Безводное море (fb2)


Использовать online-читалку "Книгочей 0.2" (Не работает в Internet Explorer)


Настройки текста:


Кейт Констебль

Безводное море

Певчие Тремариса — 2




Перевод: Kuromiya Ren



для Хилари



Один

Корабль с головой змеи



Еще не рассвело над заливами Фиртаны. Небо было жемчужно-серым, три луны тускло сияли серебром над западным горизонтом. Море плескалось со всех сторон, и угасающий лунный свет сверкал серебряными точками на гребнях волн. «Перокрыл» покачивался на воде; рядом темно-синий остров Истия напоминал спящего кота.

Калвин казалось, что они прождали уже половину ночи. Ее пальцы дрогнули, в сотый раз потянулись к толстой темной косе на ее плече. Она заставляла себя не ерзать. Хоть начиналось лето, прохлада в море не пропадала, пока не вставало солнце. Воздух, казалось, разобьется как лед. Калвин дрожала и куталась в плащ.

Штурвал скрипнул за ней, Тонно и Мика вытащили невод, полный скользкой рыбы.

— Нет смысла сидеть и тратить время, если можно закинуть невод, — сказал практичный Тонно. — Рассвет — лучшее время для щуки, — если у них не будет результата в путешествии утром, они хоть привезут домой в Равамей рыбу.

— Тише, тише, — прорычал Тонно. — Иначе высыплется за край, кроха.

Мика фыркнула и отбросила гриву кудрявых рыжеватых волос, поднимая невод. Они слажено работали вместе, крупный рыбак и юная призывательница ветра, у обоих домом было море.

Не то, что Траут. Калвин улыбнулась. Юноша сидел, сжавшись, у кормы, смотрел на воду, хотя еще было темно. И он снял свои линзы, натирал их краем грязной рубахи. Без них Траут с трудом видел что-то на расстоянии руки. Калвин вздрогнула, когда теплая ладонь Халасаа опустилась на ее плечо, его голос прозвучал у нее в голове:

Уже недолго.

Калвин кивнула на восток, где сияла на горизонте линия света.

— Солнце восходит, — тихо сказала она. — Нам нужно опустить лодки, — Халасаа улыбнулся, она видела блеск зубов на его темном лице.

Корабль близко.

Калвин настороженно подняла голову. Да, она ощущала огоньки жизней, гул неразличимых голосов. Корабль все еще был на расстоянии, но приближался. Она встала.

— Тонно! — тихо позвала она. — Пора.

* * *

Хебен знал, что спал. Он сжался сильнее, чтобы удержаться во сне.

Он был дома, на земле Кледсека, на севере Меритуроса. Красивый изгиб песков тянулся перед ним, на нем рисовал ветер, и этот же ветер бил его по лицу, когда он послал хегесу в галоп. Близнецы радостно вопили, пригнувшись на своем звере: Гада впереди. Шада держалась сзади, ее глаза сияли.

Они неслись к вершине дюны. Хебен слышал тихий плеск песка от ног хегесу, зверь фыркал, пока несся вперед. Пальцы Хебена сжимали тусклую шерсть.

На пике дюны Хебен увидел все земли отца внизу: волны бронзового и золотого песка, серебряные вспышки прудов. Низкие палатки и флаги вдали отмечали дом его семьи, они жили в старом стиле. Стада хегесу, коричневых с молочными пятнами, медленно передвигались по пескам, над ними раскинулось шелковистое синее небо.

Близнецы были за ним. Гада тянул хегесу за поводья на дюну, Шада бежала и дразнила его:

— С дороги, вонючий пустынный пес!

Резкий удар по ребрам разбудил Хебена. Он вскрикнул и попытался перевернуться, но не смог. Он был привязан к пленникам по бокам, они не могли пошевелиться. Его сосед — тяжелый гелланиец с красным и потным лицом — недовольно смотрел на Хебена.

— Замри, живо, — прорычал он сквозь зубы. — Иначе всех нас выбросят за борт!

Хебен моргнул и попытался сесть.

— Прошу прощения, — сказал он в силу привычки, но хорошим манерам тут не были рады. Гелланиец скривил губы и отвернулся. Хебен постарался не кривиться от запаха товарища. После пяти дней без мытья он сам вряд ли пах лучше.

Пиратский корабль был длинным, с головой змеи на носу, как гелланийские корабли. Но пираты, чтобы не кормить сотню рабов за веслами, предпочитали передвигаться под парусом, а скамейки под палубой были полны сокровищ и пленников, а не рабов. Около дюжины узников было привязано с Хебеном на палубе за лодыжки и запястья, втиснутые в пространство, куда могли уместиться только четверо мужчин.

Пять дней назад корабль, на котором Хебен был пассажиром, потопили, и он уже перестал задаваться вопросом, что с ним будет. Сначала он думал, что за него попросят выкуп у его богатого отца, главы Клана. Пираты не знали, что отец отрекся от него и запретил даже возвращаться в Кледсек. Но пиратов не интересовала его родня. Они не спросили, почему богатый юный меритурианец отправился в море, когда все знали, что меритурианцы презирали все, связанное с океаном и бывали там только в крайней необходимости.

Пираты забрали мешочек монет Хебена и сняли с него хорошую одежду, изогнутый меч с позолоченной рукоятью и кожаными ножнами, а еще его золотые серьги. Маленький медальон размером с ноготь на его большом пальце, отличающий его как члена Клана Кледсек, пропал с вещами. А потом пираты бросили его в угол с остальными пленниками и больше не обращали на него внимания.

— Нас продадут на рынке рабов в Дорьюсе, пробормотал один из пленников, но крепость пиратов не повернула на юг, к Дорьюсу, корабль со змеиной головой двигался на север. Шепот стал мрачнее. — Значит, нас доставят в Фиртану, в жирные ямы.

— Что за жирные ямы? — спросил Хебен.

Пленник с другой стороны от него — лысый и худощавый моряк, который был коком на борту корабля Хебена — зловеще рассмеялся.

— В ваших пустынях о таком не рассказывают? В жирные ямы пираты доставляют тех, кто им не нужен, и от кого они хотят избавиться, — он провел пальцем по горлу. — Там они разрезают их, пускают кровь, забирают мясо, а жир топят на свечи. Слыхал про свечу из мертвеца? Они горят месяцами, не тускнея.

— С тебя им взять нечего, — оскалился полный гелланиец.

Кок склонился, отодвинул руку Хебена и ткнул пленника в ребра.

— Зато с тебя получат много жира! И шкуры тоже!

— Шкуры? — желудок Хебена сжался.

— Они сделают из твоей кожи сапоги, — прорычал гелланиец. — У всех пиратов сапоги из людей.

— Зато из тебя сапогов на весь корабль хватит! — рассмеялся кок. Но остальные пленники притихли, а Хебену было плохо от того, что его задание могло так ужасно закончиться.

Кок ткнул Хебена и кивнул в сторону борта.

— Похоже, мы почти там.

Хебен прищурился. Корабль приближался к одному из островков. Вид был удивительно красивым, для того, кто видел только пустыню. Утесы выпирали в море, темно-зеленые деревья обрамляли берег. Сверху парила чайка белой вспышкой на синеве. Ночью прошел дождь, и утро было умытым, на языке ощущалась соль. Небо было ясным и синим, как миска, наполненная чистым светом.

Хебен думал, что, если это был последний день его жизни, то он хоть увидел красивое место. Он надеялся, что встретит смерть как воин Меритуроса: не моргнув, выпрямив спину, чтобы предки за завесой встретили его без стыда.

Другие пленники притихли, их ворчание и ругательства, наконец, пропали. Резкие голоса пиратов звенели в утреннем воздухе.

— Лодка!

Хебен увидел лодку на воде. За веслами был растрепанный мальчишка, солнце сверкало на двух линзах у него на носу. Хебену эта вещь показалась странной.

В лодке были и другие. Один был высоким худым юношей, ему было лет семнадцать на вид, как Хебену. У него была темная кожа и татуировки на лице и груди. И там была девушка того же возраста, длинная коса лежала на ее плече. Юноша с татуировками был полуобнажен, но двое других были в туниках и штанах простых цветов, ткань была как у трудолюбивого народа.

Хебен решил, что это рыбаки. Может, он все-таки не умрет. Он вдохнул прохладный воздух с облегчением. Его предки подождут его еще немного, он и не желал встречи с ними. Они начнут укорять его, как его отец, и ему не хотелось вечность провести с предками, поджимающими губы и качающими головами.

— Ну вот, — пробормотал гелланиец, оттягивая Хебена в сторону, чтобы увидеть, что творится на корабле. — Пиратам это не понравится! Они не видят, куда плывут?

Юноша со странными линзами плыл поперек курса пиратского корабля. Пираты склонились у борта и кричали, прижав руки ко ртам:

— С дороги! Эй! В сторону!

— Ему бы следить за веслами, — отметил гелланиец. — Этот корабль ради него не развернется.

— Мы раздавим его как прутик! — весело потирал руки кок.

Хебен смотрел. Чем думали те трое на лодке? Но юноша вел лодку вперед, не озираясь. Он будто был один во всем океане. Двое других тоже ничего не замечали.

Юноша с татуировками сидел прямо, смотрел на горизонт. Вдруг он поднял голову и посмотрел на корабль со змеиной головой, на ряд лиц над бортом. Но он смотрел прямо в глаза Хебену. Хебен потрясенно глядел на него. Три долгих вдоха они не отводили взгляды. Глаза незнакомца были темными и чувственными, он пристально глядел, словно пытался что-то найти.

И он вдруг улыбнулся. Он отбросил длинные темные волосы и оглянулся через плечо на девушку, сидевшую за ним.

Лодка была теперь прямо под змеиной головой, в тени корабля. Хебен приготовился к столкновению. Пираты бегали, махали руками и ругались, ведь даже их большому кораблю могла навредить лодка.

А потом девушка с темной косой сделала то, от чего Хебен резко вдохнул от потрясения. Она медленно встала в центре лодки, балансируя, несмотря на движение волн. Она подняла руки и открыла рот. И запела.

Хебен сначала ощутил ее песню, а потом услышал. Порыв ледяного ветра ударил по кораблю, такой сильный и неожиданный, что весь ряд связанный узников отлетел на спины. Корабль содрогался, пленники и пираты беспомощно катались по палубе. Еще один порыв ветра ударил с другой стороны корабля, и судно снова покачнулось. Хебен видел среди канатов и бегущих ног, как два пирата улетели за борт в воду.

Большой корабль раскачивался, как игрушка в кадке для купания, с которой играл ребенок. Небо все еще было безоблачным, на море не было признаков шторма. Чайки все еще кричали и летали на потоках воздуха, добывали себе еду и не обращали внимания на шум внизу.

Корабль с головой змеи был в хаосе. Некоторые пираты пытались свернуть паруса, чтобы ветер меньше задевал их, но канаты развевались так сильно, что это не получалось сделать. Вереница пленников оказалась в углу у каюты со штурвалом. Хебена ударили тяжелые тела, но его голова была свободна, и он видел, что происходило.

Мальчик на канатах, который смог удержаться, соскользнул. Порыв ветра ударил прямо по нему. Ветер задел его, мальчик держался за веревки, пока ветер трепал его, как флаг. А потом он выпустил канат. Хебен с радостью услышал болезненный треск, когда тот ударился о воду далеко внизу. Из всего жуткого экипажа этого корабля тот мальчик нравился ему меньше всего. Он поджигал хвосты уткам, которых пираты держали в клетке на палубе. Больше всего Хебен ненавидел, когда страдали беззащитные.

— Магия! — крикнул один из пленников рядом с ухом Хебена. — Это чертова магия!

Корабль снова дёргался, и Хебен увидел ещё две лодки по бокам от корабля. Он заметил крупного темноволосого мужчину с веслами на второй лодке и девушку и золотыми глазами, немного младше первой и с дикой гривой выгоревших на солнце волос. Как и другая девушка, она стояла, ее рот был открыт, а руки — подняты. Корабль покачнулся, и Хебен потерял их из виду.

— Ведьмы ветра! — взвыл пленник, кричавший о магии. Но качка уже не была такой сильной, корабль меньше скрипел. Улетело лишь несколько пиратов, остальные были в панике, бегали всюду, тщетно пытаясь сбежать от беспощадного ветра.

Капитану пиратов хватило ума привязать себя к мечте канатом. И поверх испуганных криков экипажа и стук катящихся бочек с водой, поверх треска парусов и канатов он кричал:

— Хватит! Договоримся! Ведьмы, хватит петь!

И Хебен услышал высокую песню, окутавшую корабль, ее исполняли голоса двух девушек. Звук был неземным, как тихий стон ветра в парусах. Или как зловещий зов пустынной бури вдали, бьющей по пескам. Волоски на его шее встали дыбом, его пальцы дернулись в земле, отгоняющем зло. Песнь утихла.

Корабль со змеиной головой слабо покачивался на волнах. Несколько испуганных пиратов держалось за канаты и перила. Хебен видел мужчин со шрамами, рыдающих от ужаса, отчаянные крики и бульканье доносилось от воды.

Хебен узнал, только отбыв от Меритуроса, что редкие на корабле умели плавать. Он не умел плавать, но думал, что те, кто живёт в море, смогут выжить в воде. Но старый моряк, с которым он подружился, покачал головой.

— Если тебя смоет за борт волной в шторм, лучше утонуть быстро, чем плескаться, — он поежился. — Не стоит плавать кругами, утомляя руки. Или ждать, пока тебя съест морской змей. У них сотни зубов. Нет, лучше скорее утонуть, и все.

Старик умер быстро. Пираты пробили одним ударом его голову, когда захватили корабль, и Хебен, вспомнив это, попытался освободиться от кучи пленников. Он хотел увидеть, что будет с пиратами.

Растрёпанный капитан дёрнул за канаты на себе. Темноволосая девушка стояла на лодке и тихо ждала, прикрыв глаза ладонью от солнца.

— Поднимайтесь на борт! — потребовал капитан, отбросив канаты. — Проведем переговоры.

— Не о чем говорить, — сказала девушка. — Вы сдаетесь, или и вас выбросить за борт?

— Нет! Нет! — капитан водил руками по украденному расшитому плащу. — Погодите. Давайте обсудим это. Зачем вести себя как варвары? — он нервно скривился, явно пытаясь улыбнуться.

— Сдавайся! — зазвенел голос девушки из лодки. — Сдавайся, воровской пес-убийца, или ты окажешься в море Севона раньше, чем вдохнешь!

Кок рассмеялся из-под груды пленников.

— Устрой им, ведьма!

— Ведьмы Островов, — сказал пленник, верящий в магию. — Это точно они. Я слышал истории, но не надеялся увидеть, как и услышать их!

Хебен сглотнул. Он сам едва верил в увиденное. Может, это был сон, а то, что он считал сном, окажется реальностью. Но кто-то ударил его ногой по ребрам, и он охнул от боли. Это был не сон.

Девушка с темной косой подняла руки и пропела ясную ноту. Ладони капитана вдруг сковал кусок чего-то сияющего, как бриллианты, на солнце. Хебен ещё не видел такого. Капитан вскрикнул и отскочил.

— Холодно! — пролепетал он.

— Сдаешься? — терпеливо спросила девушка. — Или мне сковать все твое тело льдом?

Капитан пошатнулся, отходя, и посмотрел на скованные руки с ужасом.

— Сдаюсь, сдаюсь! — он упал на колени и стал бить льдом по палубе. Но лёд даже не треснул.

— Хорошо, — прорычал крупный гребец. — Мы поднимемся на борт. Ты, с бородой, опусти трап. И никаких трюков.

Но весь экипаж так испугался увиденного, что они не могли думать о трюках.

Вскоре корабль пиратов изменился. Пиратов обезоружили, связали и повели к корме, где наблюдал за всем крупный мужчина, опасно хмурясь. Тех, кого сдуло за борт, подняли и связали, они дрожали и ругались рядом с товарищами. Пленников освободили. Хебена и остальных развязали, а тех, кого заперли внизу, выпустили на свет.

Высокая девушка уверенно, словно много раз так делала, перешла в наступление.

— Где ваш маг ветра?

Капитан покачал головой.

— У нас его нет.

Другая девушка фыркнула.

— Пираты без мага ветра? Тогда и паруса вам не нужны!

Капитан с мольбой повернулся к высокой девушке.

— Она убежала. С другим полмесяца назад. Мы не нашли новую. Магов ветра сейчас продают меньше, чем раньше.

Младшая девушка рассмеялась.

— Потому что все они на нашем острове! — заявила она.

— Не важно, — сказала темноволосая девушка. — Мы прибыли освободить вашего мага ветра, но тут много и других дел.

Пиратов отправили на лодках с провизией, которой хватило бы только до порта. Змееголовым кораблем теперь управляли моряки, чьи корабли потопили пираты, украденные вещи вернулись к хозяевам. Хебен получил свой меч и серьги. Кожаный мешочек остался полным. Хебен с облегчением обнаружил медальон Клана и монеты внутри.

— Но вы же их так не отпустите? — возмутился гелланиец, что раньше был привязан к Хебену. — А как же отрубить им головы? Или руки?

— В ямы их! — завизжал кок. — Как они хотели сделать с нами!

Спасители переглянулись. Младшая девушка рассмеялась.

— Нет никаких ям, — сказал мальчик с линзами. — Они плыли к островам за питьевой водой. А историями про ямы пираты пугают людей.

Гелланиец фыркнул.

— Даже если это так, в чем я сомневаюсь, стоит наказать их сильнее. Нельзя просто отпустить их!

— И я так думала, — сказала младшая девушка. — Но если мы отрежем им руки или головы, мы будем не лучше пиратов.

— Не нам наказывать, — прорычал крупный спаситель, скрестив руки. — Мы только исправляем.

Хебен, удивив себя, заговорил:

— Наказание для них — выжить в Великом море в лодках. Им повезет, если они вернутся в Дорьюс, не порвав друг друга, если они не утонут, не умрут от голода и не попадутся морскому змею.

Высокая девушка повернулась к нему.

— Да. Мы хотя бы дали им шанс, — сказала она. — Они вам этого не дали.

— Возьмете что-то себе за работу? — гелланиец махнул на корабль. — Уверен, тут вещей столько, что каждый из нас может двадцать раз разбогатеть. Мы с вами поделимся, да, ребята?

Высокая девушка улыбнулась, ее серьезное лицо просияло.

— Благодарю за доброту. Мы возьмем то, что никому не нужно, если такое есть, а еще еду и ткань. Камни и золото разделите между собой. Нам они не нужны, — она перебросила длинную косу за плечо. — А вот пассажиры…

— Если можно, миледи, — Хебен шагнул вперед, сердце колотилось. — Я был пассажиром до нападения пиратов, но… я хотел бы закончить путешествие здесь.

— Здесь? — нахмурился крупный мужчина. — Тут только пустой остров.

— Я не об этом, — неловко сказал Хебен. Пятеро смотрели на него с разной степенью интереса, удивления и сочувствия. Они видели юношу с узким лицом, загорелым от жестокого солнца над морем. Он был в грязных лохмотьях, как и другие пленники, но держался с достоинством, говорил вежливо, и это выделяло его среди остальных.

Хебен попробовал снова: А если ему откажут?

— Я хочу… отправиться с вами. Моим заданием было найти вас — магов Фиртаны. Это ведь вы? Певчие с Островов?

Младшая девушка с золотыми глазами улыбнулась.

— Порой нас так зовут, но у нас есть свои имена. Я — Мика, а она — Калвин, — девушка с темной косой склонила голову. — Это Тонно, — она указала на крупного мужчину с темными кудрявыми волосами. — Того зовут Траут, — мальчик со странными линзами робко помахал рукой. Мика повернулась к мужчине с татуировками. — А это Халасаа, — он кивнул, но молчал.

— Меня зовут Хебен, — он хотел поклониться, как сделал бы с гостями в поместье отца, но на палубе корабля это казалось глупым. — Я… — он замолк. Он чуть не представился привычным: «Я из Кледсека, третий сын Ретсека». Но отец выгнал его, и Хебен уже не был сыном, не принадлежал Клану. — Я из Меритуроса, — вяло сказал он.

Он был юным, но его синие глаза смотрели из паутины морщин, словно он часто щурился от солнца. Калвин с болью поняла, что его глаза напоминали Дэрроу.

— И что вы будете делать с нами? — спросила она резче, чем хотела.

Хебен вскинул руки в традиционном меритурианском жесте молитвы.

— Вы спасли мне жизнь. У моего народа с этим приходит ответственность. Мне нужна ваша помощь.

Пятеро переглянулись, но промолчали. Мужчина с татуировками, Халасаа, который не произнес за все время на корабле ни слова, шагнул вперед и сжал руки Хебена.

Тогда лучше иди с нами, брат, и поведай историю, если она есть, — Халасаа не открывал рот, но Хебен слышал слова в голове.

Испуганный, но благодарный, Хебен улыбнулся. И облегчение оживило его.

— О, да, — просто сказал он. — История есть.

До полудня они оказались на борту лодки колдунов «Перокрыла», скрытой в глубоком заливе Истии. Они смотрели, как змееголовый корабль с новым экипажем уплывает к горизонту. Хебен услышал, как Калвин шепнула Халасаа:

— Не могу смотреть на гелланийский корабль и не думать о Самисе и его пустом корабле.

Халасаа ответил без звука, потому что Калвин скривилась и ответил:

— Да. Он, наверное, еще в Спарете.

Хебен застыл в растерянности, тяжелая ладонь опустилась на его плечо.

— Умеешь управлять кораблем, парень? — рявкнул Тонно. — Нет? Тогда не мешайся.

Они поплыли к дому колдунов. Островок Равамей, один из сотни островов Фиртаны, был в половине дня пути от места, где они встретили пиратский корабль. Мика гордо указала на него Хебену, когда он стал виден на горизонте, зеленый холм среди сверкающего моря. Они подплывали ближе, за ним появились другие зеленые тени. Говорили, острова Фиртаны разделяет бросок камнем, рядом с Равамей было три или четыре острова.

— Годы назад там жили рыбаки, но потом пришли поработители… — Мика утихла.

— Они сожгли, что не украли, — сказал Тонно. — Кого-то убили, кого-то похитили. Остальные убежали.

— Но рыбаки стали возвращаться, — сказала Калвин. Она указала на скопление выбеленных домиков, ярких в свете полуденного солнца, за ними росли высокие деревья. — Мы тут уже не одни.

Они были близко, слышали грохот волн об утес. Тонно вел корабль среди камней в спокойную воду за ними.

Мика запела, парус наполнился зачарованным ветром, что легко нес их в узкие бреши к бухте.

— Сюда без правильного ветра не заплывешь, — сказал Траут.

— Мы испортились, — фыркнул Тонно. — Мы спасли шестерых колдунов ветра от пиратов в этих водах. И у нас есть Мика и Калвин.

— И скоро будет еще одна, — сказала Калвин. — У девочки из Фрески есть дар, как мне кажется.

— Калвин мечтает устроить тут колледж, как в Митатесе, но для магии, — Траут серьезно поправил линзы на носу, поделившись секретом.

Калвин нахмурилась.

— Не как в Митатесе. Не говори так, Траут. Колледжи в Митатесе делают оружие и продают тем, что заплатит больше. Они все делают ради денег. Магию не должны так использовать.

Магию дают редким, но для общего блага, — Хебен вздрогнул от слов Халасаа в его голове.

Калвин сказала:

— Нужно показать тебе сад Халасаа. Отсюда его не видно, он за холмом, где больше солнца. Овощей хватает на всю деревню — и мы, конечно, рыбачим и разводим уток. А полгода назад тут были только заброшенные дома и кусты диких ягод.

Мика прервала песню.

— Полгода назад у нас было больше помощи, чем сейчас! — резко сказала она.

— Мика! — прикрикнул Тонно, боль мелькнула на лице Калвин, она посмотрела на одинокую белую хижину на вершине утеса, далеко от деревни. А потом она отвернулась.

Они подплывали к пристани, небольшая толпа детей выбежала приветствовать их. Две женщины оторвали взгляды от корзин только разделанной рыбы и вытерли руки о фартуки, Мужчина, что чинил перевернутую лодку, поймал канат, брошенный Тонно.

— С возвращением, «Перокрыл»! — крикнул он. — Все прошло хорошо?

— Поймали пиратов?

— Выбросили их за борт? Они утонули?

— Привезли сокровища?

— Кто он? Колдун ветра?

— Парни не управляют ветром, картофельная голова!

Дети перебивали друг друга вопросами, смелые схватились за край корабля и висели на нем, стуча босыми ногами по доскам.

— Все на берег! — проревел Тонно. Дети завизжали, изображая страх, отскочили на пристань и убежали со смехом.

— Он играет ворчуна, — сказал Траут Хебену. — Но внутри он мягкий, как масло.

Хебен вежливо кивнул, но дети напомнили ему о близнецах, его сердце стало тяжелым.

— Все прошло хорошо, — крикнула Калвин собравшимся жителям. — Линнет, мы получили пару мешков зерна, а еще козью шерсть, из которой можно прясть, и бочку лучшего вина из Калисонс. И гостя, — она улыбнулась Хебену. — Траут, отведешь Хебена в свой дом? Встретимся там на закате и выслушаем его.

Позже Хебен помылся водой, нагретой на огне, и переоделся, сел за столом дома, где жили Траут и Тонно, пар поднимался от кружки перед ним.

— Медовуха, — сказал Тонно. — Мой рецепт. Лечит почти все.

— А теперь, — Мика устроилась за столом. — Поведай свою историю.

Хебен посмотрел на пять любопытных лиц. При дворе императора и даже в поместье отца истории рассказывали более формально. Он стоял бы в центре двойного кольца, ближним кольцом были бы мужчины, а в трех шагах за ними — женщины. Он стучал бы по натянутой коже хегесу, отмечая самые напряженные моменты. Слушатели судили бы его по пышности фраз, по упоминаниям известных людей, по поэзии, которую он мог вплести в древнюю историю, которую он решил повторить. Но это была не древняя история. Это была его история, и он был далеко от дома.

— Меня зовут Хебен из Клана Кледсек, — начал он. — Я родился третьим сыном Ретсека, сына Чебена, по прозвищу…

— Родословную можно опустить, — прорычал Тонно.

Прошу, продолжай, — тихая поддержка Халасаа.

Хебен запнулся из-за этого.

— Я… мой отец… моя семья одна из Семи.

— Семи чего? — сказал Траут.

— Семь. Первые Кланы.

Их лица были пустыми.

— Прости нас, — сказала Калвин. — Мы не были ни разу в Меритуросе. Эти Первые Кланы… правят Империей?

Не так рассказывали истории.

— Нет-нет. Император правит Империей. Но семь провинций Империи принадлежат Кланам. Мой отец верен императору, но он — лорд земель Кледсека. Номис — лорд Трентиоха, Ибен — лорд Дарру…

— Ладно, ладно, — поспешил сказать Траут. — Мы понимаем.

— При дворе императора могут быть только члены Семи Кланов. Все официальные лица и министры провинций выбираются из Семи. И генералы армии, конечно. Я собираюсь в армию… — он замолк. — Собирался.

Траут сказал:

— Меритурос — одни из главных покупателей оружия Митатеса. Их армия вооружена лучше всех в Тремарисе.

Калвин нахмурилась.

— Империя ведь не воюет?

— Сохранять сильную армию важно, миледи, — сказал Хебен.

— Но зачем? — не понимала Калвин.

— Беспорядки среди изгоев в прибрежных городах, среди рабочих в шахтах. Банды мятежников устраивают проблемы. Без армии мятежи не подавить. Армия — нить, что сшивает Империю, — Хебен заерзал на стуле. В Меритуросе женщины не обсуждали политику. Женщины вообще редко говорили в обществе мужчин. Но Калвин была любопытной.

— Откуда мятежи? Шахтеры недовольны? Чего хотят мятежники?

Хебен лишился дара речи. Он никогда не думал, что у них есть причины бунтовать: Такой была их природа. Он признался:

— Даже не знаю. Работа в шахте неприятная, полагаю. Но если бы шахтеры там не работали, они голодали бы, так что должны радоваться… А мятежники хотят свергнуть императора. Но кто тогда будет править империей, если не Император?

— В других землях Тремариса нет императора, — отметил Траут. — И они неплохо живут.

— Может, они хотят другого императора, — предположила Мика.

— Слушайте, — строго сказал Тонно. — Мы не полезем в эти планы и схемы. Это с нами не связано. Если ты пришел просить помощи в свержении императора, чтобы самому сесть на трон, ты попал не в то место, парень.

Хебен злился. Он был хорошо обучен, на лице это не отразилось, но голос дрожал от подавляемых эмоций.

— Меня не интересуют мятежники и их цели! И я не хочу быть императором. Я не поэтому пришел сюда. Я хочу попросить помощи… для поющих!

Он заполучил их внимание, они молчали, ждали его слов. Он глубоко вдохнул, но не мог говорить.

Слова Халасаа прозвучали мягко, как дождь из пыли.

Что-то случилось с близким тебе человеком.

— Двумя, — с дрожью сказал Хебен. — Близнецы. Гада и Шада. Это моя вина, — он сморгнул слезы. — Я взял их с собой в Терил. Думал порадовать их. Но если бы я знал, что они встретят того певчего… — он не смог подавить яд в голосе. Он убрал руки со стола, чтобы скрыть их дрожь, и глубоко вдохнул. Он не видел, как пятеро за столом переглянулись.

Хебен собрался с силами и продолжил:

— Я отпустил их одних на рынок, пока занялся делами отца. Там они его встретили. Он показал им трюки и песни. Почему он выбрал их? — вспылил он. — Почему не мог оставить их в покое?

— Поющие узнают друг друга, — сказала Калвин с бесстрастным видом. — Наверное, они выбрали друг друга.

Хебен разрывался между вежливостью и отвращением в магии.

— Простите, миледи, — сказал он. — Я забыл, что вы тоже певчие.

— Не все, — сказал Траут.

Расскажи, что произошло, — снова поддержал его Халасаа.

— Вы вернулись домой, а они разучивали… песни. В тайне. Им хватило ума на это. Но однажды они показали мне, — он зажмурился от боли воспоминания. — Конечно, я сказал им больше никому не показывать и не говорить! Я предупреждал их, хотел защитить… Но кто-то увидел или услышал их. И доложил отцу.

— Что с ними случилось? — спросила Калвин.

Хебен уставился на нее.

— Солдаты забрали их. По приказу императора всех детей с признаками проклятого дара отдают волшебникам.

Это твои брат и сестра.

— Да. Не по крови. Я — третий сын, не очень важный даже в Кланах. Я днями бродил по владениям отца, нашел семью. Близнецы родились на землях моего отца, я их брат по земле. Они осиротели, и я должен был заботиться о них, будто мы были родными по крови, земля связала нас.

Халасаа кивнул.

Да. Земля связывает всех нас. Так и должно быть.

Отец говорит не так, — с горечью сказал Хебен.

Хебен не бушевал от гнева, это было не в его характере. Когда близнецов забрали, он не успокоился, пока не увидел отца. Ретсек все-таки принял его в палатке лорда, на троне с высокой спинкой, его окружали люди Клана: братья Хебена, его дяди и кузены. Послание было понятным: Ретсек говорил как лорд Клана, а не его отец. Это было дело Клана, а не семьи.

— Нужно ехать за ними. Еще есть время забрать их, пока их не отдали в руки волшебников! — завопил Хебен.

— Те дети теперь для нас мертвы, — сказал холодно Ретсек. — Этой ночью мы проведем траурную церемонию. Их имена нельзя произносить, пока луны не скроются во тьме.

— Гада и Шада принадлежат нам, — сказал Хебен, намеренно произнося их имена, ведь они не были мертвы. — Мы не можем бросить их! — в палатке зашептались, словно вдали гудел гром.

Гнев его отца вспыхнул сразу и ужасал.

— Не указывай лорду, Хебен. Связи с семьей, домом и землей отрезаны для этих детей. Осторожнее, сын мой, или они будут отрезаны и для тебя.

— Режьте их! — Хебен откинул голову. Он не верил, что его отец мог так поступить. — Гада и Шада — мои брат и сестра. Я их не брошу!

Его отец встал и сорвал с Хебена медальон Клана. Он раскачивался в его руке, когда лорд указал на дверь палатки.

— Уходи! Если тебе так важны эти грязные крысы-колдуны, раздели с ними судьбу. Иди в пустыню, прочь с моих земель. Пока я дышу, ты не вернешься.

Хебен тут же понял свою ошибку: он бросил вызов отцу при Клане, при братьях, дядях и кузенах. Лорд Клана должен был сохранять власть, даже ценой потери своего сына. У Ретсека не было выбора: Хебену стоило опустить глаза, упасть на колени, показывая подчинение лорду. Он долго смотрел на отца.

Он развернулся и вышел из палатки. Он ничего не мог поделать. Солнце не успело спуститься к горизонту, а он собрал вещи, пристегнул меч и уехал.

Недалеко от дома он услышал крик. Он подумал:

«Он зовет меня! Простил меня!» — он развернулся на седле хегесу. За ним следовал младший брат Шабсек.

— Хебен! — позвал он. — Матушка передала тебе это.

Что-то пролетело по воздуху. Хебен поймал это. Кожаный мешочек был удивительно тяжелым в руке. Он развязал шнурок на нем; там оказались золотые монеты, все богатство его матери. Если отец выгонит ее, у нее ничего не будет. Ее Клан не примет изгнанную жену. Ей придется жить как попрошайка на улицах Терила или в шахтерском городке у берега, где обитали изгои. Среди монет было кое-что еще: его мать как-то спасла его медальон Клана.

Хебен сглотнул и поднял голову, чтобы передать ответ. Но его брат уже уезжал: уже не четвертый сын. Шабсек стал третьим сыном.

— Тяжело с таким, как твой отец, — мрачно сказал Тонно. — Прогнать своего сына!

— Близнец тоже были его детьми, согласно старым законам, — сказал Хебен. — Если им не дали защиты, почему ее должен получать я? — он вытер глаза рукавом, стыдясь слез, которыми не управлял. — Я пытался. Ехал за ними, но… — он опустил голову. — Я поздно догнал солдат. Близнецов уже отдали волшебникам. Один из солдат сжалился надо мной, он был из моего Клана. Он сказал, что уже видел того волшебника во Дворце паутины. Туда должны увозить всех украденных детей.

— Дворец паутины. Так зовут императорский двор, да? — сказала Калвин.

Хебен кивнул.

— Это место большое и хорошо защищенное. Я был там однажды. Один я близнецов оттуда не спасу.

— И ты отправился искать нас, — сказала Калвин, — для других поющих.

— О нас говорят? — пылко осведомилась Мика. — Посреди пустыни?

— Не там, — признал Хебен. — Сначала я хотел отправиться в другие земли и поискать тех, кто творит магию… где-нибудь, может, в Геллане. Говорят, обманщиков и волшебников в Геллане как мух на мясе. Но в Териле я услышал разговор матросов. Они говорили о группе поющих из островов Фиртаны, которые охотятся на пиратов в Великом море, делая воды безопасными для честных торговцев и рыбаков. И я решил, что мне нужны они. Я так не думал, когда мой корабль захватили пираты…

— Но ты здесь, — сказал Траут.

Хебен оглядел всех за столом.

— Я думал, вы вес из Фиртаны. Это не так, да?

Мика рассмеялась.

— Только я! Я жила на островах всю жизнь, пока пираты не забрали меня колдовать ветер. Тонно — рыбак из Калисонс. Траут был учеником в Митатесе, делал оружие и всякое, типа своих линз. Калвин из Антариса, что далеко в горах, она колдовала льдом, а потом научилась и другой магии. А Халасаа из древесного народа Диких земель.

Хебен невольно уставился на высокого Халасаа с медной кожей, говорящего без голоса. Халасаа спокойно улыбался. А Хебен поражался тому, как эти люди из разных уголков Тремариса, из мест, о которых он не слышал, жили вместе, словно в Клане, связанные кровью и землей. Даже спокойнее многих Кланов, ведь во всех Семи велись споры о земле, порой заканчивающиеся открытой войной.

Тонно стукнул кулаком по столу.

— Кто бы мог подумать? Ты слышала, Мика? О нас говорят в тавернах Терила и Хара, и во всех портах между ними!

Калвин нахмурилась и потянула за конец своей косы.

— Мы начали это не ради разговоров о нас в тавернах.

— Это мы еще не спасли детей! — завопила Мика. — Тогда о нас будут говорить в пустынях и морях!

— Вряд ли в Меритуросе нас назовут героями за спасение поющих, — сказала Калвин. — И мы их еще не спасли.

— Еще, — Тонно вылил остатки медовухи в свою кружку. — Так ты хочешь отправиться?

— Конечно! — глаза Мики сияли. — Мы не трусы!

Тем детям помощь нужна сильнее, чем колдунам ветра, которых забрали пираты, — добавил Халасаа. — Мы не можем отвернуться от них.

— Ладно, — сказал Тонно. — Мы привезем хороших учеников для твоего колледжа.

Сомнения мелькнули на лице Траута. Калвин склонилась вперед.

— Траут? Ты не хочешь повидать пустыни?

— Да-а, но… — Траут крутил кружку. — Я хотел бы закончить тот мост над ручьем. И где мой указатель…

Стоны и улыбки. Траут всю зиму и весну работал над прибором, показывающим направление, чтобы не смотреть на звезды и луны, пока «Перокрыл» в море. Но лучше прибор не стал.

— Не слушайте его. Остальные идут, — заявила Мика.

— Нет, стойте! — сказал Хебен с тревогой. — Прошу прощения. Вы очень добры, но не можете все пойти во Дворец паутины. Один или двое, но большая группа вызовет подозрения, — еще и странно выглядящая группа.

Пауза. Хебену показалось, что они идеально его поняли.

— Калвин должна идти, — сухо сказала Мика. — Она колдует сильнее всех нас.

И я с ней, — твердо сказал Халасаа.

— Кто-то должен доставить вас по морю, — сказал Тонно. — И это буду я на «Перокрыле».

— Меня не бросайте! — золотые глаза Мики вспыхнули.

Хебен осторожно сказал:

— Калвин может сыграть придворную даму, но…

— Я буду ее служанкой, — заявила Мика. — У леди должна быть хоть одна служанка. Даже я это знаю!

Калвин сказала Хебену:

— Сколько там детей?

Хебен растерялся.

— Я же говорил, миледи, двое. Гада и Шада.

— Но должны быть остальные. Ты сказал, что всех детей Меритуроса, у кого проявляется дар к чарам, забирают. Как думаешь, сколько их во дворце?

Хебен уставился на нее.

— Ты хочешь спасти их всех?

— Конечно, — резким голосом сказала Калвин. — Ты думал, мы спасем только твоих близнецов, а других оставим?

Хебен опустил взгляд.

— Я н-не подумал, — он замолчал, а потом с усилием сказал. — Поющие — редкость. Я не видел ни одного, рожденного при мне в Кледсеке. Во Дворце паутины может быть много детей. Но я не знаю. Может, их не держат там долго. Может, они… — его голос оборвался.

Тонно хлопнул его по плечу широкой ладонью.

— Не переживай, — сказал он. — Я знаю, как это — когда теряешь брата и сестру. Если есть способ, мы их спасем.

— И других — добавила Мика, — даже если их сотни!

Калвин сказала:

— Уверена. Дэрроу бывал во Дворце паутины. Он знал бы, где искать детей.

Повисла неловкая тишина, никто не смотрел в глаза Калвин.

— Кто такой Дэрроу? — спросил Хебен.

— Наш друг, — сказала Калвин. — Он из Меритуроса, как ты, и тоже поет. Он колдун железа. Уверена, те дети тоже с магией железа. Дэрроу вел нас, и мы одолели самого сильного и опасного волшебника.

Почти год назад в древнем городе Спарете они столкнулись с Самисом, принцем Меритуроса. который пытался стать Поющим все песни. Если бы он овладел всеми Девятью силами чар — Силами языка, зверей, видимости, ветра, железа, становления, огня, льда и Великой силой — он стал бы сильнее богов. Но Самис умер, пытаясь, и они оставили его тело среди развалин города а Диких землях.

У всех нас были руки в том бою, — напомнил Тонно. — Или голос.

Калвин не слушала его.

— С помощью Дэрроу было бы проще. Но он… ушел на время. Чтобы побыть одному.

— Одному! — закричал Траут. — Он и до того, как уйти, не говорил с нами. Он даже не спускался поесть с нами с тех пор, как луны были тонкими полумесяцами.

— Он сидел у себя и дулся день за днем, — сказала Мика, гнев в голосе с трудом скрывал боль.

Он болен, — слова Халасаа заставили всех повернуться к нему.

— Ты ведь целитель, — парировал Мика. — Почему не исцелили его?

Болезнь не в теле, как и не в разуме. Болезнь Дэрроу в сердце и его мечтах. Такое исцелить мне не по силам.

— Он был так глубоко в печали, что никто из нас не мог достучаться до него, — сказала Калвин. Она отодвинула стул. — Я попрошу Фреску присмотреть за ульями, пока нас не будет.

Она ушла из домика, Хебен увидел через миг ее одинокую фигурку, идущую по холму к высоким деревьям, темная коса висела за спиной.

— Дом Фрески не там, — сказал Траут.

Мика ткнула его локтем в ребра.

— Ты не видишь, что она хочет побыть одна? Она становится печальной, как он.

Идем, — Халасаа стоял за Хебеном, высокий и тихий, как дерево. — Я покажу, где ты будешь спать.

* * *

Калвин укутала плечи одеялом, села на широкий каменный подоконник в гостиной домика, что она делила с Микой. Из окна открывался вид на темную гавань и белые домики, где висел в лунном свете дым из труб. Облака закрывали звезды и три луны, туман растекался над водой.

Дэрроу был где-то в темном море на своей лодочке с названием Герон? Это время сестры в Антарисе звали Ноготок и Четверть яблока. Смотрел ли Дэрроу на те же луны? Или он слушал в таверне в Геллане рассказы мужчин с улыбкой? Или неудобно спал, укутавшись в плащ под кустом или забравшись в амбар с сеном?

Она вспомнила, как они сидели бок о бок на этом подоконнике в свете осеннего солнца, хотя должны были делать домик уютнее.

— Не так. Попробуй снова, — серо-зеленые глаза Дэрроу весело блестели. Он пытался научить Калвин песням железа, но был терпеливее, чем она. — Нужно петь две ноты вместе. Одну — горлом, другую — во рту. Вот так… — он запел, метла сама скользнула по полу.

Калвин пыталась повторить за ним, но ноты гудели и щекотали ее нос, она рассмеялась.

— Не выйдет. Я не смогу. И все знают, что женщины не могут петь чары железа.

— Нет. Я знал таких женщин в Меритуросе. Женщинам сложнее, но это возможно.

— А для меня невозможно! — она чихнула. — Тут слишком пыльно.

Дэрроу поймал конец ее длинной косы.

— Калвин, — сказал он серьезно.

Она подняла голову.

— Да?

Он обхватил ее ладонь руками.

— Калвин… — Мика ворвалась с ведром и кистью, и Дэрроу отпустил руки Калвин и отвернулся.

Дэрроу почти не говорил с ней перед тем, как ушел. Той зимой он становился все тише. Он уходил в свою хижину на вершине холма, все меньше и меньше времени проводил с ней и остальными. Когда с ним говорили, на его лице мелькало раздражение, словно тень ястреба над водой, и его ответы были короткими, нетерпеливыми и почти злыми.

Порой в те долгие зимние ночи, когда они сидели у костра, пели и рассказывали истории, Дэрроу вытаскивал кольцо с кроваво-красным рубином, принадлежавшее Самису, и пристально разглядывал его, словно что-то видел в темных глубинах. Калвин замечала, это ее беспокоило, но она молчала. Казалось, кольцо очаровало его, и она жалела, что они не оставили его в Спарете.

И вот, в начале весны, Дэрроу подготовил свою лодку Герон и уплыл. Он сказал Тонно, что ему нужно побыть одному, подумать. С Калвин он даже не попрощался.

Лишь раз за все время, пока Дэрроу не было, она спросила у Халасаа:

— Он еще жив?

Ему не нужно было уточнять, о ком она. Он мрачно ответил:

А ты как думаешь, сестра?

— Да, — сказала она. — Думаю, жив.

Твоя связь с ним сильнее, чем моя. Если ты веришь, что он жив, то он жив.

Но она не успокоилась.

Вздохнув, она отвернулась от окна. Завтра они поплывут в Меритурос, лучше поспать хоть немного, пока у нее еще была мягкая кровать. Но она долго лежала без сна.


Дэрроу-1



Далеко, в безымянном море, лодка покачивалась на якоре в свете луны. Там была одинокая не спящая фигура, худощавый мужчина почти тридцати лет, у него были светлые волосы и серебристый шрам над серо-зелеными глазами. Он смотрел на медленно кружащие звезды. Темным светом сиял большой квадратный рубин на кольце в его руке, похожий на темный янтарь, сердце огня. Он еще не надевал кольцо на палец. Оно было тяжелым на ладони, тяжелым как проблема, как выбор. Он сунул кольцо в карман у сердца, прижался щекой к твердым доскам лодки и попытался уснуть.

Герон был быстрой и легкой лодкой, ловил порой парусом ветер, и Дэрроу, управляя одной рукой, сидя на носу, следя за канатами, мог отвлечься от других мыслей. Он спешил в Равамей, к Калвин. Но мысли настойчиво возвращались к Меритуросу и Самису. Он помнил начало их последнего путешествия вместе, как они смотрели, стоя у перил, на золотые дюны, пропадающие в тумане. Он не жалел, что покинул Империю, он хотел на запад, на родину чар, хотел начать их приключения. А Самис… наверное, затевал уже тогда. Он смотрел на дюны и клялся, что не вернется, пока не станет Поющим все песни и императором всего Тремариса?

Дэрроу поежился. Он перестанет думать о Самисе? Мужчина не давал ему покоя. Самис занял его жизнь с момента, как Дэрроу был двенадцатилетним ребенком.

— Оставь меня! — пробормотал он и потянул румпель, чтобы ветер надул его парус. Он надеялся, что, когда оставит Самиса мертвым в Спарете, их связь будет разорвана.

Он нетерпеливо заставил себя думать о времени до знакомства с Самисом. Он помнил другой корабль, другое путешествие, маленького мальчика, который едва мог выглянуть за борт…

* * *

Мальчик родился на корабле «Золотая стрела». Капитан был его отцом, а жена капитана — матерью, но весь экипаж был ему семьей. Он так легко бегал по канатам, что его назвали Мышонком. Они вырезали ему мышат из китовой кости, научили его играть в кости. Он спал в гамаке в каюте родителей, покачивался с кораблем и смотрел, как пляшут тени фонаря. Его мать сидела неподалеку с кистью в руке, свет лампы сиял на ее светлых шелковистых волосах.

Весь корабль был его домом; другого он не знал. Он знал, что корабль, все матросы и его родители из Пенлевина, и его учили гордиться тем, что он — сын маршей. Но он никогда не видел марши, лишь смутно представлял, что это. Ему говорили, что это мокрая земля, и он представлял бесконечное море, как вокруг них, но с множеством лодок, обществом матросов.

Они прибыли в порт, и шум с толпой испугали его. Он прижимался к боку матери. Отец назвал его мямлей и отправил на корабль.

— Он — ребенок, Джоллан, — возразила его мать, но мальчик был рад вернуться в безопасность корабля и его знакомых укрытий.

Аррам, морщинистый темнокожий моряк, вызывал у других страх, уважение и насмешку, но Мышонок восхищался им и его загадочной повязкой на глазу, не знал, что за ней скрыто.

