Заражение. Том 1 (fb2)


Использовать online-читалку "Книгочей 0.2" (Не работает в Internet Explorer)


Настройки текста:


Сергей Милушкин Заражение. Том 1

Все персонажи и названия являются вымышленными, и любое совпадение с реально живущими или жившими людьми случайно.

От автора

Дорогой Читатель!


Начиная роман «Заражение», я и не думал, что мне придется столкнуться с собственными страхами на столь глубинном уровне. Как и все в детстве, я очень боялся врачей, уколов и всего медицинского. Никакими коврижками меня нельзя было затащить в поликлинику даже на банальный осмотр, не говоря уже о прививке или посещении стоматолога.

Тогда я негодовал, упирался и трепетал, испытывая, поистине инфернальный ужас перед больницами и людьми в белых халатах.

Я вырос. Но страхи остались. Я просто запрятал их глубоко внутрь себя и сделал вид, что они не существуют. Однажды мой ребенок перестал дышать. Только что он играл на ковре с кубиками, потом посинел, завалился набок, изо рта пошла пена.

Холодный ужас парализовал меня. Я буквально видел, как бесплотное чудовище наблюдает за мной из-за портьеры. Оно оценивало меня. Оно беззвучно смеялось.

И тогда я собрал всю волю, всю которую только смог в кулак, и начал действовать. Руки тряслись, воздух застревал в легких, мысли со скрежетом продирались сквозь парализованное сознание.

И я победил. Я сделал это. Я помог своему сыну.

Позднее я понял одну важную вещь — страхи даны нам, чтобы их преодолевать. Рано или поздно чудовище из темной комнаты, скребущее по ночам за дверью, выйдет на свет и предстанет во всем своем безобразном величии. И, как бы ни было страшно, нужно суметь поднять голову и взглянуть на него. Это нужно сделать, чтобы жить дальше. Жить свободным человеком. Растить детей и помогать уже им преодолевать собственные страхи, ужасы и комплексы.

Я не говорю, что нужно быть героем из комикса. Вряд ли кто-то из нас наделен такими безбашенными качествами, каковыми порой писатель наделяет своих героев, чтобы помочь им пройти испытания. Да и признаться, я сам не люблю таких героев. Они кажутся картонными, ненастоящими.

Обычный человек со всеми присущими ему слабостями и пороками, тот человек, которым мог быть я сам, — вот кто по-настоящему интересен.

Что бы сделал каждый из нас в необычных обстоятельствах, как повел себя? Не струсил бы? Смог бы поднять голову и взглянуть зверю в лицо? — вот главные вопросы, которые я задаю по ходу романа.

Мне бы хотелось, Дорогой Читатель, чтобы у вас, если настанет такой момент, хватило мужества сделать шаг и принять верное решение. Как бы ни было страшно, жутко, каким бы все не казалось серым, безысходным, отвратительным, всегда есть надежда. Всегда есть маяк. Всегда есть люди, ради которых можно сделать невозможное.

Я буду считать свою задачу выполненной, если после прочтения книги перед вами, Дорогой Читатель, забрезжит маяк надежды.

Монстры, конечно же, существуют, но в наших силах дать им хорошего увесистого пинка!


С искренними пожеланиями,

Сергей Милушкин

Глава 1

Потом взошел на гору и позвал к Себе, кого Сам хотел; и пришли к Нему.

(Мк. 3:13)

Телефоны разрывались. Они звонили одновременно, все сразу. Ровные ряды кабинок операторов, разделенные пластиковыми перегородками, можно было принять за соты, а их тружениц за пчел. Жужжание электронных зуммеров для постороннего могло показаться ужасающе монотонным, выматывающим все нервы и душу. По сути так оно и было. Концентрация человеческих проблем на квадратный метр в этом месте достигала критических размеров — и, если бы случайный человек вдруг оказался в центре звенящего сумбура, у него, скорее всего, вылезли глаза из орбит.

Женские макушки разных цветов — блондинки, брюнетки, рыжие — с надетыми поверх наушниками чуть возвышались над перегородками, ритмично покачиваясь в такт беседы или печати очередного заказа-наряда. Перед каждой девушкой светился монитор, увешанный клейкими листочками с подсказками, чуть правее, на светлой шершавой столешнице — клавиатура, блокнот для быстрых записей и пометок, чашка, ложка, плитка шоколада или пара конфет.

У некоторых стояли рамки с семейными фотографиями, безделушки и даже иконки, — Николая Угодника, Николая Чудотворца, Матроны Московской, Спасителя — видимо, чтобы хоть немного разрядить наэлектризованную обстановку: специфика работы требовала моментальной реакции на любой самый сложный вопрос, заданный далеко не ласковым тоном. Откровенно говоря, в наушниках редко раздавалась спокойная человеческая речь. Даже слегка протекающий смеситель на кухне, шумящий унитаз, приподнявшийся линолеум, были поводом вывалить на работниц горячей линии всю ту кучу дерьма, что копилась у звонящих годами.

Городская диспетчерская принимала на себя весь вал обращений горожан. По задумке нового мэра города, который и внедрил горячую линию, это упрощало решение городских проблем.

Жители пятиэтажки, на первом этаже которой располагалась служба, часто видели карету скорой помощи, замершую у непримечательной двери без таблички. Водитель, терпеливо ожидая врачей, курил, сплевывая под ноги.

Помещение диспетчерской представляло собой светлую вытянутую комнату офисного типа, с большим окнами, заклеенными почти до верха непроницаемой пленкой от любопытных глаз снаружи. Сверху, сквозь узкую полоску чистого стекла проглядывало хмурое октябрьское небо. Ни вывесок, ни опознавательных знаков — проходящий мимо серого жилого здания человек видел задраенные витрины и больше ничего. Раньше здесь размещался универмаг, а после его банкротства городские власти оставили помещение для собственных нужд. Мало у кого возникало желание поинтересоваться, что скрывается за серой дверью, слившейся со стеной, — если не звали на вечеринку, лучше без спроса не входить, иначе хозяевам может не понравится чужак.

— Ваше обращение зарегистрировано, ожидайте аварийной службы, — сказала в микрофон Оксана Лосева. Ее кабинка находилась ближе всего к выходу. Она вертела шариковую ручку тонкими пальцами, проверяя, правильно ли оформлена заявка гражданина с улицы Садовой, 22. У того прохудилась батарея и после включения отопления мощная струя горячей воды брызнула на кухне, залив всю комнату.

— Я не могу больше ждать, у меня под ногами все плавает, кто за это ответит? Кто, твою мать, сделает мне ремонт? А соседям кто заплатит за потоп? Чего молчишь, дура? Я с тобой разговариваю! Отвечай!

— Гражданин Усольцев, успокойтесь. Не нужно так реаги…

— А как мне еще реагировать, жирная свинья! Расселась и мямлит, пока меня заливает из чертовых гнилых батарей, которые обещали поменять три года назад! Где аварийная? Два часа прошло! Я тебя достану, ты меня слышишь? Я найду тебя и порву на части, скотина безмозглая!

— Гражданин Усольцев, с момента вашего обращения в диспетчерскую службу прошло семь минут. В течение пятнадцати минут по нормативу аварийная прибудет по вашему адресу. Постарайтесь пока перекрыть течь толстым полотенцем или подложите под струю воды таз или ведра. Я делаю, все что в моих силах…

Наушники содрогались на ее голове. Оксана привстала. В соседней кабинке работала Лена Ширко. Она лишь заметила, что та склонила голову и в уголке ее глаза, смешавшись с тушью, набухла дрожащая слеза. Лена качала головой, пытаясь что-то объяснить в черный поролоновый микрофон у рта, но, видимо, у нее не получалось — при каждой новой реплике клиента, она сильно вздрагивала, словно по спине бил невидимый кнут.

— Ты в своем уме?! — Усольцев орал в трубку так, будто его горло залудили жидким оловом. — Какой норматив, какой тазик?! Я тебе этот тазик засуну в твою жирную задницу, поняла! Где они, я тебя спрашиваю?

— Они уже выеха…

— Если они не приедут через пять минут, молись. Молись, сука! Я сгною тебя в собственном дерьме, тварь проклятая! Найду, где ты пасешься, тварь недоделанная, она мне, заслуженному пенсионеру, будет рот затыкать, и…

Оксана услышала, как на том конце провода прозвенел дергающий за нервы звонок входной двери. Ремонтная бригада водоканала прибыла даже раньше. У нее дрожали руки. Холодная испарина покрыла лоб, в висках часто стучало.

Связь прервалась. Усольцев бросил трубку, не договорив.

«Заявка выполнена», — отметила она галочкой завершенный звонок, закрыла на экране форму с заполненными данными и снова взглянула на Лену — та уже плакала, не скрывая слез, растирая их по левой щеке тыльной стороной ладони. Круглые белые часы «Луч» на стене в конце зала показывали «16.15». До конца смены оставалось чуть больше полутора часов. В семь ноль ноль она должна быть в церкви на службе. Мысленно помолившись, она нажала на кнопку приема нового вызова.

Начало отопительного сезона ознаменовало всплеск активности горожан: как только среднедневная температура опускалась ниже восьми градусов по Цельсию, диспетчерская разрывалась от звонков. Каждый, абсолютно каждый звонок был криком ненависти, посылающим оператора прямо в ад.

Сосредоточившись на новом звонке, боковым зрением она заметила, как входная дверь открылась, в гардероб с улицы проскочила одна из девушек, а за ней в фойе вошла плотная тень, заслонившая собой, как ей показалось, и без того довольно тусклый свет (нет, яркие лампочки мы вставлять не будем, потому что у девочек болят глаза от длительного яркого освещения). Чертова экономия! Они экономят даже на лампочках, — подумала она.

Впрочем, она тут же переключила свое внимание на новую проблему, а именно, нашествие клопов на первом этаже нового, только что построенного дома рядом с центром города. Хозяйка квартиры, некто Стефания Живилло, была в такой ярости, что слюни, которые она в буквальном смысле выплевывала в трубку, выкрикивая ругательства и проклятия в адрес диспетчерской службы, кажется, вылетали из наушников и микрофона прямо в лицо Оксаны.

В отражении пленки на окне она заметила темную беспредметную тень, скользнувшую за спиной — потянуло осенним холодом, ворвавшимся с улицы и сразу стало неуютно, мерзко — так бывает только поздней осенью, если из теплого помещения выйти в моросящий сумрак.

— Я только что купила, твою мать, эту квартиру, а ты мне говоришь, что блох, или кто это здесь прыгает, смогут травить только завтра? Это же элитный дом, ты понимаешь? Ты вообще хоть что-нибудь понимаешь, или ты вчера из Урюпинска приехала?

— Это не аварийная заявка и я не могу оформить быстрее… К тому же рабочий день на исхо…

— Да мне насрать на твой рабочий день, ты у меня сама как блоха будешь танцевать, если они сию секунду не выведут эту мерзость! — дама задыхалась от злости, ее корежило, голос срывался — и где-то в ее пустой новой квартире лаяла подзуживающим заливистым лаем собака, очевидно, мелких, самых пакостливых пород.

— Если моя Томочка заразится блохами, я…

— Вам оформлять заявку на завтра? — спросила Оксана, косясь вправо. Лена уже закончила разговор и странно пятилась, если это можно так назвать, учитывая небольшие размеры кабинки — к ее внутреннему углу, при этом не вставая с кресла на колесиках, так что Оксана видела только верхнюю часть ее вдруг побелевшего лица.

— Оформляй! Но учти, если…

В этот момент сильный удар и звон осколков крупного предмета заставил ее вздрогнуть. Наушники едва не соскочили. Оксана не расслышала, чем закончила фразу Стефания Живилло с улицы Мира.

Тень позади нее схватила микроволновую печь, стоящую в закутке справа от входа и со всего размаха бросила тяжелый предмет на плиточный пол. Осколки с ужасным грохотом разлетелись по залу, а человек в черном кожаном плаще, похожем на плащ гестаповца (где он вообще его взял?!) с перекошенным лицом и стекающей слюной, слегка согнувшись, словно у него болел живот, направился между кабинками. Очень, очень медленным шагом. Он что-то высматривал.

Ну вот, подумала Оксана. Пришел чей-то клиент. Допрыгались. Между собой они давно говорили, что рано или поздно это случится. Начальство не обращало внимания на предупреждения и угрозы, отнекиваясь тем, что адрес диспетчерской не афишировался и никто из клиентов не мог его узнать. Так что, дорогие девушки, волноваться нечего и незачем раздувать из мухи слона. Кому вы нужны, в конце концов. Простые телефонистки, нечего строить из себя неизвестно кого.

— Ла-мо-лек… Ло-титтен-лаха-абир ла-мо-лек*1! — прошептала тень, дергая головой ввер-вниз, словно у него был сильный тик или даже приступ эпилепсии. — Ла-мо-лек… лаха-абир…

Сначала почти все девушки решили, что это шутка. Кто-то из руководства или профсоюзов таким образом решил отметить Хеллоуин. Правда, до Хэллоуина оставалось еще неделя, но мало ли, что могло взбрести в голову руководству.

В моменты крайней опасности большинство жертв решает, что они стали участниками розыгрыша, шутки, сильно неуместной и вовсе не смешной, — но что сейчас вообще уместно? Может быть это снимает свое тупое шоу очередной отмороженный ютубер, проникший на закрытую территорию. Потом он выложит видео в сеть, чтобы толпа посмеялась с реакции девушек-операторов, заплатит штраф за мелкое хулиганство, и заработает неплохой капитал на просмотрах. Если же кто-то в процессе съемок отреагирует слишком эмоционально, упадет в обморок, возникнут сложности, заработок возрастет многократно. Провокация — основа современного бизнеса.

Мужчина медленно шел между кабинками. Его губы шевелились, он постоянно твердил эти странные слова, сильно похожие на речь какого-нибудь шахида из телевизора. Даже те, кто сейчас принимал бытовые заявки от населения, притихли, не желая своим голосом случайно привлечь его внимание. Неизвестно, кем он был — сумасшедшим клиентом, разбушевавшимся жителем Огненска, сбежавшим пациентом психбольницы или же вообще настоящим террористом. Возможно, учитывая, что весь контингент работниц составляли девушки и женщины — чьим-то отверженным ухажером и даже лучше, чтобы так и было. Лучше. Только вот…

На доброй сотне страниц подробнейших инструкций касательно любой бытовой проблемы или аварии, будь то утечка газа, прорыв трубы, нашествие тараканов или короткое замыкание, которые девушки заучивали наизусть, подобных ситуаций не рассматривалось. Они сидели, замерев, краем глаза косясь на медленно двигающуюся фигуру мужчину с неприятным, даже скорее, отвратительным дергающимся лицом и всеми признаками острого респираторного заболевания.

В своем эсесовском плаще, заложив руки в карманы (в которых явно что-то было), он ступал тяжелыми ботинками-берцами по осколкам разбитой микроволновки. Влажные, выпученные глаза были покрыты красными прожилками, будто он не спал трое суток. Нижняя выпяченная губа тряслась, с нее свисала пузырящаяся капля слюны. Длинные, иссяня-черные взлохмаченные волосы как у рок-звезды топорщились — он вынимал руку из кармана и порывистым движением зачесывал их назад, чтобы они не подали на его блестящий от пота лоб. На вид ему можно было дать лет двадцать пять тридцать.

«Кажется, у нас проблемы», — быстро написала в общем чате Оксана. Мужик в плаще уже прошел мимо нее и на какое-то время она выпала из его поля зрения.

В случае угрозы жизни, преступления, нарушения порядка, пожара бывало так, что люди, запыхавшись, позабыв обо всем на свете, путали номера и звонили в городскую диспетчерскую. Диспетчер тут же переключал на соответствующую службу — скорую помощь, полицию или пожарную, — исполняя роль службы 911. Технически это было предусмотрено системой. Но сам диспетчер для себя такую штуку проделать не мог — для обращения к экстренным службам требовалось сформировать заявку, потом передать ее вместе с ожидающим на линии абонентом нужной службе — и все это путем нажатия как минимум десятка клавиш, не меньше. Разумеется, стук кнопок будет отчетливо слышен, никакого шанса оформить заявку бесшумно не существовало.

Она покосилась в сторону камеры, укрепленной над кабинетом заместителя директора диспетчерской, в сторону которого медленно двигался человек в плаще. Он что-то искал, по крайней мере, выглядело это именно так.

В помещении работало видеонаблюдение. Больше ради галочки, — один терминал у зама, он как раз сидел за серой непримечательной дверью с наклеенным производственным календарем, второй экран у директора службы, вход к которому вообще находился с другой стороны здания.

Можно было вызвать полицию по мобильнику, но дежурный, разумеется, начнет задавать вопросы, спрашивать фамилию, адрес, выпытывать, что случилось, потом потребует описать нарушителя, и на эти вопросы нужно что-то отвечать, иначе он просто не примет вызов.

Тревожная кнопка отсутствовала: разве могут возникнуть проблемы в обычной диспетчерской службе? Деньгами здесь не пахло, никто не принимал и не выдавал наличные, а самой ценной вещью была разбитая вдребезги микроволновая печь. Значит, и проблем, по сути, быть не должно, — так рассудило начальство, решив сэкономить на охране.

Единственный способ привлечь внимание начальника смены — написать в общий чат в надежде, что он прочтет, прежде чем маньяк вломится в его дверь.

— Ма-ма… — продолжал то ли стонать, то ли хрипеть мужчина, пуская пузыри. — где… ты… мо-лек! ты! — Он вдруг дернулся, сделал пару шагов влево и схватил за волосы девушку в кабинке — она попыталась увернуться, но не успела, длинные русые волосы оказались в его руке. — Ты что наделала?! Кто ты? — Он всмотрелся ей в лицо слезящимися глазами.

«Игорь, срочно вызывай полицию у нас проблемы посмотри камеру Игорь!!!» — трясущимися пальцами набрала Оксана в рабочий чат, пока маньяк, она уже решила, что это самый настоящий маньяк, возможно, террорист, был занят попавшей под руку девушкой. После каждый буквы она бросала взгляд на зловещую тень в плаще, нависшую над Аней Шлиман. Ей уже стало понятно, что никакая это не игра и не постановка, не глупый розыгрыш местного ютубера и даже не злая шутка к наступающему Хэллоину.

Все по-настоящему. Все, черт возьми, как в кино. Только по-настоящему.

В зале перестали раздаваться голоса, отвечающие на вопросы людей. Женская разноголосица смолкла. Вместо этого безостановочно гудели зуммеры, на которые никто не отвечал — их монотонные трели, сливаясь, образовывали невыносимую какофонию. Кое-кто из операторов обхватил голову руками, чтобы скрыться от ужаса, уменьшиться, пропасть из поля зрения преступника. Никто ничего не понимал. От страха мало кто соображал и каждой девушке казалось, что маньяк смотрит исключительно на нее. А когда он схватил Аню Шлиман, все одновременно почувствовали его мокрую зловонную пятерню на своих волосах.

Неожиданно он бросил девушку на стол. Захлебываясь слезами, она простонала:

— Отпустите… пожалуйста… не убивайте меня… это не я… я ничего не…

— Не я… — повторил он за ней странным булькающим голосом. В груди его что-то клокотало, он попробовал откашляться, но не получилось. Тогда издав хрюкающий звук, он собрал всю эту мокроту и харкнул прямо на монитор. Тягучая красноватая слюна поползла вниз — медленно, как густой клей.

— У нее был другой голос. Это не ты.

Покачиваясь, он вышел из кабинки, бросив Аню на пол.

— Ма-ма… — по его щекам текли слезы. — Меня хотят убить… мо-лек… помо… — теперь он был похож на маленькую смертельно испуганную девочку. Состояние его менялось так быстро и разительно, что одно это вызывало оторопь. Словно какой-то кукловод сидел внутри него, только вместо ниточек, он дергал за нервные окончания и мышцы его лица и шеи.

Оксана перебирала варианты. Выскочить за дверь? Успеет ли? Если у парня при себе оружие — ему полповорота и… наверняка она не успеет, ноги одеревенели, едва слушаются. Дверь всего в трех метрах, слева, за тамбуром. Но плитка на полу скользкая, к тому же, в мокрых потеках. Нужно вскочить, повернуть направо и удержаться на ногах, чтобы не упасть. Потом еще раз направо, в темноте нащупать ручку, благо изнутри для открытия двери требовалось просто на нее нажать.

«Игорь, он приближается к тебе. Где ты! Игорь!!!» — мысленно взывала она к заместителю директора.

Оксана увидела, как через три кабинки, улучив момент, ей кивнула женщина, это была Софья Павловна, она работала с самого открытия службы. Мэр лично пожал ей руку на открытие и подарил канцелярский набор с надписью «Все в твоих руках».

Софья Павловна показывала на дверь. Оксана поняла ее, но… Человек в плаще, мокрый с головы до ног, тоже заметил эти знаки и в мгновение ока подскочил к ней. Она попыталась защититься, будучи женщиной довольно крупной, на мгновение у всех зародилась мысль, что, возможно у нее даже получится, — Софья Павловна привстала, попыталась схватить мужчину за шею, чтобы повалить его, но он увернулся и коротким сильным движением ударил ее в грудь.

На белой блузе с фирменным голубым галстуком расплылось красное пятно — оно росло на глазах, расширяясь, пока не достигло черной юбки — тогда удивленная Софья Павловна опустила руку и медленно осела, привалившись к стенке кабинки. Ее полные ноги в черных лакированных туфлях с изящными бантами теперь торчали из-за пластиковой переборки.

Игорь Верба сидел в удобном черном кресле за изогнутым столом с примыкающим к нему столом поменьше, по бокам которого расположись стулья для совещаний. Сбоку стояла удобная тумбочка, шкаф для бумаг, на стене висела карта Огненска в крупном масштабе с отмеченными проблемными местами.

Всему свое время, — напоминал он себе, рассматривая пышногрудую красотку на порносайте. Вот уже второй час он не знал, чем себя занять — работа давно превратилась для него в скучную рутину. Если все пойдет хорошо, думал он, запуская очередное пикантное видео, в следующем году ему светит должность директора диспетчерской службы. Придется столкнуться с одной маленькой проблемой, а именно, начальницей отдела ЖКХ администрации города, которая не слишком ему симпатизировала. Ходили слухи, что она хотела протолкнуть на эту должность кого-то из своих.

Игорь прокрутил видео вперед. День тянулся очень медленно — в зале за дверью трезвонили телефоны, все как всегда — однообразно, без перерыва, выходных и праздников.

В команде операторов не было парней. Как он ни старался намекнуть начальнику, что хорошо бы на службу брать и ребят, тот сопротивлялся. Двое неизвестно как попавших к ним на работу студента, один года два назад, второй совсем недавно — не продержались и пары недель. Практически каждый звонок был источником повышенного стресса — крик, ругань, мат, причем диспетчер не имел права ответить грубостью на грубость и осадить хама. Нередко, Игорь, покидая кабинет, видел заплаканных девушек, и искренне жалел их. Но что он мог поделать? Взять трубку и наорать на звонящего?

Игорь посмотрел на время в нижнем углу монитора. До конца смены почти час, он успеет досмотреть надоевшее порно, а потом…

Ручка двери кабинета медленно опустилась вниз.

Обычно девочки стучат, подумал он, удивляясь еще и тому, что забыл закрыть дверь на замок. Горячая волна гнева поднялась откуда-то изнутри и захлестнула мозг. Кто такая? Кто посмел открывать его дверь, не постучав? Выговор и лишение премии! А еще перенести отпуск на самое неудобное время, и — никаких отгулов, за свой счет и прочих послаблений. Совсем распоясались, чуть дашь слабину, они готовы на шею сесть, никакого уважения.

Последнее время он стал замечать за собой излишнюю строгость в отношении девушек, мог ненароком оскорбить, накричать, довести до слез, а то и вовсе — поднять руку. Себя он оправдывал, что стал всего лишь ответственнее подходить к обязанностям, не допускать расхлябанности на рабочем месте, наплевательского отношения к делу. Но, в глубине души он знал, что это не та строгость, которая требуется. Это самая настоящая первобытная жестокость, причины которой он не понимал. Хотя что там. Ему просто нравилось унижать тех, кто слабее. О… это распирающее ощущение абсолютной власти, самый мощный наркотик из всех придуманных…

Игорь мельком взглянул на экран видеонаблюдения и ужаснулся: примерно посреди зала, вытянув ноги в съехавших туфлях, лежала… кажется, это была Софья Павловна. Господи, подумал он. На ее груди, словно дыра в потусторонний мир, разверзлось черное пятно. Женщина не шевелилась.

Остальные диспетчеры, побросав вещи, кто в чем был, срывая на ходу наушники — ринулись к выходу. Он заметил Ольгу Прохорову, прижимавшую ладонь ко лбу, Риту Фельдман, Настю Лоскутовскую, Надю Франт, — не оглядываясь, расталкивая друг друга руками, они буквально ломились к тамбуру.

Только Оксана Лосева, рабочее место которой находилось возле двери, оставалась в рабочей кабинке. Ее глаза были расширены от ужаса, кажется она не могла сдвинуться с места. Перед ней, на блестящем полу протянулись темные скользящие отпечатки грязных следов. Искрой мелькнула мысль — «кто это, черт возьми, ноги не вытирает?!». На полу валялись осколки разбитой микроволновой печи.

Игорь сначала не понял, куда смотрит Оксана, она суматошно крестилась, губы ее дрожали, лицо исказила мерзкая гримаса. Когда же до него, наконец, дошло, было уже поздно. Позолоченная ручка, щелкнув замком, опустилась. Дверь кабинета отворилась. На мгновение перезвон десятков телефонных аппаратов перекрыл крик — ужасающий вопль смертельно раненного животного, разнесшийся в пустом фойе горячей линии города Огненска.



Глава 2

Андрей оторвался от ноутбука, закрыл крышку, потом снова ее открыл — так и остался сидеть, глядя на жену слегка прищуренными уставшими глазами. Уже час, если не полтора, они спорили, стоит ли Саше делать прививку от гриппа или нет. Оксана твердо стояла на своем, она сидела в широком кресле перед телевизором, сжимая в руках распахнутую Библию.

— Нет, я против. У нас на работе девочка рассказывала, как сын ее знакомой…

— Зачем ты слушаешь, они наговорят что угодно!

— А кого мне слушать? Неужели ты веришь властям? Ты веришь, что все хорошо и гладко? Это же неправда, ты как журналист должен об этом знать лучше других. Полно слух…

— В том-то и дело, что я знаю. На прошлой неделе у нас вышел материал на эту тему, к тому же директор НИИ вирусологии — знакомый главного редактора, они учились вместе…

Оксана не отрывалась от экрана, ее лицо стало твердым и непроницаемым, в ярко-голубом свете — почти мертвым, словно вырезанным из гипса.

— Можно подумать, они скажут правду. Сам подумай, Андрей. Что они теряют? Для них это просто бизнес. Ты прекрасно об этом знаешь. А для нас — самое дорогое, наша дочь. Я не хочу рисковать. Никто нас на виселицу из-за прививки не отправит.

Андрей с трудом подавил подступившее раздражение. Чертово мракобесие. Когда они познакомились, Оксана была простой, веселой, жизнерадостной девушкой, интересовалась рассказами о науке, Вояджерами, бозоном Хиггса и почему глобальное потепление не так страшно, как его малюют.

Что случилось? Как он проморгал произошедшее с ней? А ведь звоночки были, были… чертова работа, погоня за хлебом насущным…

Он поднялся, подошел к холодильнику и выудил из него банку пива. Открыл с шипением, глотнул, стараясь прогнать злость.

— Дети очень восприимчивы к вирусам и тяжело их переносят. Ты слышала, что в Мексике творится? Эпидемия свиного гриппа. Скоро она дойдет и до нас, если уже не дошла. Лучше быть подготовленными.

— В Мексике? — Оксана нервно хихикнула, отчего Саша, которая спала в соседней детской комнате, перевернулась в кроватке и что-то пробормотала. Над ее нежным безмятежным личиком нависли две тени — одна длиннее другой. — Ты еще скажи, на Луне. Давайте делать прививки от лунного гриппа, там же побывали космонавты, они могли привести любую заразу! Как же, это такая опасность! Ты мне сам рассказывал, что многие вирусы выживают на обшивке космического корабля, или уже забыл?

Андрей поморщился. Когда она была в таком состоянии, спорить было бесполезно и даже опасно — распаляясь, она становилась неуправляемой. Раньше старался обойтись без шума, конфликтов, но теперь все внутри него кипело — принять ее точку зрения в таком важном вопросе он категорически не мог, не получалось и все тут.

— Послушай, Оксана… дети в садике давно готовились к этому мероприятию. Все родители дали согласие. Вакцина тысячу раз проверена. И получается, что только мы… то есть… Саша останется без защиты. Так нельзя. Понимаешь? Нельзя! Случись что, какая инфекция и она одна будет под ударом.

— Случись — что? — ее глаза зло сверкнули. — Ты о чем?

— Заболеет кто-то из родителей или обслуживающего персонала, техничка, у всех детей будет иммунитет, а у нее нет. Понимаешь ты или нет? — Его терпение было на исходе. — Неужели… тебе это надо вдалбливать?! Что с тобой вообще случилось? — Андрей поставил пиво на стол. Его грудь тяжело подымалась и опускалась.

Сквозь приоткрытые шторы в окно взглянула луна. В октябре темнело довольно рано — спор занял почти весь вечер и конца ему не было видно. Простой разговор о делах и обмен тем, что случилось за день, перерос в перепалку, грозящую вовсе выйти из-под контроля.

У него в висках сильно стучало. Чтобы успокоиться, собраться с мыслями и может быть, вновь попытаться уговорить жену, Андрей начал считать в обратном порядке от ста до нуля.

А началось с банального: он рассказал жене, что получил задание написать в городской портал о свалке, которая благодаря попустительству местных властей начала сильно разрастаться и этот факт, включая то, что слухи и домыслы вокруг места захоронения городских отходов накручивались как снежный ком — стал действительно волновать город.

Там хоронят трупы с института вирусологии.

На свалку свозят отходы, которые запрещено сжигать, подальше от Москвы, с глаз долой.

Я слышала от знакомого, на той неделе отгрузили пять огромных Камазов с бочками без обозначений. Одна из них случайно открылась, а водитель, когда попытался ее закупорить, покрылся волдырями, а потом и вовсе ослеп, его оставили на свалке и сожгли, а машину назад вел другой.

Свалка находилась в трех километрах от города. Порой северо-восточный ветер приносил странные запахи, от которых мутилось в голове. Город покрывала серовато-желтая дымка и все вокруг становилось каким-то неестественным, ненатуральным, химическим. Случалось это не так часто и зависело то ли от специфики мусора, то ли направления ветра, к счастью, довольно редкого — Огненск с северо-востока прикрывал высокий вал, который местные называли просто Горой.

Но иногда не спасала и Гора. Тогда жители города, держась за платочки у рта, особо предусмотрительные в респираторах, передвигались короткими перебежками, чихая, кашляя и матерясь. Разумеется, ползли слухи об очередной аварии в НИИ вирусологии, но сами работающие там быстро опровергали это утверждение, к тому же НИИ находилось в подветренной стороне.

Тогда-то и выяснилось, что виной всему свалка, до недавних пор — тихая и скромная, не приносившая особых хлопот.

Андрея вызвал редактор местного портала, где он пятый год работал журналистом и сказал:

— Выясни, что там происходит. Власти твердят, что все в порядке. Никаких вредных отходов. — Он придвинул официальную отписку мэрии города. — Смотри.

Андрей развернул белый лист. Там, под двуглавым орлом и шапкой администрации было напечатано:

«Главному редактору портала Лезнеру Э.Г.

исх. 22.10/А-41

Уважаемый Эдвард Григорьевич. На ваше обращение сообщаем, что на территории захоронения отходов муниципалитета была проведена инспекция с участием экологических служб города. Никаких вредных факторов, химических и иных опасных агентов не обнаружено.

Благодарим за внимательное отношение к проблемам города.

С уважением, начальник управления благоустройства и экологии, Савицкий Д.Н.»

— Н…да, — сказал Андрей.

— Возьми машину, Гену фотографа и съезди. Узнай, что там происходит, черт возьми. Заберись на Гору, там на склоне, говорят, живут люди, которые…

— Работают на свалке.

— Да. Они там на положении рабов, а рабы часто ненавидят своих хозяев. Наверняка что-то выяснишь. Только водки не забудь захватить. А то побьют.

Андрей никогда не был на городской свалке и не слишком-то стремился в те края: кто знает, какую заразу можно подцепить просто, вдыхая тамошний отравленный воздух. Ходили слухи, что несмотря на запрет, у подножья Горы, прямо у ручья хоронили свиней и коров с гигантской фермы «Солнечная». Владельцы списывали падеж на проделки конкурентов, а местная санэпидемстанция регулярно подтверждала эти выводы. Так и писали в заключении: «животные отравлены препаратами свинца, реализация в торговую сеть запрещена». Куда их потом девали — неизвестно. Может быть, пускали на колбасу, а может, закапывали или сжигали.

Промозглая ноябрьская погода не способствовала длительной прогулке — но тут, похоже, предстояла именно такая. Отделаться парой часов вряд ли получиться. Решили ехать с раннего утра, если не пойдет сильный дождь или даже снег. Впрочем, выяснить, что происходит на свалке нужно было при любой погоде. Если этого не сделать сейчас, потом может оказаться поздно.

Андрей подумал о Саше. Ей здесь жить. До окончания школы, как минимум. Поэтому, какая бы чертовщина не творилась на свалке, чтобы туда не свозили, это требовалось прекратить и немедленно. Пока желтый туман не накрыл город своим удушающим покрывалом.

— Ты даже не хочешь со мной поговорить, — услышал он голос жены. — Конечно, что тебе здоровье ребенка…

Андрей открыл новую банку пива, вздохнул, сделал глоток. За окном завывал ноябрьский ветер. Кажется, окна едва выдерживали его напор.

— Мне важно здоровье ребенка, как ты не понимаешь этого… в нашем захолустье, случись что, не достанешь никаких лекарств. Прививка — единственная гарантия.

— Почему же ты сам не привился до сих пор? — спросила она, поворачиваясь к нему в пол-оборота. Красновато-синий отсвет экрана телевизора на ее лице выглядел пугающе. Андрей любил свою жену, но в такие моменты он не знал, как быть. Никакие уговоры на нее не действовали, здравый смысл был ей неведом, а хуже всего было то, что она считала себя правой — и твердила, твердила свои заклинания, смысла которых он не понимал. Эту абракадабру сквозь плотно сжатые губы, будто бы произнесенные ею могло решить все проблемы. Что она там нашептывала?

— К нам прислали передвижной пункт вакцинации, на первом этаже в холле, в стационарной палатке. Сегодня первый день, было много народа, очередь и я просто не успел.

— Не успел? Вот когда сделаешь сам, тогда и советуй.

— Завтра сделаю, — он пожал плечами. — Он не хотел спрашивать, сделала ли прививку она сама. Конечно нет. Этот вопрос даже не стоило задавать, иначе пламя пожара грозило спалить не только сегодняшний вечер, но и все последующие дни.

— Ты знаешь, — сказала она, — раньше мы так не ругались. А теперь ты стал какой-то странный. И дома тебя не бывает, постоянно занят на своем портале. И ты постоянно меня упрекаешь, что…

Он опрокинул банку «Будвайзера». Пиво расслабило голову, хотя напряжение, повисшее в квартире, никуда не уходило.

Наутро Андрей дождался, пока Оксана соберет дочь, положит в пакет спортивную форму, поцелует на прощание и скажет:

— Вечером я тебя заберу. Папа будет на работе.

Саша кивнула. Еще не до конца проснувшись, она едва шевелила руками и ногами. Серое утро не настраивало на оптимистичный лад. Иногда ей удавалась упросить родителей оставить ее дома, но теперь шел последний год перед школой, и они постоянно изучали важные вещи. Грамоту. Цифры. Которые нельзя пропускать ни в коем случае. Она вспомнила Петю Жукова, который чуть ли не каждое утро плакал, когда его приводила мама. И быстренько засобиралась. Саша всегда успокаивала Петю, почему-то она считала своим долгом подбодрить мальчика, долгом даже более значимым, чем изучение очень важных вещей.

Сегодня, несомненно, предстоял важный день. Настолько важный, по словам воспитателя Зои Викторовны, что его никак нельзя пропустить. Потому что издалека к ним приедет доктор Айболит. Петя дрожал при упоминании докторов, ему становилось плохо, он закатывал истерики, плакал, кричал — и вся группа потешалась над ним, хотя, разумеется, остальные дети боялись не меньше, а может и больше его.

Зоя Викторовна, глядя как Саша успокаивающе действует на Петра, сказала, что дает ей ответственное задание — пойти к доктору Айболиту вместе.

Откровенно говоря, Саша тоже побаивалась предстоящей процедуры, хотя в мельчайших деталях изучила плакат, висящий на стене в группе — как добрые крошечные волшебники хватают злой вирус и уносят его за Гору, чтобы он больше никогда не посмел трогать маленьких детей. Все дети знали, что из-за Горы пути назад нет и вирус там обречен. Но чтобы волшебники смогли схватить неприятеля, им сначала нужно попасть внутрь, через маленький укольчик.

Вот этого укольчика как раз она и боялась. Представляя себе огромный стеклянный шприц с длинной как карандаш и тонкой как волос иглой. И эта игла… прикасается к ее руке и… протыкает насквозь!

Саша зажмурилась, отгоняя неприятные мысли. Вышел отец с чашкой кофе в руках, посмотрел на нее — что-то в его взгляде не понравилось ей, он был какой-то отстраненный, холодный и вместе с тем, виноватый.

— Андрей, мы с тобой все решили. Мое слово — нет, — услышала она голос матери из кухни. — Ты меня слышишь?

Что — нет? О чем они говорят? Почему папа такой насупленный и потерянный? И почему взрослые вечно о чем-то спорят? Если они умнее детей, то давно уже должны решить все свои проблемы. Но, похоже, что не могут. Они только прикидываются, что умнее детей.

Она натянула сапожки, потом куртку.

— Я понял. Нет так нет, — бросил он в сторону кухни. — Сегодня поговорю с Лезнером, попробуем устроить тебя в администрацию.

— Пап, а что нет? — спросила Саша, не в силах сдержать любопытство.

Андрей посмотрел на нее, снял свой синий шарф с вешалки.

— Мама говорит, что не хочет работать на свиноферме. Нет и все.

— А-а, — сказала Саша, — там, наверное, холодно. И воняет.

Подошла Оксана и нагнувшись, поцеловала дочь.

— Не дури ребенку голову, — сказала она.

— Ладно, — Андрей миролюбиво улыбнулся. — Потерпи еще немного и пойдешь в здание в центре города.

Нехотя она чмокнула его в щеку — лед еще не расплавился окончательно, но по крайней мере, на работе он не будет мучительно думать, как исправить положение и вернуть мир в семью.

— Аккуратнее идите, погода мерзкая, — сказала она на прощание.

— Конечно, дорогая, — ответил Андрей. — Будем ползти как улитки.

— Как улитки! — засмеялась с лестницы Саша. — Ползти как улитки, папа! Папа — улитка! Папа — улитка!

Когда он завел дочку в группу, помогая переодеться, навстречу вышла воспитательница Зоя Викторовна. Ее улыбающееся лицо заставило Андрея тоже улыбнуться, хотя в душе боролись два непримиримых лагеря и эта борьба, не на жизнь, а на смерть, не давала ему покоя. Он чувствовал себя предателем. Саша так ждала этого дня, готовилась к нему, рассказывала, как воспитательница уже полтора месяца объясняла, что к чему и как это важно каждому маленькому человеку — сделать вовремя прививку от гриппа. А еще она поручила ей, Саше, очень важное задание.

И что теперь делать, — думал Андрей. Конечно, как отец он тоже может принять решение, но… Оксана все же мать. Ослушаться ее означало крупные неприятности. Нет, она конечно, вряд ли что-то сделает, но отношения, и так не слишком теплые в последнее время, грозили замерзнуть насовсем. Он чувствовал себя виноватым и с тем, что не принял предложение из Москвы и что мало занимается дочкой и не слишком много зарабатывает… и не может устроить жену на нормальную работу. Да еще и свалка, экология ухудшается… Может быть и правда, стоило уехать? Если поступит новое предложение, он, пожалуй, согласится. Разумеется, Лезнер, главный редактор и владелец городского портала расстроится. Кажется, у него на Андрея далеко идущие планы…

— Андрей Иванович, — услышал он голос воспитательницы. Она стояла в метре от него с открытой тетрадкой. — Вы не забыли? Сегодня у нас вакцинация от гриппа. Требуется ваше согласие, подпись. — Она оглянулась, отыскала взглядом Сашу, которая уже вбежала в группу и остановилась напротив детской кухни. Начинался завтрак, следовательно, и кукол тоже нужно было покормить. Саша занялась делом, расставляя игрушечные кастрюльки и тарелки. — Она у вас такая молодец, не знаю, что бы я делала без нее…

Андрей замешкался, наблюдая, как возле каждой куклы появляется игрушечный столовый прибор, пластиковые ложки глухо ударяются о маленькие тарелки с оранжевыми ободками, Саша что-то приговаривает, кажется, пытается заставить съесть еще одну ложечку «за папу».

— Дело в том… — он попытался придумать отговорку, с тем, чтобы воспитательница его правильно поняла, потому что он знал обо всей этой подготовке. Саша прожужжала ему все уши. — Понимаете…

Зоя Викторовна посмотрела на него и, хотя она была моложе Оксаны, кажется, все поняла. Андрею показалось, что он покраснел.

— Получил задание выяснить, что происходит на свалке.

Разумеется, воспитательница знала, где и кем он работает. Она начинала свой день, как и большинство жителей Огненска, с чтения новостей городского портала Ognensk.ru. Андрея даже иногда узнавали в городе, так что в некотором роде, он был местной знаменитостью.

— Давно пора прижечь эту язву, — сказала Зоя Викторовна строгим голосом. — От выбросов прививки точно не спасут… у детей постоянные симптомы аллергии, высыпания, кашель…

— Это точно, — ответил Андрей, сминая в руках черную спортивную шапку.

Саша закончила с завтраком и теперь раскладывала перед куклами десерт, вторая девочка в темном трикотажном платье с Микки-Маусом на груди наливала из маленького чайника воображаемый чай в голубые кружечки с блюдечками и подавала их Саше.

— Кто хорошо позавтракал, получит пирог, — услышал Андрей Сашин голос.

С другого края ковра, где обосновались мальчишки, он заметил ребенка, безучастно сидящего на стульчике, расписанном под хохлому. Мальчик смотрел в окно и изредка, чтобы никто не заметил из играющих поездами сверстников, поглядывал в сторону девочкиной кухни. Что-то невероятно одинокое было во всем его облике. Наверное, это тот самый Петя Жуков, подумал Андрей.

То и дело вскакивающие мальчишки будто намерено задевали его, но он не обращал на них никакого внимания.

— Петя Жуков, — поймав его взгляд, сказала Зоя Викторовна. — Вы же знаете, что ваша Сашенька пойдет с ним в паре, они очень сдружились, а Петя очень сильно боится. Очень сильно. Прямо не знаю, что с ним делать.

Андрей сглотнул образовавшийся в горле ком. Он вспомнил себя в том самом возрасте и жуткий страх перед уколами, — ненасытный, парализующий, превращающий тебя в дрожащий комочек.

— А что… его мама подписала уже? — Он попытался вспомнить, как выглядит родители Пети и не смог.

Зоя Викторовна провела ручкой вправо по линии от фамилии «Жуков Петр» — там стояла какая-то наивная подпись из пяти букв — без всяких завитушек и выкрутасов.

— Вчера вечером, да.

Андрей еще раз взглянул в помещение, где совершенно непринужденно играли дети. И только один сидел с краю, как гадкий утенок.

Задержав дыхание, он взял у нее ручку и поставил рядом с фамилией «Лосева» свою подпись.

— Конечно, они должны пойти вместе. Саша столько об этом рассказывала.

— Она чудная девочка. А Петя отличный парень. Ему просто очень трудно. Понимаете? — Она пытливо взглянула в его глаза. — Спасибо вам.

Саша оглянулась, она увидела папу, стоящего рядом с любимой воспитательницей и помахала ему. Потом, оставив кухню на двух девочек, подошла к Пете, взяла его за руку и потащила к столу с альбомами и красками.

— Вот видите, — улыбнулась Зоя Викторовна. — Все будет хорошо. Езжайте и разберитесь, чтобы наши дети дышали чистым воздухом.

Ему не хотелось уходить, он поймал себя на мысли, что стоял бы и смотрел, как беззаботно играют дети — искренне, по-настоящему. Но не все… от его взгляда не скрылось, что в группе, на вид совершенно невинной, непорочной, кроется что-то еще — совершенно незаметное, скрывающееся в украдкой брошенных взглядах, полных ненависти и злобы, как бы случайных тычках, едва понятных словах, произнесенных так тихо, что до него доносилось лишь шипение.

Андрей тряхнул головой. Вечер, да и утро тоже, выдались трудными — он не хотел ссориться с женой, но так вышло. Теперь странное наваждение. Откуда в детях может взяться подобное зло? Нет, ему просто показалось.

Он попрощался и вышел в холодное ноябрьское утро.


Глава 3

— Кирилл! Мышкин! Я к тебе обращаюсь! Ну-ка поделись машинкой с Петей. Это что еще за поведение? Нельзя забирать все машинки, они не только твои, а общие, на всю группу!

— Они мои! — упрямо твердил толстый веснушчатый мальчишка, заграбастав весь транспорт на свою половину ковра.

— Кирилл! — Зоя Викторовна, молодая воспитательница, симпатичная, с большими голубыми глазами и волосами, заплетенными хвостом, чуть привстала, показав, что готова надавать кое-кому по мягкому месту. Она устала делать замечания, мальчишка на них просто не реагировал, и она, по правде говоря, уже не знала, как себя вести, чтобы вынудить забияку соблюдать основное правило детского сада «Играй сам и дай поиграть другим».

Обиженный Петя, у которого в глазах стояли слезы, присел на краешек стула. С каждым днем Зоя Викторовна замечала, что ему все меньше и меньше хочется приходить сюда — по утрам она видела его опухшие от слез глаза, и, хотя он крепился, заходя в группу, обмануть ее не мог.

Она попробовала поговорить со старшим воспитателем, Анной Федоровной, энергичной, волевой женщиной лет сорока пяти, но та сурово взглянула на нее и покачала пальцем, увенчанным золотым перстнем с изумрудом.

— Зоя, уймись. Всем милой не будешь, а папа Кирилла, между прочим, нам делал ремонт в группе. Ну… не он лично, разумеется, он замглавы нашего района, все-таки, не забывай. Не дай бог, волос с головы его деточки упадет, я с тебя шкуру спущу, поняла?

Зоя потупилась. Все внутри нее кипело. После свободолюбивого университета, казалось, она попала на каторгу. Но деваться некуда, надо было начинать трудовую деятельность с самых низов, к тому же… она очень любила детей. Ее мать из простого воспитателя стала директором детского сада, Зоя мечтала повторить ее путь, вспоминая, с какой гордостью приходила к матери на работу, где все ее уважали, советовались, любили… И вот, здравствуй, реальность. Мама скоропостижно скончалась в прошлом году от кровоизлияния в мозг, не дожив до выпуска дочери.

— Он отвратительно себя ведет, — сказала Зоя. — Я стараюсь отвлечь его игрой, состязаниями, обуздать злобу, негативную энергию, — непонятно, правда, откуда она берется… он такой маленький, а ощущение, что…

— От папаши, — хмыкнула Анна Федоровна и тут же спохватилась. — У отца сложная работа, а мать, в основном, на курортах. Ты, наверное, заметила, что мальчика приводит в сад няня. Теперь понятно? У малыша и так нелегкая жизнь, а ты его… — пристыдила старшая.

— Ничего я с ним не делаю, — огрызнулась Зоя.

— Вот и не делай.

— Мог бы и дома посидеть, с няней. Другие родители не могут позволить себе няню.

— Но ему тут нравится! — парировала Анна Федоровна.

— Еще бы. С малых лет начинает… — Зоя не договорила, решив, что не стоит слишком много болтать языком. Для нее все дети должны быть равны, сила педагога в умении найти подход ко всем без исключения, хотя в такие моменты она ощущала полную беспомощность.

За спиной Анны Федоровны висел зеленый плакат с хороводом детишек, на котором было написано: «Не стыдите ребенка за его поведение, иначе он научится одному: срываться на людях». Кто же тебя стыдит-то, подумала Зоя.

К Петру подошла Саша Лосева, папа которой с утра вел себя немного странно, будучи явно встревоженным, возможно, предстоящей поездкой на свалку, которую, как ни крути, приятной не назовешь ни в коем случае.

Светлые вьющиеся волосы девочки обрамляли нежное личико с высоким лбом и огромными пронзительно голубыми глазами. Она встала рядом, заглядывая ему через плечо. Со своего места Зоя видела, что Петя рисует дом, но выходит у него неважно — остов кривой, вот-вот упадет, одна из стен никак не получается и Петр чуть не плачет от досады и бессилия.

— Хочешь, я тебе помогу? — спросила Саша.

Он не заметил, как девочка подошла и встала позади и даже немного испугался, неловко прикрыв свое творение рукой — хуже всего насмешки детей, обнаруживающих, что чужой дом, самый обычный квадратный дом с парой квадратных окон похож на неведомый сарай, кривой и косой, чудом примостившийся на краю листа, — они тут же начинали хохотать и обзываться. Оглянувшись, Петр понял, что никакой провокации не последует, никто его не хочет осмеять и Саша, эта девочка, которой он втайне симпатизировал и отчаянно это скрывал от всех, хочет сама, по собственной инициативе, ему помочь с этим проклятым падающим домом: он не верил в свою удачу. Каждый в группе рисовал проклятый дом лучше, чем он.

Обычно девочки из группы дружат с мальчиками-драчунами или с теми, от кого можно что-то получить — например с Кириллом Мышкиным, который задабривает их конфетами и жвачками, с братьями Костровыми, Романом и Максом, потому что их двое, и они всегда творят что хотят — бесятся и вообще напоминают придурков. Но чаще всего девочки дружат между собой и делают вид, что его, Пети Жукова, вообще не существует на свете. Как бы он ни старался привлечь чье-либо внимание, в лучшем случае добивался протяжного вздоха и высокомерного презрения.

— Ты? Ты мне поможешь? Ты разве умеешь рисовать дом?

— Дом? А какой ты хочешь дом?

Петя задумался. Ему нравился дом через пару кварталов от их старого двухэтажного барака, поросшего мхом и утопающего в зелени, в котором он жил с вечно злым отцом-полицейским и мамой — новенький частный коттедж из красного кирпича, на крыше которого торчала отполированная спутниковая тарелка.

В доме жила молодая семья с двумя школьницами первого и второго класса, и каждый раз проходя мимо и слыша их счастливый смех, он сжимался, представляя, как, должно быть, прекрасно, иметь такой дом, в котором никто никогда не ругается.

Однако, когда он случайно подслушал разговор взрослых на кухне, что их дом могут снести, потому что он старый и вот-вот сам упадет, а им вместо него дадут новую квартиру где-то на окраине, то весь вечер проплакал в подушку, так жалко ему стало. Дом ведь не виноват, думал он, что отец приходит постоянно злой и им с мамой крепко достается за любую провинность.

Петя тогда не спал всю ночь и утром, когда они направлялись в сад, он подошел к стене, осторожно прикоснулся к шершавой и теплой поверхности — ему показалось, что дом каким-то неведомым образом знает обо всем, и уж точно видит его, Петю, прямо сейчас. Нет, крепкая, — подумал он. Не может быть, чтобы такая крепкая стена вдруг развалилась. Взрослые как всегда что-то напутали. Дом не даст себя в обиду.

— Нарисуй свой дом, — сказал Петр.

Наверное, ей будет приятно нарисовать свой дом, решил он и не ошибся. Ее лицо засветилось улыбкой. Она взяла фломастеры и принялась старательно, но как-то по девчачьи грациозно чертить линии. И получалось у нее отлично, здорово у нее получалось. Петя засмотрелся: ровные стены, которые точно никогда не развалятся и не упадут, крыша, какой ей и положено быть, много-много окон…

— Тили-тили-тесто, жених и невеста, — вдруг услышал он над ухом гнусавый голос Романа Кострова. Без сомнения, тот от зависти сгорал, увидев, как самая красивая девочка группы рисует вместе с Петей.

— Не мешай нам рисовать, — сказал Петр.

— Тили-тили-тесто, жених и невеста, — не унимался Роман. Он даже начал пританцовывать в такт своим словам, чем привлек внимание всей группы, а это не обещало ничего хорошего.

— Роман, ты складывал кубики, кажется, — сказала Зоя Викторовна, оторвавшись от заполнения журнала.

Он ее не слышал. Не хотел слышать.

— Тили-тили-тесто, жених и невеста!

Петр встал со стульчика и повернулся лицом к обидчику.

— Замолчи! — сказал он тихо.

Но Роман, гримасничая, продолжал. Он уже не мог остановиться.

Зоя, почуяв неладное, поспешила разнять драчунов.

— Петя, Саша, рисуйте. Не обращайте внимания. А ты, Роман, собери свои кубики в корзину, скоро тихий час.

К оскорбленному Роману подошел Макс, старший брат и что-то сказал. Учась в педуниверситете Зоя и предположить не могла, что дети — это те же взрослые, у них точно так же развиты отношения, они злятся, обижаются, дерутся, ненавидят и любят, среди них есть и те, кого можно назвать достойными людьми, а есть и подленькие, завистливые, мелочные, злобные гаденыши, как бы это странно ни звучало. На лекциях по дошкольной педагогике постоянно твердили, что дети в этом возрасте еще не до конца оформились как личности, в каждом из них заложен потенциал, и с этим, как раз, Зоя не спорила, но теперь отчетливо видела, что потенциал может быть, как со знаком плюс, так и со знаком минус и очень сильно сомневалась, что братья Костровы выбрали верный путь.

Она не заметила, как Роман, бросив собирать игрушки, незаметно подошел со спины к Петру и вылил ему на голову баночку с водой, куда дети макали кисти, а сам упал рядом, будто Петр его толкнул, изображая жертву, — при этом он залился тонким визгливым плачем, вдвойне противным, оттого, что плач этот был не настоящий.

В мгновение ока подскочил Макс — более плотный, напористый и жесткий, постоянно играющий роль телохранителя. Пока Петр хлопал глазами, пытаясь понять, что это вдруг случилось с Романом, Макс схватил его за рубашку и бросил на пол, одновременно зарядив увесистую оплеуху.

Зоя вскинула руки — она проморгала заваруху, и теперь вся надежда, что ничего серьезного с Петром не случилось.

Поставив Макса в угол, она подняла плачущего Петра, с головы которого стекала разноцветная жидкость. Ребята смеялись, тыча в него пальцами, одна Саша стояла в сторонке, хмурая и молчаливая.

— Что тут у вас происходит? — в группу вошла заведующая детским садом, полнотелая, сверкающая ювелирными изделиями Елена Петровна.

Зоя беспомощно смотрела на Петра, а тот, подрагивая от обиды, словно уменьшился в размерах. Он почувствовал, что сейчас сильно подведет воспитательницу, из-за него все это вышло, хоть он и не виноват. Но ей все равно достанется и…

— Объясните мне, что тут происходит, — по буквам проговорила Елена Петровна. — Зоя Викторовна…

— Мы играли, и я ему краску на голову вылила… случайно… — внезапно выпалила Саша. Она подскочила к Петру и взяла его за руку. — Пойдем, я помогу тебе вытереться.

Тот покорно протянул руку.

— Лосева? Не понимаю. Саша, как это случилось? — заведующая развела руками.

— Даже не знаю, я просто рисовала дом, взмахнула кистью и… задела баночку с водой… — Саша показала на незаконченный рисунок, на котором виднелось странное высокое строение, увенчанное крестом, возле него стояло чучело огромного животного, напоминающего быка, с вырывающимся изнутри огнем, вокруг которого вповалку лежали тела людей.

— Господи, Саша… что это? — вырвалось у заведующей.

Петя посмотрел на рисунок и у него подогнулись ноги — точно такое же чучело снилось ему вот уже второй месяц, среди ночи он вскакивал в страхе, перед глазами стояла мрачная пещера, в глубине которой он явственно различал голову чудовища. Этого самого чудовища.

— Это… это… — Саша смотрела на рисунок, будто видела его впервые. — Мне это приснилось…

Заведующая уже забыла, что заставило ее повысить голос. Зоя быстро взяла рисунок и скомкала его.

— Зоя Викторовна… ну, я не знаю… смотрите, что у вас дети рисуют, а то, ненароком…

— Отвернулась на одну секунду, Елена Петровна. И…

— Ну, идите отмывайтесь, — заведующая взглянула на тамбур, где уже притаилась нянечка, опасавшаяся попадаться начальству на глаза.

— Кстати… совсем забыла с вашими рисунками, зачем пришла. После тихого часа вакцинация. Да, я знаю, по плану должно пройти завтра в вашей группе, но специалист будет сегодня. Мне только что позвонили. Подготовьте всех и в половину четвертого группой в медкабинет согласно спискам. С теми, кто отказался, посидят в группе с нянечкой, хотя… — она отвернула лист в своем блокноте, — у вас же все согласны.

— Да, у нас все, — подтвердила Зоя. Она была рада, что проведенная беседа с родителями, на подготовку к которой она затратила почти неделю, дала результаты. Из пяти категорически несогласных родителей не осталось ни одного. Она по праву гордилась собой.

— Вы, Зоя Викторовна, молодец. Всех уговорили. Пожалуй, выпишу вам премию, за эти прививки нас больше всего муштруют и ваша третья группа — единственная, где все прошло как по маслу.

— Сначала пятеро были против, — сказала Зоя.

— Может вам и в других группах провести собрание… — задумчиво сказала Елена Петровна. — Ладно. Сейчас тихий час, потом постарайтесь не задерживаться. Специалист из института будет точно в половину четвертого.

— Хорошо, — отозвалась Зоя. — Мы будем вовремя.

Дети, которых грозный вид заведующей заставил притихнуть, а голос, прокуренный и грубоватый, и вовсе вселял ужас — столпились у спальни. Молча они смотрели на разговаривающих взрослых, а кто-то позади, в последних рядах уже начал всхлипывать. Одно дело — игрушечный медкабинет, веселый шприц с шариками внутри, хоть и большой, но совсем не страшный и совсем другое — настоящий, пусть и одноразовый, с длинной, очень длинной и очень тонкой иглой. Такой иглой можно насквозь проткнуть. Одним словом, ничего хорошего они не услышали и хотя половину из разговора вообще не поняли, самую важную суть уловил каждый — ПОСЛЕ ТИХОГО ЧАСА.

— Дети, ну вы что? Неужели испугались? Сколько раз мы с вами повторяли, и я вам рассказывала, — обратилась Зоя к притихшей группе, когда заведующая ушла. Даже вечные драчуны и задиралы приуныли, если не сказать больше: в их глазах застыл ужас. — Каждому из нас, и мне тоже нужна помощь, чтобы бороться с плохими маленькими вирусами. Для этого к нам внутрь должны попасть добрые и отважные ребята, которые дадут отпор плохим ребятам. Если этого не сделать, плохишам ничего не стоит устроить нам температуру, кашель, сопли и тогда дети, которые сделали прививки — здоровые и веселые пойдут гулять, а остальные будут лежать дома и пить горькие лекарства. Маленький укольчик — сущий пустяк, о котором даже не стоит вспоминать.

— Это как Фиксики, что ли? — спросил Петр, который подошел вместе с Сашей. Голова у него была чистая и немного взъерошенная.

— Точно, — сказала Зоя. — Хороший пример, молодец, Петя. Они делают свою работу, пока мы спим, кушаем, гуляем — незаметно для нас, и эта работа очень очень важная.

— Конечно, — сказала Саша. — А еще они любят играть и спорить.

Дети немного расслабились. Они вспомнили беседы, которые Зоя проводила с ними, к тому же она пообещала, что сделает прививку вместе со всеми. А раз Зоя, любимая воспитательница пошла на такой шаг, значит это совсем не страшно. Одно дело, когда взрослые обманывают, завлекают, но сами ни за что этого не делают, и совсем другое, когда говорят правду и первые показывают, что бояться не нужно.

Группа погрузилась в дневной сон с небольшой задержкой — кое-кто ворочался, Роман и Макс Костровы, кровати которых были рядом, делали друг другу знаки, их смысл был понятен только им и никому больше, Петя смотрел в сторону кроватки Саши, а та следила, как по стене и потолку скользит расплывчатая тень от кроны облетевшего дерева за окном. Принялись кричать вороны, одна, вторая, их хор подхватили остальные, этот тревожный шум разлетался по всей округе, а Саша все никак не могла уснуть.

Тень на потолке тревожила ее, она видела то человека, то птицу, то какого-то маленького зверька (крысу?!) — петляя по черным бороздам ветвей, та лихо взбиралась до самой вершины, замирала и Саше казалось, что она там не одна, а с кем-то, и они как будто разговаривают, поглядывая свысока на белые прямоугольники кроваток. Саше становилось страшно, она укрывалась с головой, но один глаз все равно выглядывал, любопытство побеждало страх. С кем разговаривала крыса на темной вершине дерева или это ей все показалось? Она вглядывалась в потолок до рези в глазах, и что-то юркое, неуловимая тень в этот миг соскакивала вниз и стремглав неслась по отвесной траектории — пересекая диагональ потолка, резко меняя направления на изломе стены и бежала уже строго вниз. Саша следила за ней, а страх покрывал ее вдруг похолодевшие ножки гусиной кожей. Проходил миг, такой бесконечный и такой короткий и крыса, теперь у нее не оставалось никаких сомнений, это крыса с длинным мерзким хвостом и цепкими лапками — соскальзывала туда, где к стене примыкала Петина кровать.

Саша вздрагивала от испуга и укрывалась целиком с головой. Она хотела бы подбежать и предупредить друга, что… что ему грозит опасность, но не могла пошевелить и пальцем — ноги, руки, все тело окаменели. Даже нос стал холодным как у соседской собаки Альфы после долгой прогулки. Саша прислушалась.

Там, за дверью, и еще дальше — через светлое, но сейчас опустевшее помещение группы, в туалете полная добродушная няня по имени Петровна мыла посуду, Саша слышала звон тарелок, бряцание вилок и ложек о стальную мойку — но эти звуки были так далеко, что казались нереальными, из другого мира.

Петровна там, а мы тут, подумала она. И даже если крикнуть, она не услышит, у нее льется вода.

Саша повернула голову, полусонным взглядом посмотрела на Петра. Тот свернулся калачиком и сладко сопел.

Какая же я трусиха, подумала она в полудреме. Даже Петя и тот спит, а я все о чем-то думаю. Интересно, как звали ту крысу? Не было никакой крысы, дуреха. Мама порой называла ее так — дуреха. И теперь она слышала в своей голове голос мамы. Тебе нужно смотреть поменьше мультиков. Рататуй? Рататуй это мышонок, или крысенок? Не было никакой крысы. Это просто тень. Спи.

Она отвернула уголок одеяла, сознание блуждало далеко-далеко — наблюдая серый город, извилистые улочки, покатые крыши домов, строительные краны, снующие автомобили — все, на что хватало глаз, сверху, откуда-то сверху, с высокого, самого высокого дерева.

И на границе сна и яви, когда воронка нереальности, кружась, тянула ее в свой сладкий омут, перед глазами возникла вдруг серая, с маленьким черными бусинками глаз — та самая крыса.

Она взглянула на Сашу, словно та вторглась в ее вотчину — взглядом, от которого у Саши все внутри затрепетало.

— Ты хотела знать, как меня зовут?

Саша стояла (или висела) перед ней, прямо на вершине этого громадного черного дерева, под которым внизу виднелся спичечный коробок ее детского садика.

Злые глазки пронизывали ее насквозь, не давая ни вздохнуть, ни сказать. Она вспомнила, что боится высоты и вовсе обмерла. Огромная крыса раскачивалась на ветке в метре от нее — грозя обвалить тонкий ствол. Холодный колючий ветер дул Саше в лицо — она хотела замотать головой, сказать, что все это сон, и только сон, чтобы тотчас проснуться и кинуться к нянечке, рыдая и умоляя разрешить больше не спать… но крыса ухмыльнулась, обнажив ряд мелких острых зубов. Махнув хвостом, который задел Сашину руку, оказавшись жестким, мокрым и неприятным, крыса прошипела, по крайней мере, разинула пасть, и Саша услышала в своей голове:

— Ты не сможешь проснуться.


Глава 4

Она распахнула глаза. Над ней стоял Макс Костров. Вытянутым из подушки длинным белым перышком, он щекотал Сашин нос, улыбаясь собственной задумке — он видел в мультике про Тома и Джерри, что так можно вызвать чихание и довести, по крайней мере, кота до слез.

Саша не чихнула и когда она открыла глаза, то он немного испугался — если она закричит, а любая девчонка может закричать ни с того ни с сего, зная, что сию минуту примчится воспитательница и виновника накажут, если она действительно громко закричит, — ему крупно влетит.

Но Саша не закричала. И даже наоборот, увидев склонившегося над ней Макса, чуть не обняла его за шею — Макс в любом случае лучше и безопаснее, чем жуткая крыса из сна. Сны иногда бывают такими страшными, что в такие моменты зарекаешься спать и Саша подумала, что лучше вообще не спать, чем видеть такой кошмар. Она будет терпеть, сколько сможет.

Макс нахмурился. Он не ожидал такой реакции от девчонки, особенно той, кого перед тихим часом женили на Петьке. Саша Максу тоже нравилась, но ему не хватало слов, чтобы дать ей это понять и он предпочитал добиваться внимания дракой, втайне надеясь, что она обратит на него внимание.

— Чего ты на меня так смотришь? — спросил он, поняв, что она почему-то молчит и не броситься стремглав жаловаться воспитателю.

— Мне… мне приснился плохой сон. — Она с тревогой посмотрела на него. — А тебе? Тебе что снилось?

— Молния Маккуин, — без запинки ответил он. — Красный, новенький, с номером и во-от такими шинами! — он развел руки в стороны.

Саша поняла, что ее сон — это просто сон. И крыса, какой бы мерзкой и реальной не была, касание хвоста — просто щекотка от перышка, ничего больше. Нет никакой крысы и дерева и… как ее звали? Она попробовала вспомнить и не смогла.

— А тебе что снилось? — спросил Макс.

— Мне? Кажется, Барби… — сказала она жалобно.

Макс скривился, словно на язык ему попала горошина перца и лист вареного лука одновременно.

— Ерунда ваши Барби, — сказал он, тут же потеряв интерес к продолжению беседы.

В спальную комнату вошла Зоя Викторовна.

— Дети, подъем. Сейчас, как обычно, полдник, а потом, помните, что будет? Становимся по парам, как мы учили и ждем, пока нас позовут в гости к доктору Айболиту. Он специально приехал, чтобы сделать нам прививки.

Из чьей-то кровати раздался голос:

— А он из Африки приехал?

Зоя Викторовна секунду подумала, потом ответила:

— А вот у него и спросите заодно, откуда он приехал и куда путь держит.

Дети начали вставать. Сонные, они выходили из группы и усаживались за столики. Нянечка раздавала приборы. Постепенно комнату наполнило веселое детское щебетание: обсуждали, в какую группу после них двинется Айболит, также всех интересовала его сумка и тот самый прибор, который висит на груди и вставляйся в уши. Егор Миронов, маленький толстячок со светлыми вьющимися волосами пытался убедить всех, что у него дома такой есть и называется он «Светаскоп». Разумеется, это очень не нравилось Свете Алехиной, резвой девушке с лицом лисички — она пыталась доказать, что такого прибора не может быть, но, похоже, никто ее не слушал. Мысль о «Светаскопе» завладела умами.

После полдника они выстроились по двое на выходе из группы. Саша и Петя замыкали колонну, сзади их никто не пихал и не обзывал. Дети выглядели слегка встревоженными, несмотря на то, что Зоя Викторовна десятки раз объясняла и показывали на плакатах, которые рисовала сама по ночам — почему так важно и нужно делать прививки.

Они спустились на первый этаж — там, в конце длинного вестибюля располагался врачебный кабинет. Доктор вызывал по двое — дети так и заходили, по парам. Улыбки, вызванные недавним «Светаскопом», исчезли. В полутемном помещении перед белой дверью группа выглядела колонной грешников, которых малыми порциями запускают в светоносный проем. Когда, подталкиваемая позади стоящими, в кабинет зашла первая пара, Зоя Викторовна улыбнулась, ударила в ладоши — но никто даже не встрепенулся. Те кто стоял ближе к приоткрывшейся двери, увидели доктора в белом халате с бородкой и в колпаке — по видимому, это и был доктор Айболит, правда этот был моложе, чем его рисуют в сказках.

