Беовульф (fb2)


Настройки текста:



Андрей Мартьянов Беовульф

Автор искренне благодарит Виктора Беньковского и Елену Хаецкую за использованные в романе уникальные материалы и разработки по эпохе Тёмных Веков.


Множество мудрых — спасение миру, и царь разумный — благосостояние народа.

Премудрость Соломона, 6:26

Мир уже стареет, пламя мудрости в нас едва тлеет, и сегодня не найдётся уже никого, кто мог бы сравниться с писателями прошлого. В меру грубого и недалёкого разумения здесь изложено то, что удалось почерпнуть в старых книгах, причём сделано это с краткостью, и ежели кто-либо, читающий это, сомневается, то он может обратиться к написанному и тогда обнаружит, что всё изложенное соответствует истине.

«Хроника Фредегара», середина VII века

Глава первая

В которой король Хлодвиг побеждает в битве с алеманами, о том, почему так произошло, и о истории Северина Магнуса Валента

Февраль 496 года по Р. X.

Арденны, неподалёку от крепости Стэнэ


— Мы многому научили их, не правда ли, Северин?

Поименованный Северином худенький бледный юнец шмыгнул носом, хмуро взглянул на своего покровителя и утвердительно кивнул. Да, мол, научили. Очень многому.

— Когда-то галлы и бритты тоже носили звериные шкуры, — меланхолично продолжал величественный старец, восседавший в высоком кавалерийском седле римского образца. — Но через пятьдесят лет после завоеваний Августа и установления императорской власти дикари обрели вкус к тонким тканям и драгоценностям, начали посещать построенные нами термы, принялись изучать трактаты великих философов древности и в конце концов стали римлянами… Как полагаешь, Северин, франки сумеют повторить опыт своих предшественников?

— Не знаю, ваше преподобие.

— Вот и я не знаю… Смотри, смотри, выдвигается когорта Теодоберта! Кажется, начинается!

Внизу, под укрытым жёстким снегом огромным холмом, обозначилось движение. Уверенно держащие строй франки медленно пошли вперёд. Конница пока стояла на возвышенностях, синий вымпел короля с золотой пчёлкой — родовой эмблемой короля Хловиса — полоскался на ледяном ветру совсем рядом, в сотне шагов. Всхрапывали и беспокоились лошади, чувствовавшие близость сражения.

— Боюсь одного, — продолжил седой, — если варвары прорвут наш центр, кавалерии придётся атаковать вниз по склону, а это недопустимо по любым законам военного искусства. Нет сомнений, король решит обойти алеманов с фланга, нельзя жертвовать конницей! У Хловиса две тысячи всадников и девять тысяч пеших, у рикса Гебериха — больше двадцати тысяч, однако алеманы не владеют римской тактикой, предпочитают нападать толпой… Остаётся надеяться на то, что Хловис знает, что делает.

— Рикс сикамбров — великий воин, — сипло ответил замёрзший Северин. — Десять лет король не знал поражений!

— Неубедительный аргумент, сын мой. На одиннадцатый год всё может измениться. Варваров слишком много, надеяться на помощь бургундов мы не можем, братья королевы Хродехильды отказали в помощи.

— Это очень скверно, епископ…

Облачённый в старинный римский доспех высокий старикан с коротко стриженными седыми волосами и орлиным профилем действительно был епископом Реймса, Лугдунской Галлии, Бельгики и Нижней Германии[1] — несуществующих провинций несуществующей Западной Римской империи и единственным князем Церкви, получившим кафедру в самом сердце языческого королевства франков. Нового, родившегося совсем недавно государства, управляемого риксом Хловисом, коего сами германцы именовали на свой лад — Хлодвигом, сыном Хильдерика, сына Меровея.

Ремигий Ланский, умный и образованный римлянин, сумел расположить к себе варварского короля и со временем превратился в его советника — тем и объяснялось присутствие кафолического епископа и его племянника, юного картулярия[2] реймсского диоцеза Северина Магнуса Валента, на поле боя в предгорьях сумрачного Арденнского хребта.

Уходящая зима выдалась тяжёлой — прошлогодний неурожай в Гельвеции и за Рейном заставил племена остроготов сняться с занятых ими земель и пойти на запад, готы ударили по алеманам, алеманы начали теснить рипурианских франков, перешли Арденны и поставили под угрозу существование королевства Хловиса.

Если не остановить войско Гебериха, предводителя голодных и обозлённых варваров, нежданные гости ураганом пройдут от гор до Британского пролива, уничтожая всё на своём пути. Молодое государство исчезнет. Хловис, вождь решительный и воинственный, за две седмицы собрал войско и выступил навстречу многочисленному врагу — победить или умереть.

Епископ Ремигий отправился в поход вместе с королём: Рим, теперь управляемый не Императорами, а Папой, сделал на Хловиса чересчур большую ставку…

Диспозицию выбирал лично король: алеманы двигались с юго-востока, с гор, следовательно часть пехоты сикамбров останется на возвышенностях, крупный отряд, названный Ремигием по римскому образцу «когортой», атакует германцев в долине, а затем начнёт отступать, заманивая неприятеля в ловушку.

Конница попытается выйти в тыл или во фланг варваров, и тогда Геберих окажется в тисках, между наковальней щитников и молотом кавалерии. Франки-сикамбры, десятилетиями общавшиеся с римлянами и воевавшие на стороне Империи против гуннов, давно переняли главнейшие постулаты военной науки Рима и внимательно прислушивались к рекомендациям советников, наподобие епископа Ремигия.

Хловис вполне мог надеяться на победу, пускай войско алеманов и превосходило франков числом почти вдвое…

День выдался хмурый. Над холмами висели тяжёлые серые тучи, ветер пробирал до костей, перед рассветом началась метель, закончившаяся только когда войско построилось к битве — алеманы подошли на расстояние двадцати лучных перестрелов и не собирались останавливаться, рассчитывая смести противника до наступления ранних зимних сумерек.

Поутру Ремигий отслужил мессу прямиком в своём шатре, заодно игравшем роль походного храма — из прихожан был только Северин, единственный (кроме, ясное дело, самого епископа) кафолик на многие лиги вокруг. Хловис не зашёл даже из вежливости, но Ремигий обоснованно полагал, что данное понятие королю франков почти неизвестно.

Впрочем, Хловис не возражал против христианского богослужения — будет очень неплохо, если кроме Вотана, Доннара и Бальдра ему поможет и «Бог ромеев». Зато лупоглазые хари деревянных идолищ, которых рикс непременно брал с собой в дальний поход, были жирно измазаны мёдом и жертвенной кровью — истуканов вчера установили в центре лагеря. Ремигий не возражал: древние боги франков доселе обладали немалой силой, забывать о которой было бы неосмотрительно.

Волшебство дохристианского мира неохотно уступает свои позиции, оно живо и действенно — эту истину епископ знал столь же твёрдо, как и молитву «Верую».

Ничего, о сделанном богами выборе станет известно ещё до заката. Если алеманов не остановят, слабо укреплённая столица Хловиса Суасон может быть осаждена через десять дней, затем настанет очередь Дурокарторума-Реймса, Шалона и Лютеции, которую франки начали именовать по-своему — Париж…

Бежать некуда: в Бургундии правит жестокий рикс Гундобат, а южное Толозское королевство, основанное на землях бывшей Нарбоннской Галлии, принадлежит готам-арианам, не испытывающим к северным соседям-язычникам нежных чувств! Остаётся лишь с огорчением вспомнить о бесконечных пространствах имперского Рима, от Геркулесовых столпов до Сирии и Персии — какие возможности для манёвра! Это вам не десяток крошечных варварских государств, отчаянно борющихся за существование с накатывающими из-за Рейна новыми и новыми волнами германцев и словинов!

Над лесистыми холмами прокатился слитный низкий рёв — пехота Теодоберта, королевского управителя-мажордома, ударила по неровному строю алеманов и почти сразу разорвала его надвое, медленно оттесняя варваров к руслу замёрзшей реки.

Начало хорошее.

Ремигий вынул из седельной сумы мягкий войлочный подшлемник, надел на голову и застегнул пряжку ремешка. Северин передал его преподобию богатый шлем медиоланской работы. Епископ окончательно исчез, заместившись римским военачальником, невероятно похожим на легендарного Цезаря, разве что вместо привычного гладия или варварского длинного клинка на поясе Ремигия красовалась металлическая булава — оружие священника.

«Мальчишка боится, — отстранённо подумал Ремигий, заметив, насколько побледнел племянник. — Смертно боится. Ничего, пускай привыкает и уповает на милость Господа…»

Сражение быстро разгоралось, вовлекая в свою гибельную пучину новые отряды алеманов и франков. Полторы тысячи королевских всадников, элита войска Хловиса, начали уходить на север. Между прочим, командовал кавалерией Алетий, римский патриций и отдалённый родственник прежнего владыки Суасона Сиагрия, побеждённого франками полное десятилетие назад: на землях бывшей имперской провинции Хлодвиг и создал своё королевство.

Замысел Алетия был прост и понятен: оставив резерв на холмах, тяжеловооружённые конники спустятся в долину, и стальной серп обрушится на правый фланг германцев — Теодоберт, как и было условлено, начал отступать, алеманы почувствовали силу и погнали противника к возвышенностям. Впрочем, назвать отступление мажордома «бегством» никак нельзя — медленный уверенный отход в полном соответствии с боевыми традициями римской армии. Да, прав был Ремигий — варвары быстро учатся!

Северин покосился на группу всадников, стоявшую неподалёку. Король и пятеро военных вождей выехали чуть вперёд, наблюдая за ходом битвы. Длинные, до пояса, волосы Хловиса вились по ветру, напоминая струи расплавленного золота — рикс твёрдо верил, что волосы являются его главным сокровищем, ибо в них сокрыта божественная сила, дарованная его знаменитому деду, Меровею.

Король был очень высок, полные четыре с половиной локтя, а потому даже крупный иберийский конь гнедой масти рядом с Хловисом выглядел невзрачной гуннской лошадкой. Всем иным доспехам франк предпочитал кольчугу двойного плетения: вещь немыслимо дорогая, делают такие только в Италии и в Массилии, на побережье, но Ремигий, знающий вкусы Хловиса, прошлым годом сделал государю подарок — нарочно заказывал в Равенне и шесть месяцев ждал, когда кольчугу доставят через Альпы в отдалённый Суасон!

— Этого ещё недоставало! — Епископ привстал на стременах и вытянул руку. — Северин, гляди! У них тоже есть конница! Откуда? Алеманы давно сожрали всех своих лошадей!

Всадники германцев, ранее скрытые в лесу, ринулись наперехват кавалерии франков — их оказалось много, гораздо больше, чем можно было предположить! На первый взгляд, около тысячи, возможно чуть больше. Две лавы с грохотом сшиблись, теперь в долине безымянной речки кипело сразу два отдельных боя — конный и пеший, что решительно противоречило любым правилам тактики!

Ремигий нахмурился, ожидая новых сюрпризов, припасённых алеманами. Епископ стократно убеждал Хловиса, что армия без разведывательных отрядов — это хищник без глаз! Однако король надеялся на истинно варварскую удачу, сопутствующую ему с молодости, и расположение своих богов, а некоторые римские выдумки принимал со снисходительной иронией: если всех людей разослать в секреты и дозоры, кто биться будет? Теперь, похоже, эдакое небрежение окажется чревато крайне неприятными последствиями!

Тем временем Геберих послал в бой резервы — Теодоберта окружили с трёх сторон, когорта ощетинилась пиками, отбрасывая наседающих варваров. Конница прорваться не сумела, крепко увязнув в сражении с германцами.

Положение малоприятное, но небезнадёжное — основная часть пехоты франков по-прежнему стоит на высотах, и опрокинуть её будет крайне сложно! Главное, чтобы мажордом добрался до своих с минимальными потерями и отошёл на вторую линию — кратко отдохнуть и перестроиться.

Северин неожиданно ойкнул и едва не задохнулся — холодный горный воздух внезапно стал обжигающе ледяным, не вдохнуть! Разлился странный запах, будто во время грозы, по краю плаща молодого картулярия пробежали бело-голубые искорки. Спокойный длинноухий мул Северина забеспокоился и начал крупно вздрагивать, кобыла епископа тонко заржала, испуганно присев на круп.

Спустя мгновение над холмами грянуло.

— Колдовство, — с трудом выдавил Северин. — Ваше преподобие!..

— Вижу, — сквозь зубы процедил Ремигий. — И да поможет нам Господь!

* * *

…Молодой родственник епископа приехал в Суасон прошлым летом, к празднику Успения Богородицы. Северин преодолел долгий и трудный путь — морем из Салерно в Массилию, а затем по старым римским дорогам на север, через Трансальпинскую Галлию, Бургундию, Лугдун и Дижон, под тёплое крыло родного брата матушки, епископа Ремигия, фаворита и полномочного легата Его Святейшества Папы Геласия I. Ремигия из Лана, владыки одной из самых обширных епархий, раскинувшейся на землях от седого Рейна до Гесперийского моря…[3]

Расчёт достопочтенной вдовы консула Сидония Валента, три года тому сложившего голову в битве при Равенне, был проще таблиц Пифагора. Как истинная природная римлянка, ведущая родословие едва ли не от Ромула с Ремом, госпожа Корнелия Альбина, благоразумно сочла, что получивший классическое образование отпрыск непременно обязан начать служение Империи в отдалённой провинции, как это повелось спокон веку во всех патрицианских семьях. То, что Император ныне держит престол в Константинополе — дело десятое. Что бы ни утверждали злые языки, Рим вечен, а нынешний король Италии Теодорих-гот признал себя вассалом цезаря!

Однако вот ведь какая незадача: к достойной мужчины из древнего рода военной службе Северин решительно непригоден! Худющий, ростом невеликий, силой обделён — иные в четырнадцать лет через добрые полдесятка сражений прошли, женятся и детишек заводят, а этот отсиживает долгие дни в скриптории и решительно ничем, кроме многоучёных трактатов, не интересуется. Рядом с лучшим другом и сверстником, Гаем Метеллом, Северин выглядит совершеннейшим замухрышкой — сколько раз здоровенный мускулистый Гай заступался за своего худосочного приятеля в драках, и не сосчитаешь…

Как же поступить? Госпожа Корнелия была очень умной женщиной, трезво оценивающей ситуацию и способной заглянуть в будущее. Она отлично понимала, что в Империи нарождается новая могучая сила — Папство.

Пускай король Теодерих исповедует запретное в Константинополе лжеучение Ария, пусть наводнившие Италию варвары не признают Триединства Божия и относятся к кафоликам с подозрением, но Papa et Pontifex, наместник апостола Петра на грешной Земле на глазах набирает силу. Теперь уже Церковь, а не Император, начинает объединять захваченные германцами провинции Рима, она сосредотачивает в своих руках колоссальные богатства, к словам Папы прислушивается и король в Равенне, и цезарь в Константинополе! Идеологию Имперского Рима, скреплявшую великое здание тысячелетнего государства, постепенно заменяет более прочный раствор — Истинная Вера.

Решено. Северин будет служить на церковном поприще. Пристроить мальчика в курию не получится — слишком молод. Для того чтобы подняться на сияющие вершины, Северину необходим жизненный опыт и покровительство одного из Князей Церкви. Не справится — что ж, древний род Валентов прервётся, на смену придут более сильные и мудрые.

…Корнелия отмела последние сомнения, взяла лист лучшего пергамента, обмакнула стило в чернила из краски осьминога, быстро составила письмо старшему брату, положила свиток в медный тубус, закрутила крышечку и позвала доверенного раба — Эрзариха, лангобарда родом.

Могуч был Эрзарих, сын Рекилы. Настолько могуч, что Корнелия, перед взором которой на мгновение встал невзрачный образ собственного дитяти, поморщилась. Думать о том, что римляне выродились и великий народ уже никогда не возродится, госпоже не хотелось. Рим вечен, Рим вечен — это неоспоримая истина! Мы никогда не исчезнем!

В семье Валентов к рабам всегда относились как к домочадцам, почти как к родственникам, разница только в статусе — «свободный» и «несвободный». Среди прислуги хватало варваров — Теодерих взял много пленных при Равенне, цены на невольничьих рынках Рима и Салерно упали.

Корнелия Альбина была христианкой, пусть и не самой ревностной, способной на мелкие и (пореже) крупные грешки, а из всех заповедей прежде всего чтила наиглавнейшую — «Поступай с людьми так, как хочешь, чтобы люди поступали с тобой». В других догматах хозяйка разбиралась слабо, но одной-единственной навсегда затверженной истины вполне хватало для того, чтобы Корнелия слыла «доброй госпожой».

— Поедешь на север, Эрзарих, — тихо сказала Корнелия. — К моему брату. Отвезёшь письмо. Соберись к завтрашнему утру.

— Зачем ты меня прогоняешь, хозяйка? — искренне, как и все варвары, возмутился лангобард. Он говорил на латинском почти без акцента, научился всего за три года! — Что я сделал неправильно? В чём я виноват?

— Ни в чём. Речь идёт о будущем молодого хозяина.

— Его кто-то хочет убить? — Эрзарих сдвинул соломенные брови, а широченная ладонь машинально легла на рукоять висящего на поясе ножа. Лангобарду дозволялось носить в доме оружие — он был телохранителем Корнелии. И любовником заодно.

«Он отвезёт письмо и вернётся с ответом, — твёрдо сказала себе госпожа. — Обязательно вернётся. Эрзарих — варвар, а варвары хитры и живучи… Мне некого больше послать!»

Лангобард, выслушав хозяйку, не отказался — не посмел бы. А кроме того, неплохо знакомая с обычаями германцев Корнелия прекрасно знала, что для них нет ничего более святого, чем семья и род. Gens, если использовать высокую латынь. Эрзарих относится к Северину, будто к собственному отпрыску — ещё бы, костлявый мальчишка является сыном госпожи! Прекраснейшей из женщин. Богини, подобной Фрейе. Богини, которая поручила Эрзариху хранить и защищать её самоё, её дом и её род!

— Ты уезжаешь надолго. — Корнелия вышла на террасу, с которой открывался великолепнейший вид на оливковые рощи, золотую полосу песка у тёмно-лазурных вод ласкового Средиземного моря и сияющий мягким багрянцем закат. Солнце, наполовину погружённое в облака, было готово кануть за грань мира. — Полгода, не меньше…

— Я вернусь быстрее, — упрямо ответил Эрзарих. — Морю я не верю, поеду посуху.

— Запомни: это место называется Суасон, там правят франки. На север, всё время на север через Альпы и Гельвецию…

— Я найду. — Ничто не могло поколебать уверенность лангобарда. Корнелия внезапно поняла — а ведь и впрямь найдёт. В лепёшку расшибётся, но найдёт!

— Пойдём. — Госпожа уткнулась лицом в широкую грудь Эрзариха. — Эта ночь только наша.

— Я не предам тебя… Корнелия, — невпопад ответил лангобард. — Я буду здесь в начале зимы, а если не выполню обещания, сгину в Хель…

— Неисправимый язычник, — грустно усмехнулась хозяйка. — Идём же!

Эрзарих легко, как пушинку, подхватил римскую красавицу на руки, и они скрылись за невесомыми шёлковыми занавесями…

Следующим утром высоченный широкоплечий всадник с гривой белых волос, короткой бородой и отрешённо-спокойным взглядом выехал из ворот городка Салерно, что к югу от великого и вечного Рима. Ворота охранял готский десяток — своего, германца, они пропустили беспрепятственно. Тем более что видели: перед ними воин, свободный и наверняка богатый человек.

Госпожа не поскупилась — оружие, снаряжение, две лучшие лошади, немалый запас серебра византийской чеканки. Корнелия слишком любила своего недотёпу-сына, чтобы поручать устройство его судьбы человеку, которому она не доверяет. Всё прочее зависело только от Эрзариха.

Северину придётся пройти ту школу, которая делает римлянина римлянином. Хочет он того или нет. Иначе весь мир будет заполнен такими вот… Эрзарихами. Честными, добрыми, сильными. Но бессмысленными.

Не в обиду верному лангобарду будь сказано.

* * *

Эрзарих сдержал слово. Он пешком пришёл в Салерно к Дню Вифлеемских младенцев, 28 декабря 494 года. Исхудавший, голодный, без лошадей и поклажи. На правой руке было отрублено два пальца. Единственным достоянием лангобарда остались лишь клинок да кольчужная лорика.

Пергамент с ответным письмом епископа Ремигия он сохранил под полуистлевшей рубахой, и Корнелия прочла то, что хотела прочесть, с трудом разбирая расплывшиеся от пота буквы.

Через день Северина начали готовить к отъезду в Галлию. Ремигий назначил мальчишку личным картулярием и немедленно требовал его к себе.

В Суасон, что в королевстве франков. Королевстве, доселе не имеющем даже собственного названия.

* * *

— Credo in unum Deum, Patrem omnipotentem…[4] — У Северина зуб на зуб не попадал, от ужаса даже слова молитвы путать начал. Мул картулярия покрылся бело-серой пеной и поджал уши; что удерживало перепуганную скотину на месте, неизвестно.

Преосвященный Ремигий и прежде неоднократно намекал, что неведомое древнее волшебство, коим напитаны эти леса, время от времени пробуждается, да Северин не верил — слишком далёкими от реальности казались ему сумрачные и недобрые легенды германцев. Но сейчас живое подтверждение истинности слов епископа находилось перед глазами оцепеневшего картулярия.

Низкие свинцовые тучи озарились взблесками молний, только не привычных, синевато-белых, а изумрудно-зелёных, ударявших в столетние деревья на дальнем берегу реки. Кроны нескольких сосен занялись бледным оранжевым пламенем, превратившись в огромные факелы, ледяной ветер усилился, струи тумана начали превращаться в призрачных титанических змей, ползущих по небесам.

На шлемах франкских воинов и остриях копий засветились белёсые огоньки, по строю пехоты вначале прошёл глухой недоумённый ропот, затем начали раздаваться испуганные вскрики — подданные Хловиса, неустрашимые и грозные в битве, подобно всем варварам панически боялись колдовства, полагая таковое делом нечистым и вредоносным. Недаром ни в одной сказке германцев нет мужчин-колдунов, одни лишь ведьмы — позорнее чародейства для мужчины считалась только трусость в битве.

Северин обернулся, желая взглянуть на короля. Хловис пытается оставаться спокойным, лишь перебирает пальцами левой руки свои замечательные волосы, будто надеется получить помощь от сокрытой в них таинственной силы.

Неподалёку, рядом с королевским шатром, наливаются зловещим красноватым огнём страшенные истуканы — неужто Вотан с Доннаром решили вступиться за преданного им рикса франков?

Ничего подобного! Внизу, у реки, началось побоище — Теодоберт не выдержал натиска, когорта захлебнулась в нахлестывающих волнах алеманов, к гребню холма прорвались всего две или две с половиной сотни вместе с самим мажордомом. Конница Алетия тоже начала отступать, много всадников полегло под стрелами варваров, укрывших лучников в лесу…

— Ещё немного, и они побегут, — расслышал Северин слова Ремигия, совсем недавно показавшиеся бы невероятными: войско Хловиса никогда не отступало и не покидало поле битвы! Сикамбры не зря считались самым могучим и воинственным племенем франков, но что противопоставит меч волшебству, подчинённому риксу Гебериху? Пускай это и не делает чести вождю алеманов, но победа всё спишет!

— Епископ, надо что-то делать, — прохрипел Северин. Варвары подошли совсем близко, можно было рассмотреть их раскрасневшиеся лица и пену «священной ярости» у губ. — Святой отец?

— Святой отец — в Риме, — огрызнулся Ремигий. — Я не умею колдовать! Только Господь может остановить это бесовство! Нашими молитвами!

Господь… Где Он, Господь? Где угодно, но только не в арденнских лесах! Северин ещё дома, в Салерно, твёрдо уяснил, что времена истинных чудес, когда сила Христа и апостолов зримо обитала в тварном мире, давно миновали.

Универсум людей погружается во мрак и хаос, близится день Суда, Бог лишь наблюдает да отмечает своей печатью праведников и мучеников, чья святость сияет во тьме путеводным факелом для грешников… Так, по крайней мере, утверждали все Отцы Церкви, сочинения которых Северин затверживал едва ли не наизусть.

Небеса бурлили словно ведьмин котёл, паутина тонких молний слепила глаза, от раскатов грома закладывало уши, ветер нёс жалящие кожу снежинки. Над дальними холмами плясали отвратительные призраки, сотканные из сероватого тумана. Против сикамбров выступила бесплотная, невиданная ранее армия, порождённая затаившейся в Арденнах силой, не принадлежащей человеческому миру…

— Стоять на месте! Держаться! — Хловис, пустив коня в галоп, промчался вдоль строя щитников. — Или мы уйдём отсюда с победой, или будем пировать в Вальхалле! Маркомер, приведи конницу! Держаться, держаться!

«Он великолепен, — отрешённо подумал Северин, наблюдая за королём. — Подобен древним богам Рима…»

Сила Хловиса редко вырывалась на свободу, но сейчас рикс сикамбров словно бы окутался тёплым золотистым коконом, растапливавшим лёд чужого колдовства — страх на время уходил, возвращалась если не уверенность, то решимость или устоять, или погибнуть. Пиршественные столы Вальхаллы ждут новых гостей.

— Держись рядом, — приказал Ремигий Северину на латыни, хотя раньше заставлял говорить или по-готски, или на ужасающем диалекте франков. Алеманы уже вгрызались в крепкий орешек сикамбрийской пехоты, дукс Маркомер со своими всадниками и потрёпанная кавалерия Алетия перестраивались в тылу для решающего отчаянного удара. — Мы среди варваров, а потому должны показывать им пример и помнить — римлянина может ждать либо смерть, либо победа!

Северину решительно не хотелось ни того, ни другого. Отлично сказано, ваше преподобие: «Мы среди варваров!» Два жалких осколка некогда великой Империи, затерянных в непроходимых чащобах на краю мира…

Картулярий и сам не понял, как это произошло. Германцы неожиданно быстро прорвали каре сикамбров, началась бойня, когда каждый сам за себя. Ремигий снял с пояса булаву, продел ладонь в кожаную петлю, закреплённую на рукояти, и ободряюще подмигнул своему молодому помощнику — не бойся, мол, всё обойдётся.

Дрожащая рука Северина нащупала холодное металлическое яблоко обязательного короткого гладия: в священство картулярий посвящён не был, а потому имел право носить «мирское» оружие, что полагал излишней и ненужной для учёного человека привилегией.

По большому счёту Ремигий вполне мог направить коня к королевскому лагерю, где стояла верховая сотня дукса Гунтрамна, владетеля крепости Стэнэ — последний резерв короля. Однако епископ был слишком горд для того, чтобы отойти хоть на единый шаг. Северин понял: преосвященный действительно решил погибнуть вместе с треклятыми франками-язычниками! Зачем?!.

«Римлянин не отступает, — шептал картулярий, будто повторяя заклинание. — Римл…»

Весь мир сошёлся в одной точке: страшной оскаленной физиономии алемана, несущегося с клинком и круглым щитом к казавшейся лёгкой добыче. В чертах не было ничего человеческого — глаза белые, «водяные», ряззявленная пасть с коричневыми редкими зубами, огненно-рыжая бородища, куртка из облезшей волчьей шкуры…

— Проснись, бестолочь! Погибнешь! — громогласно рявкнул епископ, больно ткнул Северина булавой в рёбра и молниеносным движением отмахнул своим грозным оружием по защищённой лишь кожаным шлемом голове бородатого варвара. От мерзкого хруста картулярия замутило, Ремигий тем временем уложил ещё двоих, следующего сшиб конём, и обученный боевой скакун размозжил врагу череп ударом копыта.

В следующее мгновение Северина за ногу сдёрнули с седла и он мешком повалился на грязно-серый, забрызганный кровью снег.

Время застыло, замерло, краткий миг растянулся словно бы на тысячелетие. Северин очень-очень медленно перекувырнулся в воздухе, успев отметить, что его убийца весьма стар, седобород и кривоглаз. Затем мягко приземлился на снег — упал удачно, на всю спину.

Дальнейшие действия картулярий выполнил вообще без участия разума. Правая ладонь сама собой потянулась к гладию, меч покинул кожаные ножны, мелькнула звериная рожа седого алемана, заносящего боевой топор. Похожий на лист осоки клинок блеснул в сгустившемся воздухе, поразив варвара в бедро.

Дикарь оскользнулся, начал падать, лезвие топора воткнулось в снег, а седой всей тяжестью рухнул на Северина, выставившего меч вверх и вперёд.

Лицо картулярия залила горячая вязкая жидкость, кровь алемана попала в левый глаз, который немедленно начало щипать. Запах неописуемый — от варвара смердело дымом, прокисшим потом, животными, гнилыми зубами и ещё чем-то невыразимо гадким.

Извернувшись ужом, Северин выбрался из-под неподъёмного тела убитого им алемана, и картулярия тотчас стошнило остатками скромного завтрака и желчью.

— Живой? — Сильные руки перевернули Северина на спину и усадили. Слава богу, Эрзарих объявился… — Повезло тебе. Наша конница пошла!

— Где… — Картулярий сплюнул и с отвращением утёр лицо рукавом. — Где епископ?

— Бьётся вместе с риксом! Хорошо, я успел!

— А где раньше был?

— С Гунтрамном, как и уговаривались… Куда мул подевался?

— Не знаю, наверное сбежал.

— Садись на моего коня спереди. Садись, говорю! Меч возьми, балда!

Северин с трудом встал на ноги, нашарил стремя — какое полезное изобретение! — после чего лангобард подсадил своего подопечного и он сравнительно прочно утвердился на жёсткой спине Эрзарихова битюга перед седлом.

— Я… — Тошнота не проходила, картулярию было очень дурно, но он пытался держаться. — Я не могу бросить Ремигия. Его надо найти…

— Чего искать-то? — с варварской непринуждённостью отозвался Эрзарих, усаживаясь позади Северина и подгоняя коня пятками. — Во-он он! Доберёмся. Держись!

Ничего более страшного Северин в своей жизни не видывал и молил Господа, чтобы он избавил его от кошмара наяву. Сплошной водоворот человеческих тел, вопли раненых и умирающих, непрестанный грохот в небесах, сверкание клинков, визг и ржание лошадей, аромат грозы в воздухе. И резкий, ни с чем не сравнимый запах смерти.

Эрзарих никогда не лгал и всегда исполнял данное обещание. Доверив поводья почти бессознательному Северину, раб прорвался через вихрь сражения к королю и его конникам. Все здесь — дуксы Маркомер и Гунтрамн, мажордом Теодоберт со своей дружиной, конюший рикса Гундовальд, преданные королеве бургунды из её свиты — Ландерик и Леудемунд… Последний оплот войска франков.

— Ко мне! — взревел Ремигий, углядев Эрзариха в общей свалке. — Господь милостив!

…Сражение проиграно. Сикамбров теснили с фронта и флангов, единственный возможный выход — немедленное отступление к Стэнэ, а затем в Суасон, который придётся готовить к осаде. Это было ясно каждому — королю, его дуксам и простым дружинным. Кольцо окружения не замкнулось, можно оставить пеших щитников прикрывать отход, а самим на галопе уйти в сторону крепости Гунтрамна.

Что скажет король?

— Так или иначе мы погибнем, — покачал головой Хловис, когда выдалась передышка. Алеманы откатились назад, меняя бойцов в первой линии. — Через десять дней Геберих подойдёт к Суасону, город некому защищать…

Совсем рядом, в сотне шагов, землю поразила очередная колдовская молния, лошади едва не понесли.

— Никто не погибнет, и Суасон останется столицей твоего королевства, — неожиданно твёрдо ответил епископ, подав коня вперёд и остановив его рядом с Хловисом. — Вотан отвернулся от тебя, рикс. Но Бога Истинного и Единого, Бога богов, ты ещё не просил о помощи. Я готов быть посредником, Хловис. Мне дана власть, и ты это знаешь.

Пронзительно-синие глаза короля вначале отразили недоверие и опаску, но мгновение спустя в них засветилась надежда.

— Что твой Бог захочет получить от меня взамен?

— Веру. Соблюдение законов. Преданность.

— А что он подарит мне?

— Завет. Договор между тобой и твоими потомками с Величайшей Силой, сотворившей этот мир. Силой, которая всегда будет рядом с тобой.

— Он сдержит слово?

— Он не даёт слова. Он исполняет Завет, — медленно и внятно ответил епископ Ремигий.

— Договор?.. Хорошо, я приму новую веру! И моё войско примет. Если увидит, что твой Бог сильнее!

— Он сильнее, Хловис… — улыбнулся Ремигий. — Гораздо сильнее, чем ты думаешь. Слово?

— Клятва, — непреклонно отозвался рикс сикамбров. — Клятва на крови моих родичей, погибших здесь!

Король черкнул по ладони лезвием клинка, и капли крови наследника Меровея упали на землю. Такая форма клятвы у германцев нерушима, изменивший слову будет проклят вовеки, а равно и весь род его.

«Решилось… — Епископ вздрогнул, прочитал краткую молитву и вдруг ощутил, что мертвенный холод исчезает. — Благодарю Тебя, благословляю Тебя, преклоняюсь пред Тобой…»

На Северина будто накатила волна мягкого средиземноморского воздуха, он явственно ощутил знакомый запах олив и кипарисов, морской соли, дымка домашнего очага, козьего молока и свежего белого хлеба. Страх и тошнота исчезли сразу, мгновенно.

Над долиной безымянной речки, стекающей с круч Арденнского хребта, зародилось разрывающее облака мягкое золотистое сияние.

Угрюмые тучи начали расползаться в стороны, освобождая место пронзительной лазури небес и солнечному диску, поднявшемуся к самому зениту. Мир вспыхнул яркими красками, сине-серая хвоя елей и сосен заместилась благородным малахитом, бронзовые столпы вековых стволов выстроились подобно колоннам древних храмов, потоки тёплого ветра разметали извивающихся над лесом призраков.

Колдовство исчезало, истаивало под могучим напором пришедшей в Арденны незримой Силы.

«Чудо, — понял Северин. — Настоящее чудо!.. Ай да дядюшка Ремигий!»

— Завет заключён, Хловис, — проронил епископ и вытер холодный пот со лба. — Тебе дали знак…

— Арбогаст, Теодоберт! — Королю пока было не до Заветов. Колдовство сгинуло, но остались алеманы и мечи у них по-прежнему острые! — Конных разделить на два отряда, пеших — в один кулак! К бою! К бою, сикамбры! Vo-otan!! Votan ek unz![5]

«Вотан, — усмехнулся про себя Ремигий. — Вотан, может, и с тобой, Хловис. Но ты уже не с Вотаном…»

— Говорил же, прорвёмся. — Эрзарих потрепал Северина по слипшимся от крови волосам. — А ты боялся. И потом: ты теперь настоящий воин — убил первого врага. Сам, без чужой помощи!

— Прекрасно, — не краснея соврал картулярий, пристально наблюдавший за лесом на юго-востоке. Очень вдалеке, за холмами, мелькнула огромная тень, очертаниями похожая на чёрную летучую мышь ужасающих размеров. Или показалось?.. — Эрзарих, останемся здесь, а? Я хочу посмотреть!

— Неужто понравилось? — фыркнул лангобард. — Конечно, останемся!

* * *

Великое сражение при Стэнэ продолжалось до середины дня. Когда солнце начало склоняться к закату, король Хловис мог праздновать уверенную и заслуженную победу — рикс Геберих был повержен в бою, алеманы обратились в бегство.

Потери франков оказались изрядными, но ядро войска, лучшие воины и конница сохранились.

* * *

— Удивительное дело, — рассеянно сказал Ремигий начисто отмытому Северину после благодарственной вечерней мессы. Хловис, кстати, пришёл. Вместе с тремя дуксами. Король счёл обязательным отблагодарить «Бога ромеев и франков» (так он сам выразился, чем весьма порадовал епископа). — Ещё вчера мы с тобой, сын мой, и мечтать не могли, что окажемся свидетелями рождения новой державы…

— Простите, ваше преподобие, я не понял, — склонил голову картулярий. — Что за держава?

— Francia, сын мой. Не дурацкое «королевство Суасонское», а Франкия. Мы стоим у истоков, у самого начала, поверь мне! На нас обратил взгляд Господь… И теперь нам придётся бороться за Франкию с прошлым, с древними силами, которые никогда добровольно не выпустят из своих когтей эту землю и населяющих её людей!

— Преосвященный, можно спросить?..

— О чём?

— Вы… Вы святой?

— Святой? — расхохотался Ремигий. — Нет, дружище, я самый обычный человек.

— Но почему Господь услышал вас сегодня?

— Он услышал не только меня, Северин. Он услышал клятву Хловиса и взял под покровительство его народ. Великий народ, попомни мои слова! Если мы, римляне, уйдём — нас сменят франки.

— Но сикамбры — варвары!

— Сегодня они перестали быть варварами. Навсегда. Почему — поймёшь со временем…

* * *

…Блистательная Корнелия Альбина редко ошибалась, однако на сей раз её просчёт оказался столь невероятным, что был бы достоин упоминания в произведениях Апулея. Но увы, автор классических сочинений почил несколько веков назад и никак не мог воспользоваться своим талантом для того, чтобы в лицах описать комедию, способную перерасти в драму, а затем и весьма печальную трагедию, главным героем которой стал бы Северин Магнус Валент, римский гражданин и патриций, единственный наследник консула Сидония.

Исидор Севильский в своей «Этимологии» дал краткие характеристики большинства известных народов и весьма благожелательно отозвался о римлянах, наделённых «врождённой степенностью» и прочими добродетелями.

Но в разделе, повествующем о «пороках и изъянах народов», Исидор о подданных Империи не упомянул, хотя следовало бы — важнейшим пороком римлян являлась немыслимая самоуверенность, унаследованная от череды далёких предков, полное тысячелетие ощущавших за своей спиной мощь самого великого государства, когда либо созданного людьми.

Самоуверенность и подвела Корнелию, накрепко убеждённую в том, что даже после завоевания Италии и Галлии германцами всё осталось так, как было прежде, на протяжении минувших столетий. Пускай цезарь покинул Рим, но Империя жива. А уж если Ремигий получил от Апостольского понтифика обширнейший епископат на севере Галлии, провинции богатой и цивилизованной, значит Северину там будет хорошо — мальчик закончит обучение под присмотром мудрого дядюшки, займётся миссионерским трудом среди доселе не обращённых варваров, со временем обретёт перстень епископа в новых диоцезиях, его заметят в курии, переведут в Рим…

Впереди у Северина блистательная карьера. Разумеется, пройдёт не меньше десятка лет, прежде чем он наберётся достаточного опыта, но ведь и Октавиан Август начинал с невзрачной должности претора, а стал Императором, о котором будут помнить и через тысячу лет!

Да, на дорогах теперь небезопасно, особенно за пределами Италии. Эрзарих не особо распространялся о своих приключениях по дороге в Суасон и обратно, но то, что лангобард потерял две фаланги на среднем пальце и одну на указательном, вдобавок заработав устрашающий шрам через всю грудь, свидетельствовало, во-первых, о прискорбном неспокойствии в провинциях, а во-вторых — о несгибаемости Эрзариха, в одиночку прошедшего тысячи стадиев, разделявших Лаций и Галлию!

Лучшего проводника и охранника для Северина не найти — Эрзарих не подведёт. Ради безопасности сына Корнелия была готова очень надолго, если не навсегда, расстаться со своим любимцем.

Отвечая на расспросы госпожи, Эрзарих поведал, что в Суасоне ему понравилось — город как город, не хуже Салерно. Епископ живёт в Реймсе, это недалеко, ехать от восхода до полудня, если пустить коня рысью.

У Ремигия хороший дом, богатый. Кафедральный собор диоцеза деревянный, но франки предпочитают строить только из дерева, лесов в Галлии много, не то что в Италии. Тамошний рикс, Хловис, сын Хильдерика, Ремигия чтит. И люди в Суасоне «правильные» — так Эрзарих и сказал.

Впрочем, по мнению варваров, все остальные (а особенно ромеи) как раз являлись «людьми неправильными», но об этом Корнелия не задумалась. Спросила только, что означает слово «рикс», и выяснила, что Хловис является кем-то наподобие прокуратора или консула. Прекрасно, значит брат в фаворе у наместника провинции, а его германское происхождение лишь дань смутному времени.

Возможно, Хловис и слышал от Ремигия о константинопольском цезаре, однако его «наместником» совершенно точно не являлся. Итальянцы даже помыслить не могли о том, что на землях Западной Империи начали образовываться новые, абсолютно независимые от Рима и Константинополя государства…

Совершенно успокоенная речами лангобарда Корнелия известила Северина о предстоящем отъезде — он отправится в дорогу весной, когда на альпийских перевалах сойдёт снег.

Будущий епископальный картулярий справедливо заметил, что гораздо проще добраться на корабле до Массилии и уже оттуда двигаться через всю Галлию на север. Больше никаких возражений не последовало — Северин чётко осознавал свой долг перед семьёй и Империей. Надо, значит надо.

Галера вышла из гавани Салерно на следующий день после Пятидесятницы, а через шестьдесят четыре дня двое всадников оказались перед воротами города Суасон. Эрзарих, настроенный на самое худшее — разбойники чудились ему за каждым кустом, — только руками разводил. Невероятно повезло! Нас хранили боги, господин. Мои боги, и твой Иисус. Их стоит отблагодарить!

* * *

Всё, что воображал себе Северин о дальней Галлии, оказалось неимоверно приукрашенной фантазией. Картулярий настолько обиделся на Эрзариха, что не разговаривал с рабом месяц, вплоть до августовских ид. Ничего себе «город как город»! Да маленький Салерно рядом с этим воплощённым кошмаром покажется столицей Вселенной, а уж о Риме, Афинах или Александрии и говорить нечего!

В Реймс ехать не пришлось — епископ Ремигий постоянно находился при дворе рикса Хловиса и встретил возлюбленного племянника (коего прежде не видел) с христианским и отеческим радушием, поселил в своём доме и первым же вечером огорошил Северина сообщением о том, что в огромном епископате, занимающем земли, на которых уместилась бы половина Италии вместе с Сицилией, не наберётся и двух тысяч прихожан-кафоликов. В основном — римляне, оставшиеся здесь после франкского завоевания Суасона в 486 году.

Королева, Хродехильда Бургундка, тоже кафоличка, равно как и некоторые её свитские. Есть небольшое количество ариан, но уж лучше язычники-сикамбры, чем еретики. Церквей на всё королевство — четыре, две в Реймсе, одна в Суасоне, одна в Лютеции-Париже. Пятую церковь строят в Дижоне, есть надежда, что к зиме управятся.

Весь Реймсский епископат состоит из самого Ремигия, настоятеля кафедрала, двух скрипторов — монахов монте-кассинского обряда брата Бенедикта из Нурсии, сторожа и новоназначенного картулярия, на которого ляжет забота об архиве и переписке с Римом. Итого шесть человек.

— Невероятно. — Северин непроизвольно икнул. — Самый… Самый огромный диоцез Церкви! И две тысячи прихожан! Шесть служителей епископата! Боже всеблагой!..

— Разочарован? — поднял бровь Ремигий.

— Н-нет, но… — замялся Северин, устыдившись. — Я хочу сказать…

— Я прекрасно знаю, что ты хочешь сказать. Дражайшая сестрица Корнелия была уверена, что отправляет сына в прежнюю Галлию. Галлию великих городов, амфитеатров, мраморных терм, в процветающую провинцию великого Рима. — Епископ говорил спокойно, даже с иронией. — Нет больше такой Галлии. И не будет никогда. Есть только скопище немытых варваров, поклоняющихся нелепым истуканам. Сонм дикарей, для которых понятие «человеческая жизнь» — я уж не говорю о душе! — не ценнее обглоданной свиной лопатки, брошенной собакам. Вонючих тварей, неспособных написать собственное имя палочкой на песке. Но этих людей тебе придётся понять и полюбить. Полюбить более, чем самого себя и всё то, что ты любил прежде. Спросишь — зачем? Перечитай Евангелия, там всё написано. Если чувствуешь, что не справишься — отдохни несколько дней и возвращайся в Рим. Я не стану тебя удерживать и не наложу церковного наказания. Каждому — своё.

— Я постараюсь, — смущённо пробормотал Северин после длительной паузы. Смотреть в глаза епископу он не решался. — Что мне надо делать?

— Сейчас — ровным счётом ничего, — усмехнулся Ремигий. — Отоспись с дороги. Я попрошу Эрзариха подобрать тебе более подобающую одежду и оружие.

— Оружие? — задохнулся картулярий.

— Сикамбры не станут тебя уважать, если на поясе не окажется клинка. Я обычно ношу булаву, кстати. Этот народ войнолюбив, доблесть считается первой добродетелью. Ты говоришь на германских наречиях?

— Дома выучил готский, по книгам епископа Ульфилы.

— Замечательно. Язык сикамбров мало отличается от прочих наречий германского корня, разница только в произношении. Ничего, освоишься. Напомни, чтобы завтра, после мессы, я рассказал тебе о некоторых обычаях франков, без знания которых в Суасоне тебе делать нечего. На прогулки пока ходи только в сопровождении раба — Эрзарих не только силён, но и благоразумен. Ты любишь охоту?

— Не очень.

— Скверно. Сикамбры полагают её первейшим развлечением, после греховных телесных услад, конечно… Минимум один раз за седмицу я отправляюсь на травлю кабанов вместе с королём. Если хочешь войти в ближний круг рикса, придётся учиться. Тебе ещё очень многому следует научиться, сын мой!

— Я постараюсь, преосвященный…

* * *

— Необходимо видеть разницу между волшебством и чудесами, — втолковывал Северину епископ. Цепочка всадников двигалась по узкой тропе между скалами по направлению к Стэнэ, крепости дукса Гунтрамна, восточному форпосту королевства Хловиса Меровинга. — Источником чудес является сам Господь, и происходят они исключительно по божественной воле. Недобрых, несущих зло чудес не бывает по вполне понятным тебе причинам. Чародейство, волшебство, магия — называй как хочешь! — использует иные силы.

— Дьявольские? — полуутвердительно-полувопросительно сказал Северин.

— Далеко не всегда. Видишь ли, сын мой, германские племена — готы, франки, даны, вандалы, лангобарды и все прочие народы, которых римляне именуют народами варварскими, обитают в совершенно ином мире, нежели мы.

— Это как? — помотал головой Северин. — Разве можно одновременно существовать в сотворённом Господом Универсуме и где-то ещё?

— Ты не понял. То, что для нас, людей цивилизованных и обладающих достаточными знаниями о тварной Вселенной, является лишь страшной сказкой, для любого сикамбра или бургунда — самая обыденная реальность. Их боги расхаживают по Земле и вмешиваются в человеческие дела. В лесах, озёрах и реках обитают волшебные создания — злые и не очень. Любой подданный Хловиса может запросто встретить в безлюдных пущах ужасных чудовищ и погибнуть от их клыков и когтей. Настоящих чудовищ, во плоти!

— Но почему я их никогда не видел, хотя живу здесь больше полугода?

— Ты просто не всматривался. А я с большим удовольствием однажды побеседовал с одноглазым старцем в сером плаще и широкой шляпе. Обычно его называют Вотаном, хотя истинное имя этого… гм… этого существа совершенно иное.

— Вы же христианин! — немедленно возмутился картулярий. — Епископ, Князь Церкви! Дядя, вы хотите сказать, что собственными глазами видели главного божка сикамбров?

— Поживёшь в этих местах подольше, и не такое увидишь, — невозмутимо отозвался Ремигий. — Очень удобно закрыть глаза, заткнуть уши, зажать нос прищепкой, спрятаться в тёмном углу и твердить самому себе: «Ничего подобного не бывает, поскольку быть не может!» К сожалению, некоторые священники придерживаются именно этой ошибочной точки зрения — таких я гоню прочь. Господь в неизъяснимой мудрости своей создал удивительный мир, полный неповторимого и бесконечного разнообразия. Затем, как ты знаешь, произошло Падение Люцифера — сатана начал извращать идеальное Творение и был низринут в Преисподнюю, однако многие его детища остались здесь, на подаренной людям земле…

— К примеру этот… Вотан? — тихонько сказал Северин и опасливо покосился на ехавшего позади Эрзариха: лангобард мог всерьёз обидеться, услышав, как поносят его богов.

— Имею все основания полагать, что ты ошибаешься, — убеждённо ответил епископ. — Боги германцев не злые, скорее очень своенравные и капризные, как дети. Если верить одному из дохристианских иудейских апокрифов, часть ангелов, не вставших на сторону Люцифера, но и не поддержавших Творца в великой битве с Падшим, были изгнаны из рая, однако в ад не сосланы. Вполне убедительное объяснение существования воплощённых духов, которых мы называем «богами» или «волшебными существами». Их отправили на Землю за искуплением — набезобразничали, так исправьте свою ошибку. Поживите в мире смертных, делом докажите, что вы не отвратились от Господа, на время станьте пастырями и покровителями людям, ещё не готовые к принятию евангельской истины!

— Не верится, — вздохнул Северин. Слова преосвященного граничили с ересью. — Египетский Сетх, персидский Ариман или карфагенский Молох вовсе не похожи на «пастырей и покровителей» — это монстры, демоны!

— Я и не спорю, — пожал плечами Ремигий. — Самые настоящие демоны, свирепые посланцы ада. Несомненно, часть изгнанных ангелов обратила свою силу во зло, признав господином Падшего. Отсюда и ужасы человеческих жертвоприношений в Карфагене или кровавый культ богини Бадб в Гибернии,[6] описанный в сочинениях Юлия Цезаря — ты должен был читать. Однако вспомним о Доннаре, который защищает наших приятелей-сикамбров от чудовищ и великанов, галльскую Секвену, по имени которой названа река, протекающая через Лютецию — она хранит реку и оберегает корабли… А старые боги Рима? Чем тебе добряк-Бахус не угодил, спрашивается?

Епископ добродушно рассмеялся, но потом вновь стал серьёзным:

— Запомни, сын мой: искренняя и горячая вера в Творца и его Благую Весть не исключает знания о его Творении. Мы верим в Иисуса Христа, Святую Троицу и в жизнь будущего века, как установлено в «Символе» Вселенского собора. Но это ничуть не мешает мне или тебе знать, что Вотан, Доннар, Фригг или Фрейр существуют. Знать о них, но не поклоняться им.

— Вы бы это святейшему Папе рассказали, — недоверчиво буркнул Северин.

— Рассказывал, — усмехнулся епископ. — Примерно этими же словами. Потому и получил диоцез в Лугдунской Галлии и Бельгике вместе с пастырским перстнем. Я очень хорошо знаком со сказочным древним миром германцев, с его опасностями, тайнами, его повелителями. И надеюсь передать эти знания тебе — иначе великий труд, к которому мы предназначены, окажется тщетен.

— Вы слишком долго молчали, дядя. Почему?

— Рассчитывал, что ты сам узришь незримое. Без подсказок. Заметишь некие странности, несоответствия. Чудеса, которыми пронизана эта земля. Но до вчерашнего дня ты предпочитал сидеть в тёмном углу, о котором я только что говорил. С закрытыми глазами. Открой их, оглянись, посмотри повнимательнее вокруг. Найдёшь очень много любопытного!

Северин послушно огляделся. Коричневые выветренные скалы, пятна снега на камнях, могучие сосны. И устроившаяся на крутой возвышенности за рекой Мез деревянная крепость, не идущая ни в какое сравнение с пограничными фортами, которые в прежние времена строили римские легионы.

Бург Стэнэ, владение Гунтрамна, одного из военных вождей Хловиса. Ничего волшебного или загадочного в бревенчатом тыне и приземистых угловых башенках крытых соломой, обмазанной от огня глиной, решительно не замечалось. Послышался собачий лай — псы учуяли гостей.

— Полторы седмицы мечтаю отдохнуть перед настоящим очагом и под крышей, — устало заметил епископ. — И покупаться в бочке с горячей водой, поскольку Гунтрамн доселе не озаботился постройкой бани.

Северин понимающе кивнул — в Суасоне отлично сохранились старые термы, постройки времён Гелиогабала. Ремигий приохотил к баням и короля Хловиса, и его ближних: они пытались старательно подражать римлянам, хотя получалось плохо и далеко не всегда.

Сикамбры очень ценили удобства и с удовольствием пользовались достижениями цивилизации — потому епископ был уверен в том, что франки небезнадёжны. Однако Суасон всё-таки считался столицей и этот город построили римляне, а в медвежьих углах наподобие Стэнэ или Ревена процветало исконное отеческое варварство. Или же «старинное благочиние», как это именовал Эрзарих со своей лангобардской точки зрения.

Северин задрал голову, радуясь ясному погожему дню, прищурив глаза посмотрел на солнце, но вдруг его взгляд отвлекла чёрная точка, скользящая по густо-лазурному небу. Большая птица, наподобие коршуна?

Нет, не птица. Не могут птицы забираться на такую высоту — пятнышко на несколько мгновений скрылось за тонкой полоской перистых облаков, появилось снова, описало широченный круг, а затем исчезло в золотом сиянии.

— Чудеса высматриваешь? — хохотнул Ремигий, проследив за взглядом воспитанника. — Чудо нас ждёт за воротами — кабан с чесноком, ячменное пиво и широкая лавка, застеленная медвежьими шкурами! Рот закрой, ворон залетит — не выплюнешь!

— Чего? — непонимающе переспросил Северин и вдруг осёкся.

На деревянном гребне надвратной башни восседали два огромных иссиня-чёрных ворона, каждый размером едва ли не с гуся. Очень откормленные, говорить нечего.

Оба ворона, повернув головы особым птичьим манером, внимательно смотрели на Северина. Не просто внимательно — осмысленно.

Разумно. Подобно человеку.

Глава вторая

В которой Северин рассуждает о сущности варварства, встречает злых духов Арденн, затем падает в глубокий снег, а епископ Ремигий кается в грехах

Февраль 496 года по Р. X.

Арденны, Стэнэ


Первые месяцы Северину было очень тяжело. Непривычная обстановка, чужие люди со странными, зачастую шокирующими образованного латинянина обычаями и привычками, разъезды по делам диоцеза, а дел таковых было весьма немного.

Открыли новый приход в Дижоне (на освящение церкви во имя святого апостола Павла собралось аж целых полторы сотни кафоликов!), потом пришлось съездить в Лютецию — затерянный среди девственных галльских лесов крошечный городок на реке Секвене. Ремигий, кстати, обязал картулярия не использовать римские названия и говорить так, как говорят сикамбры — Париж, Сена…

И вообще, по мнению Северина, епископ чересчур снисходительно относился к франкам, аргументируя свою прямо-таки ангельскую терпимость вполне разумно: у Хловиса и его народа позади столетия беспросветного варварства, за день, за год и даже за десятилетие сикамбров не переделаешь. Сколько времени потребовалось Империи для романизации Галлии? Почти два века? Вот-вот!

Лютеция не понравилась Северину ещё больше, чем Суасон — римляне ушли оттуда давно, лет пятьдесят назад. Немногочисленные каменные здания полуразрушены и не используются, амфитеатр времён Траяна разобран, от триумфальной арки в честь побед Марка Аврелия остался один фундамент. Кругом разруха и запустение, только белеют опутанные ветками дикого винограда и плюща статуи древних римских божеств — германцы не осмелились их разбить, опасаясь гнева ромейских духов, хранящих эту землю.

Бывшая вторая столица Лугдунской Галлии, ныне превратившаяся в деревню на полторы сотни дворов, стояла на островах в излучине реки — на случай штурма очень удобно, это ещё римляне подметили. Достаточно быстро разобрать два деревянных моста, и никакой враг не подберётся к стенам. Именно к стенам, а не тыну — здешний дукс Арбогаст прилежнее других выслушивал советы епископа Ремигия. Брёвна кладутся горизонтально, через каждые двести шагов башенка, на северном берегу реки дополнительные укрепления, включая классический римский земляной вал. Случись нежданное нападение, Лютеция сможет продержаться долго, хватило бы припасов.

Арбогаст, молодой, но весьма сообразительный и разумный военный вождь, получил от короля во владение древнюю Лютецию совсем недавно — четыре года минуло. Быстро отстроил крепостишку, раздал земли в округе своим воинам и их семьям, притом не обижая уцелевших после бесчисленных варварских завоеваний галлов, разрешил епископу построить церковь — большущую, из лучших сосновых брёвен, прямо посреди самого большого острова.

Посвятили храм святой Деве Марии Парижской, а Ремигий назначил настоятеля из германцев-христиан. В миру этого здоровущего бородатого мужика звали Сигизвульфом, в крещении же Ионой. Вот и служил Сигизвульф-Иона, поучая малочисленную и нерадивую паству то Словом Божьим, то пудовым кулачищем, благо оба способа внушали трепетное уважение его духовным детям. Ремигий, однако, скрывал ухмылку под пышными седыми усами и говорил Северину, что без таких вот добрых пастырей в землях франков не обойдёшься. Иона быстро научит любого забияку, как любить ближнего своего.

Северин только морщился. Всё, что он видел в королевстве Хлодвига и при епископате, решительно не согласовывалось с прежними представлениями о миссионерском труде — звероподобный настоятель парижского кафедрала, редкие прихожане, идущие в церковь при мечах, а затем без зазрения отправляющиеся на языческую страву-тризну по умершему язычнику-сородичу? Где здесь истинные кафолики? Христиане?

Насмешка над Верой, вот что это такое!

Ремигий делал вид, будто так и надо. И периодически одёргивал готового возмутиться картулярия — молчи, наблюдай, делай выводы и учись. Северин, следуя данному обещанию, старался. Через силу. Слишком противна была ему эта дикарская страна. Ну так противна, сил нет. Вместе с королём Хловисом и присными его.

* * *

Уютно гудел открытый очаг, в обширном доме дукса Гунтрамна приятно пахло сосновой смолой, дымком и жареным мясом. Северин, забравшийся под меховое одеяло, следил за пляской язычков пламени и вполуха слушал ненавязчивые поучения епископа — Ремигий уселся поодаль, на простом деревянном кресле возле стола.

— …Ты никогда не замечал, что счёт времени у сикамбров и прочих варваров намного отличается от нашего? Напомни, какой сейчас год?

— Четыреста девяносто шестой по Пришествию Спасителя, — моментально отозвался картулярий. — Или тысяча двести сорок восьмой anno urbis conditae.[7]

— Верно. Мы исчисляем время по годам, отталкиваясь от некоего известного события, будь то Рождение Христа или превращение Рима из Республики в Империю при Августе — возьми любую исходную дату и считай себе, когда именно родился Гораций, когда перешёл Рубикон Цезарь или Нерон сжёг Вечный город. Тебе и мне доступно понятие о течении времени и истории, мы способны в точности определить, насколько давно произошло то или иное событие. Но спроси у любого франка, когда родился его отец, и он ответит тебе нечто совершенно невразумительное.

— Например?

— Допустим, «он родился в год, когда лангобарды победили готского рикса Рикимера».

— Это когда?

— В тот год ещё случился неурожай в землях бургундов, — пожал плечами епископ и отвернулся, чтобы Северин не заметил улыбки.

— Да у них там столько неурожаев было, что не поймёшь, как с голоду не перемёрли! — возмутился картулярий.

— Хорошо, тогда ещё молния поразила дуб в священной роще на правом берегу реки Мез… Теперь понял?

— Нет, — обиделся Северин. — Откуда я могу знать о какой-то дурацкой роще?

— У варваров нет концептума времени, — спокойно ответил Ремигий. — Для германцев время циклично, считают по сезонам и урожаям. И по совокупности неких запоминающихся событий. Именно по совокупности, поскольку молнии могут одновременно поразить десяток священных дубов в полусотне рощ в округе, но если в этот же год лангобарды побили готов, у рикса франков родился сын, а в долине Рейна случилось наводнение, любой сикамбр поймёт, какой именно отрезок времени имеется в виду. Римляне говорят: «сорок лет назад». Варвар же поведает тебе длинную историю о многочисленных интересных событиях, происшедших в год рождения его отца. Причём для сикамбров всё будет абсолютно понятно, а ты начнёшь хлопать глазами от удивления. Спроси Хловиса, когда и как появилось племя франков, и он расскажет интереснейшую и напрочь оторванную от реальности легенду, героический миф, однако с точными датами возникнут затруднения — это было «очень давно» или «когда боги ещё не пришли в наш мир». Варвары всегда считают себя самыми первыми — мол, и Вотан тогда не родился, а мы уже славно бились с врагами!

— В целом понятно, — подумав, ответил Северин. — В прежнем Риме тоже было нечто похожее — считали по консульствам. Наподобие: «через три года после избрания консулом Марка Порция Катона».

— То есть сто девяносто пятый год до Рождества, — запросто высчитал епископ. — Вернёмся к нашим варварам. Они мыслят совершенно другими категориями, нежели римляне, это ты должен был заметить.

— Ещё бы! Расстояния меряются по дням пешего или конного хода, сказочные миры наподобие Асгарда или Скандзы сопряжены с нашим Универсумом и якобы туда можно проникнуть смертному. Нет никакого представления о географии, но любой франк запросто доберётся отсюда до Константинополя или берегов Данубиса[8] — невероятное чутьё на направление!

— Пространственное мышление, — заключил Ремигий и подбросил сосновых полешек в очаг. — Есть только пространство, но нет времени. Впрочем, я неверно выразился — нет представления о времени как о единой цепи, составленной из множества одинаковых звеньев. Счёт ведётся не по годам-звеньям, а по упомянутой совокупности событий, произошедших одновременно или почти одновременно. Единая отправная точка отсутствует. Знаешь, что сикамбры будут говорить про наступивший год?

— «Когда Хловис разбил алеманов при Стэнэ», — усмехнулся Северин. — И когда Бог Единый свершил Чудо.

— Вот именно, — кивнул епископ. — Причём понятия «Хловис», «Бог» и «Чудо» сольются воедино, а ещё к ним добавится четвёртое — «Крещение». Король дал клятву, теперь остаётся лишь определить время… Думаю ввести Хловиса и его войско в лоно Святой Церкви на Пасху — Воскресший Христос принимает воскресших из погибельного мрака язычества франков в руки Свои… Весьма символично, не находишь? Нас с тобой тоже вспомнят, будь уверен.

Северин помолчал, недоверчиво пожевал губами и хмуро взглянул на епископа:

— Дядя, вы сами говорили, что… что древность просто так не отпустит сикамбров и другие народы… Вы сами видели, что творилось сегодня во время битвы! Колдовство, могучее и опасное колдовство! Неужели не боитесь?

— Чего бояться, если на твоей стороне Господь Бог? — вполне резонно сказал Ремигий. — И куда оно подевалось, это колдовство, когда мы воззвали к вышним силам и узрели Длань Господню, осенившую Хловиса? Ничего не бойся, сын мой. Опасайся, но не бойся… Мы сильнее, хотя враг — коварнее. Мы обязательно победим, пусть и неизвестно, какой ценой. Зёрна Истины посеяны среди бесконечных полей сорняка, нам придётся взрастить их и уберечь. Сам-то не боишься?

— Опасаюсь, — невесело хмыкнул картулярий. — Я действительно начинаю верить в реальность германских легенд о богах, чудовищах и волшебстве…

— Это с чего? — вздёрнул бровь епископ. — Ещё вчера кривился при одном упоминании о Вотане, а теперь вдруг уверовал?

— Слушать глупые россказни варваров и видеть своими глазами — это разное, — вздохнул Северин. — Одна гигантская птица в облаках чего стоила!

— Птица? — прищурился Ремигий. — А, ну да, я тоже заметил. Только не уверен, что это была именно птица… Не обращай внимания, мало ли чудесных существ обитает в Арденнах? Хочешь ещё покушать?

— Нет, преосвященный, благодарю.

— Тогда помолись и ложись спать. А мне ещё следует наведаться к Хловису и Гунтрамну, есть о чём поговорить…

* * *

Спать не хотелось — минувший день оказался чересчур богат на впечатления. Прежде незнакомое возбуждение не оставляло Северина. Делать было решительно нечего — к королю епископ племянника не пригласил, снаружи давно стемнело. Эрзарих, как человек без воображения, ещё до заката надулся пивом до горла и завалился на боковую в «дружинном доме», где обитали неженатые воины дукса Гунтрамна заявив, что после хорошей драки нужен хороший отдых. Поговорить не с кем.

Картулярий поднялся с широченной лавки, набросил безрукавку из мягкой пятнистой шкуры большого лесного кота, называемого франками «рысью», отыскал кожаную сумку с писчими принадлежностями, засветил масляные лампы и устроился за столом. В конце концов, ведение хроники Реймсского диоцеза входило в прямые обязанности Северина.

Чистые листы пергамента пронумерованы в полном согласии с римскими уложениями — правители Империи за минувшее тысячелетие создали удобнейшую схему ведения и сохранения документов, от императорских указов до отчётов самых неприметных мытарей из отдалённых провинций, будь то египетская Птолемаида или Лондиний в Британии. Порядок, точность и аккуратность — вот три основных правила, которых обязан придерживаться любой человек, занимающийся важнейшим делом — служением Империи. Как же иначе донести до потомков правду о событиях времени настоящего?

Времена, когда хронисты пренебрегали истиной в пользу красивого вымысла («И погибло в том сражении сарацин двадцать тысяч, христианских же рыцарей шестеро…»[9]), ещё не наступили, а потому Северин дотошно указал количество конных и пеших в воинстве Хловиса Меровинга, изложил свои предположения о численности алеманов, скрупулезнейше расписал диспозицию на момент начала сражения и задумался, только когда настало время описывать Чудо.

Малость прибавил от себя, конечно — к примеру, вложил в уста епископа Ремигия вполне достойную фразу, обращённую к Хловису: «…Склони свою выю, гордый сикамбр». Ну а в финале, следуя правилам риторики, вывел поучительное заключение о Вере Истинной, свете, изгнавшем мрак, и Благодати осеняющей Ремигия, Апостола франков (последние слова понравились картулярию более всего, пусть и неизвестно, как отнесётся к ним дядюшка, почитающий гордыню наимерзейшим из смертных грехов).

Получилось хорошо: сжато, ясно и назидательно. Тем не менее Северин понимал, что хроника отнюдь не полная — Юлий Цезарь, не только великий полководец, но и замечательный сочинитель, копнул бы гораздо глубже, коснувшись как истории франков, так и алеманов, дал бы описание земель, на которых обитают эти племена, непременно изложил характер и привычки их правителей — хватило бы на порядочную книгу…

— Я действительно ничего не знаю, — в сердцах воскликнул Северин, отбросив стило. На пергамент упала капля чернил, замарав ровную строку. — Чтоб они провалились, эти варвары!

«Понять и полюбить», — говорил Ремигий. Но как можно понять народ с традициями, абсолютно не укладывающимися в сознании римлянина? Если родился ребёнок, то брат матери считается для младенца более близким родственником, чем отец.

Родство исчисляется до седьмого колена — семиюродные братья почитаются родными — потому семьи у варваров весьма обширны. Если женщина изменила мужу, приговор будет один — смерть, поскольку на свет может появиться «чужое» дитя и с ним (а значит, и с его родственниками) придётся делиться имуществом семьи.

Изменниц обычно приносят в жертву, говоря проще — незамысловато топят в болоте. В это же болото, между прочим, выбрасывают часть военной добычи — дары богам.

Никто не спорит, возведённое в культ почитание семьи есть благо, но, кажется, германцы слегка перестарались! Ремигий, впрочем, уверяет, будто в том есть основы для христианских добродетелей, однако предпочитает не упоминать о наложницах — любой мужчина, способный прокормить не только жену, детей и родителей, вправе взять себе ещё одну или нескольких женщин из числа пленниц. А таковых немало — война для франков является естественным и угодным богам образом жизни, врагов же бессчётно.

Северин не переставал изумляться многообразию варварского Универсума — в одних только Суасоне и Реймсе кроме франков жили везиготы и остроготы, две вандальские семьи, ещё какие-то гепиды, совершенно непонятные фризы и даны, пришедшие откуда-то с северо-востока и покорившиеся могучему Хловису.

Можно вспомнить и про оставшихся в живых галлов, незнамо какими ветрами занесённых на левобережье Рейна антов и вроде бы навсегда сгинувших аланов — эти почти совсем растворились среди сикамбров, о сгинувшем аланском величии нынче помнят одни седые старцы.

Королевство Суасонское являлось огромным тиглем, в котором сплавлялись представители почти двух десятков племён, для Северина почти неотличимых — варвары все до одного высокие, сильнющие, светлоглазые, рыжие или соломенноволосые, говорят на языке одного корня, пусть и с небольшими различиями. В любом случае гот всегда сможет понять речь франка или вандала.

Ремигий достаточно просветил племянника в недавней истории Лугдунской Галлии — весьма безрадостной истории, надо заметить. Если Суасон времён Сиагрия оставался последним непрочным островом Империи среди безбрежья варваров, то на прочих землях некогда процветавшей провинции Рима бушевал настоящий шторм — бесконечные вторжения приходящих из-за Рейна варваров выжгли эту благодатную землю и лишь с приходом франков, надумавших остаться здесь всерьёз и надолго, Галлия и Бельгика замирились.

Девяносто лет назад Галлию по очереди атаковали вандалы, свевы и аланы — о последних остались наиболее жуткие воспоминания. Именно они выжгли Августу Треверов, Богакум и Лютецию, вырезав всё римско-галльское население.

В 440 году насмерть перепуганное правительство Рима попыталось остановить непрекращавшиеся погромы и грабежи, отдав аланам земли на побережье Гесперийского моря, но, пожалуй, тут впервые в политику вмешалась кафолическая церковь в лице святого Германа из Оксерра,[10] предшественника Ремигия.

Герман встретил вождя аланов Эохара на пути к Луаре. Безоружный епископ остановил лошадь Эохара и объявил обалдевшему от такой наглости язычнику, что вперёд ему дороги нет. Изумлённый вождь подчинился, и поселение аланов было отсрочено на шесть лет — до смерти святого Германа. После того аланы утвердились на галльских землях, уступленных им римским правительством, уничтожив и изгнав при этом часть населения.

А через двенадцать лет аланов наголову разгромили иные варвары — везиготы почти полностью истребили некогда могучее племя и навсегда вычеркнули его из истории Галлии.[11] Го́тов, в свою очередь, оттеснили на юг сикамбры и бургунды.

