Его выбор [СИ] (fb2)


Настройки текста:



Алмазная Анна ЕГО ВЫБОР

Преддверие бури. Пролог

Гениальные люди — это метеоры, призванные сгореть, чтобы озарить свой век.

Наполеон Бонапарт


Ждать было тяжело. Все раздражало, в особенности осень, что в этом году затянулась невыносимо. Завязла как муха в меду, разбросала по двору листья и душила горьким ароматом пижмы. Ненавистная школа белела меж каштанов, ветер гонял по двору колкий песок.

Арман ждал. Сгорал от нетерпения и ждал. Лежал на верху широкой стены, окружающей двор, старался слиться с каменной кладкой, и молился, чтобы учителя не нашли его раньше времени. Он слышал, как шептался с библиотекарем управляющий, что сегодня в школу тайно прибудет сам телохранитель повелителя! А как же ему прибыть, как не через задний двор… если тайно.

Арман не любил магов, но увидеть кого-нибудь из телохранителей мечтал давно. Почувствовать «знаменитую» силу, что, говорят, даже сильных ставила на колени, вызвать на поединок. Что толку вызывать каких-то сопливых мальчишек? Вот телохранителя повелителя, это да! И пусть Арману только одиннадцать, пусть его сразу победят, но попытка того стоит! И удовольствие от настоящей драки того стоит!

— Что же ты натворил! — раздался злой шепот со стороны школы. — Ты хоть понимаешь, сволочь, что ты натворил?

Арман сильнее вжался в шершавую кладку, сразу узнав учителя верховой езды, Зена. Этот хоть и был роста мелкого, зато нраву крутого — и по шее заедет, мало не покажется. А потом еще и к лошадям в течение луны подходить запретит, что для Армана хуже смерти. Лошадей он любил… может, чуть меньше, чем большеглазого братишку.

— Чего орешь-то? — ответил второй, Бор, худой и вечно озлобленный. — Мне сказали делать его сильнее, я и делал. Я виноват, что мальчик хлипким оказался?

Армана этот «учитель» еще не учил, но приятели со старших классов про это «хомяка» много чего рассказывали. И ничего хорошего. И что учеников унижал, и что учил плохо, и что пороть отправлял регулярно... а еще, что сладу с ним не было никакого... младший сынок одного из советников.

— Делал? — закричал Зен. — Из-за тебя, дурака, школу могут закрыть! Ну скажи, зачем было лезть к высшему магу со своими наказаниями? Не мог сдержаться?

— А ты меня не учи! — прохрипел Бор, и от этого хрипа Арману стало еще больше не по себе. — Сопляков надо держать крепко и наказывать почаще! Разбаловал бы мага, что тогда? С огромной силой и капризный, как архана?

Арман сжался еще сильнее. Если теперь его обнаружат, хомяк ведь не простит... и следующий год в школе станет трагедией... впрочем, с таким учителем и так станет. Сидеть тихо и быть послушным Арман никогда не умел и учиться не собирался.

— Не учить? Мальчонка с свихнулся, а тебя не учить? Высшего мага — в тюрьму к насильникам и убийцам? Ошалел? Или зависть в башку ударила? И теперь что? Мальчик с ума сошел, телохранитель его убьет, чтобы не мучился, а ты — не учи?

Арман похолодел, вмиг забыв о мстительности учителя. Вот почему Даар приезжает в школу. Убивать.

— Не неси чуши… я и завидовать этим…

— У «этих» дар поболе твоего. И носиться с ними всю жизнь будут, если выживут… у нас осталось только пять высших — близко к ним больше не подойдешь! И если каким-то чудом еще хоть один из них из-за тебя сойдет с ума, я сам постараюсь, чтобы тебя вышвырнули из школы, несмотря на твоего папашу в совете. Была бы моя воля, ты уже бы вылетел.

— Угрожаешь? Помни, с кем говоришь... мне сам повелитель не указ.

— Предупреждаю! Не думай, что ты нам жизнь испоганишь, а потом в замке папашки отсидишься. И за мальчонку ты мне еще ответишь, и не только мне!

Разговор умолк, Арман подождал, пока стихнет скрип песка под ногами учителей и, спрыгнув со стены, прокрался в коридор, прошмыгнул в класс. Он более не хотел видеть телохранителя. Не хотел думать о том, зачем Даар приехал в школу… Арман судорожно сглотнул.

Его братишка тоже был высшим магом. Эрр, Эрри, большеглазый глупыш, которого всегда хотелось защищать. Как хрупкую, но прекрасную статуэтку. И впервые Арман поблагодарил всех богов, которых знал, что Эрра не отдали в эту проклятую школу. Наказать? Эрра? Ярко «чувствующего» к насильникам?

Арман сжал перо так сильно, что оно хрустнуло под пальцами. Никогда этого не будет!

Преддверие бури. 1. Рэми. Страх

Сущность маниакального бреда состоит в непрерывно вибрирующей чувствительности.

Поль Мишель Фуко

Стоять на шпиле было дико неудобно. Где-то далеко внизу солнце лило румянец на спавший в рассветной дымке Арленар, столицу Кассии. Огромные клены сыпали золотые листья на темно-красные крыши, грохотала по мостовой телега, мчался по лабиринту улиц, распугивая прохожих, гонец в золоченых одеждах Южного рода. Откуда-то донесся плач ребенка, разлился по крышам колокольный звон. Внезапный порыв ветра расправил плащ за спиной, как крылья, чуть было не швырнув Рэми на запорошенные кленовыми листьями крыши храма.

«Спокойнее, мальчик мой, — легким ветерком прошелестел где-то рядом голос учителя. — Выбрось из головы все мысли… не бойся, я не дам тебе упасть».

Рэми закрыл глаза, улыбнувшись. Все более крепчавший ветер гладил плечи, бока, бедра, широко раскинутые руки, перебирал волосы, и стоявшему на шпиле храма шестилетнему магу казалось, что он летит. Что все вокруг становится далеким, неважным: Арленар, недавно оглушавший звуками, суетящиеся внизу люди. Теперь город заливала темнота, а люди были похожи на вечно движущиеся неугомонные огоньки. Некоторые ослепляли, если на них смотреть слишком долго. Некоторые отливали медовым блеском, другие — бередили душу красной злостью или черной тоской.

Подчиняясь воле учителя, падали один за другим щиты, врывались в душу неожиданно яркие чувства. Злость. Зависть. Ненависть. А вот и радость… любовь…

Рэми широко раскрыл глаза, почувствовав оглушающую волну страсти, и вновь расслабился, окутанный нежностью. Он пробовал чужие чувства на вкус и не мог насытиться. Вместе с девушкой у храма радовался улыбке молодого архана, вместе c поваренком забился под стул, опасаясь порки за разлитые кошкой сливки. С толпой на рынке он смеялся над ужимками скомороха, растекался по бедным кварталам черным отчаянием. Танцевал с дебютанткой на балу, плакал, с надеждой всматривался в лики богов рядом с хрупкой бледной женщиной. Искрился яростью вместе с избивающим слугу арханом и вместе с богатой дурнушкой завидовал красавице цветочнице. Он потерял себя, слившись с городом. Он был всеми и был никем.

Рэми, вернись...

Зов был тихим. Раздражающим. Возвращаться не хотелось. Ничего не хотелось, только бы растворяться в темной вязи, пробовать на вкус незнакомые чувства. Одно за другим. Горько, сладко, нежно, с легкой кислинкой, остро, обжигающе... как же много. Как же хорошо!

Вернись!

Приказ обжег, зов потянул за собой, разорвав волшебство. Огоньки чужих душ отдалились, собственную — вновь окружили щиты. Стало хорошо и спокойно, показалось, что все вокруг замерло в ожидании и вот-вот пустится в пляс. Опустошенный и чуть ошеломленный, Рэми открыл глаза, счастливо засмеявшись, и город под ногами вновь вспыхнул осенними красками.

Солнце было везде, щедро лило на улицы благословение Радона, и уже казалось совсем невозможным, что кто-то внизу плачет, кто-то завидует, а кто-то ненавидит. Разве можно завидовать? Боги милостивы ко всем, всем дарят солнечный свет. И бедным, и богатым, и красивым, и уродливым.

— Рэми! — позвал Ир.

Рэми обернулся и счастливо улыбнулся до самых глаз закутанному в тонкую золотистую ткань виссавийцу. Чуть взмыв в воздух, мальчик плавно, как его учили, опустился на балкон рядом с учителем и почти вбежал в распахнутую дверь.

— Рэми, не так быстро!

Винтовая лестница, тщательно начищенная, чуть поскрипывала под ногами. Поклонился, улыбнулся мальчику одетый в синий хитон седовласый жрец. Рэми улыбнулся в ответ — один из трех его учителей тоже был жрецом Радона. Он все расхваливал своего господина и повторял, что такие высшие маги, как Рэми, в Кассии редкость. А еще, что они — благословение Радона. И что Рэми должен гордиться своим даром.

Рэми не понимал, как это — гордиться. Он просто радовался жизни, обожал открывать душу волнам силы, когда татуировки на запястьях вспыхивали синим и жгли до боли. А еще любил, когда учителя, как сейчас, разрешали ему снять щиты и почувствовать других. Это было так здорово! Так интересно, что дух захватывало, почти так же интересно, как изучать новое заклятие. Люди такие разные, такие… такие… яркие. Знакомые и незнакомые. Понятные и непонятные.

Но до сих пор ему позволяли открываться лишь в их городском доме, в зале, отрезанном от всего мира щитом встроенных в стены амулетов. И «слушать» разрешали лишь одного-двух. Один раз это был малыш, что еще только-только научился стоять на ножках, другой — странная девчушка с зелеными, как пронзенная солнцем листва липы, глазами. Потом испуганный служка, завистливая, но вовсе не плохая, толстая повариха. И залитый кровью, только что вернувшийся с предела воин, от которого шарахались даже взрослые учителя-виссавийцы.

Рэми выдержал всех, и сегодня его ожидал подарок. Магу позволили ощутить весь город. Хоть на миг, хоть город и радостный, ласковый, в преддверии праздника урожая, а позволили! И Рэми не оглох от чужих переживаний, как предсказывали и опасались учителя. Ему даже понравилось!

И дар ему нравился, если бы только не эти частые сны… скользкая от крови, наклонная каменная стена, на которой никак не удержаться. И льется в спину закатный свет, и опрокидывается ярко-алое небо, и сдираются в кровь пальцы, пытаясь удержаться на краю. Каждый раз соскальзывая в пронзенную алым светом пропасть, с криком на губах Рэми просыпался в объятиях брата. Долго плакал, долго дрожал, прижимаясь к сорочке Ара, долго вслушивался в тихий ласковый голос и вновь забывался тяжелым сном, на этот раз лишенным сновидений. Каждая ночь как проклятие.

Но ночь была далеко, с ней далекими казались и страхи, а душу распирали восторг и любопытство, попробовавшее лишь кусочек лакомства. Солнечный свет расчерчивал пол галереи глубокими тенями, билась о стекло запоздавшая бабочка. Скрипнула боковая дверь, вывела в моленный зал. Рэми, как и полагалось, опустился на колени перед статуей Радона, склонил голову, украдкой рассматривая тени, бегающие по синей с черными прожилками плитке пола. Полагалось благодарить и шептать молитвы, но голова была пустой, а сила Радона, густая, ярко-синяя, опьяняла и манила. Учителя говорили, что чувствуют ее не все, оттого не все верят в богов… как можно не чувствовать?

Чуть потрескивали факелы, горевшие по обе стороны от статуи. Чадил синий огонь, пахнущий ладаном дым стелился по полу и кутал, скрывал в дымке высокие стены и потолок. Взлетали вверх тонкие колонны. Рядом что-то шептала, плакала, уткнувшись в пол лбом, старая женщина, руки ее дрожали, пальцы сжимали подношение — букет огромных ярко-алых георгинов.

Рэми вдруг вспомнил острый вкус ее отчаяния, смешанный с несбыточно шальной надеждой — маленькую капельку эмоций в море других. Чуть скосив глаза, не обращая внимания на горевший гневом взгляд Ира — чужеземец не склонялся пред кассийскими богами — Рэми осторожно вслушался в шепот женщины:

— Никого не осталось… только я и она. Девочка же еще совсем… И эта лавка. Ну, дура я, что те ткани купила, не заметила… а они попорчены оказались. Прости. Куда же нам теперь идти, когда лавку продадим? Я же ничего больше не умею, ничего не знаю. На что я внучку подниму?

Золото. Почему взрослые думают только о золоте? Стало вдруг горько, еще недавно оглушающая радость куда-то отхлынула. Рэми, стянув с запястья широкий золотой браслет, бросил его на георгины, поднялся и, стараясь не смотреть на женщину, направился к выходу.

— Подарок вождя? — выдохнул виссавиец. — Заговоренный… ты с ума сошел!

Рэми не слушал — зло сжав кулаки, он шел к широко распахнутым дверям. Ну почему учитель молит женщину продать этот проклятый браслет? Это всего лишь золото и крупный рубин в обрамлении рун. А дядя еще подарит, и не один, и не два, сколько угодно. Ар говорил, что браслет дорогой, но Рэми не надо. А этой женщине…

Рэми сбежал по ступенькам, даже не заметил, как встрепенулись ожидавшие на храмовой площади дозорные.

— Мой архан! — окликнули за спиной, но Рэми уже слился с толпой и, мысленно прося людей расступиться, бросился к выходу с площади.

Люди слышали. Сами не понимая почему, давали дорогу, даже не оглядываясь на юного мага, и Рэми побежал к узким улочкам, по которым двигались к замку груженные овощами телеги.

— Дорогу! — кричали за спиной его дозорные.

Брат будет ругаться, учителя мягко выговаривать, но Рэми было все равно. Он не понимал. Ни страха учителя, ни боли женщины, ни окружающей его ненависти. Он так мечтал увидеть настоящий город… и был так разочарован.

Женщина в лохмотьях одарила отчаянным взглядом. Ударил слугу высокий архан, опалила душу волна чужой боли. Рэми в ужасе шагнул на дорогу, и тотчас же огнем полоснула по спине плетка кучера, вместе с криком:

— Прочь!

Упали под ноги, покатились краснощекие яблоки, взвизгнула собака, получив от толстого мужчины пинка — другой, незнакомый мир изумлял и оглушал.

— Не трогай меня! — закричал Рэми, когда жесткие пальцы впились в плечо.

Впервые ему не повиновались — пальцы не разжались, мага грубо толкнули в подворотню, и кто-то схватил его за подбородок, заставив повернуть голову:

— Какой милый мальчик…

А в безумных зрачках незнакомца бился собственный страх. И не двинуться же, не пошевелиться. И тело стало будто чужим, непослушным и тяжелым, а по позвоночнику пробежала капля холодного пота. Дышать... как же сложно дышать!

Чужие пальцы откинули упавшие на лицо волосы, провели по щеке, скрипящий голос продолжал:

— Смотри-ка… благородная кровь. Либо родители золота отвалят, либо продам тебя в дом забвения. Там таких хорошеньких любят…

Хотелось закричать, но грязная ладонь закрыла рот. Рэми вырвался и в тот же миг получил по лицу, кубарем прокатившись по грязной, залитой нечистотами земле. Новый удар пришелся по животу, от боли и страха вывернуло. А потом он уже ничего не помнил. Сила, сдерживаемая внутри аккуратно поставленными щитами, вдруг вырвалась наружу, тугой волной хлестнула по стенам. Зазвенели стекла, противно хрустнуло за спиной. Обернувшись, Рэми увидел, как толстый мужчина медленно сползает по стене, оставляя на кирпичах влажный, матовый след. Кровь?

Стало совсем тихо. Улица, по которой недавно катились телеги, вдруг замерла, люди упали на колени, в грязь, там, где стояли. Женщина в лохмотьях противно вскрикнула от страха.

— Высший маг, — шептали вокруг, и слово «высший», казалось, отражалось от стен улицы непонятным проклятием.

Рэми не знал, что делать: все прятали взгляды, все чего-то ждали. Не с восторгом, нет, не с гордостью, как учителя, с ужасом и страхом, который выедал душу. Вот она… настоящая столица. Та самая, в которую Рэми мечтал выйти. Рэми… ненавидят?

Шатаясь, мальчик вышел на мостовую и закричал:

— Не трогай! — когда к нему подбежал дозорный.

— Отойди! — приказал дозорному знавший Рэми с пеленок старшой. — Оставь молодого архана учителям. Он же высший, если опять напугаешь, костей не соберешь.

— И ты меня боишься? — засмеялся Рэми. — Ты…

Старшой побледнел, но ближе не подошел:

— Эррэмиэль, мой архан, я прошу вас, успокойтесь. Я не хочу вас снова напугать или разозлить. Вы еще слабо контролируете силу… прошу, дождитесь учителей, не вредите ни другим, ни себе.

«Не вредите?» Рэми слабо улыбнулся, опустил голову, чувствуя, как навалилась на плечи тяжкая ноша. Вокруг, казалось, потемнело. Медленно покатилось по мостовой яблоко. Пискнул на руках женщины и умолк младенец, скрипнула ось телеги, ветер принес к ногам горсть листьев. Как и на вершине храма все вдруг исчезло, растворилось во мраке, остались лишь серые, безжизненные огоньки душ, охваченных ужасом. Целое море серых огоньков, будто в людях и не осталось ни других мыслей, ни других чувств, ничего не осталось, кроме страха, будто одно то, что Рэми стоял на этой улице, все уничтожило…

...этого быть не может.

Рэми всегда говорили, что высшими магами в Кассии гордятся, что их любят, что на них почти молятся. Так почему?

— Мой мальчик, твое лицо… — продрался через серый туман голос Ира и тотчас раздалось раздраженное: — Чего стоите! Увозите его отсюда. И не вздрагивай ты, идиот, ничего он тебе не сделает.

Ничего он тебе не сделает...

Боги, смилостивьтесь!


Всю обратную дорогу говорить не хотелось. Лошади шли неспешно. Болела спина, жжением в животе отдавалось каждое движение. Рэми касался языком внутренней поверхности распухавшей щеки, жался к спине старшого, опустил взгляд в мостовую и уже не пытался, как утром, подарить каждому улыбку или коснуться радостной мыслью. И в магические щиты кутался, как в теплый плед, защищаясь и от столицы, залитой солнечным светом, и от людей, жмущихся в обочине.

Окружившие их воины тоже молчали, а не сыпали, как обычно, непонятными Рэми шутками, и на охраняемого мага косились украдкой, будто он сделал что-то плохое. Может, действительно, сделал?

Учитель ехал рядом, пару раз пытался что-то сказать, старался мыслью проникнуть через щиты ученика, но Рэми не пускал. Ему было больно и тоскливо. И очень сильно хотелось побыть одному. Забиться в какой-нибудь угол и не вылезать как можно дольше.

Во дворе дома было невыносимо спокойно. Желтели по обе стороны подъездной дороги клены. Журчала вода, лилась из кувшина на коленях каменной русалки в фонтане. И было так тихо… Так… хорошо, а из дома мягкими волнами расходилась пронзительно-яркая сила.

Там ждало спасение — Рэми чувствовал.

И душа отозвалась на чужую силу, всколыхнулась радостью, забыв недавнее. И даже щека не болела так сильно, ведь там, внутри, его ждали, любили и никогда не боялись. Там все объяснят, окружат заботой, убаюкают мягким голосом.

Не слушая оклика учителя, Рэми соскочил с лошади и вбежал по ступенькам главного входа. Пролетев через зеркальную залу, он ворвался в тихий увешанный белоснежными гобеленами гардероб и, распахнув двери в библиотеку, не останавливаясь, бросился в объятия укутанной в белое фигуры.

Жизнь вновь заиграла красками, яркими, радостными. Солнце лило через высокие окна счастливое золото, вокруг приятно пахло бумагой и кожей переплетов, и стеллажи, густо уставленные книгами, казались замершими в ожидании телохранителями. И город с непонятными людьми остался позади, ведь здесь тонкий аромат жасмина будоражил ноздри, здесь был тот, кто всегда любил и понимал, кто был магом еще более одаренным, чем Рэми. Вождь Виссавии. Брат мамы.

— Ирехам лерде, Нериан, ирехам доре… («Расти быстрее, Нериан, расти счастливым…» (висс.)) — сказал знакомый до боли голос, и Рэми радостно зарылся носом в одежды дяди.

Преддверие бури. 2. Элизар. Безумие

Помраченный разум обращает свои глаза к солнцу — и не видит ничего, т. е. не видит вообще.

Поль Мишель Фуко

Тот день начался с грозы. Элизару было всего одиннадцать, он стоял у огромного, во всю стену, окна в предоставленных семье виссавийского вождя покоях и смотрел, как тугие струи дождя стегают липы, растущие под стенами замка. Он и сам не заметил, как шагнул к тонкому, едва заметному стеклу, как приказал ему исчезнуть и замер, вдыхая влетевший в комнату сладкий запах, с наслаждением подставляя лицо влажному воздуху.

Он и не знал, что липы пахнут так сладко, что обычный дождь может сделать воздух столь пленительным. Он смотрел на солнце, прошившее лучами тяжелые тучи, и впервые начинал понимать… как красива может быть непогода. И как ошеломляюще ярко могут сверкать капли дождя в солнечном свете. И какой потрясающий глубоко-изумрудный оттенок у мокрой листвы. Оказывается и боль, и печаль, все может быть красивым...

Ведь в родной Виссавии, защищенной куполом магии, всегда погоже. Дожди там теплы, ласковы, скоротечны и проносятся лишь ночами. Цветы там огромны, взрываются ароматами и красками, и, сказать по правде, младший сын виссавийского вождя раньше и не знал… что даже с первого взгляда нечто столь скромное, как цветущие ветви липы, может быть столь прекрасным. Что не множество ароматов, переплетшихся тесно друг с другом, а один… может так волновать душу.

— Красиво? — рука отца сжала плечо. — Когда-нибудь мы приедем сюда зимой, когда Кассия укутается в снег.

— Снег — это, наверное, холодно, — содрогнулся Элизар.

— Да, и опасно. В Виссавии тебе не надо беспокоиться об одежде, о тепле в доме, о том, чтобы укрыться от непогоды. Здесь, увы, все иначе, и, хоть и красиво, а приходится быть осторожным… Элизар, ты дрожишь. Не стой так, простынешь.

— Целители вылечат…

— К чему беспокоить целителей без причины? Ты слишком привык к заботе.

Отец приказал окну вернуться на место, и сразу же стало тихо и душно. Солнце, будто всполошившись, проскользнуло через ветви лип, пустило по полу зайчиков: позолотило инкрустацию на стенах, оживило лицо кассийской богини на потолке, скользнуло по темным бархатным драпировкам. Отец опустился в кресло и, взяв Элизара за руку, заставил встать между своими коленями:

— Помнишь, что я тебе говорил? — тихо спросил он, заглядывая в глаза. — Безумие будет приходить очень медленно…

— …и однажды поглотит меня полностью, — сглотнул Элизар. — Помню. Но мне не страшно. У меня есть ты…

Отец как-то странно улыбнулся, и в душе всколыхнулась невесть откуда взявшаяся горечь. Элизар вдруг понял, что все это не просто так. И мягкая забота в родных глазах, и легкое беспокойство, столь незнакомое и странное, и внезапный, едва слышный всхлип, когда отец обнял за плечи и привлек к груди. Как будто…

Элизар сглотнул, отгоняя тяжелые мысли. Неправда все это. И завтра, когда празднества закончатся, они вместе вернутся домой. И вновь поддразнит старший брат, и мама придет утром в спальню и распахнет окно, впуская свежий, полный цветочных ароматов, ветер. А не будет, как прошлой ночью, сидеть у кровати, украдкой, как воришка, что-то шептать и плакать… А Элизар не будет бояться открыть глаза, потому что страшно это, когда взрослые плачут. Еще страшнее, когда всемогущий отец скрывает за улыбкой сожаление и… беспомощность.

Элизару все это кажется. Не может не казаться. Жаль только, что ради кассийцев отец приглушил силу, и не понять, что творится у него внутри. В Виссавии было иначе. В Виссавии лился холодный дождь, когда вождю было плохо, и проносилась буря, когда он гневался… говорили, но Элизар никогда не видел ни такого холодного дождя, ни безжалостной бури. Лишь недавно, через сон, показалось ему, что в окна забился ветер. Но опять же… приснилось, показалось. Мало ли что приснится… тем более перед тем, как уехать из-под защиты милостивой богини.

— Ты должен быть сильным, — сказал отец, и пальцы его вплелись в волосы сына. — И ты об этом знаешь…

— Мне не стать вождем, почему я должен быть сильным? — не понял Элизар. — Пусть мой брат… твой наследник.

— Твой брат… Мой наследник…

Вождь мягко оттолкнул сына, заглянул ему в глаза и властно поправил капюшон его одеяния. Щелкнули миниатюрные застежки, и ткань скрыла лицо до самых глаз под мягкими складками. Элизар вздрогнул. Он не понимал, почему они должны прятаться за тонкой, белоснежной тканью, как за маской, но не возражал. И когда отец застегнул на его запястьях усыпанные алмазами браслеты — тоже не возражал. Не привык возражать, да и зачем? Если отец, вождь Виссавии, говорит, что так надо, значит, надо. Он никогда не ошибается. Никогда ведь, правда?

Тихо скрипнула дверь, сквозняк лизнул бархат балдахина за спиной отца.

— Опять грустишь, младший братишка? — в голосе Алиара послышалась легкая усмешка.

И хранитель вести, вошедший за братом, почтительно сказал:

— Нам пора.

Так же как и другие виссавийцы, он скрывал лицо за мягкой тканью. Только цвет одеяний его был не белым, как у семьи вождя, а глубоко-синим. И хранителей вести, послов в полумраке коридора ожидало аж пятеро. Много… слишком много… и сердце вдруг начало колотиться, и захотелось отступить поближе к брату, и взгляд вдруг сам встретился со взглядом притаившегося среди свиты человека в черных одеждах.

— Что здесь делает хранитель смерти? — тихо спросил Элизар.

— Идем, — приказал отец. — И помни, все в этом мире имеет свой смысл… пусть даже временами мы этого смысла не видим.

И от его слов стало не просто страшно, жутко. Но брат обнял вдруг за плечи, а страх ушел. Чего бояться, если отец, хранители и брат рядом?

Послы расступились, из-за их спин вышла тонкая фигурка, закутанная в белые одежды. Обняли Элизара материнские руки, коснулись на миг лба мягкие губы, дохнул знакомый запах белых роз, и показалось, что в родных глазах мелькнули слезы. Показалось? К чему маме плакать? К чему брату, всегда сильному, быть столь испуганным? К чему суровому обычно отцу мимолетным жестом класть на плечо наследника руку, как бы успокаивая?

— Идем.

— Позволь мне… — попросила вдруг мать, шагнув к Элизару.

— И так сложно, — мягко ответил вождь. — Не надо, родная. Ты же все понимаешь… Ему не будет легче. Верь мне, не будет.

Элизар открыл рот, чтобы спросить, но отец посмотрел сурово, и спрашивать вмиг расхотелось, хоть и показалось, что стало нечем дышать.

Они прошли по затемненным коридорам, спустились по широкой уложенной ярко-алым ковром лестнице в огромный, заполненный людьми зал. На миг перехватило дыхание. Элизар удивлялся обилию цветов в вазах — зачем приносить в дом умирающие растения? Он дивился увешанным драгоценностями кассийцам, их причудливым ярким нарядам. Их светловолосым людям, а не темноволосым, как большинство в Виссавии, их светлой коже, которая казалась белой как снег, их подведенным синей краской глазам, холодным, как лед, и расписанным рунами лицам.

Он шел за родителями, и толпа кассийцев расступалась, куталась в полумрак, развеваемый синими всполохами магии, и Элизар все не мог понять, почему чужаки закрывают души щитами. Виссавийцы все были магами и не прятались никогда. Здесь магами, большей частью слабыми, были лишь арханы, высокорожденные, и окутывались щитами, будто боялись показать, какие они на самом деле.

А так хотелось узнать, заглянуть в душу, понять, насколько они отличаются от виссавийцев, знакомых до последнего дуновения души. Элизар даже попробовал, даже наметил себе жертву — хорошенькую светловолосую девочку его лет, только в сознание вторгся чуть насмешливый голос старшего брата: «Хочешь вызвать дипломатический скандал? Это будет весело, но отец, боюсь, не одобрит. Он столько времени потратил на подписание договора. Не испорть».

Элизар прикусил губу, бросив на смешливого брата колкий взгляд, не понимая. Кассийцы глупы и невежественны, они бы даже не заметили… Уж эта девчонка с пустым глупым взглядом — тем более. Но пробовать проникнуть под чьи-то щиты больше даже не думал, хотя до конца и не понимал, зачем им этот мирный договор?

«Не вздумай когда-нибудь разрушить дружбу между нашими народами, — голос отца, звучавший в голове, был неожиданно строг и холоден. — Обещай мне, что этого не сделаешь».

«Но…» — смутился Элизар.

«Обещай!»

«Да, отец».

Элизар с облегчением почувствовал на плече отцовскую руку и льющуюся через ладонь вождя успокаивающую силу.

«Все будет хорошо», — уверил отец, но Элизар почему-то не поверил.

Тем временем они прошли по столь же ярко-алой дорожке к возвышению, где стояло три одинаково высоких трона. Глубоко-синий бархат обивки у трона в центре — цвет повелителя Кассии. Ослепительно белый на троне справа — это для отца. Старое золото на троне слева — брат говорил, что это цвет короля Ларии.

С трона в центре поднялся, пошел навстречу гостям высокий, широкоплечий повелитель Кассии. Встал с левого трона, низко поклонился вождю золотоволосый король Ларии. Элизар не помнил, что они говорили, сказать по правде, он и не слушал. Когда приветствия закончились, он за матерью и братом поднялся на возвышение и, дивясь, застыл за троном отца. Говорили, что повелитель Кассии очень могущественный маг, но в человеке, сидящем на троне, Элизар не чувствовал силы.

«Не обманывай себя, — вновь пояснил отец. — Он сдерживает силу ради нас и ради ларийцев. Лучше посмотри внимательно за трон».

Элизар обернулся и вздрогнул — из темноты смотрели на него немигающие желтые глаза. Тронный змей повелителя Кассии, вспомнил Элизар рассказы брата. Рождается в момент вхождения на трон повелителя и вместе с ним умирает… огромное, бесконечно прекрасное чудовище, чье изображение было вышито на гербе кассийского повелителя. И так хотелось рассмотреть его получше, но змей притушил ради гостей сотканные из огня кольца и теперь был едва различим в полумраке, как и телохранители, замершие за спинами повелителя и его наследника.

С трудом отвернувшись, чувствуя на спине взгляд немигающих глаз, Элизар посмотрел в зал. Отсюда он был как на ладони: две шеренги переговаривающихся придворных по обе стороны от ковровой дорожки, то и дело появляющиеся из дверей послы от самых знатных родов Кассии, что оставляли у подножий тронов дорогие подарки.

Подарки Элизара не интересовали. Он быстро устал от шума, непривычного обилия людей, запаха умирающих цветов и благовоний, от пустых слов и пустых выражений на раскрашенных синими рунами лицах. Он мечтал вернуться домой, в спокойную безлюдную Виссавию и вздрогнул, когда один из послов сказал, обращаясь к отцу:

— Для младшего сына вождя Виссавии. Надеюсь, подарок подойдет, ведь, браслет сам выбирает хозяина.

Брат толкнул Элизара в бок и, поняв наконец-то, чего от него ждут, младший сын вождя медленно спустился по ступенькам, подошел к коленопреклоненному светловолосому кассийцу в густо-синем плаще и, взяв с бархатной подушки тонкий серебренный ободок браслета, посмотрел удивленно на дарителя.

— Говорят, этот браслет принадлежал когда-то целителю судеб...

— Целителю судеб? Сыну вашего бога Радона? — повторил Элизар, чувствуя, как льется через пальцы незримая сила. Чужая. И пугающая.

«Возьми, сын, — услышал Элизар голос отца. — Браслет поможет тебе справиться с безумием. Если он тебя выберет...»

Он никогда раньше не видел вещей, окутанных силой. В Виссавии, где все являлось магией, в них не было необходимости. Как и в украшениях, если не считать церемониального одеяния, в которое теперь облачили Элизара. Но браслет притягивал… манил… просился на запястье. И сын вождя, сам не заметив когда, исполнил немую просьбу странной вещицы.

Мир мигнул вокруг. Стало вдруг хорошо и спокойно, хотя воздух накалился до предела. Не в силах оторвать взгляда от сузившейся на запястье полоски метала, Элизар отшагнул назад, чуть было не распластавшись на широких ступенях.

— Осторожнее!

Кассиец схватил за запястье, помогая обрести равновесие. От прикосновения чужих пальцев на миг стало неприятно — к Элизару никогда никто не прикасался помимо семьи. Но в то же время перехватило дыхание, и почти физически он почувствовал, как закрутился виток судьбы, разорвался на мелкие красные нити… Он видел, как бежали нити к родным, держали их у грани, натягиваясь до звона, а потом вдруг лопались… одна за другой… с оглушительным щелчком. Страшно…

— Уведи его! — закричал повелитель.

Схватили за талию чужие руки и, оглянувшись, Элизар увидел вспыхнувшую на лбу кассийца синюю руну. Телохранитель. Если не повелителя Кассии, то его наследника. Но удивляться было некогда — вскипела вдруг огнем ковровая дорожка, метнулся к потолку столб пламени. Глазам было больно, но Элизар продолжал смотреть. Жадно, безумно.

— Даже не вздумай сопротивляться! — крикнул телохранитель, оттаскивая к колонне.

Элизар не мог сопротивляться, даже если бы хотел. Сила повелителя Кассии смешалась с силой отца, прижала к полу, и, подобно безвольной кукле, Элизара оттащили в тень и передали в руки… хранителя смерти.

— Пусти, — огромным усилием воли проталкиваясь через ставший густым, как вода, воздух, крикнул Элизар. Поступь богини смерти отдавалась в ушах гулом крови, ужас сжал горло жесткой хваткой, упали в беспамятстве на колени стоявшие вокруг трона вождя послы-виссавийцы, и только взгляд хранителя смерти, чуть поблескивающий в отблесках огня, был трезвым и спокойным. Лишь по лицу его катились крупные капли пота.

«Черные единственные служат не нашей богине, не другим богам, а смерти», — вспомнил Элизар слова учителя, и задохнулся в ставших вдруг жесткими объятиях мужчины.

— Мой вождь… тише.

Столб огня выплюнул высокую, столь похожую на человеческую, фигуру, пламя лизнуло жгуты мышц под натянутой алой кожей, осветило изгибающиеся назад длинные рога, раскосые полные тьмы глаза.

— Пусти! — выдохнул Элизар и рука в черной перчатке закрыла ему рот, молча прося не шуметь. Элизар хотел шуметь. Хотел кричать, рвать и метать, только бы не случилось того, что случиться было должно!

Хранитель медленно, аккуратно уносил его во тьму, а сын вождя смотрел на тронное возвышение и не верил…

Медленно, слишком медленно. Отец поднимается с трона, перед повелителем Кассии бросаются телохранители. Медленно! И слезы застилают глаза, и понимаешь вдруг, что все тщетно. И брат улыбается, в последний раз, и отец заслоняет мать, толкает наследника за трон. И демон распахивает резко руки, толстые губы его растягиваются в улыбке, а с ладоней с длинными ногтями льется огонь.

— Нет! — кричит Элизар, из последних сил вырываясь из рук хранителя смерти.

Как факелы. Они вспыхивают все в одно мгновение, как факелы, напоенные черной водой… И уже не хочется никуда рваться, а хранитель не удерживает, прижимает к себе, пытается прикрыть ладонью глаза:

— Не смотри!

А потом тихий шепот хранителя смерти, черная ткань укутывающих одеяний, тьма арки перехода и содрогающаяся от рыданий, бесконечно родная Виссавия.

— Мой вождь, — зовет кто-то, и хочется рвать и метать, кричать и биться в истерике. Богиня, милостивая богиня, он не хочет быть вождем!

— Они знали… — прохрипел Элизар, падая коленями в желтеющую на глазах траву. — Они все знали! Как ты… почему?

— Они знали, — спокойно подтвердил хранитель смерти.

Элизару пытались объяснить. И что в том огне погибли не только его родители и старший брат, но и повелитель Кассии, его жена, его наследник, и королевская чета Ларии. Что, убивая их, демон ослабел настолько, что его и самого можно было одолеть. Что не было бы этих смертей, демон Шерен погубил бы все светлые страны — и Кассию, и Ларию, и даже Виссавию. Что принести дорогую для белых стран жертву было необходимо... Много чего говорили… Элизар не слушал.

Он не ел, не спал. Он подобно тени ходил по опустевшему внезапно замку, отказываясь подпускать к себе целителей душ. Он не хотел забывать ни своей скорби, ни своей боли, он погрузился в воспоминания, где брат и родители были еще живы, не желая возвращаться ни в поблекший замок, ни к придворным с потухшими глазами. Ему всего одиннадцать, какой он вождь? Почему?

Вот на этой башне отец стоял с Элизаром в последний раз и смотрел на восходящее над Виссавией солнце. Теперь Элизар был тут один, и солнца не было видно за разорванными в клочья тучами. И ветер гонял вокруг осколки ветвей, и ревел, и вихрился, не осмеливаясь коснуться белоснежных одежд вождя. А потом ворвался в окна, разбивая их блестящим веером осколков.

Но окна зарастали стеклами вновь, осколки исчезали с пола, а молодой вождь все так же бродил по коридорам, погрузившись в воспоминания. Вот тут во время игры брат толкнул слишком сильно и побледнел как смерть, когда ему в последний миг удалось поймать Элизара за руку. А потом объяснял, что целители не могут вернуть из-за грани и долгое время был предельно заботлив, а в глазах его суетился страх.

Неправда. Элизар забирался на вершину башни, бросался вниз, но Виссавия не давала ему разбиться — ветром бережно подхватывала у земли, ставила на ноги и укутывала на миг нежным вихрем, приглаживая одежду и волосы… И Элизар вновь бездумно бродил по замку.

Вот в этой зале еще затаился едва ощутимый запах роз. Запах мамы. Она частенько зажигала на мраморном жертвеннике огонь в честь Виссавии. А теперь жертвенник был пуст и огонь на нем давно погас. Элизар не хотел молиться Виссавии. Он ненавидел богиню за то, что дала его семье пожертвовать собой, за то, что не позволила уйти с ними. Всех ненавидел. И в то же время ему было так хорошо и так спокойно в темноте, окутавшей его душу.

Он бы, наверное, и не вернулся из этой темноты, если бы однажды, бредя по длинному окутанному полумраком коридору, не увидел мальчика лет трех, бегущего ему навстречу.

— Дядя! — закричал ребенок и без колебаний бросился к Элизару.

Серый мир вокруг вдруг вспыхнул красками, одурманил запахами. Сила Эррэмиэля, мягкая, ласковая, заструилась по жилам, вливая желание жить, и не было сил оттолкнуть, запретить исцелять, как запрещал Элизар своим целителям. Этому этому ребенку он не может ничего запретить. И не хотел.

— Мой мальчик, — прошептал он, почувствовав вдруг себя бесконечно старым, в свои-то одиннадцать.

Рэми был так похож на родителей, на умершего брата, на самого вождя: те же цвета плодородной земли выразительные глаза и черные тонкие волосы. Та же спокойная, уверенная сила и растекающееся по груди тепло: ведь перед тобой стоит не очередной преклоненный советник, не виссавиец, что испытывает к тебе болезненную, навязанную богиней любовь, а кто-то, кому ты на самом деле дорог. Просто так дорог, таким, какой ты есть, а не потому что ты получил власть, которой не просил.

— Не плачь… — сказал Эррэмиэль.

Не плачь? Элизар вздрогнул, поняв — он и на самом деле стоит на коленях, сжимает в объятиях хрупкое мальчишеское тело и впервые со дня смерти родителей, впервые на своей памяти… плачет. И расходятся тучи, много дней закрывавшие небо, и льется через высокие окна, отражается от каменной плитки пола, серебрит стены, лунный свет, а по душе растекается покой, равного которому вождь не знал никогда.

Как же странно заботиться, а не когда о тебе заботятся, беспокоиться за кого-то, а не чувствовать чужое беспокойство. Как странно смотреть в глаза, похожие на твои, и с растекающейся по душе гордостью вдруг понимать: у твоего племянника дар исцелять, более сильный, чем у твоих виссавийцев-целителей. Бескомпромиссный, бессознательный и оглушающий. Как жаль этот дар отдавать Кассии. Кассия не оценит. Кассия опять сожрет, опять заберет, опять возьмет кровавую жертву.