Дверь закрылась. Время потекло так медленно, будто его нарочно кто-то тормозил. Хуже всего, что оттуда не было слышно ни звука. Гробовая тишина. Это пугало сильнее всего. Легче слышать, когда кто-то заплачет, или наоборот, засмеется. А тут — ничего.

В середине очереди кто-то всхлипнул. Еще чуть-чуть и вся процессия грозила растерять остатки самообладания, но тут дверь медленно отворилась и… оттуда выпорхнули Ефим Петренко и Лена Кудрявцева, зашедшие первыми — их лица светились счастьем, в руках, за длинные ленты они держали по яркому парящему шарику, у Ефима там красовалась обезьянка, корчившая рожицы. У Лены топал полусогнутой ногой слоненок — он явно был доволен жизнью, о чем свидетельствовал воздетый к небу хобот.

— И я такой хочу! Мне дайте! Зоя Викторовна, а можно мы пойдем теперь! — наперебой заголосили ряды, — и те, кто стоял ближе всех и за ними и самые крайние.

— Вы за нами! — теперь каждый хотел как можно скорее оказаться на приеме у доктора Айболита.

— Все успеют, — успокоила детей воспитатель. Ее задумка с шариками сработала. — Не кричите так, не мешайте работать доктору. Шариков хватит на всех!

Из кабинета тем временем выскочила новая двойка. Артем Калашников, совершенно счастливый, держал яркий сиреневый шарик с улыбающимся мангустом, а Олеся Рябоконь — красный, на его боку плясал неутомимый морской котик.

— Ничего не больно, ничего не больно, — плясал Артем, выделывая ногами замысловатые кренделя.

— Я тоже такой хочу! А нам не хватит, нам точно не хватит! — напирали ряды.

— Всем, абсолютно всем хватит! — Зоя Викторовна посмотрела в конец очереди. Петя ерзал, стараясь высмотреть поверх голов более высоких ребят — сколько осталось. Она помахала ему:

— Петя, для тебя припасен особенный шарик, я спросила у доктора Айболита. И для тебя Сашенька тоже.

— А для нас тоже особый? — тут же подали голос братья Костровы. Они, как всегда, были вместе, держась за руки. Лупили всех подряд они тоже вместе.

— Несомненно. И для вас тоже. Для всех.

Очередь двигалась быстро. Выходящие из кабинета дети держали ватки на предплечьях.

— Сегодня нельзя купаться, даже совсем чуть-чуть. Мочить нельзя, доктор сказал, — делилась полненькая, как свежая пышечка, Юля Морозова. Ее косички, стянутые резинками в два хвоста, весело покачивались, когда она демонстрировала место укола.

— Не трогай! — одернула она Макса. Тот послушно убрал руку, сейчас сила и правда была на ее стороне — она первее зашла в кабинет, первее сделала страшный укол и получила красивый большой оранжевый шарик. Что там нарисовано? Кажется, это сиреневый дельфинчик, выпрыгивающий из воды! Шарик дёргался в ее руках, и дельфин то взметался из водной пучины, то погружался вновь!

Со второго этажа спустилась заведующая Елена Петровна. Она глянула на галдящих малышей, чуть улыбнулась. Молодец, — подумала она о молоденькой воспитательнице. Придумать такой простой способ заставить детей безропотно (и даже с радостью!) сделать то, что каждый год давалось с огромным трудом и нервами. Теперь дети расскажут все родителям, а те передадут по цепочке родственникам, знакомым, соседям, бабушкам и дедушкам, что прививки — вовсе не страшно и больно, а наоборот весело. Смотришь, и телевидение приедет.

Нужно было сразу всем группам делать прививки одновременно. Елена Петровна кивнула Зое, которая легко управлялась в сложной ситуации. Видимо, от матери переняла талант ладить с детьми, подумала она. Впрочем, ее задумку с шариками легко использовать, но кто будет с такой же доходчивостью и простотой изо дня в день объяснять детям, готовить их, — ведь дело не только в шариках, Елена Петровна это прекрасно понимала.

— Кто сделал прививки, встаем возле стенки и ждем остальных. Ватку не отрывать, — говорила воспитательница четким голосом.

— Это больно? — пристал Рома к только что вышедшему щуплому Руслану Керимову. За Руслана Зоя Викторовна переживала больше чем за других. Болезненный, единственный сын мигрантов из Узбекистана, он трудно приживался, часто плакал и вообще был замкнутым, отстраненным мальчиком. Бывало, его обзывали братья Костровы обидными словами, но он плохо понимал русский язык, или делал вид, что плохо понимал, и эти слова не доходили до него, что поначалу Костровых злило, но потом они просто от него отстали, поняв бесперспективность своих поползновений. А вот Петя, тот все понимал. Однако, как поняла Зоя Викторовна, постепенно, Руслан приживался, ассимилировался и Костровы вновь начали проявлять к нему интерес.

Руслан покачал головой, но по глазам было видно, что он понял, о чем его спрашивали.

— Больно или нет? Больно или нет? Больно или нет? — заладил Рома писклявым голоском, желая поддразнить.

Керимов повернул голову, выискивая Зою Викторовну, увидел ее лицо и строгий взгляд. Она была тут. Его шарик с добродушным огромным Ньюфаундлендом, удерживаемой голубенькой ленточкой, лениво болтался под потолком.

— Нет, — вдруг сказал Руслан прямо Роме в лицо, отчего тот отпрянул и с того вмиг сошла вся спесь и превосходство. — Не больно. Не больнее, чем тарантул кусает, понял?

Рома понял. Он прижался к брату и даже посмотреть в сторону Руслана не отваживался. А Макс, кажется, ничего и не заметил, он так увлекся разглядыванием шариков с животными, что вообще ничего вокруг не видел и не слышал.

— Через четыре мы пойдем, — шепнула Пете на ухо слегка взволнованная Саша. Она очень сильно хотела красивый большой шарик и теперь думала, какое животное ей достанется. Особенное. Конечно, лучше бы слон, но слон уже есть у Лены Кудрявцевой. Тогда, может быть… собака. Но собака тоже, у кого? — Она повертела головой. Да, вон, у Керимова, который выглядит насупившимся и… решительными. Она еще никогда не видела его таким, словно он только что разгромил армию солдатиков противника. Да-да, кажется, к нему начал приставать этот несносный Роман, гадкий мальчишка, вечно прячется за своего братца. Молодец, Руслан, наконец-то смог дать отпор. Давно пора. Но с чего вдруг такая смелость?

Саша посмотрела на Петю — тот съежился, уменьшился в размерах, хотя и так был не слишком крупным мальчиком. Ей нравился Петя, он был какой-то спокойный, домашний, ей хотелось его защитить, огородить от происков маленьких хулиганов, особенно от Кирилла Мышкина и Костровых. Но подсознательно она понимала, что сделать это он должен сам и только сам, иначе толку не будет — засмеют.

Как его раскачать? Она снова посмотрела на Руслана. Тот гордо держал свой шарик, черный Ньюфаундленд на его боку будто ощерился, взяв Руслана под свою защиту. Впрочем, шарик качнулся, свет от лампы накаливания изменил угол падения и пес снова стал добродушным симпатягой.

— Петя, смотри какие шары, ну же! — она крепче сжала его руку, но чем ближе приближалась белая дверь с приклеенным скотчем бородатым Айболитом в пенсне, тем отчетливее он дрожал. Пример доброй половины группы, столпившейся у противоположной стены, его не успокаивал, а даже наоборот. Шарики под потолком, прыгающие в такт разгоряченной болтовне детей — тоже. Петя панически боялся уколов, она знала это, потому что сидела рядом во время рассказов Зои Викторовны о пользе «вацинации». Слово это ей и самой не нравилось, от него отдавало чем-то вторгающимся извне, опасным. Но чтобы победить маленькие зловредные организмы, постоянно атакующие всех детей и взрослых без разбора (особенно тех, что не моют руки перед едой), требуется что-то посильнее желтой горошины витамина «Цэ».

Она точно помнила, и даже рассказывала об этом маме и папе, что для прививки использует очень слабые микробы. Когда те попадают через укол под кожу, детский организм с легкостью справляется со слабым противником, но при этом получает важную способность — иммунитет. И теперь, каким бы сильным не был зловредный микроб, ничего у него не выйдет.

Петя чуть не плакал. Перед ними осталась всего одна пара, Аркаша Бобров, высокий умный мальчик, сын папы-ученого и Элла Попова, заразительная хохотушка с рыжими как огонь волосами. Кажется, она смеялась постоянно, но этот смех не угнетал и не мешал — он был невесомым и заводным. Глядя на нее, люди улыбались, и Саша иногда ей завидовала по-хорошему, хотя сама, конечно, не хотела бы так смеяться. Как у нее только рот не болит, думала Саша и очень волновалась по этому поводу, особенно, когда Элла смеялась чересчур долго.

Вчера вечером, лежа в кроватке, Саша услышала по телевизору (в родительской комнате), как диктор говорил, что вацинация идет полным ходом и до конца года все детские сады и школы попадут «под программу». Она также услышала, правда не поняла, что это значит: «Отечественная вакцина нового поколения помогает получить иммунитет сразу от пяти самых страшных заболеваний. Родителям следует внимательно наблюдать за детьми в день прививки и на следующий день. В случае возникновения аллергических реакций, увеличения температуры, других нестандартных проявлений, нужно вызвать врача. Однако беспокоится нечего, испытания вакцины показали ее полную безопасность и эффективность».

Саша и сама видела, что дети, выходящие из кабинета, лучились счастьем и энергией. Наверняка, оттого, что получили надежную защиту от всех микробов, думала она. Никакой, даже самый зловредный зловред теперь не сможет заразить такого ребенка.

Дверь открылась, выпуская последнюю пару, которая только что стояла перед ними. Из кабинета лился яркий голубоватый свет.

— Саша, Петя, — раздался голос Зои Викторовны. — Не забывайте, для вас особенные шарики, — она слегка подтолкнула их вперед, на треугольник света. — Идите.

Саша первая шагнула вперед. Петя вяло сопротивлялся — он понимал, что деваться уже некуда и повиновался с обреченным, полным смятения и безнадежности видом. Страх его достиг кульминации и больше расти не мог — некуда. Он сильно дрожал. Еще немного и, пожалуй, у него началась бы истерика.

В тот миг, когда Петя, извернувшись в последнем отчаянном порыве, вырвал руку из ее ладошки, дверь за ними закрылась и свет, пылающий, белый, яркий, заставил зажмуриться и на мгновение забыть, зачем они вообще сюда пришли.

Приятный мужской голос вывел их из оцепенения.

— Саша, Петя… — Он мельком посмотрел в журнал, лежащий перед ним на столе. — Проходите сюда, не бойтесь. Ваши шарики ждут. Но сперва маленький укольчик. Комарик укусил и все.

Кто-то подхватил Петю под руку, провел вперед, звякнули инструменты — он напрягся электрической дугой, предплечье смазали спиртом, — пахучий противный запах ударил в нос, отчего голова закружилась, а потом — глуховатый, с механической отдачей звук, будто толкнули в плечо — Макс толкнул: ЦЫК!

— Вот и все! — услышал он над своим ухом.

Петя открыл глаза. Врач, красивый мужчина, с бородкой, в колпаке, что-то записывал в большую амбарную книгу. Медсестра, девушка с ясными голубыми глазами — вложила ему в руку ленточку и крепко сжала.

— Держи, — сказала она. — Ты молодец, герой!

Петя кивнул, ощущая, как его заливает острое чувство благодарности и чего-то еще — неведомого, но такого мощного и приятного чувства, которого он доселе не испытывал никогда. Он чувствовал себя всесильным. И, конечно же, Саша, это она помогла ему не испугаться, она, она!

Он повернулся к ней. Саша стояла возле двери, дожидаясь своей очереди. Такая красивая, подумал он. Такая… смелая.

Саша улыбнулась и показала глазами вверх.

Он сначала не понял, а потом, когда лента потянула руку — поднял глаза.

Там, под самым потолком парил не просто шар с рисунком, это был шар в виде тигра, с полосками, мордой, лапами и хвостом. Таких шаров точно ни у кого не было. У него перехватило дыхание и тут же захотелось похвастаться перед всей группой. Секунду помедлив, он посмотрел на медсестру. Она кивнула ему и он, окрыленный и счастливый, выскочил за дверь, удерживая за собой ОСОБЫЙ ШАР.

В последний момент он обернулся, но Саши уже не увидел.

Дверь захлопнулась.

Тот день запомнился ему не особым шаром в виде тигра, не тем, что он чуть не описался от страха, когда ждал, вцепившись в руку Саши, очереди на прививку. И даже не чувствительным ударом в плечо. Он запомнился ему пронизывающим воем сирен машин скорой помощи, белыми от ужаса лицами взрослых, перепуганными детьми, судорожно сжимающими свои разноцветные шарики, спутавшимися под потолком.

Все эти годы, раз за разом ему снился один и тот же сон: он просыпался, вскакивал, сжимая руку в кулак, смотрел в непроглядную темень ночи, силясь отворить ту самую дверь, бросался к ней, спотыкаясь о разбросанные учебники, хватался за ручку, в надежде, что там, снаружи он увидит свет. Дверь отворялась, но раз за разом он видел только тьму. И чей-то пристальный взгляд оттуда.


Глава 5

— Тревога объявлена?

— Все оповещены. Служба безопасности прочесывает местность. Он не мог далеко уйти, слишком холодно для ноября.

— Вы беспокоитесь, что он может заболеть? — ехидно спросил Виталий Золотов, заместитель директора НИИ вирусологии заведующего лабораторией Илью Лукина. Оба сидели в кабинете директора НИИ, крупного лысого мужчины шестидесяти лет с колючим жестким взглядом, в котором этим утром читалась странная беспомощность.

Лукину было явно не до шуток, из тридцати добровольцев, которые участвовали в испытании вакцины от гриппа нового поколения, один пропал. Исчез. Как такое могло случиться, никто не понимал.

Невыспавшийся Лукин, тридцатитрехлетний кандидат наук, которого Золотов переманил из Москвы, прямо из-под носа конкурентов, вертел головой по сторонам, словно пытаясь понять, что вообще происходит.

В институте, разрабатывающем опытные образцы вакцины от гриппа и других вирусных заболеваний, работала строгая пропускная система. Конечно, не такая как в военных НИИ, где проводили эксперименты с сибирской язвой, чумой и прочими особо опасными возбудителями, но тоже крайне серьезная — ни войти на территорию, ни, тем более покинуть ее незамеченным, было невозможно. Трехметровый глухой забор с колючей проволокой поверху, современная система видеонаблюдения, четкая пропускная система, а также отсутствие в непосредственной близости дач и деревень с любопытными гражданами практически исключали побег. Жители небольшого городка в тридцати километрах предпочитали вообще не приближаться к его стенам — слухи о творящихся внутри экспериментах над людьми защищали объект лучше любых охранных систем.

Впрочем, сотрудники института прекрасно знали — ничего особенного в серых корпусах не происходит. По заказу Министерства здравоохранения ежегодно разрабатываются новые поколения вакцин, преимущественно от гриппа, наделавшего в начале двухтысячных много шума. Работа на острие науки, выгодная, хорошо оплачиваемая — в институте никогда не задерживали зарплату, помимо которой работникам полагалось множество дополнительных надбавок: за вредность, работу с опасными веществами и, конечно же, секретность.

Двадцать восемь лет он возглавлял НИИ и за все это время не случилось ни одного ЧП. Разве что семнадцать лет назад по вине поставщиков были перепутаны компоненты для питательной смеси и вакцина, в которой тогда еще использовались ослабленные вирусы, получилась по силе, превосходящей сам вирус. То есть, один укол гарантированно заражал тяжелой формой гриппа с летальным исходом, причем все происходило настолько быстро, что никакие лечебные протоколы попросту не успевали за стремительно развивающимся заболеванием. Шестьдесят семь лабораторных крыс умерло за полдня, за ними в агонии скончались двадцать четыре морские свинки. Если бы не многоступенчатая процедура испытаний, бог знает, что могло случиться.

В углу кабинета, возле окна, под сенью огромного фикуса с пыльными мясистыми листьями сидел неприметный человек в сером костюме и темной рубашке без галстука. Верхняя пуговица была расстегнута. Он слегка покачивал головой, словно в такт неслышной музыке, хотя никакой музыки нигде не звучало, и — внимательно прислушивался к разговору в кабинете.

Он явился ровно через полчаса после ЧП с беглецом, скорее всего, из города, показал удостоверение на пропускном пункте, обошел несколько раз третий корпус, сделал несколько звонков и потом поднялся в кабинет директора. Трошин кивнул, не здороваясь. Он терпеть не мог молчаливых людей в штатском, не имеющим отношения ни к медицине, ни к бизнесу: их настоящие цели были покрыты мраком. После того приснопамятного инцидента большинство исследований было засекречено, а результаты, как подозревал Трошин, использовались не только для производства вакцин.

Институт не был военным, поэтому производство бактериологического или вирусного оружия, разумеется, не велось. Для этого существовало множество специальных закрытых литерных институтов и даже городов, не отмеченных ни на одной карте страны. Тем не менее, специфика накладывала отпечаток — в ходе разработок могли появиться результаты совершенно противоположного ожидаемым свойства — именно так и случилось семнадцать лет назад. Вместо жизни — смерть. Вместо лечения — заражение.

Все разработки в том направлении свернули, документацию изъяли, провели полную стерилизацию помещений, а скрюченные агонией тушки подопытных животных собрали люди в защитных противочумных комплектах «КВАРЦ-1М». Они передвигались по лаборатории, где проводили испытания на животных с каменными лицами, плавно, точно под водой — упаковывая в вакуумные контейнеры каждый скрюченный экземпляр с выпученными глазками. Тщательно фотографировали, осматривали, занося малейшие детали в протокол. Видимо, подобную работу им приходилось выполнять постоянно — несмотря на кажущуюся медлительность, ребята знали свое дело.

Отсек с добровольцами находился в третьем корпусе на четвертом этаже. Отдельный блок с решетками на окнах, тройной пропускной системой, абсолютной стерильностью, существовал совершенно автономно — доступ к нему имели всего несколько сотрудников, проводивших исследование, заведующий лабораторий Лукин, заместитель директора Золотов и сам Леонид Маркович Трошин.

Тревогу объявили в пятницу рано утром, электронные часы в фойе на входе в третий корпус показывали восемь часов две минуты, то есть, через две минуты после положенного подъема.

Участник тестирования под номером тридцать четыре отсутствовал в своей палате, — это заметила охрана, сменившая ночную смену. Поначалу решили, что он в туалете. Если в палатах велось круглосуточное видеонаблюдение, то в туалетах, которые находились там же в палатах, оно отсутствовало. Все равно испытуемые ничего пронести не могли и эта работа, а это была все же работа, а не тюрьма, подразумевала ответственное выполнение подписанного контракта. Вознаграждение, выплачиваемое участникам испытаний (независимо от результата) было весьма солидным — за два месяца они получали среднюю годовую зарплату, так что точное и беспрекословное соблюдение соглашений было в их интересах. И до сих пор никто не нарушил контракт. Наоборот, попасть в группу добровольцев считалось делом очень выгодным, но почти невероятным. Разумеется, ходили слухи об экспериментах над людьми, тем не менее, каждый второй житель Огненска мечтал попасть в программу: кризис подкосил многие предприятия, люди хватались за любую работу, тут уже не до выбора и детских страшилок, бери, что дают.

Номер 34 отсутствовал и в туалете. Обыскали довольно большой блок, прочесали палаты — одну за одной, сначала своими силами, но когда запахло проблемами, вызвали службу безопасности НИИ, и почти одновременно явился человек в штатском. Теперь он сидел и качал своей удлиненной кверху, конусообразной уродливой головой, похожей на птичью голову инопланетянина. Трошин незаметно кидал на него презрительно-брезгливый взгляд, но тот, казалось, ничего не замечал. Он просто слушал, шмыгал носом и едва заметно кивал, точно соглашался с невидимым собеседником. Туда-сюда, туда-сюда. Однако ни наушника с проводком, ни микрофона Трошин разглядеть не мог.

Лукин развел руками.

— Мы обыскали институт, просмотрели записи с камер видеонаблюдения — тщетно. Никого. В пятницу вечером сокращенный день, отбой в десять вечера. Вот он лежит в своей палате. В десять пятнадцать вечера подымается, идет в туалет, пошатывается. Дверца туалета закрывается — там душ, писсуар, унитаз. Съемка, разумеется, не ведется. И… все. Оттуда он уже не выходит. Решетки на месте, — упреждая вопрос, продолжает Лукин. — Стены в целости, нигде ни трещин, ни следов подкопа, слома, тайных ходов… да и к чему весь этот цирк? Они взрослые люди, некоторые у нас уже по второму-третьему разу…

— Группу опросили? С кем он общался? Кто он вообще такой? — спросил Трошин, хмурясь.

— В группе тридцать восемь человек. Сейчас они находятся в общем зале, с ними охрана. Испытания рассчитаны на два месяца, и должны были закончиться сегодня. В целом, новая вакцина отлично себя зарекомендовала. Практически никаких побочных эффектов даже у части испытуемых с аллергией на яичный белок.

— Кто он такой? — повторил вопрос Трошин. — Может быть, конкуренты?

Разработка вакцины нового поколения стоила очень больших денег, над ее созданием день и ночь работал весь институт, нельзя было исключать и такую версию. Украсть формулу это одно, а живого носителя с генами и антигенами в крови — совершенно другое. Либо же он сам агент конкурирующей фирмы. Западные фармацевтические гиганты проявляли особый интерес к разработкам НИИ и теоретически могли подослать своего агента.

— Мы тоже думали, что он засланный казачок. Но оказалось, он из местных. Его зовут Антон Морозов. Восемьдесят шестого года рождения, — сказал Золотов, глядя в записную книжку, лежащую перед ним на столе.

Человек под сенью фикуса на мгновение перестал раскачиваться и шмыгать носом. Он повел ухом, но и только. Пытаясь сосредоточиться, боковым зрением Трошин увидел, как тот снова принялся мотать своей странной головой. Мерзкой головой, что там уж.

В кабинете повисла тишина. Каждый из присутствующих помнил тот год — помнили по-разному, Золотов и Трошин непосредственно находились в НИИ и участвовали в разработке той вакцины, а позже и в тестировании, Лукин же в то время был подающим надежду молодым аспирантом, но и он слышал о трагическом случае, потому что читал и анализировал все материалы по теме, из-за чего в конце концов и попал в НИИ как работоспособный, склонный к нестандартному мышлению, ученый. Он, разумеется, не предполагал, чего стоило Золотову изменить его уже распланированный на многие годы вперед жизненный путь.

Впрочем, как ни старались заинтересованные стороны скрыть неудачный опыт, это сделать не удалось и по всей стране пронесся антипрививочный ураган, на форумах, сайтах, в курилках и родительских собраниях, кухнях и скамейках возле домов — везде обсуждали и доказывали, непременно выпячивая тот самый случай.

Объяснить что-либо обезумевшей толпе не представлялось возможным и только нашествие злополучного H1N1, так называемого свиного гриппа, пандемию которого объявила Всемирная организация здравоохранения, заставило население прислушаться к голосу благоразумия. Впрочем, нет. Страх. Только страх заставил их выстроиться в очереди на пунктах прививок. Жуткая статистика смертей из Мексики, Кубы, Колумбии и Сальвадора, стран с наименее развитой медициной, слухи, подогреваемые средствами массовой информации, что жуткий грипп-убийца вот-вот придет в Россию. Впрочем, так оно и случилось. 24 мая 2009 года первый случай заражения выявлен в Калужской области. Вот тогда история с девочкой, впавшей в кому после банальной инъекции вакцины от гриппа забылась, а голоса противников вакцинации потонули в тревожных сводках центрального телевидения.

«Нам определенно тогда повезло», — подумал Трошин, всем своим нутром переживая кощунственность подобных мыслей. Но девочка, вроде бы, осталась жива. Он не интересовался ее судьбой, знал лишь, что как такового смертельного случая не было. Анафилактический шок. Тем не менее, пришлось срочно отзывать препарат, менять формулу, проводить новые исследования, что обошлось в крупную сумму.

И вот на тебе.

Трошин вновь взглянул на гостя. Тот продолжал покачивать головой, словно молился неведомому богу. Чертовы гэбисты, подумал он. Теперь точно от них не отделаешься, скоро приедет целый автобус экспертов и они, не церемонясь, перевернут вверх дном весь институт.

В кабинет вошел незнакомый Трошину человек. Вошел без стука, что вообще-то было немыслимым — очевидно, его секретаря, выполняющей роль каменной стены и надежного фильтра от нежеланных гостей, на месте не было.

Веру Ильиничну допрашивали в кабинете Золотова.

Вошедший был низкого роста, широкоплеч, в черной шапочке и своей невыразительностью затмевал коллегу, сидящего в углу кабинета.

Не взглянув в сторону Трошина, он кивнул своему боссу.

— Говори, — впервые они все услышали голос человека, про которого никто ничего не знал.

— Группа в актовом зале, можно начинать. Полчаса назад прибыла оперативная группа, проводит мероприятия. Собака, вроде бы, взяла след.

— Вроде бы?

Низкий пожал плечами.

— За воротами снег, следы ведут по дороге — кинолог направился туда, но, думаю, это бесполезно.

— Сначала допросите караульных и охрану, потом лаборантов. Участников тестирования не распускайте, пусть сидят, ждут. Поставьте там человека, чтобы не разговаривали между собой.

Низкий кивнул в сторону начальства.

— А эти?

— С этими я сам разберусь.

— Понял. Что-то еще?

— Да. Отсюда никого не выпускать и не впускать. Вообще никого, даже наших. Ясно?

— Так точно.

— Выполняй.

— Слушаюсь.

Коренастый вышел и прикрыл дверь, словно кроме них двоих в кабинете никого не было.

Трошин почувствовал, как внутри него закипает гнев. Что они себе позволяют? Кто они такие? Рука автоматически потянулась к мобильному телефону. Один звонок и…

— Леонид Маркович, не стоит никуда звонить. Положите телефон на стол и не трогайте его, пока я не разрешу. И вы — тоже, — человек в костюме перестал вдруг качать уродливой головой.

— В смысле?! Вы мне запрещаете? — побагровел Трошин.

— Я вам советую, — бесцветным голосом сказал штатский. — Напомню. У вас сбежал участник тестирования вакцины. В канун запуска производства. Это, как минимум, халатность, а максимум, — саботаж. Так что, не нужно совершать необдуманных действий.

— Никуда он не сбежал, — сказал Лукин. — Куда тут сбежишь? Сидит где-нибудь в подсобке.

Штатский вздохнул. Могло показаться, что он действительно озабочен происходящим, хотя в это мало кто верил. Несопоставимы интересы — вакцина от гриппа не могла сама по себе заинтересовать военных или ФСБ. Даже пропажа почти готовой вакцины, но ведь ничего не пропало — результаты почти готовы и можно хоть завтра запускать производство. Они как раз успевают за два месяца до начала возможной эпидемии свиного гриппа.

— А что, собственно, вообще происходит? — не выдержал Трошин. — Забыл как вас зовут, извините. Вы же не будете утверждать, что вас интересует этот человек? Который, я уверен, вот-вот отыщется.

Штатский проигнорировал его вопрос. Он сидел возле окна, под фикусом и наблюдал, как все трое выложили свои мобильники на стол.

— И планшеты тоже. Смарт-часы, у кого есть. Вынужденная мера безопасности. Потом вам все вернут.

Любитель новых гаджетов Лукин нехотя снял свои новенькие Apple Watch, Золотов достал из кожаного портфеля Айпад.

— У меня только телефон, — сказал Трошин. Он не стал сообщать, что внизу, на стоянке, в бардачке джипа есть еще один телефон. На всякий случай.

— Через некоторое время я смогу рассказать… и не только рассказать, но и показать, что происходит. Боюсь, пока вам придется посидеть здесь… — с этими словами он легко поднялся со стула, подошел к директорскому столу и сгреб телефоны. Чуть позже я допрошу каждого из вас, хотя в этом и нет строгой необходимости. Я знаю, что вы… не имеете никакого отношения к тому, что здесь произошло.

В кабинете повисла тишина. Они не могли поверить в происходящее, хотя что-то подсказывало, что штатский, не задумываясь, применит силу и, возможно, даже оружие.

— Вы, кажется, берете на себя слишком много, — тяжело дыша, выговорил Трошин.

— Отнюдь, Леонид Маркович.

Штатский снова отошел к окну, как будто рассчитывал там что-то увидеть. Наклонил голову и помассировал виски — с силой нажимая на череп. Кажется у него болела голова, возможно, начиналась простуда или грипп, подумал Лукин, наблюдая за каждым движением странного человека, которого прислали за ними следить. Разнюхивать. Он явно не в себе. И тот второй. Впрочем, эти ребята все странные — словно живут на другой планете.

— Нам нужно продолжать испытания. Их результаты могут быть нарушены, если мы в самое ближайшее время не возобновим наблюдения и сбор анализов — тогда препарат не будет признан и годы труда уйдут коту под хвост. Вашими стараниями. — Глаза Трошина горели гневом.

— Вы их продолжите. Совсем скоро. — Штатский зажмурился.

Ученые переглянулись.

— Может, вам таблетку дать? — спросил Золотов.

— Таблетка не поможет, — сказал штатский. — Потому что у меня ничего не болит.

— Как хотите.

— Будет лучше, если вы не создадите никаких проблем работе следственной бригаде. Понимаете, о чем я? Не нужно лишних телодвижений. Просто посидите здесь. Дверь я закрою на ключ. Он подошел к небольшому столику, возле фикуса, на котором стоял графин с водой. Налил себе стакан, залпом выпил, икнул. Лицо его перекосило, челюсти задвигались, будто он пережевывал воду.

Ни слова не говоря, поставил стакан на место и вышел. Они услышали, как лязгнул дверной замок.

— Откуда у него ключи? — спросил Золотов.

Трошин похлопал себя по карманам пиджака.

— Мои у меня, — сказал он. — Может быть, у Веры Ильиничны забрали?

Они переглянулись. Каждый из них думал об одном и том же, но первый отважился сказать самый молодой, Илья Лукин:

— Мда. И что будем теперь делать?


Глава 6

Отношения с Оксаной закончились в тот вечер двадцать второго октября 2009 года, когда раздался звонок телефона в кармане куртки. Андрей возвращался с задания — промозглым днем с фотографом Геной Власенко и редакционным водителем они вдоль и поперек облазили городскую свалку.

На северном склоне гигантской, с девятиэтажный дом, горы мусора, протянувшейся на несколько километров, они обнаружили ветхие лачуги, наспех сколоченные из подручного материала. Зияющие прорехи сараев, откуда то и дело показывались угрюмые настороженные лица, тут же задергивались заляпанной мешковиной, будто там, за этими аляповатыми ненадежными стенами скрывалось нечто ценное. Или жуткое.

Они зашли в лагерь вдвоем. Водитель остался ждать внизу, у развилки шоссе, опасаясь, что машину повредят или вовсе раскрутят на запчасти. Место производило крайне удручающее впечатление. Несмотря на день (они прибыли в половину двенадцатого), было темно, солнце не показывалось уже вторую неделю, холодно и сыро. Почти как в городе, только ко всем прочим прелестям, прибавлялся этот… запах. Сладковатый, приторный, назойливо пробирающийся во все щели, пропитывающий вещи, кожу, смешивающийся с дыханием — поначалу просто невыносимый.

У Андрея кружилась голова. Пришлось ползти по склону вонючей горы, иной возможности подойти к лагерю не было. Как назывались эти люди, живущие и работающие здесь круглый год? Мусорщики? Старатели? Чистильщики? Он понятия не имел. По обрывкам разговоров и слухам, на свалке обитали те, кто совсем опустился, потерял жилье, родных, надежду или вообще все сразу. Тут не спрашивали документов, трудовой книжки и справки из поликлиники, всем было наплевать на твое прошлое, настоящее и будущее — только разгребай мусор, сдавай сырье на пункт и получай причитающееся про прейскуранту.

С южной стороны в паре километров раздавался рев двигателей самосвалов, опрокидывающих звенящую массу на землю, бульдозеров, сгребающих горы трескающегося и крошащегося мусорного варева, под горой глухо лязгала станина гидравлического пресса, запечатывая продукты жизнедеятельности городка в плотные чушки и над всем этим островом, словно шапка ядерного гриба, колыхалось черное-белое облако воронья и чаек. Странное соседство, подумал Андрей. Вороны и чайки.

Он поежился. Казалось, отовсюду на них смотрят глаза. И отделаться от этого впечатления не удавалось. У подножия трущоб, выскочив из-за огромного ящика, на них ринулись две собаки, — невероятно худые, жилистые, на тонких длинных лапах. Они походили на чумных бешеных псов, клочья шерсти топорщились на впалых боках, челюсти лязгали, морды щерились глухим рыком.

Гена вскинул свой Никон, то ли пытаясь защититься, то ли в надежде сделать последний кадр, который прославит его хотя бы после смерти. Камера с внушительным объективом не отпугнула, а лишь раззадорила псов: они хоть и сбавили скорость, но теперь по их оскалившимся мордам было понятно — наглые двуногие сильно пожалеют, что ступили на чужую территорию. Где их никто не ждал.

Андрей с детства боялся собак, они внушали ему животный ужас: не раз кусали, потом мать возила его на уколы «в живот», так он думал, холодея, когда впервые на его ноге сомкнулись челюсти бездомной псины, обитавшей на пустыре за домом.

Оказалось, сорок уколов в живот — городская легенда. Так сказал усатый, огромного роста и силы фельдшер травмпункта, осматривая место укуса. «Хотя… в пятидесятых годах так и было — кололи взвесь мозга больной бешенством овцы, а сам вирус деактивировали с помощью фенола. Вакцина получалась слишком слабой, поэтому требовалось много уколов — четыре раза в день в течение месяца, чтобы точно сработала» — говорил он с озабоченным видом холодеющему от ужаса мальчику.

— Считать умеешь, сколько получится? — спросил фельдшер, набирая огромным шприцем мутную жидкость из банки.

Андрей чуть не заплакал, слезы навернулись на глаза, от страха его затрясло. Мать стояла за дверью, она ничем не могла помочь.

— Сто… сто двадцать… — пролепетал он.

— Правильно, — сказал фельдшер. — Сто двадцать уколов. И это еще не все, потом пятнадцать дней дополнительно. Но… не трясись ты так, теперь все иначе. Шесть уколов и свободен, мой юный кинолог.

Разговор тридцатилетней давности всплыл у него в голове, когда ближний пес, трамбуя лапами скрипучий пакет, ощетинился, чуть присел, готовясь к прыжку. Его жуткий утробный рык заставил Андрея попятиться, и он впервые пожалел, что не носит с собой оружия. Хоть бы и травматического, любого. Он был бы рад даже обычному перцовому баллончику. Гена стоял плечом к плечу, удерживая камеру возле груди — собаки же, такие худые, что походили на тени, кажется, были готовы идти до конца и уж точно не думали о смерти.

— Гена… — прошептал Андрей, — …когда она прыгнет, я схвачу… а ты мочи камерой по башке. Понял? — Нагибаться за палкой или камнем не было времени.

Гена вздрогнул. Сама мысль, что их запросто могут загрызть собаки, до сих пор не приходила ему в голову. Андрей же точно знал — эти могут, как тогда на пустыре. Но там ему повезло, первая собака вцепилась в ногу и принялась трепать штанину, а стая выглядывала из-за ржавого гаража дяди Наума на обочине, куда шел Андрей — в «штаб», когда вдруг из-за деревьев выехала на велосипеде тетя Дебора, жена дяди Наума. Она всегда проезжала мимо гаража, когда направлялась на дачу, — лишний раз убедиться, что все в порядке и их транспортное средство в безопасности. Огромная необъятная соседка, непонятно как управляющаяся с раскладным велосипедом, заметила мальчика и повисшую собаку на его ноге, удивительно проворно соскочила с педалей и заорала — зычным, натренированным голосом потомственной одесситки. Собак ветром сдуло, от уколов же отвертеться не удалось.

Андрей покосился. В ближайшей кибитке дернулась занавеска, грязная тряпка бардового цвета колыхнулась едва заметно, но он понял, что внутри кто-то есть.

— Эй, помогите! — просипел он. Негромко, чтобы не разозлись собак еще сильнее. — Мы не грабители, мы из газеты!

Вряд ли их кто услышит. Вой моторов из-за мусорной кручи перекрыл его голос. Никто не вышел.

Собаки пригнулись. Верный признак, что уже поздно о чем-то думать. Хорошо, если их всего две. А если нет? Если там, за коробками поджидает целая свора?

Собака позади, меньшая размерами, повела уродливой головой. Правое оборванное ухо повернулось. Ее слезящиеся, мутные глаза на миг блеснули — будто она увидела перед собой вкусную сочную отбивную и тут же погасли. Она заскребла передними лапами, зловонное дыхание, долетевшее до Андрея смешалось с пробирающим уханьем.

— Тифон! Пшел! Пошел вон! — услышали они голос за спиной.

Рык сменился воем, собаки попятились, поскуливая. Андрей опустил папку, которой пытался защититься. Руки его дрожали. Стыдно признать, он чуть не обмочился. Напряжение, взведенное до состояния сжатой пружины, высвободилось — он выдохнул, — шумно, при этом странно всхлипнув.

— Фу ты, черт! — Гена пытался справиться с камерой, неестественно повисшей у него на груди — тесемка несколько раз перекрутилась, зацепив заодно пуговицы джинсового жакета. Пальцы не попадали на кнопки. Его руки тряслись крупной дрожью.

Андрей повернулся на голос, который раздался вовсе не из жилища-хибары, слепленной из остатков ДСП, темного сырого картона, рубероида и кусков потрескавшегося шифера.

Голос шел снизу — оттуда, где в темных зарослях замшелого облетевшего кустарника, такого плотного, что сквозь него ничего не было видно, шумел, сливаясь с завываниями ветра, быстрый ручей.

Девчушка вышла оттуда, из кустов. На вид ей было лет тринадцать, высокая, худая, поджарая с выпирающими скулами и распахнутыми серыми, как стальное октябрьское небо, глазами.

— Вы… что-то ищите? — спросила она, оглядывая их, как пришельцев. Собственно, видимо, так они и выглядели, особенно учитывая камеру на шее фотографа, за которую в любом злачном месте могли открутить голову.

Андрей взглянул на товарища. Его палец застыл на кнопке затвора, но он почему-то не фотографировал, — то ли стеснялся, то ли боялся ее спугнуть и навлечь гнев в виде собак, от которых второй раз вряд ли удастся убежать.

Одета она была в простой трикотажный спортивный костюм темно-синего цвета с белыми широкими полосками. Оттопыривающиеся пузырями колени болтались на ветру.

— Мы… — Андрей не мог сообразить, кто она такая и как с ней нужно разговаривать — как с ребенком или как со взрослой. Судя по внешнему виду, конечно, она была подростком и в таком случае, что она тут делала, когда все дети в городе на занятиях в школе? — Мы… из газеты, — сказал он неопределенно. — Меня зовут Андрей Лосев, я пишу статью о свалке, что тут происходит… а это, — Андрей кивнул в сторону застывшего Геннадия, — фотограф. Гена.

Девочка наклонила голову, оценивая сказанное.

— Я знаю вас, — вдруг сказала она. — И пишите вы не в газете.

Андрей смутился.

— Ну… это интернет-газета. Городской портал.

— Так и говорите. Газета — бумажная, — она кивнула себе под ноги и Андрей, к своему стыду, увидел там полуистлевший номер «Городского вестника», печатного издания администрации города. Когда-то он начинал в этой газете стажером, но как только появилась возможность, сбежал.

— Да… простите. Я не… — он прервался, потому что краем глаза заметил тех самых собак, которые отошли на некоторое расстояние и теперь наблюдали за происходящим с мрачным интересом. Он не сомневался, стоит ей подать знак, например, поднять большой палец или два раза моргнуть и эти зверюги, больше напоминающие гиен, чем обычных собак, в мгновение ока растерзают их, даже не поперхнувшись. Он знал эту породу. С виду хилые, на самом деле — безжалостные выносливые звери-убийцы, помесь доберманов с волками.

— Не бойтесь, они не кусаются без команды.

— Это ваши собаки?

Она кивнула.

— Но… мамы сейчас нет, придет через час. Если хотите, можете ее подождать. Тифон, Ехидна, — место! — крикнула она собакам.

Только сейчас Андрей понял, точнее, заметил, что девчушка держит в руках серый эмалированный таз с горой мокрых вещей.

— Вы там что… стирали? — самопроизвольно вырвалось у него.

Девочка не смутилась.

— Да, там ручей. Вода, правда, очень холодная. Руки замерзли. — Она помедлила. — Может быть… зайдете в дом?

Господи, подумал Андрей. Это не может быть правдой. Он посмотрел на «дом», куда она направилась, удерживая таз под боком.

Ветер усилился, теперь его порывы проникали сквозь тройной слой одежды, включая термобелье. Крупицы ледяного песка обжигали лицо. Гена пытался укутать камеру под куртку, но задубевшие руки отказывались повиноваться.

— Идем, — мотнул он головой. — Иначе околеем. — И сделал шаг по направлению к лачуге, вслед за девочкой. Собаки, как по команде, повернули головы, но с места не сдвинулись.

Андрей стало жутко. Кто они такие, эти люди?

Нехотя, косясь по сторонам, он пошел за Геной.

Когда они вошли в лачугу, девушка притворила за ними дверь, если это сбитое из необструганных досок решето можно было так назвать.

На удивление, внутри оказалось довольно тепло. В полумраке на стене, прямо напротив входа висел плакат с пятью пацанами, снятыми лежащими голова к голове, как ромашка, на ковре из денег и подпись: «Ласковый май наступит в октябре. Миллионеры из детдома во всех кинотеатрах с 1 октября». Яркий сочный плакат с улыбающимися баловнями судьбы.

— Мама обещала, что если я выучу таблицу умножения на семь, то она купит мне билет, — заметила она взгляд Андрея.

— Вы… тут живете? — он обвел помещение взглядом. Это была махонькая конура, состоящая из двух, как он понял, обособленных помещений. Одно, там, где они сейчас находились, исключая крошечный тамбур, загороженный свисающей с потолка темной тканью, видимо, было общей комнатой. В углу стоял продавленный тюфяк, чуть левее — подобие шкафа, только без ручек и с висящей на одной петле дверце, еще левее — стол, он как раз находился под окошком, также закрытым тряпкой на леске, как в вагонах. Пол устилал настоящий ковер, он проминался под ногами, видимо лежал не на земле, а на каком-то покрытии. Во второй комнатке Андрей заметил буржуйку, черная труба из нее тянулась вверх, в самой печке потрескивали поленья — с той стороны тянуло приятным и расслабляющим теплом.

Несмотря на то, что снаружи строение казалось насквозь дырявым, внутри было сухо и даже тепло.

— Мы давно тут живем, — сказала девочка. — Есть неудобства, конечно. Запах. Холод. Но это только сперва. Потом привыкаешь.

— А… школа? Ты ходишь в школу?

Она покачала головой.

— Я хотела, но… у нас нет документов и… нам тут хорошо. Тут наш дом. Я учу таблицу умножения. Мама мне помогает. До семи уже знаю. — Она засмеялась невинным смехом, — такой бывает у детей, еще не осознавших, куда их занесло.

Гена, присевший на старую табуретку, покачал головой. За все время работы в городском портале подобного видеть не приходилось. И… девочка не производила впечатление глупышки. Она совершенно не боялась двух взрослых мужчин, что выглядело совсем уж странно в век насильников и убийц.

На противоположной от шкафа стене висело треснутое зеркало. Андрей увидел в нем свое отражение, лицо разрезал острый кривой скол — одна часть лица улыбалась, другая же, искаженная трещиной, скривилась словно от страшной боли. Он почувствовал, как по спине побежали мурашки — весь день с раннего утра он не находил себе места и теперь, глядя в зеркало, ему и вовсе стало казаться, что он находится в каком-то дурном кошмаре.

Он подошел к зеркалу и провел рукой по кривой трещине.

— Э! — резко отдернул палец. Темная капля крови выступила на коже. — Черт. Что за фигня? — он резко повернулся.

Гена вскинул голову.

В комнату вошла девушка.

— Наверное снова что-то жгут на полигоне. Если вам плохо, наденьте ту штуковину, — она показала на стену, где с гвоздика свисал зеленый армейский респиратор с бахромой пыли.

Последний раз он надевал такую штуковину на сборах, лет десять назад. Покосившись на фотографа, Андрей мотнул головой.

— Спасибо, мне уже лучше.

Она пожала плечами.

— Как хотите. Здесь столько разного летает, что обычный человек легко может подхватить какую-нибудь болезнь. Запросто. Даже просто поцарапавшись о зеркало… — она неестественно выгнула шею, боком-вверх, Андрей поспешил отвести от нее взгляд, будто увидел нечто противное, мерзкое, не предназначенное для чужих глаз. — Мама уже здесь.

Маленькая кибитка колыхнулась — волна морозного воздуха влетела внутрь, крутанулась вокруг ног и устремилась в приоткрытую кухоньку, где потрескивала буржуйка.

— Кора? — услышал он голос, необычно женственный и мягкий. — Кора, кто эти люди?

Андрей повернулся.

Перед ним стояла невысокая женщина с копной каштановых волос, стянутых пучком. Большие глаза смотрели прямо и открыто — в них не чувствовалось ни агрессии, ни злобы, и это шокировало больше всего. Пока они лазали по свалке, самое мягкое, что им пришлось услышать — была отборная трехэтажная брань и пожелания сгореть в аду.

— Я вас где-то видела, — сказала женщина, обращаясь к Андрею.

— Мама, это журналист из городского портала, помнишь, он в прошлом месяце писал, как лучше подготовиться к зиме, а мы читали и смеялись до упаду. «Обязательно увлажнитель воздуха, потому что, когда в квартире жарко, воздух становится сухим, что плохо влияет на ваше здоровье. Особенно это относится к детям».

Андрей улыбнулся.

— Ваша дочь права, меня зовут Андрей Лосев. Когда я писал ту статью, то не совсем представлял, в каких условиях ее будут читать… простите… — он обвел комнатку взглядом. — С увлажнением тут явно все в порядке…

В ее глазах отразилась грустная усмешка.

— Меня зовут Мелена, — сказала она. — Не представляю, как вы сюда дошли. Это… — она быстро взглянула на дочь, — почти невозможно.

— Невозможно?

— Наши собаки… они…

— Да… — Андрей сглотнул, вспомнив жуткую сцену у домика. — Не знаю, где вы их нашли и как обучили, — он с сомнением покачал головой, показывая, что такой хрупкой женщине вряд ли под силу натаскать собаку-убийцу, — но свое дело они знают.

— Это не я, — она покачала головой, — это Кора их обучила.

— Странное имя для девочки, — пробормотал Андрей, но очередной порыв ветра через открытую дверь унес его слова со свистящим шипением.

— Наверное, вы замерзли, — сказала Мелена. — Может быть, чаю?

— Я бы не отказался, — Андрей посмотрел на Гену. Тот кивнул.

Мелена указала на просевший диванчик, стоявший у стены.

— Присаживайтесь, он крепкий. Много на своем веку повидал.

— Не сомневаюсь, — ответил Андрей, заставив себя опуститься на вытертую ткань мрачного бурого оттенка.

— Кора, — позвала мать. — Сделай, пожалуйста гостям чай, пока они расскажут, что же их привело в наши… не самые приятные места.

Андрей заметил, что руки у женщины очень… аристократичные, с длинными тонкими пальцами, белой кожей — никак не похоже на то, что она проводит день и ночь, разгребая мусорные завалы.

— Я работаю на ферме, оплодотворяю коров, — сказала она, поймав его взгляд. Это важная работа. Но платят все равно мало. Впрочем, нам хватает.

— Оплодотворяете коров? — Андрей никогда не слышал, что существует такая профессия. Он всегда думал, что этим обычно, как заведено в природе, занят бык.

— Быков на всех не хватает. Бык может быть не в настроении. Он может заболеть. А иногда ему просто не нравится корова. — Понимаете? — она словно прочитала его мысли.

Андрей хотел сказать, что ферма могла бы выделить жилье, хоть какое-нибудь, но осекся. Сейчас никому нет дела до твоих проблем. Где ты живешь, чем питаешься, куда ходят твои дети — это твои проблемы, решай их как хочешь. А если не нравится, всегда найдутся желающие на твое место.

Он кивнул. Хотя не представлял — каково это, каждый день осеменять коров.

— Кто-то должен это делать, — сказал она. — Вот вы пишите, чем обогревать жилище зимой, как обеспечить в нем влажность. Это тоже хорошее и нужное дело.

Андрей почувствовал себя полным ничтожеством и готов был сквозь землю провалиться от стыда.

Гена сидел на табуретке, не смея прикоснуться к камере. Обычно он не спрашивал разрешения и нажимал кнопку затвора, когда этого хотелось ему. Но тут что-то его останавливало.

— Так что же вас привело? — вновь повторила Мелена свой вопрос. — Обычно все делегации остаются внизу, походят пару минут, на большее их не хватает.

Андрей потупился. Начинать ей рассказывать о проблемах горожан, которые страдают от назойливых запахов — не будет ли это верхом лицемерия и черствости с его стороны?

Но она сама помогла ему, встряхнув копной рыжих волос.

— Наверное, как я могу догадаться, жителей города тревожит… сильная вонь со стороны свалки. Особенно… когда дует северо-восточный ветер, — сказала она, потирая пальцами запястье. Только сейчас Андрей в изумлении увидел тонкий, необычайно искусный браслет из драгоценного металла, украшенный красными камнями.

Она спохватилась, заметив его взгляд.

— Нашла на свалке, тут много китайского барахла. У меня целая коробка, может хотите выбрать кому-нибудь в подарок? Они совсем новые…

Андрей покачал головой.

— Так и есть, — сказал он. — На портал поступает много звонков, люди пишут на форум, но власти никак не реагируют, хотя мы переадресовывали им эти обращения. Вернее, присылают отписки. Недавно они направили на свалку комиссию из санэпидстанции, та проверила, все показатели в норме. И что тут скажешь. Скорее всего, формально они правы. На бумаге все отлично. Пахнет розами и…

— Формально и ада не существует, — сказала она.

Андрей посмотрел на нее вопросительно.

— Но вы находитесь прямо у его входа. Если эта свалка когда-нибудь выйдет из-под контроля, для города это будет означать ад. Свалка проглотит город, даже не заметит. Уж поверьте. Мало того, что руководство фермы, насколько я знаю, сбрасывает здесь мертвых свиней, погибших от какой-то болезни, это еще не все…

Андрей посмотрел на Гену. Тот сидел, завороженный.

— Не все?

— Нет. Из Москвы привозят бочки без этикеток. Что в них — никто не знает. Камазы разгружаются после полуночи, за этим следит вооруженная охрана, которая сопровождает грузовики.

Андрей почувствовал, как холодный липкий ужас забирается ему под рубашку.

— Потом бочки перегружают на паллеты и погрузчиками, очень медленно, отвозят в третий ангар. Что происходит дальше — никому неизвестно. Но… я думаю, ничего не происходит. Они просто вырыли там яму и сливают содержимое бочек под землю.

Андрей вспомнил странный привкус чая и кофе в последнее время — сладковатый, приторный и одновременно затхлый, как вонь из сточной канавы.

— Но… ваша дочь… Кора. Она стирала вещи там, внизу.

Мелена быстро взглянула в сторону кухни, где тень Коры склонилась над буржуйкой.

— У нас нет стиральной машины. И денег на прачечную. Выкручиваемся как можем.

Я должен им помочь, я должен им помочь, — свербило в мозгу.

— Как же так… — сказал он в раздумье. — Вы тут с дочерью, которой нужно ходить в школу, без элементарных удобств, на вершине свалки, которая в любой момент может рухнуть в преисподнюю, угробив вас и… вы так спокойно об этом рассуждаете? А где же ваш… муж? Где он? Почему ни черта не делает? Я так понимаю, он и алименты не платит?

Мелена усмехнулась.

— Боюсь, вам не понять. Все очень сложно…

— Но что-то же нужно делать!

Глаза ее блеснули — в глубине их он успел разглядеть скорбь.

— Боюсь, все бесполезно, — сказала она. Ее черное платье затрепетало и только теперь Андрей понял, что она в одета во все черное, с ног до головы — как будто находилась в трауре. — Мне не хотелось бы продолжать эту тему. Здесь он нас точно не достанет, и мы счастливы хотя бы этим.

— Кто — он? И… как можно быть счастливым… этим? — Андрей силился, но не мог ее понять. Вероятно, трагедия этой семьи была столь чудовищной, что его мозг отказывался воспринимать ее, истошно крича: приедешь в город, срочно иди в полицию и пиши заявление! Нужно вытащить их во чтобы то ни стало!

В разбитом зеркале за ее спиной Андрей поймал свое отражение. Если бы оно висело ближе, наверняка бы он испугался — побелевшее лицо, без кровинки, широко открытые глаза, плотно сжатые челюсти. А на второй половине зеркала ему показалось… или нет… он увидел свой череп, выбеленный, с пустой черной глазницей и торчащими зубами — и в ужасе поднял руку, чтобы потрогать лицо, но видение уже пропало, кожа оказалась на месте, как и нос и рот и губы. Он судорожно вздохнул.

— Чай готов! — в комнату вошла девочка. Она внесла на серебристом подносе две чашки на блюдцах. Рядом стоял фарфоровый заварник с вереницей мудреных символов.

Мелена придвинула миниатюрный столик, потом разлила чай. Андрей взял чашку точно в полусне — снова осторожно взглянул в зеркало: все было в порядке.

— То, что вы рассказали — какой-то бред, уж простите, — выдавил он. — И насчет свалки тоже. Я не могу обещать, но сделаю все, что в моих силах, чтобы это прекратить.

— В ваших силах это прекратить, — сказала она, делая паузы между словами. — Все в ваших силах.

Андрей отхлебнул обжигающий чай. Гена держал свою кружку возле рта. Белесый дымок подымался из нее и струился рядом с лицом — огибая каждую складку кожи, на которой выступили маленькие блестящие капельки пота. Он сидел с закрытыми глазами.

— В ваших силах это прекратить, — сказала она еще раз. Черное платье распахнулось и от ее ослепительной наготы Андрей зажмурился — тепло волнами пульсировало в его теле, мысли сменяли одна другую, и все, чем он жил до этого, вдруг стало неважным, несущественным, словно он вдруг нашел ответ на вопрос, который искал с самого рождения — зачем он тут, ради чего и ради кого, что предстоит ему сделать и готов ли он к этому — все это промелькнуло перед его мысленным взором в одно мгновение. Пораженный увиденным, он хотел было что-то сказать, но не смог даже открыть рта.

Тогда разбитое зеркало, висевшее там, на стене картонной лачуги, взорвалось миллионом осколков и его частички взлетели ввысь; серебрясь и вращаясь в лунном свете, они, гонимые северо-восточным ветром, понеслись к Городу.

В ваших силах это прекратить, в ваших силах это прекратить, в ваших силах это прекратить, — твердил он, ворочая пересохшим языком.


Глава 7

Обычно после смены в диспетчерской, заканчивающейся в семь вечера, Оксана торопилась в церковь на вечернее богослужение. Андрей совершенно не имел ничего против, да только вот церковь это была не та, деревянная, старая, пережившая так много событий и потрясений на своем веку, что один ее вид внушал священный трепет.

Около года назад она принесла домой тонкие журналы, напечатанные в очень хорошей типографии, пахнущие свежей краской и качественной бумагой.

«Сторожевой маяк», — прочитал Андрей название и подумал, что журналы, видимо, — рекламные проспекты какого-нибудь агентства недвижимости или турагентства. Он не обратил внимания на содержание, специфика работы на портале, где он волею случая также писал и рекламные тексты выработали в нем чутье на фальшь.

Сто процентов, хотят что-то впарить доверчивым работницам. Но так как он сам, по сути, занимался тем же самым, его внутренний стопор на этот раз не сработал.

Так и лежала веером стопочка, пока он однажды не открыл один из них.

ПОЛОЖИТЕ НА ВИДНОМ МЕСТЕ. И УВИДИТЕ, ЧТО БУДЕТ. ОН САМ ПРИДЕТ. КОГДА БУДЕТ ГОТОВ.

Такой совет прочитал Андрей на третьей странице в колонке под заголовком «Как убедить мужа ходить в церковь Судного Дня?»

НЕ ПЫТАЙТЕСЬ ЕГО УБЕДИТЬ. ЕГО СОЗНАНИЕ ЗАХВАЧЕНО САТАНОЙ.

Что? — подумал он. — Кем захвачено? Этого еще не хватало.

Все свое свободное время жена проводила в новой церкви. Впрочем, ее поведение не сильно изменилось, по крайней мере, внешне. Она его убаюкала.

— Я прочитал журналы, что ты оставила на столике, — сказал он жене.

Дело было весной, она сняла плащ, с каким-то странным любопытством взглянула на него.

Она гадает, подействовало или нет. Приду ли я сам или, как обычно, что-нибудь устрою, из-за чего ей придется краснеть.

— Тебе не нужно ничего говорить, — сказала она. — Но если вдруг… тебе действительно захочется…

— Мне уже хочется, — сказал он мягко, поднялся и подошел к жене. Ее стройное тело даже после десяти лет совместной жизни притягивало и манило его. — Саша уже спит, я покормил и уложил ее… — Он потянул жену к себе.

С приоткрытого балкона пахнуло неприятным запахом. Иногда со свалки приносило совсем ужасные ароматы, он давно хотел съездить туда, сделать большой репортаж, но все руки не доходили. Да и за написание рекламных статей на портале платили больше, чем за материалы о жизни.

Вдалеке ударил колокол старой церкви. Вечерня.

Оксана отстранила его руки.

— Андрей, я устала. Давай не сегодня.

Он слышал это уже полгода и не понимал, что происходит. Внутри все закипало. Он пытался разобраться в себе, понять, что он упустил, не придал значения, может быть, обидел ее. Но ничего не находил.

— Не сегодня? А когда?

Она взяла в руки журнал, раскрыла его и замерла.

— Когда я чаял добра, пришло зло; когда ожидал света, пришла тьма, — прочитала она.

Андрей помолчал, пытаясь взять себя в руки.

— Оксана, послушай… я же не против, что ты занимаешься… этим. Но давай как-то в меру, что ли. Понимаешь меня?

Она не отрывала взгляда от лакированных листов, запах которых он ощущал даже с трех метров. Андрею показалось, что ее руки вросли в обложку и пустили в ней корни — так причудливо сплелись пальцы с нарисованным на обложке деревом. Видимо, это было древо добра и зла, если он правильно помнил, как оно называется.

— Мне приходится выслушивать на работе столько, безо всякой меры, что только чтение этих журналов спасает меня. Они спасли меня. Ты хочешь знать, понимаю ли я тебя. А ты меня понимаешь?

Ну вот, начинается, подумал Андрей. Сейчас будет перечисление всех его грехов и кары, которая обрушится, если он не покается и не ступит на путь истинный, который, как известно, ведет в церковь Судного дня и никуда больше. И уж точно не в бар «Свобода».

— Я понимаю, что тебе нелегко. Но… может быть, сменить работу? Твоя мама давно говорит об этом.

— Мне нравится моя работа, я не собираюсь никуда увольняться. К тому же, на работе есть те, кто меня слушает и понимает. И в церкви тоже.

— Этот… пастор Леонид, что ли? — не смог удержаться Андрей.

Ее глаза блеснули незнакомым ему чувством. Что это было? Ненависть? Злоба? Или просто усталость?

Она перевернула страницу. Плотно сжатые губы дрожали.

— Пастор Леонид святой человек, — сказала она, потом опустила журнал на столик. — Он бы с радостью повидался и поговорил с тобой. Когда ты будешь…

— …готов.

— Готов, — эхом повторила она. — Но это случится не скоро.

Андрей покачал головой, вышел на кухню и плеснул себе в стакан коньяка.

Она наблюдала за ним с каменным выражением лица.

— Все, что ты делаешь сейчас, делаешь не ты, — сказал она. — Тобой управляет злая сила. Она разрушает тебя. И добьется своего, вот увидишь.

— Да. Уже добилась. Мне просто нужна нормальная жена.

Оксана фыркнула, вытащила из сумки библию, раскрыла словно наугад и зачитала с придыханием:

— …ибо неверующий муж освящается женою верующею, и жена неверующая освящается мужем верующим. Иначе дети ваши были бы нечисты, а теперь — святы.

— Ты, наверное, целыми днями готовишься, чтобы отвечать цитатами, да? Только зачем? Хочешь, чтобы я ходил туда с тобой? Нет. Этому не бывать.

Кажется, Оксана нисколько не удивилась. Она вздохнула и ушла в комнату, где спала Саша.

В последнее время она пыталась и Сашу брать с собой на богослужения, но Андрей резко воспротивился, пообещав спустить журналы в унитаз. Тогда она повесила крест над ее кроваткой и каждый вечер читала молитвы, поглядывая в лицо спящей дочери, надеясь, что во сне сказанное усваивается подкоркой напрямую, минуя сознание. И ребенок придет к Богу самым естественным путем. Когда наступит время, Саша поймет, что Его Слово буквально пропитало ее, наполнило и освятило, как если бы в темную ночь она открыла глаза, а небо озарилось внутренним сиянием.

Андрей слушал монотонный бубнеж жены и не знал, что ему делать.


Глава 8

Они не соврали.

Это было не больно. Совсем не больно. Как комарик укусил. Маленький, звенящий комарик. Комарик, звенящий так назойливо и монотонно — она хотела махнуть рукой, чтобы отогнать его от уха, отогнать, отогнать! — но ничего не получалось.

Ей было не больно, хотя… тело ее кричало и мозг пронзила игла ужаса, но прежде чем он среагировал, чтобы послать ответные волны страха, та его часть, что сигнализирует об опасности, уже отключилась и Саша просто констатировала: боли нет. Смерти нет. И жизни тоже нет. Ничего нет.

В бескрайнем пространстве белого потолка проплыл розовый шарик. Ее ОСОБЫЙ ШАРИК. Она не понимала, почему не может взять его за желтую извивающуюся словно хвост змеи ленточку. Шарик бился о потолок, а она смотрела на него снизу-вверх немигающим взглядом.

Потом она увидела над собой лицо с бородкой. Это был Айболит. Его колпак съехал, а когда он нагнулся к ней, стягивая дрожащими руками «светаскоп», и вовсе упал ей на лицо.

Саша хотела рассмеяться, ей показалось, что это такая игра — доктор играет с ней, и теперь нужно вскочить, сбросить его щекочущий колпак, схватить за ленточку скачущий шарик и срочно догнать Петю. Похвастаться ему, взять за руку и потом вместе, вприпрыжку, побежать в группу, где можно будет играть до самого вечера. И рисовать дом. Папу. Маму. Город. Гору.

Гору.

Она не могла вскочить. Просто не могла. Руки и ноги не повиновались. Как во сне, когда нужно бежать со всех ног от ужасного чудовища, все тело вдруг онемело, налилось свинцовой тяжестью, отказываясь слушаться — от кончиков ее русых волос до самого последнего пальчика на ноге. То есть, совсем.

Но если во сне ей все же удавалось, не сразу, но ценой неимоверных усилий хотя бы поднять руку, сдвинуть стотонное тело на миллиметр, которое вязло в тягучей черной смоле, то здесь…

Где — здесь?

Саша повернула голову. Или ей показалось, что повернула. Калейдоскоп картинок, всего того, что она видела и не увидела в тот момент обрушился на нее со скоростью несущегося навстречу поезда. Кадры мелькали подобно желтым окошкам — едва различимые, и по мере того как она смотрела на них, становились все более страшными.

— Доктор? Доктор! Она потеряла сознание! Она не дышит!

Потолок взметнулся, стены повело, стол, возле которого стоял Айболит — накренился и стал расти в размерах, приближаясь. Медленно, очень медленно. Но соображала она на удивление ясно и быстро — как никогда, словно тормоз, державший все это время сознание, отпустил.

Глаза доктора расширились. Она сперва не поняла его реакцию, а потом вспомнила, что точно также отреагировала мама, когда она взяла нож, чтобы помочь чистить картошку и рубанула себя по большому пальцу — до кости. И никакой боли она вовсе в тот момент не чувствовала, лишь легкий, невесомый комарик прожужжал где-то рядом, над ухом. И почти не испугалась вдруг выступившей жирной полосы алой крови. Опустила нож на стол, положила картошку. Повернулась к маме, улыбаясь, и протянула ей руку. Мама мыла посуду и не сразу откликнулась. Но когда она, наконец, повернулась…

Да, у нее были точно такие же глаза.

— Мамочка, ничего страшного не случилось, я немножко порезалась, — сказала она самым ласковым голосом, на который была способна, зная, что ей влетит по самое первое число и может быть даже, родители заберут планшет в качестве наказания. Ведь никто не разрешал брать этот проклятый нож. И картошку из грязной плетеной корзинки.

Она просто хотела помочь. Помочь маме приготовить ужин. Мама устала, ее задолбало каждый день стоять у плиты.

Скорее всего, Айболита до коликов задолбало (так сказала мама, доктор так не говорил) ездить по детским садам и колоть проклятую прививку. Он тоже стоял спиной и не видел, что произошло, а когда повернулся на истошный крик медсестры, неловко взмахнул руками, задев стул, который отлетел к стенке, перевернувшись ножками вверх (как это смешно!) — только тогда его глаза стали один в один как мамины и рот приоткрылся буквой «о», дудочкой, усы сморщились, а колпак опасно накренился.

Все это растянулось на долгие долгие часы, может быть, даже месяцы или… годы. Что-то липкое и вяжущее затормозило Сашу и не только ее, но и вообще все вокруг, превратило прохладный воздух в патоку, серый свет, проникающий сквозь длинные белые вертикальные жалюзи — в зефирное благоухание, такое безвоздушно-сладкое, что легкие замерли, боясь его вдохнуть и… потерять.

Она открыла рот, чтобы сказать доктору, — все нормально, и не стоит так волноваться сущему пустяку. Это даже не порез на пальце, как тогда на кухне — сейчас она видела свои руки и растопыренные пальцы — ни кровинки, ни царапинки. Так почему же он так испугался? Почему его лоб под смешным колпаком собрался жирными блестящими складками?

И нужно обязательно его предупредить, что если он не удержит свой докторский колпак, то останется без него, а разве доктор Айболит может быть без колпака?

Взрослые всегда делают из мухи слона. В тот раз мама так перепугалась, что забыла ее отругать за нож и картошку — так за что же ее теперь могли отругать? Она наверняка что-то сделала не так, скорее всего, не заметила позади какой-нибудь столик и случайно задело его, а там находился важный и хрупкий медицинский инструмент. Других объяснений у нее не было.

Доктор все же не удержал колпак. Это оказалось смешнее всего.

— А-дре-на-лин!!! — прорычал он по буквам. Так медленно, что Саша, утратившая вдруг равновесие (это она поняла по взлетевшим вверх рукам), сначала даже не поняла, что это говорит вообще человек, а не испорченный телефон.

Но и обернуться, посмотреть, что же она уронила, тоже не могла — не получалось.

К чему весь этот спектакль, подумала Саша. Если они хотят ее наказать, поставить в угол, или рассказать все родителям, от которых, конечно же, тоже обязательно влетит (прежде всего, от мамы), то почему бы не сделать это сразу — без гримас и какого-то «ад-ре-на-ли-на», звучащего как заклинание из страшной сказки.

Краем глаза она смогла уловить выражение лица медсестры, находящейся слева — ее улыбку сменила восковая маска страха. Глаза расширились до такой степени, что белки вот-вот грозили выскочить из глазниц и тогда Саша поняла, что действительно, случилось нечто ужасное. Даже может ужаснее, чем просто разбитая склянка или термометр, хотя, что может быть ужаснее?

Пропуская кадры, теряя их яркость, выпуклость, реальность, Саша продолжала наблюдать и то что она видела, мелькало мимо нее — словно уходящий поезд с его желтыми окошками.

На руке затянулось что-то очень упругое, жесткое. Потолок удалялся, она пошатнулась вперед, но падала навзничь. Шарик парил высоко-высоко и как она ни силилась, не могла разглядеть, что же там нарисовано. Какое животное на ее ОСОБОМ ШАРИКЕ?

— Господи боже! — ощутила она горячий выдох на своем ухе.

— Обкалывай, обкалывай быстрее крест-накрест!

Сестра попыталась поймать ее тельце, но Саша проскользнула меж выставленных перепуганных рук, словно серебристая рыбешка в сумбурном потоке ручья.