Эта земля не видела мира долгие десятилетия, и только когда Хловис Меровинг объявил северную Галлию и Бельгику своей вотчиной, стало поспокойнее — неукротимая энергия короля отныне была направлена на расширение владений сикамбров, чему, между прочим, весьма способствовал епископ Ремигий. Мудрый Князь Церкви понимал, что обращение франков (пусть и не всех) в христианство лишь дело времени, а королевство Суасонское набрало достаточно силы, чтобы противостоять Бургундии и Толозской Готии во главе с риксом Аларихом II.

Но прежде всего опасаться приходилось нашествий из-за Рейна и Арденнских гор — достаточно вспомнить о разгромленных нынешним днём алеманах, и это не говоря о сотнях племён и десятках племенных союзов, готовых нескончаемым потоком хлынуть на зелёные равнины Галлии. Мрачные германские леса, раскинувшиеся за серебристо-седой лентой Рейна, таили нешуточную угрозу. Причём далеко не всегда исходящую от смертных людей…

* * *

…Античный мир навсегда уходил в прошлое, изменялся быстро и непредсказуемо, а главным символом этих изменений являлись наводнившие некогда полусонные и благополучные владения Рима белобрысые верзилы с длинными клинками и расписанными таинственными рунами круглыми щитами.

Варвары. Варвары, которые примут под свою руку земли Империи, основав на её обломках благородную Францию, могучую Германию, утончённую Италию и величественную Британию.

Великий Рим оставил наследство достойным преемникам, но варварам ещё предстояло осознать, какие сокровища оказались в их руках…

* * *

— Угар, что ли? — поморщился Северин, посмотрев на огонь. Внезапно начала болеть голова, стало тяжело в затылке, и кровь застучала в висках.

Нет, не угар — очаги в домах сикамбров устроены очень просто: выложенное камнем окружье, дым уходит сквозь широкое отверстие в крыше. Если огонь достаточно силён то дождевые капли и снежинки превращаются в пар ещё не проникнув в помещение. Причём дым от поленьев не скапливается под крышей, дом «дышит» благодаря узким прорезям в бревенчатой кладке. Каменные здания сикамбры не любили, всё строили из дерева — верили, что в древесине есть «душа» и будто бы в сосне и ели сохраняется жизнь, даже когда спиленные брёвна превратились в тёплое и удобное жилище.

Снаружи метель и мороз, а возле священного огня — что под солнцем. Домашний очаг хранит от нечисти и злых духов, защищает дом, в оранжевом пламени есть отсвет молний Доннара — старые люди рассказывают, будто именно Доннар своим огнемечущим молотом воспламенил самый первый очаг в мире людей…

Надо выйти прогуляться, вот что. Как по своим надобностям, так и просто чистым воздухом подышать. Судя по всему, на дворе изрядный морозец, придётся как следует одеться — выросший в Италии Северин плохо переносил холод и часто простужался.

Одеться — это настоящий подвиг. На солнечном берегу Средиземного моря Северин не носил ничего сложнее туники и сандалий. Если дождь — войлочный плащ. В Галлии всё по-другому.

Сначала штаны — о, варварское одеяние, которое вдобавок с непривычки может сильно натереть в нежных местах! Поверх нижних, льняных, натягиваются верхние, из тонкой коричневой кожи. Затянуть ремешком на поясе. Потом обмотать ступни и голени шерстяной тканью, надеть туфлю из воловьей кожи, закрепить ремешками. Верхняя тёплая рубаха, безрукавка, широкий пояс, плащ-сагум. Круглая меховая шапка.

Варвар-варваром. Увидела бы матушка, госпожа Корнелия Альбина — лишилась бы чувств. А если вернее, выгнала бы с глаз долой этакое уродище!

Меч оставим, ни к чему он сейчас, вполне хватит ножа. Этим ножом Северин гордился — с рукоятью из кости морского зверя и золотыми накладками, не иначе работы искусных мастеров Равенны или других италийских городов. Одна беда, лезвие попорчено: всегда готовые к разнообразным паскудствам варвары выцарапали на клинке несколько языческих рун.

Ремигий взял себе нож из военной добычи Хловиса года три назад, он так и валялся в доме епископа, пока не обрёл нового хозяина. Носить обязательно: во-первых, подарок дяди, во-вторых, каждый сикамбр посчитает человека без оружия рабом — ещё один дурацкий варварский предрассудок!

…Крепость Стэнэ, как и несколько других укреплений в Арденнах, прикрывала королевство Суасонское с востока. Назвать этот небольшой форт латинским словом urbis, город, у Северина язык не поворачивался. Куда больше подходило германское понятие «бург», обозначавшее укреплённый посёлок любой величины, будь то обнесённая тыном крошечная деревенька или Суасон, в котором постоянно жили почти восемь тысяч человек — огромное количество людей по здешним меркам.

Стэнэ могла похвастаться лишь двумя сотнями воинов дружины Гунтрамна, небольшим количеством рабов, трудившихся по хозяйству, да несколькими семействами рипурианских франков, прибившихся к дуксу сикамбров — всё надёжнее жить под покровительством приближённого самого короля!

Крепостишка на холме формой отчасти напоминала римский военный лагерь: бревенчатый частокол обносил прямоугольное пространство сто сорок на восемьдесят шагов, по углам башенки. Внутри — полтора десятка длинных домов, конюшни, амбары с припасами. Тесновато.

В случае серьёзного нападения Стэнэ не выстоит, в военном отношении крепость не представляет никакой ценности, это понятно любому, кто знаком с основами римской фортификации. Впрочем, этот бург прежде всего является символом власти Гунтрамна над окрестными землями (деревень в округе предостаточно) и сторожевым постом на границе — за лихими людьми, приходящими с востока, нужен пригляд. Если что случится, гонцы будут немедленно отправлены в Суасон, к Хловису, чтобы король успел собрать войско. В этот раз успели, хвала Иисусу…

Ночь оказалась очень холодной. Небо чистое, луна ещё не взошла, зато более чем хватает света от бесчисленных звёзд. Такого красивого ночного неба Северин не видел даже в родной Италии — широкая полоса Млечного Пути, изредка чиркающие по чёрному бархату полоски падающих звёзд и несчитанное множество ярких точек, то белоснежных, то голубых, то чуть красноватых. Снег казался светящимся, отражая звёздные лучи.

Северин покачал головой, отгоняя наваждение — небо словно пыталось поглотить всматривающегося в него человека, — и зашагал по утоптанной тропинке к нужнику: сикамбры могут быть стократно варварами, но отхожие места строят так, что дадут фору даже привыкшим к чистоте ромеям — сруб, внутри жаровня с углями, чтоб тепло было, гладко обструганные деревянные сиденья. И не поймёшь, переняли это франки у римлян или сами додумались.

На обратном пути Северина окликнули — в Арденнах неспокойно, Гунтрамн выставил двойную стражу. Алеманов хоть и побили, но отдельные отряды германцев, горя жаждой мести, могут рыскать по окрестным лесам из одной варварской страсти разрушения выискивая маленькие посёлки — дома спалить, забрать еду, мужчин вырезать, с женщинами позабавиться… Бр-р… Уж чего-чего, а жестокости варварам не занимать, причём они даже само понятие «жестокость» не воспринимают: случись Хловису напасть на самих алеманов, франки творили бы то же самое — повелось так спокон веку, и точка.

— Не ходил бы один, — проворчал дружинный, опознав родственника христианского годьи и друга короля. — Недобрая ночь.

— Почему вдруг?

— Не чувствуешь? — Бородатый сикамбр повёл носом, будто лисица на охоте. — Ветра нет. Совсем.

«Опять, — усмехнулся про себя Северин. — Они видят недобрые знамения на каждом шагу. У стола ножка подломилась — к голоду. Роса в день Солнцеворота слишком быстро высохла — к засухе. Впрочем…»

Епископальный картулярий на мгновение замер и, следуя совету епископа «присматриваться тщательнее», внезапно понял — бородач с копьём прав. Никакого движения воздуха, если не считать появляющихся при дыхании клочьев пара.

Ремигий как-то рассказывал, что чувства у варваров обострены до предела, они способны заметить то, на что цивилизованный римлянин никогда не обратит внимания. Северин, как и следовало ожидать, тогда пропустил эту фразу мимо ушей, а теперь вдруг вспомнил.

Природа беспокойна, это признак жизни. Когда ты находишься в лесу, всегда слышен шорох павшей хвои, пощёлкивание сухих веток, где-то стрекочет незаметная пичуга, даже самый лёгкий ветерок порождает шум в кронах деревьев. А сейчас — абсолютная тишина. Не слышно ничего, кроме сопения угрюмого франка и лёгкого скрипа утоптанного снега под подошвами. Скверная тишина, опасная.

— Колдовство? — невольно понизив голос до шёпота, спросил Северин.

— Мне-то откуда знать, — буркнул в ответ сикамбр. — Люди говорят, будто лес замирает, когда чует нежить. Духов, ночами выползающих из болот и бурелома. Ubilsaiwala…[12]

— Что за ubilsaiwala такая? Расскажи.

— Да ну тебя, ромей, — шикнул бородатый и отмахнул правой рукой охранный знак. — Не поминай лишний раз, накличешь. Топай в дом да огонь поярче раздуй. Мало ли пригодится…

Настаивать Северин не решился, франк выглядел слишком уж настороженно.

Нежить, говорите? Защита от неё проста и действенна — молитва да святой крест. Однако по возвращении Северин предпочёл развести в очаге настоящее пожарище, едва не половинный запас поленьев извёл. Епископ пока не возвращался.

Откровенно говоря, боязно. Северин не мог понять, что именно его так напугало — слова безграмотного франка или собственные ощущения: прислушиваясь, картулярий не слышал ничего, кроме угрожающей тишины. И угроза была явной, реальной, такой, что в животе нехорошо сводило. Успокаивало лишь громкое потрескивание ярко пылающих дров и тепло, волнами исходящее от огня.

«Всё в порядке, — убеждал себя Северин. — Мы в крепости, тут полно воинов, здесь сам король, вроде бы обладающий какими-то магическими способностями, и епископ кафолической церкви, которому дарована власть от Всевышнего. Ничего не случится!»

Посидев некоторое время возле очага, картулярий забрался на высокую лавку и выглянул в отдушину под самым потолком. Ничего особенного — поднимается над холмами ущербная луна, чернеют ели на склонах, перевалило за полночь.

— Пойду к Хловису, — громко сказал сам себе Северин. Очень не хотелось оставаться в одиночестве. — Не выгонят. Знаю я, какой там серьёзный разговор — пиво хлещут!

Отчасти племянник епископа был прав — Ремигий полагал, будто чревоугодие есмь грех далеко не самый погибельный, и разделял трапезы с риксом франков, едва появлялась возможность. Хловис по пьяному делу становился добрым и тщательнее внимал поучениям епископа, хотя наутро забывал половину сказанного, а к полудню — и половину оставшейся половины.

Вот беда — опять возиться с обмотками и ремешками, но босиком же на снег не выйдешь? Зиму следует запретить особым императорским эдиктом! Навсегда!

Северин вздрогнул, когда со стороны конюшни донёсся неприятный звук — злое повизгивание лошади. Породистые скакуны из Иберии или Аравии в стране Хловиса были исключительной редкостью, такую роскошь мог позволить себе только король или кто-нибудь из очень богатых дуксов. Франки использовали невысоких, но очень выносливых мохнатых лошадок, непонятно почему именуемых «гуннскими», хотя у гуннов кони крупные и длинноногие.

Обычная «гуннская» коняшка была существом флегматичным, скверным норовом не отличалась, кусалась или лягалась крайне редко, а уж чтобы заставить её визжать от ярости, надо приложить безмерные усилия. Однако сейчас лошадей что-то всерьёз растревожило — стенают, всхрапывают, бьют копытами.

И ещё: собак не слышно. Окажись в крепости кто чужой, псы подняли бы лай на всю округу, а тут — молчок. Собаки у франков свирепые, могут один на один с волками сражаться. В Суасонском королевстве распространены и галльские волкодавы, и потомки мордатых итальянских молоссов, боевых псов имперских легионов, охранявших границу по лимесу от Кастра Регина до Агрипповой колонии.[13] Серьёзные зверюги, не дадут в обиду ни себя, ни хозяев.

— Есть тут кто? — подал голос Северин, вглядываясь в темноту. — Эй?!

На призыв никто не откликнулся, давешний бородач, похоже, ушёл. Негромко выругавшись, картулярий направился в сторону дома Гунтрамна, стоявшего отдельно, возле южной стены. На пятом шагу Северин вдруг оскользнулся, не удержал равновесие и ухнул в снег.

Повезло несказанно. Северин ощутил движение, и спустя один миг над его головой промелькнула чёрная тень — огромная тварь, остро пахнущая мокрой шерстью, сбила бы картулярия с ног и моментально подмяла под себя как… как…

Сикамбр, с которым племянник епископа только что разговаривал, валялся рядом, между сугробами. Кровь не успела застыть, на ней Северин и заскользил — крови же было много. Снег в капельках, на тропке здоровенная, ещё дымящаяся чёрная лужа. Горло разорвано.

Картулярий на четвереньках отполз к дому, левой рукой вцепился в холодные брёвна, помог себе встать, а правой ухватился за рукоять кинжала, который никак не хотел вылезать из ножен. Конечно, надо дёрнуть за тонкий ремешок, удерживающий лезвие — по законам сикамбров, в бурге оружие следует носить именно так, показывая мирные намерения.

— Пресвятая Дева, убереги, — выдохнул Северин. — Что это такое?

Очень хотелось заорать в голос, но сил не хватило.

Оно стояло неподалёку, в десятке шагов, под лучами убывающей луны. Силуэт похож на пёсий или волчий, однако картулярий точно знал — страшилище не является ни волком, ни собакой.

Тварь была здоровенной, с телка, и непроглядно-чёрной, будто оживший сгусток первородной тьмы. Лишь мерцали холодным синевато-белым огнём пятна неживых глаз.

Призрак, морок? Не может быть, призраки не оставляют следов на снегу и не воняют псиной! У бестелесных тварей не валит пар из пасти! Оно живое. Или наполовину живое…

Ubilsaiwala — злой дух арденнских лесов.

Онемевшими пальцами Северин полез в пояс, добыл серебряную монетку с лупоглазым изображением константинопольского цезаря Феодосия II и не раздумывая запустил ею в зверя — ещё в дохристианские времена серебро почиталось действенным средством против любой нечисти. Попал.

Чёрный монстр не тронулся с места, только обнюхал лапу, которой коснулась монета, а затем и сам кругляш, упавший на тропинку. Между прочим, кроме Феодосия Флавия на сестерции отчеканен христианский крест, должно было подействовать! На Pater Noster, прочитанный дрожащим голосом, тварь вовсе не отреагировала, просто стояла напротив, будто издеваясь. Смотрела с явным интересом — что ещё нового человек придумает?

Есть такое готское слово — riqis, тьма, означающее вовсе не отсутствие света, а некое иное, скверное и недоброе состояние духа и материи. Дурачка или просто неумного человека варвары с усмешкой назовут dwals, «дурак», но для сумасшедших они используют иное обозначение — riqizeins, «объятый тьмой». Недаром Ремигий утверждал, будто франки чувствуют мир гораздо глубже и тоньше римлян, для них «тьма» не является чем-то абстрактным, она живая, одушевлённая. Такая, как чудище, забравшееся среди ночи в крепость дукса Гунтрамна.

— Уходи, — едва слышно прошептал Северин, обращаясь к ubilsaiwala. — Ты не принадлежишь нашему миру, возвращайся… возвращайся к себе, в трясины.

Зверь не послушался. Наоборот, он издал низкий звук, похожий на бульканье кипящего котла, и к нему мигом присоединились ещё два монстра — один вынырнул из-за конюшни, второй примчался со стороны крепостных ворот.

Северин понял, что на этом его служба в Реймсском диоцезе бесславно закончена. Сожрут и не подавятся.

Нападать ubilsaiwalas не спешили, топтались на месте, хотя могли расправиться с человеком в один прыжок — сбить с ног, завалить, пустить в ход громадные клыки… Нет ничего проще, добыча загнана в угол — позади и справа стены дома и сарая, вперёд и левее не пройдёшь, дорога перекрыта.

Взгляд скользнул вниз, на кинжал, зажатый в руке, — почудилось, будто искорка пробежала. Грубо процарапанные на гладком лезвии руны словно бы отражали неведомо откуда взявшийся золотой солнечный лучик; моргнёт и снова погаснет.

В магии рун (и германском руническом алфавите вообще) Северин не разбирался, полагая, что языческие суеверия недостойны его просвещённого внимания. Варвары рисуют руны на щитах, амулетах, иногда (перед битвой) и на собственных физиономиях, украшают ими «волшебные» камни. Никакой практической пользы в германских значках картулярий не видел — значительно удобнее пользоваться латинской письменностью, которую с удивительной быстротой переняли осевшие в Италии готы и лангобарды.

Ввиду удалённости своих владений, сикамбры приобщались к цивилизации с большим трудом, и потому руны здесь встречались повсеместно. Северин, однако, запомнил лишь несколько знаков. Вот этот, похожий на латинскую литеру «Т» с опущенными вниз под углом палочками «перекладины», кажется, «тюр». Или «тейваз»?

Господи, да какая разница! Работает ведь!

Северин очень медленно вытянул нож вперёд — зверюги отступили на шаг. Повёл рукой в сторону, и ubilsaiwalas недовольно заворчали, пока не решаясь на более активные действия.

Путь к бегству был один, налево, вдоль дома. Затем придётся пробежать едва ли не через весь бург, чтобы добраться до дома Гунтрамна, где находятся король и Ремигий. Никакой лесной призрак к этим двоим и близко не подойдёт!

Легко сказать, но трудно сделать. Мысли Северина текли с быстротой горного потока — так, так, если звери свободно разгуливают по бургу, значит выставленные на стражу воины оказались перебиты и не успели поднять тревогу. Чёрные бестии невероятно быстры, передвигаются бесшумно…

Их отпугивает нож, скорее всего ubilsaiwalas будут держаться на расстоянии. Может, стоит закричать? Нет уж, кто знает, сколько людей они смогут убить?.. Успокоился, глубокий вдох, пошли… Только медленно…

Страшилища разделились, не иначе, решили начать правильную охоту — двое исчезли за конюшней. Остался только самый первый волк, продолжавший неотступно следить за Северином. Близко он не подходил — шажок-другой, потом снова…

— Чтоб ты сдох, скотина. — Картулярий пытался держаться, но колени постыдно дрожали. Вдобавок приходилось непрерывно оглядываться — твари могли обойти со спины.

Руны на клинке уже не мерцали, а горели ровным золотым светом. Рукоять ножа стала тёплой, почти горячей. Северин не задумывался, было ли это чудо, волшебство или нечто иное — не до того, ноги бы унести!

Заставить себя оторваться от стены картулярий сумел лишь пятикратно прочитав Pater. Теперь остаётся пройти вдоль тына в южную сторону.

С крыши дома внезапно упало несколько снежных хлопьев, Северин поднял взгляд, и тут нервы окончательно сдали: два чудовища каким-то образом забрались наверх и изготовились к прыжку, рассчитывая напасть со спины.

Мир полон чудес, причём случаются они гораздо чаще, чем принято думать. Будь севериновский кинжал хоть тысячу раз волшебным, он не сумел бы спасти хозяина от стремительной атаки ubilsaiwalas — Северин запаниковал, пискнул будто мышонок, ринулся к тыну, опять поскользнулся и всей грудью налетел на сколоченную из тонких брёвнышек вертикальную лестницу, ведущую на угловую башенку.

Дыхание сбилось, но тонко взвывший от страха картулярий белкой взлетел по перекладинам, умудрившись при этом отмахнуть ножом в сторону самого быстрого волка и срезать клочок его шкуры.

Никто не сумел бы повторить этот потрясающий трюк. Зубы чудища клацнули в полупальце от загривка Северина, а когти передней лапы пропороли сагум, безрукавку и обе рубахи. Как это случилось — непонятно, но картулярий не получил даже единой царапины, чёрному зверю не хватило одного волоска, чтобы дотянуться до близкой и слабой добычи!

— Что, получили? — икнул Северин, очутившись наверху.

Волки (боже, их уже пятеро! Откуда?!) рыскали у основания башенки. Сюда они не заберутся, слишком высоко даже для таких огромных тварей!

Только Северин попытался сесть на плохо оструганных заиндевевших досках поудобнее, как ладонь угодила в нечто мягкое, холодное и склизкое. По ближайшем рассмотрении противная substantia оказалась…

— О, нет… — Епископальный картулярий едва не потерял сознание. Сикамбра, охранявшего башенку, выпотрошили как поросёнка. Разорвали от шеи до промежности — теперь Северин понимал, что означает страшная варварская угроза, в переводе на латынь звучащая примерно следующим образом: «Отделаю так, что внутренности станут наружностями». Ясно, что сделал это нечеловек!

На молитву сил не осталось. Разум Северина теперь пребывал в полнейшем оцепенении — ужас парализует и лишает воли даже самых сильных, не говоря уже о несмышлёных юнцах. Руку, в которой по-прежнему был зажат кинжал, обжигало, но и это не могло вывести из ступора племянника епископа Ремигия. Северин моргнул, только когда совсем недалеко мелькнули оранжевые огни — из дома Гунтрамна выбежали люди с факелами.

Постепенно приходящий в себя картулярий разглядел Хловиса, окружённого воинами. Золотые волосы рикса франков сияли куда ярче факелов — неужели Ремигий был прав, утверждая, что род Меровингов действительно обладает недоступным простым смертным удивительным даром? Да только епископ никогда не мог внятно объяснить сущность этого дара — божественная она или… Какая? Но уж точно не дьявольская!

Ubilsaiwalas проявили неслыханную прыть — они, несомненно, испугались, учуяв присутствие иной, чуждой лесным духам силы. Трое волков рванулись в сторону от людей, легко запрыгнули на крышу стоящего у самого тына длинного дома, перемахнули через ограду и исчезли в темноте. Четвёртый отошёл к воротам Стэнэ, с невероятной ловкостью залез на надвратную башню и тоже сиганул вниз.

Пятый, последний, решил избрать кратчайший путь и тем самым вверг несчастного Северина Магнуса Валента в нескончаемый водоворот бедствий и злоключений.

Треклятое чудовище присело, мягко оттолкнулось от промёрзшей земли всеми четырьмя лапами и взвилось в воздух — Северину показалось, будто зверь прыгнул прямо на него, и он невольно шарахнулся назад и в сторону, одновременно вставив вперёд кинжал. Ubilsaiwala не рассчитал, промахнулся, сокрушил хлипкую башенку одновременно налетев грудью на лезвие, сипло взревел и полетел под откос холма в окружении обломков дерева и снежной пыли.

Северин, чей обречённый вопль не был расслышан в общем шуме, отправился вслед — удержаться было невозможно.

Искать картулярия начали только под утро.

К великой скорби преосвященного Ремигия, не нашли.

* * *

Спустя много дней, размышляя в тепле и удобстве о ночном приключении в Стэнэ, Северин понял, что остался жив только по счастливой случайности Восточный склон холма был очень крутым, у подножия — обледеневшие камни побережья реки Мез. Добавим к высоте откоса (локтей сорок!) ещё двенадцать локтей тына и сторожевой башенки, чью верхушку снёс тяжеленный волк, и поймём, что Северину выпало совершить головокружительный и смертельно опасный полёт, примерно равный прыжку с верхней галереи римского Колизея.

Нового Икара из Северина не получилось — епископальные картулярии от рождения к полётам не приспособлены, крылья у них отсутствуют, а Господь на сей раз оказался занят более важными делами и не протянул десницу Свою, дабы удержать верного раба своего, и препоручил Северина покровительству ангела-хранителя, каковой справился со своими обязанностями лишь частично.

Снега за последние дни намело изрядно, под скалой громоздились пышные сугробы. Северин совершил в воздухе кульбит, больно приложился спиной о склон и мгновенно съехал вниз, прямиком в снежное покрывало, смягчившее падение. Сугроб начал оползать к берегу покрытой тонким льдом реки.

За мгновение до того, как картулярий вернулся на грешную землю из поднебесья, на ледяную корку грянулся чёрный волк, зимний покров реки треснул, и чудище мгновенно ушло под воду. Вместе со снежным оползнем задыхающийся картулярий съехал вниз ровнёхонько промеж двух валунов и, к несчастью, угодил в ту же полынью.

Течение было сильным, и Северина моментально затянуло под лёд, он едва успел сделать глубокий вдох. Намокшая одежда потянула ко дну, но картулярий продолжал бороться и чудом победил — его протащило под прибрежным припаем, вынесло на свободную от льда середину Меза и повлекло вниз по руслу, к северу. Кинжал Северин по-прежнему не выпускал, возможно именно заключённое в нём волшебство придавало сил незадачливому племяннику епископа Ремигия.

Мыслей не было никаких, чувства тоже исчезли, оставался только обжигающий холод и искорка надежды — вдруг повезёт? Или всё-таки земной путь завершён и вскоре придётся предстать перед апостолом Петром, который и решит, пропустить Северина Магнуса Валента чрез Врата Райские или ввергнуть оного в недрища ада по грехам его…

Сознание угасало, Северин успел лишь безгласно воззвать к Пресвятой Деве и тотчас провалился во тьму…

Тело выбросило на камни в полутора римских лигах от Стэнэ, на восточном берегу Меза.

* * *

— Ищем, — мрачно сказал Хловис, стараясь не смотреть на епископа. — Гунтрамн со своими переправился через реку, Арбогаст ищет на нашем берегу. Никаких следов. Наверное, твой родич утонул. А может быть… — Король сикамбров привычно сложил пальцы в охранный знак, отгоняющий злых духов. — Может быть, его забрали ubilsaiwalas.

— Ни то и ни другое, — покачал головой Ремигий. — Я бы почувствовал, что Северин умер или… или стал пленником недоброй силы. Одного не могу понять: кто пробудил спавших в Арденнах древних духов и почему они ополчились на нас, франков…

— Ты не франк, ты римлянин, — огрызнулся Хловис и от души приложился к кружке с пивом. — Тяжело мне, Ремигий. Чувствую недоброе — мои боги… Мои прежние боги могут жестоко отомстить за отступничество.

— Кто они, а кто — Он, Вседержитель? — спокойно возразил Ремигий. — Кроме того, перед битвой ты ещё не принял веру Христову, однако видел, что алеманы привели с собой чуждое людям волшебство и использовали его против твоего воинства.

— Верно, — крякнул рикс. — Кроме того, чёрные волки, забравшиеся ночью в бург, не принадлежат Вотану или Доннару, это звери Локи и великанши Хель…

Ремигий вздохнул, но противоречить не стал — епископ отлично знал, что за один-единственный день Хловис не сможет забыть богов своих предков. Требуется долгое время и упорная проповедь Веры Истинной. Ничего, терпения у Ремигия хватит, хватило бы здоровья и долголетия.

«Я не отступлюсь, — сказал себе епископ. — Я смогу победить… Я?.. Боже, прости, грешен… Вот в чём ошибка!»

* * *

…Поиски исчезнувшего Северина безуспешно продолжались третьи сутки, заодно дуксы гоняли по окрестным лесам разрозненные отряды алеманов, пленных допрашивали — не встречал ли кто молодого парня с тёмным волосом и карими глазами, одетого однако подобно сикамбру?

Воины Гунтрамна уверяли, что «волшебство» на противоположном берегу не иссякло, а лишь затаилось на время — некоторые видели следы огромных волков-оборотней, другие слышали таинственные голоса, пытающиеся завлечь франков к незамерзающим топям, а десятник Ариогаст минувшим вечером уверял Хловиса и Ремигия, что собственными глазами видел на горных склонах всамделишного турса, ледяного великана! Впрочем, Ариогаст слыл в дружине Хловиса человеком без меры пьющим и частенько видящим то, чего другие не замечают.

Епископ, весьма встревоженный разгулом нечисти (где это видано, чтобы оборотни проникали в бург! Эти твари подстерегают одиноких жертв в лесах и буреломах и не смеют близко подойти к обитаемому жилью!), провёл с помощью незаменимого Эрзариха собственное дознание. Осмотрел тын, башенку, с которой предположительно сверзился племянник, спустился к подошве холма и внимательно исследовал берег под крепостью.

Нет сомнений, мальчишка упал на снег и потом очутился в воде, на стремнине. Но он жив: Ремигий, осенённый особой благодатью Господней, непременно получил бы знак, что Северин или погиб или…. О последней вероятности даже думать не хотелось.

Но что же тогда произошло с картулярием? Человек не может исчезнуть в никуда! Молодцы Гунтрамна и Арбогаста прочесали берег Меза на много стадиев ниже по течению, особенно внимательно осматривая излучины реки. Пусто. Никаких следов, хотя по приказу Хловиса в Мез нарочно сбросили несколько брёвен и дружинные проследили, где их выбрасывало на берег. Девять брёвен из полной дюжины оказались в мелководных заводях совсем неподалёку от Стэнэ, ещё два обнаружились чуть дальше, и лишь одно было унесено в незнаемые дали, к морю на севере.

Северин как сквозь землю провалился — воины поопытнее втихомолку ворчали, что мальчишку забрали духи или, к примеру, альвы: эти существа не оставляют следов. Ремигий отмахивался — какие ещё альвы? Откуда? Здесь вам не страна Эйре, не легендарная Гиберния, в Галлии и Бельгике о полых холмах и их обитателях и слыхом не слыхивали.

— Пусть рикс даст мне двух лошадей и припасы, — на исходе третьего дня поисков решительно заявил Эрзарих. — Я поеду его искать. И найду.

— Я знаю, что в искусстве охоты ты искушён, — согласился Ремигий. — Однако охота на зверя и охота на человека разнятся. Что ты сможешь сделать один?

Лангобард надулся, спесью исходя — епископ усомнился в его смелости и удачливости! Другому такое оскорбление не сошло бы с рук. Но Ремигий всё-таки годи, человек, принадлежащий богам, а значит, осведомлённый о их воле (и неважно, Единый ли то бог или Вотан с Фрейей), к его словам стоит прислушаться.

— Северин где-то там, за рекой, — задумчиво говорил епископ, прохаживаясь вдоль длинного стола. — Но почему-то не может вернуться.

— Откуда ты знаешь? — жадно спросил Эрзарих. — Говорил с богами?

— Можно выразиться и так. Сон мне был, а сны насылаются ангелами…

— Христианскими валькириями, — понимающе кивнул лангобард, прежде наслушавшийся как от госпожи Корнелии, так и от Северина красивых саг о райских кущах.

Ремигий лишь усмехнулся.

— Незачем отягощать Хловиса столь незначительными просьбами, — наконец сказал епископ. — У рикса предостаточно иных забот, ему надо возвращаться в столицу. Возьми всё, что необходимо, и будь готов к завтрашнему рассвету. Одна ночь ничего не решит…

С наступлением темноты пошёл снег, начало мести, но Эрзарих, сын Рекилы, отступаться не привык. Едва небо на востоке начало сереть, лангобард уже пришёл на конюшню и с безмерным удивлением обнаружил там епископа.

— Рикс позволил мне съездить развеяться и отдохнуть, — фыркнул Ремигий, мельком взглянув на вытянувшееся лицо Эрзариха. — Не откажешься от попутчика?

— Но как же… — протянул лангобард. — Почему Хловис…

— А что Хловис? — пожал плечами епископ. — Он взрослый мужчина, великий военный вождь, не пропадёт. Мы ведь ненадолго, верно? Самое больше две седмицы?

— Ты приближённый рикса, — упрямо сказал Эрзарих и спросил напрямик: — Зачем? Только ради Северина?

Ремигий помолчал, устраивая на спине лошади седельные сумы, вздохнул и не оборачиваясь проронил:

— Не только. Помнишь, я рассказывал тебе о грехе гордыни?

— Нет, — отрёкся Эрзарих, предпочитавший не вникать в сложные материи и не забивать голову сложными христианскими догмами. Саги — сколько угодно, но тот кромешный ужас, который именуется греческим словом philosophia? Пустословство одно!

— Я возгордился, Эрзарих. Я почти уверил себя в том, что победа Хловиса — моя заслуга. В том, что это я заставил рикса дать клятву. Наконец, в том, что я, обычный смертный человек, слабый и несовершенный, могу запросто противостоять тому… — Епископ указал рукой в сторону Арденнских гор. — Тому, что прячется там, за рекой… Тому, что проснулось в Арденнах.

— Почему же слабый? — не понял лангобард. — Ты бился наравне с риксом и проявил великую доблесть!

— Тьфу! — раздражённо сплюнул епископ, на миг впавший в соблазн гневливости. — Дурья башка! Уразумей же! Я позволил себе уравнять силы человека и Господа Бога, Создателя и Вседержителя! Помню наш последний разговор с Северином — я постоянно твердил: это мы посеяли зёрна Истины, это нас будут вспоминать потомки сикамбров, это мы избавим народ франков от падших духов и изгоним их обратно в геенну! В то время как единственная и истинная заслуга принадлежит лишь Ему! Вот Господь и ниспослал испытание…

— Хочешь сказать, что чёрные волки пришли сюда по воле твоего Бога? — нахмурился Эрзарих. — Это нехорошо.

— С тобой совершенно невозможно разговаривать, — искренне расстроился епископ. — Хорошо, попробую объяснить понятно. Мне думается, что я обидел Бога Единого.

— Почему?

— Не перебивай! Что будет, если ты обидишь, к примеру, Доннара?

— Он призовёт меня на суд оружия, — уверенно ответил Эрзарих. — И на поединке выяснится, кто прав.

— Вот этом и заключена разница между твоей верой и моей. Оскорбив Творца гордыней, я должен сразиться не с ним, а с самим собой, победить свой грех, растоптать его! Доказать, что я достоин Его покровительства и благоволения. Поэтому я оставлю Хловиса на время — пускай рикс сам разберётся в своих думах, сам осознает, какой путь ему предстоит… Господь позволит — я вернусь в Суасон из Арденн. Нет — значит я недостойный пастырь.

— Ничего не понимаю, — помотал головой Эрзарих. — Как можно вызвать на битву самого себя?

— Седлай коня, — вздохнул Ремигий, которого непроходимая дремучесть лангобарда иногда ставила в тупик. — Перейдём реку по броду за Ворчащим омутом и отправимся к северу.

— После такого снегопада отыскать следы будет трудно, да и времени много прошло… — хмуро отозвался Эрзарих. — Ничего, счастье от нас не отвернётся. Удачливый воин и годи, способный творить чудеса, дорогого стоят.

— Чудеса… — проворчал епископ. — Много ты знаешь о чудесах, варвар!

Глава третья

В которой Северин встречает Беовульфа-гаута, получает новое имя и слушает сагу о чудесном острове. Потом же отправляется в страну данов вместе с Нибелунгами

Февраль — март 496 года по Р. X.

Бельгика — Германское море


Очнулся Северин оттого, что по его лицу возили чем-то наподобие мягкой горячей губки. Причём обжигающе-горячей.

Он довольно быстро понял, что лежит на спине, попытался шевельнуться и поднять руку, но тело пронзила резкая боль, настолько нестерпимая, что в другое время и в другой обстановке Северин бы отчаянно взвыл. Сейчас получилось издать лишь низкий хриплый стон.

Губка ещё раз прошлась по лбу и щекам, после чего неизвестный экзекутор начал тереть правое ухо.

Картулярий попытался разлепить веки. Даже это простейшее и почти незаметное движение далось ценой немалых усилий. Различим серебристо-синий неровный свет. Утро? Утро какого дня? Что вообще случилось? Почему так больно?

«В любом случае, если я чувствую боль, значит жив, — уверенно подумал Северин. — Но… Ох, что ж это такое было?!»

Память вернулась мгновенно, одним озарением, яркой вспышкой. Стэнэ, звёздная ночь, хрустящий снег под ногами, мертвенный взгляд глаз-фонарей злого духа, принявшего обличье громадной чёрной зверюги… И падение. Река, стремнина…

Над ухом оглушительно фыркнули, у лица Северина появилось что-то огромное и шарообразное, щёк коснулось горячее дыхание.

Человек настолько испугался, что превозмог терзавшую его мышцы и кожу ужасающую резь и вяло шарахнулся в сторону. Если это чёрный волк…

Нет, не волк. Рядом сидела огромная собака римской породы, плоскомордая, с висящими тяжёлыми брылями, ярко-розовым языком и белым пятном в виде бабочки на широченной груди. Зверюга пыхтела, сопела, из пасти вытянулась нить белой слюны, но в целом выглядела вполне дружелюбно. Северин вспомнил, как назывались такие псины по-латыни — canis corsis, «собака, охраняющая ограду»… Значит, это была никакая не губка: собака всего лишь облизывала лицо.

— Всё-таки живой, — вторгся в сознание новый звук. Человеческая речь, говорят на готском, но чересчур растягивают слова, да и звучит странный диалект более мягко, без обязательных гортанных и шипящих звуков. — Ариарих, Гундамир — быстро его раздеть, растереть, завернуть в шкуры.

— Одет по-нашему, — послышался второй голос, пониже и погрубее. — Но лицом выглядит как галл, смуглый… Да отдай ты нож, никто тебя убивать не собирается!

Неизвестные с трудом разжали онемевшие пальцы Северина, а тот, кто заговорил первым, присвистнул:

— Интересное оружие носит наш найдёныш… Неспроста это.

Засим епископальный картулярий подвергся самым изощреннейшим пыткам, какие и Нерону с Калигулой не снились в самых оптимистических снах. С него стянули обледеневшую одежду, безрукавку пришлось разрезать, любое прикосновение доставляло адовы муки, а когда грубые ладони начали растирать кожу дурно пахнущим снадобьем, наполовину оттаявший Северин заорал как резаный: казалось, что его варят в кипятке подобно святому Мавру, одновременно поджаривая на раскалённой решётке, будто святого мученика Лаврентия. Какая уж тут пещь огненная, терпеть такое не было решительно никакой возможности! В конце концов Северин в очередной раз потерял сознание, едва не задохнувшись от собственного крика.

Вторично он проснулся в приятном тепле, руки и ноги сладко ныли, но не болели, пальцы сгибались не без труда, щёки и лоб пылали. Пахло псиной, сеном и почему-то зачерствевшим хлебом. Появилось новое ощущение покачивания и лёгкого головокружения.

Рядом кто-то пошевелился, Северин отбросил с лица мягкую медвежью шкуру и обнаружил, что бок о бок с ним устроилась давешняя собака, огромная как телёнок. Она-то и согревала человека своим теплом. Оказалось, что пёс был благородной серо-серебристой масти, с желтоватыми внимательными глазами и коротко обрезанными ушами, чтоб в драке не порвали.

Осмотревшись, картулярий уяснил, что лёгкое покачивание вполне объяснимо: он находился в небольшой ладье, способной идти по любому мелководью. Шесть вёсел, мачта, носовое оконечье украшено резной головой дракона. Северина устроили на корме, почти у ног кормчего — посмотрев на него снизу вверх, Северин решил, что имеет дело не иначе как со сказочными титанами, ибо детина был устрашающе велик, даже поболее Эрзариха, вовсе не являвшегося недомерком. Ещё шестеро несимпатичных бородатых варваров сидели на вёслах — один другого краше!

— Глядите-ка, — изумился кормчий, — Живёхонек-здоровёхонек, хотя половину дня без чувств провалялся! По виду хлипок, а дух в тебе крепкий, Скевинг!

«Скевинг — найдёныш, — машинально перевёл Северин готское слово на родную латынь. — Кто это такие? На франков, как ни крути, не похожи!»

Действительно, не похожи. На первый взгляд все варвары одинаковы, но опытный глаз всегда найдёт различия между людьми, рождёнными в разных племенах. К примеру, вандалы любят яркие одежды и не пожалеют серебра на красивую синюю или зелёную рубаху (если, конечно, такового серебра в достатке), галлы любят заплетать косицы и в соответствии с древней традицией носят клетчатое, гепиды тугодумны, аланы свирепы, лангобарды не только свирепы, но ещё и основательны, готы расточительны и веселы, но в битве беспощадны…

Эти корабельщики, безусловно, родом происходили из германского корня, тут сомнений никаких — скуластые, белоглазые, курносые. В большинстве соломенноволосы, а вот кормчий рыжеватый, такими рыжеватыми коты бывают. И глаза у него интересные, один зелёный, один ярко-голубой, значит богами отмечен. Одежда самая обычная, не скажешь что богатая — меха и кожа, плащи суконные, некрашеные, серые. У всех тем не менее редкой красоты украшения — гривны и серьги потемневшего серебра, золотые браслеты, на ножнах клинков опять же серебряные накладки с чеканкой. Такое оружие стоит очень дорого!

— Возьми. — Кормчий снял с пояса некогда принадлежавший епископу Ремигию кинжал и протянул его картулярию. Это означало, что варвары не видят в Северине врага и относятся к нему уважительно. С чего бы? — Ты всех нас удивил, Скевинг.

— Чем? — прохрипел Северин. В горле першило, не хватало только заболеть после купания в ледяной воде!

— Посмотри…

Рыжеватый указал на короткое метательное копьё, вертикально укреплённое на корме. Его украшала отрезанная голова духа Арденн, чёрного волка. При свете дня морда страшилища смотрелась ещё отвратительнее, чем ночью. В ней не было ничего от обычного животного, это была богомерзкая харя демона!

— Мы нашли ubilsaiwala в пяти шагах от тебя, мёртвого. С раной в груди, раной, нанесённой твоим клинком. Даже великому воину нелегко убить оборотня!

Северин хотел было сказать, что это получилось благодаря чистейшей случайности, волчара сам напоролся на нож в прыжке, но предпочёл пока помолчать. Для начала следовало выяснить, что происходит, куда плывёт ладья и кто таковы эти странные бородачи; а в том, что они именно «странные», Северин теперь не сомневался.

Пожив среди варваров, картулярий научился разбираться в некоторых обязательных обычаях, принятых у всех до единого племён германского языка. Нет для них ценности выше, чем семья и род; достаточно вспомнить варварские законы: если один из членов семьи совершил преступление, виру будет платить род.

Если объявляется кровная месть, её жертвой может пасть любой из сородичей татя. Род выставляет своих бойцов в войско рикса, и сражаются они под знаком своего военного вождя, род ответственен за каждого своего отпрыска, если только он по закону не снял с себя обязательства перед семьёй и не стал одиночкой, наподобие Эрзариха…

Ни у кого из варваров, которых видел перед собой Северин, не было родовых символов — чаще всего это заплетённая особым образом косичка, железная или серебряная руна на ремешке, определённый узор на одежде, татуировка на щеке, лбу или шее, так чтобы её было видно. Вон у того, что справа на весле, под правым виском подозрительный розовый шрам необычной квадратной формы, такое впечатление, что этот человек срезал кожу вместе с татуировкой. Это, знаете ли, наводит на размышления.

— Мы решили дать тебе новое имя, — продолжал мягко гудеть рыжеватый кормчий, не глядя на Северина. — Отныне будешь зваться «Скильд» — «Щит», ибо отразил удар оборотня и долго противился холоду, который мог убить тебя. А прозвище для чужих людей само появилось, «Скевинг», «найдёныш»… Красивое имя — Скильд Скевинг, правда?

«Прозвище, — отрешённо подумал Северин. — Да, варвары любят прозвища, жить без них не могут — считают, что если раскрыть истинное имя недоброму человеку или колдуну, он наведёт порчу или заставит выполнять свою волю… Ладно, пусть пока будет Скильд».

— Тебя даровали нам боги, — размеренно продолжал кормчий. — И боги решили, что после битвы с чудовищем и льдом ты должен родиться заново. Потому и именоваться ты должен иначе.

— Мы — это кто? — решился Северин.

— Люди называют нас по-разному, но мы — один род, связанный кровной клятвой и кровным родством. Nefelungen.

Северин промолчал, задумавшись. Этого слова он раньше не слышал, но мог быстро понять, что именно оно означает. «Нефель» или «небель» (всё зависит от произношения) — «тень», «туман», но не в отрицательном значении, а скорее в нейтральном. Как тень человека, падающая под солнечными лучами, или утренний туман, поднимающийся над рекой. «Унг» или «инг» — обычное окончание, обозначающее единую общность, народ: к примеру, две ветви готов именуются Амалунгами, «людьми Амала», и Балтингами, «народом Балта», по именам древних вождей, а вот у вандалов есть Асдинги и Силинги, потомки Асда и Сила… Ничего особенного.

Так что же получается? Нибелунги? «Народ теней»? Или «Народ, находящийся в тумане»? Непонятно…

— Моё истинное имя — Беовульф, я получил его, когда вошёл в семью Нибелунгов, и с тех пор навсегда забыл, как меня звали прежде, — говорил тем временем кормчий. — Родом я из гаутов. А ты в какой стране родился, Скильд?

— В Риме, — твёрдо ответил Северин. — Италия, Лаций.

— Ого! Ромеев среди нас ещё не было! — Изумление Беовульфа было совершенно непритворным. — Подвинь собаку и протяни руку к борту, там мешок — найдёшь в нём баклагу со сладким вином, позавчерашний хлеб и вяленое мясо. Поешь, а потом снова спи. Тебе сейчас надо много спать.

— Откуда у вас такая собака? — Северин толкнул псину, и та нехотя посторонилась. — И как её зовут?

— Его, — уточнил Беовульф. — Щенка мне подарили в Лугдунуме, две зимы минуло. А назвали зверя — Фенрир…

«Они точно умалишённые, — подумал Северин, — Фенрир? Чудовищный пёс, который в германских мифах олицетворяет зло и разрушение, пожирает солнце? Что бы запел дядюшка Ремигий, назови я свою собаку Вельзевулом? И потом — Беовульф сказал, будто он гаут — никогда об этом племени не слышал. Может быть, он так называет готов? Или гауты — это какая-то особая разновидность варваров, для римлян неразличимая?..»

Непутёвый родич епископа Реймса наскоро перекусил, запил начинающий плесневеть ржаной хлеб и жёсткое мясо великолепным дорогим вином (наверняка с виноградников Массилии!) и немедленно оказался сражённым глубочайшим, тёплым и безмятежным сном. То, куда плывёт ладья, а равно и ближайшее будущее Северина сейчас не беспокоило — не до того…

Кроме того, он отчего-то понял, что этим мрачноватым верзилам можно доверять. Они не обидят.

* * *

…Раньше, когда мир был новым, всё было иначе. Люди были великими — это теперь они обмельчали. И жили они прежде не в этих краях, а на дивном острове Скандза. Всё там было благолепно и чудесно, и всякий год казался лучше предыдущего… Были там и совсем уж дивные уголки, где пивные реки текли в мясных берегах, и кто туда забредал, подолгу оттуда не возвращался; возвращался же тучен и жизнелюбив.

Богатство добывали там не трудом рабским, не тем, что землю скудную сохой ковыряли, а больше священной яростью. Яростью и урожаи из почвы выгоняли, и дома взмётывали.

И охота там была знатная. Зверь да птица неотлучно за людьми следили, так и норовили охотнику под ноги попасться. Стоит только рогатину в сторону леса наставить, как — вот уже готово! — бежит к тебе медведь лютый, губу дерёт, грозит изничтожить. И сам собою на рогатину надевается и издыхает, ревя пресвирепо!

Бургов же на Скандзе было три. И жили люди в дивном несогласии, дабы войны между ними проистекали свирепые и кровавые, ибо того требовала душа всякого истинного воина. И не было такого, чтобы тащиться приходилось неизвестно куда, чтобы радость настоящего единоборства испытать. Вся жизнь в борьбе проходила и всё было чинно и благолепно. Стоило лишь на двор выйти — и бегут уж на тебя с трёх сторон: враг, да вутья,[14] да зверь лютый, только успевай поворачиваться и мечом разить.

Истинными же воинами были все, ибо кого из воинов ни возьми — всяк был вутья. Младенцев — и тех священная ярость не покидала, оттого и колыбели делали из неохватных дубов, дабы не сгрызло бы да не разметало их дитя в одночасье.

Да что люди! Даже и скотина домашняя на Скандзе в священной ярости зачастую пребывала. Бывало, только кукарекнет петух, в ярость войдя, как тотчас же по двору цыплята начинают носиться. Лошади на врага кидались и копытами врага забивали в бою. А пахотные лошади рыхлили землю так, что едва в Хель не проваливались вместе с пахарем. Пахарю иной раз удерживать лошадь приходилось, а это тоже было нелегко, ибо пахарь, как и конь его, в ярости землю бороздил.

Да что воины, пахари и скотина домашняя! Даже жёны и наложницы в священной ярости сыновей носили и рожали! Таков был народ на Скандзе.

Война между бургами шла беспрерывно, однако ущерба никто оттого не терпел. Так всё было благолепно устроено на Скандзе, что война к радости и потехе служила. Люди были крепки и семенем сильны, и лишь один из семи детей в семье урождался уродом. А меньше семи не рождалось ни у кого.

Боги часто сходили на Скандзу, и нередко так случалось, что вожди из бургов ходили в Асгард к богам пировать. А люди столь свирепыми были, что их и боги и великаны боялись. Иной же раз и боги к вождям в бурги приходили и пировали и довольны бывали. Ибо пива и мяса и богатырской удали всегда было вдосталь…

Женщины были красивы, беловолосы, широки в бёдрах и плодовиты. И хоть половину из них конями размётывали — за дерзость, непокорство либо же за неверность, а то и просто потехи ради, оставшихся хватало для того, чтобы Скандзу героями заселить. И не было на Скандзе недостатка в героях.

За жидкое пиво на Скандзе смерть полагалась беспощадная. Да и не варили там жидкое пиво. Там было такое пиво, что брось в чан бабу толстую — и не потонет баба, как бы ни старалась. Да что там! Даже наш Гундамир в кольчуге и со щитом — и тот бы не потонул, хоть и скуден разумом. Ведь как на Скандзе испытывали пиво: вывернут богатыри из земли утёс и в чан с пивом бросят. Плавает утёс — значит доброе пиво.

Каждое новое поколение из живущих на Скандзе было лучше прежнего, более свирепое, более могучее, более воинственное и крепкое. И столь могучие витязи рождались на Скандзе, что дрожала земля под поступью их и постепенно всё глубже и глубже уходила в воды Океана.

И вот не выдержала Скандза и взмолилась: не сносить мне, Скандзе, столько богатырей на груди своей зараз! Чую — ухожу под воды Океана, где погубит меня Морской Змей Ёрмунганд! Освободите же меня от тяжести своей, умерьте богатырство ваше. Пусть часть богатырей уйдёт с груди моей и облегчит ношу мою, непосильной ставшую!

И сошлись вожди всех трёх племён на великий тинг. Долго спорили и говорили, судили и рядили, ибо никому не хотелось покидать благодатную Скандзу. Сорок дней и сорок ночей без перерыва длился этот тинг, и птицы падали на землю мёртвыми — такой крик стоял эти сорок дней и ночей над всем островом. И зародилась у берегов Скандзы от споров этих великая волна и обрушилась на берега других островов и земель и поглотила десять островов и десять раз по десять сёл.

И было убито на тинге том народа без счёта, но оставалось ещё больше. И решили вожди племён: пусть младшие сыны наши прочь уйдут, ибо их богатырство самое великое и несносимое.

И было посему. Три корабля построили величайшие богатыри трёх племён и приготовили всё к отплытию…[15]

* * *

Рассказывал Беовульф так, что заслушаешься. Убедительно, размеренно, частенько переходя на скальдический слог. За два дня путешествия вниз по течению Меза и полный вечер, когда Нибелунги пристали к берегу и устроили долгий отдых с ночёвкой, Северин вдоволь наслушался древних саг и удивительных историй о героях и чудовищах, совсем не похожих на мифы Эллады или повествования великих римских сочинителей времён Республики и ранней Империи.

Многие саги были для Северина внове — казалось, что Беовульф знаком с легендами всего сонма варварских народов, поскольку частенько уточнял: «так эту сагу рассказывают готы, а вот гепиды уверяют, будто всё случилось иначе…». Сикамбры, с которыми имел дело Северин в Суасоне и Реймсе, были куда менее словоохотливы, ограничиваясь лишь привычным набором отеческих преданий. Дядюшке Ремигию наверняка было бы очень интересно поговорить с Беовульфом, епископ интересовался сагами варваров, чтобы лучше понять образ мыслей своей беспокойной паствы.

Очень быстро выяснилось, что ходившие под рукой Беовульфа воители не только отринули знаки своих родов, но и принадлежали к совершенно разным народами. Это было ещё непонятнее, обычно дружина, пусть даже маленькая, составляется из людей одного племени.

Как уже известно, сам Беовульф оказался гаутом — именно гаутом, этот небольшой народ, как понял Северин, ныне обитал в Британии, откочевав туда морем с восхода.

Двое — Ариарих и Витимер — происходили из остроготов, Амалунги. Вечно хмурый и неразговорчивый Хенгест был ютом («Это кто ещё такие?» — нешуточно озадачился Северин), весёлый и хитрый Гундамир — вандалом, рассудительный и могучий Хререк — даном (нескольких таких варваров картулярий видывал в Суасоне), тихий в обычное время, но горячий в споре, совсем молодой Алатей являлся антом, это племя обитало далеко-далеко на востоке, за Тевтобургским лесом и рекой Данубис: у Алатея даже боги были другие… Тем не менее эта пёстрая компания выглядела единой сплочённой дружиной, каждый понимал друг друга с полуслова и все безоговорочно признавали Беовульфа вождём.

До недавнего времени их было семеро — счастливое число, теперь появился восьмой. Но почему? Чем так приглянулся невидный статью и лицом тощий ромей этим весьма необычным варварам? Одним лишь дядюшкиным кинжалом? Сомнительно…

И что, в конце концов, эти люди делают в Арденнах?

Поначалу Северин был слишком слаб для того, чтобы задавать вопросы: он или отсыпался, или в полудрёме слушал бесконечные саги Беовульфа, который не только уверенно управлялся в рулевым веслом, умело проводя ладью через пороги Меза, но и не уставал развлекать соратников. Лишь поздно вечером, развалившись на мехах возле огромного костра, разведённого в лощинке на берегу, картулярий узнал историю своего чудесного спасения и начал осторожно задавать вопросы.

По большому счёту ничего чудесного не случилось — на рассвете шестивёсельная лодка проходила мимо Стэнэ, по непонятной причине Беовульф не стремился встречаться с франками и пытался преодолеть этот участок реки как можно быстрее. Внезапно забеспокоился Фенрир — собака заворчала, потом начала гавкать, обращая внимание людей на два тёмных силуэта, простёртых на плоских камнях светлого гранита, обрамлявших заводь по правому берегу.

— Благодари Фенрира, — объяснял Беовульф, почёсывая шею устроившегося поодаль пса. — Если бы не его чутьё, мы бы ничего не заметили. Ромейские собаки умные, так просто лаять не станут…

Лодка подошла к камням, и Нибелунги узрели замёрзшего едва не до смерти человека и дохлого ubilsaiwala. Фенрир первым понял, что мальчишка жив, к тому же…

— Этот кинжал ковали боги, в Асгарде, — благоговейно произнёс Гундамир, перебивая Беовульфа. — Посмотри на руны, знак Вотана…

Вот даже как? Северин с недоверием посмотрел на короткий клинок. Значит, это не равеннская работа? Чепуха, Асгарда не бывает, обычные языческие сказки!

О дальнейших событиях картулярий уже имел некоторое представление: варвары сумели вытащить найдёныша из когтей ледяной смерти (Гундамир сболтнул, что использовали снадобье, добытое у ведьмы из леса Танвальд), как символ доблести Скевинга отсекли голову у волка-оборотня и водрузили оную на копьё, ну а затем отправились дальше, к морю…

— К морю? — упавшим голосом переспросил Северин. — Мне надо вернуться! В Стэнэ находится мой дядя, он будет беспокоиться, искать… Мы уже далеко?

Варвары переглянулись, грозный ют сдвинул брови, обуявшись недовольством.

— Далеко, — подтвердил Беовульф. — Очень далеко. Спускаться по реке куда быстрее, чем идти пешком или даже скакать на коне. Думаю, бург франков, который ты называешь Стэнэ, теперь отстоит в полных двух днях конного хода. Забудь о своих родичах, теперь мы твоя семья.

— Но отчего? Что я такого сделал?

— Ты Нибелунг, это любой заметит. Знака рода нет. Оружие богов. Ты убил настоящего ubilsaiwala, совершить такое способны лишь избранные, предназначенные нашему народу. И потом, что ромей делает в землях франков? Разве вас не всех перебили?

— Не всех, — угрюмо ответил Северин. Будь стократно прокляты эти варвары с их ужасающими предрассудками и дикими законами! Они увидели знаки богов там, где их нет и не было!

Картулярий решился. Лучше пусть выгонят, как-нибудь доберусь обратно в Стэнэ! Два дня конного хода? Значит, четыре или четыре с половиной пешего! Выживу! Из принципа выживу!

— Я не принадлежу вашим богам, — сквозь зубы процедил Северин и повторил краткое Credo по-готски. — Я служу Богу Единому, Иисусу Христу, ожидаю Спасения и Жизни Вечной…

— Знаю. У каждого свои боги, — невозмутимо пожал плечами Беовульф. — Вот Алатей, он из антов. Я не знаю, каковы Сварга-кузнец, Радегост или Пирва, но богов Алатея уважаю, они мне ничего дурного не сделали. Равно и сам Алатей чтит Вотана и Доннара, но требы кладёт своим великим духам — пускай и они нам поспешествуют, кто откажется от помощи великих сил?..

Ант хмыкнул и косо взглянул себе на грудь — там, на одном ремешке, висели серебряный многолучевый коловорот, знак неизвестного Северину Перуна, и руна Доннара.

— Ариарих и Витимер тоже слышали о Боге Едином, — преспокойно продолжал Беовульф. Готы молча кивнули, подтверждая. Видишь, Ариарих носит крест, как и ты. Ариарих принимал вашу веру целых четыре раза, и христианские жрецы всегда дарили ему новую рубаху белого льна… Никого из нас не оскорбляет то, что ты веришь в Единого.

— Но… — заикнулся Северин и тотчас осёкся. Понял, что спорить с этим варваром бесполезно. Беовульф не понимает разницы между Творцом, воздвигшим Словом Своим обитаемый людьми Универсум, и языческим божками, он верит во всех богов — вообще во всех, в каждого. Не надо ему противоречить, обозлится, а варвары во гневе страшны и неукротимы. — Хорошо, ладно, пускай, я согласен… Беовульф, но ты можешь мне рассказать о Нибелунгах, Народе Теней? Я никогда о них… О вас не слышал. Кто вы такие?

— Хранители, — просто сказал Беовульф. — Хранители, отрёкшиеся от своего племени ради чтимой богами доблести, ради того, дабы отсрочить Рагнарёк и Последнюю Битву, укротить Хаос, оградить свободных людей от истекающего из Хель холода. Я расскажу, как было…

* * *

…И вот построили великие богатыри Скандзы корабли и покинули свой дивный остров. Но сначала тремя дружинами прошлись по трём мирам, оставив по себе память долгую. А у стен Асгарда сошлись они в битве с богами. И бились долго. И увидели Асы, что воители эти силами с ними равны, и подговорили они Локи, чтобы спустил он на богатырей волка Фенрира. А сами от героев этих за крепкими стенами скрылись. И внял Отец Хитрости Локи просьбам асов и вывел волка Фенрира. И только так одолели Асы богатырей и после братались с ними, доблесть людскую чтя.

И был пир великий в Асгарде и пир великий в Ванахейме, ибо и дотуда донеслась крылатая слава о богатырях Скандзы, и пришли к ним брататься также боги Ванахейма — Фрейр, Тиу и другие.

И пировали герои с богами. Съедено было быков без счёта и вепрей без счёта и сырыми, и жареными, и запечёнными и в ином виде. А также птиц столько, сколько за год со Скандзы в тёплые края перелетает. И не перелетала в тот год птица со Скандзы, ибо всю съели. Но уже на следующий год снова прилетела птица. И рыбы съедено было столько, сколько на нерест идёт в великих реках Скандзы за одну весну.

А несколько героев, увлёкшись, съели не только яства с блюд, но и сами блюда и даже погрызли столы.

И утомились боги от богатырства гостей своей, но не могли их выгнать, ибо не решались нарушить законы гостеприимства. И снова подступились к Отцу Хитрости Локи, чтобы тот придумал, как асам от богатырей избавиться. И подступился к богатырям Локи, и присоветовал им с асов взять клятву великую в том, что будут они, Асы, всегда и во всём богатырям помогать и приходить к ним на подмогу по первому требованию. Пусть бы герои немедленно взяли эту клятву с богов, покуда боги пьяны и добры от выпитого и съеденного; после же поскорее уходить, покуда боги не передумали и не отступились от клятвы своей, прибегнув к какой-нибудь уловке.

Вняли герои совету Локи и сделали так, как он сказал. Ваны же тогда отдыхать ушли в Ванахейм и через то от лукавства Локи избавлены были, о чём потом не сожалели.

Взяв клятву с асов, вышли богатыри Скандзы на трёх кораблях из Асгарда. И столь великие воины были они, что всю дорогу не переставая единоборствовали, даже по нужде сходить забывая. А боги, клятву выполняя, в паруса дули.

Так добрались до берега три корабля — до берега ныне обитаемых земель. И взяли люди свои корабли и подожгли их. Дабы все здесь живущие, а римляне прежде всего, знали — герои пришли. И столь велики были корабли эти, что весь мир озарило пламя от их пожара. И виден был мир от края до края. И увидели люди, что стоят в устье большой реки.

Тогда пошли воители Скандзы по этой реке, одна часть по правому берегу, другая по левому. Так единый прежде народ разделился. Пять поколений сменилось. Славный то был поход, ибо битвы каждый день вскипали. Но в великую реку впадали другие реки, поменьше, а то и ручьи малые, и многие уходили вдоль их берегов, отчего появилось много разных племён, от совсем невеликих числом, вроде фризов или ютов, до народов могучих и великих, как готы или сикамбры — эти никуда от главного русла реки не сворачивали, и вывела она их прямиком в земли ромеев и галлов. Случились тогда битвы славные и великие, достойные острова Скандзы.

С той поры каждое новое поколение рождалось слабее предыдущего. И мир начал стареть, ибо всё реже вспоминали люди о тех клятвах, которые взяли с богов на богатырском пиру в Асгарде после выхода из Скандзы. А Асы, понятное дело, с советами не лезли и помощи не предлагали, коли к ним не обращались.

Однако остались те, кто о клятвах асов помнили крепко, ибо встретили люди на новых землях чудовищ, прежде невиданных. Обитали в горах и чащобах тролли и великаны, злые духи и оборотни, гнусные ведьмы и гигантские змии — не было тут совершенства и благолепия Скандзы, когда каждый жил в чистом неиспорченном мире, тешился бранными забавами да пировал богатырски…

Известно, что боги всегда были своенравны, и когда памятливые люди напомнили им о клятве и потребовали помощи, Вотан сказал так: «Асы от своего слова не откажутся, но вы, смертные, должны знать, что если желаете обрести победу над силами, вашему миру не принадлежащими, и ждать нашего вспомоществования, следует вам отречься от семей и родов ваших. Ибо нельзя в одно время пахать землю или растить детей и биться с порождениями предначального Хаоса. Отречётесь, уйдёте в тень, скроетесь в тумане от народов ваших — будет вам помощь и поддержка асов и ванов».

Самые неустрашимые и доблестные, выслушав эти речи Вотана, согласились. И с той поры появился новый народ — народ Нибелунгов, народ избранных, тех, на кого указали боги. Родиться Нибелунгом нельзя, поскольку нет у них семей, какие приняты у обычных людей. Связывает воедино этот народ только кровная клятва и нерушимое братство.

Вот как было.

* * *

Из этого невообразимого варварского хвастовства (подумать только, в Асгарде они пировали!) и нагромождений языческих предрассудков Северин сделал единственный вывод, понятный его рациональному римскому рассудку: Нибелунги — это изгои. Однако же изгои у варваров бывают разные, здесь тоже всё непросто.

Картулярий знал о вутьях, вергах и скамарах — все эти люди были так или иначе вырваны из своего рода. Вутьи, воины одержимые священной яростью, всегда были одиночками — сами из семьи уходили, чтобы соплеменникам обид не чинить своим неукротимым нравом и необузданной склонностью к битвам. Поговаривают, будто вутья может медведем, волком, диким кабаном-секачом или иным грозным зверем обернуться. Многие из дружины Хловиса таковых собственными глазами видели и частенько о вутьях-оборотнях рассказывали на пирах.

Верги — это совсем другое. Разбойники, тати злые, что сбиваются в ватаги и грабят-режут мирных путников на дорогах, а то и на сёла нападают. Сейчас вергов по всей Галлии и Италии превеликое множество — времена беспокойные, власть ослабела, а Император далеко, в Константинополе… Хловис, конечно, вергов вешает, но недостаточно.

Ну и скамары наконец — самые презренные. Неприкаянные бродяги, попрошайки, воришки, напрочь позабывшие о достоинстве и благочинии, из тех, что по сёлам бродят и кривляются, пока им не перепадёт объедков от трапезы. Скамара можно убить или обратить в рабство, за него никто не вступится. Известно, что чума или иной мор часто облик скамара без роду и племени принимает и бродит так от села к селу, от бурга к бургу. И везде, где ни пройдёт, семена заразы рассеивает. Ещё говорят, будто скамары — слуги Локи, оттого и веры им нет.

«Люди Тумана», если верить словам Беовульфа, не имели никакого отношения к помянутым изгоям. Во-первых их было много, кормчий упоминал не меньше чем о «сотне сотен» Нибелунгов, которые ходили разрозненными небольшими отрядами по землям от незнаемых восточных пределов до самого Океана, исполняя свой долг перед людьми и богами.

Во-вторых, выяснилось, что два раза в год, на зимний и летний солнцевороты, они собираются где-то в бескрайних и неизведанных пущах Германии, в особом тайном месте, где хранят общую добычу, будто дружинники обычного рикса — в сокровищнице. Кстати, единого военного вождя у Нибелунгов нет, каждый бывалый воин может собрать отряд из «отмеченных асами», но такие люди встречаются редко — поэтому Беовульфа так обрадовал новонаречённый Скильд Скевинг, несомненно являющийся посланцем Судьбы!

«Влип, — обречённо подумал Северин. — Их уже не переубедишь… Бежать, ничего другого не остаётся!»

Легко сказать — бежать. Куда убежишь с ладьи, с рассвета до темноты двигающейся по течению на север? В воду ледяную прыгнешь и к берегу поплывёшь? Нет, спасибо, одного-единственного опыта хватило навсегда! Незаметно уйти ночью? Один из варваров всегда на страже, а Фенрир, будь он неладен, следит за каждым, кто отходит от стоянки, хоть за хворостом, хоть по личной нужде. Собака немедленно поднимет тревогу! Да и как возвращаться? Стэнэ слишком далеко!

Да, далеко. Плавание продолжалось уже полных четыре дня. река стала заметно шире, разительно изменился пейзаж — по левую руку тянулась унылая болотистая низина с пятнами заснеженных островков, по правую — лесистые холмы, уходящие на юго-восток, к Арденнам.

Кругом ни души — никаких дымков, ни единой деревни, не говоря уже о крепостях-бургах. Теоретически это всё ещё были земли, принадлежавшие Римской империи; по расчётам Северина, ладья миновала Бельгику и вошла в пределы провинции Нижняя Германия, устья Меза и Рейна находились совсем рядом, обе реки впадали в Германское море, значит крупные города вроде Бонны[16] и Агрипповой колонии остаются значительно южнее, но и там римлян не найдёшь — кругом одни варвары!

Северин чувствовал себя неуютно — ещё бы, затеряться в таком огромном, бесконечном мире! По сравнению с этими бескрайними пространствами, холодной безлюдной пустыней, даже нелюбимый Суасон выглядел густонаселённым полисом, достойным Рима. Впрочем, картулярий не боялся — варвары относились к нему участливо и заботливо, вполне по-семейному, будто Северин и впрямь был их младшим братом. Кроме того, чего бояться рядом с такими великанами, для которых меч есть продолжение руки? Как стило для самого Северина…

Вместо испорченной одежды Скильду Скевингу подарили новую, поделился из своих запасов Алатей, как самый невеликий из дружины Беовульфа — рубаха немыслимо огромного кормчего явно была бы Северину до пят.

Ант не пожалел крашенной в пурпур «праздничной» рубахи, чем вызвал новый всплеск удивления: стоила такая ткань невероятно дорого, даже Хловис и его дуксы надевали красные одежды только на пиры и торжества!

Беовульф запросто отдал Северину два золотых браслета, схватывающих широкие рукава на запястьях, в мешке Гундамира отыскалась тёплая шапка с пушистым песцовым хвостом, Ариарих одарил витой серебряной гривной, Хререк-дан преподнёс подбитый белкой плащ. Словом, от дарителей отбоя не было, а как отдариваться — непонятно, нельзя же обычай нарушать, обидятся! Северин тихонько спросил об этом у общительного и казавшегося самым понятливым вандала, но Гундамир только рассмеялся и сказал, что все подношения — от души и чистого сердца, бери и носи!

На пятый день путешествия Северин попросился посидеть на весле и попробовать — как это у него получится? Очень быстро устал и взмок, но варвары отнеслись к этому с пониманием: нехорошо смеяться над человеком только потому, что он чего-то не умеет делать. Всегда можно научиться!

На шестой день картулярий поймал себя на том, что начал выстраивать часть своих мыслей по-готски, а не на родной латыни. Ужас. Крайняя степень одичания! Кроме того, Северина удивляло его собственное железное здоровье — иной раз от простуды не мог подняться с ложа дней по десять, а тут после едва не ставшим фатальным купания даже насморк не подхватил! Странно…

К закату этого же дня Мез разлился чуть не на две лиги и ладья вышла к морю. Беовульф постоянно держался правого берега и не стал уводить лодку к огромным волнам, бушевавшим вдали, а когда узрел несколько оранжевых огоньков в прибрежных дюнах, над которыми тёмной полосой возвышался вековой сосновый лес, приказал налечь на вёсла.

