Высшая милость (fb2)


Настройки текста:



Бернард Корнуэлл, Сюзанна Келлс Высшая милость (Лазендеры -1)

Матфей, Лука, Марк, Иоанн,

Постель мою благословили,

Четыре ангела у ложа,

Четыре ангела вокруг.

Один — лишь молча наблюдать,

Другой — неистово молиться,

И двое — унести мой дух.


— Томас Ади


Посвящается Майклу, Тодду и Джилл

Пролог 1633

Корабль швыряло на волнах. Ветер завывал в снастях, и вода заливала хлипкую палубу, грозя снести дрожащие шпангоуты в очередную волну.

— Капитан! Вам нужно убрать эту чёртову мачту!

Капитан не обратил никакого внимания на крик рулевого.

— Вы сумасшедший, капитан!

Конечно, он сумасшедший. Он гордился этим, смеялся над этим, обожал это. Матросы качали головами, одни крестились, другие, протестанты, просто молились. До всех этих бед капитан сочинял стихи, и теперь все они роились в его голове.

Час спустя он спустил паруса, давая кораблю возможность самому маневрировать, биться и катиться по волнам как по железнодорожным рельсам. Он неотрывно смотрел сквозь пелену дождя и ветра, долго вглядываясь в тонкую черную полоску земли. Матросы молчали, хотя каждый знал, сколько им требуется места, чтобы обойти на ветре невысокий тёмный мыс. Они с выжиданием смотрели на капитана.

Наконец он подошел к рулевому. Его лицо было спокойным и печальным.

— Вот сейчас обходи его.

— Капитан!..

Они прошли достаточно близко, чтобы разглядеть железную корзину на вершине шеста, служившую маяком в Лизарде. Лизард… Для многих он был последним образом Англии, а для большинства вообще последний образ земли, перед тем как необъятный Атлантический океан поглотит их корабль.

Капитан прощался. Он смотрел на Лизард до тех пор, пока тот не скрылся в шторме, но и тогда капитан продолжал смотреть, как будто в этом шквале внезапно мог появиться маяк. Он уходил.

Он бросал ребенка, которого никогда не видел.

Он оставлял ей состояние, которое она могла никогда не увидеть.

Он бросал её, как все родители бросают своих детей; но этого ребенка он бросал задолго до его рождения, и все то богатство, которое он ей оставлял, не смягчало его вину. Он бросил её, как теперь бросал все те жизни, до которых дотронулся и запачкал. Он отправлялся в то место, где обещал себе начать все сначала, и где может быть забыта вся печаль, оставляемая им. Только одну вещь из своего стыда он взял с собой. На шее под тельняшкой у него висела золотая цепь.

Он был врагом одного короля и другом другого. Его называли самым красивым мужчиной в Европе и до сих пор, вопреки тюрьме, вопреки войнам, он был великолепен.

Он кинул последний взгляд назад, и Англия исчезла из вида. Его дочь осталась в старой жизни.


ЧАСТЬ ПЕРВАЯ Печать Святого Матфея

1

Впервые она встретила Тоби Лазендера в день, обещавший, как казалось, райское блаженство. Англия дремала в летнем зное. Воздух был насыщен ароматами дикого базилика и майорана, она сидела у кромки ручья, где рос пурпурный вербейник.

Она считала, что поблизости никого нет. Нервно как животное, высматривающее врагов, огляделась по сторонам из-за того, что собиралась согрешить.

Она была уверена, что рядом никого нет. Посмотрела налево, туда, где от дома через живую изгородь по лугу шла тропинка, но никого не увидела. Пристально посмотрела на густые заросли по другую сторону ручья, но никакого движения среди могучих буковых стволов и в низине позади них не заметила. Место было в её распоряжении.

Три года назад, когда ей было семнадцать, и уже год как умерла её мать, этот грех казался ей чудовищным, превосходящим все другие проступки. Тогда она боялась, что этот таинственный грех против Святого Духа такой ужасный, что в Святом Писании он не описывается, а только упоминается как непростительный, и ей продолжали внушать, что она грешит. Теперь, три лета спустя осведомлённость какую-то часть страха испарила из неё, но она продолжала верить, что это грех.

Она сняла капор и аккуратно положила его в широкую деревянную корзину, в которой должна принести тростник из заводи. Отец её, богатый человек, настаивал, чтобы она работала. Святой Павел, — говорил он, — делал палатки, и каждый христианин должен знать какое-нибудь ремесло. С восьми лет она работала в сыроварне, но затем вызвалась носить тростник, который требовался для циновок и светильников. Для этого была причина. Здесь, возле глубокой заводи речки она могла быть одна.

Она распустила волосы, положила шпильки в корзину, где они не могли потеряться. Снова осмотрелась, но вокруг все было неподвижно. Она ощущала безлюдность, как будто был шестой день мироздания. Её волосы, светлые как самое светлое золото, упали на лицо.

Над ней, знала она, ангел переворачивал огромные страницы книги жизни Агнца. Отец рассказал ей про ангела и его книгу, когда ей было шесть лет, и название книги казалось очень странным. Теперь она понимала, что Агнцом был Иисус, а книга жизни на самом деле была книгой конца. Она представляла её громадной, с большими латунными застежками, толстыми кожаными бороздками возле переплета и со страницами, достаточно большими, чтобы записать каждый грех, совершенный каждым человеком на божьей земле. Ангел искал её имя, ведя пальцем вниз по строчкам и держа перо с капающими чернилами.

В Судный день, — говорил отец, — книгу жизни передадут Господу. Каждый человек по очереди будет подходить и вставать перед Его величественным престолом, в то время как гулкий голос будет зачитывать его грехи, записанные в этой книге. Она страшилась этого дня. Она боялась стоять на кристальном полу перед престолом из изумрудов и яшмы, но этот страх не мог спасти её от прегрешения, как и все молитвы, которые она творила.

Крошечное дуновение ветерка колыхнуло её волосы возле лица, тронуло серебром ряби на поверхности речки и опять все стихло. Было жарко. Льняной воротничок черного платья туго стягивал шею, лиф платья прилипал к телу, и тяжело свисали юбки. Казалось, летняя жара сдавливала воздух.

Она засунула руки под юбки и расшнуровала верх чулок над коленями. Она сильно волновалась, когда смотрела по сторонам, но убедилась, что была одна. Отец должен вернуться из Дорчестера от поверенного только к вечеру, брат был в деревне с викарием, а из слуг никто к ручью не ходил. Она стянула толстые чулки и положила их в большие кожаные башмаки.

Хозяйка Баггилай, экономка отца, велела у ручья не бездельничать, потому что могли прийти солдаты. Солдаты никогда не приходили.

Война началась год назад в 1642 году, и отец был полон необычного возбуждения. Он помогал вешать католического священника в старом римском амфитеатре в Дорчестере, что для Мэтью Слайта было знаком Господа о близком господстве пуритан. Мэтью Слайт и все его домашние и вся деревня были пуританами. По ночам он молился за поражение короля и победу Парламента, но война походила на отдаленную грозу, которая громыхала далеко за горизонтом. Вряд ли она коснется поместья Уирлатонн или деревню, от которой поместье взяло своё название.

Она огляделась снова. Через речку, над полем, над маками, над таволгой и рутой пролетела коростель. У озера, где рос самый высокий тростник, речка расширялась. Она сняла накрахмаленный белый передник и аккуратно сложила поверх корзины. Проходя через живую изгородь, отделявшую Верхний Луг, она сорвала несколько розовых цветочков Смолевки и теперь осторожно положила их на край корзины, чтобы одежда не помяла нежные лепестки цветков.

Она подошла поближе к воде и замерла. Прислушалась к ручью; над клевером жужжали пчелы, и больше в жарком душном воздухе никаких звуков не было. Был отличный летний день; отличный день для пшеницы, ячменя и ржи, для кустов орхидей, день сладких запахов земли. У самого края озера она пригнулась, возле неподвижной прозрачной воды, где трава уступала место гальке. Отсюда она могла видеть только тростник и вдалеке верхушки огромных буков.

Над водой подпрыгнула рыбешка, и девушка замерла, прислушиваясь, но все было снова тихо. Чутье подсказывало ей, что поблизости никого нет, но она все равно ещё немного помедлила, громко билось сердце, а затем быстрыми движениями стянула нижнюю юбку и через голову сняла тяжелое черное платье. Теперь под горячим солнцем она стояла обнажённая и белокожая.

Низко согнувшись, быстро скользнула в воду, и вода, холодная и чистая, скрыла её. Задохнувшись от шока и удовольствия, поплыла на глубину к центру озера, отдавая себя воде, давая ей нести себя, чувствуя радость от свежести каждого сантиметра своего тела. Она закрыла глаза, и солнце их грело и бликовало розовым — на несколько секунд она почувствовала себя на небесах. Затем встала на галечное дно, согнув колени, чтобы только голова возвышалась над водой, и открыла глаза проверить врагов. Удовольствие поплавать летом в реке она могла только украсть, поскольку знала, что это был грех.

Она обнаружила, что может плавать, когда неловким ударом весло перебросило её через озеро, туда, где быстрое течение речки протащило её, прокрутило и вынесло назад в спокойное озеро. Это был её грех, её удовольствие и её позор. Перо нацарапало в большой книге на небесах.

Три года назад это было что-то неописуемо злое, ребяческий бунт против Бога. И до сих пор было так, но добавилось нечто большее. Она ни о чем не думала, по крайней мере, о чем невыносимо было думать, что приводило в ярость отца ещё больше, чем её обнажённость. Это был её дерзкий вызов Мэтью Слайту, но она понимала, что все это напрасно, что он все равно победит её.

Ей было двадцать, три месяца оставалось до её двадцать первого дня рождения, и она знала, что мысли отца повернулись, наконец, в сторону её будущего. Она видела, что он наблюдает за ней с тягостным смешанным чувством злости и отвращения. Этим дням, скользящим как прилизанная тусклая выдра в озере, должен наступить конец. Она слишком долго оставалась в девах, три или четыре года, слишком долго, в конечном итоге Мэтью Слайт начал думать о её будущем. Она боялась отца. Она старалась его любить, но это было трудно.

Она стояла на мелководье, и вода струилась возле неё, холодя волосами спину. Она провела руками по груди, стряхивая воду, по тонкой талии и почувствовала прикосновение солнца к коже. Она вытянула руки вверх и выгнулась всем телом, чувствуя радость свободы, тепло на коже, скольжение воды возле ног. Прыгнула рыба.

Рыба прыгнула ещё раз и ещё раз, но теперь она поняла, что это не рыба. Слишком часто. Её охватила паника. Она бросилась к краю озера, отчаянно вскарабкалась на берег, неловко схватила нижнюю юбку и платье. Стала натягивать их через мокрую голову, вниз, пересиливая липнущую к бедрам и голеням тяжелую негнущуюся материю. Все внутри сжалось от страха.

Снова раздался всплеск, ближе, но теперь она уже была в пристойном виде, хотя и растрепана. Вытащила влажные волосы из — под воротника, села и подобрала чулки.

— Дриада, лесная нимфа или наяда? — раздался из воды приятный голос, сдерживающий смех.

Она промолчала. Её всю трясло, влажные волосы загораживали глаза.

Он улыбнулся.

— Должно быть наяда, дух этой реки.

Она резко отбросила волосы назад, и увидела улыбающегося юношу, лицо его обрамляли непослушные темно — рыжие кудри. Он стоял в ручье, но странно наклонившись вперёд, руки по локоть в воде. Белая рубашка была расстегнута и заткнута в намокшие чёрные бриджи. Черное и белое, цвета строгой пуританской одежды, но она не поверила, что юноша был пуританином. Возможно, из-за тончайшей льняной рубашки или черного сатина, выглядывающего в разрезе бридж, или вероятно из-за его лица. Она решила, что из-за его лица. У него было четко очерченное, доброе лицо, полное смеха и счастья. Ей надо было бы испугаться, но вместо этого чувствовала, как ей хорошо при виде этого согнувшегося мокрого юноши. Она постаралась скрыть свой интерес, добавив в голос небрежности, к тому же была озадачена присутствием чужака.

— Ты что здесь делаешь?

— Ворую рыбу Слайта, а ты?

Он так радостно признался в браконьерстве, что она улыбнулась. Ей нравилось его лицо. Солнечные лучи, отражаясь от воды, расчёртили его необычным узором. Она заметила, что ни удочки, ни сети у него не было.

— Ты не ловишь рыбу.

— Ты называешь меня лжецом! — ухмыльнулся он. — Мы, Лазендеры, не лжем. По крайней мере, не часто.

Лазендер! Подходящее объяснение для этого уединенного места, где она бросала отцу вызов. Сэр Джордж Лазендер — член Парламента от северной части страны, крупный землевладелец, рыцарь, человек, о котором её отец отзывался с пренебрежением. Сэр Джордж Лазендер поддерживал Парламент в войне против короля, но Мэтью Слайт полагал, что его поддержка была вялой. Сэр Джордж, считал Мэтью Слайт, слишком осмотрительный для крупной битвы. А что ещё хуже, говорили, что сэр Джордж поддерживал епископов в протестантской церкви, хранил книгу общих молитв для их служб, и Мэтью Слайт полагал, что все это происки папистского дьявола.

Молодой, рыжий юноша неловко поклонился в ручье.

— Тоби Лазендер, наяда. Наследник Лазен Касл и вор рыб.

— Ты не воруешь рыбу!

Она обняла колени.

— Ворую!

В доказательство он перекинул вперёд висевшую у него за спиной сумку и показал ей полдюжины форели. Но для ловли рыбы у него ничего не было.

Она улыбнулась.

— Как?

Он рассказал. Выбрался на берег, улегся на траву в нескольких футах от неё и объяснил, как можно поймать рыбу голыми руками. Это, сказал он, дело времени. Вначале погружаешь руки по плечи в воду и держишь, пока они не охлаждаются до температуры воды. Затем, очень медленно двигаешься вверх по течению, держа руки в воде. Он пояснил, что форель — рыба ленивая, лежит на дне в густых водорослях и перемещается только, чтобы удержать своё положение против течения. Он сказал, что она могла бы подкрасться к водорослям и, двигаясь медленно как пушок, растопыренными пальцами почувствовать присутствие рыбы. Он усмехнулся ей.

— Ты не почувствуешь рыбу, по крайней мере, не рыбу. Ты почувствуешь её давление.

— Давление?

Он кивнул.

— Я не знаю. Ну, как-то так. Вода становится плотнее.

— А потом?

— Ты гладишь.

Он показал ей, как двигает пальцами вперёд и назад, приближаясь к рыбе в этой странной толще, пока не почувствует её брюхо. Так как пальцы холодные как вода и потому что они двигаются ну очень медленно, рыба ни о чем не подозревает. Показал, как гладит рыбу: всегда гладит сзади и всегда нежно, пока руками точно не поймет, как лежит форель в воде. Затем хватает. Резко выдергивает рыбу из водорослей, быстрее, чем она может увернуться и выбрасывает на берег. Затем бьет по голове. Он усмехнулся.

Она засмеялась.

— Правда?

Он кивнул.

— Честное слово. Ты плавала?

Она покачала головой и солгала:

— Нет.

У неё оголились ноги, мокрые штаны закатились вверх. Он улыбнулся.

— Я отвернусь, пока ты закончишь одеваться.

Внезапно она испугалась.

— Ты не должен быть здесь!

— Не говори никому, и я не скажу.

Она огляделась, но никого больше не увидела. Надела чулки и башмаки, передник и зашнуровала платье.

С Тоби было весело. Она не боялась его. Она никогда не встречала никого, с кем можно было так легко разговаривать. Из-за отъезда отца она не была ограничена во времени, и они проговорили весь день. Тоби лежал на животе и рассказывал ей, что он несчастлив в этой войне и что он хочет сражаться на стороне короля, а не на стороне отца. Она почувствовала, как холодок пробежал у неё по спине, когда он заявил о своей лояльности к врагам. Он улыбнулся, но мягко поддразнил её, задав неловкий для неё вопрос.

— Ты не поддерживаешь короля, да?

Она посмотрела на него. Сердце у неё громко колотилось. Застенчиво улыбнулась в ответ.

— Возможно.

Ради тебя, думала она, я могла бы поменять даже веру, в которой выросла.

Она была пуританкой, закрытой от всего мира, ей никогда не разрешалось удаляться от дома дальше, чем на четыре мили. Её воспитывали в строгой морали суровой религии отца, и хотя он настаивал, чтобы она училась читать, это было только для того, чтобы она могла находить псалмы для спасения души. Она была преднамеренно необразованна, поскольку пуритане боялись знания мира и его пленяющей власти, но даже Мэтью Слайт не мог сдержать воображение дочери. Он мог молиться за неё, мог бить, наказывать, но не мог, как бы ни старался, заставить её прекратить мечтать.

Позднее она сказала бы, что это была любовь с первого взгляда.

А если любовь — это внезапный переполняющий порыв, то ей захотелось лучше узнать Тоби Лазендера, быть вместе с этим молодым человеком, который вынуждал её смеяться и чувствовать себя необычно. Её ограждали всю её жизнь, и поэтому она мечтала о потрясающем мире снаружи, считая его местом смеха и счастья, а теперь внезапно из-за стены ворвался этот лазутчик и нашёл её. Он принес счастье, и она влюбилась в него сразу возле реки, сделав его объектом всех своих мечтаний, которые должны были появиться.

А он увидел девушку гораздо красивее всех виденных прежде. Светлая и прозрачная кожа, голубые глаза, прямой нос над крупным ртом. Когда её волосы высохли, они стали как золотые нити. Он почувствовал в ней силу похожую на крепкую сталь, когда спросил, можно ли ему прийти снова. Она покачала головой.

— Отец не разрешит.

— Мне нужно его разрешение?

Она улыбнулась.

— Ты взял его рыбу.

Он посмотрел на неё с изумлением.

— Ты дочь Слайта?

Она кивнула.

Тоби засмеялся.

— Боже мой! Твоя мать, должно быть, ангел!

Она засмеялась. Марта Слайт была толстой, мстительной и раздражительной.

— Нет.

— Как тебя зовут?

Она взглянула на него, внезапно расстроившись. Она ненавидела своё имя и не хотела, чтобы он узнал его. Она предположила, что из-за ужасного имени он не станет думать о ней. При этой мысли она вдруг поняла, что ей никогда не разрешат встретиться с ним снова. Её имя никогда не будет волновать Тоби.

Он снова спросил:

— Скажешь мне?

Она пожала плечами.

— Это не имеет значения.

— Имеет! — воскликнул Тоби. — Больше чем небо, чем звезды, чем небеса, больше чем мой ужин сегодня! Скажи мне!

Она засмеялась над его смешным кипением.

— Но ты же не хочешь знать моё имя.

— Хочу. Иначе мне просто придётся придумать для тебя имя.

Она улыбнулась и посмотрела на речку. Она смутилась. Возможно имя, которое он придумает, будет ещё хуже, чем её настоящее. Не глядя на него, сказала:

— Меня зовут Доркас.

Она ждала, что он засмеется, но было тихо, поэтому она повернулась и вызывающе на него посмотрела.

— Доркас Слайт.

Он медленно покачал головой, серьёзно глядя на неё.

— Я думаю, мы должны найти тебе новое имя.

Она так и думала, что он возненавидит её имя.

Тоби улыбнулся, затем наклонился над корзиной для тростника. Взял розовый цветок смолёвки и медленно начал вращать его перед глазами. Посмотрел на неё.

— Я буду звать тебя Смолевкой.

Ей сразу же понравилось, как будто она всю жизнь ждала момента, когда ей скажут, кто же она есть на самом деле. Смолевка. Она повторяла в уме это имя снова и снова, она смаковала его, любовалась им, но понимала, что это безнадёжно.

— Меня зовут Доркас Слайт.

Он покачал головой медленно и демонстративно.

— Ты — Смолевка. Сейчас и навсегда.

Он поднес цветок к лицу, посмотрел на неё поверх лепестков и затем поцеловал его. Протянул ей.

— Кто ты?

Она дотронулась до растения. Сердце её колотилось также как в реке. Дрожащими пальцами она взяла стебелек и чуть слышно прошептала:

— Смолевка.

В этот момент ей показалось, что на земле больше ничего кроме неё, Тоби и хрупкого, красивого цветка не существует.

Он посмотрел на неё и тихо сказал:

— Завтра днём я буду здесь.

Отчаяние вырвалось, разрушая все её счастье.

— Нет, — сказала она. — Я не смогу.

Тростник срезают только один раз в неделю, а других причин идти к реке у неё не было. Эта мысль напомнила ей, что она опаздывает и должна поторопиться.

Тоби продолжал смотреть на неё.

— Когда ты будешь здесь?

— На следующей неделе.

Тоби вздохнул.

— Я буду в Лондоне.

— В Лондоне?

Он кивнул.

— Мой отец посылает меня изучать право. Немного, говорит он, только чтобы знать, как избегать юристов.

Он посмотрел на небо, определяя время.

— Я бы лучше сражался.

Ему было двадцать четыре, а сражались юноши и гораздо моложе его.

— Да?

Он сел.

— Будет очень скучно, если победят пуритане.

Она кивнула. Это было известно. Пуритане уже контролировали её жизнь. Она заколола волосы наверх.

— Я буду в церкви в воскресенье.

Он посмотрел на неё.

— Я притворюсь пуританином.

Он скорчил грозную, угрюмую рожу, и она засмеялась. Ему надо было идти. Он пришёл в соседнюю деревню купить лошадь и оставил её подковать. До Лазен Касл долго ехать, но он быстро доберётся, думая о девушке, которую встретил у реки.

— До воскресенья, Смолевка.

Она кивнула. Даже разговаривать с ним грех, как сказал бы отец, но она очень хотела увидеть его снова. Она влюбилась, безнадёжной, романтичной, беззащитной любовью, и она ничего не могла сделать. Она — дочь своего отца, он её хозяин и её зовут Доркас Слайт.

А теперь она очень хотела быть Смолевкой.

Тоби нарезал для неё тростник, превратив все в игру, и ушёл. Она смотрела, как он уходит вдоль реки на север и жалела, что не может пойти с ним. Она хотела быть, где угодно лишь бы не в Уирлаттоне.

Она понесла тростник домой, спрятав нежные цветы в своём переднике, не ведая, что её брат Эбенизер наблюдал за ней весь день, прячась в тени огромных буков, а теперь хромал к дорчестерской дороге и ждал отца.

её звали Доркас, а она хотела быть Смолевкой.

2

Кожаный ремень щелкал по её спине.

Тень Мэтью Слайта была огромной на стене спальни. Он принес в комнату свечи, расстегнул ремень, большое тяжелое лицо потемнело от гнева.

— Развратница! — Снова его рука опустилась, снова кожаный ремень обрушился на спину. Хозяйка Бэггилай за волосы прижимала Смолевку к кровати, чтобы Мэтью Слайт мог хлестать её по спине.

— Потаскуха! — Огромный, больше любого мужчины, работавшего у него, он чувствовал, как внутри него полыхает бешеная ярость. Его дочь голая в ручье! Голая! И ещё с парнем разговаривает!

— Кто он?

— Я не знаю! — её голос перешел в рыдания.

— Кто он?

— Я не знаю!

— Врешь! — он снова опустил ремень на спину, она вскрикнула от боли и он снова озверел. Он стегал её, крича, что она страшная грешница. Он ослеп от ярости. Кожаный ремень хлестал по стене и потолку, а он продолжал её бить, пока она не перестала кричать, единственное, что он слышал, это только её беспомощные рыдания, раздававшиеся из подушки, на которой она лежала, скрючившись на краю кровати. Её запястье было в крови, там, где ремень попал на него. Хозяйка Бэггилай все ещё держала Смолевку за спутанные волосы, смотрела на хозяина.

— Ещё, сэр?

Мэтью Слайт, короткие тёмные волосы взлохматились, большое красное лицо перекосилось от злости, глотал воздух открытым ртом. Ярость все ещё клокотала в нём.

— Потаскуха! Развратница! Бесстыжая!

Смолевка рыдала. Боль была невыносимой. Спина была вся в кровоподтеках, местами кровоточила, а кожаный ремень хлестал её по ногам, животу, рукам, пока она пыталась уползти от его ярости. Она ничего не говорила, она едва слышала отца.

её молчание злило его. Снова свистнул ремень. Она вскрикнула, и ремень врезался в бедро. Даже черное платье не может смягчить удар.

Мэтью Слайта хрипел. Ему было пятьдесят четыре, но для своего возраста он был все ещё очень сильным мужчиной.

— Голая! Женщина принесла грех в этот мир, а нагота это женский позор. Это христианский дом! — он проревел последние слова, опуская ремень снова. — Христианский дом!

Снаружи ухала сова. Ночной ветер колыхал занавески, колебал пламя свечи, заставляя дрожать огромные тени на стенах.

Теперь Мэтью Слайт покачивался, ярость стихала. Вставил ремень в пояс, застегнул пряжку. Он порезал руку об неё, но не заметил этого. Посмотрел на Хозяйку.

— Отведи её вниз, когда приведет себя в порядок.

— Хорошо, сэр

Порка была не первой, она уже перестала считать, сколько раз под правую руку отец призывал гнев Божий. Она всхлипывала, боль все затуманивала, но Хозяйка похлопала её по щеке.

— Вставай!

Элизабет Бэггилай, которую Мэтью Слайт после кончины жены окрестил Хозяйкой, была невысокой, с большим животом, со сварливым и костлявым лицом и маленькими красными глазками. В Уирлаттон Холле она руководила слугами и посвятила свою жизнь искоренению пыли и грязи в поместье, как её хозяин посвятил свою искоренению греха в Уирлаттоне. Слуги в Уирлаттон Холле подчинялись визгливому пронзительному голосу Хозяйки Бэггилай, и вдобавок Мэтью Слайт велел ей контролировать его дочь.

Хозяйка толкнула Смолевку капором.

— Не нужно стыдиться себя, девка! Стыдит он! Это дьявол в тебе, вот что! Если бы твоя дорогая матушка знала, если бы знала! Быстрее!

Дрожащими пальцами Смолевка натянула капор. Ртом судорожно ловила воздух.

— Быстрее, девка!

Прислуга почтительно молчала. Все слуги знали, что была порка, они слышали свист ремня, её крики, ужасный гнев хозяина. Все прятали свои чувства. Выпороть могли каждого из них.

— Вставай!

Смолевка дрожала. Боль была такая же, как всегда. Она знала, что теперь не сможет спать на спине, по крайней мере, три или четыре ночи. Она двигалась как бессловесное животное, зная, что будет дальше, подчиняясь неизбежной силе своего отца.

— Вниз, девка!

Эбенизер, на год младше сестры, читал в большом зале Библию. Пол сверкал. Мебель сверкала. Глаза его, тёмные как грех, тёмные как одежда пуритан, бесчувственно смотрели на сестру. Его левая нога, искривленная и иссохшая от рождения, грубо торчала на виду. Он рассказал отцу, что видел, и затем с чувством удовлетворения слушал резкий треск ремня. Эбенизера никогда не били. Он искал и добивался отцовского одобрения тихим послушанием, часовыми чтениями Библии и молитвами.

Смолевка плакала, спускаясь по лестнице. Её красивое лицо было залито слезами, глаза покраснели, а рот искривился.

Эбенизер, чёрные волосы коротко подстрижены по моде, от которой пошло прозвище «круглоголовые», наблюдал за ней. Хозяйка кивнула ему, и он медленно и величественно наклонил голову в знак подтверждения. В девятнадцать он выглядел старше своих лет и был злее, чем отец, завидуя здоровью сестры.

Хозяйка привела Смолевку к кабинету отца. Возле двери, как всегда она толкнула девушку в плечо.

— Вниз!

Затем Хозяйка постучала в дверь.

— Входи!

Ритуал всегда был один и тот же. После наказания, прощения и, после боли, молитвы. Она вползала в кабинет на коленях, как требовал от неё отец, а Хозяйка запирала её наедине с Мэтью Слайтом.

— Иди сюда, Доркас.

Она подползла к креслу. В этот момент она ненавидела его. Она подчинялась, потому что у неё не было выбора.

Большие руки приблизились к туго сидящему капору. Она ненавидела их запах. Пальцами он надавил ей на голову.

— Господи! Отче наш! Всемогущий! — пальцы давили все сильнее и сильнее, неистово молясь, голос становился громче, будто Мэтью Слайт оскорблял Господа, умоляя Его простить дочь, очистить её, сделать её здоровой, избавить от позора, и все это время руки грозились раздавить ей голову. Он давил, тряс, в приступе пароксизма выискивал, как убедить Господа, что Доркас требуется его милость, и когда молитва была окончена он, обессилено откинувшись назад, велел ей вставать.

Его волевое лицо, крупное и свирепое, потемнело от Божьего гнева. С обычной неприязнью он посмотрел на Смолевку и сказал звучным голосом:

— Ты разочаровала меня, дочь.

— Да, отец, — она стояла, склонив голову, и ненавидела его. Ни он, ни мать никогда не целовали её, даже никогда не обняли. Они били её, молились над ней, но никогда, кажется, не любили.

Мэтью Слайт положил руку на Библию. Он тяжело дышал.

— Женщина принесла в этот мир грех, Доркас, и женщина должна вечно нести своё бесчестье. Нагота женщины — её позор. Господу это отвратительно.

— Да, отец.

— Посмотри на меня!

Она подняла на него глаза. Его лицо перекосилось от отвращения.

— Как ты могла сделать это?

Она подумала, что он снова её ударит. И стояла, не двигаясь.

Он открыл Библию, пальцем выискивая книгу притчей Соломоновых. Резким голосом зачитал вслух:

«Потому что из-за жены блудной обнищевают до куска хлеба»

Перевернул страницу:

«Дом её — пути в преисподнюю, нисходящие во внутренние жилища конца».

Взглянул на неё.

— Да, отец.

Казалось, он сейчас зарычит. Он бил её снова и снова, но никогда не мог раздавить её и понимал это. В её глубине он видел искры протеста, понимая, что никогда не погасит их. Но все равно не останавливался.

— К завтрашнему вечеру ты выучишь седьмую и восьмую главу наизусть.

— Да, отец.

Она уже знала их.

— И ты будешь молиться о прощении ради милости Святого Духа.

— Да, отец.

— Иди.

Эбенизер все ещё сидел в зале. Он посмотрел на неё и улыбнулся.

— Больно было?

Она остановилась и посмотрела на него.

— Да.

Он продолжал улыбаться, одной рукой придерживая страницы Библии.

— Это я сказал ему.

Она кивнула.

— Я так и думала, что ты.

Она всегда старалась любить Эбенизера, дать ему ту любовь, которой не было у неё, защитить слабенького хромого мальчика, бывшего ей братом. Но он всегда отвергал её.

Эбенизер презрительно улыбнулся.

— Ты мне отвратительна. Ты не годишься жить в этом доме.

— Спокойной ночи, Эб.

Она медленно поднималась по лестнице, спина болела, и все её существо было наполнено мраком и ужасом Уирлаттон Холла.

— «» — «» — «»—

Мэтью Слайт начал молиться, как только выгнал её, молиться как всегда с неистовым рвением, будто думал, что тихой просьбы Господь не услышит.

Доркас была его проклятьем. Она обеспечила его богатством, о котором он и не мечтал. Но, как он и боялся, когда ему предложили богатство, это был ребенок греха.

На самом деле она никогда не была плохой, но Мэтью Слайт этого не видел. Её прегрешение наверняка было настолько значительным, настолько счастливым, что не подавало никаких признаков страха перед ужасным, мстительным Богом, хозяином Мэтью Слайта. Доркас должна быть раздавлена. Ребенок греха должен стать ребенком Бога, и понимал, что у него не получилось. Знал, что она называла себя христианкой, что она молилась, что она верила в Бога, но Мэтью Слайт боялся независимости, которая проявлялась в характере дочери. Он страшился, что она станет мирской, станет искать проклятые удовольствия этого мира, удовольствия, которые станут её, если она раскроет его тайну.

Существовала спрятанная драгоценность, золотая печать, на которую он не смотрел уже шестнадцать лет. Если бы Доркас нашла её, если бы узнала, что она значит, то вероятно начала искать помощи от печати и тогда обнаружила бы Ковенант. Мэтью Слайт простонал. Деньги Ковенанта принадлежат Доркас, но она никогда не должна об этом узнать. Оно связано завещанием, его желаниями и помимо всего брачным договором. Его опасной красоты дочь никогда не должна узнать, что она богата. Деньги, которые достались из-за греха, должны принадлежать Богу, Богу Мэтью Слайта. Он положил лист бумаги перед собой, голова ритмично покачивалась в такт молитве и написал письмо в Лондон. Он должен определить свою дочь раз и навсегда. Он должен раздавить её.

— «» — «» — «»—

Наверху в спальне, которую она делила с одной из служанок, Смолевка сидела на широком подоконнике и смотрела в темноту.

Давным-давно Уирлатонн Холл был очень красивым местом, хотя она и не помнила то время. Его старые каменные стены были покрыты плющом и укрыты тенями огромных вязов и дубов, но когда Мэтью Слайт купил поместье, он выстриг плющ и вырубил огромные деревья. Он окружил Холл обширными лужайками, которые летом косили двое слуг, а вокруг высадил тисовую изгородь. Теперь живая изгородь выросла, отгораживая безукоризненный слаженный порядок Уирлатонна от чужого сложного мира, где смеяться не считалось грехом.

Смолевка смотрела в темную за деревьями даль.

Вдали проухала сова, охотившаяся в буковой роще. Летучие мыши промелькнули мимо окна, описывая круги неровными крыльями. Привлеченная пламенем свечи мимо Смолевки пролетела ночная бабочка, и Чэрити, служанка, пронзительно завизжала от страха.

— Закройте окно, мисс Доркас.

Смолевка повернулась. Чэрити выкатила свою кровать из — под кровати Смолевки. Бледная, испуганная, она посмотрела на Смолевку.

— Было больно, мисс?

— Как всегда, Чэрити.

— Почему вы это сделали, мисс?

— Я не знаю.

Смолевка повернулась к густой сладкой темноте. Она молилась каждую ночь, чтобы Бог сделал её хорошей, но никогда не могла угодить своему отцу. Она знала, что купаться в реке грех, но не понимала почему. Нигде в Библии не говорится «Не плавай», хотя и знала, что обнажённость — это проступок. Но вода соблазняла снова и снова. И вот теперь её никогда не пустят к реке.

Она подумала о Тоби. Перед поркой отец приказал на весь посадить её под домашний арест и в воскресенье в церкви её не будет. Она подумывала о том, чтобы ускользнуть, найти дорогу, ведущую на север в Лазен, но знала, что не сможет. За ней всегда следили, когда запрещали покидать дом, отец сторожил её вместе с одним из преданных слуг.

Любовь. Именно это слово преследовало её. Бог был любовью, хотя отец говорил о Боге гнева, наказаний, ярости, мстительности и власти. А Смолевка находила любовь в Библии.

«Да лобзает он меня лобзанием уст своих! Ибо ласки твои лучше вина», «Левая рука его у меня под головою, а правая обнимает меня», «И знамя его надо мною — любовь», «На ложе моём ночью искала я того, которого любит душа моя».

Отец говорил, что Песнь Песней Соломона вряд ли является выражением любви Бога к церкви, но она не верила ему.

Она смотрела в темноту над уирлаттонской долиной и думала о своём отце. Вместо того чтобы любить, она боялась его, но никогда страх не проникал в самую середину её. У неё был секрет, секрет, который она оберегала днём и ночью. Это как сон, никогда не покидающий её, и в этом сне её душа жила отдельно от тела и просто наблюдала за собой в Уирлаттоне. Она улыбнулась. Теперь она обнаружила, что думает о своей отдельной душе как Смолевка, наблюдая, как Доркас послушна или старается быть послушной, и у неё было ощущение, что она не принадлежит этому месту. Она не могла объяснить этого, также как Тоби Лазендер не мог объяснить, как холодные пальцы ощущают давление рыбы в воде, но именно ощущение её отличия помогало ей противостоять жестокому отцовству Мэтью Слайта. Она подкармливала свою душу любовью, веря, что где — то за высокими тёмными тисами существовала доброта. И однажды она отправится в тот сложный мир, которого так страшился отец.

— Мисс? — Чэрити отмахивалась от порхающего мотылька.

— Я знаю, Чэрити, ты не любишь мотыльков. — Смолевка улыбнулась, спина её заболела, когда она наклонилась, но она бережно удержала в руках большого мотылька, чувствуя, как в ладонях трепещут крылья, и затем выпустила его на темную свободу, где охотились совы и летучие мыши.

Она закрыла окно и встала на колени возле кровати. С чувством долга она молилась за отца, за Эбенизера, за Хозяйку, за слуг и с улыбкой помолилась за Тоби. Мечты вспыхнули в ней с новой силой. Для них не было ни причин, ни даже малейшей надежды, но она влюбилась.

— «» — «» — «»—

Три недели спустя, когда зерно было цвета волос Смолевки, а лето обещало урожай, богаче которого Англия ещё не видела, в Уирлаттон Холл приехал гость.

В общем — то, гостей было несколько. Путешествующему проповеднику, язык которого обременялся проклятиями в адрес короля и проповедавший смерть епископам, можно было бы предложить гостеприимство, но Мэтью Слайт был необщительный человек.

Доркас сказали, что гостя звали Сэмюэл Скэммелл, брат Сэмюэл Скэммелл, пуританец из Лондона. Чэрити была взволнована. Она вошла в спальню Доркас, когда солнце склонялось над долиной.

— Хозяйка велела, чтобы вы надели лучшее воскресное платье, мисс. И снести вниз в зал ковры!

Смолевка улыбнулась возбуждению Чэрити.

— Ковры?

— Да, мисс, и хозяин приказал зарезать трёх молодых куриц! трёх! Тобиас принес их. Хозяйка готовит пирог, — Чэрити помогла Смолевке одеться и приладила белый льняной воротничок поверх платья. — Вы хорошо выглядите, мисс.

— Правда?

— Это воротник вашей матушки. Он стал лучше, — Чэрити расправила края. — На вас он выглядит гораздо больше!

Марта Слайт была большой и толстой, за власть над грязью в Уирлаттон Холле её голос соперничал с голосом Хозяйки Бэггилай. Смолевка подняла край воротника.

— Не было бы лучше надеть что-нибудь симпатичное хоть раз? Ты помнишь женщину в церкви два года назад? Ту, про которую Преподобный Херви ругался, что она одета как падшая? — она засмеялась. На той женщине был надет кружевной воротничок, хорошенький и мягкий.

Чэрити нахмурилась.

— Мисс! Это неприличное желание!

Внутренне Смолевка вздохнула.

— Извини, Чэрити, я говорю, не думая.

— Бог простит вас, мисс.

— Я буду молиться этому, — солгала Смолевка. Она давно поняла, что лучший способ избежать Божьего гнева, льстиво уверить Его в преданности. Если Чэрити скажет Бэггилай о желании Смолевки носить кружево, а Бэггилай скажет об этом своему хозяину, то Мэтью Слайт опять накажет Смолевку. Вот так, думала Смолевка, чтобы избежать наказания, она научилась лгать. Наказание — лучший учитель по обману. — Я готова.

Мэтью Слайт, его двое детей и гость ужинали в дальнем конце огромного зала. Ставни высоких окон оставили открытыми. Сумерки затемнили широкую лужайку и изгородь.

Сэмюэлу Скэммеллу, полагала Смолевка, было больше тридцати, его тучность олицетворяла высококалорийное питание. Лицо мало чем отличалось от лица отца. Оно было таким же большим и таким же грузным, но там где отцовское было крепким, у Скэммелла оно казалось вялым, как будто кости были эластичными. Губы, полные и влажные, он постоянно облизывал. А ноздри как две огромные тёмные пещеры были заполнены чёрными волосами. Он был уродлив и коротко подстриженные волосы не добавляли ему красоты.

Казалось, он стремился угодить, уважительно слушая недовольные замечания Мэтью Слайта по поводу погоды и прогнозов на урожай. Смолевка ничего не говорила. Эбенизер, чье тонкое лицо темнело очертаниями бороды и усов, очертания, которые не исчезали даже после бритья, спросил, чем занимается брат Скэммелл.

— Я делаю судна. Не сам, конечно, понимаете, а люди, которых я нанимаю.

— Мореходные корабли? — спросил Эбенизер, любящий во всем точность.

— Нет, нет, конечно же нет, — засмеялся Скэммелл, как будто это была шутка. Он улыбнулся Смолевке. На губах были крошки от куриного пирога Хозяйки. Ещё больше крошек было на толстом черном суконном пальто, а белый воротник с кисточками был испачкан пятном от подливки. — Лодки для перевозчиков.

Смолевка ничего не сказала. Эбенизер нахмурился, наклонился вперёд.

— Лодки для перевозчиков?

Скэммелл положил руку на живот, широко открыл маленькие глазки и безуспешно попытался подавить небольшую отрыжку.

— Правда и ещё раз правда. Видите ли, в Лондоне Темза — наша основная улица, — он снова обращался к Смолевке. — Перевозчик везет груз и пассажиров, а мы строим большую часть их ремесла. Мы и знатные дома обслуживаем, — он улыбнулся Мэтью Слайту. — Мы построили баржу для его Преосвященства Эссекса.

Мэтью Слайт хмыкнул. Казалось, факт, что Сэмюэл Скэммелл вел свои дела с командующим Парламентской армии, его не впечатлил.

Стояла тишина, только было слышно, как нож Скэммелла скоблит по тарелке. Смолевка оттолкнула жилистый кусок курицы на край тарелки, стараясь спрятать его под сухими корками, оставшимися от пирога. Она понимала, что выглядит невежливой, и отчаянно искала, что сказать гостю.

— У вас самого есть лодка, мистер Скэммелл?

— Правда и ещё раз правда! — он засмеялся, видно подумав, что это тоже шутка. Остатки пирога упали на его необъятный живот. — Боюсь, я плохой моряк, мисс Слайт, правда и ещё раз правда, да. Если я должен проплыть по реке, я молюсь, чтобы утихли волны, как делает наш драгоценный пэр, — это, вероятно, была тоже шутка, поскольку волосы в просторных ноздрях затряслись от фырканья.

Смолевка вынужденно улыбнулась. Брат скреб ногами по дощатому полу.

Отец перевёл взгляд со Смолевки на Скэммелла, и на его тяжёлом лице проступила слабая таинственная ухмылка. Смолевка знала это выражение отцовского лица. И оно ассоциировалось у неё с жестокостью. Её отец — жестокий человек, хотя полагал, что жестокость — это добро, считая, что ребенка нужно принуждать к благосклонности Господа.

Мэтью Слайт, смущенный новым молчанием, повернулся к гостю.

— Я слышал, Господь благословил столицу, брат.

— Правда и ещё раз правда. В Лондоне Владыка вершит великие дела, мисс Слайт. — он снова повернулся к ней, и он с притворным интересом слушала его рассказ о том, что происходит в Лондоне с тех пор, как король оставил город, а восставший Парламент захватил правление. — Тщательно контролируются шаббаты, — рассказывал он, — игровые дома закрыли, как и базары, и ярмарки. Огромный урожай душ, — заявил Скэммелл, — будет собран для Владыки.

— Аминь, аминь, — сказал Мэтью Слайт.

— Хвала имени Его, — вторил Эбенизер.

— И зло будет выкорчевано! — Скэммелл поднял брови, подчеркивая свои слова. Он рассказал, что нашли двух римско-католических священников, мужчин, которые прокрались в Лондон с континента, для помощи крошечному тайному сообществу католиков. Их пытали, потом повесили. — Огромная толпа пуритан смотрела!

— Аминь, — повторил Мэтью Слайт.

— Правда и ещё раз правда, — Сэмюэл Скэммелл неловко кивнул головой. — Я тоже был инструментом истребления зла.

Он замолчал, ожидая расспросов. Спросил Эбенизер, а Скэммелл снова ответил, повернувшись к Смолевке:

— Это жена одного из моих перевозчиков. Неряшливая женщина, прачка, я нашёл повод навестить их дом и что, вы думаете, я обнаружил?

Она покачала головой.

— Не знаю.

— Портрет Уильяма Лода! — значительно сказал Скэммелл. Эбенизер ахнул. Уильям Лод, заключенный в тюрьму архиепископ Кентерберийский, ненавидимый пуританами за убранство, которым он украсил церкви и его приверженность к роскошным церемониям, копирующих римские. Скэммелл сказал, что портрет освещали две свечи. Он спросил её, знает ли она, чей это портрет, она ответила, что знает, и более того, заявила, что Лод прекрасный человек!

— Что вы сделали, брат? — спросил Эбенизер.

— Её язык прижгли раскалённым железом, а саму её поместили на день в колодки.

— Хвала Господу, — сказал Эбенизер.

Вошла Хозяйка и поставила на стол огромное блюдо.

— Яблочный пирог, хозяин!

— О, яблочный пирог! — улыбнулся Мэтью Слайт Бэггилай.

— Яблочный пирог! — Сэмюэл Скэммелл сцепил руки, улыбаясь, затем хрустнул костяшками пальцев. — Я люблю яблочный пирог! Правда и ещё раз правда!

— Доркас? — напомнил отец, что обслуживать должна она. Себе она положила крошечный кусочек, Хозяйка, увидев, неодобрительно фыркнула, ставя зажжённые свечи на стол.

Сэмюэл Скэммелл быстро уничтожил две порции, накинувшись на них, будто не ел всю неделю, жадно запив легким пивом, которое подавали в этот вечер. Мэтью Слайт никогда не ставил крепких напитков, только воду или разбавленный эль.

Пирог был съеден без дальнейших разговоров и затем, как и ожидала Смолевка, разговор пошёл о религии. Пуритане разделились на многочисленные секты, не соглашающиеся по тонкостям теологии и обеспечивающие мужчинам, таким как её отец и брат Скэммелл, великолепную почву для гнева и осуждения. Эбенизер присоединился к ним. Он изучал пресвитерианство, религию Шотландии и большинства членов английского Парламента, и раздражительно критиковал её. Разглядывая его тонкий профиль в свете свечей, Смолевка подумала, что в нём есть что-то фанатичное. Он беседовал с Сэмюэлом Скэммеллом.

— Они отрицают нашего Господа, спасительную благодать Иисуса Христа, брат! Они спорят об этом, но какое другое решение мы можем предложить?

Скэммелл кивнул.

— Правда, и ещё раз правда.

Чернильная темнота неба за окнами стала отступать. В оконные стекла бились мотыльки.

Сэмюэл Скэммелл улыбнулся Смолевке.

— Ваш брат убежден в Господе, мисс Слайт.

— Да, сэр.

— А вы? — он наклонился вперёд, вонзившись в неё маленькими глазками.

— Да, сэр, — услышав такой неуместный ответ, отец зашевелился, подавливая гнев, но Скэммелл достаточно удовлетворенный откинулся назад.

— Хвала Господу. Аминь, аминь.

Разговор, слава Богу, переключился от состояния её души на последние злодеяния католиков в Ирландии. Тема распалила Мэтью Слайта, гнев давал крылья его словам, а Смолевка пропускала мимо себя грохот его фраз. Она заметила, что Сэмюэл Скэммелл постоянно украдкой смотрит на неё, а, поймав один раз её взгляд, улыбнулся, и ей это не понравилось.

Тоби Лазендер говорил, что она красива. Она подумала, что сейчас он делает в Лондоне, нравится ли ему «очищенный» пуританами город, которых он так не любит. Три недели назад она спросила Чэрити, был ли в церкви посетитель, и она подтвердила. Крепкий молодой мужчина, сказала она, с рыжими волосами, горланил громким голосом псалмы. Смолевке стало грустно. Наверняка Тоби подумал, что ей не хочется его видеть. Она заметила, что Сэмюэл Скэммелл опять рассматривает её, и этот взгляд напомнил ей, что таким же взглядом на неё смотрели другие мужчины, даже, хотя в это трудно поверить, Преподобный Херви. Ей казалось, что Скэммелл разглядывает её как бык корову.

В ночи проухала сова, охотившаяся среди буков.

Сэмюэл Скэммелл, извинившись, вышел из-за стола и пошёл по выложенному камнями проходу, ведущему к огороженному помещению.

Отец подождал, пока его шаги затихли, и посмотрел на дочь.

— Ну?

— Папа?

— Тебе нравится брат Скэммелл?

Если отец спросил, то ответ очевиден.

— Да, папа.

Скэммелл не закрыл дверь, и она слышала, как он мочился в каменную лохань, звучало очень похоже на лошадь, мочившуюся на конном дворе. Казалось, звук длится вечность.

Эбенизер нахмурился, глядя на свечи.

— В своих верованиях он кажется здравомыслящим, отец.

— Так и есть, сын, так и есть, — Мэтью Слайт наклонился вперёд, с мрачным лицом уставился на остатки яблочного пирога. — Бог благословил его.

Все ещё слышался плеск струи. Наверное, у него мочевой пузырь как у быка, подумала Смолевка.

— Он здесь для того, чтобы читать проповеди, папа?

— По делам. — отец вцепился в столешницу стола и, казалось, размышлял. На лбу у него пульсировала жилка. Звук мочи прекратился, затем начался снова, затем затих. Смолевку затошнило. Она почти ничего не съела. Ей хотелось уйти из-за стола, хотелось лечь в кровать и мечтать о мире, находившемся по другую сторону высокой тисовой изгороди.

Послышались шаги Скэммелла. Мэтью Слайт моргнул, затем натянул дружескую улыбку на лицо.

— А, брат Скэммелл, вернулись.

— Правда и ещё раз правда, — он помахал коротенькой и пухлой ручкой в сторону прохода.

— Хорошо дом оборудован, брат.

— Хвала Господу.

— Правда и ещё раз правда, — Скэммелл стоял возле стула, ожидая прекращения взаимной хвалы богу. Смолевка увидела темное влажное пятно на его штанах. Перевела взгляд на стол.

— Садитесь, брат, садитесь! — отец добавил веселости в голос, тяжеловесной, искусственной, которой пользовался при гостях. — Ну?

Скэммелл подтянул штаны, отложил пальто в сторону и подвинул со скрежетом вперёд стул.

— Правда.

— И?..

Смолевка встревожено посмотрела из-за непонятности фраз. Нахмурилась.

Скэммелл улыбнулся ей, ноздри как пещеры. Потер руки, затем вытер их о своё пальто.

«Кто найдет добродетельную жену? Цена её выше жемчугов. Уверено в ней сердце мужа её и он не останется без прибытка. Она воздаст ему добром, а не злом, во всей дни жизни своей».

— Аминь, — сказал Мэтью Слайт.

— Хвала Господу, — сказал Эбенизер.

— Правда и ещё раз правда, — сказал Сэмюэл Скэммелл.

Смолевка промолчала. Внутрь неё проник холод, страх в самое сердце.

Отец посмотрел на неё и процитировал из той же главы Притчей.

«Миловидность обманчива и красота суетна; но жена, боящаяся Господа, достойна хвалы»

— Аминь, — сказал брат Скэммелл.

— Аминь, — сказал Эбенизер.

— Ну?.. — спросил Мэтью Слайт.

Сэмюэл Скэммелл облизнул губы, улыбнулся и похлопал себя по животу.

— Я почитаю за честь ваше предложение, брат Слайт, и я изложил перед Господом его в молитве. Горячо верю, что должен принять его.

— Аминь.

Скэммелл посмотрел на Смолевку.

— Мы должны соединиться как муж и жена, мисс Слайт. Счастливый день, правда и ещё раз правда.

— Аминь, — сказал Эбенизер.

Скэммелл посмотрел на него.

— Мы будем братьями, Эбенизер, в семье, как в Боге.

— Хвала Ему.

Она чувствовала, чувствовала, но не смела признаться в этом. Страх сжигал её, слезы кололи глаза, но она не могла плакать перед ними. Отец улыбался ей, но не от любви, а как враг, смотрящий на унижение своего противника.

— Брат Херви будет оглашать о бракосочетании, начиная с шаббата.

Она кивнула, бесправная, чтобы сопротивляться. Через месяц её выдадут замуж. Она вечно будет Доркас. Доркас Слайт станет Доркас Скэммелл и никогда не будет Смолевкой.

— Аминь, аминь, — сказал Сэмюэл Скэммелл, — счастливый день!

3

— Ты должна быть счастлива, — перед завтраком заявила Хозяйка Смолевке. Слова прозвучали как приказ.

— Я так счастлива за вас, — мрачно сказала Чэрити, страстно желая выйти замуж.

— Восхваляй, Доркас, — сказала Мертл, коровница, и, возможно, Мертл была единственным счастливым человеком в Уирлатонн Холле, поскольку была слабоумной.

— Ты достойна своего суженого, — сказал Эбенизер, его тёмные глаза были непроницаемы.

Она понимала, что не имела права быть несчастной. Она всегда знала, что она крепостная, которой распоряжаются, как желает отец. Это были отношения отцов и дочерей, и она не ждала ничего другого. Но даже в самом мрачном настроении она не мечтала о брате Сэмюэле Скэммелле.

После утренней молитвы, когда она повернулась к двери, чтобы пройти в сыроварню, отец остановил её.

— Дочь.

— Папа.

— Ты теперь помолвлена.

— Да, папа.

Он стоял, большой и властный, возле аналоя, Скэммелл в нескольких шагах позади. Свет от лестничного окна косо падал на темное и массивное лицо Мэтью Слайта.

— Тебе больше не надо работать на сыроварне. Ты должна готовиться к свадьбе.

— Да, папа.

— Тебе нужно ознакомиться с домашними расходами, — он нахмурился. — И теперь ты можешь гулять до деревни с братом Скэммеллом.

Она стояла, низко склонив голову.

— Да, папа.

— Этим утром ты пойдешь с ним на прогулку. Я дам тебе письмо, которое ты передашь брату Херви.

Они шли по рощице полной купыря и крестовника, удаляясь от Уирлатонн Холла вниз по склону, где росли таволга и луговой салат. По другую сторону реки, где берег поднимался к буковым деревьям, Смолевка увидела розово — красное сияние цветущих смолевок. При виде них она чуть не расплакалась. Теперь она навечно Доркас, мать детей Сэмюэла Скэммелла. Ей стало интересно, сможет ли она любить детей, у которых будут такие же мясистые губы, такие же глупые лица и такие же зияющие ноздри.

Шагая по камням, пересекающим речку у брода, Скэммелл протянул ей руку.

— Можно мне помочь вам?

— Я могу справиться сама, мистер Скэммелл.

— Сэмюэл, моя дорогая, называйте меня Сэмюэл.

Прозрачная вода быстро бежала между камней, устремляясь на север, она взглянула вверх по течению и увидела темное очертание рыбы. Место было то самое, где она плавала. Она почти пожалела, что не утонула, чтобы её тело, покачиваясь над длинными водорослями белым и голым трупом, плыло к замку Лазен.

Дорога поворачивала на юг, пересекая конец высокой живой изгороди. Это был уже другой жаркий день с белыми далеко на западе облаками, и длинные юбки Смолевки заметали следы на пыльной дороге.

Скэммелл шёл тяжело, наклоняясь вперёд при каждом шаге.

— Я хочу, чтобы ты знала, моя дорогая, что ты сделала меня очень счастливым мужчиной.

— Так вы просили в молитвах, мистер Скэммелл.

— Очень счастливым мужчиной. И теперь моё намерение, чтобы счастливы были мы.

Она ничего не ответила. Слева краснело маками пшеничное поле, и она невидящим взглядом неотрывно смотрела на них. Она знала, что это произойдет, что отец выдаст её замуж за того, кого выберёт сам, и удивлялась, что он ждал так долго. Он говорил, что будет ждать, пока она не проявит в себе признаки искупительной милости Христа, но не думала, что это единственная причина. Наследником Мэтью Слайта был Эбенизер, но никто не был уверен, что Эбенизер выживет. Он вечно был слабым, болезненным и хромым, и она понимала, что, скорее всего, наследником Уирлаттон Холла станет мужчина, которого выберёт отец ей в мужья. Она полагала, что Мэтью Слайту требовалось время, чтобы подыскать верного благочестивого торговца.

Скэммелл прочистил горло.

— Замечательный день, моя дорогая. Правда и ещё раз правда.

— Да.

Она всегда знала, что это случится, что её детство сменит замужество и рождение детей, так почему, думала она, от этой перспективы ей так печально и страшно? Кроме её собственных хрупких грез у неё не было никакой альтернативы, но откуда эта внезапная скорбь по судьбе, которую она так долго ждала? Она взглянула на Скэммелла, спровоцировав у него нервную улыбку, и не могла поверить, что выйдет за него замуж. Она отогнала эту мысль. Её ощущение отличия, основание её видений, предало её. Она не была ни особенной, ни иной, просто дочерью, которую надо выдать замуж.

В конце изгороди, где дорога сворачивала на север, было затенённое место с поваленным стволом под огромными буками, полным старых опавших листьев, поскольку буковые листья разлагались медленно. Скэммелл завернул в тень.

— Можем мы передохнуть, моя дорогая?

Она остановилась на краю дороги.

Носовым платком Скэммелл вытер пот с бровей, затем зачистил гладкий без коры ствол упавшего дерева и жестом пригласил присесть. Она видела, что он планировал сесть близко к ней, очень близко, и поэтому покачала головой.

— Я постою, мистер Скэммелл.

Он затолкал носовой платок в рукав.

— Я желал бы поговорить с Вами.

Она ничего не ответила. Стояла на краю дороги, на ярком солнце, отказываясь подойти к нему под зеленую тень. Он улыбнулся своей маслянистой улыбкой. Солнце было позади неё, и ему трудно было на неё смотреть. Он неловко стоял.

— Будет радостно снова иметь семью. Моя дорогая матушка, Господь благословил её душу, умерла в прошлом году и её похоронили рядом с отцом. Да, правда, — он улыбался, но она не отвечала. Он двинулся, переваливаясь с одной толстой ноги на другую. — Поэтому видите, я совсем один, моя дорогая, а значит, моя радость удвоится, когда я соединюсь с вашей дорогой семьей, — он уселся, раскачиваясь большим задом вверх и вниз на упавшем дереве, будто демонстрировал удобство гладкого ствола. И медленно утих, понимая, что предложение уйти с пыльной дороги не привлекает её. — Правда и ещё раз правда, — казалось, он вздохнул.

Я могла бы убежать сейчас, думала она, убежать по пшеничному полю и макам к большим дубам, граничащим на юге с отцовской землей и ещё дальше. Это была мысль из её сна, дикая как олень, который изредка приходил к реке напиться, но она понимала, что не убежит. Она никого не знала вне Уирлатонна, она никогда не уезжала дальше четырёх миль от дома, у неё не было ни денег, ни друзей, ни надежды.

Скэммелл наклонился вперёд, локти на коленях, руки сомкнуты как в молитве. Он взмок на жаре в своей черной тяжелой одежде.

— Ваш отец предложил мне поговорить с вами о будущем.

Она опять ничего не ответила.

Он ободряюще улыбнулся.

— Мы будем жить в Уирлаттоне с вашей драгоценной семьей, поэтому вам не придётся покидать дом. Правда, нет. Ваш отец, увы, не становится моложе и хочет иметь помощника в своих делах. Конечно, когда дорогой Эбенизер — я уже думаю о нем как о брате — будет совершеннолетним, тогда наша помощь может не потребоваться и тогда, вероятно, мы сможем вернуться в Лондон, — он кивнул, будто удовлетворенный собой.

— Мы уже все изложили в молитве к Владыке, моя дорогая, поэтому можно быть уверенным, что это самый умный вариант.

Внезапно он нахмурился, задом заерзав по стволу. Он оставался сосредоточенно хмурым и, молча, наклонился вперёд. До неё дошло, что он пустил по ветру и громко рассмеялась.

Он отклонился расслабившись.

— Ты счастлива, дорогая?

Она понимала, что не нужно смеяться, но появился сильный соблазн быть с ним жестокой. Он ждал её ответа, и она отозвалась тихим скромным голосом.

— У меня есть выбор, мистер Скэммелл?

Он смутился, стал несчастным и снова нахмурился. Казалось, смысла отвечать не было. Он снова улыбнулся.

— Ваш отец чрезвычайно, чрезвычайно щедрый в брачном соглашении. Правда и ещё раз правда. Чрезвычайно, — он подождал ответа, но она стояла неподвижно на солнечном свете и молчала.

Он моргнул.

— Вы знаете о Ковенанте?

— Нет, — против воли ей стало любопытно.

— Да? — удивленно протянул он. — Вы являетесь счастливой женщиной, дорогая, Господь благословил вас богатством и смею сказать, красотой, — он хихикнул.

Богата? Ковенант? Она хотела знать больше, но не решилась расспрашивать. Если ей придётся выйти замуж за этого человека, тогда так и будет, у неё нет выбора, но она не может заставить себя показывать счастье и нетерпение, которое не испытывает. Она не поддалась искушению быть с ним жестокой, и может любовь ещё появится, но сейчас она чувствовала, как слезы жгут ей глаза, так как она смотрела поверх его головы на солнечные лучи, прорезающиеся сквозь преждевременно пожелтевшие листья буков. К тому моменту, как упадут листья, она будет замужем, деля постель с Сэмюэлем Скэммеллом.

— Нет! — она не собиралась говорить вслух.

— Дорогая? — он напряженно посмотрел на неё.

— Нет, нет, нет! — теперь она чувствовала, как щиплют слезы и заспешила, надеясь, что речь удержит их, поскольку её решение с тихим достоинством подчиниться сломалось почти сразу же, как только родилось.

— Я хочу выйти замуж, сэр, и хочу выйти замуж по любви, и детей иметь в любви и воспитывать их в любви, — она перевела дух, слезы текли по щекам, она понимала тщетность своих слов, нереальность, а в голове пульсировало от ужаса, что ей придётся выйти замуж за этого вяло — губого, брызгающего мочой и пускающего по ветру человека. Она злилась, нет, не на него, а потому что он увидел её слезы. — Я не хочу этой свадьбы, я не хочу никакой свадьбы, я лучше умру…. - она остановилась. Она лучше умрёт, чем будет воспитывать детей в доме Мэтью Слайта, но она не может сказать так из-за страха, что эти слова дойдут до него. Несмотря на нелогичность и слезы, она кипела от злости на Скэммелла.

Он был ошеломлён. Он хотел этой свадьбы, он хотел её с того самого момента, как Мэтью Слайт предложил ему этот брак, потому что женитьба на Доркас Слайт превращала Сэмюэла Скэммелла в очень богатого человека. Затем, прошлым вечером он увидел её и захотел жениться ещё больше. Мэтью Слайт не описывал свою дочь, и Скэммелл был поражен её красотой.

Прошлым вечером он не верил в свою удачу. Девушка изумительной красоты и спокойного нрава, все плотские желания взбудоражились в нём. Теперь эта же серьёзная, почтительная девушка напустилась на него, оскорбляет, а он, нахмурившись, терпит это.

— Ребенок должен слушаться своих родителей, а жена своего мужа, — голосом проповедника, сочным и строгим, сказал он. Он нервничал, но Мэтью Слайт уверил его в необходимости быть твердым. — Мы живем в любви Бога, а не земной любви плоти и удовольствий. Он расхаживал, будто выступал на конгрегации пуритан. — Земная любовь порочна, и плоть порочна, но нас призывают к небесной любви, Божьей любви, к священному таинству Его и Его Сына. — она покачала головой, беспомощная перед пуританским разглагольствованием, он шагнул к ней, голос стал громче. — «Кого любит Господь, того Он наказывает!»

Она посмотрела на него с горечью в душе, и процитировала в ответ:

«Отец мой наказывает бичами, а я буду наказывать вас скорпионами».

Скэммелл взглянул на неё.

— Следует ли мне сказать вашему отцу, что вы отвергаете его желание?

её будут бить, она знала. Если она отвергнет этого мужчину, отец запрет её в комнате, посадит на хлеб и воду, потом когда на западе будет садиться солнце, он придёт к ней с толстым кожаным ремнем в руке. Он будет молотить её им, вопя, что это воля Господняя и что она грешница. Она не могла вынести и мысли о синяках и крови, рыданий под свистящими ударами ремня.

— Нет.

Скэммелл качался взад — вперёд. Он произнес тихим жалобным и вкрадчивым голосом:

— Понятно, что вы расстроены, моя дорогая. Женщины склонны к расстройствам, правда и ещё раз правда. Слабый пол, да? — он засмеялся, чтобы показать своё сочувствие. — Вы обнаружите, моя дорогая, что через послушание Господь облегчает путь женщины. Пусть женщина будет орудием в руках своего мужа. В послушании вы спасетесь от несчастья делать выбор. Теперь вы должны рассматривать меня как вашего пастыря, и тогда вечно будете жить в доме Господа. — он наклонился вперёд, великодушный в своей победе, чтобы поцеловать её в щеку.

Она отшатнулась от него.

— Мы ещё не женаты, сэр.

— Правда и ещё раз правда. — он шагнул вперёд, стараясь сохранить равновесие. Скромность, как и послушание, приятно в женщине. Ему стало горько. Он хотел эту девушку. Он хотел трогать её, целовать, но он боялся её. Неважно. Через месяц они поженятся, и она будет его собственностью. Он сцепил руки, хрустнул костяшками и вышел на дорогу. — Продолжим, моя дорогая? У нас письмо для брата Херви.

— «» — «» — «»—

Преподобного Херви, викария прихода Уирлаттон, при крещении родители нарекли Томасом, но во внезапном религиозном фанатизме, пронесшимся по Англии за прошедшие годы, фанатизме, переросшем в военные действия между королём и Парламентом, он взял себе новое имя. Как многие пуритане он чувствовал, что имя должно быть свидетелем истины, и он долго и усердно молился о выборе. Один из его знакомых принял имя И-Я-Скреплю-Их-Оковами-Кузнеца, которое очень нравилось преподобному Херви, но считал его длинноватым. Было ещё Преподобный-Его-Милости-Терпящий-Для-Вечного-Горшечника, который сочился и дрожал, и если Горшечника призывали к славе, то Херви мог взять это имя, несмотря на его длину, но Преподобный Горшечник соответствовал принятому имени, существуя в болезненном и дряхлом девятом десятке.

В конце концов, после многих поисков в священной книге и истовых молитв, стремясь получить наставления Господа, он остановился на имени не слишком длинном и не слишком коротком, и которое, он чувствовал, отличалось силой и достоинством. Он придумал для себя имя, которое сделало бы его известным, и вся Англия узнала бы о преподобном Преданным-до-Смерти Херви.

В действительности преподобный Преданный-до-Смерти Херви был человеком безудержного честолюбия. Пять лет назад ему повезло, что Мэтью Слайт выдернул его из неудачного прихода и предложил ему проживание в Уирлаттоне. Жизнь была хорошая, поместье оплачивало его расходы, и ещё не меньше тридцати фунтов в год платил Мэтью Слайт. Но он жаждал большего, его амбиции были чрезмерны, и он страдал муками ревности, когда другие священнослужители приобретали известность, которая никак не приходила к нему.

Ему было тридцать два года, он был не женат и, несмотря на модную смену имени, оставался неизвестным вне деревни. Полной вины Преданного-до-Смерти в этом не было. Двумя годами ранее, в 1641, ирландские католики восстали против английских сюзеренов, наслав волну ужаса на протестантов Англии. Вот эта волна, решил Преданный-до-Смерти, и приведет его к славе. Он сочинил памфлет, растянувшийся до книги, затем книга превратилось в манускрипт, равный двум книгам, претендующий на рассказ очевидца, — «Ужасы резни, устроенной ирландскими католиками над мирными протестантами этой земли». Он не был в Ирландии, не знал никого, кто был, но не считал это помехой для своего рассказа очевидца. Его перо, считал он, направлял Бог.

Он вооружился картой Ирландии, из которой выхватывал названия городов и деревень и, если бы он сделал свой рассказ кратким и убийственным, тогда вероятно, он был бы награжден известностью, которую так нетерпеливо искал. Но краткость ему была несвойственна. Он лихорадочно писал, ночь за ночью, пером, украшавшим его ночные кошмары. Ему легко приходили на ум изнасилования со всеми подробностями, и к тому времени, как его каталог изнасилованных протестантских девственниц достиг лондонских издателей, два других сочинителя уже напечатали свои собственные рассказы и пустили их в продажу. Преподобный Преданный-до-Смерти Херви упустил свой шанс. Печатать книгу не стали и вернули ему.

Отказ мира признавать его способности было не единственным разочарованием Преданного-до-Смерти, в его жизни существовала и другая печаль. Священник с тридцатью фунтами в год не должен испытывать недостатка в невестах, но Преданный-до-Смерти сосредоточился в своём тщеславии только на одной девушке, на девушке, которая, как он думал, будет подходящей и соответствующей спутницей для его восходящей жизни, девушке, которая могла бы обеспечить его земными благами. Он хотел жениться на Доркас Слайт.

Он желал её уже пять лет, наблюдая за ней с низкой кафедры и выискивая любую возможность навестить Уирлаттон Холл, чтобы поглядеть на её красоту. Отсутствие других поклонников воодушевило предложить Мэтью Слайту себя в качестве её мужа, но Слайт отверг его. Он был невысок, коренаст и непреклонен. Преподобный Преданный-до-Смерти Херви никогда не возвращался к этой теме. Но его отставка не уменьшила у Херви вожделения. Он так сильно хотел Доркас, что ему было больно.

Сейчас, сидя в саду и делая заметки для проповеди, которую он должен читать в воскресенье, перед ним возникла она. Его девушка из мечты пришла лично вместе со своим женихом.

Для Преданного-до-Смерти наступил горький момент, горький как желчь, но ему ничего не оставалось делать, как приветствовать их. Он засуетился возле Сэмюэла Скэммелла, понимая, что в однажды этот человек может стать его хозяином, и внутри ненавидел себя, что внешне ему приходится лебезить.

— Прекрасная погода, брат Скэммелл.

— Правда и ещё раз правда. Я говорил тоже самое дорогой Доркас.

Дорогая Доркас пристально разглядывала траву, ничего не говоря. Ей не нравился Херви, никогда не нравился, и она не хотела смотреть на его скорбное лицо с длинной шеей и двигающимся кадыком. Херви нагнулся, чтобы посмотреть ей в лицо.

— Вы здесь гуляли, мисс Слайт?

Ей захотелось сказать, что они прилетели на метле.

— Да.

— Прекрасный день для прогулки.

— Да.

Письмо Мэтью Слайта положили на солнечные часы, пока Преданный-до-Смерти суетился, чтобы из дома принесли скамейку. Смолевка села на скамью, и отодвинулась от напирающего толстого бедра Скэммелла, пока Херви изучал письмо.

— Значит надо огласить о бракосочетании?

— Да, — Скэммелл обмахивал лицо черной шляпой.

— Хорошо, хорошо.

