишь, и мы попробуем еще раз…

Надо же, какие мы… пожертвовать собой решили!

— Ты ошалел, Рэми, — протянул Мир. — Я не дам тебе еще раз умереть.

— А что дашь? Ощущать себя ничтожеством? А?

— Прости…

— Что?

— Прости, но никуда ты не пойдешь. Не хочу тебя расстраивать, но долго вдали от меня ты не выдержишь.

— Это мои проблемы, — упрямо ответил Рэми. — Будет сложно, но ты будешь жить.

— Мы будем жить, — поправил Мир. — Ты так и не понял, мальчик. Или забыл. Клятву напомнить? Мы одно. Ты и я… Одно.

Там где я, там и ты. Там и твоя сила. Если я буду в Виссавии, а ты встанешь против Алкадия, ты проиграешь. Что ты можешь сделать против мага без силы? А силы у тебя не будет!

— Не играй со мной! — взорвался Рэми.

— А я не играю. Напоминаю о твоем месте, маг. Здесь ты — архан. Там — мой телохранитель. И будь ты хоть сто раз наследником вождя Виссавии, пока ты со мной — ты мой слуга, не более. Знай свое место, Рэми!

— Я тебе не нужен… — сразу же поник телохранитель. — Боги, к чему ты меня держишь?

— Ты. Мне. Нужен. — Рэми вздрогнул. — До сих пор не понял, мальчик?

— Я не мальчик!

Ожидаемый ответ.

— Не только себя оберегаю, — тебя. Они, — Мир показал на телохранителей. — Они со мной будут всегда. Ты — нет. Понимаешь разницу, наследник Виссавии?

— Я не стану вождем.

— Так ли? Сейчас я вижу сумасшедшего вождя, у которого нет сыновей. Есть только ты, племянник. И теперь ты меня, надеюсь, понял? Еще до того, как мы узнали о безумстве Элизара, я мог надеяться на его женитьбу и рождение другого наследника. Теперь же…

— Мир…

— Ты важен для меня, глупец! Боги так же опутали меня, как и тебя, этими узами принц-телохранитель. Однако то, что ты чувствуешь, что чувствую я — узы богов. Мы с тобой одно целое.

Пока. Но стоит только Виссавии потребовать вернуть наследника, а жрецам — разорвать связывающие нас нити, и ты вновь вспомнишь о своей гордости. И забудешь о верности мне. Понимаешь, Рэми? По глазам вижу, что понимаешь… И потому, хочешь ты того или нет, а ты будешь держаться от меня как можно дальше. А теперь, братец, я поговорю с твоим любимым хозяином замка, а ты…

Миранис на время замолк, как бы собираясь с мыслями:

— Пойдешь к моей сестре. Не смотри на меня так, Рэми. Хочешь не поддаться безумию дядюшки? Это легко. Напомни себе, что в этой жизни дорого. Арман. Помнишь о своем брате? У тебя есть еще сестра и мать, не так ли? Я? Уже вижу три нити, за которые ты можешь держаться… Узы богов, любовь к семье, но сильнее всего, не обманываемся, любовь к девушке, не так ли? Рэми как-то сразу забыл о своей дерзости, густо покраснев и потупившись. Что же, мальчишка хоть и был гордым, а о некоторых вещах предпочитал открыто не говорить.

— Но это только временно. Ты прав, будущий вождь Виссавии.

Нам нечего делать в клане, и незачем оставаться под властью твоего безумного дядюшки… который, к тому же, не желает нас видеть. Безумный вождь поопаснее Алкадия будет… Может прибить нас всех раньше, чем вмешается хранительница…

Рэми с удвоенной страстью шептал удивленной невесте слова любви, и тихо плакал, когда ни о чем не спрашивая, она прижималась к нему всем телом, ловя губами соленные капли.

— Он сведет меня с ума! — шептал Рэми в распущенные волосы Аланны.

— Я тебя сведу с ума, — чуть ревниво ответила девушка, стягивая с себя остатки одежды.

Она сдержала свое обещание. И когда спустя некоторое время они лежали обнаженные, уставшие, на мокрых от пота простынях, Рэми расслабленно улыбался. Прав был Мир. Теперь его не тревожило чужое безумие. Вот она, его любовь — светлые, влажные кудри, рассыпавшиеся по подушке, огромные, голубые глаза и задорно задранный носик:

— Ну? — протянула Аланна. — Успокоился?

— Успокоился. С тобой я всегда спокоен. Потому что счастлив.

И после недолгого молчания, решился:

— Тебе нравится Виссавия?

— Мне везде нравится, где ты есть, — зевнула Аланна. — А теперь я буду любить Виссавию всегда.

— Почему?

— Потому что именно в Виссавии ты вновь вернулся в мое ложе.

Когда мы в последний раз были вместе, а, Рэми? Когда ты был бедным, лесником. Когда я не знала о твоей силе…

— И все равно меня любила.

— Может, это не любовь? — игриво ответила Аланна, проводя подушечками пальцев по губам Рэми. — Может, это проклятие? Но я счастлива так, как никогда в жизни. Если ты уйдешь, что у меня останется?

Рэми ничего не ответил. Вплетя пальцы в волосы Аланны, он остановил слова властным поцелуем.

А за окном бушевала буря. За окном… не внутри. Миранис прав, у него есть ради чего жить, ради чего сопротивляться. У вождя нету.

От воды шел ароматный пар, и принц, расслабившись, закрыл глаза, наслаждаясь ванной.

— Ты сам запретил Рэми подходить к сестре до свадьбы, — сказал Лерин. — А что если он опять обезумеет? И навредит Алане?

«И все-таки он не выдержал и спросил», — лениво подумал Миранис, откидывая голову, чтобы хариб смог смыть с его волос мыльную пену.

— Ох, Лерин, не знаешь ты силу любви, — промурлыкал Кадм. — С такой девушкой, как Аланна, никакое безумие не страшно.

— Достаточно, Кадм, — оборвал его Миранис. — Но ты прав.

Рэми надо было укрепить щиты и близость с моей сестрой с этим отлично справится. Не смотри на меня, Лерин, не забывай, что Аланна — невеста Рэми. Да и все меняется…

— Что заставило тебя изменится? Мир, ты сам не свой, с тех пор, как сходил к прорицательнице. Что тебе сказала Ниша?

— Ничего особенного.

Она не сказала, она сделала. Она душу перевернула. В ту ночь Мир так и не смог уснуть…

Глава 8. Калинка

Крики Рэми услышал еще в коридоре. Он с удовольствием бы развернулся и ушел в свои покои, но стоявшие у дверей дозорные без приказа отворили двери в покои принцессы, впуская телохранителя внутрь.

Значит, хариб не ошибся и принц все же здесь. Иначе без доклада Рэми бы не впустили. Да и хотел ли он, чтобы его пускали?

Шевельнулся было стоявший у дверей Кадм, но, заметив Рэми, кивнул, едва заметно улыбнувшись. Видимо, скандал его только забавлял, хотя Рэми сразу же вогнал в краску.

— Ты не можешь! Растрепанная Калинка гордо выпрямилась перед принцем, высоко задрав подбородок. Горели румянцем ее щеки, полыхал в светло-карих глазах гнев, катились по щекам крупные слезы.

Отчаяние, скорее почувствовал, чем увидел Рэми.

— Да что ты? — холодно усмехнулся Миранис, указав Рэми на место у окна. Телохранитель подчинился, Лерин поклонился принцу, принцессе, кивнул Кадму и, не обращая ровно никакого внимания на Рэми, вышел. Что же, ожидаемо. Седой так и не принял нового телохранителя, предпочитая держаться с Рэми холодно. Впрочем, Рэми и настаивал. Он не любил навязываться. Да и в том пока не нуждался, скорее, наоборот, это именно ему не давали покоя.

— Не могу? — переспросил принц. — Скажи, родная, разве я яро сопротивлялся и не хотел ехать в страну «варваров»? А теперь, за один день, ты полюбила Виссавию? А позволь тебе не поверить!

— Как ты можешь! — внезапно залилась слезами Калинка. — Как!

Дома? Это у тебя — дом! А у меня? Мать? Прыгает из постели в другую! Отец? Топит стыд в вине! Не смотрят оба, с кем пьют, с кем спят. Лучше здесь, чем все время выслушивать: «Почему платье открыто? Почему волосы не прибраны? Почему мало краски на носу?»

Здесь люди не играют. Они настоящие, понимаешь?

Мир слегка побледнел, и Рэми почувствовал, что тот колеблется. Кадм чуть шевельнулся, укрепляя щиты наследника. И правильно — нельзя было дать гневу Мираниса ранить Калинку.

Впрочем, это был не только и не столько гнев, сколько печать. Вынув из кармана кружевной платок, принц отер слезы Калинки, и в карих глазах девушки засветилась надежда. Но Мир заставил принцессу сесть в кресло, и, присев на стоявший рядом столик, продолжил, смотря не на Калинку, на Рэми:

— Ты просто непроходимо глупа.

Рэми вдруг почувствовал, что не совсем уже Калинку убеждает принц. Не совсем для нее подыскивает слова, и не совсем над ней издевается.

— Виссавийцы и настоящие? — засмеялся принц. — Наши кассийцы красят тела. Эти — души. Как ты думаешь, что хуже?

Рэми знал ответ. Знал, кто хуже. И уже давно выбрал. Но принцесса выбрала иначе:

— Говоришь так, потому как зажрался! — вновь закричала она, вскочив с кресла. Принц даже не пошевелился, встретив принцессу равнодушным, насмешливым взглядом.

— Ты всего лишь избалованный мальчишка! — зашипела Калинка.

— Ты горя-то и не видел. Ты единственный сын, оттого самый любимый, самый опекаемый. Ты наследник! А у меня пять сестер. И два брата! Слышишь? Что мне светит в твоей Кассии?

— Выражения подбирай! — холодно ответил Мир. — Ты — архана, принцесса, а ругаешься, как уличная торговка.

Рэми бы заткнулся. Сразу. Редко в глазах Мира появлялась сталь, но если уж появлялась…

Но Калинка ничего не боялась. Она бросилась к принцу, замолотила кулачками по его груди и заревела. Горько, истерично.

Мир посмотрел ненавидяще на Рэми и вдруг обнял Калинку, и вдруг, прикусив губу, обнял тонкую девичью талию, прижав кричавшую Калинку к вышитой серебром тунике.

— Почему? — рыдала в объятиях принца девушка. — За что? Что там? Что? Отец в долгах… Братья из игорных домов не выходят…

Нормальные на меня и не смотрят. А тут… стать женой вождя Виссавии! Мир, хороший мой, родной… смилостивься! Прошу тебя, смилостивься! Я сгнию заживо дома, понимаешь?

— Не понимаю, — неожиданно мягко ответил принц, гладя рыжие волосы. — В твоем возрасте девушки о любви думают, а ты — о власти.

— О любви? — взвыла Калинка. — О какой любви? Есть она? Была у меня «любовь»! И поцелуи… по углам были и томление, и бессонные ночи! Как дура растаяла. Но подружка красивее оказалась, да побогаче, вот и вся любовь… Они муж и жена, а я…

— А ты стала циничной. Не надо.

— По мне лучше циничной, чем дурой, — оттолкнула Мира Калинка. — Никаких «домой»! Даже не думай. И плевать мне, что ты наследный принц — на этот раз меня не сломаешь.

— Силком потяну, но сестру…

— Ага! Вспомнил! Про кровь общую вспомнил! Где ты раньше был?

— Калинка, пойми — вождь тебя не хочет.

Калинка сглотнула, гнев ее, энергия, бившая недавно ключом, вдруг исчезли. Она оттолкнула Мира, отшагнула назад и вдруг пошатнулась, в полуобмароке упав на руки подоспевшего Рэми.

Телохранитель ее понимал. Растирал холодные ладони и думал, как сложно гордой архане, дается горькое знание — ее отвергли. В который раз — предали.

— Он даже не видел меня, — шептала Калинка, не замечая, как катятся по ее щекам крупные слезы. — Не верю. Не верю, что вождь Виссавии способен кого-то оттолкнуть, даже не увидев. Не посмотрев в глаза. Они же целители. Сердца лечат, а сами их ломают? Этого быть не может. Не может. Что ты ему наговорил?

— Мне ничего не пришлось наговаривать, — устало ответил принц. — Он не хочет видеть ни тебя, ни меня. Я наследный принц Кассии, я больше не могу ждать.

— Если мы здесь не для моего замужества, то зачем?

— Это уж дело не твое…

Калинка, оттолкнув протягивающего ей чашу с водой Рэми, вдруг вскочила с кресла, распахнула боковую дверь, вбежала внутрь. Там она бросилась, не раздеваясь, на кровать и разрыдалась, а Мир, осторожно прикрыв дверь, некоторое время стоял неподвижно, глядя в огонь.

— Когда мы вернемся, я найду для нее нормального жениха, — сказал он вдруг. — Нормального, а не этого виссавийского ублюдка.

— Это мой дядя, — неожиданно даже сам для себя напомнил Рэми.

— Я знаю. Но все равно — ублюдок. Останешься со мной, Рэми!

Странный приказ и непонятный. Но Рэми, как и всегда, не спрашивал.

У покоев принца Кадма сменил зевающий Тисмен. Наверняка, опять не спал всю ночь, наверняка опять времени даром не терял, вновь препарируя какую-то зверюшку. И любимец за ним следовал другой — на этот раз достаточно симпатичный, похожий на серый комок шерсти, с острой, увенчанной круглым носом мордочкой.

Росточком звереныш не вышел: размером он был чуть больше обычной крысы, зато глазки его казались живыми, умными и понимающими.

— Где ты эту заразу выискал? — спросил Миранис.

— Сам пришел, — пожал плечами Тисмен.

— Надеюсь, в Кассию ты его не потянешь.

Телохранитель ничего не ответил, еще раз зевнул и сел на подоконник. Зверь живенько забрался по штанине хозяину на колени, и, свернувшись там пушистым, серым клубком, вдруг затих.

Рэми ждал обычных издевательских реплик Мираниса по поводу нового любимца Тисмена, но не дождался — наследник увидел на столе сложенные в две стопки книги и мигом забыл о и Тисмене, и о его игрушке. Мир расцвел. Схватил с самого верха небольшой томик в кожаной с золотым тиснением обложке и погрузился в чтение. Книги были второй страстью Мира после старинных вещичек. Рэми книги не радовали. Он думал о завтрашнем отъезде, и был, честно говоря, разочарован. Виссавия так легко его отпускает?

— Что ответил Арам? — не выдержал Рэми.

— Как нам будет угодно. Они гостей не задерживают, — правильно понял вопрос Мир.

Как просто! Не задерживают…

И хранительница, судя по всему, не задерживала.

Обойдя читавшего в кресле Мираниса, Рэми опустился на скамеечку у камина. Долгое время смотрел на огонь, и чувствовал, как часть огня пылает и внутри. Чужое безумие. Чужая боль. Чужие страдания. И гнев.

Теперь, когда его тело помнило поцелуи Аланны, он мог контролировать свое безумие. Мир, как всегда, прав. И, как всегда, знает лучше. Любовь Аланны его исцелила.

Или нет… Рэми поймал себя на желании хоть как-то утешить вождя, притупить его боль… должен же быть способ. Может, Калинка права — стоит поговорить с дядей, и тот образумится?

Бред! Неужели во всем клане никто не пробовал… «Я потерплю ничьей помощи», — шептало в душе безумие. Вождь не хотел исцеления. А Рэми… Рэми все равно почему-то был не в силах его оставить вот так, даже не попробовав помочь.

Бред. Рэми никто, а это — вождь Виссавии. Великий маг… таких ведь в этом мире раз и обчелся. Рэми таким никогда не стать.

— Сегодня будешь спать в покоях брата, — приказал вдруг Мир.

— Почему? — встрепенулся Рэми, только сейчас поняв — принц не читает книгу, даже отложил томик, и смотрит на него внимательно, изучающе. Как долго?

— Потому что хочу попасть домой нормально. Потому что помню, что ты куда-то исчез прошлой ночью. И потому что на лице твоем написано — ты вновь намереваешься геройствовать и делать глупости. А с меня хватит на сегодня глупостей. Твой брат будет спать с тобой. У него чуткий сон, и если ты только пошевельнешься…

— Арман — слабый маг, ты же знаешь.

— Зато Лерин — сильный. И ты оденешь это!

Рэми с трудом воздержался от вздоха, когда принц открыл стоявший на столе ларец и достал круглый амулет на тонкой цепочке. Амулет подчинения. Стоит Рэми использовать силу, и Лерин почувствует. Стоит снять амулет, и Лерин почувствует.

Лерин, который Рэми, казалось ненавидел. Нет, хуже — презирал.

Тисмен погладил своего уродца и посмотрел на Рэми странно.

Сочувствующе, наверное. Мир шагнул к Рэми и вдруг остановился, посмотрев на плавно открывающуюся дверь. Тисмен на мгновение насторожился. Но увидев Эллиса расслабился. Рэми жестом подозвал хариба, несколько удивившись — никогда еще Эллис по собственной воле не беспокоил Рэми на дежурстве. Еще более удивился, когда хариб, поклонившись низко принцу, подошел к Рэми, протягивая сложенный листок бумаги.

— Разверни! — приказал Мир, когда Рэми несколько засомневался, вертя в руках несчастное послание. — Ну же!

— От кого? — спросил Рэми хариба.

— От принцессы Калинки. Боюсь, — голос Эллиса ощутимо дрожал. — Архана покинула замок.

Рэми вздрогнул. Принц швырнул амулет обратно в шкатулку, выхватил из рук телохранителя листок бумаги и, пробежав по написанному глазами, отдал записку Рэми:

«Я знаю, что вы меня поймете. Увидела в ваших глазах то, чего никогда не было у моего кузина — сострадание. Я знаю, что вы найдете слова, чтобы объяснить Миру причину моего поступка.

Те самые, которые самой мне найти не хватает сил. Ни на что не хватает. Я приняла решение. И вы его не измените. Я найду вождя.

Я брошусь ему в ноги. Я спрошу его, почему он меня отверг. Я буду умолять… я буду бороться. Потому что больше не в силах уехать.

Виссавия околдовала меня. Я думала, она хочет, чтобы я здесь осталась. Нет, я в этом уверена. Она знает, я достойна вождя. Я создана для этой земли. Я создана, чтобы остаться здесь, не в Кассии. На то воля богов. И я сделаю все, чтобы ее исполнить, а если нет… Не ждите меня. Я либо проиграю, либо умру. Но не вернусь в Кассию.»

— Выйди! — приказал Тисмен Эллису. Хариб низко полонился и выскользнул за дверь. Миранис выдавил:

— Забудьте, — выхватывая у Рэми письмо и бросая его в огонь.

— Калинки больше нет для меня.

— Ты с ума сошел? — не поверил своим ушам Рэми. — Мир, там же ветер. Слышишь? Там деревья переворачивает. А Калинка… Она очень слаба. Ты должен поговорить с виссавийцами. Немедленно! Ты должен ее вернуть! Мир, да скажи же что-нибудь! Мир!

— Проклятая страна, — шептал Мир. — Завтра уезжаем!

— Мир, а Калинка?

— Молчи!

— Мир! — отшатнулся Рэми.

— Если выбирать между тобой и Калинкой, я выберу тебя, — жестко ответил Мир.

— Я ее найду!

— Ты останешься здесь! Лерин!

Рэми не уловил того момента, когда Седой появился в комнате.

Просто в затылке внезапно вспыхнуло, а перед глазами потемнело…

Глава 9. Беглянка

Как же она его ненавидела! Ненавидела его синие глаза, его холодность, и больше всего ненавидела его правоту. Принц прав.

Такую, как она никто не захочет. Еще мама говорила — патлы рыжие, как у отца, а нрав как у кобылы. Ну почему боги так несправедливы? Почему одним дают так много, а другим — так мало? И когда смиришься, научишься жить с этим малым, ошарашивают надеждой, чтобы сразу ее отобрать.

— Поедешь в Виссавию, — учила мать. — Говорят, там все уроды, придешься как раз ко двору. И морду не вороти, когда с тобой разговариваю. А что ты думала? За богатого и красивого выйдешь? А может, любви захотела? С такой фигурой? Милочка, коль вернешься из Виссавии, так в храм пойдешь. Цветочки на алтаре менять, на большее уродина не способна.

— Не буду менять цветочки! — шипела Калина, запутав окончательно завязки плаща. — Не за что! Не сдамся! Не приходит?

Не хочет меня видеть? Так я не гордая, сама к нему пойду. А что он мне сделает? Пусть выгонит! Но я хотя бы попытаюсь, а не буду как этот паршивец Мир чего-то ждать! Не буду!

Пройти незамеченной к общему залу оказалось проще простого.

Этот замок всегда был пустынным, тихим и чужим. Иногда Калинке чудилось, что помимо гостей в нем никого нет. Но впечатление было обманчивым: Калинка собственными ушами слышала, как жениха одной из ее фавориток остановили у покоев принцессы, так и не пропустив внутрь.

Виссавийцы вместе с людьми отца незримо охраняли предполагаемую невесту вождя. Калинка чувствовала их присутствие постоянно: в появляющихся в комнате подарках, в мгновенном исполнении всех ее прихотей, даже во внезапно отыскавшейся в глубине комнаты потайной двери.

Отослать сонную харибу, обмануть фрейлин желанием отдохнуть, одеться (самой оказалось не так и легко), слегка понервничать, когда потайная дверь нашлась далеко не сразу, и скользнуть несмело в темный проход.

Внутри оказалось сухо и неожиданно чисто. С легким шелестом закрылась за спиной дверь и раньше, чем принцесса успела испугаться, засветились ровным, белесым сиянием невысокие стены.

Идти было недолго. Проход закончился так же внезапно, как и начался, глухой стеной. В стене — неширокий прямоугольник двери без следа ручки.

Принцесса несмело коснулась створки, и та неожиданно легко поддалась. Там, за дверью оказалась небольшая ниша, завешанная тяжелым, пахнущим пылью ковром. За ковром — приглушенный смех, завывания флейты, громкие разговоры.

Лишь спустя некоторое время отважилась Калинка отогнуть угол ковра и осторожно выглянуть наружу. И, убедившись, что ее никто не видит, выскользнуть на лестничную площадку.

Там, внизу, полупьяные арханы из свиты Мира. Пьяных мужчин Калинка не любила больше всего, даже больше собственных фрейлин, что целыми днями торчат в ее покоях, вышивают на пяльцах и весело щебечут о всяких глупостях.

Узнав одну из своих девушек в раскрасневшейся, разомлевшей и ярко накрашенной архане, что сидела на коленях у придворного, Калинка передернулась, закуталась в плащ и легкой тенью спустилась по лестнице. Стараясь держаться тени, она направилась к двери. Никто ее даже не заметил. Но когда она была уже у заветной створки, что-то заставило ее обернуться.

Вверху лестницы стоял, подпирая спиной колонну, Арам.

Встретившись взглядом с принцессой, он плавным движением выпрямился и почтительно поклонился Калинке.

Принцесса задрожала от страха. Неужели остановит? Неужели вот прямо тут все и закончится. Но Арам лишь понимающе улыбнулся и одним движением скрылся за колонной. Будто и не было его.

«Им все равно», — промелькнула горькая мысль. Или же, напротив, виссавиец не хочет ее останавливать? Одобряет?

Какая уж разница. Калинка спешила. С каждым мгновением ее уверенность убывала… потому времени не было. Толкнув тяжелую дверь (открыта? Даже странно…), она выскользнула наружу и тотчас захотела обратно. Темнота. Не такая как там, в замке — живая. Она повсюду. Она ветром сбивает с ног, она холодом пробирается под плащ… Назад? Ну уж нет! Не к Миру! Не к матери! Не к цветочкам в храме!

Вперед! Куда, зачем, — какая разница? Сил хватает лишь на следующий шаг, и еще на один, и еще… Пока не натыкается нога на корягу, и Калинка не валится вперед, падая на выставленные вперед ладони. Боги, почему?

Почему она столь беспомощна?

Упрямо встает и идет навстречу ветру. Ничего не видно? Ну и пусть! Умрет в лесу? Ну и пусть! Все лучше, чем там…

Там, в замке, тепло…

Там не сбивает ветер с ног.

Там не хочется упасть на землю, сжаться в комочек и не двигаться…

Вернуться в замок?

Но где он, замок-то?

Надо просто найти силы и идти вперед. Потому как сдаться, лечь на землю означает смерть, а Калинка почему-то не хотела умирать. Еще недавно, плача в подушку — хотела, но не теперь.

Почему не теперь?

Сколько она так бродила во тьме, боролась с ветром, она и не знала. И вдруг, когда казалось, что больше не выдержит, сдастся, буря вдруг умолкла. В одно мгновение стало тихо.

Стараясь отдышаться, дрожа от холода, некоторое время Калинка просто стояла закрыв глаза, боясь двинуться. А когда открыла… подумала вдруг, что она спит, или умерла и попала в ту самую «темную страну», которой частенько пугали жрецы смерти.

Непослушные принцессы в другую не попадают. Но все же она не умерла. Она еще в Виссавии. В странной, непривычной, а все же Виссавии. Шумел проливной дождик, светила сквозь прореху в занавесе туч призрачная луна.

Калинка огляделась. Мокрая, уставшая, она уже не думала о вожде, о свадьбе, и даже храм с его теплом не казался ей таким уж плохим.

Хотелось присесть. Но где? Под ногами хлюпает болото, кругом — прижатые ветром к земле заросли камыша, вдалеке — небольшой, прореженный бурей лес, чуть правее — узкая лента речушки.

Легкие сапожки уже давно порвались и промокли, пропитанный влагой плащ уже не грел, тянул к земле. То и дело пробирала дрожь. Шумел впереди темный лес, и Калинка сама не зная зачем плелась к нему, туда где повыше и хоть не так мокро. Вскрикнула в лесу спящая птица, и за спиной ей ответило утробное рычание. Девушка вздрогнула. Хотела вскрикнуть, но крик вышел похожим на протяжный стон, резануло болью горло. Она заставила себя двинуться, бросилась вперед, поскользнулась, упала в грязь, ударившись локтем о камень. Вскочив на ноги, что было сил помчалась к лесу. Сзади ломался камыш, хлюпала вода. Она вновь упала, уже на траву, и зверь пролетел над ее телом, оказавшись впереди. Медленно развернулся.

Калинка дрожала, как осиный лист. Все смотрела и смотрела на горящие зеленым глаза, на стекающую с клыков слюну, на длинную, серебрящуюся в свете луны шерсть. И вдруг заорала. Зверю крик не понравился: он прижал уши к голове, нагнувшись. Заскулил. Жалобно, беспомощно. Калинка вскочила, вновь бросившись к болоту. Но не успела сделать и пару шагов, как ее перехватили чьи-то руки.

— Нет-нет-нет-нет! — кричала Калинка, пытаясь вырваться, но чужие руки держали крепко. Да и не хотел с ней спорить незнакомец — оглушил коротким выплеском силы, да так, что Калинка чуть было не потеряла сознание, осев в крепких, мужских объятиях.

— Тихо, девочка! — сказал кто-то, когда принцесса, оглушенная конской дозой целительной магии, затихла. — Все закончилось. А тебе, друг мой, должно быть стыдно. Обижать гостей некрасиво.

Зверь заурчал, потерся о ноги незнакомца, и все еще находясь под действием магии, Калинка осторожно опустила ладонь на холку чудовищу, вплетя пальцы в жестковатую, пахнущую псиной шерсть.

— Вот и умница, — утробно прошептал незнакомец, уверенным жестом убирая руку принцессы с холки вновь оскалившегося зверя.

— Уходи.

Калинка подумала на мгновение, что незнакомец сказал это ей, и вновь начала пугаться, как зверь вдруг развернулся и в несколько прыжков оказавшись в лесу, исчез в темной чаще.

— Что такая красавица делает в лесу? И одна.

Красавица? Так ее никто не называл. Калинка зарделась, внезапно почувствовав себя неудобно в безопасных объятиях незнакомца, и вырвалась из не так уж и обнимавших рук. Не удержавшись, вновь поскользнувшись, она упала на спину, больно поцарапав локоть о острый сук, и только теперь, смотря снизу вверх, смогла разглядеть своего спасителя. Высокий, стройный, с крупными чертами лица, он очень сильно кого-то Калинке напоминал… Знакомое имя уже почти слетело с губ, как незнакомец вдруг невозмутимо протянул руку, помогая подняться. И другой — провел по кровоточащему локтю, заживляя рану.

— Что ты тут делаешь? — спросила принцесса, оглядывая свой плащ. — В таком виде вождю, пожалуй, показываться нет смысла.

— Думаю, показываться ему нет смысла в любом виде, — криво усмехнулся мужчина.

Калинка вздрогнула. Как смеет он разговаривать с ней, с принцессой, в таком тоне? Но вспомнив о своем письме, девушка смутилась. Принцесса принцессой, а глупость сделала, чего скрывать-то? Может, мама права, и кроме жалкой участи жрицы она ничего не достойна?

— Думаю, участь жрицы не такая уж и жалкая. Уж лучше участи быть растерзанной в чужой стране. Не находишь?

— Читаешь мои мысли? — вздрогнула Калинка.

— А ты против? — искренне удивился тот. — Я просто не хочу, чтобы ты сделала очередную глупость.

— Глупость? — взвилась Калинка. Да кто он такой! И в то же время вздрогнула. И он… и не он.

— Это не ты, — выдохнула Калинка.

— Точно не я, — засмеялся мужчина.

Калинка похолодела, наконец, соображая. И в самом деле, откуда у придворного Мираниса может быть такая власть — подчинять себе зверей в Виссавии? И кто из свиты принца может сказать «наших гостей»? Да и кто осмелится смотреть пусть даже на недолугую, а все же на принцессу, так, как смотрел этот незнакомец? Кто осмелиться протянуть руку, чтобы освободить вихрь влажных волос, позволить ему рассыпаться по плечам? Кто на заявление:

— Мне холодно! — осмелился бы сказать:

— А счас будет жарко.

И в самом деле — жарко. И ночь из мокрой, промозглой, вдруг становится теплой, летней. И только сейчас замечает Калинка, что живой этот лес. Красивый, гораздо более красивый, чем то, что она видела в Кассии. Что по берегам реки растут огромные, белоснежные цветы. Что испускают они нежный, чарующий аромат, от которого кружится голова, но еще больше кружится голова от его теплых губ.

Она бы упала, но руки его держат.

Она ответила бы на поцелуй, но… лес был пуст.

Боги, она и не знала, что разочарование может быть таким острым, может так ранить сердце!

Шуршит в ветвях деревьев легкий ветерок. С тихим плеском разбиваются о берег серебристые волны. Калинка вздрагивает, когда за ее спиной раздается холодное:

— Я проведу вас в замок.

— Кто это был?

— Я прошу вас идти за мной, — настойчиво отвечает беловласый юноша в темном плаще. Виссавиец. — Я прошу вас забыть об этой ночи.

— Даже не надейся. Буду стоять здесь и ждать!

— Напрасно. Он больше не придет. Он приказал мне провести вас в замок.

Когда Калинка злая, оборванная, мокрая, появилась посреди зала, стало вдруг тихо. Совсем тихо. На ступеньках ведущей на второй этаж лестницы показался принц. Быстро спустившись, он схватил беглянку за руку, бросил белобрысому виссавийцу:

— Спасибо! — и потянул ее наверх.

— Пусти! — шипела Калинка, но устраивать скандал на глазах всего двора побоялась.

— Поговорим, сестренка, ой как поговорим!

— Не о чем мне с тобой разговаривать.

— А я думаю, есть о чем.

Они уже дошли до ее покоев, как она поняла. Вывернулась из рук принца, оставив ему мокрый плащ, хлестнула его по лицу и, прокричав:

— Посмеялся! Наказал меня! Послал своего телохранителя?

Ненавижу тебя Мир, слышишь, ненавижу! — вбежала в свои покои и хлопнула дверью.

— Ничего не понимаю! — пожал плечами принц. — Но завтра я вернусь в Кассию. Наконец-то!

Глава 10. Рина

Первой полетела в стену нефритовая чаша. Не успели коснуться пола осколки, как Арман вслед за чашей отправил книгу, за ней шкатулку, за ней…

Что-то скользнуло по комнате, метнулось в ноги, обняло колени:

— Не надо, мой архан, — молил хариб. — Не надо…

— Нар, они моего брата… — прошипел Арман. — Суки!

— Знаю, мой архан!

— Я… отдал принцу самое дорогое, брата… а они!

— Мой архан…

— Пусти! Все ему скажу!

Скажет, что ошибся. Что Рэми место тут, в Виссавии, а не возле принца! И плевать ему, что Мир — принц. Рэми его брат!

— Пусти, я сказал!

И Лерину скажет. В морду даст! За «перестарался». За Рэми, что валяется в горячке!

— Пусти!

И Тисмену врежет. Какой он, к богам, целитель! Рана кровоточит, Рэми всю ночь бредит, а «целитель» лишь руками разводит. Дурак он, а не целитель!

— Лучше пусти…

Тон Армана стал угрожающим… и, отшвырнув от себя хариба, он выбежал в коридор и ворвался в покои принца.

Мираниса не было.

Зато у камина застыла, грея ладони над огнем, гибкая, женская фигурка, закутанная в чуть сияющий в полумраке белоснежный плащ.

Арман, вовсе не горя желанием разговаривать с кем-то помимо Мира и его телохранителей, хотел уже выйти, как девушка вздрогнула, обернулась и, увидев Армана, откинула капюшон на плечи, мило улыбаясь мужчине.

Виссавийка, только сейчас понял старшой. Молочно-белая кожа, длинные, блестящие волосы, тонкие черты лица, невероятная кошачья гибкость, которой в достатке было и у Рэми, и у Лии. И эти странные черные глаза, почти лишенные белка…

Одна ее улыбка заставила Армана забыть о гневе и вспомнить о манерах, поклониться гостье принца и начать лихорадочно подыскивать слова, чтобы извиниться и выйти.

— Я ждала вас! Мне необходимо с вами поговорить! — быстро зашептала она с чуть ощутимым акцентом. — Прошу вас!

— Не думаю, что наш разговор может помочь вам, архана. Конечно, виссавийка. Разве посмела бы женщина-кассийка так обратиться к незнакомому мужчине? Как к равному? Без тени смущения?

— Я позову…

— Не надо никого звать, — горячо зашептала незнакомка, поспешно шагнув к Арману. — Просто выслушайте. Прошу вас!

Выслушайте! Она схватила Армана за рукав, легко потянув за собой к широкой скамье, стоящей у камина. Опешив, Арман поддался и сел рядом с виссавийкой, невольно любуясь, как играют отблески огня на ее тонком лице, как умоляюще блестят ее глаза, как маняще темнеют пухлые губы.

— Прошу вас, выслушайте меня! Прошу! Я понимаю, вы обижены.

Но все не так, совсем не так. — Она пыталась говорить горячо, убеждающе, но слова на чужом языке явно давались ей с трудом, оттого она растягивала фразы, не в силах вложить в них ту горячность, что сияла в ее глазах. — Брат болен. Очень. Но никому вреда не делает… Поймите! Мы не хотели вас обидеть. Но как, как в таком виде показать его невесте? Я прошу вас! Умоляю!

Не уезжайте. Дайте нам седмицу или две, и я обещаю, брату станет лучше. Уже стало, смотрите!

Девушка подбежала к окну и раньше, чем Арман успел возразить, распахнула ставни, впустив неожиданно ласковый утренний свет. Не понимая, чего она хочет, Арман встал рядом и, выглянув в окно, опешил.

Даже парки повелителя не могли сравняться с великолепием клана. Там, за стенами стоявшего на горе замка, раскинулся лес.

Огромные деревья, украшенные россыпью сочных плодов, серебристые ленты рек, то игриво прятавшиеся за листвой, то вновь из-под нее выныривавшие, парившая над лесом пара белоснежных пегасов.

Залюбовавшись грацией животных, Арман почти забыл о незнакомке. Поймав на себе ее жаркий взгляд, он внезапно почувствовал себя неловко, почувствовав, что краснеет. Впервые за долгие годы женщина заставила его смутиться, как обычного мальчишку. Боги, да что же это?

Смотря на виссавийку, Арман вдруг понял — не волнует его красота за окном. Не волнует даже спящий за дверью Рэми. Впервые в жизни хочется только одного, чтобы эти черные глаза запылали радостью так же неистово, как теперь пылали мольбой. Ошеломленный этой мыслью, он шагнул назад, и уже не знал, благодарить богов или проклинать за немилость, когда скрипнула дверь и в покои вошел принц.

— Добрый день, Рина, — Мир с серьезным видом склонился к руке девушки, коснувшись ее губами. — Счастлив видеть в своих покоях сестру вождя Виссавии.

— Но я думала, что вы… — чуть разочарованно протянула виссавийка, смотря на Армана. — Я думала это вы…

— Ну да, Арман действительно более красив, чем я, — насмешливо ответил Мир. — Наверное, это ему следовало родиться принцем. Но увы. Это всего лишь дозорный, и он сейчас простится с моей гостьей и оставит нас наедине, не так ли?

Мир говорил спокойно, вежливо, но Арман уловил в словах друга тщательно скрываемое раздражение.

— Да, мой принц! — он поклонился девушке, потом Миру, и стрелой вылетел из покоев брата.

Позднее, прыская в лицо холодной водой, он молился только об одном: чтобы Миранис согласился… остаться в Виссавии. И чтобы еще раз увидеть Рину, младшую сестру вождя.

На что он надеется?

— О чем ты думаешь, Арман? — сказал он сам себе. — Она не для тебя.

Разум соглашался. А сердце? Впервые в жизни сердце старшого бунтовало против разума.

— Мой архан, — тихий голос хариба заставил Армана вздрогнуть. — Вашему брату гораздо лучше…

— Спасибо, Нар, — Арман вспомнил, как отшвырнул недавно хариба, как тот неловко упал, ударяясь спиной о дверь, и быстро добавил. — Я приказываю тебе сходить к целителю. И прости…

— …мой архан…

— …прости, я не должен был. Больше этого никогда не повторится. Даю слово.

Ударить хариба… который предан ему душой и телом… Какой стыд.

Было темно и прохладно. Игна попала голой лодыжкой в что-то колючее и зашипела от боли, осторожно выпутывая ногу из зарослей ежевики.

— Пошли домой! — начал канючить братишка.

— Какое домой! — закричала девушка, наскоро залечивая царапину. Учитель доволен не будет: мало того, что влипла в ежевичник, так еще и сил слишком много на исцеление потратила, а ведь завтра посвящение. — Впервые за много дней не было бури.

Понимаешь? И вообще, не ты ли хотел посмотреть на кассийцев?

Хотел…

— Ну, хотел, — не унимался не по годам умный братишка. — Глупость хотел. Темно, еще шею сломаешь… а я перехода делать не умею.

А она умеет? Вместо того, чтобы вывести их прямо к замку, попала в лес. Где замок она понятия не имеет, и как вернуться назад, сказать по правде, тоже не совсем…

— Ишь ты какой! Не о сестре думаешь, а о переходе! Домой не попадешь, в теплую кроватку?

— Тише!

Игна, услышав то, что давно услышал более чувствительный братишка, застыла, осторожно толкая брата в сторону противоположную ежевичнику. Сразу вспомнились предупреждения старших: кассийцы на них не похожи. Они циничны и злы, способны на нечто, о чем воспитанной виссавийке знать не полагается… Игну всегда интересовало до жути, что это за «нечто», о чем, закатывая глаза, так любила распинаться долгими вечерами целительница-мать.

— Они как хищники. Едят мясо других животных, но не это самое страшное — они «едят» друг друга. Наслаждаются чужими страданиями. Когда я подхожу к такому человеку, мне его не исцелять, мне его убить хочется. Их жертвы… они не лучше. С таким же удовольствием, как и их мучители, истязают слабейших.

Для их женщин избавиться от ребенка — нормально. Их жрецы убивают детей, родившихся вне брака. Если такой ребенок даже выживет, то лучше ему не будет — его просто «сожрут». Я не понимаю жестокости этих людей. Не понимаю, как можно другим причинять боль и этим наслаждаться… Я не понимаю, как можно спать с мужчиной, его ненавидя.

— Мама, а что значит «спать с мужчиной»? — перебила однажды словесный поток матери Игна.

Мать как-то смутилась, потом на лице ее появилась странная улыбка, щеки порозовели, и она ответила гораздо мягче:

— Сама узнаешь, детка, когда время придет. И с нужным человеком. Тогда и возблагодаришь богиню, что не родилась кассийкой.

— Ты говоришь о любви?

— Я говорю о любви.

— А если она не ответная?

— Тогда это не любовь. Тогда надо идти к целителю душ и попросить избавить себя от пагубной страсти.

Игна заткнулась сразу. Она давно и безумно любила мужа соседки: улыбчивого Ларила. Ларил, казалось, отвечал ей взаимностью, но странная это была взаимность: в учебе помочь, подсказать заклинание, утешить словом ли, делом ли, но никогда не переступал он невидимой черты, за которую так хотелось переступить Игне…

Она даже книжку в библиотеке нашла, с запрещенными заклинаниями. Даже переписала приворот на бумажку и всегда носила на груди, боясь, что кто-то найдет. А если найдут, то ей не поздоровится — «ограничивать чью-то свободу» категорически нельзя. Что если заклинание найдут, то Игну на годы запрут в храме, до тех пор, пока она «не осознает всю тяжесть своего проступка». Если она использует заклинание и ее поймают… то Игну могут лишить дара и выгнать с позором из Виссавии, а этого она не переживет. Но и жить без Ларила, без его мягкой улыбки, теплых глаз, Игна не могла…

Потому и томилась сколько лун, не спала ночами, плакала в подушку, сомневалась, потому и решила поддаться на уговоры брата и пойти «посмотреть на кассийцев».

Может, не так страшно оно, изгнание?

Может, не такие уж кассийцы и звери, как рассказывает мать?

— Боюсь, — прошептал за спиной брат, в одно мгновение став из «настоящего мужчины» хнычущим мальчиком.

— Постарайся сойти с тропинки. Только тихо. Игна услышала, как зашуршали кусты. Как тихо всхлипнул брат, наверное, попав в проклятый ежевичник. И сама сделала шаг в темноту, почему-то зная, что не успеет, и даже желая не успеть.

Если это виссавиец, то ей ничего не грозит, кроме долгого разговора с учителем. Если это кассиец… она очень хочет увидеть кассийца. Настоящего. Кого-то, кто никогда бы не осудил ее страсть к Ларилу.

— Кто тут?

Мужчина. Сердце Игны дрогнуло. Кассиец. Виссавиец бы и в темноте ее узнал…

В воздухе засветилось что-то, похожее на маленькую звездочку, звездочка разрослась, и Игна зажмурилась, боясь даже пошевелиться. Что-то хрустнуло рядом. На Игну дохнуло запахом мужского пота и чего-то еще, чуть пряного, приятного. Чужие, холодные пальцы коснулись подбородка, мягко заставляя девушку повернуть голову, и только тогда Игна решилась открыть глаза.

— А ты хорошенькая, — присвистнул немолодой и лысоватый мужчина. От его сладкого, приторного голоса Игне стало почему-то не по себе. — Виссавийка. У меня никогда не было виссавийки.

— Пусти, — пыталась прошептать Игна, но голос предательски захрипел. — Пусти…

— Куда же тебя такую хорошенькую пустить, да на ночь глядя? — рука незнакомца легла Игне на грудь и от прикосновения ее передернуло. — Да пущу, пущу, не волнуйся, только чуть позднее…

— Доброй ночи, Ферин, — холодный голос заставил Игну вздрогнуть. Скосив глаза, она увидела за спиной Ферина неясную фигуру. — Вижу, что вы слегка заблудились, мой друг. Буду рад проводить вас в замок.

— А если я скажу, что не заблудился, Арам? Что желаю встретиться с вождем?

Арам, советник вождя, которого уважал даже строгий отец. И Игна замерла, боясь шевельнуться, она уже и не знала, что лучше: липкие, холодные пальцы кассийца или холодный, незнакомый тон советника. Никогда ранее она не слышала, чтобы мужчины с кем-то так разговаривали.

— Тогда я повторю свой ответ — вождь не желает этой встречи.

А я не желаю, чтобы вы выходили из замка.

— А как вы мне запретите?

— Я ничего запрещать не буду. Если вы решите еще раз покинуть стены моего замка, я расскажу принцу, что вы настаиваете на тайной встрече с вождем, а также плутаете по лесу в поисках невинных виссавийских девушек. Или же вы перестанете упрямиться, и мы забудем о данном инциденте. Вы мой гость, я не желаю неприятностей.

— Я тоже их не желаю, — смирился Ферин, отпуская Игну и оборачиваясь к Араму. Девушка пошатнулась, потом вдруг рванула в темноту, не обращая внимания, как в кровь раздирает ноги о ежевичник. Теперь она знала, что это такое «ограничивать чью-то свободу». Выдернув из-за пазухи листок бумаги, она порвала его в клочья и вздрогнула, когда услышала за спиной тихий шепот брата:

— Ты в порядке?

— Да… возвращаемся домой. Хочу поговорить с целителем душ.

И не смей приближаться к кассийцам, слышишь!

— Хорошо, сестренка, — брат вдруг прижался к Игне. — Ты только не кричи больше, слышишь? Не дрожи… не плачь… все сделаю, как скажешь…

Глава 11. Разговор

Проснулся Рэми на закате. В лицо дохнуло свежим воздухом, окно было распахнутым, и сквозь него проникали окрашенные красным солнечные лучи.

— Ты прав, она красива, — мечтательно сказал стоявший у окна Мир. — Твоя Виссавия и в самом деле красива. И теперь мне кажется, что ты… брат, прости — дурак. Отказаться от такого…

Рэми ничего не ответил. Он сел на кровати, спустив на пол босые ноги и потянулся за стоявшей рядом на столике чашей. Как ни странно, в чаше было не обычное питье Тисмена, а тот самый напиток, которым недавно угощал Рэми Арам. Эльзир…

— Почему мы не в Кассии?

Рэми не надеялся, что Мир ответит. Но принц опять оказался разговорчивым. В который раз. Виссавия действительно меняет людей? И в самом деле меняет… как вода сочится она сквозь пальцы и сглаживает углы… зачем?

— Потому что я передумал.

— Почему ты приказал меня оглушить?

Ответа не последовало. Принц отошел от окна, опустился рядом на кровать и вдруг сказал:

— Знаешь, я даже не ожидал, что вы — такие.

— Какие такие? — не понял Рэми.

— Странные. Сегодня я прочитал книгу об Акиме. Знаешь, кто такой Аким? В Кассии его почитают, как героя, а никто так и не удосужился сказать, что это был мальчик. Полукровка. Наполовину кассиец, наполовину виссавиец. Знаешь, как у нас относятся к незаконнорожденным полукровкам?

Рэми знал. Делают рабами, сдают в храм или, что еще хуже — в дом смирения, в качестве «сладких мальчиков» для развлечения арханов.

— В твоем возрасте, Рэми, у него уже был сын… Арам. Ты, со своей силой, так и не смог одолеть слуги Шерена, а он отправил в другой мир самого демона.

— Это все написано в книге?

— Все в книге не написано. Чувствую, что должно быть там нечто большее. Твой дядя… о нем там тоже много написано. В один день он потерял и родителей, и старшего брата. Знаешь, что такое для мага — семья?

— Думаешь, он обо мне помнит?

— Думаю, что если он о тебе узнает, то ты и шагу более не сделаешь из Виссавии. На его месте я поступил бы точно так же.

Воздух моей страны, боюсь, излишне губителен для вас, утонченных созданий.

Рэми хотел возразить, что он вовсе не «утонченное создание», но взгляд его вдруг упал на полускрытое тонкой тканью зеркало. В отражении, среди богатого убранства комнаты, Рэми различил две сидящие на кровати фигуры. Одну тонкую и гибкую — его. Другую…

Сравнив себя с не слишком-то мускулистым другом, Рэми понял, как он на самом деле смотрится на фоне кассийских мужчин. Как подросток. Наверное, и ведет себя — как подросток. Глупо.

— И боишься этого? Или надеешься, что я… что я наконец-то тебя избавлю от ноши?

— Все еще хочешь это услышать? — Рэми вздрогнул. Прикусил губу. Кивнул. — Ты моя слабость, Рэми. Впрочем, о чем это я? Ты — слабость любого, кто с тобой свяжется. Обаянию целителя противиться сложно, а ты… ты целитель.

— Я никогда и никого не исцелял.

— Исцелял. Твои виссавийцы лечат души, тела, а ты — судьбы.

И меня ты исцелил. До тебя я был эгоистичным дураком. Только ты, со своей мнимой беззащитностью заставил меня почувствовать… ответственность. Когда ты умер… я впервые понял, что мои поступки и моя жизнь… она принадлежит не только мне. И я отвечаю и за тебя, и за Лерина, и за Кадма, и за Тисмена.

Странно, но даже это все — мелко. Я отвечаю за свою страну. И за ту служанку, что перегрызла себе вены. По моей вине.

— Не понимаю.

— Я знаю, что не понимаешь. Сам того не замечая, ты с легкостью меняешь чужие судьбы. Лечишь их. Иногда я тебе завидую. Иногда… мне тебя жаль. И знаешь, кого мне жаль больше всего? Вождя. Посочувствовав Калинке, ты и его жизнь перевернул.

— Ничего я никуда не поворачивал! — взвился Рэми. — За кого ты меня принимаешь? Я что, бог?

— Глупый, — усмехнулся Мир. — Глупый мальчик, наделенный огромной силой. И сам об этом не знаешь…

— Боишься меня?

— Нет. Но другие — боятся.

Рэми не ответил. В последнее время Рэми чувствовал себя маленьким ребенком, которого все оберегают. После того, как благодаря ему хранительница заставила вождя заключить союз с Виссавией, Рэми не спал ночами, все думая. Почему он все же стал телохранителем? Благодаря своей силе, ловкости или все же крови… Не потому ли оказали такую честь Рэми, чтобы иметь возможность влиять на могущественный клан виссавийцев?

Когда Рэми входил в покои принца, разговоры часто обрывались. Будто не доверяли до конца телохранители ни виссавийцу, ни его знаниям. Никто никогда не спрашивал его совета, все решалось за его спиной, а от телохранителя требовали только одного — быть всегда на глазах. Быть всегда рядом с принцем или одним из телохранителей. Как красивой игрушке, или собачонке, что так модны при кассийском дворе.

И только в Виссавии принц начал разговаривать с Рэми.

Почему? Может, почуял угрозу?

— Я благодарен тебе, — продолжал тем временем Мир. — До твоего появления мой отец был на грани отчаяния. Совет получил слишком много власти, в его руках была казна, войско, а что осталось у нас? Обычные почести. Потому-то я и предпочитал упиваться в трактирах. Знаешь, как приятно быть красивой куклой, что выставляется по праздникам? Рэми знал. Именно так чувствовал он себя в последние полгода — как красивая кукла, что сопровождает принца на празднества.

Никогда — на совет.

— Ничего ты не знаешь. Когда ты появился, именно Виссавия стала нашей опорой. Она и ее величие вернули отцу власть. И слово повелителя, недавно слабое, теперь вновь имеет вес.

Значит, вот что нужно Миру. Поддержка Виссавии, и ничего большего.