— Здесь живут батавы, — пояснил Беовульф, назвав ещё одно малоизвестное Северину варварское племя. Вроде бы лет пятьсот назад они воевали с римлянами, ещё при Августе и Тиберии. — Мы дружим с их старейшинами, в деревне можно будет хорошо отдохнуть, пополнить припасы и плыть дальше.

— Куда? — Кормчий доселе ловко уходил от прямых ответов на этот вопрос. Плывём себе и плывём, ни о чём не беспокойся…

— В земли данов. К их риксу Хродгару, в золотой бург, именующийся Хеорот. Знаешь, где это?

Разумеется, Северин не знал. В Суасоне рассказывали, будто даны живут где-то далеко на севере, возле самого Края Мира, там, где воды океана обрушиваются в бездну. Беовульф Скильда Скевинга успокоил: не бойся, мол, с Края Света не свалимся, он находится гораздо дальше…

* * *

В приморской деревне батавов задержались на полную седмицу. Здесь Северин ясно понял значение слов «захолустье» и «медвежий угол», хотя ранее таковыми безоговорочно полагал Суасон, Реймс и Лютецию.

Село, в котором жили пять семей рыбаков и охотников, могло похвастаться лишь десятком строений, начиная от больших общинных домов на низких сваях (в одном конце дома коровник, в другом — живут люди) и заканчивая хижинами, в которых устроили мастерские.

Рыбачьи лодки хранятся в сараях, построенных в двухстах шагах от линии прибоя, двери коровников выходят на axwei, «бычью дорогу», окружающую деревню и затем ведущую на выпасы. Тын невысокий и хлипкий; если появятся недобрые люди, село долго сопротивляться не сможет, но удалённость от главных сухопутных путей, ведущих с востока на запад, играла на руку батавам — в эту глушь иные варвары редко забредали.

Жили батавы просто, проще некуда; однако же, когда сезон штормов заканчивался, ходили далеко в море на промысел и били китов (на берегу Северин нашёл несколько побелевших остовов, которые вначале принял за кости неизвестных морских чудовищ), о событиях в большом мире имели самое смутное представление, с ближайшими соседями — фризами и ютами — когда враждовали, а когда роднились, а в целом были людьми патриархальными, со строгостью в жизни и древним богопочитанием. Доннара они именовали Тунаром, но больше всех прочих богов уважали Тиваза-Тюра и Ниорда.

Гостеприимством, однако, батавы не уступали всем иным германцам, и Беовульфа сотоварищи приняли как родичей — поселили в доме старейшины, кормили до отвала, поили допьяна, своими заботами не обременяли. На Северина поглядывали с интересом и отчасти побаивались его — никогда прежде не встречали ромеев, а карий глаз традиционно считался «недобрым».

— …Вот что ты делаешь, пожри тебя Гарм? — вопрошал Гундамир. — Надоело повторять: рубить, рубить, а не колоть!

У вандала от бестолковости Северина руки опускались. Заскучав на отдыхе, Гундамир вместе с Алатеем-антом решили проверить, как покажет себя Найдёныш в настоящем бою, и остались крайне разочарованы. Скильд имел некоторое представление только о классическим римском бое, причём пешем, со скутумом и коротким мечом-гладием, в строю легиона — читал старинные военные трактаты ещё в Салерно. За время жизни у франков войной интересовался мало, больше делами духовными.

Как оказалось, искусство владения длинным варварским мечом не отличается по сложности от лабиринтов философии и риторики, это Северин быстро осознал на своей шкуре. Варвары быстро сумели убедить его в том, что не зная хотя бы простейших приёмов обороны (не говоря уж о нападении!) — не выживешь. Эрзарих говорил также, но картулярий лангобарда не слушал — это наука для воинов, а не для учёных клириков.

— Посмотри ещё раз, — терпеливо сказал вандал, поднял с земли круглый щит и перебросил один из клинков анту. — Алатей, хоп!..

Алатей ловко поймал меч за ручку и мигом атаковал. Красиво, не поспоришь. Двигаются они стремительно и в то же время очень плавно, ни одного колющего удара — дело не только в скруглённом оконечье клинка: лезвие заточено лишь на последней трети, поскольку главная задача — не столько ранить, сколько покалечить врага сильным ударом по руке, плечу или рёбрам, заставить противника выйти из боя и затем добить.

Тактика дикарская, но вполне действенная, особенно если учитывать, что германцы не приучены сражаться в плотном строю, каждый геройствует в одиночку. Оттого и традиция поединка у варваров куда более развита, чем у римлян.

Детишки батавов, пришедшие взглянуть на ратную потеху, жизнерадостно голосили — Алатей, вооружённый одним мечом, теснил более тяжеловесного и широкого Гундамира, парировавшего удары щитом и изредка старавшегося достать анта своим клинком. Зато его оборону пробить было невозможно, как Алатей ни плясал вокруг вандала.

Наконец Гундамиру забава надоела, он подпустил увлёкшегося соперника поближе, внезапно и резко ударил Алатея обшитым кожей ребром щита в лицо, чем моментально поверг анта наземь, картинно занёс меч для последнего удара…

Ант не сплоховал — извернулся, резко ударил ногами сзади под колени Гундамира, в результате оба оказались на мёрзлой глине. Вылетевший из рук меч упал поодаль.

— Никто не победил, — сказал ант, сплёвывая кровавую слюну и поднимаясь. Протянул руку, помог вандалу утвердиться на ногах. — Едва зубы мне не выбил, отродье Гарма!.. Губу рассёк. Скильд, теперь понял, как надо? Гундамир, возьми палку вместо меча, а Скильд пускай возьмёт щит и настоящий меч. Если он хотя бы коснётся лезвием твоей одежды, будем считать, что Найдёныш одержал славную победу!

Победы Северин на этот раз не одержал, больше того — пропустил шесть болезненных ударов палкой по голове, защищённой лёгким кожаным шлемом, по правому предплечью и плечу. В настоящем сражении он бы давно погиб.

— Взрослый мужчина, а ничего не умеешь, — очень огорчённо проговорил вандал по окончании поединка. Он всегда принимал любые неудачи близко к сердцу. Хлопнул Северина по спине, едва дух не вышиб. — Ничего, выучишься. А меня взамен научишь ромейским рунам, любой начертанный знак несёт в себе волшебство!

В отместку картулярий нынешним же вечером заставил Гундамира вырезать на гладком полене следующую латинскую надпись: Credo in Unum Deum — «Верую во Единого Бога» и христианский крест. И ничего, получилось очень даже неплохо: «ромейские руны» были ровными, а само полешко с разрешения старого батава, хозяина дома, утвердили рядом с истуканами, стоявшими за скамьёй старейшины: если руны привлекают добро, хотя и посвящены иному божеству, значит это правильно. Так всеми богами одобрено.

«Первая победа на миссионерском поприще, — грустно подумал Северин. — Дядя Ремигий порадовался бы. Где-то он теперь?.. Нет, не так: где он, а где я?»

Кроме ставших ежедневными воинских развлечений с Гундамиром и Алатеем (картулярий постепенно втягивался, и ему становилось интересно), делать в безымянной батавской деревеньке было решительно нечего. Обитавшие здесь варвары неустанно трудились, едва поднималась заря: если сидеть бездеятельно, умрёшь с голоду и не будет к весне товаров на обмен с обитающими южнее франками.

Весна же подступала — Германское море утихло, штормы прекратились, ветер унёс облака на восток, и дни напролёт светило солнце, катящееся по голубому небу по нахоженному пути от восхода к закату. Дважды Северина позвали на охоту — мужчины-батавы вместе с Беовульфом, Хререком и готами-Амалунгами ходили на медведя, а через день все вместе на тура: громадного лесного быка с удивительными рогами и гладкой тёмной шкурой.

Обе охоты были счастливыми — поморские варвары вновь убедились, что Нибелунги приносят удачу, особенно если учитывать, что на охоте никто не пострадал и не погиб, а Беовулъф, как военный вождь, взял на рогатину огромную медведицу и сразил её в единоборстве.

Из трёх добытых туров одного посвятили богам — такое жертвоприношение Северин видел впервые: тушу быка уложили в старую ладью и вывели её в устье Меза, чтобы течение унесло требу в море. Пусть Ньорд, повелитель глубин, всласть попирует и потом отблагодарит батавов своими дарами — побережное племя жило морем и морских богов чтило едва ли не больше властителя битв, Тиваза.

Северин, которому ничего не оставалось, кроме как слушать, вникать и стараться не навязывать варварам свою точку зрения, завёл себе собственный распорядок дня, весьма отличный от суасонского. Найдёныша никто не заставлял что-либо делать — хочешь спи, хочешь гуляй по берегу или в лесу, хочешь слушай рассказы стариков, поучавших детишек (старейшины батавов рассказывали истории ничуть не хуже, чем Беовульф). Однако само собой получилось так: Северин приучился подниматься на рассвете, вместе с остальными быстро перекусывал остатками вечерней трапезы, брал с собой тыквенную баклажку с ячменным пиво и уходил в дюны — думать.

Думать было тяжко — впервые очень близко познакомившись с варварами (дружина и приближённые Хловиса Меровинга не в счёт), он начал понимать, что живут они истинно христианской, апостольской жизнью: неустанные труды, искренняя забота о семье, похвальная бережливость, нестяжательство (Беовульф подарил старейшинам несколько золотых вещиц, их немедля припрятали, сказав, что в голодный год будет на что выменять зерно или мясо — ни один старейшина не надел на себя гривну или браслет!), душевное, хоть и разорительное гостеприимство — зима на исходе, припасов осталось мало, а тут восемь лишних ртов! И ведь не женщины, а воины! Но всё лучшее — на стол, для гостей!

Это ли не христианские добродетели? Вот где стоит сеять Зёрна Истины, о которых так много говорил епископ Ремигий! Но как с этими добродетелями согласуется язычество и ужасающие обычаи батавов, когда «ненужное» дитя выносят в лютую зиму за ограду, неверной жене бреют в знак позора голову и оставляют её близ волчьего логова связанную, на съедение дикому зверю, а к святилищу Тиваза приносят головы убитых врагов, туда же отправляют уродов и калек?

Вскоре раздумья над этими противоречиями Северину надоедали, и к полудню он шёл на возвышенность за деревней, где его обычно ждали Гундамир, Алатей и заинтересовавшийся забавой Хререк-дан, большой искусник в метании короткого копья, ножей и любитель «бьорнхильд» — «медвежьей битвы», так на диалекте данов он называл драку вовсе без оружия. Это не привычный римлянину кулачный бой, а подражание настоящим медведям, когда человек идёт шатающейся походкой, одновременно позволяющей сохранять равновесие, бьёт наотмашь полной горстью, а не кулаком, уворачивается от ответных ударов с ловкостью медведя и снова налетает на врага всей массой.

Гундамир объяснил, что Хререк — вроде бы вутья, медведь-перевёртыш, отсюда и умение. Но никто никогда пока в облике лесного хозяина Хререка не видел, видать сдерживает в себе священную ярость до времени.

Хререк в поединке с вандалом без мечей и ножей дважды сбил с ног Гундамира обычными оплеухами. Это наводило на размышления. А про быстрого и уворотливого Алатея Хререк сказал, будто предки анта ведут род от рысей — такой проворной может быть только лесная кошка! Северин даже не пытался выйти против дана, раздавит и не заметит, зато метание копья ему понравилось куда больше мечного боя — древняя, почтенная и прославленная наука греческих олимпионников, в гимнасии Салерно каждого непременно обучали сему искусству! Хререк бросал пику на сто шагов вдаль и на семьдесят в цель, Северин соответственно на пятьдесят и тридцать. Дан сказал, что это очень хорошо. Будет толк из Скильда Скевинга. Непременно будет, тут и думать нечего!

Пойдём, побьёмся на руках, лукавый вандал и суесловный ант? Двое на одного?

Гундамир и Алатей не принять вызов не могли, но оба оказались биты ко всеобщей радости и довольству. А Хререк пуще всех радовался — вот как угодил!

Хререка же с одного удара уложил Беовульф, заглянувший на холм из праздного интереса. Вождь во всём должен быть первым.

Потом все, смеясь и бахвалясь удалью, пошли в деревню — трапезничать.

* * *

Беовульф не раз повторял, что мир стареет, а люди ныне измельчали.

Взять тех же батавов: в давние времена, когда воины Скандзы только-только на новых землях высадились и пошли на запад по Великой реке, батавы двинулись вдоль одного из её притоков, который и вывел племя на берег сурового моря. Здесь они встретили римлян, и победили их, и гнали до самой Галлии, стяжав великую славу и вызвав радость богов.

А теперь что? Деревня здесь, деревня там, детей в семьях мало, мужи позабыли о былом войнолюбии, жёны через одну неплодны или мёртвых чад рожают — вот и сгинуло былое величие батавское. Всё оттого, что мир испорчен, недоглядывают за ним Асы — много злого чародейства развелось. Эдак скоро наступит зима, которой три года стоять, придёт огненный корабль с мертвецами на вёслах, а там уж и до последней битвы недолго, сгинут все в одном огне.

Куда ни посмотри сейчас — то галиурунн, тварь злая, налетает, то вепрь подземный из глубин выпрастывается, многоглавые змии и царь-лягушки на болотах за каждой кочкой сидят, живую плоть поджидая, а в море…

Тут Беовульф, любитель страшных сказок, понизил голос:

— Море, оно не для людей создано, а для чудовищ. Чтобы, значит, меньше страшилищ по земле ходило, смерть и разрушения сея. Оттого и волшебство морское — самое сильное, людям его познать не дано, не наша это стихия, чуждая. Но бывает так, что морские твари вылезают на берег и тогда никакого сладу с ними нет. Слыхал про таких?

Северин, уже начавший засыпать на своей лавке, вдруг ободрился, припомнил о Сцилле и Харибде, о левиафане, сиренах, медузах и прочих монстрах полуденных морей, описанных Гомером. Рассказал о них Беовульфу. Потом оба перебрались за стол, затеплили от углей открытого очага лучину, отыскали кувшин с брагой и холодную медвежатину, оставшуюся после недавней охоты.

Беовульф слушал в оба уха — ромейские саги были ему неизвестны, а чудовищами он весьма интересовался. Увлёкшись, Северин вспомнил о битве при Стэнэ — как пахнуло иномирной стужей, зажглись мёртвые огни и появились над холмами страшные тени…

— Галиурунны, — убеждённо сказал Беовульф. — Мы спускались вниз по реке в тот день, со стороны Лугдуна, я чувствовал, что в горах беспокойно… Говоришь, алеманы использовали колдовство?

— Ещё как! А кто такие галиурунны? Объясни.

— Ночь сейчас. — Беовульф оглянулся, словно опасался увидеть чудовище у себя за спиной. — Впрочем, мы в доме, при очаге и богах… — Он кивнул в сторону хозяйского «высокого места», предназначенного старейшине, там темнели три чёрных закопчённых идола. — Слушай. В начале времён, но уже после исхода со Скандзы, Локи повадился ходить к человеческим женщинам в обличье мужей их. Девы тогда были прекрасны, любвеобильны и плодовиты, многие понесли от Отца Лжи, однако рождались от его зловредного семени вовсе не люди, а… Существа. Жён неверных наши богатыри, понятно, конями размётывали, а гнусные плоды соития с Локи в болота выбрасывали. Так появилось племя ведьм, галиурунн. Им в болотах преотлично жилось, пищи вдоволь — скользкие гады да поганые грибы, а когда и живая кровь сбившегося с дороги и забредшего в топь путника. С виду они походят на человеческих женщин, но сущность — колдовская, поэтому галиурунн может принять любое обличье, хоть жабы, хоть клочка тумана. Их можно увидеть ночами на полях сражений, слетаются на запах крови… Недоброе потомство оставил после себя Локи, а хуже всего то, что много их, галиурунн. Меньше, чем людей, куда меньше, но всё равно много. И не каждый способен отличить ведьму от обычного человека. Вот собака или козёл — всегда отличат.

— Ну с собакой понятно, — кивнул Северин, знавший, что псы потусторонних тварей чувствуют стократ острее людей. — А козёл-то тут при чём?

— Козёл, конечно, скотина шкодная и вредоносная, хуже нашего Гундамира-вандала. От коз молоко, а от козлов одно озорничанье да вонь. Одна радость — нечисть горазд гонять. Хвори, людские и скотские, пакость всякую. Козлы — животные Доннара, а Доннар первым из богов против тварей ночных выходит… Но козла с собой возить не будешь, с собакой надёжнее и беспокойства никакого. Фенрир — пёс добрый, пускай и ромейский.

— А что вы делали в Лугдуне, у бургундов?

— Что и обычно. Тамошний рикс Гундобат призвал — мол, от вепря-оборотня житья нет, всю округу устрашил, дюжину дружинных клыками до смерти посёк, а воины они были не последние. Убили мы вепря и точно: вутьей одичавшим оказался — звериная сущность человеческую совсем погубила. Гундобат нас потом богато одарил, он щедрый вождь.

— Значит, Нибелунги убивают чудовищ за золото?

— Исполняя клятву, — оскорбился Беовульф. — Это уж дело рикса, награждать нас или нет, но если вождь щедрость не явит, в другой раз мы к нему на помощь поспешать не будем. Пусть сначала плач великий поднимет, от ярости гнусного семени Локи страдая…

«Ах, вот оно что, — усмехнулся про себя Северин. — Клятва клятвой, но без богатых подарков всё равно не уйдёшь… Это что же получается? Таких дружин, как у Беовульфа, не одна и не две, богатства Нибелунги не первое столетия копят, себе лишь малость оставляя! Но и этой малости хватает на пурпурные рубахи, дорогие пряжки, украшения и хорошее оружие!.. Представляю, как выглядит их тайная сокровищница!»

— Вы что же, всё время на лодке ходите?

— Почему? Ладья удобна, когда рек много, а если водного пути нет — верхом. В страну данов опять же проще под парусом и на вёслах идти, куда быстрее получится, чем посуху, через земли фризов.

— Кхм… — кашлянул Северин и похолодел: неужто Беовульф собрался на своём утлом чёлне в море выходить? Даны, как говорил Хререк, обитают «за большой водой», в десяти днях от земель батавов, если ветер попутный. С Германским морем и римские судоводители на огромных галерах и боевых триремах предпочитали не шутить, Цезарь когда в Британию из Галлии переправлялся, шесть кораблей в шторм потерял, а ведь Беовульфова ладья по сравнению с ними — что вошь рядом с быком! — Мы… ну… Нам обязательно надо к данам?

— Не страшись, — улыбнулся Беовульф. — Плавание вдоль морского берега совсем не опасно, я раньше бывал даже у свеев и балтов, а это очень далеко к востоку по китовьей дороге. Ложись спать, ночь давно за середину перевалила. Ещё наговоримся…

* * *

За два дня до отплытия к данам Беовульф в капище пошёл, но не в капище батавов, что в лесу за холмами было, а в дальнее, большое — туда кроме батавов ещё фризы с ютами ходили. С собой взял одного только Хенгеста, он родом из этих краёв, тропы знает, да и кое-какими способностями одарён. Жрецов в дальнем капище много, один другого свирепее да ухватистее, поэтому и подарки им нужны хорошие, чтобы богов ублажить и волю их узнать.

Много лугдунского серебра Беовульф с собой взял, полмешка — Северин, быстро посчитав, решил, что на эти монеты можно купить трёх боевых коней со сбруями и сёдлами — охота кормчему добро переводить, бессмысленных деревянных истуканов одаривая! Мыслей своих, однако, не высказал — чревато.

Вернулись герои сутки спустя, хмурые и угрюмые донельзя, Беовульф сразу всю ватагу на советтинг собрал, но не в деревне, а на холмах, под соснами — от чужих ушей подальше. Северина тоже позвали, пускай он клятвы не приносил и кровным братством связан не был. Хререк-дан первым шёл, интересно ему было, что боги сказали про бывшую родню его.

Северин уже знал, что даны были младшей ветвью великого народа готского, из тех, что прочь от русла Великой реки по малому ручью свернули, прежде фризов, но позже антов или венедов. Ручей увёл их на север, на огромный полуостров, вдававшийся далеко в Германское море. За полуостровом был широкий пролив, а за проливом ещё одна земля, тянувшаяся до вечных льдов у Края Мира. Эту землю когда-то взяли под свою руку гауты, потом ушедшие в Британию, а после гаутов — их родичи свеи, ещё дальше жили финны, народ иного языка, предки которого не бывали на Скандзе.

Земля данов урожаями была неизобильна — скалы да вересковые пустоши, однако немногочисленных данов кормила. Помогало и море: рыбы в прибрежных водах водилось видимо-невидимо, летом приходил морской зверь, били китов и перелётную птицу.

Словом, жили даны не голодая, от скудости не изнывали, с соседями вели хорошую торговлю, воевали же редко: мало кто желал покуситься на принадлежащие им камни да болота — шедших с востока неостановимым потоком варваров привлекали тучные угодья Галлии, тёплая Италия, богатая Иллирия и щедрая на зерно Фракия.

Северин, поразмыслив, решил, что даны были одним из самых благополучных варварских племён — если, конечно, верить Хререку, почитавшему родину пращуров едва ли не второй Скандзой. А то, что хлеб плохо родится и зимы холодные — не беда, весь обитаемый мир одряхлел, кругом упадок да порча. Вот даже у франков раньше по два урожая в год снимали, а теперь всего один, и того до весны едва хватает!

Последнее утверждение Северин мог запросто объяснить тем, что при римлянах в Галлии пшеницу сеяли по науке, а поля удобряли, варвары же предпочитали рубить и жечь лес, а на месте расчищенных делянок растить зерно — отсюда и вечный недород.

Однако у данов были иные потребности и привычки, появившиеся за последние столетия: их настоящим кормильцем стало море, оно же и породило страшную напасть, поразившую племя датское и все роды да колена его…

— Он приходил и этой зимой, — тяжко вещал Беовульф. — И снова будет приходить, раз за разом — однажды вкусив крови, он не остановится. Так сказал Вотан.

— Ты сам говорил с Вотаном или его речи звучали из уст жрецов? — спросил неугомонный вандал.

— Пусть Хенгест будет свидетелем — сам. — Суровый ют склонил голову, подтверждая. — Жрецы отправили меня ко вратам Вальхаллы. Отвели в священный круг, к Вотану, и подали испить священного мёда, того, за который Вотан умер. Потом старший жрец этого же мёда глотнул, и мы оба умерли на время. Из ворот трое асов вышли, клятву нам принёсших: сам Вотан, Доннар с молотом молнемечущим на плече и светлый Бальдр. А за их спинами Локи стоял, с лицом будто из камня вырубленным — понял, куда его древняя шутка завела. И боги это знали: стоят на лезвии, за которым — клятвопреступление…

— А ведь верно, — покачал головой Ариарихгот, — Море принадлежит ванам, там правят вожди Ванахема, а они клятвы не приносили… Они нам помогать не обязаны.

— Ещё Вотан сказал, что дарует нам доблесть и силу во исполнение обещания. И Тор будет нас хранить, а Бальдр веселить души и дарить радость в битве. С тем боги ушли в Вальхаллу и ничего больше не сказали. А жрец повёл меня обратно, в мир живых. Только Локи крикнул в спину: «Берегитесь!»

— Дела-а, — протянул Хререк. — Но я не поверну обратно! И я не боюсь попытаться!

— Никто не боится, — низким голосом сказал Хенгест. — Скильд?

— Что? — невпопад брякнул Северин, решительно не понимавший, о чём идёт речь. Ответил единственно правильно: — Я как все!

— Ты сказал, а в слове нерушимая сила.

Это Северин знал и без поучений варваров-язычников — Словом был мир сотворён…

* * *

Начало пути было благоприятным — прямой парус выгнулся лебединой грудью, с юго-востока, со стороны Гесперийского моря дул хороший тёплый ветер. Маленькая шестивёсельная ладья отошла от батавского берега на десять стадиев и запрыгала по тёмно-синим волнам.

— Мы должны всегда оставаться в виду земли, — громогласно объявил Беовульф, налегая на рулевое весло. — Скильд Скевинг, следи за горизонтом! Внимательно следи — помни, что море не принадлежит людям, мы в чужой вотчине! Хререк, отдай Ньорду и морскому великану Эгиру наши подарки!

В воду полетели римские золотые монеты, кольца и плохо огранённые камни. Сокровищ у Нибелунгов было достаточно, чтобы ублажить богов.

…У батавов запаслись продовольствием на три дня — зерно брать не стали, им под посевы нужно. Вполне хватило копчёного турьего мяса, крошечного, с две кружки, бочонка с мёдом да пять круглых сыроватых хлебов из муки ячменя, проса и ржи.

Северину такой хлеб перестал казаться отвратительным — когда голоден, и не такое съешь. Воды пресной два бочонка прихватили, пускай и не собирались далеко от земли отходить.

Всегда можно было останавливаться на днёвки — поохотиться, поесть горячего. Алатей умел искать под снегом пахучие корешки, с которыми мясная похлёбка становилась подобной лучшим творениям римских мастеров, устраивавших пиры для цезарей и сенаторов. Зверья же на пустынных берегах и птиц на островах было безмерно.

Где-то впереди, со стороны восхода, находилась земля данов. Земля, содрогающаяся под поступью чудовища, имя коему — Грендель…

Глава четвёртая

В которой епископ Ремигий встречается с ведьмой, указывающей путь, ночует возле кургана, потом же вместе с Эрзарихом зрит великую реку

Весна 496 года по Р. X.

Арденны, дорога в Рейну


Почти тысячу лет назад знаменитый Геродот, отец «архитектуры Универсума» и прародитель географии, уверял, что за северными пределами Рима существуют только два крупных народа, разделённых на бесчисленное множество племён, — кельты на северо-западе, за Альпами, и скифы на северо-востоке, облюбовавшие обширные степи за Данубисом и Эвксинским Понтом.[17]

Римляне воевали и с теми и с другими, иногда терпели поражения, но куда чаще побеждали. Эта картина мира казалась вечной и незыблемой — так было всегда и так будет впредь.

Каково же было удивление римлян, когда примерно за столетие до Рождества Христова на земли Республики обрушилась новая, небывалая прежде напасть — откуда-то с севера явилась несчитанная орда каких-то кимвров и тевтонов, вначале атаковавших Богемию, затем проникших в Галлию, Иллирию и Далмацию, а оттуда повернувших на юг и запад, к римским границам.

Словно намекая на скорый закат Рима, германцы устрашающей и неостановимой лавиной крытых повозок прокатились по провинции Германия — шли варвары с жёнами, детьми и домашним скотом, это был не просто набег: некая иная, куда более грозная сила заставила тевтонов сдвинуться с насиженных мест и искать новые земли.

Что стало причиной этого переселения — чудовищный природный катаклизм или же появление могучих и непобедимых народов, атаковавших варваров с севера и востока, — хронистам неизвестно, но факт остаётся фактом: больше трёхсот тысяч отважных, могучих и не боящихся смерти бойцов поставили Рим на грань полного разорения.

Первая римская армия была разгромлена при Норее. Вторая — уже за Рейном, через который переправились дикари. Третья, четвёртая и пятая армии Республики были уничтожены в Южной Галлии. В битве при Аврасионе[18] погибли восемьдесят тысяч легионеров!

Италия оказалась открытой для вторжения, и римлян охватил леденящий ужас, которого они не испытывали со времён Ганнибала. Республика была слаба, золото в казне иссякло, воинский дух сыновей Лация истаял.

К счастью, после победы при Аврасионе кимвры дали Риму краткую передышку, переправились через Пиренейские горы в Иберию-Испанию и опустошили её, но в 102 году до Рождества вновь вернулись к рубежам великого средиземноморского государства. Казалось, Республика обречена.

Рим спас блестящий полководец — консул Гай Марий, родной дядя Юлия Цезаря.

Пока кимвры и тевтоны договаривались о совместном нападении на богатые и плодородные италийские равнины, Марий провёл стремительную и очень удачную реформу армии: если раньше легионером мог стать только римский гражданин и землевладелец, служивший по гражданской обязанности, то отныне в легионы могли записать любого свободного человека, каждому обещалось жалованье и надел земли после победы.

Безземельные плебеи восприняли эту новость с радостью, однако новая римская армия была настроена против аристократов-патрициев, ничего не сделавших для спасения страны, и сражалась не столько за Рим, сколько за деньги, землю и добычу. И, конечно, за своего командира, Гая Мария. Сам того не понимая, консул заложил фундамент, на котором была выстроена Империя, сменившая обветшавшую и впавшую в ничтожество Республику патрициев. Марий и его солдаты перешли через Альпы, новые легионы обучались военному искусству в походе — консул выжидал и избегал генерального сражения, пока они не будут подготовлены к битве.

Начавшие движение к Италии тевтоны без каких-либо препятствий прошли мимо укреплённого римского лагеря, насмехаясь над легионерами — мол, не хотят ли они передать что-нибудь на прощание своим жёнам, с которыми варвары собираются вскоре от души поразвлечься? Летописи сохранили упоминания о количестве варваров: они шли мимо римского лагеря шесть полных дней. Когда последние колонны дикарей скрылись на юге, Марий поднял легионы и всей мощью ударил с тыла.

Одна из крупнейших битв античности произошла у Секстиевых Вод[19] — римская армия истребила и пленила больше сотни тысяч тевтонов, сражение продолжалось четверо суток, то затихая, то разгораясь.

Плутарх об этой грандиозной схватке писал так:

«Говорили, будто жители Массилии делали из костей изгороди для своих виноградников, и будто почва, после того как сгнили мёртвые тела и прошли зимние дожди, стала настолько плодородна благодаря разложившейся плоти, что здесь был собран невиданный урожай…»[20]

Но этой победы было мало — консул вернул армию в Италию, дал ей краткий отдых и затем повёл легионы скорым маршем на перехват войска кимвров, уже миновавших Альпийские горы и вставших на реке По неподалёку от города Верцеллы. Многие усматривали в этом божественный знак: здесь Ганнибал выиграл свою первую битву с Римом.

Стояла необычно холодная для Италии зима, но морозы были привычны дикарям. Варвары, кичась удалью и бесстрашием, нагими ходили по снегу, дразня римлян катались с горных круч на щитах, будто на санях. Они были уверены в победе.

В сражении Марий уничтожил всех кимвров. Легионерам было приказано пленных не брать.

В ликующем Риме консула Гая Мария встретили как «второго Ромула», так, словно ему принадлежала честь нового основания Вечного Города.

Благодаря Марию Рим обрёл спокойствие на несколько веков — память у варваров долгая, о чудовищном истреблении при Секстиевых Водах и Верцеллах детям на севере рассказывали спустя и сто, и двести лет…

Из этой войны Рим сделал правильные выводы: стало ясно, что геродотовская система мироустройства нуждается в пересмотре и дополнениях. За пределами Рима появился новый, незнаемый и воинственный народ, вскоре получивший единое название — германцы. Народ, пришедший с таинственных равнин востока.

Из Скандзы.

* * *

Плотину прорвало во II веке по Рождеству — варвары нахлёстывали волнами нескончаемого прибоя.

Казалось, что там, где восходит солнце, появился неиссякаемый источник, порождавший тысячи тысяч готов, вандалов, алеманов, герулов, гепидов, лангобардов, сикамбров и десятки прочих родов германского корня.

За ними шёл второй прилив, столь же несокрушимый: анты, венеды, дулебы и многие иные — позже их назвали словинами. Старые люди говорят, будто на трёх кораблях, вышедших из Скандзы, плыли три племени: германское, словинское и аланское. Но правда ли это — никто не знает.

…Герои и богатыри, исторгнутые легендарной Скандзой, шли по Великой реке и её притокам на запад, юг и восток, останавливаясь лишь перед бесконечным Гесперийским морем, за которым, как известно, нет ничего — лишь Край Мира и бесконечный водопад в бездну…

И Рим покорился новой молодой крови — крови воителей, взявших клятву с богов.

* * *

Епископ Ремигий не винил варваров в падении Западной Империи — знал, что Рим пожрал самое себя, а германцы лишь подтолкнули измождённого временем и готового рухнуть колосса. Великую цивилизацию невозможно завоевать извне, пока она не разрушит себя изнутри — это очень быстро поняли великие христианские философы-римляне.

Всего двести лет назад Тертуллиан объявил о ipsa clausula saeculi — «конце эпохи», подразумевая неминуемый закат Империи, а святой Киприан Карфагенский высказался ещё более прямо: «Мир полон свидетельств собственного упадка. Количество дождей и солнечное тепло уменьшились; залежи металлов почти истощились; в полях замирает земледелие…»

Всё обстояло именно так — люди из сёл уходили в города, в центральной и южной Италии исчезали леса, а почва становилась бесплодной, ирригационные каналы зарастали травой и тиной. Но страшнее всего была нерадивость и бездетность самих римлян, разочаровавшихся в своей имперской миссии и уставших от бесконечной череды войн, переворотов и сумасбродства правителей.

Рим вымирал — было покинуто столько италийских ферм и земельных наделов, что власти начали бесплатно раздавать их всем, кто возьмётся обрабатывать поля. При императорах Марке Аврелии и Септимии Севере случилось немыслимое — в армию начали брать рабов, преступников и гладиаторов.

Указы двухсотлетней давности постоянно говорили о «нехватке людей», а епископ Александрийский Дионисий писал: «Скорбно видеть, как сокращается и постоянно убывает численность человечества» — «человечеством» он именовал исключительно римлян.

Вместе с тем за пределами Империи возрастало число варваров, а внутри неё — азиатов и иудеев; выходцы с Востока не принимали римскую культуру, не прививали её своим детям и блюли чуждые обычаи…

С каждым годом становилось всё хуже и хуже: меньше рождалось детей, государственный бесплатный хлеб, завозимый из Африки, Египта и Испании, ослаблял бедных, а немыслимая роскошь разлагала богатых.

Столетия мира лишили римлян присущих их пращурам воинских качеств, позволивших завоевать половину вселенной, а германцы, которых теперь набирали в легионы, и физически, и морально превосходили коренное население.

Римляне начинали чувствовать себя чужими в собственной стране и жертвовали своей культурой ради благ и свобод бездетности и праздности. Самые способные женились поздно, имели мало детей и, конечно же, погибали первыми, зачастую не оставив наследников…

Разрушалась прежняя вера, богов-олимпийцев почитали более по традиции, чем из необходимости, в городах появились выходцы из десятков восточных и северных племён, границы прежней римской морали истирались, появилось безразличие, нравы испортились.

Наконец, исчезла вера в государство — оно лишь защищало роскошь единиц от нищеты тысяч и оказалось неспособным уберечь своих граждан от нашествий, голода и эпидемий. Немудрено, что римляне отвернулись от своей державы, от жизни без надежды, от безвластия, от пустой оболочки, носившей некогда гордое название — Рим.

Да, варварство погубило Империю — но только это были не нашествия извне, а варварство внутреннее, варварство, зародившееся в пределах самого Рима. Германцы, пришедшие из-за Альп, попросту забрали себе землю, ставшую ненужной её бывшим владыкам.

Ещё Тацит уверял современников, что римское общество приходит в полнейший упадок, противопоставляя ему северных варваров, обладавших теми качествами, которых стало так не хватать римлянам — твёрдостью духа, любовью к свободе, стойкостью и плодовитостью. Да и сами германцы, пришедшие в Италию, вели себя скорее как хозяева, чем способные лишь к разрушению дикари.

Взявший Рим восемьдесят шесть лет назад готский рикс Аларих позволил своим воинам разграбить богатые дома, но город остался нетронутым, особенно храмы — Аларих был крещён и исповедовал христианство арианского толка.

Свидетели захвата Вечного Города рассказывали потом, что готы ввели себя не как разбойники, но больше всего походили на толпу селян, явившихся поглазеть на городские чудеса. Потом готы ушли в Галлию.

Сорок лет назад, когда Рим обуяла очередная смута, ею воспользовались вандалы Гензериха, уже создавшие на землях Карфагена своё королевство — Гензерих оказался единственным варварским вождём, исхитрившимся создать могучий флот и подчинить себе весь запад Средиземноморья.

Логика была проста: если Рим никому не принадлежит, почему бы не забрать его богатства себе? Флот вошёл в устье Тибра, и вандалы (проявляя вандализм) вывезли из города в Карфаген все ценности, до которых смогли дотянуться.

Злые языки потом уверяли, будто варвары при разграблении Рима учинили неслыханный погром, однако в действительности сам город и его граждане остались нетронутыми — Гензерих ничего не сжёг, не разрушил ни одного здания и запретил своим воинам убивать римлян, не оказывающих сопротивления. С теми, кто сопротивлялся, ясно, разговор был короткий.

После ухода вандалов Западная Империя фактически закончила своё существование — на смену цезарям, перебравшимся в Константинополь, пришли германские риксы, готы замирили Италию, а ныне здравствующий король Теодорих перенёс столицу в тихую Равенну и благополучно правил, номинально считая себя вассалом императора Византии и призвав к своему двору образованных и учёных римлян.

Исходя из вышесказанного епископ Ремигий вполне справедливо полагал варваров не вселенским злом и не демонами преисподней, обратившими Империю во прах, а наследниками Рима, способными вдохнуть в римские земли новую жизнь в влить свежую кровь в жилы старых народов…

Смутное время рано или поздно закончится, новые государства расцветут, обретут уверенность в своём будущем, а христианство станет тем цементом, который сплотит Европу. Лишь бы иссяк поток варваров, вот уже которое столетие идущих с востока на запад!

Ремигий покосился на ехавшего рядом Эрзариха и только головой покачал. Он был хорошо знаком с сагой о Скандзе, варвары всех племён рассказывали её более-менее одинаково, разнясь лишь в деталях.

Преподобный относился к главной легенде германцев скептически — «чудесный остров» и «земля обетованная» фигурировали в преданиях всех известных народов, достаточно вспомнить Атлантиду, Элизий или Рощи Блаженных. Скандза ничем не хуже и не лучше, разве что погрубее — это объясняется войнолюбием и беспокойным характером варваров.

Подумать только, со времён первого нашествия кимвров и тевтонов Рим сначала перемолол жерновами легионов, а затем впитал миллионы, десятки миллионов германцев, сотни племён, зародившихся где-то на востоке!

Их напор начал ослабевать только в последнее столетие — последними пришли франки, вслед за ними подтянулись словины, но они осели к востоку от Германии, в Богемии, за Бистулой и в Скифии. Идти на запад словины вроде бы не собираются, им вполне достаточно непрестанных войн с владениями Константинополя.

Гунны исчезли так же быстро, как и появились, после Битвы Народов и смерти Аттилы германцы жестоко отомстили гуннам за все былые обиды, и теперь о них совсем ничего не слышно.

Неужели рог изобилия на востоке иссяк и продолжавшееся шесть столетий великое движение завершается?

Очень хотелось бы в это верить, ибо немало героев породила Скандза. Столько, что захлебнуться можно в безбрежном варварском море!

— …Заночуем в деревне, тут недалеко, — прервал лангобард неспешный ход мыслей епископа. — Это рипурианские франки, я бывал у них в начале осени, когда с дружиной Гунтрамна ходил собирать дань с окрестных сёл. Деревня порубежная, дальше только горы… Алеманы сюда не дошли, я чувствую запах дыма, но это дым очага, а не пожара.

Всадники шли на северо-восток полный день, с самого рассвета, не имея определённой цели — Эрзарих сказал, что цель вовсе и не нужна, Судьба сама выведет куда надо, путь боги укажут.

Ремигий с такой трактовкой был не согласен, но предпочёл смириться — следов на свежевыпавшем снегу не найдёшь, а у лангобарда природное чутьё. Он и не захочет, а к Северину выведет!

Для приученного мыслить прагматически римлянина это решение выглядело странно, однако епископ всецело доверился Эрзариху, уверенно выбиравшему самый удобный путь — лошади ни разу не оказались вблизи топей или на скользких крутых склонах, река постоянно находилась слева и чуть впереди, дикий зверь не появлялся, а силы бесплотные притихли и людей не беспокоили.

Другое дело — ночь. Останавливаться в лесу, у костра, Эрзарих сейчас не желал — опасно, мол. Вот если бы рядом была священная роща, тогда пожалуйста, добрые лесные духи оборонят и от глаз галиуруннов скроют. Однако ближайшая священная роща в половине дня конного хода, значит надо побыстрее выйти к человечьему жилищу — там огонь, да и не селятся люди в плохих местах.

— Как вы различаете, где можно ставить село, а где нельзя? — заинтересовался епископ.

— Плохие места разными бывают. Непроточный пруд. Поляна, где грибы растут кольцами. Встречаются поля, где никакое зерно не урождается, один только бурьян да колючки, сколько ни распахивай и ни удобряй золой. На пожарище строить дом нельзя, на старом капище чужого народа тоже, там, где камни необычной формы — похожие на зверя или человека. Много разных примет, все не перечислишь.

— И что же будет, если построить деревню возле нехорошего камня?

— Годи, а не знаешь, — укоризненно сказал лангобард. — Мне отец рассказывал, а ему дед, будто когда наш род жил за Альпами, ещё перед приходом Аттилы, но уже после начала войны с Радагайсом (примерно девяносто лет назад, быстро высчитал епископ), у дальних вандалов, которые жили к восходу, возле деревни ополз овраг и обнажился чёрный камень, видом сходный с медвежьей головой. И сразу начали люди пропадать, вначале дочь старейшины, потом другие, даже сам старейшина сгинул… Судили-рядили на тинге, поняли, что древнее чужое божество гневается — на его вотчине село поставили и наших богов водрузили. Яснее ясного — медведь-оборотень ходил, людей в своё логово утаскивал, где и пожирал. А потом деревню и вовсе гунны сожгли, а тот род вандальский перебили. Вот как отец мне говорил. И никто не догадывался, что место плохое.

— А это место — хорошее? — Ремигий вытянул руку, указывая на сизые дымки, поднимавшиеся впереди.

Эрзарих остановил своего мерина, пригляделся так, будто и не бывал здесь прежде. Удовлетворённо кивнул.

— Холм, подходы просматриваются, косогор вдалеке, проточный незамерзающий ручей, лес вплотную не подступает. Тын, опять же. Мудрые у франков старейшины, добротно обустроились. Ты, Ремигий, помалкивай — я говорить буду. Меня рипурианцы быстрее поймут.

— Как прикажешь, Эрзарих. Ты у нас военный вождь.

— И про Бога Единого им за трапезой не рассказывай, дикие они…

«Дикие? — Преподобный едва сдержал смех. — Вынь бревно из своего глаза, Эрзарих-лангобард! Если ты несколько лет прожил в Италии, это ещё ничего не значит!»

Франки из отдалённой деревни мало походили на своих сородичей, расселившихся вокруг Суасона и Стэнэ, — те частенько видели рикса, ходили в город торговать, знали о христианской церкви и имели хоть какое-то представление о цивилизации. Местные же строго держались веры предков, а их домом был глухой арденнский лес.

О великой победе над алеманами, однако, здесь уже знали — род отправил на битву семерых воинов, пятеро вернулись. Гостей вышел встречать старейшина — большущий широкоплечий дед, длинные волосы заплетены, борода в две косицы, на правом глазу бельмо, шрам через весь лоб. Видно, что немало в своей жизни повидал. Эрзариха признал сразу — как же, в дружине дукса Гунтрамна ходил, помним-помним.

В Ремигии дед безошибочно определил жреца, причём не простого, а из жрецов великих. Даром, что епископ был одет как варвар — разве только меха побогаче и оружие дорогое. Был в нежданном госте, по мнению старейшины, некий отсвет божественной печати, только жрецам присущий.

Лошадей приняли и в хлеву поставили, гостей же чинно ввели в дом, усадили под богами.

Лангобард повёл степенные речи. Объяснил, что годи этот не Вотану служит, а иному богу, ничем Вотану и иным асам не уступающему.

Старейшина, именем Атанагильд, сын Лиутпранда, сына Меровея (не того Меровея, а другого, не из рода вождей), сказал, что любой гость для него дорог как брат, и велел принести пива, оленины и тотчас натереть муки да напечь лепёшек.

Ремигий смутился — знал, что рипурианцы зерно из драгоценных посевных запасов отрывают, но отказаться было нельзя: смертельно оскорбишь хозяев! Так оскорбишь, что впредь рядом с их домом лучше не появляться, увидят поблизости — голыми руками разорвут.

И ведь разорвут, не погнушаются — уж на что лангобарды страшный и свирепый народ, а франки ещё хуже.

Эрзарих, помня о благочинии, вначале осведомился о здоровье родовичей Атанагильда, про охоту выспросил, про то, как потомство подрастает. Потомство с гордостью предъявили: семь мальчишек от четырёх до двенадцати лет и шесть девочек того же возраста, все здоровенькие, пускай за зиму и пришлось пояса подтянуть.

Детей затем прочь отослали, нечего им разговоры старших слушать. И жёны ушли — тут мужчины меж собой беседуют. Самый старший — Атанагильд, младшему же, Сигисбарну, четырнадцать зим исполнилось, на Йоль мужское посвящение в капище принял и в недавней битве вместе со старшими братьями участвовал. Сигисбарн теперь воин, его место за столом.

Лангобард кушал много, пил ещё больше, почтение к гостеприимству выказывая. Епископ старался не отставать — обидчивы франки, если их угощением пренебрегают!

Только когда на дворе совсем темно стало, старейшина сам подал знак, что можно и о деле говорить. Неспроста ведь дружинник из бурга и жрец Бога Единого в их захолустье приехали. Значит, дело важное и его, Атанагильда, рода напрямую касающееся.

Не гневается ли великий рикс? А если гневается — отчего? Сыновья и внуки Атанагильдовы доблесть свою в битве не раз явили, двое на бранном поле сражены были и теперь в Вальхалле пируют, средний сын старейшины богатую добычу взял: коня и кольчугу — радость!

Ремигий согласно кивнул. Конь стоит дорого, а настоящая кольчатая броня — как вся деревня. Такой доспех — редкость и ценится безмерно, не одному поколению при хорошем уходе послужить сможет!

Дело же вот какое: слышал ли Атанагильд, что во время сражения произошло?

— Слышал, сыновья поведали, — наклонил голову дед. — Два колдовства столкнулись, кроме людских ратей. Боги галиурунн посрамили, сыновья говорят — Доннар молотом громомечущим нечисть разогнал, мощь и лютость свою явив.

— Я слышал другое, — не удержался Ремигий, но тотчас получил лёгкий тычок локтем под рёбра от Эрзариха. Не время, мол. Епископ не внял: — У разных богов разные голоса, я был на поле и голоса Доннара не различил. Там говорила иная сила, куда более могучая.

— Может и так, — не стал спорить Атанагильд. — Тебе, жрецу, виднее, чем простым смертным. Но от главного не отмахнёшься: было колдовство, и великое… Heчеловеческое — боги меж собой бились. Рикс Хловис и народ наш победу одержали, значит правда на стороне Хловиса и его богов.

Сейчас Ремигий только глаза прикрыл в знак согласия. Старый франк не ошибался: ritorica его подвела, однако logica была идеальна. Он врождённым варварским чутьём понял, что если в сражение вмешались две незримые силы и та, которая держала сторону рикса сикамбров, взяла верх, значит и сам Хловис этой силой отмечен, причём сила — светлая, тепло несёт, а не гибельный мороз.

— Сын его пропал, — сдвинув брови и кивнув на Ремигия, объявил Эрзарих. Епископ и не шелохнулся, греховной ложью это утверждение не являлось — слово «сын» у варваров означало всех племянников до седьмого колена, а Северин был в колене первом, отпрыск родной сестры. Лангобард рассказал, что случилось в Стэнэ в ночь после битвы, красок не пожалел, целую сагу сплёл.

Дед хмурился, молодые франки слушали, рты раскрыв.

— Знаем, что жив тот отрок — так жрецу Ремигию его бог сказал, а он лгать никак не может, нет в этом боге лукавства отроду. Скажи, Атанагильд, может, видел кто мальчишку из родичей твоих?

— Нет, — уверенно сказал старейшина. — О чужаке в наших лесах сразу бы стало известно, выйди он к людям. Вы вот что… Завтра, как рассветёт, идите к Арегунде-вельве. Сигисбарн отведёт.

Епископ озадаченно взглянул на Эрзариха. Лангобард всё понял с полувзгляда. Начал учтивые расспросы. Кто, мол, такая, эта Арегунда? Чем славна?

Суровый Атанагильд вдруг замолчал. Густыми поседевшими бровьми грозно пошевелил. Единственным оком в деревянную кружку вонзился. Сразу было видно, смущался глава рода, когда Арегунду упоминали.

Оказалось, что Арегунда была дочерью Атанагильда. Любимой, старшей, от первой жены, которая Арегунду на свет из чрева своего исторгая, так надорвалась, что умерла через две седмицы. Видать, особое дитя было, чему затем подтверждений нашлось немало.

Рассудок у Арегунды изначально был иной, не как у всех людей. Дитём с цветами и травами разговаривала. Когда подросла — могла взбешённого пса утихомирить или волка отогнать, норовистый взрослый бык за девочкой шёл, ровно щенок. Как у Арегунды месячные крови начались, все в роду, а прежде всех сам Атанагильд, поняли — ведьма она.

Есть ведьмы плохие, галиурунны, от недоброго семени Локи, а есть ведьмы, рождённые от семени ванов, владык Ванахейма. Думает Атанагильд, что первая жена его с ваном сошлась, Атанагильдово обличье на себя надевшим.

Не иначе, Фрейр это был. Оттого жена от любви к богу и зачахла, не мог ей обычный человек Фрейра заменить. Атанагильд на Фрейра не сердится, хотя теперь, по раздумью, неверную жену конями бы разметал. Но как случилось, так и случилось. Главное — семя божественное в роду посеяно…

Ремигий терпел-терпел, знал, что перебивать хозяина нехорошо. Не выдержал, прервал размеренную речь деда.

— Что же ты с Арегундой сделал? У вашего народа принято любую женщину, которую ведьмой считают, прочь изгонять.

— Дочь моя сама ушла, её никто не гнал, — ответил старейшина рода. — Решила, что ей лучше в лесу жить и там говорить с богами. Рощу насадила, дубки подросли уже…

«Очень интересно, — подумал Ремигий. — Старику, наверное, лет семьдесят, впервые женился он в пятнадцать-семнадцать, значит Арегунде должно быть не меньше пятидесяти, дуб растёт медленно, появилась небольшая рощица… Ох, гордыня, моя гордыня! К этим людям нельзя применять категории, принятые в Риме, всё может оказаться совсем не так, варвары непредсказуемы, от них можно ждать любых сюрпризов, самых неожиданных…»

…Когда гостей уложили спать в отдельном закуте, поближе к очагу, вольготно развалившийся на соседней лавке Эрзарих протянул руку, тронул пальцем епископа за плечо, а когда Ремигий обернулся, низко прошептал:

— Никогда раньше не видел такого старого человека, как Атанагильд. Точно говорю, Ваны его семейство и самого Атанагильда дарами не обходят.

— Да, он старый, но не дряхлый, — сквозь дрёму проворчал Ремигий.

— Другой через сто шесть прожитых зим одряхлел бы, — согласился лангобард. — Но не он. Доселе род крепкой рукой держит…

Сто шесть зим? Епископ аж приподнялся на ложе. Конечно, как сам не догадался! Старик, сидевший по правую руку от вождя рода за трапезой, — его родной сын.

А мальчишка Сигисбарн — наверняка правнук или даже праправнук, если вспомнить о том, что варвары очень рано женятся, поколения меняются каждые пятнадцать-шестнадцать лет! Просто у них понятия «сын» и внук» очень размыты, сыном может называться и сын сына…

«Как же мало я знаю о них, — сокрушённо подумал Ремигий. — Не внял Господнему поучению: «будьте, как дети…». Ибо варвары есть дети Его, отошедшие от семейного очага, но готовые по отеческому зову к нему вернуться…»

* * *

Ремигий никогда не ходил на капища, деревянные статуи богов в Суасоне игнорировал — будто их и вовсе нет, — а германских «ведьм» всерьёз не принимал и боязни варваров не разделял: что такого страшного может сотворить женщина-травница?

Яд? Чепуха, франки и иные варвары ядами не пользовались — здесь не римский сенат. Споры решаются правом меча, никаких интриг. В деревнях было ещё проще — покуситься на старейшину, на мужа, на брата — немыслимо! Такое никому в голову и прийти не может, поскольку каждая живая жизнь в роду — драгоценна, ибо от неё следующая жизнь народится, и род не сгинет!

Ведьмы всегда были отверженными, причём считалось, что способностями к колдовству обладают только женщины. Жрецами, наоборот, могли стать исключительно мужчины, но жреческая волшба — это совсем другое, сила годи от богов истекает, значит и опасаться нечего.

От ведьм одна вредоносность да беспокойство, однако если ведьму умилостивить, от неё можно получить исцеляющие безнадёжные раны снадобья, любовные зелья, утраивающие мужскую силу, или воинский напиток, ввергающий в священную ярость.

Ведьма может отказать в помощи, если человек ей не глянется, другому же даст всё, что просит, и не возьмёт подношений — своенравны они…

Сигисбарн провёл Ремигия и лангобарда через лес, указал направление — туда, мол, идите, — а сам остался ждать. Незачем воину без дела к ведьме ходить, да и по делу не всякий раз следует беспокоить Арегунду.

Епископ пошёл больше из интереса, чем надеясь на помощь, хотя прекрасно знал из римской и эллинской литературы, что у некоторых женщин встречаются способности, отличающие их от других людей. Достаточно вспомнить сивилл Греции или весталок, не говоря уж о знаменитой Кассандре.

Всякое может быть, вдруг Арегунда и впрямь способна проникать взглядом в мир невидимый — не зря же Атанагильд назвал её вельвой, пророчицей? Другой вопрос, из какого источника она черпает свои знания — тут надо быть предельно осторожным, особенно христианину, оглянуться не успеешь, как погубишь душу…

Изначально Ремигий полагал, что встретит согбенную старицу, полностью отвечающую представлениям варваров о безобразных ведьмах, обитающих в глухих чащобах и на болотах. Необычности начались уже на подходе к дому Арегунды: жила она в широкой лощине меж двух лесистых холмов, на ручье, сама же лощина и впрямь поросла не привычными для Арденн тёмными елями, а крепенькими дубами, уже достигшими высоты в два человеческих роста. Лет через сто здесь будет огромная роща священных деревьев.

— Странность какая, — ворчал Эрзарих, не снимавший ладони с рукояти меча. Как любой воин, колдовства он страшился и этого не скрывал: такой страх не позорен. — Возле деревни снег, а здесь земля чёрная и почки набухают, словно весна наступила. Смотри-смотри, у корней уже трава пробивается!

— Долина защищена от ветров холмами. — Ремигий указал на кручи справа и слева. — Солнечные дни теперь часто, потому и снег сошёл. Тут словно в чаше, метель не задувает, тихо… Ничего особенного.

Лангобард на это ответил, что годи слишком неоснователен в мыслях и очевидного не видит: в необычном месте ведьма живёт, это каждый скажет. Однако скверным здесь не попахивает, только мокрой почвой. Нет затхлости и гнили. А вот в меховой шапке ему, Эрзариху, определённо жарко стало!

Дом у Арегунды был большой — вкопанный в землю сруб длиной в двадцать шагов, поверх заросший травой, после долгой зимы коричневой и пожухлой. В одиночку такое сооружение не построишь, не иначе Атанагильд и другие родичи помогали. Судя по почерневшим и растрескавшимся брёвнам, дом возводили очень давно.

— Жрец и воин? — послышался женский голос, вначале показавшийся Ремигию молодым. — Оба чужеземцы, оба ищут дорогу…

Завернувшаяся в плащ истёртого волчьего меха Арегунда стола на пороге. Высокая, против ожиданий вовсе не тощая и морщинистая, а полная и розовощёкая. Стара, конечно, но здоровья ей явно не занимать.

Как и положено незамужней женщине, косы носит не «баранками», а по плечам — волосы грязно-седые, желтоватые. Взгляд безмятежный, словно бы отсутствующий, блуждает по верхушкам дубов за спинами Ремигия и Эрзариха. Епископу показалось, будто Арегунда слепа.

— Я… Мы… — начал было лангобард, но вельва вытянула руку в запрещающем жесте. Прислушивалась к чему-то, наклонив голову.

— Идите в страну данов, — монотонно сказала Арегунда. — Отсюда всё время к восходу, до большой реки. Дальше путь вам укажут, но это будет не человек.

— Даны? — растерялся преподобный. — Поче…

— Молчи, жрец. У данов найдёте, что ищете. Воитель — битву, годи — предназначение.

— Мы не это ищем, — заикнулся было Эрзарих, но вельва вдруг прозрела и пригвоздила его взглядом к тому месту, где стоял:

— Хочешь поспорить с Судьбой, которой даже боги страшатся?

— Н-нет…

— Не верьте асам, слушайте ванов. Только они помогут, так Фрейя сказала… У данов ваш мальчишка. Слышали? У данов.

С тем Арегунда повернулась и скрылась в темноте дома. Хлопнула деревянная дверь.

Ремигий только руками развёл и воззрился на Эрзариха. Как такое прикажете понимать?

— На восход, значит? — буркнул лангобард. — Река — это Рейн, других больших рек со стороны восхода нет. Но что значит «путь укажет нечеловек»? Пойдём-ка обратно.

— Только зря ноги по камням ломали, — поморщился Ремигий.

— Ты не забудь, Аталагильд говорит, будто она дочь Фрейра, а старейшина врать не будет — незачем ему себя ложью позорить. К Рейну верхом дней за восемь доберёмся.

Арегунда точно так же могла отправить Эрзариха в Египет или Индию, и он бы не раздумывая сел в седло и поехал — доверие к произнесённому слову у варваров безгранично, особенно если оно прозвучало из уст предполагаемой наследницы одного из богов Ванахейма. Теперь лангобарда и цепями не удержишь: сказано к данам, значит к данам.

«Она знала, что мы ищем мальчишку, Арегунде никто об этом не говорил, — внезапно осознал Ремигий. — Выходит… Что же это получается? Каким, любопытно, образом, Северина занесло к данам? Не по воздуху же перенесло?! Два дня как пропал, а пешком дальше Суасона не доберёшься!»

* * *

Эрзарих, наоборот, лишними сомнениями не терзался, да и неприсущи ему были сомнения. Лангобарду всё было яснее ясного. Осмыслив слова Арегунды, он сделал выводы, логичные даже на взгляд преподобного.

— …Вельва никогда не расскажет тебе, что и как делать, — втолковывал Ремигию Эрзарих. — Пойди туда, сделай то, не делай этого — не вельвины это заботы! Путь укажет, от опасности предостережёт, может объяснить, кто друг, а кто враг, но большего от пророчицы, говорящей с богами, не жди. Знаешь, что я думаю? Северин вовсе не в землях данов сейчас, однако скоро там окажется. Не знаю, с чего вдруг ему вздумалось пойти на север — или Северина заставил кто? — но глядишь, мы его там догоним, а может и упредим.

— Твоими бы устами… — хмыкнул епископ. — Хорошо, допустим. Тогда что значат другие слова Арегунды?

— То и значат. Страшиться нам нечего. Вельва сказала: потерянное мы найдём; выходит, большой опасности в дороге не встретим. Иначе её речь звучала бы по-другому — «найдёте, если доберётесь», а она была уверена, что непременно доберёмся! Точно тебе говорю, с ванами Арегунда знается — иначе почему возле её дома так тепло было, словно зима давно ушла?

С присущей варварам решительностью Эрзарих настоял на отъезде в тот же день. Полдень ещё не миновал, как деревня франков осталась позади и всадники оказались на ничейной земле — вплоть до самого Рейна не стояло ни единого бурга, в этих невысоких горах люди предпочитали не селиться, хотя в Арденнах хватало и рудных жил, и угольных копей, заброшенных после ухода римлян.

Долина Рейна, некогда оживлённая и богатая, уже столетие как отпала от Империи — легионы, отозванные в Италию, покинули лимес, города оказались под ударом варваров и со временем впали в запустение, но главная торговая дорога бывших провинций Верхняя и Нижняя Германия оставалась оживлённой, пусть и не настолько, как в былые времена.

Готы Теодориха быстро поняли, какую выгоду приносит торговля — на север по Рейну шли ладьи с вином, тканями и хлебом, а поморские племена отправляли в Нарбоннскую Галлию и Италию кость морского зверя, рыбу, китовий жир, соль да янтарь.

В верхнем течении Рейна обитали готы, лангобарды и бургунды, в среднем — руги и саксы, на берегу моря фризы, юты и даны. В королевстве Суасонском имелось некоторое представление о том, что происходит на берегах великой реки, вести доходили с приходившими к Хловису семьями, желавшими осесть на его землях и получить защиту рикса сикамбров.

По сравнению с ураганом великого переселения, бушевавшим в этих местах последние несколько десятилетий, можно сказать, что на Рейне теперь было спокойно — конечно, племена воевали меж собой за более удобные поля и пастбища, иногда с востока приходили другие варвары, но их было слишком мало для того, чтобы сдвинуть великие народы с облюбованных земель и заставить их потесниться.

Единая власть, разумеется, отсутствовала, и в случае чего полагаться приходилось только на свой клинок, собственную ловкость и резвость коня, а также на единые для большинства германских племён законы — если тебя обидели (и ты остался жив), можно искать справедливости у местного военного вождя, который и присудит обидчику виру.

— …Места безлюдные, — говорил лангобард, не забывая пристально смотреть за дорогой и прислушиваться к доносившимся из леса звукам. — С одной стороны, это хорошо, никаких тебе вергов — встреться мы с большой шайкой, запросто жизни лишат. Верги предпочитают нападать гурьбой, ни чести, ни совести… Из луков стреляют, что настоящему воину не пристало. С другой стороны посмотреть, лучше уж верги: туда, где нет людей, — приходят другие. Людей я не боюсь, но с галиуруннами биться не смогу, зачаруют…

Епископ хорошо запомнил предостережения старого Атанагильда, всю жизнь проведшего в арденнских пущах: на зов не ходите, голоса не слушайте, остерегайтесь голых полян с засохшими деревьями. Ночевать лучше всего у проточной воды, её нечисть боится. Ножом обязательно круг прочертить, железо оборонит. И к лошадкам прислушивайтесь — лошадь всегда учует, если рядом враг.

Проводили рипурианцы гостей честь по чести, с собой дали копчёный олений окорок, четыре тыквенные баклаги с пивом и десяток лепёшек — опять бесценное зерно тратили. Атанагильд сказал, что самый низкий и удобный перевал находится к полуденному восходу, увидите приметную гору с двумя вершинами — там ещё старый лесной пал, четыре зимы как бор выгорел, не ошибётесь — так обходите гору с полудня, места нахоженные и кровью обильно политые: через тот перевал пятьдесят зим назад аланы шли, несметной ордой, и возле него с вандальской ратью встретились.

Побили тогда аланы вандалов, а погибшего вандальского рикса Оггара погребли и с ним много пленённых живыми в землю закопали. Таков обычай аланский, так они жертвы своим богам приносят. Курган там теперь, тоже увидите — курган сами аланы насыпали, чтоб доблесть Оггара почтить, нет для них ничего дороже славных врагов.

Вернее, не было, ибо сгинули аланы, иссякнув под яростью готов и сикамбров…

— И впрямь курган. — Лангобард вытянул руку. — Вечереет, надо останавливаться, а нет места вернее, чем упокоение великого воина. Дух его от любой погани защитит…

Слева воздвигалась огромная гора, не такая, конечно, как в Альпах, но для Арденн она была едва ли не главной вершиной. Правее чернели обрывистые выветрившиеся скалы. Проход на восток и впрямь удобный — широкий с редким сосняком.

Эрзарих моментально определил, что алеманы здесь недавно проходили, не все, конечно — малая часть войска, остальные шли полуденнее. Во-он там следы кострищ, много, лагерем стояли. А к кургану не подходили.

Ремигий полностью доверился лангобарду: Эрзарих в этой глуши чувствовал себя как рыба в воде, немилы ему большие бурги, в лесу куда привычнее — человек и лес неразделимы, надо только знать, как избежать опасности.

Да и настоящих-то опасностей за минувший день никаких не повстречалось: людей, ни злых, ни добрых, не встретили, колдовство по пятам не преследовало, а пять отощавших волков, выбежавших на дорогу, учуяв конский запах, не в счёт — сами ушли, поняв, что добычи им не видать.

Если Эрзарих сказал, что возле кургана надо ночевать, значит так тому и быть. В том, что это именно курган Оггара, он не сомневался — воинские курганы у всех народов одинаковы. Вытянут с полудня на полночь, по краям ещё четыре небольших холмика: видать, там положили великих воинов, достойных упокоения вместе с вождём.

Вот и хорошо, вот и чудесно, герои теперь в Вальхалле, а своих эйнхериев и прах их Вотан и Доннар потревожить не дадут, не потерпят такого оскорбления! Даже Локи знает, что могилы неприкосновенны.

Лошадей стреножили, сходили за хворостом. Эрзарих огромное бревно приволок, извлёк из сумы топор, нарубил дров на всю ночь. Преподобный взялся за приготовление трапезы — каждый римлянин от рождения умеет готовить, было бы из чего.

Лангобард тем временем трудился, обводил круг, рыхля лезвием ножа слежавшийся снег и мёрзлую землю. He-живой в круг не войдёт, да и огня испугается. Затем отужинали: епископ натопил в котелке снега, настрогал туда оленины, приправил кореньями, сухими травами, что всегда возил с собой, а в мешках Эрзариха нашлась прошлогодняя репа — порезать кружками, добавить в варево, только сытнее получится.

Эрзарих сказал, что пир получился не хуже, чем у самого рикса в бурге. А то и получше — стряпухи Хловиса вечно соли и травок жалеют, а Ремигий не пожалел. Теперь остаётся постелить попону на еловые лапки и отдыхать до утра. Спи, Ремигий-годи, да и я прикорну, трудный день был, долгий.

…Лангобард разбудил преподобного глубоко за полночь, а сам проснулся потому, что вдруг почувствовал запах горячего железа, будто в кузне. Хороший запах, но уж больно густой. Необычно это.

Лошади не беспокоились, однако пофыркивали, тоже что-то учуяли. Эрзарих подбросил поленьев в угли, раздул огонь, запалил толстую ветку, которую нарочно с вечера приготовил. Прислушался, плечами пожал — вроде бы тихо в округе.

Епископ машинально нащупал рукоять булавы левой ладонью, правой же перекрестился, неспокойно стало Ремигию. За пределами круга света от костра было черным-черно, но преподобный знал: там кто-то есть. Не человек.

— Не шевелись, — шикнул Эрзарих, но оружия обнажать не стал. — Смотри, курган открывается…

Оггар!

На вершине погребального холма появился багровый отсвет, цвета свежей крови. И впрямь, такое иногда в кузне можно увидеть, когда над раскалённым горном образуется огненный венец. Показалась кряжистая человеческая фигура. Впрочем, нет, не человек это был — тень, призрак, не облечённый плотью. За ним вышли другие, числом в полдюжины.

Зла — настоящего зла, исторгнутого преисподней, Ремигий не ощущал, но и благодати здесь не было. Тени давно погибших воителей — обнажённых, будто изготовившихся к единоборству вутья — спустились по склону, миновали стоянку, причём один из них краем прошёл через защитный круг. Все вооружены. Пахнуло сухим жаром, а спустя несколько мгновений видение сгинуло.

Епископ вытер рукавом пот с лица: он и прежде сталкивался с языческими «чудесами», но это было чересчур. Одно хорошо — смертного ужаса призраки не внушали, лошадей не напугали, и мороз, который все до единого варвары считают обязательным признаком злого колдовства, от них не исходил.

Христианин, менее знакомый с обычаями и верованиями германских племён, непременно счёл бы, что волны тепла, исторгаемые обитателями кургана, есть пламя адское, но Ремигий в этом крепко сомневался.

Ад опаляет, сжигает, смердит серой, тамошний огонь нечист, ибо рождён яростью Падшего… Можно сказать больше: запах кузни не имеет ничего общего с запахом смерти и нечисти, Эрзарих мигом увидел бы настоящую угрозу! Откуда тогда явились эти неупокоенные души?

— Правду, оказывается, говорят, — сказал лангобард, глядя вслед Оггару и его дружинным, растворившимся в темноте. — Вотан может отпустить своих любимцев из Вальхаллы, чтобы те разили ночных тварей в мире смертных. Заметил, у вождя на лезвии топора был выгравирован оперённый четырехлучевый коловорот?

Ремигий покачал головой — не видел, мол.

— Знак племени вандальского, — уверенно продолжил Эрзарих. — Солнце, летящее над миром. Особо зловредную нечисть способны только отмеченные асами эйнхерии сразить. То-то раскалённым металлом пахло, значит Оггара сам Доннар послал! И круг они миновали, значит зла никакого. Спи, живые люди им неинтересны… Я посторожу.

Утром, наскоро перекусив и отправившись в дорогу, путешественники обнаружили прямое доказательство того, что Оггар-вандал и присные его недаром выходили из кургана: за тысячу шагов к восходу от упокоения лошади вдруг шарахнулись в сторону и едва не понесли, сдержать удалось с трудом.

Как ни уговаривал Ремигий лангобарда ехать дальше и не любопытствовать лишний раз, упрямый Эрзарих спешился, перебрался через оледеневшие сугробы, а когда вернулся, выглядел задумчиво и грозно.

— Не знаю, что это было, но оно мёртво. — Эрзарих бросил к ногам коня отрубленную голову, которую держал за редкие волосы. Конь всхрапнул, опасливо кося глазом. — Тролль не тролль, ведьма не ведьма… Одно слово: галиурунн.

Епископ покинул седло, шагнул к лангобардовой добыче и только ахнул. Человеком эта мерзость никак не могла быть. Рожа серая, сморщенная, как печёное яблоко, глаза, глубоко запавшие, узкие, будто у гуннов. Носа нет, только две глубокие вертикальные щели, очень вытянутый подбородок, в безгубой пасти крупные зубы, все как один треугольные, словно у рыбы.

— Там ещё четверо таких валяются, — сказал Эрзарих, оттирая ладони снегом. — Все изрублены безжалостно. Воинами, которые с чудовищами сражались, священная ярость владела, но не такая, как у живых, а ярость эйнхериев, которые за одним столом с Вотаном в Вальхалле пируют. Не зря мы под курганом встали, оборонил нас Оггар от напасти.

— А голову зачем принёс? — нахмурился Ремигий.