Религиозная путаница в Англии, вероятно, вызвана Книгой общих молитв от многих приходов, но свадебный обряд и отпевания соблюдались единые. Ритуал будет соблюден, имена вступающих в брак зачитают три воскресенья подряд, давая прихожанам возможность возразить против брака. Но никто, Смолевка знала, не будет возражать. Возражений никогда не было.

Двое мужчин обсуждали службу, выбирая какие псалмы следует спеть и на какой утренний час назначить церемонию. Смолевка пропускала их голоса мимо себя как жужжание пчел, которые опыляли цветы в саду Преданного-до-Смерти. Она выходит замуж. Это звучало, как приговор рока. Она выходит замуж.

Они находились около часа и ушли, бесконечно заверяя друг друга во взаимном почтении. Перед уходом преклонились для короткой молитвы, только на десять минут, в которой Преданный-до-Смерти просил обратить внимание Всемогущего на счастливую пару пролить Его благодать на их полностью заслуженные головы.

Преданный-до-Смерти наблюдал, как они уходят через деревню, и внутри него внутренности скручивались от зависти. Ненависть поднималась в нём: к Мэтью Слайту, который отказался выдать за него дочь, к Сэмюэллу Скэммеллу, который приобрел её. Но Преданный-до-Смерти не отступит. Он верил в силу молитвы, и вернувшись в сад, просмотрел в книге Второзакония строфы «Когда выйдешь на войну против врагов твоих, и Господь Бог твой предаст их в руки твои и возьмешь их в плен, и увидишь между пленными женщину, красивую видом и полюбишь её, и захочешь взять её себе в жену, то приведи её в дом свой».

Молясь, чтобы это осуществилось, его тонкое лицо сильно перекосилось, сосредоточившись на том, чтобы однажды Доркас Слайт стала его пленницей. Таким полчаса спустя его застал друг Эбенизер Слайт, который пришёл, как обычно поговорить.

— Брат Херви?

— Эбенизер! Дорогой Эбенизер! — Преданный-До-Смерти с трудом встал на ноги. — Я горячо молился Господу!

— Аминь и аминь! — они посмотрели друг на друга, сощурившись от яркого света, и уселись, открыв страницы Писания с одинаковой злостью в сердце.

— «» — «» — «»—

Смолевка мечтала о бегстве, которое было невозможно. Она думала о рыжеволосом мужчине, который смеялся, стоя в реке, лежал на траве возле неё, разговаривал с ней, как будто они были давними друзьями. Тоби Лазендер был в Лондоне, и она не знала, помнил ли он её. Она думала убежать, но куда? У неё не было ни денег, ни друзей и, если в отчаянии она думала написать Тоби Лазендеру, она не знала никого, кому могла доверить отнести письмо в Лазен Касл.

Каждый уходящий день напоминал о неотвратимости судьбы. Хозяйка Бэггилай одобряла её брак.

— Человек хороший, хвала Господу, и хороший кормилец. Женщине больше нечего желать.

На следующий день, слушая имущественный список Хозяйки, где что хранится, она слышала другую часть запланированного для неё будущего.

— А тут хорошие пеленки и кроватка, они были твоими и Эбенизера, мы сохранили их на случай, если ещё кто родится, — «мы» в устах Хозяйки всегда относилось к ней самой и матери Смолевки: две озлобленные женщины, соединенные дружескими отношениями. Хозяйка критически осмотрела Смолевку.

— У тебя будет ребенок, следующий год не успеет закончиться, хотя с твоими бедрами, я точно говорю, это будет трудновато. Откуда они у тебя, понятия не имею. Эбенизер худой, но широк в бедрах. Твоя мать, упокой Господи её душу, была крупная женщина и отец не узкий в пояснице, — она фыркнула. — Воля Господа, видно.

Преданный-До-Смерти Херви огласил имена первый раз, потом второй и наконец третий раз. Назначенный день приближался. Она никогда не будет Смолевкой, никогда не познает любовь, но она так тосковала по ней.

«Ночами в своей постели и искала того, кого любила моя душа». И ночами в своей постели Смолевка металась в муках мрачных предчувствий. Скэммелл будет с ней как бык с коровой? Она съеживалась от воображения, слыша его хрюканье и чувствуя нависающий вес его огромного тела, когда он взгромоздится на неё. Она представляла его толстые губы сзади на своей шее и беспомощно вскрикивала в своей постели. Во сне шевелилась Чэрити.

Смолевка представляла свою смерть во время родов, капающее скользкое кровавое месиво, как она видела у отелившихся коров. Иногда она думала, что было бы проще умереть до свадьбы.

Отец только один раз поговорил с ней о свадьбе и то лишь за три дня до церемонии. Он наткнулся на неё в кладовой, где она сбивала масло в подходящие бруски для стола. Он не ожидал увидеть её, и поэтому уставился на неё.

Она улыбнулась:

— Папа?

— Ты работаешь?

— Да, папа.

Он поднял муслин, который закрывал банку с маслом, скрутил его в огромных ручищах.

— Я воспитывал тебя в вере. Я хорошо делал, — она почувствовала, что его нужно подбодрить.

— Да, папа.

— Он хороший человек. Человек Господа.

— Да, папа.

— Он будет надежной опорой. Да. Надежной опорой. И ты будешь хорошо обеспечена.

— Спасибо, папа, — она видела, что он собирается уходить, поэтому прежде чем он распутал муслин со своих пальцев, задала вопрос, который мучил её с того самого момента как Скэммелл сказал ей под буками. — Папа?

— Дочь?

— Что такое Ковенант, папа?

Его тяжелое лицо окаменело, уставившись на неё, судорожно взвешивая в уме её вопрос. На виске запульсировала жилка.

Она навсегда запомнила этот момент. Единственный случай, когда она видела, что её отец лжет. Мэтью Слайт, при всей своей злости старался быть честным, старался быть искренним со своим суровым Богом, но в этот момент она понимала, что он лжет.

— Приданое, не более. Для твоего мужа, конечно, поэтому не твоя забота.

Муслин разорвался в его руках.

Мэтью Слайт молился в ту ночь, моля о прощении, прощении греха лжи. Он застонал при мысли о Ковенанте. Он дал ему богатство сверх всех его ожиданий, но в придачу дал Доркас. Он старался сломить её дух, сделать достойной слугой строгого Господа, но страшился за неё, если она как-нибудь узнает об истинной природе Ковенанта.

Она могла быть богата и независима, и без усилий получить то счастье, которое Слайт чувствовал в ней и боялся как дьявольской метки. Деньги Ковенанта не предназначались для счастья. Этими деньгами Мэтью Слайт рассчитывал увеличить страх грешного мира перед Господом. Он молился, чтобы Доркас никогда, никогда не узнала правды.

Его дочь тоже молилась. Неизвестно как, но она поняла, что отец солгал. В ту ночь и следующую она молилась, чтобы Господь избавил её от ужаса брака с Сэмюэлом Скэммеллом. И как всегда она молилась ради счастья и любви, обещанной Господом.

В канун свадьбы, казалось, Господь обязательно должен услышать.

День был прекрасный и солнечный, разгар лета, и в первой половине дня умер отец.

4

— Апоплексия, — сказал доктор Фендерлин.

— Сэр?..

— Апоплексия, Доркас, — Фендерлин стоял возле лошади у въезда в Уирлаттон Холл.

— Слишком много крови, дитя, вот и все. Если бы я знал, я мог бы на прошлой неделе сделать ему кровопускание, но он не приходил ко мне. Сила молитвы! — последнее он сказал презрительно, пока медленно взбирался на подставку возле лошади.

— Моча, дитя, моча. Регулярно присылайте свою мочу, и возможно вам повезет, возможно…

Он пожал плечами, шумно вдохнув, что наводило на мысль, что все, так или иначе, обречено.

— Вы не очень хорошо выглядите, дитя. Похоже слишком много желчи. Я могу дать вам рвотное, это лучше чем молитва.

— Нет, спасибо, сэр.

Как-то Смолевке давали рвотное Фендерлина, темно — коричневое и скользкое, и она все ещё помнила ужасную, перехватывающую дыхание рвоту, которая извергалась из неё по авторитетному одобрению доктора.

Он подобрал поводья, перекинул ногу через седло и устроился поудобнее.

— Вы слышали новости, Доркас?

— Новости, сэр?

— Король взял Бристоль. Полагаю, теперь победят роялисты, — он одобрительно хмыкнул. — Хотя, полагаю, у вас на уме другие мысли. Завтра должна быть свадьба?

— Да, сэр.

— Не теперь, дитя, не теперь, — мрачно сказал Фендерлин, но для неё эти слова прозвучали как ангельская музыка. Доктор распрямил шляпу. — Будут похороны, а не свадьба. Прекрасная погода, Докас! Похороните его побыстрее. Полагаю, он хотел лежать возле твоей матери?

— Да, сэр.

— Я уверен, Херви откроет могилу. Э-эх. Ещё один ушёл, — он взглянул на карниз крыши, где ласточки вили свои гнезда. — Это ждёт нас всех, дитя, ждёт нас всех. Апоплексия, мочекаменная болезнь, странгурия, подагра, эпилепсия, проказа, прыщи, язвы, чума, свищи, водянка, заворот кишок, грыжи, зоб, лихорадка, оспа, лишай, пот, спазмы, — он покачал головой, наслаждаясь списком. — Это только молодые думают, что они будут жить вечно, — доктору Фендерлину было семьдесят восемь, и он не болел ни одного дня в жизни. Из-за этого он был угрюмым и всегда ждал чего-то худшего. — Что вы будет делать, Доркас?

— Делать, сэр?

— Полагаю, вы выйдете замуж за мистера Скэммелла и разведете мне ещё больше пациентов?

— Я не знаю, сэр, — внутри Смолевка ликовала, прыгала о радости, так как теперь не знала, что будет в будущем. Она только знала, что свадьба откладывается, и чувствовала себя так, как чувствует себя приговоренный узник, когда тюремщик объявляет о помиловании.

— Желаю хорошего дня, Доркас, — Фендерлин дотронулся хлыстом до полей шляпы. — Велите вашему братцу прислать мне мочу. Никогда не думал, что он выживет, но живет. Жизнь полна сюрпризов. Будьте в добром здравии, — последнее он сказал печальным голосом.

Эбенизер нашёл отца мертвым, завалившимся на столе, со злобным выражением лица, которое часто было при жизни. Кулаки сжатые, как будто в последний момент он старался ухватиться за жизнь, а не идти на небеса, которых с нетерпением ждал так долго. Он прожил пятьдесят четыре года, хорошая продолжительность для большинства мужчин, но смерть пришла очень неожиданно.

Смолевка понимала, что не должна чувствовать себя освобожденной, но все же чувствовала, и она приложила много усилий, стоя возле могилы и глядя вниз на разлагающийся деревянный гроб матери, чтобы скрыть радость от такого момента. Она присоединилась к двадцать третьему псалму, затем слушала, как Преданный-До-Смерти возрадовался, что брата Мэтью Слайта призвали домой, перенесли в блаженство, что он пересёк реку Иордан для воссоединения с сообществом пуритан, и сейчас он в вечном хоре, прославляющим величие Господа на божественных небесах. Смолевка постаралась представить отцовское лицо с тёмными бровями и с тяжёлым сердитым взглядом среди ангельских ликов.

После службы, когда землей засыпали гроб отца, Преданный-До-Смерти подошел к ней. Его пальцы крепко сжали её руку.

— Печальный день, мисс Слайт.

— Да.

— Вы встретитесь с ним на небесах.

— Да, сэр.

Херви обернулся к присутствующим, они их не слышали. Волосы цвета соломы длинными прямыми прядями падали на его худое острое лицо. При глотании кадык у него двигался вверх-вниз.

— И что, скажите на милость, вы будете теперь делать?

— Теперь?

Она попыталась выдернуть руку, но Преданный-До-Смерти крепко держал её. Глаза, бледные как волосы, шныряли влево и вправо.

— Скорбь — тяжкая ноша, мисс Слайт.

— Да, сэр.

— И её тяжело нести одному, — его пальцы крепко и больно сжимали ей руку. Он улыбнулся. — Я пастух этого стада, мисс Слайт, и я наготове, чтобы помочь вам как могу. Вы действительно понимаете это?

— Вы делаете мне больно.

— Моя дорогая мисс Слайт! — он отпустил её руку, но перемётнулся к плечу.

— Возможно, вместе мы могли бы молиться о бальзаме Галаада?

— Я знаю, вы будете молиться за нас, мистер Херви.

Не такого ответа ждал Преданный-До-Смерти. Его воображение рисовало волнительные сцены в поместье, Смолевка, возможно, в безутешном горе распростерта на кровати, а он успокаивает её, и поэтому он начал быстро моргать, так как его фантазии тесно переплелись с обликом Смолевки.

К ним подошел Сэмюэл Скэммелл, разрушив все намерения Херви, и поблагодарил священника за службу.

— Вы придёте завтра в Уирлаттон, брат? Завещание находится у мистера Блада, именно так, — он облизнул губы и улыбнулся Херви. — Думаю, наш дорогой ушедший брат помнил о вашей хорошей работе.

— Да, да.

Домочадцы ждали Скэммелла и Смолевку у телеги, на которой на церковный двор привезли тело Слайта. Эбенизер уже сидел на лошади, стоящей возле телеги, наклонившись в седле, его искривленная левая нога поддерживалась специальным большим стременем. Он придерживал лошадь Скэммелла.

— Брат Скэммелл?

Он протянул поводья и посмотрел на сестру.

— Ты поедешь на телеге вместе со слугами, — голос был суровым.

— Я пойду пешком, Эбенизер.

— Это неприлично.

— Я пойду пешком, Эбенизер! Я хочу побыть одна!

— Оставь её, оставь! — Скэммелл унял Эбенизера, кивнул Тобиасу Хорснелл, держащему поводья от запряжённой в телегу лошади, и Смолевка наблюдала, как они поехали.

Ей потребовалась вся её воля, чтобы не помчаться через изгородь вниз по лугу к реке и там раздевшись догола, плавать в заводи, радуясь исключительной свежести воды. Но вместо этого она поплелась, наслаждаясь свободой одиночества и часть пути она пробиралась сквозь буковые деревья, чувствуя как в душе у неё наконец распрямляются крылья. Она обняла одно дерево как будто живое, радостно цепляясь к нему, чувствуя бурлящее счастье от исчезновения огромной внутри неё тяжести. Она прижалась щекой к коре.

— Спасибо, спасибо.

В эту ночь она спала одна, велев Чэрити оставить её и не слушая никаких возражений. Она заперла дверь и почти танцевала от радости. Она одна! Она разделась, не закрывая окна и не задергивая шторы, и видела, как лунный свет дотрагивается до созревающей пшеницы. Она наклонилась над подоконником, вглядываясь в ночь, и думала, что её радость могла затопить всю землю. Она не замужем! Встав на колени перед высокой кроватью, сцепила руки и благодарила Бога за отсрочку. Она клялась Ему, что будет хорошей, и только просила, чтобы была свободной.

Из Дорчестера приехал Исаак Блад.

У него было бесцветное лицо, морщинистое от возраста и седые волосы, спадающие на воротник. Он был поверенным Мэтью Слайта, и из-за того, что хорошо знал Слайта, и знал чего ждать от Уирлаттон Холла, он привез с собой бутылку мальвазии. Наливая вино в маленький стаканчик, он постоянно его потягивал. Слуги смотрели на него, сидя на скамьях, на которых они собирались для молитвы, а Сэмюэлл Скэммелл и Преданный-До-Смерти сидели по сторонам от Смолевки и Эбенизера на фамильной скамье. Исаак Блад суетился у аналоя, раскладывая завещание поверх семейной Библии, затем сходил к маленькому столику, на котором стояло вино.

Хозяйке Бэггилай в память о хорошей, верной и богобоязненной службе полагалось сто фунтов. Она промокнула красные глаза передником.

— Да хранит его Господь! Да хранит его Господь!

Преданный-До-Смерти был очень удивлен наследством. Огромная сумма. Он посмотрел на Хозяйку и предположил, что Слайт со священником должен быть щедрее, чем с домашней прислугой. Он улыбнулся про себя и выжидал, пока Исаак Блад отопьет мальвазию и вытрет губы.

— Нашему брату Преданному-До-Смерти Херви, — начал снова читать Исаак Блад, Скэммелл, сидя на скамье, подался вперёд, улыбаясь викарию. Херви впился глазами в поверенного. — Я знаю, — продолжал Блад, — что он не желает никаких отвлечений от его смиренного тяжелого труда в божьем винограднике, поэтому мы не будем обременять его сверх его желаний.

Херви нахмурился. Блад отхлебнул вино.

— Пять фунтов.

Пять фунтов! Пять! Херви застыл на скамье, осознавая, что все слуги сейчас смотрят на него, и испытывал муки ничтожности, невознагражденной добродетели, ненависти к Мэтью Слайту. Пять фунтов! Оказалось, что такая же сумма причиталась Тобиасу Хорснеллу и некоторым другим слугам. Пять фунтов!

Блад не ведал о бурлящем негодовании у него слева.

— Моим возлюбленным детям Сэмюэлу и Доркас Скэммелл отходит все имущество, описанное в брачном контракте.

Скэммелл удовлетворительно хмыкнул и локтем подтолкнул Смолевку, сидящую рядом с ним на скамье. Правда медленно дошла до её сознания. Брачный контракт? Брачный контракт — часть завещания отца и поэтому с его смертью ничего не менялось. Она почувствовала, что отчаяние последних недель возвращается к ней. Даже из могилы Мэтью Слайт контролировал её.

Уирлаттон Холл, фермы, поля и вся арендованная земля отходила, как и ожидалось, Эбенизеру. Её брат не пошевелился, слушая, как богатство льется на него, только улыбнулся Скэммеллу, когда завещание огласило, что брат Сэмюэл Скэммелл будет управлять имением, пока Эбенизер не достигнет совершеннолетия. Если Эбенизер умрёт, не оставив наследников, то имущество Уирлаттон перейдёт целиком к Сэмюэлу Скэммеллу.

В завещании было ещё что-то, кроме наставлений в добродетельности, которые Исаак Блад зачитал бесцветным голосом, Это была последняя проповедь Мэтью Слайта в этом зале. Смолевка не слушала. Ей было ясно одно, она была крепостной, которая согласно воле отца, завещалась Сэмюэлу Скэммеллу.

Проповедь закончилась, Исаак Блад собрал плотные листы и посмотрел на слуг.

— Желание Мэтью Слайта, чтобы вы все продолжали свою службу. Полагаю, что вы тоже этого желаете? — вопрос он адресовал Скэммеллу, который в ответ улыбнулся, кивнул и сделал неопределённый приглашающий жест в сторону скамеек.

— Хорошо, хорошо, — Блад отхлебнул мальвазию.

— А теперь я бы попросил остаться здесь только непосредственных родственников, — он указал на Скэммелла, Эбенизера и Смолевку, которые оставались сидеть на скамье, пока все слуги послушно уходили гуськом из комнаты. Преданный-До-Смерти недовольный, что смешается со слугами, мялся в нерешительности, но Исаак Блад вежливо подстегнул его к выходу. Поверенный закрыл дверь и повернулся к семье. — Завещание вашего отца содержит ещё одно распоряжение. Если вы будете так добры подождать, — он вернулся к аналою и старательно развернул бумаги снова. — А, вот оно.

Он прочистил горло, глотнул вина и поднес бумагу к своему бескровному лицу.

— Мне дали указание прочитать это вам конфиденциально, и теперь я выполняю это. «Мое обязательство по Ковенанту исполняется назначением Сэмюэла Скэммелла, моего зятя, держателем печати в моих владениях. Если он умрёт до того, как моя дочь достигнет своего двадцати пятилетия, тогда право охраны печати перейдёт к моему сыну Эбенизеру, который будет, я знаю, соблюдать условия Ковенанта», — Исаак Блад сурово посмотрел на Смолевку, затем снова в бумагу. — «Если моя дочь умрёт до своего двадцати пятилетия и не оставит потомства, тогда любой, кто будет держателем печати должен указать, что денежные средства Ковенанта используются для распространения Евангелия среди неосвещённых».

— Теперь я прочитал его, — Блад посмотрел на Скэммелла.

— Вы поняли, мистер Скэммелл?

— Правда и ещё раз правда, — Скэммелл улыбнулся и энергично кивнул.

— Хозяин Эбенизер?

Эбенизер кивнул, хотя Смолевка заметила недовольный взгляд, будто он понял не все.

— Мисс Доркас?

— Нет, я не поняла.

Это было так неожиданно, что Исаак Блад вздрогнул от удивления, но затем рассердился.

— Вы не поняли?

Смолевка встала и прошлась до окон, выходящих на север.

— Что такое Ковенант, мистер Блад? — она чувствовала, что её крылья сломаны, порваны, кровоточат, и она быстро и беспомощно падает на землю. Смерть отца ничего не решала, просто отодвигала свадьбу.

Поверенный проигнорировал вопрос. Он связывал бумаги.

— Позвольте маленький совет? Я бы предложил в скором времени сыграть тихую свадьбу. Возможно недель через шесть? Это не было бы неприличным, — он тягостно всмотрелся в Сэмюэла Скэммелла. — Вы понимаете, что завещание предполагает ваш брак, и ваше положение в поместье полностью зависит от этого?

— Я понимаю, да.

— И, конечно, желанием Мэтью Слайта было бы, чтобы это счастливое событие не откладывалось на очень длинный срок. Дела должны идти своим чередом, мистер Скэммелл. Своим чередом!

— Правда и ещё раз правда, — Скэммелл встал, чтобы проводить поверенного.

Смолевка отвернулась от окна.

— Мистер Блад, вы не ответили на мой вопрос. Что такое Ковенант?

Этот вопрос всех смутил, а поверенный пренебрежительно пожал плечами.

— Ваша доля в браке, мисс Слайт. Поместье, конечно же всегда предназначалось вашему брату, но ваш отец сделал распоряжения по приданому для вас. Боюсь, я знаю не очень много. Их регулировал юрист из Лондона, я лишь подозреваю, что вы будете достаточно обеспеченной.

— Правда, — кивнул ей Скэммелл, страстно желая угодить.

Воцарилось молчание, Смолевка ответ получила, но ответ не давал ей надежду на освобождение от Скэммелла. Скрипучий голос Эбенизера громко прозвучал в комнате.

— Что значит достаточно? Какова ценность Ковенанта?

Исаак Блад пожал плечами.

— Я не знаю.

Скэммелл хитро поднял брови, беспокойно и самодовольно. Ему не терпелось сообщить ей главную новость. Он так стремился произвести впечатление на эту красивую, золотоволосую девушку, которую очень хотел обнять. Хотел, чтобы Смолевка похвалила его, одобрила, и надеялся, что его слова сломают дамбу из её сдержанных чувств.

— Я могу ответить, правда, могу, — он улыбнулся Смолевке. — В прошлом году, насколько мы могли оценить, Ковенант принес десять тысяч фунтов.

— Боже! — Исаак Блад схватился за аналой.

Эбенизер медленно поднялся, впервые за день его лицо ожило.

— Сколько?

— Десять тысяч фунтов, — скромно повторил Скэммелл, как будто он отвечал за доход, но не хотел хвастаться. — Он, конечно, варьируется. Один год больше, другой меньше.

— Десять тысяч фунтов? — от гнева голос Эбенизера стал громче. — Десять тысяч? — размер суммы был настолько огромный, что едва укладывался в голове. Огромная сумма, достояние, сумма, гораздо превышающая доход от всего Уирлаттона. Все, что мог выручить от поместья Эбенизер, было около 700 фунтов в год, а сейчас он слышал, что его сестра получила гораздо, гораздо больше.

Скэммелл хихикнул от удовольствия.

— Правда и ещё раз правда, — теперь, возможно, Смолевка с радостным сердцем выйдет за него замуж. Они будут богаты как немногие в этом мире. — Ты удивлена, моя дорогая?

Смолевка разделяла недоверие брата. Десять тысяч фунтов! Неправдоподобная сумма. Она поняла суть и расстроилась, но помня завещание, проигнорировала Сэмюэла Скэммелла.

— Мистер Блад? Правильно ли я поняла, что в завещании говорится, что деньги станут моими, когда мне исполнится двадцать пять?

— Именно так, именно так, — Исаак Блад уважительно взглянул на неё по — новому. — И конечно, нет, если ты выйдешь замуж, поскольку тогда все средства будут принадлежать твоему драгоценному мужу как положено. Но если он умрёт раньше тебя, — здесь Блад сделал извиняющий жест в сторону Скэммелла, — тогда, конечно, ты примешь печать под собственное хранение. Именно это, я думаю, ясно из завещания.

— Печать? — Эбенизер, хромая, подошел к аналою.

Блад вылил остатки мальвазии в стакан.

— Она просто подтверждает подпись на любой бумаге, относящейся к Ковенанту.

— Но где она, мистер Блад? Где она? — Эбенизер был необычно оживлен.

Юрист допил сладкое вино, затем пожал плечами.

— Откуда мне знать, хозяин Эбенизер? Полагаю, она где-то в вещах вашего отца, — он с сожалением посмотрел на пустой стакан. — Вам следует поискать её. Рекомендую искать усердно.

Он ушёл, выразив формальные, глубокие соболезнования по их печальной утрате, Эбенизер и Скэммелл пошли провожать поверенного до лошади. Смолевка осталась одна. Через окна в свинцовых рамах солнечные лучи косо ложились на полированные начищенные воском половые доски. Она все ещё здесь пленница; богатство Ковенанта ничего не меняло. Она ничего не понимала в законности и обязательствах, единственное, что она понимала, что она в ловушке.

Сэмюэл Скэммелл вернулся в зал, его туфли скрипели на половых досках.

— Дорогая? Наше состояние удивило тебя?

Она устало посмотрела на него.

— Оставь меня одну, пожалуйста. Оставь меня одну.

— «» — «» — «»—

Август был в разгаре, тот зреющий август, что обещает урожай лучше прошлогоднего. Смолевка гуляла по пахнущим полям, избегая тех, на которых кто-нибудь работал, стремясь всегда к уединенным местам, где она могла бы посидеть и подумать. Она ела одна, спала одна, но её присутствие ощущалось по всему Уирлаттон Холл. Как будто сила отца, его способность сообщать атмосферу всему дому перешло к ней. Хозяйка Бэггилай возмущалась больше всех:

— Дьявол в ней, хозяин, попомните мои слова.

— Горе тяжело, — отвечал Скэммелл.

— Горе! Да не горюет она! — хозяйка сложила руки на груди и вызывающе уставилась на Скэммелла. — Её нужно бить, хозяин, и все! Хорошо бить. Это поставит её на место. Отец выпорол бы её, упокой Господь его душу, и вам следует, — хозяйка начала энергично вытирать стол в зале, где в одиночестве заканчивал обед Скэммелл. — Ни в чем не нуждается, эта девчонка, ни в чем! Если бы у меня были её права… — она зацыкала, предоставляя воображению Скэммелла представить, каких вершин она бы достигла, если бы была дочерью Мэтью Слайта. — Устройте ей порку, хозяин. Ремень не только для поддержки штанов!

Теперь хозяином был Скэммелл, он выдавал жалование слугам и собирал ренту с поместья. Эбенизер помогал ему, участвуя в работе и всегда стараясь снискать расположение старшего. Вместе они и беспокоились. Печать Ковенанта не находилась.

Смолевке было все равно. Существование Ковенанта с необыкновенным доходом не помогало ей. Пойманная в ловушку брака, которого не желала, она ни за десять фунтов, ни десять тысяч не могла смириться с присутствием Скэммелла. Не потому, что Скэммелл плохой, хотя и слабый, как она подозревала. Возможно, полагала она, он был бы хорошим мужем, но не её. Она хотела быть счастливой, хотела быть свободной, а мягкотелое вожделение Скэммелла абсолютно не компенсировало её отказ от мечтаний. Она была Доркас, а хотела быть Смолевкой.

Она больше не плавала — в этом не было радости, но приходила к озерцу, где цвел фиолетовый вербейник и вспоминала Тоби Лазендера. Она больше не могла представить его лица, но помнила его мягкие поддразнивания, его легкую манеру, и целыми днями мечтала, что однажды он вернётся к озеру и спасет её от Уирлаттона и тяжкого жизненного уклада пуритан.

Как то днём, сидя на лугу, когда с улыбкой на лице она думала о Тоби, представляя, как он приезжает, Смолевка вдруг услышала цоканье копыт позади неё. Улыбаясь, она обернулась и увидела, что к ней на лошади приближается Эбенизер.

— Сестра.

Она продолжала ему улыбаться.

— Эб.

Она надеялась, всего одну сумасшедшую опьяняющую секунду, что это Тоби. Но вместо него на неё сердито смотрел брат.

Она никогда не была близка с Эбенизером, хотя и сильно старалась. Когда она играла в игры на кухонном дворе вдали от надоедливых родительских глаз, Эбенизер никогда не присоединялся к ней. Он предпочитал сидеть с открытой Библией, заучивая главы, указанные отцом на день, и даже тогда он наблюдал за сестрой недовольным ревнивым взглядом. Но он был её братом, её единственным родственником, и Смолевка много думала о нем в течение недели. Возможно, Эбенизер мог стать другом. Она похлопала по траве возле себя:

— Спускайся и посиди. Я хотела поговорить с тобой.

— Я занят, — он нахмурился. С момента кончины отца он напустил на себя вид обремененной многозначительности, особенно это было заметно, когда помогал Скэммеллу в домашних молебнах. — Я приехал за ключом от твоей комнаты.

— Зачем?

— Не твое дело спрашивать зачем! — злостью он показывал нетерпение. Протянул руку. — Я требую, разве этого недостаточно? Он нужен брату Скэммеллу и мне! Если бы наш отец был жив, ты бы не пряталась за закрытыми дверями!

Она встала, отряхнула траву с юбки и отцепила ключ от кольца, висящего на талии:

— Ты можешь взять его, Эб, но ты должен сказать мне, зачем он вам нужен, — она говорила терпеливо.

Он взглянул на неё, черная широкополая шляпа затеняла его лицо.

— Мы ищем печать, сестра.

Она засмеялась.

— Но только не в моей комнате Эб.

— Это не смешно, Доркас! Не смешно! Это для твоей пользы, вспомни, не для моей! Я не получу от неё десять тысяч в год!

Она протянула ему ключ, но тут же отдёрнула руку. Покачала головой.

— Ты не понимаешь, Эб. Я не хочу десять тысяч фунтов. Я вообще ничего не хочу. Я просто хочу быть одна. Я не хочу выходить замуж за мистера Скэммелла. Мы можем сами позаботиться о деньгах, Эб. Ты и я. Нам не нужен мистер Скэммелл! — слова просто вылетали. — Я думала об этом, Эб, действительно думала. Мы можем жить здесь, и ты можешь взять деньги, а когда женишься, я уйду и поселюсь в доме в деревне, и мы сможем быть счастливы, Эб! Счастливы!

Пока она говорила, его лицо оставалось неподвижным. Он кисло смотрел на неё, без симпатии, как всегда, потому что она могла бегать, а он нет, она могла голая плавать в реке, а он волочил свою искривленную иссохшую ногу. Он покачал головой.

— Ты пытаешься соблазнить меня, не правда ли? Ты предлагаешь мне деньги и зачем? Потому что ты не любишь брата Скэммелла. Мой ответ «нет», сестра. Нет.

Она хотела его перебить, но он остановил её движением руки.

— Звучит так хорошо, только ты и я, но я знаю, что ты сделаешь! Ты сбежишь с деньгами, как только тебе исполнится двадцать пять. Ну нет, сестра, ты выйдешь замуж, и когда ты будешь замужем, ты узнаешь, что брат Скэммелл и я заключили соглашение. Мы разделим деньги, Доркас, на троих, потому что так хочет брат Скэммелл. Не это ли хотел наш отец, и думала ли ты об этом? Ты думала, что если он мертв, то все его надежды должны быть уничтожены? Что все, о чем он молился, должно быть уничтожено? — Эбенизер снова покачал головой. — Однажды, Доркас, мы встретимся с ним в лучшем месте, чем это, и я хочу, чтобы он поблагодарил меня за то, что я был хорошим и верным сыном.

— Эб?..

— Ключ, сестра, — он снова протянул руку.

— Ты ошибаешься, Эб.

— Ключ!

Она отдала ему ключ и смотрела, как он, яростно дёрнув поводья и свирепо пришпорив правой ногой лошадь, помчался галопом к дому.

Она снова села, перед ней спокойно текла речка, и она поняла, что все её мечты напрасны. Эбенизер не любил её, она не знала, почему, и подозревала, что он наслаждался её страданиями. Эбенизер унаследовал от своего отца больше чем злость, он унаследовал ту же безжалостность, которая была у Мэтью Слайта. Она вспомнила, как нашла десятилетнего Эбенизера в саду с раскрытой книгой Кларка «Мартирология, жизнеописания мучеников». На открытой странице было изображено, как римско — католические священники вспарывают живот мученику протестанту, и она завизжала от гнева, потому что на привязанном к яблоне маленьком котенке Эбенизер копировал пытку с рисунка, разрезав ножом крошечный мягкий живот животного. Она оттащила его от залитого кровью ствола дерева, от воющего котенка, а Эбенизер плевался на неё, царапал и злорадно кричал, что это уже десятый котенок, которого он убил таким же образом. Она заставила себя убить котенка, перерезав маленькое горлышко, чтобы прекратить его мучения, и вспомнила, как смеялся Эбенизер.

А теперь Эбенизер заключил союз с Сэмюэлом Скэммеллом. Её свадебное приданое должно быть разделено между ними, и в этом деле у неё нет права голоса.

У неё в Уирлаттоне ничего не было. Она смотрела, как поток воды энергично и невозмутимо бежал мимо устья озера, и думала, что ей нужно уйти. Ей надо идти вдоль реки, следить, куда она ведёт, и хотя она понимала, что убежать невозможно, также понимала, что оставаться тоже невозможно.

Она встала, грустная, несмотря на яркое полуденное солнце, и медленно пошла к дому.

— «» — «» — «»—

Она вошла через боковой вход, который вел мимо кабинета отца. Лужайка остро пахла свежескошенной травой, солнечный свет был таким ярким, что Смолевка на время ослепла, войдя в тёмный коридор. Она не сразу увидела мужчину, стоящего у двери отцовского кабинета.

— Чресла Христа! Кто ты?

Он схватил её за плечи, прижал к стене, и осклабился, глядя на неё.

— Боже милостивый! Маленькая пуританская служанка. Ну, ну, — пальцем он повернул её подбородок. — Созревший маленький кусочек фрукта.

— Сэр! — это был голос Сэмюэла Скэммелла. Он поспешно вышел из кабинета.

— Сэр, это мисс Слайт. Мы собираемся пожениться!

Мужчина отпустил её, Крупный человек, такой же крупный каким был умерший отец, с уродливым от шрамов лицом. Открытое лицо, жёсткое как свиная кожа, нос сломан. Сбоку на поясе висел меч, на ремне пистолет, он перевёл взгляд со Смолевки на Скэммелла.

— Она твоя?

— Да, сэр! — нервничая, ответил Скэммелл. Мужчина пугал его.

— Только самое лучшее, а? Вот как отвечают на пуританские молитвы и никаких ошибок. Надеюсь, ты понимаешь, как тебе дьявольски повезло. У неё это?

— Нет! — Скэммелл покачал головой. — Правда, нет!

Мужчина пристально посмотрел на Смолевку. — Мы поговорим позднее, мисс. Не убегай.

Она убежала. Она была напугана, его запахом, жестокостью, исходившей от него. Она пошла на конный двор, где пригревало на солнце и села на подставку для посадки на лошадь, позволив котятам подойти к ней. Они крутились вокруг её руки, теплые, мягкие, с острыми коготками, а она смаргивала слезы. Она должна бежать! Ей нужно уйти далеко от этого места, но неизвестно куда. Все равно она должна убежать!

Под аркой во дворе раздались шаги. Она посмотрела налево и увидела того же мужчину. Наверняка, он следил за ней. Он быстро подошел к ней, меч лязгнул о корыто с водой, и прежде чем она двинулась, схватил её за плечо и снова прижал к стене. От него воняло. Кожаный солдатский камзол весь засален. Он улыбнулся, обнажив гнилые с чёрными пятнами зубы.

— Ну, мисс, я проделал этот путь из Лондона, так будьте добры со мной, а?

— Сэр? — она была напугана.

— Где она?

— Где что, сэр? — она попыталась освободиться, но против его огромной силы ничего не могла сделать.

— Чресла бога, женщина! Не играй со мной! — заорал он, больно сжимая ей плечо. И снова улыбнулся. — Маленькая хорошенькая пуританка, а? Потраченная на тот пузырь, — он стоял, улыбаясь, а в это время его правое колено дёрнулось вверх, раздвигая ей ноги и проталкиваясь между бедрами, свободной рукой он схватился за край юбки.

— Достаточно, мистер! — раздался голос справа. Тобиас Хорснелл, конюх, расслабленно стоял в дверном проёме и держал в руке мушкетон, которым убивали больных зверей. — Сомневаюсь, что это будет хорошо, мистер. Отпустите её.

— Ты кто?

— Это как раз я должен спросить, — казалось, Хорснелла совсем не заботила грубость и жестокость этого человека. Он дёрнул ружьем. — Не уберешь от неё руки, понятно, что будет?

Мужчина отступил назад, отпустив её. Отряхнул руки, как будто она была грязной.

— У неё есть то, что мне нужно.

Хорснелл посмотрел на Смолевку. Худой, с жилистыми руками, дочерна загоревшими на солнце. Он не отличался разговорчивостью на домашних молитвах, хотя он один из немногих слуг, умеющий читать, и Смолевка видела, как он старательно проговаривал слова Библии.

— Это правда, мисс Доркас?

— Нет! — она покачала головой. — Я даже не знаю, что это!

— Что это, мистер?

— Печать.

Мужчина, казалось, прикидывал, хватит ли ему времени выхватить пистолет из-под ремня, но Тобиас Хорснелл держал мушкетон наготове. Безразличным голосом он спросил.

— У вас есть печать, мисс Доркас?

— Нет.

— Ну, мистер. Вот ваш ответ. Думаю, вам нужно идти, — мушкетон добавил убедительности к вежливому предложению, и Хорснелл держал ружье наперевес, пока чужак не ушёл со двора. Только потом он опустил дуло и медленно улыбнулся ей.

— Оно не было заряжено, но Господь бережет нас. Надеюсь, вы сказали правду, мисс Доркас.

— Правду.

— Хорошо, хвала Богу. Это безбожный человек, мисс Доркас, и за этими стенами таких людей множество.

При этих словах она нахмурилась. Она не часто разговаривала с Тобиасом Хорснеллом, он не заходил в дом кроме как на молитвы, а теперь, казалось, он предугадал её намерение убежать. Иначе, зачем он обратил её внимание на опасности за пределами Уирлаттона?

Она разгладила воротник своего платья.

— Спасибо.

— Благодарите вашего Господа и Спасителя, мисс. В беспокойные времена он всегда поблизости, — он наклонился, чтобы подобрать и погладить котенка. — Я могу рассказать вам историю о Его милосердии, мисс Доркас.

— И историю о Его возмездии, мистер Хорснелл?

Именно этот вопрос она никогда бы не осмелилась задать своему отцу, а он никогда бы не дал ей ответа, который дал конюх. Он пожал плечами и сказал буднично, как будто говорил о масле для копыт или лопате для навоза.

— Господь любит нас, это все что я знаю. Глупых или умных, мисс Доркас, он любит нас. Вы молитесь, мисс, а ответ будет.

Да, она уже знала ответ, и была слишком слепой чтобы не увидеть его. Она знала, что ей надо делать. Ей нужно сделать то, что не удалось этому чужому мужчине, не удалось её брату, и не удалось Сэмюэлу Скэммеллу. Она должна найти печать и надеяться, что это и есть та дверь, которая ведёт к свободе. Она улыбнулась.

— Молитесь за меня, мистер Хорснелл.

Он улыбнулся в ответ.

— Почти все эти двадцать лет, мисс Доркас, я делал это. Полагаю, и теперь не остановлюсь.

Она найдет печать.

5

Смолевка начала в тот же вечер, объявив, что уберёт беспорядок в кабинете отца, который устроил там чужак. Мужчина ушёл, сказав, что навестит Исаака Блада, хотя на сопроводительном письме, которое привело его в Уирлаттон, стояла подпись самого Блада. Его неистовость и свирепость поисков шокировала Эбенизера и Скэммелла, но он исчез также быстро и таинственно, как и появился. Казалось, печать не существовала.

Скэммелл был доволен, что Смолевка, видимо, избавилась от своей затянувшейся подавленности. Он отпер дверь кабинета и предложил помочь ей. Она покачала головой.

— У тебя ключ от отцовской комнаты?

Он отдал ей ключ. Посмотрел мимо неё на бардак, который она заметила в тот момент, когда мужчина схватил её в коридоре.

— Много работы, моя дорогая.

— Я справлюсь, — она взяла ключ и от кабинета, закрыла дверь и заперлась изнутри.

Почти сразу же она поняла, как ошиблась в своей запальчивости. Эту комнату обыскивали много раз, и вряд ли она найдет, что упустили брат или Скэммелл, но она была внутри, и её переполняло любопытство. Ей никогда не разрешалось заходить в комнату самостоятельно. Отец проводил здесь час за часом, далеко за полночь и, пока она собирала рассыпанные осколки, она думала, что же он здесь делал. Она размышляла, давали ли разбросанные бумаги и книги ключ, нет, не к тайне печати, а к тайне её отца. Почему христианин был сердит всю свою жизнь? Почему он был так зол на Бога, так жесток с его любовью? Стоя посреди комнаты, в которой стойко держался затхлый запах, ей казалось, что это тайна, которую тоже надо раскрыть, если она хотела быть свободной.

Она убирала весь вечер, покинув комнату только раз, чтобы украдкой пробраться на кухню. Взяла два яблока, хлеб и зажженную свечу, которой она могла зажечь толстые свечи на столе отца. Когда она вернулась в кабинет, Скэммелл, молча, стоял у двери и печально созерцал беспорядок. Он ободряюще ей улыбнулся.

— Становится чище.

— Я говорила, что смогу.

Она подождала, когда он уйдет, что он послушно и сделал. Она уже много раз чувствовала к нему жалость. Она была сильнее его и знала, что он приехал в Уирлаттон, ожидая слишком многого, а не просто погрузиться в невзгоды домашнего хозяйства, Она также знала, что до сих пор он желал её. Он неисправимо продолжал смотреть на неё похотливыми глазами, и она понимала, что если выйдет за него, он будет послушным и услужливым мужем. Но обмен своего тела на его угодливость казалось плохой сделкой.

Она зажгла шесть больших свечей и увидела прижатое к стеклу лицо Хозяйки. Хозяйка постучала по стеклу, спрашивая, что она думает делать, но Смолевка просто задёрнула толстые тяжёлые занавеси, заслонив жадное, сердитое лицо. От свечей и закрытых зашторенных окон в комнате стало душно. Она сняла нижнюю юбку, капот, поела, затем опять принялась за свою задачу.

Четверть бумаг представляли собой длинные беспорядочные эссе о Боге. Мэтью Слайт пытался проникнуть в сознание Бога, как Смолевка теперь пыталась постигнуть Мэтью Слайта. Она сидела на полу, скрестив длинные ноги, и хмурилась над его сжатым неразборчивым почерком. Он отчаялся в Боге, как в хозяине, которому невозможно угодить. Смолевка с удивлением читала о его страхе, об отчаянных попытках ублажить своего непримиримого Бога. Но ни строчки не было упомянуто о любви Бога, её не существовало для Мэтью Слайта, существовали только требования.

Большая часть бумаг, казалось, были математическими исследованиями, и она отложила их в сторону, наткнувшись на связку писем, которые обещали быть гораздо более интересными. Читая их, у неё было ощущение, что она подглядывает в чужую жизнь; эти письма уносили её назад к году её рождения, по ним она могла проследить жизнь своих родителей и узнать вещи, о которых они никогда не рассказывали ей.

Первые письма, датированные 1622 годом, поразили её. Письма от родителей её матери к Мэтью и Марте Слайт содержали не только благочестивые советы, но и упреки Мэтью Слайту, что он торговец бедный и должен работать больше, чтобы заслужить благосклонность Бога и преуспевать. В одном письме отказывали занять ему денег, заявив, что уже достаточно было предложено и намекнули, что ему надо проверить свою совесть и посмотреть, не наказывает ли его Бог за какие-либо грехи. В то время, в год её рождения, её родители жили в Дорчестере, где отец, она знала, был торговцем шерстью. Из писем очевидно, достаточно бедным.

Она читала письма, написанные в течение трёх лет, проскакивая абзацы религиозных советов, быстро прочитывая высокопарные новости, которые Джон Прескотт, её дедушка по материнской линии, сообщал из Лондона. Она дошла до письма, в котором Мэтью и Марту поздравляли с рождением сына — «основание великого празднования и счастья для всех нас». Она прервалась, попытавшись поймать ускользавшую мысль, и нахмурилась. Ни в одном письме не было упоминания о ней, кроме как общих обращений к «дитятям».

Письма 1625 года ввели новое для неё имя: Кони. В письме за письмом говорили о Кони: «хороший человек», «деловой человек», «Кони написал вам, мы полагаем», «Вы ответили мистеру Кони? Он заслуживает ответа», но ни в одном письме не было ни малейшего намека на то, почему мистер Кони был «деловым» для Мэтью Слайта или Джона Прескотта. В одном письме, очевидно после того как Мэтью Слайт съездил в Лондон, говорилось о «деле, о котором мы договаривались». Какое бы ни было дело, видно, оно было слишком важным, чтобы поручать его письмам.

После 1626 года прекратились напоминания о неспособности Мэтью Слайта управляться с финансовыми делами. Теперь письма говорили о богатстве Слайта, о «Божьей щедрой благосклонности к вам, за которую мы многократно благодарны», и в одном письме с нетерпением ждали «нашего визита в Уирлаттон». Итак, отец где-то между 1625 и 1626 уехал из Дорчестера. Ей должно быть самое большее три года, и она переезда не помнила. Единственное, что она знала, это Уирлаттон Холл. Она бегло просмотрела ещё одну стопку писем, выискивая ключ к внезапному богатству отца, но нигде не нашла. В один год он был торговцем, едва сводящий концы с концами, и в следующий стал владельцем этого огромного поместья с большим Холлом.

Письмо от 1630 года было написано другой рукой, сообщающей о кончине свекра, и на полях письма Слайт написал лаконичное дополнение о кончине свекрови неделю спустя. Короткое объяснение «чума».

Кто-то громко постучался в дверь. Смолевка положила письма и пробежалась пальцами по распущенным волосам. Стук повторился.

— Кто это?

— Эбенизер. Я хочу войти!

— Нельзя, уходи, — она была наполовину раздета, волосы распущены, и поэтому не могла его впустить.

— Что ты там делаешь?

— Ты знаешь, что я делаю. Прибираю!

— Нет! Я слушал.

— Уходи, Эб! Я читаю Библию.

Она подождала, пока не стихли звуки его шагов и недовольное ворчание, и неохотно поднялась на ноги, чтобы зажечь побольше свечей. Она подумала, что Эбенизер может попытаться пробраться в комнату через окно или шпионить за ней через щель в занавесках. В темноте ночи она встала между занавеской и окном, чтобы посмотреть, приведет ли любопытство Эбенизера в сад. В темноте продула свой крик сова, над лужайкой носились летучие мыши, но Эбенизер не появлялся. Она подождала, прислушиваясь, но ничего не услышала. Она вспомнила, как в детстве она много-много раз лежала ночью в холодной кровати без сна, слушая, как становятся громче раздражительные голоса в доме, и детским чутьем понимала, что после ссоры родители выместят свою злобу на ней.

Письма не сказали ей ничего, не предложили никакого объяснения, не упомянули про печать. Остались бумаги, касающиеся математических расчетов, она устало их разложила и снова погрузилась в чтение. Именно над ними видно Мэтью Слайт сидел долгими ночами, именно они заставляли его терзаться в упорной молитве своему Богу. Она с изумлением смотрела на его работу.

Отец верил, что Библия содержит два послания; первое открывается каждому, кто проявляет интерес к чтению, второе спрятано среди чисел, замаскированных в тексте. Как все алхимики старались превратить ртуть в золото, так и Мэтью Слайт старался проникнуть в Божий замысел из Писания.

«Возблагодари за это», начиналась одна страница, и Смолевка увидела, что он начал работу с книги Откровений, где число зверя, антихриста, папы римского, представлялось как 666. Он старался разделить его на двенадцать, что было невозможно, и остался довольным. Двенадцать, казалось, благочестивым числом, и действительно четырнадцатая глава Откровений говорит, что 144 000 человек будут стоять на горе Сион, и отец возбужденно разделил его на двенадцать (апостолов и поколений Бога) и получил ответ 12 000. По каким-то причинам это показалось значительным, поскольку он подчеркнул число двенадцать раз, и продолжил деления. На три, число Троицы, на четыре «поскольку это число концов света» и на шесть, просто описанное как «половина двенадцати».

Но каждому успеху сопутствовала ужасная неудача. Книга пророка Даниила предсказала конец света, кощунство через 2 990 дней после «последнего жертвоприношения». Мэтью Слайт боролся с этим числом и ничего не получил, оно сохраняло свою тайную невредимость, в отчаянии он скопировал строфы из этой же главы Даниила, выражающие крушение иллюзий: «ибо закрыты и запечатаны слова сии до последнего времени»

Запечатаны. Она пожала плечами и улыбнулась при этом слове. Для её отца оно не было важным, вместо него он подчеркнул слова «закрыты». Она нахмурилась, забыла про бумагу, потому что что-то мелькнуло в памяти, что-то, чего она не могла вытащить и произнесла слова вслух «закрыты, закрыты». Она чувствовала себя, как наверняка чувствовал себя Тоби Лазендер, пальцами ощущая давление в холодной воде и понимая, что между рук скользит рыба, но никак не могла вспомнить. Закрыты.

Кони, Ковенант, закрыты.

Она потерла виски и постаралась извлечь из слов скрытое значение, точно также как её отец боролся с числами в Библии. Но чем больше она думала, тем сильнее ответ ускользал. Закрыты? Почему это её мучает?

Она встала, раздвинула занавески и открыла одно из двух окон. В лунном свете бледнела лужайка, чернела изгородь, и на небе виднелись мазки звезд. Закрыты. Стояла тишина, дом весь спал, и опять вдали проухала сова, охотившаяся в буковой роще. Кони, Ковенант, закрыты.

Внезапно она подумала о Тоби Лазендере и четко увидела его лицо, которое не могла вспомнить неделями. Она улыбнулась в темноту, ей так хотелось немедленно убежать, и подумала, что именно к нему она убежала бы. Возможно, он помнил её, но даже если нет, наверняка он бы помог, поскольку он добрый, великодушный и друг, хоть и был им один день. Затем опять почувствовала безнадёжность этого намерения. Как она сможет добраться до Лондона без денег?

Она вздохнула, закрыла окно и внезапно застыла. Закрыты. Она вспомнила! Она вспомнила похороны матери четыре года назад и вспомнила плач с женской скамьи, долгую, долгую проповедь Преданного-до-Смерти Херви, в которой он приравнивал Марту Слайт к Марте из Библии и также вспомнила слова «закрыты». Её отец молился на похоронах, молился импровизированной молитвой, в которой он тягался с Богом, и в своей молитве он произнес это слово. В том, что он его сказал, не было ничего особенного, но она вспомнила, как он его сказал.

Прямо перед этим словом он сделал паузу. Эхо его голоса затихло где-то между каменных колонн, и среди собравшихся возникло замешательство, потому что все подумали, что Мэтью Слайт потерял самообладание. Молчание затянулось. Он сказал что-то наподобие «её жизнь на этой земле закончилась, её дела…», затем замолчал, и все смутились. Она вспомнила ноги, шаркающие по полу, рыдания Хозяйки, а она подняла голову, чтобы взглянуть на отца. Его лицо было повернуто к лучам, один кулак поднят и в затянувшейся тишине она поняла, что он не рыдает. Он просто потерял ход мыслей. И ничего больше. Она увидела, как он потряс массивной головой и закончил предложение простым словом «закрыты».

И все. В то время её показалось это странным, как будто какие-то остатки жизни матери закрыли в шкафу с посудой. Она слабо помнила похороны, кроме пения печальных слов возле сырой могилы, и снега, кружившегося над высокой крышей. Закрыты.

Оставалось совсем немного, ещё были письма от родителей Марты Слайт и Кони. Кем бы он ни был, он появился в их жизни как раз в то время, когда Мэтью Слайт разбогател, и она задалась вопросом, может печать, тайна печати спрятана не здесь, а в комнате матери. Все ещё закрыта? Ждет?

Она быстро оделась, погасила свечи и повернула ключ в замке. Он скрипнул, поддавшись, и Смолевка замерла, но из коридора не раздалось ни звука. Ей надо поискать наверху, в спальне родителей, пустовавшей в ожидании её свадьбы со Скэммеллом, все были уверены, что она состоится до её дня рождения в октябре.

Все слуги, кроме Хозяйки, спали в дальнем крыле дома, где находилась и спальня Смолевки. Комната Скэммелла находилась над главным входом, и она слышала его храп, когда замирала на верхних ступеньках. Ближе всех спала Хозяйка, в комнате, дверь которой открывалась прямо в гардеробную матери, и Смолевка понимала, что ей надо передвигаться чрезвычайно бесшумно. Хозяйка могла проснуться от малейшего звука и появиться, свирепая от злости, чтобы выставить злоумышленника. Разувшись, Смолевка прокралась по короткому коридорчику в большую безмолвную комнату, где раньше на большой несчастливой кровати спали её родители.

В комнате пахло воском. Кровать была покрыта тяжелой льняной простыней, собравшейся складками там, где тёмный балдахин держали шесты. Справа от неё была гардеробная отца, слева — матери, и она колебалась.

Было темно. Она пожалела, что не принесла свечи, но занавески были открыты и глаза медленно привыкли к сумраку. Она слышала собственное дыхание. Каждый звук, который она делала, казался значительным: шорох юбок, тихое шарканье ног в чулках по деревянному полу.

Она посмотрела направо, слыша даже, как волосы шелестят на её плечах, гардеробная отца была перевернута вверх дном. Кто-то уже побывал здесь до неё, выпотрошил сундук и скинул одежду с полок. Она подозревала, что комната матери подверглась такому же обращению. Дверь в неё была приоткрыта.

Она медленно пошла к ней, стараясь ступать невесомо и замирая при малейшем скрипе половицы. Дотянувшись рукой до двери, толкнула, и дверь, качнувшись, тяжело, безмолвно открылась.

Лунный свет освещал комнату. Дверь в дальней стене вела прямиком в спальню Хозяйки. Она была закрыта. Если кто-то и обыскивал эту комнату, то сделал это аккуратно, или, что наиболее вероятно, Хозяйка прибрала после него. Пока эта комната использовалась в качестве кладовой для хранения тяжёлых льняных простыней, в лунном свете бледнеющих на полках. Пахло рутой, которая, по словам Хозяйки, отгоняла моль.

Закрыты. Возле стены стоял большой сундук матери, крышка открыта.

Смолевка нервничала. Прислушалась. Она слышал скрип балок старого дома, слышала собственное дыхание, слышала далекое приглушенное грохотание храпа Скэммелла.

Она была близко, знала, что близко. Вспомнила, как в детстве на кухонном дворе она со старой поварихой Агнес играла в «холодно — горячо», Смолевка чувствовала тот момент, когда наступало горячо. И сквозь года она внезапно услышала голос Агнес: «Ты сгоришь, детка, ты слишком близко! Смотри, детка! Ты продолжаешь!»

Она замерла. Это обостренные инстинкты, вызванные долгим погружением в отцовские бумаги, привели её в эту комнату. Она представила себя на его месте. Что бы она сделала?

Тайное место. Закрыты. И тут её осенило, внезапно она снова услышала отцовский голос. До того как Преданный-До-Смерти приехал в уирлаттонский приход, отец каждое воскресенье читал проповеди всему семейству, и вот одна из них вспомнилась. Это была обычная двухчасовая проповедь, прислуга и семейство неподвижно сидели на жестких скамьях, пока он читал. Она вспомнила, что проповедь была посвящена тайным местам человеческого сердца. Недостаточно, говорил отец, быть христианином внешне, усердно молясь и много давая, потому что в сердце человека существуют тайные места, где может затаиться зло. Именно в эти места смотрит Господь.

Это похоже, поучал Мэтью Слайт, на крепкий ящик. Когда крышка открыта, ночью вор увидит только простой сундук, но владелец знает, что на дне сундука есть потайное место. Владелец — Бог, и он знает, что находится в скрытой части жизни каждого человека. Смолевка вспомнила эту историю и медленно повернулась, зная, что отец брал свои рассказы и примеры из собственной жизни.

Это мог быть только его собственный сундук, и Смолевка, ступая мягко как ночь, как вор в темноте, вошла в комнату, полную разбросанной одежды, вытащила из огромного деревянного сундука скомканное белье и свалила на пол в огромную кучу.

Она обследовала пустой деревянный ящик, но, не находя ничего, постоянно слышала голос с кухонного двора. «Смотри, детка!»

Она попыталась поднять сундук, но он был невероятно тяжёлый, и тогда она осмотрела его углы, надавливая на каждую дырку в дереве. Ничего не двигалось, ничего не поддавалось, но она знала, что у неё — тепло.

В конечном итоге все оказалось просто. Основание сундука было окружено толстым плинтусом из полированного дерева, который она дёрнула и оттолкнула. Затем подумала, что, может, будет легче поднять сундук с одного конца, подсунув под него огромный отцовский башмак и таким образом проверить основание сундука. Она на цыпочках пошла к правой стороне огромного сундука, отпихнув с дороги валявшиеся бриджи отца, и увидела, что в темноте комнаты она что-то пропустила. Это была ручка, вырезанная в плинтусе, вероятно, чтобы облегчить подъем тяжелого сундука, она опустилась перед ней на колени, схватилась за ручку и постаралась ещё раз поднять сундук.

Он не сдвинулся. Он просто был очень тяжёлым, но сдвинулся плинтус. Крохотный кусочек, но она поняла, что не обманулась, и потащила снова, и снова почувствовала слабое движение.

Сзади неё было маленькое окно, деревянные ставни открыты, и она заметила, что небо стало светлеть. Скоро должен наступить рассвет.

Она нахмурилась, пока обследовала кусок плинтуса с вырезанной ручкой, на неё навалилась усталость, Плинтус двинулся, но ничего не открылось, она дёрнула опять, понимая, что её усилия бесполезны, и попыталась придумать, что же делать дальше.

Смолевка всунула руку в отверстие и пальцами ощупала заднюю часть плинтуса. Там было что-то холодное, что-то металлическое, длинными пальцами она обследовала металл, нашла кольцо и дёрнула за него.

Она услышала звук соскользнувшей открывшейся задвижки. Замерла, подумав, что из спальни Хозяйки раздался негромкий звук, но все было тихо.

Сердце у Смолевки колотилось так же, как когда она заходила голая в воду.

Она опять схватилась за ручку, потянула, и в это время плинтус легко двинулся, выскользнув, как передняя панель мелкого потайного ящичка, пронзительно заскрипели полозья. Смолевка замерла.

Она закусила губы, закрыла глаза, как будто эти действия могли уменьшить шум, и потянула снова.

Ящик открылся. Потайное место отца нашлось. Она встала на колени, но не для того, чтобы осмотреть содержимое, а подождать, не зашевелится ли кто-нибудь в доме.

Во дворе пропели первые птицы. Скоро проснется Уирлаттон, и эта мысль заставила её поторопиться.

В ящике было два свертка. Она подняла первый. Услышав звук монет, она догадалась, что это был тайный отцовский запас денег. Во многих домах, даже в самых бедных, старались отложить небольшую сумму денег на случай тяжёлых времен. Агнес рассказывала, что её мать держала кожаный кошелек с двумя золотыми монетами под краем соломенной крыши, а этот тяжёлый мешочек был запасом Мэтью Слайта. Она положила сверток на одну из его рубашек и взяла второй, меньше и легче.

Затаив дыхание, она задвинула ящичек обратно. Не нужно никому знать, что она была здесь. Пальцами нашла кольцо задвижки, толкнула, и сундук выглядел как прежде.

Где-то лязгнуло о камень ведро; она услышала скрип и оханье насоса во дворе и поняла, что Уирлаттон сейчас проснется. Завернула в рубашку оба свертка, выскользнула из комнаты и тихо пошла в свою спальню.

— «» — «» — «»—

В кошельке оказалось пятьдесят фунтов, гораздо большая сумма, чем большинство людей могли даже мечтать. Пятьдесят золотых фунтов, каждый с изображением головы короля Якова, она смотрела на деньги на туалетном столике и понимала, что теперь может бежать. Она улыбнулась при мысли, что деньги, которые отец хранил на случай бедствия, помогут бежать ей из Уирлаттона. Осторожно, медленно она положила деньги обратно в кошелек, кладя каждый тяжёлый кусочек золота по очереди, чтобы шум не разбудил никого из слуг.

Второй сверток был перевязан шнурком. Она разрезала узел своими ножницами для шитья и развернула старую желтую ткань, хранившую отцовский секрет.

Внутри была пара перчаток.

Нахмурившись, она взяла их, заметив, что в свертке есть ещё два предмета. Перчатки были сшиты из кружева, изысканного и красивого, хрупкого как тростинка, и видеть их в пуританском доме было так же невероятно, как и карточную игру пьяных. Это были женские перчатки, сшитые для кого-то с длинными тонкими руками, Смолевка осторожно надела одну из них и вытянула руку в перчатке к окну. Перчатка была старая и жёлтоватая, но все ещё прекрасная. На запястье по кругу были пришиты маленькие жемчужинки. Казалось что рука одетая в перчатку принадлежит кому-то другому. Она никогда не носила ничего красивого, ничего нарядного и смотрела на одетую в кружево руку, улыбаясь произведенному эффекту. Она не могла понять, почему такое прекрасное должно считаться грешным.

Смолевка осторожно сняла перчатку, сложив её как прежде, и взяла другой предмет. Это был кусок пергамента, сгибы его потрескались и засохли, она очень боялась, что бумага порвется, когда будет разворачивать. Это было письмо, написанное витиеватым и четким почерком. Сев на подоконник, она прочитала.

«Иудей отправил тебе драгоценность, извести меня, получил или нет. Это очень важно. Я долго работал над этим, и его власть будет в твоем распоряжении, по крайней мере, пока девочке не исполнится двадцать пять лет. Ковенант в безопасности, пока в безопасности драгоценность.

Очень важно, чтобы ты прислал оттиск Печати на имя, которое я тебе укажу, и я настоятельно требую, чтобы ты пометил Печать лично, чтобы нас не обманула фальшивая печать. Мы не видели Печати Аретайна и Лопеза, хотя они видели наши, и эту уловку с тайной меткой я сделал частью нашего Соглашения. Не подведи меня в этом.

Хорошо охраняй драгоценность. Это ключ к великому Богатству и хотя также требуются другие Печати, ты можешь быть уверен, что однажды к этой Драгоценности будут стремиться.

Перчатки эти — девушки Прескоттов. Можешь взять их.

Охраняй драгоценность».

И было подписано: Гренвил Кони.

Кони, Ковенант. Она перечитала письмо ещё раз, «пока девочке не исполнится двадцать пять» должно быть относиться к ней. Исаак Блад говорил, что все средства Ковенанта будут её в двадцать пять лет, если она не выйдет замуж. «Девушка Прескоттов» должно быть её собственная мать, Марта Слайт, которая в девичестве была Прескотт, но Смолевка не могла вообразить, чтобы её толстая озлобленная мать обладала когда-либо кружевными перчатками. Она взяла одну перчатку, посмотрела на жемчужины на запястье и задалась вопросом, с какой тайной её мать владела ими.

Письмо только задавало новые загадки, а не разгадывало старые. «Аретайн и Лопез», кто бы они ни были, их имена ничего не говорили Смолевке. «Ты можешь быть уверен что однажды к этой Драгоценности будут стремиться». Это осуществилось. Эбенизер и Скэммелл обшарили весь дом, из Лондона приехал странный человек и пихал свою ногу между её бедрами и все ради последнего предмета в пакете.

Гренвиль Кони в своём письме описывал печать как драгоценность. Она подняла её, удивленная её весом. Драгоценность была сделана из золота, висела на золотой цепочке, её можно было носить как колье, а Смолевка, воспитанная в строгости отцовской религии, никогда не видела предмета такой красоты.

Украшение представляло собой золотой цилиндр, окаймленный крошечными, сверкающими как звезды, камушками, красными как огонь. Вся подвеска была размером с её большой палец.

В основании цилиндра была печать более тусклого, чем золото, цвета, и она полагала, что печать сделана из стали. Её вырезал какой-то ремесленник, превративший печать в произведение искусства, такое красивое, как сама золотая подвеска.

Свет заливал кукурузные поля, сверкая тонкой серебряной полоской на изгибе реки далеко на севере, Смолевка держала цилиндр печатью вверх, подставляя её под лучи солнца.

Печать обрамлял богато украшенный ободок. В центре печати — вырезанный топор с коротким обухом и широким лезвием, с каждой стороны обуха были надписи маленькими буквами в зеркальном отражении: «Св. Мэтью»

Это — Печать Святого Матфея, демонстрирующая топор, которым, как гласит легенда, рубили головы последователей.

Она ощупывала тяжёлый золотой слиток, размышляя и разглядывая его в своих руках, и, также как с плинтусом, ей показалось, что печать в руках поддалась. Она нахмурилась, стараясь повторить то, что только что сделала, и поняла, что печать состоит из двух частей, а соединение хитро скрыто под каймой из драгоценных камней. Она раскрутила две половинки.

Половинка цилиндра, на которой была печать Святого Матфея, легла в правую руку. Вторую часть она подняла на свет. Половинка на длинной цепочке хранила секрет.

Внутри цилиндра находилась крошечная резная фигурка, — фигурка, сделанная с исключительным мастерством и отлитая из серебра, золотой цилиндр скрывал крошечную серебряную статуэтку. Статуэтка потрясла её. Она видела символ древней власти, символ всего, чего её учили ненавидеть, и этот символ находился в этом доме. Отец ненавидел это, но хранил, и Смолевка уставилась на него, очарованная и подавленная. Перед ней было распятие.

Распятие из серебра в цилиндре из золота, печать, вделанная в драгоценность, ключ к великому богатству. Она посмотрела на письмо ещё раз, обратив внимание на настоятельную просьбу к Мэтью Слайту пометить печать. Она подняла драгоценность на свет и увидела, что отец процарапал линию на лезвии топора. Чтобы предотвратить подделку, говорилось в письме, но кто был тот человек, которому надо было отправить отпечаток? Кто такой Аретайн? Лопез? Найдя печать, она нашла и новые тайны, понимая, что в Уирлаттоне ответов нет.

Ответы должны быть в Лондоне. Письмо подписано Гренвиль Кони, и ниже он просто написал «Лондон».

Лондон. Она никогда не была в городе, а тем более в столице. Она даже не была уверена, которая из дорог в Уирлаттоне ведёт в Лондон.

Гренвиль Кони, кто бы он ни был, находился в Лондоне, и Тоби Лазендер точно находился в Лондоне, Смолевка посмотрела на стол и наткнулась взглядом на кожаный кошелек с отцовским запасом золота. Он отвезет её в Лондон! Она сжала сокровище в руках, посмотрела на залитую солнечным светом долину и почувствовала, как внутри неё растет возбуждение. Она убежит, прочь от Эбенизера и Скэммелла, от Хозяйки и Уирлаттона, от всех людей, которые хотели сокрушить её и превратить в ту, кем она не хотела быть. Она уедет в Лондон.

ЧАСТЬ ВТОРАЯ Печать Святого Марка

6

Сэр Джордж Лазендер, отец Тоби, волновался всегда.

Друзья считали его человеком, который постоянно обо всем беспокоится, даже почему мясо плохо снимается с кости, но когда закончился август 1643-го, сэр Джордж имел настоящие причины для беспокойства.

Он надеялся, что хоть утром можно забыть про проблемы. У причала Приви Стэйерс нанял лодку и отправился в центр. Он хотел удовлетворить свою страсть к книгам и остановился в районе Собора Святого Павла, но пока его сердце было не там.

— Сэр Джордж! — продавец книг боком вышел из-за прилавка.

— Прекрасный день, сэр Джордж!

Сэр Джордж, учтиво, как всегда дотронулся до края шляпы в ответ на приветствие продавца.

— Мистер Берд, надеюсь, у вас все в порядке?

— Да, сэр, хотя торговля идет неважно, действительно неважно, Сэр Джордж. Все так плохо.

Сэр Джордж наугад взял со стола книгу. Он не мог выносить длинных рассуждений о новых налогах, которые наложил Парламент, и за которые, он как член Палаты Общин, частично нес вину. Но игнорировать продавца невежливо, поэтому он помахал на безоблачное небо:

— Погода на нашей стороне, мистер Берд.

— Благодарю Бога, что нет дождя, сэр Джордж, — хотя у Берда не было необходимости укрывать свои столы холщовым навесом. — Плохие новости из Бристоля, сэр Джордж.

— Да.

Сэр Джордж открыл книгу и смотрел, не глядя, на страницы. Ещё меньше, чем рассуждать о торговле, он хотел рассуждать о войне. Именно война была причиной его основного беспокойства.

— Не буду мешать вам читать, сэр Джордж, — мистер Берд, к счастью намёк понял.

— Этот экземпляр немного подпорчен, сэр Джордж, но все-таки, я думаю, одну крону он стоит.

— Хорошо, хорошо, — рассеянно сказал Сэр Джордж. Он обнаружил, что читает «Орландо Фюриосо» в переводе Харингтона, книгу, которая у него есть уже двадцать лет, но спрятав нос в поэму, он может избежать приветствий многих друзей и знакомых, которые часто подходят к книжным прилавкам возле Святого Павла.

Король взял Бристоль, и этот факт очень странным образом беспокоил сэра Джорджа. Он переживал, что если, как предсказывали, роялисты получат преимущество в гражданской войне, и если сейчас сэр Джордж сменит свою приверженность, то многие скажут, что он сделал это от страха, трусливо оставил Парламент, чтобы присоединиться к победившей стороне, а это было неправдой.

Сэр Джордж хотел сменить свою приверженность, но по причинам, не имеющим ничего общего с взятием Бристоля.

Война началась в прошлом году, и сэр Джордж как верный сторонник Парламента тогда не имел никаких сомнений. Его достаточно сильно оскорбляло, что король Карл применял незаконное взимание налогов, но обида стала личной, когда король принудил к ссудам своих богатых подданных. Ссуды никогда не возвращались, Сэр Джордж знал это точно, он был среди тех, кого обокрал монарх.