Зашелестели по полу коридора юбки, отразились лунные лучи от браслетов на тонких руках, и на миг Элизару показалось, что перед ним стоит мать. Только более молодая, более красивая, с более жестким, уверенным взглядом. И в кассийских, слишком роскошных одеждах, с собранными в высокую прическу волосами и даже подведенными синей краской глазами. Старшая сестра, что вышла замуж за приехавшего в Кассию ларийца, быстро ставшего главой очень сильного кассийского рода.

После смерти мужа год назад сестра перестала приезжать в Виссавию. Говорили, что она родила еще дочь, что роды были очень сложными и виссавийские целители с трудом оттащили ее от грани, куда она так рвалась вслед за горячо любимым мужем. Еще говорили, что после смерти Алана Астрид приняла на себя всю тяжесть власти над северным родом, которая перешла ее пасынку, старшему сыну Алана от его первого брака.

— Астрид? — шагнул к сестре Элизар.

— Элизар, мне очень жаль, — с тихим шепотом ответила Астрид, обняв брата за плечи.

А потом они долго сидели прямо на полу в коридоре, а Эррэмиэль свернулся клубочком на коленях матери. Восходящее за окном солнце румянило белый мрамор стен, тонких арок и пола, Виссавия вновь расцветала красками, запахами и шорохами, купались в прозрачном небе пегасы.

— Вернись ко мне, — попросил вождь. — Прошу, вернись… И сына своего верни…

— Мои дети принадлежат стране, которую выбрал для них их отец. И я… не могу оставить сына Алана.

— Что мне за дело до Армана? — чуть не со слезами на глазах воскликнул Элизар, — ты нужна мне здесь! Эррэмиэль нужен мне здесь. Не понимаешь?

— Понимаю. — Голос Астрид был мягким и едва слышным. — Ты справишься, брат. У тебя есть виссавийцы, любовь которых к вождю безгранична… а у Армана никого кроме меня нет. Если я ему не помогу… никто не поможет… и…

Она мечтательно улыбнулась и посмотрела в высокие окна, коснувшись затылком стены:

— Я никогда не любила Виссавии. Здесь хорошо… но я была здесь как птица в клетке. Кассия иная. Жесткая, беспощадная, но настоящая… там люди живут, а тут…

— Там они умирают! — простонал вождь. — Там я не могу вас защитить… его защитить!

— Себя защити, — мягко сказала сестра, и ее слова укололи отравленной стрелой в сердце. — Ты что устроил, братишка? Что сделал с Виссавией? Думаешь, отец был бы доволен?

— Отец ушел… бросил… — ответил Элизар, опуская голову.

— Эл… — рука сестры скользнула по щеке, смахивая слезу, мягкие губы коснулись лба, а волосы щекотнули подбородок. — Глупый Эл… никто тебя не бросил. Ты сам себя бросил…

— Твой сын — целитель, — упрямо сказал вождь, сжимая ладони в кулак. — Дар целителя в Кассии редок, он принадлежит Виссавии!

— Эррэмиэль больше чем целитель, — улыбнулась Астрид. — Он высший маг. Жрецы храма Радона были в восторге от его дара, говорили, что подобного ему нет во всей Кассии. И учить его должны кассийские, не виссавийские учителя. Пойми, Эррэмиэль принадлежит не Виссавии, а Кассии. Не веришь мне?

Астрид разбудила сына, и мальчик открыл глаза, с удивлением оглядевшись. Увидев Элизара, он широко улыбнулся, протянул к дяде еще пухловатые детские ручонки, и из черных глаз его полился мягкий свет. Вождь вздрогнул, с сожалением отвернувшись: глубоко-синий свет, не белый, как у семьи вождя Виссавии. Сестра права. Цвет не виссавийских, кассийских магов.

— Красивый, — прошептал Эррэмиэль, проводя пальцами по тонкому браслету на запястье Элизара.

— Я тебе сделаю другой, — пообещал вождь.

Браслет разочарованно кольнул запястье, но отдать вещицу Элизар не мог… не этот браслет, что помогал ему справиться с давним проклятием. В последний раз обняв сестру и племянника, Элизар отпустил их в ненавистную Кассию.


Но это не мешало вождю Виссавии раз в луну тайно, как вору, входить в арку перехода, чтобы выйти в замке своей сестры. И каждый раз Эррэмиэль чувствовал приход дяди, выбегал навстречу, кидался в его объятия и долго сидел рядом, рассказывая, чему успел научиться, как опьяняет, как много радости приносит ему сила… И о том, как сильно любит он Кассию: как пахнут на рассвете гиацинты, как красиво ложатся на землю осенние листья, как горит в свете фонарей снег и рассыпаются по небу звезды.

Три года пролетели, как одно мгновение, а Элизар так и не понимал: Виссавия, погруженная в вечное лето, не знала других времен года, а тут, в Кассии, часто было так холодно, что не спасало даже тепло каминов. И снег за окнами, который Эррэмиэль с восхищением показывал дяде, скорее не радовал, а пугал. Холодный. Бездушный. Похожий на укутанный в саван сон смерти. А осень, которой так радовался племянник, напоминала прощальную, полную грусти улыбку умирающего. И весна, тяжелая, шумная, вздыхала дождями, с трудом возвращая жизнь истерзанной зимой земле. Как можно этим восхищаться? Как это можно любить? И как можно рассказать о своем недоумении восторженному Эррэмиэлю, заражающего радостью и безумной любовью к Кассии?

Элизар в свою очередь пытался рассказать племяннику о Виссавии, заразить мальчика любовью к клану и к богине, но Эррэмиэль лишь качал головой и упрямо молчал. Он тихо шептал, что не хочет никуда уезжать, что здесь его брат, его мать, ставшие почти родными слуги. Все, чего он не хочет бросать. А Элизар понимал вдруг, что у него нет сил убедить племянника... он и сам давно разочаровался в Виссавии, но лучшего не знал. Потому и хотел забрать Эррэмиэля с собой.


Этот проклятый день поздней осени, увы, был другим, и даже льющаяся через мальчика радость не помогала. Оглушил гнев, когда Элизар мягко оттолкнул от себя племянника и заставил Эррэмиэля посмотреть себе в глаза:

— Кто посмел? — тихо прошептал он, глядя на расплывающийся по щеке мальчика синяк. — Кто посмел?

В Виссавии бы его никто и пальцем не тронул. В Виссавии знали, что бить мага — просить на свою голову погибель, потому что слабый пока еще неконтролирующий свою силу маг — это шаг к катастрофе. Почему здесь, ради богини, этого никто не понимал!

— Дядя… — Эррэмиэль вдруг сжался, глаза его наполнились страхом, и Элизар сглотнул, давя в себе отголоски гнева:

— Не понимаешь, душа моя, что ты сокровище? Сокровище, которое в этой глупой Кассии не способны оценить?

— Но я люблю Кассию, — в очередной раз поднял на него чистый взгляд Эррэмиэль. — Я люблю тебя, но в Виссавию не хочу. Пойми...

Гнев в один миг отхлынул — глядя в широко раскрытые почти лишенные белка глаза мальчика, Элизар не мог гневаться. Это всего лишь дитя, глупое дитя, он многого еще не понимает.

Вождь мягко провел рукой по лицу племянника, позволяя политься с пальцев белоснежному свету. Эррэмиэль глубоко вздохнул, в глазах его появился восторг: мальчик всегда был жаден до любых проявлений силы. Шаловливым котенком он приластился к ладони вождя, глаза его зажглись магическим огнем. Синим. Кассийским.

Исцелив щеку мальчика, вождь скользнул пальцами племяннику под подбородок, заставив поднять голову. Какой прямой, дерзкий взгляд. Какая ошеломляющая глубина глаз, в которых волновалось синее пламя. Огромный дар чужих богов.

— Кто? — как можно мягче повторил вождь.

Эррэмиэль не ответил, впрочем, Элизар и не нуждался в ответе: мальчик пока не умел и не хотел закрываться. Мягкий и послушный, он раскрыл вождю душу, разрешив прочитать воспоминания о сегодняшнем дне — и дикий восторг, когда почувствовал всю глубину чужих, не всегда чистых, эмоций, и страх, когда понял их низость, и смятение, когда увидел чужой страх. Эррэмиэль сглотнул, Элизар опустил руку и отвернулся к окну. Мальчик, к счастью или к сожалению, еще не до конца понимал чувств кассийцев, Элизар, увы, понимал, слишком хорошо.

«Ир!» — мысленно позвал он, глядя, как гниют ярко-красные яблоки в коричневых листьях. Вся эта Кассия гниет, и просто удивительно, почему никто, кроме Элизара, этого не видит.

Хранитель дара, учитель Эррэмиэля, на зов явился немедленно — наверное ждал. И наказания, что должно было последовать, тоже ждал — обернувшись на скрип двери, Элизар увидел, как виссавиец в золотых одеждах упал на колени, и, коснувшись лбом пола, прошептал:

— Прости, не досмотрел.

— Дядя, он не виноват! — вскричал Эррэмиэль.

— Помолчи! — одернул его Элизар.

Он не собирался быть милосердным — мальчик должен знать, что за собственную глупость приходится расплачиваться. Всегда. Ир расплатится своей болью, Эррэмиэль — чужой. Еще неизвестно, что для целителя хуже.

Чувствуя, как нарастает внутри гнев, вождь приказал учителю выпрямиться, мягким жестом взял его под подбородок, поймав уверенный, темно-карий взгляд. Виссавиец не боялся, он ждал наказания и возможности сбросить тяжесть вины. Виссавийцы все такие… если их вовремя не накажет вождь, советники или учителя, они накажут себя сами. А до чего может дойти виссавийский маг во власти раскаяния, лучше не думать.

Мягким всплеском магии вождь вызволил силу. Ир не отвел взгляда, хотя лоб его и покрылся бисером пота, а на переносице появилась страдальческая морщинка.

— Дядя! — закричал Эррэмиэль.

Элизар, не обращая внимания на племянника, сосредоточился на хранителе дара. Наказание жесткое, но не должно навредить. Мага сломать, довести до сумасшествия легче, чем обычного человека. Он слишком открыт миру, слишком, как ни странно, хрупок.

Уже дрожит. И взгляд не столь уверен, и по щекам бежит пот вместе с бессильными слезами — боль должна нарастать, постепенно отнимая разум.

Нарастала. Элизар чувствовал ее отблески, вел хранителя дара по узкой дорожке на краю пропасти и не давал упасть в спасительные объятия забытья и сумасшествия. Мягче… каждый неосторожный шаг…

— Дядя! — зов Эррэмиэля был уже где-то далеко, и губы сами выплюнули приказ:

— Не мешай!

Элизар не мог отпустить Ира… не сейчас.

— Прекрати! — кричал Эррэмиэль.

Раздраженно оттолкнув мальчишку, Элизар на миг замер, поняв, что-то все же не так… и плавно, стараясь не навредить разуму Ира, выскользнул из магического забытья.

Мир взорвался запахами и звуками. От яркого солнца глазам стало больно. Где-то вдалеке хрустнуло, тяжело посыпались на пол книги. Еще не понимая до конца, что натворил, Элизар рывком выдернул Ира из объятий боли, и когда хранитель дара упал у его ног, медленно повернулся к Эррэмиэлю. Полуоглушенный племянник сломанной куклой лежал под сыпавшимися на него книгами, шкаф постанывал, наклоняясь все ниже.

Элизар дернулся к мальчику, но очнувшийся Ир был быстрее — он поднялся на ноги и молнией вынес ребенка с опасного места. Упал стеллаж, поднимая туман пыли, стало вдруг совсем тихо… Ир аккуратно опустил Рэми в кресло, вновь встал на колени, на этот раз от слабости, с уголка рта его побежала дорожка крови, пачкая золотые одежды.

— Мой архан, — успокаивающе прошептал он, стараясь не прикасаться к набухавшему кровью рукаву Рэми. — Постарайся не двигаться, я позову целителей.

— Эррэмиэль! — очнулся наконец-то Элизар.

— Не подходи! — закричал мальчик.

— Пойми, я…

— Ему было больно! Мне больно!

— Я прошу тебя!

— Не подходи! — кричал мальчик, и глаза его вспыхнули синим пламенем.

Ударила по стенам волна магии, взлетели вверх и посыпались на пол книги, загорелись фиолетовым огнем густо исписанные страницы. Поняв, что обезумевший от боли ребенок уничтожит и библиотеку, и себя вместе с ней, Элизар в прыжке подлетел к племяннику и, прижав к себе мальчика, бросился к окну.

Вспыхнули брызгами разбитые стекла, стало холодно. Осень, которой так восхищался Эррэмиэль, ударила в нос горьким ароматом свежесброшенных листьев и сладковатым — гниющих плодов. Мягко покачнулись ветви яблонь, поднявшийся вихрь крутанул по дорожкам ворохи листьев и ветвей.

— Пусти меня! — закричал Эррэмиэль. — Больно, пусти!

Ковер листьев, в который опустился Элизар, оказался необычно мягким, золотой нитью блеснула в воздухе паутина. И все же это в какой-то степени красиво… И спокойно как-то...

Осторожно посадив ребенка на землю, вождь одним усилием воли погасил новую волну, летящую от мальчика, в очередной раз удивившись дару племянника. И все же жаль его оставлять Кассии, тем более, что Кассия, как оказалось, сама не понимает сокровища, которым обладает. Столь огромная сила, столь чистая душа, а ей отвечают… страхом? В Виссавии все было бы иначе.

— Дай, я исцелю твою руку, — как можно мягче сказал вождь, опускаясь перед безвольно сидящим на листьях мальчиком на корточки. — Перестань противиться, знаешь же, что я все равно сильнее.

— Так ли?

Вокруг потемнело, стихли вдруг звуки, вошла в сердце неведомая ранее тоска: взгляд мальчика в одно мгновение стал серьезным, взрослым. Элизар вздрогнул: из темного омута глаз Эррэмиэля смотрела сама судьба, смотрела с издевкой, осуждающе, одурманивая немыслимыми высотами власти. Мало что в этом взгляде осталось от шестилетнего мальчика, гораздо больше — неведомой Элизару вековой мудрости… и горечи разочарования. И нагрелся внезапно, до одуряющего жара, тонкий серебряный браслет на руке, и поднялась в душе волна тревоги.

— Боишься?

Голос мальчишеский, тон — обиженного жизнью старца. Столь знакомо… И мальчишеские пальцы проходят по серебру браслета целителя судеб, и дорогая, не отзывающаяся со дня смерти родителей, вещичка сама падает с запястья, мелькает в пальцах Эррэмиэля и застывает на его тонкой руке.

— Прости, но это мое, — темный омут глаз Эррэмиэля притягивает, взгляд горит синим огнем, на пухлых губах блуждает издевательская улыбка.

— Хватит! — Элизар резким движением резанул ладонью около виска племянника, погружая его в тяжелый сон, и с неожиданной горечью понял, что случись ему сойтись с этим другим, взрослым, Эррэмиэлем в открытой схватке — неизвестно еще, кто бы победил.

Но оставлять Эррэмиэля в Кассии становится не только невозможным — опасным. И ждать более Элизар не имеет права:

— В Виссавию его, — приказал он появившемуся советнику и вздрогнул, когда молчаливый мужчина накинул на его плечи плащ — только сейчас вождь понял, насколько сильно замерз.

Проклятая Кассия. Проклятый, сбрасывающий последние листья и плоды, сад. Проклятая осень, бессмысленное умирание. И влажной землей пахнет невыносимо, как от свежевырытой могилы. И голова кружится от обилия тяжелых, чужих запахов.

Советник осторожно поднял Эррэмиэля на руки и остановился, когда по садовой дорожке подбежала к нему женская фигура в темно-красном плаще.

— Не тронь его! — закричала сестра, подлетая к сыну. — Не смей! Не позволю, слышишь, не позволю забрать Рэми в Виссавию!

— Астрид, — Элизар старался говорить как можно мягче, смотря в суженные, полные гнева глаза сестры.

А ведь они уже одного роста, хотя Элизару всего четырнадцать, а Астрид на десять лет его старше. И не похожа она совсем сейчас на мать. Скорее на их брата — та же сталь, та же гордость, которых в достатке и у Эррэмиэля.

— Я не могу, — осторожно сказал вождь, не желая ранить сестру. — Больше не могу оставить Эррэмиэля в Кассии. Пойми.

— Чем ты ему поможешь? — гордо выпрямилась Астрид.

— Астрид, твой сын не только высший маг. Он маг с двумя душами… ты его потеряешь, если та, другая, душа возьмет вверх.

— Если ты его сломаешь, я его потеряю скорее!

— Я? — искренне удивился Элизар.

— Виссавийские законы, слепое подчинение вождю, строгая система наказаний, бездумность — это нужно моему сыну? Клетка? Красивая клетка?

— Безопасность, — поправил ее Элизар. — Рэми должен научиться контролировать свой дар и вторую душу. Ему нужен покой, как ты не понимаешь? Кассия с ее жестокостью, страхом, безумством покоя не даст.

— Безумством? Ты говоришь о безумстве Кассии, тогда как сам…

Сестра запнулась, но было поздно — она будто землю выбила из-под ног. К горлу подошла тошнота, слова отца, далекие, почти забытые, раскаленной стрелой ударили в сердце: «Безумие будет приходить очень медленно…»

— Элизар! — шагнула к нему сестра и остановилась, опустив голову.

— Откуда ты, — выдохнул Элизар. — Откуда ты знаешь?

— Сны Рэми… они ведь твои? И это ты сводишь его медленно с ума, не так ли?

Сны? С ума? Эррэмиэля?

— Отнеси мальчика в его комнату, — приказал Элизар советнику и обессилено остановил жестом рванувшуюся к нему Астрид. — Я понял, не подходи…

— Эл… — прошептала сестра ласково, как в казавшимся таким далеком детстве. — Прости меня, Эл… Ради Виссавии, прости.


Той ночью вождь долго метался на кровати, боясь засыпать. И вновь пришел этот сон… скольжение в пропасть по покрытому кровью камню, а потом полет… временами короткий, временами похожий на вечность. Дикий страх, когда теряешь себя, и летишь, летишь… охваченный ужасом, и просыпаешься с криком на устах на миг раньше, чем коснешься черного с ярко-алыми прожилками камня.

— Мой вождь!

Элизар медленно открыл глаза. Округлую спальню на вершине башни заливал лунный свет. По стеклу высоких стрельчатых окон стекали, серебрясь, капли недавнего дождя. Мягко поблескивали в полумраке голые стены, гладкий и вечно прохладный каменный пол. Полусферой стекали на круг стен высокие потолки. Приятно холодило разгоряченное тело грубое ложе, с которого так была видна огромная, надкушенная луна, плывущая по усыпанному звездами, бездонному морю неба.

— Мой вождь. Ты вернулся…

Чужой голос был едва слышным и казался занозой, которую никак не удавалось вытащить из пальца. Элизар медленно сел на ложе и удивился, что на нем была не привычная туника до колен, перевязанная широким поясом, а белоснежный, тонкий шелк одеяний, в которые он облачался, выходя из Виссавии.

— Вернулся? — тихонько переспросил вождь. — Разве я выходил?

Советник, седовласый уже старший хранитель смерти, упал на колени и тихо прохрипел:

— Значит, целители были правы, ты не помнишь…

— Не помню чего?

Вождь отстегнул миниатюрные застежки, собирающие у висков тонкий плат, позволил мягкой ткани упасть на колени.

— Временами… ночами ты уходишь в лес… И…

Поняв, что советник не осмеливается продолжать, вождь приказал:

— Подойди!

Седовласый советник повиновался и вновь опустился перед вождем на колени. Тревога расползлась по душе дурным предчувствием, но дрожащие пальцы сами потянулись к вискам коленопреклоненного хранителя смерти. Элизар боялся и хотел знать правду. Глубоко вздохнув, поборов стягивающую горло тошноту, он мягким всплеском магии, стараясь не ранить открытую перед ним душу, ласковой поступью вошел в чужие воспоминания.


Закатное небо, затянутое тучами, отражает вспыхнувший в одно мгновение кустарник. Стелется по земле дым, яркое пламя высвечивает тень вставшего на дыбы пегаса. Ржание режет по натянутым нервам, крылья отчаянно бьют воздух, тонко поет щелкнувший по огню кнут. Горящий кустарник швыряет в воздух фонтан искр, пегас вновь вскидывается на дыбы, но веревка, стягивающая его шею, тянет обратно. А вождь, держащий другой конец веревки, смеется дико, безумно, в ответ на испуганное ржание, и следующим щелчком кнут вспарывает кожу на гибкой, выгнувшейся спине, потом бьет по крыльям, подняв вокруг ворох окровавленных перьев. И вновь смех. И вновь пение кнута. И вновь полное боли ржание…


— Мой вождь, — отшатнулся советник, разрывая нить воспоминаний.

Элизар поднялся с ложа и подошел к окну, до крови кусая губы. Ему не нужны были больше чужие воспоминания, свои нахлынули волной, разбередили душу открытой раной и придавили плечи тяжестью вины. Он каждую ночь вставал со своего ложа и уходил из замка. Его безумие проносилось по Виссавии бурями, рвало деревья из земли, хлестало леса дождями, шквальным ветром прилизывало кустарники и травы. Он ловил не успевших улететь священных животных, пегасов, и до рассвета хлестал их кнутом, упиваясь их болью и страхом, а также запахом крови. А потом возвращался на свое ложе и просыпался утром, уставший и разбитый, в облегчении забвения.

Вспомнил он и последнюю ночь, вернее, часть ее. Полумрак, крик сестры за спиной, глухой звук удара и отлетающего к стене Рэми. Элизар что-то кричал, сам не помнил что, кажется, приказывал племяннику одеться и немедленно идти за ним. Рэми плакал, дрожал под ударами, сестра пыталась оторвать сына от брата и сама отлетела к стене. А Элизар продолжал бить, шепча при этом:

— Разбалованный щенок! Я скорее убью тебя, чем оставлю в Кассии!

— Милостивая богиня… — прохрипел вождь, выныривая из собственного кошмара. — Я сейчас же пойду к Астрид… хотя бы попытаюсь объяснить...

— Астрид забрала детей и увезла их из Арленара.

— Куда?

— Мы не знаем... — советник мелко дрожал, опустив голову, но продолжал говорить горькие слова: — Они тебе больше не верят...

— Без учителей? — прохрипел Элизар. — Она увезла высшего мага без учителей?

— Да, мой вождь. И она не позволила подойти к мальчику целителям душ… Его тело исцелили, его страх перед тобой… остался.

— Он ненавидит меня? — тихо спросил Элизар и вздрогнул от ответа:

— Он еще не умеет ненавидеть.

Хранитель ушел, а Элизар просидел до самого рассвета, опустив голову на руки и вслушиваясь в шелестевший за окном дождь. Еще вчера он обещал Рэми безопасность в Виссавии, а сегодня напугал его и сестру более, чем когда либо пугали кассийцы. Да и мог ли он после всего этого кому-то обещать безопасность? Сестра спрятала от него Рэми и правильно сделала… если мальчик будет рядом, вождь сам, своими руками, сведет его с ума. Много ли надо шестилетнему высшему магу?

— Богиня, пусть меня кто-то остановит… — прошептал Элизар, — хоть кто-нибудь…

Он не спал три дня, заставлял себя не спать. А вечером четвертого, скатываясь в пропасть сна, приказал приковать себя к кровати. Он сам чертил руны на кандалах, надеясь, что это поможет.

Не помогло. Он вскочил на закате, опустошенный после выплеска магии, схватился за страшно болевшую голову и с ужасом посмотрел на лежавшие на полу изрезанные рунами полоски метала и на свои кровоточащие запястья. Он был свободен, а над Виссавией несся протяжный стон.

— Я убил… Рэми? — тихо спросил он у хранителя смерти.

Советник не ответил, опустив голову. И Элизар на этот раз не осмелился заглянуть в его воспоминания. И сам боялся вспоминать.

— Я не хочу больше слышать о Кассии, — сказал он, подходя к окну, где прошивали низкое, тяжелое небо яркие молнии. — Отзови оттуда целителей. Всех... не хочу слышать об этой проклятой стране... Позови целителя душ… пусть эта боль уйдет…

«Прости, отец, но не я не могу исполнить своего обещания…»

Но надо как-то жить дальше. Другого вождя у Виссавии нет. И не будет.

Преддверие бури. 3. Рэми. Маленький маг

Ненависть может быть унаследована, любовь — ни­когда.

Ауэрбах

Отсюда, с обрыва, укутанное в бархат сосен поместье походило на игрушечный домик. Сестренке такой луну назад подарили, на трехлетие: белоснежные стены, завитушки лепнины, острые башенки по углам.

Но настоящий домик, погруженный в закатное марево, был гораздо забавнее игрушечного: фигурки в нем двигались сами, то появляясь в окнах, то исчезая. Каждая была по-своему интересна. Внутри каждой бурлила своя смесь: любви, ненависти, смеха, зависти. Многих Рэми еще не понимал до конца, но всегда был рад попробовать, запоминая неповторимый привкус: то легкая горечь, то приторная сладость, то капелька кислинки. Так много всего. Так трудно запомнить. И нет рядом учителя, который может подсказать… ...запретить. Нельзя играть с «фигурками». Нельзя «подавлять чужую волю». А если охота?

Изнывая от грызущего изнутри страха, Рэми-таки сорвался. Заставил круглолицую служанку улыбнуться, вспоминая давний зимний вечер и тихий голос матери, рассказывающей сказку. Заставил голодного прислужку заглянуть за портьеру, туда, где Рэми припрятал вкусный пирожок. Заставил конюшего, на глазах Рэми пнувшего собаку, зайтись черным, удушливым страхом… Это было так легко. Так забавно. И помогало преодолеть холодной змей свернувшийся внутри страх... Рэми не хотел думать о той ночи. И про дядю вспоминать не хотел. И про обжигающую боль, и про тихую силу целителя, и про бешенную скачку в ночь. Не хотел.

— Хей! — требовательно потянула за рукав сестренка.

И как только тут оказалась? Рэми хотел обернуться, но застыл как вкопанный. Так и не смог оторвать взгляда от сгустившихся вокруг дома облаков цвета запекшейся крови. Кровь… почти черная в полумраке. Бледная служанка оттирала ее тряпкой, пока Рэми бился в руках целителей, а браслет на руке нагрелся так, что выдержать было невозможно. Нельзя вспоминать о той ночи! Мама говорила, что нельзя!

Страх вновь вгрызся в душу, нахлынула тяжелая тревога. И не к кому с этим пойти. Учителей больше нет, брат и мать не понимают. Почему?

Почему Элизар оказался таким? Почему не пришел как прежде, не улыбнулся, не прошептал: «Ирехам лерде, Нериан, ирехам доре…» («Расти быстрее, Нериан, расти счастливым…» (висс.))

— Ирехам лерде, Лия, ирехам доре…— прошептал Рэми, прижимая к себе сестру.

Забавная она. Плаксивая и нежная. В глупом, похожем на взбитые сливки, пышном платье, а все равно забавная. Всего на три года младше, а, кажется, что на целую вечность. Вечность — это долго, говорил учитель. А еще говорил, что однажды сестра вырастет и станет лучшим другом, как станет другом Рэми для Ара. Жаль, что пока он Ару только мешает.

— Рэми, — заныла малышка, обнимая его за талию. — Пойдем…

— Нет, я еще останусь.

— Рэ-э-эми! — надула губки сестренка. — Пойдем!

Рэми покачал головой. Он не хотел никуда идти. Здесь, в теряющем последние листья буковом лесу, было хорошо. А в поместье его боялись. От чужого страха мутило больше, чем от собственного, и только там, где не было людей, Рэми мог вздохнуть свободно. Учителя предупреждали. Учителя говорили, что ему еще рано открываться миру. Рэми не верил… еще недавно не верил.

Он закрыл глаза, вздохнув. В столице его всегда прикрывали магическими щитами, и чужие эмоции были едва ощутимыми, как запах пыли в солнечный день. Оттого и не знал Рэми, что его так ненавидят.

Здесь мир взорвался чужой болью. Ненависть. Шепот по углам: «Отродье, высший маг». Кошмары ночами, тихие всхлипы в подушку и неожиданно теплые руки брата, прижимающие к груди. Ар, Лия, мама и няня были единственными, кто не боялся. И в то же время все равно не понимали. Мама только отмахивалась от попыток Рэми объяснить, говорила, что сына разбаловали, слишком долго держали под щитами, что он мужчина и должен справляться сам. Только Рэми совсем не знал как.

А Ар не мог помочь: он был старше и жил иначе. Рэми хотел жить как брат, но пока не умел. И чувствовал, что частенько мешает Ару, что брат раздражается, хоть и не подает вида. Что брату сложно быть с Рэми слишком долго. Это сильно ранило.

Элизар был другим, он понимал. Он гладил волосы Рэми и, улыбаясь, стирал со щек племянника слезы обиды: «Ты как луч солнца во мраке, невозможно тебя остановить. Другие люди всегда будут тебе завидовать, бояться. Ты научишься с этим жить. Мой черноглазый мальчик… Нериан. Ирехам доре…»

— Зерхэ, Элизар? (Почему, Элизар? (висс.))

— Я же просила забыть о моем брате, — всполошил Рэми голос матери. — Вытри слезы, сын. Мужчине даже в шесть не пристало плакать.

Рэми поспешно отпустил сестру и поднялся, всеми силами пытаясь улыбнуться. Он никогда не знал, что чувствовала мать: она не позволяла заглянуть за окружающие душу щиты. «Ледяная архана» — называли ее украдкой слуги. Но Рэми все равно не видел в ней ничего холодного и ледяного. Разве может быть холодным цвет ее волос? Мягкий, теплый, как нагретая солнцем земля. И глаза у нее теплые. И кожа будто теплом изнутри светится. И руки ласковые, украшенные на запястьях вязью синих татуировок.

У Рэми такие же, как и у каждого высокорожденного, архана. Сложный ажур бесконечно меняющегося узора, за которым так интересно наблюдать, вслушиваться в едва слышимый шепот силы. Магия татуировки выдавала слабости хозяина, жаловалась на его плохое настроение или на излишнюю злость к миру. Она была и предателем, и верным слугой, как объяснял учитель, она защищала и в то же время карала... она была даром богов и их проклятием.

Татуировки простых людей, рожан, не светились магией так ярко, да и цвета они были другого — от грязно-желтого до чисто-золотистого. Нити спали на запястьях, двигались медленно, лениво, редко просыпались в полную силу. Их магия не шептала, не пыталась разговаривать, да и не было ее почти. Рожане не были магами, может, потому и боялись? Ир говорил, что так часто бывает — люди боятся того, чего не могут понять.

Может, потому?

— Рэми! — вновь окликнула мать. — Ты слышишь меня?

Мальчик обернулся и растворился в ласковой улыбке, забыв о страхе. Мать была красива. Рэми мог днями любоваться ее чистой, прозрачной кожей и огромными глазами, опушенными длинными ресницами. Ни у кого больше не было таких глаз, как два теплых озера, в которые было приятно окунуться с головой, когда она улыбалась. Но улыбалась она так редко.

— Идем, сын, — протянула мама руку. На тонком запястье звякнул, тревожа нити татуировок, золотой браслет.

— Я хочу посмотреть, — упрямо уставился в рыжую траву Рэми.

— Посмотреть на что?

Рэми вновь обернулся к поместью.

— На охранные камни. Ар говорил…

— …что они поют на закате? — голос матери ощутимо потеплел. — Так и знала, что тебя здесь найду. Давай вместе посмотрим. Вернее, послушаем. Жаль, что только ты сможешь услышать, мой маленький маг. Но ты же потом расскажешь, правда?

Она расправила ладонями длинную юбку и опустилась на траву, усадив на колени испуганно молчавшую Лию.

— Ну же, — мама похлопала рядом с собой. — Иди ко мне.

Рэми почувствовал, как разливается по душе тепло. Давно они не сидели вот так, близко друг к другу. Давно уже Лия не мурлыкала едва слышно, перебирая пальчиками волосы матери. И даже поющие камни не были столь интересны, хотя сегодняшнего заката Рэми ждал с нетерпением.

— Откуда ты узнал о «поющих камнях»? — тихо спросила мама.

— Ар сказал…


Ар единственный утром заметил, что Рэми скрутило от страха, хотя он всеми силами старался этого не показывать. Мама не велела. Мама сказала, что он должен быть сильным и не вспоминать о дяде. Но у Рэми не получалось — алое пламя, окружавшее приезжего коваля, жгло душу неудержимой яростью и злобой. Такой же, как и у Элизара. И этого, как всегда, никто не заметил. А Рэми застыл на балконе и взгляда не мог оторвать от низкого мужчины, что зачищал копыто Искорке.

— Рэми!

Услышав голос брата, Рэми не выдержал. Знал, что Ар этого не любит, но бросился к брату в объятия, забыв в сильных руках и о ковале, и о дяде. Всего на миг. Но этого было достаточно, чтобы вновь научиться дышать…

— Ты дрожишь, — тихо сказал Ар, внезапно отвечая на объятия. — Идем!

Они почти бегом спустились по винтовой лестнице и вышли в растущий за домом сад, где давно уже скинули листья одичавшие яблони. Ар свернул с неровной тропинки, вошел в высокий, густо разросшийся полынник и, обернувшись, неожиданно тепло улыбнулся:

— Ну же, идем!

Поспевать за братом было нелегко. Жесткая, подгнившая за осень трава яростно цеплялась за одежду, будто останавливала. Полынник был настолько высоким, что видно было лишь стены зарослей по обе стороны тропинки да тонкую, извилистую ленту дорожки, на которой Рэми то и дело спотыкался. Мелькали в зарослях желтые звездочки цветов земляной груши, проглядывала уже уставшая к осени жечь крапива, вяли плети вьюнков и бешеного огурца.

Полынник сменился густым ежевичником. Сорвав пару чудом доживших до осени ягод, Рэми посмотрел на возвышавшуюся над ними немного влажную, увитую виноградником, стену дома. Ни одного окна… ни единого.

А вот виноградник был красив: кроваво-красный, с иссиня-черными гроздьями ягод. Но гораздо более красивым оказался не он: на расстоянии вытянутой руки стремилось острием в небо нечто высокое, похожее на увитую плющом огромную иглу.

Ар достал из-за пояса подаренный когда-то отцом кинжал и ловко срезал несколько плетей плюща, открывая гладкий черный камень.

— Видишь? — тихо спросил он.

— Что?

— Это ты у нас высший маг, а охранных камней не разглядел. Стыдно. Это один из них… дотронься.

Рэми зачарованно посмотрел на отражающий солнечный свет камень и приложил к нему ладонь. Браслет дяди отозвался на чужую магию мягким теплом, и на миг Рэми стало тревожно. Камень казался бархатистым на ощупь. Рэми вздрогнул. Почудилось вдруг, что он прикоснулся к чему-то живому, крепко спящему под стенами поместья.

Стучала в такт крови чужая сила, вливая мягкое, радостное тепло, сжалось сердце от вспыхнувшего золотом счастья. Камня или Рэми, было не понять, да уже и не важно. Он закрыл глаза, позволив себе покачаться на невидимых волнах чужой магии, согреться чужим теплом, чужим восторгом...

— Хватит! — вырвал его из объятий чужой силы Ар. — Вижу, нас действительно не обманули. И камни активны.

— Что? — не понимающе спросил Рэми, пытаясь справиться с головокружением.

— Если кто захочет нам навредить, камни нас защитят. Потому можешь не шарахаться от ковалей, которые как мелкие собаки… брешут, да не кусают. Тебя никто не тронет. А еще говорят, на закате они поют… о… вижу по твоей заинтересованной мордашке, сегодня из дома ты не сбежишь.

Рэми горько усмехнулся. Ар ошибался. Рэми боялся вовсе не коваля, а от вождя Виссавии никакие камни не спасут. Он слишком силен. А еще Рэми знал, что камни лучше слушать не в поместье, а над обрывом. Потому что они не только поют. Как жаль, что брат этого не видит и не слышит. Как жаль, что только Рэми родился высшим магом и с остальными нельзя поделиться волшебством настоящей, природной силы.

Но в то же время Рэми впервые обрадовался, что учителей рядом не было. Теперь он мог сам, без позволения, пробовать магию на вкус, любую. И пусть она была иногда горькой, неприятной, временами даже опасной, но всегда интересной, новой и неожиданной.

Мир, открывшийся Рэми после отъезда из столицы, начинал ему нравиться. Думая об охранных камнях, ожидая с нетерпением заката, Рэми перестал думать о дяде. О его безумных глазах, о глухих ударах и разливающейся по плечам боли. Надо просто ждать. Не помнить о страхе. Раствориться в настоящем, как его учили, забыть обо всем мире, глядя, как кутают кровавые облака белое поместье.


Закат разлил алую волну у горизонта. Браслет то становился холодным, как лед, то лил по запястью жаром.

Мама не мешала ждать. Она сидела рядом и сжимала Рэми, одаривая мягким, ласковым теплом. Лия дремала, ее личико слегка покраснело, губки открылись. По подбородку стекла ниточка слюны, которую мать осторожно стерла кружевным платком.

Рэми отвел от нее взгляд. Ар… Ар был другим. Ар был не похож на них — темноволосых тонких и гибких. Волосы его были почти белые, кожа светлее и тоньше. И у Ара остались только Рэми и Лия… мама, хоть и любила по-своему пасынка, все же так и не смогла до конца его понять и принять. Рэми это чувствовал. Ар, наверное, тоже чувствовал… Рэми не знал, не осмеливался заглянуть за щиты, всегда закрывающие душу брата. Ар сказал, что это некрасиво, а еще сказал, что своим надо верить. Рэми верил… дяде вот тоже верил…

Браслет ожег холодом так резко, что Рэми выскользнул из задумчивости. Солнце все старательнее пряталось за деревья, над поместьем сгущались тяжелые тучи. Рэми затаил дыхание и закрыл глаза. Он торопил время, молил богов, чтобы все началось как можно быстрее. И тут камни запели.

Песня сторожевых камней была похожа на едва слышный шепот. Шепот то становился громче, то утихал, то тревожил душу обидой, то расплывался по груди мягкой радостью. Рэми улыбнулся, отдавшись во власть ласковой мелодии и медленно открыл глаза.

Как он и ожидал, камни не только пели. Они плели вокруг дома золотистую сетку, окружая поместье ажуром охранной магии. Прикусив от восторга губу до крови, Рэми узнал в золотом узоре руны. Вон ту еще седмицу назад заставлял рисовать учитель. Альгиз. Защита. Вон той, Иер, научил один из виссавийцев, а вот этой Рэми не помнил… Когда-нибудь он будет знать их все. Когда-нибудь сам сможет создавать сеть охранных камней. Когда-нибудь станет великим магом и докажет всем, что магии не надо бояться! Что она может не только ранить. Но и дарить спасение. А еще, может, ему удастся помочь дяде…

— Рэми! — тихонько позвала мама.

Облака, еще мгновение назад плотные, как набитое овечьей шерстью одеяло, вдруг расступились. Из них полился ярко-синий свет. Это было одновременно волшебно и жутко. Рэми, желая поделиться волшебством, оглянулся на мать. Она не видит?

Она видела. Глаза ее расширились и заблестели от ужаса. Испуг матери передался и Рэми, проскользнув по позвоночнику ледяной змейкой. Сеть охранных камней вдруг ярко вспыхнула, присоединяя к синему свечению золотое, целительное, и только сейчас Рэми сообразил, что этот странный столб света опасен, что защитная магия всеми силами пытается охранить дом… но охранит ли? Рэми уже знал, что нет.

— О боги… это… убивает! — прошептала мать.

Рэми передернуло: волшебный, сказочно-красивый столб света с легкостью разорвал охранную сеть и заставил их поместье плавиться подобно свече на надгробии отца. И… убивать?

Он вскочил на ноги. Они умрут? И старый волкодав, что едва переставляя лапы ходил за их дворецким? И шаловливая горничная, что часто и глупо смеялась, сплетничая о подружках из деревни? И даже коваль, что остался у них ночевать… Все умрут? Всех сожрет проклятый свет? Даже Ара?

Ар! В безумии Рэми бросился с обрыва, и упал, когда руки матери обхватили его за плечи у самой кромки срывающейся вниз земли и рванули назад. Она прижала его к себе, горячо зашептала на ухо:

— Прошу… не надо… не иди туда.

— Там мой брат! — плакал Рэми. — Не брошу Ара!

Мать не ответила. Она все сильнее прижимала Рэми и молча отказывалась отпускать. Где-то рядом пищала от страха Лия. Откуда-то издалека доносились неслышимые крики. Там умирали. Там уходили за грань. И Рэми должен был помочь. Не мог иначе.

— Пусти, мама, — выдохнул он. — Прошу, пусти.

— Ты такой маленький — и такой взрослый… сынок.