Как-то раз Аррам сидел один на палубе и чинил парус. Мышонок подобрался ближе, смотрел, как старый моряк с усилием вдевает иголку в парус, выталкивает ее ладонью. Аррам огляделся, и Мышонок спрятался за бочку. Аррам вытянул парус перед собой и запел, Мышонок такую песню никогда не слышал. Мальчик смотрел, как иголка движется вдоль шва, но Аррам ее не трогал.

Аррам вдруг поднял голову и поймал взгляд Мышонка. Он замолчал, и игла безжизненно упала на его колени. Старый моряк и мальчик мгновение смотрели друг на друга. Потом Аррам беззубо улыбнулся и поманил Мышонка к себе.

— Ты еще такой песни не слышал? — Мышонок покачал головой. — Я спою тебе другую, если хочешь.

Мышонок кивнул. Старик начал с низких рычащих слов, которых Мышонок не понимал, и резная мышка пошевелилась в кармане мальчика, как живая. Он вытащил ее, и она села на его ладони и склонила голову.

Аррам рассмеялся.

— Ты так муху поймаешь.

Мышонок шумно закрыл рот.

Аррам подмигнул ему одним глазом.

— Наша тайна, да?

Мышонок кивнул. Мама позвала его обедать, и он убежал.

После этого мальчик пару раз вытаскивал игрушечную мышку и смотрел на нее, но она не двигалась. Он ждал, пока не увидел Аррама одного, и он подобрался к нему, пряча руки за спиной.

— Что такое, мальчик?

Он протянул ладонь с мышкой, и Аррам негромко рассмеялся и тихо запел. Хвост мышки дрогнул, нос пошевелился. Мальчик тоже рассмеялся, он слушал песню Аррама, следил за его губами, пока он пел.

Ночь за ночью, покачиваясь с кораблем в гамаке, он учил песню. Было сложно, но мальчик был умным и терпеливым, и он заставил нос мыши пошевелиться. Он сделал это еще раз, потом еще, радостно рассмеялся, и мама подошла посмотреть, почему он не спит. Он послушно свернулся клубочком, крепко сжимая мышку в руке, но он был слишком взволнован, чтобы спать.

На следующий день он показал Арраму, что умеет. Лицо старика стало серым, он боязливо огляделся. Он схватил Мышонка за руку и встряхнул.

— Никому не показывай, что так умеешь! Понял?

Мышонок смотрел на старика с недовольным видом. Он хотел знать больше. Но Аррам боялся.

— Чары — страшное дело, мальчик. Я потерял дом, семью, все, что любил, из-за этой магии, и мне повезло выжить, — они договорились: старик научит Мышонка всему, что знает, а Мышонок будет молчать. Больше не нужно было говорить ему скрывать песни — Мышонок знал. Тайные песни назывались чарами. И это была железная магия.

Вскоре мальчик стал подкидывать игральные кости, не касаясь их, зашнуровывать тунику, не трогая ленты, а ночью мышка бегала по его руке.

* * *

Наступила ночь. Дэрроу убрал парус, и лодка отдыхала на волнах, покачиваясь, как гамак в те далекие дни. Он сжался на дне лодки, укутался в одеяло и смотрел на звезды и три луны. Он неплохо продвинулся: над горизонтом виднелись северные звезды и наконечник созвездия Копья.

Он много лет не вспоминал об этом. Было удивительно, что воспоминания были свежими, словно он открыл старый сундук, а древняя одежда в нем пахла полевыми цветами. Но неприятный запах тоже был: пыльный и удушающий. И этот запах заставил его уснуть.

* * *

Корабль прибыл в порт, где они еще не бывали. Было жарко, пахло специями, и Мышонок увидел людей в длинных мантиях. Он увидел странных шерстяных зверей, высокие тонкие башни и золотые пески.

Аррам не вышел на берег со всеми. Сказал, что у него болит голова, и остался в гамаке с тряпкой на голове. Мышонок зашел к нему. Аррам худой рукой поймал его и зашипел:

— Осторожно, мальчик! Это Гил. В Гиле мальчиков с чарами забирают и бросают в пустыне или съедают! Наш секрет, мальчик. Помни!

Мышонок вырвался из его хватки и ушел. Моряки на корабле все время говорили ему не делать того или этого, иначе его выбросят к рыбам или порежут на ужин.

Мышонок взбежал по канату и смотрел, как вытаскивают груз. У них были большие краны и рычаги. Ребята с корабля Мышонка цепляли веревки за тяжёлый крюк. Но мужчина, управляющий краном, начал поднимать крюк раньше, чем веревки закрепили. Капитан, отец Мышонка, с пристани отдавал приказы, но не заметил, что веревка стала съезжать. Матросы кричали и махали руками, но капитан не слышал.

Мышонок не успел подумать, а запел. Он отклонился и запел как можно громче. Крюк застыл в воздух, груз свисал с одной веревки, чудом удерживаясь там. Матросы и люди в пристани смотрели, раскрыв рты, подняв головы. Мышонок пел. Груз парил. Капитан отпрянул на шаг, другой, побелел. Мышонок перестал петь. Груз упал туда, где до этого стоял капитан.

Матросы завопили. Они не понимали, что произошло, но радовались, что их капитан уцелел, люди на пристани были напуганы. Они посмотрели на Мышонка, висящего у мачты, жестами прогоняли зло. Мышонок видел, как они поглядывали на мужчину в черном одеянии, стоящего в тенях, глядящего на происходящее и мальчика.

Мышонок вдруг испугался. Он спустился с канатов и побежал по палубе в свое любимое укрытие. Он забрался на бушприт и уселся там. Мужчина в черном одеянии взошел на корабль. Капитан прошел вперед, хмурясь, подняв руку. Никто не поднимался на корабль без разрешения капитана. Но мужчина в черном отмахнулся от капитана, как от мухи. Он смотрел на Мышонка.

Мальчик отодвинулся к краю бушприта. Он перепугался. Он с ужасной силой вспомнил предупреждение Аррама. Мужчина в черном стоял на носу корабля. Он вытянул руку, Мышонок ощутил прилив облегчения. Мужчина не мог дотронуться до него. Он свободен.

А потом мужчина запел. Мышонка подняло за пояс. Бушприт треснул под ним и упал с брызгами в воду. Невидимая рука грубо бросила Мышонка на палубу, и мужчина в черной одежде подхватил его под руку. Капитан побежал к ним с криками. Жена капитана бросилась к ногам мужчины в черной мантии, впилась в него ногтями, визжа. Мышонок брыкался. Но мужчина в черном быстро шел с Мышонком под рукой, спустился с корабля и направился прочь.

Мышонка прижали к черной мантии. Он никогда не забудет их удушающий пыльный запах. Он не видел, куда они шли; он видел только мозолистые ноги мужчины в сандалиях. Ноги двигались быстро по ступеням, через пороги, по улицам и в зданиях. Он слышал голос матери, она гналась за ними по улицам. Мышонок извивался, как мог. Мужчина стукнул Мышонка по голове. Мышонок всхлипнул.

— Однажды ты меня отблагодаришь, мальчишка, — прошипел мужчина. Он ударил Мышонка еще раз, и тот отключился.


Два

Убийственные пески



Мика склонилась над бортом «Перокрыла», смотрела в узкую трубу. Хебен подошел к ней.

— Что это?

— Траут сделал. С ней далекие вещи как на ладони. Смотри.

Она передала ему трубку, и он посмотрел. И едва заметная линия Меритуроса на горизонте вдруг стала близкой. Хебен видел дюны, как замерзшие волны, набегающие на пляж. Он повернулся с трубой. Пустыня тянулась, сколько было видно.

— Я думала, Дорьюс был невзрачным, — сказала Мика. — Одни камни и кусты славы. Но это… — она поежилась. — Такое мертвое. Там ничего не живет?

Хебен потрясенно уставился на нее.

— Пустыня полна жизни. Там всякие существа: стада хегесу, стаи диких псов васунту. Змеи и ящерицы, птицы и маленькие наду… — от ее пустого взгляда он расставил ладони. — Маленькие роющие существа, такого размера, с длинными носами. Думаю, у всех детей в Меритуросе есть такой питомец.

Халасаа смотрел на берег, его лицо в татуировках было сложно прочесть.

Столько существ в такой пустоте?

Хебен рассмеялся. Они плыли половину оборота лун, и он привык к речи Халасаа, хоть все еще вздрагивал от тихого голоса в голове.

— Я вам покажу! Пустыня совсем не пустая. Не то, что это… — он махнул с гримасой на море вокруг них.

— Да ты шутишь, — Тонно у румпеля слушал их разговор. — Стоит зачерпнуть море ведром, поймаешь десяток рыб и водоросли.

Мика сказала:

— Есть острова у Дорьюса, где можно нырнуть за моллюсками, и на дне моря сады. Там красивые кораллы выше человека и цветы больше твоей головы.

— И туда нырять?

Калвин улыбнулась.

— Мы с тобой похожи. Те, кто живет не у берега, растет со страшными историями о море.

— Мой народ не доверяет океану, — признал он.

— Но в Меритуросе есть порты, торговцы, как и в других местах. Кроме Антариса, — сказала Мика.

— Да, но на берегу живут не коренные меритурианцы. Как только они покидают пески, жизнь в пустыне, они отворачиваются от своего наследия. Преступники и изгои работают в шахтах на берегу, и только сироты и отбросы живут у моря.

Калвин покачала головой.

— Ты теперь тоже сирота, помни, — сообщила она.

Мика спела под нос отрывок песни своего родного острова.

— Из реки — море,

Из моря — дожди,

Из дождей — реки

Калвин сказала:

— Море нас соединяет, это кровь Тремариса. Ты научишься, как я, принимать океан и не бояться его.

Хебен отвел взгляд. Он и забыл, что у него теперь нет семьи. Он не отличался от изгоев, которых сам презирал.

— Эй, Мика! — позвал Тонно. — Спой ветер. А то этот затихает.

— Уверены, что мы далеко от Терила? Будет жалко, если нас сразу же арестуют, как колдунов.

Тон Калвин был бодрым, и Хебен сказал, чуть склонившись:

— Миледи шутит, но, боюсь, это не шутки. Если вас раскроют, ваша судьба будет не лучше, чем у близнецов. Может, хуже.

Калвин посерьезнела.

— Прости, Хебен, — они с Микой переглянулись, Мика запела ветер для парусов так тихо, что Хебен едва ее слышал.

На следующий день они прибыли в Терил. По настоянию Хебена, они подплывали без помощи Мики или Калвин.

Тонно ворчал:

— Давно я не причаливал, полагаясь только на свои умения.

— Это плохо, — пошутила Калвин. — Нельзя, чтобы твои навыки ухудшились.

Халасаа тихо и грациозно двигался по кораблю, двигал паруса и канаты раньше, чем просил Тонно. Тонно хорошо обучил его, и на волнах он чувствовал себя почти как дома, в густых лесах Диких земель. Но, как только они приблизились к пристани, Хебен попросил их спрятаться внизу.

— При дворе мы оденем тебя как чужеземного слугу. Тут таких много, на тебя никто не взглянет. Но тут ты вызовешь подозрения, если не будешь в одежде для пустыни.

Халасаа склонил голову и пропал в каюте.

Хебен оказался на пристани и не хотел, чтобы Калвин и Мика спускались на берег, чтобы купить припасы.

— Это скучная работа для леди, — сказал он с поклоном. — А город — слишком грубое место для женщин.

Глаза Мики вспыхнули.

— Ты не можешь мне помешать!

— Думаешь, я буду тащить все покупки? Как зверь? — прорычал Тонно.

— Мы с Микой не помешаем, — сказала Калвин. — Мы не такие хрупкие, немного пыли вынесем, — вежливость Хебена начинала ее злить.

Хебен поджал губы и напряженно поклонился.

— Хорошо, миледи, — сказал он, но не обрадовался. Он привел небольшую группу иностранцев к рыночной площади, оказалось, что они привлекали меньше внимания, чем он ожидал. Рынок выглядел угнетающе, гудели мухи, худые собаки бродили, вывесив языки. Было очень жарко. Торговцы горбились за лотками, их товары не впечатляли. На каждом углу были нищие, один старик посмотрел с мольбой на Калвин и помахал обрубками рук.

— Хебен! Смотри!

Хебен взглянул на старика.

— Наверное, поранился в шахте.

— Мы можем ему что-то дать?

— Дашь одному, и все нас окружат, мы застрянем на весь день. Оставь его. Все они воры. Некоторые намеренно отрезают себе ладони, чтобы лениво жить как нищие, — он поспешил прочь.

Калвин жалела, что попросилась пойти. Даже Мика была удивительно подавленной, плелась за Хебеном, пока он отдавал монеты на еду, палатки, фляги и котелки, на длинные одеяния цвета пыли.

— А что это? — сказала Калвин, когда Хебен вложил в ее руки сверток ткани. Она погладила яркую расшитую ткань, там были все цвета радуги.

— Придворная одежда для тебя, — сказал Хебен.

Калвин погладила шелк. Ткань была красивой, но она не хотела столько на себя надевать.

Оставалось купить только одно. Хебен повел их к серебряному мастеру, чтобы тот сделал копию его медальона Клана.

— Во Дворце его нужно носить все время, — объяснил он Калвин. — Иначе никто не поверит, что ты из Кледсека, — они решили сделать Калвин дальней родственницей Клана Кледсек, решившей повидать Дворец.

Калвин прижала маленький медальон ко лбу. Прохладный металл неприятно царапал кожу между бровей. Она вздохнула. К этому тоже нужно привыкнуть.

Они несли охапки покупок, были готовы вернуться на корабль, когда Мика развернулась.

— Что это? Звучит как парад!

В дальнем конце рыночной площади была суета. Они слышали крики, бой барабана и гудение рожков, шум приближался.

— Я вижу знамена! — крикнула Калвин, ей было видно лучше, чем другим.

Хебен встревожился.

— Они желто-красные?

— Да. Это фестиваль?

— Нет, — сказал Хебен. — Не фестиваль.

Глаза Мики загорелись. Даже с вещами она забралась на край фонтана.

— Я слышу их крики! Что-то про хлеб…

— Это марш протеста, чтобы пожаловаться губернатору провинции, — Хебен нахмурился. — Морские все время о чем-то скулят. Мятежники заводят их, — не думая, он повторял слова отца. — Им нужно пожить в пустыне. Это их укрепило бы. Все эти горожане одинаковые. Нежные. Без чести.

— Они говорят, что нет хлеба, — мрачно сказал Тонно.

— Они не выглядят нежными, — сказала Калвин. — Они голодные.

Толпа почти добралась до них, люди давили на Калвин и остальных, и они едва могли дышать.

— Нужно вернуться на корабль! — закричал Хебен, но движение было невозможным. Калвин видела лица протестующих: мужчины и женщины, дети и старики. Их эмоции обрушились на нее волной, что была сильнее давки их тел. Голод, страх, гнев и отчаяние кипели вокруг нее. Потрепанные знамена желто-красного цвета, красок мятежа, развевались на горячем пыльном ветру. Безнадежные вопли:

— Хлеб! Хлеб! — звучали одновременно с биением барабана, и в глубине толпы кто-то незаметный крикнул:

— Смерть императору!

— Их стоит запереть, — буркнул Хебен. Кто-то выбил сверток яркой ткани из рук Калвин, она склонилась поднять, и ее толкнули, она упала и оказалась в гуще толпы.

— Тонно! Мика! — звала она в панике, не видя товарищей.

— Держу тебя, — Тонно схватил ее за рукав.

Мика все еще стояла на краю фонтана, разглядывала толпу.

— Что-то происходит! — вопила она. — Их все больше!

Хебен потрясенно забрался к ней.

— Это не протестующие, — сказал он с облегчением. — Это армия. Это их угомонит.

Но даже его потрясло следующее. Масса солдат бросилась на площадь, сверкая клинками. Хорошо обученные воины толкали невооруженных протестующих квадратными металлическими щитами. Звенели крики, людей топтали, резали, били тяжелыми щитами. Тонно без слов бросился к Мике, снял ее с фонтана на землю. Яростно рыча, толкаясь широкими плечами, Тонно пробивал путь из толпы, очищая путь Калвин и Мике. Хебен как-то смог догнать их, и вскоре они выбрались с площади и свернули в переулок, людный, но безопасный.

— Я уронила котелок! — завопила Мика, когда смогла дышать.

— Ничего, — сказал Хебен. — Я куплю другой.

Калвин застыла и смотрела на площадь.

— Нужно вернуться. Может, удастся помочь…

— Не надо, — сказал Тонно. — Я не буду соскребать тебя с улицы, когда те солдаты тебя разрежут.

Мика сказала с презрением:

— Все еще хочешь в армию, Хебен?

— Они не возьмут меня без благословения отца, — механически ответил Хебен, но едва слышал ее. Он был потрясен не меньше них из-за жестокости армии.

— В той толпе были дети, — сказала Калвин.

— Армия должна навести порядок, — но Хебен звучал не так уверенно, как раньше.

— Они только шли и кричали, но никому не вредили! — возмутилась Мика.

— Они выглядели голодно, — сказал Хебен под нос. — Но год был тяжелым для всех. Даже отец говорил, что зерно было дороже обычного.

— У некоторых детей ноги были как прутики, видели? — сказала Мика.

— Мика, оставь это, — сказала тихо Калвин. — Идем к кораблю, — Тонно взвалил на плечо сумку с их новыми палатками и обвил Мику рукой, в тишине они пошли к Хебену.

Калвин следовала задумчиво за ними. Слова злого волшебника Самиса вернулись к ней: Меритурос на грани хаоса… когда Империя падет, весь Тремарис содрогнется… Она начинала понимать, как мало знала об этом месте, как плохо была подготовлена к этому приключению. Если бы Дэрроу… Она нетерпеливо взмахнула рукой, обрывая мысль. Она могла хоть десять секунд не думать о Дэрроу? Собрав покупки, она поспешила за остальными.

Следующим утром Хебен рано отправился на рынок животных и вернулся с шестью крепкими хегесу. Спины шерстяных животных были на уровне груди Калвин, длинные шеи придавали им величавый вид.

— Боги правые! — воскликнул Тонно при виде безмятежных зверей, стоящих на пристани, все смотрели на него из-под длинных темных ресниц. — И что с ними делать?

— Мы на них поедем, — сказал Хебен. — И они понесут сумки, мы будем доить их, а фекалии используем как топливо.

— Может, они и яйца несут? И палатки складывают?

— Хегесу передвигаются по песку намного быстрее людей, — сказал вежливо Хебен, игнорируя сарказм Тонно. — Они нужны нам.

Мика сошла с корабля в наряде, что защитит ее от солнца и ожогов, в новом тюрбане и длинном одеянии обитателя пустыни. Она запищала при виде хегесу.

— Халасаа не сможет на таком ехать! Его ноги будут задевать землю!

— Они со зверем смогут меняться, — сказал Тонно. — Нести друг друга по очереди!

Хебен поправлял ремень седла, но его плечи были напряжены от недовольства.

Они отправились в полдень. Хебен не хотел больше медлить. Он не ожидал, что Тонно останется на «Перокрыле».

— Но ты — капитан! — сказал он.

— Капитан не бросает корабль без защиты, — Тонно нахмурился с предупреждением.

— Потому лучше бросить экипаж?

Темные глаза Халасаа весело блестели.

На суше Калвин наш капитан.

Хебен не ответил, решив, что Халасаа шутит. Калвин их не слышала, сказала Тонно ждать их до конца лета, не дольше.

— Нет уж, я буду здесь, пока вы не вернетесь, — заявил он и грубо обнял ее.

— Что ты будешь без нас делать, Тонно? — спросила хитро Мика.

— То же, что до связи с певцами и магией. Буду рыбачить, — он щелкнул по тюрбану Калвин. — Постараешься не растаять?

Калвин уже ощущала неприятное покалывание пота на лбу.

— Мы с Микой можем спеть ветер, чтобы освежить нас, — сказала она с бодростью, которой не ощущала. — В этом преимущество путешествия с поющими.

— Но только не в городе, умоляю! — сказал Хебен тихим тревожным голосом.

Мика обняла Тонно на прощание, Халасаа сжал его руки, и пришло время уходить.

В тишине они шли по улицам Терила. Пылало полуденное раскаленное солнце, рыночная площадь была пустой. На камнях было несколько темных пятен, смятая красно-желтая ткань была втоптана в пыль, но следов вчерашних бед не было. Калвин показалось, что кто-то смотрел на них из узкого окна, но, когда она повернулась, они пропали.

Хебен так разогнался, что хегесу недовольно блеяли, но вскоре они оказались на окраине города. Рядом с пыльной дорогой заканчивались полуразрушенные хижины. Перед ними были дюны, на которых не было признаков жизни людей. Волны песка поднимались и опадали, на каждой была будто рябь. Калвин это казалось безводным морем.

Они остановились, Хебен помог им забраться на хегесу. Калвин сказала Мике:

— Тут искатель Траута пригодился бы.

— Думаешь, он знает, куда идти? — прошипела Мика, кивнув на Хебена.

— Конечно, знает, — сказала Калвин. — Это его страна.

Будто услышав их, Хебен сказал:

— Между Терилом и Дворцом много путников, но нам лишние глаза не нужны. Я поведу нас другим путем, — он вонзил пятки в бока хегесу и направился к первой дюне, управляя зверем с помощью ремешка в руке. Мика следовала как можно ближе. Калвин и Халасаа ехали следом, опасно покачиваясь на спинах зверей. Терил еще не стал черными точками за ними, а ноги Калвин уже болели от усилий. Ноги Халасаа не задевали землю, как предсказывала Мика, но ему было неудобно, его длинные конечности были напряжены.

Вскоре город за ними пропал. Сияющая синяя полоска океана пропала, и хегесу двигались по волнам мерцающего золотисто-белого песка. Солнце жгло их, белая точка высоко в небе. Халасаа прикрывал рукой глаза.

Сначала Калвин, как и говорила, пела и призывала ветерок в их лица. Мика рьяно присоединилась. Но было сложно с тряской хегесу найти дыхание на пение, и Мика затихала на время. Калвин тоже начала делать паузы в пении, и паузы становились все длиннее.

Халасаа недолго оставался на хегесу. Когда город пропал из виду, он выбрался из седла и пошел, с трудом поднимая ноги. Калвин смотрела, он закрыл тканью бронзовое лицо. Было странно видеть его полностью в ткани. Как труп в саване, и Калвин поежился.

Они следовали за Хебеном по дюнам. Все волны песка были в ряби, от которой кружилась голова. Игра света и тени в этой ряби ранила глаза Калвин, но синева неба тоже кружила голову. И она смотрела, как двигались мышцы на спине хегесу.

Мика снова запела, сухой воздух сдувал пряди на нос и рот Калвин. Ее неудобный головной убор отличался от аккуратного тюрбана Хебена, он начал спадать, и она нетерпеливо поправила его. Придется попросить Хебена показать ей, как удерживать этот головной убор на месте. Тряска хегесу заставляла ее желудок сжиматься. Она слезла со спины хегесу, как Халасаа, и пошла. Песок ловил ее ноги, как клей. Хебен был прав, лапы хегесу лучше подходили для такой местности. Но если бы она не пошла, сошла бы с ума.

Ноги путались в длинном одеянии, что свисало до лодыжек. Не получалось идти, когда штора тяжелой ткани зацеплялась о колени с каждым шагом! Она боролась какое-то время, но не выдержала и вернулась на трясущуюся спину хегесу.

Она посмотрела на тихую фигуру Хебена впереди, он легко держался в седле, двигался вперед. После Терила он почти ничего не говорил. Жалел, что привел их сюда, в это сухое яркое место, которому они не принадлежали? Возможно, ведь ей казалось, что его вежливые манеры скрывали нехватку уважения, ей было не по себе с Хебеном. Но она почти не знала юношей, кроме Дэрроу, но это было другим. И Халасаа, конечно, но и это было другим. Но если с Хебеном что-то случится, как они выживут? Они уже зашли так далеко, что она не знала, в какой стороне море. В этом месте умереть было просто, и, несмотря на жару и пот, из-за которого ее одежда прилипала к спине, ее пронзил холод.

К вечеру Хебен остановился на вершине дюны. Он слез с хегесу, одеяние развевалось, хотя он был неподвижным, как стержень или каменный столб. Он напомнил Калвин о Дэрроу, и она ощутила знакомую боль в груди от этих мыслей.

— Хебен жалеет, что привел нас сюда, — шепнула Калвин Халасаа.

Он видит, как беспомощны мы здесь, — Халасаа был мрачен. — Он знает, что наши жизни в его руках.

— Тогда нужно показать ему, что мы не беспомощны! — сказала Калвин.

Мика закричала за ними:

— Вызов! Наперегонки до низа дюны! — младшая девушка помчалась с веселым воплем, бежала и тащила за собой недовольно вопящего хегесу. Она пронеслась мимо Хебена, запуталась в одеянии и скатилась вниз, став хохочущей кучей.

Хебен последовал спокойнее, хмурясь.

— Вообще-то лучше не бегать. Сильнее захочется пить.

Калвин спустилась по склону и помогла Мике встать.

— Он прав, Мика. Нужно быть осторожными.

Но Мика издала яростный вопль.

— О, нет! Моя фляга!

На ее спине была сумка с флягой с водой, и она упала на нее всем весом. Фляга обмякла, драгоценная вода вытекла, песок впитал сияющую лужу. От нее осталось только влажное пятно. Калвин увидела ужас на лице Хебена.

— Я призову лед, — быстро сказала она. — Не переживай, Хебен, мы можем заменить воду чарами.

Его лицо снова стало отстраненным и вежливым. Он не поверил ей.

— Будь тут Дэрроу, он бы ее починил, — причитала Мика, крутя пустую флягу в руках. — Шов разошелся, но кожа целая.

Хебен осмотрел флягу и бросил ее Мике.

— Я могу ее зашить, — отмахнулся он. Калин даже улыбнулась.

— Ты прав. Мы все время пытаемся применить магию даже в мелочах. Я сама смогу зашить, хотя сестры в Антарисе не хвалили мои навыки шитья…

Хебен перебил ее:

— Простите, миледи, но сейчас на починку нет времени. Впереди песчаная буря. Нужно двигаться, нас заденет.

Они отправились в путь, но мрачнее, чем раньше. Калвин ощущала, как увеличивается тревога Хебена, он гнал своего хегесу, словно мог обогнать свои ошибки вместе с песчаной бурей. Ветер изменился, на вершине дюн Калвин видела грязный мазок на горизонте, что становился все больше. Она впивалась пятками в своего хегесу, пока не догнала Хебена.

— Нам нужно укрытие?

Ветер уже хлестал их лодыжки, шевелил золотой песок вокруг них. Калвин увидела Халасаа далеко позади, он беззвучно кашлял, закрывал тканью рот.

— Негде укрываться, миледи, — сказал Хебен. Он посмотрел на горизонт. — Боюсь, придется терпеть это.

Мика подбежала к ним.

— Кэл! Почему нас с тобой не сдержать это ветром.

— Можно попробовать закрыть нас от бури.

Хебен замешкался и кивнул. Они спешились и собрали хегесу тесной группой на вершине дюны. Звери были встревожены, блеяли и прижимались друг к другу. Хебен пытался убедить их встать на колени, но они не слушались. Халасаа прижал ладонь каждому зверю между глаз, и они по очереди опустились на песок. Путники опустили сумки в центре тесного круга и сели, соприкасаясь коленями, спиной к пустыне. Ветер завыл громче, Хебен показал Халасаа, как завязать лицо. Калвин и Мика не прикрывали лица, песок кружился перед ними.

Калвин тихо запела песнь ветров, и Мика вторила ей. Их голоса сплетались, становясь выше, звуча хрупко в реве бури. Калвин видела сомнения в глазах Хебена, он боялся, что их голоса не подавят приближающуюся бурю.

Под шевелящимся песком что-то мелькнуло, мелкий зверек искал укрытия. У него были длинные, как у кролика, уши: один из наду, которых описывал Хебен. Он сверкнул белым пятном и юркнул в дыру. Жаль, они так не могли…

Ветер поднимался, а с ним и их песня, уверенная, с переливами, слышна даже с воем бури. Мика смотрела большими золотыми глазами на Калвин, пока они пели. Вместе они плели чар, укутывали ветром, будто наматывали пряжу, укрывая от хлещущего песка. Буря напоминала желтый туман, подбиралась все ближе. Но туман был жарким, опалял, убивал.

Облако песка дошло до них, глаза Хебена сузились над повязкой, но он не дрогнул. Халасаа сжался и напоминал камень, прижался глазами к коленям. Калвин прижимала ткань к лицу руками, боясь, что ее унесет ветер. За их тесным кругом песок поднимался слепящим облаком, затмевающим небо, солнце. Крик ветра стал сильнее и заглушал песню Калвин и Мики.

Мика еще пела, Калвин видела движение ее губ, и она сама пела, хоть и не слышала свой голос. Чары держались. Там, где они сжались, буря их не трогала, песок окружал их. Но вне круга спокойствия не было. Удушающие пески кружились, жалили, стонали. Как долго это будет длиться? Всю ночь? Им с Микой уже казалось, что они поют полдня, ветер с силой бил по их магии.

И вдруг ветер пропал. Песок парил, облако зависло в резком свете, а потом осыпалось, как снег. Бело солнце снова жгло их. Дымка бури развеялась, двинулась к горизонту. Маленький наду выглянул из норки. Его нос дрогнул, и зверек убежал. Калвин кивнула Мике, и они замолчали.

Хебен выпрямился и протянул руки Калвин и Мике.

— Идем, — сказал он, словно они остановились для перекуса, он поднял хегесу на ноги. Но Калвин казалось, что после бури он говорил с ней иначе, с уважением, а не холодной вежливостью.

Они остановились в сумерках, но света еще хватало, чтобы Хебен зашил флягу Мики. Они добрались до края дюн. Перед ними тянулась плоская каменистая поверхность с редкой растительностью, серо-зеленой на фоне рыжих камней. Золотые волны песка остались позади. Впереди была плоская красная долина.

— Я спою воду для хегесу, — Калвин хотела извиниться за беспечность.

Хебен оторвал взгляд от аккуратных стежков.

— Благодарю, но им это не нужно, — сказал он. — Пока они едят достаточно листьев арбека, им хватает жидкости.

Хегесу уже терзали сочные листья низкого растения.

Калвин подошла к Хебену.

— И если у нас кончится вода, можно жевать арбек?

— Нет, — сказал Хебен. — Он ядовит для мужчин.

А женщин? Но Калвин промолчала.

— И все же хегесу не будут против прохладной воды?

— Миледи добра, раз думает о комфорте хегесу, а не своем, — Хебен разорвал нить.

У нее получилось не сразу. Сперва Калвин спела тонкий слой льда, что быстро растаял на теплой земле, но хегесу даже не успели подойти, как влага испарилась. Она спела кусок льда, и Хебен потрясенно смотрел на него. Но хегесу не знали, что это, и не лизали его. Наконец, она нашла впадину в камне, спела горсть снега, что растаял и стал лужицей, которую хегесу рьяно вылакали. Фляга Мики была починена, и Калвин наполнила ее тем же быстро тающим снегом, как и фляги остальных.

— Вот, — сказала она, гордясь своими стараниями. — В пустыне жажда не грозит, когда с вами маг льда!

Разрываясь между восхищением и подозрением, Хебен опустил палец в лужицу и попробовал воду.

— Как такое возможно? Как ты делаешь воду из ничего?

— Не из ничего. Из воздуха. Вода в нем есть даже здесь, всегда есть вокруг нас. Чары лишь выжимают ее, — Калвин сжала ладони, словно между ними была губка. — Мы не можем творить из ничего. Даже иллюзии Силы видимости вытягивают то, что в голове.

— Что за Сила видимости? — спросил Хебен.

— Ее маги создают иллюзии. Они могут заставить поверить, что ты видишь и испытываешь то, чего нет.

— Самис как-то раз сделал себе вид как у Дэрроу, и даже Кал не заметила разницы, — отметила Мика.

— Только в первый миг! — уязвлено сказала Калвин.

Вся жизнь и все в ней — река, — глаза Халасаа сияли. — Чары лишь влияют на течение реки.

Хебен невольно отогнал жестом зло, а потом смутился.

— Я ничего не знаю о магии. Я никогда не пойму, как близнецы заставляли плотные предметы летать или кружиться. Или как они разбивали бревно для костра без топора. Это страшно.

Калвин сказала:

— Когда-нибудь никто в Тремарисе не будет считать это страшным или странным, и чары будут распространены так же, как сбор урожая или рыбалка.

— Я — сын пустыни, для меня и эти вещи странные, — сказал Хебен с напряженной улыбкой. — Распространено, как доение хегесу, что мне и нужно сейчас сделать.

Тьма сгущалась, Хебен устроился рядом с одним из хегесу, выжал желтое молоко в надбитую оловянную чашку. Он протянул чашку Калвин. Молоко было почти кислым, но освежало лучше ее снежной воды, и она выпила все.

Они пересекли каменистую долину и провели ночь в палатках. Как только солнце село, холод обрушился с силой падающего камня. Они развели костер и сидели, дрожа, вокруг него; кроме навоза хегесу, жечь было нечего. Низкие растения арбек были плохим топливом, а клочки сухой травы, что доставала до горла Калвин, были с острыми листьями, что быстро сгорали: они подходили для разведения костра, но не для его подпитки.

На третью ночь их путешествия Хебен робко вытащил флейту из кости хегесу. Он заиграл тонкую зловещую мелодию в темноте; звезды и луны сияли так, что было больно смотреть. Мика сонно кивала. Вскоре они с Халасаа забрались в палатку и легки на жесткий песок, под их телами была только их одежда, которая казалась жесткой и жаркой днем, но тонкой ночью.

Хебен и Калвин оставались у сияющей груды углей. Хебен убрал флейту, и Калвин запела: не чары, а меланхоличную песню своего детства, песню о Богине, о холоде, одиночестве и печали. Когда она закончила, Хебен поклонился ей.

— Это песня из Антариса?

— Да. Это зимняя песня. Тут достаточно холодно, чтобы ее петь, — Калвин улыбнулась. От ее дыхания белые облачка поднимались в ледяном воздухе пустыни.

Хебен робко сказал:

— Я увел тебя далеко от дома, миледи.

— И тебе пришлось уйти далеко от дома, чтобы найти нас. Не бойся, Хебен, — сказала она. — Мы тебя не подведем.

Далекий вой пронзил тишину ночи. Он звучал и звучал, зловещий низкий зов, ужасно дикий.

— Что это? — спросила Калвин. — Не хегесу?

Хебен мрачно рассмеялся.

— Нет. Это васунту, дикая охотничья собака. Хегесу — их добыча, как и люди. Если не будем осторожны. Они охотятся стаями, но не подойдут, пока у нас костер. Я прослежу за ним. А ты отдыхай.

— Я послежу за костром, — твердо сказала Калвин. — А когда я устану, я разбужу Халасаа. С нами не нужно нянчиться, Хебен. Ты забываешь, мы плавали ночами и менялись у румпеля. С огнем мы справимся. Поспи, а я немного посижу.

Хебен замешкался, а потом низко поклонился.

— Благодарю, миледи.

— Хебен! — тихо позвала его Калвин. — Меня зовут Калвин. Не нужно звать меня миледи, будто я — высшая жрица. Мы должны быть равными в этом задании, или мы не справимся.

Хебен был испуган. Он с неохотой отметил:

— Я не ожидал, что ваша магия будет такой полезной. Если бы не вы, мы бы погибли в той песчаной буре. И хорошо, когда воду можно наколдовать в любой момент.

Калвин склонила голову.

— А без твоего знания пустыни, Хебен, мы погибли бы уже десять раз.

— Спасибо… Калвин, — он поклонился и взмахнул одеянием, а потом пропал в палатке.

Калвин посмотрела на небо. Антарис был так далеко, но три луны были прежними, большими и ясными, было видно все отметины на их серебряных лицах.

Как всегда, глядя на луны, она подумал о Дэрроу. Где он был сейчас, и когда она увидит его снова? Думал ли он о ней? Его сердце болело, как у нее? она прижалась щекой к колену, запела еще раз печальную зимнюю песню.

На следующий день Хебен ехал не впереди, а дал Калвин поравняться с ним. Какое-то время они ехали в тишине. У Калвин почти не было сил на разговоры. Все ее тело болело, глаза горели — она постоянно щурилась от солнца. Но она начинала видеть резкую красоту этой сухой земли с красными песками и пылающим солнцем. Она спела ветерок, что остудил лица им с Хебеном и улетел к Мике с Халасаа за ними. Халасаа снова шел пешком, опустив голову, поднимая босыми ногами облака пыли. Ощутив ветерок Калвин, он поднял голову с благодарной улыбкой. Калвин переживала за него. Ему путь давался труднее, чем остальным.

Хебен кашлянул, поглядывая на нее, словно хотел что-то спросить, но робел начать.

— Что такое, Хебен?

— Любой маг может отогнать бурю и наколдовать воду? Близнецы тоже так смогут?

Она покачала головой.

— Нет. Только дочь Антариса может петь чары льда. И ветром управляют те, кто рожден для этого, как Мика, дочь островов.

— Но и ты поешь ветер. Разве ты не родилась в горах?

Калвин ответила не сразу. Ей не нравилось говорить, что она, как мертвый чародей Самис, обладала редким даром, позволившим ей овладеть несколькими видами чар. Самис думал, что этот дар дает ему право управлять всем Тремарисом. Калвин так не думала. Она не хотела об этом думать, ее мысли убегали от этой темы, как рыбки от акулы.

— Я выросла в Антарисе, но не родилась там, — сказала она. — Я не знаю, кто мой отец. Может, во мне есть кровь островов.

Шок мелькнул на лице Хебена.

— Ты не знаешь? Но…

Калвин издала сухой смешок.

— Отцы важны в Меритуросе, это я уже поняла. Но там, откуда я, важнее матери. Все дети жриц Антариса, рожденные после Фестиваля теней, сомневаются в отцах, хотя мальчики и девочки без дара к магии часто растут ближе к отцам. Но девочки, умеющие петь, растут как сестры, и Высшая жрица — мать для всех нас, — она притихла, вспомнив добрые голубые глаза Марны и ее величавую улыбку. Увидит ли она ее еще хоть раз? Вернется ли в Антарис? Горы вдруг показались далекими, будто были на одной из лун. Она встряхнулась.

— Мою маму звали Калида, — сухо сказала она, чтобы избежать его жалости. — Она родила меня где-то в мире снаружи, вернула меня в Антарис перед своей смертью. Я тогда была ребенком и не помню ее.

— Мне жаль, — пролепетал Хебен. Ребенок без отца в Меритуросе был несчастен. И хотя отец выгнал его, он знал, кем был: Хебеном, сыном Ретсека, сына Чебена по прозвищу Быстрый, и так далее. Он сказал гордо, — Я могу отследить свою родословную до самого Кледсека, одного из Семи первых воинов Меритуроса.

Калвин пришлось улыбнуться.

— А кто был отцом Кледсека, Хебен? Кем была его мать?

— По легендам — сами боги отправили Семерых с неба на серебряном корабле.

Мика слушала его.

— Тогда к кораблям ты приучен с рождения, как я!

— Это лишь легенда, — Хебен нахмурился. — И после двадцати поколений можно утверждать, что мы принадлежим этой земле.

Нет! — голос Халасаа загремел в голове Калвин. Остальные его не слышали, слова Халасаа были только для нее. Халасаа всегда был спокойным. Но теперь его слова были резкими и встревоженными. — Эта земля рада его народу не больше, чем труп своему убийце!

Калвин уставилась на него.

— Тише, Халасаа! — пробормотала она.

Он нахмурился и ушел вперед, и тему происхождения закрыли.

Но Калвин видела перед глазами убитую землю, и весь день она ловила себя на том, что вслушивалась в мелкие звуки пустыни: шарканье хегесу, хруст шагов Халасаа, шорох убегающих наду. Со временем она будто услышала дыхание самой земли, бесконечная долина вздыхала как океан или шепчущие леса Диких земель. Но эта земля шептала о смерти и разложении. Кривые кустарники напоминали мертвые прутья, вонзенные в землю. Она заметила кучки костей наду, похожие на заброшенные гнезда птиц. Разбросанные камни лежали неподвижно и безжизненно. Воздух был таким сухим в ее горле, что она не могла петь. Паника впилась в нее от этого, ведь без чар она уже не была собой, и она остановилась и сделала глоток из фляги.

Несмотря на защиту длинного одеяния и тюрбана, солнце жгло лицо Калвин. Когда наступила ночь, прохладный воздух был таким приятным, как ледяная вода на обожженной коже. У остальных кожа была темнее, они лучше переносили яростное солнце, и только она сияла красным в конце каждого дня. Халасаа прижал свои прохладные ладони к ее щекам, и даже до его исцеления Калвин стало лучше.

Той ночью Калвин спала плохо, хоть и устала. Замерзшая и затекшая, она не могла устроиться на твердой земле, каждый шорох будил ее. Когда она все же уснула, ее мучили кошмары, и она проснулась потной, с колотящимся сердцем, но не помнила сны.

На пятый день они миновали холмы и увидели это.

Дворец паутин раскинулся на вершине гряды. Сначала, хоть холмы и были низкими, Калвин приняла дворец за снежную вершину: он сиял белым мрамором, пена на гребне красного камня, и свет обжигал ее глаза. Сначала только свет с белизной и было видно.

Они приблизились, и Калвин увидела текстуру белизны, здания переплетались изогнутыми крышами и сияли, некоторые были выше, некоторые — ниже. Там были купола и тонкие башни, похожие на иглы; а одна башня будто пронзала небо. Калвин, побывавшая в самом древнем городе Тремариса — заброшенном Спарете — ощутила сходство зданий. Возможно, строители воссоздали их, и истории об их создании передавались от поколения к поколению, пока здания не расцвели тут из белого камня.

— Тут заночуем, — Хебен повел их по узкой тропе, едва заметной, в скрытое место меж двух холмов, где бежал ручеек. Там была тень под нависающим камнем, зеленые растения сгрудились у ручья. — Тут много арбека; хегесу будут рады, не уйдут. А для нас есть те плоды, сейчас их время.

Халасаа искренне улыбнулся ему.

Такой была твоя земля, дикая и зеленая. В этом месте еще осталась память.

Словно в доказательство, он откинул голову и позвал без звука, и через миг появилась птица, покружила сверху: синяя вспышка зимородка. Он завис над ними на миг и улетел вверх по ручью. А через пару мгновений он вернулся с серебряной рыбкой в клюве, бросил у ног Халасаа и улетел.

Ужин для нас, — Халасаа посмотрел на потрясенное лицо Хебена и широко улыбнулся, Мика рассмеялась за него.

Они расставили палатки и поели, Калвин укуталась в плащ и отошла туда, где было видно Дворец паутины. Он был довольно близко, и она могла различить кружева, вырезанные на белых стенах. Но они не выглядели вырезанными: казалось, Дворец как-то вырос, запутавшись в шелк и тонкую ткань, выглядя так, что его мог легко сдуть порыв ветра, и он изящно мерцал в воздухе.

Свет уходящего солнца бросал на белые стены больше красок, чем Калвин представляла: кроваво-красный, лиловый, синий и серый, светлый, как облака зимой, а еще ярко-желтый и розовый, как щека спящего ребенка. И цвета дворца переливались, перетекали друг в друга, пока небо за ним менялось, вспыхивая и угасая, синева стала лиловой, а потом потемнела до черного. Засияли звезды и три луны, и дворец холодно заблестел на фоне черного бархата ночи.

— Утром, — сказал Хебен за ней, — ты увидишь его золотым, белым и голубым.

— Это чудо, — сказала Калвин. — Я не думала, что люди могут такое построить. Прекрасное зрелище.

— Ты еще не видела стены вблизи. Резьба такая изящная, что хочется плакать.

— А какие там живут люди? — Калвин вдруг занервничала. И дело было не в страхе опасности впереди, хоть она ощущала и это, но она ощущала робость, как перед мальчиками в Антарисе. Завтра она повяжет медальон Хебена на лбу и наденет рубины, что они купили в Териле, и они войдут в императорский двор Меритуроса. Она будет притворяться аристократкой, хотя не знала, как говорить, как одеваться, как держать ложку. Она не умела танцевать и заигрывать, как и играть в кости.

Хебен улыбнулся ей, и впервые его улыбка была не вынужденной.

— О, не бойся, — успокоил он ее. — От придворных слез будет больше, чем от резьбы.

Калвин слабо улыбнулась в ответ, они притихли, глядя на серебряные звезды, думая о своем, пока не решили вернуться в лагерь.


Дэрроу-2



Траут отошел с довольным видом и вытер краем рубашки линзы. Мост получался отлично: еще пара дней, и концы арки соединятся над ручьем. Этот мост простоит сотни лет, это его радовало. И даже когда ручей изменит течение, мост останется. Его назовут мостом Траута, и даже когда о самом Трауте давно забудут…

Крик снизу заставил его вернуть линзы на нос. Он нахмурился. Фреска шла из деревни, яростно махая. Еще ведь не время обеда? Фреска что-то кричала. Через пару ее шагов стало слышно слова:

— Траут! Он вернулся. Дэрроу вернулся!

Траут бросил шпатель и поспешил по тропе в гавань, Фреска — следом. Даже без трубы он узнал коричневый парус Герона, покачивающегося у пристани.

Когда судно Дэрроу добралось до причала, половина деревни пришла встретить его, и дети поймали канат, что он бросил.

— Он уплывал отдохнуть, — шепнула Фреска, — а выглядит хуже, чем в день отбытия. Кыш, дети! — она пошла вперед, хлопая, чтобы освободить место для Дэрроу. — Пропустите бедолагу! Дайте ему хоть вдохнуть!

Дэрроу отвлеченно улыбнулся ей, кивнул Трауту, но искал взглядом в толпе, на холме. Траут знал, кого он ищет, как и Фреска. Она коснулась его руки.

— Идем в мой дом, — сказала она. — Я подогрею суп, ты сможешь помыться. Лучше, чем идти в твою старую хижину без огня и приветствия.

Дэрроу замешкался, и Траут заметил, как он взглянул на домик Калвин и Мики. Он нахмурился из-за закрытых ставен, закрытой двери, которые девушки обычно оставляли открытыми для погоды и гостей.

— Они не здесь, — сказал Траут. — Все уплыли на «Перокрыле».

Лицо Дэрроу прояснилось.

— Прогонять пиратов? Они вернутся ночью?

— Нет. Не ночью, — Фреска поймала его за локоть. — Идем, я тебе расскажу.

Дэрроу крепко сжимал тарелку с супом, пока Траут рассказывал историю. Дэрроу ни разу не перебил, и он не притронулся к супу, пока Траут не закончил. Его лицо напоминало маску; он казался далеким, и серо-зеленые глаза были не читаемыми.

Он повернулся и спросил у Фрески:

— Этот Хебен. Какой он?

— Просто юноша, — сказала Фреска. — Пытается быть взрослым и смелым, но внутри еще мальчик.

Дэрроу обрадовался, и Траут растерялся. Разве Калвин не было безопаснее с мужчиной, а не юношей? Но Дэрроу повернулся к нему.

— И они отправились в Черный дворец? Так они сказали?

Траут нахмурился. Звучало неправильно.

— В какой-то дворец.

— Но они отправились за похищенными детьми?

— О, да. Это точно.

— Значит, это Черный дворец.

Фреска сказала:

— Ешь, пока суп не остыл.

Дэрроу опустил ложку в миску и оставил там. Он отодвинул стул и прошел к окну.

— Если бы она подождала, — пробормотал он под нос. — Она не знает, с чем столкнется. В Черный дворец! Она думает, что ей все по плечу. Тонно еще хуже. Я говорил ему присмотреть за ней. Говорил… — он резко повернулся, будто только вспомнил, что не один. — Простите. Я привык размышлять вслух, пока плыл один.

Фреска и Траут переглянулись.