Спор между королём и Парламентом незаметно перешел в войну. Сэр Джордж продолжал поддерживать Парламент, но только по личной причине: королевством должны управлять законы, и ни один человек, даже король Англии, не должен быть выше закона. Эти взгляды удовлетворяли сэра Джорджа, укрепляли его возражения, а теперь он понимал, что меняет свою позицию. Он будет поддерживать короля против Парламента.

Он перешел к другой огромной колонне средневекового собора и прислонился к нагретому солнцем камню. Это не он меняется, думал сэр Джордж, это меняются причины. Он поддержал бунт, убежденный, что это политическая борьба, война, чтобы решить, как управлять страной, но, открыв ворота битвы, Парламент выпустил на волю несметное количество чудовищ. Чудовища прикрылись религиозными очертаниями.

Сэр Джордж Лазендер был протестантом, решительный в защите своей веры, но у него было мало времени разбираться в разных рантерах, людях пятой монархии, анабаптистах, фамилистах, морталистах и других странных сектах, которые внезапно возникли из ниоткуда, проповедующие свои собственные революционные религиозные течения. Фанатизм поглотил Лондон. Лишь два дня назад он видел неистовую голую женщину, марширующую по Стрэнду и проповедующую секту рантистов, а самое отвратительное — люди принимают такой бред всерьез! И наряду с религиозным сумасбродством, что само по себе могло быть безвредным, появились более коварные политические требования.

Парламент заявлял, что он борется только против советников короля. Сэр Джордж понимал, что это абсурд, но это заявление создавало бунту Парламента легальное прикрытие. Цель Парламента — восстановить короля на троне в Уайтхолле, троне, который педантично хранили для его возвращения, и заставить его управлять Англией с помощью и в согласии с Парламентом. Тогда были бы огромные перемены. Пришлось бы уйти епископам и архиепископам, так что Церковь Англии будет больше протестантской, и хотя сэра Джорджа лично епископы не оскорбляли, он охотно пожертвовал бы ими, если бы это подразумевало правление короля согласно законам, а не причудам. Но сэр Джордж больше не верил, что Парламент, победив короля, сможет контролировать победу.

Фанатики разжигали восстание, изменяя его. Они требовали не только упразднение епископов, но также упразднения короля. Люди проповедовали конец собственности и привилегий, и сэр Джордж с ужасом вспоминал популярные в прошлом году стишки:

Мы знать научим, как согнуться,
И все пригнем дворянство.

Сэр Джордж — джентльмен, и его старший ребенок, Анна, была замужем за графом Флитским, дворянином по происхождению. Граф Флитский, добропорядочный пуританин, полагал, что фанатиков можно сдержать, но сэр Джордж больше так не думал. Он не мог поддерживать дело, которое, в конце концов, разрушит его и его детей, и поэтому неохотно, но все же решил бороться против этого. Он уедет из Лондона. Он упакует свои любимые книги, серебро, оловянную посуду и мебель, покинет Лондон и Парламент и вернётся в замок Лазен.

Он будет скучать по Лондону. Он отвернулся от Хэрингтона и нежно посмотрел на окрестности собора. Сюда приходила безработная прислуга искать новых хозяев, здесь книжные торговцы размещали свои прилавки, и здесь под крестом Святого Павла читали злобные проповеди. Здесь бурлила жизнь, краски, движение и толпы людей, и сэру Джорджу будет этого не хватать. Он любил ощущение жизни в Лондоне, его переполненные улицы, нескончаемый шум, долгие беседы, ощущение, что дела совершаются, потому что должны совершаться. Ему будет не хватать политики, смеха и дома возле Чэринг Кросс, откуда с одной стороны были видны зеленые поля, а с другой — задымленное сердце огромного города. А также Лондон был сердцем Парламентского бунта, и он не мог остаться, если сменит взгляды.

— Сэр Джордж! Сэр Джордж! — раздался голос со стороны Ладгейт Хилл. — Сэр Джордж!

Неохотно он положил книгу обратно на стол. От этого человека он не мог отмахнуться, притворяясь, что читает.

— Мой дорогой Джон!

Только минуту назад он думал о своём зяте, графе Флитском и теперь сам граф, раскрасневшийся и потный, проталкивался через полуденную толпу.

— Сэр Джордж! — он закричал снова, боясь, что тесть сейчас исчезнет.

Сэру Джорджу было пятьдесят пять, по мнению своих коллег достаточно много, но, несмотря на возраст, он оставался наблюдательным и активным. Волосы его побелели, но в лице сохранилась та живость, которая делала его моложе своих лет. Граф Флитский, несмотря на разницу в двадцать лет, выглядел как обременённый человек, живущий впереди своего времени. Человеком он был серьёзным, и даже, Сэр Джордж подозревал, очень нудным. Как многие аристократы, он был убежденным пуританином, поддерживающим Парламент.

— Я подумал, что смогу найти вас здесь, отец. Я приехал из Уайтхолла.

Это звучало как жалоба. Сэр Джордж улыбнулся.

— Всегда приятно видеть тебя, Джон.

— Нам надо поговорить, сэр Джордж, дело чрезвычайной важности.

— Понятно.

Сэр Джордж посмотрел вокруг, зная, что граф не захочет разговаривать в таком людном месте из боязни быть услышанным. Без желания сэр Джордж предложил взять лодку и поехать обратно в Уайтхолл. Странно, думал сэр Джордж, что никто не принимает во внимание лодочников, которые тоже могут подслушивать

Они прошли к пристани у Святого Павла, вниз по круто спускающейся улице, шумной от торговцев и затенённой нависающими верхними этажами домов с висевшим между ними постиранным бельём. Встали в очередь, ожидающую перевозчиков, держась правой стороны, так как им нужна была двухвесельная лодка, а не с одним веслом, больше подходящим для одного пассажира. Граф Флитский нахмурился при задержке. Он был деятельным человеком и готовился через неделю выехать на войну на запад страны. Сэр Джордж не мог представить своего дородного самодовольного зятя во главе армии, но оставил своё недоверие при себе.

Очередь стала уменьшаться, и они продвинулись вниз по набережной. Сэр Джордж посмотрел налево на освещённый ряд домов Лондонского моста. Как жаль, думал он, что дома, сгоревшие на конце моста со стороны города, так и не были отстроены, поэтому с той стороны вид у моста был какой-то кривобокий, но сам мост с домами, магазинами, дворцом и часовней построенный над широкой рекой до сих пор был знаменитостью в Европе. Сэр Джордж ощущал грусть потери. Он будет скучать по солнцу, сверкающему на Темзе, по реке, переполненной лодками, по горизонту в зарослях мачт под мостом

— Куда ехать, джентльмены? — прокричал в их адрес весёлый голос, граф помог сэру Джорджу войти в лодку.

— Приви Стэйерс! — граф Флитский старался говорить солидно, чтобы было понятно, что у него дело чрезвычайной важности.

Лодочник развернул лодку, налег на весла, и маленькое суденышко поднялось в потоке. Сэр Джордж посмотрел на зятя.

— Ты хотел поговорить, Джон?

— Это по поводу Тоби, сэр Джордж.

— А, понятно, — сэр Джордж давно беспокоился, что граф может догадаться о его колеблющейся лояльности, но вместо этого он решил поговорить о другой заботе сэра Джорджа, его сыне. — Что он сделал?

— А Вы не знаете?

Сэр Джордж сдвинул на затылок свою простую шляпу, подставив лоб солнцу. Справа от него лондонская стена заканчивалась замком Бейнарда, позади которого был старый театр Блэкфрайр. Сэр Джордж решил, что наивность лучшая защита против графа.

— Тоби? Он в гостинице Грея, ты знаешь, где это. Я думаю, ему следует подучить юриспруденцию, Джон, чтобы хорошо ориентироваться в этом позднее. Но имей в виду, я думаю, что ему это неинтересно. Да, совсем неинтересно. И поэтому он буйный, я тоже когда-то буянил, — он посмотрел на зятя. — Молодые люди должны быть буйными.

Граф Флитский нахмурился.

— Простите меня, сэр Джордж, но разговор не о том, что он буйный, — вода брызнула на его пальто, и он безуспешно похлопал на черной ткани. — Боюсь, вы не обрадуетесь, отец, — граф явно страдал от необходимости сообщать неприятные новости.

Сэр Джордж мягко сказал:

— Я весь в ожидании.

— Несомненно, несомненно, — энергично кивнул граф и затем решительно сказал:

— Ваш сын, сэр Джордж, активно поддерживает наших врагов. Он отрицает это, но на самом деле поддерживает, — граф говорил нудно, тыкая пальцем в колено, как будто подчеркивая свои слова. — Если о его деятельности станет известно компетентным властям, он будет арестован, и безусловно, посажен в тюрьму.

— Да, — опять спокойным голосом ответил сэр Джордж. Отвернувшись, он посмотрел на толпу людей, ожидающих лодки на пристани Темпл Стэйерз. Сэр Джордж знал о деятельности Тоби, сын сам рассказал ему, но каким же образом об этом узнал граф Флитский? — Вижу, ты в этом уверен, Джон?

— К сожалению да, — граф Флитский был искренне расстроен, что принес плохие новости. — И боюсь, что это абсолютно так.

— Тогда тебе лучше всё рассказать мне.

Граф начал с самого начала и, как боялся сэр Джордж, педантично описал всю деятельность Тоби. Все было так, как знал сэр Джордж. Тоби оказался втянутым в тайный сговор с роялистами, сговор, который, сэр Джордж был уверен, обречен на провал. Его затеяли богатые купцы Лондона, не поддерживающие Парламент, их дела не позволяли покинуть город. Некоторые отправили королю в Оксфорд послание, в котором говорилось, что если он попросит, в центре Лондона соберутся люди, чтобы объявить о его условиях. Они планировали восстание против восставших, бунт в сердце Лондона, и сэр Джордж знал, что Тоби отвечал за выявление точных сил и выяснение, сколько людей поддерживает купцов-роялистов.

Сэр Джордж уже все знал, Тоби рассказал. Между отцом и сыном были уважительные и сердечные отношения, и хотя сэр Джордж не полностью одобрял тайную деятельность Тоби, но из-за своей неопределённой лояльности он не мог найти в себе силы препятствовать этому.

Граф Флитский с серьёзным выражением лица повернулся к сэру Джорджу.

— Один из людей, с кем разговаривал Тоби, имеет секретаря, человека, убежденного в боге и этот секретарь доложил об этом священнику конгрегации. Священник, зная о моих родственных отношениях с вами, рассказал о неприятностях мне. А я вынужден прийти к вам.

— Я благодарен тебе за это, — сэр Джордж был искренен. — Это ставит тебя в неловкое положение, Джон.

На большой излучине лодка повернула на юг. Слева оставалось заброшенное неряшливое болото Ламбета, справа богатые дома Стрэнда. Граф понизил голос:

— В ближайшее время я должен прореагировать, сэр Джордж, должен.

— Конечно, должен, — сэр Джордж знал, что его зять, честный человек, должен в ближайшие дни доложить об этом соответствующим властям.

— Сколько есть времени, Джон?

Граф помолчал немного. Лодка направлялась к берегу Суррей, где течение было тише, но лодочник начал широкий разворот, который должен плавно принести их по низу течения к Приви Стэйрз в Уайтхолле. Граф нахмурился, посмотрев на своё сырое пальто.

— Я должен доложить об этом не позднее следующего Дня Господня.

До воскресенья остается шесть дней.

— Спасибо, Джон.

Шесть дней, чтобы выпроводить Тоби из Лондона и отправить его в безопасный Лазен Касл. При этой мысли сэр Джорж улыбнулся. Его жена, внушительная леди Маргарет, будет только рада смене лояльности мужа. И бесспорно, она всем сердцем одобрит тайную деятельность сына в поддержку короля.

Сэр Джордж оплатил поездку и выбрался на причал. Он шагал рядом со своим высоким зятем прямо по дороге идущей мимо королевского дворца, под аркой к Кинг Стрит.

— Я домой, Джон.

— А я в Вестминстер.

— Зайдешь пообедать перед отъездом из Лондона?

— Конечно.

— Хорошо, хорошо, — сэр Джордж посмотрел на голубое небо над Бэнкетинг Холлом. — Надеюсь, погода ещё постоит.

— Хороший урожай будет, да.

Они расстались, сэр Джордж медленно пошёл домой. Уайтхолл никогда не выглядел лучше. Он будет скучать по нему, хотя и осознавал удовольствие от воссоединения с леди Маргарет в Лазене. Его жена, которую он, сэр Джордж, очень любил, отказалась ехать с ним в Лондон, сказав, что Лондон — змеиное логово юристов, воров и политиков. Сэр Джордж не любил находиться в стороне от столицы. Возможно поэтому, признавался он себе с улыбкой, его брак такой удачный. Леди Маргарет любила его из Дорсета, а он любил её из Лондона.

Он перешел дорогу, чтобы избежать встречи с неистовым пуританином, членом палаты Общин, полным решимости задержать его на целых двадцать минут, чтобы рассказать последние сплетни о флирте короля с римскими католиками. Сэр Джордж коснулся шляпы в ответ на приветствие сэра Гренвиля Кони, проезжавшего мимо в своей карете. Сэр Гренвиль, очень влиятельный человек в глубинных советах Парламента и казначей половины восставшей армии. У сэра Джорджа было необъяснимое ощущение, что сэр Гренвиль, улыбаясь, одним взглядом из кареты угадал, что сэр Джордж колеблется в своей приверженности.

У Чаринг Кросс на стороне королевских конюшен сэр Джордж остановился, потому что дорогу перегородил дилижанс, пришедший с запада. Дилижанс был огромный, с широкими колесами, чтобы преодолевать грязные разъезженные дороги, хотя этим летом дороги были сухие и нетрудные. На крыше дилижанса вперемешку с наваленным багажом сидели люди, но глаз сэра Джорджа выхватил девушку, с изумлением и страхом смотрящую из окна с кожаными занавесями. У него перехватило дыхание. Она была красивее всех девушек, виденных за всю его жизнь. Он случайно встретился с ней взглядом и в вежливом приветствии приподнял шляпу, чтобы она не обиделась.

Если бы он был на тридцать лет моложе, подумал он, и это желание изумило его самого, пока он пересекал улицу, идя к своему дому. Он позавидовал девушке. Выражение её лица показывало, что она впервые видит Лондон, и он приревновал её ко всему тому опыту, что ей предстоял. А ему приходится покинуть великий город.

Дверь открыла миссис Пирс.

— Хозяин.

Она взяла у него шляпу и трость.

— Молодой господин Тоби наверху.

— Он? Хорошо, — сэр Джордж взглянул на лестницу. В течение ближайших шести дней он должен выпроводить сына в безопасное место, отправить его подальше от мстительных пуритан. Тоби должен вернуться в Лазен, а следом его отец. Сэр Джордж медленно поднялся по лестнице.

— «» — «» — «»—

Смолевка увидела, как пожилой человек с тростью поприветствовал её, и она почти улыбнулась в ответ, но страх перед неизвестностью, страх перед большим городом овладел ею, и момент был упущен.

Она добралась до Лондона, и громадность её достижения ошеломила и одновременно напугала её.

Если ребенка часто наказывают, и наказывают жестоко, если родители придерживаются всеохватывающей концепции греха, что даже самый невинный поступок ведёт к наказанию, то ребенок рано учится хитрить. Смолевка рано научилась, и научилась хорошо, и именно хитрость занесла её так далеко.

Хитрость и немного удачи. Она выждала ещё один день и затем задолго до рассвета покинула дом. Она оделась в своё лучшее строгое платье и взяла с собой сверток с едой, монетами и сменным платьем. Печать она повесила на шею, спрятав под лиф платья, а перчатки с жемчужинами и письмо положила в сверток.

Она пошла на восток, навстречу заре, и некоторое время была в приподнятом настроении. Два часа спустя, когда солнце начало заливать поля и леса, воодушевление спало. Когда спускалась к укрытой низине, где дорога пересекала речку, из канавы извергся оборванный нищий. Возможно, он не намеревался причинить ей вреда, но его заросшее лицо, бормочущие звуки и единственная протянутая когтистая рука напугали её ужасно, и она побежала, легко обогнав его, а после того шла осторожно и осмотрительно, страшась опасностей, которые хранил в себе этот странный мир.

Час спустя, когда она почти изнемогла и пала духом, жена фермера, управлявшая повозкой, предложила её подвезти. Повозка была нагружена льном, стеблями, шуршащими при каждом шаге лошадей, и хотя лён везли на юго-восток, Смолевка согласилась сесть, потому что в обществе женщины она чувствовала себя в безопасности. Смолевка сказала женщине, что её отправили в Лондон на работу к дяде, и когда женщина насмешливо спросила её, что же она путешествует в одиночестве, Смолевка сочинила историю. Её мать внезапно выгнали из дому. Смолевка — её единственная надежда заработать деньги, и мать умоляла её принять предложение дяди поработать у него. К тому же её мать больна, добавила Смолевка. Она так убедительно рассказала, что жена фермера пожалела её и не оставила Смолевку, когда они добрались до цели путешествия в Уинтерборн Зельстон.

В деревне был перевозчик, оправлявшийся с вереницей мулов в Саусхэмптон, и жена фермера договорилась, что Смолевка поедет с этим человеком и его женой. Перевозчик, как многие путешественники, был пуританином, и Смолевка этому очень обрадовалась. Хоть она и считала, что их религия угнетающая и жестокая, она также знала, что пуритане честные и надежные люди. Жена перевозчика заквохтала, услышав историю Смолевки.

— Бедняжка, миленькая. Тебе лучше доехать до Саусхэмптона, а потом оттуда до Лондона. В наши дни это безопасней.

Свою первую ночь Смолевка провела на постоялом дворе в общей комнате с дюжиной других женщин, и много раз на протяжении ночи у неё появлялось желание вернуться в Уирлаттон. Она представляла себе, как заходит в речку, и течение несёт её к странным пугающим местам, где она не знает, как себя вести. Но мысли о Скэммелле, о его обрюзгшем непрестанном вожделении, о том, что она будет вынуждена стать матерью его детей, придавало ей решимости все вытерпеть.

На холодном рассвете она заплатила за ночлег золотой монетой, вызвав удивление хозяина, выразившегося в виде поднятых бровей, и ей ничего не оставалось сделать, как поверить, что сдачу ей дали правильно. Женская уборная находилась в пустом свинарнике под открытым небом. Все было так странно. В большой листовке, висевшей на стене таверны, говорилось о победе пуритан над королём, поскольку в этой области люди поддерживали Парламент.

Жена перевозчика, оплатив свой счёт, вывела её на улицу, где её муж уже увязывал мулов в вереницу. Они направились на восток, и настроение Смолевки снова взлетело до неба, поскольку она пережила один целый день.

Перевозчик, Уолтер, молчаливый и упрямый как мулы, которыми он зарабатывал на жизнь, медленно шёл впереди, уткнувшись глазами в Библию, жена гордо рассказала Смолевке, что недавно он научился читать.

— Не все слова, но заметь, большинство из них. Из Писания он читает мне замечательные истории.

Весь день небо было затянуто облаками, большими, скопившимся с юга, и днём пошёл дождь. В тот вечер в таверне, на краю Нового леса, Смолевка сушилась перед огнем. Она выпила небольшую кружку пива и придвинулась к Мириам, жене Уолтера, защищавшей её от мужчин, пытающих заигрывать с красивой, застенчивой девушкой, сидящей возле камина. Мириам с досады цыкнула.

— Твоей матери следовало выдать тебя замуж.

— Я думаю, я нужна ей дома, — и тут же испугалась, что Мириам спросит, почему же мать тогда отправила её в Лондон, но жена перевозчика думала о совсем других вещах.

— Это не благодать.

— Что?

— Быть такой красивой, как ты. Ты будишь волнение в мужчинах. Но Господь не сделал тебя гордячкой, и это благо. Но если бы я была на твоем месте, я бы вышла замуж и как можно скорее. Сколько ж тебе лет?

— Восемнадцать, — солгала Смолевка.

— Поздно, поздно. Я-то вышла замуж за Уолтера в пятнадцать, и лучшего мужчины Господь не слепил из Своей глины, не так что ли, Уолтер?

Уолтер, пробираясь сквозь Второзаконие, посмотрел на жену, что-то застенчиво пробурчал и вернулся к своим писаниям и кружке пива.

Смолевка посмотрела на Мириам.

— А у вас разве нет детей?

— Бог с тобой, милочка, дети уже выросли. Господь их вырастил. Наш Том сейчас женится, а дочери на услужении. Вот почему я езжу с Уолтером, поддержать и удержать его от волнений, — она засмеялась собственной шутке, и Смолевка с удивлением увидела, как теплая улыбка смягчила суровое лицо Уолтера. Шутка была явно для них не новой, и скорее ободряла их. Смолевка поняла, что она была рядом с хорошими, добрыми людьми и жалела, что приходилось их обманывать.

На следующий день они пересекли Новый лес, путешествуя в компании двух дюжин других людей, и Уолтер вытащил большой пистолет, который заткнул за пояс, а на мешки, привязанные к первому мулу, положил меч, хотя в лесу они не встретили никаких неприятностей, кроме мокрой после дождя тропинки и ещё долго капающей воды с листьев, после того как закончился ливень. К полудню снова выглянуло солнце, и они подошли к Саусхэмптону, где Смолевка должна была оставить Мириам и её мужа.

Каждый новый этап путешествия беспокоил её. Она благополучно добралась до Саусхэмптона, это было дальше, чем она даже мечтала уйти, но существовала самая большая трудность, которую нужно было выяснить: сама поездка в Лондон. Мириам спросила, достаточно ли у неё денег, и Смолевка ответила, что да, около пяти фунтов. Тогда Мириам велела воспользоваться дилижансом.

— Это самый безопасный способ, дитя. Твой дядя ждёт тебя?

— Думаю, да.

— Ну тогда садись в дилижанс. Кто знает, может он заплатит за тебя? — она засмеялась и отвела Смолевку на огромный постоялый двор, где находились дилижансы, поцеловав на прощанье. — Скажу тебе, ты хорошая девочка, Господь защитит тебя, дитя. А мы будем молиться.

И, возможно, молитвы помогали, потому что в Саусхэмптоне Смолевка познакомилась с миссис Свон, и хотя Милдред Свон, может, и не была подходящим человеком в качестве орудия Господа, но, несомненно, она была эффективной. Увидев Смолевку, потерянную и испуганную, она в течение нескольких минут взяла девушку под своё крыло. Они разделили постель, и Смолевка слушала бесконечную историю жизни Милдред Свон.

Милдред Свон навещала свою сестру, которая была замужем за священником в Саусхэмптоне, и теперь возвращалась к себе домой в Лондон. Она заснула, не закончив, и продолжила рассказывать утром, пока они ждали на мощеном дворе.

— Я вдова, милая, поэтому знаю и печали, и проблемы, — возле неё на земле лежал огромный неряшливый узел и рядом с ним корзина, наполненная пирогами и фруктами. Когда она повернулась проверить их безопасность, то увидела конюха, слоняющегося около её вещей. — Хватит тут рыскать своими воровскими глазищами! Я — христианская женщина, путешествую без защиты. Ты думаешь обокрасть меня? — конюх, ошарашенный, быстро ретировался. Миссис Свон, которой нравилось обустраивать мир вокруг себя, счастливо улыбнулась Смолевке. — Ты должна рассказать мне о своей матери, милая.

Милдред Свон — полная средних лет женщина, одетая в блекло-голубое платье с безвкусным цветочным шарфом на плечах и в ярко красный капор, обрамлявший непослушные светлые волосы. Не дожидаясь ответа Смолевки, она поинтересовалась, где в дилижансе Смолевка собирается ехать: наверху или внутри. Смолевка сказала, что не знает.

— Тебе лучше ехать со мной, милая. Внутри. Так мы можем защитить друг друга от мужчин, — последние слова она сказала нарочито громко, чтобы услышал высокий мрачный священник, стоящий рядом. Миссис Свон посмотрела на него, чтобы удостоверится, услышал ли он её слова, и снова повернулась к Смолевке. — Итак?

Смолевка немного видоизменила рассказ: её мать больна и слаба и сейчас потребовалось поехать в Лондон проконсультироваться у юриста по поводу наследства. Это было близко к правде, поскольку у Смолевки возникла мысль, что Гренвиль Кони, должно быть, юрист, который подготовил Ковенант.

К моменту, как Смолевка объясняла про наследство, они были уже внутри дилижанса, взобравшись на мягкое сиденье, и миссис Свон безжалостно оттеснила других пассажиров, освобождая себе место попросторней. Священник с Библией в руках сел у окна напротив Смолевки.

Миссис Свон была очарована больной матерью Смолевки.

— У неё разжижение крови, правда, милая?

— Да.

— Лютики, милая, лютики. Лютики полезны при разжижении крови, милая. У моей матери было разжижение. Она уже умерла, конечно же, но не от разжижения. Конечно же не от этого, — последние слова она сказала таинственно, как будто хранила ужасный секрет. — Что ещё у неё, милая?

В течение двух часов пока дилижанс, покачиваясь и грохоча, двигался на север, Смолевка осыпала свою мать целой кучей женских проблем, каждое недомогание хуже предыдущего, и для каждого у миссис Свон было своё лекарство, всегда безошибочное, и всегда она знала кого-то, кто, несмотря на лекарства, умер. Разговор, хотя и утомлял воображение Смолевки, доставлял искреннее удовольствие миссис Свон.

— Лихорадка, милая? У моей бабушки была лихорадка, упокой Господь её душу, но она умерла не от этого. Нет, её вылечили, но тогда она молилась святой Петронилле. Теперь она, конечно, этого делать не может, из-за некоторых, которых я не буду называть, — она сердито посмотрела на священника, к которому испытывала необъяснимую неприязнь. — Грудь у неё болит, милая?

— Очень.

— Это будет, будет, — миссис Свон тяжело вздохнула. — И у меня болела грудь, милая, когда мой муж был ещё жив, но тогда он был моряком. Да. Он привез мне образ святого Агнеса из Лиссабона, и ты знаешь, он действовал как заговор, но потом это и было заговором, конечно же, — она повысила голос, чтобы спровоцировать священника. — Заметь милая, болели. А многие из них причиняют боль, — она громко расхохоталась при этих словах, уставившись немигающим взглядом на человека Господа, который, конечно же, не мог не отреагировать. То ли его задел разговор о католиках, то ли о груди, Смолевка не могла сказать. Он наклонился к миссис Свон:

— Ваша беседа неприлична, женщина!

Она проигнорировала его и улыбнулась Смолевке.

— А она любопытна, милая?

— Нет.

— За это Господь отблагодарит, милая, потому что от любопытства нет лекарства, кроме как затрещины. Хорошей затрещины. Она повернулась к священнику, но он уже откинулся, признав поражение, уткнувшись глазами в Экклезиаст. Миссис Свон попыталась вывести его снова из себя. — А у неё есть падучая?

— О, да.

— Да, у моей тети было это, упокой Господь её душу. Вроде стоит на ногах, и вдруг уже плашмя лежит на полу. Прямо так. Святой Валентин лечит это, милая.

Священник оставался безмолвным.

Миссис Свон поудобней устроилась на скамье.

— Я посплю немного, милая. Если кто-нибудь будет тебе досаждать, — при этих словах она строго посмотрела на путешествующего священника, — разбуди меня.

Миссис Свон стала её проводником, её защитницей и теперь, когда они сошли в конце Стрэнда, ещё и её хозяйкой. Она не хотела и слышать о том, чтобы Смолевка искала постой в гостинице, хотя не замедлила прояснить, что её гостеприимство не бесплатно.

— Не то, что бы я жадная, нет, милая. Ни один не скажет так о Милдред Свон, но тело должно заботиться о теле, — с этими афористическими словами сделка была заключена.

Даже если Чаринг Кросс и Стрэнд были собственно не Лондоном, а лишь западным продолжением домов построенных снаружи старых стен города, Смолевке все казалось пугающим. От дыма бесчисленных труб небо на востоке было затянуто темной дымкой, дымкой, сквозь которую прорезались шпили и башни церквей, которые Смолевка даже не могла вообразить; и всё затемнял огромный собор на холме. Дома, стоящие на Стрэнде, по которому вниз повела её миссис Свон, были огромными и роскошными, двери охранялись вооружёнными мужчинами, а всю улицу запрудили калеки и нищие. Смолевка видела мужчин с гноящимися глазами, детей без ног, раскачивающихся на сильных руках, и женщин, лица которых покрывали открытые язвы. Воняло.

Миссис Свон не замечала никого.

— Это Стрэнд, милая. Раньше здесь было много джентри, но большая часть ушла и очень жалко. Теперь везде пуритане, а пуритане не платят столько, как джентри.

Муж-капитан оставил миссис Свон небольшое состояние, но она приумножала свой доход вышиванием, а пуританская революция в Лондоне снизила спрос на такого рода художественную работу.

Из города промаршировал отряд солдат с длинными копьями над плечами, забранные шлемы ярко сверкали на солнце. Людей бесцеремонно сталкивали с дороги. Миссис Свон презрительно закричала на них.

— Дорогу помазанникам Божьим! — офицер сурово посмотрел на неё, но миссис Свон была не из тех, которые испытывают благоговейный страх перед военными.

— Следи за шагом, капитан, — и засмеялась, увидев, как офицер поспешно увернулся от кучи конского навоза. Она сделала пренебрежительный жест в сторону солдат. — Просто игра, и все. Ты видела тех мальчиков на Найтс Бридж? Остановили карету на мосту с западной стороны Лондона и, как будто на войне, обыскали пассажиров, — миссис Свон фыркнула. — Маленькие мальчишки, вот кто они. И всё! Бреют головы и думают, что они правят миром. Сюда, милая.

Они пошли по переулку такому узкому, что Смолевка не могла идти рядом с миссис Свон. Она совсем растерялась, сбитая с толку лабиринтом крошечных улиц и, наконец, миссис Свон добралась до синей двери, которую старательно отперла. Она втолкнула Смолевку внутрь и, обосновавшись в маленькой гостиной, Смолевка поняла, что добралась до своей цели. Здесь, в огромном запутанном городе она, вероятно, найдет ответ к тайне печати, висевшей у неё на груди. А также здесь находился Тоби Лазендер. В мире, где единственным её другом была миссис Свон, в её мыслях он внезапно разросся до огромных размеров. В конце концов, она в Лондоне, и свободна.

Миссис Свон тяжело села напротив неё, подобрав юбки и сняв башмаки.

— Мои бедные мозоли! Ну что ж милая. Вот мы и на месте.

Смолевка улыбнулась.

— Да, мы на месте. Там, где могут разрешиться все тайны.

7

Перед побегом из Уирлаттона Смолевка вела такой уединенный и странный образ жизни, что её утреннее отсутствие не вызвало в доме никакой суматохи. Лишь Хозяйка самодовольно ворчала, она всегда знала, что этой девчонке нельзя доверять. К середине дня из-за её ворчания в голове Скэммелла зазвенел тревожный звонок, и он, приказав оседлать лошадь, сам поскакал к границе имения.

Даже когда все поняли, что Смолевка исчезла, их воображение не могло нарисовать такое грандиозное действие как поездка в Лондон. На второй день, на рассвете, Скэммелл приказал Тобиасу Хорснеллу обыскать деревни на севере, а он с Эбенизером поехал на юг и запад. Но к тому времени её след давно простыл, и в тот же вечер а огромном зале Сэмюэл Скэммелл почувствовал приступ страха. Девушка была его пропуском к богатству сверх его мечтаний, а она исчезла.

Хозяйка Бэггилай была рада исчезновению Смолевки, также как предсказатель судьбы веселится от плохих новостей. Хозяйка пылко присоединилась к преследованию дочери Слайта, преследованию, которое произрастало из неприязни к её типу, её душе и очевидному нежеланию подчинить свою душу скучной тоске пуританского существования. Теперь, когда Смолевка пропала, Хозяйка выудила из прошлого каталог бесконечных мелких грехов, преувеличивая каждый в своём ограниченном уме.

— В ней сидит дьявол, хозяин, дьявол.

Преданный-До-Смерти Херви, присоединившийся к поискам, посмотрел на Хозяйку:

— Дьявол?

— Её отец, благослови его Господь, мог контролировать его, — хозяйка шмыгнула носом и передником прикоснулась к красным глазам. — «Кто жалеет розги своей, тот ненавидит сына; а кто любит, тот с детства наказывает его».

— Аминь, — сказал Скэммелл.

— Хвала его словам, — сказал Эбенизер, которого отец никогда не бил, хотя часто видел, как сестру хлестали тяжёлым ремнем.

Преданный-До-Смерти Херви сложил руки домиком перед своим двигающимся кадыком.

— «Что золотое кольцо в носу свиньи, то женщина красивая и — безрассудная».

— Правда и ещё раз правда, — Скэммелл поискал в уме подходящую строфу, чтобы не отстать от компании. Но на ум ничего не приходило, кроме неподходящих слов из Песни Песней Соломоновых, слов, которые он не осмелится произнести вслух: «Два сосца твои — как двойни молодой серны». Внутри себя он просто стонал. Подумал, а какая у неё грудь, грудь, которую он мечтал ласкать, а теперь возможно никогда не узнает. Исчезла, забрав собой свою красоту, а также и надежду Скэммелла на богатство. — Мы должны ждать и молится.

— Аминь, — сказал Эбенизер. — Ждать и молится.

— «» — «» — «»—

Предположение Смолевки было правильным, Гренвиль Кони действительно был юристом, но только, по словам миссис Свон, гораздо больше, чем юристом.

— Он рыцарь, милая, и так высоко, что не замечает таких как ты или я. Он политик. Юрист и политик! — её слова не оставляли сомнений, как и мнение об обеих категориях. Юристы, по словам миссис Свон, — низшая форма жизни. — Просто убить их — слишком хорошо для них. Кровопийцы, милая. Если бы грех не изобрел Господь, то его изобрели бы юристы, просто для того, чтобы выстроить в очередь свои кошельки, — она так долго разглагольствовала, что вся жизнь Смолевке представилась рискованным путешествием между угрозами различных болезней с одной стороны и заговорами хищных юристов с другой. — Я расскажу тебе несколько историй, милая, — сказала миссис Свон и незамедлительно доказала это; многие из этих историй представляли собой запутанные дела, которые сделали бы честь любому юристу, но эти истории отличались одной особенностью. В конце историй миссис Свон самолично опровергала всю профессию юриста.

Но у Смолевки, кроме сэра Гренвиля Кони, выбора не было, и здесь снова фортуна улыбнулась ей. Сосед миссис Свон, французский портной, знал адрес сэра Гренвиля, который, оказалось, проживал в одном из массивных домов на Стрэнде.

Миссис Свон была очень довольна.

— Очень удобно, милая, хорошо и близко, — она вдевала цветные шёлковые нитки в тонкие иголки. — Скажи ему, милая, что если он захочет вышитое изделие, ему не нужно далеко ходить.

Поэтому, всего лишь на второй день пребывания в Лондоне, Смолевка уже шла по Стрэнду. Она была одета в строгое платье, волосы убраны под капор, но даже так она ощущала на себе взгляды мужчин и была рада компании портного. Жак был мужчиной почтенного возраста с галантными манерами и любезный в обращении с ней, и помог ей пересечь оживленный Стрэнд.

— Вы благополучно доберётесь до дома, мисс Слайт?

— Вы очень любезны.

— Нет, нет, нет. Не каждый день я хожу по улице с такой красавицей. Вы доставили мне огромное удовольствие, мисс Слайт. Вот он.

Дом Кони был не таким большим, как некоторые на Стрэнде, не сравнить с домом герцога Нортумберлендского или домом Йорков, но, тем не менее, внушительным. Из темного кирпича, с поднимающимися до каменных балюстрад резными зверями по углам ярусов. Сводчатые окна были занавешены бархатными занавесями. Дверь охранял вооружённый копьем стражник, он ухмыльнулся при виде Смолевки и грубо спросил Жака Море:

— Что тебе надо?

— У леди дело к сэру Гренвиль.

— Дело, да? — он не торопясь осмотрел Смолевку с головы до ног. — И какое дело, а?

Смолевка приехала, намереваясь быть скромной просительницей, но отношение мужчины возмутило её.

— Дела сэра Гренвиля не должны с вами обсуждаться, — очевидно, это был верный ответ, сказанный нужным тоном, поскольку он фыркнул, дёрнул головой в сторону торца дома и сказал уже с долей уважения:

— Дела вниз по переулку.

На углу она распрощалась с портным и свернула в узкий переулок с высокими деревьями. Переулок спускался к реке, и Смолевка видела сверкающую на солнце воду, а позади неё тусклое болото Ламбета.

Маленькое крыльцо находилось на расстоянии двух третей переулка, достаточно близко к воде, чтобы почувствовать запах реки, и она предположила, что это дверь, через которую заходят посетители с делами к сэру Гренвиль Кони. Здесь стражи не было, она постучала.

Никто не ответил. Со Стрэнда слышался шум голосов, звук колес по каменной мостовой, и один раз даже плеск воды с реки, но дом, кажется, хранил молчание. Смолевка внезапно занервничала. Она чувствовала под платьем печать, и касание золота к коже напомнило ей, что этот дом может скрывать секрет её будущего, секрет Ковенанта, может освободить её от мертвой хватки отца, навязанной завещанием и брачным договором. Ободренная, она постучала снова.

Подождала. Она собиралась постучать в третий раз, оглянувшись на дорожку в поисках валяющегося камешка, который мог бы произвести больше шума в деревянную дверь, когда хлопнула крошечная задвижка.

— Разве вы не знаете, где звонок? — требовательно спросил голос.

— Звонок?

— Справа от вас.

В тени деревьев она не заметила, но теперь увидела железную рукоятку, висящую на цепочке. Казалось, раздраженный человек за крошечной задвижкой ждал извинений, поэтому она так и сделала. Человек слегка смягчился.

— Что вы хотите?

— Я хочу увидеть сэра Гренвиля Кони, сэр.

— Увидеть сэра Гренвиля? Каждый хочет! Почему бы вам не подождать, пока он не проедет в своей коляске или на своём баркасе? Разве это не достаточный вид?

Она не видела человека, которому принадлежал этот раздраженный голос, и только могла различить блеск одного глаза и половину носа прижатого к железной решетке, загораживающей маленькое окошечко.

— У меня дело к сэру Гренвилю, сэр.

— Дело! — казалось, мужчина никогда не слышал этого слова. — Дело! Давайте сюда своё прошение. Быстрее! — глаз и нос сменились пальцами, протянутыми за прошением.

— У меня нет прошения! — она подумала, что мужчина ушёл, поскольку пальцы исчезли, и за дверью воцарилась тишина, но потом снова появился блеск глаза.

— Нет прошения?

— Нет.

— Мистер Кони знает вас? — нехотя прозвучал вопрос.

— Он знал моего отца, сэр.

— Ждите!

С резким щелчком задвижка упала, и в доме снова воцарилась тишина, Смолевка вернулась в переулок посмотреть вниз на реку. Через узкую щель было видно, как медленно ползет тяжелая баржа, приводимая в действие взмахами длинных деревянных весел, которые гребли стоящие на палубе мужчины. Один за другим перед взглядом проплыли три тяжёлых орудия, привязанные к палубе баржи, груз направлялся на запад, на войну.

Щелкнула, открывшись, задвижка.

— Девушка!

— Сэр?

— Имя?

— Доркас Слайт, — для причудливого нового имени момент был неподходящий. Она слышала царапание пера по бумаге.

— Ваше дело? — она заколебалась, спровоцировав недовольное восклицание у решетки. Она ожидала, что ей скажут подождать, что пригласят войти и поэтому не была готова оставить сообщение. Он быстро думала.

— Ковенант, сэр.

— Что? — голос был абсолютно равнодушен. — Ковенант? Который?

Мгновение она подумала.

— Святого Матфея, сэр, — перо царапало за дверью.

— Сэр Гренвиль отсутствует, девушка, поэтому увидеть его сегодня не получится, а день для всех посетителей — среда. Хотя в эту среду тоже не получится, потому что он занят. В следующую среду. Приходите в пять часов. Нет. В шесть. Вечера, — неохотно добавил он

Она кивнула, потрясенная, сколько времени ей придётся ждать ответа. Мужчина проворчал.

— Конечно, он может и не захотеть увидеть вас, в этом случае вы только зря потратите время, — он засмеялся. — Хорошего дня! — защелка щелкнула, оставив её, и она вернулась обратно на Стрэнд и к миссис Свон.

— «» — «» — «»—

В доме, который она только что оставила, в большой комфортной комнате, окна которой выходили на Темзу, сэр Гренвиль Кони пристально смотрел на баржу, неуклюже двигающуюся вдали в излучине Ламбета. Оружие для Парламента, оружие, купленное на деньги, которые, вероятно, ссудил сам сэр Гренвиль под двенадцать процентов, но эта мысль не доставила ему удовольствия. Он осторожно ощупал живот.

Он слишком много ел. Он снова надавил на свой огромный живот, размышляя, была ли небольшая боль справа просто несварением, и его жирное белое лицо немного передёрнулось, когда боль усилилась. Надо вызвать доктора Чендлера.

Он знал, что секретарь находится в Палате Общин, поэтому сам прошёл в комнату секретаря. Один из клерков, тощий человек по имени Буш, вошёл через дальнюю дверь.

— Буш!

— Сэр? — Буш затрясся от страха при виде хозяина, как и все клерки.

— Почему ты отошел от своего стола? Ты нашёл разрешение при мне бродить по дому? Или твой мочевой пузырь? Или кишки? Отвечай, отродье дьявола! Ну?

Буш стал заикаться.

— Дверь, сэр. Дверь.

— Дверь! Я не слышал никакого звонка. Поправь меня, Силлерз, — он посмотрел на старшего клерка, — я не слышал никакого звонка.

— Стучали, сэр, — Силлерз разговаривал с хозяином лаконично, но всегда с уважением.

— Кто стучал? Незнакомцы у моей двери обсуждали дела с Бушем. Буш! Кто был тот счастливчик?

В страхе Буш уставился на толстого гротескного человека, подкравшегося к нему. Сэр Гренвиль Кони был ужасно толст, лицо как у пронырливой белой лягушки. Волосы, седые, следствие его пятидесяти семи лет, курчавились как у ангела. Он улыбнулся Бушу, как улыбался большинству своих жертв.

— Это не мужчина, сэр. Девушка.

— Девушка! — сэр Гренвиль притворно удивился. — Тебе понравилась, Буш, да? Девушка, а? У тебя хоть одна была? Узнать бы, какие они, а? Правда? Правда? — он загнал Буша в угол. — Кто была эта потаскуха, которая вогнала тебя в дрожь, Буш?

Остальные четырнадцать клерков втайне улыбались. Буш облизнул губы и извлек бумагу перед его лицом.

— Доркас Слайт, сэр.

— Кто? — голос Кони изменился до неузнаваемости. Никакой больше небрежности и беспечности, а внезапно твердый как сталь, голос, которой мог задавить Комитеты в Парламенте и заставить замолчать всех в залах суда. — Слайт? Какое у неё было дело?

— Ковенант, сэр. Святого Матфея, — голос Буша дрожал.

Сэр Гренвиль Кони застыл и очень тихо спросил.

— Что ты сказал ей, Буш?

— Прийти в следующую среду, сэр, — он потряс головой и с отчаянием добавил. — Это ваши распоряжения, сэр!

— Мои распоряжения! Мои! Мои распоряжения для тебя с умом справляться с моими делами! О, Боже! Дурак! Дурак! Гримметт! — голос становился громче и громче и в конце перешел на пронзительный крик.

— Да, сэр? — Томас Гримметт, начальник стражи Гренвиля Кони вошёл в дверь. Это был крупный мужчина с жестким лицом и абсолютно не боящийся присутствия хозяина.

— Этот Буш, Гримметт, этот дурак должен быть наказан, — Кони проигнорировал нытье клерка. — Затем выбросить его со службы. Понятно?

Гримметт кивнул.

— Да, сэр.

— Силлерз! Иди сюда! — сэр Гренвиль Кони вернулся в свою комнату. — Принеси бумаги по Слайтам. У нас есть работа, Силлерз, работа.

— Вас ждут из комиссии по делам Шотландии, сэр.

— Комиссия по делам Шотландии пусть пускает в Темзе пузыри из задницы, Силлерз. У нас есть работа.

В обед выполнили наказание Кони, так что он мог наблюдать за этим во время еды. Зрелище доставляло ему удовольствие. Буш вопил от боли, и лучшего соуса к баранине, цыплятам, креветкам и говядине кухня не могла предоставить. После этого он чувствовал себя лучше, гораздо лучше, поэтому больше не сожалел, что забыл вызвать доктора Чендлера. После обеда, когда Буша увели, чтобы выбросить в канаву, сэр Гренвиль милостиво разрешил впустить комиссию по делам Шотландии. Все они, он знал, истовые пресвитериане, поэтому прежде чем приняться за дела, он вместе с ними вслух помолился о пресвитерианской Англии.

Девушка. Он думал о ней, размышляя, где она остановилась в Лондоне и принесёт ли она ему печать. Больше всего его интересовало, принесёт ли она печать. Святой Мэтью! При этой мысли он чувствовал возбуждение, радость, что долгожданный план хорошо сработан. В ту ночь он допоздна сидел перед темной рекой, потягивая кларет, и поднимая стакан к нелепому отражению в витражном окне, окне, которое разбивало его приземистое тяжелое тело на сотни пересекающихся фрагментов.

— За Ковенант, — произнес он сам себе тост. — За Ковенант.

— «» — «» — «»—

Смолевке оставалось только ждать. Миссис Свон, казалось, искренне радовалась её компании, не только потому, что Смолевка читала ей вслух листовки. Миссис Свон не видела «сути» в чтении, но была жадна до новостей. Война сделала газеты популярными, хотя миссис Свон не одобряла лондонскую прессу, которая, естественно, поддерживала Парламент. В глубине души миссис Свон поддерживала короля, а всё, что творилось у неё в душе, легко появлялось на языке. Она слушала Смолевку читающую о победах Парламента, и каждая из них сопровождалась сердитым взглядом и страстной надеждой, что это неправда.

Это лето принесло немного новостей для утешения Парламента. Пал Бристоль, но значительной победы, которая бы компенсировала это поражение, не было. Было множество мелких стычек, раздутых газетами в преждевременные Армагеддоны, но желаемая победа Парламента не приходила. А у Лондона появились новые основания для уныния. В поисках денег для продолжения войны Парламент ввел новые налоги на вино, кожу, сахар, пиво и даже на постельное белье, налоги, в свете которых расходы короля Карла в Лондоне казались несущественными. Миссис Свон качала головой.

— И уголь заканчивается, милая. Это ужасно!

Лондон обогревался углем, доставляемым на кораблях из Ньюкасла, но король захватил Ньюкасл, и поэтому жителям Лондона предстояла жестокая зима.

— Разве вы не можете уехать? — спросила Смолевка.

— Милая моя, нет! Я лондонка, милая. Уехать! Подумать только! — миссис Свон всмотрелась в свою вышивку. — он очень хорош, хотя это говорю я сама. Нет, милая. Я думаю, что король Карл вернётся к зиме и все будет хорошо, — она пересела поближе к окну. — Почитай мне ещё что-нибудь, милая. Что-нибудь воодушевляющее, для души.

Но в газетах было мало воодушевляющего. Смолевка начала читать ругательную статью, в которой перечислялись те члены Палаты Общин в Лондоне, которые ещё не подписались под новой присягой на верность, что требовалось сделать ещё в июне. Под присягой не подписалась всего лишь маленькая кучка людей, и безымянный автор заявил, что «к тем, кто сказались больными, найдутся основания для их вычеркивания и, вероятно, это больше болезнь смелости, чем тела».

— Не можешь ли ты найти что-нибудь более интересное, милая? — спросила миссис Свон, прежде чем откусить нитку зубами. Смолевка промолчала. Она нахмурилась, вглядываясь в плохо напечатанный листок бумаги так пристально, что миссис Свон стало любопытно. — Что там, милая?

— Ничего, правда.

Такой ответ озадачил миссис Свон, которая могла извлечь из ничего достаточно материала для заполнения болтовней трёх подряд счастливых утренних часов. Она стала выпытывать ответ, и была сильно удивлена, что причиной интереса Смолевки стало только то, что сэр Джордж Лазендер был одним из членов Парламента, который не подписал новую присягу. Затем у неё возникла мысль.

— Ты знаешь сэра Джорджа, милая?

— Однажды я встретила его сына.

Вышивка была отложена в сторону.

— А сейчас?

Смолевка выдержала неутомимый перекрестный допрос, признаваясь ей в одной встрече, хотя и без подробностей и заканчивая застенчивым признанием, что она хотела бы увидеть Тоби снова.

— Почему бы нет, милая? Тогда давай. Лазендер, Лазендер. Состоятелен, да?

— Думаю, да.

По крайней мере, Миссис Свон унюхала покупателя, и в поздних сумерках, прежде чем зажечь свечи, она заставила её сходить и взять взаймы у Жака Море бумагу, чернила и перо. Смолевка написала простое послание, лишь сообщая, что она в Лондоне, остановилась у миссис Свон («дамы», на этом настояла миссис Свон, заставившая Смолевку тщательно прописать каждую букву к своему удовлетворению), и что она находится в доме с синей дверью на Булл Инн Корт, где Тоби будет желанным посетителем. На мгновение она задумалась, как ей подписать письмо, в неуверенности, что он вспомнит странное имя, которое дал ей возле ручья, но затем обнаружила, что не может написать своё настоящее безобразное имя. Поэтому подписалась «Смолевка». На следующее утро они обе пошли в Вестминстер. Миссис Свон провела её к самому Парламенту, проталкиваясь через продавцов книг в Вестминстер-Холле, мимо переполненных адвокатских контор, чтобы у секретаря спикера оставить записку для сэра Джорджа. И Смолевке оставалось только ждать, в ещё большей тревоге, чем по поводу сэра Гренвиля Кони и тайны печати святого Матфея.

Даже развлечения Лондона не могли стереть ожидания из её сердца. Миссис Свон настояла, чтобы показать ей город, но для Смолевки казалось, что в любую минуту, когда она отсутствует в Бул Инн Корте, может прийти Тоби, и она его пропустит.

На второй вечер после передачи письма они пошли в дом Жака Море, где собрались послушать музыку вместе три семейства. Французский портной играл на виоле, его жена — на флейте, и это был бы счастливый вечер, если бы Смолевка не терзалась в ожидании. Возможно, он зайдёт этим вечером, а её нет дома. Затем она засомневалась, а будет ли он вообще заходить. Возможно, он не помнит её или, если помнит, то со смехом отбросит её письмо, жалея её, и в такой момент она сожалела, что написала письмо. Она убеждала себя, слушая музыку, что он не придёт, и старалась уговорить себя, что ей не хочется, чтобы он приходил. Потом спрашивала себя, понравится ли она ему снова, если он придёт. Возможно, это будет ужасной, неловкой ошибкой, и старалась снова поверить, что ей будет безразличен его ответ. Но каждый раз, когда она слышала шаги по Корту, она беспокойно выглядывала из окна.

Возможно, думала она, его нет в Лондоне. Она изобретала сотни причин, почему он не сможет прийти, но всё ждала его шаги; надеялась, боялась и ждала.

Она встретила его всего один раз, только раз, и в эту единственную встречу она вложила все свои надежды, все свои мечты, все своё представление о слове «любовь», знала, что глупо, но она сделала это, и теперь страшилась, что он придёт, а она обнаружит, что он такой же заурядный, как все. Ещё один мужчина, который уставится на неё, как остальные мужчины в Лондоне.

На следующее утро её надежды начали таять. Казалось, что прошла целая вечность с тех пор, как они передали письмо секретарю в Вестминстере, а долго находиться всем её надеждам, страхам и ожиданиям в таком напряжении было невозможно. На маленькой кухоньке Смолевка помогала служанке миссис Свон ощипывать двух тощих цыплят, купленных утром. Она щипала короткими резкими рывками, в то время как служанка рукой, погруженной до запястья, вытаскивала внутренности птицы. Раздался стук в дверь. Служанка пошла сполоснуть руку в тазу, но миссис Свон крикнула, что она у двери и откроет.

У Смолевки подпрыгнуло сердце. Это мог быть покупатель, пришедший забрать накидку для подушки или занавеску, и она попыталась успокоить безнадёжное ожидание. Он не придёт, старалась она убедить себя. В холле слышались голоса, но она не могла ничего различить: ни слова, ни говоривших.

Голос миссис Свон становился громче и отчетливей. Она говорила о цыплятах, купленных этим утром.

— Ну и цены! Вы не поверите! Я помню время, когда мы могли накормить семью из восьми человек хорошей едой на пять шиллингов в неделю, а сейчас ты не накормишь и одного на эту сумму. О боже, моя прическа! Если бы я знала, что вы придёте, я надела бы шляпу.

— Моя дорогая миссис Свон, ваши достоинства явно привлекли друг друга.

Это был он! Внезапно этот голос рухнул на неё такой теплой близостью, которую она, кажется, никогда не забывала. Это был Тоби, она слышала его смех и как миссис Свон предлагала ему лучший стул, напиток, но с трудом различала его ответы. Она выдернула последние маленькие перышки из тушки птицы, её фартук весь покрылся пухом от птицы. Она сняла свой капор, и волосы упали ей на плечи. Она знала, что покраснела. Она отчаянно счищала маленькие перышки, дергая волосы, но они наоборот прилипали к волосам, и затем в дверном проёме возникла тень. Она подняла голову и увидела, что там стоял он, усмехаясь ей, и тут же усмешка превратилась в смех, и в этот момент она поняла, что все хорошо. Она не ошиблась в нём, она никогда больше в нём не ошибётся.

Она думала, как она могла почти забыть его лицо с легкой улыбкой, его кудрявые рыжие волосы, спадающие с обеих сторон его твердого лица. Он осмотрел её с ног до головы.

— Мой маленький ангел в перьях.

Она чуть не бросила в него курицу. Она была влюблена.

8

Два дня, казалось, они ничего не делали, а только разговаривали. Миссис Свон была легкой компаньонкой, всегда готовой вскочить и «позволить молодежи решать дела без меня», хотя, если было что-нибудь действительно интересное, она прилежно оставалась с ними. На второй вечер они вместе пошли смотреть пьесу. Хотя театры были запрещены пуританами, все же в некоторых богатых домах ещё неофициально ставили драмы, и на Смолевку это произвело очень сильное впечатление. Пьеса называлась «Ярмарка Бартоломью», и в неё по случаю добавили остроты, из-за которой они все могли быть арестованы только за то, что были зрителями этой пьесы.

Смолевка никогда не видела пьес и поэтому не знала, что ожидать. Её отец проповедовал, что такие вещи являются порождением дьявола, и в течение представления она время от времени испытывала сильное чувство вины. Но все же она не могла не признать, что ей интересно. Зрители, не поддерживающие новых правителей Лондона, веселились над пародией Бена Джонсона на пуритан. Смолевка не подозревала о существовании пародий, не знала, что люди презирают и ненавидят таких людей как её отец, но даже она видела, что персонаж по имени Ревностный-К-Земле Бизи типичен и нелеп. Зрители заревели от восторга, когда в заключении Ревностного-К-Земле Бизи заковали в колодки, и на мгновение Смолевка была потрясена ненавистью, которую ощутила вокруг себя. Потом актер, который играл Ревностного-К-Земле Бизи, сделал такое потешное лицо, напомнившее ей отцовский хмурый вид, что она не выдержала и громко рассмеялась. Тоби, тонко улавливающий её настроение, расслабился, сидя возле неё.

Смолевка была удачливее, чем она думала. Отец Тоби, здравомыслящий человек, часто благодарил бога за характер его единственного сына. Тоби Лазендер был тем, кем можно было гордиться. Он унаследовал независимость и силу духа матери, а интеллект и сострадание — отца. Тоби понимал, что его родители не одобрят Смолевку, отец скажет, что Тоби должен жениться на богатой девушке, ради крыши Лазен Касл, и предпочтительно из родовитой семьи, но что скажет леди Маргарет, Тоби не мог предсказать, его мать была такой леди, которую трудно, если не сказать невозможно, предугадать. Родители Смолевки, её происхождение, вероисповедание, все сговорились против Тоби, но все же он не мог бросить её. Для него их первая встреча показалась такой же случайной и удивительной, как для Смолевки, но сейчас во время второй встречи появилось ощущение, как будто они прожили вместе всю жизнь, и у них было так много чего сказать друг другу. Даже миссис Свон, которая сама не испытывала недостаток в словах, удивлялась их словоохотливости.

Тоби — наследник Лазен Касла со всеми плодородными землями в долине Лазен и наделов в высокогорье на севере. Ему было двадцать четыре, больше, чем нужно для женитьбы, и он знал, что мать уже составила список потенциальных невест, подходящих, чтобы занять её место в Лазен Касл. А сейчас Тоби всех выбросил из головы. Он знал, это глупо, дико непрактично, но теперь ничто не заставит его отказаться от этой пуританской девушки, которую он встретил возле реки. Он влюбился внезапно, неожиданно и непрактично, на что только способна любовь, и миссис Свон наслаждалась, наблюдая это.

— Это как у Абеляра и Элоизы, Ромео и Джульетты, Уилл и Бет Кокелл.

— Кто?

— Ты не знаешь Кокеллов, милая. Он был пекарем при храме Гроба Господня и, лишь раз взглянув на Бет, правда, его дрожжи стали подниматься всю жизнь, милая, — она вздохнула. Это было так романтично. — Они были тоже очень счастливы, пока он не умер от мочекаменной, бедняжка. А у неё разбилось сердце. И умерла неделю спустя. Говорили, что она не смогла жить без него, просто легла в кровать и угасла. Ну, что он сказал тебе сегодня?

Они были влюблены, и часы, проведенные порознь, казались бесконечными как ночи, а часы, проведенные вместе, летели как мгновенья. Они планировали будущее, не обращая на внимания на настоящее, и болтали о своих планах как будто у них впереди вечное лето под безоблачным небом. В эти дни Смолевка испытывала счастье настолько огромное, что думала, что её сердце не сможет вместить, но действительность безжалостно преследовала их.

Тоби рассказал о ней своему отцу. Как и ожидалось, но неожиданно решительно, Тоби было сказано, что Смолевка не подходит. Её нужно забыть, и сэр Джордж даже не соглашался с ней встретиться. Его неприятие было абсолютным. Но более того, Тоби должен уехать из Лондона под угрозой возможного ареста и заключения за три дня до назначенной Смолевке встречи с сэром Гренвиллом. Тоби покачал головой.

— Я не уеду.

— Ты должен! — Смолевка испугалась за него.

— Я не уеду без тебя, — он был непреклонен. — Я подожду.

Миссис Свон со своей обостренной сплетнями проницательностью быстро прочувствовала, что Тоби поддерживает роялистов. За это он ей нравился.

— Я помню королеву Бесс, юноша, и скажу вам, это были хорошие денечки. Да! Хорошие денечки! — по правде говоря, когда умерла королева Элизабет, миссис Свон была в грудном возрасте, хотя и утверждала, что помнит, как отец держал её на руках, чтобы она увидела проезжающую королевскую карету. — Тогда было не так много пуритан, скажу я вам. Люди молились в своих спальнях или в своих церквях и не было всех этих кошачьих криков на улицах и уныния на проповедях. Мы были гораздо счастливее, — она неодобрительно фыркнула. — С тех пор в стране куча пьющих за Бога, но это не делает страну счастливой.

Тоби улыбнулся.

— И солнце всегда светило за здоровье королевы Бесс?

Миссис Свон понимала, что её поддразнивают, но ей нравилось, что приятный молодой человек из джентри сидит у неё в гостиной и поддразнивает её.

— Забавно, мистер Тоби, но это так. Если это не показатель того, что Бог одобряет нас, то тогда я не знаю, что показатель, — она покачала головой и положила свою работу на стол. — Мы так веселились! Том и я ходили смотреть на травлю медведя, и на пьесы, и в парижском саду выступал кукольник, который мог заставить вас кататься по траве от смеха! Действительно мог! И не было в этом никакого преступления. И тогда не было Круглоголовых, указывающих нам, что можно делать, а что нельзя, ни даже когда королева была в Лондоне. Я не понимаю, почему они все не уедут в Америку и не оставят нас в покое. Америка будет только рада! Они все могут быть унылыми и там, а мы будем счастливыми здесь.

Тоби улыбнулся.

— Вас могут арестовать за такие слова.

Миссис Сон презрительно фыркнула.

— По вашим словам, мистер Тоби, вас могут арестовать просто за то, что высунули нос на улицу. Прямо не знаю, куда страна катится, действительно не знаю.

Тоби не уехал из Лондона ни в воскресенье, ни в понедельник. Он хотел дождаться, когда Смолевка встретится с сэром Гренвиллом. Тоби, как и Смолевке, казалось, что каким-то образом юрист укажет ей путь к свободе. Они бесконечно рассуждали о печати, письме, даже о перчатках с жемчужинами, но не находили решения, удовлетворяющего их. Ответ был у сэра Гренвиля и, как любой мужчина, Тоби не собирался уезжать из Лондона, пока не узнает его. И не хочет, сказал он, оставлять Смолевку одну. Они вместе планировали неправдоподобное, нереальное будущее, как будто любовь могла всё победить.

А Тоби разыскивали. Его описание разослали всем караулам и солдатам в городе, и Смолевка была потрясена риском, которому он подвергался. Он открыто ходил с ней по улицам, его темно рыжие волосы явно курчавились из-под его широкополой шляпы, а во вторник, накануне назначенной встречи с сэром Гренвиллом, его чуть не схватили.

Они шли от церкви святого Эгидия, оба строго одетые, хотя Тоби настоял на том, чтобы надеть чёрный атлас под прорезанные рукава. Он смеялся какой-то шутке, которую сказал сам, когда крепкий мужчина преградил им дорогу. Мужчина ткнул рукой в грудь Тоби.

— Ты.

— Сэр?

Лицо мужчины перекосилось от гнева и внутренней ненависти.

— Это ты, правда! Лазендеровский подонок! — он отшагнул, громко крича:

— Предатель! Предатель!

— Сэр! — таким же громким голосом сказал Тоби. Люди столпились вокруг, готовые присоединиться к крепкому мужчине, но Тоби заставил их выслушать себя. Он отпустил руку Смолевки и задрал рукав вверх, указывая на большой неровный белый шрам, пересекающий его левое предплечье. — Эту рану, сэр, я получил в прошлом году на Эджхиллских полях. А где вы были, сэр? — Тоби шагнул вперёд, опустив правую руку на эфес меча. — Я вытащил этот меч ради Господа, сэр, и вас рядом со мной не было, когда силы зла окружили меня! — Тоби печально покачал головой. — Хвала Господу, братья и сестры, что Он избавил меня, капитана Скэммелла от католической банды этого мужика Карла. Предатель я, говоришь? Тогда я горжусь тем, что я предатель ради моего Господа и Спасителя. Меня убивали ради моего Господа, собратья, но был ли этот человек со мной?

В роли пуританского демагога Тоби был таким убедительным, что небольшая толпа, собравшаяся вокруг него, посочувствовала ему. Крепкий мужчина, ошеломлённый страстной религиозностью Тоби, заспешил принести ему свои извинения и умолял брата Скэммелла преклонить колени для молитвы с ним. Тоби, к бесконечному облегчению Смолевки, великодушно отклонил это предложение и стал пробираться сквозь рассасывающуюся толпу с бесконечными разглагольствованиями. Когда они остались одни, он усмехнулся ей.

— Я получил этот шрам, упав с лошади два года назад, оказывается, и он может приносить пользу.

Она засмеялась, но внутри все сжалось от беспокойства за него.

— Они найдут тебя, Тоби.

— Я замаскируюсь, как актер.

— Будь осторожен!

Тем не менее, Тоби предпринял меры предосторожности. Он перестал ночевать в отцовском доме, вместо этого он переехал в комнаты друга в городе, опыт с сердитым мужчиной у святого Эгидия не оставил его равнодушным.

— Надо дождаться завтра.

— А что потом?

Они остановились у дома миссис Свон. Он улыбнулся, глядя на неё, мягкой, радостной улыбкой, которую она так любила.

— А потом мы поженимся.

— Мы не можем.

— Почему не можем?

— Твой отец!

— Мой отец безнадёжно влюбится в тебя.

— Тоби! Ты говорил, он не будет даже встречаться со мной.

Тоби снова улыбнулся, дотронулся пальцем до её щеки.

— Он встретится. Ему придётся. Он же не откажется встретиться с моей женой, правда?

Она посмотрела на него.

— Мы сумасшедшие, Тоби?

— Возможно, — он улыбнулся. — Но все будет хорошо, я обещаю тебе. Все будет хорошо.

И она верила ему, она была влюблена, а влюбленные всегда верят, что фортуна на их стороне.

— «» — «» — «»—

Сэр Джордж Лазендер сидел один наверху в своей гостиной, которую должен был покинуть через две недели. Он разжег трубку своим любимым табаком и был абсолютно не против, чтобы распространенное убеждение, что листья табака являются опасным наркотиком, вызывающим неестественный пыл и странные фантазии, оказалось правдой. Он столкнулся со слишком большими проблемами, с неприятной реальностью. Он отдалился от зятя и старшей дочери. Он не думал, что неприязнь зайдёт так далеко, но они, безусловно, становились врагами.

А теперь он отдалялся от Тоби.

Дважды солдаты обыскивали его дом в поисках Тоби, и дважды сэр Джордж сообщал, что ему неизвестно о местонахождении Тоби. Он подозревал, что Тоби находится в городе, и каждый час страшился новостей, что Тоби арестован и заключен в тюрьму.

Это все девушка. Это она виновата. Дочь Слайтов. Сэр Джордж закипал от гнева. Должно быть, она коварная, честолюбивая девчонка, поймавшая его сына.

Он подошел к восточному окну и посмотрел на улицу. Было темно, свет от нескольких факелов колебался. Два солдата, красный отблеск пламени отражался в их шлемах, прошагали в сторону Роял Мьюз. В другую сторону проехала пустая подвода.

И что за историю она рассказала, чтобы обмануть его! И сказки о Ковенанте, о печати, о таком большом будущем, которое может существовать только в детском воображении. А Тоби поверил ей! Он рассказал ему о сэре Гренвилле Кони, Лопезе, Аретайне, о драгоценности на цепочке. Все это была чушь.

Сэр Гренвиль Кони — уважаемый член Парламента, юрист в суде лорда-канцлера, сделавший блестящую карьеру, и сейчас он двигал рычагами власти в Комитетах Парламента. Какое дело у сэра Гренвиля с деревенским пуританином?

Лопез. Сэр Джордж знал дюжину Лопезов, все испанские евреи, и ни один из них не остался в Англии, хотя сэр Джордж подозревал, что несколько евреев незаметно жили в городе. Лопез. Какое общее дело у испанского еврея с девушкой из Дорсета?

И Аретайн. С мучительным удовольствием копался сэр Джордж в памяти. Кристофер Аретайн, известный как Кит, друг Джека Донна, и уже умерший много лет назад. Кит Аретайн был единственным Аретайном, которого знал сэр Джорж, хотя возможно существовали и другие. Леди Маргарет наверняка знает, она знает все влиятельные семьи.

Сэр Джордж никогда не встречал Кита Аретайна, хотя слышал, что в молодости о нем говорили сотни раз. Самый дикий человек в Англии, бывало, говорил Джек Донн, человек который мог победить любого, перехитрить любого и перелюбить любого человека в Англии. Проказник с дамами, остряк, поэт и человек, которого король Яков заключил в Тауэр. Каким-то образом он выбрался из него, но только ценой вечного изгнания из Англии.

Сэр Джордж запыхтел трубкой, окутав себя облаком дыма, и постарался вспомнить, что ещё знал про Аретайна. Плохой поэт, кажется, вспомнил сэр Джордж, слишком много страсти и недостаточно дисциплины. Он, должно быть, уже умер. Если человек издавал свои произведения, что сэр Джордж знал, то больше развивал вкус, а Аретайн все эти двадцать лет или больше не печатался. Господи! Что общего у мертвого поэта и семейства Слайтов?

Тоби говорил, что девушка красива, сэр Джордж при воспоминании презрительно фыркнул. Любая девушка красива, если тебе двадцать четыре, прямо как любая еда аппетитна для голодного человека. Сэр Джордж прошелся обратно до кресла, жалея, что его книжные полки пусты. Книги были уже упакованы, готовые к поездке.

По меньшей мере, Тоби обещал ему одну вещь. Он вернётся в Лазен Касл сразу же, как только закончится это глупейшее дело с девушкой. Сэр Джордж боялся, сильно боялся, что в пути сын женится на дочери Слайта, но Тоби обещал, что сначала поговорит с матерью. Сэр Джордж улыбнулся.

Леди Маргарет положит конец всем надеждам девушки. Сэру Джорджу было почти жаль её: противостоять такому внушительному врагу. С графом Флитским сэр Джордж отправил письмо, оно доберётся до Лазен Касл задолго до приезда Тоби. Он заранее предупредит леди Маргарет, а предупрежденная леди Маргарет будет даже более опасной.

«Девушка эта, по собственному мнению Тоби, достаточно не образована, кроме Святого писания. Она не ведает никаких манер, кроме тех, которые приняты у пуритан, а о её происхождении ты знаешь так же хорошо как я.

Девушка убедила Тоби, чему я мало доверяю, что она должна наследовать деньги. Это забавная сказка, романтичная история, такая же безрассудная, как мозги Тоби».

Джордж помнил письмо. Разве сын не знает, что он должен жениться на деньгах? Господи! Старый дом в Лазене требовал новой черепицы, а водяной мельнице требовалась новая шахта. Сэр Джордж помнил, сколько стоила старая шахта во времена его прадедушки, и страшился даже думать, сколько она стоит по текущим ценам. Если Тоби не женится на деньгах, тогда в Лазене нужно поднимать ренты, а именно этого шага сэр Джордж и леди Маргарет старались избежать.

Касалось не только денег. Тоби должен жениться на знатной, родовитой девушке, чьи манеры соответствовали бы респектабельности Лазена. Сэр Джордж грустно покачал головой.

«Он дал мне обещание, искренне, что прежде чем жениться на этой девушке, он встретится с тобой. Я прошу тебя быть с ними строже». Это предложение, он понимал, вызовет улыбку на губах жены, заинтересующейся, почему её муж не был с ними строже. «Девушку нужно отправить обратно в Уирлаттон, и если за её молчание нужно будет заплатить, тогда, я знаю, ты будешь осмотрительной. Тоби, как он и хотел, пусть едет в Оксфорд сражаться за его Величество.

Я посылаю тебе это письмо с Джоном, и он не знает о положении вещей. Прошу тебя, не говори ему ничего. Дождись моего прибытия».