— А затем, чтоб ты сам убедился. Много неверия в вас, христианах. Многое, что существует, несуществующим полагаете. Оттого вас и недолюбливают.

Над этими словами лангобарда стоило задуматься. Епископ Ремигий никогда не был склонен окрашивать мир в только в чёрный и белый цвета. Он знал, что Господь в великой и неизбывной мудрости своей создал мир из тысячи тысяч оттенков, подобно бесконечной радуге. Разумеется, есть бесконечное добро — сам Всевышний! — и бесконечное зло, сиречь Люцифер, отныне и навеки заключённый в бездне ада. Но тварный мир и владычествующие над ним люди не могут быть бесповоротно злыми и безоговорочно добрыми, вспомнить хотя бы о первородном грехе!

Любой варвар чадолюбив, добр к семье и сородичам, стяжательство только ради количества золота и серебра ему неведомо, но в то же время варвары неумеренны в гневе, быстро озлобляются, цену чужой и своей жизни не знают и сочатся высокомерием. Плохие они или хорошие? Чёрной краской отмечен их род или белой?

Да ни той и ни другой! Варвар с лёгкой душой может причинить другому человеку страшное зло вплоть до смертоубийства, но чести у него куда поболее, чем у многих патрициев Рима, а то и константинопольских священников.

Первое для варвара — справедливость, позабытая цивилизованными народами. Недаром германцы в Западной Империи и словины в Восточной острее всего возмущались на несправедливость властей, полагавших пришельцев с севера и востока едва ли не зверьём в человечьем обличье… Но если однажды соединятся врождённые добродетели варваров и добродетели христианские — быть Народу Божьему!

Главное в том, что варвары видят истинное зло и противостоят ему тогда, когда народы «цивилизованные», с тысячами лет великой истории за спиной — будь то греки, римляне или иудеи — ничего бы не замелили или предпочли не заметить. А зло человеческое, проистекающее из людских грехов и злоупотребления свободой воли, меркнет перед злом во плоти, извергаемым из кромешных адских глубин! Таким злом, как это… этот… та отвратительная тварь, голова которой валялась у ног епископа.

Перед тем как забраться в седло, Эрзарих не без достоинства сплюнул на мёртвую голову. Сказал:

— Знавал я прежде алеманов. Великое племя, и воины у них доблестные. Не такое великое, конечно, как мы, лангобарды, или вандалы с готами, но древнее и чтящее богов. Но чтобы алеманский рикс пошёл в услужение к галиуруннам — не верю. Не может вышедший из Скандзы народ обратиться к почитанию Хель и отродья Локи!

— Тогда почему недобрая сила встала в сражении на их сторону? — резонно спросил епископ.

— Откуда ты знаешь, что колдовство вызвали сами алеманы? Вдруг на том же поле была назначена другая битва?

— Это какая же? — поднял брови Ремигий.

— А то сам не знаешь!

— Другая битва? — повторил преподобный. Его вдруг осенило: — Постой, значит… Под Стэнэ сошлись не две людские рати, за спинами которых стояли силы бесплотные и непознаваемые? Там было четыре воинства, так? Сикамбры, алеманы, Войско Небесное под водительством архангела Михаила и эти твои галиурунны?

— Галиурунны — вовсе не мои, не надо мне такого добра, — усмехнувшись, ответил Эрзарих. — Насчёт архангелов, как вы, христиане, великих эйнхериев именуете, тоже не знаю — не моего ума это дело. Ты жрец, ты годи, вот сам с духами и беседуй, глядишь откроют истину. Думается мне, что отродье Отца Лжи нарочно алеманам помогало, но без заключения договора и клятвы — сломаем сикамбров, а потом разойдёмся своими путями. Погубили бы галиурунны Хловиса, а потом и за Гебериха с его народом принялись. Не может живой человек, военный вождь, с нежитью союз заключить… А если тайно сделает так — приближённые вождя убьют без лишних раздумий. Знаешь почему?

— Наверное, знаю, — понимающе отозвался Ремигий. — Иначе проклятие на все семьи падёт, верно?

— Это даже не проклятие, — сказал лангобард. — Это хуже. Боги ревнивы, а Вотан особенно ревнив. Отец, дед, отец деда Гебериха-алемана и все предки его требы асам клали, так? И тут вдруг Геберих решил у другой силы помощи попросить? Оскорбился бы Вотан, да так, что всё племя алеманов под корень извёл, без жалости. Вот ты, Ремигий, говоришь, будто твой Бог Единый добрый. Правда?

— Добрый, — кивнул епископ.

— А Вотан не добрый. Да и не врёт никто про то, что он добрый. Вотан — покровитель воинов, ему добрым быть никак нельзя. Если я тебе изменю и к врагам твоим переметнусь, что ты сделаешь?

— Прощу и забуду. Но буду жалеть, что так вышло.

— Во-от! Асы же не простят! Геберих не хотел свой народ погубить. Не он разбудил зло в Арденнах. Галиурунны учуяли, что сикамбры и Хловис погибель им несут, и выступили вместе с алеманами, но не в союзе с ними. Понимаешь?

— Устами младенца… — пробормотал на латыни Ремигий. Продолжил по-готски: — Эрзарих, это ты сам сообразил или твои боги надоумили?

— Сам, — горделиво сказал лангобард. — Ничего мудрёного здесь нет.

«Значит, всё-таки божественное предназначение, — подумал епископ. — Эрзарих невероятно логичен, придраться не к чему. «Серые ангелы» и дьявольские силы полагали, что Хлодвиг Меровинг отринет прежнюю веру, и попытались устрашить его в решающей битве с языческим племенем, Господь же дал знамение… Неужели у франков и впрямь великое будущее, как я говорил Северину, обуявшись гордыней за собственные невеликие свершения? Значит, Francia действительно не мертворождённое дитя моих мечтаний? Ну спасибо тебе, Эрзарих-лангобард, избавил хотя бы от части сомнений!»

Всадники поднимались выше в горы. Стало заметно прохладнее, но снега на перевале почти не было, снесло беспрестанными ветрами. По счастью, этим днём задувало в спину, с запада-заката, и Ремигий с Эрзарихом не мёрзли, защищаемые плотными тяжёлыми плащами.

Кругом был голый камень, угрюмые, почти чёрные ели, частенько попадались кости как животных, так и людей. Человеческих остовов было значительно больше — этой дорогой на протяжении столетий шли в сторону Галлии многие племена.

Второй раз заночевали на самой вершине перевала. Эрзарих нашёл узкую расселину в скалах, загнал туда лошадей, начертал на камнях охранные руны.

Когда был разведён огонь, преподобный отслужил мессу по краткому чину — лангобард тем временем сидел у небольшого костерка, посматривал за Ремигием, читавшим молитвы на языке ромеев, а пуще того надзирал за выходом из короткого и тесного ущелья — не появился бы кто незваный. Беспокоился, что овёс для лошадок заканчивается, в горах запасов сена не найдёшь, если лошадь падёт — плохо будет. Пешим до земель данов не доберёшься.

Этим вечером перекусили скудно — устали. Погрели на веточках мясо над огнём, доели лепёшки, подаренные Атанагильдом. Завалились спать. Эрзарих сказал, что если кто чужой вблизи появится, он сразу проснётся и будет готов к битве. Поэтому Ремигию надо лечь дальше за костром, а ему, Эрзариху, ближе к выходу из расселины.

Ночь прошла бестревожно — никто не побеспокоил.

Когда начало светать и епископ приготовил горячий травяной настой с мёдом, лангобард сказал, что снов тревожных не видел. На такую высоту галиурунны не забираются — противно им соседство с Вальхаллой. Ремигий ответил, что бывал в горах и повыше, в Альпах к примеру, но Эрзарих прав: нечисть обычно в низинах орудует, поближе к аду. Ну или к Хель, что почти равнозначно.

Широкое межгорье закончилось через пять тысяч шагов. Нежданно открылся вид на тысячи стадиев вокруг — освещённые розовым восходящим солнцем холмистые равнины внизу были затянуты туманом, из которого вырастали тёмно-зелёные гряды невеликих взгорий, ветерок принёс запах хвои, тлеющих трав и сырости.

Арденнский хребет остался за спиной. Перед епископом Ремигием и Эрзарихом расстилалась огромная долина Рейна.

Надо лишь спуститься вниз и добраться до великой реки, скрытой от взора дремучими чащобами и золотисто-алым туманом.

— Долго ещё ехать, — нахмурился лангобард. — Мы два дня в пути, осталось пять или шесть, как поспеем. Сегодня спустимся с гряды, в леса; говорят, здесь охота знатная — голодными не останемся!

— Сколь чудесно творение Господне, — зачарованно произнёс Ремигий, оглядывая раскинувшиеся перед ним бесконечные пространства. — Эрзарих, посмотри… Это удивительно! Сколько красок!

Восходящее солнце играло огнём и тенью, золотое и алое смешивались, превращая мир в изумительную феерию цветов, лучи светила превращали чёрные леса на вершинах отдалённых всхолмий в яркие изумруды.

Ремигию на миг почудилось, будто в отдалении, на самой грани взгляда, мелькнул голубой отсвет. Лента могучего водного потока, несущего воды от Альп к Германскому морю.

— Двинулись, — приказал Эрзарих. — Тропа тут широкая, две повозки вместе проедут, но всё равно нужно осторожничать. Весна начинается, оползни. Остерегайся, иначе вместе со своим конём сверзишься так, что костей не соберёшь…

* * *

— Меня по лесу будто водит кто-то… — вызверившись, прорычал Эрзарих. До этого Ремигий знал, что лангобард, как и другие воины его народа, могут не сдерживать присущую лангобардам лютую и неизмеримую свирепость, но сейчас-то что на Эрзариха нашло? Ехали себе и ехали, уже восьмой день в пути, дважды ночевали в деревнях — в одной готской, потом в маленьком селе ругов, которые со здешними готами в союзе. Готы приняли настороженно, от отцов и дедов истину приняли: от чужаков, даже своего языка, добра не жди. Позволили переночевать на сеновале и выпроводили.

Руги были другими — ругский старейшина, как и Атанагильд, в Ремигии жреца признал, хотя обоих перед деревней разъезд из молодых воинов остановил — едва не убили. Эрзарих именем Вотана поклялся, что меча не обнажит, ремешки на гарде завязал — так, чтобы все видели. У Ремигия железная булава под одеждой была, поэтому и не заметили.

Препроводили в деревню, вызвали старейшин из домов их. Те и приказали — не пленники это, а люди нашего языка. Гости. Как гостей и следует привечать. Ты что, Арнульф, не видишь — жрец это!

Молодой Арнульф обиженно ответил, что в сумерках не поймёшь, где жрец, а где вражина лютый. Да и чем этот старик жрец? Бородой, что ли? Так у каждого бороды!

— Дурак ты, — рявкнула владычица рода ругов и посохом тряхнула так грозно, что безбородый Арнульф ликом оскудел: думал воин, что пленённых врагов в село привёл, а оказалось — гостей обидел. — Иди в обратно в дозор да впредь смотри лучше!

Чужаков варвары никогда не жаловали, но величественная стать Ремигия, грозный вид Эрзариха и их необычный для здешних мест вид ругов впечатлили — настоящую кольчугу, как у лангобарда, видели только самые старые воины в роду, младшие почитали такой доспех сказкой. Больше того, родом правил не мужчина — женщина. Звали её Хильдегунда, дочь Фаухо, дочери Герменгильды.

Вот тут на Ремигия и пахнуло настоящей, истинной древностью. Епископ о таком устройстве семьи ещё у Тацита читал, но не верил, что сохранилось оно в обитаемом мире. Руги так давно жили в этих лесах и не интересовали никаких завоевателей, что доселе сохранили донельзя старый обычай держать во главе семьи женщин. Немыслимо, римляне отказались от матриархата две тысячи лет назад!..

Хильдегунда, пред очи которой поставили чужаков на суд, повелела их отпустить и всё имущество вернуть. Ущерба никакого не причинили? Нашим языком владеют, пусть и так, что понять их трудновато? Объясняют, что с миром через земли ругов проезжают? Отойди от них, Арнульф! И вы, Сигизвульт и Юнгерих отойдите. Топоры и мечи опустите, никто меня, Хильдегунду, не обидит — они клятву перед Вотаном дали, что оружие в руки не возьмут, или вы клятве не верите?

Молодые руги, смутившись, отошли, в полутьме длинного дома скрылись.

Эрзарих только бурчал неразборчиво сквозь зубы, боясь хозяйку обидеть. Где такое видано, чтобы баба родом заправляла и воинами командовала? Но баба, конечно, знатная, такую в жёны любому великому вождю дать, вождь в убытке не останется! Хильдегунду никак нельзя было назвать «старейшиной» — не стара и не молода, не больше тридцати зим, но и не меньше двадцати пяти. Дородна, высока, статью иному мужчине не уступит. Две косы золотые по плечам — не жената, значит честь свою бережёт, хочет за великого воина выйти. Но в то же время для замужества стара, у готов, сикамбров или лангобардов женщина её лет давно бы трёх или четырёх детишек пестовала.

Ещё возле Хильдегунды, по правую руку, меч в ножнах лежит. Видно, что и меч и ножны дорогие, серебром украшены. А в селе кузницы не видно, значит в бою добыты.

Видать, другой у ругов обычай, и этот обычай уважать надо. Чтят валькирий в этом роду, стало быть. Так Эрзарих решил. У всех племён обычаи разные, прежде всего не показывать удивления и делать так, как хозяевам приятно. Нельзя обижать или говорить, что обычай неправильный, — у нас, лангобардов, за такие вопросы выпроводили бы из села, чтобы закон не нарушать, а за оградой зарезали бы. Но чтобы за ограду вышвырнули — это очень сильно обидеть надо! Так сильно, что священная ярость пробуждается.

Хильдегунда чужаков приютила, накормила от души, но спать отправила не в дом, а в сарай, на сено. Если вдруг они какое зло принесли, там оно и останется, а в дом не проникнет. Когда после гостей скотина, это сено поев, дохнуть начнёт или болеть, сразу будет понятно: нехорошие были гости, грязь и заразу с собой несли. А если нет, то Эрзарих-лангобард и Ремигий-ромей — добрые люди.

Епископ поутру, сугубо из озорства, благословил хлев — крёстным знамением его осенив и молитву прочитав. И не надо говорить, что князья церкви не шутят и Божьей благодатью как скорлупками от орехов разбрасываются.

В роду Хильдегунды, как доброй женщины, потом десять лет приплод от свиней и коз был невиданный, а село её во всех распрях между варварами уцелело, никто это село не разорил и не сжёг. А ещё через сорок лет, когда Хильдегунда уже старухой была, от франков пришёл христианский годи и крестил многих. Потом это село стало городом.

Город этот Аахеном теперь называют. И епископа Ремигия там чтят доселе.

А всего-то — хлев благословить! Ремигий и не помышлял, что так получится.

* * *

Хильдегунда, невзирая на своё девичество и молодость, была вождём племени, в житейских делах искушённой, мудрой и знающей. Объяснила путникам, что по старым римским дорогам идти не надо — как земли её рода останутся позади, так сразу начнутся нехорошие болота, леса и ничейная земля до самой реки.

Надо бы идти ближе к полуночи, до старого римского города. Там сейчас рикс саксов сидит, именем Эорих. Эорих, как говорят люди, справедлив и блюдёт древние законы, да и дружина у него сильная, но дружина та разделена на две части — одни на ладьях за порядком на реке смотрят, другая, пешая, бург обороняет. Не признают Эорих и его саксы конного боя, как племена на полудне и закате, да и как можно с конём управляться в битве в наших лесах?

Ремигий подумал, соотнёс речи Хильдегунды со своими знаниями о географии и понял, что хозяйка подразумевает под бургом Эориха давно оставленную римлянами и почти забытую Бонну, некогда большой город на Рейне. Там при цезарях стояли три легиона, державших среднюю границу лимеса, оборонявшего Империю от вторжения варваров. И вот на́ тебе, в столице Верхней Германии теперь сидит риксом какой-то Эорих-сакс…

Грустно.

Да и пусть грустно. Старый Рим пал, однако на его месте будет новый.

Ещё предостерегла Хильдегунда: от нашей деревни до реки будут земли, не принадлежащие никому: ни нам, ругам, ни саксам, ни полуночным фризам или полуденным готам. Три дня пути — земля богов.

И ещё рассказывают: будто там на зимнее и летнее солнцестояние собирается некое неведомое племя, чтить своё капище. Племя это названия не носит, оно другое. Да, люди, смертные, но покровитель у них….

Хильдегунда сказала, что люди эти не такие, как все. Мыслят иначе, семей не заводят, где новых бойцов — и могучих бойцов, свирепости непомерной! — отыскивают, никому неведомо. Видимо, младенцев из колыбелей забирают и на своих тайных капищах, под присмотром жрецов, взращивают.

В тени эти люди ходят, в тумане. Мгла, наведённая богами, их защищает.

А вот покровитель…

Второй раз Хильдегунда помянула некоего «покровителя», и епископ Ремигий заинтересовался — кто такой? Повелительница рода ругов, запросто командовавшая мужчинами, посылавшая их на смерть и точно знавшая, что ничего в мире не изменится вплоть до времени, когда грянет Рагнарёк и начнётся великая Битва Богов, очень тихо и осторожно сказала, дабы не накликать беду:

— Не человеческого рода он. Таких сторониться надо. Езжайте себе с миром, но вот вам совет — обходите ничейные земли с полудня.

Эрзарих задумался, но Хильдегунду не послушал. Лангобарды женщинам не верят, у них иной обычай. Потому Эрзарих и Ремигий поехали прямо, на восход, по самой короткой дороге.

Утром седьмого дня пути вдали появилось бело-голубое зарево.

Великая река. Рейн.

Глава пятая

В которой Нибелунги высаживаются на пустынный берег, Северин видит в тумане загадочного великана, потом ужасается запаху крови в Золотом бурге, а вечером Северина постигает неслыханное изумление

Весна 496 года по Р. X.

Земли данов, Хеорот


Ultima Thule, Край Земли — иного подобающего названия владениям племени данов Северин подобрать не сумел.

Светло-бурые скалы на побережье, пологие холмы с первыми яркими пятнами весенней травы, безлесные равнины; на первый взгляд эта далёкая северная страна казалась ненаселённой, да и как может существовать человек на этих негостеприимных, продуваемых морскими ветрами пустошах, зимой превращающихся в бескрайнее царство льда и снега?

— …Наш народ построил немало бургов, — развеял заблуждения Северина Хререк-дан. — Если повезёт и ветер окажется попутным, к закату мы будем в Хеороте, а если плыть ещё половину дня дальше к полуночи, окажемся в Ольборге, потом Хлейдр, на восходе — Роскилле, Фюн… С Галлией по числу поселений не сравнишь, но если идти вдоль берега, бург или деревню небольшого рода можно встретить на расстоянии пешего дневного перехода.

Выйдя в море после ночёвки на каменистом берегу «порубежья», ничейной полосы между датскими землями и принадлежащими фризам приморскими низинами, Беовульф уверенно переложил рулевое весло и направил ладью на северо-восток — картулярию показалось, что лодка идёт прямиком в открытое море, беспокойное и предштормовое.

Вёсла убрали, ветер благоприятствовал.

Прежде Северин никогда не страдал морской болезнью, но сейчас его вдруг замутило — ладья казалась слишком утлой, волны чересчур огромными, даже неустрашимый Фенрир предпочёл забраться под низкий кормовой настил, только два зелёных глаза сверкали из тёмной норы.

— Ничего страшного, — приободрил бледного картулярия Гундамир. — Разве ж это шторм? Беовульф избрал самый короткий путь…

Короткий? Северин поёжился и вытер ладонью мокрое от брызг лицо. Берег скрылся из виду, кругом клокочущая вода, над головой купол синего неба, на западе висят низкие грозовые тучи.

Если начнётся буря — настоящая буря! — все в пучине сгинем и отправимся пировать к великану Эгиру!

«Нет никакого Эгира, — поправил сам себя картулярий. — И Ньорда нету. Есть только холодное дно Германского моря, чёрные раки и водяные черви которые пожрут твою мёртвую плоть… Варварам хорошо, они твёрдо верят в эти глупости, а ведь как говорят Отцы Церкви, каждому воздастся по вере его!»

Обуявший Северина смертный грех уныния был окончательно побеждён, едва солнце прошло точку зенита — несущие шторм облака отнесло полуночнее, а прямо впереди показалась чёрная неровная полоса земли.

Даннмёрк, далёкий северный полуостров, на который нога римлянина если и ступала, то очень и очень давно — во времена, когда учёные мужи Рима ещё интересовались окружающим миром и предпринимали рискованные и долгие путешествия за пределы Империи.

Попытавшись высчитать хотя бы приблизительное расстояние от Даннмёрка до Суасона или Лютеции, Северин быстро сбился и понял, что занялся безнадёжным делом — Беовульф и его дружина имели самое смутное о понятиях «стадий» или «римская миля», milia passuum,[21] предпочитали более понятное и доступное «дневной переход» под парусом или на вёслах, а точным такое счисление назвать никак нельзя.

В любом случае получалось, что от столицы франков Северина теперь отделяет никак не меньше восьмисот миль. Выбраться отсюда самостоятельно будет невозможно, послать депешу дяде Ремигию тоже.

Ultima Thule, иначе и не скажешь…

— Не грусти. — Гундамир дружески хлопнул Северина по плечу. — Не сегодня, так завтра нас ждут кабан с чесноком, свежее пиво и гостеприимство кунса Хродгара.

— Hrodgarr nei kuns, so konung ist, — на диалекте данов сказал Хререк. — «Конунг» — это как рикс у франков. Хродгар правит несколькими родами, объединёнными под его рукой. Тот, кто правит одним родом, называется ярлом.

— …И я бы не стал с исконно вандальской беспечностью надеяться на отдых в Хеороте, — сурово заметил Беовульф. — Неспокойно там. Сами знаете, зачем мы идём в Золотой бург Хродгара.

— Почему «золотой»? — переспросил Северин.

— Хродгар — самый богатый и могучий владыка на этих землях; говорят, будто в его дружине две сотни мечей, а золота в Хеороте не меньше, чем у повелителя франков. Я сам не видел, но так люди рассказывают… Хререк бывал там дюжину зим назад, уже тогда конунг данов был велик и славен.

— Истинно так, — кивнул дан. — И в те времена никто ничего не слышал о Гренделе…

— Грендель? — Это странное имя Северин услышал во второй раз и вновь в угрожающем контексте. — Кто это такой? Почему вы до сих пор ничего мне не объяснили?

— Нечего объяснять, — дёрнул плечом Беовульф. — Я и сам ничего не знаю.

— Но ты ведь говорил с… с Вотаном, когда ходил в капище батавов. Я помню твои слова: «Он снова будет приходить, раз за разом — однажды вкусив крови, он не остановится». Кто — «он»?

— Любопытный ты, Скильд… Помнишь, я рассказывал о племени галиуруннов, злых тварей, рождённых от семени Локи? Грендель — вроде бы похож на галиурунна. Он — зло. Зло, которое поселилось близ Хеорота. А что он такое и откуда взялся — неизвестно. Никому.

— Даже вашим богам?

— Боги многое знают, но не все говорят. Зло, обитающее в нашем мире, должно заботить только людей, ибо против людей оно и направлено. Вотан, исполняя древнюю клятву, поможет нам, но и только… Хватит болтать, Хререк, на вёсла — земля близка, а ветер утихает!

* * *

Вечерело, становилось холодно. Чтобы вытянуть ладью на берег, пришлось спрыгнуть в ледяную воду — лодку не без труда отволокли выше линии прилива, утвердили меж песчаных дюн и привязали двумя верёвками к гранитному камню, похожему на огромный драконий зуб.

Гундамир, Алатей и Ариарих тотчас принялись собирать выброшенные морем обломки дерева для костра — все вымокли и замёрзли до дрожи.

По словам Беовульфа и Хререка, Золотой бург находился где-то неподалёку — тёмная скала в виде трезубца, с которой льётся серебристая струя небольшого водопада, на отвесном гребне над берегом молодой лесок и следы вырубки, чуть дальше в сушу вдаётся узкий залив, названный даном словом fjord.

Место приметное, не ошибёшься.

Беовульф откупорил сберегаемый на крайний случай бочонок с очень сладким и крепким галльским напитком, изготовляемым на основе крепкого ягодного вина и мёда, — трёх глотков хватает для того, чтобы по жилам растеклось приятное тепло, а в голове слегка зашумело.

Алатей споро развёл костёр — высушенная солнцем тина мгновенно начала тлеть, осталось лишь раздуть огонь. Тревожно-багровое солнце уже касалось нижним краем диска морских волн за западе, небо стремительно заливалось густой бирюзой.

— Ночуем здесь, — решил Беовульф. — Скоро ночь, идти никуда не хочется, а лошадей нет. Отоспимся, обсушимся… Только дров побольше собрать, чтобы костёр не погас. Скильд, выпей ещё — ты синий весь! И почему до сих пор не переоделся? Мокрую одежду положи на камень у костра, только чтобы искры не попали! Как дитё неразумное! Хенгест, ты знаешь, что надо сделать прямо сейчас… За работу!

Некоторые римские историки и хронисты несправедливо утверждали, будто вне ратной потехи варвары ленивы и бездеятельны, но если требуется устроиться со всем удобством и безопасностью, любой варвар будет действовать шустро и старательно.

Алатей с Гундамиром не поленились подняться на откос и спихнуть вниз несколько найденных брёвен, готы вытаскивали из ладьи и аккуратно раскладывали вещи, Хререк взялся за топор и быстро нарубил целую поленницу.

Северин лентяйничал и грелся у огня — ему, как обычно, никто ничего не приказал и не заставил сделать: захочешь, сам поможешь. А вот Беовульф и угрюмый ют занимались неким священнодействием.

Хенгест, самый нелюдимый и неразговорчивый из дружины Беовульфа, по мнению Северина, в прежней жизни был или жрецом, или учеником годи — недаром у него на груди, подле сердца, в коем, по мнению варваров, обитает человеческая душа, была заметна плохо сведённая татуировка: сплетение рун, символизирующих Мировое Древо, змея Ёрмунганда и силу богов Асгарда.

Настолько значительные символы обычный человек носить не вправе, только посвящённый в таинства языческих верований.

Беовульф как военный вождь был обязан принимать участие в ритуалах — если ты вожак, значит на тебе лежит печать богов. Риксы и дуксы хорошо знакомых картулярию франков никогда не пренебрегали жреческими обязанностями — Северин не раз видел, как Хловис или его приближённые закалывали жертвенных быков и обрызгивали их кровью истуканов в Суасоне и Реймсе.

Ничего похожего Северин прежде не видывал. Хенгест с Беовульфом разделись догола, не обращая внимания на ветер и жгуче-холодную воду омылись в набегающих волнах Германского моря, затем ют достал из небольшого кожаного мешочка оправленный в серебро медвежий коготь и начал проводить по песку черту вокруг стоянки.

Беовульф шёл за ним с факелом, загодя сделанным из толстой сосновой ветки и тряпицы, пропитанной маслом, освящая пламенем Доннара незримую преграду и глухо бормоча висы на некоем древнем, рыкающем и свирепом наречии — в каждом звуке ощущалась необоримая первобытная сила, яростная и грозная, сила, коей были напитаны великие племена, некогда вышедшие из Скандзы…

Язычки факельного огня постепенно изменяли цвет с обычного бледно-оранжевого на алый, затем на багрово-фиолетовый, а потом и вовсе чёрный.

Чёрный огонь, да — картулярий не мог его видеть, но твёрдо знал: пламя не угасло, оно даёт тепло и свет, только этот свет неразличим для обычного человеческого зрения, — однако любая тварь из иных миров ослепнет, узрев такой огонь.

Заклятия Беовульфа превратили пламя Доннара в нечто иное, в сгусток energia sacra, священной искры, появившейся вместе с сотворением мира.

Северин вновь почувствовал дрожь — но не от холода, а от прямого столкновения с силой, о которой он имел лишь отрывочные знания: пламя факела, как оказалось, было вовсе не чёрным, а невидимым — проникающим повсюду, пронизывающим своими корпускулами песок, камни, лодку, людей, одежду…

«Ересь, — решительно подумал картулярий. — Откуда у них, дикарей и язычников, может взяться частица… Частица того самого огня… Боже, вразуми!»

Всё кончилось внезапно. Беовульф отбросил факел в костёр, Хенгест выпрямился, сжал в кулаке чёрно-коричневый коготь и молча пошёл одеваться.

— От костра не отходите, — устало сказал Беовульф. — Что бы ни случилось, здесь нас никто не потревожит — ни боги, ни чудовища. До рассвета нас защищает Скандза — её мощь, доселе пронизывающая смертный мир…

* * *

Если бы нынешним вечером посторонний человек прошёлся по широкой песчаной полосе, тянущейся между скальной стеной и морем, он не заметил бы ничего особенного.

Дюны, каменные столбы и валуны, подгнивающие водоросли и тина, редкие рыбьи тушки, выброшенные волнами на берег, скелет тюленя, давным-давно погибшего на мелководье. И ни души, только нахохлившиеся чайки, устроившиеся на ночлег в расселинах гранитного карниза.

Разве что могучий жрец, знающийся с волшебной силой, или опытная ведьма различили бы смутные тени, укрытые бесплотным куполом, и тусклые отблески костра — скорее белёсые призрачные искорки, чем языки настоящего пламени.

Но Беовульф и Северин, как, впрочем, и остальные, прекрасно видели всё, что происходит вокруг. Солнце кануло за Край Мира, ало-кровавый закат отгорел, сменившись сиянием крупных, холодных звёзд и «Молочной реки», истекающей из грудей олимпийской богини Геры.

У военного вождя, впрочем, было своё мнение на этот счёт — там, в далёких небесах, простёрся Звёздный мост, по которому великие воины входят в Вальхаллу. Вечно-то ромеи всякие глупости выдумают!

Ужин приготовили знатный — припасов не жалели, поскольку было ясно, что цель достигнута: долгий переход от Лугдуна по рекам и морю закончен, а в Даннмёрке голодным не останешься.

Хререк уверял, будто Золотой бург совсем рядом: если на рассвете выйти пешком, как раз к полудню окажешься у ворот города конунга Хродгара.

Объевшийся горячей мясной похлёбки Северин начал задрёмывать — постоянное напряжение последних дней исчезло, как всегда бывает в конце долгого пути, не хотелось ни разговаривать, ни слушать бесконечные байки гаута. Спать, спать.

Ночь впереди долгая, а утром придётся на своих двоих тащиться в этот проклятущий Хеорот…

Пёс Фенрир громко, с привизгом, зевнул, мордой отбросил потёртое меховое одеяло, в которое закутался Северин, покрутился, пытаясь устроиться поудобнее, и улёгся рядом с человеком.

В ногах ромейская собака спать отказывалась, полагая себя таким же дружинником, как и все остальные. Разве что бессловесным. Картулярий шёпотом ругнулся, но отгонять пса не стал — с Фенриром спокойнее, не зря ведь Беовульф и Хенгест призывали Силу Скандзы. Выходит, на побережье есть чего опасаться?

Ариарих с Витимером и Хререком по привычке забрались в ладью и тотчас огласили окрестности дружным храпом. Один лишь Алатей-ант, вставший на ночную стражу, расположился возле огня, подбрасывал полешки и задумчиво строгал ножом корявую ветку сосны, вырезая фигурку лошади. К полуночи сморило и его — только что сидел, глядя на мерцающие угольки, а теперь уронил голову на грудь…

Фенрир безбожно вертелся во сне: собака пихалась лапами, вздрагивала и подлаивала, когда видела свои собачьи сны. Наконец пёс перевернулся с боку на бок, потянулся и от души проехался по физиономии Северина шершавыми подушечками передней левой лапы, а обеими задними упёрся картулярию в живот, да так, что Северин мигом пробудился и с трудом сдержал брань.

— …Вот зараза, — откликом на сей тихий возглас было тихое пофыркивание пса. Как выяснилось, Фенрир почти спихнул человека с лежанки, вольготно развалившись на звериных шкурах. — Чтоб тебя… Алатей, ты чего, спишь?

Ант промолчал. Безмятежное сопение только подтвердило предположения Северина. Пришлось вставать — костёр угасал.

Фенрир, подлец, моментально проснулся, сел, помотал губастой башкой и уставился на Северина большими светлыми глазами, в которых ясно читалось осуждение: чего, мол, запрыгал? Тихо вокруг, беспокоиться не о чем.

Разбудить Алатея не получилось, что неудивительно — молодой ант все минувшие дни сидел на вёслах, на стоянках вместе с Гундамиром занимался хозяйством и мало спал. Пришлось оттащить его на шкуры, к Фенриру.

Тяжёлый неимоверно, а ведь Алатей совсем не так могуч, как Беовульф или здоровенные готы. Пёс задумчиво обнюхал лицо анта, лизнул его в ухо, но снова ложиться спать не пожелал: продолжил следить за Северином, у которого сон как рукой сняло.

Судя по звёздам — Большая Медведица прямо над головой, а Венера выше горизонта на пять ладоней — полночь миновала совсем недавно, до рассвета ещё долго.

Делать решительно нечего: варвары читать не приучены, а значит свитков и книг в поклаже нет, пергамента, чернил и стилоса для записей о наблюдениях и событиях тоже. Резать по дереву, как Алатей, Северин не умел, да и не стремился: ни к чему такое ремесло епископальному картулярию.

Отыскал котелок с остатками трапезы, погрел на угольях, доел. Запил чуть затхлой водой, набранной ещё на берегах Фризии. Бросил хрящики Фенриру, пёс аккуратно переступил через Алатея, подобрал, схрумкал. Улёгся в позе сфинкса у ног.

Если отбросить мысли о дурном, то ночь может показаться на редкость благолепной: яркие звёзды, безветрие, отлив начался ещё вечером, и шум моря доносится издали, приглушённо и умиротворяюще.

Появилась белая полоса тумана, накатывающая на берег — весна, туман сейчас явление вполне обычное. Кроме того, земля Даннмёрк расположена настолько далеко от беспокойной Галлии, что тревожиться о возможном ночном нападении каких-нибудь сумасшедших варваров решительно не стоит, здесь вам не приграничье королевства Суасонского и не Италия.

Северин и оглянуться не успел, как всё пространство от воды до скал оказалось затянуто плотным маревом — звёзды потускнели, восходящая ущербная луна стала напоминать размытое светящееся пятно, острее запахло влагой и водорослями.

Удивительно, насколько быстро побережье накрыло туманом, а ведь не чувствуется даже самого слабого дуновения ветра!

— Что случилось? — Картулярий посмотрел на Фенрира.

Псина подняла голову, навострила уши и уставилась в белёсую пустоту, озаряемую сполохами костра. Однако беспокойства Фенрир не проявлял — учуяв чужака, он всегда начинал тихо и низко рычать, звук такой, будто в его груди перекатывались мраморные шары.

Похоже, собака наблюдала за чем-то невидимым человеческому глазу. Северин заметил, что Фенрир медленно поворачивает голову — создавалось впечатление, что невидимка двигается мимо стоянки со стороны моря, чуть правее и ближе к скальной стене.

— Фенрир? — шёпотом позвал Северин. Пёс мимолётно покосился на него, укоризненно фыркнул — не мешай, мол! — и снова упёрся взглядом в туман.

Картулярий небеспричинно потянулся за кинжалом: явственно слышался скрип влажного песка, но вовсе не под стопами человека.

Там, во мгле, за пределами магического кольца, бродил кто-то очень большой. Шаги медленные, тяжёлые.

Невидимка остановился, и Северин различил низкий долгий вздох, будто из большого кузнечного меха выпустили воздух.

Сразу вслед — очень неприятный стрекочущий звук, как сверчок подал голос. Но это было что угодно, только не сверчок…

— Сиди смирно. — С Северином едва epilepsia не сделалась, когда на плечо опустилась тяжёлая крепкая ладонь. Оказалось, Беовульф проснулся. В правой руке обнажённый клинок. — Видишь, Фенрир считает, что опасности никакой…

Пёс по-прежнему выглядел спокойным, хотя и настороженным. Продолжал следить — скрывающийся в тумане чужак описал вокруг костра полукружье, вновь замер, сделал несколько шагов по направлению к огню. Появился резкий запах подгнившей морской травы.

— …Да чтоб тебя вороны-оборотни заклевали, — очень тихо и очень внятно сказал Беовульф, выпрямляясь во весь рост. — Что же ты такое, а?

Северин поперхнулся собственной слюной и только неимоверным, почти нечеловеческим усилием подавил кашель — боялся привлечь внимание.

Фенрир медленно встал, коротко и низко гавкнул, но с места не сдвинулся. Выглядела собака не злой, не испуганной, а скорее озадаченной и донельзя удивлённой.

Тень, появившаяся в тумане, не имела чётких форм — она выглядела некоей глыбой, ожившим утёсом, по внезапной прихоти решившим прогуляться по окрестностям.

Вначале Северину почудилось, что марево скрывает безголового человека огромного роста, обладающего неимоверной шириной плеч и длинными, до земли, руками; затем оно стало походить на раскинувшего крылья летучего змия или демона, взблеснули и тотчас погасли тёмно-сапфировые точки глаз. Несколько мгновений спустя силуэт расплылся, обернувшись неясным конгломератом медленно извивающихся не то щупалец, не то отростков. Сущая голова Горгоны, только очень уж большая!

Наконец чудище выбросило вперёд одну из длинных лап — она запросто проникла за якобы непреодолимую колдовскую преграду, обернулась могучей четырёхпалой ручищей с серой кожей, коричневыми пятнами каких-то мерзких наростов и редким тёмным волосом.

На глазах обомлевших от таких чудес Северина и Беовульфа пальцы покрылись крупной чешуёй, из суставчатых стали гибкими, ровно змеи, оплели валявшуюся рядом с костерком плетёную корзину и раздавили её.

Тут Фенрир, не терпевший покушений не только на возлюбленных хозяев, но и на их имущество, взревел будто лев и кинулся в атаку — совершенно зря, впрочем. Тварь из тумана мигом отдёрнула лапищу, раздался звук, похожий на усмешку или всхлип.

Фенрир щёлкнул челюстями в пустоте, инстинктивно понимая, что выходить за пределы круга категорически нельзя, затормозил всеми четырьмя лапами и от огорчения принялся гневно облаивать монстра, который начал отходить прочь.

Вскоре тёмная фигура сгинула и Северин в очередной раз услышал таинственный стрёкот, похожий на звуки, издаваемые сверчком или кузнечиком…

— Господи Иисусе. — Картулярий с размаху уселся на лежанку, прямиком на ноги Алатея. Ант проснуться не соизволил — лишь невнятно выругался на своём ужасающем наречии.

Лай Фенрира разбудил Гундамира и Хенгеста, прочие, не уловив в гавканьи пса угрожающих ноток, предпочли не вставать. Так Фенрир белок в лесу облаивает: азартно и в то же время разочарованно — не достать и не поймать!

— Беовульф, это ведь был… Оно… Что оно?..

— Откуда я знаю? — покачал головой военный вождь. — Оно не злое. Магия Скандзы не пропустила бы зло, и собака сразу почуяла бы нечисть. Наверное, морской великан выбрался на сушу погулять по бережку и посмотреть на людей… Вдруг это был сам Эгир?

— Эгир — совсем другой, — сказал ют, осматривая сломанную щупальцами корзину. — Он как человек, только очень большой. Я его видел однажды, когда был в земле Норэгр, за проливом… К нам же приходило чудовище. Настоящее.

— Тогда почему… — Беовульф дёрнул головой, указывая на медвежий клык, теперь висевший на ремешке на шее Хенгеста.

— Не знаю. Настоящее, древлее зло всегда остаётся злом — у нас, у ромеев или антов. «Страшный» и «злой» — это два разных слова. Фафнир разве злой? Но ведь он — чудовище…

— Фаф… — начал было Северин, услышав новое, незнакомое имя, однако Беовульф как-то чересчур поспешно его перебил, одновременно сдвинув брови и бросив яростный взгляд на Хенгеста:

— Ложитесь спать до рассвета. Всё. Алатей за небрежение завтра своё получит, одним подзатыльником не отделается, бездельник… Скильд Скевинг, подвинь этого ленивого анта и ложись рядом, места хватит! Фенрир, спать!

Собака зевнула и с самым наглым видом улеглась возле Алатея. Для Северина не осталось ни клочка тёплой шкуры.

Пришлось забираться в ладью, на плащ Беовульфа. Готы храпели немилосердно, но картулярий уснул почти сразу, даже не успев как следует подумать над тем, кого именно подразумевал Хенгест, упоминая «не злое» чудовище по имени Фафнир.

И потом, если на страже Беовульф — бояться нечего. Появись на берегу хоть десять великанов, хоть сотня. Одна беда: после пришествия страшилища до сих пор несносно воняет гнилыми водорослями.

* * *

Северин всегда изумлялся живучести легенд о великанах у самых разных, ничуть не связанных между собой народов. Достаточно вспомнить циклопов Греции, библейского Голиафа, горных титанов Иберии, не говоря уже о мифологии германских племён — великаны огненные и ледяные, обитающие в дремучих лесах страшные людоеды, именуемые словом «тролль», наконец свита морских богов, состоящая из гигантов наподобие Эгира.

Следуя древней поговорке о дыме, какового без огня не бывает, можно сделать логичный вывод: великаны действительно когда-то существовали (например, до Потопа), и человеческий род сохранил о них крепкую память, либо…

Либо эти существа доселе прячутся в потайных укрывищах далеко на севере, в безлюдных горах или в глубинах океана, людям неподвластных.

Судя по обнаруженным утром следам, чудище и впрямь пришло со стороны моря — Беовульф указал на глубокие отпечатки огромной беспалой лапы, формой слегка напоминавшие оттиск людской стопы, разве что длина этих следов превышала два локтя. Потом великан ушёл вдоль побережья.

— Хеорот ведь в той стороне? — нахмурившись, спросил Беовульф у Хререка и получил в ответ утверждающий кивок. — Не нравится мне эта история, странный гость. Тем более странный, что волшебство Скандзы на великана никак не подействовало. Хотел бы я знать…

Что именно желал узнать Беовульф, осталось неизвестным, поскольку его речь прервала оперённая лучная стрела, вонзившаяся в песок в полушаге от присевшего на корточки и рассматривавшего огромный след Гундамира.

Северин от неожиданности шарахнулся в сторону, споткнулся о камень и едва не упал.

— Кто таковы? — донеслось со скального гребня.

Наверху темнели силуэты полудесятка всадников, у троих в руках короткие луки, тетивы натянуты. Речь мягче, чем у франков или готов, знакомый диалект — так разговаривает Хререк. Даны, конечно же.

— Вы ступили на землю, принадлежащую конунгу Хродгару, сыну Хальвдана из рода Скёльдунгов! Если вы здесь с недобрыми намерениями — возвращайтесь туда, откуда пришли! Если же с миром — назовитесь!

— Прежде меня звали сыном Эггтеова, из народа гаутов! — проорал в ответ ничуть не смутившийся Беовульф.

Это был обычный для варваров ритуал встречи: незнакомцев следует оповестить, в чьих владениях они находятся, и предостеречь от необдуманных действий.

— …Ныне же обо мне говорят как о Беовульфе, из семьи Нибелунгов! Эти люди — мои братья!

Возникла краткая заминка — всадники неслышно переговаривались между собой. Один спешился, начал осторожно спускаться с обрыва. Луки, однако, не опустили, держали наготове — всякое может случиться.

Высокого пожилого дана, командовавшего конным дозором, кликали Унфертом, сыном Эгглафа — после традиционно церемонных представлений выяснилось, что Унферт является приближённым самого Хродгара и владеет небольшим фюльком неподалёку от «Золотого бурга».

Больше того, Унферт узнал Хререка, много лет назад ходившего в дружине конунга, и его недоверчивость улетучилась. О Народе Теней Унферт слыхал, да и местная вельва предрекала, будто однажды из-за моря явятся воители, принадлежащие Вотану (даны при разговоре обычно «глотали» первую согласную, и имя повелителя Асгарда в устах Унферта звучало как «Отан» или «Отин»), и тогда проклятие Хродгара падёт… А проклятие тяжкое.

— Неспокойно в Хеороте, — сумрачно повествовал Унферт, выглядевший уставшим и хмурым. — Люди начали уходить, некоторые даже посреди зимы снялись. Если от вождя отвернулась удача, то и народ его будет несчастлив, так спокон веку заведено, закон не изменишь. Ещё год-другой — никого не останется. Волков много развелось, скотину режут, урожай прошлой осенью сняли малый; если б не торговля с ближними фризами, зерно кончилось бы четыре седмицы назад… Плохо нынче в Даннмёрке, боги отвернулись от нас.

Северину показалось, что этот суровый бородатый воин пребывает в состоянии крайней растерянности — взгляд погасший и блуждающий, речь сбивчивая.

Унферт словно бы жаловался Беовульфу на постигшие его страну беды, тогда как по неписаным варварским законам ни в коем случае нельзя показывать слабость при чужаках и уж тем более сетовать на тяжкую жизнь, как бы плохо и голодно ни было! Ясно, Унферт просто хочет выговориться — а чужаки здесь или сородичи, без разницы!

Что же у них здесь происходит, а?

Быстро собрались, перетащили наверх вещи, самое тяжёлое погрузили на лошадок — даны без возражений уступили гостям низеньких мохнатых скакунов, точно таких же, как «гуннские» лошади в Суасоне. Одного из дружинных Хродгара верхом отправили в Хеорот, предупредить конунга.

Из вежливости Унферт начал расспрашивать о событиях в землях франков и готов, Беовульф рассказывал со всеми подробностями, задавал свои вопросы о житьи-бытьи Данмёрка и племён, соседствующих с данами.

Край света краем света, но прислушивавшийся к разговору Северин неожиданно для себя уяснил, что и в этой Богом забытой дыре существует своя политика, ничуть не менее сложная, чем в Константинополе или Равенне.

Вскоре картулярий начал путаться в незнакомых именах и названиях — даны «морские» и даны-скотоводы, ближние фризы, дальние фризы, ещё фризы с болот и фризы, обитающие за «большим озером», какие-то свеи, причём есть свеи, живущие как за проливом, так и на этом побережье, только полуденнее, в сторону восхода.

Даже здесь вспыхивали небольшие (по меркам Галлии, конечно!) войны, конунги и ярлы заключали и расторгали союзы, сватались к родовитым и богатым невестам, отсылали посольства к здешним вандалам (оказывается, несколько родов этого пронырливого племени осели севернее Даннмёрка, у свеев, там даже бург вандальский есть, даны его так и называют — Вендель), торговали морем аж с балтами и «совсем дальними» антами, не говоря о варварах, обосновавшихся на берегах Рейна, Альбиса или Бистулы.[22]

Без мореплавания данам было никак не обойтись — добраться до весьма отдалённых старых римских городов куда быстрее и безопаснее на ладье, нежели отправлять в долгий переход конные караваны.

Шли медленно, потому у Северина была возможность полюбоваться окрестностями. Природа Даннмёрка не радовала: бесконечные пустоши, заболоченные низины с корявыми, некрасивыми деревцами, редко где можно увидеть небольшую сосновую рощу или берёзовый лесок, кругом голые камни, заросли вереска и можжевельника, холмы и курганы.

Унферт объяснил, что курганы остались от древнего, неведомого народа, поселившегося здесь ещё в те давние времена, когда даны пировали и геройствовали в Скандзе вместе с иными родами общего языка. Потом тут жили разные люди, от гермундуров до фризов и ютов, откочевавших теперь на полдень. Даны пришли последними.

— …Это плохие курганы, — ответил на вопрос Северина Унферт. Мы стараемся к ним не приближаться. Сначала думали, что это упокоения вальхов,[23] но не нынешних, а других, иного корня. Однако жена конунга Хродгара, Вальхтеов, сама из вальхского рода, говорит, будто её предки никогда подобных курганов не возводили — если присмотреться, на вершинах круги из камней и гранитные столбы, будто зубья… Ночами оттуда гнусность всякая лезет, огни вспыхивают, да и разве стал бы добрый народ хоронить своих вождей и воинов на болотах?

Точно, четыре крутые сопки, встреченные по дороге к Хеороту, поднимались среди безрадостных серых межхолмий, на островках разделяющих гибельные трясины.

Вроде бы время шло к полудню, светило солнце, а у подножий курганов виднелись невесомые перья тумана, с болот доносились диковинные звуки: что-то хлюпало, кряхтело и постанывало. Даже Фенрир оглядывался в сторону топей настороженно и изредка порыкивал, скаля зубы.

Словом, земля Даннмёрк Северину не понравилась. Очень не понравилась — надо быть истинным варваром, суровым и бесстрашным, чтобы поселиться здесь и полюбить эти безжизненные пространства.

Как можно жить, заводить семьи и растить детей в диком краю, где можно запросто встретить неведомого монстра, великана или увидеть такое вот упокоище, возведённое не иначе, как самими каинитами — проклятым Господом Богом племенем первоубийцы, поднявшего руку на брата? А в том, что обитателями болот некогда являлись потомки Каина, Северин почти не сомневался, священное предание гласило, будто они ещё во времена до Великого Потопа ушли на север, далеко за пределы населённых земель…

Даже когда путь пролёг по возвышенностям (никаких дорог в традиционном римском понимании в Даннмёрке, конечно же, не было, и Унферт вёл отряд, ориентируясь по отлично знакомым ему приметам, как-никак родные места) и болота остались позади, Северин ничуть не радовался изменению пейзажа — появилось больше деревьев, в чистом прозрачном воздухе различались синеватые дымки, поднимавшиеся над крошечными, в два-три дома, поселениями, принадлежащими одному немногочисленному роду.

Буро-красные с белёсыми прожилками гранитные скальные выходы стали выглядеть менее грозно и неуютно: вот, пожалуйста, красивый водопад, на открытой поляне белеет вовсе не снег, а густая поросль ранних весенних цветов.

На гребень холма вышел здоровенный рыжеватый олень — мечта любого охотника! — проводил взглядом людей и вновь скрылся в леске. Берег озерка обсидели серо-белые тощие лебеди, отдыхающие после долгого весеннего перелёта из Карфагена или дельты Нила.

Дважды проскочили крупные зайцы, Беовульф заметил лисицу, в отдалении паслись овцы. Оказывается, жизнь бурлит! Не всё так скверно, как представлялось поутру!

— Хеорот. — Унферт остановился, прикрыл правой ладонью глаза от солнечных лучей и вытянул левую руку. — Дальше всего дом конунга, во-он там, ближе к берегу моря, на всхолмье. Дружинные дома поближе, видите чёрный дым?

— Дым… — кашлянул Хререк и сказал уверенно. — Это ж погребальный костёр.

— Мы недосчитались четверых минувшей ночью, — сквозь зубы процедил Унферт и зло сплюнул. — Хотели нагнать после рассвета, по следам, они вели в вашу сторону, — хотя бы узнать, где он прячется… Упустили, как и всегда. Я говорил Хродгару: пустое это дело, незачем смертным тягаться с силами нечеловеческими. Конунг же говорит, что никогда не сдастся, — надо искать, охотиться, понять его сущность!

— Не сдастся? — поднял бровь Беовульф. — А сам-то ты готов уступить?

— Никогда, — твёрдо ответил Унферт. — Пусть безнадёжно, пусть бессмысленно. Но никто из нас не отступит! Данам не впервой бросать вызов судьбе!

— Это не судьба, — пробормотал Беовульф. — Это нечто другое. Что — не знаю, но другое…

* * *

Вполне возможно, что для привычных к небогатой жизни данов Хеорот и являлся «Золотым бургом», но повидавший Рим, Равенну и Массилию Северин однозначно определил статус поселения: деревня.

Столица Хловиса по сравнению с Хеоротом — настоящий густонаселённый polis с большими домами в два этажа, стеной-тыном, церковью и мастерскими ремесленников.

Более или менее внушительно выглядело лишь жилище конунга, названное Унфертом «Оленьим залом» — ценной древесины на это сооружение не пожалели.

Сотня шагов в длину, сорок в ширину, несколько обязательных пристроек, от хлева до кузни, двускатная крыша в полном согласии с традициями германцев покрыта дёрном, навес над входом поддерживается резными столбами. Больше никаких украшений и, разумеется, никакого золота. Брёвна тёмные; видно, что Олений зал построили давно.

Три «мужских» длинных дома, где жили бессемейные дружинники, стояли обособленно, лучами расходясь от круглой площадки, посреди которой торчал колоссальный, в несколько человеческих ростов, истукан, вырубленный из цельного ствола вековой ели.

Гладкое дерево украшено рунами и изображениями животных, наверху столба вырезаны четыре страшенные хари, обращённые к разным сторонам света. Северин безошибочно опознал одноглазого Вотана и Фрейра — под ликом повелителя Ванахейма красовался непристойно огромный рельеф фаллоса, покрытого спиральными узорами, символ плодородия.

На крупном плоском валуне под столбом коричневели подозрительные пятна, уж не кровь ли? Очень может быть…

За мужскими домами пылал огромный костёр, на который указал Унферт, — наспех вырубленная погребальная домина, очередной дикарский обычай. Погибших, в полном облачении и с оружием вносят в квадратный бревенчатый сруб, оставляют там предметы, которые могут пригодится мёртвым в Вальхалле, от костяных гребней до вражеских черепов, добытых героями во время земной жизни, потом домину доверху заваливают вязанками хвороста и поджигают.

А что хуже всего, за воином могут последовать его жена или наложница — причём чаще всего они обрекают себя на смерть добровольно, чтобы не расставаться с близким человеком и прислуживать ему на пирах в Асгарде.

Дядюшка Ремигий неустанно именовал это большим грехом — мёртвое мертво, оно не должно забирать с собой живую жизнь!

Дым костра пах неприятно, горящей плотью и раскалённым железом. Судя по выжженной чёрной земле вокруг пылающей домины, огненные погребения случались в Хеороте частенько, пускай море было рядом — сапфировое сияние разливалось в полустадии от Оленьего зала, — и можно было отдавать погибших воде, что никак не противоречило традициям.

У подошвы холма, на котором расположился дворец Хродгара («Какой ещё дворец?! — оборвал себя Северин. — Просто большой сарай!»), теснились два с небольшим десятка общинных домов. Некоторые выглядели брошенными: у одного провалилась часть крыши, другой врос в землю настолько, что войти в зияющий на торце дверной проём сумел бы лишь маленький ребёнок или карлик.

Соседний дом когда-то горел, брёвна обуглены, явственные следы пожара. Тына вокруг посёлка нет, и это весьма необычно, по крайней мере для варваров — а если нападёт враг?

— Враг может прийти только со стороны полудня, — пояснил Унферт. — Но Хродгар в союзе с ближними фризами, которые закрывают дорогу в эти места. Если что, они подадут сигнал дымами, и конунг сумеет быстро собрать войско и отправиться навстречу пришлецам. В порубежных деревнях да, тыны поставили, мало ли что? На моей памяти и памяти моего отца чужаки в Даннмёрк не приходили, а те, кто нападал на фризов, быстро встречались с мечами семнадцати родов, которые признали конунгом Хродгара. Людей мы не боимся, а от нелюдя никакой тын не оборонит…

Гостей вышла встречать Вальхтеов, жена Хродгара — женщина не юная, однако и не пожилая. Высокая, с тёмными косами и карими глазами, сразу видно — чужестранка, кельтской крови.

Вальхтеов нисколько не походила на белобрысых данов или их ближайших сородичей: кожа смуглая, нос с горбинкой, речь ведёт степенно, но фразы строит неправильно, а это значит, что наречие данов для супруги конунга не родное и за годы, проведённые в Хеороте, она не сумела до конца привыкнуть к мягкому говору подданных Хродгара.

Одевалась конунгин так, как и пристало женщине высокого рода и положения: на крыльцо Оленьего зала Вальхтеов вышла в платье белёного тонкого льна с богатой тесьмой и вышивкой серебряной ниткой, в тёмно-красном переднике из крашеной овечьей шерсти и плаще, подбитом куньим мехом.

Украшения сплошь золотые, от фибул до серёг и женской гривны — таких не носит даже Хродехильда Бургундка в Суасоне, несмотря на то что Хловис накопил изрядные богатства. Северин списал вызывающе-крикливый облик Вальхтеов на обычную спесь, присущую даже самому незначительному варварскому вождю — в дружине полтора меча, а мнит себя Ганнибалом и Митридатом вместе взятыми!

Сопровождали хозяйку двое — первый, помоложе и богаче одетый, был Хродульфом, родным племянником конунга и прямым наследником: детей у Хродгара и Вальхтеов не было, по крайней мере пока.

За его спиной стоял невысокий крепыш средних лет, носивший необычное для данов имя Бракила. Гундамир встрепенулся и присмотрелся к Бракиле внимательнее — скорее всего, он тоже происходил из вандальского рода, из той ветви вандалов, что осели на побережье у свеев.

В доме Хродгара Бракила исполнял обязанности мажордома, как Теодоберт при Хловисе — Беовульф потом язвительно сказал, что допускать вандала к сокровищнице и припасам — это как выпасать козла на капустной грядке. Гундамир, разумеется, обиделся.

Варварский этикет утомлял: Северин устал, хотел есть, а Беовульф и Вальхтеов учинили перед входом в Олений зал церемонию, достойную египетских фараонов эпохи Птолемея Великого — когда Нибелунги гостевали у батавов и фризов, всё было стократ проще и быстрее. Однако вождь нескольких родов и его ближние, по мнению всех до единого германцев, от суасонских сикамбров до иберийских готов, стоял несоизмеримо выше обычного старейшины, не говоря уже о простом воине.

Свободный человек, каким является всякий варвар, никогда не признает вождём человека недостойного, особенно если таковой происходит из другой семьи и не связан с ним кровным родством! Лишь те, кого избрали боги, становятся риксами и конунгами.

Тем не менее богоизбранность Хродгара подвергалась изрядным сомнениям: вне сражений подавляющее большинство варваров жизнелюбивы, приветливы и гостеприимны, они как дети любят улыбаться, радуются любой приятной мелочи — здесь же всё было иначе. Вальхтеов пускай и величественна, но холодна, Хродульф грустен, Бракила постоянно вытирает нос рукавом — нервничает.

Унферт с самого начала был угрюм, дружинные смотрят исподлобья, а вертящиеся подле крыльца лохматые псы поджали хвосты и спрятались, едва Фенрир на них сердито гавкнул для вящего порядка.

Один Беовульф разливался соловьём — ему не привыкать. Расположить к себе хозяев — дело обязательное, здесь важны красота и учтивость речи, ценимая варварами: гаут аж на скальдический слог перешёл, рассыпая крайне неуклюжие (по авторитетному мнению римлянина-Северина), но вполне увесистые, с точки зрения данов, любезности — обходительные словеса ценнее любого золота!

Впрочем, без золота тоже не обойдётся, но дары следует подносить конунгу, а не его жене и наследнику.

— Посмотри, он же… — тихонечко сказал Северин на ухо Гундамиру, когда гостей ввели в покои Хордгара. Оружие, как и велит закон, оставили у входа. — Он же пьян. Пьян или очень болен…

— Цыц, — шикнул вандал. — Не нашего ума дело.

Даже невозмутимый Беовульф слегка оторопел: он рассчитывал увидеть в Хеороте славного властителя, сумевшего подчинить себе едва ли не половину земель Даннмёрка, а на «высоком месте» конунга, под богами, полуразвалившись сидел неопрятный старик в нижних штанах и сероватой рубахе.

Борода нечёсаная, волосы грязные, чуть не в колтунах. Взгляд отсутствующий, устремлённый куда-то наверх, к отдушинам под закопчённой крышей. Полная противоположность величественной Вальхтеов.

— Изволил конунг, владыка данов, мой повелитель, сказать, что знает род ваш и племя, и рад приветствовать героев, пришедших к нам из-за моря, — деревянно произнёс Хродульф, встав рядом с «высоким местом».

Понятно, он исполняет заведённый ритуал: негоже пренебрегать обычаями, пускай конунг мертвецки пьян или безумен.

Хродульф повернулся к Хродгару, продолжавшему созерцать потолок остекленевшими глазами, поклонился:

— …Это люди, явившиеся к нам издалека, морской дорогой из края гаутов, привёл их воин по имени Беовульф. Просят они, повелитель, выслушать слово, с которым к тебе спешили; о господин, не отказывай пришлым, слух преклони, благородный Хродгар. Оружие доброе служит порукой их силе и мужеству; муж могучий, приведший войско, вождь достойный!!

Хродгар даже не повернулся. К креслу подошла Вальхтеов, окинула гостей уверенным взглядом. Дала понять, что будет посредником между гостями и супругом, отсутствующим в реальном мире.

«Забери вас всех дьявол. — У Северина, безмолвно наблюдавшего за этим странным спектаклем, челюсть отвисла. — Что же здесь происходит? Какая роль нам уготована? Беовульф?..»

Беовульф справился с собой очень быстро. Принял у Алатея приготовленный деревянный ларец с подарками, с достоинством поклонился Хродгару, но обратился к Вальхтеов:

— Привет мой конунгу данов, и пусть эти кольца, гривны и камни порадуют его взгляд. Хродгар знает, зачем мы пришли в Хеорот.

— Знает, — утвердительно кивнула конунгин. У самого Хродгара с нижней губы свесилась нить мутной слюны. — И ты, Беовульф — наша последняя надежда. Я верю вельвам, говорящим с богами.

— Боги ушли из Даннмёрка, — неожиданно внятно сказал Хродгар. — Навсегда…

И вновь умолк.

* * *

— Сущий кошмар. — Северин тихонько делился с Алатеем и Гундамиром своими наблюдениями и неутешительными выводами. Они втроём прихватили кувшин с пивом и устроились в дальнем закутке мужского дома, куда дружину Беовульфа определили на постой. Сам Беовульф остался в Оленьем зале: когда Хродгара под руки увели в опочивальню, Вальхтеов выразила недвусмысленное желание побеседовать с ним наедине, а заодно приказала домочадцам готовить к вечеру пир, нельзя пренебрегать гостеприимством. — Видели, какие глаза у них всех? Неживые! А запах в доме Хродгара? Почуяли?

— Ещё как почуяли, — буркнул Алатей. — Там кровью пахло. В каждом углу по курильнице, жгут можжевельник и пихту, сосновую смолу в очаги кидают, а всё одно кровью смердит, как на бойне.

— Пол в доме деревянный, дощатый, а не земляной, — дополнил наблюдательный вандал. — Но застилают не соломой — наверное, запасы по весне вышли, — а еловыми лапками. Некоторые уже высохли и осыпались, я углядел отметины на досках. Никогда таких не видел.

Гундамир скрючил пальцы и провёл ногтями по своей верхней рубахе, оставляя на тонкой телячьей коже светлые борозды.

— Следы когтей, — уверенно сказал Гундамир. — Больших, очень острых. Эдакая лапа принадлежит твари, которая гораздо крупнее любого медведя. Выщербины на крыльце рассмотрели? Нет? Я рассмотрел — бревно над притвором расщеплено, чудом не сломалось. Его потом железными скобами укрепили. Хозяева собственный дом портить не станут, а войны в этих местах давненько не случалось. Что скажете?

— А что ты хочешь услышать? — Алатей сдвинул брови и скрестил пальцы в охранном знаке. — Скильд верно подметил: выглядят даны скверно, взгляд затравленного зверя у каждого, снулые все, будто мухи осенью, едва ходят. На конунга смотреть стыдно, я бы после такого позора сам себя мечом поразил! Испорченное место этот Хеорот, дурное. И воздух здесь плохой, не надышишься никак… Фенрир, провались ты в Хель, это что ещё такое?

Пёс явился в дом с мослом в зубах и устремился к хозяевам: похвастать добычей. Перехватив настороженные, а затем и испуганные взгляды людей, выронил кость из пасти, отошёл на три шага назад, виновато повилял коротким хвостом.

Северин выругался по-латыни.

Оказывается, Фенрир раздобыл обломок человеческой плечевой кости, на суставе ещё виднелись лохмотья тёмной, подгнившей плоти. Отчётливо потянуло запашком разложения.

Гундамир всегда был парнем небрезгливым: поднял кость, повертел в руках, присвистнул:

— Мать-Фрейя, ведь эту штуковину не псы грызли… А ну пойдём! Фенрир, показывай, где нашёл! Ищи!

Собака обошла деревянного идола на дворе, повернула в сторону Оленьего зала и уверенно потрусила в сторону берега. Остановилась через три с половиной сотни шагов, гулко заворчала.

— Фу… — Северин зажал рот ладонью, его едва не вывернуло. — Господи, кто мог такое сделать?

Подле нагромождения валунов лежал остов человека. Зрелище весьма плачевное: очертания грудной клетки едва угадываются, рёбра разломаны как прутики, голова отсутствует, позвонки разбросаны по камням.

Тёмной кучей лежит пропитанная кровью ткань, вероятно рубаха или плащ. Умер этот несчастный не вчера и не сегодня, а седмицу-полторы назад, о чём свидетельствовала тяжёлая вонь.

Но хуже всего другое: никаких сомнений, остов был изглодан чьими-то зубами.

— Почему его не искали? — озадачился Алатей. Повернулся в сторону близкого Хеорота, удивлённо развёл руками. — До посёлка идти всего ничего; если один из дружинных пропал, Унферт или Хродульф обязаны были начать поиски, пустить собак по следу! Фенрир же запросто нашёл, по запаху тухлятины!

— Боятся ходить к морскому побережью? — задал вопрос Гундамир и сам же на него ответил: — Конечно боятся, не иначе. Гляньте, на валунах выбиты руны, отгоняющие зло. Причём не одна и не две, а много… Пошли обратно, надо сказать Унферту, пусть упокоят по-людски. Нехорошо, когда покойник так валяется, душа не может уйти за Грань Мира…

— Кто его убил? — Северин поймал вандала за рукав. — Вы обещали рассказать!

— Беовульфа спрашивай, — отказался Гундамир и добавил с усмешкой: — Одно могу сказать уверенно: это не человек и не зверь. Незачем огорчаться, ставлю золотой ромейский солид, скоро собственными глазами увидишь.

— Да чтоб у тебя язык отсох! — Картулярию показалось, будто за шиворот льдинок насыпали. — Беду накличешь!

— Оглянись, — скривился вандал. — Беда тут кругом.

* * *

Обдумывая первые впечатления от страны данов, Северин in summa понял, что категорически не желает оставаться в Хеороте ни единого лишнего дня, вовсе наоборот: отсюда следует немедленно уносить ноги. Как угодно — по морю, на лошади, пешком!

Бегство теперь не представлялось таким уж невероятным и опасным, сначала на юг до Фризии, потом вдоль берега Германского моря к устью Рейна, а там до рубежей королевства Хлодвига рукой подать!

Огромные расстояния, опасность встретиться с разбойниками-вергами или диким зверем меркли перед гнетущими ощущениями безысходности, всеобщего страха и фатальной обречённости, возникшими сразу после прибытия в Хеорот.

«Золотой бург» напоминал пришедшие в упадок после варварских завоеваний районы Рима за Авентинским холмом — Северин однажды побывал там и никогда не стремился вернуться. Брошенные, разрушающиеся от времени дома, мусор, редкие обнищавшие жители, утерявшие цель существования, голодные бездомные псы и запах тлена, всегда появляющийся там, откуда уходит жизнь.

Споров нет, когда-то давно Хеорот был самым крупным и красивым поселением Даннмёрка, почти столицей — достаточно было взглянуть на Олений зал, чтобы это понять. Выстроенный отцом Хродгара дом по меркам варваров выглядел настоящим дворцом, вполне сравнимым с резиденциями Хловиса или рикса бургундов Гундобата в Лугдуне.

Германцы экономны и бережливы, незачем тратить столько ценной древесины на громадное сооружение, когда можно построить два или три общинных дома, где разместятся многочисленные семьи! Однако конунг Хальвдан — «Полудан», его мать была из свеев — оказался настолько богат и честолюбив, что возвёл для себя и потомков очень внушительное обиталище, несомненно поражавшее воображение варваров. Дом длиной в полную сотню шагов — это не шуточки!

«Золотым» Хеорот прозвали не благодаря сравнительно редкому на севере драгоценному металлу, а по цвету свежей отёсанной древесины, цвету брёвен, из которых сложили Олений зал и дружинные хоромы.

Над жилищем конунга изрядно потрудились резчики: столбы, подпиравшие крышу, и потолочные балки были покрыты замысловатым узором, щерили зубастые пасти драконы, извивались змеи, расхаживали фантастические звери и парили птицы с раскрытыми крыльями, схематические лица в завитках бороды, бесконечные орлы. Всё это сплеталось в неразделимой схватке, грызлось между собой насмерть, страдало, умирало, терзалось дикой яростью, изнемогало от нечеловеческих мук.

Варварская эстетика, в чём-то жестокая, но одновременно завораживающая. Наследие Скандзы, когда битвы были в радость, а смерти не существовало.

Главным украшением некогда великолепного чертога являлись охотничьи трофеи, множество оленьих, турьих и лосиных рогов, укреплённых на стенах. Железные стойки для факелов, несколько открытых очагов — самый большой перед «высоким местом», из-за которого на гостей загадочно взирали древние боги данов.

Пиршественные столы в два ряда, широкие удобные лавки. Вершина великолепия, далеко не каждый германский вождь может позволить себе эдакую роскошь!

Была роскошь, да вся вышла. На дереве многолетний налёт копоти, чистить никто и не думает. Половицы под ногами скрипят, расшатались. Из полусотни факелов горят только восемь, под столами белеют давно позабытые, невыметенные кости.

В отдушинах видна трава, проросшая на подгнивающих брёвнах. Собаки почему-то в дом не входят, даже Фенрир остался на крыльце, а потом пошёл изучать окрестности в одиночестве. Дымно — коптят курильницы с можжевельником.

И навязчивый, ясно ощутимый запах свежей крови.

Сам Хродгар, по общему мнению, более всего походил на живого мертвеца. Конунга данов или недавно хватил удар, или… Или он был парализован страхом, полностью лишившим его воли и желания жить дальше. Опустившийся, жалкий и почти невменяемый старец.

Северин был прав: состояние Хродгара усугублялось вином — Вальхтеов, похоже единственная, сохранявшая здесь остатки самообладания, жестом приказала рабу-трэлю убрать с глаз долой серебряный кубок, оставшийся на подлокотнике кресла после того, как конунга проводили в спальный покой.