— Не переживай, — смущенно сказал Траут.

— Я ничего не слышала, — сказала Фреска. — Я слышу не так хорошо, как до появления поработителей. Вернись и съешь суп, Дэрроу, ради Силет! Тебе нужна хорошая еда и утешение.

Дэрроу с замкнутым лицом вернулся за стол. Да, он вернулся в Равамей ради утешения, но надеялся найти его в доме Калвин, а не тут. В ярких глазах Калвин и тепле ее улыбки он мог найти все ответы, которые не помогли отыскать даже месяцы одиночества. Он представлял их встречу сотни раз, пока плыл к острову. Выбежит ли она на причал? Или он застанет ее врасплох в саду Халасаа или возле ульев в той дурацкой соломенной шляпе? Или он постучит в ее дверь, увидит сияние ее глаз, когда она прыгнет в его объятия?

Он водил ложкой в супе. А потом мрачно рассмеялся. Он заслужил этого: вернуться и обнаружить, что она уплыла в свое приключение. Он не имел права ожидать, что все ее мысли и действия будут касаться его, что она будет тихо сидеть у камина и ждать его возвращения. Но он желал всей душой, чтобы она не выбрала именно это приключение. Отправиться в сердце Меритуроса, Черный дворец, тайную крепость магов железа… Она не знала, с чем столкнется. Даже если ей помогут Халасаа и остальные, он боялся за нее.

Он со стуком отодвинул пустую тарелку.

— Когда они уплыли?

— Дай подумать, — Фреска прислонилась к столу. — Когда Большая рыба глотает Маленькую. Ноготь и Четвертинка яблока, по словам Калвин.

— Двадцать дней назад, — сказал Траут.

Дэрроу застонал. Если бы они подождали! Он мог убедить ее не уходить, а если не вышло бы — отправился с ней. Но тот шанс был упущен. Теперь оставалось сделать лишь одно. Может, это и был его ответ…

— Я отправлюсь за ними, — сказал он. — У меня все равно есть дело в Меритуросе. Герон не такой быстрый, как «Перокрыл», но я знаю пустыню, там я буду быстрее. Если повезет, я найду их до того, как они доберутся до Хатары.

— Тонно говорил, что будет ждать их в Териле, — сообщил Траут.

Дэрроу кивнул. Это было хорошо, они могли вместе поплыть на «Перокрыле» вдоль берега.

— Я отправлюсь завтра на рассвете, — сказал он.

Фреска в ужасе посмотрела на него.

— Но, Дэрроу, ты только прибыл! Тебе нужно отдохнуть, пополнить запасы. Погоди пару дней, разве это что-то изменит? — но она знала, глядя на его лицо, что споры бесполезны. Вздохнув, она засуетилась. — Дай хоть постирать твои вещи. Траут, принеси ему что-то чистое, скорее. Дэрроу, можешь поспать на той кровати. Ты никому не поможешь, если не отдохнешь ночью.

— Я предпочел бы свою хижину.

— Глупости! Там холодно! И никто не проветривал ее месяцами. Ты не будешь там спать, иначе умрешь.

— Не умрет, — возразил Траут. — Середина лета, — Дэрроу слабо улыбнулся.

— Плевать. Иди, Траут! Дэрроу, ложись там. Когда Траут вернется, мы займемся припасами для твоей лодки. Иди! Мне хватает дел без уговоров! — она прогнала Дэрроу из кухни, словно одного из своих детей.

Он позволил ей выгнать его в другую комнату. Будет приятно поспать на перине после ночей на твердых досках Герона. Кровать Фрески была с вишневым лоскутным одеялом. Дэрроу сел и разулся, было бы стыдно пачкать такое одеяло грязными ногами…

Сон одолел его, и когда Фреска пришла за вещами для стирки, она увидела его на кровати, все еще в одежде и спящего.

Дэрроу проснулся в поту. Одеяла спутались вокруг шеи, душили его, и он вырвался с колотящимся сердцем. Холодный ночной воздух ударил в лицо, он с облегчением вдохнул его.

На миг Дэрроу не понимал, где он. Лунный свет лился в окно Фрески. Сколько еще людей в Тремарисе лежало и смотрело на луны? Наверное, пастухи, рыбаки. И астрономы в Черном дворце, которые спали днем и всю ночь записывали наблюдения. Калвин тоже не спала в пустыне на юге и смотрела на луны? Он подумал о ее длинных волосах, ниспадающих сияющей пеленой до ее талии, мерцая.

Дэрроу укутался в одеяло, повернулся к Меритуросу и попробовал уснуть.

* * *

Мышонок пропал. Мальчик стал старше, его звали как корабль, с которого украли, а потом Дэрроу. Когда он попал сюда, он каждую ночь мечтал, что капитан, его мама и Аррам с другими матросами прибудут и заберут его на корабль, домой. Но надежда медленно угасала, и воспоминания мальчика о родителях и корабле становились все мутнее с каждым месяцем.

Было сложно считать годы, ведь дни были похожими, и в Черном дворце не было времен года. Дети жили днем и ночью, год от года в темных стенах, и они звали его Черным местом. Волшебники озаряли комнаты тусклыми лампами, сложный механизм постоянно пополнял масло, и детям не позволяли это понимать. Без солнца дети были бледными, как призраки, и волшебники были бледными, бесшумно двигались в длинных черных мантиях. Мальчик не знал, какой волшебник украл его у родителей, и он ненавидел всех с одинаковым пылом. Среди детей была пара девочек, но все колдуны были мужчинами.

Он понимал, что Аррам, старик, был одним из тех детей. Их забирали в середину пустыни и съедали! Так и было. Его съедали, с каждым днем от него оставалось все меньше.

В Черном дворце не было видимых дверей, врат или окон. Когда волшебники хотели уйти или войти, они вырезали дверь в гладких стенах чарами и запечатывали ее за собой. Мальчик не забыл, как впервые увидел большой черный монолит, когда его принесли сюда на спине хегесу с другими похищенными детьми. Дворец поднимался на плато в центре большой долины под названием Блюдо Хатары: черный блестящий куб среди красной пыли.

Внутри куба были большие пустые комнаты из черного камня, порой виднелись узоры красного и белого цвета, чтобы отмечать проходы. Мантии волшебников шуршали по гладкому полу. Мальчик по температуре в комнатах понимал, где в кубе находился. У поверхности было жарко, а в глубинах — холодно.

Волшебники по своему замеряли время. У центральной лестницы были большие песочные часы, соединенные с колоколами и молотками, которые били в четверти дня. На рассвете, в полдень, на закате и полночь раздавался низкий звон по лестнице, соединяющей множество этажей Дворца.

Детям говорили быть благодарными. Им говорили, что их спасли от опасного несведущего мира снаружи. Им говорили: «Тут нет Кланов. Мы все — братья». Детям запрещали говорить о домах или Кланах, но упрямые дети Кланов искали друг друга и собирались в группы. Дети из одной провинции ели за одним столом, спали в одной комнате, делились одеялами и одеждой друг с другом. У мальчика не было Клана. Он ел и спал один, редко говорил. Сначала ему было сложно понять слова волшебников и детей. Это прошло, но когда он говорил, акцент отличал его от остальных, и над ним смеялись. Проще было молчать.

Он всегда хотел есть. Дети и волшебники ели одно и то же: безвкусные листья, грибы и мягкий сыр хегесу. Вокруг Дворца были сады, стада хегесу паслись неподалеку. Раз в месяц он бывал вне стен, помогал следить за стадом, доить и ухаживать за зверями.

В один из таких дней он увидел что-то среди листьев арбека. Он с любопытством пошел туда проверить. Длинный черный сверток лежал на красной земле. Он повернул сверток ногой и отскочил. Череп улыбался ему, рука скелета свисала из складок черной мантии волшебника.

Голос прозвучал за ним:

— Мы не пленники. Мы можем уйти, если хотим, — это был юный волшебник, высокий и очень худой. Его звали Амагис. Мальчику он не нравился, он был жестоким к детям. Амагис поднял сухую руку трупа, потряс ею перед мальчиком и отпустил. Он улыбнулся мальчику без тепла. — Хочешь уйти?

Мальчик покачал головой. Он отступил на шаг, Амагис рассмеялся.

Мальчик не забывал череп беглеца, высушенный ветром. Но он помнил и Аррама. Аррам сбежал. Другие тоже должны были сбежать. Но мальчик не был ребенком пустыни. Он ничего не знал о жизни в такой местности. Это было не его место. Ему не выжить.

Но ему нравилось быть с хегесу, а не взаперти во Дворце. Ему нравилось солнце на коже, запах ветра, теплая шерсть под ладонями. В другой раз была его очередь петь у большой мельницы, что делала муку из семян пустынной травы для их хлеба. Он надеялся, что однажды его отправят за травой, и он увидит океан. Но волшебники не дали ему это задание.

Никто не знал, когда один из волшебников нападет мстительной вороной и унесет ребенка на Испытание. Это могло быть посреди ужина, посреди урока. Порой ребенок пропадал из кровати. Те, кто проходили Испытание, молчали об этом. А те, кто не справлялся, пропадали. Девочки всегда пропадали, всегда проваливали Испытание. Как и о мертвых, никто не говорил о пропавших. Но, в отличие от мертвых, имена пропавших никогда не упоминали, даже после того, как луны появились из тьмы. Словно неудачливых не существовало. Мальчик старался на уроках. Он знал, что был в первом ранге детей, но все еще боялся, как и все, провалиться на Испытании.

Мальчик все еще носил в кармане мышку. Порой он доставал ее и крутил в руках, но не заставлял ее плясать или шевелить носом. Он сделал себе в тайне ножик, который тоже держал в кармане, порой он забирал деревянные тарелки из столовой. Он сидел и вырезал. Привычка была странной: если бы он хотел, мог вырезать без ножа и в сто раз быстрее, но движения ножика успокаивали его, и он вспоминал моряков, которые вырезали игрушки для мальчика давным-давно. Он делал деревянных рыбок, лодки, морских птиц. Закончив, он прятал их по всему Дворцу. Он ощущал власть, зная, что его работы лежали в уголках, скрытые от глаз волшебников за лампами или в трещинах под лестницей.

Однажды, между уроками и ужином, он сидел в холодном углу, резал ножиком. Он задрожал от чего-то, поднял голову и увидел черную мантию над собой. Он вскочил, ожидая наказания. Но волшебник не посмотрел на нож. Он был мрачным мужчиной с бегающими глазками и длинными руками и ногами, дети звали его Пауком. Он поманил за собой. Мальчик ощутил дрожь страха, что пробежала от макушки до пяток. Это было Испытание.

Он с ужасом пошел за Пауком по темным коридорам. Его ноги скользили по камню, сзади раздавался шепот других детей. Они отводили взгляды, когда он проходил мимо, словно от трупа. Он не винил их. Он много раз так делал. Сколько раз он радовался, что выбрали другого ребенка, а не его?

Он следовал за Пауком по коридорам, где никогда не бывал, в часть Дворца, которую никогда не видел. Вскоре он дрожал и от страха, и от холода.

Паук привел его в комнату с белыми стенами. Там было пусто. Паук указал ему заходить. Мальчик с пересохшим горлом спросил, что он должен делать.

Волшебник улыбнулся без веселья.

— Ничего, — ответил он. Он остался вне комнаты, запел, и стена закрылась.

Мальчик закричал. Он оказался во тьме. Он снова был маленьким, его душило черное одеяние, его уносили от родителей и всего, что он знал. Он открыл рот, глотая воздух, горло пересохло от страха.

Он вслепую пошел вперед, вытянув руки, пока не задел холодный камень. Он ощупал всю комнату — маленькую, гладкую и без отличительных черт. Кровь шумела в его ушах. Он снова ощупал стены. Комната стала меньше, она сжималась вокруг него, стены давили. Он не мог петь, не мог дышать, не мог стоять. Он оказался на полу. Разум опустил от страха. Комната наклонилась и закружилась. Не важно, были его глаза открытыми или закрытыми. Он задыхался, как рыба без воды. Он умирал, это он понимал, и это осознание поглощало его.

Он проснулся в комнате с красными стенами. Он резко сел, задыхаясь, сердце сжалось от вспомнившегося страха. Но теперь не было темно. Он видел, дышал, был живым. Дрожа, он опустился на подушки. У стен стояли волшебники в черных мантиях. Паук стоял у кровати рядом со стариком, которого мальчик не видел раньше. Руки старика сжимали эбонитовую трость перед ним. Когда мальчик увидел те руки, сморщенные и в пятнах от старости, он понял, кто это был. У старика было Кольцо Хатары, кольцо Лионссара с большим квадратным красным камнем. Это был лорд Черного дворца, незримый правитель волшебников. Он оскалил десна, пытаясь изобразить улыбку.

— Молодец, мальчик, — прошамкал он. — Теперь ты — один из нас. Ты присоединишься к нашему братству и станешь хранителем тайн чар. Для этого тебя спасли. Для этого принесли к нам. Потому проверяли.

Мальчик в смятении охнул. Он огляделся, все волшебники смотрели с мрачным удовольствием. Он неуверенно сказал:

— Я прошел Испытание?

— Да.

— Но… — он боялся говорить им, что не пел чары, если они не знали.

Паук сказал:

— Ты сделал то, о чем тебя просили: ничего. Даже когда комната стала уменьшаться, ты ничего не делал. Испытание — не для твоих навыков или чар. Мы знаем твои умения. Мы наблюдаем за тобой каждый день. Это проверка на послушание. Ты был послушным. Вставай, мальчик. Можешь идти. Или… — Паук оскалился. — Можешь остаться.


Три

Дворец паутины



— Но когда вы начнете поиски? — спросил Хебен, его вежливость едва подавляла его нетерпение. Они уже три дня пробыли во дворце. Они с Калвин шли медленно из-за одеяния Калвин, прогуливались по двору за стенами, соединенному с их покоями. Далеко над их головами было видно кусочек синего неба, но сад внизу был зеленым, влажным, пах цветами. Сквозь зелень не проникали прямые лучи солнца.

— Мы уже начали, — сказала Калвин.

Хебен нахмурился.

— Прости, но ты только ходишь по галереям, коридорам и садам. Близнецы где-то спрятаны, в темном углу или подземелье…

Терпение, — Халасаа шел за ними, шагал тихо, как и должен слуга. — Мы слышали.

— Улавливали пение, — сказал Калвин.

Не тут, — Халасаа коснулся уха, а потом лба между глазами. — А тут.

— И что-то услышали?

— Еще нет, — Калвин коснулась пальцем бежевой стены. Во дворе стены были такими изящными, что казались полупрозрачными. Тени двигались за ними. Они подошли к одной из таких стен, и стало видно силуэт черепа — глаза, нос и открытый рот, темные впадины прижимались к другой стороне стены.

Придворные мужчины любили пугать дам за этими стенами или стоять за шторами, что трепетали на каждом пороге. Они хотели вызвать невольный вопль, но Калвин была крепче придворных дам, она ни разу не пискнула, разочаровывая шутников. Теперь она просто провела рукой по темному силуэту и пошла дальше.

Поверхность была грубой под пальцами. Она присмотрелась и увидела, что там вырезаны фигурки не крупнее ее большого пальца, и они танцевали в процессии, держась за руки, юбки развевались. У каждой фигурки было разное выражение лица: одна гордилась, другая смеялась. Но многие для Калвин выглядели печально.

На этой панели могли быть сотни фигурок. В других местах Тремариса такую работу считали бы сокровищем, но тут это было очередная панель на стене в обычном саду, наполовину скрытая листьями. Может, она одна заметила этот рисунок. В этом дворе был десяток панелей и рисунками, и так было всюду во дворце. Каждая изогнутая стена до потолка была покрыта резьбой, миниатюрным отражением придворной жизни: маленькие люди охотились, танцевали, пировали, целовались, заплетали волосы…

Во дворце не было простой поверхности, как и прямых линий. Всюду были изгибы, арки, словно дворец был большим организмом, выросшим в пустыне, а не построенным зданием.

Хебен скривился, когда появилось лицо. Когда они вошли во дворец, он стал слугой Калвин, ткань скрывала его лицо, и он был заперт в их покоях и соседнем дворе, чтобы его родственники не заметили его и не прислали весть Ретсеку, что его изгнанный сын оказался при дворе. Но даже если бы он мог ходить свободно, Хебену было бы тут неудобно, как Калвин. Конечно, он искал помощи. Он был рыбой без воды в этом месте, или васунту в клетке, как подумала Калвин. Его уверенность в пустыне растаяла.

Калвин было не по себе во Дворце паутины. Она выросла в простых хижинах Антариса, и в Равамей у нее был домик в две комнаты. Бесконечные залы дворца, его коридоры, галереи и дворы с изогнутыми стенами, нишами и неожиданными дверями со шторами ошеломляли ее. В проходах звучал шепот, шорох, придворные и их слуги тихо ходили в своих туфельках из комнаты в комнату, передавали сплетни, разглядывали наряды друг друга, ухмылялись, скалились, затевали против друг друга.

Это поведение не было странным для Калвин. В закрытом обществе Антариса тоже делились сплетнями, там были интриги и те, кто хотел получить расположение Высшей жрицы, как и те, кто ругался с другими женщинами. Но тут все было куда сильнее развито, чем в Антарисе. Там у каждого хотя бы была полезная работа, а тут жизнью была лень и сочинение оскорблений. Где-то велась настоящая работа по управлению Меритуросом, хоть она еще не видела доказательств. Казалось, у мятежников был повод жаловаться, если Империей так плохо управляли.

Она вздохнула и коснулась руки Хебена.

— Не переживай. Если близнецы здесь, мы их найдем.

Но она не была так уверена. Сначала они хотели систематично обыскать дворец. Теперь она знала, как дворец огромен и запутан, так что подозревала, что ничего не выйдет.

Тем днем Калвин собиралась пройти с Халасаа по месту, которое придворные звали Садом гранатов: длинной террасе с уединенными нишами в тени. Там любили скрываться младшие члены королевской семьи, и Хебен переживал из-за того, что они пошли, хоть и соглашался, что это место идеально для укрытия.

— Ни с кем не говори, если можешь избежать разговора, — попросил он у Калвин. — Ты не готова к разговору с семьей императора. Прошу, не бери с собой Мику!

— Мика сегодня ищет в прачечной, — сказала Калвин. Мика, играющая роль служанки, работала без устали, искала в лабиринте крыла слуг, на кухнях и в кладовых, в подвалах, что тянулись под хорошими комнатами дворца.

— Внизу даже больше, чем сверху! — заявляла она. — И вам повезло с легкой работой!

Хебен обрадовался. А потом его лоб снова сморщился от тревоги. Он кашлянул.

— Еще кое-что, Калвин. Твои волосы.

Калвин вскинула руки к голове в защитном жесте. Она гордилась тем, что превратила свою толстую косу в закрученную веревку, которую осторожно закрепила узлом на макушке.

— А что мои волосы?

— Твои волосы прекрасны, — вежливо сказал Хебен. — Но…

— Но?

— Будь они уложены… иначе… и остальные оценили бы их красоту.

Я помогу, — вдруг зазвучали слова Халасаа в ее голове.

Калвин скептически посмотрела на друга, но он улыбнулся с уверенностью.

Мы помогаем друг другу в Спиридрелле. Я попробую помочь.

— Если хочешь, — с сомнением сказала Калвин, вытащила шпильки, что держали пучок на месте, и густые волосы упали на спину.

Руки Халасаа были ловкими и умелыми. С помощью шпилек и заколок он выстроил сложную прическу надо лбом Калвин. Она видела в зеркале, что напоминала придворную даму, но опасалась, что, если быстро повернет голову, все строение разрушится.

— Я все еще не могу правильно драпировать эту одежду, — пожаловалась она, кружась перед большим серебряным зеркалом.

Но они все тут потерпели поражение. Было ясно, когда они прибыли, что Хебен купил не совсем правильную одежду, и Калвин носила ее не так, как нужно. Обычному прохожему она сошла бы за аристократку. К сожалению, тут не было таких прохожих.

Халасаа взял складной стул, который носили все слуги для господина или госпожи, ведь во дворце не было постоянной мебели. Он придержал шторку, чтобы Калвин прошла. Калвин вздохнула, подобрала юбки и пересекла порог.

Многие придворные дремали днем, копили энергию на вечерние развлечения, которые длились до поздней ночи, и Калвин с Халасаа обнаружили почти пустой Сад гранатов. Они уже поняли, что днем и рано утром искать лучше всего, и они двигались так быстро, как Калвин только могла, по сонной тенистой террасе, стараясь уловить чары.

Калвин тихо сказала:

— Порой мне кажется, что это безнадежно. Мы можем всю жизнь бродить по этому Дворцу и не найти их. Мы даже не знаем, что они здесь!

Тут есть маги, Калвин. Я их ощущаю.

— Уверен, что ощущаешь не меня и Мику? — сухо спросила она, но Халасаа только улыбнулся.

Ниши сада были идеальны для тайных встреч. Несколько раз за этот похож Калвин и Халасаа натыкались на виновато выглядящие или переплетенные пары возлюбленных и быстро отворачивались.

— У них нет своих комнат? — ворчала смущенно Калвин, отпуская занавес из плюща.

Смотри, — слово Халасаа упало в ее разум, как камешек в пруд.

Калвин посмотрела.

Мужчина стоял в участке солнца между красивых колонн. Он был высоким, его длинное лицо было бледным и восковым, как у трупа, но глаза пылали, как угли. Его волосы были убраны назад, доставали почти до плеч. Он был в черном одеянии с воротником из золотого и серебряного кружева. Он смотрел на них.

Калвин задержала дыхание. В саду долго не было звуков, кроме журчания невидимого фонтана. Мужчина в черном выдерживал ее взгляд, и в глазах была угроза. Калвин ощущала себя уязвимой, словно его взгляд был ножом, что резал ее, как рыбу. Он смотрел на нее, сквозь нее, в нее. Только Халасаа рядом не дал ей упасть на колени, ослабев, как тряпичной кукле.

Он растянул белые губы в подобии оскала и отвернулся. Он исчез через миг за изящными рядами гранатов.

Калвин выдохнула и сжала руку Халасаа.

— Он… он…

Идем, — Халасаа повел ее в нишу, ловко развернул стул и усадил ее.

Это поющий, Халасаа!

Да, — Халасаа был встревожен. — И он знает, что мы такие.

— Что нам делать? Нас выгонят из Дворца!

Стоит ждать. Может, и он тут скрывается. Он не может выдать нас, не выдав себя.

— Да. Да, ты прав, — Калвин решительно встала. — Закончим поиски. Может, Хебен что-то знает о нем. Или Мика что-нибудь найдет.

Хебен не узнал их описание мужчины в черном. Мика ушла и болтала с новыми друзьями на кухне. Мика развлекалась. Пока Халасаа ходил за Калвин со стулом, Мика могла ходить, где хотела. Где бы она ни была, она могла сделать вид, что идет по поручению госпожи. При дворе было полно интриг, и слуги в проходах носили туда-сюда послания для леди или джентльмена. Никто даже не подозревал ее.

Она вернулась вечером, узнав о нем немного.

— Его зовут Амагис. Он — посол из Хатары, где бы это ни было.

— Хатара на юге, самая жестокая часть Меритуроса, — сказал Хебен. — Посол Хатары! Это чья-то шутка. Никто не живет в Хатаре. Никто туда не ходит. Там лишь сухая мертвая долина.

Калвин нахмурилась.

— Кольцо Дэрроу, которое он забрал у Самиса, назвалось кольцом Хатары.

— Может, камень добыли там давным-давно, — предположил Хебен.

Я слышал, как Дэрроу звал кольцо иначе.

— О? — Калвин взглянула на Халасаа.

— Мы о Дэрроу или Амагисе? — спросила Мика. — Мы тут ищем детей, а не скучаем по Дэрроу.

Калвин покраснела.

Мика отложила себе еды из того, что принесла с кухни.

— Выпечка неплоха. Жаль, уже все остыло.

— Ты узнала что-нибудь еще? — спросила Калвин.

Мика пожала плечами.

— Он недавно вернулся из Геллана. И все. Держится в стороне. Приходит и уходит. Никому не нравится. У него нет слуг.

— Странно, — Хебен нахмурился, шагая по комнате. — Но если бы он доложил о вас страже, нас бы уже арестовали. Думаю, мы пока в безопасности.

— И все равно его нужно избегать, — Калвин трепала вышивку на юбку. — Больше никаких вопросов о нем, Мика.

— Хорошо, — согласилась Мика. — Думаю, он маг железа, ему не нужен слуга. Если он хочет что-то поднять, он может просто спеть, не снимая перчаток.

Они не смогли купить в Териле длинные вышитые перчатки придворных, такие носили все. Богато отделанные золотой нитью и камнями, шелковыми лентами, перчатки были из кожи. При дворе было важно уметь изящно придерживать руку другого, показывая перчатки, и такие перчатки можно было получить только от мастера во дворце. Калвин прибыла без них. Она каждый день терпела смех леди, что проходили мимо нее в коридорах, она научилась прятать голые ладони в складки одеяния, когда приближался незнакомец.

— Это так странно, — пожаловалась она Мике. — Я никогда не носила перчатки, только варежки из шкурок зайцев зимой, а теперь ощущаю себя обнаженной без них. Мне стыдно ходить с голыми руками.

— Этого они и добиваются. Показать, что ты не отсюда, — Мика шмыгнула. — Глупые перчатки. Как думаешь, если у этих сэров и мадам начнет где-то чесаться, они попросят слуг это сделать за них?

Калвин рассмеялась.

— Я еще такого не видела. Наверное, да, — она понизила голос и тревожно взглянула на Хебена. — Я должна носить перчатки. Даже когда волосы уложены правильно, меня не пустят на собрания придворных без перчаток.

— Хебен не может тебе добыть их?

— Хебен потратил все, что имел, — она вздохнула. — Не важно. Я справлюсь без них. Мне просто нужно быть рядом с их рассказами и банкетами, — она поежилась. — Я не хочу на эти банкеты. Ты знала, Мика, что у них нет столов и стульев, и они сидят на этих складных стульчиках, и слуги носят им еду на подносе? А потом слуги садятся на колени и кормят их золотыми вилками, чтобы они не пачкали дорогие перчатки! Я лучше посижу в наших комнатах, где мы вместе, и буду есть на полу и руками, если надо.

— Так лучше, — сказала Мика. Но она знала, что Калвин и Хебену было больно пройти так далеко, но не проникнуть на собрания двора. Конкурсы поэзии, банкеты и вечера проводились в закрытых галереях, и они не могли проверить их, пока Калвин не пригласят.

На следующий день Мика пошла на базар. Каждый день сотни мастеров и торговцев расставляли лотки на крытом рынке. Там были изделия из золота, торговцы веерами, ремонт обуви, сладости. Торговцы склонялись над грудами товаров под навесами, пока придворные и их слуги ходили вокруг.

Мика медленно шла по рядам, замерла у красивых украшений на столиках. Она посмотрела на изящную решетку с тонкой тканью, удерживающей жар солнца. Базар был в тени и прохладе, было легко забыть, что они были в центре пустыни. Она склонилась, глядя на серебряные браслеты. Они были слишком большими для запястья человека, и Мика размышляла, пока не поняла, что их носили поверх расшитых перчаток.

Леди с нагроможденными волосами стояла рядом с Микой. При виде смуглой кожи Мики и обрезанных неровно волос она отодвинулась, задрожав от отвращения. Мика ожидала этого, но ей все равно не нравилось. Ее злило, что слуга леди, загорелый от солнца и ветра, посмотрел на нее свысока.

— Надутый индюк! — буркнула Мика, двигаясь дальше.

Она нашла ряд мастеров, делающих перчатки, на столиках лежали большие сияющие перчатки. Она рьяно осматривала товары. Там была пара, что подошла бы для Калвин: не слишком яркие, но очень красивые, из кожи, выкрашенной в голубой, с золотыми птицами и лунами. Толпа давила на спину Мики, когда она склонилась, стараясь не смотреть на пару, которую хотела. Она изучала перчатки с рубинами, быстро озираясь при этом. Торговец обслуживал леди в бело-розовом, которая рассматривала зеленые перчатки с серебряным кружевом и сиреневыми лентами. Толпа за ней расступилась, и Мика увидела жуткую фигуру в черном. Наверное, Амагис! Только он так одевался при дворе. Ее сердце забилось быстрее. Вызов стал двойным — нужно было уйти из-под носа посла.

Без колебаний она схватила голубые перчатки и спрятала в своей одежде. Тряхнув головой — не слишком быстро, спокойнее — она развернулась.

— Эй! — ее схватила рука торговца. — Ты что творишь?

— Не знаю, о чем вы! — Мика пыталась вырваться, но он сжимал ее крепко.

— Чу! Ты знаешь, о чем я, девчонка! Может, ты не платишь за покупки в Слизи, или из какого ты там морского города, но мы тут платим! — он с презрением говорил о морском городе. Толпа собиралась у лотка, бормоча. Лорды и леди качали головами, но осторожно, чтобы не испортить прически.

— Морские дикари… хулиганы… нельзя пускать!

— Пустите! Я ничего не делала! — Мика была в отчаянии. Если ее поймают на краже, без проблем не обойдется. Может, их допросят, начнут пытать, выгонят из Дворца… Она вскинула голову и попыталась посмотреть на торговца как можно мрачнее, но он был возмущен.

— Раздевайся. Живо! Или я попрошу стражу сделать это!

Он не шутил. Она не могла сбежать, толпа была слишком большой. Ей придется найти способ защитить от этого остальных. Мика медленно вытащила из одеяния голубые перчатки. Толпа недовольно застонала.

— Все в порядке. Это мои перчатки.

Мика удивленно обернулась и увидела девушку в розовом, что махала слуге открыть сумку в его руках.

— Я могу заплатить серебром или золотом, как скажете, — сказала она торговцу.

— Вы так добры, миледи. Но эта… мелочь украла. В этом проблема.

— Нет, — спокойно сказала девушка. — Я попросила служанку подержать эти перчатки, пока я смотрела те, зеленые, что вы мне показывали. Я еще не решила, какие мне нравятся больше. Но теперь решила. Я беру обе пары.

— Миледи, все было не так.

— Говорите, что я вру? Я? — голубые глаза леди опасно вспыхнули. Ее светлые волосы были в форме веера, и даже Мика видела, что ее бело-розовое одеяние было очень стильным.

Торговец сглотнул.

— Миледи, я такого не говорил.

— Тогда отпустите мою служанку и прекратите шуметь из-за моих вещей, — слуга леди тихо положил на стойку пару золотых монет. Торговец убрал руки от Мики. Она яростно потерла руку, которую он сжимал. — Спасибо, — леди в розовом повернулась к Мире. — Идем, — властно сказала она. — Мне нужно к императору в полдень.

Зеваки радостно трепетали, лорды и леди с уважением пропустили даму в розовом и ее слуг. Через пару минут Мика покинула шумный базар. Толпа осталась за ними, и они оказались в тихом коридоре.

— Можешь меня благодарить, — сообщила леди в розовом. Она указала слуге, он протянул перчатки Мике. — Но объясни причину. Ты же не собиралась носить их сама?

— Они для подруги, — сказала Мика в смятении. — То есть… для моей леди.

— Вот так верность! Поразительно. Надеюсь, Иммель сделал бы так ради меня! — леди кивнула на бесстрастного слугу и рассмеялась. — Милая, я отдам тебе эти перчатки при одном условии. Твоя леди должна прийти на мой конкурс поэзии завтра. Я просто должна встретиться с человеком, у которого такая верная служанка, готовая на опасности кражи. Если она не придет, боюсь, у вас обеих будут неприятности. Ты понимаешь?

— Да, но…

Леди прищурилась.

— Ты не знаешь, кто я, да?

— Да, — сказала Мика.

Леди снова рассмеялась, отклонила голову, и украшения на волосах звякнули.

— Только ты во дворце не знаешь меня! Вот это да! Я решила тебе не говорить, чтобы растянуть удовольствие. Узнаешь сама. Но завтра! И я настаиваю, чтобы твоя леди пришла на мой конкурс. Мы станем друзьями! Вот это да!

С очаровательной улыбкой и воздушными поцелуями леди пропала на лестнице, шурша бело-розовыми юбками.

Ее слуга задержался.

— Ее зовут Кила, — прошипел он. — Конкурс завтра вечером в Галерее птиц. Скажи госпоже не опаздывать, — он пропал за леди, оставив Мику стоять с раскрытым ртом.

Когда Мика вернулась в их покои, она вытащила перчатки и бросила их Калвин.

— Я достала тебе это, Кэл.

Калвин посмотрела на перчатки с потрясением.

— О, Мика! Они красивые, но… стоят не меньше трех золотых.

Мика пожала плечами.

— Не переживай. Какая-то леди заплатила за меня. Купила их для меня, — она взяла кусочек пряного пирога. — Мм, умираю от голода. Я бы съела кита!

— Какая леди? — встревожился Хебен, отрывая взгляд от своей подушки на полу.

Мика сглотнула.

— Кила, — сказала она с полным ртом.

Хебен застонал.

— Кила! Она — третья принцесса, главная сплетница двора. Мои сестры год боролись за приглашение на ее известные конкурсы поэзии, но у них ничего не вышло.

— Точно, — Мика вытерла рот. — Она хочет тебя на своем конкурсе завтра вечером в Галерее птиц, Кэл. Хочет увидеть, какая ты.

Калвин повернулась к Хебену.

— Что это за конкурс?

— Известные придворные собираются и пытаются превзойти друг друга в поэзии. Принцесса выбирает, в каком порядке они начинают, и они сочиняют куплет, а следующий человек продолжает с последних слов того куплета. И нужно остроумно оскорбить человека, что читал перед тобой. И при этом нужно не дать следующему повода оскорбить тебя. И нужно быть оригинальным.

— Они сочиняют на ходу? — завопила Калвин. — И говорят перед всеми? Как много там людей?

— О, тридцать или сорок, — сказал Хебен. — Иначе будет слишком долго, — Хебен был сдержанным, но бывал на таких собраниях и не боялся их. Но Калвин такого никогда не делала. В Антарисе ритуалы были множеством голосов, а не одним перед толпой. Калвин не любила толпы.

— Но мне придется идти, — ужасалась она. — Мы ждали этого шанса — добраться до тех галерей. Но…

Не бойся. Я буду с тобой.

Халасаа улыбался ей темными глазами. Калвин улыбнулась, но не успокоилась. Она лучше поплыла бы в море в ураган, чем стояла перед группой напыщенных придворных и сочиняла поэзию. Но у нее теперь хоть были перчатки, так она уговаривала себя, надевая их. Вышитые луны подмигивали ей.

— Богиня поможет мне, — сказала она бодрее, чем ощущала себя. Она не знала, увидит ли ее богиня за стенами, что закрывали от солнца.

* * *

— Тонкая полоска тени

На красном песке

От острого, как твой отказ, меча.

Поэта поприветствовали аплодисментами, он скромно поклонился и сел. Следующий придворный встал. Калвин со страхом увидела Амагиса в черной одежде. Она вжалась в сидение, стараясь не поймать его взгляд.

— Острый твой отказ,

Как клюв у ворона,

Напавшего на наду среди ветра.

Голос Амагиса был тихим, но властным, и от стихотворения все рассмеялись и захлопали бодрее. Третья принцесса усадила Калвин рядом с собой, склонилась и прошептала:

— Амагис в этом очень умен. Потому я его и позвала. Наду — кличка Джамина из-за робости. А Амагиса зовут вороном. Потому все смеялись.

— Вот как. Спасибо, — шепнула Калвин. Амагис холодно ждал вызова того, кто посчитает себя лучше него. Калвин была почти уверена, что он не видел ее.

Кила ткнула ее локтем.

— Давай, милая. Теперь ты. Новички не должны долго ждать.

Калвин в ужасе уставилась на нее.

— Я н-не могу…

Глаза принцессы весело сияли. Она держала руку Калвин своей ладонью в зеленой перчатке, показывая близость.

— Я тебе помогу. Вставай!

Калвин с неохотой встала со стула. Ее пронзили взгляды сорока человек, все повернулись к ней. Черные глаза Амагиса пылали на мертвенно-бледном лице. Калвин сглотнула и посмотрела поверх замысловатых причесок в конец галереи. У стен стояли слуги, что принесли стулья. Они стояли тихо и неподвижно, скрестив руки, словно были лишь мебелью. Халасаа стоял среди них, посмотрел на нее, улыбаясь яркими глазами.

Смелее, сестра!

Он шутил, но сердце Калвин билось быстрее, чем во время настоящей опасности. Кила улыбнулась ей.

— Среди ветра падает ворон, — прошептала она.

— Среди ветра падает ворон, — повторила Калвин. Ее голос был ровным и четким, годы тренировок в пении дали ей хотя бы это.

— Укушенный змеей

Под огнем солнца.

Калвин повторила эти тихие слова. Раздался испуганный смех, несколько воплей поверх аплодисментов. Калвин, похоже, сказала что-то очень смелое или грубое. Она взглянула на Амагиса. Его лицо исказил гнев. Калвин села, не поклонившись из-за ярости. Третья принцесса коснулась ее руки, смеясь.

— Укушенный змеей значит, что он разочарован в любви. А огонь солнце — что он обжигается попытками быть на месте, которое ему не подходит. Молодец! Ты смогла оскорбить дважды в одном стихотворении!

— Я бы не хотела его оскорблять, — шепнула Калвин. Кила с насмешкой прикусила губу.

— Прости! Но все будут знать, что это моя вина. Никто не подумает, что — прости за честность — новенькая при дворе, только из глуши, сможет так умело дважды оскорбить, еще и так изящно! Амагис тебя не обвинит.

Калвин даже не слушала из-за волнения следующее стихотворение, которое должно было оскорблять ее. Но она уловила что-то про палатку, сдутую ветром.

После поэзии слуги принесли стеклянные бокалы с холодными пенными напитками, придворные разошлись по галерее, держась под руки. Прикосновения к перчаткам были высшим знаком дружбы при дворе. При первой возможности третья принцесса взяла Калвин за руку. Калвин все еще была расстроена и лучше осталась бы одна и осмотрела галерею, но Кила настаивала.

— Идем, милая, не груби! Это придворная жизнь! Остроумные удары. Тебе повезло, что ты мне так понравилась. В этой комнате есть леди — и джентльмены — что выцарапали бы тебе глаза от зависти! И я — ценный друг. Мы будем дружить, Калвин, хоть ты так плохо одеваешься, — она дернула Калвин за рукав. — Твою одежду подбирали девушки Кледсека? Как их зовет?

Голубые глаза неприятно пронзали. Калвин лепетала, пытаясь вспомнить имена сестер Хебена. Ей повезло, принцессу вскоре увели дамы, с презрением взглянув на Калвин, тоже осуждая ее наряд. Калвин смогла пройти по периметру галереи в одиночку. Она долго шла с Халасаа за спиной, и когда они закончили, собравшиеся почти разошлись. Слуга с каменным лицом ждал, чтобы увести их. Калвин и Халасаа не ощутили магии. Они уходили, Кила послала Калвин поцелуй и поправила ее одеяние.

— Я научу тебя правильно драпировать, — прошептала она. — Приходи к моим покоям завтра.

— Конечно! — фыркнула Калвин, провожая ее взглядом. Принцессу увела группа ее поклонников и их слуг.

Тебе она не нравится, — Халасаа был у ее локтя.

— Да. Заставить меня оскорбить Амагиса! Как можно быть одновременно такой вежливой и грубой? Но она может пригодиться.

Она не грубее остальных в этом месте.

— Это не комплимент, — сказала Калвин. — У них хорошие манеры, но я еще ни разу не встречала таких неприятных людей.

Халасаа мирно улыбнулся, его слова были дипломатичными.

Они не отличаются от людей, что я знал.

— Напыщенные ленивцы! — после неприятного случая на конкурсе Калвин нужно было выпустить эмоции. — Ты слышал их слова о пустыне в стихотворениях? Уверена, никто из них туда даже не ступал!

Можно было жить во дворце все время, даже не увидев песок снаружи, — Халасаа помрачнел. — Это место мертвее пустыни. Оно как коралловые сады, о которых говорила Мика. Сады из тел мертвых существ, — он жил в густых лесах Диких земель, где было полно жизни, и от него это было самым страшным обвинением.

* * *

За полночь Кила услышала тихий стук в дверь. Она нахмурилась, глядя на свое отражение в серебряном зеркале, медленно сняла серьги и отдала служанке.

— Оставь меня. Рисс, — сказала она. — Дальше я справлюсь сама, — служанка поклонилась и тихо ушла. Третья принцесса, как и многие леди двора, часто принимала гостей посреди ночи.

Кила позвала:

— Можете войти.

Тяжелая штора сдвинулась на пороге, и темный силуэт появился в зеркале. Кила не оборачивалась. Она вытащила длинный гребень из панциря черепахи из волос.

— Милый, нужно так дуться все время? Ты не можешь напевать? О! Как же глупо! — она прижала голые пальцы к губам и посмотрела через плечо. — Конечно, ты умеешь петь!

Амагис стоял у ее плеча, бледное лицо было бесстрастным.

— Все шутите, миледи.

— О, да… прости за вечер, я не сдержалась. Ты же меня простишь?

— Я бы простил вас за все, миледи, — голос Амагиса был напряжен от эмоций.

— Я знаю, — Кила послала отражению поцелуй. — И я хорошо сыграла дружбу с тем немытым ребенком? Мне нужно и дальше притворяться, милый? Она утомительна.

— Да, я должен узнать, зачем они тут.

— О, хорошо. Если настаиваешь, — Кила вытащила другой гребень. Прядь гладких и шелковистых волос упала до ее талии. — Но кто она, Амагис? Почему я должна играть с маленькой наду из глуши?

— Она не маленькая наду. Следите за ней внимательно, миледи. Она — поющая, как и ее слуги.

— Так она колдует? Как необычно. Я сразу поняла, что она не из Кледсека, хоть у нее медальон, — Кила коснулась пальцем золотого кулона на своем лбу. — Я сразу поняла по ее лицу. Мне сказать императору? Их выгонят вот так, — Кила щелкнула пальцами.

— Нет. Пока — нет. Я хочу узнать, почему она здесь. Она может быть заодно с мятежниками. В Териле беспорядки. Лидеры мятежников могут затевать что-то против дворца, используя чужую магию. Или даже против императора. Убийца мог идеально так пройти во дворец, ведь опасной ее посчитает только другой волшебник.

— Милый, ты шутишь! Та кроха опасна?

— Даже маленький наду может укусить императора. Или даже, — добавил Амагис медленно, словно мысль только появлялась в голове. — Тому, что выше императора.

— Думаешь, она хочет навредить мне? — Кила развернулась на стуле.

— Тебе или… нашему господину, — признал Амагис.

— О, ему, — Кила повернулась к зеркалу. — Он далеко. Разве ты не должен сильнее переживать за меня?

— Конечно, конечно, — Амагис смело поднял прядь светлых волос рукой в перчатке и погладил. — Не бойтесь, миледи. Никто не посмеет навредить вам. Ничто не собьет планы нашего господина.

— Наши планы, — протянула Кила. На миг ее холодные голубые глаза встретились с его темными в зеркале. А потом она стала очаровательной принцессой. — Амагис! Ты хмуришься. Ты знаешь, что при мне тебе запрещено хмуриться.

— Простите, миледи. Прибытие этих поющих обеспокоило меня.

Кила едко сказала:

— Ты не любишь других магов, да? Лучше, чтобы был только ты. И дети, конечно…

— Миледи, не говорите о них! — Амагис оглянулся на штору над порогом. — Я много раз говорил вам, это священная тайна! Если хоть кто-то, мои братья-маги или император, узнают, что я поделился этими знаниями, еще и с женщиной, хоть вы и необычна, последствия будут ужасными!

— Если ты так думаешь, не стоило вообще говорить мне о них, — сказала Кила, вытаскивая шпильки. — И разве это важно? Господин скоро будет тут, и он будет императором и лордом волшебников, а я буду императрицей, так что никто не будет переживать, знаю я или нет!

Длинное лицо Амагиса стало серьезнее обычного.

— Господину нужно прибыть и провести революцию раньше, чем мятежники проведут свою, — сказал он. — Временя неприятные, миледи. Рябь идет по всей империи, я видел это в пути. Странное написано на звездах. Если мятежники преуспеют, наш мир будет перевернут. Повторю, миледи, следите за девочкой.

— Да, да. Почему не наблюдать за ней самому?

— Ах, миледи, — прошептал Амагис, поднимая прядь к губам. — Я лучше будут наблюдать за вами.

Кила улыбнулась, шпилька упала на пол.

* * *

Императорский двор был во Дворце паутины столько поколений, что все давно потеряли счет. Но придворные в чем-то напоминали своих предшественников, живших в пустыне, когда они брели со стадами хегесу и спали в палатках, и вещей их хватало на сумки на спине хегесу.

Перемещение двора из одной части дворца в другую было памятью о тех днях, и всю легкую мебель переносили с места на место. Там были ширмы из слоновой кости, такие тонкие, что свет проникал сквозь них, а еще легкие плетеные подстилки, шторы и подушки. Даже самые замысловатые шкафы, где хранились наряды придворных, были из легкого ценного дерева, и они были на колесиках, чтобы легко перекатывать их по извилистым коридорам.

В тот день Калвин пригласили смотреть на процессию Середины лета из покоев Килы. Третья принцесса всегда была в центре всего, даже в плане комнат, и из галереи снаружи был прекрасный вид на весь парад.

— Прости, что не смогу быть с тобой, милая, — с сожалением сказала Кила, — но у меня есть роль. Было бы приятно смотреть, как все проходят мимо! Но тогда, конечно, я не смогла бы увидеть самое прекрасное создание из всех — себя! Это бриллиантовое колье милое, да? Или лучше сапфиры?

Теперь Калвин, Халасаа и Мика сидели у края галереи с другими зрителями. Мика так склонилась над перилами, что Калвин боялась, что она свалится на голову пятому принцу.

— Смотри! У него золото в волосах! Вот это вид! Думаешь, Хебен хотел бы это увидеть? Посмотри на того! У него перчатки доходят почти до шеи! — радостно пища, она повернулась дернуть Калвин за руку, но запуталась и впилась в рукав незнакомца.

Пожилой джентльмен в алом и золотом отпрянул, насколько позволяла толпа, и посмотрел свысока не на Мику, а на Калвин. Мику он вообще не замечал.

— Прошу прощения, сэр, — поспешила сказать Калвин.

— Леди, что не держат слуг под контролем, не должны портить парад для остальных, — заносчиво произнес джентльмен.

— Этого не повторится, — сказала Калвин, отодвигая Мику за себя.

— Говорят, жители пустынь никогда не моются, — джентльмен сморщил нос. — У них нет на это воды.

— Мы чистые, как вы, — парировала Мика. — Даже чище, ведь не прячемся за запахами духов, — она хмуро посмотрела на мужчину, от которого сильно пахло чем-то странным.

— Мика! — прошипела Калвин, но мужчина, к счастью, отошел и не услышал ее. — Мика, иди в наши комнаты, если не можешь молчать.

— Ты все время мне тут приказываешь, — ворчала Мика. — Ты так боишься этих наглецов, что думаешь, что и я должна их бояться. Тебе-то хорошо, — едко добавила она. — Ты высокая, тебе видно. А я ничего не вижу!

Да, Халасаа и Калвин отлично видели придворных в Длинной галерее. Там были леди в замысловатых нарядах, волосы были собраны так высоко, что они старались не шевелить головами. Там были лорды и принцы в одежде воинов, которая не бывала в бою веками: неестественно яркие и начищенные нагрудники, изогнутые мечи, резные наручи, их волосы тоже были уложены сверху. Музыканты собрались во дворе, тихо настраивали флейты, начали тихо бить в барабаны.