— Да что ж ты… — в сердцах выкрикнул доктор, приближаясь и нависая.

Тогда-то колпак и съехал с его головы. Смешной такой колпак. Белый, белоснежный. Похожий на кастрюльку для картошки, только без ручек.

Она увидела его глаза — в них читалось недоумение, он не слишком понимал, что вообще происходит и Сашу это обнадежило. Значит, не все так страшно и, возможно, скоро она выйдет отсюда, когда они закончат свою странную медленную игру. Как во сне. Да.

В тот момент, когда он нагнулся над ней, срывая «светаскоп» — глаза его блеснули и был это не отсвет ламп, блеснули его огромные черные зрачки — расширенные, бездонные и бесконечно холодные — Саша слишком поздно это поняла, а может и вообще не поняла, а просто отстраненно зафиксировала — тогда-то колпак и съехал совсем. Он упал ей на лицо, закрыв глаза и потолок и шарик, дразнящий своим розовым боком.

Саша засмеялась.

Она давно не смеялась так звонко, от смеха ее просто выворачивало, бабушка обычно в таких случаях говорила — «смешинка в рот попала».

Действительно. Айболит был полностью лысым.

Потом свет померк.


Глава 9

Когда штатский вышел из кабинета, темные дубовые панели стен, кажется, даже слегка посветлели.

Пару минут они сидели молча, не произнося ни слова, прислушиваясь к удаляющимся шагам — на втором этаже здания остался паркет со времен СССР. И теперь гулкое эхо разносило по пустому коридору одинокое цоканье каблуков.

— Ушел? — тихо, как школьник, прячущийся от злого завуча, спросил Лукин.

Золотов кивнул. Его кабинет заместителя директора НИИ находился ровно напротив — через фойе. Там, в спортивной осенней куртке лежали ключи от новенькой Тойоты Камри. О том, чтобы задержаться, не могло быть и речи. Он намеревался во чтобы то ни стало тотчас уехать, а чуть позже, когда все уляжется, написать заявление об увольнении. Стоило портить бесценные нейроны, которые, как известно, не восстанавливаются, на то, чтобы выслушивать подобное — чуть позже я допрошу каждого из вас — это с какой стати и на основании чего?

Он уже открыл было рот, чтобы высказать претензии директору, но тот поднял руку.

— Подожди, Виталий. Не скачи.

Трошину оставался год до заслуженной пенсии, когда он с чистой совестью сможет начать тратить свои миллионы на черноморском или любом другом побережье планеты. На его место кое-какие силы из Москвы пытались просунуть своих людей, однако Трошин стоял мертво — только Золотов. Только зам разбирается в тонкостях и технологии работы института, знает коллектив, опытный вирусолог и, что тоже немаловажно, не рвется к власти, спокоен и трезв. Трошин не знал, что Золотову давно предложили должность в крупной фармацевтической компании, производящей вакцины по технологиям НИИ. Должность тихая и спокойная, с максимумом привилегий и минимумом нервотрепки. Бизнес не делал ставку на Золотова во главе НИИ, он был для этого слишком мягок, однако его умение втереться в доверие, оставаться эффективным на вторых ролях — незаметной серой тенью, это их устраивало.

— Что не скачи, Леонид Маркович? Может быть, вы о чем-то знаете и забыли нам рассказать?

— Виталий Сергеевич… Виталий… Меня подняли с постели, так же, как и тебя — в восемь пятнадцать. В девять я был тут. Что, по-твоему, я могу знать?

Золотов пожал плечами.

Сидевший тихо Лукин кивнул на серый стационарный телефон.

— Наберите уже кого-нибудь, это похоже на цирк. Еще… — он поднял руку, намереваясь взглянуть на часы, но увидев, что они отсутствуют, чертыхнулся. — Еще… примерно час, час у нас есть, и потом результаты тестирования можно смыть в унитаз, их никто не признает. Если московских еще удастся упросить прикрыть глаза, то федеральную службу — бесполезно. Я уже не говорю про ребят из ВОЗ. Там звери.

Трошин кивнул. Он понимал, что дорогостоящее исследование может прерваться на финальных испытаниях и тогда, по сути, придется начинать все сначала. А это время. Не факт, что формы и штаммы гриппа, против которых так эффективно работала вакцина, будут еще актуальны.

Директор снял трубку, его палец коснулся кнопки телефона. Потом он потряс трубку, посмотрел в дырочки и водрузил ее на место.

— Не работает, — сказал он задумчиво. — Отключен.

— Похоже, мы заложники, — резюмировал Лукин. — Может быть, это вообще не органы? Обычный рейдерский захват. Сейчас по очереди нас вызовут, созовут совет директоров, введут своих людей, перепишут собственность и патенты и… дело сделано. А мы тут гадаем. Неужели нет больше никакого телефона?

— В машине есть, — сдавленным голосом сказал Трошин. До варианта, озвученного Лукиным, он почему-то не додумался. А ведь, согласно принципу Оккама, это самое простое объяснение. Внедряют своего человека в тест-группу. Дожидаются конца испытаний, чтобы точно знать, стоит или нет идти на риск: ведь сумма заказа на новую вакцину могла составить более пятидесяти миллионов долларов. И это только в России, без учета братских республик и дальнего зарубежья. Если выяснится, что испытания прошли успешно, происходит захват НИИ и всех технологий. Вполне законным способом доли переписываются на свои предприятия.

— Господи… — прошептал Трошин. — Не может быть… Кто же эта крыса? Аргентум? Фармапром? Кто?

— Скорее всего, вторые, — нехотя сказал Золотов. — Эти точно могут.

— Что? — Трошин убрал руки, которыми обхватил мясистое лицо. — Что ты сказал?

— Фармапром.

— Почему? Откуда ты…

— Они предложили мне зама по науке…

Кровь схлынула с лица директора. Он застонал, как подстреленный кабан — протяжно, надрывно, словно это известие поразило его в самое сердце.

— Виталий… как же… — он вдруг схватился за грудь.

Двое мужчин подскочили как по команде.

— Леонид Маркович, — прошептал Лукин.

Но Трошин замотал головой.

— Все нормально. Сейчас… Пройдет… — Он отворил ящик стола, наугад выудил оттуда темно-коричневый пузырек с таблетками и закинул одну в рот.

Через пару минут мертвенно-бледные щеки и лоб порозовели. Он сидел, грузный и враз постаревший, глядя бессмысленным взглядом прямо перед собой.

— Я не согласился. Я ничего им не ответил, — сказал Золотов.

— Ты мог хотя бы предупредить. А теперь…

— А вдруг это не они? — спросил Лукин в повисшей тишине. — Конечно, они могли быть в этом заинтересованы, но ведь они также знают, что у Леонида Марковича племянник в министерстве, да и не только племянник. К тому же… какой смысл поднимать скандал на всю страну в канун эпидемии? Если об этом узнает президент, а он, поверьте, узнает, мало не покажется. Сорвать госпрограмму вакцинации — это вам не шутки. Зачем так рисковать даже ради пятидесяти миллионов? Все равно они свое получат, ведь они подрядчики — и без риска. Сумма поменьше, но…

— Резонно, — заметил Золотов. — Такой риск себя не оправдывает.

— Стоп! — сказал Лукин, посмотрел на Трошина и кивнул на экран монитора, стоящий у края стола. Директор редко пользовался компьютером, предпочитая делать записи в ежедневнике, но в кабинете Лукина стоял точно такой же блок Apple. В начале года институт закупил целую систему и связал компьютеры в сеть. — Работает же?

Трошин пожал плечами.

— Как поставили, ни разу не включал.

— Давайте попробую.

С этими словами Лукин под виноватым взглядом Золотова, который походил на проштрафившегося ученика, подскочил к компьютеру. Через пятнадцать секунд блок загрузился, Лукин, потирая ладони, запустил браузер.

— Сейчас мы им устроим. Кому писать? — спросил он, набирая адрес почтового сервера.

— Пиши Ковалеву, это пресс-атташе МВД и Зельцеру в Минздрав. А, еще Караваеву в Администрацию, мы только вчера обсуждали программу детской вакцинации, и он за нас порадовался, сказал, что Президент особо на нас рассчитывает в этом году. Мол, покажем, как наши ученые смогли сделать то, что пока никто не делал. Точно, Караваеву. Он им устроит, паразиты…

Курсор вертелся на белом экране и… ничего не происходило. Полоска загрузки замерла на одном месте.

— Что? — не выдержал Золотов.

— Не идет, — сказал Лукин.

Прошла еще минута. Он попытался ввести второй адрес, третий — безрезультатно. Никого движения.

— Сети нет.

Они посмотрели друг ну друга.

— Кажется, все серьезнее, чем мы думали, — откликнулся Трошин.

— Что было написано у него в удостоверении? — спросил Лукин, нажимая кнопки, хотя всем уже было ясно — заблокированы любые способы связи с внешним миром.

— ФСБ. Имя не помню. Майор Гаврилов или Галилов… как-то так. Но какое это имеет значение. Удостоверение можно подделать.

— Надо было позвонить в управление, пока была такая возможность и уточнить, — раздраженно сказал Золотов. — Так можно пускать любых мудаков с удостоверениями, купленными на трех вокзалах. Он, конечно, хотел уколоть Трошина — в отместку за его обиду, ведь, по сути Золотов никого не предал, а о предложениях, которые постоянно сыплются — он докладывать не обязан.

— Вот и позвонил бы, Виталий. Ты приехал через пять минут после меня.

— Но я не видел удостоверения, — парировал Золотов. — И вы мне ничего не сказали, кроме того, что у нас органы. Теперь получайте за свою халатность.

Трошин открыл рот, потом закрыл его. Возразить было нечего, Золотов, какой бы он ни был, оказался прав. Трошин подставил под удар институт и вообще всю программу, повел себя непрофессионально, а по сути — смалодушничал, струсил.

Он облизал сухие губы, хотелось пить, в кабинете сильно топили.

— Вот же черт… — тихо сказал Трошин. — Так глупо попасть… — он тяжело поднялся и подошел к окну, где возле фикуса на столике замер графин с водой. Налив стаканчик, выпил.

— Будешь? — кивнул он Золотов.

— Давайте, — ответил тот. — Хотя я не отказался бы и покрепче.

— Есть и покрепче, но… мне нельзя. А тебе могу налить.

— Буду благодарен.

Трошин вернулся к столу, где возле компьютера копошился Лукин, открыл одну из темных панелей, за которой располагался бар, доверху заставленный дорогим алкоголем. Каждый посетитель директорского кабинета, не без оснований полагая, что тот имеет отношение к медицине, вручал бутылочку чего-нибудь этакого — Золотов через плечо директора заметил этикетки японского односолодового Сантори Ямадзаки, Джек Дэниэлс и шеренгу коньяков…

— Ого, — вырвалось у него.

— Что желаешь? — спросил Трошин.

— Если угощаете, предпочту Сантори. В синей коробке.

— Губа не дура, — шутливо ответил Трошин. Достал коробку, распечатав ее, вынул бутылку.

Через пару минут Золотов вдохнул аромат одного из самых дорогих виски в мире и зажмурился от удовольствия.

— Нет худа без добра. Где еще такое попробуешь.

— Илья, ты будешь? — спросил Трошин.

— Нет, я не пью, — откликнулся тот, засев за компьютер. — Да где же оно? — едва слышно произнесли его губы.

— Ну как знаешь. А я, пожалуй, все же выпью.

Трошин налил себе виски в широкий стакан.

— Чертов день, — сказал он, глядя в окно, за которым плясали мелкие, точно сахарная пудра, снежинки, и опрокинул жидкость в рот.

— Мы же все у вас под колпаком, — пробормотал Лукин, — так где же, где оно? — он барабанил пальцами по клавиатуре, но, видимо, что-то не получалось. По его виску потекла капелька пота. — Как же жарко у вас тут.

Трошин вытер рот тыльной стороной ладони.

— Под каким колпаком, ты о чем?

Лукин выпрямился. Он был красный, даже багровый, словно вареный бурак и его молодое лицо стало одутловатым, они все как-то враз состарились здесь, — подумал Трошин.

— Вы можете следить за каждым сотрудником института. Разве вы не знали об этом? Когда ставили компьютеры, потом настраивали сеть, я спросил, будет ли подключена к сети система видеонаблюдения? Их устанавливали разные фирмы и технически они могли быть несовместимыми. Я тогда подумал, что было бы удобно мне из кабинета смотреть, что творится в лаборатории и испытательных боксах. Чтобы лишний раз не бегать понапрасну, когда кто-то забудет закрыть шкаф с реактивами или не выключит свет в барокамере.

Золотов с Трошиным переглянулись. Кажется, они впервые слышали о такой возможности.

— То есть… ты хочешь сказать, что помимо постов видеонаблюдения, я могу…

— Да. Теоретически. На своем компьютере в кабинете я так и делал. После того, как поставили систему, они смогли их объединить и дали мне адреса, но, похоже… они для вашего компьютера не работают. Должны быть какие-то другие адреса. Я же нахожусь в другом здании, у меня другая подсеть. А какая тут у вас, я не знаю…

— Вот это да, — сказал Золотов. — Уже почти год как я мог бы смотреть на задницу Ани Верник в бухгалтерии, а ты молчишь? Шутка.

— Что уж. Аня Верник очень даже, — медленно сказал Трошин. — Тебе-то, холостому, сам бог велел туда смотреть. Только вот… как? — Он повернулся с бутылкой в руках, плеснул себе еще в стакан, потом добавил Золотову. — Постой, постой. Это не те ребята, что сломали нам клетку обезьян и потом мы ловили одну почти целый день?

— Эти, — подтвердил Лукин. — Они мне весь потолок разворотили своими дрелями. И насвинячили в чистой зоне, пришлось неделю отмывать.

— Погоди, мне тогда начальник их подарил… бутылку Бехеровки, я отвез ее жене, она любит такое. И дал бумагу. Сказал: «тут коды доступа к камерам, смотри не потеряй». Но так как вся система видеонаблюдения заработала, то я подумал, зачем эти коды… и положил… — Он снова подошел к бару. — Точно! Я подумал, раз коды, значит что-то важное, как коды к моему сейфу. И положил ее… да-да, в сейф! — Трошин отворил темную панель справа от бара. Там располагался небольшой сейф с кнопками. Быстро набрав комбинацию, он открыл толстую дверцу.

— Так… не это… не оно, это техпаспорт… это устав… стоп… кажется… — он вынул лист бумаги с чередой длинных адресов-цифр. — Здесь не написано, что это, но… кажется…

— Да! — Лукин быстро пробежал взглядом бумагу. — Это точно оно! Есть, давайте ее сюда… так… одну секунду. Сперва глянем, что у нас за дверью. — Он быстро набрал вереницу цифр и глазам изумленных мужчин предстал очень качественный, цветной вид сверху на дверь кабинета директора, включая стол секретаря, шкаф для бумаг, вешалку, кресла для посетителей. На месте Веры Ильиничны восседал бугай в джинсах и свитере крупной вязки, с «оленями». На голове у него была черная шапочка. Он крутил в руках рацию и явно маялся от безделья. Сумка Веры Ильиничны висела на стуле, как будто она отлучилась на минутку.

— Смотри, — указал в нижний темный угол Золотов. — Несмотря на то, что освещения внизу не хватало, все они увидели, что белый короб, скрывающий телефонные провода, вскрыт, а из него торчат разноцветные лохмотья. Они перерезали телефонную линию.

Лукин покачал головой:

— Интернета нет, потому что перерезан телефонный кабель. А вот сама сеть есть. И это единственный плюс, который мы имеем на данный момент. Мы можем точно узнать, где они и что делают. Посчитать, сколько их и… возможно, обезвредить. У меня такое ощущение, что в их планы не входит выпустить нас отсюда.


Глава 10

Она стоит на ступеньках автобуса, прислонившись к холодному стеклу двери, а тот громыхает по разъезженной дороге, корпус содрогается, скрипит и плачет, крышка механизма открывания дверей над головой бьется с монотонным лязгом. Надпись на ней гласит:

НЕ ЗАБУДЬТЕ ОПЛАТИТЬ ПРОЕЗД

Она смотрит в окошко, боясь пропустить свою остановку, но снаружи — серая туманная слизь, не видно не зги. Силуэты домов угадываются и тотчас исчезают, а людей и вовсе нет, а автобус, старенький Лиаз, все едет и едет. Без остановок.

Салон забит людьми — они чем-то неуловимо похожи друг на друга, словно едут на завод (или на похороны), и они… они смотрят на нее, да. Серые землистые лица, плотно сомкнутые бескровные губы, изгибы морщин. Странно, но никто не шмыгает, как обычно, не кашляет, не сморкается. Она попыталась вспомнить, как попала в этот автобус, но не смогла. И куда она едет без родителей?

Почему все смотрят на нее? Она холодеет — у нее нет билета. Они знают. Они откуда-то знают.

Проносится перечеркнутый красной линией знак с надписью «Огненск» и она с ужасом понимает, что села не на тот автобус. Она едет не туда и автобус уже выкатился из города, тряска стала более монотонной, похожей на дрожь. Скорость выросла. Люди в автобусе молчали, никто не произносил ни слова. Она украдкой посмотрела влево — ни одного мобильника, никто не смотрит очередной выпуск новостей, не слушает музыку в наушниках, черт — даже не сидит в Инстаграме или на худой конец, в Одноклассниках, у людей здесь… вообще нет телефонов. Их тела ритмично покачиваются и наклоняются совершенно синхронно, как связанные, когда автобус берет правее или левее.

С каждой секундой, которые тянутся, словно кадры на замедленной съемке, ужас наполняет ее все больше и больше. Где папа?! Где мама?!

— Тетенька, — оборачивается она к пожилой женщине, стоящей позади. На старухе черное пальто до пола и резиновые сапоги, тоже черные, в комках жирной оттаявшей грязи. — Простите, какой это номер, не подскажете? Куда мы едем?

Старуха смотрит на нее в упор, отчего Саше становится не по себе.

— Безбилетница, — говорит старуха, шевеля тонкими губами с полоской серых усов над ними.

Саша втягивает голову в плечи. Ей становится и страшно, и стыдно одновременно — она краснеет, невыносимо душно, хотя внутри салона, это хорошо видно, из каждого приоткрытого рта то и дело вылетает облачко пара.

— Безбилетница! — повторяет старуха злобным шипящим голосом. Ее маленькие черные глазки буравят Сашу. Старуха входит в раж и, специально, чтобы услышали все, почти выкрикивает это слово, как заклинание: — БЕЗБИЛЕТНИЦА!!!

Саша с силой прижимает ладони к холодному стеклу автобусной двери, ей нужно выйти прямо сейчас — сквозь запотевшее стекло она видит новый указатель и ей становится не по себе: «Городская свалка, 5 км».

Господи! Папочка!!! Я заблудилась!!! Помоги мне, папуля, где ты?!

Тем временем, лица пассажиров, даже тех, кто вообще не подавал признаков жизни, разворачиваются в ее сторону. В их глазах — глухая черная пустота. Сначала они молчат, просто смотрят, но Саша знает — этим не обойдется. Если бабка решила выместить на ней свою злобу, своего добьется. Ужасная, страшная старуха, похожая на бабу Демидиху из соседнего подъезда — склочную, сварливую, ее сторонились даже крепкие мужики со свинофермы.

Толпа не любит чужаков. Тех, кто отличается. Тех, кто своим видом вносит сумятицу и раздор, вызывает волны на вечной глади болотной жижи. Но… откуда они знают? Откуда?..

В этот момент глухой ропоток, заглушая кашель двигателя, сперва несмело, но с каждым разом все громче, все сильнее, — перерастает в скандирование — «Без-би-лет-ни-ца, без-би-лет-ни-ца, без-би-лет-ни-ца!», которое впивается в уши, проникает сквозь кожу, холодными иглами пронзая все ее тело — как тогда… как тогда…

Она затыкает уши. Но это не помогает. Автобус раскачивается в такт крикам, словно пытаясь выплюнуть ее наружу, в туманный холод — а там, она с ужасом это видит, распахнув глаза — на горизонте, вырастает исполинская Гора, та самая, куда родители под страхом вечного домашнего ареста запрещают бегать и ездить на велосипедах своим детям. Гора, за которой находится нечто жуткое и темное. И даже туман в том месте — на горизонте, тонет и исчезает, обращаясь в НИЧТО. И в этой черноте, куда летит автобус теперь уже совершенно бесшумно, под вой безумных пассажиров — кто-то поджидает ее.

Это его глаза она видела тогда, да… тогда, его глаза, его расширенные зрачки, его прищур и узнавание, его триумф и его холод, в который она падала бесконечно много лет с тех пор. Бесчисленное количество раз. Саша пытается закричать, позвать на помощь, сказать, что она выйдет, нужно остановить автобус пока не поздно, нужно выйти всем, кто еще может, но ничего не получается — только хрип вырывается из ее простуженных легких и пальцы оставляют длинные следы на запотевшем стекле автобусной двери.


Профессор Верник из Москвы развел руками:

— Голубушка, я все понимаю, но, к сожалению, я не господь Бог. Не все в моих силах. Ее показатели соответствуют обычному спящему ребенку — но… почему-то она не просыпается. На вашем месте, я бы делал все, что делают обычные родители: читайте ей, занимайтесь, разговаривайте, и… даст Бог, она очнется.

— Вы сами в это верите, доктор?

— Отчего ж не верить, — сказал Верник, стараясь не смотреть в глаза. — Бывали случаи и более безнадежные. Мозг не поврежден, реакции организма присутствуют, учитывая, что она лежит без движения вот уже второй месяц. Девочка реагирует на свет, слышит, когда к ней обращаются, как будто даже отвечает, но… что-то удерживает ее там… я не знаю, что. Наука при всем ее развитии, почти ничего не знает о мозге. Нужно ждать.

Она ждала. С мужем общалась не так часто по понятным причинам. По вполне понятным… Тот день до сих пор стоял у нее перед глазами — серый октябрьский день, в котором прозвучал телефонный звонок и еще до того, как она подняла трубку, до того, как услышала сухой незнакомый надтреснутый голос — она знала — случилось что-то непоправимое. Что-то ужасное, страшное.

То, что разделило ее жизнь на две части — живую и мертвую. До и после. И хотя нельзя было так называть — именно так она это и называла.

— Оксана Владимировна?

— Да, это я.

— Александра Лосева — ваша дочь?

— Да… моя… а… что-то случилось? — холодный озноб пронзил ее в тот момент, руки тотчас онемели.

Голос замер, было слышно, как там на заднем фоне кто-то говорит — быстро и неразборчиво.

— У Саши анафилактический шок. Она находится в реанимации городской больницы. Нам удалось стабилизировать ее состояние, но…

Все это время, пока далекий голос произносил эти страшные буквы, у Оксаны было состояние, будто ее медленно погружают в ледяную прорубь. И вот, когда уже до линии рта оставалось совсем чуть-чуть, пару сантиметров, погружение прекратилось. Ее легкие, до отказа наполнившиеся воздухом, готовы были сорваться в крике.

— Она жива? — не своим голосом спросила Оксана. — Протяжный стон, наконец, вырвался из ее груди.

— Да. Но… ее состояние…

— Я еду, — ее повело в сторону. Все вокруг поплыло, накренилось и она, чтобы не упасть, схватилась за подоконник.

— Боюсь, к ней никого не пускают.

— Я еду, — сказала Оксана и положила трубку.

Автоматически, ничего не соображая, набрала Андрея, который еще вчера что-то говорил про… она не помнила, про какое-то задание для Саши, в голове все перемешалось, превратившись в хаос, обрывки мыслей, снов, дней, цитат из библейский журналов.

— Аппарат абонента выключен или находится вне зоны действия сети. Аппарат абонента выключен или находится вне зоны действия сети. Аппарат абонента выключен или находится вне зоны действия сети…

Она медленно опустилась на кресло.

— Господи, — сказала она сама себе. — Он… он позволил моей девочке… Господи! Боже! Саша! Саша!!! — и она согнулась, сотрясаясь всем телом в глухих рыданиях.


Глава 11

— Глянь, Марцелов, какой дружок пристроился в арке. Берем?

Двое полицейских, пряча подбородки в форменных куртках, остановились, глядя перед собой.

За углом бара «Свобода», в тусклой подворотне, покачиваясь, стоял человек в темном плаще. Левой рукой он держал сумку на ремешке, правой упирался в стену. Одного взгляда было достаточно, чтобы определить нетрезвого гражданина, только что покинувшего кафе и забывшего там справить нужду — у хорошо выпивших мужчин, а это, конечно, же был мужчина, отключается центр в мозгу, отвечающий за рациональность. Покинув кафе, стоя на пронизывающем ветру, он вспомнил, что забыл зайти в туалет, но возвращаться не хотелось.

— Ну его в жопу, пойдем. Дежурство заканчивается через полчаса, на него придется протокол составлять, ты что ли будешь это делать?

— Он еле стоит, — ответил второй полицейский. — Замерзнет еще. Ночью заморозки обещали.

— И хрен с ним. Кафе закрывать будут, найдут. Пойдем.

Однако Марцелов, склонив голову на бок, приблизился к мужчине.

На вид — неплохо одет, хотя и не по погоде, держит спортивную сумку. Что там у него, интересно? Полицейский медленно положил руку в перчатке на рукоять резиновой дубинки, готовый выхватить ее в одно мгновение.

— Эй, гражданин! Документики имеются?

В ответ человек, стоящий к ним спиной, лишь качнулся волной. Полы его плаща были в снегу, вероятно, он уже несколько раз падал. На голове была черная шляпа с полями. В свете тусклого фонаря на дороге она отбрасывала глубокую тень на лицо.

Такие сейчас никто не носит, машинально отметил Марцелов, разве что в кино. Ему показалось, что глаза человека едва заметно блеснули — неприятным болезненным светом. Конечно же, это был отблеск лампы фонаря.

— Уважаемый… вы меня слышите? Документы предъявите.

Сержант Гаврилюк, старший группы, с золоченым значком на груди, сверху которого полукругом было написано «Патрульно-постовая служба», а ниже, под гербом — «Полиция, № 015036» стоял позади, переминаясь с ноги на ногу. Он, конечно, мог прикрикнуть на Марцелова, чтобы тот не маялся дурью, в конце концов, план по задержаниям и штрафом они на сегодня с лихвой выполнили, покрутившись возле цветочного рынка, где заезжие спекулянты продавали запрещенные китайские петарды, хлопушки и ракеты — к Хэллоуину.

«У нас нет такого праздника, сматываем удочки и шуруем в участок. Продукция будет изъята, заплатите штраф за торговлю в неположенном месте запрещенным товаром. Это если еще что-нибудь не найдем». Хитрые торговцы сдавали часть товара, ту, что непосредственно была выложена, с радостью платили штраф на месте и продолжили торговлю.

— Они как тараканы, — сказал Гаврилюк. — Прихлопнешь тут, а они уже там. И что ты сделаешь? Все равно будут продавать, так хоть под нашим присмотром.

Марцелов не возражал. Эти чертовы штуковины, свистящие так, что уши закладывало, настоящие ракеты, стоили приличных денег. Может, официально и нет такого праздника, а вся страна неминуемо будет в тыквенных оскалах.

— Говорю тебе, пошли. Пятнадцать минут осталось. Пока дойдем, смена кончится.

— Погоди… что-то с ним… — Марцелов отстегнул резиновую дубинку, вытянул ее перед собой и ткнул человека в спину — тот подался чуть вперед, но не произнес ни слова.

— Оглох что ли? — повысил голос младший сержант, закипая. — Зашел за угол поссать и уши отморозил? Отвечай! — Он снова ткнул в колышущуюся ткань пальто — уже сильнее, чувствительнее.

На другой стороне улицы семенили редкие прохожие — они старались не смотреть в сторону арки и полицейского наряда — никто не хотел встревать не в свое дело. За углом, в кафе, хлопнула дверь, послышался девичий смех.

— Дэн, ты такой смешной, когда выпьешь пива! Завтра, между прочим, педиатрия, а я ничего не выучила… по твоей милости. Что мне теперь делать? — видимо, девушка тоже слегка выпила, голос ее был громче обычного, звонкий и счастливый, он перекрывал завывания ветра.

— Я вызвал такси, — сказал парень. — Как раз успеем до одиннадцати, пока общагу не закрыли. Могу написать тебе в чат, помочь с рефератом.

Она засмеялась.

— Как будто не знаешь Базелевича. Его ничем не проймешь. Я уже и юбки меняла, и блузку расстегивала, нифига не действует на него. Ты уж точно ничем не поможешь. О-ох, как мне хорошо…

Послышался шум мотора, машина затормозила напротив входа в бар. Женские каблучки застучали по тротуару, хлопнула дверь, через минуту все стихло.

— Короче, вызывай карету, — сказал Марцелов. — Я сам его оформлю, пусть лучше у нас посидит, чем тут околеет. — Впрочем Марцелова интересовало не здоровье клиента, а его сумка.

Гаврилюк покачал головой, нехотя достал рацию, из которой периодически раздавались шипящие звуки переговоров экипажей с дежуркой. С одной стороны, город небольшой, хорошо бы сперва узнать, кто это, чтобы не совершать необдуманных действий. С другой… жертва на блюдечке — раздевай тепленького, даже сопротивляться не будет. В конце месяца Климов, начальник ОВД, будет тыкать в отчет и орать: «Где показатели, мне из-за вас краснеть приходится! Как халтуру на базаре ловить, так они тут как тут, а как работой заняться, мать вашу, мне потом за вас отдуваться на коллегии! С каждого шкуру спущу заживо, если работать не начнете!»

— Центральная, это сто пятый, у нас пьяный возле «Свободы». Слева от входа, в арке. Пришлите патрульную.

Рация ответила через мгновение:

— Какой еще пьяный, вы что там, мозги отморозили? Нахрена он тут?

Гаврилюк ковырнул ногой снег.

— У него большая сумка, а сам на ногах не стоит.

— Ладно, там сейчас Жирнов будет возвращаться, передам ему.

— Спасибо, отбой.

Тем временем, Марцелов достал фонарь и обошел мужчину сбоку, держа наготове палку.

Рука Гаврилюка автоматически нащупала холодную резину — все это ему не нравилось хотя бы тем, что мужик никак не отзывался.

— Эй, ты! Слышишь?! У тебя имя… — Марцелов направил белый луч света в лицо человека. — Черт! — Фонарь дернулся в его руке. — Что с тобой…

Гаврилюк напрягся, чувствуя, как бешено застучало сердце. Им не так часто приходилось участвовать в чем-то рискованном. Обычная рутина, привычный маршрут, все свои — общение и столкновения с людьми хоть и не слишком приятными, но вполне себе безопасными, — будь то торговцы петардами или алкаши возле «Пятерочки». К тому же, мало кто горел желанием пообщаться с представителем закона, и тем более продолжить это общение в отделении. Постепенно свыкаешься, что тебя боятся по определению, расслабляешься… вот тогда и может прилететь неожиданная оплеуха судьбы.

В марте этого года скинули с крыши пятиэтажного дома Витю Левинсона — наряд вызвали жильцы с жалобой на то, что кто-то веселится на крыше, орет песни, — все как обычно. Левинсон прибыл с напарником. Увидев компанию выпивающей молодежи, не воспринял всерьез, к тому же оказалось, среди них был и бывший одноклассник Левинсона. Им с напарником предложили выпить, когда Левинсон отказался, смеха ради его схватили за руки и ноги и принялись раскачивать — никто ничего толком не понял, только тяжелый, почти в центнер весом, Витя камнем полетел к земле — ни единого шанса выжить у него не было.

— Что?! Что там, Димон? — Гаврилюк вытянул дубину, не решаясь подойти ближе.

Марцелов тоже сделал шаг назад, продолжая светить в лицо мужчине.

Тот не предпринимал попыток закрыть лицо, не делал резких движений — просто стоял, глядя стеклянным взглядом перед собой, что тоже выглядело подозрительно. Обычно пьяные ведут себя довольно агрессивно, но может это какой-нибудь офисный клерк или похожий на него, из тех, что дай ему сто граммов водки, он и говорить уже не может внятно.

— У него… вся харя в чем-то… и глаза… белые, вот же говно! Я таких уродов в жизни не видел, — Гаврилюк заметил, что Марцелов поднес руку с дубинкой к лицу, прикрывая рот и нос. — И воняет от него дерьмом…

— Обосрался? Тогда наши не возьмут.

— Нет, что-то другое, — Марцелов потянул носом морозный воздух. — Сладкое, тошниловка какая-то… Эй, мужик, ты меня слышишь? Что у тебя в сумке? Ну-ка повернись-ка, пока я…

— Слушай, — раздался голос Гаврилюка. Он обращался к Марцелову. — Пошел он нахер. Пусть стоит и обсирается, какое нам дело. Каждого тащить в отдел, обезьянника не хватит.

— Надо посмотреть, что у него в сумке, — сказал Марцелов. — Если ничего такого, пусть стоит, — согласился он. — Но, если что, потом же нас по головке не погладят, сам знаешь. Подстрахуй лучше.

Марцелов был крупнее и сильнее Гаврилюка, хотя и младше по званию. Гаврилюк к своим тридцати годам уже отрастил приличное пузо и мечтал о бумажной работе где-нибудь в отделе миграции.

— Ладно, только давай быстрее. Сейчас Жирнов приедет.

Марцелов поднял дубинку. Сделав пару шагов назад, он передал фонарь напарнику.

— Ты свети, а я гляну. Дернется, сразу вали. — Потом он ткнул стоящего мужика. — Эй, опусти руку и поставь сумку на асфальт. Медленно, без резких движений.

Тот повиновался, хотя слова до него, видимо, доходили с трудом. Мужчина покачивался, запах от него и правда, был крайне мерзкий, напоминающий трупный — по крайне мере очень похоже воняло в моргах, подумал Гаврилюк, подсвечивая напарника и одновременно косясь в сторону дороги.

— Что-то морда мне твоя знакомой кажется… — задумчиво пробормотал Марцелов.

Где же эта чертова машина? Почему так долго? Когда не надо, они тут как тут.

Он поймал себя на мысли, что думает с позиции человека, попавшего в беду — с чего бы это, когда пистолет лежал в кобуре, а дубинка описывала в его руке замысловатые фигуры, готовая в любой момент обрушиться на спину потенциального преступника.

Длинные ручки сумки соскочили с руки мужчины, она плюхнулась на запорошенный снегом асфальт. Рука плетью повисла вдоль тела, вторая же, как и прежде, опиралась о стену.

— Что в сумке? — неприязненным тоном спросил Марцелов и Гаврилюк узнал этот тон — еще чуть-чуть и младший сержант заведется, маховик ярости раскрутится, пелена падет на глаза и тогда — берегись: успокоить беснующегося полицейского будет трудно — только выдохшись, намахавшись вдоволь дубиной, только тогда он вновь становился самим собой.

Не дождавшись ответа, Марцелов присел на корточки и ручкой дубинки подтянул сумку поближе, не сводя при этом глаз со странного парня. Где же я его мог видеть, — не мог вспомнить полицейский.

Выглядел парень очень, очень болезненно, будто только что сбежал из инфекционной больницы — лицо покрывала белесая слизь с крупными красными пятнами, глаза… тоже белые, словно без зрачков — это больше всего напугало сержанта, из-под черной шляпы торчат тонкие, совершенно седые клочья волос — как у куклы на помойке.

Сумка оказалась между ног Марцелова. Он нащупал собачку замка и потянул ее — с характерным звуком молния расстегнулась. До самого верха спортивная сумка была наполнена картонными держателями со множеством стеклянных пузырьков. Это походило… — Марцелов почувствовал, как заколотилось его сердце. Невероятная удача! Тут даже и думать не нужно, на что это, мать его, походило. Чистая 228-я. Хранение, перевозка наркотических средств в особо крупных. Может быть, партия метамфетамина, или еще какой-нибудь гадости, — промелькнула у него мысль и азарт охотника, наконец выследившего крупную, очень крупную дичь, накрыл его с головой.

— Возьми-ка, пожалуй, его на мушку, — сказал он напарнику, — пока наши не приедут. — Тут черт знает, что, в этой сумке. Похоже на наркоту. — Он встал на ноги и мыском отпихнул сумку в сторону Гаврилюка. — Глянь!

Тот уже доставал табельное оружие.

— Эй, как там тебя. Тебе же будет лучше, если скажешь, что это за херня. Потому что в отделении мы будем разговаривать с тобой по-другому. Ты меня слышишь, мудила?

— Может, он глухой? — предположил Гаврилюк, вытирая внезапно выступивший пот на лбу. Ему вдруг стало жарко, так жарко, что захотелось немедленно сбежать. Такую крупную партию наркоты (а что еще это могло быть, совершенно очевидно, наркотики!), он видел только по Первому каналу.

— Он же отдал сумку, значит слышал, — ответил Марцелов. — Мой тебе совет, приятель — начать говорить прямо сейчас.

Мужчина или парень, трудно было сказать, сколько ему лет на самом деле, подался чуть вбок, переместив массу тела на другую ногу. Его по-прежнему качало, и, кажется, он совершенно не понимал, кто он и то с ним происходит. Губы шевелились, лицо, сдавленное каким-то спазмом — ходило вверх-вниз, то ли от переохлаждения, то ли от дозы.

— Найдите ее… — прохрипел он, но порыв ветра сорвал слова с его синюшных губ и вместе со снежной крупой бросил их в зияющую темноту арки.

— Ну ладно… — тихо сказал Марцелов, поднимая дубинку. — Сам напросил…

По тройке мужчин полоснул свет фар. Выхватив на мгновение ярким лучом утробу арки, на тротуар, громыхая, въехал полицейский УАЗ. Двигатель поперхнулся, машина вздрогнула и замерла. В ярком световом пятне на стене застыли три тени, между которыми мельтешили юркие снежинки.

Одна из дверей открылась, оттуда показалось лицо старшего смены лейтенанта Жирнова.

— Этот что ли? Давай, загружай его. Только быстрее, холодно.

Из водительской двери выскочил верзила под два метра и распахнул заднюю дверь бобика — там располагалась клетка.

— Сами справитесь или помочь? — крикнул он.

— Одно лишнее движение, и я сделаю из тебя холодец, — предупредил Марцелов мужика и схватил его за шиворот. — А ну, пошел!

Гаврилюк подхватил сумку и сел позади водительского сиденья.

— Что там? — спросил лейтенант.

— Хрен его знает, склянки какие-то. Похоже на наркоту или лекарство. В любом случае, такого в магазине не купишь.

— Много?

— Полная сумка.

Лейтенант присвистнул.

— Тогда и меня в рапорт запиши. Ясно?

— Так точно, — ответил Гаврилюк, а сам подумал — «Вот жлоб, ни хрена не сделал, а премию урвет! Мы тут жизнями рисковали, а он просто так все получит… жизнь несправедлива, мать ее!»

На удивление задержанный не оказал никого сопротивления — он едва держался на ногах, но не пытался сбежать или хотя бы вырваться из мертвой хватки Марцелова.

— Фу ты жаба, это от него так воняет? — водитель заткнул нос.

— Ага, — сказал Марцелов. — Точно наркот, от них вечно такой шмон, хоть ты освежитель воздуха с собой вози.

— А это идея, — отозвался водитель, захлопывая заднюю дверь. Внезапно столкнувшись со взглядом задержанного, он чертыхнулся: — Что у него со зрачками? Больной что ли? Или слепой?

— Говорю же, наркоман. Полная сумка химии, — ответил Марцелов.

— Урод какой-то, точно, — сказал водитель, стараясь не смотреть в окошко задней двери.

Марцелов кивнул.

— Все они уроды.

Двигатель уазика взревел в темноте рано наступившего сумрака. Подпрыгивая на ухабах, он направился по Советской улице к зданию городского отдела внутренних дел.

Одинокие прохожие видели тень человека, застывшего у окошка задней двери автомобиля. Человек смотрел на дорогу и губы его беззвучно шевелись.


Глава 12

— Итак, у нас есть локальная сеть с выходом на каждую камеру института, хороший запас спиртного, а также бандюга на месте Веры Ильиничны. Кстати, ее сумка висит на стуле, — заметил Золотов. — Насколько я помню, она берет ее с собой, даже если отходит к шкафу с документами.

— Ну… не утрируй, — сказал Трошин. — Хотя в целом так и есть, без сумки из кабинета она точно не выйдет.

— Включи-ка мой кабинет. Там же есть камера? — Золотов посмотрел на Трошина.

— Ты на меня так не смотри, — директор уже немного оклемался и говорил почти твердо, как и раньше. — Не я ставил эти камеры, этим занималась служба безопасности. И не я разглядывал чужие задницы, вместо того, чтобы работать, — он покосился на Лукина.

— Я понятия не имею, — откликнулся Лукин, — на что вы намекаете. А если по делу… какой у тебя номер кабинета?

— Двадцать третий. Пора бы знать.

Лукин провел пальцем по бумаге, нашел номер кабинета и записанный рядом цифровой адрес видеокамеры. Ввел его в компьютер. Через пару секунд перед ними появилось изображение — кабинет заместителя директора, снятый по диагонали сверху — от входа.

— Вот же черт! — ругнулся Золотов. — Надо же, какие гниды!

— Что? — разом спросили Лукин и Трошин.

— Пожарный извещатель, прямо над дверью висит. Когда ставили его, долго возились, полдня потратили, что-то там у них не ладилось. А это, оказывается, никакой не извещатель.

— Разве у тебя есть секреты? — пожал плечами Трошин. — Если ты не принял предложение…

— У меня нет секретов, но секреты есть у нас, у института. Посмотрите, сколько у вас бумаг сейчас на столе с грифом «Для служебного пользования» и «Совершенно секретно». Хотя бы вот эта стопка о недельных результатах испытаний, наверняка вы открывали ее и вчера, и позавчера.

Трошин посмотрел на потолок. В его кабинете было установлено целых три пожарных извещателя — и один из них прямо над рабочим столом.

— Они могут сейчас видеть, чем мы тут занимаемся?

— Виски пьем.

— Подвинь монитор, чтобы его не было видно оттуда, легким кивком Трошин показал на потолок.

— Я просто перепишу трансляцию на ваши адреса и пущу их по кругу. Если конечно, они еще ничего не заметили. Сядьте как сидели, когда этот козел вышел из кабинета.

Все расселись по местам.

— Посидим на дорожку, — тихо сказал Лукин. — Минуты хватит. Леонид Маркович, рисуйте что-нибудь в блокноте. Звук они не слышат, слава богу. Все, теперь обрежу запись, закольцую и пущу трансляцию. Береженого бог бережет.

— Откуда ты все это знаешь? — изумился Золотов.

— Ночами сидел на дежурствах — делать было нечего, изучал программирование и сети. Мало ли, запасной вариант сегодня каждый должен иметь.

— Верни-ка назад мой кабинет, — сказал Золотов, когда они вновь сгрудились возле стола Трошина.

Появилось цветное и очень качественное изображение. Дорогая обстановка, качественная мебель, у правой стены — длинный книжный шкаф, заставленный специальной литературой, на широком столе посередине — распахнутый кожаный портфель, из которого торчат бумаги.

— Так спешил, что забыл портфель захватить, — сказал Золотов. У меня, кстати, над столом нет извещателя. Я послал их нахрен. Сказал, одного достаточно. Они долго спорили, но я уже хотел набрать директору фирмы, что выполняла монтаж и тогда они резко успокоились. А что это такое на ковре? — Он показал пальцем на темные пятна. — Нина Павловна убирала с вечера, не мог же я так наследить? — Они всмотрелись в пятна, тянущиеся от самого входа к столу и скрывающиеся за ним.

— Похоже это… не грязь… — медленно сказал Трошин.

Они переглянулись.

— Посмотрите, за столом, внизу… — Золотов показал пальцем. — Из-за нижней кромки стола торчал едва заметный полукруглый предмет красноватого цвета.

— Приблизить нельзя?

— Секунду… — Лукин минуту возился с настройками, потом камера наехала на нужный участок и они отшатнулись от монитора. Сомнений не оставалось. Это был краешек женской туфли. Красной туфли Веры Ильиничны.

— Господи, — прошептал Трошин. Его губы побелели, только появившийся румянец враз схлынул. — Это ее туфли. Я точно знаю. — «Я сам их покупал», — хотел он добавить, но с трудом сдержался.

Они переглянулись. Никто не мог произнести ни слова. Положение из серьезного в одном мгновение стало угрожающим, опасным для жизни. Все трое в эту секунду осознали, что, скорее всего, институт захвачен террористами. Вера Ильинична, конечно же, пыталась вызвать подмогу — об этом говорили разбросанные документы на столе секретаря, лежащие по полу листы бумаги, перевернутая мусорка и распахнутая дверца шкафа для документов. Поэтому ее убили. Конечно, существовала ничтожная возможность, что она ранена или обездвижена, но… пятна… вероятно, это была кровь и крови было много.

— Мы должны узнать… что они замышляют. И установить связь. Любую связь с городом.

— Разве в нашем институте есть что-то опасное? — едва слышно сказал Золотов, косясь на дверь. — Что им может тут понадобиться?

— В небольших количествах штаммы наиболее распространенных вирусов… но эти штаммы можно при желании в интернете заказать, зачем так рисковать… — пожал плечами Лукин. Он единственный был в изрядно помятом костюме, с которым не расставался никогда, и белой рубашке, правда без галстука. Расстегнув ворот, он посмотрел на окна кабинета.

— Очень жарко тут у вас. Не против, если я открою?

— Да, проветри, — сказал Трошин, тоже обливаясь потом. — Только тихо.

Лукин поднялся с директорского кресла, подошел к окну, но почти сразу отскочил.

— Смотрите, — зашипел он. — На проходной…

Мужчины подскочили.

Через открытые ворота на территорию института въехало несколько больших черных микроавтобусов. Ворота за ними закрылись, но ни одного человека так и не показалось.

— Значит, на проходной кто-то есть. Скорее всего, их люди, — сказал Трошин. — Может быть, это твои работодатели рассердились, что ты отверг их предложение? — он посмотрел на Золотова.

Тот скривился.

— Фармапром? Они конечно, те еще скоты и способы на любую подлость, но… захват. Террористы или как их назвать, рейдеры… сильно сомневаюсь. Резать курицу, даже нет, крокодила, несущего золотые яйца — и опасно и просто невыгодно. Крокодил ведь может и руку отхватить.

— Однако наша служба безопасности под их контролем, или они ее завербовали или…

— Вряд ли Рената можно завербовать, — сказал Золотов.

Ренат Газзаев возглавлял службу безопасности НИИ с начала перестройки. Даже в самые трудные времена, когда не хватало денег на зарплату, он неизменно пресекал любые попытки завладеть имуществом предприятия и крайне эффективно разбирался с теми, кто угрожал лично руководству или любому работнику НИИ. Бывший афганец, человек старой закалки, они были правы — купить его было невозможно. Только убить.

Три микроавтобуса, миновав административное здание, со второго этажа которого они следили за колонной, остановились возле третьего корпуса, в котором располагалась лаборатория и палаты испытуемых. Сквозь тонированные стекла было невозможно разглядеть, кто скрывается в машинах.

— Нужно что-то делать, — сказал Лукин. — Чем скорей, тем лучше.

— Вера Ильинична тоже так думала, — ответил Золотов.

— Давайте по крайней мере найдем, где они сейчас. Виталий Сергеевич, я буду вводить адреса камер, а вы диктуйте мне их, чтобы быстрее было. Пока они не обращают на нас внимание, вдруг удастся что-то понять.

Они начали с административного корпуса, где находились сами. Однако, прочесывая кабинеты — один за одним — не обнаружили никого, ни единого человека. Корпус был абсолютно пуст, хотя такое случалось крайне редко, может быть только на Новый год и, судя по камерам, единственный охранник сидел за дверью.

— Значит, то что им нужно не здесь… — прошептал Трошин.

Лукин продолжал методично вводить диктуемые адреса. Изображения с камер выскакивали одно за одним — цветные и очень качественные, правда иногда с рябью и полосками, словно от помех.

— Весь институт как на ладони… — пробормотал Золотов, продолжая диктовать. — А вы знали, что все это выглядело именно так? — спросил он Трошина.

— Ну… я был знаком с основными параметрами системы видеонаблюдения, но посчитал эти возможности избыточными. Мы никогда ими не пользовались.

— Я пользовался, — сказал Лукин. — Для моих задач постоянно видеть испытуемых очень важно. К тому же камеры с датчиками движения. Кто-то ночью встал отлить, мне сразу сигнал на часы, я просыпаюсь — вдруг человеку плохо, и он не в состоянии нажать на кнопку помощи…

— Тоже верно, — ответил Золотов. — В этом смысле система нужна, конечно.

На экране компьютера неожиданно появились три микроавтобуса — так близко, что они отпрянули. Непроницаемые черные стекла скрывали происходящее внутри автомобилей. Автобусы были большие — каждый на 20–30 мест, забрызганные грязью по самые окна. На корпусе одного из них, несмотря на то, что буквы отсутствовали, можно было прочесть два слова, выделявшихся на фоне грязи: «Ритуальные услуги».

— Что за чертовщина? Какие еще ритуальные услуги, бога ради? — Трошин скрестил руки на груди. — У нас кто-то помер? — Но тут же он вспомнил про кусочек красной туфли в кабинете Золотова и осекся.

— Может, выскочить втроем и скрутить этого мордоворота? — осторожно предположил Золотов. — Если все сделать быстро…

— …то есть шанс оказаться рядом с Верой Ильиничной, — закончил Лукин. — Не глупи, Виталий Сергеевич. У него точно есть оружие, ты и двери открыть не успеешь.

— Слушайте… — сказал Трошин. — Мне пару месяцев назад Ренат подарил дрон. Сказал, будете запускать с внуком, Леонид Маркович. Я вообще понятия не имею, что это и как работает, а тут сроки по вакцине, испытания… короче я его так и не забрал домой.

— Дроном вряд ли до города долетишь, — медленно сказал Золотов.

— И не надо, — кажется, Лукин понял, что хочет предложить Трошин. — Мы отвлечем этого охранника и пока он будет думать, что там такое за окном, мы его… обезвредим.

— Вырубить человека сложнее, чем показывают в кино, — сказал Золотов.

Трошин кивнул.

— У меня есть шокер. А еще в наборе неотложной помощи полно эпинефрина. Если кто-то достанет его шокером, есть шанс вколоть собачью дозу этого вещества, тогда…

— Отек легких, инфаркт миокарда, смерть… — констатировал Лукин.

— Именно.

— Он сидит в куртке, пробьет ли шокер? Если нет… нам не поздоровится. От двери до окна метра три. Нужно быть очень быстрым… — сказал Золотов с сомнением.

Лукин посмотрел на остальных.

— Я могу попробовать. Мне приходилось гоняться за крысами и обезьянами, думаю… я могу попробовать. Он очень здоровый, к тому же скован курткой — вряд ли будет слишком уж проворным.

— Можно попробовать… — медленно сказал Золотов. — Хотя, слишком опасно.

— Еще опаснее ждать, пока они нас прикончат.

— Ладно, а что потом? Проходная, судя по всему, в их руках. То есть, выйти мы не сумеем.

— Найдем телефон. Это все, что нам нужно, — сказал Лукин. Через пятнадцать минут здесь будут вертолеты спецназа, а еще через час вся полиция и спецслужбы города.

— Это точно. Покажут вечером по новостям, — пробормотал Трошин, открывая одну из многочисленных створок большого, во всю стену, шкафа. — Вот он, кто справится? — он достал приличных размеров коробку с нарисованным на ней подобием вертолета, оснащенным четырьмя винтами.

— Откройте коробку, найдите аккумуляторы и поставьте на зарядку. Хотя бы минут на двадцать, нам этого должно хватить, — сказал Лукин, продолжая вводить адреса камер.

Трошин кивнул, порылся в коробке, выудил оттуда аккумуляторы и зарядное устройство.

— О-па… — вдруг сказал Лукин, глядя на экран. — Только посмотрите на это…

Трошин быстро опустил запчасти на пол, подошел к столу. Золотов замер перед монитором. Все смотрели на экран, словно там показывали последнюю серию сезона «Игры престолов». Впрочем, сходство имелось.

Камера располагалась над входом в актовый зал — туда, где по словам одного из террористов, согнали участников испытаний якобы для дачи показаний.

Звука не было, но… то что они увидели повергло их в состояние шока — зал действительно был заполнен людьми — Лукин со спины узнал многих из них — Алексея Ветрова, улыбчивого паренька, видимо студента, Софью Антонович, женщину лет тридцати пяти, мать двоих детей, она делала это, чтобы прокормить семью, Галину Петрушевскую — огненно-рыжую пенсионерку, полную и неторопливую, Гарика Саакяна — предпринимателя. Все они недвижно стояли, глядя на сцену и… ритмично кивали, с чем-то соглашаясь. При этом на сцене никого не было. Синхронные движения — точь-в-точь как у штатского, что который забрал их телефоны.

Никто из людей не пытался бежать, возмущаться, в конце концов — подать какой-то знак, заговорить с соседом, как это обычно бывает в очереди или даже церкви на богослужении — ничего такого. Они просто пялились на сцену и кивали черт знает кому или чему.

— Что это с ними? — спросил Золотов, глядя на Лукина.

— Похоже на массовый гипноз, но… боюсь, это не тот случай.

— Мы же не в цирке, и Мессинг давно умер, — сказал Трошин. — Какой еще гипноз?

— Тогда что это?

— Похоже на всеобщее помешательство, — Трошин вернулся к дрону, вставил аккумуляторы в зарядное устройство и воткнул устройство в сеть. — Илья, вчера ничего подобного не замечали? Странности, может какие-то…

Лукин покачал головой.

— Не только вчера, но и сегодня утром, до самого побега.

— Но когда он сбежал, точнее, испарился, с ними же было все нормально?

Лукин быстро взглянул на профессора.

— Вы намекаете на вакцину? Что это вакцина причина такого поведения?

Трошин кивнул.

— Других объяснений просто нет. Вполне возможно, тот что сбежал, был первой ласточкой — почуял неладное и решил свалить. Может быть, что-то его напугало. Хотя, я больше склоняюсь к мысли, что он прячется где-то здесь.

— Так-то это так… но зачем прятаться? В случае каких-то проблем, ему положена очень приличная страховка, которая аннулируется, если пациент решит покинуть место расположения.

— Не клеится, — согласился Золотов, продолжая смотреть на экран. — Мне кажется, они что-то говорят. Челюсти шевелятся, видно в зеркале справа.

— У нас в актовом зале микрофоны стоят, можно попробовать подключиться, — сказал Лукин. Правда, на это уйдет время.

— Попробуй, — ответил Трошин. — Пока зарядится аккумулятор дрона.

Лукин затараторил по клавишам.

В колонках пару раз что-то икнуло, послышались шорохи, сопение, монотонный гул, похожий на звук работающей трансформаторной будки.

— Это… они? — спросил Золотов, инстинктивно отодвигаясь от источника звука. — Они так мычат?

— Эм… — ответил Лукин. — Кажется… нет. Это компрессор в лаборатории, да. Оказывается, у меня в лаборатории тоже есть микрофоны. Вот уж не знал… — он продолжал поиск, набирая то один, то другой адрес.

Неожиданно, так что они все разом пригнулись, кабинет директора наполнил нестройный хор голосов, женских, мужских, юных и не очень, с хрипотцой, высоких и низких.

— Приглуши! Приглуши пока… где у тебя громкость?!

— Сейчас! — шикнул Лукин, но руки плохо его слушались и пока он сделал звук тише, им показалось, что прошла целая вечность и не услышать это в кабинете секретаря мог только абсолютно глухой человек.

Они замерли, вытянувшись возле кресла с вытянувшимся по струнке Лукиным — Трошин закрыл ладонью свой рот, а Золотов зачем-то втянул живот. Грудная клетка его не двигалась. Он смотрел на дверь и ждал, когда та распахнется. В голове прокручивались самые разные варианты, но самое сложное — как объяснить штатскому лежащий на столе дрон.

На стене, чуть выше торжественной линии правительственных грамот в золоченых рамках тикали огромные стрелочные часы — красная секундная стрелка, словно испытывая судьбу, отталкивалась от своей старой позиции — нехотя, с трудом, и с грохотом защелкивалась на новую, отмеряя всего лишь миг.

Часы показывали 13:51.

Кажется, только что было утро, подумал Трошин, вспоминая, как на ночном столике загудел мобильник и сухой невыразительный голос сообщил известие о пропаже одного из испытуемых.

— Вам нужно срочно явится в институт. Постарайтесь спуститься через пятнадцать минут к подъезду, вас заберут.

— Не надо меня забирать, я сам приеду, — сказал Трошин, с трудом понимая, что происходит.

— Как скажете. Наша машина будет вас сопровождать. До встречи.

Связь разъединилась.

— Леня, — жена положила руку ему на плечо, — что-то случилось?

Он не хотел волновать Елену Петровну, она уже была на пенсии и имела право жить спокойно, без нервотрепки.

— Все нормально, Лена, спи. Из Москвы комиссия пожаловала, ты же знаешь, у нас заключительная стадия испытаний. Так что я чищу зубы и на базу.

— Ох… Леня… — в ее голосе он услышал тревогу. После сорока лет совместной жизни она шестым чувством угадывала, когда что-то шло не так. — Когда это уже закончится?

— В этом году передам дела Золотову. И мы свободны, как страусы в голубых небесах!

— Леня, страусы не умеют летать.

— Зато быстро бегают.

Она посмотрела на него внимательно — в холодной синеве зачинающегося утра ее глаза выглядели огромными и прекрасными, как и тогда, в день их знакомства в студенческой общаге МГУ на праздновании первокурсников. Лена поступила на педагогический, а он уже был на третьем курсе биологического. Его притащил на кутеж друг, Сева Воронов, который сейчас стал зам министра здравоохранения.

— Леня, точно ничего не случилось? Ты обещал на выходных съездить в Москву, пора и гардероб немного обновить к зиме…

— Абсолютно ничего. Но… обещать ничего не буду, вполне возможно, что и задержусь — заключительная проверка. Это очень очень важно, сама знаешь.

Она знала. Она помнила.

— Да, — сказала она. — Иди. Звони по возможности. Или хотя бы пиши в Ватсапп.

— Обязательно, дорогая, — он обошел кровать, наклонился и поцеловал ее в сухие теплые губы.


Ни через пару секунд, ни через десять, и даже через минуту дверь кабинета не отворилась. То ли охранник отвлекся, то ли действительно был глуховат, но даже стука шагов они не услышали.

— Что… что они там говорили? — пересохшими губами спросил Золотов. — Только не включай так громко, черт… как же я испугался… — С его лба стекала крупная капля пота — виски, затылок и шея были мокрыми.

— Они не говорили. Они мычали что-то нечленораздельное. Малек, ламолек, что-то такое…

— Они помешались? Кто их отбирал? — Трошин наклонился над экраном. — А это кто там? — он показал пальцем за кулису, которая волновалась, выдавая очертания человека.

— Сейчас попробую камеру найти другую, по идее на сцене есть еще одна… — через минуту изображение сменилось широкоугольным, охватывающим сверху как саму сцену, так и то, что творилось за кулисами и даже часть зала.

— Вон он. Да, — палец Трошина скользнул влево. Там стоял человек в зимнем спортивном костюме. В руках его была спортивная сумка.

— Но это же… — Трошин не договорил. Все и так знали, кто это, и в представлениях он не нуждался — могущественный, опасный и преданный Ренат Газзаев, начальник службы безопасности НИИ. — Господи… — прошептал директор. — Как же так… Ренат…

Автоматически он наполнил стакан виски и залпом опорожнил его.

— Не пейте много, — посоветовал Лукин. — Вам потребуется хорошая координация, если мы действительно хотим обезвредить того парня за дверью.

— Я и не пью, — огрызнулся Трошин. Действительно, судя по его виду, он был трезв. Голос звенел от ярости: — Какой же сукин сын… продал! Продал за тридцать сребреников… Но… этого же не может быть, не может! — хоть он говорил шепотом, Золотов приложил палец к губам.

— Не шумите. Вы сами все видите.

Вдруг на сцену вышел штатский, тот, что недавно сидел под фикусом, кивая своей уродливой головой точно также, как кивают теперь все эти люди, еще утром бывшие обычными нормальными людьми — участниками тестирования вакцины от гриппа. Обычной вакцины от гриппа. Самый обычной. Или, все-таки, не самой? — холодное подозрение шевельнулось в сознании Трошина.

Он посмотрел на Лукина. Лукин имел непосредственный доступ к участникам и самолично контролировал ход тестирования. В момент происшествия он был в институте, в лаборатории, сегодня по графику его дежурство. Он часто заменялся и по сути, жил в институте.

Он подозрительно быстро нашел способ показать, что происходит — ни Трошин, ни Золотов не знали о подобных возможностях системы видеонаблюдения.

Потом он предложил… нет, это был я, вспомнил Трошин. Дрон предложил я.

Но… он не пьет. Разве нормальный человек может отказаться от виски ценой в пару тысяч долларов?

Если Лукин с ними заодно, то что дальше? И как намекнуть на это Золотову? Вдвоем они смогут его обезвредить, учитывая, что он не догадывается о разоблачении. Но зачем тогда Лукин показывает все это? — Мысли Трошина налетали одна на другую и чем дальше он сопоставлял факты, тем больше был уверен, что Лукин — предатель.

Скорее всего, охранник не прибежал, потому что знает: все под контролем. Это все объясняет.

— Нужно приоткрыть окно, иначе мы тут задохнемся.

— Да, только потише, — сказал Лукин, всматриваясь в экран компьютера на столе директора. — Попробуйте открыть его и проверить, пролезет ли дрон.

— Да, сейчас.

Трошин подошел к окну, загородился вертикальными жалюзи, а сам достал из внутреннего кармана куртки ручку и обрывок листка — на днях жена записывала, что нужно купить к дню рождения внука.

«Лукин с ними заодно. Нужно его вырубить», — написал он на листке мелким дрожащим почерком.

— Эй, Виталий, подержи эти жалюзи, мешаются, — позвал он Золотова.

— Сейчас, — откликнулся тот. — Запиши, что он говорит, это важно.

Лукин кивнул и поставил на запись — внизу экрана замигала красная точка. Штатский вышел на середину сцены.

Толпа кивала головами — безмолвно, отрешенно, голос человека со сцены, механический, неживой — разносился по всему третьему корпусу.

Золотов приподнял жалюзи, но Трошин привлек его и сунул в руку записку. Тот быстро пробежал текст глазами. Второй рукой Трошин открыл окно — в ту же секунду морозная свежесть ударила в мозг.

Золотов смотрел на него полудиким взглядом.

— Ну что там, — не выдержав, Лукин поднялся с кресла Трошина, взял дрон в руки и подошел к окну. — Влезет?

Оба мужчины повернулись к нему одновременно.

— Что с вами? — спросил Лукин, опуская дрон.

— Ты… — запнулся Золотов. — Ты… с ними? Лучше скажи, иначе мы выкинем тебя в окно. В руке Золотова зашипел электрошокер.

— Что?! — выдохнул Лукин. — Вы что, перепили вискаря? Совсем с ума сошли?

— Ты с ним заодно, — сказал Трошин. — Не отпирайся.

Лукин чертыхнулся, а потом протянул руку.

— На, бей свой перделкой. Мне же лучше. Отлежусь и не буду волноваться, как вы справитесь с этим уродцем за дверью.

Золотов с Трошиным переглянулись.

— Бей, бей, не сомневайся. Это же вам, кажется, предлагали зама по науке в Фармапроме, а не мне. Это же я сижу тут ночи напролет и протоколирую то, на чем вы завтра поимеете миллионы. Нашли крайнего, два старпера! Что уставился? Бей! — и он вытянул руку, закатав рукав до локтя. — Или может нужно в шею, чтобы наверняка? Давай в шею! — Лукин оттянул ворот и подставил шею.

Золотов протянул было шокер, но тяжелая рука Трошина легла сверху.

— Стой. Он не с ними.

— Но вы же сами… — Золотов выглядел обескураженно.

— Если бы он был с ними, то уже давно бы заорал. По крайней мере, я бы точно так сделал.

— Какого черта? — зло спросил Лукин. — Я понимаю, что вы на пределе, так же, как и я. Но все же…

— Ты слишком много знаешь, — сказал Золотов. — Все это… — он кивком головы показал на включенный компьютер, с экрана которого продолжал говорить штатский.

— Потому что я этим увлекаюсь, а не просиживаю свою задницу, лишь бы отбыть время. Ясно? Мне это нужно по работе. А что нужно вам, я вижу.

— Ладно, — сказал Трошин. — Извини. Это у меня вожжа под хвост попала. Не знаю, что на меня накатило.

— Извини? Вы хотели меня убить.

— Ну… не убить… — уклончиво ответил Золотов.

— Просто выбросить из окна.

— Тут всего второй этаж.

— Давайте вас, господин Золотов, ради эксперимента, попробуем выбросить и посмотрим, как вы спланируете на голый асфальт.

Они посмотрели друг на друга.

— Я хотел сегодня с девушкой сходить в кино. Вашими стараниями я вполне мог бы очутиться в том микроавтобусе с надписью «Ритуальные услуги», которую кто-то замазал…

— Смотрите, — внезапно сказал Трошин. — От толпы вдруг отделилось несколько человек, они словно пробудились ото сна — по дико вращающимся глазам было понятно — они не могут понять, где находятся и что с ними произошло.

Кто-то из сомнамбул подошел к пожарному щиту, разбил рукой стекло и вынул лопату. Второй человек взял багор.

Все произошло быстрее, чем они успели сообразить и ужаснуться. Один взмах лопаты и голова мужчины, вращающегося на одном месте — отлетела к сцене. Из шеи хлынул фонтан крови — безголовый труп, дрогнув, рухнул на спину, забрызгав кровью стоящих рядом людей.

Обладатель багра подошел со спины к женщине, которая при виде внезапно открывшейся ей картины завизжала, словно ее резали по живому. Он занес багор и со всей силы всадил его острый конец в череп — женщина перестала кричать и завалилась рядом с мужчиной.

— Господи… — прошептал Трошин. — Да что, черт возьми, происходит, кто-нибудь мне может объяснять? Как это называется?

Бледный Лукин стоял сбоку. Он силился что-то вспомнить, но картина убийства потрясла его, он лишь шевелил губами. Подбородок мелко дрожал.

— Эти… эти двое… — наконец он смог перебороть себя. — Эти двое… убитых, они были в группе Б.

— То есть? — повернул голову Трошин. Его глаза блестели.

— То есть… они были здоровы. Им кололи вакцину, но… разумеется, не для выздоровления, а для проверки аллергических реакций.

— Вроде у нас слепое тестирование? — осторожно спросил Золотов. — То есть… мы не знаем, кто заражен, а кто здоров. Ведь так?

— Да, — ответил Лукин. — Вы не знаете. Комиссия не знает. Никто не знает. А я знаю. Я взломал систему тестирования. Не для того, чтобы там что-то подделать. Просто было интересно.

— Сукин ты сын, — сказал Трошин. — Разумеется, наш сукин сын.

Лукин опустил глаза. Он, конечно, знал, что совершает как минимум должностное преступление, а как максимум, уголовное, но ничего с собой поделать не мог. Все, что касается компьютеров, было его слабой стороной.

— Я просто знал, кто из них кто… чтобы в случае чего быстрее прийти на помощь, — сказал он после минутного молчания. — Мне кажется, это очень страшно, когда тебя заражают каким-то вирусом, а потом безо всяких гарантий испытывают на тебе свои новые лекарства. Которые могут и не подействовать. Я знал, кому помогать в первую очередь, а кто кривляется.

Золотов, хоть и выглядел напуганным, тем не менее был явно раздражен.

— Из-за тебя все тестирование могло накрыться медным тазом. Или вообще весь институт. Ты это понимаешь?

— Похоже, что он и без меня накрылся, — парировал Лукин.

— А что ты еще знаешь? — спросил Золотов. — Расскажи подробнее, чем их заражали и как?

Тем временем толпа, не обращая никакого внимания на убитых, начала расходиться — через дверь позади они медленно просачивалась наружу.

Трошин подскочил к окну.

— Они садятся в автобусы. Или сейчас или никогда, — воскликнул он. — Боюсь, сейчас придут за нами.

— Выпускай дрон! — крикнул Золотов, кидаясь к столу.

— Поздно, заметят! Дайте мне шокер, заправляйте шприцы!

— Они заправлены, — Трошин распахнул дверцу шкафа, выудил оттуда аптечку. — Держи, — протянул он Золотову наполненный шприц. — Коли в мягкие ткани. Шея, руки, задница, ну худой конец.

— Давайте шокер, — Лукин протянул руку к Золотову и тот после секундного колебания протянул ему аппарат.

— Все, идем!

Они выстроились возле входной двери, первый Лукин, за ним Золотов и сбоку — Трошин. Сосредоточенные лица, взмокшие от напряжения спины.