Сэр Джордж запыхтел трубкой. Тоби излечится от своей одержимости и девушка тоже. Она выйдет замуж за кого-нибудь, какого-нибудь лицемерного пуританина, который сделает её толстой от детей и торговли. Леди Маргарет разберётся с этим, она всегда разбирается с проблемами. Сэр Джордж передаст это в её способные руки.

— «» — «» — «»—

Тоби пришёл за Смолевкой на следующий день в пять часов вечера. Он изменил облик, просто одевшись в кожаную куртку солдата и покрыв свои бросающиеся в глаза рыжие кудри засаленным кожаным подшлемником. Он не побрился утром, поэтому выглядел слегка зловещим и жестоким. Этот эффект ему нравился. Смолевка уже поняла его склонность к актерской игре. Он любил пародировать, притворяться кем-то другим, и у святого Эгидия она увидtла, как может быть полезен этот талант. Тем не менее, сегодня она остановила его, когда на Стрэнде он вошёл в роль жестокого солдата.

— Если ты не успокоишься, Тоби, я пойду по другой стороне улицы.

Он зарычал и агрессивно посмотрел на невинных прохожих. Усмехнулся.

— Я подчиняюсь приказам, мэм, я простой солдат, вот кто я.

Они остановились, увидев странных каменных зверей на карнизе дома сэра Гренвиля Кони.

— Я нервничаю.

— Из-за чего?

— Что я скажу ему? — голубые глаза бесхитростно смотрели на Тоби, он засмеялся.

— Мы разговаривали об этом неделю. Ты знаешь, что сказать.

— Но предположим, он не ответит?

— Тогда мы уедем в Лазен, поженимся и забудем обо всем этом.

Она двинулась к двери здания, чтобы избежать толпы, сновавшей мимо них.

— Почему бы нам не сделать этого сразу?

— Ты хочешь?

Она улыбнулась.

— Да. Но…

— Ты любопытна. И я тоже.

На какое-то мгновение у Тоби появилось искушение. Они могли уйти, могли убежать, могли бросить этот Ковенант и печать, как часть мира, который Смолевка желала забыть. Они могли найти священника, пожениться, и Тоби ни на йоту не заботился о сопротивлении своих родителей, поскольку он был рядом с этой золотоволосой спокойной красотой.

Она робко посмотрела на него.

— Если у меня действительно есть десять тысяч фунтов в год, то твой отец примет меня?

— Он примет и с одной тысячью, — засмеялся Тоби. — Крыша старого дома преодолеет все принципы.

Она посмотрела мимо него на дом сэра Гренвиля Кони.

— Возможно, он не захочет видеть меня.

— Так выясни.

— Как жаль, что не можешь пойти со мной.

— И мне, но не могу. Он улыбнулся. Ты же помнишь, он важный член Парламента. Он арестует меня в одно мгновение, и не думаю, что это поможет тебе.

Она решительно посмотрела на него.

— Я глупая. Что он может сделать мне? Либо скажет, либо нет.

— Правильно. И я буду ждать тебя снаружи.

— И затем Лазен?

— Затем Лазен.

Она улыбнулась.

— Я справлюсь.

— Минуточку, — он держал кожаную сумку, про которую ничего не рассказал ей, и сейчас он поднял её, расшнуровал и вытащил, что там было.

Это был плащ нежно голубого цвета, серебристо переливающийся, и он развернул его, чтобы она увидела у воротника серебряную застежку.

— Это тебе!

— Тоби! — плащ был прекрасный. Ткань так искрилась, что ей захотелось дотронуться до неё, надеть, и он нежно накинул плащ ей на плечи. Отшагнул назад.

— Вы выглядите прекрасно, — плащ он тоже имел в виду. Проходящая мимо женщина посмотрела на Смолевку и улыбнулась. Тоби был доволен.

— Это твой цвет. Тебе всегда надо носить голубой.

— Он замечательный, — она жалела, что не может видеть себя, но даже на ощупь чувствовала его роскошь. — Не нужно было делать этого!

— Не нужно! — мягко поддразнил он её.

— Мне нравится.

— Теперь это твой плащ для путешествий, он застегнул его. Плащ безукоризненно спадал длинными складками по стройной высокой фигуре. — Ты наденешь его в Лазен. А теперь отдай его мне обратно.

— Нет! — она улыбнулась от удовольствия.

— Я надену его сейчас. Он будет на мне, когда я пойду в дом Кони и буду знать, что на мне есть что-то от тебя, — она схватилась за края плаща. — Можно?

Он засмеялся.

— Конечно, — он протянул ей руку, странный вежливый жест от выглядящего по-зверски мужчины, и провёл её через Стрэнд.

Она ожидала, что переулок возле дома Кони будет заполнен просителями. Ей сказали, что сегодня у сэра Гренвиля день приема посетителей, но к удивлению узкий тёмный переулок был такой же пустынный, как и прежде. На дальнем конце поблескивала река.

— Тоби!

Она остановилась, не доходя до крыльца. На мгновение ему показалось, что самообладание покинет её, но он увидел, что она что-то делает у шеи руками.

— Что это?

— Вот, — она что-то протянула ему. — Я хочу, чтобы у тебя тоже было что-нибудь от меня, пока я буду в этом доме.

Это была печать святого Матфея, сверкающая золотом в отвратительном проходе, цепочка покачивалась, свисая с ладони Тоби. Он покачал головой.

— Нет.

— Почему нет? Она не взяла его назад.

— Потому что вдруг она понадобится тебе там. Может, это доказательство, которое понадобится для его ответа.

— Тогда я вернусь и возьму его.

— Но оно твое! И очень ценное!

— Оно наше! Сохрани его для меня.

— Я отдам его, когда ты придешь.

Она улыбнулась.

— Хорошо.

Он надел её на шею под рубашку и кожаную куртку и был рад, что она отдала его ему. В этот момент ему действительно нужна какая-нибудь её вещь. Влюбленным нужны талисманы, и золото приятно касалось кожи.

— Я буду ждать тебя.

Они поцеловались, как целовались тысячу раз в неделю, и она уверенно направилась к двери и дёрнула за железную цепь. Она пришла раньше, но ей хотелось побыстрее покончить с этим делом. Перед ней лежала жизнь, чтобы жить, жизнь, о которой она только мечтала в безрадостном Уирлаттоне, и как только эта встреча с сэром Гренвиллем Кони закончится, она уедет с Тоби.

В глубине дома отозвался звонок. Она повернулась к Тоби.

— Я буду думать о тебе.

— Я люблю тебя.

Щелкнула, открываясь, задвижка.

— Да?

Она повернулась к двери.

— Я мисс Слайт, к сэру Гренвилю Кони.

— Вы рано, — голос был невежлив. Заслонка щелкнула вниз, и на какой-то момент Смолевка подумала, что она не попадет внутрь, но затем было слышно, как отодвинули задвижку, подняли засов и деревянная дверь, повернувшись, открылась.

В дверном проёме стоял тощий с жёлтоватым лицом мужчина. Он сделал ей знак войти внутрь.

Она ещё раз обернулась, улыбнулась Тоби и вошла в тёмный коридор.

Тоби видел, как плащ красиво колыхнулся в темноте, видел, как она начала подниматься по короткому пролету каменных ступенек и затем дверь, хлопнув, закрылась.

Он послушал, как эхо от двери замерло вдали и на мгновение показалось, что дом полностью и странно замолк.

Затем раздался звук щелкнувшей задвижки, в железные скобы упал засов, неестественно громко в тёмном переулке. Тоби нахмурился, произнес вслух имя Смолевки, но дом был снова безмолвен.

9

Смолевку провели в просторную, пустую комнату. Было совершенно тихо, как будто она находилась в самом центре странной тишины, выделяемой домом. Даже клерки, скребущие перьями по бумажным свиткам в темной и не по сезону прохладной комнате, казалось, не производят никакого шума. Мужчина, открывший дверь, очевидно, тоже был одним из клерков, он оставил её одну, сказав, что сэр Гренвиль скоро подойдет. И подозрительно запер за собой дверь.

Она колебалась, размышляя, сколько времени ей придётся провести в этом пустом зале, но вид из огромных сводчатых окон безмолвно притянул её через толстый ковёр. Окна выходили на Темзу, и при виде беспокойной жизни на реке тишина в доме стала ещё более странной. В поле зрения было десяток лодок, но ни один звук не достигал этого богатого молчаливого дома. Под окнами у двери дома был сад с огороженными грушевыми деревьями и аккуратными клумбами, окруженными посыпанными гравием дорожками, которые вели к частному пирсу, выступающему в реку.

Сбоку от пирса на причале стоял баркас белого цвета, очень красивый. В нем сидело четыре гребца, белые весла выставлены вертикально, как будто напоказ или для наблюдательного взгляда сурового хозяина. На корме лодки были широкая, обложенная подушками, перекладина, на которой, представила Смолевка, важно восседал сэр Гренвиль.

Она отвернулась от занавешенных бархатными занавесями окон. Комната, хотя и большая, была не сильно заставлена мебелью. Перед окном стоял огромный стол, заваленный бумагами, Смолевка предположила, что это рабочий стол сэра Гренвиля. За ним, лицом к комнате, стояло необъятное кресло со скошенными подлокотниками, целиком обитое блестящей кожей. В центре комнаты, лицом к столу стоял одинокий хлипкий стул, выбивающийся из общего стиля комнаты, в который преобладал огромный, резной, мраморный камин у стены, напротив окна. В камине лежали дрова, приготовленные для огня, который, предположила Смолевка, не зажгут до осени. Над камином висела единственная картина в комнате. Она была огромна.

По бокам картины находись деревянные ставни из дуба, обработанного известковой побелкой, как и панельная обшивка комнаты, и которые могли скрыть картину, но сейчас они были раскрыты, показывая большой, эффектный и шокирующий портрет. Молодой мужчина сидел, обнажённый, на залитой солнечными лучами опушке темного леса. У него было стройное мускулистое и крепкое тело. Загорелая на солнце кожа. Смолевка поймала себя на мысли, что обнажённое тело Тоби будет выглядеть таким же сильным и красивым, и смутилась. Оно одновременно и шокировало, и сильно нравилось, но она перестала думать о теле, как только взгляд переместился на лицо юноши.

Лицо было необычным: величественным, высокомерным, языческим. Это лицо легко представить в золотом шлеме, подумала она, и обозревающим побежденные земли. У юноши были золотистые волосы, спадающие по обеим сторонам широкого жестокого рта. Она никогда не могла представить себе, что какой-нибудь мужчина мог быть таким красивым, таким пугающим и таким очаровательным.

Обнаженный мужчина смотрел не прямо, а в озеро, спрятанное среди скал. Отражение в озере золотило прекрасное лицо юноши, также солнце отражалось в водной ряби Темзы, что играла на потолке сэра Гренвиля Кони.

Лицо притягивало её. Она размышляла, хотела бы она встретить такого мужчину, и попыталась убедить себя, что ни один мужчина не может быть таким красивым, таким золотистым, таким высокомерным и таким совершенным. Это была фантазия художника, не более того, но она не могла оторвать глаз от потрясающего лица.

— Моя картина нравится вам, — она не услышала, как вторая дверь, дверь возле стола, открылась. Вздрогнув, она повернулась, и в проёме двери увидела самую странную фигуру, какую она когда-либо видела. Она уставилась на гротескного, ошеломляюще уродливого мужчину, иронически, как ей показалось улыбающегося ей.

Сэр Гренвиль Кони — она предположила, что это наверняка это он, — был низкого роста. Чудовищно толстый живот и тонкие ножки, перед которыми стояла невыполнимая задача удержать такую баснословную громаду. Лицо жутко походило на жабье, с широкой скучной прорезью рта под выпученными бледными глазами. Белые и кудрявые волосы. Коричневого цвета богатая одежда туго обтянула огромный живот. Он перевёл взгляд на картину, на обнажённую фигуру в натуральную величину над её головой.

— Это Нарцисс, влюбленный в самого себя. Я держу это, чтобы напоминать себе об опасности самолюбия. Вы не собираетесь, мисс Слайт, превратить меня в цветок? — он хихикнул. — Вы же мисс Слайт?

— Да, сэр.

Выпученные глаза уставились на неё.

— Вы знаете, кто такой Нарцисс, мисс Слайт?

— Нет, сэр.

— Конечно же вы не знаете. Вы же пуритане. Наверняка вы знаете только ваши библейские истории?

— Надеюсь что так, сэр,

она чувствовала, что он насмехается над ней. Он улыбнулся.

— Нарцисс был молодым юношей такой красоты, мисс Слайт, что влюбился в самого себя. Он часами любовался на своё отражение и в наказание был превращен в цветок, этот цветок теперь называют нарциссом. Вы согласны, что он красив?

Она кивнула, смущенная его вопросом.

— Да, сэр.

— Так и есть, мисс Слайт, так и есть, — сэр Гренвиль посмотрел на картину. — Но эта картина одновременно и наказание.

— Наказание, сэр?

— Я знал одного молодого человека, мисс Слайт, и предложил ему свою дружбу, но он предпочёл стать моим врагом. В отместку я решил изобразить его лицо на этой картине, чтобы все думали, что он был моим другом и позировал для этой картины, — он улыбнулся, насмехаясь над ней. — Вы не понимаете, о чем я говорю, правда?

— Нет, сэр.

— Какая невинность. Все что вам нужно знать, мисс Слайт, что я замечательный друг и очень опасный враг. Что?

Последнее слово было адресовано не Смолевке, а высокому хорошо сложенному молодому человеку, который вошёл в комнату и ждал у стола с кипой бумаг в руках. Он указал на бумаги.

— Деньги Манчестера, сэр Гренвиль.

Сэр Гренвиль повернулся.

— А, заем для преосвященства Манчестера. Я думал, что подписал те бумаги, Джон.

— Нет, сэр Гренвиль.

Сэр Гренвиль прошёл к столу, взял пачку бумаг и начал просматривать их.

— Двенадцать процентов, да? За что люди платят сейчас деньги? Ему срочно?

— Да, сэр Гренвиль.

— Хорошо. Я люблю, когда мои дебиторы спешат, — он взял перо, окунул в чернила и подписал. Затем, не оборачиваясь, сказал Смолевке. — Вам не жарко в этом плаще, мисс Слайт? Мой секретарь возьмет его. Джон? Жестом он показал молодому человеку взять плащ у Смолевки.

— Я оставлю его при себе, сэр. Если можно, — добавила она сбивчиво.

— Да, конечно, можно, мисс Слайт, конечно, — сэр Гренвиль все ещё просматривал бумаги. — Вы можете поступать, как вам нравится, видимо, — он вытащил одну бумагу из стола. — Джон, скажи преосвященству Эссекса, что если мы обложим налогом селитру, у нас не останется пороха для его оружия. Я полагаю, мы должны обращаться с ним как с простым солдатом. Он, кажется, стремится им стать, — он передал бумаги секретарю. — Хорошо. Теперь оставь нас одних. Мисс Слайт и я не желаем, чтобы нас беспокоили.

Секретарь ушёл, и снова она услышала зловещий звук запираемой двери. Сэр Гренвиль Кони проигнорировал его, пропихивая свой огромный живот между углом стола и стеной, и уселся в просторное кожаное кресло. — Итак, вы мисс Доркас Слайт.

— Да сэр.

— А я, как вы несомненно уже предположили, сэр Гренвиль Кони. Также я человек занятой. Зачем вы хотели меня видеть?

Её обескуражила эта резкость и неприязнь на его чрезвычайно уродливом лице. Встреча была совсем не такой, как представляли её она и Тоби.

— Я хотела бы задать вам несколько вопросов, сэр.

— Подразумеваю, вы желаете, чтобы я снабдил вас ответами? И какими, скажите на милость?

Она заставила себя высказаться ясно, даже смело. В этом маленьком толстом человечке было что-то такое, что лишало её мужества.

— Это по поводу завещания моего отца и по поводу Ковенанта.

Он улыбнулся, широкая прорезь рта злобно изогнулась.

— Садитесь, мисс Слайт, садитесь, — он подождал, пока она осторожно уселась на хлипкий стул. — Итак, вы желаете от меня ответов. Ну, а почему бы и нет. Полагаю, что для этого юристы и нужны. Проповедники для убеждений, мисс Слайт, поэты для воображения и юристы для актов. Итак, задавайте ваши вопросы.

В то время, пока он говорил, сэр Гренвиль начал странные манипуляции. Левая рука медленно, как будто скрываясь, двигалась по поверхности стола. Она ползла, как краб, как будто её белые коротенькие толстенькие пальцы были маленькими ножками, и она увидела, что рука двигается к блюду в китайском стиле, на котором лежали остатки яблочного пирога. Он уставился на Смолевку.

— Ну же, девушка!

Рука смущала её. Она добралась до блюда, и теперь пальцы хитро перебрались через край. Она заставила себя отвести взгляд и постаралась сосредоточиться.

— Завещание моего отца, сэр, кажется загадочным… — она замерла, сбившись, её нервозность увеличивалась с каждой секундой.

— Загадочное? Загадочное! — голос у Кони был странно грубым для такого маленького толстого человечка. — Завещание было вам прочитано юристом или нет? Я соглашусь, что Исаак Блад просто деревенский поверенный, но полагаю, что он достаточно компетентен, чтобы прочитать завещание, — рука добралась до остатков пирога, и теперь лепила компактный шарик из крошек и фруктов.

— Он прочитал завещание, сэр, — Смолевка постаралась привести мысли в порядок, но вид руки теперь в обратном пути от блюда, все ещё сбивал её с толку.

— Я так рад, мисс Слайт, так рад. На секунду я подумал, что вы посчитали нашу профессию неполноценной, но, кажется, мистер Блад избавлен от этого обвинения. Ну, так что, скажите на милость, там было такое загадочное? Я посчитал завещание вашего отца относительно простым, — он снова улыбнулся, как будто смягчил сарказм своих слов и странным церемонным жестом поднял руку и забросил шарик из пирога в рот.

Казалось, он улыбался ей, пока жевал, как будто понимая, что ему удалось обескуражить её. Левая рука, освободившись от первой ноши пирога, снова ползла по столу.

Смолевка заставила себя посмотреть в бледные немигающие глаза.

— В завещании моего отца, сэр, упоминается о Ковенанте и о печати. Мистер Блад не смог сообщить мне подробности.

Он кивнул, глотнул и снова улыбнулся.

— И чтобы выяснить это, вы проделали весь этот путь?

— Да, сэр.

— Хорошо, хорошо, — рука была опять почти возле тарелки. Он повернулся. — Джон! Джон!

Дверь отперли. Смолевка подумала, что секретарю прикажут принести бумаги, может даже сам Ковенант, но вместо этого он внес на поносе две неглубоких чашки. Сэр Гренвиль помахал рукой в сторону Смолевки, и поднос поднесли к ней. Она взяла одну чашку, тонкого фарфора, и была вынуждена поставить её на ковёр, так как чашка была ужасно горячей. Она увидела, что ней была жидкость темного прозрачного цвета, в которой плавали коричневые хлопья.

Сэр Гренвиль взял вторую чашку, после чего секретарь ушёл, закрыв и заперев дверь. Сэр Гренвиль улыбнулся.

— Чай, мисс Слайт. Вы когда-нибудь пили чай?

— Нет, сэр.

— Бедное обделенное дитя. Никогда не слышали о Нарциссе, никогда не пили чай. Этот напиток, мисс Слайт, привезли с Востока, сильно рискуя жизнями моряков, просто чтобы мы могли насладиться им. Не беспокойтесь, — он поднял пухлую ручку. — Он не содержит спирта. Вы можете пить, осознавая, что вашей душе ничего не угрожает, — он наклонился над чашкой с чаем и шумно хлебнул, втягивая его узкими губами, но взглядом прикованный к Смолевке. — Попробуйте, мисс Слайт. Это самый дорогой чай, и вы обидите меня, если отвергнете мою доброту.

Держа чашку краями серебристо голубого плаща, она поднесла её к губам. Она слышала о чае, но никогда не видела его, и вкус был крепким и тошнотворным. Она скривилась.

— Вам не нравится, мисс Слайт?

— Он горький.

— Как и многие вещи в нашей жизни, вы согласны? — Смолевке показалось, что сэр Гренвиль теперь старается быть дружелюбным. Она высказала своё дело, он должен одобрить, и теперь, кажется, хочет, чтобы она расслабилась. Левая рука снова поползла к пирогу, который он, наконец, признал. — Это айвовый пирог, мисс Слайт. Вы любите айвовый пирог?

— Да, сэр.

— Тогда вы должны попробовать пироги миссис Партон. Она печет их в маленьком домике у Ламбет Стэйерз, откуда мне привозят их свежими каждое утро. Вы принесли мне печать? — вопрос удивил, напугал её и так сильно, что она разлила немного чая на свой красивый новый плащ. Она вскрикнула от ужаса, и её смятение дало ей секунду — другую подумать. — Нет!

— Нет что?

— Я не принесла печать, — она поразилась энергичностью его атаки.

— Где она?

— Я не знаю.

Сэр Гренвиль уставился на неё. Он неё было ощущение, что эти бледные выпученные глаза заглядывают в самые тайники её души. В руках она держала чашку, страдая от пятна на новом плаще. Когда он предложил ей чай, ей показалось, что он обращается к ней дружелюбно и по-доброму. Но сейчас она осознала, что сэр Гренвиль гораздо лучше подготовился к встрече, чем она. Ему не нужно говорить секретарю, что он хочет, чай был подготовлен заранее, и как только она расслабилась, он налетел на неё со стремительными вопросами. Она неустойчиво поставила чай на ковёр. Голос сэра Гренвиля оставался суровым.

— Вы знаете, что такое печать?

— Да.

— Да, сэр.

— Да, сэр.

— Расскажите мне.

Она быстро думала. Она должна сказать не больше, чем сказал Исаак Блад в тот день, когда прочитал завещание. Она произнесла, тщательно выговаривая слова.

— Она заверяет подпись на любой бумаге, относящейся к Ковенанту.

Кони засмеялся.

— Очень хорошо, мисс Слайт, очень хорошо! Ну и где печать?

— Я не знаю, сэр.

— Как она выглядит?

— Я не знаю, сэр.

— Правда?

Он положил новый шарик пирога в рот и жевал его, уставившись на неё. Она подумала, а моргает ли он вообще, и как только она это подумала, он моргнул. Он моргнул медленно как какое-то странное животное, и она увидела, как ряд его подбородков приподнялся кверху, пока он глотал айвовый пирог.

— Вы не знаете, как выглядит печать, мисс Слайт, но в первый приход к моему дому вы описали Ковенант как Ковенант Святого Матфея? Да?

Она кивнула.

— Да.

— И как, скажите на милость, вы узнали о Святом Матфее?

— Мне отец сказал, сэр.

— Он сказал? Он сказал, мисс Слайт? — левая рука опять поползла. — Скажите, у вас были отличные отношения с отцом?

Она пожала плечами.

— Да, сэр.

— Правда, мисс Слайт? Довольный отец и дочь? Он беседовал с вами, да? Делился проблемами?

Рассказал вам все о печати Святого Матфея?

— Он упоминал о ней, сэр.

Кони недоверчиво засмеялся и внезапно опять переменился. Наклонился вперёд.

— И вы хотите узнать о Ковенанте. Очень хорошо, мисс Слайт. Я скажу вам, — казалось, он размышлял, уставившись поверх её головы на обнажённого Нарцисса, пока левая рука, видимо живущая собственной жизнью, нащупала и скомкала пирог и фрукты.

— Несколько лет назад ваш отец и я с несколькими другими джентльменами вступили в коммерческое предприятие. Сейчас неважно, что это было, важно, что оно оказалось успешным. Правда! Очень успешным. Даже осмелюсь сказать, мы все удивились и даже обогатились. Это была моя идея, мисс Слайт, чтобы денег, которые мы совместно сделали, было достаточно, чтобы поддержать нас в старости, обеспечить нам комфортное существование в старческом слабоумии, и такими образом был создан Ковенант. Ковенант — это удобное соглашение, в соответствии с которым один человек не сможет обмануть своих партнеров и таким образом закреплял сотрудничество. Сейчас мы уже по отдельности медленно двигаемся к своей старости, те из нас, которые выжили, и Ковенант гарантирует нам утешение на зиму наших дней. И это вся информация, мисс Слайт, про Ковенант, — он торжественно закончил свою речь, отметив её ещё одним церемонным жестом с раскрошенным шариком пирога.

Он лгал, как лгал и её отец. Если бы Ковенант был просто частью бизнеса, почему тогда её отец не поделил деньги между ней и Эбенизером? И она помнила письма родителей матери к её отцу, письма, описывающие Мэтью Слайта как неудачника в бизнесе. А сэр Гренвиль Кони хочет, чтобы она поверила, что её отец каким-то образом увлек лондонских купцов и самого Кони каким — то рискованным предприятие и с невероятным успехом. Она посмотрела на Кони.

— Что это было за дело?

— Вас это не касается, мисс Слайт, совсем не касается, — сказал он грубо, и его тон рассердил её.

— Когда мне исполнится двадцать пять, сэр, печать станет моей. Уверена, что тогда это станет моим делом.

Он рассмеялся ей в лицо, плечи заходили ходуном вверх вниз, и подбородки закачались над тугим белым воротничком.

— Вашим делом, мисс Слайт! Вашим делом! Печать станет вашей, девушка, потому что она красивая. А дело женщины это порождение детей и красивых вещей, не более того. Вы говорите, вы не видели печати?

— Нет, сэр.

Его плечи все ещё тряслись от смеха, когда он кивком подозвал её.

— Идите сюда.

Она подошла к столу, пока Кони боролся с карманом своего жилета. Его живот выпирал из коричневой ткани так сильно, что он никак не мог вытащить то, что искал. Она посмотрела поверх его белых кудрявых волос в окно и увидела, что лодочники до сих пор сидели в баркасе как статуи, уткнув белые весла в синее небо. Она подумала о Тоби, который ждал её в переулке, и жалела, что он не с ней. Она была уверена, что он бы не испытывал страха перед этим мужчиной, похожим на лягушку, чередующим саркастическую дружелюбность с презрением.

— Вот, — юрист что-то выложил на стол.

Это была точная копия того, что находилось у Тоби. Смолевка взяла её, снова удивляясь тяжести золота. Увидела изысканный поясок из бриллиантов и рубинов. Так же, как печать святого Матфея, у неё была длинная золотая цепочка, так что её можно было носить как подвеску. Она повернула печать к свету и увидела на металлическом отпечатке такую же витиевато выгравированную кромку. Она поднесла её поближе к глазам и увидела вместо топора красиво выгравированного крылатого льва. Зеркальная надпись гласила «Святой Марк».

Держа вторую печать так похожую на первую, она снова почувствовала их тайну. Она помнила письмо, описывающее печати как ключи к великому богатству, и каким-то образом вид второй печати заставил власть золотых цилиндров казаться намного более реальной. Она поняла, что люди будут охотиться за этими печатями, что этот юрист, сидящий за столом, будет её врагом до тех пор, пока она владеет одной. Она думала, что её странствия посвящены любви, а оказалось — опасности.

Голос сэра Гренвиля был легким и беззаботным.

— Вы можете посмотреть, что внутри.

Он почти поймал её. Стык двух половинок цилиндра был так хитро спрятан, что было непонятно, что внутри цилиндра что-то есть, но все же из-за его тщательно напускных слов её пальцы автоматически двинулись раскручивать две половинки. Она даже помнила, как пальцы охватили цилиндр, но продолжала двигать пальцами, как будто все, что хотела сделать, это покачать цилиндр на длинной тяжелой золотой цепи.

— Она прекрасна!

Сэр Гренвиль выждал паузу. Она видела, как цилиндр отсвечивается в бледных серо-голубых глазах. Он медленно моргнул.

— Я сказал, вы можете посмотреть что внутри.

Она притворилась наивной. Она потянула за печать, нахмурилась, затем потрясла возле уха.

— Она раскручивается, — голос звучал разочарованно.

Она нарочито ойкнула, когда удалось разделить цилиндр на две части. На секунду подумала, что внутри находится распятие как в отцовской печати, поскольку увидела похожую человеческую фигурку с широко раскинутыми руками.

Но это был не религиозный символ древней власти. Это было изображение власти гораздо старше, чем Христос, такого же возраста как само человечество. Это была женщина с широко раскинутыми руками и ногами. Голова откинута назад, бедра подавались вперёд, и какой бы ни была крошечной статуэтка, в маленькой, обнажённой фигурке чувствовался намёк на вожделение и страстность. Сэр Гренвиль хихикнул.

— Неприятная, да?

Она осторожно соединила две половинки, спрятав голую женщину внутрь.

— Моему отцу не понравилось бы. Возможно, поэтому он выбросил её.

Кони протянул пухлую белую руку за печатью, и неохотно Смолевка опустила её ему в ладонь. Он улыбнулся.

— Выбросил?

— Мы искали её, сэр. Везде. И не смогли найти её.

Он устало замахал в сторону стула.

— Садитесь.

Она послушалась. Она гордилась собой. Возможно, она не добилась правды от сэра Гренвиля Кони, но избежала его ловушек. Она не выдала свою собственную печать, и хотя не знала, почему печати так важны, узнала, что этот богатый могущественный человек хочет обладать ими.

Сэр Гренвиль Кони тщательно и старательно спрятал печать Святого Марка.

— Вы правы, мисс Слайт, что печать Святого Матфея будет ваша в ваш двадцать пятый день рождения, — и снова его левая рука начала своё тайное путешествие. — В этот год истекает срок действия нашего маленького Ковенанта, не будет больше нашего соглашения и печати станут бесполезными. Не считая, конечно же присущей им ценности, которая тоже является значительной. Он улыбнулся ей. — Я подумал, красивые печати, побрякушки, которые хотят иметь молодые леди, и поэтому я убедил вашего отца отдать вам печать святого Матфея в конце её полезного существования. У него одна дочь, и почему бы, подумал я, этой дочери не владеть одной красивой вещичкой? Ваш отец не очень обрадовался, но согласился, уступив мне, конечно. Она была слишком полезной, чтобы выбрасывать её, но, возможно, вы правы. Возможно, в порыве целомудренного возмущения он избавился от печати. Как жаль, — он пожал плечами. — Это все, зачем вы пришли ко мне?

Это было не так, но она была уверена, что правды она здесь не найдет. Ей было жарко в новом плаще, и вид сверкающей реки за окнами Кони вызывал у неё желание покинуть этот дом. Она хотела быть с Тоби. Она подобрала края плаща и кивнула.

— Это все, сэр.

— Как любопытно, мисс Слайт, что вы проделали этот долгий путь из Уирлаттона, чтобы задать мне такие простые вопросы. И, заметьте, вы не допили чай. Допивайте, дитя, допивайте. Не беспокойтесь, вы скоро уйдете, — он улыбнулся ей, когда она снова уселась на неудобный стул. Его рука, заметила она, прекратила свой путешествия до пирога и обратно.

— Скажите мне, мисс Слайт, не обручены ли вы с мистером Сэмюэлом Скэммеллом?

Она кивнула.

Он улыбнулся.

— Это было желание вашего дорогого отца, не правда ли?

— Да, сэр.

Он внимательно посмотрел на неё, продолжая улыбаться.

— Скажите мне, Доркас, — вы не возражаете, если я буду назвать вас Доркас?

— Нет, сэр.

— Тогда скажите мне, Доркас, поскольку я очень любопытен, вы хотите выйти замуж за мистера Скэммелла?

Она засомневалась, стоит ли говорить правду, видя, как выпученные глаза пристально разглядывают. Она нахмурилась.

— Нет, сэр.

— А! — он выглядел удивлённым. — Как странно, как необычно странно. Я никогда не был женат, Доркас. Никогда. Я посвятил свою жизнь строгому надзирательству над законом, справедливым судом, и недавно, несомненно, потому что я не отягощен женой, меня попросили добавлять моё скромное мнение к тем, кто ведёт наш государственный корабль. Как видите, я очень хорошо разбираюсь в законе и государственной политике, но, боюсь, мало в брачных делах. Тем не менее, я всегда полагал, что молодые леди, такие как вы, мало интересуются чем-то ещё кроме замужества. Вы не желаете выходить замуж, Доркас? Вы желаете, как я, посвятить себя закону?

Она кивнула и медленно проговорила.

— Я бы вышла замуж, сэр.

— А! — он поднял руку в фальшивом удивлении. — Я понимаю! Дело в мистере Скэммелле, да? Возможно я выражаюсь вульгарной фразой, вы «не влюблены»?

— Я не люблю мистера Скэммелла, сэр.

— А! Бедное дитя! Бедное, бедное дитя! Вы хотите любить! Вы хотите, чтобы звезды светящимся ковром расстилались под вашими ногами, хотите цветов над головой, и хотите встретить родственную душу, чтобы жить в гармонии и богатстве. Правильно? — она не ответила и он хихикнул. — Полагаю, вы читали брачный контракт?

— Да, сэр.

— А вы ещё хотите любви? Конечно, вы же не юрист, как я. Правда, я должен распределять своё время между государственными советами и канцелярским судом, но моя старая голова помнит ещё несколько обрывков полезного закона. Полагаю, мистер Скэммелл подписал брачный контракт?

— Полагаю да, сэр.

— Ваше убеждение имеет хорошие основания. Я уверен, что он подписал! Он оставил дом в Лондоне, бизнес речного флота, нанял человека, чтобы присматривать за ведением дел и все это, чтобы посвятить себя вам! Он потратил деньги на эту свадьбу, Доркас, он принес жертвоприношение и в ответ ему многое пообещали. Он как человек, оплативший стоимость, которому отказывают в товаре! Вы не думали, мисс Слайт, что мистер Скэммелл может теперь обратиться к юристам?

Его голос высмеивал её, насмехался над ней, а она не могла отвести взгляд от этого гротескного лица, злобно улыбающегося. Он замолчал, она не отвечала, и он хихикнул.

— Полагаю, дитя, что теперь мистер Скэммелл соберётся, возьмет брачное соглашение и пойдет в канцелярский суд. Он пожалуется, что мисс Доркас Слайт непостоянна, что она предпочитает звезды, солнце и луну вместо его надежных добродетелей. Сказать вам, что будет дальше? Скажу! Ничего! — он засмеялся. — По моему собственному определённому убеждению канцелярский суд имеет на сегодняшний день двадцать три тысячи обращений, ожидающих решения… двадцать три тысячи! Я даже не думаю, что на земле есть столько чернил, не говоря о существовании юристов, но каждый день приносит ещё больше дел. Ваш случай будет рассматриваться, Доркас, будет, но к тому времени вы состаритесь, сморщитесь и высохнете, а все ваши деньги умные юристы выкачают из вас. А кто, скажите мне, женится на увядающем цветке, чье будущее привязано к канцелярскому суду?

Смолевка промолчала. Милдред Свон толковала о «быть испеченной в адвокатском пироге» и теперь она понимала, что это значит. Этот жабоподобный смеющийся человек кромсал и пачкал все её будущее с Тоби, их бесконечное лето под безоблачным небом. Он наклонился вперёд, голос перешел в заговорщический шепот.

— Вы хотите освободиться от мистера Скэммелла? — она ничего не ответила. Он значительно посмотрел в углы комнат, как будто кто-то мог подслушать. — Хотите освободиться от мистера Скэммелла, Доркас, без угрозы канцелярского суда? Хотите?

Она кивнула.

— Да, сэр.

— Тогда отдайте мне печать, Доркас. Дайте её мне.

— У меня её нет.

— Тогда вы выйдете замуж за мистера Скэммелла, — певучим голосом, как будто она была маленьким ребенком, сказал он. — Придется выйти замуж за брата Скэммелла.

— Нет!

Он откинулся назад, и его голос опять стал дружеским.

— Моя дорогая, дорогая Доркас! Что такое? Не в том ли дело, что вы желаете состроить с братом Скэммеллом зверя с двумя спинами? Вот что! — он засмеялся. — А я вижу вас такими счастливыми в вашей спальне. — Голос стал громче, тверже, и пугал её живописным и гротескным описанием как Скэмелл будет возвышаться над ней. Она старалась заткнуть уши, трясла головой, стонала, но Голос безжалостно описывал её непристойное и потное будущее. Он насмехался над ней, называя это «любовью», и его слова рисовали картину гораздо худшую, чем её воображение, когда Скэммелл карабкался на неё, как бык, возвышавшийся над коровой. Она была вся в слезах, когда он закончил. Он наблюдал за её слезами, подождал, когда стихнут рыдания.

— Вы хотите избежать этого, Доркас?

— Да!

— Тогда отдайте мне печать.

— У меня её нет!

— Тогда вы выйдете замуж за мистера Скэммелла.

— Нет! — крикнула она, наполовину рыдая, наполовину протестуя.

Сэр Гренвиль Кони проницательно посмотрел на неё.

— Ещё один шанс, Доскас, только один. Вы даете мне печать святого Матфея, а я даю вам сто фунтов, да, сто фунтов! Достаточно, чтобы вам прожить, дитя, пока вы не найдёте кого-нибудь, кто будет привлекать вас больше, чем мистер Скэммелл.

— Нет! — она едва слышала, образ, который он вложил ей в голову, заслонял все слова, но теперь она не осмелится показать ему, что лгала. Он задаст ей другие вопросы, может даже накажет, как наказывал отец, и поэтому держалась за свою ложь

— У меня нет печати!

— Тогда выйдете замуж за мистера Скэммелла.

— Нет, не выйду!

Теперь она оправилась, желая сопротивляться хотя бы словами.

Он засмеялся, широко открытый рот обнажил потемневшие зубы.

— О, но вы выйдете, Доркас, выйдете! Я же юрист, вы помните? Я могу многое сделать, дитя, и даже канцелярский суд передвигается с непривычной скоростью, когда звонит сэр Гренвиль Кони, — он широко улыбнулся, а его левая рука двинулась, нет, не к пирогу, а к листу бумаги, который он держал над столом. Она видела текст, написанный чёрными чернилами, и большую красную печать внизу.

— Мне сказать вам, что это? Это документ, законный документ и я потрудился взять его сегодня утром. Я знал, что вы придёте ко мне, Доркас, и рассказал суду о вашей помолвке. Ах! Какая помолвка! Сирота, ещё нет двадцати одного года, одна, вдали от дома, и суд был тронут. Да! Искренне тронут. Вам нужен защитник, сказал я, как и ваш брат, и знаете, Доркас, теперь вы оба под опекунством суда, — он засмеялся. — Ваш брат, кажется, достаточно счастлив, и я уверен, вы тоже будете. Вы под опекой суда и я, Гренвиль Кони, ваш опекун. Ваше будущее, дитя, полностью в моих умелых руках, — он положил бумагу на стол, в триумфе откинулся назад и засмеялся.

Ошеломленная, она слушала, все её мечты рушились. Она смотрела на белое круглое лицо, расколотое на две половины смеющимся ртом, слезы застилали глаза, и услышала, как он позвонил секретарю.

— Джон! Открой дверь, Джон!

На лице Кони проступило веселое предвкушение.

— Входите! Входите! Все входите!

Внезапно комната заполнилась людьми, на неё с любопытством и с неприязнью уставились лица, она потрясла головой, как будто хотела избавиться он ночного кошмара.

— Нет!

— Но да! — теперь Кони встал. — Полагаю, вы встречали Томаса Гримметта. Это мой начальник караула и преданный слуга, — именно этот мужчина прижимал её к стене конюшни в Уирлаттоне, пихал своё колено между её ног, с вожделением косился на неё. Широкое лицо со сломанным носом багровело от бурлящих в нём чувств.

Голос Кони был безжалостен.

— Ваш драгоценный братец, Эбенизер. Такой прекрасный молодой человек! Я предложил ему работу. А Хозяйка! Верная Хозяйка, как вам приятно, что этот заблудившийся цыпленок нашёлся.

Казалось, что злобная Хозяйка готова плюнуть в Смолевку. Эбенизер смотрел с презрением.

Кони засмеялся.

— А, брат Скэммелл! Привет! Твоя невеста, возродившаяся! Какая радость в практике законодательства!

Сэмюэл Скэммелл улыбнулся Смолевке, волосы коротко острижены по кругу, и она почувствовала, как огромные клещи закона, долга, религии и наказания близко подбираются к её душе. Её надежды, её любовь, её свобода, все исчезало, даже свет стал меркнуть над рекой. Она поникла, заплакала, и слезы закапали на прекрасный серебристо струящийся плащ.

Сэр Гренвиль сочувственно хмыкнул.

— А! Видите, как она тронута. Она плачет. Нет ли большей радости на небесах, чем раскаяние грешника?

— Аминь, — сказал Скэммелл.

— И аминь! — пылко вторил сэр Гренвиль Кони. — А теперь, Эбенизер! Хозяйка! Брат Скэммелл! Проводите дорогую Доркас в соседнюю комнату. Вскоре к вам присоединится Томас. Ступайте! До свидания, дорогая Доркас! Я рад, что вы навестили меня, да, очень рад!

Хозяйка, злобно вцепившись в Смолевку, вывела её из комнаты, и как только они вошли в секретарскую, Кони захлопнул за ними дверь, оставшись один на один с Томасом Гримметом, своим приспешником. Кони потёр глаза.

— Сильная девушка.

— Печать у неё, сэр?

Кони протиснулся за стол и уселся в кресло.

— Нет. Я думал, что вероятно у неё, но теперь думаю, что нет, — он засмеялся. — Я предложил ей цену, от которой она не сможет отказаться. Нет. Не откажется, — он посмотрел на огромного Гримметта. — Печать все ещё в том проклятом доме, Томас. Обыщи его снова. Переверни каждый чёртов камень, перекопай сад, если нужно будет, но найди её.

— Да, сэр.

— Но вначале… — Кони перебирал бумаги на столе, пока не натолкнулся на то, что искал. — Это брачный договор Скэммелла, вступивший в законную силу этим утром, — голос сэра Гренвиля звучал устало. Он снова глянул в бумаги. — Её нужно выдать замуж, Томас, нужно. Ты понял?

— Как скажете, сэр.

— Не я говорю, Томас, закон говорит. Так говорит завещание, так говорит брачный договор. Если она выйдет замуж, то держателем печати станет Скэммелл, а Скэммелл печать нам отдаст.

— Вы знаете это, сэр?

— Я знаю это, Томас, потому что ты будешь со Скэмеллом, пока он её тебе не отдаст.

Гримметт оскалился.

— Да, сэр.

— Тогда пожени их. Сегодня вечером! И сделай это законным. Священник, молитвенник, никого из разглагольствующих пуритан Скэммелла. Ты сможешь это подготовить?

Гримметт подумал секунду.

— Да, сэр. Где?

— В доме брата Скэммелла, — Кони произнес имя Скэммелла с насмешкой. — Отвези её туда на лодке и сделай, что должен делать.

— Поженить их, сэр, — усмехнулся Гримметт.

— И после того, Томас, не раньше, потому что я хочу, чтобы все было законно, убедись, что она больше не девственница. Я не хочу, чтобы она заявила, что брак не действителен и в доказательство расставила ноги. Если этот чёртов пуританин не знает, как это делается, тогда встань над ним.

— А если я сам, сэр?

Сэр Гренвиль взглянул на него в любопытстве

— Тебе она нравится?

— Хорошенькая, сэр.

— Ну, тогда сам. Это будет твоей наградой, — он засмеялся, глядя на огромного, одетого в кожаную куртку мужчину. — Тяготы жизни, которые ты выносишь ради меня, Томас.

Гримметт тоже засмеялся.

Кони замахал в сторону двери.

— Давай, наслаждайся. Мальчика здесь оставь. У меня для него есть дело. Приди ко мне утром, Томас. Я хочу все знать.

Сэр Гренвиль наблюдал, как маленькая компания грузилась на его баржу. Девушка, выделяясь в своём голубом плаще, сопротивлялась, но Гримметт легко одной рукой утихомирил её. А Хозяйка, видимо, шлепала и щипала девушку, зажатую в руках Гримметта. Сэмюэл Скэммелл шёл позади, беспомощно хлопая руками, Кони засмеялся и покачал головой.

Некоторое время он ещё беспокоился, думая, что девушка может убежать к Лопезу, но причин для волнений не было. Она была здесь, а печать может объявиться через несколько дней. Все было хорошо, действительно, более чем хорошо, поскольку и Эбенизер был здесь. Сэр Гренвиль заметил, при первой встрече с Эбинезером, что мальчик желал бы заняться делом, заметил и ожесточенный взгляд калеки. В нем не было любви, даже к своей красивой сестре, улыбнулся внутри себя Кони. Пришло время обучить Эбенизера, этого подарка богов в планах Кони.

Небо тронулось красным. Барочники, с девушкой, наконец, на лодке, оттолкнулись от пирса. Весла окунулись вниз, передвинулись вперёд, и окрашенная в белый цвет баржа легко заскользила по темной поверхности реки. Под кормой лодки на расходящихся кругах от волны искрились солнечные блики. Сэр Гренвиль утомился, но был счастлив. Теперь против короля начнут воевать шотландцы, а это очень выгодно для вложений Кони. Но другая новость была гораздо лучше. Печати станут его. Он отвернулся от реки, посмотрел на голого Нарцисса, склонившегося над озером, затем метнулся открыть дверь передней.

— Мой дорогой Эбенизер! Мой дорогой мальчик! Нам нужно о многом поговорить. Принесите вина!

Сэр Гренвиль был очень, очень счастлив.

10

Джеймс Александр Симеон МакХос Болсби знал, как и сэр Гренвиль, моменты абсолютного счастья. Болсби был священнослужителем, священником в англиканской церкви, посвященным в сан епископом Лондона, имеющим право проповедовать, совершать таинства, отпевать умерших и, конечно же, соединять христианские души священными узами брака.

А также Преподобный Джеймс Болсби был пьяницей.

Именно это обстоятельство, а не любое желание свидетельствовать Богу вызвало прозвище «Мистер Умеренность». С этим прозвищем Мистер Умеренность Болсби, жил уже два года. Его пьянство, кроме того что обеспечило новым именем, снабжало его моментами счастья, которыми он наслаждался. Равным образом он испытывал моменты огромного отчаяния, но каждое новое утро приносило удовольствие, подаренное элем.

Но так было не всегда. Раньше он был известен как проповедник огня и осуждения, человек, который мог вызвать на ближайших скамьях истерию и распространить её на всю церковь. Он специализировался на проповедях об адском огне и прославился в ряде церковных приходов как человек, который мог заставить грешников из пабов искренне покаяться. Он проповедовал против пьянства, но все же враг штурмовал и разбил его цитадель. Мистер Умеренность Болсби больше не проповедовал.

Но даже будучи конченым человеком, сломанным пьяницей в конце своего четвертого десятка, Мистер Умеренность Болсби имел своё место в обществе. Он всегда приспосабливался, всегда был готов урезать паруса своей веры в зависимости от преобладающего ветра теологической моды; таким образом, когда Лод стал верховным архиепископом и потребовал от церковных служб копировать ненавистные папистские обряды, Мистер Умеренность первый украсил алтарь покрывалом и осветил свечами клирос. Когда он увидел, что просчитался и что тропинка на небеса лежит в более простой пуританской службе, он не постеснялся изменить свои взгляды. Не для него было скрыто менять или медленно сворачивать ритуалы. Он разрекламировал свою перемену верности. Он пригласил пуритан свидетельствовать разрушение его цветистого алтаря, сжигание алтарных решеток и уничтожение украшенных облачений. Он прочитал проповедь, в которой приравнял своё просвещение с обращением святого Павла, и таким образом за всего одну службу стал обожаемым пуританской фракцией как очевидца их истины.

Эту приспособляемость он перенес на своё падение и позор. Тесное переплетение церкви и государства привело к тому, что юристам, таким как сэр Гренвиль, часто требовались старательные священники, чтобы добавить разрешение Господа к своим собственным. Болсби был как раз таким священником.

Болсби теперь жил в Спитлфилдз, в жалкой комнатке, где Томас Гримметт, после того как благополучно доставил Смолевку в дом Скэммелла, нашёл священника пьяным. Гримметт перенес Болсби вниз.

— Оставьте меня, добрый сэр! Я священник! Священник!

— Я знаю, что ты чёртов священник. Держись, Мистер Умеренность! — Гримметт взял ведро с грязной водой и плеснул на взлохмаченного человека. — Трезвей давай, скотина!

Болсби застонал. Он качался взад — вперёд, несчастный и мокрый.

— О Боже!

Гримметт присел рядом на корточки.

— Ты когда последний раз ел, Мистер Умеренность?

— О Господи!

— Жалкая скотина. У тебя венчание, ваше преподобие. Понимаешь? Венчание.

— Я хочу есть.

— Поешь потом. А теперь захвати свою книгу, Мистер Умеренность. Мы уходим.

Гримметт помог священнику найти свою старую сутану, замызганный наплечник и молитвенник, и почти вынес священника в переулок, ведущий в Бишопсгейт. Остановился у первого прилавка с пирогами и впихнул в Болсби два пирожка с мясом, затем заправил его рюмкой рома.

— Ну, ваша святость. Вспомнил меня теперь?

Мистер Умеренность улыбнулся.

— Ты Томас, что ли, да?

— Именно так, ваше преподобие. Человек сэра Гренвиля.

— А, славный сэр Гренвиль. Он в добром здравии?

— Ты знаешь, преподобный, сэр Гренвиль не бывает в плохом здравии. А теперь идем. У нас есть работа.

Болсби с надеждой посмотрел на сумку с бутылками, которую нес Гримметт.

— Вы хотите сделать меня свидетелем? Да?

— Я уже сказал тебе, Мистер Умеренность, про чёртову свадьбу. Двигайся!

— Свадьба! Как приятно! Я люблю свадьбы. Веди, добрый Томас, веди.

— «» — «» — «»—

Тоби Лазендер заскучал. В переулке было тоскливо. Спустя час он прошёл до Стрэнда, убеждая себя, что Смолевка может выйти через переднюю дверь дома Кони, но там никого не было кроме стражника, прислонившегося к кирпичной арке. Тоби вернулся в переулок, дошёл до самого конца, где булыжная мостовая переходила в вонючий и грязный спуск к реке. Стена, ограждающая сад Кони, заходила далеко в воду, и не было никакой возможности обойти её. Он вернулся к крыльцу, прислонился к противоположной стене у начал разглядывать простой невыразительный дом Кони. Он должен ждать. Скоро, успокаивал он себя, очень скоро Смолевка выйдет из этой двери и они будут вместе.

Он был влюблен, и смотрел на мир сквозь розовые очки своей любви. Для него ничто ничего не значило, кроме того что он должен быть вместе со Смолевкой, а неодобрение отца казалось незначительным препятствием. Увидев её первый раз у реки, он в страхе думал, что она, может, не захочет увидеть его снова. Он проклинал себя за то, что не вернулся, хотя конечно же не мог вернуться, из-за того что уехал в Лондон, но затем она написала ему, а он жил в доме отца в нескольких минутах от того дома. Теперь его жизнь до встречи с ней, часы, проведенные без неё, казались пустыми. Он влюбился. Отец и, несомненно, мать не одобряют его любовь. Её происхождение и образованность абсолютно не соответствовали их ожиданиям, но Тоби было все равно. Внутри Смолевки было что-то такое, что одурманивало его, он не мог жить без этого, и даже промозглый сумрачный переулок казался светлее при мысли о ней.

Он дотронулся до печати, чувствуя комок под кожаной курткой и рубашкой. Он касался её кожи, а теперь его, и даже эта банальность под влиянием розовых очков превратилась в знамение блестящей надежды.

Он услышал её раньше, чем увидел. Он стоял, прислонившись к стене, весь в своих мечтах о безоблачном будущем, когда услышал её крик. Он повернулся, ухватив блеск её серебристо-голубого плаща на корме лодки, и тут же гребцы наклонились вперёд, сделали гребок, и баржа стала уменьшаться вдали.

— Смолевка! — он побежал к воде, но она уже исчезла, течение реки унесло её. — Лодочник! Лодочник!

Проклятье, проклятье! Ни одной пустой лодки, когда она необходима! Он бежал по переулку, громыхая ботинками, на Стрэнде повернул на восток. Он старался вспомнить ближайшую пристань по реке. Эксетер Стрит! Темпл Стэйерз! Он проталкивался сквозь толпу, не обращая внимания на жалобы со всех сторон, понимая, что с каждой секундой его любимая уезжает все дальше от него.

Скэммелл! Это должно быть Скэммелл! Смолевка все ему рассказала, а он просил рассказывать снова и снова, ища выход из законной путаницы завещания, Ковенанта и брачного договора. Протискиваясь сквозь вечернюю толпу, он вспоминал, было ли другое имя в письме, возможно, её мог схватить Лопез, но если он хотел спасти её, то должен найти судьбоносное решение, кто из врагов мог захватить её, и чутье подсказывало ему, что это Скэммелл. Производитель лодок, она говорила, и баржа, на которой её увезли, выглядела богатой и подходящей для производителя.

Он свернул со Стрэнда, врезался в толстого торговца, который закричал на него, и побежал по ступенькам по Эксетер Стрит вниз к очереди людей, ожидавших лодочников.

Поперек узкой улочки хлопнулось копье, преградив дорогу, и одетый в броню солдат двинулся навстречу ему. Ещё два встали у него за спиной.

— Спешишь, парень?

— Да!

Чёрт, патруль. Один из тех, кого Парламент выставил на улицы ловить дезертиров.

Они оттеснили его к стене, прохожие робко шли по дальней стороне улицы, не желая быть втянутыми в неприятности. Солдат, остановивший Тоби, осмотрел его с ног до головы.

— Кто ты, парень?

Он быстро соображал, выхватив из памяти имя сына коллеги отца.

— Ричард Кромвелль, сын Оливера Кромвелля.

— Спешишь, да? — солдат нахмурился, теперь уже нерешительно.

— Да, по делам отца.

— Пусть идет, Тед, — сказал один из двух. Но третий смотрел неодобрительно.

— Волосы рыжие, — фыркнул он. — Крепкое телосложение, волосы рыжие. Вот кого мы должны искать, как сказал капитан, — он сдёрнул кожаный подшлемник, обнажив голову Тоби. — Вот, смотрите! Рыжие волосы!

Первый солдат заколебался, сомневаясь:

— Лазендер?

Тоби заставил себя расслабиться и даже улыбнуться.

— Мое имя Ричард Кромвель. Отведите меня к вашему капитану. Как его имя?

Первый солдат неохотно ответил.

— Форд, сэр. Капитан Форд.

— А, я знаю Форда — Тоби засмеялся. — Пойдемте к нему. Давайте! Это ваша обязанность, — он улыбнулся первому. — Как тебя зовут?

— Вигз, сэр. Эвард Вигз, — Вигз выглядел довольным.

— Тогда давайте вначале сходим к вашему капитану, Вигз, и потом я побегу по делам своего отца.

Вигз был вполне готов позволить Тоби идти немедленно, но два других решили, что прогулка в Лудгейт, на гауптвахту будет более приятным развлечением в их монотонности.

Тоби сдержался. Это было сумасшествием, но один неверный шаг мог привести к непоправимым последствиям. Он должен выбрать момент и, пока они подходили к углу Эссекс Хаус, он тщательно отрабатывал в уме свои действия. Вигз шёл слева, заявляя, что все хорошо, сделанное вовремя, благодаря вам, сэр, в то время как другие тянулись позади. Все они расслабленно шли, убаюканные веселым сотрудничеством Тоби. Дойдя до угла, до арки, ведущей на Флит Стрит, Тоби воскликнул, указывая на крышу арки, и засмеялся.

— Посмотрите на этого тупицу!

Конечно, они задрали головы вверх, и в этот момент Тоби коленом ударил Вигза в промежность, схватил падающее копье и бросился бежать. Слыша рев от боли у себя за спиной, он начал кричать сам:

— Дорогу! Дорогу! Остановите его!

Толпа была уверена, что он солдат. Они расступались перед копьем и оглядывались в поисках человека, которого он преследовал. Иллюзия поддерживалась воплями напарников Вигза, кричащих позади.

Тоби был гораздо искуснее, чем лондонские подмастерья, заполнившие городской гарнизон. Он мчался через Стрэнд, дальше от центра города, дальше от Смолевки и затем свернул направо в один из зловонных проходов, ведущих на север. Он бросил копье, чтобы оно не мешало бежать быстрее через узкий лабиринт. Крики позади него затихали.

Он замедлялся на каждом углу, беззаботно переходя на шаг, если видел впереди людей, приветствовал их обычным образом, затем, когда было пусто, снова бежал. Он знал, что убежал от солдат, но переживал за Смолевку.

На углу гостиницы Бул Корт он сделал передышку. Крики и вопли слышались в ярдах пятидесяти позади, затерявшись в лабиринтах переулков, в то время как он стучал в синюю дверь.

— Мистер Тоби! — миссис Свон смотрела на него широко раскрытыми глазами.

— Ш-ш-ш! — он приложил палец к губам, шагнул мимо неё в коридор и наклонился, глотая широко открытым ртом воздух, восстанавливая дыхание. — Меня здесь нет, миссис Свон.

— Конечно, нет, дорогой. Я никогда тебя не видела, — она закрыла дверь. — Рассказывай!

— Через минуту, — он выпрямился, улыбаясь ей. — Я думаю, мне нужна ваша помощь.

— Я тоже так думаю. Где Смолевка?

В беде, подумал Тоби, в большой беде. И он должен спасти её.

— «» — «» — «»—

Теймз Стрит была самой длинной улицей в городе, протянувшись на три четверти мили от Кастомз Хаус возле Тауэра до гниющих стен Бейнардз Касл в Ладгейте. Двор Скэммелла находился почти в центре этой улицы, в месте, где, перемешавшись, верфи и строения соперничали за место на берегу реки.

На протяжении всей поездки до дома Скэммелла Хозяйка торжествовала. Она пихала Смолевку, щипала, царапала её, голос резал Смолевку как лезвие пилы. Хозяйка вспоминала каждую провинность, совершенную за двадцать лет, каждый мельчайший грех, каждое огорчение родителей, каталог зла был выжат до последней унции скорби. Скэммелл по каждому поводу цитировал строфы из писания. Гребцы Кони бесстрастно наблюдали за происходящим, Гримметт, стоя на корме баржи, самодовольно ухмылялся.

Хозяйка дёрнула за светло синий плащ.

— Это что? Это что? Ты воспитывалась по божьим заповедям и надела это?

Сэмюэл Скэммелл приготовил свою реплику. Скорбным голосом он произнес:

«Женщина в наряде блудницы, с коварным сердцем, шумливая и необузданная. Ноги её не живут в доме её».

— Аминь, — Хозяйка подхватила конец строфы. — Позор тебе! Позор твоим родителям, мне, мистеру Скэммеллу, Господу и Спасителю, а что подумает о нас сэр Гренвиль? Скажи мне! Что он о нас подумает? — этот последний, отчаянный вопрос она провопила таким пронзительным визгом, что люди с проплывающих лодок стали оборачиваться.

Наконец они прибыли, лодка протиснулась в узкий проход между двумя причалами, и Смолевку вытолкнули на площадку с наваленными грудами строительного леса, провонявшего дёгтем, и заполненную наполовину изготовленными маленькими лодками. Скэммелл оставил Гримметта и Хозяйку сторожить Смолевку, пока он разгонял рабочих. Они с любопытством таращились, особенно главный, но Скэммелл подстегнул их. Баржа Кони двинулась задним ходом, развернулась и исчезла вверху по течению.

С одной стороны площадки были высокие навесы, заполненные строительным лесом, а с другой — большой мрачный дом Скэммелла. Смолевку втолкнули внутрь, затем провели в маленькую комнатку рядом с залом. Её заперли, и звук запираемого замка напомнил ей о тех временах, когда отец наказывал её, запирая в комнате, а себя взвинчивал, чтобы потом совершить возмездие Господа на ребенке.

Ставни на окнах были закрыты и заперты, когда глаза привыкли к сумраку, она догадалась, что это был старый кабинет Скэммелла. Полки пустовали, но на столе все ещё лежали религиозные буклеты. Она разорвала один на клочки, понимая бесполезность своего поступка. Это не буклет она хотела порвать, а весь дом. От отчаяния она хотела кричать, плакать, колотить кулаками в дверь, но решила не доставлять своим врагам удовольствия увидеть её побежденной.

Но её победили. Она понимала это, и, стоя посреди комнаты, напряженная и испуганная, погружалась в пучину отчаяния. Она боролась со слезами, ненависть придавала ей силы и прислушивалась к голосам в зале. Что-то объяснял Гримметт, она не слышала что, слышала голос Скэммелла, становившийся громче вначале от удивления, потом от увещевания и затем от согласия. Хлопнула передняя дверь, и остались только голоса Хозяйки и Скэммелла.

Она ненавидела слышать голоса в глубине дома. Это напоминало ей о детстве, о тех временах, когда она слышала раздраженные голоса своих родителей, предвещающие жестокое наказание. В такие ночи она молилась, отчаянно молилась, крепко сжав кулачки в одном единственном маленьком знаке любви к Иисусу. Но единственным ответом был порыв ветра вокруг Уирлаттона, темнота, прижатая к большой лужайке, и бормотание голосов вдали.

Время шло. Она начала задыхаться, хотя и не осознавала этого, будто её телу, чтобы успокоиться, был необходим большой глоток воздуха. Но она успокаивалась, медленно. Снаружи наступила ночь. Она попыталась открыть ставни, но пальцы были бессильны против запертых железных решеток.

Она молилась. Молилась о спасении. Она знала, что Господь рядом и знала, что Иисус есть любовь и, несмотря на все свидетельства её детства, продолжала верить, что Господь есть добро и любовь. Она молилась, но не пуританскому карающему Богу, а Богу любви. Хотя, казалось, что даже молитвы не дают никакой надежды.

В замке повернулся ключ. Он пробудил все страхи детства, открылась дверь и появилась свеча, точно также, когда поздно вечером, отослав служанку Черити, приходил отец с тяжёлым от бремени Господа лицом, чтобы выпороть её. В этот раз появился Сэмюэл Скэммелл.

Он закрыл за собой дверь, поставил свечу на стол и улыбнулся девушке, стоящей возле окна.

— Помолимся, Доркас?

Она промолчала.

Кивком головы он подозвал её к столу и указал на пол.

— Я подумал, что мы можем вместе приклонить колени и предоставить Ему наши проблемы, это может помочь.

Спокойствие в его голосе удивило её.

— Он разрушил стены Иерихона. У тебя есть труба?

Он вздрогнул, услышав презрение в её голосе.

— Ты не поняла, Доркас. Ты нездорова, — он помесил воздух руками, крайне нуждающийся в её понимании. — У тебя отец умер. Это должно быть трудно. Доктор Фендерлин сказал, что тебе необходимо лечение. Ты должна отдохнуть, моя дорогая, в Дорсете, — он глупо покачал головой, потом окунулся в язык Сиона, который спасал его от глубоких раздумий. — Наш владыка и Спаситель Иисус Христос поможет нам, Доркас. Поручи Ему свои заботы и доверься Ему, — его голос крепчал, впадая в ритм богослужения. — И хотя у нас неприятности, Доркас, и хотя мы страдаем, но Он рядом! Я ведаю это! Я доказываю это всю свою жизнь, через Его спасительную милость, через кровь Божьего Агнца, Доркас!

— Замолчи! — она закричала ему. — Замолчи!

Хозяйка советовала ему бить Смолевку. Она говорила, что это решит все его проблемы, и он подумал, права ли она. Он моргнул. Он знал, что не был сильным, иначе смог бы устоять перед напором Гримметта, который настаивал, чтобы они поженились этой ночью. Скэммелл возражал, заявляя, что свадьба ночью незаконна, но Гримметт рассмеялся.

— Предоставь это сэру Гренвилю. Он знает, что является законным.

Таким образом, это была свадебная ночь Сэмюэла Скэммелла, ночь, когда к нему перейдёт священная обязанность Мэтью Слайта вести Доркас по пути спасения. Религия привела Скэммелла к этой ночи, к его невесте и хотя его плоть плакала о ней, он был шокирован её силой воли. Возможно, Хозяйка была права. Возможно, повиновение ему нужно вбить в неё. Он попробовал ещё раз.

— Ты действительно спасена, Доркас?

Она презрительно посмотрела на него. Она стояла, прямая и высокая, рядом с зарешеченными ставнями.

— Я верю в Иисуса Христа.

Автоматически он ответил:

— Хвала Ему. Хвала Ему.

— Но я не твой тип христианина.

Озадаченно он посмотрел на неё. Пальцем почесал обширную ноздрю.

— Есть только один тип, Доркас.

— И какой это тип?

Ему было приятно, наконец, она разговаривала с ним. Может, ему не нужно будет расстегивать толстый ремень, который держал его бриджи. Он улыбнулся, толстые губы блеснули в свете единственной свечи.

— Христианин — это тот, кто принимает Иисуса своим Господом, кто следует Его заповедям.

— И которые должны любить друг друга и относиться к другим так, как хотели бы, чтобы они относились к вам! — она рассмеялась ему в лицо. — Именно так ты делаешь? Принуждаешь меня к себе, так ты следуешь Его заповедям?

Он нетерпеливо покачал головой.

— Нет, нет, нет. Если человек выбран Господом, Доркас, если человек силён в Господе, то его долг, да, долг вести других. Никто не говорил, что быть христианином легко, Доркас, но мы должны быть пастухами стада. Мы должны вести их.

На её лице проступило презрение.

— И я одна из них? Это меня нужно вести?

Он кивнул, страстно желая, чтобы она поняла.

— Женщины слабы, Доркас, в них больше плоти, чем духа. И путь женщины легче, потому что лежит через послушание. Если ты подчинишь себя послушанию, тогда у тебя не будет неприятностей. Я пришёл к тебе, Доркас, только в духе Божьем, в желании вести тебя по благочестивой дорожке. И с молитвой тебе следует подчиниться, Доркас, зная, что это Его воля.

Она наклонилась над столом, и он отпрянул от гнева на её лице. Её слова хлестнули его.

— Подчинение! Послушание! Это все, что ты знаешь. Наказание, ненависть, вот твоя религия. Если бы Христос вернулся сейчас, ты знаешь, что бы ты делал? Ты бежал бы за молотком и гвоздями и звал кого-нибудь сооружать крест, — она выпрямилась. — Ты женишься на мне не из-за христианского долга, Сэмюэл Скэммелл. Ты женишься на мне, потому что это сделает тебя богатым, и потому что ты хочешь это! — она раздвинула края плаща, выставляя своё строго одетое тело. Она плюнула на его религиозные трактаты. — Ради своей жадности, и ради своей похоти.

Злость закипела в нём, злость, подпитанная воспоминаниями как его собственная мать обращалась с ним. Хозяйка была права. Её нужно бить. Его унизили в его собственном доме, и он не должен прощать этого. Злость придала ему смелости, трясущимися руками он стал вытаскивать ремень и из него вырвались слова:

— Ты богохульница, женщина! Грешница! Но ты будешь спасена. Будешь! — ремень повис, освободившись, а для Смолевки выглядело так, как будто отец вместе с деньгами переложил на плечи Скэммелла свою власть. Держа ремень в правой руке, Скэммелл щелкнул им, бессвязно пузырясь от своей злости, и затем растянулся, чтобы хлестнуть её через стол.

Она схватилась за край стола и с силой, которую даже не подозревала в себе, подняла его и продолжала поднимать, так что свеча и трактаты, лежащие на нем, заскользили в его сторону, свет затрепетал, и во внезапной темноте стол рухнул, ударив всем своим весом по ноге Скэммелла.

Он заревел как неповоротливый кастрированный теленок, вопли перешли в жалобное скуление. В дверь застучали.

— Хозяин! Хозяин! — это была Хозяйка.

— Господи! Моя нога! Она сломана!

Смолевка оставалась неподвижна.

— Хозяин! Хозяин! — закричала Хозяйка.

— Иду! — Скэммелл на ощупь двигался в темноте, снова хныкая, когда спотыкался и затем нащупал дверь.

Он открыл её с лицом, перекошенным от боли, согнувшись, и натолкнулся на свечу, которую держала Хозяйка.

— У меня сломана нога!

— Это неважно, сэр, — хозяйка смотрела мимо него на Смолевку, на её лице было торжество.

— Священник прибыл, хозяин. Книги и все прочее.

Скэммелл наполовину выпрямился, повернулся взглянуть на Смолевку, затем обратно на Хозяйку.

— Священник?

— Да, хозяин. Для вашей свадьбы, — она посмотрела на Смолевку, улыбаясь с мстительным удовольствием. — Для свадьбы Доркас. Счастливая ночка.

В холле звучали голоса. Смолевка покачала головой.

— Нет!

— Да, — Хозяйка вошла в комнату, поставила на полку свечу. — Идите, хозяин, готовьтесь. Я останусь с Доркас. Проблем не будет.

День Смолевки начался в солнечном свете любви с Тоби, планируя будущую жизнь в любви, а теперь она очутилась в полнейшей темноте и этой ночью она станет невестой. Невестой Скэммелла.

— «» — «» — «»—

Дважды Тоби пытался уйти из Булл Инн Корт и дважды в узком переулке видел пикеты солдат. Они слонялись по кварталу, голоса эхом отдавались от высоких стен, и обыскивали дома, тыкая длинными копьями под кроватями или в тёмные углы потолков и чердаков.

Наступила ночь. Он мучился, потому что надо было бежать, а он был в западне. Миссис Свон могла выполнить любое его поручение, но она не могла провести его мимо солдат, поэтому он выжидал. Он молился, безнадёжно, беспомощно, и страдал, воображая себе судьбу Смолевки.

Только после десяти часов солдаты ушли, и даже тогда Тоби пришлось передвигаться с огромной осторожностью, разглядывая каждую тень, прежде чем пересечь улицу или двинуться вниз по переулку. Он пошёл к реке, чувствуя себя голым под мерцающими фонарями, освещающими Темпл Стэйрз, но знал, что это самый быстрый путь найти дом Скэммелла.

Несколько лодочников работали ночью; работы было достаточно, чтобы до полуночи держать несколько лодок, но немного. Тоби знал, что нужно терпеть, но это было трудно. Он наблюдал, расстроенный, как справа появились тусклые согнутые фонари, затем стали ярче и помчался в сторону города. Лодки плыли по ночной реке от Уайтхолла, но, кажется, ни один пассажир не желал высадиться у Темпл Стэйерз. Наконец показалась пустая лодка, и Тоби шагнул на корму. — Ты знаешь двор Скэммелла?

— Конечно, знаю. Откуда, как вы думаете, эта лодка? — лодочник говорил грубо, наклонившись над веслом.

— Вези туда, — Тоби старался сдержать своё нетерпение.

— Ночью, сэр? Ночью! — мужчина засмеялся, затем повернулся к другим лодочникам. — Ты слышал это, Джейк? Джентльмен хочет поехать на двор Скэммелла ночью!

Склоненные мужчины усмехнулись в свете факелов. Первый мужчина повернулся обратно к Тоби.