К общей безотрадной картине следует добавить, что и дружина оказалась под стать вождю. Варвары отродясь не запирали мужские дома — женщинам туда вход заказан, воровать никто не станет (разве кто-нибудь ворует сам у себя?!), переступившему порог рабу полагалась смерть на месте, а лучше в капище.

Воины, дружина — отдельная каста, другие к ним касательства не имеют до поры, пока дружинный не женится и не заведёт свой двор.

Хенгест-ют как человек, свято чтящий традиции и древнее благочиние, только крякнул, увидев на двери окованный железом засов. Толстенные доски притвора и косяки также укрепили железными полосами. Рядом стоят колы, которыми дополнительно подпирают дверь. Что за диво?

Почему мечи не в оружейной, в дальней части дома, а в изголовьях лежанок? Круглые щиты не на стенах, вовсе наоборот, прислонены к лавкам? Нельзя так — оружие священно, оно своей жизнью живёт, для него надлежащее место определено, отдельно от людей. Если, конечно, воин не в походе — тогда совсем другое дело!

…Встретил Нибелунгов Хрокмунд, сын Гармунда, старший — не понять, не то десятник, не то полусотник. Совсем молод, чуток постарше Алатея, но явно младше Гундамира. Удивительно, отчего вдруг даны ставят командовать желторотых юнцов, людей поопытнее будто не нашлось?

— Значит, не нашлось, — ответил ворчливому юту закаменевший лицом Хререк. — Рассказать почему?

Хенгест понял, покачал головой, дёрнул себя за бороду. Окинул взглядом дом и приказал остальным:

— Устраивайтесь подальше от входа, за очагом. Ариарих, посмотри, можно ли из оружейной выйти наружу. Клинки… Да, клинки оставить при себе. Закон соблюдён, мы в походе… А ты что вылупился?

Хрокмунд, в глазах которого поначалу читалась лютая, несбыточная надежда, сник, опустил плечи.

— У меня остался полный десяток и ещё семь человек, — запинаясь сказал он. — Прошлым летом было четыре десятка, и командовал мой отец. Он теперь в Вальхалле, умер с мечом в руке, в битве.

— Вот и завидуй батюшке, — жестоко ответил ют. — Он пирует с Вотаном и Доннаром, а не как ты — не дрожит от страха.

— Никто доселе не называл меня трусом, — вспыхнул Хрокмунд и осёкся, наткнувшись на беспощадный взгляд Нибелунга. — Но я… Каждый из нас готов драться за конунга!

— Ты не трус, ты всего-навсего похоронил себя заживо. Это неправильно. Это богам противно.

Хрокмунд отвёл глаза и промолчал.

* * *

Беовульф явился злой и недовольный, беседа с Вальхтеов далась ему нелегко. Сразу приник к кувшину с ячменным пивом, выхлебал до дна. Слегка полегчало — хмурость с лица ушла.

— Пир хозяйка решила устроить не в Оленьем зале, а в общинной избе, — многозначительно сказал военный вождь. — Так, мол, будет лучше. Правду сказать, нет у меня никакого желания пировать с этими унылыми рожами, а отказаться нельзя — обидим… Доставайте лучшие одежды, будем веселиться как умеем — нельзя показать данам, что неуютно нам здесь.

— Неуютно? — отозвался Гундамир. Коротко рассказал о находке Фенрира. — Ты большой мастер красиво говорить, так посоветуй Вальхтеов уйти из Хеорота.

— Как — уйти? — встрепенулся Хререк.

— Обыкновенно. Забрать всё ценное, скот, лошадей. Пустошей в Даннмёрке хватает, за весну и лето можно отстроиться на новом месте, далеко отсюда. Прав Алатей, дышится тут тяжко. Если земля испорчена, проклята, лучше её покинуть, так люди всегда делали. Да вспомните хотя бы Мёрквуд за Рейном!

— Одно дело, если проклятие лежит на земле, и совсем другое, когда поражает человека, — возразил Беовульф. — Хререк, ты должен помнить, каков был Хродгар в прошлом.

— Удачливый вождь, редкой доблести и отваги, — ответил дан. — Любимец богов. Сейчас от прежнего Хродгара ничего не осталось, а ведь ему на солнцеворот должно исполниться всего сорок зим.

— Сорок? — не удержался Северин. — Мы видели древнего старика, развалину, седого как лунь немощного деда! Так не бывает!

— Бывает, и частенько, — вздохнул Беовульф. — Проклятия отцов ложатся на их детей, а проклятие вождя — на его дом и дружину. Вальхтеов намекнула, будто Хродгар винит себя за несчастья, обрушившиеся на племя данов, пытается забыться, каждодневно бражничая, из дома совсем не выходит — ждёт смерти. Но смерть приходит не за ним, а за другими.

— Что ещё она сказала? — наклонил голову ют.

— Ничего.

— Ничего? Как? — Алатей и Хререк аж вскочили с лавки.

— Тихо! — Беовульф ударил кулаком по столбу. Сверху посыпалась древесная пыль. — Вы мужчины или дети малые? Слушайте: Вальхтеов действительно ничего говорить не стала, темны были её речи. Хозяйка боится навлечь ещё худшие несчастья. Да и ни к чему, чтобы посторонние знали о происходящем в Хеороте, Вальхтеов — женщина гордая, как и все из кельтского рода.

— Слухи-то всё равно идут, — проворчал Хререк. — На побережье поговаривают, что в Даннмёрке завелось жуткое чудище, ближние фризы, после того как снег сошёл, должны были товар с полудня привезти, однако лишь прислали гонца, сами, мол, приезжайте — с волами и телегами. Гонец в тот же день уехал, не стал ночевать, а это для хозяев оскорбительно… О Золотом бурге идёт дурная слава.

— Вальхтеов можно понять, — ответил Беовульф. — Честь рода прежде всего, а слухи всегда остаются слухами. Лучше смерть, чем позор и бесславие. Поэтому хозяйка никогда не уведёт отсюда людей и никому не расскажет, почему на Хродгара пало проклятие. Однако кое-что я узнал… Галиурунн приходит только в Хеорот, в иных селениях данов его никогда не видели. Чаще всего появляется в холода, лишь трижды за двенадцать зим его видели летом или весной. Если, конечно, не считать нынешнего года: Грендель начал зверствовать едва не каждую ночь, даже после того как начало теплеть.

— Может, он и вправду — зверь? — задумчиво сказал Хререк. — Неизвестный людям зверь, а? Зимой голодно, а человек, что ни говори, добыча лёгкая — особенно женщина или ребёнок.

— Боги говорят иначе, — коротко бросил ют.

— …И я богам верю, — подтвердил Беовульф. — Всё, что вы услышали, я узнал не от Вальхтеов, она лишь дала понять, что если мы останемся в Хеороте — получим ответы на все вопросы. Пришлось потрясти за ворот Хродульфа: наследничек конунга молод и напуган не меньше, чем остальные. Выложил, что знает. Одно огорчение — знает он меньше, чем хотелось бы. Представьте, ещё прошлым летом здесь жили три сотни и ещё шесть десятков людей, а при отце Хродгара — десять сотен! Сейчас осталось сотни полторы, из них треть — воины, отказавшиеся покидать господина.

— Выходит, за зиму… — Гундамир ахнул и потёр лоб. — За зиму галиурунн двести человек порешил?

— Меньше. У многих иссякло терпение, они попросили Хродгара снять с них клятву верности вождю и отпустить прочь. Конунг уже тогда ничего не решал, а Вальхтеов ничего не оставалось делать — случалось, что дружина поднимала мятеж против неугодного вождя и поднимала на щиты другого. Остались только самые верные, кровные родичи Хродгара и те, кому некуда идти. Ещё восемь мечей принадлежат вальхам, тем, которых отец конунгин дал в приданое за дочерью, они хозяйку никогда не бросят.

— Ну и дикарский же обычай, — поморщился Гундамир и тотчас получил лёгкий подзатыльник от юта: незачем насмехаться над традициями иных народов. Уважаешь себя — уважай других.

Кельты не родня германцам, и законы у них сильно отличаются. Для свободнорождённого воина из готского или вандальского племени кажется немыслимым, чтобы вождь отослал его прочь из рода, к чужакам, в качестве своеобразного подарка новой семье выходящей замуж дочери.

Свободный человек — это не золотая безделушка, не отрез дорогой ткани и не бочонок с вином! Кельты думали иначе: нет лучшего приданого, чем десяток-другой молодых воителей, отлично владеющих клинком и в будущем способных только укрепить родственную связь между двумя племенами, взяв себе жён из семьи, где супругой вождя стала их госпожа.

Северин вспомнил, что этот обычай был распространён у галлов и жителей Британии, Юлий Цезарь упоминал о нём в своей книге.

— Восемь опытных бойцов — это неплохо, — согласился Хенгест. — Положим, Вальхтеов вышла замуж полтора десятка зим тому…

— Семнадцать, — уточнил дан.

— Прекрасно. Сколько вальхов пришло вместе с ней, знаешь?

— Полный десяток, это я отлично помню. Из них умерли или погибли всего двое, значит…

— Значит остальные — сумели выжить и защитить хозяйку, — быстро дополнил Беовульф. — Странно, что я никого из них не видел. Встретимся на пиру, хотел бы я посмотреть на этих героев — галиурунн вырезал две трети дружины конунга, а вальхи целёхоньки! Ну почти, двое не в счёт… Зная, как дерутся кельты, скажу, что не удивлён — они не трусы, и доблести им не занимать, пускай священная ярость этого племени происходит из другого источника.

— Так что будем делать? — задал самый насущный вопрос Алатей.

— Торопливые вы, анты. Быстро только пиво пьётся! Времени у нас достаточно — нынешний вечер, ночь и весь завтрашний день — это самое меньшее. Почему? Очень просто: Хродульф сказал, будто галиурунн никогда раньше не являлся в Хеорот две ночи подряд. После каждого набега он ждёт седмицу, а то и две — так даже лучше, мы многое успеем. Осмотрим морской берег, вдруг найдём пещеру? Расспросим всех, кого можно, съездим в соседние деревни — у людей, ушедших от Хродгара и не связанных клятвой, языки развяжутся быстрее. И вот ещё запомните… По одному не ходить, ни днём и тем более ночью. Скильда Скевинга опекают Алатей с Гундамиром — друг от друга ни на шаг, даже до ветру ходить вместе. Хенгест при мне, Хререк с Ариарихом и Витимером — кстати, куда они подевались?

— На конюшне, Унферт от имени конунгин дарит нам лишних лошадей, они нам пригодятся.

— Замечательно. Одевайтесь к пиру, Нибелунгам надо показать, как они богаты и удачливы! Пусть даны Хеорота видят — нам не страшно!

— А нам разве страшно? — с усмешкой поинтересовался вандал.

— Мне — страшно, — сам того не желая, признался Северин. — Беовульф, ты же обещал! Что здесь происходит? Почему в Хеороте пахнет смертью? О каком галиурунне вы постоянно говорите? Какое проклятие? Хватит скрывать! Я пойму, честное слово! Неизвестность пугает гораздо больше, чем враг, о котором хоть что-нибудь знаешь!

— Много вопросов, и все бестолковые. — Беовульф сцепил пальцы замком на затылке, откинулся спиной на бревенчатую стену мужского дома и поднял взгляд к тёмному потолку. — Ты вроде бы умный парень, ромей вдобавок, неужто сам не мог понять?

— Ну-у… — протянул Северин. — Кто-то убивает людей Хродгара, правильно? Много лет… то есть зим подряд?

— Не просто убивает, дружище. Убивает страшно. С неимоверной, невиданной и нечеловеческой жестокостью. А потом пожирает.

— Господи… Чудовище? То чудовище, которое мы видели прошлой ночью у берега? Великан?

— Великан? Не думаю. Хродульф уверял, что монстра никто и никогда вблизи не видел. А кто видел — умер. Сам Хродульф и Унферт упоминают лишь безобразную тень, скрывающуюся во тьме. Наш великан, между прочим, не был порождением зла, сам помнишь… Скильд, клянусь, я сказал бы больше, если б сам знал! Ладно, хватит языками чесать, смеркается, Вальхтеов ждёт, а заставлять ждать конунгин — неучтиво.

* * *

Варвары не имели и малейшего разумения об умеренности — считалось, что чем больше на тебе золота и серебра, тем оно красивее. Италийские готы, успевшие познакомиться с культурой строгого Рима, сдерживали себя в тяге к украшениям, однако дружинные Беовульфа были уверены: золото приносит удачу. Посему и вырядились к пиру с вызывающей пестротой.

Северину было неудобно — как с точки зрения традиционной римской этики, так и сугубо физически: нельзя так ярко одеваться!

Дарёная Алатеем пурпурная рубаха, кожаный пояс, на котором вместо обычных пластин-накладок закреплены золотые константинопольские монеты с лупоглазой личиной цезаря Феодосия, штаны тончайшей мягкой кожи, на оконечьях ремешков обмоток опять же золотые крючки в виде змеиной головы с глазками из неграненых бериллов, галльской работы.

Гривна на шее тянет вниз: золото — металл тяжёлый. На поясе тот самый кинжал, дарёный дядюшкой.

Венчает это варварское великолепие не привычная меховая шапка, а плотно облегающий голову и крашенный в алое вандальский шерстяной колпак с падающим на правое ухо хвостиком, кончик которого украшен наконечником лучной стрелы, изготовленным из серебра, и тремя крошечными бубенчиками — серебряная сфера размером с полногтя, внутри которой запаян железный шарик.

С точки зрения любого варвара — красотища, каких поискать! Знатный жених, богатый юноша, мечта любой девицы на выданье. По мнению римлянина, редкое безобразие.

Если учесть браслеты, фибулы и серьгу в левом ухе — вырядился, как последняя lupa[24] из весёлых кварталов возле Палатинского холма! Вот она, разница цивилизаций — ромею никогда не понять германца, равно и наоборот…

Нарушая любые мыслимые обычаи, Вальхтеов решила приветить гостей не в жилище конунга, Оленьем зале, а в большом общинном доме, стоящем под холмом. Значит, надо покинуть дружинные хоромы и в сумерках спускаться вниз, до деревни шагов пятьсот.

Оружие непременно с собой, включая щиты. Факелы тоже обязательны — нечисть боится живого огня. Беовульф сказал, что пир лучше бы затянуть до рассвета, не придётся возвращаться в мужской дом ночью, опасно, особенно после обильной трапезы и доброго пива.

Провожал Нибелунгов насупленный Хрокмунд — парень вроде и поговорить хотел, и смущался: чересчур суровый ют, который повадками и речью сильно походил на годи-жреца, Хрокмунду не то чтобы не нравился, а вызывал чувство настороженности.

Люди, говорящие с богами, не такие, как все, особенные. Тем не менее при дружине Беовульфа у молодого дана появлялась уверенность: если Народ Тумана рядом, значит ничего не случится — легенды не могут лгать, воители, посвятившие себя древним клятвам Асгарда, должны быть непобедимы, на их стороне Вотан и Доннар! Отчего Нибелунги заняли лежанки подальше от двери мужского дома, Хрокмунда теперь мало беспокоило — значит так нужно…

Выбрали длинную дорогу — склон холма Хеорот с полуденной стороны был крутым, ноги переломаешь, да и на пир следует идти степенно, не торопясь, в этом тоже проявляется обязательная учтивость.

Нахоженная широкая тропа вела от Оленьего зала вниз по закатному склону в деревню, выгибаясь серпом. Солнце ещё не зашло, гигантский золотой диск висел над морской гладью.

Северин услышал знакомый голос ещё на полпути и решил, что ему чудится: такого просто не может быть! Возле общинного дома, стоявшего в центре посёлка, увлечённо ругались, но не с привычной для италийца крикливостью, перерастающей в ожесточение, а с германской основательностью: я гость, ты хозяин, по закону любому пришедшему с миром полагается кров и ночлег, а для лошадок — тёплая конюшня и овёс. Отказать никак невозможно, закон один для всех, даны не исключение!

Отказывать никто и не собирался — обладателю уверенного, красивого баска говорили в ответ, что его и почтеннейшего годи могут принять, но лучше бы… Лучше бы им поехать на север, в Хлейдр, там куда спокойнее, тамошний ярл Эйрик славится радушием и хлебосольством, да и…

— Чума и холера, — пробормотал Северин, окончательно узнав голос и вспомнив, что настолько редким занудством и основательностью славятся одни только лангобарды. Ну а если лангобард вспылит и возьмётся за меч, его сам Вотан не усмирит.

Да что там Вотан — десять таких же лангобардов, повиснувших на плечах, не остановят ни в какую! Эрзарих? Быть не может!

— Эй, куда?

Беовульф попытался ухватить Скильда Скевинга за ворот, но не успел. Сорвался, будто стрела с тетивы. Примчался к коновязи. Выдохнул. Разинул рот, запнувшись и встав, как столб. Вот уж не ждал!

Эрзарих продолжал громко спорить с Унфертом — дан стоял на своём: до темноты успеете в Хлейдр! Рядом, держа за повод коня, скучал красивый седобородый старец в богатой, хотя несколько истрёпанной после долгой дороги одежде.

— Дядя? Дядя Ремигий?! Ваше преподобие!

— Далеко ты забрался, — не здороваясь ответил епископ, обернувшись. Ничуть не удивился, словно вчера расстались. — Посмотрите только, разоделся будто рикс! Счастлив тебя видеть, Северин. Ты жив, здоров и, судя по лицу, счастлив… Или я ошибаюсь в последнем?

Глава шестая

В которой Ремигий Ланский и Эрзарих вместе с достопочтенным читателем встречают удивительных существ, затем же выходят к Рейну и в городе Бонна оказываются в гостях у приречных саксов и сильно пьющего грека

Весна 496 года по Р. X.

Арденны, Бонна


— …Точно тебе говорю, нас по лесу будто водит кто-то, — убеждённо повторил Эрзарих, натягивая поводья и заставляя мерина остановиться. — Едем вроде бы с рассвета, во-он те холмы должны остаться за спиной, а они снова перед нами! Ничего понять не могу! Солнце всё время остаётся по правую руку, со стороны полудня, начали бы кружить — я б непременно заметил! Не иначе — колдовство! Помнишь вчерашнего лесного карлика? Морок навёл! Подношением ему не угодили!

Епископ лишь плечами пожал. Если лангобард умудрился заблудиться, то Ремигий в помощники и советчики точно не годился, его преподобие в таких делах полагался на опыт и знания Эрзариха.

Лесного карлика и вправду заметили вчера вечером, когда встали на отдых после дневного перехода от деревни ругов. Что бы ни говорила Хильдегунда, предостерегавшая от путешествия по «ничейным» чащобам, прирейнские пущи угрожающими или опасными не выглядели.

Древний еловый лес, сумрачный и прохладный, но зато нет подлеска, через который лошадям было бы тяжело идти. Много ручьёв, озёрца — без воды не пропадёшь.

Следов человека не видно: ни единой, пусть даже брошенной деревни, редкие тропы появились благодаря зверью, ходящему к водопоям, дважды путники встретили медведей, тощих и облезлых после ушедшей зимы, наткнулись на одинокую волчицу, моментально сбежавшую после встречи с человеком.

Самка тура с подросшим телёнком, наоборот, ничуть не испугалась и проводила всадников безмятежным взглядом — получается, что на лесных быков здесь не охотятся. Некому.

Ремигий, в отличие от лангобарда, прежде с маленькими хозяевами лесов не сталкивался и полагал этих существ мифическими — с точки зрения христианских догматов было сложно объяснить существование иных, нечеловеческих рас, пускай даже стоящих на грани вымирания и полного исчезновения. Мир всё-таки принадлежит людям, так сказано в Священном Писании.

Эрзарих доводов епископа не отвергал, однако с непостижимой варварской рассудительностью доказывал: если раньше человека не было, значит на этих землях обитали другие. С чего бы таким безграничным угодьям пустовать? Земля приспособлена для того, чтобы на ней кто-нибудь жил и пользовался её богатствами! А нелюди да, они существуют, только их мало нынче осталось, время Древних прошло…

Сначала Эрзариха заинтересовало шебуршание в близлежащих кустах — ну чисто барсук возится! Пыхтит, хрустит сухими ветками, едва слышно порыкивает. Лангобард сообразил, что барсук — добыча ценная, барсучье сало при ранах незаменимо, гной выводит и жар снимает. Достаточно натопить в глиняный горшочек, запечатать, выдержать на холоде не меньше четырёх седмиц, и снадобье готово!

Барсук, пусть и размером невелик, зверь серьёзный — клыки у него поболее волчьих будут! Да и убить его надо по-умному, утробу не повредив, чтобы желчь не разлилась и кишки остались целы, своим содержимым жир на брюхе и гузке не запачкав. Потому Эрзарих взял длинный охотничий нож и…

Из зарослей распускающего почки ракитника вывалился отнюдь не барсук. Епископ опешил — сначала показалось, что он видит перед собой ребёнка. Маленького ребёнка, не больше трёх-четырёх лет возрастом! Только через несколько мгновений стало окончательно ясно, что к роду человеческому это существо отношения не имеет.

Личико острое, будто у лисички, от глаз заросшее сизым жёстким волосом. Крошечные зеленоватые глазки, розовый носик, широченный рот от уха до уха скрыт под вислыми усами. Уши длинные и острые, с кисточкой.

В том, что лесной карлик разумен, сомнений не было: животные одежду не носят, а уродец облачён в плетёную из тонкой соломы рубашку, перепоясанную вервием, на голове колпак из странной, отливающей серебром ткани.

Лошадки недоумённо затоптались, скосили глаза. Эрзарих медленно отложил нож.

— Вот те на, — прошептал лангобард. — Не пугай его. Лесовики — твари незлобливые, но если обидишь — только держись… Лошадей испортит, в болото заведёт, хищного зверя натравит — у карликов своя волшба, людям непостижимая. На-ка вот…

Эрзарих отломил кусочек от засохшей овсяной лепёшки с солью, которыми путников одарила старейшина ругов, аккуратно бросил в сторону карлика. Лесовик повёл себя скорее как зверёныш — опустился на четвереньки, обнюхал, чихнул. Остался недоволен. Затем быстро засеменил к кустам и скрылся из виду.

— Это ж в какую глушь мы забрались, — вздохнул лангобард. — В Галлии лесного карлика теперь не встретишь, человек для них первейший вражина.

— Почему? — не понял епископ. — Ведь их нельзя убивать, так во всех легендах и сагах говорится.

— Точно, нельзя. Навлечёшь на себя проклятие леса. Карлики — хранители пущ. Срубишь дерево — отнимаешь у него часть души, часть силы. Застрелишь зверя — то же самое. А если лес начать жечь, чтобы потом расчистить под посевы, так вообще беда, карлик из жизни леса свою колдовскую силу черпает, а без неё сразу погибнет. Люди говорят, будто одни старые галльские жрецы, друиды, могли замирить человека с лесовиками, но вера галлов иссякает…

— Знаю, — кивнул Ремигий. — Галльские племена немало вытерпели за последние столетия, их число стократ уменьшилось, древнее язычество угасло, да оно и к лучшему.

— Это почему? — Эрзарих нахмурился. — Каждый вправе верить так, как хочет. В своих богов.

— Очень давно, за сотни солнечных кругов до нашего рождения, — начал объяснять Ремигий, — Римом правил военный вождь, завоевавший половину мира. Его звали Цезарь, ты о нём должен был слышать в Италии, когда жил у моей сестры.

Лангобард согласно кивнул. Споров нет, ромеи почитают Цезаря как самого великого воина прошлых времён.

— …Он завоевал Галиию, Британию и часть Германии, — продолжил епископ. — Но даже в ту жестокую эпоху, когда люди ещё не услышали Слова Единого Бога, язычника Цезаря поразили кошмарные обычаи галлов. Скажи, Эрзарих-лангобард, твоим богам приносят в жертву детей?

— Ну-у… Если ребёнок родился уродом или слабоумным, его надо отдать в капище, жрецам, — с непререкаемой уверенностью ответил Эрзарих. — Потомства такой ребёнок не даст, воином не станет, род не укрепит. Незачем его кормить, отнимать пищу и одежду у здоровых. Если зимой голодно, а родившийся от твоих чресел потомок слабый и больной, следует вывести его за ограду — выживут сильные, им больше еды достанется.

— Это мне известно, — махнул рукой епископ. — Когда-то в Риме делали так же, это называлось «инфантицид».

— Как?

— Неважно. Вернёмся к галлам. Что ты скажешь, если совершенно здоровых детишек посадят в клеть из ивовых прутьев, обложат сеном и хворостом и сожгут? Только затем, чтобы умилостивить таких вот лесных карликов? Чтобы даровали урожай орехов, ягод и грибов в подвластном им лесу?

— Не дело это! — Лангобард возмущённо насупился. — Неправильно! Свою кровь, своё проросшее семя без толку расточать никому не позволено! Здоровый сын вырастет воином, женится, род новые побеги даст! Славу отцов и дедов приумножит!

— А галльские жрецы думали иначе.

— Потому галлов и победили, — сделал вывод Эрзарих. — Сначала вы, ромеи, а потом народы нашего языка. Однако скажи, зачем лесным карликам жертвы? Они не боги, пускай и происходят из родственного богам племени. Точно знаю, хранители лесов дымом от треб не питаются, у них другой источник могущества!

Лангобард широко обвёл рукой сумеречный лес, указывая на гигантские многоохватные ели.

— Их сила происходит от дерева, зверя, птицы! Прямо скажу: жертва была нужна не богам, не карликам, а самим жрецам. Чтобы другие слушались, чтобы уважали. Выходит, галлы оказались дурным народом — внимали тому, что говорят годи, а не боги. Жрецы всегда себе на уме. Людей вини, а не богов. Я так думаю.

Как ни странно, простодушная позиция Эрзариха полностью согласовывалась с мнением одного из величайших полководцев, учёных и писателей Рима — Гая Юлия Цезаря. Только лангобард повторил слова похоронившего Республику и заложившего основания Империи гения куда более простым языком.

Людей вини, а не богов!

«Я с ума сойду с этими варварами, — подумал епископ. — Кто ответит, почему каждый из них способен излагать прописные истины простым и доступным языком, понятным что учёному римлянину, что варварскому вождю? Никакой философии, зауми, ничего не значащих красивых фраз. Чётко и ясно: грешна не твоя вера, грешен ты сам. Себя и обвиняй… Убеждён, из варварских племён выйдет далеко не один святой и подвижник, коими прославится Вера Христова! Их честность и бесконечная искренность тому лишь поспособствуют!»

* * *

Обиделся лесной карлик на неудачное подношение или нет, зачаровал он дорогу или Эрзарих действительно что-то напутал и кружил по лесу из-за накопившейся в последние дни усталости, когда теряешь внимательность и не замечаешь простейших примет, но путники заблудились всерьёз.

Мало того — главные ориентиры вроде бы оставались на месте, солнечный диск со своего пути не сдвинулся, трехгрядье из лесистых возвышенностей никуда не исчезло, а вот лес внезапно начал меняться.

Ельник поначалу заместился ясеневой рощей, причём деревья казались не просто старыми, а ужасающе древними. Когда всадники остановились перекусить и дать отдохнуть лошадкам, епископ Ремигий с непритворным изумлением обошёл титаническое дерево, чья крона уходила к небесам на неизмеримую высоту.

Толщина ствола была не меньше тридцати локтей, каждая ветвь — ровно обычный ясень, у корней лежат горы прошлогодних листьев. Сколько лет этому гиганту — тысяча? Две? Может быть, почки на тоненьком ростке впервые увидели солнце в те времена, когда по холмам Рима бродили дикие звери, а вскормившая Ромула и Рема волчица ещё не родилась?

— Мы будто бы здесь и будто и нет, — непонятно сказал настороженный Эрзарих. — Солнце и земля такие же, небо голубое, облака… Ничего не понимаю! Руку мне отсекайте, но дорога завела нас…

— Куда же? — поинтересовался епископ после долгого молчания мрачно озиравшегося лангобарда.

— Известны три мира, — многозначительно сказал Эрзарих. — Мидгард, населённый людьми, а также Асгард и Ванахейм, где обитают боги. Хель не в счёт, это словно болезненный пузырь, выдувшийся из трёх миров, вроде грязной ямы, куда собирают отбросы… Но мы не в Мидгарде.

— Постой, постой. — Ремигий поморщился и поднял руки ладонями вперёд. — То есть как? Почему? Где же мы тогда? Сам говоришь — солнце, небо…

— Не знаю, — огрызнулся Эрзарих. — Всё так, как и обычно. С виду. Неужели ничего не чувствуешь? Прислушайся!

Епископ послушно замер. Заново огляделся. Ровным счётом ничего особенного — ветерок гоняет подсохшие листики, где-то цокает белка, неподалёку прошёл мимо ёжик, спешащий по своим ежиным делам. Лошади абсолютно спокойны.

Господи Иисусе! Эрзарих ведь совершенно прав! Варвары ощущают мир в единстве, в совокупности, не отвлекаясь на частности! Надо лишь поставить себя на место германца и взглянуть на Универсум его глазами!

Во-первых, деревья. Заинтересовавший Ремигия ясень не являлся каким-то исключением — дальше к восходу нависают огромные тени расцветающих крон! Во-вторых, полдень давно миновал, а светило непонятно отчего зависло в зените, тени не сдвигаются! В-третьих — папоротники, растущие у корней невиданно огромных стволов. Вроде бы обычный папоротник, с широкими треугольными листьями. Но вы видели когда-нибудь цветы на этих растениях?

Его преподобие зачарованно подошёл к одному из ростков папоротника, наклонился, осторожно взял цветок за чашечку, сорвал.

Ничего необычного не произошло — в ладони Ремигия оказался совсем небольшой нежно-зелёный бутон с золотистой сердцевиной. Края лепестков лазурно-синие, тонкая полоска. Странный запах: похож на аромат кувшинки, очень свежий, терпкий и… И тёплый. От бутона исходило тепло, но оно ощущалось не рукой, а обонянием. Очень необычно.

— Колдовство, — сквозь зубы процедил Эрзарих, стоявший за спиной епископа. Ремигий развернулся, быстро прошёл к своей кобыле, левой рукой покопался в седельной суме, отыскал Святое Евангелие, каллиграфически переписанное умелым латинским скриптором, раскрыл на Благой вести от Иоанна, положил цветок между страниц — лепестки увядали на глазах! — и захлопнул книгу. Спрятал обратно в мешок.

— Так… — Ремигий помотал головой, будто стряхивая наваждение. — Эрзарих, скажи одним словом, как по-твоему, где мы?

— На границе, — тихо ответил лангобард. — Где-то на границе Мидгарда, мира смертных и… И не знаю чего. Клянусь, не знаю!

— Поедем дальше? Или вернёмся?

— Куда возвращаться? Если чьё-то колдовство определило нам эту дорогу — не повернёшь и не сбежишь! Что ты на меня так смотришь, годи? Думаешь, боюсь? Нет в этом и других мирах того, кто заставит Эрхариха, сына Рекилы, испугаться!

— Молодец, — скупо похвалил лангобарда Ремигий. Забрался в седло. — Говоришь, солнце должно быть по правую руку? Едем.

— Конечно едем!

* * *

Слово «граница», произнесённое Эрзарихом, пожалуй, наиболее точно отражало чувства епископа. Да, правильно, ясеневый лес одновременно находился «здесь» и «не здесь», время остановилось или замедлило свой ход, солнечные лучи стали мягче, ветер — свежее.

Ремигий, пытаясь «думать как варвар» и созерцать не разрозненные части картины, а Творение во всём бесконечном многообразии единства, Universum in capite et in membris,[25] отметил наиболее важное и самое чудесное: епископу показалось, что в этом странном месте нет смерти…

Вообще. Как в раю.

Так что же выходит, дорога к преддвериям Рая Земного открывается в глухих германских лесах? Чепуха и ересь, Отцы Церкви свидетельствуют, что Эдем находился где-то в Междуречье, в Месопотамии, у истоков Тигра и Евфрата!

Как духовный владыка огромной диоцезии, епископ и рукоположённый священник Ремигий ничуть не сомневался в «телесности» Эдема — Рай Земной, несомненно, существует как место материальное, но смертными недостижимое.

Куда проще объяснять прихожанам понятие «Рай» в смысле переносном, подразумевая под четырьмя райскими реками — четыре Евангелия, под плодоносными деревьями — святых, под их плодами дела их; под древом жизни — самого Христа; под древом познания добра и зла — личный произвол воли.[26]

Но варварам подавай Рай настоящий, они хотят потрогать всё своими руками, убедиться в реальности рассказов священника — не от маловерия, нет, любой сикамбр-язычник в глаза не видывал Доннара, но убедительные доказательства его существования налицо: взблески молний от громомечущего молота! Кто как не Доннар разит нечисть божественным огнём? Это же очевидно!

С христианским Раем куда сложнее — примитивным «умрёте праведниками, сами увидите» не отговоришься, варвары на смех поднимут!.. А вот в таком лесу могут и уверовать.

— На Скандзу похоже, — неожиданно подтвердил мысли епископа Эрзарих. — Неиспорченное место, чистое. Нет здесь обычного измельчания и изъянов. Земля чёрная, а не серая, гнилью не пахнет, воздух такой, словно родниковую водицу пьёшь…

— Заметил, ни единого погибшего дерева, поваленного ствола? — задумчиво продолжил Ремигий. — Палая листва не перепрелая, а сухая, золотом отливает. Там, позади, весна только-только в свои права вступает, снег грязный, почерневший. Тут снега вообще нет. Зато подснежников не пересчитать, самых разных. Всё цветёт, новая жизнь бурлит, как в первые дни после Сотворения. Весна мира, вот что мы видим. Чудом сохранившаяся весна мира.

— Не знаю, что видишь ты, годи, а я вижу дорогу, — вернул епископа к реальности Эрзарих. — Самую натуральнейшую дорогу. Нахоженную. Остановимся, посмотрим, может и узнаем, что за люди здесь бывают… Или нелюди.

Извивавшийся промеж тысячелетних ясеней путь порядком зарос молодой травой, но колея различалась ясно. Не было никаких сомнений в том, что дорога используется, причём не только всадниками или пешими. Раз есть колея, значит и повозки были.

— Лошадей под узду, идём медленно, смотрим в четыре глаза под ноги, — сказал лангобард. — Человек на дороге всегда что-нибудь да потеряет, а мы найдём…

— А в какую сторону идём?

— Как и раньше, к восходу. Путь чуть уклоняется к полуночи, но это не страшно, большой крюк не сделаем. Какая разница, где именно мы выйдем к реке? Если вообще выйдем, а не останемся в этой пуще навсегда.

Ремигий поперхнулся. Историй о зачарованных лесах он слышал на своём веку немало, но почему-то большинство из них повествовали о Британских островах, но никак не о Галлии или Германии.

Сюжет этих баек обычно сводился к двум вариантам: человека заманивали в колдовской лес разнообразные нелюди, а потом, в зависимости от их настроения, обычаев и характера, смертный или становился риксом, женившись на прекрасной владычице альбов, или пожирался злокозненными троллицами, способными принимать облик обольстительных девушек, а на самом деле являвшихся чудищами-людоедами.

Все подобные легенды с редким единодушием гласили: выйти из зачарованной пущи невозможно никогда и никому, оттого и доверия к ним мало — откуда известно, что славный воин Рагнарис из рода Амалунгов взял в жёны бессмертную, с глазами как изумруды и косами, словно из белого золота отлитыми? Сказки, одним словом.

Конечно, сказки. До тех пор пока с такой вот сказкой лицом к лицу не столкнёшься.

Лес-то ох какой особенный! Того и гляди набредёшь на нимф или дриад, танцующих на цветочной поляне!

— Ага! — громко сказал Эрзарих, наклонился и поднял порванный кожаный шнурок, на котором болтался металлический кругляш. — Я же говорил! Смотри!

— Значит, всё-таки люди, — с облегчением признал Ремигий. — Это утешает.

Может быть, отдельные представители древних и незнаемых народов любят серебряные украшения и амулеты — сие достоверно неизвестно, — однако никакой сид или карлик наверняка не стал бы носить на шее монету с изображением Галлы Плацидии, вдовы императора Констанция и сестры Гонория Флавия.

Монетке было самое большее семьдесят пять лет, а судя по истертости профиля цезариссы, она долго ходила в обороте, пока неизвестный варвар не пробил дырочку и не украсил себя старинным сестерцием.

На оборотной стороне монеты поверх христианского креста остриём ножа или кинжала было выцарапано сочетание рун «огонь-защита-солнце-молния», что однозначно свидетельствовало: последний владелец амулета был германцем и поклонялся Бальдру и Доннару.

— Кожа ремешка ломается, значит пролежал он здесь долгонько, — заключил Эрзарих. — С минувшей зимы или осени. Иначе кожа бы истлела или летом её сожрали бы жуки. Следов копыт на дороге не видно. Получается, люди были в лесу зимой и шли по слежавшемуся снегу. Вон там видишь канавку? Колесо телеги застряло в глине, повозку пришлось раскачивать и выталкивать, из чего становится понятно, что телега была тяжелогружёной.

— Да, и впрямь, всё очень просто, — кивнул Ремигий, выслушав вполне разумные доводы лангобарда. Охотника и воина не обманешь примитивными загадками. — Но кто были эти люди и что именно везли?

— Вспомни слова Хильдегунды. Nefelungen, «люди тумана», капище — небось туда подношения и переправляли… Жаль, я не послушался, приходить на чужое капище не следует, особенно если оно принадлежит племени, о котором ничего не известно.

— Разве совсем ничего? Они не такие как все, — повторил епископ слова старейшины ругов. — Мыслят иначе, семей не заводят. Непонятно…

— То-то и оно, непонятно, — вздохнул Эрзарих. — Слухи о народе Вотана, что добровольно ушёл в мглу, конечно, ходят, да не все верят — как так можно, без рода, без племени жить?

— Ты ведь живёшь?

— Ты моя семья. И Северин. И госпожа Корнелия. Я не свободен.

— Ах, чтоб меня! — Епископ почувствовал, как лицо залилось краской. — Конечно!

Ремигий напрочь забыл об этом деликатном обстоятельстве: по закону лангобард доселе являлся рабом Корнелии Альбины, Северина и, следовательно, его преподобия.

По большому счёту Эрзарих не имел никакого права носить оружие, ходить в дружине Гунтрамна, участвовать в тингах и жить в мужском доме. Впрочем, варвар с присущей своему племени практичностью счёл, что если господа о его рабстве не распространяются и даже не упоминают, значит и самому помнить незачем. И тем более кому-нибудь рассказывать.

Родственников у Эрзариха не осталось, выкупить его никто не мог. Выкупиться самому? Руки не доходили, да и зачем? Риск был один: если франки в Суасоне узнают — могут и убить, причём не нарушая закона! Да только убить истинного, природного лангобарда куда сложнее, чем кажется.

— Вернёмся домой — будешь свободен, — решительно сказал епископ. — Хотя нет, так нельзя… Я духовное лицо, Церковь не одобряет рабовладения, особенно клиром, грех это. Возьми землю в горсть, Эрзарих, сын Рекилы.

По законам варваров отпустить раба было куда проще, чем у римлян — эмансипация рабов в Империи сопровождалась длительным ритуалом. Лангобарду же было достаточно бросить землю через плечо в сторону бывшего хозяина в знак того, что поношений и убытков от господина не терпел, и это последний долг, который Эрзарих отдаёт епископу. Ибо из земли всё родилось, и в землю всё уйдёт — нет ничего дороже земли.

— Иди на все стороны света, куда пожелаешь. — Закончить краткий обряд надо было обязательной ритуальной фразой. — Но если хочешь, останься при мне, будешь не слугой, а другом.

— Я остаюсь, — не раздумывая прогудел лангобард. — Поехали дальше, чего на одном месте топтаться?

Для Эрзариха ничего не изменилось — был рабом, стал свободным, а завтра всё может вновь измениться. Судьбу в кости не обыграть.

* * *

— Невероятно… — вдохнул Ремигий. — Глазам своим не верю.

— Уходить отсюда надо, — эхом вторил лангобард, потрясённый ничуть не менее его преподобия. — Жрецы набегут — сложимся как один! Священное место, тайное, сюда чужакам ход заказан!

— По-моему, тут никого нет. — Епископ заново огляделся, изучая взглядом окружённую колоссальными дубами и ясенями обширную поляну, почти настоящий луг, простёршийся среди леса. — Были бы — давно появились! Нет-нет, я хочу посмотреть!

— Богов прогневаешь! Ни к чему праздное любопытство тешить. Особенно здесь. Это же Ирминсул, тот самый! Провались я в Хель — настоящий Ирминсул, легенды не ошибались! Фрейя милостивая, Бальдр светлый, вот не ждал, не чаял… А ещё говорят, будто мир опасно измельчал и чудесного в нём не осталось!

Удивить лангобарда было нелегко — видом галиурунна, лесного духа, а то и явлением кого-нибудь из богов Асгарда Эрзариха не проймёшь, слишком много он повидал за свою жизнь. Кроме того, боги для варваров являются «высшими существами» только во вторую очередь: Вотан, Доннар, Ньорд или Тюр очень похожи на людей, так же влюбляются и ненавидят, сражаются, страдают от ран, пируют, грустят или веселятся.

Если вдруг Доннар придёт из Асгарда в населённый человеком Срединный мир, случайно встретит на дороге Эрзариха и невзначай оскорбит его, лангобард не задумываясь вызовет аса на поединок — законы чести одинаково блюдут во всех мирах, им подчиняются и боги, и люди. Исход такого поединка предсказуем, но пасть от руки бога Асгарда почётно, будет чем похвалиться перед эйнхериями на пирах в Вальхалле!

Тем не менее сейчас Эрзарих раскрыл рот как мальчишка, узревший предназначенный ему полный поднос медовых пшеничных лепёшек или настоящий стальной нож, подаренный отцом или старшими братьями. Епископ, и ранее придерживавшийся классических взглядов римских стоиков и воспринимавший «чудесное» через призму христианского мировоззрения, тоже застыл в седле, уподобившись конной статуе Марка Аврелия, украшающей римский форум. Ибо открывшееся зрелище стоило того.

…Безусловно, невероятно древнюю и тёмную сагу о Ирминсуле, ростке Мирового Древа, Ремигий слышал и ранее — долгие годы общаясь с варварами, невольно изучишь мифы и саги германцев столь же подробно, как и Евангелия!

Франки, а равно их соседи весьма подробно и уверенно рассказывали о появлении тварного мира из тела великана Имира, о жертвоприношении Вотана и мёде поэзии, Асгарде, проделках Локи или карликах-двергах — мифология германцев создавалась столетиями и на первый взгляд была едина и непротиворечива.

Однако встречались легенды, которые учёный римлянин Ремигий относил к «догерманской» эпохе, полагая, что пришедшие с востока варвары переняли их у народов, обитавших в Европе задолго до того, как первый кимвр или тенктер ступили на западный берег Рейна больше половины тысячелетия назад.

Можно сказать куда сильнее: эти саги возникли до прихода в Галлию и Германию римлян! Кто жил здесь раньше, когда калиги легионеров Республики ещё не попирали альпийские камни и не были выпачканы чернозёмом долины Великой реки? Правильно, кельты — начиная от многочисленных галлов и заканчивая мало кому известными боггами, свессинами или гельветами.

А до кельтов? (Они тоже пришли с востока, ещё в незапамятные времена римских царей!) Этруски, но не те, с которых начался Рим, а иные. Пикты, конечно, — жалкие остатки их рода ещё обитают в Британии.

Ещё раньше? Летописи раннего Рима упоминают о неких лигурах, сикулах и террамарцах,[27] рядом с которыми самый дикий современный вандал покажется образчиком цивилизованности!

Но ведь и до лигуров в Европе жили люди — как перед библейским потопом, так и после него! Тысячи племён рождались, жили и погибали, сеяли хлеб, торговали, боролись за свою землю и, надо полагать, любили её. А затем уступали место другим, исчезая навсегда или растворяя свою кровь в новых, могучих потоках.

Нет счёта языкам и наречиям, некогда почитаемым, ныне же навеки сгинувшим богам, особенностям культур и верований, наконец обычным узорам на одеждах или глиняных посудинах — у каждого народа узор свой, уникальный. Однако в истории Европы есть несколько стержней, которые пронизывают несчитанные века — не исчезая и не меняясь. Есть нечто вечное.

Ирминсул в их числе.

Никто не знает, что означает само слово «Ирминсул», оно не переводится ни на один известный к нынешнему, Пятому веку по Рождеству, язык. Слово это не кельтское и не германское, не пиктское и не лигурийское. Устойчивая, пускай и крайне невнятная легенда гласит, будто в Начале Времён, когда и человека-то не было, а Скандза ещё не поднялась из вод океана, предвидевшие Рагнарёк боги решили, что если гибель мира предрешена, пусть останется надежда на возрождение.

Если даже исполнятся худшие пророчества и Иггдрасиль, Мировое Древо, окажется сожжено в пламени Последней Битвы, должен остаться росток, на ветвях которого родится новая Вселенная.

Боги взяли от Иггдрасиля молодой побег, Фрейр избрал для него тучную почву на Грани Мира, которой не достигнет бушующий пожар Рагнарёка, Фрейя взялась ухаживать за тоненьким и слабым побегом, Ньорд открыл у корней чистые как слеза родники, Бальдр сделал так, чтобы солнечная колесница всегда находилась над молодым деревцем, постоянно даруя ему свет и тепло.

Вотан тогда промолчал и ушёл прочь, поскольку видел будущее, но не хотел лишать собратьев надежды. Доннар помогать не решился, просто стоял и смотрел.

Спрашивается, зачем заниматься заведомо безнадёжным делом? Если известно, что Битва Богов состоится и исчезнет всё, к чему лелеять побег Иггдрасиля? Ответ дала мудрая Фрейя: пророчества, возможно, верны. Но как решит Судьба — неизвестно никому, даже Вотану.

Судьба — великая, независимая и самая могущественная сила Универсума германских племён никогда не отождествлялась ни с одним из божеств. Судьба не воплощена телесно, у неё нет лика, нет образа, её необоримая сила разлита по всему миру, от морских глубин до Звёздного моста.

Судьба своенравна и ревнива, Судьба может быть жестокой и щедрой, с Судьбой невозможно поспорить или заключить соглашение — эта сила находится вне разумения смертного, бессмертного или бога.

Судьба непознаваема. Она существовала всегда и останется вовеки.

Епископ Ремигий был крепко убеждён: «Судьбой» варвары именовали Творца — это полностью согласовывалось с догматами о всеведении, всемогуществе и вечности Господа Бога.

Причём воззрения о сущности Судьбы вполне сходились с дохристианским, иудейским мнением о Боге, во времена до Смерти и Искупления Христа — эта сила, как уже сказано, ревнива, мстительна, жестока и познанию не поддаётся. В своих проповедях Ремигий часто сравнивал ветхозаветного Бога и германскую Судьбу, так германцам было понятнее…

Очень много совпадений! Совпадений незаметных простому глазу, но если их как следует обдумать, то получится, что варвары сохранили память о Творце, пускай и отождествив Его с незримой мощью, перед которой что человек, что бог Асгарда — всего лишь пыль и тлен.

И потому если Эрзарих говорит «я полагаюсь на Судьбу», подразумевается, что он полагается на волю Господа Бога. Иного логичного и непротиворечивого объяснения не найти.

Вернёмся, однако, к Ирминсулу. Вышеприведённая легенда, которую хорошо знал епископ Ремигий, принадлежала мифологии германских племён и рассказывалась варварами так, чтобы увязать историю о ростке Мирового Древа с другими, более известными сказаниями.

Но как тогда объяснить упоминания об Ирминсуле в книгах старинных римских авторов, описывавших верования галльских и заальпийских кельтов задолго до Рождества?

Этруски знали про некий Эрминтол, «зелёную надежду», на их гробницах в Лации выбиты изображения гигантского древа — а три тысячи лет назад в Италии даже не предполагали, что где-то существует Скандза, дивный остров, на котором созревает обильное семя германцев, словинов и аланов!

Как прикажете такое понимать? Чем объяснить?

Совпадения? Совпадений не бывает, это Ремигий, как теолог и философ, знал в точности. Всё в мире взаимосвязано.

— Этому месту не нужны жрецы, — наконец сказал епископ, видя, как напряжён Эрзарих, наполовину вытянувший из ножен клинок. — Оно само себя хранит. Нет нужды в слугах — оно самодостаточно.

— Чего?

— Самодостаточно. Ирминсулу ничего не нужно от нас или других людей. Он не берёт, а только даёт. Действительно, велики и бесчисленны чудеса Господни, ибо без Его благоволения и участия в смертных землях нельзя было создать ничего настолько прекрасного. Одного боюсь — красота хрупка, испортить её можно одним движением, дурным словом, злой волей…

— Длинно говоришь, — упрекнул епископа Эрзарих. — Зауми в тебе много, годи, лишних и ненужных слов не жалеешь. Подумай: если дорога привела нас к Ирминсулу, пусть даже против нашего желания, значит так было нужно. Думаешь, Ирминсул любого мимохожего к себе допустит?

— Разве это… гхм… дерево способно решать, кто вправе к нему прийти, а кто нет?

— Дерево — может и нет. Но вот его хранитель… — заворожённо сказал Эрзарих. — Посмотри правее… Да нет, не туда! В роще, под холмом!

Ремигий проследил направление, куда указывал лангобард, и шепнул в бороду такое словечко, что сам устыдился.

Ничего подобного нет, не было и быть не может!

Однако оно есть.

* * *

Разум подсказывал: Ирминсул, зачарованная ясеневая роща и уж тем более её «хранитель» никогда не остались бы незамеченными обитателями долины Рейна.

Деревья очень высоки, сам Ирминсул — титан, размером с целую гору, с золотисто-зелёными листьями и стволом окружностью в сотню шагов! — должен быть заметен очень издалека. Его наверняка можно увидеть со склонов Арденн и тем более от поселения ругов!

Дерево немыслимо древнее, до реки совсем недалеко, следовательно много лет назад Ирминсул обязаны были разглядеть путешествующие по Рейну римляне — десятки кораблей ежедневно ходили от Аргентората вниз по реке до Бонны, Агрипповой Колонии и вплоть до Германского моря!

А уж любой подданный Империи, узревший эдакую диковину, непременно донёс бы до сведения любознательных соотечественников, что на левом берегу Рейна воздвигается нерукотворное чудо света, по сравнению с которым пирамиды Гизы покажутся куличиками на песке, вылепленными несмышлёными детишками!

Объяснить тот несомненный факт, что ни римляне, ни явившиеся им на смену варвары «не замечали» Ирминсул, было невозможно — представьте, что человек, проходя мимо, случайно не заметил Александрию, Афины или Иерусалим!

Несколько дней тому сам епископ Ремигий, долго изучая взглядом простёршиеся с севера на юг холмистые низины со склонов Арденн, не углядел ничего похожего на огромное светло-зелёное облако, нависавшее над поймой Великой реки!

Кстати, Хильдегунда и её сородичи-руги, равно как и готы, жившие ближе к горам, про древо-великан не упоминали! Они его не видели.

Тут попомнишь о некоторых туманных намёках, разбросанных по трудам некоторых древних географов и исследователей — начиная от Птолемея и Платона и заканчивая Плинием.

Универсум якобы неоднороден, в трёх Сферах Большого творения (можно назвать их как привычнее — Сферами Небес, Тверди и Подземным миром, или Асгардом, Мидгардом и Хелью, смысл от этого не меняется) можно встретить прорехи — если угодно, «грыжи», замкнутые «отростки» пространства, «малые сферы», связанные с обитаемой Вселенной единственным узким проходом.

Стоит вспомнить, что отдельные историки — возьмём Марка Теренция Варрона![28] — полагали, что платоновская Атлантида находилась в такой вот «грыже», посему найти оставшиеся после затопления острова скалы невозможно, не зная, где находится проход в означенную «малую сферу». Ну а поскольку немногие выжившие атланты унесли эту тайну с собой в могилу…

Итак, одно объяснение, обладающее некоторой претензией на достоверность, найдено. Хорошо, пусть Ирминсул и окружающая его роща находятся в «малой сфере», которую не рассмотреть обычным взглядом. Но как в таком случае два ничего не подозревающих всадника проникли в тайную область, о которой знают лишь немногие избранные, наподобие человека, обронившего монетку-амулет с затёртым профилем Галлы Плацидии и нацарапанными рунами? Почему не ощутили, как пересекли невидимый рубеж? И куда идти дальше? Если, конечно, отсюда позволят уйти…

Могут ведь и не позволить.

Ясень-великан, равно как и его потомки, проросшие из семян ежегодно разбрасываемых Ирминсулом, отчасти вписывались в привычную картину мира — деревья, пускай и ОЧЕНЬ большие, имеют право на существование. Никто же не возражает против китов, африканских элефантов или гиппотавров, тварей весьма крупнотелых, но более чем реальных?

Ствол Ирминсула понизу украшен тысячами золотых и серебряных вещиц, застывших в смоле или оставленных кем-то в трещинах коры? Тоже ничего удивительного — вспомним галльских друидов и дубы священных рощ, которым совсем недавно, ещё два-три столетия назад, до Великого нашествия, клали требы драгоценными украшениями!

Однако германские племена редко поклоняются деревьям, их обычаи отличны от кельтских!

Наконец, status mundi, основа мира, осталась неизменной: небо и солнце наверху, твердь внизу, люди и лошади не ходят на головах, птицы не ползают, а черви не летают — обычный дрозд, приземлившийся поодаль на низкую травку и выхвативший клювом из крошечной каверны в земле розового дождевика, был тому прямым доказательством.

…Иные путешественники описывали незнаемые земли, руководствуясь не столько истиной, сколько желанием украсить сочинение нафантазированными красивостями и необычностями, приятными жаждущему новых впечатлений читателю.

Так рождались и рождаются псиглавцы, исхиаподы или метаципленарии, твари выдуманные, однако прочно поселившиеся на пергаментах, описывающих невероятные приключения многих поколений отважных землеходцев, побывавших на пространствах от Иберии до Индии и сказочного Китая с запада на восток и от Каледонии до Дарфура и земель царицы Савской с севера на юг.

Если однажды епископу Галлии и Бельгики придёт в голову описать своё путешествие из Стэнэ к Рейну и переправить пергамент в Италию, серьёзные географы Ремигия высмеют его не просто как человека с чрезмерно богатым воображением, а как беззастенчивого лжеца.

При всём своём богатстве, древности и разнообразии греко-римская мифология не породила существ, подобных тому, что неторопливо спускалось со склона холма к подножию Ирминсула. В сочетании с чудесным ясенем, необычным светом, пробивающимся сквозь его крону, и цветами папоротника зрелище абсолютно нереальное. Это даже не сказка и не сон, скорее видение иного мира…

Эрзарих в свою очередь точно обозначил живую тварь общим для всех племён германского языка словом «drago», обозначавшим крылатого монстра с четырьмя лапами, длинным хвостом, головой фантастической ящерицы и тускло-бронзовой чешуёй.

Дракон, он и есть дракон, не ошибёшься.

А как же святой Георгий, спросите вы? Разве не дракона поразил он своим копьём? Ничего подобного, прославленный византиец убил змия — сиречь демоническое чудовище, принявшее облик гигантской чёрной змеи, а вовсе не персонажа бесчисленных варварских саг, красочно повествующих о самых разнообразных драконах, в большинстве своём тварей недобрых, хитрых, самолюбивых и от природы коварных.

Летучий огнедышащий ящер всегда был достоянием варваров, причём не только германцев, но и кельтов — гибернийские монахи описывали их в своих трактатах, драконы фигурировали в героических сказаниях галлов и басков, а почти каждый великий герой Pax Teutonica[29] рано или поздно обязан был столкнуться с драконом, дабы победить его или умереть в славной битве, стяжав великую славу и оставшись в памяти грядущих поколений.

Однако образ «дракона» трактовался варварами куда шире — недаром изображениями ящеров украшали носовые оконечья лодей, делали татуировки и амулеты, это существо было воплощением силы, стремительности и независимости.

Дракон не только и не столько громадный и необычный зверь, он прежде всего носитель древней, дочеловеческой мудрости, воплощённый в тело крылатого змея божественный или равный божествам дух, а кроме того, он как-то связан со всемогущей Судьбой — драконы не могут оказать на неё прямого влияния, но частенько способствуют исполнению велений Судьбы…

Вот, собственно, и всё, что знал епископ Ремигий о драконах, ранее полагая, что более детальные и глубокие знания в этой области уж точно никогда не пригодятся — наивные варварские россказни относились к институции невозможных и безусловных небылиц.

Известно, что диавол способен омрачить рассудок христианина непотребными или обольщающими видениями, показать человеку то, чего не существует в действительности, чтобы помутить рассудок и толкнуть на путь греха, но…

Но создать, воплотить, сделать фантом вещественным Люцифер не в состоянии — Падший не может творить, этот дар отторгнут от него навеки, он лишь извращает и уродует уже сотворённое. А существо, вышедшее к гостям зачарованного леса, во-первых материально, во-вторых, от него не исходит ничего дурного или мерзостного, в-третьих, взгляд крупных золотистых глаз светится разумом, тогда как демоны ада неразумны, безвольны и лишь управляемы своим господином — Ремигий знал это твёрдо, поскольку ему не раз приходилось сталкиваться с одержимыми злыми духами людьми и экзорцировать бесов.

Дракон был совсем другим. Каким именно — понять невозможно, но другим. Он не был порождением изначального зла. «Серый ангел» в необычном воплощении? Очень может быть…

Так или иначе это существо выглядит совсем не устрашающе — да, внушительно, загадочно, невероятно, но не жутко. Он не пугает, скорее вызывает изумление и восхищение совершенными пропорциями, плавным движением и отсветом бессмертия, присущем лишь тем, кого сотворили прежде смертного Мира.

«Гигантом» змей вовсе не был: от морды до хвоста шагов тридцать, в холке — с крупного иберийского жеребца. Грудь очень широкая, куда шире, чем у африканского слона. Крылья сложены на спине, лапы толстенные, с могучими когтями и острой шипообразной шпорой.

Голова небольшая, чуть крупнее, чем у вола или тура, с тремя изогнутыми рогами — один направлен прямо вперёд, два других — назад. Шкура, как уже упоминалось, в мелких чешуйках, напоминающих тусклые бронзовые монеты, впечатление усиливают зеленоватые подпалины на брюхе и складках возле толстых коленей.

Подходить близко ящер не стал. Улёгся под сенью Ирминсула, обвился хвостом с зазубренным остриём на кончике. Лошади епископа и Эрзариха заметно нервничали, но это был не страх перед нечистью, а обычное поведение животного, завидевшего крупного хищного зверя — точно так же они реагировали на медведей нынешним утром.

— Моё имя — Фафнир, — донёсся до людей тихий голос. — Вы у меня в гостях, вас никто не тронет и не обидит. Не надо бояться.

— А кто боится? — буркнул Эрзарих и с усилием вогнал меч обратно в ножны. Одними губами шепнул епископу: — Не называй своё имя, нельзя…

— Знаю, — кивнул Ремигий.

Все до единой саги предостерегали: не следует открывать своё истинное имя воплощённому духу, иначе он сможет завладеть тобой. Однако есть разница между именем язычника и именем крестным, дарованным от Всевышнего.

— Я — Ремигий Ланский, епископ святой церкви Христовой! Кто ты на самом деле, ответь?

Лангобард едва за голову не схватился.

— Фафнир, — повторил дракон. — Хранитель. Тот, кто следит за исполнением клятв. Оберегаюший закон. Спящий на золоте. Зрящий в тумане. Покровитель тех, кто ходит во мгле. Тот, кого убьёт стяжающий бесславную славу. Друг ванов. Охраняющий древо возрождения. Прозревающий будущее и помнящий былое.

«Только дракон может так выражаться, — чуть отрешённо подумал Ремигий. — Ну что ж, посмотрим, кто кого переболтает!»

Епископ спрыгнул с седла, бросил поводья Эрзариху и сказал:

— Оставайся здесь. Кажется, я знаю, о чём стоит побеседовать с этим… С Фафниром.

— Я с тобой!

— Хорошо. Только постарайся не вмешиваться.

— Ты годи, тебе предназначено говорить с духами. Я буду молчать.

— Вот и чудесно.

* * *

…Ремигий чувствовал себя уставшим как никогда в жизни. Складывалось впечатление, что уходяший день длился не меньше седмицы — возможно, крупица истины в этом и была, никто не знал, как течёт время в «малой сфере» Фафнира.

Судя по усталости и слипающимся глазам, давно наступила ночь, если не следующее утро. Однако, когда зачарованный лес остался позади, сменившись куда более привычным ельником, солнце всё ещё оставалось на небе, пускай и изрядно склонилось к закату.

Как была пересечена граница между владениями Фафнира и привычным Срединным миром, вновь никто не заметил — вроде бы только что ехали в направлении, указанном драконом под сенью колоссальных ясеней и дубов, а вот сейчас в воздухе снова разлился запах хвои и влажного мха, стало заметно темнее, дорога превратилась в звериную тропу.

Давала себя знать пресыщенность впечатлениями — разговаривать не хотелось. Мысли Ремигия текли неровно, епископу ещё предстояло осознать и обдумать, что именно он видел и каковы будут последствия этой неожиданной и чудесной встречи.

Была от разговора с Фафниром и практическая польза, что примиряло холодный логический рассудок римлянина с «невероятным» — дракон ясно указал цель дальнейшего путешествия и одарил несколькими странными советами в обычной иносказательной манере. Как понимать фразу «из моря выходит не зло, из моря выходит обида; зло лишь питает её», Ремигий не представлял, тем более что она была произнесена Фафниром вне осмысленного контекста, хотя и касалась Даннмёрка.

Да, земля Даннмёрк. Каким ветром Северина занесло в этот отдалённый край, взять в толк было решительно невозможно — не на крыльях же? Припомнив подробные военные карты Германии, Бельгики и морского побережья, составленные для легионов Марка Аврелия, епископ пришёл к выводу, что даже по прямой от Стэнэ до южных рубежей земель данов выходит полтысячи римских миль!

Однако по прямой летают только птицы (или драконы…), человек вынужден обходить естественные преграды, горы, болота, переправляться через реки! Загадка, одним словом.

Не поверить Фафниру было невозможно: ящер назвал Северина по имени, даже упомянул, что у мальчишки при себе «кинжал с рунами Асгарда» — помнил Ремигий этот кинжал. Но Даннмёрк? Почему тогда не Скифия или Палестина?

Объяснять Фафнир не стал — ответил просто, так, мол, сложилось. Не бойся за своего родича, он путешествует с добрыми людьми, я их знаю. Каждого.

Час от часу не легче. Оказывается, Северина опекают приятели дракона. Немыслимо! Всего двадцать дней назад жизнь казалась такой тихой, размеренной и предсказуемой — по меркам нынешнего смутного времени, конечно! — а теперь выясняется, что силы незримые внезапно пробудились, пришли в движение и вопреки обыкновению начинают влиять на бытие смертных.

Что произошло с миром? Каковы причины?

— Вселенная меняется, — ответил Фафнир. — Меняется куда стремительнее, чем люди могут представить. Вы краткоживущи, обделены способностью чувствовать истечение сил, тварное для вас выше и предпочтительнее бестелесного… Древние народы уходят, люди завоёвывают Среднюю сферу, вытесняя своих предшественников, многие из которых не хотят и не могут сдаваться без боя. Волшебством человек не обделён, но лишь немногие избранные владеют ничтожными его крохами. Ваш род получил иной дар и покровителя, о котором никто из нас не смел даже мечтать… Вы особенные, не такие, как первосотворенные. Иное дело, как вы воспользуетесь своим даром. Хорошо зная людей, думаю, что многим он окажется не по силам.

— Почему же?

— Тяга к материальному пересилит. В этом опасность.

Эрзарих, как и было обещано, не встревал — то, о чём беседовали годи и воплощённый дух, было выше его варварского разумения. Одни хорошо: Фафнир указал дорогу, вверх по Рейну до устья, оттуда к восходу. Золотой бург стоит на побережье, ошибиться нельзя. Яснее ясного, не заплутаешь.

…К реке вышли в сумерках. Лес неожиданно расступился, открыв широкую ленту седой реки и тёмный противоположный берег. Далее простиралось обширное междуречье Рейна и Альбиса, бесконечные и сумрачные Тевтобургские пущи, где некогда сгинула армия Публия Квинтилия Вара, зловещий Мёрквуд, горы Богемии и истоки Данубиса.

Там, впереди, лежали неизведанные и гиблые земли, на которых не сумела закрепиться античная цивилизация — только лишь Клавдий Друз, приёмный сын Октавиана Августа, совершил невероятное: в девятом году до Рождества этот талантливый полководец и возможный наследник колоссальной Империи переправился через Рейн во главе нескольких лучших легионов, с боями дошёл до берегов Альбиса, где и погиб.

Лишь его сводному брату Тиберию удалось повторить это достижение и привести к недолгой покорности Риму варварские племена междуречья.

Вскоре по распоряжению Августа, отлично понимавшего, что удержать эти гигантские пространства будет невозможно никакими силами, Тиберий вывел легионы на западный берег Великой реки и восстановил границу Империи по Рейну. С тех пор в ответ на варварские набеги римляне ограничивались молниеносными карательными экспедициями на восток, не уходя от побережья дальше чем на полсотни миль.

Пять столетий в огромном плавильном тигле «дикой» Германии созревала сила, которая выплеснулась на Рим и подвела черту под тысячелетней историей великого государства. Что происходило за рекой сейчас, не знал никто. Может быть, и к лучшему.

— Дорога, — сразу отметил Эрзарих. — Каменная, ромеи строили. Ездят по ней много и часто, лошадиный помёт свежий, на земле по краю отпечатки подков. Подковы с тремя шипами, как посмотрю. Такие делают остроготы, Амалунги. До большого бурга рукой подать, к темноте успеем. Видишь дымы над рекой?

— Бонна, — уверенно кивнул Ремигий. — Городом правит рикс саксов Эорих. Как говорила Хильдегунда, он держит торговлю по реке. Саксы торгуют, значит примут если не с распростёртыми объятиями, то хотя бы без враждебности — незачем пугать людей, у которых есть серебро и золото.

— Конечно, проще отобрать, — рассмеялся лангобард. — Но только на дороге, в бурге нельзя, там любого человека охраняет закон и слово рикса.

— Вот когда закон станет охранять тебя везде, германцы перестанут быть варварами, — отозвался епископ.

— В лесу один закон: твой меч. Поспешим, темнеет…

Лошадки ступили на старинный «консульский» тракт, проложенный ещё в эпоху раннего принципата, при Нероне и Клавдии. Некоторые плиты потрескались, на обочине слегка раскрошились, в стыках между прямоугольными камнями проросли хилые травинки, но Ремигий был уверен: via Germania[30] прослужит ещё не одно столетие. Вскоре обнаружился гранитный столб, чуть покосившийся, но целёхонький.

По камню было выбито: «BONNA IV. CONS. DEC. EM. DENT», что означало вполне доступное каждому уроженцу Италии: до Бонны осталось четыре римские мили, возведено при консуле Деции Эмилии Дентате. У основания столба неаккуратная варварская рука нацарапала сочетание рун, дарующих удачу в пути и символизирующих Вотана-странника.

Цивилизации соединились, иначе и не скажешь.

Ни встречных всадников, ни попутчиков — люди стараются добраться до бурга засветло, а вечером никто не рискнёт отправиться в дорогу. Эрзарих не ошибался, власть рикса распространяется на окрестные земли, однако до постоянной стражи на торговых путях варвары пока не додумались, никаких разъездов и следящих за порядком дружинников.

Напали верги — обороняйся. Останешься жив, но лишишься имущества — жалуйся риксу, только тогда он отправит своих воинов на поиски татей. Ну а если отобьёшься без ущерба, то все вопросы снимаются, свободный вооружённый человек сам себе хозяин и сам в ответе за собственные жизнь и добро. Абсолютная демократия, какая республиканскому Риму и не снилась!

— Удивлён, — проворчал в бороду Ремигий. — Надо же, город-то выглядит как и прежде…

Бонну никогда всерьёз не штурмовали: отозванные в Италию легионы и римское гражданское население ушли отсюда, оставив «бург» в сохранности, а бережливые германцы ничего не разрушали без надобности, проявляя своё «варварство» только там, где не собирались оставаться надолго.

К чему разорять большой тёплый дом или стену, которая оградит от нападения врага? Какой безумец сожжёт крепкие пристани для лодей? Разрушить старую римскую мельницу? Да за такое руки отрубить мало!

Разумеется, Бонна не раз переходила из рук в руки, ею поочерёдно владели готы, вандалы, аланы и, наконец, саксы — племя, к которому иные варвары относились с тихой насмешкой. Торгаши, мол. Разве пристало воинам марать руки о ремесло, приличествующее лукавым грекам, продажным ромеям и каверзным галлам?

Истинный воин, потомок великих героев Скандзы, добывает серебро в кровавой сече, клинком разя супостата! Саксы зубоскальства не спускали, доказывая, что мечом владеют не хуже других, а священная ярость подвластна всякому народу, одновременно не забывая считать монеты и слитки серебра в виде длинных прутьев, которые так и назывались — «саксонский хворост».

Эорих дружил или был в союзе со всеми окрестными вождями, торговал с фризами и батавами, отправлял обозы к сикамбрам и бургундам, рейнская и морская рыба в бочках шла по Рейну в Гельвецию, ну а соль, обмениваемая у поморских фризов за железные плуги, оружие и добротные ткани, ценилась везде, солеварен к западу от Великой реки было немного.

Богатый рикс всегда привлекает внимание вождей победнее, но выковырять Эориха-сакса из укреплённой Бонны казалось делом немыслимым — скупердяйство и торгашество этого племени имело оборотную сторону: они могли себе позволить самое лучшее оружие, дружинные через один облачены в настоящие кольчуги (знающий кузнец с помощниками мог сделать за год от силы две-три такие брони!).

Кроме того, владетели Бонны и Колонии Агриппы спокон веку сражались в пешем строю, который после знакомства с римлянами и их тактикой был улучшен и реорганизован. Саксы быстро уяснили, что плотный строй щитников запросто удержит кавалерию неприятеля, а традиционно сражающиеся поодиночке лангобарды, алеманы или даже могучие готы разобьются о стену щитов, как водные брызги о скалы.