— Пока ты упивался борьбой с Алкадием, мой отец понемногу поменял состав совета, отправил наиболее амбициозных подальше в провинцию, и только в последние полгода я по-настоящему чувствовал, что такое быть наследным принцем.

— И теперь, когда ты приобрел власть, Виссавия тебе больше не нужна. А вместе с ней и я, — оборвал принца Рэми. — Кем ты меня считаешь? Игрушкой, соперником?

— А почему не другом?

— Тогда почему не доверяешь? Оглушаешь?

— Оберегаю тебя. И твой клан, что так много для меня сделал.

Это плохо? Я… не знаю, как тебе помочь. Ты — наследник вождя.

Элизар тебя оплакал, но богов не обманешь. И служителей их — тоже. И, смотря, как ты расцветаешь в Виссавии, я начинаю думать, что не имею права…

— Не имеешь права на что?

— Вновь волочь тебя в Кассию. Вновь подвергать твою жизнь опасности. Потому как ты… ты равен мне. Ты такой же принц, как и я. И ты не должен со мной умирать.

— Я не дам тебе умереть.

— А это уже не нам решать, — принц сглотнул. — Чую, как ты меняешься, Рэми. Младшая богиня предъявляет на тебя права.

Однажды ты должен будешь выбрать. И боюсь, уже совсем скоро. А я… я как твой друг, приму любой выбор.

Мир вновь поднялся и отошел к окну, а Рэми потянулся за висящей на спинке стула туникой, быстро одеваясь. Напиток хранительницы, а только она могла оставить чашу на столе, придал Рэми сил, бодрости, и заставил на время забыть о боли в голове.

Мир, шальной Мир. Не боишься ты смерти, никогда не боялся.

Да и Рэми, сказать по правде — тоже. Он иного боялся, что поддастся, откроется вождю и окунется в блестящий водоворот тайных знаний. Того, что никогда не даст ему ни принц, ни Кассия, ни даже телохранители повелителя.

Любой в клане знает больше, чем Рэми, умеет больше, хоть и обладает меньшими возможностями.

И кассийцам никогда не понять ни Рэми, ни его характера, ни источника его силы. Они могут лишь слегка помочь, виссавийцы — научить.

А пока Рэми подобен орленку, воспитываемому львом. Надолго ли хватит орленка? И надолго ли хватит льва?

Но как одно Рэми знал твердо — стоит ему решиться остаться в клане, и богиня больше не будет поддерживать ни повелителя Кассии, ни ее сына. И даже он, Рэми, этого не изменит. Потому что для виссавийцев главное — клан, остальное — неважно.

— Все равно, что ты говоришь, все равно что ты делаешь, — сказал Рэми. — Но мой дом — рядом с тобой. В Кассии, до которой Виссавии нет дела. И другого дома я не знаю.

— И не хочешь узнать?

— А зачем? — парировал Рэми. — Все, что мне дорого, все, что я люблю, все, с чем себя связываю — в Кассии. И ты — не только мой принц. Ты — мой друг.

— Много красивых слов, — поморщился Мир.

— Может, для тебя это и красивые слова. А для меня…

— А для тебя, что?

Рэми опешил. Он вновь не понимал. Почему тон принца холоден, как лед, почему глаза его, обычно карие, теперь потемнели до черноты. Что Рэми сказал не так?

— Чего ты от меня хочешь?

Настала очередь Мира опешить. И в самом деле — чего он хочет? Только теперь, посмотрев в глаза телохранителю, Мир вдруг понял. Рэми — это всего лишь юноша. Талантливый, очень много переживший, а все же юноша. Ему бы, по-хорошему, еще пару лет да развиваться под теплым крылышком брата, а вместо этого Рэми, деревенского мальчишку, окунули с головой в дворцовые интриги. И теперь требуют…

Но как ему, Миру, быть? Отпустить Рэми, поддаться… жалости. Но жалости к кому, о боги? К целителю судеб? Или младшему, горячо любимому братишке лучшего друга?

— Ничего я от тебя не хочу, — сказал принц, желая поскорее закончить разговор.

Он врал. На самом деле он хотел от Рэми очень многого, но гораздо большего, чем тот мог ему дать — он хотел иметь сильного советника, опору, мага, того, кем Рэми должен был стать… через некоторое время. Но если ли у Мира это время?

«Твоя жизнь подходит к концу, мой принц, — голос Ниши звучал в голове Мира и днем и ночью. — И прежде чем уйти, ты должен сделать нечто важное — ты должен удержать власть в руках вашей семьи.»

Должен, но как? Глядя на Рэми — мага, целителя, наследника Виссавии — Мир мог думать только об одном — подняться сейчас с этого проклятого кресла, пойти к вождю Виссавии и выдать глупого мальчишку… А так будь что будет! Только бы не тащить за собой.

Ни его, ни остальных телохранителей.

Рассказать о пророчестве? Дать возможность уйти? Да ведь не уйдут.

И все равно почему-то больше всего жаль именно Рэми. Не Тисмена, этого зеленоглазого тихоню, что любил скрываться в своем кабинете, вместе с растениями, зверюшками и книгами. Не Лерина — спокойного, уравновешенного, уверенного в себе, холодного, как умытая в ручье сталь.

Не даже Кадма — дамского угодника и насмешника, верного товарища и в бою, и на балу, и в шаловливой пьянке. А этого Рэми… черноволосого, тонкого, тихого и упрямого… почему-то жаль. И пошел бы прямо сейчас к вождю Мир, да вот только… не простит его мальчишка. Что угодно простит — и унижение, и трепку, и холодный приказ, а вот предательства не простит. И жалости к себе не простит. И почему-то важно было для принца это прощение. Важно, чтобы молчаливый, неохотно высказывающийся Рэми всегда был рядом.

Будто мальчишка приносил удачу… Да и достоин ли вождь Виссавии такого наследника, коль не сумел уберечь ни сестры, ни ее детей?

Коль сошел с ума среди целителей душ? Позволил себе это?

Скатился в безумие, хотя имел целый клан целителей, готовый помочь, поддержать… безответственный и слабый… вот кем на самом деле был вождь Виссавии.

«Не сумел вождь тебя уберечь, значит, не достоин», — подумал вдруг Мир, смотря в черные глаза мальчишки.

И сам вдруг испугался. Устыдился. Потому что поймал себя на мысли — думает о Рэми, как о собственности. Как о амулете, что висит на шее. И в то же время…

— Какая она? — спросил вдруг Мир.

— Кто? — не понимающе ответил Рэми.

— Моя сестра. Твоя невеста. Какая она?

Рэми отвел взгляд. Ну как же, выругался про себя Мир, первая любовь, чистая, невинная. Цветочки, короткие поцелуи по углам и шальная подготовка к свадьбе. С девушкой, которой Мир и знать не хотел до появления в его жизни Рэми.

— Мне просто спокойно с ней, — начал телохранитель. — Я чувствую себя наполненным. И не хочется ни тревожиться, ни думать о будущем. Она — будто холодная вода, что остужает мой огонь. И мне это нравится… Понимаешь?

— Понимаю, — нахмурился Мир. А ведь любит. Так любит, как Мир и не любил никогда. Говорит о ней, а глаза светятся теплом, и выражение на лице такое мягкое, спокойное… незнакомое.

— А ты? — неожиданно спросил Рэми. — Ты — любил?

— И не полюблю, — быстро ответил Мир. — Что мне ваша любовь?

У меня есть Кассия.

— А у меня — Виссавия, — в тон ему ответил Рэми. — И Кассия, но Аланна для меня — важнее.

Как может женщина быть важнее?

Но тут в глазах целителя судеб появилось странное, задумчивое выражение, и принц быстро добавил:

— Не смей меня жалеть.

— Что? — не понял Рэми.

— Не смей меня жалеть! Не смей желать мне любви, слышишь, не смей, целитель судеб!

— Не смею…

Но странное чувство тревоги не отпускало принца еще долго.

Лишь поздней ночью, закончив, наконец-то, длинное письмо отцу, Миранис отдал послание харибу и забылся на холодных простынях.

Один: после смерти Лейлы он почему-то так и не решился выбрать новой фаворитки.

Это, наверное, судьба всех властителей — мучительное одиночество и огромный груз ответственности, которую и разделить-то толком не с кем.

Глава 12. Вождь

Прошла седмица.

Кадм встал у окна, с удовольствием потягиваясь. Когда в последний раз он спал крепко? Так сразу и не припомнить. Но с крепким сном пора завязывать: несмотря на внешнюю благожелательность и улыбчивость виссавийцев, чувствовал Кадм исходившую от клана неясную угрозу.

Виссавия так же сложна, упряма и непонятна, как и этот мальчишка целитель судеб, от которого толку, помимо его крови, никакого, зато проблем — выше крыши. Но в последнее время Рэми успокоился и стал понятнее. Да и Рина исполнила свое обещание. Более телохранитель не хирел, по словам осторожно опрашиваемого хариба, спал спокойно, ел и пил только эту виссавийскую кислятину — эльзир… и за несколько дней заметно округлился. Стал похожим на того упрямого мальчишку, что до привязки не боялся грубить принцу-оборотню.

Рэми послушно ходил на дежурства, со своим нытьем к принцу более не лез, сидел тихо, а в свободное от дежурств время исчезал в лесах Виссавии.

Эти странные леса Виссавии… Телохранители наследного принца, как ни странно, были единственными, кому позволяли виссавийцы выходить из замка. Пару раз гордые арханы пытались пожаловаться Миру на «золотую клетку», но принц лишь раздраженно отмахивался. И правильно: безопасные на вид леса Виссавии, таковыми, по словам Тисмена, вовсе не являлись, и водились в них зверюшки, от которых зеленый телохранитель был в восторге, а остальные — в ужасе.

Пару существ Тисмен даже притащил в свои покои. Наученный горьким опытом, Кадм даже не пытался подойти в выглядевшему невинно бутону в детский кулак, что покачивался на толстом, мясистом стебле. И не зря: прошмыгнула рядом с бутоном мышь и стебель внезапно выпрямился. Мелькнули среди нежных лепестков острые зубки. Мышь пискнула, исчезнув в бутоне и недавно белоснежный цветок вдруг стал кроваво-красным.

Краска медленно бледнела, сменяясь на нежно-розовую и цветок вдруг раскрылся, показав алую, невинную сердцевину. Кадм выдавил:

— А такие же и побольше там водятся?

— Водятся, — бесцветно подтвердил Тисмен.

— Насколько большие?

— Один из них на моих глазах съел кабана.

— Но ты его сюда не притащил, не так ли?

— Я еще с ума не сошел…

— А мне кажется, уже сошел, — сказал Кадм и вышел, благодаря богов, что принц не изъявляет желания выйти из замка.

Когда солнце вечером того же дня клонилось к закату, над Виссавией пошел дождь. Кадм стоял у распахнутого окна и смотрел, как на глазах темнеет зелень столь невинного на вид леса, как вздымается рябью поверхность пруда и ласково причесывает ветер пряди растущей у стены замка ивы.

— Войди, — отозвался он на стук и даже не обернулся. В такое время в его покои мог прийти только хариб.

— Добрый день, телохранитель.

— И вам добрый день, Арам, — ответил Кадм, повернувшись к гостю. — Чем обязан столь позднему визиту?

— Сказали мне, что вас слегка поразил новый любимец вашего друга.

— Не знал я, что вы за мной следите…

— Вы наш гость… И хочу вас сказать большее — принц наш гость. Вы можете не опасаться за жизнь Мираниса, сама богиня приказала жителям Виссавии не трогать наследника.

— За что такая честь?

— Это вы мне скажите.

«Сохраняя жизнь Миранису вы сохраняете жизнь Рэми, — подумал Кадм. — То, что мы гости, тебя, дружок, волнует мало…»

— Но распоряжение не касается свиты?

— Не совсем. Видя желание гостей посмотреть наш клан, мы очистили лес вокруг замка от опасных для вас существ. Теперь вы можете покинуть стены моего дома, хотя и Рэми, и Тисмен делают это и без нашего позволения.

— Тисмен — зеленый телохранитель, он не может бесконечно торчать в четырех стенах, Рэми же…

— …телохранители принца вольны делать все, что им будет угодно. Распоряжение богини.

«Скажите, почему?» — мучились вопросом глаза Арама. Но на этот раз вслух хозяин не спросил. А Кадм, отвечать и не спешил… ему даже нравилось смятение гордого виссавийца, нравилось то и дело мелькающая в его глазах беспомощность.

Да… прибывшие в замок гости — загадка для хозяев. Но Кадм знал твердо, Виссавия никогда не допустит, чтобы ее мудрые целители догадались. И правильно…

Мир развалился в кресле и вытянул ноги, положив их на пуфик.

Раскрыв на коленях заложенную листом бумаги тяжелую книгу, он перевел взгляд на Рэми.

— Мне надоела твоя кислая рожа, — Мир перевернул страницу, скользнув взглядом по аккуратно выведенным переписчиком строкам.

— Иди, друг, спать.

— Я не могу тебя оставить одного…

— Я не ребенок, Рэми. Как-нибудь до утра доживу. Тем более в Виссавии. Тем более под защитой хранительницы.

Рэми сверкнул взглядом, но намек принца съел. Более не возражая, он поклонился наследнику и вышел из покоев Мираниса.

Быстро забыв о телохранителе, Мир погрузился в чтение. Но когда в замке воцарилась сонная тишина, книга закончилась, а спать принцу все так же не хотелось. Бережно положив тяжелый том на стол, Миранис некоторое время смотрел в огонь, а потом потянулся за новой, принесенной харибом книгой.

Впервые за много лет мог он себе позволить забыться в чтении. Да, он читал. Запоем, как в детстве, и богатая библиотека замка этому только способствовала.

Арам пристрастиям гостя не мешал. Даже напротив. На второй день хозяин замка предложил Миру составить список книг, которые бы он хотел увезти в Кассию… и к концу дня молодой виссавиец принес в покои принца идеально сделанные дубликаты, от которых все еще пахло пряным ароматом магии. Странно, но виссавийцы использовали силу гораздо с меньшей оглядкой, чем кассийцы. Сделать нечто при помощи магии казалось для них столь же естественным, как для кассийца — дышать, хотя тот же Мир, при всей его любви к книгам, поостерегся бы тратить столько сил на какой-то дубликат.

Вместе с книгами принцу подарили нечто, чему Мир обрадовался не меньше — старинной работы ларийский сундук, украшенный тщательно проработанной резьбой… И таивший в себе так много историй столь интересных для Мира виссавийцев.

Мир даже знал, где он это чудо поставит: в спальне, между столиком и оттоманкой, где так удобно будет вечерами погружаться в обрывки чужих воспоминаний.

А пока драгоценный сундук быстро наполнялся книгами. Туда же были аккуратно спрятаны и несколько вещичек с секретами. Только, как не вертел принц в пальцах тонкий, украшенный мелкими рубинами ободок «колечка для любимой», так и не придумал, кому сможет его подарить.

Жениться когда-то придется, принц об этом знал, но думать, несмотря на предсказание, не хотел. Да и о предсказании думать не хотел.

Книга на этот раз оказалась на редкость скучной. Отбросив толстый том, принц раздраженно стянул плед с колен.

— Вкуса у тебя нет и не будет, — сказал Миранис растерявшейся «тени архана». — Одеваться мне! Нет, не эти роскошные тряпки. Подай что-нибудь попроще.

— Мой принц, не думаю…

— А я тебя думать не просил. Мне глубоко наплевать, что там подумает перепившаяся свита или эти виссавийцы, но возиться ночью с церемониальным нарядом я не намерен. И тебе не дам.

Выполняй!

Хариб вздохнул. Он всегда вздыхал, когда Мир требовал «одеться попроще». А случалось то частенько: на сложный наряд архана уходило слишком много времени, а времени у принца всегда не хватало. Еще больше не хватало терпения.

Приказав харибу ждать в спальне, Мир быстро вышел в коридор.

После теплых покоев, выходивших окнами на солнечную сторону, здесь было прохладно. И тихо.

Принц бесшумно шел по уже почти родной паутине виссавийских коридоров, пробираясь в сердце замка: обширную библиотеку Арама.

Увидев полоску света под створкой двери, Мир, мягко говоря, удивился. Кому еще тут нужны книги? Виссавийцы старались лишний раз в замке не появляться, а арханы Кассии к чтению не приучены… Осторожно войдя в библиотеку, Мир удивился еще больше: в свете стоявшего на полу фонаря замерла у шкафа с книгами худенькая женская фигурка, затянутая в простое домашнее платье… кассийки. Девушка даже не заметила, что уже не одна, так углубилась в чтение раскрытой на ладонях книги.

— Поздно уже, архана, — сказал Мир. — Глаза испортить не боитесь?

Незнакомка вздрогнула, книга выскользнула из ее узких, украшенных тонкими браслетами ладоней и упала к ногам принца.

Мир осторожно поднял старое издание, прочитав на обложке:

— «Зельеварение». Такая красивая девушка и увлекается травами?

Его высочество не лукавил — незнакомка и в самом деле была красива. Темные, блестящие волосы обрамляли тонкое личико, почти черные глаза были широко распахнуты, но светились острым умом, так редко встречавшимся у архан, а фигурка и вовсе великолепна: пышная грудь, тонкая талия, упругие, обтянутые платьем бедра и длинные ноги с изящными лодыжками.

При этом она так мило краснела, что принц не выдержал и съязвил:

— Думаю, виссавийцам не понравится такое отношение к их книгам.

— Прошу прощения, не могла удержаться, — промямлила девушка.

— Удержаться от чего?

— От чтения. Тут столько всего, столько! И куда только стеснительность делась? Говоря о книгах, девушка вдруг расцвела, залившись восторженным румянцем. Бегая вдоль стеллажей, она касалась пальцами то одного, то другого корешка, восторженно шепча все новые названия.

Мир не слушал. Он наблюдал за незнакомкой и почему-то вспоминал черную кошку, которую когда-то видел в одном из городских трактиров. Кошка сидела на подоконнике, свесив хвост и смотря на принца осуждающим взглядом. Потом вдруг поднялась, сладко потянулась, выгибая спину, прыгнула принцу на колени.

Эта незнакомка была похожа на ту кошку: черноволосая, гибкая, с пронзительными глазами. И голос ее был подобным мурлыканью: глубоким и насыщенным. Он так глубоко проникал в душу Мира, что различать слова он начал далеко не сразу:

— Моя мама — травница. Она многое рассказывала, но это! Вы смотрите — она выхватила из рук принца книгу и живо отыскала нужное место, тыча пальчиком в тщательно прорисованное изображение какой-то травки, — чертову траву лучше собирать в полнолуние. И на влажном лугу, там, где похоронен невинно убиенный. Лучше младенец!

— А вы, моя дорогая, ведьма! — усмехнулся принц. — Говорите об убиенных младенцах так спокойно, тогда как девушке вашего положения не пристало…

— А о чем пристало? — надула пухлые губки незнакомка.

— Ну о платьях, об украшениях, о моде?

— Вот как! Рожанки не смейте травоведением заниматься, ибо низкорожденным запрещено, арханы — даже не думайте, ибо не пристало.

Так кому же этим заниматься-то?

— Почему бы не виссавийцам? — продолжал насмехаться принц, которому нравились пылающие огнем глаза девчонки.

— А вот сам телохранитель наследного принца, говорят, не чурается, — парировала красавица, отбирая у Мира книжку. — И вообще, никто не запретил…

— Это Тисмен-то? — чуть нахмурился принц. Что-то ему совсем не понравилось восхищение в голосе незнакомки. И чем это только тихоня зеленоглазый заслужил?

— Ну да, телохранитель оригинал, — неожиданно более едко, чем то было необходимо, сказал принц. — Ему все больше со зверюшками, людей он не любит. Вижу, вы его неплохо знаете…

— Ну что вы, — девушка пожала плечами. — Кто я, а кто он? Он — телохранитель самого принца, я — простая архана. Таких как я принцам даже не показывают.

— Ну и зря. Вы прелестны.

— А вы — врун. Глазки, архан, другим стройте, а я ваши штучки знаю! Мужчины!

Принц опешил — таким тоном с ним еще никто не разговаривал.

Раньше, чем он очнулся от удивления, незнакомка легкой тенью выскользнула из библиотеки.

На следующий день, вне обыкновения, Мир вновь не послал за книгой хариба, а явился в библиотеку сам. Но, к его огромному разочарованию, незнакомки там не было.

Виссавия очаровывала. Впервые до конца понял Рэми, что такое быть магом и господином. Почувствовал, что такое быть одним целым с магической страной.

В клане все жило им и ради него. И если виссавийцы Рэми не замечали, то сама земля, животные, растения — еще как, окружая наследника неведомой тому до сих пор любовью.

И потому он вставал на рассвете. Потому в свободное от дежурств время сбегал из замка, в густые, сочные леса Виссавии, к серебристым венам рек, к цветущим лесам и ручным, доверчивым животным.

Там он был счастлив. И в то же время понимал — слишком долго продолжается это счастье. И слишком обманчив покой. Так хорошо долго не бывает…

В тот вечер Рэми не мог спать: всю ночь ворочался на кровати, мучимый смутными предчувствиями. Казалось ему, что воздух застыл в предчувствии бури, хотя за окном стояла летняя жара.

После визита Рины непогода приходила только с ночью — поднимался сильный ветер, лил проливной, холодный дождь, но перед рассветом все утихало.

Этой ночью дождя не было. Было душно несмотря на раскрытое настежь окно, и от запаха цветущий черемухи болела голова.

Валяться без толку Рэми устал далеко за полночь. Поднялся, не став будить Эллиса, быстро оделся, и уже привычно открыл переход.

На другой стороне дышалось гораздо легче: тут дул мягкий ветерок и слегка накапывало.

Рэми любил это место и присмотрел давно: больно уж красивый вид открывался с обрыва. Рэми прижался спиной к вековому дубу, посмотрел вдаль, на всходившее над лесом солнце и пытался понять. Почему, несмотря на все это великолепие, ему хотелось броситься прочь из клана?

Тем временем полностью расцвело и Рэми долго вглядывался в белоснежные стены замка Арама, в остроконечные башни и гадал — таким ли был замок его дяди? Столь же нереально воздушным, прекрасным, или, подобно замку повелителя Кассии — тяжелым и приземистым, всегда готовым к защите?

Вокруг замка Арама не было тяжелых стен, рвов, голой равнины и какой-то иной защиты. Оно и правильно — в укрытом щитом магии клане не было и не могло быть врагов.

— Может, и зря, — сказал вслух Рэми.

Красивая страна, безопасная для ее жителей. Но сама безопасность, как ни странно, была опасной.

«Слишком большая свобода ума рождает скуку. Скука — глупость. Глупость желает нас жестокими», — учила когда-то мать.

И Рэми вспомнил, когда впервые возненавидел Виссавию.

Тогда тоже шел дождь. Шумел по листьям, стекал в холодные, обжигающие холодом лужи и идти по лесу было тяжело, мокро и холодно. Рэми старался ускорить шаг, успеть, пока не вымок окончательно, дойти до недалекой уже охотничьей хижины, развести огонь и переждать непогоду.

Чувствовал он, что дождю быть недолго, что последней влагой исходит тяжелая туча, а к вечеру вновь просветлеет, да выглянет солнце. Тогда можно будет и домой собираться…

Рэми сбежал по обрыву, хотел уж перепрыгнуть разбухший, недовольно ворчащий ручей, как что-то его остановило. Теперь Рэми знает — что. Даже тогда, опоенный зельями матери, он оставался виссавийцем и мог слышать призыв о помощи…

Совсем тихий, незаметный для обычного уха плач заставил его свернуть с дорожки, обойти поваленное дерево, чтобы в ямке под корнями найти вжавшуюся в мокрый песок фигурку…

Фигурка была жалкой, растрепанной и исходила мелкой дрожью.

Стремясь помочь, Рэми опустился на корточки, осторожно дотронулся до ее плеча и вздрогнул, когда фигурка развернулась, выставив вперед скрюченные пальцы.

— Не подходи! — шипела растрепанная, оцарапанная женщина.

— Да чего ты боишься? — спросил Рэми, перекрикивая шум дождя. — Голодная, поди?

Рэми поспешно развязал узлы на своей котомке, улыбнулся как можно более тепло и протянул женщине кусок завернутого в капустный лист хлеба…

Ела та поспешно, давясь мокрым хлебом и все еще недоверчиво косясь в сторону Рэми.

— Идем! — сказал он, и женщина поднялась, да покачнулась, упав спиной на вывороченные бурей корни. Но от помощи Рэми отказалась, протянутую руку будто не увидела, однако поплелась послушно следом, как привязанная.

Когда они дошли, незнакомка уже не дичилась, нырнула в теплое, сухое нутро хижины и села в угол, прямо на земляной пол.

Рэми, вспыхнув, показал ей на низкую, крытую еловыми ветками кровать.

— Я на полу переночую. Не волнуйся…

— Почему помогаешь? — прохрипела она.

— В лесу все равны, — ответил Рэми, разыскав в тайнике в углу теплое одеяло и кинув его незнакомке. — Если кому-то нужна помощь, а другой может ее дать, помогают и не спрашивают.

Она ничего не ответила, но бросать настороженные взгляды перестала. Свернулась клубочком на ложе и, кажется, быстро заснула.

Рэми осторожно укрыл ее одеялом, сам завернулся во влажный плащ и улегся на полу у входа.

Утром встретило его стонами. Рэми поспешно поднялся, коснулся лба незнакомки и отдернул руку: горит.

Засуетился по хижине, не зная, за что взяться, как помочь.

Потом укутал незнакомку получше одеялом, схватил еще влажный плащ и выбежал на улицу.

В тот день, проносясь по залитому солнцем лесу, он впервые ослушался матери. Забыл о ее ненависти к виссавийцам, а думал только об одном — о мечущейся в лихорадке женщине, которой сам помочь Рэми не умел. Потому и бежал за помощью.

Поляна, полузабытая, заброшенная, поросла малинником и полынью. С трудом отыскав среди зарослей небольшую, до пояса, каменную пирамидку, Рэми бросился на колени, горячо зашептав молитву. Он не знал, как вызывать виссавийцев, не знал, работает ли теперь поросший мхом алтарь вызова, не знал, а все равно раз за разом повторял слова, прося только об одном:

— Спасите ее! Вы же можете!

Солнце закрыл чей-то силуэт, и Рэми, подняв глаза, увидел укутанного в зеленый плащ виссавийца-целителя.

— Ты пришел, — облегченно вздохнул он. — Помоги!

Молодой, еще неопытный виссавиец положил руку на плечо Рэми, вокруг вспыхнуло ярким светом, и через мгновение они оказались у хижины. Целитель молча, не теряя времени, вошел внутрь и опустился на корточки перед низкой кроватью.

— Ты знаешь, почему я тебе не помогу, — сказал он открывшей глаза женщине. — Ты изменила мужу, убежала от его родни, носишь в чреве ребенка любовника и тайно ненавидишь его, считаешь причиной своих несчастий. Не так ли…

— Помоги ей, — молил Рэми. — Не видишь, она умирает?

— Помощь надо заслужить, — холодно ответил виссавиец и… исчез.

«Это не может быть, просто не может…» — опустив голову, думал Рэми.

— Презираешь? — тихонько спросила женщина.

— Я? За что?

В ту ночь он остался в хижине. Единственное, чем он мог помочь — это не дать ей умереть в одиночестве… А с последним вздохом незнакомки ушло и почтение Рэми к клану целителей.

Рэми так и не рассказал матери, что нарушил запрет. Теперь знал, что в тот день мог быть узнанным… но виссавиец в каком-то мальчишке сходства с вождем не узрел, да и не узнал никогда, что своим отказом заставил наследника стыдиться собственного трона.

Избранные?

Это кто?

— Лживая страна! — прошептал Рэми.

Они дали умереть запутавшийся женщине, что ненавидела своего ребенка.

И дали жить человеку, который уничтожил целый замок вместе с его обитателями.

— Ненавижу, — шептал Рэми, вспоминая улыбку старого конюха.

Сильные руки, что помогали ему сесть на лошадь, и все поддерживали, чтобы мальчик, не дайте боги, не свалился…

— Ненавижу! — шептал Рэми, видя глаза молодой служанки, что совала арханчонку сладкий пряник и шептала: «Маме не говорите.

Она велела вас не баловать.»

— Ненавижу! — вновь сказал Рэми, вспомнив своего брата, которому пришлось в одиночестве расти среди ненавидящих оборотней крестьян.

Виссавиец, что это сделал, жив и находится где-то здесь, в клане. А дядя… дядя позволил ему жить!

— Приятно, не так ли?

Рэми не сразу понял, что это говорят ему. Солнце уже взошло, вспыхнули всеми цветами радуги на листьях капельки росы, и теперь Виссавия походила на светскую красавицу, украшенную драгоценностями. Слишком гордую, чтобы нравится Рэми.

Медленно обернувшись, телохранитель живо склонился в поклоне:

— Прошу прощения, вождь, что потревожил ваш покой.

— Вы меня узнали? — бесцветно ответил укутанный в белоснежные одежды мужчина лет так тридцати. — Это даже странно.

— Вас легко узнать. Белый цвет в Виссавии носит только род вождя. А в роду вождя, помнится, остался только один мужчина. Вы.

Врет. Не по плащу узнал он дядю. Права хранительница — они похожи. Только Элизар чуть старше, и глаза у него чуть темнее, оттенка мокрого пепла, да губы, не полные, как у Рэми, а тонкие, суровые. Но волосы те же — непослушные, иссиня-черные. И та же улыбка, что часто видел Рэми у своей сестры и матери.

Нет сомнений, что они с вождем родственники.

Слава богам, что Рэми — маг, и щиты держат крепко — не увидеть его эмоций вождю, как бы тот не старался. А ведь старается. Рэми чувствовал, как вождь пробует щиты на зуб, пытаясь добраться до сердцевины… И как раздражается, когда ему это не удается. Привык к подчинению, к «прозрачности», так что же, придется привыкать и к другому.

«Не дай ему меня увидеть», — молил Рэми неизвестно кого.

«Не дам», — уверила его хранительница.

— Мы оба странные, — улыбнулся вдруг Элизар, и от этой улыбки по позвоночнику Рэми прошел холодок. — Я — единственный и последний в роду вождя. Вы — единственный, кто не боится так глубоко заходить в мои леса. Телохранитель моего гостя, наследного принца Кассии, не так ли? Рэми кивнул.

— Далеко забрались, — продолжал вождь, как-то странно растягивая слова. Говорил на кассийском он неплохо, правильно, но в то же время… как-то слегка безжизненно. — Арам говорил, что не в первый раз. Вас так интересует моя страна, телохранитель?

Значит, Арам все же встречается с вождем. И разговаривает с ним. Даже о таких мелочах, как странное поведение какого-то гостя.

— Впрочем, не отвечайте. Любопытство — порок молодости.

— А вы — не молоды? — сам того не ожидая съязвил Рэми.

— Глупость говорите, телохранитель. — Впервые в голосе вождя появился интерес. — Молодость тела не означает молодости духа.

Однако, вы меня утомляете. Поиграем.

Вождь усмехнулся и шагнул вперед. Раскинулись над обрывом белоснежные крылья плаща. Раньше, чем сообразил, что делает, Рэми бросился за Элизаром..

Мелькает под ногами пустота. Быстро приближается зеленое море. Ветер в ушах. Восторг. Смех, кажется смех самого Рэми.

Оборвавшийся крик. Подхватывают у самой земли руки вождя, опускают на землю… И накатывает черной волной беспамятство.

Очнулся Рэми на изумрудно-зеленой, напоенной влагой траве.

Повернув голову, увидел Элизара. Вождь сидел на земле, опираясь спиной о березу и задумчиво смотрел в небо. Некоторое время Рэми изучал правильный профиль дяди, его тонкие, изящные черты, над которыми природа постаралась слишком уж усердно… Нет, все же они не похожи. Вождь казался красивой статуей, высеченной из мрамора… Рэми же… простым парнишкой, которого по недоразумению обрядили в дорогие одежды.

— Вы шальной, — сказал вождь, не отрываясь от созерцания неба. — Как и я. Мне это нравится.

— Зачем вы это делаете?

— А почему бы и нет? — пожал плечами вождь. — Она меня охраняет. Не дает мне умереть. А вы? Вы зачем прыгали? Ваша жалкая магия может здесь и не подействовать. Желаете умереть? Я помогу. Я подарю вам то, в чем отказывают мне. Но за все надо платить…

Рэми опешил, отвел взгляд. И в самом деле — ради богов — зачем он прыгал? Действительно, хотел умереть? Он, у кого есть Аланна, Мир, Арман, Лия… нет…

— Вы не больны! — прошептал он.

— Кто сказал? — засмеялся вождь. — Они? Да, они считают меня больным. И они правы.

— Больны в Виссавии? В клане целителей? Бред!

— Вот мы и снова пришли к тому, с чего начинали. Вы молоды… я — стар. И в отличие от вас знаю — есть болезни, от которых не хочется исцеляться. Ну да, вам не понять!

— Потому что я — жалкий кассиец? — парировал Рэми.

— Жалкий? Нет. Жалкий — это я. Вы — кассиец.

— А вы со мной играете.

— Я со всеми играю, — возразил вождь, посмотрев на Рэми, и телохранитель с трудом удержался, чтобы вновь не отвести взгляда. Перед Миранисом не отводил, перед дядей — тем более не будет! — Если не играть, жить серьезно, то это больно. А я не люблю причинять себе боли. И считаю это нормальным.

Темные глаза вождя сузились… а Рэми вспомнил нечаянно подсмотренные воспоминания. Пожар, запах горелого мяса, что преследовал вождя днем и ночью… И вдруг согласился с Элизаром.

Да, иногда это слишком больно, вспоминать серьезно…

Но только иногда. У дяди есть сестра, есть клан, есть покровительство богини, а он упивается болью, как мальчишка. Смешно!

— Я могу вас попросить? — набрался наглости Рэми, садясь на траве.

— Можете. Вопрос — исполню ли я просьбу.

Брови вождя поднялись домиком. Взгляд его просветлел, стал насмешливым. Он ждал. Слова застряли в горле Рэми… Вождь никуда не спешил. Его темные, как и у Рэми, глаза поблескивали интересом. Видимо, он действительно хорошо развлекался.

— Я могу вас попросить, — выдавил, наконец-то, Рэми, — принять Калинку… официально, как…

— … подобает, — закончил за него Элизар. — Вы действительно считаете, что я слишком суров с невестой?

— Называете ее невестой? — промямлил Рэми, проклиная в который раз свое деревенское воспитание. Сейчас бы на его место Лерина с его осторожными словами. Или душевного, милого Тисмена, которому никто не мог отказать. Или твердого, увлекающего за собой Кадма, или Мираниса… тот и вовсе умел любого уболтать или поставить на место. А Рэми? Он смотрел в глаза Элизару и постепенно понимал, что сморозил глупость… да уже и не одну. И отвел взгляд, запоздало вспомнив уроки учителя… смотреть в глаза можно только равному или тем, кто ниже. Но не вождю Виссавии, пусть это даже и родной дядя.

— Да, я называю ее невестой, — медленно протянул вождь. — Вы против?

— Странный вопрос.

— Мой ответ будет еще более странным, — Рэми в очередной раз почувствовал, что вождь отлично забавляется. Но почему забавляется? Неужели узнал племянника? Нет, не узнал, иначе вел бы себя иначе. Скорее увидел интересную игрушку и не желает ее выпускать из своих рук.

— Я встречусь и с принцем, и с… невестой. Но с одним условием…

— Я слушаю вас.

— После встречи на закате вы придете в мой замок. Сами. Без охраны. Без принца. Никого не предупредив и никому об этом не сказав.

— Это еще зачем? — похолодел Рэми.

— Это уже дело не твое, дорогой мой, — усмехнулся вождь. — Ты хотел, чтобы я встретился с Калинкой? Я это сделаю. Ты хотел, чтобы я уважил твоего принца? Я и это сделаю. Но… за все надо платить…

Не хватает воздуха… и Рэми не знает, что сказать. А вождь вдруг оказывается рядом, хватает грубо за волосы, заставляет посмотреть в глаза, долго изучает. Зачем? Щиты держат крепко, ничего ты не увидишь! Слышишь, ничего!

Вождь растянул губы в довольной улыбке, будто само сопротивление Рэми доставило ему удовольствие. Так же внезапно отпустил, встал с травы и смахнул с белоснежного плаща муравья.

— Не думал, что телохранители принца столь трусливы, — усмехается он.

— Я не боюсь.

— Точно? — вождь хватает Рэми за воротник и заставляет встать на ноги, прижимает в березе и Рэми отворачивается, закрывает глаза, чувствуя на щеке сладковатое дыхание.

— Как же ты странен, — горячо шепчет Элизар. — Не могу понять… не могу раскусить. Не могу даже заглянуть тебе в душу, не поддаешься. Давно уже никто так не сопротивлялся… Думаешь, ты — особый? Ты… ты заноза в заднице, ничего больше.

Чувствительный мальчик, не так ли? Непрошеный гость, что заставил меня уступить. Утихомирить бурю. И за то заплатишь. Ты придешь в замок!

— Я приду… — заикаясь сказал Рэми. И почувствовал себя свободным.

Когда он открыл глаза, вождя уже не было и трава распрямлялась в том месте, где недавно стоял Элизар. Рэми тяжело вздохнул, поправил воротник и проклял в который раз и Виссавию, и ее обманчивый покой.

Он узнал сладковатый запах. Элизар, великий вождь Виссавии, сидит на эрсе…

— Безумец и наркоман у власти в магическом клане, — шептал Рэми, потирая шею. — И после этого нам впихивают, что кассийцы глупы.

В своих покоях Рэми сорвал с плеч испачканный в травяном соке плащ, бросил его в сердцах на пол. Ударила за окном молния.

Рэми поймал испуганно-удивленный взгляд хариба и заставил себя успокоиться…

— Приготовь мне ванну!

Позднее, лежа на кровати, когда Эллис массировал ему плечи, Рэми думал… Много думал.

Одевшись он выпроводил Эллиса за дверь и, сев за стол, окунул перо в чернила…

Когда солнце клонилось к горизонту, Рэми кинул в камин черновики, помахал исписанным листком, чтобы высохли быстрее чернила, запечатал письмо воском, и, проверив, догорело ли в камине все до последнего кусочка, вышел.

Этот вечер он провел с сестрой. Сидел с Лией на скамье у открытого окна, смотря, как лес медленно окрашивается красным. И почему-то его не раздражала ни болтовня Лии, ни ее неосознанное желание прижаться к брату, согреть его своим теплом. Этим тихим, спокойным вечером его ничего не раздражало.

— Я встретила в библиотеке странного незнакомца. Архана, — задумчиво сказала Лия, устроившись поудобнее в объятиях брата.

— Он был груб с тобой? — насторожился Рэми.

— Нет, что ты… скорее… играл.

И тут играет. В высших кругах все играют. Правда, искренность, здесь стоят дорого. Иногда Рэми вновь хотел стать тем Рэми, который мог дать обидчику в морду, вместо того чтобы перекидываться словами ни о чем и стараться не сказать лишнего, тем не менее намекнув на необходимое.

А там, в окутанном сумерками лесу, было все так просто и понятно, а здесь? Как же он устал.

— Будь осторожней с придворными принца…

— Арман меня прячет, — обиженно ответила Лия. — Сначала в провинцию на полгода отослал, а теперь, когда вновь призвал ко двору, я должна слушать этих глупых архан… Рэми, они мечтают только о замужестве… А принц, такой гордый, разукрашенный… интересно, какой он на самом деле, без краски?

— Обычный, — усмехнулся Рэми, глядя как над лесом медленно парит пегас. И вспомнил Ариса, своего белокрылого друга, и, главное, его мудрые советы, которых Рэми теперь там не хватало. Но если в Кассии Рэми и встречался тайком с пегасом, то здесь, под неусыпным наблюдением виссавийцев, он не мог себе этого позволить. На самом деле ничего не мог себе позволить.

— Скажи, тебе нравится в клане? — спросил вдруг Рэми, когда солнце уже коснулось румяным боком верхушек деревьев.

— Здесь мило, — начала Лия, и Рэми расслышал в ее голове странные нотки… будто осторожничала она, боялась сказать правду. Ну да, двор изменит кого угодно. Вот и Лия постепенно училась лукавить… иначе тут не выжить. — Но… Кассия мне больше мила. Там все настоящее, а здесь…

— Настоящее? — съязвил Рэми. — Даже разукрашенные арханы?

— Даже, — быстро ответила девушка. — Я не понимаю виссавийцев, я их боюсь. Матушка права, что нас прятала. Теперь, узнав виссавийцев ближе, я не хочу быть с ними…

— Мама рассказывала тебе, кто мы?

— Да.

— И говорила, что ты — племянница вождя… Принцесса Виссавии… скажи только слово, сестренка, и этот лес будет твоим.

— Зачем мне твой лес? — пожала плечами Лия. — Здесь красиво.

Но и скучно. Там — наша мама… она не согласится вернуться в клан, ты же знаешь. Там — Арман. Я ведь его даже полюбила. Наш брат хороший человек, хоть и закрытый…

— Хороший, — согласился Рэми. — Но здесь много книг… свобода, безопасность, богатство, поклонение.

Кого он обманывал и кого хотел убедить? Себя, Лию?

— Арман ни в чем мне не отказывает. Балует, присылает платья, драгоценности, подарки, пишет теплые письма, — Рэми сглотнул, почувствовав угрызения совести. Арман писал, а он нет.

Был занят принцем и его делами, да так, что забыл и о сестре, и о матери.

— Как там мама? — виновато спросил он.

— Ей хорошо в провинции. Рэми, знаешь, она там даже стала чаще улыбаться. Теперь открыто лечит тех, кому отказывают виссавийцы… ее называют доброй арханой… Она и в самом деле добрая, теплая, а эти… они холодные… Иногда я не верю, что в нас течет их кровь. Рэми… почему он плачет?

— Кто? — не понял телохранитель.

— Тот, кто вызвал эту бурю… он так страшно плачет…

— Ты тоже чувствуешь?

— Да… Арман говорил, что это из-за нашей крови…

— Советуешься о таких вещах с братом, не со мной? — с ноткой ревности спросил Рэми.

— Но ты занят… принц, его дела… Ар сказал…

— Когда-то Ар нам был не нужен.

— Сам не веришь в то, что говоришь, — взвилась Лия. — Ар наш брат. И ведет себя он получше, чем некоторые… знаешь, у нас соседи в провинции — сестра и брат. Так брат все наследство родителей захапал, да в столицу уехал, а та так и гниет в провинции… одна. Кто же ее без приданного-то? А вокруг меня женихи так и вьются. Мама говорила, что это потому что Ар ничего для нас не жалеет… он такое за мной приданное дает, что самой принцессе не снилось.

— И ты уже подыскала жениха?

— Да что ты! — вздрогнула Лия. — Какого жениха? Не хочу никакого жениха. Домой хочу, в Кассию.

Жениха она не хочет… Лие скоро шестнадцать стукнет. В таком возрасте арханы уже детей рожают, а Лия ни о любви, ни о замужестве и не думает. Как и тогда, в лесу.

— Скоро это закончится, — сказал Рэми, поднимаясь со скамьи и обещая себе серьезно поговорить с братом: давно пора подыскать сестренке достойного мужа. — Обещаю, скоро это закончится. Вождь примет Калинку, мы назначим день свадьбы и вернемся в Кассию.

Исполнишь мою просьбу… сохранишь это письмо? Послезавтра утром придешь ко мне в покои. Если меня не будет, отдашь его принцу… лично в руки.

— Рэми, — побледнела Лия. — Ты куда опять влип?

— Я прошу тебя…

— Поговори с Аром…

— Лия, пойми, — Рэми опустился перед сестрой на колени, взяв ее ладони в свои. — Это ты у нас еще молода и незамужем, потому можешь и должна полагаться на Ара. Я — мужчина. И пока мы не знали об Аре, я был главой рода. Теперь я — телохранитель принца. Я не могу всегда советоваться с братом. Я должен принимать решения сам. Если я пойду к Ару, он будет задавать вопросы. А я сейчас не могу отвечать. Понимаешь?

— Понимаю, — прошептала Лия, гладя брата по щеке. — Всегда ты такой был, все сам, да сам… Рэми, когда ты поймешь, что не ты не один?

— Я понимаю. И ты не одна. У тебя есть Ар, и ты можешь ему доверять. Но и он — не железный. Давай не будем зря его беспокоить. Верь мне, Ар и так многое пережил в последнее время по моей вине. Отдашь письмо принцу… в руки. Слышишь меня?

— Будь осторожен, — Рэми вздрогнул.

— Буду, — ответил он и сам не поверил в то, что сказал.

Глава 13. Жених

Кто-то осторожно потряс Рэми за плечо, стянул одеяло и помог сесть на кровати. Через мгновение еще сонный Рэми почувствовал, как в ладони ему сунули чашу с питьем и лишь тогда сумел отогнать сонную одурь. Тяжело далась ему эта ночь…

— Я вижу, ты устал, — извиняюще сказал Эллис. — Но принц приказал тебя разбудить и подготовить к церемонии.

— К какой церемонии? — от пары глотков эльзира сразу стало легче, и Рэми отдал Эллису чашу, вставая.

— Я думал ты знаешь… вождь назначил Миранису встречу…

Рэми потер виски, вздыхая. Проклятый Мир! Опять не спал всю ночь, но, что еще хуже, силы брал у телохранителя. А Рэми и без того глаз сомкнуть не мог до самого рассвета, размышляя о встрече с вождем. Еще и хранительница, ее тихий голос, который и теперь едва слышным шорохом уговаривал: «Не ходи к вождю, не в добру это.»

«Ты сама начала. Если вождь сдержит свое слово, я сдержу свое.»

«Мы не в силах контролировать Элизара. Я прошу тебя, не ходи!»

Рэми покачал головой, вошел в приготовленную ванну. Пока хариб мыл ему волосы, архан размышлял. Вот как. Вождь исполнил обещание, значит, сегодня на закате Рэми пойдет в замок. Знать бы еще — зачем. И умерить бы плохое предчувствие.

Он откинул голову, давая харибу смыть пену с волос. Когда Эллис наконец-то закончил, вышел из воды и застыл перед зеркалом, пока хариб вытирал его мягкой тканью.

А ведь вождь мог догадаться. И Арам мог догадаться. Рэми странный — худой, но не худощавый, гибкий и слишком уж изящный для кассийца. Даже с маской хранительницы он не такой… или все же. Мало ли, что придет в голову богам? И рождаются такие, как Рэми, даже в Кассии, редко, но рождаются. Рэми взял с рук хариба полотенце, вытирая мокрые волосы.

Так просто догадаться… но люди часто не видят очевидного потому что не хотят видеть. Заподозрить в телохранителе принца виссавийца? Только потому, что Рэми — особый? Так ведь все телохранители — особые. Они ведь высшие маги… оттого изначально другие. Как вождь, например.

Эллис взял с кровати ворох плотной ткани цвета морской волны. Рэми поморщился — несшитой. Пора уж привыкнуть — сшитой одежды арханы не носят. Швы им заменяют множество застежек, а разобраться в одежде и застежках в силах только харибы… Рэми не любил ждать, пока Эллис разберется с его нарядом.

Потому и ходил, когда мог, в одежде богатого рожанина.

Благо, что Миранис не привязывался. Сам таким был. Вот и в Виссавии, забросив двор, частенько расхаживал по замку без «боевой раскраски». Да и свита Мираниса, распустившись после долгой пьянки, была не лучше. В Виссавии все расслабились. Зря расслабились — под властью наркомана расслабляться нельзя.

Рэми уже устал «позировать» своему харибу, когда Эллис, наконец-то, взялся за ворох тонкой — тронь и разорвется — ткани верхнего одеяния. Принца придется уговорить уехать из Виссавии. Алкадий — безумен? Опасен? Но вождь опасен не меньше… да вот только как убедить в том хранительницу…

«Меня не надо ни в чем убеждать. Я не дам вождю даже пальцем тронуть принца, — раздался в голове голос хранительницы, и Рэми вздрогнул. — Но если умрешь ты… то мы тебя воскресим, оттого и защищать я тебя не буду».

— Что-то не так? — спросил Эллис.

— Все так, — сквозь зубы процедил Рэми и про себя добавил:

«Читаешь мои мысли?»

«После твоей встречи с вождем — да. Хочу посмотреть, как далеко заведет его — безумие, а тебя — упрямство.»

«Оставь меня в покое!»

Эллис закончил работать над нарядом и подвел архана к зеркалу. Что же, этого стоило ожидать — из зеркала на Рэми смотрел незнакомец. Нижняя туника из темно-синей ткани вместо обычных штанов и скрепленной ремнем рубахи. На ней — тонкая, полупрозрачная, чуть более светлая, украшенная серебряной вышивкой и перехваченная на талии широким поясом. Слава богам, что хотя бы на лице нет страха, и глаза спокойные… внутри спокойствия не было.

С неудовольствием посмотрев на вышитые на поясе знаки рода — половину из них Рэми так и не научился различать — телохранитель сел в кресло, с удовольствием откинувшись на спинку и закрыв глаза. И уже через мгновение почувствовал на своих щеках прикосновение кисточки.

Синяя краска… Таким же цветом загораются глаза архана, когда тот использует магию. Синее пламя, которого Рэми когда-то не понимал и даже побаивался. И что теперь все время бушевало где-то в груди… не унимаясь ни на мгновение.

Сила, без которой он теперь не может жить, подумалось Рэми, когда хариб расчесывал ему волосы, скрепляя их серебряным обручем с крупным сапфиром посередине. Сила, часть которой дает ему Виссавия… почему-то ничего не требуя взамен.

Несколько капель духов с чужим, сладковатым ароматом, напомнившим дыхание вождя. Но прежде чем Рэми успел скривиться, в дверь постучали.

— Войдите, — сказал Рэми, поднимаясь.

Эллис, не теряя времени, накинул на его плечи темно-синий плащ, скрепив его серебряной застежкой.

— Вижу, ты уже готов, — иронично заметил вошедший Кадм, кивком приказывая Эллису удалиться.

— Нам всегда надо быть столь одинаковыми? — спросил Рэми с неудовольствием окинув взглядом такой же, как и у него, наряд коренастого телохранителя.

— Блистать предоставим принцу, — ответил Кадм. — Наше дело — находиться в тени и охранять… хотя быть незаметным с такими глазами, как у тебя, это вряд ли. Ты слишком красив, дружок…

— А ты слишком разговорчив сегодня, — парировал Рэми.

— Ну как же. Пришел посмотреть, как ты себя чувствуешь… как никак, а первая встреча с влиятельным дядюшкой… не волнуешься, а, Эрремиэль?

Кадм впервые назвал Рэми полным именем, которое мать сократила до Рэми, а брат до Эрра.

Полузабытое звучание собственного имени в устах телохранителя было натягивающему перчатки Рэми приятно и неприятно одновременно. Приятно, потому как говорило о его статусе, неприятно, потому как Кадма Рэми считал другом, а из уст друга слышать столь официальное и даже чужое имя казалось каким-то… непривычным.

Рэми взял со стола кольцо с крупным сапфиром — когда-то он на такое мог работать год — и, повернувшись к телохранителю, ответил:

— Нет, не волнуюсь. Ты же знаешь, что Виссавия позаботилась о моем внешнем виде. Элизар меня не узнает. Тебе нечего опасаться. Как и принцу.