Все так же отчаянно цепляясь за сына, она вдруг опустила закрывающие ее душу щиты. Рэми задохнулся от хлынувшей в лицо алой волны страха. Он понял, что чувствовала мать. Он понял, как сильно она боится. Еще сильнее чем он боится.

— Там уже никого не спасти… — хрипло шептала она.

Отчаянный крик застыл на губах, по щекам побежали горячие слезы. Боль, острая, обжигающая, вдруг выжрала душу до последней крошки. Не хотелось верить. Не хотелось дышать. Думать не хотелось. Хотелось просто замереть, упасть на траву и никогда более не вставать. Его магия... беспомощна... как и он сам!

— Мама… — зарыдал Рэми. — Ар не ушел. Скажи, что он не ушел за отцом! Скажи, что я его еще увижу!!! Скажи!!!

— Не могу...

Рэми задыхаясь упал на колени. Он больше не хотел смотреть на поместье. Он проклинал и обманувшие защитные камни, и того мага, что их уничтожил, и даже брата, что ушел так рано и так внезапно. Он и себя проклинал, потому что не остановил, потому что так слаб. Мал и ничтожен. Высший маг... смешно. Просто мальчишка. Беспомощный, плачущий ребенок.

— Беги! — прошептала мать, подхватывая на руки притихшую Лию.

— Мама… я не хочу...

Рэми не договорил, чего он не хочет. Кровь молоточком била в виски. Перед глазами вдруг потемнело, мир потух в мгновение, лишившись красок. Стало все неважно, все глупо, все бесполезно. И двигаться бесполезно, и дышать бесполезно, и жить... бесполезно.

— Живи, сынок… — мягко прошептала мать. — Ради всех богов, беги!

— Не могу…

— Не уйдешь, — прошелестел над ними тихий шепот.

Вновь обжег браслет на запястье, будто разозлившись. В кроваво-красных, пронзенных синими лучами, облаках промелькнуло лицо, перекошенное ненавистью. Рэми не различил черт, но узнал наконец-то привкус силы… Виссавия… дядя, безумие. Ужас, горький, лишивший разума, опалил огнем душу. Уже не понимая, что делает, Рэми вскочил и рванул к лесу.

Не сбежишь...

— Беги! — в голосе матери послышались нотки безумия.

Бежать! Ноги скользят по листве, бьют в лицо ветви, но они бегут. Утопают ступни в листьях, гонит хлыстом страх. И сгущается вокруг тьма. Только бы не потерять маму! Только бы не поскользнуться о какой-нибудь корень, не упасть на мягкую землю и не остаться в лесу одному. Только бы не поддаться усталости и схватить ртом чуточку больше воздуха! Как же тяжело дышать… Ар, где же ты, Ар? Почему?

Земля резко скользнула вниз, тьма сгустилась. Под ногами зачавкало. Рэми несколько раз поскользнулся на грязи, ноги его вымокли насквозь, ступни оледенели. Жутко от заживо гниющего леса! Домой бы! К Ару!

Рэми уже думал, что не выдержит, но мать пошла медленнее. Она тяжело дышала, прижимая к себе испуганную, тихо плачущую сестренку, но даже теперь Рэми поспевал за ней с трудом. Хотелось пить. Еще больше — увидеть брата. Ар всегда был рядом. Ар всегда защищал. Ар всегда знал лучше… Ар ушел…

Под ногами чмокало подсохшее за жаркое лето болото. Темнела на кочках клюква, нестерпимо горько пах багульник. Глухо сыпались на землю высохшие ягоды с потревоженных кустов голубики. Ноги стали неподъемными, как закованные в железо, каждый новый шаг давался тяжелее, чем предыдущий, хотя казалось, что тяжелее уже некуда. Что еще чуть-чуть, и он упадет.

— Остановимся.

Рэми так долго ждал этих слов! Он сполз на землю, жадно глотая ртом воздух. От листьев шел прелый, влажный аромат. Мгновенно намок под Рэми плащ, тихонько запищала рядом испуганная сестра. Мать грубо вырвала его из вороха гниющих листьев, заставив сесть на кочку повыше и прислониться спиной к влажной, поблескивающей в полумраке березе.

Сестра вдруг встрепенулась и кинулась в объятия Рэми, заплакав:

— Ар. Хочу к Ару!

— Забудь об Аре, — зло ответила мать. — Ара больше нет. И той жизни больше нет. Нет! Слышишь!

Рэми хотел возразить, выкрикнуть, что брат жив, что это все неправда и так быть не может, но мать схватила сына за плечи, глубоко заглядывая ему в глаза. Она ничего не говорила, да вот только во взгляде ее черным туманом клубился страх. Боится. За себя боится, еще сильнее — за него и сестру. И хочет попросить о чем-то, только не знает как.

Ар… имя всколыхнуло боль. Ар говорил, что у Рэми дар, очень редкий. Что он многое может, если захочет. До этих пор не хотел. Но теперь, глядя в отчаявшиеся глаза матери, он понял, что больше всего на свете жаждет, чтобы на родных губах вновь появилась улыбка.

Она ничего не сказала и, опустившись на соседнюю кочку, замерла. Пошел вдруг снег. Лицо матери, бледное, чужое, расплывалось в белоснежных всполохах, земля быстро покрывалась белым. Все вокруг укутала снежная тишина и стало вдруг светлее и понятнее.

— Это дядя, да? — спросил Рэми, уже зная ответ на свой вопрос. Мама едва видно кивнула, Лия пискнула, пряча лицо на ее груди.

— Он всегда найдет тебя, покуда ты…

— …останусь магом? — сам не зная почему спросил Рэми, уже зная ответ. Найдет и заберет маму и Лию, как забрал Ара.

В Рэми вдруг что-то надломилось, и вместо боли, непонимания, страха, разлилось по груди спокойствие. Где-то в глубине души он понимал, что поступает неправильно, что предает нечто ему очень дорогое, но пока утихало внутри сомнение, губы уже улыбались матери. Он показал свои запястья, на которых медленно потухала непривычно-золотистая татуировка, и спросил:

— Этого ты хочешь?

Мать затравленно кивнула. Вновь до боли нагрелся браслет и чужой голос что-то успокаивающе зашептал на ухо, а невидимые ладони погладили по волосам. Все будет хорошо, все обязательно будет хорошо, успокаивал этот голос. И говорил, что поможет, и руками Рэми обнимал сильнее сестру, и его губами шептал незнакомые заклинания, и увеличивал его силу, растекающуюся по груди ласковой волной.

— Больно, — простонала малышка.

— Прости… — шептал Рэми, прижимая ее сильнее.

Сила струилась сквозь кожу, окутывая Лию ласковым, теплым коконом. Рэми стал с Лией единым целым, принял на себя огонь ее боли. Где-то вдалеке его собственное тело судорожно всхлипнуло, сжало зубы и ответило на льющуюся в вены муку горькими беспомощными слезами.

Лия заснула. Окружающее ее пламя погасло. Рэми, только сейчас поняв, что мелко дрожит от напряжения, бросил взгляд на увитые золотыми завитушками запястья сестры и попросил мать:

— Дай мне руку.

Он с грустью смотрел на синюю вязь татуировки на материнских запястьях. Ар говорил, что своим высоким родом надо гордиться, гордиться синими знаками, что на всю жизнь были вшиты в магию татуировки. А мать хотела чего-то иного. Хотела изменить синий на желтый, и Рэми смирился. Никогда ему не стать высшим магом. Никогда не доказать старшему брату, что и высшим магам можно доверять. Брата больше нет. И магии Рэми скоро не будет…

Когда все закончилось, он почувствовал себя страшно уставшим. Изменить их одежду на более скромную и дешевую далось гораздо легче. Работать с неживым умел каждый маг, даже не высший. А вот переписать нити татуировки, наверное, не удалось бы даже учителю. Рэми должен был бы собой гордиться... но не мог, сил не хватало. А когда он наконец-то закончил, где-то глубоко внутри запечаталась тяжелая дверь, увитая серебристыми рунами. За той дверью осталось что-то очень важное. Что-то, о чем Рэми не хотел вспоминать. Кажется, ему недавно было больно... только он уже не помнил.


На следующий день, едва переставляя ноги по налитому водой снегу, он брел куда-то за матерью. Почему-то чувствовал себя оглохшим и ослепшим, совершенно беспомощным. И шарахался от каждого шороха, пока тело не отупело от усталости, и ему не стало все равно. Мать успокаивала шепотом, мол, немного осталось, когда спавшая на ее руках Лия вдруг встрепенулась и сонно сказала:

— Хочу домой… в замок.

— В замок? — раздраженно ответила мать. — Ты всего лишь рожанка, дочь моя, в замках живут принцессы и арханы, а мы не такие.

— Хочу к Ару…

— Кто такой Ар? — удивленно спросил Рэми.

— Ты можешь, ты высший маг, — плакала сестренка.

— Я? — удивился Рэми. — Я не знаю, что такое магия.

Рид вздрогнула, внимательно посмотрела на сына и пробурчала себе под нос:

— Может, оно и к лучшему?

Рэми где-то в глубине души знал, что далеко не к лучшему, что так быть не должно, но тут на лице матери появилось незнакомое ему спокойствие, и на душе стало гораздо теплее. Взрослые всегда знают лучше. Он даже и не заметил, как обернулось медью серебро браслета на его руке и магическая игрушка затаила дыхание, надеясь, что хозяин о ней и дальше не вспомнит. А где-то в глубине души вздохнул кто-то чужой, ожидая сладостной свободы.

Маг. Пролог

Одно из самых важных умений, благодаря которому можно достичь любой трудной цели, — вовремя попросить помощь и принять её.

Хайди Хэлворсон, «Психология достижений».

Временами казалось, что его душа — это чаша из гелиотропа. Гладкие стенки глубоко-зеленого цвета, ярко-алые, похожие на кровавые, разводы, летящие из темноты синие капли.

Первая капля разбилась о дно чаши неожиданно, когда Виресу едва исполнилось шесть лет.

Тишь окутывала библиотеку, впускали горький запах сирени распахнутые настежь окна. Мягко шуршали под пальцами страницы, тихо потрескивала стоявшая рядом свеча, и свет ее придавал страницам чарующий янтарный оттенок. Вирес вытянул на подоконнике ноги, оперся спиной о стену, глянул через окно вниз, на покачивающееся море деревьев, и забытая книга с тяжелым стуком упала на пол.

К чему книга, заклинания? Сейчас завораживали плавные движения собственных пальцев, легкий синий шлейф в воздухе. Смех заклокотал в горле, синяя пыль сыпалась с ладоней, взлетая в ночь светящимися мотыльками. Много-много синих мотыльков. Сад стал волшебно красивым, озарился фиолетовыми огоньками, заиграл глубокими тенями. Вот она магия! Настоящая и живая, пронизывающая насквозь, а не те глупости, которым учил немощный учитель!

— Вирес… — Он медленно обернулся на зов и соскользнул с поддонника, удивившись бледности матери. — Мальчик мой…

— Мама?

Она стянула его с подоконника и посмотрела с таким страхом, что у Виреса дыхание перехватило. Почему, почему она так смотрит?

— Никогда больше! Никогда больше так не делай! — прохрипела она, судорожно прижимая его к себе. — Ты единственное, что у меня осталось, слышишь! Если они узнают, то заберут…

Капнула и разбилась о гелиотроп первая капля. Шестилетнему Виресу не хотелось, чтобы его забрали, потому он «больше так не делал». Вирес рос, капель было все больше, синее море внутри волновалось все чаще, и переполнявшая его сила просилась наружу все сильнее. Но это было его тайной. Он не хотел, не мог предать маму.

Он помнил еще тот весенний солнечный день, и летящие ввысь скалы по обе стороны тропинки, и внезапный камнепад, и толчок в плечи, сбросивший его с коня, и стук камней за спиной. Он помнил, как обернулся, хотел заплакать, увидел одного из дозорных, склонившихся над заваленным камнями отцом. И отчаяние на лице дозорного помнил, и тихий шепот: «Виссавийцы не успеют», — слышал. А еще на всю жизнь сохранил в сердце последние слова умирающего отца: «Береги мать. Не бросай ее». Ему было пять лет. Но он обещал серьезно, как взрослый. И никогда не нарушал обещания.

А чаша переполнялась все больше… сдерживать силу становилось все труднее. Приходили ночами странные сны, мучили, заманивали в омут странных мелодий. И Виресу казалось, что он плывет в синем огне, дышит им, живет им, и когда он просыпался, то долго лежал в темноте и смотрел, как гаснет, растворяется во мраке синее сияние... Но маме об этом никогда не говорил.

Пока однажды...

— Мальчик мой… открой окно, — услышал он тихий шепот и распахнул створки, полной грудью вдыхая запах опавших листьев.

Ветер рвал занавески, холодил разгоряченные щеки. Возвращаться к кровати не хотелось. Чувствовать себя беспомощным — тем более. Хотелось просто вот так стоять и не шевелиться, не думать…

— Мой архан, — Вирес обернулся и непонимающе посмотрел на вошедшего слугу.

Стоит и ждет. Приказов, указаний, чего угодно… но что Вирес мог приказать? От него впервые требуют что-то решить, что-то сказать. Что? Ему всего двенадцать, и раньше за него решала мать!

С кровати донесся тихий стон, ветер вновь рванул занавески, и слова слуги получились едва слышными… бессмысленными…

— Мой архан, виссавийские целители не придут. Они ушли из Кассии… ваша мать…

— …умрет? — пытливо посмотрел в глаза слуги Вирес.

Слуга не ответил, но Виресу и не нужен был ответ.

— Убирайся! — тихо прошептал он, чувствуя, как падают в гелиотропную чашу частые капли. — Убирайся!

Пусть! Пусть уходят! Пусть все убираются! Он сам справится, со всем, наверное, справится…

Колени отказались держать, по щекам покатились слезы бессилия. С кровати вновь донесся стон, и именно он придал Виресу сил. Если он и дальше будет стоять и ничего не делать, то мама умрет. И он останется один… совсем один!

Вирес почти подбежал к кровати, резким жестом откинул одеяло, провел ладонями по ночной рубашке матери, разглаживая складки. Пахнет розами. Мама так любит этот запах. А еще травами и горечью лекарств. И виссавийцы не придут, и никто не придет, и никто не поможет… но Вирес сможет сам… сам… Правда, сможет?

Дар помог. Дар вел, дар лился светом с ладоней. И мир вдруг отдалился, свет свечей стал расплывчатым, нереальным. Остались в этом мире только двое… нет, одна. Она. Биение ее сердца, отзывающееся в ушах набатом, ее прерывистое дыхание, ее дрожащие губы. И собственный мягкий поток силы, укутывающий в синее одеяло магии. Помогло же! Помогло! И мама даже открыла глаза, улыбнулась ласково, подняла руку и погладила по щеке:

— Сынок… прости… — и откинулась на подушки.

И дар, столь близкий недавно, стал вдруг чужим, неподвластным. Мир вновь приблизился, заиграл россыпью звуков и запахов. Ветер кинул в окно пару листьев, сияние магии вдруг стало интенсивнее, ярче, а потом окрасилось огненными отблесками. Как пятна крови в гелиотропе.

Что-то не так! Горячо… боги, как же горячо! И кожа матери плавится, обнажая розовое с белыми прожилками, мясо, и волосы трещат от жара, и по шелку рубашки расползаются уродливые пропалины, а губы, губы все еще улыбаются ласково и нежно. А в душе огненным цветком расцветает страх. Почему вот так?

— Мама! — закричал он, и, когда в ответ раздался лишь протяжный стон, выбежал из комнаты.

Не сумел! Опоздал! Предал!

Капли закапали в чашу еще быстрее, уже не находя в ней места. Вирес несся по коридорам замка, и шлейфом за ним летел ненасытный огонь. Маг выбежал по винтовой лестнице на вершину башни и остановился, чувствуя, как бьет в лицо ветер. Огонь! Больше огня! Пусть сожрет и его, и замок, и лес! И боль его… Жри, сволочь!

Его душа похожа на разлетающуюся осколками чашу из гелиотропа...

Маг. 1. Эдлай. Чувство долга

Искренность в небольших дозах опасна; в больших — смертоносна.

Оскар Уайльд


Конь несся гладко, слаженно, подчиняясь уверенной руке хозяина. Бушующий вокруг снег глушил звуки, забирался под ворот рубахи, в глаза, в нос. Руки мерзли даже в перчатках, пальцы до боли сжимали поводья. Ветер, будто издеваясь, сыпал снегом в лицо, норовил скинуть плотно натянутый на голову капюшон и влезть под теплый, отороченный мехом плащ. Темнота вокруг набухла снегом, и лишь тоненькая, переливающаяся нить магии, указывающая дорогу, дарила надежду, что они доберутся до замка живыми.

Из темноты донесся голодный, жалобный вой. Конь, встрепенувшись, стрелой устремился вперед, по спине пробежал холодок страха — волки этой зимой озверели от голода. Ухнул предупреждающе филин, ответило ему сонное карканье. Вылетел из-под копыт испуганный тетерев, огромный конь поднялся на дыбы, ударив по воздуху передними ногами.

Проклятый повелитель! С трудом удержавшись в седле, Эдлай вынудил Демона опуститься на четыре копыта и искренне порадовался, что оставил и хариба, и свиту в замке — сгинуть в белом хаосе раз плюнуть, а терять людей он не любил. Он бы и сам никуда не поехал, но против приказа не попрешь.

Повелитель, наверное, и не знал, что в такую погоду выезжать опасно — к его услугам высшая магия, запутанная и сложная сеть порталов. Эдлаю же приходилось переться в замок по старинке — верхом на измученном непогодой Демоне. Впрочем, всадник был измучен не меньше. В метель каждый миг вне крепких стен казался вечностью. Тем более в последнее время отдыхать было некогда.

Демон вновь захрипел, с трудом вбегая на гору, но темпа не сбавил. Почуял, хитрый зверь, близость жилища, теплого стойла и вкусного овса. Обрадовался не меньше хозяина, когда из бушующего снега выступили ажурные контуры стремящегося ввысь здания.

Эдлай скривился. А ведь внешне чуть светившийся изнутри замок казался хрупким и болезненно беспомощным. Но только внешне. Построенный на узле силы, он был окружен невидимым щитом, через который непрошенным хрен проберешься. Впрочем, сказать по правде, Эдлаю и прошенным не очень-то хотелось. Только выбора не было.

Почувствовав упругое сопротивление магического щита, Эдлай придержал рвущегося к теплу Демона. Теперь спешить нельзя. Всадник медленно, внятно произнес заклинание вызова, и казавшийся живым существом замок тотчас отозвался, мягкой лаской коснувшись сознания. Воздух вокруг стал вязким, тягучим, как бесцветное желе, время потекло неторопливо, хаотичная пляска снежинок замедлилась, превратившись в мягкий, грациозный танец. Откликнувшись на зов, захлестнули запястья болью проснувшиеся нити магических татуировок, зашептали горячо, безумно, представляя всадника магии замка.

На счастье, замок узнал Эдлая. Расплылось по груди мягкое тепло, дышать вмиг стало легче. Охранная сила, в последний раз коснувшись сознания, отхлынула, оставив на песке души пену облегчения.

Вороной конь, будто почуяв, что уже можно, сам шагнул под стрельчатую арку ворот, навстречу укутанному снегом покою. Стряхнув оцепенение, Эдлай бросил поводья подбежавшему мальчишке-прислужнику, внимательно посмотрев на Демона: огромному коню юный слуга пришелся по вкусу, агатовые глаза животного довольно затуманились. Зная, что конь отлично разбирается в людях (всем бы так), Эдлай со спокойной душой оставил Демона в руках восхищенного мальчишки и начал медленно подниматься по широкой лестнице, под сень крытой галереи второго этажа.

Будто почувствовав его приближение, серебристые двери с гербом речного рода — плывущей по реке русалкой, медленно отворились, выпустив наружу бушующий поток желтого света.

Эдлай, шагнув в тень зала, на миг застыл на пороге: он уже и забыл, что могут вытворить высшие маги в своем жилище. Далекие стены зала утопали в полумраке стелющемся между тонкими колоннами, по сводчатому потолку медленно двигалась нарисованная магией луна, углубляя тени и озаряя все вокруг мертвенным сиянием. Когда взойдет солнце, картина на куполе изменится, и мрамор на полу вместо серебряного света будет отражать золотой. Красиво. Но дорого и бесполезно. Как и все в этом замке.

Стряхнув с плаща налипший снег, Эдлай с надеждой перевел взгляд на арку портала, по обе стороны которой извергали огонь два огромных, с человеческий рост, факела. На его счастье арка пуста, значит, повелитель в замок еще не прибыл. А дозорный уже боялся, что опоздал... или надеялся. Он так не хотел этой встречи, столько лет ее избегал, а теперь? Как былому другу в глаза посмотреть и при этом в морду не дать?

— Рад, что ты нас навестил, — одернул чуть насмешливый голос за спиной.

Надо же, как Сеен умеет подкрадываться, аж шагов не слышно... а ведь Эдлай никому и никогда не позволял к нему подходить незаметно. Придворные...

— Ты прекрасно знаешь, это не визит вежливости, — раздраженно ответил Эдлай, резко оборачиваясь.

Он терпеть не мог мужа сестры, потому как Сеен был человеком исключительно бесполезным. Младший сын младшего сына главы рода, он при дворе не имел никакой власти. Болезненное тело сделало его непригодным для дозора, а магический дар оказался настолько слабым, что и в маги ему пойти не светило.

И за что только сестра его полюбила? За красивую мордашку, умные глаза или за эту проклятую мушку над губой, которая вздрагивала, когда Сеен улыбался? А улыбался он часто, еще чаще с губ его слетали острые, ехидные слова.

— Как всегда недоволен, — сверкнул глазами Сеен. — Опять какого-нибудь разбойника упустил?

— Могу я забрать ваш плащ? — вежливо спросил вышедший из полумрака хариб зятя. И этот подкрадывается. Видимо, Эдлай слишком устал, чтобы слышать осторожные шаги слуги и придворного.

Эдлай вздохнул — поездка нравилась ему все меньше. Он резко тряхнул плечами, позволяя тяжелому, заляпанному снегом плащу слететь на руки тени. Передав плащ подбежавшему слуге, хариб начал суетиться вокруг Эдлая: при помощи магии поправлять и скреплять миниатюрными застежками складки верхней туники, разглаживать паутину манжет, закрывающих половину ладони. Его прикосновения были мягкими и едва ощутимыми, но даже они казались Эдлаю неприятными. Он не любил, когда его касались чужие слуги, но терпел, понимая, что явиться к повелителю в мятом церемониальном наряде было бы дерзостью и в чем-то даже глупостью. Но когда хариб полез в поясную сумку за футляром с кисточкой и крошечным флакончиком с краской, Эдлай не выдержал:

— Достаточно!

Еще не хватало, чтобы ему рожу синими рунами разрисовали, как какому-нибудь придворному моднику.

— Да, твое симпатичное личико никакие руны не исправят, — съехидничал Сеен.

Эдлай лишь пожал плечами. Зять был прав и боги дозорного особой красотой не одарили. Да и никакой, по сути, не одарили: крючковатый нос, грубое лицо, будто кем-то высеченное в спешке, кустистые брови, почти скрывающие острый неприязненный взгляд. Сухое, хотя и выносливое тело тоже не казалось женщинам особо привлекательным, да и жидкие, светлые волосы и огромные ладони красоты Эдлаю не прибавляли.

— Ступай, — приказал зять. — Повелителю не важны подобные мелочи.

— Да, мой архан, — хариб низко поклонился Сеену, потом Эдлаю и растворился в полумраке залы.

— Знаешь, зачем я здесь? — сразу же взял быка за рога Эдлай.

— Могу только догадываться, — хитро улыбнулся Сеен. — Двухлетняя ссылка закончилась, повелитель вновь хочет призвать тебя на службу.

Сеен плавно повел рукой, и на ладони его появилась хрустальная чаша, от которой приятно пахло специями и пульсирующим теплом. Только сейчас почувствовав, как сильно замерз, Эдлай скривился — если у Сеена вышло так легко использовать магию, значит, в замке имеется свой дух. Впрочем, следовало ожидать. Замок — творение высшего мага, а высшие маги любят одиночество, оттого и населяют свои жилища магическими созданиями. Говорят, духи замка — души не сумевших уйти за грань, тех, кто служением хозяину замка отрабатывает право на вечный покой. Говорят, потому что знают точно только высшие маги, знают, а рассказывать не спешат. Как всегда — замкнулись в своей гордыне, чувствуют себя расой, которой все остальные могут лишь прислуживать.

Хотя в чем-то они и правы. Их мощь ошеломляет и пугает, как и мощь младших богов.

— А если я этого не желаю? — хмуро спросил Эдлай.

Все же казармы были получше этих хором. Там ты охранял себя сам, а не тебя охраняли какие-то духи. А когда охраняют дозорного — это даже не смешно... это унизительно.

— Выпей, — Сеен подал чашу Эдлаю. — Если ты этого не желаешь, то ты глуп, друг мой. Уж прости. С сильными мира сего лучше не спорить… если не хочешь отведать их гнева. А Деммид и так излишне терпелив...

— Терпелив? — выдохнул Эдлай, отпив немного нагретого вина. По груди тотчас разлилось приятное тепло, и холод, так долго донимавший тощее тело, наконец-то растаял. — Какого рожна ему от меня надо?

— Твоей верности, — ответил Сеен. — Ты, как ни странно, один из тех, кому он доверяет. А, может, дело в мальчике, что ждет во внутренних покоях замка? Откуда мне знать?

— Я дозорный, а не нянька, — хмуро ответил Эдлай, — какое мне дело до мальчишки?

Сеен забрал у гостя опустевшую чашу и тихо спросил:

— Даже если он сын Алана?

Эдлай внимательно посмотрел в лукавые глаза Сеена и ехидно протянул:

— Только не говори, что вы осмелились забрать у Астрид ее мага?

Глаза Сеена потемнели, в них промелькнула задумчивость.

— А даже если и так, — продолжил Эдлай. — Я любил Алана, но неужели ты думаешь, что я могу помочь вам управится с магом? Тем более — с высшим?

— Где ты был в последнюю седмицу? — оборвал его Сеен.

Эдлай напрягся, почувствовав ощутимый укол тревоги. Ему вдруг показалось, что лицо Сеена в отблесках огня заметно побледнело, а голос утратил извечную шутливость. Сеен забыл об ехидстве? Значит, случилось действительно нечто серьезное.

— В лесах, — подхватил его серьезность Эдлай, не спуская с зятя внимательного взгляда. — Оборотень через предел прорвался, пару рожан по дороге порвал, пришлось его утихомирить. Хитрая тварь попалась, нелегко было ее выследить.

— Но ты выследил?

— А ты сомневаешься? — так же ровно ответил Эдлай. — Если я захочу выследить, я любого выслежу. Но ты от ответа, брат, не уходи. С чего это тебя интересует, где я был и зачем?

— Ты не знаешь того, что знают все, — невозмутимо ответил Сеен, хмурясь. Будто не нравилось ему приносить злые вести. Впрочем, что тут удивительного — Эдлаю тоже бы не понравилось. — Астрид и ее дети мертвы, — Эдлай нервно сглотнул, но прервать зятя не решился, — повелитель в гневе. Наши шпионы донесли, что Астрид была слегка недовольна... визитом своего брата, после чего приказала поднять детей с постелей и ночью покинула замок в столице. Куда, зачем, не сказала никому... она лишила младшего сына учителей.

Высшего мага? Лишить учителей?

Эдлай покачнулся, на миг растеряв уверенность. Дети Алана, милая девчушка и мальчик-маг... мертвы?

И там, наверху, значит, только старший сын?

— Сучье отродье! — выругался Эдлай. — На что они надеялись, ублюдки? Что баба в одиночку поднимет и сильного мага, и главу рода? Доигрались… Кто их так?

— Сами бы хотели знать… Убийца ловко использовал силовые узлы Кассии. Он может быть слабым магом, даже таким, как я. Кем угодно.

— А виссавийцы? Помогать в поисках не намерены?

— Виссавийцы ушли из Кассии.

Эдлай задохнулся от удивления. Да, действительно, многое произошло за седмицу, пока он по лесам за оборотнями бегал.

— После того, как чуть не на коленях просили у нас права на целительство? Из-за чего?

— Из-за смерти любимого племянника главы Виссавии, — вновь оборвал его Сеен. — Не забывай, что вождь тоже всего лишь мальчишка, потерявший дорогого человека.

— Но он сына Алана даже не знал толком. А сестру свою, судя по его выходкам, чуть ли не ненавидел.

— Высшему магу ненависть не мешает любить… и любить безмерно.

— Лишив Виссавию выгодного договора?

— Время идет, все меняется, — ответил ему Сеен. — Десяток зим назад виссавийцы действительно выпрашивали у нас патент чуть ли не на коленях. А теперь такой же договор они заключили и с Ларией, и с Саламом. Теперь это они нужны нам, а не мы им. Не забывай, целительная магия встречается в Кассии очень редко… и услуги настоящего мага-целителя стоят золота, которое есть не у всех. А виссавийцы лечили всегда бесплатно.

— И частенько в помощи отказывали…

— У всех есть свои странности, друг мой. Сейчас… — Сеен вздохнул, — если виссавийцы не вернутся, то нам грозит бунт. Этих странных целителей народ чуть ли не боготворит. А мы их «обидели». Понимаешь, что это значит? Одна хорошенькая эпидемия, и озлобленная смертями толпа полезет с вилами на наши замки. И часть арханов, для которых власть повелителя как кость в горле, их в этом поддержит.

— Ты слишком начитался своих книг, брат, — ответил Эдлай. — Дозор верен Деммиду, он справится с любой толпой, как и с отступниками.

— Знаешь, зачем сюда приезжает сам повелитель? — не стал возражать Сеен. — Соседи у нас… странные. Мать да ее ненаглядный сынишка. Сынишка тот, оказывается, маг. По-доброму, ему бы учителей хороших да в магическую школу, под пристальный надзор, пока не научится контролировать силу. Так нет же. Мать, как узнала, что ее сын маг, еще и высший, его дар скрыла. Не хотела отпускать мальчишку от женской юбки.

— Какая трогательная история. А мне-то что?

— Три дня назад мать свалилась в горячке, — казалось, не заметил его слов Сеен. — Сынок, которому всего двенадцать стукнуло, пробовал позвать виссавийцев… да у него не вышло, сам понимаешь. Вчера женщина умерла, а маг в гневе спалил и свое поместье, и парочку деревень в округе.

— Ну так убейте щенка, и дело с концом.

— Необученного высшего мага? — горько засмеялся Сеен. — Сошедшего с ума от боли и гнева? С ним не так просто и справиться. Глава рода тоже сейчас нам не помощник, потому высшего ставить на место будут повелитель и телохранители. А с гневом простой толпы будешь справляться ты и тебе подобные. И не думай, что это будет легко. Да, у вас есть оружие, но их больше. И они нам нужны. Ни ты, ни твой дозор на поля не пойдете.

— А ты и тебе подобные будут отсиживаться в замке?

— А мне подобные будут разговаривать с виссавийцами и делать все, чтобы войны не было.

— Вам нечего им предложить… — мрачно ответил Эдлай.

— Наконец-то ты начал думать, друг мой. Но думаешь ты по-прежнему как кассиец — в категориях выгоды. А чтобы вернуть виссавийцев, думать надо как виссавиец — в категориях совести и долга.

— Ты не виссавиец, — почувствовал себя задетым Эдлай.

Слова Сеена жалили и весьма сильно.

— Не обязательно быть виссавийцем, чтобы их частично понять. Достаточно быть наблюдательным кассийцем.

— Но у тебя нет власти, чтобы что-то сделать.

— Смотря, что считать властью, друг мой. Если почести, славу и награды — у меня нет власти. Если возможность что-то сделать, оставаясь при этом в тени — еще как есть. Судьбами стран вертят, увы, не высшие маги, и не те, в чьих жилах течет драгоценная кровь, а те, кто умеет дергать за правильные ниточки и находить нужных людей для работы. Я вот умею. Ты — пока не совсем.

— Пока?

— Ты слишком любишь власть, чтобы оставаться от нее вдалеке, Эдлай. Однако… ожидание закончилось. Скоро ты узнаешь, зачем тебя позвали. Этого ты хотел, не так ли?

Улыбчивый миг назад Сеен стал вдруг на диво серьезным и низко поклонился кому-то за спиной Эдлая. Оглянувшись, дозорный поспешно последовал примеру зятя, не обманувшись ни простым плащом, скрывавшим фигуру пришельца, ни низко надвинутым на голову капюшоном, за которым пряталось его лицо.

Что-то внутри вмиг воспротивилось огромной силе, ровным ненавязчивым потоком излучаемой незнакомцем. В зале сразу же стало душно и тревожно, мертвенный свет луны заискрился синим, по полу заклубился серебристый туман и такой же туман, казалось, окутал разум, как всегда рядом с высшими магами. Рядом с ними и сам себе кажешься ничтожеством. Будто в этом мире сияют только они, а остальные никогда не выходят из тени.

Гордость всколыхнулась внутри горечью, и Эдлай осторожно укрепил вокруг себя щиты, стараясь не показать испытываемую к магу неприязнь. Незачем делать гостя Сеена своим врагом, а пока тот ничего не подозревает, заглядывать под щиты Эдлая он не станет.

Маг коротко кивнул в знак приветствия, подошел в арке портала. Он скинул на руки своего хариба плащ и остался в простой одежде рожанина: расшитые тонкой вышивкой рукава нижней туники выглядывали из более коротких рукав верхней; концы широкого, украшенного бисером пояса спускались по правому бедру на штаны из той же шерстяной ткани, что и верхняя туника.

Эдлай украдкой улыбнулся — этакий разбалованный сыночек богатого торгаша. Такому только с телохранителями по городу разгуливать, иначе пришибут бедненького. Еще и мягкие домашние сапожки, удобные и теплые. И никакого оружия. Зато и никаких, столь обожаемых при дворе, витиеватых украшений: телохранитель Деммида, как и сам повелитель, не любил излишеств.

Но, несмотря на простую одежду, с рожанином его спутаешь вряд ли: на высоком лбу мага сияла звезда стихий — пентаграмма, заключенная в круг — и от ее света глаза гостя Сеена потемнели, приобретя васильковый оттенок.

— Уходи, — ровно приказал маг харибу.

Когда молодой слуга отошел на безопасное расстояние, маг уверенным жестом поднес ладонь к огню. Магическая сила, окончательно проснувшись, зажгла в его глазах синее пламя, а руна на лбу засияла так ярко, что смотреть стало больно. Языки огня, будто ластясь, жарким поцелуем коснулись его пальцев, скользнули на ладонь, и, осмелев, со счастливым тресканьем охватили фигуру жадным пламенем.

Маг не выказывал беспокойства. Он медленно, почти танцующе повернулся к порталу и протянул к нему ладонь. Огонь, сорвавшись с кончиков пальцев, наполнил арку лавой, и Эдлай сделал над собой усилие, чтобы не отвернуться. В зале стало нестерпимо жарко. Кожа ответила на зной испариной, во рту пересохло. Пламя взметнулось вверх, заключив арку портала и фигуру телохранителя в фонтан огня, а потом вдруг опало и впиталось в пол залы, потемневший от копоти.

... Стало совсем тихо. Спокойно. Неподвижный маг дернул плечами, будто стряхивая с них невидимый пепел, а прямо перед ним, в недавно пустой арке портала, уже плескался густой туман, прошитый синими ниточками магии.

Телохранитель набрал немного серой массы на пальцы. Задумчиво рассмотрев таявший на ладони сгусток тумана, он резким движением стряхнул его на пол и позволил подбежавшему харибу вновь накинуть на плечи плащ.

— Магия стихий — красивое зрелище, — восхищенно прошептал Сеен. — Впервые вижу подобное. Хотел бы посмотреть, как он управляется с водой.

— А я бы не хотел, — прошипел Эдлай.

Увиденное пугало. Эдлай в очередной раз подумал, как много беды мог бы наделать один человек, наделенный такой силой. А в Кассии их слишком много.

— Нельзя одаривать подобной мощью.

— Боги лучше знают, что делают, — усмехнулся Сеен. — Меня высшие маги восхищают. Да, они необычны… они прекрасны. Но я бы не хотел быть ими. Наверное… частично из-за таких, как ты.

Эдлай ничего не ответил на слова Сеена. Во-первых, ему не очень-то хотелось спорить, а во-вторых, возле портала происходили вещи гораздо более важные: телохранитель отшагнул чуть в сторону и склонился в глубоком поклоне. Шевельнулся в арке туман, будто чем-то взволнованный, пошел глубокими волнами, засверкал яростно синими молниями, и зал пряным маревом заполнил запах магии.

Эдлай уже не по собственной воле, по велению обессилевшего тела, рухнул на колени. Сломанная в один миг гордыня всколыхнула внутри волну злости: он ненавидел стоять перед кем-то в униженной, рабской позе, пусть даже этот кто-то был самим повелителем Кассии.

Из портала вышел человек, воздух сразу же загустел, перехватило дыхание. Эдлай сам этого не ожидал. Он-то наивно полагал, что давно привычен к ставящей на колени силе былого друга. Оказалось, с таким трудом добытую привычку с легкостью рассеяла двухлетняя разлука.

— Помоги ему, Даар, — приказал повелитель.

Телохранитель еще раз поклонился Деммиду, подошел к Эдлаю, опустился перед ним на корточки. Он мягко прикоснулся к запястьям дозорного, и нити магических татуировок немедленно отозвались, изменяя узор, вплетая в него новые витки. Сразу же стало легче. По знаку телохранителя Эдлай медленно поднялся и, подойдя к повелителю, склонился перед ним в глубоком поклоне.

Деммид не изменился за эти несколько лет. Все тот же обжигающий холодом взгляд синих глаз, та же властная, слегка покровительствующая улыбка на губах, те же скупые, выверенные разумом, движения. Раздражающая привычка говорить предельно ровно, чеканя каждое слово, тоже никуда не делась. Смысл таких слов, еще и оплетенных магией, доходил почти мгновенно, и повторять повелителю не приходилось никогда — его приказы высекались на древе памяти глубокими рубцами.

— До сих пор злишься за смерть Алана? — ровно спросил Деммид.

— Я не смею… — ответил Эдлай внезапно осипшим голосом, — на тебя злиться…

— Потому что я повелитель? Или потому что ты меня простил?

Эдлай сглотнул. Что он мог ответить? Что до сих пор помнит? Что не может перестать ненавидеть? Или что в жизни бы не встретился с повелителем, если б не прямой приказ? Зачем облекать в слова очевидное? Деммид это и так знает. По глазам видно. А все равно позвал. И все равно травит душу… Только вот зачем? У Деммида ведь ничего не бывает просто так.

Повелитель окинул дозорного равнодушным взглядом и так же спокойно, будто и не произошло ничего, продолжил:

— Когда Алан ушел за грань, ты был смелее, Эдлай. Не ты ли назвал меня в лицо убийцей?

Эдлай и назвал. А потом долго выслушивал полный страха, укоризненный шепот старшей сестры, читал убивающее сочувствие во взгляде Сеена. Еще дольше ждал дозорных, застенка да плетей за дерзость. Дождался лишь приказа удалиться в провинцию, впрочем, это оказалось именно тем, в чем Эдлай тогда нуждался.

— Прости… я был не в себе, — продолжал врать Эдлай, хотя вовсе не чувствовал себя виноватым.

Деммид заслужил те слова. Эдлай хорошо помнил, как жена повелителя ворвалась в тронный зал во время приема. Помнил, как прилюдно обвиняла мужа в измене, как припадочно кричала, что никогда не простит, что вернется домой, в Ларию, что лишит себя жизни.

Помнил, как Деммид холодно ответил: «Ну что же, сделай это. Только не верю, что решишься». Львина после этих слов будто окаменела. Развернулась резко на каблуках, молча выбежала из залы и тем же вечером бросилась с башни замка. Вместе с ней, согласно дурацкому обычаю, ушли за грань и трое ее телохранителей, одним из которым был Алан — лучший друг и верный соратник. Как глупо... из-за неосторожных слов повелителя, из-за выходки ларийской бабы, боги, как же глупо!

— А мне казалось, — продолжал Деммид, — что именно тогда ты был правдивым, а не теперь. Жаль. Время меняет людей. Впрочем, позвал я тебя не для этого. Ты приготовил, что я просил, Сеен?

— Да, мой повелитель, — оживился стоявший в стороне зять, — хариб ждет в отведенной для тебя спальне. Если желаешь отдохнуть…

— Не желаю. Проводи меня, Сеен, а ты, Эдлай, иди за мной.

Дозорный вновь поклонился, не посмев отказать.