Долины Рейна Эориху было мало — душа чересчур благоразумного варвара желала большего. Много лет он вынашивал почти невыполнимый план: отгородиться от агрессивных сородичей не просто рекой, а морем. Так, чтобы жить спокойно, богатеть и умножать свой народ.

Приветив у себя кафолического книжника-бокарью, проповедника-грека, рикс узнал о строении мира и ещё двадцать зим назад начал отправлять боевые дружины на остров, называемый Британией.

В семьях саксов, как и у иных варваров, рождалось много детей, больше половины выживали благодаря устроенной жизни, голода здесь не знали. Много детей — много воинов! Лишних можно отправить за море — посмотреть, как там, отыщутся ли подходящие земли?..

Отыскались. Британия была населена кельтами, свирепыми и жестокими, но слишком разобщёнными. Младший брат Эориха с дружиной уже сумел захватить угодья на западном побережье острова, отстроил бург на месте разрушенного римского Камулодуна[31] и каждый год принимал пополнение, отправляемое в Британию риксом.

Впервые в истории варвары занялись тем, что в Риме именовалось созданием постоянных колоний.

— …Знаешь, что он задумал? — Изрядно пьяный, но вполне ясно мыслящий грек по имени Никодим понизил голос до шёпота.

Ремигий с вниманием слушал.

— Эорих вовсе не дряхлый старик, ему сорок два года, рикс полон сил и планов. Уже этим летом он собирается строить большой флот в устье Рейна. По-настоящему большой, в несколько сотен лодий. Ещё через год-другой он соберёт свой народ, летом, — когда нет штормов и ветер благоприятствует! — погрузит на корабли и отправится завоёвывать Британию! Представляешь, каково?

…Прежде этот дом принадлежал какому-то безвестному центуриону, теперь же его занимал отец Никодим из Адрианополя — советник рикса, человек учёный, но склонный к пьянству.

Рукоположение он получил в Никее, а вот какое чудо привело Никодима к саксам, клирик помнил слабо — каждодневное бражничание доброй памяти не способствует. В вере, однако, был крепок и истов как любой грек, придерживался Никейского символа, а встретить в прирейнском захолустье настоящего епископа и не мечтал. Свято хранил шесть книг, привезённых с собой из Фракии, — Евангелия, Ветхий Завет и четыре тома сочинений Августина, архиерея, державшего диоцезию Гиппонскую.

Эрзарих, развалившись на широкой лавке, громоподобно храпел — лангобард устал, испил крепкого саксонского пива, набил пузо варёной телятиной и горя теперь не ведал. Нет ничего лучше хорошего дома и гостеприимного хозяина, а дорога впереди дальняя…

— Завоёвывать Британию, — повторил Ремигий. — История повторяется, а, брат Никодим? Идёт по кругу. Некоторые варвары встают на римский путь, тебе не кажется?

— Кажется, — глубоко, как делают только очень пьяные люди, кивнул грек. — Спираль истории, ваше преподобие… Эорих уже почти христианин, на капище рядом с идолами крест поставил. Слушается меня, образованность ценит…

— Пил бы ты поменьше, святой брат, цены бы тебе не было. Всё, хватит разговоров, спать пора.

Никодим уныло посмотрел на очередной непочатый кувшин, вздохнул, потеребил пятернёй пышную чёрную бородищу и последовал совету Ремигия буквально: уронил голову на столешницу, объяв ручищами помянутый кувшин вкупе с кружкой, и засопел, ровно младенчик.

— Какое время, такие и нравы, — весело фыркнул епископ. Встал, постелил на свободной лавке чистую попону, отыскал маленькую подушечку, набитую сеном. Прошептал после обязательной молитвы:

— Зри, Господи, на каких столпах возводится храм твой! На несокрушимых… Это надо же, из самой Византии сочинения Августина сюда припёр, не поленился, не бросил, не потерял и не пропил…

Глава седьмая

В которой епископ Ремигий знакомится с Хеоротом, открывает некоторые неприглядные тайны, исследует болота, ожидает неминуемой встречи с Гренделем

Весна 496 года по Р. X.

Даннмёрк, Хеорот


— …У саков, в Бонне, мы провели целых два дня, — продолжал епископ свой рассказ о путешествии из Стэнэ в Хеорот. — Пришлось задержаться, Никодим из Адрианополя настоял, хотел, чтобы я познакомился с Эорихом. Потом мы узнали, что саксы отправляют большой обоз с купленным в Паннонии зерном к фризам, с хорошей охраной. Узнав цель нашего пути, Эорих предложил идти с обозом, так гораздо безопаснее. Мы переправились через Рейн и направились к северо-востоку через Тевтобургский лес к реке Везер. Там встретились с фризами-плотогонами, которые переправляют товары к морскому побережью, и через день оказались в дельте Везера. А дальше совсем просто — фризы и юты дружат с саксами; если один из племянников рикса Эориха сказал, что этот важный жрец и охраняющий его воин желают попасть в Даннмёрк, значит так тому и быть. Меня и Эрзариха проводили до устья Альбиса, вместе с лошадьми перевезли на противоположный берег и указали направление — о Хродгаре и его Золотом бурге окрестные племена наслышаны.

— Не сомневаюсь, — вздохнул Северин. — Теперь сюда никто не приезжает, соседи боятся Хеорота…

Подробная беседа между епископом и его непутёвым родственником состоялась после полуночи, в мужском доме, куда все вернулись отпировав в гостях у Вальхтеов. Беовульф принял бесповоротное решение ночевать на холме — не мог он больше видеть сумрачные лица данов, а сам «пир» куда больше напоминал тризну.

Скверные настроения, царившие в Хеороте, отметил и Ремигий — от его взгляда не ускользнуло то, что конунг отсутствовал, а роль хозяйки исполняла жена Хродгара. Кроме того, даны явились в общинный дом с оружием, не оставив его у входа, и позволили чужакам остаться при мечах — вопиющее, немыслимое нарушение закона!

Почему? Да очень просто: хмельные напитки не только веселят душу и разум, но и могут способствовать внезапным и глупым ссорам. Нет преступления страшнее убийства сородича, а тем более гостя в пиршественном зале — известно ведь, что варвары быстро закипают от любой обиды, впадая в священную ярость, но и столь же быстро отходят. Дабы не жалеть о совершённом в миг гнева, клинки оставляют возле дверей, и забрать их можно только покидая дом.

Вальхтеов ничем не выказывала беспокойства, наоборот старалась соблюсти обычаи гостеприимства. От имени Хродгара одарила Беовульфа и остальных золотом, поприветствовала ромейского жреца, явившегося нежданно, но от этого не ставшего менее уважаемым и дорогим гостем. Завела учтивую беседу.

Внесли зажаренного целиком вепря, распространился восхитительный запах горячего мяса, чеснока и трав. Пива наварили на три дня вперёд, а ещё медовуха, морская рыба, просяная и овсяная каша, тёплый хлеб, орехи в меду, овечий сыр, створоженное козье молоко.

Стол богатый, достойный великих владык. Но радости за этим столом не было.

Унферт, Хродульф и Хрокмунд пили мало, разговор поддерживали только из вежливости, без внимания слушали рассказы Беовульфа о жизни в землях, принадлежащих народам полудня, обеспокоенно поглядывали на двери и прислушивались к неразличимым звукам. Изредка Унферт подзывал одного из дружинных, отправлял наружу — глянуть, как там. На дворе горели факелы, много, не меньше трёх десятков — это Северин отметил, когда вышел по своей надобности, в обязательном сопровождении Алатея. Ходить по одному Беовульф запретил под страхом ужасных кар и немедленного смертоубийства.

Ант посмотрел наверх, на звёздное небо и восходящую растущую луну, оценил тусклые пятнышки факелов, закреплённых на стене Оленьего зала, возвышавшегося на гребне холма, взглянул в сторону моря. Зачем-то лизнул палец, оценил направление ветра. Ночь была спокойной, только чайки граяли в отдалении.

— Тихо, — заключил Алатей. — Ни звуков, ни запахов. Запомни, Скильд: полагаться только на глаза не следует, зрение можно обмануть. Зато слух не обманешь, а галиурунны обычно воняют… Пошли обратно, иначе беспокоиться начнут, незачем лишний раз людей пугать.

Царящее в общинном доме уныние отчасти рассеялось благодаря текущему рекой ячменному пиву. Ремигий быстро нашёл о чём поговорить с Эремодом и Гуннлафом — здешними жрецами, состоящими «при конунге», а не жившими по обыкновению на капище.

У вандалов, как известно, язык хорошо подвешен, а потому Гундамир заинтересовал дружинных помоложе частью выдуманными, частью лишь слегка приукрашенными сагами о чудесах полуденных стран, Беовульф пытался развлечь Вальхтеов старинными легендами. И всё равно истинно варварского праздника, с богатырским весельем, безудержным хвастовством и чувством всеобщей доброжелательности, какое всегда возникало на пирах у Хловиса Меровинга или его дуксов, никак не получалось.

Ещё и полночь не миновала, как конунгин, никак не выглядевшая утомлённой, вежливо сообщила гостям, что она «устала» и вскоре отправится почивать: семейные покои располагались в дальней части длинного дома, за бревенчатой перегородкой.

Это выглядело странно: Вальхтеов обязаны были проводить в Олений зал, к супружескому ложу Хродгара — так велели правила пристойности, свято соблюдаемые варварами. Жена вождя должна быть примером; если собственный дом рядом, ночевать под чужой крышей не пристало. Однако три пожилые женщины, вероятно супруги или вдовы старейших воинов Хеорота, увели госпожу под угрюмыми взглядами Унферта и озадаченными Беовульфа, Хререка и Хенгеста. У перегородки сразу встали трое вооружённых данов.

— …Интересно знать, конунг сейчас в Оленьем зале совсем один? — пробурчал под нос Беовульф, исподлобья наблюдая за дружинными. Никто из них не выглядел пьяным, так, слегка замелевшие, на ногах держатся крепко. Богатырски опьянел только явившийся с Ремигием-годи лангобард по имени Эрзарих, сын Рекилы, да Гундамира и Алатея слегка покачивает — вандал и ант, что с них возьмёшь! Молоды ещё.

— Собирай своих. — Беовульф. схватив Хрокмунда медвежьей лапищей за предплечье, притянул дана к себе. — Хозяйка ушла на покой, значит и неженатым воинам в общинном доме делать нечего, нехорошо это. Заберите со столов что осталось, пойдём в мужской дом, как и велит закон.

Дан слегка побледнел, но сдержался, не желая показывать чужаку, что такое решение ему не нравится. Кивнул, подозвал дружинных.

Беовульф поморщился — мальчишки, толку от них никакого. И у каждого отсвет обречённости в глазах. Ничего, пусть привыкают — теперь пришлый Нибелунг здесь конунг!

— Пойду с вами. — На лавку перед Беовульфом уселся худощавый старец, назвавшийся кровным родичем Скильда Скевинга. — Я годи, а жрецам нельзя заводить жён что по вашей вере, что по моей. Стало быть, мне самое место в мужской избе, так обычаями предписано. Эремод и Гуннлаф тоже там ночуют.

— Иди, — пожал плечами Беовульф, вновь отметив, что у христианского годи на поясе висит булава. Значит, с оружием обучен обращаться. — Мне-то какое дело?

Епископ помолчал, видя, что предводитель «Людей Тумана» испытывает к нему чувство, близкое к неприязни. Явно показывать остерегается, не хочет обидеть незнакомого человека и тем более жреца. Причина такой неприязни одна: Скильд Скевинг, также именуемый Северином Магнусом Валентом.

Беовульф опасается, что годи заберёт мальчишку, дарованного богами.

— Пускай парень сам решит, — повременив, сказал епископ. Вытащил из пояса золотую вещицу, положил на неровную столешницу. — Это не мои слова. Это слова твоего давнего знакомца… Узнаёшь?

На досках лежало кольцо в виде крылатого змея с синим камушком на оконечье хвоста.

Знак Хранителя. Фафнира. Знак несомненный.

— Ты был там, в роще… — изумлённо ахнул Беовульф. — Удивительное дело, нашёл тропу к Ирминсулу и Фафнир пропустил тебя! Ну, годи, теперь ты с нами связан накрепко, цепью прикован. Не будь это нужно, Фафнир не прислал бы тебя в Даннмёрк! А Скильд… Скильд стал звеном, которое нас связало! Который раз повторяю — избранник богов!

— Потом поговорим. Ночь впереди длинная, за ней придёт новый день и ещё одна ночь… Отрежу-ка я часть окорока и прихвачу кувшин с пивом, лишними не будут. А ты попроси данов или своих, чтобы проводили Эрзариха в мужской дом. Сам видишь, добраться самому Эрзариху тяжко, а ночевать под открытым небом в Хеороте… кхм… я бы никому не посоветовал.

* * *

— Наше появление в Даннмёрке, и не где-нибудь, а именно в Золотом бурге Хродгара, может объясняться случайностью, невероятным стечением обстоятельств, — тихо говорил Северину епископ. Устроились они в самой дальней части дома, рядом с кожаным пологом, закрывавшим вход в оружейную, при лучине. Обнаглевший Фенрир сидел возле Ремигия, положив ему на колени губастую морду. Выклянчивал косточку. — Невозможная цепочка случайностей: именно ты оказался на пути ubilsaiwalas, при этом остался жив, именно тебя нашли Люди Тумана и взяли к себе благодаря подаренному мною кинжалу; я в свою очередь пустился на розыски без чёткой цели и руководимый лишь порывом, наитием и желанием сбросить с себя оковы греха гордыни… И попал в сказку. В чём-то волшебную, в чём-то жутковатую. Сказку, в которой каждый встреченный по дороге человек и нечеловек так или иначе направлял мои стопы сюда, в Хеорот…

— Преподобный, вы сами неоднократно говорили: случайностей не бывает, всё в тварном мире взаимосвязано.

— Я и сейчас этого не отрицаю. Выходит, мы должны были здесь оказаться. Испытание? Но какое? Твёрдость веры? Искушения? Прельстимся ли мы древними чудесами? Убоимся ли? Нет, ничего подобного… Я никак не могу нащупать связующую нить, объединяющий стержень, отыскать общий смысл. Вот проклятие логика и ритора, воспитанного в римских традициях, — везде нужно отыскать тайный символ, знак! А если его вообще нет?

— Дядя, по-моему, это чересчур! Скрытый смысл есть в каждом событии, его нужно лишь отыскать через верное истолкование знаков! Посмотри на Беовульфа: он не терзается сомнениями, для него всё яснее ясного: в Даннмёрке поселилось зло, которое он обязан истребить, следуя древней клятве…

— Поселилось зло?.. — переспросил Ремигий. — Фафнир сказал: «Из моря выходит не зло, из моря выходит обида; зло лишь питает её». Драконы любят загадывать загадки и играть словами — по крайней мере, так уверяют саги германцев… На что указывал Хранитель, вот вопрос? Северин, ты ещё не уснул?

— Нет. Честно говоря, я боюсь спать.

— Чего бояться рядом с такими людьми? — Еепископ кивнул в сторону Беовульфа, шумно игравшего в кости с готами и Гундамиром возле очага. — Они не прикидываются, объявший Хеорот страх не коснулся твоих друзей, а если в душе нет ужаса, можно победить… Но кого именно победить?

— Гренделя, — отозвался Северин, с трудом произнеся имя, которое в Хеороте не смел упоминать ни один из подданных конунга Хродгара. — Проклятие Золотого бурга.

— Значит, Грендель? — Ремигий выстучал пальцами по столешнице долгую дробь. — Полагаю, ты знаешь об этом существе несколько больше, чем я, знакомство с Беовульфом обязывает.

— Нечего рассказывать. Даны молчат, только племянник конунга Хродульф кое-что открыл…

— Что же? Рассказывай. — Епископ усмехнулся. — Если я жрец, годи, значит обязан знать какие горести постигли мою паству, и попытаться помочь.

— Паству? — раскрыл рот Северин. — Какую? На пять дневных переходов вокруг нет ни одного кафолика!

— Ага, а ты значит, в ариане подался? Или вообще отрёкся? Не красней, одна-единственная христианская душа для епископа — это целый Божий мир. Если однажды сам примешь священство, поймёшь. Итак, я слушаю. Постарайся вспомнить, чему тебя учили в Салерно — разумное повествование складывается из мельчайших, кажущихся самыми незначительными подробностей, собственных наблюдений и выводов о предмете рассмотрения или явлений, каковые данный предмет окружают…

Ничего себе задача! Как можно достоверно описать нечто, зная о нём лишь из чужих уст? Особенно если указанное нечто с огромной долей вероятности смертными непознаваемо и принадлежит более к миру демоническому, бесплотному, нежели вещественному? Такое и знаменитому Августину из Гиппона, мастеру объяснять необъяснимое, не под силу!

С чего начать? Разумеется, с самого начала…

Двенадцать зим тому Хродгар был самым могучим конунгом к северу от устья Альбиса, унаследовав от отца большой многолюдный бург, много золота и серебра, взятого старым Хальвданом Скёльдунгом в походах, и власть над полутора десятками обширных родов, держащих всё побережье Даннмёрка и часть больших островов к востоку — Фюн, Зейланд и прилегающий к ним архипелаг.

Сравнивая с Толозской Готией или Суасоном, можно сказать, что Хродгар правил самым настоящим королевством данов, с которым приходилось считаться более слабым соседям — некоторые племена ближних фризов, ютов и обитающих за проливом свеев платили конунгу дань, твёрдо зная, что в случае нападения врага даны всегда придут на помощь, а если Хродгар соберётся в поход, можно будет рассчитывать на часть военной добычи.

Пугающие странности начались тем годом, когда Хререк, словно предчувствуя грядущие беды, ушёл из дружины. Настоящей причиной, как знал Северин, было иное: Хререк по молодости был яростен и невоздержан, его полагали вутьей, а человек, не способный умерять священную ярость, всегда одиночка — взять его к себе может только Народ Тумана…

Так вот, когда выпал первый снег, в Хеороте начали исчезать люди. Бесследно. Они не уходили, как Хререк, покинувший Золотой бург по доброй воле. Никто не уйдёт из посёлка в начале зимы, холода в Даннмёрке свирепые: когда со стороны моря приносит снежную бурю, заблудиться можно и в полусотне шагов от дома, не найдёшь дорогу — замёрзнешь. Да и как может принёсший клятву вождю дружинный покинуть своего конунга?

За время от начала снегопадов до зимнего солнцеворота сгинули девять человек — шесть воинов, две женщины и мальчишка, средь бела дня ушедший в близлежащий лесок за хворостом, да так и не вернувшийся.

Искали, конечно. Собаки брали след, но очень быстро поджимали хвосты и начинали подвывать, отказываясь идти дальше. Они не боялись — просто не хотели, а заставить псов идти дальше было невозможно ни побоями, ни щедрыми подачками.

Эремод-годи бросил палочки с рунами, отдал Вотану жертвенного козла и только головой покачал: руны возвещали недоброе, а боги жертву приняли с неохотой — кровь быстро сворачивалась на морозе, священный огонь не разгорался, дым стлался по земле, а не уходил в небо.

В этом тоже усмотрели дурное предзнаменование.

…Йоль, день, когда зимнее солнце начинает прирастать, возвещая скорое пришествие весны и возвращение тепла, варвары всех племён справляют от души, не жалея припасов и пива. Самый радостный праздник в году, когда в Оленьем зале собираются старейшины из окрестных деревень, дружина пирует чуть не трое суток подряд, пока не устанет от богатырского веселья, достойного легендарной Скандзы.

Подозрительные исчезновения и настороженность жрецов не могли испортить Йоль — сейчас зима, всякое случается! Когда солнце уходит, открываются прорехи между мирами, оттуда всякое непотребство может выползти. Кто знает, вдруг людей ледяной великан утащил? Такое бывало, старые люди рассказывали.

Восходящее «новое» солнце приветствовали у «божьего столба», возвышавшегося над мужскими домами. Пришли жрецы с капища, такой праздник надо встречать вместе с другими людьми. Эремод заколол быка, мясо потом унесли к стряпухам.

Пиршество началось в полдень, Олений зал вместил три с лишком сотни родичей Хродгара и гостей, сумевших добраться до Хеорота через заснеженные холмы Даннмёрка. Успокоились только глубоко ночью, когда повалились с ног даже самые стойкие.

Пробуждение оказалось кошмарным. Двадцать два человека не проснулись вовсе — их убили. Впрочем, нет, не так: не убили, а растерзали.

Когда первая паника улеглась — очень уж страшно выглядели последствия ночной бойни, — стали всем миром смекать, что произошло? Человек, даже очень сильный, не мог сотворить подобного, люди обычно убивают оружием, любому воину известно, как выглядят раны, нанесённые мечом, боевым топором или остриём пики. У некоторых из погибших грудь словно бы разорвали огромной пастью, другим взрезали горло острейшими когтями, третьи…

Это и было самым чудовищным. На телах виднелись следы зубов — неизвестная тварь, заглянувшая ночью в Олений зал, не отказалась потрапезничать, предпочтя человечину иному угощению, которого на столах оставалось предостаточно.

Возникло множество вопросов. Почему не подняли тревогу? Кому принадлежат кровавые следы на стенах и половицах? Прежде никто и никогда не слышал о том, чтобы тролль, ледяной великан или иное подобное существо подошло близко к человеческому жилью, не говоря уже о том, чтобы напасть на людей прямиком в доме! Наконец, собаки: появись рядом с Оленьим залом чужак, человек или зверь, они переполошили бы весь посёлок — псы у данов лютые, варвары нарочно ищут щенков-волчат, выращивают и получают потомство от волка и собаки; полуволк вынослив, силён и не ведает страха!

Двух собак потом нашли мёртвыми, тварь сломала им шеи. Это какой неимоверной силищей надо обладать, чтобы справиться с огромными псами! Те, что остались живы — а свора у Хродгара была немаленькая, да и воины в мужском доме держали собак! — выглядели обычно, ненапуганными и невстревоженными. Да что же это делается, а?..

Все жрецы, кроме Эремода и молодого Гуннлафа, едва принявшего посвящение, тем днём молча ушли в капище — испрашивать богов. Вотан должен был сказать, за что прогневался на своего прежнего любимца Хродгара. Видать, в Асгарде тоже праздновали Йоль, и боги не ответили, а после и вообще отвернулись от Хеорота.

Эремод, не получая вестей из «нового» капища (жрецы поселились там незадолго до смерти старого конунга Хальвдана), находившегося на болотах всего-навсего в четверти дневного конного перехода от посёлка, отправился туда, едва перестало мести и установились морозные солнечные дни. Болота давно замёрзли, потому лошадка Эремода прошла напрямую, а не через тайную тропу, проложенную в незапамятные времена среди погибельных трясин…

Шесть трупов, из них два изъеденных — не волком, не хорьками, не лисицей и не медведем, какие в Даннмёрке встречались редко и только в лесах южнее, ближе к порубежью с ютами. Да и слова «изъеденный», «траченный», какие обычно используют для обозначения мертвецов, тела которых повредил обычный хищный зверь, большой или маленький, подходили мало: некто вначале убил всех шестерых годи, а потом устроил кровавую каннибальскую тризну, два скелета обглодав дочиста.

Эремод не убоялся, до сумерек исследовав капище вдоль и поперёк. Никаких следов не нашёл. Потом вскочил на коня и примчался в Золотой бург, говорить с Хродгаром. Если нечисть пришла к богам, на священную потайную землю, оберегаемую асами и ванами, значит дело совсем плохо. Жрецов убили — ещё хуже. Да и людоедство…

Где такое видано, конунг? Что происходит? Чья вина?

Тогда, как уверял Хродульф, владетель Хеорота и военный вождь данов впервые «ушёл от народа» — заперся в Оленьем зале, никого к себе не допускал, все тяготы власти переложив на молодую жену, прекрасную Вальхтеов. Только по весне взял себя в руки, собрал войско и ушёл в поход — в дальний поход, не куда-нибудь, а за Бистулу.

Славно побился с жемайтами, литами и балтами, пощипал антов-кочевников, вернулся по осени с богатой добычей, свою долю отнёс на капище: Эремод за лето хитроумно переманил двух фризских жрецов и одного сакса, соблазнив богатством и славой Хеорота. Приглашение они приняли, а предостерегающими словами Эремода пренебрегли, хотя годи честно рассказал, что произошло на капище минувшей зимой.

Все трое погибли следующей весной. Капище сочли проклятым, и больше люди туда никогда не ходили. Требы богам теперь относили в дальнее святилище, которое находилось между озёрами у поселения Сканнеборг, в дне конного перехода.

…Вплоть до самого Йоля ничего не происходило. Никто не исчезал, зимовали мирно и бестревожно, прошлогодние события начали забываться. Однако на пятую седмицу после Йоля чудовище вернулось — тварь за ночь вырезала семнадцать дружинных, двое сгинули. Весной нашли кости на побережье и мелкие вещицы, по которым и опознали пропавших.

С каждым годом становилось только хуже: незримое чудовище убивало с наступлением холодов, редко случалось так, чтобы люди исчезали осенью или по ранней весне. Летом — никогда.

В иной, «удачный» год погибало всего три-четыре человека, но чаще всего за зиму монстр похищал или размётывал в клочья, оставляя недвусмысленные следы своих визитов в Хеорот прямо посреди бурга, не меньше двадцати дружинных или тех, кто случайно вышел ночью из дому.

Хродгар пытался бороться — устраивал засады, копал волчьи ямы, ездил в большое капище к фризам, с богатыми приношениями: короб с золотыми монетами и украшениями и пять быков в жертву. Избавиться от кровавого призрака Хеорота не удавалось — он возвращался, когда на чёрную осеннюю землю Даннмёрка падали первые снежинки.

Седьмым годом от своего первого появления чудовище обозначило себя, назвалось и пригрозило — Хеорот и род Хродгара сгинет! Время значения не имеет — никто из живущих здесь не избежит погибели!

— Постой, постой. — Ремигий коснулся плеча увлёкшегося рассказом Северина. — То есть как «обозначило»? И что значит «род Хродгара»?

— У конунга было двое сыновей. Вальхтеов вовсе не бесплодна, так говорят, чтобы… Чтобы ввести в заблуждение других. Но все даны знают, что от чресел Хродгара родились два мальчика, Хредрик и Хродмунд. Их обоих забрал… Забрал Грендель. Той зимой он нанёс самый страшный удар, после которого владетель Золотого бурга и лишился рассудка.

Чудовище, будто нарочно, приходило на праздники, оно словно хотело показать, что не опасается гнева богов, а человек для него — ничто, добыча, ёдово… Грендель объявился в ночь на «Доннарово дарение», когда почитался огонь, воспламенённый молотом первейшего воителя Асгарда. На этот раз он не скрывался и не ждал, пока в Хеороте уснут — просто вышиб дверь и набросился на ошеломлённых дружинных. Сопротивляться было невозможно, силой и быстротой Грендель превосходил десятерых и, похоже, использовал колдовство.

— Хродульф видел его мельком, — тихо говорил Северин. — Грендель похож на человека, только невообразимо огромного. Чтобы войти в двери Оленьего зала, ему пришлось согнуться чуть не вдвое. Ходит на двух ногах… Больше племянник конунга ничего сказать не мог, одно твердил: обличье Гренделя словами описать невозможно. В любое мгновение он может сменить облик, Грендель якобы материален и в то же время бесплотен. Как так может быть, не пойму…

— Это малозначащие частности, — махнул рукой епископ. — Потом выясним, уверен. Что произошло дальше?

— Монстр перебил чуть не полсотни воинов за очень короткое время — в доме обороняться тяжело, началась свалка. Хродгар тоже взялся за меч, но чудовище выбило оружие из рук конунга, схватило его за горло, что-то прошипело — слов никто не разобрал. Потом Грендель отбросил вождя данов, он ударился о стену и потерял сознание. Чудище ворвалось в жилые покои, убило ещё человек десять, включая кормилиц хродгаровых сыновей, забрало детей и ушло прочь…

Вальхтеов тогда чудом уцелела, Грендель её серьёзно ранил, прорвал когтями плечо и грудь. Конунгин болела до самого лета, а конунг очнулся лишь четыре дня спустя после этого нападения. Едва открыл глаза, закричал: «Грендель, Грендель!!» — так в Хеороте узнали имя тролля, — потом конунг обрывочно рассказал про угрозы чудовища: мол, Золотой бург непременно будет истреблён.

Хродгар оставался не в себе, его жена при смерти, власть на время принял Унферт как самый старший. С тех пор разум к конунгу так и не вернулся; счастье для данов, что Вальхтеов выздоровела и держит род крепкой рукой… Вернее, остатки рода — многие ушли. Вот и всё.

— Ну и ну, — протянул Ремигий. — Нечистая сила, а? Первое что приходит на ум. Настоящий демон, да только о подобных демонах мне ничего не известно. Дьявол действует иначе, через поступки людей…

— Даны — язычники, — напомнил Северин.

— И что? Многобожие не обязательно подразумевает связь с Падшим, сколько раз я тебе говорил… Ещё что-нибудь знаешь?

— Дядя, мы провели здесь всего один день… Одно скажу: плохо в Хеороте, душно.

— Это я и без тебя заметил. Как думаешь, Грендель сегодня придёт?

Северин вздрогнул. Поймал озадаченный взгляд Беовульфа — разговор шёл на латинском языке, а военный вождь понимал его плохо, был знаком только с простонародным говором, а не с классической речью природных римлян.

— Будет новый день, и будут заботы, — с неуместной и кажущейся наигранной непринуждённостью сказал Ремигий, на сей раз по-готски. — Очень поздно, скоро рассвет, а завтра у нас много дел. Беовульф, ты не станешь противиться, если вам окажет посильную помощь христианский жрец?

— Тебя прислал Фафнир, — просто ответил гаут, пожав плечами. — Хранитель ничего не делает без толку. Помогай, чем сможешь, но… Прости, но в сражении от тебя пользы будет немного.

— Смотря в каком сражении, — многозначительно ответил епископ и улыбнулся. — Битвы бывают разные, а слово иногда разит пострашнее, чем меч. Ты же скальд, Беовульф, тебе досталась капля мёда поэзии, должен знать…

* * *

Спал Северин плохо, ворочался, терзался неза-поминавшимися кошмарами. Дважды просыпался, пил воду, заметил, что Алатей бодрствует, по обыкновению строгая палочку у горящего очага, потом снова проваливался в тёмный омут, где обитали неведомые чудовища. Успокоился только под утро и бессовестно продрых до самого полудня.

Поднявшись, обнаружил, что никого больше в мужском доме нет. Оделся, наскоро перекусил вчерашними лепёшками и остатками окорока, взял оружие, вышел на свет и нос к носу столкнулся с любимым дядюшкой, вполне бодрым и даже отчасти довольным.

— Шёл тебя будить, — сказал Ремигий. — Отвыкай долго спать, мы не в Суасоне.

— А где Беовульф?

— Взял лошадей и вместе с Эрзарихом уехал к Сканнеборгу, на большое капище, остальные пошли на берег. Я успел поговорить с Вальхтеов и добиться встречи с Хродгаром — жаль конунга, его душевная болезнь куда более глубока, чем я полагал… Пойдём, погуляем?

— Куда? — оторопел Северин. Предложение просто «погулять» в Хеороте выглядело отчасти нелепо.

— А что такого? — поднял брови епископ. — Прекрасный день, солнце, тепло… Заодно осмотримся. Чего бояться днём? Вот и Фенрир с нами пойдёт…

Серый римский пёс лениво выбрался из дома и отчаянно зевнул. Посмотрел на людей вопросительно.

— …Беовульф и Хенгест полагают, что чудовище прячется где-то неподалёку, — говорил Ремигий, степенно шагая по направлению к побережным скалам. — Сам посуди, стал бы Грендель жить где-нибудь на островах Фризии? Ходить за добычей утомительно… Но скрывается он очень хорошо, надо отдать должное — насколько я понял, в прежние годы, ещё до умопомешательства, Хродгар с дружиной прочесали частым гребнем всё побережье и холмы на много стадиев окрест, не пропустили ни одной болотины, ни единой пещерки или норы, где и мышь-полёвка с трудом поместится, не говоря уже о великане.

— По-моему, Грендель не великан. По крайней мере, в обычном понимании варваров — йотуны и турсы обитают в безлюдных землях, на горных ледниках или в жерлах вулканов, подальше от человека.

— Вот видишь, сын мой, теперь и ты начал относиться к мифам варварских народов с уважением, а ещё на прошлое Рождество скривил бы нос и сказал: это глупые россказни, никаких великанов не бывает! Теперь ты говоришь о существах легендарных и сказочных вполне серьёзно… Верно, дефиниции сейчас расставить сложно, и подобрать единственно верное слово, определяющее сущность Гренделя, я не в состоянии — тролль, великан, циклоп наконец?

— Откуда здесь взяться циклопам?

— Неоткуда, конечно. Средиземное море с островом циклопов, на который высаживался Одиссей, далековато… Установим так: Грендель крупен телом, силён и явно превосходит человека всеми статями. Вот и первый знак, первое определение — Грендель есть великан. Разумно?

— А также людоед, — дополнил Северин.

— …Ещё он питает враждебность исключительно к семье Хродгара-конунга и не нападает на данов из иных семей. Кроме того, он отчасти похож на человека, но и обладает некоторыми чертами зверя — когтями и клыками, а равно и способностями необычайными, колдовскими. Понимаешь теперь, как много мы о нём знаем?

— И насколько мало!

— Предпочитаю знать мало, нежели гадать о большем. Ибо твёрдое знание и умозрительные догадки сравнимы с полновесным золотым солидом константинопольской чеканки и потёртой медяшкой, беззаконно пущенной в оборот одним из императоров-самозванцев…

Хеорот остался далеко позади, Олений зал превратился в коричневое пятнышко на фоне зеленеющих возвышенностей и серо-бурых нагромождений валунов. Перед Северином и епископом Ремигием расстилалось море — они стояли на краю скалистого откоса, далеко внизу на песчаную полосу накатывали серые пенные волны. В отдалении замечались несколько маленьких островков.

Фенрир остановился возле самого обрыва, повёл носом и радостно гавкнул.

— Кажется, я вижу Хенгеста, — сказал Ремигий. — Левее, почти под нами… Интересно, где можно спуститься и при этом не переломать ноги? Фенрир, веди!

Отыскалась тропа, несомненно вырубленная в камне людьми — гранит хранил следы железного инструмента, ступеньки были узкими и неровными. Дальше к северу, где занятое дюнами пространство становилось шире, Северин рассмотрел три тёмных деревянных строения, оказавшихся лодочными сараями, в которых даны хранили свои лодьи.

— …Видите острова? — Ют, обследовавший берег на пару с Хререком, дождался, когда Северин и епископ спустятся со скального карниза, и вытянул руку в сторону моря. — Почему бы троллю не прятаться на острове? До берега совсем недалеко, полтора десятка лучных перестрелов, можно пройти по отмелям.

— Когда-то Хродгар думал так же, — отозвался дан. — На островках осмотрели каждую щель, каждый валун. Пусто — только гнёзда чаек, лежбища тюленей и хилые сосенки. Никаких пещер.

— А почему вы решили, что Грендель прячется именно в пещере? — задумчиво сказал Ремигий. — Он вполне может обитать на дне моря.

— Море принадлежит богам Ванахейма, — напомнил Хререк. — Человеку не след шутить с глубинами, для смертного предназначена земля. Найти Гренделя в море не сможет никто. И никогда. Особенно если он… Если он посланец ванов.

— Боги, покровительствующие жизни, и Грендель? — вскинул голову ют. — Не верю.

— И я не верю, хорошо зная ваших богов, — сказал Ремигий. — Но где ещё искать? За целую дюжину зим логовища не обнаружили, пускай и обшарили всё побережье, ближние и дальние холмы, острова, озёра на востоке… Двенадцать зим — срок немалый. Хродгар, Унферт и другие чего-то не замечали. Не смогли сообразить. А так бывает только тогда, когда решение загадки очевидно.

— Как?

— Когда тайна вовсе не является тайной. Когда ответ под носом, рядом, только руку протяни. Почему все думают, что Грендель приходит именно со стороны моря?

— Остовы обычно находили на берегу, — ответил Хререк. — Ещё Грендель пахнет тиной. Словно тот великан, которого мы видели в первую ночёвку на берегу Даннмёрка. Так говорил Хродульф. Руку мне рубите, но тем вечером приходил Грендель, я уверен!

— Тогда почему он вас не тронул, хотя мог пройти через охранительный круг?

— Никто из нас не приходится родичем конунгу данов, — рассудительно сказал Хенгест. — А Грендель убивает только ближних Хродгара.

— Я родич, — неожиданно проговорил Хререк. — В шестом колене. Мой отец был сыном сына третьего брата старого Хальвдана, отца Хродгара. Одна кровь. Грендель учуял бы её!

— Но ты ушёл, отрёкся от рода!

— Кровь не изменишь никакими клятвами.

— Верно, — согласился Ремигий. — Я заплутал в мыслях, говоря откровенно, а смутить жреца нелегко… Как ты говорил, Хререк, останки похищенных чудовищем людей находили только на морском побережье?

— Если он не оставлял трупы в Хеороте.

— Сколько человек забрал Грендель в эти годы, конечно неизвестно. — Ремигий потёр лоб указательным пальцем. — Видимо, довольно много. Десять десятков? Двадцать?

— Эремод-годи должен знать, — ответил Хререк. — Или Гуннлаф. Жрецы помнят о всех родившихся или умерших, ни одна тризна не пройдёт без годи… Однако да, много.

— А сколько… гм… убитых нашли на берегу, кто-нибудь знает?

Хререк задумался. Поговорив вчера и нынешним утром с некоторыми старыми знакомцами, доверившимися бывшему родичу, — знал: из прежней дружины Хродгара уцелело всего одиннадцать воинов, не считая вальхов, оберегающих жену конунга…

Кстати, про вальхов: оказывается, соплеменники Вальхтеов давно отказались жить в Золотом бурге, поставили шатры в межхолмье за Оленьим залом и приходили в Хеорот только по обязанности, стоять на страже. Самое удивительное в том, что из полного десятка вальхов двое погибли не от когтей Гренделя, а сложили головы в походах, когда Хродгар ещё водил дружину к Бистуле, воевал с антами и готами, сидящими на землях за рекой…

Грендель вальхов не трогал, хотя каждый из них видывал чудовище лицом к лицу и даже сражался с ним — достаточно вспомнить ту кровавую ночь, когда тролль пришёл за новорождёнными детьми Хродгара и поранил конунгин, пытавшуюся защитить малышей. Поранил, но не убил, это тоже важно!

…Хререк вызнал, что из многих похищенных нашли только два с небольшим десятка. Некоторые, подобно найденному минувшим днём Фенриром несчастливцу, действительно лежали у побережных скал. Двоих или троих случайно обнаружили в леске, чуть севернее Хеорота. Ещё один размётанный скелет отыскали охотники из соседней деревни — слишком далеко от Золотого бурга и в противоположной от моря стороне.

— Где именно — у моря? — наседал Ремигий. Хререку столь настойчивый допрос казался не слишком учтивым, но возражать жрецу, пускай и почитающему не асов и ванов, а Бога Единого, не стоило: если старый и мудрый годи сможет напасть на след, оно только к лучшему. — Здесь, на песчаной косе, или наверху, где лежал… Тот, кого нашли вчера?

— Что ты прицепился, будто репей? — беззлобно проворчал дан. — Меня же тут не было! А Гуннар и Сигмунд сказали, будто Грендель кидал… То есть бросал мертвецов вниз, с откоса. Сюда, в дюны… Сам их спроси!

— Так-так. — Ремигий снял шапку, пригладил волосы и утёр лоб: солнце припекало, ходить в меховой одежде по весне становилось неудобно. — Северин… э-э… Скильд, пойдём-ка со мной. Хенгест, а где остальные?

— Ариарих с Витимером пошли на полдень вдоль моря, глядишь и найдут что-нибудь в ущельях. Гундамир и Алатей поехали вместе с Унфертом в окрестные деревни, присматриваться и выспрашивать.

— Ясно. Подумаем вечером, когда все вернутся.

— Беовульф приедет из Сканнеборга только завтра днём, далеко…

— Вот именно — далеко, — скороговоркой произнёс епископ. — А то, что мы ищем, очень и очень близко! Северин, пошли! Фенрир, фить-фить, ты нам пригодишься! Хререк, как, говоришь, именуют твоих знакомцев из старой дружины конунга Хродгара?..

* * *

Как говорили римляне в старые языческие времена — епископа Ремигия посетила муза. Ромейский годи сбросил маску беззаботности, стал быстр в движениях, сосредоточен и резок. По пути к Хеороту громко процитировал:


Justum et tenacem propositi virum

Si fractus inlabatur orbis

Impavidum ferient ruinae.. [32]


— Кажется, нашёл… — сказал потом Ремигий. — Даст Господь, окажусь прав. Ох гордыня, моя гордыня…

— Дядя, я ничего не понимаю, — выдохнул поспешавший за его преподобием Северин. — Я не сумел связать знаки, каюсь. Что вы нашли?

— Уточню: отыскалась лишь догадка, сын мой. Возможно, я иду по ошибочному пути — не забудем слова Хранителя-дракона о том, что нечто выходит именно «из моря», но вдруг Фафнир изъяснялся иносказаниями? У меня появилось мимолётное предположение, во многом нерациональное! Est deus in nobis, как говаривал Овидий, но бог этот изменчив и несовершенен, как несовершенна человеческая душа! Я однажды упоминал про некоторую ограниченность варваров, о запретах, которые не способен нарушить даже самый доблестный воин?

— Помню. Но не понимаю, — повторил Северин.

— Учись сам делать выводы на основе услышанного! Потом, потом! Где здесь конюшни? Беги, найди кого-нибудь!

— Кого? — Северин всё более недоумевал. Дядюшка уже не суетился, его аж потряхивало от возбуждения. — Унферт уехал, Хродульф…

— Да хоть десятника, этого… как его?.. Хрокмунда! Нам нужен проводник, знающий окрестности! Чего стоишь? Вприпрыжку! Я оседлаю лошадей!.. Вот незадача, Эрзарих уехал, он бы нам очень пригодился!

Окончательно запутавшись, Северин рысью кинулся вначале к мужскому дому, потом в Олений зал, после — в посёлок под холмом.

Отыскал Хрокмунда, заставил его подняться наверх, застращав сердитостью и недовольством великого жреца Бога Единого, какого почитают ромеи, готы и франки. Хрокмунд нахмурился, но отказать не посмел — поутру Вальхтеов приказала слушать седого ромея так же, как и Эремода, старого годи.

Чем прельстил неожиданный гость с полудня жену конунга, было непонятно; о каких-либо неприличностях подумать было решительно невозможно, Вальхтеов замужем, а Ремигий (которого даны сразу прозвали «франком») — жрец, кроме того он стар, пускай и виден собой.

Тем не менее конунгин после встречи со священником франков мгновенно дала понять подданным — Ремигий-годи куда более желанный гость, чем пришлые Нибелунги, которых о помощи никто не просил. Почему так случилось, знали только сама Вальхтеов и христианский епископ.

— Проводишь нас, — приказал Ремигий Хрокмунду. — Полдень едва миновал, закат не скоро, обернуться в обе стороны успеем, вернёмся на закате.

— Куда проводить? — Молодой дан сдвинул брови. — Может, позвать ещё людей? Пятерых или десяток?

— Обойдёмся. — Епископ легко вскочил в седло. — Сначала едем к вальхам. Они ведь живут в стороне от Хеорота?..

* * *

— Меня прислала госпожа, — не разводя лишних церемоний начал Ремигий. — Конунгин сказала, что вы можете помочь.

Вальхи расположились на почтительном расстоянии — отсюда Олений зал выглядел небольшой тёмной коробочкой, положенной неким великаном на вершину холма. Чтобы добраться пешком до Хеорота, придётся затратить некоторое время, но осторожные соплеменники хозяйки предпочитали держаться на расстоянии от дома — не хотели лишний раз искушать судьбу. И, разумеется, Гренделя.

Два шатра из выдубленных шкур и плотного серого войлока, поленница, открытый очаг под навесом, рядом с ним маленькая кузня для собственных нужд. Обстановка самая спартанская, ничего лишнего.

Встретил гостей старший — очень высокий вальх, смуглый будто сириец или египтянин. Имя ему было Ариовист. Личность до крайности живописная — прежде Северин видывал только галлов, но они немногим отличались внешне от германцев, разве что волосом темнее да бороды бреют по старинной традиции, привившейся за времена римского владычества.

Сомнений не было: Ариовист и его повелительница принадлежат к племени «старых» кельтов, наподобие бойгов или свессинов, тех, что населяли Европу задолго до появления италийских легионов и сохранившихся ныне только в самых глухих уголках — горах Гельвеции или Богемии, в непроходимых лесах и болотах за Бистулой, возле морского побережья Балтии. Немногим удалось пережить Великое Нашествие из Скандзы.

Выглядел Ариовист грозно — при иссиня-чёрных волосах и коричневой коже глаза у него были ярко-голубые и холодные, выражавшие только настороженность и недоверие. На лбу и щеках вытутаированные тонкие узоры, на предплечьях и тыльной стороне ладоней татуировки цветные — красные и зелёные. В ушах тяжёлые золотые серьги, длиннющие усы заплетены в косички. Одежда самая простая — штаны из кожи, рубаха да обычная меховая безрукавка. Изогнутый кинжал на тонком поясе. Ходит Ариовист босиком.

По мнению Северина, именно так должен был выглядеть великий кельтский вождь Верцингиторикс, с которым упорно воевал Юлий Цезарь пятьсот лет назад. И впрямь варвар из варваров — с облагороженным римской цивилизацией Хловисом никакого сравнения!

— Я ждал вас, Вальхтеов предупредила, — кивнул Ариовист, выслушав Ремигия. — Спрашивай, жрец.

Чересчур многого епископ от Ариовиста не ожидал и был прав: оберегавших госпожу соплеменников интересовали только их прямые обязанности — несмотря на долгие годы, проведённые в Хеороте, даны остались для вальхов чужаками с иными обычаями и богами. Кроме того, Ариовист не мог избавиться от чувства вины перед конунгин: не уберёг её сыновей и позволил Гренделю поранить Вальхтеов.

Детей искали? Конечно искали — и до сих пор ищем! Жизнь на это положим. Да только одна беда: духи говорят, что их нет в числе живых. Оно их убило, никаких сомнений. Оно способно только убивать. — Ты видел Гренделя своими глазами и бился с ним, — сказал Ремигий. Ариовист недовольно поморщился — совсем негоже называть чудовище по имени пусть даже и светлым днём. — Расскажи.

Косноязычием кельты никогда не страдали — любой из вальхов отличный рассказчик, однако сейчас Ариовист с трудом подбирал слова. Ничего нового он не сообщил, но преподобный выделил некоторые дополнения к привычному образу кровожадного тролля: Ариовист обмолвился, будто в Гренделе есть… Да, звучит странно, но в нём замечались человеческие черты. И кровь у него тёплая.

— Кровь? — выпрямился Ремигий. — Выходит, вы Гре… кхм… его ранили? Можно ранить, значит можно убить?!

Ариовист помолчал, вздохнул, сходил в шатёр и принёс продолговатый предмет, завёрнутый в старую тряпицу. Отбросил ткань, явив короткий клинок, напоминавший римский гладий. Лезвие обломилось в верхней трети, металл пошёл трещинами.

Северин вытянул шею, стараясь рассмотреть оружие подробнее, и сразу отметил странное травление возле гарды: неизвестный гравировщик сплёл воедино изображения священных животных: оленя, лошади и ворона — знаки Церунноса, Эпоны и Луг-га, древних кельтских богов. Вкруг шла надпись округлыми письменами вальхов, прочно забытыми ещё в эпоху Клавдия — смысл этих символов ныне утрачен.

— Оружие посвящено Незримым, — тотчас понял Ремигий. — Судя по ковке и рисунку, меч очень старый, ему не одно столетие…

— Прадедов, — отрезал Ариовист. — Только этим клинком и получилось тролля поразить. В ногу, справа. Другим оружием никак — стрелы отскакивают, мечи по шкуре скользят. И пускай меч ковали не люди, а другие, всё одно сломался.

— Кто — другие? — не удержался Северин и немедля опустил глаза, перехватив недружелюбный взгляд вальха.

— Не твоего ума дело, сопляк, — бросил Ариовист. — Иноплеменникам этого знать незачем.

— Кровь, значит, тёплая? — поспешил вернуться к исходной теме Ремигий. — Такая же, как у человека?

— Да, — кивнул вальх. — Немного темнее, чем у людей, но всё равно тёплая и красная.

— Я слыхал, будто у ледяных великанов, хримтурсов, кровь синяя, — встрял Хрокмунд. — У троллей чёрная.

— Прекрасно, — буркнул епископ. — Спасибо тебе, Ариовист, ты очень помог. Прошу об одном: в ближайшие дни с Вальхтеов и Оленьего зала глаз не сводить, на ночную стражу вставайте по четверо, а не по двое.

— Ты чего-то ждёшь? — негромко спросил вальх.

— Жду. Падения проклятия Хеорота. Разгадка этой тайны совсем рядом, след чёткий и ясный… Северин, Хрокмунд — в сёдла! Поедем к восходу, в сторону болот!

* * *

— Дядя, надо вернуться! — взмолился Северин. — Солнце к горизонту идёт, да и скверно здесь-Так скверно — сил нет!

Хрокмунд-дан не повторил слова епископского племянника только из гордости, пускай и готов был немедленно развернуть коня и без остановки скакать прочь, до самого Хеорота.

— Возвращаемся, — согласился Ремигий. — И впрямь, места очень нехорошие, аж сердце щемить начало. Глядите, опять ползающие огни…

Лошадка епископа всхрапнула и едва не понесла, чудом удалось сдержать. Только когда унылые туманные холмы исчезли в дымке далеко позади, животные успокоились и перестали вздрагивать.

…Несмотря на тихое сопротивление Хрокмунда, преподобный настоял на обследовании кромки болот, находившихся в дюжине римских миль от Оленьего зала, в глубине полуострова Даннмёрк, за каменистыми вересковыми лугами и хвойными рощицами.

Деревень в этой стороне не было, люди предпочитали селиться вдоль морского побережья, на берегах речек или севернее, на возвышенностях вокруг Сканнерборга. Здесь, в широких ложбинах между низкими безлесными холмами, простёрлись топи, питаемые многочисленными ручьями, стекавшими с пологих гряд.

Места удивительно мрачные, ни одного яркого живого пятнышка — все оттенки серого, бурые и зеленоватые пятна разделяющих трясины островков. Чёрные омуты, безжизненно-жёлтые заросли прошлогоднего тростника и высохшей осоки, полоски ноздреватого снега, ещё не растопленного весенним солнцем. Словом, тоска.

Запахи тоже не радовали — смердит гнилью и затхлой водой, слабый ветерок доносит сомнительный аромат прелой травы. Под копытами лошадок хлюпает, где-то в отдалении зловеще перекликаются невидимые с берега болота выпи: голос у этой птицы на редкость замогильный…

— Хель, — сказал Хрокмунд, едва всадники поднялись на гребень холма и перед ними простёрлась безотрадная низина. — Думается мне, владения великанши Хель в подземном мире выглядят так же. Ни одной искорки жизни.

— Очень верные слова, — покачал головой Ремигий. — Бр-р, даже сейчас, при ярком солнце, здесь неуютно.

— Вниз лучше не спускаться, — предупредил дан. — Тропы в болотах есть, но ходить по ним можно только летом, и знают о них немногие. Иногда кажется, что впереди ровный лужок, а на самом деле трясина. Люди о них знают, но скот часто гибнет — если овец оставить без присмотра, они уходят в сторону болот. Проехать через топи можно только по холмам, это самый короткий путь на Сканнерборг, но им почти никто не пользуется. Можно заблудиться.

— Тролля на болотах искали? — напрямую спросил епископ.

— Обыскали каждый островок, даже такие маленькие, где и лесной кот поместится только замочив лапы. В последние годы четверых дружинных потеряли в топях.

— То есть как — потеряли? — Ремигий обернулся и озадаченно уставился на Хрокмунда. — Вы же не по одному ходили?

— В десятке, не меньше. Бывает ведь — отошёл человек вечером до ветру, угодил в трясину и поминай как звали. Я сам не ходил, слишком мал был. От Унферта слышал.

— Проедем ещё немного, — сказал епископ и подтолкнул лошадь пятками в бока. Ни Северину, ни Хрокмунду следовать за преподобным решительно не хотелось, но ослушаться было невозможно. — Хрокмунд, ответь, а где находится старое заброшенное капище?

— К полуденному восходу отсюда, — неуверенно сказал дан, вытянув руку в сторону серой равнины. — Точно не знаю. Туда очень и очень давно никто не ходил.

— Очень давно… — повторил Ремигий. — Северин, смотри внимательно, запоминай дорогу. Впрочем, если поедем по холмам, точно не заплутаем, они выстроены цепочкой…

Оказалось, что и в этом печальном краю некогда обитали люди: Хрокмунд показал несколько менгиров, иссечённых непонятными значками и угловатыми, полустёршимися рисунками, изображавшими людей, волков и туров. Отыскался остов дома — неровный прямоугольник, сложенный из камня, возле него находился рукотворный курганчик высотой в человеческий рост.

— Это строили не фризы и не юты, которые жили тут до нашего прихода, — пояснил Хрокмунд. — Руны непонятные, головы у людей на рисунках другие — череп вытянутый… Может быть, этим камням сотня сотен зим. Кельты?

— Нет, — покачал головой епископ. — Это кто угодно, но не кельты.

— Унферт рассказывал, будто на болотах всякая пакость обитает, — несмело сказал Северин, которому внезапно стало холодно. Плащ не грел, а солнечные лучи будто перестали давать тепло. Усилившийся ветер посвистывал между зубьев-менгиров чересчур пугающе. — Получается, в Даннмёрке живут… Живут злые твари помимо Гренделя?

— А где их нет? — отмахнулся Хрокмунд. — У вас, в землях франков, иначе? Водяников в омутах не раз видывали, тени странные в тумане ходят. Давно, ещё в детстве, я на берегу приметил Ледяную Деву — едва ноги унёс… Тьфу, ромей, накличешь! Нельзя о других говорить здесь.

— Нам — можно, — будто невзначай заметил епископ. — Мы люди иной веры, и наш Бог защитит от любой напасти. Он закрывает уши галиуруннов от наших речей, потому и «накликать» у меня или Скильда никак не получится. Поверь слову годи — я знаю, о чём говорю.

— Жрецу я поверю, — нахмурился Хрокмунд. — Хороший бог. Расскажешь о нём потом? И всё равно, не надо говорить лишнего, всякое случается…

Ремигий хитро покосился на племянника: вот, мол, как надо миссионерское слово варварам нести. Доступно и просто, без навязчивости, подкрепляя речи своим авторитетом.

Что искал епископ, какие приметы высматривал? Непонятно. Иногда спускался с седла, заметив странное углубление на сырой почве в низинках между холмов, разглядывал древние камни, на которых рука древнего человека оставила свой след. Изредка бурчал под нос, что Эрзариха следовало бы наказать за то, что без разрешения уехал с Беовульфом на дальнее капище — сейчас лангобард очень бы пригодился, следопыт он отменный. Но ведь не накажешь, Эрзарих — свободный человек.

Начало вечереть, на болотах стало донельзя неуютно — в глубоких тенях от холмов и редких скальных выходов начали мелькать едва заметные белёсые огоньки, будто тусклые искорки. Удивляла постоянность ветра — никаких порывов или перемен направления: казалось, что ветер истекает из единого источника, находящегося где-то в стороне Полуночи, как водный поток в горах. Ни сильнее и ни слабее, а с неизменной силой…

Появились новые звуки — выпь утихла, зато явственно различалось бульканье воды в омутах, на поверхность всплывали огромные пузыри. Хрокмунд вполголоса сказал, что это водяники и утопцы просыпаются. Ночь скоро, а ночью живому человеку тут делать решительно нечего!

Ремигий столь прозрачный намёк понял и развернул лошадь — пора ехать обратно в Хеорот, незачем рисковать лишний раз.

Лошади внезапно присели на задние ноги и боязливо попятились — над тоскливой равниной разнёсся плач. Настоящий плач, почти человеческий, с низкими стенающими нотками. Где-то в отдалении незримое существо рыдало, изливало свою горечь освещённому багровеющим предзакатным солнцем миру, вплетало в эту бесконечную руладу неразличимые и непонятные слова, терявшиеся среди надрывных стонов.

— Что это такое? — очень медленно и тихо вопросил епископ. — Хрокмунд?

— Не знаю, — шикнул дан. — Какая тебе разница, годи? Это не человек!

— Но и не зверь… — Ремигий бросил взгляд на перепуганного Северина и сказал по-латыни: — В этом голосе нет ярости, только страдание. Тебе не кажется?

Северину так не казалось — в доносящихся с начавших покрываться пеленой тумана болот завываниях он видел только угрозу. Да, именно угрозу: затихнув на несколько мгновений, плач сменился на гневные, злобные взрыкивания, слышные то чётче, то совсем затихающие.

Где-то совсем рядом в трясинах всплеснуло и захрипело. Хрокмунд схватился за меч, Северин непроизвольно коснулся рукояти кинжала с рунами. Ремигий застыл, вслушиваясь.

— Это он, — сквозь зубы молвил епископ, натягивая поводья и пытаясь удержать испуганную лошадь. — Обе руки на отсечение даю — Грендель! Не знаю почему, но я в этом убеждён! Дракон Фафнир произнёс слово «обида»…. Не зло, а обида! Не могу объяснить более разумно, это наитие, предчувствие! Называйте как угодно! И прячется тролль именно здесь, а не в море. Кажется, я даже знаю, где именно…

— Дядя, надо вернуться!..

Лошадей пустили рысью по недавним следам, не успевшим исчезнуть за столь краткое время. Миновав четыре или пять римских миль, всадники вышли на изумрудно-зелёное вересковое поле, Хрокмунд моментально отыскал ориентир — одинокую скалу, торчавшую посреди всхолмий, приказал взять левее.

Солнце, отстоящее на семь пальцев от горизонта, светило прямо в глаза и готовилось уйти в воды отдалённого Гесперийского моря.

— Галопом, — приказал Ремигий. — Мы должны оказаться в Хеороте до заката. И помните — за нами идёт тень…

Северин непроизвольно оглянулся. Что имел в виду преподобный? Ночную тьму, накатывающую синей звёздной волной с востока или…

Или того, кто стенал и плакал на болотах?

* * *

— Боюсь, отдохнуть этой ночью не получится, — сказал епископ Северину. — Какая жалость, что Беовульф не вернулся… Без него нам придётся туго.

Картулярий угрюмо промолчал — ему было страшно.

…Сразу по возвращении в посёлок преподобный отправился в Олений зал, переговорить с Вальхтеов. Вернулся в мужской дом недовольным и нахмурившимся, но о краткой беседе с конунгин вновь не обмолвился и словом. Почему Ремигий темнит и не желает делиться своими соображениями, Северин не понимал — следовало бы всё рассказать Хенгесту, оставшемуся в отсутствие военного вождя за старшего!

Ют и сам видел, что годи знает куда больше, чем все прочие, но навязываться и расспрашивать не стал — во-первых, это невежливо, во-вторых, ход мыслей жрецов обычному воину непостижим, их взгляд проникает за Стены Мира и зрит тайное, сокрытое от прочих людей. Это Хенгест знал по собственному опыту.

— …Вальхтеов предложила нам переночевать в Оленьем зале, — наконец соизволил высказаться Ремигий. Нибелунги хором охнули, кто одобрительно, кто изумлённо. У Гундамира с Алатеем загорелись глаза: может быть, сегодня предстоит настоящее дело! Вредный годи, однако, разочаровал. — Я взял на себя смелость отказаться.

— Почему? — наклонил голову Хенгест. — Разве ты военный вождь?

— Военный вождь у нас — Беовульф, — парировал Ремигий. — А я в вашей развесёлой компании — жрец, так уж получилось, не взыщите. Моё дело — давать разумные советы и предостерегать от поспешных и гибельных решений. Больше того, я настоял на том, чтобы госпожа ночевала в общинном доме, как и вчера. Запретил выставлять стражу в доме Хродгара, конунг останется там один, ему не привыкать. Унферт и остальные не стали перечить.

— Вальхтеов послушалась? — почти зачарованно спросил Гундамир. Да где такое видано, чтобы заезжий годи, поклоняющийся иным богам, командовал женой вождя и его ближними! Авторитет авторитетом, но так делать нельзя, это противно закону! — А что сказали Эремод и Гуннлаф?

— Ничего, — пожал плечами Ремигий. — Они сейчас придут к нам, нынче каждая пара рук и каждый меч на счету.

Северин тихонько вздохнул. Никто не спорит, жрецы данов были сильными мужчинами, умевшими обращаться с оружием, как и любой другой — человек болезненный или немощный никогда не станет годи. Но чем они могут помочь, как укротят монстра? Ещё со времён Корнелия Цельса известно: подобное лечится подобным, следовательно волшебную тварь можно поразить только волшебством, коим в Хеороте никто не владеет! Достаточно вспомнить недавний разговор с Ариовистом-вальхом и его сломанный клинок, выкованный иными, — только им удалось ранить Гренделя…

— Отбросим сомнения, — продолжал Ремигий. — Когда… и, конечно, если Грендель придёт, мы обязаны хотя бы рассмотреть его, понять, что оно такое. Незачем кидаться в безнадёжный бой, нам его не убить — только обороняемся! Приманкой послужат дружинные конунга, их приведут Хрокмунд и Хродульф, сегодня в мужском доме будет много людей…

— «Обороняться, приманка», — с примесью брезгливости проворчал ют. Хререк и остальные дружно закивали: то, что для римлянина было хитростью, варвару представлялось чем-то унизительным. Они привыкли встречать опасность лицом к лицу и никогда не отступать, угроза возможной гибели была для них несущественной — нет ничего радостнее и почётнее смерти в битве! — Мы будем сражаться наравне с данами!

— Конечно, — легко согласился епископ. — Будете сражаться, погибнете и уйдёте в Вальхаллу, не исполнив данного вам Предназначения и клятвы Народа Тумана. Как вас встретит Вотан в Асгарде? Даже в смерти должен быть смысл — вы поклялись избавлять мир от отродья Отца Лжи, а не бездумно сложить головы в сражении ради сражения…

— Разумно говоришь, годи, — помолчав, согласился Хенгест. — Совсем как Беовульф. Что надо делать?

— Ариарих и Витимер пускай охраняют вход со стороны оружейной. — Ремигий быстро оглядел длинный дом, его внимание привлекла широкая отдушина в крыше над открытым очагом. — Гундамир, Алатей и ты… Скильд… Вы моложе и шустрее — отправляйтесь наверх, забраться можно по столбу. Будете присматривать за тем, что происходит вокруг дома. Алатей, возьми лук, анты — хорошие лучники. Хререк, Хенгест, оставайтесь здесь; если чудовище ворвётся в дом, вы как самые опытные поможете данам… Где собака? Ага, вот она. Фенрира из дома не выпускать и беречь, пёс нам ещё очень пригодится!

— Ты раньше был воином, годи? — усмехнулся ют. — Приказываешь как настоящий вождь. В юности ты ходил в войске ромейского кесаря или его риксов?

— Я видел много сражений, — уклончиво ответил Ремигий. — Выйду подышу, пока совсем не стемнело…

Северин выскочил из дома вслед за дядюшкой, где они столкнулись с тремя десятками полностью вооружённых данов. Епископ молча указал Хрокмунду на вход.

— Что вы задумали, преподобный? — быстро спросил Северин. — Зачем это всё? Что вам сказала Вальхтеов? Вы же не надеетесь убить Гренделя?

— Слишком много вопросов и все как один глупые, — сказал Ремигий, глядя на золотую полоску отгорающего над морем заката. — Отвечу на третий, чтобы ещё больше тебя заинтриговать: Вальхтеов раскрыла мне тайну появления Гренделя. Тайну, свято оберегаемую и позорную.

— П-позорную? — заикнулся Северин.

— Да. Скажу больше — гнусную. Наше счастье, что здесь никто не говорит на латыни, в доме всё слышно… Потом, потом! Я тебе что сказал, бестолочь? Марш к Алатею с Гундамиром, на крышу! Сидите там и смотрите в шесть глаз, от вас многое зависит! Где твой кинжал? Не выпускай его из рук! Алатею скажи, что если придётся совсем плохо, пусть бьёт стрелами Гренделю в глаза! Только в глаза! Что застыл, будто статуя Меркурия? Бегом!

Северин ворвался в мужской дом, на пороге споткнулся и не упал только благодаря одному из дружинных, успевшему схватить епископского племянника за плечо. Быстро забрался по резному столбу на поперечную балку, ухватился за протянутую руку Гундамира и пролез в круглую отдушину, перемазавшись в саже и копоти.

Покатая крыша мужского дома, как это заведено на севере, была покрыта слоем почвы и травой для пущего тепла. Сидишь, будто на высоком холме. Едва Северин утвердился на седалище рядом с вандалом, как Гундамир непринуждённо дёрнул учёного картулярия реймсской диоцезии за перепачканный рукав рубахи и вытянул руку в сторону востока.

— Ух ты, как красиво… И опасно. Это горячит кровь, Скильд!

— Скорее замораживает, — процедил ант и быстро перебрал пальцами стрелы в туле. Мимолётно погладил ладонью роговые пластины составного гуннского лука, незнамо как оказавшегося в оружейне Хеорота. — Скоро ничего рассмотреть не сможем…

Возвышенность, на которой стоял Хеорот, теперь казалась островом, который захлёстывался неудержимой волной бело-голубого туманного прибоя. Потоки подсвеченной лучами восходящей луны плотной мглы обтекали сопки и гигантские валуны, затопили подножие холма, укрыв общинные дома, пальцы тумана касались конюшен и хозяйственных пристроек, моментально укрывая их от человеческого взгляда.

Северин всего лишь однажды в жизни видел, как туман с невероятной быстротой — пожалуй, ничуть не медленнее всадника, пустившего лошадь размашистой рысью! — замещает чистый и прозрачный ночной воздух. Это было совсем недавно, на побережье, когда ладья Нибелунгов пристала к берегам Даннмёрка — но тогда марево пришло со стороны океана. В этом зрелище, особенно наблюдаемом с высоты почти полного десятка локтей, было нечто магическое — в природе ничего подобного не бывает! Далеко-далеко чернеют верхушки скал и курганов, кое-где видны кроны вековых сосен, слева искрится в лунных лучах Германское море…

Настоящая сказка, страшноватая, но завораживающая.

Одномоментно, будто по неслышному сигналу, вершины отдалённых сопок полыхнули зеленоватым пламенем. Над бескрайней равниной, затянутой туманом, загорелись призрачные огни.

Алатей охнул и шёпотом выругался на своём наречии. Вандал замер в восхищении — племя Гундамира спокон веку ценило всё красивое и необычное, а опасно оно или нет, дело десятое.

— Не верю, — тихонько пробормотал Северин. Зажмурился, снова открыл глаза, встряхнул головой, будто желая отогнать наваждение. — Просто не верю, и всё тут. Это какой-то другой мир, иной Универсум, ничего похожего на сотворённой Тверди нет и быть не может…

— Может, — прошептал Алатей. — Помни, что ночью открываются прорехи, ведущие… Ведущие туда, где нет места людям.

Северину остро захотелось спрятаться — куда угодно, в любую норку, в любой тёмный и тёплый закуток. Ему было страшно как никогда в жизни — даже приключение с ubilsaiwalas в Стэнэ не шло ни в какое сравнение с этой жуткой ночью!

Мглистый прилив поднялся по склонам холма, осторожно лизнул стены мужского дома, белые ручейки потекли дальше, к Оленьему залу. Внизу, сколько хватало глаз, расстилался океан тумана с пылающими блеклым изумрудным огнём островками.

В небе сверкал Звёздный мост и плыл невозмутимый лик луны, в отдалении рокотал морской прибой. Странный ночной мир уже не принадлежал человеку.

— Тс-с… — Гундамир прижал палец к губам. — Слышите?

Северин замер.

Точно, слышен звук осыпающихся камешков. Размеренная, тяжкая поступь, где-то ниже, на откосе. Хриплое прерывистое дыхание.

Грендель! Он снова пришёл в Хеорот.

Вокруг был лишь густой туман и серебристо-синее, не согревающее зарево ночных светил…

Глава восьмая

В которой Грендель нападает на Хеорот, Беовульф становится обладателем клинка Фрейра и вступает в битву с чудовищем

Весна 496 года по Р. X.

Даннмёрк, Хеорот


Грендель словно дразнил засевших в мужском доме людей — было слышно, как он бродит снаружи, то приближаясь, то отходя подальше. Раздался треск ломаемого дерева — Хродульф шепнул епископу, что чудовище наверняка решило заглянуть в Олений зал и снесло притвор за большим крыльцом.

— …Хродгара тролль не убьёт, он никогда не покушался на жизнь конунга. Тварь убивает только его ближних, словно желая, чтобы Хродгар видел, как погибает род Скёльдунгов…

— Тихо! — поднял руку Ремигий. Шагнул к очагу, взглянул наверх, окликнул Гундамира: — Где он? Вы его видите?

— Нет, — донеслось из отдушины. — Туман, будь он проклят!

У Северина, оседлавшего гребень крыши, зуб на зуб не попадал. В ясные ночи всегда холодно, обе рубахи стали влажными, ледяные капли стекают по волосам за ворот, а где-то совсем рядом…

Разглядеть Гренделя никак не удавалось, хотя он несколько раз прошёл совсем рядом с домом. Во мгле различались очертания тёмной человекоподобной фигуры, огромная неясная тень с длиннющими, почти до земли, руками и округлой головой, выраставшей из бугристых плеч. Дважды в тумане взблеснули неприятные синие огоньки — наверное, глаза.