— А с чего это ты взял, что я опасаюсь?

— А разве не так? — усмехнулся Рэми.

— Странный ты сегодня, — встревожено ответил Кадм. — Будто опять собрался сделать какую-нибудь глупость… например, объясниться с дядюшкой.

— Я не желаю становиться наследником Виссавии, если ты это имеешь ввиду, — «наследником безумца», добавил про себя Рэми. — Так что можешь расслабиться.

Что имел ввиду Кадм, Рэми узнавать не хотел. Потому и лишил друга шанса ответить — вышел из своих покоев, войдя в соседние — принца. Ожидавшая в приемной свита синхронно склонилась в низком поклоне, Рэми быстрым жестом накинул на голову капюшон, в свою очередь поклонившись выходившей из кабинета Мира Калинке.

Девушка, удивив свиту принца, ответила на поклон поклоном, подав стоявшему рядом Миранису затянутую темно-красной перчаткой ладонь.

А ведь на этот раз даже не волнуется, подумалось Рэми, когда тот отошел в сторону, присоединяя свою силу к силе идущего за принцем Лерина. Закрыть Мираниса и его кузинку щитами, не позволить виссавийцам через них проникнуть.

Обычно принц заслонялся сам. Когда был спокоен. А телохранители лишь всегда находились рядом, следя, чтобы никто не проник через щиты наследника. Но во время важных встреч Миранис не тратил силы на защиту. За него это делали телохранители. И сегодня была первая важная встреча, на которую Мир забрал Рэми.

В зале было тихо, хоть и многолюдно. Придворные склонились перед принцем и Калинкой, Миранис медленно спустился по ступенькам и, не сбавляя темпа, вошел в приготовленный виссавийцами переход.

За ним — Лерин. За Лерином, после толчка Кадма — Рэми. Вновь мелькнула под ногами пустота, отдалились стены, приблизились изящные, витые колонны, и, когда из перехода вышел последний телохранитель, Тисмен, Миранис двинулся вперед. К вождю…

Одна за другой выныривали из тумана перехода девушки из свиты Калинки. И каждый раз, когда новая архана появлялась в зале, когда изящно приседала в реверансе перед вождем, а потом отходила в сторону, к разноцветной толпе виссавийцев, Рэми чувствовал на своей спине ее удивленный взгляд.

Они замечали сходство, холодел он. Каждый из них замечал. И каждый такой взгляд мог выдать…

Еще шаг вперед, вслед за принцем. Рэми запинается, но рука идущего рядом Кадма выныривает из-под плаща, незаметным жестом касаясь ладони друга.

«Спокойнее, — слышит в голове Рэми голос Лерина. — Мы и тебя прикрываем. Никто из виссавийцев ничего не заметил… они же не отрывают взглядов от обожаемого вождя. Сам посмотри».

Рэми посмотрел. И в самом деле, все виссавийцы смотрели на вождя, и смотрели как на божество, как некоторые девушки смотрят на своих возлюбленных… как наркоманы смотрят на эрс.

Все одинаковые, одинаково холодные: и хранители мудрости в желтых одеяниях; и хранители смерти в строгих, черных туниках; и целители в зеленом… И женщины-виссавийки, мало различимые по одежде от мужчин, и аккуратные, слишком тихие дети.

Слишком натянуто, слишком правильно, слишком ненастояще.

Даже идущие следом арханы, что не сильно-то отошли после многодневной попойки, и те казались Рэми ближе.

А они все продолжали идти.

Была здесь и улыбающаяся гостям сестра вождя в слепящем белом плаще, но Рэми видел ее лишь как расплывчатое пятно: все его внимание приковал стоявший на темно-красном ковре вождь.

Величественный в парадных, белоснежных одеяниях. Гордо выпрямившийся, с чуть подернутым сиянием взглядом, он вовсе не напоминал Рэми того безумца, встреченного вчера в лесу.

Возлюбленный сын богини, ее баловень, и ее беда… Наркоман, встречающий их такой улыбкой, что Рэми захотелось броситься вперед, встать между принцем и дядей.

Но дядя предельно вежлив. И с губ его слетают правильные слова, и движения его правильные, выверенные породой, и взгляд, мягкий, ласкающий, заставляет Калинку вспыхнуть, как маковый цвет.

Обмен приветствиями быстро заканчивается. Вождь, подав руку Калинке, плавным жестом показывает принцу на приготовленный для него стол. Кашляет кто-то за спиной, безнадежно пытаясь сдержаться… и вновь становится тихо.

— Не отобедаете ли со мной, мой дорогой друг? — улыбается вождь. Он видит только принца и невесту, а на так и стоявших за спиной Мира телохранителей, казалось, не обращает внимания.

Казалось, так как взгляд его то и дело безошибочно выхватывает из четверки телохранителей Рэми, и тут же убегает, останавливаясь на Калинке…

Принц, вождь и Калинка всходят по мраморным ступеням под богато украшенный балдахин, все так же сыплются с обеих сторон учтивые слова. «Дорогую невесту» вождь усаживает слева от себя, «уважаемого гостя» — справа, и так любезен с обоими, как и упорно не замечает застывших по обе стороны от стола телохранителей: Рэми и Лерина со стороны принца, Кадма и Тисмена — Калинки.

Рэми почувствовал себя неловко. Принц полностью сосредоточился на вожде, оставив контроль за щитами телохранителям. То и дело мягко касалось невидимой преграды чужое сознание, пробуя ее на прочность: иногда неосознанно… иногда…

Разместилась за раскиданными по зале столами и свита, чьи богатые одежды были разбавлены неброскими одеяниями виссавийцев.

Последние держались с достоинством, говорили мало, ели еще меньше, зато внимательно выслушивали кассийцев и сдержанно отвечали на нечастые вопросы.

— Простите за невнимание к столь высоким гостям, — вежливо сказал вождь, обводя скучающим взглядом зал.

— Как вы себя чувствуете? — поинтересовался Мир, который в церемониальном одеянии казался Рэми чужим, далеким и холодным. Когда-нибудь Миранис станет повелителем, и тогда Рэми будет рядом. В Кассии, а не в этой чужой, непонятной и холодной Виссавие.

— Уже гораздо лучше. Однако, отведайте с моего стола. Знаю, что виссавийская еда не очень-то по вкусу кассийцам, потому взял на себя смелость привезти немного деликатесов из Кассии и Ларии.

Попробуйте этого паштета. Ларийцы очень хвалят. Говорят, это любимое блюдо их короля…

— Почему вы сами не опробуете?

— Не хочу показаться вам скучным, но пью я исключительно эльзир, — усмехнулся Элизар. — Хотя некоторые виссавийцы, в особенности целители, не брезгуют молоком, фруктами, овощами, но мясо, боюсь, плохо действует на наши желудки…

Они перекидывались любезностями, а Рэми тихо удивлялся.

Странно, но сейчас, с чашей в тонких, никогда не знавших драгоценностей пальцах, вождь казался даже нормальным. Душевным. Он мило улыбался своей невесте, подкладывал ей на блюдо лакомые кусочки, учтиво разговаривал с принцем, и в то же время Рэми чувствовал… некий привкус страха. Чувствовал, что долго вождь не выдержит… что ему наскучит. И наскучило.

— Хотите я вам что-то покажу? — сказал вдруг Элизар невесте.

Он протянул принцессе раскрытую ладонь, и та радостно вскрикнула, увидев там недавно родившегося зайчонка.

— Ой! — умилилась она, прижав к себе симпатичного зверюшку, но Элизар щелкнул пальцами, зайчонок исчез, а вождь подложил на тарелку опешившей Калинки немного мяса, от души залитого подливкой:

— Именно так выглядело это блюдо на рассвете… Калинка вздрогнула, сглотнув слюну, Рэми почувствовал, что принц напрягся, взяв у телохранителей очередную порцию силы, но внешне Мир только рассмеялся, откинувшись на спинку стула:

— Видимо, вы никогда не охотились, мой друг?

— Видимо, в вас сильно говорит кровь матери, мой друг, — в тон ему ответил вождь. — Нет, я не охотился… на животных. Но хочу рассказать вам о некоторых охотах в Ларии. Вы же знаете, что там жители — оборотни. А знаете ли вы, что необоротней они считают животными… что на них охотятся? Даже их едят? Так что ненависть и недоверие ваших подданных к оборотням не так уж и беспричинна, не так ли?

Калинка, когда вождь отвернулся, осторожно отодвинула тарелку.

— Не волнуйтесь, моя дорогая, — любезно склонился над ее ладонью вождь, коснувшись тонких пальчиков губами и заставив принцессу вздрогнуть. — Такими деликатесами я вас потчевать не буду. В отличие от ларийцев я знаю разницу между людьми и зверями… человечину на стол не подам.

— Однако, вы любитель пугать архан, — невозмутимо усмехнулся принц, подложив себе еще немного паштета. — Но человек — хищник.

Почему он должен менять свои привычки ради каких-то предрассудков?

— Именно предрассудки, возможно, и отличают человека от животного, — ответил вождь. — А еще любовь к себе подобным.

Смотрите на свою свиту, мой принц. Они веселятся. Они счастливы, они получают удовольствие от моих угощений. Я — от их радости.

Но есть в этом зале и лишние: ваши телохранители, харибы… в моей стране нет слуг. Люди самодостаточны. И равны.

— Так ли уж равны? — усмехнулся Мир. — Слышал, что ваши виссавийцы не могут противостоять приказу вождя. Как и приказу учителя. В то время, как мои телохранители со мной спорят постоянно.

— А в это я как раз верю, — протянул вождь, всего на миг посмотрев на Рэми. Но и этого мига хватило, чтобы по лицу принца пробежало облачко озабоченности. — А вы, моя дорогая? Готовы ли вы ради меня отказаться от мяса?

Вождь подхватил вилкой особо аппетитного кусочка, поднеся его к губам Калинки…

— Да, мой архан… — ответила та, отворачиваясь.

— Вы выбрали мне податливую невесту, мой друг, — с ноткой снисходительности сказал вождь, подавая Калинке чашу с эльзиром.

Девушка приняла. Недоверчиво посмотрела на мутную жидкость, потом сделала глоток, еще один…

Но не успела она допить, как вождь выхватил у нее чашу, повертел чашу в ладони, вдыхая аромат питья.

— Вы знаете, что сила нашей богини каждому эльзир приготавливает по-разному? И что по остаткам зелья в чаше можно определить все ваши болезни, все ваши слабости… что эльзир делает человека совершенным, дополняя его…

— Потому вы совершенны? — прошептала Калинка.

— Вы так наивны, моя дорогая, — ответил вождь после некоторого молчания. — Но Виссавия любит милых и наивных.

И хлопнул в ладоши, крикнув:

— Гостям скучно!

И через миг Рэми забыл о вожде, увлекшись представлением…

И почти не заметил, как Кадм усилил защиту принца почти истощив при этом силы Рэми.

«Мальчишке все равно не понадобится, а если что, он будет бесполезен. Самого охранять надо», — подумал он, искоса смотря на Рэми, который спускал восторженного взгляда с развлекавших гостей магов-виссавийцев.

Когда они вернулись в замок Арама, принц был на диво задумчив и тих.

— Вождь интересный человек, — сказал он, устало опустившись в кресло.

— С характером. Люблю таких.

Безумец… вождь всего лишь безумец, хотелось возразить Рэми. Но вслух телохранитель, как и обычно, ничего не сказал. Им все равно не понять.

— Иди отдыхать, Рэми! — приказал принц, потянувшись за кувшином с вином. — Сегодня у нас всех был тяжелый день.

— Веришь, что он на ней женится? — спросил вдруг телохранитель. — Не видишь, что он играет?

— Мы все и со всеми играем, — задумчиво ответил принц, вертя в ладонях чашу. — Но вождь делает это искуснее других. Он отличный противник.

— Противник в чем?

— Иди, Рэми, — ушел от ответа принц. — Все идите. Оставьте меня одного.

Рэми на миг открыл рот, чтобы рассказать о своем визите к вождю, но не осмелился ослушаться. В который раз. Он не понимал принца, не понимал телохранителей, не понимал брата, и впервые вдруг дошло до него… как одинок он в этом замке. Как одинок он вообще… и никому не может довериться до конца.

Чуть позднее он выпроводил сонного Эллиса из покоев и застыл у окна наблюдая, как медленно заходит за лес солнце. Стоило последнему лучику исчезнуть за горизонтом, как в дверь постучали.

— Войдите, — сказал Рэми, накидывая на плечи плащ.

— Переход для вас готов, — тихо сказал вошедший Арам. — Но если вы воспротивитесь, хранительница вас защитит… вы гость… может, так будет умнее… если позволите.

— Не позволю!

— Что же… ваш выбор.

Рэми усмехнулся. Правильно. Это его выбор.

Глава 14. Любовь

Принц негодовал. И все же она из свиты Калинки. Во время обеда Мир не столько слушал вождя, сколько украдкой кидал взгляды вниз, на третий столик слева, где гордо выпрямившись сидела красавица из библиотеки. Его дикая кошка, столь неуместная в этой чопорной, изящной свите.

В тот момент принц дико завидовал Арману, на которого кошка смотрела сияющими глазами, которого внимательно слушала, чуть наклонив головку. Да и сам дозорный, обычно холодный, как лед, перед ней аж растаял: смотрел тепло, даже изволил улыбаться…

Это Арман-то, которого при дворе прозвали «куском льда» и ведь правильно прозвали.

А Миру какое дело? Принц вздрогнул. Неужели влюбился? Снова?

А кажется, в первый раз. В первый раз внутри проснулся стеснительный мальчишка, что вовсе не хотел подойти первым, что страшно боялся получить отказ.

Принцу не отказывают, напомнил себе, вздыхая, Мир. И раньше его это устраивало. А теперь он впервые захотел, чтобы его полюбили, чтобы норовистая кошка замурлыкала… потому что того хочет, а не потому что ей приказали.

Вечером, когда темнело, принц начал хандрить. Он отпустил насупившегося, неожиданно серьезного Рэми, вытолкал взашей остальных телохранителей и хариба, желая побыть в одиночестве.

Ведь не мог же он никому признаться, что хотел эту девчонку. Не так хотел, как недавно Леру. И не так, как других любовниц. Он душу ее хотел, не тело.

И в то же время понимал, что ему нечего ей предложить.

Такие, как она не удовлетворятся местом очередной фаворитки, таких берут в жены. А как бы не хороша была кошка, а для жены будущего повелителя Кассии — хороша недостаточно.

Запустив в стену чашей, принц некоторое время сидел неподвижно на кровати, проклиная и свое положение, и так не вовремя проснувшуюся страсть. В комнате, несмотря на открытые широко окна, было невыносимо душно. Давили сами стены, и принцу дико хотелось выйти на улицу… одному. Да вот одного его никуда не пустят, а гулять с телохранителями Мир не желал.

— Может, ты мне поможешь, норовистая Виссавия? — прошептал Мир, не особо надеясь на успех.

— Смотря чего ты хочешь, принц, — ответил тихий, вкрадчивый голос.

— На улицу хочу. Один.

Миранис вовсе не ожидал, что на его просьбу откликнуться так быстро и таким образом, но вокруг все слилось в сплошной золотистый вихрь, а потом пропало.

— Следишь за мной? — тихо спросил принц, отказываясь верить, что дух клана ему помогает.

— Нет.

— Тогда почему так быстро отвечаешь?

— Потому как ты спросил…

Тягостное присутствие кого-то рядом вдруг опустило, и Мир с облегчением вздохнул.

Он действительно был в лесу. Полная луна заливала все вокруг мертвенным светом, красила лес в темно-синие, глубокие тени.

Ярко-белые, величиной с ладонь, цветы в высокой, до плеч траве испускали тонкий, сладковатый аромат. Тропинка, на которой стоял Миранис, матово светилась в лунном свете и бежала к берегу небольшого, округлого озерца.

Красиво и спокойно, выдохнул принц.

А что если выпустить зверя, дать ему пронестись по лесам, почувствовать свист ветра в ушах. Всю злость, все свое разочарование отдать неистовому, незнакомому человеку бегу. Тут он может это сделать. Тут он может не бояться, что причинит кому-то вред или что его убьют — Виссавия не допустит.

Принц улыбнулся и посмотрел на огромное, встававшее над лесом ночное светило. А звезды здесь хороши: в столице их свет душит сияние многочисленных фонарей и светильников, в столице нет такого бездонного, красивого неба. В столице не так сильно клубится в душе желание, которому Миранис все же дал выход.

Заныло непривычно ярко, тоскливо в мышцах. Разодрала душу боль, сладкая, томительная, и Мир почувствовал, что тело его неотвратимо меняется, переливается в другую, более уместную сейчас форму.

Теперь пахло иначе. Жестче.

Теперь звуки были другими… ярче.

Но разум остался прежним, человеческим. И смятение, что мучило Мира весь день, никуда не исчезло.

А ведь когда-то накрывала его при превращениях дикая ярость.

Хотелось все крушить, убивать, рвать на кусочки, и бежать куда-то, бежать, пока мышцы не откажутся слушаться. А потом свалиться без сил в невыносимо пахнущую горечью траву, вернуть себе человеческий облик и наслаждаться томительным опустошением внутри. Как раз тем, что принцу сейчас было нужно…

Но на этот раз разум даже в облике зверя оказался человеческим, как и в тот день встречи с Рэми. И сердце Мира тихонько заныло: видимо, сегодня не будет выплеска, не будет облегчения, не будет и пользы от превращения.

Расслышав невдалеке легкие шаги, Мир вздрогнул, и прыгнул в высокую, выше его траву, затаившись. Тонкая девичья фигурка легкой тенью прошла по тропинке, остановилась у самой воды, скинула одежду, распустила по плечам длинные, до середины бедер волосы, и душа зверя заныла, по-человечески наполнившись желанием.

Его дикая кошка. Ее гибкое тело, которого принц и жаждал увидеть и в то же время боялся, ее изящные, плавные изгибы.

Тихий плеск воды, когда стройная фигурка пронзила серебристые волны.

Уйти бы… шептал мужчина внутри.

Остаться, отзывался зверь.

И зверь победил. Тихой тенью прокрался он к берегу, остановился у кромки воды, зарыл нос в ее одежду, уловив тонкий, неповторимый аромат жасмина…

Нельзя так, нельзя… шептала гордость принца, когда нос все глубже зарывался в мягкие складки. Нельзя, шелестел рядом камыш.

Нельзя, плескались о берег волны.

А какая разница, что нельзя?

Фонтаном взорвалась водная гладь. Полоснул по ушам тонкий, девичий крик, и раньше, чем человек сообразил, зверь уже бросился в воду.

Он отчаянно греб лапами и понимал, что не успевает. Пенилась вода под серебристым, огромным телом змея, кричала девчонка, захлебываясь криком, гибкой рыбкой уворачивалась из смертельных объятий, и вдруг умолкла, набирая в легкие воздуха, когда ее потянуло вниз, под воду.

Мир нырнул. Он впивался зубами в чужую плоть, захлебывался кровью и яростно рыча, рвал когтями змеиное тело. Вкус мяса во рту придал зверю ярости. Оглушила боль, когда овили его серебристые кольца. Когда захрустели, не выдерживая, кости, а что-то рывком потянуло бездонную, холодную глубину.

«Не смей!»

Зверь не знал, чудится ли ему этот голос или нет. Перед глазами медленно темнело, мир расплылся, вздрогнул волнами, и вдруг боль ушла, оставив за собой безразличие.

«Отпусти! Приказываю!»

Человек плачет от боли, а зверь уже чувствует свободу и яростно гребет лапами к едва видному серебристому свету. А потом, когда рвется, разлетаясь брызгами, тонкая водяная гладь, дышит, дышит, не в силах надышаться… И смотрит на луну, не в силах налюбоваться ее мертвенным, неживым светом. Но он… он жив!

Чьи-то руки обнимают шею, кто-то плачет в гриву, и теперь уже не зверь, человек в зверином теле, чувствует оглушительное облегчение, и осторожно, стараясь не поранить хрупкое девичье тело, гребет в сторону берега…

Позднее, когда Лия стояла на коленях в мягкой траве, выплевывая воду и дрожа то ли от счастья, то ли от ужаса, Мир слушал, как билось от боли там, в глубине озера, чудище, слушал шепот хранительницы, пронесшийся над лесом: «Кто тронет моих гостей, тот умрет!» И наслаждался тихим счастьем… он жив. И девушка жива.

— Спасибо, зверюшка! — внезапно прошептала незнакомка, вновь обнимая Мира за шею.

Мир вздрогнул, чувствуя, как захлестывает его желание. Боги, она хоть понимает, что делает? Жмется к нему обнаженная, перебирает пальцами гриву, дышит тяжело на ухо, целует пушистую морду и плачет от счастья. Оттолкнуть бы, да ведь испугает глупышку…

И Мир невольно замурлыкал, ластясь к тонким, белоснежным ладоням, подобно зверю тычась ей мордой в пахнущее тиной плечо, и слизывая с ее щек озерную воду, смешанную со слезами.

— Мой львенок, — шептала она. — Мой милый, проказливый львенок…

Какой ты у нас красивый, какой сильный…

Мир мысленно засмеялся. Сильный. Одного удара хватит, чтобы ее убить, одного движения, чтобы переломить надвое. И потому он боялся дышать лишний раз, лишний раз подвинуться, чтобы не навредить… а больше всего в жизни хотел сейчас стать человеком, сжать ее в объятиях и любить до самого рассвета. Прямо здесь. На начинающей покрываться росой траве…

Любить, как Рэми любит свою Аланну…

Мысль о сестре и телохранителе отрезвила Мира. Любовниц ему и так хватает, а игры с неподатливыми, дикими кошками могут закончится не слишком приятно даже для наследного принца Кассии.

Хватит!

Мягко оттолкнув незнакомку и сам испугавшись своей слабости, Мир прыгнул в кусты ежевики, царапая шкуру о острые шипы.

Уже одеваясь, он слышал за спиной ее зовущий, обиженный голос:

— Прости, моя дорогая, но я тебе не игрушка, — сказал Мир. — И не львенок. А с Арманом поговорю — будет знать, как морочить голову невинным арханам. Еще и меня учил, как себя вести, гаденыш!

Последние дни дались Элану тяжело. Мучили воспоминания, казалось, давно забытые, и Элан вновь не мог спать — каждый сон начинался одинаково — с ее лица. С ее улыбки. С ее грустных глаз. Элан просыпался, садился на кровати и долго смотрел в темноту, даже не пытаясь заснуть вновь. Знал, что бесполезно, но и к целителям идти не хотел. Не считал, что имеет право на помощь хранителей, да и вообще — хочет ли он той помощи? Ведь если уйдет из души боль, уйдет и большая часть воспоминаний. А он хотел сохранить каждое их них.

Сколько лет прошло, как она умерла? Десять… нет, больше.

Пятнадцать… Может, еще больше. Элан не хотел об этом думать.

Не хотел вспоминать о ее смерти, потому как потерять близнеца для одиннадцатилетнего мага больно. А еще больнее стоять перед вождем на коленях и выслушивать приговор… не ему, убийце… который отделался всего лишь изгнанием.

Потому что Аким был любимцем вождя, его жемчужиной, а Алкадий — братом жемчужины.

Вечером того же дня Элан сидел на подоконнике, смотрел, как медленно исчезает за деревьями солнце и всеми силами старался сдержаться, не поддаться искушению, не отозваться на стук в дверь и не врезать по морде этому безродному щенку, Акиму.

«Щенок» сдался лишь на рассвете. Всю ночь он то уговаривал, то просил прощения за брата и всю ночь просидел Элан на полу, закрывая уши руками, чтобы не слышать знакомого голоса, и плача от боли. Всю ночь вспоминал он общие игры с Акимом и всю ночь проклинал. Пропади ты пропадом, полукровка, что спасла Виссавию.

Пропади ты пропадом, брат убийцы и… былой друг!

На рассвете за дверью раздались шаги. Элан слышал, как переговариваются два голоса, как один мягко уговаривает, второй — упрямо возражает, слышал, как Аким выдавил тихое:

— Прощай, — и даже не шевельнулся, когда полукровка ушел.

Время шло. Боль не проходила, но притупилась, стала терпимой. Многое изменилось в Виссавие. Никому и дела не было до смертельной обиды четырнадцатилетнего мага — все переживали смерть вождя, его жены и наследника. И позднее в клан пришла весть… Аким мертв. Убил демона Шерена и сам погиб в схватке.

Элан думал, что смерть сестры — это страшно. Что ничего страшнее не бывает. Оказалось, бывает. С сестрой он простился по-человечески, а лучшего друга проводил проклятиями…

Наверное, этого бы он не выдержал. Наверное, тогда бы он сломался окончательно. Но тут возле дома Элана показался Марк, старший брат Акима, с большим свертком на руках.

— Аким хотел, чтобы это ты позаботился о его сыне.

И тут Элана прорвало… Многолетняя боль вдруг нашла выход, ветром пронеслась над лесом, встревожив спящих в ветвях птиц.

Упав на колени, закрыв лицо руками, Элан расплакался. Впервые с тех пор, как послал вслед Акиму проклятия…

Аким не зря был любимцем вождя. Он всегда был мудрее. Всегда знал лучше. Маленький сын лучшего друга заставил пятнадцатилетнего Элана взять себя в руки, заставил его захотеть жить.

Поначалу годовалый Арам часто плакал и звал мать, и лишь когда в соседнюю Кассию пришла весна, стал привыкать в новому опекуну. Но, несмотря на всю заботу и любовь Элана, мальчик рос слишком серьезным и неулыбчивым.

И когда Араму стукнуло семь зим, его увидел вождь…

Только тогда понял Элан, как похож сын на отца: лишь Арам умел разговаривать с постепенно сходящим с ума Элизаром, лишь он один умел усмирять его гнев… и подобно отцу уже в пятнадцать лет достиг многого — став для вождя любимым советником.

Элан столь быстрому возвышению воспитанника рад не был: с возвышением закончилось и детство Арама. Рядом с вождем мальчик быстро оброс взрослыми проблемами, а вместе с ними — одиночеством.

Слово Арама набирало вес, вождь подарил мальчику собственный замок, в Виссавии сына Акима уважали больше, чем других советников, но это все же был мальчик. Юноша, для которого, сказать по правде, Элан хотел другого.

Но мог ли требовать?

Он? Убийца?

И мог ли он отказаться, когда Арам его позвал…

Он великолепно знал, что Миранис разозлится, если увидит его в замке, но все же явился по первому зову воспитанника и понял, что явился не зря: бледный Арам стоял у окна, до крови кусая губы, и теперь как никогда был похож на рассеянного мальчика, которому возложили на плечи слишком тяжелую ношу.

— Вождь… — Арам даже не обернулся. — Вождь пригласил в замок гостя.

— Не понимаю, — нахмурился Элан.

— Впервые… — голос Арама дрожал. — Впервые я не смог его уговорить… я не смог достучаться до его рассудка, я…

Арам повернулся, и Элан, заметив, что по щеке воспитанника стекает струйка крови, поднял руку, стремясь исцелить, но Арам его остановил:

— Я… я виноват, заслужил.

— Ты ни в чем не виноват, мой мальчик.

— Я целитель душ… я был должен…

— Вождь не хочет исцеляться… ты не можешь.

— Могу! Должен!

— Ты ничего не можешь сделать…

«Ему всего пятнадцать, — думал Элан, усаживая Арама в кресло. — Всего пятнадцать, — повторял он про себя, когда над почти потерявшим сознание советником склонился старший целитель.

— Виссавия, за что?»

В темных глазах старшего целителя проскользнула тянущая на дно беспомощность. Элан не сказал ни слова. Да и что теперь говорить? Вождь Виссавии не может убивать, не имеет права. Но сегодня убьет. И никто этого не изменит.

— Я уж думал, вы откажитесь, — сказал голос за спиной. — Не оборачивайтесь! Снимите плащ, телохранитель. Здесь он вам не понадобится, а я хочу вас рассмотреть.

Рэми послушно расстегнул застежку и позволил плащу упасть на пол. Как и ожидалось — не успела ткань коснуться пола, как ее убрала невидимая Рэми сила. Да, богиня так любит своих детей, что слишком их балует.

Они находились в пустой комнате. Посреди комнаты — длинный, узкий стол. На столе, у самого края, тронь и упадет — свеча. Ее неясный свет лишь слегка рассеивал темноту, и Рэми с трудом различал в полумраке голые, высокие стены, а также темно-синие квадраты окон, за которыми двигались неясные тени.

— Я обещал, — сказал Рэми, чувствуя недоброе. — И я сдержал обещание.

— Вижу, — ответил вождь, который все еще находился в темноте. — Я весь день решал, что с вами делать… и наконец-то решил.

— Вы не в силах ничего со мной сделать.

— А это мы еще посмотрим!

Толчок в спину, совсем легкий. Приближается стремительно пол. Перехватывает дыхание, заливает темнотой глаза. Когда Рэми очнулся, он лежал на полу на животе, а вождь сидел на нем верхом, выворачивая руки.

— Знаешь, как вы мне надоели, а? — горячо шептал Элизар на ухо Рэми, обдавая его сладковатым запахом. — Знаешь, как мне трудно сдерживаться, улыбаться?

Плечо скрутило болью. Рэми сжал зубы, застонав от беспомощности. Он понятия не имел, что делать — защищаться? Хотя бы попытаться? В Виссавии? Что хранит не только и не столько Рэми, сколько этого проклятого безумца… Дядю.

— Я даже выплеснуть гнев в бурю, как прежде, не могу. Ибо тебя это не устраивает. Ее, богиню, не устраивает. Ее… ненавижу! Слышишь, ненавижу! Но ее не могу достать, а вот тебя…

Рука вождя схватила Рэми за волосы и грубо потянула назад, заставляя выгнуться дугой. Перед глазами взорвалась цветная вспышка, по щекам потекли невольные слезы. Рэми до крови прокусил губу, всеми силами стараясь сдержать уже не волнующееся, бушующее внутри море. Он должен терпеть… он должен выдержать пока это возможно. Вождь очнется. иначе и быть не может. Элизар виссавиец, в виссавийцам насилие чуждо. Рэми хотел в это верить. Хотя бы в это.

— Скажи, телохранитель, а что будет, если я отдам твой труп принцу. Швырну к его ногам, а? Он захочет остаться? Или уберется, наконец-то, сам? Из моей страны! Из моей жизни!

Проваливайте!

Вновь приближается пол. Вспыхивает перед глазами от боли, заливает губы кровью… и сила, уже ничем не сдерживаемая, хлынула из Рэми, отшвырнув сидевшего на нем человека.

Когда телохранитель наследного принца Кассии встал, вождь медленно поднимался с пола, держась за раненную руку…

Рэми уже не хотел решить все мирно. Ему надоело. И слова вождя надоели, и его безумие. Его переполнял гнев и недоумение — как такой человек мог править Виссавией?

— Что, хочешь меня убить? — засмеялся Элизар. — Ну давай же, давай! Или я убью тебя…

Рэми внимательно посмотрел на дядю. Да, еще сегодня на приеме более ли менее нормальный, он выглядел теперь плачевно: спутанные волосы, безумный взгляд, осунувшиеся плечи и ни следа того величие, что так восхитило Рэми на приеме. К человеку, стоявшему теперь перед телохранителем, можно было чувствовать только жалость и презрение.

— Не заставляй меня, прошу, — прошептал Рэми.

— А зачем эта жизнь? Давай! Убей!

— Не буду, — попятился от безумца Рэми…

— Тогда убью я!

— Не убьешь! Твой друг Алкадий пытался…

— Не смей говорить об Алкадии!

Глаза вождя загорелись серебристым светом. Волна его безумия, невидимая, густая, подняла Рэми и швырнула о стену.

Задребезжали жалобно окна, взвыла за окном буря. Спину Рэми прожгло болью. Он с трудом поднялся на четвереньки, а потом, опираясь о стену, встал. Медленно, чувствуя, как сжирает его изнутри гнев, смешанный с сиянием силы, отер кровь с лица и ненавидяще посмотрел на Элизара.

Вождь вздрогнул. Глаза его на мгновение стали нормальными, в них появилось глубокое удивление, быстро сменившееся опустошением, а потом — привычным уже безумием. Рэми шагнул вперед, все так же не спуская с противника взгляда. Вождь вдруг отвел глаза. Рэми про себя засмеялся: «Что же ты отворачиваешься, вождь Виссавии, что же избегаешь на меня смотреть? Не нравится? Убей! Прямо сейчас, прямо здесь! Дай мне повод забыть о Виссавии навсегда. Ну же!»

— Ты жалкий дурак, — горько усмехнулся Рэми. — Распущенный дурак.

— Не смей! — холодно прервал его Элизар. Рэми вновь швырнуло об стену. На этот раз встать сил не хватило.

Луна уже почти зашла за деревья. Мир злился на себя. Он прекрасно знал, что она дойдет целой и невредимой до замка. Сам же слышал приказ хранительницы, знал, что это своенравную кошку больше не тронут, не осмелятся, а все равно глупо шел следом, не упуская ее ни на мгновение из виду. Он почему-то страшно за нее боялся. Ну и хотел насладится ее видом хотя бы мгновением дольше. Боги, как глупо.

Она тоже явно боялась: вздрагивала от каждого звука, дрожала, держалась напряженно, часто оглядывалась, и шла медленно, осторожно.

Под ногой сухо хрустнул сучок. Дикая кошка резко развернулась, прислушалась, замерла на мгновение и вдруг решительно пошла в сторону принца.

— Львенок? — несмело позвала она.

Мир нырнул за дерево, надеясь, что она все же не осмелится подойти слишком близко.

Дура! К чему лезет? А если там зверь? Опасность? Бежать надо, а она упрямо идет все ближе, будто каким-то чутьем зная, за каким именно деревом Мир прятался. И принц, поняв, что его все равно через мгновение обнаружат, вышел ей на встречу.

— А, это вы, — чуть разочарованно сказала Лия.

— А вы надеялись увидеть какого-то львенка? — раздраженно парировал принц. — Это кто? Большая кошка, не так ли? Начитались книг, моя дорогая. Здесь таких тварей не водится.

— Всегда прячетесь в темноте? — ответила Лия.

— Всегда гуляете ночами?

— А это опасно? Из-за таких как вы?

— А если и так?

Сделать шаг ей навстречу. Обрадоваться ее испугу, когда она пятится назад, натыкаясь спиной на сосну. Подойти ближе, обдать ее своим дыханием, шепнуть в губы:

— Например, вот так, — и украсть ее поцелуй…

Вдруг куда-то ушел гнев, уступив место нежности. Принцу до безумия захотелось, чтобы она ответила лаской на ласку, замурлыкала, сдаваясь, вплела пальцы в его волосы и поддалась ему навстречу, показав, что ей приятно.

Но вместо этого кошка зарычала и острыми зубками впилась в губу Мира. Боль отрезвила. Уже злясь на себя за несдержанность и глупость, принц отпрянул, вытирая выступившую на губе кровь.

Но страсть от этого меньше не стала. Кусачая кошка, с горящими от гнева глазами, с ярко вспыхнувшими щеками, казалась ему еще желаннее.

— Вы! Вы! — шипела незнакомка. — Да как вы посмели!

Пощечина оказалась неожиданной. Было не то чтобы неприятно, а, скорее, обидно. Он эту дуру спасал, шел за ней следом, заботился, чтобы она до замка дошла… целой. Вот именно, целой!

И в очередной раз одернув себя, Мир поймал занесенную для новой пощечины руку, холодно сказал:

— Довольно. Я провожу вас в замок, и дадите мне слово, что более не выйдите из него одна.

— Да как вы смеете!

— Иначе я поговорю с Арманом.

Странно, но угроза подействовала. Девчонка вдруг сникла, и Мир вновь смахнув накопившуюся на губе капельку крови, раздраженно подумал: вот как… оказывается, дикие кошки тоже умеют бояться. И кого? Этот кусок льда? Армана? Вот уж не думал Мир, что этот дозорный может аж так влиять на своенравных девиц.

Вновь почувствовав жгучий огонь ревности, Мир почти пропустил ее тихий шепот:

— Я обещаю.

— Вот и умница, — ответил Мир. Он схватил ее за запястье и потянул за собой на тропинку.

Ну везет же в последнее время с женщинами. Сначала Калинка, упершаяся как бык — подавай ей вождя и точка, — теперь эта красавица… что упрямо не дается в руки. И в то же время — надо ли, чтобы давалась? Уж ни ее ли упрямство, ни ее ли непокорность делает дикую кошку столь притягательной?

Кто его знает… Не Мир — точно.

Замок спал. Трещал в камине огонь, отбрасывая на стены неясные отблески, а Ферин стоял у окна и смотрел, как ветерок гладит посеребренное лунным светом древесное море.

— Просыпайся, брат! — позвал он. — Ну же, просыпайся.

— Ну проснулся я, тебе легче? — ответил тихий голос. — Я ведь не простил.

— Давай поговорим.

— О чем? Проваливай, Ферин, ты мне не нужен! И я тебя не звал. А ты лучше, чем другие в курсе, что я делаю с незваными гостями.

— Я прошу тебя…

— Просишь? Кого? «Мелкого рачка»?

— Прошу тебя…

— Нет. Я всегда был один, один и останусь.

Контакт прервался так резко, что Ферин покачнулся от боли.

Вытерев сбежавшую из носа струйку крови, он внезапно улыбнулся и, сев в кресло, заказал себе чашу крепкого, имбирного вина.

— Это надо отметить, — прошептал он.

Очнулся Рэми в той же самой комнате, где недавно потерял сознание, обнаженный, распятый на холодном столе.

Была еще ночь. За окнами все так же шевелились тени, а вокруг витал ненавистный сладковатый запах.

— С возвращением.

В голове пульсировало от боли. В глазах резало. И даже свет свечи, стоявшей у Рэми в ногах, казался невыносимым. С трудом повернув голову, он разлепил спекшиеся губы и ответил:

— Думаешь, меня напугал? И не надейся.

— Но я и не думал тебя пугать, — ответил вождь, открывая толстую книгу на заложенной странице и ставя ее на специальную подставку. — Давно хотел попробовать новый стиль пыток, да не было на ком. Говорят, человек может мучится при этом целую ночь… но пытка — это искусство, мне пока неподвластное. Так что, может быть тебе повезет, и ты умрешь раньше.

Элизар вертел в пальцах скальпель, внимательно читая и шевеля при этом губами. Потом подошел к Рэми, сосредоточенно провел пальцами по груди жертвы, вернулся к книге, что-то вновь прочитал. Сказал:

— Ага, — и на лице его появилось довольное выражение, как у ребенка, что нашел любимую игрушку.

Вождь подошел совсем близко, наклонился над пленником, почти любя заглянул в глаза:

— Не умирай быстро, не надо.

Рэми закрыл глаза. Холодный метал скользнул по груди, пробуя пот на вкус. Холод сменила боль.

Элан сидел у кровати и смотрел на измученного кошмаром воспитанника. С каких пор мальчик стал таким? С каких пор в темных волосах его промелькнула седина? С каких пор он стал столь неестественно худым, и под глазами его пролегли тени?

В этот момент Элан ненавидел вождя, сам презирал себя за эти чувства и ждал наказания, но наказания не было… казалось, сама Виссавия отказалась от Элизара. А если это так…

Арам вскочил на кровати и задрожал, обливаясь потом:

— Я должен его остановить.

— Не можешь, — холодно ответил Элан, глядя на быстро сгущающиеся за окном тучи.

— Должен…

— Никто его не остановит. Ты еще не понял?

— Но… Но… ты не понимаешь!

— Мы все всё понимаем, мой мальчик.

— Я хотя бы попытаюсь!

— Нет! — вскричал Элан. — Мне плевать, что творит вождь! Мне плевать, что там происходит! Но ты туда не пойдешь!

— Я… должен!

— Ты должен мне повиноваться, воспитанник, — холодно ответил Элан. — И ты останешься здесь…

Старший целитель, что все это время был с ними в спальне, скользнул к кровати. Арам вновь обмяк, теряя сознание.

— Зря ты так с советником, — сказал целитель, склонившись над больным.

— Это не советник, — напомнил Элан. — Это всего лишь юноша, которого слишком рано заставили стать мужчиной. Как и его отца.

Элизар хочет сходить с ума? Пусть сходит! В одиночестве!

— Ты… ты говоришь страшные вещи.

— Но богиня меня не наказывает, ты не заметил? Вождь потерял ее благосклонность.

Вновь эта проклятая безысходность в глазах старшего целителя. Да, целители обучены спасать. Обучены и отказывать, когда спасти невозможно. Но отказать в спасении вождю не могут даже они. А надо.

Вопрос только, что дальше? Вождь единственный, кто остался в их роду. И виной тому… Элан застонал, опуская на ладони голову. Виной тому он. Именно он убил наследника.

Армана вырвало из сна чувство, что он в комнате не один.

Раньше, чем он успел проснуться, его тело уже подобно пружине выпрямилось, опрокидывая на пол незваного гостя. Когда он очнулся, он уже сидел на закутанной в белоснежный плащ фигурке, и пальцы его крепко сжимали тонкую шею незнакомца. Нет… незнакомки. Узнав, Арман поспешно слез с гостьи и подал ей руку, помогая встать.

— Прошу прощения.

Приказав зажечься светильникам — в этом замке все подчинялось желаниям гостей — Арман было потянулся за туникой, чтобы прикрыть наготу, как гостья его остановила:

— Я прошу вас…

— Просите о чем? — не понял Арман, с удивлением посмотрев на сестру вождя Виссавии и не совсем понимая — зачем она здесь?

— Я… я прошу вас, не надо…

— О чем просите, душа моя? — мягко переспросил Арман. И не поверил своим глазам: она вдруг всхлипнула, подалась вперед, всем телом прижалась к нему, щекоча шею распущенными волосами, и заплакала…

— Я знаю, что вы скоро уедете. Чувствую это… я прошу только об одной ночи…

Арман похолодел, пытаясь разжать ее цепкие руки, удержать волну желания. Это сестра вождя, напоминал он себе, это сестра их хозяина.

— Держите себя в руках, Рина, — холодно ответил Арман. — Я не хочу потом отвечать перед вождем за ваше бесчестье.

— Это у вас в Кассии называют бесчестьем, а у нас — любовью, — продолжала шептать Рина. — Я не нравлюсь вам?

— Это не так.

— Вы не любите меня, я знаю. Я когда вас только увидела… думала, забуду, но вчера, когда вы были с ней…

— С кем это, с ней? — не понял Арман.

— С темноволосой…

— Вы ошибаетесь. Лия — моя сестра.

— Сестра ли, невеста ли, жена ли, но сегодня ночью будь моим. Прошу…

Она потянулась губами к его губам, стягивая с себя тунику…

У Армана не было сил отказать. Да и зачем?

Глава 15. Смерть

Перо дрожало в пальцах, и слова не желали переходить на бумагу.

Рассказать отцу было о чем, да вот только в голове теснились вовсе не те мысли, которые нуждались в пересказе.

А утро начиналось так хорошо. Миранис встал рано, в отличном настроении, и пока хариб заканчивал его туалет, Кадм, как всегда, поддразнивал «слишком правильного» Лерина.

— Вас, идеальных, становится все меньше, — усмехался коричневый телохранитель, поигрывая клинком. — На наше счастье… вот и Арман…

— Что Арман? — голос Лерина, как и обычно, поскрипывал, как плохо смазанная дверь.

— Наш холодный Арман наконец-то сдался… и пригласил в постель не выкупленную из дома смирения девку, а архану, — Мир вздрогнул, и кисточка хариба скользнула фальшиво, оставив на щеке лишнюю дорожку. «Тень архана» мягкими движениями подтер узор влажной тканью, вновь окунув кисточку в синюю краску, пригляделся к лицу принца, чуть сощурив глаза, и быстрыми, аккуратными движениями продолжил накладывать узор. — Говорят, ночь у дозорного была бурной. Говорят, что вышел он из спальни необычно довольным, что он сам принес любовнице завтрак… Наша архана возжелала парного молока и свежих фруктов…

— Кадм, ты сегодня слишком разговорчив, — не выдержал Миранис. — Оставьте меня одного.

— Мой принц… — в голосе телохранителя явно читалось сомнение.

— Ты меня слышал, Кадм.

Телохранители, поняв, что спорить бесполезно, неохотно удалились.

В полной тишине хариб закончил работу, поклонился и, подчинившись приказу, бесшумно вышел.

Мир подошел к письменному столу, подтянул к себе лист бумаги и некоторое время сидел задумавшись, подбирая слова.

И все же, что написать? Что он влюблен… опять, как мальчишка, как последний дурак. Что его возлюбленная, дикая кошка, предпочитает какого-то дозорного, а не принца?

Мир окунул кончик пера в чернильницу, чуть поднял, ожидая, пока стекут лишние капли, поднес перо к бумаге, даже начал писать, когда вспомнил, что уже давно не видел Рэми. Наверное, слишком давно. И, наверное, Рэми был единственным, кого он сейчас склонен видеть.

Молодой телохранитель иногда был просто незаменим: разговаривал только когда его спрашивали, в остальное время сидел тихо, будто и не было его, разгоняя одиночество и в то же время даря Миранису покой. Покой, который принцу сейчас был так необходим…

— Приведи ко мне Рэми, — приказал принц немедленно появившемуся харибу после нескольких неудачных попыток достучаться до телохранителя телепатически. — Если он в постели Аланны, — а где же ему еще быть, коль не отзывается, — прикажи… не тронь его. Придешь и доложишь.

Мир вновь погрузился в сочинение послания отцу. Через некоторое временя образ дикой кошки вытеснили из головы государственные проблемы, и когда Мир отложил один листок бумаги, чтобы потянуться за другим, в дверь постучали. Не отрываясь от письма, Мир дал разрешение войти и вновь окунул кончик пера в чернила. Дверь открылась, внутрь скользнула тоненькая фигурка, и рука принца дрогнула, оставив на столе кляксу.

Отложив перо, Мир медленно поднялся. Вошедшая девушка, укутанная в легкий темно-зеленый плащ, низко поклонилась, и, не осмелившись взглянуть на принца, протянула светло-желтый прямоугольник сложенной бумаги.

— Мой принц…

— Это опять вы, — раздраженно сказал Мир, проигнорировав протянутое письмо. — Даже здесь вы не даете мне покоя.

— Это опять вы, — эхом повторила она, поднимая глаза.

— Что вы здесь делаете?

— Я ищу… принца.

— Прелестно, моя архана. Ищите принца. Могу я поинтересоваться зачем? Вы столь ненасытны, что ласк дозорного вам недостаточно?

Девушка сильно побледнела, из ее дрожащих пальцев выскользнуло письмо, и раньше, чем принц успел очнуться, он получил пощечину. Второй раз. И в последний!

— Да как вы смеете! — заплакала она. — Почему меня оскорбляете? Все время! Что я вам сделала, что?

— Вы сами себя оскорбили, — ответил Мир, но уже спокойнее.

Боги, как же все это знакомо! Сначала прыгает по чужим постелям, а потом корчит из себя святую невинность и плачется на плече Мираниса. А заодно соблазняет. А ведь соблазняет же…

Дикая кошка…

— Зачем вы пришли? — как можно холоднее спросил Мир.

— Рэми просил передать…

— Рэми тоже ваш любовник? Третью пощечину Мир пресек. Хватит, детка, руки распускать!

А все же красива, в этом тебе не откажешь. Глазищи на пол лица, а гневом так и сверкают! И губы покраснели, манят… так стоит ли отказываться?

Мир и не отказался. Грубо (к чему уже церемониться) вжал ее в стену, властно впился в губы поцелуем. Сегодня девчонка не кусалась. Напротив, вдруг обмякла, обняла за шею, вплела пальцы в его волосы и… робко, неумело ответила на поцелуй.

И в самом деле, не стоит себе отказывать. Никогда не стоит.

Мир, все так же не разделяя их губ, поднял ее на руки и понес к кровати. Властность сменил на нежность — хочет девчонка играть в невинность, так ради богов, пусть играет. Он не зверь, в конце концов, если уж наслаждаться близостью, так обоим.

Умело справляясь с завязками ее плаща, Миранис скорее почувствовал молчаливое присутствие хариба, чем его увидел.

Оторвавшись с сожалением от незнакомки, он посмотрел на невозмутимую тень и спросил:

— Что?

— Ваш телохранитель не ночевал в замке. Боюсь, никто не знает, куда он пропал.

— Эллис?

— Не знает, куда подевался его архан. В последний раз хариб видел Рэми вчера перед закатом. Виссавийцы… они ведут себя как-то странно. И Эллис… он Рэми не чувствует.

Мир стиснул зубы, повернувшись к забившейся в угол кровати девчонке. Желание, столь сильное мгновение назад, куда-то пропало, и даже ее широко раскрытые, испуганные глаза сочувствия теперь не вызывали. Мир вспомнил, что он принц, и что перед ним всего лишь архана. Не более. При этом архана, которая принесла нечто важное.

— Что тебя просил передать Рэми? Это письмо?

Хариб, поняв архана без слов, поднял с пола забытый всеми конверт подавая его принцу.

— Ты… вы… не смеете, — промямлила девушка. — Только принц! Отдайте, слышите, отдайте!

— До сих пор не поняла, с кем разговариваешь, девочка? — кинул принц, вставая с кровати. Хрустнула печать, разламываясь, и Мир мысленно призвал остальных телохранителей:

— Уведи ее… — приказал он харибу, — к Арману. Пусть тот и разбирается.

Он вновь уснул, утомленный любовными ласками.

Рина бесшумно поднялась и быстро оделась. Некоторое время она стояла на коленях перед кроватью, любуясь на Армана. Во сне он не казался таким непреступным. Во сне он улыбался, тепло, мягко. Кожа его, обычно белая, теперь чуть порозовела, обычно собранные в тугой хвост светлые волосы рассыпались по подушке.

И Рина бы сидела вот так вечность, да пора было возвращаться в замок. Хоть и больно. Хоть и хочется остаться с Арманом еще чуть-чуть, а лучше — на всю жизнь. Но Рина старалась не мечтать о невозможном.

Она поцеловала спящего Армана в губы, погладила осторожно, чтобы не разбудить, по волосам. Тихой тенью выскользнула из затемненной спальни кассийца и в миг оказалась в своем замке. Вот и закончилась первая, может быть последняя ночь с Арманом… которая подарит ей сына.

Эта такая радость забеременеть с первого раза, ведь второго у нее может и не быть.

Она шла по ярко освещенной зале, в окна огромные который лился янтарно-желтый солнечный свет. Сегодня на улице необычно красиво. Это значит, что вождь был чем-то доволен, Рина чувствовала. Но разбираться в причине не желала. Она боялась брата. И старалась незаметно проскользнуть в свои покои, как ее вдруг остановили:

— Здравствуй, сестра.

Рина вздрогнула. Она уже почти и забыла этот голос, боялась его, иногда даже его ненавидела.

Элизар был вождем Виссавии и ее братом, но разговаривал только с Арамом. Рина для Эля не существовала, хоть и жила с ним в одном замке. Она на самом деле ни для кого не существовала.

Сестра вождя, она было для брата никем, для остальных — слишком уважаемой, чтобы иметь в клане друзей.