— На счет раз-два-три. Раз, два, три, — сосчитал Лукин и открыл дверь.


Глава 13

Сначала он ничего не понял. Только что они сидели и пили чай в ветхой картонной лачуге, а теперь…

…кто-то тормошил его за плечо. Немилосердно, жестко, больно. И снова холодно. Он вспомнил двух собак со странными, очень странными, даже жуткими именами. Как их звали? Химера? Нет. Ти… Тифон и Ехидна. Точно. Имена соответствовали виду. Бешеные псы — такие могли встретиться только на свалке, куда свозят химические отходы. А что еще могло быть в бочках, которые разгружают по ночам под усиленной вооруженной охраной? Какая-то мерзость, которую отказались брать даже специализированные полигоны.

В ваших силах это прекратить, в ваших силах это прекратить, в ваших силах это прекратить.

— Да заткнись ты уже! — крикнул он… и проснулся.

Макс, редакционный водитель, крепко сжав руль, прокладывал путь по раздолбанной извилистой дороге — фары то и дело выхватывали валуны и поваленные деревья на обочине.

— Андрюха, с тобой все нормально? — спросил он испуганно. — Гена тоже дрыхнет, вы как спустились, сразу оба и завалились. Ты всю дорогу мямлишь ахинею беспрестанно. Что-то там прекратить… Это про свалку, наверное.

Андрей понял, что никто его не будил и не тряс, он просто бился плечом о холодное стекло.

— Прилично выпили, раз водку назад не принесли? Хотя… — водитель втянул носом воздух, — запаха нет. Странно.

Андрей глянул в лобовое стекло — но определить, где они проезжают, не смог.

— И давно мы спустились?

— А ты не помнишь? Во дает. Минут двадцать назад. То-то я смотрю, вы какие-то странные оба. Как прибитые. Я посмотрел, с виду целые, у Гены камера на шее болтается — значит все в порядке. Сели и захрапели. Ни слова не сказали. Но вы же брали водку с собой на взятки аборигенам, я и подумал, что выпили. Тем более, такой холод.

Андрей силился вспомнить, как они ушли, как спускались по склонам, усеянным стеклом, арматурой, ломаными досками — один раз оступиться хватит, чтобы наверняка угодить в больницу, если не в морг — но, тем не менее, на них нет и царапины. Только этот запах… Андрей поднес рукав куртки к лицу и сморщился.

— Удачно хоть? — водитель посмотрел в зеркало заднего вида. — Узнали, что за вонь? Когда начало смеркаться, я даже испугался, вокруг тени ходят, бомжи или кто это — залез в машину, закрылся — но так еще страшнее, как будто кто-то наблюдает за мной, ждет пока закемарю. Тьфу ты, мать его за ногу! Чтоб я еще раз сюда поехал, даже не проси! — он сильнее вдавил педаль газа. Было видно, что ему не терпелось убраться отсюда подальше и побыстрее.

— А сколько мы там пробыли? Уже, наверное, часов десять вечера?

Водитель покосился на Андрея.

— Вы и правду там чего-то нюхнули, раз не пили. Тогда где водка? Сейчас пять часов, а пробыли вы там всего час. Еще не хватало.

— Час? — Андрей не мог поверить его словам.

— Ну, может минут сорок. Не больше. Мы кружили вокруг, Гена фотографировал, потом нашли дорогу с северо-восточной стороны, остановились. Вы начали взбираться на гору мусора, хотя я сразу сказал, что дело гиблое. Резко стемнело, как это сейчас бывает и почти сразу вы вернулись. И то хорошо, что не пришлось лезть за вами. Хотя я бы и не полез.

— И что, вот так просто спустились, и все? Ничего не говорили?

— Кажется… я впотьмах не разглядел, вроде бы кто-то вас провожал. С собаками. Жуткие псы. И худые. Я залез в машину от греха подальше. Боюсь бродячих собак.

— Мы все узнали, — сказал Андрей сдавленным голосом. — Похоже, это химические отходы. Их привозят по ночам под усиленной охраной. Так нам сказала одна… местная.

— А-а-а, — протянул Макс, доставая сигарету и щелкая прикуриватель. — Тогда все понятно, почему вы такие… — он сдавленно кашлянул, — ну и вонь же тут, наверное, ветер опять на город идет.

Он прикурил и вцепился в руль. Когда они миновали указатель «Город — 15 км», в кармане куртки Андрея зазвонил телефон.

Из радиоприемника шелестел умиротворяющий джаз, Андрей смотрел в окно, и падающие снежинки в свете фар убаюкивали, гипнотизировали. В вечернем сумраке плыли отражения бурелома по краям дороги, черные ветхие лачуги, застывшие в безвременье, и редкие фигуры людей, больше похожие на приведения, бредущие неизвестно откуда и куда.

День стал вечером, а вечер стал ночью в один миг — так всегда происходит в конце ноября. В отражении бокового стекла он вдруг явственно увидел ту женщину — в черном платье, подчеркнуто торжественном, будто не с фермы она только что явилась, а с аристократического бала; она держала дочку за руку, а за ними — в дверях, стояли две огромные худые собаки, Тифон и Ехидна. Дочка, протягивала Андрей чашку чая — он потянулся за кружкой, чтобы освободить ее от этой ноши, но, когда их пальцы соприкоснулись, он взглянул ей в глаза и замер, не в силах пошевелиться.

Это была его дочь. Саша.

Машину тряхнуло на колдобине и видение стерлось, провалилось в небытие мертвенно-холодной ночи.

Звонка-то и не было, он не сразу понял, что его беспокоит, а когда понял, испугался, что не успеет достать телефон, отчаянно вибрирующий во внутреннем кармане куртки.

— Алло, — сказал он в трубку. Надпись на экране сообщала: «Нет ID абонента».

— Андрей Лосев? — спросил безжизненный женский голос, который мог принадлежать и роботу-информатору. Такими голосами не впаривают быстрые займы до получки, очередную финансовую пирамиду, не рекламируют таблетки для похудания и даже не сообщают о размере задолженности перед банком — этот голос был предвестником. Каждый человек хоть раз в жизни слышал его — в телефонной трубке, за дверью квартиры, или сидя на приеме у доктора, который старательно прячет взгляд. Таким голосом провозглашают торжество неизбежности.

Он ответил, вцепившись правой рукой в пластиковую пассажирскую ручку.

— Да, это я.

— Час назад в отделение реанимации поступила ваша дочь, Саша Лосева с диагнозом «анафилактический шок», предположительно после проведения вакцинации. — Механические слова проникали ему в голову и там вибрировали невыносимым эхом. Он слышал их словно со стороны, а тело его, начиная снизу — немело, погружаясь в могильный холод — он чувствовал, как что-то ужасное, мертвое приближается к его сердцу и точно знал, если оно затянет его, то пути назад не будет. — Вы меня слышите?

Макс повернул голову и посмотрел на Андрея. Тот сидел смертельно бледный, таращась в темноту.

— Эй, — сказал он. — Тебе плохо, Андрей? — он похлопал его по ноге.

— Я… слышу, — прохрипел Андрей. — Где… что с ней? Она жива?

Голос издалека кашлянул и продолжил:

— Она жива, вовремя проведенные реанимационные мероприятия спасли ей жизнь. Она в городской больнице. Пока без сознания.

— Я сейчас приеду, — выдавил Андрей.

— В палату никого не…

Андрей нажал на кнопку отбоя, повернулся к водителю.

Тот моргал глазами, не зная, что сказать. Он слышал весь разговор.

— Я лечу, Андрей. Мы будем через двадцать минут. Господи… — прошептал он. — Как же так?

На мгновение из темноты выскочил рейсовый автобус, ослепил их фарами и провалился в небытие — старый дряхлый Лиаз, трескучий и скрепучий, заполненный людьми под завязку — Андрей судорожно оглянулся, ему показалось… нет. нет. Он встряхнулся, ударил себя по щеке, нагнулся, вытащил из бардачка бутылку воды. Сделал длинный глоток. Мозг отказывался верить в происходящее.

— Разве здесь ходят автобусы? — спросил он. — Эта же дорога ведет только на свалку. Или нет?

— Какие автобусы? — встрепенулся Макс. — Уже полчаса как мы едем, ни одной машины ни туда, ни обратно. — Он посмотрел на Андрея и покачал головой. — Держись, брат!

На заднем сидении храпел Гена, рядом с ним лежала камера с внушительным объективом, незакрытая линза которого смотрела вперед пустым немигающим взглядом.

Андрей повернулся на сидении, зацепил рукой ремешок и подтащил фотоаппарат к себе. Нет, нет, нет, подумал он. Я не схожу с ума. У меня есть свидетель. И не просто свидетель, а документальный свидетель, от которого ничего не утаишь, который не закроет глаза, даже если заметит то, что ему вовсе не предназначается. Бочки с химикатами. С горы мусора, с самой высокой точки был виден гигантский серый ангар с выведенной на боку синей краской цифрой «3», — и там, под навесом, скрытые от любопытных глаз, стояли те самые бочки — вероятно, уже пустые. Но если изображение приблизить, а оптика это позволяла, можно прочитать, что написано на их ребристых стальных корпусах.

Он быстро прокрутил ленту кадров до того момента, как они взобрались на вершину. Высотой свалка превышала девятиэтажный дом.

— Фу-ух, — выдохнул он, обнаружив те самые кадры. Значит, бочки существуют. Они действительно были на вершине горы и этот кадр, в общем-то случайный, они еще не знали, что там вообще есть какие-то бочки, не говоря уже о том, что внутри них — это они узнали позже.

Он крутил диск перемотки кадров. Вот на дальнем плане мусоросжигающий завод. Громадные экскаваторы, пресс, краны, снующие внизу люди, кто-то, он только что это заметил — показывает на них пальцем снизу. Он мотает кадры дальше и видит — по направлению к ним, размахивая руками, бегут люди в черной униформе, вероятно, охрана. Вход на территорию свалки строго запрещен.

Их должны были поймать минут через десять-пятнадцать, не больше. Притащить в сторожку, отбить почки, раскурочить камеру и стереть все снимки. Обычное дело, с нарушителями тут не церемонились. Они полезли через ограду, а потом на склон на свой страх и риск, понимая, что в случае чего, полиция не станет вмешиваться, да и откуда ей тут взяться. Изобьют и выбросят за ограду. Или сожгут в мартеновской печи.

Дело о двух пропавших журналистах закроют через три месяца за отсутствием тел и состава преступления.

Он крутил колесо дальше. Вот его красное от холода лицо — улыбается, крутит у виска, смеется, корчит рожицы — кадров много, флешки у Гены безразмерные, он щелкает направо и налево, не останавливаясь.

Да! — северо-восточный склон, здесь, в отличие от южного склона потише, совсем нет поселений, этих мусорных гетто, в которых круглогодично жили рабочие, разгребающие и сортирующие мусор. Большая часть этих людей забыла, когда мылась в последний раз — заросшие, в жутких лохмотьях, они выглядывали из своих лачуг с выражением отчаянной злобы, как загнанные звери, следящие за каждым твоим движением. И не дай бог сказать или сделать что-то лишнее.

Гена бесстрашный фотограф. Безбашенный. Он на самом деле без тормозов. В этом деле если у тебя есть тормоза, тебе никогда не стать крутым фотокорром. Когда-нибудь он получит «World Press Photo» — главную фотопремию в мире за социальный репортаж, — Андрей в этом не сомневался. Гена снимал этих бедолаг, рискуя получить нож в спину. Снимал пикирующих на них ворон и чаек, смердящие испарения из сердца свалки, вывернутые кишки цивилизации — снимал так ясно и резко, так близко, что сейчас, глядя на эти снимки, Андрей на миг забыл о своей беде, и вновь перенесся туда, в эпицентр зловонного кошмара.

Диск перемотки крутился, калейдоскоп кадров на маленьком экране камеры стрекотал перед глазами и когда момент на зрительной коре совпал с воспоминаниями, тот самый момент, от которого он едва не лишился чувств, Андрей замер.

СТОП. Это было здесь.

Пока машина неслась, виляя в одичалом пространстве между свалкой и городом, Андрей докрутил до того самого места. И на следующем кадре — он не сомневался, там, за валуном, через мгновение — показались эти псы. И девочка.

Его большой палец, замерший на черном диске перемотки снимков, побелел от напряжения. Сердце стучало как бешеное — как будто те злобные существа, Тифон и Ехидна, со вздыбленными загривками и горящими бешеными глазами мчались за машиной.

Андрей нервно оглянулся.

Дорога сразу позади машины проваливалась, исчезала, растворялась, но ему казалось, что тьма гонится за ними и только благодаря чуду еще не поглотила маленький автомобиль.

Клик. Диск повернулся. Он щелкнул, сменив кадр.

Заставив себя опустить глаза на экран, Андрей нахмурился. Тот же самый кадр, что и предыдущий. Точь-в-точь. Камень, горы мусора, северо-восточный склон, внизу бурелом голого кустарника и черный излом ручья, опоясывающего границы свалки и исчезающего в диких зарослях.

Клик. Повтор. Клик. Снова тот же кадр.

Сбой?

Он крутанул колесо быстрее. Везде одно и тоже, ничего не менялось: один и тот же кадр, продублированный на сотнях других. Никакой хибары, собак, застенчивой девушки и ее матери — ничего и никого.

Андрей перемотал полностью весь день, но не нашел и намека на их существование.

Ферма, вспомнил он. Она работает на ферме «Солнечная», осеменителем коров и найти ее, судя по всему, будет не так трудно, учитывая, что огромное хозяйство московского бизнесмена Алика Мирного было единственным в этих краях.

Я найду ее, подумал он, поглядывая на спящего Гену. Не может быть, чтобы он не снял ни одного кадра. Этого просто не может быть. Может быть спрятал флэшку? Но в глубине души он понимал, что никто ничего не прятал.

Они въехали в городе. Андрей аккуратно положил фотоаппарат на заднее сиденье. Огни фонарей слегка разгоняли вечернюю мглу, и теперь он смотрел на знакомые улицы, не понимая, был ли телефонный звонок настоящим или же ему все приснилось…

— Почти приехали, — сказал Макс. Он вывернул с центральной улицы, пронесся по площади Мира мимо администрации города, над которой развевался триколор и свернул на Никитскую — Андрей вспомнил, что новая городская больница теперь за мостом, справа, там еще совсем недавно был заросший бурьяном пустырь, где он с мальчишками в детстве играл в войну.

Почти тотчас перед ними появилось само здание, подсвеченное тусклыми фонарями. Летящий снег таял на ходу, слякоть под колесами плескалась под днищем, автомобиль занесло на повороте и сторож в кабинке у шлагбаума покачал головой.

— В реанимацию, — крикнул Андрей, опустив стекло.

Дед подумал секунду, потом открыл шлагбаум. Может быть, он узнал Андрея, а может быть ему просто было все равно, кого пускать — водянистые глаза старика смотрели совершенно равнодушно.

В воздухе висел не слишком сильный, но явный, настойчивый запах сероводорода с примесью ядовитого сладкого концентрата.

Ярко освещенный центральный вход в больницу пустовал. Крупные красные буквы над козырьком «Городская клиническая больница № 1» были частично залеплены рыхлым снегом.

Андрей выскочил из машины, поскользнувшись, упал на одно колено в грязь. В груди бил колокол. Он поднялся и побежал ко входу. Теперь он сознавал, теперь поверил в случившееся — больница, реанимация находились в нескольких метрах и были пугающе реальны. И, хотя он бывал здесь и ранее по делам портала, никогда ощущения от этого места не были столь пугающе реальны.

Он ворвался в пустынное фойе. Всего несколько человек в этот час сидели на сдвинутых креслах и тихо разговаривали. Когда он вбежал, они замолчали.

У проходной стояла Оксана. Ее плечи вздрагивали, волосы разметались по спине, сумочка соскользнула с плеча и безвольно висела на руке, едва не касаясь пола.

Рядом стоял мужчина в белом халате. Он что-то говорил, но, она, казалось, его не слышала.

Она повернулась на звук ударившей двери и увидела его.

Губы ее, обычно полные и чувственные, превратились в тонкие крепко сжатые полоски. Лицо перекосила судорога боли, к которому теперь примешался гнев, отчаяние и безысходность.

Она вскрикнула, словно раненая тигрица.

— Как? Как ты мог? Ты, ты убил нашу девочку, ты убил мою девочку… как? Ведь мы же…

Доктор взял ее за рукав и посмотрел на Андрея.

— Это ваш муж?

Она ничего не ответила.

— Чего ты молчишь? — вдруг закричала она, отчего сидящие люди вздрогнули. Врач стиснул ее руку.

— Не надо тут кричать, не на…

— Ты убил ее! Ты! Со своими проклятыми статьями! Это ты виноват! Ненавижу! Ненавижу тебя!!! — ее лицо потеряло всякую форму, слезы душили ее. Смешиваясь с тушью, они стекали по щекам, образуя черные трещины. Как в том зеркале… — подумал Андрей, ужасаясь. Ее лицо стянула зловещая маска и Андрею стало невыносимо страшно. Он остановился посередине фойе, под электронными часами, показывающими «18–42». Сердце пронзила игла и он понял — все, все что было, умерло навсегда. Прямо сейчас.

— Успокойтесь. Ваша дочь жива, ей уже лучше.

Но Оксана не слышала его. Андрей приблизился, взял ее за руку, но она с шипением вырвалась.

— Не трогай меня! Убирайся к чертям проклятым! Не хочу тебя знать и видеть. Никогда!

Доктор покачал головой.

— Гражданка Лосева, ваш муж не виноват в том, что случилось. Такая реакция бывает, он не мог ее предусмотреть, в этом нет его вины. Успокойтесь. Давайте я вам дам успокоительные и вам станет легче.

— Не вздумайте меня успокаивать. Я все знаю, все! Этот яд убил мою дочь, я же говорила, я знала! — и она снова разрыдалась.

Андрей попытался ее обнять, но тщетно — она сбрасывала его руки, шипела, ругалась, царапалась.

— Как же ты мог? Как? Объясни мне! Только она одна… господи… за что мне это все?! — и она завыла, полностью утратив над собой контроль.

Доктор подошел к Андрею.

— Мы знаем, что вы разрешили провести ребенку вакцинацию. Противопоказаний у нее не было, так что в этом нет вашей вины. У девочки случился анафилактический шок. Остановка дыхания. К счастью, опытный врач безотлагательно провел реанимационные мероприятия. Сейчас она на аппарате искусственной вентиляции легких, ее состояние стабильное.


Глава 14

Ни одна газета, местный телеканал, радио — никто не упомянул о трагическом происшествии в детском саду «Аленушка», что находится в тупике Миклухо-Маклая за старой церковью. Это, однако, не помешало разлететься слухам со скоростью света — дряхлые старушки, кутаясь в серых платках, теперь крестились, глядя не на деревянный рассохшийся крест, а на угрюмый корпус детского сада.

Настоятель храма, иерей Алексий, молодой и энергичный, с рыжей профессорской бородкой на вечернем богослужении следующего дня начал не с рассказа о творении мира богом и не о грехопадении прародителей, чему обычно посвящал первые пятнадцать минут проповеди.

Паства колыхалась, в воздухе повис отчетливый запах страха. Был ли этот запах принесенным с северо-востока, либо же он существовал исключительно в воображении прихожан, кто его знает. Настоятель очень хорошо чувствовал сумятицу в душах людей, к тому же… близкое соседство со зданием, с детским садом, в котором случилась ужасная трагедия не давала покоя ему самому.

Держа в руках молитвенный крест, он положил руку на кафедру, оглядел присутствующих. Большинство ставили свечи за упокой, крестясь дважды. Люди были сильно напуганы.

— Братья и сестры, — обратился он к присутствующим, тщательно подбирая слова. — Все мы знаем, что наши дурные дела и слова, здесь на земле не проходят безнаказанно. Каждое наше тайное слово, дело во имя зла станет явным, ничего утаить невозможно и мы тому свидетели. — Он многозначительно взглянул в ту сторону, где за стеной, в ста метрах случилась беда. Головы людей невольно повернулись туда же. Он продолжил: — Давайте вспомним же, как Спаситель послал прокаженных к священнику, даже не спросив, веруют ли они во Христа как в Сына Божия. Он сказал им: «Идите, покайтесь священнику и это путь любого болящего и скорбящего человека». Но не все верят в великую силу Благодати священства. Где и как искать исцеление — дело сугубо добровольное и часто на этом пути мы совершаем ошибки. Однако Спаситель не говорит нам надеяться только на себя, он посылает нам Слово Божие и научные достижения цивилизации… — настоятель сделал паузу. Прихожане зашумели. Некоторые были удивлены и даже недовольны таким поворотом.

Но молодой иерей Алексий, сделав глоток воды из железной кружки, продолжил, не обращая внимания на ропот:

— Да-да, не удивляйтесь моим словам. У вас в домах есть свет, тепло, на плите газ, который разогревает пищу. Каждый месяц, а то и чаще, многие из вас ходят в поликлинику, где получают рецепты на бесплатные и платные лекарства и успешно пользуются ими. Разве это не чудо? Еще сто лет назад мы и помыслить о таком не могли. Вспомните, братья и сестры, как эпидемия чумы в Китае в 1911 году унесла более ста тысяч жизней за очень короткий срок. В последние годы цивилизация столкнулась с новыми болезнями, от которых нет спасения. Но то, что в наших силах, мы должны делать. Меня теперь спрашивают, как же нам быть с нашими детьми. Дьявол пришел за самыми беззащитными. Что мы можем сделать? Я хочу ответить простыми словами: «Идите за Богом, за Христом, собирая по крупицам добродетели жизни, никому не удастся избежать Страшного суда господня. Но помешать распространению болезней мы можем не только молитвой. Аминь.

Прихожане напряженно слушали. Почти все они пришли сюда за ответами, но так и не поняли, что им делать. Раздались негромкие голоса:

— Отец Алексий, правда, что девочка умерла?

— Насколько я знаю, это неправда, она в больнице, у нее аллергический шок.

— Что же нам делать, у нас завтра вакцинация, и теперь разве можно доверять этим…

— Нужно проверить состояние ребенка. Если он не аллергик, то делать можно. Этой зимой будет сильная эпидемия гриппа и одной молитвой тут не справиться. — Он говорил это совершенно искренне, уверенно, чем вселял в людей надежду. Собственно, за этим они сюда и пришли.

— Я слышал, та девочка в коме, у меня знакомый работает в столовой больницы.

— Пути Господни неисповедимы. Но если даже и так. Смею напомнить вам о Капернаумском слепом, который был рожден слепым и не имел ни малейшего шанса прозреть. Он сидел у дороги и услышал, что Спаситель идет мимо. Тогда он обратился к Нему и Спаситель спросил — «Чего ты хочешь?». — «Да прозрю», — ответил слепой и получил от Бога просимое. Нужно всегда знать и помнить, что Бог рядом, когда мы в скорбях. Сегодня я предлагаю помолиться за здоровье этой девочки и Бог обязательно услышит наши молитвы, мы скажем за нее и вместо нее: «Я прозрю!». И пусть она встанет, исцеленная, пусть Господь наделит ее силой и благостью великой. Аминь.

Старая церковь дрожала под мощными ударами холодного ветра. Пламя свечей колыхалось, лики святых, смотрящие с икон, безмолвно внимали вечерней молитве. Паства успокоилась. Молодой настоятель закончил проповедь и спокойствие вернулось под своды деревянного здания. Колокольный трезвон известил окончание службы.

Андрей повернулся на звук. Вот уже третий час он стоял под окнами больницы. Врачи сообщали, что состояние Саши стабильное, но она до сих пор, вот уже сутки, не приходила в сознание.

Постепенно первый шок прошел. К нему вновь вернулись запахи, вернее, городская вонь, звуки, — шлепки грязи под ногами, серый город, исчезнув на сутки из его восприятия, возвращался и теперь его присутствие заставляло задыхаться. Он чувствовал себя бесконечно виноватым, никчемным, бесполезным.

Он виновен в том, что она там. Только он и никто больше.

Ног он давно не ощущал. Жена запретила ему показываться дома, сказав по телефону, что между ними больше ничего нет, а вещи пусть заберет кто-нибудь из его сослуживцев.

Так он и стоял, позабыв обо всем. Мелкие холодные снежинки опускались на его плечи, волосы, лицо и таяли, стекая прозрачными дорожками по ледяной коже.

Я поступил единственно верным образом, твердил он себе. Город на пороге эпидемии. В прошлом году грипп скосил десятки людей, — они пытались выяснить точные цифры, но так и не смогли, данные оказались засекречены. Атмосфера паники захлестнула буквально каждый сантиметр города. Аптеки едва вмещали кашляющих, чихающих и стонущих граждан, но… ничего кроме пустышек, разрекламированных телевидением, предложить не могли.

«Если лечить грипп, то выздоровеешь за три недели, если не лечить, за двадцать один день», — кажется, так это называлось.

Единственный рабочий препарат импортного производства стоил баснословных денег, но и его буквально сметали, абсолютно не обращая внимания на противопоказания и способы приема: прямо в аптеках заглатывали полпачки, чтобы через час вызывать скорую с подозрением на тахикардию или аппендицит.

Разве он поступил неправильно? Если детская группа с воспитателем больше месяца рисовала и разучивала, как бороться с вирусом? И Саша должна была идти за руку с Петей, который боялся уколов больше чем огня, она так самозабвенно, захлебываясь словами, рассказывала, какой он «трусих» и только с ней ничего не боится. Ей это нравилось, она вся светилась от счастья.

Господи… он уже не мог думать обо всем случившемся и чем глубже погружался в свои мысли, тем больше винил себя. А кого еще винить? Он мог послушаться жену. Материнское сердце не обмануло, она чувствовала. А он, такой умник, потакая собственной гордыне, решил устроить жене сюрприз и во время эпидемии сказать: «Мы ведь тогда сделали по-своему и пошли на прививку. Хотя, помнишь, ты была против. И, вот, смотри, все вокруг болеют, а мы здоровые».

Какой же он идиот! Как можно было себя так безответственно вести? Это же чистое ребячество — показать, что и тут можно надрать судьбе задницу. Схватить старого лешего за бороду. Это же так просто, нужно всего лишь сделать маленький укольчик.

В тысячный раз он вглядывался в мерцающее окно второго этажа — там находилась палата реанимации. Там, в перекрестии трубок лежала Саша. Одна.

Он сжал кулаки. Глухая, тонущая сама в себе боль терзала его не переставая. Каждый вечер он слышал этот перезвон колоколов после вечерней службы, стоял еще час или полтора, сколько мог выстоять, пока ветер и холод не превращали его тело в бесчувственный кокон.

Врач неизменно сообщал: «Без изменений».

Жена выставила его вещи, он послал Гену с водителем, и они забрали их. Он снял однокомнатную квартиру рядом с больницей — каждое утро к девяти наведывался к центральному входу, где в фойе вывешивались сведения о самочувствии больных.

Без изменений.

Без изменений.

Без изменений.

Сначала Андрей считал дни. Потом недели. Они тянулись так медленно, что каждый новый день превращался для него в муку — как прожить его до нового утра, которое, наконец, может ознаменоваться чудом?

Но день шел за днем, утро таяло, превращаясь в новый день, наступал тоскливый вечер, бил колокольный звон, и чуда вновь не случалось. Он ходил в церковь, чтобы увидеть колокол, ставший ему спутником и набатом. Отмерявший его жизнь, деливший ее на до и после. И снова, и снова.


Стояла отличная погода. Солнце, наконец, почувствовало свою власть, последние годы лето перестало быть похожим на лето, — так, краткий промежуток между холодной весной и дождливой осенью, несколько теплых деньков, которые изначально воспринимаются с отрешенной ностальгией.

Летом на город дул, в основном, южный, юго-западный ветер, и запах на время исчезал, город как бы всплывал из мутной болотной жижи, предаваясь краткому буйному цветению.

Андрей завернул в ближайший от работы бар с емким названием «Свобода», чтобы пропустить пару рюмок коньяка или бокалов отвертки.

Работа потеряла для него всякий смысл, и он писал статьи механически-автоматически, даже не понимая, о чем идет речь. Чтобы написать об очередном освежителе воздуха много ума не надо. Вообще ничего не надо. Он заходил в бар, заказывал выпивку, доставал из рюкзака ноутбук и строчил очередной опус.

Поначалу редактор не обращал внимание на его расхлябанный, помятый вид, красные глаза, небритость и другие приметы движения вниз по спирали. Все-таки как оно бывает: человек хлебнул горя, потерял что-то очень важное, но потом он встает, находит силы жить дальше и в чем-то даже превосходит самого себя. Это, конечно, в идеале.

На самом деле, Лезнер видел, что происходит. Он пытался поговорить с Андреем, впрочем, не он один. Гена, прожженный холостяк, пославший свои снимки на «World Press Photo», тоже был из тех, кто не прочь расслабиться после работы. Но не на работе, не в ущерб делу. Не доводя себя до крайности. Его палец не дрожал, нажимая на кнопку Кэнона, а по утрам он не бежал на кухню или в ближайшую пивную похмелиться.

Андрей не замечал происходящего вокруг, будто окружающая его реальность и он сам находились в разных мирах — он сам по себе, а реальность сама по себе. А где-то еще лежала в коме Саша. Ей не становилось не лучше и не хуже, врачи не знали, что делать. К ней уже пускали, и Андрей приходил на полчаса-час два раза в неделю — читал сказки, рассказывал истории и новости: «У нас все хорошо, отличное лето, твой велик стоит на балконе, и мы с мамой ждем не дождемся, когда ты его оседлаешь!»

Он рассказывал ей, как все отлично и что друзья (особенно Петя) передают ей привет, очень ждут, когда она проснется. Он называл ее «Спящая красавица». Так и говорил — «Моя Спящая красавица». Потом целовал ее в лоб и уходил, глотая слезы.

Иногда ему казалось, что она слышит его, ее веки дергаются, пальчик вздрагивает, словно она видит сон, в котором бежит — и вот-вот проснется.

Тогда дыхание его учащалось, он начинал тараторить, вспоминая, что не побрился, не привел себя в порядок (в очередной раз) и клятвенно обещал, что…

Но она не просыпалась.

И никто не знал, что с этим делать. С ней постоянно занимались массажисты, поддерживая в тонусе мышцы тела, хотя, конечно этого было недостаточно. С Оксаной он не пересекался. Она попросила лечащего врача сделать так, чтобы они никогда не виделись. И даже если случайно они сталкивались в фойе, — его сердце начинало учащенно биться, он хотел броситься к ней, умолять о прощении и услышать от нее хоть одно слово, — она делала вид, что не знает его и сбегала в коридор.

Он зашел в бар, заказал по обыкновению отвертку и бутерброд. Так начинался его день. Потом еще пару отверток и если он в этот день не шел к Саше, то до вечера выпивал бутылку, а то и полторы, теряя человеческий облик. Лезнер перестал звать его на планерки, а потом сократил общение до минимума, давая тем самым понять, что не одобряет подобного образа жизни. Впрочем, не увольнял, давая минимум работы, но сколько еще так могло продолжаться?

Андрей открыл ноутбук, мутным взглядом окинул помещение.

Стас, молодой самоуверенный бармен, достал из холодильника бутылку водки и томатный сок в литровом пакете. В столь ранний час бар, как и весь город, был пуст, — молодежь предпочитала курорты и Москву, старики сидели по домам: жару и духоту, крайне редкие в средней полосе, мало кто хорошо переносил, предпочитая выбираться на улицы ближе к вечеру.

— Как дела, без изменений? — спросил Стас, смешивая коктейль.

Андрей кивнул.

— Как всегда. Все по-прежнему.

Бармен покачал головой.

— Что пишешь?

Андрей достал сигареты, закурил и выпустил дым в сторону выхода.

— Про кондиционеры, чтоб они сдохли.

— Да, наш почти сдох из-за такой жары.

— У вас все равно никого нет.

— Ты же ходишь. Осенью станет получше.

— Я-то хожу… — неопределенно сказал Андрей.

Стас подвинул к нему бокал.

— Ты бы как-то поменьше этого, а? Смотри, шеф с работы выгонит.

— Ну выгонит и выгонит, пойду… — Андрей задумался. Куда он пойдет? В городе нет работы, он никому не нужен и ничего не умеет, кроме как писать — да и то, эти рекламные статьи, откровенная джинса. Каждый раз, приступая к очередному заданию рассказать про «новинку рынка», он испытывал физическое отвращение.

— Ага… куда ты пойдешь? — уловил его мысль бармен. — Разве что на ферму, там, говорят, всегда нужны работники. Да только вот работать за копейки, стоя каждый день по пояс в дерьме — мало кто хочет. Учитывай, что еще добираться километров двадцать пять туда и обратно каждый день. Завязывай лучше, — подытожил он.

— Не… — протянул Андрей. — Алкоголь побежал по венам, в голове посветлело, проблемы слегка развеялись, а после второй отвертки и вовсе пропали. Ему стало хорошо и статья на удивление спорилась: паршивый текст про китайские кондиционеры он строчил со скоростью пулемета.

Он сделал открытие. Вернее, не сделал, а подтвердил давно произнесенное стариком Хемингуэем: «Пиши пьяным, редактируй трезвым». Ненавистные рекламные материалы, которые он теперь, в основном, писал, не казались совсем уж мертвыми, если капнуть на них сверху капельку спиртного.

Неделю назад его вызвал Лезнер, Андрей пришел с опозданием в два часа, прилично выпив, да еще и не сдав одну из немногих «нормальных» статей про городской водопровод, его плачевное состояние, ржавую воду в кранах и постоянные перебои с горячим водоснабжением — в последнее время ему почти не давали писать про городскую жизнь. Он срывал сроки, приходил на интервью выпившим, мог поругаться с собеседниками, а то и вовсе распустить руки — нервы шалили, он находился в постоянном напряжении, и, разумеется, страдала от этого, прежде всего, репутация портала.

— Андрей, — сказал Лезнер, хмуро глядя на журналиста из-под кустистых бровей. — Ты парень взрослый, поэтому не буду тебя учить. Нас с тобой многое связывает. Ты помогал мне открывать портал, писал в числе первых и часто делал это бесплатно. И я всегда тебе шел на встречу. Твои ставки выше других, ты получал самые интересные задания… — Он посмотрел в окно, — солнце покидало зенит, жара спадала, кондиционер натужно гудел и в кабинете было прохладно. Но Андрей почувствовал, как крупные капли пота ползут по его спине. — Я знаю, в какой ты ситуации, поверь, знаю…

Ни черта ты не знаешь, подумал Андрей, сжимая челюсти. Ты даже понятия не имеешь, в какой я ситуации. Ты сидишь в своем кожаном кресле, в просторном кабинете с кондиционером и думаешь, что видишь меня насквозь… ТЫ НИЧЕГО НЕ ЗНАЕШЬ!

ОН уже знал, что скажет Лезнер.

— …с сегодняшнего дня я вывожу тебя за штат. Вчера мне позвонил генеральный директор «Водоканала» и отчитал меня как школьника. Я слушал его и не знал, куда деться от стыда. Такое со мной впервые. Понимаешь?

Андрей безучастно смотрел на редактора. Он понимал. Но что было сказать еще директору «Водоканала», этому жирному ухмыляющемуся коту с часами за пару миллионов рублей, после того как Андрей почти полдня выслушивал жалобы жильцов, которых водоканал попросту игнорировал. Забил болт на них. У многодетной семьи, живущей в двуэтажном бараке на улице Трофимова вот уже полгода вообще отсутствовала вода — и холодная и горячая. На трассе разорвало трубу, водоканал отказывался ее ремонтировать, объясняя, что труба к ним не относится, при этом не забывая собирать деньги за эту воду. Что мог сказать ему Андрей?

Что я мог ему сказать? Либо ты ремонтируешь эту чертову трубу, либо я позабочусь, чтобы твоя наглая морда оказалась там, где ей и положено быть.

— Я сказал, чтобы он постарался сделать эту трубу.

— Ну-ну. То-то он орал как резаный. Тебе включить запись? Хочешь послушать как орут чиновники, когда им что-то не нравится?

— Вы меня выгоняете? За то, что я…

— За то, что ты не бываешь трезвым. Посмотри на себя. Думаешь, дочь гордилась бы тобой?

— Давайте не будет про дочь.

— Андрей. Половина редакции на меня криво смотрит. Если тебе можно пить, значит и всем можно. Как бы ты поступил на моем месте?

Андрей промолчал.

— На тебе остаются рекламные материалы. Никуда не нужно ездить, можешь писать их дома и присылать. Поверь, так лучше для всех.

Андрей покачнулся.

— С тобой все в порядке?

— Да.

— Кстати… — Лезнер приподнял очки, разглядывая его словно впервые. — Ты писал статью про свалку… два года что ли назад? Или уже больше. Где она?

Андрей начинал писать ту статью. Он потратил на нее полторы или две недели, но… трагедия с Сашей отодвинула статью в долгий ящик, позже он хотел к ней вернуться, но так и не смог. Он не мог понять, почему — то ли недостаток фактов, то ли… какой-то безотчетный страх, о котором он никому не рассказывал. Как возвращаясь со свалки видел автобус, где они вообще не ходят, а внутри его… дочь со странными людьми. И… он вспомнил жутких псов, эту женщину, ее дочь, странный разговор между ними и потом… провал в памяти.

Он не мог заставить себя вернуться к этой статье.

— Ее нет.

Лезнер покачал головой.

— Жаль. Что ж… пошлю Филимонова из отдела расследований, может он что разузнает.

— Да, — ответил Андрей. — Лучше Филимонова. — И прошептал чуть слышно: — У него нет детей.

— Что? — встряхнул головой редактор. — Ты что-то сказал?

— Можно идти?

— Да, иди. Забеги в отдел кадров, подпиши бумаги и расчет получи заодно.

Андрей кивнул. На него накатилась какая-то апатия, ему не хотелось ни спорить, ни ругаться — к тому же… по сути Лезнер был прав. А он… он будет продолжать кропать рекламную джинсу, благо за это хорошо платят, и по вечерам стоять под окнами Сашиной палаты, мысленно с ней общаясь.

Он давно с ней общался мысленно — привык; она почти всегда отвечала ему, причем делала это так, как сделала бы настоящая Саша, реальная. Поэтому он нисколько не удивился, услышав в голове укоризненный голос: «Папа, если ты еще не понял, то тебя увольняют. Ты этого добивался? Тогда поздравляю, у тебя наконец-то получилось».

Андрей зажмурился. Тебя мне тут не хватало, — подумал он. — Сам вижу, что увольняют. Зато не нужно будет бегать по придуркам из водоканала, от которых никогда ничего не добиться. Буду писать про кондиционеры и памперсы.

Про памперсы? — оживился голос. — Ты рассказывал, что мне тоже как маленькой надевают памперсы, пока я лежу здесь. Позови меня как будешь писать. — Голос немного помолчал. Потом сказал: — А знаешь, я когда вырасту, тоже хочу стать журналистом. Только писать не про памперсы, хотя это тоже интересно.

А про что же? — мысленно спросил Андрей, поворачиваясь к двери.

— Андрей, — окликнул его Лезнер. — Вчера мне позвонил мой друг, вместе учились в МГУ.

Андрей повернулся, голос умолк.

— Даже не знаю, стоит ли тебе в это влезать… но я подумал, почему нет. Он директор института, им нужны добровольцы для испытания вакцины от гриппа. Институт здесь у нас, за городом, километров двадцать пять. Не слишком известный, поэтому ты о нем можешь и не знать. Конечно, нужно быть абсолютно трезвым и дело это не на пару дней. Платят очень хорошо. Очень, это значит, что, если бы мне позволяло здоровье, я бы тоже пошел. Такие дела.

Андрей взялся за ручку двери, чтобы открыть ее и выйти вон, но что-то его остановило.

Может быть хоть так я смогу ей помочь, подумал он. Может быть не ей, а другим детям. Может быть хоть кому-то в этом гребаном мире, чтобы моя жизнь не оказалась полностью никчемной, никому не нужной. Он стоял, не решаясь повернуть головы.

Потом развернулся и подошел к столу Лезнера.

На краешке лежала простая визитка с черными буквами: «НИИ вирусологии. Директор Леонид Маркович Трошин, профессор, доктор биологических наук».

— Позвони ему, — сказал Лезнер. — Скажи, что от меня.

Он внимательно посмотрел в красные глаза Андрея.

— Богом прошу, не подведи.

Андрей сунул визитку во внутренний карман пиджака и вышел из кабинета.

Голос молчал.


Глава 15

В самом начале было очень страшно. Это состояние можно было назвать и другими словами, но она таковых не знала. Или забыла.

Запредельно жутко, как в темной комнате, которой ее пугал Кирилл Мышкин, предварительно удостоверившись, что Зоя Викторовна на них не смотрит.

Перед сонным часом он как бы между прочим, вскользь, как-то спросил у нее, не хочет ли она узнать, кто живет в темной комнате. И больше ничего не сказал. Она лежала, пялясь в белый потолок, пересчитала уже все лампы, все точки, все гвоздики, придумала кучу небылиц, но пресловутая темная комната и ее таинственный обитатель не выходили из головы.

После сна он сказал, что в темную комнату ставят маленьких девочек, когда они не слушают мальчиков и там, в этой комнате, за тяжелой дверью, как в подвале — их может утащить притаившийся зверь. Его иногда можно услышать, если плотно-плотно прижать ухо к холодному, окрашенному белой масляной краской дереву, — и он в подтверждение своих слов прикладывал свое ухо к двери чулана, где Петровна хранила ведра и тряпки для уборки группы.

Там и правда что-то было. Она сдалась, не выдержала, любопытство взяло вверх, и прислонила ухо к ровной гладкой поверхности двери, а второе — закрыла ладошкой. Крепко-крепко.

Сначала ничего не было слышно, к тому же, как обычно дети шумели изо всех сил, пытаясь поделить новый комплект игрушек, подаренный спонсорами. В какой-то момент Саша отчетливо уловила как кто-то словно скребет костяным когтем по полу, потом по жестяному ведру с надписью красной краской «3 группа», а потом… прямо по двери, в нескольких сантиметрах от ее уха.

Она отпрыгнула, словно ошпаренная и чуть не расплакалась. Ее удержало лишь то, что Мышкин этого и добивался. Потом он весь остаток дня будет ходить и говорить, какие девочки ссыкухи и что Саша — самая первая ссыкуха, испугалась старого ведра в подсобке Петровны. Дети, конечно, же будут смеяться — они всегда смеются, обнаружив слабость. Детям неведомо милосердие.

Любой на ее месте, услышав этот скрежет, намочил бы штаны прямо там, перед дверью. Слишком настоящим был этот тихий, отчетливый звук. Возможно, где-то в глубине души она допускала, что хитрый Мышкин просто выдумал этот фокус, но он стоял рядом и разгадать его секрета Саша не могла, как ни старалась. Если он вообще был, этот секрет.

Сдерживая навернувшиеся слезы, дрожь в ногах и панику, она оттолкнула Мышкина и бросилась в светлую группу.

— Дурак! — бросила она в сердцах и тот моментально закричал: «Зоя Викторовна! Саша плохими словами обзывается! Накажите ее, она меня назвала плохим словом!»

Воспитательница, заметив хитрый взгляд Мышкина, покачала головой.

— Что ты еще придумал, Мышкин? Кажется, сейчас не Саша, а ты пойдешь в угол. Саша, что случилось?

Саша, украдкой утерев слезу, подсела к Пете. Он играл с паровозиками и сразу же протянул ей один.

— Он… он меня хотел напугать, — сказала Саша. — Только я не боюсь! Понял?

Мышкин зарделся, а когда увидел Петровну, направлявшуюся к чулану и вовсе потерялся.

— Ах вы проказники, — раздался голос няни. — Дверь с графиком уборки в деревянной рамке распахнулась и оттуда, как ужаленные, выскочили братья Костровы.

— Ага, вот оно что! Так, Костровы и Мышкин, быстро ко мне.

С понурыми головами дети подошли к воспитателю.

— Еще одна такая выходка и кто-то не будет участвовать в утреннике. Вам понятно? И еще. Волшебные шарики, видимо, тоже будут не для всех.

— Это все Кирилл, — мгновенно сдал сообщника Роман. — Мы не хотели Сашу пугать. Это все он виноват. Он сказал нам царапать ведро и дверь ногтями, как будто это игра такая.

— Это не игра, — ответила Зоя Викторовна, глядя как Петровна наполняет водой ведра. В темной комнате колыхание ее белого халата выглядело слегка тревожным. — Никого никогда нельзя пугать.

— Это почему же? — самоуверенно спросил Мышкин.

— Вырастешь, поймешь, — ответила воспитатель. — А пока я поговорю с твоим папой.

Мышкин хмыкнул.

— Папа мне ничего не сделает. А вас заругает.

— Это мы еще посмотрим, — ответила Зоя Викторовна. — А теперь просите прощения у Саши или становитесь в угол до конца дня.

Перспектива простоять без игрушек никого не устраивала.

— Прости, мы так больше не будем, — промямлили Костровы в один голос.

Саша кивнула.

С Мышкиным было сложнее. Он минут пять мялся, но в конце концов переборол собственную гордость.

— Прости, — буркнул он и тут же отчалил, посчитав такое извинение исчерпывающими.

— Ладно, — сказала Саша.

— Трудно было? — спросила Зоя Викторовна.

Мышкин покрутил головой. Она знала, что ему пришлось переступить через себя, а значит — уже хорошо, задумается, может быть.

— Нет, — сказал он. — Нисколечко.

— Вот и отлично, — сказала Зоя Викторовна. Она снова посмотрела на дверь подсобки и ей почему-то захотелось тоже приложить ухо. Что она могла там услышать? Разумеется, ничего. Или все же…


Саша стояла за той самой дверью. Было темно, она знала, отлично знала, где находится. В темной комнате детского сада. Внутри подсобки. Только вот братьев Костровых здесь точно не было. Их не могло здесь быть. Она слышала, как играют дети в группе, как Зоя Викторовна собирает всех на занятие, разучивают букву М. Повторяют слова: Москва, мир, мед, молоко, мама, морковь, месяц, мрак…

Она встрепенулась.

Мрак.

Ни единой полоски света. И едва уловимый, почти неразличимый звук, как будто кто-то скребет когтем по дереву. Царапающий, монотонный жуткий звук. Она выставляет вперед руки, чтобы не упасть в темноте и не может нащупать стены. Она не знает, куда идти — только слышит голос воспитателя и боится сделать хоть шаг, чтобы не уйти еще дальше.

— Не ходи туда, — слышит она шепот и дергается. — Там прячется чудище. Оно… скребется и схватит тебя, если…

— Ты все врешь, нет там никакого чудища. Там стоят ведра Петровны, — она узнает голос Пети. — Я все видел.

— Я не вру. Только послушай, приложи ухо к двери. А другое закрой.

Тихий шепот она слышит отчетливо, буквально в двух шагах. Делает движение навстречу и…

Кто-то отпрыгивает от двери, топот маленьких детских ножек и захлебывающийся плач.

— Слышал, слышал! — раздается ему вдогонку радостный вопль Мышкина.

Саша закрывает уши руками, радужные пятна расползаются кругами в ее голове, в следующий момент она бьет руками по двери и кричит: «Откройте, откройте, я здесь! Зоя Викторовна, помогите, мне страшно!»

И к первому плачу после некоторой паузы присоединяется второй — это завыл Мышкин, у него случилась истерика и припадок одновременно.

— Господи, да что с вами? — Зоя Викторовна поднимается и идет к подсобке. Открывает дверь.

Она стоит, осматривая тесную каморку.

— Петя, Кирилл! — зовет она. Идите посмотрите, здесь никого нет. — Просто швабра упала, а вы уже испугались. Больше к подсобке не подходить! Вам ясно?

Но и так понятно: к подсобке больше вообще никто никогда не подойдет.


Сначала Саша думала, что это сон. Длинный пугающий сон, похожий не бесконечный ужас, в который попадаешь неизвестно как и не можешь выбраться. Сон длится так долго, что в какие-то моменты она просто устает от него — от его странных звуков, словно кто-то зовет ее издалека, от постукиваний, криков, от пугающего монотонного голоса радио, играющего где-то на кухне (в квартире радиоточка висела именно на кухне, над дверью и периодически самопроизвольно включалась).

Иногда голоса приближались; она запомнила строгий, с хрипотцой, четкий мужской голос (не папы):

— Состояние удовлетворительное, уделите особое внимание ногам. Не забывайте, все группы мышц должны быть проработаны. Не ленитесь.

Скорее всего, физкультурная радиопередача, думала она. Потом тело ее наливалось теплом, она ощущала это по приятному покалыванию и волнам сокращений в мышцах. В такие моменты она чаще всего бежала — быстро, практически не касаясь ногами земли. И постоянно думала, гордясь собой, вот бы меня сейчас увидел папа. Я бегу так быстро, будто лечу. А потом, легонько оттолкнувшись от земли, она правда взлетала, опасаясь, поначалу, как бы не рухнуть вниз, на город.

Папа никогда не говорил о том, что люди могут летать. Почему он скрывал от меня, ведь это так прекрасно, думала она, описывая широкий круг над садиком. Вот церковь, деревянный крест, чуть наклонясь, дрожит на ветру. Внизу темные фигурки людей, они словно видят ее и… что они делают? Почему у них такие испуганные лица? Кажется, они крестятся. Но зачем? Что это им даст?

Она удивляется и решает подлететь ближе. По телевизору она видела, что люди крестятся в церквях, но не понимала зачем. Сейчас же они крестились, глядя на… нее.

Остановившись у молодого священника с крестом, совсем близко, так, что она могла рассмотреть снежинки на его очках и большой золотой крест на черной рясе, она машет рукой перед его лицом.

Он ничего не замечает, или делает вид, что не замечает, но выражение его лица меняется.

— Эй, — кричит Саша, — я здесь, вы видите меня? Я Саша из детского садика. Зачем вы тут стоите?

Священник оглядывается, словно ища подвох. Потом громко чихает. Его глаза слезятся, лицо раскрасневшееся, потное, он тяжело дышит, сразу видно, он простудился.

Не обнаружив источника звука, он поворачивается к нескольким прихожанам, которые стоят неподалеку.

— Это ваша шутка? — кричит он им сквозь воющий ветер. — Не слишком умно.

Те недоуменно смотрят на него, продолжая креститься.

У двери церкви стоит лопата для уборки снега. Под порывом ветра она звучно падает на бетонный пол.

Дверь в церковь открывается и там… Саша заходит внутрь и оказывался вновь в кромешной тьме.

И так повторяется снова и снова. Священник точно слышит ее. Но… ничего не получается, он сильно пугается, твердит посиневшими губами «Отче наш, господи помилуй, спаси и сохрани…»

Иногда Саша засыпает внутри своего сна и тогда приходит долгожданное спокойствие. Она знает, что утром проснется и пойдет в сад, хотя ей сложно будет подняться, но, чтобы не сердить маму и папу, она постарается.

Но утро не приходит.

Сон слишком, слишком длинный.

Теперь она понимает это, но ничего изменить не может.

Хотя…

Через очень, очень длительное время, она вдруг обнаруживает, что некоторые люди внутри ее сна могут ее слышать. Вернее, не так. Она может вкладывать им в голову свои мысли. Управлять ими, как куклами. Такой фокус, конечно, возможен только во сне. Удивительное ощущение, почти как летать — новая степень свободы, новое умение, которое, очень жалко, растает, когда она проснется.

Иногда просыпаться так не хочется. Потому что теряешь все то, что обрел во сне, — все те невероятные навыки, ощущения, способности, которых очень не хватает в реальной жизни. Например, смелость ответить Мышкину.

Просыпаешься у разбитого корыта, пытаясь воскресить в памяти розовые обрывки улетучившегося сна — даже подпрыгиваешь в кровати, на всякий случай. Но, в лучшем случае, неудачно тянешь ногу. И уж точно никуда не взлетаешь.

— Пить хочу, — сказала она, когда очередная тьма сменилась светом и человек, тут был человек, она пыталась определить, где именно, но пока не видела его.

— Что? — спросил юношеский голос. Потом чертыхнулся. — Мне уже мерещится, что она со мной разговаривает. Совсем с ума сошел.

Другой, девичий, молодой голос ответил:

— Она спит. И уж точно ничего не говорила. А что тебе показалось?

— Она попросила пить.

— Да не, я же стояла ближе тебя. Ничего она не просила.

— Вот именно. Но я… ай, ладно, поздно уже… кстати, я завтра на первую пару не приду, что-то неважно себя чувствую. Башка раскалывается. Отметь меня на педиатрии, будь другом.

— По тебе не скажешь, выглядишь здоровым. Ну… хорошо. Базелевич будет недоволен, учти. Пересдавать ему врагу не пожелаешь.

— Да знаю я… — ответил парень и застонал. — Ч-черт, как же она трещит!

— Выпей таблетку, — посоветовала девушка.

— Ага, где я тебе возьму эту таблетку? — хрипло проговорил парень.

— В шкафу третья полка, там полно таблеток, — сказала Саша. — Мама держит их там на всякий случай.

Парень вскочил, было слышно, как стул опрокинулся из-под него и с грохотом упал.

— Ты чего? — испуганно спросила девушка.

— Ты слышала?

— Что?

— Ты ничего сейчас не слышала? — он говорил полушепотом, дыхание со свистом вырывалось из легких.

— Ты точно заболел. Тут никого нет.

— Ты надо мной прикалываешься? — рассердился вдруг парень. — Совсем не смешно! У меня, между прочим, температура, похоже.

Девушка помолчала, потом с обидой сказала:

— Денис, ты меня за дуру держишь? Когда я над тобой прикалывалась? Между прочим, если ее лечащий Ахметов узнает, что ты сюда пришел с температурой…

— Я же не знал… — взмолился он. — Только сейчас понял, когда услышал…

— Что?

Они посмотрели друг на друга, два юных практиканта с кафедры педиатрии медицинского университета, попавших в этот богом забытый уголок. «Уникальный случай, дорогие мои, сказал им завкафедрой. Вы отличники, будущие детские врачи. Понаблюдаете за малышкой. Правда, она уже подросла, все-таки прошло два года, как она в коме».

— Она попросила воды. А потом…

— Да брось ты, Дэн. Ничего она не просила.

— Просила, — сказала Саша. — Я знаю, что ты меня слышишь, хотя и не вижу тебя. Потому что я во сне. Я сплю.

Денис вздрогнул сильнее прежнего.

Показатели приборов над головой Саши дернулись, это заметила даже девушка.

— Черт, — сказала она. — Что тут происходит? Пожалуй, надо позва…

— Вика, стой! — одернул ее Денис. — Подожди.

— А вдруг с ней…

— Все с ней нормально, это…

— Договаривай.

— Это со мной что-то не так. Я… я слышу, она говорит мне что-то… мысленно.

— Ты точно чудик, — ответила Вика. — Но тебе явно не помешает заскочить в аптеку.

— Где же я найду тебе в девять вечера аптеку? — Он помолчал. — Знаешь, что она сказала?

Вика написала предложение в тетрадь, подняла на него приятное лицо, обрамленное копной светлых вьющихся волос. Она удивительно милая в белом халате, подумал Дэн.

— Что?

Он покосился на дверь, там прошуршали чьи-то шаги. Когда они удалились, Дэн продолжил:

— Она сказала мне посмотреть на третьей полке в шкафу. Мол, ее мать на всякий случай там их держит. — Предложение повисло в воздухе, его нелепость была столь очевидна, что Вика рассмеялась.

— И кто-то говорит, что я прикалываюсь. Кажется, это ты прикалываешься. Напугать меня хочешь? Или разрешение спрашиваешь? — она посмотрела на дверь. Было видно, что его слова заинтриговали ее, хотя она не верит ни единой их букве. — Ну посмотри… думаю, Саша не будет против.

Дэн аккуратно поднял стул, поставил его возле кровати.

— Ее показатели не меняются уже второй год… — задумчиво сказала Вика. — Как думаешь, она когда-нибудь выкарабкается?

Денис покачал головой, он в нерешительности подошел к шкафу в дальнем углу палаты и остановился перед ним.

— Не знаю, положительной динамики нет. И отрицательной тоже. Но судя по энцефалограмме, мозг жив. Даже есть какая-то активность… — он взялся за ручки шкафа.

Третья полка, третья полка, так… где же она тут?

— Показалось, — услышала Вика его голос из-за приоткрытой дверки. — Нет тут ничего. Куча тряпья, памперсы, какие-то пакеты, шприцы… он нагнулся ниже. — Нету. Нету. Я так и знал, глюки!

— Дай я посмотрю, — она отложила тетрадь и поднялась. — А то ты сейчас наведешь там порядок.

Дэн скептически сморщился.

— Пойдем лучше домой, в общагу. Может у коменданта есть что-нибудь от головы?

— Так она тебе и даст. Погоди.

Вика выдвинула третий снизу ящик с правой стороны шкафа. Там, в белоснежных складках наволочек лежала старая пластиковая коробка желтого цвета с надписью «Домино».

Вика встряхнула ее. Внутри определено что-то было. Отколупнув крышку, они замерли: коробка была забита всевозможными таблетками, микстурами и порошками. Здесь был даже Колдрекс.

— И как это понимать? — тихо спросил Дэн.

— Он… молчит? — Вика покосилась в сторону кровати.

— Кто?

— Голос этот твой?

— Да. Молчит.

— Может ты видел, когда кто-то доставал эту коробку, мельком? Так что память просто подсказала тебе, где ее искать?

— Не думаю, — ответил он медленно. — Она попросила еще воды.

Теперь уже Вике стало страшно.

Даже отсюда, с расстояния трех метров были отчетливо видны пересохшие потрескавшиеся губы девочки. Раньше она никогда не обращала внимания на такие мелочи.

— Она же не может пить, — прошептала Вика. — Может захлебнуться.

— Я смочу бинт и дам ей… — ответил Дэн. Он выудил из коробки большую зеленую таблетку. — Вот. То, что нужно.

— Вот же черт, — сказала Вика. — Какой-то сюр, как по мне.

— Поставь все на место, — сказал ей Дэн, направляясь к раковине.

Он отмотал кусок бинта, сложил его в несколько слоев.

— Ты что, — вдруг услышал он шипение позади, — возьми у меня в сумке есть бутылка с водой. Тоже мне умник, из крана воду давать. — Вика покрутила пальцем у виска. — Она же со свалки течет.

Она права, подумал Дэн. Но сейчас у него не было сил размышлять, откуда брать воду. Открыв сумку, он достал бутыль с водой, аккуратно намочил бинт и подошел к изголовью кровати.

— Все как ты просила, — мысленно сказал он, холодея от происходящего. — И спасибо за таблетку. — Дэн промокнул губы девочки влажной марлей. — Так нормально?

— Да, — прозвучал вдруг ответ в его голове, и он чуть не отшатнулся. — Господи, какая вкусная вода! Еще, еще!

Широко раскрытыми глазами Денис смотрел на девочку, не подававшую никаких признаков жизни. Головная боль начала проходить, ему стало легче — виски не ломило, в глазах исчезли рыжеватые всполохи, мысли, до того скачущие словно безумные кони, перешли на шаг.

Он повернул голову вправо и увидел Вику, стоящую в изножье кровати. Кажется, она понимала, что происходит. По крайней мере, выражение ее лица говорило об этом куда более чем красноречиво.

— Мы же не напишем об этом в отчете? — прошептала она.

Денис покачал головой.

— Мы никогда и никому об этом не расскажем, — ответил он. — Иначе… сама понимаешь, что будет. Выгонят с белым билетом.

— Ты слышишь ее мысли? Почему я ничего не слышу?

— Может быть, мы с ней типа на одной волне…

— Она больше ничего не говорит?

— Передала тебе спасибо за воду. Ей понравилось.

— Очень смешно, — сказала Вика. — Скажи ей — пожалуйста. Мне не жалко.

Денис снова намочил бинт.

— Сама и скажи. Она слышит тебя. Просто ответить не может.

Вика закатила глаза.

— Все это кажется каким-то бредом, не находишь? Таблетки… эта вода, шкаф, голоса… Ты точно все это не подстроил?

— Зачем?

Она помолчала.

— Ну… чтобы, например, подольше побыть со мной.

Он покраснел. В общаге, они разумеется, жили в разных комнатах, и пока он даже намекнуть ей стеснялся, а она… оказывается…

— Нет, что ты, — быстро ответил Денис. — Я точно ничего не подстраивал. Но… может быть мы…

Неожиданно дверь палаты приоткрылась. Денис еле успел отдернуть руку с марлей. Внутрь просунулась голова уборщицы.

— Молодые люди, долго еще? Мне убирать нужно.

— Уже идем, — сказала Вика. На самом деле, ей хотелось убраться отсюда и чем быстрее, тем лучше. Она прекрасно понимала и видела, что таблетки не подстроены, и от этого ей становилось не по себе. Одно дело, когда читаешь о подобных случаях в романах или газетах, и совсем другое, когда сталкиваешься на самом деле.

Они собрали тетради, ручки, поставили кресла у стены. Саша лежала под одеялом, снаружи были только ее руки и лицо — юное, но недвижное — словно восковая маска, пугающее, бледное. На губах застыла капелька воды. Вика взяла салфетку и быстро промокнула губы девочки.

Не дай бог, кто-нибудь заметит, — Вика почувствовала, как ее трясет.

Еще не хватало и мне заболеть, подумала она, пропуская Дениса в коридор.

— Ты уже заболела, — отчетливо произнес тихий голос где-то внутри ее.


Глава 16

— Ну и метет! — лейтенант Жирнов с пассажирского сиденья Уазика обернулся на сержантов, греющих руки дыханием. — Замерзли небось? Держите для сугрева, — он встряхнул перед носом армейской флягой в темно-зеленом, выцветшем брезентовом кожухе. Внутри булькнуло, он хмыкнул, кивнул сам себе и протянул ее сослуживцам. — Не боись, — хохотнул он, хватаясь за ручку на вираже, — сам гнал, первач!

Гаврилюк с Марцеловым переглянулись. Вообще-то на службе было строго с выпивкой, Климов мог и по шее надавать, а то и вовсе премии лишить.

— В отделе никого нет, — словно услышав их сомнения, сказал водитель, глядя в зеркало заднего вида. — Давай уже, пока не приехали.

Гаврилюк кивнул, первым взял фляжку, приложил к губам теплое горлышко с крупной резьбой. По языку резануло, огненный шар скатился вниз, в желудок и там взорвался сотнями обжигающих искр.

— О…го, — только и смог он вымолвить. На глаза выступили слезы.

Марцелов ухмыльнулся, но через минуту и сам екнул, крякнул, ругнулся в сторону, вытирая рот мокрым рукавом форменной куртки.

— Чума, — прохрипел он, когда смог говорить. — Колись, Жирнов, как, как ты варишь такое пойло? Мать моя женщина, как дерет, зараза! То, что у цыган на рынке ни в какие подметки не годится!

Лейтенант Жирнов был доволен, его распирало от гордости.

— Дедовский аппарат, умудрился сохранить в лихую горбачевскую годину борьбы с зеленым змием. Отец-то мой не пил вообще, язва, понимаешь… А я, глядя на погоду, решил его расчехлить. Каков, а?!

— Да… — протянул Гаврилюк. — Зверь прямо. На дежурстве в такую холодину самое то.

Уазик, то и дело пробуксовывая, пробирался сквозь метель и снежные заносы. Встречные машины практически не попадались. Все, кто успел до бури — сидели по домам. Знаки, висевшие над дорогой, болтались с металлическим лязгом, фонари склонили седые головы над дорогой, словно смертельно уставшие слуги. Редкие следы прохожих исчезали в чреве подворотен. Город опустел. И не только мерзкая погода была тому виной. Незримая магнетическая аура «Поля чудес» притягивала жителей Огненска в такой близкий и такой далекий мир богатства, длинноногих красоток и невероятной славы.

— Интересно, дороги сегодня будут убирать? — вполголоса спросил водитель.

— С утра вообще снега не обещали, — сказал Гаврилюк. — Так бы мы покрепче, что ли, оделись. Хорошо, что смена закончилось…

— Ну… — покосился лейтенант Жирнов, — оформите задержанного и, считайте, что закончилось. Вы же не думаете, что я его буду оформлять?

Гаврилюк покосился на Марцелова. В его взгляде читалось — а я тебе говорил!

Но тот вида не подал. Глянув в окошко на задержанного, он кивнул.

— Да без проблем, я его оформлю. Куда мне спешить. Э-э… Можно еще глоток?

Жирнов протянул ему флягу.

— Ох ты ж, зараза! — прохрипел Марцелов, отхлебнув из горла. — Будешь? — спросил он Гаврилюка.

— Не… мне еще домой дорулить нужно. А после этого я не то что за руль, я вообще за себя не ручаюсь.

— Ну и правильно, — сказал Гаврилюк, отдавая фляжку Жирнову.

— И нафига вы его вообще потянули, — Жирнов покачал головой. — Хотя… если в сумке реально наркота, получим премии, как пить дать.

— Конечно наркота. Или ты думаешь, что это витаминки? — без тени сомнения ответил Марцелов. — Я таких странных товарищей давно не видел. Он еще вроде бы… болеет.

— Сейчас полгорода болеет, — сказал Жирнов, поднимая флягу. Уазик свернул на Пролетарскую — в самом ее конце едва виднелось здание полиции.

— А может выкинем его нахрен? — неожиданно предложил Гаврилюк. Даже водитель обернулся на его слова. — Мараться еще… он и вправду какой-то стремный… может спидозный. Оно нам надо?

— Поздно, — сказал Жирнов. — Уже приехали. — На самом деле, будь этот действительно странный мужик в шляпе без сумки, Жирнов сам бы его выбросил под первым же кустом. Но при нем сумка, забитая склянками. И даже если вдруг обнаружится, что в сумке банальные капли в нос, мужику не позавидуешь. Тем более, самому делать ничего не нужно. Все сделает Марцелов.

Уазик остановился перед зданием городского полицейского участка. Свет в большей части окон трехэтажного здания уже не горел, лишь пару окон на первом, и большая дежурная часть были освещены. Ступеньки замело приличным слоем снега.

— Вынимай его, — обернулся Жирнов к Марцелову. — В клетку, оформишь, и свободен. А ты — он посмотрел на Гаврилюка — отметься и давай, пока еще проехать можно.

Тот кивнул.

Они вышли из Уазика. Водитель открыл заднюю дверь, отошел на шаг.

— Вылазь, — скомандовал Марцелов человеку в шляпе. Тот неспеша повиновался. Лица его Марцелов не видел, но ощущал на себе тяжелый взгляд. По правде говоря, Марцелову не хотелось на него смотреть — больно уж отвратительной была рожа задержанного.

Мужик, кряхтя, вылез из тесного воронка. Несмотря на тонкий осенний плащ, кажется, ему совсем не было холодно. Марцелов поежился в теплой зимней куртке, пожалев, что маловато глотнул самогона.

— Давай, иди, прямо, в ту дверь, — он ткнул палкой тонкий плащ.

Рядом шел Марцелов, он нес спортивную сумку задержанного, позади всех — Жирнов. У лейтенанта было хорошее настроение. Несмотря на свист ветра и пургу, он напевал «Владимирский централ». Ботинки скользили по мокрому рыхлому снегу, увязая по щиколотку.

— Осторожно, — предупредил Жирнов. — На ступеньках скользко. — И вовремя. Задержанный неловко взмахнул руками, одна нога его пошла вверх, и он бы, наверняка сломал себе шею, не поймай его за рукав Марцелов. Мужик поправил шляпу и как ни в чем ни бывало зашагал к двери участка.

Редко, кто сам с такой охотой идет к нам, — подумал вдруг Гаврилюк. И этот парень не похож на тех, кому негде переночевать — с виду обеспеченный. Это бомжи, бывает напрашиваются переночевать, когда совсем холодно. Но он явно не из тех.

Они вошли внутрь. Хлопнула дверь, пахнуло теплом и канцелярщиной. Из-за белой пластиковой перегородки высунулась голова лейтенанта Гдляна, дежурившего в ночь. Любопытные глазки мгновенно обыскали вошедших.

— Уфф, — вздохнул Марцелов. — Как хорошо-то у нас. Так… — резиновой дубинкой он направил задержанного вправо. — Шагай туда.

В конце коридора, в отдельном помещении располагался изолятор временного содержания, — пять клеток размером два на два метра с бетонной скамьей в каждой. Однако туда они не дошли. Марцелов нажал ручку ближайшего кабинета — пропустил вперед задержанного и вошел сам. Следом Гаврилюк внес сумку. Он неприязненно посмотрел на мужика, который и не думал снимать свою шляпу. С широких полей стекала талая вода и капала на пол.

— Я пойду. Сейчас Жир придет.

Марцелов кивнул.

— Хорошо, я разберусь с ним.