Спальня, убранная в темно-синие цвета повелителя, была для привыкшего к казармам Эдлая излишне роскошной. Огромная кровать с расшитым серебром балдахином, завешанная тонкой полупрозрачной тканью, казалась небольшой из-за размеров самой комнаты. С расписанного под ночное небо высокого потолка поблескивали звезды. Испускали окрашенный синим таинственный свет хрустальные люстры.

А на противоположной от кровати стене, оживленное магией, тихо плескалось море, над которым всходила огромная луна. Эдлай так любил море, возле которого родился, так по нему, оказывается, соскучился. И по соленому запаху, и по упавшим на лицо брызгам, и по разлитому по волнам серебру. Здесь не хотелось ни злиться, ни о чем-то беспокоиться, но опасное раздражение в душе не угасало.

Вздохнув поглубже, Эдлай вернулся с спальню, чтобы успокоиться, огляделся. Мебели в спальне было немного: письменный стол у стены, по которому гуляли отраженные водой блики, пара стульев с украшенными резьбой спинками и обитых нежной, бархатистой тканью. Тут же был и сундук, на котором лежала приготовленная для повелителя одежда богатого рожанина.

— День вновь был нелегким? — начал Сеен, когда хариб Деммида без слов принялся за бесконечные мелкие застежки, заменявшие швы на церемониальном наряде повелителя — арханы, согласно обычаю, никогда не носили сшитую одежду.

— А когда он был легким? — расслабленно отозвался Деммид. — Все хотят одного — власти и золота, и не понимают, что и того, и другого всем я дать не могу. Арханы донимают жалобами друг на друга и на дозорных, которые их плохо охраняют. Дозор жалуется на арханов, что не могут построить им приличные казармы и обеспечить достойной едой и жалованием.

Хариб осторожно расстегнул четыре золотых браслета, собирающих на плечах и запястьях Деммида паутину свободных рукавов верхней туники. Один за другим упали в шкатулку украшенные драгоценными камнями перстни, облегчая ладони повелителя, рядом легли шелковые перчатки.

— Жрецы требуют новых каторжников, не понимая, что я не могу осуждать невинных и отправлять их на рудники только во имя богов, — продолжал повелитель. — Рожане сетуют на голод и на зверство старейшин и арханов. Налоги не устраивают всех. Мою канцелярию засыпают жалобами и криками о помощи. И всем подавай решение не простого секретаря, а самого повелителя. Люди не понимают, что я один, их слишком много, а законы Кассии всех хлопот не решают. Ни одни законы не решают.

Верхняя туника упала на пол. Хариб осторожно поднял ее и положил рядом с приготовленной для повелителя одеждой. Быстро справившись с заменявшими швы застежками, избавил Деммида и от нижней туники из нежного ларийского сукна.

— Но мою просьбу ты услышал, — ответил Сеен, — благодарю тебя, мой повелитель.

— Даже мне иногда надо отдыхать, — чуть улыбнулся Деммид, позволяя харибу натянуть себе через голову тунику. — Да и должок надо было уладить… не так ли, Эдлай?

— Не понимаю тебя, мой повелитель, — осмелился ответить дозорный. Хариб ловко справился со шнуровкой верхней туники.

— Скоро поймешь.

По просьбе своей тени повелитель сел на стул. Хариб опустился перед ним на колени, принявшись натягивать на ноги Деммида приготовленные сапоги.

— Покажи ему, Даар.

Телохранитель поклонился повелителю, подошел к кровати и аккуратно поднял закрывающую ее прозрачную занавеску. Эдлай вздрогнул: на шелковом одеяле, окруженный коконом синего сияния, спал мальчик, зим так девяти-одиннадцати, не больше. Светлые, тонкие волосы его слиплись от пота, на щеках пылал лихорадочный румянец, под глазами застыли тени, обострив еще округлые, мальчишеские черты.

— Не ест, не пьет, не хочет жить, — сказал повелитель. — Сын Алана упрямо жаждет уйти за грань вслед за сводным братишкой.

— И виссавийцы ему позволят? — выдохнул Эдлай.

— Виссавийцев нет в Кассии. Этот мальчик живет благодаря силе Даара.

— Тратишь на него магию своего телохранителя? Если он не хочет жить…

— …то пусть уходит? — оборвал его Деммид. — И после этого меня величаешь убийцей? А сам хочешь оборвать жизнь в последнем потомке лучшего друга? Так просто сдаешься? Так просто отпускаешь за грань?

— Чего ты от меня хочешь?

— Я маг, — ответил Деммид. — Арман — простой мальчик с не очень сильным даром… мне его не понять. Мне не заставить его захотеть жить… ты дело другое.

— Я не нянька, повелитель!

— Вновь упрямишься? — усмехнулся Деммид, кивнув телохранителю. Даар опустил над кроватью занавеску, отрезая спящего мальчишку от застывшего в изумлении Эдлая. — А если я скажу, что Арман не виноват в своих желаниях?

Хариб накинул на плечи повелителя теплый опущенный темным мехом плащ и застегнул его фибулой с крупным бриллиантом — единственной дорогой деталью в наряде Деммида.

— Его братишка не только высший маг, он еще и носил в своих жилах кровь вождя Виссавии, — натягивая перчатки из оленей кожи, продолжил Деммид. — Знаешь, что это такое? Это дар богов вызывать к себе неудержимую любовь… когда весть о смерти Эррэмиэля дошла до столицы, его учителя добровольно ушли за грань. Отравилась присматривающая за мальчишкой служанка. Повесился конюх, что катал его на пони. Утопился повар, который любил его баловать лакомствами. Все, кто знал его чуть больше, чем пару седмиц, начинали его любить без памяти. Лишь его няня захотела жить ради вот того светловолосого мальчишки. Армана, которому ты можешь не позволить уйти. А можешь и позволить...

Повелитель осекся. Дверь в спальню отворилась, тихонько скрипнув, телохранитель вдруг улыбнулся и отошел в тень, чтобы не напугать девчушку лет четырех в ночной сорочке, с распущенными по плечам золотистыми волосами. Племянница… давненько Эдлай ее не видел.

— Аланна! — воскликнул Сеен. — Маленькая безобразница, почему ты еще не в кровати?

— Лана… — сонно прошептала девочка, потерев кулачками заспанные синие глазенки. — Лана не может спать…

— Прости, повелитель… — начал Сеен.

— Оставь, — внезапно мягким голосом ответил Деммид, опускаясь перед девочкой на корточки:

— Не боишься меня?

— Не-а! — внезапно улыбнулась малышка и протянула к повелителю ручонки. — Помоги Лане. Лана хочет спать.

— Конечно, помогу, — повелитель взял девочку на руки. Аланна обхватила его руками за шею, уткнулась в плечо повелителя носом, и вдруг довольно засопела, деловито устраиваясь на руках Деммида поудобнее.

— Лана смелая, — прошептала она.

— Очень смелая, — засмеялся Деммид и, повернувшись к стоявшему в двух шагах от него Эдлаю, продолжил все тем же мягким успокаивающим тоном, укачивая на руках ребенка:

— При всей моей любви к Алану, мой телохранитель быстро теряет силы. На рассвете Даар вернется со мной в столицу, а Арман заснет и никогда больше не проснется. Если ты этого хочешь… достаточно просто ничего не делать.

— А ты? — вновь вспомнил о дерзости Эдлай. — Ты убил Алана и не спасешь его сына?

— Я не играться иду, Эдлай, а ставить на место сильного, горящего в гневе мага. И справляться с ним я вынужден без одного из своих телохранителей. Не полагаешь, что я уже сделал слишком много?

— Да, мой повелитель, — подавил в себе гнев Эдлай.

— Ниша прибыла в замок, — доложил телохранитель, и добавил едва слышно? — Ты можешь идти… и да хранят тебя боги, мой повелитель.

И столько искренности было в его словах, что Эдлай вздогнул. Телохранители жили своим повелителитем, дышали им, и Даар всей душой рвался за повелителем к опасному магу. Но и приказа ослушаться не смел.

— Я не дам себя убить Даар, ты же знаешь, — повелитель отдал Сеену его крепко спавшую дочь и обратился к дозорному:

— Теперь ты опекун Армана, Эдлай. Заставь его захотеть жить. Если он умрет, это будет твоя вина.

— Ты не можешь меня винить! Он сам решил!

— Да? Но ты же винишь меня в смерти Алана, — грустно улыбнулся Деммид и вышел из спальни.

— Проклятие… — прошипел Эдлай, ошалев от последней фразы повелителя. Он подошел к кровати, откинул занавеску и посмотрел на спящего Армана. — Почему именно я?

— Мне разбудить мальчика? — невозмутимо ответил Даар. — Полагаю, ты захочешь с ним поговорить. Только не думаю, что это поможет.

Эдлай подавил в себе желание врезать телохранителю по морде за промелькнувшую в его словах издевку. А до рассвета осталось так немного…

Маг. 2. Брэн. Волчонок

Самый свирепый из зверей — это человек. Он убивает, даже если он не голоден.

Адриано Челентано


Погода выдалась знатной. Небо, пронзительно-синее и глубокое, как лед на затоке, было припорошено облаками. Да и морозец оказался вовсе не кусачим — милостивым. Сушил мокрый после оттепели снег, покрывая его тонким слоем ломкого наста. И все было исчеркано голубыми да глубоко-синими тенями и белым сверкало так, что аж глаза резало.

Утрамбованная тропинка хрустела под ногами, петляла меж нанесенных ветром сугробов. Все ближе был перестук топоров, разносившийся тягостным звоном по еловому лесу. Расшумелось воронье: темными тучами металось над деревьями, оглашая все вокруг довольным карканьем. Опять сову гоняют. Опять лесу покоя не дают.

С сирени сорвалась стайка снегирей. Тропинка, пропетляв еще немного, вывела к округлому озеру.

— К отцу пришел? — окликнул Брэна один из мужиков, втыкая топор в ствол ели, сломанной бурей.

— К отцу… — Брэн кивнул седовласому старейшине в знак приветствия.

Старик уже много зим держал деревню в ежовых рукавицах. Жилось при нем отменно, деревня не голодала, славилась как зажиточная. Да и не обижал старейшина деревенских. Для каждого находил и правильное слово, и свою долю понимания. Знал заботы каждого и каждого старался наставить на путь истинный. Вот и Брэна:

— Все обиду на батю держишь? Нехорошо, ой нехорошо, родным людям между собой цапаться. Да и мал ты еще, чтобы супротив отца родного идти.

Брэн лишь пожал плечами. Мал? Да ему уже семнадцать минуло. Давно уже не мальчик. Давно один живет, сам и справляется.

Уже несколько зим, как он с отцом не виделся. Мать временами высылала гостинцы с очередной повозкой, изредка заглядывала в замковые конюшни, но про отца в коротких разговорах они не вспоминали. Будто и не было его. Будто та дикая драка жарким вечером навсегда разорвала их кровные узы.

— Кузнец он отличный, один на всю округу, — продолжил старейшина. — А дело передать некому. Старший сын все ерепенится.

— Так младшие же есть, — сквозь зубы прошипел Брэн.

Почему старейшина вмешивается? Почему всем обязательно надо вмешаться? Смотреть искоса, перешептываться за спиной? Кидать осуждающие взгляды и, что еще хуже, давать советы, когда о них никто не просит.

— Младшие несмышленыши еще, тебе ли не знать? — Старейшина как бы и не замечал рвущейся наружу злости Брэна. — А твоему отцу все хуже. И виссавийцев теперь нет, помочь-то и некому. Если батя твой за грань уйдет…

— … даже не думай, — взвился Брэн. — Огонь да металл… не мое это, неживое.

Не хотелось ему ссориться со стариком, но и уступать тоже?

— Я к архану твоему сам пойду, — ответил старейшина. — В ноги кинусь. И к дозорным. Негоже всю округу без кузнеца оставлять. Даже если вбил кузнец себе в башку, что конюхом быть лучше.

— Ничего ты не понимаешь!

— Ай ли? — сузил глаза старик. — А думается мне — ты ничего не понимаешь. Ну так я тебе быстро мозги вправлю. И почтению к старшим вновь научу. А то со своими зверями и забыл, кто тебя на коленях качал?

— Прости, — смутился Брэн. — Не хотел тебя обидеть. Но и ты меня пойми…

— Я все понимаю, сынок, — тихо ответил старейшина, положив руку на плечо Брэна. — Но не только о тебе мне надо думать, о деревне. О том, что без хорошего коваля нам не выжить. А помимо тебя во всей округе кузнеца нету. Так что подумай над моими словами.

Брэн резко развернулся и чуть ли не бегом рванул по тропинке через озеро, к деревне, к отцовскому дому, в котором он родился и вырос. Если честно, старейшина был прав. И не потянут младшие кузню, а Брэна отец всему выучил. Но не хотелось в кузнецы возвращаться, не для него это. И он уже несколько зим молота в руках не держал, с тех пор, как тогда отцу объявил, что собирается в замок.

— Мой сын… лошадником! — побагровел тогда отец, сжимая кулаки.

Брэн резко остановился, пытаясь отдышаться. Он так и не смог простить тех слов. И еще тех, что последовали следом:

— Прокляну, если уйдешь! Забуду, что есть у меня старший сын. Слышишь? Ты сын кузнеца и должен быть кузнецом! А коль тебе лошадки милее, так убирайся! Знать тебя больше не желаю!

Слова те жгли и днем, и ночью. И как ни пробовал Брэн их забыть, а все равно бередили душу обидой. Все равно не пускали в отчий дом, не давали прийти, поговорить, примириться… хотя и тянуло. И лишь когда в замок весть пришла, что отец внезапно слег, Брэн решился.

— Ату его! — раздались веселые крики со стороны деревни.

Брэн медленно вынырнул из воспоминаний. Бежали по озеру собаки, захлебывались лаем, гнали по снегу тонкую, спотыкающуюся фигурку.

— Ату! — вновь крикнули мальчишки.

Брэн видел, чувствовал, что собак уже не остановишь. Догонят человека, не пощадят. Разорвут.

Он метнулся наперерез стае, толкнул жертву в сугроб, встал между ней и оскаленными рвущимися к человеческой плоти тварями.

Распластался в прыжке огромный вожак. Лязгнул зубами, заскулил отчаянно, получив кулаком в брюхо. Покатился по снегу, пачкая белым черную, как смоль, шкуру и в тот же миг завыл, когда его догнал удар в мохнатый бок.

— Э-з-з-з-ер! — крикнул Брэн, утихомиривая стаю.

Псы захлебнулись лаем. Успокоились вновь потревоженные вороны. Над озером стало тихо. Почти тихо. Поскуливали едва слышно собаки, униженно ложились на снег, открывая беззащитное брюхо, взглядом умоляли простить и в то же время жаждали наказания.

— Элле! — выкрикнул Брэн заветные слова, приказывая стае убираться.

Собаки вскочили на лапы и бесшумно, опустив головы, поджимая хвосты, убежали к деревне.

— Что удумали, негодники! — подоспел старейшина, отвесив подзатыльник одному из застывших в стороне мальчишек, — живого человека собаками травить! Вот скажу вашим, ссинят так, что седмицу сидеть не сможете!

Брэн не слушал, не до старика ему было. Все внимание его приковала жертва, и Брэн, заинтересованный, опустился на корточки перед все так же застывшей в сугробе фигуркой. Мальчонка, зим пяти, не больше, худой настолько, что, казалось, сейчас переломится от ветра, дрожащий в тонком, местами прохудившемся плаще. Шапки нет, волосы не каштановые аль светлые, как у большинства вокруг, а черные, как смоль, падают на лицо слипшимися от снега прядями. Видно лишь дрожащие пухлые губы и бегущую по подбородку слезу. Одну, а следом за ней и вторую.

Плачет он тоже странно, бесшумно. Не шмыгает носом, не трясется от рыданий, не жалится, лишь все так же сидит неподвижно, уставившись в снег между коленями, как сломанная кукла в прохудившемся одеянии. Мелкий еще совсем, а уже всеми нелюбимый. Как пришлый волчонок в собачьем помете.

— Ну же, малыш, — тепло сказал Брэн, отведя от лица мальчика мокрые, тронутые снегом пряди волос.

И застыл в удивлении — никогда не видел он таких глаз, как у этого мальчишки. Огромные, практически лишенные белка, они были темными и бездонными, как ночное небо, и зрачок в них почти не отличался от радужки. Колдовские глаза. Недобрые. И в то же время — жадные. До тепла. До ответного взгляда, в котором не было бы злобы.

В Брэне злобы не было. Лишь жгучий интерес. Будто не человека перед собой он видел, а дивного зверька, которого хотелось приручить. Поднялась в душе знакомая волна тепла. Брэн не ладил с людьми, это правда, зато ладить со зверями у него получалось очень даже неплохо. А в этом мальчике было больше от дикого зверя, чем от человека.

— Как тебя зовут? — тихо спросил он, удивленный влажным от испуга взглядом ребенка.

И тотчас, сам не поняв почему, добавил:

— Волчонок…

В ответном взгляде зверька вдруг появилось осмысленное выражение, даже интерес. На миг он перестал дрожать и… улыбнулся.

— Волчонок он и есть, — сказал за спиной забытый ими старейшина.

Услышав его голос, мальчишка сразу же сник. Как и все зверьки, хорошо чует спрятанную за ровными словами неприязнь. Такого не обманешь. Притворной лаской за собой не поведешь. Такому искренность нужна, а где же ее взять в ненавидевшем все «иное» старейшине?

Брэн отвел взгляд. Он старейшину очень даже понимал. Этот человек привык жить по правилам, созданным людьми да богами, а подобные волчонку ни в какие правила не вписываются. К их сердцу другая, особенная дорожка нужна. А искать особенные дорожки удел не для всех.

— Потому деревенские щенки так его и ненавидят, — продолжил старик.

Ты ведь тоже ненавидишь, старый пес, хотелось сказать Брэну. Он ободряюще посмотрел на мальчика и получил в ответ слабую тень улыбки.

— И не вопрошай ты его, — в голосе старейшины долг боролся с недоверием, — без толку это. Немой мальчонка. Как сюда с первым снегом явился, так и словом не отозвался.

— Пришлый? — тихо спросил Брэн, протягивая мальчику руку.

— Пришлый, — подтвердил старейшина. — С матерью явился. Едва живая была, да еще с волчонком и девчушкой. Откуда, никто и не знает. А как пришла, так в лихорадке и свалилась, наши бабы ее выходили. Худющая, в кости тонкая, как и мальчонка ее. И столь же неразговорчивая. Зато ее девочка всех баб к себе прилепила. Хоть и три года малышке, а уж настолько мила да сообразительна, что сердце любого растопит.

И настолько обычная, что зубы, небось, от скуки сводит, сказал про себя Брэн, почуяв в голосе старейшины плохо скрываемое тепло. А вот звереныш очень даже необычный. Интересный.

— Ну же, — настаивал Брэн, все так же протягивая руку мальчику. — Не веришь мне, волчонок?

Мальчик улыбнулся, на этот раз открыто, почти радостно. Из колдовских глаз его убежал куда-то страх. И звереныш, посмотрев открыто, даже с вызовом, вцепился в протянутую ладонь ледяными пальцами, а с губ вдруг запросились заветные слова. «Брось, — одернул себя Брэн, — не зверь он, человек, так его не успокоишь».

— Вот и умница, — сказал Брэн, помогая мальчику встать. — К матери моей пойдем, обсохнешь, поешь, и жизнь уже не будет казаться столь мрачной.

Говорил и сам не верил. Трое младших братьев дома, сестренка пугливая и отец больной, а он туда чужого приводит.


Дома оказалось все гораздо хуже, чем он думал. Серо, уныло и тихо, как в могильнике. Ни тебе смеха младших, ни тихого голоса матери, суетившейся за занавеской на кухне, ни разносившегося по хате аромата свежей выпечки. Лишь тишина, мрачный солнечный свет, льющийся через желтые занавески и витавший неприятный запах гнили.

Сестра, которой едва минуло двенадцать, прихода брата даже не заметила. Бледная и худющая, она сидела у окна и латала рубашку одного из братьев. Рядом с ней на скамейке пристроилась трехцветная пушистая кошка. Мягко спрыгнув со скамьи, кошка бесшумно подошла к гостю и, утробно замурлыкав, вдруг потерлась о его ноги.

— Брат! — Ора задрожала и чуть было не выронила иглу.

Спохватившись, она отложила шитье, вскочила со скамьи, пригладила ладонями шерстяное платье и, неловко бросившись Брэну на шею, поцеловала в щеку.

— Я так рада, что ты приехал, — прошептала она на ухо.

— Совсем плохо? — спросил Брэн, погладив сестру по густо вьющимся волосам. Захотелось вдруг приласкать, успокоить... извиниться, что бросил, забыл, так давно не возвращался домой. А ведь она, глупышка, ждала, по глазам видно, что ждала... и даже не винила. Вот жеж... никто не винит, хотя Брэн и виноват. Бесконечно виноват.

— Совсем, — всхлипнула она.

Отстранившись, она взяла брата за руку и повела в дальний угол общей комнаты, огороженный занавеской. Откинув тонкую ткань, на миг застыла у кровати отца, поправила одеяло, провела пальцами по заросшей щеке больного и отстранилась, давая дорогу брату.

Некоторое время Брэн стоял неподвижно, не осмеливаясь принять, что когда-то сильный, выносливый и, казалось, несгибаемый великан теперь беспомощно лежал на узкой постели, закрыв глаза и тихо постанывая в тягостном сне.

И вдруг всей кожей ощутилось, как начинает рушиться любимый уютный мирок, как опутывают ноги и руки толстые жгучие цепи. Ведь старейшина прав. И если отец не поднимется с постели, Брэну придется занять его место… Но разве это главное?

— Держись, — прошептал Брэн, чувствуя, как слабеет. — Не смей уходить за грань… мы еще не успели примириться, слышишь?

Отец судорожно вздохнул во сне, а Брэн вдруг с удивлением почувствовал, как в его ладонь скользнула прохладная детская ладошка.

— Ну что, волчонок, — спохватился Брэн, задергивая занавеску. — Я тебе ужин обещал, да?

Мальчик лишь улыбнулся, по-взрослому улыбнулся, одними губами, а глаза его, выразительные, чуть поблескивающие в полумраке, все еще оставались неожиданно серьезными и понимающими.

— Ты садитесь, садитесь, не стойте! — вновь вмешалась сестра, мягко подталкивая брата и гостя к длинной скамье, опоясывающей обеденный стол.

Кутаясь зябко в платок, Ора поставила на стол горшок с еще теплым супом, достала с полки глиняную чашу, потом, посмотрев с сомнением на мальчишку-волчонка, вторую, принесла блюдо со свежим хлебом.

— Мать где? — спросил Брэн, с неудовольствием замечая, как тряслись руки сестры, когда она разливала по чашам суп, пахнущий кислой капустой.

Кошка не унималась со своим мурлыканьем — норовила залезть на колени, стащить из чаши редкий там кусок мяса. Мальчишка-волчонок жевал задумчиво хлеб и с тревогой посматривал на вышитую крестиком занавеску, за которой продолжал стонать больной.

Не нравился Брэну взгляд этого ребенка. В деревне детство и так слишком коротко, а у этого мальчишки детства, казалось, и вовсе не было. Он будто родился взрослым, с этими слишком серьезными, слишком много понимающими глазами. За что его, по сути, и не любили. Люди никогда не любят тех, кто их понимает слишком хорошо.

— Где мать и братья? — спросил Брэн, отрывая взгляд от мальчишки.

— Буренку… — сестра вздохнула, — к брату старейшины вести готовят.

— Да ты что? — искренне удивился Брэн. — Корову продать решили?

Сестра лишь пожала плечами, потупившись:

— Лекарь много берет. С соседней деревни он, говорят, хороший, но берет много. Виссавийцы-то на нас всех обиделись. Больше на зов не приходят, пришлось вот лекаря позвать. А батя… все хуже ему.

Девочка всхлипнула и поспешно отвернулась, украдкой смахивая слезы.

— А холодно так почему? — тихо спросил Брэн. — Дрова бережете?

— Как батя слег, сложно… с дровами-то, — вновь прошептала девочка. — Раньше нам за работу в кузне их таскали. И еду. И одежду привозили. Временами мяса, — на лице девочки появилось мечтательное выражение, — а теперь… малых кормить, бывает, нечем. И кузня уже долго стоит. А лекарь…

Девочка осеклась, посмотрев со страхом на дверь:

— Много берет он. Очень много. Все сбережения и вышли. Соседи хоть и помогают, и старейшина стороной нашу беду не обходит, а все равно мало. Мало… — последнее слово ударило неизбежностью.

В дверь тихо постучали. Ора вздрогнула, чуть было не расплескав земляничный чай. Потом встрепенулась вдруг, покраснела испуганно и суетливо бросилась к дверям, встречать неведомого гостя. И с каких это пор гостей бояться начала?

— Соседка новая, — прошептала она с облегчением, показывая брату на худую фигурку женщины, укутанную в теплый плащ. — Рид. Мать твоего волчонка.

Брэн вздрогнул. Сестренка у него тоже очень даже наблюдательная. Ведь один раз только мальчика волчонком назвал, а уже и прижилось. Да и гостья, услышав новую кличку сына, не оскорбилась, не возразила, лишь улыбнулась приветливо такими же пухлыми, как и у волчонка, губами да скользнула к столу, без спроса усевшись напротив.

— Спасибо, — прошептала она, протягивая Брэну небольшой сверток. — Спасибо, что помог моему сыну.

Мальчик-волчонок, забыв о ложке и супе, сполз со скамьи и, подбежав к матери, сел рядом с ней, прижавшись к ее боку. Ора забрала у гостьи сверток, развернула его и, открыв берестяную коробочку, с видимым удовольствием вдохнула едва ощутимый нежный аромат.

— Какой приятный запах, — прошептала она.

— Когда заваришь чай, будет еще приятнее, — улыбнулась гостья. — И хворь тебя стороной обойдет, и заботы не покажутся столь важными, — Рид осеклась, когда за занавеской вновь раздались едва слышные стоны.

Волчонок оторвался от матери, посмотрел на занавеску, потом умоляюще на женщину, неуверенно потянул ее за подол, шевельнул пухлыми губами, будто силился что-то сказать, и его глаза чуть заблестели от проступивших на них слез.

— Могу ли я тебе помочь? — хрипло спросила гостья, опуская на плечи капюшон плаща.

— А можешь? — ответил Брэн, отодвигая от себя тарелку и внимательнее разглядывая мать волчонка.

— Может, и смогу.

А красива Рид, в том ей не откажешь. И в самом деле, излишне тонка в кости, хрупка и прекрасна, как статуи в главном зале замка, в котором Брэну приходилось бывать всего несколько раз. Волосы — черные, как смоль, блестящие и пышные, и глаза, хоть и не столь говорящие, как у ее сына, а все равно пронзающие и внимательные. Столь же черные. И уверенности в голосе столько, что и Брэн ей поверил.

Ора не поверила: она, дрожа, опустилась на скамью, сжимала и разжимала нервно пальцы, кусала бледные тонкие губы, но брату не перечила. Не привыкла она перечить.

— Может, и смогу, — задумчиво повторила женщина, поднимаясь со скамьи.

Она подошла к занавеске, уверенно отдернула плотную ткань и некоторое время стояла неподвижно, вглядываясь в лицо лежавшего перед ней больного.

Проникающий через окна неясный свет выхватил морщинку между ее бровями, задумчиво потухшие глаза и едва шевелящиеся, будто повторяющие заклинание губы.

Брэн, не выдержав, поднялся со скамьи и встал рядом с гостьей. Тут же скользнул к ним волчонок, прижался испуганно к матери, уставившись в больного лихорадочно горящими в полумраке глазами.

А отцу стало хуже. Выступили на лбу капельки пота, судорожно вцепились в одеяло пальцы, проступила на шее жилка. Отец заметался на серых, застиранных простынях, застонал, заскрежетал зубами и вдруг вновь утих, тяжело дыша и исходя мелкой постепенно затихающей дрожью.

— Иди сюда, девочка, — позвала Рид, сев рядом с больным на кровати. — Принеси таз с холодной водой и какую-нибудь тряпицу.

Пока Ора возилась на кухне и бегала с ведром к колодцу, женщина сидела рядом с больным, ласково касаясь то его шеи, то щек, то лба, осторожно отводя от лица слипшиеся от пота волосы. И все так же шевелила губами, будто шептала что-то успокаивающее, едва слышное.

Отцу будто полегчало. Страдальческое выражение, наконец-то, ушло с его лица, и он задышал глубже, успокаиваясь. Как только вернулась Ора, Рид смочила тряпицу в холодной воде и положила ее на лоб больного. А Брэн вдруг вспомнил, что ему надо дышать.

— Виссавийцы вас разбаловали, — сказала Рид, поймав удивленный взгляд конюха. — Вы уже и забыли, как ухаживать за больными. Вы слишком привыкли полагаться на магию целителей. А твой отец слишком долго общался с духами огня, вот они его и ошпарили. Не со зла, потому что порода у них такая...

Брэн вздрогнул. Откуда только взялась она, эта Рид? Откуда знает об амулетах в красном уголке хаты, с которых отец благоговейно стирал пыль каждое утро да приговаривал, что в них живут духи огня, помогающие ему в кузне?

Сам Брэн духов никогда не видел. Отец говорил, что это из-за его упрямства, из-за нежелания становиться настоящим кузнецом, но Брэн считал рассказы о духах всего лишь глупыми сказками, в которые и поверить-то стыдно. А вот Рид он почему-то поверил...

— Теперь ты, — обратилась к Оре странная гостья. — Оботри его лицо, шею, плечи холодной водой. И тряпицу не забывай держать на лбу, да смотри, чтобы не нагревалась, почаще в воду окунай. А будешь стараться, так ему легче станет. А если отцу легче, то и тебе ведь тоже, правда?

Ора лишь кивнула, сев рядом с отцом, а Рид поднялась с кровати больного. Велев сыну вернуться на скамью у стола, она жестом подозвала Брэна к окну и прошептала ему едва слышно на ухо:

— Я могу помочь твоему отцу. Я поставлю его на ноги, верну ему силы… но и ты должен кое-что дать взамен.

— Если хочешь платы… — Брэн посмотрел на запорошенный снегом сад за окном и украдкой вздохнул. Платить им, увы, было нечем.

— Золота за исцеление лишь глупцы хотят, — слабо улыбнулась Рид. — Да и знаю я, что лекарь из соседней деревни твою семью как липку ободрал. А когда вы и корову к соседу сведете, как жить будете?

— Чего хочешь? — обернулся к женщине Брэн.

— Немного. Забери моего сына в замок. Не место ему тут, сам же видишь. Присмотри за ним, пока не окрепнет да сам на ноги не встанет.

Брэн вздрогнул, не ожидая подобной просьбы. Посмотрел на невозмутимо жующего хлеб волчонка, потом на его мать. На Ору, послушно смачивающую лицо отца холодной водой, да на больного, что перестал стонать и теперь лежал тихо, как бы наслаждаясь холодным обтиранием.

А потом закрыл на миг глаза, прислушиваясь к внутреннему голосу. А внутренний голос отвечал тревогой. Шептал, что лекарь странный какой-то, только монеты берет, пользы от него никакой. Рид же и прийти не успела, а отец уже бредить перестал…

— Я возьму твоего волчонка, — пообещал Брэн. — Но если обманешь и отец с кровати не встанет, то мне ходу в замок не будет… а тебе жизни здесь не будет, как и твоему сыну, обещаю.

— Суров ты, мальчик, — усмехнулась Рид и уже громче добавила: — Да напрасно. Выхожу отца твоего, а ты обещания своего не забывай. Иди, останови мать, чтобы корову не продавала, не нужно этого. Да отдай мне на вечер одного из братьев. В лес нам надо. Собрать кое-что. Я мест здешних не знаю да и слаба еще, сам видишь.

Ишь ты, как командовать приучена, усмехнулся Брэн, но возражать не стал. Он подошел к прислушивающемуся к разговору взрослых мальчику и взъерошил ладонью его еще влажные от снега волосы.

— Как скажешь, женщина, — ответил он. — И за сынишкой твоим, и за дочкой присмотрим. Только возвращайся быстрей.

Вернулась она поздним вечером. Долго толкла в ступке кору вместе с хвоей, напевала что-то под нос. Всю ночь сидела над котелком, помешивая горько пахнущий отвар деревянной ложкой. А когда над деревьями начали гаснуть звезды, налила черное варево в чашу и подошла к кровати больного.

— Можно ли ей? — прошептала мать.

— Можно, — ответил Брэн. — Да и твой лекарь отцу ведь не помог...

Утром бате полегчало. Порозовели его щеки, углубилось дыхание, прекратился лихорадочный бред. Он будто погрузился в уже спокойный благодатный сон, и болезнь, еще вчера сжирающая его изнутри, вдруг куда-то отступила.

— Скоро проснется, — сказала Рид. — Дайте ему к полудню еще порцию отвара, вечером — попробуйте покормить.

— Неужто колдунья? — прошептал Брэн.

Глаза Рид, столь же темные, как и у волчонка, зловеще сверкнули:

— Всего лишь травница. Сам же знаешь, за магию рожан убивают.

Брэн хмуро промолчал. Рид права, магию могут использовать только высокорожденные, арханы. Но и отвары Рид были слишком уж действенны. Без заговора тут явно не обошлось. Впрочем, ему-то какое дело?


Через два дня, хмурый и еще слабый, отец проводил Брэна до самого крыльца. Кутаясь в плащ под пушистыми хлопьями снега, он крепко обнял сына за плечи и прошептал на ухо:

— Приходи. Хотя бы изредка.

— Приду, — ответил Брэн, чувствуя, как разливается по груди предательское тепло. И все же он соскучился по отцу и его сильному, дружескому плечу. Наверное, даже слишком сильно соскучился. Наверное, надо было прийти и помириться раньше...

У калитки Брэна ждали. Похлопав смущенного волчонка по плечу, Брэн вдруг понял, что имени мальчика и не знает. Что в суматохе и спросить-то забыл.

— Меня зовут Рэми, — вдруг тихо сказал волчонок.

Брэн передернулся:

— Ты говоришь?

— Научишь меня… с собаками? — не ответив на вопрос, мальчик умоляюще посмотрел на Брэна.

Конюший улыбнулся и слегка толкнул мальчонку к дороге, туда, где в нетерпении переставлял копыта крепкий, коротконогий конь.

— Ну что застыли? — крикнул сидящий на козлах саней сосед. — Будете так стоять, до вечера в замок не доберемся. А дозорные довольны не будут, коль вино для них припозднится.

Усаживаясь в сани рядом с мальчиком, Брэн вдруг сообразил. У него трое младших братьев. Трое. А только сейчас, глядя на восторженно улыбающегося Рэми, он понял… что такое быть старшим братом.

Обернувшись, он помахал рукой родителям, сестре, сидевшим на лавке у дома братьям-близнецам. В следующий раз привезет для мальчишек гостинцы. Обязательно привезет. И старшему братишке сапоги справит, а то его совсем уж прохудились. И ездить сюда теперь будет часто, и в кузне помогать, и младших секретам кузнечным учить, чтобы если что с отцом случится, семья могла бы продолжать жить... а в селенье остались бы кузнецы.

Волчонок счастливо улыбнулся Брэну в сполохах снега.

«Что ты вытворяешь с судьбами людей, волчонок? — подумалось вдруг конюшему. — Только пришел в мою жизнь, а уже столько изменил... намешал, да так, что уже не знаю, что и думать...»

И где-то в вышине ответил ему шелест крыльев.

— Что это за птица? — встрепенулся сосед. — Больно уж большая...

Брэн не знал. Но и тревожно почему-то не было.

Маг. 3. Арман. Желание жить

Всякое желание есть зачаток новой скорби.

Вольтер

Терпения не хватает. Эдлай привык иметь дело со взрослыми, с сопляками, тем более, сломанными сопляками, пусть управляются женщины да учителя. Почему он?

Эдлай пытался, честно пытался. Но ночь подходила к концу, а он — где был, там и остался. Бесполезно. Он говорил, сам не помнил, что говорил. А мальчишка все так же сидел на кровати, уставившись в стену, на рисованное магией море. Ничего не видел, ничего не слышал. Был уже одной ногой за гранью и уставшим до безумия взглядом молил только об одном — оставить его в покое, дать заснуть и никогда не просыпаться.

— Тебе надо жить, — говорил Эдлай, в очередной раз понимая, что порет чушь.

Такие слова хороши для чутких архан. Потерявшему все мальчику они подходят, как старой карге платье девочки. А что тогда говорить? Да Эдлай понятия не имел, что! Боги, никудышная из него нянька! Еще и это навевающее сон море на стене, эти блики, сладкий запах благовоний. И усталость. Ведь Эдлай целую седмицу почти не спал и теперь никак не мог сосредоточиться на сыне Алана. А надо!

— Проклятие! — вскричал он, замахиваясь.

Запястье перехватили пальцы Даара, мальчишка даже не пошевелился.

— Полагаете, я об этом не подумал? — тихо прошептал телохранитель. — Не поможет. И сейчас он слишком слаб. Если хотите, чтобы мальчик потерял сознание, то лучше я заставлю его заснуть. Хотите этого?

— Нет! — выдохнул Эдлай.

— Тогда будьте добры сдерживаться. Язык можете не сдерживать, руки — да. Бить Армана не позволю. Если сумеете его оттащить от смерти, делайте, что хотите, но пока за него отвечаю я…

— … я понял!

Эдлай до скрежета сжал зубы. Видят боги, надоело! Он уже с удовольствием отправил бы мальчишку за грань собственными руками, но это будет проигрышем. А Эдлай не умел и не любил проигрывать. Арман должен жить. Нет, он должен захотеть жить. Вопрос только, как его заставить?

— Ты глава рода, — продолжил он уговаривать. Скорее механически, чтобы что-то говорить, чтобы не терять в бездеятельности драгоценного времени, которого и так мало осталось. — Ты несешь ответственность за своих людей.

Никакого ответа. И мутный лед усталости в глазах сопляка даже не начал таять. Что для одиннадцатилетнего мальчишки значит слово «ответственность»? А что для Эдлая значит ответственность? Отряд и люди, которых пришлось бросить ради Армана. А там граница! Там каждый день умирают! Там Эдлаю место — не здесь!

Проклятый Деммид. Знает же, что если мальчик выживет, Эдлаю придется взвалить на плечи весь северный род аж на четыре года. А кому это надо? Эдлаю бы вернуться в леса и забыть. Хочет сопляк идти за братом — пусть валит. То, что Арман сейчас вытворяет — слабость. А слабый глава — проклятие для рода.

— Твой отец не хотел бы, чтобы ты так просто сдался…

Лед чуть шевельнулся, в мутных глазах Армана появилась тень смысла, и мальчик вдруг так стал похож на Алана, что сердце болью прихватило. А потом — незнакомой доселе нежностью. Боги, не чужой же мальчишка, сын лучшего друга, и нельзя... что хочешь делай, а нельзя дать ему уйти за грань!

И вот как… вкус ответственности ты не знаешь... Зато знаешь вкус ответственности за тех, кто тебе дорог. Вопрос только — кто тебе дорог?

— Ада… ты нужен Аде… — вспомнил Эдлай о молодой, хрупкой няне, которую с трудом удалось выставить из спальни.

И откуда только силы в ней взялись так сопротивляться? Она же и не успокоилась, пока Даар ее не усыпил. Все плакала да просилась к «мальчику». Тоже мне мальчик… Сколько было Эдлаю, когда отец отправил его прислуживать дозорным? Чуть больше? Или даже меньше? Он уже и не помнил.

Бледные губы мальчика чуть приоткрылись, вместе со свистом из них вырвался шепот:

— Я нужен брату. И я пойду за ним. Пусти…

Эдлай вздрогнул: не его же просят, далеко не его. Арман, не замечая сидящего рядом дозорного, посмотрел умоляюще за его спину, на Даара. А мальчик-то смышленый… увы… знает, кто и что его тут держит.

Телохранитель дернулся:

— Ты же понимаешь. Знаю, что понимаешь, — едва слышно шептал Арман. — Почему не отпустишь?

— Потому что это не так просто, мальчик, — холодно ответил Даар. — Все мы переживали то же, что и ты. Мою сестру убили, когда мне было пять, а прежде изнасиловали на моих глазах. Моего старшего брата зарезали в кабаке, в обычной драке. Подрались два пьяных дружка, остальные вмешались, стенка на стенку. Мой брат нечаянно оказался рядом… он умер, дружки-зачинщики помирились, может, живут и до сих пор. Моя мать повесилась, когда моего отца задрали в лесу волки. Год тогда был голодный… Но у меня есть ради чего жить, у меня есть мой повелитель.

— А у меня? — Арман поднял на Даара упрямый взгляд. — Что есть у меня?

— Твой род, мальчик.