— Не могу, парень. Там опасно ночью. Проклятые огромные сваи на реке, и гнилые к тому же, они утопят быстрее, чем вы заплатите мне. Нет, сэр, не ночью. Я высажу вас на причале, это другое дело. Где вы хотите? У Святого Петра или у Бриджа?

Ни то, ни другое. Тоби рассчитал, прячась в гостиной миссис Свон, что двор Скэммелла может быть закрыт на ночь, поэтому самый легкий доступ к нему со стороны реки. Он наклонился вперёд и улыбнулся.

— Хотел бы я осветить твою темноту, = Тоби достал золотую монету, которую позаимствовал из запасов Смолевки. — Высади меня на дворе Скэммелла.

Гребец посмотрел на монету, потом на Тоби.

— Каждому?

— Это все, что у меня есть.

— Можно попробовать. Можем постараться, — он усмехнулся. — Очень хорошо, сэр, посмотрим, сколько света вы можете бросить на свою дорогу, — он кивнул, сигналя своему напарнику, и наконец, лодка отчалила от предательских фонарей на причале.

Вёсла двинулись в темной воде и развернули лодку, течение помогало идти вниз. Но Тоби понимал, что он опоздал. Ритмичные удары весел, казалось, бесконечно повторяли одно и то же. Слишком поздно, слишком поздно, слишком поздно.

11

Томас Гримметт ожидал Скэмелла в зале. Он ухмылялся.

— Священник у заднего входа, сэр. Будет здесь через минуту, — он мотнул головой в сторону кухни, откуда слышался звук, когда кого-то сильно тошнит. Гримметт с надеждой посмотрел на закрытую дверь кабинета. — Хотите, я помогу присмотреть за ней, сэр?

— Нет, нет. Она скоро выйдет, — Скэммелл дрожал, нога у него болела. Он хотел жениться на Доркас, но никогда не думал, что всё будет так. Ему не нравилось, но он слишком боялся здорового помощника Кони, чтобы сопротивляться. Он помахал в сторону столовой. — Я буду ждать там.

— Да, сэр. Ждите, — Гримметт называл Скэммелла «сэром», но нисколько не старался спрятать своего презрения к этому толстому испуганному человеку.

Скэммелл обнаружил, что кто-то, вероятно, Хозяйка, подготовил столовую к свадебной церемонии. Большой стол был отодвинут в сторону, обнажив пыльный пол, а маленький столик придвинут к окну, смотрящему на реку. Он был покрыт белой льняной материей, а свечи ярко освещали всю комнату.

Скэммелл был несчастлив. Ему было стыдно, но не за то, что его только что побила девушка, а потому, что она сказала правду. В первый раз он приехал в Уирлаттон из-за денег, которые принесла бы ему женитьба, ожидая, что невеста будет глупой и некрасивой как Мэтью Слайт, но затем он увидел Доркас. К жадности добавилось вожделение. Он знал, что она не хотела свадьбы, и подозревал, что его супружеская жизнь не станет чистым блаженством, но никак не мог избавиться от вожделения. Он мечтал о ночи, которая принесёт наслаждение от совокупления с ней, и стыдился своих мыслей.

Об этом он молился. Он просил Господа, чтобы тот научил видеть его будущий брак как партнерство христианских душ, порождение детей, будущее поколение пуритан, но этот священный идеал постоянно пачкался в его голове желанием держать её тело в своих руках.

Из кармана пальто он вытащил Библию и открыл седьмую главу 1-го Послания к Коринфянам. «То хорошо человеку не касаться женщины», — прочитал он. Он перечитывал это главу много раз с тех пор как встретил Смолевку, так что глаза едва касались строчек. «Но если не могут воздержаться, пусть вступают в брак, ибо лучше вступить в брак нежели разжигаться». Он не может воздержаться, не может! Он застонал, внезапное желание заслонило боль в ноге, и он понял, что святой Павел прав. Ему следует жениться, чтобы не сгореть в адском огне, поскольку желание уже сжигало его изнутри, и он стыдился этого.

Лучше, конечно же, он понимал, жениться на женщине такой же сильной в Боге, как он сам, но глава в послании к Коринфянам предлагала ему утешение в этом затруднении. «…Жена неверующая освящается мужем верующим». Именно так, конечно же! Именно эти строфы оправдывают этот брак, что бы там Смолевка ни думала. Женившись на ней, он освятит её, он спасет её душу, которая, он знал, нуждалась в спасении, а как ещё он мог доказать ей, что любит её? Этот брак, хотя она этого и не подозревала, был актом милосердия, работой духа и, независимо от сохранения их будущего или от её отношения к этому браку, он мог успокаивать себя тем, что спасает её душу. Когда-нибудь, думал он, она будет благодарна.

Дверь открылась, и Гримметт бесцеремонно втолкнул в комнату маленького неопрятного человечка.

— Преподобный Мистер Умеренность Болсби, сэр. Это мистер Скэммелл, Мистер Умеренность.

Скэммелл убрал Библию и улыбнулся священнику, вытиравшему рот краем сутаны.

— Сэр?

Мистер Умеренность оглядел комнату, моргая от яркого света. Он оставил в покое сутану, икнул и радостно улыбнулся Скэммеллу.

— Однажды я читал проповедь в Палате Общин, сэр. Да! Палате лордов и Палате Общин! Три часа, сэр, огромная работа была тогда проделана. Вы знали об этом, сэр? — он радостно подскочил к Скэммеллу.

— Нет, — Скэммелл был ошеломлён.

— Да, сэр! Палате лордов и Палате Общин. Для своего текста я взял за основу двадцать третью строфу из двадцать шестой главы Книги Притчей. Вы знаете её, сэр?

— Нет.

Мистер Умеренность поднял вверх предостерегающий трясущийся палец.

— «Что нечистым серебром обложенный глиняный сосуд, то пламенные уста и сердце злобное». Да, сэр. Это было два года назад или, может быть, три, я точно не помню. Приняли хорошо, — он посмотрел на Гримметта, стоящего в дверном проёме. — Хорошо приняли или нет?

— Они никогда этого не забудут, Мистер Умеренность, — Гримметт посмотрел на Скэммелла и усмехнулся. — Только они вызвали старого ублюдка в последний момент, и он был пьян как судья. Он заблевал всю кафедру. А теперь давай, Мистер Умеренность, вытаскивай свою проклятую книгу.

Мистер Умеренность тяжело уселся, ощупывая свою сутану.

— Я плохо себя чувствую, Томас, очень плохо. У тебя нет моего лекарства?

— Когда все будет сделано, сэр, когда все будет сделано, — Гримметт подошел к Скэммеллу, меч ударился об отодвинутый к стене стол. — Вот, сэр. Сэр Гренвиль подумал, что, возможно, вы не подготовились, — он протянул Скэммеллу дешевое кольцо. — Не беспокойтесь, сэр. Он законно выставит вам счёт.

Мистер Умеренность Болсби, с хитростью пьяницы, извлек маленькую жестяную флягу из складок своего одеяния. Присосался к ней, пока не опустошил её и счастливо улыбнулся комнате.

— «Вино глумливо», сэр! «Секира буйна»!

— Аминь, — сказал Скэммелл, знающий, когда перед ним цитировали Библию.

— Три часа, сэр, Палата лордов и Палата Общин заседали! Я говорил о глумливости вина, сэр, — икнув, он подпортил своё выступление. — Пламенные уста, сэр, пламенные от духа, но не от духа Божьего. Да, сэр, — он старался стоять прямо, внезапно наполнившись силой своей последней великой и незаконченной проповеди. Гримметт толкнул его вниз.

— Жди здесь, Мистер Умеренность. Держи свою книгу наготове.

— Я плохо себя чувствую, Томас. Мне нужно моё лекарство.

— Когда все будет сделано. Когда они будут женаты.

— Венчание, да?

— Венчание.

— А! Венчание, — мистер Умеренность нахмурился, пока теребил страницы своего молитвенника.

— «Кто нашёл добрую жену», сэр «тот нашёл благо и получил благодать от Господа».

— Аминь, — сказал Скэммелл.

Мистер Умеренность ухмыльнулся ему.

«Лучше жить в углу на кровле, нежели со сварливой женой в пространном доме», — священник, казалось, смеялся над Скэммеллом, который слушал цитату, как заключенный слушает приговор.

Гримметт скучал.

— Поторопись, Мистер Умеренность. Тебе нужны имена, — он смотрел, как священник ищет нужную страницу, затем фамильярно повернулся у Скэммеллу. — Он очень хорош, сэр.

— Хорош?

— Когда нам нужно венчание, сэр. Вы удивитесь, сэр, как в канцелярском суде часто необходимо венчание, в большинстве случаев на смертном одре, и Мистер Умеренность — тот человек, который вам нужен. Видите, все дело в ответе.

— В ответе? — Скэммелл был шокирован тем, что происходило в его хорошо организованной жизни, но бессилен был сопротивляться.

Гримметт улыбнулся.

— Леди или джентльмен, сэр, должны сказать «Да», но если они не желают, для Мистера Умеренности это неважно. Он просто продолжает действовать. Не беспокойтесь, все вполне законно.

Он полез в сумку и выудил листок бумаги. Это было брачное свидетельство, внизу уже подписанное корявой подписью, гласившей «Джеймс Болсби, священнослужитель». Гримметт засунул бумагу обратно в сумку.

— Сэр Гренвиль сказал, что она будет храниться у него, сэр, — он посмотрел на священника и снова на Скэммелла. — Мне сходить за невестой, сэр?

— Мы готовы?

— Как никогда, — Гримметт вышел из комнаты.

Мистер Умеренность успешно стоял, удивлённый. И затем просиял как ангел, глядя на Скэммелла.

— Мы встречались, сэр?

— Минуту назад, сэр.

— Однажды я читал проповедь в Палате Общин, сэр, вы знаете?

От повторного прослушивания истории Скэммелла спас крик из зала, хлопок, эхом раздавшийся по пустому дому, звук волочившихся каблуков, мычание Гримметта, последовавшее за другим криком. Мистер Умеренность даже не пошевелился при шуме.

— Три часа, сэр, три часа! Но это, конечно, было до моего несчастья.

— Вашего несчастья? — Скэммелл ждал, охваченный ужасом.

— Я думаю, это, должно быть, падучая. Да. Господь испытывает своих слуг, да, да.

— Правда и ещё раз правда, — Скэммелл заламывал руки в плохом предчувствии, а затем в дверном проёме показалась борющаяся группа. Гримметт тащил за руки Смолевку, Хозяйка шлепала её, а Смолевка кричала и пыталась лягнуть своих мучителей. Мистер Умеренность не обращал ни на что внимания. Громким голосом он спросил

— Ваше имя, сэр.

— Что? — Скэммелл наблюдал за внесением своей невесты.

— Ваше имя, сэр? — резковато спросил Мистер Умеренность.

— А. Скэммелл. Сэмюэл.

— Хорошо, хорошо, — священник нашёл перо, чернила, и теперь тщательно записывал имя на страницу своего молитвенника. Скэммелл видел, что страница уже сильно исписана другими именами. Мистер Умеренность посмотрел на Смолевку, капор болтался сзади, лицо было красным в тех местах, где по нему хлопали, и мокрое от слез. — Имя невесты, сэр?

— Доркас Слайт.

— Приятное имя, да, очень приятное, — перо заскрипело.

Смолевка завизжала. Гримметт так заломил ей руки за спину, что стало больно.

— Стой спокойно, сучка! — он сильно ткнул ей в плечо пальцем. — Я сломаю тебе проклятые руки, если ты будешь сопротивляться!

Мистер Умеренность задрапировал мантию на плечах, улыбнулся им обоим и на стремительной скорости бросился в обряд венчания.

— Дорогие любящие, мы собрались здесь перед лицом Господа и перед лицом присутствующих, чтобы соединить священным браком этого мужчину и эту женщину.

Смолевка трясла головой, как будто избавляясь от ночного кошмара. Её руки болели, слова бурлили в ней, и она старалась вырваться из рук грубого сильного мужчины, держащего её. От священника воняло спиртным. Она плюнула на него, стараясь остановить поток слов, но Гримметт дёрнул её назад, прижал спиной к своей груди, втолкнул своё колено ей в юбки, заставив ботинком раздвинуть её ноги. Он шумно дышал ей в ухо.

— В брак, — бормотал Мистер Умеренность, — не следует вступать легкомысленного или необдуманно, ради удовлетворения плотских вожделений и аппетитов, как дикое животное, не имеющее понимания, но уважительно, осмотрительно, обдуманно, рассудительно и в страхе Господнем.

— Нет! — закричала она, вырвав одну руку и царапая Гримметта, который схватил её за запястье и скрутил её, но ему пришлось опустить своё колено, чтобы сохранить равновесие.

— Это уготовано как лекарство от греха, чтобы избежать прелюбодеяния, что такие люди как не имеющие дара воздержания могли жениться…

Свечи ярко горели, отбрасывая гротескные тени на тёмные панельные стены. Гримметт снова впихнул колено между бедрами Смолевки, продвинув его повыше.

Мистер Умеренность Болсби запросил, знает ли кто-нибудь из присутствующих о каких-либо препятствиях, которые могли бы помешать этим двоим законно воссоединиться в супружеском браке. Хозяйка покачала головой, Смолевка завизжала, но Мистеру Умеренность Болсби было все равно.

— Сэмюэл Скэммелл, желаете ли вы взять эту женщину в законные жены?

Скэммелл кивнул:

— Да.

Мистер Умеренность посмотрел на девушку, которая, казалось, откинулась назад, одна нога вздёрнута вверх, лицо перекосилось от ненависти, а за её плечом ухмылялся Гримметт. Мистер Умеренность, знал, что лучше не показывать своего удивления.

— Доркас Слайт. Желаете ли вы взять этого мужчину в законные мужья, жить вместе согласно заповедям Божьим, в священном супружеском браке? Желаете ли вы слушаться его, служить ему, любить, почитать и быть с ним в богатстве и бедности; отвергнуть все остальное, быть только с ним до самого конца? — он не ждал ответа, а просто читал, быстрее и быстрее, желая только закончить и получить свою плату.

Гримметт был вынужден опустить колено, когда наступил момент надевать кольцо на палец Смолевки. Он вытянул её левую руку к Скэммеллу, а Хозяйка подошла помочь разогнуть её пальцы и держать их. Мистер Умеренность с облегчением наблюдал, как кольцо натянули ей на палец.

— Поскольку вы и вы, — теперь он не беспокоился об именах, — дали согласие на священное супружество и засвидетельствовали его перед Богом и присутствующими… — он увидел вспышку света за окном слева от себя, но уже близок был к окончанию, — и дали обещание хранить верность друг другу и также заявили…

— Пожар! — закричал Скэммелл.

Мистер Умеренность закричал громче. — Я объявляю вас мужем и женой, во имя Отца и Сына и Святого духа. Аминь!

Он нырнул в сумку Гримметта, игнорируя суматоху, и схватил первую попавшуюся бутылку за горлышко.

Они были женаты.

— «» — «» — «»—

Далеко впереди Тоби видел огромные очертания Лондонского моста, темная масса, усеянная жёлтыми отблесками свечей от сотни окон над белой пеной кувыркающейся воды у пирсов моста. Он только начал слышать шум воды, сдавленной узкими проходами под арками моста, когда лодка повернула к городскому банку.

Гребцы замедлили движение. На этом участке были старые сваи, оставшиеся от прогнивших верфей, и они осторожно направили лодку к пристани Скэммелла. Вода хлопалась о борта лодки. Сквозь неразбериху теней было видно ярко освещённое окно и, согнувшись, мужчина дотянулся до пирса. Тоби дал ему обещанный золотой, вкарабкался на пристань и наблюдал, как лодочники тихо отплывали на глубокое и безопасное место.

Он поискал большую белую баржу, которая увезла Смолевку, но не нашёл её. На углу верфи и пирса тускло освещённый светом из окна дома он увидел маленькую лодочку, с аккуратно уложенными на банки вёслами, покоящуюся на слякоти Темзы. Темная вода плескалась в нескольких ярдах от носа лодки, а из-под пирса, причала, отовсюду он слышал шуршание и царапанье крыс.

Его напугал голос, заставив согнуться и повернуться, но это был караул на Теймз Стрит.

«Одиннадцать часов и все хорошо!»

Он медленно двинулся, придерживая левой рукой ножны, чтобы они не стучали о штабели строевого леса, лежащие между верфью и двором. Тени становились темнее, скрывая содержимое двора, но он ожидал, прислушиваясь и приглядываясь, любой стражи, которая могла быть оставлена тут на ночь, глаза привыкали к сумраку. Справа высился дом, кирпичный, с одним единственным освещённым маленьким окном, выходящим во двор. Большое окно, видимое с реки, не было видно с того места, где был он. Слева от него находилось два высоких навеса, один — с уложенным нераспиленным лесом, другой — наполненный таинственными очертаниями полуготовых лодок, стойками настила и ребер, ежедневное снаряжение для ремесла Скэммелла. Напротив дальней стены, рядом с широким воротами, ведущими на Теймз Стрит, было странная маленькая хижина. Она была открыта, фасадом к Тоби и в глубине её он увидел свет от огня. На секунду он подумал, что огонь принадлежит ночному сторожу, но никакого движения не было, и затем он учуял запах. Смола. Конечно же!

Он улыбнулся. У него в голове начал вырисовываться план. Строительный двор наверняка потребляет огромное количество смолы, густая, дурнопахнушая субстанция, используемая для законопачивания лодок, и Скэммелл не может позволить дать погаснуть огню на ночь. Слишком много времени требуется, чтобы каждое утро разогревать чан смолы и поэтому на ночь его помещают на горящий битумный уголь, источник света у дальней стены.

Он перебежал снова, в этот раз к освещённому огню и несколько минут пытался сдержать свою ярость. Он увидел Смолевку, которую крепко держал огромный мужчина в кожаном жилете. Там же справа от Смолевки стоял второй мужчина, одетый в пуританскую черную одежду, а слева от неё стояла женщина. Третий мужчина, пожилой, одетый в убогое старое одеяние стоял перед Смолевкой и одетым в черное человеком. Бракосочетание.

Тоби видел книгу, видел шевелящиеся губы священника и секунду или две он порывался разбить окно, влезть, вытащить меч и слепо рубить захватчиков Смолевки.

В городе прозвонили колокола, в Саутуарк ответили своим ежечасным боем колокола, и эта внезапная какофония отвлекла Тоби и утихомирила его гнев. Он бы ничего не достиг в своей слепой ярости. Его бы скрутили раньше, чем он добрался бы до окна, и он вспомнил свою мысль, возникшую у него при виде огня под смолой.

Две вещи даже больше чем война пугали Лондон. Пожар и чума. Чума была худшим из этих двух убийц, но пожар был чаще. Большая часть Лондона была деревянной, дома теснились вместе с покрытыми тростником флигелями, впихнутыми на крошечные дворы. Пожар часто грозил уничтожить Лондон, внезапные языки пламени и дым, вздымающиеся над крышами. Жители учились сопротивляться. Почти каждый угол каждой улицы был украшен длинными крюками, чтобы оттащить горящий тростник или доску, и топорами, чтобы ворваться в дом, чтобы можно было предъявить обвинения в хранении пороха. Порохом окружали дома возле пожара, создавая заслон, через который не мог перейти огонь. Несмотря на новый, недавно изобретенный, ручной насос, разбрызгивающий воду на целых тридцать футов из парусинового шланга, пожар обычно хорошо разгорался, прежде чем горожане успевали развернуть его. Пожар, злейший враг Лондона, сегодня ночью станет союзником Тоби.

Пожар приведет караульных. Приведет к воротам Скэммелла мужчин с топорами. Пожар наполнит людьми и суматохой двор, близлежащую улицу, даже реку, и в этой суматохе у Тоби самый лучший шанс спасти Смолевку.

Он задумал ужасную вещь, он понимал это, но ему было абсолютно безразлично, какой вред он принесёт городу. Он был влюблен, и через розовые очки любви видел только одно: его любимая в опасности, он должен разбить силы врага и вызволить её из вражеского плена.

Тоби двинулся между двумя навесами, работая быстро, но стараясь меньше шуметь, проталкивая кучи размотанных веревок и древесных стружек в пространство под огромными штабелями строевого леса. Нижние ряды досок лежали на колодах, сохраняя дерево от сырости, и именно там он задумал разжечь основной огонь. Волокна веревок, используемые для законопачивания, были сухие. Он постоянно наблюдал за маленьким освещённым окошком, но оттуда никто не выглядывал.

Когда он был доволен приготовлениями, он подобрал два изогнутые длинные рейки, уже приготовленные, чтобы стать шпангоутами лодки, и принес их к каменной хижине, в которой всю ночь надежно поддерживался огонь. Он просунул их в уголь, чувствуя, как дерево скрежещет по неровностям. От раскалённого угля распространялся сильный жар. Шпангоуты загорелись сразу же, дерево горело ярко, и он вытащил их. Понес к штабелям из досок, языки пламени лизали рейки, внезапно он заволновался при виде ярко осветившегося двора. Но никто не закричал, ни когда он ходил, ни когда встал на колени и начал просовывать рейки глубоко в кучи веревок и стружек.

Обманчиво показалось, в течение каких-то несколько секунд, что огонь умрёт. Он слабо горел, угрожая погаснуть совсем, но затем Тоби заметил, как языки пламени перемётнулись на веревки, закрутились и вспыхнули жёлтым пламенем. Затем загорелись опилки. Внезапно сильно полыхнуло, и Тоби отпрянул назад.

Но подходящий момент ещё не наступил. Он не знал, сколько потребуется времени, чтобы разгорелся пожар, но не мог ждать в страхе. Он поджег ещё две рейки, одну запихнул в кучу опилок возле полуготовой лодки, другую возле стойки готовых шпангоутов и затем, опасаясь быть замеченным в растущей иллюминации, спрятался в тени верфи.

Под навесом пылало пламя, горела лодка, стоящая на подмостках. Обязательно должен кто-нибудь увидеть. Он выжидал, осознавая значительность своего поступка. Первый огонь, у штабеля леса, казался тусклым. Он подумал, что огонь может потухнуть.

Глубоко в огромной кипе леса был сквозняк, идущий от основания и просачиваясь на вершину штабеля под крышу навеса. Невидимые для Тоби языки пламени засасывались в естественный дымоход, вызванный конструкцией штабеля. Тоби кусал губы, думая стоит ли ему снова пересечь двор и подкормить тусклый огонек, когда внезапно прогремел взрыв из пламени, искр и дыма. Штабель пылал.

Он пылал впечатляюще, огонь шёл изнутри по дымоходу. Только недавно Тоби видел тусклый огонек у основания, а в следующий момент уже горела вся крыша навеса, огонь бушевал, и двор Скэммелла был освещен как днём. Безумно летели вверх искры, пламя освещало основание столба дыма, который поднимался над городом. Уже были слышны крики с улицы:

— Пожар!

Пламя ревело, кормя самого себя, распространяясь под крышей навеса и роняя горящие обломки на двор. Тоби посмотрел направо и увидел в окне потрясенное лицо Скэммелла. Тоби сжал рукоятку меча. Момент настал!

По воротам молотили кулаками, кричали голоса. Стоял огромный шум вперемешку с языками пламени и паникой, Тоби посмотрел налево и увидел, что навес для лодок тоже запутался в огне. Предприятие Скэммелла было уничтожено.

Стража подняла тревогу. Церковные колокола начали перезвон. Все люди в городе в тревоге выглядывали из окон, будет ли распространяться огонь. Целые города уничтожались от огня, начинавшегося как крошечный, незначительный костёрок.

Штабель досок рухнул, разбрасывая огонь на соседние штабеля, и по двору распространилось ещё больше света, но слабее по сравнению с первым. Скэммелл стоял в освещённом свечами дверном проёме, с отвисшим ртом, уставившись на клубы красно-серого дыма заполнившего весь его двор. Он побежал к воротам, что-то неразборчиво крича, и начал поднимать перекладину ворот, чтобы впустить стражу вовнутрь. Жар был страшным.

Тоби наблюдал за окном. Он видел огромного мужчину, круглое лицо со сломанным носом в испуге смотрело на пожар. Он все ещё держал Смолевку одной рукой за волосы, оттягивая ей голову назад. Он повернулся и что-то сказал остальным в комнате.

У ворот кричали, стража орала приказы; Скэммелл бросал им кожаные бадьи, как будто ведра воды могли потушить мощный, как из топки, огонь. Для Тоби наступил нужный момент. Он вбежал в дом Скэммелла, перепрыгивая через три ступеньки и начал кричать:

— Пожар! На выход! На выход!

В холле находился священник, звякая бутылками в сумке в одной руке, а другой, держа бутылку у рта. Тоби столкнулся с ним, свалил на пол и ворвался в освещённую свечами комнату.

— Пожар! На выход! На выход!

— Да слышим тебя! — закричал гигант на Тоби. — Давай парень! Мы идем! — рукой он тащил Смолевку.

Тоби проигнорировал его. Он схватил Смолевку другой рукой и продолжал кричать, как будто он был взвинченный караульный:

— Быстрее! На выход! — он старался оттащить Смолевку от мужчины.

— Оставь её!

Громкий вопль Томаса Гримметта, казалось, разбудил Смолевку. Взгляду Тоби предстала застывшая, почти апатичная Смолевка. Капор, свалившись в борьбе, болтался у неё на шее, золотые волосы рассыпались по лицу, красному от многочисленных пощечин. Теперь она смотрела на своего спасителя, и прозревала.

— Тоби! — она дёрнулась от Гримметта, вцепившись в Тоби, и исполин зарычал от удивления. Он услышал, как она назвала имя, понял, что Тоби не караульный и, отпустив Смолевку, загородив телом дверь, со скрежетом выхватил меч из ножен.

— Тоби!

— Встань сзади! — Тоби вытащил свой меч, чувствуя свою неловкость по сравнению с легкостью мужчины. Он никогда не сражался за свою жизнь, никогда никого не убивал, и эйфория спасения испарялась перед лицом явной уверенности другого мужчины.

Гримметт улыбался.

— Ты пришёл за ней, правда? Ты её не получишь, парень. Она моя. — внезапно он сделал выпад мечом, сталь сверкнула в красном отблеске пожара, и Тоби парировал, стараясь вспомнить уроки обороны, он почувствовал прилив облегчения, когда лезвия звякнули от соприкосновения, а Тоби, высвободившись, отшагнул назад. Гримметт быстро шагнул за ним, угрожая снова. Снова Тоби парировал и почувствовал, как внутри него появляется страх. Громила был лучше, гораздо лучше Тоби, и Тоби постарался загнать страх вовнутрь, атаковав его. Он постарался сделать мечом петлю под выпадом Гримметта, на мгновение подумав, что ему удалось отодвинуть лезвие в сторону и ткнуть гиганта в живот, но тут же заметил, что над его головой быстро летит меч и неловко нырнул под него. Его противник засмеялся.

— Тебе следует больше тренироваться, сынок.

Завизжала Хозяйка. Смолевка побежала к двери, неохраняемая Гримметтом, здоровяк шагнул назад, чтобы преградить ей дорогу, но она изменила направление. Она прыгнула на Гримметта, оскалив зубы, растопырив руки, и ей удалось схватить его за волосы. Она визжала на него, пальцы вцепились в грязные волосы, оттягивая голову назад. Он крикнул Хозяйке оттащить её от него, проклиная все на свете, но Смолевка повисла на нем, а в это время к врагу подскочил Тоби. Он поднял меч, забыв неизменный афоризм своего учителя, что цель всегда оправдывает средства, и рубанул мечом вниз и в сторону, как будто у него был садовый нож, а его враг спутанным кустом ежевики.

Гримметт поднял меч, но Смолевка тянула его, била ногами и мешала ему, и Гриммет понимал, что его отражение опаздывает. Он зарычал от ярости.

Тоби никогда ещё не убивал. Он никогда не испытывал этой жажды убийства и смотрел, почти отстраненно, как в свете свечей и отблесков пожара его лезвие ударило в изогнутую шею Гримметта.

Несмотря на Смолевку, казалось, что голова держится прямо, когда лезвие Тоби проткнуло сухожилия и мускулы. Смолевка отпустила Гримметта, и он выпрямился. Он попытался сопротивляться мечу, но Тоби ткнул мечом посильнее. Глаза громилы закрылись. Тоби отшатнулся назад, вытащил меч, и кровь из раны залила все вокруг.

Гримметт медленно упал на колени. Меч грохнулся на пол, руки поднялись кверху, как будто в молитве, хватаясь за лицо и шею. Тоби наблюдал, как его противник падает вперёд, оседая как мешок с овсом на пол. Тоби убил в первый раз и убил ради любви.

Хозяйка завизжала. Она стояла в дверях, уставившись на Тоби. Смолевка уставилась на труп, сжатыми руками закрывая рот, затем взглянула на Тоби. Внезапно видимо он снова осознал весь шум, пожар, жар, из-за которого невозможно оставаться в комнате.

— Пошли!

Хозяйка отпрянула в сторону, когда Тоби и Смолевка вошли в зал. В углу, осушая вторую бутылку, священник спасал оставшиеся. Жар, проникающий через открытую дверь, обжигал, свет ослеплял.

— Пошли! — Тоби потащил Смолевку на свет огня, возбуждение пересиливало шок от первого убийства, вид булькающего горла и изумлённых, потрясенных, угасающих глаз.

Скэммелл видел, как Смолевка вышла на двор. Он схватил капитана караула.

— Остановите их!

— Сюда! — Тоби повернул, держа Смолевку за запястье и увлекая её за угол двора, голубой плащ парил сзади. — Давай! Они бежали, держась за руки, в сторону верфи, к маленькой лодочке, которую раньше в жиже приметил Тоби.

— Остановите их! — если первый крик у Скэммелла вырвался непроизвольно, исторгнувшись при виде Смолевки с незнакомым мужчиной, то теперь на крик обратили внимание караульные. Они ничего не могли сделать, чтобы спасти двор Скэммелла, даже имущество соседей было обречено, но крики убедили их, что они увидели виновных. Крик подхватили, люди побежали, и кричали уже ради мщения.

Тоби и Смолевка прыгнули в грязь. Смолевка упала в вонючий ил, а Тоби броском меча перепачканного кровью перерезал веревку, которая держала маленькую лодку.

— Толкай!

Смолевка снова поскользнулась в жидкой грязи, Тоби кинул меч в лодку и начал приподнимать её. Ноги утопали по щиколотку в грязи, лодка плотно застряла в иле, но сельское воспитание придало ему сил, и он почувствовал, как киль лодки начал освобождаться от вязкой, засасывающей массы и заскользил к плескающейся воде.

— Толкай!

— Я пытаюсь! — Смолевка начала смеяться, бессмысленным смехом от облегчения и возбуждения. Пламя хорошо освещало густую жижу, бросая на воду реки огромные колыхающие полосы света. Позади них трещали доски, искры каскадом разлетались в воздухе, и Смолевка, черная от грязи, тряслась от смеха, толкая лодку.

— Стойте! — на верфи стоял капитан караула, но корма лодки была в воде, и Тоби сильным движением направил её в реку. Он повернулся, поднял Смолевку и бесцеремонно кинул её в лодку.

— Иди на корму! — он снова толкнул, двигаясь в глубокой воде.

— Стойте! Именем короля! — капитан в возбуждении забыл про восстание. Он вытащил длинноствольный пистолет из-за пояса. — Стойте!

Тоби был уже наполовину в лодке, перевалившись через корму и сильно ударившись ногами. Внезапно лодку подхватило течение, развернуло, и Тоби перевалился через борт.

Капитан ругнулся, понимая, что они слишком далеко, проигнорировал безумные крики Скэммелла, поднял пистолет и прицелился в Тоби. Благодаря огню он хорошо его видел, четко нацелился на позвоночник Тоби и нажал на курок.

Тоби услышал выстрел, краем глаза уловил вспышку крошечного взрыва и брызги красного пламени из дула, и в центре лодочной банки чмокнула пистолетная пуля, выдолбила щепку и срикошетила к мосту.

— Тоби!

— Меня не задело. Сиди тихо!

Лодка набирала скорость, крутясь в опасном течении туда, где реку сдавливали узкие арки моста. Если лодка попадет в одну из миниатюрных плотин, её закрутит, унесет в белой стремнине вниз и уничтожит. Тоби нащупал весла, заставил себя успокоиться и приладил их в уключины, обеспечивающие им подвижность. Пистолеты стреляли, пламя полыхало на верфи, но маленькая лодка теперь находилась в тени. Он наклонился, взмахнул вёслами и развернул лодку, направляя её вверх по течению подальше от берега города. Это было трудно, весла прогибались при каждом взмахе, но они уже были далеко, двигаясь в темноте по реке.

— Тоби?

Он усмехнулся ей. Лицо её покрывала грязевая маска с белыми прорезями для глаз, где она вытирала их.

— Ты помнишь меня?

— Он женился на мне, Тоби!

— Мне звать тебя миссис Скэммелл?

— Тоби! — он не был уверен, плачет она или смеется.

Теперь они плыли мимо пожара, по дальней стороне, Тоби осмотрелся и увидел центр пламени, дающий огромный столб дыма. Свет огня отражался на домах, колокольнях и башнях, и даже на огромной каменной башне собора Святого Павла.

Тоби посмотрел на Смолевку.

— Привет, Смолевка.

Из-за реки раздался огромный грохот и навесы, наконец, рухнули. Смолевка в страхе посмотрела на пламя, потом на Тоби.

— Тоби.

На берегу кричал на лодочника Скэммелл, приказывая плыть и догнать его невесту, но Тоби и Смолевка были уже в безопасности. Тоби помедлил секунду-другую, наклонился вперёд и дотронулся до её перепачканной руки.

— Все будет хорошо. Миссис Свон ждёт нас в Пэрис Гарден. Мы едем в Лазен.

— Лазен? — она покачала головой. — Но твоя мать?

— Не беспокойся за неё. Он начал смеяться. За эту ночную работу его могли казнить, а им ещё нужно избежать патрулей в Лондоне. Но перед своими преследователями у них преимущество в несколько часов.

— Мы едем в Лазен! Мы едем домой!

Тоби услышал какой-то всхлип, но потом понял, что она смеется. Они были свободны.

12

Лучше всего добираться до Лазен Касл с севера, через горбатые холмы, где пасутся овцы Лазена, ныряя в мелкие долины, где возле протекающей реки росли ивы и ольхи, а с вершины последнего гребня открывался вид на долину Лазен с замком посередине.

Именно по этой дороге в первую неделю сентября привез Тоби Смолевку и миссис Свон. Милдред Свон, охваченная возбуждением из-за побега, настояла, чтобы проделать весь путь с ними.

— Нечего и говорить, что ещё вы двое можете натворить, если с вами не будет старого тела, — заявила она, хотя Смолевка подозревала, что миссис Свон просто любила путешествовать. Миссис Свон благосклонно отнеслась к истинным затруднениям Смолевки, охотно отказавшись от её долговременных забот о предположительно больной матери.

— Полагаю, ты никому не должна доверять, милая, и ты абсолютно права.

Самыми трудными были первые два дня, они прятались от расплодившихся патрулей лондонского гарнизона, и шли на запад по едва заметным тропам. Ближе к Оксфорду их продвижение стало быстрее. У Тоби был роялистский паспорт, признанный первым встреченным патрулем, а в Оксфорде Смолевка и миссис Свон снова наняли дирижабль, идущий на запад. На деньги Смолевки Тоби купил лошадь и теперь шесть дней спустя они стояли и смотрели на Лазен с северной стороны.

Миссис Свон фыркнула.

— На Хэмтон Корт не похоже, не так ли, мистер Тоби?

— Конечно не копия, миссис Свон, — Тоби улыбнулся. Милдред Свон была истой лондонкой, и для неё ничего не могло сравниться с Лондоном. Ей предложили остановиться в Лазен, но она категорически отказалась. Она с удовольствием путешествовала, но с условием, что сможет вернуться в Бул Инн Корт, и ничто не могло переубедить её.

С точки зрения Смолевки, присутствовали все признаки того, чем на самом деле был Лазен Касл, то есть замком. Слева находились остатки массивной сторожевой башни, квадратного строения на небольшом возвышении в долине, и используемой сейчас, сказал Тоби, в качестве складского помещения для ферм Лазена. Ближе к Смолевке всего в ста ярдах от подножия холма стояла охватывающая с двух сторон дорогу старая проездная башня, достаточно обособленная от основного дома, но все ещё пригодная для жилья. Пустой флагшток ожидал возвращения сэра Джорджа. Ров с водой тоже присутствовал, самое подходящее украшение для замка, но сейчас он был заполнен водой только с южной и западной стороны, и, по правде говоря, вода в нём была больше похожа на декоративные озера, чем на инструмент обороны.

Большая часть древнего замка исчезла. Небольшая часть зубчатой стены соединялась со сторожевой башней, но теперь её основной целью было поддерживать шпалеры фруктовых деревьев на кухонном дворе. Другая часть стены охраняла подход с востока, соединяя башню с огромным скотным двором и укрывая от зимнего ветра кузницу, пивоварню и множество других строений. Остальная часть замка исчезла, его камни растащили для постройки новый зданий. И эти здания были прекрасны.

Смолевка трепетала от благоговейного страха. Тоби описывал ей замок, но величина места, удобная возвышенность напомнили ей, что внутри него их ожидает леди Маргарет Лазендер. Она страшилась встречи, и, несмотря на все заверения Тоби, она понимала, что в глубине души он не уверен, что мать радушно её встретит.

Ближе всего к сторожке в приблизительно семидесяти ярдах дальше к югу стоял Старый дом, построенный во времена царствования Елизаветы, и, несмотря на имя, ему не было ста лет. Он был каменный, хотя его западная часть, смотрящая через английский парк на ров, была обложена полукруглыми бревнами. Окна были высокие и широкие, абсолютно неподходящие для обороны, но зато замечательно пропускающие вечерний свет в огромный зал.

Присоединённый к дому, так что два здания образовывали перевернутую букву «Г», стоял Новый дом. Он был закончен только десять лет назад, сказал Тоби, и был гордостью его матери. Здание смотрело на юг, полностью построенное из камня, и Тоби рассказывал, что интерьер там изумительный, украшен мрамором, декоративной штукатуркой, изразцами и полированным дубом. Он показывал, пока они медленно спускались по склону, на новые кухни, неудобно расположенные вдали от основного зала, где леди Маргарет решила принимать графство, и с гордостью рассказывал о новых спальнях. Теперь спальни были отдельными, старые были образованы в виде коридора, так что каждая комната вела в следующую, и пологи над кроватями были необходимы для соблюдения пристойности. Спальни были на верхнем этаже Нового дома, соединялись с длинной галереей, тронным залом леди Маргарет, и Тоби вел их именно туда.

Они двигались медленно. В дверном проёме сторожки возник ребенок и радостно закричал Тоби, предлагая ему лошадь, на крик ребенка сбежались слуги и рабочие увидеть причину шумихи. Смолевка и миссис Свон стеснительно шли сзади, пока Тоби приветствовали слуги и лакеи, служанки и кухарки, и все семьи, обслуживающие Лазен. Они снимали шляпы, кланялись или приседали, протягивали руки, чтобы дотронуться до его руки и выложить ему новости. Миссис Свон качала головой.

— Бог знает, как они кормят все эти рты, милая.

Чем ближе Смолевка подходила к леди Маргарет, тем сильнее становился её страх. Тоби много рассказывал о своей матери, и хотя он говорил о ней с любовью и восхищением, она безошибочно угадывала в его голосе благоговейный трепет. Лазеном управляла она: замком, поместьем, деревней, церковью, жизнями обитателей, слуг, священника, семьи и других персон, кто оказывался в её обширных угодьях. Внушительная, даже великая леди Маргарет, — и Лазен Касл был местом проявления её значительных талантов. Она правила поместьем, говорил Тоби, гораздо лучше, чем его отец, — факт, признанный сэром Джорджом, и внутри этой территории слово леди Маргарет было закон.

Но Тоби спешил уверить, что этот закон был не деспотичным. Он допускал небольшие вмешательства, знал благотворительность и не подвергался никакой известной стандартизации. Причудами леди Маргарет были её желания, желания были её законом, а её самое сильное желание было иметь счастливое поместье, поскольку счастливое поместье — это успешное поместье.

Они поднялись по широкой лестнице в огромный зал, оставив позади слуг, и Тоби бросился в тёмный лабиринт старых коридоров, проходных комнат и странных коротких лестниц. В Новый дом они вошли через низкую каменную арку, которая вела на великолепно украшенную светлую площадку. Всю стену занимал огромный гобелен, на гобелене был изображен увенчанный короной единорог на цепи, голова его покоилась на коленях молодой девушки. Потолок украшен замысловато буйной росписью, цветы и фрукты рассыпались по всему потолку, оставив большое пустое овальное пространство в центре, про которое Тоби сказал, что оно ожидает подходящего живописца. Он подмигнул Смолевке и миссис Свон.

— Ждите здесь.

Смолевка ждала. Лазен Касл находился всего в полудне езды от Уирлаттона, но ничто в её жизни не предвещало, что она окажется в таком месте. Оно сокрушило её своими размерами, претенциозностью, и чувствовала она себя очень неловко и неуютно. Разве сможет она произвести впечатление на леди Маргарет? Она была грязна с дороги, неубрана, и, хотя миссис Свон немного почистила и расправила её одежду, у Смолевки было нехорошее предчувствие. Снизу обширной мраморной лестницы, выходившей на эту площадку, послышались голоса и смех. Кто она этим людям? Почему они должны думать о ней?

Она страшилась леди Маргарет. В длинной галерее, куда ушёл Тоби, стояла тишина, но она понимала, что сейчас решается её судьба. Она ничего не знала о письме сэра Джорджа, доставленном графом Флитским за два дня до их приезда и, если бы знала, то её печаль была бы гораздо глубже.

— Выше нос, милая, — миссис Свон поправила воротник Смолевки. — Ты ей понравишься. Не может быть, чтобы не понравилась.

Достаточно откровенно Тоби сказал, что для Смолевки лучше всего, если леди Маргарет увлечется ею, как она достаточно регулярно и с азартом придумывает новые увлечения, хотя они продолжаются недолго.

Смеясь, Тоби, рассказывал об этих увлечениях и о хаосе, который они вызывали в жизни Лазена. Некоторые были достаточно безобидные, например период сонетов, которыми увлеклась леди Маргарет, сопровождался единственно большим количеством стихов и запачканным чернилами мозаичным столом. А увлечение драмой, говорил Тоби, даже способствовало привлечению в замок нескольких отличных актеров и музыкантов.

Только один раз сэр Джордж решительно воспротивился против её действий, и это было, когда леди Маргарет с непреодолимым желанием задумала стать таксидермистом. Она написала человеку, занимающимся этим ремеслом в Бристоле, с требованием рассказать ей секреты этого процесса, но Тоби подозревал, что ремесленник не стал раскрывать секреты, а дал леди Маргарет ложные инструкции.

В течение всего лета леди Маргарет сокращала куриное население замка, до смерти бинтуя цыплят, но, что бы она ни делала, набитые тушки цыплят все равно становились зловонными и ужасно уродливыми. Длинная галерея стала почти необитаемой, в ней постоянно стоял невыветриваемый ужасный запах, но леди Маргарет неизменно продолжала вскрывать трупы куриц и заменять их внутренности смесью собственного приготовления, состоящей из опилок и штукатурки. Каждый столик в галерее, вспоминал Тоби, был обжит странными омерзительными цыплятами; существами, жутко напоминающие обвисшие комковатые покрытые перьями пузыри с болтающимися головами. В конце концов, их всех сожгли, все кроме одного особенного экземпляра, который Тоби хранил в закрытом шкафу в сторожевой башне.

Открылась позолоченная, обитая панелями дверь длинной галереи. В дверях, улыбаясь, стоял Тоби, но его лицо не выражало, что выяснилось в получасовом разговоре с матерью.

— Миссис Свон? Я провожу вас отдохнуть с дороги. Надо подкрепиться, — он улыбнулся Смолевке. — Тебя сейчас позовут. Он махнул внутрь коридора.

— Сейчас?

— Да. Не волнуйся.

Приказ был невыполним. Её волнение росло по мере того, пока она проходила мимо Тоби, пока он закрывал за ней дверь. Войдя, она очутилась в комнате роскошного великолепия. Комната простиралась на всю длину Нового дома, широкие окна смотрели на юг в лазеновскую долину, белые занавеси колыхались от легкого ветерка. Огромное впечатление произвели на Смолевку дорогие столы и стулья, скамьи и сундуки, ковёр во всю длину двухсотфутовой комнаты, картины на белой стене напротив окон и ещё больше росписи на потолке. Быстрое ошеломляющее впечатление, поскольку в следующее мгновение она увидела мать Тоби, стоящую посередине комнаты и смотрящую на неё.

— Как мне называть тебя? Мисс Слайт, миссис Скэммелл, Доркас или Смолевкой? Кажется, для простой девушки у тебя слишком много имен. Иди сюда.

Смолевка ступила на богатый ковёр, чувствуя, что именно так она представляла себе своё шествие по кристальному полу к величайшему трону в Судный день.

— Поближе, девочка, поближе! Я не собираюсь тебя есть!

Смолевка остановилась возле леди Маргарет, наклонившись в неловком реверансе. Она только раз быстро взглянула на мать Тоби, высокую седоволосую леди с властным, повелительным лицом, и опустила глаза. Несколько секунд леди Маргарет изучала её.

— Итак, ты та самая девушка, из-за которой мой сын сжёг половину Лондона.

— Да, мэм, — прозвучал ответ.

— Меня зовут леди Маргарет. Мы пока ещё не установили твое имя, но, безусловно, выберем какое-нибудь, — леди Маргарет неодобрительно фыркнула. — Три предприятия уничтожено, двенадцать домов сгорело дотла, и два человека погибло. Ты знала это?

— Да, мэм, леди Маргарет, — новости настигли Тоби и Смолевку за день до прибытия в Лазен.

Леди Маргарет снова фыркнула.

— Кажется, что помимо человека, которого убил мой сын, умер ещё и священник. Человек со странным именем Мистер Умеренность Болсби. Полагаю, это он проводил ваше венчание?

— Да, леди Маргарет.

— Дай мне посмотреть на тебя, дитя! Если ты уставилась в пол, вряд ли ты ожидаешь, чтобы я ползала, чтобы увидеть твое лицо. Подбородок вверх! Выше! И смотри на меня. Я не такая старая и страшная, что ты превратишься камень.

Резкий властный голос подходил женщине, которую Смолевка видела перед собой. Маргарет была высокой, с орлиным носом и голубыми глазами, смотрящими на мир с выражением пытливого вызова. Тоби унаследовал от матери твердую линию рта и также от неё высокий рост и стройное телосложение. Конечно же, она была далеко не безобразная и старая. Смолевка знала, что леди Маргарет оставалось два года до пятидесяти, но, если не принимать во внимание седые волосы, ей можно было бы дать на десять лет меньше.

— Сними плащ, дитя. Дай мне посмотреть на тебя.

Смолевка почувствовала себя одетой убого. На леди Маргарет было надето бледно-жёлтое платье, украшенное вышитыми цветами. На лифе платья были странные крапинки краски, такие же крапинки были на правой руке, поднявшей вверх подбородок Смолевки.

— Сними капор, дитя, — миссис Свон взяла одежду Смолевки с собой, включая её последний чёрный пуританский капор.

— А ты не страшная, правда, дитя? Теперь я вижу, почему Тоби зашел так чрезмерно далеко ради тебя. Он сказал, что ему было неприятно убивать человека. А ты что думаешь?

— Думаю тоже, что неприятно, леди Маргарет.

— А я уверена, что я бы так не считала. Повернись.

Смолевка послушалась.

— Вокруг, дитя, я не хочу разговаривать с твоей спиной. Смолевка снова повернулась лицом к леди Маргарет. Леди Маргарет фыркнула.

— Вижу, семейство Слайтов вырастило среди уродливых колючек розу. Как ты думаешь, моему сыну есть оправдание в убийстве и разрушении в твою честь?

Смолевка проглотила комок в горле и быстро подумала.

— Я бы сделала то же самое ради него, леди Маргарет.

К удивлению Смолевки, леди Маргарет засмеялась.

— Тоби может быть опрометчивым. Не понимаю, откуда в нём эта восторженность. Определенно не от нас. И также не понимаю, откуда взялись его рыжие волосы. Такая безвкусица. Полагаю, потому что он был зачат при полной луне. В моём журнале есть запись об этом. Джордж даже не снял ботинок, — и все это было сказано таким будничным тоном, как будто леди Маргарет говорила о повседневных домашних вещах. В том же тоне она продолжила:

— Ты девственница, дитя?

Смолевка от изумления открыла рот, но быстро оправилась.

— Да.

— Ты уверена?

— Да.

— Тебе двадцать?

Смолевка кивнула.

— Да, леди Маргарет.

— Ты, определённо, долго держишься. Полагаю, это всё одежда, которой снабдила тебя твоя семья.

— Да, леди Маргарет.

— Она ужасна. Я встречала один раз твоего отца в Шафтсбери. Неприветливый мужчина. У него на плечах был шарф, и я спросила его, шёл ли снег, — она не стала развивать свою мысль дальше, и вместо этого повернулась к маленькому столику, покрытому её работой, и взяла письмо. Она прочитала вслух.

— «Девушка эта, по мнению Тоби, достаточно не образована, кроме Писаний». Это правда?

Смолевка несчастно кивнула.

— Да, леди Маргарет.

Казалось, леди Маргарет с неприязнью смотрела на неё.

— Какое твое любимое место в Писаниях?

Смолевка задумалась, какая бы книга Библии больше всего произвела впечатление на леди Маргарет, но решила сказать правду, чтобы не затянуть паузу перед ответом.

— Песнь песней Соломоновых, леди Маргарет.

— Ну, надо же! Оказывается, у тебя есть вкус. Джордж, конечно же, ошибается, полагая, что только рождение и воспитание являются залогом элегантности и вкуса. Вы не встречали моего зятя, Флитского. Он граф, но в своих доспехах он больше похож на свинью в кожаном жилете. Если рождение и воспитание делают именно это, то, возможно, лучше уж обойтись без них. У тебя небольшая грудь, дитя.

— У меня? — к своему удивлению, леди Маргарет начала нравиться Смолевке. Было какое-то очарование в том, что никогда не знаешь, что она скажет в следующий момент.

— Несколько детей округлят тебя. И любовные ласки тоже. К счастью, моя старшая дочь была щедро одарена этим до встречи с Флитским, иначе ей было бы мало на что надеяться.

Внезапно леди Маргарет указала на потолок.

— Скажи мне, что ты думаешь?

Смолевка взглянула наверх. Карниз длинной галереи, как и лестничная площадка, был густо украшен изысканными гипсовыми скульптурами. Но, в отличие от лестничной площадки, которая представляла щедрый урожай в ортодоксальном стиле, длинная галерея была украшена бесстыдной массой наполовину одетых богов, богинь и гротесков. Но наполовину одетые было сильным преувеличением. Большинство небесных существ были почти полностью обнажены, гоняясь друг за другом в вечном буйстве длинной комнаты. Над огромным мраморным камином и картиной, изображающей Лазен Касл с северной стороны, была изображена главная фигура скульптурной феерии. Обнажённая женщина стояла в колеснице в полный рост, держа в правой руке копьё. Лицо женщины чрезвычайно напоминало лицо леди Маргарет.

— Тебе нравится, дитя?

— Да.

— Почему? — вопрос был сложным.

Смолевка не знала, что сказать. Она была несведуща в таких вещах и никогда не видела таких лепных украшений. На мгновение она вспомнила огромную картину в комнате сэра Гренвиля, обнажённого юноши, склонившегося над озером, но эта роспись была другой. В картине сэра Гренвиля было что-то зловещее. А эти обнажённые шалуны были совершенно невинны и радостны.

— Итак?

Смолевка указала на женщину в колеснице:

— Это вы?

И снова леди Маргарет была довольна.

— Конечно, это я. Итальянский живописец написал это как комплимент. С моей фигурой он угадал, и угадал замечательно, — леди Маргарет сделала сама себе комплимент. Фигура в колеснице была великолепна. — Ты знаешь, кого она изображает?

— Нет, леди Маргарет.

— Диану-охотницу.

Смолевка улыбнулась.

— Ей поклонялись в Эфесе.

— Конечно, — недовольно согласилась леди Маргарет. — Я забыла, что ты разбираешься в Писаниях. А разве обнажённость не шокирует тебя?

— Нет, леди Маргарет.

— Хорошо. Ханжество не является атрибутом божественности, — леди Маргарет говорила так, как будто она была причастна к божественным тайнам. — Итак, ты ничего не знаешь, ужасно одеваешься, но любишь моего сына. Любишь?

Смолевка в смущении кивнула.

— Да, леди Маргарет.

— И ещё Джордж рассказал мне какую-то бессмыслицу о десяти тысяч фунтах в год. Это бессмыслица?

— Я не знаю.

— Ну хорошо, расскажи мне.

Смолевка рассказала историю печати, про встречу с сэром Гренвиллом Кони, о письме, найденном в потайном ящике отцовского сундука. Вначале она колебалась, но вскоре забыла о своём волнении и нашла в леди Маргарет удивительно внимательного слушателя. Пожилая женщина презрительно фыркнула, когда услышала имя сэра Гренвиля.

— Король лягушек? Малыш Гренвиль! Я знаю его. Его отец был сапожником в Шордич.

Она потребовала показать печать и с нетерпением ждала, когда Смолевка снимет её с шеи.

— Дай мне её. А! Венецианская!

— Венецианская?

— Это же явно, видишь? Посмотри на мастерство. Никакой лондонский болван не сделает так. Она раскручивается, ты сказала? — она была очарована крошечным распятием. — Это же католический крест!

— Что это, леди Маргарет?

— Тайное распятие, дитя. Католики носили его, когда их религия не признавалась законом, распятие прятали под видом драгоценности. Просто очаровательное. У сэра Гренвиля такое же?

— Нет, — Смолевка описала серебряную фигурку обнажённой женщины, и леди Маргарет громко рассмеялась.

— Обнаженная женщина!

— Да, леди Маргарет.

Леди Маргарет все ещё улыбалась.

— Как-то особенно не соответствует. Сэр Гренвиль понятия не имеет, что делать с обнажённой женщиной, если и закатится на какую-нибудь в своей постели. Нет, дитя. Интересы сэра Гренивлла лежат совсем в другой стороне. Ему нравится, чтобы обнажённая плоть была мужской, — она посмотрела на Смолевку и нахмурилась. — Ты не представляешь, о чем я говорю, да?

— Нет.

— Какая невинность. Я думала, что с появлением первородного греха её уже не существует. Дитя, ты знаешь о Содоме и Гоморре?

— Да.

— Ну вот, сэр Гренвиль был бы счастлив стать королём-лягушкой в Содоме, милая. Я все тебе объясню, когда ты будешь готова, — она соединила две половинки печати и отдала Смолевке. — Держи. Храни её. Джордж не поверил тебе, но порой он бывает слишком глуповат. Я не сомневаюсь, что когда-нибудь его принципы рухнут вместе с черепицей старой крыши.

И только теперь Смолевка уловила запах успеха. Это не из-за десяти тысяч фунтов, каждый из них хороший повод, чтобы смотреть сквозь пальцы на её рождение и воспитание; она наслаждалась обществом леди Маргарет и чувствовала взаимность с её стороны. Она заметила, когда леди Маргарет внезапно обратилась к ней «милая», хотя как будто сама леди Маргарет не обратила на это внимание.

Пожилая женщина, нахмурившись, глядела на неё.

— Ты, действительно, не знаешь, должны ли эти деньги быть твоими?

— Нет.

— Звучит правдиво. Говоришь, девственница?

— Да.

— Обещаешь мне?

Смолевка улыбнулась.

— Да.

— Это важно, дитя. Господи, ты не осознаешь насколько это важно?

Смолевка пожала плечами.

— Ради свадьбы?

— Ради свадьбы! — леди Маргарет презрительно фыркнула.

— Джордж лишил меня девственности на стоге сена за неделю до свадьбы. Он был шумным и неповоротливым, хотя я рада сказать, что со временем он стал лучше. Нет, глупое дитя, не ради свадьбы, а ради суда.

— Суда?

— Я полагаю, ты не желаешь оставаться замужней дамой миссис Скэммелл?

Смолевка покачала головой.

— Нет.

— Тогда брак можно аннулировать. Чтобы добиться этого, тебе нужно доказать, что он никогда завершал брачной церемонии. Мне нужно объяснять, что это значит?

Смолевка улыбнулась.

— Нет.

— Ну, слава Богу и за это. Не священник женит вас, дитя. Наше с Джорджем венчание проводил вполне величественный и очень впечатляющий епископ, но Господу было наплевать, когда именно Джордж затащил меня в кровать. Не то, чтобы он немного не дождался, но то, что происходит между простынями, дитя, также важно, как и богослужение священника. Мне нужно отослать Тоби.

Смолевка не осмелилась возразить.

Леди Маргарет кивнула своим мыслям.

— Он поедет в Оксфорд сражаться за короля. Это пойдет ему на пользу, хотя будет ли благодарен король другой вопрос. Этим я уберегу его от искушения, и мы сохраним тебя в целости, так сказать, — она строго взглянула на Смолевку. — Я не говорю, чтобы ты хранила себя в надежде выйти замуж за Тоби. Он обязан найти более подходящую девушку в Оксфорде, чем ты, и у некоторых есть шансы. Да. Но я думаю, ты мне нравишься и мне нужна компаньонка. Ты знаешь, что делают компаньонки?

— Нет, леди Маргарет.

— Компаньонка забавляет меня, прислуживает мне, читает мне, выполняет мои прихоти, угадывает мои желания и никогда, дитя, никогда не докучает мне. Справишься?

— Я постараюсь, — от счастья Смолевка на крыльях взлетела к небесам, даже если это значило расстаться с Тоби. Она нашла убежище, безопасное место, и ей нравилась эта высокая резкая женщина, в которой она видела огромное количество спрятанной доброты.

Со своей стороны леди Маргарет увидела чёрты, которые в Смолевке ей понравились. Она разглядела в девушке исключительную красоту, красоту, которая была настолько пленительна, что ей стало понятно, почему Тоби был покорен ею. Конечно, покорен, думала она. Любой мужчина был бы покорен. И поэтому несколько месяцев разлуки не повредят им. Женится или нет её сын на Смолевке, её сейчас не беспокоило. Пока по закону девушка замужем за другим, этот вопрос не поднимается, а Тоби будет столько терпеть, сколько потребуется, чтобы она сохранила девственность. Он поедет в Оксфорд, и там, полагала леди Маргарет, встретит кого-нибудь ещё. Если нет, то его любовь выдержит разлуку, и тогда наследство девушки, если оно появится, будет более чем приемлемым приданым.

И помимо всего прочего, леди Маргарет нашла себе новое увлечение. Ей понравилась эта девушка. Она увидела в ней чистую грифельную доску, девственно чистую страницу, и леди Маргарет напишет на ней то, что желает она. Она обучит Смолевку, откроет её ум, наполнит его красотой и превратит пуританскую девушку в элегантную леди. Конечно, сэр Джордж будет против, но он её никогда не видел. Муж только раз взглянет на эту красоту и, леди Маргарет знала, будет послушным как ягненок. Она улыбнулась.

— Подойди сюда, дитя. Как тебя звать?

— Тоби зовет меня Смолевкой.

— И он так сказал. Причудливое имя, но тебе подходит. Очень хорошо. Подойди сюда, Смолевка.

Она указала на свой рабочий стол. В центре его среди беспорядочно разбросанных красок, кистей и испачканной бумаги был крошечный портрет. Это была новая страсть леди Маргарет: написание миниатюр. Этот, сделанный по памяти, потому что слуги научились прятаться, когда леди Маргарет рыскала в поисках натурщиков, был портретом сэра Джорджа. Смолевка не знала этого. Она видела то, что казалось рисунком скорбного яйца с кривыми глазами и перекошенным ртом, то, что казалось пятном птичьего помета, капнувшего на лысину. Именно так сказал Тоби, когда она спросила его мнение: птичий помет. Леди Маргарет думала, что это был один из выдающихся седеющих висков её мужа.

— Что ты об этом думаешь, Смолевка?

— Замечательно. Красиво.

— Значит, ты также умеешь лгать, да?

Смолевка засмеялась, приятный звук, такой редкий в её жизни.

— Я считаю, что он красивый.

Леди Маргарет улыбнулась.

— Я думаю, мы замечательно поладим. Мы приведем тебя в порядок, дитя, затем упакуем вещи Тоби для поездки в Оксфорд. Пойдем.

Она величественно повела её мимо мебели, стоящей в длинной галерее под обнажёнными божественными шалунами, воздающими должное стройной Диане, стоящей в колеснице.

— Я думаю, что со стороны Тоби очень хорошо, что ради тебя он убил человека. Ради меня Джордж никого не убивал. Я потребую, чтобы он сделал это, как только вернётся. Я буду ждать, чтобы убитые просители замостили дорогу между Лазеном и Шафтсбери. Пойдем, дитя, не мешкай. И расправь плечи, ты теперь находишься в Лазене, а не ползаешь по Уирлаттону. Ты будешь спать здесь, рядом с моей комнатой. Это комната Каролины, младшей сестры Тоби. Сейчас ей шестнадцать, пора выдавать замуж. Что у тебя на ногах? Ты громыхаешь как ломовая лошадь. Боже, дитя, ты называешь это туфлями? Немедленно сними, я прикажу их сжечь. Почему ты улыбаешься? Ты думаешь, ты здесь, чтобы наслаждаться?

Она уже наслаждалась, она приехала в Лазен, и снова была счастлива.

— «» — «» — «»—

Сэр Гренвиль никак не мог оправиться от известия, что верный Гримметт мертв. Мертв! А девчонка ускользнула, спасена каким-то мужчиной, который зарезал слугу сэра Гренвиля. Услышав это, юрист рычал от злости, рычал как раненое животное, а боль в необъятном животе часами не отпускала его. Боль, как огромная змея, вздымалась и скручивалась внутри него, раздирая его внутренности ядовитыми зубами, и диета на козьем молоке и голубином мясе, прописанная доктором Чендлером, никак не облегчала боль.

А теперь появились ещё хуже новости. Его вызвали с обсуждений в Палате Общин, напыщенной сессии, на которой члены Палаты Общин обсуждали изменения существующих мер по управлению захваченными владениями роялистов. Сэр Гренвиль знал, что никаких изменений не будет — он удостоверился в этом — но этим лицемерным дуракам необходимо было показать, что их заносчивая пустая болтовня всё же имеет некоторый вес в советах государства. Его секретарь ждал у дверей Вестминстер-Холла.

— Сэр Гренвиль?

— Что ещё?

— Вот, сэр. От Котьенса.

Сэр Гренвиль схватил письмо. Секретарь его уже открыл, прочитал и рассудил, что его необходимо немедленно доставить в Вестминстер-Холл. Сэр Гренвиль прочитал, потом перечитал снова и тихо зарычал. Рычание переросло в отчетливые ругательства.

— Скотина. Еврейская скотина. Вонючая еврейская скотина!

Джулиус Котьенс был торговцем на амстердамской бирже, торговцем текстиля и молотых специй, и также работал с избранной клиентурой по другому товару: информацией. Котьенс высоко ценил свои неофициально собранные известия, и люди соглашались платить, поскольку они были точны и достоверны в мировой практике странных слухов.

Джулиус Котьенс был гениальным слушателем, человеком безграничного любопытства и мнимой проницательности, наделенный поразительной памятью, но новости, которыми он только что снабдил сэра Гренвиля Кони, не требовали ни одного из этих качеств. Сэр Гренвиль был давним клиентом Котьенса. Сэр Гренвиль четко проинструктировал голландца о необходимости высылать любую информацию о Мордекае Лопезе, какой бы ничтожной она не была. Два года ничего не было и вот теперь пришло. Лопез вернулся в Амстердам. Еврей вернулся в свой старый богатый дом, а его корабль «Странник» пришвартовался в амстердамской верфи. Он привез, сообщил Котьенс, из Венеции десять ящиков с вещами, и никаких свидетельств о том, что в ближайшее время он собирается переезжать, нет. На «Страннике» спустили паруса и поставили на полный ремонт.

Сэр Гренвиль провёл секретаря в тихое место возле старой башни Джуэл Таур.

— Почему? Почему? Почему этот еврейский подонок приехал именно сейчас? — сэр Гренвиль спиной повернулся к нищему с покалеченными ногами, волочившемуся по траве. Мужчина заявил, что его ранили во время службы у Парламента.

Господи! Вот именно сейчас ему не нужна эта новость. Вначале ночью в горящем Лондоне исчезает девчонка, убивают Гримметта, верного Гримметта, а теперь это! К ране добавлялась обида, что этот толстый дурак Скэммелл не затащил сучку в постель, прежде чем она ускользнула. По крайней мере, в несгоревшем кирпичном доме Скэммелла выжило брачное свидетельство, действительное, пока не докажут обратное. Единственная радость сэра Гренвиля от всего этого — наблюдать, как раболепствовал Скэммелл, когда ему выговаривали.

Теперь это! Лопез приехал на север, в Амстердам. Сэр Гренвиль пнул нищего, который тянул его за пальто, и пнул его ещё раз.

— Он знает, Джон! Он знает!

Секретарь пожал плечами.

— Вы так думаете, сэр Гренвиль?

— Конечно! Какого чёрта тогда он приехал? У девчонки наверняка есть для него сообщение. Проклятье! Господи! У неё же печать, Джон, у неё печать! — он начал шагать взад — вперёд по клочку земли, и при этих последних словах маленький толстый человечек закрутился на месте и осуждающе ткнул пальцем в секретаря, как будто Джон Морз отвечал за это.

Секретарь спокойно сказал:

— Мы не знаем этого, сэр.

— Мы не узнаем этого до второго пришествия! Конечно, он знает! Почему же ещё он здесь? — Кони прикрыл набухшие веки словно от боли. — Чёрт! Чёрт! Чёрт! Все это время она была у неё! Была у неё! Она обманула меня! Чёрт! — рычал он, и вдруг застыл.

Когда он двинулся снова, медленно открывая глаза, он был вполне спокоен. Морз привык к этим метаморфозам. Злость утихла, и на смену пришёл невозмутимый эффективный план, который смог бы исправить положение.

— Кто из твоих людей может узнать девчонку?

Морз подумал.

— Я, сэр. Команда на барже.

Сэр Гренвиль щелкнул пальцами.

— Команда на барже. Кто у них лучший?

— Тейлор, сэр Гренвиль.

— Отправь Тейлора в Амстердам. И с ним двоих наших стражников. Если увидят, что девчонка подходит к дому еврея, схватить её. Каждому сотню фунтов, если все получится.

Секретарь поднял брови, но ничего не сказал. На мгновение сэр Гренвиль нахмурился.

— Её надо найти, Джон, нужно. Кто в Уирлаттоне?

— Дэвис, сэр.

Сэр Гренвиль отправил одного из своих стражников в Уирлаттон, удостовериться, что усмиренный Сэмюэл Скэммелл в поисках печати разнесет дом на части.

— Отправь сообщение Дэвису, он умеет читать?

— Нет, сэр Гренвиль.

— Проклятье! Отправь посыльного. Двадцать фунтов тому, кто разыщет девчонку.

— В Уирлаттоне? — Морз был удивлен.

— Не будь дураком больше, чем Бог тебя сделал. Она знает только Уирлаттон, где ещё, чёрт побери, она может иметь друзей, которые спасли её? — сэр Гренвиль быстро думал. — Скорее, Лопез может послать к ней человека, чем ждать её приезда. Я хочу, чтобы её нашли. Я плачу двадцать фунтов за наблюдение, понял? Пусть слуги Скэммелла выспрашивают, наблюдают, но найдут её. Найдут её!

Это было немного, сэр Гренвиль понимал, но это все, что он мог сделать. Он всегда знал, что настанет момент, когда надо будет собрать все печати вместе, и не собирался проигрывать неминуемое сражение.

Существовало четыре печати: Матфея, Марка, Луки и Иоанна. Враги сэра Гренвиля желали собрать любые три печати. Неважно, какие три. Три печати контролировали Ковенант, и победит тот человек, кто соберёт их первый.

Он думал об этом, пока возвращался в Палату Общин. Все эти годы он думал об этом, с момента создания Ковенанта, и постоянно следил за перемещениями печатей.

В руки Лопеза никогда не попадет печать святого Марка. Она хранилась у Кони, и сэр Гренвиль охранял её очень хорошо. Святой Марк был в безопасности.

С другой стороны сэр Гренвиль знал, что никогда не будет владеть печатью святого Луки.

Это была собственность Лопеза, и еврей охранял её также тщательно, как сэр Гренвиль охранял свою.

Оставалось ещё две. Святой Мэтью, он уверен, находился в руках Доркас Слайт. Если он попадет к Лопезу, игра будет почти проиграна, сражение выиграют его враги. Мысль была мучительна.

Оставалась проблема с печатью святого Иоанна. Она принадлежала Кристофору Аретайну, основателю Ковенанта, и человеку, которого сэр Гренвиль ненавидел даже больше, чем мог вообразить. Проклятый Кит Аретайн, поэт-неудачник, остряк, солдат и собственник печати святого Иоанна. Аретайн мертв. Сэр Гренвиль был бы рад сам удостовериться в кончине Аретайна. Был бы рад станцевать на гниющих останках своего врага, но, не имея таковой возможности, ему приходилось довольствоваться заверениями капитана, вернувшегося из американского поселения Мерилэнд и поклявшегося перед сэром Гренвиллем на Библии, что видел надгробный камень на могиле Аретайна. Таким образом, Аретайн мертв. Но где тогда печать?

Эта мысль преследовала сэра Гренвиля все время, пока он протискивал свою неуклюжую массу вдоль скамей палаты Общин. Где печать святого Иоанна? Лежит где-нибудь в потаенном месте, чтобы отнять у него контроль над Ковенантом?

Он уселся и уставился на пылинки, летающие в солнечном свете над креслом председателя. Внезапно он вспомнил Эбенизера Слайта, и эта мысль успокоила юриста. Сэр Гренвиль рассказал Эбенизеру почти все о Ковенанте, кроме суммы дохода, и наблюдал, как жадность делала свою работу в ожесточенной голове хромого тела. Голова ожесточенная, но достаточно умная, думал сэр Гренвиль. Эбенизер был сообразителен, амбициозен и абсолютно нещепетилен. Он мог бы стать, думал сэр Гренвиль, отличным юристом, но сэр Гренвиль думал о другой профессии для Эбенизера, профессии, которая будет сочетать его набожность с его склонностью к жестокости. Сэр Гренвиль придержит Эбенизера, пока ему не понадобится его помощь в охране Ковенанта.