Гаврилюк поставил сумку возле стола и вышел, оставил дверь открытой. В дежурке шипела рация, Гдлян отвечал по телефону на очередной вызов. Его монотонный голос разносился по пустым коридорам отдела.

— Что значит орет? Гражданка, мы не можем выезжать на каждый писк вашего мужа, дайте ему, что он хочет и пусть успокоится… Откуда я знаю?.. Вот когда убьет, тогда и звоните, что вы мне голову морочите…

Через мгновение:

— Странный? Лежит и не дышит? Умер? Не умер? Да что вы, не можете определить мертвяка? Пульс пощупайте. Боитесь? Трупы не кусаются. Слушайте, вызывайте скорую, чего сюда звоните? Что значит не едет? Да задолбали вы своим трупом, — Гдлян срывался редко, но в последнее время это случалось все чаще. Потом его голос стих. Видно он бросил трубку и ушел курить. — Телефон разрывался, но никто не отвечал на звонки.

Марцелов посмотрел на задержанного.

— Присаживайтесь.

Возле стола стоял стул, на него после секундного раздумья и сел мужчина.

— И снимите свою… шляпу. Вас не учили, что в помещении нужно снимать головной убор? — Марцелов поймал себя на странной мысли, что слишком по-доброму разговаривает с задержанным. Правой рукой он нащупал дубинку. Ладонь нестерпимо зудела и жар этот, заставляя гореть кожу, поднимался все выше.

— Сними свою шляпу, мудила! — рявкнул Марцелов, когда увидел, что задержанный не торопится исполнять его просьбу.

В кабинет вошел Жирнов.

— Что такое? — спросил он, скривившись: — Ну и вонь, твою ж ты дивизию!

Жирнов посмотрел на задержанного, когда тот поднял руку, взял шляпу за тулью и опустил ее на колени.

Кожа на его макушке была белых струпьях, седые волосы клочьями торчали из головы, точно приклеенные, кожа бугрилась и местами под ней виднелись темные вздувшиеся пятна, похожие на гематомы. Из ушей, носа и глаз сочились зеленоватые выделения. К тому же он сильно потел. Кажется, из каждой поры его кожи выделялась какая-то белесая субстанция. В кабинете стояла удушливая сладковатая вонь, выворачивающая наизнанку.

— Фу ты черт, — вырвалось у Жирнова. — Что это за…

Марцелов покачал головой.

— Понятия не имею, говорю же, он больной.

— Может скорую вызвать? — неуверенно сказал Жирнов. — Эй, гражданин, — обратился он к сидящему. — Как вы себя чувствуете?

Он конечно, не ожидал, но секунду спустя тот ответил хриплым, простуженным голосом:

— Нормально.

Они переглянулись.

— Раз нормально, тогда и начнем, — сказал Марцелов. — Фамилия, имя, отчество, дата и место рождения.

— Морозов Антон Вячеславович, восьмого октября тысяча девятьсот восемьдесят девятого года, город Москва.

— Место работы.

— Рок-группа «Симулякр».

Жирнов скривился.

— Это… те патлатые, что поют «Я сгораю в бреду, наш город в аду, меня ты не жди, я твой новый вуу-дуу! Вуу-дууу, вуу-дууу, он идет, а я жду» — это вы поете?

— Да.

Марцелов взглянул на сослуживца и присвистнул.

— Ты его фанат?

— Дочь. Круглосуточно крутит долбанную дрянь. Эй, раз уж ты тут, скажи, в какой отмороженной башке такое может поместиться? А? — Жирнов упер руки в бока. Его лицо пылало ненавистью.

Марцелов кивнул.

— С какой целью находился возле бара «Свобода»?

Задержанный откашлялся и капельки из его рта попали на руку и лицо Марцелова, которого вмиг перекосило. Не обращая внимания на реакцию полицейского, парень, а это был именно парень, лет двадцати трех, как смог убедиться Марцелов, оглядел кабинет — отрешенно, безо всякого испуга, как обычно вели себя задержанные, скорее даже с вызовом, отчего у Жирнова пробежал холодок по пояснице. Нужно было послушаться Гаврилюка, выкинуть его на полдороге.

— Вы когда-нибудь совершали необдуманные поступки, о которых потом жалели всю оставшуюся жизнь? — спросил вдруг задержанный, обращаясь, по-видимому к Марцелову — по крайней мере, в тот момент он на него смотрел. Однако Жирнов почувствовал, что вопрос относится и к нему тоже. И даже к Гаврилюку, который сейчас спешил на всех парах домой, к жене под крылышко.

Марцелов, склонившийся над протоколом, замер. Шариковая ручка застыла над недописанным словом «бара Свобо…» Редко, очень редко кто так ведет себя в полицейском участке. Грубит голодным, уставшим полицейским и все такое. Потому что каждый знает, сержанта полиции лучше лишний раз не злить — нетрудно угадать, чем это может обернуться.

Но парень был спокоен, если можно так назвать его состояние — два холодных безжизненных глаза смотрели на Марцелова в упор. Он уже раньше встречал похожий взгляд. Так смотрят упоротые наркоманы после дозы — но у тех взгляд потухший, бессильный, едва тлеющий — хотя и живой. Сейчас же на него смотрели глаза абсолютно мертвого человека. Лишь единожды Марцелов видел такое — на похоронах Вити Левинсона. Кто-то забыл опустить покойнику веки и Марцелов содрогнулся, когда он поймал на себе остекленевший взгляд. Ему в голову пришла мысль, может быть, Левинсон не до конца убился, когда шмякнулся с пятого этажа об асфальт, а прибывшая скорая не стала разбираться и доставила тело в морг.

Он едва сдержал себя, чтобы не вскочить из-за стола и не броситься наутек — вслед за Гаврилюком. Если лейтенант так сильно хочет медаль, пусть берет и оформляет. Нужно было послушаться напарника. Нужно…

Марцелов сжал дубинку, глянул на Жирнова. Тот стоял бледный, прислонившись к косяку двери.

— Послушай меня, вонючий урод. Если кто-то и пожалеет о необдуманных поступках, то этим животным будешь ты. Понятно? И поверь… ты будешь жалеть об этом до конца своей жизни. Я это мигом устрою. Разумеешь, дятел?

Губы парня скривились в подобии улыбки. Кожа побелела, натянулась и Марцелов был готов поклясться, что услышал тонкий треск, будто его лицо вот-вот могло разорваться и из этих трещин хлынет кровь или зеленая гадость, которую придется оттирать со стола и пола. Сопли. Зеленые жирные сопли.

Марцелов почувствовал, как гнев — крохотный зверек, сидящий где-то в глубине подсознания тихо пискнул, а потом начал разрастаться, раздуваться — быстрее и быстрее, затмевая разум и все вокруг. Сейчас он почти умолял, чтобы Жирнов побыстрее скрылся с глаз долой. Потому что дальше… Он не ручался за то, что будет происходить. По крайней мере, кто-то должен отключить камеру в кабинете для допросов. Так для всех будет лучше. От греха подальше.

Его руки тряслись от гнева. Он держал правую ладонь на твердой ребристой поверхности дубинки и безуспешно пытался унять нарастающую волну гнева. Не получалось. Такое случалось и раньше, но теперь… когда он смотрел на этого выродка, истекающего соплями патлатого урода с жуткой шляпой на коленях, уделавшего своей мерзкой блевотиной весь кабинет, злоба перелилась через край. Сорвала страховочные болты на крышке реактора.

Почти с мольбой Марцелов посмотрел на лейтенанта. Тот понял все без слов.

— Пойду гляну, что там в дежурке, — сказал он и поспешно ретировался. По комплекции в отделе мало кто мог соревноваться с Марцеловым. Играй он в хоккей, наверняка был бы знаменитым тафгаем — парнем, который без раздумий и ложного гуманизма выносит нападающих, защитников и вообще кого угодно на стороне противника. Если нужно подраться, настучать клюшкой обидчику по голове, прервать хорошую атаку, вероломно нарушив правила — это к нему.

Дверь в кабинет закрылась, и они остались наедине.

Марцелов посмотрел в верхний угол кабинета и усмехнулся. Красный огонек на корпусе камеры, говорящий, что идет запись, погас.

— Прежде чем ты совершишь самый необдуманный поступок в жизни, я хочу тебе кое-что показать, — услышал Марцелов голос. — Я хочу с тобой договориться. Открой сумку.

Марцелов уже привстал, чтобы выпустить пар, высвободил дубинку из крепления, и по мышцам побежал нервный сигнал, — рука на рукояти дернулась, он мысленно просчитал траекторию — сперва со всей мочи въехать по руке справа, потом пару раз по спине с хорошей оттяжкой, задержанный плюхнется на пол, начнет орать, плакать, умолять… главное, не бить по голове и костям, чтобы без переломов. Потом по почкам и бокам, по заднице и в конце — по ногам, по бедрам, так, чтобы месяц ходить не мог прямо. Он уже все просчитал. От и до. Но не сдвинулся с места.

— Что ты сказал?

— Расстегни сумку и достань пузырек. Я хочу тебе кое в чем признаться.

Сквозь затуманенный гневом и яростью мозг пронеслась самолюбивая мысль — а что если этот увалень хочет во всем признаться? И героем дня станет он, младший сержант Марцелов, которого каждый в отделе считает тупым громилой, вечным сержантом, способным только махать кулаками и калечить задержанных. О, да, ему хорошо знаком этот отеческий, покровительственный тон, будто Марцелов слегка тронутый, или, как сейчас принято говорить, чтобы не обижать, — с недостатками интеллектуального развития. Дебил в простонародье. Нет, он не такой.

Он давно заметил, что самые опасные, неприятные, а то и вовсе мерзкие поручения дают именно ему. Марцелов, пойди пощупай того парня, нога которого вывернута наизнанку; Марцелов, сгоняй за пивком, тебе все равно ничего не будет за это; Марцелов, там один гундос сказал, что полицейские — мерзкие вшивые твари, не хочешь на него глянуть. Он, конечно, соглашался.

Глядя на парня, Марцелов понял, что теперь его очередь. Теперь его фамилия прозвучит по телевизору и, может быть, его наградят именным оружием перед строем сослуживцев. Климов зачитает приказ министра, обалдевший отдел выдохнет, пока он будет выходить с гордо поднятой головой, а потом, в полной тишине он примет наградное оружие и, проглатывая слезы, скажет: «Служу России, служу Закону».

Поэтому он не станет добавлять в протокол ни Гаврилюка, ни Жирнова, вообще никого — а сам заберет всю славу, причитающуюся по праву только ему. Сколько можно делать всю черную работу? Он почувствовал, как тепло грядущего почета и уважения щекочет внутренности. Молодец, что не прошел мимо этого странного хмыря, мысленно похвалил себя полицейский, и настоял, чтобы того доставили в участок. Рано или поздно, если ты все делаешь правильно, вселенная замечает тебя.

Он улыбнулся. Рука съехала с рукоятки дубинки ПУС-2 «Аргумент». В дополнительных аргументах он больше не нуждался.

Нагибаясь к черной спортивной сумке, Дмитрий Марцелов уловил едва заметную ответную улыбку задержанного, он не обратил на нее никакого внимания — обычно каждый, кто попадает в участок и оказывается с ним один на один, заискивающе улыбается, понимая, что может последовать дальше. В каком русле пойдет дальнейший разговор, конструктивном или не очень.

Обычно несговорчивые задержанные перемещались с первого этажа в подвал — там находились стационарные камеры, отгороженные толстой железной дверью и двумя решетками. Ни звука не долетало до первого этажа, словно никакого подвала и вовсе не существовало. Тафгай Марцелов ценил такое удобство — все-таки некоторые товарищи слишком громко орали, не дай бог, кто-то услышит наверху и подумает, что в полиции режут свинью. А это, разумеется, полная ерунда. Какие могут быть в полиции свиньи? Смешно.

Молния сумки расстегнулась легко, с характерным скрипучим звуком. Огромной пятерней он выудил картонную упаковку с прозрачными пузырьками, заполненными мутноватой жидкостью. Каждая упаковка из темного качественного картона, охватывая горлышки склянок, содержала двадцать четыре пузырька (он пересчитал, двигая губами и водя пальцем). Шесть на четыре. На склянках были резиновые крышечки, закрепленные алюминиевыми пломбами, ни этикеток, ни надписей.

— Вскройте одну, — сказал парень хриплым голосом.

Его голос, подумал Марцелов, хриплый не от испуга, как например, у задержанного на допросе, когда от страха пересыхает в горле, тело, руки трясутся, грудь вздымается, глаза бегают и человек готов на все, лишь бы остановить экзекуцию. Парень говорил спокойно, даже слишком спокойно.

— Зачем, — спросил Марцелов, рассматривая пузырек, держа его двумя пальцами. — Зачем мне его вскрывать?

Парень пожал плечами.

— Можете не вскрывать. Но тогда все будет дольше. Гораздо дольше, — проговорил он по буквам. — Вы меня понимаете?

Марцелов понимал. Он все понимал.

Экспертиза займет недели две, это если на месте, а если придется отправлять в Москву, то и месяц. Разумеется, от упоминания Марцелова не останется и следа. Нужно указать в протоколе, что он первый провел органолептическое исследование содержимого, а этот хмырь сам расскажет, по-хорошему или по-плохому, что в пузырьках.

Недолгом думая, Марцелов сковырнул ногтем блестящую пломбу и откупорил резиновую крышку, как у капель в нос.

Мужчина с мокрой шляпой на коленях смотрел на него, не отрываясь — пристально, с невозмутимым отстраненным сочувствием.

Точно наркоман, — пролетела мысль в голове Марцелова. Вот уж повезло, так повезло. Пожалуй, крупнейшая партия за всю историю города: за двенадцать лет в отделе он не припоминал задержаний столь крупных партий наркотиков.

В прошлом году на рынке по наводке изъяли двести граммов марихуаны, еще годом ранее — несколько граммов кокаина у заезжего бизнесмена в гостинице. Лет пять назад на стоянке дальнобойщиков конфисковали полкило метамфетамина. Так что, пожалуй, у него в руках крупнейшая партия за всю историю Огненска.

Черная спортивная сумка с накладным карманом тянула, по самым скромным прикидкам, килограммов на восемь, а то и на все десять — это по уголовному кодексу, особо крупный размер, статья двести двадцать восьмая часть третья — без вариантов.

Но… почему этот идиот так спокоен? Впрочем, ответ на поверхности, даже думать не нужно — под кайфом или кто-то его крышует. Однако, достаточно одного взгляда на его глаза, и даже человек, далекий от наркологии, уверенно скажет — принял дозу.

Марцелов держал перед собой пузырек на уровне глаз, а человек на стуле перед ним потянул носом воздух, прикрыв ужасные, темно-синие с прожилками веки. В дежурке наконец-то воцарилась тишина — ни звонков, ни хлопанья входной двери, ни криков нарядов и ругани задержанных. Полная, странная тишина.

Марцелов аккуратно приблизил пузырек к носу и вдохнул — сперва сдержанно, совсем чуть-чуть, но потом сильнее — потому что запаха как такового не было. Едва уловимый сладковатый аромат из забытого детства. Что это могло быть?

В голове вдруг прояснилось. Парадоксально, но он словно взглянул на вещи другими глазами, так, как никогда до этого не смотрел. Это было удивительно, неожиданно, свежо и ярко, настолько ярко, что он даже зажмурился.

Что же это за запах — вертелась в голове назойливая мысль. Видимо, последняя его собственная мысль. Потому что через мгновение пузырек выпал из рук и разлился на столе — по протоколу зазмеилась темная полоса, съедающая только что написанное: никто и никогда уже не разберет имени и фамилии задержанного.

То, что он увидел в следующий момент — точнее, уже не совсем он, а кто-то сидящий внутри него, повергло полицейского в сильное, почти ошеломленное состояние — но осознавал он это состояние всего несколько мгновений, пока кора головного мозга еще могла самостоятельно реагировать на внешние возбудители, пока зрение принадлежало ему, также, как и мысли были его мыслями — сержанта Марцелова.

Прямо перед собой он увидел человека, сидящего с открытым ртом, удивленного и испуганного одновременно, человека огромного, в мятой полицейской форме, с взлохмаченной шевелюрой и родинкой на носу.

Он увидел себя.

Как же глупо я выгляжу, подумал он. Какой я недоразвитый, тупой жирный кретин.

Потом он вспомнил, что хотел успеть на «Поле чудес» и на этом его собственная мыслительная деятельность оборвалась.


Глава 17

Неделю он трезвел, поглядывая на визитку. Первые дни лета выдались дождливыми, пахучими, сладкими. Память вечерами прижимала настолько, что он, возвращаясь из больницы, сидел в баре, обхватив голову руками, не говоря ни слова.

Возле него стоял неизменный стакан с отверткой, только теперь Андрей почти к нему не прикасался.

— Чего не пьешь? — спросил Стас, заметив, что стакан, который он налил час назад, до сих пор полон.

— Не могу, — ответил Андрей. — Не лезет.

— Странно. Вчера лезло. Что-то случилось? — опытный бармен всегда видит настроение клиента и определяет его состояние лучше дипломированного психолога. В этом кроется популярность небольших баров, а не в выпивке, как многие думают.

— Мне тут предложили кое-что. Вот не знаю, соглашаться или нет. Очень странное предложение.

— Надеюсь, это не собрания анонимных алкоголиков? — Стас мельком взглянул на Андрея и затем рассмеялся: — Да ты не волнуйся, я не обеднею!

— Нет. Кое-что посерьезнее. Раньше бы я никогда в такое не полез, но теперь…

— Не криминал, надеюсь.

Андрей отодвинул стакан с ядовитым оранжевым содержимым.

— Налей мне кофе.

— Не поздновато для кофе?

— Двойной.

— С коньяком?

— С лимоном.

— И правда что-то стряслось, — пробормотал Стас, заправляя кофемашину.

Он принял заказ от официантки, разлил текилу, смешал пару коктейлей для влюбленной парочки, готовой приступить к любовным играм прямо в баре и, наконец, поставил дымящуюся чашку перед Андреем.

— Корица, перец, соль, имбирь…

— Имбирь.

Стас взял с полки пузырек и вытряс в чашку имбирную пыль.

— Ну-с… говори, пока меня на куски не разорвали. — Народ у барной стойки прибывал: клерки, служащие, студенты, девушки и юноши, в компании и по одиночке — каждый искал кроме выпивки возможность пообщаться, не остаться один на один с собственной тенью. — Что-то мне подсказывает, дело непростое.

Андрей кивнул.

— Если в двух словах, предложили побыть подопытным кроликом.

— Чего? Кем-кем?

— В институте вирусологии… кстати, слышал про такой?

Стас покачал головой:

— Нет. Хотя…

— …туда требуются добровольцы для испытания лекарств. Ничего сложного, вкалывают вакцину, сидишь там месяц или два под наблюдением врачей или ученых, не знаю, кто там у них. Потом выписывают домой, ведешь дневник самочувствия, записываешь показатели: пульс, давление, аллергические реакции. Короче, все, что вылазит. И за это неплохо платят.

Стас покосился на Андрея.

— Неплохо — это сколько?

— Не меньше, чем я зарабатываю написанием статей про кондиционеры и памперсы. Даже больше. Плюс страховка. На случай…

— …если что-то пойдет не так и ты превратишься в мутанта.

Андрей кивнул.

— Типа, как… — Стас запнулся, но Андрей продолжил.

— Да, ты прав. Как у Саши. У нее что-то пошло не так. Один случай из тысячи или даже из миллиона. Но… как раз такие случаи и должно выявлять тестирование.

Стас помолчал, разглядывая прозрачный бокал, висящий над стойкой бара, махнул рукой в сторону посетителей, требующих срочно свою выпивку, потом ответил:

— Не знаю, что тебе посоветовать. Ты, наверное, и так все решил… Дело, черт побери, опасное. Малейшая ошибка в расчетах, а у нас сам знаешь, все через пень колоду, и все, ты овощ. Никому не нужен, никто к тебе не придет поменять памперс, чувак. К тому же, как я понимаю, испытывают что-то новое, экспериментальное. Вакцины для новых типов вирусов. Помнишь, что в прошлом году зимой творилось? — Он нахмурился, потом раздраженно крикнул толпе «Иду!!! Две минуты подождите!». — Я тут стоял с утра до вечера, пока сам в итоге не слег, — таких историй наслушался, волосы дыбом вставали. Вечером пришел человек с работы, ничего не предвещало. Покашливал. А утром жена нашла холодного в постели рядышком. Скрюченного. Как тебе такое?

Андрей кивнул. Он слышал все эти истории не раз и не два; передаваясь из уст в уста, они обрастали новыми леденящими подробностями, раз от раза делаясь все ужаснее. Он не слишком верил слухам, но и полностью отрицать их было невозможно — на горячую линию звонили люди, утверждавшие, что лично готовы засвидетельствовать сказанное и после того, как количество звонков стало критическим, Лезнер сказал: «Мы, конечно, должны проверять все эти звонки, когда не оказывается помощь, врачи неверно или специально квалифицируют смерти, чтобы снизить статистику. Кто дежурил на горячей линии, вы это слышали. Но… у нас просто не хватит сил. И я с вами хочу посоветоваться — стоит ли нам дальше нагнетать эту истерию, публиковать это, или может, было бы правильнее дать народу передышку, успокоить…»

— Опасное, — подтвердил Андрей. — Завтра медкомиссия. Там, в институте.

— Так ты уже…

— Именно.

— Вот так вот. — Стас не знал, что и сказать. Он автоматически взял бутылку Финляндии и принялся разливать заказ для квадратного рабочего, с бороды которого на стойку капали крупные дождевые капли. — Хоть звони оттуда.

— Там запрещены телефоны.

— Чертовы кулички, сгинешь и с концами.

Родители Андрея умерли один за одним три года назад и получается, кроме Саши у него никого не было. Стас был прав.

— Если завтра пройду комиссию, встретимся через два месяца. Все это время буду там на стационаре. Вот, зашел попрощаться.

Стас попытался ответить что-то с юмором, но у него не вышло — лицо застыло, словно он провожал знакомого на верную смерть и не понимал, как вообще на такое можно решиться.

— Слушай… — Стас поставил перед бородатым рюмки. Тот опрокинул их залпом, одна за одной, даже не поморщившись.

— Повтори, — бросил он коротко через стойку.

— …слушай, — Стас потянулся за бутылкой. — А вообще, ты крутой. Нет, честно. Я бы обосрался от страха и в жизни не бы не согласился проводить над собой опыты. И дело-то даже не в том, что у меня нет дочери, котор… пока нет дочери, и сына нет, но, если будут… — он машинально, на глаз, отмерил по полтиннику в прозрачные рюмки. Этот клиент предпочитал пить финскую водку именно так, три раза по две стопки по пятьдесят граммов, не закусывая, — …может получиться, что ты поможешь кому-то еще. — Он хотел сказать, «раз не получилось помочь своей дочери». Андрей по глазам видел, но Стас не стал это говорить. Он повернулся, что-то достал с крючка позади стойки и протянул закрытую ладонь Андрею. — На, возьми.

— Что это?

— Бери. Это серебряный крестик, достался мне от прабабки, она знахаркой была.

— Я же не верующий, не надо… оставь себе. — Андрей отстранил руку Стаса.

Стас молча вложил ему крестик в ладонь и сжал.

— Понятие не имею, как это работает, но поверь. Просто возьми и все. На всякий случай.

Андрей пожал плечами.

— Если ты настаиваешь. Хорошо. Спасибо. — Он сунул крестик во внутренний карман куртки. — Но, боюсь, это мало чем поможет. Скорее тут нужна головка чеснока с фитонцидами.

— Чеснок сам купишь, — сказал Стас. — Передавай привет Саше.


Андрей приехал к воротом института на такси. Оказалось, что в навигаторах такого адреса не существует, а место, где по идее должно выситься здание НИИ, на всех картах отмечено сплошным лесным массивом, к которому тянулась проселочная дорога сомнительного качества.

Тем не менее, оказалось, что на пятнадцатом километре шоссе есть съезд под знаком, выводящий на ровную бетонную дорогу из плит, такие обычно вели к безымянным воинским частям и секретным полигонам.

— Штраф платите? — лениво спросил таксист, пожилой узбек с блуждающей полуулыбкой на лице.

— Да, плачу. Едем, — ответил Андрей.

— Хорошо.

Они свернули в высоченный сосновый бор. Мимо пронеслась ржавая табличка с красными буквами «Охраняемая зона. Въезд строго запрещен. Биологическая опасность».

Водитель покосился, потом сказал:

— Еще не поздно повернуть назад, уважаемый. Надеюсь, вы знаете, куда едете.

Андрей почувствовал, как внутри шевельнулся червячок сомнения, словно бы голосом этого полного узбека с лицом Будды Провидение предостерегало его от опасного поворота в жизни. Никто не гарантировал, что он вернется назад этой же дорогой. Если вообще вернется.

Лес густел. Солнце скрылось в облаках и постепенно стало совсем темно. С каждым километром тревога все сильнее накрывала его, в голову лезли тревожные мысли, можно было подумать, что его везут на заклание. Жизнь за жизнь.

Готов ли он отдать свою жизнь за Сашину? Что за вопрос? Конечно, сию же секунду. Но был ли этот ответ честным — если бы перед ним сейчас встал такой выбор, сделал бы он его не колеблясь? А если это чья-то другая жизнь? Другого, незнакомого ему ребенка, который в эту секунду стоит перед дверью медкабинета и волны страха гуляют в его маленьком беззащитном теле, сердце сжимается, и он совершенно один в зловещей пустоте коридора слышит незнакомый безразличный голос: «Следующий».

Готов ли он отдать свою жизнь за жизнь другого человека, ведь никакой гарантии нет? И человек этот может быть не ребенком, а вполне взрослым человеком, не обязательно при этом, хорошим. Например, таким, как он сам. Он готов отдать свою жизнь ради себя, в конце концов? И нужно ли вообще кого-то спасать? Может быть, спасать нужно его самого?

Андрей смотрел на серую полоску дороги и странные мысли лезли в его голову. Внутренний голос молчал, он даже жалел, что его не слышно. Узбек посуровел. Он уже не улыбался, а молча держал руль — ему не нравилось, куда катятся колеса старого жигуля Атмосфера леса и вообще всего этого места была какая-то чужая, гнетущая, опасная.

— Чтобы поймать тигрёнка, нужно войти в логово тигра, — пробормотал узбек.

— Что вы сказали?

Таксист промолчал. Километров десять спустя, когда терпение и нервы узбека, судя по его плотно сжатым губам, были на пределе, из чащи вынырнула ограда, ворота с красной звездой, на высоких столбах замерли серебристые глазницы прожекторов. Небольшую стоянку возле проходной занимала всего одна машина — карета скорой помощи.

Андрей отвел от нее взгляд, но предательский холодок, тут как тут, прокрался за поясницу. Позвоночник заныл странной тягучей болью, такого еще с ним не случалось.

Не хватало медкомиссию провалить, подумал он.

Узбек, принимая деньги, покачал головой.

— Я не предлагаю подождать, — сказал он, озираясь. Ни души, ни единого человека рядом с оградой, возле нее или позади. — Извини, брат, нужно срочно по делам ехать. Если ты не ошибся адресом, тогда я…

Андрей открыл дверь. Свежий сосновый аромат, тягучий, едкий, с привкусом смолы и шишек ударил в нос — это был совсем другой воздух, нежели в городе, — чистый, первозданный, опасный.

— Да, — над проходной Андрей увидел красную табличку с золотистыми буквами «Министерство здравоохранения Российской Федерации. НИИ вирусологии». — Мне сюда и нужно, езжай, — сказал он таксисту, закрывая дверь.

Тот моментально нажал на газ и через минуту шум двигателя растаял в тягучем шепоте вековых сосен. Андрей остался один перед воротами стального цвета с пугающими алыми звездами, будто вырезанными по живому. Из караульного помещения рядом с воротами, не отворачивая головы, тяжелым пристальным взглядом на него смотрел человек. Лица его не было видно за ликующим стеклом и толстой решеткой. Однако, Андрей чувствовал его взгляд. Так смотрят на потенциальных преступников перед тем, как спустить собак.

Вдалеке закуковала кукушка. В молчании леса ухающий пророческий глас казался жутковатым. Андрей вдруг почувствовал, как сердце начинает сжимать холодный приступ панической атаки. Он с удовольствием, нет, — с огромной радостью сейчас бы опрокинул граммов двести коньяка, чтобы усмирить тремор в руках.

Когда стоишь перед глухими воротами черт знает где, перед воротами с красными звездами, означающими только одно: это место не для развлечений, — очень хорошо начинаешь понимать — перешагнешь черту, назад пути не будет. Так просто отсюда не выходят.

Что пробурчал узбек, который его подвозил? Кажется, что-то вроде: «Чтобы поймать тигрёнка, нужно войти в логово тигра».

Нужно войти в логово тигра.

Нужно войти. Другого пути нет.

Железная дверь проходной приоткрылась, показалось лицо — обычное, невзрачное, серое.

— Молодой человек, — услышал он сухой казенный голос. — Вы тут что-то забыли? Это охраняемая территория.

— Я на медосмотр, — сказал Андрей, глядя в сторону ворот. Еще не поздно повернуться и пойти прочь. Еще не поздно. Но с чего он решил, что потом будет поздно? Всегда можно отказаться… но внутренний голос подсказывал, что это не так. Отказаться будет нельзя.

— Ааа, — протянул человек, выходя на ступеньки. — Тогда проходите. Паспорт покажите и запишитесь в журнал. Потом прямо по аллее до главного корпуса. Там сбор… — он оглянулся, посмотрел на часы, — поспешите, осталось пятнадцать минут. У нас очень строго.

Андрей бросил прощальный, ему так показалось почему-то, что это был именно прощальный взгляд на дорогу, скрывающуюся в сосновом бору, вздохнул и нетвердой походкой пошел к проходной, на ходу доставая паспорт из нагрудного кармана.

Через пять минут, под рентгеновским взглядом охранника, записав свои данные в потрепанный журнал, он пересек границу института.

В светлом фойе первого корпуса, представлявшего собой типичное здание времен СССР — серое, длинное, четырехэтажное, похожее на городскую больницу, он увидел разношерстную группу людей, стоявших молча и насуплено. Никто ни с кем не разговаривал, друг от друга они располагались не слишком далеко, но и не близко, — как незнакомые люди на автобусной остановке, которых на несколько десятков минут свела судьба. Однако здесь им предстояло узнать друг друга гораздо ближе и провести под одной крышей два месяца. Это гораздо дольше чем, например, в плацкартном или купейном вагоне по пути в Сочи. Хочешь не хочешь, а общаться придется и не факт, что все попутчики окажутся веселыми приятными людьми.

Он заметил, что мужчин и женщин примерно поровну. Есть совсем молодые — видимо, студенты, а есть и те, кому можно было дать лет шестьдесят. Андрей подошел поближе, поздоровался.

— Здесь группа на испытание вакцины? — спросил он, чтобы отогнать страх, шевелящийся в районе диафрагмы и сжимающий желудок мерзким ледяным обручем.

К нему повернулось несколько человек, смерили оценивающим взглядом, но никто не произнес ни слова.

— Верно, — вдруг ответил патлатый парень, похожий на рок-музыканта, которого он сразу не заметил, потому что тот стоял за толстым, просто огромным мужчиной в легких льняных штанах. Несмотря на кондиционер, с толстяка градом катился пот. Видимо, он нервничал за троих. — Вы попали в самое начало вечеринки и ничего не потеряли. Разве что без бара народ слегка контуженный.

Женщина в строгих очках и длинной юбке ниже колен посмотрела на парня осуждающе. Ее высокий, красивый лоб прорезали три горизонтальные морщины. Она хотела что-то сказать, но передумала — открыла рот и закрыла его. Андрей подумал, что туда могла бы залететь муха, пролетай она рядом — ее бы просто засосало, такой огромный рот был у дамы.

Он улыбнулся парню, сразу полегчало. Даже самый простой эмоциональный контакт, который ни к чему не обязывает, дает ощущение некоей защиты: теперь ты не один.

Теперь я не один, подумал он. Но другие люди, стоящие тут, похоже не разделяли его оптимизма. В большинстве своем, лица были сильно напряжены, испуганы и по ним явно читалось, что будь у них выбор, они бы тотчас ушли отсюда.

Однако, не от хорошей жизни они здесь находились, понял Андрей. И не моральный выбор, пресловутая битва добра и зла привела их сюда. Впрочем, что греха таить, приличное вознаграждение по итогам испытаний было не лишним и нечего строить из себя святого. Каждый из этих людей не лучше и не хуже, но не у каждого дочь лежит в коме. Хотя разве ставит этот факт его выше других?

Он почувствовал, что покраснел, будто кто-то уличил его в неподобающей гордыне. Кто-то схватил его за руку и выкрикнул, чтобы всем было слышно: «Этот парень здесь из-за бабла! Он только прикрывается своей дочкой, а на самом деле, у него не оплачен счет за квартиру уже три месяца. А еще он беспробудно пьет и винит в этом всех подряд, только не себя! Еще бы, он ведь жертва! Жертва! Жертва!»

Андрей зажмурился и встряхнул головой, потом глубоко вдохнул. Наваждение исчезло.

Между тем, через боковую пластиковую дверь без таблички в холл вошел человек в белом халате с голубым бэджем на груди. Потом Андрей узнал, что бэджи распределялись по цветам и голубой означал самый верхний уровень доступа.

— Здравствуйте, — обратился к ним вошедший. — Спасибо, что приняли наше предложение. Меня зовут Илья Лукин, я заведующий лабораторией НИИ, где вы проведете следующие два месяца.

По залу пошел легкий ропот. Люди заволновались.

— Не пугайтесь, — продолжил Лукин — Каждому из вас будет выделена комфортабельная палата со всеми удобствами, четырехразовое питание, досуг, игры, фитнес-зал, атлетический зал, бассейн и даже тир в подвале третьего корпуса. В определенные часы вы можете свободно гулять по территории комплекса, наслаждаться природой и целебным воздухом. Знаю, что в городе с этим проблема. — Он окинул взглядом людей, кивнул сам себе, зачесал пятерней русые волосы. — Единственное, с чем у нас строго — это распорядок и конфиденциальность. С распорядком вы ознакомитесь в своих палатах, он висит в рамке на внутренней стороне двери каждой палаты. Скажу лишь, что повторное нарушение распорядка, например, опоздание на процедуры без уважительной причины ведет к расторжению контракта. Вы лишаетесь страховки и каких-бы то ни было выплат кроме билета до Огненска.

Но самое важное, это безопасность. Мы тратим колоссальные средства на разработку вакцин. Поэтому малейшее нарушение коммерческой тайны может обойтись нам очень дорого. Когда вы соглашались участвовать в программе, то знали, что в течение всего времени пребывания на территории НИИ, вы будете лишены связи с внешним миром. Поэтому, если при вас есть любые мобильные телефоны, рации, средства связи, фотографические устройство, нужно сдать их представителю службы безопасности за стойкой. — Он указал на плотного человека в униформе с эмблемой парящего орла на рукаве и надписью «Служба безопасности» на рубашке.

— Да… — Лукин достал из папки, которую держал в руках стопку листов, — перед тем, как вы подпишите контракт, еще не поздно, кого не устраивают эти простые условия покинуть расположение НИИ.

Никто не сдвинулся с места. Кажется, люди знали на что шли.

— Вот и прекрасно. Тогда сдайте средства связи и проходите в зал перед вами, там установлены столики, стулья, заполните контракты и подпишите их. Не торопитесь… все успеют, теперь точно никуда не нужно спешить, — он попытался чуть замедлить поток хлынувших к стойке людей.

Андрей огляделся. Страх постепенно испарился. Теперь он, скорее, испытывал любопытство — как журналист и как человек. В конце концов, подумал он, я давно не смотрел на мир трезвыми глазами.

На дальней стене висел стандартный пожарный щит, рядом стояла большая кадка с растением выше человеческого роста. На его ветвях он заметил одинокую елочную игрушку, оставшуюся, видимо, с прошлого нового года. На левой от входа стене в аккуратных рамочках висели грамоты с золотыми гербами, между ними — портрет неизвестного мужчины, иронически смотрящего из-под золотых очков. Тут же находился длинный, порядка пяти метров, стенд на колесиках — там под стеклом размещались фотографии многочисленных лабораторий, людей, уставившихся в микроскопы, снимки симпозиумов и научных конференций, вырезки из газет, и… он даже заметил скриншот родного портала со статьей про эпидемию гриппа — он написал эту статью два с половиной года назад, еще до того, как Саша…

На высоте четырех или пяти метров белоснежную стену украшали золотые буквы «НИИ вирусологии. Основан в 1953 году». От надписи веяло солидностью.

Очередь на досмотре потихоньку двигалась — люди проходили через рамку, иногда что-то звенело и им проходилось возвращаться. Андрей шел замыкающим. Он достал смартфон, положил его в корзиночку и прошел рамку. Охранник кивнул, попросил выключить телефон, после чего опустил его в ячейку и сделал запись в журнале.

— Получите телефон на выходе, — сказал он.

Андрей кивнул.

— Хорошо.

— Проходите, заполняете контракт.

Кабинет, заполненный людьми из группы, оказался просторным залом с круглыми столиками и стульями.

— Внимательно заполните контракт. От вас требуется только написать свою фамилию и имя на первой странице и расписаться на последней, указав также свой фактический адрес. Как будете готовы, вложите контракты в паспорта, я пройду и соберу их. Паспорта вы получите через два месяца.

— Что же это… — послышался чей-то голос, — мы тут типа рабы что ли? Зачем вам паспорта?

Лукин оглядел зал. Это сказал пожилой человек с загорелым лицом голливудского актера.

— Паспорта нужны для сверки, чтобы избежать ошибок в контракте. Это для вашей же пользы. И потом, хочу вам напомнить, что вы здесь находитесь не на курорте. Поэтому документы хранятся в сейфе, надежно и в безопасности.

— Ладно, — нехотя отозвался он. — Порядок есть порядок.

— Именно, — сказал Лукин.

На столах заскрипели ручки. Андрей быстро заполнил свой контракт, на мгновение задумался, когда писал адрес — вписал съемную квартиру и расписался.

С женой он столкнулся примерно месяц назад, опять в больнице. Она не препятствовала тому, чтобы он приходил Саше, но избегала встреч. В этот раз она подошла к нему сама и холодным голосом сообщила: «Я подала документы на развод. Давай сделаем это и забудем друг друга. Я не хочу тебя больше знать и видеть». И ушла, стуча каблуками по больничной плитке.

За день до отъезда он зашел к Саше в палату, приставил стул к ее кровати и долго смотрел на чистое спокойное лицо. Ему показалось, что в этот раз оно было умиротворенным, и наверняка, он был в этом уверен на сто процентов, проснись она сейчас и расскажи ей Андрей о предстоящем испытании вакцины, на которое он согласился, Саша бы с серьезным видом сказала:

— Папа, это очень важное дело. Очень полезное. Посмотри, как нас много — и она показала рукой на галдящую группу малышей, которые выходили из медкабинета с веселыми шариками и счастливыми лицами. Посмотри, папа. Нам очень весело, потому что это совсем совсем не больно! А еще, каждый, кому дядя в смешном колпаке сделал укольчик, получает шарик с животным! Теперь это его домашнее ручное животное, это же здорово! — Она задорно смеялась, ее розовое платьице развевалось, когда она кружилась и маленькие ножки в белых туфельках топали по полу — топ-топ, топ-топ, топ-топ. — Папа, а ты вот скажи мне, посмотри на меня, я знаю, ты тут, ты видишь меня и знаешь, ведь ты все знаешь! Папуля, а какое животное досталось мне?

— Молодой человек… — кто-то теребил его по плечу. Андрей дернулся, окинул взглядом помещение с высоким потолком, вокруг незнакомые люди с листами в руках, он испугался, что кто-то заметил его секундное замешательство, но каждый из присутствующих был занят своим делом. Он посмотрел поверх плеча. Рядом стояла светловолосая девушка с карими глазами. Она смутилась, поняв, что застала его врасплох. Виноватое выражение лица сменилось тревогой — все-таки вторжение в личное пространство незнакомого человека в наше время, как правило, не сулит ничего хорошего. — Вы не одолжите мне ручку? — сказала она. — Моя почему-то не пишет.

Андрей улыбнулся.

— Конечно, — он протянул шариковую ручку. — Пожалуйста. Кстати… меня зовут Андрей. Видимо, следующие пару месяцев мы будем соседями. — Он поймал себя на мысли, что ему хотелось бы, чтобы они были соседями.

— Очень приятно, а я — Мария. Как в сериале, — просто Мария, — она негромко засмеялась. — Но можно и просто Маша.

Их пальцы на мгновение соприкоснулись, и Андрей подумал: как же банально это смотрится в кино и как на самом деле бьет током в реальной жизни — орбита совершенно незнакомого человека пересекает твою орбиту и вот вы, секунду назад не имеющие понятия о существовании друг друга, смотрите в глаза чуть дольше обычного, гадая, что же будет дальше.

Но силы тяготения уже начали свою деятельность, силы, которым подчиняется все в этом мире — от мельчайшего атома, до гигантских суперзвезд, силы, чья власть простирается неизмеримо дальше и шире видимой вселенной. Провидение, судьба, рок, неизбежность, фатализм — одни слепо покоряются неведомым силам, другие — и есть ее суть, порождение, средоточие, маяк и лампа для затерявшихся в бездне хаоса мотыльков.


Глава 18

Гаврилов или Галилов, этот серый невзрачный господин с корочкой капитана ФСБ, поддельной или настоящей, определить было невозможно, уходя — не запер дверь и поэтому их план, несмотря на всю его спонтанность, мог выгореть.

Никто из них не участвовал ни в каких потасовках, не отрабатывал приемы самообороны (Трошин два раза в неделю ходил на плавание в пятый корпус, Золотов давно забросил любую физкультура, а Лукин предпочитал киберспорт), поэтому при всей кажущейся простоте, особенно, если судить по фильмам, они понимали, что обездвижить вооруженного обученного человека даже втроем будет делом крайне непростым и очень опасным.

Лукин нажал на ручку и приоткрыл дверь. В маленькую щелку он увидел огромного, гораздо больше, чем тот казался в камере видеонаблюдения, охранника.

Тот стоял возле окна, качая головой, словно в его ушах играл какой-нибудь Марк Нопфлер с его «Money for nothing». Вероятно, если бы так и было на самом деле, уложить этого парня не составило труда, однако никаких наушников в его ломаных борцовских ушах не наблюдалось.

Только бы не заскрипела, только бы не заскрипела, повторял про себя Трошин, глядя как Илья открывает дверь левой рукой. В правой, наизготовку он держал шокер. Пот градом катил по спине директора, сердце стучал так, словно он готовился стартовать гонку с голодными львами.

Золотов напряженно дышал, Трошин же, на удивление самому себе казался спокойным. Вероятно, сказывалась работа военным врачом в Афгане — там он повидал много страшных вещей, от которых до сих пор вскакивал по ночам с немым воплем. Тем не менее, это было давно, а противник стоял перед ними сейчас.

Обычно в институте не случалось эксцессов, требующих усмирения пациентов. За всю историю испытания вакцин такое случалось от силы раза три-четыре, разумеется, этим занималась служба безопасности.

Лукин иногда сталкивался с неконтролируемой агрессией испытуемых, но он привык решать проблемы методом убеждения и лишь раз зарядил оплеуху одной даме, когда та в процедурной начала вдруг снимать с себя одежду и недвусмысленно склонять его к сексу.

Он так и написал в журнале наблюдений: «Пациентка 24. На двенадцатый день резкий рост либидо, утрата контроля. Проверить A4S1 на возможные побочные реакции со стороны половой системы».

Иногда подобные казусы приводили к открытиям мирового масштаба, как в случае с силденафилом или «Виагрой», который совершенно случайно проявил свои побочные свойства при лечении стенокардии.

Толпа выходила из здания, и охранник наблюдал за людьми через окно третьего этажа. Лукин открыл дверь полностью, сделал шаг по направлению к столу — он сдерживал дыхание и хотел, как можно ближе подойти к охраннику, чтобы в последнее мгновение одним рывком всадить шокер в шею.

Он сделал еще один шаг, на цыпочках, когда старый дубовый паркет под его ступней предательски скрипнул. Негромко, можно сказать, вообще неслышно, но этого хватило. Громила повел ухом и, хотя он не отрывал взгляда от происходящего за окном, услышал, почувствовал, как за его спиной что-то происходит.

Медлить больше было нельзя.

Резким движением Лукин оттолкнулся от пола и прыгнул. На лету он заметил, как охранник медленно поворачивается и на его лице вместо безмятежного скучающего выражения появляется удивление, которое, впрочем, быстро сменяется испугом. Сначала он даже не понимает, что происходит, откуда взялись эти трое людей с перекошенными потными лицами. Уходя, Гаврилов сказал: «сторожи их». И все. Он не сказал, как сторожить и что делать в случае проблем. Предполагалось, что проблем не будет. И бугай почему-то был уверен, что кабинет заперт. Он не слышал звуков изнутри и в конце концов расслабился. А зря.

Его мозг рефлекторно отдал приказ рукам — оружие, но время было потеряно — в боевой ситуации он бы никогда не позволил себе такого, на войне все четко, каждый патрон, пистолет, нож, граната — на своих местах, нужно лишь одно мгновение, чтобы достать оружие и привести его к бою. Он слишком долго соображал, стрелять или бить, приказа не было, и он замешкался.

Нога Лукина проскользнула. Туфли по паркету буксовали и прыжок получился смазанным. Охранник успел выставить руку и мощный боковой удар в плечо потряс Лукина — если бы удар пришелся в голову, скорее всего, Лукин бы отправился вслед за Верой Ильиничной.

Падая, Лукин зацепился за стол, почувствовал острую боль в бедре — в его вытянутой руке искрил шокер. Превозмогая боль, он ринулся вперед, сметая со стола бумаги. Врезался чуть ниже поднятой руки охранника, и они повалились вместе на пол — шокер погрузился во что-то мягкое, потом голова Лукина ударилась о стену и в ушах разлился глухой тяжелый гул.

Дальнейшее он смутно воспринимал — тела, месиво, удары, удары, удары, сдавленный стон. Тяжесть, окружавшая его, вдруг исчезла и когда он открыл глаза, то увидел перед собой огромную человеческую тушу, распластавшуюся на полу. Из открытого глаза торчал шприц, вошедший туда по самый упор для пальцев. Второй шприц торчал из бедра.

Возле стола стоял взлохмаченный Трошин, а Золотов, присев на стул, потирал ладони.

Охранник уставился в потолок, из его рта пузырилась пена, но грудь уже не поднималась. Он не дышал.

— Готов, — бросил Трошин, будто вспомнив былое. — Здоровый, гад!

— Еще немного и он бы нас раскидал, — Золотов, словно не веря, что им это удалось, озирался по сторонам. — Ты успел его достать, — он кивнул Лукину на лежащий под столом шокер. — Но тебя он приложил капитально. — Протянув руку Лукину, Золотов помог тому подняться.

— Неплохо, — заметил Трошин шишку на голове зав лаборатории. — Тошноты нет? Шум в ушах? Он впечатал тебя в стену головой.

Лукин прикоснулся к шишке, поморщился:

— Нет, все нормально. Немного кружится, но это пройдет. Зато ему меньше повезло. Мертв?

Трошин пожал плечами.

— Сейчас это не так важно, даже если очухается, то не скоро. Нужно его убрать отсюда и как можно быстрее, если кто-то вдруг услышал звуки потасовки. Потом… потом нужно понять, что тут вообще творится.

— Раздобыть телефон, — сказал Золотов.

Они посмотрели друг на друга. Помятые, в пятнах пыли, но живые.

— У меня есть рабочий мобильник, но он в кабинете лаборатории, — сказал Лукин.

— У меня только тот, что отдал, — Золотов пожал плечами. — Кстати… может быть у Веры Ильиничны?

Трошин, снял со спинки стула сумку секретаря и вывернул ее на стол. В другое время, он, разумеется, никогда бы так не сделал, но сейчас было не до соблюдения правил приличия. К тому же, судя по всему, Вере Ильиничне эта сумка больше никогда не понадобится.

По столу разлетелись десятки мелких женских штучек — от косметического карандаша до точилки, билеты на проезд, небольшой блокнотик в цветочек, флэшка, электронная читалка, пузырек таблеток, два тюбика помады, суперклей и… пачка презервативов. Телефона среди всего этого хозяйства не наблюдалось.

— Что уставились? — спросил Трошин, сгребая все назад в сумку. — Она женщина взрослая…

— Ну-ну, — хохотнул Лукин, — оно и видно.

— Сейчас еще по башке добавлю, — огрызнулся Трошин, но беззлобно. — Надо посмотреть, может быть она его с собой взяла. — Он посмотрел на Золотова.

— С собой? Мне что ли смотреть?

— Твой кабинет, — сказал Трошин, — ты и смотри.

Золотов сверкнул глазами, но повиновался. Он понимал, чем быстрее они выберутся, чем скорее вызовут полицию, тем больше шансов уцелеть в этой неприятной истории. Перед глазами стоял багор, медленно входящий в череп ничего не понимающей женщины в актовом зале корпуса номер три. Кто вообще способен на такое и, главное, зачем? Чем вызвана подобная жестокость? Это может быть секта фанатиков или что-то подобное. Даже террористы, насколько он мог судить из выпусков новостей обычно выдвигали какие-то требования, а не убивали своих жертв без причины. К тому же, сначала она мирно стояла вместе со всеми, слушая долговязого Гаврилова, вещавшего со сцены невразумительный, совершенно неадекватный текст.

Медленно, крадучись, Золотов вышел в фойе, посмотрел по сторонам — в коридоре не было ни одного человека. По субботам институт обычно пустовал — официальный выходной, из работников только начальник лаборатории да несколько дежурных врачей. Административный корпус по выходным пустовал, но сегодня должна была приехать делегация из Москвы для проверки заключительной стадии испытания вакцины. Ставки были очень высоки, столица с ее десятью миллионами жителей очень нуждалась в действенной отечественной защите от вирусной угрозы и проверки из различных ведомств следовали одна за другой.

Он постоял с полминуты, прислушиваясь к звукам на первом этаже. Тишина. Затем быстрым шагом пересек фойе и очутился у дверей своего кабинета. Дернул ручку. Утром он заскочил сюда, поставил портфель на стол и, не теряя времени, поспешил к Трошину, надеясь, что совещание долго не продлится. Запирать не стал.

Вера Ильинична лежала точно там, где они увидели ее на мониторе — за массивным письменным столом. Одна ее босоножка и правда немного торчала. Золотов почувствовал легкую тошноту, сейчас ему придется обыскивать труп, и он не испытывал по этому поводу никакой радости.

Когда он понял, что происходящее — реально, а не чья-то неуместная шутка к Хэллоуину, то первой мыслью было, что это дело рук «Фармапрома», а именно, директора этой конторы, Якова Халилова, человека беспринципного, жесткого и очень опасного. Создав империю «Фармапром» практически с нуля в лихие девяностые, он не просто выстоял, сколотив состояние на перепродаже лекарств государству, но и вовремя сориентировался, легализовав теневой бизнес путем скупки акций нищих фармацевтических заводов и научно-исследовательских институтов. На него было совершено несколько покушений — месть за несговорчивость и теперь от прежнего Халилова мало что осталось — он почти целиком состоял из искусственных и донорских органов, передвигаясь на инвалидной коляске с голосовым управлением.

Золотову было прекрасно известно, что Трошин отверг предложение Халилова о продаже контрольного пакета акций института «Фармапрому» и тот, мягко говоря, расстроился. Это могло быть его рук дело, даже скорее всего, что его… но… методы. При всей своей жесткости и даже жестокости, Халилов был, прежде всего, бизнесменом, так же, как и Трошин. Поэтому не шел на пролом, а предпочитал действовать цивилизованно, перекупая все, до чего мог дотянуться — вот и ему сделал предложение, от которого Золотов не смог отказаться. Действительно, трудно было отказаться от цифры, которую нарисовал Халилов на чистом листе.

Он подошел к столу и нагнулся, затаив дыхание. Вера Ильинична лежала на спине, раскинув руки, словно птица. Между глаз у нее алела маленькая аккуратная дырочка. Струйка крови, тоненькая и едва заметная, смешалась с тушью и засохла внутри едва заметной морщинки. Глаза были открыты и выражали недоумение. Он невольно засмотрелся, забыв о своих страхах. Какие красивые глаза…

Нехотя Золотов положил руки на ее темно-зеленый костюм. Ему очень не хотелось трогать мертвую женщину, но выхода не было. Обыскав наружные карманы и ничего там не обнаружив, он полез во внутрь блузки. Ее грудь была еще теплой, по крайней мере, ему так показалось. Подавив желание отдернуть руки, он понял, что коснулся ее затвердевшего соска — она была без бюстгальтера.

Вот же старый хрен, подумал Золотов. Теперь понятно, почему ты так любишь рабочие субботы. Сам бы и обыскивал свою даму сердца… Он, наконец, нащупал небольшой внутренний карман и влез в него тремя пальцами. Твердый предмет. Да!

Он возликовал. Это была старенькая раскладушка Моторола, неизвестно какого года выпуска. Быстро открыв крышку телефона, он нажал на кнопку звонка. Экран засветился. Индикатор заряда батареи показывал одно деление. Одно, мать его, деление! Он мгновенно захлопнул крышку. Сердце стучало.

Черт! Еще экран светится на полную яркость, расходуя энергию, а как уменьшить или отключить подсветку, Золотов понятия не имел.

Нужно подумать, куда позвонить. Или пойти посоветоваться с Трошиным? Зачем, когда у него своя голова на плечах. Сидя за столом, рядом с распростертым трупом с торчащими сосками, Золотов попытался сосредоточиться. Получалось плохо, он то и дело поглядывал на Веру Ильиничну, пытаясь представить, какова она… в постели.

Господи, подумал он, ну и мысли у меня. Хорошо, что никто их не видит и не слышит, никто не может узнать, о чем я думаю на самом деле. Куда же звонить? Куда? В полицию? Не поверят. Бесполезно даже пытаться. Снимет трубку уставший лейтенант, услышит, что в институте вирусологии (а где это?) произошел рейдерский захват (что-что?), террористы, или кто-то на них похожий согнали людей в актовый зал, а руководство заперли в кабинете директора, секретарь убита. И еще… один из тех, кого террористы собрали в актовом зале (зачем? Понятия не имею!) всадил другому пожарный багор в голову по самую рукоятку. Просто так. Для красоты, наверное.

Скорее, после такого сообщения о преступлении весь городской отдел полиции ляжет со смеху над очередным шизанутым выдумщиком.

Золотов поднял руку и приоткрыл ящик стола — не вставая он нащупал там блокнот. Может быть, здесь найдется какой-то нужный телефон? Рука наткнулась на металлическую фляжку с коньяком. Недолго думая, он вытянул ее из ящика и сделал хороший глоток. Крупная дрожь, которую он почти перестал замечать, заметно улеглась.

Так. Нужно. Отыскать. Кому. Позвонить.

Золотов открыл записную книжку. На первой странице он прочел изречение, старательно обведенное ручкой несколько раз: «Будь мертв, будь абсолютно мертв и делай все, что хочешь. Все будет хорошо».

Черт, подумал он. Легко написать, да трудно выполнить. Он сделал еще один глоток и его взгляд снова невольно скользнул под блузку мертвой женщины. Она вполне ничего. Даже, учитывая, сколько ей лет и…

Внезапно из кармана пиджака, куда он опустил телефон, послышался резкий зуммер, телефон завибрировал мелко и противно. Золотов вздрогнул, его словно пробило разрядом электрического тока. Он запустил руку в карман, выудил оттуда раскладушку и автоматически ее раскрыл, не особо соображая, что делает.

— Алло, — послышалось из трубки. — Вера? Веруся, ты где? Не слышу тебя. Алло!

Золотов судорожно соображал, что делать. Повесить трубку? Сказать правду, что она убита и нужно срочно вызвать полицию? Заряд телефона на нуле. Каждое новое слово лишает их надежды на спасение. А если это мать?

Он ответ взгляд от полуобнаженной груди секретарши, как будто его застали врасплох за игрой в «доктора».

— Да… — сказал он в трубку, ни имея ни малейшего понятия, что говорить дальше.

— Мм… — встревоженный женский голос осекся. — А где Вера? Я не туда попала? Простите…

Золотов слегка сменил положение. Мышцы в сидячей полусогнутой позе мгновенно затекли. Выпитый коньяк сбил фокус мыслей, которые теперь, несмотря на грозящую опасность, текли медленно и неспешно, концентрируясь, в основном, вокруг стройной фигуры мертвой женщины.

Не так уж она и стара, зато фигура какая, — думал он, вслушиваясь в тревожный голос, раздающийся из трубки.

Неожиданно дверь кабинета распахнулась. Золотов дернулся, ударившись головой о крышку стола — он и не заметил, как незаметно влез под стол, пристроившись возле полураздетого трупа.

— Эй, ты где? — послышался голос Трошина, затем стук ботинок о паркет. — Чего так долго?

Пару секунд спустя две пары глаз смотрели на него сверху.

— Золотов… ты… нашел телефон? — медленно произнес Трошин, переводя взгляд с обескураженной физиономии подчиненного на обнаженную грудь своей мертвой любовницы.

— У ней… во внутреннем кармане. Это… не то… что… — запинаясь, начал было Золотов, но его прервал голос из трубки, которую он держал в руке.

— Алло, алло! Вы меня слышите? — верещала трубка.

— Ты кому-то позвонил? — Трошин побагровел. — Тебе сказано было найти телефон! Кому ты, черт возьми, звонишь?

— Никому! Он сам зазвонил, — Золотов попытался выбраться из-под стола, но снова ударился о крышку. Стоящей на столе глобус подпрыгнул и с грохотом свалился на пол.

— Твою мать! — хрипло гаркнул Трошин. — Ему было невыносимо видеть Веру в таком виде, зная, что их секрет теперь известен всему миру. И еще хуже предполагать, что Золотов трогал ее грудь, пусть даже и мертвую. Особенно мертвую.

— Держите! — Золотов всучил ему раскладушку. — Сами общайтесь. — Ему, наконец, удалось выскользнуть из-под стола, и он решил отойти подальше. Окна кабинета выходили на другую сторону здания, весной здесь расцветал фруктовый сад, чуть поодаль раскинулся небольшой парк с озером, пешеходные дорожки со скамьями для отдыха и заросли кустов, — все это с приходом зимы занесло снегом и выглядело довольно уныло.

— Кто это? — спросил Трошин, взяв себя в руки.

Трубка не унималась.

— Вера, Верочка, что там у тебя происходит?! Ау!

— Понятия не имею, — сказал Золотов, сверкая глазами. — Я только нашел трубку, как она зазвонила. Подруга, скорее всего. Кстати, там один процент зарядки.

Лукин быстро взглянул на шефа и выхватил трубку. До того не сразу дошло сказанное, он вращал головой на толстой красной шее, то и дело поглядывая на Веру. Она смотрела на него влюбленным взглядом, как всегда. Как всегда, думал он, сжимая кулаки.

— Алло, — закричал Лукин в трубку. — Слышите? Вера мертва, ее убили! Убили! Срочно вызывайте в институт полицию, ФСБ, всех, всех кого найдете. Звоните в прессу, на телевидение, на портал, главное, в полицию. Скажите, совершено убийство, слышите меня? Алло! — Он отнял раскладушку от уха и посмотрел на экран. Тот погас. Батарея разрядилась. — Черт! Черт, черт, черт! — разразился Лукин. — Где зарядка?

Золотов покачал головой.

— Это все, что я нашел.

— Может, в сумке? Или у нее в столе?

Они заново обыскали ее стол, сумку, шкаф с документами и личными вещами, но ничего не нашли.

— Этот телефон у нее неделю держит, поэтому она не носит с собой зарядку, — сказал Трошин, со вздохом опускаясь на стул. — Не то что наши смартфоны. Полдня и все.

— Ты успел сказать? — спросил Трошин Лукина.

Тот пожал плечами.

— Успеть то я успел, только сколько там услышали… не известно. Может быть, трубка сразу отключилась. Будем надеяться, пару слов она услышала.

— Может быть, переполошится, когда не сможет дозвониться?

— Я бы не это не рассчитывал, — откликнулся Золотов. Он смотрел в то окно, где стоял убитый ими охранник.

— Давайте оттащим его к тебе в кабинет, — сказал Трошин. — И запрем.

Втроем они с трудом заволокли тело. Золотов вынул кусок брезента из шкафа и накрыл его.

— Люди погрузились в автобусы, но чего-то ждут, — сказал Лукин.

Три микроавтобуса с тонированными стеклами замерли под окнами.

— В корпусе тихо, — сказал Трошин. — Вполне возможно, что здесь кроме охранника никого не было. Тогда не стоит ждать, пока они уедут, потому что…

— …Гаврилов вернется за нами, — сказал Лукин.

— Именно.

— Что же делать?

— Может перейдем в третий корпус через подвал? — предложил Трошин. — Спуск в него по боковой лестнице, вряд ли там кто-то сторожит. Даже если на центральном входе нас караулят, там точно нет. У меня в кабинете есть все запасные ключи, не нужно спускаться на пост охраны.

— Пожалуй, это лучший вариант. Вряд ли нас будут там искать, даже если кто-то вдруг и вспомнит, что все здания института объединены подземными коммуникациями.

— Газзаев знает про это. Но… будем надеяться, что у него куча других дел.

Трошин сходил в кабинет, отыскал связку ключей, вышел позвякивая. Лукин нагнулся под стол, подобрал шокер и сунул в карман.

— Кажется все. Вернуться вряд ли получится, по крайней мере сегодня. Берите, все, что может пригодится. Ключи от машин, одежду. На улице мороз, — сказал Трошин. — Идем?

Они вышли в коридор, постоянно оглядываясь. Здание звенело пустотой и выглядело это вдвойне странно.

Золотов замыкал тройку.

Внезапно он остановился.

— Я, пожалуй, останусь, — вдруг сказал он. — Что-то мне нехорошо. Он и правда горел, лицо покраснело, покрылось пятнами, из носа текло ручьем, из горла то и дело вырывался натужный кашель. — Заприте меня в своем кабинете, я буду следить за вами по камерам.

Трошин внимательно посмотрел на него.

— Э, да ты простыл… как же это вдруг, прививку не делал?

— Да все я делал, — отозвался Золотов. — Пройдет. — Он резко нагнулся и чихнул.

— Будь здоров, — сказал Трошин и посмотрел на Лукина.

— Как думаешь?

Лукин пожал плечами.

— Да пусть сидит, не особо он и нужен, особенно в таком состоянии. Один чих и нас могут услышать — в подвале, наверняка, сильное эхо.

Трошин скептически кивнул, его брови сошлись, он нахмурился. Оставлять Золотова одного, да еще и в своем кабинете ему явно не хотелось.

— Ладно, — наконец сказал он. — Мы тебя закроем, может быть, забаррикадируйся изнутри. Или… закройся лучше сам. — Он протянул Золотову ключи от кабинета. — Вдруг тебя припрет. В подвале камер нет и даже если бы были, ты никак и ничем помочь нам не сможешь, связи нет. Посиди, подумай, может вспомнишь, где еще в здании может быть мобильник. — Он оглянулся на Лукина. — Илья, ты готов?

— Да. Идемте.

Они подождали, пока Золотов, беспрестанно шмыгая, закроется в кабинете. Лязгнул замок.

— Хорошо ему, сейчас нальет коньячка и будет смотреть на наши передвижения, — сказал Трошин.

— Кто его знает, — ответил Лукин. — А если вернется Гаврилов? Что он с ним сделает?

Они уже спускались с третьего этажа по боковой лестнице. Пустое здание административного корпуса выглядело безжизненно и даже пугающе. Висящие знаки бактериологической опасности, хотя здесь они, по идее, не должны были висеть, добавляли острастки.

— Это Газзаев развесил, — уловив взгляд Лукина сказал Трошин. — Мол, чтобы не бродили посторонние. Особенно любопытные морды из групп тестирования. Это они поначалу скромные да напуганные, но проходит неделя-другая, где только их не обнаружишь, от пищеблока до спецхранилищ, куда вообще посторонним приближаться нельзя. Он мне неоднократно жаловался.

Лукин хмыкнул.

— Я был против свободного перемещения людей, следовало бы запереть их в одном корпусе, но меня никто не послушал. Свобода, свобода. Дай нашему человеку свободу, он в любой секретный бункер под семью замками проникнет.

Они спустились на нулевой этаж. Вход со стороны первого этажа был перекрыт — опять же по настоянию службы безопасности. Сверху на них смотрела камера и Лукин помахал в ее мерцающий зрачок.

У входа в подвал стояли большие синие двухсотлитровые бочки с трансформаторным маслом для подстанции, старые двери, оставшиеся после ремонта, покосившиеся вращающиеся кресла, ожидающие вывоза на свалку, листы оконного стекла, обернутые бумагой с двух сторон, кипы журналов, газет и книг, списанных из библиотеки — все это находилось в относительном порядке, хотя и было покрыто слоем пыли.

Трошин достал ключ.

— Надеюсь, мы не заблудимся, — сказал он. — Я, честно говоря, там был всего пару раз, когда принимал институт. Да и то, спустился вот тут, — он открыл железную дверь, на которой также висел знак биологической опасности — ярко-оранжевый трилистник с окружностями, — постоял и что-то мне расхотелось инспектировать дальше. По идее, тут есть указатели. Строили в советское время, это бомбоубежище выдерживает прямое попадание ядерной бомбы до пяти килотонн.

— Слушайте… — Лукин вдруг остановился. — А вам не показалось ничего странного в поведении Золотова?

Трошин нащупал выключатель на стене, щелкнул тумблером. Помещение за железной дверью осветилось тусклым желтым светом. Серые бетонные стены, лестница, уходящая вниз, знаки, показывающие направление движения в случае эвакуации.

— Золотова? — Трошин скривился. — Честно говоря… когда я увидел его там… под столом, у меня было желание чем-нибудь съездить по его довольной физиономии.

Лукин едва заметно усмехнулся.

— Я не совсем об этом. Почему он отказался с нами идти? Ведь оставаться там одному как бы… опасно. Особенно, после того, что мы увидели. Эти люди ни перед чем не остановятся, какова их цель, не ясно, и он, вместо того, чтобы идти с нами и получить шанс, решает остаться. Сомнительное решение.

— Я ему после всего случившегося вообще не доверяю, — ответил Трошин. Они начали медленно спускаться по довольно крутой лестнице, держась за стенку. — Кто бы мог подумать, что он был готов продаться «Фармапрому»? Я ведь его прочил на свое место, этот вопрос практически решен с акционерами. И тут на тебе!

Лестница закончилась, они повернули налево и обнаружили там еще одну, спускающуюся еще глубже.

— О черт, — ругнулся Лукин. — У меня клаустрофобия.

— Просто не думай об этом, — посоветовал Трошин.

— Как это, не думай? — Лукин показал рукой на еле светящийся фонарь, затянутый паутиной. Было холодно, но теплее, чем на улице. Он порадовался, что не снял свою куртку и сейчас не дрожал от холода. — Нужно быстрее дойти до третьего корпуса. Надеюсь, нас никто не встретит по пути.

— Это вряд ли, — сказал Трошин. Он до сих пор не мог отделаться от картины, увиденной в кабинете Золотова: обнаженная Вера под столом, раскинувшая тонкие руки, словно крылья, и его заместитель, красный, как рак, склонившийся над ней. Что он с ней делал? Что можно делать с мертвым человеком? Господи… — Может и хорошо, что он с нами не пошел, мало ли, что у него на уме.

— Лаборатория на третьем этаже. Актовый зал на первом. Мы выйдем в торце здания, также, как и в первом корпусе, поднимемся по боковой лестнице. Если повезет, и там нет террористов, мой кабинет сразу напротив выхода. Лаборатория хорошо изолирована и можно там забаррикадироваться, по крайней мере, на первое время. Если у них нет взрывчатки, проникнуть туда они вряд ли смогут, — рассуждал вполголоса Лукин.

Они вышли в длинный коридор, тускло освещенный, с вереницей исчезающих в тусклой полутьме светильников. По стене змеились толстые, в руку толщиной, черные провода.

— Кабели резервного энергоснабжения, — сказал Трошин.

— Видимо тут где-то есть и резервная лаборатория, — предположил Лукин. — На случай, если здания будут уничтожены.

— Да. Есть. Связь, кстати, тоже есть. Но… она идет через общий кабель, который, видимо, обесточен где-то снаружи.

— Целый подземный город.

— Комплекс был разработан на случай возможной бактериологической атаки и должен продолжать функционировать при любых условиях.

Лукин присвистнул.

— Жаль, спутникового интернета здесь нет.