Амагис, серьезный и зловещий в своем черном, стоял недалеко от третьей принцессы в серебряно-золотом одеянии. Калвин взглянула на Мику, а та тихо запела. Даже Халасаа едва слышал ее в гуле взволнованной толпы. В галерее внизу украшение на вершине прически Килы дрогнуло. Та испуганно ощупала волосы, опустила руки, убедившись, что все в порядке. Калвин поняла, что ее очередь, и посмотрела на седьмую принцессу за ней.

Халасаа посмотрел на Калвин, его глаза сияли.

— Бросаешь вызов? — прошептала Калвин. Она ощущала себя шаловливой маленькой девочкой, какой была в Антарисе. И она хотела показать Мике, что совсем не боялась. Она запела две быстрые ноты, высокая и чистая песня ветра.

Гребень зашевелился, повернулся и выпал, стукнул о землю. Волосы Килы упали на ее лицо. Она отчаянно схватила волосы, словно могла пальцами в перчатках удержать завитки на месте. Но ее волосы уже спутались, став гнездом. Покраснев от гнева, принцесса убежала из галереи под смех, что стал громче без нее. Многие в дворце не любили Килу.

Мика скрыла смех ладонями.

Халасаа покачал головой.

Она не простит это унижение.

— Хорошо, что она не знает, кто это сделал, — Калвин немного стыдилась, но не смогла сдержать смех. Она не видела, как Амагис учуял магию и поднял резко голову, как ворон при виде добычи.

Музыканты не ожидали смятения, но сели и заиграли. Шепот толпы утих, зрители на балконе увидели, что прибыла семья императора.

Первыми шли императрицы — их было семь. Самая старшая жена в желто-лиловом одеянии была старой и морщинистой. Она утомленно прислонялась к резному креслу, которое несли два крупных слуги. Ее волосы, выкрашенные в черный, делали ее лицо еще старее, ее губы и глаза были так сильно накрашены, что Калвин видела их даже издалека. Первая императрица была возраста Марны, но Высшая жрица выглядела достойнее, и ее лицо носило годы опыта и мудрости с гордостью.

Младшие императрицы следовали друг за другом, их несли в резных креслах. Некоторые были популярнее других, все они были из разных Кланов. Разные части толпы радовались императрицам. Самая младшая жена, Седьмая, была беременна. У нее выпирал большой живот, и ее лицо было опухшим и печальным. Она предпочла бы лежать в комнате на подушках, а не участвовать в параде и пире. Калвин сочувствовала ей, девушка на вид была не старше Мики.

А потом шли принцессы. Кила привела волосы в порядок и поспешила на парад. Даже с чуть спутанными волосами она была самой красивой и хорошо одетой принцессой из десяти. Остальные рядом с ней были бледными. Толпа громко вопила ей. Мика ткнула Калвин локтем.

— Остальные принцессы кисло выглядят, да? — прошептала она.

Потом шли принцы, и их был целый отряд. Самис когда-то был среди них, вспомнила Калвин. Было сложно представить его, властного и наглого, среди этой толпы. Он всегда хотел быть первым, выделяться. Пятьдесят принцев шагали в сверкающей броне, одинаковые на вид, и Калвин почти ощущала его недовольство. Первый принц с золотым обручем на голове шагал впереди остальных, он не был самым старшим, сильным или красивым, но как-то завоевал расположение императора и был назначен наследником отца. Он был пухлым и избалованным, самодовольно улыбался.

Мика прошептала:

— Почему принцев так много, а принцесс всего десять?

— Хебен говорил, — тихо сказала Калвин, — что они следили, чтобы принцесс не было много.

Глаза Мики расширились.

— Они убивали их?

— Шш! Они зовут это подношением пустыне…

— Ужасно! — громко сказала Мика и хмуро оглядела толпу. — Убийцы! — яростно буркнула она.

Наступил черед императора. Толпа притихла, пока проходил Его величество. Не было криков и аплодисментов, как при параде его жен и детей, толпа зрителей молчала. Люди сняли перчатки и подняли их над склоненными головами, как флаги, выражая уважение. Калвин спешно сняла свои перчатки и сделала так же. Никто не смотрел на лицо императора. Но Калвин было так любопытно, что она не удержалась и взглянула на фигуру в большом резном кресле, которое медленно несли вперед.

Она много слышала о старости и слабости императора, но все еще поразилась морщинистой фигуре с желтым, как бумага, лицом, в кресле, что возвышалось над ним. Он был не больше ребенка, одежда была ему велика, он поглядывал без интереса на тихую толпу в извилистых коридорах. Он прошел мимо Калвин и остальных и поднял голову. Он встретился взглядом с Калвин, и она невольно поежилась, ведь его глаза были такими же, как у Самиса: темными, жестокими и беспощадными. Его холодный взгляд будто говорил: «Кто ты, чтобы глазеть на меня?».

Она заставила себя смотреть, не дрожа.

«Я — дочь Тариса, колдунья. Я — слуга богини. Я не буду кланяться тебе», — она подумала о голодных людях Терила и ощутила укол гнева. Но она помнила — они убили сына этого мужчины. Ее взгляд опустился.

Толпа молчала, опустив головы, пока шаркали ноги слуг императора. А потом люди стали кашлять, болтать, надевать перчатки и уходить. Теперь пройдет большой мир в банкетном зале.

Мика вытянула руки над головой.

— Тебе лучше идти, Кэл, если хочешь увидеть тот зал. Только сегодня двери открыты.

Калвин сжала губы, она не любила толпы, и эта процессия уже была испытанием. Слушать шум еще полдня было бы невыносимо. Но ничего не поделать.

Она надевала перчатки, когда ощутила это.

Сначала она подумала, что ей показалось. Она застыла и закрыла глаза. Кто-то толкнул ее сзади.

Мика рявкнула:

— Смотри, куда идешь! — она потянула Калвин к стене, толпа двигалась мимо. — Что такое? Ты в порядке? Ты же не упадешь в обморок?

Халасаа оказался рядом с ней. Калвин поняла, что и он ощущал это.

Тут. Рядом.

— Да, — они сгрудились, став препятствием для движения толпы, что обходила их. Темные глаза Калвин и Халасаа смотрели друг на друга, похожие, сияющие. Рядом были чары.

Еще рано.

Калвин кивнула.

— Вокруг слишком много людей. Мы вернемся во время пира, когда коридоры будут пустыми, — она повернулась к Мике и тихо сказала. — Иди к Хебену. Скажи, что мы нашли, что искали.

Еду раздавали в конце банкетного зала: слуги окружали длинные столы как муравьи. Халасаа прошел к столам, чтобы у Калвин была еда перед собой, и вернулся с кусочками мяса хегесу в маринаде, а еще кусочком марципана с модели дворца, что гордо стояла на центральном столе.

Калвин словно впервые увидела дворец, сияющая белизна на красной ткани. Это было так давно. Она с болью подумала о Тонно, ждущем на «Перокрыле», и Трауте на острове. На миг она подумала о Дэрроу в лодке, где бы он ни был. Что он сказал бы, узнав, что они тут?

Модель дворца была уже отчасти разбита. Слуги состязались за лучшие части для хозяев, жадные руки оторвали восточную часть, оставив лишь горку крошек марципана. Кто-то схватил оставшиеся стены и оторвал. Башня упала в пруд из крема.

Придворные притихли, пока ели. Лорды и леди сидели группами, их слуги стояли на коленях рядом с подносами. В дальнем конце зала на платформе сидела императорская семья и близкие. Калвин была рада, что сегодня не была лучшей подругой Килы. Она видела, как скучала третья принцесса, открывала рот для угощений, что слуга аккуратно опускал на ее язык. Первый принц сидел рядом с ней, пытался привлечь ее внимание, но Кила игнорировала его. Наследник императора злился.

Калвин поискала взглядом Амагиса, она переживала, чтобы он не заметил их отбытие. Она заметила его у края платформы. Он был спиной к залу, смотрел на семью императора, может, на саму Килу.

Калвин могла лишь делать вид, что ела с подноса, что Халасаа держал рядом с ней. Она тревожно разглядывала зал, искала лучшего момента уйти незаметно. Она видела музыкантов, танцовщиц и жонглеров, ждущих у дверей сигнала начинать развлечения. Тогда будет лучше всего уйти.

Но музыканты не успели усесться в центре, на платформе возникло смятение. Одна из императриц пронзительно закричала, почти все в королевской семье вскочили на ноги. Калвин встала, но не видела, что случилось, как не видел и Халасаа.

А потом они услышали шепот, летящий по залу.

— Император… император упал… ему плохо!

Придворные поднялись на ноги, забыв о банкете, подносы упали на пол. Лорды, леди и слуги поспешили к платформе, жутко желая увидеть, не помня, что на императора нельзя глазеть.

— Где лекари? Назад, отойдите! Прочь! Расстегните ему воротник, снимите перчатки! Как вы смеете его трогать! Я не ниже тебя рангом… — принцы кричали приказы, но никто не помогал императору.

Халасаа коснулся рукава Калвин. Они повернулись и выскользнули из взволнованной толпы. Халасаа, пока толпа не видела, забрался по резной стене, вставляя пальцы ног в выемки в резьбе. Калвин в перчатках и тяжелом одеянии могла лишь смотреть.

— Что видно? — спросила она.

Халасаа был неподвижен, словно статуя.

Мужчина мертв.

В центре давки возникла брешь. Принцы и императрицы со слугами отошли, освободив место вокруг мелкого тела императора. Халасаа успел взглянуть, и брешь сомкнулась: желтое лицо, уже восковое от смерти, обмякшие руки, ужасно голые без перчаток, сжатые на расшитом одеянии. И шепот разнесся по залу, словно ветерок над песком.

— Он мертв… император мертв… наконец-то мертв!

Халасаа спрыгнул со стены, они с Калвин ушли из зала. Никто не заметил их. Все были поглощены ужасом и волнением, после стольких лет случилось немыслимое, еще и при дворе. Император умер. Многие придворные не знали другого правителя. И двор, где все мгновения каждого дня подчинялись церемониям и строгим правилам этикета, оказался в хаосе. Никто не знал, что теперь будет. Император был центром активности двора. Без него вся ткань империи могла распуститься.

Они с Халасаа поспешили по широкому извилистому коридору, что вел из Зала середины лета. Калвин сняла перчатки и сунула их за пояс, побежала, подобрав юбки. Коридоры были почти пустыми. Чиновник средних лет, неловко натягивающий перчатки на бегу, крикнул Калвин:

— Вы слышали? Он мертв, император мертв! — чиновник остановился, выдохнув, посреди коридора. — Первый принц затевал это годами! Они столкнул его с платформы!

— Нет! — крикнула Калвин. — Я видела это… принца не было рядом с ним!

— Тогда яд, — сказал чиновник под нос. Все правила поведения были забыты. Он был крупным и наглым мужчиной, который в обычный день и не заговорил бы с женщиной без перчаток в коридоре. Но этот день был необычным.

Идем. Нужно спешить, — Халасаа был впереди нее, готовый завернуть за угол. Калвин вдруг растерялась. Этот коридор или другой вел к покоям Килы? Белые туннели выглядели одинаково. Но Халасаа ощущал направление, как птица, и он без заминки юркнул за поворот, потом еще, и они оказались в галерее, откуда смотрели процессию. — Тут, — сказал Халасаа в ее голове.

— Да, — выдохнула Калвин.

Чары еще были там. Мерцали в воздухе, хоть она не слышала их. Они ощущались всюду. Только давка и смятение толпы помешали уловить их раньше. Чары были ясными, как эхо колокола, как дыхание. Без колебаний они с Халасаа пошли на зов, пока не добрались двери покоев Килы.

Они остановились. Калвин еще не была в спальне Килы, только в приемной принцессы. Тяжелая шелковая штора свисала с арки. Калвин взглянула на Халасаа.

Он был решителен.

Нужно войти.

Внутри могли быть слуги, собирать вещи принцессы, но им нужно было рискнуть. Чары исходили изнутри. Калвин отодвинула занавеску.

Комната была пустой. Ни ширм, ни шкафов, ни подушек или зеркал. Слуги унесли все в комнаты Килы в летней части Дворца. До конца дня опустошат и покои, где оставались Калвин, Хебен и остальные. Плавные изгибы стен и потолка были голыми, выделялась сложная резьба, черная, бежевая и серая, не скрытая яркими гобеленами. Длинное окно впускало слепящий свет в комнату, вуаль не приглушала его, и свет резал, как нож.

Калвин прошла к стене. Им с Халасаа не нужно было говорить. Они знали, что были все ближе с каждым шагом.

Вдруг голос зазвучал из глубины покоев.

— Бери те стулья, Рисс, а я сложу эти. Это последние… — Халасаа коснулся рукава Калвин и кивнул на маленький проход. Там были не шторы или ширмы, как во всем Дворце, а дверь. Она открылась от прикосновения Калвин. Они забежали в проем, пригибая головы. Калвин закрыла дверцу за ними.

Они оказались в темноте, свет проникал только из-за дверцы. Пока глаза привыкали, Калвин увидела, что они стояли у лестницы. Потолок был очень низким, они не могли выпрямиться. Стены изгибались вокруг них, как сжимающая рука.

Калвин и Халасаа поднимались в темноте, лестница вилась. Ступени были неровными, и было сложно не споткнуться, не удариться о края лестницы.

Через время сквозь стены стал пробиваться свет, словно камень был веком на глазу, и они увидели путь. В сером свете, уставшие, они взбирались, пригибая головы у потолка. Калвин в тишине протянула руку за собой, и Халасаа сжал ее ладонь и отпустил. Чары все звенели вокруг них, становясь все сильнее.

Ступени сужались. Калвин согнулась вдвое, и Халасаа сказал ей:

Я не могу идти дальше.

— Жди меня здесь, — шепнула Калвин. Она говорила тихо, но голос казался громким после тихого подъема, когда слышно было только их шаги и дыхание. Калвин пошла дальше одна.

На вершине лестницы была дверца, пара к той, что была внизу, но еще меньше. Она доставала до талии Калвин. Халасаа никак не пролез бы туда. Калвин была высокой, но худой. Она сможет протиснуться.

Она думала, что будет заперто, но дверь открылась. Она согнулась и заползла в проем.

Солнце ударило ее, как молот. Она оказалась на крыше самой высокой башни Дворца паутины, высокого тонкого шпиля, который она видела в первый день, который пронзал небо, будто игла. За белизной Дворца была со всех сторон красная пустыня, до горизонта тянулось чистое синее небо.

Крыша была в три шага шириной. Невысокая стена была по краю, до колен Калвин. Солнце жгло крышу, сделало ее белой, и у края было немного тени. В тени лежал ребенок.


Дэрроу-3



Его судно неслось по волнам Внешнего моря. Прошлой ночью Дэрроу миновал западный берег Балтимара, видел там огни. Теперь только открытый океан был между ним и империей Меритурос. Когда-то он клялся, что не вернется. Но его тянули две вещи, пока луны двигали воду. Одна из них была высокой девушкой с темной косой. Другая была в его кармане. Он держал рукой румпель, пока другой теребил кольцо с рубином, крутил его, пока не стер пальцы. И даже тогда он не мог отпустить кольцо.

* * *

Испытание изменило повседневную жизнь мальчика. Он уже не ел и не спал с младшими детьми, а жил в другой части Дворца, на западной стороне, где было жарко днем. Даже три года спустя он знал, что это было ошибкой, что безопасность он купил за фальшивые монеты. Он ждал, что в любой миг его назовут трусом и обманщиком. Он узнал, что случалось с детьми, провалившими Испытание, тем, кому хватало умений, но не хватало послушания. Их отсылали на север, во Дворец паутины, и приносили в жертву. Девочки, которые редко попадали в Черный дворец, всегда оказывались упрямыми, их отсылали без исключений. Детьми волшебники платили за уединение. Они заключили сделку: в обмен на детей волшебники будут защищены в Хатаре, чтобы развивать магию и оберегать свое тайное мастерство.

Мальчик стал понимать братство волшебников и их связи. Он видел их страх мира снаружи, их верность традициям, древнему учению, что они оберегали. И он тоже радовался своему дару. Один из старших волшебников говорил ему:

— Снаружи не свобода. Свобода тут, в стенах. А? Понимаешь, мальчик? — и он понимал.

Мальчик не знал, что случалось, когда дети попадали во Дворец паутины, какой была их жертва. Он надеялся никогда не узнать, ведь мятежных подростков наказывали, хоть он мог подумать, что Испытание дало ему безопасность навеки. Но были пределы. Когда у мальчиков менялись голоса, и их считали мужчинами, их уже не отправляли во Дворец паутины.

Мальчик хотел, чтобы ему дали свою комнату и черное одеяние, метку мужества, гарантию безопасности. Черная мантия позволяла войти в круг волшебников. После этого он сможет сам издеваться над детьми, быть на их уроках и узнавать больше от взрослых волшебников. Мальчик все еще презирал волшебников, но хотел быть в их обществе, и эти эмоции терзали его каждый день, пока он ходил по тусклым коридорам.

На двенадцатый год ему сказали, что его научат движению звезд и лун, их значению. Год он будет ходить к астрономам на крышу по ночам, спать днем.

К его удивлению, ему понравилась астрономия. Звездные пророки были учеными, погруженными в тайны и рассуждения, отделенные от интриг Черного дворца. Они редко использовали чары, считая себя астрономами, а потом уже магами железа. Некоторые из них даже нравились мальчику. И он был рад звездам и лунам, ночному воздуху. Впервые с прибытия во Дворец он ощущал немного радости.

И на крыше со звездными пророками он увидел прибытие Самиса. Крыша Дворца была сложнее, чем он представлял, переплетенная и полная строений, ящиков оборудования и странных труб, что нужны были для воздуха и жара во Дворце. С одной длинной и тонкой трубой играли пустынные ветра, свистели в ней зловеще ночью и днем. Сверху было и гнездо дикого орла, птицы поглядывали на волшебников, считая, что крыша принадлежит им.

Каждую ночь он и звездные пророки — всего их было семнадцать, среди них всегда были один-два ученика — проходили по крыше к юго-западному углу для своих наблюдений. Стена вдоль края крыши тут была ниже, едва доставала до пояса, и когда он не был нужен звездным пророкам, мальчик упирался в стену локтями и смотрел на пески и небо. Он мысленно повторял имена созвездий, которые дали им матросы «Золотой стрелы», сравнивая их с названиями, которым его учили тут, и старые названия хранили в нем кое-что от мальчика по имени Мышонок.

Он прислонялся к стене ночью, когда заметил движущуюся точку вдали на ровной долине. Он с любопытством смотрел туда, казалось, что она решительно приближается к Дворцу, что хегесу не делали. А потом он с шоком понял, что это был путник, шел решительно к плато, где стоял Дворец.

Мальчик воскликнул, и у стены собрались звездные пророки, склонились у края и обсуждали тихо это чудо. Во Дворце не бывало гостей. О нем знали только колдуны, и он был слишком глубоко в глуши Хатары, чтобы его обнаружили случайно. Они были слишком высоко, чтобы увидеть лицо путника. Но он шел сам к монолиту без окон и дверей, встал и задрал голову. Он прошел к другой стороне, пропав из виду.

— Идемте, братья, — возмутился старший из звездных пророков. — Нет смысла просто болтать. Скоро рассвет.

И они вернулись к наблюдениям, но любопытство горело в них.

Следующей ночью у одного из них были новости о странном госте. Он был не обычным путником, а принцем императорского двора. И он пришел в Черный дворец по своей воле, чтобы научиться чарам.

Астрономы были потрясены. Никто не приходил сюда по своей воле: всех украли или выгнали из Кланов, и все считали себя изгоями. Но этот принц сам ушел в изгнание сюда, выбрал эту жизнь. Это поражало.

Мальчик не мог увидеть незнакомца, ведь спал днем. Порой один из астрономов слышал сплетни и передавал товарищам. Гость был избалован, требовал особую еду и удобства в комнате. Гость был одарен: он открыл песней вход во Дворец без помощи и подсказок. Без обучения он знал много трюков магии железа, некоторые не знали даже мастера. Гость был опасным, он выведал расположение Дворца у представителя волшебников при дворе, так называемого посла Хатары. Говорили, посол мертв, и все в посольстве казнены. Незнакомец своим появлением перевернул все в Черном дворце.

Хоть он был угрозой, гость оставался. Возможно, волшебники боялись его? Послы вернулись ко двору императора. Посол не был мертв. Гостя замечали хохочущим. Кем он был, что волшебники так его опасались? Он ходил всюду, совал нос во все дела.

И одной ночью незнакомец решил сунуть нос в дела астрономов. Он поднялся по лестнице и прошел на крышу. Мальчик увидел его впервые с ночи его прибытия, когда он был фигуркой в пыльной одежде. Звездные пророки отпрянули, напоминая черных ворон вокруг райской птицы.

Принц одевался так, словно еще был при дворе — расшитые перчатки, туфли с камнями, короткий плащ, что свисал с его плеч, как гребень ящерицы. Но мальчик смотрел на большую голову незнакомца, его лицо. Лицо принца, по сравнению с его нарядом, было серьезным, с сильными чертами. Он поджал губы, он с презрением смотрел на оборудование астрономов, тусклые астролябии, надбитые колеса из камня, что служили звездными картами. Он был юным, сильным, гордым и бесстрашным. Мальчик считал, что такой человек и должен быть императором.

Принц прошел к краю крыши, где стоял мальчик. Мальчик еще ни разу не видел принца. Взгляд принца был холодным. А мальчик думал, хоть это и принц, но не его, ведь он — человек маршей, а не Меритуроса.

«Я тебя не боюсь, как бы ни делали остальные».

Принц остановился перед ним. Один из звездных пророков робко потянул мальчика за рукав, но мальчик стоял. Принц не был высоким, но его большая голова придавала ему внушительный вид. Мальчик и принц смотрели друг на друга. Глаза принца были темными, как небо между звездами, но в них искрились свет и сила. Мальчик задрожал. Он вдруг понял, что этот принц сильнее и опаснее всех магов Черного дворца, если их взять вместе. Но он не мог отвести взгляда, не мог пошевелиться. Этот паралич охватил его и на Испытании. Как и тогда, паралич дал ему незаслуженную награду.

Принц заговорил. Его голос был низким и властным.

— Как тебя зовут, мальчик?

Мальчик вздрогнул от удивления. Его давно не спрашивали об этом, и ему пришлось подумать. Может, его колебание выглядело как дерзость.

— Они зовут меня Дэрроу.

Принц кивнул.

— Меня зовут Самис, — он прижал ладонь к губам и протянул ее в приветствии. Словно во сне, Дэрроу повторил движение. Его сердце колотилось. Он знал, что произошло нечто важное, но не знал, что.

Самиса уже не интересовали звездные пророки и их сложная работа. Он развернулся и ушел с крыши.

На следующий день, как он заказывал подушки для стула и сливы на ужин, Самис потребовал, чтобы Дэрроу прислали к нему напарником в его работе.

— Только этот мальчик не боится меня, — сказал он.

И Дэрроу во второй раз посчитал себя несправедливо спасенным.


Четыре

Пленники-дети



Калвин упала на колени на белой крыше башни. Ребенок смотрел на нее большими испуганными глазами, но не двигался. Он низко рычал, как испуганное животное. Но Калвин знала, что это не звук животного: это были чары, песня железа. Ребенок пел. Эта песня привлекла Калвин и Халасаа сюда.

Ребенок был таким грязным и худым, что Калвин не могла понять, мальчик это или девочка под спутанными грязными волосами. В одном углу крыши был горшок, откуда поднималась жуткая вонь. Рядом с ребенком была глиняная кружка с водой, самая простая вещь, какую Калвин видела во Дворце.

Калвин протянула руку.

— Я пришла помочь тебе.

Ребенок покачал головой, все еще рыча низкую и едва слышную песню.

— Как тебя зовут? Ты меня понимаешь?

Ребенок кивнул, но взгляд оставался настороженным, пение не прекращалось.

— Я знаю, что ты умеешь говорить, — сказала Калвин. — Я слышу твое пение.

Ребенок убрал тощей рукой прядь волос.

— Не могу прекратить, — шепот был таким тихим, что Калвин пришлось склониться, чтобы услышать, и пение продолжилось.

— Не можешь перестать петь? Почему?

— Дворец падет.

— Но нужно спать и останавливаться для еды и воды.

Девочка покачала головой — Калвин была почти уверена, что это была девочка — в глазах появилась паника.

Калвин мягко спросила:

— Ты — Шада?

Девочка застонала. Она закрыла рот руками, заглушая пение, раскачиваясь. Она смотрела на Калвин с новым выражением — надежда смешалась с ужасом. Слеза покатилась по ее лицу, оставляя след на маске грязи, и упала на крышу.

Калвин придвинулась ближе, стараясь не спугнуть ребенка.

— Хебен послал меня найти тебя. Он здесь, во Дворце. Мы искали тебя и твоего брата. Ты теперь в безопасности, мы о тебе позаботимся, — она вытянула руку, но ребенок отбил ее и замотал головой еще сильнее. — Мы тебя заберем и спрячем, ты теперь в безопасности!

Девочка, Шада, перестала петь и яростно прошептала:

— Нет! Не могу! Он узнает. Если я остановлюсь, он…

— Он? Ты про Амагиса? Он держит тебя здесь? — Калвин усиленно размышляла. Знала ли Кила, что скрывалось за дверцей в комнате? Она отогнала мысль, третья принцесса была слишком поверхностной, чтобы быть вовлеченной в такое. — Идем со мной, — попросила она.

Шада снова покачала головой, тихо пела со слезами на глазах, а потом указала на свои ноги.

Калвин подавила вопль. Ступни девочки были переломаны. Калвин разбиралась немного в ранах и исцелении. Кто-то умело и избирательно ломал кости. Шада не могла бежать или ходить, ведь не могла даже встать.

Калвин коснулась тонкой руки ребенка.

— Император мертв. Двор в хаосе. Это лучший шанс спасти тебя.

Сухие губы Шады не прекращали двигаться, тихое рычание не умолкало, но она медленно кивнула.

— Мой друг может исцелить тебя. Не бойся. Он ждет нас внизу. Смелее. Я отнесу тебя к нему.

Калвин обвила руками хрупкое тело девочки и подняла. Шада закричала от боли и прикусила губу. Пение затихло. Девочка была маленькой, а Калвин — сильной, но она пошатнулась от неожиданного веса.

Шада зашептала тревожно в ее ухо:

— А остальные? Он убьет их! Он поймет, что я замолчала, и придет!

— Ты про других детей?

— Нас пятеро из… из Черного дворца, — она поежилась и уткнулась лицом в плечо Калвин.

Калвин стояла на ярком солнце и размышляла.

— Пять колдунов? Всего пять? А остальные дети?

— Они в Черном дворце. Тут нас только пятеро.

— Их ноги тоже сломаны?

Шада скривилась, будто пытаясь улыбнуться.

— Замки и цепи не могут сдержать колдунов железа.

— Но… зачем вас держать тут вот так? Кто так жесток?

Шада вгляделась в лицо Калвин.

— Мы поем день и ночь, все время. Храним Дворец целым. Мы спим по очереди, — ее огромные глаза пристально глядели на Калвин. — Если мы не будем петь, Дворец паутины превратится в пыль.

Калвин вздохнула, времени на раздумья не было.

— Мы найдем остальных и заберем вас всех отсюда. Дворец не важен. Но нам нужно спешить.

Шатаясь, она склонилась у темного прохода. Шада закричала. Они не помещались в узкий проем лестницы. Калвин быстро размышляла. Она опустила девочку и оторвала кусок плотной внешней юбки.

— Мы сделаем салазки. В Антарисе, откуда я прибыла, мы катаемся со снежных холмов на санях и… конечно, все забываю. Ты знаешь, что такое снег? Вот, садись на юбку, а я потяну тебя по лестнице. Будет больно, Шада, прости… — но девочка понимала. — Это как катиться с дюны, — сказала она, темные глаза были полны боли, когда Шада заерзала на сложенном обрывке ткани. Калвин была осторожной, но спуск вышел ухабистым по извилистым ступеням. И очень медленным. Они спускались по ступеньке за раз в темноте.

— Халасаа, о, Халасаа, — Калвин не знала, говорила это вслух или звала мыслями, но ответ раздался в ее голове.

Я здесь.

— Со мной ребенок. Шада, — он был впереди нее, ждал там, где лестница становилась шире. Его ладони поймали девочку, и Калвин отпустила ткань. Калвин прижалась к прохладной каменной стене. — Она ранена, Халасаа. Ее ноги…

Калвин видела в тусклом свете, как он опустился перед испуганным ребенком. Он осторожно поднял ее ножку и держал своими большими ладонями. Шада охнула и вздрогнула.

— Нет… нет!

— Халасаа тебе не навредит, Шада. Обещаю.

Тише, кроха, — зазвучал в их головах спокойный голос Халасаа, а потом Калвин услышала вопрос только для нее. — Кто мог так ранить ребенка?

— Не знаю, — беспомощно сказала она. — Наверное, Амагис. это комнаты Килы, но она очно ничего не знает.

Он сломал не только ее кости. Ее душа и разум тоже повреждены.

— Ты можешь ее исцелить?

Халасаа кивнул.

Раны духа серьезнее переломов костей. Но я могу ей помочь, — его быстрые руки гладили ступню Шады с тихой магией исцеления, Силы становления, принадлежащей древесному народу. Калвин сидела у холодного камня, позволила себе отдохнуть. Ее ладони покалывало, голова гудела от приятного знакомого ощущения чар. Она наблюдала за уверенными движениями Халасаа, впала почти в транс, невольно двигала руками, почти как он. Этот танец исцеления был очень ценным даром, и он последним знал эти тайны…

Она уловила шум в комнатах внизу, насторожилась и посмотрела на Халасаа, но его лицо было строгим от концентрации. А она снова уловила шорох мантии по каменному полу. Может, слуги вернулись за последним матрасом.

Быстро, не трогая Халасаа, Калвин спустилась к дверце. Лучи света пронзали тени на лестнице, как и все во Дворце, дверь была из резного камня, в ней были щели. Калвин прижалась к оной из брешей.

Мгновение она видела только пустую комнату. А потом все перекрыло черное, и она отпрянула с колотящимся сердцем. Амагис с напряженным от гнева лицом решительно шагал к ней.

Она отошла на шаг и запела тихие и быстрые чары льда. Молясь, чтобы он не услышал ее, она спела лед вокруг двери, чтобы та не двигалась. Песня еще не была закончена, а волшебник потянулся к ручке. Калвин пела, усиливая чары, размышляя в панике. Она знала, что заперла их в ловушке, но ей нужно было сдержать волшебника, пока Шада не сможет бежать.

Амагис ударил по двери, чтобы она открылась. Он выругался и ударил по двери кулаками. Кусочки льда отлетали от двери. Калвин отступила на шаг, другой, пела едва слышно.

Калвин.

Халасаа и ребенок были за ней. Шада стояла, глаза были огромными от ужаса.

— Это он, — прошептала она. — Он привел нас из Черного дворца.

Кулаки Амагиса били по двери. И Калвин услышала звук, которого боялась: низкое гортанное пение, булькающие ноты песни железа. Амагис терзал стену вокруг двери по кусочку. Она рушилась. Калвин пела, закрывая бреши льдом. На узкую лестницу падало все больше света. Она видела мрачное лицо Амагиса, его руки были подняты для чар.

Калвин вдруг взмахнула руками и запела сильнее, но теперь песню ветров. Она сдула ветром дверь. Волшебник не ожидал силы ветра, Калвин заметила шок на его бледном лице, дверь врезалась в него и сбила.

— Бежим! — Калвин бросилась по пустой комнате и в лабиринт коридоров. Халасаа спешил за ней, тянул Шаду за руку. Девочка спотыкалась, ее ноги ослабели от долгого плена. Халасаа усадил ее себе на спину и побежал, не колеблясь.

Калвин бежала вслепую. Обычно Дворец кипел активностью, проводили концерты, вечера, собрания, пары встречались во дворах, музыка разносилась по коридорам, слышался смех и шелест одежды. Но теперь Калвин и Халасаа бежали по пустым коридорам и галереям. Калвин сняла перчатки и сбросила сандалии, побежала босиком.

Мика развернулась, когда они ворвались в комнаты Хебена.

— Где вы были? Мы с ума сходим от тревоги!

— Шада! — Хебен издал сдавленный вопль, забрал девочку, как только Халасаа отпустил ее. Шада обвила его шею тонкими руками и прижалась к нему.

— Что происходит? Я была снаружи, но никто не знает, в чем дело, даже на кухнях, а там знают все. Они сказали, что император мертв, и никто не хочет, чтобы первый принц становился императором, армия хочет пятого принца на престоле, и мятежники идут убить всех… — Мика замолчала, чтобы перевести дыхание.

Калвин скрылась за ширмой и сняла остатки тяжелого придворного наряда, тесный корсет и шуршащие панталоны. Она больше не играла леди. Она надела свою тунику и штаны. Было приятно размять руки и ноги, зная, что она сможет бегать, карабкаться и прыгать!

— Я не знаю, что происходит, но мы не можем ждать, — сказала она, зашнуровывая ботинки. — Нужно найти других детей, — она прижала ладони к голове. Половина заколок и шпилек вылетела, прическа была испорчена. Она распустила волосы, быстрыми и умелыми пальцами, как у Халасаа, она заплела волосы в привычную косу и перебросила за плечо.

— Я знаю, где они! — Шада выбралась из объятий Хебена, хоть и крепко сжимала его тунику, его рука крепко обвивала ее худые плечи. — Но как скоро он проснется? Или… — ее голос стал тише, отяжелел от надежды. — Ты его убила?

— Амагис, — объяснила Калвин Хебену и Мике. Она представила фигуру в черном, растянувшуюся на полу. — Он ушибся головой, но вряд ли мертв, — она искала ответы у Халасаа в глазах.

Он покачал головой.

Нет. Не мертв.

— Нам нужно спешить! — в голосе Шады была паника. — Он навредит остальным! Он говорит, если один перестанет петь, остальные… — она зарыдала, всхлипывая с сухим горлом, все ее хрупкое тело содрогалось. — Мы пришли сюда вместе, и он сказал, что мы умрем вместе. Если один из нас попытается убить одного из нас или убежать, остальные умрут! Так было с пятеркой до нас…

Хебен опустился на колени, пытаясь успокоить ее.

— Мы найдем их! — глаза Мики вспыхнули. — Мы доберемся до них раньше, чем случится беда, да, Кэл?

— Еще четверо, — сказала Калвин. — Скрыты во Дворце. Их ноги сломаны, а то и хуже…

Хебен молчал, но сжал Шаду руками.

— Исцели их, скрой и выведи из Дворца незаметно, — Калвин провела рукой по глазам.

Если их можно найти, их можно исцелить, значит, и забрать, — теплая ладонь Халасаа сжала ее плечо. — Смелее. Мы далеко зашли. Нельзя теперь их бросить.

— Конечно, — Калвин встряхнулась.

— Я знаю, где они, — сказала снова Шада, яростно глядя на каждого по очереди, словно бросая им вызов передумать. — Чед в башне над Осенней частью, там не настолько высоко, как у меня. Хейд и Вин вместе в подземельях. И Орон в центре Дворца, в самом центре.

— А Гада? — спросил Хебен. — Он здесь?

— Нет, — Шада опустила голову. — Гада в другом месте, в Черном дворце. Видимо, прошел Испытание. Я — нет. Он сказал, девочки никогда не проходят. Амагис сказал. Они не хотят видеть там девочек. Меня увели. Украденных детей там собрали со всей империи, — она посмотрела сквозь спутанные волосы. — Вы сможете помочь и им?

— Не бойся, — уверенно сказала Мика. — Когда мы вытащим этих детей, мы пойдем помогать остальным.

Шада не улыбнулась, но ее большие глаза засияли.

— Черное место в Хатаре, — сказала она.

Хебен напрягся.

— Хатара — самая жестокая часть пустыни. Оттуда редко уходят.

— Тот Амагис пришел оттуда, и эти дети уйдут, — завопила Мика. — И мы уйдем!

Калвин сглотнула и пожелала в этот раз, чтобы у Мики было меньше энтузиазма, а больше пессимизма, как у Траута. Задача была сложной и без этого. Что это за Черное место, и что им в нем делать? Она вспомнила на миг слова Дэрроу… Она ощутила укол тоски по Дэрроу, по его опыту и советам. Она отдала бы правую руку, лишь бы поймать взгляд его серых глаз, ощутить тепло его ладони. Но они пришли сюда за детьми-волшебниками, они не могли отвернуться.

Словно читая ее мысли, Халасаа выпрямил длинные ноги и встал.

Идем. Сначала эти дети. Потом остальные.

— Вы исцелите их, как меня? — Шада серьезно посмотрела на Халасаа. — Как ты это сделал?

Это дар исцеления, дар моего народа. Ты поешь, а я умею танцевать.

— Нам стоит разделиться, — сказала Калвин. — Шада, куда нам идти?

Шада сказала:

— Я знаю каждый уголок Дворца, все комнаты и коридоры, каждую ступеньку и балкон. Я пела их день и ночь.

Калвин кивнула:

— Есть идея, — вдохновившись спуском Шады, она сорвала гобелен со стены и расстелила на полу. — Халасаа, подержи край. Нет, встань на него, в центр, да, как мачта на корабле, — она спела тихие чары ветра, гобелен надулся перед Халасаа. — Видите? Это парус, мы можем двигаться по коридорам быстрее, чем пешком. Мика, вы с Халасаа на одной стороне, я — на другой. Как только найдем детей, они поднимут гобелен чарами.

Мика восторженно улыбалась.

— Ты слишком много времени проводишь с Траутом! Это прекрасно, как его идеи!

Калвин покраснела.

— Шада, жди нас здесь с Хебеном. Береги силы, путь будет долгим.

Но Шада покачала головой.

— Нет, в комнате в центре Дворца нет ни окон, ни двери. У вас нет магии железа. Я нужна там.

— Я пойду с тобой, — твердо сказал Хебен, его рука лежала на плече Шады. Он посмотрел в глаза Калвин, и она вдруг обрадовалась, что не была одна.

Они договорились, что Мика и Халасаа пойдут за детьми в подземелье, Мика знала там территорию. Калвин, Хебен и Шада спасут остальных. А потом группы выберутся из замка и найдут лагерь, где они оставили хегесу.

Если бы не хаос в комнатах и коридорах и общая подавленность двора, это им не удалось бы. Мика и Халасаа поспешили по коридору, Мика вскрикивала от радости, Халасаа придерживал гобелен, длинные волосы струились за ним. Шада рычащими чарами придерживала второй гобелен, и Калвин спела порыв ветра, что понес их вперед, и они склонялись, направляя движение. Хебен широко улыбался, наконец, покинув комнаты, они мчались по гладкому коридору, скользили по изгибам и на поворотах.

На лестнице ковры не помогли бы, но Шада вела их к коридорам слуг, по которым они катили мебель на колесиках, чтобы не таскать по ступеням.

Они неслись по гладким склонам быстрее, чем Калвин каталась по заснеженным холмам в Антарисе. Способ передвижения потрясал, из одного конца Дворца в другой, между этажами, и Калвин направляла их чарам и вверх, и вниз. Бежевый камень слился, пока они неслись мимо.

Шада потянула Калвин за рукав и указала на широкую арку справа, Калвин повернула гобелен, и они вылетели на террасу, что шла вдоль дворца. Пол покрывала тысяча мелких плиток, они были вырезаны так, чтобы поверхность ловила свет садящегося солнца и мерцала, как перламутр.

Теперь Калвин могла по-настоящему использовать силу своих чар.

— Держитесь! — закричала она и вызвала ветер в их парус такой силы, какой она осмелилась. Гобелен надулся перед ними, и Хебен охнул, когда они понеслись вперед. Терраса была вдоль дворца, но без вида на пустыню. Высокая стена закрывала от нее, покрытая цветущими лозами, и они казались зеленым пятном из-за скорости полета. Но проход был открыт небу, и Калвин видела угасающий свет, делающий небо бесцветным. Скоро стемнеет. Амагис пришел в себя? Он найдет их? Скрывались ли во дворце другие колдуны, которые помогут ему, или он был один?

— Прошу, осторожнее! — закричал Хебен. Они накренились к стене, и Калвин поспешила исправить курс. Гобелен истерся о грубые полы Дворца, у края появилась прореха.

Они были возле Летнего крыла, и там впервые были люди. В угасающем свете Калвин видела потрясенные лица в арках террасы. Испуганные придворные отскакивали с пути. Они летели слишком быстро, чтобы их могли поймать, но их заметили. Даже в день странных событий летящий гобелен с людьми на нем был обсуждаемым зрелищем.

Они повернули во Дворец, летели все глубже к центру Дворца на потрепанном гобелене. Даже с помощью чар он не прослужит долго. Нити разрывались, и магия не могла сдержать их.

Шада прошептала:

— Это путь в комнату Орона.

Калвин остановила гобелен. Проход перед ними резко изгибался. Шада спрыгнула.

— Это лабиринт. Я покажу путь.

Хебен сторожил снаружи, Шада повела Калвин по изгибам лабиринта уверенно и быстро; было так узко, что девушкам приходилось идти друг за другом. В центре перед ними предстала стена без отличительных знаков, шириной в четыре шага, поверхность была выпуклой.

Шада глубоко вдохнула и запела, сначала с дрожью. Ее голос усиливался, стена дрожала.

— Пой, Шада! — закричала Калвин. — Я помогу.

Верхний угол стены стал рушиться, как кусок сыра. Калвин сдувала ветром куски камня. Пыль окружила их, и они закрывали глаза от этой бури.

Теперь Калвин слышала третий голос: другой ребенок добавил чары, бил по стене изнутри. Стену пробили, Калвин открыла глаза и увидела фигурку, сжавшуюся в вихре белой пыли и кусков камня. Стена быстро рушилась, комната таяла у них на глазах. Калвин прошла внутрь и схватила мальчика. Орон обхватил ее шею, как делала Шада, прикрывая глаза от яркого света после долгого пребывания во тьме.

Калвин, Хебен, Шада и Орон неслись по пустым комнатам и холодным коридорам Осеннего крыла, замедляясь. Калвин гнала рвущийся гобелен вперед, боясь, что каждый поворот будет последним. Она показала Орону на самую большую прореху в гобелене, он смотрел на нее пустыми глазами. Калвин поискала помощи у Хебена.

— Ты можешь это починить? — спросил он у мальчика. Орон пожал плечами и с неохотой запел, крепко сплетая нити. Калвин ощущала его враждебность и вспомнила слова Халасаа, что дух Шады был поврежден хуже ее ног. С Ороном могло быть то же самое.

Наконец, они добрались до дверцы в основании второй башни. Калвин и Хебен оставили детей на гобелене, а сами поднялись по темной лестнице. Тут ступени были шире, чем в башне Шады, и Хебен смог забраться наверх.

Они вышли на крышу башни, на небе сияли звезды, Калвин столько их еще не видела. Она впервые за их время во Дворце видела ночное небо.

Хебен резко вдохнул, и она заметила темную фигуру на фоне сияющих звезд. С порезом на подбородке белое лицо Амагиса сильнее выделялось среди темноты. Калвин услышала приглушенный вопль боли, увидела, что волшебник держал мальчика, что был меньше остальных. Одной рукой он зажимал рот мальчика, чтобы он не крича и не пел. Чед боролся в хватке волшебника, хотя движения причиняли ему боль.

Губы Амагиса двигались. Калвин бросило в сторону, чары впились в ее тунику и потянули к низкому борту, чтобы выбросить за край.

Калвин не успевала подумать. Она уже раскачивалась на краю башни. Хебен бросился вперед без колебаний потянул ее к полу. Калвин не могла петь — она кричала от боли, ткань туники впивалась в ее плоть.

И тут она услышала злой голосок с порога. Шада пошла за ними. Она смотрела на Амагиса, сжимая кулаки, опустив голову, возмущенно рыча, как маленький васунту. Она пела, чары впились в расшитый воротник волшебника, тот сдавил его узкое горло, душа, задавливая его чары, голова Калвин ударилась о крышу, когда хватка на тунике пропала.

Она еще не села, а уже пела. Амагис тщетно терзал воротник, отпустил мальчика. Чед рухнул, ведь не мог использовать ноги. Калвин чарами ветра толкнула Амагиса, и ветер раздул его черный плащ за ним, напоминая летучую мышь в ночном небе.

Но она спела ветер сильнее, чем когда-либо, а Амагис уже потерял равновесие, пока боролся с воротником. Ветер наполнял складки черного плаща. Калвин видела, как белая маска его лица искажается от улыбки ужаса, как у черепа. Он широко раскинул руки, повис на фоне сияющих звезд. Калвин закричала, ее песня прервалась. Было слишком поздно. Она бросилась вперед, Амагис полетел за край.

Черный плащ раскрылся, как крылья, заметные рядом с белизной Дворца, и он завис в воздухе, как птица.

— Он запоет! — охнула Калвин. — Он спасется… — но волшебник не успел вдохнуть, чтобы спастись. Темная фигура неслась вниз, к куполам, башенкам и садам Дворца. От удара не было звука. Но все увидели обмякшее тело внизу, черный небольшой силуэт на белом камне.

Калвин отвернулась в ужасе.

— Я не хотела! — закричала она. — Я не собиралась убивать его!

— Он убил бы тебя, — сказал Хебен. — Но бой был честным, — он спокойно повернулся к мальчику. — Держись за мою шею, — Шада тепло сжала плечо Чеда, он с болью забрался на спину Хебена.

— Дворец рушится, — прошептал он, пока Хебен нес его вниз по лестнице. — Я это чувствую. Начинается. Я последний. Песня… была слишком сложной…

— Я тебе помогу, Чед! — закричала Шада. — И Орон здесь. Мы споем! Дворец не может пока что упасть!

Они устроили Чеда в центре гобелена. Он дрожал, глаза лихорадочно пылали. Он был слабее, потому что нес на себе весь груз полотна Дворца, а Калвин, Мика и Халасаа лишили его помощников? Орон и Шада сосредоточенно опустили головы, тихо рычали песней железа. Чед вяло присоединился.

— Гобелен разваливается, — сказала Калвин. — Он не понесет нас дальше. Нужно найти другой гобелен, что-то… — ее голос оборвался. Эта часть Дворца была без мебели. Ближайшие гобелены были в Летнем крыле, слишком далеко и слишком опасно.

Она невольно увидела перед глазами Амагиса на белом камне. Она замотала головой, прогоняя видение, и вдруг уткнулась лицом в ладони, подавленная. Чед и Орон зависели от нее, были беспомощны с переломами ног. Шада и Хебен ожидали ее решения, Дворец рушился вокруг них. Как она могла вытащить всех целыми?

она в отчаянии позвала мыслями:

«Халасаа, где ты?».

Сестра, я здесь.

Она не ожидала ответа; и когда его голос зазвучал в голове, она вздрогнула.

«Халасаа! Наш гобелен порвался. Я не знаю, что делать».

Ждите. Мы близко. Мы были в подземелье. Мы придем.

С дикими глазами, почти рыдая от облегчения, Калвин повернулась к Хебену и детям.

— Остальные идут! Халасаа исцелит ваши ноги! Вы сможете убежать из Дворца!

Шада притихла и обняла Хебена, Чед слабо улыбнулся. Орон скептично смотрел на Калвин, его губы едва двигались от песни железной магии.

Калвин отвела взгляд на стену, у которой они ждали. Искусная резьба чуть растаяла, как свеча. Изящные края камня теряли остроту, словно ветер и дождь сделали их гладкими. Она коснулась пола: под рукой была пыль. Даже если она побежит в Летнее крыло за новым гобеленом, все развалится раньше, чем она вернется…

Калвин.

Она подняла голову. Небольшая группа спешила к ним пешком, бросив гобелен: Халасаа, Мика и два ребенка, робко двигаясь на только исцеленных ногах.