— Мачеха говорила, они нас ненавидят… — все столь же усталый голос. Все тот же умоляющий взгляд. — Ты хочешь, чтобы я защищал тех, кто меня ненавидит? Не могу… не умею…

— Ну… — Даар усмехнулся, — я тоже много кого защищаю…

Он кинул на Эдлая красноречивый взгляд, и кровь стыда прилила к щекам. Боги… Даар все видит. И ненависть Эдлая видит, и его недоверие к высшим магам. Видит. И молчит. Странные они, высшие маги.

— … и многие меня ненавидят. Не так ли, Эдлай?

И дернулся, словно его ударили, словно в одно мгновение оказался душой в другом месте. Вокруг будто накалилось, а рука Эдлая сама легла на рукоять меча, почуяв опасность. Глаза телохранителя сузились, потом вдруг расшились, расплескав вокруг синее пламя. Эдлай дернулся — даже с его малым магическим даром он почувствовал, как задохнулась душа Даара в огне чужой боли.

— Что? — всполошился он, схватив Даара за плечо и заставив обернуться.

— Он… — телохранитель покачнулся, смертельно побледнев: — Он ранил повелителя! — И бросился к дверям.

Эдлай, вмиг забыв о мальчишке, выбежал вслед за ним. Не отставая ни на шаг, пролетел по коридорам, сбежал по ступенькам. Чуть было не грохнулся, поскользнувшись на тщательно отполированном полу залы, застыл в изумлении, не смея сделать и шагу. Вновь тягучая сила, которой сложно противиться, вновь гнев телохранителя, будораживший каждую частичку тела, вновь эта проклятая высшая магия, которая чуть было не поставила дозорного на колени… а на колени падать сейчас ой как нельзя.

Даар подлетел к арке портала, сунул руку по самое плечо в туман и резко дернул на себя, вырвав из серой массы и подхватив у самого пола завернутую в знакомый плащ фигуру.

— Деммид! — крикнул Эдлай.

— Стой там, — выдохнул повелитель, в бессилии опираясь на Даара. — Он идет за мной!

— Понял, — прохрипел телохранитель.

Он почти грубо оттолкнул повелителя в сторону, встал между ним и аркой портала, потянулся к огню, и пламя разбушевалось, обняв его фигуру слепящим глаза коконом. Едко запахло дымом. Эдлай, забыв о приказе, прикрыл нос рукавом, подбежал к повелителю, помог ему подняться и отойти за колонну.

— Боги, ты что делаешь? — прошептал он, почувствовав на ладонях тепло чужой крови.

— Беспокоишься? — криво усмехнулся Деммид, оседая на руках Эдлая.

— Держись за колонной, идиот!

— Против высшего мага все равно не поможет… если Даар вместе с защитой замка не выдержит…

Эдлай посмотрел на дверь из залы. Далеко. Сам бы добежал, но с раненым на руках — вряд ли. И неизвестно, когда эта гадость из тумана выползет. Если выползет, пока они будут бежать… безопаснее оставаться за колонной, а дальше посмотрим.

— Уходи, — одними губами прошептал Деммид. — Ты не маг, тебе тут делать нечего.

— Я не маг, — Эдлай выглянул за колонну, где охваченный огнем Даар едва слышно шептал заклинание. — Но сейчас, увы, и ты не маг. Ты дурак, который дал себя ранить.

— Ай да наглец, — усмехнулся повелитель. — Но за это тебя и ценю.

Эдлай усмехаться не спешил, сосредоточившись на будущей битве. Просто так сдавать старого друга он не собирался, даже высшему магу, да самим богам не собирался!

Дым густел, жрал гортань и глаза, вырывался наружу с удушливым кашлем. Перед глазами плыло. Кроваво-красные отблески отражались от стен, пламя, казалось, бушевало уже везде, плавило легкие, опаляло волосы.

— Боги, как я ненавижу вашу магию, — прохрипел Эдлай, накрывая повелителя мокрым от крови плащом. — Постарайся выжить, будь другом.

— А я что, по-твоему, делаю? — захрипел из-под плаща Деммид, внезапно закашлявшись от смеха.

Совсем не смешно. Эдлай чуял, как истекала последними силами защита замка, как звенела от напряжения, отзываясь во всем теле противной вибрацией. Боги… да провалитесь вы, высшие маги! Все вам неймется!

— Беги, — вновь прохрипел Деммид.

— Я твой дозорный, — вскричал Эдлай. — Я не могу сбежать! Не могу оставить тебя умирать!

— Лучше умрем вместе?

Эдлай промолчал. Некогда ему было говорить. Туман в арке портала взбух уродливым серым пузырем, разлетелся во все стороны ошметками, окатив Эдлая леденяще-холодными, слизкими брызгами. Из тумана появилась фигура. А ведь этот маг совсем мальчишка.. как и Арман. Везет им сегодня на дурных мальчишек.

— Думал, от меня убежишь! — закричал маг.

Взорвались окна, мазнув по полу шквалом стекла. Эдлай закрыл собой повелителя, хотя и понимал, что все равно не убережет. Начался хаос. Завертелся посреди залы вихрь. Арка портала взлетела в воздух, как игрушка, с противным скрежетом прошлась по стенам и ударила в соседнюю колонну, разбив ее на мелкие кусочки. Вонзилась в кожу иголками каменная пыль. Эдлай тихонько взвыл от боли, чувствуя, что еще немного и оглохнет от расшумевшегося не на шутку ветра. Впрочем, мертвые не глохнут. А если похожий на шлепнувшийся рядом кусок колонны упадет на них, хватит, чтобы умереть и ему, и повелителю.

И вдруг все закончилось. Тишина была настолько неожиданной, что казалась нереальной. Зарастали стеклом окна, в холодной зале быстро теплело — магический замок восстанавливался сам, радуясь передышке.

— Слезь с меня, — слабо приказал повелитель.

Эдлай встал и осторожно выглянул из-за чудом уцелевшей колонны. Зал быстро становился чище. Исчезли камни на полу, отшлифовались сами собой плиты, поднялись колонны, замазались царапины на стенах. Вспыхнули радостно два факела, низвергая огненные фонтаны, но арка портала не восстановилась… на ее месте сидел верхом на мальчишке Даар, железной хваткой сжимая шею хрипящего сопляка:

— Убей его, — выкрикнул Эдлай. — Чего ждешь? Чтобы он еще кого сжег?

Худой и бледный мальчишка, которому было не больше двенадцати, рвался в руках Даара, а, когда понял, что вырваться не сможет, заплакал от бессилия. Глаза его, недавно пышущие синим огнем, погасли и вылезли из орбит, лицо раскраснелось, худые, длинные ноги забили в бессилии по полу, а руки до судорог вцепились в запястья телохранителя, раздирая алыми царапинами нити магических татуировок.

Даар скривился. Взгляд его полыхнул синим огнем так ярко, что Эдлай на мгновение чуть не ослеп. Когда он наконец-то проморгался от выступивших слез, взгляд Даара стал почти нормальным, зато на лбу его ярким рисунком выступила руна телохранителя…

К чему столько чести мальчишке? Почему эта сволочь еще жива? Почему руки телохранителя выпустили худую шею, а пальцы почти ласково прошлись по залитой слезами мальчишеской щеке, успокаивая и подбадривая?

— Даар… мать твою! — закричал Эдлай. — Что ты де…

И осекся. Пальцы телохранителя скользнули ко лбу мальчика, осторожно отвели от него мокрые, каштановые пряди, открывая светящийся синим на белой, почти прозрачной коже, магический знак.

— А ну нахрен… — выругался Эдлай. — Руна…

— Соулу, — мягко уточнил телохранитель.

Эдлай глазам своим не поверил: взгляд Даара просветлел, стал почти мягким. Еще раз осторожно погладив мальчика по щеке, телохранитель прошептал:

— Потерпи еще немного, скоро ты успокоишься…

Казавшаяся живой луна на куполе игриво спряталась за тонкой тучкой. Мягким маревом полился с пальцев телохранителя синий цвет, сглаживая с лица ребенка гримасу боли и напряженности. Почти нежно. Осторожно и мягко, погружая мальчишку в густой, ярко-синий туман защитного кокона. Да что же он делает?

Оставив мальчишку на полу, Даар поднялся и подбежал к повелителю. Когда он исчез вместе с раненым Деммидом из залы, Эдлай почувствовал, как поднимается к горлу горький комок гнева. Он медленно подошел к спящему в сиянии магии мальчику. Какой он тихий и невинный теперь, до болезненности худой, с запавшими щеками, слипшимися в сосульки каштановыми волосами и до прозрачности тонкой фарфоровой кожей. Наверняка утонченный и гордый, до болезненности гордый, великолепно вышколенный матерью, идеальный кандидат для светских салонов и долгих бесед, полных едва заметных намеков.

Эдлай ненавидел таких людей. Они были холодны и опасны, как обнаженный, хорошо заточенный клинок. Никогда не знаешь, когда об него порежешься. Вот и мальчишка этот еще недавно огнем пронесся по деревням, сжег их дотла вместе с людьми, тревожил леса неугасающими пожарами, а души всех окрестных земель — столь же неугасаемым ужасом. Этот невинный мальчик с легкостью прорвал защиту начиненного магией замка, чуть было не разнес его по камушку, чуть было не похоронил под обломками самого повелителя.

И он еще живет? Рука сама потянулась за пояс, к кинжалу. Один только меткий удар… и больше змееныш никого не укусит.

— Столь невинный во сне… — улыбнулся невесть откуда появившийся Сеен. — Такой спокойный… а столько хлопот. Этот новый телохранитель будет очень сильным… если жрецы сумеют его обуздать.

— Новый кто? — не поверил своим ушам Эдлай.

— Ты не понял? Руна соулу, чистая магия, сильная, ничем не омраченная. Наш мальчик избранник, один из носителей двенадцати, потому его Даар и пощадил. Но пришел я не за этим. Пока ты спасал повелителя, твой милый воспитанник удрал. Замок сказал, что он вышел наружу. Зачем? Тебе должно быть лучше известно. Мой хариб тебя проводит.

Эдлай прикусил губу, направляясь к дверям залы. Теперь мальчик-маг не его забота, Сеена. А то, что Эдлай и думать забыл об Армане плохо, очень плохо. Еще повезло, что сопляк из окна не сиганул, иначе не помогла бы и магия Даара. Впрочем, телохранителю теперь тоже далеко не до Армана. Бестолковая сегодня ночь. Изматывающая.


Темнота. Почти живая, пульсирующая. А в ней — вспышками молний горькие, ненавистные воспоминания. Последние мгновения перед смертью брата. Последние дни, когда Арман хотел жить, пил жизнь огромными глотками, пьянел от нее и мечтал…

Арман застонал, прижимая колени к груди. Он мечтал стать свободным.

Почему боги услышали только это глупое, ненавистное желание? Почему так больно покарали? Почему оставили одного в чужом мире? Где нет никого, кто был бы Арману дорог… и кому дорог был бы Арман.

— Я один, — прошептал Арман, мечтая забыться тяжелым сном, без проклятых сновидений, без горьких воспоминаний, в которых так много лишнего… И так мало Эрра…

Еще совсем недавно Арман избегал младшего брата, считал, что с Эрром скучно. Еще совсем недавно ненавидел тоскующе-грустный и слишком понимающий взгляд братишки, а теперь был готов сделать все, что угодно, чтобы Эрр жил.

Почему? Почему он раньше был таким дураком? Почему тратил время на пустых друзей, на пустые забавы? Почему отталкивал единственного, кто ему в этом мире был нужен?

— Я приду к тебе, подожди, — прошептал Арман, прижимая к себе подушку.

Слезть бы с кровати, подойти к столику, потянуться за оставленным на серебряном подносе ножом для фруктов, полоснуть по венам. Все! Но страшно… и тяжесть прижимает к простыням. И слабость не дает даже вздохнуть, не то, чтобы пошевелиться. И бегущие по щекам слезы мешают видеть и не приносят никакого облегчения.

Мачеха говорила, мужчины не плачут. Арман до хруста в костяшках пальцев сжал простыню, пытаясь болью в руках хоть немного изгнать боль из груди. Мачеха богами молила быть осторожнее, а Арман не слушал. Не слышал. Не хотел слышать… почему? Почему он не остался тем вечером с братом? Почему предпочел убежать в лес с сыном дворецкого, тщедушным и нахальным? Почему пробыл в лесу до самой темноты и заставил няню забеспокоиться и послать за ним отряд? И выехать с тем отрядом? Почему они остались живы, а брат… Брат, который был гораздо лучше Армана, мертв?

Это Эрр, «надежда Виссавии», должен был жить, не Арман!

— Ненавижу…

Что ненавидит, Арман не знал. Себя, весь мир? Снег за окном? Последнее морозное дыхание осени, принесшее в ту ночь зиму? Не только в лес, но и в душу?

— Холодно…

Горько и противно. Себя вспоминать противно. Свою злость и обиду, когда мачеха увезла детей из столицы. Почему он не замечал страха в ее глазах? Побледневших щек, дрожащих губ? Почему думал только об оставленных в столице забавах и считал предостережения мачехи очередной бабской глупостью? Почему не послушал? Может, тогда Эрр был бы жив…

— Боги… почему?

Она гнала лошадей не потому, что ненавидела Армана, не потому что желала увидеть, как он падает, обессилевший, на руки слуг, не потому что хотела его унизить, а потому что знала, чувствовала...

Арман тоже тогда чувствовал — гнев, боль в содранных до крови коленях, умирающую гордость, которая тем не менее еще позволяла удерживаться в седле. Он мог думать только об одном — как не свалиться на покрытую инеем, казавшуюся хрупкой, траву. Знал, что если упадет с лошади, то в очередной раз удостоится презрительной улыбки мачехи. Как глупо. Теперь он мечтал увидеть вновь ту улыбку.

Впрочем, мачеха тогда и не улыбалась. Оглянувшись на пасынка, она что-то приказала одному из слуг, Арман даже не понял, что и кому. Его осторожно сняли с лошади. Огромный слуга подхватил «арханчонка» на руки, перенес в комнату, уложил в кровать. Арман помнил, что от слуги пахло застарелым потом и навозом, да так сильно, что его чуть не вырвало. Потом тонкий мальчишеский голос отдал приказы, верзила ушел, а над Арманом склонился один из домашних слуг.

Чужие пальцы ловко справлялись с одеждой. Арман устало ворчал, пытался возражать, что он сам, что он не маленький, не больной, но его не слушали. Когда наконец-то «арханчонка» оставили в покое, накатила сонная одурь, Арман погрузился в глубокий, похожий на обморок, сон.

Утром было и того хуже. На улице шел дождь. Тело раскалывалось, ныло и сопротивлялось. Не хотелось вставать, вообще двигаться не хотелось, лишь спать, спать и еще раз спать. Армана растолкали только к полудню и почти силой заставили поесть. Тогда он и узнал имя сына дворецкого, белобрысого, бледного и испорченного мальчишки — Бад.

После еды, покрывшей желудок тонкой, противной пленкой жира, пришла тошнота и тяжелый сон. Спать Арману, на счастье, не мешали ни мачеха, ни слуги, ни сновидения. Проснулся он, когда солнце за окном заходило за деревья, а все вокруг укутывала угрюмо серая пелена дождя. Мелкие капли разрисовывали окно спальни, бежали по стеклу, собирались на подоконнике и срывались вниз, на пустой, лишенный листьев сад.

В первый раз Арман до конца понял, куда попал: не было и быть не могло в поместье ни слишком дорогих в Кассии книг, ни долгих игр в саду, ни шалостей с оставленными в столице друзьями. Были только грязь, дождь, испуганные рожане и сжигающая душу скука… А еще Бад, сказавший нечто, что поначалу показалось глупым:

— Архан не хочет взглянуть на медвежью берлогу?

— Уходи, — приказал Арман.

Еще не хватало ему в грязи по лесам шататься. А в столице скоро будет праздник первого снега. Все его друзья выйдут в город. А там горки, фонари, множество сладостей и всевозможных веселостей. Арман целую осень тренировался, хотел сбить камнем игрушку для хорошенькой златовласой девочки-соседки и получить от нее в благодарность первый серьезный поцелуй. Таким поцелуем можно было бы долго хвастаться перед друзьями… А теперь? И поцелуя не будет, и похвастаться не перед кем. Не перед рожанами же, в самом деле? И не перед братишкой, который и без того провожает Армана обожающим взглядом. Надоело!

В скуке Арман медленно зверел три дня. На четвертый, когда закончился дождь и над лесом выглянуло умытое ласковое солнышко, не выдержал и явился к мачехе.

— Я, архан, глава рода, — сказал он, всеми силами стараясь казаться взрослым. — Я приказываю тебе вернуться в столицу!

В комнате Астрид сладко пахло духами и благовониями. Шторы на окне были плотно задернуты — со дня смерти отца мачеха не любила яркого света.

— Арман… — Астрид усадила мальчика в кресло и опустилась перед ним на корточки. — Я не могу сейчас отвести вас в столицу…

— Но почему? — Арман не сдержал муки в голосе, и взгляд мачехи на миг вспыхнул жаром. А потом вновь стал задумчивым. Спокойным. Холодным.

— Понимаешь… мой брат… хочет вернуть моего сына в Виссавию. Он сказал, что если я не позволю ему забрать Эррэмиэля, он убьет вас обоих, — Астрид ласково провела рукой по волосам Армана. — Мой брат всего лишь разбалованный мальчик. Он не привык, чтобы его приказам не подчинялись, потому и вырвались из него эти глупые слова. Но советники обязательно его переубедят. Со временем. Мой брат успокоится, и мы вернемся в столицу, а пока мы должны остаться здесь.

— Почему ты не отдашь ему Эрра? — взвился Арман.

— Место Эрра здесь, как и твое. Ты хочешь, чтобы я и Эрр вернулись в Виссавию? Ты же знаешь, что не сможешь последовать за нами. Ты должен унаследовать власть над северным родом… ты знаешь, Арман… Понимаешь, мальчик. Ты уже достаточно взрослый, чтобы понимать.

— Почему? Почему я должен сидеть в этой дыре из-за вас! — вскричал Арман и осекся, увидев в дверях брата.

Эрр грустно улыбнулся, Арман проскочил мимо него, пролетел через зал, сбив с ног нескольких слуг, и остановился на крыльце. Почему? Почему Эрр смотрел так, будто все понимает? Будто чувствует его ненависть и боль? Будто прощает? И все равно любит… Проклятие. Все равно любит!

Он с размаху долбанул кулаком колонну и тихо заскулил от боли в разбитых костяшках пальцев. Почему на душе так паршиво! Никогда не было так паршиво…

— Мой архан.

Арман поднял голову и увидел опустившегося перед ним на колени Бада.

— Пойдемте со мной в лес.

— Надоел со своим лесом!

— Мой архан… вам надо прийти в себя и подумать… прежде, чем вы раните брата еще больше.

Арман сжал зубы, стараясь сдержать захлестнувшую его злость. Нельзя показывать злость перед слугами, перед слугами вообще не надо срываться. А тем более, нельзя плакать, но Арман уже не мог остановиться. Эрр… везде только Эрр… Армана будто и не было в этом мире. Почему все всегда и везде думают только о брате? Заботятся только о нем? В столице это было не так заметно, в столице у Армана была отдушина, была частная школа и друзья, а здесь он потерял все! Даже гордость!

Чувствуя, как подходят к горлу слезы обиды, Арман грубо оттолкнул Бада, вскочил на ноги и почти бегом выскочил во внутренний двор, тотчас же нырнув под тень колонны…

Эрр стоял на площадке рядом со статуей Ири, богини благополучия, и смотрел куда-то вниз. На лице его было столько ужаса, что сердце болезненно сжалось. Схватив брата за руку, не зная, что сказать, не зная, откуда этот страх на лице Эрра, Арман тихо прошептал:

— Иди сюда, звереныш, я тебе что-то покажу!

Эрр улыбнулся, прижался к Арману и, дрожа всем телом, кивнул.

Арман хотел спросить Эрра, понял ли брат, о чем они разговаривали с мачехой, понял ли смысл его горьких, выкрикнутых в гневе слов, но не решился. Просто оттолкнул мягко Эрра и посмотрел ему в глаза. Брат ответил спокойно-уверенным взглядом, и Арман, взъерошив его черные волосы, прошептал:

— Идем.

Ничего Эрр не понял. Это хорошо. Стало гораздо легче, из души ушла горечь. Эрр это всего лишь ребенок с огромным магическим даром, чувствительный и ранимый. Высший. А Арман знал, как в школе не любили высших, как их боялись, как косились на нескольких молчаливых учеников, к которым подойти, с которыми разговаривать строго запрещалось.

Высшие маги ранимы. Высшие легко поддаются эмоциям. Высшие могут запросто сравнять с землей столицу, если их сильно задеть. Высшие под постоянным наблюдением до тех пор, пока не окрепнут, пока не научатся контролировать свою силу. Сопровождение на уроки. Вечный эскорт. Внимательные взгляды учителей. Сложные заклинания, над которыми обычные ученики бились неделями, обретали в их руках силу за несколько мгновений, и другие маги, не столь одаренные высшим завидовали и высших ненавидели.

Это было непереносимо. Это утомляло. И это ждало Армана дома, в молчаливом взгляде Эрра. С братом Арману позволялось разговаривать. К брату позволялось подходить. Даже остаться с ним наедине… только такой возможностью Арман пользовался не так и часто… гораздо чаще Эрр приходил сам. Молча садился в углу и смотрел, как Арман учит уроки. Ничего не говорил, просто сидел тихо и смотрел, пока за ним не приходил учитель. Столь же молчаливый, прячущий лицо до самых глаз под ритуальной тканью. Склоняющийся низко сначала перед учеником, потом, чуть менее низко, — перед Арманом.

Эрр тогда поднимался, все так же молча, и почти доходил до дверей, когда Арман каждый раз не выдерживал:

— Иди сюда, звереныш.

Эрр резко оборачивался, будто ждал этих слов, и бежал к брату. Счастливый, оживленный. Все так же — молчаливый. И Арман, каждый раз чувствуя, как разливается по душе тепло, тормошил волосы звереныша, великолепно зная, что их няня, Ада, опять будет браниться. Опять будет говорить, что не пристало арханчоку ходить по замку до невозможности растрепанным.

Но это было неважно. Важно, что на лице Эрра появлялась счастливая улыбка.

— Спи спокойно, Эрр! — шептал Арман, в эти редкие теплые мгновения выговаривая имя брата почти с любовью. Только он так называл маленького звереныша. Только маленький звереныш называл его Аром:

— Лера медеар зен ре ласса серра, Ар (пусть рассвет подарит тебе новую радость, Ар (висс.)) — отвечал Эрр виссавийским пожеланием.

Тут, в поместье, учителей не было. Тут Эрр стал похож на потерявшегося, испуганного ребенка.

Арман не понимал мачехи. Как можно было оставить сына, высшего мага, без ментальной защиты? А что если… Эрр сорвется?

Один раз в их школе высший маг сорвался. Арман помнил его безумный взгляд и собственный дикий страх, когда все вокруг рушилось, летело и ломалось. Помнил текущую по венам чужую силу, помнил охватившую его слабость, когда пришли за высшим телохранители повелителя. Помнил и как ученика увозили — всего в крови, растрепанного, безучастного.

Позднее учителя шептались, что высшего не удалось спасти, а в тот же вечер мачеха получила приглашение на погребальную церемонию. Арман не хотел тогда идти. Астрид не настаивала. А теперь, глядя на Эрра, Арман страшно боялся, что и с Эрром будет так же.

Надо успокоиться. Надо подумать. Этот паршивец сын дворецкого, увы, прав.

Придумав брату занятие на вечер, Арман сам пришел в каморку Бара:

— Пойдем в твой лес… На берлогу смотреть не будем… просто… пройдемся. Ты будешь молчать… меня раздражает твоя болтовня.

— Да, мой архан.

Арман многое тогда передумал в лесу. Понял, что более не может быть ребенком. Понял, что, несмотря на свой ум, мачеха ошибается. Понял, что ему, единственному мужчине в доме, все же придется все взять в свои руки… может, написать письмо друзьям отца, рассказать об Эрре, попробовать помочь брату… Но что-то сделать...

Арман все понял, но было слишком поздно. Магия умеет уничтожать почти бесследно.

Глядя чуть позднее в серую, переливающуюся неясным свечением, лужу, оставшуюся на месте недавно красивого дома, Арман чувствовал, что и сам умирает, тонет в волнах тяжелого, тягучего отчаяния. Ну почему? Почему он сообразил так поздно?

Арман упал на колени в ворох припорошенных снегом листьев и понял вдруг, что он ненавидит на самом деле. Не брата, не мачеху, а небо, сыпавшее белые хлопья. И еще первый снег, таявший в сером болоте. Но больше всего он ненавидел себя и собственную слабость. Он должен был увести брата из поместья раньше. А теперь поздно.

— Мой архан…

Арман не ответил. Весь мир исчез. Осталась лишь темнота и падающий в ней снег… и долгие дни воспоминаний. Каждое горькое слово, что сказал он брату и мачехе, каждое неверное глупое движение, огнем стыда вытатуированное на его израненной, истекающей кровью душе…

После он лежал, свернувшись клубком в кровати и вслушивался в скрип снега за окном. И тихо плакал. Сотрясался от рыданий, уже давно не беспокоясь, каким его увидят слуги. Не пил, не ел, отказывался вставать с кровати, а только лежал вот так, сжимая подушку, и выл, глядя на падающий за окном снег.

Ада была рядом. Арман слышал, как она с кем-то переговаривается шепотом, как объясняет — после смерти наследника виссавийцы больше не приходят в Кассию. А если так и дальше пойдет, Арман уйдет за братом.

Арман не испугался, обрадовался словам няни. Он только этого и жаждал. Добраться до грани, увидеть ожидающего за ней брата. Он молил всех богов, которых знал, о милости закрыть глаза и больше не просыпаться. Не видеть ненавистный снег, окутавший все вокруг, стоящий перед глазами днем и ночью. Белые хлопья, тающие в сером болоте. Все, что осталось от его жизни, от красивого дома, от Эрра.

На третий день Арман уже не мог оторвать головы от подушки. Почти все время спал, и снился ему то крик брата, то усталые глаза мачехи, то невинно-ласковая улыбка сестры. Еще немного… еще чуть…

А потом пришел Даар. Принес сладкий, тягостный сон, а вместе с ним — долгожданное облегчение. Во сне Эрр был рядом… во сне было хорошо… но Армана то и дело заставляли просыпаться, чтобы выслушивать глупые, никому не нужные слова. А теперь вот и вовсе забыли, бросили одного. Он так не любил, так боялся в последнее время одиночества.

Почему ему не дали вновь уснуть? Почему ушли? Пусть бы бубнили и дальше свои глупости, но не оставляли с этими воспоминаниями, в этой темноте… Заснуть… скорее бы заснуть… и больше не просыпаться.


Ночь была волшебной, морозный воздух искрился счастьем, наполняя грудь свежим, бодрящим воздухом. И не хотелось домой, совсем не хотелось.

— Мама, мама! — закричал Лиин. — Смотри, как на улице красиво!!! Ма-а-ама!

А на улице действительно было красиво. Снежные хлопья, подобно маленьким нежным бабочкам, плясали в воздухе, покрывали все пушистым, ласковым одеялом. И местами покосившийся высокий забор, и будку Клыка, и дающие под осень сладкие, сочные плоды, яблони, и покатую крышу колодца — каждый уголок двора, до которого могли добраться.

Даже темнота, обычно наводившая ужас, теперь не страшила. Она была полна белоснежного сияния. Она приглушала пугающие звуки. Она прятала Лиина за завесой непрекращающегося снегопада. И было так хорошо, так спокойно, как не было давно. Казалось, маленькое чудо стоит на пороге и стучится в двери. Еще чуть-чуть подождать, и…

— Мама! — вновь крикнул Лиин, влетая в натопленную хату.

Опасность и повисшую в воздухе угрозу он заметил сразу. А еще — необычный запах: так пахло у Мики, когда его отец пил. Мика тогда был бледным, тихо просил Лиина зайти позднее, а на следующий день частенько брел к колодцу понурый, с отметинами синяков на плечах и шее. Потом в его хату приходил старейшина, о чем-то долго беседовал с его отцом, и на время вновь становилось хорошо… Мика частенько говорил, что хорошо на время — тоже хорошо, и надо радоваться тому, что у тебя есть. Лиин радовался. Честно радовался. Обожал мягкую маму, известную на три деревни красавицу, отца-ботника, добывавшего из леса мед для всей округи, и благодарил богов, что ему повезло больше, чем другим. Не хотел спугнуть своего счастья… а все равно спугнул.

Боль пришла неожиданно, вместе с отбросившим к стенке ударом. Бок прошило огнем, край скамейки оказался странно острым.

Застонать, заплакать Лиин не осмеливался. Даже дышать не осмеливался. Чуть поскуливая от боли, он забился под стол, решив спрятаться под длинной, до самого пола, скатертью. Перед глазами плыла ярко-красная вышивка по краю. В голове, как ветер о стены дома, бился лишь один вопрос — почему? Чем он так разозлил отца, что… И почему мама Лиина не защитит?

Впервые было так страшно, что весь мир, казалось, утонул в темноте. И сердце, предательское сердце, стучало слишком громко. Может, если не шевелиться, о нем забудут? Больше не будут бить?

— Давно хотел это сделать, — странно растягивая слова сказал отец, направляясь к двери. — А теперь, наконец-то, могу. Всегда чуял — что-то не так!

Лиин шевельнулся под столом, хотел броситься вслед отцу, но вновь замер, услышав:

— Не приближайся ко мне, отродье, иначе убью.

Отродье? Лиин задрожал, не осмеливаясь поверить. Он и отродье? Почему?

— Это все не так! — вскричала мама, обнимая колени мужа. — Выслушай, не так!

— А как? А я-то думал, к чему старейшина доченьку рожать в город отправил. Наша повитуха на всю округу известна, а тебя — в город. Мол, там лучше будет. Мол, сынишка более крепкий родится. А потом прости, мы не думали, что ты захочешь быть на ритуале… так ты говорила? Так объясняла, когда Лиина привезла уже с татуировками на запястьях? Зная, что никто их тут прочитать не сможет! Говори!

Лиин закрыл глаза, не осмеливаясь поверить, что это правда. Отец никогда не был так жесток. Отец никогда не бил маму. Никогда не толкал ее на пол, никогда не хватал за волосы, никогда не дубасил лицом о дощатый пол. Это неправда. И кровь во рту, горячая, соленая — все неправда. Быть не может!

Отец зарычал, а мать заплакала, обняв его ноги, уткнувшись лицом в мокрые от снега штаны.

— Отпусти, сука! — вскричал чужой, в ком Лиин отказывался узнавать отца. — Отпусти, иначе не знаю, что с тобой сделаю!

— Прости! — взмолилась мать, из-за всех сил цепляясь за ноги этого. Страшного, незнакомого. Зачем? Пусть уходит! Пусть оставит их в покое! Это не отец, отец бы никогда… Слышите, никогда!

— Прости? Тварь бесстыжая! Нагуляла ребенка на стороне, а теперь прости?

Лиин закрыл уши, не в силах слушать глухие звуки. Удар, еще раз удар. Стон. Вновь мольба о прощении. Удар. Рычание, удар. Ей же больно. Больно…

— …прекрати!

Гнев, отчаяние… все стало осязаемым, собралось внутри в упругий комок и, подобно лепесткам огромного цветка, раскрылось наружу. Стол над Лиином взлетел, как пушинка, ударился с размаху о стену, осыпал пол щепками. Лиин едва заметил, как что-то острое задело щеку, распоров кожу. Чувствовал, как бежит вместе со слезами по щекам теплая кровь, как рвется наружу, бьет по стенам невидимая сила. И наслаждался этим чувством всемогущества.

Смеялся. Над своим страхом, над страхом мужчины, нависшего над беспомощной женщиной. Лиин уже не узнавал этих людей. Он просто знал, что так нельзя. Нельзя бить. Нельзя мучить тех, кто слабее. Просто нельзя!

— Не тронь ее! — вновь раскрылась волной сила Лиина.

Задрожали, едва выдерживая, окна. Шлепнулась на стол ваза, рассыпались по полу березовые ветки. Перевернулся кувшин с клюквенным морсом, по белоснежной скатерти медленно расползалось красное пятно.

Лиин моргнул. Мир покачнулся, как в снежной карусели, и вновь стал прежним, привычным. Да не совсем.

В обычно чисто убранной комнате царил бардак. Стонал, хватаясь за странно выгнутую руку, отец. В прорехе его рубахи Лиин увидел белый осколок кости в красных ошметках мяса и вспомнил вдруг маленького котенка, который попал под колесо телеги. Котенок едва слышно шипел, и из шерсти у него так же торчал осколок кости. Старейшина тогда огрел звереныша по крохотной головке и сказал Лиину, что иногда милостивее убить, чем оставлять мучиться.

Легче убить... Лиин не хотел, не мог убивать.

— Ты что делаешь! — заорала мать. — Чудовище! Жалею, что тебя родила! Если бы не ты… все было бы хорошо, если бы не ты…

Лиин, ошеломленный, испуганный, вздрагивал от каждого слова, как от удара. Он не понимал, почему в глазах мамы такая... ненависть? Почему отец стонет и смотрит на него даже не со страхом, с ужасом? Почему мама называет чудовищем… Почему?

Лиин медленно попятился к двери и уже знал, что никто его не остановит. Не осмелится остановить. Ведь он сильный. А они слабые. Но разве он сделал что-то плохое?

— Папа…

Отец тихо застонал, будто не слыша.

— Мама…

— Убирайся! — выкрикнула она, трясясь от страха.

Она. Его. Боится?

В глазах поплыло, по щекам потекли слезы. По душе разлилась черная пустота, пожирая все, что было Лиину когда-то дорого. Об этом лучше не думать. Ни о вчерашнем дне не думать, ни о ласковой улыбке отца, ни о поцелуях и счастливом смехе матери. Не думать.

Не помня себя, Лиин вылетел на улицу и застыл на крыльце, не осмеливаясь сделать и шагу в холодную, глухую темноту. Куда он пойдет? Зачем? Глотая слезы, он жарко взмолился. Боги, дайте ему проснуться! Дайте сесть на кровати с криком и тотчас же почувствовать, что его обнимают, успокаивают, вытирают слезы. Дайте вернуться туда, где было хорошо… знакомо. Пожалуйста! И пусть Клык не воет так натужно. И пусть невесть когда успевший подняться ветер не кидает в лицо мокрый снег… Не надо! Не хочу!

— Иди ко мне! — позвали из снега.

— Я…

— Иди ко мне, Лиин.

Лиин бесстрашно шагнул вперед, не заметил лестницы и, слетев по ступенькам, упал лицом в сугроб. Снег оказался жестким, крупинками льда расцарапал щеки. Поняв, что голос всего лишь привиделся, Лиин заплакал. Этот ужас никогда не кончится. И не придет старейшина. И не поговорит с отцом, как с отцом Мики, и ничего не будет хорошо. Даже на время. И назад больше нельзя. Лиин знал, что нельзя.

— Он колдун! — закричала с крыльца мать. — Чуть мужа моего не убил! Лю-ю-ю-юди! Ловите его! Ловите!

Пусть ловят… ему все равно. Если мама говорит, что он чудовище…

— Ты не чудовище, — мягко одернул чужой голос.

Лиин поверил. Сразу, безоговорочно, до дрожжи в ногах мечтая, чтобы услышанное миг назад было правдой.

— Ты не чудовище… — пели снежинки знакомым и незнакомым голосом.

— Я никому не нужен.

— Ты мне нужен. Иди ко мне.

— Тебя нет!

— Я есть! Смотри!

Лиин медленно поднял голову, отчаянно боясь, что там, за пеленой снега, никого не будет. Ведь не может же быть… Был.

Как завороженный, смотрел Лиин на темную фигуру в белоснежных сполохах и боялся моргать, боялся, что если хотя бы на миг закроет глаза, незнакомец исчезнет. Последняя надежда, последний человек в этом мире, который не считает Лиина чудовищем. Кто-то, кто душу заставлял петь от радости, кто-то, чьего лица Лиин не мог разглядеть под тенью капюшона, а все равно, казалось, знал до последней черточки. А еще знал, что та, прошлая жизнь осталась позади. Да и не важна она, ничего уже не важно. Вот она его жизнь. Стоит перед ним в снегу, протягивает руку, зовет за собой. Мой архан, моя душа, солнце жизни моей… наконец-то я тебя нашел… Нашел ради кого жить.

— Идем! — позвал незнакомый мальчик, протягивая Лиину руку.

— Убью! — орала за спиной мать.

Лиин услышал, как она сбегает по ступенькам. Знал, что она хватает его за плащ, что падает в снег, оттолкнутая чужой силой, стонет от боли. Ему было все равно. Он даже не обернулся, ведь старая жизнь от него отреклась, провожая криками ненависти. Новая сжала теплые пальцы на ладони и потянула за собой, под бушующее пламя снега. Быстрее, еще быстрее! Бежать! Только бы не упасть, только бы не потерять его в белоснежном мареве.

Бежали они недолго. А потом был безумный полет по густому, синему безмолвию, и вновь бег, навстречу бушующему снегу.

Незнакомый мальчик вдруг остановился так резко, что Лиин врезался в его спину. Они долго стояли, вглядываясь в шальной танец падающих на землю снежинок, а когда Лиин очнулся, то понял, что остался один посреди незнакомого двора, окруженного тонкими, красивыми арками. И что ветра здесь нет. И снег, как тогда, вечером, волшебный, успокаивающий, похожий на мотыльков. И на душе неожиданно спокойно.

— Живи и заставь моего брата жить. Дождись меня, — выдохнула темнота. — Я приду.

Лиин упал на колени, чувствуя, как бегут по щекам слезы. На этот раз не отчаяния, счастья.

— Я буду жить, мой архан, — по-взрослому серьезно сказал он. — Я буду ждать… и не дам… умереть…

Ниточка зова получилась до боли слабой и отняла все силы. Но, теряя сознание, Лиин знал, что его услышали. Это хорошо. Значит, первый приказ его архана будет выполнен. А дальше? А дальше он будет ждать… и надеяться.


Уснуть так и не удалось. Без магии Даара не удалось и успокоиться.

— Холодно… — прошептал Арман, и замок будто услышал.

Огонь в камине загорелся ярче, кожу опалил жар, а теплее все равно не стало. Будто в грудь кто-то вложил кусок льда вместо сердца.

— Темно…

В спальне сразу же зажглись светильники, свет ударил по глазам, а мир все равно казался подернутым черной дымкой. И Арман видел лишь быстро кутающийся в темноту лес. И болото… серое болото во тьме, поглощающее белоснежные хлопья снега.

— Больно…

Замок ответил плачем. Едва слышным, жалобным и беспомощным рыданием. Кто-то ждал, но не звал. Надеялся, и в то же время боялся окликнуть... кто-то, чье имя Арман не осмеливался произнести вслух. Кусая до крови губы, сгоняя с себя сонливость и усталость, Арман встал с кровати и, цепляясь сначала за балдахин, потом за стену, шатаясь и поскуливая от слабости, направился к двери.

Он не верил… он не осмеливался поверить. Он держался за надежду, как за последнюю опору, и в то же время не позволял ей зажечь в душе пламя радости. Он знал этот плач. Он слышал его не раз. Он просыпался среди ночи, срывался с кровати, и бежал в соседнюю спальню. Под острым взглядом учителя брата, он вырывал Эрра из лап очередного кошмара, прижимал к себе, и бесконечно долго шептал:

— Это сон… это всего лишь сон…

Он повторял это до тех пор, пока братишка не успокаивался на его руках и не засыпал вновь. Пока рядом был Арман, Эрр всегда спал сладко и спокойно…

«Прошу…»

Плач становился все тише, все отчаяннее. Цепляясь за стены, волоча по полу тяжелые ноги, задыхаясь от одышки, Арман шел вперед… Винтовая лестница… пересчитанные спиной ступеньки и острая, жгучая благодарность богам. Арман не может сейчас сломать шею. Не сейчас. Сейчас он встанет и, не обращая внимания на боль в руке, пойдет дальше. Боль… это то, к чему он привык. Это не страшно. Страшно упустить плач, единственную светлую ниточку в густой отчаянной темноте.

Еще одна лестница. На этот раз Арман был осторожнее. Босыми ногами чувствовал он жесткий ворс ковра, через который пробирался холод каменных плит. Длинный коридор. Слишком длинный. Голые стены, холодные под ладонями. Тихий шелест шагов, тяжелое дыхание, отдающееся болью в затылке. И глухой стук сердца, отзывающийся на чужое рыдание.