— Чего нет, того нет. Когда строили институт, интернета даже в зачаточном состоянии не существовало.

На стене они увидели стенд с планом коммуникаций. Заросший паутиной, он выглядел как карта пиратских сокровищ.

— Отойди от света, — сказал Трошин. — Так… прямо метров двести, потом направо, снова прямо примерно треть, то есть семьдесят метров, налево. Там будет что-то типа командного пункта. И оттуда еще столько же до третьего корпуса.

Лукин посмотрел на карту.

— А куда ведут другие пути? Вот этот, сейчас налево. Там направо. Куда они все?

— Да черт его знает, тот что налево, смотри сам — в трансформаторную подстанцию, дальше еще что-то. Каждый корпус имеет свой выход.

— Интересно, они об этом знают?

— Кто, террористы?

— Если бы и знали, думаю, сейчас у них другие задачи. Вопрос, зачем они убивают наших людей.

Они направились по тускло освещенному коридору. Иногда по пути попадались железные двери, на каждой из них был номер и знак биологической опасности.

— Что там, за этими дверьми?

Трошин покачал головой:

— В основном, склады гражданской обороны. Наборы ГО, противогазы, может быть склады питания, медикаментов — так сказать, промежуточные, на случай завалов.

— А опасные агенты здесь хранятся? — спросил Лукин.

Трошин взглянул на него, помолчал, но потом ответил.

— Формально по бумагам, нет. По бумагам здесь небольшое количество наборов гражданской обороны, сухие пайки, одеяла, что-то из питания…

— А не формально? Нет, нет… — поспешил сказать Лукин, — если это военная тайна…

— Если прямо сейчас на нас упадет бомба и со мной что-то случится, то именно вы примете руководство лабораторией. Я уже не в состоянии… между нами… — Трошин перешел на шепот, — у меня… Альцгеймер, стал забывать формулы, интуиция не та. Так что, и формально и не формально, да. Здесь есть опасные агенты, вирусы и бактерии для работы. Очень опасные. Гораздо опаснее, чем те, с которыми мы имеем дело каждый день. Все надежно законсервировано, так что не стоит волноваться.

Они добрились до первого поворота направо, хотя основной коридор продолжался. На стене, напротив поворота висела точно такая же схема, как и на входе. Красной точкой было помечено текущее местонахождение.

— М-да, — присвистнул Лукин, — действительно, целый город под землей.

— Автономный город, — заметил Трошин.

— А что, если целью террористов являются законсервированные вирусы? — предположил Лукин. — Такое возможно?

— В теории все возможно, — сказал Лукин, вглядываясь в желтоватую темноту позади них. Ему показалось, что он услышал какой-то звук. — Но в реальности, очень маловероятно. Во-первых, кроме меня никто не имеет доступ в хранилище. Не смотри так, если я вдруг умру, ключи также есть у ребят из министерства обороны, они курируют это направление. И поверь, там не просто ключи. Во-вторых, это слишком опасно, сам знаешь. Только в кино можно утащить и распылить вирус какого-нибудь тифа или сибирской язвы без особых последствий. Реально же, все гораздо сложнее. Если это будет делать не специалист, то вряд ли он успеет даже выйти отсюда.

Лукин кивнул.

— Это понятно.

Они, наконец, дошли до командного пункта. Это была большая полукруглая конструкция из бетона типа рубки, диаметром метров шестьдесят, с задраенными ставнями и двумя металлическими дверьми.

— Там сейчас делать нечего, — сказал Трошин. — В ста метрах отсюда лаборатория, но укрыться потом можно и в рубке — она непробиваема. А вот и путь к третьему корпусу, — он показал на коридор с крупной зеленой цифрой «3» на стене. — Почти пришли.

Проследовав по коридору еще метров сто, они поднялись по лестнице, потом еще по одной — кругом знаки биологической опасности и смутное тревожное ощущение, просачивающееся сквозь тишину.

— Ну что, открываю? — спросил Трошин, замерев перед железной дверью с колесом, открывающим замок.

Лукин вынул шокер и сжал его в руке.

— Давайте.


Оставшись наедине с собой в кабинете Трошина, Золотов не стал баррикадировать двери и вообще предпринимать каких-либо действий. Он дождался, пока шаги Трошина и Лукина стихнут, набрал на компьютере адрес камеры наблюдения перед спуском в подвал. Ждал не долго. Через несколько минут Лукин помахал рукой прямо перед его лицом.

Уж не догадался ли он, подумал Золотов, обливаясь потом. Нам всего лишь нужно выйти отсюда, а эти двое могут стать помехой. Неизвестно, когда на них подействует вирус. Лукин мог постоянно вводить себе все новые и новые антидоты. Будучи научным маньяком, почти все вакцины он пробовал на себе, правда никому об этом не говорил.

Трошин же просто соблюдал календарь прививок. Старый афганец имел колоссальный иммунитет, Золотов никогда не видел его даже шмыгающим носом.

Удостоверившись, что двое мужчин скрылись за тяжелой дверью подвала, он не спеша вышел из-за стола и направился в свой кабинет. Там вытащил у охранника из кармана куртки миниатюрную рацию, нажал на кнопку передачи и сказал:

— Директор института Трошин и заведующий лабораторией Лукин идут в третий корпус по подземному переходу. В кабинете Лукина есть рабочий мобильный телефон. Они представляют опасность, но их ликвидация нежелательна.

Секунду рация молчала, потом хриплый простуженный голос в ответ сказал:

— Понял. Встречаем.


Глава 19

В первый день они сдавали множество анализов, выходить из палат было запрещено. Зато к вечеру второго дня, все кто прошел медицинский отбор, получили на руки расписание прививок, дневник самонаблюдения, доктор Лукин обстоятельно рассказал в актовом зале на первом этаже третьего корпуса о целях и задачах тестирования.

Мария вышла в коридор, потирая место укола. Ее тонкая худая рука повисла плетью. Белый халат, который оказался больше на два размера, висел на хрупком теле, словно на вешалке — работники хозяйственной службы обещали заменить его как можно быстрее. Утром на третий день, после утомительных и зачастую болезненных процедур, целью которых было доскональное исследование состояния здоровья, им ввели первую вакцину.

Днем ранее, в ярко освещенном коридоре она заметила молодого человека, у которого просила ручку, когда заполняла договор в административном корпусе. Кажется, он обрадовался ей и даже подмигнул, но времени на то, чтобы перекинутся хотя бы парой слов не было — каждую минуту они вереницей переходили от одной процедурной к другой, от томографа до пункции спинного мозга. Последнее испытание вышло особенно болезненным — длинной сверкающей иглой доктор взял мозговую жидкость прямо из позвоночника: Маша едва вышла из кабинета, прихрамывая на обе ноги, вся в слезах, полная решимости тут же бросить все к чертовой матери и уехать восвояси.

Андрей стоял через одного в очереди на экзекуцию. Он заметил ее, тут же подхватил под руку и довел до палаты. Она просто физически не могла ничего говорить, от боли перехватило дыхание, но его поддержка на удивление вселила в нее уверенность. Он улыбнулся подбадривающей улыбкой, потом сказал:

— А представьте, каково пингвинам там на холоде!

Маша невольно, сквозь слезы рассмеялась. И расхотела уезжать. Андрей кивнул ей, сжал руку на прощание и пошел в свою очередь.

— Это так больно? — спросил тот самый патлатый паренек, кажется, Антон Морозов, который стоял в хвосте, кивая на дверь с надписью «Пункция спинного мозга». — Я просто жутко боюсь боли. На это мы не подписывались.

Стоящий первым пенсионер с седой бородкой ухмыльнулся, тряхнув головой. На правой мочке его уха сверкнула серьга.

— А вам вот все на блюдечке подавай. Боль — это кайф! — сказал он с вызовом.

— Мазохист, — откликнулся молодой. — Но позитивный. Боль дает надежду, что вы еще не умерли, так?

За Андреем стоял мужчина лет пятидесяти, по виду — обычный работяга, с сильными руками и слегка туповатым выражением лица. Он, кажется, не помещался в свой халат, мышцы бугрились в рукавах.

— Я уже пять лет сдаю спинной мозг, ничего страшного. И платят хорошо, — сказал он, будто речь шла о сдаче макулатуры или чего-то похожего.

— Зверь, — вырвалось у Андрея.

Мужик посмотрел на него без выражения.

— Жить на что-то надо, — сказал он.

Металлиста, кажется, проняло и он, помявшись, замолк.

После того, как из кабинета вышел пенсионер с блаженным выражением лица, очередь и вовсе расслабилась.

— Что, так приятно? — снова влез патлатый.

— Господи, какая-то фантастика, — простонал пенсионер. — Жаль, такой анализ всего один.

— Точно мазохист, — резюмировал Антон, посмотрев на Андрея. — Ну давай, пресса, твоя очередь.

Видимо, узнал меня, подумал Андрей и шагнул в просторный кабинет с кушеткой возле стены.

Когда длинная холодная игла коснулась его кожи, он вздрогнул. Врач сделал местную анестезию в месте пункции и все равно он почувствовал, как что-то инородное, острое и давящее проникает прямо в центр его тела. В самый центр боли, нервный пучок, который мгновение спустя вспыхнул обжигающим безумным огнем.

Каким же нужно быть долбанутым, чтобы испытывать от этого удовольствие, подумал он, стиснув зубы. В глазах плясали смазанные звездочки. Андрей лежал на боку, прижав ноги к груди. Игла протиснулась между третьим и четвертым поясничными позвонками и впилась в спинной мозг. Вообще-то у взрослого человека спинной мозг заканчивается где-то на уровне первого или второго поясничного позвонка, так что прямой опасности процедура не несет, но назвать ее приятной действительно, мог только мазохист.

— Хм, — сказал врач неопределенно. Андрей почувствовал касание его холодных рук в перчатках, шевеление иглы под кожей, где-то внутри — потом стальное острие словно просело, попав в свободное пространство. — Есть! А теперь покашляйте немного, — услышал он бодрый голос. — А то еле идет.

Пришлось поднатужиться. Он боялся, что в позе зародыша вместе с кашлем он, чего доброго, пустит газы и сконфузится, но потом решил, — какого черта, доктору это вряд ли внове и кашлянул с неожиданной силой.

Невероятная боль резанула коротким замыканием. На мгновение Андрей потерял слух и зрение. Возникло чувство, словно изнутри, из центра организма, средоточия жизненных сил, всего того, что держало его на ногах, вытягивают по капле не кровь, не жидкость, а нечто гораздо более важное, — саму жизнь. Тогда он понял, почему плакала Маша — не от боли вовсе. Женщины умеют терпеть боль и болевой порог у них выше, чем у мужчин. Но терпеть, сознавая, что из тела, плавно перемещаясь в холодный стеклянный шприц, по капле утекает жизнь, — поистине невыносимо.

Ему начало казаться, что процедура никогда не закончится. Скрипя зубами от бессилия и боли, он почему-то вдруг вспомнил Мину Меррей, возлюбленную Джонатана Харкера из Дракула Брэма Стокера. Бедняжка испытывала подобные ощущения постоянно, не зная их истинной причины. А причина, между тем, находилась совсем рядом.

— Ну… вот, — спустя невозможный, бесконечный промежуток времени раздался голос доктора: — Все готово. Полежите пару минут и аккуратно поднимайтесь. Если закружится голова, посидите. Процедура безопасная, вреда от нее никакого.

Тоже самое шептал Дракула, высасывая кровь у Мины. Никакого вреда. Ты будешь только сильнее.

Через пару минут он поднялся, и, пошатываясь, оглянулся: доктор в белом колпаке рассматривал прозрачную пробирку с желтоватым содержимым на просвет. На его лице при этом, как показалось Андрею, застыло странное выражение удовольствия. Отвернувшись, он направился к выходу.

Когда Андрей открыл дверь, на него уставилась вся очередь.

— И… — первым подал голос Антон. — Живой?

— Живой, — сказал Андрей, скорчив гримасу. Онемевшая поясница горела ледяным пламенем. Ощущение пустоты внутри не проходило. — И… кажется, у меня эрекция.

Очередь, до того представлявшая собой сведенную судорогой гусеницу, пришла в движение.

— Нифига себе… — изумился Антон. — Это типа… побочный эффект?

— Пошляк! — бросила женщина средних лет, с крашеными волосами и усталым лицом продавщицы кафетерия. — Фу таким быть. Какой вы пример показываете? Стыдно. — Ее взгляд, тем не менее, скользнул по брюкам Андрея. — Еще и лгун, — завершила она.

— Absolvo te! — воскликнул Андрей и направился к своей палате.

— Что? — обернулась она ему вслед. — Что он сказал?

— Это значит, отпускаю твои грехи, — Антон широко перекрестил женщину, она при этом отшатнулась. — А мужик то с юмором. У нас песня такая есть. То есть, не у нас, а у группы «Симулякр». Мы, если что, играем рок и… если вдруг нужно, день рождения или корпоратив… имейте ввиду, — он осмотрел очередь. Все стояли с каменными лицами.

Как ни старалась администрация института подготовиться к двухмесячному испытанию, каждый раз всплывали новые проблемы, вызванные, большей частью любопытством и привычкой граждан совать нос, куда не просят.

Общий холл, где собирались члены группы в свободное время, по краям занимали столы и кресла с настольными играми, шашками, шахматами, картами, нардами, к холлу примыкала библиотека с классикой, бестселлерами и новинками отечественной и зарубежной литературы. Стены украшали репродукции картин Сальвадора Дали, что смотрелось несколько двусмысленно. Здесь висели и «Постоянство памяти» с изогнутыми циферблатами на голых сучьях деревьев, и абстрактное «Головокружение» и даже «Гиперкубическое тело» с распятием Христа на развертке гиперкуба.

Как потом выяснилось (Андрею шепнул по секрету один из лаборантов, когда застал его за холстом под названием «Великий мастурбатор»), репродукции Дали, в отличие от висевших ранее изображений природы, пейзажей, величественных гор и умиротворенных долин, вызывали в испытуемых реальный интерес, причем не одноразовый, а постоянный. Тогда как нейтральные полотна, кажется, вообще никто не замечал.

На стене холла висел огромный телевизор «LG» с изогнутым экраном и потрясающей по четкости картинкой.

Андрей доковылял до своей палаты, находящейся в ответвлении коридора, держась за спину. Здесь, за поворотом его никто не видел, и он позволил себе ссутулиться — так было легче.

— Вот же срань… — пробормотал он, стиснув зубы. — Чтоб я еще раз согласился на этот анализ!

Открыв палату жетоном электронного замка, Андрей присел на краешек кровати и потом аккуратно, медленно прилег. На сегодня все, подумал он. Никаких хождений.

Все тридцать восемь человек, прошедших экзекуцию, включая щеголеватого пенсионера с серьгой в ухе, думали точно так же. После того, как наркоз стал отходить, а это случилось примерно через час после укола, движение в холле и вовсе прекратилось. Из некоторых палат доносились протяжные вздохи и даже стоны.

— Как они? — спросил Лукин доктора Коптева, делавшего пункцию.

— Все молодцом. Одна дамочка лягнула меня так, что разбился шприц, но в остальном… нормально, к вечеру будут результаты. Коллектив, как обычно, разношерстный, но это и хорошо, больший охват и репрезентативность выборки.

— Отлично, — задумчиво сказал Лукин. — Слушай, Игорь… Как думаешь, все выдержат?

Раньше обследование группы завершалось психологом-психиатром, который определял наклонности каждого человека, характер, темперамент, сможет ли он длительное время жить, по сути, в условиях ограниченного пространства и круга лиц, не станет ли это причиной нервного срыва.

Практика показала, что ниточка рвалась совсем не там, где было тонко. Чувствительные натуры вдруг проявляли твердость и жесткость. В экстремальных для себя условиях они находили невидимый (и неведомый даже для них самих) стержень, тогда как натуры по тестам — целостные, нордические, выдержанные — опускали руки в самые ответственные моменты. Когда психолог три раза провалил тестирование, неожиданно выяснилось, что боль — лучший показатель. Тот, кто терпит боль, пусть и с ругательствами, пошлыми шутками, — тот, как правило, выдержит и весь курс.

Первым этот факт отметил именно Коптев, поэтому по окончании медосмотра Лукин наведывался в его кабинет, где подробно расспрашивал о прошедшей процедуре.

— Не знаю, где их в этот раз набрали, они как на подбор, — сказал Коптев, делая записи в журнал. — Вопросы могут появиться к тому патлатому пареньку, — Коптев взглянул на список. — Тридцать четвертый номер, Антон Морозов. Мне кажется, он может сойти с дистанции. А еще дамочка в черном бюстгальтере… с татуировкой на спине в виде парящего Иисуса. Антонина Федоренко, номер шесть. Я как увидел это, чуть шприц не выронил от испуга — натурально, цветной Иисус, как настоящий. И как колоть, скажите пожалуйста.

Лукин знал, что несмотря на высшее медицинское образование, блестящие знания в области физиологии, Коптев был глубоко верующим человеком и посещал какую-то церковь в городе, где с другими верующими восхвалял Господа, пел песни, танцевал, а еще, чего Лукин не совсем одобрял — ходил по улицам и квартирам, раздавая книжечки и тонкие журналы с вечными вопросами и якобы ответами на них.

«Вы не знаете, откуда вокруг вас столько жестокости? Почему Господь допускает все это и вам кажется, будто Он не знает о ваших нуждах и чаяниях? Не видит ваших страданий? Вы заблуждаетесь. Он все видит и путь Его лежит к сердцу каждого. Приходите по четвергам в Церковь Судного Дня и мы ответим на все ваши вопросы».

Пока подчиненные исправно выполняли свои обязанности, Лукин не считал себя вправе влезать в личную жизнь каждого из них: в конце концов, благодаря Коптеву и его процедуре отсеивались слабые звенья, выбытие которых на любой стадии эксперимента могло провалить итоговый результат тестирования. Если отсеивалось больше десяти процентов группы, тестирование признавалось несостоявшимся. Что в свою очередь грозило миллионами долларов убытков, гневом акционеров, чиновников Минздрава и других могущественных организаций, от которых напрямую зависело существование института.

Гнев серых кардиналов фармацевтического бизнеса, этих никому не известных крестных отцов индустрии в полном смысле этого слова также не предвещал ничего хорошего — даже Трошин предпочитал о них помалкивать. Когда речь шла о выполнении обязательства, он обычно говорил — «интересы других частных лиц», при этом выражение его лица менялось, будто перед собой он видел посланников ада на земле. Ходили слухи, что прошлый директор института плохо кончил именно из-за пренебрежения интересами этих самых «других частных лиц».

— Вы же знаете, что… у нас тут отец той самой девочки… — сказал Коптев. — Если это ваша инициатива, Илья Александрович, могу лишь высказать восхищение как ученый и специалист. — Смелый и очень важный для нас эксперимент, который, я уверен, прольет свет на… то происшествие. Мы же так и не обнаружили причину неудачи.

Лукину, конечно, была приятна похвала Коптева, потому что он самолично взял на себя ответственность и в последний момент упросил редактора городского портала, где работал Лосев, поговорить с журналистом, убедить его участвовать в тестировании. Вряд ли Лукин смог бы сам это сделать.

— Я узнал, что он сильно пьет… и подумал, что… возможно, его присутствие помогло бы нам разобраться, что же случилось на самом деле. Его генная карта, индивидуальные особенности. И он сам, может быть…

— …понял, что не все еще потеряно, — сказал Коптев. — Ибо по мере, как умножаются в нас страдания Христовы, умножается Христом и утешение наше.

Лукин посмотрел на подчиненного.

— Что-то такое я и имел ввиду, — неожиданно сказал он.

— Второе послание к Коринфянам, стих первый, — сказал Коптев. — По правде говоря, я не знаю, что он чувствует. Не дай Бог перенести такое. Ходят слухи, его жена была против прививки, но он в последний момент… подписал-таки разрешение. Представляете? — Он покачал головой.

— Как думаете, он справится?

Коптев пожал плечами, посмотрел в окно, где заходящее солнце тонуло в верхушках роскошных сосен. Сентябрь только начинался, но месяц пролетит быстро, придут холода, снег покроет все вокруг и начнется настоящая, безумная работа на пределе сил.

— Он же не знает, что попал сюда не собственной воле? Он думает, что сам принял решение.

— А разве это не так?

Коптев усмехнулся.

— Нам всегда кажется, что решение принимаем мы сами, тогда как на деле же — все давно решено кем-то свыше. Вы за него все решили.

Лукин поежился. Коптев с его цитатами из Библии, оказывающимися точными, словно специально написанными именно для этого момента, горящими, пылающими, источающими самую суть — порой вызывал в нем суеверный страх.

— Я всего лишь оставил визитку, — сказал внезапно пересохшими губами Лукин. Он только что думал в нелестном свете про Коптева, раздающего визитки бога на земле — и кто он такой, чтобы судить других. Чья рука двигала его рукой, когда он набирал номер Лезнера, выпрошенный у Трошина…

— В любом случае, на мой взгляд, он справится. Я посмотрел его медицинскую карту, — Коптев кивнул на экран компьютера. — Учитывая, что он пил почти год не просыхая, у него здоровье как у студента физкультурного института. Продуктов распада этанола не обнаружено, фосфатидилэтанол, который держится в крови до трех недель — на минимальном уровне. Так, что у этого парня есть запас пороха, о котором, он, возможно, не знает сам. И… эта его особенность… Он уникальный. Как и его дочь.

— Возможно… — сказал Лукин. — Время покажет.

Но он знал, что боль, эта главная сигнальная система, — душевная, не физическая боль, сидит где-то внутри него и как она отразится, сумеет ли Лосев совладать с ней, направить в нужное русло, — зависит только от него самого.


Андрей столкнулся с Машей на следующий день в столовой. В меню значился борщ, гречневая каша и грудка индейки, овощной салат из свежей капусты, огурцов и помидоров, заправленный оливковым маслом, компот или чай на выбор с булочкой. Почти как в обычной столовой, — подумал Андрей, отходя с подносом от стойки — только платить не надо. Тут же стоял стол с фруктами, как только что-то заканчивалось, работники кухни выносили новые.

Погруженный в свои мысли, он чуть не налетел на девушку — она только вошла и теперь озиралась — новое место сбивало ее с толку. До сегодняшнего дня завтрак, обед и ужин доставляли им в палаты. Выглядела она смущенной, как и в тот первый раз, когда попросила у него ручку.

— Ой, — сказала она. — Я вас чуть не сбила, простите!

Андрей, увернувшись, поставил поднос на ближайший свободный столик.

— Не успели. Я проворный. — Он улыбнулся. — Там, — указал он рукой в угол зала, — можно взять поднос, потом идете к стойке, накладываете до отвала самого вкусного сколько хотите, можно хоть бидон картофельного пюре, никто слова не скажет, заливаете все это подливой, не забываете пару рубленых бифштексов, салат из морепродуктов, черный кофе, свежесмолотый и свежесваренный сорта арабика.

Она улыбнулась, инстинктивно приложив руку к пояснице.

— Да, побаливает, — сказал Андрей. — Мне уже полегче, значит и у вас скоро пройдет. Поднос помогу дотащить.

— Я смотрю, ваш выбор слегка отличается от того, что вы мне расписали.

— Это вам для аппетита. Но пюре там и правда есть.

Маша кивнула и направилась за подносом.

На светлой стене столовой, выдержанной в футуристическом стиле, как и весь третий корпус, висели салатовые стрелочные часы, квадратные и круглые пластиковые столики окружали оранжевые и зеленые стулья — очень удобные, как успела оценить все еще побаливающая после укола поясница.

Удивительный контраст по сравнению с административным зданием, где они подписывали договор — там каждый уголок, каждый квадратный сантиметр дышал прошлым, совком, пахло давно ушедшей страной СССР и даже деревянный герб, висевший, наверное, со дня основания института, никто не собирался снимать. Андрей тогда подумал, что все исследовательские институты похожи — в них десятилетиями ничего не меняется, они как саркофаги, хранят одни им известные тайны.

Каково же было его удивление, когда они попали в третий корпус, снаружи, — совершенно точная копия первого, но зато внутри… ультрасовременный научный центр, какие он видел только по телевизору.

Маша подошла через несколько минут — ее выбор ничем не отличался от выбора Андрея.

— А мы любим одно и тоже, — сказал он, кивая в сторону подноса. — Кстати говоря, я компот не очень. В десятом классе проиграл спор и пришлось выпить три литра варева из сухофруктов. — Он скривился. — Знаете, зачем детям дают этот компот?

Она покачала головой:

— Нет.

— Чтобы желудок хорошо работал. Понимаете?

Маша рассмеялась.

— И вы…

— Ага. Поэтому компотом могу поделиться совершенно бескорыстно, если вдруг вы его любите по какой-то причине.

— Спасибо.

Андрей поднял стакан с мутноватой коричневой жидкостью.

— Ну, за то, что мы прошли.

Ее брови взлетели вверх.

— А мы прошли? Ура!

— Списки висят на стенде, рядом с кабинетом Лукина.

— Много выбыло?

Андрей ковырнул довольно аппетитную грудку индейки.

— Я не помню, сколько было вначале, полностью списка я не видел, но по ощущениям, человека четыре ушло. Впрочем, могу и ошибаться. Остался тридцать один человек.

— А было тридцать восемь, — сказала она, быстро взглянув на него.

— Откуда вы знаете? — удивился Андрей.

— В первом корпусе мне было так страшно, что для отвлечения вместо баранов считала людей. Я тогда подумала, почему не сорок, а только тридцать восемь? Где еще двух потеряли…

— Значит, минус семь человек.

— Как думаете, мы справимся? — вдруг спросила она. — Честно говоря, я согласилась на это… эту… работу только не подумайте что-то…

Андрей покачал головой.

— Увидела объявление в интернете, я как раз попала под сокращение. Наше предприятие… в общем я работала в кафе «Троица» официанткой. И его закрыли. Кажется, на том месте будет новый торговый центр, старое здание сносят. Я ухаживаю за отцом, он после инфаркта, денег катастрофически не хватает. Муж отказался помогать, сказал, чем быстрее помрет твой папаша, тем быстрее продадим его халупу. Отцу сказала, что еду на курсы повышения квалификации и потом меня возьмут на высокооплачиваемую работу. А пока за ним соседка смотрит, хорошая женщина, на пенсии.

— А муж? Так просто отпустил?

— Он полицейский. Я сказала, что отдам ему все деньги. Он будет ждать меня в понедельник на своем козле возле ворот, чтобы довезти до банка, — она улыбнулась через силу. — Но я не отдам ему ничего. Ни копейки. Перед тем, как приехать сюда, я написала заявление в суд о разводе. Он еще не знает.

Андрею показалось, что она недоговаривает, но вытягивать клещами не стал. С этим кафе, где работала Маша, у него было связано множество воспоминаний, большей частью не слишком трезвых. Он любил там писать статьи на портал и рассказы, потому что атмосфера старого кафе с высокими потолками, изящными колоннами с ажурной лепниной, головами львов на входе, резными ручками и мраморным полом, хочешь не хочешь — настраивала на творческий лад. Однако вот уже больше года он предпочитал «Троице» бар «Свобода» — по простой причине: в кафе ему было не с кем поговорить.

— Я начал писать там свою книгу, в «Троице», — сказал он. — Зимой, как раз перед Новым годом. После того как… — он осекся и замолчал, ковыряя вилкой гречневую кашу.

— Так вы писатель, — оживилась Маша. — Мне ваше лицо показалось знакомым.

— Мой первый роман, не знаю, смогу ли… иногда кажется, все это пустая затея. Что бы я не писал, получается не так, как чувствую. Наверное, не хватает опыта. И слов. Все вымученное, фальшивое. Иногда хочется порвать рукопись или сжечь. Спасает, что она в электронном виде, а сжигать ноутбук смысла нет — все хранится в Интернете и может быть восстановлено.

— Что же вас сюда привело? — спросила она. — Со мной-то все ясно, но вы…

— Наверное, у каждого своя история и причина, — ответил уклончиво Андрей, оборачиваясь на зал. В столовой сидело человек десять. — Я хотел собраться с мыслями. Попробовать, в конце концов, закончить роман. Не знаю, как остальные тут сидящие, но я еще надеюсь принести хоть какую-то пользу. Знаю, звучит пафосно. Но поседение годы лишены для меня всякого смысла, я постоянно думаю — что толку от моей жизни, если от нее ни черта нет никакой пользы.

Маша перестала жевать и слушала его голос. Он продолжал:

— Может быть, это кризис среднего возраста, не знаю, когда он там наступает… может быть, мои поступки, которых я не должен был совершать. В результате — половина взрослой жизни прошла, а что толку. Кажется, я всем делаю только хуже.

Она покачала головой.

— У меня бывают похожие мысли. Когда я приношу заказ, расставляю тарелки, приборы, мельком смотрю в огромное прозрачное окно — по улице едут дорогие машины, спешат люди — кто куда, и у каждого цель, смысл, может быть, если повезет, радость… или даже счастье. Я же стою с пачкой салфеток и улыбаюсь, как дура, а внутри волком вою.

Андрей показал на ее запястье. Там было большое синее пятно.

— Это у вас так кровь неудачно взяли?

Маша натянула рукав белого халата.

— Ударилась в последний день. Спешила, волновалась, что опоздаю — все из рук падало. Поскользнулась, вы же помните, какой у нас там пол — ступишь мимо дорожки и все, держись. Я бежала и не удержалась.

— Да, пол у вас там мраморный. Жаль, что сносят такую красоту. Построят как обычно сарай из профиля без окон без дверей…

Она согласно кивнула. Теперь Андрей не сомневался: она что-то скрывает и хотя это было не его дело, все же любопытство разбирало его.

— Через час первая вакцинация, — сказал он. — Сегодня выходить из палат больше нельзя. Так что увидимся только завтра. Вакцину будут колоть три раза. А потом, через три недели, когда начнет вырабатываться необходимое количество антител, нас попробуют заразить настоящим вирусом, правда ослабленным. — Это я в интернете прочитал, как проходят испытания. Бывает, что обходятся без контрольного заражения, смотрят, что антитела вырабатываются, — значит, вакцина работает. Но так как у нас программа растянута на два месяца и платят больше чем обычно, причем существенно, значит, скорее всего, я прав.

Она вздохнула.

— Надеюсь, все получится.

Андрей отодвинул от себя тарелку.

— Обязательно! Позади Москва.


Лукин отодвинулся от монитора, транслирующего изображение с камеры в столовой. Он открыл журнал личных дел группы, пролистал несколько страниц, отыскал нужную, затем пробежал глазами несколько предложений под фотографией красивой молодой особы:

Мария Александровна Марцелова, девичья фамилия Жукова. 11.05.1990 г. рождения.

Семейное положение: замужем.

Дети: сын, Петр.

Образование: высшее педагогическое

Место работы: кафе «Троица», официантка.

Особые заметки: по информации службы безопасности, неоднократно подавала заявления на мужа, старшины полиции Д. Марцелова за рукоприкладство и избиения, однако безрезультатно. На время тестирования ребенок будет находиться на попечении отчима Д. Марцелова.

Лукин не строил иллюзий по поводу остальных анкет. Каждая из них была насквозь пропитана трагедиями — боль и ужас сочились с белых листов. Он иногда думал, что с городом что-то не так. Внешне благополучный, не слишком большой, но и не деревня, вполне цивилизованный, идешь — люди как люди, некоторые даже улыбаются, хотя это, скорее редкость.

Что же с ними не так? Может быть, свалка так влияет? Болезнетворный, пропитанный смрадом норд-ост, делающий из людей настоящих зверей — злых, безучастных, завистливых, но хуже всего — равнодушных. Кто-то же видит, рассматривая заявления этой Жуковой-Марцеловой, в каком она виде, что с ней делает муж-полицейский и не говорит ни слова, пряча дело под стол.

Марцелов с каждым разом все больше свирепеет и в конце концов, он убьет ее — дело времени и случая. А что станет с сыном, когда он останется с отчимом-зверем? Вырастет такой же ублюдок.

Лукин вздохнул. Вряд ли он мог на что-то повлиять. Он просто делает свою работу, производит вакцину от гриппа.

У него слегка кружилась голова, подташнивало.

Он потер место укола на предплечье. Через час, если с ним все будет в порядке, он не умрет и не потеряет сознание, изо рта не пойдет пена, кожа не покроется волдырями — каждый из прошедших отбор получит свою дозу боли. Как и возможность с ней бороться.


Глава 20

Небольшой ручей, который огибал свалку с подветренной стороны, брал свое начало где-то в Старьковских болотах, и в былые времена, когда город еще не погрузился в зловоние, представлял собой неторопливую прозрачную речку, в которой водились и окунь и щука и карась и даже линь. После уроков мальчишки мчались в укромные места, чтобы наловить рыбы, натаскать раков и попрыгать с тарзанки в холодную воду — река в жаркие дни притягивала половину города. Позднее ручей обмелел, часть болот, откуда он начинался, высохла в связи с бездумной мелиорацией, но самый главный удар был нанесен четыре года назад, когда маленькая городская свалка вдруг начала разрастаться словно раковая опухоль и ее край расположился аккурат вдоль ручья.

Северо-восточный ветер дул не каждый день, в отличие от зловонных испарений ручья, протекавшего прямо через центр Огненска. Никакой рыбы там давно не водилось, зато в зарослях вдоль берегов надежно укрывались пьяные компании, наркоманы находили здесь укромные местечки, чтобы уколоться в стороне от лишних глаз и множество других сомнительных личностей промышляло неизвестно чем. В темное время суток даже полиция старалась не углубляться в замершие дебри. Зато мальчишки, ищущие приключений, находили их тут вдоволь: темные хибары и лачуги, гнилые сараи, брошенные бутылки, шприцы, сигареты, разинутые внутренности краденых сумок, кошельков, магазинные коробки, — крутые берега ручья хранили много мусора и… тайн.

Если идти от главного моста на улице Советской в сторону свалки, неважно, по правому или левому берегу, через сто метров город теряет власть над этим местом, и оно постепенно превращается в непроходимые джунгли — количество находок растет — ручей приносит со свалки много интересного и… страшного.

Два года назад депутат городского совета Иван Маслюков предложил загнать реку в трубу, а берега облагородить, но предложение так и повисло в воздухе — как всегда, на его реализацию не было денег. Этой осенью вонь в городе стала совершенно невыносимой и проект вынули из-под сукна, скорее всего, чтобы пустить пыль в глаза общественности, показать, что процесс идет и обсуждается.

Вообще-то Петя после четвертого урока должен был пойти домой. Обязан был пойти домой. Второй класс средней школы это вам не детский сад — налагает ответственность. Если не хочешь нарваться на ремень, то лучше быть ответственным. Он прекрасно это знал. Отчим не прощал безответственных людей. Барыг. Разгильдяев. Пьяниц. Проституток. Шлюх. Больше всего шлюх.

Петя понятия не имел, кто такие шлюхи. В его представлении, это были не люди, а мифические жабоподобные существа, занимающиеся развратом. Они обманом завлекали честных людей, охмуряли их, опаивали и потом вытворяли с ними, все что вздумается. Отчим так и говорил: все, что вздумается. И Петя дрожал как хворостинка, когда слышал эти слова.

Отчим служил в полиции и был непререкаемым авторитетом не только дома, но и на всей улице Миклухо-Маклая, где под сенью раскатистых дубов соседствовали пятиэтажные хрущевки и довоенные двухэтажные бараки с удобствами на улице. Здесь сушили белье на веревках, автомобили мыли прямо во дворах, не боясь штрафа за экологию и пили дешевое пойло в беседках с утра до вечера, перемежая партии в домино кулачными боями.

Его боялись все, боялись и ненавидели. Заискивали. Льстили в лицо, нагибаясь, лебезя, расстилаясь перед ним, словно он был не обычный сержант ППС, а как минимум, глава полиции всего города, а то и страны.

Конечно, Пете было приятно, что отчима-отца уважают. Но у каждой медали есть и обратная сторона, о которой мало, кто догадывается. Или совсем никто.

Он стоял на мосту, теребя пуговицу школьного пиджака и вертел головой из стороны в сторону. Светлые волосы развевались на ветру, пока еще теплому и приятному. Бабье лето окутало город мельчайшими паутинками. Он то и дело смахивал их невидимые нити с тонких длинных ресниц.

— Нет, нет, я не могу. Не сегодня. Мне нужно идти домой. Отчим придет на обед, будет проверять дневник. И… и…

— Ты сказал, что пойдешь, если я дам тебе посмотреть на шлюху. Я показал тебе шлюху на ютубе, настоящую! Теперь пойдем с нами, а то… — Кирилл Мышкин, главный тафгай класса недобро посмотрел на него. Братья Костровы, которые пошли в ту же школу, но оказались в разных классах, А и Б, стояли чуть поодаль и с явным злорадством наблюдали за сценой. Мышки — настоящий придурок и с ним лучше не шутить. Лучше не злить его. Костровы почувствовали, что дело Жукова запахло керосином.

Петя посмотрел себе под ноги. Нужно было сразу после математики бежать домой, а не ковырять в носу. Любопытство, вот что его сгубило. Подумаешь, шлюха. Что он такого увидел, ради чего теперь так рисковать? Обычная женщина, даже немного похожая на мать, молодая, с белыми волосами, крашеными, только что сильно напомаженная и… с открытым ртом, словно она хотела что-то или кого-то заглотить. Ее полные, вывернутые наизнанку губы тянулись к камере — они действительно затягивали, он с трудом оторвал взгляд. И… к тому же, она была живая.

Макс Костров на переменке подошел к нему, когда он читал расписание кружков в фойе первого этажа и спросил:

— Хочешь увидеть настоящую шлюху? Живую.

Петя оторопел. Он отступил на шаг от расписания, оглянулся, чтобы удостовериться, что их не подслушивают и только тогда ответил:

— Шутишь?

— У Мышкина на мобиле, я сам видел. — Костров-старший закатил глаза к потолку, показывая, что зрелище его потрясло.

Петя посмотрел на щебечущих одноклассниц, проскочивших мимо. Они ни о чем не подозревали. Преимущество третьего класса в том, что ты уже почти взрослый и так много всего интересного перед тобой, что глаза разбегаются. Все хочется узнать и попробовать на вкус. Ты уже самостоятельный. И на тебе лежит ответственность.

— У Мышкина? Он мне не даст посмотреть.

— Даст. Я его уговорил, — Макс щелкнул ногтем по зубу. — Зуб даю.

Понятное дело, его зуб ничего не стоил, потому что даже если бы захотел, выбить его Петя бы не смог. Макс был сильнее, ловчее и наглее на порядок.

— Когда? Сейчас? У нас же чтение…

— Нет, конечно. После уроков. Ты что, не хватало, чтобы кто-нибудь заметил. Это же… шлюхи!

Петя кивнул и снова огляделся.

Если бы отчим услышал от него это слово… его бросило в жар, потом сразу в холод. Запретный плод казался как никогда близок.

— Ладно, — сказал он. — Я согласен. А что он захочет взамен?

— Он тебе сам скажет, — ответил Макс.

Прозвенел звонок, и они кинулись в класс. Макс, чтобы сообщить новость Мышкину, а Петя, чтобы не получить в дневник замечание, из-за которого дома могли возникнуть неприятности. Неприятностями называлась порка за любую отметку ниже пятерки. Отец бил профессионально широким полицейским ремнем, который каждый раз снимал со вздохом и полуулыбкой, как бы подрузамевая: мне это делать не слишком хочется, но сам понимаешь, провинился, снимай штаны. Подрастешь, появятся у тебя свои дети и поймешь тогда, как мне не просто учить тебя быть ответственным, маленький уродец.

Бил он со знанием дела, не оставляя следов, улыбаясь и приговаривая при этом: будешь знать, какие оценки приносить домой, я научу тебя быть ответственным, не то что эти отморозки, ты у меня запомнишь, навсегда запомнишь, выучишь урок! — и хлестал, хлестал, хлестал…

Окончив, он вытирал рукавом серой рубашки лоб, с которого капали жирные капли пота, вращал головой на бычьей шее, хрустя позвонками, затем переодевался и шел обедать как ни в чем ни бывало. Мать работала с утра до вечера в кафе и ничего как-будто не замечала, а Петя от стыда за собственные оценки, за то, что не оправдал ожидания, не смог быть ответственным — молчал.

Неделю назад мать неожиданно легла в больницу — он понятия не имел, что с ней произошло и очень переживал, однако отец сказал, что она «пару месяцев побудет на курорте». Теперь даже небольшой поддержки, которую он чувствовал от матери — и той был лишен. Он замечал, конечно, что в последнее время с ней творится что-то странное — иногда она прихрамывала, иногда неожиданно хваталась за руку или бок, часто зачем-то пудрилась или вовсе старалась не смотреть на него, будто боялась или… стыдилась, вздрагивала при появлении отца, одевалась так, словно стала уже старухой — в серый белорусский трикотаж без формы и размеров. Петя вспоминал, что мама совсем недавно была такой красивой и веселой, молодой, обворожительной, и что-то вдруг с ней случилось. Может быть и правда, ей нужен этот курорт. Отдых часто помогает людям, недаром на всех столбах висит эта реклама «Самое важное в жизни путешествие — к Нему». Петя все время думал — кто это — “Он” с большой буквы. Потом решил, что это отец, то есть, отчим. Куда же еще может путешествовать мама? То есть, конечно, она может уехать куда угодно, на край света, или курорт, но все равно он ее найдет. Петя в этом не сомневался.

Как-то через приоткрытую дверь он услышал плотные, хлесткие звуки ударов, и голос отчима, как всегда, размеренный, не терпящий возражений произносил знакомое слово «шлюха» — в комнате кроме него и матери никого быть не могло и к кому тогда он обращался?

Петю раздирали сомнения и противоречия, разрешить которые было некому. Поэтому он без колебаний согласился посмотреть на шлюху, пусть даже и на экране смартфона. Главное, — настоящую, живую. Взамен же Кирилл Мышкин просил сущую безделицу, ничего особенного — прогуляться вместе вверх по течению ручья после уроков.

Разумеется, Петя знал, что ручей, как и вся прилегающая к нему местность, вроде заброшенного кинотеатра «Победа», старого довоенного кладбища на левом берегу, задних дворов оптовых баз городского рынка — все эти места были под строгим запретом, не говоря уже о подступах к свалке. До самой свалки по ручью было гораздо ближе, нежели по дороге, которая замысловато петляла, но тоже далеко, так что о свалке вообще речи не шло.

— Понимаете… — начал было Петр, прервавшись, чтобы пропустить грохочущий «Газ-52», набитый звенящими бутылками. — Мне…

— Я же говорил, — ткнул в его сторону грязным пальцем Макс Костров. В руке он держал непременную палку — для ходьбы по крутым берегам ручья, и чтобы лишний раз не нагибаться, переворачивая найденный хлам. — Он трус! Он и в саду такой был, все время за девчонок прятался, особенно за ту коматозницу, как ее? Забыл уже. Как ее звали, а, Пит?

Они звали его Пит. Это, конечно, лучше, чем Петюня, думал он. Гораздо лучше. Никто не звал его Пит. В этом было что-то отважное. Отважный Пит. Да.

Петя взъерошил волосы.

— Что ты врешь? Кто прятался? Сам как девчонка плакал, когда услышал тот звук из подсобки! Разве нет, скажи, что не было такого!

Вихрастый, чумазый, весь каких-то масляных пятнах, с синяком под глазом и царапинами на щеке, Кирилл Мышкин взглянул на Макса. Рома стоял чуть дальше, у самого спуска к ручью и поспешил отвести взгляд.

— Что за звук? Ты мне не рассказывал, ну-ка расскажи, — сказал он Максу, хмурясь. — Я думал, у нас нет тайн друг от друга.

— А ты что, не помнишь?.. — неуверенно начал Костров-старший. Картина того дня моментально всплыла в его голове, он видел, как Мышкин в истерике отскочил от белой двери, кинулся на пол и принялся биться головой от доски, выкрикивая неразборчивые слова. — С ужасом взглянув на Кирилла, Макс понял, что тот на самом деле ничего не помнит, а значит зря он начал этот разговор. Он попытался придать лицу беспечное выражение: — А вообще, какая разница. Столько лет уже прошло!

— Всего два с половиной года, — сказал тихим голосом Петя. Каждый раз, когда он думал о Саше, его глаза застилали слезы. Он старался вообще не думать о ней, но думал каждый день. Он не мог забыть ее взгляда в кабинете и…

— Три уже скоро, — быстро сказал Макс.

— Неважно, — оборвал его Мышкин.

— Если ты не расскажешь, тогда он расскажет, — и Мышкин показал на Петю. — Хочешь, я покажу тебе нашу базу? — вдруг предложил он Петру.

Костровы почувствовали, что расположение главного заводилы и драчуна класса уплывает от них, Макс вышел вперед и широко улыбнулся.

— Да все я расскажу. Было бы что рассказывать, да Пит?!

Петя инстинктивно поднял руку, словно защищаясь и Макс Костров понял этот жест как согласие, примирение и даже подчинение — что его удивило, потому что как бы они с братом не пугали Жукова, как бы не унижали, не толкали — он никогда не унижался и не просил пощады, хотя был слабее и, всегда, — в меньшинстве. Ну правда, не считать же за поддержу девчонку, которая лежит без движения уже третий год и, возможно, больше вообще не встанет. Макс засмеялся, но улыбка съехала с его лица, когда, рыча и бултыхаясь на ухабах, возле моста притормозил полицейский уазик, покрытый толстым слоем пыли, но оттого еще более устрашающий.

Он подъехал со спины Макса, видимо шел из отдела на район, через мост и потому никто, кроме Петьки его не видел. А он решил, что в машине может быть отчим и загородился рукой в надежде, что тот его не опознает.

Боковое окошко опустилось вниз, и они увидели худое лицо мужчины с колючим, неприятным взглядом, пронизывающим до самого нутра.

— Эй, Петро, — выкрикнул человек, — у тебя все нормально? — Он окинул мальчишек долгим взглядом, отчего у Ромы Кострова затряслись ноги, а у Кирилла Мышкина заныло под ложечкой. Макс, стоящий между Петей и Кириллом, почувствовал себя как на допросе с пристрастием. Под этим взглядом некоторые взрослые теряли дар речи, что говорить о детях.

— Все хорошо, дядя Женя, — сказал Петр, переводя дыхание. Он ожидал, вообще-то, увидеть отца и уже приготовился к неминуемой взбучке, которая могла начаться прямо здесь, на мосту. — Нам задали, э-э… описать городской мост. Из чего он сделан и… все такое. По краеведению…

Евгений Гаврилюк, сослуживец отца, покачал головой. Было видно, что он не верит ни единому слову.

— Из чего он сделан? — ухмыльнулся Гаврилюк и посмотрел на водителя Уазика, плотного коротышку, дымящего сигаретой. — Эй, Курдюк, из чего сделан мост?

— Из говна, — не поворачивая головы, ответил тот без раздумий. — Как и все в этом городе.

— Ну-ну, — процедил Гаврилюк. — Может и не все… Но многое. Ладно, — он снова взглянул на Петю, потом пошарил глазами по руслу ручья, скрывающемся в буреломе кустарника и махнул рукой: — Поехали, Курдюк. А ты, Петро, даже не думай туда спускаться. Понял?

Петр кивнул.

— Смотри, я тебя предупредил.

Уаз взбрыкнул, из выхлопной трубы вырвалось черное облако дыма. Через минуту он исчез за поворотом, и вся троица вздохнула с облегчением.

— Я уж подумал, заберут сейчас, — Мышкин оглянулся на Костровых, вставших рядом, потом снова посмотрел на Петю. — Ну что, уговор дороже денег. Идем, что ли?

Петя кивнул. Скажет отцу, что задержался в библиотеке на дополнительное занятие по чтению. Если не часто применять, такие отговорки срабатывали. Главное — оценки, а сегодня он получил пятерку по математике. Ни с того, ни с сего, хотя даже не рассчитывал на высокий балл. Так что, своего рода индульгенция лежала в рюкзаке.

Они перелезли через ограничительную трубу, выкрашенную в красно-белую полоску. За оградой на покосившихся железных столбах висели два ржавых знака: на одном был пловец, покоряющий волну, перечеркнутый красной чертой и надпись под ним: «Купаться запрещено» и второй, похожий на первый, только вместо пловца — черная бутылка. Буквы под ней гласили: «Распитие спиртных напитков и запрещено». Слово «запрещено» было густо замалевано черной смолой и внизу стояла приписка «разрешено». Сразу за оградой начинались городские джунгли: серо-зеленая от грязи некошеная трава, переходящая в непроходимый кустарник, обильно удобренный битым стеклом, гниющим тряпьем, мятой бумагой, россыпями сигаретных бычков. Внутри виднелись едва заметные тропки аборигенов и дикие деревья, кроны которых нависали над мрачным оврагом, по дну которого беззвучно бежал черный зловонный ручей.

Местные говорили, что лет двадцать назад на здешних берегах отдыхала половина города, тогда ручей был гораздо шире, представляя из себя чуть ли не полноводную реку — чистую и прозрачную. Сейчас же в самой широкой его части он вряд ли превышал пару метров, берега обваливались, черные корни хищных деревьев вились по его дну, всасывая гниль и отбросы свалки.

Кажется, хотя вряд ли кто скажет точно, из старожилов почти никого не осталось в живых, — именно после мелиорации части Старьковских болот река пошла на убыль, превратившись сперва в речку, а потом и вовсе в ручей и город на глазах стал хиреть, а жители озлобляться. Небольшой уютный городок с радушными людьми превратился с серый затравленный мир, погребенный под сточными выделениями.

Впрочем, те, кто родился и вырос здесь недавно уже не замечали никаких неудобств, запахов, серости, неуютности и потому даже вспышки насилия и жестокости стали для них обыденным, привычным фоном, естественной средой обитания, может быть, не всегда приятной, дружелюбной, но зато — своей и другой у них не было.

Пете запрещалось упоминать в семье про девочку, которая держала его за руку в детском саду, не давая панике вырваться наружу. Отчим сказал: «Она уже все, там от мозгов ничего не осталось. Расплавились. Овощ, понимаешь? Чтобы я больше не слышал, что ты о ней говоришь, понял?»

Он понял. Не понять отца было сложно, особенно, когда его доводы подкреплялись хорошей поркой.

Однако… он не мог не думать о ней. И запретить постоянно вспоминать ее лицо ему тоже никто не мог, даже жуткий монстр с лицом отчима. Редкий день проходил без того, чтобы Петя не подумал о ней. Как она учила рисовать его дом. Красивый дом с ровными стенами и счастливыми родителями. Солнцем желтого, а не черного цвета, рекой — голубого, а не коричневого. Его собственные краски были сдвинуты по фазе, и он честно отдавал себе отчет, что рисует отвратительно, ужасно, чудовищно. Глядя на ее идеальные, с его точки зрения, рисунки, он испытывал к ней щекочущую нежность, отчего пугался и делал ей больно резкими словами.

Но как же оно хорошо понимал — совершенство — вот оно, на ее рисунках, чистое, безмятежное, искреннее, как весенний ветерок. Только где оно теперь? Где оно?

Когда удавалось обмануть бдительность отца, сославшись на дополнительное занятие или внеклассное чтение или субботник — Петя, разузнав, где она лежит, приходил под больничные окна на втором этаже и стоял там, в надежде, что занавеска трепыхнется и в прозрачном отражении неба появится ее лицо — спокойное, улыбающееся и… живое.

Сердце его билось сильно, наверное, такие чувства не может и не должен испытывать третьеклассник, оно замирало, когда занавески и правда шевелились, и вовсе падало в пропасть, когда в окне на миг являлось лицо — но это была не она, чаще всего медсестра в строгом колпаке поливала на подоконнике цветы.

И все же… было что-то. Что-то еще, влекущее его, словно он чувствовал странную неведомую связь с ней, разумеется выдуманную, но оттого не менее крепкую. Периодически, Петя ждал этого каждый день, но получалось не всегда, Саша снилась ему, но сны эти были далеко не романтическими, как того хотелось бы.

Чаще всего это был один и тот же сон.

На землю спускается мгла. Петя понимает, что находится где-то за городом, внутри огромной пещеры, уходящей вглубь, под землю. Внутри темно, но из глубины крадутся красновато-оранжевые отсветы, полыхают на мокрых стенах, словно языки адского пламени. Изнутри, из самой утробы пещеры слышны ужасающие звуки. Он оглядывается. Входа, через который он сюда попал, уже нет. Стены пещеры шевелятся, Петя боится на них смотреть. Он боится увидеть там… что?

Кто-то зовет его. Он слышит этот голос и силится вспомнить, кому же он принадлежит. Это не родственники, не друзья, не одноклассники, это кто-то, кого уже… нет. Он так давно не слышал этот голос, что уже забыл, кому принадлежит.

Но голос зовет. И Петя знает, что это не чужой голос. Он ближе, чем любой другой, когда-то, давным-давно, возможно, в другой жизни, он шел на этот голос беспрекословно, как раб, как солдат, как… возлюбленный.

Господи… ужасающая догадка шевелится внутри.

Из пасти пещеры раздается приглушенный рык — злобный, голодный, от него холодеют жилы и стынет кровь, ноги отказываются сделать даже шаг, тело парализует от страха. Рык приближается.

Петя совершает над собой неимоверное усилие. Мочевой пузырь, кажется, вот-вот лопнет и он не сможет сдержаться. Хватаясь рукой за мокрую дрожащую стену, он шагает. Потом еще. И еще. Пальцы касаются ростков — как тогда, как тогда — он вспоминает поход с братьями Костровыми и Мышкиным вдоль ручья, тогда он тоже так полз по крутому склону, хватаясь за мокрые гнилые коренья — они выскальзывают из рук, и он едва не падает в гнилой ручей.

Только здесь коренья — тонкие и слизкие не выскальзывали, они хватали его за пальцы, оплетали их и старались задержать. Он отдергивал руку в отвращении и шел дальше, превозмогая страх. Он шел, потому что…

там была она.

Где-то из глубины этого смрадного ада все явственнее доносятся царапающие звуки когтей по голому камню, угрожающий рык потревоженных хранителей огненной пещеры приближается. И у него нет сомнений — победить их просто так не удастся, слишком сильны они в своем царстве мертвых, слишком беспощадны к тем, кто потревожит их покой.

Но Голос ему не мерещится, нет. Краем сознания он как будто понимает, что находится не совсем во сне, а где-то на границе между сном и явью, потому что детали… уж больно реалистичны детали. Вот, у стены пещеры почерневшая картонная коробка с надписью «Советское шампанское, 0,75 л. Не кантовать. Осторожно, хрупкое», разорванные пополам книги с темно-синими обложками и на каждой из них, он нагибается, чтобы удостовериться, в кружке знакомый профиль и чуть ниже — «В.И. Ульянов (Ленин). Том 1». Памятник этому человеку стоит на центральной площади Огненска. От книг пахнет затхлостью. Сколько они тут лежат? Годы? Десятки лет? Возможно и дольше. Сломанный детский стульчик без одной ножки — на его спинке наклейки от жвачки с изображением моделей машин, сидение разрисовано разноцветными фломастерами и в этом рисунке угадывается дом, знакомый кривой дом с черной крышей и крест-накрест перечеркнутыми окнами.

Ему вдруг по-настоящему становится страшно, потому что это его стульчик. Что он делает на берегу черного ручья, вернее, в этой жуткой пещере?

Голос зовет его, хотя никакого голоса и нет, по крайней мере — голоса как звука. Но зато есть рык и он приближается.

Петя пытается проснуться. Он уже понял, что сон, который ему сниться — вовсе не сон. Звуки ударов, крик сквозь мрак, рык отца и он приближается, приближается.

Ты сможешь, ты сможешь, — твердит голос в голове, и сорвавшаяся с потолка летучая мышь задевает волосы упругим жестким кожистым крылом.

Он вздрагивает. Руки ощупывают темноту, чтобы не упасть, Петр высоко поднимает ноги — под ними… горы мусора, вскрытые консервные банки с рваными краями, мотки полиэтиленовых пакетов, с них стекают мутные желтоватые струйки и ему вдруг становится нечем дышать. Чайки, огромные бакланы, пикируя с высоты, норовят клюнуть его в голову. Горло перехватывает от внезапно наступившей волны зловония, так воняет возле свалки в летнее пекло — нестерпимо, удушливо, до рвотных позывов и сбежать от этого запаха некуда. Сладковатая вонь впитывается в волосы, одежду, его рюкзачок и бейсболку. Проникает в уши, забивается в рот и даже под ногти — он чувствует ее буквально везде.

Ослабевшими ногами он делает следующий шаг. Желудок переворачивается вверх ногами и он вдруг сгибается пополам, прижимая руки к животу.

— Эй, эй, Пит! Ты чего? Тебе плохо? — кто-то постучал его по спине, он разогнулся, темнота в глазах медленно, очень медленно проявилась до темно-зеленого травяного ковра, заляпанного мусором. Справа наваристо, утробно булькает ручей. — Может вернемся, пацаны? — предложил Рома Костров. Он труслив и ему совершенно не хотелось продолжать путь в чащу.

— Какой вернемся? — сказал Мышкин, улыбаясь. В руках он держал палку, как меч. — Мы только начали. — Макс, поговори с братаном. Пусть не ссыт.

Макс Костров быстро отвернулся, чтобы спрятать краску стыда за брата, выступившую на его щеках. Ему очень не хотелось прослыть слабаком в глазах Мышкина из-за слабовольного братца, и он цыкнул на него.

— За тем поворотом, — сказал Мышкин, показывая палкой на изгиб ручья, скрывающийся в колючих зарослях дерезы, подсвеченных маленькими красноватыми точками — волчьими ягодами, — начинается самое интересное. Он обернулся на Петра, оценил его состояние и утвердительно кивнул еще до того, как Петр что-то смог промычать: — Ты же идешь?

Петр глубоко вдохнул, кажется воздух здесь чище, чем ему привиделось. Головокружение отпустило, страх притупился и на время он даже забыл об отчиме — мальчишеское любопытство сильнее страха. Потом он повернулся назад, просто посмотреть, как далеко они ушли и успеет ли он вернуться хотя бы через час, потому что иначе отчим не поверит, что дополнительное занятие длилось так долго.

Он повернулся и за плечом Макса, который шел позади, за его худым плечом в клетчатой рубахе увидел стульчик без одной ножки. Стул лежал на склоне, а Петр смотрел на него из низины, и видел то самое размалеванное детскими фломастерами сиденье и спинку, на которой даже отсюда, с расстояния четырех метров различал облупленные наклейки Феррари, Мерседес, Фиат и Бугатти. Конечно, он всегда выбирал Феррари. Красную, ослепительно красивую Феррари.

Клей ее сюда, малыш, — говорила мать, указывая на спинку.

Это… это его детский стульчик, который давным-давно потерялся. Он искал его, спрашивал отчима, маму, но те лишь отнекивались — не знаем, не помним, это было слишком давно, нашел что вспоминать, всякую рухлядь.

Петр медленно поднял руку, указывая на стул, нелепо торчащий из черной земли.

— Это… это мой…

Но Кирилл прервал его, не дав договорить.

— Тут такого барахла воз и малая тележка. Пойдем дальше, то ли еще увидишь! — он схватил Петю за руку и потащил по крутому склону оврага.

Трава и жесткие коренья цеплялись за ноги, мешая идти. По лицу хлестнула ветка — размашисто саданув по глазу — Петя зажмурился от боли, инстинктивно повернулся, пытаясь одним глазом найти стул, чтобы на обратном пути взять его с собой, но они уже завернули за угол, и он уловил только отблеск красного кузова Феррари.

Впрочем, это мог быть блик пивной бутылки.


Глава 21

— Друзья. Дамы и господа. Позвольте вас поздравить с прохождением медосмотра. Все, кто сейчас присутствует в актовом зале, продолжат программу тестирования. Поздравляю!

Лукин оглядел актовый зал, где тридцать один человек, шестнадцать мужчин и пятнадцать женщин, облаченные в белые халаты с небольшими беджами, озирались, пытаясь определить, кто же вылетел.

— Мегера с помпоном, хранительница нравственных устоев, кажется тю-тю, — раздался голос Антона Морозова, патлатого музыканта. Он сел на задний ряд и забросил ноги на кресла спереди.

Послышался смешок.

Лукин тоже улыбнулся. Он не стал делать замечаний, не в его правилах было вообще кому-либо делать замечания, если это не влияло на ход эксперимента. Пусть расслабятся, — подумал он. Впереди два месяца жесткого режима, сравнимого с тюремным заключением, пусть и не самого строгого режима. Однако даже такую каторгу переносили далеко не все. В его же интересах было довести до финала всю группу. Любой ценой. Негласно, он был обязан удовлетворять любые их прихоти, лишь бы они не сошли с ума раньше времени и тестирование было официально признано состоявшимся.

— Что дальше? — спросил коротко стриженый мужчина, с повадками бизнесмена. Четкий голос, хорошая дикция, спокойный, уверенный, — отметил Лукин.

Ярослав Боровик, тридцать один год, женат. Один ребенок. Фанат здорового образа жизни. Точно продержится до конца.

— Дальше будет интереснее. И тяжелее. Эти три дня была присказка, настоящая работа начнется через пару часов. Сейчас я включу проектор и подробно, по шагам расскажу, что будет происходить с вами в эти два месяца…

— А если кто-то не справится? Вдруг я… я не захочу продолжать? Мне выплатят обещанную сумму? — послышался женский голос со второго ряда.

Лукин опустил пульт управления проектором.

— Все вопросы вы сможете задать после лекции. Но вам, Евгения Петровна, отвечу.

Евгения Петровна Савицкая. 26 лет. Не работает. Разведена. Детей нет. Вспыльчива. Имеет редкую четвертую группу крови, поэтому жизненно необходимо довести ее до конца.

— Получение полной суммы контракта возможно только в случае прохождения тестирования до конца, до финальной стадии, когда комиссия министерства здравоохранения одобрит результаты и вакцина отправится в промышленное производство. Вы хотите узнать, что будет если вы вдруг захотите расторгнуть контракт через неделю?

По залу прокатилась волна.

— Возможен и такой вариант. В конце концов, это не рабство, а вполне добровольное мероприятие, — продолжил Лукин. — Однако, хочу отметить, что при досрочном расторжении контракта сумма выплат будет не пропорциональной количеству дней, а фиксированной — две тысячи рублей за каждую полную неделю.

— Что-то мало… — разочарованно протянула Евгения. — Совсем…

Сложно с ней придется, ох и сложно. Лукин понимающе кивнул.

— Кажется, что это мало. Согласен. Тем больший стимул будет дойти до конца. Тогда ваши выплаты составят совсем другую сумму. А именно, — пятьсот тысяч рублей при отрицательном решении комиссии. И миллион рублей — при положительном решении и принятии вакцины к производству.

— О-ох… — группа заерзала, видимо представив обладание всей суммой — такой близкой и такой далекой одновременно.

— Совсем другое дело, — послышался грубоватый голос пожилого мужчины, ухо которого украшала дорогая серьга. — Ради этого стоит и потерпеть немного. Правда, друзья?

Федор Мясников. 65 лет. Пенсионер. Путешественник. Альпинист. Собирает деньги на покорение Эвереста. Твердый характер, веселый, общительный, знает себе цену. Учитель по жизни. На него можно положиться.

— Да я ради миллиона готов тут целый год торчать, колите что угодно, и эту… как ее, пункцию тоже. Вон, Федору Михайловичу даже понравилось… — Морозов поднял руки вверх, демонстрируя полную поддержку.

— А теперь с вашего позволения я начну лекцию, — прервал его Лукин. — Запоминать и записывать необязательно, экзаменов и зачетов, как в школе, не будет. — Лукин улыбнулся. — Но, я уверен, вы захотите знать, что с вами происходит и что будет дальше. Потому что некоторые ощущения, которые вы испытаете, могут быть не совсем обычными…

— Короче, будет плющить. Так и скажите.

— Да, говоря языком Антона, можно выразиться и так. Иногда будет плющить и я должен честно в этом признаться. Вы приехали не на Карловы Вары, и даже не в пансионат «Лазурный». Мы взрослые люди, каждый понимает, вернее, должен понимать, что такие деньги платятся не за внешние характеристики и не доброе сердце. Не буду скрывать, вы были отобраны не случайно. Каждый из вас несет определенный научный интерес и покрывает широкую группу потенциальных пользователей вакцины. У кого-то редкая группа крови, — его взгляд задержался на смущенном лице Евгении Савицкой, — у кого-то в активе перенесенный грипп в тяжелой форме, а кто-то имеет генные мутации, которые могут вызвать непредсказуемое поведение вакцины. Да-да. Мы затратили огромное количество сил и энергии, чтобы найти и собрать вас под одной крышей и поэтому надеемся на плодотворную работу.

— Мы не подведем, — тихо сказала Маша Жукова. Она сидела рядом с Андреем, а тот внимательно слушал, вздрогнув на последних словах о генетических отклонениях. Он посмотрел на Машу, но она внимательно слушала.

Лукин кивнул, он услышал ее реплику.

— Вот и славно. Значит, приступим. Через полтора часа вам введут первую порцию вакцины. Она представляет собой специально ослабленный штамм вируса гриппа, который, по нашему мнению, способен вызвать в этом сезоне эпидемию. Это будет не одна разновидность вируса, а сразу несколько, таким образом мы надеемся охватить как можно большее число вариаций. Главной, конечно же, остается той самой формой из Мексики. Уже сегодня, в начале осени, количество смертельных случаев в западном полушарии южнее США зашкаливает. Жаркий климат оказался необычайно благоприятным для развития вируса. Представьте, что может произойти в условиях нашей нулевой температуры.

Далее, с промежутком в неделю, мы введем вам еще две дозы вакцины и второй месяц будет посвящен наблюдению за выработкой антител. В середине второго месяца мы под жестким наблюдением и контролем попробуем заразить вас ослабленной формой гриппа. Если в конце второго месяца у большей части группы в крови будут обнаружены антитела, и внешне не будет наблюдаться признаков заболевания, вы получите по миллиону рублей.

— Говорила бабушка, ешь чеснок, — пробурчал Морозов.

Зал хохотнул, кто-то фыркнул, но большинство сидело с каменными лицами.

— Надеюсь, он вам не понадобится, — сказал Лукин. — На слайдах вы видите, как все будет происходить. День за днем.

Он щелкал пультом, на экране менялись кадры с подробным описанием, графиками и картинками. От некоторых бежал мороз по коже, но большинство были вполне приличными и даже добрыми — вот бородатый лаборант смотрит в микроскоп, вот опрятный джентльмен сдает кровь — на слайде разъяснено, что именно должно быть в его крови и как это будет использовано дальше. Вот и заключительная стадия, финал — все живы и здоровы, вакцина отправляется на завод, а зимой не случится эпидемии. Благодаря слаженным действиям ученых и команды испытателей.

На этой оптимистической ноте и завершился показ презентации. Звучала легкая фоновая музыка, кажется это был Рихард Клайдерман, и он продолжал играть фортепианные увертюры, когда прозвучал вопрос, заставивший зал замереть.

— А что стало с прежними группами? Я слышала, что некоторые из них… — вопрос задавала дама с копной иссиня-черных волос, дерзким орлиным взглядом и точеным профилем. На вид ей было лет пятьдесят. — …умерли, не дожив до конца. Не перенесли вакцинацию. Понимаете, о чем я говорю? — она внимательно, если не сказать больше, пронзительно, смотрела на Лукина.

Тот смутился, но быстро взял себя в руки. Тем не менее, даже от самых рассеянных зрителей не смогло укрыться его замешательство. Он явно не был готов к такому вопросу.

Карина Львовна Фельдман. 53 года. Разведена. Преподаватель вуза, кандидат философских наук. Въедливая, расчетливая, дотошная. Жесткая. Бескомпромиссная. Перенесла рак груди. Полная ремиссия. Представляет огромный интерес с научной точки зрения.

— Понимаете, Карина… Львовна. — начала он. — Мы не поощряем распространение слухов в любой форме. — Он потупился. — У нас медицинская научно-исследовательская организация, а не бульварная газета, и здесь случается всякое. Тем не менее, могу вас заверить, за последние десять лет не было зафиксировано ни одного летального исхода.

Кажется, даже Клайдерман в своей мелодии сделал паузу. Зал сидел, не шелохнувшись. Андрей слышал, как воздух входит и выходит из его легких. Он смотрел себе под ноги, потому что смотреть на Лукина не было сил. Каждой клеточкой своего организма, он чувствовал, что мужчина на сцене лжет. И дается ему это очень непросто, потому что он — неважный актер. Отвратительный актер.

— А как же Целиновский? — ее тихий голос прозвучал словно выстрел. — И… Шах. Георгий Шах. Помните такого?

Но Лукин уже собрался. Он со вздохом положил пульт на трибуну, взял стакан воды, сделал глоток.