Мика побежала, увидев их.

— Наш гобелен развалился! — закричала она. — И что-то происходит с Дворцом!

Голоса детей зазвенели в испуганном лепете:

— Ясное дело!

— Теперь его ничто не удерживает!

— Все развалится!

— Нужно петь, пока мы не выберемся!

— Нужно уходить!

— Халасаа? — Калвин повернулась к другу, он утомленно улыбнулся.

Я начну.

Он опустился рядом с Чедом, младшим из детей, и обхватил его ногу ладонями, его пальцы двигались в быстром и ловком танце исцеления. Калвин сжала его плечо.

«Прости, что так много от тебя прошу, брат мой», — не думая, она заговорила с ним мыслями. Но Халасаа глубоко погрузился в транс становления и не отвечал.

С приливом радости Калвин поняла, что позвала Халасаа мыслями до этого, и он ответил. Она могла говорить с другом в его стиле!

Шада, Орон и два мальчика из подземелий, Вин и Хейд, сжались вместе, рыча низкую песню магии железа. Мика и дети выжидающе смотрели на Калвин. Она глубоко вдохнула. Если бы тут был Дэрроу, он сказал бы им, что делать. Но его тут не было, ей придется быть лидером. Она смотрела на них, онемев.

Она не успела подобрать слова, заговорил Хебен:

— Мика, Калвин, берите детей, что могут идти. Вы должны найти выход как можно скорее. Мы с Халасаа пойдем с остальными. Если увидите людей на пути, предупредите их!

— Какое нам до них дело? Они о нас не переживали! — сказал Орон.

— Нет. Хебен прав, — сказала Калвин. — Нужно предупредить всех, кого мы можем. Я не хочу больше смертей на моей совести.

— Я их предупрежу, если увижу, Кэл, — верно сказала Мика. — Хоть они того не стоят.

Калвин быстро и благодарно улыбнулась ей и повернулась к Хебену.

— Может, Кила поможет предупредить двор, если я смогу найти ее.

Хебен с одобрением посмотрел на нее.

— Хорошо. Если дети будут петь до восхода лун, тебе хватит времени?

Калвин кивнула.

— Надеюсь. Идите вместе, как только Халасаа исцелит Чеда и Орона. Дети смогут чарами открыть для вас стены.

— Я сбегаю на кухни, — сказала Мика. — Нам потребуется еда.

— Нет! — сказала Калвин. — Это слишком опасно. Оставайся с Хебеном и Халасаа.

— Я уже не твоя слуга! — закричала Мика, золотые глаза пылали. — Ты не можешь мне указывать.

Калвин хотела встряхнуть ее.

— Тебя завалит!

— Я пойду с ней, — вызвалась Шада. — И мы сможем выйти.

— А ты? — возмутилась Мика. — Тебя завалит!

Никто не заметил, как Чед с исцеленными ногами придвинулся ближе. Он вдруг выпалил:

— Ты не знаешь путь, не можешь открывать стены. Ты не сможешь выбраться. Остальные подержат Дворец без меня. Я пойду, — Чед взял Калвин за руку своей худой ладошкой. — Плевать, если тут всех раздавит. Но ты спасла меня. Я тебя не брошу.

Калвин сжала его руку.

— Чед, спасибо! Тебе хватит сил бежать? Как быстрее добраться до Летнего крыла?

— Осторожнее, Калвин, — сказал Хебен. Его голубые глаза сияли, Калвин еще не видела его лицо таким настороженным, он словно ожидал опасности впереди.

— И ты, — ответила Калвин и коснулась пальцами губ в меритурианском приветствии.

Полночь давно прошла, но в этот раз люди бродили всюду. Чед вел Калвин к сердцу Летнего крыла, двору Трех фонтанов, большой открытой площади с видом на колонны. Тяжело дыша, Калвин прислонилась к перилам и изящными изгибами, и поверхность просела под ней. Калвин отпрянула. Прерывания пения детей сказались, Дворец не рухнул, пока они не перестали петь совсем, но ткань его ослабла.

Калвин закричала на площади:

— Дворец падает! Слушайте все! Тут опасно, спасайтесь!

На нее оборачивались. Некоторые лица были любопытными, некоторые — изумленными, но большая часть выражала презрение.

— Бедняжка, — услышала она шепот старушки. — Шок от смерти императора свел ее с ума. Смотрите, она даже неправильно одета!

— Это правда! — ясно прозвенел голос Калвин над журчанием фонтанов. — Дворец вот-вот рухнет! Смотрите! Стены разваливаются.

Джентльмен сказал в предупреждении:

— Слушай, девочка, если не хочешь сказать, куда делись все мои слуги, Выдумки оставь для вечеринок.

— И ваши? — рассмеялась пожилая дама. — Наверное, все еще в Весеннем крыле. Так всегда перед фестивалем.

На площади не было ни одного слуги. Все придворные в нарядах остались без помощи, некоторые даже носили свои стулья, ужасно нарушая этикет.

— Вы не видите? — кричала Калвин. — Слуги знают, что что-то не так! Они скрылись в подвалах, и вам стоит идти к ним, пока можете! Вы в ужасной опасности!

Но придворные уже отвернулись с безразличием.

Чед потянул ее за рукав.

— Пойдем, — прошептал он. — Это их проблемы. Скоро взойдут луны. Уходим! — он говорил, а кусок перил развалился, белая пыль посыпалась на толпу придворных внизу. Они недовольно посмотрели наверх, отряхивая одежду.

Но Калвин заметила розовый шелк вдали и побежала.

— Кила! Кила!

Третья принцесса рассеянно повернула светлую голову.

При виде Калвин на ее лице мелькнуло странное выражение, она невольно отпрянула. Но через миг вернулась ее холодная маска.

— Калвин, какой сюрприз! Что ты тут делаешь в такой необычной одежде? Это ведь не платье?

— Я искала тебя! — выпалила Калвин. На лице принцессы снова мелькнуло нечто, схожее с ужасом, но Калвин была слишком занята, чтобы замечать. — Послушай, Кила! У меня нет времени объяснять. Дворец вот-вот рухнет. Ты должна помочь мне предупредить всех!

— Милая, принцесса ничего не должна, — Кила быстро оглядела толпу. Она посмотрела на Калвин, словно только поняла ее слова. — Дворец рушится? Что за бред!

Калвин потрясенно уставилась на нее.

— Уверяю вас, принцесса, Дворец падет, и очень скоро! Кила, тебя люди послушают! Прошу, предупреди их!

Но Кила смотрела на потрепанного Чеда. Она помрачнела.

— Кто этот мальчик? — спросила она мягким голосом. — Он твой родственник из клана Кледсек? Может, твой племянник? При дворе не должно быть детей. Я прослежу, чтобы о нем позаботились.

— Нет, спасибо, — сказала Калвин с Натянутой вежливостью. — Я о нем позабочусь.

— Уверена, милая? — глаза Килы были льдинками. — Я думала, у этого мальчика другой опекун.

Чед молчал, но придвинулся к Калвин и сжал ее руку. Калвин вдруг поняла, что Кила знала, что происходило, и кем был Чед. Она постаралась произнести ровным голосом:

— Е-его опекун мертв.

— Мертв! — воскликнула Кила, ее глаза расширились, она смотрела на Калвин. Она начертила знак, как Хебен, отгоняя зло.

Еще кусок перил отвалился, белая пыль, будто снег, упала на площадь. Люди отошли. Некоторые тревожно озирались и бормотали, но большая часть шла спокойно.

Вдруг Кила склонилась и зашептала на ухо Калвин:

— Мы еще можем быть друзьями, Калвин, если это твое настоящее имя! Я знаю, что ты сделала, и рада этому. Но не нужно работать на жителей городов у моря, они никогда не дадут тебе того, что могу дать я и мой господин, когда придет время. Мы могли бы работать вместе. Почему не отдать мне ребенка? Скоро перемены. Если поможешь, я запомню… — поверхностная принцесса пропала, Калвин смотрела на беспощадную и хитрую женщину. — Отдай ребенка, — повторила Кила со сталью в тоне.

Калвин медленно покачала головой. Кила резко бросилась на Чеда, как хищник на наду. Но Чед вырвался из ее хватки, и Калвин оттащила его, они побежали сквозь толпу придворных и по узкому извилистому коридору. Чед забрался по стене, находя выемки в камне. Калвин следовала за ним, подтягивалась, ее руки покрывала пыль.

Вдруг они оказались снаружи, прошли по наклонной крыше под темным небом со звездами и серпом луны. Луна…

— Чед! — закричала Калвин. — Луны взошли! — Чед кивнул. Он съехал по колонне и нырнул в окошко. Они снова оказались внутри, перед стеной, на которой таял рисунок папоротника.

Тяжело дыша, Чед протянул руку и пропел низкую песню железной магии, и в стене появилась брешь. Они с Калвин ворвались туда, попали в личные комнаты. Лорд и леди сидели на подушках, говорили, и они вскинули удивленно головы, но в этот день могло случиться всякое.

— За нами! — закричала Калвин. — Вам нужно сбежать из Дворца, пока не поздно! — он придворные даже не встали на ноги, Чед открыл брешь в дальней стене и провел Калвин.

— Вниз! — закричал Чед, когда они пришли к широкой лестнице. — Нужно к земле…

Калвин медленно уловила очень тихий стон, словно рев далекого лесного пожара. Каждая часть ее хотела торопить Чеда. Но они не могли бежать еще быстрее, Чед открывал проходы в стенах, вскоре Калвин перестала замечать, какие комнаты они миновали.

А потом Чед охнул:

— Последний, — его лицо было бледным, он спотыкался. Калвин поймала его рукой.

Они вышли в пустое пространство между внешней стеной и внутренними. Это была не комната и не коридор, а узкое пустое пространство без украшений, стены были такими высокими, что не было видно крыши. Калвин заставила себя дышать спокойно. Стены, казалось, давили на них как две ладони. Пыль сыпалась вокруг белым порошком, покрывала их волосы, лица, одежду, делая из них призраков. Калвин мысленно позвала:

«Халасаа! Где ты? Ты в порядке?» — но ответа не было.

Грудь Чеда вздымалась, он пытался дышать. Мальчик стоял перед огромной бежевой стеной, вытянув руку, пальцы опустились от усталости. Он пел в последний раз, и его рычание смешивалось со стоном рушащегося Дворца. Калвин даже показалось, что сам Дворец пел печально о своем разрушении.

Чед пел, трещина открылась в последней толстой стене. Он медленно и с болью разбил стену надвое, трещина была все шире с каждой нотой. И тут уже Калвин могла помочь: с легкой песней ветра она смела пыль и камни, расчищая брешь. Последняя стена была толстой, как «Перокрыл» в длину, и пока Чед раздвигал ее, камень давил сверху.

Голос Чеда захрипел, оборвался, он упал на колени. Не думая, Калвин подхватила его песню, две ноты сразу, как ее пытался научить Дэрроу — одна в горле, другая во рту. Песня железной магии слетала с ее губ, как живое существо, и тело Калвин содрогалось от ее силы. Она запела сильнее, и брешь стала шире. Она видела за стеной песок, белый под светом луны, и серебристые листья арбека.

Калвин знала, что не удержит брешь надолго. Она подхватила Чеда на руки и прыгнула, рыча песню изо всех сил, выпуская воздух из легких.

Она успела. Она слышала жуткий стон рушащегося камня, заглушающий ее пение, а потом с ревом лавины Дворец стал разваливаться.

Калвин ощущала камни под ногами, она побежала по склону быстрее, чем когда-либо, и ей казалось, что легкие взорвутся, она все еще сжимала мальчика в руках. Облако пыли окутало их, рев усиливался, словно поднималась волна камня над ними. Калвин бежала, не дыша, и миг был бесконечным. Она словно тонула, этот страх был ее первым и самым сильным. Ей часто снилось, когда она была новичком, что она пересекала черный лед священного пруда, и лед раскалывался и забирал ее в воду. Черная вода уносила ее, и она боролась, чтобы всплыть к поверхности, но это было слишком далеко. Она все стремилась к свету…

Она бежала, и волна обрушилась.

Калвин еще не услышала последний оглушительный рев, но ощутила его силу, удар в спину, сбивший ее на землю. Она отпустила Чеда, он выскользнул и ее рук, пока она катилась по склону к долине, ударяясь головой о каменистую землю. Мир перевернулся.

Она видела волну разрушений во Дворце паутины. Кружево стен обваливалось по кусочку, хрупкое, как безе. Тонкая башня Шады обрушилась, ряд бойниц сложился вовнутрь. Большой купол на востоке развалился, и тихое облако белой пыли окутало развалины. Камень Дворца паутины таял, рассеивался, испарялся, как морская пена. Калвин вспомнила наполовину съеденную модель дворца из марципана. Теперь так выглядел настоящий дворец. Остались только белые крошки.

Она лежала там, пока гуд камней не утих. Она была жива. Калвин вдохнула с хрипом раз, другой, закашлялась. Ее рот и нос были полны песка и пыли. Чед лежал в паре шагов от нее. За ними раскинулась гора белого камня. Булыжники лежали вокруг, и пустыня сияла от слоя белой пыли, слепящей в свете луны. Калвин вспомнила горные луга Антариса после снегопада.

Она подползла к Чеду.

— Ты в порядке? Ты меня слышишь?

Он был отвернут от нее, она коснулась его плеча. Он перекатился от ее прикосновения, и Калвин резко вдохнула, его глаза были большими, а тело обмякло.

— Нет! Нет! — она безумно затрясла его плечи. — Чед! Чед!

Но она знала. Сомнений не было. Его голова была пробита куском камня, он умер сразу. Слезы лились по щекам Калвин, она прижала к себе маленькое окровавленное тело Чеда. Она говорила, что позаботится о нем. Она склонила голову и плакала.

Еще рев донесся над пустыней, последняя лавина белых камней упала на красный песок. Калвин встала, шатаясь — развалины были неустойчивыми, тут было опасно. Но она не могла бросить Чеда тут, чтобы его учуяли васунту. Она быстро собрала камни и накрыла ими мальчика. На это не ушло много времени. Она замерла, склонив голову, подняв ладони к свету Богини, прочитала молитву для мертвого.

Сделав это, Калвин глубоко вдохнула. Ей нужно было сосредоточиться на выживании.

— Халасаа! — закричала она, медленно поворачиваясь. — Мика! Хебен!

Камни вокруг были тихими и неподвижными.

— Мика! — закричала она, борясь с всхлипами, что пытались задушить ее. — Халасаа! Мика! Хебен! — но ее голос поглощала пустыня. Она позвала мыслями:

«Халасаа! Ты меня слышишь?» — ответа не было.

И она вдруг поняла, как холодно было: ее зубы стучали. Тут оставаться нельзя.

Впереди тянулась бесконечная долина, пересеченная оврагами. Калвин ощутила приступ паники. Где овраг, в котором они оставили хегесу? С этой стороны Дворца или другой? Она посмотрела на луны, ее сердце успокоилось. Она смотрела на север, а лагерь был с северной стороны. Ей придется обойти развалины.

Она медленно и с трудом двигалась по пустыне, обходя руины Дворца. Земля была твердой, хрустела под ее ногами. Калвин спотыкалась, озиралась, искала движение, вздрагивала от шороха наду.

Вдруг земля задрожала под ней. Калвин бросилась на землю, услышала щелканье брони и топот. Патруль армии, человек десять-двадцать. Калвин прижалась к красному песку. Она была открыта, могла лишь надеяться, что ее не заметят.

— Стоп! Вольно!

Команда прозвучала вдали. Калвин осторожно подвинула голову на песке и посмотрела в сторону звука. Если бы у нее была Сила видимости, она бы себя спрятала! Она слышала шорох металла, солдаты опускали тяжелые щиты. До нее доносился шепот разговоров, и Калвин прислушалась.

— …уйти отсюда.

— Мятежников не видно…

— Мятежников? Это не они. Это сделало волшебство, брат.

— Волшебство? Шутишь, брат. Генералы и волшебники заодно. Это кто-то из городов у моря…

Мятежников обвинили в разрушении Дворца. Было больно лежать неподвижно, пока насекомые ползали по носу и возле глаз, а песок засыпался в одежду, но Калвин хотела послушать солдат.

— Знаешь, какой будет работа дальше?

— Я слышал, мы захватим Дворец, брат.

— Остатки!

Кто-то рассмеялся. Холодок пробежал по спине Калвин, она вспомнила отполированную броню и сияющие мечи принцев. Может, они все же сразятся. Если армия хочет напасть, стоит ли ей предупреждать придворных? Нет. Им придется защищаться самим.

— Мы покажем им, кто босс!

— Босса нет, ведь император мертв…

— Всегда есть босс, брат!

Хохот.

— Ставлю на пятого принца.

— Хм! У него не хватит ума даже ботинки завязать!

— Потому генералы и садят его на трон, идиот…

— Следи за языком, брат.

— Хорошо, ребята. Стройся!

Ворчание и стоны, шарканье ног и звяканье оружия, а потом топот снова сотряс землю. Калвин сосчитала десять глубоких вдохов и поднялась на ноги. Ей нужно двигаться. Скоро рассвет.


Дэрроу-4



Дэрроу склонился на румпель, белый парус «Перокрыла» раздувал ветер. Тонно стоял у мачты, его кудрявые волосы были растрепаны, он улыбнулся ему. Они прошли долгий путь, покинув Терил, и были уже близко к городку шахтеров в Фейне. Но Дэрроу еще не был готов сойти на сушу. Они с Тонно проплывут еще пару дней, мимо Фейна и Гила, вдоль золотого берега и дальше на юг, куда еще не плавали корабли с запада или Островов. Но «Перокрыл» заплывет еще дальше по враждебным морям к дну мира.

Тонно был потрясен, когда Дэрроу бросил свое судно в Териле.

— Герон хорошо послужил мне, — сказал Дэрроу. — Но «Перокрыл» быстрее.

— Не жди, что лодка будет тебя ждать, — прорычал Тонно. — В Териле воров как семечек в арбузе.

Дэрроу молчал. Они приближались к Меритуросу, к Черному дворцу, и рубиновое кольцо Самиса стало обжигать, как раскаленный уголек.

* * *

Герон.

— Твое имя — не твое собственное, — сказал Самис. — Я дам тебе другое. Ты будешь Герон, — Дэрроу не знал, что оно означает, пока Самис не сказал, что это птица маршей, цапля, высокая и одинокая, стоящая в воде. — Но тут, конечно, нет воды, — протянул Самис.

Дэрроу молчал. Описание было неправильным. Он не был одиноким, у него был Самис. Они были всегда вместе. Дэрроу освободился от заданий и уроков. Они с Самисом ходили, куда хотели, требовали ответов на вопросы от волшебников, которых вызывал Самис. Они изучали чары ради приятного ощущения власти, игнорируя правила, что сковывали других волшебников. Они ходили в пустыню, на охоту к берегу. В отличие от других волшебников, запертых в тусклых комнатах с тайнами, принц и его спутник покидали Черный дворец и возвращались по своей воле, у них была дикая свобода, о которой Дэрроу не мечтал.

Волшебники ненавидели и боялись Самиса, не смели перечить ему, но не только из-за того, что он — сын императора, а потому что он был сильнее, чем они. Дэрроу было не по себе жить в тени такой силы, он словно ходил рядом с ураганом или молнией и звал другом.

Они были друзьями. После пары лет недоверия Дэрроу перестал бояться, что Самис прогонит его. И он знал, что он был не просто слуга, как бы ни шептались волшебники за спиной Самиса. Он был советником, товарищем, братом. Когда они прибыли вместе во Дворец паутины, придворные относились к Дэрроу почти с таким же уважением, как к Самису. Самис говорил о будущих путешествиях из Маритуроса по морям, он хотел на запад и к Балтимару на севере.

Мир, что сдавливал Дэрроу стенами комнаты Испытания, открылся, как цветок после дождя.

* * *

Дэрроу и Тонно направляли «Перокрыл» в гавань Халта. Городок был собранием кривых домиков из выброшенных на берег досок, серых и безрадостных. Дэрроу и Самис бывали тут во время охоты, пили вино в месте, что звалось таверной. Дэрроу подозревал, что золотая монета, которую Самис бросил хозяину, был единственной прибылью этого места на годы вперед.

— Подожди тут, я тебя позову, — сказал он Тонно. Он выбрался на пески Хатары впервые за пять лет, помрачнел и пошел к таверне. Дети смотрели на него из-за перевернутой рыбацкой лодки, посмеивались в ладони. У двери чинила одежду женщина. Она прищурилась, глядя на него, и, не скрывая жест, начертила знак, отгоняющий неудачу. Дэрроу почти улыбнулся. Это отличалось от приветствия в Равамей. А это место должно считаться его домом.

Таверна не изменилась. Хозяин сидел за столом, играл с двумя медленно жующими мужчинами. Он резко обернулся на вошедшего клиента. Запах славы загустил воздух, мужчины медленно трясли кости, задумчиво бросали их, едва следя за результатом.

Дэрроу заказал кружку вина. Хозяин сказал:

— Я тебя не видел?

— Нет.

— У тебя этого не было в прошлый раз, — он указал на шрам, что тянулся от брови Дэрроу до скулы. — На охоте получил? С другом?

— Да, — сказал кратко Дэрроу. — На охоте, — он не сказал, что в той охоте сам был добычей.

Хозяин хитро посмотрел на него.

— Снова хочешь поохотиться?

— Возможно, — Дэрроу попробовал вино, оно было кислым, как и раньше.

— Прибыл со двора?

— Не в этот раз, — Дэрроу поднял голову и мгновение выдерживал взгляд мужчины. — Меня уже не принимают при дворе. Я убил принца королевского дома, — говоря это, Дэрроу снова увидел тело в сером плаще, лежащее среди серебряных башен и куполов Спарета. Его сердце забилось быстрее.

Хозяин выпрямился.

— Я знаю кое-кого. Можешь звать его охотником. Он хотел бы встретить человека, убившего принца.

— Да, — сказал Дэрроу. — Я бы хотел встретиться с вашим другом.

Они снова выдерживали взгляды друг друга.

— Будь тут на закате, он придет.

— Спасибо, — сказал Дэрроу. Он допил и вышел из таверны.

Дорога вдоль берега была красной и пыльной, в мелких камешках. Он ходил по ней. На южном берегу было не так жарко, но довольно тепло, и солнце пылало, как посреди пустыни. Море напоминало белый металл, на него было больно смотреть. Камешки стучали по пыли у его ног, и он услышал смех детей, они убежали. Он нашел фонтан на пустой рыночной площади, умирая от жажды. Дэрроу посидел немного на его пыльном краю под солнцем, понимая, что за ним наблюдают глаза из всех хижин.

* * *

Волшебники собрались в темных коридорах и шептались. Увидев приближение Самиса и Дэрроу, они развернулись и притихли.

— Старый лорд умирает, — сказал Дэрроу. — Им нужно выбрать, кто дальше будет носить Кольцо.

Самис шел рядом, его высокие охотничьи сапоги высекали искры из черного мрамора.

— За все время здесь я не встречал этого старого лорда. Пока навестить его, Герон.

— Они не позволят.

— Герон, ты меня расстраиваешь! Ты еще не понял? Они не могут нам помешать. Идем.

Друзья пошли по блестящим коридорам. Самис был прав: волшебники не остановили их. Наглость Самиса, будто огонь, разгоняла тех, кто мог возразить ему.

Только у двери комнаты, в которой лежал лорд, кто-то сказал нет.

— Вы не войдете, — сказал Паук, злобный в темной мантии, его длинные пальцы сжимались на эбонитовом посохе старого лорда.

Самис прищурился.

— Ты надеешься, друг, — тихо сказал он. — Думаешь, ты достоин стать следующим лордом Черного дворца с его тайнами и печалями? Тебе хватит сил?

— Я не принц, — фыркнул Паук. — Но я достоин править тут. Старый лорд обещал, что я буду его преемником.

Самис лениво улыбнулся и склонил голову на бок.

— Ах, если сам старый лорд пообещал, то мы тебя поздравляем, — сказал он. — Идем, Герон. Пусть друг радуется наследию, — они отвернулись. Они отошли от двери, и Самис тихо запел. Дэрроу издал сдавленный вопль. Он повернулся, а Паук упал с шорохом черной мантии, раскрыв рот в ужасе. Эбонитовый посох пронзал его грудь. Самис пробил чарами его сердце.

Дэрроу бросился к павшему волшебнику, но тот уже умер. Кровь текла из его рта, искаженного в гримасе. Дэрроу крикнул Самису:

— Что ты наделал?

Самиса там не было. Дэрроу повернул голову, и Самис показался из комнаты лорда.

— Идем, — сказал он. — Старик тоже мертв. Нам пора на охоту, Герон. Тут для нас больше ничего нет, — глаза Самиса сияли, они спешили по коридорам. — Ха!

— Что ты наделал? — повторил Дэрроу. Он следовал за другом, конечно, он пошел бы за ним на край света, но его ладони дрожали.

— Мой Герон, это не беда. Два злых старика мертвы. Они воровали детей и мучили их. Мир без них лучше, да?

Дэрроу молчал. Его сердце болело. Они с Самисом даже не взяли сумки. До обеда они поехали на хегесу к берегу. До ночи они нашли лодку, что плыла в Гил.

На борту Самис показал, что украл в комнате старого лорда. Дэрроу не спрашивал, был лорд жив или мертв, когда Самис забрал кольцо с его пальца. Он боялся ответа.

* * *

На закате Дэрроу вернулся в таверну.

Там было людно, но он сразу увидел, кого искал. Мужчина был худым и настороженным, с острым взглядом. Житель пустыни в подходящей одежде. Он встал, когда Дэрроу вошел, и подвинул плащ, показывая нож на поясе. Дэрроу сел за его столик.

— Мне сказали, ты — охотник, — сказал мятежник.

— Был. И снова могу стать.

— Думаю, я могу тебе помочь, — пауза. — Меня зовут Фенн.

— Дэрроу.

— Ты убил принца. Как? Случайно?

— Нет, — сказал Дэрроу. — Не случайно.

Фенн медленно и с уважением кивнул.

— Ты смелый, раз появился в империи.

— Возможно, — сухо сказал Дэрроу. — Мое задание не закончено.

— Ах, — Фенн налил им кислого вина. — Интересные времена, мой друг. Говорят, Дворец паутины пал. Может, весь королевский дом под его руинами.

— Я такого не слышал, — сказал ровно Дэрроу. — Я был в море.

Мятежник пожал плечами.

— Может, это ложь. Разные слышно истории, — он склонился вперед. — Но многое — правда. Гил и Фейн, шахты и гавань теперь у нас. Началась революция. Ты слышал об этом в море?

— Я не слышал, — сказал Дэрроу. — Но я не жалею, что слышу это. Империя Меритурос прогнила. Шахтеры и жители городов голодают, пока придворные жиреют. Пора это менять.

— Я рад, что мы согласны, — Фенн скривился от вина. — Почему ты захотел встречи? Хочешь что-то или можешь что-то дать?

— Надеюсь, и то, и другое, — Дэрроу крутил чашку, но не поднимал. Он вдруг спросил. — Ты знаешь о Черном дворце?

— Черном дворце? — Фенн испугался. — Слышал о гнезде волшебников. Но Черный дворец — сказка.

— Он существует, — тихо сказал Дэрроу. — Я могу отвести тебя туда.

— В Хатару? Никто не возвращается оттуда живым.

Дэрроу улыбнулся.

— А я вернулся.

— Почему? — резко спросил Финн. — Чего ты должен достичь?

— Того же, что и ты. Я хочу изменить Меритурос, хочу убрать империю. Братство волшебников испорчено, как сам император.

Фенн пожал плечами.

— Я не знаю о магии и не хочу знать. Но если ты говоришь, что поход в гнездо волшебников ускорит революцию, то я готов рискнуть. Но… — Фенн коснулся ножа на поясе в предупреждении. — Советую не играть с нами. Если приведешь в Хатару, на мертвые земли, и результата не будет, мы убьем тебя.

— Договорились, — спокойно сказал Дэрроу. — Мой друг Тонно пойдет с нами. Он не местный, он из Калисонс, но ему можно доверять. И кстати… — он пропел низкую ноту, и чашка вина спрыгнула со стола. Темная лужа растеклась на полу. — И ты со мной не шути.

Фенн вскочил на ноги, хотел жестом отогнать зло. Он быстро посмотрел на Дэрроу со смесью опасения, презрения и уважения. Этот взгляд Дэрроу часто видел раньше, и он ответил без эмоций:

— Да, я колдун. Это меняет твое решение?

Они долго смотрели друг на друга. Фенн опустил руку.

— Я дал слово. Мы пойдем с тобой в логово волшебников.

Дэрроу пожал руку Фенна и помахал хозяину принести им еще вина.

— Садись, брат. Нужно многое тебе рассказать.

* * *

В Геллане, красном городе, были сумерки. Шпили и дома сияли в свете заката, были красными, как рубиновое кольцо Самиса. Самис стоял на мосту над рекой цвета крови, словно она бежала из дома мясника.

Дэрроу стоял рядом со старым другом и смотрел на бушующую воду. Он уже не был мальчиком. Он не мог поверить в слова Самиса, он словно попал в сон или кошмар. Но он знал, что его друг был серьезным, хоть голос и звучал бодро.

— Мой Герон? Что скажешь? Ты со мной в этом задании?

Он не мог говорить пару ударов сердца, его сдавил страх. Неужели и в третий раз неспособность говорить и двигаться поведет его по пути, по которому он не хочет идти? Он стряхнет паралич через пять лет, десять или пятьдесят? Он окажется стариком рядом с Самисом, будет братом тирана Тремариса, императора мира, кивать и улыбаться рядом с троном безумца?

— Я буду Поющим все песни, мой Герон, — Самис смотрел в глаза Дэрроу холодно и нагло, как в их первую встречу на крыше Черного дворца, когда луны сияли за его головой. — И ты будешь со мной.

Дэрроу понял, что не был парализован. Он не мог говорить, но двигался. Он отпрянул на шаг, другой. Покачал головой.

Самис нахмурился и протянул руку.

— Герон. Ты знаешь, что ты мне как брат, в отличие от сыновей императора. Я все разделю с тобой.

Дэрроу обрел голос.

— Нет, — прохрипел он, качая головой. — Нет.

Он отвернулся и пошел по узким улицам, что вели от реки. Улицы были людными и шумными. Он шел все быстрее и быстрее, пока не сорвался на бег, и он не останавливался, пока не добрался до пристани и темного, холодного и очищающего моря.


Пять

Безумие песков



В подвалах было темно. Кила не знала такую тьму. Дворец паутины всегда был светлым из-за луны или солнца, из-за тысячи свечей. Но эта тьма была густой, давящей, жаркой и воняющей страхом.

Кила ощупала себя. Она была целой, но потеряла туфли в спешке, а ее красивые перчатки порвались. Одни боги знали, как она выглядела!

Теперь рев разрушения утих, Кила слышала вопли паники, стоны боли и рыдания от других выживших. Она потеряла Иммеля, друзей, их разделили падающие стены. Кила не боялась. Ее найдут. Все не могли погибнуть! Она была живой, другие — тоже. Ей нужно лишь подождать. Хоть она плохо умела ждать…

Сверху раздался гул падающего камня, часть развалин обрушилась. Кила скривилась. Если бы тот ребенок-колдун остался с ней, он бы убрал эти камни и мигом пробил им путь.

Что-то пошевелилось во тьме неподалеку.

— Кто там? — резко спросила Кила.

— Лорд Хейген, первый генерал четвертой дивизии армии императора, рожденный в клане Дарру! — рявкнул голос. — Кто ты, женщина?

— Помните о манерах, сэр! Вы говорите с третьей принцессой императорского дома!

— Прошу прощения, миледи, — пауза. — Не бойтесь, миледи. Мои солдаты придут и откопают нас. Не отходите от меня, миледи. С вами поступят, как вы того заслужили.

Кила чуть не рассмеялась. Она слышала в его голосе, в этом его глупом солдатском голосе, что он хотел использовать ее, как все амбициозные мужчины. Он думал, что мог носить ее как украшение, залог его власти. Мужчины не понимали, что и у Килы были амбиции и планы, и что она могла их использовать.

— О, генерал! — проурчала она. — Я так рада, что вы здесь. Я так рада, что обо мне позаботиться сильный мужчина! Где вы, Хейген? Возьмите меня за руку!

— Боюсь, я потерял перчатки, миледи, — признался генерал.

— Ничего страшного. Мы пережили катастрофу. Не позволим перчаткам помешать нам.

Они сидели в темноте рука об руку, плоть на плоти. Кила слышала дыхание генерала. Она придвинулась ближе, чтобы Хейген ощущал запах ее волос, одежды и кожи.

— Вы знаете причину землетрясения? — прошептала она.

— Не буду врать, миледи. Это было не землетрясение, — голос генерала стал напыщенным, все мужчины любили объяснять женщинам. — Мятежники морских городов пришли за нами. Это точно.

— Они явно сильные, раз уничтожили Дворец!

— Не такие сильные, чтобы мы их не одолели.

— Но вы не могли ожидать такого!

— Наша разведка не исключала возможности атаки, — сказал генерал, но в голосе была тонка неуверенности. — Хоть атака такого масштаба была… удивительной.

Кила молчала. Теперь нужно быть осторожнее. Она понимала, что наду с острыми зубками, Калвин, работала на волшебников, а не мятежников. Только волшебники знали о детях. Они задумали убить императора и убрать детей, чтобы разбить дворец? Они могли подозревать, что Амагис выдал их тайны, и приказать мелкой наду убить его… Она стала гладить грубую ладонь солдата в темноте. Наконец, она сказала:

— Может, мятежникам кто-то помог. Волшебники?

Солдат напрягся.

— Что моя леди знает о магии?

Кила сжала пальцы.

— Что с нами будет? Без императора и Дворца? Мне больно говорить, но мой брат, первый принц, не достоин места отца.

Голос генерала был очень осторожным.

— Армия убедится в стабильности империи.

— Конечно… — они вздрогнули от грохота камней сверху. Приглушенные крики, чей-то визг. Кила сжимала руку генерала. Она сказала. — Вы знаете посла Хатары?

— Встречал.

— Мы с ним хорошо дружили.

— Да?

— Он рассказывал мне тайны, что знали только император и волшебники. Вы хотели бы услышать их?

— Миледи, — выдохнул лорд Хейген.

— Я могу дать вам власть, сэр, когда мы выберемся. Первый среди генералов. Даже выбрать императора. Но… — она сжала его пальцы, согревая. — У меня есть цена.

— Какая?

— Я разделю власть, — она не сказала, что это будет, пока не придет мужчина лучше него, который уберет марионетку с трона и сделает ее своей императрицей.

Солдат вдохнул, размышляя.

— Хорошо, — резко сказал он. — Будет, как вы желаете.

— Клянетесь кровью отцов?

— Клянусь.

Она прошептала ему на ухо в темноте, пока они ждали солдат. Она рассказала все, что ей поведал Амагис: о древней сделке императоров и волшебников, о детях-магах, державших Дворец целым своей магией. Она рассказала ему о Черном дворце посреди пустоши Хатары, где волшебники развивали свои странные силы, где они, без сомнения, задумывали свергнуть империю. Она обещала ему поддержку трех из семи кланов.

Наконец, раздался скрежет камня, крики, посыпалась белая пуль, и в брешь сверху сунули лампу.

Отряды пришли, как и обещал Хейген. Генерал оказался крупным, с красным лицом, средних лет. Он отдернул руку от принцессы, словно она обжигала его.

— Лорд Хейген, сэр! — отсалютовал юный лейтенант. — Рад видеть, что вы живы, сэр! Совет генералов на рассвете в долине Мартек хочет обсудить ситуацию, сэр. Вас будут рады видеть.

— Совет? Отлично, — Хейген поправил форму. — Мне нужно рассказать им много срочного и важного.

— Лорд Хейген? — сладко позвала Кила. — Вы же не забыли?

— Конечно, нет, — генерал развернулся. — Покормите принцессу и… все остальное. Мужчины о вас позаботятся, — бросил он через плечо.

Голос Килы дрожал от гнева:

— А как же клятва? На крови отцов?

— О, — Хейген неприятно улыбнулся. — Клятва женщине не сковывает, миледи. Или где была бы наша честь?

Юный лейтенант подавил смешок рукой, но Кила повернулась к нему. Он посерьезнел.

— Хохочешь, пес? — прошипела она.

— Нет, миледи, — пролепетал он.

Кила прищурилась.

— Отдай мне плащ. И если хочешь быть полезным, найди моего слугу.

* * *

Небо светлело, когда Калвин нашла овраг. Она почти сдалась, плутала кругами, пока искала скрытую тропу. Несколько раз она попадала в тупик среди стен из красного камня или оказывалась на залитой луной долине. Она восхищалась Хебеном, он уверенно вел их по пескам без троп. Она не представляла, как они справились бы без него.

Глядя на руины Дворца, она видела мелкие фигурки у основания: выжившие придворные? Армия? Или мятежники начали революцию? Как бы там ни было, она не хотела им попадаться.

Она пошла в овраг к ручью и зелени, что обрамляла его. Там был лагерь под утесом, хегесу были привязаны к дереву на длинных веревках.

И Хебен наполнял флягу в ручье. И… Калвин побежала. Халасаа пошел к ней, протягивая руки. Мика радостно болтала с Шадой, Орон умывался в ручье, пока Хейд и Вин сидели у костра и делали лепешки.

Халасаа обнял Калвин и закружил.

Калвин! — она уткнулась лицом в его плечо и крепко обняла, не могла говорить.

«Почему ты не отвечал, когда Дворец пал? Я думала, ты погиб!».

Я отвечал, сестра, но твой разум был шумным, не слышал меня.

Хебен подошел, затыкая флягу пробкой.

— Я рад, что ты цела, миледи, — он от радости вернулся к вежливости.

Халасаа опустил Калвин на землю.

— Да, я цела, — серьезно сказала она. — Но Чед… он погиб при побеге.

Дети собрались вокруг, серьезные, не удивленные.

— Мы все скоро умерли бы, если бы вы не пришли, — сказал Вин.

— Он хоть умер под небом, а не в ящике, — сказал Хейд, Вин мрачно кивнул.

— Им в подземелье было сложнее всего, — прошептала Шада Калвин. — Вес Дворца был на них. Потому в темноте было двое, — Хейд и Вин были очень бледными, и они прятали глаза от солнца и моргали от света.

— Видела нашу работу? — Хебен указал на Дворец.

— Да, — сказала Калвин. — Теперь вокруг Дворца люди. Вокруг развалин.

Хебен кивнул.

— Я смотрел. Придворные выбрались. Думаю, слуги воруют вещи.

— Я тоже их видела, — добавила Мика. — Все потрясены, как жующие славу. Будто это кошмар, и они ждут пробуждения.

— Нужно идти, — сказал резко Калвин. — Всюду солдаты. И нас много…

Калвин нахмурилась.

— Мы не должны уходить. Может, мы как-то поможем. Там могут быть раненые. И скоро может произойти сражение, — она передала им то, что услышала от солдат.

— Нельзя тут оставаться, — сказал Хебен. Калвин видела, как он устал. Все устали. — Мы уже договорились. Нужно идти в Хатару без промедления. Если тут будет бой, нам это не нужно.

— Времени мало, — Мика оглядела лагерь. — Нужно все собрать…

— Мы еще ничего не решили, — голос Калвин был ледяным, и все вдруг отпрянули от вспышки власти в ее глазах. — Халасаа? Что скажешь?

Халасаа был в стороне, не участвовал в споре.

Ты нужна нам, Калвин. Нам нужны твои чары. Если останешься, я с тобой. Если пойдешь, я за тобой.

Калвин упрямо сказала:

— Дэрроу остался бы и помог.

— Дэрроу тут нет, — сказала Мика.

Шада вмешалась:

— Вы обещали спасти Гаду и остальных! Обещали!

Калвин выпрямила спину, хоть ощущала себя беспомощной. Другие стояли и смотрели на нее, и она с шоком поняла, что если настоит, они послушаются ее. Слова Халасаа тихо зазвучали в ее голове:

Ты винишь себя в смерти ребенка. Но, оставаясь тут, ты его не вернешь. А остальные дети? Ты поклялась. Нельзя нарушать обещание.

Калвин выдохнула.

— Да. Мы пойдем, как только сможем.

Хебен кивнул и коснулся ее плеча, а потом повернулся к лагерю. Калвин устало пошла к костру, ждала лепешки. Она хотела отдохнуть, проспать целый день, но получила лишь пару мгновений, пока жевала в тени теплый хлеб.

— Ты рада, что мы с Шадой нашли на кухне муку? — спросила Мика с вызовом.

— Да, рада, — вяло сказала Калвин. Не было сил спорить. Она смотрела, как Мика убежала с Шадой, отвязала хегесу, шутила и смеялась. Они словно дружили годами.

Калвин, — Халасаа смотрел на нее.

— Мы ведь еще не уходим?

Нет, — он указал ей оставаться, где она была. — Еще есть время отдохнуть, — он сел рядом с ней с серьезным лицом.

— Ты тоже устал, Халасаа.

Было сложно исцелять тело и дух детей. И времени было мало. Орон, последний мальчик, мог остаться сломленным.

— Можно будет исцелить его позже, — Калвин коснулась его руки.

Возможно. Но, боюсь, дальше не будет просто.

— У нас всегда все сложно, Халасаа, — сказала она, но он не улыбнулся. Ее друг прожил жизнь в лесах Диких земель. Он и его народ жили на платформах над деревьями, но почти все время проводили в тени леса. Калвин сказала. — Пустыня точно кажется тебе странной после Спиридрелла.

Странной!

Калвин чуть не отскочила от пыла в его слове.

Это место. Это место смерти. Ты не ощущаешь? Не в этом овраге, где есть вода, но вокруг нас, в долине. Тут духи мертвых.

Калвин растерянно смотрела на него.

— Умерших, Халасаа? Чьи там духи? Там был бой?

Халасаа смотрел на нее с печалью.

Духи деревьев. Я слышу их стоны. Я ощущаю призраков деревьев, убитого леса.

— Лес посреди пустыни? Но тут не хватит дождя и на одно дерево, не то, что на лес.

Он покачал головой.

Там были деревья, Калвин. Давно, когда в это место только пришли Голоса. Они кричат мне, кричат о боли и печали.

Калвин поежилась, и ей показалось, что и она слышит стоны страдания. Но звук угас в журчании ручья и блеянии хегесу, она его больше не слышала.

Калвин, — Халасаа коснулся ее руки, глаза его снова сияли. — Есть идея.

Остаток утра они собирали тростник у ручья. С чарами железа было просто сплести три прочных циновки, три палатки были парусами, каждую держали чары ребенка, Калвин и Мика призывали ветер, чтобы нести их по пескам. Мика приделала веревки к углам палатки, чтобы можно было менять направление.

Они работали быстро, несмотря на усталость, зная, что их безопасность зависела от побега от Дворца как можно дальше. Калвин трудилась, перебирала тростник, который сплетали дети, ни с кем не разговаривая. Порой она поглядывала на белые развалины Дворца на красном утесе. Отсюда людей не было видно. Ее совесть пылала из-за Чеда и придворных. Она могла помочь им сильнее? Верно ли было спасать детей ценой жизней придворных? Что сделал бы Дэрроу?

Голос Хебена прервал ее мысли:

— Калвин? Мы готовы попробовать.

Они потащили циновки к вершине обрыва. Патруля видно не было. Долина была плоской, как хлеб Меритуроса. Хейд чарами поднял первую палатку-парус, Вин сжал веревки.

— Готов! — крикнул он.

Калвин отклонила голову и спела легкий ветерок, но палатка-парус лишь трепетала. Мика добавила свой голос, ветер усилился, парус надулся, и циновка поехала по песку. Шада вскрикнула от радости и запрыгнула на циновку к Хебену и Мике, а Калвин Халасаа и Орон забрались на последнюю. Мика и Калвин направили ветер на юго-запад, вокруг гор между Дворцом паутины и Хатарой. Так они могли воспользоваться преимуществом плоских долин, где могли двигаться быстро.

Путешествие не было удобным, хоть и было быстрее, чем пешком или на хегесу. И хоть циновки были плотными, они не были проложены чем-то мягким, а земля часто была каменистой. Пассажиры вскоре обнаружили, что лучше сидеть на корточках, чем на пятых точках. На каждой циновке было по два хегесу, и им не нравилось ощущение полета над песками, они недовольно блеяли. Все силы уходили на то, чтобы удержать их.

Двум колдуньям ветра приходилось петь ветер для трех парусов, и они страдали от этого. Даже если три циновки ехали в ряд, края ветра поднимали достаточно песка, который хлестал по глазам, и вскоре у всех на лицах были повязки. Хорошо было, что паруса-палатки давали тень от палящего солнца. После дней в прохладе Дворца паутины Калвин забыла, каким жестоким может быть солнце.

Они остановились перед наступлением ночи. Они не искали место для лагеря — пустыня везде была одинаковой. Мика и Шада ушли искать топливо для костра, но вернулись с жалким свертком.

— Это нас не согрет, — сказал Хебен, — но с навозом хегесу нам хватит, чтобы испечь хлеб, — он присел у костра и умело замешал муку и воду на горячем камне. Дети собрались неподалеку и жадно терзали хлеб, как только он испекся.

Калвин села в стороне и тихо спела немного снега, чтобы наполнить фляги. Воздух был очень сухим, работа была непростой. Халасаа опустился рядом с ней и прижался лбом к коленям. Его волосы повисли вокруг лица, как рваная занавеска.

— Халасаа? Ты в порядке?

Он поднял голову и попытался улыбнуться.

Я устал. И мне не нравится это место.

— Знаю. Интересно, как долго до Хатары?

Слишком долго.

Калвин с тревогой посмотрела на друга.

— Поешь что-нибудь, — попросила она. — И отдохни. Конечно, ты устал после этих дней.

Орон подошел к ним, протянул руку.

— Я порезался о траву.

— Дай Халасаа отдохнуть, — резко сказала Калвин. — Порез не глубокий.

— Порезы от сухой травы неприятные, — пожаловался Орон. — Я мог бы промыть водой, но ее тут не найти.

— Я спою тебе сколько угодно воды, — сказала Калвин, но Халасаа попытался встать на ноги.

Я исцелю порез, — он прижал ладони к руке Орона, но его пальцы двигались вяло, а обычно их было плохо видно из-за скорости.

Лицо Калвин обгорело на солнце, но она не просила Халасаа исцелить ее.

«Завтра буду осторожнее», — подумала она.

Ночью они забрались в палатки для сна. Дети сгрудились вместе, как щенки, чтобы согреться. Калвин лежала без сна рядом с Халасаа, слушая неровный ритм его дыхания во тьме. Она робко позвала его разумом:

«Халасаа. Ты спишь?».

Я не могу спать, — раздался ответ.

«Почему? Мы тут в безопасности, и Хебен на страже».

Я боюсь своих снов.

Даже тревожась, Калвин ощущала восторг от того, что могла говорить с другом в его стиле.

«Расскажи мне».

Голос Халасаа донесся до нее с неохотой:

Я тебе покажу.

Калвин смотрела во тьму, он вкладывал картинки в ее разум. Она видела глазами Халасаа, шла в его сильном теле.

Она была в пустыне ночью, была совсем одна. Три луны скрылись за облаком, было сложно видеть. Во все стороны тянулась пустошь, испещренная сухой травой и булыжниками. Холодный воздух был неподвижен, трава словно была сделана из камня.