Стало ясно, что Грендель превосходил обычного человека ростом в полтора или два раза и был гораздо шире — гигантский тролль вполне смог бы без лишних усилий убить крупное животное наподобие вола или взрослого заматерелого медведя. Двигался он медленно, но с необычной для существа такого размера плавностью, а как рассказывал Унферт, во время предыдущих нападений на Хеорот Грендель проявлял неслыханную прыть, действуя с быстротой молнии. Опасный противник, очень опасный!

Алатей был внешне спокоен и сосредоточен, лишний раз за лук не хватался — лишь однажды выхватил стрелу и натянул тетиву: чудище прошагало вдоль стены мужского дома и коснулось лапищей конька крыши со стороны оружейни. Северин зажал рот ладонью — его коснулось дыхание Гренделя, зловонное и горячее. Картулярия немедленно затошнило, но больше от ужаса, чем от невыносимого смрада. Несколько мгновений спустя тварь исчезла в мареве и тотчас послышался глухой удар: Грендель ломился в Олений зал.

— Эй, а ну посмелее! — одними губами сказал Гундамир, пихнув Северина локтем. — Поверь, конунгу Хродгару сейчас ничуть не слаще. Он там один, а нас много.

— Хродгар безумен, — ответил Северин. — Думаю, ему всё равно…

— Меньше думай, это для сбережения здоровья полезнее, — огрызнулся вандал. — Слышишь?

Со стороны хоромины донеслось тихое рычание и нечто похожее на низкое бессвязное бормотание, почти неразличимое и непонятное. Вновь хрустнуло, что-то громыхнуло.

— Скамью перевернул. Или разбил, — со знанием дела буркнул Гундамир. — Уж больно здоров, Гренделю Олений зал — как нора…

Некоторое время стояла абсолютная тишина, оставалось только догадываться, что делал тролль. Алатей вдруг поднял руку, призывая прислушаться. В отдалении кто-то плакал. Человек. Мужчина — Северин сразу понял, что это был немощный конунг, оставшийся в Хеороте.

Очень скоро всхлипы затихли, что было к лучшему — эти звуки только добавляли лишний оттенок обречённости к и без того слишком нехорошей ночи.

— Ничего не понимаю, — шипел вандал. — Куда он подевался? Решил прилечь отдохнуть в покоях Хродгара?.. Ах ты скотина!!

Дружинный дом содрогнулся. Северин едва не покатился по скату и не упал на землю с высоты нескольких локтей: расшибиться проще простого, и это если не считать поджидавшего внизу незваного гостя, промышляющего людоедством! Картулярий едва успел вцепиться в проросший кустик можжевельника — да здравствуют обычаи данов, не зря крыша выстлана толстым слоем почвы!

Как Грендель сумел незаметно подобраться к дому, никто не понял, да и не было времени размышлять. Епископ Ремигий уцелел чудом — четыре огромных чёрных когтя, длиной превосходивших человеческую руку, будто ножи прошли сквозь сосновые брёвна сруба справа от «высокого места», одновременно проткнув одного из дружинных и зацепив короткий плащ преподобного. Так не бывает, сосновое бревно и лучший клинок работы мастеров Багдада или Дамаска не пробьёт, но…

Хенгест-ют попытался нанести удар мечом по когтю, металл отскочил от гладкой роговой поверхности, не причинив Гренделю никакого вреда. Тролль аккуратно убрал лапу, захлёбывающийся кровью дан медленно сполз по стене на устланный соломой пол. Помочь ему было нельзя — когти-пики насквозь пронзили человека. Кольчуга не спасла.

— Подальше от стен! — рявкнул Хререк. — Хродульф! Скёльдборг перед входом! Полтора десятка! Остальные сзади с пиками!

Скёльдборг, «стену щитов» — похожее на римскую «черепаху» боевое построение германцев, возвели мгновенно. Но чем она поможет? Если Грендель ворвётся сюда, никто не устоит!

Однако тролль предпочёл вести собственную игру — впереди полная ночь, можно не торопиться. Чудовище снова отошло, начав кружить по склонам. На сей раз он словно нарочно громко топал и пинал попадавшие под ноги камни, со стуком катившиеся под откос холма.

— …Пускай я провалюсь в Хель, но вот там — второй, — ошалело прохрипел Гундамир. — Второй, клянусь вепрями Скандзы! Доннар могучий, их что, двое?

Алатей выпрямился во весь рост и положил стрелу на тетиву.

Верно, немногим левее от чёрного короба Оленьего зала, со стороны берега моря, в лунном свете явственно вырисовывался ещё один мутный силуэт великана или иного подобного существа. Расстояние — шагов сто или чуть побольше. Сам Грендель, ворча, постанывая и шлёпая ступнями по камням, разгуливал гораздо дальше, рядом с конюшнями.

Второе чудовище было едва видно, бесформенный сгусток абсолютного, непроницаемого мрака, никаких привычных очертаний. Однако оно шевелилось, двигалось и тихонько отползало всё дальше, исчезая в тумане.

Северин почувствовал жжение у пояса справа — ощущения знакомые, нечто похожее уже было в Стэнэ. Выхватил кинжал, глянул. По лезвию вновь гулял золотистый лучик, вспыхнет-погаснет, вспыхнет-погаснет. Руна «тюр» светится особенно ярко. Гренделя кинжал игнорировал, а вот второго монстра приметил, дал знать, что это недобрая сила!

— Алатей!

— Знаю, — коротко сказал ант. Мгновенным движением поднял лук, отправил стрелу в полёт, за ней другую, третью, четвёртую. Бил прицельно, с такого расстояния тяжёлый зазубренный «гуннский» наконечник лишит жизни и человека, и крупного зверя.

Тонкий вскрик, будто бы женский. Тень с неожиданной резвостью метнулась прочь, растворилась в туманном море. И снова тишина — даже Грендель замолчал. Руны на кинжале Северина начали угасать.

— Ничего не… — начал было Гундамир, но осёкся, больно прикусив язык. Тряхануло так, будто началось землетрясение, и сей же момент людей оглушил взбешённый рёв. — Держитесь!

Грендель налетел на дружинный дом, будто штормовой шквал. Что вызвало столь неистовую ярость тролля, осталось неизвестно, но последствия явили себя незамедлительно: могучая лапища, промелькнувшая подобно чёрной молнии, смахнула Алатея с крыши, будто пушинку. Ант с воплем улетел куда-то в темноту, но Грендель не стал охотиться за столь незначительной добычей.

Когти вонзились в дёрн у самых ног Северина, он успел рассмотреть покрытую серовато-синей шкурой костистую длань, рванувшую за перекрытия и балки.

Часть сруба со стороны оружейни обрушилась, Северину в который уже раз помог Гундамир — ловкий вандал успел за ворот оттащить приятеля в сторону. На четвереньках они перебрались на другую сторону ската и вновь едва удержались: Грендель с одного удара вышиб дверь, оберегаемую двумя готами, рассёк остриями когтей Витимера надвое, Ариариха же схватил левой «рукой», поднёс ко рту и откусил ему голову — в последний миг Ариарих успел всадить меч под глаз чудовища, но это не причинило Гренделю никакого вреда.

Весь этот кошмар происходил в полудюжине локтей от Северина и Гундамира, они отчётливо видели голову и плечи тролля, его крошечные глаза со льдисто-синим отсветом, болезненно-бледную кожу на морде…

Широченная пасть, усеянная квадратными зубами, некоторые из них сточены и обломаны. Плоский нос, будто у африканской обезьяны, светлая свалявшаяся шерсть на голове начинает расти прямиком от бровей, лоб в морщинах, щёки обвислые и покрытые бородавками, нижняя челюсть непропорционально огромная.

Страшилище, каких поискать, но в то же время в Гренделе замечаются исконно человеческие черты, которые непременно отметит любой образованный римлянин: simmetria лица, на подбородке и над верхней губой жёсткая ость, вроде усов и бороды. Розовый, а теперь ещё окровавленный широкий язык… Почти человек, только огромный и безобразный!

— За мной ползи! — хрипел вандал, тычками кулака подгоняя Северина. — Быстрее, олух! Ещё быстрее! Спрыгнем с той стороны, попробуем прорваться внутрь через пролом!

Грендель, заметив движение, взрычал и подпрыгнул, пытаясь достать людей.

Удалось.

Северин не успел произнести и первых слов «Отче наш» — понимание того, что настал безоговорочный конец пришло мгновенно. Грудь сдавили огромные пальцы, мелькнули чёрные зрачки тролля и разъятая бездонная глотка. Однако племянник его преподобия Ремигия Ланского не был пожран чудовищем — вовсе наоборот. Северин воспарил подобно птице: Грендель попросту отбросил неинтересного ему человечка с замаха. Должно быть, побрезговал вкушать ромея, предпочитая такому данов.

Говорят, будто одна удача дважды не приходит, и утверждение это неверно. Картулярий взвыл, будто терзуемый адскими бесами грешник, описал в ледяном воздухе изящнейший пируэт и рухнул в огромную скирду прошлогоднего влажного сена, находившуюся возле овчарни, пристроенной к мужскому дому.

Сильно стукнулся головой о нечто твёрдое, но чувств не потерял. Осознал, что жив.

— Я тебя сейчас прирежу, — простонали в темноте. — Скильд, ты, что ли?

— Ага, — выдохнул Северин. — Алатей? Иисусе Пресветлый, ты уцелел?

— Рёбра, кажется, сломаны. Ничего, это и раньше случалось. А колено ты мне отшиб, ромей…

— Откуда ты знаешь, что это я? Тут темно!

— Запах, ромей. Скильд, уж поверь, твой запах ни с одним другим не перепутаешь — каждый человек пахнет иначе. Да и дышишь ты особенно. Я и прежде говорил: не полагайся на зрение, верь чутью и слуху…

— Надо выбираться отсюда, Алатей.

— Надо. Только в груди больно. Потерплю. Руку дай!

Северин нашарил в кромешной тьме ладонь анта. Перепрелое сено было тяжёлым, хотя даны защищали его от влаги, укрывая полосами плетёных из соломы широких циновок.

Вылезли из скирды с трудом, но довольно быстро. Северин немедленно отметил, что туман начал редеть, подул ветер с моря.

— Лук потерял, — сокрушался Алатей. — Ничего, поутру найдём. Смотри, смотри! И не шевелись, заметит! Судьба подарков дважды не дарит!

В пятидесяти шагах от овчарен бесновался Грендель, круша и ломая дружинный дом.

* * *

Ремигий начал понимать: его затея, рассчитанная на то, чтобы приманить тролля и постараться выяснить его истинную сущность, неосуществима.

В прежние времена чудовище убивало холодно и расчётливо, будто издеваясь над Хродгаром и родичами конунга: монстр не впадал в ярость, использовал волшебство, чтобы проникнуть в Хеорот, и редко вступал в сражение с воинами конунга — обычно он незаметно похищал людей или наводил на них чары беспробудного сна, чтобы беспрепятственно разбойничать.

Этой ночью Грендель изменил привычкам — он начал уничтожать всё, что видит перед собой, обуянный невиданной прежде жаждой разрушения. Тролль обладал неимоверной силой, он запросто мог растащить сруб по брёвнышку и легко рассекал дерево когтями.

Для начала великан снёс часть крыши над входом, в проломе мелькнуло звёздное небо. Затем Грендель обрушил верхнюю часть стены — по счастью, толстые брёвна обвалились не внутрь дома, а наружу, прямо под ноги Проклятию Хеорота.

Грендель взревел, Северин с Алатеем видели, что он и сам пострадал — тролля сильно ударило по ступням и коленям твёрдым тяжёлым деревом. Но это лишь ввергло гиганта в большее исступление: над его головой взлетел фонтан щеп, обломков брёвен и балок, крыша дружинного дома просела, засыпая вставших в глухую оборону данов земляной трухой, дранкой и пылью.

«Не выберемся, — решил епископ, но немедленно запретил себе предаваться панике. Во-первых, стыдно — оба жреца, Гуннлаф и старый Эремод были полны решимости умереть, но своих не бросать. Во-вторых, остаются пути к отступлению: выскочить наружу через пролом в дальней части строения у оружейни, рассыпаться по подворью. Будет больше шансов уцелеть. Однако даны и Хенгест с Хререком на отступление не пойдут: позор и бесчестье! — …В таком случае будем надеяться на чудо».

Пыль частью осела, частью была унесена внезапно появившимся ветром со свежим запахом моря — ударили несколько сильных порывов. Грендель вдруг отпрянул от широкого пролома, помотал башкой, но тут же вновь ринулся вперёд. Эремод-годи, не выпускавший меч из правой руки, левой метнул прямиком в рожу тролля запечатанный глиняный горшочек — несколько таких висели на поясе жреца, привязанные ремешками.

Поначалу ничего особенного не произошло. Тонкостенный сосуд с хлопком разбился о коготь Гренделя — он успел поднять лапу, защищаясь. Выплеснулась и пошла паром едко пахнущая жидкость, капли попали на шкуру чудовища, урод на мгновение замер и шевельнул округлыми ноздрями.

Пф-ф! Послышалось шипение, редкая шерсть на передних лапах тролля задымилась и полыхнула язычками синеватого огня, так горит болотный газ. Ремигий немедленно отметил странность — брызги, попавшие на дерево или солому, не воспламенились, полыхала только живая плоть Гренделя.

— Отойти назад! — рявкнул Хенгест, первым сообразивший, что случилось. — Держать скёльдборг! Назад, я сказал! Ремигий-годи, держись у меня за спиной!

Грендель тем временем озадаченно смотрел на правую лапищу, по которой растекались струйки голубого пламени, попытался стряхнуть огонь левой, но и там внезапно занялась грубая кожа. Потянуло палёной шерстью и горелым мясом.

Тролль неожиданно высоко застонал, запричитал, как обиженный ребёнок, и кубарем откатился от дома, к «божьему столбу» — было видно, как он вначале сунул обе лапы под грудь — редкая шерсть вспыхнула, — а потом начал кататься по земле, подвывая и рыча.

— Снадобье Хель? — резко повернулся Хенгест к старому жрецу. — С нехорошим колдовством шутишь, Эремод! Негоже это!

— Десяток зим берег, — спокойно ответил годи. — Пригодилось, как видишь…

Действие состава оказалось кратким, пламя исчезло. Грендель, фыркая и шумно выдыхая воздух, извергавшийся из его пасти тугой струёй пара, поднялся на ноги, замер, взблеснул глазами и будто ядро, выпушенное из римской катапульты, ринулся в новую атаку. Сдержать тролля было невозможно.

— Гос-споди… — просипел Северин, наблюдавший за происходящим со стороны. — Что же это, а?

Ноги подкосились, Северину пришлось схватиться за крепкое плечо Алатея. Ант только зубами скрипел — понимал, что в одиночку помочь ничем нельзя, да и десяток-другой полностью вооружённых и окольчуженных воинов с опытом многих битв не сумели бы отвлечь чудовище, обуянное жаждой убийства.

На этот раз Грендель не стал играться и выжидать. Он прыгнул, будто нападающая рысь — оттолкнулся от земли всеми четырьмя лапами. Для такой большущей твари это казалось немыслимым, но тем не менее он в одном прыжке преодолел не меньше сорока шагов и всей тяжестью ударил в стену щитов.

Хрокмунд и ещё четверо дружинных погибли сразу, двоих ранило их же мечами. Хенгест успел отпрянуть, сбил с ног епископа, и оба откатились под столы у восточной стены. Грендель тем временем узрел главного обидчика — Эремода-годи. Сжав пальцы в кулак, тролль впечатал седовласого жреца в стену, брёвна треснули.

Эремод погиб мгновенно, пожалуй даже не успев понять, отчего умер. Меч из руки годи не выпустил.

Всё случилось настолько быстро, что восстановить строй и организовать общее сопротивление, пускай и безнадёжное, было невозможно — теперь каждый сам за себя. В уцелевшей части сруба Гренделю было тесно, что отчасти мешало ему двигаться, но всё равно действовал он с ужасающей быстротой.

Развернулся, насадил двоих данов на когти, отбросил. Увидел Гуннлафа, попытавшегося вонзить клинок в бедро твари, взмахнул лапой. Гуннлаф увернулся чудом, огромный палец монстра коснулся его волос. Отвлёкся на четверых дружинных с пиками — двоих затоптал, третий могучим пинком был выброшен через пролом в стене.

Четвёртый растерялся, на миг замешкался и был размётан в клочья: Грендель взмахнул «руками», острейшие чёрные лезвия когтей сошлись будто ножницы, превратив человека в окровавленные части плоти, ткани одежды и обрывков кольчуги.

Чудище отступило назад, желая осмотреться, своротило кладку круглого очага. На пол водопадом посыпались раскалённые угли, сухое дерево и солома вспыхнули, поднялся столб ослепительно-золотого огня.

— Быстрее за мной, не отставай! — Ремигий услышал рык Хенгеста-юта. Слева, на расстоянии вытянутой руки, разгоралось пламя. Впереди и правее в появившемся сероватом дыму различались тёмные ступни Гренделя. — Не зевай, жрец! Не время!

Сверху угрожающе затрещало, дом был готов полностью обрушиться. Слышны яростно-радостные вопли уцелевших данов: они шли на верную смерть, убеждённые в том, что вскоре будут пировать в Вальхалле с Вотаном, его братьями-асами и великими героями древности!

Грендель убивал и постепенно отходил прочь от огня — живое пламя было ему неприятно.

Потом епископ Ремигий никак не мог вспомнить, как выбрался из горящего дома. Рядом был Хенгест — громогласно (и вроде бы весело!) сквернословящий, — ют отбросил учтивость и подгонял ромейского годи изощреннейшей руганью на своём наречии и ударами кулака. Ничего, это можно было вытерпеть — Хенгест прежде и сам входил в касту жрецов, знал, что без огласителей воли богов простому человеку придётся совсем туго. Сохранил жизнь годи — сохранил жизнь рода.

Душил дым, опаляли сыпавшиеся искры, Ремигий оторвал фибулу и сбросил верхний плащ, мешавший передвигаться. Испугался до полусмерти, когда рядом шевельнулось нечто большое, живое и тяжело дышащее — Фенрир тоже спасал свою серо-серебристую шкуру!

Епископ и ют вместе с собакой выскочили наружу с дальней стороны дома как раз в тот момент, когда сруб обрушился внутрь и над ним взвилась колонна дыма, оранжевых сполохов и языков огня. Такой пожар не остановишь.

— За мной! — Ремигий вздрогнул, а Хенгест от неожиданности едва не полоснул мечом в темноту, наугад. Едва остановил руку в замахе.

Гундамир, вот кто это! Вандал успел спуститься вниз прежде, чем мужской дом загорелся. Почему его не заметил Грендель — непонятно, но вандалы, как известно, хитры и живучи.

— Быстрее к конюшням, Скильд и Алатей там!

— Скильд… — выдавил было епископ, но вдруг осёкся на полуслове и осторожно развернулся, увидев нечто такое, что потрясло его до глубины души. Прошептал на латыни: — Maria Virgo, Agnus Dei, miserere nobis…[33]

Туман исчез, изгнанный ветром с моря. На плоскую вершину холма Хеорот падали лучи поднявшейся луны, обращавшие окрестности в бесконечное чередование непроглядных провалов теней, полос серебра, лежащих на покрытых инеем камнях, и призрачно-голубых, сапфировых, белых, молочно-лазурных, сероватых и иных холодных ночных оттенков.

Посреди Универсума ночи пылал и сыпал искрами гигантский костёр — единственное яркое пятно, бросавшее отблески на Олений зал, огромный столб с ликами богов и жертвенные камни.

На фоне слепящего пламени темнели две фигуры — человека и тролля. Похоже, только эти двое сумели выбраться из огня. Грендель был узнаваем: нескладный силуэт, неестественно длинные руки с когтями, на которых тускло отражается пламя пожара, под низким лбом вспыхивают синеватые линзы зрачков.

Грендель словно был озадачен — он развёл руки в предостерегающе угрожающем жесте, но не двигается, выжидая…

Но кто же второй? Нет сомнений, это человек — как и любой из германцев, высок, широкоплеч и…

Ремигий протёр глаза — ему начало чудиться, будто зрение его обманывает. Человеческий облик противника Гренделя начал замещаться, менять форму. Это можно было бы списать на волны жара, исходящие от груды пылающих брёвен — каждому известно, как над песком пустыни или раскалёнными солнцем скалами возникают несуществующие видения или искажения сущего! Но…

— …Вутья, — заворожённо сказал обычно невпечатлительный Хенгест. — Священная ярость, дарованная богами Асгарда!

Исчез Хререк-дан, один из дружинных Беовульфа. Не было теперь человека.

Перед Гренделем встал на задние лапы огромный чёрно-бурый медведь, лютый и беспощадный в битве.

Морской ветер усилился, и епископ осознал, что вновь сталкивается с иссякающим, но всё ещё не отошедшим в иные круги Вселенной волшебством глубокой древности, почти немыслимом в разумном и просвещённом V веке от Рождества Христова. Медведь, как и все животные, находится под покровительством ванов, германских богов, оберегающих и защищающих жизнь. Ветер с моря — дуновение Ванахейма. Выводы, кажется, очевидны…

«Господи, сделай так, чтобы Хререк победил, — попросил Ремигий. — Все они дети твои, пусть и заблудшие… Все, до единого!»

Гундамир и Хенгест не шевелились — бывший годи и молодой вандал впервые видели чудо перевоплощения, когда Священная ярость, дарованная Асгардом сила, обращает человека в зверя.

Ремигий едва подавил желание схватиться за булаву и броситься на помощь Хререку: незачем вмешиваться. Сейчас бьются силы нечеловеческие, как и на поле в Арденнах, под Стэнэ.

Медведь ударил первым, хотя и был меньше Гренделя ростом. Разодрал лапами в кровь грудь чудовища, ухватился клыками за предплечье. Тролль оттолкнул Хререка, отошёл, первая краткая схватка окончилась.

Некоторое время они кружили возле огня, не нападая. Над густой влажной шерстью медведя поднимался пар.

Одновременный бросок, словно два гладиатора времён Нерона по команде ринулись друг на друга. Грендель подмял под себя Хререка, полоснул когтями по спине и загривку. Обнажились раны, коричневая шерсть залилась тёмной кровью.

Медведь извернулся, упал на спину, ударил одновременно четырьмя лапами, распоров живот Гренделя.

— Ну же! — не выдержав, заорал Гундамир. — Давай!

Вандал вытянул из ножен меч.

— Стой, — оттолкнул Гундамира ют. — Это поединок! Нельзя! Закона не знаешь?!

Грендель был сильнее и быстрее — это стало ясно, когда тролль отпрыгнул в сторону, зажимая левой лапой кровоточащие раны на животе, ударил правой, выставив когти, будто ножи. Хререк-вутья частью отразил атаку, но оказался ранен в плечо. Грендель не останавливался — исступлённо бил, бил снова и ещё раз. Молча, не издавая и единого звука.

Обороняться уже не было никакой возможности. Медведь пропустил самый страшный удар, Грендель пропорол грудь Хререка, пригвоздил его к камню, подождал, пока утихнет агония, отошёл на несколько шагов назад и победоносно взвыл.

Битва, в которую вступил вутья, была проиграна. Хререк ушёл на Звёздный мост, протянувшийся над Хеоротом.

У врат Вальхаллы его ждали златовласые валькирии с пенными чашами и рыжебородый Доннар, пригласивший нового эйнхерия на грохочущий в Асгарде богатырский пир…

* * *

— …Что у них там происходит? — Беовульф обернулся и дал знак Эрзариху не двигаться. — Враг напал? Фризы?

— Какие ещё фризы? — проворчал лангобард. — Будь Хеорот забит серебром и золотом по самую крышу, ни единый из окрестных вождей не пойдёт войной на конунга Хродгара. И не потому, что они боятся клинков данов… Никто не хочет навлечь на себя проклятие Оленьего зала!

— Ну конечно! — воскликнул гаут. — Скорей! И проси богов об одном: чтобы лошади не оступились в темноте!

…Беовульф вместе с Эрзарихом могли бы заночевать в Сканнерборге, но решили покинуть большое капище как можно быстрее — тамошние жрецы встретили чужаков неприветливо, а когда узнали, что гости из-за моря явились в Даннмёрк с целью насколько смелой, настолько и неосуществимой, и вовсе впали в угрюмство.

— Возвращайтесь домой, — присоветовал старший жрец. — Только сам Хродгар может снять проклятие, висящее над его родом. Конунг безумен? Тем хуже, значит боги оскорблены и не могут простить его…

— Простить — за что? — настаивал Беовульф. — Разве другие люди виноваты в том, что военный вождь однажды совершил нечто неподобающее?

— Проклятие конунга ложится на всю его семью, — стоял на своём годи. — Сгинет род Хродгара, и земля Даннмёрк освободится от чудовища. Уходите… Здесь вам нечего делать.

— Народ Тумана не отступается, — сквозь зубы процедил разозлившийся Беовульф, привыкший к тому, что Нибелунгам всегда и везде, во всех святилищах оказывали помощь. Потом понял: жрецы Сканнерборга боятся, скрывая страх под маской спеси — боятся, что и к ним придёт Грендель, не хотят рисковать, связываясь с теми, кто решился убить ужасного тролля. И поэтому, разумеется, не станут помогать. — Скажи хотя бы одно: в чём вина конунга Хродгара?

— Уходите прочь, — повторил жрец. — Судьбу Хеорота никому не изменить. Даже Нибелунгам. Боги отступились.

— Не говори за богов, — бросил Беовульф. — Эрзарих, возвращаемся. Но мы снова придём в Сканнерборг с дарами — благодарить богов Асгарда и Ванахейма за победу над Гренделем! Очень скоро придём!

Годи сделал такое лицо, будто маялся несварением. Выпрямил спину, отвернулся. Всем видом дал понять, что обещание чужака выглядит самонадеянно и нелепо.

Выехали обратно во второй половине дня, заглянув непосредственно в Сканнерборг, большой бург, стоящий между трёх крупных озёр и славящийся большой ярмаркой — тут сходились все торговые пути Даннмёрка.

Поскольку этими землями владел не Хродгар, а конунг Трюгг Хельмунг, гостей по весне хватало: сами даны выставили на продажу пресноводную озёрную рыбу, ценящуюся значительно выше рыбы морской, юты, саксы и фризы привезли товары с юга, доставленные по рекам. Живущие за проливом свеи доставили высокоценящуюся железную руду, добываемую в тамошних горах.

Беовульфа руда, ткани или украшения не интересовали — он и Эрзарих охотились за слухами. В любой, самой невероятной истории можно отыскать частицу истины. Но и тут ничего толкового разузнать не удалось: вроде бы торговцы — народ разговорчивый, однако при упоминании Хеорота и Гренделя все как один замолкали и супились. Нельзя о таком говорить — навлечёшь…

— До темноты не успеем. — Беовульф поглядел на синее небо, прикрыв глаза ладонью. Солнце заметно спустилось к горизонту. — До Оленьего зала далеко…

— Едем, — отозвался Эрзарих. — Как раз к полуночи вернёмся. А если встретим по дороге Гренделя — убьём, отрубим голову и бросим её под ноги Вальхтеов-конунгин.

— Правду говорят о лангобардах: если им придётся выбирать между пивом, женщиной и опасностью, они выберут опасность, — фыркнул Беовульф.

— Я лангобард только по крови… Родичей не осталось, всех, кого я знал, убили в сражении под Равенной, это в землях Рима. Я один.

— Один… — эхом повторил Беовульф, снова оглядев могучую фигуру Эрзариха. Огладил бороду, призадумавшись. Сказал потом: — Каждый из Людей Тумана когда-то оставался один… Дорога впереди простая: направимся к закату от озёр, потом от перепутья к полудню, мимо болот. С пути не собьёмся. Двум свободным воинам бояться нечего — и впрямь, увидим Гренделя, так порубим!

Гаут оказался излишне оптимистичен. Тролль если и выбрался из потайного логова, то бродил в других местах. За Сканнерборгом встретили небольшую стаю из шестерых отощавших после зимы волков, но к всадникам они не приблизились: опасно атаковать вооружённых людей. Вергов-разбойников в малонаселённых датских землях не водилось, медведи предпочитали прятаться в скалах и лесках, а чудовища пока не показывались.

Настоящих дорог — как, например, в Галлии или Бельгике, в Даннмёрк не знали: были наезженные пути между посёлками и бургами, чаще всего — едва заметная колея, по которой перегоняли телеги. В темноте ориентировались по приметам, в этом деле гаут и лангобард не знали себе равных: любой ручеёк, покосившаяся сосна, валун необычной формы запоминались сразу и навсегда. Если вдруг Эрзарих очутится в Даннмёрке спустя десять или двадцать зим, он мгновенно вспомнит дорогу.

По левую руку потянулись болотистые пустоши, рассекаемые грядами холмов. Наступила ночь, но тьма не стесняла зрения: вполне хватало света звёзд и лунного зарева.

Туман нахлынул неожиданно, и Беовульф только головой покачал — расползающийся с подозрительной быстротой вал мглы наводил на мысли о колдовстве. Тем более что появление тумана всадники наблюдали с возвышенности, плавно спускавшейся ко всё ещё отдалённому побережью Германского моря.

— Мне это не нравится, — убеждённо сказал Беовульф. — Никогда раньше ничего подобного не видел!

Эрзарих молча согласился. Обычно туман поднимается над болотинами и влажными низинами ещё с вечера, на закате, потом густеет, разносится ветром по округе… Но сейчас всё произошло иначе: на тёмной равнине и в дальних трясинах словно бы взбурлили несколько волшебных источников, извергавших из недр земли густую непроглядную завесу, расползавшуюся подобно кругам на воде.

Кольца тумана сходились, поглощая друг друга, превращались в единый неостановимый поток, подобный океанской приливной волне.

— Надо забирать правее, подальше от болот, — сказал Эрзарих. — Очутимся в трясине — никакой Грендель не понадобится, сгинем в топях. Видишь сопки? Поедем от одной к другой, потом к третьей и далее. На вершинах будем осматриваться — в тумане напасть гораздо проще…

— Ты про тролля? — усмехнулся Беовульф. — Конечно, проще. Не только ему, нам тоже! Вперёд!

Лошадей сдерживали, заставляя идти медленным шагом. Различить что-либо во мгле было невозможно, двигающийся рядом всадник казался расплывчатой тенью. Звуки стали приглушёнными и тревожными, потянуло сыростью и болотной гнилью. Туман оседал на одежде, пропитывая её влагой.

Направления Беовульф не терял, хотя полагаться приходилось только на слух и чутьё. Расстояние до второго кургана преодолели быстро, поднялись наверх, недовольно оценили простёршееся от горизонта до горизонта синевато-белое спокойное море.

Менгиры на вершинах некоторых холмов начали светиться, да так неприятно, что даже неустрашимый лангобард поёжился.

— Это чужие огни, — буркнул Эрзарих. — Они принадлежат сгинувшим народам, таким старым, что и Скандза рядом с ними покажется явленной только вчера… И не все эти племена принадлежали к человеческому роду. Так старые люди говорят. Наша семья когда-то жила рядом с рекой Данубис, там были такие же курганы. Дед рассказывал…

— Знаю, — тихо ответил Беовульф. — Я видел похожие холмы на острове Британия. Светится зелёным или синим — ходить нельзя. Золотым или белым — можно, но с большой осторожностью.

— Вон тот, ближний справа, как раз золотистый. — Эрзарих среди сонма огней выделил несколько тёплых вспышек. Надо идти туда, иначе заплутаем, а духи древних погубят нас…

— Нас? — улыбнулся Беовульф. Сверкнули белые ровные зубы — как известно всякому, если человек не потерял ни одного зуба, ему сопутствует неслыханная удача. — Не будем торопиться, видишь, лошади беспокоятся…

С обычно невозмутимыми мохнатыми лошадками действительно творилось неладное: вроде бы шли спокойно, а шкура покрыта белой пеной. Похрапывают боязливо, ушами дёргают. Достаточно вспомнить, что во время недавней встречи с волками они вели себя совершенно спокойно, уверенные в силе и защите хозяев!

Следующий курган был повыше и круче остальных, с плоской как стол вершиной, посреди которой торчал один-единственный изогнутый камень, который и человек, обделённый воображением, сразу принял бы за острый клык некоего гигантского древнего существа — дракона, великого змия или морского ящера.

Днём менгир выглядел обычным обломком светлого серого гранита, скорее всего обработанного чьими-то руками: природа явно не могла придать камню такую странную форму. Сейчас он поблёскивал десятками мутно-жёлтых огоньков, беспорядочно ползавших по гладкой поверхности. Поверх, на острие, мерцал призрачный венец, похожий на застывшие язычки пламени. Рядом с камнем стало теплее, что дало людям понять: если это и колдовство, то не злое.

— Гляди! Да смотри же! — окликнул Беовульфа Эрзарих. — Это не простые светлячки… Кто бы ни поставил здесь этот камень, человеком он не был. Рука богов!

Бронзовые светящиеся точки начали складываться в фигуры. Вот Мировой Змей, свернувшийся в кольцо. Затем — кит-убийца, символ морского бога Ньорда. Две кошки — они всегда сопровождают Фрейю. Кошки вдруг обернулись пушистыми зверьками с плоским хвостом-веслом и торчащими прямоугольными зубами: любой узнает бобров, священных животных Фрейра, проступил силуэт вепря — тоже посвящённого повелителю Ванахейма.

Проскочил олень, промчалась рысь. Вновь заизвивался Ёрмунганд, чья чешуйчатая шкура была покрыта священными рунами. Восстало, проклюнувшись из семечка, Мировое Древо.

— Знаки Ванахейма, — убеждённо выдохнул Беовульф. — Эрзарих, видишь — нет ни волков или воронов Вотана, молота и священных козлов Доннара, рога Хёймдалля, радуги Бальдура или других символов богов Асгарда! Камень поставили ваны! И ваны привели нас сюда!

Едва гаут произнёс слово «Ванахейм», как ползавшие по менгиру искры разбежались в стороны, затем вновь соединившись в чёткое изображение.

Меч. Ярко светящийся длинный германский меч с двучастным «яблоком» в виде грудей Фрейи, иссечённый крошечными значками и вьющимся узором гардой а также крупными рунами на лезвии.

По долу было выбито: «Хрунтинг» — «Тот, кто пронзает».

Огни вспыхнули с невыносимым блеском, затем огонь начал остывать. На каменном зубе сгустилась тень, очертания которой приняли зримый, материальный облик. Менгир исторгал из себя меч, выбрасывал его из своих глубин, где оружие хранилось десятками и сотнями зим…

Клинок со звоном упал к ногам Беовульфа. В гладком металле отразились блики Звёздного Моста.

— Ох… — Эрзарих выпустил поводья лошади и с размаху сел на землю. Стянул войлочную шапку-колпак с тесьмой и обязательным бронзовым оконечьем на «хвосте», вытер ею взмокшее лицо. — Хрунтинг… Беовульф, помнишь, что рассказывают о первой битве богов?

* * *

Беовульф помнил.

Давно-давно было время, когда асы и ваны поссорились. Боги начали войну — ваны не желали признавать над собой власть Вотана и хотели жить отдельно от асов.

Никто не мог взять верх в этой войне, хотя собратья Вотана были богами-воителями, а родичи Фрейра — богами, покровительствующими жизни.

Когда битва на время утихла, на поле остались только Доннар, несущий громомечущий молот Мьёлльнир и Фрейр — хитрый ван отдал часть своих несметных сокровищ за меч, выкованный карликами-двергами и способный поразить любого противника.

Сошлись Фрейр с Доннаром в поединке, и стало ясно, что их оружие равноценно. Мьёлльнир не сокрушит выкованный на первородном пламени меч, а равно и Хрунтинг не разобьёт молота, исторгающего молнии.

Едва противники остановились передохнуть, пришла Фрейя и поднесла каждому по чаше дивного ячменного пива. Испив этого пива, Доннар и Фрейр поняли, что вражда их бессмысленна, и вместе упросили сурового Вотана признать, что мир ванов — Ванахейм Асгарду неподвластен, а боги каждого мира не станут впредь враждовать, ибо негоже родичам поднимать оружие друг на друга.

Уговорились, что Вотан и Доннар сделают так, чтобы не иссякала в Мидгарде радость битвы и проистекали между смертными лютые войны, дающие каждому великую славу и честь. А Фрейр, Ньорд и их жёны будут следить за тем, как в каждом роду появляются на свет крепкие и свирепые младенцы, и оберегать их до взросления, приуготовляя к грядущим сражениям.

А чтобы закрепить этот договор между Асами и Ванами, создали боги Скандзу, где каждый смертный испытает благость Ванахейма и грозность Асгарда.

Так настали благолепные времена и воцарился Золотой век, где было хорошо и богам, и людям.

Что было потом — все уже знают, но после явления Скандзы из вод океана Фрейр сказал Доннару на пиру в Вальхалле:

— Брат мой Доннар, незачем мне носить меч. Я не ощущаю тяги к воинским забавам. Моё дело — отягощать крепким плодородным семенем мужские стати, следить за тем, чтобы пшеница и ячмень уродились и скотина дала приплод. Равно и Фрейя, законная жена моя, окажет благоволение женщинам, носящим во чреве будущих воинов, а Ньорд приглядит, чтобы рыба в морях и озёрах не переводилась…

Расхохотался опьяневший Доннар и предложил Фрейру: давай развлечёмся после пира, позволим божескому нашему богатырству себя проявить. Выйдем против чудовищ на битву — если кто из нас оружие потеряет, тот и будет покровительствовать жизни! А другой навсегда останется воителем.

Лукавый Фрейр знал, что Доннар родился воителем, воителем же и погибнет, однако согласился. В ночь перед ратной потехой он подговорил Ньорда выпустить на Доннара Ёрмунганда.

Всплыл гигантский змей из бескрайнего океана, увидел колесницу Доннара и напал на рыжебородого аса. Фрейр для виду вступил в бой, но всегда стоял за спиной Доннара, не выходя вперёд. Доннар же бил молотом, швырял молнии, но никак не мог победить змея — так нельзя в одиночку разрушить весь мир.

Устал Доннар, и тут выступил Фрейр. Нанёс удар своим мечом и вонзился клинок в один из зубов гигантского чудовища. Зуб выпал и ушёл на дно — вместе с застрявшим в нём лезвием.

Ёрмунганд канул в глубины, исчезнув на столетия до самого Рагнарёка. Ньорд же сказал Доннару: мол, змей признал поражение и ушёл. Оружие осталось только у Доннара. Так пусть будет так, как решено изначально!

Громовержец издавна слыл доблестным и непобедимым, но простоватым. Доннар поверил Ньорду. С тех самых пор, после великого спора богов, мир стал таким, какой он есть. Никто в Асгарде или Ванахейме впредь не пререкался, между семьями богов наступил мир, который продлится до Последней битвы, до Рагнарёка.

Вселенная, однако, менялась. Поднялась из потаённых глубин Скандза, боги населили остров богатырями и героями. Но, изнемогая под неизбывным богатырством людей, Скандза ушла вновь под воду, а её племена начали бесконечный путь по Великой реке, рассекающей Мидгард, Мир Срединный.

Появлялись новые острова, иные земли пожирал океан. То, что прежде было дном, становилось сушей, а былые горы исчезали в океанских глубинах.

Теперь не было никаких сомнений: подводная дюна, на которой утвердился клык Ёрмунганда с застрявшим в нём мечом Фрейра, ныне превратилась в холм с ровной вершиной.

Меч ждал героя и нашёл его.

* * *

— Хрунтинг, — зачарованно произнёс Беовульф, боясь наклониться и поднять дар ванов. — Эрзарих, почему боги решили, что я достоин?..

— Потому, что в тебе нет страха. Возьми его…

Лангобард взял себя в руки, встал, но подходить к Беовульфу не решался. Эрзарих чтил богов и их избранников. Пускай Беовульф сам решит.

Меч, потрясающий совершенством своей формы и сиянием металла, лежал у ступнёй гаута.

Беовульф вздохнул, наклонился, коснулся пальцами рукояти, оплетённой полосами странной, очень жёсткой серой кожи. В ладони, однако, рукоять утвердилась как влитая — словно меч был создан нарочно для Беовульфа.

По руке, до самого плеча и груди, проскользнул поток неизвестной силы. Если коснёшься натёртой янтарём шерсти, почувствуешь нечто похожее, но сейчас чувство было гораздо сильнее.

Руку охватило судорогой. Гаут меч не выпустил.

— Случайность, судьба? — вопросил Беовульф. Подтвердил свои же слова: — Судьба. Судьбу не переспоришь. Мы оказались там, где должны быть, в нужное время. Нас вели не боги, нас привела сюда Судьба.

— Ремигий-годи сказал бы иначе, — подал голос Эрзарих. — Он называет Судьбу «Богом Единым», который выше всех других богов.

— Потом, — отмахнул левой рукой Беовульф. Вынул свой меч из ножен, аккуратно положил на камни — нельзя плохо отнестись к оружию, нельзя оскорбить священный металл. Выбрал новый меч, изволь уважить и прежний. Хрунтинг вошёл в пустые ножны с лёгкостью. — Эрзарих, нам надо возвращаться в Хеорот. Я это чувствую…

Беовульф поднял лежащий на земле клинок, прислонил его к менгиру-клыку. Теперь камень не казался творением человеческих рук — и гаут, и лангобард твёрдо знали, что видят зуб Ёрмунганда. Меч Беовульфа полыхнул бело-золотым огнём и словно бы вплавился в похожий на гранит материал, исчезнув в его недрах.

Боги Ванахейма приняли отдарок, посчитав его не менее ценным — Нибелунг и прежде разил им чудовищ, рождённых волей общего врага, Отца Лжи, никем не любимого Локи.

Подул ветер с заката — вначале краткими порывами, потом уверенно и настойчиво. Туманное море всколыхнулось волнами, по белой глади под курганом прокатились волны ряби. Тонкие щупальца мглы протестующее взвились вверх, к небу, и были сметены, будто едва пробившиеся колоски, оказавшиеся под ударом урагана.

Стремительно, с быстротой, почти невероятной, белёсая пелена откатывалась назад, к болотам. Замещалась сплошной, непроглядной теменью, на которой взблескивали инеистые языки островков снега и заиндевевших валунов. Серели вершины сосен, на иглах которых осела застывшая влага. Луна светила подобно огромному фонарю. Огни на вершинах сопок угасали.

А в отдалении, над огромным холмом Хеорот, распространялось ослепительно-оранжевое зарево пожара.

— Что у них там происходит? — утвердив в ножнах Хрунтинг, обернулся Беовульф.

…Лошади спустились к подошве сопки торопливым шагом. Пустишь рысью — упадут, конь не может быстро двигаться по откосу. Затем всадники ринулись вперёд, приказав датским лошадкам перейти в бешеный галоп.

* * *

Сомнений не оставалось: нынешней ночью Грендель нанёс малочисленной рати конунга Хродгара и Нибелунгам сокрушительный удар, от которого ни даны, ни заморские гости уже не оправятся.

Погибла почти вся «молодая дружина» Хеорота, уцелели немногие — только те, кто охранял общинные дома и Вальхтеов. Ариарих с Витимером растерзаны, Хререк-вутья полёг в сражении с чудовищем, из жрецов остались в живых только Гуннлаф-годи и Ремигий-ромей. Грендель имел полное право торжествовать.

Но троллю этого показалось мало. Он застыл возле пожарища, воздев в победном жесте когтистые лапы, затем быстро наклонился, схватил пылающую головню, размахнулся и забросил её на крышу Оленьего зала. Потом ещё одну и ещё…

— Господи Боже, — прошептал епископ. Он вместе с остальными скрывался в тени, между хозяйственными пристройками, за сложенной из камня кузней. — Пробил твой час, Хеорот… Проклятие исполнилось, старый Хродгар не сумеет выбраться оттуда!

— Род Скёльдунгов пресекается, — столь же тихо сказал Хенгест-ют. — И мы ничего не можем поделать — Судьба отвернулась от нас. Видать, крепко прогневал богов Хродгар, сын Хальвдана! Очень крепко!

Огонь разгорался неохотно — старинный Олений зал будто сопротивлялся пламени. Часть головнёй погасла, другие рассыпались тлеющими искрами. Лишь по левую руку, над дальней частью огромного строения, зарделись трескучие язычки, вспыхнул высушенный солнцем дёрн.

Если не погасить немедленно, Хеорот сгорит дотла прежде, чем появятся первые отблески рассвета! Сделать это было невозможно: тролль безостановочно кружил возле дома; первый, кто попытается рискнуть и подойти к Оленьему залу, окажется в его лапах.

Всех выживших после недавней бойни охватило чувство беспросветной, полнейшей и абсолютной безнадёжности. Так плохо может быть, только когда наступит Рагнарёк, вырвутся из глубин земли огненные йотуны, волк Фенрир пожрёт солнце и грянет Последняя Битва!

Епископ машинально пересчитал тех, кто ухитрился выбраться из дружинного дома — их осталось очень немного. Гундамир, Алатей, насмерть перепуганный Северин. Однако мальчишка держится, старается не показывать вида — понимает, что если проявит слабость, моментально потеряет уважение варваров.

Хенгест внешне невозмутим, но его пальцы, сжимающие рукоять меча, побелели, на лбу вспухли жилы. Ют готов снова броситься в бой, несмотря на то что победить не сможет.

Унферт — ну надо же, успел спастись! — производит впечатление человека неживого, ходячего мертвеца. Взгляд отсутствующий, лицо синее, с угла рта стекает нитка слюны. Хродульф, наследник власти безумного дяди, чёрен будто африканец — лицо закопчено, волосы наполовину сгорели, кольчуга разодрана. Чудом успел выскочить, истинным чудом!

Рядом с ним двое совсем юных безусых данов, им тоже несказанно повезло. Гуннлаф-годи растерян, дышит тяжело, постоянно вытирает грязный пот — молодой годи пережил сегодня самое тяжкое потрясение за свою недолгую жизнь.

* * *

Вот и всё воинство. Десять человек, из которых настоящих бойцов всего лишь половина. И собака, конечно — принадлежащий Беовульфу римский пёс стоит, расставив лапы, рядом с вандалом и низко урчит, наблюдая за Гренделем, расхаживающим всего в сотне шагов поодаль. Троллю хватит нескольких мгновений, чтобы расправиться со всеми…

Что делать дальше, не знал никто. Ни многоопытный Хенгест, ни рассудительный епископ Ремигий не решились приказывать другим. Может быть, окажись сейчас в Хеороте Беовульф…

— Тихо! — поднял руку Гундамир, хотя все молчали и не шевелились. Только Фенрир едва слышно даёт знать, что пёс в любой момент готов пожертвовать собой, защищая людей. — Что там такое? Со стороны восхода?

В ночи звуки разносятся далеко, чуткий Алатей кивком подтвердил: кто-то приближается к Хеороту, причём очень быстро. Северин, не обладающий столь же острым слухом, как у варваров, напрягся — он помнил ужасную тень второго монстра, наблюдавшего в тумане за Гренделем.

Вскоре звук стал различим, он оказался привычным и неопасным: стук лошадиных копыт по мёрзлой земле и камням. Алатей понял, что к холму идут два всадника, на галопе. Дал знак остальным, что угрозы никакой — нечисть, галиурунны и лошадь несовместимы настолько же, как вода и огонь. Конь — священное животное, способное учуять зло и отогнать его!

Грендель встревожился. Чудовище остановилось возле крыльца Оленьего зала, за которым зиял тёмный провал — тролль выломал обе створки притвора, — затем поднял морду, взглянул на разгорающийся пожар (пламя распространялось по крыше, занялась центральная балка), опёрся руками о землю и породил гневно-озадаченный стон.

Немыслимо, невероятно! Никто не рискнёт приехать во владения Хродгара среди ночи! Даны, да и все окрестные племена отлично знают о Проклятии Оленьего зала, ни единый здравомыслящий человек не посмеет явиться сюда после заката! А эти двое торопились — на свой страх и риск гнали лошадей в темноте.

Вскоре на склоне холма начали осыпаться камни — тяжело дышащие лошадки поднимались к Хеороту.

— А я знал, что Беовульф обязательно придёт, — громко сообщил Гундамир, ничуть не опасаясь привлечь внимание Гренделя. — Он любимец богов. Беовульф и закончит эту великую битву!

По мнению Северина, ночная битва была какой угодно, но только не «великой» — впрочем, его мнение никого не интересовало. Все как один подались вперёд — гаут спрыгнул с лошади у «божьего столба», перебросил поводья Эрзариху и крикнул:

— Не вмешивайся! Жизнь Гренделя принадлежит мне! Стой, где стоишь!

Рядом с троллем даже высоченный и широкий будто медведь Беовульф выглядел жалко — ни дать ни взять шестилетний мальчишка, собравшийся напасть на могучего воина!

— «Жизнь Гренделя принадлежит мне»? Как это понимать? — вдруг проговорил Ремигий на латыни. — Что он собирается делать?

Беовульф меча не обнажал, больше того, на нём не было кольчуги и шлема. Он подошёл почти вплотную к чудовищу, Гренделю было достаточно вытянуть лапу, чтобы коснуться когтями гаута. Нападать тролль не торопился — впервые за все минувшие годы он видел человека, не бежавшего от него и не хватавшегося за оружие при виде тролля! Вовсе наоборот, Беовульф был спокоен и сосредоточен, он не проявлял и тени страха.

— Уходи, — громко сказал Беовульф. — Уходи в море, навсегда. Великан Эгир примет тебя в свою семью — ты родственен великанам глубин… Тебе нечего делать здесь, на земле. Хватит крови и смертей.

Ошеломлённый Грендель попятился. Глаза сияли двумя льдинками.

— Я дарю тебе жизнь и не требую виры за убитых тобой. Уходи.

Вместо ответа монстр нанёс мгновенный удар кулачищем, сверху вниз. Беовульф отскочил и снова не взялся за клинок.

— Уходи, — в третий раз повторил гаут. — Иначе ты погибнешь.

Троекратное предложение мира по обычаям варваров было такой же удивительной редкостью, как и скала из чистого золота. Военные вожди могли пойти на подобный жест или из безмерного уважения к противнику, или зная, что возможная битва неугодна богам и противна закону.

Такое в истории войнолюбивых и свирепых германцев, для которых беспощадная кровная месть была обыденностью, а сражения веселили душу и радовали богов Асгарда, случалось крайне редко — Ремигий вспомнил единственный достоверный случай из внесённых в хроники, когда готский рикс Аларих, христианин арианского исповедания, три раза предложил мир императору Феодосию, чтобы не наносить оскорбления чтимым и арианами, и кафоликами христианским святыням.

Армии варваров не начинали боя, если встречались возле священных рощ или в праздники наподобие Йоля или Солеви — боги обидятся. Предложить, равно и принять мир перед поединком тоже допускалось, но при строго определённых условиях… Нельзя ведь допустить, что Беовульф чтит убийцу-тролля как прославленного воителя, почтенного жреца или старейшину — это решительно невозможно!

Грендель словам гаута не внял, пускай даны и утверждали, будто чудовище мыслит и умеет говорить подобно человеку, пускай речь его неразборчива и груба. Напротив, он снова ударил и снова промахнулся — чёрные когти оставили на камне четыре глубокие борозды.

Четырежды повторять не велит закон. Беовульф выхватил меч, попутно сорвав с ремешков и отбросив ножны, они будут только мешать. Лезвие Хрунтинга полыхнуло яркой серебряной полосой, отразив звёздный свет.

Грендель при желании мог передвигаться со стремительностью лесного кота — тролль лишь выглядел неповоротливым и неуклюжим. Однако сейчас он медлил, почуяв, что происходит нечто необычное. Во-первых, раньше Грендель нападал сам, охотился на людей словно обычный хищник, никогда не вступая в благородное единоборство. Да и кто из смертных мог противостоять ему в поединке? Во-вторых, тролль почувствовал волшебство — волшебство скрытое, но куда более сильное, чем дарованное Гренделю по рождению. И в-третьих, его беспокоил странный ветер с моря…

Может быть, действительно уйти, скрыться, спрятаться?

Застарелая ненависть оказалась сильнее.

Беовульф недаром заслужил право стать военным вождём Народа Тумана. Он и прежде сталкивался с чудовищами, галиуруннами и существами, являвшимися в Мидгард из иных, незнаемых мест, о существовании которых даже боги не подозревают.

Побеждал Беовульф неизменно, являя редкую ловкость, исключительное упорство и смелость, никогда не переходящую в безрассудство. Даже пребывая в Священной Ярости, гаут оставался хладнокровен — его разум не застилал кровавый туман.

Грендель велик, быстр и очень силён. Его когти и зубы смертоносны, тролль может убить человека одним движением, затоптать, обездвижить и лишить воли колдовством. Следовательно, действовать надо молниеносно — нанести единственный точный удар! Ни в коем случае не подпускать чудовище близко, задавит! Но как это сделать? Грендель в одном прыжке способен преодолеть два-три десятка шагов!

Сторонним наблюдателям показалось, что схватка продолжалась лишь краткий миг. Грендель свёл лапы, пытаясь расплющить человека между своими огромными ладонями, Беовульф оттолкнулся обеими ногами, падая на спину и одновременно бросая меч, словно обычный кинжал.

Хрунтинг единожды перевернулся в морозном воздухе, лезвие ударило в левую лапу Гренделя немногим выше локтя и полностью отсекло её. Было слышно, как меч звякнул, упав на камни.

— Быть не может, — выдохнул Северин. — Никто не мог пробить шкуру тролля! Никогда!

Грендель покачнулся, издал резкий стрекочущий звук, схватился правой ладонью за обрубок, пытаясь сжать его и остановить хлынувшую кровь, дымящуюся на предутреннем морозце. Завыл, закружился на месте, брызгая на землю кровавыми каплями.

И бросился бежать прочь, спотыкаясь и стоная.

* * *

Над побережьем разнёсся исступлённый, тяжкий рык, не принадлежавший Гренделю — что-то огромное и лютое бесновалось в скалах над песчаной полосой, отделявшей Даннмёрк от волн Германского моря.

* * *

— Он не вернётся. — Беовульф заметил людей, вышедших к «божьему столбу» со стороны кузни. — По крайней мере, не этой ночью.

— Ты не убил его, — сурово бросил Хенгест. — Значит…

— Ничего это не значит. — Беовульф поднял Хрунтинг, зачем-то понюхал лезвие и протёр его сорванным пучком сухой травы. — Что стоите, бестолочи?! Поднимайте людей, зовите всех — иначе Олений зал…

— …Пусть Олений зал, золотой Хеорот уйдёт в прошлое, — раздался знакомый женский голос. Никто не заметил появления конунгин в окружении всех восьмерых вальхов. Выходит, она следила за битвой. — Как и Грендель… Я построю новый бург. Теперь мы поселимся в другом месте, чтобы забыть Проклятие Хродгара. Отойдите, незачем спасать то, что давно мертво. Очищающее пламя избавит эту землю от памяти о позорном прошлом.

— Но там же остался Хродгар! — шагнул вперёд епископ. Раздуваемый ветром огонь на крыше Оленьего зала распространялся с неимоверной быстротой. — И конунг ещё жив! Северин, за мной! Поможешь!..

— Нет! — Дорогу Ремигию заступил Ариовист. — Не вмешивайся в дела рода Вальхтеов, жрец. Нельзя.

— Я сама. — Конунгин отстранила Ариовиста, быстро взошла на крыльцо. Жестом запретила вальхам идти вслед. Кратко взглянула на Ремигия: — Я благодарна тебе, но это действительно не твоя забота, ромейский годи — только моя…

— Она там погибнет, — убеждённо сказал Северин, наблюдая, как над Хеоротом вздымается ревущий огненный вихрь. Пришлось отойти от дома к «божьему столбу», палило нещадно.

— Не лезь, — огрызнулся Хенгест. — Судьба решит!

Судьба и решила.

Вальхтеов появилась на всходе, степенно спустилась по деревянным ступеням, не обращая внимания на сыплющиеся искры и волны жара, подошла к гостям, данникам и родичам. Объявила ровным голосом:

— Конунг Хродгар, сын Хальвдана из Скёльдунгов умер, как и положено мужчине — я сама вложила меч в его руку. Как и было обещано прежде, военным вождём отныне будет Хродульф, сын Виглафа. Помогать ему станет Унферт, сын Эгглафа. Я же, как вдова конунга, пригляжу за тем, чтобы разорённое злобным троллем хозяйство возродилось и никто из родичей, ближних, воинов и их семей не остался голодным и чтобы у каждого было тёплое жилище…

Последняя фраза ясно давала понять: настоящей хозяйкой останется Вальхтеов. До времени, пока Хродульф не повзрослеет и не сможет править единолично.

— Тризны не будет, — продолжила конунгин. — Хеорот — лучший погребальный костёр, о каком может мечтать любой властитель, особенно такой как… как Хродгар. С Оленьим залом падёт и проклятие… Я благодарна тебе, Беовульф, сын Эггтеова, из племени Людей Тумана. Хродульф вознаградит тебе завтра.

С тем суровая конунгин кивнула своим вальхам и собралась было уйти вниз, под холм, в ставший привычным общинный дом. Госпожу окликнул Ремигий:

— Остановись, женщина. Расскажи им всё. Эти люди достойны знания о происшедшем.

— Завтра, — проронила Вальхтеов, даже не оглянувшись. — Клянусь.

Даны последовали за хозяйкой, Унферта вели под руки. Рядом с «божьим столбом» остались только Ремигий, Северин, Гундамир с Алатеем. Ошарашенный всем увиденным Эрзарих так и оставался в седле, держа за поводья лошадь Беовульфа. Сам Беовульф стоял перед Оленьим залом, сжимая в руках клинок, некогда принадлежавший Фрейру.

Прошлое уходило, пожираемое безжалостным пламенем, настоящее очищалось от скверны в буйном неукротимом огне. Исчезала слава — добрая и дурная, — Золотого бурга, некогда знаменитого от Бистулы до Рейна подвигами своего властелина, его несметными богатствами, его доблестью, богатырскими потехами и удалью молодости…

И его ужасным Проклятием.

— Возвращаемся? — первым сказал заветное слово Гундамир. — Отдадим должное погибшим, отблагодарим богов — и домой?

— Корни Ирминсула и обитель Фафнира не наш дом, — отрёкся Беовульф. — У нас нет настоящего дома, но весь Мидгард, от края до края, любая деревня, каждый бург или капище — примут нас как гостей… Но не время возвращаться. Фафнир сказал: «Из моря выходит не зло, из моря выходит обида; зло лишь питает её». Мы не отыскали корень зла, его исток.

— Значит, Грендель… — заикнулся Северин и замолчал, перехватив взгляд Беовульфа.

— Да. Тролль — не зло. Фенрир, иди ко мне…

Пёс повилял хвостиком, уткнулся носом в колени обожаемого хозяина.

— Ты ведь найдёшь его, Фенрир? Кровавого следа будет вполне достаточно! Правда, найдёшь? Пока я не увижу Гренделя мёртвым, я не поверю в гибель тролля! И не найду того, кто навлёк на Хеорот его гнев!

— Если и найдёшь, то не в этом мире, — проронил Ремигий. — Хродгар мёртв…

Олений зал с грохотом обрушился, погребая под собой останки конунга. Гореть эта груда брёвен будет долго — полные сутки, может и больше.

Два зарева столкнулись: солнечная колесница была готова вновь подняться над Гранью Мира. Оранжевый ореол над Хеоротом померк, его заместили яркие лучи восходящего светила, превратившие серый дымный столб над холмом в причудливую ало-золотую фигуру, бросавшую тень на морские воды.

В последний раз над побережьем поднялось недоброе, зловещее стенание. Нечто ещё раз дало понять: оно видит и помнит всё…

Никто не уйдёт от возмездия.

Никто!

Глава девятая

В которой Хеорот освобождается от Проклятия, а герои этой истории покидают владения данов

Весна 496 года по Р. X.

Даннмёрк — Бонна


— Ты не ошибался, годи. Он живёт здесь.

Фенрир шёл по следу так, будто учуял течную волчицу — пса пришлось взять на поводок, иначе он оставил бы людей далеко позади. Логово тролля находилось там, где и предполагал преподобный Ремигий. Епископ всего лишь «думал как римлянин», а не как варвар, и пришёл к правильным выводам.

…Спать поутру никто не лёг — не хотелось, после столь невероятной ночи возбуждение не спадало, вовсе наоборот: появился азарт, гнавший охотников вперёд. Добыча не должна ускользнуть — даже если Грендель умер в пустошах, Нибелунги принесут его голову конунгин! Первый трофей, огромную лапу тролля, Беовульф бросил на жертвенный камень под «божьим столбом». Пускай асы видят доказательство его доблести и удачливости!

Свидетелями неожиданной победы над Гренделем стали не только боги Асгарда: после восхода солнца у «божьего столба» собрались все жители деревни — было на что посмотреть.

Мужской дом выгорел дотла, на его месте осталось чёрное пятно и груда тлеющих углей. На месте Оленьего зала дымился колоссальный завал обгоревших брёвен, исторгавший тонкие язычки огня и снопы искр.

Зрелище безрадостное, зримый символ королевства Хродгара сгинул, но по сравнению с добычей Беовульфа, красовавшейся на плоском валуне под троеликим истуканом, страшный пожар теперь выглядел мелочью — дом можно отстроить, ещё более крупный и роскошный, чем Хеорот. Главное в другом: в новое обиталище властителей Даннмёрка больше никогда не придёт Грендель!

Объявился новый конунг — Хродульф умылся, успел переодеться в чистое. Плащ тёмно-красный, знак власти, а власть обязывает. Хродульф проявил сдержанную деловитость, распорядившись немедля приготовить погибших к Последней дороге. Не все сгорели в дружинном доме, несколько окровавленных тел лежали на камнях. Удивительно было видеть здесь тушу мохнатого медведя, смерть не изменила звериный облик Хререка-вутьи…

Решили так: если конунгин прилюдно объявила о том, что отстроит новый посёлок дальше к северу по побережью, значит один из давно пустующих мужских домов можно использовать как погребальную домину — так будет правильно и богами одобрено. Гуннлаф присмотрит, чтобы соблюли древние прадедовские обычаи, а если Ремигий-годи выкажет желание отправить обряды, посвящённые его богам, возражать никто не станет: оно и к лучшему, погибшим на Последнем пути будет содействовать и Белый бог римлян и франков.

Епископ отказался — не потому что не хотел или оттого что среди мёртвых не было христиан, одни только язычники. Время пока не наступило, вначале следует завершить дело, исход которого доселе не ясен… Мессу можно отслужить потом, по возвращении в Суасон. Сейчас достаточно тихо помолиться.

Мёртвых снарядили в полном согласии с традициями — уложили на столах, щит у ног, в руке меч, рядом трапеза в горшках и кошели с серебром: известно, что среди богатырских забав в Вальхалле особо чтят игру в кости. Притвор затворили, обложили дом соломой. Над холмом вспыхнул третий пожар. Конечно, торопливость при погребении не приветствуется, но обстоятельства вынуждают…

— Что дальше? — вопросил нетерпеливый Гундамир. — Будем искать Гренделя? Времени до темноты много, полдень ещё не наступил. Если Фенрир пойдёт по кровавому следу, вернёмся до заката — тролль наверняка не смог далеко уйти, лишившись лапы!

— Смог или нет, мы обязательно вскорости узнаем, — вмешался Ремигий. — Мне известно, где все эти годы прятался Грендель. И почему его не могли найти.

— Почему же? — заинтересовался Беовульф. — Что ты узнал и почему молчал раньше?

— Потому, что не успел рассказать, вы с Эрзарихом вчера уехали… Вспомните рассказы Унферта и Хродульфа, касательные старого капища данов, на болотах. После давней гибели жрецов его признали плохим местом, осквернённым. Табу. Туда никто не ходил! Поняли?

— Доннар-воитель и Фрейя Златокосая! — Беовульф схватился за голову. — Я сам должен был догадаться! Конечно же! Запретный остров на болотах! Никто и помыслить не мог нарушить табу, наложенное жрецами! А Гренделю — всё равно!

— Вот первая тайна раскрылась, — снисходительно улыбнулся Ремигий. — Ты верно сказал, сын Эггтеова: «Никто и помыслить не мог». Люди привыкли думать обыденно, не искать решений, которые могут быть противны их вере или принятым запретам… А за второй тайной мы отправимся к Вальхтеов: она поклялась, и это слышал каждый. Хотя тоже можно было сообразить, загадка несложная.

— Идём, — кивнул Беовульф.

Конунгин приняла их в общинном доме. Приказала женщинам выйти, сама же осталась за пряжей. На поясе Вальхтеов висел громоздкий железный ключ, знак хозяйки и госпожи, старшей в роду.

— Позор Хродгара ушёл вместе с ним за Грань Мира, — без долгих вступлений сказала конунгин. — Бесчестье смыто его кровью.

— Ты убила его ночью, когда пошла в Олений зал? — прямо спросил Хенгест.

— Нет. Я лишь помогла ему разрешиться от бремени жизни. Вложила в его руку клинок, сказав, что всё кончено и Грендель убит. Он ведь убит?

— Убит, — сказал Беовульф, не глядя в глаза Вальхтеов. — Значит, Хродгар ушёл по своему желанию… Не нам его судить. Ты произнесла слова «позор» и «бесчестье». Объясни.

— Я видела эту… Эту женщину всего однажды, — бесстрастно сказала Вальхтеов, — спустя две зимы после замужества. Я гуляла на берегу моря, там, под скалами, где лодочные сараи. Узрела её, выходящую из волн… Решила, что повстречалась с богиней. А на самом деле столкнулась лицом к лицу с безумием мужа, погибелью сыновей и смертью, все эти годы, преследовавшей род Хродгара… О да, она была прекрасна, ослепительна! Фрейя и Фригг, Идун и Бейла в едином воплощении! Нечеловеческая красота и нечеловеческая сущность…

Вальхтеов отложила прялку и сжала кулаки. Она всё ещё ревновала. Спустя полтора десятилетия. Ревновала умершего мужа к демону.

— …Хродгар охладел ко мне. Разве можно любить некрасивую женщину из вальхов, с чёрными волосами и недобрым карим глазом? Он полюбил… Ту. Или она использовала чары. Человек не может жить в море, значит она — не человек, ведь правильно?

— Правильно, — подтвердил Беовульф. — Выходит, Хродгар…

— Верно, так и выходит. Хродгар стал отцом её сына. Год спустя она исчезла, я надеялась — навеки. Ещё через три зимы в Хеорот впервые пришёл Грендель. Вот и вся тайна. Постыдная и грязная. Грендель явился к отцу и потребовал признать его. Сын конунга — безобразный тролль, порождение человека и ведьмы-галиурунна… Хродгар выгнал его. Грендель начал мстить. Чем больше смертей, тем больше ненависти. С обеих сторон.

— «Обида, а не зло», — в который раз повторил Ремигий. — Что ты знаешь о матери Гренделя?

— Ничего. Повторюсь: ведьму я встретила всего единожды. А Хродгар ничего не рассказывал. Но его холодность и небрежение законной женой в тот год были красноречивее любых слов. Я стерпела бы, заведи он по примеру иных вождей наложниц, великому воину нужно много женщин. С наложницами не теряешь душу, а конунг её потерял. Навсегда. Тварь похитила у меня супруга, потом лишила его рассудка. Убеждена — именно она направляла Гренделя. Зло ради зла.

— Мы убьём её, — твёрдо сказал Беовульф. — Клянусь, галиурунн не уйдёт от моего меча. Но Грендель… Он ведь наполовину человек! Если окажется, что он не умер, ты простишь его?

— Тобой только что произнесено: Грендель убит, — холодно ответила Вальхтеов. — Не заставляй меня усомниться в твоём слове, вождь…

— Хорошо. Не беспокойся ни о чём, конунгин Вальхтеов, дочь Аудагоса. На закате я принесу тебе хорошие вести.

— Ты сказал, Беовульф, сын Эггтеова. Ты сказал…

* * *

По мнению епископа, Беовульфу следовало бы взять проводника, да хоть Гуннлафа, знавшего тропу через трясины к острову, но гаут отказался и положился на чутьё Фенрира. У пса великолепное чутьё, он не заведёт людей в гиблую топь!

Изначально Беовульф собрался идти в одиночестве, но его поредевшая дружина взбунтовалась, причём мятеж поддержали Ремигий и Эрзарих, по большому счёту не имевшие никакого отношения к Народу Тумана. Северин благоразумно молчал, предпочитая не встревать в бурный спор.

Решили так: из дружины Беовульфа погибли трое, значит и месть за их жизни принадлежит не только вождю, а всем, включая ромейского жреца — Ремигий-годи заслужил! Военный вождь только руками развёл — пусть будет по-вашему.

До окружавших болота возвышенностей добрались верхом, едва поспевая за явившим неслыханную прыть Фенриром. Лошадей стреножили и оставили пастись на лугу, пёс, теперь удерживаемый кожаным ремнём, нетерпеливо поскуливал и тыкался носом в низкую травку — Алатею удалось отыскать на стеблях капельки тёмной крови. Никаких сомнений, Грендель недавно проходил здесь, собака не ошибается!

Эрзарих с Гундамиром вырубили в перелеске шесты, без которых двигаться по топям было затруднительно. Внизу, под холмами, простиралась грязно-серая равнина, кое-где скрытая полосами тумана, не рассеявшегося и среди дня. Не ощущалось и малейшего движения воздуха, никакого ветра, только гнилостные испарения и запах влаги…

Фенрир уверенно повёл людей к северу, вдоль берега болот. Пока что идти было нетрудно, под ногами камень и подсохший за минувшие тёплые дни суглинок. Затем полоса трясин резко ушла к западу, в сторону моря, и собака, поумерив шаг, осторожно ступила на зыбкую почву, направляясь от одной кочки к другой, от островка к островку.

Кое-где замечались полусгнившие вешки, вероятно поставленные на тропе много лет назад жрецами. Неподалёку хлюпало и булькало, ползали проснувшиеся после спячки лягушки, Северин заметил змею… Ничего угрожающего или жуткого не замечалось, за исключением встречавшихся на пути огромных следов: Грендель иногда проваливался в топь одной лапой, но неизменно выбирался и шёл дальше.