Он немного послушал какого-то мямлящего дурака, предлагающего захваченные роялистские земли разделить между бедняками ближайших приходов. Бедняки! Что они будут делать с ними? Кроме того, что удобрят своими собственными экскрементами и заполнят недовольным скулением. Сэр Гренвиль послушно похлопал, когда выступающий сел на своё место.

Сэр Гренвиль не разрешал себе думать о поражении. Побег девчонки был шагом назад, ужасным шагом, но он найдет её и уничтожит с помощью Эбенизера. Он победит, и ни проклятый еврей, ни мертвый поэт и тем более грязная пустоголовая сука не помешают ему.

Сэр Гренвиль зарычал на своей скамье. Он победит.

13

Иногда Смолевка думала о реке, возле которой она первый раз встретила Тоби, возле которой она сидела после кончины отца и где в несчастные дни хотела уплыть из Уирлаттона по течению и узнать, где вода заберёт её. Теперь ей казалось, что она сделала это. Смерть Мэтью Слайта толкнула её в огромную темную реку, в быстрое течение между берегами, которые она едва различала, и поездка в Лондон утянула её в яростную опасную стремнину, которая сделала все возможное, чтобы утопить её. Теперь в Лазене течение вынесло её на спокойную, залитую лучами солнца гладь реки. Она так часто и так усердно молила о счастье, и, кажется, наконец молитвы были услышаны.

Осень и зима 1643 года для Смолевки были счастливым временем, омрачённым только отсутствием Тоби и нераскрытыми тайнами печати.

Тоби теперь был тем, кем так долго мечтал быть: он был солдатом короля Карла. Высокое положение отца гарантировало ему звание капитана, но даже в этом положении в своих первых письмах он весело признавался в своей необразованности. Ему нужно было учиться этой профессии, и он решительно был настроен заслужить звание «кавалера». Это прозвище солдатам короля дали пуритане, которые тем самым хотели их сильно оскорбить. Испанские «кабальерос» были известными врагами истинных пуритан, и в английской адаптации «кавалерам» предполагалось порочить роялистов католической безнравственностью. Но Кавалеры, также как и Круглоголовые, восторженно приняли оскорбление врага и носили его с гордостью. Тоби хотел стать Кавалером.

Смолевка скучала по Тоби, но его письма, забавные и нежные, поддерживали их надежду на будущее, которое они так несдержанно планировали в Лондоне. В то же самое время печать святого Матфея, постоянно находившаяся у неё на шее, напоминала об угрозе этого будущего. Леди Маргарет была готова к немедленным действиям. Нужно выступить против сэра Гренвиля Кони и заставить его открыть свои тайны, но сэр Джордж Лазендер, наконец, приехав домой, категорически запретил эту глупость.

— Сэр Гренвиль не тот человек, которого можно заставить! Каким образом мы заставим его? Заставить, как же!

Леди Маргарет нахмурилась.

— И что же делать?

— Ничего, конечно же. Здесь сделать ничего нельзя.

Для леди Маргарет бездействие было как болячка на теле.

— Ничего! Что-то нужно делать. Что по поводу Лопеза? Почему бы нам не выяснить про Лопеза?

Сэр Джордж вздохнул.

— Прежде всего, моя дорогая, мы не знаем, о каком Лопезе идет речь. Предположим, мы знаем. Что потом? Всё, что мы знаем, что он такой же беспринципный, как Кони. Если Смолевка попадет к нему в руки, она может пострадать так же сильно, если не больше. Нет, пусть море успокоится, а мы увидим, что должны увидеть.

Свойственная сэру Джорджу осторожность усиливалась желанием не погрязнуть в делах Смолевки. Когда он вернулся, то был удивлен, рассержен и разочарован, обнаружив, что леди Маргарет искренне приняла Смолевку.

— Она не подходит, Маргарет. Не подходит.

— Ты не видел её, Джордж.

Большая часть его возражений по поводу её присутствия в замке испарилась, когда ему представили Смолевку. Она вежливо присела и леди Маргарет с изумлением увидела, как муж был сражён необыкновенной красотой девушки.

По прошествии времени леди Маргарет замечала, что сэр Джордж все больше и больше наслаждается обществом Смолевки. В свою очередь сэр Джордж был счастлив, что она вошла в их семейство. Он принял её как компаньонку своей жены, но продолжал возражать против неё в качестве возможной жены сына. Печать, странный Ковенант, вся эта неопределённость. Самое лучшее, думал сэр Джордж, это дать девушке время, и посмотреть, не утихнет ли страсть Тоби с течением времени.

Леди Маргарет уступила. Хотя сделать ничего нельзя, это не помешало ей постоянно размышлять по поводу Ковенанта. По нескольким фактам, полученным от Смолевки, она показала обширные знания семейств Англии.

— Аретайн, милая. Очень удивительно.

Смолевка отложила своё шитье.

— Сэр Джордж сказал, что он знает только одного Аретайна.

— Джордж, да, милая. Он думает о Ките, полагаю?

— Да.

— Милостивый Боже, нет же. Англия просто наводнена Аретайнами. Дай мне подумать. В Линкольне был архидиакон. Перси. Он читал достаточно скучные проповеди и женился на очень неподходящей женщине. Но наверняка её родители были очень довольны. У них было восемь детей, и все несносные. Затем был ещё Аретайн в Солсбери, юрист. Он сошел с ума, милая, он думал, что он Святой Дух.

— А Кит Аретайн, леди Маргарет?

— Это совсем другое дело. Он был исключительно красивый человек. Бедняга.

— Бедняга?

— Он наверняка умер. Это всегда лучше, чем исчезнуть, дитя.

Осень расстроила леди Маргарет. Она забросила рисование миниатюр и занялась искусством ведения войны, убежденная, что почти незаметная перемена мужа в лояльности приведет к тому, что Парламентские орды будут штурмовать Лазен Касл. Работы над поместьем были приостановлены, так как она заставила рабочих копать новые оборонительные сооружения, соединяющие сторожку со Старым домом с одной стороны и с северным концом рва с другой. За рвом с восточной стороны она сделала возвышения и потом сравнила результаты со схемами в своей книжке военных укреплений. Каким-то образом её собственные крепостные валы были больше похожи на неопрятные фермерские канавы, и это её раздражало.

Более успешна она была с восточной стороны замка, где новой каменной стеной соединила короткий проём между скотным двором и рвом, и, завершив её, грандиозно заявила, что Лазен Касл готов к любой атаке врага. Сэр Джордж, выглянув из окна своей библиотеки, посмотреть на стену, пылко помолился про себя, чтобы враг воздержался от испытания произведений его жены.

Казалось, война идет далеко от Лазен Касл. Король успешно пережил лето, хотя не смог захватить Лондон, но при этом осень принесла роялистам мрачные новости. Шотландцы, яростные пресвитериане, заявили, что будут воевать на стороне Парламента. Теперь у короля Карла есть две восставшие армии: на юге и шотландцы на севере, и над этим размышлял среди своих книг сэр Джордж, чувствуя, что борьба становится все сильней. Он понимал, что Лазен наверняка подвергнется нападению.

Замок находился в центре большого пространства страны, на котором перемешались сторонники.

Одна деревня следом за своим хозяином поддерживала Парламент, а другая вслед за своим хозяином поддерживала лагерь короля. Большинство людей уже не хотели быть ни на чьей стороне, а желали, чтобы их оставили в покое, и они могли спокойно обрабатывать землю, но война вторглась и в их графство.

Три больших владения поддерживали Парламент, один замок и другое владение поддерживали короля, а гарнизоны всех пяти крепостей беспорядочно совершали набеги ради еды. Ни одна из сторон не касалась земель сэра Джорджа. Парламентарии, возможно, продолжали думать, что он на их стороне, а роялисты надеялись, что он открыто примкнет к ним.

Сэр Джордж, конечно же, не мог вечно отмалчиваться. Его зять, граф Флитский, вместе с женой приехал в ноябре и выпытывал, на чьей стороне сэр Джордж. Сэр Джордж намекал, что никого не поддерживает, но леди Маргарет, сидящая на другом конце огромного стола, честно заявила, что Лазен Касл на стороне короля.

Их дочь, Анна, была возмущена.

— Ты не можешь так сделать, мама!

— Могу, дитя! Могу! Ты хочешь, чтобы я восстала против своего короля? Может, Флитские и могут поступить так, но Лазендеры — нет.

Граф Флитский нахмурился.

— Это нехорошо. Нехорошо.

— Конечно, нехорошо, Флитский. У меня нет никакого желания видеть, как муж моей дочери теряет голову, но, вероятно, так и будет. Тауэр Хилл не очень хорошее место для последних дней.

Сэр Джордж поспешил сказать, что очень сомнительно, что кто-то будет казнен на Тауэр Хилл, времена меняются, и люди умеренных взглядов, несомненно, найдут компромисс в борьбе, но у леди Маргарет не было ни одного компромисса.

— Бунтовщики они и есть бунтовщики и должны быть казнены.

Анна, графиня Флитская, уставилась на мать.

— Я бунтовщица, мама?

— Я только надеюсь, что топор будет острым. Передай, пожалуйста, масло, Смолевка. Джордж, у тебя рукав в подливке.

Тема была исчерпана, Флитские уехали на следующий день, уныло пообещав вернуться к Рождеству. Война озлобила и семью.

Но была война или нет, для Смолевки стояли счастливые дни, дни перемен. Первый раз в своей жизни она вместо савана, который прятал в ней женщину, была одета в красивую одежду. Раньше леди Маргарет была одержимой портнихой, но теперь эту работу в замке благоразумно предоставили двум швеям. А для Смолевки открыли старые сундуки и одели в сатин, муслин, кружево и шёлк. Её новые платья были тонкие, струящиеся и туго обхватывали талию, юбки подхватывались по бокам, открывая нижний слой. Вырез у платья был низкий, обшит сатином или кружевом, и даже несмотря, что плечи покрывала шаль, платья казались такими нескромными, что вначале Смолевка стыдилась их носить. Леди Маргарет не понимала её.

— В чем дело?

Смолевка показала на обнажённые плечи и грудь над вырезом платья.

— Это так странно.

— Странно? На тебе нет ничего того, что могло бы быть странным! — она завязала ромбовидный бархатный корсаж, туго сидевший на талии Смолевки. — Ты стройная девушка, милая. Ну, теперь покажи мне голубое.

Голубое платье было самое любимое, — возможно, бледно-голубой сатин напоминал ей о плаще, который купил для неё Тоби. Она с нетерпением ждала, когда платье сошьют, и ожидания оправдались.

У голубого платья было шокирующее глубокое декольте, квадратный вырез обшит белым шёлком, холодившим кожу, когда она впервые надела его. Рукава тоже сшиты из белого шёлка, но покрыты голубыми лентами, прихваченными у запястья и на плечах, так что когда она двигалась, над тройными кружевными отворотами рукавов белое переливалось с голубым. Юбка посередине разделялась, её подколи назад, чтобы показать белую сатиновую юбку, и даже леди Маргарет, скудная на комплименты, в восхищении покачала головой.

— Ты мило выглядишь, дитя. Очень мило.

Волосы у Смолевки длинные и золотистые, цвета светлого золота как у пшеницы за две недели до покоса, мать обычно собирала их назад, скручивала длинным локоном в тугой узел и прятала под капор, который носили пуритане. Раз в месяц в Уирлаттоне Смолевка и служанки садились на кухне, а Хозяйка длинными ножницами подрезала им кончики волос, всегда одной прямой линией, и познания Смолевки о волосах ограничивались только этим. Каролина Лазендер, младшая сестра Тоби и третья из семерых детей леди Маргарет, которая выжила в младенчестве, восполняла пробелы. У самой Каролины были длинные тёмные волосы, и у Смолевки сложилось впечатление, что для этой шестнадцатилетней девушки не было ничего увлекательней, как проводить половину всего своего времени, завивая и украшая их. Каролина радовалась, что теперь у неё есть другая голова для игр.

— Нужно сделать локоны.

— Локоны? — с опаской спросила Смолевка. Каролина появилась с подносом, полным ножниц, щипцов, каких-то странных инструментов, которые нужно нагревать, и грудой бледно-голубых лет.

— Все ходят с локонами. Абсолютно все, — окончательно сказала она. — Локоны будут.

Таким образом, у Смолевки появились локоны. В течение нескольких дней Смолевка, мельком увидев себя в зеркале или тёмном окне, останавливалась и с изумлением смотрела на своё отражение. Вместо сдержанной, скромной пуританской девушки, облаченной в одеяние, скрывающее стыд женского греха, она видела нежное существо с обнажёнными плечами и длинной шеей, кожу приятно щекотали длинные локоны, спускающееся из-под подвязанной серебристой ленты. Печать висела у неё на груди, а пальцы были украшены кольцами, которые дала ей леди Маргарет. Сэр Джордж в первый вечер, увидев её во всем убранстве, прикинулся удивлённым и попросил разрешения познакомиться с ней. Смолевка засмеялась, присела в реверансе и пожалела, что Тоби не видит её.

Все дни она проводила с леди Маргарет, разделяя её энергичность и увлечения, а по вечерам перед ужином читала вслух своей покровительнице. У неё был приятный голос и хорошая дикция, хотя поначалу она была шокирована тем, что просила её читать леди Маргарет. Ей показали книги, которые она никогда до сих пор не видела и даже не могла представить, что их можно написать, и не подозревала, что леди Маргарет тщательно отбирает книги. Особенно леди Маргарет обожала поэзию, а однажды вечером Смолевка прервала чтение и покраснела. Леди Маргарет нахмурилась.

— Что это, скажи на милость, значит, дитя?

— Это неприлично.

— Милосердный Всевышний! Джек Донн принял духовный сан, настоятель собора святого Павла. В молодости мы хорошо знали друг друга, — леди Маргарет не стала добавлять, что в молодости, до того как стать священником, Джон Донн был на редкость буйным товарищем.

— Он умер?

— Увы, да. Читай!

Смущаясь, Смолевка продолжила чтение:

«Позволь бродить моим рукам
Пустить их спереди и сзади, вниз и вверх
О ты, Америка, земля моя, предел,
Которым я доныне не владел».

Она покраснела снова, когда дочитала до последнего куплета:

«Готовый дать урок, лежу нагой, —
Так чем тебя накрыть как не собой».

Леди Маргарет улыбнулась.

— Очень хорошо, милая. Ты читаешь достаточно сносно, — она вздохнула. — Бедный Джек. Он был из тех, кто никогда не снимал ботинки.

— Он что, леди Маргарет?

— Неважно, милая, некоторые вещи молодым знать не стоит.

Но леди Маргарет понимала, что девушка не так уж и молода. Смолевке было двадцать один, в этом возрасте большинство девушек уже давно замужем, а она была всё ещё невинна. И теперь она училась. Леди Маргарет учила её всему, она открыла её разум и заполняла его, получая от этого огромное удовольствие.

В замке звучал смех, болтовня и нескончаемые восклицания. Смолевка помогала леди Маргарет в военных приготовлениях, которые после завершения её «укреплений» заключались в тренировочной стрельбе из мушкетов через ров. Однажды ноябрьским утром, после того как Смолевка водрузила мишень и по шаткому простенькому мостику отошла назад, леди Маргарет помахала ей какой-то бумагой.

— Новое письмо от Тоби. Не беспокойся, здесь есть и для тебя тоже, — Смолевка видела, как на скотном дворе посыльному наливали эля. Письма приносили посыльные, некоторые письма доставлялись очень долго, когда посыльный решал, что из-за письма ему придётся сделать большой крюк. Римский нос леди Маргарет уткнулся в письмо. — Ха, он убил человека. Хорошо!

— Убил?

— Он говорит, что это было chevauchee, независимо от того, что это. А, поняла, это рейд. Почему он не напишет сразу, что это рейд? В деревне они встретили несколько красномундирников, и он застрелил одного из них. Бог с ним! — Смолевка уже знала, что красномундирники — это сильно вооружённые круглоголовые всадники.

— Он в порядке? — встревожено спросила она.

— Нет, милая, он мертв. Тоби убил его.

— Я имею в виду Тоби.

— Конечно, он в порядке! Иначе не написал бы! Смолевка, иногда я боюсь, что ты можешь быть такой же глупой как мои собственные дочери. А! Боже мой!

— Леди Маргарет!

— Потерпи, дитя. Я читаю, — она дочитала письмо, затем вместе со вторым листком отдала Смолевке. Новости, которые вызвали удивление у леди Маргарет, не предвещали ничего хорошего. В результате битвы в деревне, где Тоби застрелил своего красномундирника, захватили посыльного круглоголовых, и среди бумаг, найденных в его мешке, был документ о полномочиях военного набора, адресованный к «Нашему Преданному Слуге Сэмюэлу Скэммеллу». Скэммеллу приказывалось собрать отряд мужчин, предположительно на деньги Ковенанта. Тоби продолжал, что они думают, что Парламент желает выгнать роялистов из Дорсета, освободив земли под будущий урожай для их собственной армии. Смолевка посмотрела на леди Маргарет.

— Они будут близко от нас.

— Я бы посмотрела на твоего мужа, милая, — леди Маргарет нравилось называть Скэммелла мужем Смолевки. Она вкладывала в это слово все своё презрение. Она фыркнула и подняла мушкет к плечу. — Пусть придёт! — мешковина, висящая на шесте и представляющая мишень в полный человеческий рост, колыхалась на слабом ветерке. Леди Маргарет прищурилась в наполовину заполненное порохом дуло, передёрнула и нажала на курок. Мушкет кашлянул, изрыгнув вонючий дым, и пуля улетела далеко от мешковины, не коснувшись её. Леди Маргарет нахмурилась.

— Что-то в этом ружье не так. Оно испорчено.

Смолевку не отпускало беспокойство.

— Вы думаете, они придут сюда?

— Нет, дитя. Думаю, это отряды в Корф. Прекрати волноваться. Они никогда сюда не придут, — леди Маргарет выбросила из головы Уирлаттон и Скэммелла. Два дома разделяло лишь двенадцать миль, но пуританский Уирлаттон был на юге, а из Лазена, когда нужно было идти за припасами, и в рыночные дни, шли на север. Эти два дома разделял густой лес, который интересовал только пастухов свиней и охотников на оленей, а вторжение Тоби во владения Мэтью Слайта было редким исключением.

Первые морозы пришли вместе с длинными ночами. Рабочие в поместье закутывались дерюгами, когда приводили животных. Некоторых оставили в живых на следующий год, но большинство забили, и мясо засолили про запас. Амбары, загоны, конюшни и домашние выгоны были заполнены животными, всем им требовался корм на зиму, большие стога, нарезанные как гигантские батоны, и даже пчелам в ульях на кухонном дворе требовалась еда. Леди Маргарет и Смолевка в каждый улей поставили маленькие чаши с водой, мёдом и розмарином. Замок готовился к зимнему плену, запасался древесиной и едой, ожидая Рождества.

Но деятельность по подготовке к войне не прекращалась. Шкуры убитых животных относили в известняковую яму, где их вымачивали, пока вся шерсть с них не облезала. Затем шкуры скоблили, дубили корой дуба и выдерживали в навозе на скотном дворе. Для получения тончайшей выделки кожу обрабатывали собачьим пометом, но в этом году тонкая кожа для продажи не требовалась. В этом году замку для обороны нужна была жесткая кожа, из неё изготавливали тяжёлые жилеты, которые могли бы защитить от меча или даже от половинной пули. Сэр Джордж ожидал войны.

Наконец он объявил, кого поддерживает. Король, проводящий зиму в Оксфорде, издал требование к Парламенту встретиться в университетском городке, и сэр Джордж ответил согласием. В этом же письме сэр Джордж просил короля предоставить ему небольшой отряд для защиты и укрепления Лазен Касл, и предупредил жителей и слуг, что в случае нападения им тоже придётся взять в руки оружие под знаменем Лазендера. А пока флаг, изображающий воина с окровавленным копьем на коне на зеленом поле, висел на воротах возле проездной башни.

Погода была холодной и ненастной, серые облака иногда висели так низко, что скрывали полотнище флага и самый верх башни. Деревья у реки, протекающей через поместье, стояли голыми и чёрными. Иногда Смолевка сидела в длинной галерее и смотрела на долину, залитую косым дождём, на серый и тёмный пейзаж, и радовалась, что три огромных камина обогревали галерею, образовывая причудливые таинственные тени среди резвящихся божеств на языческом потолке леди Маргарет.

Роспись была языческой, но леди Маргарет была шокирована, узнав, что Смолевка не проходила обряда конфирмации в англиканской церкви. И маловероятно, что её вообще проводили. Отец Смолевки презирал епископов и поэтому конфирмация из рук епископов обходила стороной приход Уирлаттона, как и другие церковные службы, которые не любил Мэтью Слайт. Преподобный Преданный-До-Смерти (Смолевка, вздрагивая, вспоминала таких людей из своего прошлого) даже не проводил обряд Святого Причастия, заменив его на то, что он назвал «Ужин Бога». Леди Маргарет была возмущена.

— Ужин Бога! Как нелепо! С таким же успехом он мог бы назвать это «Завтрак Бога» или «Полуденный Пирог с кроликом Бога»!

Она принялась готовить Смолевку к обряду конфирмации, заявив, что сможет справиться с этим так же хорошо как мистер Перилли, викарий лазеновского прихода, и неизбежно разговоры сводились к теме Бога и религии.

— Ты все усложняешь, дитя, — леди Маргарет неодобрительно покачала седой головой. — Бог есть добро и всё, что он дает — добро. Вот и всё.

— Всё?

— Конечно! Неужели ты действительно думаешь, что он сотворил нас на земле, чтобы мы были несчастны? Если ты чем-то наслаждаешься, это хорошо, это идет от Господа.

— А если это причиняет кому-нибудь боль?

— Не дерзи, я тебя учу. Если это причиняет кому-нибудь боль, то это плохо и идет от дьявола, — леди Маргарет фыркнула. — Сэр Гренвиль точно от дьявола, но подумай обо всех тех добрых вещах, которые Господь дает нам. Вкусная еда, галопы с гончими, добрые дела, свадьбы, красивые платья, — уверенно и залпом перечисляла она всё, что благословляет Всевышний. — Хорошие книги, музыка, рыболовство, глинтвейн, друзья, убийство бунтовщиков и теплый дом. Это все нам дарит Господь, дитя, и мы должны быть благодарны.

Смолевка пыталась объяснить ей свои страхи, страхи, которые вытекали из её воспитания, описывающего жизнь как постоянную борьбу с грехами и научившего её, что грех находится на каждом углу повседневной жизни. У леди Маргарет не было ничего подобного.

— Ты довольно скучна, дитя. Ты представляешь моего Создателя чрезвычайно непривлекательным мужчиной, а он у меня не такой.

Смолевка познавала новое христианство, религию, которая не требовала мучительной борьбы и бесконечного самобичевания. Леди Маргарет смотрела на мир как на подарок Господа, наполненный Его любовью, для наслаждения жизнью. Вера была проста, и Смолевке именно за это она нравилась, она устала от бесконечных прений пуритан о триединой природе Бога, об учении предопределённости, об искуплении и вере, от занудных споров в стремлении злобно доказать, что один человек будет спасен, а другой нет. Вера леди Маргарет основывалась на убеждении, что Лазен Касл является микрокосмом Божьего мира, и что Всемогущий представляет собой грандиозно всесильный вид манориального повелителя, вид небесного сэра Джорджа Лазендера.

— Милая Смолевка, я не жду, чтобы все обитатели встали вокруг Джорджа и смотрели на него с обожанием! Тогда вся работа встанет! Конечно, при встрече они должны относиться к нему уважительно, и если у них проблемы, они могут прийти к нам, и мы сделаем всё возможное, чтобы всё уладить, но хороши же мы будем, если половину жизни будем беспокоиться о том, что он там думает и кричать ему хвалебные песни в небо. Конечно, в определённые праздники, такие как Пахотный понедельник, Майский день, Сбор урожая и Рождество, от нас ждут их, но и мы получаем от этого удовольствие! С какой стати человек должен быть угрюмым, чтобы осчастливить Бога?

На этот вопрос ответа не было, и поэтому на протяжении осени и зимы страх перед Богом постепенно испарялся из души Смолевки, заменялся здравой и самодостаточной верой. Смолевка менялась, снаружи и внутри, и хотя понимала, что ей в этом помогают, незадолго до Рождества случился инцидент, который беспощадно напомнил ей про прежнюю жизнь, заставив посмотреть на себя, сравнить её настоящую с нею прежней, и захлестнув невыносимым страхом.

Сэр Джордж заявил, что поддерживает короля, но не публично. Лидеры Парламента до сих пор надеялись, что он поддерживает их, и в попытке выяснить его приверженность они отправили в Лазен Комитет по оценке имущества.

Комитет по оценке имущества навещал каждое владение, находящееся в землях Парламента, и в зависимости от размера владения устанавливал налог, который помогал оплачивать военные расходы. Круглоголовые решили, что если сэр Джордж заплатит налог, то он по-прежнему их поддерживает, а если откажется, они воспримут это как заявление о враждебности.

Комитет по оценке имущества, задержавшись из-за дождей, прибыл во второй половине дня. Сэр Джордж, вежливый как всегда, пригласил их в переднюю Старого дома, с плащей и ножен текла вода. Предложил им эль. Большинство из них были знакомы сэру Джорджу, они были соседями, но очень быстро могли стать врагами. Одного или двух он не знал, и их представили. Его заинтересовала одно имя.

— Сэр Джордж? Это викарий уирлаттонского прихода, Преподобный Преданный-До-Смерти Херви.

Херви дёрнул головой, заискивающе улыбаясь явно богатому владельцу Лазен Касла. Преданный-До-Смерти до сих пор не добился славы и состояния, как того страстно желал, хотя ему было очень лестно быть членом Комитета по оценке имущества, положением, обязанным сэру Гренвиллю Кони, по рекомендации Эбенизера Слайта. Преданный-До-Смерти сказал своё обычное приветствие, как всегда при посещении домов, где ожидалось получение налога.

— Да будет Бог в этом доме.

— Именно так, — ответил сэр Джордж.

В этот момент, смеясь, в переднюю вместе с Каролиной вошла Смолевка. Обе девушки были одеты для раннего ужина, Смолевка блестела в красном шёлке, задрапированная окрашенным муслином. Она присела в вежливом неглубоком реверансе перед посетителями.

Сэр Джордж не запнулся ни на минуту.

— Моя дочь, Каролина и моя племянница леди Генриетта Крид.

Ложь встревожила Смолевку. Она не подала виду, посмотрела на посетителей и увидела в полумраке зала тощее, землистое лицо из своего прошлого. В ответ преподобный Преданный-до-смерти Херви уставился на Смолевку, его кадык заскакал вверх-вниз, как крыса, пойманная в мешок с ячменем. Он открыл рот, но его опередил сэр Джордж. Он указал девушкам рукой в сторону отдельной гостиной.

— Я присоединюсь к вам через минуту, леди.

В гостиной Смолевка прислонилась спиной к резным панелям. Она побелела, рукой сжала на шее печать.

— Он узнал меня! Он узнал!

— Кто?

— Священник оттуда.

Сэр Джордж развеял её страхи.

— Дорогая, это невозможно! Твои волосы, твоя одежда, в тебе всё другое. Все! Он спросил меня. Я сказал ему, что ты моя племянница из Лестершира, а он просто сказал, что ты напомнила ему знакомую девушку. Успокойся!

Но Смолевка не могла успокоиться.

— Он узнал меня!

— Да нет же! И что с того, даже если узнал? Это неважно. А теперь я предлагаю сыграть со мной партию в криббидж, прежде чем ты уйдешь читать леди Маргарет.

И, кажется, сэр Джордж был прав. Из Уирлаттона не приходили никакие слухи о том, что в Лазене видели пропавшую дочь Мэтью Слайта, дни шли, Смолевка начала забывать про свою уверенность, что Преданный-До-Смерти заметил её, и даже начала смеяться над этим.

Действительно, в Лазене звучало много смеха, того, чего никогда не было в Уирлаттоне, и видимо, достигло своего апогея на Рождество, когда сэр Джордж, выбравшись из своих книг, контролировал, как в большой холл втаскивали рождественское полено. Кипучая деятельность Лазена, замедлявшаяся в зимний период, усиливалась в преддверии рождественского сочельника. Рождество приберегали для церкви, хотя на следующий день празднование возобновлялось и продолжалось до Крещения. В Лазен Касл Рождество было грандиозным праздником.

На рождественский сочельник собирались гости. Граф и графиня Флитские, на время праздника разногласия были забыты, приехали вместе с сэром Симоном и леди Перротт, ближайшими северными соседями Лазен Касл. Присутствовало больше дюжины местных дворян со своими семьями, были приглашены сельчане, арендаторы и прислуга, так что огромный холл был полон народа. Это была ночь радости для каждого, ночь веселья, смеха, старых шуток, вина, ночь, которая всегда заканчивалась пением сэра Джорджа в комнате для прислуги.

Смолевка была вся в предвкушении. Как ей хотелось, чтобы Тоби был в замке, но даже и без него она решила веселиться в этот рождественский сочельник. Она выбрала голубое платье, своё любимое, после полудня к ней в комнату вошла леди Маргарет, когда Энид, служанка леди Маргарет убирала ей волосы. Леди Маргарет критично осмотрела платье и улыбнулась.

— Ты очень мило выглядишь, Смолевка.

— Спасибо, леди Маргарет.

— Не меня благодари, благодари своих родителей.

Леди Маргарет наблюдала, как волосы Смолевки зачесывали назад, свет свечей освещал чёрты её лица. Изумительно, думала она, как такие глыбы Мэтью и Марта Слайт произвели на свет такую красоту, поскольку Смолевка в действительности была очень изящна. Леди Маргарет заметила, что головы повернулись. Она нахмурилась, не желая делать комплименты без доли критики.

— Твоя грудь пока ещё слишком мала.

— Вы не позволяете мне ничего делать, чтобы исправить это, — Смолевка улыбнулась в зеркало леди Маргарет.

— Это твои трудности, дитя. Не следовало выходить замуж за этого ужасного человека. Не удивляйся сегодня вечером.

— Удивляться?

— Джордж всегда напивается на Рождество. Это семейная традиция. Он идет в комнату прислуги и распевает там чрезвычайно двусмысленные песни. Я не знаю, откуда он их набрался, ну уж точно не из своих книг.

Энид, держа во рту шпильки, пробормотала, что сэр Джордж узнал их от своего отца.

— Охотно верю в это, Энид, — фыркнула леди Маргарет. — Мужчины всегда напиваются на Рождество. Не сомневаюсь, что Иосифу было очень скучно, когда рождался наш господь, — с этим высокомерным замечанием леди Маргарет вышла из комнаты, привлечённая громкими криками, объявляющими о прибытии новых гостей.

Энид подвела глаза Смолевки сажей, тронула румянами скулы и отшагнула назад.

— Вы выглядите замечательно, мисс.

— Это твоя работа, — Смолевка посмотрелась в зеркало, изящный кусочек стекла, покрытый серебром, привезенный из Венеции, и изумилась тому, что увидела. Мысль о том, что бы сказали Эбенизер, Скэммелл или Хозяйка, если бы увидели её, вызвала у неё улыбку. Украшенные лентами и серебряными заколками волосы мягко спадали на шею золотистыми волнами, плечи обнажены. Специально к этому дню она приберегла новые сапфировые сережки, на которых настоял сэр Джордж. Леди Маргарет проколола ей уши, вначале заморозив их льдом и потом проткнув их острым шилом, которым сшивали кожу.

— Не суетись, дитя. Боли немного, а удовольствие на всю жизнь. Сиди смирно.

Печать висела у Смолевки на шее, спускаясь на вырез платья. Она нахмурилась, глядя в зеркало.

— Неужели моя грудь слишком маленькая, Энид?

— Не обращайте внимания, что она говорит, мисс. Важно лишь, что мистер Тоби думает.

— Как жаль, что его нет. Я думала, что он приедет, — в голосе звучала грусть. Она не видела Тоби с сентября.

— Вам всё равно будет весело, мисс. Всем будет. А теперь спускайтесь вниз и не пейте слишком много пунша. Половины ковша хватит, чтобы лошадь свалить.

В коридорах Нового Дома эхом отдавалась музыка, пока Смолевка шла в Старый. Музыканты расположились в галерее, напитки ещё не повлияли на их игру, но, в конечном счете, они заставят их замолчать.

Смолевка прошла через Старый дом к ярко освещённому огромному залу и остановилась на верхних ступеньках, чтобы взглянуть на все великолепие.

Множество свечей освещали зал; в канделябрах, на столах, в двух старинных, с железными кольцами, люстрах, которые были прикреплены к жёлтому потолку. Горело два огромных камина, обогревая скопление людей, которое смеялось, болтало и маневрировало среди друзей и соседей под огромными ветвями омелы, висящими между люстрами. Столы уже засервировали оловянной и глиняной посудой, а на переднем конце стола, где будут сидеть дворяне, блестело серебро.

Она поискала глазами сэра Джорджа и леди Маргарет, в этой толпе незнакомцев ей нужны были союзники, и возле одного из больших каминов рядом с особыми гостями увидела их.

Она начала спускаться по широким натертым ступенькам и остановилась.

Домой приехал Тоби.

Он стоял возле камина все ещё в дорожном костюме, в длинных сапогах, перемазанных до колен, и пил из большой кружки горячий глинтвейн. Не веря своим глазам, он в изумлении уставился на девушку, спускающуюся по лестнице, на девушку, которая, казалось, в свете огня сверкала и сияла, на девушку изумительной красоты, чье лицо внезапно наполнилось радостью, и только когда мать похлопала его по плечу, понял, что неудержимо улыбается.

— Тоби, не смотри так пристально, это невежливо.

— Да, мама.

Он продолжал смотреть на Смолевку. Леди Маргарет, которая и устроила этот сюрприз, посмотрела тоже. Небольшая улыбка появилась на её лице.

— Я хорошо с ней поработала, не находишь?

— Да, мама, — он почувствовал, как у него перехватило в горле, в теле забурлила кровь. Она была великолепна, а красота почти пугающая.

Сэр Джордж перевёл взгляд со Смолевки на сына, потом опять на Смолевку, потом на жену. Он незаметно пожал плечами и заметил на лице леди Маргарет вспышку изумления. Она поняла, они оба поняли, что ничего не изменить. Эти месяцы в Оксфорде не вылечили Тоби, так же как и Смолевку. Сэр Джордж почувствовал, что ему придётся сдаться. Только геенна огненная могла разлучить эту пару.

14

Этому Рождеству Лондон не радовался. Король захватил Ньюкасл, а это означало, что угля будет катастрофически не хватать, и хотя союзники Парламента, шотландцы, сколько могли угля присылали, он стал не доступен для большинства горожан. Даже когда в королевских парках срубили все деревья на дрова, и поленья распределили по улицам города, миллионы жителей в лондонских кварталах мучительно замерзали. Нигде в округе не было достаточно угля и древесины, и поэтому люди закутывались во всё, что у них было, заматывали лица от пронизывающего ветра и смотрели, как под Лондонским мостом медленно замерзает Темза. Наступала длинная, суровая зима.

Рождество внесло бы яркую искру в эту безрадостную, промозглую зиму, но Парламент в своей неизменной мудрости Рождество отменил.

Виноваты были шотландцы, новые союзники Парламента. Рьяные мужчины из Эдинбурга и продуваемых домов севера объявили Рождество дикой мерзостью, языческим праздником, искусственно навязанным христианству, и шотландцы, все ярые пресвитериане, заявили, что в мире, в совершенстве созданном по святым правилам, не должно быть Рождества. Стремясь ублажить новых союзников, чьи армии, хоть пока ещё ничего не добились, но вполне могли положить начало великому Судному дню, Палата Общин, после голосования в Парламенте, склонила лбы перед шотландскими священнослужителями и объявила об отмене Рождества. Отмечать Рождество было теперь не только грехом, но и преступлением. И в действительности, до наступления Судного дня осталось недолго.

Лондон, город, сочувствующий Парламенту, заполоненный пуританами всех классов, казалось, не радовался этому решению. Парламент объявил рождественский день обычным рабочим днём, конторы должны работать, а магазины продавать остатки того, что у них было, лодочники курсировать ради работы там, где позволяло отсутствие льда. Приказ Парламента оказался напрасным. Нельзя так легко отменить Рождество, даже с помощью страстных выступлений шотландских священников, которые принесли свет правды со своей холодной родины. Лондон настаивал на рождестве, языческий он или нет, но празднование было нерешительным, с подавленным настроением. Пресвитериане бесстрастно игнорировали нарушение запрета и утешались, что набожность придёт в своё время.

Сэр Гренвиль Кони на людях поддерживал пресвитерианскую веру. Большая часть членов Палаты Общин так делала, но сэр Гренвиль не позволил бы политическому пресвитерианизму помешать ему праздновать Рождество. В сам день Рождества он выполнил обязательное появление в Вестминстере, нахмурившись при виде закрытых магазинов и открытых пивных пабов, вернулся домой на Стрэнд, где в мраморном камине под незакрытой ставнями картиной обнажённого Нарцисса пылал огромный огонь. Для того случая сэр Гренвиль припас лебедя, даже уже зажаренного, но рождественское пиршество он начал с гуся и поросенка. Он объедался весь день, запивая деликатесы своим любимым кларетом, и ни разу его желудок не возмущался. Даже когда был вынужден распустить верх своих бриджей, возясь со шнурками, соединявшими их с жилетом, желудок его молчал. Он чувствовал, как огромные пузырьки воздуха рвутся наверх, разрывая горло, но это было привычно и не вызывало боли. При появлении на столе, стоящем возле камина, зажаренного лебедя, начиненного фаршем, он потёр руками от удовольствия.

— Мой дорогой Эбенизер, давай я разделаю его. Наливай себе вина! Ну! Больше!

Снова для сэра Гренвиль жизнь была хороша. Он пережил штормы осени и теперь видел конец борьбы. Ковенант будет его. Он положил ломтики грудки лебедя на тарелку Эбенизеру.

— Слева от тебя репа, милый мальчик, и подливка из гусиных потрохов. Отрежь себе ещё кусочек. Крылышко? Ты уверен?

Какое-то время они ели в абсолютной тишине. Эбенизер стал таким же неузнаваемым, как и его сестра. Он повзрослел, мрачное лицо, казалось, несло на себе отпечаток горькой мудрости гораздо старше его лет. Волосы стали длиннее, откинутые назад, они большой волной падали на затылочную часть шеи. Это придавало ему хищнический вид, глаза, которые, казалось, сверкали внутренним огнем, усиливали это впечатление.

Он так же хромал и будет хромать всегда, но внутри себя он обнаружил мощь, мощь, которая дала ему превосходство над здоровыми. Теперь он носил одежду не черного цвета, а церковного пурпурного и ему нравилась думать, что его одежда цвета облачения священнослужителей. Как и его сестра, он был счастлив, но если его сестра нашла счастье в любви и великодушии, Эбенизер нашёл его на тёмном кровавом пути. Он приспособил свою религию для причинения боли и обнаружил, благодаря влиянию сэра Гренвиля Кони, в этом своё призвание.

Во имя Господа на службе в Парламентском Комитете безопасности Эбенизер выбивал правду из подозреваемых в предательстве. Крики женщин, разрываемых на дыбе, стоны падающих в обморок, когда железные башмаки туго скручивали им ноги, дробя все кости, эти звуки доставляли удовольствие Эбенизеру. В своём занятии он применял пилы, пламя, блоки, крюки, иглы, клещи, и в причинении боли он познавал свободу.

Он стоял выше закона, людского и божьего, и осознавал себя как особого человека, неподвластного нравственным оковам, которые он навязывал другим. Он был другим, он всегда был другим, но теперь Эбенизер считал себя выше всех. Он признавал лишь одного хозяина: сэра Гренвиля Кони.

Сэр Гренвиль Кони обсосал кость и швырнул её в огонь.

— Барнегат прав, — тихо засмеялся он. Барнегат был астрологом сэра Гренвиля и предсказал хорошие новости на Рождество. Сэр Гренвиль зачерпнул и налил ещё подливки себе на тарелку. — Ты был прав насчет того священника. Я рад, что мы помогли ему. Как он?

Эбенизер закончил есть. Он откинулся назад, тёмные глаза непроницаемо смотрели на сэра Гренвиля.

— Честолюбив. Чувствует обман.

Сэр Гренвиль хмыкнул.

— Ты описываешь половину Парламента. Ему можно доверять?

— Да.

В это рождественское утро возле дома сэра Гренвиля стояла странная пара визитеров. В переулке возле крыльца стояли уставшие и замерзшие преподобный Преданный-До-Смерти Херви и Хозяйка Бэггилай. Сэр Гренвиль находился в Вестминстере, но Эбенизер принял их, выслушал рассказ и отправил в приют у Святого Джайлса. Когда сэр Гренвиль вернулся, Эбенизер приветствовал его радостными известиями.

Сэр Гренвиль смаковал эту новость весь день. Она избавила его от боли, принесла успокоение. Он все время наслаждался ею.

— Почему пришла эта женщина?

Эбенизер пожал плечами, отхлебнул вина.

— Она ненавидит Доркас. Херви хотел, чтобы она показала ему, где вы живете.

— И также она хочет двадцать фунтов?

— Нет, — Эбенизер аккуратно поставил стакан на стол. Он был точен во всех своих движениях. — Подозреваю, что Хозяйка знает, что с Сэмюэлом Скэммеллом небольшое будущее.

Сэр Гренвиль засмеялся.

— Практичная Хозяйка. Заметь, она спасла бы нас всех от кучи проблем, если бы смогла рассказать нам, кто тот негодяй, который забрал девчонку. Но сейчас это неважно. Он улыбался.

Сэр Гренвиль знал, что ему повезет. Только четыре месяца назад он испытывал настоящий страх. Лопез был в Амстердаме, девчонка исчезла, но его страхи оказались беспочвенны. Оказалось, еврей был в Амстердаме просто, чтобы быть ближе к войне в Англии. Несомненно, размышлял сэр Гренвиль, Мардохей Лопез имеет деньги с обеих сторон, хотя сэр Гренвиль слышал только о деньгах, одолженных королю. Лопез ничего не делал, что показывало, что он знает о кончине Мэтью Слайта, а девчонка явно не пыталась найти Лопеза. Надо в ближайшее время отозвать своих сторожевых псов из Голландии.

Он отодвинул тарелку, тихо отрыгнул и улыбнулся Эбенизеру.

— Перейдем к окну?

Они сидели и смотрели на Темзу. Почти стемнело. Вверх по течению плыла одна единственная лодка с фонарем на носу. Для гребца это была тяжелая работа, потому что лед сдавливал течение с двух сторон. Скоро, знал сэр Гренвиль, на реке не останется ни одной лодки, пока лед не отпустит свою хватку. Ему придётся усилить в саду охрану, потому что по замерзшей Темзе легче проникнуть к его дому.

На низеньком столике между ними лежали виноград и миндаль в сладком французском марципане из Иордании. Кабинет сэра Гренвиля был преобразован в комнату, соответствующую для такого пиршества, а свежие новости сделали пиршество прекрасным. Сэр Гренвиль раскусил миндаль пополам и улыбнулся.

— Мы счастливчики, Эбенизер, действительно счастливчики.

— Да, — с серьёзным видом кивнул Эбенизер

Девчонка находилась в Лазен Касл. Священник, сказал Эбенизер, был совершенно уверен, уверен до такой степени, что решился поехать зимой в Лондон. Сэр Гренвиль тихо засмеялся, морщинки окружили счастливые жабоподобные глаза.

— И на шее у неё печать!

— На шее у неё золотой цилиндр на золотой цепочке, — педантично поправил Эбенизер хозяина.

Настроение сэра Гренвиля улучшилось ещё больше. Казалось, он посмеивался от удовольствия, странный звук, налил себе ещё вина. Стакан Эбенизера стоял почти полный. Сэр Гренвиль выпил.

— Лазен Касл. Лазен Касл. Мы удачливее, чем я думал, Эбенизер.

Эбенизер молчал, просто смотрел на маленького чересчур толстого человечка. Штанины сэра Гренвиля, в жирных пятнах от жареного мяса, туго натянулись на бедрах. Сэр Гренвиль посмотрел на Эбенизера.

— Они собираются укреплять Лазен, мой человек из Оксфорда доложил мне.

Эбенизер нахмурился.

— Может, нам выкрасть её, прежде чем они сделают это?

— Нет, Эбенизер, нет! — казалось, сэр Гренвиль просто светился от счастья. — Даже в лучшие времена было бы трудно выхватить её из этого дома, но думаю, что теперь слово сэра Гренвиля сможет выставить против них войско. Мы окружим его, захватим его и захватим её. И ещё много чего. Он засмеялся, наливая ещё вина. — Ты знаешь этот замок?

— Нет.

— Он очень, очень красивый, — счастливо закивал сэр Гренвиль. — Половина его вернётся Елизавете, а там замечательное современное крыло дома, разработанное Лиминджем. Мне рассказывали, что в длинной галерее достаточно изящные росписи. Там хороший кусок леса, около тысячи акров пахотной земли и в два раза больше пастбищ для овец, — он тихо засмеялся, плечи его затряслись. Он говорил необычайно веселым голосом, как маленький капризный мальчик. — Я думаю, что окружной Комитет графства по конфискациям имущества будет счастлив передать это имущество мне, согласен?

Эбенизер улыбнулся одной из своих редких улыбок. Он знал, что сэр Гренвиль, пользуясь своим положением в Комитете Парламента, надзирающего над судьбой захваченных земель противников, присвоил себе огромное количество земли в южной Англии.

— Кто его владелец сейчас?

— Сэр Джордж Лазендер. Мучительно честный человек. У него внушительная жена. Сэр Джордж, видно, собирается примкнуть к нашим врагам, поэтому мы можем наказать его с чистой совестью.

— Аминь.

— Аминь. У него есть сын, не помню как его зовут. Полагаю, именно из-за него твоя сестрица находится там.

Эбенизер пожал плечами.

— Не знаю.

— А это и неважно, раз твоя сестра там.

Он засмеялся, поднимаясь из кресла и придерживая одной рукой расшнурованные бриджи, свободной рукой открыл огромный железный сундук. Достал листок бумаги и широким жестом передал его Эбенизеру

— Сделай что требуется, дорогой мальчик.

Эбенизер взял листок, брезгливо держа его двумя пальцами, как будто мог подцепить от неё какую-то инфекцию. Это было брачное свидетельство Сэмюэля Скэммелла и Доркас Слайт, подписанное Джеймсом Болсби, священнослужителем. Эбенизер взглянул на сэра Гренвиля.

— Вы уверены?

— Я уверен, дорогой мальчик, я абсолютно уверен, я просто полон всяческой уверенности. Действуй!

Эбенизер пожал плечами, затем поднес хрупкий коричневатый листок бумаги к пламени ближайшей свечи. Свидетельство вспыхнуло, закрутилось и загорелось, Эбенизер бросил его на серебряное блюдо, где пламя, догорев, погасло. Сэр Гренвиль, посмеиваясь, наклонился над ним и растер пепел пальцами.

— Твоя сестра только что получила развод. Он снова сел на стул.

— Вы ей скажете?

— Боже мой, конечно же, нет. И ему нет! Ни за что на свете! Они должны думать, что они женаты до конца своих дней, до конца света. Только ты и я знаем об этом, Эбенизер, только ты и я. Именно так! — он ткнул черным пальцем в пепел. — Если твоя сестра больше не замужем за братом Скэммеллом, так кто же теперь хранитель печати?

Эбенизер улыбнулся, но промолчал.

— Ты, Эбенизер, ты. Поздравляю, ты стал богат.

Эбенизер отпил вина. Он мало пил, предпочитая смотреть на мир трезвыми глазами.

Сэр Гренвиль скатал марципан и миндаль в шарик.

— Более того, в завещании твоей отец написал, что если твоя сестра будет иметь несчастье умереть до достижения своего двадцатипятилетия, и у неё не будет детей, тогда все состояние Ковенанта должно использоваться для проповедования Евангелия. Я думаю, мы могли бы более эффективно проповедовать евангелие, правда, Эбенизер?

Эбенизер кивнул, улыбаясь.

— Что по поводу Скэммелла?

— Это ты мне скажи, милый мальчик, — выпуклые глаза юриста в упор смотрели на Эбенизера.

Эбенизер сложил ладони домиком.

— Он больше не соответствует вашим целям, если когда-либо соответствовал. Он неподходящий свидетель брака, который вам теперь не нужен. Я думаю, пришло время брату Скэммеллу пересечь реку Иордан.

Сэр Гренвиль засмеялся.

— Действительно. Пусть ожидает воскрешения в могильном покое.

В последних лучах солнца на реке качалась огромная глыба жёлто-серого льда, наталкиваясь на другую ледяную глыбу, а затем затихла. В темноте чернела незамерзшая вода, лишь в немногих местах белевшая от пены, и тоже успокаивалась. Вдали виднелся тусклый свет лучин из окон жалкой деревушки в Ламбете.

— Значит, брат Скэммелл должен умереть, но от чей руки?

Тёмные глаза были непроницаемы

— Моей?

— Было бы любезно с твоей стороны, милый мальчик. К сожалению, есть другой свидетель этого мешающего нам брака.

Эбенизер пожал плечами.

— Хозяйка ничего не скажет.

— Я говорю не о Хозяйке.

— А, — какое-то подобие улыбки мелькнуло на лице Эбенизера. — Дорогая Доркас.

— Дорогая Доркас, которая будет нам сильно мешать, если собирается дожить до двадцати пяти лет.

Эбенизер вытянул ноги, одну, длинную и худую, и другую, искривленную и изогнутую внутрь, не видные под длинной пурпурной мантией.

— И, конечно же, будет очень неудобно, если ваше или моё имя будет связано с её смертью. Вы говорите, что ещё Лопез мешает.

— И что?

Эбенизер опять улыбнулся, удовлетворенно, с сознанием собственного превосходства.

— Мы никогда не говорили о вознаграждении священнику.

— Преподобному Преданному-До-Смерти Херви? Ему мало двадцати футов?

— Может, он заслужил их. В конце концов, Скэммеллу же он не сказал. Он никому не сказал, кроме Хозяйки, и потребовал от неё быстро связаться с вами.

— И что он хочет?

— Славы.

Сэр Гренвиль издал короткий резкий смешок.

— И все? Легко. Пригласим его для проповеди в молельню Святого Павла в этот шабат, и будем приглашать каждый шабат, если он хочет.

— Нет, — возразил Эбенизер без всякого смущения. Его самоуверенность, с тех пор как поселился в этом доме, стала чрезмерной. — У него собственное представление о славе, — он сжато рассказал сэру Гренвиллю, видя удовольствие на лице старика.

Сэр Гренвиль размышлял о его словах, уставившись в темное окно, в котором отражалось пламя свечей. Он улыбался.

— Итак, судьи прикончат её окончательно?

— Да, и нашей вины здесь не будет.

— Ты даже сможешь ходатайствовать за неё, Эбенизер.

Эбенизер кивнул.

— Да, — аскетическое худое лицо оставалось бесстрастным.

— Пока Преданный-До-Смерти — какое подходящее имя — не будет уверен, что она будет танцевать на веревке.

— Или ещё хуже.

— Как все сходится, — сэр Гренвиль потёр пухлые руки. — Тебе придётся поехать в Лазен, Эбенизер. Я позабочусь, чтобы Комитет безопасности освободил тебя от твоих обязанностей, — Эбенизер слушал приказ с серьёзным видом. Сэр Гренвиль, несмотря на алкоголь, мыслил ясно. — Возьмешь с собой священника, а Скэммелл, я убежден, там. Сообщи мне, когда вы захватите замок, я подъеду.

— Вы хотите туда приехать?

— Нужно забрать печать, помнишь?

Эбенизер не шелохнулся, ничего не сказал.

Сэр Гренвиль посмеивался.

— И поместье большое. Я быстро вступлю во владение.

— Когда?

— Сразу, как только сможем выступить, — сэр Гренвиль пожал плечами. — Скорее всего, ранней весной, но до тех пор надо не спускать с этого места глаз. Он широко улыбался. — Я сделаю тебя своим наследником, Эбенизер.

Эбенизер сделал крошечный поклон, улыбнулся.

— Надеюсь, ваш астролог ошибается по поводу всего остального.

Лучше бы он этого не говорил, подумал сэр Гренвиль. Несмотря на жар от огня, несмотря на тепло в комнате, озноб пробежал у него по спине. Барнегат, корпя над астрологическими картами сэра Гренвиля, сказал, что враг приедет из-за моря. Он думал о Ките Аретайне, но Аретайн мертв! Сэр Гренвиль передёрнулся. Если бы Кит Аретайн услышал хоть сотую часть разговора в этой комнате в рождественскую ночь, то Кони ждёт смерть, по сравнению с которой жертвы Эбенизера Слайта умирали милосердно.

— Подбрось в камин ещё поленья, Эбенизер. Аретайн мертв. Он на американском кладбище и, надеюсь, американские черви съели его труп. Нет. Барнегат имел в виду Лопеза, а если еврей осмелится сунуться в Англию, мы упрячем его за решетку.

Эбенизер проковылял к камину, кинул туда поленья и смотрел, как языки пламени ярко лизали дерево. Он облокотился о каминную доску, необычно элегантный в своём пурпурном с меховой опушкой одеянии. Пламя отсвечивалось в зрачках

— Хотите поразвлечься?

Сэр Гренвиль неудобно повернул голову.

— Сядь, пожалуйста, на место, милый мальчик, у меня шея болит, — он наблюдал, как Эбенизер хромал обратно к стулу. — Что у тебя?

— Девушка. Она хочет снисходительности к своему отцу.

— А он кто?

Эбенизер пожал плечами.

— Торговец сальными свечами. Мы думаем, он переправлял сообщения в Оксфорд. Он отрицает.

— Освободишь его?

Эбенизер пожал плечами.

— Теперь это зависит от его дочери.

— Какая она?

— Семнадцать, девственница, достаточно хорошенькая.

Сэр Гренвиль засмеялся.

— Она понимает, чей это дом?

Эбенизер бросил на хозяина жалостливый взгляд.

— О чем вы?

— Прости, прости меня, Эбенизер, — он хихикнул. — Соблазняй, милый мальчик, соблазняй. — Он тяжело поднялся с кресла. Ему нравилось смотреть, как Эбенизер восполняет свою ущербность в мире, так долго из-за увечья не признававшем его таланты. Сэр Гренвиль мог наблюдать за спальней Эбенизера из окна затемнённой комнаты. Даже без орудий пыток, которыми снабжало его правительство, Эбенизер преуспел в унижении, причинении боли и осквернении невинных, чью целостность он ненавидел. С нетерпением сэр Гренвиль пошёл за ним.

За окном начался дождь, ледяной дождь, заполняя абсолютную черноту, мягко шурша в темноте болота, по реке и по застывающему льду, который медленно и незаметно распространялся на мирный запад страны, спрятанной в ночи.

— «» — «» — «»—

— Ты всегда её носишь?

— Да, — Смолевка уверенно убрала пальцы Тоби с печати и белого шёлка, закрывающего её грудь. Он улыбнулся.

— Мама говорит, что вы читаете Джона Донна.

— И Спенсера, и Драйтона, и Форда, и Грина, и Шекспира, и сэра Филипа Сиднея, и Ройдена и даже кого-то под именем Томас Кэмпион.

Тоби проигнорировал её список. Он закрыл глаза.

— «О, нагота — обитель всех надежд».

— Не здесь и не сейчас, Тоби Лазендер.

— Да, мэм.

Смолевка села на покрытый меховой накидкой сундук, который стоял возле одного из больших каминов холле. Остатки вчерашнего пиршества были ещё не убраны. На груде раскалённых подвижных углей пылали огромные поленья. Большая часть замка спала.

Накануне они засиделись допоздна, после того как Тоби помог отцу выбраться из зала для прислуги и проводил его в спальню. И в эту рождественскую ночь они уже долго сидели, деля часы на молчание и слова.

Тоби, сидя у её ног, провёл рукой по её украшенному лентами рукаву, прихваченными на плече, и мягко потянул к себе. Он целовал её, чувствуя, как она поддается ему, открыл глаза посмотреть, закрыты ли её и обнаружил, что смотрит в широко раскрытые синие-синие глаза. Он отпрянул.

— Ты не воспринимаешь меня серьёзно.

— Да? — она поддразнила его с мягким сожалением.

Она видела, что он изменился. Догадывалась, что за дни, проведенные в седле, он приобрел новую твердость и осознал, что способен выжить в бою. Он убил уже четыре человека, пять, если учесть Томаса Гримметта в доме Скэммелла и все четыре раза убивал пистолетом или саблей в близком бою. У него было время увидеть в глазах страх, даже почувствовать его запах, и научиться побеждать свой. Он стал тверже, но это не мешало ему быть очень нежным с ней.

Он улыбнулся.

— Преподобный Перилли сказал, что ты не замужем. Он говорит, что ты не замужем до тех пор пока….

— Я знаю, что он говорит. Твоя мама говорит тоже самое. Он прав. Я не замужем.

— Так ты выйдешь за меня замуж?

Сверху вниз она провела пальцем по его носу, притворяясь, что обдумывает.

— Да.

— Когда?

— Через три дня.

— Но я через два дня уеду в Оксфорд!

— Я знаю, — улыбнулась она.

Они поженятся. Даже сэр Джордж дал своё согласие, хмурясь после рождественской заутрени. Он все ещё считал её неподходящей невестой и предпочёл бы кого-то с более определённым приданым и достаточно богатой, чтобы заменить крышу на Старом доме, но не мог препятствовать сыну.

— Вы пока не можете пожениться.

— Я знаю, отец.

После заутрени Преподобный Перилли обрисовал все трудности. Брак Смолевки со Скэммеллом можно объявить недействительным перед церковным судом, и даже если Скэммелл осмелится присутствовать на слушании, он не сможет опровергнуть факт, что Смолевка девственница. Но это должно быть засвидетельствовано авторитетными лицами: учеными докторами, надежными повивальными бабками и, кроме того, это процесс не бесплатный и занимает много времени. Церковные суды больше не проводятся в Лондоне, весь процесс наверняка будет проходить в Оксфорде и, скорее всего, для Смолевки это будет суровым испытанием. Он покачал головой.

— Вы уверены, что мистер Скэммелл не пойдет в Канцелярию? Брачное свидетельство должно быть там.

Сэр Джордж после попойки был угрюм.

— Я ни в чем не уверен, Перилли, кроме того, что Тоби не образумится.

— Не стоит его обвинять в этом, сэр Джордж.

Сэр Джордж улыбнулся.

— Да уж. Ничего не поделаешь.

Смолевке предстояло пройти через тяжелое испытание, хотя не раньше, как дороги станут проходимыми для поездок. Она улыбнулась, глядя, как возле камина беспокойно спали две собаки, подергивая лапами, как будто преследовали воображаемых кроликов. Её кошка Милдред спала у неё на коленях. Она дала уже почти выросшему котенку имя, как у миссис Свон.

— Интересно, получила ли она наше письмо.

— Миссис Свон?

— Да.

— Не знаю.

— К следующему Рождеству мы будем уже женаты, — она продолжала улыбаться.

— Конечно. Тебе придётся пообещать, что ты будешь меня слушаться.

— Как твоя мать слушается твоего отца?..

Тоби улыбнулся.

— Точно так же.

Смолевка нахмурилась.

— Как ты думаешь, Флитские счастливы?

— Ммм, — Тоби зевнул. — Анне нравится, что Джон скучный. Так она чувствует себя в безопасности.

— Они правда будут нашими врагами?

— Нет. Многие семьи спорят. Но ненависти нет.

Он повернул голову, чтобы посмотреть на неё.

— Думаю, нам нужна омела.

— А я думаю, что ты истратил уже всю омелу. Я думаю, надо идти спать.

— Я отнесу тебя.

— Тоби Лазендер, я ещё способна подняться по лестнице самостоятельно.

— Кто-нибудь может выпрыгнуть и испугать тебя.

— Никто, если ты останешься здесь, милый, — она засмеялась. — Если только не этот ужасный мальчишка Ферраби. Кто он?

Тоби улыбнулся. Придет время, думал он, и Смолевка будет говорить точно также как его мать.

— Матушка хочет выдать за него Каролину.

— Но все, что он может, так это смотреть на меня телячьими глазами. Как большой, печальный теленок. Я однажды с ним заговорила, так у него слюни потекли.

— Вот так? — Тоби сделал нелепое лицо с текущими слюнями.

— Прекрати. Ты напугаешь Милдред.

Он засмеялся.

— Ферраби беспокоится о тебе.

— Уж не знаю почему. Он действительно женится на Каролине? Он такой молодой!

— Вероятно да, — он усмехнулся. — Деньги.

— Не думаю, что из-за их привлекательности.

Тоби медленно расплылся в улыбке.

— Ну, я, например, женюсь на тебе из-за твоей привлекательности.

— Неужели?

— Да, — он развернулся, стоя на коленях перед ней. — Из-за твоих волос, твоих глаз, твоих губ, и из-за большой коричневой родинки у тебя… — он замолк с застывшим пальцем чуть выше её пупка. И тут же ткнул пальцем ей прямо в живот. — Здесь.

— Тоби!

Он засмеялся.

— Я прав, и не отрицай, пожалуйста.

Он был прав. Она покраснела.

— Тоби?

— Что, моя любовь? — невинно сказал он.

— Откуда ты знаешь? — она сказала это достаточно громко, так что собаки открыли глаза, но, увидев, что время завтрака ещё не пришло, снова погрузились в приятную дрему. Вытянула лапы кошка.

Тоби ухмыльнулся.

— Когда ловишь форель голыми руками, ты двигаешься очень, очень медленно и очень, очень тихо.

— Ты видел меня? — он кивнул. Она почувствовала, как у неё горят щеки.

— Ты должен был подать хоть какой-нибудь звук!

— Тогда бы я напугал рыбу, — возмущенно сказал Тоби и засмеялся. — Я просто смотрел сквозь тростник, и там была ты. Речная нимфа.

— И тогда, полагаю, твои ноги окаменели, и ты не мог пошевельнуться?

— Именно это и произошло, — он улыбнулся. — А когда я увидел всё, что мог увидеть, я отошел обратно вниз по течению реки, немного поплескал и вернулся. А ты сказала, что ты не плавала.

— А ты притворился, что ничего не видел!

— Ты не спрашивала! — он прикинулся, что возмущается так же как она.

— Тоби! Ты ужасен!

— Я знаю, но ты же все равно выйдешь за меня?

Она смотрела на него, любуясь его улыбкой, лишь один момент беспокоил её.

— Тоби, когда ты был в реке…

— Да?

Она колебалась.

— Твоя мама говорит… — она замолчала и помахала рукой над своей грудью. — Она говорит…

Он засмеялся над её смущением.

— Форель ничего не расскажет маме про грудь.

— Тоби! — собаки пошевелились снова.

Он засмеялся.

— Ну, тогда я признаюсь. Они прекрасны.

— Ты уверен?

— Ты хочешь, чтобы я убедился? — он улыбнулся. — Так ты выйдешь за меня?

— Если ты пообещаешь мне одну вещь.

— И что же?

Она наклонилась, нежно поцеловала его в лоб и встала, держа в руках Милдред.

— Что иногда ты не будешь снимать ботинки.

— Что бы это значило?

Она отошла от него, и, подражая голосу Леди Маргарет, сказала.

— Ничего. Есть вещи, которые молодым ещё рано знать.

Он догнал её под омелой, но она уже поднялась до конца лестницы, жалея, что ей надо расставаться с ним и желая одного: просыпаться рядом с ним по утрам.

И пока она раздевалась в своей комнате, ей казалось, что впереди у неё только безоблачное безмятежное небо, а от прошлого осталось только смутное воспоминание о несчастных людях, обвиняющих Бога во всех своих обманутых ожиданиях. Перед ней лежала вся жизнь, жизнь полная любви, и при мысли о том, что ни разу за три месяца она не подумала об ангеле, записывающем её грехи в огромную обвинительную книгу, она улыбнулась. Его заменил ангел-хранитель, сверкающий и счастливый. Встав на колени возле кровати, она, не обращая внимания, что остывала горячая грелка, согревающая её кровать, долго молилась в прохладной спальне. Она благодарила своего Бога за её счастливую теперь жизнь, как Он желал этого, молила, чтобы в этот конец года, в эту весну она смогла бы скрепить печатью безоблачное и счастливое, своё невинное будущее.

ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ Печать Святого Луки

15

25 марта 1644 года новогоднее утро было ярким и холодным, одним из тех хороших мартовских дней, которые обещают близкое наступление весны. Леди Маргарет Лазендер с типичным своенравием отказывалась признавать его первым днём нового года, предпочитая континентальный и шотландский 1 января. Сэр Джордж, который придерживался традиций, насмехался над январским новым годом и следил за тем, чтобы отправить щедрые поздравлении своей жене из Оксфорда. Но, новогодний день или нет, он обещал многое. Зерно посеяли, в хлеву были телята, и на сыроварне Лазен Касла кипела работа после зимней нужды; пастернак делал сладким молоко, которым кормили коров теперь, пока не появится весенняя свежая трава.

В замке всё ещё пылали огромные камины, но уже начали открывать окна, чтобы холодный воздух освежил залы. Была обычная суматоха с поспешными крестинами новых младенцев, обязанных своими жизнями прошлогоднему первомаю. Церковь Лазена, как не странно, была построена внутри стен замка и рва, и поэтому находилась в саду на территории замка. И каждая мать, возвращаясь в деревню, несла маленькую серебряную чашечку, которых, казалось, у леди Маргарет был неисчерпаемый запас.

Большая часть сокровищ замка исчезла. Полковник Эндрю Вашингтон, командир гарнизона Лазена, предложил сэру Джорджу спрятать наиболее ценные вещи. Их отнесли в погреба и заделали в стену, в это была посвящена только небольшая часть старых преданных слуг. Дыры замазали разведенным навозом, чтобы они выглядели как старые и засадили лишайник, чтобы замаскировать места. Теперь домашние ели из оловянной посуды, а золото и серебро исчезло из залов и комнат.

Полковник Вашингтон, присланный из Оксфорда, был низким и коренастым, и на первый взгляд не производил впечатления опытного военного. Но первое впечатление было обманчиво. Он был умелым и властным, и свою репутацию храброго человека доказал при первой встрече с леди Маргарет. Он стоял возле лошади, задумчиво уставившись на канавы, которые она приказала вырыть с обеих сторон от сторожевой башни, пострадавшие от снега и дождя за время зимы. Леди Маргарет лучезарно ему улыбнулась.

— Видите, полковник, я начала делать вашу работу.

Вашингтон уважительно посмотрел на неё.

— Что это, ваша светлость?

— Вы спрашиваете, что это? — изумилась леди Маргарет. Она выпрямилась во весь рост, возвышаясь над маленьким полковником. — Это укрепления, полковник Вашингтон, оборона!

— Ваша светлость, вероятно, ожидает атаки из церковного хора? Они солдаты, мэм, солдаты! Укрепления! — и ушёл, оставив леди Маргарет онемевшей, а весь замок задрожал в предвкушении битвы сил воли.

Но полковник Вашингтон не без оснований был успешным солдатом. Он знал, когда нужно сражаться, а когда добиваться перемирия, и поэтому, проверив оборонительные сооружения и разместив своих сто пятьдесят солдат в сторожевой башне, сторожке и Старом доме, заключил мир с леди Маргарет. Он искусно попросил у неё совета и также искусно вложил свои идеи в её голову, чтобы она выдала их за свои собственные. Так что последние месяцы уходящего года были вполне мирными. Полковник и его двенадцать офицеров ели вместе со всей семьей, а спустя два месяца офицеры даже перестали осаждать Смолевку.

Но первый день 1644 года принес в замок новые волнения. Прибыли убийцы. Убийцы и фальконеты.

Их ждали с начала февраля, но снег суровой зимы задержал их в Оксфорде и даже сейчас дороги оставались ещё труднопроходимыми из-за грязи, так что полковник Вашингтон очень удивился, увидев, что они успешно добрались до них.

Каролина вбежала в длинную галерею.

— Они здесь! Они здесь! Они приехали!

Леди Маргарет оторвалась от наполовину переплетённой книги, которая никак не выходила.

— Кто здесь? Ты кричишь, как будто наступило второе пришествие! Я не слышу никаких труб.

— Убийцы, мама! Они здесь!

Убийцами они называли небольшие поворотные пушки и с нетерпением их ждали.

Книга была тотчас же забыта.

— Смолевка! Мой плащ. И свой захвати тоже, дитя. Быстрее! Мне нужны ботинки. Каролина найди мои ботинки. Быстрее! Быстрее!

Повозки с убийцами сопровождали тридцать человек, хорошее подспорье для гарнизона, их поставили перед Старым Домом. Полковник Вашингтон просиял при виде их.

— Ну разве они не красавцы, леди Маргарет? Просто красавцы!

— Я хочу испытать один прямо сейчас, немедленно!

Вашингтон спрятал улыбку. Он понимал, что как только орудия приедут, леди Маргарет обязательно захочет поиграть с одним из них. Он поклонился.

— Я думаю, честь первого выстрела принадлежит вашему сиятельству.

— Вы очень любезны, полковник.

Оксфорд расщедрился. Они прислали четыре фальконета, большие пушки, и шесть орудий поменьше, — убийц, хотя обещали только последние. Убийцы были установлены на шарниры. Это название они получили из-за своей отдачи, которая была такой сильной, что после выстрела могла развернуть железное дуло и убить солдат, обслуживающих орудие. Фальконеты стреляли ядрами, а меньшие орудия выплевывали смертоносный веер из пуль и дроблёного металла, про который полковник Вашингтон сказал, что он способен сделать огромную брешь в рядах атакующего врага.

Смолевка наблюдала, как одно из больших дул фальконета медленно поднимали на деревянной повозке. Оно пугало её. Она подумала о Тоби и представила, как огромное ядро попадает в его тело, калеча его плоть, а вид собранного оружия напомнил ей, что тучи войны, которые ещё в прошлом году казались так далеко, сгустились над Лазеном. Полковник Вашингтон, который был с ней добр, полагал, что она напрасно беспокоится.

— У них есть и более крупная рыба, чем мы, мисс Смолевка. Они вначале попытаются захватить Корф Касл. А я в свою очередь буду держать их в напряжении, — полковник начал энергичную кампанию дозоров и рейдов, держа врага на расстоянии от Лазена.

Леди Маргарет едва могла сдержать своё нетерпение. Она желала выстрелить из убийцы, название притягивало её, но Вашингтон тактично обратил её внимание, что фальконет более крупное орудие и сделает выстрел больше. Леди Маргарет согласилась выстрелить из фальконета. Она стояла рядом, пока засыпали порох в изогнутое дуло, пока запихивали пыж и пока закатывали железное ядро. Полковник Вашингтон приказал всем приготовиться. Орудие развернули на запад, ко рву, в направлении лугов, залитых за зиму.