— Целиновский, — начал он, — да-да. Илья, кажется. Четыре года назад, сокращенное испытание. Если вы знаете, что он умер, то должны знать и от чего. Он скрыл от нас, что принимает метамфетамин, каким-то образом сумел пронести вещество и… словом, случилось то, что должно было случиться. Сердце не выдержало. Официальное заключение имеется в архивах. Я могу вам его показать. — Лукин прочистил горло. — Именно после того случая, мы сильно ужесточили систему пропусков и досмотра, в том числе установили круглосуточное видеонаблюдение. Вы знаете об этом, на экскурсии вам показывали камеры. — Что касается второго… нас попросили из дружеского института провести тест вакцины от столбняка, ничего необычного, но не наш профиль, как вы знаете. Дело было восемь лет назад. В общем, это наша вина. Мы оплатили все расходы на похороны, семье была выплачена крупная страховка. С тех пор мы занимаемся только вирусом гриппа и ничем больше и входим в десятку мировых исследовательских центров по гриппу.

Черноволосая дама кивнула, но ее лицо осталось непроницаемым — что она думала на самом деле, осталось при ней. Судя по всему, она знала гораздо больше, чем говорила.

Она присела в свое кресло, и Лукин едва заметно улыбнулся, когда она вновь взмахнула рукой и не дожидаясь приглашения задать вопрос, сказала:

— А эта… девочка… да, пару лет назад или что-то около того… она же умерла? Ей сделали прививку вашей вакциной и потом… — она рылась в памяти, но, видно, то ли забыла, то ли не так серьезно изучала вопрос, потому что продолжить она не смогла, а просто села на свое место, глядя на лектора.

— Девочка? — спросил Лукин.

Сердце Андрея екнуло. Господи… подумал он. Лучше ничего не говори. Молчи. Скажи, что не знаешь. Скажи, что…

— Если вы имеете инцидент в детском саду, то у нас здесь… — Лукин замер и дыхание Андрея остановилось, — …у нас нет единой точки зрения на то, что там случилось. Возможно… нынешние исследования прольют, в том числе, свет и на тот случай. Поверьте, нельзя предусмотреть абсолютно все. Хотя и очень хочется. — Он потер место укола на предплечье. На его лбу выступила испарина, он пошатнулся, но успел ухватиться за кафедру. — Фух, что-то жарко сегодня, — сказал он, разматывая голубой галстук. — Очень жарко.

Андрей посмотрел по сторонам. Кажется, кроме Лукина никто больше не потел, хотя и в костюмах тоже никого больше не было. Они сидели в белых халатах, под которыми были хлопчатобумажные белые брюки и рубашки.

— Так что… — Лукин вытер пот и словно забыл, о чем только что говорил. Это выглядело странно, если не сказать больше. — Так что… если вопросов больше нет… — он нажал кнопку на кафедре и двери актового зала открылись. Показались несколько человек технического персонала. — …Тогда по палатам. Через… — он снова взял стакан воды, но как будто даже отпить из него не мог. Его руки ходили ходуном.

Тем временем люди в синей униформе спешно выводили группу в холл и провожали до палат. Андрей с Машей шли последними, мускулистый человек с бэджем «Служба безопасности НИИ» поторапливал их, аккуратно, но настойчиво подталкивая сзади. Когда они переступили порог зала, дверь за ними тут же закрылась, но Андрей все же успел заметить боковым зрением, что Лукин, который только что стоял, опираясь о кафедру, белый как мел, сполз на пол. Его бессмысленный стеклянный взор был устремлен прямо на Андрея.

У него побежал холодок по спине.

— Давай, давай, — человек своим туловищем загородил обзор и захлопнул дверь. — Расходимся по палатам, ожидаем доктора. Внимательно ознакомьтесь с инструкцией, как себя вести перед первой вакцинацией. Она лежит у вас на кровати.

— Ты видел? — шепнула Маша. — Андрей, ты… видел, что с ним? Кажется, он заговариваться стал… и, и…

Значит, она не заметила… Конечно, она же шла впереди и не могла видеть. Гнетущее предчувствие заныло в желудке. Еще не поздно соскочить. Отказаться. Сказать Маше и вместе уйти. Черт с ним, с миллионом. Пусть кто-нибудь другой ставить на себе опыты. Если даже заведующий лабораторией валится с ног посреди презентации, весь в испарине, явно что-то не так.

На что он согласился? Зачем? Кому от этого станет лучше? Саше?

Андрей взял Машу под локоть и повел ее к палате.

— Тебе показалось, — сказал он будничным голосом. — Когда стоишь в костюме перед аудиторией, да еще не привык публично выступать, грохнуться в обморок — плевое дело. Я как-то свалился прямо во время лекции по высшей математике. Меня вызвал преподаватель написать что-то по признакам Коши. Была зима, в аудитории градусов пятнадцать, руки застывали. И что ты думаешь, от волнения я так вспотел, что у меня помутилось перед глазами и я рухнул с кафедры на пол, пролетев полтора метра. Повезло, что ничего не сломал. После этого меня больше никогда не вызывали к доске.

Маша едва улыбнулась. Было видно, что ее колотит озноб.

— А ты представь, как он волнуется. Наверняка, на кону очень много денег и его репутация в придачу. Все можно рационально объяснить. Это называется принцип Оккама, самое простое объяснение является наиболее реальным.

Андрей так убедительно говорил, что почти поверил сам. Но перед глазами стоял пустой, безжизненный взгляд Лукина. Он не потерял сознание. Но с ним случилось что-то очень нехорошее. Возможно, заболел. Ведь здесь работают тоже люди, и ничто человеческое им не чуждо.

Главное, что по случаю в детском саду Лукин прошелся вскользь и нечего не сказал про Сашу. Андрею очень не хотелось, чтобы кто-то узнал про это, и, в первую очередь, Маша.

Всепоглощающая вина давила на его плечи, разум, волю и чувства. Он ничего не мог с этим поделать. Абсолютно ничего. Никаких оправданий, никакого снисхождения. Он не достоин участия, жалости, сострадания и сочувствия. Только искупление.

— Что с тобой? — испуганно спросила Маша. Она заглянула ему в глаза и отшатнулась. — Андрей, все нормально? Если ты боишься… я могу тебя проводить. — Она взяла его за руку, ощущая дрожь, исходящую от него. — Не бойся. Мы теперь вместе. Ничего страшного не случится. Это просто один маленький укольчик. И все. Как комарик укусил.

Они остановились меж двумя дверьми. Слева на табличке фамилия «Андрей Лосев», справа — «Мария Жукова». Она сжала его ладонь в своей.

— Поторапливаемся. Сейчас будет обход. — Мимо пронесся человек в синем медицинском костюме.

— Эй… — Андрей посмотрел ей в глаза. — Я должен тебе кое-что сказать.

— Что?

— Молодые люди! — человек в халате остановился и повернулся к ним. — Регламент!

— Как комарик укусил! — сказал он и быстро поцеловал ее в костяшки пальцев.

Она засмеялась.

— Видишь! Все не так страшно, как ты думал!

У Андрея что-то екнуло в груди. А вдруг он видит ее в последний раз? Но кто она ему? Откуда появилась эта странная привязанность? Да, пожалуй, Маша из всех женщин в группе — наиболее симпатична, но разве этого достаточно? Ведь ему не семнадцать лет. И случайно ли ее появление тут, рядом с ним?

Глухие удары в груди подсказали — несмотря на то, что в бытность журналистом ему пришлось побывать во многих переделках, злачных местах города, встречаться с темными личностями, участвовать в рейдах полиции и ОМОНа, сейчас ему было по-настоящему страшно. Длинные белые коридоры, маски на лицах работников института и лаборатории, какое-то гнетущее предчувствие, тяжелое, неотвратимое, словно рок и еще эта тетка с черными, цвета вороного крыла волосами. Кто она такая? По ее вопросам можно подумать, что она провела целое расследование. Возникает вопрос — зачем? Что она хотела узнать? И самое главное — почему Илья Лукин так нервно отреагировал на ее вопросы, если и правда ничего страшного не случилось. А после и вовсе рухнул, потеряв сознание прямо на сцене — хорошо, что персонал лаборатории успел увести группу, иначе вряд ли бы они сумели объяснить столь неприятный инцидент и успокоить людей перед стартом испытаний.

Страх.

А чего он, собственно, боится? Смерти? Или жизни? Или того, что… Саша никогда не очнется? И никакие усилия врачей ей не помогут?

— Увидимся завтра, — сказал он, отпуская Машину руку.

Большинство членов группы уже скрылись за дверьми своих палат, замешкался только древний старик, лет восьмидесяти на вид — он был совершенно седой, сухопарый и очень высокий, длиннющие руки и ноги походили на лапки сороконожки — он точно также застывал и подрагивал всем телом, словно впадая в дрему.

Андрей посмотрел на старика и тот перехватил его взгляд — по обыкновению, замер, потом встряхнулся, вздрогнул всем телом и кивнул, улыбнувшись одними глазами, лицо его, застывшее, словно высеченное из камня вряд ли было способно выражать эмоции, настолько старым оно было.

— До завтра, — сказала Мария и шагнула в свою палату.

Андрей затворил дверь, сел на кровать, застеленную белоснежной простынью. Потом, повинуясь, скорее внутреннему движению — взглянул вверх, в угол комнаты — там мерцал красный диод камеры наблюдения, смотрящей на него единственным холодным глазом.

Он наскоро, через строчку пробежал памятку участнику тестирования, закатанную в полиэтиленовую пленку. Ничего особенного. После введения вакцины возможна сонливость, ломота в суставах, аллергические реакции, сердцебиение, тахикардия. Подобный список побочных эффектов можно обнаружить в инструкции по применению практического любого, даже самого безобидного лекарство — например, аспирина. Фармацевтические гиганты страхуются от возможных исков и стараются поместить туда даже самые незначительные эффекты.

На прикроватной тумбочке стоял небольшой прибор вызова персонала с одной кнопкой — чтобы не запутаться. По любому поводу, будь то срочный вызов или желание проглотить кедровых орешков следовало нажимать эту кнопку.

Андрей посмотрел на прикроватный столик — там стояла фотография Саши в рамочке — он сделал это фото в детском саду на телефон за пару недель до трагедии — улыбающееся счастливое лицо девчушки со светлыми, вьющимися волосами.

В дверь постучали. Он не успел открыть рта, как в палату вошли два человека. Один катил тележку — полностью из нержавейки, заставленной батареей пузырьков с наклейками. Ниже лежали одноразовые шприцы, трубочки, какое-то медицинское оборудование, назначения которого он не знал.

Лица врачей скрывали марлевые повязки, отчего ему стало неуютно. Глаза в этих намордниках всегда как будто лгут, он знал это со школьной скамьи, когда у него внезапно обнаружился гайморит и эскулап, проводивший осмотр, сказал матери — надо проколоть и не мучиться. Это не больно, сказал он. Как комарик укусит. Он так и сказал. Если это и был комарик, то с очень огромным и жутким жалом. И ту боль Андрей запомнил слишком хорошо.

Один из врачей кивнул на памятку.

— Прочли?

— Да.

Тогда раздевайтесь и ложитесь. До завтра двери палаты будут заблокированы, выходить нельзя. Вставать и гулять по палате можно, в туалет сходить, например. Но… — врач посмотрел на коллегу, деловито готовящего шприц. — …думаю, вам не захочется гулять. Просто поспите и все.

— Как скажете.

Андрей разделся. Один из врачей подошел к нему, протер место укола спиртом, кивнул второму. Тот передал шприц, внутри которого переливалась мутноватая жидкость.

— Скажите… — сказал Андрей. — А что случилось с Лукиным? С ним все в порядке?

Врачи переглянулись.

— А с чего вы взяли, что с ним что-то случилось?

Андрей не стал выдумывать правдоподобную ложь и ответил прямо:

— Я видел, как он упал на кафедре. Потерял сознание. Уж я в этот разбираюсь.

Высокий мужчина с карими глазами в очках, держащий шприц, подошел ближе.

— Сидите ровнее, — сказал он. — И постарайтесь не дергаться. Укол довольно болезненный.

— Илья Александрович перетрудился, — сказал второй, задумчиво глядя на фотографию Саши. — Вы же понимаете… запуск проекта, он в лаборатории безвылазно уже третью неделю. И спит и на выходных — вообще не выходит. Не удивительно, что не женат. Устал, конечно, да и жарко там было, вот и не выдержал. Но с ним уже все в порядке, — поспешил добавить врач, шевеля губами под повязкой.

В предплечье вонзилась острая игла. Пока содержимое шприца переливалось в организм, Андрей чувствовал нарастающую тупую боль — не сильную, скорее монотонную, свербящую, — как приближающийся гул неясного происхождения — предвестник неминуемой бури.

Что-то изменилось, когда врач вытащил шприц и пристально взглянул на него. Изображение в глазах. Оно потускнело, потом стало таким ярким, что Андрей зажмурился. Все чувства вдруг резко обострились и его накрыло волной ощущений — каждая клеточка тела резонировала с окружающим миром — была его частью, прорастала в мир и ощущение этого было отнюдь не приятным, радостным, как у наркомана, получившего вожделенную дозу. Боль от соприкосновения с миром возросла многократно, точно обнаженный нерв зуба касался вращающегося сверла бормашины.

Андрей со стоном повалился на кровать.

— Готово, — сказал голос над ним. — Теперь сутки поспит, потом очухается. Накрой его, Стас и поставь видеоконтроль.

— Какой номер?

— Тридцать три.

Кто-то заботливо укрыл его одеялом. Тело сотрясала дрожь, ему было холодно и жарко одновременно. Яркие красно-оранжевые вспышки мелькали перед глазами и мозг взрывался от их убийственного мельтешения.

По комнате летали мыльные пузыри и в каждом пузыре, переливающимся прозрачной радужной оболочкой, Андрей видел лица участников группы — недоуменные, испуганные, перекошенные болью и страхом, у кого-то изумленные, но большей частью — изможденные, вроде как у него самого. Ему было совсем не до игривого любопытства, даже странные галлюцинации вместо любопытства вызывали, скорее страх. Тело ломило и трясло, словно былинку, зубы скрежетали, жар и жуткий озноб накрыли его одновременно. О чем-то таком говорилось в памятке, но он пропустил этот абзац.

— Какая-то девочка знакомая, — услышал Андрей сквозь забытье.

— Вроде бы это его дочь, — ответил другой голос. — Она уже третий год в коме. Лукин надеется установить, почему так вышло…

Господи, как же мне плохо, — уловил он стон, полный боли. Неужели так будет два месяца? Я не смогу, нет… я не выдержу… только ради Пети, только ради него… только бы дожить до конца и получить деньги и тогда я смогу от него уйти… стать свободной… не могу больше терпеть… не могу… не могу…

Андрей попытался приподняться, чтобы посмотреть, кто это говорит, но силы полностью покинули его. Голова вдруг стала неподъемной, тело налилось чугуном и превратилось в болванку — без рук и ног, оно мог лишь слегка пошатываться из стороны в сторону, мокрое и горячее.

Папа, ты что, в больницу попал? что с тобой? Ты где?.. Почему ты не отвечаешь? Что это за странная комната? Ответь, мне страшно, я боюсь за тебя! Папа!!! — ее крик прозвучал как пощечина, Андрей дернулся, но вторая волна жара прибила его к кровати. Теперь он не мог даже пошевелиться. Пересохший язык корябал небо, но ни звука, ни одного внятного слова, междометия, даже просто мужского ругательства — он не мог произнести.

По телу побежала волна колючего озноба — кровь будто застыла в нем, сердце затрепыхалось, обескураженное внезапным изменением и липкий безумный страх черными выхлопами начал заполнять мозг.

Папа, папочка, что это?! Держись, не давай этой гадости проникнуть, открой форточку! Ты же сгоришь! Вставай, сделай что-нибудь, папа, я прошу тебя! Умоляю! Вставай!!!

Крик тонул в облаках смрадного дыма. Он где-то слышал этот голос, но не мог узнать его — где-то в далеком прошлом, давным-давно, когда… когда…

Черный язык безобразного дыма лизнул его ноги, потом поднялся выше — окутав талию, спину, руки, шевельнулся возле сердца, изловчившись — просочился сквозь кожу. Плотность его становилась все выше, и он поднимался к голове — медленно и неотвратимо. Когда осталась одна шея, его запах стал совсем невыносим — как тогда на свалке, — скользнула у него отстраненная мысль.

Он уже не слышал ни криков ни воплей, не различал ничего вокруг, телу было тепло и хорошо — в голове вместо какофонии адских звуков, звучала вибрирующая струна и в ней он различал голоса — без эмоций, сухие и механические.

Дым успокаивал, разве не этого он хотел от жизни — спокойствия и порядка? Дым обещал избавление от боли и тревог, решение проблем, все, что только пожелаешь и ему было лишь нужно… самую малость…

папа!.. держись!.. дай мне свою руку!!!

Какую еще руку, подумал он лениво. Мне так легко и хорошо. Нет руки, мне нечего тебе подавать, Са…

— Саша?! Сашенька? Это ты? Саша?! Ты где???

— Папа, я здесь! Не… вдыхай! только не вдыхай этот дым!

Андрей стиснул зубы и сомкнул рот как раз в тот момент, когда черная субстанция была готова скользнуть ему в рот. Зажмурил глаза, ибо чернота, превратившаяся вдруг в адскую плесень, сошла с ума — ощетинившись — она кинулась на него со всех сторон, словно цунами, — горящая кипящая смола, пожирающая все на своем пути. Ее вой и вой ее жертв заполонили все вокруг — так, что барабанные перепонки завибрировали от боли и в тот миг, когда безумный вихрь был готов поглотить его, стоящего посреди бескрайнего океана беснующегося огня, холодные пальцы, тонкие и крепкие схватили его за руку.

— Держись, — прошептала Саша. — Я не отдам им тебя.


Глава 22

Профессор Базелевич окинул взглядом группу. Его большое, красное лицо в свете ламп дневного света выглядело неестественно — словно плохой фотограф не справился с цветопередачей, в результате странная отталкивающая синюшность перебравшего алкаша походила на трупное окоченение. Впрочем, Юрий Михайлович не скрывал своей любви к коньяку и студенты, пользуясь этой слабостью, иной раз получали поблажки на экзаменах и зачетах.

Базелевич был крупным специалистом в области педиатрии, сделал несколько важных открытий в области детский неотложных состояний, его докторская диссертация, посвященная клиническому моделированию детских неотложных состояний стала настоящим прорывом, в столице даже открыли центр на основе его разработок, который профессор поначалу и возглавил. Однако… подковерная борьба оказалась не его коньком. Не выдержав столкновения с медицинской бюрократией, Базелевич запил, сделал несколько непростительных ошибок, поставил под угрозу свое детище и в конце концов был вынужден оставить центр, семью и карьеру. Переехал в Огненск, возглавил кафедру педиатрии провинциального мединститута, руководство которого смотрело на слабости столичного профессора сквозь пальцы.

— Так-с, — сказал он. — А где Чернышев? Мы рассчитывали на его доклад сегодня. Дамы и господа, кто видел Дениса Чернышева?

Вика посмотрела на дверь аудитории и вздохнула. Теперь одним коньяком не обойдешься. Базелевич терпеть не мог, когда игнорируют профильный предмет. Только чудо могло спасти нерадивого студента.

— Юрий Михайлович… — одна подняла руку.

— Слушаю, Ефимова.

— Наверное, он приболел. Мы вчера вечером готовили доклад по вашему заданию и…

По аудитории пробежал смешок.

— и…

Вика покраснела. Базелевич, стоя возле доски, мял в руках тряпку. В ее голове пронеслись кадры вчерашнего вечера: они с Денисом под пристальным взглядом уборщицы покидают палату, расписываются в журнале и молча идут, думая каждый о своем, хотя, на самом деле, думают они об одном и том же.

И это отнюдь не секс.

Дэн размышлял, каким научным термином или теорией можно объяснить случившееся с ними, а если нельзя, — если нет такой теории, то… все ли с ним в порядке, точнее, с его головой. Он попытался вспомнить хоть что-то из лекций по психиатрии, но в голову ничего не лезло — у него начался жар.

Вика думала только о том, что услышала на пороге палаты. Назвать это голосом она не могла, в том смысле, что девочка, даже если бы произнесла эти слова, пусть неосознанно, то они услышали бы их вдвоем с Денисом. Это абсолютно точно. От двери до кровати два с половиной метра. В полной тишине даже капли, падающие из неплотно закрытого Денисом крана раздражали ее.

Если не голос, тогда — что?

Кажется, она свихнулась с этой учебы. Десятки предметов, зачеты, экзамены, а еще невозможная латынь! Немудрено, что она начала слышать голоса. Вернее, голос. И что он ей такого сказал? По сути ничего особенно, отчего следовало бы так волноваться. Скорее всего, это был внутренний голос, который глядя на состояние Дэна, просто спрогнозировал дальнейший ход событий. Она и раньше его слышала, разве нет?

Но вчера ты была здорова, — сказал внутренний голос. Вот, слышишь? Это я, твой внутренний голос. А то, что было вчера… ты уж прости, но… тебе придется поискать другое объяснение. Я тут ни при чем.

У Вики задрожали руки, она сцепила их перед собой в замок, сидящая рядом Анжела Голодец, конечно же, заметила тремор.

Когда они вышли из больницы, было уже поздновато, но Дэн под предлогом согреться затянул ее в какой-то бар под названием «Свобода» (она еще подумала, почему не «Безгрешность»), где они выпили глинтвейна и ее совершенно развезло — причем явно не от алкоголя. Ее развезло от страха. Со мной что-то не так, со мной что-то не так, — свербела навязчивая мысль, которая, как она прекрасно знала, не отступит, пока не найдет решение. Пока не станет ясно, что именно не так.

— Ты тоже думаешь об этом? — наконец спросил Дэн. — Я вижу, ты думаешь.

Она ничего не ответила. После второго глинтвейна навалилось теплое забытие, от которого не хотелось избавляться, а наоборот — довериться и поплакаться. И даже суровое красное лицо Базелевича, маячившее в каждом темном угла бара, было не в состоянии запретить им выпить по третьему бокалу.

— Отметишь завтра меня у Базелевича?

— Может все-таки пойдешь? Ты же потом…

— Посмотри на меня…

И действительно, вид у Дениса был жалкий. Точь-в-точь, как у персонажей из рекламы якобы противовирусных препаратов от гриппа — чихающих, с бардовыми носами, из которых льется прозрачная субстанция, слезящимися глазами и художественно взъерошенными волосами.

Подошел бармен, на бэдже которого было написано «Бар «Свобода». Бармен Стас», Денис протянул ему деньги.

Стас покачал головой.

— Боюсь, глинтвейном тут уже не отделаешься, дружище, — сказал он. — Нужно что-нибудь посерьезнее.

— Вряд ли нам это поможет, — сказал Денис. Бармен не отходил и тогда он задал странный вопрос: — У вас бывают голоса незнакомых людей в голове?

Бармен ухмыльнулся, снял с полки бутылку джина, смешал с тоником и отдал подошедшей официантке.

— Парень, которому я сейчас сделал джин, месяц назад, прямо возле этой стойкой, где вы сидите, рассказывал о таком случае. Ему тоже что-то там мерещилось. Беднягу забрали прямо отсюда, но… вот он опять с нами. Так что, все относительно, молодые люди. Хищный зверек с пушистым мехом подкрадывается незаметно и шепчет еле слышно. Зато, когда приходит время…

Вика испуганно взглянула на бармена.

— Пойдем, Дэн, а то не пустят в общагу, — сказала она быстро.

— Вот именно… — сказал Стас. — Когда приходит время, бывает, что уже поздно.

Они выскочили на улицу.

— Может, расскажем Базелевичу, — предложила она, нервно поглядывая на однокурсника. — Все-таки, профессор, может что-то знает по этому поводу. В конце концов это была его идея сделать доклад, он сам и звонил зав отделению, чтобы нас пустили и предоставили историю болезни. Диссертация у него по детской теме неотложных состояний, кажется, как-то похоже звучит.

— Он писал про моделирование. А не про то, что на самом деле.

— Ну… моделирование детских неотложных состояний — вот пусть он и смоделирует, что происходит.

Дэн покачал головой.

— Что-то мне подсказывает, он давным-давно уже ничего не моделирует, а просто читает лекции по бумажке и получает зарплату. Посмотри на него.

Теперь Вика стояла в пяти метрах от Базелевича и видела его мясистое с мелкими синими прожилками лицо. Денис был прав. Судя по всему, уже с утра он успел принять граммов сто пятьдесят.

— Чернышев заболел, у него температура. Поэтому он попросил вас перенести доклад. Моя же часть будет готова к концу недели, — сказала Вика тихим голосом.

Базелевич, кажется, не слишком удивился и даже не сильно рассердился.

— Понятно, — сказал он. — Во-всяком случае, это слишком сложное дело, чтобы пытаться решить его наскоком, чего вы так все любите. Что притихли? Не так что ли? Скачают реферат и несут мне, радостные и довольные. А тут случай сложный, с интернета не скачаешь. Да и жизнь, уж поверьте, будет постоянно ставить перед вами такие жесткие вопросы, что хочешь не хочешь, а придется искать ответы самим.

Группа и в самом деле затихла. Все ждали поток гневных излияний по поводу неуважения к предмету, халатного отношения, наплевательства — обычно так оно и было, если кто-то приходил неподготовленным.

— Садитесь, Ефимова, — сказал он. — Но тоже не затягивайте. А вы… — он обвел студентов тяжелым насупленным взглядом, — зарубите себе на носу: поспешный диагноз делает вас рабами собственного тщеславия. Остерегайтесь очутиться в плену иллюзий, основанных на книжной демагогии. Жизнь куда шире и разнообразнее учебников и ваших однобоких представлений о ней.

Студенты начали переглядываться. Подобных откровений им еще не приходилось слышать, особенно от педанта, допрашивающего на экзаменах с пристрастием — и не дай бог забудешь предлог в определении, — пиши пропало.

Вика села, спрятав руки под столом.

— Чего это с ним? — спросила тихо Анжела, делая вид, что не заметила состояние соседки по парте.

Вика пожала плечами. Она, кажется, уже знала, что будет делать. Не бог весть, какое решение, но… другого у нее не было.

— А Дэн правда заболел, или… — не унималась Анжелика. Ее большая грудь лежала на парте, приподымаясь в такт дыханию.

— Правда, ОРЗ у него. Температура под сорок, кашель и все такое. — Она забыла упомянуть про голоса.

— Понятно. Но судя по… — она кивнула в сторону Вики, — запаху, посидели вы вчера неплохо.

— Ай. Пара бокалов глинтвейна в «Свободе», думали поможет.

Так они и проговорили ни о чем до конца пары. Когда прозвенел звонок, группа выкатилась из аудитории быстрее сквозняка. Базелевич стоял спиной, вытирая с доски тему реферата «Одышечно-цианотические приступы у детей с тетрадой Фалло. Лечение».

Она спустилась по скрипучим ступеням опустевшей аудитории, остановилась в нерешительности, глядя на его огромную спину. Мятый пиджак колыхался в такт движениям руки и только теперь она уловила настроение тоскливой обреченности, с которой он смахивал мел с зеленой доски.

— Юрий Михайлович, — позвала она.

Он обернулся не сразу. Но когда все-таки повернулся, в уголках глаз она заметила (или может ей показалось?) блеснувшие бусинки слез, тотчас, впрочем, растаявшие.

— Ефимова? — казалось он удивился. Неужели был так погружен в себя, что не слышал, как она спускалась? — Вика… вы что-то хотели? — Он перестал стирать доску и там остались два слова: «ало. Лечение».

— Юрий Михайлович… я не знаю, как вам сказать… и по правде говоря, боюсь, что вы… не так поймете… но больше мне не с кем поделиться. Потому что… вчера кое-что случилось. Там.

Он посмотрел на открытую дверь аудитории — там сновали деловитые студенты, преподаватели с портфелями, посетители в верхней одежде, но никто внутрь не заходил, у него было свободное окно.

— Почему вы на меня так смотрите? — спросил он после короткой паузы. — Что-то случилось? Кажется, я пошел вам с Чернышевым навстречу. Если вы… думаете, что не справитесь без него… что ж, могу перенести на следующую неделю или когда он выздоровеет…

— Нет-нет, — сказала она. — Речь не об этом. Впрочем… ладно… — она вдруг вспыхнула, словно подумала о чем-то непристойном, перекинула черную сумку из кожзама через плечо и собралась к выходу. — Извините, я…

— Стойте, Ефимова! — остановил он ее. — Погодите-ка. — Базелевич спустился с приступка кафедры, вытирая ладони о пиджак. Его лицо, еще более крупное, красное, мясистое вблизи — подрагивало, он дышал прерывисто, как человек с большим лишним весом и кучей сопутствующих проблем. — А ну рассказывайте. Я вас так не отпущу. Что стряслось? Выкладывайте. Кто-то в больнице к вам плохо отнесся?

Он говорил медленно, изучая ее лицо. Как хороший физиономист, опытный преподаватель, за долгое время работы он изучил возможные реакции студентов на любую проблему, легко распознавал ложь, желание выкрутиться, лесть и вообще, все связанное с корыстью. На ее лице было написано что-то другое. Но что? Страх? Внутренняя борьба? Отчаяние?

Вика замялась, дернулась было к выходу, но он успел взять ее за локоть — осторожно и ненавязчиво притормозил.

— Постойте же…

— Юрий Михайлович… — она хотела сказать что-то грубое, и почти сказала, но осеклась. — Вчера в больнице мы были у… той девочки, ознакомились с историей болезни, потом лечащий врач разрешил нам снять текущие показания приборов. Чем мы и занимались. Мы пришли под вечер, чтобы никому не мешать и… словом… у Дениса началась простуда и…

— Так вот оно в чем дело! — улыбнулся Базелевич. — Вы получили по шапке и вам пригрозили неприятностями в институте? Так, Ефимова?

Она молчала, тяжело дыша, будто только что поднялась с первого на пятый этаж.

— Это, конечно, суровое прегрешение, особенно для третьекурсника… но… — он посмотрел на часы — большие, серебряные, они тикали на его волосатой руке как кремлевские куранты. — Но я бы не стал сгущать краски. Даже если мне придет докладная от Сапрыкина, я не буду ставить вас в угол. В конце концов… — он шумно втянул ноздрями воздух: — Вы отлично провели вчера время и имеете на то полное право, особенно учитывая ваше личное стремление учиться, Ефимова. Да-да, не смотрите на меня так, я все вижу и замечаю. Хотя, по мне не скажешь, да?

Вика открывала и закрывала рот, словно рыба, выброшенная на отмель, силясь что-то сказать, но в горле так сильно першило, что вместо слов вырывалось сдавленное кряхтенье.

— Вижу, вижу, что оказался прав, но ничего страшного не случилось. Передавайте Чернышеву, чтобы поскорее выздоравливал. Мы очень ждем ваш доклад.

— Нет, — наконец выдавила из себя Вика.

Он удивленно вскинул брови. Губы смешно сложились бантиком.

— Нет? Что значить — нет? Не передадите?

— Вы оказались не правы. Насчет того, что произошло. — И не давая ему опомниться, продолжила: — Дело в том, что… она… она разговаривает. Не знаю, как, не знаю, зачем и вообще это звучит очень глупо, я понимаю, что вы сейчас можете поставить мне неуд по специальности и выгнать из института, но… она каким-то образом разговаривает. Она подсказала Денису, где находятся таблетки от головной боли, и мы действительно нашли их в шкафу на третьей полке. Денис слышал, он мне об этом сказал, но я не поверила. А потом, когда мы уже уходили, я вдруг услышала… она сказала мне, что я тоже заболела. Как-будто в голове прозвучал внутренний голос. Только это был не мой голос, понимаете?

Она выпалила ему все это на одном дыхании и теперь стояла, совершенно опустошенная. Будь что будет — выгонит так выгонит. Жить с этим невозможно. Если бы это была шутка, розыгрыш, прикол, она бы и сама, возможно, посмеялась.

Но тут и не пахло шуткой. Человек в вегетативном состоянии не может, не состоянии проделывать такие вещи, будь он даже сыном или дочерью Гарри Гудини или Льва Мессинга. Это противоречит науке, идет вразрез со всеми теориями, в конце концов, даже здравый смысл говорит — нет, это невозможно. Но это было.

Базелевич посмотрел на нее взглядом, от которого ей тут же захотелось провалиться сквозь землю.

— Признаться, Ефимова, сколько лет живу, сколько преподаю, а вечно наступаю на одни и те же грабли: стоит отнестись к студенту помягче, и он тут же начинает вытворять такие пируэты, что диву даешься. Давайте сделаем вид, то вы ничего не говорили, а я ничего не слышал. Идет? И я вас настоятельно прошу: не тяните с докладом. И хорошенько отдохните.

Вика обреченно кивнула. Внутри нее все оборвалось. Позор, который она испытала по своему испепеляющему действию был сравним разве что с ядерным взрывом — внутри нее все дрожало от страха, обиды и разочарования.

Нужно было слушать Дениса, язвительно процедил ее настоящий внутренний голос. Тоже мне, следователь по особо важным делам. Выбрала себе подмогу, уж кто-кто, но не Базелевич, разве не ясно было это с самого начала?

— Хорошо, Юрий Михайлович. Извините.

— Постарайтесь впредь не допускать мракобесия в моем присутствии. Вы мне еще гомеопатию или чревовещание тут начните вспоминать, я тогда пойду выкину свой диплом, а заодно и докторскую на свалку.

— Да, Юрий Михайлович.

В голове у нее крутилась только одна мысль — теперь ты ему ничего автоматом в этой жизни не сдашь. И не надейся. Такую чушь он запомнит на всю оставшуюся жизнь, еще и внукам будет рассказывать, и первокурсникам, разумеется, — в порядке, так сказать, тыканья котят в собственное дерьмо. Как рассказывал им на первом курсе, про студента, который в морге вставлял свежим трупам электроды в мозг, усиливал сигнал и подключал провода к своей голове, — он хотел услышать, о чем думает душа после смерти, если вдруг ей взбредет вернуться в свою оболочку.

Студента застукали, лежащим возле трупа с магнитофонным усилителем, тихо выгнали из института, и сейчас он, кто бы мог подумать — известный российский экстрасенс, снимающийся в шоу на Первом канале. Все бы ничего, если бы тот странный парень не был в свое время любимчиком Базелевича, которому тот, в ущерб другим уделял все свое время и явно благоволил. Теперь каждый вечер, включая телевизор, профессор смотрел в кривое зеркало собственного тщеславия, исказившее до неузнаваемости все его идеи и принципы.

Впрочем, ни одной передачи бывшего любимчика он не пропускал.


Глава 23

Чернь. Чернота. Ночь. Жуткая головная боль, раскалывающая черепную коробку изнутри. И тишина. Где бы он не находился, сейчас он был не там, где обычно просыпается по ночам.

Не слышно обычного шума машин под окнами, не кричат мужики на ступеньках вино-водочного магазина, не орут соседи, хлесткие звуки ударов с мольбами о помощи не пронизывают холодом внутренности, и эта тишина, мертвенная, ползучая, тягостная, кажется еще страшнее, чем обыденность, заполненная естественным фоном выживания отдельно взятых Homo Sapiens в городской среде.

Андрей не сразу понял, что именно является причиной его беспокойства. Не может ведь обычная тишина так его вывести из себя. Сердце стучало, будто он только что сбежал от бандитов в темной подворотне. Едкий налет нездешнего, вычерпывающего внутренности ужаса, ощущался на языке как кислый привкус меди. Что это было? Он не мог вспомнить свой сон. Привстав на локте, он охнул от боли во всем теле, затем всмотрелся в темноту комнаты.

В правом верхнем углу ритмично, но не часто мигал красный огонек светодиода. Что это? Через пару минут ощущения бессилия от невозможности вспомнить, кто он и где находится, Андрей вдруг наткнулся на знакомый островок памяти. Огонек. Красный огонек. За тобой будут наблюдать. Круглосуточно. Чтобы в случае чего… Что? Он в полиции? Что-то натворил? Не похоже. Может быть, это телевизор, закрепленный сверху на кронштейне, подмигивает огоньком stand-by?

Повернув голову влево, он услышал, как хрустнули шейные позвонки. Наручников нет, чистая удобная кровать. Столик. На столике прибор с одной кнопкой, которая светиться приятным зеленым светом, и рядом рамка с чьим-то фото…

Он протянул руку, чтобы взять фотографию. Темнота в комнате позволяла увидеть лишь очертания предметов. Андрей приблизил фото к лицу. Сердце, которое только начало успокаиваться, вновь затрепыхалось, как включивший форсаж истребитель, волосы на голове зашевелились, он чуть не подскочил в кровати.

Саша! Он… он… что-то помнит.

Что-то было.

Темная завеса сна опустилась на события, разделенные гранью сознания и бессознательности. Он помнил ощущения, но не детали.

Медленно поставив фотографию на место, он дернулся, открыл один за одним ящики тумбочки в поисках мобильного телефона — нужно было срочно позвонить в больницу доктору Сапрыкину, узнать о состоянии Саши.

Не найдя телефон, он спустил ноги на теплый пол, покрытый каким-то странным материалом — приятным, упругим и мягким.

Идеальная чистота. Ни носков, ни валяющихся рубашек, штанов, пивных и водочных бутылок, стаканов, отсутствуют пепельницы, равно как и мерзкий запах сигарет.

Вдруг его пронзила ужасная догадка. Мелкие разрозненные детали, явившиеся в темноте незнакомой комнаты стали соединяться в логическую цепочку. Он находится в… психиатрической больнице Огненска на улице Алексеева. Край города, больница стоит на отшибе, упираясь окнами в густой сосновый лес. Два или три раза Андрей бывал здесь и даже брал интервью у главного врача по теме резкого ухудшения психического здоровья населения.

Он повернул голову к окну, потянулся, чтобы раздвинуть жалюзи. Медленно. Очень медленно. Сердце глухо стучало в груди, отдавая в горло и виски. Во рту пересохло. Пальцы онемели. Кожа лица казалась натянутой, словно барабан там-там.

В темноте ночи, скупо подсвеченной желтым фонарем, светившим откуда-то сверху, он разглядел силуэты гигантских сосен. Они стояли словно стражники по периметру, безмолвно и грозно.

Но не это потрясло его больше всего.

Андрей открыл глаза шире, чтобы исключить ошибку. Сомнений быть не могло. В последний раз, когда он вообще выглядывал в окно, там висело теплое солнце, стелилась зеленая травка и беззаботные ласточки выписывали кренделя в голубом безоблачном небе.

Сейчас же… холодные колючие снежинки молотили в заиндевевшее стекло с сухим беспрерывным треском. На подоконнике образовался снежный нарост, из которого неприкаянно торчал сухой, обломавшийся пополам кленовый лист, подернутый бурой печатью увядания и смерти.

Он попытался напрячь память и не смог — что-то не защелкивалось внутри: только что он видел одно, и не только видел, но осязал, вдыхал, чувствовал, а мгновение спустя, проявившись, картинка резко изменилась, словно кто-то играючи промотал лишних несколько месяцев. Или лет.

Телефона нигде не было. Он встал, обнаружив себя в белых длинных трусах, которые (это он точно помнил) никогда в жизни не носил, в смысле, именное такое сочетание — белые и длинные сразу.

Потянул нитку жалюзи и те раздвинулись, впуская внутрь желтовато-голубой свет фонарей. Снаружи гудела непогода.

Андрей попытался снова вспомнить. Марк Иосифович Каплан, точно. Главный врач психиатрической клиники. Судя по виду из окна, это была она. Очень похоже. Те же сосны, высокий кирпичный забор с рядами колючей проволоки, внутри территории — заметенные дорожки огибали аккуратные маленькие ели, укутанные снежным покровом.

Сколько же он выпил, что это привело к белой горячке? В том, что его настигла «белочка», как говорят в народе, сомнений не оставалось. Такие жуткие провалы в памяти бывают только после алкогольного делирия. Тело болит, потому что его крутило и ломало. Наверняка он сопротивлялся, когда его забирали.

Смущало, что он не помнил вообще ничего. Последняя картинка перед глазами — бар, Стас наливает ему отвертку, они разговаривают о… о чем? Кажется, о памперсах. Он писал статью о памперсах. Нет, об увлажнителях воздуха. Все эти предметы слились у него в один гигантский серый прилавок со множеством ненужных вещей.

Нет. Было что-то еще. Но что?

Андрей обошел палату в поисках хоть каких-то ответов, не рискуя выходить за дверь. Что-то же должно быть. Как обычно бывает в больницах: на ведрах и других предметах краской выведенный инвентарный номер. Обычно его умудряются оставить даже на полотенцах. Но тут ничего. Ни единой записи. Чисто. Стерильно. И еще… нет запаха. Этой специфической больничной вони, пронизывающей все вокруг — тошнотворной, отдающей страданиями и полной безнадегой. Ничего. Легкий, едва различимый цветочный аромат. Нет ни таблеток, ни шприцов, ни каких-то усмирительных принадлежностей, его не привязывали к кровати и не пытались как-то ограничить в передвижениях, хотя, насколько он себе представлял, буйные алкоголики в состоянии делирия были способны причинить и себе и другим существенный вред, если этому не помешать.

Разве у Каплана так хорошо обстояли дела в больнице? Он живо помнил их разговор, в котором профессор то и дело жаловался на нехватку финансирования и что ремонт в старом довоенном здании не делался с момента постройки.

Андрей даже припомнил палаты — серые, с рваным линолеумом, крашеными стенами, где куски краски пластами отслаивались от стен, штукатурка падала на головы больных и персонала, вместо унитазов — дыры, как хочешь, так и попадай, в душевых по ржавым трубам бегают жирные коричневые тараканы, а из дыр в полу видно шевеление крысиных хвостов и блеск маленьких черных глазенок.

Когда это Каплан сделал в больнице ремонт, если интервью выходило всего полгода назад? Это невозможно. Впрочем, Андрей не исключал, что в больнице имеются вип-корпуса или вип-камеры для важных персон, как, например, в большинстве тюрем, о которых Каплан разумно умолчал. Бизнес есть бизнес.

Одновременно, он удивился, что почти дословно может воспроизвести интервью полугодовой давности и совершенно ничего не помнит о вчерашнем дне. Впрочем, и двор какой-то не совсем такой, каким ему казался. Ведь он парковал машину где-то здесь и должен был хоть что-то запечатлеть в памяти. Возможно, из-за зимы, снег меняет окружающую обстановку до неузнаваемости. Но когда она… наступила, если еще вчера было лето?!

Андрей прошел по комнате взад-вперед. Странное, удивительно приятное покрытие пола поглощало все звуки и массировало ступни. Красная лампочка, этот огонек в правом верхнем углу комнаты продолжал мигать — у него было чувство, что за ним наблюдают. Зачем, если это всего лишь больница? Он прошел к двери, мельком глянул на темный санузел с душевой кабиной, потом приставил ухо к холодной двери и прислушался.

Ничего. Звенящая, всепоглощающая тишина. Ни шагов, ни разговоров, ни даже какого-нибудь технического звука — вроде работающего трансформатора или холодильника.

ОБЫЧНО В БОЛЬНИЦАХ НИКОГДА НЕ БЫВАЕТ ТИХО.

Тем более, в психиатрических. Кого-то привозят с помешательством, белой горячкой, шизофренией, нервными потрясениями и неврозами и только в самых редких случаях люди ведут себя тихо, соглашаясь с собственной незавидной участью. Но таковых единицы, если не меньше. Большинство сражается не на жизнь, а на смерть, пока успокаивающий укол санитара не усмиряет их пыл. После пробуждения у многих все повторяется по новому кругу и так до бесконечности — крики, стоны, завывания, смех, неразборчивая речь, лай и мяуканье — все это и даже больше, Андрей успел услышать во время посещения вотчины Каплана.

По ночам ситуация редко менялась к лучшему. Да, многие засыпали под действием сильных успокоительных. Но не все. Многие и просыпались: тогда по больнице, погруженной во мрак раздавались жуткие звуки — из-за этого по ночам даже местные жители близлежащих районов закрывали окна и двери на все задвижки, и только совсем уж безбашенные люди могли прогуливаться вблизи гнетущей каменной ограды.

Что-то все-таки было. Там, за дверью. Шорохи. Да. Как-будто кто-то стоял прямо за дверью и тоже прижимал к ней ухо.

Сходи в туалет, потом ложись в кровать, — услышал он голос (из-за двери?). Андрей шарахнулся в сторону, чудом не зацепившись за ручку.

— Кто здесь? — прошептал он, озираясь.

Никто ему не ответил.

Понятно, злорадно произнес внутренний голос. Белка. Самая натуральная, пушистая, лесная.

Это не белка, но объяснять нет смысла. Иди в туалет, потом медленно в кровать. Когда будешь ложиться, возьми ручку. Она лежит в верхнем ящике тумбочки. Повернешься к стене, отогнешь кусок пластика, он на уровне глаз, когда лежишь боком и напишешь цифру 58.

Почему пятьдесят восемь, подумал Андрей.

Ну вот, так-то лучше. Просто напиши, не нужно ни о чем думать.

Хорошо. И что потом?

Ничего. Просто спи.

Где я?

Это тоже сейчас не имеет значения.

Ты не мой внутренний голос? Я не сошел с ума?

Я не твой внутренний голос, и ты не сошел с ума, впрочем, еще чуть-чуть и все возможно.

Тогда кто же ты? Мне кажется… или я тебя знаю? Нет, я точно сошел с ума… что вообще происходит? Ты можешь мне объяснить? Вчера было лето, я просыпаюсь и на тебе — за окном настоящая пурга, не видно не зги, никто ничего не объясняет.

Сначала никто не ответил, но ему вдруг послышался вздох. Где-то там, за дверью. Возле двери. Или даже внутри нее. Или внутри головы. Где-то…

Ложись, быстрее. В туалет потом сходишь. Сейчас охрана дойдет до твоей камеры. Быстрее! Ручку возьми!

Голос был тверд и решителен.

Андрей подскочил к тумбочке возле кровати, открыл ящик, нащупал ручку, потом юркнул в постель.

Замри. Не дыши.

Он застыл, боясь пошевелиться.

Красный глаз сверкнул ярче обычного. Камера повернулся влево-вправо, потом вверх-вниз, сработал зум. С минуту невидимый наблюдатель рассматривал его с самого близкого расстояния, на который была способна камера.

Андрей не дышал. Пот лился с него градом.

Все. Расслабься. Теперь отогни пластик на стене и напиши 58.

Андрей едва унял дрожь. Понимая всю абсурдность происходящего, спросил, двигая одними губами:

— Почему пятьдесят восемь, можешь объяснить?

Скоро сам все поймешь.

Свет фонаря из окна выхватил часть стены перед его лицом. Он увидел едва заметный шов, ковырнул его ногтем. На удивление, материал поддался, он завернул кусок тонкого волокнистого пластика, чем-то напоминающего стеклообои, вверх. Ошарашенным взором уставился на стену. Там, через запятую, где аккуратным, где неровным и сбитым, где и вовсе едва читаемым почерком тянулась вереница цифр — от одного до пятидесяти семи.

Андрей быстро оглянулся. Никого.

Досчитай до десяти, — это уже его собственный внутренний голос. Со мной творится какая-то ерунда. Это что же получается…

Он сосчитал до десяти, косясь на цифры. Потом ущипнул себя за бедро — больно. Очень больно. Крутанул мочку уха.

Не поможет, — ответил голос спокойно. Ты не спишь, и ты не болен. Надеюсь, почерк свой узнал?

Это был его почерк. Корявый, нечитаемый журналистский почерк. Большинство заметок и статей он набирал на ноутбуке и писать совершенно разучился.

— Пятьдесят восемь дней? Я тут — пятьдесят восемь дней?

Да.

— И я… ничего не помню?

Нет.

— Тогда зачем эти цифры? — спросил Андрей тихо, настолько тихо, что едва слышал сам себя.

Чтобы ты поверил. Иначе ты не поверишь. Я знаю тебя. Факты. Ты всегда говоришь — «где факты?».

Он так действительно говорил. Только кому? Да всем. Это была его повседневная фраза. Все ее слышали. Все о ней знали.

— И что потом?

Сейчас ты ляжешь и уснешь. Завтра повторим еще раз. Повторение — мать учения, помнишь, как ты… — Голос осекся. — А послезавтра… — Голос замолк, потом сказал с изменившейся интонацией: Все будет зависеть от тебя.

— Что будет зависеть от меня? Скажи мне. Разве… почему я ничего не помню? Что происходит?

Бесполезно. Ты все равно все забудешь завтра. Объясню, что смогу, но не сейчас. Скоро утро. Тебе нужно спать. Завтра мы запишем чуть больше, чем обычно.

Андрей завертел головой, пытаясь обнаружить подвох, но бесполезно. Тишина. Ничего. Он хотел нажать на кнопку вызова, мерцавшую зеленым светом на столике, но голос опередил его:

Не советую. Если ты ее сейчас нажмешь, то никогда отсюда не выберешься. НИКОГДА. ПОНИМАЕШЬ МЕНЯ? ЕСЛИ НЕТ, ПОСМОТРИ ЕЩЕ РАЗ НА СПИСОК.

Он повернулся к стене, снова отогнул пластик. Это был его почерк. Без сомнений. Пятьдесят восемь дней он разговаривает с этим голосом и отмечает дни, оставшиеся до… или прошедшие с… чего?

Он ничего не помнил. Ничего.

— Хорошо, — прошептал он, совершенно обессиленный. — Хорошо. Как скажешь. Ты завтра тоже придешь? Точно?

Да, — сказал голос. — Я не отдам им тебя.


Наутро в палату вошли несколько мужчин. Один оглядел камеру, второй подсел на кровать к Андрею.

— Как вы себя чувствуете? — осведомился он.

Андрей повернулся к мужчинам. Он довольно хорошо выспался и настроение было отличным.

— Прекрасно. Отлично я себя чувствую. А что?

— Кажется, вы ночью поднимались?

Андрей широко улыбнулся.

— Может и поднимался. В сортир. Вчера на обед был вкусный компот, и я кажется перепил.

Второй врач, который приходил каждое утро, смерил ему давление, температуру, посмотрел горло, прослушал легкие.

— Все нормально?

— Да, все в порядке.

— Когда же начнутся испытания?

Врачи посмотрели друг на друга. Один кивнул второму.

— Они уже начались.

— Что-то я не заметил, — сказал Андрей. — Он взглянул на памятку: — Тот человек, который проводил нам… политинформацию, то есть… презентацию, не знаю, как это у вас называется… с ним все нормально? Он упал в обморок полчаса или час назад. Не знаю, часов нет. Я зашел в палату, прочел эту вашу бумагу, как себя вести и пока ждал, немного… прикорнул.

— Сейчас начнем, — ответил врач, закатывая металлическую тележку со шприцами и склянками, каждая из которых была подписана фамилией.

— Лосев?

Андрей кивнул.

Длинный сухопарый врач выудил пузырек из центра батареи, встряхнул желтоватую мутную жидкость, затем наполнил шприц.

— Будет довольно больно, — сказал он. — Впрочем, как всегда.

— Что значит, как всегда? — удивился Андрей. Он выпрямился, сидя на кровати, перевел взгляд от сухопарого на второго, коренастого доктора, а потом на окно, которое почему-то беспокоило его больше всего.

— Как всегда, — мягко ответил сухопарый, — это значит, что укол в руку как всегда болезненный. В задницу полегче. — Он скорчил гримасу — подобие улыбки. Желтые зубы, покрытые толстым слетом налета, неприятно удивили Андрея.

— А ночью к вам никто не приходил? — вдруг спросил коренастый, сверля его взглядом.

Но Андрей не мог оторваться от окна. Он смотрел и смотрел на него, словно увидел там нечто совершенно необычное, не вписывающееся в природу вещей событие, типа НЛО.

— Н…нет. Вы имеете ввиду Лукина? Или кого? — медленно ответил Андрей.

— Нет. Кто-то из посторонних?

— Разве сюда может прийти посторонний? — ответил вопросом на вопрос Андрей.

С внешней стороны в матовое от холода стекло врезались снежинки — он думал, что ветер забрасывает окно песком, но это был снег. Верхушки сосен дрожали от порывов ветра, то и дело стряхивая с себя белую пелену. Снег. В сентябре. Час назад светило солнце и было тепло.

— А что… случилось с погодой? — спросил Андрей, чувствуя подвох. — Ведь перед лекцией, я видел собственными глазами…

Коренастый вздохнул.

— Вот такая у нас погода, — пошутил он, громко сморкаясь. Потом он закашлялся и кашлял долго, так, что Андрей испугался за его легкие.

— Коллега приболел, не сделал вовремя вакцину, — засмеялся сухопарый, открывая вонючий рот. — Ну-с… предплечье…

Он не стал очищать место укола спиртом, а просто всадил шприц со всего размаха в мягкие ткани. Игла, кажется, уткнулась в кость — но это его не смутило.

Андрей дернулся, стиснул зубы, чтобы не заорать.

— Больновато, да? — осведомился длинный. — Ничего, сейчас пройдет. — Он выдавил поршень, потом резким движением извлек шприц. — Готово. Теперь в кровать. До завтра палату не покидать. Впрочем, вы и не сможете. Она закрыта. Если что нужно, на тумбочке зеленая кнопка. Хотя она вам тоже не понадобится. Завтра последний укол и…

Коренастый цыкнул.

— Последний укол из этого штамма, потом новые, — подсказал он, заметив обескураженный взгляд Андрея. — Все, в кровать. Постарайтесь не ходить по палате. В туалет и назад. Хотя, чем там в туалет ходить, не понятно.

Андрей побледнел. Он не понимал и половины из того, что они говорят, но весь этот разговор, как и внешний вид докторов — расхлябанный, с начищенными зубами вызвал в нем подозрение.

Все как всегда у нас, подумал он с горечью. Не могут сделать на уровне, все жалеют денег. Хоть бы персонал подобрали…

Он прилег боком на кровать. Тело начинало гореть. Только теперь он почувствовал, как разбиты все мышцы. Буквально каждая клеточка была больна, кричала, ныла и стонала. Место укола наполнилось огнем и рука — от предплечья и ниже — стала отниматься. Он со стоном перевернулся в кровати и лег на спину.

Доктора были еще здесь. Они деловито обыскали палату, прошлись по каждому закоулку, при этом они сопели, кашляли, сморкались и звучно матерились.

— Ничего, — сказал коренастый. — Пусто. Шефу померещилось. Скажи Газзаеву, пусть сам придет и посмотрит, если он что-то учуял. Я даже в сливной бачок посмотрел.

— И что там?

— Там вода, та же вода, что и два месяца назад.

Сквозь багряный туман Андрей слушал их разговор, но не мог понять его смысла — слова распадались на отдельные буквы, которые, в свою очередь, превращались в бессмысленный гул. Краем сознания он понимал, что они разговаривают и, возможно, их разговор представляет из себя какую-то ценность и важность, но… понять его было не в его силах. Может, они перешли на какой-то иностранный язык.

После левой руки гореть начала вся верхняя половина тела, тогда как ноги — наоборот леденеть, словно их погрузили в ванную с жидким азотом.

Сверху на него смотрел красный мигающий глаз. Андрей был уверен, что с той стороны кто-то скрывается, кто-то наблюдает за ним, пристально и холодно. И ждет.

— Идем? — сказал длинный, кивая на тележку. — Вывози. У нас еще пятнадцать человек.

— Но, кажется, вопросы появились только к нему. Что он там заметил, не говорил?

— Нет, — ответил длинный. — Сказал только, что у него есть с кем-то контакт.

— Спрятал мобильник? Это же невозможно. Давай лучше еще раз пройдусь. — Коротышка оставил тележку и теперь уже принялся за обыск без особых стеснений. Андрей наблюдал за ним сквозь прищуренные веки, но уже почти ничего не сознавал, погруженный в пучину собственной трансформации.

Коротышка залез под кровать, руками обыскал голое тело Андрея, дрожащее и вспотевшее, вытряхнул тумбочку — из верхней шуфлядки выпала обыкновенная шариковая ручка.

— Этим они дневники самонаблюдения должны были вести, — сказал долговязый. — Оставь, а то вспомнит еще.

— Так не ведут же.

— Кто же знал, что…

Коротышка снова перерыл туалет, влез с ногами в душевую кабину, скрутил душ, глянул под раковиной. В конце концов он развел руками.

— Пусто. Теперь точно пусто.

— Все, идем. Времени нет. — Долговязый открыл дверь, пропуская коротышку с тележкой вперед.

Дверь захлопнулась, а Андрей остался лежать с открытыми глазами, в которых отражался моргающий красный светодиод.

Все происходило очень быстро.

Лето сменилось осенью. Пожухла трава, упали первые листы с деревьев и вдруг они начали падать с удвоенной скоростью, и вскоре вся листва лежала под черными ветвями. Налетел ветер, пошел сильный дождь, крест над деревянной церковью зашатался сильнее — враз небо потемнело, чернильная тьма заливала город — холодная, жуткая, воющая.

Старуха у входа в храм перекрестилась. Ветер сорвал ее чепец — и он улетел в одно мгновение, обнажив лысый череп с парой волосин, которые она пыталась удержать скрюченными пальцами.

— Сто-о-ой, — кричит она неожиданно сильным голосом.

Крест шатается сильнее и сильнее, трескучий звук напряженного дерева оглашает окрестности. Вороны сидят на заборе и смотрят, как старуха пытается снять с лица раздувшийся платок — но он прилип к ее черепу и не отстает. Она пятится, потом падает и ударяется головой о каменный уступ. Платок взмывает над ней, полотнище бьется, как живое, получившее свободу чудовище и срывается вслед за чепцом. Вороны провожают его мрачными криками.

Андрей пытается открыть глаза, он видит это словно сон, но какой же это сон, когда на крыльцо храма выходит настоятель, иерей Алексий, молодой и энергичный, с рыжей профессорской бородкой. Он видит ноги старухи, лакированные туфли с изящными бантами (которые он видел уже сто раз, только где?!) теперь недвижно торчат из-за каменного забора, крестится и направляется к ней.

Андрей чувствует, как что-то ужасное, ледяное, полностью обездвижив ноги, подбирается к голове. Он пытается выбраться, молотит руками и ногами — но они уже не слушаются, чернота, мгла засасывает его. Клубы бесконечно черного дыма — они летят со свалки, там что-то горит и этот дым проникает сквозь него, растворяя плоть.

Последнее, что он видит, это склонившиеся над ним ясные голубые глаза отца Алексия.

— Как же тебя так угораздило, — говорит священник, осеняя себя крестным знамением.

Андрей не понимает, куда его угораздило, пытается повернуть голову, но дым лишает его чувств.

— Папа, держись, — слышит он где-то на горизонте событий, там, где ночь встречается с днем, добро со злом и тень со светом. — Папочка, ты можешь! Не сдавайся! Я не отдам им тебя!

И все исчезает.

Почти все.

Он видит голубой шарик, взмывающий к небу.

Теперь все.


Глава 24

— Слушай, — кивнул дежурный капитан Коркунов Жирнову, — не маячь над душой, иди глянь, что они там затихли. Уже час назад должны закончить.

Жирнов покосился на облупленную дверь, где Марцелов составлял протокол на задержанного, предположительно, торговца наркотиками. Если это, конечно, были наркотики. Может быть, какие-то медицинские препараты — в любом случае, нормальный человек не будет с собой носить такое количество запечатанных пузырьков. Завтра им займутся следаки, и Жирнову совсем не хотелось проверять, на какой стадии зависло оформление протокола. Даже если Марцелов забудет упомянуть его, ничего страшного. При одной мысли, что придется снова зайти в кабинет для допросов и взглянуть на странного, судя по всему, тяжело больного человека, который, скорее всего, еще и заразный — его начинало лихорадить.

— Давай-давай, — сказал дежурный, заметив, что Жирнов было сделал шаг, но потом снова замер, разглядывая бушующую за окном пургу.

— Ладно, гляну и домой. Сколько можно тут торчать.

— Улов сегодня хороший, так что, думаю, в понедельник Климов будет доволен. Наверняка, телевизионщики приедут. Может и премию выпишет.

— Ага, жди, — сказал Жирнов. — Будет тебе и премия, и ананасы в шампанском к новому году…

— Это точно, — вздохнул дежурный. — Но вдруг…

Он не успел договорить. Жирнов, подошедший к двери кабинета, отпрянул, потому что дверь с силой распахнулась, едва не ударив его по лицу.

— Эй! — вскрикнул он, выставляя руку, чтобы остановить дверь. Она больно ударилась о растопыренную ладонь и отлетела назад, но не до конца. Из кабинета вышел Марцелов. Его лицо было красным, в каких-то оранжевых пятнах, из носа текли сопли. Он улыбался. В его руке Жирнов увидел пистолет.

Отвлеченная, даже какая-то вялая мысль, что сейчас случится что-то не очень хорошее пробежала у Жирнова в голове, он даже вспомнил десяток подобных случаев, когда полицейские сходили с ума прямо на рабочем месте и убивали своих сослуживцев. Он дернулся в сторону, уходя с линии огня, но Марцелов был проворнее. Для своей комплекции и состояния младший сержант двигался удивительно быстро.

— Дима, — прошептал Жирнов. — Димыч! Сто-о-ой!

В дежурке что-то упало, это была железная подставка для бумаг, которая увлекла за собой также кружку, полную горячего чая.

Крик Жирнова потонул в грохоте выстрела, пустые коридоры отдела внутренних дел многократно усилили звуки. По стене полоснули брызги крови и мозгов. Тело шлепнулось на голый пол как кусок сырого мяса. Череп звонко треснул, правый глаз уставился теперь уже слепым зрачком на дежурного капитана Коркунова, который, ошпарившись горячим чаем, выскочил из дежурного отделения, разнося все вокруг благим матом. В руке у него вращалась резиновая дубинка, готовая опуститься на спину первого попавшегося возмутителя спокойствия.

В том, что это были проделки задержанного, у Коркунова не было никаких сомнений. Кто еще осмелиться вести себя подобным образом? — только обдолбанные говнюки, наркоманы, — одним из них, без сомнений был тот вонючий ублюдок, с которым вот уже битый час сюсюкался Марцелов, что вообще-то на него не похоже.

Так он и застыл — в холле, между дежуркой и распластанным на полу телом, уставившись в вытекший глаз Жирнова.

— Это… что… за… — медленно проговорил он, глядя на тело лейтенанта, позади которого стоял довольный Марцелов. — Марцелов… Ты… ты с ума сошел?! — его рука потянулась к кобуре, он понял, что палкой тут не поможешь.

Марцелов покачал головой, протянул зажатый в левой руке пузырек.

— Вот, — сказал он. — Дыхни.

— Марцелов…

— Дыши, говорю.

Рука Коркунова медленно двигалась к кобуре. Он был далеко не Клинтом Иствудом и выхватить быстро Макаров не сможет даже за десять дублей, к тому же кобура надежно закрыта. Но если потянуть время… может быть кто-то выйдет. Он судорожно соображал, кто еще мог оставаться наверху. Кажется, следователь Баян засиделся, потом кто-то из административного отдела, но с них толку не будет. Может кто из оперов? Да… точно, проходил ведь Васильев, сказал что поработает, разгребет волокиту. Наверняка, сидит, бухает. Может, кто-то еще, но в пятницу вечером надежды на это было мало.

Тревожная кнопка в дежурке, только кто приедет защитить полицию? ОМОН? СОБР? Возможно. Только маловероятно. Чтобы заставить их сдвинуться с места, нужен приказ начальства, а все начальство вечером в бане или в ресторане. Да и сами они давно уже выпивши, что может случиться в небольшом городке в такую зверскую пургу?

Жуткая мысль, что никто его не спасет, как бы глупо это не звучало, пронзила его. Сердце защемило. Он несколько раз моргнул, чтобы убедиться, что не спит. Однако боль в ошпаренной ноге кричала, что ни о каком сне речи не идет. Самая настоящая реальность. Кошмар, который иногда ему снился: в полицейский участок приходит незнакомец — и вся полицейская рать, при всей крутости (хотя какая крутость, сплошной фарс), арсенале оружия, гоноре, — нечего не могут сделать. Он убивает их по одному, как кроликов. Как зазевавшихся, ничего не понимающих пушистых милых кроликов с маленькими красными глазками.

— Дыши, — прошептали губы Марцелова.

Но даже мысли исполнить желание сошедшего с ума полицейского у него не возникло. Возможно, если бы он взял пузырек из дрожащей руки, то спас бы себе жизнь. Кто знает. У него не появилось такой мысли. Рука скользнула на кобуру, пальцы автоматически расстегнули кнопку, потом замерли.

Дуло пистолета смотрело прямо ему в лицо. Бесконечность, помноженная на бесконечность и в центре черная дыра как решение этого жуткого уравнения.

— Я же не так много прошу, — сказал Марцелов. — Просто дыхни и все. Разве это так сложно? — И нажал на курок.

— … что вы молчите? — в наушниках капитана раздался истошный женский голос — сбился, закашлялся, потом послышались всхлипы: — Помогите же, прошу, ответьте. Бывший муж ломает дверь, я его боюсь. Он хочет убить меня. Ответьте, где вы?!

Марцелов стянул с трупа наушники и сказал в черный бархат микрофона:

— Диктуйте адрес, сейчас приеду.

Он выслушал ответ, бросил наушники на грудь Коркунова.

Убери труп. И тот, второй тоже.

Марцелов огляделся, кивнул в сторону открытой комнаты для допросов, схватил огромной пятерней капитана за щиколотку и потащил в сторону подвала. Через пять минут он вернулся и тем же самым способом выволок труп Жирнова. За головой лейтенанта волочился глаз, удерживаемый красноватой жилкой, перекатываясь и пялясь во все стороны. Скинув трупы в подвал, Марцелов вернулся, остановился в холле, посмотрел сквозь пластиковую переборку на рабочее место дежурного. Там, на пульте мигали лампочки и было непривычно видеть это место пустым.

“Служа закону, служим народу” — взгляд скользнул по крупным буквам на плакате с двуглавым орлом. Он пожал плечами.

Времени нет, нужно двигаться. Мы должны покинуть город как можно быстрее. А пока — садись за пульт, и собери всех, кто еще на дежурстве.

Человек в длинном плаще и черной шляпе, покачиваясь, вышел из комнаты для допросов. За собой он тащил сумку, которую бросил к ногам Марцелова.

Запри меня где-нибудь, слишком мало сил. Сосредоточься на девчонке. Найди ее и уничтожь.

Никто из них не произнес ни слова. Но минутой спустя Марцелов повел долговязого парня в обезьянник на первом этаже. Убедившись, что тот прилег на нары, прикрыл клетку, не запирая.

Так нормально. Иди отвечай на звонки, иначе поднимется тревога и все сорвется. Ищи ее.

Марцелов без слов кивнул и удалился шаркающей походкой. Он чувствовал жар на лице. Тело горело, как будто он заболел простудой или гриппом.

В дежурке он сверился с графиком — на линии было пять машин и пешими семь нарядов — все те, кто базировался в отделе. Скоро они начнут возвращаться. Нужно быть готовым.

Он открыл большой зал для оперативных совещаний, разбрызгал там содержимое нескольких флакончиков. Должно хватить. То же самое проделал в оружейной комнате, холле и дежурке.

Подогнав уазик ко входу в отдел, он загрузил его оружием под завязку и отогнал в тень. Никому, конечно, не придет в голову покушаться на полицейское имущество под камерами, но мало ли, идиотов хватает.

Первым вернулся экипаж сержантов Абрутина и Фогеля. Они вошли в холл, взбудораженные.

— Ты чего не отвечаешь? — крикнул Абрутин в дежурку. — Вызываю, вызываю, уже час, наверное! — он осекся, увидев красное лицо Марцелова на месте дежурного. — Э… а ты что там делаешь? Где Коркунов?

Марцелов, отвечая на звонок, сделал жест рукой, мол, подождите, занят и они стали под прямоугольными плафонами ламп дневного света, напротив ободранной доски «Внимание, розыск».

Через минуту Абрутин сжал рукой горло.

— Что-то я, похоже, приболел с этой погодой, — сказал он вполголоса. Попытался прочистить горло.

Фогель загоготал:

— По спинке похлопать, шеф?

Нагнувшись, Абрутин пытался откашляться, но не мог — слезы лились из его глаз, хотя, кажется, пять минут назад он был совершенно здоров.

— Да что за хрень? — прохрипел он. — Чертовы кондиционеры!

Улыбка сошла с лица Фогеля. Он смотрел на трясущуюся спину напарника.

— Эй, может воды тебе? Давай отметимся, сдадим оружие, и я отвезу тебя домой…

Сквозь прозрачное стекло перегородки улыбался Марцелов.

Наконец Абрутин разогнулся. На его лице замерло полусонное выражение — отсутствующее, словно он вдруг забыл, зачем вообще здесь находится.