Рина обернулась у лестницы, поклонилась брату, и он оказался вдруг близко… так близко, что она почувствовала этот проклятый запах…

Сладким запахом наркотика в замке, казалось, был пропитан каждый камень. Он преследовал ее днем, он не давал ей спать ночью, вызывая странные видения, а теперь… Теперь внутри все сжималось, и Рину тошнило от знакомой, наркотической сладости.

— Здравствуй, брат, — пробормотала она, не в силах поднять взгляда.

— Посмотри на меня.

Рина подчинилась. И была вынуждена опереться о перила, проглотив просившийся наружу крик: белый плащ брата был заляпан алыми пятнами, в которых Рина безошибочным чутьем целительницы угадала кровь.

— Боишься меня? — усмехнулся Элизар.

Перехватило дыхание. Можно было соврать, сказать — нет, но вождю ни один виссавиец не в силах соврать своему вождю.

— Сам себя не боишься? — ответила сестра, понадеясь, что Элизар не станет повторять вопроса.

— Как же ты похожа на Астрид… — сказал вдруг он ласково, взяв ее за подбородок.

Рина отшатнулась, когда холодные пальцы коснулись ее кожи, и тотчас сама испугалась этого движения. Оно могло разозлить и без того неуравновешенного брата. Элизар горько усмехнулся, но повторять попытки не стал, жестко заметив:

— И столь же упряма. Так же глупо отдалась кассийцу. На что надеешься? Что я оставлю его здесь? Или что отпущу тебя в Кассию?

— Ни на что не надеюсь… — Рина сжалась под взглядом вождя, вцепившись в перила. — Я уже ни на что не надеюсь.

— Почему ты плачешь? — мягкий, осторожный и почти ласковый вопрос заставил девушку вздрогнуть. — Из-за них? Я заставлю их убраться, слышишь?

— Кого и зачем? — закричала Рина, уже не выдерживая. — Ты на человека стал похож! Успокоился! Вчера был таким… таким нормальным. Вчера я узнала в тебе брата. А до этого — как животное. Эгоистичное, бесстыжее!

— Не смей так разговаривать с вождем, — прошипел Эль, но страх Рины ушел, уступив место гневу:

— Вождь печется о своем клане. Ты — нет!

— Кто печется обо мне?

— Все! — вскричала Рина. — Я, Арам, совет. Все! Все ждут, что ты, наконец-то очнешься! А ты… ты!

— А я убил…

Рина захлебнулась криком, пыталась броситься по лестнице, вверх, подальше от безумия брата, но Элизар смеясь, схватил ее за руку, швырнул на пол, прыжком оказался рядом и прошипел:

— Лежать!

Рина не осмелилась ослушаться. Дрожа от страха, она сжалась в комочек и тихо плакала. И все еще надеялась, что он сейчас очнется. Улыбнется, тепло, как улыбался много лет назад, подаст ей руку, попросит прощения…

Он же ее брат… брат…

— Убил, — продолжал вождь. — И что? Мне никто. Ничего. За это. Не сделал.

Что же ты творишь, за что? Ты, вождь клана целителей и убил?

Почему, Виссавия, почему ты это допустила? Ну почему?

А вождь тихо продолжал:

— А я так надеялся, что она скажет хоть слово, остановит… что он взмолится, попросит пощады. Но они оба гордые, похожие…

Ты не понимаешь, как это приятно… Убить!

«Не надо, — молила Рина, зажимая уши, — не хочу, не желаю этого слышать! Нет!»

Но голос вождя сочился через пальцы, проникал в уши и неумолимо продолжал:

— Так оно и есть — наши целители презирают убийц, отказывают им в помощи, а я убил. Легко. Наслаждаясь самим процессом, пробуя его на вкус до самого конца. Так что, после этого вы меня исцелите, а? Или откажете, как тем несчастным… Отвечай!

— Как ты мог, — плакала Рина. — Мы помогаем людям…

— «Мы помогаем людям», — передразнил ее вождь, грубо хватая за руку и заставляя подняться. — Святая невинность. Помогаем.

Только забываем сказать… после каждого слова благодарности за нашу помощь богиня становится сильнее. Так кому мы помогаем — людям? Или своей госпоже?

— Эль, умоляю, — шептала Рина, вяло пытаясь вырваться.

— О чем умоляешь? Ах да, забыл. Я сделал нечто еще более страшное. Я нарушил прямой приказ нашей богини. Да, я убил нашего гостя, одного из двух, кого она приказала не трогать. И если завтра Миранис еще будет здесь, я убью и его. Только потому что мне приказали к нему не лезть. Как тебе, сестренка?

— Ты — чудовище, — прошипела Рина, чувствуя, как слезы сами собой высыхают на ее щеках. — Разбалованное чудовище!

— Не надо давить на совесть, сестренка, — угрожающе улыбнулся вождь. — Даже тебе. У меня нет совести. А когда на меня давят, я не люблю. Так что лучше заткнись… прямо сейчас.

Пока я и тебя не убил.

— Мне… мне стыдно… что ты… мой брат…

Рину никогда не били. Но все бывает в первый раз.

«Если ты это читаешь, то я еще не вернулся. Значит, Виссавия более не контролирует вождя…

Уходи. Вождь Виссавии — безумец, опьяненный эрсом, а богиня не в силах и не хочет его остановить. Уходи немедленно — оставаться в здесь для тебя опасно. Вождь не хочет видеть тут ни тебя, ни меня.»

Кадм кинул письмо на стол, посмотрев на молчавшего Мира.

Принц был в ярости. Телохранитель это не только видел, но и чувствовал, тем не менее привычно не давая эмоциям Мираниса затянуть и его в порочный огонь. И сказал то, что читал и в глазах остальных телохранителей:

— Прости, но нам надо уходить из Виссавии. Сейчас.

— Даже не подумаю, — зло перебил его принц.

— Мир, я прошу тебя.

— Даже не подумаю! Я пойду к этому ублюдку и потребую вернуть Рэми!

— Мир… Рэми мертв, ты это знаешь.

— Как и то, что еще не поздно.

— Если умрешь и ты — будет поздно. Прошу тебя Мир, мы все должны уйти из клана. Сейчас.

— Он мой телохранитель!

— А ты — его принц. Мир, прошу тебя…

Откуда-то раздался истеричный крик, и раньше, чем телохранители успели шевельнуться, Миранис вскочил с места и выбежал за дверь.

Телохранители без слов бросились следом, но догнать принца удалось не сразу: лишь когда миновали они темные коридоры, выбежав к лестнице, лишь когда Мир застыл у верхней ступеньки ошеломленно глядя вниз и покачнулся. Кадм оттянул его от лестницы, хотел увести в относительно безопасные коридоры замка, но властным движением принц вырвался и подошел к перилам, ограждавшим лестничную площадку.

Там, внизу, в освещенной ярким, солнечным светом зале, царила тишина. Придворные, бледные, непривычно тихие, пятились назад, все более расширяя свободное пространство вокруг фигуры в белоснежном, заляпанном красным плаще.

Вождь не был похож на того, вчерашнего: глаза широко раскрытые, блестевшие нездоровым смехом; на щеках выступил лихорадочный румянец; длинные волосы, вчера скрепленные в аккуратный хвост, теперь рассыпались по плечам, слипшись от стекающей с прядей крови: как и любой безумец, вождь любил яркие выступления, подкрепляя свое появление магией.

Наверное, зря он это, подумал Кадм. Зря эти потоки крови с волос, оставляющие на белоснежном мраморе красные лужицы, зря эта тягучая, сдобренная магией, аура страха… хватило бы и одного взгляда на то, что вождь держал на руках: небрежно завернутое в белоснежную ткань мертвое тело.

— Р-э-э-э-э-м-и! — пронзил тишину истерический крик.

Лия билась в руках хариба принца, рвалась к брату, а потом вдруг обмякла, теряя сознание. Вновь над залом зависла тишина.

Элизар недобро усмехнулся, поймав взглядом принца. Кадм напрягся, приготовившись к непростой схватке, а за его спиной Лерин опустил над Миранисом невидимый щит.

— Думаете, эти игрушки меня остановят? — спросил Элизар, опуская руки. Мертвое тело с глухим стуком упало на землю, покатилось, делая несколько оборотов и освобождаясь от плена простыни, а вождь перешагнул мертвого, не спуская горящего ненавистью взгляда с Мираниса:

— Завтра ты уберешься из моей страны.

— Будь в этом уверен, — холодно ответил принц.

— Я не хочу быть уверенным… я даю тебе последний шанс выжить. Ты уберешься из Виссавии или умрешь, не так ли, мой принц? Надеюсь, я был достаточно ясен, чтобы ты, наконец, понял?

Надеюсь, я был достаточно гостеприимен… ведь я предупредил.

Сказал и исчез, оставляя за собой в зале недоумение, молчание и заляпанный кровью мрамор. Кадм оторвал взгляд от тела Рэми, от души пожалев мальчишку. Судя по этому месиву досталось ему нехило и воскрешение пройдет сложнее, чем обычно. Рэми придется очень несладко, когда его вернут из-за грани. Как и им всем: такое выжрет все силы и из троих телохранителей, и из Мираниса.

— Я прошу прощения, принц, — голос седовласого виссавийца в зеленой тунике заставил Кадма вздрогнуть. Тисмен легкой тенью скользнул в бок, встав между говорившим и наследником. — Вы же знаете, что вождь болен…

— Где Арам? — хрипло спросил принц. Кадм плюнул и уже не стал тратить силы драгоценные силы на то, чтобы скрыть гнев Мираниса. Подействовало. Придворные очнулись, побледнев еще больше, и оторвали наконец-то, ошеломленные взгляды от Рэми, посмотрев на излучающего зловещую ауру принца. Целитель, а в Виссавии зеленые туники носили только целители, побледнел и тихо продолжил:

— Арам не может сейчас прийти, мне очень жаль…

— Окажите нам последнюю услугу.

— Я слушаю, принц.

— Позаботьтесь, чтобы моя свита забыла об увиденном.

— Конечно, принц. Я… еще раз прошу прощения…

— А думаете, я сейчас в этом нуждаюсь? — ответил принц. — В словах? Вы, ради богов, убили моего телохранителя! Вы не предупредили нас, что вас вождь — опасный безумец, который в любой момент может прибить и меня, и любого из свиты!

— Мир… — голос Тисмена непривычно дрожал. Кадм проследил за взглядом друга и не увидел ничего интересного — все тот же заляпанный кровью мрамор, все те же испуганные, молчаливые придворные. Но чего-то не хватало…

— Куда делось тело моего телохранителя! — взвился за спиной Кадма Мир, подсказав, что именно там было не так.

— Я еще раз прошу прощения, — сказал все тот же человек в зеленой тунике. — Но хранительницы просили передать вам приказ богини. Мне очень жаль… но мы не можем выпустить вас из клана.

И не можем отдать тела Эрремиэля.

— Что? — переспросил Лерин. — Вы не можете сделать что? Вы хоть понимаете, что творите? Миранис — наследный принц Кассии, вы не имеете права держать его в клане!

— Мне очень жаль, — склонил голову целитель.

— Жаль? — воскликнул Лерин. — Завтра ваш вождь нас убьет, а вам жаль? Чего вы добиваетесь? Войны? Или действительно думаете, что щит над кланом вас спасет против наших высших магов? А позвольте мне, уважаемый, усомниться!

— Я ничего не могу сделать, телохранитель. Я лишь выполняю приказы… вождя и богини.

— Вождь приказал нам убраться!

— Но не приказал вас отпустить.

— Лерин! — осадил его принц. Кадм вдруг понял, что пока Лерин скандалил, гнев Мираниса по какой-то причине утих. Принц даже улыбался. Почему-то.

— Мы благодарны вам за… гостеприимство, — ровно продолжил Миранис. — Но вы же понимаете, что когда вождь придет, мы будем вынуждены защищаться.

— Понимаю, но сомневаюсь, что это поможет.

Мир вновь поднял руку, на этот раз останавливая Кадма.

— Вы все сказали?

— Я все сказал.

Миранис развернулся, полоснув плащом по перилам и, более не замечая застывшего виссавийца, прошел мимо, исчезнув в лабиринте коридоров. И телохранителям ничего не оставалось, как последовать за ним. Лишь в своих покоях, опустошая полную чашу ярко-красного вина, Мир устало сказал:

— Вы забываете… завтра Виссавии придется выбирать не между мной и вождем, а между безумцем Элизаром и его более ли менее вменяемым наследником.

— Рэми мертв, — осторожно напомнил Кадм.

— Не чувствуешь? Нет… не чувствуешь. Рэми жив… уже жив, — ответил Миранис. — И просто так его бы не оживляли.

А потом вдруг посмотрел в глаза телохранителю усталым, слегка пьяным взглядом:

— Не хорони меня раньше времени. Хоть ты не хорони.

— Ты пьян, Мир, иди уж спать…

— Иди лесом, Кадм… Я так устал… спать.

Лия не помнила, как Арман на руках нес ее в наверх, в спальные покои. Не помнила, как бледная хариба трясущимися руками сняла с нее сапожки, помогая Арману уложить ее на кровать. Арман что-то говорил, но Лия слов не различала. Не различала она и вкуса зелья, которое ее заставили выпить. И лишь когда зеленая, муторная жидкость подействовала, она начала понимать, что Арман по какой-то причине выставил за дверь увязавшегося за ними виссавийца-целителя и теперь пододвинул стул к кровати и сел на него, взял Лию за руку.

— Забудь о том, что увидела, — мягко сказал он.

Лия отвернулась, даже не пытаясь сдержать бегущих по щекам слез. Она еще не верила. Не могла поверить, что это было правдой. Их собственный дядя убил Рэми.

Арман вздохнул и еще раз наполнил чашу успокаивающим зельем.

— Пей! — приказал он, заставляю Лию взять чашу в руки. — Пей, я сказал!

Руки Лии дрожали. В глубине души бился раненной птицей постыдный страх. Лия еще не понимала, чего именно она так отчаянно боится, как вдруг губы ее сами собой выдавили:

— Он придет за мной?

— Кто? — не сразу понял брат.

— Мой дядя… И он так странно на меня смотрел. Арман, теперь он придет за мной? И убьет меня так же… как Рэми?

Арман стиснул зубы и заметно побледнел. Лия чувствовала, что он злится, но не могла понять причины. Брат же, неожиданно мягко улыбнувшись ответил:

— Нет. Не придет. Я не дам. И Рэми не даст.

— Рэми мертв.

— Рэми жив, — возразил Арман, подавая ей чашу. — Завтра, когда ты проснешься, он будет рядом. Обещаю. А теперь пей.

Лия не понимала, что он, ради богов несет. Пей? Засни? Когда Рэми там и мертв? Лия знала… чувствовала проклятой кровью виссавийки — это не может быть живым… Рэми мертв, а Ар почему-то врет!

Руки Лии вдруг перестали трястись, а слезы высохли. Лия уже знала, что делать, за что ухватиться, чтобы не утонуть в этой пучине боли. Пока Рэми не ушел, пока бродит рядом со своим телом, прощаясь с этим миром и с родными, Лия не позволит себя усыпить и будет с братом.

Спать? Спать она будет позднее.

Стоило Ару отвернулся, как Лия осторожно вылила зелье в стоявшую рядом лохань с водой, и когда Арман вновь на нее посмотрел, притворилась спящей. Она уже привыкла притворяться. И заставила себя не плакать, сдерживать рыдания, пока Арман удобнее устраивал ее на кровати, кутал в теплое одеяло, целовал в лоб. Вздохнул… и вышел.

Лия еще некоторое время не двигалась, боясь, что брат вернется, потом выскользнула из-под одеяла, приказала харибе молчать, накинула на плечи плащ и вышла в коридор.

Рэми. Ее. Брат. Мертв. И потому плевать ей на принца, на этикет, на условности и на прочую дурь. А так же плевать на отговорки — ее должны пустить к телу брата. Сейчас!

Она ураганом пронеслась коридорам и застыла возле знакомой двери, не решаясь постучаться.

Дверь раскрылась сама. На пороге показался Тисмен, посмотрел на нее сочувствующим, мягким взглядом и спросил:

— Что ты тут делаешь, Лия? Возвращайся в свои покои, прошу тебя…

— Воз-в-р-ащайся, — пьяно растягивая слова сказал появившийся за его спиной Мир. — Тебе тут нечего делать. И у меня… нет на тебя охоты…

Тисмен нахмурился. Лия задрожала, не замечая, как вновь побежали по ее щекам слезы отчаяния. Она имеет право, тут ее брат. Пустите ее к брату!

Тисмен, наверное, понял. Он взял ее за руку, втянул в комнату, мягко прикрыв за ней дверь, и поставил перед пьяным, взъерошенным Миранисом:

— Ваше высочество, — церемонно сказал вдруг он. — Простите, что мы не сделали этого раньше, но позвольте представить вам Лилиану, сестру Эрремиэля.

Лие показалось, что Мир вздрогнул. Потом чуть покраснел, прикусил губу и приказал неожиданно трезвым голосом:

— Оставьте нас!

— Сейчас не время, — мягко сказал Тисмен.

— С каких пор я вынужден повторять приказ?

И когда дверь закрылась за последним из телохранителей, Лия услышала:

— Прости…

— Где мой брат?

— Девочка моя…

— Ты… подонок! Верни мне моего брата!!!

Миранис выдохнул сквозь сжатые зубы и вдруг притянул Лию к себе. Лия не сопротивлялась. Без Мира ей этой боли не вынести.

Часть вторая. Целитель судеб

Глава 1. Ферин

Этого гостя Ферин видеть не хотел, но и противиться ему даже не думал: одно дело ослушаться какого-то виссавийского ублюдка, другое — прямого приказа наследного принца Кассии.

Миранис хочет, чтобы он забыл о той сцене зале. Что же, придется забыть… Придется послушно сесть в кресло, подчиняясь указаниям виссавийского мальчишки-целителя, закрыть глаза, стараясь расслабиться.

Расслабиться удавалось плохо. Слишком уж сильно было в Ферине презрение к виссавийцам. Холодные пальцы коснулись висков, вызвав невольную дрожь отвращения. Ферин ненавидел виссавийцев… И у него было на то причины.

Тогда, много лет назад, шел дождь. Он тяжелыми каплями стучал по крыше кареты, стекал по окнам серыми разводами.

— Зачем мы здесь? — спросил Ферин.

— Хочу сделать тебе подарок, — ответил отец, открывая дверцу кареты. — Тебе ведь исполнилось пятнадцать, сын. Ты теперь взрослый.

Ферин неуверенно выпрыгнул на грязный, в пятнах луж, двор.

Не замечая, как быстро намокают волосы, он послушно стоял у ступенек, пока отец о чем-то договаривался с низким, уродливым стариком, и лишь когда его окликнули, медленно взошел по ступенькам, толкнул легкую дверь, вдохнув тяжелый, насыщенный благовониями воздух, и застыл на пороге.

Здесь было шумно и неожиданно людно. На раскиданных прямо на полу подушках лежали расслабленные, полусонные мужчины, витал в воздухе едва знакомый, сладковатый запах.

— Не хотите ли эрса, архан? — тонкая служительница в одной набедренной повязке подала Ферину чашу с зеленоватой, тягучей жидкостью. Ферин чашу даже не заметил: он бесстыдно пялился на острые груди служанки и не совсем понимал собственных, тягостных желаний, пробудившихся где-то внизу живота.

— Мой сын не станет пить вашу отраву, — неожиданно резко отозвался отец. — У нас особый заказ.

— Сюда, — служительница повела их куда-то вглубь залы, ловко лавируя между полуобнаженными, расслабленными телами.

У Ферина так не получалось. Один раз он наступил на чью-то руку и удостоился длинного, малопонятного ему проклятия. Второй раз о что-то споткнулся и неловко упал на подушки рядом с целующейся парочкой. Темноглазый мужчина оторвался от полуобнаженной девицы, окинул Ферина внимательным взглядом и заметил:

— Жди своей очереди, малыш. Когда я закончу… могу отдать тебе красотку.

Он провел пальцами по шее девицы, целуя ее обнаженное плечо.

Ферин почувствовал себя неловко. Отец схватил сына за шиворот, поставил его на ноги и окинул неприязненным, злым взглядом:

— Прошу прощения, — холодно кинул он незнакомцу.

— Не вопрос, друг, — ответил тот.

Больше отец плеча Ферина не отпустил. Он уверенно вел сына вслед за служанкой к дальней, скрытой полумраком стене залы. Служительница откинула толстый ковер, проведя их в потайную дверь. В этой комнате оказалось иначе: огромная кровать под балдахином с резной спинкой, потрескивающий в камине огонь, полумрак, и странный, пряный запах, который, казалось, навсегда въедается в кожу.

Ферин не осмеливался поднять взгляда и остался там, где его плечо отпустила жесткая рука отца.

— Девушка готова, — сказала служанка. — Архан желает удалиться?

Отец беззлобно усмехнулся:

— Не подведи меня, сынок, — толкнул сына в кровати и вышел.

Ферин зажмурился, не понимая, чего от него хотят.

— Я помогу, архан, — ласково сказал кто-то, ловко справляясь с завязками его плаща. — Я все сделаю.

На следующее утро, когда Ферина выводили из Дома Презрения, он понял, что пропал. Приехав домой, долго думал. Потом пошарил в своих вещах и нашел старинную, золотую брошь с крупным алмазом посередине.

— Продай, — приказал он харибу. — Принеси мне как можно больше денег.

До самого вечера он сидел как на иголках, до дрожи в коленках боясь, что ему не хватит. Что денег будет мало. А когда перед самым закатом вновь пошел дождь, когда Ферин, не зажигая света, сидел в кресле и смотрел, как льется с неба вода на быстро темнеющий город, дверь в его комнату отворилась. Хариб, промокший до нитки, упал на колени, протягивая архану замшевый мешочек с чем-то тяжелым.

— Купи, — Ферин даже не посмотрел на деньги. — Купи ту девушку из Доме Презрения. Ту… которую купил для меня отец.

— На одну ночь?

— Навсегда.

Дождь внезапно усилился, заливая город холодными потоками.

Тучи пронзила молния, отозвался на ее зов гром. Ферин вдруг задрожал от предчувствия скорой беды.

— Иди!

Хариб вернулся поздней ночью. Ферин, не раздеваясь, лежал на кровати, уставившись в потолок невидящим взглядом. Он ждал. Он с нетерпением ждал. Хариб молча подошел к кровати, опустился перед ней на колени и едва слышно прошептал:

— Сделал, как ты приказал.

— Денег хватило?

— Еще и осталось.

— Где она?

— Мой архан, вам не следует…

— Где она!!!

Утром он был счастлив. Утром наследник гордого рода примчался в грязный, забытый богами трактир, упал в ноги бывшей рабыне, обнял ее колени и заплакал, горько, как ребенок. Девушка смущенно улыбаясь гладила его мокрые от дождя волосы и шептала:

— Мой мальчик. Мой глупый, наивный мальчик.

Ферин посмотрел ей в лицо, чувствуя, как слезы сбегают под воротник. Так сильно он не любил никого и никогда.

Беда пришла внезапно. Вокруг вдруг потемнело, и Ферину показалось, что он остался один. В этой сплошной темноте нашел его зов:

— Сын!

Голос отца пришел в голову вместе с режущей болью.

— Сын! Не делай глупостей!

Ферин застонал, сворачиваясь в клубочек. Он впервые в жизни не хотел, не имел сил подчиниться приказу.

— Она вернется туда, где ее место. У вас еще есть время проститься. Когда я приду к вам… ты ее больше никогда не увидишь. Приказываю тебе остаться там, где ты сейчас находишься.

Приказываю тебе остаться там вместе с ней.

— Архан! — ее голос вместе с ее плачем продрались через боль, и черный туман вдруг отхлынул. Он снова мог дышать, но он не дышал, он задыхался. Держался за нее, как за последнюю соломинку и бился в дрожжи. Она все поняла. Обняла крепко, прижала к себе и прошептала:

— Не горюй, душа моя. Так должно было случиться.

— Никто другой… — Ферин нащупал на поясе кинжал. — Никогда… — сжал пальцы на прохладной рукояти, — к тебе не притронется! Ты моя!

Отец примчался в таверну слишком поздно. Его наследник вжался в угол между стеной и кроватью и, выставив вперед окровавленные руки, с ужасом уставился в свои ладони.

— Боги… — прошептал мужчина, подбегая к сыну. — Что ты наделал!

Ферин засмеялся. Сначала тихо, икая, потом все громче, громче, пока смех его не прервала пощечина. Отец схватил его за шею, грубо сжал пальцы. Ферин почти потерял сознание. Его заставили подняться, вжали в холодную стену, и, подчиняясь безмолвному приказу, Ферин посмотрел в загорающиеся синим глаза отца. Он попытался сглотнуть, но слюна застряла в горле комом.

Тело не слушалось. Душа внимала приказу главы рода, и слова впились в память мертвой хваткой:

— Ты никогда не расскажешь никому о том, что здесь произошло. Ты никогда не позовешь на помощь виссавийцев.

И добавил своему харибу:

— Прибери тут! Быстро!

Последнее, что помнил Ферин прежде, чем потерять сознание, это почтительно-холодный поклон хариба отца.

На следующий день отец уехал в столицу. Последний взгляд его, брошенный на сына, ласков не был. Скорее — полон презрения и разочарования. Тот показался Ферину даже больнее темной дырки внутри, которая образовалась у него после смерти рабыни из Дома Презрения.

Он даже не знал, как ее зовут. Он даже молиться за нее богам не мог, потому как не знал ее имени. Он не мог вспомнить ее лица, цвета ее глаз… он и ее не мог вспомнить — лишь безглазое, чужое существо, что так часто снилось ему ночами…

Ферин просыпался в холодном поту. Садился на кровати и долгое время хватал ртом воздух, не в силах успокоиться. Он чувствовал запах ее волос, смешанный с запахом мертвечины, он распахивал настежь окна, стараясь выветрить этот проклятый запах и долго в одной ночной рубахе стоял на балконе, вдыхая чистый, холодный воздух. Пока не свалился в лихорадке.

И тогда мать впервые нарушила прямой запрет мужа и позвала виссавийцев.

— Он убил, — жестко ответил укутанный в зеленое до самых глаз целитель. — Ты же не думаешь, что я буду спасать убийцу?

Утром вернулся отец, привез с собой знакомого мага-целителя, которых так мало осталось в Виссавии. Но приехал слишком поздно.

И когда через луну Ферин встал с кровати, пепел от погребального костра матери уже давно развеяли по ветру.

— Не вынесла стыда, была слишком слабой, — коротко сказал отец. — Но ты будешь жить! Будешь! Несмотря ни на что!

И Ферин жил. И постепенно научился жить и с презрением отца, и с тяжестью на душе после смерти хрупкой, горячо любимой матери. Он научился хладнокровно убивать и встречать презрением тех, кому это не нравилось.

Потому, когда стирающий воспоминания о смерти Эррэмиэля виссавиец одернул руки от висков Ферина, резко скривившись, архан лишь язвительно спросил:

— Ты продолжишь свою работу или мы так и будем тянуть время?

— Ты убил.

— И не один раз. Ничего нового ты мне не сказал. Так что заканчивай и проваливай. Ты мне так же противен, как и я тебе.

Виссавиец волновался и был груб. Он стирал воспоминания не очень внимательно, причиняя больше боли, чем было необходимо, он забрал слишком много. Но Ферин даже не поморщился и даже не пошевелился, когда его голову раз за разом раздирало от невыносимой, острой боли. Он понимал, что скоро это все пройдет и виссавиец оставил его в покое. Закончив, мальчишка вздохнул с облегчением, поклонился и молча вышел.

Ферин долгое время сидел в кресле, чувствуя, что забыл нечто важное. А потом подошел к столу, взял из вазы светящийся шарик величиной с вишню и резким движением сомкнул пальцы, разрывая тонкую защитную оболочку.

Боль была невыносимой. Она поставила гордого советника на колени, заставила влететь в комнату встревоженного хариба. Но когда Ферин, добрался при помощи тени архана до кресла, он уже все помнил.

Вечером над замком убрали щит, позволив забывшим все арханам связаться с Кассией. Ферин чувствовал, как немедленно потянулись от замка в темноту тонкие нити мысленной связи, переливаясь ровными оттенками эмоций. Его нить была черной. И тот, кто был по другой стороне вовсе не был другом, скорее вынужденным союзником.

— Вождь убил наследника, — усмехнулся Ферин.

— Мираниса? — мысль, посланная в ответ была окрашена красным цветом острой, бесшабашной радости.

— Нет, но я думал, Рэми ты ненавидишь больше…

— Рэми так просто не убьешь… но нам и к лучшему.

Глава 2. Возвращение

Рэми лежал закрыв глаза, греясь к теплых лучах солнца.

А ведь совсем не больно. Даже неожиданно… В прошлый раз возвращаться к жизни было гораздо менее приятно…

— Прости меня, — мягкий, нежный голос успокаивал. Рэми понятия не имел, кто его говорил, он безвольно плыл по волнам этого голоса и не хотел, чтобы это прекращалось. Ему было хорошо и спокойно, как никогда в жизни. — Прости, мой мальчик, они вновь причинили тебе боль… мой вождь, мой сын.

Сознание вернулось к Рэми резким толчком. Его будто вытянуло из мягкого, обволакивающего света и что было мочи швырнуло о твердый, холодный камень, да так, что все тело, казалось, рассыпалось на кусочки. Некоторое время он лежал неподвижно, на чем-то твердом, холодном, ожидая, пока полностью утихнет боль. Лишь когда нервное оцепенение прошло, он открыл глаза и увидел огромный зал с уходящими в купол белоснежными витыми колонами. Он не знал этого места. Мало того, он почему-то не хотел здесь находиться.

— Ты очнулся, — в знакомом голосе проскользнуло облегчение.

— И не сошел с ума от боли… спасибо богине. Она тебя вела…

— Откуда ты знаешь, что не сошел? — резко ответил Рэми, садясь на каменном алтаре.

Это был какой-то храм, не иначе. А в Виссавии может быть храм только одной богине. И только в этом храме может он встретить ее жрицу… хранительницу.

В голове закружилось даже не из-за неожиданной слабости, а из-за нахлынувших воспоминаний. Рэми похолодел. Как долго он тут валялся? И как долго был Мир во власти безумца? Рэми раз за разом вспоминал вкрадчивый, чуть шипящий голос Элизара, холодное прикосновение скальпеля, которое через мгновение приносило новый приступ боли, и тихий смех, когда Рэми не выдерживал, начинал кричать…

Но больше всего болели слова:

— Твой принц упрямый… но если будет и дальше упрямиться, следующим на мой стол ляжет он. Так что не уходи далеко за грань, телохранитель, может, и там будешь его сопровождать?

Мир здесь, в Виссавии, Рэми это чувствовал. И сходил с ума от беспокойства, помня и другие слова вождя:

— Думаешь, она его защитит?

— Она обещала, — выдавил тогда Рэми.

— Она любит обещать… но никогда ничего не делает…

Это было последним, что Рэми помнил. Тогда внезапно окрасились окна красным, вождь вздохнул огорченно, и Рэми внезапно перестал чувствовать боль.

А потом был успокаивающий голос богини, мягкое возвращение в собственное, уже исцеленное тело, и слова… слова… Опять слова и ничего кроме слов. Богиня любит его? И в очередной раз дала ему умереть, да как умереть? В этой проклятой Виссавии всех так «любят»?

Вождь, несмотря на свое безумие, был прав — в этой Виссавии никому доверять нельзя. Тем более, нельзя доверять богине, которая так легко играет с их судьбами.

— Мне надо идти, — сказал Рэми, выхватывая у хранительницы тунику и запоздало устыдившись своей наготы. Впрочем, к чему стыдиться наготы перед слепой женщиной?

— Что это за знаки на своде? — спросил Рэми, поспешно одеваясь.

— Древний язык. Виссавийцы о нем уже почти забыли.

— Чего ты опять хочешь? — спросил Рэми, завязывая на талии широкий пояс.

Виссавия справлялась с оживлением телохранителя гораздо лучше Мираниса — Рэми не чувствовал даже тени усталости, лишь мышцы слегка ныли и пока отказывались до конца слушаться.

— Ничего, — пожала та плечами.

— И я могу вернуться к принцу? — резко спросил Рэми, чувствуя, что его снова затягивают в словесную перепалку. А в словах он был не сильно-то силен. Он любил действовать.

— Ты тоже хочешь оставить меня одну? — гораздо тише спросила хранительница. Впервые в ее голосе Рэми уловил усталость, и ему на мгновение стало стыдно. Но Рэми тотчас же вспомнил о Мире, до которого в любой миг мог добраться Элизар, и посмотрел на хранительницу уже иначе, с легким презрением.

— Хочешь оставить моих сестер на милость безумца?

— Ты хотела сказать — вашего вождя, — ответил Рэми, поднимаясь с алтаря и становясь босыми ногами на неожиданно теплый пол. — Я должен вас пожалеть? А кто пожалеет меня?

Принца? Мою семью? Или ты думаешь — я игрушка? Меня можно безнаказанно убивать? И так убивать? Верни меня к Миранису, и мы уйдем из Виссавии. С меня хватит. И если выбирать между дракой с Элизаром или Алкадием я выберу Алкадия. Безопаснее будет.

Рэми ловко натянул штаны и легкие, домашние сапожки. Потом подвязал волосы тонким шнурком, чувствуя себя с каждым мгновением лучше. Он сам не понимал, к чему сидит здесь и слушает хранительницу, когда ему необходимо бежать к Миранису.

— Иди, — неожиданно легко согласилась хранительница. — Но сначала посмотри на это.

Она внезапно коснулась пальцами висков Рэми, и раньше, чем он успел неосознанно отшатнуться, вокруг вновь потемнело.

Когда мрак развеялся, Рэми сообразил, что находится уже в другом зале: меньшим, щедро освещенным солнечными лучами. На некоторое время Рэми ослеп. А когда его глаза привыкли к яркому свету, замер: в нескольких шагах от него, у ведущей наверх широкой лестницы, стоял вождь.

Белоснежные одежды дяди были выпачканы пятнами крови, длинные, черные волосы растрепались, в глазах серебром горело безумие, смешанное с его силой.

Рэми неосознанно отшатнулся, шагнул назад и остановился, услышав голос хранительницы:

— Он тебя не видит.

Вождь наклонился над лежавшей у его ног фигуркой, наматывая на палец черный локон. Фигурка задрожала, а Элизар, опустившись перед ней на корточки сказал:

— Теперь ты тоже меня стыдишься?

— Пощади, — плакала фигурка, в которой Рэми с трудом узнал Рину.

Она пыталась отползти в сторону, но рука вождя удержала ее за запястье, заставляя остаться на месте.

— А зачем? — усмехнулся вождь. — Мне понравилось причинять людям боль. Это гораздо приятнее, чем им помогать. Да, моя сестренка, теперь меня никто не остановит. А ты готовься к судьбе обычной женщины. Если тебя только осмелится кто-то излечить… кто-то защитить, он умрет.

— Ты мой брат, прошу…

— Я ничей брат. А ты — моя новая игрушка. Ты так смешно плачешь, что мне интересно тебя мучить.

Вождь медленно поднялся, отвернулся и пошел к ступенькам. С каждым шагом кровь сходила с его одежд, оставляя их ослепительно-белыми, а на улице все громче и громче взвывала буря, пытаясь ворваться в огромные, стрельчатые окна. Рина сжалась в комок, затряслась от рыданий. Рэми хотел подбежать к ней, но раньше, чем он шаг успел сделать, из перехода выскользнул в залу Арам. Мальчишка-советник вкрикнул и бросился к Рине, но остановился, когда его зло одернули:

— Не смей мне помогать, не хочу, чтобы он и тебя…

— Моя госпожа, — бледнел Арам.

— Ничего, — Рина, перестав рыдать, с трудом поднялась на ноги, пряча изувеченное лицо под капюшоном белоснежного плаща.

Пошатываясь, направилась к лестнице. Арам не двигался. У ступенек она остановилась и сказала:

— Надеюсь, что он убьет меня скоро и быстро, не как этого мальчика. Никому не рассказывай о том, что видел… я не хочу, чтобы мне сочувствовали. — Рина пошатнулась и задрожала от рыданий.

Арам вновь метнулся к ней, но остановился, услышав:

— Нет! — в голосе Рины билась истерика. — Не тронь меня!

Пусть никто меня не трогает… Мне никто не поможет!

Вокруг все подернулось рябью, и Рэми вновь вернулся в храм богини. Долгое время он так и стоял, глядя в пол невидящим взглядом. Он вспоминал свежий шрам на щеке Арама, его усталые, опустошенные глаза, дрожащие губы. Он видел перед собой трясущиеся плечи Рины и слышал бесконечно повторяющуюся фразу:

«Мне никто не поможет!»

— Что я сделаю? — шептал Рэми, чувствуя, как окатывает его с головой бессилие. Просто уйти из клана? Забыть и о Рине, и об Араме? А он сможет? Теперь, когда это увидел? Когда услышал ее тихое: «Мне никто не поможет!» Когда понял, наконец-то, как больно бьет по виссавийцам безумие Элизара. Его дяди…

— Что я сделаю? Что?

Рэми посмотрел на хранительницу, пытаясь на ее беспристрастном, лишенном глаз лице найти ответ на свой вопрос.

И он нашел, достаточно быстро. Только ответ ему не понравился, и Рэми передернуло от собственных мыслей:

— Хочешь, чтобы я убил его и стал вождем Виссавии?

— Если другого пути нет… — холодно ответила хранительница, — богиня не будет возражать.

— Ты говоришь это так просто? — искренне удивился Рэми.

— Он же убил… тебя.

Рэми опешил: ее лицо все так же было спокойно, как будто в этом храме они обсуждали нечто незначительное, а не убийство вождя Виссавии. Неужели она настолько бесчувственна? Но она же человек. Или в этой проклятой Виссавии уже не осталось людей?

— И что? — усмехнулся, наконец-то, Рэми. — Знал я, что вы чокнутые, но не настолько же. Элизар убивает из-за своего безумия, слабости. А чем, прости, я оправдаюсь? Я не безумен!

Или ты хочешь, чтобы я таким стал?

Виссавийцы навязали всем мысль, что человеческая жизнь бесценна. Они отказывались исцелять убийц, потому что не достойны те исцеления… а теперь хранительница, жрица богини просит Рэми убить… собственную кровь?

— Я уже сказала… — так же ровно ответила хранительница. — Я ничего не прошу. Решать тебе. Если ты хочешь, ты можешь вернуться в Кассию, я даже слова не скажу. Но в борьбе с Алкадием я тебе не помощник. В Виссавии лишь один человек способен убить его.

— Кто?

— Ты…

Рэми вздрогнул.

— Когда станешь вождем, не раньше, и через несколько лет, когда научишься использовать силу вождя. Элизар слаб. Он свою силу разменял на наркотик, он тебе не помощник. Все так просто — убьешь Элизара, займешь его место, убьешь Алкадия и Миранис будет свободен. Все закончится… Но не сейчас.

— Но что ты несешь… — непонимающе сказал Рэми. — Я же видел! И в глазах Арама, и в глазах их всех, они любят своего вождя. Любят! Даже такого! Это мир твоей богини, она его таким сделала, и ты просишь меня убить?

— Виссавийцы запутались, они и сами уже не знают, чего хотят. Они любят вождя, надеются, что он вернется, не понимая… это невозможно. К сожалению, Элизар слишком слаб, с самого начала был слишком слаб, чтобы быть вождем. Он не потянет клан, это уже ясно.

— А я? — язвительно спросил Рэми.

— Ты… ты потянешь все, что угодно, — шептала хранительница. — До сих пор не сломался и дальше не сломаешься.

Пойми, никто не думал, что Элизар станет вождем, он не должен был им стать… Шерен и его слуги истребили почти весь род вождя, остался лишь Элизар и ты. Вождь всего лишь тянул время, пока на трон Виссавии взойдет настоящий наследник бывшего вождя, сильный, способный поднять клан… ты.

— Убив собственного дядю?

— Оказав ему услугу… — мягко поправила хранительница. — Сам знаешь, люди не умирают до конца, они возрождаются. Если Элизар и дальше будет продолжать в подобном духе, в кого он переродится? В раба? В калеку? Рэми, пойми… убив его сейчас, ты ему поможешь. Если ты не остановишь его сегодня, вскоре ему будет мало клана, и он пойдет убивать за пределы Виссавии. И прости, но тогда каждая его жертва будет на твоей совести… только ты можешь его остановить. И только сейчас.

— А почему ты этого сама не сделаешь? — вскипел Рэми. — Почему ты сама его не убьешь?

— Не мое место занимает вождь, — холодно ответила хранительница. — Никогда такого не было, чтобы вождь был аж настолько слаб, никогда не было такого, чтобы судьба ошибалась.

По закону Виссавии я не имею права даже пальцем его тронуть, богиня не даст… но тебе — даст. Потому как ты — последняя надежда Виссавии. Последний мужчина в роду, и если умрешь и ты, и вождь, то клан раздерет борьба за власть. Виссавия этого никогда не допустит.

— Значит, мне все можно, как и ему? — засмеялся Рэми. — И я могу делать все, что хочу, только потому что я наследник? Ты… ты… ненавижу вас, слышишь! Презираю! Ты и твоя богиня так же слабы, как и вождь!

— А ты молод, мой мальчик. Многого не понимаешь. Вождю всегда было все можно. Но раньше у вождей были какие-то границы, за которые они никогда не заходили. Вождь никогда не убивал без причины. Вождь никогда не наслаждался убийством. Ты ведь не наслаждаешься… ты истинный вождь Виссавии.

— Но ты заставляешь меня убить!

— Я заставляю тебя быть сильным и принять непростое, но необходимое решение, — поправила хранительница, все так же не повышая голоса. — Рэми, пойми, это необходимо. Это единственный шанс клана, Рины… и Мираниса. Без силы вождя тебе никогда не одолеть Алкадия. А здесь вы оставаться не можете… другим способом защитить принца я не могу… решай…

Решай…

Рэми сглотнул. Что тут решать?

— Рина носит ребенка Армана.

Рэми содрогнулся. Она читает его мысли, читает его чувства, знает, где тронуть, где надавить, чтобы Рэми ей подчинился, сделал так, как она хочет. А чего хочет сам Рэми?

— Я никогда не убивал хладнокровно, — сказал он.

— Иногда приходится, — ответила хранительница. — Элизар или Миранис, Рина, Арман, их неродившийся ребенок, потом будет Алкадий или Миранис. Не убьешь вовремя, потеряешь кого-то из них.

— В Элизаре течет та же кровь, что и во мне.

— Он — ошибка судьбы.

— А если и я? Ошибка?

— Время покажет, — честно ответила хранительница.

— Ты убила моего неродившегося сына, чтобы я выжил. Ты готова убить Элизара, чтобы…

— … выжил Миранис. А вместе с ним — ты. Такова жизнь и пора повзрослеть… вождь.

— Элизар силен. Что будет, если он убьет меня? Ты меня возродишь, и мы попробуем снова?

— Ты до сих пор не понял? С тех пор, как он тебя убил, он потерял расположение богини. Он думает, что вождь — он, но вождь — ты. Пожертвовав собой, дав себя убить, ты уже выиграл… он уже мертв. Осталось за малым.

За малым… Воткнуть ему нож в спину.

Рэми ненавидел богиню, за то, что поставила его перед выбором. Но еще больше он ненавидел себя, потому что выбрал убийство.

— Возьми!

Не поднимая глаз, Рэми сомкнул пальцы на прохладной рукояти кинжала.

В замке вождя было прохладно. Буря за окном уже приутихла и теперь лишь тихонько всхлипывала, царапая стекла ветвями деревьев.

Рэми криво улыбнулся: в менее подходящее время хранительница его перенести не могла: все тот же стол, все та же раскрытая книга, все та же медленно догорающая свеча. Рэми задумчиво подошел к столу, провел кончиками пальцев по прохладной, глянцевой поверхности. Пальцы почувствовали что-то липкое — кровь еще не успела до конца высохнуть — и почему-то тихое до этого море силы внутри томительно отозвалось, узнавая не саму кровь, а застывшее в ней дыхание смерти. Его, Рэми, смерти.

Пламя свечи вдруг дернулось, в последний раз, и погасло, погрузив комнату в тягостный полумрак. Танцевали на столе тени ветвей, вновь заплакал за стенами ветер, ломаясь в стены замка, и Рэми горестно вздохнул.

Он все еще сомневался, что поступает правильно. Смотрел на запачканный кровью стол, вертел в пальцах скальпель и вспоминал почему-то не того безумца, что вчера яростно кромсал его тело, а мягко улыбающегося Элизара за празднично убранном столом. Вождя, что склонялся над рукой Калинки и шутливо отвечал на шутки Мираниса.

То, что видел Рэми вчера: хладнокровный убийца, человек, способный избить собственную сестру — это наркотик и болезнь.

То, что было на приеме — он настоящий. И Рэми не понимал, не мог понять и принять, почему в стране целителей никто не мог исцелить собственного вождя? Неужели настолько они слабы?

— До какой черты должен дойти вождь, чтобы ты перестал его жалеть? — спросила телохранительница. — Неужели для этого надо, чтобы на этот стол легла Рина? Мать твоего племянника?

Рэми вздрогнул.

— Дай мне время.

— Ни у кого из нас нет времени. Время теперь исчисляется человеческими жизнями. Маг, познавший вкус крови, вряд ли остановится сам. Когда вождь проснется, он вновь пойдет убивать.

Этого ты хочешь?

— Хорошо, я понял.

Рэми кинул прощальный взгляд на стол и еще успел заметить, как с него исчезают пятна крови. Усмехнулся — замок, как и хранительница, просто хотел ему напомнить о вчерашнем либо просто показать, что он сочувствует.

Ветер за окном вдруг перестал биться в окна, и над Виссавией пронесся теплый, горестный дождь, отзываясь внутри светлой грустью. Рэми вздохнул — такая отзывчивость магической страны его не радовала. Скорее — пугала. Значит, хранительница все же права и в этом проклятой Виссавии все, помимо людей, Рэми уже приняли. Только сам он себя принял? Сам он хотел остаться в клане?

— У тебя нет выбора, — вновь вмешалась хранительница.

Рэми великолепно знал, что у него нет выбора, но в то же время чувствовал, как что-то внутри сопротивляется, и что легкий на первый взгляд кинжал кажется страшно тяжелым, а вспотевшие пальцы так и норовят выпустить прохладную, покрытую рунами рукоять.

Обнажив клинок, он продолжил бесшумно подниматься по широкой лестнице, устав удивляться безлюдности и тишине огромного и неуютного замка. В этой Виссавии все было странно и неправильно.

Но у Рэми действительно не было выбора.

На втором этаже царил полумрак. Звук шагов утопал в толстых коврах, прямоугольники комнат в голых, лишенных украшений стенах, казались одинаковыми, и столь же одинаково отталкивающими… Возле одного из них Рэми остановился и некоторое время стоял неподвижно, слушая доносившиеся из-за двери приглушенные рыдания. Даже здесь он чувствовал, что тетка боялась, боялась до одуряющего отчаяния, и ее страх дал Рэми те самые силы, которых ему до сих пор не доставало. «Никто мне не поможет», — вспомнил он те горестные слова тетки. Мягко улыбнувшись, Рэми положил ладонь на створку двери и прошептал:

— Я тебе помогу.

Он почувствовал, как через ладонь льется в спальню тетки мягкое тепло, как разгоняет оно в душе женщины страх и отчаяние, как одаривает спокойствием и тихим, ласковым счастьем. А когда Рэми вновь открыл глаза, рыдания за дверью утихли. Рина заснула.

А Рэми? Сможет ли он спать после этого? Он выпрямился, крепче сжав пальцы на рукояти кинжала, и обернулся к белеющим в конце коридора огромным дверям. Над ними — тщательно, с любовью выполненная резьба: раскинувший крылья белоснежный пегас, роняющий перья на стены по обеим сторонам от двери. Рэми сглотнул. Символ вождя и власти в Виссавии. И в то же время — символ его, Рэми, предательства.

Дверь отворилась бесшумно. За ней была убранная в те же белоснежные тона просторная спальня, в которой огромная кровать под тяжелым, того же цвета балдахином вдруг показалась маленькой. Рэми медленно подошел к кровати, на которой спал Элизар.

Дядя тяжело дышал в темноте, на полу лежала опрокинутая чаша, и Рэми, подняв ее, провел пальцем по внутренней поверхности, позволив остаткам жельеподобного вещества остаться на пальцах.

Поднес руку к лицу и почувствовал знакомый сладковатый запах.

Наверное, теперь он всю жизнь будет ненавидеть сладкие запахи…

А этим запахом здесь было пропитано все. Его пары мертвой хваткой впитывались в кожу, разъедали внутренности и лишали рассудка, наполняя душу едким, вкрадчивым страхом. Рэми боялся.

Боялся подойти к кровати, замахнуться и вонзить кинжал в сердце безумного дяди. Боялся, что не сумеет.

Закружилась предательски голова, устали держать ноги, и Рэми бессильно оперся на столик стараясь дышать глубже. Ему надо успокоиться и прямо сейчас. Ему надо думать здраво и выбрать правильно — Мир или Элизар. Арман или Элизар. Рина или Элизар. А выбор ведь очевиден. Но тяжел.

Рэми вздохнул глубоко и подошел к кровати. Во сне вождь казался беззащитным и вовсе не опасным. Упала на щеку слипшаяся от пота прядка, чуть приоткрылись губы, вздрагивая от тяжелого сна. Это не убийца, это не наркоман. Это родной дядя…

— Учитель… — позвал во сне вождь.

Учитель… мальчик… Аким, одолевший демона Шерена, истребившего род вождя. Еще один дорогой Элизару человек, которого он потерял. Скольких еще?

«Убей пока он спит, — молит в голове голос хранительницы. — Убей, пока он не чувствует боли.»

Рэми прикусил губу, наклонился над кроватью. Он осторожно отвел прядь волос от щеки вождя, поцеловал его в лоб и тихо прошептав:

— Прости… — занес руку с кинжалом. Пальцы дрожали.

«Убей! Этим ты его пощадишь, убей!»

— Прости… — Рэми улыбнулся тепло, мягко, будто кому-то может стать от этого легче, и закрыл глаза, мысленно приготовившись к удару.

— Убей! — вторил голосу хранительницы другой. — Или я тебя убью.

Еще не веря, Рэми открыл глаза. Так и есть, вождь уже не спит. Лежит не шевелясь, даже не думая сопротивляться, и смотрит прямо в глаза Рэми, насмешливо улыбаясь.

«Убей! — все так же настаивает хранительница. — Ну же! Сейчас!»

Пальцы задрожали, не в силах удержать клинок. Поняв, что уже проиграл, Рэми почувствовал, как оружие выскальзывает из его руки и с едва слышным шорохом падает на одеяло.

Глаза вождя торжествующе усмехнулись. Рэми не выдержал взгляда дяди, медленно загорающегося серебристым сиянием, и посмотрел на блестевшее в полумраке лезвие кинжала. Рука Элизара скользнула с груди на одеяло, пальцы медленно, уверенно сомкнулись на темной рукояти, и Элизар тихо прошептал:

— Ты сам выбрал!