Полковник Вашингтон поджег пальник от своей трубки и вручил его леди Маргарет.

— Встаньте в стороне от колес.

Леди Маргарет язвительно заметила, что её отец был канониром, когда полковник Вашингтон ещё сосал молоко матери, и с уверенностью подошла к богато украшенному квадратному казеннику орудия. Она посмотрела вокруг, на солдат, на Смолевку и Каролину, на домашнюю прислугу. Пыльник дымился. Она торжественно поднесла его к запалу.

— За короля Карла! — и опустила огонь.

Леди Маргарет вскрикнула в тревоге, но крик к счастью для неё был заглушен ревом выстрела. На тяжёлом лафете орудие отбросило назад, из-под колес брызнул гравий, и Смолевка потрясенно наблюдала, как облако смрадного дыма медленно расползалось над лугом и кувшинками, плавающими во рву. Круглое ядро приземлилось на луг, отскочило в серебристой дымке, отскочило снова, затем плюхнулось в стриженый ивняк далеко в долине.

— Грандиозно! — леди Маргарет держала пыльник как скипетр. — Пусть являются!

— А мне дайте больше орудий, если они явятся, — тихо сказал полковник Вашингтон, но Смолевка услышала его.

Леди Маргарет горделиво подошла к полковнику.

— Правильная у меня техника, полковник? Может ещё одну попытку?

Полковник поспешил уверить, что выстрел её светлости произвел огромное впечатление, и был так же совершенен, как все, которые он видел, и, несмотря на то, что очень хотел бы увидеть её мастерство снова, вынужден предупредить её светлость, что запасы пороха и ядер сильно ограничены. Леди Маргарет милостиво приняла титул Почетный Канонир Лазен Касла, вдобавок к своим уже существующим титулам Почетный Мушкетер и Почетный Инженер. Единственно, полковнику Вашингтону было чрезвычайно трудно уговорить её не рубить мечом мишени, которые он соорудил на Церковном поле.

Две недели спустя в апреле война пришла и в Лазен, хотя её характер удивил Смолевку. Она так отличалась от её представлений.

Полковник Вашингтон повёл большинство своих людей на север, соблазнившись слухами, что на запад идет колонна с порохом, и в его отсутствие войска круглоголовых напали на Лазеновскую долину. Леди Маргарет, несмотря на наставления полковника Вашингтона ничего не предпринимать в его отсутствие, загнала пулю в мушкетон.

Смолевка наблюдала возле леди Маргарет из длинной галереи.

— Они практически ничего не делают.

— Они трусы, милая.

Враг, видимо, осторожничая из-за солдат, оставленных полковником Вашингтоном, остановился на окраине деревни Лазена, не решаясь подойти поближе к замку. Сельчане, таща на своих спинах пожитки и ведя на веревках скотину, жалко брели под укрытие замка.

Долгое время казалось, что круглоголовые ничего не предпринимают. Они бродили вокруг водяной мельницы, разглядывая замок, и потом спустя полчаса или около того некоторые из них углубились в поля поместья. Они были одеты как роялисты: кожаные жилеты, некоторые с железными пластинами на груди, высокие сапоги, подвернутые выше колен. На шлемах были заслонки для защиты шеи и решётка спереди для защиты от ударов меча. Единственная разница, как заметила Смолевка, заключалась в том, что на этих мужчинах, врагах, были повязаны красные или оранжевые пояса, означающие их приверженность, в то время как защитники Лазена носили белые или голубые. Капитан Тагвелл, оставленный в тот день вместо полковника Вашингтона, выстроил мушкетеров вдоль рва, рядом с каждым солдатом в мягкую землю воткнули вилкообразную подставку для мушкета, которая могла поддержать тяжелое дуло.

Круглоголовые не интересовались замком, только поголовьем. Они отыскивали коров, отводили их на мельницу, а леди Маргарет хмурилась, видя, что войско врага не приближается на расстояние мушкетного выстрела. После часового наблюдения она приняла решение провести внезапный налет.

— Нам просто надо захватить кого-нибудь. А, хорошо. Они схватили ту вредную пегую корову. Не понимаю, почему мы не зарезали её на зиму.

Час спустя круглоголовые начали отходить, и этому, по представлению Смолевки, предшествовало выходящее из ряда вон происшествие. Одинокий мужчина медленно ехал на лошади в сторону замка, раскинув широко в стороны руки, демонстрируя, что у него ничего нет. Одет он был роскошно. Вместо шлема на голове была бархатная широкая шляпа, из которой развевалось экстравагантное перо. Нагрудник как серебро сверкал поверх пурпурной куртки. Высокие сапоги, несмотря на то, что заляпаны грязью, были невероятно белые, что производило впечатление абсолютной непрактичности. Капитан Тагвелл приказал не стрелять, а леди Маргарет, выглядывая из окна длинной галереи, внезапно улыбнулась.

— Милостивый Боже! Это Гарри! Пойдем, дитя!

Пока они поспешно спускались по лестнице в сад, леди Маргарет объясняла кто такой Гарри.

— Лорд Ателдин, милая. Очаровательный мужчина. Я всегда считала его превосходной партией для Анны, но ей пришлось выйти замуж за этого скучного Флитского, — она остановилась на краю рва. — Гарри!

Лорд Ателдин смахнул шляпу с головы.

— Дорогая леди Маргарет!

— Как дела, Гарри?

— Дел много. Приношу извинения за все это.

— Не глупи, Гарри. Мы просто заберем их у вас. Полагаю, это мой зять приказал?

Ателдин улыбнулся. Это был красивый мужчина, по мнению Смолевки, немного за тридцать, со светлыми волосами, длинными и волнистыми.

— Да, леди Маргарет. Боюсь, он не осмелится показать вам свой фаворитизм.

— Я заметила, что сам он не осмелился прийти. Как девушка, на которой ты женился?

— Она беременна, — Ателдин улыбнулся. — Как здоровье у сэра Джорджа?

— Говорит, здоров. Он в Оксфорде. Можешь передать моему зятю, что он нападает на беззащитных женщин.

Ателдин взглянул на солдат Лазена, улыбнулся, но ничего не сказал леди Маргарет.

Она фыркнула.

— Мне жаль, что ты воюешь против своего короля, Гарри.

— Только против его советчиков, леди Маргарет.

— Ты придираешься, Гарри!

Он снова не ответил на её вызов. Он повернулся к Смолевке.

— Не помню, чтобы мы были представлены.

Ответила леди Маргарет.

— И не были. Она слишком молода, чтобы встречать предателей.

Они обменялись семейными новостями, местными слухами, затем Ателдин низко поклонился из седла и развернул лошадь. Он отсалютовал рукой капитану Тагвеллу в знак благодарности, что тот не открыл огонь и пришпорил коня в сторону деревни.

Инцидент озадачил Смолевку. Она думала, что все враги короля похожи на её отца, сурового пуританина, скучно одетого и коротко остриженного, и ей было трудно представить, что обаятельный, элегантный, изысканный дворянин, такой как лорд Ателдин, может быть в их рядах. Леди Маргарет объяснила.

— Король исключительно глупый мужчина, милая. Два дня в году он вполне очарователен, но все остальное время он чрезвычайно глуп и упрям как осёл выше всякого понимания. Каждый раз, когда ему требуются деньги, он придумывает новое основание. Так не должно быть. Он почти высосал из нас всё и, конечно, выжимает состояние из Гарри. Здесь пошлины, там пошлины, а когда пошлины некуда запихнуть, он требует займы, которые никогда не будут выплачены. Затем он пытался обойтись без Парламента, а англичанам это не нравится. Они любят Парламент. Он обеспечивает мужчин, таких как Гарри, делом. И я совсем не удивлена, что так много хороших мужчин восстало.

Смолевка была изумлена внезапной переменой леди Маргарет в своих предпочтениях.

— Тогда почему вы на стороне короля.

— Я, милая? Никто в нашей семье не был бунтовщиком, и я не хочу быть первой.

Они вернулись в длинную галерею, и леди Маргарет уныло уставилась на книгу в раме, которая помогала ей сшивать страницы. Он не сильно преуспевала в переплетном деле.

— Помимо всего прочего, король есть король, даже если он глупец. Дело не только в этом, — она нахмурилась. — С тех пор как началось восстание, из каждого темного угла выползают ужасные твари. Я не хочу, чтобы правили баптисты, анабаптисты или кто-либо ещё! Они потребуют, чтобы я принимала ванную и называла это религией! — она покачала головой. — По правде говоря, милая, я бы желала, чтобы эта война никогда не начиналась. Если бы королева Елизавета была бы благоразумной и воспитывала сына, то у нас бы не было этих презренных шотландцев на троне. Нам нужен король, но почему он должен быть шотландцем, ума не приложу, — она взяла незаряженный мушкетон и с сожалением заглянула в него. — Может, мне бы удалось подстрелить кролика.

Все было так сложно. Некоторые дворяне поддерживали Парламент, а некоторые члены Палаты Общин поддерживали короля. Король был шотландцем, но шотландцы, которые признавали Карла своим королём, а одновременно он был королём Англии, отправили армию против своего монарха. Некоторые говорили, что это война против незаконных пошлин короля, другие говорили, что это война, чтобы помешать Парламенту захватить власть, которая была прерогативой короля, а многие полагали, что это война за религию, которая будет принята в Англии. Сосед сражался с соседом, отец с сыном, а солдаты, захваченные во время боя, чтобы избежать заключения, охотно меняли свою приверженность.

Полковник Вашингтон, с которым Смолевка разговаривала в тот вечер и который участвовал в религиозных войнах на севере Европы, был уверен в успехе.

— Это не плохая война, мисс Смолевка. В ней нет настоящей мерзости.

— Мерзости? — переспросила Смолевка

Он отвел взгляд, разглаживая свои небольшие усики.

— В ней отсутствует ненависть. Мы сражаемся, мужчины умирают, но нет здесь того, что было в Германии, — он покачал головой. — Я видел, как вырезали целые города. Нехорошо, нехорошо! — он уставился в кружку с элем. — Но заметь, если она будет продолжаться слишком долго, она станет очень кровавой. Действительно очень кровавой, — он глотнул эля. — Я пошёл спать, милая, полагаю, ты не осчастливишь меня сегодня вечером?

Она засмеялась. Это была старая знакомая шутка. В какой-то мере полковник Вашингтон в жизни замка заменил сэра Джорджа.

Сэр Джордж Лазендер находился в Оксфорде, где король созвал Парламент. Собравшиеся в зале церкви Христа были членами старого Парламента, сторонниками короля, и сэр Джордж был там тоже, хотя понимал, что оксфордский «Парламент» не имеет никакого влияния и являлся только орудием, обеспечивающим королевские декреты законностью. Но леди Маргарет подозревала, что он поехал туда из-за университетской библиотеки, и потому что скучал по болтовне о политике, в которой не мог участвовать из-за изгнания из Вестминстера.

В начале апреля сэр Джордж написал, что если полковник Вашингтон сможет обеспечить сопровождение, то в мае Смолевке нужно приехать в Оксфорд. Тут есть доктора и юристы, в Оксфорде собирается церковный суд, и Смолевка сможет аннулировать свой брак с Сэмюэлом Скэммеллом. Она была смущена необходимостью доказывать свою невинность, но ей придётся сделать это.

В целом апрель, если не считать визита Ателдина, был хорошим месяцем. Дожди были несильными, воздух теплым, и земля покрывалась травой. Смолевка научилась ездить верхом на лошади в дамском седле, хотя полковник Вашингтон не разрешал уезжать за пределы замка и настаивал, чтобы офицеры сопровождали её, поэтому она обследовала лишь нижнюю долину или ездила на ближайшие холмы, где отъедались ягнята. Стояли дни, когда небо было почти чистым, когда только несколько белых облачков клубились высоко в синеве, а свежий ветерок обещал разогнать их и подарить ей безоблачное небо, о котором она мечтала. Река жизни вынесла её в спокойное озеро наподобие того, в котором она купалась в Уирлаттоне и где Тоби подсматривал за ней в тростнике. Она иногда вспоминала это и смеялась. Изредка Смолевка разглядывала печать, висевшую у неё на шее, и она так к ней привыкла, что почти забыла про её тайну. Когда война закончится, сказала леди Маргарет, король с триумфом вернётся в Лондон, а сэр Гренвиль Кони будет среди побежденных, тогда и только тогда, сказала леди Маргарет, они смогут выяснить у него правду.

Но конец войны, казалось, был ещё далеко. На севере мешали шотландцы, отводя взгляд короля от Лондона, и Смолевка смирилась с тем, что ей придётся подождать с разгадкой тайны печати.

А затем, как спокойное течение реки нарушается таянием зимнего снега, струей холодной мутной воды, заливающей берега, нарушая безмятежность озерков и болотцев, так и война с потрясающей внезапностью нагрянула в Лазен.

За день до Пасхи, 20 апреля, началась страшная суматоха. Звучный цокот копыт во дворе замка, крики и громыхание ботинок, эхом раздававшиеся по лестницам Нового дома. Широко распахнулась дверь длинной галереи.

Смолевка и леди Маргарет обернулись. В дверном проёме высилась стройная фигура в коже и латах. Первая воскликнула Смолевка.

— Тоби!

Не будет в Оксфорде никаких докторов, повивальных бабок и юристов. Не будет никакой свадьбы. Король распустил Парламент, и армия двинулась навстречу скоттам, но эта была не та новость, которую спешили привезти сэр Джордж и Тоби в Дорсет. Парламент, лондонский Парламент издал приказ, по которому богатые урожаем графства должны быть очищены от роялистов и снабжать Лондон пшеницей нового урожая, говядиной, бараниной, фруктами и элем, и разослали в армии приказы сосредоточиться и очистить запад. Один из шпионов, который работал на обе стороны, отправил послание королю, и эта новость тяжело давила на сэра Джорджа. Лазен Касл входил в число планируемых, осада должна начаться на пасху, и сэр Джордж с Тоби отчаянно скакали, чтобы сообщить, какие ещё укрепления можно сделать, и добрались до того, как враги замкнули кольцо вокруг замка.

Следом за Тоби вошёл сэр Джордж, за ним полковник Вашингтон. Леди Маргарет стояла, доминируя в комнате.

— Смолевка, ты должна уехать!

— Нет!

— Да! Джордж! Она может остановиться у Таллисов в Оксфорде?

Сэр Джордж кивнул.

— Может. Ей даже лучше и подальше уехать.

Смолевка покачала головой. — Нет!

— Вы никуда не едете, мисс Смолевка, — полковник Вашингтон смотрел в широкое окно. Лицо помрачнело. — Эти парни быстро передвигаются. Проклятые красномундирники, извините меня ваша светлость.

К замку стекались все жители Лазена, а позади них, позади мельниц и домов в полях Лазена Смолевка увидела войска круглоголовых. Красномундирники, или «лобстеры», всадники, чьи латы, закрывающие тело, бедра и руки удивительно напоминали броню лобстеров, шли за знаменосцами с дальней стороны реки. Сэр Джордж нахмурился, глядя на полковника Вашингтона.

— Разве вы не знали, что они близко?

— Не знал, сэр Джордж. Мы патрулировали каждый день, но я убежден, что они пришли с юга из-за леса. А в лесу они могли спрятать армию.

— Из Уирлаттона? — спросила Смолевка.

— Оттуда, мисс Смолевка, — Вашингтон улыбнулся. Он был небольшого роста, но от уверенности, казалось, стал выше. Он прошелся до камина и встал под статуей гордой обнажённой Дианы. — Мы будем для них более крепким орешком, чем они себе думают. Мои парни в хорошей форме, — он говорил об обитателях и работниках Лазена, которых обучили обращению с мушкетами и копьями, их наличие раздуло гарнизон до значительных размеров. — Думаю, мы заставим их пожалеть о своей опрометчивости.

— Мы заставим их пожалеть не только об этом, — леди Маргарет с ненавистью смотрела на растущую массу Парламентского войска. — Извините меня, полковник, — она открыла окно и через ров, поразив двух часовых, выкрикнула одно слово. — Мерзавцы!

— Маргарет! — сэр Джордж был шокирован.

Полковник Вашингтон улыбнулся, пальцем приглаживая усы.

— Думаю, они удивились. К концу мая мы увидим их спины!

Тоби подошел к Смолевке, с нежностью глядя на её волнение.

— Ты слышала, что сказал полковник, моя любовь. К концу мая их здесь не будет.

Она взяла его за руку, чувствуя жёсткость и холод кожаного рукава. Левой рукой она дотронулась до печати, думая, не этот ли кусочек золота привел этих вооружённых мужчин в Лазен.

В Лазен пришла война. Пришли враги. Они окружили, угрожали, и она чувствовала, так же как слушала приготовление гарнизона к обороне, что река жизни снова подхватила её, выхватила из спокойной запруды и понесла к неизведанной земле. Она держалась за руку Тоби, как будто это был её якорь.

Лазен Касл был в осаде.

16

К концу мая круглоголовые не ушли, но и не приблизились к замку. Все их действия даже для Смолевки казались неумелыми и не эффективными.

Неприятель сосредоточил свою осаду на севере, построив огромное укрепление из земли и леса, на которое водрузили основные орудия и из которых однажды утром открыли с ужасающим грохотом огонь, распугавший грачей и заставивший их взлететь и тревожно каркать. Круглое ядро, которое, казалось, должно разнести в щепки всю северную стену, удивительно практически ничего не повредило. Но полковник Вашингтон был сильно озабочен вражеской мортирой. Орудие, которое он описал Смолевке как «злобный бурлящий горшок», выбрасывающий снаряды высоко в воздух, чтобы грохнуться внутри укрепления. Мортирой убило первую жертву в замке, девушку-кухарку, находившуюся в буфетной. Полковник Вашингтон отправил неприятелю письмо, вынеся его из замка под белым флагом, и в котором он насмешливо поздравлял их со смертью служанки. Он просил час затишья, чтобы похоронить её и прекращения огня на время проведения заупокойной службы. Перемирие было соблюдено и больше в тот день орудия не стреляли.

Круглоголовые разбили лагерь с северной стороны и заняли брошенные дома в деревне, но их сторожевые посты и патрули окружили весь замок. Они численно превосходили гарнизон по меньшей мере три к одному но Смолевке казалось, что полковник Вашингтон обращался с неприятелем с презрением, не беспокоясь о разнице. В первую неделю мая он провёл вылазку против основной батареи, его солдаты в сумерках отделились от новых стен у ворот, заряжая на ходу оружие, и бросились на Парламентские укрепления. Смолевка вместе с леди Маргарет наблюдала из сторожевой башни, видела, как флаг Лазендеров водрузили на вражескую батарею, слышала радостные крики роялистов и даже, четко в сумерках, удары, когда солдаты Вашингтона вбивали штыри в запальные отверстия вражеских пушек. В наступающей темноте видела искры мушкетного огня, наблюдала, как расползается дым, похожий на зимний туман и слушала воинственные крики защитников замка:

— Король Карл! Король Карл!

— Назад! Назад! — полковник Вашингтон, возвышаясь на лошади, махал своим людям. Последний залп мушкета раскололся светом перед врагом, пытающимся контратаковать, и затем роялисты перепрыгнули через остатки деревянного частокола, который они опрокинули, и помчались назад к замку. Смолевка видела, как Тоби с обнажённым мечом возглавлял свою группу, и затем показалось что всю северную часть неба заслонила одна сплошная молния, огромный всполох красного пламени зажегся на горизонте, вскипятил дым над батареей и следом секунду спустя раздался огромный грохот взрыва порохового склада неприятеля.

— Король Карл! Король Карл!

В течение десяти дней со стороны неприятеля не было выстрелов, батарею восстановили подальше, а тем временем они терпели дальнейшие неудачи в их полностью собственных созданиях. Ров в Лазене был заполнен водой, поднявшейся на северо-востоке от замка, и враг плотиной перегораживал воду, невзирая на огонь фальконетов, которым полковник Вашингтон поливал работающих солдат, копавших землю и носивших камни, чтобы отвести воду.

Их успех, казалось, предвещал победу Парламентариев, поскольку в последующие три дня вода быстро уходила. В южно-западном углу ров был осушен, к четвертому дню северная часть рва, которая обычно зарастала водяными лилиями, превратилась ни во что иное, как канаву с вонючим илом. Она представляла собой значительное препятствие, но когда густая грязь высохнет, полковнику Вашингтону придётся перевести защитников с северных и западных стен охранять берега рва. На пятый день в главном участке рва начала неистово метаться рыба, вода уменьшилась до мелкой полоски в центре замусоренного ила, и этой же ночью защитники вырыли на лужайке ямы, из которых они могли стрелять при атаке через осушенный ров.

Но вода, изменив свой нормальный курс, просочилась в низину к подножью северных холмов, где неприятель построил новую батарею. Их собственные земляные работы стали затапливаться, мортира утопала через деревянное основание в промокшей земле, а приготовленный порох отсырел. Новая батарея оказалась в болоте, бесполезная для орудий, и в отчаянии лорд Ателдин приказал дамбу убрать, чтобы вода снова быстро и свободно ушла в ров через подземный источник. Рыба была спасена от смертельного усыхания, защитники вздохнули с облегчением, а канава с илом снова заполнилась свежей водой.

Лорд Ателдин был учтивым противником. Зная от полковника Вашингтона, что женщин и детей поместили в Новом доме, он приказал не стрелять по нему. Вторая батарея, состоящая только из двух орудий, разместилась на южной стороне, и, стреляя с края деревни через заливные луга, не воспринимала Новый дом в качестве мишени, а сосредоточилась на скотном дворе. Ранили лошадей, и их приходилось добивать, чтобы избавить от страданий. В течение двух дней над Лазеном не выветривался запах крови.

В конечном счете, орудия с северной стороны разрушили старую стену, соединявшую сторожевую башню и Старый дом, и две ночи спустя круглоголовые атаковали брешь. Крики раздались на рассвете, и Смолевка проснулась, слыша, как фальконеты и убийцы кашляют смертью. Она надела платье поверх ночной сорочки и побежала к Старому дому посмотреть. Дым скрыл здание и кухонный сад, в который вошёл неприятель. Она смутно видела блеск мечей и лезвия копий, слышала радостные крики врагов, когда они карабкались сквозь пролом, и тут она поняла, почему не беспокоился полковник Вашингтон. Он ждал атаки, даже хотел её, потому что теперь за каменным ограждением сада враг был пойман. Защитники, получив сигнал, которого они ждали, атаковали со сторожевой башни и старых кухонь. В первый раз Смолевка слышала грохот и клацанье копий, а при сером рассвете увидела огромные острые шесты, направленные против врага. Крики триумфа превратились в смятение и вопли, и она закусила губу, увидев, как одетые в кожаные жилеты защитники мрачно продвигались вперёд с копьями наперевес, а зловещие длинные острия уже покраснели от крови. Искрили мушкеты, непрерывно треща, и следом круглоголовых оттеснили назад и дрались, защищая дом. Смолевка увидела, что взяли пленных, несколько человек были тяжело ранены, и она вздохнула с облегчением. Она снова была в безопасности.

Раненых разместили в Новом доме и вскоре Смолевка привыкла к ужасным увечьям; она помогала доктору во время ампутации ног или рук, сидела возле умирающих, пока они храбро пытались вытерпеть боль. Сидела возле защитников, когда они умирали, возле захваченных в плен врагов, читала псалмы пуританам и молилась вместе с ними в жестокие короткие часы, когда рассвет, казалось, уносился в вечность.

Но сражение не было непрерывным. Некоторые дни были относительно спокойными, прерываясь только судорожными выстрелами, и всегда в разгаре боя присутствовала вежливая учтивость. Обменивались пленными, раненых возвращали своим товарищам, а лорд Ателдин передавал сэру Джорджу и леди Маргарет еженедельные новости. Все газеты были Парламентские, и поэтому вряд ли там могли быть новости вдохновлявшие защитников, но сэр Джордж готов был верить большей части того, что в них говорилось. В них говорилось, что король бежал на север, шотландцы медленно движутся на юг, и возвещают, когда отдельный дом или замок, как, например, Лазен, захвачен восставшими войсками. Но даже не только газеты из Парламента демонстрировали победу. Война казалась неустойчивой, неоднородной, и ни одна из сторон не одерживала значительную победу, которая могла бы нарушить баланс. Лорд Ателдин присылал больше, чем известия. Однажды он прислал огромный кусок ветчины, утыканный сушеной гвоздикой, бочонок вина и письмо, в котором сожалел, что ему приходится сражаться со старыми друзьями и соседями. Он предлагал охранное свидетельство для женщин, осажденных в Лазене, даже предлагал, чтобы леди Маргарет и её свита пожили у его жены, но леди Маргарет отклонила предложение.

— Это мой дом. У меня нет ни малейшего желания переезжать в дом Гарри. Там кругом сквозняки и куча галдящих детей по всему дому, — она уже сочинила эпитафию для мемориальной доски, которая будет водружена в разбитой ядрами церкви Лазена. — «Она умерла, защищая свой собственный очаг, подло осажденная предателями», — она посмотрела на Смолевку. — Ты должна уехать, дитя.

Смолевка покачала головой.

— Только с вами, леди Маргарет.

Смолевка уже не сильно боялась. Пока осаждавшими командовал лорд Ателдин, ей было не очень страшно. Лорд был человеком, по словам сэра Джорджа, чести и достоинства, который мог гарантировать, что женщин Лазен Касла оградят от ужасов войны. Даже когда Сэмюэл Скэммелл присоединился к врагу, о чем Смолевка узнала от раненого пленника, ей было не страшно. Скэммелл не имел влияния на лорда Ателдина.

Через громоздкий телескоп, который леди Маргарет водрузила на крышу сторожевой башни, Смолевка высматривала в неприятельском лагере Скэммелла. Тоби был рядом с ней, рыжие волосы трепал ветер.

— Возможно, его там нет.

— Не могу представить его солдатом, — она повернула огромную трубу на железной треноге в сторону деревни. Изображение заколыхалось. Она видела земляные укрепления, которые соорудил неприятель по другую сторону дороги, ведущей к замку, она видела солдат, которые сидели на солнце и, сняв шлемы, перекусывали хлебом и сыром. Цыплята клевали на деревенских улочках. — А! — она начала смеяться. — Я нашла его!

— Дай мне посмотреть. Дай мне посмотреть.

— Подожди! — она почти была уверена, что вид Скэммелла напугает её, но вместо этого ей стало смешно. Он появился в дверном проёме деревенского дома, моргая от солнечного света и почесывая зад под дурно сидящим кожаным камзолом. Он выглядел потерянным, не в своей тарелке, и было невозможно считать его неприятелем, которого следует бояться.

Тоби, который едва взглянул на Скэммелла ночью во время пожара в Лондоне, уставился на своего врага.

— Что с ним? У него чесотка?

— Он всегда чешется.

Тоби усмехнулся.

— Капитан Скэммелл, воин лорда. Как ты могла выйти за него замуж вместо меня? — она ущипнула его за руку, сдвинув телескоп, и ждала, пока Тоби снова наладит трубу. Он настроил изображение. — Боже! У него личная охрана.

— Дай мне посмотреть.

Смолевка искоса посмотрела через окуляр, слегка ссутулившись, и Тоби услышал, как она шумно выдохнула.

— Что там?

— Этого не может быть! — изумление её исчезло. — Этого не может быть!

— Что?

— Это Эбенизер! Он так изменился. И преподобный Херви.

Тоби приник к стеклу.

— Который из них Эбенизер?

— С чёрными волосами.

Тоби увидел худощавого высокого молодого человека, стоящего в стороне от Скэммелла. Он был одет полностью в черное, даже элегантные высокие ботинки были из черной кожи, и Тоби разглядел, что его нагрудные латы тоже лакированы черным. При ходьбе он хромал, но при движении излучал странное достоинство. Третий мужчина, преподобный Херви, у которого на лицо спадали соломенные волосы, о чем-то быстро разговаривал со Скэммеллом.

— Мне страшно, Тоби.

— Почему?

— Они пришли за мной.

— Чепуха, — он выпрямился. — Командует Ателдин. Он улыбнулся ей. — Они, вероятно, даже не знают, что ты здесь, — он засмеялся, стараясь взбодрить её. — Это естественно, что они пришли. Это самый близкий к Уирлаттону дом, поддерживающий короля. Не беспокойся, я и Джеймс защитим тебя.

Он был в этом уверен. Джеймс был слугой Тоби, огромный молодой мужчина, сын кузнеца в Лазене, унаследовавший здоровые отцовские мускулы и недюжинную силу. Джеймс Райт вырос вместе с Тоби. Они вместе учились охотиться в лесу, ловить соседскую рыбу, и теперь тоже вместе сражались. Тоби часто говорил, как искусно Джеймс сражается с топором лесоруба против круглоголовых.

Но она все равно переживала, и, чтобы успокоить её, Тоби, предложил кошелек с пятью фунтами тому, кто убьёт Сэмюэлла Скэммелла. Канонирам и мушкетерам показали мишень, и, поэтому как только брат Скэммелл показывался в рядах неприятеля, его сразу же преследовала мушкетная пуля как будто они были шершнями. Мужчины слева и справа падали, но каким-то образом ему удавалось избежать конца. Он находил утешение в 91 псалме. «Падут подле тебя тысяча и десять тысяч одесную тебя, но к тебе не приблизится», но даже с ним он страшился часов патрулирования и размышлял, причастна ли каким-нибудь образом Смолевка к этому шторму мушкетного огня, свистевшего над его головой.

11 июня въездная башня пала. Её старые камни не выдержали орудийного выстрела неприятеля и рухнула, превратившись в груду камней, похоронивших под собой десять человек. Кольцо затягивалось, боевой дух защитников падал, хотя они продолжали отражать неуклюжие атаки противника, неприятель не сдавался и не собирался отступать. В замке было ещё достаточно еды и воды, но уже умерло тридцать человек, многие лежали со зловонными гноящимися ранами и осажденных людей начала грызть тоска. Пушки стреляли, теперь уже по Старому дому, подставляя северные комнаты весеннему дождю и огню неприятеля.

Сэр Джордж, выискивая тропинки, по которым враг мог бы проникнуть в замок и понимая, что бурлящая война на севере не принесёт облегчения королевской армии, написал Ателдину письмо. Она написал, несмотря на возражения жены и в письме просил охранное свидетельство, которое предлагали в мае для женщин Лазен Касл. Они должны уехать, сказал сэр Джордж, с разрешения лорда Ателдина и под его защитой в Оксфорд.

Пушки сделали перерыв, пока гонец скакал из замка, белый флажок был прикреплен к лезвию меча. Письмо казалось признанием поражения гарнизона, поражение, вызванное не превосходящими воинскими способностями противника, а изнуряющими бесконечными разрушениями от огромных орудий. Смолевка, с несчастным видом упаковывающая платья в большой кожаный дорожный сундук, слышала, как в кареты запрягали лошадей, которые должны были увезти её, леди Маргарет, Каролин и других служанок. Полковник Вашингтон согласился с сэром Джорджем, что они быстро получат разрешение лорда Ателдина.

Ответ пришёл через два часа. В нем говорилось, что лорд Ателдин уехал этим утром по вызову в Лондон, чтобы ответить за издержки, что он «обеспечивал комфорт нашим врагам в Лазен Касл». Теперь Парламентская армия находится под командованием полковника Фуллера, автора письма, и он заявляет, что не имеет никакого понятия о том, что лорд Ателдин предлагал предоставить охранное свидетельство.

— Фуллер! — полковник Вашингтон нахмурился. — Я знаю Фуллера.

— И кто он?

— Один из новых, сэр Джордж, — полковник Вашингтон погладил свой ус. — Напыщенный пуританин, простите меня. Он был сапожником в Бедфорде, а теперь его зовут полковником.

— Он порядочный?

— Не думаю, что он знает, как пишется это слово, — полковник Вашингтон пожал плечами. — Но он неплохой солдат.

Сэр Джордж вернулся к письму, читая его вслух. Фуллер не был невежливым. Он предлагал охранное свидетельство даже обещал вооружённую охрану для леди Маргарет, её дочери, и «остальных женщин, которые желают отбыть», но письмо содержало исключение.

«В вашем окружении находится некая Доркас Скэммелл, жена одного из моих офицеров, и она не может быть освобождена. Её брак был засвидетельствован перед Всемогущим Господом, во славу которого мы сражаемся, и ордер охранного свидетельства для неё зависит только от воли её законного мужа»

У леди Маргарет было только одно слово в его адрес:

— Негодяй!

В длинной галерее повисло скорбное молчание. Смолевка ощутила, как прошлое навалилось на неё, как будто река жизни принесла её обратно в Уирлаттон. Она увидела беспокойство в глазах Тоби и почувствовала, что вся ответственность за побоище, которое произошло в Лазен Касле лежит на ней. Она повернулась к леди Маргарет.

— Я должна уйти. Я должна.

— Ты потеряла рассудок, дитя. Я могла бы послушать ещё лорда Ателдина, но не какого-то там сапожника из Бедфорда. Полковник Фуллер, подумать только! Если ты думаешь, что такой мужик может запугать меня в моём собственном доме, то ты сильно ошибаешься.

Сэр Джордж потёр глаза. В новой тишине Смолевка снова почувствовала, что причина осады в ней, что именно печать, висевшая у неё на шее, привела войско круглоголовых в Лазен и превратила мирные земли в места, где клубится орудийный дым и где хоронят каждый день мужчин. Она села, тревога отразилась на её лице, но сэр Джордж улыбнулся ей.

— Это не твоя вина, Смолевка. Они в любом случае пришли бы, — вдали раздался треск мушкетов. Он посмотрел на Вашингтона. — Мы сможем удержать их, полковник?

Полковник Вашингтон кивнул.

— Думаю да, сэр Джордж. Думаю, да.

Пальцем он потянул за седой ус.

— Мы углубили канаву между Старым домом и рвом, и думаю, завтра наполним её водой. Таким образом, думаю, удержим их.

— Конечно, удержим! — леди Маргарет властно посмотрела на присутствующих. Ей не хватало только колесницы и копья, и тогда она бы лично избавила свой дом от врагов. — Ещё двое вчера дезертировали! Вряд ли бы они дезертировали, если бы думали, что победят!

Полковник Вашингтон кивнул.

— Вы правы, ваша светлость, сто раз правы, — вчера ночью в замок перебежали два канонира от круглоголовых, как и другие дезертиры до них, рискуя нарваться на мушкеты караульных, чтобы присоединиться к защитникам. Очень мало мужчин дезертировало по другой причине, верный признак того, что сами солдаты верят в то, что Лазен удержит осаду. Эти два дезертира, по словам полковника Вашингтона, мерзавцы, но опытные канониры нужны всегда, а эти двое могли управляться с убийцами, которые пугали их бывалых коллег.

Сэр Джордж набил трубку табаком. Он, как и остальные в гарнизоне, был ограничен двумя порциями в день.

— Я думаю, Смолевке надо уехать, — он махнул рукой сыну и жене, которые о чем-то разговаривали. — Враги Смолевки близко, а Гарри далеко, чтобы обеспечить защиту. Он обратился к полковнику Вашингтону. — Думаю, ночью она сможет пройти сквозь заслон.

Настала очередь Смолевки протестовать, но её успокоили. Сэр Джордж печально улыбнулся.

— Если они тебя схватят, то, подозреваю, у тебя больше не будет оснований для аннулирования брака.

Мысль была невыносимой. Она потрясла её. Она увидела, как гнев залил лицо Тоби. Он посмотрел на Вашингтона.

— Говорите, мы сможем удержать их, сэр?

Вашингтон кивнул.

— Гарантий нет, это же война. Они могут и навечно здесь остаться! В Корфе они были бог знает, сколько времени. Если мисс Смолевка сможет убежать, то пусть лучше это сделает. Он замолчал, потому что на юге начали стрелять орудия круглоголовых. Он подождал, когда затихнет эхо и посмотрел на Тоби.

— Вы её отвезете?

Тоби покачал головой, грустный от такого поворота событий.

— Я должен остаться здесь. Я не могу оставить своих людей, — Тоби, как капитан командовал одной четвертью гарнизона. Он пожал плечами, ненавидя себя этот момент. — Её сможет отвезти Джеймс. Если они проберутся в лес за дорогой, они будут в безопасности.

Джеймс Райт, сын лазеновского кузнеца, знал местность вокруг замка как свои пять пальцев. Если выбирать, кто повезет Смолевку через вражеские ряды, то это должен быть он.

Сэр Джордж улыбнулся ей.

— Я не хочу, чтобы ты уезжала, моя милая.

— Она должна, — решительно заявила леди Маргарет.

Полковник Вашингтон выглянул в окно.

— Ну это точно не сегодня.

Что-то в его тоне насторожило Смолевку. Она не хотела уезжать, не хотела отрываться от этого мира, но если так надо, то не рассчитывала, что это произойдет так скоро.

Тоби хмыкнул.

— Туч нет?

Вашингтон кивнул.

— Нам нужна темная ночь. А сейчас луна. Слишком светло. Райт, согласен?

Тоби кивнул.

— Он будет счастлив выполнить это, — он улыбнулся Смолевке. — Джими отвезет тебя в Оксфорд.

Она станет беглянкой, её увезут из этой гавани из-за печати, которую она носит у себя на шее. Она не могла избежать этого, её жизнь была неразрывно связана с этим золотым кусочком, и она думала, сколько ещё ей придётся бегать от своих врагов. Они пришли за ней в Лазен, они придут за ней на север, и размышляла, настанет ли вообще спокойствие, пока на шее у неё висит широкий топор Святого Матфея.

В сумерках они сидели с Тоби, держась за руки, пока солнце тонуло в ослепительном свете над заливными лугами, трогая петлявшую по Лазену реку алым цветом. На небе не было ни облачка. Он улыбнулся ей.

— Сегодня ты не уедешь.

— Я вообще не хочу уезжать.

В деревне труба возвестила о смене караула. Вскоре, Смолевка знала, они увидят на лугах патрули, новую стражу, идущую к постам, окружавших замок. Завтра ночью, если будет темно, ей вместе с Джеймсом Райтом придётся тайно пробежать мимо этих патрулей. Она положила голову на плечо Тоби.

— Я не хочу уезжать.

Он погладил её по щеке.

— Я тоже не хочу, чтобы ты уезжала.

Над рекой громко кричали грачи. Она посмотрела на их неровный полет.

— Возможно, нам не следовало никогда встречаться.

Тоби засмеялся. На лице пролегли глубокие морщины, в глазах сквозила усталость. Он теперь мало спал.

— Ты желаешь этого?

Она замолчала. Щекой потерлась о кожаный камзол.

— Возможно, мы не должны быть вместе.

Он отодвинул её от себя, повернул к себе, чтобы она посмотрела на него. Он улыбнулся.

— До конца этого года мы поженимся.

Она снова наклонилась к нему и почувствовала себя несчастной. Река жизни набирала скорость, она чувствовала, как она отрывает её от Тоби и несёт в новую, мрачную темноту, и ей было страшно.

— Не отпускай меня.

Правой рукой она схватила золотую печать, схватила, как будто хотела сокрушить её и освободиться от её рабства. С последней торжественной вспышкой красного света солнце скрылось на западе.

— «» — «» — «»—

— «Облако и мрак окрест Его; правда и суд — основание престола Его. Пред Ним идет огонь и вокруг опаляет врагов Его».

Голоса молодых людей, поющих псалмы, были отчетливо слышны в сумерках. Проповедник, Преданный-До-Смерти Херви стоял на мельничном помосте для загрузки тележек и махал руками над войском в поле.

— Громче! Пусть враг услышит вас! Громче!

Голоса усилились. Мужчины ухмылялись. Они были счастливы, объединенные метрическим биением псалмов, уверенные, что Господь с ними.

Эбенизер Слайт стоял там, где огромное водяное колесо мельницы с влажными, облепленными водорослями лопастями лязгало и капало, и вслушивался в гул. Гул поднимал его, возвышал его, давал ему понять, что Господь действительно на стороне Парламента. Ему нравилось быть в армии, нравился запах кожи и лошадей, вид сильных мужчин. Его боялись, как боялись любого человека, работающего в Парламенте, и ни одни человек не дразнил его из-за сморщенной, искривленной ноги.

Он похромал в дом мельника, псалмы все ещё звучали в его голове, наполняя его славой и праведностью. Девчонка, жалкая нищенка, которую он подобрал в лесу, улыбнулась ему.

— Убирайся! — он бросил сердитый взгляд. Она нужна была ему ночью, но в другое время суток его раздражали её раболепные желания угодить ему. Конечно, это был его грех, но Преданный-До-Смерти уверил его, что некоторые несут такую тяжелую ношу обязательств перед Богом, что небеса дают им определённые привилегии, разве Давид не имел Вирсавию? Через несколько дней он прогонит её, потому что скоро осада будет закончена.

Он сел за стол и стал размышлять о предстоящем успехе. Он отправил двоих мужчин в замок, канониров, которые якобы дезертировали, а на самом деле были его преданными людьми. При первой же возможности они подожгут склады боеприпасов в замке. Им приказано выполнить это, когда в рядах круглоголовых протрубят утренние трубы, и Эбенизер молился, чтобы это произошло поскорее. Было бы это завтра! Он с нетерпением ждал каждое утро, молясь, чтобы над его врагами взвилось огромное пламя, но рассвет наступал как обычно. Полковник Фуллер, человек, присланный сэром Гренвиллем на замену лорда Ателдина, придерживался мнения, что, возможно, этих людей разоблачат и поместят в темницу. Эбенизер холодно улыбнулся Фуллеру.

— Разве Господь не нашей стороне?

Это окончательно убедило Фуллера, и он больше не возражал.

Эбенизер имел власть, и понимание этого наполняло его таким же восхитительным волнением, как пение псалмов. Даже полковник Фуллер, серьёзный, угрюмый солдат, который сражался с мечом в правой руке и с Библией в левой, обращался к нему с почтением. Фуллер позволил Эбенизеру ответить на письмо из замка о передышке, смиренно уступил, когда Эбенизер указал, как нужно захватить замок. Эбенизер выражал мнение от лица сэра Гренвиля и требовал, чтобы новую часть замка не разрушали, а присутствие людей Фуллера в замке после падения не допускалось и не подвергалось обсуждению.

Эбенизер обладал властью.

Завтра, если Господь захочет, у него будет печать святого Матфея.

И завтра, когда Сэмюэл Скэммелл будет мертв, Эбенизер станет законным держателем печати святого Матфея и обладателем значительной денежной суммы, переданной сэром Гренвиллем, и мысль о прибыли наполняла его возбуждением.

Он будет пользоваться Ковенантом. Он смотрел в окно на мельничный пруд, наблюдая, как утята суетятся за своей матерью, и обдумывал свой план. В Англии поднимались третьи силы, силы, которые угрожали и Парламенту, и королю. Эбенизер слышал об этих силах, слышал об этом от сильных мужественных голосов молодых мужчин, которые молились так же усердно, как и сражались. Они ненавидели короля, они ненавидели роялистов, но они также сильно ненавидели пресвитериан в Парламенте. Они сражались за Парламент, но Эбенизер знал, что после победы они никогда не согласятся, чтобы Парламент руководил ими. Пресвитерианизм превратил небеса в лотерею, а это не по вкусу этим независимым пуританам.

Сэр Гренвиль поддерживал пресвитериан. Эбенизер нет. Он выжидал подходящий момент, и в нужное время он сильным, звучным голосом отдаст приказы рядовым солдатам. Именно рядовой солдат с мечом и мушкетом и именно меч и мушкет сделают Англию единой. И именно Ковенант даст голосу Эбенизера власть и значимость.

Все было готово к утру, когда бы оно ни было. Люди, которых нанял Эбенизер в качестве собственного войска, знали, что нужно делать. Сэмюэл Скэммелл, в котором Эбенизер обнаружил нежелание подчиняться, тем не менее, был послушен. Более того, и Преданный-До-Смерти Херви, и его новая домоправительница Хозяйка Баггилай знали, что от них ждут. Они всё заучили, приготовились, и их действия приблизят день Господа.

Сэр Гренвиль не ждал, что замок падет раньше конца месяца. Это было хорошо. Завтра под прикрытием дымовой завесы от взрыва Эбенизеру будет нужно только несколько минут наедине с печатью, которая по праву была его. Он не знал, где он проведёт эти минуты, но знал, что должен приготовиться для того времени, когда настанет момент уничтожить сэра Гренвиля так же, как он планировал уничтожить свою сестру и любого, кто будет угрожать царству Божьему, который, он видел, будет процветать в Англии.

Он громко позвал.

— Девчонка!

Она вошла, лицо её выражало страстное желание угодить.

Эбенизер, хромая, подошел к кровати и улегся.

— Запри дверь.

Он закрыл глаза. Он не откроет их и не проронит ни слова, пока не обработает её. А перед его мысленным взором проходили картины блестящего великолепия, пока на лазеновскую долину мягко опускалась темнота.

17

Обычно Милдред, кошка Смолевки, будила её задолго до рассвета, мягко расхаживая по одеялу взад- вперёд, шершавым языком вылизывая ей лицо, громко мурлыча на ухо или щекоча ей шею мягкой теплой шерсткой.

— Уходи, Милдред.

Кошка воспринимала все слова как любезность, и удваивала свои усилия, чтобы разбудить Смолевку.

— Уходи Милдред. Ещё очень рано.

Но, пробудившись, Смолевка понимала, что уже не ночь. Она слышала грохот ботинок во дворе замка и понимала, что это гарнизон, как всегда утром, вставал к ружью. Каждый солдат караулил вал, по меньшей мере, час до рассвета, Смолевке очень нравилось это время. Она погладила красноватый мех кошки и обняла её.

— Возможно, я не увижу тебя больше. Да! Я должна уехать, Милдред, — кошка замяукала громче. — Тебе не все равно, правда?

Она быстро оделась, накинула капор поверх неубранных волос. Она не одевалась и не причесывалась как следует до середины утра. Кошка терлась о её щиколотки, путаясь под ногами, требуя еды.

— Вообще-то, ты должна ловить мышей, Милдред, это твоя обязанность.

Она надела простое серое платье. Слышала, как в соседней комнате леди Маргарет велела Энид раздвинуть занавеси на окнах, и Смолевка сделала то же самое.

Ещё было темно, и не было понятно, есть ли облака на небе. Милдред возмущалась, и Смолевка наклонилась, чтобы погладить её.

— Тебе правда, не все равно?

Она открыла дверь спальни, выпустив кошку, которая быстро выскользнула в коридор, устремившись вниз на кухню, где вместе с дюжиной других кошек она будет накормлена и напоена. Теперь кошек поили водой. Молока не хватало и людям. Смолевка медленно пошла следом.

Она любила рассвет. Ей нравилось гулять по влажным от росы лужайкам и здороваться с солдатами, которые вглядывались в темноту за рвом. Иногда она заходила в церковь и вставала на колени на церковной скамейке, чтобы над каменными плитами предшественников помолиться о безопасности гарнизона, добавляя специальную молитву о Тоби. Это было тихое время суток, время, прежде чем огромные орудия начинали выплевывать грязный дым над лугами, время, когда существовала видимость мира в Лазене.

— Мисс Смолевка? — её окликнул капитан Тагуелл, смутно вырисовываясь в темноте.

— Да, капитан.

— Как приятно вас видеть этим утром, мисс Смолевка, — Тагуелл, небольшого роста, добавил в свой голос немного веселья. — Спокойная ночка была?

— Да. А у вас?

— Происшествий не было. Все было тихо, — силуэт Тагуелла кивнул в сторону освещённой деревни. — Что-то рано они начали там шевелиться, но это наверняка из-за их нового командира, Фуллера. Новая метла, мисс Смолевка.

— Полагаю, что так.

Тагуелл подтянул ремень для меча повыше и затолкал свой пистолет с медной рукояткой поглубже в кобуру.

— Капитан Лазендер у руин сторожевой башни, мисс Смолевка.

— Я знаю, спасибо. Я иду в церковь.

— Замолвите и за меня словечко.

Она улыбнулась.

— Обязательно.

Она увидела слабую полоску жемчужно-серого цвета, появившуюся на востоке. Деревья густого леса очёртились первыми лучами рассвета. На ступеньках церкви она задержалась, не желая менять первый признак наступающего дня на полумрак алтаря.

— Рано проснулись! — это мистер Перилли, викарий Лазена, окликнул её.

— Мистер Перилли!

Он выходил из церкви. Внутри горели зажжённые свечи, очерчивая его силуэт, когда он подошел и встал рядом с ней. Голос у него был подавлен.

— Вот и другое окно вылетело.

— Да, очень грустно.

С растущим успехом круглоголовые старались выбить мушкетными выстрелами все витражные стекла. Все, что было прекрасно и посвящалось Богу, они находили оскорбительным. При каждом разрушении церкви мистер Перилли все больше и больше мрачнел.

— Я подмел тут, как мог, но все равно на полу ещё много осколков, — он вздохнул. — И дождь внутрь попадает, понимаете.

— Понимаю.

Он встал рядом с ней, с несчастным видом смотря на сияние света надо рвом.

— Слышал, вы покидаете нас, Смолевка.

— Боюсь, что так. Меня увезет Джеймс, когда будет достаточно темно.

Мистер Перилли покачал головой.

— Темноты достаточно. На всей земле темно, Смолевка. Я ничего не понимаю, действительно ничего не понимаю. Господь испытывает своих слуг, но иногда мне хочется, чтобы мы были больше уверены в исходе.

На скотном дворе прокричал петух. Казалось, этот звук пробудил мистера Перилли. Он улыбнулся.

— Я увижу тебя на заутрене?

— Конечно.

— Будь осторожна на южном приделе, — это было окно, изображающее воскрешение Лазаря. — Опять разрушено! Опять разрушено! А никого уже не осталось, кто мог бы восстановить. Можно только разрушать, только разрушать, — он опять был подавлен.

Раздался взрыв.

Вначале Смолевка не поняла, что случилось. Будто земля содрогнулась, небольшая дрожь напугала её, и она увидела как ров, который был заполнен спокойной и серебристой водой, внезапно покрылся рябью, мерцающей в предрассветных лучах.

И следом прогремел гром, рокотание скал, звук древних массивных камней, двигающихся и раскалывающихся, и затем огромная сторожевая башня, чьи каменные стены возвышались над Лазеном четыре сотни лет, загорелась от языков пламени, вспыхнула огненными парусами, и в следующий момент раздался грохот. Он потряс воздух, пролетел над долиной. Ударил по защитникам.

— Мистер Перилли! — она схватила его за руку.

Башня кипела от пламени и дыма, огромный огненный котел, изрыгающий смрадные облака над долиной. Он напоминал пылающий двор Сэмюэла Скэммелла, только этот дым, казалось, извергался с куда более высокой скоростью. Были ещё взрывы, поменьше, и каждый добавлял новую вспышку света, освещая камни, которые валились с башни.

— В дом! — преподобный Перилли взял её за руку, потянул через лужайку.

— Следите за неприятелем! — закричал капитан Тагуэл, и тут же из-за рва начался мушкетный огонь, раздались крики, и все защитники на лужайке замка опустили мушкеты на острые вилы, возвели курки, и в тот же самый момент Смолевка услышала раскатистые радостные возгласы с северной стороны. Теперь она уже бежала, паника придавала ей скорость, и в свете пылающей разрушенной башни она увидела, где вылетевшими от взрыва камнями разбиты окна в Старом и Новом доме.

Два канонира, дезертиры из рядов круглоголовых, которым Эбенизер Слайт обещал по двадцать фунтов каждому, сделали свою работу хорошо. Они пошли на пороховой склад, выждали, когда остальные канониры сложили свои маленькие пороховые бочонки и затем проложили простую дорожку из пороха. Старый сержант, караулящий пороховой склад, обнаружил их, но его тут же убили, перерезав горло, они подожгли дорожку и бросились в укрытие на скотном дворе. Взрыв произошел быстрее, чем они ожидали, и швырнул их обоих на землю, но они не пострадали. Они побежали к конюшне, смеясь над грохотом взрыва и пожара позади них, намереваясь спрятаться и переждать несколько минут, пока захватят замок.

Тоби, стоя у развалин въездных ворот, увидел острые языки пламени и следом стену огня, очёртившую высокие трубы Старого дома. Его солдаты ошеломлённо уставились на пламя, и тут же к грохоту взрывающего пороха добавился громкий стук копыт. Тоби развернулся.

— Следить за флангом! Целься!

Красномундирники вылетели из темноты, на ходу разворачивая лошадей и наставляя пистолеты на защитников. Большая часть нападающих пришла с западной стороны, мушкеты выплевывали огонь надо рвом, но в свете пожара Тоби увидел огромную массу неприятеля, движущегося к башне и кухонному саду.

Он понял, большая часть защитников там будет убита или ранена

— Сержант!

— Сэр?

— Оставайся со своими людьми здесь. Остальные за мной!

— «» — «» — «»—

Эбенизер Слайт ликовал, когда увидел, что вражеский склад пороха уничтожил сторожевую башню. Именно за это он молился! Лорд Ателдин отверг предложение сделать подкоп где-нибудь под стенами замка. Это неблагородный способ сражения, сказал он, в таком случае гарнизон нужно предупредить о взрыве и дать время всем покинуть прилегающий район. Эбенизер не был так щепетилен. Это было Божье мщение, на землю пришла могущественная рука Всемогущего, и он внезапно почувствовал неожиданное возбуждение, когда смертоносные куски рассыпающейся башни косили все вокруг и несли смерть в Лазен Касл. Истинный Бог велик!

Впереди несли Парламентские знамёна. Раздавались радостные крики. Пламя отражалось на мечах, копьях и шлемах. Флаги с нанесенными словами Священного писания продвигались впереди толпы. Эбенизер улыбнулся Сэмюэлу Скэммеллу и громко сказал. — В битве Господь всемогущ!

— Правда и ещё раз правда. Скэммелл сглотнул комок в горле, с трудом веря, глядя на ужасающую яму, изрыгающую пламя и дым в небо. — Аминь.

Первые ряды круглоголовых прошли сквозь старые проломы на кухонный сад, повернув направо на штурм Старого дома, и Эбенизер пришпорил своего коня.

— Ну, вперёд, брат Скэммелл. Теперь мы будем обладать собственностью твоей невесты.

Скэммелл, спотыкаясь, двигался вперёд, в темноте неуклюже передвигая ногами. Меч неловко болтался сбоку, мешая идти. Они шли вперёд в направлении криков и стального кольца сражения.

— «» — «» — «»—

Полковник Вашингтон ослеп, каменные осколки попали ему глаза и сделали его беспомощным. Он сидел с залитым кровью лицом и прислушивался к грохоту вражеских ног на дворе.

Тоби, ворвавшись внутрь через Старый дом, встретил своего первого врага в умывальной. Тоби чувствовал Лазен, также как его мать. Это был очаг, гнездо Лазендеров, и ярость придавала ему огромную силу. Один человек, другой рухнул под его мечом, сброшен на низкие каменные лохани, где стиралось белье замка. Джеймс Райт рядом с ним, молча, нещадно убил топором двоих мужчин.

— Лазендер! Лазендер! — проревел Тоби воинственный клич, ведя своих людей на пылающий двор. Обрывками он увидел побоище, вызванное взрывом, дом с поврежденный каменной кладкой, и тут же закружился, ошеломлённый натиском круглоголовых. Близко к нему был флаг с надписью из Книги Иеремии: «Поразит их острием меча». Тоби поразил. Он заревел от гнева и ненависти и разрубил знаменосца пополам, воткнул меч в живот офицеру, пытавшемуся подхватить падающий флаг. Джемс Райт был рядом с ним, топор кружился в свете пламени, заставляя отступать врагов назад.

— Лазендер! Лазендер!

На помощь неприятелю подоспели остроконечные копья, пятнадцатифутовое оружие обеспечило преимущество круглоголовым, а Тоби охватило бессилие перед металлическими наконечниками. Не успев сокрушить одно, как перед ним появлялось другое, устремляясь вперёд.

— Назад, Тоби! — Джеймс Райт позабыл о чинах, помня только их отрочество у реки и в лесу. — Назад!

— Проклятье! — он орудовал мечом, слыша звон клинка на металле копья, видя приближение других, а потом Тоби увидел вспышку мушкета из рядов неприятеля.

Казалось, его обожгло огнем, такая была боль, и эхо звенящих лезвий в ушах усилилось до визга. Он уронил меч. От боли его зашатало взад — вперёд, и копья звенели над ним. Он упал. Джеймс Райт пытался его поднять, оттащить назад, но круглоголовые наступали и огромный мужчина перед копьями отступил назад, выискивая безопасное место в заполненных комнатах Старого дома.

Тоби застонал, перекатился, стараясь подняться, но клинок меча вырубил свет раннего рассвета, опустился вниз и отозвался дикой болью в левой руке. Тоби вскрикнул, упал снова, и сапоги врагов прошлись по его бесчувственному телу. Лазен Касл пал, как и многие дома, от вероломства.

— «» — «» — «»—

— Не трусить! — приказала в галерее леди Маргарет группе женщин. — Не трусить! — она положила мушкетон рядом с собой на стол, но Смолевка видела, что он не заряжен.

Мушкеты стреляли внизу в саду. Энид вскрикнула, вынудив леди Маргарет с яростью развернуться.

— Тихо!

Победоносные крики эхом раздавались по замку. Резня почти закончилась. Гарнизон захвачен в плен, разоружен и согнан на скотный двор, где два предателя радостно приветствовали своих спасителей. Один солдат из отряда капитана Тагуелла сорвал кожаный камзол и попытался переплыть ров. Стоя у окна длинной галереи Смолевка видела, как круглоголовые побежали ко рву. Выхватили пистолеты и начали тренироваться в стрельбе, используя в качестве мишени качающуюся голову. На серой воде появилось красное пятно. Другие бросились в церковь. Она знала, они снесут алтарную ограду, считая её католической, и с усилием выдвинут огромный тяжёлый алтарь на середину церкви. Однажды так уже было, уничтожили и испортили все убранство, и будут думать, что в таком виде это помещение достойно Бога.

— Смолевка! Стой возле меня! — леди Маргарет безапелляционно подозвала её. — Энид! Тихо! Я не желаю говорить твоей матери, что ты слаба. Стой тут, Смолевка, — Каролина, все ещё в ночном платье, поверх которого она набросила накидку, встала справа от матери, Смолевка слева. Леди Маргарет обняла Смолевку за плечо. — Они не тронут тебя, дитя, я прослежу за этим. Имя Лазендеров имеет ещё вес даже с этими подонками.

Снова раздались крики, уже ближе, треск мушкетных выстрелов. В замке залаяли собаки. Смеялись мужчины. Из кухни слышались крики. В галерее почувствовался острый запах дыма взрывов. В Старом доме победители срывали занавеси, распарывали постельное белье, стреляли по мебели и картинам.

Смолевка была напугана, но не осмеливалась это показать. Хватаясь за любую соломинку, она думала, будет ли Эбенизер милостив. В конце концов, он её брат.

В дверном проёме длинной галереи появилась Милдред с вздыбленной шерстью на загривке и побежала прямо к Смолевке. Смолевка наклонилась, подняла кошку и прижала к груди. Почувствовала печать. Левой рукой нащупала её, потянула и сняла через голову, хотела куда-нибудь спрятать, но не придумала куда. Она положила её внутрь платья, чувствуя, как под белым льняным корсажем печать остановилась на талии. Печать. Это она принесла весь этот ужас в Лазен. Она подумала о Тоби. В это утро у неё не было времени, чтобы помолится за него.

По огромным мраморным ступенькам загремели шаги, бежал один человек, и Смолевка отчаянно хотела, чтобы это был Тоби. Она думала, нужно ли убежать, спрятаться, или в суматохе попытаться спастись, но она хотела быть с Тоби.

В галерею вошёл капитан Тагуелл, правая рука была вся в крови. Он остановился, уставившись на группу женщин, меч такой же красный, как и рука, упал.

— Вы целы, слава Богу.

— И мы благодарны Ему, капитан. Что происходит?

Времени, чтобы ответить леди Маргарет у капитана не осталось. На лестнице послышался грохот множества ботинок, в этот раз группы мужчин, и Смолевка увидела, как капитан повернулся к открытой двери. Увидела, как поднял меч, взмахнул и медленно опустил. С выражением неизбежности. Момент, которого страшилась Смолевка, настал.

В галерею вошли четыре человека. На них были кожаные камзолы с металлическими латами, зарешеченные шлемы, а на поясе завязаны ярко оранжевые пояса Парламента. Лица, выражения которых невозможно было разобрать из-за шлемов, повернулись к женщинам и следом к капитану Тагуеллу. Его разоружили и вытолкнули из длинной галереи. Четыре человека повернулись к женщинам. Один из них пошёл к ним, обнажённый меч опущен вниз. Он громыхал ботинками по шахматной плитке, пока не дошёл до ковра, лежащего в центре длинной галереи.

— Леди Маргарет Лазендер?

— Я — она, — Смолевка почувствовала, как застыла леди Маргарет.

Мужчина остановился. За металлический наконечник он стянул с головы шлем. На голове остался отпечаток от кожаного подшлемника. Этого мужчину Смолевка никогда не видела.

— Мое имя полковник Фуллер. Я полагаю, что вы сдаете мне замок.

— Это решает мой муж. Я не настолько бесцеремонна.

Полковник Фуллер нахмурился. Он не ожидал, что ему так ответят.

— Замок захвачен.

— Это вы мне так говорите. Я полагаю, что даже бунтовщики гарантируют безопасность женщинам?

Фуллер снова нахмурился.

— Я не воюю с женщинами.

— Тогда я не понимаю, почему вы находите подобающим приближаться ко мне с обнажённым мечом, полковник. Если вы желает убить меня, то убивайте. А иначе, пожалуйста, убирайтесь. Где мой муж?

Возле двери они услышали ещё шаги. Смолевка почувствовала, как рука леди Маргарет сильнее сжала её плечо. Небо светлело, заливая долину Лазен солнечными утренними лучами. Птицы пели, как будто день был обыкновенный.

В комнату вошли шесть мужчин. Вначале Смолевка подумала, что это солдаты, но затем заметила чёрные одежды, лакированные латы своего брата. Возле Эбенизера легко узнаваемый, несмотря на шлем, стоял Скэммелл.

Голос Эбенизера был тихим, но слышно его было хорошо.

— Я думаю, это ясно, полковник, что только людям сэра Гренвиля разрешено заходить на эту часть дома?

Полковник Фуллер развернулся, на ходу засовывая меч в ножны. Смолевка почти надеялась, что он вытащит меч, чтобы наказать Эбенизера за его наглость, но к её удивлению полковник кивнул.

— Мы уходим.

— Ступайте.

За последние девять месяцев Смолевка сильно изменилась, но она была поражена, увидев, насколько изменился её брат. Неуклюжесть исчезла, лицо заострилось и стало жестоким. Казалось, от него исходили волны бесшумной злобы, заполнившие длинную галерею.

Полковник Фуллер закрыл за собой дверь. Эбенизер, хромая, двинулся к женщинам.

— Кто из вас Маргарет Лазендер?

Смолевка почувствовала, как напряглась леди Маргарет.

— Мое имя, мальчик, леди Маргарет Лазендер.

— Ваше имя, женщина, Маргарет Лазендер, — казалось, что, медленно хромая по ковру, Эбенизер не предвещал ничего хорошего. — Книга Иова, глава тридцать вторая, строфа двадцать первая, «и никакому человеку льстить не стану». В последний день, Маргарет Лазендер, никто вам льстить не будет. Можете привыкать к утрате титула, — он мимоходом посмотрел на Смолевку. — Привет, сестрица.

Леди Маргарет сжала плечо Смолевки.

— Эта девушка находится под моей защитой.

Эбенизер засмеялся мрачным смехом.

— Женщина, вы больше не обладаете никакой защитой, которую могли бы предложить. Этот дом теперь собственность Парламента, народа Англии, — его голос стал громче, он хлестал по комнате. — Вы можете оставаться здесь, как говорится в законе, пока согласовывается его передача, но у вас больше нет никакой защиты, чтобы вы могли предлагать. У вас вообще больше ничего нет.

Леди Маргарет была изумлена, ошеломлена самоуверенностью, которая звучала в голосе Эбенизера. Она блефовала, возможно понимая, что если они захватят замок, ей придётся просить помощи у победителей, поскольку побежденные беспомощны.

— Граф Флитский, молодой человек, сможет обуздать вашу дерзость.

Эбенизер остановился в нескольких шагах от женщин.

— Граф Флитский, Маргарет Лазендер, будет одиноким гласом в пустыне. Ваше время подошло к концу. Не будет больше ни лордов, ни дворян, ни королей, — он повернулся, и громко крикнул. — Брат Скэммелл! Подойди сюда!

Леди Маргарет схватилась за соломинку.

— Где мой муж? Я требую, чтобы сюда привели моего мужа.

Эбенизер резко ткнул длинным белым пальцем.

— Вы больше не можете требовать. Ничего.

— Эбенизер! — Смолевка шагнула вперёд, умоляя его. — Эбенизер!

— Успокойся, — он передразнил её, а в голосе звучала ненависть. — Ты пустое место, сестрица, пустое. Тебе сделали подарок, о котором можно было только мечтать. Богатство, благословленное Богом, а ты что сделала? Ты пришла сюда, в это логово воров, в это католический двор, к нашим врагам! Не умоляй меня, сестрица.

Сэмюэл Скэммелл тяжелой походкой подошел к ним, еле поворачиваясь среди изящной мебели своим толстым телом. Было видно, что он нервничает, и не знает то ли улыбаться, то ли хмуриться, неловко держа шлем в левой руке. Ножны стучали по стульям.

Эбенизер улыбнулся.

— Твоя новобрачная ждёт тебя, братец.

Леди Маргарет толкнула Смолевку себе за спину и только открыла рот, чтобы ответить, но в этот момент дверь в галерею распахнулась и в неё вбежал с мертвенно-белым, безумным лицом мистер Перилли.

— Леди Маргарет!

— Схватить его, — крикнул Эбенизер.

— Моя госпожа! — мистер Перилли увернулся от одного из солдат, но другой успел схватить его. Скэммелл остановился, ещё больше занервничав от заминки.

Леди Маргарет нахмурилась.

— В чем дело, мистер Перилли?

Эбенизер не дал ответить священнику.

— Кто это?

Казалось, мистер Перилли только сейчас заметил Эбенизера. Он стряхнул руку солдата и расправил своё черное испачканное пальто.

— Мое имя — сэр Перилли. Я имею честь быть викарием этого прихода.

Эбенизер засмеялся.

— Ты имеешь честь сосать сиську вавилонской блудницы. Что ты хочешь?

Мистер Перилли посмотрел на леди Маргарет, сложив руки как будто для молитвы.

— Сэр Джордж, леди Маргарет! — он остановился.

Леди Маргарет убрала руку с плеча девушки. Внезапно она стала очень спокойной и очень прямой.

— Продолжай, Симон. Скажи мне.

— Он мертв, ваша светлость. А ваш сын ранен, но сэр Джордж мертв. Мушкетная пуля, ваша светлость. Боже, мертв!

Каролина вскрикнула, служанки зарыдали, но леди Маргарет прикрикнула на них, чтобы они замолчали. А Смолевка застыла, вести стучали у неё в голове. Тоби ранен? Она вспомнила, что не помолилась за него этим утром и вскрикнула.

— Спокойно, Смолевка, — леди Маргарет презрительно взглянула на Эбенизера. — Я иду, молодой человек к моему мужу и моему сыну. Если вы хотите остановить меня, то вам придётся меня убить. Я не сомневаюсь, что вы способны на любую мерзость. Идем!

С этими словами она шагнула вперёд. Эбенизер посторонился, слегка улыбаясь, как будто леди Маргарет сказала ему комплимент. Он смотрел, как проходят женщины, но когда Смолевка пошла за Каролиной, он рукой похожей на клешню схватил её за локоть.

— К тебе это не относится, сестрица.

Она хотела вырваться, хотела закричать, но звать на помощь леди Маргарет в такой момент она не решилась. На Лазен Касл обрушилось несчастье гораздо значительней судьбы Смолевки. Он едва чувствовала руку брата, схватившую её. Она видела, как из комнаты уходила леди Маргарет, следуя за мистером Перилли, и беззвучно плакала о Тоби. Это её вина, только её и простит ли когда-нибудь её леди Маргарет за то, что она навлекла несчастье на Лазен, из-за того что он укрыл её и печать святого Матфея. В руках зашевелилась кошка, и она погладила её. Это остался единственный клочок любви в её рассыпавшемся мире.

Солдат закрыл дверь за женщинами. Скэммелл, наблюдавшим как они уходят, повернулся к Смолевке и нервно ей улыбнулся. Она не замечала его.

Другой солдат, обыскивающий комнаты Нового дома вошёл в галерею через западную дверь.

— Сэр?

Эбенизер посмотрел на мужчину.

— Что?

— Я нашёл место, сэр.

— Хорошо. Эбенизер посмотрел на Скэммелла. — Пойдем, брат.

Он потащил Смолевку с собой, солдаты пошли сзади, и она с трудом понимала, что происходит.

Тоби ранен, и это единственное, что она понимала.

Солдат нашёл спальню, которая находилась с западной стороны длинной галереи. Её редко использовали по назначению, потому что по вечерам она наполнялась нежным угасающим светом, и леди Маргарет любила находиться в ней перед ужином. В этой комнате Смолевка часто читала вслух леди Маргарет.

Эбенизер заглянул внутрь. Вторая дверь выходила в коридор.

— Она заперта?

— Только что, сэр, — солдат протянул ключ.

— Хорошо, — Эбенизер улыбнулся. — Входи, сестра. Полагаю, кровать удобная, — он засмеялся. Солдаты, все в долгу у сэра Гренвиля Кони, засмеялись вместе с ним. Её втолкнули внутрь.

Эбенизер улыбнулся Сэмюэлу Скэммеллу.

— Выполняйте вашу обязанность, брат, — он взял ключ от двери, открывающейся в длинную галерею, пригласил жестом Скэммелла вовнутрь и затем запер за ними дверь.

Смолевка попала в руки врагов.

18

Наступил момент, которого она всегда страшилась, но Сэмюэла Скэммелла было невозможно бояться. Он неуклюже вошёл в комнату, моргнул, когда дверь закрылась, и беспомощно встал посередине, а Смолевка отошла в нишу полукруглого окна. Она вцепилась в кошку.

— Ты не дотронешься до меня.

Он двинулся к креслу. Этим утром, страшась атаки и помня, как вокруг него свистели мушкетные пули, Сэмюэл Скэммелл оделся в полное обмундирование красномундирников; руки и бедра закрывались перехлестывающими друг друга латами, которые при ходьбе скреблись друг от друга. Он тяжело уселся в кресло леди Маргарет.