— Я уже дома, — проговорил он по слогам. Потом расстегнул кобуру табельного пистолета, вытащил оружие и выстрелил.

Убери труп в подвал и помоги. Сейчас начнут другие возвращаться.

Через полтора часа все, кто должен был отметиться в отделе и сдать оружие, это сделали. В холле, кабинетах поблизости находилось девять человек. В подвал тянулась кровавая дорожка.

Последним прибыла машина лейтенанта Жирнова. Он был один, потому что высадил старшину Гонгадзе возле дома. По такой погоде тому было слишком далеко возвращаться.

Жирнов вошел в отдел размашистой походкой и остановился как вкопанный. Его окружили восемь человек, за пластиковой перегородкой сидел Марцелов.

— Какого хрена? — с порога заорал Жирнов. — Где Коркунов, твою мать? Что ты там делаешь, ну-ка выметайся из дежурки!

Потом он увидел широкий, свежий кровавый мазок, тянущийся из середины холла и исчезающий в темноте коридора. Жирнов медленно поднял голову — на стенах, на двери, на пластиковой перегородке дежурки, даже на ксерокопиях черно-белых лиц, разыскиваемых полицией, везде, где только можно, словно детская ветрянка, осела багровая алая сыпь, и в некоторых местах эта сыпь сочилась свежей, ярко-красной кровью.

Обступившие его сослуживцы чего-то ждали. Половина из них шмыгала носами, у половины внутри что-то хрипело и булькало — как у чахоточных больных.

Жирнов судорожно обернулся. Позади в дверях стоял Гонгадзе.

— Но ты же… дома.

— Мой дом здесь, — сказал Гонгадзе бесстрастно.

Жирнов сглотнул, его черные глаза забегали из стороны в сторону.

— Эй, что здесь происходит? Марц!.. Марцелов, слышишь меня? Немедленно вызывай подмогу, на отдел совершено нападение! Срочно ОМОН…

Гонгадзе вытащил топор из пожарного комплекта, висящего возле входа. Жирнов вытаращил глаза, которые, казалось, вот-вот вылезут из орбит. Какой-то столбняк напал на него, он не мог и пальцем пошевелить, лишь вращался на одном месте под пристальными взглядами хмурых людей.

Треск раскроенного черепа прозвучал в полной тишине. Гонгадзе вытер кровь с лица рукавом мокрой от снега куртки, подошел к пожарному щиту и водрузил топор на место.

Убери труп в подвал и возвращайся. У нас много работы.

Гонгадзе схватил старшего лейтенанта за ногу и по кровавой скользкой дороже поволок в темноту.

До одиннадцати вечера Марцелов монотонно отвечал на беспрестанно поступающие телефонные звонки, обращения, жалобы соседей, мольбы о помощи, слушал жуткие угрозы и обещания проклятий, пока одна дама не предложила свои услуги жрицы любви. Он осклабился. Что они теряют? Она может быть хорошим переносчиком.

Девица явилась через полчаса. Ее не смутило ни то, что вызов был в здание полиции, ни то, что, когда она вошла, ее сразу окружило десять человек.

— Ого, — присвистнула она. — Да вы тут изголодались… А кто платит? Если на всех, будет дороже. — Она оглядела серые лица. В мерцающем свете ламп дневного света полицейские показались ей какими-то… странными. Обычно эти ребята, по крайней мере, те, кого она лично знала — ребята с юмором, любят покуражиться, и в бровь, и в глаз, как говориться, а тут… впрочем, время какое, наверное подустали, решила она.

— У вас корпоратив что ли? — спросила она, стараясь унять дрожь. Голос ее разнесся по гулкому фойе и улетел в черноту коридора, где, как ей почему-то казалось, затаилось самое страшное. — А где музыка… шампанское, надеюсь, заказали? Или так и будем стоять как девочки-припевочки на утреннике?

Никто не пошевелился. Никто не проронил ни слова.

Она огляделась.

— Наверное… я не туда попала, — сказала она медленно. — Что-то мне это не очень… пожалуй, вы тут развлеките друг дружку сами, а я…

— Стой, — сказал голос из-за спины.

Она повернулась.

Мужчина (или кто это был?), весь в красно-синих пятнах, с затекшими глазами и высунутым наружу языком протягивал ей какой-то пузырек.

— Дыши.

— Что?

— Дыши.

— Сам дыши. Я что тебе, наркоманка какая-то? Вы меня с кем-то спутали, извините, я…

— Дыши, — упрямо повторил полицейский.

Она смекнула что к чему. Обдолбыши. Секта, мать их, наркотов. Собираются по ночам и дышат какой-то дрянью. Что это может быть? Она понятия не имела. Какой-то наркотик, не шанелью же они глушатся.

Протянув руку, взяла флакончик.

— Хорошо, хорошо. Дышу. Полный вдох, да? Одной ноздрей, потом другой? Как в ки… — она что есть силы взмахнула сумкой, в которой лежала бутылка водки на всякий случай, присела на одной ноге и выставив руки наружу, разгребая пространство — ринулась на выход, отчаянно брыкаясь. Ее острые как лезвия ногти погружались в горячую плоть — она это чувствовала, и напрягая пальцы еще сильнее, раздирала глаза, шеи, руки. Благодаря скользкой шубке, руки преследователей соскальзывали с ее тела, никто не мог ее удержать — как змея она извивалась меж десятков скрюченных пальцев и острый запах смерти удесятерял ее энергию.

— Стреляй! — заорал Марцелов, когда хлопнула дверь. За ней ринулись несколько человек, у кого-то спереди за плелись ноги и в дверях образовалась толчея. Они услышали, как почти сразу хлопнула дверь машины, взревел мотор, зажужжали колеса по снегу.

Мгновением спустя грянули выстрелы, однако было поздно — неизвестная иномарка, ожидающая жрицу любви, скрылась за поворотом.

Далеко не уйдет. Если она не заразится, значит тот, кто ждал ее в машине. Она забрала флакон с собой. Найди, где она живет.

Марцелов открыл компьютер и запросил базу данных городских проституток, потом ввел номер телефона, зафиксированный системой.

Острошицкая Тамара Петровна, 11.09.1987 г.р. Русская. Адрес: ул. Больничная, 43 кв. 92.


Глава 25

Всполохи. Света. Мигают. Над. Головой. Один. За. Одним. Один. За. Одним.

Где-то далеко внизу стучали колеса, как у магазинной тележки. Стрела времени неслась мимо, мелькали огни, раздавались тревожные голоса людей. Он смотрел вверх, серый потолок стелился над ним размазанной полосой. Кто-то заглядывал ему в лицо — он не узнавал этих людей. Они были в масках. Изредка сквозь неразборчивый хор голосов, больше похожий на звучание сломанного радиоприемника, он улавливал голос знакомый, родной, близкий. Она была рядом. Он успокаивался.

Каталка летела по мрачным коридорам больницы скорой помощи. Редкие встречные, в основном это были дежурные медсестры, поспешно отходили к мрачным зеленым стенам, пропуская бегущих людей.

Кто-то держал его за руку. И эта связь, словно крепкая пуповина, не давала ему взлететь ввысь, отделаться от боли, вырваться из крепких объятий реальности.

Как же я буду без нее жить? — пронзила мысль, и он вздрогнул.

— Доктор, ему хуже, скорее, скорее, умоляю! — закричала мама.

Что с ним стряслось?

Минуту назад он сидел дома, разбирал электрической моторчик, который нашел на свалке — серьезный и большой, со множеством разноцветных обрезанных проводов, настоящим ротором и статором, не то что были у него до этого — смешные детские финтифлюшки. Этот мотор можно приладить куда угодно, — да хоть в самодельную машину или даже катер. Пустить вращение через шестеренку прямиком на колесную ось или гребной винт, сделать провод питания подлиннее и вперед!

Только вот от батарейки моторчик работать отказался. Дернулся на полмиллиметра и замер. Что же делать? Андрей посмотрел на розетку. Конечно, настоящие двигатели питаются электрическим током, — очень мощным, но, в отличие от батареек — бесплатным. Вообще, батарейки составляли самую дорогостоящую часть его экспериментов и построек. Если удастся обойтись без них, можно праздновать победу.

Полчаса ушло на то, чтобы все подготовить. Найти самый длинный провод в деревянном ящике для бытовых и хозяйственных мелочей с надписью: «НЕ КАНТОВАТЬ», и странными символами рядом — зонтиком, рюмкой и двумя стрелками вверх, зачистить концы, примотать их к контактам электродвигателя, с другого конца приделать вилку.

Ну вот, все готово. Если заработает, можно подумать над устройством автомашины. Лучше все успеть, пока мамы нет дома (иначе все придется переносить на завтра); когда она придет, машина должна ездить, мигать лампочками (это обязательно), желательно сигналить (кажется он видел на балконе старый электрический звонок).

Андрей взял крупный, едва помещающийся в левую руку электромотор, ощущая его солидный вес, а другую руку с вилкой поднес к розетке.

То-то мама удивится, какой он изобретатель! Иногда она приглашала домой своих подруг, и он под восторженные охи и ахи показывал разные механизмы, то подъемный кран из конструктора, то модель планера, миниатюрную рацию на спичечных коробках и многое другое, чем вызывал неподдельное восхищение. Но такого они точно еще не видели.

Вилка плавно вошла в розетку.

Он смотрел на двигатель. За окном весело щебетали ласточки. Пацаны во дворе играли в футбол, Юрик Лекомцев крикнул в тот самый момент: «Мази-и-ла!»

Андрей почему-то воспринял этот выкрик на свой счет, будто Юрик мог видеть, что происходит на балконе пятого этажа старой хрущевки. А может и мог. Потому что двигатель не закрутился, не зажужжал, как должен был.

Мааа-а-зи-и-и-и-ла!!! — эхом разнеслось по двору.

Живая, горячая, раскаленная змея побежала по левой руке — как будто не быстро, время потеряло свой привычный бег, двигатель дрожал в раскрытой, сведенной судорогой ладони. Где-то внутри неестественно тяжелой железяки, может быть на контактах произошло замыкание. Электрический ток зашипел и перескочил на руку, а потом помчался вперед, не встречая никаких препятствий — прямо к сердцу.

Андрей смотрел, как огненная змея оплетает руку, пожирая ее заживо, только огонь был не снаружи, а внутри — он чувствовал его стремительный бег и… ничего не мог поделать. Страх сковал способность мыслить и сопротивляться. Он сидел с вытянутой рукой, на которой разгорался мотор, словно пылающее сердце, мальчика охватил паралич, ток вибрировал в сведенных судорогой мышцах, и он не мог бросить, не мог стряхнуть с руки кроваво-красного раскаленного жука с черными тлеющими крылышками, — таким он ему теперь виделся.

Краем замершего от ужаса сознания он понял, что идея была не очень.

Это не детский моторчик, Андрей. Не нужно было брать его в руку. Ма-зи-ла.

Вряд ли теперь получится похвастаться. Мама отругает его, за то, что нарушил самое главное правило — ничего не втыкать в розетку. Откуда же он знал, что ток в розетке не щиплет язык, а сжигает дотла. Откуда он мог знать?

Наспех примотанные провода зашипели. По балкону пополз едкий, вонючий дым сгоревшей проводки и… человеческой плоти.

Ма-зи-ла.

В щель балкона между полом и балконной плитой, он увидел, как Юрик мастерски ведет мяч, обводит одного, второго, делает обманный финт, и…

Андрей валится набок. Правая рука, удерживающая вилку в розетке, дергается в резкой судороге и контакт прерывается, вилка падает на пол, черная, зловонная, от нее прямо к нему в ноздри плывет едкий невыносимый дым.

— Какая у него группа?

— Старшая, — говорит мать. — В садике старшая группа.

— Группа крови!

— Вторая. Вторая отрицательная!

— Что?! — Врач, бегущий за каталкой споткнулся, чуть не упал, но успел ухватиться за поручень тележки, на которое лежало тело маленького Андрея.

Каталка летела в операционную. Мать нашла практического бездыханного сына на балконе в переплетениях оплавленных проводов. Двигатель валялся у его ног, покрывшись жирным черным нагаром и казался горелым куском мяса. Так она и подумала сперва, едва соображая от ужаса.

Прислонив ухо к груди сына, она уловила еле различимые толчки, похожие на колебания секундной стрелки часов, у которых вот-вот кончится батарейка.

Одного взгляда на опаленную розетку хватило, чтобы понять, что произошло. Она схватила сына в охапку и побежала. Подстанция скорой помощи находилась в двухстах метрах от дома и туда было быстрее добежать, чем дозвониться.

Она неслась по улице, сжимая бездыханное тело сына. Прохожие оглядывались на нее, кто-то протягивал руку, пытался остановить, спросить, что случилось, но внешний мир померк для нее, и только когда она взбежала по ступенькам подстанции, свет вернулся — яростным, слепящим, обжигающим заревом.

— Где я вам найду вторую отрицательную сейчас? Во всем городе пара человек с такой группой!

Она не слышала, что он говорил.

— Возьмите мою, я же…

— Это невозможно. Нужна именно такая, понимаете? Вторая отрицательная. Иначе он умрет!

— Господи… — чуть слышно произнесла она, едва поспевая за скрипучей больничной каталкой. — Что же делать?

Очередные двери распахнулись, врач подкатил каталку к огромному лифту, двери которого были выкрашены в мрачный темно-зеленый цвет. На его дверях темнели как перископы, два круглых отверстия для обзора. Красной краской неровным почерком было написано: «Служебный лифт. Грузоподъемность 650 кг». Доктор с силой вдавил кнопку вызова на черной коробке блока управления, висящего слева на стене.

Второй доктор, моложавый, похожий на студента мединститута, держал капельницу.

— Савелий Петрович, а помните… — начал он, пытаясь побороть волнение. Видимо, он еще никогда не участвовал в тяжелых и экстренных случаях спасения детей, — …того старика… бомжа. Его отказались госпитализировать, потому что посчитали, что он симулянт, и хочет отдохнуть за государственный счет в чистой палате, помыться и поесть?

Сапрыкин сморщил брови.

— Ну… что-то припоминаю… Что у него было?

Лифт с грохотом остановился, двери открылись. Они вкатили каталку внутрь, доктор нажал на кнопку с цифрой три.

— Потерпи, малыш, — прошептала мать.

— Эпилепсия. Там много чего нужно было сделать, общий анализ крови, биохимию, электроэнцефалографию, но…

— Шевкоев выписал ему пачку карбамазепина и выставил за дверь, потому что в больнице была проверка из Москва и… Я помню. Что нам с того?

Студент помялся, но, видимо, решившись, продолжил:

— Мне… было нечего делать тогда, меня ни к чему не подпускали, и… я взял у него кровь. Так, на всякий случай. Ну хоть что-то я должен был написать в дневнике практики…

— Ты хочешь сказать…

— Да. Вторая отрицательная.

Мать дрогнула, услышав заветное слово.

— Кто он? Где его искать?

Студент покачал головой.

— Он бомж, у него даже паспорта не было. Я пытался его расспросить, но он наотрез. Кровь чуть ли не силой взял.

— Где же его искать? — спросила она с потухшим взором.

— Он сказал, что живет на свалке. У него там дом.

— На какой свалке? Той, что за городом?

— Да. Я там ни разу не был, но может местные подскажут. Совершенно седой старик, один глаз затянут бельмом. Думаю, по этой примете его любой узнает. Вид у него, мягко говоря, страшноватый… — студент помолчал, продолжая удерживать капельницу на весу. Рука его заметно дрожала, и она мысленно поблагодарила его. — Когда старика привезли, он бился в конвульсиях. Какой-то доброжелатель в кавычках засунул ему ложку в рот и пара зубов раскрошилась. Он постоянно выкрикивал что-то несвязное путаным языком, звал кого-то и ругался, грозясь наслать на нас своих псов. Типичный бомж, алкогольный делирий. Мозги пропили, и все кругом виноваты.

Господи, помоги найти его, — молила она мысленно.

— Но самое странное не в этом.

— А в чем? — спросил Савелий Петрович.

— Во-первых, он оказался ничем не болен. Ни одной заразы. Ни туберкулеза, ни сифилиса. Вы хоть одного такого знаете, что штабелями в травме и в токсикологии лежат?

Савелий Петрович покачал головой.

Содрогнувшись, лифт остановился на третьем этаже. Они аккуратно выкатили тележку с неподвижным телом в коридор.

— В токсикологии все насквозь больные, — подтвердил врач. — Так что да, необычно. Но возможно, ты ошибся. Такого просто не может быть.

— Я тоже так решил. В жизни не видел и в журналах не читал про такие случаи. Короче, когда я все-таки умудрился взять кровь и дождался результатов, выяснилось, что кровь у него… с нулевым резусом.

— Что? — Савелий Петрович остановился как вкопанный. — Это невозможно. Как это — нулевой резус?

— Это… возможно… — тихо сказал студент. — Вы нам сами на лекции говорили.

— Это была теория! — сверкнув глазами бросил Сапрыкин. — На практике нет. Таких людей несколько человек во всем мире. А может быть, вообще нет. Скорее всего, Илья Александрович, вы ошиблись. — Он взглянул в коридор, потом повернулся к матери Андрея: — Вам дальше нельзя. Оставайтесь здесь. Как только что-то станет ясно, мы вам сообщим.

— Доктор… Илья Александрович… где? Где найти этого старика? — она, кажется прослушала их разговор и вообще слабо понимала, что происходит.

Лукин посмотрел на нее, переменил руку, держащую пакет с физраствором.

— На свалке. Там его дом. Если вы его уговорите приехать, считайте, ваш парень спасен. Ему срочно нужна кровь. А в банке нет такой группы. Я это точно знаю.

Она не произнесла больше ни слова и бросилась назад к лифту. Звук ее каблуков эхом разнесся по пустынному коридору.

— Зря ты дал ей надежду, — сказал Сапрыкин и посмотрел на мальчика, скорчившегося перед их глазами. — Он уже не жилец.

— Лучше дать надежду, нежели обречь на вечные муки, — сказал Лукин. — Вы видели ее глаза? Она готова была умереть ради него. Лечь под нож. Отдать все, что у нее есть. Жизнь отдать.

— Поработаешь с мое, — сухо заметил Сапрыкин, — и не такое увидишь. Мой тебе совет: не принимай близко к сердцу. Иначе, в один прекрасный день жестоко разочаруешься. Тебе кажется, что я сухарь. Но я всего лишь прагматик. Научен горьким опытом. И я тебе честно скажу, Шевкоев принял правильное решение, и я прекрасно помню того бомжа. — Сапрыкин сглотнул, его кадык дернулся. — Что ты на меня так уставился? Если бы замминистра увидел, какую антисанитарию мы развели в приемном покое, потакая подобным… товарищам, ни о каком дополнительном финансировании, новом томографе можно было не мечтать. Между, прочим, твоя именная стипендия как раз из тех денег. Вот и подумай.

Лукина передернуло при словах Сапрыкина, но деваться было некуда. Скрестить шпаги с заведующим реанимационным отделением городской больницы Огненска не входило в его планы. Он промолчал.

— Вот и молодец, — подытожил Савелий Петрович. — А теперь срочно анестезиолога и бригаду, зови всех, кого найдешь. Будем бороться за пацана. — Он посмотрел на Лукина. — Или ты думал, я брошу его умирать? Хрена лысого! Но про кровь лучше никому не говори, не поймут… нет такой крови. Ни у кого. Понятно? Не позорься.

Лукин кивнул и кинулся собирать бригаду.


Глава 26

Она пулей выскочила из больницы. Руки дрожали. Оглянулась на окна третьего этажа — в операционном блоке зажглись яркие огни, высветив помещение полыхающим белым светом. Ей чудилось, она слышит голос, эхом оглашающий пустынные окрестности двора: «Ма-зи-ла! Ма-зи-ла!»

Господи, подумала она, встряхнув копной рыжих волос. Мальчик мой! Потерпи. Никакой ты не мазила. Никто не смеет так называть тебя. Никто!

Анна оглянулась по сторонам. После девяти вечера жизнь в городе замирала, прекращалась. Лишь возле кинотеатра «Москва» на склоне ручья, да примыкавшего к нему пивного бара “Ладья” группки темных личностей продолжали активность: милиция в тысяча девятьсот восьмидесятом году особенно свирепствовала в части тунеядства, пьянства, проституции и прочих нежелательных явлений, которые могли опорочить главный спортивный праздник страны — Олимпиаду 80.

Можно было попробовать добраться до свалки пешком — авось кто-то будет проезжать и подбросит ее, но надежды на это было мало. Оставалась гостиница «Спортивная» — рядом с ней находилась стоянка такси, там часто парковались машины из Москвы, чтобы дождаться утра и вернуться назад с пассажиром. Через десять минут она добежала до гостиницы. В свете парочки фонарей под пышными каштанами небольшая компания распивала пиво. Сразу видно, приезжие, мелькнуло у нее. Милиция обычно не трогала постояльцев гостиницы, среди них попадались директора предприятий, ответственные партийные работники, функционеры и было дано указание людей не трогать. Этим пользовались и некоторые горожане.

На проезжей части у знака стоянки такси стояли три желтых волги с шашечками. Зеленые фонарики в левом углу лобового стекла означали «Свободен», что не всегда соответствовало истине.

Анна метнулась к первой машине, открыла пассажирскую дверь. Полусонный водитель в блатном джинсовом костюме, явно готовившийся к длинной ночи, поднял косматую голову.

— Девушка… только если в Москву. По городу не езжу.

— Мне надо на… свалку, — сказала она, чувствуя жуткое смущение. Ее однозначно приняли за проститутку — в другой раз это могло и польстить, но не сегодня: «Проснулась Ульяна ни поздно, ни рано, все с работы идут, а она тут как тут».

Кадык водителя дернулся.

— Ку… да?

— На свалку. Тут недалеко, километров десять-пятнадцать.

Анна не знала, сколько это может стоить и как правильно просить шоферюг, чтобы не отказали. В восьмидесятых годах прошлого века таксисты были отдельной кастой, которая формально хоть и входила в сферу услуг, на деле же представляла собой закрытое общество с неписанными правилами и законами. Таксисты были своего рода моряками со всеми присущими им привилегиями, зарплатами и ореолом недоступности — только бороздили они не моря и океаны, а дороги родной страны.

Таксист взялся за руль, приподнял рыхлое туловище, потом снова опустился в кресло.

— Нет. Спроси сзади. Целый день простоял, может и поедет. — Он вынул сигарету из пачки «Opal» и закурил, щуря глаза от едкого дыма. — Постой, — вдруг сказал он. — Анна замерла у двери, которую собралась захлопнуть. — А что тебе там надо… на свалке-то… в такое время? Может…

— Спасибо, нет, — сказала она жестко, захлопывая дверь. Таксист поперхнулся дымом.

— Ну как хо… — дальше она не расслышала.

Вторая машина также отказалась терять место в очереди. Как и третья. Все стояли на Москву и готовы были простоять здесь год, отвергая любых других клиентов, но не сдвинуться с места ни на шаг.

От бессилия Анна сжала кулаки, слезы подступили к глазам. Она прижала сумочку к груди, беспомощно оглядываясь. У входа в гостиницу, на освещенном крыльце стояла тучная женщина-администратор. Заметив Анну, она покачала головой.

— Совсем девки стыд потеряли, — донеслось до нее презрительное ворчание. — А на вид и не скажешь, что…

— Я заплачу вдвойне, — попыталась Анна сказать сквозь приоткрытое окно водителю последней в очереди Волги. Тот плевал семечки прямо на асфальт возле своей двери и даже не повернул головы.

— Сказал не поеду, я и так здесь сутки уже торчу. Сдвинусь, сразу мое место займет другой. Ты что ли мне как до Москвы оплатишь?

— Сколько? — быстро спросила Анна.

Водитель лениво повернул голову. Чтобы раз и навсегда спровадить неудобную клиентку, он с наглым прищуром, раздевая ее взглядом, сказал:

— Сотка.

Анна пошатнулась.

— Здесь же ехать от силы пятнадцать километров. По счетчику двадцать копеек за километр это…

— Вот и езжай по счетчику, — он сделал радио погромче, из хрипящих динамиков раздался голос Аллы Пугачевой, исполняющей песню “Этот мир”.

Анна отошла от стоянки, присела на краешек скамейки возле закрытого газетного киоска. Теплый летний ветер шевелил ее волосы, а слезы, стекая по щекам, капали на безвольно опущенные руки. Она смотрела на город, который до сих пор казался ей милым и родным, таким уютным в своем приземистом очаровании, живым, немного сонным, и всегда — дружелюбным. Но теперь из темноты, колючей и опасной, торчали шипы. Нет — когти. Пасть города раскрылась, и он готов был сожрать ее ребенка.

— Вот вы где! — вдруг услышала она за спиной. — Я вас уже полчаса ищу, объехал всю округу.

Она обернулась и в свете желтых фонарей не сразу поняла, кто этот щуплый паренек, протягивающий ей худую руку.

— Быстрее, — сказал он. — Время еще есть, но его очень мало. Я подумал, что в такое время вы, скорее всего, не сможете никуда уехать… — он кивнул на таксистов, бросающих на него настороженные взгляды. — Эти хмыри даже мать родную не подвезут, пробовал как-то. — Он показал кулак ушастому водиле в крайней машине — тому, что грыз семечки. Тот вскинулся, но вылазить из безопасного местечка не решился. — Бежим, вон моя копейка. Вернее, отцовская. Когда я поздно дежурю, он разрешает брать, чтобы до дома добраться. Мы живем на окраине, возле Кащенко.

— Не страшно? — попыталась она улыбнуться.

Лукин скривился.

— На первом курсе я проходил там практику. — Они сели в машину, хлопнули дверьми. Он выжал газ и машина, подскакивая на ухабах, помчалась по пустынным улицам городка. Фары периодически выхватывали улицы, здания, таблички, ворота, магазины и бочки с квасом, — но она почти ничего не узнавала. Город стал чужим. Незнакомым. Старым и страшным. Что она вообще знала о нем? Ничего. Приехала по распределению, родила Андрея от человека, который ее бросил, думала пережить этот ужас в маленьком городке будет проще, — в общем так и оказалось. Но…

Она боялась задавать вопросы. После того, как они проскочили знак городской черты, она сказала:

— Спасибо вам.

Лукин, всматриваясь в темноту, ответил почти сразу:

— Знаете, я всегда хотел стать доктором. Хирургом. Или кардиологом. Но иногда мне кажется, что очень многим тут нужна совершенно другая терапия.

— Что вы имеете ввиду? Таксистов? Это просто жадность.

— Не только жадность. Там целый клубок пороков. А как было бы хорошо — сделал укол и человек все понял, осознал…

Она покачала головой. Юный. Наивный. Все у него впереди.

— Я никогда не был на той свалке, — признался он. — Только примерно знаю, где она. И карты нет. — Они мчались на северо-восток. Справа от трассы шумел полноводный ручей. Склонившиеся над ним плакучие ивы отражались в журчащей воде. Луна за городом светила очень ярко, ее свет заливал всю округу серебряным маревом и хлопья тумана в низинах ручья казались зловещими, смутными призраками.

— Как же мы его там найдем? — Она сжала кисти в кулаки, костяшки пальцев побелели.

Стрелка спидометра замерла на цифре 90. Лукин гнал во весь опор. Он прекрасно понимал, что промедление на полчаса-час может быть фатальным.

— Она не найдет его там, даже если сможет уехать, — сказал он Сапрыкину.

— И что ты предлагаешь?

— У меня машина отцовская внизу. Если вы отпустите, я мог бы попытаться найти этого…

Сапрыкин обвел собравшуюся бригаду взглядом, потом посмотрел на него поверх очков.

— Ты единственный, кто его видел. Так что, если уверен, что это единственный шанс, нужно его использовать. Хотя я думаю, в лаборатории что-то намудрили. Представляешь, Коля, нулевой резус, ты хоть раз в жизни с таким встречался?

Анестезиолог удивленно поднял брови.

— Что? Нулевой — что?

— Резус-фактор. То есть, его кровь точно подойдет нашему пацану. А другой замены у нас нет. Если отправлять запрос в Москву, то…

— Не успеем, — сказал анестезиолог.

— Да.

Лукин уже скинул халат, маску и бежал к выходу. Какие бы гадости Сапрыкин не говорил, есть в нем все-таки что-то человеческое, думал он, перепрыгивая через три пролета больничных ступенек.

Через полчаса езды по грунтовке перед ними показался холм, выделявшийся в подсвеченном пространстве темным монолитом.

— Кажется, это оно, — тихо сказал Лукин.

Еще через сто метров справа показался указатель «Городская свалка, направо 500 м.». Машина медленно свернула. Теперь они еле тащились, дорога здесь была усеяна выбоинами, копейка раскачивалась, как утлое суденышко в открытом океане.

— Смотрите в оба, — сказал он. — Думаю, должно быть что-то похожее на садовые домики, сараи, где они живут.

— А разве милиция ими не занимается?

— Как мне объяснил один такой товарищ в психбольнице, — их пытаются лечить, трудоустраивать, но они все равно сбегают и возвращаются к прежнему образу жизни. Проще делать вид, что их нет. В конце концов, здесь они сортируют мусор и формально работают по договорам. Не все, конечно…

Они подъехали к самой горе мусора. Она была не такой уж и огромной, но все равно впечатляющей. Возле ее кромки пролегала колея, по которой мусоровозы ежедневно привозили сюда городские отходы. Когда-нибудь она разрастется и проглотит весь город, подумала Анна. Случится это незаметно. Никто и не поймет, что произошло.

— Объедем вокруг, а там посмотрим, — предложил Лукин. — Может быть, здесь есть сторож, хотя я сильно сомневаюсь. Зачем сторожить мусор.

Машина медленно пробиралась вдоль мусорной гряды.

Луна в чистом звездном небе висела словно прожектор — тени здесь были черными, резкими и пугающими.

Анна первая заметила старика.

Он стоял на возвышенности. Мусор в том месте образовывал плато — и старик будто управлял гигантским мусорным кораблем с командного мостика. Возле него, навострив уши, замерла худая собака. Ее черные глаза блестели жутким отблеском.

— Вон он, смотрите! — она вскинула руку к лобовому стеклу указывая направо-вверх. — Это же он, да?

Лукин пригнулся к рулю, глянул сквозь запыленное лобовое стекло по направлению ее руки и тотчас нажал на тормоз.

— Да. Это… он. Совершенно точно. Ну и бородища, ума не приложу, как он за ней ухаживает. — Лукин посмотрел на Анну: — Только давайте договоримся. Говорить буду я. Вы на взводе, можете что-нибудь ляпнуть, отчего его потом вообще никуда не вытянешь.

— Хорошо. Я постараюсь.

— Это ради вашего же блага. То есть… сына.

— Да. Я буду молчать.

— Идем, — он заглушил двигатель и открыл дверь машины.

Старик копался в куче мусора. Увидев двух человек — мужчину и женщину, взбирающихся вверх по завалам, он выпрямился и замер.

Когда между ними оставалось метров пять, собака глухо зарычала, но с места не сдвинулась.

— Стойте, — предостерег старик.

Они замерли, Лукин поднял лицо, и луна осветила его черты. Старик вздрогнул.

— Какого черта… это вы, доктор? Что вы здесь делаете так поздно? — Старик был в каких-то лохмотьях, но кажется это его совершенно не волновало. На пальцах рук блестели перстни с головами змей и черепами, шею украшала массивная цепь с медальоном и весь он походил на опасного бродягу, в голове которого черт знает, что. Впрочем, приступы эпилепсии лишь подтверждали эти опасения: старик был явно не в себе. По пути к свалке Лукин высказал эти опасения Анне, — при переливании крови реципиенту могут передаться наследственные болезни донора, но она лишь пожала плечами: «Разве у нас есть другой выход?»

— Я привез вам лекарства, — сказал Лукин, косясь на собаку. Та внимательно следила за каждым его движением. Ее уши, стоящие торчком, кажется, улавливали даже биение его сердца. Собака чуяла — что-то не так, бросая быстрые взгляды на старика. Где-то внизу, в темноте, скрытый густым кустарником шумел ручей.

Кому пришла в голову идея начать свалку возле ручья, который течет через весь город, — подумал Лукин.

— Держите, — он протянул картонную упаковку таблеток.

— Мне уже лучше, — сказал старик сухо. Потом посмотрел на собаку и продолжил: — Спасибо, доктор. Иногда эта дрянь приближается, и я чувствую себя беспомощно. А здесь, — он окинул взглядом мусорные торосы, — такого точно не найти.

Смуглая кожа старика, пышная седая борода, шевелюра, отменные зубы — все это выдавало в нем человека южного, но определить национальность не представлялось возможным. Анна смотрела на него и ей все больше казалось, что где-то она видела этого человека. Только где…

— Вы же пришли не просто так… — сказал старик. — Скоро полночь. В это время здесь кроме меня и еще нескольких… человек никого больше нет.

Анна открыла было рот, но Лукин тверже сжал ее руку.

— Я хотел бы попросить у вас одолжение. Нам нужна ваша помощь.

Старик покачал головой.

— Помощь? Моя? — кажется, он был удивлен.

— Помните, я, чтобы выяснить причину вашего недомогания… взял у вас кровь. У нас сейчас в операционной маленький мальчик. И… если мы не найдем ему кровь… если не отыщем ту, что подойдет… — голос Лукина дрогнул, — понимаете, у него вторая отрицательная и нас нет ни грамма этой крови. Можно было срочно выехать в Москву, но мы не успеем.

Глаза старика блеснули. Собака едва слышно заскулила и этот звук, — протяжный, долгий и жуткий вызвал мурашки на спине Анны. Ее пробрал озноб.

— Тише, тише, — сказал старик собаке. — Я знаю.

— Что вы знаете? — спросила Анна хриплым голосом.

Старик погладил собаку по голове.

— Это я не вам. Это я ей сказал.

Анна еще сильнее сжала руку Лукина, а тот, не сводя глаз с собаки, продолжил:

— И после того, как пришли ваши анализы, выяснилось, что ваша кровь подойдет. Она уникальна, потому что у нее нулевой резус-фактор. Понимаете? У нас есть около часа и…

— Если я уйду отсюда, мое место займут другие. Их потом не остановить. Они как болезнь, как… плесень, все пожирают и чего касаются, — гниет и умирает, медленно, мучительно и неотвратимо. Но хуже всего, что это происходит незаметно для них самих. И для вас тоже.

Анна посмотрела на Лукина. Кажется, она поняла старика, но что теперь можно сделать, если такие люди уже в городе — в самом его центре, в такси, на почте, в магазинах, паспортных столах, ателье и на рынке — они везде.

— Если заразу не сдерживать, она будет распространяться. Она зальет город гноем и станет проклятием каждого жителя, каждой семьи, каждого человека, — говорил старик тихо.

Лукин воспринимал эту речь скорее, как брюзжание сумасшедшего старика, не более — он не видел расширенных от ужаса глаз Анны, которая словно в подзорную трубу, обращенную в будущее, воочию наблюдала эту картину.

— Может быть, — сказал Лукин, — вы и правы. А может и нет. Заразу можно остановить и другими способами. Фармацевтика, исследования идут вперед, вам не обязательно брать все это на себя. — Он говорил это старику и Анне было неловко за слова молодого доктора, словно он считал старика умалишенным, ненормальным, больным.

Тот посмотрел на Лукина с грустью:

— У вас все еще впереди, — сказал он. Анне показалось, что змея на одном из его перстней зашипела — гладкая чешуя пришла в движение и заструилась вокруг пальца.

Лукин сделал полшага назад. Анна почувствовала, что рука его дрожит. Поздно, подумала она. Поздно отступать.

— А вот у нее, — сказал старик, — все решается именно сейчас. Сегодня. И она уже знает, что бывает, когда все двери закрываются. — Он поднял толстую, отполированную до блеска палку, на которую опирался все это время и с силой воткнул ее в кучу мусора перед собой.

Кажется, свалка содрогнулась. Может быть, им показалось, но тяжелые пласты в глубине многотонной смердящей туши пришли в движение. Словно коварные плывуны, они стали буквально оседать под ногами, засасывая людей внутрь.

— Идем, — быстро сказал старик, хватая Анну за руку. Он удивительно проворно заскользил по краю мусорной насыпи, проваливающейся за ними в бездну: — Времени нет!

Непонятно как (многое из того дня напрочь оказалось стерто в голове Анны), они спустились вниз, к машине. Лукин открыл заднюю дверь, пропуская старика — и тот, бряцая своими безделушками, взявшись за верхний край двери, протиснул крупное тело внутрь. Машина ощутимо просела, словно не человек, а огромный медведь взгромоздился на заднее сиденье.

— А как же собака? — спохватилась Анна, вспомнив про пса. Его тоскливый, невыносимо жуткий вой разливался по безмолвной мусорной пустыне, вызывая оторопь и желание как можно быстрее покинуть это гиблое место.

Лукин умоляюще глянул на Анну, но дверь перед стариком не захлопнул. Тот молча сидел в машине, глядя перед собой. Его лицо ничего не выражало, но он будто страшился этой тесной кабины и замкнутого пространства на заднем сидении.

Несколько мгновений спустя старик встрепенулся, тряхнул головой, в ухе его зазвенело несколько колечек — только сейчас Анна их заметила и поразилась: пожалуй, впервые в жизни она видела пожилого человека, мужчину, дедушку, который, судя по возрасту, участвовал в войне — с проколотыми ушами. Ее глаза расширились. В восьмидесятых годах подобные украшения у мужчин в Советском Союзе — немыслимое дело. Может быть, для американских хиппи, фотографии которых нет-нет, да и появлялись на страницах журнала “Огонек” в связи с Олимпиадой-80 это было привычным делом, но в стране Советов точно не приветствовалось.

— Тифон… — повел носом старик, точь-в-точь как дикий медведь и в тот же миг вой прекратился. Лунный пейзаж обвалился в пустоту, замер, горы мусора повисли в небытие — такую тишину Анна никогда не слышала, уши словно ватой заложило, и она мотнула головой. — Тифон останется сторожить вместо меня. Надеюсь, он справится.

— А с вашим… где вы живете… с вашим жилищем ничего не случится? — голос Анны прозвучал как чужой.

— Моим жилищем? — старик ухмыльнулся. — У меня нечего взять. Но если кто-то решит поживиться, боюсь, он будет жалеть об этом вечно… — его глаза полыхнули серебряным огнем. Анна вздрогнула. — Поехали, доктор, — отрывисто сказал старик, вновь опуская голову к полу. Ему явно было не по себе. — Времени нет.

Анна забралась на переднее сиденье. Лукин развернул копейку, и посмотрел в левый верхний угол лобового стекла. Анна повернулась влево. Там, наверху стоял худой ободранный пес — он смотрел на отъезжающую машину, словно все понимал. Почему он не ринулся за машиной, почему не залаял, не попрощался с хозяином и как он вообще понял, что его оставляют тут одного?

Они домчались до больницы за рекордные сорок минут. Старик всю дорогу молчал и смотрел в пол. Лишь когда они въехали в город и огни осветили улицу, в машине стало светлее, он приподнял голову.

— Вы жили в Огненске? — спросила Анна. — Или вы не отсюда?

Он не сразу ответил, рассматривая здания и пустынные улицы.

— Я не из этих мест. Но… этот город напоминает мне… — он вздохнул и не договорил. — Долго еще ехать?

— Почти на месте, — ответил Лукин.

Они заехали на стоянку городской больницы. Окна реанимации светились голубоватым светом.

Анну снова стала бить дрожь.

— Не волнуйтесь, — сказал старик, выбираясь из машины. — Все будет хорошо. Он подал ей руку.

При взгляде на его пальцы, увешанные странными перстнями, которые совсем не походили на игрушечные или бутафорские, найденные на свалке, ей и вовсе стало не по себе. Огромные, из белого золота или платины, увенчанные черными и кровавыми камнями, горящими в свете уличных ламп — с головами тигров, змей, драконов, сделанных настолько искусно, что звери казались настоящими, только замершими на руках своего хозяина.

— Откуда у вас это… — Анна смутилась, но не могла не спросить, она чувствовала, что должна спросить.

Старик выставил пятерню перед глазами. Ей показалось, что перстни на его пальцах шевелятся — но, конечно, это была лишь игра света и тени, блики на светлом металле.

Он подмигнул ей, в глазах пробежала волна, от глубины которой она чуть не задохнулась, потом взялся пальцами за средний палец и стянул перстень с головой змеи, из пасти которой выглядывал раздваивающийся язык. На месте глаз у змеи сверкали два камня цвета рубина, чешуя переливалась, словно живая.

— Возьми. Подаришь сыну, когда вырастет.

Она замотала головой, но он взял ее руку и вложил туда перстень, потом закрыл ее кулак и сжал.

— Не потеряй.

— Идем, быстрее, — позвал Лукин.

Старик засеменил ко входу. Анна, покачиваясь, шла за ними. Перстень жег руку. Она не замечала, как по щекам стекают горячие слезы.

— Вам придется остаться здесь, — сказал Лукин Анне. — А вы — со мной. Старик поплелся за доктором в темноту больничного коридора. В больничном окружении он казался самым обычным старым человеком. Перед тем, как скрыться за поворотом, он повернулся, и Анна увидела его глаза — черные и бездонные.

Через три с половиной часа ожидания, когда безвестность то и дело повергала ее в пучину отчаяния, выворачивая наизнанку и заставляя при каждом стуке шагов в темноте неметь сердце от ужаса, в длинном коридоре появился белый халат, который она поначалу приняла за призрака. В больнице к этому часу уже давно никого не было, даже дежурный на первом этаже клевал носом.

Анна вскочила. Сердце забилось со скоростью парового молота. В горле и висках застучало, ноги, едва она поднялась — подкосились и она чуть не упала.

Это был доктор Сапрыкин — уставший, с темными кругами под глазами, на лбу испарина. Лицо его, куда вглядывалась Анна в надежде определить результаты операции ничего не выражало.

— Доктор… — упавшим голосом сказала Анна и отшатнулась. Она бы, наверное, упала, но Сапрыкин успел подхватить ее и удержать.

В его лице может быть ничего и не было кроме усталости, но все же Анна уловила шестым чувством, материнским чутьем, — он был не удивлен, он был шокирован и потому его глаза были так широко открыты, будто он только что столкнулся с чем-то, не входящим в узкий круг его научных представлений.

— С мальчиком все хорошо, — выдохнул он. — Мы успели. Понимаете? — Он взглянул ей в глаза. — Наверное нет. Наверное, вы не понимаете. И я не понимаю. Я вообще ничего не понимаю… — тут он начал нервно смеяться, и Анна поняла, что у него нервный срыв, он не контролирует себя. — Хотя не-ет, я-то как раз понимаю! Мы сделали это! Вопрос — как? Как мы это сделали? Кто мне на него ответит? Мы же все неверующие, атеисты-коммунисты… — Он посмотрел на Анну, отпустил ее руку. — Вам конечно, повезло, что вы такая… не спасовали, не испугались пойти к черту на кулички, ночью, одна! Лукин не в счет, мальчишка… хотя он молодец, не спорю. Таких бы побольше, чтобы душой болел и не боялся ничего. Не боялся, как я боюсь… Господи… — Сапрыкин поднял руки к больничной люстре и в этом театральном жесте не было ничего театрального, — Господи, — прошептал хирург одними губами… — упокой его душу и прими в свое царство небесное. Он это заслужил.


Глава 27

Андрей очнулся. Можно ли назвать воскрешение — пробуждением и чем сон отличается от смерти? Он заснул давным-давно, в прошлой жизни, и чем была та жизнь, что хорошего он в ней сделал, кому принес пользу и каких бед натворил? Все меркнет в одно мгновение, все становится несущественным, неясным, неразличимым, теряет свою суть и сущность, перемалывается в песках времен и плотном мареве небытия.

Какое время суток? Какой день и год? В каком он времени и кто он такой? Андрей поднял руку. Перстень на указательном пальце блеснул серебристой чешуей, змея ощерилась, ее красные глазки отливали решимостью и бесстрашием.

Он повернулся к стене.

Сегодня? Вчера? Смутные образы толклись у ворот памяти, но не решались войти — их неясные тени как болезненные предвестники — першили горло, хотя до самой болезни было еще далеко.

Что это? Он увидел полоску, оставленную ручкой. Отковырнул пластиковое покрытие стены. Цифры. Много цифр, написанных будто бы его почерком. Кто их писал? И когда? Последняя цифра пятьдесят девять. Цифра “59”, кривая, выведенная в спешке, чужой рукой, но эта рука, без сомнения принадлежала ему.

Андрей вспомнил договор, который подписал вчера и… потом девушка, кажется ее звали Маша… да, точно, Маша, попросила у него ручку. Он дал ручку и — что потом? Маша вроде бы сказала, что медицинскую комиссию прошло тридцать восемь человек, они порадовались, что оказались в их числе. После была лекция. По окончании которой они поднялись и… начали выходить, когда, когда…

Что-то или кто-то упорно мешал ему думать. В голову словно впивались клещи, щупальца опутывали мозг, и тот отказывался соображать как обычно — быстро и четко. Наверное, что-то наркотическое, подумал он лениво. Ощущения были сродни тем, что возникают во сне, когда не можешь двинуться с места — тело деревенеет, враг надвигается, и вместо того, чтобы бежать во весь опор, ты едва плетешься, тягучий, липкий воздух мешает двигаться, дышать, говорить, думать и, кажется, нет ни единого шанса проснуться.

Человек упал в обморок. Стоял на кафедре, показывал слайды, рассказывал, что наши шестьдесят дней… кажется, теперь понятно, откуда эта магическая цифра, и внезапно, когда вся группа покинула актовый зал — лектор грохнулся на пол. Лу…кин. Заведующий лабораторией. Знакомое лицо у этого Лукина, но где он мог его видеть? Нет, вряд ли. Нигде. Они никогда и нигде не пересекались.

Потом они с Машей… Маша… странное теплое чувство разлилось в голове и груди, странное. Он здесь вообще-то по другому поводу, потому что… дочь.

Андрей вздрогнул. Он почти забыл о Саше. Как такое возможно? Забыть о человеке, ради которого он согласился на все это? Как может память о самом жутком событии в его жизни выветриться, словно ничего и не было?

Что бы не значили эти цифры на стене, написаны они его почерком и, вероятнее всего, по крайней мере, больше всего похожи на дни, календарь, даты. Только зачем? Числа зачем-то надежны скрыты от посторонних глаз и сделано это весьма изобретательно, значит он чего-то опасался. Аналитический склад ума и журналистские привычки позволяли ему соображать даже в ситуации, когда мозг отказывался нормально работать. Удивительно, но он чувствовал себя отлично, если не сказать больше — легко, свободно, славно вчера родился. Единственная проблема — мозги. Преодолевать сопротивление собственного мозга было чрезвычайно трудно.

Если он все правильно понимает, элементарная логика подсказывала: что-то пошло не так. Случилось что-то незапланированное или, наоборот, запланированное, но о чем их не предупредили. Скрыли. И вся группа на самом деле находится здесь уже два месяца. Пятьдесят девять долгих дней.

Он перевернулся на другой бок. Темно. Судя по всему, ночь или ранее утро. Меж длинных лент вертикального жалюзи было заметно, как мелкие быстрые снежинки заметают окно. А ведь вчера был разгар осени, тепло и уютно. Вчера… когда оно было, это вчера…

Камера, вспомнил он. Камера! За тобой следят сверху. Красный глазок, хитрый глаз надсмотрщика, его нужно перехитрить во чтобы то ни стало.

Откуда он об этом знает?

Шестьдесят дней и ни дня он не помнит. А что будет сегодня? Испытания закончены. Что будет с ними дальше? Загрузят в автобусы и вывезут в город? Зачислят деньги на карточку, может быть, покажут в какой-нибудь телепередаче про здоровье. Здорово жить. Да.

Знает ли Лукин, что у группы стойкая амнезия после курса? Причем, судя по всему, это случилось сразу, после первого же укола, в тот день… Каким-то образом Андрей приходил в себя — неизвестно благодаря или вопреки чему и оставлял заметки, неряшливые зарубки в виде чисел под пластиковыми обоями.

Он не мог понять главного — что вообще происходит. В его голове раздавались обрывки голосов — часть он будто бы узнавал, это явно были члены группы, часть была совершенно незнакома, люди разговаривали сами с собой, что-то бубнили, ругались, участвовали в совещаниях, спорили, стонали, некоторые сладострастно охали и в эти моменты Андрей непроизвольно дергался — они жили в нем, появляясь и исчезая без видимой на то причины, словно он настраивался на какую-то особую волну, где транслировали все эти странные звуки.

Иногда ему казалось, что он слышит Марию. Машу. Это был ее голос. Она металась, потому что не понимала, что происходит, ей было страшно. День за днем, все отчетливее она звала Петю, просила у него прощения, говорила, что это ради него, она заработает денег и они уедут из Огненска навсегда, подальше от жуткой вони, только нужно еще немножко потерпеть, иначе им не выбраться. Дима везде их найдет, его профессия — ловить людей.

— Здесь со мной в группе один парень, — сказала как-то она и Андрей вздрогнул, так отчетливо раздался ее голос (в голове). — Он помог мне заполнить договор, а потом мы вместе были на лекции про то, что будет происходить дальше. Тебе было бы интересно, показывали вирусы на большом экране, как они попадают в организм, проникают внутрь, заражают и отравляют клетки и как с ними борется вакцина. Еще мы вместе были в столовой, он такой умный, тебе бы он точно понравился… Ты по мне скучаешь, малыш? Я знаю, что скучаешь. Потерпи еще чуть-чуть. Обещаю, я скоро приеду и мы свалим из этой чертовой дыры навсегда! — Потом она молчала, но дыхание ее все равно было слышно, взволнованное и испуганное. — Он тебя не бьет? — спрашивала она, как бы извиняясь. И был это не вопрос, а мольба потерпеть, потому что она знала — бьет и очень свирепо.

Андрей повернулся на койке. Рядом, на стуле висела его одежда — белые штаны, рубашка и халат. Приметная форма, в такой трудно скрыться. Камера смотрела прямо на него, подмигивая красным светодиодом. Он поднялся с постели, покачиваясь, направился в туалет. Там пустил мощную струю в унитаз, смыл. На батарее висело два махровых полотенца. То, что нужно. Он взял их в охапку, подумал, скатал в трубу.

Была не была. Сегодня последний день и нужно уходить. Нужно срочно уходить, свербел внутренний голос. Откуда он знает? Вдруг происходящее — всего лишь побочный эффект эксперимента и своим бегством Андрей сделает только хуже? Сделает хуже Саше, — ученые так никогда и не узнают, что стало причиной ее комы. Не смогут помочь другим детям. И все из-за его малодушия. Не лучше ли все честно рассказать Лукину?

Андрей остановился в дверях туалета. Он не страдал нерешительностью, однако взгляд на окно палаты, за которым промозглый ветер кидал хлопья снега, задувая тишину свистящим гулом, заставил его задуматься.

Куда он сейчас пойдет? Институт забит охраной — это он хорошо запомнил пропускную систему административного здания, исследовательский же корпус и подавно. Камеры на каждом шагу, посты на этажах и внизу, проскочить незаметно не получится. Даже если он выйдет наружу, где его одежда? Заметь, сказал внутренний голос, твоя осенняя курточка, джинсы и летние кроссовки с сеткой, чтобы нога дышала. Ты точно уверен, что, оказавшись за оградой (допустим, ты ее преодолел), тебе хватит сил, и, главное, запасов тепла добраться до дороги, по которой и днем машины ездят очень редко? Сейчас, судя по погоде, минус десять, а то и пятнадцать. Хорошенько подумай, прежде чем что-либо предпринимать.

В нерешительности он положил полотенца на место, прошел к кровати и лег, закрывшись одеялом. Да, план тухлый, не сработает. Самое неприятное, что он не знал диспозиции — что случилось, что произошло, как на это реагирует администрация, начальник лаборатории и почему никто не обращает внимания на их состояние.

Или же такое творится только с ним. Только он один из всей группы не помнит, что происходило вчера, позавчера, неделю назад… он помнит только день, когда им сделали укол. Первый укол вакцины.

Андрей судорожно закатал рукав майки. Если уже шестьдесят дней его обкалывают, то рука должна распухнуть. Всмотревшись в полутьме палаты в собственное предплечье, он ничего не обнаружил. Даже след от первого укола, если тот вообще был (теперь и в этом Андрей начал сомневаться), тоже пропал. Исчез. Ни точки, ни прыщика, ни припухлости — ничего. Только след вакцины от оспы, сделанной в глубоком детстве — два вытянутых овала, один над другим. И все. Значит, заявления про несколько уколов — байки. Хотя след мог исчезнуть.

Голова пухла от предположений. Конечно же это не Кащенко, хотя пейзаж из окна очень похож. Он мог бы поверить, что находится в психушке, если бы в палате присутствовал хоть один атрибут единственной болезни, точнее, состояния, из-за которого он мог туда попасть — белой горячки. А именно — смирительная рубашка, наручники, веревки для фиксации, кляп, привинченная к полу мебель. Решетка на окне. И если все эти усмирительные приспособления могли отсутствовать по вполне понятным причинам, например, он уже в стадии выздоровления, то решетки на окнах в Кащенко были везде. Даже в кабинете у Марка Иосифовича Каплана, главврача городской психиатрической больницы, стояли толстые решетки и не потому, что он хранил что-то секретное, а потому что прыгать из окон, вышибая головой стекло было у психов одним из немногих доступных развлечений.

Здесь не было даже намека на решетки.

И цифры. Прильнув к стене, так чтобы возможный наблюдатель не смог ничего разглядеть, он снова отвернул кусочек обоев. Пятьдесят девять. Цифра шестьдесят отсутствовала. Сегодня.

Может быть, сейчас.

Мозг лениво перебирал варианты, отгородившись от внешних шумов. Андрей задремал, а может быть, и уснул, потому что не услышал, как в семь утра сменилась охрана на этаже и снявшийся в вахты пост пошел на отдых в соседнее здание — вся охрана во время испытаний проживала исключительно на территории института. А в девять утра открылись центральные ворота, на территорию комплекса въехал джип директора института и начался переполох: сначала по палатам пробежал охранник с мрачным лицом, приказав никому не выходить. Затем, в девять утра, когда у них обычно начинался завтрак, прошли еще двое — Андрей их никогда не видел, плотные, один здоровяк в кожаной куртке, второй поменьше ростом, белобрысый — они обыскали каждый сантиметр палаты, хотя прятаться было негде. Разве что под крышкой унитаза.

Может быть, внеплановая проверка или инспекция. Но что-то ему подсказывало, что случилось нечто более серьезное. Форс-мажор. Конкуренты пытаются сорвать испытания — такой вариант тоже нельзя было исключать. Или… террористы. В конце концов, когда его терпение начало иссякать, разрешили идти на завтрак.

И только когда Андрей пересек черту, отделяющую столовую от остального корпуса и увидел людей, сидящих за столами, стоящих с подносами возле раздаточной, он наконец, убедился — происходит что-то странное. Мало того, что у него было стойкое ощущение, будто он видит этих людей впервые, так еще и разговоры — все разговоры, он прислушался, стараясь не пропустить ни слова — сводились к тому, когда же все начнется. Когда начнется вакцинация.

Мурашки поползли по его спине.

Он взял себе салат из свежих овощей, стейк из лосося, чай и булочку. Направившись к столику, совершенно ошарашенный, он чуть не столкнулся лицом к лицу с красивой девушкой. Мария?

Она улыбнулась первая.

— Ох, простите, я вас чуть не сбила!

Андрей открыл рот, потом закрыл его. Он не знал, что сказать.

— Меня зовут Маша, — сказала она, улыбнувшись. — Вы мне ручку дали и помогли заполнить договор вчера, помните?

Андрей кивнул.

— Д…да. Конечно… — Он опустил поднос на стол. Руки дрожали.

— Можно я к вам подсяду? — спросила она. — Только возьму что-нибудь, — она обернулась в нерешительности.

— Подносы в углу слева, а раздаточная прямо по курсу, — сказал Андрей, испытывая жуткое чувство дежавю.

Люди вокруг жевали, разговаривали, но было видно, — все напряжены, будто чего-то ждут.

Маша вернулась довольно быстро.

— Значит, мы прошли? — сказала она, улыбаясь. Улыбалась во всем зале только она одна. — Можно нас поздравить.

— Поздравить? — эхом спросил Андрей.

— Ну да, из всей толпы после комиссии осталось только тридцать восемь человек. Я считала. Кстати, скоро лекция. Нужно поторапливаться. — Она принялась за индюшачью грудку.

Андрей покрылся холодным потом. Получается, они встречались каждый день — именно здесь и… говорили одно и тоже. Каждый день в течение двух месяцев. И никто ничего не заподозрил. Ни у кого не возникло и мысли, что испытания давно идут не по плану. Что же это за вакцина? В любом случае, значит администрация в курсе происходящего, слышны разговоры и каждый день пациенты задают одни и те же вопросы. Если, конечно, и с ними не приключился своеобразный «День сурка». Скорее всего, никакой лекции не будет, подумал он. Вряд ли кто-то будет проводить лекцию каждый день в течение двух месяцев, только чтобы создать видимость нормальности. Скорее всего, уже здесь, в столовой они… снова и снова теряют память. Потому что именно здесь им дают препарат или его суррогат — прямо во внутрь. Вместе с едой, питьем, салатами, кофе, булочками и десертами. Так проще всего.

— Что с вами, Андрей? — Маша посмотрела на него полусонным взглядом.

— Что-то я наелся, — сказал Андрей, продолжая делать вид, что тыкает вилкой в салат. Наверняка, тот, кто все это затеял, наблюдает за каждым их шагом.

— Доктор предупреждал, что питаться нужно хорошо. Организм должен бороться с заражением, выделять антитела. А для этого ему нужна энергия. Так что, не отлынивайте. — Маша откусила кусок индюшатины и принялась тщательно пережевывать.

Андрей положил ей руку на бедро и сжал. Он сделал это рефлекторно, но времени на раздумья не было.

— Не ешь это. Продолжай жевать, но не глотай. Выплюнь в ладошку, — сказал он тихо.

Маша дернулась. Любой человек, если коснуться случайно его бедра — дернется.

— Что происходит? — спросила она, прекратив жевать.

— Сначала выплюнь.

Она выплюнула кусок индюшатины и положила в тарелку, прикрыв салфеткой.

— Андрей…

— Мы с тобой обедаем в этой столовой вот уже два месяца. Каждый чертов день. Посмотри в окно. Тебя ничего не удивляет? — скупым жестом он кивнул на завешенные узорной тюлью окна. — Когда мы сюда пришли и обедали впервые, на улице было плюс двадцать… только не вскакивай, прошу. Я не сумасшедший.

Она недоверчиво покосилась на людей из группы, мирно беседующих за столиками, часы, секундная стрелка которых продолжала свой бег по кругу, взглянула на приоткрытую дверь столовой — из холла раздавался звук включенного телевизора, показывали какой-то старый фильм, она узнала его по музыке, но не могла вспомнить название — то ли «Девчата», то ли «Весна на Заречной улице».

Он конечно, понимал, что убедить ее вряд ли удастся. Потому что он сам себе не верил, пока не увидел цифры, но сейчас он не мог привести ее в свою палату, отвернуть обои и показать эти странные доказательства.

— Андрей… мне кажется, ты… преувеличиваешь. Прошло уже много времени, поэтому зима, идет снег. Исследование было рассчитано на два месяца. В ноябре почти всегда идет снег, бывают даже бури и метели.

А вдруг она как-то с ними связана, подумал он. Вдруг они тут все связаны в какую-то сеть и могут друг с другом общаться на расстоянии? Тогда его откровения сейчас могут сослужить ему дурную службу. Никто, ни один человек вокруг не выказывает беспокойства. Будто, так и надо. Разве это не странно?

— Ты помнишь вчерашний день? — спросил он, покачивая стакан с чаем в руках. — Попробуй, вспомни.

— Вчерашний день? — Она задумалась. Только что она говорила одно — про зиму и долгий эксперимент, а теперь может вспомнить только то, что вчера стояла в актовом зале и слушала лектора, объясняющего принцип действия вакцины. А потом они пошли в палаты и… — я… я помню только… лекцию и как мы с тобой…

— …пошли в палаты, где должны были прочитать инструкцию, которая лежит на кровати, запаянная в пластик.

— Да. А что в этом…

— Но сейчас зима. Ты, когда вставала, смотрела в окно?

— Нет. В палату пришли какие-то люди и все перевернули вверх дном. Каждый сантиметр. Спрашивали, на заходил ли кто. И что я помню.

— И что ты ответила?

— То же, что и тебе. То есть… а разве мы не вчера подписали договор? — кажется, до нее начинало доходить.

— Два месяца назад. Прошло шестьдесят дней.

Вспышка боли внезапно пронзила его голову. Он поставил стакан на стол и сжал виски, которые разрывались

здесь кто-то есть человек он враг не перешел чужой убрать где он найти срочно среди нас чужой обезвредить сейчас убить

от шума чужих мыслей, как переговорной рубке горячей линии бывшей жены.

Голоса были механическими, похожими на сообщения коротковолновых радиостанций или трескотню полицейских раций — без эмоций, они констатировали факт и требовали принятия мер. Ничего личного.

Андрей покосился. Если ничего не сделать, они, кем бы они ни были, обнаружат его. Судя по реакции отвлекшихся от завтрака людей, поиски уже начались. Та самая преподавательница вуза, черная бестия, кажется, Фельдман, которая высказывала претензии институту, начала озираться, близоруко сощурившись. Модный пенсионер с серьгой в ухе откашлялся и развернулся на стуле, протирая салфеткой руки — делал вид, что занят, но на самом деле оглядывал столовую. Каждый из них начал вести себя, словно последовала команда «Ищи, фас!».

Он посмотрел на Марию. Она хмурила брови, пытаясь справиться с какой-то внутренней задачей, выглядящей неразрешимо.

— Они улавливают себе подобных, потому что заражены одним и тем же вирусом. Шестьдесят дней нужно было, чтобы вирус полностью завладел организмом и получил контроль над мозгом. Жизненная задача вируса — распространение. Как только вирус получить полный контроль, основной задачей станет распространение. Сначала в город, потом в Москву и дальше по всей стране и миру. Если они почувствуют, что ты не под контролем, то избавятся от тебя. Ты должен скрывать свои мысли. Полная пустота в голове.

— Как это сделать? Где я возьму эту пустоту, если я постоянно о чем-то думаю.

Андрей протянул руку, взял стакан с чаем — это был тот самый чай, он узнал его запах и вкус, даже цвет — и тот совпадал. Сделал хороший глоток. Мысли — разумные, тревожные, тягучие, пульсирующие, — разом улеглись, словно кто-то посадил их на цепь и запер в чулане, а ключ положил в карман.

— Я пошутил, — сказал он Маше. — Скоро первая вакцинация. Это все волнение. Доктор сказал, что для выработки антител нужно много энергии. Доедай. Скоро пойдем.

Маша оглянулась.

Кажется, среди нас чужой, — сказала она ему, не открывая рта.

Кажется, среди нас чужой, — ответил он ей, поворачиваясь на стуле. — Нужно его найти.

В столовую вошли люди в серых костюмах. Они прошли меж столов, оглядывая присутствующих.

— Здесь его нет, — услышал Андрей и влился в общий хоровод мыслей: — «Здесь его нет» — сказал он, не открывая рта.

В голове повисло тугое, черное молчание. Как на свалке, когда два ужасных пса заметили их. Они почуяли чужих. Запах. Мысли. Чувства. Но не тронули, не растерзали. Хотя, могли. Однозначно, могли. Что его спасло тогда, он до сих пор не понимал.

Скорее всего… он был одним из них, но… другим. Каким-то другим. С ним что-то случилось. Мать рассказывала о каком-то происшествии — но никогда не вдавалась в подробности. Говорила только, что он родился заново.

Он сбежал, — услышал Андрей. — В шесть тридцать три открыл дверь своей палаты, беспрепятственно прошел через охрану, оделся в гардеробе, миновал проходную на воротах и ушел. Мы не можем его обнаружить, потому что на улице мороз. Мы его потеряли. Вызвали директора института и зама. Иначе могут появиться вопросы. Пока основная группа не покинет институт, все должно идти по плану.

— Сообщили, что есть еще чужие.

— Процесс трансформации почти завершен, но полный контроль будет установлен не над всеми. Сбор через час в актовом зале. Чужих устранить.

Незнакомые Андрею люди в костюмах прошли между рядов. Он отчетливо слышал их мысли. Слишком отчетливо. Он боялся шелохнуться. Мария смотрела на людей испуганно-зачарованно.

— Его здесь нет.

— Но мы слышали, что он тут.

— Возможно, процесс трансформации не завершен до конца. Мы найдем его в актовом зале перед выездом.

В голове у него была тьма. Мысли этих странных людей проскакивали в плотной тьме подобно искоркам и тут же затухали, а он наблюдал за ними откуда-то сверху.

Завтрак заканчивался, но все, кто находился в столовой, продолжали сидеть. Разговоры прекратились, повисла тишина, изредка разбавляемая стуком ложки или вилки о тарелку.

Он боялся подумать. Боялся, что они услышат его мысли. И сидел, замерев, отражая в сознании наблюдаемую картинку — скопище молчащих людей, уткнувшихся в столики и подносы.

Ты можешь думать, только не транслируй мысли наружу. Как в игре. Помнишь, ты играл человечком, который бежал и стрелял, а ты управлял, наблюдая за ним сверху. Человечек ни о чем не думал, за него думал ты. Попробуй.

Нет. Я так не могу. Что за бред.

Люди зашевелились. Кто-то опять уловил его мысли. Андрей уставился в окно, там бесновалась пурга. Снежинки кружились, падали, завихрялись, их кидало в стекло и скручивало в спираль, они собирались вместе и вновь разбегались, рассеивались, чтобы через мгновение яростно кинуться в атаку. В его зрачках остались только эти снежинки, тонущие в черном омуте — мысли исчезли, темная гладь расступилась.

На него смотрело пугающее око бездны.

Где купить роман «Заражение» ЦЕЛИКОМ

Дорогие друзья! Стоимость романа "Заражение" целиком составляет 129 рублей, но вы можете перечислить и большую сумму. Я вышлю роман на указанную почту в форматах EPUB и FB2.

Для жителей России стоимость романа 129 р.

1. Перевод на карту Сбербанка

4276 2009 8798 7646

(в сообщении платежа укажите свой email)


2. Через специальную страницу Яндекс:

https://yasobe.ru/na/milushkin


3. Paypal: cvetkoff@gmail.com


Для жителей Беларуси стоимость романа 5 руб.

1. Перевод на карту Беларусбанк:

4255200302082441

После оплаты вышлите чек на cvetkoff@gmail.com, в обратном письме я вышлю роман «Заражение» в электронном формате EPUB и FB2.

Любые вопросы вы можете задать в группе Вконтакте https://vk.com/sergeymilushkin (топик https://vk.com/topic-74872021_39369442)

Cпасибо за проявленный интерес!

Новости проекта «Заражение»

1. В настоящий момент полным ходом идет создание аудиокниги по роману Заражение на портале Планета. Приглашаю к участию! https://planeta.ru/campaigns/infection

2. Поддержать автора можно переводом на карту:

4276 2009 8798 7646

3. Проект «Заражение» также ищет литературных агентов в России, странах СНГ и за рубежом, переводчиков, сценаристов, режиссеров.

Адрес для предложений: info@milushkin.ru

***

Новости, анонсы новых книг, расписание встреч с читателями можно узнать на сайте https://milushkin.ru

Об авторе

Писатель Сергей Милушкин родился в 1975 году. Написал первый роман в 1998 году. Работал журналистом в газетах «Комсомольская Правда», «Аргументы и Факты», «Криминальное обозрение». Увлекается бегом. Как и Харуки Мураками, ежедневно пробегает 10 км. Женат. Двое детей.

К настоящему времени является автором трех романов, более тридцати рассказов.

Все свободное время посвящает писательству.

Ведет популярный литературный канал в Телеграм WritersDigest

Примечания

1

Не отдавай ее на растерзание Молоху (др. — еврейск.)

(обратно)

Оглавление

  • От автора
  • Глава 1
  • Глава 2
  • Глава 3
  • Глава 4
  • Глава 5
  • Глава 6
  • Глава 7
  • Глава 8
  • Глава 9
  • Глава 10
  • Глава 11
  • Глава 12
  • Глава 13
  • Глава 14
  • Глава 15
  • Глава 16
  • Глава 17
  • Глава 18
  • Глава 19
  • Глава 20
  • Глава 21
  • Глава 22
  • Глава 23
  • Глава 24
  • Глава 25
  • Глава 26
  • Глава 27
  • Где купить роман «Заражение» ЦЕЛИКОМ
  • Новости проекта «Заражение»
  • Об авторе