Движения вождя были стремительны и едва различимы. Рэми и сам не понял, как оказался на полу, а вождь на нем. Коснулось шеи прохладное лезвие, предупреждающе царапнуло кожу, побежала по шее горячая струйка.

— Надо же, — пьяным голосом прошептал Элизар. — Жив. Ну так в чем же дело? Убьем снова. А потом и твою сестричку… она, бедняжка, так плакала над твоим трупом. Нельзя людей так мучить дважды…

Внутри что-то взорвалось. В глазах Элизара отразилась руна телохранителя, вспыхнувшая на лбу Рэми. Внутри что-то росло, заполняя все существо ясным, синим сиянием, и последнее, что Рэми помнил — его собственные слова, произнесенные чужим, хриплым голосом:

— А вот это ты зря сказал, вождь Виссавии.

Глава 3. Целитель судеб

Мир силой усадил ее в кресло и опустился перед ней на колени. Он гладил ее волосы, что-то объяснял, медленно, терпеливо. Слова доходили до Лии очень тяжело, пробиваясь сквозь темную пелену отчаяния, и Лия вдруг поняла, что Мир, вообще-то, повторяет ту самую глупость, что недавно говорил ей брат — Рэми жив.

— Ты врешь! — прошипела Лия.

Она зло оттолкнула Мира и бросилась к двери. Но принц оказался быстрее — перехватив ее у самого выхода, он толкнул девушку к стене, вжал ее в гобелен с вышитыми по краям цветами, и впился в ее губы долгим, властным поцелуем.

Лия в первое мгновение хотела его оттолкнуть, но, сама не зная почему, вместо этого прижалась к принцу всем телом, тая в тепле в его объятий.

Принц оторвался от губ арханы, не переставая вжимать ее в стену. Он уткнулся лбом в ее плечо и тихо прошептал:

— Открой мне свои щиты.

— Что? — не поняла Лия.

— Открой мне щиты. Позволь кое-что тебе показать.

Лия смутилась. Когда ее привезли в замок Армана, учитель долго и упорно объяснял, что щиты это ее единственная защита.

Без них все тайники ее души, все ее чувства будут открыты даже для очень слабого мага.

Она не может открыться Миру… Она не может ему показать, что…

— Не заставляй меня приказывать, — прошептал Мир. — Ты же знаешь, стоит мне сказать слово, и твои щиты падут сами. Но я хочу, чтобы ты мне открылась… Сама.

— Почему… — простонала она.

— Потому что я… — Мир сглотнул. — Проклятие!

Мир внезапно отшатнулся от нее, шарахнув по стене кулаком.

Лия сжалась в комок, не понимая, чем она так разозлила наследника, не зная, ни что сказать, ни что теперь делать.

Казалось, уловив ее страх, Мир побледнел, отпустил ее и, сказав:

— Прости, — отошел к окну.

Некоторое время он стоял неподвижно, наблюдая, как ветер гоняет по небу тяжелые облака, и Лия не осмеливалась даже шевельнуться, напомнить о своем присутствии.

— Тебе лучше уйти, — сказал вдруг Миранис. — Я не могу тебя привести к телу брата. Верь, это не в моей власти.

Лия вздрогнула и почему-то поверила принцу. Даже за плотными, ничего не пропускающими щитами наследника она уловила его боль, и страх вдруг куда-то пропал. И не думая исполнять его приказа, она смело шагнула к Миранису, с каждым шагом ослабляя никому не нужные щиты. Дойдя до принца, девушка прижалась к его спине, обняв его за талию, и позволила магической преграде пропасть окончательно.

Она чувствовала, как вздрогнул принц. Она боялась, что сейчас он, прочитав ее истинные чувства, оттолкнет, скажет, что она никто, что она недостойна. Она бесшумно плакала, прижимаясь к его спине все сильнее, пытаясь насладиться этим объятием до самого конца, потому что оно может оказаться последним.

Мир вдруг накрыл ее ладони своими и тихо прошептал:

— Видишь, это было не так уж и тяжело.

Лия улыбнулась сквозь слезы, пряча лицо в складках его плаща. И почувствовала, что в душу ее осторожно входят чужие, непонятные поначалу эмоции. Уверенность, сила, любовь…

Ожидание. Слова Мираниса, казавшиеся недавно глупыми, невозможными, вдруг обрели другой оттенок. Мир всерьез верил, что Рэми жив, что он вернется, и алогичная, неправильная вера наследника вдруг передалась Лии, усыпив ее боль.

Рэми вернется. Лия прижалась сильнее к спине Мира, черпая в любимом мужчине силы и уверенность. Рэми обязательно вернется.

По щекам вновь потекли слезы, на этот раз облегчения, и Лия, ругая себя за несдержанность, отпустила наследника, бросилась к двери, стремясь убежать и от своей слабости, и от его боли. Мир снова не дал ей уйти, перехватив у самого выхода. Все так же не произнося ни слова, он прижал ее к себе, еще чуточку открывая свои щиты. На Лию хлынул его страх, безудержный, всепоглощающий. Мир боится и никогда себе в этом не признается.

Мир нуждается в поддержке, а сам в это время одаривает поддержкой других. Мир устал, очень устал нести эту ношу.

— Не позволю тебе убежать! — прохрипел он. — Никогда не позволю.

— Но я и не убегаю…

Лия дрожала, поняв, наконец-то, чего боится Мир.

Надвигающейся смерти. Боится безумно и в то же время безумно стыдится своего страха. Лия и сама начала бояться. Не за себя, а за него, боятся своей слабости и неумения его защитить.

— Позови телохранителей, — попросила она.

— Это бесполезно, — ответил Мир. — Да и не сейчас. Я хочу быть только с тобой.

— Прошу, Мир. Позови телохранителей.

Мир отпустил ее и вдруг горько усмехнулся. Лия, сообразив наконец-то, что она как с равным разговаривала с наследником Кассии, испугалась. Улыбка Мира стала еще более горькой:

— Восстанови свои щиты.

Лия подчинилась, чувствуя, как обволакивает ее облако магии, как горят на запястьях татуировки рода, помогая ей укрепить щиты, и как все более расширяется пропасть между ней и стоявшим так близко мужчиной.

Когда щиты полностью восстановились, Мир вновь отвернулся к окну. Лия вздрогнула. Мир позволил ей услышать свой зов, рассыпавшийся в воздухе хрустальным звоном. Где-то неподалеку на зов мягко откликнулись, дверь вдруг распахнулась и внутрь вошли телохранители.

Мир все так же стоял у окна. Лия почувствовала себя неловко, не зная остаться ей или все же удалиться. Решившись, она уже повернулась к дверям, и Тисмен отшагнул в сторону, давая ей дорогу, как Мир, все так же не оборачиваясь, сказал:

— Я, кажется, не давал тебе разрешения уйти.

Лия вздрогнула. По лицу Тисмена пробежала тень недовольства.

— Сядь! — не отрывая взгляда от окна, приказал Мир.

Лия почувствовала, как подкатывает к горлу горький комок.

Лерин нашелся первым. Показав на кресло у камина, он почти мило улыбнулся и пригласил:

— Присаживайтесь, моя архана.

Лия, все еще не зная, что ей делать, уселась, нервно теребя рукав платья. Телохранители молчали, с явным трудом мирясь с ее присутствием. Тисмен, ранее относившийся к Лие с легким оттенком покровительства и даже симпатии, теперь бросил в ее сторону холодный, презрительный взгляд и красивой, зеленоглазой статуей застыл у двери.

Кадм опустился на скамью у противоположной стены, достал из-за пояса дротик и меланхолично вертел его в пальцах, о чем-то задумавшись. Лерин, холодный, чужой, был страшнее всех: он перебирал в пальцах четки, презрительно сжимал губы и тревожно вслушивался в шум бушевавшей за окном бури.

Не выдержав, принц быстро подошел к стоявшему у стены сундуку, откинул тяжелую крышку и, схватив первую попавшуюся книгу, сунул ее в руки Лии, приказав:

— Читай.

Он опустился на подушку у ее ног и оперся спиной о ее колени. От легкого, горячего прикосновения Лию пронзила дрожь.

— Читай! — повторил Мир.

Лия открыла книгу и начала читать:

«И были созданные земли девственны и чисты. И были младшие боги полны гордыни, и возжелали больше власти над благодатными землями, над богатыми полями, над только что появившимся народом. Начали боги спорить и разыгралась великая битва. И много людей полегло в той битве, и наполнилась земля кровью, а дома людские — плачем. Услышал Единый плач новорожденного народа своего и пригрозил детям своим — коль не закончат ссор, войн, да битв, то уничтожит Единый и земли те, и народ тот, и младших богов, что дал народу он тому.

И устрашились младшие боги, и услышали они плач людей, и устыдились деяний своих. Заключили мир они и покорились самому сильному, мудрому и великому, Радону, дав ему клятву нерушимую.

Лишь сестра Радона, гордая Виссавия, отказалась поклоняться брату. Бросилась она в ноги к нему и взмолилась:

— О брат мой! Велико милосердие твое и сила твоя велика. Но плачет душа моя, кровью обливается, свободы просит. Не могу подрезать я крыльев своих, не могу склониться перед тобой, ибо будет то погибелью моей. Слишком сильно во мне дыхание гордыни и лишь перед Единым способна покориться душа моя. Но знаю я, брат мой, что не могу оставаться с вами не дав клятвы тебе великой. И потому умоляю тебя, ради отца нашего, Единого и милосердного, позволь мне удалиться в места уединенные, безлюдные и суровые и дай мне властвовать над ними единолично, вечно, ни перед кем, кроме Единого, голову не склоняя.

И пожалели боги прекрасную Виссавию, и отдали ей пустыни жаркие, суровые и реки огнем наполненные. Возрадовалась Виссавия, простилась навсегда она с возлюбленными братьями и сестрами своими, удалилась в пустыни неживые, чтобы заснуть там сном беспробудным. Ибо не может жить бог младший без человеческого преклонения.

— Помни, сестра моя, если найдутся люди, что возжелают жить в землях твоих, то будут подданными они только твоими и только ты будешь над судьбами их властвовать.

— Не люблю людей я, брат мой. Желаю лишь я лишь покоя и вечный сон — судьба моя.

И удалилась гордая богиня в земли свои, и возлегла на ложе каменное в центре пустыни безжизненной. Окружили пещеру ту боги младшие зарослями тернистыми и скалами непроходимыми, оплакали они сестру свою безрассудную, и забыли люди о великой Виссавии, поклоняясь Радону и милосердным братьям и сестрам его.

Так началась новая эпоха в Кассии.

Процветала Кассия, росла, благоухала. Росли в ней города богатые, в достатке жил народ ее. И возгордились люди, начали забывать богов, храмы разрушать, да кровь проливать за власть и за золото. Опечалились боги, видя безрассудство детей своих, отдалились от людей, воспарив в небеса к отцу своему, подарил им отец милосердный забвение и сон сладостный.

И захватили Кассию силы злые, и воцарилась на землях богатых эпоха беззакония. Вспомнили люди о богах своих милосердных, вернулись к храмам они своим, воскурили благовония на алтарях заросших и взнесли молитвы к богам. Но крепко спали боги в милости отца своего, не услышали они молитв людских, не вняли слезам их.

И наполнились кровью реки Кассии. Загнали орды тирана последних недовольных в пустыни жгучие. Умирали люди в песках немилосердных, взбухла земля Виссавии от крови людской. И поднялся над ней смрад, и проник он в пещеру богини.

Пробудилась великая богиня от сна своего тяжкого. Явилась она перед умирающими и гнев на них обратила:

— Как посмели вы покой мой нарушить? Как посмели зайти в мои земли?

И упали перед ней люди на колени. И обратили к ней молитвы свои, слезами орошая ее земли. И услышала Виссавия о сне братьев своих и сестер. Смилостивилась великая богиня над народом брата своего, в крови задыхающегося, вознесла молитву пламенную к отцу своему, и услышал Единый плач дочери своей.

Разбудил он великого Радона, братьев и сестер его, и увидели боги, что сотворило людское безрассудство с землями их. И пожалел Радон народ свой, и послал ему бессмертных сыновей своих, сильных и прекрасных. И одарил их так, как никогда не одаривал людей прежде. И воссияли его сыновья, подобно камням в короне правителя.

И был один из них подобен алмазу: чист, прозрачен и благороден. И знал он законы богов лучше, чем кто либо другой, и исполнял он их непреклонно. И холодно было сердце его, покоясь в объястиях разума. И мудры были слова его, и знал он заклятие каждое в мире подлунном, и нити воли богов держал он в руках своих.

И был второй подобен черному агату. И слышали зов его души, и повиновались ему умершие, и богиня смерти была ему любовницей пылкой.

И был третий как золотистый авантюрин, вечный ребенок, смешлив и весел. И дарил он людям счастье, легкость души и забвение. Шли в руки его все богатства мира сего, и шальная удача была его извечной спутницей.

И был четвертый тих и молчалив, как зеленый малахит. И был он великим врачевателем, равных которому не видел ранее подлунный мир. Прикосновения его дарили исцеление, очищали душу от мыслей черных либо даровали смерть без боли и страдания.

Слова его были подобны зелью, разум охлаждающему, а в глазах горел огонь неугасимый.

Пятый, подобный чистому горному хрусталю, взглядом своим пронзал занавесу будущего и прошлого. И читал он судьбы людей и народов в открытой книге души своей, и ничто не могло скрыться от пронзительного взгляда его.

Шестой, как кошачий глаз, был гибок и красив. Видел он тайники душ людских, владел умами человеческими, душ их порывами, и каждый в мире этом не мог противостоять слову его.

Каждый пред властью его склонял колени.

Седьмой был воином, сильным, беспощадным и тяжелым, как кровавик. Смеясь нес он смерть врагам своим, укрывал людей щитом защиты своей. И вел он за собой войска немерянные, и не знал он поражения. И ведал он тайны оружия любого в мире нашем, и каждое несло смерть в руках его.

Восьмой был как ярко-синий циркон. Подчинялась ему каждая тварь в подлунном мире. Пели для него птицы, росли для него травы, цвели для него цветы, наливались для него деревья плодами. И был он тих и прекрасен, как ручей, и взгляд его был чист, как роса ранняя.

Девятый, подобный лунному камню, владел стихиями. И подчинялась ему вода, слугой его становясь. И танцевал для него огонь. И дул для него ветер, и служила ему земля.

Десятый, глубокий и непонятный, был как зеленый гелиотроп.

Пылали глаза его неукротимым светом магии, и любое искусство магическое ему подчинялось. Знал все о силе и о ее воплощениях.

И любой дар магии был подвластен ему.

Одиннадцатый, подобный медовому сердолику, держал в руках своих нити судеб, переплетая их в сложный, ему лишь подвластный узор. Он видел стезю человека, направлял людей на путь истинный, судьбы народов направлял. И был он самым независимым и неукротимым из одиннадцати. И боялись власти его и люди, и даже боги.

И принесли одиннадцать высших магов людям мир, и подарили им знания, и положили начало лучшим родам арханов. Но увидели они низость в сердцах людских, познали нечистые помыслы их, и охватило их разочарование и презрение. Опечалились высшие маги.

Замкнулись в непроходимых замках своих, удалились от людей, не захотели помогать в низости их.

И увидел это отец их, великий Радон. И подарил миру двенадцатого сына, и дал ему человеческое сердце, и лишил сына своего любимого бессмертия. Водрузил он корону на голову его из одиннадцати камней, и дал ему власть над Кассией. И пришел гордый правитель смиренно к одиннадцати братьям своим, и на колени перед ними опустился, и голову свою склонил.

Попросил у них защиты и совета. И увидели одиннадцать перед собой человека чистого, сильного, и воспылали любовью к брату своему двенадцатому, и служил двенадцатый посредником между братьями своими и разочаровавшими их людьми.

Но велика зависть людская и стремление людское к власти. И убили люди двенадцатого сына бога, в надежде получить власть его над неукротимыми братьями. И разгневались одиннадцать сыновей Радона, и пронеслась ярость их над Кассией, все на своем пути разрушая. Встал перед ними Радон и молвил:

— Не можете вы жить в этом мире, дети мои, и в мир богов забрать я вас не могу. И нет вам места ни там, ни тут. И будут души ваши возрождаться в телах человеческих, и будет пробуждаться ваша сила при виде потомков двенадцатого. И воспылаете вы к этому потомку любовью искренней, и служить будете у трона его, и жизни ваши будут щитом ему. А коль не встретите в своей жизни ни единого потомка двенадцатого брата своего, то так и проживете, как простые люди, до самой смерти своей.

И стало по слову его.»

— Красивая история, — прервал ее дрожащим голосом Миранис. — Скажите мне, друзья мои, интересно ли вам слушать о себе легенды?

— В твоих руках четыре камня, друг мой, — ответил задумчиво Кадм. — Алмаз, сердолик, циркон и кровавик. У отца твоего — горный хрусталь, лунный камень, гелиотроп. Интересно, если бы вы собрали все одиннадцать, смогли бы вы победить Алкадия?

— С одиннадцатью я мог бы победить кого угодно, — усмехнулся Миранис. — Но пока ни одному моему предку все собрать не удалось… да и опасно вас дразнить-то, друзья мои. Лжет легенда. И не перерождаются двенадцать магов, а всего лишь души их вселяются в чужие тела, чтобы дарить вам, телохранителям, свою силу. Но если древний дух возьмет вверх над вашей душой…

— То что?

— Ничего.

— Мир, опять чего-то не договариваешь, — сузил глаза Седой.

— И мне это не нравится.

Миранис не отвечал.

— Не обманывай меня, принц! — вскричал Лерин. — Я ведь тоже неплохо знаю историю. Уже почти полтысячи лет не появлялись в телохранителях повелителя ни целители судеб, ни хранители смерти. Почему?

— А ты не догадываешься? — медленно поднял голову Миранис. — Они появлялись, но никогда не проходили привязки. А если они смели настаивать, то их просто убивали. И мой отец убил своего телохранителя смерти лично.

Лерин побледнел.

— О боги, что ты пытаешься сказать…

— Читай! — приказал Мир Лие. Седой умолк и тяжело опустился на скамью. Больше вопросов он не задавал.

Лия читала старинные легенды до самого рассвета, не помня ни строчки из прочитанного, и ее слабевший голос с трудом перекрывал все более крепчавший шум бури. Мир рассеянно слушал, Кадм сменил Тисмена у двери, и зеленоглазый телохранитель опустился на ковер рядом с принцем, скрестив ноги и выпрямив спину. Он поглаживал покрытую чешуйками спинку уродливого, похожего на ящерку, зверька, что клубочком свернулся в его ногах, и временами бросал на Мираниса глубокий, внимательный взгляд.

Лия чувствовала, что Тисмен с наследником ведет немую беседу. Он чем, она не знала, но, не смотря на щиты, кожей ощущала волнение принца и мягкую, обволакивающую ауру телохранителя-целителя.

Лерин молился, бесшумно шевеля губами и перебирая медовые бусинки четок. Его отрешенность Лия ненавидела в этот момент больше всего. Лерин и не думал скрывать, что думает о ней и о внезапном фаворе наследного принца, бросая то и дело в сторону девушки неодобрительные взгляды.

Несмотря на внешнюю расслабленность мужчин, Лия чувствовала, что они напряжены до предела и ждут. Лия даже знала, чего — возвращения Рэми либо нападения дяди. Может, именно дядя принесет Миранису ту смерть, которой он боялся? И которую почему-то считал неизбежной?

А время тянулось, растягиваясь в бесконечность, ничего не происходило, и напряженность высших магов росла, рискуя взорваться осколками и унести в воздух проклятый замок Арама вместе с его обитателями.

Лия все читала. Она чувствовала, как вместе со словами льется на комнату мягкая, ласковая сила, от которой всем становится легче. Она понятия не имела, откуда взялась и это сила, и ее собственное, уверенное спокойствие, она просто читала, даруя сидевшему у ее ног Миранису терпение, в котором тот так сейчас нуждался.

На рассвете, когда ее голос уже начинал хрипеть от усталости и срываться на тихий шепот, в дверь постучали. Кадм обернулся к дверям, и Лия успела заметить, как на его лбу вспыхнула татуировка телохранителя. От внезапно активировавшейся силы Алкадма стало трудно дышать. Лия уже почти не заметила, что перестала читать, как Тисмен осторожно спихнул зверюшку с колен и медленно поднялся.

Кадм обернулся к принцу, глаза его приняли тот глубокий, темно-синий оттенок, что был у Тисмена, когда тот мысленно разговаривал с наследником. Миранис напрягся. С явным сожалением поднялся он с пола и только тогда Лия решилась слегка двинуть затекшими ногами, изменив позу. Лерин, бросив на нее неприязненный взгляд, отложил в сторону четки, подошел к столику и налил полную чашу теплого, травяного отвара. Лия нервно сглотнула, почувствовав, как сильно пересохло у нее в горле. Когда Лерин протянул ей чашу и почти мягко сказал:

— Выпейте, станет легче, — она была даже благодарна этому холодному внешне, неприступному телохранителю. Лия дрожащими руками приняла чашу, не спуская вопросительного взгляда с безмолвно переговаривающегося с принцем Тисмена. Принц хмурился. Телохранитель изволил настаивать. Наследник махнул рукой, оттолкнул Кадма и рывком распахнул дверь. Лия чуть было не подавилась теплым, с мятным привкусом зельем, когда увидела в дверях застывшую Калинку. Некоторое время принц стоял неподвижно, явно пораженный плачевным видом кузинки: ее кремовое платье было смято, рыжие волосы растрепаны, да и вся она, ранее веселая, жизнерадостная и полная сил, теперь казалась тряпичной куклой с бледным, лишенным эмоций лицом. И лишь глаза ее лихорадочно горели, выдавая бушевавший за щитами огонь.

Мир, внезапно очнувшись, хватил принцессу за руку, втянул в комнату, казалось, не заметив, как Кадм бесшумно прикрыл за девушкой дверь.

— Чего ты хочешь? — холодно спросил Миранис. Лия вжалась в кресло, надеясь, что Калинка ее не заметит.

Впервые Лия отдала себе отчет, что целую ночь провела в покоях наедине с мужчинами, ни один из которых не являлся ее родственником. Если Арман узнает, рад не будет. Если мама узнает — тоже рада не будет. Потому лучше, чтобы не узнали, а там… там посмотрим.

Но Калинка своей придворной, казалось, не замечала. В состоянии сломанной куклы она не замечала ничего, лишь смотрела с надеждой в глаза принца и бесшумно шевелила губами. Будто все что-то хотела спросить, да не знала как.

— Это правда? — вопрос вышел тихим и беспомощным, но в звеневшей в спальне тишине он показался неожиданным раскатом грома. — Мой жених убил Рэми?

— Неправда, — холодно ответил Мир. — Не просто убил. Он был умелым палачом. На Рэми места живого не осталось. Так что не смей этого ублюдка называть своим женихом. Этого никогда не будет.

— Может, он просто болен… — по щекам Калинки покатились слезы, но девушка уже не дрожала, стояла перед принцем гордо выпрямившись, будто хотела…

Лия отвернулась, поняв, чего именно принцесса хотела: защитить, понять человека, которого уже всей душой любила. Лия сжала зубы — она вполне понимала, какого это любить кого-то недосягаемого. Вот и она…

— Может, его можно еще вылечить?

— Болен и лишь слегка безумен, — оборвал Мир. — Он никогда не изменится, пойми. Подобные ему не меняются. Твой Элизар — обожравшийся вседозволенностью придурок. Я знаю таких: в моей свите придурков полно. Но у них есть я. Есть дозор и Кодекс.

Есть крепкая цепь в виде законов. Нарушил закон — плати. Дорого.

А вождя мне притушить нечем… Так что прости — исцеления не будет. И свадьбы не будет.

— Я хочу домой… — Калинка, мгновение назад полная сил, вдруг осунулась, побледнела так, что Лерин шагнул к ней, явно готовясь подхватить девушку, если она вздумает терять сознание.

— Вот как? Теперь и храм — спасение? — продолжал язвить Миранис. — А ты так горячо туда не хотела… Прости, сестренка, не могу исполнить твоего каприза. Уйти из Виссавии мы можем только когда нас отпустят. Нас не отпускают.

— Что теперь?

— Ничего. Ты вернешься в свои покои и в этих не покажешься.

Они стали опасными.

— Он осмелится и тебя? — отшатнулась Калинка. — Наследного принца Кассии?

Мир не ответил. Не выдержав тишины, Калинка развернулась и кинулась опрометью из покоев наследного принца.

— Зря ты так, — сказал Тисмен. — Она не виновата.

— Мы все не виноваты, — холодно ответил Мир. — И у меня — причины. И у вождя — причины. У всех причины… а все мы платим.

Глаза принца вдруг удивленно расширились. Вздрогнули телохранители, разом повернувшись к окну. Стихла в одно мгновение буря, над кланом повисла звенящая тишина, быстро начали затягиваться небеса кровавыми тучами, крася все вокруг в разнообразные оттенки красного.

— Рэми, ты что творишь? — прошептал Мир.

И тут землю сотрясло…

Лия закричала, когда в окно ударила красная волна, и стекло пошло трещинами, со звоном осыпаясь на пол. Тисмен бросился к ней, грубо швырнул ее на пол и закрыл своим телом. Их осыпало дождем осколков. Вновь тишина, в которой столь громким был перестук тяжелых, кроваво-красных капель, стекающих с волос Тисмена:

— Ты как? — прошептала Лия.

— Молчи ради богов, — выдавил телохранитель. — Это еще не все.

Вторая волна была сильнее. Лие показалось, что ее душу кто-то собрал в кулак, стиснул в безумно тугой комок и шарахнул со всей силы о землю, позволяя разлететься на мелкие кусочки. Не успела она прийти в себя, как третья волна шарахнула в щит Тисмена, обдав обжигающей волной, и, подняв голову, Лия еще успела заметить, что Мир стоит у окна на фоне кроваво-красного неба, спокойный и отрешенный, а вокруг него в бешенном танце бушуют алые вихри:

— Подожди меня, мой принц, закончу дела и вернусь, — прошептал знакомый до боли, и в то же время чужой голос брата.

— Я жду тебя, целитель судеб, — тихо, как-то обреченно ответил Миранис.

Все затихло. На щеку Лии капнула горячая капля, и ее с головой накрыла волна беспамятства.

Глава 4. Проклятый

Миранис стоял у окна и равнодушно смотрел, как остывает на горизонте ядовито-красное марево. Что же, наверное, он этого ожидал. Наверное, даже этого боялся, но теперь не было страха.

Была… какая-то опустошенность и ощущение, что он проиграл.

Принц закрыл глаза. Красное сияние тревожило его даже через опущенные веки, но сейчас это было неважно. Миранис глубоко вздохнул и позволил своей душе выйти из неподвижного тела, стрелой пролететь над лесом и повиснуть над замком вождя.

Свет, исходящий от замка, слепил. Он непрерывным потоком лился сквозь окна и вел себя неправильно, не прыская во все стороны, а окружая замок практически непрозрачной, переливающейся кровавыми сполохами, полусферой. Исходящее от сферы сияние окрашивало лес вокруг в ядовито-красные оттенки, постепенно отравляя все живое: пожухла листва на окружающих замок дубах, завяли цветы на увивавших колонны жимолости и клематисе, упали на травы обессилившие животные, и даже дух Мираниса почувствовал накатившую волну слабости.

Хуже всего было виссавийцам, что раз за разом пытались проникнуть в замок. Миранис знал, что они всего лишь хотят защитить вождя, но понимал, что их попытки тщетны… даже опасны… А, самое главное, бессмысленны. Впрочем, таким объясняй или не объясняй, а они все равно ничего не услышат.

Великий народ целителей был ослеплен собственной гордыней.

— Мой принц, — зов рывком вернул Мира в собственное тело.

Разорвалась внутри болью вспышка и Мир слегка поморщился — вечно Кадм не вовремя. Он медленно открыл глаза, выдыхая из себя остатки окружавшей замок отравы.

— Говори, Кадм.

— На счастье все живы, — в голосе телохранителя читалась злость и недоумение. Что же, улыбнулся про себя принц. Было мало вещей в этом мире, которых Кадм не понимал. Красное сияние за окном, не пускавшее виссавийцев в замок вождя к таким и относилось. Телохранитель ничего не понимал, но спрашивать опасался. Правильно. Мира лучше сейчас не трогать — еще немного и взорвется.

Мальчишка Рэми вновь принес им проблемы, при этом проблемы очень крупные. Мальчишка осмелился дать принцу понять, чтобы тот не вмешивался. Потому что Рэми, видите ли, был занят и не хотел, чтобы им мешали. Да и был ли там Рэми? Мир знал, что не было.

— Несколько фрейлин потеряло сознание, — кому теперь интересны эти фрейлины? Если так и дальше пойдет, то в скором времени живые позавидуют мертвым. Власть кого-то, кто от всех требует одинаковой идеальности… что может быть хуже? Но ведь этому, новому Рэми скорее всего не объяснишь.

— Пару пришлось оттаскивать от грани, — продолжал докладывать за спиной Кадм. — На благо, виссавийцы под рукой и, как всегда, скоры на помощь.

Миранис тихо засмеялся:

— Надолго ли? Когда они сообразят, наконец, кто именно угрожает их вождю…

Кадм тоже хотел бы сообразить, по глазам видно. Он, как и принц, явно узнает в сиянии силу Рэми и в то же время не узнает.

Потому что еще вчера в силе мальчишки было больше из Виссавии, а сегодня… Мир вздохнул. Виссавией там больше и не пахнет. Самая что ни на есть древняя мощь Кассии, настолько могущественная, что сознание обычного человека такого не выдержит. Но в Рэми мало теперь от человека.

Миранис обернулся и посмотрел на лежавшую на кровати Лию.

Сестра Рэми была все еще без сознания. Тисмен, бледный от потери крови, сидел в кресле и морщился, когда пальцы Лерина бесшумно порхали над его ухом, зашивая рану светящейся в полумраке синим нитью. Мир хотел было сказать, чтобы Лерин особо не старался, все равно жить Тисмену осталось недолго, но передумал. О таких вещах, пожалуй, лучше вслух не говорить. Все равно уже ничего не изменишь.

Лерин перестал шептать, и нить погасла. На ухе Тисмена остался едва видный шрам, кровь перестала заливать вышитый серебром воротник зеленой туники.

— Вот и все, — сказал телохранитель, подавая Тисмену чашу с питьем. — Не удивляйся, там эльзир. Тебе очень даже будет кстати.

Тисмен скривился, но чашу опустошил. Он снял заляпанную темной и липкой жидкостью тунику, позволил харибу вытереть с его шеи и плеча кровь влажной губкой и отереть себя полотенцем, а потом обрядился в другую тунику, свежую. Дорогую, но все же сшитую — с нарядом архана играться теперь не было ни у кого времени. Но для погребального костра, подумалось вдруг Миру, надо чего пошикарнее. Странные мысли. Совсем не подходящие к тому, что происходило за окном.

Тисмен позволил харибу завязать на его тонкой, как для Мираниса излишне тонкой для мужчины, талии широкий пояс, пустив его расшитые знаками рода концы по левому бедру. Потом он подошел к Лие и склонился над девушкой, проведя ладонью над ее лицом:

— Еще некоторое время проспит. Учитывая обстоятельства… оно, может, и к лучшему.

Миранис сомневался, что в этой ситуации что-то может быть к лучшему. Но кое-что к лучшему все же изменилось — замок Арама продолжал заботиться о гостях: стекло на окне само собой восстановилось, исчезли с ковра пятна крови, а вместе с ними и дырки на висящем на стене, порезанном стеклом гобелене. Миранис бросил взгляд на изображенного на гобелене черного, раскинувшего крылья пегаса, окруженного какими-то крупными и ненужными никому оранжевыми цветами, и жестом приказал Тисмену опустить над кроватью полог.

Телохранитель повиновался, внезапно напрягшись и шагнув к двери. В тот же момент створка без предварительно стука распахнулась, и на пороге появился взъерошенный, злой Арам:

— Немедленно остановите своего телохранителя! Он убьет вождя.

Мир окинул виссавийца недоуменным взглядом. Выглядел мальчишка плачевно: всегда чистая желтая туника была теперь вымазана темно-бурыми пятнами, в которых чутье мага легко опознало кровь. По щеке Арама разлился свежий кровоподтек. Мир был уверен, что советника просто напросто побили и знал только одного человека, который был бы способен Арама безнаказанно побить.

Не зная, сочувствовать советнику или удивляться его глупости (сам принц вряд ли позволил бы себе так унизить кого-то из арханов), Миранис сел в кресло и спокойно ответил:

— Эррэмиэля надо было успокаивать раньше. Мне очень жаль, мой друг, но в замке вождя уже нет того понимающего все мальчика, что вы знали. Там есть целитель судеб, а над ним мы не властны.

Миранис чувствовал, как напряглись телохранители, для которых его слова тоже, скорее всего, были новостью. Что же, скрыть все равно не удастся, так к чему стараться?

— Если вождь умрет… — прошипел Арам.

Миранис промолчал, внезапно устав отвечать на чужие глупости. Лерин, поняв принца без слов, невозмутимо подхватил нить беседы:

— Вы нам угрожаете? Вы забываете, что это именно вы и ваши люди не оставили нам выбора. Вождь убил Рэми, вождь угрожал принцу… Целитель судеб такого прощать не умеет.

— Тогда у меня нет выхода.

Арам быстрым движением выхватил из-за пояса кинжал и метнул его в Мираниса. Принц движение уловил, но даже и не подумал пошевелиться. Глаза виссавийца удивленно расширились, когда отраженное мечом лезвие изменило направление, пронзив крыло пегаса на гобелене.

Принц вздохнул, прикрыв глаза. Он-то видел, как Кадм молниеносным движением выхватил из гобелена кинжал и оказался вдруг за спиной Арама, приставив лезвие к горлу виссавийца, а вот хозяин замка что-то понял вряд ли. Кадм, прирожденный воин, двигался для Арама слишком быстро.

— Понимаю, что ты хочешь защитить вождя, и стремишься убить Рэми убив Мираниса, — сказал холодно Кадм. — И только поэтому ты сейчас жив, что я это понимаю. Однако ты зарываешься, мальчик. В твоей проклятой Виссавии имеется только один маг, который способен одолеть телохранителей наследного принца Кассии. И это, прости, не ты, а твой вождь.

— Значит, у моего вождя есть шанс?

— Был, пока он не сломал Рэми, — усмехнулся Миранис. — Еще не родилось человека, который бы выстоял перед сильнейшим из двенадцати.

Арам прикусил до крови губу, высоко задрав подбородок:

— Гордый, — усмехнулся Кадм, чуть сильнее надавив кинжалом на шею Арама. Лезвие чуть засветилось, обрадовавшись вкусу крови. По шее хозяина замка сбежала красная дорожка. Арам сглотнул, на его шее дернулся нервно кадык.

— Интересно, а где была твоя гордость, когда он тебя бил? — продолжал издеваться Кадм. — Какая верность… защищаешь человека, который тебя же унижает?

— Если бы принц был таким как вождь, ты бы его защищал? — внезапно спросил Арам.

Миранис вздрогнул. Его начинал раздражать этот разговор двух верных слуг.

— Я бы не позволил наследному принцу Кассии опуститься до подобного состояния, — все так же холодно ответил Кадм. — Или вы, великие целители Виссавии, не знаете, как на самом деле хрупок разум высших магов? Не умеете исцелять их боль, сдерживать их порывы? Как же вы жалки… какие же вы бездарные слуги. Да я сам бы, собственными руками, убил бы Мираниса…

Кадм осекся, напоровшись на взгляд принца. Миранис вздрогнул, потом проглотил комок в горле и приказал:

— Хватит этого представления! Отпусти его!

Телохранитель зло усмехнулся, но подчинился. Арам, для которого Кадм, казалось, был последней опорой, рухнул на колени.

Кадм подбросил кинжал на ладони, поймал его за лезвие и протянул опустошенному, разбитому виссавийцу:

— Это твое, не так ли?

Не дождавшись реакции, швырнул кинжал в пол. Лезвие вошло в ковер на волосок от ладони виссавийца, но Арам, казалось, этого даже не заметил. Он все так же дрожал, ошеломленно глядя куда-то в пол.

— Иногда дать кому-то умереть это и значит ему помочь, — уже теплее сказал Кадм.

— Уходите, Арам, — прервал его принц. — И задумайтесь… — виссавиец медленно поднял на Мираниса опустошенный, казалось, ничего не понимающий взгляд. — Почему Виссавия позволила Рэми так близко подобраться к вождю? И почему не плачет она сейчас над Элизаром? Может, все еще не так плохо, как вы думаете?

По знаку Мираниса Тисмен помог Араму встать с пола и проводил к выходу. Когда дверь за хозяином замка закрылась, он повернулся к кровати и спросил:

— Давно вы не спите, моя архана?

Полог кровати откинулся, из-за нее тенью выскользнула Лия и встала несмело перед Миром. Принц смотрел на свою дикую кошку и все больше злился на Элизара. Из-за безумия вождя он потерял телохранителя, из-за его безумия вместо помощи заперт он в этой проклятой Виссавии, не в силах даже шагу из нее сделать, это из-за Элизара сломалась хоть и глуповатая, а неукротимая Калинка. И из-за него проснулось отчаяние в глазах дикой кошки.

— Сядь!

Все так же не поднимая глаз, кошка медленно опустилась на скамеечку у ног принца, положив руки на колени. Телохранители молчали, чувствуя гнев принца, но Лия была истинной сестрой Рэми… такая же неугомонная и несдержанная на слова.

— Мой брат жив? — осмелилась спросить она. Миранис сейчас не хотел вопросов, очень не хотел. Но все же ответил:

— Ты все еще во мне сомневалась? Кошка вздрогнула. Ну да, она никогда не выносила его гнева, в этом мире мало кто выносил. И, чтобы закончить разговор, Мир отрезал:

— Теперь считай, что мертв. Лия не ответила. Она сжала кулаки до белизны в костяшках пальцев, и плечи ее вдруг опустились вперед. На голубое платье капнула тяжелая капля. Мир вздрогнул и почувствовал себя неловко. Он очень хотел помочь Лие, но не мог помочь даже себе.

— Видят боги, я не знаю, как теперь остановить Рэми, — тихо сказал он.

— Почему? — дрожащим голосом спросила Лия.

— Почему что?

— Почему ваш род не хотел целителей судеб?

— Лия… — Мир некоторое время молчал, тщательно подыскивая слова. — Дело не совсем в том, что мы не хотели…

— Вы боялись, что станет то, что стало сегодня, да? — Лия вдруг подняла голову и смело посмотрела в глаза принца. А ведь выдержала взгляд, хотя даже Арман не всегда выдерживает. — Скажи мне! Скажи! Этого ты боялся? Но почему? Неужели ты думаешь, что Рэми способен…

— Лия… — сглотнул Мир. — Я не думаю, что ты готова услышать это.

Лия сглотнула. В черных, как у Рэми, глазах ее мелькнул страх, сменившийся тяжелым, невыносимым отчаянием.

— Архана задает очень даже правильные вопросы, — вмешался в их разговор Лерин. — Уверен, что все здесь с удовольствием послушают на них ответы.

— Как знаете, — сдался Миранис. — Легенда о двенадцати очень красива, это правда, только вы кое-что забываете. То, что двенадцатый когда-то был лучшим из людей, далеко не значит, что такими остались его прямые потомки. В моем роду случалось… всякое… Как, впрочем, и в каждом. И мы всего лишь люди, которые не всегда могут выдержать ноши восхищения любимых сыновей Радона.

Миранис встал с кресла и подошел к окну. Он чувствовал, как напряглись за его спиной телохранители, как пронзала его внимательным, сочувствующим взглядом Лия, и как все замерли, ожидая продолжения. Но мог ли он продолжать? Наверное, у него не было выхода.

— Дальше, Мир, если уж начал, — мягко оборвал тяжелую тишину Тисмен. — Мы слушаем тебя.

— Если ты настаиваешь. Все, что делает Рэми с нашими судьбами, он делает почти неосознанно, под влиянием сильных эмоций. Если бы этим можно было управлять… Это было бы таким оружием в руках правителя, с каким не сравнится ничто. Силе целителя судеб подвластны даже боги… И мои предки это очень даже хорошо понимали, но старались, до поры до времени, с целителями судеб обращаться очень деликатно… Пока один из них, потеряв голову из-за красивой женщины голову, не приказал целителю судеб заставить красавицу себя полюбить.

— Как банально, — скривился Лерин.

— Закончилось не совсем банально. Целитель судеб отказал, мой предок, слегка… гм… разозлился. Речь уже не шла о той девчонке, а о желании получить в свои руки настоящую мощь… которая казалось, была так близко. Он решил… слегка надавить на своего телохранителя…

Принц прикусил губу, все еще не решаясь продолжить:

— Он… приказал собственному телохранителю смотреть, как на его глазах насилуют и убивают сначала его сестру, потом мать… потом сына… Сказал, что прекратит, когда «та баба сама к нему придет»… на сыне телохранитель сломался…

Мир некоторое время молчал, а потом продолжил.

— Летописи рассказывают, что было так же, как и сейчас.

Красное марево, три волны, что снесли половину замка, телохранитель, что вдруг стал говорить и действовать совсем по-другому. Написано было в летописях, что человек в телохранителе будто умер, а голову поднял целитель судеб, древний дух, бессмертный, которому были чужды эмоции. «Что же, друг мой, — сказал он повелителю. — Я все еще не могу тебя убить. Я все еще обязан охранять твою жизнь. Я даже должен тебя любить… но и любить-то можно по-разному. Моя любовь будет выражаться в том, что никто и никогда не увидит, что потомки двенадцатого такие же сволочи, как и остальные смертные. Хочешь власти над судьбами других людей? Воображаешь, что ты над своей властен?»

Миранис некоторое время молчал.

— Целитель судеб решил, что мой род не достоин власти над Кассии, как не достоин ни один из людей, что будет лучше, если власть перейдет в руки одиннадцати. И у него почти получилось…

— Но почему мы об этом не знаем? — выдохнул Кадм.

— Может, дослушаешь? У моего предка было трое телохранителей. Целитель судеб, хранитель смерти и… воин… как ты, Кадм, — продолжил Миранис. — Целитель судеб в каждом из них разбудил душу одного из одиннадцати. Хранитель смерти, как и целитель хотели восстановить над Кассией власть двенадцати, но твой дух, Кадм, решил иначе. Летописи молчат почему… но он убил своего повелителя, убив вместе с ним и себя, и других телохранителей. Это длилось всего несколько дней… на трон вошел совсем мальчик, сын умершего повелителя, людям объявили, что повелитель погиб, упав с лестницы и сломав себе шею. Но с тех пор мой род опасается к себе привязывать хранителей смерти и целителей судеб.

Мир вздохнул и продолжил:

— Боюсь, что проснувшийся в Рэми целитель судеб захочет завершить начатое. Когда Рэми вернется в Кассию, он первым делом убьет моего отца, чтобы посадить меня на трон. Потом вспомнит, что другие телохранители его тоже уже один раз убили и уничтожит вас троих. Ему удастся, потому что вы пока люди, а он — бессмертный с его оглушительной силой. И напоследок — запрет меня в безопасном замке… чтобы я прожил дольше, и будет властвовать один.

— Говорил я, что его легче убить, — прошипел Лерин.

Мир пожал плечами:

— Всех легче убить. Тебя в том числе.

— И что теперь? — прошептала Лия.

— Ждать, — спокойно ответил Миранис. — Рэми никуда от нас не денется. А теперь оставьте меня.

Ошеломленная услышанным Лия хотела подняться со скамьи, но принц опустил на ее плечо руку, удерживая:

— Не ты. Телохранители.

— Мир, совершаешь ошибку, — начал было Лерин.

— Замолчал и вышел! С каких пор я обязан повторять свой приказ?

— Повинуюсь, мой принц.

Лия как во сне слышала хлопок закрывшийся за телохранителями двери. Где-то глубоко внутри она понимала — сейчас произойдет нечто, что происходить не должно. Она боялась поднять голову и посмотреть на принца, спросить, чего он на самом деле хочет, и почему они вновь остались одни… как вдруг и сама все поняла.

А, поняв, и обрадовалась, и испугалась одновременно.

— Лия, посмотри на меня! — голос Мира был неожиданно мягок.

Лия подчинилась. Она до сих пор никогда не видела такого выражения глаз принца: глубокие и немного сумасшедшие, они, казалось, чего-то ожидали. Лия не могла понять чего, не осмеливаясь.

Вскочив на ноги, она кинулась к дверям, понимая, что еще немного и будет поздно. Миранис, как всегда, был быстрее: он поймал ее за запястье, развернул и толкнул в глубь комнаты.

— Ты… Мир…

Принц не спешил. Он шел к ней медленно, не спуская взгляда с ее глаз, потом губ, потом груди. Лия шла синхронно с ним, завороженная его глубоким, неожиданно серьезным взглядом. Он шаг вперед, она — шаг назад. Их движения походили на плавный, одуряющий танец. Лие казалось, что несмотря на расстояние в несколько шагов, они были одним целым. Она чувствовала себя марионеткой, которой умело руководил Миранис, бабочкой, которую он пришпилил невидимыми булавками к этому проклятому гобелену.

Прислонившись спиной к прохладной стене, она чуть было не сползла на пол. Мир, будто почувствовав, что она больше не выдержит, подошел совсем близко, даря ей и опору, и одуряющую слабость одновременно.

— Мир, нет, — прошептала она, хотя тело уже говорило «да».

Внутри все дрожало, рассыпаясь на мелкие кусочки, вновь собираясь, вновь рассыпаясь, и так бесконечно. Боль, сладкая, запретная, пронзила ее шею раскаленной стрелой, как раз в том месте, где коснулось кожи его горячее, почему-то прерывистое дыхание. Лия глубоко вздохнула, на губах Мира появилась довольная улыбка, и только тогда он к ней впервые прикоснулся.

Лия сошла с ума, вдруг осознав, как сильно она ожидала этого прикосновения. Прохладные пальцы Мира нежно прошлись по шее, погладили подбородок и мягко заставили ее повернуть голову.

— Открой глаза, — прошептал Миранис.

Его дыхание на ее губах казалось одуряющее сладким.

— Посмотри на меня.

Не было сил сопротивляться. Лия открыла глаза и растворилась в его неожиданно глубоком, нежном взгляде. Все так же ласкали его пальцы подбородок, нежно провели по губам, как бы изучая их, пробуя на ощупь каждую впадинку.

— М-и-и-и-р, — со стоном прошептала Лия.

— Что, душа моя?

И в самом деле — что? Попросить пустить… или напротив…

Она уже и сама не знала.

— Что… ты делаешь…

— Ничего особенного. Заканчиваю то, что начали, — ответил Мир, поцелуями лаская ее шею.

— Не сейчас, — таяла Лия. Умом она понимала, что это надо прекратить, и сейчас, но ум тонул в сладких, отуманивающих волнах, и Лия то прижималась к Миру всем телом, то вновь его старалась оттолкнуть, душа в груди невесть откуда взявшуюся приятную слабость.

— Ты говорила, что меня любишь… — безжалостно шептал он ей в волосы, сквозь тонкую ткань платья лаская ее бедра.

— Люблю, — выдохнула Лия, обнимая его за шею.

— Тогда подаришь мне наследника.

Три дня бушевало на горизонте кровавое марево. Три дня принц не выпускал ее из своих объятий, будил ее поцелуями, доводил до грани безумия, заставляя ее плясать на тонком, режущим душу лезвию. А на четвертый она проснулась полностью опустошенная, одна в остывшей, показавшейся неожиданно холодной кровати. Миранис стоял у окна, и его силуэт ярким черным пятном выделялся на фоне все так же кроваво-красного неба. Боги, как же она его любит. Любит ласкать его цвета плодородной земли волосы, любит любоваться на его профиль, когда он лежит рядом, и проводить пальцем по его груди, ожидая ответной ласки. Любит его взгляд, глубокий, внимательный… и просящий прощения. Любит вкус его пота на губах, любит его голос… и в то же время почему-то понимает, что все это уже в прошлом.

Миранис, будто почувствовав, что она проснулась, отошел от окна и, подойдя к кровати, сел рядом с Лией на одеяло. Только сейчас поняла она, что тот Мир, что недавно сжимал ее в объятиях, куда-то ушел. Рядом с ней сидел церемониально одетый наследный принц Кассии, к которому не то, что прикасаться, смотреть на него страшно.

И в то же время… Лия решилась и осторожно положила ладонь на его руку. Мир мягко, знакомо улыбнулся, и кинул на одеяло простое, но сшитое из дорогой, ларийской ткани платье.

— Одевайся. Скоро сюда придут…

Лия молчала, с трудом сдерживая слезы. Мир осторожно погладил ее тыльной стороной ладони по щеке:

— Прости, родная. Я действительно не хотел, чтобы это вышло так. Но ты должна быть сильной…

Мир поднялся с кровати, сев в кресло, и Лия, несколько смущенная его печальным, молчаливым взглядом, наскоро оделась в темно-синее платье, перевязав лентой волосы на манер рожанок в тугой, пушистый хвост.

Она понимала, что на фоне царственного Мираниса выглядит нелепо, наверное, даже жалко, но в то же время не могла отделаться от ощущения, что взгляд принца ласкает каждую черточку ее тела, подобно скупердяю по частичке собирая золото воспоминаний в шкатулку своей памяти.

— Нам пора прощаться, — голос Мираниса чуть дрожал. — Я чувствую, что Рэми закончил свои дела с вождем… его сила успокаивается. Когда он выйдет из замка, я должен встретить его там. Не будем и без того все усложнять…

— Я пойду с тобой, — вздрогнула Лия, уронив на пол гребень, которым она расчесывала волосы.

— Не пойдешь! — в первый раз в голосе Мираниса почувствовались на самом деле гневные нотки. — Пойми, что сейчас нет ни Рэми, ни меня, ни нашей с тобой большой и пламенной любви. Сейчас существует только Кассия и наш сын, которого ты носишь в чреве. Я знаю, что носишь. Если Рэми узнает о наследнике, ты умрешь… и сын умрет. Этого ты хочешь?

— Если говоришь так, — опустила голову Лия. — То и в самом деле не знаешь моего брата. Я верю в Рэми. И верю, что он никогда мне не навредит.

— Рэми мертв. Там целитель судеб в его теле. Пойми, Лия, это древняя магия, она сильнее нас всех. Первое, что он сделает — это уничтожит конкурентов… мою семью. Даже свою невесту, которая имела несчастье родиться моей сестрой.

— Мир… — Лия опустилась на скамеечку у ног Мираниса, прижавшись щекой к его ладони. — Поверь мне, он не может… быть таким.

— Не вини брата, — устало ответил Мир. — Рэми сильный, но у него есть слабость — я и семья. Вождь должен был на нее надавить. А теперь посмотри на меня…

Лицо Мира расплывалось из-за потока слез, и принц аккуратно стер капельки с ее щек, поцеловав девушку в губы:

— Слушай меня, Лия. Я знаю, что тебе всего шестнадцать, знаю, что взваливаю на твои плечи слишком тяжелую ношу, но ты должна быть сильной, как был сильным твой брат. Скоро я уеду. Я поговорил с Арманом, он поможет тебе скрыться — тут ли, в Ларии, я не знаю, и знать не хочу. Сейчас такое знание опасно и для тебя, и для сына. Ты должна спрятать наследника и от Кассии, и от Виссавии, ты должна заставить его убить меня… только так мы сможем убить целителя судеб.