— Я не дотронусь до тебя, — его голос звучал жалко. Он запрокинул голову назад, разглядывая штукатурную роспись, крест-накрест пересекающую потолок. Вытер толстые губы, снова моргнул и покачал головой. — Я не хочу этого. Твой отец ничего не говорил мне об этом.

Из сада позади Смолевки раздались крики. Круглоголовые тащили большую пушку, но она не обратила внимания, и продолжала крепко сжимать кошку.

Она смутилась.

— Ты пришёл за мной! Это ты хотел эту свадьбу!

Он покачал головой, теперь наклонившись вперёд, пещерные тёмные ноздри вызывали у неё неприязнь, даже когда он умолял её.

— Ты не понимаешь. Это сэр Гренвиль Кони. Это твой брат.

— Мой брат!

— Да, это он заставил! — Скэммелл возмущался, и это было странно. — Ему всё дозволено. Это всё из-за печати. Всё время из-за печати. Надеюсь, у тебя её нет, — добавил он недовольно.

— Но почему? — она покачала головой. — Почему?

— Разве ты не понимаешь? Им наплевать на тебя, им наплевать на меня, их волнует только Ковенант! А если бы мы поженились, мы бы жили в Уирлаттоне, и нас оставили бы в покое. Но тебе вздумалось убежать!

Она проигнорировала его причитания. Ей вздумалось убежать, потому что она не хотела выходить замуж за этого безвольного человека, человека, который был в таком же состоянии, как и она сама сейчас. Его бьют, над ним издеваются, впихнули в эту комнату, залитую лучами утреннего солнца. Она почувствовала, как внутри неё поднимается гнев.

— А ты хотел денег!

Он хмуро кивнул:

— Но это все для тебя. Они должны быть твоими. Так говорится в Ковенанте. Деньги должны быть потрачены на тебя. Уирлаттон купил твой отец, но это дом для тебя, чтобы ты в нём жила, — он устало посмотрел на неё. — Печать у тебя?

Она не ответила. Она презирала его. А он почти плакал.

— Мне все равно, Доркас, мне все равно. Отдай им печать. Отдай её им! Я скажу им, что мы женаты по-настоящему. Именно этого они хотят, и ты сможешь уйти. Правда! Ради бога, я обещаю тебе. Сэр Гренвиль украдет половину денег, больше чем половину, но тебе достанется остальное. Я хочу только спокойствия.

— Боже мой! А ты подумал, чего хочу я? — она подумала о Тоби, жив ли он или истекает кровью на задымленном дворе. — Это ты сделал! Ты хотел денег!

— Я хочу спокойствия.

— Это теперь ты хочешь спокойствия. Потому что испугался! Надо было раньше об этом думать. Чтоб ты провалился, Сэмюэл Скэммелл! Вместе со своей хилостью.

Он смотрел на неё, она стояла у окна, лучи солнца подчеркивали её красоту, и покачал головой. Он уже сдался, он был опустошен. Его кинули в бушующую воду, и его единственное желание было не утонуть. Даже его вожделение к Смолевке улетучилось, забылось. Он опустил голову на руки, как будто хотел заглушить её голос.

Но она не оставила его в покое.

— Ты ничего не хочешь? Именно этого ты желаешь? — она видела, что он кивнул, почти незаметно. — Тогда вытащи нас обоих отсюда. Ведь у тебя есть меч, не так ли? И пистолет? Тогда сражайся, Сэмюэл Скэммелл. Сражайся, чёрт тебя побери! Мне наплевать на деньги, мне наплевать на печать, но мне не наплевать на свою жизнь. Помоги мне хоть раз для разнообразия. Или меч у тебя только для украшения?

Он покачал головой, рассерженная она повернулась к окну, увидела, что из сада на неё смотрят вооружённые мужчины и отвернулась.

Открылась дверь.

Вошел Эбенизер и закрыл за собой дверь. Прислонился к крашеным панелям. Посмотрел на Скэммелла, потом на Смолевку, затем снова на Скэммелла.

— Я думал, я найду вас в супружеской постели! Я принес вам свечку.

В левой руке он держал поднос, на котором Смолевка увидела лист бумаги и зажженную свечу. Осторожно донес его до маленького столика и поставил на него. Скэммелл не поднял головы.

Эбенизер улыбнулся ему.

— Зятек…Что случилось?

Приглушенным голосом Скэммелл ответил:

— Мы должны делать, что истинно в глазах Господа.

— Правда и ещё раз правда, — передразнил его Эбенизер и пнул хромой ногой Скэммелла в голень. — Ты женился на этой женщине?

Скэммелл поднял голову, посмотрел на Эбенизера. Повернулся к Смолевке и покачал головой.

— Нет.

— Тогда в глазах Господа, братец, ты не являешься законным владельцем печати. Им являюсь я.

Эбенизер подошел к Смолевке, пронизывая её взглядом.

— Печать у тебя, сестрица?

— Эбенизер! — она попыталась вложить в голос всю сестринскую любовь к нему.

— У меня нет сестры, нет семьи. Не думаю, что ты сможешь разжалобить меня, Доркас. Я спросил, есть ли у тебя печать, — он остановился в шаге от неё. Скэммелл сидел позади него, не замечая ничего, погруженный в свои страдания. Эбенизер улыбнулся ей. Его волосы, лоснящиеся и чёрные, блестели как лакированные пластины. Он медленно поднял правую руку, глаза сверкали, и Смолевка сжалась, отпрянув.

Но рука двигалась быстро, и он схватился за высокий воротник серого платья. Сильно потянул, легко преодолев её сопротивление, и она почувствовала, как крючки на спине лопнули. Он уставился на её шею.

— Ты не носишь её, сестрица. Где она?

— У меня её нет.

Он поднял брови в притворном удивлении.

— Ты хочешь сказать, что все было напрасно? — он завел руку за спину. — Мы выдержали эту осаду напрасно? Эти мужчины умирали напрасно? — рука двинулась снова, теперь уже со скоростью змеи, Смолевка увидела блеск лучей на длинном тонком кинжале, и тут же щекой почувствовала холод металла. — Где она, сестра?

Смолевка застыла. Она чувствовала острие ножа на своей коже. Эбенизер улыбался.

— Где она, сестра?

Она молчала. Она боялась его. Жестокость Мэтью Слайта передалась его сыну, но смешалась с хладнокровной беспощадностью. Она понимала, что умолять бесполезно.

Пугая её, двинулась левая рука. Она вздохнула, потому что нож с её щеки исчез, но тут почувствовала, как кошка в её руках неожиданно дёрнулась. Эбенизер схватил кошку за шею и приставил нож к меху.

— Скажи мне, сестра.

— Нет! — она попыталась забрать у него кошку. — Нет!

Нож скользнул по большому пальцу, с неожиданной болью. Она ахнула, закапала кровь, а Эбенизер держал кошку за загривок и прижимал нож к её горлу. Он поднес кошку к лицу Смолевки.

— Где она, сестра?

— Эбенизер! Нет!

Кошка завопила, начала извиваться, стараясь когтями вцепиться в человека, который держал у её горла нож. Смолевка схватила Эбенизера за запястье, кровь текла по порезанной руке, но Эбенизер сильнее ткнул ножом.

— Ты хочешь, чтобы кошка умерла?

— Эбенизер! — она покачала головой. — Пожалуйста!

— Я убью её, Доркас. Ты видела, я могу это. Я убью её. А затем я примусь за тебя, дорогая сестрица, — он засмеялся. — Если брат Скэммелл не хочет, то найдется добрая дюжина мужчин, которые захотят тебя, сестрица. Один за другим, друг за другом. Ты так хочешь, сестра?

— Эбенизер!

Скэммелл смотрел, потрясенный. Он не двигался.

Эбенизер улыбался. Он игнорировал извивающуюся кошку, неистово пытающуюся избавиться от упирающегося в неё кинжала.

— Где печать, сестра?

— У меня она! У меня! Не трогай её.

От триумфа лицо Эбенизера перекривилось, и с веселыми глазами он правой рукой вонзил в Милдред нож и прокрутил его внутри, струя крови умирающей кошки брызнула на лицо Смолевки. Он вытащил нож из залитого кровью тела и засмеялся.

— Значит она у тебя. Где?

Он снова поднес кинжал к её лицу.

Она пошарила внутри платья, но печать скользнула дальше, к талии, и она не могла достать её. Она наблюдала за ножом, пахнувшим кошачьей кровью перед её лицом.

— Я достану её.

Левой рукой он дотронулся до выреза платья, потянул и ножом распорол его. Ножом провёл по коже, оставляя кровавый след, прошелся по платью, разрезая его, и она, вскрикнув, отпрянула назад, платье упало по линии разреза до талии. Цепочка с печатью выпала, и Эбенизер подхватил её, вытянул и поднял драгоценность вверх к утреннему свету. Он безразлично глянул на обнажённую грудь Смолевки, улыбнулся, когда она пыталась прикрыть наготу разрезанным платьем, и отшагнул от неё.

— Печать.

Она свисала с его левой руки. Золото выглядело богато, гроздья драгоценных камней сверкали, когда драгоценность крутилась на цепочке. Печать святого Матфея. Эбенизер понес её, почти благоговейно к столу. Положил на поверхность.

Скэммелл уставился на неё, как будто до этого момента сомневался в её существовании.

Смолевка, скрючившись, прислонялась спиной к подоконнику. Обеими руками она удерживала платье. У её ног лежало окровавленное пушистое тельце Милдред.

Эбенизер отшагнул от стола. Цепочка свисала с края стола, слегка покачиваясь. Он улыбнулся.

— Ну и кому это принадлежит?

Никто ему не ответил. Позади Смолевки, внизу в саду группа пленников брела к руинам башни. Дым взрывов все ещё заполнял долину.

Эбенизер подошел к балдахину над кроватью. Веревки, которыми он был подвязан, были отрезаны для мушкетных фитильных запалов. Он тщательно вытер нож кружевным шёлком, убрал нож в чехол и вытер руки, как будто балдахин был полотенцем.

— Я спрашиваю, кому это принадлежит?

Латы Скэммелла резко заскрипели, когда он повернулся посмотреть на Эбенизера. Эбенизер надменно потёр руки.

— Это твое, брат Скэмелл? Или моё? Я думал, мы родственники.

Скэммелл ничего не ответил.

— Давай, брат Скэммелл! — Эбенизер добавил в голос мягкости. — Она же твоя жена, или нет? Разве ты не хочешь её? Она достаточно симпатична. Может, она уже и не девственница, но все равно ещё твоя жена. Неужели ты не хочешь иметь наследника? Разве племя Скэммеллов не будет размножаться на земле?

Скэммелл облизнул губы. Нахмурился.

Эбенизер схватил воротник кожаного камзола Скэммелла. Казалось, он сделал это по-дружески.

— Если она твоя жена, значит и печать твоя. Разве ты не хочешь её? Эта сука сожгла твой бизнес, и самое меньшее, что ты можешь сделать, это взять деньги. Давай! Возьми её! — он потянул за воротник, дергая вверх. — Давай! Шевелись!

Больше из-за грубости, чем из-за дергания воротника, Скэммелл резко встал. Казалось, в нём совсем не было воли. Он боялся Эбенизера, так же как и солдат, присланных сэром Гренвиллом, и которые ждали за дверью. Он посмотрел на Смолевку, сжавшуюся у окна, и облизнул губы.

Эбенизер толкнул его.

— Давай, брат. Заяви свои права! Потребуй печать! Подумай, что я для тебя сделал! Я бы сделал это сам, но кого соединил Господь, не дано разлучать человеку.

Губы Скэммелла автоматически раздвинулись в беззвучном «аминь». Он тяжело дышал, на его лице был написан страх, но он, спотыкаясь, двигался к Смолевке, стоящей у окна, Эбенизер продолжал держать его за воротник, который высовывался из пластин на спине. Он неловко передвигался, пластины на бедрах скреблись друг от друга.

Эбенизер улыбался.

— Ты же хочешь её, брат, хочешь?

— Брат Слайт? — Скэммелл, наконец, нашёл свой язык и нервно повернулся к своему мучителю.

— Смотри! Смотри! — правой ногой Эбенизер замахнулся на Смолевку, удерживая равновесие, держась за воротник Скэммелла. Ногой он ударил Смолевку в лицо, вынуждая её отпустить платье и закрыть лицо руками. Платье упало, открывая обнажённую грудь, и Эбенизер придавил его рукой. — Смотри на неё! Разве ты не хочешь её?

Смолевка попыталась поднять платье. Она съежилась в углу у эркерного окна, и снова Эбенизер ударил её своим ботинком. Она вскрикнула, одной рукой закрывая лицо, другой прикрываясь порванным платьем.

— Разве ты её не хочешь, брат? Посмотри на её грудь. Потрогай её. Давай, бери её! — Эбенизер насильно наклонил голову Скэммелла. — Трогай её!

Скэммелл попытался выпрямиться, но Эбенизер вытащил снова нож и ткнул ему в шею.

— Трогай её, брат, трогай.

— Ты сумасшедший!

— Я сказал, трогай! — закричал он, придавливая огромного мужчину книзу.

— Я дотронулся до неё! — Скэммелл вытянул правую руку вперёд. Дотронулся до волос Смолевки. Она закричала, пытаясь похоронить себя в углу окна, и услышала над собой смех Эбенизера.

— А вы больше не женаты, брат! Ваш брачный сертификат сгорел шесть месяцев назад! А теперь я вижу, что ты пристаешь к моей сестре! Я тебе удивляюсь, брат! Я шокирован! Я думал, ты Божий человек, а в тебе ничего нет, кроме похоти!

Скэммелл попытался выпрямиться, попытался сопротивляться, но нож упирался ему в горло, протыкая кожу, жир, кровеносные сосуды. Сэмюэл Скэммелл пытался сбросить Эбенизера. Он отпрянул от него и поднял руку, но Эбенизер засмеялся и вонзил лезвие. Кровь брызнула на Смолевку, замочила шторы, окно, полированные половицы. В отчаянии глотая воздух и кровь, Скэммелл замертво упал на Смолевку.

Она закричала. Она задыхалась от крови, придавленная весом тела и доспехов. Она подумала, что утонет в этом, что само небо покрылось лентами густой теплой жидкости. Она снова закричала, но, представляя, что всё это сон, постепенно утихала.

Эбенизер взглянул на неё. Скоро она очнется. Он видел, как это бывает. Когда она придёт в себя, она уже успокоится, но только нужно убрать с неё тело. Он наклонился, и, кряхтя от усилий, скатил тело Скэммелла с её ног.

Эбенизер снова вытер лезвие, неторопливо и тщательно, и вернул нож в чехол. Вытер руки, сплевывая на них, оттирая остатки крови. Несмотря на свою безжалостность, он не любил залитые кровью руки. Снова посмотрел на сестру. Она постанывала, но стоны походили на истеричные рыдания.

Он подошел к столу. Он знал, что сэр Гренвиль Кони потребует, чтобы ему доставили печать, и Эбенизер думал, долго и упорно, как этого избежать. Эбенизер был молод, новичок в мире власти и политиков, чтобы уже обрасти поддержкой, которая необходима, чтобы бороться с сэром Гренвиллом, но и не хотел легко отказываться от печати святого Матфея. И также понимал, что если он не отдаст драгоценность своему патрону, то патрон уничтожит его с такой же легкостью, как он сам только что уничтожил Скэммелла.

Он разгладил на столе лист бумаги. Взял свечу и поднес пламя к бруску красного сургуча. Сургуч почернел, закапал, Эбенизер быстро положил свечу, взял печать и прижал широкое лезвие топора к горячему сургучу. Улыбнулся, увидев результат.

Он работал быстро, сосредоточенно, не обращая внимания на стоны сестры. Он сделал двенадцать отпечатков, равномерно расставляя их бумаге, задул свечу, бросил покореженный сургучный брусок в камин, и накрыл отпечатки другим листом жёсткой бумаги кремового цвета. Аккуратно согнул два листка бумаги в промежутках, оставленными специально для этого, чтобы не помять оттиски, и положил толстый тугой квадратик бумаги в кожаный мешочек.

Посмотрел на Смолевку. Она истерично всхлипывала с открытыми глазами. Он понимал, что она ничего не видит. Его жертвы вели себя также, во времена, когда, отдыхая от своих трудов, он спускался по каменным ступенькам к Темзе, чтобы размять своё затекшее увечное тело.

Взял в руки печать. Раскрутил её и без особого выражения уставился на распятие. Он не знал, чего ожидать, полагая, что внутри неё такая же голая женщина как в печати Святого Марка. Маленькая серебряная статуэтка выглядела очень хрупкой в его пальцах.

Он снова взглянул на сестру. Он думал.

Он закрутил две половинки обратно, выпрямился и тихо подошел к ней. Её глаза следили за ним, когда он приближался, но Эбенизер понимал, что она всё ещё не узнает его. Он тихо присвистнул для проверки, наклонившись над ней. Она не отодвинулась от него. Казалось, она понимала, что кто-то присутствует, казалось, ей хотелось расслабиться, и действительно руки у неё безвольно висели, когда он наклонил ей голову и надел цепочку с печатью на шею.

Затем, все также тихо посвистывая, отошел от неё, открыл дверь в длинную галерею, выскользнул и запер за собой дверь. Кивнул людям, ждущим снаружи, на их лицах отражалось ожидание, и приложил палец к губам.

— Я думаю, ещё несколько минут, — один из них предложил ему вина, добытого в подвалах замка, но Эбенизер бросил на него сердитый взгляд. — Воды! Принеси мне воды! Но проверь, чтобы она была чистой!

Он прислонился к двери, закрыл глаза и с удовлетворением подумал о хорошо проделанной работе.

— «» — «» — «»—

Для Смолевки, казалось, прошло несколько часов, а на самом деле прошло лишь несколько минут. Смолевка не двигалась. Она вжалась в угол возле окна, как загнанное в ловушку животное, боясь всего, не решаясь даже пошевелится в страхе, что новое движение породит новый ужас. Кровь на ней запеклась и вызывала тошноту, она слышала захлебывающиеся звуки и медленно осознавала, что слышит собственные рыдания. Она дотронулась рукой до лица, почувствовала липкость и подумала, что она на грани сумасшествия или падает сквозь страшную узкую дыру прямо в ад. Она завывала как ребенок, которому больно, и эти звуки, или даже мысли об аде, дали ей сил восстать против опасной ситуации.

Она пошевелилась. Покачала головой. Заставила себя посмотреть, где находится, и первое, что увидела, это черную огромную дырку в горле Скэммелла. Она почувствовала, как желудок у неё поднялся, почувствовала позывы к рвоте, смешивающиеся с рыданиями и бросилась в сторону подальше от тела. Она хватала открытым ртом воздух, задыхаясь, но заставила себя действовать дальше. Вначале добралась до постели, вытерла руки, лицо и пососала ранку на большом пальце, которая все ещё кровоточила. Вытерла кончиком простыни грудь липкую от крови. Печать висела на месте.

Правой рукой она взяла её, уставившись на неё, как будто никогда не видела до этого, видела, что блестящее золото запачкалось свернутой кровью. Она ненавидела эту печать, осознавая, что она в ловушке у неё, и это внезапное поразительное открытие так испугало её, что она подумала, что снова окажется в пучине сумасшествия, из которого только что так болезненно выбралась. Она закрыла глаза, прислонившись к высокой кровати, зажав печать в руке, как будто спрятав её.

Тоби. Сэр Джордж. Кошка. Скэммелл. Запах крови. К горлу поднялась тошнота. Она застонала, но снова какая-то часть её заставила её двинуться, делать что-то, и она затащила себя на кровать, села и подтянула к себе накидку, которой драпировали подушки. Она завернулась в неё как в полотенце, прикрыв наготу, и только потом смогла дышать более спокойно и осмотреться.

В комнате стоял удушливый запах крови. Тело Скэммелла, гротескное в своём пластинчатом обмундировании, развалилось, скрючившись возле окна, толстая рука вытянулась в беспомощной мольбе. У Милдред кровь, теперь черная, залила мех, мертвая казалась крошечной. А снаружи бил солнечный свет. Сквозь маленькие стеклышки окна она видела кучевые облака, которые могли бы предвещать её спасение в эту наступающую ночь. Джеймс Райт, Тоби, леди Маргарет. Все они теперь казались так далеко. Её прежняя жизнь снова нахлынула с ужасом, который грозил подавить её. И теперь, так же как в Уирлаттоне будучи ребенком, она терпела гнев и наказание Господа, должна просто выживать. Она закрыла глаза, свернувшись опять в комочек, и вдруг услышала пугающий звук ключа, поворачивающийся в замке.

Она открыла глаза, вцепившись в накидку вокруг шеи.

На неё смотрел Эбенизер и улыбался. Он простер руки, как будто рад был её видеть.

— Сестра Доркас! Моя дорогая сестра! — он сделал вид, что первый раз видит комнату и при виде тела Скэммелла отпрянул с трагическим видом. Ахнул.

Следом в комнату вошла Хозяйка Бэггилай. Она оттолкнула Эбенизера и уставилась на тело Сэмюэла Скэммелла. Глубоко вздохнула.

— Убийство! Убийство!

— Нет, нет! Моя сестра! — Эбенизер прошёл в комнату. — Нет! Нет!

Смолевка затрясла головой, качаясь взад — вперёд на кровати.

— Уходите! Уходите!

— Убийство! — Хозяйка завизжала на всю комнату. — Она убила его!

— Нет! — застонала Смолевка.

— Не подходите к ней! Не прикасайтесь к ней! — новый голос перекрыл все остальные, голос при котором неясные воспоминания вспыли в голове Смолевки. Она открыла глаза, посмотрела вокруг мутным взглядом. Увидела преподобного Преданного-до-Смерти Херви, одна рука поднята, другая к черному жакету прижимала Библию.

— Развратница! Убийца! Ведьма! — закричала опять Хозяйка.

Эбенизер встал на колени возле тела Скэммелла.

— Как она смогла убить его? Она ведь всего лишь девушка! А он вооружённый мужчина! Не может быть, чтобы она убила его!

Наступила небольшая пауза, прежде чем Хозяйка нашлась, что ответить. Она шагнула вперёд, голос был как дыхание ада, подняла костлявый палец к верху и ткнула им в сторону Смолевки.

— Она ведьма! Я видела, как из дома мистера Скэммелла её унес дьявол. И волосы у него пылали. Прямо из ада! Дьявол! Она ведьма!

— Тихо! — преподобный Преданный-до-Смерти прошёл в центр комнаты. Последние несколько месяцев он изучал ремесло ведьм, видя в демонологии лестницу, которая приведет его на вершину его амбиций. Именно он предложил Эбенизеру в рождественское утро считать Доркас Слайт ведьмой, а он, Преданный-до-Смерти Херви, разоблачит её. Он знал, что не один так думает, допуская, что Хозяйка Бэггилай придерживается мнения, что девушка всегда принадлежала дьяволу, но теперь, наконец, он был готов приложить всю свою силу против Князя тьмы, который был союзником Доркас Слайт. Он все ещё хотел эту девушку, но теперь он желал унизить её, усмирить, использовать её для своей славы. Он величественно осмотрел комнату, помня, о чем наставлял его Эбенизер.

— Ага! Кошка! Её близкий друг!

Хозяйка ахнула, отпрянув в ужасе назад.

Преданный-до-Смерти решительно шагнул к Смолевке. Он положил Библию на стол, и его кадык прыгал вверх-вниз вдоль бледной длинной шеи.

— Здесь обязательно что-то есть. Обязательно!

— Брат Херви? — голос Эбенизера звучал почтительно.

Преданный-До-Смерти приблизился к испуганной задыхающейся девушке.

— Мне понадобится ваша помощь, вас обоих. Прочь страх! С нами Бог! — он не должен был говорить им, что собирался делать. — Ну!

Смолевка вскрикнула, когда трое повалили её на кровати, Хозяйка откинула её голову назад, Эбенизер закинул её ноги на матрац. Смолевка снова закричала, отпихивая руки, которые ощупывали её, но все было бесполезно. Преданный-До-Смерти разорвал до конца её платье и стянул с неё накидку, а Хозяйка держала Смолевку за руки.

— Держите её! Преданный-До-Смерти наклонился над её грудью, кожей она чувствовала его теплое дыхание. Она сопротивлялась, но Хозяйка придавила её за горло, а Эбенизер навалился ей на ноги.

Руки Преданного-До-Смерти были сухие и шершавые. Они ощупывали её грудь, трогали соски. Голос, как и руки, был сухим и трескучим. Он как будто объяснял учение о Троице.

— Это, брат Слайт, соски, чтобы сосали дети. Ведьма не пользуется ими, когда кормит дьявола, поскольку они от Бога, — он потёр соски пальцами. Затем руки скользнули по животу, растирая ребра. — Мы ищем метку, метку ведьмы. Ага! — он нащупал родинку у неё над пупком, родинку, которой Тоби поддразнивал её на Рождество. — Вот она! Метка ведьмы, — его руки, даже обнаружив родинку, опять двинулись к её груди.

— Сэр! Смотрите! — Хозяйка держала печать. — Вы это ищете?

— Оно! Оно!

Преданный-До-Смерти вынужден был оторваться от груди Смолевки и помочь Хозяйке снять печать. Освободившись от их хватки, Смолевка отвернулась от них, скрючилась и забилась в угол кровати, рыдая. У неё было чувство, как будто её измазали грязью и отмыться невозможно.

— Смотрите! — Эбенизер раскрутил печать, показывая Преданному-До-Смерти распятие.

— Папистская ведьма!

Смолевке стало все равно. Она рыдала. И снова скользнула в бездну. Она едва слышала, как Преданный-До-Смерти бубнил 23 псалом, как брат звал стражу, и затем, к счастью, она потеряла сознание. Её завернули в одеяло, не желая, чтобы солдаты полковника Фуллера знали, что с ней делали, и отнесли в приготовленную дорожную карету.

Эбенизер улыбнулся Преподобному Преданному-до-Смерти Херви.

— Ты был прав, брат.

— С нами Господь.

— Да, с нами, с нами.

Преданный-До-Смерти важно покачал головой.

— Её нужно судить, брат.

— Да, нужно, нужно, — улыбнулся Эбенизер. Он подошел к окну и посмотрел, как Хозяйка забиралась в карету, куда положили Смолевку. С этого момента они могли бы обращаться с его сестрой более достойно, размышлял Эбенизер. Суд будет безжалостен, и в любом случае приведет её либо на костёр, либо на эшафот. Он посмотрел на Преданного-До-Смерти.

— Она наверняка ведьма.

— Именно.

Эбенизер пожал плечами и похромал обратно в длинную галерею. Махнул рукой на разукрашенную языческую роспись, на занавеси, на ковры, на живопись и изящную мозаичную мебель.

— Наверняка она использовала колдовство, чтобы приехать сюда. Иначе, почему они её пригласили.

Он не стал слушать ответ Преданного-До-Смерти. Вместо этого он разглядывал богатое убранство комнаты и ненавидел. Оно было прекрасно, и потому было проклятием для него. Оно принадлежало к привилегированной группе людей, и это было второй причиной для ненависти. Эбенизер всегда ненавидел привилегированных.

Но теперь он стал одним из них. Со смертью Скэммелла законным держателем печати святого Матфея был он. Он получит деньги Ковенанта. И будет богат. Но трогая кружевную скатерть, он решил, что найдет лучшее применение для своего богатства, чем это. Он будет работать ради Англии, чтобы она жила согласно Божьим законам, в праведности перед законом, и он знал, что такая страна требует жестких, дальновидных правителей. Божье царство наступит, и он будет одним из его регентов. В прошлом году он обнаружил, что обладает даром лидерства, хотя все ещё страшился более опытных и влиятельных людей. Тех, которым он старался льстить, и кого пытался копировать.

Он повернулся к Преданному-До-Смерти, видя в былом священнике будущего сторонника. Голос у Эбенизера был скрипучий и грубый, подходящий для завоевателя.

— Я полагаю, благодарная молитва будет как раз вовремя, брат?

— Да, именно так.

Они встали на колени под языческой росписью и поблагодарили Всемогущего Господа за его милость, за знаки провидения, которые привели их к этой великой победе.

— Аминь, — сказал Преданный-До-Смерти. — Аминь.

19

«Человек, рожденный женщиной, имеет короткую и полную страданий жизнь». Леди Маргарет, слушая слова Преподобного Перилли, подумала, что это неправда. Жизнь сэра Джорджа не была наполнена страданиями. В ней были волнения, но в ней было и много счастливых моментов.

«Он поднялся и был срезан как цветок». А это, подумала она, было правдой, если цветок когда-нибудь срезали мушкетом.

Она стояла на каменных плитах придела церкви Лазена. День был подходящий, серый, накрапывал дождь, и свет, пробивающийся через лишенные прекрасных витражей окна, был мрачным. Щиты Лазена и Лазендеров были изрублены копьями, а каменные фигуры предшественников сэра Джорджа, под пристальными взглядами которых его положили на упокой, были разбиты мушкетным огнем и испачканы известковой побелкой. Они выглядели как прокаженные.

Леди Маргарет посмотрела сквозь вуаль на яму, которая получилась, когда подняли четыре каменные плиты. В склепе было сыро. Она видела прогнивший конец старого гроба, с которым граничил новый гроб сэра Джорджа, только что опущенного в яму. Однажды, подумала она, она тоже будет лежать в этой яме, бесконечно уставившись на поклонников, склонившихся над нею. Но внезапно осознала, что мир перевернулся вверх дном, и она, вероятно, никогда не будет лежать рядом с сэром Джорджем. Пока преподобный Симон Перилли проводил обряд отпевания, в большом зале замка комиссия графства проводила собрание по конфискации имущества. Замок отберут, у неё и у законного наследника сэра Тоби.

Это было жестоко, несправедливо, но она ничего не могла сделать. Комиссия, ликуя от своей победы, специально назначила собрание на время похорон, чтобы семья не могла присутствовать. Тем не менее, на собрании присутствовал Джон, граф Флитский, только что прибывший из армии графа Эссекского, марширующей через запад. Но леди Маргарет сомневалась, что он сможет чего-то добиться. Справа от неё стояла Анна, графиня Флитская, слева Каролина. Тоби лежал в своей спальне, а не будет ли он следующим под землей, было ещё под большим сомнением.

Голос Перилли становился громче.

— «Благодать Господа нашего Иисуса Христа, и любовь Бога Отца и общение Святага Духа со всеми вами. Аминь».

Леди Маргарет постояла пару секунд, уставившись на простой деревянный гроб мужа, затем отвернулась.

— Пошли.

Они встали возле церкви, рядом с обуглившимся лоскутом травы, где победившие пуритане жгли ограждение алтаря, и поблагодарила сельчан, жителей и прислугу, собравшихся в церкви. Она могла преподнести слова благодарности, но не могла предложить надежду на будущее. Она посмотрела на мистера Перилли.

— Благодарю, Симон. Ты все сделал хорошо.

Преподобный Перилли, чье богословие было не по вкусу победителям, стоял перед лицом такого же неопределённого будущего, как и леди Маргарет. Он положил свой наплечник на молитвенник.

— Он воскреснет, леди Маргарет.

Она кивнула.

— Я верю, что в день воскрешения Господь даст время для возмездия, мистер Перилли, — она повернулась, ведя своих дочерей через опустошенный сад в сторону Нового дома.

Наверху в спальне Тоби леди Маргарет обнаружила доктора, который делал кровопускание сыну.

— Снова?

— Это самый лучший способ, леди Маргарет. Доктор Силлери набрал из руки Тоби полную чашку крови и накрыл его несколькими одеялами. — Ему станет легче, когда он пропотеет.

Леди Маргарет подавила в себе возмущение, что до сих пор ничего не помогло. Она села возле сына и положила руку ему на лоб. Он был горячий. У него был жар, и она знала, что сильный жар ведёт в могилу. Она посмотрела на Силлери.

— А раны?

— Рука заживает хорошо, очень хорошо, — он пожал плечами. — Но плечо… — Он не закончил.

Леди Маргарет посмотрела на небритое в испарине лицо сына. Мушкетная пуля попала в левое плечо, задела сустав и вышла с другой стороны, разорвав подмышку. Эта рана свалила его. Затем его рубанули мечом, отрезав два пальца на левой руке. Обрубки пальцев заживали хорошо, кожа была розовой и не гноилась, но плечо, казалось, нарывало. Каждый день Силлери нюхал рану, хмурился и затем пускал кровь, чтобы выровнять телесные жидкости тела Тоби. Каждый день мистер Перилли молился за раненых, а леди Маргарет боялась, что они скоро станут молитвами за умерших. В другой комнате в кровати сидел полковник Вашингтон, его лицо было перевязано там, где должны быть глаза.

— Мама? — Анна заглянула в комнату.

— Иду.

В длинной галерее, в комнате, не тронутой победившими войсками, граф Флитский ждал с натянутым от волнения лицом. Он разрывался между своими убеждениями в победе Парламента и своими обязанностями по отношению к семье жены. Он вымученно кивнул.

— Леди Маргарет.

— Джон? На твоем лице написано, что новости не очень хорошие.

— Да, — он развел руки, показывая, что все было тщетно. — Я делал все возможное. Но мы не смогли предложить больше денег. Правда, нет.

Лицо леди Маргарет было таким же непроницаемым как во время отпевания мужа.

— Могу я спросить, кто предложил больше денег?

Граф Флитский нахмурился, неловко повернулся и подошел к ближайшему окну.

— Деньги не предлагали, — он вытянул руку, пресекая вопрос. — Видимо, усадьба будет использована в качестве компенсации за займы Парламенту. Сумма не обговаривалась.

— Кому мой дом достается в качестве компенсации?

Граф Флитский поднял глаза. Тяжело потёр руки.

— Сэру Гренвилю Кони.

— Ясно, — леди Маргарет выпрямилась ещё больше. — Полагаю, этого омерзительного куска слизи сейчас в замке нет?

— Нет.

— И я допускаю, что собственность конфискуется, а не продается? Так?

Флитский с несчастным видом кивнул.

— Конфискуется.

— Теперь я осталась без гроша?

— Мама, нет, — возразила Анна.

Граф Флитский тяжело шагнул к камину.

— Остальная собственность сэра Джорджа не обсуждалась. Земли в Шропшире, — он остановился, чувствуя, что нисколько не утешил.

Леди Маргарет презрительно фыркнула.

— Шропширские земли мы будем вынуждены продать, и, не сомневаюсь, по смехотворной цене. Полагаю, надежд продать дом в Лондоне нет?

Он покачал головой.

— Несомненно, лондонский Комитет присудит его кому-нибудь.

— И, несомненно, Кони.

Граф заложил руки за спину.

— Есть же столовое серебро, леди Маргарет. Я заметил, что все исчезло, и полагаю, сэр Джордж позаботился переправить его в безопасное место.

Леди Маргарет покачала головой. Все сокровища внутри замка, замурованы в погребах, и для неё было небольшое утешение, что захватчики никогда не найдут их, и никто не скажет, где они, поскольку только несколько слуг знали о существовании сокровищ. Она посмотрела на зятя.

— Нет никакого столового серебра.

— Нет серебра? — граф выглядел ошеломлённым.

— Джон! — Анна посмотрела на мать. — Что отец сделал с ним?

— Это не касается врагов короля.

Повисла неловкая тишина, нарушенная графом Флитским.

— Для завершения передачи потребуется какое-то время. Вам не нужно уезжать немедленно, — он улыбнулся. — Конечно, мы рады видеть вас в нашем доме. Это будет для нас большой честью.

— Благодарю, Джон, — леди Маргарет улыбнулась дочери. — И спасибо тебе, Анна. Но к вам у меня есть ещё одна просьба.

— Конечно, — голос графа звучал просительно, в желании отвлечь от плохих вестей, которые он принес.

— Здесь была одна девушка, Доркас Слайт, которая исчезла. Я хочу, чтобы вы выяснили, где она.

— Мама! — Анна, которая была в замке дольше, чем её муж, нахмурилась. Анна верила, что именно присутствие Смолевки навлекло несчастье на её родителей, и поэтому старалась убедить леди Маргарет из-за крови в спальне, что девушка ранена и, вероятно, уже мертва.

Леди Маргарет утихомирила дочь.

— Я хочу известий об этой девушке. Солдаты сказали, что её увезли в Лондон. Я могу на тебя рассчитывать, Джон?

Он кивнул.

— Да, конечно, — затем взглянул на жену. — Думаю, Анна права, леди Маргарет. Девушка приносит нескончаемые беды.

Ледяным тоном леди Маргарет произнесла.

— Стоит ли мне передать это сэру Тоби, когда он поправится?

Графиня Флитская нахмурилась.

— Тоби переживет это, мама.

Леди Маргарет презрительно фыркнула.

— Надеюсь, что нет. Если падение Лазена вызвано желанием моих врагов уничтожить эту девушку, тогда я хочу спасти её. Я хочу, чтобы их победа была напрасной.

Граф Флитский встал рядом со своей женой.

— Даже если мы найдем её, леди Маргарет, я сомневаюсь, что мы сможем что-нибудь сделать.

— Ты хочешь сказать, что твое влияние в советах моих врагов уменьшилось?

Флитский нахмурился.

— Оно никогда не было большим.

Леди Маргарет развернулась в сторону комнаты, где лежал раненый сын. Она боялась, если он все же очнется от жара, сказать ему о неизвестной судьбе Смолевки.

— Найди её, Джон. Сообщи мне, а потом мы посмотрим, насколько мы беспомощны. Я хочу, чтобы девушку нашли!

— «» — «» — «»—

Смолевка была в вороньем гнезде: в Тауре. С южной стороны он граничил с рекой, а с трёх других его огораживал ров, неприятный и смрадный, как канализация. На холме с северо — западной стороны Лондона собирались толпы посмотреть на публичную казнь.

Лондонский Тауэр был местом для королей, для арсенала, для гарнизона, зоопарка, и самой укрепленной тюрьмой в городе. В её камерах держали священников и дворян, солдат и горожан, все они считались врагами помазанника Божьего. Пленники, находящиеся здесь, были не обычными пленниками, не убийцами и ворами, а врагами революции. Уильям Лод, архиепископ Кентерберийский, сторонник божественного призвания королей, был наиболее известным.

С наступлением ночи, когда Смолевку в первый раз привезли к внешним воротам, парламентский начальник Таура был озадачен, даже взбешен.

— А она кто?

— Доркас Слайт.

— И что из этого? — он неохотно глянул в предписание, протянутое ему охранником. Хмыкнул, увидев печать Комитета безопасности. — Обвинение?

— Колдовство и убийство.

Комендант усмехнулся.

— Отправь её в камеру.

Преподобного Преданного-До-Смерти Херви комендант Тауэра не смутил.

— Она может быть шпионом папистов.

— Ага, — комендант нахмурился над ордером. — Но здесь об этом ничего не сказано.

— Вы можете поспорить с Комитетом безопасности. Если желаете, я попрошу сэра Гренвиля Кони объяснить.

Комендант взглянул на него.

— Сэр Гренвиль? Это совсем другое дело, — он поднялся на ступеньку коляски и заглянул внутрь. — У неё есть привилегии?

— Никаких.

Комендант, в раздражении, что капитан караула не смог один разобраться с неожиданным узником, во всю глотку прокричал ему готовить бумаги. Смолевку вытащили из коляски, копыта лошадей громко цокали, когда разворачивали громоздкую повозку, а затем ворота с грохотом захлопнулись за ней. Она стала узницей.

В камере Смолевки окна не было. Единственный свет, тусклый в лучшем случае, шёл от сальных свечей, освещающих тоннель за дверной решеткой.

Пол камеры был каменным. В одном углу лежала куча старой затхлой соломы. Мебели не было. Ей выдали одеяло, все во вшах, но бесполезное при холоде. Так как в этом месте не было ни дня, ни ночи, то и другого времени года, кроме зимы, не было.

Она дрожала. Она оплакивала сама себя, а иногда напевала что-нибудь тихим голосом, тонким в сыром мраке. Она раскачивалась в углу на соломе, съежившись под одеялом, а камера воняла от зловонных нечистот. Вокруг сновали крысы, громко царапая когтями по каменному полу.

Она потеряла счёт времени, потеряла счёт количеству горшков с жидкой кашей, которые подсовывали через дверь. Хлеб был твердый как камень. От неё воняло. Её волосы спутались, тело было искусано вшами, а её сон постоянно прерывался громыханием дверей и скрипом засовов, которые сообщали, что где-то поблизости находились другие пленники.

Иногда решётка её двери затенялась, и она, подняв глаза, видела, как какое-то лицо прижималось к маленькой дверце. Глаза, смотрящие на неё, казались белыми. Иногда раздавался смех, иногда шипение с ненавистью.

— Ведьма! Папистка! Развратница!

Она не опустилась в пучину безумия. Две вещи спасали её. Она не знала, жив или мертв Тоби, и поэтому представляла, что он живой. Она заставляла себя думать, что он живой, раскачивалась в углу, обхватив руками колени, и рисовала себе жизнь, которая у них когда-нибудь будет. Она видела, как Тоби мстит её врагам, видела, как поражает сэра Гренвиля и мечом открывает мир, о котором они осмелились мечтать. Она представляла себе, как преподобный Преданный-До-Смерти Херви скулит о помиловании. Она видела своего брата на коленях, и представляла себе сладость сестринского прощения, более ужасную, чем быстрая месть меча.

Когда она выходила из мира своих грез, живущих в полях вечного лета возле прохладных рек, она заставляла себя декламировать вслух. Она старалась вспомнить всю Песнь песней Соломона и иногда оплакивала слова, звучащие в её голове. «И знамя его надо мною любовь». Она цитировала псалмы, вспоминая их из длинных часов детства, но большую часть она читала вслух поэму, которую так часто читала в Лазен Касл. Она могла вспомнить только первую часть, да и то не была уверена, что помнит её правильно, но любила эти слова. Леди Маргарет говорила, что поэма пародирует интенсивность любви, но слова Донна были подобны музыке в этой зловонной, холодной, камере с крысами:

Поймай падучую звезду,
Найди и корень мандрагоры,
Скажи мне, где ушедшие года,
И кто же раздвоил у дьявола ту ногу,
И научи услышать песнь русалок
И огради от завистливого жала
И выясни
Какой же ветер
Нужен чтобы продвинуть честный разум

Она никогда не видела моря, ближе всего она к нему подъехала в Саусхэмптоне, где во дворе гостиницы встретила миссис Свон, но оно рисовалось ей полным поющих русалок, и представляла как она вместе с Тоби сидят на берегу и слушают эти песни в безмятежном спокойствии.

В другое время она была близка к отчаянию. Она вспоминала ту неделю, когда её увезли из Лазен Касла, неделю, когда Хозяйка выплевывала на неё кучу оскорблений, выуживая из прошлого малейших грех, малейшую провинность и выливая на Смолевку всю свою зависть и злобу. Сидя в камере, где дни не отличались друг друга, Смолевка наполнялась решимостью жить во чтобы то не стало, но моментами ей казалось что все напрасно. Когда вода сочилась по стенам камеры, когда рот и горло наполнялись кислятиной от вони мочи, когда крысы будили её в темноте, когда она безудержно дрожала и не могла даже пошевелится, чтобы стряхнуть с себя вшей, которых видела на своей коже, иногда в такие моменты ей хотелось исчезнуть. В такие моменты она была уверена, что Тоби мертв, и желала быть с ним. Возможно, думала она, русалки поют песни только мертвым.

— «» — «» — «»—

— Великолепно! Великолепно! Сады почистят ваши люди? — это было сформулировано как вопрос, но полковник Фуллер знал, что это не что иное, как приказ.

— Конечно, сэр Гренивлль.

— Все спешишь, полковник, все спешишь. А лоджия! Как жаль, что орудия повредили её. Посмотри, у тебя есть каменщики?

— Хорошо, сэр Гренивлль.

Сэр Гренвиль шагнул на единственную ступеньку в тень эркерной лоджии. Посмотрел на виноградную лозу, болтающуюся без подпорки, которую разрушили тяжёлые ядра.

— Говорите, что столовое серебро не нашли?

— Нет, сэр Гренвиль. Полагаю, его продали из-за войны.

— Несомненно, несомненно. Либо расплавлено. Очень жаль, очень жаль, — но разочарованным он не выглядел, да и не должен быть. Чаша сэра Гренвиля переливалась через край от успехов. По правде говоря, замок пал гораздо раньше, чем он ожидал, да и Эбенизер Слайт не был так глуп, чтобы убежать вместе с печатью. Сэру Гренвилю передали её в Винчестере, когда он встретился с Эбенизером, вернувшимся в Лондон вместе с сестрой. Теперь у сэра Гренвиля было две печати. И никто, никто не сможет собрать три из четырёх печатей кроме него. Ковенант был его.

Доркас Слайт, конечно, же умрёт. В Винчестере в таверне на Джюэри Стрит, где сэр Гренвиль разговаривал с Эбенизером, он передал молодому человеку предписание, обвиняющее Доркас Слайт в колдовстве и убийстве. Эбенизер, внутренне довольный собой, прочитал заключение.

— Мы могли бы добавить ересь.

— Ересь, милый мальчик? Ты думаешь, в пироге мало слив?

Эбенизер слегка улыбнулся.

— Внутри печати распятие.

— Правда?

Эбенизер показал крошечную серебряную фигурку сэру Гренвиллю.

— Не думаю, что Парламенту это понравится.

— Уверен, что нет, — сэр Гренвиль улыбнулся и налил себе вина. — Но, Эбенизер, меньше всего я хотел бы привлекать внимание к печатям. Да, милый мальчик. Но в любом случае надо распустить слухи, что она католичка. Этого хватит, чтобы настроить Лондон против неё, — он убрал печать святого Матфея в карман. — Ты знаешь, что делать?

Эбенизер кивнул.

— Вначале обвинительный акт, затем Большое Жюри.

— Точно, — сэр Гренвиль кинул лист бумаги на стол. — Обрати внимание на этого человека, Калеб Хигбед. Хороший юрист. Он всё сделает. Отлично! Отлично!

Отличное настроение не покидало его. Победа была за сэром Гренвиллом, а теперь и Лазен Касл был его. За прошлый год он приобрел много земель, но ничто не может сравниться с этим поместьем. Орудия побили его больше, чем он хотел, но Новый дом замечательно уцелел. Вскоре, размышлял Кони, он уйдет в отставку и сможет подумать о более подходящем для себя месте, чем это.

Отставка была возможна, но только после того, как он победоносно завершит своё дело. Победа нагрянула внезапно, замечательно неожиданно. Новости пришли с севера Англии, новости о великой победе Парламента и скоттов над войсками роялистов. Если ветер и дул против короля, то нигде сильнее и холоднее он не дул, как над промозглым Марстон Мур. Великая победа, освободившая север от короля, вскоре приведет, сэр Гренвиль знал, к падению Йорков, а это значит, что царствование Карла быстро усохнет.

Победа, отдых, а Ковенант обеспечит ему достойную старость. Сэр Гренвиль улыбался, проходя внутрь дома, с удовлетворением оглядывая огромную мраморную лестницу. С момента основания Ковенанта он разбогател, но деньги Ковенанта ему ещё требовались. Доход был таким огромным, таким невероятно большим, что никакое количество английских земель не могло заменить его своей рентой. Две печати давали ему поддержку Ковенанта и, хотя он должен поделиться деньгами с Эбенизером, он был, как всегда, уверен, что Эбенизер никогда не узнает полного объема дохода. Он посмотрел на полковника Фуллера.

— Семья уехала?

— Нет, сэр Гренвиль. Не думаю, что они ожидали ваш приезд так быстро.

Сэр Гренвиль хихинул. Он с трудом волочил своё гротескное тело, держась за мраморные перила, вверх по лестнице. Его закрученные как у ангела седые волосы были зачесаны назад, так что он мог смотреть на роспись.

— Итальянская, полковник!

— Что, сэр Гренвиль?

— Итальянская работа, роспись. Очень искусно, очень искусно!

— Да, сэр, — полковник с радостью бы разрешил своим солдатам уничтожить роспись мушкетами, но сэр Гренвиль настрого запретил это.

Сэр Гренвиль сделал передышку на лестничном пролете. У него было отличное настроение. Он посмотрел на своего личного секретаря и охранника в одном лице, шествовавшего за ним.

— Мне придётся жениться, Джон! Лазен Каслу нужна хозяйка, правда? — он засмеялся.

Джон Морз, лучше всех знавших взгляд хозяина на женщин, остановился в изумлении.

— Жениться?

— Тебя это беспокоит? — сэр Гренвиль смеялся. — В доме есть дочь на выданье, правда, полковник?

— Да сэр, Каролина.

— Как ты думаешь, она выйдет за меня? — смех сэра Гренвиля был похож на лай. Его люди никогда не видели его в таком веселом настроении. — Неважно! Неважно! Кому нужна нищая жена? — люди на лестнице засмеялись.

Сэр Гренвиль замахал руками.

— Вперед, вперёд! Veni, vidi, vici! Пришёл, увидел, победил!

Полковник Фуллер, который больше, чем сэр Гренвиль, пришёл, увидел и победил Лазен Касл, пошёл впереди патрона и распахнул дверь в длинную галерею.

— Сэр Гренвиль?

— А! Галерея. Я так много слышал о ней, — он прошёл внутрь. — Вы кто?

Леди Маргарет, занятая шитьем, сидя у окна, нахмурилась при вторжении.

— Кони?

Сэр Гренвиль хихикнул.

— Вы узнали меня? Цена славы. Полагаю, вы леди Маргарет Лазендер? Разве не принято вставать, когда в комнату входит хозяин дома?

Леди Маргарет, которая увидела жабоподобное лицо сэра Гренивлля уже в саду, и заставившая себя сидеть спокойно за работой возле окна, не ответила. Она клала аккуратные стежки в лавровый венок вокруг короны, которую вышивала для украшения портьеры.

— Сэр Гренвиль? — граф Флитский, ждавший в глубине комнаты, вышел вперёд.

— Милорд! Какой сюрприз увидеть вас здесь!

— Это дом родителей моей жены, сэр Гренвиль.

— Конечно, конечно, — сэр Гренвиль взглянул на роспись на потолке. — Как красиво! Очень красиво! — он резко повернулся к Флитскому. — Милорд! Вы должны быть очень рады новостям с севера. Замечательное провидение Господа.

Леди Маргарет презрительно фыркнула. Граф Флитский кивнул.

— Да, сэр.

Сэр Гренвиль засмеялся. Он важно прошелся по комнате, рассматривая внутреннее убранство.

— Бог действительно благословляет наше общее дело, милорд. Богато благословляет, — он остановился перед камином, повернувшись лицом к комнате. — Я сам отложил свой приезд. Я подумал, что целесообразней вначале навестить графа Эссекса. Он скучает по вас, милорд.

Граф Флитский был вынужден поворачиваться следом за передвижениями Кони.

— Я скоро вернусь к своим обязанностям, сэр Гренвиль.

— Никогда в этом не сомневался, милорд, никогда не сомневался. Можно спросить, какое счастливое обстоятельство привело вас в мой дом?

Граф Флитский нахмурился. Он едва знал сэра Гренвиля Кони, хотя имя было ему знакомо. Он знал, что сэр Гренвиль входил в состав Комитета Обоих королевств, Комитета Англии и Шотландии, который эффективно правил в отличие от короля. Граф в некотором роде благоговел перед этим маленьким тучным мужчиной. Сэр Гренвиль олицетворял власть, власть, которая завоевывала земли.

— Я приехал, сэр, ради своей тещи.

— Вы приехали ради неё? А почему она все ещё здесь?

Леди Маргарет сидела спиной к Кони. Она не шелохнулась.

Граф Флитский снова нахмурился.

— Её сын болен, сэр Гренвиль.

— Болен?

— Ранен.

— А! Вы хотите сказать, что юноша сражался против нас, милорд! — сэр Гренвиль покачал головой.

— Полагаю, он пленник?

— Он слишком болен, чтобы быть пленником, сэр.

Сэр Гренвиль улыбнулся. Он с нетерпением ждал этого момента. Он специально отсрочил свой приезд сюда, поехав вначале к графу Эссекскому, командиру армии, пытающейся очистить запад от роялистских войск. Теперь, когда неприятная работа была сделана, сэр Гренвиль собирался получить удовольствие. Неделя в Лазене сулила приятную перспективу, время для увеличения ренты и пересчитывания состояния новой собственности. Его жабьи глаза широко смотрели на графа Флисткого.

— Разве это хоспис, милорд? Или я должен оказывать милость своим врагам?

Граф был изумлён.

— Это был его дом, сэр Гренвиль. А больной в тяжёлом состоянии, его нельзя перевозить.

— Нельзя? Нельзя? Разве не говорили, что тиранство короля нельзя изменить, но они ошиблись, — он небрежно помахал рукой. — Увозите его! Сегодня же! Немедленно! Я требую, чтобы вся семья покинула дом, вы поняли? Покинула!

Леди Маргарет, наконец, шевельнулась. Она отложила шитье в сторону, встала и спокойно подошла к сэру Гренвилю. Встала напротив него, заставив его смотреть на неё снизу вверх.

— Мой сын, сэр Гренвиль, умрёт во время переезда. Это мнение врача.

Он улыбнулся.

— Я никогда не полагался на мнение врачей в этих вопросах.

— Но мой сын умрёт.

— Это будет для него уроком не сражаться против Парламента, — она улыбнулся снова. — Полагаю, он был в розыске в Лондоне за предательство. Его смерть, леди Маргарет, только избавит от работы палача.

— Вы не можете заставить нас уехать. Мой сын умрёт.

— Я не могу! Я не могу! — сэр Гренвиль засмеялся. — Леди Маргарет, это мой дом, а не ваш. Вы можете остаться в качестве посудомойки или швеи, но ваш сын уедет. И немедленно.

— Тогда он умрёт.

— Ну и пусть!

Она ударила его по щеке. Быстрый сильный шлепок ладонью эхом, как пистолетный выстрел, разнесся по длинной галерее. Сэр Гренвиль с искаженным от ярости лицом замахнулся рукой, но граф Флитский быстро выступил вперёд, наполовину вытащив меч из ножен.

— Сэр Гренвиль!

Охранник Кони был потрясен увиденным. Сэр Гренвиль медленно опустил руку.

— Убирайтесь сию секунду из моего дома, леди Маргарет, вы и вся ваша семья, и не смейте ничего брать из него, слышите? Ничего, кроме своей одежды. Ничего! — он повернулся к Фуллеру. — У них есть один час!

— Да, сэр.

Сэр Гренвиль откатился назад. Он со злостью посмотрел на графа Флитского.

— И вы, милорд, находитесь в доме врага. Я слышал, вы хотели узнать о судьбе Доркас Слайт?

Граф Флитский, поражённый, что его просьба так широко известна, кивнул.

Сэр Гренвиль засмеялся.

— Она скоро умрёт, если уже не умерла. Либо будет повешена как ведьма, либо сожжена как убийца своего мужа, — он улыбнулся. — Она была моим врагом, милорд, и думаю, вы теперь тоже. Убирайтесь.

Леди Маргарет не оглянулась. Она, Каролина и Анна ехали в дорожном дилижансе графа Флитского вместе с Тоби. Он лежал на скамье, постанывая. Полковник Вашингтон, с перевязанными до сих пор глазами сидел на сиденье для конюха снаружи. Слуги, которых леди Маргарет попросила сопровождать их, шли позади дилижанса. Они обошли стороной развалины сторожевых ворот и взбирались по склонам северных холмов, на которых паслись овцы сэра Гренвиля.

Леди Маргарет держала сына за руку и с жуткой болью внутри осознавала, что её враги победили. Она потеряла все. Мужа, дом. В сыне едва теплилась жизнь, дочери молча сидели рядом с ней. Преподобный Перилли поравнялся с повозкой верхом на своей старой кляче. Она улыбнулась ему из окна, понимая, что ему, также как и ей, некуда идти.

Каролина зашмыгала носом. Леди Маргарет нахмурившись, посмотрела на неё.

— Успокойся, дитя. Не нужно слез.

— Но, мама…

— Никаких «но, мама», — леди Маргарет слышала, как Джеймс Райт подгонял лошадей вверх по склонам вдоль поросших ольхами берегов реки. — Мы вернемся, Каролина. Не сомневайся. Мы обязательно вернемся. Она сжала руку сына, как будто хотела влить в Тоби всю свою огромную силу. — Мы будем плясать на могиле этого человека. Мы вернемся.

20

Солнечный свет почти ослепил Смолевку. Она вскрикнула, споткнувшись, ничего не видя от яркого света, и один из солдат, ведущих её, ударил Смолевку.

— Вставай! Пошли!

Они привели её в маленький каменный зал. Июльское солнце нагрело это помещение, но оно не помогало ей согреться. Её волосы потускнели от грязи, и на них все ещё оставались пятна крови Скэммелла. Она жутко исхудала. Кожа стала шершавой и неприятной, а все тело покрывали блохи и вши.

Солдаты привели её, но не сказали зачем. Она прислонилась к каменной стене и увидела грязные полосы вокруг запястий. Она потерла запястья, сплевывая на них, но, видя бесполезность своих усилий, расплакалась. Солдат рыкнул.

— Тихо, женщина.

Она слышала голоса, гул голосов как в церкви перед службой. Солдаты тихо переговаривались между собой. Один из них в руках держал свернутую петлей веревку.

Дверь открылась, солдаты напряглись, и чей-то голос что-то крикнул. Смолевку взяли за локоть, толкнули вперёд, и у неё создалось впечатление, что она попала в помещение, битком забитое людьми. Когда она появилась, по комнате пробежал вздох.

Её подвели к единственному стоящему в центре комнаты стулу, усадили на него, и один солдат вывернул ей руки за спинку и привязал к стулу. Она пыталась сопротивляться, но это было бесполезно. Она всхлипывала.

— Доркас Слайт?

Она закрыла глаза, пытаясь успокоиться. Толпа позади неё возбужденно гудела.

— Тихо! — шум постепенно утих. — Доркас Слайт?

Голос заставил её открыть глаза. На неё смотрели пять мужчин, сидя за длинным столом, покрытым зеленой скатертью, свет из окна позади них затенял лица. Она заморгала.

Человек, сидящий посередине, заговорил снова. Голос у него был добрым.

— Ваше имя — Доркас Слайт? Думаю, что да, — у него было приятное лицо, и он был не очень старым.

Она все ещё молчала. Мужчина посмотрел вправо от Смолевки.

— Это Доркас Скэммелл?

— Да, сэр. Преподобный Преданный-До-Смерти, сидевший за маленьким столом вместе с другим священником, приподнялся со стула, когда понял, что вопрос задают ему.

Человек за длинным столом посмотрел в другую сторону.

— Запишите её ответ как «да».

Слева от Смолевки сидели два клерка, с руками, перепачканными чернилами. Перья заскрипели.

Мужчина снова посмотрел на Смолевку.

— Передо мной стоит мной задача объяснить вам, что происходит. Меня зовут Калеб Хигбед и я юрист. Мои компаньоны также юристы, — он показал на людей, сидящих вместе с ним за столом. — Перед вами не суд, миссис Скэммелл, в действительности это даже не может быть судом! — он говорил, словно предлагая ребенку кусочек засахаренного фрукта. — Сегодня, миссис Скэммелл, мы зададим вам несколько вопросов. Мы — судейская коллегия, и цель коллегии составить обвинение, которое мы передадим Большому Жюри, и именно Большое Жюри решит, предстанете ли вы перед судом. Вы понимаете? — он говорил в такой доверительной манере, заботливо наклонившись вперёд, что Смолевка кивнула. Хигбед откинулся назад, продолжая улыбаться.

— Хорошо! Хорошо! Я вижу, вас обвиняют в колдовстве, и поэтому вас будут допрашивать священники. Именно так мы делаем всегда при колдовстве, — он снова улыбнулся, несколько примирительно. — И вот почему мы связали вам руки. Мы не хотим, чтобы вы улетели на метле, — он шаловливо поднял брови. — Хорошо! Хорошо! Ну, а теперь перейдем к делу, все мы занятые люди, действительно занятые, поэтому не думаю, что должны тратить время впустую, — он придвинул к себе бумаги. — Согласны обсудить два обвинения сразу? Колдовство и убийство? Кажется, они объединены.

Юристы закивали головами. Двое нацепили очки, чтобы ознакомиться с бумагами. Толпа за спиной Смолевки загудела.

Калеб Хигбед посмотрел на девушку, по-доброму улыбаясь ей.

— Мы начинаем, миссис Скэммелл. Вы хорошо меня слышите?

Она кивнула.

— Вы будете говорить, миссис Скэммелл? Очень важно, чтобы клерки слышали вас, — он сказал это, как будто извиняясь за то, что он беспокоит Смолевку таким неуместным способом.

Она кивнула:

— Да, — звук был похож на карканье, поэтому она прочистила горло, сглотнула и снова попробовала. — Я вас слышу.

— Отлично! Отлично! — Калеб Хигбед посмотрел на священников. — Мистер Паллей? Думаю, начать хотели бы вы. Пожалуйста, начинайте. И говорите, пожалуйста, громче.

Преподобный Паллей, сердитый, лысый мужчина, встал и прошёл на свободное место перед Смолевкой. Сцепил перед собой руки. Когда он начал говорить, голос у него был глубокий и сильный.

— Нужно ли нам искать наставления Господа?

Паллей гудел о Боге не меньше десяти минут, молясь, чтобы раскрылась правда, чтобы зло было побеждено, а коллегия эхом отзывалась аминями и хвалами. Когда Паллей закончил, он выкрикнул своё аминь и без паузы резко повернулся к Смолевке и закричал на неё:

— Когда ты первый раз начала колдовать?

Она уставилась на него в страхе и изумлении. Почувствовала, как слезы набегают на глаза. Паллей наклонился к ней вперёд с перекошенным от злости лицом и проревел свой вопрос. Слюна брызгала ей в лицо. Он подождал секунд десять и вытянул руку в сторону клерков.

— Запишите, что эта ведьма отказывается отвечать.

Он уставился на неё, сложив руки и качаясь взад-вперёд на носках больших черных туфель.

— Женщина! — голос звучал как из глубин земли. — Для тебя будет лучше, если ты сознаешься. Ты ведьма?

— Нет! — вызывающе закричала она. — Нет!

— Ха! — он повернулся к юристам с ликующим лицом. — Дьявол защищает себя, джентльмены! Видите! Она отрицает, а значит, в ней говорит дьявол!

При этой неоспоримой логике из зала послышалось одобрительное гудение. Клерки застрочили в своих закручивающихся бумажках.

Казалось, что обязанностью преподобного Паллея было извлечь признание, чтобы поберечь коллегию от дальнейших слушаний. Он угрожал ей камерой пыток, кричал на неё, издевался над ней, но она неизменно повторяла своё «нет». На каждое «нет» Паллей внимательно указывал, что это дополнительное доказательство её вины, и, хотя Калеб Хигбед притворялся сочувствующим, тем не менее, он думал, что благоразумней представить дальнейшие доказательства. Не добившись успеха, преподобный Паллей вернулся за стол, за которым сидел, молча наблюдая, Преданный-До-Смерти Херви.

Калеб Хигбед сокрушенно покачал головой.

— Но у нас нет простого опровержения, правда?

Юристы согласились, и Хигбед посмотрел на Смолевку.

— Мы должны полагаться на чистую правду, миссис Скэммелл, вы понимаете это? Иначе нам придётся добраться до правды через боль. Надеюсь, это не понадобится. Уверен, что не понадобится. Пока, — он вернулся к бумагам. — Возможно, мы сможем установить несколько фактов. Думаю, да. Есть ли в зале Хозяйка Бэггилай?

Хозяйка была, один из солдат вынес вперёд стул. Так как Хозяйка не обвинялась в колдовстве, считалось, что юристы могут без опаски задавать ей вопросы сами. Хигбед улыбнулся ей.

— Правда, что вы знали миссис Скэммелл много лет?

— Да, сэр, с тех пор как она научилась ходить.

— Так долго? Хорошо, хорошо! Возможно, вы расскажете нам о ней?

Коллегии был прочитан длинный перечень злобных умыслов, сдобренный многократными повторениями. Усердно скребли перья. Детское своенравие Смолевки, её характер и все малейшие непослушания теперь были представлены как доказательство дьявола. Калеб Хигбед подсказывал ей, перья дублировали работу ангела-хранителя, и затем рассказ перешел ко времени свадьбы с Сэмюэлом Скэммеллом.

— Она дала согласие на этот брак?

Хозяйка, почти полностью спрятав красное лицо под новым капором, посмотрела на Смолевку и снова на юристов.

— Да, сэр. Ей повезло. Хороший человек, был хорошим человеком, лучше, чем она заслуживает. Она сказала, что согласна, сэр, но потом отказалась. О, Боже!

— Что случилось?

— Она сбежала, сэр. Сбежала! Одетая как развратница, сэр! В Лондон. И это в то время, когда должна горевать по своему бедному отцу, сэр. Упокой Господь его душу.

Но это была прелюдия к главной теме Хозяйки, тема, которую она замечательно разукрашивала, когда сама её рассказывала. Видно, что её хорошо подготовили, потому что она сообщила, что свадьба проходила в законные часы между восходом и полуднем, но заявила, что Сэмюэл Скэммелл проводил обряд церемонии в своём доме возле Темзы.

— Визжала она и рыдала, сэр, звала дьявола! Звала дьявола, клянусь своим именем! И он явился, сэр! Явился! — она сделала паузу, давая возможность почувствовать весь ужас. — Волосы пылают, сэр, вокруг огонь, и меч в руках. Он забрал её, сэр, прямо в огонь, а она осталась невредима. Невредима!

Калеб Хигбед покачал головой в удивлении.

— Вы говорите, дом был заперт?

— Да, сэр. Но он вошёл! А запах, сэр! Ох, этот запах. Пока я живу, сэр, я не забуду его. Этот запах серы, прямо как говорится в хороших книжках, сэр, а затем в комнате появился Князь тьмы, сэр, прямо в комнате! Убивая, сэр, и пылая, а она смеялась! — пальцем ткнула в сторону Смолевки. — Смеялась. А этот бедный преподобный Булсби, сэр, вам бы увидеть этого бедного пожилого джентльмена, сэр…

Калеб Хигбед поднял руку. Он догадался, что «Булсби» — это Мистер Умеренность Болсби, имя которого не придаст блеска судебному преследованию.

— Это для вас наверняка было ужасно, Хозяйка, очень ужасно. Стакан воды?

— Да, пожалуйста, сэр.

По залу прошелестел шепот, пока несли стакан воды для Хозяйки. Один из юристов снял очки и уставился на Смолевку, медленно качая головой.

Допрос дошёл до дня смерти Скэммелла. Хозяйка рассказала, как тело лежало в луже крови, и что Смолевка была наедине с ним. Рассказывая это, она печально качала головой.

— Большой человек был, сэр, и добрый, — она засопела. — Слуга Господа, сэр. Только утром молился с нами, да, сэр. Облёкся в свои доспехи, сэр и пошёл сражаться. И в момент победы, сэр, он был сражён! Сражён! Я нашла их, сэр, его и её, смотрела на неё и думала, какая она костлявая и не могла понять, как такая костлявая девчонка смогла убить солдата милорда, сэр, в этих доспехах, если только в ней нет другой силы. Я думала об этом, сэр, и вспомнила, что за ней приходил дьявол, с пылающей головой, и поняла! Поняла! Я вспомнила всю испорченную ветчину, скиснувшее молоко, вспомнила смерть её бедной дорогой матери и внезапную смерть её отца, подумала об искривленной ноге её бедного дорогого братца и поняла, сэр! Я упала на колени прямо там, упала и благодарила Господа, что он пощадил меня. Она ведьма!

Толпа зашумела. Юристы молчали. Только перья скрипели.

— Вы видели знак ведьмы?

— Да, сэр, да. Так четко как нос на её лице! Я видела, сэр. Господь свидетель.

Не было необходимости призывать в свидетели Бога, если рядом находился преподобный Преданный-До-Смерти Херви. Пришёл его час. Хозяйке помогли вернуться на своё место в зале и Хигбед молча указал Херви встать. Народ в зале затих, шокированный историей, которую только что услышали, и в этой тишине преподобный Преданный-До-Смерти Херви выскользнул из-за стола и начал медленно ходить взад-вперёд перед юристами. Несколько секунд казалось, что он вообще не будет говорить, но тут он внезапно дёрнул головой, остановился и посмотрел на собравшихся позади Смолевки.

— Всем нам очень печально, сильно и многократно печально, что эта девушка, которую я причислял к своей пастве, оказалась слугой нашего врага. И врага неземного! Да! Она порождение дьявола. Да! Она среди нас как свирепый тигр! Дьявол! Люцифер! Аполлион! Вельзевул! Сатана! — он остановился, уставившись в зал. Голос стал тише, опустился почти до шепота. Два клерка перестали писать. — Он был в эдемском саду, братья и сестры, и когда мы в нашей стране пытаемся вырастить новый сад, небесное царство, он вернулся! Да! Дьявол! — он театрально указал пальцем на Смолевку. — Доркас! У тебя был фамильяр?

Она промолчала. Кадык Преданного-До-Смерти скользнул вниз по горлу, когда он покачал головой.

— Её вынуждают молчать, братия, потому что в ней нет правды. Он снова печально покачал головой, сделал два шага по залу и остановился. — В комнате, где мы нашли тело её доброго мужа, в этой же комнате, братия, была кошка. Мертвая кошка. По моему убеждению, никто, кроме всемогущего Бога, не может выжать из этой несчастной женщины признание своего порока, что эта кошка, эта мертвая кошка была фамильяром Доркас Скэммелл. Он вздохнул.

— Вы слышали, все слышали? — теперь он провёл пальцем по кругу, охватывая юристов за столом. — Вы слышали, как Хозяйка была озадачена, что такая худая девушка, не обладая никакой силой, могла победить вооружённого мужчину в расцвете лет. Но это не она, братия, не она! Он наклонился вперёд к залу. — Это сделал дьявол! Дьявол! Поскольку он вручил ей фамильяра. Мое убеждение, моё благочестивое убеждение, что это кошка по её приказу разорвала горло нашему почившему брату. Братия! Неизведанны деяния дьявола. Брат Скэммелл, призванный Богом, убил напавшую на него кошку, таким образом, оставил ведьму беспомощной, но, выиграв битву с кошкой, он потерял и свою жизнь, — для эффекта он сделал паузу, и в этой тишине Калеб Хигбед, прочистив горло, сказал мягким дружелюбным тоном:

— Преподобный Херви! Наша обязанность предоставить Большому Жюри полное обвинение, людям, не так осведомлённым в демонологии, как вы. Не могли бы вы поподробнее объяснить, кто такой «фамильяр»?

— Конечно, — преподобный Преданный-До-Смерти снова начал ходить взад-вперёд, нахмурившись, чтобы придать своей лекции более весомую академическую значимость. — Ведьмы, джент