Очень тихий шепот, она ощутила движение за собой. Она развернулась в теле Халасаа с его ощущениями, и она знала, как и он, откуда звук. Он говорил об убитых лесах. И теперь она слышала стоны боли деревьев, голоса бесконечной пытки. И она понимала, что, как река была из капель воды, так земля была сделана из деревьев и зверей, паутины живых существ, и когда жизнь на земле убивали, сама земля умирала в медленной агонии…

— Нет! — Калвин резко села в темной палатке, не замечая, что кричала. Мика забормотала у ее ног и перевернулась во сне.

Темные глаза Халасаа сияли в тени.

Не стоило тебе показывать.

«Нет… нет, ты был прав, — Калвин снова легла. — Но это лишь сон. Он не может вредить тебе».

Может, — Халасаа встал, укутался в длинное пустынное одеяние. — Я посторожу снаружи.

Калвин долго лежала без сна, но он не вернулся.

На четвертый день, вскоре после полудня, Халасаа коснулся руки Калвин, пока она направляла циновку. Она не перестала петь, но взглянула на него.

«Что такое?».

Неподалеку люди.

Калвин не могла перестать петь, чтобы сосредоточиться на ощущении жизни.

«Это солдаты?».

Халасаа слабо улыбнулся.

Не знаю.

Калвин махнула Мике остановить ветер. Циновки остановились друг за другом, дети и хегесу упали на них.

— Что такое? — крикнул Хебен.

— Неподалеку люди, — Калвин закрыла глаза и выпустила нити осознания. Напряженная, сначала она ничего не ощущала. Она открыла глаза и увидела Халасаа, глядящего на нее. Он мягко указал своими тонкими руками. Медленно. Она поняла и снова закрыла глаза, в этот раз притихнув, готовая слушать, а не рыская в тревоге. Она послала разум, словно полетела над пустыней, как ястреб на потоках ветра.

Через миг ее глаза открылись.

— Большой отряд, человек пятьдесят. Мужчины, женщины и дети. И… — она слабо улыбнулась, — хегесу. Много хегесу.

— Пастухи, — сказал Хебен. — Мы в землях Ибет.

Вин поднял глаза.

— Я — сын Ибет.

Хебен строго посмотрел на него.

— До сих пор? Твой народ не прогнал тебя?

Вин гордо поднял голову.

— Нет. Меня украли. Отец с братом поссорились. Дядя выдал меня солдатам и волшебникам.

Калвин вздохнула. Войны и склоки не прекращались во всем Тремарисе? Народ против народа, как Балтимар и Ренган, Клан против Клана, жители пустыни против жителей города, волшебники, мятежники, солдаты и придворные боролись друг с другом. Даже в одной семье брат был против брата.

Она сказала:

— Группа недалеко на юге. Нам скрыться или пойти к ним?

— Нам нужна еда, муки почти нет, — сказал Хебен. — Ибет суеверны, верят в волшебные силы. С ними можно договориться.

— Я их вижу! — закричала Мика, прикрывая глаза. — Я могу учуять их!

— Это хегесу, — сказал Хейд, который опекал шестерых хегесу. Калвин ощущала терпкий запах, как в загонах коз в Антарисе. А потом она услышала звон колокольчиков стада, они приближались.

Когда двум группам стало видно друг друга, пастухи остановились. Пару мгновений все ждали, глядели. Дети убрали ткань с лиц, чтобы их было видно, чужеземцы поспешили сделать так же. И Вин пошел вперед с Хебеном. Они протянули руки, показывая, что без оружия, и вожак кочевников пошел навстречу. Они быстро поговорили, и Хебен вернулся.

— Я сказал им, что у нас есть маги железа и ветра, целитель и та, что поет воду из воздуха. Вожак сказал, если мы наполним их фляги и починим палатки, нам дадут мешок муки. И… — Хебен робко посмотрел на Халасаа. — Среди них больная женщина. Ты можешь ей помочь?

Не узнаю, пока не увижу, — терпеливо ответил Халасаа, но Калвин показалось, что его плечи чуть опустились, пока он шел к пастухам.

— А я никак не могу помочь им? — возмутилась Мика. — Им не нужен маг ветра?

Калвин улыбнулась.

— Можешь принести их фляги.

— А в море я была бы самой ценной, — пробормотала Мика, уходя.

Две группы разделились, и Вин сообщил новости.

— Они не знали о смерти императора и разрушении Дворца, но видели много солдат, собравшихся в долине Мартек, готовые к маршу. В шахтерских городах на берегу бунт. Мятежники захватили Гил и Фейн и говорят, что хотят дойти до Дворца паутин.

— Они толком ничего не найдут, — мрачно сказал Хебен.

— Мы можем направить их к Черному дворцу, — сказал Орон. — Пусть разобьют его, — Калвин поежилась, глядя на его мрачное лицо, он закрывался ото всех.

Она мягко спросила у Вина:

— У пастухов есть новости о твоей семье?

— Они предлагали отвести меня к отцу. Я отказался. Я хочу сначала помочь вам, хочу, чтобы Черный дворец пал, как Дворец паутины.

Калвин молчала. Вскоре они продолжили путь, они не могли больше говорить. Но за день ее тревога выросла. Она думала, что в Черном дворце они спасут детей, но боялась, что Вин и остальные решат отомстить за страдания. Может, даже исцеление Халасаа не могло прогнать это желание.

Той ночью Орон пробормотал Вину:

— Стоило пойти с ними! Твой Клан хоть примет тебя! Мой — никогда… — он замолк так же внезапно, как и заговорил.

Вин молчал, он вскоре отошел от мальчика, словно мог заразиться от него. Отказ Клана был такой большой неудачей, что даже эти дети не могли этого простить. Калвин прошла к одиноко сидящему Орону и протянула ему свою флягу. Он взял ее и выпил, но не оторвал взгляда от земли, не поблагодарил ее.

На пятый день стало видно горы, тень на юго-востоке. Если бы дети-колдуны не сказали ей, что то были горы, Калвин приняла бы ту тень за игру света.

— Еще далеко, Шада? — спросила она, когда они остановились передохнуть и спешно поесть. — Сколько дней пути между Хатарой и Дворцом паутины? Ты помнишь?

И тут же разгорелся спор:

— Десять дне и ночей на хегесу.

— Нет! Дольше! Примерно месяц.

— Но мы пришли через горы, балда. Их долго обходить.

— Но мы передвигаемся быстрее, чем с ним.

— Все равно еще далеко.

— Откуда ты знаешь, Вин, ты весь путь спал на спине хегесу…

Калвин скривилась и передала флягу Вину. Под глазами мальчика пролегли тени, он уже три раза уронил парус в этот день.

— Выпей, — сказала она. — Почему тебе не поменяться с Ороном? Перебирайся к нам с Халасаа. Так тебе будет проще.

Вин замешкался, но согласно кивнул.

Хейд подоил хегесу на рассвете, но молока хватило только каждому на кислый освежающий глоток.

— Им не нравится путешествие вот так, Калвин. Если так продолжить, молоко вообще пропадет.

— Мы должны так лететь, пока можем. Если земля станет грубее, мы их бросим.

— Без их молока можно зарезать хегесу и съесть!

— Если придется, — сказала Калвин и игнорировала потрясенные взгляды Хейда и Хебена. Хейд провоцировал ее, но не ожидал, что она воспримет его всерьез. Для жителя пустыни хегесу живыми были намного ценнее, чем мертвыми. Убивать зверя, что давал молоко, шерсть и навоз, перевозя при этом, ради одного ужина мясом было глупо. Калвин понимала это, но они не могли все время носить хегесу с собой. В этой части пустыни было больше сухой травы, чем арбека, пастись тут не выйдет. А дети, хоть и храбрились, слабели, особенно Вин, и она переживала за Халасаа. Он постарался помочь женщине Ибета. но вернулся уставшим. Теперь он сидел, склонив голову. Его ладони, обычно такие выразительные и полные жизни, свисали над коленями, он даже не убирал мух, летающих перед лицом. Наверное, он слушал муки земли.

Но, возможно, стоны духов деревьев были лучше тяжелого беззвучия пустыни. Не пели птицы, не шуршала трава, не журчали ручьи, даже не дышал тихо ветер, пока они с Микой не призывали его. Почти год Калвин на борту или возле берега моря. И только когда этот успокаивающий шум пропал, она поняла, как полюбила его.

С дрожью в руках она заткнула флягу пробкой. Она скучала по морю, острову, Дэрроу, Тонно и Трауту. Странно, но она скучала и по Мике. Та все время проводила с Шадой. Хоть Шада была на пару лет младше Мики, старшая девушка защищала ее, они шептались и хихикали, как новенькие в Антарисе, а Калвин была в стороне. Калвин знала, что не должна была обижаться или ощущать одиночество, но это было.

Как Халасаа, она видела кошмары, один и тот же сон: что она искала Дэрроу в развалинах Дворца паутины, отчаявшись, боясь, что найдет его мертвым. И во сне снова и снова она находила не Дэрроу, а тельце Чеда, или Амагис безжизненно улыбался ей.

— Калвин… — это был Хебен.

— О, что теперь?

Он проигнорировал ее раздраженный тон.

— Я смотрел в трубу. Что-то движется по долине с востока. От гор.

— Солдаты?

— Не думаю, — он вручил ей трубу. — Похоже на васунту.

Сначала она видела только облако пыли вдали, направляющееся к ним. А потом силуэты в пыли стали полосатыми мускулистыми телами, что двигались быстро, опустив головы. Калвин опустила трубу.

— Их не меньше тридцати.

Хебен мрачно кивнул.

— Большая стая. Надеюсь, мы их обгоним.

— Мы попробуем, — сказала Калвин, и Хебен позвал всех занять циновки.

Калвин порой проверяла, где стая. Казалось, васунту двигаются на запад, не зная о группе на циновках. Но к вечеру их курс стал понятен. Стая двигалась им наперерез. Хебен остановил их воплем.

— Калвин, что скажешь? Нам продолжать попытки оторваться от них?

— Ты знаешь о васунту больше меня. Что думаешь?

— Они чуяли нас, так что не отстанут, — Хебен прижал к себе Шаду.

— Они могут чуять смерть, — сказал Орон, глядя на Вина, который едва поднимал голову.

Послышался слабый голос Вина:

— Оставьте меня. Пусть съедят меня. Это даст вам время.

— Не говори ерунды, — резко сказала Калвин. — Мы никого не бросим.

— Одного мальчика уже бросили, — сказал вяло Орон. По традиции Меритуроса он не называл имя умершего Чеда. — Почему не Вина?

Калвин задели его слова, но она скрыла эмоции.

— Молчи! — закричала Шада. — Они спасли нас! Думаешь, они скормят нас васунту?

— Мы можем оставить им хегесу. Это их удовлетворит, — предложил Хебен, но Калвин видела его неохоту. Калвин повернулась к Халасаа.

— Ты знаешь, что они хотят? — он вяло поднял голову.

Они хотят зла.

— Тогда мы должны быть готовы защищаться, — мрачно сказал Хебен. Остальные смотрели на него, некоторые с доверием, другие с опаской, некоторым было все равно от усталости.

Только Орон был недоволен.

— Защищаться? Чем? У нас даже оружия нет. Васунту ненавидят огонь, но нам нечего жечь.

— Халасаа может говорить со зверями, — сказала Калвин. — Он сможет их отогнать… — но Халасаа тихо сказал только ей:

Сестра, я не могу. Я слышу их мысли, но не могу отогнать их от нас.

Орон не слышал его слова, но увидел, как Халасаа покачал головой.

— Он не может помочь! Что там делать? Сдуть ветром?

Мика нависла над Ороном.

— Хочешь, опробую на тебе? — рявкнула она. — Калвин может отогнать их. Вот увидите! Да, Кэл?

Мика повернулась к ней, сияя доверием и надеждой, и Калвин задержала дыхание.

— Да, — сказала она с дрожью. — Хебен, я немного знаю Силу зверей, магии, что приручает животных. Может, я удержу их.

Хебен кивнул.

— Хорошо, — сухо сказал он и начал командовать. — Хейд, Шада, соберите хегесу вместе. Мика, Вин, Халасаа, поставьте циновку кругом, мы растянем палатки между ними. Вин? Слышишь меня? Орон, собери камни. Ты ведь умеешь бросать камнями?

— Васунту не боятся камней, — возразил Орон, но послушался.

Пока остальные готовились, Калвин смотрела в трубу, как приближается облако красной пыли. Ее сердце билось так же быстро, как двигались лапы васунту. Если она не сдержит их, если магия не сработает, они станут беспомощной добычей для сильных челюстей с острыми зубами. Орон был прав, камни не отгонят их надолго. Тарис, дай мне сил! Но лун не было видно, и Калвин ощущала, словно Богиня была далеко.

Циновки были составлены кольцом, палатки стали барьером между ними. Калвин чуть не плакала от их жалкой защиты. Хейд и Вин опустились в центре круга, пытались успокоить хегесу, но звери ощущали приближение хищников, дергались на веревках и истерично блеяли. Дети стояли с грудами камней у ног и парой булыжников в руках. Мика поймала взгляд Калвин, улыбнулась ей. Калвин ответила улыбкой, почти рыдая.

— Васунту, — позвала она. — Васунту.

Они пришли в сумерках, когда тени были длиннее всего, когда холодный воздух окутал долину. Они прибыли тихо, уже не бежали, а медленно крались, беззвучные на красной земле, опустив головы. Их золотые глаза не мигали. Следили за ней.

Орон взмахнул рукой для броска.

— Рано! — рявкнул Хебен, васунту зарычали, предупреждая их. Хегесу безумно блеяли, вставали на дыбы и закатывали глаза. Васунту тихо рычали, и Калвин узнала чары железа. Ее голос застрял в горле. Они следили за ней, детьми, Микой, Халасаа, Хебеном. Они с тревогой поглядывали на крадущихся зверей и нее. Люди и звери ждали ее хода.

Калвин запела.

Зазвучала древняя песня, которую она считала песней пчел. Калвин медленно поворачивалась, пока пела, направляя чары на зверей, что крались снаружи их хрупкого круга. Она пыталась оттолкнуть их магией. Она подняла руки, как в Антарисе, собирая силу из воздуха, лун, неба, царства Богини.

Но что-то было не так. Чары были слабыми, не впивались. Остальные не знали об этом. Хебен и Мика смотрели с опаской, но уверенно, некрепко сжимали камни в руках. Но васунту знали, и, может, Халасаа, хоть его глаза были закрыты, когда она взглянула на него, и он покачивался, был далеко от нее.

Васунту наступали. Круг вдруг стал теснее. Угрожающее рычание перебивало ее песню, ее чары не затронули их. Они парили сверху, как дым.

«Богиня, помоги мне! — Калвин глубоко дышала, пытаясь наполнить силой древние слова. Кольцо янтарных глаз окружало их, насмехаясь над ней. Васунту скалили зубы; что блестели в свете уходящего солнца. Они были очень близко, и жаркое дыхание наполняло воздух. Калвин услышала за собой всхлипы одного из детей. Магия не удерживалась, сила текла между нот, как вода сквозь невод, как песок сквозь ее пальцы. Вот и все. Она звала Богиню в ее царстве между звезд. Но эти чары принадлежали земле, жизни в ней, и сила должна была идти оттуда. — Тремарис, Меритурос, мать васунту, дайте мне сил!» — Калвин вдохнула, тянула силу из пяток в тело, в песню, и тогда она ощутила, что все стало правильным. Васунту слышали ее. Она смотрела в их янтарные глаза, сильные и властные, и ощущала, что понимала древние слова, значение которых рассеялось поколения назад:

— Слушайте, звери, выполняйте!

Займитесь своим делом.

Успокойтесь на своем месте,

И я вас не трону.

Она пела, и васунту тонко скулили. Они уже не крались, Калвин видела, как они сидели в угасающем свете, свесив языки. Она вспомнила яростных крылатых аракинов Диких земель, как они отвечали на ее песню, а теперь так делали васунту. Они подняли морды к небу и завыли с грустью и достоинством, показывая белых мех на шеях. Их вой заполнил ночь.

Один за другим, они опустили головы и ушли в разные стороны, пропали во тьме. Последний исчез, и песня Калвин утихла. Она упала на колени, прижалась головой к земле и рыдала, словно разбивалось ее сердце.

— Калвин! Калвин! — Шада обвила руками ее шею. — Почему ты плачешь? Все хорошо, они ушли. Они убежали!

Калвин не могла ответить, ее сотрясали всхлипы.

— Оставь ее! — услышала она яростный шепот Мики, отодвигающей Шаду. — Пусть плачет.

Слезы лились и лились. Калвин не сдерживалась. Она лежала там беспомощно, содрогаясь от рыданий. Она хотела ощутить руки Дэрроу вокруг себя, и ее охватила волна гнева. Где он был? Он должен быть рядом с ней, помогать…

Она ощутила теплый вес ладони на плече, и она развернулась, почти поверив, что Дэрроу улыбнется ей. Но на нее смотрели затуманенные глаза Халасаа.

Идем.

Слишком устав для вопросов, она вытерла глаза и пошла за ним. Он повел ее из кольца палаток к низкому камню в тени сумерек. Орон напряженно сидел на земле рядом с ним, глаза были большими от шока. Его изорванная одежда потемнела от крови, и Калвин робко подняла ткань. Нога мальчика была распорота от колена до лодыжки, растерзанная зубами васунту.

Калвин закрыла глаза от вида, у нее почти не было сил на переживания. Она заставила себя спросить:

— Что случилось?

Она говорила с Халасаа, но ответил Орон:

— Я… побежал за ними, — мальчик запинался, его ладони дергались на красной земле. — Бросил… камень. Укусил… меня.

Халасаа опустился рядом с Калвин.

Я не могу исцелить его.

«Что? — страх пронзил Калвин сильнее, чем рядом с васунту, и она инстинктивно заговорила мыслями, не желая еще сильнее пугать Орона. — О чем ты?».

Я пытался. Мне не хватает сил.

«Ты пытался, ладно. Мы перевяжем ногу. Ты можешь попробовать снова, когда отдохнешь».

Столько отдыха ты мне не дашь, — Халасаа впился в нее взглядом. — Ты должна исцелить мальчика.

— Я? — Калвин не сдержалась.

«Но я не могу! У меня нет этой силы, я не знаю, что делать!»

Я покажу. Но магия должна идти из тебя.

«Я не могу, Халасаа! Как? Сила становления — дар древесного народа, не Голосов».

Халасаа обхватил ее ладони, перевернул их, некрепко сжимая.

Ты говоришь как древесный народ. Ты говоришь со зверями. Может, получится и танцевать, — Халасаа опустил ее ладони на зияющую рану на ноге Орона. — Ощути поток реки в мальчике. Чувствуешь?

У Калвин не осталось сил на споры. Она утомленно оставила руки на ране. Она ощутила медленный пульс крови Орона, вытекающей из его тела, делающей его все слабее. На это не было времени, Халасаа должен был понимать, что это бесполезно, ей нужно перевязать ногу Орона… Но пока она так думала, ее другое чувство, чувство становления, показало свет в мальчике, свет был частью того, что Халасаа звал рекой.

Медленно. Дыши с ним. Пусть твоя кровь течет в ритме с его кровью.

Калвин слушалась. Сначала было не так и просто, свет Орона был непостоянным. Страх, боль и недоверие заставляли его трепетать, но уверенное давление ее ладоней помогало ему успокоиться. Она дышала, ей нужно было, чтобы Орон дышал, и они дышали вместе. Его сердце билось, ее сердце билось, и они бились вместе.

Пусти в него свою силу, — подсказывал Халасаа. — Пусть он наберется от тебя силы. Пусть она заполнит его тело.

И она с удивлением ощутила, как полетела искра. В месте, где она прижимала ладони к раненой ноге, Калвин и Орон были связаны, ее энергия, ее свет заполнял его. Мальчик стонал, прислонился к камню, жмурясь. Калвин ощутила знакомое ощущение как во сне Халасаа, она словно была в теле Орона. Но при этом она сидела снаружи…

Ты знаешь, где рана. Иди туда, где река побеспокоена.

Да, она ощущала рану, словно грубое место в плетении, тень в свете лампы, бревно посреди ручья, и вода бурлила, пытаясь обойти преграду.

Повторяй, — ладони Халасаа легли поверх ее, он поднял пальцы, и она повторила, стучала в сложном ритме танца исцеления. Его ладони двигались медленнее, чем когда он работал один, чтобы она успевала за его движениями. — Соедини рану, Калвин. Сделай ее целой.

Она не знала, текла ли сила из Халасаа в Орона через нее, или источником была она сама, или она просто управляла силой в мальчике, но она ощущала это в кончиках пальцев и за глазами. Она ощущала исцеление, плоть соединялась под ее ладонями. Рана медленно стягивалась, и Калвин узнавала природу чар. Этой магией они исцеляли и восстанавливали Великую стену льда Антариса, делали целым поврежденное, делая сильным слабое. Давние слова Марны зазвучали в ее голове: «Все чары — аспекты непознанной тайны, как грани камня, отбивающие свет в разные стороны». Калвин сидела на красной земле, далеко от гор родины, но ощущала в себе знакомую силу.

Наконец, чары были завершены. Поток реки восстановился, ткань стала гладкой, а свет — ярким, без изъянов. Рана Орона была исцелена.

Готово, — голос Халасаа был спокойным, но Калвин видела отчаянную и утомленную радость в его глазах, когда он отпустил ее руки. Она убрала ладони с ноги Орона. Луны взошли, и в серебряном свете она ясно видела целую плоть. Не осталось и следа там, где кожу порвали зубы васунту.

Орон лежал, бледный и тихий, хватал ртом воздух. Калвин с трудом встала на ноги.

— Нужно его согреть… Шада! Отведи его к костру. Мика, проследишь, чтобы он поел?

Она протянула руку к Халасаа, ее ноги подкосились. Теперь она знала, почему он слабел. Сила становления была сложной магией. В отличие от других чар, что она знала, сила шла от колдуна. Калвин ощущала, будто из ее костей выкачали костный мозг. Она прижалась к другу.

«Халасаа… как ты находил силы? Все дети, столько исцеления тел и сердец. Я не знала, о чем тебя просила».

Это просила не ты, — Халасаа обвил рукой ее плечи и повел к костру, где сидел дрожащий Орон. — И я сильный. И был сильным.

Он опустился рядом с ней и смотрел на огонь. Костер был маленьким, едва хватало, чтобы согреть троих, сидящих рядом с ним. Хебен сунул в их руки хлеб, Мика принесла им кружки воды.

— Сегодня не пой воду, Калвин. Ты сделала достаточно. Мы протянем до утра.

Калвин слишком устала, чтобы говорить мыслями, ей едва хватало сил на использование голоса. Она шепнула Халасаа:

— Прости… я не понимала… как тяжело…

Задача целителя тяжела. И я устал за последние дни. Но я рад, Калвин. Я думал, что был последним в своем виде. Но я могу обучить тебя. Сила не умрет со мной.

Калвин молчала. Она тоже радовалась, знала, какое тяжелое бремя нес Халасаа, храня тайны своего народа последним. И эта ночь показала, что танцам становления можно обучить. Но она надеялась, что они могли найти других учеников. Они с Халасаа были одного возраста, передача дара ей не была решением. Им придется научить детей…

Она закрыла глаза, улыбка мелькнула на ее лице от мыслей. Может, ей нужно родить от Халасаа детей, чтобы они унаследовали дар от родителей? Она еще никогда так не думала о Халасаа. Но она любила его, и он был близок ей во многом, в чем не был Дэрроу. в груди болело. Дэрроу был странным, одиночкой. Она знала, что он заботился о ней по-своему, и она не сомневалась, что он вернется в Равамей, когда будет готов. Он был хорошим учителем. Вместе они смогли бы создать школу колдунов, о которой она мечтала…

Последние спутанные мысли были о высоких деревьях на холме за садом Халасаа. У ее ног были дети, слушали, как новенькие слушали у ног Марны в Антарисе, прошлое и будущее переплелось. Ветер пел в деревьях за ее спиной, солнце сверкало на море…

Она не знала, что Халасаа укутал ее в плащ и уложил спать рядом с собой, пока васунту выли вдали за серебряными песками.

На следующий день Калвин была ужасно уставшей. Чары исцеления забрали у нее что-то, что не восполнил простой сон. Она спела снег и пополнила фляги, помогала Мике призывать ветер в их паруса, но у нее не было сил на что-то еще. Они остановились отдохнуть, Шада принесла ей кусочки хлеба, сушеного мяса и глоток ценного молока на дне чашки, уговаривала ее поесть.

— Давай, Калвин. Впереди долгий путь.

— Знаю, — Калвин улыбнулась с потрескавшимися губами. Да, они нуждались в ней, ей нужно было заботиться о себе. Она заставила себя жевать сухое мясо.

— Ты сотворила чудо для Орона, — Шада села на песок, скрестила ноги, следя, чтобы Калвин доела. — Почему ты так не делала раньше?

— Я не знала, что могла. Я думала, эта магия доступна только Халасаа. И это сложно, Шада, намного сложнее других чар.

— Это не так сложно. Гада говорит, это легко, как дышать… — она помрачнела.

Калвин подумала о руинах Дворца, когда песня железа вырвалась из нее, почти против ее воли. Она не пыталась петь чары железа с тех пор, она боялась. И она не хотела, чтобы кто-нибудь знал, что она сделала это, даже раз. Поющая все песни. Марна говорила, что пророчеству не сбыться, ведь мужчины не могут петь чары льда, а женщины — железа. Но это было не так. Да, Самис не овладел песней льда. Но Шада пела магию железа…

«И я ее пела…».

К ее облегчению, до того, как она закончила мысль, Хебен позвал ее, и Калвин вернулась на свое место на циновке.

В следующие дни они продвигались медленно на юг, огибая горы между ними и жестокими землями Хатары. День за днем земля становилась тверже и более каменистой. Наконец, чары железа перестали удерживать циновки, и их бросили. Теперь они шли по земле.

В один из дней Хебен убил двух хегесу, хоть Хейд возражал. Вин и Орон выпили их кровь, набираясь сил. Дети пытались заставить Халасаа выпить кровь, но он отказался.

Калвин проглотила немного густой темной жидкости, хотя часть ее протестовала. Еды оставалось мало. Все дети ослабели. Мясо хегесу приободрило их на пару дней, но они уставали все сильнее. Даже крепкая Мика сдавалась, с трудом могла спорить. И Хебен, на которого Калвин полагалась все сильнее, начал сбиваться. Он забрал себе трубу и смотрел на горизонт по сто раз в день, искал конец гор, ведь дети указывали, что там будет край Хатары.

— Не понимаю, — пробормотал он. — Мы уже должны быть там.

— Мы ходим по кругу, — пробормотал Орон с потрескавшимися губами. Его лицо и ладони облезли от солнца, его лохмотья были красными от пыли. — Стоит повернуть на запад, к морю, и начать оттуда.

Хебен покачал головой и потер грубую карту не земле краем палки.

— Нет. Если мы здесь, то до моря дальше, чем до Хатары.

— Но ты не знаешь, где мы. Мы можем быть тут или тут! — Орон провел ногой по карте.

— Будь тут Тонно, он вел бы нас по лунам, — сказала Мика, и мы не заблудились бы.

— Или Траут с его искателем пути, — Калвин вяло улыбнулась.

— Мы не сбились с пути, — строго сказал Хебен. — Я прожил в пустыне всю жизнь, я умею искать путь.

— Никто в тебе не сомневается, — поспешила сказать Калвин.

— Тонно нас вывел бы, — бурчала Мика. — Он плавал за лунами дольше, чем Хебен… был… — но ее предложение оборвалось, она погрузилась в подавленную тишину. Калвин вздохнула, не в стиле Мики было заканчивать спор вот так.

Халасаа был все тише с каждым днем. Калвин старалась ходить рядом с ним.

«Сны все еще беспокоят тебя, Халасаа?»

Сны? — он посмотрел на нее, но будто не видел. — Я всегда вижу сны.

«Даже когда бодрствуешь? Даже сейчас?».

Всегда. Всегда сны, — он сжал губы и вышел под жестокое солнце.

Той ночью Калвин не могла спать. Она укуталась в плащ, и выбралась из палатки. Время Одинокой девы с одной луной и звездами, пылающими на небе от горизонта до горизонта. Она не видела такого огромного неба даже в море. Воздух был кристальным, холодным и прозрачным. Калвин сжала плащ под подбородком, знала, что ее ладони дрожали не от холода, а от усталости и голода. Сухой всхлип застрял в ее горле камнем, она не могла сглотнуть его. Они все умрут в этом пустом месте? Их кости будут белыми лежать в сухой долине? Она подумала о маленьком лице Чеда, не видящего небо.

Она смотрела на мириады звезд и одинокую луну. Впервые в жизни она пыталась молиться Богине, но не могла. Слова оставили ее. Сухие губы двигались, а звука не было. Она не ощущала Великую мать Тарис. Калвин была одинока.

Она стояла там пару мгновений, смотрела на небо, не утешаясь. А потом повернулась и пошла в палатку, где спали дети.

На следующий день территория стала меняться. Теперь каменистая долина была в оврагах, и они уставали, спускаясь и выбираясь из них, двигаясь на юг. Калвин замерла и вытерла пот со лба. Как она могла хотеть пить и потеть?

— Раньше тут были ручьи, — сказал Хебен. — Текли с горы в море.

— Ручьи! — Мика скривилась. — Шутишь, да?

Халасаа долго смотрел вперед, взгляд был рассеянным, он видел то, чего не видели другие.

Больше нет.

— Идем, Сукия, Хегги, — успокаивал Хейд хегесу. — Идемте.

Дом! Неужели они его увидят? Калвин волочила ноги, шаг за другим. Она смотрела на горизонт, щурясь. Земля пропадал в сотне шагов вперед.

— Еще обрыв, — крикнула она за плечо.

Шада застонала.

— Не могу… Я так устала…

— Идем, Сукия, — Мика пыталась развеселить ее, но Шада не реагировала.

— Скоро будем с Гадой, — сказал Хебен, но без уверенности.

Калвин подняла голову, моргнула и посмотрела снова. Наступил тот миг, которого она боялась. Она начала видеть, что видел Халасаа, как было в его снах. Она видела силуэты деревьев на склоне, они трепетали и двигались к ребятам. Она всхлипнула.

Хебен закричал. Один из детей завопил. Калвин потерла глаза и увидела, что темные силуэты были не деревьями, а людьми. Солдаты. Она открыла рот, чтобы запеть, отогнать их песней. Но горло пересохло так, что звука не было. Ее голова кружилась, она опустилась на колени. Они так далеко прошли, но проиграли.

А потом она поняла, что это сон. Одна из фигур выбежала из группы и поймала ее, пока она теряла сознание. Все потемнело перед глазами Калвин, и последним она увидела лицо Дэрроу над собой, его сильные руки держали ее, и она обмякла.


Шесть

Черный дворец



Проснувшись, Калвин подумала, что была на «Перокрыле». Белая ткань была растянута над ней, холодный ветерок ласкал ее лицо. Ее тело болело, но было приятно лежать ровно и в тени. Она закрыла глаза и сонно слушала тихую музыку чар, что делала ветер.

Прохладная сухая ладонь коснулась ее пылающего лба. Чары оборвались, и Калвин услышала голос Мики:

— Как ее лихорадка:

— Спадает, — сказал тихий голос.

Глаза Калвин открылись. Дэрроу! В лихорадке, с пересохшим ртом, она заговорила мыслями.

«Дэрроу… Ты здесь! Мне так много нужно тебе рассказать!».

Его серо-зеленые глаза расширились от ее слов в его разуме. Через миг он сказал:

— Не пытайся говорить. Выпей это, — его сильная ладонь поддерживала ее голову, он прислонил чашку к ее губам.

Вода была прохладной, Калвин никогда еще не пробовала ничего такого вкусного. Она попыталась сесть, но Дэрроу уложил ее.

— Отдыхай, Калвин, у тебя мало сил. Отдыхай. Мы о тебе позаботимся.

Она сонно прикрыла глаза.

«Халасаа в порядке?».

Дэрроу помрачнел.

— Он тоже отдыхает. Не переживай. Спи.

Калвин боролась мгновение. Как она могла спать? Было много дел: дети, Халасаа, Мика, Хебен, васунту… Но Дэрроу крепко сжимал ее руку, и она сдалась. Ее глаза закрылись, и она уснула.

Она не видела лицо Дэрроу, пока он смотрел на нее, сжимая губы, с нежностью в глазах.

Она проснулась намного позже и увидела, что белая ткань была палаткой. Дэрроу все сидел, скрестив ноги, у горы шкур хегесу, на которых она лежала. Она слабо сказала:

— Мне казалось, что я на палубе «Перокрыла».

Дэрроу улыбнулся.

— Мы в лагере мятежников. Мы с Тонно присоединились к ним, чтобы довести до Черного дворца. Мы все пойдем туда.

— Тонно здесь? — Калвин села, но ее голова закружилась. Она легла, оказавшись слабее, чем думала.

Дэрроу кивнул.

— Ты скоро его увидишь. Мика рассказала о ваших приключениях, — он налил ей молока хегесу. — Вот. Это даст тебе сил.

Она благодарно пила, не могла поверить, что молоко хегесу раньше казалось кислым.

— Халасаа, остальные? Они в порядке?

Он смотрел на нее, она не понимала его взгляд.

— Ты спрашивала о Халасаа раньше. Помнишь?

Она покачала головой. Дэрроу ждал, что она что-то скажет. Через миг он сказал:

— Детям лучше, чем тебе. У тебя был солнечный удар, мы нашли тебя вовремя.

— Ты нашел нас? Я думала, мы вас нашли… — Дэрроу улыбнулся. — А Хебен? — спросила Калвин. — Как он?

Улыбка Дэрроу пропала.

— Думаю, неплохо, — холодно ответил он. — Уставший, голодный, как и все вы, — пауза. Дэрроу склонился и коснулся пальцем медальона на лбу Калвин. — Это ведь Хебена?

— О, это? — Калвин после стольких дней забыла об этом. — Я делала вид, что была из его клана, чтобы попасть во Дворец, — она сорвала медальон и посмотрела на лицо Дэрроу.

— Это не был… подарок по любви?

Калвин улыбнулась.

— Конечно, нет! Поверь, Хебен подарил бы мне такое не раньше… Халасаа!

— Хм, — Дэрроу вдруг помрачнел. — Халасаа очень плохо.

— Пустыня убивает его, — сказала Калвин.

Дэрроу смотрел на нее.

— Мика сказала, что ты исцелила ногу ребенку. Большую рану от колена до лодыжки, и даже шрама не осталось.

— Халасаа показал мне, что делать… — Калвин притихла и посмотрела в глаза Дэрроу. — Может, я спасу его, — Дэрроу без слов помог ей встать. Ее колени подкосились, но она вышла из палатки, и она была благодарна за его поддержку.

Лагерь был больше, чем она ожидала. Десять или больше длинных палаток и вдвое больше маленьких. Большие палатки были ближе к тени. Мужчины и женщины сидели под ними, скрестив ноги. Одна группа, Хебен с ними, склонилась над камнями и точила копья. Двое мужчин пекли хлеб у костра, женщина варила чай в почерневшем чайнике. Калвин услышала блеяние хегесу неподалеку.

Они с Дэрроу прошли меж палаток. Мика вскочила с радостным воплем. Дэрроу поднял руку в предупреждении, и она замерла, пытаясь скрыть недовольство. Калвин вяло помахала ей. Мика была загорелой и здоровой, ее волосы прикрывал меритурианский шарф, она словно жила в пустыне.

Дэрроу отодвинул край маленькой палатки, где лежал Халасаа на груде шкур. Калвин радостно завопила при виде Тонно у кровати. Крупный рыбак обнял ее, сдавив.

— Рад, что ты здорова, кроха, — сказал он, но, посмотрев на Халасаа, покачал головой. — Никаких изменений, — он сжал плечо Калвин и вышел наружу.

Халасаа был без сознания. Его лицо было бледным, ладони лежали по бокам. Калвин опустилась и подняла ладонь, сжала своими руками. Она глубоко вдохнула. Она отчаянно хотела помочь другу, но боялась, что новый навык подведет ее.

«Халасаа! — позвала она его. — Ты меня слышишь? Халасаа!».

Но ответа не было. Дэрроу смотрел на нее, серо-зеленые глаза были нечитаемыми.

Закрыв глаза, Калвин пыталась вспомнить слова Халасаа. Она замедлила дыхание до его ритма, искала свет его сущности. Было сложно, она была слабой, и ей не хватало его успокаивающего голоса, подсказывающего шаги. В этот раз рана не привлекала ее внимание. Она замедлила пульс крови до его пульса.

«Халасаа! Я здесь. Где ты?».

Тщетно, она мало знала про его магию, чтобы помочь без подсказок. Слезы покалывали глаза. Но она знала, что Халасаа был таким слабым, что она могла быть его единственной надеждой на исцеление. Она глубоко вдохнула и сосредоточилась.

Она долго сидела, была готова сдаться. Она нашла огонь, который искала, и сияние было слабее, чем у Орона.

«Халасаа! Держись!» — она пыталась передать ему свою силу, как с Ороном. Но сила текла через него, убегала, как вода из невода, не помогая ему. Где была рана, прореха в ткани, что лишала его жизни и не давала удержаться ее силе? Она искала, но не могла найти, и стало ясно, что она не найдет это.

Калвин утомленно уткнулась головой в руки.

— Не могу… я мало знаю. Я не знаю, как! — она посмотрела на Дэрроу со слезами на глазах. — Думаю, боль в сердце от его снов, — она опустила ладонь на грудь Халасаа. Не глядя на Дэрроу, она прошептала. — Так он говорил о тебе, когда ты ушел. Такую боль ничем не исцелить.

После паузы Дэрроу тихо сказал:

— Я не уверен, что исцелен, даже сейчас.

Калвин протянула руку, не глядя, он сжал ее, и они долго сидели в тишине.

Позже ночью, когда Калвин поела и поспала, они с Дэрроу, Хебеном и Фенном сидели у костра.

— Вокруг Дворца паутины хаос… точнее, там, где он был, — Фенн посмотрел на Калвин. — Думаю, за это нужно благодарить вас, миледи.

— Не только меня, — с тревогой сказала Калвин. — Многие погибли при обвале Дворца?

— Некоторые погибли, — ровно сказал Фенн. — Не знаю, сколько. И других убили, когда лидеры армии захватили Дворец.

Калвин опустила голову. Эти жизни, как Чед и даже Амагис, были на ее совести. Но она не могла бросить детей страдать. Что было правильным, а что — нет? Когда она была новичком в Антарисе, она всегда верила, что те, у кого есть власть, как у Высшей жрицы, получили ее за мудрость. Но откуда бралась мудрость? Что бы сделала Марна на ее месте? Она не в первый раз, покинув дом, пожелала спросить у Высшей жрицы совета.

Фенн еще говорил:

— Руины Дворца принадлежат армии, а без императора не ясно, кто у власти. Но генералы армии провозгласили пятого принца новым императором.

— Его! — воскликнул Хебен. — Я встречал его при дворе в прошлом году, — тихо сказал он Калвин. — Он — дурак.

Дэрроу пронзил их взглядом, лидер мятежников холодно и задумчиво глядел на Хебена.

— Он дурак, — сказал Фенн. — Кланы его не поддержат. Первый принц и его последователи хотят отстроить развалины Дворца. Они не знают, что это невозможно без магии, — его ладонь дернулась, чтобы отогнать жестом зло. Он посмотрел на двух магов с вызовом.

— Продолжай, — сказал Дэрроу без эмоций.

— Некоторые выжившие придворные ушли в провинции. Некоторые члены королевского дома тоже пропали в пустыне. Один отряд шел на юг, к горам.

— В Хатару? — спросил Хебен.

Фенн пожал плечами.

— Вряд ли. Скорее они ищут укрытия в холмах и пещерах, сбегают от солдат. Армия — главная тревога. Отряды, похоже, собрались в долине Мартек, когда Дворец пал. Их цель не ясна. Но если они хотят пойти на гнездо волшебников, они начнут оттуда.

Калвин нахмурилась.

— Откуда они знают, где гнездо?

— Амагис, — сказал Хебен и объяснил остальным. — При дворе был волшебник Амагис. Он рассказал тайны третьей принцессе. Может, рассказал генералам. Или принцесса передала… — Дэрроу присвистнул.

— Братья-волшебники не поблагодарят его за это предательство.

— Он мертв, — сказал Хебен.

— Ему лучше, — мрачно сказал Дэрроу. — Братство магов железа скрывает свои тайны. У них есть только их секреты.

Фенн чертил диаграммы на земле.

— Допустим, армия хочет пойти в Хатару. Если они пойдут через горы, скоро доберутся до гнезда колдунов.

— Тогда нам нужно опередить их, — сказал Хебен с решительным лицом.

Фенн сказал:

— Мои братья-мятежники согласны. Кто правит Дворцом, правит империей, — тень улыбки мелькнула на его лице. — Без Дворца паутин тот, у кого Черный дворец, будет править Меритуросом. Мы должны захватить гнездо колдунов без промедления.

— И освободить похищенных детей, — сказала Калвин.

— Это не наша цель, — сказал Фенн.

— Это моя цель! — пылко сказала Калвин.

— И моя, — сказал Хебен.

Лидер мятежников пожал плечами.

— Если дети уйдут, мы не будем возражать.

Калвин склонилась, глядя в его глаза.

— Вам нужны эти дети. Они могут помочь одолеть волшебников, они могут помочь победить. Почему ты презираешь их?

— Не презираю, — сказал Фенн. — Они могут идти с нами, если хотят. Как и волшебники, — они с Дэрроу переглянулись. Калвин смотрела на них, не понимая.

Дэрроу сказал:

— Захватить Черный дворец будет непросто. Маги железа долго защищали себя.

Фенн улыбнулся, скаля зубы.

— Я не думал, что приму помощь от волшебника.

Они с Дэрроу снова переглянулись.

— Что вы задумали? — завопила Калвин.

— Мы добрались далеко без вмешательства женщин, — резко сказал Фенн. — Это не твое дело.

Калвин покраснела и открыла рот, чтобы парировать, но, к ее удивлению, Хебен заговорил первым:

— Калвин, Мика и Шада могут многое перенести, они не хуже мужчин. Если принимаете помощь волшебников, можно принять и помощь мужчин. Если нет — вы проиграете.

Уголки глаз Фенна окружили морщины, он посмотрел на Хебена и сказал:

— Не проси меня менять все свои устои за один день, брат.

— Дело в принятии помощи! — возмутилась Калвин. — Может, стоит спросить, хотим ли мы помочь!

Дэрроу коснулся ее руки, чтобы успокоить. Он спокойно сказал Фенну:

— Мы с тобой.

Фенн кивнул и пошел к товарищам у большого костра. Хебен последовал за ним, задавая вопросы о стратегии и тактиках. Калвин смотрела им вслед.

— Уверен, что им нужно помогать, Дэрроу? Мятежники достойны править Меритуросом?

— Лучше мятежники, чем куклы императора. Лучше мятежники, чем маги Черного дворца. И все они лучше любой группы, — Дэрроу вытянул ноги у костра. Калвин не могла понять выражение его лица. — Не бойся, Калвин. Я знаю, что делаю.

Калвин смотрела на огонь. Она хотела быть с Дэрроу, но он не открывался ей. У него были секреты с Фенном, а не с ней! Но она знала, что Дэрроу не расскажет, пока сам не захочет.

— Фенн наглый. Как же благородно он принял помощь магов! — она звучала обиженно.

Дэрроу улыбнулся.

— Помнишь, как ты показала свои силы мальчику в Калисонс?

— Которому я заморозила слюну во рту? Я помню, как ты тогда злился.

Дэрроу молчал, искры взлетали в ночь.

— Я был жесток с тобой. Ты глупо использовала магию в том месте. Но я совершил раз такую ошибку и жестоко заплатил за нее. Так меня украли и привели в Черный дворец.

Калвин селя прямее.

— Ты был одним из похищенных детей?

— Да. В Черный дворец есть лишь один путь, редкие шли по нему по своей воле. Только один маг сам захотел туда прийти, и ты знаешь его имя.

— Самис.

Молчание, и голос Калвин дрожал, когда она сказала:

— Не могу думать, как тебя украли мальчиком…

Дэрроу взмахнул рукой, отгоняя ее слова.

— Прошу, не жалей меня, — сказал он. — Но Черный дворец — темное место. Я хочу помочь этим людям пробить дыры в его стенах, впустить свет.

Калвин смотрела на его профиль в свете огня. Она робко сказала:

— Расскажи, что случилось.

— В другой раз, — голос Дэрроу был холодным.

Калвин отвела взгляд. Дэрроу вскоре ушел к большой группе, где играла горестно флейта Хебена, музыка пропадала с искрами в темноте, а она сидела одна.

На следующий день Калвин увидела караван. Длинный ряд хегесу с сумками тянулся вдоль дюн, озаренный солнцем. Мятежники шли впереди и за ними, укутанные в одежды, их головы были в красно-желтых шарфах. Халасаа все еще был без сознания, его несли на носилках с навесом, висящих на шарфах. Дети набрались сил за два дня отдыха и еды, они шли тесной группой. Экипаж «Перокрыла» шел другой группой, Хебен был с ними. Во главе процессии шагал Фенн, бил ладонью в барабан. Его низкий ясный голос доносился до остальных, Калвин пыталась расслышать его слова.

— Что он поет?

— Это не песня, — сказал Хебен. — Это история Танара и Лантрисы, отца и матери Меритуроса. Танар жил на маленькой луне, а Лантриса — на самой большой, и они любили друг друга, тайно встречались на третьей луне. Но ее отец обнаружил их и поклялся убить дочь за бесчестие.

Мика фыркнула под нос.

— Они убежали в Тремарис, в леса Меритуроса… тогда тут были леса, судя по историям… и на время они скрылись тут.

— Не навсегда? — спросила Калвин.

— Нет. У них было много дочерей, и когда Семь воинов спустились с неба, они женились на них, и начались Кланы. Но отец Лантрисы преследовал их, срезал деревья Меритуроса, искал их. Лантриса и Танар уходили все глубже в лес. Ее отец срезал все деревья, чтобы найти их. Он убил их обоих, и их духи стали пылью.

— Весело, — сказал Тонно.

Калвин поежилась. Она будто ощущала древнее горе земли пятками и телом.

— Какая трата. Убийство и разрушение, и ради чего?

— Эта земля построена на крови и печали, — строго сказал Хебен. — Танар и Лантриса умерли, чтобы выпустить детей. Леса уничтожили, чтобы процветали Кланы, — после паузы он неуверенно добавил. — Так говорят в историях.

— Может, пришло время новых историй, — сказала Калвин. Она взглянула на Дэрроу. Он шел ровно, словно не слушал, но его лицо было строже обычного, ее сердце было тяжелым. Между ними была прошлая зима, ничто не изменилось со дня, когда он уплыл. В конце следующего дня они добрались до стены камня, что тянулась в обе стороны, сколько было видно.

— Это Порога Хатары, — мрачно сказал Дэрроу.

Порог был высотой с двух мужчин, нависал над караваном, как волна, что вот-вот обрушится. Калвин смотрела влево и вправо, но не видела бреши или низкого места, где можно было перейти или хоть заглянуть. Как Стена Антариса, она берегла колдунов Маритуроса поколениями.

Фенн посоветовался с товарищами.

— Берите веревки, — приказал он. — С крюками на них мы пересечем горы.

Калвин повернулась к Дэрроу. Он и дети могли легко открыть путь в камне магией. Но он отошел и молчал, дети ждали его указаний, шептались, но ничего не делали. Тонно посмотрел на друга и тихо рассмеялся.

— Я могу помочь им с веревками.

Дэрроу махнул рукой, словно разрешая.

Хебен посмотрел на Калвин.

— Почему Дэрроу не помогает им? — прошептал он.

Калвин пришлось улыбнуться. Чувства Хебена к магам сильно изменились с их первой встречи. Она тихо сказала:

— Фенн хочет принять помощь магов. Но он слишком горд, чтобы попросить.