— Мир… я люблю тебя, — шептала Лия. — Я не могу воспитать твоего убийцу.

Принц поморщился, и Лия вдруг увидела в его глазах сомнение.

От одной мысли, что он в ней разочаровался, что он уже пожалел о их ночах, Лие стало дурно. Но сразу же высохли на щеках слезы.

Если Мир хочет, чтобы она была сильной, она такой станет.

— Если ты меня любишь, то должна дать расцвести в душе нашего сына ненависти ко мне, — продолжал мягко уговаривать Миранис. — Целитель может при помощи магии растянуть мою жизнь на века… это будут страшные века для моей страны. И для меня.

Думаешь, мне нужна такая жизнь? Лия, посмотри на меня. Наш сын не должен достаться ни Рэми, ни клану… слышишь!

— Слышу… — плакала Лия.

— Вот и умница, — продолжал уговаривать Мир, прижимая ее к себе и покрывая ее волосы поцелуями. — У тебя есть Арман, у нашего сына есть огромная сила — моя и Рэми. И ты уйдешь из Виссавии. Я знаю, что тут ты была бы в безопасности, но мой сын — наследник Кассии.

— Я больше тебя не увижу?

— Так будет лучше, — сказал после некоторого молчания Миранис. — Верь мне, так всем будет лучше…

— Мир, — Лия села Миру на колени и прижалась к его груди, все еще надеясь, что это только плохой сон. И что вот-вот откроет она глаза, и ее Рэми все еще будет любящим братом, а Мир прекратит говорить страшные вещи, что заставляют душу сжаться в маленький комочек от страха…

За спиной мягко открылась дверь, впуская неожиданно холодный, достигнувший самого сердца, сквозняк. Лия еще сильнее прижалась к Миранису, понимая, что конец все ближе…

Арман отказывался верить своим глазам, когда увидел Лию в объятиях Мираниса. Он так надеялся, что холодный Лерин говорил неправду, и его хрупкая, ребенок-сестричка не станет скоро матерью. Впрочем, сокрушаться уже поздно. Теперь его дело уже не как брата, а как архана, уберечь и Лию, и ее сына от… родного брата.

Арман уже решил, куда увезет сестру. И ему, и сестре будет вполне неплохо в горах Ларии, в клане его отца. Там такие заросли, что Рэми при всем желании их не найдет. А не будет знать о ребенке, так не будет и желания.

Арман отвел глаза от влюбленной парочки, стараясь всеми силами держать себя в руках. Миранис явно попытался оттолкнуть Лию, но девушка вцепилась в принца и упрямо плакала, не хотела отпускать. Арман вздохнул. Все же она еще ребенок, милый, избалованный ребенок, которого Миранис по своей прихоти сделал матерью наследника. Боги, сам Мир иногда ведет себя, как избалованный, безответственный ребенок. К чему именно Лия? Двора Миранису мало? Мало холодных, боевых красавиц, которые сами кого угодно за черту сведут? Вот та же Аланна, что стояла рядом с Арманом, не плакала, совсем. Хотя потеряла гораздо больше.

Она всегда такой была: тихой, нелюдимой. Когда Арман впервые увидел Аланну в замке их опекуна, она и тогда была похожа на испуганного, готового защищаться любой ценой звереныша. Но Арману удалось тогда разбить ее панцирь, достучаться до ее сердца, стать ее братом и, что больше, ее другом.

Когда принц призвал его ко двору, а Аланна так и осталась в провинции, между ними то и дело летели письма, но и они становились все более редкими. Арман был слишком занят делами, Аланна все более взрослела, становясь из понятной девчушки непонятной и скрытной молодой женщиной.

А потом, полгода назад, она вернулась ко двору — чужой и неприступной, гордой арханой, невестой виссавийца. Что тогда подумал Арман? Что ему лучше отойти в тень, не вмешиваться в ее с таким трудом обустраивающуюся жизнь. Он и не вмешался бы, если б не Рэми со своей любовью… Когда Аланна стала невестой брата, между ней и Арманом возродилась старая приязнь. Сам того не заметив, Арман доверил Аланне опеку над незнакомыми и далекими сестрой и мачехой. Это именно Аланна заказывала для них подарки, это она посылала из столицы в провинцию необходимые для них вещи, это она следила за городским домом Армана, в котором на самом деле редко появлялись и Арман, и его брат. Это она настояла, чтобы Арман начал с Лией переписку и сблизился с сумасбродной девчонкой.

Переписка с Лией вскоре стала для Армана даже приятной.

Сестра оказалась разумной, живой и очень ироничной девочкой, а Арман, поддаваясь осторожному натиску Аланны, начал подумывать о замужестве вновьобретенной, несколько легкомысленной и наивной сестренки.

Для этого Арман привез ее в столицу, для этого, опять же при помощи Аланны, устроил ее в свиту принцессы Калинки… И, как оказывается, совершил огромную ошибку. Аланна первой нарушила тяжелую, неприятную тишину. Она уверенно подошла к сидевшему в кресле брату, обняла плачущую Лию, прошептала девушке на ухо несколько слов, и разбитая горем сестра вдруг перестала плакать, позволив себя поставить на ноги.

«Как всегда думает в первую очередь о других,» — подумалось Арману, когда он заметил утихающий в глазах Аланны синий блеск.

Магией успокаивает боль Лии, хотя сама сейчас должна сходить с ума от страха.

— Нам пора, — хрипло сказала Аланна.

— Арман все тебе объяснил? — Мир накинул на плечи плащ, и Лия рванулась в руках Армана, пытаясь вновь броситься к принцу:

— Дай ему уйти спокойно, — уговаривал Арман. — Если в самом деле любишь, то дай ему уйти спокойно.

Лия затихла в руках брата, судорожно вцепившись в его тунику. Арман прикусил губу, прижимая Лию к себе. Боги, в этот момент он думал не о Кассии, не о наследнике, а о разбитой жизни Лии, Рэми и Аланны. Практически единственных близких ему людей.

— Да… брат, — ответила Аланна, посмотрев на Лию опустошенным взглядом. — Арман мне все объяснил.

Объяснил… а она слушала внимательно. И как свеча может погаснуть от единого порыва сквозняка, так и она погасла от одной только фразы: «Рэми больше нет.» А после, казалось, уже и не слушала.

— Ты можешь не идти со мной, Аланна, — Мир натянул перчатки и, даже не посмотрев на Лию, направился к двери. — Можешь попробовать скрыться… Пожить еще немного.

— Я не хочу, чтобы он заставил тебя меня вызвать… — Аланна вздрогнула, и глухо добавила. — Да и после смерти Рэми мне незачем жить.

Простые слова, а заставили Армана вздрогнуть.

— Мне жаль, что так вышло, — сказал Мир, неожиданно шагнув к Аланне и прижимая ее к себе. Арман увидел, как миг ее лицо скривилось, как наполнились влагой глаза, как неосознанно дернулись руки, чтобы ответить объятием на объятие, но уже через миг Аланна оттолкнула от себя брата и горячо зашептала:

— Не хочу твоей жалости. Посмотри правде в лицо — мы чужие.

Ты меня не любишь, да и мне не нужна твоя любовь.

— Ошибаешься, Аланна, — хрипло ответил Мир. — И это моя вина, что ты так сильно ошибаешься… Я всегда тебя любил, всегда за тобой наблюдал, с того самого момента, как узнал о твоем существовании. Но времени действительно на объяснения нет.

Арман, ты знаешь, что делать.

— Знаю, — быстро ответил Арман, встретившись взглядом с Аланной. Девушка моргнула, потом слабо улыбнулась, будто подбадривая даже не себя, Армана, а потом вдруг наклонилась и поцеловала дозорного в щеку.

— Прощай, брат.

Арман почувствовал, как пересохло у него в горле. Лия, будто уловив острую боль брата, прижалась к нему сильнее, отказываясь отрывать лицо от его плаща.

— Прощай! — кинул принц, выходя из комнаты. Лия дернулась в руках Армана, в последний раз, и осела…

Боги, как же немудро вы иногда с нами играете, думал Арман, мысленно прощаясь и с Аланной, и с Миром и подхватывая на руки потерявшую сознание сестру.

Солнце опускалось за деревья, посылая дню последние лучики.

Стремительно темнело. У замка вождя было тихо и многолюдно.

Красное сияние уже не слепило глаза, а успокаивалось, окрашивая белоснежные стены замка в рассветный румянец. Здесь действительно было красиво. И грустно. Ложились под ноги осыпавшиеся с деревьев, пожухшие листья, ласкал разгоряченные щеки ветерок, принося запах сухой травы и тления.

Дубовый лес по обе стороны широкой, выложенной белоснежными каменными плитами все более укутывался в тени полумрака. Ее последний заход солнца. И самое то, чтобы умереть. И даже зрители подобрались соответствующие.

Не было здесь никого из свиты Мира, не было и Калинки с ее легкомысленными, неприятными девушками, лишь собравшиеся вокруг замка виссавийцы с их похожими на маски лицами, да ветер… становившийся все более жарким ветер, забирающийся под плащ, обдающий теплом щеки, треплющий растрепанные пряди.

Рэми любил, когда ее золотистые волосы были распущены по плечам, и сегодня Аланна не дала харибе убрать их под сетку.

Лили… Аланна сглотнула. Хоть и уговаривала она харибу не делать глупостей, не обрывать свою молодую жизнь, но Лили все стояла перед ней на коленях и упрямо шептала:

— Дождись меня, моя архана. Я удостоверюсь, что твое тело достойно предано огню и пойду за тобой…

У Аланны не хватало сил спорить. Она вообще после разговора с Арманом находилась в состоянии полной опустошенности, все не осмеливаясь поверить, что все происходящее — правда.

Миранис, наследный принц Кассии, гордо выпрямившись стоял рядом. Еще вчера Аланна трепетала бы в его присутствии, как трепетала бы любая архана: повелителя и его наследника укутывала плотным, невидимым одеялом магия, от которой сразу же становилось слабо. Но сегодня Аланна почему-то не чувствовала силы принца. Она почему-то безоговорочно и сразу поверила и приняла, что рядом с ней стоит не наследник Кассии, далекий и пугающий, а равный. Брат. И потому, живя последними мгновениями, которые не знают страха, Аланна заставила себя не передернуться, когда принц вдруг взял ее за руку, и, миг подумав, сжала пальцы, отвечая пожатием на пожатие и вдруг почувствовала себя чуть легче. Хотя, казалось мгновение назад, что легче не будет никогда.

Старший брат рядом. Его холодная ладонь сжимает ладонь Аланны, даруя спокойствие. Его сила не пугает, как раньше, а окутывает мягким, пушистым коконом. И ей уже почти хорошо.

Скоро, совсем скоро, она увидит Рэми там, за гранью.

— Ты еще можешь уйти, — слова Мира были столь тихими, что Аланна с трудом их различала.

— Знаешь, что не могу, — ответила она не отрывая взгляда от все более погружающихся в темноту огромных дверей замка.

Белоснежный пегас, изображенный над дверями. Знак рода Рэми. Ее Рэми так часто рассказывал об этих существах. Говорил, что они отличные друзья, потому что верны так, как не могут быть верны большинство из людей. И что они мудры, потому что живут уже долго и бессмертны. Что бессмертный не может ошибаться, потому что время все ставит на свои места.

Но целитель судеб, хоть и был бессмертным, а очень сильно ошибался. Аланна это знала.

— Всегда восхищался тобой и Рэми, — сказал вдруг Мир, — что сумел тебя разглядеть лучше, чем я. Прощай, сестра. Скоро все закончится. Я чувствую… он направляется к нам…

Аланна тоже чувствовала. И только сейчас до конца поверила, что Рэми там нет. То, что приближалось, было чужим и холодным.

Рука брата сжала пальцы почти до боли. Аланна была рада этой боли.

Глава 5. Медовый сердолик

Солнце бросило на них последний луч и опустилось за деревья окончательно, погрузив лес вокруг замка в холодную, бездушную темноту. Светлым местом в этой темноте был лишь испускающий белоснежное сияние замок, окутанный в кокон медленно потухающего красного света, да фосфорицирующие камни дороги под их ногами.

Их мертвенный свет выхватывал из темноты бледные лица молчаливых, стоявших по обе стороны виссавийцев. Они все ждали.

Дорога прямой лентой устремлялась к высоким ступеням, за которыми были украшенные по обе стороны стройными, витыми колонами, огромные белоснежные двери. Над дверьми раскинула крылья казавшаяся живой скульптура пегаса, от которой Аланна не могла оторвать взгляда.

Все они ждали. Все затаили дыхание, когда бесшумно распахнулись двери, открывая пасть непроглядной тьмы. Аланна смотрела в эту тьму и молилась всем богам, чтобы мука ожидания миновала бы как можно скорее. Аланна жаждала увидеть того, чье приближение они чувствовали, и в то же время сдерживалась из-за всех сил, чтобы не убежать в темноту, повинуясь душащему разум страху.

— Не могли бы вы мне оказать услугу, архана? — услышала она холодный голос стоявшего за ними Лерина. Странно, но именно от холода в этом голосе стало Аланне легче. Как кто-то от души плеснул водой в пламя ее страха. — Не могли бы вы подарить своему любимому последний поцелуй?

— А ты романтик, — усмехнулся Миранис, ободряюще улыбнувшись Аланне. Как он может так улыбаться? Как может казаться таким… близким? Родным? Аланна сглотнула.

— Может и так, — все так же холодно согласился Лерин. — Может, просто не желаю сдаваться так легко.

— Тогда убей меня, — отрезал Мир, — как убил когда-то телохранитель моего предка.

Аланна вздрогнула, неосознанно сильнее сжав руку брата.

Страшные вещи говорят мужчины. И говорят так легко, с улыбкой, будто и не происходит ничего. Будто стоят они не в этой забытой богами Виссавии, а в богато украшенной зале, на очередном балу, перекидываясь легкими, ни к чему не обязывающими шутками.

— Убить тебя мы всегда успеем, — вмешался в разговор Кадм.

Пальцы Мираниса ответили на пожатие, Аланне стало слегка легче.

— Думаешь, позднее Рэми даст меня убить? — все так же продолжал «болтать» с телохранителями Миранис.

— Думаю, что мы его не спросим. Но для начала я попробую другие варианты. Может, мой предшественник и убил твоего предка… но ту сволочь наверняка не было смысла спасать. В то время, как тебя…

— Я рад, что ты так думаешь, — усмехнулся Мир. — И не рад одновременно. Только не говори мне, что ты не способен меня убить? А так хвалился…

— Нет, я просто говорю, что буду за тебя бороться, — спокойно ответил Кадм. — Я твой телохранитель и я твой друг. Не так ли, Мир?

— Самое время на такие разговоры, — вмешался Лерин. — Как трогательно.

— Другого может не быть.

— Смотрите… — прошептала Аланна.

Там, в темноте, вспыхнула синяя звездочка. Она приближалась, росла в размерах, и свет ее постепенно выхватывал из темноты знакомую до боли фигуру, его лицо…

— Рэми, — прошептали губы.

— Целитель судеб, — возразил ей Миранис. — Не видишь?

Аланна видела и в то же время отказывалась видеть. Глаза целителя судеб полыхали синим, татуировка на лбу, обычно едва различимая, теперь слепила глаза и смотреть на Рэми было больно.

Даже просто стоять и ждать его приближения было неожиданно больно: каждый шаг его, казалось, еще больше сгущал воздух вокруг, окатывал горячей волной, кипятил кровь в жилах. Аланна думала, что повелитель Кассии излучает мощь, равной которой не было в этом мире. Но перед повелителем Кассии она могла стоять гордо выпрямившись, сила же Рэми ставила на колени, лишая разума.

Пальцы Мира сжали ее руку, причиняя боль. Боль вернула Аланну в реальность, и она поняла, что задыхается, что легкие ее отказываются принять этот воздух, пронзенный синими искорками силы целителя судеб. Она умрет… так быстро?

Помощь пришла, как ни странно, от Лерина. Маг прошептал заклятие, и щиты вокруг Аланны заметно укрепились, а мощь Рэми стала почти переносимой.

— Помните о моей просьбе, — сказал телохранитель брата. — Это важно.

— Помню, — простонала Аланна.

Рэми медленно спустился по ступенькам, и взгляд его равнодушно скользнул по молчавшим виссавийцам. Пухлые губы целителя судеб сложились в незнакомую, презрительную улыбку, и надежда умерла в Аланне. Мир прав — это не Рэми. Рэми никогда так не улыбался. Верховный маг, он никогда не обливал людей призрением вот так, без причины.

Этот маг и держался иначе, издалека выказывая выверенную веками породу. Выпрямленная спина, гордый, пронзительный взгляд, неспешный, уверенный шаг. Этот маг одним движением глаз заставил гордых магов-виссавийцев упасть на колени. Этот маг упивался своей властью. Рэми никогда бы… Рэми всегда был сильным, но никогда не использовал свою силу так, чтобы унизить… Это не Рэми. И Мир прав, надежды больше нет. Ее Рэми умер.

Целитель судеб остановился перед ними и поклонился Миранису:

— Я вернулся, мой принц.

Голос у него тоже изменился, стал глуше, приобрел незнакомые стальные нотки.

— Вижу, — глухо ответил Миранис. — Вижу, что ты вернулся.

— Аланна, — улыбка Рэми изменилась, стала более мягкой, даже слегка сочувствующей. Такая улыбка бывает у целителя, который знает, что через мгновение причинит боль, но считает эту боль необходимой. Но Аланна не была больна, болен был Рэми… А она не в силах его исцелить, да и никто не в силах.

— Иди ко мне, — мягко позвал целитель судеб, протягивая ей ладонь. — Иди же, родная. Не заставляй ждать.

Аланна содрогнулась от криков разума внутри, которые заглушила чужая воля. Все громче стучала кровь в висках, заливая щеки жаром. Она уже не чувствовала давящей мощи Рэми, она только вслушивалась в знакомый до боли голос, видела только его теплые, зовущие глаза, его улыбающиеся губы… это он, он, и не он…

Разжимаются непослушные пальцы, отпускают руку Мираниса.

Катятся по щекам невольные слезы, и уже не понимая, что делает, Аланна поддается вперед, падает к нему в объятия, пьет его запах.

— Рэми.

— Я здесь, родная, — слышит она, и его ладони впиваются ей в предплечья. — Не сопротивляйся, прошу тебя. И все закончится быстро.

Обжигающая боль льется в нее через его ладони, близится темнота, и Аланна все жмется к любимому, в последний раз тянется на цыпочках, касаясь губами его сжатых в презрении губ…

Темнота все ближе. Но его крепкие миг назад объятия вдруг ослабевают. Рэми дергается, отталкивает ее и хватается за голову. Взгляд его становится удивленно-ошеломленным и вновь стремительно наполняется сталью. Мелькает где-то рядом что-то белое и темнота, наконец-то, поглощает Аланну окончательно.

Кадм и сам понять не мог, почему он вот так стоит и ничего не делает. Смотрит, как Аланна бросается в объятия этого мальчишки, как Рэми ее медленно, но верно убивает и все равно ничего не делает. А все почему? А все потому, что Лерин просил ему довериться и не мешать…

«Подожди!» — вновь повторил где-то глубоко в сознании голос белого телохранителя.

«Чего ждать-то? — встрепенулся Кадм, не отрывая взгляда от сладкой парочки. — Если Рэми очнется, а Аланна будет мертва, мальчик нас не поблагодарит.»

«Не видишь? Он убивает Аланну, а с нас взгляда не спускает… если нападешь сейчас получится как с Арамом… только наоборот. Он тебя еще на лету подстрелит.»

Кадм нахмурился, сообразив, что Лерин прав. Рэми действительно сжимал Аланну в объятиях, но глаза его, все так же непрерывно полыхающие синим, были сужены и холодно смотрели на телохранителей. Да и было тело мальчишки напряжено, готово к нападению. А если Мир правду говорил о целителе судеб, то этого мага так просто не одолеешь.

«Не расслабляйся, идиот… подожди еще немного… сейчас она его ослабит, и я ей помогу…»

Аланна поднялась на цыпочках, тонкая рука ее обхватила Рэми за шею. Пухлых губ мальчишки коснулись чужие губы, сверкнула в синем свете татуировки сбежавшая по щеке принцессы слеза. Глаза Рэми расширились, на миг утратив холодный блеск. Скороговоркой прозвучало рядом заклинание Лерина, вспыхнула перед Кадмом в воздухе руна:

— Вспомни об Аланне, Рэми! Сейчас, Кадм!

В Рэми что-то изменилось. Мальчишка покачнулся, взгляд его стал беспомощным, ошеломленным. Кадм понимал — это его последний шанс и сорвался с места. Душу охватил восторг — прирожденный воин, Кадм любил схватку. И впервые ему попался по-настоящему достойный противник. Рэми, потерявший на миг свою силу, покачнулся, оттолкнул от себя теряющую сознание девчонку, схватился за голову. Кадм выхватил в прыжке из-за пояса клинок, чувствуя, что не успевает.

Совсем не успевает. Целитель судеб уже начал вытеснять из тела мальчишки настоящего Рэми, глаза его вновь вспыхнули синим, губы сложились в холодную улыбку. И Кадм понял, что, увы, но такого противника ему не одолеть.

Великолепно, целитель судеб. Ошеломляющая сила… Кадм усмехнулся в ответ на усмешку Рэми и приготовился к мгновенной смерти, как за спиной мальчишки мелькнула белоснежная фигура.

Сверкнуло лезвие, легко входя в спину целителя судеб. Рэми недоуменно обернулся, и, мгновенно обессилев, упал на колени.

— Проклятие! — закричал Кадм, из двух врагов выбирая сторону целителя судеб. — Ты его не получишь!

— Стой! — крикнул за его спиной Лерин. — Не видишь? Он его спасает.

Кадм остановился в нескольких шагах от вождя, что ловил оседающего Рэми, опирая пронзенную кинжалом спину мальчишки о свое колено.

Глаза вождя и в самом деле были спокойны и непривычно светились белоснежным, ярким сиянием. Его светлый плащ стремительно темнел от крови, но вождь, казалось, ничего не замечал, смотрел только на целителя судеб как-то странно… с состраданием, наверное, и мягко улыбался:

— Долги надо отдавать, Рэми!

— От тебя не ожидал… — с трудом прохрипел целитель судеб.

— Я тебя спас, а ты посмел…

— Теперь я должен спасти тебя, не так ли?

— Спасти… ты убил меня… это тело… оно такое слабое… жаль. А я думал, мы друг друга поняли…

— Мы очень хорошо друг друга поняли, — пальцы вождя ласково провели по щеке Рэми. — Ты так холоден и так раним одновременно, бессмертный дух. Так прекрасен. Никогда не видел ранее более совершенного и мудрого существа, чем ты. Но мы оба знаем, что тебе не место в этом мире, ты нас не понимаешь, тебе не вынести нашей глупой боли.

— И потому ты предал меня… как предали они все… — Рэми повернул голову и посмотрел на Кадма. Телохранитель почувствовал себя неловко… — Посмотри… они все мечтают меня убить… носители… что так бездумно пользуются силой моих братьев… мой драгоценный принц. Они меня боятся и хотят убить… в этом мире никто мне не рад. Я думал, что ты… хотя бы ты, вождь Виссавии, возлюбленное дитя младшей богини, меня поймешь.

— Я понимаю тебя. И потому говорю, что ты для этого мира не подходишь. Не потому, что ты плохой, а потому что ты — другой.

— Чего ты ждешь? Почему медлишь… Почему не добьешь… не понимаешь… не чувствуешь, целитель, насколько это больно? Что только остатки моей силы сдерживают меня на грани разума? Или все еще хочешь помучить…

— Хочу тебя спасти. Верни мальчишку в это тело, и я тебя исцелю.

Целитель судеб пытался засмеяться, но смех сорвался на беспомощное бульканье и вышел жалким.

— Зачем тебе этот мальчик? — устало спросил он. — Там, куда он ушел… хорошо… я знаю… жаль, что мне не дано…

— Я же сказал, отдаю долги, — жестко ответил вождь. — Он стоял надо мной с ножом. Он мог меня убить, но предпочел сломаться и дать дорогу тебе. Даже не думал, что есть в Кассии еще маги с душой целителя. Не мое дело, что мальчик необученный, оттого слабый, как котенок. Но я не позволю ему уйти из-за меня…

— Совесть заела.

— Если не хочешь опять в свою темноту, целитель судеб, ты позволишь Эррэмиэлю вернуться в это тело. Это единственная возможность выжить вам обоим… или ты думаешь, что после этого представления они, — вождь показал взглядом на телохранителей, — тебя оживят?

— Не оживят… — усмехнулся целитель судеб. — Была бы их воля…

— Твои отношения с родом повелителя Кассии меня не касаются.

Я всего лишь стараюсь исправить то, что натворил, не более. Я всего лишь хочу вернуть принцу Кассии его упрямого, гордого телохранителя. Либо… либо убить тебя. Ну же, целитель судеб, решайся. У нас осталось не так уж и много времени. Рэми потерял много крови, и мне сложно будет увести его от грани.

— Как же ты глуп, вождь, — усмехнулся целитель судеб. — Но не буду тебя разочаровывать. Хочешь своего Рэми, ты его получишь… Только… когда-нибудь мой носитель все равно поставит тебя на колени. Уже поставил…

— Кто бы сомневался, — прошептал вождь.

Рэми улыбнулся, медленно закрыл глаза и вдруг обмяк. На руках невозмутимого вождя осталось мертвое тело, и Кадм молился всем богам, чтобы целитель все же исполнил свое обещание и вернул бы Рэми.

— Ну же, мальчик, ну же! — шептал Кадм.

Шевельнулась лежавшая до этого неподвижно Аланна, и Элизар, все так же не отрывая внимательного взгляда от застывшего восковой маской лица Рэми, приказал:

— Уберите ее отсюда!

Кадм вопросительно посмотрел на Мираниса. Принц покачал головой, приказывая не вмешиваться, и Кадм тотчас забыл о девушке, которую подхватил на руки и унес в тень один из виссавийцев-целителей.

Рэми глубоко вздохнул и стиснул зубы, вдруг выгибаясь дугой.

По лицу его пробежала тень, глаза, лишенные на этот синего магического блеска, широко распахнулись, и из них полилась всепоглощающая, черная боль. Рэми вновь умирал…

— Да помогите же ему! — вскричал Тисмен.

— Тише! — встал на его пути Арам. — Не видите, телохранитель, вождь уже далеко не безумен и знает, что делает.

Доверьтесь ему… дайте ему работать с вашем телохранителем спокойно.

— Достаточно, дальше мы справимся сами!

— Забываетесь, телохранитель. Забываете, что находитесь в клане целителей. И забываете, что вождь это самый умелый из нас.

— Тисмен… оставь их, — осадил их Мир. Телохранитель, прикусив губу, окинул Арама ненавидящим, многообещающим взглядом, но к Рэми и вождю больше не рвался.

— Вернулся, мальчик, вот и молодец, — улыбнулся мягко вождь, казалось, не обращая внимания на их перепалку.

Он легко перевернул Рэми на живот, опустив его на светящиеся мертвенным светом камни. Рэми глухо застонал. Тисмен дернулся.

Вождь уверенно сомкнул пальцы на рукоятке тонкого, ларийской работы кинжала, и одним уверенным движением выдернул клинок из спины Рэми. Кадм не смог удержаться от дрожи, когда брызнуло на него кровью мальчишки. Рэми зашипел, укрепляя вокруг себя щиты, отделяясь от вождя, сопротивляясь льющейся на него целительной силе.

— Ну-ну, мальчик, — тихо прошептал вождь. — Не знаю, что ты там скрываешь, но мне это все равно не интересно. Если ты так настаиваешь, то я тебя исцелю без проникания за щиты. Но будет гораздо больнее…

— Давай уже, не болтай! — не выдержал Мир. — Или отдай Рэми моим телохранителям!

— Какой ты нетерпеливый, наследный принц Кассии, — усмехнулся вождь. Рука его скользнула по спине Рэми, осыпая ее зелеными искрами. Рэми глухо застонал, хотел свернуться в клубок, но Элизар свободной рукой прижал его плечи, наклоняясь к самому уху мальчишки, и что-то тихо шептал, пока от его ладони все так же лился на рану зеленый, чистый свет… Рэми сжал до скрежета зубы, глотая слезы, но больше не шевелился, продолжая из последних сил укреплять щиты. На лбу его вновь выступила синим руна телохранителя, на лице застыла гримаса боли, с губ слетали тихие слова то ли заклинания, то ли молитвы, то и дело срываясь на стоны.

— Упрямство вам не идет, мальчик мой, — продолжал шептать вождь. — К чему терпеть боль, просто скиньте щиты и станет гораздо легче.

— Ненавижу тебя! — прошипел Рэми.

— Вы не умеете прощать телохранитель, — усмехнулся вождь, выпрямляясь. — Теперь у вас достаточно сил, чтобы встать… поднимайтесь. И я продолжу.

Рэми сжал зубы и зло выругался.

— Ну же… вы выдержали так долго, осталось еще чуть-чуть, — вождь встал и протянул Рэми руку.

Рэми лишь окинул вождя злым взглядом, но руку его проигнорировал, попытавшись подняться на четвереньки.

— О боги! — прошептал он, бессильно упав на камни. — Ты опять надо мной издеваешься!

Вождь нахмурился. Кадм, которому уже давно надоело это представление, шагнул вперед и, даже не спросив у вождя разрешения, помог мальчишке подняться.

— Заканчивайте! — прошипел он, когда Рэми, повернувшись к вождю спиной, оперся рукой о его плечо и попытался выпрямиться.

Ему удалось, но лбу его выступили жилы, и по подбородку сбежала предательская дорожка крови из прокусанной насквозь губы.

— С удовольствием, — усмехнулся вождь. — Меня это тоже, представьте себе, не развлекает. А теперь я заберу вашу боль Эррэминуэль, и вашу смерть…

Он выставил перед собой правую ладонь, и Рэми вдруг выгнулся дугой, впервые закричав. Вождь усмехнулся. Кадм быстро положил руки на плечи Рэми, разделяя его боль, и сам упал на колени, когда его внутренности разнесло от внезапного жара. Ему показалось, что из его спины выдрали кусок, а потом заставили рану мгновенно зарасти мышцами, унося его на волнах муки, раздирающей тело на части. А когда он открыл глаза, мальчишка бледный, но уже гордо выпрямившийся, стоял перед ним и счастливо улыбался.

Кадм чувствовал, что боль Рэми отхлынула, и осталась после нее лишь упоительная нега, растекающаяся по всему телу приятной слабостью.

Только мгновение назад касался кинжал его шеи. Он даже помнил холод прикосновения, помнил, как острие слегка надрезало кожу, как пробежало по шее что-то горячее. Помнил запах эрса, которым вождь дышал в лицо, помнил слова Элизара…

— Рэми очнись!

Но он не помнил самого исцеления. Разум утопал в волнах боли, стремясь вырваться из сотрясаемого дрожью тела. Он слышал голос дяди, что-то шепчущий на ухо, льющий в его сознание мягким, успокаивающим потоком, чувствовал, как что-то раздирает его спину, но в то же время и не думал сопротивляться, понимая, что эту боль надо выдержать. И он выдерживал.

Подняться с помощью Кадма оказалось гораздо сложнее. Рэми чудилось, что его тело состоит из живого огня, что он висит на дыбе и его раздирают на кусочки, и уже не понять, где болит, что болит, кажется, что он весь тонет в пучине густой, тяжелой боли.

И казалось невозможным подчинить разуму плачущие кровью мышцы, но еще более невозможным оказалось принять помощь Элизара, чтобы, наконец-то, подняться. Кто-то ему помог. Кто-то подставил ему плечо, давая силы выпрямиться, а потом…

Рэми кричал, когда чужая сила выдирала из него куски мяса.

Он плакал от боли, стремясь вырваться из измученного, изуродованного тела, но та же чужая, жесткая сила приказала ему остаться. А потом боль вдруг отхлынула, и все стихло…

Рэми понял что он, целый и невредимый, застыл на какой-то странной, чуть светящейся мертвенным светом дороге перед смутно знакомым замком. Понял, что вокруг пахнет нестерпимо кровью и что перед ним стоит Элизар, нет, родной дядя, и как-то странно на него смотрит, наверное, изучающе, но вовсе не враждебно или безумно. Потом понял, что на него смотрят все — виссавийцы, державшиеся в тени, встававший с колен Кадм, Миранис… Как будто он опять что-то натворил, но вот что, припомнить так и не удавалось.

Рэми сглотнул, покачнувшись. Ноги отказались его держать, и он бы рухнул, если бы не подоспел все тот же Кадм.

— Ну уж, дружок, — почти любезно сказал телохранитель. — Если столько выдержал, то выдержи еще немного.

— Пей! — протянул ему вождь невесть откуда взявшуюся чашу.

«Пей, мой мальчик,» — раздался в голове голос телохранительницы. Рэми чашу принял. Слава богам, Элизар смотрел на него все так же холодно и безразлично, вовсе не как на потерянного и вновь обретенного племянника. Значит, еще ничего не знает.

Рэми послушно вцепился в чашу и начал пить. Пересохшее горло с трудом принимало горьковатую, густую жидкость, но с каждым глотком становилось легче, и когда в чаше показалось дно, Рэми уже смог нормально соображать.

— То убиваете меня, то исцеляете, не понимаю вас, вождь, — сказал он, возвращая с благодарностью чашу.

А еще больше не понимает он хранительницу, что советует убить вождя, если его можно спасти.

— Я прошу прощения за то, что произошло несколько дней назад, Эррэминуэль, если слова здесь смогут что-то изменить. Я действительно был болен…

— А теперь вы не больны? — дерзко спросил Рэми, все еще не осмеливаясь поверить, что все закончилось. — Или мне и дальше опасаться за свою жизнь или за жизнь моих близких только потому, что вам, вождь, станет через мгновение станет скучно?

— Но вы сами меня исцелили, телохранитель, — Рэми вздрогнул.

Но вождь, кажется, не шутил. Элизар явно верил в то, что говорил, а Рэми все еще не понимал, как он оказался здесь, ночью, и кто его, собственно, ранил. — Мы славно поговорили… я даже и не думал, что слова могут так многое значить… но вам их хватило. Три дня и три ночи вы очищали мой разум и мою душу, а тело свое я уже очистил сам.

— Боюсь, я мало что помню, — осторожно заметил Рэми, пытаясь всеми силами вспомнить, что именно он там наговорил Элизару, и не сказал ли, случаем, самого важного.

Судя по тому, что вождь до сих не предъявлял на него права, а виссавийцы все так же смотрят на него, как на чужака, которому неплохо было бы поскорее убраться с глаз обожаемого вождя — не наговорил.

— Естественно, что вы мало помните, друг мой, — холодно ответил вождь. — Разговаривал ведь я отнюдь не с вами, а с одним из одиннадцати. И мне немного жаль, что он ушел, а вы вернулись.

Хотя…

— Мне напомнить, как вы хотели меня убить? — ответил Рэми, посмотрев вождю в глаза.

Элизар улыбнулся и наклонился к Рэми, прошептав ему на ухо:

— Мне напомнить, как вы хотели меня убить? Не бледнейте, телохранитель, это останется нашей маленькой тайной. Как и наши разговоры там, в замке, не так ли?

— Как и то, что вы избили собственную сестру? — таким же шепотом ответил Рэми.

— Как и это… — боги, откуда вождь находит силы быть столь невозмутимым? Откуда они все — Мир, Лерин, Тисмен и Кадм — берут силы, чтобы делать вид: ничего не произошло. Рэми вот никак не мог, волновался, чувствовал, как заливает жаром его щеки. — Не волнуйтесь ни за Рину, ни за вашего племянника.

Рэми моргнул, вождь поймал его взгляд в свой, заставив в очередной раз похолодеть. Рэми смотрел в ясные, лишенные действия наркотика черные глаза, быстро укреплял щиты, не давая Элизару заглянуть в душу, и все более злился на хранительницу…

Она хотела убить Элизара? Она обрекла собственного вождя на смерть? Она сказала, что Элизар неизлечим? Оказалось, еще как излечим.

И она надеется, что Рэми поверил ей, встанет на место Элизара? Чтобы позднее она так же предала и Рэми, найдя ему замену?

— Никогда вас не пойму, — вслух ответил Рэми. — Я не знаю, что я делал в замке, не знаю, каким чудом вы теперь нормальны… — вождь улыбнулся при слове «нормальный», и Рэми понял, что в очередной раз сморозил глупость, на миг подавившись словами. — Но, хотя вы излечили мое тело, я очень сильно устал. С вашего разрешения я вернусь в свои покои.

Рэми не врал. Теперь, когда волнение отхлынуло, он почувствовал, что едва стоит на ногах. Вновь заныла спина, вновь напомнили о себе только что залеченные магией мышцы, и телохранитель почувствовал, что еще немного и он вновь упадет на призрачную, неприятную дорогу, вновь показав вождю Виссавии свою слабость.

— Теперь я понимаю, чем вы так поддели мое безумное я, — с той же снисходительно-ироничной улыбкой ответил вождь. — Вашим звериным упрямством. Ну что вы, телохранитель наследного принца Кассии, я не неволю своих гостей. Но из-за окружающих вас щитов я не смог закончить вашего лечения и вернуть вам все силы… но если вы все же откроетесь…

— Благодарю, но о Рэми теперь позаботится Тисмен, — возразил стоявший рядом и прислушивавшийся к разговору Мир. — А нам всем и действительно надо отдохнуть. День был трудным…

— Как знаете, — Элизар выпрямился и, казалось, в одно мгновение забыл о Рэми, сосредоточив свое внимание на принце. — Если вы согласны, мой друг, то завтра я хотел бы назначить день помолвки.

— Я согласен, — ответил Мир, пока Тисмен довольно грубо втолкнул Рэми:

— Боги, один человек, а столько проблем.

Глава 6. Драка

Рэми вздрогнул. Чаша выскользнула из ладоней, разбившись в дребезги и окатив ноги теплыми брызгами травяного чая.

— Мой архан, — удивленно посмотрел на него Эллис, но Рэми уже выхватил у него плащ и, завязывая на ходу завязки, вылетел из своих покоев. Он бежал по коридорам, толкал зазевавшихся на его пути придворных, игнорировал летевшие вслед проклятия и сам проклинал свое бессилие: после лечения вождя в нем не осталось ни капли магии.

Где-то на втором этаже, когда он опрокинул стоявший у окна вазон с цветком, его окликнул Арам. Рэми дернулся, задел идущую с подносом девушку виссавийку и, прошептав:

— Простите! — понесся дальше под грохот разбившихся чашек.

Следующая дверь вывела его в небольшой внутренний дворик.

Рэми с размаху врезался в толпу и, подобно остальным, задрал голову вверх, щурясь от брызнувшего в глаза утреннего света.

Наверху, на стене, дрались две мужские фигуры. Дрались яро, забыв обо всем на свете, остервенело дубасили друг друга, рискуя сорваться с высоты на наблюдавших за дракой зрителей. Что зрителей, собственно, от наблюдения не останавливало.

— Это принц? — спросил кто-то рядом.

— Ага, и его телохранитель. Кадм… кажется.

— Да не, — сказал другой придворный. — Этот беловолосый, значит, Лерин. Интересно, кто кого?

— Ставлю на принца.

— Да ну… телохранитель как-никак воин, а принц… ну сами понимаете, принц и есть. Так что быть наследнику битым… как пить дать быть.

Рэми прикусил губу и бросился к примыкавшей к дворику башне.

Небольшая железная дверца, украшенная замысловатыми растительными узорами, оказалась запертой. Рэми выругался, что было силы ударив кулаком по проклятой створке, разбивая пальцы в кровь, и в очередной раз проклял временно спавший внутри дар.

Гнев принца с головой окунал его в омут черных чувств, все более усиливался, отнимая разум, взрывался в голове красными искрами, сжирая остатки сил.

— Дайте я помогу, — услышал он рядом голос Арама.

Хозяин замка легко дотронулся до двери, и створка с тихим скрипом отворилась. Рэми, даже не поблагодарив виссавийца, бросился внутрь, к винтовой лестнице.

Он бежал из-за всех сил, перепрыгивая ступеньки, рискуя сорваться вниз и сломать шею. Он не понимал, что так разозлило Мира и бежал к принцу, стремясь притушить ревущее в душе наследника пламя. Он ударил плечом в низкую дверцу, молясь всем богам, чтобы она оказалась незапертой и вылетел на вожделенную стену.

— Прекратите! — крикнул он.

Лерин и Мир будто не слышали. Кулак Мира врезал Лерину по щеке. Телохранитель, сплюнув кровью, вновь кинулся на принца, заехав ему по животу. Рэми, почувствовав боль Мира, как свою, бросился между дерущими.

— Не вмешивайся! — прошипел принц, отталкивая его в сторону.

Ступни Рэми скользнули по гладкому камню. Спиной он ударился о витиевато вырезанный парапет, перекувырнулся и полетел назад.

— Рэми! — закричали вдруг и Лерин, и Мир.

Рэми взмахнул руками, пытаясь из последних сил удержаться на стене. Рука Мира полоснула воздух где-то рядом, стараясь поймать его ладонь. Заклинание Лерина синим кнутом обхватило за талию, но, оказавшись слишком слабым, не удержало. И Рэми полетел вниз, понимая, что без своей магии он сейчас разобьется.

Полет был долгим и недолгим одновременно. Быстро удалялся зубчатый парапет, вместе с ним — испуганное лицо Мираниса и окровавленное — Лерина. Обхватили талию чужие руки, вздыбились вокруг белоснежной пеной полы плаща. Рэми сглотнул, когда кто-то другой сомкнул жесткие объятия, заставляя Рэми прижаться к себе спиной, а потом взмыл вверх, мягко спланировав на площадку вверху башни.

— Да вы прям ходячее несчастье какое-то, — сказал вождь, отпуская ошеломленного Рэми. — Вас то убивают, то ранят, то заражают безумием. Это только в Виссавии вам везет или в Кассии тоже? «Интересно, а кто во всем виноват?» — подумалось Рэми. Он оглянулся на вождя и вздрогнул об блестевшей в черных глазах Элизара насмешки. Да, некоторые вещи не меняются. Как был Рэми личной игрушкой Элизара, так ею и остался.

— Благодарю, вождь, — запоздало спохватился Рэми, поклонившись любимому дядюшке.

— Вы еще не очнулись после последних событий, а уже геройствуете, — гораздо жестче заметил Элизар. — Вы даже не присутствовали на вчерашней помолвке, не так ли? Вы не едите, не пьете, не спите, ни с кем не разговариваете. Избегаете даже своего обожаемого принца, отказываетесь встречаться с семьей и невестой. С чего бы это?

— С чего бы это ты обо мне так беспокоитесь?

— Вы мой гость и высший маг. Либо вы дадите себя осмотреть моим целителям, либо…

— Либо что?

— Перестаньте себя вести как избалованный ребенок!

— Кто бы говорил? — огрызнулся Рэми. — Или мне напомнить, как вы себя вели в последнее время?

— Может, именно потому не хочу я, чтобы вы вели себя так же?

Рэми задохнулся от гнева, не понимая, как вождь смеет себя сравнивать с ним. Рэми никогда не убивал, никогда жрал наркотики, никогда не позволял себе кого-то унижать. Стоявший же перед ним вождь…

Рэми вздрогнул, отводя взгляд. А что вождь? Теперь, когда безумие отпустило, Элизар казался совсем другим: держался с достоинством, смотрел спокойно, излучал окружавшую правителей магических стран силу. Теперь он был не безумцем, в достойным вождем для Виссавии. Человеком, которого можно уважать. Дядя, которого можно полюбить.

Но нельзя.

— Простите, Миранис ждет меня, — отвел Рэми взгляд.

— Конечно, — кивнул вождь. — Идите. И, надеюсь, нам не придется продолжать этого разговора.

— Уверяю вас, не придется, — поклонился вождю Рэми.

Рэми не стал говорить вождю, что к принцу он направился уже на следующее же утро после происшествия в замке Элизара. И уж тем более не стал распространяться, как дошел он до покоев Мираниса и поднял руку, чтобы постучать, но так и застыл бессильно у дверей, услышав холодный голос Лерина:

— Я все же настаиваю, что его лучше убить. Если подобное повторится, второй раз мы можем и не выкрутиться.

Рэми медленно опустил руку, нервно сглотнув. Он не горел желанием подслушивать, но и уйти почему-то не мог. Стоял вот так глупо у самой двери и слушал. И каждое слово било по сердцу, как бич по спине упрямого мула.

— Ты забываешь, что Рэми как был, — спокойно ответил Лерину Мир, — так и остался единственным наследником вождя Виссавии.

«Только потому ты меня держишь? — ослабел Рэми. — И только?»

— И это далеко не Виссавия будит в нем подобную силу, — продолжал Мир. — А Кассия. Хочешь убить Рэми только потому что он мой телохранитель? Это его вина?

— Тогда просто отпусти его, и он таким не будет…

— Вроде не пьяный, а несешь чушь. Забыл об Алкадии?

— Я ничего не забыл. Но кто теперь опаснее: Алкадий или Рэми? Я не вижу иного выхода…

Рэми вздрогнул, сжал до боли зубы, пытаясь подавить бившую его тело дрожь. Опасен? Он?

— Так иного и нет. Мне очень жаль, но ты потерпишь своенравного мальчишку еще немного.

«Своенравного мальчишку?» Рэми больше не стал слушать, и так все было понятно. Он сделал пару шагов назад, пока не уперся спиной в холодную стену. Спохватился, что его тут могут увидеть, и рванул по коридору, стараясь быстрее убежать от услышанного.

Пролетев по узкой, винтовой лестнице, он вдруг оказался на небольшой, срывающейся в пустоту площадке, и некоторое время стоял неподвижно, закрыв глаза, вдыхая полной грудью чистый, пахнущий смолой и хвоей ветер. Успокаивался и пытался собраться с мыслями.

Опасен для Мираниса. И в то же время нужен. Как змей, охраняющий выход. С одной стороны — великолепный, чуткий страж, с другой — может в любой миг укусить и хозяина. И не отпустить… потому что кусать начнет не того, кого надо. И не убить… боги не велели.

А кто он для Виссавии? Наследник? Смешно… вождь женится на Калинке, Калинка родит ему сына, и кем тогда станет Рэми?

Лишним? Рэми видел, что в Виссавии делают с лишними…

А ему что теперь делать? Шагнуть с этой площадки, разбиться на смерть и забыть? Так не дадут же, воскресят, потом будут опаивать, лечить, чтобы мучить снова… Это мы уже проходили…

И живой ты нам в тягость, и умереть мы тебе не дадим, и отпускать тебя и не думаем.

«Рэми? — дотронулся до его сознания зов Мираниса. — Можешь зайти ко мне?»

«Прости… но у меня нет сил… кажется, мне нужно еще немного отдохнуть, — Рэми отел выступивший на лбу пот и ослабив узел на шейном платке. — Пожалуй, некоторое время ты должен будешь обойтись без меня.»

Рэми почувствовал удивление Мираниса и резко оборвал соединявшую связь. Он хотел побыть один.

Вечером, по приказу Рэми, Эллис развернул в дверях Тисмена, сказав, что его архан спит и просил не беспокоить. Выпроводил хариб чуть позднее и Армана, и Лию. Даже решившая навестить жениха Аланна на следующее утро осталась ни с чем — Рэми не хотел никого видеть и ни с кем разговаривать. Лишь когда захлестнул его гнев Мираниса, выбежал телохранитель из своих покоев.

И, как всегда, вместо того, чтобы помочь, вновь навредил. Да еще и «поговорил» с вождем Виссавии.

Чувствуя спиной на себе внимательный взгляд вождя, Рэми подошел к открытому люку в полу и осторожно спустился по уже знакомой винтовой лестнице ниже на этаж. Некоторое время он простоял возле низкой двери, не решаясь ее открыть. Ему очень хотелось вернуться в свои покои, но Рэми знал — вождь все так же стоит на башне и смотрит вниз, на проклятую стену, где недавно дрались Лерин и Миранис, а теперь было почему-то совсем тихо. И ждет, пока там появится Рэми.

Вздохнул, телохранитель толкнул дверь. Створка мягко поддалась, заскрипели плохо смазанные петли, хлынул в глаза неожиданно яркий солнечный свет, и Рэми ступил на стену, с которой недавно так неловко слетел.

— Рад, что ты уже в порядке, — даже почти по-дружески поприветствовал Рэми Тисмен. Притворяется. Они все хорошо притворяются. Зеленый телохранитель стоял на коленях перед сидевшем прямо на полу Лерином и осторожно касался разбухавшей на глазах щеки друга смоченным в холодной воде платком.

— Спасибо, слабость прошла, — ответил, наконец-то, Рэми, поняв, что все почему-то ожидают от него ответа.

— Хорошо тебя отделали, — кинул Тисмен Лерину, и Рэми уловил в его словах плохо скрываемый гнев.

— Пусти меня! — одним движением вырвался Мир из объятий Кадма, и с ненавистью посмотрел на Лерина.

— Держи! — зло крикнул он, бросая телохранителю помятый платок. — Приведи себя в порядок.

— А пошел бы ты! — беззлобно ответил Лерин, прижав мятый платок к кровоточащему носу.

— Тихо! — встал подоспевший Кадм между Лерином и мгновенно вспылившим Миранисом. — Не забывай, что это Лерин у нас по заклинаниям, а я воин. Я с тобой церемониться не стану — в два счета скручу! А ты… — Кадм повернулся к Лерину. — Помолчал бы, хоть ненадолго.

— Тебя забыли спросить? — сплюнул Лерин на землю кровью. — Самый тот нашелся, что советы давать.

Мир только сейчас увидел внизу, во внутреннем дворике, собравшуюся толпу придворных и про себя выругался. Он и сам не помнил того переломного мига, когда волна ярости его накрыла окончательно, заставив забыть как о происхождении, так и о воспитании. Когда это произошло? Когда Лерин предложил избавиться от ребенка Лии или же выдать ее поскорее замуж за какого-нибудь захудалого арханчика? Или же после слов:

— Целителя судеб в Рэми будят сильные эмоции. Интересно, что сделает Рэми, когда узнает, что его любимый принц сделал его хрупкую сестренку своей фавориткой?

Мир посмотрел на застывшего у башни Рэми и подумал, что, наверное, не обрадуется. Семья — Арман, мать и Лия, были для этого мальчишки чем-то святым, чего другим трогать не рекомендуется, и Мир об этом великолепно знал. Потому и приказал Арману отправить Лию и ее мать в замок в леса дерегов, воинов-оборотней, которых боялись задирать даже самые сильные маги.

Магии там просто не существовало — почти всю ее глушили исходившие от самой земли непонятные жрецам волны, и дерегов это вполне устраивало. Великолепные воины, они защищали свои земли от чужаков зубами и клыками, подчиняясь лишь повелителю и главе рода Северного клана, которым, к счастью, являлся Арман.

Только спрятав Лию в чужих, неприступных землях, Мир сам же ее оттуда вытянул и сам же, увы, ее и погубил.

— Я хочу побыть один, — сказал принц скорее не застывшему столбом Рэми, а увязавшемуся за ним Кадмом. Рэми явно хотел что-то сказать, но передумал, и, не дождавшись, Мир вошел в низенькую дверь, спеша убраться подальше от любопытных глаз перешептывающихся внизу придворных.