Не плачь… прошу, не плачь, я уже иду. Еще чуточку… только не плачь…

Тяжелая дубовая дверь со скрипом поддалась под ладонями. Пахнул в лицо холодный воздух, влетел в коридор снег, и некоторое время Арман стоял на пороге, не веря.

Там, на улице, царила настоящая зима. Легкие хлопья, кружась в воздухе, покрывали небольшую площадку ровным одеялом… заметив на одеяле ком, Арман, не осмеливаясь дышать, босиком сбежал по ступенькам, голыми руками начал судорожно разгребать сугроб, пытаясь добраться до еще теплящейся жизнью сердцевины.

Глухо зазвенел тронутый ветром колокол. Порыв ветра разлетелся о невидимую преграду, швырнув в лицо Армана вихрь снежинок. Стало жутко. Он рыл сугроб, не чувствуя холода, и молил богов только об одном…

Жив, правда?

Арман с трудом перевернул выкопанное тело на спину и замер. В первый миг ему почудилось, что перед ним лежит брат. Казавшиеся черными в темноте, спутанные волосы, широко раскрытые глаза, глупая, и почему-то счастливая улыбка.

Но это не Эрр. Рожанин, окутанный сиянием силы. Проклятое дитя. Колдун, который казался Арману самым важным, самым желанным человеком в этом мире.

— Я пришел, мой архан, — прошептал мальчик, с трудом разлепляя посиневшие губы. — Я пришел…

— Слишком поздно, — заплакал Арман.

— Вставай! — на плечи Армана упал тяжелый плащ. Кто-то завернул его в теплую, пахнущую конским потом, ткань и легко поднял на ноги.

— Не хочу, — закричал Арман, вырываясь. — Я хочу остаться с ним.

— Он все равно скоро умрет, — холодно ответил Эдлай, внося его в замок. — Это мальчик должен был стать харибом твоего брата. Но твой брат мертв. А его хариб — рожанин и маг. Ты знаешь, что гласит Кодекс.

— Плевать я хотел на Кодекс! — закричал Арман. — Он будет жить!

— Даже так? — Эдлай поставил Армана на ноги и, опустившись перед ним на корточки, посмотрел ему в глаза. — Тогда он будет жить ровно столько, сколько живешь ты.

— Ты не можешь, — похолодел Арман.

— Думаешь? — Арман посмотрел в глаза мужчины и сглотнул. Действительно, может. И сделает.

— Ну что, мальчик. Сейчас ты поешь, сам, не так ли? — сказал Даар за спиной Армана.

Арман кивнул через слезы. Ему не дали выбора. Эрр подождет… его тень будет жить.

Когда он немного поел, ему разрешили навестить Лиина. И даже с ним остаться.


Ночь тихо подбегала к рассвету, а поспать так и не удалось. Эдлай открыл дверь и глазам своим не поверил: Лиин спал на кровати, рядом с ним стоял на коленях и уронил на одеяло светловолосую голову несносный воспитанник. Укрыв мальчишку одеялом — еще не хватало, чтобы щенок простудился — он бесшумно вышел из спальни Армана и вздрогнул — Сеен, кажется, тоже не спал этой ночью.

— Ты совершил ошибку, позволив магу жить, — начал зять, и глаза его опасно заблестели гневом в полумраке завешенного тяжелыми гобеленами коридора.

— Я дал слово, — возразил Эдлай, вовсе не горя желанием ввязываться в бесполезные споры.

— Я знаю. Но ты ведь понимаешь, что Кодекс составляли не во имя каприза, а во имя необходимости. Твой рожанин крайне одарен. Он должен был стать харибом одного из самых сильных высших магов Кассии, а станет изгоем. Ты хоть понимаешь, как сложно ему будет жить? Понимаешь, как легко он может однажды сорваться? И знаешь ведь, что чем сильнее маг, тем сложнее его будет потом остановить?

— Мы можем лишить его силы...

— А ты думаешь, жрецы просто так убивают магов-рожан, а не лишают их силы? — вскричал Сеен. — Потому что не существует в этом мире заклятия, которое сделает мага человеком без дара. Дар можно лишь загнать в уголки души, но никто не знает, когда он вырвется и с какой силой... временами после блокирующих заклятий даже самые слабые маги сметали с лица земли целые деревни. Хорошо еще, что Лиин не высший, хотя и мало не дотягивает. Понимаешь, насколько это опасно? Одумайся, ради богов!

— Я отправлю мальчика в магическую школу, — ответил Эдлай. — А дальше он будет справляться сам. Это мое последнее слово, прости.

Сеен сузил глаза и, посмотрев гневно на зятя, развернулся и направился прочь.

Эдлай и сам понимал, что поступает безрассудно. Но откуда взялся так вовремя мальчишка, что с ним станет, Эдлая заботило мало. Сейчас главное — поднять на ноги Армана. И дайте боги, чтобы Лиин сумел дожить до этого времени. Потом Арману станет безразлична судьба Лиина, уж Эдлай об этом позаботится.

Маг. 4. Рэми. Замок

Тот, кто держит цепь, почти не свободнее того, кто ее носит.

Пьер Буаст

Замок казался сказочным. Сквозь окна яростно врывался солнечный свет, обмазывая все вокруг янтарной краской. Подобно мелким сонным мухам плавали в воздухе пылинки, мирно спала мебель под посеревшими от времени чехлами. Помутневшие зеркала отражали тонкие колонны, похожие на увитые плющом березки, и казавшиеся грозными растения с изрезанными узкими листьями. Сладко чадили дымом светильники у стоп статуи Радона, и чудилось Рэми, что слегка влажный взгляд верховного божества устремлен на него и смотрит как-то странно… сурово. Будто Рэми что-то натворил и очень скоро за это поплатится.

Заныло золото татуировок на запястьях, перехватило дыхание, а мир, миг назад яркий и насыщенный красками, потускнел, подернувшись густой сероватой дымкой. Тревожно стало. Душно.

— Иди за мной! — одернул Рэми управляющий. — Раз живешь в замке, то должен работать наравне с остальными.

Рэми поклонился статуе Радона и бросился к широким крытым красной ковровой дорожкой ступеням. Управляющего, высохшего и столь же пропитанного пылью, как и замок, Рэми, откровенно говоря, побаивался. Он еще ярко помнил их первую встречу и хлесткий холод слов:

— Худющий, слабый, болезненный… одни хлопоты от тебя, Брэн. Приводишь заморыша в замок, сажаешь на шею и воображаешь, что архан его будет кормить?

Услышав это, Рэми очень огорчился. Чего он не терпел больше всего на свете, так это быть лишним. Вот и в деревне он был лишним. Лию все любили, мать — боялись, а на Рэми взрослые косились, мальчишки — откровенно ненавидели.

Рэми знал почему и вовсе не жалел. Не так давно пригожим морозным днем он наполнял ведро чистым пушистым снегом, когда в ноги ему метнулся растрепанный серый комочек, вжался в колени и просительно заскулил.

Собака была старой и беззубой. Один глаз ее закрывало бельмо, поседевшая шерсть слиплась от крови. Из-за забора вылетел мальчишка — самый сильный и крепкий в деревне — глянул на Рэми и крикнул, чтобы тот отошел подальше и не мешал закидывать собаку снежками.

Рэми не отошел. Не смог. Встал между псом и мальчишками, потянулся за лежавшей рядом палкой, приготовившись получить так, как не получал никогда прежде.

Он видел в глазах злость, знал уже, что не важна та собака… они нашли себе жертву поинтереснее. И, наверное, Рэми не отделался бы так легко, если бы во двор не заглянул старейшина. Мальчишки убежали, а собака осталась лежать на снегу... и больше так и не встала. А Рэми был с ней до последнего.

Домой он вернулся поздно. Той ночью долго мучили кошмары. Тускнеющие глаза умирающего пса… не поддающаяся под палкой мерзлая земля. Быстро коченеющее собачье тело…

— Он не обременит, Власий, — прорвался через горечь воспоминаний голос Брэна. — Жить мальчик будет в моей комнате, ест он не так и много, а работать силенок у него хватит, не смотри, что с виду хрупкий.

— Так и корми его сам.

— Боюсь мальчик усердный, но совсем не умеет быть нахлебником.

Брэн ласковым движением взъерошил волосы Рэми, и серые глаза мужчины потеплели, как солнце в ожидании весны. Рэми ответил улыбкой на улыбку, ему так нравилось, когда Брэн называл его волчонком. Брэн был сильным. И мудрым. А еще страшно терпеливым и серьезным — отвечал на все вопросы, даже на самые глупые.

— Может, все же пристроишь его по дому? — спросил Брэн.

— Может, и пристрою, — чуть смягчился управляющий. — Сегодня получил письмо архана, работы в ближайшее время всем хватит. Вот заодно и посмотрим, стоит ли кормить твоего заморыша. Только учти. Опасно это, самому мне не нравится. Жаль все же, что для таких игр выбрали наш замок.

— Я не боюсь! — выпалил Рэми.

Брэн и управляющий ничего не ответили. Только когда Власий поманил Рэми за собой, мальчику показалось, что Брэн смотрит на него как-то иначе. Будто уже и сам не хочет отпускать.

— Волчонок, — пробурчал под нос управляющий. — Щенок ты, а не волчонок. Потерявшийся и глупый…

Позднее Рэми целый день вместе со служанками драил полы, выбивал ковры, лазил по стенам, чтобы смахнуть пыль с лепнин капителей и дверных порталов. Замок постепенно преображался, начинал сверкать чистотой, а Рэми уставал все больше. Плечи болели, в горле пересохло, слезились глаза, навязчиво чесалось в носу от пыли. Рэми очень старался не отставать от служанок и нанятых управляющим деревенских, но все равно почему-то делал все медленнее и хуже.

То и дело проходил мимо управляющий, тыкал узловатым пальцем в едва видимые пятнышки и презрительно улыбался. Щеки тогда начинали гореть, к горлу поднималась горечь стыда, а Рэми возвращался и начинал чистить сначала. Он не будет бесполезным. Не будет лишним!

Поздним вечером он едва живой доползал до каморки Брэна и, не раздеваясь, падал на кровать. Брэн приходил чуть позднее. Заботливо укутывал Рэми колючим шерстяным одеялом, скармливал небольшой жаровне немного дров, и через опущенные ресницы Рэми наблюдал, как его друг до поздней ночи задумчиво сидел на ложе, поглаживая спину трехцветной кошки.

Утро приходило внезапно, не принося облегчения. Брэн поднимал уставшего, не успевшего выспаться Рэми, совал ему в руки чашу с наваристым теплым супом и кусок хлеба. Рэми ел, не чувствуя вкуса, всеми силами пытаясь отогнать сонную одурь. Суп, кажется, был хорошим, сытным. С крупой и редко, а все же попадающимися кусочками мяса. И приносившая суп рыжая служанка, Мия, была ласковая и милая. Улыбалась широко, скорее Брэну улыбалась, говорила медленно, тихо, часто краснея и странно растягивая слова.

В замке, работая бок о бок с Рэми, она была смелей и разговорчивей. Рэми нравилось слушать ее быстрое, временами непонятное щебетание. Она сама нравилась и смущала одновременно: подобные ей были слишком внимательными. Перед такими не скроешь постыдную слабость, а мать учила Рэми быть сильным.

— Не переживай так, — засмеялась морозным утром Мия, поймав тоскливый взгляд Рэми, украдкой брошенный в сторону другого мальчика.

Кай был на год младше, а управлялся гораздо быстрее. Рэми еще возился на крыльце, а растрепанный, веселый Кай уже улетел далеко впереди по выложенной камнем дорожке, ловко сметая с нее упавшую за ночь снежную пелерину.

— Только у высших магов и богов все получается сразу, — улыбнулась Мия, снимая с веревки затвердевшие, пропитанные морозной свежестью простыни.

— Высшие маги тоже боги? — спросил Рэми, вновь принявшись усердно махать метлой.

Работать на улице ему нравилось больше, чем в замке. Тут маняще пахло морозом, березовыми ветками и свежим деревом, которое рубил на поленья мускулистый и огромный, похожий на быка Тэйт.

— Да какие они там боги? — Тэйт ловко подхватил чурбан и поставил его на колоду. — Вот Радон, его братья и сестры, это да! А высшие маги это насмешка над богами… пока их повелитель в узде держит, так еще ничего, а как разойдутся…

Треснула древесина, расщепляясь на две части, упали поленья в уже порядком набравшуюся кучу и новый чурбан встал на обледеневшую колоду.

— Ты язык-то придержи! — зашипела Мия. — Эх, видела я как-то Даара, телохранителя повелителя…

Она мечтательно закатила глаза и прижала к груди корзину с бельем:

— … какой красавец! И светится весь… а когда на лбу татуировка зажглась, я думала, что сама расплавлюсь, как масло на солнышке. Моя сестра говорила, что он еще и милостив… и служанкам улыбается…

— … и в постель их берет! — взорвался Тэйт. — А коль какая ему ребенка родит, так сразу мать в дом забвения, а ребенка в жертву темным? А то, не дайте боги, тоже с даром…

— Ни одна от него не понесла, — усмехнулась девушка. — Говорят, он и сюда приехать может. Тогда я все… все сделаю… только один раз, но по-настоящему, как архана… на шелковых простынях. С настоящим мужчиной.

Топор с резким треском вошел в колоду. Рэми невольно попятился к стене, почувствовав, как твердеет от угрозы морозный воздух. Метла выпала из ослабевших пальцев: таким страшным Тэйта он еще не видел. Никого таким страшным не видел.

Мия, казалось, ничего не замечала. Она говорила и говорила, а Рэми уже не разбирал слов. Он слышал лишь тяжелые шаги Тэйта, видел его налитые кровью глаза, опущенные плечи и взгляд исподлобья. Рэми знал, точно знал, что Тэйт ударит, и трясся от бессилия и страха. Он хотел крикнуть Мие, чтобы та перестала, не распаляла неудержимый гнев мужчины, но слова застряли на губах, а непослушное горло внезапно пересохло. Тэйт замахнулся. Рэми, сжав до хруста зубы, зажмурился. Он был напряжен, подобно стреле на натянутой до отказа тетиве, а хлесткий удар пощечины выпустил стрелу на волю:

— Прекрати! — закричал Рэми, бросаясь к Мие.

Девушка сидела в сугробе, прижимая ладонь к покрасневшей щеке, и, ошеломленно глядя на Тэйта, тихо плакала.

— Прекрати!

Рэми бросился к вновь замахнувшемуся Тэйту, повис на его руке, и тихо заскулил, приземлившись в сугроб рядом с Мией. Плечо прошило болью, но глаза мужчины стали осмысленными, не страшными, и Рэми почему-то понял, что драться он больше не будет.

— Шлюха! — прошептал Тэйт, сжимая кулаки. — Тварь продажная! За тряпки да за пару ласковых слов все отдать готова! Чем мы хуже? Чем, скажи? Тем, что наши руки не в крови?!

Рэми задрожал всем телом, прижимаясь спиной к боку Мии. Честно говоря, он не знал, кому больнее — продолжавшей рядом рыдать девушке или Тэйту, в глазах которого дрожала тяжелая, непонятная боль. Почему у взрослых всегда вот так? Сложно?

— Не плачь, — прошептал он, зарываясь лицом в выбившиеся из-под шерстяного платка волосы Мии. — Пожалуйста. Только не плачь.

— Дурачок, — почему-то сказала Мия, обнимая Рэми за дрожащие плечи. — Мой смелый дурачок.

Скрипнула входная дверь, заскрипели под поспешными шагами ступеньки, щеки Рэми коснулся подол плаща Влассия. Мия перестала плакать. Ее ладонь скользнула на волосы Рэми, тихий шепот обжег ухо:

— Бедный мальчик, сильно досталось? Из-за меня?

Подоспевший Кай помог им вынырнуть из снега. Мия потянула Рэми к крыльцу, подальше от виновато сутулившегося перед управляющим Тэйта. Плечо все еще рвало болью, щека Мии распухала на глазах.

— К чему молодежь пугаешь? — мягко спросил Власий. — Дочку этим не вернешь.

От слов управляющего Тайт будто постарел и ослабел в одно мгновение. Посмотрев на Влассия беспомощно, как ребенок, он пошатнулся и прохрипел, как бы оправдываясь:

— Она такая же была! Как на праздник к храму съездила, высшего увидела, так все уши прожужжала. Какие добрые, защитники… а этот защитничек… выродок, мальчишка, ее заживо сжег… вместе с ребенком, вместе со всей деревней, всех, без разбора! Тварь проклятая!

— Тихо, тихо, — прошептал управляющий, положив руку Тэйту на плечо. — Но девочка не виновата. Молодая еще, не понимает…

— …повелитель защитит, — продолжал рыдать мужчина. — Как же! Он этого щенка, высшего, в столицу увез. А всем велел лишнего не болтать… иначе самих на костер… вот как они нас защищают! Проклятые! Моя дочь в огонь, а мальчишку, говорят, к жрецам! Новым телохранителем!

— Идем, — потянул его управляющий. — Лишнее, друг, говоришь, сам же знаешь. А у тебя еще трое малых. Вспомни, что их растить надо. Вспомни, что женка твоя одна с детьми не управится… вспомни, что помимо дочери тебе есть для кого жить. А красавица твоя, Олюшка, отмучилась уже. Такие, как она, за грань проходят быстро…

— … падаль они, слышишь!

Он еще что-то говорил, но Рэми уже не разбирал слов. Он метнулся к поманившему его деревенскому и, повинуясь приказу, принялся собирать поленья:

— Забудь о том, что тут было, — сказал Рэми мужчина. — Если хочешь жить спокойно в этом замке, лучше лишнего не болтай, мальчик. Сам же видишь… жизнь рожанина для арханов ничего не значит. Сожгут ли, убьют ли, им без разницы.

— Боги все видят, — вмешалась Мия.

— Боги это для высших магов, а для нас, простых людей… только осторожность, девочка. Вместо того чтобы стараться попасться им на глаза, лучше молись, чтобы тебя не заметили. Для них мы, рожане… даже арханы со слабым даром, это сор, понимаешь? Одним больше, одним меньше — не важно. Они ведь высшие, они ведь судьбы народов решают. Что для них какие-то людишки?

— Ты завидуешь, — прошипела девушка. — Вы все завидуете!

Рэми впервые не согласился с Мией. Как можно завидовать кому-то, кого все боятся и ненавидят? Рэми бы не хотел, чтобы его боялись… Рэми бы не хотел быть тем мальчиком, который убил. Пусть даже тот мальчик великий маг и скоро станет телохранителем самого повелителя.


Через пару дней Рэми уже не так уставал и привык к работе: управляющий привязывался все реже, мужчины брали в помощники все чаще.

Замок стремительно хорошел: заблестел пропитанный воском паркет, утратили таинственную мутность зеркала, тщательно вымытые окна пропускали гораздо больше яркого солнечного света. По залам пронесся свежий морозный воздух, быстро пропитавшийся теплом бушующего в каминах огня, сизым дымом благовоний, едким, едва уловимым, но назойливым — курений, отгоняющих шаловливых спутниц смерти: тресею, пухлею, желтею, анею, глухею… Рэми всех, сказать по правде, и не помнил.

Вместе с оттепелью пришла и тяжелая тревога. Ровными рядами разложили прямо на паркетных полах тюфяки, набитые свежей соломой, и все обитатели замка враз стали угрюмыми и неприветливыми.

К вечеру, когда солнце только спряталось за высокие стены, пришла беда — первая повозка с больными, к ночи еще одна. Потом еще и еще. Слишком много. Слишком часто. Залы наполнились тяжелой болью, запахом гнили и стонами. Впервые Рэми не отпускали в каморку Брэна до самого утра.

Как и остальных, его заставили закрыть нос и рот повязкой, смоченной едким отваром трав. Дышать через повязку было невыносимо, воздуха все время не хватало, и Рэми казалось, что он задыхается. Но привезенным в замок людям было гораздо хуже. Рэми метался между тюфяками, приносил больным воду, менял повязки, терпеливо помогал напиться темно-зеленого, густого и неприятного на вид отвара, явно насыщенного магией. После него больные переставали метаться, взгляд их становился спокойным лишенным боли. Только вот совсем ненадолго…

Под утро, когда Рэми казалось, что он больше не выдержит, мальчика и дежуривших с ним наконец-то отпустили. Несмотря на усталость, его вместе с остальными мужчинами заставили раздеться догола и от души пропарили в жарко натопленной бане. Рэми не помнил, как переоделся в свежевыстиранную одежду и дополз до каморки Брэна. Не помнил, как упал на узкое жесткое ложе и провалился в спасительную густую темноту.

К концу третьего дня он умирал от усталости. Сил сочувствовать больным уже не было, он мог лишь бездумно делать то, что от него требовалось: вытереть рвоту с пола, принести старику поесть, напоить слабую, как котенок, девчушку новой порцией отвара, помочь Мие придержать рвущегося в лихорадке мужчину... Сразу же оглянуться на тихий зов:

— Воды! — и, забыв об усталости, встать рывком.

Перед глазами плыло, колени отказались держать. Рэми покачнулся и упал бы, если бы кто-то не подхватил бы за плечи и не прижал к пахнущему морозной свежестью плащу.

Плащ был дорогой. Отороченный мехом, тяжелый, с серебром вышивки на иссиня-черной ткани. Поняв, что натолкнулся на высокорожденного, Рэми поспешно шагнул назад и упал на колени, сложив на груди крест накрест руки, и выдохнул едва слышно:

— Мой архан.

— Ради богов, во что ты превратил мой замок, Сеен?

«Мой замок»? Рэми опустил взгляд еще ниже, не осмеливаясь вздохнуть лишний раз. Брэн и Влассий предупреждали, что хозяин замка, Эдлай, крут нравом, что лучше его лишний раз не гневить, иначе день закончишь на конюшне под розгами. А архан гневался. Рэми это чувствовал всем телом и напрягся, как тетива под пальцами выследившего добычу лучника.

— Откуда эти люди? — продолжал задавать вопросы Эдлай. — Не думал, что на моих землях угнездился мор.

— А он и не угнездился... — мягко ответил второй архан. — Больных людей всегда хватает... мы просто собрали их в одном месте.

— Зачем?

— Ты заверял, что готов сделать все, чтобы помочь повелителю. Просто верь мне.

Приехавший с Эдлаем архан опустился перед Рэми на корточки, зажав его подбородок между большим и указательным пальцем. Повинуясь, Рэми поднял голову и осмелился посмотреть приезжему в лицо. Лицо оказалось приятным, глаза серыми, улыбчивыми и внимательными. Архан провел ладонью по волосам Рэми, подергал зачем-то ворот туники, так, что он ощутимо врезался в шею, и довольно сказал:

— Мальчика еще сегодня купали, одежда чистая, свежестиранная. Повязка тщательно смочена в отваре орлении, даже меня от этого смрада воротит… Вижу, они четко исполняли инструкции. Это радует. Если кто-то из больных оказался заразным, мор все равно не тронет твоего замка, Эдлай.

— Лучше бы у тебя получилось, Сеен. Не переношу запаха погребальных костров.

Сидевший рядом на корточках архан, казалось, не слышал. Рэми всей кожей чувствовал, что Эдлай злится все больше, а сероглазый гнева хозяина будто и не замечал. Он так же внимательно рассматривал Рэми и от взгляда его было почему-то тревожно:

— Какие необычные глаза у этого рожанина… Колдовские.

— Меня не волнуют глаза рожанина, — оборвал его Эдлай. — Почему именно мой замок?

Тонкие пальцы Сеена отпустили подбородок, и Рэми вспомнил, что ему надо дышать. Архан медленно поднялся, стряхнул с серого плаща прилипшую сосновую иголку и так же спокойно, тихо ответил:

— Завтра первое полнолуние со дня смерти Эррэмиэля…

Показалось или кто-то рядом дернулся? Рэми осмелился поднять взгляд и успел заметить, как ладонь Эдлая легла на плечо худого, бледного мальчика со светлыми, почти белыми волосами. Голубые, поддернутые туманом глаза арханчонка были густо обведены черной краской, тонкая линия ритуального рисунка шла вниз от уголков глаз, разветвляясь на щеке куриной лапой. Перевернутая руна Альгиз, откуда-то вспомнил Рэми, передернувшись. Руна смерти. Черные одежды, черная лента, удерживающая прямые, до плеч волосы, стянутые в тугой хвост, никаких украшений, потухший, бессмысленный взгляд. Знак скорби, глубокой и болезненной, от которой Рэми почему-то замутило.

— Завтра ночью мы проведем в этом замке ритуал забвения, — продолжил Сеен, и глаза мальчика-архана, который был всего на несколько зим старше Рэми, опасно сузились.

— Не дождешься! — зло прошипел он. — Я отказываюсь, слышишь, я отказываюсь забывать брата!

— Мертвых надо отпускать, — неожиданного мягко ответил Эдлай. — И помни о нашем договоре, мальчик.

— Церемония забвения не входила в наш договор! Ты не можешь, ты не имеешь права меня заставить!

— Я твой опекун, Арман. Я имею право на очень многое.

— Плевать я хотел! — гордо вскинул подбородок мальчик и направился к двери. Эдлай было дернулся следом, но Сеен его придержал:

— Оставь… Пусть подумает в одиночестве, успокоится. У нас много работы, Эдлай. Ты должен подготовить замок к прибытию гостей.

— Гостей?

— Думаю, Арман не пропустит церемонию забвения… как и…

Рэми показалось, что Эдлай на миг побледнел. Потом сжал зубы, окинул зал тяжелым взглядом и сказал:

— Я надеюсь, ты хорошо понимаешь, что делаешь.

— Очень хорошо понимаю, — улыбнулся Сеен и, повернувшись к Рэми, холодно добавил:

— Почему ты все еще здесь? Ступай. Сдается мне, тебе есть чем заняться.

Рэми медленно поднялся с колен, игнорируя боль в затекших ногах, и бросился к стоявшей в углу бадье с водой. Церемония забвения… наверное, это очень красиво. Посмотреть хотя бы одним глазком…

И… Рэми набрал в черпак теплой воды и перелил ее в глиняную чашу… Хорошо, если бы Арман все же явился на ту церемонию. Может тогда глубокая скорбь в его глазах станет хоть немного меньше. Хотя Рэми какое дело до арханчонка? Арханы такие пугающие. Сеен тоже, сначала добрый и ласковый, а уже через миг холодный, как вода под ледяной коркой. Вот рожане да... близкие и понятные. Нет, прав Брэн, надо подальше держаться от арханов.

Проклятая повязка... орления... как сложно дышать...

Маг. 5. Арман. Ярость

То что нас не убивает — делает сильнее.

Фридрих Ницше

Боль не уходила. Свернулась где-то внутри темным комочком, жрала душу и ждала ночи. И ночью начинались кошмары. Арман ворочался на кровати и боялся закрыть глаза: там, за пеленой сна, звал тихий плач. И Арман бежал, бежал к брату, падал, разбивал колени и вновь бежал, а плач становился все дальше, а темнота все гуще, а отчаяние все сильнее.

Арман просыпался в поту, вскакивал с кровати и забивался в угол, обнимая колени руками.

— Не зови меня, не зови! — шептал он. — Или Лиин уйдет вслед за нами.

Лиин, маленький мальчик, чем-то так похожий на Рэми. Невинные глаза, которые смотрели прямо в душу, слишком умные для шестилетнего мальчика-рожанина. И то же молчаливое, всепрощающее понимание, что было во взгляде Эрра. Боги, за что все это? Этого слишком много!

— Ты напишешь мне, — прошептал Лиин, когда его забирали, и вцепился в тунику Армана так крепко, что и расцепить-то было никак. Откуда силы взялись-то?

— Ты не прочитаешь, — одернул его Арман, сажая мальчишку перед дозорным на лошадь.

И ловя себя на мысли, что день сегодня такой морозный, хоть и погожий, не простудили бы мальчонку… И тут же одернул себя — не простудят. Эдлай обещал, а обещаниям опекуна Арман почему-то верил.

— Я выучу заклинание, — тихо прошептал Лиин. — Я пойму. Я напишу ответ. Обещай, что напишешь! Обещай!

— Тратишь силы на такую ерунду, — ответил Арман, но, когда Лиин посмотрел на него с мольбой, близкой к отчаянию, обещал.

И Эдлай, посмотрев внимательно на воспитанника, вдруг добавил:

— Я прослежу, чтобы он исполнил обещание.

Почему? Боги, не слишком ли он многого делает для какого-то рожанина? Не слишком ли многим жертвует?

Арман обхватил голову руками и тихо застонал. Много, но иначе ведь нельзя. Если Лиин пойдет за ними, Эрр не простит! Даже за гранью не простит!

На второй день, не выдерживая бессонницы и мрачных мыслей, Арман сел за письмо. Но слова, миг назад мучившие и не находившие выхода, теперь куда-то пропали. И осталась лишь звенящая пустота. Как это вообще можно написать? Да и что писать-то?

Он скомкал очередной лист бумаги и бросил ее в жадный огонь. И не поднял даже взгляда, когда в комнату вошел Эдлай и подал протянул воспитаннику светящийся шарик энергии:

— Если не можешь написать письмо, возьми это.

— Они слишком дороги, — прошептал Арман. — Стоит ли?

— Твоя бледность стоит мне дороже, — ответил Эдлай. — На закате в столицу отправится наш посол. Думаю, он сможет передать посылку Лиину.

— А еще одному человеку? — тихо спросил Арман.

— Лесли?

Арман вздрогнул. Эдлай слишком проницателен. И слишком хорошо его знает.

Лесли. Острые шутки, вечно язвительная улыбка и странное ощущение, что кто-то рядом.

Арману сейчас так нужен друг… не обожающий Лиин, а кто-то кто Армана поймет и примет таким, каким он есть, перед кем не надо играть в замену брату. И не надо быть сильным и идеальным.

— Я привезу Лесли к тебе, — ответил Эдлай, и Арман вздрогнул, сомкнув пальцы на сгустке энергии. — Если ты этого хочешь. Ты точно этого хочешь?

И Арман радостно кивнул, сжав в ладони сгусток энергии и откинувшись на спинку кресла. Да, так легче. Хоть и дороже. И одиночество вдруг отступило, а маленький светящийся шарик на ладони вобрал все, что клубилось в душе: и щемящую тоску по брату, и страх, и бегающие в голове мысли. Арман знал, что Лиин поймет. Знал, что разделит эту тоску, и сразу дышать стало чуть легче.

Теперь и Лесли можно дождаться.

А потом за окном вечер кутался в снежную шаль. Потрескивали дрова в камине, гуляли по стенам изменчивые тени. Тоска не проходила, дышать все так же было тяжело, но Арман заставил себя стоять прямо. Навязчивое тепло заливало всю комнату: высокий, до потолка, шкаф, набитый книгами, тяжелый письменный стол с резными ножками и мраморной столешницей, статуэтку Ирении, богини мудрости, и плавные изгибы стульев, обитых бархатом.

Было душно, так душно, что хотелось подбежать к окну, распахнуть створки и вдыхать, вдыхать морозный воздух до сладостного опьянения, но Арман заставил себя остаться на месте.

Перед глазами расплывалось, и теперь Арман понимал, почему Эдлай запрещал ему писать Лесли. Все, что было до отъезда из столицы, оказалось навязчивым бредом, непереносимой глупостью. Льющийся из камина свет ластился к магическому зеркалу, за которым...

Арман вспыхнул от стыда, затылком чувствуя холодно-презрительный взгляд опекуна. За зеркалом была небольшая, убранная в золотые тона спальня, где тощая женщина уговаривала лучшего друга:

— Знаю, что ты его терпеть не можешь. Но Арман будущий глава северного рода.

Скажите, что все это неправда! Что Лесли сейчас улыбнется искренне, и скажет, что мать что-то попутала, что Арман его лучший друг. А разве можно про лучшего друга, про товарища по шалостям, про партнера на жестких тренингах «терпеть не можешь»? Они ели вместе, спали вместе, они все делали вместе, и в школе их называли неразлучными. Называли. Когда-то.

— Ма-а-а-ам! — протянул Лесли, опасно сощурившись. Как знаком Арману был этот взгляд. Так Лесли редко, но смотрел, когда был готов вытворить очередную гадость. — Я помню. Все помню. Дружить с главой крупного рода — это место при дворе, хорошая жена и вечный достаток. Но он же хороший больно, понимаешь? И с ним ни повеселиться нормально, ни пошутить…

Арман прикусил губу, отвернувшись от зеркала и подавив неожиданный приступ тошноты. Пошутить? Это выпустить из школьного террариума ядовитого паука и посмеяться, когда их одноклассника откачивали виссавийцы. Это дать толстому прислужке пинка под задницу, чтобы он полетел на каменный пол с подносом, заставленным дорогими пирожными. А вечером всенепременно сходить полюбоваться на порку. Потому что нерадивые слуги должны быть наказаны, а нерадивых учеников трогать не смей, пока они не трогают арханов или пока не попадаются. Лесли не попадался никогда.

Арман прощал другу все. «У каждого свои недостатки, — шутил Лесли в ответ на упреки Армана. — Прости, ничего не мог с собой поделать. Но ради тебя постараюсь».

И старался же. И на тренировках был лучшим напарником, и вечерами лучшим рассказчиком и лучшим слушателем. И потом они вместе сбегали из школы и можно было забыть и о доме, что Арману казался чужим, и об обожающем взгляде младшего брата, и о холодной матери. И о том, что Арману даже поговорить было дома не с кем. Не со слугами же? А вот Лесли всегда слушал. Отвечал задумчивой улыбкой, находил нужные слова и становилось легче. И потом они вместе гоняли по улицам верхом. Вместе и терпели порку, когда их наконец-то ловили и возвращали в школу. Вместе... так почему же теперь?

— Главное — не какой он, а кто он, — увещевала мать, стягивая мышиного цвета волосы Лесли в тугой хвост. — У Армана умер единокровный брат — посочувствуй мальчику.

— Мой бы умер, я бы только обрадовался, — еще больше сузил глаза Лесли.

Арман вспомнил единокровного брата «друга», затюканного первогодку в их школе. Ходили слухи, что родился мальчонка от тайной связи отца Лесли с какой-то придворной дамой, и имени той дамы никто не знал. Учителя говорили, что мальчик умный и талантливый, ученики его терпеть не могли, Арман даже понять не мог почему.

Пару раз выловив мальчонку из выгребной ямы, он не выдержал, спросил у Лесли: зачем позволяет издеваться над младшим? Лесли тогда скривился, покраснел густо, открыл было рот, чтобы что-то сказать, но посмотрел ошеломленно на Армана и промолчал. Однако его брата после этого почему-то никто не трогал.

— Не вступился бы этот дурак, давно бы я «братишку»… — прошипел Лесли. — Но у Армана такой взгляд был… «Не защитишь, так и ты мне не нужен». Хороший шибко? А я что, дерьмо?

Да не хороший Арман, он действительно не понимает. Для него тронуть кого-то из семьи — это тронуть его. А брат — это брат. Единокровный, родной, какая разница? Эрр тоже единокровный, и что? Был единокровный… Арман отшатнулся от зеркала.

— Временами даже магия бывает полезной, не так ли, мой мальчик? — рука опекуна тяжело легла на плечо и так его сжала, что Арман от боли втянул сквозь зубы воздух. — Надеюсь, что ты такой ошибки, как твои гости, не совершишь. Надеюсь, ты всегда будешь помнить, что тебя могут подслушать, и примешь меры предосторожности.

— Уж не сомневайся, — прохрипел Арман.

Свои тайны он выдавать точно никому не собирался. И доверять после такого… никому. Горько, противно. И взгляд все равно тянется к покрывающемуся темной пленкой зеркалу, стремясь досмотреть, питаясь надеждой, что все это лишь досадная ошибка. И уже осознавая, что ошибки быть не может, а зеркало медленно превращается в черный, сливающейся с остальной стеной камень. Представление закончилось.

Арман покачнулся. Ошеломленно опустившись на стул, он вплел пальцы в волосы и уставился на мраморные прожилки столешницы. Его била мелкая дрожь, во рту пересохло, но когда в дверь постучали, он уже взял себя в руки. Даже нашел силы встать, гордо выпрямиться, посмотреть в глаза Лесли спокойно и не выпустить наружу жрущие душу горечь и презрение. К себе, к «другу», а разница?

— Идем во двор! — потянул его за руку Лесли. — Говорят, там такие зверюги, замок охраняют.

Зверюги? Только зверюги его волнуют? К этим «друзьям» Арман как безумный рвался в столицу? Подальше от Эрра? Бред. Боги, скажите, что это всего лишь лихорадочный бред! И сейчас Арман очнется, и все будет как прежде. И Эрр будет жив, и Лесли станет прежним. Близким, родным. Не тем, кто только что говорил матери гадости, а теперь вновь улыбается, с легкой грустью, будто сочувствует, но и в самом деле рад встрече.

— Боюсь, время для игр сейчас не подходящее, — ответил за воспитанника Эдлай. — Траур обязывает, мой мальчик.

— Мы понимаем. — Паучиха бросила в сторону Эдлая заинтересованно-игривый взгляд. Армана передернуло, показалось вдруг, что столица, школа были всего лишь бредом… и настоящее тут, а между ним и когда-то родным Лесли разверзает пасть бездна. — Мы заглянем позднее. Мой сын с удовольствием останется с вашим воспитанником. Думаю, в столь сложное время поддержка друга будет весьма кстати.

Лесли вмиг стал серьезным, посмотрел иначе, с какой-то потаенной тоской, и на миг Арман засомневался, что увиденное в зеркале было правдой. Не может быть правдой. Не может Лесли быть таким....

— Спасибо, что приехали, — спокойно продолжал Эдлай, до боли сжимая плечо Армана. — Но моему воспитаннику теперь гораздо более полезно уединение и отрешенность. Траур по близким обязывает.

Арман ненавидел в последнее время уединение, но возражать не стал, до хруста сжав зубы. Он мысленно поклялся научиться говорить вот так — вежливо, спокойно — и в то же время бить словами, смыслом, понятным лишь немногим.

Ничего ведь Эдлай не сказал, а Паучиха побледнела, испуганно посмотрела на опекуна, будто увидела его в первый раз, что-то шепнула Лесли и вывела сына из кабинета.

Боги, ну почему? Пальцы сомкнулись на дорогой статуэтке. Разбить! Раздавить... Может, хоть на миг станет легче?

— Арман…

Запястье прошило болью — хватка опекуна не была ласковой, зато голос оказался неожиданно теплым:

— Не смей портить чужих вещей. Никогда. Не смей впадать в гнев из-за какого-то недоумка.

Недоумка? Лучшего друга. Бывшего друга… Арман позволил отобрать у себя статуэтку, послушно опустился на стул и вздрогнул, услышав:

— Я понимаю. Больно, да?

— Больно, — выдохнул Арман.

— Ты никому не можешь верить, мой мальчик. Даже мне. Доверие… оно делает слабее, понимаешь?

— Понимаю…

— Ты молодец. Хорошо держался. Будешь отличным главой рода. Но пока ты им не станешь, я буду с тобой.

Арман до крови прикусил губу и гордо выпрямился на стуле.

Позднее они с Лесли встретились лишь раз — когда «друг» уезжал из замка. Слушая его глупую болтовню, Арман большей частью молчал. Он отлично усвоил и второй урок: высший свет это притворство, притворство и еще раз притворство. И есть в этом мире лишь один человек, перед которым он может быть самим собой.

Лиин. Мальчик с внимательным взглядом, так похожий на брата, тень Эрра. Как жаль, что Лиину пришлось так быстро уехать, как жаль, что Арман не смог найти в себе силы возразить опекуну и оставить Лиина рядом с собой. Да и может ли он? В магической школе Лиин станет сильным, а с Арманом?

Он резко выпрямился. Боли, которая вечно клубилась в груди, показывать нельзя. Снисходительная улыбка, прямая спина, высоко поднятый подбородок. Спокойный, холодный взгляд, скупость слов и жестов. Слушать. Надо слушать, не говорить. Каждое лишнее слово — предатель. Каждый лишний жест — непростительная слабость. Но больно же. Больно, до спертого дыхания! Дышать больно!

Арман слушал. В кабинете, спиной чувствуя стоявшего за стулом опекуна, он внимал мерному голосу худощавого секретаря с неприятно вытянутым лицом. Он ничего не понимал ни в присланных письмах, ни в отчетах. Он с ужасом смотрел на каждую новую бумагу, и перо дрожало в руке, когда приходилось что-то подписывать. Но лучше так, чем сидеть одному в комнате и думать... и ожидать с ужасом вечера, когда придется удалиться в свои покои, лечь в кровать и остаться одному.

— Почему я? — спросил он, понимая, что буквы расплываются перед глазами, а ровные столбики цифр пугают кажущейся безликостью.