Хебен покачал головой и пошел к Фенну предложить помочь. Маги стояли и смотрели, как мятежники с помощью Хебена и Тонно открыли сумки и вытащили веревки и потертые крюки и ремни для хегесу. Фенн и Тонно прикрепили крюк к концу веревки и забросили его на край порога.

Но крюк не зацепился, веревка соскользнула к их ногам. Раз за разом они бросали веревку, но тщетно. Дэрроу прошел к Фенну.

— Что? — лидер мятежников был потным и раздраженным.

— Другая сторона порога — отполированный камень. Крюк не зацепится, — Дэрроу смотрел с вопросом, или дело было в шраме, что опускал его бровь.

Фенн молчал, намотав веревку на руку. Но он не мог попросить помощи.

Через миг Дэрроу отошел, и колдуны стояли и смотрели на попытки мятежников пересечь волну камня. Они послали хегесу по стене камня, но он съехал, не добравшись до изгиба. Фенн попытался взбежать, цепляясь за скользкую поверхность голыми руками. Он смог прилипнуть, как моллюск, к камню на миг, а потом сорвался и скатился в кучу на земле.

Калвин сказала Мике:

— Когда я вернусь в Антарис, скажу им сделать Ледяную стену такой формы.

Мика удивленно посмотрела на нее:

— Думаешь, ты вернешься?

— Может, когда-нибудь.

— Зачем?

Калвин опешила от ярости в голосе Мики.

— Это мой дом.

— Нет. Равамей твой дом, да?

— Да, но… место, где родился, всегда твоя родина… — Калвин притихла. Она родилась не в Антарисе, она не знала, где родилась. Она посмотрела на Мику. — Ты права. Равамей — мой единственный дом.

— Думаешь, мы его еще увидим? — Мика посмотрела на красную пустыню.

— Конечно! — Калвин обвила рукой плечи Мики, через миг Мика прильнула к ней.

Фенн проглотил гордость. Отряхнувшись, он пошел к Дэрроу.

— Хорошо, — сказал он. — Покажи свои фокусы.

Со слабой улыбкой Дэрроу кивнул и поманил детей к себе. Маги встали перед порогом, застывшим в падении. Теперь мятежники стояли и смотрели, как Дэрроу поднял руки и зарычал. Дети добавляли голоса один за другим, и чары набухали, гудели, как гром. Дэрроу поднял руки и развел, со стоном камень пронзила трещина.

Дэрроу медленно развел руки еще дальше, трещина стала шире, разделила высокую стену надвое. Чары усилились, Калвин ощущала дрожь в костях. Дети переглянулись, радостно улыбаясь. Трещина росла, пока в нее не смогли бы поместиться три человека боком. Дэрроу кивнул детям, снова поднял руки, резко опустил, надавив одной ладонью на другую. Чары угасли, как эхо прошедшей бури, и исчезли.

Только Орон не пел чары с ними, его лицо было хмурым. Калвин коснулась его рукава, но он скривился.

— Что такое?

— Я не хочу возвращаться, — проворчал он. — Никто не спрашивал, хочу ли я.

Калвин ощутила укол вины. Было ли жестоко вести детей в то место? Но другие хотели вернуться. Вин и Хейд получили у мятежников красно-желтые шарфы и были готовы идти за Фенном куда угодно. И, конечно, Шада шла за братом…

— Прости, Орон, — сказала она. — Но мы не можем бросить тебя тут. Выбора нет. Нужно идти вместе.

Мальчик стряхнул ее руку и отвернулся от нее. Калвин снова ощутила укол беспомощности. Она не могла его коснуться, не могла говорить с ним. Стена по краям трещины морщилась, колдуны раздвигали камень руками, как занавеску. Дэрроу посмотрел на Фенна, и тот махнул ему идти первым.

Они медленно миновали брешь. На другой стороне Калвин охнул. Они стояли на пороге широкого ровного и бесконечного кратера красной пыли, тянущегося к горизонту. Никаких примет не было. До этого в пустыне хотя бы были трава и дюны, камни или овраги. Но эта долина была гладкой, как тарелка. За ними и по краям тянулся край этого блюда в виде каменной стены, а впереди — только красная пыль.

Калвин опустила взгляд. Слой пыли высотой до лодыжки лежал на дне из камня. От шагов поднимались облака пыли. Караван уже был красным от пыли.

Мика присвистнула.

— А я думала, земля до этого была мертвой! Хорошо, что у нас есть ты, Кэл, а то мы бы погибли без воды!

Дэрроу сжал ладони в карманах. Не говоря, он кивнул в сторону, куда падали тени, и пошел.

Их лагерь той ночью не был удобным. Каждое движение поднимало облака красной пыли, и всем пришлось обмотать лица шарфами. Даже Мика не могла помочь. Она пыталась спеть ветерок, чтобы очистить путь, но пыли было столько, что ветер окутал караван красным удушающим туманом, и ее попросили прекратить.

Только хегесу смогли поспать в ту ночь, хоть даже они были беспокойны и голодно блеяли.

— Арбек растет возле Черного дворца, но не здесь, — сухо сказал Дэрроу. — Им придется подождать.

Люди пытались отдохнуть, как могли, прислонялись спинами и опускали головы на колени. Даже когда дети очищали себе место, камень внизу был ужасно твердым, а пыль быстро возвращалась на место.

— Я думала, маги железа могут делать все с землей, — поддразнивала Калвин Шаду. Она не посмела спросить Дэрроу. Его лицо было как у ястреба, опасным.

Шада заерзала.

— Мы можем, но придется петь каждой песчинке, а их так много!

Шада пошла искать ужин с Микой, и Тонно с Калвин остались одни.

Она сказала:

— Дэрроу выглядит как прошлой весной, перед отбытием с острова. Я боялась этого взгляда, Тонно! И он вернулся.

Тонно хмыкнул:

— Он прошел долгий путь, а проблемы все еще с ним.

— Возвращаться сюда для него непросто. Это напоминает ему о Самисе.

Тонно сплюнул, расчистив точку в красной пыли.

— Кольцо еще у него?

— Не знаю. Я его не видела.

Пауза.

— Как Халасаа?

Калвин скривилась.

— Ни лучше, ни хуже.

— Ты не можешь помочь ему?

— Я пыталась. Я не могу дотянуться до него. Тут нет раны, как с ногой Орона.

Тонно пронзил ее взглядом.

— Ты теперь тоже целитель?

— Не совсем, — смущенно сказала Калвин. — Я помогла Халасаа исцелить Орона. Одна я не справилась бы.

— О, айе, — Тонно прикусил губу. — Жаль, я взял с собой мало табака. То, что они продают в Териле, даже жечь нельзя… А девочка — маг железа? Дэрроу был прав, эта магия не только для мужчин.

Груз тайны вдруг оказался слишком тяжелым. И Калвин быстро призналась:

— Я тоже это сделала, Тонно. Я спела чары железа. Когда мы убегали из разваливающегося Дворца.

— Ах, — Тонно заерзал в тени. — Ты сказала Дэрроу?

— Еще нет, — он тоже скрывал от нее тайны. Но этого она вслух не сказала.

Тонно разжимал мозолистые пальцы по одному:

— Силы языка, зверей, ветров и льда у тебя уже были. А теперь Сила становления и железа. Шесть из девяти? Так держать, и ты станешь Поющей все песни.

— Не смеши, — резко сказала Калвин. — Я половиной из этих сил не овладела. Силу становления я использовала лишь раз, и Халасаа помогал мне. И я уверена, что смогла спеть чары железа лишь в тот единственный раз из-за опасности. И я ничего не знаю о Силе становления. Или Силе огня.

— Рог Огня у Траута в Равамей, он с ним справится, — спокойно сказал Тонно. — А становление ты еще не пробовала. Когда все закончится, найдем в Геллане одного из этих трюкаче. Пусть обучат тебя, как обучили Самиса.

— Хватит, Тонно. Это не смешно, — Калвин резко пошла прочь по пыли. Ее ноги поднимали облака пыли, что кружили, как маленькие торнадо. Тонно обвил руками колени и смотрел ей вслед. И Дэрроу, который незаметно подошел к ним сзади и все слышал, тоже смотрел, лицо было хмурым, каменным.

Калвин долго бродила одна. Но неприятное чувство не отпускало желудок. Она не хотела думать о намеках Тонно. Она больше этого не сделает. Даже не попробует. Просто забудет. Тогда никто не обвинит ее в желании быть Поющей все песни, быть как Самис…

Но она не могла прогнать эти мысли из головы. Может, если она попробует еще раз, докажет, что не может этого, ей не нужно будет больше думать об этом. Она сможет заткнуть Тонно…

Она повернулась и оглянулась. Все были в лагере, двигались вяло, оставаясь возле костров. Никто не смотрел. Калвин повернулась к ровной долине Блюда и подняла руку. Основная нота чар загудела в ее горле. Она робко добавила другую ноту, дала ей загудеть на ее губах и языке, как Дэрроу учил ее.

Тонкая колонна пыли поднялась возле ее пальцев и покачивалась, танцевала, следуя за ее рукой. Калвин закричала, опустила руку. Сухой всхлип терзал горло, у нее не осталось жидкости для слез. Далеко над ее головой сияли три полные луны, Фонари Богини, озаряли ее лицо серебряным светом.

* * *

Кила убрала тонкую вуаль с лица и волос и отряхнула ее от пыли. Когда-то это сделала бы ее служанка, но ее слуги обленились, когда они покинули Дворец. Она это припомнит, когда станет императрицей.

Как и не забудет обман лорда Хейгена и других генералов. Они выбросили ее как использованный платок. Эти идиоты назвали пятого принца, ее недалекого брата по отцу, новым императором. А потом они сообщили о намерении идти в Хатару, чтобы подавить волшебников, разрушивших Дворец паутины, и захватить их дворец.

Но у Килы был другой план. Как удивится армия, прибыв к Черному дворцу и увидев, что Кила с последователями уже там, и они стали ядром нового двора, а волшебники слушаются ее приказов! Волшебники были сильнее армии, и лучше было управлять ими, чем глупыми солдатами!

Кила спешно собрала своих приспешников среди руин Дворца паутины и приказала им сопровождать ее в Хатару. Но они так медленно и лениво готовились к пути, ворчали так громко и долго на нехватку слуг, что она решила отправиться вперед них, взяв с собой несколько слуг.

Кила смутно представляла, что сделает в гнезде волшебников, но была уверена, что заставит их слушаться ее. Это ведь мужчины! Амагиса было просто завоевать. Он говорил ей, что волшебники жили без женщин, так что они будут беззащитны перед ее чарами. И как только установится новый двор, она пошлет весть в Геллан, скажет господину, что пришло время. И тогда императора и императрицу коронуют бок о бок…

Принцесса похлопала свои гладкие светлые волосы. Хоть путь был неудобным, ей почти нравилось. Все же первая императрица должна уметь сносить тяготы, а не только наслаждаться роскошью.

Высокая и пыльная фигура Иммеля вернулась. Он шагал вдоль изогнутой стены.

— Ну? — глаза Килы были ледяными даже в жаркой пустыне.

— Хорошие новости, принцесса, — Иммель кланялся все ниже с каждым днем, словно насмехался. — Люди моего клана встречали пару дней назад колдунов, идущих на юг, к Хатаре. Среди них были дети.

Кила улыбнулась. Она угадала. Все-таки волшебники работали через ту мелкую наду. Никто ее не заметил бы. А одна необычная женщина сразу заметила другую. Кила забыла, что Амагис первым заподозрил Калвин.

— Люди моего клана верят, что маги открыли путь в Блюдо, — Иммель указал на стену из камня, вдоль которой их отряд шел уже два дня. — Видите, миледи, те линии? Это следы мест, где волшебники приходят и уходят, хоть обычно линии пропадают. Но эти линии остались. Путь еще открыт.

— Тогда почему мы стоим тут, балда? — Кила нетерпеливо запрыгнула на хегесу и послала его галопом, следуя за линиями в камне, что вели на юг, к проходу в Хатару.

* * *

Через несколько дней Калвин и остальные заметили внушительный куб Черного дворца, крупный и слепой на плато, темная очка среди красной долины. Хегесу радовались запаху арабека, которым кормились стада хегесу колдунов.

— Волшебники нас увидят? — спросил Фенн.

Дэрроу покачал головой.

— Они не ждут гостей. Не следят. Они узнают о нас, только когда мы окажемся внутри Дворца, и то не факт.

И все же Калвин было не по себе, пока они взбирались на плато и стояли в футе от черного монолита. Она видела их отражения в стене, как в зеркале. Она робко коснулась поверхности, что была гладкой как полированный мрамор, и жаркой. Она отпрянула, быстро запела, чтобы остудить обожженную руку.

— Прости, — сказал Дэрроу. — Стоило тебя предупредить.

— Все хорошо, — холодно сказала Калвин, хоть рука была красной, ее жгло.

Оружие мятежников было наготове: стрелы, кинжалы, копья. Хебен стоял с ними с ножом в руке, его тело было напряжено. Дети нервничали. Щеки Шады пылали, Хейд ждал с хегесу, с опаской глядя на черную стену. Тонно сжимал короткий рыбацкий нож. Мика была рядом с ним, глаза сияли, на ее плече лежало копье. Калвин и Вин стояли рядом с носилками Халасаа. Дэрроу медленно поднял ладони и запел.

В сияющей стене появился проем. Но не грубая трещина, а высокие внушительные врата с колоннами по краям. Два больших каменных ворона сверху расправили крылья, накрывая ими верх ворот. Их клювы были раскрыты, слепые безжалостные глаза глядели на нарушителей.

Фенн уверенным жестом направил мятежников внутрь. Остальные следовали. Хейд похлопал хегесу по крупу, они оставили зверей пастись снаружи. Калвин и Вин шагали последними за носилками Халасаа.

Пересекая порог, Калвин поежилась. Воздух во Дворце был затхлым и холодным, но ее тревожило не это. Она ощутила темную силу в этом месте, тени извивались в нем, как ядовитый туман. И у нее было ощущение, что, если все перестанут шаркать и шептать, она что-то услышит, что-то важное… Но чувство прошло.

После яркого солнца было невозможно видеть в темноте. Дэрроу с мрачным и замкнутым видом вел их по комнатам и широким каменным лестницам, тускло озаренным лампами высоко на стенах. Калвин думала, что места, причудливее Дворца паутин с его резными стенами и искусно украшенными нишами не найти, но там эффект был легким. Это место было с прямыми линиями и углами, проще не найти.

Фенн шел рядом с Дэрроу, напряженный и встревоженный.

— Куда ты нас ведешь?

— Вглубь, — сказал Дэрроу.

Но далеко они не прошли. Они попали в большую комнату с большой лестницей в конце, и большая железная решетка обрушилась за ними, отрезая от пути отступления.

— В стороны! — закричал Фенн, но фигуры в черном полились из проходов и лестницы, пока их не окружила стена волшебников в десять человек шириной, у каждого сияли острые лезвия.

Орон без звука упал и полез в решетку: его размер позволил ему протиснуться. И он пропал в темных глубинах Дворца. Шада и Хейд повернулись, чтобы вылезти за ним, но быстрая нота чар и вспышка стали пригвоздили их к полу. Калвин с криком опустилась рядом с детьми. Они не были ранены, но стальные клинки пронзили их туники и впились глубоко в камень пола. Шада уже рвала одежду, чтобы освободиться, но со вспышкой по воздуху пронесся еще один клинок. Шада закричала, ее пригвоздило к полу за волосы.

Калвин не видела, что было дальше, но черные мантии шуршали и развевались, раздавались крики и рычание чар, волшебники жутко бросались с копьями и ножами. Шада закричала снова, дергала за волосы. Калвин пыталась освободить ее, защищать Халасаа и петь.

— Мика! — закричала она. — Ветер! Ветер! — она спела сильный порыв, что сбил борющиеся фигуры с ног, мятежников и волшебников. Она услышала, как высокий ясный голос Мики присоединился к ее. Девушки с трудом поднялись на ноги, прижимаясь спинами к стене, и Калвин увидела тела волшебников в черном на полу, шевелящихся как перевернутые тараканы, мятежники пережидали ветер, лежа на животах.

— Хватит! — прозвенел голос Дэрроу. Калвин и Мика переглянулись и сменили песню, ветер отпустил его, позволяя встать. Он встал, подняв руки, повернулся, показывая всем, что держал в ладони.

Напоминало горящий уголек. Слабый свет комнаты влекло к нему, как и взгляды всех собравшихся. Тусклое красное сияние медленно пульсировало, источая непреодолимую силу. Калвин со страхом узнала рубиновое кольцо, кольцо Самиса.

Только шепот песни девушек и зловещий шорох их ветра тревожили холодную тишину в большой комнате. Волоски встали дыбом на шее Калвин.

Дэрроу завопил:

— Я вернулся забрать свое!

Его голос отражался от полированных стен.

Один из волшебников из дальнего конца комнаты, у лестницы, сдавленно крикнул:

— Что ты забираешь? Наказание?

— Не имеете ни права, ни сил наказать меня.

— ты бросил нас! Ты нарушил соглашение Черного дворца.

Дэрроу вскинул голову.

— Не помню соглашения. И соглашение заключают по своей воле, так? Каким может быть соглашение из детей, украденных из их домов? Всех вас забрали из семей, многие потеряли свои имена в этом месте, как я, но вы нагло лишаете домов, имен и семей других детей! Ваше соглашение — пустота, и я с ним не согласен!

Его слова прозвенели в комнате и утихли с шипением ветра. Вин радостно завопил за ним, Шада и Хейд захлопали в ладошки. И высоко в галерее, откуда смотрели украденные дети, живущие в Черном дворце, донеслись радостные крики и стук кулачков по камню. Некоторые юные волшебники тоже поддержали. Не оборачиваясь, Дэрроу поднял руку, и они притихли.

Волшебник закричал:

— Где твой друг? Самис?

Слова повисли на миг в тишине.

— Самис мертв, — тихо сказал Дэрроу. — И я вернулся забрать свое по праву этого кольца, Кольца Хатары, что когда-то принадлежало Лионссару.

Волшебники взволнованно зашептались. Калвин посмотрела на Мику и махнула рукой. Мика кивнула, и они изменили песню, сделав ветер слабее. Они оставили ветерок в комнате, напоминая, что могут сделать, если пожелают, но волшебники и мятежники смогли сесть и дышать без труда.

Дэрроу поднял кольцо. Он впервые надел его на палец и поднял в воздух сжатый кулак. Калвин всхлипнула с недоверием.

Дэрроу закричал:

— Я занимаю власть в этом месте и над тебе, что обитает в нем! Во имя Лионссара и символом Лионссара!

Его голос отразился от крыши. Три волшебника, выделяющиеся среди остальных черными сутанами с капюшоном, поднялись на ноги. Остальные волшебники наблюдали за ними. Сердце Калвин колотилось. Три головы в капюшонах медленно склонились. И с тихим шипением, как волны на берегу, как песок после бури, волшебники ответили:

— Во имя Лионссара вы — лорд Черного дворца и его обитателей, — один за другим они встали на колени и склонились перед Дэрроу.

Он замер на миг, кулак в воздухе, красный камень кроваво сверкал. Он стоял спиной к Калвин. А потом посмотрел на нее и Мику и сухо сказал:

— Можете уже не петь.

Первым приказом лорда Черного дворца было унести Халасаа в тихую комнату, а потом — еда мятежникам и экипажу «Перокрыла» и удобные комнаты.

— А дети, милорд? — спросил один из волшебников с напряженной спиной, назначенный исполнять желание владельца Кольца Лионссара.

Дэрроу холодно посмотрел на него.

— Обращайтесь с ними, как с почетными гостями.

Калвин сказала:

— Орон где-то прячется. Нужно сказать, что ему не навредят.

— Так и сделай, — сказал Дэрроу, и волшебник скованно поклонился.

Фенн стоял неподалеку, теребил рукоять ножа, желая поговорить с Дэрроу. Уголок его рта был приподнят. Он знал, и Калвин поняла это с болью. Он знал то, чего не знала она.

Хебен осторожно кашлянул.

— Эм… Лорд Дэрроу…

— Обращайся к нему как «милорд», — сказал с презрением волшебник. Калвин чуть не рассмеялась. Они вернулись во Дворец паутины с глупым этикетом и протоколом? И Дэрроу, ее Дэрроу, может быть в центре этих поклонов?

— Милорд, — послушно повторил Хебен. — Брат Шады, мой родич по земле, Гада…

— Конечно, — Дэрроу повернулся к слуге. — Пусть мальчика Гаду приведут в комнату этого мужчины.

— А другие дети? — не выдержала Калвин. Дэрроу холодно посмотрел на нее.

— Я разберусь с детьми со временем, — сказал он. — Нужно много сделать. Прошу, Калвин, наслаждайся гостеприимством Черного дворца.

Это был приказ, а не приглашение. Ее лицо пылало. Калвин открыла рот, но Тонно сжал ее рукав.

— Тише, — буркнул он. — Он что-то затевает. Дай ему место забросить крючок.

Калвин скованно склонила голову и позволила Тонно увести ее. Но в комнате почти без мебели ее чувства врывались наружу.

— Он для этого сюда пришел? — осведомилась она. — Поверить не могу! Конечно, он не говорил мне о своих планах! Лорд Черного дворца! Он возомнил себя возродившимся Самисом? — Она рухнула на стул, но тут же вскочила и принялась яростно расхаживать.

Мика пробовала еду, что им принесли.

— Кольцо было все время у него, — сказала она. — Кольцо Самиса, да? Значит, и Самис — лорд Черного дворца? Он об этом не говорил.

— Самис хотел стать императором Тремариса, — сказала Калвин. — Может, он не считал, что титул лорда достоин упоминания!

— Не просто лорда, — медленно сказал Хебен. — Без императора на троне…

— Кто правит Дворцом, правит империей, да, да, Фенн так сказал. Так Дэрроу теперь император Меритуроса? — Калвин издала потрясенный смешок, что прятался в ее горле с момента, как Дэрроу вытащил кольцо.

— Разве в Спарете Дэрроу не сказал, что Самис украл кольцо? — прорычал Тонно из угла.

Шада сказала:

— Волшебники говорили нам о потерянном кольце, кольце Лионссара. Без кольца тут не было лорда, только Совет трех. Мы все это знали.

— Все то время! — завопила Калвин Тонно. — Все время после Спарета он думал. Думал, вернуться сюда и стать лордом Черного дворца или…

— Если он отпустит детей, остановит их кражу и направит магию во благо, почему нет? — неожиданно сказал Тонно.

— Ну… — Калвин замолкла. Она не могла объяснить, почему ощущала предательство Дэрроу. А если она уйдет в Антарис, и ее однажды провозгласят Великой жрицей, как сулила ей Марна? Дэрроу тоже будет ранен, как она сейчас? Она резко отвернулась от остальных и прошла в конец комнаты. Будь тут окно, она посмотрела бы в него, но окна не было.

Просто он никогда не говорил ей о значимости кольца. Он не доверял ей в этом. Он размышлял один, в хижине на утесе, в лодке посреди воды. Она так злилась, что, если бы Дэрроу появился сейчас перед ней, лорд или нет, она ударила бы его…

Дверь открылась, и она развернулась с колотящимся сердцем. Но на пороге стоял не Дэрроу, а смуглый мальчик, робко улыбаясь. Шада издала сдавленный вопль, бросилась к нему на шею, а Хебен пересек комнату и обнял их. Калвин смотрела на них, а потом с комом в горле отвернулась.

Между песочными часами и центральной лестницей была пыльная впадина. Дэрроу знал о ней, мальчиком спрятал там маленького вырезанного альбатроса. И Орон тоже знал. Он нашел альбатроса, не зная, что это.

Он крался с кухни в укрытие с куском мягкого сыра хегесу, когда его схватили сзади. Он увидел розовое мерцание шелка, тонкая, но сильная рука зажала его рот.

— Тихо! — прошипел голос в его ухо. — Или я сломаю тебе шею, как голубю!

Он поверил ей, обмяк в ее хватке, и женщина развернула его лицом к себе.

— Ты из сбежавших детей, да? Детей-волшебников из Дворца паутины?

Орон кивнул.

— А ты свободно бегаешь тут. Что так? — она прищурилась. — Те волшебники хвалились своей магией, но не могут удержать мальчика. У них даже стража у двери нет! Я могла привести целую армию. Не нужно было бросать слуг ждать в долине.

Орон смотрел на нее, раскрыв рот, лишившись дара речи. Женщина сжала его руку и стала бросать в него вопросами:

— Почему ты прячешься? От кого? Кто правит волшебниками? Где девочка, что привела тебя сюда, Калвин? Волшебники, знают, что армия вот-вот прибудет?

— Я н-не знаю! — пролепетал Орон.

Женщина впилась в него взглядом.

— Ты боишься, да? Я знаю запах страха. Им пропахло все это место, — она дернула его за руку и отпустила. — Что ж, мальчик, — мягко сказала она, — больше не бойся. Я позабочусь о тебе до конца твоих дней. Ты будешь моими глазами и ушами. Что скажешь?

Орон сглотнула, кислота кипела в горле. Он кивнул.

* * *

Калвин сидела рядом с Халасаа, смотрела на слабое движение его груди. Он был худее обычного, щеки впали, плоть натянулась, как на барабане. Калвин беспомощно поднесла ладонь к губам. Она днями пыталась подстроиться под свет друга, но огонь потускнел сильнее.

«Халасаа! — звала она. — Вернись к нам!».

Она просидела там почти всю ночь, уже мог наступить рассвет. Тени жались в углах черной комнаты, и от запаха дыма ламп ее голова кружилась. Она утомленно опустила голову на руки.

— Ему стало лучше?

Дэрроу тихо прошел в комнату, но она не оглянулась. Она мрачно сказала:

— Он умирает. Ты ведь знаешь это?

Пауза. И Дэрроу сказал:

— Я не видел тебя со дня нашего прибытия.

— Я думала, лорд Черного дворца посылает за теми, кого хочет видеть.

Он тихо выдохнул.

— Калвин, Калвин. Тебе не требуется приглашение.

— Я больше ничего о тебе не знаю, — она посмотрела на него. — Почему ты не сказал мне о Кольце?

— Я хотел тебе рассказать. Я вернулся в Равамей, но тебя не было.

Она нетерпеливо взмахнула рукой.

— Можно было сказать раньше. У тебя была вся зима на это!

— И ты могла рассказать, что научилась чарам! Исцеление, разговоры мыслями, магия железа. Ты ничего не сказала мне! Вместо этого мне пришлось узнавать от Тонно и Мики. Но ты, видимо, была слишком занята секретами с Хебеном, чтобы найти время на разговор со мной.

— Хебен? Как это связано с Хебеном? — закричала Калвин. — Я не думала, что лорда Черного дворца такое интересует!

Серо-зеленые глаза Дэрроу сузились от гнева. Он сказал:

— Я не планировал становиться лордом, и я не буду носить кольцо долго. Но пока оно на мне, я могу творить тут добро. Разве не о добре мы говорили в Равамей? Может, я смогу принести мир в беспокойное время, и не только в Черный дворец!

— Разве не так говорил Самис? — вспылила Калвин. — Что он принесет мир и процветание всему Тремарису?

Дэрроу развел руки в жесте, какой Калвин у него еще не видела, в меритурианском жесте, и она ощутила дистанцию между ними.

— А что мне делать, Калвин? Без власти мы ничего не можем, ни добра, ни зла. Но ты хочешь, чтобы я отдал силу, ведь я могу использовать ее не так.

— Я не думаю, что ты собираешься не так использовать ее, — Калвин запнулась. Разве не этого она боялась? Кто теперь не доверял? Она прижала холодную тонкую ладонь Халасаа к своему лбу.

«Халасаа, вернись, помоги мне!».

Пару мгновений Дэрроу безмолвно смотрел на них, а потом сказал:

— Калвин, позволь объяснить, — его голос был робким, он подбирал слова. — Впервые в жизни я не чувствую себя самозванцем. Как ученик, друг Самиса и даже после Спарета я не ощущал себя так, будто заслужил то, что получил. Даже с тобой… — он умолк и отвел взгляд. — Но тут, как носитель Кольца, я уверен в себе. Я знаю, что нужно сделать, и знаю, как. Ты можешь думать, что я не имею права носить Кольцо Лионссара, как и Самис. Может, это так. Но такой дар больше не попадется. Я должен использовать его как можно лучше.

Дэрроу протянул к ней руку с квадратным красным кольцом.

— Идем на крышу, — сказал он с новым тоном в голосе, властным тоном, что требовал подчинения. Калвин слушала с тревогой, но пошла за ним из комнаты.

Они не заметили фигурку, что отделилась от теней у двери Халасаа и тихо последовала за ними.

Они поднялись по бесконечным темным ступеням и площадкам, двигаясь к жаре. В нескольких местах лампы не горели, и они шли в темноте. Дэрроу вытянул руку и схватил ладонь Калвин, ее сердце дрогнуло. Его ладонь была теплой, он уверенно вел ее наверх, не оступаясь, и она задумалась, сколько раз он делал это раньше.

Они добрались до крыши, моргая от яркого света солнца. Дэрроу повел Калвин среди сплетения труб, вентилей и гнезд птиц, среди мусора к краю крыши.

— Сюда я приходил, когда учился здесь, и смотрел на звезды.

Калвин стояла у черной мраморной стены, раскаленной так, что ее нельзя было трогать. Она помнила, как забиралась на западную башню в Антарисе, смотрела на леса. Как давно это было… Даже в жарком воздухе она ощущала тепло руки Дэрроу рядом с ее. Тут расстояние между ними казалось меньше, пока они были на воздухе и ярком свете. Среди леса труб и вентилей раздался зловещий пронзительный звук, ветер свистел в трубе.

Дэрроу указал на черную полосу за красными песками Хатары, надвигающуюся на Дворец, как колония муравьев.

— Нам бы подзорную трубу! — воскликнула Калвин.

— Она нам не нужна, — сказал Дэрроу. — Армия близко, — он смотрел на долину, щурясь от солнца. — Я оставил проход. Придут все: солдаты, придворные, мятежники, Кланы. Они все пойдут за нами. Люди Меритуроса привыкли к центру, одному правителю, к управлению из одного места. Они попробуют отстроить Дворец паутины здесь, даже те, кто бился, чтобы разрушить его. Этого нельзя делать. Черный дворец не подходит для людей. Волшебники живут в нем, как термиты в упавшем дереве, или как мышь в амбаре. Те, кто зовут это место гнездом волшебников, и не подозревают, насколько правы.

— Для чего он, если не для жизни людей?

Дэрроу посмотрел на нее.

— Самис обнаружил тайну этого места. Только мы ее узнали, — он замолчал, пристально глядя на Калвин. Он тихо сказал. — Это военная машина, — Калвин неуверенно смотрела на него.

— Как те, что строил Траут? Для метания снарядов или огня?

— Не совсем, — Дэрроу замешкался. — Это бронированный корабль. Помнишь, я рассказывал тебе о военных кораблях Геллана?

— Быстрые и из бронзы, чтобы не пробило никакое оружие. Да, помню… Но это здание, оно не может двигаться.

— Может, — Дэрроу огляделся, хоть видно было только злого орла, который с воплем слетел с крыши и заскользил над пустыней.

— Не понимаю, — беспомощно сказала Калвин.

Дэрроу развернулся и указал на черные блестящие трубы разной высоты и ширины, что торчали над грудами мусора и вентилями.

— Видишь эти трубы? Они — ключ машины. Сейчас они закрыты, кроме Трубы Лионссара, но если их разблокировать, в них подует ветер. Получится песнь магии железа.

— Как флейта Хебена? — Калвин потрясенно смотрела на высокие трубы.

Дэрроу чуть скривился, услышав имя Хебена.

— Да, как флейта. Каждая труба — отдельная нота, но вместе будет полная песня чар. И сила этих чар сможет двигать Дворец по песку.

— И Самис раскрыл это?

Дэрроу помрачнел.

— Да. Черный дворец пропитан сильной магией, темной магией. Это не место для радости. Это крепость, военная машина, созданная рушить и убивать. Конечно, все, кто тут обитает, такие мрачные.

Калвин поежилась.

— Кто его создал, Дэрроу? Древние, как и Спарет?

— Возможно. Но, думаю, они были умнее, чем мы думаем, Калвин. Может, они бросили замок здесь, посреди глуши Хатары, чтобы его больше не использовали во вред.

— Лучше бы уничтожили его, — Калвин поежилась. Она попыталась представить огромный Черный дворец, надвигающийся на Калисонс, давя посевы, уничтожая все и всех на пути.

Дэрроу знакомо приподнял уголок рта.

— Это непросто уничтожить. И, хоть и странно, в нем есть своя красота.

— Возможно, — скептически сказала Калвин. Даже при жарком солнце она дрожала. — Как волшебники поселились тут?

— Сам Лионссар привел их сюда во времена гонений. Это было очень давно. Колдуны заключили сделку с императорами. Они будут хранить Дворец паутины целым, чтобы их не трогали в Хатаре.

— И оставили одних, — медленно сказала Калвин.

— Как твоих жриц в Антарисе, — Дэрроу взглянул на нее. — Братья Черного дворца берегли свои чары тут поколениями, как делали сестры Антариса за Ледяной стеной.

— Нужно сломать эти стены! — нетерпеливо завопила Калвин. — Певчие Тремариса должны выйти из укрытий!

Дэрроу рассеянно кивнул, но не слушал, а хмуро смотрел на север. Черная линия все приближалась.

Калвин вдохнула.

— Когда они прибудут, Дэрроу?

— Наверное, к закату. Скоро.

Фигурка в лохмотьях за ними незаметно выскользнула из-за колонны и убежала в тень Дворца.

Калвин и Дэрроу стояли бок о бок и смотрели, как подкрадывается армия. За ними незаметно шли последователи Килы.

Дэрроу повернулся к Калвин.

— Должен спросить, — сказал он странным сдавленным голосом. — Какие у тебя чувства к тому мальчику?

Разум Калвин опустел.

— К кому?

— К Хебену.

— О, ради Богини! — Калвин отчаянно топнула ногой и импульсивно, не думая, повернулась к нему.

Она думала, что Дэрроу еще злился на нее, ведь целовал с такой силой. Но потом он обвил ее руками, и она знала, что он уже не злится. Как и она не могла больше злиться.

Через какое-то время что-то начало дергать ее за длинную косу, большое рубиновое кольцо запуталось в волосах. Но они уже не думали об этом.


Семь

Рубиновое кольцо



Звенели полуденные колокола, и большие песочные часы переворачивались. Волшебники, мятежники и дети собрались на зов Дэрроу. С его прибытия правила жизни изменились — уроков не было, дети свободно ходили по дворцу, скользили по полированным полам, болтали о случившемся пылкими, но приглушенными тонами, сравнивали истории. Некоторые подумывали уйти домой. Калвин пару раз слышала тихий смех.

Но теперь никто не смеялся. Волшебники в черном и дети в темных туниках были хмурыми, собрались в центре Дворца, где Дэрроу провозгласил себя лордом.

Гада и Шада были там, рядом с Хебеном, чье серьезное лицо сияло тихой радостью после их воссоединения. Вин был там, настороженный, но упрямый, и Хейд был растерян без хегесу. Другие дети, кроме Орона, которого еще не нашли, сидели, скрестив ноги, на полу и шептались. Фенн и мятежники прислонялись к стенам, настороженно прижимая ладони к рукоятям мечей. Они были в одежде пустыни, смотрели на волшебников с подозрением. Волшебники смотрели с недоверием и презрением на мятежников, сгрудились, как стая ворон, шурша черными мантиями.

Калвин и Тонно стояли в стороне от остальных, в дальней части комнаты. Тонно опустил ладонь на плечо Калвин.

— Как Халасаа?

— Хуже. Ему будто снятся кошмары. Мы не можем разбудить его. Мика с ним.

Тонно серьезно кивнул.

— Чем скорее он будет дома, тем лучше. Мы с тобой и Микой сможем добраться обратно. Если уйдем завтра или послезавтра, вернемся домой до конца месяца.

— О… Тонно… — глаза Калвин засияли и затуманились. Она сказала. — Думаешь, Дэрроу останется тут?

— Думаю, да, кроха. Это его место. Он хоть раз стоял так прямо?

Дэрроу прошел к лестнице, толпа расступилась для него. Он, действительно, нес себя иначе, с тихой властью, с которой никто не осмеливался спорить. Может, Тонно был прав, и это было его место.

«Но это не мое место… совсем не мое!» — ее тоска по зеленым деревьям и воде была как физическая боль, сухая измученная земля кричала о том же. Калвин знала, что, если останется в Хатаре, то засохнет, увянет изнутри, как Халасаа. Но случившееся на крыше все усложняло. Ее тело пело, она словно нырнула в море после дня тяжелой работы. Она знала, что оторваться от Дэрроу будет сложнее всего. Но Халасаа нуждался в ней сильнее, чем Дэрроу…

Вихрь мыслей утомлял ее. Она очень устала, ночи рядом с кроватью Халасаа влияли на нее. Она отклонилась на крупного Тонно, пока Дэрроу поднимался по широкой лестнице. Толпа притихла, его голос зазвенел ясно и уверенно:

— Услышьте меня! Три дня я носил Кольцо Лионссара. Многие из вас думали, что я сделаю, будучи лордом, и я скажу: я изменю Черный дворец. Много поколений он был источником страха и ненависти, и они разошлись от Хатары, как рак, пожирая весь Меритурос. Некоторые из вас верят, что империя пала с Дворцом паутины. Это не так. Сердца империи там не было. Оно лежит здесь, в этих стенах. Без Черного дворца, без тайн и лжи, запугивания чарами не было бы и Дворца паутины, двора, императора и империи. Если мы хотим отстроить Меритурос, то начинать нужно отсюда и сейчас!

Дэрроу был худым, казался еще меньше в черной мантии, которую носил, прибыв сюда. Но в тусклом свете масляных ламп его волосы сияли серебром, а серо-зеленые глаза сверкали, когда он вскинул голову. Большое кольцо на его ладони сияло жутким кровавым светом.

— Изменим империю Меритурос в республику Меритурос? — его голос разносился по большой комнате. — Вы со мной?

Калвин ощутила трепет, вспомнив Самиса в башне Спарета, зовущего их помочь ему объединить Тремарис.

Один из мятежников заговорил от стены:

— Мы терпели, лорд-волшебник. Но зачем нам делиться силой с тобой, с певчими? Мы хотим власть себе. Для этого мы старались. И ты решил обмануть нас?

— Несведущий малец! — прошипел один из Совета трех. — Наше братство — истинные хранители империи! Магия железа построила Меритурос, и мы — стражи Силы железа. Наши знания священны, невероятно ценны. Зачем нам делить власть с вами, варварами?

Шада завопила из толпы испуганных детей.

— Мы не хотим ничего с вами… мы уйдем к мятежникам! Нельзя было посылать нас туда!

— Неблагодарный ребенок! Твоя жертва была необходима, чтобы вы все жили в мире! Мы спасли вас, дети. Думаете, вы бы выжили там с магией?

Со всех сторон зазвучали крики. Дэрроу мрачно молчал, стоял прямо, и тишина постепенно распространилась от него по всей комнате. Он сказал в тишине:

— Эти споры необходимы, но позже, пока на них нет времени. Армия в пути.

Снова начались крики.

— Невозможно!

— Он врет!

— Думаю, идут и Семь кланов! — оскалился один из волшебников.

Дэрроу ждал наступления тишины, а потом прорычал песню железной магии. Он медленно повернулся к внешней стене, широко взмахнул руками. Все загудели от волнения. Мятежники и волшебники бросились вперед.

Дэрроу открывал окна в пустыню. Его песня гудела, в стене появлялись бреши, небольшие отверстия в черном полированном камне стали рядом изящных арок, пока вся та стена комнаты не стала террасой с колоннами высоко над землей.

Волшебники отшатнулись, прикрывая глаза от яркого света. Некоторые дети закричали и побежали к окнам, указывая. Но Фенн и его бойцы были заинтересованы не окнами, хоть и созданными магией, а видом за ними.

Длинные ряды солдат были хорошо видны, двигались к плато. Калвин видела их алые знамена и перья на бронзовых шлемах. Отряды растянулись по долине движущейся массой металла, плоти и брони. И среди них Калвин заметила другую процессию, не такую дисциплинированную, как солдаты, яркую, в шелках, какие могли быть только у придворных. В комнате было шумно. Кричали сотни голосов, шуршали черные мантии волшебников от волнения, а мятежники топали сапогами, спеша к окнам.

Дэрроу замер на ступенях, скрестив руки, и смотрел на созданную им суету со слабой улыбкой. Калвин сглотнула. Она шепнула Тонно:

— Он выглядит… как Самис в день, когда он подул в Рог огня, да? Дэрроу пытался заговорить с ним, но он стоял, скрестив руки, вот так, и не отвечал… И Кольцо сияло на его пальце…

— Да, я помню, — мрачно сказал Тонно и до боли сжал ее плечо.

Но теперь Фенн вытащил нож и прыгнул на ступени рядом с Дэрроу. Он закричал:

— Нам нужно готовиться к бою! Мы сразимся рядом с вами, маги, если вы не трусите! Или вы мягкотелые, как черви, раз жили все время в темной коробке?

— О, нет, — прошипел один их Трех советников, и хоть его голос был тихим, его услышали все в комнате. — Мы будем биться рядом с вами, хоть вы и грязные и глупые. Если порождения императора думают, что могут захватить наш Дворец, наш священный дом, мы покажем им…

Но потом прозвучал голос, который Калвин не ожидала услышать: сдержанный Хебен кричал из толпы. Он говорил, а перед ним освобождали место. Его лицо было красным, слова вылетали страстно:

— Мы должны сражаться? — закричал он. — Воевать? Ради чего? — он махнул рукой на окна. — Мы только узнали, что они идут, а уже готовы рвать на клочки! Мы видим врага и готовы работать сообща. Разве мы не можем так работать без врага?

— Но враг там! — воскликнул Фенн. — Ты хочешь, чтобы мы отвернулись и надеялись, что они уйдут?

— Нет! Я не о том, — Хебен успокоился, но что-то в его голосе заставило всех притихнуть. — Император мертв. Дворец паутины пал. Все изменилось! Армия не должна быть нашим врагом… мы должны работать с ними…

— Хебен прав, — тихо сказал Дэрроу, но все слушали. — У нас есть шанс, здесь и сейчас, сделать новый Меритурос. Мы можем построить землю без императоров и принцев. Землю, где чары — не тайна, где их не презирают. Землю, где Семь кланов будут жить и работать сообща, а не спорить. Землю, где армия используется с умом, а не требует еду и женщин по империи…

— Они тут не найдут женщин, — сказал едко кто-то, и все рассмеялись.

— Мы начнем сначала! — закричал Хебен, глаза пылали на его худом лице.

Дэрроу кивнул.

— Как только мы начнем сражение, мы повторим ошибки. Армия и двор, мятежники и волшебники, шахтеры и Кланы… Вы можете презирать их, они могут ненавидеть вас, но они могут многому научить вас, а вы — их. Если мы хотим построить республику, нужно принять их. И начать с разговоров друг с другом.

Все закричали в комнате. Дэрроу стоял в центре бури, спокойно улыбаясь. Фенн пытался управлять хаосом, вытянул нескольких говорящих на ступени к себе, поднимал руки, призывая к тишине, и шум порой притихал, было слышно отдельные голоса, что молили, уговаривали, угрожали, были яростными и страстными. Голос Хебена выделялся, и вскоре он оказался на ступенях с Фенном и Дэрроу, пылко спорил. Шум окружал Калвин, она прижалась к Тонно.

— Идем отсюда, кроха, — сказал он ей на ухо. — Это не наш спор.

Калвин кивнула, и он вывел ее из комнаты, сильной рукой обвивая ее плечи. Они выскользнули в тишину блестящего коридора, Мика спешила к ним, стуча сандалиями по черному камню.

— Что за шум? — крикнула она. — Слышно даже в комнате Халасаа!

— Халасаа в порядке? — тревожно спросила Калвин.

— Без изменений… не хуже. Может, лучше. Он спит крепко, без снов.

Калвин склонила голову, она не могла идти в давящую комнатку, где лежал Халасаа, потерянный в дикости его боли и теней.

— Армия снаружи, — сказал Тонно. — Дэрроу открыл окна.

Мика просияла.

— Идемте наружу, посмотрим на них! О, идемте отсюда!

Калвин сказала:

— Может, двери, что спел Дэрроу, еще открыты… — они пошли по тихим комнатам, оставляя эхо споров позади, пока не остались только их шаги. Калвин спешила по ступеням и площадкам. После предложения Мики спутанные желания и мысли в ее голове стали одной целью — выйти из Дворца. Она отчасти хотела сбежать от затхлого воздуха и удушающих теней, но дело было не только в этом. Что-то тянуло ее, как чары железа. Она спешила все быстрее, пока не побежала, Тонно и Мика едва поспевали за ней. Температура росла, они приближались к выходу, а потом оказались у больших врат, что открыл Дэрроу.

Два дня двери были приоткрыты, но недовольный волшебник закрыл их ночью.

— О, нет! — Мика скривилась от расстройства.

— Я могу открыть! — дико воскликнула Калвин. — Я могу!

Тонно и Мика переглянулись за ней. Тонно пожал плечами. Калвин закрыла глаза и вытянула руки, погрузилась в расслабленное внимание. Ее желание быть снаружи было таким сильным, что затмило ее сомнения насчет использования магии железа. Чары шептали в ее горле. Она нащупала трещину, куда можно было вонзить свою песню. Трещина стала раздвигаться. Ноты ее чар были рычагом, что осторожно толкал камень.

Ее глаза были все еще закрыты, она не унималась. Но Мика охнула от потрясения за ней, Тонно вдохнул. И раздался другой звук — низкий стон, как дыхание Черного дворца, и большая каменная дверь открылась.

Калвин открыла глаза. Перед ними появился квадрат красного песка и синего неба, и Калвин побежала туда. Мика — следом, вопя и размахивая руками. Тонно тряхнул головой, словно отгонял тени Дворца. Стадо хегесу паслось на плато неподалеку от входа, они подняли головы и посмотрели на нарушителей без эмоций.

Калвин отошла, прикрывая глаза, и смотрела на гладкую черную стену Дворца. Маленькие дырки были на трети ее высоты — окна, что пробил в комнате Дэрроу. Несколько лиц выглядывало, дети наслаждались новым видом. Мика помахала, и дети ответили тем же.

— Смотрите, — Тонно смотрел на север. — Они недалеко.

Перья и знамена были у подножия плато, вспышки цвета, что покачивались, трепетали на фоне красной пыли, полуденное солнце сияло на шлемах и копьях солдат.

До них доносились крики приказов:

— Стоять! Приготовить катапульты!

Солдаты разошлись и принялись устанавливать оружие. Калвин узнала военные машины Метатеса, которые описывал Траут: катапульты, что бросали огонь, большие сани с камнями, которые солдаты могли собрать за Порогом Хатары. Они кишели у плато, как муравьи у муравейника. За катапультами были другие отряды с веревками и крюками, готовые забираться, когда Дворец будет пробит. Там были лучники, уже поднявшие луки, и солдаты с большими железными котлами с пылающей смолой.

Калвин смотрела с рукой над глазами. Она застыла, голова кружилась, словно она покидала тело. Вся сцена была залита оранжевым светом уходящего солнца.

Тонно коснулся ее руки.

— Иди внутрь, Калвин. Нам не нужно попасть в пыл схватки.

— Мы уже там, — во рту Калвин пересохло. — Если бы не мы, этого не происходило бы. Фенн был прав. Я не могу уйти от этого, закрыв глаза.

— Мы все видим… мы можем убежать, если нужно! — глаза Мики сияли.