Поймав мелькнувшего в полумраке виссавийца, Мир попросил:

— Вы не выведете меня из замка? Так, чтобы моя свита не видела.

— Желаете пройтись?

— Да, и подумать.

Виссавиец оказался понятливым. Не задавая больше вопросов, он повел Мираниса по лабиринту запутанных, одинаковых коридоров, и, поплутав недолго, остановился у небольшой, тяжелой двери.

— Прошу, — поклонился он принцу.

Миранис открыл дверь и увидел узкую галерею, заканчивающуюся лестницей. Внизу лестницы — убегающая в усыпанную черными ягодами черемуху тропинка, влажная от недавно пролетевшей над лесом грозы.

Хорошо здесь, спокойно.

Не обращая внимания на капающие с деревьев крупные капли, Мир долго шел по этой тропинке, погруженный в недобрые мысли.

Лерин в чем-то был прав, но он так многого не знал. Он хотел, чтобы все было согласно традициям. Помолвка с заграничной принцессой, потом несколько лун ожидания, пышная, на всю Кассию свадьба с многодневными празднествами в столице. Через положенный срок — рождение наследника. Только вот… у Мираниса не было времени. Совсем. И дело тут даже не в Рэми с его срывами, не в целителе судеб… а в предсказании Ниши… в ее словах, которые тревожили Мира и днем, и ночью.

И сомнения. Правильным ли был выбор матери наследника? И как все это воспримет Рэми, которому, как и Лерину, нельзя говорить всю правду?

Мир очнулся у знакомого до боли озера. Он слышал, как забилось в подводную пещеру так давно и недавно напавшее на него чудовище, как тихо оно всхлипывало от так и не утихшей до конца боли.

Мир хотел увидеть Лию. Страстно хотел. Но прежде, наверное, стоит по душам поговорить с Рэми. Пока это кто-нибудь другой не сделал.

Будто угадав желание наследника, раздались сзади легкие шаги, тихий, радостный вскрик и кто-то прижался к спине Мира, потеревшись щекой о его плечо.

Принц даже не шелохнулся. Он накрыл лежавшую на его груди руку Лии своей и посмотрел в начинавшее темнеть небо. Уже вечереет. Как быстро летит время в этой Виссавии. И столь странных людей порождает эта семейка. Арман, что с гордостью нес в себе кровь оборотня. Арман, что дал Миру силы смириться с «наследством» матери. Рэми, который помог ему на самом деле стать наследным принцем, а не безвольной куклой, что между приемами заливается с горя вином. И Лия — нежная, тихая, плаксивая, что научила его любить. Лия, единственная женщина, которой он позволил от себя забеременеть. Его Лия…

— Я рада, что так вышло, — прошептала она ему на ухо.

И Мир понял, что, несмотря ни на что, он тоже рад.

Развернулся, прижал ее к себе, поцеловал в макушку и сказал:

— Ты-то хоть в меня веришь?

— Верю.

— И не боишься?

— Чего?

— Носить в себе внебрачное дитя принца?

— Я знаю, ты меня не обидишь. Я верю тебе, мой львенок.

Мир тихо усмехнулся:

— Значит, ты знала?

— Я виссавийка, не забывай, — прошептала девушка. — Будь ты львом или человеком, душа у тебя одна. Я ее чувствую, я ее люблю.

— Моя глазастая виссавийка.

Лунный свет в ту ночь был на редкость ярким, а сама ночь — темной и безветренной. В гладкой, как зеркало, поверхности озера отражались две сидящие на берегу фигуры: молодой, тонкой девушки и огромного, теревшегося о ее плечи льва.

Завтра?

Какая разница, к богам разница, что будет завтра.

Проклятое завтра встретило Мира на берегу озера. Голова его покоилась на коленях Лии, и девушка мечтательно смотрела на серебрившуюся воду, перебирая пальцами волосы принца.

— Долго так сидишь? — спросил он, прислушиваясь к шепоту камыша.

— Мне все равно, — растягивая слова, ответила Лия. — С тобой время не бывает потерянным. Ты считаешь меня глупой?

— С чего ты взяла?

— Все считают меня глупой, ребенком, — ответила Лия. — И Рэми, и Арман, и мама. Только ты…

— Что я?

— Ты видишь во мне что-то большее. И я боюсь.

— Чего?

— Что ты ошибаешься. А когда это поймешь, то во мне разочаруешься. Мир… могу я тебя называть по имени?

— Конечно можешь, родная, — сказал Миранис, ловя ее руку и целуя ее пальцы.

Давно никто не был ему так близок, как Лия. Да и был ли когда-нибудь? Прежние любовницы принца боялись. И не зря. Мир терпел их в своей постели, а в душу, на самом деле не пускал никого. Кого там было пускать — этих пустышек-архан? В которых одно лишь было хорошо — хорошенькое личико, да податливое тело.

Лия же напротив, в душу лезла сама и даже этого не замечала.

Да и страха не выказывала, будто забыла, что перед ней наследный принц Кассии. Дерзкая, свободолюбивая кошка. Так почему же Миру это нравится?

— Рэми теперь в порядке, правда? — Лия освободила плененную Миром руку и вновь вплела пальцы в его волосы. — И тебе больше не нужен наш ребенок?

Руки Лии ласкали волосы принца и само движение было приятным, расслабляющим, совсем не таким, как ее вопросы. И ответить Мир честно не мог, и врать ей не хотел. Все было гораздо сложнее, чем думали и Лия, и телохранители.

— Если ты хочешь, — Мир, понял голову с колен Лии и чуть развернулся, чтобы видеть ее глаза. Он молился всем богам, чтобы она сказала «не хочу», — я могу избавить тебя от этой ноши.

Лия вздрогнула. Черные глаза ее на мгновение расширились, потом сузились, губы скривились, и Мир думал, что она заплачет.

Но вместо этого она грубо оттолкнула принца и, явно порываясь встать, оттолкнулась ладонями от земли.

Мир пресек ее движение. Лия забрыкалась в его объятиях, но куда уж обычной девчонке против закаленного тренировками принца?

И через мгновение Лия уже упала в залитую росой траву, и принц оказался на ней, туша ее гнев жаркими поцелуями…

— Не тронь меня, не смей! — вырывалась Лия.

— Дурочка, — шептал Мир, — моя маленькая дурочка…

Позднее, когда Лия остывала в объятиях Мираниса, принц прошептал ей в волосы:

— Мне нужен этот ребенок. Но тебе придется с ним нелегко…

— Пусть…

— Я… я не думаю, что имел право портить тебе жизнь.

— Пусть…

— Что ты заладила пусть, да пусть! — не выдержал принц, садясь в помятой траве. — Не понимаешь? Как и твой брат, ты ничего не понимаешь!

— Не понимаем, потому что ты не объяснил, — Лия грудью прижалась к обнаженной спине Мираниса, обнимая его за плечи. — Но все равно — пусть. За одну ночь, за один поцелуй, за одно «люблю» я готова жизнь отдать…

— Когда-нибудь ты поймешь, что отдать жизнь за что-то далеко не самое страшное, — ответил Мир, вырываясь из ее объятий, вставая и быстро одеваясь.

Лия его не держала. Все они в этой семейке такие: и Лия, и Арман, и Рэми: смотрят тебе в след глазами побитой собаки, и не держат…

А он, Миранис, ничего не может сделать…

Иногда приходится ранить даже тех, кого любишь.

В своих покоях Мир опустился на колени перед подаренным Арамом сундуком, откинул крышку и долго вертел в пальцах тонкое, незамысловатое на вид колечко. Теперь он знал, кому его отдать.

И теперь он почему-то не считал Лию ребенком.

Глава 7. Два телохранителя

В покоях Тисмена Лерин послушно сел в кресло, прижимая к носу платок. Кровь идти так и не перестала.

— Дай, посмотрю, — сказал Тисмен.

Лерин подавил рвущееся наружу недовольство. Позвать бы виссавийских целителей. А нельзя. Потому что принц, видите ли, запрещает виссавийцам подходить ко всем телохранителям. Хотя на самом деле к одному. К этому психованному мальчишке.

Да и эта Виссавия уже порядком поднадоела. Эти покои, одинаковые, неуютные, серые. Только самое необходимое — ничего более. Кровать, стол, пара кресел и сундук в углу. Все.

— Лерин, иногда ты меня поражаешь, — прошипел стоявший над ними Кадм. — Что за глупости ты несешь?

— А ты скажешь, я не прав? — Лерин сплюнул в чашу сгусток крови. — Вся это семейка для нас опасна.

— Ты для нас опасен, — ответил Кадм. — Потому как однобок и видишь только то, что хочешь видеть. За что ты, прости, ненавидишь Армана? За его кровь?

— Он животное…

— И повторяй это почаще, принц оценит! Потому как тоже оборотень.

— Ты знаешь, что я прав, — Лерин внимательно посмотрел на Кадма, и тот, не выдержав, отвел взгляд. — Знаешь, а все равно никогда не признаешься. Рэми опасен, потому как может в любой момент вновь стать целителем судеб, эта девчонка носит в себе незаконного наследника… и все они вместе заставляют Мира забыть и о Кассии, и о том, что он наследный принц, а заниматься их мелкими проблемами…

— Не путай причину со следствием. Алкадий появился раньше Рэми и если бы не этот мальчишка…

— Почему ему так много чести?

— Вот что тебе болит? — Кадм схватил Лерина за воротник и навис над ним, шепча на ухо. — Ты дурак, Лерин. Завистливый дурак. Когда в следующий раз будешь завидовать Рэми, попробуй что-то покрепче удара по морде. Например знакомство с лозой Шерена. Лерин отшатнулся, пытался вырваться, но Кадм вновь усадил его в кресло.

— Знаешь, как приятно… она вьется вокруг, нежно, ласково, осторожно, а потом вдруг витки врезаются в кожу, вырастают шипы… И все это болит, представь себе, очень. Несколько дней на грани смерти, если повезет, а не повезет — так и луны. Ты же видел каким вернулся Рэми? Ты же сам его исцелял. Помнишь?

— Прекрати, помню…

— От этого зрелые мужчины сходят с ума, — продолжал Кадм, — а мальчишка и подавно… А ты еще и донимал его своим нытьем и винил в том, что произошло. Всегда винишь. Может, хочешь поменяться с ним местами? Хочешь стать приманкой для безумцев?

Сначала Алкадий, потом Элизар. На меня смотри! Ты так и не понял? Они, как и ты, ненавидят мальчишку и желают ему смерти пострашнее, чем быстрая смерть рядом с принцем. А знаешь, почему? Потому что боги умнее нас и умело нами играют.

Переставляют фигурки на дощечке. Так вот — целитель судеб это наш щит. На него нападают первыми, чтобы ты, сука, мог приготовиться к битве. А не было бы Рэми… щитом был бы ты, я или Тисмен. Я — не горю желанием. А ты?

— Но если Рэми опять сорвется…

— Вы оба странные люди, — сказал вдруг Тисмен. — Подержи платок, я приготовлю тебе зелье.

Он поднялся и забрал у своего хариба резной ларец из красного дерева. Кончиками пальцев провел по инкрустированным берестой бокам, найдя в тиснении скрытые рычаги. Хрустнул механизм, медленно поднялась крышка, показывая обитое черным бархатом нутро. Тисмен достал из ларца пару мешочков с травами и продолжил:

— Вы так ничего и не поняли. Мы трое великолепно управляем своими силами. Ты, Лерин, отличный заклинатель. Ты, Кадм, — воин. Я… я люблю лес, животных, растения, я их чувствую, я с ними умею разговаривать. А Рэми? То, как он исправляет наши судьбы, меня пугает. Он сам не осознает, что делает. Он чувствует комок в нитях судьбы и его неосознанно распутывает…

И он играет по правилам богов, которые нам, увы, не видны…

Хуже, что и ему они не видны. Всего лишь безвольное орудие судьбы, жестокое… и, увы, полное эмоций.

Тисмен перебирал платяные мешочки, сыпля в чашу щепотку то одной, то другой травы, временами принюхиваясь к смеси и даже пробуя ее на вкус. Провел рукой над чашей, и та наполнилась дымящим отваром, который Тисмен подал Лерину.

— Вы до сих пор не задумывались, почему Виссавия позволила привязать Рэми к Миранису? Почему так долго скрывала мальчишку?

Почему позволила виссавийцам ослепнуть и поверить в смерть наследника? Уж не для того ли, чтобы пробудить целителя судеб и… исцелить своего вождя? — Лерин вздрогнул, и пара капель зелья пролилась на плащ. — И сколько еще она будет его скрывать…

— Может, это и к лучшему, — буркнул Лерин.

— Не к лучшему, — ответил Тисмен, подходя к окну. — Ты можешь сколько угодно злиться, друг мой, но… Рэми нам нужен.

Скажу даже большее — он нужен Кассии. Что касается целителя судеб… Тисмен осекся и уже тише добавил:

— Мне кажется, что-то наши предшественники упустили. Мне кажется, что мы, именно мы его ранили, и что мы должны как-то это исправить. И мне кажется неправильным не привязывать к принцам крови целителей судеб и хранителей смерти… совсем неправильным… оно похоже, на… предательство, чего уж там скрывать. И потому твои необдуманные слова, Лерин, твое отношение к Рэми и целителю судеб это… все равно что ругать ворона за то, что у него крылья черные. Глупо и несправедливо.

— Когда Рэми узнает о Лие и вновь сорвется, ты иначе запоешь, — взвился Лерин. — А ведь он сорвется… он по грани ходит, не видишь?

— Когда узнает, тогда и будем решать, — холодно ответил Кадм. — А пока друг, заткнись, очень тебя прошу. Будешь донимать Рэми своей ненавистью, будешь иметь дело со мной. Потому как ты, Седой, своим нытьем кого угодно доведешь.

— Идите вы! — Лерин швырнул о землю чашу с зельем Тисмена и, выходя, не забыл как следует треснуть дверью. Он был в ярости. И, что самое худшее, не понимал причины.

Почему этот мальчишка так его доводит? Одним своим видом. Нет, одним своим существованием.

В отведенной ему спальне он опустился на колени перед домашним алтарем. Так всегда: когда он не знал, что делать, он искал успокоение в молитве… Как всегда, когда ему было плохо, он тушил все огни в спальне, оставляя только неясный свет светильника перед алтарем. Он молился Радону. Великому богу, отцу духа, которого Лерин носил в себе. И молитва всегда помогала.

Но сегодня забыться не удалось. Мучила Лерина совесть… донимали тяжелые мысли. Прав Кадм, он откровенно завидовал Рэми.

За мальчишку так боролись Миранис и Элизар, наследный принц и вождь магического клана. Рэми был везде, все, что делалось в последнее время, делалось для него, с его участием или из-за него…

Но сомнение… это сомнение… что Лерин поступает правильно, третируя мальчишку. Ведь до появления Рэми принц был жалким пьяницей. Оно и понятно — повелитель, увлеченный сварой с советом, забыл о единственном сыне, Миром никто не занимался, его не замечали, о нем не вспоминали, и принц пускался во все тяжкие, ненавидел общество, ненавидел своих телохранителей и сбегал от них при первой же возможности.

Потом дозор рыскал по городу и находил наследника упившегося до беспамятства, в постели с очередной шлюхой… После Мира долго лечили, успокаивали, и принц клялся, что больше никогда… но не выдерживал и вновь сбегал из замка. Пока в один прекрасный день не был ранен…

Когда Мир в первый раз исчез на целых семь дней, Лерин и другие телохранители впервые решились пойти к повелителю и впервые тогда Лерин познал на своей шкуре гнев Деммида. Такой боли он не испытывал никогда…

Дозорные перерыли всю столицу, но напрасно… Мир явился в замок сам и начал бредить о неком мальчишке со знаками избранного… рожанине, что должен был стать телохранителем.

Тогда впервые Лерин почувствовал укол ревности. Рэми еще не успел появиться, а сделал то, что много лет не удавалось телохранителям — образумил наследника. Мир увлекся поиском избранника и почему-то забыл и о побегах из замка, и пьянке.

Но Рэми умел прятаться. Найти его помогла новая случайность, а второго шанса удрать Мир мальчишке не дал.

Лерин возненавидел Рэми с первого взгляда. Невинный с виду мальчик оказался сильным, страшно упрямым магом. Лишь позднее выяснилось, что он к тому же пропавший племянник вождя Виссавии и брат Армана.

Слишком много везения для одного человека. Опальный рожанин, Рэми в один миг возвысился до архана, став телохранителем наследного принца Кассии. Что самое обидное, для Рэми этого мало. Для этого мальчишки всего мало.

Лерин на его месте послал бы и Мираниса, и Кассию, скрывшись в благополучном, могущественном клане целителей, а мальчишка упрямо прятался от своих родственников. И богиня клана ему в этом помогала. Только благодаря ей в Виссавии еще не сложили дважды два. Не вспомнили, что у их горько оплакиваемого наследника был сводный брат, Арман, что Арман теперь в Виссавии и зовется братом телохранителя принца.

Боги все могут — могут делать людей слепыми. А Виссавия еще и нянчится с Рэми, исполняет все его капризы… почему? Чем Рэми заслужил?

— Но имя… имя-то у него осталось то же… почему? — взмолился Радону Лерин. — Почему они не могут вспомнить его имени?

— Ты аж так меня ненавидишь? — вежливости мальчишку тоже никто не научил. Входит в чужие покои, как в свои, даже не стучится. — Не вспомнили моего имени, потому что в клане у меня другое имя. Мой дед… когда-то сказал, что его внук не будет носить чужого, кассийского имени, и дал мне тайное, виссавийское, запретив виссавийцам называть меня иначе. А слово вождя здесь закон.

Лерина передернуло. Он с удовольствием бы вытолкал Рэми за дверь, но знал — мальчишка так просто не отстанет. Слишком привык, что с ним носятся как с писанной торбой, так привык, что не умеет жить по-другому.

— Мы можем поговорить? — спросил вдруг Рэми.

— Можем, — согласился Лерин, поднимаясь с колен и поймав себя на мысли, что как и остальные уделяет мыслям о Рэми слишком много времени.

Он приказал вспыхнуть поярче светильнику на столе и вопросительно посмотрел на гостя. А ведь мальчишку что-то снова грызет, издалека видно. Опять похудел, хотя, казалось, дальше некуда, и эти тени под глазами… что делали его взгляд еще более глубоким и раздражающим. Виссавиец… чтоб его. У них у всех глазищи душу выжирают. А у Рэми глаза еще и огнем горят.

Выдают владельца, несмотря на аккуратно поставленные щиты. А ведь Лерин думал, что жизнь при дворе научила Рэми держать себя в руках… Зря думал.

— Прости, — смущенно сказал гость. — Не хотел тебе мешать. И тотчас добавил:

— Твое лицо? Оно все еще не…

Лерин лишь отмахнулся. Ну да, он не всеми любимый мальчик, тратить на него магию совсем не обязательно, само заживет. А виссавийцев звать нельзя…

— Дай мне…

Раньше, чем Лерин успел отшатнуться, Рэми шагнул вперед, усадил телохранителя в кресло, стал перед ним на колени и сосредоточенно присмотрелся к разбитому носу, чуть трогая его кончиками пальцев.

Странный он, этот Рэми, думал Лерин, смотря в его глубокие, черные глаза. Или глупый, или просто не хочет видеть, что Лерин его ненавидит…

Или же ему все равно…

Пальцы у него холодные. И вздрагивают. Волнуется, хоть виду и не подает. Гордый, как и все в их семейке. Вот и Лия кажется хрупкой, как цветок — тронь и нежные лепестки осыплются —, а тоже гордячка еще та. Об Армане, которого при дворе прозвали статуей из льда, и говорить нечего.

— Вот и все, — улыбнулся Рэми, вытирая испачканные кровью пальцы о платок, который Лерин все так же держал в ладони.

— Все? — не поверил своим ушам Лерин.

— Для виссавийца это нормально, — чуть смущенно ответил Рэми, поднимаясь с колен.

— Сильно ошибаешься, — Лерин потянулся к кувшину, наполнил чашу вишневой наливкой и запоздало спохватившись, посмотрел на Рэми:

— Хочешь?

Рэми кивнул. Присел на край стола и протянул Лерину чашу.

При этом пухлые губы мальчишки вытянулись в неком подобии улыбки, и рука Лерина, наливающая наливку в чашу, на мгновение дрогнула. Почему он так улыбается… или и на полном серьёзе считает Лерина другом?

— Сразу видно, что ты никогда на собственной шкуре не испытывал магии целителей-виссавии, — наливка почему-то горчила.

В последнее время все горчило. — Я когда-то в детстве испытал.

Исцеление болело больше, чем рана. Виссавиец тогда сказал, что боль это плата за быстрое выздоровление… В этом мире за все надо платить…

А ты не платишь! Или платишь…

Рэми молчал. Отпил из чаши и все так же смотрел на Лерина изучающе-тепло.

— Зачем ты пришел? — не выдержал хозяин.

— Поговорить.

— Мы говорим. Но пока о мелочах, не так ли? — заметил Лерин, которому очень хотелось избавиться от неприятного гостя. — Переходи к делу, Рэми. У меня действительно сегодня был плохой день. Зачем ты здесь?

— Спросить — что именно произошло со мной в замке.

Лерин подавился новым глотком наливки и закашлялся. Рэми было дернулся, явно стремясь помочь, но передумал, задумчиво отпив еще глоток. Или просто не решился?

Не умеет мальчишка пить, подумалось Лерину, всего несколько глотков сделал, а глаза уже подернулись дымкой, зато утратили часть своего пламени, став гораздо спокойнее.

— Почему именно меня? — спросил, наконец-то, хозяин, решив, что для такого разговора ему чаши наливки будет мало и налив себе еще. Гостю хватит. А гость и не напрашивался — отставил свою чашу на стол, смущенно прикусил губу, и вдруг ответил:

— Потому что остальные меня пощадят.

— А я?

— А ты меня не любишь, потому и щадить не будешь.

Лерин сглотнул. Так просто? Рэми произнес эти слова так спокойно, будто оно так и надо — его «не любить».

— Я… — Лерин сам себе не верил. Наверное, впервые в жизни он почувствовал себя… неловко. Впервые в жизни понял, что где-то совершил ошибку, и не одну, но пока еще не мог сообразить — где именно. — Это так видно? Я постараюсь…

— Не надо стараться. Враги, с которыми имеешь общие интересы — это ведь редкая находка, не так ли? — враги? Лерин похолодел, мгновенно трезвея. Ну да, мальчишка ведь не слепой, многое замечает, но чтобы сразу враги? — И ты расскажешь мне, что произошло в замке, не подбирая слов. Правда?

— Неправда, — ответил Лерин. — Да, я не люблю тебя, и это правда. Как не люблю твоего брата. Но ты очень сильно ошибаешься, я никогда не считал вас врагами. Скорее — союзниками. Но щадить я тебя не буду. Ничего не произошло в замке, — сам не веря, что это делает, равнодушно пожал плечами Лерин, и с каждым его словом Рэми все более хмурился, будто был очень недоволен услышанным. Либо же чувствовал, что Лерин недоговаривает. — Сила телохранителя в тебе исцелила Элизара от безумия, но мы боялись, что тебе слишком понравится новая мощь… слава богам, это было не так.

— Это правда, что я пытался убить Аланну? — неожиданно резко отрезал Рэми.

Лерин внезапно взмок. Да, он не любил Рэми, но теперь, глядя ему в глаза, сказать всю правду почему-то не мог. И соврать не мог. Потому попытался… объяснить.

— Да. Рэми, пойми, Аланна — это претендентка на трон, вторая после Мираниса. Она опасна для целителя судеб.

— Тогда почему я не убил вождя?

— Потому что целителя судеб не интересует какая-то Виссавия, — Лерин начинал раздражаться. С Рэми всегда так — задает сложные вопросы и ждет на них легких ответов. А так не бывает. — Ему нужна власть над Кассией и ничего больше. Играться с кланом и с его «наследством» ему неинтересно. Он даже твою маску оставил…

— Спасибо, — сказал Рэми, поднимаясь. — Спасибо, Лерин.

Спасибо за «он», а не «ты». Но ты боишься, что это повториться?

Лерин отвел взгляд.

— И на самом деле тот дух во мне, целитель судеб, опасен для нас всех? И спасла нас только случайность, так? И…

— Хватит! — оборвал его Лерин. — Если сам знаешь, то к чему спрашиваешь?

— Не знаю, почему, — вздрогнул Рэми, и в глазах его отразилась такая боль, что Лерин не выдержал, почувствовав, как что-то в нем дрогнуло. Может, Тисмен все же прав? И они виноваты… и перед Рэми, и перед живущим в нем целителем судеб?

— Просто пытаюсь понять, где во всем этом моя вина? И как мне это исправить?

— Ты задаешь слишком сложные вопросы…

— Уже не задаю, — резко ответил Рэми. — Прости за беспокойство, телохранитель.

Не по имени… не как друга… почему внезапно так плохо от этого тона? От этого холода? И от тихо закрывшейся за гостем двери? Почему хочется бросится за мальчишкой и объяснить… а что объяснять-то?

Лерин залпом допил наливку и налил себе еще. И еще, еще, пока упившись, не заснул прямо в кресле.

Вместе с коротким сном прошел и гнев, и смятение. Когда Лерин открыл глаза, он уже знал, что делать.

Рэми зевнул. Не став звать хариба, он откинул одеяло, приказал зажечься светильникам по углам, окутавшим спальню теплым, желтоватым сиянием. Все еще зевая, поднялся с кровати, накинул тунику, повязал ее наскоро поясом. Стук повторился.

— Иду! — сказал Рэми. — И кому там не терпится?

Он повернул ключ в замке, открыл дверь и, приветственно кивнув, отошел в сторону, пропуская гостя. Спать больше не хотелось. Удивление при виде гостя вырвало хозяина из сладких объятий сонливости.

— Не спится? — спросил он Лерина.

— Нет, принес подарок, — Рэми почувствовал, как его брови медленно поползли вверх. — Прости меня. Мне не стоило быть столь к тебе недоверчивым. Теперь я понимаю, что был неправ.

— Подарок? — переспросил его хозяин, хотя на самом деле хотелось переспросить «неправ»? Лерин был из тех, кто никогда не признает себя неправым.

Лерин слегка приоткрыл в дверь. В сонном полумраке коридора хариб Лерина выпустил из рук нечто пушистое, что деловито проскользнуло внутрь, потерлось о ноги Рэми, прыгнуло на кровать и устроилось на шелковых простынях, довольно мурлыча. Рэми моргнул, еще не полностью веря своим глазам, перевел взгляд на Лерина и глупо спросил:

— Кто это?

— Барс, — невозмутимо ответил Лерин.

— Вижу, что барс. Но почему?

— Тотем ларийского рода твоего отца, говорят, приносит счастье, — ответил Лерин, тепло улыбаясь. Рэми удивился еще больше — этот телохранитель умеет улыбаться? — Я давно заказал, но привезли его только сегодня… я хотел поприветствовать достойно нового телохранителя, а получилось… ну ты сам знаешь, как получилось.

Рэми молчал, еще не веря, что он действительно это слышит.

— Я прошу прощения… за резкость… и за свою глупость… ты действительно сделал для нас многое. Я… я не считаю тебя своим врагом… и прошу меня таким не считать. И… спасибо, целитель судеб, за урок. Я все понял.

Он протянул ладонь, и Рэми не смог сдержать дрожь, боясь, что ему все это снится: на ладони гостя лежала небольшая, пышущая жаром булочка, на который была выведена корицей руна дружбы.

— Делишь со мной еду?

— Делю еду с другом.

Рэми, не спуская внимательного взгляда с Лерина, разломал булочку на две половинки. Хрустнула корочка, открывая белоснежную, пахнущую сдобой сердцевину. Барс навострил ушки, принюхавшись.

— Спасибо, друг, — прошептал Рэми, отдав одну половину булочки Лерину и откусывая кусок от другой, не чуя вкуса хлеба.

Лерин не спеша съел свою долю и сказал на прощание:

— Я могу говорить многое. Могу даже предложить тебя убить, потому что хлопот с тобой море. Но я собственными руками придушу того, кто тебя попытается даже пальцем тронуть. Парадокс, да? И сам я никогда тебя не предам, и никогда не подниму на тебя оружие… пока ты будешь самим собой. Потому будь добр, что бы не случилось, больше не сдавайся и не отдавай свое тело во власть целителя судеб. И тогда я буду у твоего бока до самой… нашей общей смерти.

Когда Рэми очнулся от удивления, Лерина в комнате уже не было. Барс спрыгнул с кровати, потерся о ноги Рэми, требуя поделиться булочкой.

— В другой раз, — ошеломленно сказал хозяин, доедая ритуальный хлеб.

Он опустился на корточки и погладил мурлычущего котенка.

— Что мне с тобой делать? — Барс перевернулся на спину, подставив под ладони Рэми мягкий живот. — Счастье ты мое… Как же мне тебя назвать? Рык. Будешь Рыком?

Барс утробно зарычал, как бы принимая кличку.

Тотем… и действительно. Рэми уже чувствовал с этим животным какую-то очень крепкую, неразрывную связь. Да и Рык, судя по довольной морде, хозяина полюбил сразу, пылко и безоговорочно.

— Удачу ты мне приносишь, да? — усмехнулся Рэми.

Надо ему ошейник заказать. А то малыш малышом, а дам пугать будет, то несомненно. Эх, знал он, что Старик чудак, но чтобы настолько? Зато на душе действительно стало немножко легче. И кто-то внутри, далекий, чужой, кого называли целителем судеб, почему-то был очень доволен всем происходящим… и боль его уменьшилась.

— Что же ты творишь, а, Лерин?

— Мур! — потерся о ладони Рэми барс, прикрыв медово-желтые глаза. — Мурр-р-р-р-р-р…

Рэми улыбнулся. Рядом с этим пушистым чудом печалиться было просто невозможно.

Глава 8. Презрение телохранителя

Элан стоял на вершине пригорка и смотрел вниз, туда, где за частым гребнем леса заходило за замок Арама солнце. Он несколько дней, со дня убийства вождем телохранителя наследного принца, не видел своего воспитанника. От друзей виссавийцев слышал он, что поправившийся Элизар очень даже благоволит к юному советнику, как, впрочем, и к остальным виссавийцам. Говорили, что богиня, наконец-то, вспомнила о своем клане, и над Висавией опустился долгожданный покой, хранимый любимым богиней вождем.

Действительно, не было больше всеуничтожающих бурь, и в последние дни светило над кланом доброе, ласковое солнышко, проносились по ночам теплые, проливные дожди, наполняя землю влагой, и сила вождя уже не обжигала — грела и успокаивала.

Элизар был спокоен, но Элан лишь мечтал о спокойствии: жгло душу полученное сегодня письмо. Всего одна строчка: «Не избегай меня, позволь еще раз тебя увидеть». Несколько слов, а внутри будто ураган пробежал. И чувствовались за буквами смятение, тоска, страх и мольба о помощи. Аланна страдала. Аланна чего-то боялась. И Аланна со своими страхами, как когда-то давно, в Кассии, шла к своему бывшему жениху, которого считала даже не любовником, другом. Великим магом, который может все и мудрым человеком, что не совершает ошибок.

Элан улыбнулся. Лучше всю жизнь ошибаться, чем ошибиться так, как ошибся когда-то он. И почему именно его звала к себе принцесса? Его, кому вход в замок воспитанника был временно заказан. Если Миранис его увидит, то вспылит, и понятно почему — Элан одним своим видом раздражал наследного принца Кассии.

Именно Элан много лет назад уничтожил замок, в котором был наследник Виссавии, именно он был причиной всех их несчастий… и он жив.

Почему жив — Элан и сам не знал. Виссавия так захотела, а воле богини подвластен даже ни перед кем не преклоняющий колени вождь. Элан бы умер с удовольствием, но ему не дали. Элан бы с удовольствием теперь обошел замок кругами, но и тут не было его воли. Элан бы душу отдал, чтобы изменить прошлое, но и это невозможно.

И даже не смерть сестры он жаждал всей душой изменить, а далекий, осенний день, когда он совершил самую большую глупость и самую большую подлость в своей жизни.

Десять лет назад, став, наконец-то, хранителем вести и получив свой собственный дом, Элан думал, что он справился с болью, что забыл сестру-близнеца и теперь начал жить новой жизнью ради Арама. Только все оказалось не таким простым. В тот же день, вернувшись домой поздно ночью, он зашел в спальню Арама и некоторое время любовался на спящего воспитанника. Мальчик все более походил на Акима, казался столь же хрупким, столь же рассеянным, однако нес в себе столько мудрости, сколько не было подвластно многим взрослым.

Этот ребенок был создан продолжить то, что начал его отец — он ясно видел перемены и знал, как к ним приспособиться, в то время как большая часть виссавийцев застыли в убеждении, что их жизнь идеальна и перемены это то, чего происходить с ними и их страной не должно.

Только нести новую жизнь в застывшее общество всегда сложно.

Элан помнил, как страдал от вечного непонимания Аким, и знал, что так же будет страдать и сын друга. Знал, а ничего с этим поделать не мог. Мог только поддерживать мальчика, чтобы тот не чувствовал себя одиноким.

Элан вздохнул, тихонечко прикрыл дверь, и вошел в свою спальню.

На покрытом кремовой скатертью округлом столике у окна стоял горьковато пахнущий букет белоснежной сирени. Элан улыбнулся — помогавшая им по хозяйству Дейра, дочь дяди Акима, так же как и все в ее семье любила уют и тепло, и украсила дом Элана столь несвойственными виссавийскому жилищу кружевными салфетками; вытканными собственноручно, хоть и при помощи магии, гобеленами; статуэтками пегасов над камином. Она же принесла и ворох писем, оставив его на столике рядом с вазой с сиренью.

Элан устроился в кресле у окна и начал меланхолично просматривать письма. Спать почему не хотелось, несмотря на съедавшую его после церемонии посвящения усталость: в ушах все так же звучали песнопения, перед глазами вился сполохами ярко-красный ритуальный огонь, вся одежда, а за ней и вся комната пропахли мягким ароматом благовоний.

Пропахли им и пальцы, одну за другой ломающие печати на кремовых, с вензелями, красиво подписанных конвертах.

Поздравление. Еще поздравление. Теплые слова, ласкающие самолюбие. И еще один конверт, странный, неподписанный, из грубой, дешевой бумаги. Пара слов, вспыхнувший внезапно магический огонь, сожравший письмо вместе с конвертом, обжегший пальцы. Но Элану было все равно. Слова в письме обожгли больше, чем кожу — они всколыхнули в душе ревущее пламя, сжирающее так долго, с таким трудом построенные стены. Оно дало выход спавшей внутри боли, оно подняло наверх давние воспоминания. Глаза сестры. Ее смех, столь похожий на собственный. Ее лицо, казавшееся отражением Элана, ее душа, чистая, как утренняя роса.

И ее смерть из-за этой твари, ублюдка, которому удалось уйти!

Который, судя по письму, жил себе припеваючи в одном замков Кассии.

Ненависть, что Элан давил все эти годы нашла выход в коротком заклинании. Маг вложил в несколько слов всю свою силу, позволил ей покинуть тело, оставив за собой только безвольную, слабую оболочку, и снести с лица земли далекий замок вместе с погубившим сестру упырем.

А потом он просто откинулся на спинку кресла, закрыл глаза и ждал. Смерти. За убийство, пусть даже убийство твари в обличье человека, в Виссавии положена смерть. За нарушение прямого приказа умершего вождя не трогать Алкадия тоже положена смерть.

И Элан ждал наказания богини.

Ждать пришлось недолго — но в дом Элана явился не хранитель смерти, а одна из трех жриц Виссавии:

— Будешь молчать о случившемся.

— Слушаюсь… — не понял коленопреклонный Элан, но спрашивать побоялся.

Он не понимал, когда на следующий день поднялась над Виссавией буря — вождь оплакивал свою сестру.

Элану не понадобилось много времени, чтобы понять, как сильно он ошибся. И вместо замка заклятого врага, упыря, он снес замок, где вместе с детьми скрывалась сестра Элизара. Элан погубил единственных, кого еще любил вождь Виссавии.

Маг не понимал, почему его заставили жить и смотреть, как от нового удара Элизар сошел с ума окончательно и подсел на наркотики, он не понимал и до сих пор. Не понимал, зачем хранительница полгода назад заставила все открыть принцу Кассии, заставила Элана снести новое унижение и презрительные слова наследника:

— Не приближайтесь никогда ни к моей стране, ни к моим людям, маг… А вот эти слова Элан как раз понимал. И гнев Мираниса понимал. И презрение. Так должно быть. И сейчас бы Элан не ослушался, да вот только Аланна была кем-то, кем виссавиец на самом деле дорожил. А таких людей, которыми он дорожил, в этом мире было совсем мало.

Нет, Элан никогда не любил излишне холодной девушки, никогда не жалел об их расставании, но все же питал к ней некую слабость, близкую к симпатии. И потому не мог так просто забыть об ее письме и не прийти к ней на встречу.

Когда совсем стемнело, и в замке погасла большая часть огней, Элан перенес свое тело в главную залу. Владения Арама он знал как свои пять пальцев, сам помогал воспитаннику распределить по покоям гостей, потому без труда нашел дверь в небольшую комнату, смежную с покоями Калинки, где разместили Аланну.

Тихонько постучал, даже отсюда почувствовав, что девушка не спит — сидит за туалетным столиком и расчесывает длинные, цвета спелой пшеницы волосы. Видел внутренним зрением, как она вздрогнула, опустила украшенный самоцветами гребень на столик, накинула на плечи плащ, скрывая под ним простое, домашнее платье, скрепила лентой волосы в хвост и подошла к двери.

— Это ты? — мило улыбнулась она, пропуская Элана внутрь. — Я рада. Жаль, что ты не приходил раньше.

— Твое письмо меня напугало, — нахмурился Элан.

— М? — невинно усмехнулась Аланна. — Ну если тебя ко мне иначе не затянешь… прости, что моя тень будет присутствовать при нашем разговоре, — она показала на поклонившуюся гостю Лили.

— Я не хочу сплетен. Знаешь же, какие они, кассийские придворные.

— А недоверия жениха не боишься?

— Не думаю, что Рэми будет против визита старого друга.

«Очень в этом ошибаюсь,» — подумалось Элану, но спорить он не стал.

Они долго болтали, наверное, больше по пустякам. Сидели на террасе за крытым белоснежной скатертью столиком, любовались на раскинувшиеся по небу звезды, на шуршащее, черное море деревьев внизу:

— Красиво здесь, спокойно, — тепло улыбнулась Аланна. — Полюбила я почему-то вашу Виссавию.

— Почему же «почему-то»? — пожал плечами Элан.

— Ну… другие все не могут дождаться возвращения домой. У меня такое ощущение, что сама земля клана их отталкивает… не хочет сильно искушать.

— А тебя нет?

— А меня — нет. Хотя, как и другие, скоро я отсюда уеду и никогда сюда не вернусь… Мое место рядом с моим женихом. Место моего жениха — рядом с Миранисом.

— Сложно это, наверное, быть невестой целителя судеб?

— Глупый ты, — улыбнулась Аланна. — Сложно это быть одной.

Сложно любить и не быть любимой. Сложно любить того, с кем не можешь быть. Сложно жить с человеком, которого не любишь… с Рэми? Нет, не сложно.

— Хотя он тебя чуть было не убил?

Аланна пожала плечами, принимая из рук Элана чашу с эльзиром. Маг мягко сказал:

— Виссавия приготовила это для тебя. Пей. Это вернет краски на твои щеки.

— Беспокоишься? — усмехнулась девушка.

— Честно… мне было очень больно видеть, как он тебя убивает. И в то же время я не мог помочь… это чувство бессилия. Не люблю это чувство, нет больше, ненавижу!

— Мужчины, — Аланна опорожнила чашу. — Иногда вы сильнее нас, а иногда — слабы, как дети…

Элан ушел на рассвете, уставший, но довольный. Странно, но долгий, казалось, ни о чем разговор с девушкой слегка его успокоил. Аланна называла его другом. Так ли уж много было у него друзей? А имел ли он право на друзей?

Он бесшумно прикрыл дверь в покои Аланны и вышел в темный коридор, едва освещенный неяркими светильниками на стенах. Уже хотел свернуть в более широкий и светлый, как дорогу ему преградила отделившаяся от стены тень. Человек в черном плаще был молодым блондином, зим двадцати, не больше, высоким и излишне изящным для кассийца. Смутно знакомым, но Элан все никак не мог припомнить, где его видел.

— Что вы здесь делаете, Элан? — тихо спросил кассиец. В его голосе промелькнули легкие нотки презрения.

— Мы знакомы? — нахмурился маг, только сейчас сообразив, что его назвали по имени.

— Скажем так, я вас знаю. Но не хотел бы быть испачкан знакомством с вами.

Виссавиец почувствовал, что намечается разговор. И очень недобрый разговор. Метнулось во мраке коридора что-то белоснежное и пушистое, размером с собаку. Элан дернулся, но животное приластилось к ногам хамоватого незнакомца и ласково заурчало, ласкаясь. Узнав в комке с шерстью котенка барса, Элан успокоился. В стоявшем перед ним кассийце явно была ларийская кровь, Элан даже чувствовал в нем силу оборотня. А котенок, наверняка, всего лишь тотем клана, которые столь популярны теперь при ларийском дворе. Вот и в Кассию, видимо, мода пришла, что, впрочем, не его, Элана, дело.

— Мне казалось, вам явственно дали знать, что ваше присутствие тут нежелательно, хранитель вести, — голос незнакомца стал гораздо ровнее, уже больше не выдавая эмоций.

— Вам не казалось, — ответил Элан, косясь на котенка барса.

Животное вдруг резко изменило свое поведение: оскалилось, рычало, прижимало уши к голове и смотрело на виссавийца с откровенной ненавистью. Выдает чувства хозяина, хотя напрямую этих чувств не угадать — слишком сильны окутывающие блондина щиты.

— Тогда к чему вы здесь?

— Мы уже встречались?

Молодой мужчина подхватил барса на руки и, недолго помолчав, ответил вопросом на вопрос:

— Вы, кажется, забыли о своем обещании не приближаться к кассийцам? Принц приказал меня вас привести к нему, если вы вдруг выделитесь такой вот забывчивостью.

— А если я откажусь? — вздрогнул Элан, вовсе не горя желанием видится с наследным принцем Кассии.

— Тогда я пойду к Араму и расскажу, за что именно не любит вас мой барс, — мило улыбнулся незнакомец. — Например, за уничтоженный в Кассии замок?

— Вы слишком хорошо осведомлены.

Незнакомец пожал плечами, прищелкнув поводок к ошейнику барса. Он отпустил все так же рычащее животное на пол и ответил:

— На ваше счастье, таких осведомленных немного. Идемте, я провожу вас.

Кассиец еще раз внимательно посмотрел на Элана, и на его лбу вдруг вспыхнула синим руна. Элан похолодел, только сейчас поняв — перед ним один из телохранителей наследного принца Кассии. А, поняв, смирился. Видимо, ему суждено пережить еще один неприятный разговор с Миранисом. Ну что же, одним больше, одним меньше, не столь и важно.

Разминувшись в коридоре с двумя смеющимися девушками, они услышали:

— Какая прелесть! — в адрес барса, прежде чем девушки рассмотрели в полумраке лицо спутника Элана, умолкли вдруг и отошли в тень, уступая телохранителю дорогу. Боялись, понял Элан. Они все в Кассии боятся высших магов, в то время как в Виссавии их окружают уважением. Потому что высший маг — подарок богов, хоть и очень проблематичный подарок.

В полном молчании они миновали запутанную паутину коридоров и вышли к лестнице. Элан удивился — молчаливый телохранитель, оказывается, успел не так уж и плохо изучить замок, в то время, как другие гости частенько жаловались, что в лабиринте замка заблудиться раз плюнуть и плутать тут можно годами. Хозяин же барса находил дорогу безошибочно, ведя Элана самым коротким путем к покоям наследного принца.

Из темноты одного из коридоров вышел скромно одетый кассиец, наверняка — хариб телохранителя, принял от спутника Элана барса и вновь скрылся к тени. Животное было встрепенулось, явно не горя желанием отставлять обожаемого хозяина, но хватило всего одного слова юноши, чтобы оно успокоилось и послушно последовало за харибом, бросая в сторону телохранителя затравленные тоскующие взгляды.

— Чего вы хотите от Аланны? — вопрос застал врасплох.

— Просто хотел узнать, что у нее все в порядке.

Телохранитель остановился и обернулся к Элану. Миг он смотрел удивленно, и только сейчас, полностью разглядев уже не вспыхивающую, а горевшую на лбу телохранителя непрерывным синим светом руну, Элан понял — а ведь перед ним стоит тот самый целитель судеб, что вылечил несколько дней назад вождя. Да, странные пошли времена, если герои в нем вчерашние дети, а сегодняшние взрослые — часто бессильны. Вот и телохранитель принца — юнец юнцом, а поставил на уши клан всемогущих магов, три дня держа вождя узником в его собственном замке.

— С Аланной все в порядке, — сказал вдруг кассиец. — Когда она станет моей женой…

Элан облизнул внезапно пересохшие губы. Он и забыл на время, что телохранитель, несущий силу целителя судеб, еще и горячо любимый жених Аланны. Только теперь вспомнил он, где слышал этот голос. Ну конечно же, тогда, в таверне, когда разговаривал со скрывающем лицо любовником собственной невесты.

— Это вы, — пробормотал он. — Тогда я за Аланну спокоен.

— Кого вы во мне узнали? — внезапно всполошился телохранитель.

— Отца умершего ребенка Аланны, кого же еще? Мне ваши тайны ни к чему. Дайте мне слово, что с девушкой все будет в порядке, и более я не побеспокою ни вас, ни ее. Я знаю, что вы, арханы, горды до безумия и свое слово держите.

— К чему вам мое слово? Совесть проснулась?

— Может и так, — ответил Элан. — Знаю, что вы думаете иначе, но она у меня есть, совесть-то…

— Те двадцать человек, которых вы заживо сожгли в замке, вам по ночам не снятся? — прошептал телохранитель на ухо Элану, заставив его вздрогнуть. — Мне бы снились…

— Вы не понимаете…

— А как же, не понимаю! — продолжал шептать телохранитель. — Вы, виссавийцы, так легко убиваете, что мне становится страшно.

И тошно. Интересно, а если когда-нибудь вы, именно вы, станете невыгодным кому-то более сильному? Вас убьют так же легко? И так же останутся безнаказанными? Я не вижу, чем вы лучше Алкадия.

Тот хоть ненавидит, а вы… вы не чувствуете ничего…

Больно бьет телохранитель словами. Прицельно. Вопрос только — зачем?

— Впрочем, мы уже пришли, не так ли? Принц не спит, так что, думаю, мы можем войти. — Впервые Элан с удивлением понял, что телохранитель в ярости. Элан не понимал, чем аж так разозлил целителя судеб, но знал, что его спутник совершает непростительную для телохранителя ошибку, толкая без доклада гостя в покои принца.

Спальня Мираниса была погружена в полумрак. Только переступив порог, Элан понял, что пришли они очень даже некстати: стоя у открытого окна, казавшийся темной тенью на фоне светлеющего рассветного неба, Миранис нежно держал в своих объятиях тонкую, гибкую фигурку, осыпая щеки девушки жаркими, требовательными поцелуями.

Элан почувствовал себя неловко. Раньше, чем он очнуться успел, телохранитель сообразил свою ошибку и потянул гостя к выходу. Но в этот же самый миг красотка в объятиях наследного принца их заметила, вскрикнула пугливо и скрылась за спиной Мираниса.

— Лия? — удивленно спросил, казалось, в один миг забывший о присутствии Элана телохранитель.

Элан не очень-то понимал, что тут происходит, только вокруг вдруг запахло опасностью. Высший маг, до этого неплохо державший себя в руках, как с цепи сорвался. С ним рядом стоять было страшно, так напряглись в воздухе линии силы, хотя Эрремиэль не двигался, лишь сжал до хруста кулаки и дышал тяжело, будто после долгого бега:

— Ты… — Голос телохранителя дрожал от напряжения. — Ты мою жизнь сломал, ты жизнь моего брата испоганил, а теперь и Лия?

Элан улыбнулся, отходя в тень. Ссоры между телохранителем и принцем его интересовали мало, да и попасть под горячую руку, когда высшие маги начнут драться, не хотелось. А до драки было явно недалеко.

— Рэми… — шагнул к телохранителю принц. Эрремиэль отшатнулся, прошипев:

— Ты меня использовал… я понимаю. Но моя сестра!

— Рэми, давай поговорим…

— За что ты меня так ненавидишь? За что используешь тех, кто мне дорог… меня можешь ломать, но семья моя тут причем? Скажи?

Принц вздрогнул. Элан похолодел — хороши же отношения между принцем и телохранителем, если последний так думает о связывающих их с Миранисом узах.

— Считаешь опасным, — продолжал Эррэмиэль, — но держишь рядом с собой? Издеваешься? За что?

— Это не так… Рэми… выслушай.

— Убью! — вскричал вдруг телохранитель, бросившись к принцу.

Он схватил Мираниса за шиворот, вжал его в стену и занес над ним кулак.

— Рэми, не устраивай сцен, — холодно сказал Миранис, даже не пытаясь сопротивляться. — Не на виду у чужих.

— Мне плевать… — прошипел Рэми сквозь сжатые зубы. — Если я убью тебя сейчас, все закончится, правда? И больше меня не потянут из-за грани? Мне дадут, наконец-то умереть, не так ли?

— Рэми… Ты не сможешь меня убить…

Глаза телохранители вспыхнули синим безумством:

— Не будь так уверен, наследный принц Кассии. Ты слишком долго меня доводил. Теперь я могу все.

— Рэми, — вскричала вдруг забытая всеми девушка, повиснув на шее у телохранителя. — Не тронь его, слышишь, не смей! Не смей!

Она плакала, била кулаками по спине Эррэмиэля и не замечала, что тот уже давно отпустил Мираниса и в бессилии оперся о стену, опустив голову. Он все так же не двигался, хоть и заиграли на его щеках желваки, а принц, получивший свободу, сполз по стенке на пол к ногам телохранителя и вдруг безумно улыбнулся, глядя опустошенным взглядом в пол:

— Ну почему всегда и все получается так? — прошептал он.

Лия замерла. Рэми выругался и саданул по стене кулаком, разбивая ладонь в кровь, сорвал со стены гобелен с пегасом и швырнул его в Мираниса.

— Не думал я, что ты настолько дура, — сказал он фаворитке наследника и вышел. Девушка отшатнулась, будто ее ударили. Она вдруг очнулась, бросилась к принцу, отрыла его в ворохе мягкой ткани, прошептала:

— Ты в порядке? Мир…

— Иди в свои покои! — прошептал Миранис, поднимаясь. Будто вспомнив, что они не одни, он посмотрел на Элана, учтиво улыбнулся:

— Поговорим позднее, хранитель вести.

— Конечно, принц, — поклонился наследному принцу Кассии Элан, сделав вид, что ничего не произошло. Виновница происшествия, которую телохранитель назвал Лией, дрожала за спиной наследника, избегая встречаться взглядом с Эланом.