Секретарь ровным голосом объяснял второй раз. Третий. Четвертый. Пока не становилось понятнее. Сеен все так же стоял за спиной и слушал. Почему Сеен? Арман терпеть не мог этого человека, потому что не понимал. Но опекун приказал слушаться, а Эдлаю Арман пока доверял. Да и Эдлай сейчас был рядом. Временами опускал ладонь на плечо воспитанника, подбадривая, временами прерывал секретаря и начинал объяснять сам, более доходчиво.

Тихо скрипело перо, все ровнее выходили закорючки подписи, все чаще плавился белый воск и устремлялись ввысь острые вершины гор на остывавшей печати, а горевшие на запястьях магические татуировки сыпали на воск синие искры, скрепляя его магией.

С цифрами было легче.

С просьбами — гораздо сложнее. Особенно сложно — с приказом повелителя, завуалированным под просьбу.

— Подпиши, мой мальчик, — ровным голосом просил Сеен.

Арман не отвечал и мял перо между пальцев. Строки вновь плавились перед глазами, к горлу накатывала горькая волна отчаянного упрямства. Арман боялся ослушаться, но не мог подчиниться.

Только как же отказать, если он даже глаза боится поднять на главу семейства? Гэрри, казалось, как только в эту комнату вошел, так даже дышать стало больно. До тошноты. И ничего же он не делал, просто встал в стороне, сложил на груди руки и смотрел остро, с легким презрением. Будто взглядом говорил, что Арман не справится, и ничего не сделает правильно. Будто одним видом предупреждал, что не примет такого главы рода.

— Не упрямься, подпиши, — повторил Сеен. — Ты глава его рода, ты должен подписать.

Арман смотрел на разбросанные по столу листы доклада, взгляд безошибочно выхватывал нужные строки:

«…три погибших деревни, пятьдесят сгоревших домов, из местных жителей не выжил практически никто…»

«…огонь уничтожил заповедную дубовую рощу...»

«…от знаменитого храма Радона остался лишь пепел…»

«…убытки составляют…»

«…прошу прибыть на церемонию погребения, мой архан…»

«…в окрестных деревнях разгораются беспорядки. Старейшинам с огромным трудом удается сдерживать гнев жителей…»

«…прошу прислать людей. Дозорных слишком мало, если рожанам не выдадут виновного, может подняться бунт…»

И тут же выведенные неровным почерком, с ошибками, на дешевой бумаге, одной и той же рукой, наверняка рукой деревенского старейшины:

«… прошу, мой архан, мой сын…»

«… больше не у кого просить защиты…»

«… понимаю, мы простые рожане, но…»

«… дочка была такой красавицей, а ее детки… мой архан, почему?»

«… мои предки всегда служили северному роду. Неужели хотя бы этого мы не заслужили?»

«… защити… прошу…»

«… даже могилки не осталось… моя девочка…»

— Арман, — Сеен подошел к столу и решительно собрал разбросанные листки в одну аккуратную стопку. — Ты уже не маленький, ты обязан понять.

— Он должен умереть, — выдохнул Арман.

— Он не может умереть, — мягко уговаривал Сеен, подсовывая нужную бумагу. — Он станет телохранителем повелителя. Человека с таким даром…

— Плевать на его дар! — взорвался Арман, стукнув кулаком по столу. — Убил, так пусть сам сдохнет!

Секретарь, подчиняясь чуть заметному жесту Сеена, стрелой вылетел из кабинета. Боится, горько усмехнулся Арман. Слуги трусливые. Арман не такой. Арман выхватил из рук Сеена листки и швырнул их на пол. И посмотрел на придворного с всей яростью, со всей злостью, на какую был способен. И все равно же не подействовало — проклятый придворный даже не шелохнулся. Лишь серые глаза его слегка потемнели, а губ коснулась насмешливая улыбка:

— Противишься повелителю?

Арман старался не обращать взгляда на насмешливый взгляд Гэрри и гордо выпрямился:

— Ты его спасаешь… когда… когда найдут убийцу брата, его тоже спасешь? Потому что «дар»?

— Арман… ты… — побледнел Сеен. — Ты действительно сын своего отца, смотришь теперь, как Алан. Говоришь, как он, и так же не понимаешь…

— Потому он умер? Потому что не понимал? — тихо спросил Арман. — Потому они все умерли?

— Мой мальчик…

— Я еще мал, ты прав, но я их понимаю, — Арман бросил взгляд на разбросанные по темному ковру бумаги. — И я не могу… понимаешь… не могу его отпустить…

— Я понимаю. — Сеен безошибочно нашел среди разбросанных бумаг приговор к смерти и протянул его Арману. Неподписанный. Пока неподписанный. — Я позволю убить Виреса и даже защищу тебя перед повелителем… по старой дружбе с твоим отцом.

Арман потянулся, чтобы взять листок, но Сеен отдернул руку, резанув Армана жестким взглядом:

— … через три дня. После того, как ты поговоришь с Виресом.

— Пусть так, — смирился Арман, направившись к выходу.

Ему уже было все равно, сил сопротивляться и спорить не осталось. Но еще не доходя до высоких, обманчиво хрупких дверей, он услышал смешок опекуна:

— Ты хитер, Сеен. Остановись, Арман.

Арман подчинился, встав у дверей как вкопанный. Но оборачиваться не спешил, как и не спешил сдаваться:

— Я хочу видеть Виреса здесь. Я глава его рода, и я его накажу. Лично.

— Боги, Арман, какой же ты дурень, — ответил опекун. — Подписать бумагу и послать незнакомого человека на казнь — это не то же самое, что убить кого-то, кого уже знаешь. Сеену так легко удалось тебя провести. Если ты узнаешь Виреса, если ты его поймешь, ты не сможешь его казнить. Не сейчас. Неужели сам не понимаешь, мой мальчик?

Сможет. И казнит. Арман сжал зубы. Как такое можно понять?

— Эдлай, — пытался вмешаться Сеен.

— Не забывай, что Арман мой воспитанник, — оборвал его Эдлай. — И глава северного рода. Действительно хочешь, чтобы им было так легко манипулировать? Боги, мы не можем ждать, пока он повзрослеет!

А кто вас просит ждать?

Ковер… потерся у самого входа. Едва заметно, а все же. Оказывается, и в этом замке бывают потертые ковры. Унизительно. Как же все это унизительно… и правдиво.

— Пойми меня правильно, мальчик, — продолжал за спиной опекун. — Я возьму на себя часть твоей ноши. Но ты сам знаешь, так не будет всегда. И к своему совершеннолетию ты должен стать достаточно сильным, чтобы все это взвалить на собственные плечи.

Еще четыре года…

Арману вдруг стало страшно.

— Вижу, в магической школе тебя разбаловали, — не унимался Эдлай. — Она для детей, которые живут под защитой родителей. У тебя такой защиты нет.

Хлестко. И больно. Боги, как же больно и противно.

— Потому ты больше не вернешься в школу.

А и не жалко. Что он забыл в этой школе?

А опекун продолжал:

— Я не могу все время за тобой присматривать. Я не могу взять тебя на границу. Это не место для детей. Да и я все время в разъездах, которые для тебя могут быть опасны. Я могу рисковать своей жизнью, но я не имею права рисковать жизнью главы северного рода. И я не могу оставлять тебя без присмотра в замке.

Арман опустил голову.

С каких это пор он стал для кого-то обузой?

Ковер… почему он потемнел? Почему весь мир вокруг потемнел?

— Потому ты отправишься в одно из моих поместий. Ты не будешь писать своим друзьям…

… у Армана есть друзья? Смешно.

— … ты забудешь всех, кого знал, с кем общался раньше.

Арман уже не помнил. Одного лишь забыть не мог и забывать не собирался…

Лиин. Только Лиин его не предаст.

— Я подберу для тебя учителей. Я сделаю все, чтобы из этого поместья ты вернулся сильным. А теперь ступай.

Арман поклонился опекуну, зло посмотрел на Сеена и вышел. Свежего воздуха… ему так не хватало свежего воздуха. Больно, плохо! И даже там, на улице, догнал его тяжелый взгляд Гэрри. Если главы семейств так его ненавидят, то что будет дальше?

Лиин, стоишь ли ты таких жертв?


Сонливость прижимала к земле. В последнюю свою ночь в замке Арман почти не спал — ворочался с бока на бок и вжимал ногти в ладони до крови. Смерть вновь дышала в спину, шептала ласково на ухо, гладила волосы и заглядывала в глаза. Смерть обещала, что боли больше не будет и кошмаров больше будет. И плача брата, который Арман слышал и днем и ночью — больше не будет.

— Хватит уже! — проворчал он, переворачиваясь на другой бок, и утонул вдруг в ласковом тепле — замок вновь отозвался уютом.

И лежать на кровати вдруг стало хорошо, спокойно, а по комнате полилась тихая, печальная мелодия. Арман заплакал. Глупо, бессмысленно, как ребенок. Сжался в комок и рыдал, выжимая из себя черноту и отчаяние. Рыдал, прижимая колени к груди, обхватив голову руками. До боли головы и спасительного забвения. А замок все так же отзывался мягкой мелодией на рыдание, кутал и ластился уютом, как шаловливый котенок. Как когда-то брат… успокаивая боль силой.

Уезжать было тяжело. Живой замок провожал Армана как близкое, горячо любимое существо — бегущими по стеклам слезами и чуть помутневшими в предчувствии долгой разлуки белоснежными стенами. Замок ласково касался сознания, пытаясь успокоить, утихомирить все так же колыхающиеся где-то в глубине души боль и одиночество. Замок излучал тоску, мягкую и светлую, а также надежду, что они когда-нибудь еще встретятся.

Арман уткнулся носом в плащ опекуна и тихонько вздохнул. На этот раз ему не дали ехать на отдельной лошади, и он должен был, как дите малое, довольствоваться местом за спиной Эдлая. И доводы, что Арман был лучшим в школе в верховой езде и на тренировках, совсем не помогли.

— Потом проверю, — холодно ответил опекун. — А пока ты еще слаб после болезни и поедешь так. Дорога долгая и тяжелая, у нас нет времени с тобой играться.

Дорога и в самом деле была тяжелой. Несмотря на великолепную погоду, когда яркое солнце расплескивало золото по хрустящему снегу, на плотно утрамбованные тропинки, где они ехали неспешно, вытянувшись в длинную цепочку, на парное молоко в двух деревнях, которым щедро поили «арханчонка» румяные от мороза рожанки, и пышущий жаром, только из печи, хлеб, казавшийся с морозу вкуснее самых изысканных пирожных, к вечеру Арман выдохся так, что с трудом удерживался за спиной Эдлая. Да и продрог до костей, до равнодушного отупения при виде выросших перед ними стен замка. Зато и боль ушла, спряталась за отупением.

Этот замок не походил на тот, из которого они так недавно и так давно выехали. Этот был окружен толстыми стенами и хранил внутри не ласковую тишину, а запах костров, крики домашних животных, стук топоров и бренчание колодезных цепей.

При виде въехавших через распахнутые ворота арханов рожане засуетились, упали коленями в тщательно расчищенный, замерзший до твердости камня песок и замерли, низко опустив головы и скрестив на груди руки. Арман лишь пожал плечами — опекуна тут явно боялись… только чего бояться-то? Вот телохранитель повелителя, Даар, хоть и тонкий, как тростинка, пострашнее будет. И поопаснее. А Эдлай, колючий, как ссохшееся, старое дерево, при Армане никого даже пальцем не тронул. И спокойно при нем как-то… может, даже слишком спокойно.

По приказу опекуна Арман спешился, проигнорировав затекшие мышцы, расправил плечи и с надеждой посмотрел на парадные двери господского дома, на которых восходило над полем огромное солнце — герб рода Эдлая.

Дождавшись, пока спешатся Сеен и сопровождающие их дозорные, Арман вслед за опекуном медленно поднялся по скользким ото льда мраморным ступенькам и вошел в открытые слугами тяжелые двери.

Внутри было тепло, шумно и невыносимо душно. Тихим шелестом проносились по просторной зале стоны, крики боли, лихорадочный шепот. Ровными рядами лежали на земле тюфяки, непереносимо пахло гноем, мокрой от пота тканью и какой-то неуловимой вонью, которой Арман никак не мог найти названия. Ошеломленно посмотрев на лежавшую у его ног, глядящую в потолок невидящими глазами седовласую женщину, Арман с шумом выдохнул и чуть ли не бегом устремился вслед за успевшими отойти уже на десяток шагов мужчинами.

Кажется, Эдлай что-то говорил. Кажется, Сеен ему что-то отвечал, Арман не слышал и не понимал слов. Он смотрел на старика, кусающего до крови губы, на мечущуюся в бреду девушку, выкрикивающую неясно чье-то имя, на сидящего у колонны мужчину с бессмысленным, страшным взглядом, баюкавшего отрезанную до локтя руку, и чувствовал, что сходит с ума от чужой боли.

«Я хочу уйти отсюда!» — подумал Арман, механически выхватив из слов Сеена фразу «ритуал забвения».

И сразу же окатила с головой жаром злость. Арман вмиг забыл и об этом зале, и о больных, и даже об усталости, которая раньше казалась почти невыносимой. Его захлестнуло яростью. Вскипела в жилах кровь, ослабели вдруг колени, а перед глазами встала темная пелена. Только сейчас поняв, зачем его на самом деле привезли в замок, Арман до боли в костяшках пальцев сжал кулаки и прошипел:

— Не дождешься! Я отказываюсь, слышишь, я отказываюсь забывать о своей любви к брату!

Сволочи! Они всего лишь сволочи! Все! И слова какие Эдлай говорит… правильные:

— Мертвых надо отпускать.

Да Арман знал, что надо отпускать, но не мог. Потому что боль, воспоминания, безумная тоска внутри — это все, что Арману сейчас осталось. Если это уйдет… то потом что?

— И помни о нашем договоре, мальчик, — продолжал опекун.

Договоре? Горько как… от этого их договора. И от слов их горько. И от жизни этой… той самой, за которую так цепляются все в этом зале. Ну чего ради, скажите, за нее цепляться? Кому она нужна? Хотите… берите! Сколько влезет! Ну же! Только оставьте его в покое!

— Церемония забвения в наш договор не входила! — прошипел Арман, чувствуя, как подбираются к горлу слезы беспомощности. — Ты не можешь, ты не имеешь права меня заставить!

— Я твой опекун, Арман, — спокойно ответил Эдлай. — Я имею право на очень многое.

Вот как оно на самом деле? А Арман уже успокоился, расслабился, доверился. А тут на тебе… «я имею право на что угодно, а ты и слова не скажи?» Не дождетесь!

Посмотрев в потемневшие глаза опекуна, Арман резко развернулся и, не спросив разрешения удалиться, почти бегом пролетел между разложенных на полу тюфяков и влетел на второй этаж, в первую попавшуюся дверь, за которой оказался узкий коридор с ровным рядом окон по одной стороне и с таким же ровным рядом дверей по другой.

Долго сдерживаемая боль вернулась и захлестнула с головой. Глядя в окно на заходящее за стены замка солнце, Арман прижался пылающим лбом к стеклу. Проклятый опекун… Проклятый Сеен. Проклятое наследство и ноша главы рода! Чего они все от Армана хотят? Он всего лишь ребенок… он хочет вернуться в школу, во времена, где не надо было притворяться, не надо было искать в дружбе тайного умысла. Он хочет вернуться в их городской дом, где каждый вечер ждал его дома молчаливый Эрр… где мачеха, оказывается, защищала, помогала… здесь ему никто не помогает… тяжело.

Боги, как же это тяжело! А теперь все забыть? Оставить чувства к этим людям в прошлом? Последнее, что давало ему силы дышать, двигаться дальше? Потому что там его любили… там были люди, которые его по-настоящему любили… единственные… кто любил.

— Мне проводить вас в вашу комнату, архан? — ледяной водой окатил чужой голос.

Арман резко выпрямился и обернулся, увидев в льющихся через окна лучах закатного солнца мальчика в простых одеждах из некрашеной шерсти. Коричневые волосы его, отливающие в буром свете красным, были гладко зачесаны и скреплены серебреным обручем, ярко-синие глаза смотрели спокойно и слегка… грустно, наверное, бледное лицо казалось болезненным и уставшим.

Уловив в этих странных глазах отблеск той же боли, что клубилась сейчас в его душе, и тот же страх, когда жизнь разлетается на осколки, и не знаешь, не хочешь знать, что будет в следующее мгновение, и мучительное одиночество, в котором поговорить не с кем… Арман задохнулся. Хоть мальчик был худ и болезнен, а так похож на него самого, что дыхание на миг перехватило. Будто оба они прошли через ту самую боль… но прошли как-то иначе, в чем иначе, Арман еще не мог понять. Опыта и ума не хватало.

Хорошо быть взрослым. Не чувствуешь себя таким дураком.

— Почему ты? — прохрипел он.

— Простите, — опустил взгляд мальчик, и на бледных щеках его вспыхнул лихорадочный румянец.

— Почему извиняешься? — все более удивлялся Арман, чувствуя, как с каждым вздохом возвращается к нему хладнокровие.

Быть слабым он позволит себе позднее, когда останется один в своих покоях. А пока нельзя. Не перед чужим... вообще не перед кем.

— Я… — вновь почему-то смутился мальчик. — У вас нет хариба… я буду за него, пока вы… в этом замке.

— Ты ведь архан, да? — удивился Арман, заметив выглядывающие из рукавов незнакомца синие татуировки. — Так почему прислуживаешь?

— Мне… приказали.

— Кто?

Мальчик побледнел так сильно, что Арману расхотелось спрашивать:

— Не важно.

Пусть уж ведет, раз приспичило, какая разница почему? Арман не знал этого замка, а плутать по коридорам сейчас не хотелось, да и сил совсем не осталось. Как не хотелось и расспрашивать этого мальчика. Завтра расспросит. Может быть.

— Проводи в мою… комнату.

Мальчик поспешно, слишком поспешно, развернулся, взял с пола фонарь с медленно догорающей за ажурными металлическими стенками свечой и открыл одну из дверей, проведя Армана к крутой, винтовой лестнице, освещенной тусклыми светильниками на голых, выложенных из камня стенах.

— Как давно ты тут? — спросил Арман, не выдержав давящей тишины.

— Несколько дней, мой архан, — почти неслышно ответил мальчик.

Странный он какой-то. Не слабый и не хилый, нет. Спину вон как ровно держит, ровнее Армана, и движения плавные, едва уловимые, как у гибкого, сильного зверя… Таких в школе учителя любили и всем в пример ставили. На уроках, на тренировках они были как хорошо заточенные клинки, неуловимые и смертоносные, а взгляд их…

Арман на миг остановился — ледяной и острый, не такой, как у этого мальчишки. И слух великолепный — как бы бесшумно ни двигался Арман, а мальчик уловил, что за ним более не следуют, застыл на ступеньке, обернулся и уколол встревожено-вопрошающим взглядом:

— Мой архан?

— Ты из моего рода? — выдохнул Арман, понимая все меньше.

Почему такого, как этот, заставили служить? Почему не отправили, куда следовало, в хорошую школу, под присмотр учителей и наставников? Почему заставляют оставаться в этой дыре, это же…

…глупо, подобрал наконец-то нужное слово Арман, поднимаясь вслед за мальчиком по лестнице. И расточительно. Потому что каждый человек должен быть на своем месте, так говорила мачеха… может, она была права. Нет, точно права. Служить должны такие, как хариб Эдлая — тихий и молчаливый. А не этот…

— Да, мой архан, — ответил после недолгого молчания мальчик.

Толкнув небольшую дверь вверху лестницы, он придержал тугую створку, пропуская Армана в узкий и короткий темный коридор. Здесь было гораздо спокойнее, а все звуки, столь хорошо различимые этажом ниже, казалось, куда-то пропали. Арман вновь почувствовал накатывающую волнами усталость. Дико хотелось упасть прямо сейчас на кровать и забыться тяжелым сном. Еще немного потерпеть... проклятая слабость. Раньше он не уставал так быстро.

— Тут спальня вашего опекуна, — показал мальчик на первую дверь справа. — Там — спальня Сеена. А дальше… — он вздрогнул, как-то странно передернув плечами, — двери в покои для почетных гостей, где разместят повелителя с его телохранителями и…

— …вождя Виссавии, — процедил сквозь зубы Арман.

Он знал, что чуть позднее в этом коридоре уже не будет спокойно и пусто… таких гостей положено охранять как зеницу ока. А Армана, небось, еще заставят и лебезить перед вождем, хотя именно благодаря ему увезла мачеха семью из столичного дома. Все из-за него!

— Мой архан, — вновь одернул Армана мальчик, открывая одну из неприметных и внешне ничем не отличавшуюся от других дверей.

Раздраженно влетев внутрь, Арман окинул взглядом просторную, убранную в мягкие пастельные тона, комнату, скинул осточертевший плащ на скамью у окна, сел на кровать под тяжелым, вышитым звездами балдахином и попытался расшнуровать затейливую шнуровку на высоких, выше колен, сапогах. Этот замок был другим, безжизненным и сухим… не как тот, который они недавно оставили. Боги, как же от всего этого тошно!

— Я помогу, мой архан. — Начинающий раздражать своей услужливостью мальчик поставил фонарь на пол и опустился перед Арманом на колени.

Хлопнула за стеной дверь, раздались шаги и едва слышные голоса, и Арман вздрогнул:

— Ты… Ты действительно… как слуга… и тебе не стыдно?

Ведь должно быть стыдно! Иначе и быть не может!

Мальчик вновь вспыхнул и процедил сквозь зубы:

— Нет.

— Но… — Арман искренне не понимал. — Ты архан! Ты должен быть… — он некоторое время молчал, подыскивая слова, — … гордым. Так почему?

— Я недостоин быть арханом, — тихо ответил мальчик, опустив голову.

Арман двинул ногой, высвобождая ее их цепких пальцев мальчишки. Он не понимал. Но хотел разобраться. Действительно хотел.

— Недостоин? — переспросил он.

— Я даже жить не достоин, — прохрипел этот идиот, опустив на ковер руки.

Как странно он это сказал… не с обидой, нет. Будто и сам так думал. Мало того, не переживал, а спокойно ждал… смерти? Боги, как же знакомо это чувство!

— Кто сказал? — вспыхнул Арман. — Сеен, Эдлай, кто-то из дозора, скажи, кто?

Спокойный ответ убил:

— Вы.

Арман замер. Еще не веря своим ушам, не осмеливаясь поверить, он опустил взгляд на кончики своих сапог и едва слышно прошептал:

— Как… как тебя зовут?

Столь же тихий ответ казался тревожным продолжением тронувшего свечи сквозняка:

— Вирес.

Арман не помнил, что было дальше. В душе разорвалось разочарование, и, сам не понимая, что делает, Арман из-за всей силы пнул Виреса ногой в плечо. Все так же коленопреклоненный мальчик упал на спину и, тотчас поднявшись, вновь застыл на коленях перед Арманом. Проклятье! Этот идиот даже не думал сопротивляться или оправдываться! Просто стоял вот так, неподвижный, с опущенной головой и слушал:

— Ты понимаешь, что натворил! — кричал Арман, до боли сжимая кулаки. — Думаешь, если сильный, то тебе все можно? Там люди были. Лю-ю-ю-юди! Тебе больно? Ты мать потерял? А они? Им не больно? Тварь бесстыжая! Видеть тебя не желаю! Ты как грязь… противно! Сдох бы — всем было бы легче!

А Вирес все молчал. Все так же стоял на коленях, опустив голову так низко, что лица уже было и не рассмотреть. Ну хоть бы слово сказал… хоть бы попытался объяснить… хотя бы взмолился о прощении! Нет же! Невыносимо!

Арман сильнее сжал кулаки. Поняв, что сейчас не выдержит, изобьет этого придурка до полусмерти и сам потом жалеть будет, он обошел все так же неподвижного Виреса и направился к двери, но остановился, ошеломленный, едва успев схватиться за резную ручку.

Татуировки на запястьях нагрелись так, что кожу рвануло болью. За спиной раздался протяжный стон. Еще не веря своим ушам, Арман медленно обернулся и передернулся, вжавшись в створку двери: он не понимал, что происходит. Вирес сложился пополам, охватив ладонями голову. Глаза его были широко раскрыты и бессмысленны, с уголка рта медленно стекала по подбородку красная дорожка. Пальцы скрючились и так сильно тянули волосы, что казалось, кожа сейчас не выдержит, слезет с черепа вместе со скальпом. И этот стон. Мучительный, протяжный, на одной ноте.

— Ты чего? — выдохнул Арман. — Я несильно… несильно тебя ударил... Правда?

Вирес застонал так, что Арман стрелой выбежал из собственной комнаты и, налетев на кого-то в коридоре, дико заорал:

— Я не хотел! Я не думал!

«Успокойся», — мягким одеялом окутала его знакомая до боли сила Даара. Татуировки перестали жечь запястья. Арман расслабился, и стоны, доносящиеся через раскрытую настежь дверь, вдруг прекратились. Стало тихо. Совсем тихо.


Очнулся Арман в кресле у ярко пылающего камина. Кто-то снял с него сапоги, укутал ноги пледом, всунул в руки чашу с пряно пахнущим вином. Маленькая спальня вокруг утопала в полумраке, за окном клубилась тьма, неясный свет луны с трудом продирался через тяжелые черные тучи.

— Мне еще рано… вино, — прохрипел Арман.

— Пей! — приказал опекун. — Сегодня можно.

Сегодня? Арман пригубил ударившего в голову вина, лениво подумав, что это первый раз, когда он пробует хмельное. Раньше он об этом даже мечтал, теперь было как-то все равно.

— Как он?

— Какая разница? — ответил Эдлай. — Ты же хотел его убить…

— Не так…

— А как? — холодно поинтересовался опекун. — Подписать приказ и забыть? Пусть другие руки пачкают?

Арман сглотнул. Опекун прав и не прав одновременно. Вирес должен умереть, а Арман… не палач. Он долго смотрел в ярко-красное, густое вино, не осмеливаясь поднять на опекуна взгляда, а потом вдруг спросил:

— Почему он так? Я несильно… несильно ударил.

— Твоя мачеха никогда тебе не говорила? — удивился Эдлай. — Ты глава его рода. Он принадлежит тебе. Твой гнев причиняет ему боль. Ты не только решаешь его судьбу, ты можешь убить его одним словом.

Это неправильно… совсем неправильно. И та слабость, что разливается по сердцу — неправильно. Арман принял решение. Вирес убил тех людей и теперь умрет сам. Так должно быть. Надо только найти силы…

И все же как жаль… высший маг. И умрет… Арман судорожно сжал зубы, вдруг ярко себе представив, как может выглядеть эта смерть… как тогда… Широко раскрытые глаза… дорожка крови по подбородку, скрюченные пальцы…

Чаша задрожала в ладонях, расплескивая на плед алые капли. Эдлай опустился перед Арманом на корточки и, забрав все еще полную чашу, поставил ее на пол рядом с креслом.

— Я знаю, — прошептал он. — Тебе еще сложно убивать… это правильно, так и должно быть. Потому что ты человек.

— Если он умрет, ты… — прохрипел Арман. — Ты разозлишься на меня?

Сеен точно разозлится. И Гэрри тоже. Но гнев Сеена и Гэрри Арман как-нибудь переживет, а вот чтобы Эдлай злился, почему-то не хотелось.

— Я не Сеен, — будто прочитал его мысли Эдлай. — Сеен — политик. Он думает о Кассии, о повелителе. Я — твой опекун. Я думаю о тебе, о твоем роде. Я поддержу любое твое решение. Повелитель должен будет смириться. Даже он. Вирес полностью в твоей власти.

— Я…

— Подумай, мой мальчик, чего ты на самом деле хочешь. Что ты на самом деле чувствуешь. И хочешь ли ты, чтобы Вирес жил или чтобы он умер?

Арман не знал, чего он хотел… он знал, как будет правильно. Твердо знал. К сожалению.

— Посмотри на меня.

Арман медленно поднял взгляд. Какие теплые у Эдлая, оказывается, глаза, мудрые. Понимающие.

— Ты не можешь себе позволить быть слабым, мой мальчик. Твоя слабость — это чужие загубленные судьбы.

Арман сглотнул.

— Твоя любовь к брату, твое желание его вернуть или пойти вслед за ним — вот твоя слабость. Давай честно, мой мальчик. И с собой честно, и с другими. Если бы ты не валялся тогда в кровати, мечтая умереть, ты смог бы остановить Виреса гораздо раньше. Одним словом. Даже такой сильный маг, как Вирес, не может воспротивиться главе своего рода. Но ты… был занят, и идти вместо тебя пришлось повелителю. Деммид и его телохранитель были ранены по твоей вине.

— Тогда почему ты не дал мне…

— … умереть? — продолжил за него Эдлай. — Это не выход. Если не ты, то кто? Твой род один из самых сильных в Кассии, в нем слишком много влиятельных семей, которые не хотят подчиняться одна другой. Выбрав главу из одной семьи, мы рискуем тем, что эта семья уничтожит все остальные… Твой отец… чужестранец, для многих выродок, убил на дуэли бывшего главу рода и занял его место. Это было лучшим выходом тогда, это осталось лучшим выходом и теперь. Не принадлежа ни к одной семье, ты, несмотря на свой возраст, остаешься лучшим главой для северного рода.

— Но моего отца ненавидели…

— Ненавидели, но боялись, — усмехнулся Эдлай. — Когда твой отец умер, твоя мачеха взяла на себя власть. Она мудрая женщина. Много лет умудрялась сохранять видимость мира между семьями, позволив им делать то, что они хотят… Но отсутствие контроля и ощущение безнаказанности людей губит. Помнишь, как открыли дар твоего брата?

— Ему было пять… когда в замок пришли жрецы… но…

— Когда жрецы пришли в замок Виреса, его мать их оттуда выгнала. Жрецы написали письмо твоей мачехе, Астрид отписалась, что с ней поговорит… и забыла… поговорить. Если бы дар Виреса раскрыли раньше…

— Ничего этого бы не было, — выдохнул Арман.

— Умный мальчик. И теперь ты видишь, что слабость и мягкость тех, в чьих руках власть, губит. Твоя слабость — это твоя скорбь, Арман. Ты думаешь, что она дает тебе силы жить, но это не так. Почему ты пожалел Виреса? Потому что увидел в нем свое отражение, человека, потерявшего недавно кого-то очень близкого. Почему ты на него разозлился? Потому что те люди тоже потеряли близких. Эмоции, Арман. Сплошные эмоции, ни капли здравого смысла. Жалость к одним, жалость к другому, в итоге стремление угодить всем… а так не бывает. Ты должен выбрать. А чтобы выбрать, ты должен быть сильным. Уже сейчас.

— Но… — выдохнул Арман.

Эдлай кинул на стол густо исписанные листки бумаги:

— Отчеты твоих учителей. Ты ничего такого не делал, а весь класс ходил у тебя как по струнке. Лучший ученик. Лучший на тренировках… ледяной клинок, так тебя прозвал Лесли? За дело. Ты клал на лопатки даже тех, кто тебя был на пару лет старше. Ты одним только словом разводил дерущихся и всегда сохранял хладнокровие. Всегда жил и боролся, никогда не сдавался. Но…

Эдлай некоторое время молчал, а потом продолжил:

— Этого для тебя мало. Ты был на шаг впереди ровесников, тебе все давалось легче, чем им. И ты разленился. Теперь это изменится, Арман. Ты будешь работать в полную силу, уж я об этом позабочусь. А еще…

Эдлай схватил Армана за волосы и заставил запрокинуть голову:

— Ледяной клинок? — жарко зашипел он Арману на ухо. — Я вижу сломанного сопляка, который весь мир положил на алтарь хваленой скорби. Великий борец за справедливость? Ты был готов встать против любого, если считал, что так правильно. Сколько раз мачеху вызывали в школу? Сколько раз ты хамил учителям, считая, что они не правы. Было?

— Было, — выдохнул Арман, сдерживая просившиеся на глаза слезы боли и унижения.

Эдлай зло усмехнулся и резко толкнул голову Армана вниз, к коленям. В голове ошметками разлетелась боль, потекла по губам, подбородку теплая кровь, впитываясь в пушистый, мягкий плед. На колени упал белоснежный платок, который Арман машинально прижал к разбитому носу. Кровь перестала пачкать плед, треснуло полено в камине, подняв ворох искр, и Эдлай вдруг тихо, очень тихо спросил:

— Ради богов, почему сейчас ты стал такой тряпкой?

Арман не знал, что на это ответить. Он даже не знал, стоит ли отвечать.

— Эррэмиель мертв, — продолжал Эдлай. — Твои люди живы. Сколько еще им платить за твои ошибки? Подумай над этим.

Арман молчал, вытирая платком быстро набегавшую на верхнюю губу кровь. Молчал, когда в спальню вошел хмурый Даар. Молчал, когда телохранитель повелителя, почему-то ругаясь, забрал у него платок и заставил поднять голову.

— Хорошо, что хоть не сломал, — пробурчал он, осторожно ощупывая разбитый нос.

Арман усмехнулся сквозь волны боли. На него все так же тратят целительную магию, хотя целители в Кассии — это редкость, а виссавийцы заперлись в своем клане. Аж так им нужен глава северного рода?

— Я… — Арман принял наконец-то решение, и на душе почему-то сразу стало легче. — Я пойду на церемонию. И я… избавлюсь от слабости…

Стоявший в дверях опекун вздрогнул, Даар посмотрел на Армана как-то странно, со смесью сочувствия и непонятного уважения, потом перевел удивленный взгляд на Эдлая:

— Думал, он хоть немного разозлится за то, что ты его ударил.

— …я очищу свой разум от скорби… — продолжил Арман. — Я отпущу боль и верну себе душевное спокойствие. Я… предам память брата.

— Арман! — пытался одернуть его Эдлай, но Арман поднялся с кресла, сминая в ногах плед, подошел к опекуну, посмотрел на него упрямым взглядом и продолжил:

— Но раз в году, в день первого снега, я хочу быть таким, как сейчас. Раз в году… я могу побыть тряпкой, опекун?

— Да, — отвел взгляд Эдлай. — Но лишь раз в году.

— Пришлите вашего… Виреса, — выпрямился Арман. — Я хочу, чтобы он помог мне одеться. И еще, — Арман вновь повернулся к Даару:

— Ты не прав, я разозлился.

И Арман приказал упасть окутывающим его душу щитам, выпустил на волю сжигающую изнутри ярость. Эдлай побледнел от гнева, Даар улыбнулся, потрепал Армана по волосам и, проходя мимо Эдлая, бросил:

— А малыш хорошо умеет притворяться, даже меня провел. Непростой тебе достался воспитанник. Трудно с ним придется.

Арман лишь усмехнулся. Ярость подобно яркому солнцу разорвала туман боли. Впервые с тех пор, как они выехали из столицы, Арман почувствовал, что живет. Пусть ненадолго почувствовал… но живет. Может Эдлай и прав. Наверное, точно прав…

И Арман прикусил губу, закрывая глаза и вслушиваясь в едва слышимый плач брата.

— Прости, Эрр… прости, — прошептал он. — Прости… не могу пойти за тобой… не сейчас, ты же знаешь, правда?

Только силы сопротивляться взять откуда?

И взгляд выхватил на столе оставленный будто случайно сгусток энергии. Лиин…

И к сгустку энергии вскоре прибавилось письмо.


«Здравствуй, друг мой.

Слабость это погибель. Для всех нас.

И с сегодняшнего дня я буду сильным... и забуду о тоске по Эрру. Даже если брат мне этого не простит...»

Маг. 6. Рэми. Ритуал забвения

Воспоминания — вот из-за чего мы стареем. Секрет вечной юности — в умении забывать.

Эрих Мария Ремарк

Тесный, слабо освещенный предбанник был отделан темными деревом. Узкие скамейки вдоль стен, маленькие, почти не пропускавшие света окна. Рэми тщательно вытерся и натянул приготовленную для него тунику. Резко пахло березовыми вениками, мокрой древесиной и водяным паром. Легкой тяжестью оттянул запястье браслет, который Рэми почему-то не решался снимать даже в парилке.


Спать хотелось невыносимо, голова была тяжелой, в горле противно першило, но все это казалось далеким и неважным, гораздо сильнее было желание... Рэми покачал головой, пытаясь вытряхнуть ненужные мысли, и дернулся в ответ на раздавшиеся в коридоре шаги.

Натужно cкрипнула тяжелая створка. Узнав управляющего, волчонок низко поклонился, мысленно сжавшись. Зачем пришел? Опять ругаться? Опять говорить, что Рэми недостаточно быстр, недостаточно хорош…

— Что-то ты совсем бледный, мой мальчик. — Власий взял Рэми за подбородок и заставил поднять голову. — Смотри не захворай. Иначе Брэн мне голову открутит…

— Не захвораю.

Рэми не хотел, чтобы из-за него Брэн ссорился с Власием. Брэн хороший. И Власий, оказывается, тоже. Посмотрел тревожно, заставил сесть на скамью, положил ладонь на лоб. Ладонь у него прохладная, чуть влажная; взгляд теплый, ласковый; улыбка… такая, что жар по груди растекается.

— Горишь весь, — пробормотал Власий. — Вставай, волчонок.

Рэми повиновался. Встретив взгляд Власия, смутился, опустил голову, ниже, еще ниже, чтобы Власий не увидел вспыхнувших огнем щек и скривившихся губ. Как попросить? Можно ли попросить? Забыть… Брэн сказал забыть… Рэми честно пытался, но не мог…

Трещинка на сапогах управляющего… некрасивая, злая. Белоснежная вязь вышивки на подоле темной туники, украшенный мелкими кистями, бегущий по правому боку широкий пояс. Страшно просить. Очень страшно. Но так же хочется.

Ругать Власий, вроде, даже и не думал. Он потрепал Рэми по щеке и мягко сказал:

— Иди спать, мальчик. И до тех пор, пока не поправишься, сюда не приходи.

Он развернулся и направился к низкой двери, а Рэми вдруг сообразил… еще чуть-чуть и Власий уйдет. И дверь захлопнется, а надежда разлетится вдребезги, как сорвавшаяся с крыши сверкающая сосулька. Да, Рэми устал. Да, горло першило еще сильнее, глаза слезились, а на плечи будто мешок с песком накинули. Но ему так хотелось… сейчас или никогда:

— Пожалуйста… — не поднимая головы, не отрывая взгляда от влажных после мытья половиц, взмолился он, отчаянно вцепившись в тунику мужчины.

Власий резко остановился и дернулся. Испугавшись, что управляющий разозлился, Рэми поспешно убрал руку и опустил голову, ожидая наказания, на глазах выступили слезы. Со взрослыми так нельзя. Он знал, что нельзя. Но не мог сдержаться.

Сапоги с трещинкой повернулись, скрипнули половицы, хлопнула ставня о стену дома. Рэми вздрогнул и сжался. Боги, как же страшно!

— Что «пожалуйста»? — тихо, едва слышно, спросил Власий.

Широкая ладонь управляющего почти ласково взъерошила волосы. Рэми моргнул. Слетела с ресниц, пробежала по коже слеза, разбилась о половицы. Пальцы Власия прошлись по щеке, стирая мокрую дорожку, голос его внезапно потеплел, слова коснулись груди теплой лаской:

— Ну же, мальчик. Скажи…

— Я…

Рука Власия скользнула под подбородок, вновь заставив поднять голову. Рэми невольно зажмурился. Он чувствовал, как второй рукой Власий убирает от его лица волосы, касаясь бережно и ласково. Еще одна невольная слеза скользнула по щеке и не успела сорваться на пол, пойманная заботливыми пальцами:

— Ты почему плачешь?

— Я… не знаю, — честно признался Рэми. — Они сами…

— Так уж и сами? — в голосе Власия послышалась ласковая усмешка. — Почему боишься? Разве я тебя обижал? — а теперь странная обида. — Волчонок.

Чужие пальцы перестали держать подбородок, и Рэми опустил голову, одновременно открывая глаза. Вновь эти сапоги, вновь вышивка на подоле, казалось, уже знакомая до последнего стежка. Близко. Слишком близко.

— Не боюсь, — чуть обиженно сказал Рэми. Сказал правду. Почти правду. — Можно мне?

— Можно что?

— Посмотреть… — непослушная рука сама вновь вцепилась в колючую шерстяную тунику Власия. Управляющий поймал ладонь Рэми, уверенным жестом заставил развернуть руку ладонью вверх и разжать пальцы, мягко провел по кровоточащим мозолям:

— Да ты совсем не приучен к такой работе.

Рэми вырвал руку и насупился:

— Я привыкну.

Обязательно привыкнет, ради Брэна. Брэн даже не приказал, попросил быть послушным и старательным. Рэми старался. Изо всех сил. Только вот получалось не всегда. Рэми почему-то все равно был хуже остальных, и это убивало. Ну почему, почему у него не получается? Почему он такой слабый?