— Внутрь! — сказал Тонно, но Калвин стряхнула его руку.

— Нет! Нет! — в ней поднялась паника. Ей нужно быть снаружи. Она позволила Тонно и Мику отвести ее за низкую стену камней, что отмечала край сада, но она не пригибалась. Ей нужно видеть, стоять здесь, с ногами на земле. Она не знала, почему это было так важно, но так было.

Солдаты двигались быстро и точно. Камень уже был в чаше катапульты, и Калвин услышала вопль:

— Пли! — веревки полетели свободно, чаша величаво взмыла в воздух, и камень размером с «Перокрыла» вырвался на свободу. Грохот, камень пробил дыру в стене Дворца.

— Ты не можешь остановить их, Кэл? — Мика верила, что Калвин может все.

Искры летели между армией и Дворцом: стрелы сверкали на солнце. Многие отлетали от камня и падали в пыль, но некоторые свистели и попадали в дыру. Калвин охнула, махнула на солдат, словно молила их остановиться.

Солдаты с веревками лезли по краю плато, тащили за собой катапульту.

— Вниз! — ревел Тонно, толкая Мику за себя. Но Калвин шагнула вперед, ее влекло к бою.

Она смутно отмечала странный звук за ней: рычание, гудение, неземную музыку, воющую над пустыней. Но крик Мики заставил ее обернуться раньше, чем она услышала шум. Шум поглотил все звуки: скрежет был таким громким, что ее голова могла расколоться надвое.

Калвин смотрела, в ужасе зажав уши. Она не сразу поняла, что видела, ведь зрелище потрясало. Дворец двигался, тихо скользил, как корабль по морю песка. И он двигался к ним — Тонно схватил Мику за руку и потянул прочь, глаза были большими от потрясения и ужаса. Калвин пошатнулась, застыв, мысли путались. Демонический двигатель — только Дэрроу знал секрет… Дэрроу включил его…

— Калвин! — отчаянно кричала Мика, и она смогла управлять ногами и побежала.

Задыхаясь, она спешила за Тонно и Микой, топая по пыли. Облака песка окружали их, они кашляли так, что уже не могли бежать.

— Все хорошо, — выдохнул Тонно, глаза слезились. — Он не за нами… — Калвин обернулась. Они убежали на запад, к солнцу, и их тени тянулись к Дворцу на краю плато, разгоняющему солдат, что забрались на выступ. Они смотрели, а военная машина остановилась и поменяла направление, поехала по плато, раздавливая сады волшебников.

Придворные почти догнали солдат в долине, но вид движущегося Дворца вызвал у них панику. Паланкины бросили, придворные дамы и господа в пыли вопили от страха. Слуги бежали в стороны, хегесу с сумками срывались, блея. Калвин слышала приказы командиров армии, звон оружия, шипение мечей, покидающих ножны.

— Это же война! — закричала она в отчаянии. — Чем думает Дэрроу?

— Дэрроу? Дэрроу этого не делал! — возмутилась Мика.

— Но это он! — Калвин почти плакала. — Больше никто не знает, как! — с сердцем в горле она смотрела на крышу Дворца. Там мелькнуло движение темной точки? Она прищурилась в свете заката.

Черный дворец, машина войны и разрушения, плыла дальше.

— Пли! — закричали солдаты, большой камень попал по Дворцу. Черные осколки осыпали Калвин, Мику и Тонно, и они закрывали руками глаза.

Калвин охнула. Она снова увидела движение. На краю крыши — розовое пятно. Она пригляделась, моргнула и посмотрела снова.

— Мика, смотри! Крыша! Там… Кила!

Мика посмотрела наверх. Через миг она сказала:

— Это она. Думаешь, это она все устроила?

— Невозможно, — сказала Калвин. — Только колдун… — она замолкла. Пятно розового, а рядом фигурка поменьше в угасающем свете. Розовым пятном была Кила, это точно. Как она сюда попала? И кем была фигурка рядом с ней — маленькая, как ребенок?

Мика подпрыгнула, вскрикнув.

— Калвин! Это Орон, да? Видишь?

— Да, — выдохнула Калвин. Орон и Кила вместе… Орон включил Дворец, а не Дэрроу. Она ощутила, как с плеч сняли груз.

Солдаты загрузили катапульту на плато, но не успели выпустить камень, Дворец снова развернулся, и им пришлось разбежаться. Острый угол куба разбил катапульту на тысячу кусочков, вдавил обломки в пыль.

Как было во Дворце? Калвин была на лодке в бурю. Она помнила ужас, когда беспомощно скользила по палубе, не зная, куда корабль накренится дальше. Она представила, как скользили по гладким полам обитатели Дворца, как бились головами и конечностями о мраморные стены. Халасаа, Дэрроу, Хебен, близнецы… Богиня, убереги их! Она прижала ладони к голове. Голос в голове молил о помощи?

«Халасаа, это ты?».

— Калвин, ты ничего не можешь сделать? — взмолилась Мика.

Калвин пошатнулась и сжала руку Тонно. Она прошептала:

— Не знаю… может…

— Что ты задумала? — тихо спросил Тонно.

Она молчала. Тихий крик о помощи звучал вокруг нее, дрожал в ее теле, пульсировал в крови. Это был не Халасаа, а бесформенная сила звала ее.

«Халасаа! Помоги!» — но никто не мог ей помочь. Она должна сделать это одна.

Она резко отпустила Тонно, опустилась на колени в пыль. Она прижала ладони к красной земле, к камню под пылью. Когда она пела васунту, она ощущала в себе силу земли. Земля, песок, камни, пустыня, Меритурос. Раненая земля, страдающая земля.

— Калвин? Что ты делаешь?

Голос Мики доносился издалека. Шум в голове, просьба помощи, была сильнее. Она должна была ответить.

Она закрыла глаза.

«Я попробую», — сила текла из ее ладоней в землю, из земли — в нее по кругу без преград, как закольцованная река.

Из реки — море,

Из моря — дожди,

Из дождей — реки.

Ее губы двигались, но она не знала, что пела. К ней вернулся голос Халасаа.

Дыши, — и она дышала. Ритм дыхания земли был медленным, вдох казался вечным. Калвин не могла подстроиться, но ощущала ветерок, окружавший ее, как бесконечное дыхание. Ее дыхание замедлилось в ответ, как и биение сердца. Теперь она была тяжелой, соединенной с печалью земли, и она была легкой, как семечко одуванчика или пылинка.

Она тянулась все глубже, сквозь слои камня, сквозь золото и изумруды, за подземные озера и моря, за камень, что крошился как сыр, и камень, что был невероятно твердым, пока она не добралась до бушующего жидкого камня, что тек под всеми землями и объединял их, как море соединяло все поверхности Тремариса. Там кончался Меритурос, земля парила, как плот на раскаленном море. Ладони Калвин плясали на земле, как на ране Орона, она видела всю рану здесь.

Но удержание ощущения было попыткой сдержать яростную бурю. Орон был маленьким, а жизнь, пульсирующая в землях Меритуроса, была большой и кипящей. Калвин была беспомощной, как соломинка в бурю, хрупкая, как снежинка. Калвин в ужасе боролась за контроль.

Но шум вдруг утих. Чудом она стала бурей, дикая бушующая сила стала ее частью, как она была частью бури. Она парила без проблем среди потоков становления, видела все, понимала все, сила проникала в нее. В этот миг она осознала целое.

Ее внимание поднялось без усилий через все слои земли к поверхности, пронеслось над песками. Рана была на коже земли. Она видела, осознавала это. У Дворца отряды и придворные были страхом и смятением. В горах пастухи и хегесу ходили по тропам и долинам. Далеко отсюда были Кланы, города, шахтеры, пустые земли, арбек и сухая трава, наду и орлы на пустом небе.

Голос Халасаа зазвучал из глубин ее памяти:

Пусть сила течет — сделай ее целой! — она ощущала силу в себе. Она соединит эту рану!

Но пока она думала так, мысль сбила ее. Внимание ускользнуло. Она потеряла видение и уверенность в силе. С жутким рывком она снова стала беспомощной, оказалась в пасти бури, задыхалась в облаке темного ядовитого газа: ненависти и страхе, яд струился из раненой земли. Паника поднималась, была в ней, и Калвин вдыхала ее.

Она оказалась в хватке призванной магии и не могла управлять ею. Боль земли была слишком сильной. Такую рану не исцелить Силой становления. Ей не хватит сил, ее дар был слишком мал, и она была одна. Как Самис, который пытался призвать больше чар, чем он мог овладеть, она была подавлена.

— Калвин! Ты в порядке? — голос Тонно был теплым и тревожным у ее уха. — Калвин! Дворец! Нужно бежать.

Калвин ненадолго пришла в себя. Черный дворец возвышался над ней, визг труб пронзал ее голову. Люди кричали. Она пыталась встать, но не могла пошевелиться.

Черная паника снова окутала ее, и она затерялась в своем страхе, в боли Меритуроса. Калвин невольно издала визг, пронзивший шум вокруг нее. Вся сила, весь ее свет, ее магия выливались из нее через ладони в землю. В тот миг не было Калвин, она была частью земли, ее боли. Магия текла из нее, через нее в бесконечном переменчивом круге. Из реки — море, из моря — дожди, из дождей — река. Она была рекой, морем и дождями, тьма страданий, рев слепого гнева и бездна забвения затмевали ее.

— Калвин! — закричала Мика. Дворец разворачивался. Жуткая магия стонала над долиной, машина ехала к ним. Две фигурки — розовая и черная — были на краю крыши. Обе безумно махали руками в беспомощном отчаянии. — Они не могут его остановить! — охнула Мика. — Они не могут и повернуть его!

Дворец, подтверждая ее слова, пошатнулся и накренился к ним. Калвин все еще сидела на земле, слепая, глухая, парализованная. В отчаянии Тонно схватил руку Калвин и потянул ее.

— Нет! — кричала Мика, всхлипывая. — Не видишь? Она не может! Чары поглощают ее!

Ладони Калвин погрузились в камень, она смотрела вперед, ничего не видя, как статуя. Ее лицо было мертвенно-белым.

— Она не дышит! — кричал Тонно, побелев от паники, он встряхнул напряженную Калвин за плечи.

Солнце пропало. Красная линия осталась на западе, и все. Над ними небо было черно-синим. Оно светлело к краю долины, у песка становясь белым. Дворец возвышался в трех сотнях шагов от нее.

Калвин вдруг судорожно вдохнула, словно вынырнула из глубин океана и впустила жизнь в себя. Она ошеломленно смотрела на них, страх и потрясение были в ее глазах. Ее ладони по запястья были в камне.

— Калвин, освободи руки! — кричал Тонно. Дворец был в двух сотнях шагов.

Калвин смотрела, не понимая, на ладони, на камень, сковавший их. Она двигала губами без звука, сглотнула и задвигала ими снова. Хрип вылетел из горла, и она покачала головой.

— Не могу, — прошептала она. — Не могу петь… — она обмякла, упав в руки Тонно.

— Калвин, Калвин! — кричала Мика.

— Как Халасаа, — Тонно скривился в тревоге.

Они склонились над обмякшим телом Калвин, худая фигура бежала к ним по красной пыли из Дворца. Они не успели понять, а Дэрроу уже был рядом с ними. Он упал на колени возле Калвин.

— Что случилось? — осведомился он, касаясь ее бледного лба. Ее глаза были закрыты, она плохо дышала.

— Она сделала чары, похожие на чары Халасаа, но теперь не может петь, и все зря, и земля съела ее! — выла Мика не связно. — А эта штука все приближается!

Дэрроу встал. Машина медленно ехала по красной земле к ним, убирая сады и низкие стены из камня, все ближе и ближе. Солдаты перестали атаковать, с опаской окружили Дворец, но стреляли. Волшебники во Дворце молчали, их пение пропало. Придворные не знали, оставаться или бежать. Дворец был над ними, всего в сотне шагов.

— Мика! — голос Дэрроу был тихим, но твердым, как сталь. — Останови ветра вокруг Дворца. Задержи воздух.

Дэрроу медленно и спокойно поднял руки и запел. Мика растерянно послушалась и запела, она сдерживала ветры пустыни один за другим, и блоки на трубах на крыше Дворца опускались на место. Были трубы шириной как стволы деревьев, а были тонкие, как запястье Дэрроу, как и размеров между этими. Он знал их все, он неспешно закрывал их по одной пением.

Но огромный куб Дворца двигался, лезвие его края было в пятидесяти шагах.

— Он двигается! — кричала Мика, забыв о чарах. Она бросилась к Калвин, впилась в камень, держащий ее подругу.

Дэрроу поднял сжатый кулак с рубиновым кольцом. Он прорычал чары, Тонно и Мика смотрели, как красный камень вырвался из золотых когтей и повис в воздухе, сияя в огненном свете заката.

Кольцо зависло на миг между долиной и куполом неба. Дэрроу вскинул руки к черному силуэту Дворца на фоне появляющихся звезд. Красный камень полетел к крыше Дворца.

Дэрроу вскинул голову и провожал его взглядом.

— Последняя труба, — прошептал он. — Труба Лионссара, которая всегда открыта. Только кольцом можно его запечатать, только так можно остановить двигатель.

Они смотрели, а Дворец замедлялся, впиваясь краем в красную землю, в сорока, тридцати, двадцати шагах от них. Все медленнее. И он замер. Тишина заполнила Блюдо Хатары.

И в тишине низкое рычание магии Дэрроу разнеслось над пустыней. Долгое время ничего не происходило, а потом Мика увидела темную искру рубина, летящую к сжатому кулаку Дэрроу. Золотые коготки кольца впились в камень, удерживая его на месте.

Дэрроу сказал:

— Все кончено.

Солдаты стояли и неуверенно шептались. Придворные подбирались с опаской к Дворцу в его новом месте у края плато, чуть под наклоном. Мика видела, что в стенах монолита появилось ещё больше дыр, что сторона куба была в трещинах и брешах, окнах, дверях и щелях. Лица смотрели отовсюду. Одним из них был Хебен, смотрел пристально, рядом с ним стоял Фенн, сжимал плечо Хебена.

Момент застыл, как картинка на гобелене, колдуны и мятежники смотрели вниз, а солдаты и придворные — вверх, пытаясь прочесть лица друг друга.

Ночь наступила внезапно, как всегда в Меритуросе. Три луны ярко сияли, озаряя сцену серебряным светом. Большой черный куб Дворца возвышался на краю, вокруг были разрушенные сады и стены, разбитое оружие, брошенные шлемы и лоскуты знамен. Толпа солдат и придворных собралась у основания плато. Катапульты и вещи придворных усеивали красную землю, хегесу ошеломленно скакали по долине. Солдаты стояли без цели, убрав шлемы, уперев руки в бока. Некоторые терпели, их головы были перемотаны, некоторые кривились, пока их раны промывали. Растрепанные придворные в расшитых нарядах сгрудились из-за вечернего холода и робко шли по полю боя к знакомым. Никто не знал, что делать.

Дэрроу остановился там, где лежала Калвин, песней освободил ее руки из камня и поднял ее на руки.

— Нужно унести ее внутрь, — сказал он.

— Снова туда? — скривилась Мика.

Дэрроу сказал:

— Черный дворец не такой, каким был. Он больше не будет таким. Внутри и снаружи он теперь одинаков.

Тонно пошел, и его ботинки хлюпали в… грязи?

Мика вскрикнула и сжала его рукав.

— Тонно! Смотри! — она указала с дрожью на землю.

— Боги, — ошеломленно моргал Тонно. Его глаза обманывали его. Это точно были чары видимости, которые заставляли видеть то, чего нет, ведь это было невозможно.

Ручей тек из места, где были руки Калвин. Тихий и непрерывный, ручей тек к краю плато, а потом покатился со склона. Тонно и Мика смотрели, как камни вокруг ручья крошатся. Мика отскочила, когда вода с ревом полилась оттуда. Она протянула пыльные руки и умылась. Она была ребенком океана и скучала по воде.

Дэрроу обошел Дворец, направляясь к открытой двери, неся Калвин на руках. Мика побежала за ним.

— Дэрроу, откуда это? Смотри, он все течет!

Дэрроу повернул голову, на его строгом лице мелькнула улыбка.

— Может, Дворец сдвинулся и освободил ручей, как пробку вынули из бутылки. Или это сделала Калвин.

— Что она сделала, Дэрроу?

Его глаза потемнели.

— Не знаю, Мика.

Вода лилась на долину все сильнее, пока плато, где стоял Дворец, не осталось среди зеркала, что отражало свет лун. Тонно окунул голову в воду и тряхнул мокрыми волосами с довольным вздохом. Мика плясала от радости.

— Вода все течет! Это будет самое большое озеро Тремариса! Наполнит Хатару!

— Возможно, — но озеро интересовало Дэрроу меньше, чем безопасность Калвин.

Солдаты и придворные собрались у склонов и кричали магам. Они не радовались воде, как Мика и Тонно. В их голосах была паника, они кричали:

— Впустите, сжальтесь! Мы тут утонем!

Один из волшебников склонился из нового окна и крикнул Дэрроу:

— Милорд! Что нам делать?

Не останавливаясь, Дэрроу крикнул:

— Пусть бросят оружие в воду, как и мятежники. Тогда могут заходить.

Дети смотрели из окон и смеялись при виде мокрых придворных, идущих среди воды, волосы прилипли к их плечам, наряды промокли и испачкались. Но придворные отвечали на смех детей пожатием плеч, а не оскорблениями. Солдаты армии императора беспечно бросили оружие в растущее озеро и поспешили в укрытие Дворца. Колдуны открыли врата во всех стенах и впускали нарушителей, словно ждали их прибытия. Мятежники со смехом бросали ножи в ножнах из окон в воду, сделав из этого игру.

Мика поражалась этому.

— Что случилось? — шепнула она Дэрроу. — Почему никто не сражается?

Он посмотрел на нее со странным выражением лица.

— Думаю, это нужно спросить у Калвин.

Мика серьезно посмотрела на бледную Калвин, голова ее лежала на плече Дэрроу.

— Она будет в порядке?

— Не знаю, — мрачно сказал он. Они добрались до порога, и солдаты и придворные признавали его власть и пропускали его. В зале колдуны приветствовали его. И кое-кто еще. При виде высокой худой фигуры в толпе Дэрроу обрадовался. — Халасаа! Друг мой! С возвращением.

Калвин вернула меня.

— Но… она сказала, что не могла исцелить тебя.

Она исцелила куда больше, чем то, что мучило меня. Она была частью сильных чар. Это была самая сильная магия в Тремарисе, — Халасаа прошел вперед, раскинув руки. — Я заберу ее. Делай, что должен. Заверши ее работу.

Дэрроу замешкался.

— Она исполнила чары исцеления? Большого исцеления?

Халасаа кивнул с мрачным и радостным видом.

Она начала исцеление земли.

Дэрроу прижал обмякшую Калвин к себе на миг и передал в руки Халасаа.

— Спасибо, друг мой. Позаботься о ней.

Халасаа склонил голову и унес Калвин, пропал в тени. Проведя жизнь на верхушках деревьев, он увереннее всех ходил по Дворцу, где полы теперь были немного наклонены. Волшебники чарами упростили путь, сделали из склонов ступени, а гладкие полы стали шершавыми. Дети дико смеялись, катаясь и скользя, но волшебники хватались за мантии, спотыкаясь из-за них. Порой они даже падали.

Тонно, посмеиваясь, тихо сказал:

— Пусть хоть раз в жизни выглядят глупо.

Дэрроу рассеянно улыбнулся ему и резко сказал:

— Я должен идти. Еще много дел.

Тонно поклонился ему почти без насмешки.

— Идите, милорд.

Он проводил друга взглядом, Дэрроу окружила толпа волшебников, они просили указаний. Тонно задумчиво сказал Мике:

— Эта жизнь ему даже подходит. Лорд Черного дворца. Если он правильно сделает, может оказаться даже правителем Меритуроса.

— Что будет без императоров? — Мика нахмурилась. Серьезное дело — быть другом почти императора.

Тонно похлопал ее по плечу.

— Пойдем за Халасаа, посмотрим, чем можно помочь Калвин.

Но в коридоре их остановил вопль:

— Подождите! — и Хебен подбежал к ним. — Дэрроу хочет, чтобы мы пошли на крышу, — выдохнул он. — Нужно поймать двоих, открывших трубы, и спустить их.

Их долго искали. Луны прошли половину ночного пути, колокола прозвенели полночь, когда Мика услышала слабый шум из хижины звездного пророка.

— Там! — закричала она, Тонно и Хебен прибежали на зов.

Кила сидела внутри, ее розовое шелковое платье было в пыли, ее волосы спутались. Она нагло посмотрела на молчаливую группу на пороге.

— Это была не я, — заявила она. — Я тут ни при чем. Это он, — она указала на Орона, почти невидимого в углу. Он поднял мрачное лицо.

Хебен сжал руку Килы.

— Пес! — воскликнула она. — Как ты смеешь трогать принцессу!

Хебен без слов поднял ее на ноги, она плюнула в его глаз, и он вытер, не дрогнув.

— Откуда ты знала, что делать? — осведомилась Мика. — Откуда знала?

Кила указала на Орона.

— Он слышал слова вашего господина.

— Господина? — Мика нахмурилась. — О, ты о Дэрроу!

— Она сказала шпионить за ним! — выпалил Орон. — Она заставила меня открыть трубы! Я не знал, что произойдет!

— Довольно! — строго сказал Тонно. — Приберегите истории для Дэрроу.

Все солдаты и придворные вошли во Дворец. Никогда еще в этих коридорах не было так шумно и тесно.

Дэрроу был этой ночью спокойным центром в буре активности. С Фенном и Советом троих, а еще командиром армии он управлял распределением комнат, еды и прочих важных вещей. Но когда к нему привели Килу и Орона, он отогнал остальных.

— Мы нашли их на крыше, — сказала Мика.

— Она меня заставила, — повторил хмуро Орон, глядя на ноги. — Она сказала, что убьет меня, если я не сделаю, как она хочет.

— Конечно, вы поверите третьей принцессе империи, а не грязному врунишке! — воскликнула Кила, тряхнув головой.

Дэрроу вскинул бровь.

— Может, вы не заметили, миледи, но империи больше нет. Может, нет и принцесс.

Кила прищурилась.

— Это слова измены, — сказала она. — Империя будет всегда. И я всегда буду принцессой, — она окинула комнату взглядом в поисках знакомых лиц. Она вдруг властно позвала. — Иммель!

Высокий мужчина в другом конце комнаты оглянулся, на его лице ничего не было. В комнате были другие придворные, и хотя они следовали за ней при дворе, тут они отводили взгляды, словно смущались. Один или двое даже ушли из комнаты. Кила смотрела на них, онемев. А потом она выпрямилась и оскалилась с презрением.

Мика сказала:

— Ее зовут Кила. Она дружила с Калвин во Дворце паутины.

Кила пригладила волосы.

— Я дружила с ней, потому что попросил Амагис. Глупая малявка! — она посмотрела на Дэрроу, игриво хлопая длинными ресницами. Он смотрел, не тронутый.

— Скажи, зачем ты завела двигатель.

— Я так испугалась солдат! Я ненавижу сражения! — Кила пригладила юбки с улыбкой, этот жест принадлежал другому времени. Она поняла это и остановилась. — Я думала, если они увидят машину, то перестанут атаковать друг друга… я хотела остановить вред людям!

— Врет! — выпалил Орон. — Она хотела найти способ править волшебниками и показать армии свою власть! Она заставила меня следить за Калвин и вами! Она заставила рассказать о двигателе, и как завести его!

— И мы его включили, — Кила пожала плечами. — Но он не мог остановить машину, — она с презрением посмотрела на Орона. — Я только пыталась помочь, — она склонила голову.

Дэрроу сухо сказал:

— Не думаю.

— Это не все! — закричал Орон. — Она хочет быть императрицей! Она хочет, чтобы правил ее брат, принц! Это ее план. Пусть расскажет!

Кила смотрела на Дэрроу.

— У тебя знаю, — медленно сказала она. — Уже встречала, — она заулыбалась. — Мой брат нас знакомил!

На лице Дэрроу не было эмоций.

— Я давно не был во Дворце паутины, так что не помню тебя.

— Не помнишь? — потрясенно повторила Кила. — Уверен?

Но Мика побледнела под золотым загаром и сжала руку Тонно.

— Ее брат! Принц! — она вдруг бросилась на Килу, колотя ее кулачками. — Как его зовут? Это он? Самис?

Кила пыталась оттолкнуть разъяренную девочку.

— Хватит! Как ты смеешь меня трогать? Да, да, его зовут Самис, это наш истинный принц, мой брат, будущий император. Вы пожалеете, когда он придет забрать свое!

— Мика, отпусти ее! — рявкнул Тонно.

Кила пригладила волосы.

— Не важно, глупая девочка. Вам его не остановить. Когда он вернется, он собьет все это, как детские игрушки, — она махнула на шумную комнату и повернулась к Дэрроу. — А ты, — прошипела она. Раз не сработал флирт, она выпустила пылающую ненависть. — Ты пожалеешь. Ты звал себя его другом! Предатель!

Дэрроу сказал:

— Плохие новости, Кила. Твой принц уже полгода мертв.

Кила вскинула голову.

— Ошибаешься, — мягко сказала она. — Амагис видел его и говорил с ним меньше трех месяцев назад.

— Врешь! — закричала Мика. — Я сама видела его мертвое тело!

Кила хитро улыбнулась. Она накручивала прядь волос на палец и молчала.

— Врешь! — но Мика уже не была так убеждена. Она посмотрела в тревоге на Тонно и Дэрроу. Лицо Дэрроу было нечитаемым.

— Где тогда он? — спросил Тонно. — В Меритуросе?

Хебен, что до этого молчал, тихо сказал:

— Мика, разве Амагис не говорил, что прибыл во Дворец паутины из Геллана?

Лицо Килы не изменилось, но улыбка застыла, и она отвернулась.

Дэрроу отвел Тонно и Мику в сторону. Он сказал с долей горького юмора:

— Я не удивлен. Он всегда чувствовал себя как дома среди обманщиков Геллана.

— Но он не мог выжить! — прошептала с пылом Мика. — Мы видели его смерть, когда Траут разбил башню в Спарете!

Тонно покачал головой.

— Мы видели, как он лежал там. Но он — мастер видимости. Может, он сделал так, чтобы мы поверили в его смерть.

— Но Траута чары не обманывали, и он думал, что Самис мертв.

— Траут не видел его тело вблизи. Никто не видел… кроме…

Они посмотрели на Дэрроу. Его серо-зеленые глаза были печальными.

— Сила видимости лучше всего работает, когда тебе хочется верить в то, что ты видишь, — сказал он. — И я хотел тогда увидеть Самиса мертвым.

— Он не жив, — упрямо сжала губы Мика. — Нет.

Дэрроу нетерпеливо отмахнулся.

— Будет время узнать это.

— Что делать с ними? — Мика кивнула на Килу и Орона. Мальчик переминался с ноги на ногу на наклоненном полу, но Кила сидела величаво под надзором Хебена.

Дэрроу провел рукой по волосам.

— Охраняйте их, пока не проведем суд. Тонно, доверяю это тебе. Хебен, для тебя есть другая работа, как только пленников запрут.

Хебен серьезно склонил голову. Дэрроу повернулся к Орону, строгий голос был с долей нежности:

— Ты юн и пострадал. Это тебя не оправдывает, но будет учтено при вынесении наказания. Кила… — его голос стал стальным. — Твоему поступку нет прощения. Уведите ее.

— Встаньте, миледи, — Хебен говорил лишь с тенью привычной вежливости.

Они покинули комнату и прошли мимо одного из новых окон. Они замерли и выглянули наружу. Серебряный пруд становился все шире и глубже, добрался до горизонта озером, где раньше была сухая земля. Три луны были высоко в небе и мерцали на воде.

Кила поежилась и отвернулась.

— Мне это не нравится, — она впервые говорила искренне. — Это пугает меня. Столько воды в одном месте — неестественно.

— Это ничего, — сказал Хебен с долей утомленной гордости. — Ты еще не видела океан.

Они еще не ушли и зала со стражей, а Дэрроу снова обступили. Той ночью он слушал, пока в ушах не зазвенело, говорил, пока не охрип.

— Простите, миледи, но тут нет ароматного мыла или личной ванной. Но один из детей покажет купальни внизу… Братья из армии, прошу, ради Меритуроса, останьтесь верными своим идеалам смелости, службы и взаимной помощи… Дети, откройте больше окон. Впустите воздух и лунный свет… Те, кто хотят остаться, добро пожаловать. Да, остальных доставят домой… Да, лорд-волшебник, я понимаю, что древние недовольства еще не пропали. Но если их отложить, мы построим будущее, где волшебникам не нужно прятаться… Фенн, твои мятежники получат самую важную роль в создании новой республики. Скажи братьям и сестрам продумать ее облик. Я скоро поговорю с ними… Хебен! Для тебя есть поручение. Мне нужно отправить гонцов во все Кланы. Расскажи о произошедшем, пригласи их присоединиться к созданию нового Меритуроса. Продумай послания осторожно. Нам нужны Кланы, но они должны понимать, что придется работать с остальными. Дни, когда Кланы были выше, в прошлом.

— Понимаю, — серьезно сказал Хебен, с восхищением приступил к заданию.

Дэрроу проводил его задумчивым взглядом.

Перед рассветом Дэрроу попросил группы выбрать представителей для совета днем.

— И начнется настоящая работа.

Калвин как-то сделала место для добра и спокойствия, и он не знал, как долго это продлится, им нужно было действовать быстро. Новый Меритурос не построится за ночь, но они могли уложить фундамент, пока исцеление продолжалось, и убедиться, что будущее будет мирным.

Когда Дэрроу остался один, он сел, прижав ладони к глазам. Он ужасно устал и боялся, что, если расслабится на миг, все хрупкое строение рухнет в хаос. Но в нем кипела странная энергия, не магия, а власть, которой он от себя не ожидал.

Он убрал руки с глаз. Он опустил ладонь на ладонь, Кольцо Лионссара оказалось между ними. Он забрал кольцо с холодного безжизненного пальца Самиса. Мог ли Самис еще жить, быть в Геллане? Дэрроу мог поверить, что Амагис по своим причинам соврал Киле. Но ему нужно было выяснить правду. Он ощущал пульс в камне, как второе сердце.

Он медленно встал и пересек комнату. Между дверью и стеной была трещина с волосок. Он осторожными чарами расширил ее, запустил пальцы во впадину и вытащил маленькую фигурку. Деревянный сокол размером с его большой палец, крылья были сложены, голова — повернута, как у птиц, что сидели на крыше Дворца и выискивали добычу.

Самис звал его Героном. Но Калвин всегда говорила, что он похож на сокола. Он больше не будет Героном.

Он сжал фигурку и пошел к Калвин.

Она лежала на кровати, где раньше был Халасаа. Рядом с ней сидел Халасаа. Он поднял голову, когда Дэрроу вошел.

— Как она?

Спит. Обморок прошел.

Дэрроу выдвинул стул и сжал руку, лежащую на покрывалах. Он посмотрел на ее бледное лицо и темную косу на плече.

— Я рад, что ты приглядываешь за ней, Халасаа. Я рад, что ты оправился. Мы боялись за тебя.

Болезнь этой земли начала исцеляться, а с ней и я. Спасибо Калвин.

— Ты слышал об исцелении земли раньше?

Нет. Это невероятно. Но у всего исцеления есть цена. Это многого ей стоило.

Дэрроу поднял голову, яркие глаза Халасаа смотрели на него поверх кровати. Халасаа нежно коснулся лица Калвин кончиками пальцев: ее глаз, губ, рта.

Она потеряла дар пения чар.

Дэрроу посмотрел на ее ладонь в своей руке. Рубиновое кольцо казалось обычным тусклым камнем, темным и бесцветным, как грязная вода. Он сухо сказал:

— Но этого не может быть. Дар не забирают. И… — он замолчал.

Продолжай, — мягко сказал Халасаа.

Дэрроу посмотрел на него.

— Ты это знаешь, да? Она — та самая. Она должна быть Поющей все песни, а не Самис. И однажды будет.

Халасаа покачал головой.

Не теперь. Она все потеряла. Как Самис, она потянулась за пределы силы. Она не была готова к такой сильной магии. Это почти поглотило ее.

— Нет! — яростно сказал Дэрроу и вскочил на ноги, отпустив руку Калвин. Он обошел темную комнатку. — Нет. Нет.

Может, останется Сила языка. Может, нет. Огонь почти потух.

Дэрроу замер и издал горький смешок.

— Все это время я не видел. Я не хотел это видеть. Я не говорил с ней и не помогал. А она несла бремя одна. Я был слишком гордым. А теперь… слишком поздно…

Он сел на стул и уткнулся лицом в ладони.

Халасаа тихо прошел к нему и коснулся плеча друга.

Помочь ей еще не поздно. Сейчас ей очень нужна твоя помощь.

Дэрроу ощутил, как ладонь Халасаа пропала, он тихо ушел, оставив его наедине с Калвин.

Он вложил маленького сокола в ее ладонь и сжал ее пальцы своими руками. Было ли дело в тепле его рук или слов, что он шептал ей, но с рассветом Калвин открыла глаза.


Восемь

Из реки — море



Пару дней спустя Калвин и Мика сидели на новой террасе на южной стороне Дворца, где солнце было теплым, но не сильным. Дворец теперь стоял прямо, впервые колдуны железа спели вместе, чтобы поправить его. Дети украсили стены резьбой, как во Дворце паутины, и длинная стена за девушками была в каменных цветах и завитках лоз, наду замерли там в прыжке.

— Хочешь еще подушку, Кэл? Или еще попить?

— Нет, мне ничего не нужно. Не суетись, Мика, — Калвин повернула голову. Хоть она возражала, но чувствовала себя ужасно слабой. И боль от потери сил была острой, как в первый миг, когда она поняла, что лишилась их. Потеря конечности или зрения так ее не расстроила бы. Это был кошмар, от которого она пыталась проснуться, но не могла.

Первым утром она прогнала Дэрроу и Халасаа, не хотела, чтобы они видели то, что точно случится. Она села на узкой кровати в тусклой комнатке с чашкой воды в руке и спела простейшее заклинание льда, первую песню, которую новички учат в Антарисе. Слова застревали в горле, и она подумала, что в этом беда. Но слова вернулись. Она пела снова и снова, глядя на воду, которая не становилась льдом. Ни в третий раз, ни в десятый, ни в двадцать седьмой. Ничто не помогало отпереть магию.

Она пела и знала, что все не так. Песня слетала мертвой с ее губ. Ничто не шевелилось в ней, не было знакомого покалывания кожи от силы.

Она затихла, глядя на чашку. Кто-то постучал в дверь, и она закричала:

— Уходите! Прочь! — зажмурившись, она бросила чашку, вода разлилась. Шум ее крика заполнил ее голову красным светом, пока Дэрроу не пришел и не прижал ее к себе, приглушая ее отчаянные вопли. Он держал ее, пока крики не стали всхлипами, а потом она оттолкнула его.

С того утра она не давала ему прикасаться к ней. Она видела, что это ранило его, но она не могла ничего поделать — она не могла этого вынести.

Мика лишь догадывалась о чувствах подруги, но Калвин предпочитала ее неловкое сочувствие непониманию Тонно, который не знал чар и не понимал, что она потеряла. Она слышала, как он бормотал Дэрроу:

— Я не могу петь. И ничего. Так даже проще. Нечего убиваться.

— Дело не в этом, Тонно, — резко ответил Дэрроу, и Калвин ощутила укол благодарности.

Но ей было больно смотреть на Дэрроу. Он уверенно ходил по Дворцу, носил власть так легко. Его все время окружали с вопросами, с требованиями. Он держал Хебена при себе, и вскоре Хебена тоже окружили люди. Первый совет новой Республики уже прошел. Ожидались представители кланов и шахтеров Фейна и Гила, чтобы провести большой совет.

Хебен удивил всех, настояв, чтобы на совет пригласили и женщин.

— Они пока согласились, — сказал Дэрроу Калвин. — Нам нужно ввести советы, пока они не вспомнили, что презирают женщин больше, чем жителей городов у моря. Ах, ладно. Может, следующее поколение будет терпимее.

— Следующее поколение! — глаза Мики расширились. Дэрроу рассмеялся.

— Я должен планировать путь вперед. Империя разрушена, но республику придется строить много лет, — он посмотрел на Калвин и посерьезнел. — Без тебя это не получилось бы, Калвин. Ты дала Меритуросу самые ценные дары: щедрость и желание слушать.

Он протянул руку, но она не обхватила его ладонь. Она молчала. Ей было все равно, империя или республика. Какое ей дело до Меритуроса, советов, голосований и речей? Дэрроу переживал за это, Дэрроу принадлежал этому месту. Она еще не видела его таким целеустремлённым, энергичным, бодрым. Он был счастлив. Она никогда еще не видела его счастливым.

Она коснулась горла, маленький сокол висел там на серебряной цепочке. Она подумала о другом вырезанном подарке Дэрроу — деревянном шаре, что она хранила у кровати в домике в Равамей. Дома. Слово ощущалось странно на языке. Но теперь для нее многие слова были странными, даже дар речи был испорчен.

Голос Мики вытащил ее из мыслей. Она прислонялась к краю балкона, смотрела в подзорную трубу на мерцающее озеро.

— Смотри на Тонно! Он учит их делать лодки! Им это не нравится! — она рассмеялась. — Халасаа тоже там. Не вижу, что он делает… — она вытянула шею. — Он хочет посадить деревья и больше арбека и… — она замолчала. — Как там их? Жемчужную траву?

Калвин подняла голову.

— Он хочет посеять траву в озеро, — сказала она. — Кувшинки, что растут на мелководье.

— Он говорит, что сделает сад не хуже, чем дома, — Мика взглянула на Калвин. — Он явно решил тут задержаться. Кто бы подумал?

Калвин заерзала на подушке. Халасаа тоже был счастлив. Кем она была, что счастье других только усиливало ее горе?

— Близнецы тоже остаются. С Хебеном. Шада уверяет, что Дэрроу хочет сделать Хебена… как там? Почти капитаном.

Калвин покачала головой.

— Своим заместителем, точно. Хебена и Фенна, если совет согласится, — Мика села на соседнюю подушку и вдруг захихикала. — Помнишь, как Хебен пришел к нам на помощью и сказал, что не хотел быть императором? Похоже, он может стать следующим!

— Марна говорила, что лучшая черта человека у власти — нежелание обладать ею, — сказал Калвин. Она думала о Марне все больше в последние дни.

— Кэл, — вдруг сказала Мика. — А если мы возьмем немного детей-колдунов с собой в Равамей? Начнем школу, о которой ты говорила прошлой зимой?

Калвин уставилась на нее?

— И как мы это сделаем? — резко спросила она. — Я даже петь больше не могу!

— Я подумала… ты все же сможешь учить их, — Мика пожала плечами и отвела взгляд, смутившись. А потом она поймала взгляд кого-то приближающегося и с облегчением улыбнулась. — Вот и Дэрроу! — она вздохнула. — Я не могу звать его милордом, — сказала она, вскочила на ноги и бодро помахала Дэрроу, который в этот раз оказался один.

Калвин подняла голову в тревоге.

— Не уходи, Мика!

— Я не буду сидеть тут как третье весло в лодке, когда вы хотите поговорить наедине.

— Но я не… — отчаянно вскрикнула Калвин. Но Мика уже убежала.

Сначала казалось, что Мика зря ушла. Дэрроу сел рядом с Калвин и смотрел на серебряное озеро. Рубиновое кольцо сияло на его пальце. Калвин на миг захотелось, чтобы он снял проклятое Кольцо Лионссара и бросил в воду, выбросил титул лорда Черного дворца и все его обязанности, чтобы он снова был Дэрроу. Она смотрела, Дэрроу крутил кольцо на пальце, и она почти поверила, что он сделает это. Но он опустил ладони на колени, как король, с Кольцом на месте.

— Как ты сегодня, Калвин?

— Неплохо, спасибо, — раздраженно сказала Калвин. Она устала от таких вопросов, будто у нее была лихорадка, хоть ее проблема была совсем другой.

— Это красивое место, — сказал Дэрроу с усиленной бодростью, игнорируя ее тон. — Я хотел бы чаще наслаждаться этим видом.

— Я не хочу мешать твоей работе, — Калвин поджала губы.

Дэрроу посмотрел на нее.

— Хотел бы я что-то с этим поделать.

— Но ты не можешь мне помочь. Халасаа не может мне помочь. Никто не может.

Пауза. Снизу донесся плеск и смех. Дэрроу улыбнулся.

— Уроки Тонно идут неплохо.

Калвин теребила край туники и молчала.

Дэрроу вытянул ноги перед собой.

— Ты слышала новости? Твоя подруга, принцесса, сбежала.

Калвин подняла голову.

— Кила сбежала? Как?

— Солдат, стороживший ее, сдался ее чарам. Ей повезло, что сейчас все в мирном расположении духа! Лодки Тонно не пропали, так что она пошла через озеро сама, — Дэрроу скривился. — Она смелая, тут я не спорю. Я сразу послал за ней, но, боюсь, мы ее упустили.

— Куда она могла уйти?

Дэрроу посмотрел на нее.

— Наверное, в Геллан, — сухо сказал он. — К брату.

— Ты ей веришь? Думаешь, Самис жив?

— Кила верит в это. Иначе она не пересекла бы воду. До этого я не хотел ей верить. Но теперь… не знаю.

— Когда мы были в Спарете после… когда подумали, что он мертв… — медленно заговорила Калвин, пытаясь удержать слова. — Помнишь танец Халасаа? Я ощущала жизнь во всем после этого. И я подумала… что ощущала огонь в Самисе. Но я подумала, что перепутала, ведь не была знакома с этим ощущением…

Она замолкла. В тот день ощущение становления было для нее новым, потрясало. Она впервые увидела трепет жизни в существах, сияние, энергию, что оживляла все. Она была так рада, помнила, как радостно рассмеялась, поймав взгляд Халасаа, разделяя их дар. Но теперь… все для нее было мертвым. Свет, огонь пропал. Все было тусклым, бессвязным. Она вытерла резко глаза. Как ей не нравилось плакать при Дэрроу!

— Я отправлюсь в Геллан, — сказал Дэрроу. — Я должен.

Калвин в ужасе посмотрела на него. Она была беспомощна, и сердце болело от мысли, что Дэрроу пойдет в опасное место.

— Но… твоя работа здесь! — пролепетала она.

— Если Самис жив, все может быть разрушено. Я должен проверить.

— Так отправь кого-то еще! — закричала Калвин. — Отправь… Хебена!

Дэрроу рассмеялся.

— Я не могу отправить к Самису кого-то без чар. Я сам должен выполнить это задание. Хебен останется здесь. Раз отец отрекся от него, он не верен ни одному из Кланов, но он понимает их изнутри. Они с Фенном заменят меня, — он взглянул на Калвин. Он сказал. — Я бы позвал тебя с собой, Калвин, но… — Калвин горько рассмеялась.

— Не нужно говорить. Я буду лишь бременем для тебя.

— Это не так, — сказал Дэрроу, но не смотрел ей в глаза.

— Я хотела бы пойти! — закричала она с внезапным пылом. — Я хотела бы сражаться с ним! Хотела бы хоть что-то делать! Лучше бы мне отрезали руки, чем это!

Дэрроу открыл рот, замешкался и закрыл его. Он заерзал на подушке, подогнул ногу под себя. Наконец, он сказал:

— Знаю, это не утешит, но в мире можно многое делать без магии. Не у всех в Тремарисе есть дар. Они как-то живут.

Калвин нетерпеливо взмахнула руками.

— Знаю. Тонно говорил мне, что мне повезло, что я молода, что у меня есть… друзья, что заботятся обо мне… — она не смотрела на Дэрроу. — Но я не целая. Я не буду никогда целой, — она опустила голову, в этот раз не вытирала слезы. — Может, это наказание Богини, — прошептала она. — За Чеда и Амагиса, за тех, кто погиб, когда Дворец рухнул. Халасаа говорит, что за исцеление есть цена. Значит, и за каждую смерть есть цена.

Дэрроу нахмурился:

— Богиня не наказала бы тебя за твои поступки, Калвин. Ты помогла исцелить эту землю и спасла больше жизней, чем потеряла! — он потянулся к ее руке, но она отдернула ладонь. — Я пришел спросить, останешься ли ты здесь, пока я не вернусь из Геллана?

— Нет, — она удивила даже себя. Она не понимала, что уже приняла решение, и твердое. — Я не могу.

Он тихо сказал:

— Я хотел бы, чтобы ты осталась. Я хотел бы знать, что ты тут… в безопасности…

— О, Дэрроу, — она подняла голову. — Я не могу остаться здесь.

Пауза.

— Если ты уверена, — осторожно сказал он, — я не буду переубеждать тебя. Тонно поплывет со мной до Геллана. Мы можем доставить тебя и Мику в Равамей, и Халасаа, хотя он может остаться тут дольше. Траут скучает… — он увидел ее лицо. — Что такое?

Она покачала головой.

— У меня были сны о Равамей. Я не смогу туда вернуться, пока я такая, — она вяло посмотрела на яркое озеро. — Но куда еще мне идти?

Снизу доносился смех детей, стук босых ног — они бегали по полированному полу.

Дэрроу сказал:

— Ты можешь пойти в горы. В Антарис.

Калвин взглянула на него, он увидел в ее глазах свет, которого не было много дней.

— Горы! О, я тосковала по горам!

Дэрроу медленно кивнул.

— Думаю, там тебе могут помочь.

Свет в ее глазах угас, словно затушили свечу, и она отвела взгляд.

— Нельзя на это надеяться.

— Понимаю, — его голос был тихим. — Калвин. Если ты дождешься, я приду за тобой.

Ее дыхание застряло в горле. Он придет… Она хотела этого так сильно. Пройти по тому пути, что они преодолели прошлым летом, но в другую сторону. Идти по долинам и горам день за днем с Дэрроу рядом. Может, она исцелится в конце… Ей нужно было говорить быстро, если она замешкается хоть на миг, не сможет произнести нужный ответ.

— Нет, — твердо сказала она. — Нет. Я не могу сидеть тут, не зная, что с тобой случилось. Я не вынесу. И ты не можешь вернуться и сразу уйти. Твое место здесь. Ты должен закончить начатое.

— Это начала ты, — сказал он с такой нежностью, что блеск серебряной воды стал размытым для Калвин. — Пообещай мне кое-что, — сказал Дэрроу с ноткой приказа, которой теперь пользовался. — Будь осторожна. Не ходи одна. Возьми с собой Халасаа или Мику. Или Траута, если сможешь вытащить его из мастерской.

Калвин кивнула.

— И если не найдешь, что ищешь… — он притих. — Или если найдешь… как бы там ни было, обещай, что вернешься.

Калвин не могла ответить. Дэрроу коснулся ее щеки. Его серо-зеленые глаза были теплыми и строгими.

— Если не пообещаешь, я воспользуюсь властью лорда Черного дворца и запру тебя тут.

Она пыталась улыбнуться. Слова застряли в ее горле, как при пении. Она прошептала:

— Я бы хотела пообещать, но…

— Не можешь? — голос Дэрроу вдруг стал резким.

Калвин смотрела на свои ладони.

— Что ж, — Дэрроу сказал после паузы сухим тоном. — Если ты не пообещаешь ждать меня, тогда я должен ждать тебя, — он встал и тихо сказал. — Ты научила меня не оставлять надежду, Калвин.

Калвин протянула к нему руку, но он уже пошел вдоль террасы.

— Дэрроу! — прошептала она, но он не слышал, и она смотрела, как его фигура в темном сливается с тенями Черного дворца, а с ней остался лишь золотой свет угасающего солнца.