— Очень странное место, — сказал Хенгест, когда по решению Беовульфа охотники остановились передохнуть, забравшись на вершину большого, шагов семьдесят в диаметре, острова посреди болота. — Гляньте-ка, вот там, левее — скалы с обрывом, под скалами большая глубокая впадина…

— Чем же странно? — поинтересовался Северин, внимательно изучивший окрестности. Действительно, рассекавшие трясины цепи холмов и гранитные выходы на западе образовали нечто наподобие огромной чаши, дно которой было затянуто белёсой мглой. — Я видел такие в землях франков…

— Мало ли, что ты видел, — проворчал ют. — Подобные скалы можно встретить только на морском берегу. Я знаю, что полуночнее Хеорота в сушу вдаётся несколько узких и длинных заливов-фьордов, до одного я вчера добрался пешком. Что же это получается, а?

— Вода солоноватая. — Беовульф спустился к омуту, коснулся пальцами воды и попробовал её на вкус. — Скверно… Это ж Граница, Рубеж… Вот почему в старые времена даны решили устроить капище именно здесь!

Ремигий понимающе кивнул. Варвары очень серьёзно относились к понятию «границы» там, где сталкивались миры или среды. Достаточно вспомнить «прореху», где поселился дракон Фафнир — на границе, не принадлежащей Мидгарду или иным планам бытия. Именно в порубежных областях должны обитать существа диковинные и опасные.

Впадина-чаша, похоже, являлась размытой границей между сушей и морем, где встречались, перемешиваясь, две сущности…

— Полагаю, от моря к острову Гренделя ведёт некий подземный проход, каверна, — объяснил Северину епископ. — Во время прилива морская вода поднимается и проникает сюда, в болотину, оттого и привкус морской соли. Теперь понятно: жрецам было проще общаться с духами, взывая к ним из Пограничья: и не суша, и не море — за скалами владения ванов, а по другую сторону болот — твердь, оберегаемая асами. Удачное место. Вернее, было таковым до времени, пока не пришло зло…

— Пришло или было разбужено людьми? — обернулся Беовульф. — Вспомните менгиры, которые поставил на болотах незнаемый и древний народ, сгинувший задолго до появления данов, фризов и ютов? Кто они были? Каким богам поклонялись? Кому жертвовали?

— Как ты сказал? — насторожился Хенгест. — Разбужено? Старый Эремод рассказывал, что капище на болотах устроили перед самой смертью конунга Хальвдана, отца Хродгара. Значит, всего полтора десятка зим тому… Раньше даны ходили в Сканнерборг или на полдень, к фризам, но Хальвдану пожелалось, чтобы и близ Хеорота стоял божий круг! Как погляжу, место и впрямь отыскали знатное, прав Ремигий-годи, здесь самая Граница, я её чувствую…

— А потом случилось то, о чём говорила Вальхтеов, — подхватил Беовульф. — Очень скоро, две зимы спустя!

Болота издали глубокий, низкий звук — настоящий вздох великана Имира. Создавалось впечатление, будто обитавшее здесь Нечто слушало разговор людей.

— Спокон веку известно: нельзя селиться там, где жили другие, особенно если они отметили землю колдовскими знаками, — буркнул Эрзарих. — Вокруг Хеорота на какую сопку ни посмотришь — везде странные камни торчат, и неизвестно, человек их ставил или кто другой? Незачем беспокоить чужих богов, только хуже будет!

— Вот я и думаю… — медленно сказал Беовульф, — не забрались ли даны Хеорота туда, куда людям нашего языка не след соваться? Если потревожишь духов древности, беда придёт следом. Кто она, эта женщина, соблазнившая Хродгара?

— Очень скоро мы с ней встретимся, — уверенно сказал преподобный. — И не смотрите на меня так: я не пытаюсь «накликать», просто знаю, о чём говорю. Когда умер отец, Хродгар принимал посвящение вождя на капище, верно?

— Так велит обычай, — кивнул Хенгест-ют. — Хродульф тоже вскоре поедет в Сканнерборг.

— Вот и думайте, где ведьма… или кто она такая?.. впервые могла встретить молодого конунга. Вальхтеов обмолвилась, что Хродгар в молодости был необычайно хорош собой.

— Незачем сейчас языками трепать, — скривился Беовульф. — Пустым словом Гренделя и его мать не убьёшь. Передохнули? Пошли дальше! Фенрир, ищи!

В чашеобразной низине туман клубился на уровне человеческого пояса, скрывая землю, чёрные омуты и поросшие чахлой травой кочки. Дважды Фенрир пускался вплавь, людям пришлось идти за ним вброд, вода достигала груди. Под ногами неприятно пружинило, Северин всерьёз опасался, что какая-нибудь тварь схватит его под водой. Однако вокруг было тихо, ни единого подозрительного всплеска.

Наконец подошвы коснулись твёрдого и скользкого камня.

Остров. Тот самый.

— Ты не ошибался, годи. Он живёт здесь…

Шедший первым Беовульф сразу споткнулся о белый человеческий остов — скелет лежал здесь явно не один год. Гундамир закашлялся, увидев завал из костей немногим выше и правее. Туман сгустился — он не был столь непроглядным, как прошлой ночью, но силуэты начинали размываться, если отойти друг от друга всего на десяток шагов.

— Я спрашивал у Гуннлафа, — тихо произнёс Хенгест. — Модой годи уверял, что остров большой, от берега до берега четыре лучных перестрела. В центре разрушенная скала и много валунов, трудно пройти. Капище должно быть на полуденной стороне.

Варвары мгновенно насторожились, подобрались, сделались неуловимо опасными. Оказавшись перед лицом неведомой угрозы, они и двигались, и держались совершенно иначе, чем в обыденной жизни. Обнажили клинки, ступали бесшумно, как дикие звери.

Вскоре показались тёмные высокие столбы — штук восемь или девять, в тумане не разобрать. Выстроились они кольцом, окружая большущий камень удивительной полусферической формы, над ним словно бы поработали лучшие греческие резчики. В отдалении различалось некое сооружение, смахивающее на традиционный длинный дом.

— Т-шш… — Беовульф приложил палец к губам.

Никаких сомнений, слышны звуки дыхания — прерывистого и хриплого, доносившегося откуда-то из-за столбов, оказавшихся девятью огромными идолами, покрытыми мхом и серой паутиной лишайника. Северин остановился рядом со статуей Вотана, чуть покосившейся от времени, но стоявшей всё так же несокрушимо. На дереве видны глубокие шрамы, будто вырезанного из цельного бревна языческого кумира пытались рубить мечом — да только не меч это был. Следы когтей Гренделя…

— Не понимаю, — проворчал епископ, оглядевшись. — Только асы… Я не вижу ни Фрейра, ни Ньорда или Нертус… Вот Доннар, Видар, Браги, Улль, Бальдур… Одни лишь духи Асгарда.

— Да тихо вы, — шикнул Беовульф. — Он где-то рядом. Совсем рядом.

Фенрир тоненько заныл, как делают все собаки его племени, чувствуя добычу, но рвануться в бой не решился. Только указал направление, сделав несколько шагов вперёд.

Точно, за «божьим кругом» стоял полуразрушенный дом — некогда в нём обитали жрецы и приходящие в капище за посвящением молодые воины. Это же сколько трудов стоило перетащить сюда через болота столько брёвен, вероятно нарочно гать наводили!

— Эрзарих, Гундамир, со мной… Хенгест, Алатей. Скильд и жрец — справа… — скороговоркой произнёс Беовульф. — Скильд, за собакой присматривай, держи ремень.

«Опять меня считают самым бесполезным», — едва не обиделся Северин, но возражать было бессмысленно.

Беовульф быстро и хищно вышел к дому, глянул в пролом между брёвнами, присвистнул и опустил Хрунтинг.

— Подойдите, — громко сказал гаут. — Нам не с кем здесь воевать.

— Грендель… — зачарованно произнёс вандал. — Ну да, он самый… Но какой-то не такой!

Северин выглянул из-за плеча Хенгеста и замер. Сейчас, при свете солнца, лучи которого упрямо пробивались сквозь накрывший остров купол тумана, разгромившее Хеорот страшилище выглядело отнюдь не грозно, скорее жалко.

Грендель, свернувшийся на груде прелой травы меж потемневших от времени и влаги стен жреческого дома, не проявил ни малейшей агрессии. Он по-прежнему оставался великаном — почти в три раза крупнее Беовульфа, Эрзариха или Хенгеста, которых ну никак нельзя было назвать малорослыми или слабыми, — но в тролле не было ничего угрожающего.

На уцелевшей правой руке-лапе всё так же поблёскивали обсидианом когти, вместо левой остался стянутый запёкшейся тёмно-коричневой кровью и чем-то наподобие свитой из травы верёвки обрубок. Под верхней губой желтели неровные зубищи.

Кожа мокрая, морщинистая и очень светлая, будто никогда не видевшая солнца. Пряди седой шерсти. На груди и предплечье желтовато-розовые следы ожогов — спасибо Эремоду-годи, он сумел тогда отогнать чудище горючим колдовским снадобьем: Хенгест утром объяснил, что добыть «Слезу Хель» можно у ведьм и это средство сжигает только живую плоть…

— Убивайте, — безразлично сказал Грендель на языке данов, чем вызвал волну изумления у людей. — Мне всё равно…

Беовульф нерешительно оглянулся. Убить не сопротивляющегося противника? Пусть даже тролля, чудовище? Нет в этом славы!

— Тебе трижды предлагали уйти. — Ремигий отстранил гаута. Грендель равнодушно смотрел на епископа совершенно человеческими светлыми глазами. — Почему ты этого не сделал? Уходи в море. Зачем тебе мир людей? Твой отец из нашего племени, но принадлежишь ты к иной стихии.

— Убивайте, — повторил Грендель с невыразимой тоской. — Порубежье для меня закрыто…

— Почему? Кем?

— По-моему — вот этим… — Не терявший бдительности Алатей схватил преподобного за руку и заставил оглянуться. Ант прочертил ладонью в воздухе символ огня и железа: — Сварга-кузнец, огради своим молотом!

Оно появилось словно из ничего, соткалось из прядей тумана, принимая материальное обличье. Послышался знакомый стрёкот, напоминавший звук, издаваемый сверчком. Очень большим сверчком.

Изначально неясные очертания не составляли определённой и узнаваемой формы — Чудовище ворочалось во мгле, выпрастывало наружу длинные и гибкие нити-щупальца, вздымало за собой нечто наподобие невесомых крыл, поблёскивало синими и зелёными огоньками. Ничего похожего на человека или любого известного зверя.

Хрунтинг в руке Беовульфа начал мелко подрагивать, рукоять стала тёплой, почти горячей.

— Зачем вы здесь?.. — прошелестело над старым заброшенным капищем. — Это не нам следует уйти, а вам… Вы вторглись в наши владения…

— Назовись! — выкрикнул Беовульф. — Кто ты?!

— Моё имя ничего тебе не скажет, — шепнул сгусток тьмы, остановившийся за статуями богов, окружавших жертвенный камень. — Оно принадлежит лишь времени… Вы ворвались в чужой дом, пытаетесь убить моего сына…

— Неправда, — ясно и отчётливо сказал Ремигий. — Пусть Грендель уйдёт в стихию, ему родственную. Не стой на его и нашей дороге, кем бы ты ни была. За моей спиной — Бог Единый, а в руках этих людей оружие, которое способно изгнать из нашего мира сотворённое тобой зло…

— Зло? — донеслось из тумана. — Глупые выдумки смертных — существует лишь вечность…

— Дядя, — занервничал Северин. Епископ только отмахнулся. — Дядя, с Гренделем что-то происходит!

Тролль, совсем недавно выглядевший несчастным, слабым и находящимся едва ли не на грани смерти, потихоньку начал преображаться: в глазах вновь появились голубые искорки, кожа начала покрываться чешуйками, он расправил ладонь и вонзил когти в землю.

Нечто одаривало великана колдовской мощью — невидимый поток чужеродного людям волшебства вливался в Гренделя, ровно в опустевшую чашу.

— Беовульф! — резко сказал Ремигий, взглянув на гаута. — С одним чудовищем мы справимся, но не с двумя! Ты знаешь, как поступить!

— Знаю, — кивнул военный вождь. — И пусть твои и мои боги, жрец, встанут за моим плечом!

— Мой Бог — рядом, — проронил Ремигий. — Сделай, что должно, Беовульф, сын Эггтеова… И будь, что будет!

* * *

Северин потом долго пытался осознать — что именно он видел тогда, на болотах? Как Господь мог допустить эдакую непристойность, воплощённую в материю, обладающую осознанием своего бытия? Зачем Оно вообще появилось в тварном Универсуме?

Спросил у епископа, поскольку Ремигий наверняка мог дать ответ, подтверждённый цитатами из Отцов Церкви и античных философов, но преподобный лишь брови вздёрнул:

— Августин как-то заметил: христианство — это набор противоречий, связанных между собою любовью. Постараюсь продолжить: язычество в таком случае набор противоречий, объединённых между собою силой. Близко?

— Пожалуй, — согласился Северин. — Войну и силу варвары ставят превыше самой жизни. Кто слаб — тот не выживет. Послушать их саги — сплошные битвы, сражения и кровь.

— Продолжим размышлять в этом же направлении. Что есть зло?

— Противоположность любви, сиречь ненависть.

— Верно, но не полно. Осмелюсь предложить такую формулу: «неоправданное страдание». Бесцельное. Никому не нужное.

— А разве бывает «нужное» страдание?

— Ты, как погляжу, после Даннмёрка совсем поглупел. Человек в состоянии претерпеть любую боль. Но только при одном условии: если он уверен, что эта боль кончается, что однажды она прекратится, разрешится чем-то достойным, чем-то радостным. Так, женщина прекрасно знает, что её ждёт на родовом ложе. Но она идёт, потому что знает: та радость, которая её ждёт по ту сторону этой боли… оправдает эту боль, искупит её. Понимаешь? Человек готов испытать страдания, причиняемые ему, если он уверен, что однажды они прекратятся, разрешатся радостью, — вспомни мучеников эпохи раннего христианства, к примеру, знавших, что после страданий их ожидает Обитель Господа… Давай соображай, я не собираюсь думать за тебя всю оставшуюся жизнь!

— Ну тогда… Зло — это боль, в которой нет смысла?

— Да. Ужас бессмысленности, никчёмности. Именно это мы видели там, на болотах. Это существо… Не знаю, как верно его назвать — демон ли, ведьма, галиурунн или ещё как-нибудь иначе! — порождало зло именно бесцельностью своего существования. Оно жило в безвременье, не нужное никому и никому не покровительствующее, знающее, что его эпоха ушла навсегда, тяготящееся невозможностью творить…

— По-моему, мать Гренделя натворила предостаточно, — буркнул Северин. — Двенадцать лет безумия.

— Не путай. Вспомни азы богословия: ангелы, сиречь существа сверхъестественные, от Гавриила до самого Люцифера, тоже некогда являвшегося ангелом, к творению неспособны. Затем ангелам и нужны мы, люди, чтобы нашим посредством, нашими руками, нашим рассудком, богоданным творческим началом проводить их волю в тварный мир. Волю злую или добрую. Может быть, она пыталась вернуться в мир после десятилетий или столетий забвения? Но принесла новой эпохе лишь то, о чём мы говорили только что: бессмысленные страдания. Хродгар благодаря ей потерял свою душу и обрёк род на бесконечные ненужные смерти. Грендель, который мог черпать силу только в колдовстве матери, оказался жертвой этой бессмысленности — зла ради зла, истекающего из безвременья.

— Слишком сложно, — помотал головой Северин. — И я-то с трудом понимаю, а как объяснить это варварам, которые заслушиваются нашими рассказами о походе в Даннмёрк?

— Да что с тобой сегодня, балбес?! — воскликнул Ремигий. — Ад — настоящий ад! — это не столько кипящие котлы и хохочущие демоны! Это вечный тупик, где нет времени и движения! Страдание без смысла, страдание без надежды. Тварь на болотах, по моему малому разумению, была в своём роде частицей ада: потерянная в веках, никому не нужная и мстящая подвернувшимся ей людям за собственную ненужность. Впрочем, не только людям, но и своему сыну, в котором, возможно, она хотела обрести новую жизнь и новую надежду. Ничего не вышло. Грендель был наполовину человеком и оттого получил возможность вырваться из этого замкнутого круга — хорошо, что Беовульф всё-таки отпустил его…

— Беовульф сказал, что мать Гренделя не принадлежала к их миру, к Вселенной варваров — это что-то другое. Откуда оно могло взяться?

— Во-первых, не к «их миру», а к нашему. Варвары принадлежат к роду человеческому, ты имел возможность не раз в этом убедиться. Во вторых, вернёмся к исходному вопросу: отчего Господь допустил эту непристойность? Надеюсь, о свободе воли и выбора разумных творений упоминать не нужно? Вот и отлично, хоть что-то помнишь из прочитанного… Тогда ответь, почему Господь допустил Люцифера? Человеческое грехопадение? Молчишь? Вот то-то. Поэтому пользуйся дарованной свободой так, чтобы не прийти однажды к бессмысленному и неоправданному страданию и не причинить его другим. Здесь ли, на земле, или… где-нибудь в ином месте, о котором наши друзья-варвары предпочли бы не упоминать, чтобы не накликать. Вот тебе вся теология, богословие, паристика и христианская философия в одной фразе. Думай.

…Зубастые морские змии, волки-оборотни или обитающие в горах ледяные тролли, несомненно, могут именоваться «чудовищами», но эти безмозглые существа не идут ни в какое сравнение с чудовищами истинными, теми, что обладают изощрённым разумом, а не только набором клыков и когтей. Мать Гренделя обладала странной изменчивостью, будто у неё не было устоявшегося облика — бесформенный великан исчез, заместившись обычной женщиной с золотистой, чуть светящейся кожей. Затем у неё из спины выросли тонкие полупрозрачные крылья с острыми крючьями на передней кромке, ноги обратились в два извивающихся змеиных хвоста. Не менялось только лицо — холодно-прекрасное, с раскосыми глазами, тонкой линией губ и высоким лбом.

Крылья увеличивались в размерах, теперь они больше напоминали два паруса, поднявшихся над камнями — они нависли над Беовульфом готовыми внезапно сомкнуться полусферами. В зрачках женщины-монстра сверкнули желтоватые искры.

Гаут нанёс удар Хрунтингом, целя остриём в шею, но чудовище неким чудесным образом переместилось, оказавшись пятью шагами дальше и снова поменяв облик: оно стало глянцево-чёрным, с просинью, морда вытянулась, в ней не осталось ничего человеческого, кроме глаз: лишь частокол зубов. Крылья свернулись, обратившись дополнительной парой длинных лап с гибкими пальцами и тускло поблёскивающими когтями.

Северин содрогнулся — ничего гаже и отвратительнее он в жизни не видывал. Чёрные волки, появившиеся ночью в Стэнэ рядом с этой образиной, показались бы милыми пушистыми щенками.

— Polymorfus, «владеющий многими обличьями», — выдохнул епископ. — Я читал про таких в Бестиарии Гая Юстина Флавия, но всегда думал, что это выдумки!

Чёрная уродина взмахнула длинным хвостом, пытаясь выбить меч из рук Беовульфа, но гаут тоже не дремал — человек оказался быстрее. Мгновенное, почти незаметное движение, лезвие идёт снизу вверх, треугольное оконечье хвоста падает на влажную землю. Чудище издаёт тонкий озадаченный звук — что произошло? Потом вопль ярости и боли.

Кровь у матери Гренделя оказалась тёмно-синей…

Сам Грендель начал подниматься на ноги и выглядел всё более угрожающе.

— Его надо убить! — прорычал Хенгест. — Эрзарих, помоги!

— Стой! — Лангобард схватил грозного юта за руку. — Беовульф!

Гауту не повезло: тварь выбросила из туловища несколько гибких щупалец, стремительно выбросила их вперёд, опутав ноги Беовульфа. Он упал, зверюга начала подтаскивать человека к себе, попутно нанося удары по руке, сжимавшей клинок. На поединок это походило меньше всего.

Первым сорвался с места Хенгест, к нему присоединился Эрзарих. Ант и вандал помедлили несколько мгновений, но тоже ринулись вслед.

Их оружие не причинило чудовищу никакого вреда — лезвия отскакивали от гладкой тёмной шкуры, словно по камню бьёшь! Однако зверюга на миг отвлеклась, повернула морду в сторону Хенге-ста, отбросила его свободной лапой и…

Беовульф успел: остриё Хрунтинга вошло под нижнюю челюсть и показалось из черепа монстра, со стороны «затылка» чуть сплюснутого широкого черепа. Хватка щупалец ослабла, Беовульф отпустил рукоять меча, вывернулся, стремительно отполз в сторону. Остальные тоже отошли — Гундамир бросился к охающему Хенгесту, сильно ударившемуся спиной о покрытый мхом валун, Алатей с Эрзарихом укрылись за «Божьим кругом».

Виновница всех бедствий Хеорота яростно замахала лапами, пытаясь выдернуть застрявший меч, запищала, заныла и вдруг полыхнула ярчайшим бело-голубым огнём. Вместо жара по старому капищу распространился леденящий холод, изо рта Северина повалил густой пар.

Пламенный смерч поднялся высоко над идолами богов Асгарда, в его центре билось и умирало Нечто, не напоминавшее ни человека, ни любую из известных живых тварей. Умирало тяжко, скверно. Плавилась плоть, обращались во прах щупальца и отростки, вскипала пузырями кожа, туловище каждое мгновение меняло форму, и наконец чудовище разорвало изнутри — волной разлетелись осколки льда, застучавшие по камням и дереву. Гундамиру разорвало верхнюю рубаху, ледяная стрела прошла по касательной, чудом не вонзившись в грудь.

Хрундинг рухнул на заиндевевший мох. Над мечом возникли струйки пара, лезвие было покрыто густым инеем.

Неожиданный резкий порыв тёплого ветра в единый миг рассеял туман. На «Божий круг» хлынул ливень солнечных лучей — столб чистого света.

— Ф-фу. — Беовульф вытер лицо ладонью. — Всё кончено.

— Нет, не всё, — проговорил епископ Ремигий. — Остался он…

Грендель стоял возле брошенного дома, опершись единственной рукой о полуразвалившийся сруб. Выглядел он теперь как человек — разве что очень большой и уродливый.

— Пусть уходит… — отмахнулся Гаут. — Воля матери теперь над Гренделем не властна…

* * *

Догадка Ремигия и Беовульфа о том, что логово Гренделя и его загадочной родительницы являлось Границей, где сталкивались две стихии, полностью подтвердилась: этот участок болот был связан с морским побережьем расселиной в скалах — настоящими «Вратами».

Жрецы, обустраивавшие капище, знали о проходе к морю, поскольку на граните были выбиты охранные руны, отпугивавшие нечисть, — похоже, что жрецы изначально столкнулись с малопонятными и пугающими явлениями, но переносить «Божий круг» в другое место почему-то не стали. Здесь Граница, а следовательно, всяческие необычности здесь вполне в порядке вещей.

Ну а когда мать Гренделя пробудилась и накопила достаточно сил, началась эта история, длившаяся полную дюжину зим. С её возможностью к мгновенным превращениям древняя богиня (а может быть, великанша или некое иное создание, людям неведомое) могла принять облик как прекрасной девы — именно в этой ипостаси её видела Вальхтеов, — так и безобразного страшилища, которое сразил Беовульф.

Впрочем, всё это были лишь догадки, ничем не подтверждённые. Расспросить Гренделя никому и в голову не пришло: сама мысль о беседе с Проклятием Хеорота выглядела нелепой.

Лишь одно соображение, высказанное Беовульфом, выглядело относительно достоверным: мать Гренделя в давние позабытые времена была связана с морем, со стихией воды. Во-первых, полуостров Даннмёрк некогда поднялся из глубин океана — достаточно вспомнить клык Ёрмунганда, в котором застрял меч Фрейра. Значит, и галиурунн обитал на дне. Во-вторых, она предпочитала жить на Границе: суша была ей враждебна изначально, а море перешло под власть иных богов — ванов.

Иное дело — Грендель, в котором сочетались черты существа волшебного и существа смертного. Морской великан Эгир, если верить легендам, был сыном Ньорда от человеческой женщины, и Грендель смог бы прижиться у своих двоюродных сородичей — Эгир и его жена великанша Ран славились своим гостеприимством и добросердечием на все Девять Миров, от Асгарда и Мидгарда до огненного Муспелльхейма. Люди же, как известно, непохожих на себя чужаков не терпят, да и слава у Гренделя чересчур недобрая.

Если Грендель останется в Даннмёрке, его убьют — не Беовульф, так кто-нибудь другой. Со смертью матери он растерял большую часть колдовской силы и стал обычным великаном…

— Иди, — сказал Беовульф бывшему противнику. — Иди в море и никогда не возвращайся. Тебе нет места среди нас. За все злодейства тебя наказал не я, а боги Ванахейма. — Гаут вскинул меч. — Мою руку направляли ваны. То, что Хрунтинг не убил тебя, а лишь отсёк руку — знак того, что Ньорд и Фреир не хотели твоей смерти.

Грендель молча развернулся и заковылял к дальней части острова, в сторону скал. Люди двинулись за ним — проследить. В тёмном ущелье плескалась морская вода, был слышен шум прибоя, отражавшийся от каменных стен. Он вошёл в воду не обернувшись и ничего не сказав напоследок. Только Фенрир тихо гавкнул ему вслед.

— Возвращаемся, — сказал Беовульф. — Заметили, очень холодно — тварь мертва, а колдовство доселе не исчезло.

Да, не исчезло. Солнце стояло в зените, однако не грело. Каждый чувствовал, что камни под ногами чуть подрагивали, пульсировали, будто человеческое сердце, впитав чуждое волшебство.

— Давайте поспешим, — нахмурился Хенгест. — Не нравится мне это. Совсем не нравится.

Быстро преодолели стылые болотины, перебрались на соседний остров, потом на следующий, более высокий. После исчезновения тумана обзор был отличный, и от взгляда никак не могло ускользнуть то, что старое капище — валуны, идолы, кажущиеся издалека тонкими палочками, тёмный силуэт жреческого дома, — всё начало покрываться инеем, ярко сиявшим на солнце. Окружённая возвышенностями впадина превращалась в огромную глыбу льда, медленно погружавшуюся в топь.

— Ты уверен, что мать Гренделя умерла? — спросил Беовульфа епископ. — Не сбросила облик, не превратилась в бесплотный дух, а именно умерла?

— Не знаю. Там — Граница. Там может случиться всё, что угодно… Если она уснула вновь — то очень надолго. До самого Рагнарёка и Последней Битвы.

— Уйдём. Мы сделали всё, что смогли…

К следующему утру на месте бывшего капища остались лишь подёрнутые ледком бездонные омуты. Никогда в будущем даны не ходили в эту часть болота, твёрдо помня о Проклятии Хеорота, сгинувшем несчитанные зимы назад, но оставшемся в памяти людей навек.

* * *

— И где же голова Гренделя? — с непонятной интонацией вопросила Вальхтеов, когда Беовульф с соратниками, грязные, уставшие и продрогшие, предстали перед конунгин по возвращению в Хеорот. В посёлке сильно пахло гарью, огромные пожарища на вершине холма всё ещё тлели, полоса сизого дыма растянулась над равниной на тысячи шагов. — Ты обещал принести добрые вести, вождь Беовульф.

— Ни Хеорот, ни новый бург, который ты собираешься поставить, ни твоих сородичей Грендель и его мать более не побеспокоят, — твёрдо ответил гаут. — В том моё нерушимое слово. Если ты ему не веришь, выбери воина, который будет биться со мной на хольмганге — суде богов. Пусть асы дадут знать, лгу я или нет.

— У меня осталось слишком мало воинов, — проронила конунгин. — Я верю тебе… Кто… Кем она была?

— Я этого не знаю, Вальхтеов. Пускай Ремигий-годи скажет. Он старше и мудрее.

— Не ревнуй больше Хродгара, госпожа, — сказал епископ. Вальхтеов выпрямилась и сверкнула глазами: такие слова были вопиюще неучтивы. Ремигий невозмутимо продолжил: — Хродгару не хватило мужества и верности, чтобы отказаться от искушения, но он был всего лишь человеком. А она — существом, нашему миру не принадлежащим. Гораздо более хитрым, коварным и жестоким. Всё в прошлом, конунгин Вальхтеов. Правь своим народом достойно и помни: опасность, приходящая с болот, сгинула. Благодари Беовульфа и Людей Тумана, которые остановили это нескончаемое безумство. Они не испугались выйти против зла, которое принёс в Хеорот твой покойный супруг.

— Смело говоришь, жрец, — процедила Вальхтеов. Помолчала, уняла раздражение. Сказала без лишней злости: — …Люди не любят, когда им говорят правду в лицо, годи. Я должна отблагодарить вас, пусть так и случится. Хродульф! Ты знаешь, что нужно делать, — ты конунг.

Четверо данов принесли деревянный короб, обшитый полосками проржавевшего железа, — короб старинный, сразу видно. Поставили его у ног Хродульфа, откинули крышку. Замерцало золото: кольца, гривны, тяжёлые римские и константинопольские монеты. Часть несметных богатств Хеорота — причём немалая часть. Хватило бы на пять кольчуг, шлемов и щитов да ещё на несколько лошадей в полной сбруе.

Богатый подарок. Конунг должен быть щедр, это тоже обязательная часть варварского этикета — окажись ты доблестен, как Доннар, и мудр, будто сам Вотан, тебе никогда не простят скупости или жадности, это самый непростительный порок после трусости, а то и равноценный ему.

Беовульф принял подарок как должное. Часть этих богатств вскоре пополнит кладовую дракона Фафнира: конунг дал куда больше, чем нужно нескольким воинам для безбедной жизни!

Вальхтеов пригласила остаться — погостить и отдохнуть. Кроме того, вскоре Хродульф поедет на большое капище, в Сканнерборг, принимать посвящение военного вождя. Он был бы счастлив, если рядом с ним окажется такой прославленный воин, как Беовульф и его дружинные. Пришлось отказаться — вежливо, но непреклонно. Холмы и болота Даннмёрка за несколько коротких дней успели смертно надоесть. Да и в самом Хеороте всё ещё не выветрился запах крови — пройдёт ещё много времени, прежде чем это место навсегда очистится от призрака Проклятия Хродгара.

Важный разговор состоялся тем же вечером — решали, как возвращаться. Ладьёй вдоль берегов до устья великой реки? Очень сложно, гребцов осталось мало, в Германском море сейчас постоянный встречный ветер. Ладью можно подарить данам.

Остаётся сухопутная дорога: через Фризию и земли ютов, к Альбису, а оттуда к Бонне, столице саксов. Семь вооружённых мужчин, один из которых жрец, вряд ли станут добычей вергов-разбойников, да на побережье такие и не водятся, в отличие от разорённых непрестанными войнами владений бургундов или франков. В поморье люди живут основательные, бесчинств возле своих бургов не терпят. А уж в Бонне каждый отправится своей дорогой.

Тут Северин жалобно посмотрел на дядюшку, и Беовульф его взгляд приметил:

— Скильд, если ты не хочешь оставаться с нами — не оставайся. Тебя никто не неволит, пускай ты и избранник богов. Вместо тебя возьмём Экзарха-лангобарда, он согласился принять клятву Народа Тумана.

— Эрзарих? — укоризненно вздохнул епископ.

— Я воин и всегда им был. Воин без рода, без семьи и без дома. У франков хорошо, сытно, но я лучше буду ходить с Беовульфом. Это достойно мужчины и свободного человека.

— Возражать не стану, — кивнул Ремигий. — Ты выбрал. Северин, чего молчишь? Теперь твоя очередь решать.

— Я… Я лучше с вами, дядя. Беовульф, прости. У меня другая вера, я родом не вар… В смысле… Эта клятва не для меня. Мои предки никогда не были в Скандзе и не заключали уговор с твоими богами, Беовульф.

— Разумные слова. Так и порешим: из Бонны ты уедешь с Ремигием-годи домой, к риксу Хловису.

— Вы всегда будете желанными гостями у нас, в Суасоне, — сказал епископ. — И всегда найдёте пристанище в моём доме и любую помощь, какая будет в моих силах.

— Рано об этом говорить. До Бонны долгий путь, а Суасон и Хловис находятся ещё дальше. В лошадях и припасах Вальхтеов нам не откажет, завтра к закату я хотел бы оставить Даннмёрк за спиной и заночевать у фризов. Ложитесь спать.

* * *

Полторы седмицы спустя преподобный Ремигий и Северин воспользовались гостеприимством Никодима из Адрианополя. Долгий путь через междуречье Рейна и Альбиса был окончен, Тевтобургскии лес остался позади — теперь оставалось пересечь Арденнский хребет, за которым расположилось молодое королевство Хловиса Меровинга.

Серьёзных опасностей по дороге не встретилось, разве что голодные медведи в чащобах, однако на некоторые странности — на первый взгляд неприметные — Беовульф обратил внимание и рассказал остальным.

Почему за отрядом постоянно следуют два громадных чёрных ворона? Примета известная, равно известно и то, кому именно принадлежат эти священные птицы — Хугин и Мунин, вороны из свиты Вотана, надзирающие за событиями в Митгарде и сообщающие хозяину новости.

Далее: вечерами, на привалах, в отдалении от костра замечался силуэт облачённой в зелёное платье прекрасной девы с золотыми косами. При попытке подойти к ней дева мгновенно исчезала, но поутру в той стороне, где стояла незнакомка, вдруг обнаруживалась нахоженная тропа среди бурелома и зарослей — тропа, аккуратно обходящая болотины и тёмные распадки, где наверняка могли обитать твари, с которыми даже Людям Тумана лучше не сталкиваться.

— Нас оберегают боги, — уверенно сказал Хенгест. — Один и Фрейя указывают нам самый короткий и безопасный путь. Выходит, мы нужны где-то ещё…

— Может быть, асы и ваны решили попросту отблагодарить нас? — предположил Алатей.

— За что? — усмехнулся Беовульф. — За исполнение клятвы не благодарят. Подумаешь, убили галиурунна!

— По моему убеждению, мать Гренделя всё-таки не являлась галиурунном, ведьмой, порождённой семенем Локи, — заметил Ремигий. — Беовульф, ты рассказывал о том, как по пути в Хеорот на капище батавов тебе было видение Вальхаллы, ты говорил с богами… Повтори, что тогда сказал Локи?

— «Берегитесь», — вспомнил гаут.

— Это была угроза или предостережение, как полагаешь?

— Не знаю. Любое слово, произнесённое Отцом Лжи, может иметь сотню толкований!

— Хорошо. Асы вроде бы упомянули только Гренделя?

— Да. Вотан сказал: «Однажды вкусив крови, он не остановится…» Постойте-ка! Про мать Гренделя не было ни слова!

— Вот! — торжествующе воскликнул Ремигий. — Предостерёг только Локи! Другие асы или не знали, с чем вам придётся столкнуться, или… Или боялись.

— Чего могут бояться владыки Асгарда?

— Того, что не принадлежит их миру. Неизвестного. Чуждого. Разве Вотан или Доннар испугались бы обычного чудовища, великанши Хель или огненного Сурта? В матери Гренделя была заключена древняя и пугающая сила — более древняя, чем Скандза и все ваши легенды. Пойми, Беовульф, девять миров, о которых повествуют саги людей, вышедших из Скандзы, — это ещё не вся Вселенная, объединяющая в себе бесчисленное многообразие Творения.

— Сейчас он начнёт говорить о своём Белом Боге, — вздохнул Эрзарих.

— Не начну, — отмахнулся епископ. — Вы и так знаете о Нём достаточно. С вашей точки зрения, до времени, когда боги создали мир из тела великана Имира, не было ничего и никого. Я думаю иначе: было. Были существа, о которых не знает никто из смертных и духов, которых вы почитаете как богов. Проныра Локи, вероятно, однажды столкнулся с этой тварью или что-то слышал о ней, поэтому и предупредил — мол, поберегитесь, это слишком опасно… Асы не могли сами справиться с ней, их сила не могла противостоять её силе только потому, что мать Гренделя была существом чуждым, потерявшимся во времени… Ведьма Арегунда предупреждала меня и Эрзариха — не верьте асам, слушайте ванов. Очередное иносказание: «не верьте» — это не «не доверяйте», а «будьте внимательны к их словам, асы могут ошибаться». Ваны повелевают морем, чудовище, по нашему умозаключению, тоже было родственно океану. Погубил мать Гренделя меч, некогда принадлежащий Фрейру, — клинок, напитанный силой водной стихии. Отыскалась точка соприкосновения, нечто объединившее незнаемую древность и наше время! Сила человека и сила океана уничтожили колдовство или заставили его отступить… Ясно?

— Слишком мудрёно, — покачал головой Хенгест.

— Дядя, вы рассуждаете как язычник, — заметил Северин.

— Я рассуждаю, сын мой, так, как необходимо рассуждать применительно к этой истории. Римская логика здесь не поможет. Универсум бесконечен, великое множество его тайн не раскрыто. Подумай: будет ли каменщик, складывая новый дом, мыслить так же, как пекарь? Гибкость разума позволяет человеку достичь очень и очень многого — нельзя дать рассудку закостенеть, нельзя руководствоваться одними лишь обязательными догмами, иначе это будет уже не рассудок, а механизм, выполняющий одну-единственную функцию. Как винт Архимеда или водяная мельница… Ограниченность — величайшая беда для разума.

…Вечером четвёртого дня пути всадники, сопровождаемые крупной серо-серебристой собакой, вышли на берег реки Альбис. Договорились с приречными фризами о переправе на западный берег. Потом был долгий переход через Тевтобургские пущи — от одного посёлка саксов к другому, всё ближе и ближе к Рейну, главной дороге Европы.

За Рейном темнели старинные укрепления Бонны.

— …Учу саксов выделывать пергамент из телячьих шкур, — ворчал брат Никодим, не забывая отхлёбывать из деревянной чаши. Грек накачивался пивом с раннего утра, потребляя ячменный напиток в количествах, способных ужаснуть любого пропойцу-варвара. — А они не понимают, зачем это нужно. К чему тратить хорошую кожу на запись «ромейских рун», когда их можно вырезать на дереве или камне? Ничего-ничего, пройдёт лет десять — приучу их к письменному слову.

— Если раньше у не умрёшь от пьянства, — осуждающе сказал епископ. — Нельзя же так!

— Можно, — огрызнулся Никодим. — В Писании сказано — каждому своё. Ты надзираешь за паствой и ведёшь язычников к свету христианства, я пытаюсь делиться с варварами рикса Эориха знаниями Греции и Рима: вот намедни в кузне возился, пытался показать, как ковать мечи не из железных прутов, а из цельной отливки. Этому они быстро учатся! Каждому своё, епископ. Твой Северин будет священником, Беовульфу судьбой назначено… Э… — Грек запнулся и вытер ладонью мокрую от пива бороду. — Он ещё в Бонне, этот Беовульф?

— Да. Как и полагается неженатым воинам, Люди Тумана остановились в мужском доме, вместе с дружинными Эориха.

— Приведи его ко мне, преподобный. Он хорошо рассказывает?

— Ещё как! — ответил прежде дядюшки Северин. — У Беовульфа дар скальда.

— Ты ещё про мёд поэзии и Вотана вспомяни, — скривился Никодим. — Тьфу, язычество… Язык, значит, хорошо подвешен? Очень хорошо. Северин, ты парень молодой — сбегай, пригласи. Ваши рассказы о Хеороте и Проклятии конунга Хродгара я выслушал, но одно дело говорить с римлянами, и совсем другое — с варваром. У них цветистее получается. Красок больше. Давай, сходи…

Северин привёл Беовульфа, сказав, что здешний христианский годи желает порасспрашивать о его подвигах в Даннмёрке. Как и все германцы, гаут был хвастлив и любил внимание.

Никодим выставил на стол два громадных кувшина с пивом, принёс варёной телятины с чесноком и ковригу серого хлеба. Протёр грязную столешницу куском мокрой холстины, вынул из сандалового ларца италийской работы изящную серебряную чернильницу и тубус со стилосами — эти вещи смотрелись в аскетическом жилище Никодима донельзя неуместно. Потом грек развернул свёрток с пергаментами, вырезанными по византийской манере «в четверть» — так, чтобы одна шкурка складывалась четырежды, образуя листы, которые можно будет подшить в фолию.

— Говори. — Никодим указал Беовульфу на полную до краёв пенную чашу. — Только не тараторь, я не успею записать.

— Ты хочешь изобразить мои слова рунами?

— Именно это я и собираюсь сделать. Затем другие люди перепишут эти листы и отдадут переписывать третьим… Твоя слава будет греметь от Лондиниума до Рима и от Константинополя до Багдада. Понимаешь, о чём я?

Беовульф понял — варвары всегда были сообразительны. С воодушевлением принялся за угощение и с не меньшей увлечённостью начал повествовать, умудряясь сплетать истину, собственную фантазию (так ведь красивее!) и древние саги — начиная от Скандзы и великого пира в Асгарде и заканчивая договором Нибелунгов с асами.

Ремигий, слушая, улыбался в бороду, но молчал. Северин время от времени рвался дополнить или подсказать, однако лишь вызывал раздражение Никодима и недовольные цыканья Беовульфа. Святой брат и языческий воин явно нашли друг друга. Записывал Никодим далеко не всё, но иногда чиркал по пергаменту стилом быстрее, чем говорил Беовульф.

К вечеру оба оказались богатырски пьяны. Грек опять заснул прямо за столом, а Беовульф рухнул с лавки на грязную солому. Взгромоздить его обратно получилось бы только у могучего Эрзариха вместе с Хенгестом, а потому Ремигий укрыл гаута отрезом шерстяной ткани и взглянул на племянника:

— Пойдём, подышим свежим воздухом до темноты? Посидим на берегу реки… В доме душно, да и хмелем воняет так, что завтра у меня будет болеть голова.

Остался позади старый городской форум, ныне превратившийся в зелёную лужайку, украшенную старыми богами Рима, обвитыми плющом и диким виноградом. Над Рейном поднимался укреплённый брёвнами земляной вал — пологий со стороны города и срывавшийся неприступным откосом к волнам реки.

Воины-саксы, стоявшие в дозоре, проводили чужаков спокойным взглядом — в Бонне не следует опасаться чужаков, да и рассказы о годи из страны франков, который вместе с Беовульфом-гаутом истребил страшное чудовище в Даннмёрке, по бургу распространилось с быстротой ветра.

— Путешествие почти окончено. — Ремигий уселся на гребне вала, откуда открывался изумительный вид на Великую реку. — Северин, ты не огорчаешься, что наша тихая и безмятежная жизнь в Суасоне была прервана столь неожиданно и грубо?

— Ничуть, — уверенно сказал картулярий. — Помните, вы говорили: варваров надо понять и полюбить? Кажется, теперь я их полюбил такими, какие они есть. Но понял не до конца.

— Всего лишь «кажется»?

— Ну… Не знаю. Они странные, но добрые. Ни от кого раньше не видел столько заботы и участия, как от Беовульфа, Гундамира и остальных…

— Даже от меня? — расхохотался епископ. — Не обижайся, я тебя отлично понимаю! Ты просто увидел Универсум варваров изнутри. Не свысока, не из кафедрала в Суасоне, не из Салерно… Страшноватый у них мир, верно? Но как много тепла и настоящего, ничем не испорченной сердечной доброты идёт от людей! А ты не верил…

— Теперь верю.

— Во что?

— Во что?.. Дядя, честное слово, на ваши вопросы никогда нельзя ответить!

— Можно, если подумаешь! Для чего Господь одарил тебя головой?

— Не сердитесь. Скорее всего, я теперь верю в бескорыстность человека. Не каждого, конечно… И верю в то, что варвары лучше нас. Чище.

— Вот именно, чище. Благороднее. Они не ищут компромиссов. Зло — это зло, а добро — это добро. Друг всегда останется другом, а враг врагом. Если враг заключит мир — его посадят за пиршественный стол вместе с лучшими друзьями. Как это назвать одним понятным термином?

— Искренность?

— Верно. Лучшее качество человека. И не путай искренность с простодушием. Это совершенно разные вещи.

* * *

Вернувшись в жилище Никодима-грека, Ремигий с Северином затеплили очаг — подогреть поздний ужин, — а картулярий взялся за пергаменты. Отыскал первый, прочитал. Громко фыркнул.

— Что такое? — осведомился епископ. — Чем-то не понравилось?

— Никодим пытается писать скальдическим слогом по-гречески, — хихикнул Северин. — Да нет, не по-гречески, а на дикой смеси эллинского наречия с латынью. Отчего смысл искажается. Воображаю, как будет выглядеть рукопись, если её переведут на другой язык!

— Почитай, — попросил Ремигий.

— Ну вот, пожалуйста, первая же запись:

Истинно! Исстари
Слово мы слышим
О доблести данов,
Чья слава в битвах
Была добыта!
Первый — Скилъд Скевинг,
Не раз отрывавший
Дружины вражьи
От бражных скамеек…
За всё, что выстрадал
В детстве найдёныш,
Ему воздалось…[34]

— Это ведь он про меня, — уверенно говорил Северин, сжимая в пальцах пергамент. — Прозвище, которое мне дал Беовульф! А Никодим почему-то выставил меня конунгом данов…

— Вероятно, его затуманенный хмелем разум просто не осознал того, что именно подразумевал Беовульф, называя твоё имя. Не обращай внимания — это ведь уже легенда, а в легендах постоянно встречаются неточности.

— Но дядя! Правда должна оставаться правдой! Что он тут понаписал? Всё перепутано!

— Чепуха, сын мой. Правда всегда торжествует. Хотя бы потому, что мы с тобой знаем, как всё произошло на самом деле? Верно?

Заключение

Первый король Франкии

Пасха 496 года по Р. X.

Реймс, королевство франков


Этот день был невероятно утомительным.

Епископ поднял задремавшего Северина затемно, рассвет только нарождался над тёмной полосой лесов к востоку от Реймса — именно Реймса, а не римского Дурокорторума: Ремигий категорически запретил клиру и ближайшим помощникам использовать староримское название. Надо говорить на языке варваров: только так новообращаемые тебя поймут и примут. Да и произнести языколомное Durocortorum франкам было сложно.

Хловис Меровинг, великий рикс сикамбров, прибыл в Реймс третьего дня — исполнять обещание, данное Ремигию во время битвы с алеманами. Вместе с риксом явилась вся свита: супруга Хловиса Хродехильда Бургундская, давно принявшая христианскую веру, его дуксы Гунтрамн и Маркомер с дружинами, мажордом Теодоберт с многочисленными родичами, Гундовальд, Алетий, Ландерик с Леудемундом и многие другие вожди.

Небольшой город не смог вместить почти три тысячи воинов, и Хловис распорядился встать лагерем на равнине к югу, у подножия высоких холмов, на которых спокон веку выращивали виноград.

Из ближайших церковных диоцезов в Реймс стекались рукоположённые священники. Некоторые приезжали на библейских осликах — эти были греками или римлянами, чтущими традиции Церкви; принявшие сан варвары наподобие Ионы-Сигизвульфа, служащего в Париже, предпочитали коней.

Для северной Галлии и Бельгики такое собрание клира — сорок два священника! — было уникальным. Епископ Ремигий созвал всех священнослужителей впервые, полушутя обозначив наступающую Пасху «великим галльским собором». Преподобный был прав: с тех пор как кафолическая церковь утвердилась на этих землях, настоятели приходов собирались вместе впервые.

Благо, повод был исключительный. Хловис и его присные принимали Святое Крещение.

Храм — базилика, посвящённая Святой Деве Реймсской — ничуть не претендовал на изящество или величие: бревенчатый сруб, размером лишь самую малость превосходивший памятный Северину Хеорот, с деревянной башней-колокольней. Собор мог вместить от силы человек двести, и то если они будут стоять в ужасной тесноте.

К сожалению, со времён Империи в городе не осталось подходящего крупного здания, где можно было бы разместить кафедру епископа, но Ремигий не унывал. Деятельный Князь Церкви отлично знал, что варварам ближе и роднее постройки из дерева, нежели из камня, а потому несколько лет назад приказал строить базилику так, как привычно сикамбрам. Вековые сосны свозили в Реймс со всей округи, и за четыре года над старым римским городом поднялось новое здание — символ смены эпох.

— Ничего, однажды построим каменный, — пожал плечами епископ, видя разочарование Северина, привыкшего к грандиозным постройкам Рима. — Всё и сразу, сын мой, не бывает. Мы ведь только начинаем! Думаешь, Ромул с Ремом пришли к холмам над Тибром и сразу увидели Вечный Город во всём величии? Ничего подобного, они начинали с ветхой хижины, рядом с которой эта базилика покажется огромной крепостью!

Северин, давно понявший, что спорить с дядюшкой бессмысленно, промолчал. Впрочем, Ремигий всегда оказывался прав.

Хловис честно отстоял мессу Великой Субботы до полуночи — когда епископ огласил радостное «Христос Воскресе!». Затем отбыл в свой шатёр, готовиться к наступающему дню. Выглядел король несерьёзно, словно не осознавая, как изменится его жизнь в будущем. Рикс твёрдо знал одно: приняв крещение, он получит поддержку кафолических вождей и золото из Рима. Впрочем, он видел пример новой веры — свою жену, несомненно варварку, бургундку, но всё-таки твёрдо верующую христианку…

Служба закончилась глубоко ночью, Северин прилёг отдохнуть в каморе, пристроенной к храму справа, за алтарём: тут хранилось миро, небольшие запасы изредка доставляемых с юга драгоценных благовоний, свитки в тубусах и несколько фолиантов — греческие книги, сиречь подшитые у корешка в единый том листы пергамента или папируса, забранные в деревянную обложку, в Галлии встречались ещё реже ладана.

Это помещение не охранялось, и засовов на дверях, ведущих на улицу и в храм, не было — варвары воровать не станут, — это просто невозможно! — а если и найдётся какой сумасшедший из чужаков, то зачем ему пергаментные листки, испещрённые непонятными закорючками, и ароматическая смола?

— …Поднимайся! Поднимайся же, лентяй! — Северину казалось, что он заснул только мгновение назад, но сквозь отдушины под потолком пробивался нежно-розовый свет ясного весеннего утра. Епископ тряс племянника за плечо. — Ты куда подевал кувшинчик с миром? Прекрасно, просто великолепно! Освящённое Папой миро засунуть под голову!

Продрав глаза, картулярий узрел его преподобие: Ремигий был улыбчив, чуть ироничен и, как кажется, совершенно счастлив — а ведь епископ не спал больше суток. Облачён в лучшие одежды итальянской работы: шёлк, крашеная алым, изумрудно-зелёным и пурпурным тонкая шерсть, золотое шитьё, низкая митра с вытканной серебряной и золотой нитью рыбой — символом Христа.

— Давай-давай, — поторопил Северина Ремигий. — Солнце скоро взойдёт, а на рассвете мы должны встретить Хловиса возле Марсовой арки! Пошевеливайся!

Епископ Реймса, Лугдунской Галлии и Бельгики отлично знал, чем можно поразить и потрясти воображение варваров — франки, как и другие германцы, народ впечатлительный, им нравится всё яркое и красивое, они очень любят зрелища. Потому-то все священники, вышедшие на окраину города, выделялись белоснежными одеяниями и плащами цвета молодой травы, ветер полоскал вымпелы со священными изображениями, а из греков и латинян Ремигий организовал настоящий церковный хор, небольшой и неспевшийся, но достаточно громкий и торжественный…

Ave, Maria, gratia plena;
Dominus tecum: benedicta tu in mulieribus,
et benedictus fructus ventris tui Jesus.
Sancta Maria, Mater Dei, era pro nobis peccatoribus,
nunc et in hora mortis nostre. Amen.

Начали на латинском, продолжили наречием сикамбров — Ремигий нарочно перевёл:

Радуйся, Мария, благодати полная,
Господь с тобою…

Хловис на вороном коне въехал под старинную Арку Марса — грандиозное сооружение, построенное ещё в царствование императора Марка Аврелия и оставшееся целёхоньким после всех бурь, пронёсшихся над Галлией.

Прекрасный беловолосый вождь, в сверкающей новой кольчуге и красном плаще проследовал к базилике. Позади ехали дуксы и избранные воины, королеву везли на конных носилках: перенятая сикамбрами римская традиция. Перед конём Хловиса шёл Ремигий, рядом с ним — Северин, державший в руках открытый ларец с тёмным кувшинчиком, наполненным священным миром.

Картулярию церемония почти не запомнилась — слишком волновался. Северин разве что отметил, что епископ нарушил канон — помазание, передающее дары Духа Святого, Ремигий провёл дважды, в нарушение установленного канона: первый раз после троекратного омовения рикса Хловиса в купели, установленной перед алтарём, и вторично…

Неизвестно почему Ремигий на это решился, было ли это откровение свыше или его собственное решение, но епископ вдруг приказал Хловису преклонить колено, взял тонкий золотой обруч, припасённый для новообращённого и символизирующий власть рикса над франками, вторично[35] совершил обряд помазания и произнёс громко, чтобы слышал каждый:

— Прими же благословение Духа Святого и неизъяснимый Дар Его — чтобы править тебе богоугодно и во благо народа твоего. Помни же, что двоекратно Дух Святой снизошёл на главу твою, Хловис… Теперь царство твоё дано тебе Богом, а не правом рода. И потомки твои примут венец здесь — в этом храме…

* * *

— …А я видел в базилике Беовульфа, — поделился с дядей Северин поздно-поздно вечером, когда День Воскресения закончился. Устали неимоверно: в храме крестили только короля, но и все его воины тоже принимали римскую веру. Чуть больше трёх тысяч человек. Обряд продолжали на берегу реки Вель, протекающей возле Реймса. — Думал, он уже уехал в Британию, но нет — всё-таки сумел пробраться в храм…

— Он сумеет! — рассмеялся Ремигий. Преподобный устроился за столом, оставшись только в широких варварских штанах и длинной льняной рубахе. Утомился, но это утомление было радостным и ничуть не обременительным. — Беовульф и наши друзья просто решили ненадолго задержаться, стараясь не мешать нам…

«Задержался» Беовульф куда дольше, чем предполагалось. В Бонне было решено, что дороги Людей Тумана, епископа и Северина расходятся: Нибелунги отправятся к Фафниру, своему Хранителю, а Ремигий вместе с племянником пересечёт Арденны и…

Каково же было изумление Северина, когда на одной из лесных полянок неподалёку от деревни ругов, где владычествовала старейшина Хильдегунда, прямо из колеблющегося воздуха, из ничего, из пустоты появились несколько всадников!

— Так и получилось, — объявил невозмутимый Беовульф. — Мы расстались ненадолго. Фафнир указал нам новую дорогу — к острову, что находится через пролив, к закату от Галлии. И сделал так, чтобы мы встретились здесь.

Все вместе прибыли в Суасон, оттуда направились в Реймс. Беовульф делал вид, что торопится, таинственно и зловеще намекал на некоего летучего змея, объявившегося в Британии, но на самом деле давал своей дружине передохнуть: как же, настоящий город!

Распрощались только перед самой Пасхой: Гундамир с Алатеем заново одарили Скильда Скевинга уймой красивых вещиц — варвары полагают, что самым лучшим подарком является золотое или серебряное украшение. Северин настоял на том, чтобы Гундамир принял тот самый рунический кинжал: картулярию он незачем, а воину пригодится! Вандал отказывался долго, но правила вежества пересилили: взял.

Они должны были уехать к побережью вчера, да…

— Значит, и Беовульф решился взглянуть на истинное окончание нашего путешествия, — сказал Ремигий. — На то, как христианский жрец… Тьфу! Да что ж такое!

— Дядя? Отчего вы сердитесь? — встревожился Северин, наблюдая, как епископ вскочил с лавки и зашагал по дому. — Что опять неправильно?

— Понимаешь ли… — Ремигий остановился и внимательно посмотрел на племянника. — Я снова едва не произнёс слова, от которых бежал всё последнее время. Я, я, я, только ради меня, прости, Господи, жреца… Так говорят варвары. Наши замечательные, честные, искренние, сердечные и участливые варвары! Язычники. Гордыня, вновь гордыня… Не «я». Мы. Мы это сделали. Мы вступили в единоборство с силой неизвестной и жуткой. Мы победили. Беовульф, Эрзарих, Гундамир, все прочие… Мы. Никогда не говори «я», сын мой.

— Остаётся надеяться, что истинная вера и, как вы говорите, «новый мир», избавит нас от таких ужасов, как Грендель и его мать.

— Это неизвестно. В одном я точно уверен: Христианство не убьёт героев — не наступит время страстотерпцев. Просто великие герои будут сражаться не ради личной славы. Славы ничтожной перед героизмом во имя чего-то большего… Не ради «я». Ради всех нас!

— Выходит, наше путешествие в Даннмёрк не было случайностью? Оно тоже «ради всех»?

— Да. Hvar ist gazds feins, daufu? Hvar ist sigis feins, haila?[36] — сказал Ремигий на языке варваров. — Мы увидели, как человек — мы, люди! — способен вырвать это жало и отобрать победу у зла. У страдания без смысла, надобности и надежды…

Ремигий помолчал и буркнул:

— Мы о Беовульфе ещё услышим и встретимся с ним, поверь мне. Судьба. Судьба, именем которой варвары называют Господа Бога.

БЕОВУЛЬФ: ОПРАВДАНИЕ ТЕМЫ

1. Удивительная карта

Купив билеты в санкт-петербургский Эрмитаж, можно подняться по парадной лестнице к Георгиевскому и Тронному залам, галерее 1812 года и прочим знаменитым экспозициям, но если перед упомянутой лестницей повернуть направо, в ничем не примечательный полутёмный коридорчик, миновать стол с контролёршей и пройти дальше, вы окажетесь в «неинтересной» части музея, посещают которую в основном специалисты-историки, археологи и студенты.

Обычный посетитель стремится к Рембрандту, рыцарскому залу, восхищается голозадым античным пантеоном или в самом худшем случае вздыхает перед «Чёрным квадратом» Малевича — ах, как это гениально!

Мало кого привлекают ржавые наконечники для стрел, глиняные черепки и конская упряжь.

Экспозиция на первом этаже посвящена нашим прямым предкам: скифам, древним славянам, финно-уграм и прочим племенам, обитавшим на территории России в эпоху Тёмных Веков. Здесь же можно увидеть большую карту со схемой Великого Переселения народов.

Взглянем на карту повнимательнее. Много стрелочек, показывающих движение племён в начале первого тысячелетия по Рождеству Христову, ещё больше надписей: поляне, дулебы, венеды, анты и так далее. Все эти племена — славянские, и если верить карте, расселялись они от Урала чуть не до Британии. Только на Апеннинском полуострове можно увидеть сиротливых вандалов и где-то в Швейцарии совсем крошечных скиров с ругами, о которых толком ничего не известно.

Вывод однозначен: никаких германских племён в Европе не было, кругом обитали славяне — только славяне и никого, кроме славян. Вычеркнуть вандалов, к сожалению, не удалось: невозможно представить мир без «истинно германского» вандализма, да и Рим всё-таки взяли именно вандалы, как ни крути.

Готов, гепидов, саксов, фризов, сикамбров, лангобардов или бургундов на этой карте вы не найдёте, несмотря даже на то, что всем с детства известны географические понятия «Ломбардия» (адаптированное Лангобардия) или «Бургундия» — достаточно взять в руки «Трёх мушкетёров» Александра Дюма.

Для того чтобы понять, куда сгинули многочисленные варварские племена, сыгравшие решающую роль в падении Римской империи и постепенно начавшие строить уже не античную, а европейскую цивилизацию, следует обратиться к трудам незабвенного академика Рыбакова, ясного солнышка советской исторической науки, а также к некоторым недавним и трагическим событиям середины XX века.

До революции древнегерманские племена фигурировали в работах всех серьёзных историков: Карамзин, Татищев, Иловайский, профессор В. Болотов и многие другие исследователи древней истории подробно рассказывают о варварах, приводят ссылки на римские и византийские источники и обширно цитируют древних авторов — от Плиния и Тацита до Иордана и Кассиодора В советское время, по крайней мере до Второй мировой войны, карта Европы Тёмных Веков также не меняется, данную тематику развивают А. Корсунский, И. Кругликова, Т. Златковская и другие учёные. В блокадном Ленинграде выдающийся филолог М. Гухман работает с готским языком и наверняка частенько слышит: «Разве настоящий патриот может быть в такое время германистом?»

Великая Отечественная война дала импульс для весьма своеобразного «психологического переворота» в исторической науке. Пропагандистские словосочетания «немецко-фашистские варвары» или «нацистские вандалы» вкупе с «героическим советским народом» и «братьями-славянами» мгновенно перекочевали с газетных полос в массовое сознание — это было естественно и понятно, учитывая бедствия и жертвы, вызванные войной. Устойчивые антитезы «немецкие варвары» и «доблестные славяне» вскоре начали ассоциироваться и с эпохой древности.

Потом пришёл академик Рыбаков и завершил дело, спроецировав «массовое бессознательное» на науку. Германцев в древности НЕ БЫЛО. А если и были — то одни вандалы с их обязательным вандализмом. Ничем, кроме вандализма, они не занимались, только портили жизнь окружающим. И вообще — они едва ли не прямые предки эсэсовцев. Кроме вандалов есть только славяне. Везде. (Чуть не написал — «от полюса до полюса».)

Самое интересное: в данной теории существует подтеория, гласящая, что вандалы, оказывается, вовсе не германцы, а славяне (не потому ли они появились на карте в Эрмитаже?). В этом случае приоритеты моментально меняются. «Вандализм» удивительным образом бесследно исчезает, а на его месте появляется «справедливая борьба славянских народов против гнёта прогнившего рабовладельческого государства». Система манипулирования терминами в советские времена была поставлена на высочайший профессиональный уровень, тут не поспоришь. Аж завидно.

Такова «теория Рыбакова» в сжатом, пускай и несколько вульгаризированном виде. Теория, увы, живучая и рождающая живой отклик в «патриотических» мозгах, которым не осознать, что незачем становиться на головы другим, чтобы казаться выше.

Можно ещё понять, когда подобные выкладки присутствуют в «исторической» науке какого-нибудь крошечного и не сумевшего самореализоваться народа, вечно сидевшего под чьей-нибудь «оккупацией»; не зря в некоторых соседних странах, недавно сбросивших «имперский гнёт» и «вернувшихся в Европейскую семью», учебники истории пестрят удивительными сообщениями о происхождении от древних греков, римлян, троянцев и пр. (нужное подчеркнуть, недостающее вписать).

Эти несусветные перлы терпимы и вызывают снисходительную усмешку, когда речь идёт о народах-карликах с неизбывным комплексом исторической неполноценности — для компенсации такового комплекса вполне можно подтасовать факты, переписать хроники или просто выдумать своё великое и героическое прошлое.

Но русским-то такое зачем? Смысл? Нам мало Рюрика, Олега, Владимира, Святослава, Александра Невского, Дмитрия Донского? Евпатия Коловрата? Минина и Пожарского? Петра Великого и Екатерины Великой? Фельдмаршалов и генералов Румянцева, Суворова, Кутузова, Скобелева, Брусилова, Шапошникова и Рокоссовского? Юрия Гагарина? Великих побед над Византией, Ордой, Польшей, наполеоновской Францией, Османской империей, нацистской Германией? Зачем придумывать великое прошлое, когда оно безусловно существует и абсолютно доказано всеми историческими источниками?

Зачем подниматься ещё выше? Выше-то некуда, мы вправе гордиться тем, что есть! Всерьёз Россию завоёвывали всего единожды: восемьсот лет назад, когда пришли монголы. Причём это была не столько «оккупация» в современном понимании этого слова, сколько автономия в составе монгольской империи! Наше отношение к монгольскому государству можно сравнить с отношением прибалтов к СССР — вполне терпимо, жить можно, но лучше бы жить самостоятельно… Одна разница: одни отбили независимость силой, заставив себя уважать, а другие получили её на халяву, воспользовавшись покровительством нового хозяина.

Вот и подумаем о своём историческом прошлом.

…И тем не менее дурацкий комплекс «славяне contra германцы» работает почти безотказно. Процитирую Е.Хаецкую и В.Беньковского, весьма остроумно проехавшихся по «массовому бессознательному» рыбаковской школы.

«В исторических романах, написанных советскими и российскими авторами, как правило, бытует одна и та же схема, которая — как торжественно оповещается в предисловии или аннотации — является «художественным воссозданием древнерусского быта».

С незначительными вариациями она выглядит следующим образом.

На исконно славянской (росской, полянской, дулебской, вендской, антской) земле сидят исключительно мирные славяне. Они бортничают, производят мёд, лён, пеньку. Справляют добрые, весёлые праздники годового цикла (в основном — встреча весны или что-нибудь брачно-урожайное; обычный источник в таких случаях — труды акад. Рыбакова). Обязательный персонаж — мудрый старец, хранитель преданий; часто играет на гуслях.

Вокруг этих благолепных славян переселяются, всячески мельтешат и льют кровушку другие народы (не славяне). Иногда они попадают к славянам и, поражённые простотой и доброй мирной мудростью этого народа, навек связывают с ними свою судьбу. Эти персонажи делают контраст между славянским и всеми прочими мирами ещё более выпуклым. Иногда кричат по ночам от воспоминаний и, просыпаясь среди славян, успокаиваются.

Затем происходит война. Она начинается в тех случаях, когда грубые и жестокие германцы посягают на исконно славянскую (росскую, полянскую, дулебскую, вендскую, антскую) землю. Тогда мирные земледельцы и бортники, отложив гусли, берутся за мечи и с криком «Не посрамим земли росской (дулебской, вендской, антской)!» убивают всех.

И вновь воцаряются тишина и благолепие…

<…>

Однако романисты традиционно пользуются именно этой идиллической картинкой: атлетически сложенные люди, красавцы как на подбор (богатырское сложение славян подчёркивают почти все историки); при этом — исключительно миролюбивы и склонны к музицированию, так что славянина всегда можно узнать по бряцанью струн, волочащейся за спиной пеньке и большому кругу воска под мышкой.

Оспаривать мнения древних историков, а тем более — пытаться представить их самих как людей, склонных ошибаться, путать, подтасовывать факты?.. Ну уж нет. Сказано: мирные — значит мирные! Сказано: бортничали — значит бортничали! А что резню то и дело учиняли, так оттого, что кто с мечом к нам придёт, тот от меча и погибнет».

Однако помимо бортничания наши достославные предки занимались и другими, более интересными делами.

Слово Н. М. Карамзину, уж на что авторитет из авторитетов.

«…С 527 г. утвердясь в северной Дакии, начинают они[37] действовать против империи вместе с угорскими племенами и братьями своими антами… Ни сарматы, ни готфы,[38] ни самые гунны не были для империи ужаснее славян…» Каждое их лютое нападение на греческие области, продолжает Карамзин, «стоило жизни или свободы бесчисленному множеству людей, так что южные берега Дунайские, облитые кровию несчастных жителей, осыпанные пеплом городов и сёл, совершенно опустели».

Подводя итог впечатляющей картине славянского разбоя на землях Римских провинций, Карамзин делает совершенно логичный вывод: «Не желание славы, а желание добычи, которою пользовались готфы, гунны и другие народы: ей жертвовали славяне своею жизнию и никаким другим варварам не уступали в хищности».

Это пишет русский историк. Кто сейчас скажет, что Н.М. Карамзин не был патриотом и «очернял» отечественную историю, может пойти и молча убить себя об стену.

Итог: вандалы в своём вандализме были вовсе не одиноки. Для римлянина или византийца что славянин, что германец малоразличимы — они говорили на похожих языках, носили одинаковую одежду (эти кошмарные штаны!), пантеоны их богов были примерно одинаковыми, хотя боги и носили разные имена, все пришли «откуда-то с востока», все высоки, сильны, белобрысы и свирепы.

Скажу больше, нарочно для самых оголтелых патриотов: да, готы, вандалы, батавы или даны — германцы. Анты, венеды, скловены — славяне. И те и другие — варвары. Они вместе грабили земли Римской империи (проявляя при этом вандализм), а в свободное от грабежей время враждовали между собой. Когда не враждовали — торговали, укрепляли связи с соседями, выдавая замуж девушек за вождей соседних племён и даже иногда бортничали.

А прежде всего они были настолько тесно связаны между собой, что если досточтимый читатель вдруг получит возможность проследить свою родословную на полторы-две тысячи лет в прошлое, то выяснится, что в его жилах есть не только капля антской или дулебской крови, но и чуточку скифской, готской или даже вандальской. Ибо в эпоху Великого Переселения племена, которые мы обобщённо называем «древнегерманскими», проходили по среднерусской возвышенности, оседали на Дону, Днепре и Волге, жили здесь десятилетиями и только потом сдвигались дальше на запад, теснимые новыми и новыми варварами, появлявшимися с бескрайних равнин между Гималаями и Волгой.

Здесь стоит мельком упомянуть так называемую «проблему Крыма». Кому принадлежит этот полуостров? Крым «исконно русский», «исконно украинский» или «исконно татарский»? Вспомним, однако, что в разные времена Крым принадлежал грекам, римлянам и византийцам, а в IV веке по Рождеству в Крыму находилась столица огромного королевства остготов — племени, разумеется, германского. Так что же, отдать полуостров Германии? С учётом того, что готы по большому счёту даже не предки нынешних немцев — так, седьмая вода на киселе?

Отметим, что государство остготов простиралось тогда на территориях современных Польши, Белоруссии и Украины, к 362 году его северо-восточная граница проходила там, где ныне находятся Брянск, Орёл и Белгород. Однако вскоре появились гунны, уничтожившие государство короля Эрманариха, уцелевшие готы уступили им эти земли и мигрировали на запад.

Прикажете теперь всё переиграть и вернуть Крым (а заодно Житомир и Кологрив с Бобруйском в довесок) гуннам? Но ведь никто не видел живого гунна уже полторы тысячи лет! Так что разговор об «исконности» какой-либо территории в долгосрочном историческом контексте — смешон и бесперспективен.

Давайте наконец признаем: разделять народы древности на «наших» и. «не наших», вычёркивать из истории ближайших сородичей и соседей славян только потому, что в один далеко не прекрасный день нацистская Германия напала на Советский Союз, а пропагандой был создан образ «белокурой бестии», распространившийся на всё, что связано с понятием «германское» как таковое, — не менее бессмысленно и глупо.

Древние германцы имеют ровно столько же отношения к «немецко-фашистским оккупантам», сколько нынешний чеченский «батальон Восток» к антам или венедам, несмотря на то что «Восток» входит в состав армии современной России. Не надо путат