Виссавиец ее понимал. Любовница, пусть даже любовница принца, в Кассии существо не совсем уважаемое. Другое дело в Виссавии: пока принц не женат, а Лия не замужем, в такой связи виссавийцы бы не видели ничего плохого.

— И надеюсь, произошедшее здесь останется между нами.

— Естественно, принц, — ответил Элан, сомневаясь, что это можно будет оставить «между нами». Рэми был слишком зол, а высшие маги частенько творят глупости в минуты неконтролируемой злости. Тем более, этот высший маг.

Рэми несся по коридорам, оглушенный гневом. Кричал что-то вслед Лерин. Белоснежной тенью бежал рядом Рык. Отшатывались в сторону придворные, молча пропускали его виссавийцы, мелькали на стенах гобелены и картины, слился в непрерывную, желтую линию свет светильников.

Рэми сбежал по широкой лестнице, чудом не поскользнувшись и не свернув себе шею на укрытом ковром мраморе, миновал зал, едва не врезавшись в одну из витых колон и ударом ноги распахнул тяжелые, белоснежные двери.

Там, за стенами замка, разливался кровавый рассвет. Солнца еще не было видно, но небо уже стало бурым, как застывшая кровь, и быстро затягивалось тучами. Опять приближается буря? А плевать!

Рэми кожей чувствовал, как перешептывались за его спиной перепуганные придворные, как окутывал его синий кокон силы, и как сама сила тугими, хлесткими волнами лилась наружу, срезая с окрестных деревьев ветви.

Он не мог этого сдерживать. Даже более — он не хотел этого сдерживать. Единственная разумная мысль, что еще осталась в его сжираемом гневом сознании — он не может причинить никому вреда.

Потому не может себе позволить взорваться в замке. Не может…

Рэми прыжком оторвался от земли, стрелой устремляя свое тело в лесную гущу. Барс не отставал. Он бежал где-то внизу, мелькая среди трав белоснежной молнией. Расступались перед Рэми деревья, смыкались за его спиной, и все сильнее стягивались тучи, закрывая небо плотной, низкой занавесью.

Теперь он один. Теперь можно. Рэми вдруг ослаб. Он кубарем повалился на землю, царапая руки о острые сучки. Встал на колени, сжался в комок, обняв голову руками, и дал свободу просящемуся наружу потоку силы.

…Лия и Мир… … в низких тучах появились ниточки молний, заплакал гнусаво гром…

…маленькая, невинная Лия и циничный ловелас-Мир. Вместе?…

…над Виссавией опустилась тьма, густая, непроглядная, окутала она Рэми, пряча его горе и отчаяние от всего мира…

…что же ты творишь? Принц? Как смеешь?…

…и подул ветер…

Ветер крепчал. Стонали под порывами деревья. Сыпались на землю сломанные ветки, выл Рык, жался к боку хозяина. Но Рэми уже ничего не видел. Он бил кулаками землю, кусал до крови губы, сходя с ума от бессилия. Он ничего не мог сделать! Он доверял Миру, он доверял Лие, они его предали, но Рэми ничего не мог сделать! Поздно!

Мурлыкал и терся просительно о ноги барс, умоляя успокоиться, но Рэми, не зная, как выплеснуть наружу обиду, боль, разочарование, глотал злые слезы… И молил о чем-то, и сам не знал о чем. Он ненавидел сейчас Мира, его эгоизм, и в то же время сам истязал себя, напрягая связывающие его с принцем нити. Он чувствовал себя бабочкой, попавшей в сети паука и рвался, рвался из последних сил, оставляя на паутине пыльцу и кусочки крыльев.

— Ненавижу, как же я тебя ненавижу, Мир!

Ответила Виссавия. Хлынул на землю дождь, стегая землю тугими, холодными струями, смывая боль и обиду, и последние остатки сил ураганным ветром пролетели над лесом, сгибая до самой земли гордые березы.

— Ненавижу!

— Кто вы?

Вопрос был тихим, но усиленный магией прорвался таки через шум ветра и донесся до Рэми. Телохранитель замер, быстро приходя в себя. Он вызвал эту бурю, он заставил Виссавию отозваться… и он теперь не может показаться Араму в обличие телохранителя принца, не может воспользоваться маской… Ветер заметно ослаб, дождь перестал бить тяжелыми каплями, пробились сквозь тучи еще окрашенные красным лучи восходящего над лесом солнца.

— Кто вы? — повторил стоявший за спиной Арам. Рами обернулся. Арам вздрогнул, как он удара, и вдруг упал на колени, склонив голову:

— Вождь!

— Дурак, — ответил Рэми, поднимаясь и приводя себя в порядок. Гнев прошел, оставив за собой опустошение и безразличие. Рэми хотел сейчас одного — уйти и остаться одному.

Или, действительно, поддаться порыву, открыться этому недоумку Араму, стать наследником и горячо любимым племянником вождя Виссавии и забыть о Мире? О его предательстве? Оторвать от него Лию и навсегда уйти из Кассии, в которой для него, Рэми, никогда не было места?

«Уходи немедленно, — продрался через душивший Рэми гнев голос хранительницы. — Я сняла с тебя маску, Пока Арам не понял, что ошибся, уходи! Если не хочешь быть узнанным.»

— Поздно, — усмехнулся Рэми, видя, как встрепенулся вдруг Арам, понимая, как поднял на него ошеломленный, воплощающий взгляд.

— Вы не вождь, — прошептал виссавиец, вставая с травы и присматриваясь к Рэми. — Тогда почему она вас слушает? Почему вы так похожи?

— Потому что она щедра на дары, — язвительно ответил Рэми. — На смерть — тоже щедра. Берегите своего вождя… если не хотите, чтобы я его убил.

— Вы не в силах…

— Вы меня не знаете.

— Она выбрала вас наследником… И вы Кассиец… — Арам смотрел на горящие татуировки на запястьях Рэми. — Мой архан, я отведу вас к вождю…

— А то вряд ли.

— Я прошу вас.

— Я сказал нет! — закричал Рэми. — Арам, вы оглохли? Смерти хотите? Так я устрою.

— Моя жизнь в ваших руках, наследник, — покорно прошептал Арам, склоняя перед Рэми голову. — Вы можете сделать со мной все, что угодно, это правда. Но я вижу в вас непонимание и боль.

Позвольте мне…

— Не позволю. Со своей болью справлюсь сам…

— Элизар тоже так говорил…

Рэми не выдержал. Когда он очнулся, он сидел на Араме, сжимал пальцами тонкую шею юноши-виссавийца и смотрел, как из почти черных глаз уходит жизнь.

— О боги… — спохватился Рэми, отпуская виссавийца. — Вы живы?

— Не беспокойтесь, наследник, жив, — в глазах Арама было столько… поклонения, восхищения, радости, что Рэми вздрогнул.

Этого придурка только что чуть не убили! Чему он радуется, о боги?

— Вы совсем дурак, Арам, если лезете под руку разгневанному магу. Да еще и сравниваете меня с сошедшим с ума Элизаром.

Неужели вам жить расхотелось?

— Простите, наследник, я действительно был неосторожен, — сразу же начал оправдываться Арам.

У Рэми незамедлительно начала болеть голова. Он не понимал этого нового, преобразившегося Арама. Не понимал, куда делась торжественная, так импонирующая Рэми гордость виссавийца, и откуда появилась эта услужливая, раздражающая покорность?

— Никогда не стану вождем Виссавии, — устало сказал Рэми, поднимаясь. — Не понимаю вас…

— Если Виссавия вас слушает… — также смиренно ответил Арам, — то это уже неминуемо.

— Уходи, — прошептал Рэми. — Приказываю тебе, Арам, уходи!

Убирайся! Пока я не навредил тебе! Уходи… прошу! Если я убью тебя, то буду об этом жалеть…

— Мы продолжим разговор, наследник, когда вы придете в себя, — покорился Арам.

Они столь послушны, усмехнулся Рэми. Они столь милы… ластятся как змеи, чтобы укусить в самый неожиданный момент. Все они…

Небо расчистилось, откуда-то вновь появился спрятавшийся на время Рык, ласкаясь к ладоням хозяина. Рэми не мог сидеть на месте: остатки гнева гнали его вперед. Он долго брел по лесу, не зная, куда идет и зачем, пока густая чаща не расступилась и не появилась позолоченная солнечным светом полоска реки. Стало жарко. Барс шумно дышал, открыв пасть и высунув язык, порхали над растущей у самой кромки воды купальницей бабочки капустницы, тихо шептал неподалеку камыш.

Рэми устало опустился на сочную, напоенную близостью влаги, прибрежную траву, так и не решив, что ему делать дальше.

Вернуться к Миранису? Он не мог. Остаться в Виссавии? И этого он мог. Он просто хотел побыть один и подумать. Дать себе успокоиться.

— Вот ты где, — сказал кто-то за спиной, и Рэми мгновенно напрягся:

— Отойди! Отойди, пока я сам тебя не убил.

— Так на меня обижен, что сам мечтаешь умереть… — принц подошел и положил руку на плечо друга. — Рэми, давай поговорим.

— Мне кажется, нам не о чем говорить. И так все понятно…

— Проклятый упрямец, — сказал Мир, усевшись рядом. Барс, с такой нелюбовью относившийся к чужакам, сразу же взобрался Миранису на колени и лизнул его в щеку.

— Надо же… где ты взял такое чудо? — засмеялся Миранис, лохмача шерсть урчащего животного.

— Лерин подарил… — хмуро ответил Рэми.

Он не хотел разговаривать с Миранисом, но того обжигающего гнева, как некоторое время назад, уже не испытывал. Рэми был опустошен и устал. Он просто не хотел думать: ни о Мире, ни о Лие, ни о чем еще либо.

— Я даю тебе слово, Рэми, — начал Миранис, — что Лия для меня не просто очередное увлечение. Если было бы так, я бы никогда не прикоснулся к твоей сестре. Лия для меня нечто большее, и, когда мы вернемся в Кассию, она станет моей женой.

Рэми сглотнул, потом посмотрел на все так же улыбающегося Рыку принца и вдруг сказал:

— Я люблю Лию, но Кассию я тоже люблю. Я не хочу, чтобы наследный принц брал мою сестру в жены только потому…

— Что боится целителя судеб? — развеял его сомнения Мир.

Рэми промолчал. К чему слова? И так все понятно.

Рык вдруг навострил уши, уловил какой-то шорох к камышах и, спрыгнув с колен Мира, белой молнией исчез в прибрежных кустах черемухи. Мир обнял руками колени, положив на них подбородок, посмотрел на реку, на темнеющий на другой стороне еловый лес.

— Красиво здесь, правда? — сказал вдруг он. — Спокойно.

Впервые за долгое время, несмотря на все, что произошло, я смог нормально подумать. Здесь, как в храме, душа отдыхает… Здесь можно ничего не опасаться.

— Я опасаюсь… — вдруг прервал его Рэми, — я не хочу становится наследником вождя, и у меня есть на то причины. И я боюсь, что тебе не нужен. Боюсь, что тебе в тягость. После того, как я стал этим…

— Ты исцелил вождя. И ты не стал вновь целителем, узнав о моей связи с Лией, чего же ты боишься, Рэми? Я люблю твою сестру, понимаешь? Впервые в жизни я люблю… и впервые в жизни я понимаю твои чувства по отношению к Аланне. Раньше — не понимал. Потому ты можешь… встречаться с моей сестрой, когда этого сам захочешь. Ты должен это делать. Я не хочу, чтобы ты терял время… из-за каких-то глупостей.

— Мораль ты называешь глупостью? Может, именно она не позволяет нам этих глупостей совершать?

— Может, любовь дарят боги?

— Или ею испытывают.

— Раньше из нас двоих я был более циничным, — тихо и тепло засмеялся Миранис. — Ты больше не злишься?

— Я не могу на тебя злиться, не имею права. Ты — мой принц…

— А ты — мой брат, — усмехнулся Миранис. — Ты мой глупый, младший братишка, которого я за уши тащил к взрослению. А когда ты вырос, перерос меня, я и сам уже не рад.

— Почему?

— Потому что я тебе завидую, — откровенно сказал Миранис. — Завидую, что ты имеешь эту страну… а все же находишь силы от нее отказаться. Только не понимаю — зачем.

Рэми прикусил губу, задумавшись. Он уставился в желтый цветок купальницы у его ног и, так и не отрывая от него взгляда, вдруг рассказ все. И о своем разговоре с хранительницей, о том, как он шел убивать Элизара, и о своих сомнениях. И о том, что может оказаться лишним после того, как у дяди родится сын… закончил он рассказ одной лишь фразой:

— Интересно, что было бы, если бы я все же опустил кинжал… если бы я его убил?

— Я бы в тебе разочаровался, — грустно усмехнулся Миранис, похлопывая Рэми по плечу, невольно добавляя про себя: «Тогда предсказание Ниши, наверное, бы не исполнилось. Тогда бы я жил.»

И тотчас устыдился собственных мыслей.

— Мир?

— М-м-м-м?

Барс выскочил из травы и, улегшись между друзьями, подставил ладони Мира пушистое, чуть влажное от уже выпавшей росы брюхо.

— Мир, я прошу тебя… оказать мне услугу.

Рука принца замерла. Барс недовольно зафырчал, требовательно ударив по ладони Мираниса мягкой лапой. Мир улыбнулся, пальцы его скользнули под подбородок котенка, почесывая мягкую, покрытую белоснежной шерстью шкуру. Рыку понравилось: он прикрыл желтые глаза и тихо замурлыкал.

— Я слушаю.

— Я долго думал… что бы между нами не случилось… я доверяю тебе, — Мир слушал внимательно, не прерывая, хотя чувствовал, что Рэми говорит что-то не то. Пальцы принца скользнули за ухо барса. Рык продолжал тихо урчать, плавясь в волнах удовольствия. — Я хочу быть уверенным, что если стану целителем судеб, ты сможешь меня удержать…

— Как я тебя смогу удержать? — усмехнулся Мир. — Сказать по правде, ты и сейчас сильнее меня. Если еще честнее — любой телохранитель сильнее меня. Даже когда я стану повелителем, моя сила с вашей не сравнится, хотя об этом мало кто знает. Я на виду, вы — в тени. Судьба у вас такая. Хотя, иногда я вам завидую.

— Потому позволь мне дать тебе клятву подчинения, — прервал его Рэми.

Мир вздрогнул, не поверив своим ушам. Почувствовав волнение человека, барс сел на траве, уставившись на принца внимательным, немигающим взглядом.

— Что? — переспросил наследник. — Рэми… ты, упрямый, свободолюбивый, хочешь подчинить свое тело каждому моему приказу? Ты, кто сопротивлялся мне всеми силами, теперь хочешь стать моим рабом? Совсем с ума сошел…

— Я знаю, что ты не используешь эту силу мне во вред.

— Что если ты станешь вождем Виссавии, если интересы наших стран пойдут вразрез? Ты мне настолько веришь? Думаешь, что я не воспользуюсь своим преимуществом?

— Не воспользуешься, — упрямо ответил Рэми. — А я хочу быть уверен, что ты сможешь меня сдержать… если вновь появится целитель судеб. Пожалуйста, Мир. Я с ума сойду, если буду бояться, что сорвусь и потяну с собой Кассию… я, как твой телохранитель, не могу этого допустить. И ты единственный, кого даже целитель судеб никогда не тронет.

— Как знаешь, — согласился Мир. — Ты сам это выбрал.

Принц медленно поднялся. Телохранитель опустился перед ним на колени и зазвучали в особой, полной шорохов и всплесков воды тишине леса магические слова, когда вспыхнули в воздухе синим руны и запахло грозой… боги приняли клятву. Мир опустился на траву рядом с опустившим голову Рэми и вдруг сказал:

— Дурак ты. То не доверяешь, то слишком доверяешь. Почему у тебя не бывает в меру?

— В меру неинтересно, — слабо улыбнулся Рэми.

Рык, обделенный все это время вниманием, требовательно боднул хозяина в бок. Рэми облизнул губы и вдруг протянул…

— Ми-и-и-ир…

— Да?

— Давай напьемся.

Мир горько усмехнулся. Напьемся? И это он слышит от телохранителя, от идеального и чистенького Рэми? Боги, куда катится этот мир?

— А давай! — махнул рукой Миранис. — Счас вернемся в замок и…

— Зачем в замок? Я ведь тут… наследник.

Рэми выхватил из воздуха чашу с вином и подал ее Миранису.

Потом вторую, которую быстро опорожнил. Выкинув пустую чашу в кусты, он откинулся на траву, посмотрел на чистое, пронзительно голубое небо, и сказал:

— Сегодня всех их пошлю… и Виссавию, и Кассию.

— Пошлем, — поправил Мир, с легким подозрением пригубил вино. Но Рэми явно знал, что заказывал — напиток оказался крепким, выдержанным, сразу же дал в голову. В самый раз чтобы напиться. И место тут хорошее. Плеск воды, шорох ласкаемой ветром травы и заливистое пение соловья, спрятавшегося в прибрежной иве.

Вечерело. Медленно заходило за деревья солнце, а ни от принца, ни от его вздорного телохранителя было ни слуху, ни духу:

— Может, пойдем, их поищем? — в который раз спрашивал Лерин, не находивший себе места в отделенных ему покоях.

— Пусть сами разберутся, — все так же отвечал Кадм. — Целитель судеб вновь не пробудился, иначе бы мы почувствовали, значит, все не так уж и плохо. А чем больше проходит времени, тем меньше вероятность, что Рэми вытворит глупость. Да и Виссавия не сильно-то даст ему разойтись. Это мы уже проходили.

— Тихо! — оборвал их Тисмен.

Телохранители напряглись. Через мгновение Кадм услышал то, что уже давно слышал его более чуткий друг — странный звук, доносящийся из смежной с покоями Лерина спальни принца.

Приоткрыв дверь, они застыли на пороге, когда оттуда выскользнул белый ворох шерсти, прыгнул на кресло, где только что сидел Кадм и устроился на подушках, облизывая переднюю лапу.

Телохранители не замечали барса, их внимание привлекла спальня наследного принца. Погруженную в полумрак комнату заполнял громкий храп на два голоса. Пахло дорогим вином и чем-то еще, в чем травознающий Тисмен живо угадал запах аира.

Улегшись, вернее, развалившись на широкой кровати принц и его юный телохранитель мирно спали. Лерин подошел к окну, бесшумно задернул шторы, погрузив спальню в темноту и выпроводил обоих друзей за дверь, при этом облегченно вздыхая.

— А ты боялся! — хмыкнул Кадм. — Рэми очень даже спокойно… для него спокойно воспринял радостную новость.

Глава 9. Вождь

Когда Рэми продрал глаза, он думал, что еще спит… прямо перед ним, в полумраке, невинно обнимая подушку, почмокивал во сне растрепанный Миранис.

— О боги! — тихонько простонал Рэми, поднимаясь с кровати. — Голова-то как болит…

Погуляли они вчера знатно. Последним, что помнил Рэми, было влажными сумерками, чмокающим под ногами болотом, и разрывающим голову ревом Мираниса, что пытался прогорланить какую-то веселую песенку…

О чем «пел» принц, Рэми вспоминал с трудом, да и не особо хотел вспоминать. Кажется, как всегда — немного о вине, немного о кабачных девках… О чем еще может «петь» нажравшийся кассиец?

Спали они одетыми. Рэми глухо застонал. Штаны его были выпачканы подсохшей за ночь грязью, эта же грязь была на шелковых простынях, эта грязь, казалось, впиталась в каждую пору саднившей кожи.

— Смыть бы с себя все это, — прошептал Рэми, с трудом поднимаясь. И побыстрее…

Пол поплыл под ногами. С трудом удержавшись, чтобы не упасть обратно на кровать, Рэми оперся на столик, свалив на пол вазу с незабудками…

Принц простонал во сне, прижал к себе подушку, трогательно погладил ее за краешек и вновь зачмокав, повернулся на другой бок, умудрившись при этом любимой подушечки не упустить. Рэми бы посмеялся, да тошнота была слишком сильной.

Поблагодарив богов, что не разбудил наследного принца, он собирал силы для передвижения к двери, как та самая дверь осторожно открылась, и внутрь заглянул Кадм.

«Проснулся, надо же, — голос телохранителя в голове Рэми слегка отдавал ехидством. Хотя, какое там слегка — Кадм, явно потешаясь над дружком, проскользнув в спальню принца и подставил едва державшемуся на ногах Рэми плечо. — Идем. Понемножку, правая ножка, левая ножка, а то тебя и вырвать может. Нам оно надо?»

Нам оно было не надо. С трудом проделав несколько шагов до порога, Рэми подождал, пока Кадм прикроет за ними дверь, и с помощью телохранителя опустился в кресло.

Рык, явно соскучившись, потерся о ноги хозяина и улегся на полу, не спуская с Рэми обожающего взгляда.

— Пить надо уметь, — сказал Кадм, подавая другу чашу. — Пей, легче станет.

— А надо ли? — холодно поинтересовались за спиной.

Рэми вздрогнул. Потом отпил глоток и тихонько попросил Лерина говорить тише. Мол, голова и так раскалывается.

— Что мне за дело до твоей головы? — взвился Лерин. — Сам принца опоил, а теперь в жертву играется. Думаешь, мы поверим?

— Ну да, опоил невинного ребеночка, — вступился за Рэми Кадм. — Легче?

Рэми кивнул. И в самом деле легче: голова больше почти не болит, не кружится, и зеленые занавески на окнах даже не раздражают. Кадм нагнулся над Рэми и тихо прошептал ему на ухо:

— Когда в следующий раз соберешься побезобразничать, обо мне не забудь.

— Какое убожество, — выдохнул Лерин. — Мило вам поболтать…

Обменяться опытом. А сам найду себе занятие поинтереснее.

Чуть позднее Рэми оттаивал в теплой воде, а Кадм сидел на краю деревянной ванны и рассказывал о своих приключениях в столице. Рэми слушал вполуха, всеми силами пытаясь разобраться с так и не выветрившимся из головы туманом. Получалась плохо — казалось, что в тело ватой набили, все перед глазами плыло и дико хотелось спать. Да кто ж Рэми даст?

В дверь постучали. От неожиданно громкого, требовательного звука голова вновь дико разболелась, и Рэми, зашипев, выпустил в пенную воду мыло. Выругавшись, он пытался поймать упущенный кусок, но мыло, подобно верткой рыбе, выскальзывало из ладоней, оставляя за собой в воде белесый, неприятный след. Еще и этот запах…

Смеясь, Кадм резко задернул занавеску, отделив нишу с ванной от остальной комнаты, и лишь тогда сказал:

— Войдите.

Дверь чуть скрипнула, раздались шаги, потом — обычные приветствия. Голос пришельца Рэми не был знаком, а слова и вовсе насторожили:

— Мой вождь будет счастлив видеть наследного принца Кассии за завтраком в своем замке.

— Боюсь, принц не очень хорошо себя чувствует и сейчас отдыхает, — вежливо ответил Кадм. — Потому завтрак у него, скорее всего, будет поздним. Право, не стоит заставлять вождя Виссавии ждать пробуждения Мираниса.

— Смею настаивать, телохранитель, — вежливо ответил все тот же голос. — Если принц чувствует себя неважно, то я целитель.

Излечить последствия… гм… вчерашней ночи для меня сущие пустяки, и если вы позволите, я с удовольствием избавлю наследного принца Кассии от никому ненужных страданий. А позднее, если вам будет угодно, я займусь и его телохранителем.

Кажется, Эррэмиэль вчера сопровождал принца и… пострадал не меньше.

— Простите меня, целитель, но лечением принца и его телохранителей мы займемся сами.

— Вы нам не доверяете? — голос целителя был все так же спокоен, как и уверен в своей правоте. А Рэми боялся пошевелиться, забыв о так и не пойманном мыле и осознавая — только из-за него Кадм отказал гостю. Боги, стоит хоть одному виссавийцу присмотреться как следует, стоит войти проникнуть под щиты в его душу… и… Но ведь Рэми уже отказывал и не раз, почему же тогда они раз за разом настаивают?

— Я доверяю вам, виссавиец, — так же холодно ответил Кадм. — Но за здоровьем принца и его телохранителей следит Тисмен. Вы же понимаете, что в этом его призвание, так к чему необоснованные подозрения и обиды?

— Как знаете, — сдался целитель.

— Если вы так настаиваете, я разбужу принца, хотя мне это не нравится. Если Миранис захочет принять предложение вождя, мой хариб уведомит о том Арама. Еще что-то?

— Да. Наш человек исполнил просьбу Мираниса и слегка… подкорректировал память ваших арханов. Никто более не помнит ни о том, что целитель судеб был мертв, ни о том, в каком состоянии принес его в замок Арама вождь. Но… ни один из наших людей не смог подойти к Лилиане, новой фаворитке вашего принца.

Рэми сжал зубы, услышав слово «фаворитка».

— Хариб телохранителя, несущего силу целителя судеб, уведомил нас, что Лилиана не нуждается в данной коррекции…

— И вы хотите подтверждения?

— Да, архан.

— Сестрой Эррэмиэля я займусь лично. Спасибо вам за заботу.

— Не за что. Я и мои люди всего лишь исполняли приказ Арама.

Значат ли ваши слова, что вы удовольствуетесь моей работой? Что мы не должны трогать Лилиану?

— Вы правильно меня поняли.

— Спасибо, Алкадм. Могу я теперь удалиться?

Дверь тихо закрылась.

— Время поднимать принца, — кинул Кадм Рэми. — Прости, дружок, но пора работать, так что выходи из воды.

Пока Рэми одевался при помощи своего хариба, Кадм скрылся в спальне. Некоторое время оттуда раздавалось недовольное мычание, потом в дверь, не забыв поклониться вытирающему волосы Рэми, вошел телохранитель принца, и воцарилась тишина.

Мир появился из спальни достаточно скоро. Уже полностью одетый, неожиданно серьезный, он кивнул Рэми и кинул:

— Собирайся, пойдешь со мной. Кадм, ты и остальные телохранители останетесь в замке.

Для их разговора вождь выбрал уютную, небольшую комнату, в которой его мать когда-то принимала гостей. Отделанные дубовыми панелями стены украшали портреты. Еще совсем недавно Элизар не мог их даже видеть. С правой стены от входа смотрел на него старший брат, тогда всего лишь мальчишка, которому только-только исполнилось одиннадцать.

Элизар помнил те дни, когда писалась эта картина. Помнил, как брат жаловался, что ему скучно стоять на месте, как перебирал копытами за его спиной белый как снег пегас Арис, как то и дело расправлял затекшие крылья, и тогда на поляну сыпалась с перьев белоснежная пыльца, окутывая солнечный день серебристым туманом.

Элизар стоял за спиной художника и заворожено смотрел, как ласкала полотно кисть, оставляя едва видные глазу мазки, как постепенно хаотическая игра красок складывалась в знакомое до боли лицо, ловила истинный, скрываемый за маской наследника характер брата — вздорного мальчишку, которого слишком рано заставили стать взрослым.

На противоположной стене, черный, как смоль пегас уносил в небо маленького, счастливого мальчика с растрепанными волосами.

Элизар не хотел узнавать в ребенке себя, отказывался. И Каштана, своего пегаса он не видел так давно… надо будет навестить старого друга, надо будет вспомнить, как это, взлетать на его спине в небо, оставляя за собой едва заметный шлейф черной пыльцы.

Каштан красив… но пегас отца был красивее. Даже нарисованный, он прожигал спину Элизара умным, всепонимающим взглядом, распластав медово-коричневые крылья над своим хозяином — отцом вождя. Рядом с ним была и мать с Риной на руках.

Молодая, красивая…

Такими они остались в памяти Элизара, вечно молодыми, вечно улыбающимися с картины. И никогда брат не вырастет, и никогда родители не постареют. Потому что мертвы.

Элизар встрепенулся и шагнул навстречу вошедшим гостям. Как и вполне ожидалось, принц Кассии на завтрак явился не один, а со своим любимым телохранителем. Странный мальчишка этот целитель судеб, интересный. Был бы виссавийцем, взлетел бы высоко, с таким-то даром. А серые глаза его то и дело вспыхивают синим сиянием, значит, магии в нем много, наверное, слишком много…

Элизар поприветствовал принца, кивнул телохранителю и показал на небольшой, покрытый кремовой скатертью столик. Принц сел, телохранитель остался стоять за спиной. Элизар опустился на стул напротив гостя и украдкой посмотрел на застывшего Эрремиэля.

Этот маг, даже когда лежал на пыточном столе, так и не открылся. Щиты у него неожиданно сильны, наверное, тем интерес к себе и разжег. Принца защищать такими щитами — понятно. Но телохранителя? К чему?

Подкладывая Миранису на тарелку куски баранины, Элизар то и дело украдкой посматривал на Эррэмиэля. Мальчишка ведь еще совсем, а стоит, даже не шелохнется. Не реагирует на слова, будто не слышит, вида не подаст, что вообще в чем-то заинтересован. Как статуя, завернутая в темно-красный плащ, неживая, начиненная магией, и в то же время интригующе прекрасная.

Как надежная защита, поправил себя Элизар. Щиты вокруг принца держались на славу, таких даже ему, вождю Виссавии, не пробить, приходилось вне обыкновения довольствоваться зрительным контактом, улавливать едва слышимые нотки в голосе гостя, хотя это было и нелегко, и неприятно.

В присутствии телохранителя почувствовать Мираниса было невозможно. Скрывать свои чувства за щитами наследник явно умел с самых пеленок, а тут ему в том еще и телохранитель помогал. В Кассии, где каждый архан какой-никакой, а маг, где все друг другу враги и интриги — нормальное дело, такое умение становится необходимым, тем более наследному принцу.

Но Элизар к подобному не привык. Своих виссавийцев он видит насквозь. Калинку — видит. И ее страсть видит, и ее безумную, несколько наивную и невесть откуда взявшуюся любовь — видит, а принца — нет.

Чувство магической слепоты необычно. Раздражает. Тем более, что разговор намечается очень важный и трудный.

— Я хотел бы с вами серьезно поговорить, мой друг, — начал Элизар.

— Так поговорим, — невозмутимо ответил Миранис, принимаясь за салат.

— Некоторые разговоры не терпят лишних свидетелей.

Рука принца на мгновение застыла у рта, потом продолжила свой путь к губам, а в глазах проскользнуло удивление, смешанное с легкой иронией.

— Вы о моем телохранителе? Жизнь Рэми зависит от моей жизни.

Телохранители не даются мне просто так, они выбираются богами. А боги видят все…

— Далеко не все, — прошептал Элизар.

— Странно слышать такие слова от «сына Виссавии», — усмехнулся Миранис, отпив немного ларийского вина из чаши. — Однако, мой друг, ваши отношения с собственными покровителями меня касаются мало. Если вы сами, естественно, не захотите о них рассказать. Своим же богам я доверяю.

— Пожалуй, не захочу, — согласился Элизар, поставив локти на стол и нагнувшись к Миранису. — Разговор пойдет о другом.

Скажите мне, зачем вы на самом деле приехали в Виссавию?

— Это не о другом, — неожиданно возразил Миранис. — Это о том же самом.

— Я знаю. Виссавия приказала вас принять, — перешел вождь на «ты». — Скажешь, зачем?

— Если ты не в силах понять собственную богиню, то как я тебе объясню? — принц держался холодно и естественно.

Непробиваемый. Тяжело с такими. — Я уже сказал — твои отношения с Виссавией это твое личное дело.

— Спрошу по-другому — как в твоей свите оказался мой наследник?

Все же они не всегда умеют притворяться, подумалось Элизару, когда Миранис на миг побледнел. Но более странным оказалось другое — щиты телохранителя дрогнули. Будто волновался больше не принц, а стоявший за его спиной целитель. Почему волновался?

Чего опасался? И какие могут быть у кассийцев тайные дела с Виссавией… помимо странного, не дающего вождю покоя мальчика, которого встретил вчера Арам.

— Я и сам объясню, — тихо продолжил Элизар. — Виссавия нашла себе наследника… я не знаю, каким чудом она выбрала именно его, я не знаю, каким чудом ты приобрел над ним власть, но не тебя моя богиня приглашала в клан, его, не так ли?

— Может, и так, — принц отодвинул тарелку и откинулся на высокую, резную спинку стула.

Его щиты вновь были монолитными, но вождь чувствовал — теперь охрана принца дается телохранителю гораздо дороже…

Волнуется. С трудом держит себя в руках, оттого и слегка вибрируют щиты, реагируя на бушующий в душе мага огонь. Что тебя так взволновало то, а, целитель судеб?

— Что на самом деле ты ищешь в моей стране?

— Возможно, справедливости?

Мир провел пальцем по ободку чаши и продолжил:

— Я прошу так немногого, чтобы ты, вождь Виссавии, помог мне справиться со собственным отродьем.

Элизар бы в удовольствием, вопрос только как?

— Алкадий — брат моего учителя.

— Алкадий — убийца, который захотел моего трона.

— Не верю, — выдохнул Элизар. — Ни один виссавиец не захочет какого-то трона какой-то страны.

— Кассия для тебя «какая-то»?

— Ты просто не знаешь, что такое на самом деле единение в богиней, мой друг, — усмехнулся Элизар. — И никогда не познаешь, потому что это убьет в тебе всякое желание возвращаться домой. А твое место не тут, там, и ты об этом великолепно знаешь.

— Возможно. Но вы все равно ошибаешься. Твой Алкадий пытался меня убить. Полгода назад мои телохранители почти до него добрались… Алкадий как раненый зверь уполз в Темные Земли. А он магический вампир, да ты лучше меня знаешь, набрался от местных тварей сил… и вновь вернулся в Кассию.

— Дальше.

— Ты был не первым виссавийцем, который убил моего целителя судеб. И не первый раз его воскрешали.

— Вот как? — Элизар бросил взгляд на застывшую за спиной Мираниса фигуру телохранителя и задумался.

Отец отпустил Алкадия, это правда. Пожалел Акима, и это правда. Но не пожалел самого мага. Для виссавийца, пусть даже для вампира и отверженца, жить за пределами клана — это мучение.

Алкадий наверняка бесился от боли, сходил с ума от обиды, вот и творил глупости, как недавно творил их и Элизар. Сумасшедший маг, это ведь никогда не было подарком.

Несмотря на то, что все закончилось, Элизар по-прежнему чувствовал страх своих подданных. Даже сестра его боялась, только раньше Элизару это даже нравилось, а теперь… убивало.

Но если Алкадий действительно набрался чужой магии в Черных Землях, то у вождя нет такой силы, чтобы встать против него за пределами клана. И, значит, помочь Миранису он не может. Значит, и обещать не будет…

— Я бессилен, прости.

— Я знаю, — прошептал Миранис.

— Могу лишь… попробовать вновь вызвать целителя судеб. Но сомневаюсь, что это поможет. И ты об этом знаешь, не так ли? Или мне продолжить?

Миранис знал. Элизар читал это в его глазах и немного жалел этого телохранителя-мальчишку, что по глупости, да по молодости влез в болото… где в скором времени и завязнет.

— Но даже попытаться тебе помочь я могу только при одном условии — ты отдашь мне наследника…

— Отдашь? Как вещь? Вы, виссавийцы, иногда меня поражаете.

— Этот мальчик принадлежит нам.

— А ты думаешь, я его держу? — осторожно спросил Миранис. — Ты сильно ошибаешься…

— Отдай мне наследника, — повторил вождь. Этот разговор действительно давался нелегко. С Элизаром редко разговаривали на равных, ему никогда не отказывали. И ощущение от отказа было совсем неприятным.

— Я не буду его неволить, — твердо ответил Миранис. — Даже Виссавия этого не делает. Доверься своей богине хотя бы на этот раз.

— Отдай мне наследника, — в третий раз повторил вождь, не понимая, почему Миранис сопротивляется — наследник клана принадлежит Виссавии. В клане он и останется.

Принц прикусил губу, и глаза его слегка потеряли смысл…

Элизар вдруг понял, что Миранис советуется со своим целителем судеб. Это слегка удивило. Вождь даже не думал, что телохранители так же и советники наследного принца Кассии. Что же… значит, убеждать надо не только Мираниса, но и его окружение. Эту четверку, которую на приемах ни видно и ни слышно.

Хотя целителя судеб не спрячешь. Куда он не придет, а выделяется сразу. Это судьба его быть всегда на виду. Опасный, но в то же время интригующий. Такого рода силу вождь еще никогда раньше не встречал. Его бы хранителям знаний, те были бы счастливы дополнить свои трактаты новыми наблюдениями… Все несущие силу одиннадцати необычны и интересны, да вот только Миранис телохранителей бережет, виссавийцев к ним близко не подпускает.

Бережет, как государственную тайну.

— Все что я могу, это устроить вам встречу, — сказал, наконец-то, принц Кассии. — И ты сам с ним поговоришь. Сам убедишься, что я сказал правду.

Элизар не возражал. Что же, пусть будет и так — он встретится с наследником. И посмотрит в глаза тому мальчику-кассийцу, которого избрала для себя Виссавия. Жаль только, что очередная династия вождей на Элизаре и закончится.

Впрочем, он это заслужил.

— Я могу забрать его и сам, — возразил вождь. — Могу найти в твоей свите… вычислить. Достаточно только Араму… он так похож на меня… почему-то.

— И почему-то никто из виссавийцев этого до сих пор не заметил? — зло парировал Миранис. — Это не моя вина, что наследник предпочитает прятаться. Это ваша вина. И вашей богини.

Но если ты сам не в силах разобраться с Виссавией, то как ты убедишь его? А, Элизар?

— Я попытаюсь. Когда?

— Сегодня на закате. Это твое любимое время для встреч, не так ли? Моего телохранителя ты тоже встречал на закате…

— Пусть будет на закате, — нетерпеливо прервал его Элизар. — Где?

— Он сам придет.

— Я буду ждать.

— И ты поможешь мне с Алкадием.

— Я сделаю, что смогу, — уклончиво пообещал вождь.

— Нет, мой друг… — прошипел Миранис. — Ты сделаешь все возможное, уж поверь моему слову.

Снова глаза Мираниса резко утратили смысл: наследный принц вновь говорил со своим телохранителем. Кажется, даже ссорился.

Кажется, Эррэмиэль недоволен. Кажется, потому что глаза его все так же холодны и лицо все так же спокойно. Только пухлые губы вдруг сжались, и между бровями показалась небольшая морщинка.

Рэми волновался с самого начала этой встречи. Но даже не из-за разговора с вождем Виссавии, а из-за темного облака, которое он явственно видел и над головой Мираниса, и над головой вождя.

Он хотел бы спросить, что это такое, он чувствовал, что это важно, но слова застывали в горле. Однажды он уже такое встречал, в далеком детстве… но почему-то не мог восстановить в памяти где и когда, как не пытался.

А потом вождь заговорил о наследнике, и Рэми забыл обо всем на свете.

— Ты дал мне клятву, Рэми, — напомнил Миранис. — Но выбирать — остаться с вождем или пойти со мной ты должен сам.

— Я уже давно выбрал…

— Как знаешь…

Разговор не был приятным. И хотя вождь и наследный принц улыбались, телохранитель чувствовал повисшее между ними напряжение. Так не должно быть. Элизар это хлопоты Рэми, не Мираниса, и Рэми сам с ними разберется. Потому и согласился на встречу, хоть принц, сразу было видно, не очень-то был решением телохранителя доволен.

— Спасибо за завтрак и приятную беседу, — прощался Миранис с вождем.

Рэми слушал в пол уха.

Сегодня на закате он, наконец-то, поговорит по душам с дядей.

— Что случилось, телохранитель? — спросил Элизар.

Рэми понял, что стоит и глупо уставляется на портрет за спиной вождя. Он вспомнил, где видел то проклятое облако — над головой вон того мужчины… его деда.

— Простите, — поклонился Рэми вождю. — Просто никогда не видел пегасов… так близко. Очень хорошо нарисовано… как настоящий.

Врет. Видел. На этом еще и летал в далеком детстве в облаках, зажмурившись от удовольствия, чувствуя себя в безопасности в уверенных руках деда. Это его семья, о боги. И этот мужчина, и та женщина, и тот мальчик на портрете. Он их всех знал, всех помнил именно такими, улыбающимися, счастливыми, и всех их в один день потерял.

Эти проснувшиеся воспоминания…

— Вы правы, действительно, как настоящий, — ответил Элизар, улыбнувшись. — Искусство сила особая, неподвластная даже высшим магам, таким, как я с вами.

— Рэми! — позвал Миранис.

— Иду, мой принц.

Глава 10. Разговор

Солнце в этот день опускалось к деревьям неожиданно медленно, и время растягивалось в бесконечность. С одной стороны Рэми не жаждал приближать не очень-то приятную и тяжелую для всех встречу, с другой — хотел, чтобы все поскорее закончилось.

Ему надоело, до смерти, это проклятое ожидание.

Но больше всего надоело хмурое лицо Мираниса. Принц был не в духе. О встрече на закате не вспоминал, но и Рэми в тот день из виду выпускать отказывался. Будто боялся. Нет, не будто — точно.

Рэми чувствовал, что Мир боялся, а вот чего — понять не мог.

— Рэми, ты уверен? — спросил вечером принц.

Рэми сидел в кресле, а Лерин колдовал над ним, на время сводя со лба телохранителя магическую татуировку. Ощущения при этом были не то, что болезненные, а скорее — неприятные. В голове плескалась тупая, раздражающая боль. Лоб то и дело вспыхивал огнем, и горевшие синим глаза Лерина тогда расплывались в туманной дымке. Ну и вопрос принца до Рэми дошел далеко не сразу.

Нет, он ни в чем не был уверен. Но признаваться в стесняющем грудь беспокойстве не хотел. Рэми откровенно опасался этой встречи.

— Рэми, — неожиданно мягко начал принц, — Если ты не хочешь туда идти, только скажи, пошлем к вождю Лерина. Наш друг дипломат отменный, подобные разговоры умеет вести с пеленок.

Рэми ничего не ответил, поднимаясь с кресла.

На встречу к дяде он оделся не как архан, а как обычный рожанин: без краски на лице, в темно-коричневые штаны и короткую, того же цвета, тунику, хотя из мягкой ларийской ткани.

Против облачение любимого архана в что-то менее дорогое категорически возразил Эллис. Мало того, повязал на талии Рэми широкий, из тонкой, как паутинка, ткани пояс, пустив его расшитые серебром концы по правому бедру телохранителя.

— Как на свидание с любимой, — горько усмехнулся Рэми.

Эллис ничего не ответил, собрав отросшие до плеч, черные волосы Рэми в тугой хвост.

— Может, тебе все же не стоит туда идти одному? — спросил вдруг Лерин, окинув Рэми внимательным, немного грустным взглядом.

— Мне не нужна защита от собственного дяди.

— Ты сильно ошибаешься или наивнее, чем я думал, — ответил Лерин. — Это для тебя родственные связи крепки и нерушимы. Для большинства людей, мой друг, это всего лишь слово и ничего более. А для еще для некоторых долг гораздо важнее уз крови.

Вождь, не забывай, все же любит свою Виссавию, хотя и говорит иначе. А ты для его… чужой. Да и не знает Элизар, что он твой дядя. И теперь ответь мне на вопрос — что он выберет, тебя или все же клан? И не лучше ли доверится кому-нибудь более опытному?

— Например, тебе, — взорвался Рэми.

— Например, мне, — ровно ответил Лерин.

— Рэми, я действительно не понимаю, — поддержал друга Кадм, — зачем тебе неприятности на собственную задницу? Если уж выбрал Мираниса, так и уехал бы спокойно, не дразнил бы вождя…. Ты и теперь можешь отвязаться… верь мне, мы найдем способ, не в первый раз, наши послы кого угодно уболтают. Вождь к тебе даже не подойдет…

— Я все же считаю, что мы должны объясниться.

— Зачем? — упрямо спрашивал Кадм. — О чем ты будешь с ним разговаривать? Что ты объяснишь? Что ты, племянник вождя Виссавии, хочешь остаться с Миранисом? Рэми, прости, но даже я это понимаю с трудом. Вождь, который живет кланом, такого никогда не поймет.

— Приказываешь мне остаться? — оборвал его Рэми, обращаясь к принцу.

Он помнил вчерашний день, помнил свою клятву и знал, что стоит принцу сказать только слово, и он никуда не пойдет, не сможет. Да и хотел ли Рэми куда-то идти? С одной стороны что-то тянуло его к вождю, с другой он понимал — Лерин прав. И Кадм прав. Может, не стоит, не нужно этого разговора, возможно, Рэми ничего не поправит, а только усложнит.

Но в то же время прирожденное упрямство мешало Рэми остаться. Мешало и данное слово. Он обещал, что придет. И должен идти… если только… Миру он дал не слово, клятву.

— Я ничего не могу тебе приказать, — сказал, наконец-то, принц, не поднимая взгляда, — и ты это прекрасно знаешь.

«Что же ты делаешь, Мир? Отпускаешь или просто от меня отказываешься?»

— Я бы этого не делал, — пытался встрять Кадм.

— Твои отношения с Виссавией и родственниками — это твое личное дело, — оборвал телохранителя принц, вдруг шагнув к Рэми и заглянул ему в глаза.

«Я никогда не буду тебя неволить,» — говорил его взгляд, а губы только подтверждали:

— Я могу лишь помочь, если ты захочешь, но приказывать я тебе не стану. Ты — мой телохранитель, а не мой слуга. Ты — мой друг. Ты — прикрываешь мою спину. Я хочу, чтобы бы был свободен.

Даже от меня. Я могу лишь дать совет… я бы на твоем месте не пошел…

— Но ты не на моем месте, — отрезал Рэми, направляясь к выходу.

— Рэми! — окликнул его Мир. Рэми остановился в дверях.

— Вернешься? — голос принца дрогнул.

— Вернусь, — ответил Рэми.

— А я не был бы в этом так уверен, — пробурчал Лерин.

Но Рэми был уверен. Он не останется с вождем, он выбрал, на этот раз сознательно, связать свою судьбу с судьбой наследного принца Кассии. И теперь он не откажется от своего решения. Но вождь… должен об этом знать.

Рэми вышел из покоев принца, накинул на голову капюшон и отошел в тень, пропуская Ферина. Не узнал, усмехнулся Рэми, когда придворный прошел мимо, даже не ответив на низкий поклон телохранителя. Принял за обычного хариба, что же, Рэми знал, что Ферин заносчив донельзя, а тех, кто ниже, за людей не считает.

Рэми тщательно скрыл лицо под частыми складками капюшона, стрелой устремившись по узким, запутанным коридорам замка. Принц дал ему долгожданную свободу… Да вот только нужна ли ему эта свобода?

Рэми на мгновение остановился, оперся спиной о покрытую темной драпировкой стену, пытаясь хоть немного успокоиться, отдышаться, откинул на плечи капюшон, жадно глотая запыленный воздух. С каждым мгновением его сомнение и страх росли. Он уже жалел, что решился на встречу с вождем. Он уже почти был готов вернуться к Миранису, позволить себя спрятать, положиться на Лерина с его хитрыми дипломатами. Но остатки гордости удерживали. Сколько будет скрываться? Нет, не так, сколько будет полагаться на других?

— Проклятие! Что ты со мной делаешь?

В окне в конце коридора небо уже окрасилось красным. Еще немного, и солнце зайдет за деревья. Рэми нельзя опаздывать. И в то же время как сложно оторваться от стены, сделать последний шаг…

Такова жизнь — пока ты мал, тебя презирают. И пытаются задавить просто со скуки, чтобы доказать, что ты меньше, глупее, беспомощней. А когда ты получаешь силу, власть, тебя начинают боятся… и пытаются задавить из страха. И Рэми на самом деле более не нужен Виссавии. Ведь у вождя будет молодая жена, а скоро, возможно, появится сын. Будет ли он нужен и Кассии? Или там тоже его боятся, вернее, боятся целителя судеб?

Боги, в лесу, простым лесником, он был счастливее…

Боги, неправда. И в лесу, когда он был лесником, его защищал Жерл. Защищал так же помня о его происхождении…

— Я знал…

Раньше, чем Рэми успел очнуться от удивления и хоть как-то отреагировать, темная тень бросилась ему в ноги, заливая сапоги счастливыми слезами.

— Я знал, что ты жив, Нериан, — выла облегченно тень. — Я знал, что не убил тебя… и теперь я понимаю.

Рэми вздрогнул. Впервые за много лет кто-то называл его другим именем. Тем, которое придумал для его дед, тем, которое знали только виссавийцы.

— Здесь твой дом. И здесь твое настоящее имя, — говорил дед.

— Того, другого, я знать не хочу. И другие знать не будут.

Рэми сглотнул. Воспоминания. Их с каждым днем становилось все больше. Далекое детство, кристально чистые глаза отца, которые унаследовал Арман. Веселый, игривый дядя, что должен был стать вождем Виссавии… а умер. Они все умерли.

Рэми задохнулся от наплывшей к горлу горечи. И та, далекая, почти нереальная жизнь уже давно умерла. Рэми теперь другой, и живет он иначе. И теперь для него важны не Элизар и Рина, а Мир и Арман. Он выбрал. И уже давно выбрал. Еще когда увидел, как на его глазах исчезает целый замок, увидел, как рвались из ловушек горящих тел души людей, услышал, как оплакивает его где-то вдалеке Арман. Когда позволил матери себя спрятать. Когда позволил брату себя найти. Но Виссавия… Виссавия ему не нужна.

И Элан, убивший так многих, ему не нужен.

Рэми пытался оттолкнуть виссавийца, к которому испытывал лишь жгучее, ни с чем несравнимое отвращение, но Элан вцепился в его ноги и горячим шепотом умолял простить.

— Отпусти меня! — прошипел Рэми.

Этого хватило. Элан вдруг умолк и отполз на шаг от Рэми.

Мелко дрожащий, сжавшийся в комок, он был жалок. Так жалок, что Рэми, уже собравшийся уходить, обернулся:

— Не понимаю… — сказал он. — Я ведь знаю тебя. Гордый, непримиримый… почему ты сейчас унижаешься?

— Я виноват перед тобой, — сказал Элан. — Я перед всеми ими виноват. Но они не знают… ты — знаешь. Я вижу, что ты знаешь.

— И думаешь, что я прощу?

— Я не смею надеяться на прощение.

— Но его просишь!

— Прости… — обреченно ответил Элан, — я действительно не должен был…

Вдалеке раздались шаги, и Рэми раздраженно схватил Элана за шиворот, прошипев:

— Вставай! Ты привлекаешь к нам внимание! А оно мне сейчас не нужно.

— Но Нериан… почему…

Рэми толкнул Элана в тень, встал перед ним и поклонился двум хорошеньким девушкам-арханам из свиты Калинки. Одна из красоток горделиво проплыла мимо, будто не заметив, другая ответила поклоном на поклон, и щеки ее вдруг вспыхнули в полумраке коридора.

— А он хорошенький, — услышал Рэми ее восторженный шепот, и, скривившись, быстро накинул на голову капюшон, вновь скрывая лицо в складках.

— Пойдешь за мной, — быстро приказал он. — И молчи!

Рэми уже опаздывал. Он несся по коридорам, не решаясь открыть переход к вождю в замке Арама. Элан следовал за ним, обреченный, как старая собака на веревке, которую хозяин в последний раз ведет к озеру. Только Рэми топить Элана не собирался. Он вообще пока не знал, что с ним делать.</