— Знаю, что привыкнешь, — задумчиво ответил Власий. — Иначе и быть не может. На церемонию забвения захотел посмотреть?

Рэми радостно кивнул. Власий сам догадался, он умный, и надежда, недавно только несмело пробивающаяся через пепел отчаяния, вдруг расцвела белым цветком. Рэми и сам не знал, почему так сильно хотел попасть на ту церемонию. Но хотел до тошноты, до дрожи в коленях, до прерывистого дыхания. А теперь, может, и получится. Власий ведь спокойно спросил. Не насмехался, не злился. Не уговаривал образумиться, как Брэн, не говорил, что на такие церемонии рожан не пускают. Ну почему не пускают? Рэми только одним глазком. Совсем чуть-чуть. С них же не убудет?

— Пожалуйста, — прошептал он. — Хоть ненадолго. Я буду послушным. Тихим… как мышка. Пожалуйста.

— Ты и послушный? — Власий вновь потрепал волосы Рэми. — Вечно скулящий от страха волчонок.

— Я не боюсь! — живо вскинул подбородок волчонок, тотчас пожалел и вновь испугался.

Мама говорила, что арханы не любят, когда им перечат. А Рэми так хотел сейчас угодить Власию.

— Конечно не боишься, — улыбнулся Власий. — И чего меня бояться-то? Я несмышленых волчат не трогаю. И внук у меня твоих лет, только глупый и разбалованный. И ленивый, дочке сладу с ним нету. А ты вот какой… смышленый. Глазищи-то вот как горят, как у настоящего волка. Плачешь, а все равно грызешься. Хочешь увидеть свою церемонию, так увидишь, мне не жалко.

Рэми ушам не поверил. Так просто? На самом деле так просто? Чувствуя, как разгорается в душе огонь радости, он ошеломленно смотрел, как управляющий надел белоснежные перчатки и взял стоявший на столике у входа фонарь с вырезанными птицами на ажурных стенах. Подождав, пока Рэми закончит одеваться, он поманил за собой и бесшумной тенью выскользнул за дверь. А потом они шли по коридору, завешенному тяжелым стекающим на пол бархатом, по узкой винтовой и страшно скрипучей лестнице с крутыми высокими ступеньками и шершавыми резными перилами. Стараясь успевать за Власием, Рэми украдкой засматривался на вырисованных зверей по стенам и чуть было не упал, когда управляющий резко остановился, а Рэми врезался ему в спину. Прошептав слова извинения, волчонок замер: сверху лестницы выступила им навстречу темная фигура.

Рэми вздрогнул, но не испугался. Этого похожего на медведя старшого дозора он не раз и не два видел и в замке, и на тренировочном поле, и в казармах, куда временами приходилось заглядывать по поручению управляющего. Выглядел Жерл страшно: шрам через все лицо, кустистые брови, крючковатый хищный нос. Разговаривал хлестко, отдавал приказы так, будто кнутом огревал, но Брэн говорил, что благодаря Жерлу и его отряду в замке и в окрестных лесах можно дышать спокойно, хотя граница близка, а через магический предел, отгораживающий Кассию от Ларии, частенько перебираются оборотни. А еще говорил, что Жерл, хоть и строгий, а справедливый, зря никого не обижает. И верить ему можно. И с бедой, если такая случится, прийти можно — Жерл из тех арханов, что на рожан свысока не смотрят, выслушивает каждого и карает виноватого, несмотря на цвет татуировок.

— Это ты, Власий, — устало поприветствовал их дозорный.

— Ну я. Покоя сейчас никому нет. С такими гостями… глаз да глаз нужен.

— Да, гостей полный замок, — несколько зло согласился Жерл. — Границу пасти некому, все люди в замке — охраняй этих арханов, хотя некоторые из них как дети малые. Одного недавно из выгребной ямы сам вытянул. Напился до свинячьего визга, искупаться решил… Эдлай орал так, что стены дрожали, сын советника же, утонул бы в дерьме, потом хрен расхлебаешь. С одной стороны — смешно, с другой — хлопот по уши. И он же такой не один. Тут их не охранять, с ними няньчиться надо, — и резко вдруг добавил: — Зачем пришел? Сомневаюсь, что поболтать да пожалиться.

— Волчонка тебе привел, — Власий мягко толкнул Рэми в спину, заставив подняться на пару ступенек и встать перед Жерлом. — Брэн из деревни притащил. Сам же знаешь, насколько наш конюший на забавных зверюшках помешанный.

— Знать-то знаю, — протянул Жерл. — Но сюда-то зачем?

— Так на церемонию мальчонка посмотреть захотел. И я его понимаю. Такое зрелище бывает раз в жизни, жалко пропустить. Это мы с тобой старые и нелюбопытные, а волчата, они такие…

Рэми вновь смутился, опустив голову. Ну вот почему Власий такой, почему насмехается? Впрочем, не обидно, по-доброму. Только щеки все равно горят и к горлу поднимается горькая волна.

— Хочет посмотреть, так посмотрит. Иди за мной… волчонок. А ты, Власий, не боись, ничего со щенком Брэна не станет. Верну целого и невредимого. Наверное.

Рэми слабо улыбнулся в ответ на покровительственную усмешку дозорного и послушно продолжил подниматься по лестнице.

В душе клубилась радость — он все же увидит ту церемонию! Увидит!

— И не скули мне потом, волчонок, — усмехнулся Жерл, пропуская Рэми вперед. — Это ты у нас наслаждаешься зрелищем, я тут на службе. Мне с тобой возиться некогда.

Жерл отодвинул портьеру и открыл небольшую потайную дверцу, осторожно толкнув Рэми внутрь. Ударил в лицо тяжелый аромат, дохнула пустота, засверкали казавшиеся такими далекими огоньки под ногами. Опьяненный невесть откуда взявшейся горечью, волчонок было шагнул вперед, но Жерл рванул Рэми к себе, обнял за плечи и насмешливо прошептал на ухо:

— Смерти ищешь?

Высоко… очень высоко. И совсем не страшно. Как может быть страшно, когда так красиво? Округлая высокая зала, клубящаяся, почти живая тьма, пропитанная горьким ароматом хризантем и сладковатым — курений. А в центре огромный каменный цветок, заботливо выложенный черным бархатом. Синий огонь, яркой лентой бегущий по краям лепестков, столь же синее, неудержимое пламя, столбом взмывающее в сердцевине цветка к самому куполу.

Рэми никогда раньше не видел синего огня. Как завороженный смотрел он на пляшущие языки пламени, на огромные, с ладонь хризантемы, разложенные на бархате дивным узором рун.

— Красиво? — усмехнулся Жерл.

— Красиво, — выдохнул Рэми. — Откуда хризантемы… не цветут же?

— У магов цветет все и всегда, — сказал, как выплюнул, Жерл.

Рэми не слушал. Он смотрел, жадно запоминая каждую мелочь. И ковровые дорожки, черными лентами расходящиеся от каменного цветка, и треножники по обе стороны дорожек, в которых клубился тот самый сладковатый дым, и блестящий пол, отражающий отблески синего пламени.

— Что это? — выдохнул Рэми.

— Ритуальный зал, приготовленный к церемонии забвения. У нового воспитанника Эдлая не так давно умер единокровный брат.

— А те… хворые?

— Этого я не знаю, — холодно ответил Жерл. — Я в дела хозяина замка не лезу и тебе не советую. Мне приказано охранять гостей — я охраняю и молюсь, чтобы они скорее убрались.

Рэми недоуменно посмотрел на дозорного. Он не понимал — как можно хотеть, чтобы все самое красивое и вдруг закончилось.

— Почему? — прошептал он.

— Почему, почему. Среди гостей — повелитель Кассии и вождь Виссавии. Дайте боги, чтобы с ними ничего не случилось. А в последнее время слишком часто что-то случается.

Рэми счастливо улыбнулся. Его радость стала еще больше — он увидит самого повелителя Кассии! И вождя… Виссавии?

— Что такое Виссавия?

— Ты не знаешь, кто такие виссавийцы? — удивился Жерл.

— Нет, — тихо ответил Рэми, поняв, что сказал что-то неправильное.

Он всей душой чувствовал, как напрягся за его спиной дозорный, пожалел, что задает глупые вопросы и вообще говорит слишком много. А если Жерл разозлится, прикажет выйти и Рэми так и не увидит церемонии? Но старшой не разозлился, он начал мягко объяснять:

— Виссавия — это страна, где живут маги. Наши соседи. Только маги бывают разные и дар целителя среди кассийцев крайне редок. Зато среди виссавийцев целителей очень много.

— Целители? — напрягся Рэми.

— Да. Сказать по правде, виссавийцы очень странные. Они помогают всем: и рожанам, и арханам, и не берут за помощь золота. За что их наш цех целителей и не любит.

— Но… — Рэми чувствовал, что не должен задавать вопросов, но никак не мог удержаться. — Тогда почему они не помогли тем… в зале? Им же плохо.

— Потому что виссавийцы на нас обиделись, взрослые тоже иногда обижаются, — Жерл взъерошил волосы Рэми, не так, как это делал Власий, почти грубо, почти больно. — В Кассии жил один мальчик, такой же милый, как ты. Виссавийцы его очень любили, а мы его не уберегли, мальчик…

— … умер? — выдохнул Рэми, испуганно глянув в сторону синего пламени.

— Да, — голос Жерла внезапно стал холодным и угрожающим. — А теперь моя очередь задавать вопросы. О виссавийцах совсем не знаешь… Откуда ты взялся такой… волчонок?

Рэми пытался вырваться, но рука Жерла все так же крепко держала его за плечи:

— Не дергайся. Упадем вместе, разобьемся и испортим чудесную церемонию. Ты же этого не хочешь? Отвечай на вопрос и не бойся, я тебя не обижу.

— Я не помню.

— Как так не помнишь? — вновь удивился Жерл. — Ты уже большой мальчик, как ты можешь не помнить?

— Не помню, — еще тише ответил Рэми, чувствуя, как поднимается к горлу комок страха. — Старейшина сказал… так бывает. Когда совсем больно.

Жерл вновь напрягся, но голос его стал гораздо мягче:

— Совсем не помнишь?

— Совсем… Только как в деревню пришли… а до этого… совсем. Прости.

— За что извиняешься, глупый волчонок? — тихо ответил Жерл. — Не помнишь, так не помнишь, тоже мне беда. Мальчонка ты у нас сильный, вроде, смышленый, так благодари за это богов. А теперь садись, только осторожно, не упади. Мне с замковым конюшим ссориться не к лицу.

Рэми послушался и уселся прямо на краю ниши, свесив ноги. Высоты он не боялся. Он как завороженный смотрел на синий огонь, на статуи богов в нишах, казавшихся в отблесках синего пламени живыми. Вот Радон, самый сильный, самый главный, подаривший кассийцам татуировки и защиту. Вот Риадна, его строгая супруга. Мама часто ей молилась, говорила, что Риадна помогает одиноким матерям… и детям помогает. А вот там, чуть подальше, Сиель, вечно смеющаяся дочь Риадны и Радона, богиня счастья, и ее любимый брат и муж, всегда печальный Айдэ, бог смерти, главный на церемонии этим вечером.

Рэми посмотрел в каменные глаза Айдэ, казавшиеся живыми, полными боли, и вспомнил вдруг слова матери: «Смерть — это не враг. Это награда или наказание. Награда для того, кто пройдет за грань сразу, получит покой, которого не знал при жизни, и возродится в новом, более сильном теле, и наказание для того, кто за эту грань пройти не сможет и будет вынужден блуждать в тенях нашего мира, пока боги его не помилуют. Айдэ — справедливый судья, не больше. Но испокон веков его ненавидят, презирают, пытаются убить… хотя он всего лишь делает то, для чего создан — встречает нас в конце пути, и он не виноват, что путь заканчивается именно там, где заканчивается». Не виноват. Но его все время винят. И ненавидят, и боятся. Как… Рэми никак не мог вспомнить, как кого.

И показалось вдруг, что браслет на запястье уколол болью.

Рэми оторвал взгляд от статуи Айдэ и перевел его вниз, туда, где вокруг каменного цветка начинали собираться безмолвные люди. Их становилось все больше, а в зале было так же тихо, так тихо, что можно было различить треск огня на треножниках и шелест магического пламени.

Люди казались безмолвными тенями. Лица, спрятанные под капюшонами, одинаковые темные накидки, плавные движения, бесшумные шаги. И вновь ни единого слова, ни смеха, ни кашля, ни лязга оружия — ничего… Песня. Сначала Рэми ее едва замечал, но мелодия становилась все более сильной, все более тоскливой и надрывной.

— Проклятые жрецы, — неожиданно выругался Жерл. — Кому угодно песнями душу разорвут.

Разорвут, согласился Рэми. В клочья. И только сейчас заметил тех, кто пел — темные, почти незаметные в тени каменного цветка фигуры в бесформенных балахонах. И песня их была такой, какой и глаза их бога — грустной, бесконечно грустной, и одежды их были такими же, как и царство Айдэ — сосредоточием скорби и… покоя.

Покой вскоре уже царил везде: в продолжавшейся литься мелодии, в едва слышном шелесте ткани, в легкой поступи появившихся на ковровых дорожках танцовщиков. Гибкие, черные тела. Отблески синего на коже. Плавные, едва уловимые движения, складывающиеся в безумно красивый танец, поблескивающие на тонких запястьях и лодыжках браслеты из кровавика.

— Самалийцы, — едва слышно прошептал Жерл. — Боюсь даже подумать, сколько золота отдал повелитель за эту церемонию. Дайте боги, чтобы виссавийцы образумились и к нам вернулись.

Виссавийцы… сердце остановилось и пустилось вскачь. Танцоры исчезли. Душа ветерком устремилась к дверям в залу, восхищением коснулась белоснежных, казалось, свитых из сияния одеяний.

— Вождь, — выдохнул Жерл. — Проклятый вождь виссавийцев.

Вождь… Рэми смотрел и не мог насмотреться. Никогда в жизни он не видел столь потрясающе красивой ткани, тонкой, как паутинка, белоснежной, как первый выпавший снег. Казавшаяся живым существом, она с ревнивой любовью льнула к телу хозяина, оставляя открытыми лишь глаза и кисти рук, на которых тонкие серебряные цепочки, перекрещиваясь, соединяли кольца с браслетом на запястье.

— Как же он молод, — выдохнул Жерл. — Зим пятнадцать, не больше. Теперь понятно, почему такой обидчивый. Разбалованный вниманием мальчишка, и ничего более.

Разбалованный. Мальчишка. Рэми почему-то стало страшно и душно. А еще горько до боли в груди.

— Почему они прячут лица? — выдохнул он.

Не только вождь, но и окружающие его виссавийцы в густо-синих одеяниях.

— Никто не знает, — ответил Жерл. — Злые языки говорят, чтобы не пугать своим уродством, но я в это не верю.

Рэми вот тоже не верил. Замерев от восхищения, он смотрел, как медленно, плавно идет вождь по темному ковру, как переливается, течет с его плеч волшебная ткань, и движения кажутся нереальными, и все вокруг будто останавливается, стекает вместе с тканью.

И захотелось вдруг невозможного — слететь в вниз, догнать, зарыться лицом в белый шелк... но упруго развернулся внутри страх, быстро переросший в ужас, вновь обжег руку браслет, и Рэми вдруг успокоился. Уже почти и не веря, что миг назад ему было так плохо.

— А вот и повелитель, — сказал Жерл, делая незаметный знак скрытым в нишах дозорным.

Рэми вздрогнул. Над залом пронесся общий, похожий на стон вздох, и все, кроме виссавийцев, вдруг упали на колени. Повелитель появился из ниоткуда, улыбнулся приветственно вождю Виссавии, протянул к нему руки, кажется, назвал его дорогим другом, отсюда не разобрать, да и Рэми не слушал.

Сжав ладони, он с жадностью всматривался в широкое лицо Деммида, разрисованное траурными рунами, в тщательно зачесанные назад каштановые волосы, отливавшие в синем свете темно-красным блеском, в переливы черного плаща, окутывавшего высокую фигуру.

Телохранители за спиной Деммида были не менее интересны. Как двигаются, восхитился Рэми. Он никогда раньше не видел кого-то, кто так двигался — каждое движение будто ножом по натянутым нервам. Будто немое предупреждение. Опасны. Смертельно опасны. И все равно почему-то не страшно. И все равно взгляд восхищенно устремляется к серебреновласой, тонкой женщине, по слухам воительнице и прорицательнице, и высокому мужчине — ироничному воину, всю Кассию державшему в ежовых рукавицах. И эти руны... Светящиеся ровным светом руны на лбах телохранителей. К сожалению, Рэми не узнавал знаков, но поклялся после церемонии спросить у Брэна, что они значат.

— Смерти все отдают честь, даже они, — горько усмехнулся Жерл, когда вождь и повелитель опустились на колени, склонив головы перед жертвенным огнем. — А сейчас будет самое интересное.

Двери в залу вновь распахнулись, на ковровую дорожку выступил Арман. В одной тонкой белоснежной тунике до колен, босой, простоволосый, с опущенной головой и безвольно упавшими вниз руками. Он шел к синему огню, казалось, не замечая никого и ничего: ни вождя, ни повелителя, ни шедшего за ним Эдлая, ни все так же поющих траурные песнопения жрецов. Медленно прошел по ступенькам почти к самому столбу света, безмолвно поднял руки, позволив привязать запястья и лодыжки к приготовленной для него каменной плите.

— А вот и жертва, — усмехнулся за спиной Рэми дозорный.

Песня жрецов тронула душу высокой нотой. Повинуясь заклятию, плита взмыла вверх, Арман безвольно повис в воздухе, уронив голову на грудь, и даже не шевельнулся, когда плита начала медленно погружаться в синее пламя.

— Он умрет? — не на шутку испугался Рэми.

— Не сходи с ума, — ответил Жерл. — Это же глава северного рода, кто ему позволит умереть?

Песня ускорилась, Рэми из-за всех сил сжал кулаки. Арман медленно поднял голову, губы его чуть шевельнулись, на лице отразилось мучительное отчаяние.

«Прости…»

Рэми вдруг понял, что плачет. Смотрит в широко раскрытые глаза Армана и безмолвно плачет. Ему не хотелось, чтобы это все продолжалось, и в то же время было страшно… очень страшно прерывать.

— Рэми, не бойся, это действительно не опасно.

Жерл больно сжал плечо, Рэми моргнул, еще раз, и наваждение ушло. Плита резко вошла в пламя, крепко встала в центре огненного столба, Арман сжал кулаки и закрыл глаза, лицо его скривила болезненная радость. Мелодия вдруг ударила с огромной силой, отозвавшись в душе дрожью страха.

Дозорные вздрогнули. Стены залы подернулись дымкой, пошли кругами, будто растревоженная чем-то водная гладь. Медленно, очень медленно, из стен появились до самых глаз укутанные черной тканью фигуры, и Жерл выругался, но дал знак своим людям не вмешиваться:

— Опять виссавийцы, никогда таких не видел. Синие — это их послы, зеленые — целители, белый — цвет вождя, а это, ради богов, кто?

Служители смерти. Рэми не мог знать, а почему-то знал. Они медленно, очень медленно, вылетели из стен и красиво, плавно опустились на пол, создавая вокруг молящихся идеально правильный круг. Рэми выдохнул от восхищения.

Виссавийцы все же прекрасны. Но пугающе прекрасны. Как бы продолжая все так же льющуюся мелодию, они в едином плавном движении подняли руки ладонями вверх и вдруг застыли подобно статуям из отражающего синее пламя обсидиана.

— Боги! — выдохнул Жерл.

Рэми смотрел и не мог оторваться: от унизанных черными перстнями рук виссавийцев потянулись к синему огню тонкие нити. Они плели сложную паутину, извивались, собирались в руны, вновь расплетались, опадали на пол тонким туманом, возникали неоткуда, стрелами устремлялись к замершей в темном пламени фигуре, окутывали Армана черным коконом и вновь опадали на лепестки каменного цветка, пачкая белоснежные хризантемы и выжигая дыры на бархате.

— Мать твою! — выдохнул Жерл. — Какая сила!

Рэми не был магом, потому силы не чувствовал. Он от всей души наслаждался, пожирая взглядом и фигуры виссавийцев, и Армана, на лице которого медленно, но верно расцветала счастливая улыбка. Воспитанник Эдлая, казалось, забыл о скорби. Подняв голову, он посмотрел в купол и вдруг засмеялся, страшно, бесшумно, изгибаясь на плите, спеша избавиться от веревок. И, будто услышав его мольбу, плита пропала.

Безвольной куклой свалился Арман на пол. Смех утих на его губах, плечи подрагивали в такт ускоряющейся мелодии. Черные нити оплетали столб огня магическими рунами, тяжело дышал за спиной Жерл, гулко билось в груди сердце.

Быстрее, еще быстрее и...

Рэми замер. Браслет чуть дернулся на руке, уколов на этот раз не жаром, холодом. Невесть откуда взявшаяся тревога заставила оторвать взгляд от огня и посмотреть в зал. Он безошибочно нашел одну-единственную, так похожую на других фигуру. Почему-то стало больно в груди, по спине пробежал холодок страха: из рукава незнакомца выскользнуло что-то гибкое и серебристое. Рэми знал, что это такое. Он подался вперед, рот сам собой раскрылся в крике, но из горла не вырвалось и звука, а по щекам вновь побежали беспомощные слезы: «Змея!»

Рэми знал, что его не услышат. Знал, что не успеет. Знал, что ничего не может сделать. Слабый как котенок, смотрел он, как серебристое тело мелькает среди погруженных в молитвенный экстаз людей, и все кричал, кричал беззвучно...

Замерли вдруг виссавийцы, натянулась, зазвенела от напряжения, черная паутина. И мелодия, будто почувствовав, стала глубже, тревожнее, баламутя клубившуюся в душе черную тоску. Сердце, предательское, пустившееся вскачь сердце, выхватило из толпы одного единственного человека, родственную душу, выкрикнуло бесшумно: «Помоги, брат!»

Человек вздрогнул, оглянулся, опустил на плечи капюшон плаща. Мальчик. Всего лишь слабый мальчик, выдохнуло сердце. А браслет показался вдруг живым серебром, овившим запястье. «Там! — поднял руку Рэми, чувствуя, как накатывает волнами слабость. — Помоги Арману! Молю!»

А дальше как в тумане. Обернувшись к столбу света, чужой мальчик вскочил на ноги. Выкрикнул заклинание, вскинув вверх руки. Взмыл в воздух и не услышал ударом хлыста огревший оклик:

— Вирес, стой!

Вирес не слушал — в одно мгновение оказался он возле пламени, сминая раскиданные по бархату хризантемы. Кажется, кто-то что-то кричал. Взметнулись вверх нити виссавийцев. Отразило синий огонь змеиное тело. Завихрилась переливами мелодия и белой молнией сверкнул освобожденный из ножен кинжал, пронзая шею гада.

Телохранитель повелителя вскочил с колен, посмотрел на змею, потом на Виреса, и подал мальчику руку, помогая спрыгнуть с каменного лепестка.

Жрецы продолжали петь. Ничего не заметивший Арман так же тяжело дышал в магическом огне. Извивалось, раскидывало по бархату хризантемы пришпиленное к камню змеиное тело, а Рэми ритуал более не казался волшебным и завораживающим. С ужасом смотрел он, как поднялся с колен Эдлай, прошел мимо коленопреклонных арханов и, безошибочно найдя пославшего змею, пнул его, заставив упасть на спину.

Жерл дернул было резко рукой, посылая к ним дозорных, но Эдлай вдруг брезгливо скривился и, резко схватив убийцу за волосы, одним жестом перерезал ему горло.

— Вот же идиот, — едва слышно сказал Жерл, останавливая дозорных.

Рэми дрожал, оторвав взгляд от корчившегося в агонии тела. Айдэ получил свою жертву. Все закончилось. Умолкла мелодия. Исчезла паутина, исчезли и виссавийские жрецы смерти, стало легче дышать. Арман медленно поднялся с колен и сам, без чужой помощи, вышел из синего огня. Рэми передернулся, в один миг прокляв все на свете. Боги, какие холодные у архана глаза! Какое безжизненное лицо! Боль, страшная иссушающая боль была лучше. Это уже не Арман…

Не понимая, почему ему так больно, почувствовав, что слабеет, Рэми хотел было встать, но покачнулся и чуть было не упал вниз, на горевший огнями треножников пол. Ему казалось, что он сейчас чем-то пожертвовал, чем-то очень важным, и пожертвовал зря.

«Тише, тише, дружок, все не так и плохо», — прошептал внутри тихий голос.

— Эй, волчонок! — откуда-то издалека окликнул Жерл. — Да ты горишь весь…

Рэми чувствовал, как его подняли на руки и бережно понесли к двери. Кажется, потом его передали Брэну. Рэми не помнил… он знал только одно — церемония забвения не помогла, она сделала лишь хуже. Но почему это Рэми так плохо?

— Ты меня забыл, — прошептал Рэми. — Забыл…

А потом нахлынуло небытие. В тумане боли он почему-то видел вождя Виссавии, его лицо, обычное, красивое, мальчишеское, искаженное гримасой ярости. Слышал бьющие кнутом слова: «Ты мой! Слышишь! Ты принадлежишь мне!» Рэми так не хотел кому-то принадлежать. Он плакал в объятиях матери и умолял не отдавать его в Виссавию. Он боялся… он так боялся зарождающегося безумия в выразительных черных глазах. Тьма… за прекрасными белоснежными одеждами начинала клубиться тьма. Эти тонкие руки, покрытые драгоценностями, впервые подарили Рэми боль… и брату рассказать было страшно и стыдно.

— Не отдавай меня! — молил Рэми.

— Никому я тебя не отдам, — пробивался через жар голос Брэна.

— Не хочу… Не хочу, чтобы меня били!

— Никто тебя пальцем не тронет!

Рэми дрожал от ужаса. Цепляясь за тунику Брэна, вдыхая запах лошадиного пота, которым пропиталась одежда друга, он постепенно успокаивался.

Ласковые руки, касавшиеся волос… мама. Слова, уговоры, судорожный глоток и горечь питья на стенкам горла, иссушенного. Тяжелый сон. Намертво захлопнувшаяся внутри дверь воспоминаний. Тихие слова Брэна:

— Не бойся. Не дам тебя обидеть. Никому не дам. Волчонок.

И я не дам, мой странный носитель... Если ты забыл, то я ничего забывать не собираюсь...


«Верю». Хорошо. Спокойно.

И раскрываются за спиной крылья, и несут в безумно-алую пелену заката. Рэми был счастлив. Этот кто-то в нем... был счастлив.

Маг. 7. Арман. Милосердие

Кто ненавидит то, что лишено милосердия, тот проявляет милосердие.

Конфуций (Кун-цзы)


Медленно, очень медленно, еще не веря, что тело слушается, Арман попытался подняться. Голова была пустой, мыслей совсем не осталось. Сердце… сердце билось ровно и спокойно, в душе поселился холод. Сил оставалось только на следующее движение, и казалось, еще немного, и он упадет на черный бархат, захлебнется синим огнем и больше никогда не сможет встать.

Встать все же удалось. С третьей попытки. Получилось даже выпрямить спину, расправить плечи, дышать и не задыхаться, хотя синий огонь все еще струился по телу. Хуже. Ровным, холодным потоком он струился внутри, выметая все — и хорошее, и плохое — оставляя пустоту… и покой.

Арман шагнул из огня. Да, покой. Тот самый долгожданный покой, от которого душа звенит, как тронутый ветром серебряный колокольчик. И нет боли, нет беспокойства — ничего нет. Лишь спасительный холод, благодаря которому сам себе кажешься сделанным из чистого горного хрусталя, пронизанного ярко-синим светом.

А вокруг тьма. Фигуры, похожие на тени, безликие, неинтересные. Важен только покой внутри. Важен каждый шаг навстречу подмигивающей огнями темноте, важен бархат под ногами и прохлада осыпавшихся лепестков хризантем. И мелодия, тихая, грустная, зовущая.

Еще шаг… Нога за что-то зацепилась, рука сама потянулась к изящному серебряному кинжалу со знаками северного рода на рукояти. Пальцы коснулись змеи, ощутили мягкость мертвой кожи. Красивый серебристый рисунок по толстому, с запястье ребенка, телу, плоская голова и отблеск синего огня в неподвижных агатовых глазах.

— Арман, не тронь! — раздался откуда-то издалека голос опекуна. — Она еще может быть жива!

Арман не слышал. Кинжал хорош. Заветная самалийская сталь, что вошла в камень, как в масло, россыпь магических рун по лезвию и рукоять, на которой так удобно сомкнулись пальцы.

— Мой архан.

Арман поднял взгляд и, увидев Виреса, лишь пожал плечами. Необычно. Еще недавно один взгляд на мага вызывал внутри бурю гнева. А теперь — ничего, ровным счетом ничего. Забавно.

— Твой? — тихо поинтересовался Арман.

— Мой.

Арман криво улыбнулся, потянул кинжал вверх, понимая, что должен что-то сказать. Что? Отблагодарить? Человека, которого должен послать на казнь и пошлет. Может, сделать вид, что не понял?

Лезвие легко вышло из камня. Покачнулось, будто живое, змеиное тело, и на миг покой пронзила молния страха. И вновь внутри воцарился чистый, чуть звеневший в пустоте холод.

— Арман! — позвал опекун, но Арман вновь «не услышал». Взяв кинжал за лезвие, он поднялся и протянул оружие рукояткой вперед Виресу.

— Благодарю, — сказал он и улыбнулся сам себе. Даже голос стал идеально правильным. Обжигающе холодным.

Вирес вздрогнул, поклонился, послушно сомкнул пальцы на рукояти и чуть покраснел, опустив взгляд. Забавный. Выпустив лезвие, Арман прошел мимо все так же склонившегося в поклоне мага, смахивая красные капельки с порезанных пальцев. Увы, змея ничего не меняет. Решение принято, Вирес умрет.

Спускаясь с жертвенного цветка, Арман мазанул взглядом по гостям и, выхватив из толпы повелителя и стоявшего рядом вождя Виссавии, низко поклонился. Повелитель ответил легким кивком, вождь словно не заметил поклона, все так же глядя за спину Армана, на яркий столб магического огня.

Впрочем, холодности Элизара Арман не удивлялся. Вождь Виссавии частенько появлялся в их замке, каждый раз после заката, когда все вокруг окутывала вечерняя дремота. Армана Элизар не замечал, Эрру всегда приветливо протягивал руки, и на лице братишки расцветала улыбка. Срываясь с места, счастливо смеясь, Эрр кидался в объятия вождя Виссавии, и столь ненавистная Арману паутина белоснежных одежд опутывала их обоих. И каждый раз Арману становилось горько до тошноты и хотелось оторвать брата от Элизара, приказать больше никогда не приближаться к дяде… ведь только рядом с Элизаром Эрр казался таким счастливым. Как же глупа была эта ревность.

Арман дернул плечами, и туника исчезла, заменяясь церемониальным нарядом. Та же белизна, что и у вождя Виссавии. Вязь серебренной вышивки по подолу нижней туники, безумно тонкой работы кружева на верхней, скрепленные на плечах и на запястьях серебренными браслетами. Широкий, вышитый знаками северного рода пояс, заменяющие швы миниатюрные застежки, аккуратные складки, над которыми работал хариб Даара. Недавно Арман смотрел на убранный в этот наряд манекен, не веря, что это великолепие окажется на нем. Оказалось очень тяжело и неудобно: немалый вес драгоценностей раздражал, одежда стесняла движения, а кружева были хрупкими, как изморозь на траве, тронь, и рассыплются.

Арман не любил таких одежд. В них ни верхом толком ни помчишься, ни подерешься как следует.

Но это не важно. Ничего теперь не важно помимо… Арман медленно спускался по ступенькам, рассматривая до самых глаз укутанного в белую ткань вождя Виссавии. Никому и никогда не показывал Элизар своего лица. Интересно, видел ли Эрр дядю без этих тряпок? Похож ли Эрр на Элизара? Глаза вот у обоих одинаковые, темные, огромные… всегда живые.

— Мой повелитель, мой вождь, — еще раз поклонился гостям Арман, повторяя заученные наизусть фразы: — Мой брат был бы счастлив видеть вас на церемонии.

Счастлив ли? Арман слегка нахмурился. А ведь действительно… Эрр был слабым, но никого не боялся. Только после отъезда из столицы имя дяди вызывало в брате дрожь страха, а Арман ничего не замечал, увлеченный собственными мыслями. И позднее об этом не думал, погруженный в глупую скорбь. Эдлай прав, от эмоций надо было избавиться, чтобы теперь думать здраво, и теперь, когда боль утихла, улеглась внутри тихой грустью, Арман начал думать. И любопытничать. Что же ты наделал, Элизар, что тебя так боялись?

Вождь оторвал взгляд от ритуального огня, кивнул повелителю и развернулся. Арман отчетливо понял, что еще немного, и виссавийцы создадут арку портала, и вождь уйдет из Кассии. Только вот… Арман бы отпустил, но Сеен…

— Мой вождь, уже нас покидаете? — спросил появившийся за спиной придворный. — Какая жалость. А мальчик хотел попросить вас об услуге.

Арман не хотел просить, но и награда за подыгрывание была немалой. И потому, терпя руку Сеена на плече, Арман опустил взгляд и решил не вмешиваться.

— Думаю, мальчику уже все равно, — хрипло ответил вождь, оборачиваясь. — Разве только что раны не перестали болеть? И ему не стало все равно?

Арман вздрогнул. Он впервые услышал голос вождя Виссавии. Слава богам, что впервые. Если высшие маги имели дурную привычку оплетать слова магией, то голос вождя сам был силой, пытался проникнуть глубоко в душу, разбиваясь об окружавшие Армана щиты.

— Мой друг, — вмешался повелитель, — ты же сам согласился…

— Не пойми меня неправильно, Деммид, — взгляд вождя поверх белоснежной ткани был глубоким и насмешливым. — Я лишь согласился прибыть на церемонию и приказал хранителям смерти слегка помочь… мне очень хотелось, чтобы церемония удалась. Ради памяти Нериана.

— Его звали Эрремиэль, — сам не зная почему, поправил Арман.

— Это вы так его называли, — спокойно ответил вождь. — В Виссавии мой племянник обрел истинное имя… Нериан. Он принадлежал нашему клану. А вы не только его забрали, но и не уберегли.

Хотелось возразить, но тонкая рука Сеена до боли сжала плечо, и Арман, вовремя вспомнив об обещанной награде, склонил перед вождем Виссавии голову:

— Я прошу помочь… мой вождь.

— Просишь? — насмешливо спросил Элиазар.

Да, Арман просил. Вчера он бы попросил ради Эрра. Сегодня — ради собственной гордости. Он глава рода. Он должен сделать все, чтобы брат спал в покое.

«Как ты можешь заставить уважать тебя своих подданных, если сам не уважаешь память брата?» — спрашивал недавно Эдлай и был прав.

— Да, прошу. Мне… не хватает силы…

Эрр был высшим магом. Умер, как высший маг, он должен…

— И моим людям тоже вряд ли хватит, — Арман сглотнул комок, чувствуя, как кровавыми слезами плачет его гордость.

Он никогда и ни у кого ничего не просил, не было надобности. Он либо приказывал, либо делал сам. И теперь впервые… просить… у человека, в глазах которого клубится презрение. Противно. А надо.

— Ради… Эр… Нериана.

Элизар вздрогнул, будто его ударили. В глазах вождя появилась такая боль, что на миг Арману стало страшно. Он и не думал, что Элизар так любил племянника. Что ж, оно и к лучшему. Значит, у Армана может получиться.

— Чего ты хочешь? — спросил вождь, и голос его зазвучал иначе. Глубже и как-то… уже не так уверенно.

Хорошо. Очень хорошо. Сеен был прав, у Армана получается.

— Я покажу… — следующая выученная фраза. — Пройдете со мной?

— Хорошо, — сузил глаза вождь, будто почуял что-то неладное.

Арман мысленно улыбнулся. Вождь почти взрослый, а такой глупый… Все более путается в хитро расставленных Сееном сетях. У Армана лишь одна роль — провести Элизара в кабинет Эдлая. Мимо залы, полной чужой боли.

«Для его совести это будет невыносимо, — говорил Сеен. — Пусть сам увидит, даже больше, почувствует цену своих приказов. Сердце вождя дрогнет».

Арман не верил, что дрогнет. В отличие от Сеена, он слишком хорошо знал виссавийцев. Это с виду они столь чувствительные. А внутри… Впрочем, это даже правильно. Арман теперь знал, что правильно.

Поклонившись вождю и молчавшему повелителю, он ступил на черную ковровую дорожку, показывая гостям дорогу. Страха не было. Он редко боялся всерьез, мачеха говорила, что слишком редко, что столь бесшабашная смелость до добра не доведет, но Арман еще в школе понял, что в этом мире либо ты кусаешь, либо тебя. А если боишься, то не кусаешь, а скулишь, выставляя себя на посмешище. Арман дико не любил, когда над ним смеялись, потому и повода никому не давал.

Слуги распахнули тяжелые двери ритуального зала, на Армана дохнул холод укутанного в темно-бурый бархат коридора. С портретов на стенах смотрели предки Эдлая, шаги скрадывал толстый ковер, язычки пламени плясали над многочисленными свечами, отбрасывая таинственные тени на стоявшие у стен статуи.

Тяжелое молчание. Легкие шаги за спиной, шелест ткани. Еще одна дверь, поддающиеся под ладонями створки. Широкая площадка, блестящий мрамор ведущих вниз ступенек, тяжелый, неприятный запах…

Арман поморщился, но продолжал идти. И продолжал говорить заученные слова:

— Простите за неприятное зрелище. Но оно, увы, необходимо.

Вождь молчал. Раскинул крылья внизу слабо освещенный зал с ровными прямоугольниками тюфяков. Арман спускался в тяжелый, полный чужих боли и стонов полумрак и сам себе удивлялся… на этот раз он не чувствовал ничего, кроме легкой брезгливости. Неприятно, но не более.

Поняв, что вождь более не следует за ним, Арман повернулся, и глубокое озеро столь дорогой ценой полученного покоя пошло рябью: вождь пошатнулся, сглотнул, плечи его дернулись… медленно, очень медленно Элизар стянул с лица белоснежную ткань, и сердце Армана на миг дрогнуло.

Наверное, именно таким стал бы Эрр чуть меньше, чем через десять лет — огромные ошеломленные глаза, дрожащие красивые губы, лицо с мягкими, изящными линиями. «Красив, как младший бог», — повторяли служанки, глядя на Эрра… боги, увидели бы они это…

— Мой вождь, — забыв обо всем, бросился к Элизару Арман, увидев в вожде Виссавии брата.

Эрр смотрел именно так, просыпаясь после очередного кошмара, так же дрожал от непонятной боли, так же плакал без слез и так же что-то бормотал, не разобрать что.

— Не подходи! — остановил Армана один из виссавийцев.

Другой, встав перед вождем на колени, начал что-то быстро шептать на виссавийском. Голос его был ласковым и умоляющим, Арман не понимал ни слова, но вождю, видимо, помогло. Элизар выпрямился, поправил белую ткань, вновь спрятав за ней лицо, и Арман, не веря своим ушам, услышал:

— Дальше.

Не получилось? И Элизару действительно все равно?

Арман спускался по ступенькам, искренне надеясь, что его окликнут. Но ступенек становилось все меньше, а вождь все так же молчал. Все так же метались вокруг в лихорадке люди, все так же витал запах гнили, рвоты, пота и мочи, все так же шел Арман между ровными рядами тюфяков и все больше удивлялся.

Время будто остановилось, все вокруг подернулось темной дымкой. Душа молчала, зато удивленно шептал разум, отказываясь верить. Этого быть не может. Вождь чувствует боль людей в этом зале. Каждого из них. Так же, как чувствовал Эрр… но… все равно упорствует!? Все равно пройдет мимо? Да быть того не может!

Дверь была все ближе, Арман понимал все меньше. Либо он не знал брата, либо Эрр был не таким, как остальные виссавийцы. Вот как… дотронувшись ладонью до тяжелой двери, ведущей из зала, Арман остановился. Он мог смириться с тем, что память о брате больше не колышет душу болью, с тем, что в той проклятой зале он забыл обо всем, что было когда-то дорого, но…

Медленно развернувшись, Арман прижался спиной к створке двери и опустил голову. Он великолепно понимал, что не должен делать того, что уже начал делать, понимал, что если Сеен проиграл, это далеко не значит, что проиграл Арман. Понимал, что вождь ему поможет (как же иначе?), потому что любую просьбу, касающуюся Эрра, Элизар выполнит. Но… виссавийские целители в Кассию не вернутся. И люди продолжат умирать. Его. Люди. Продолжат. Умирать.

— Идем, — подошел слишком близко вождь.

Арман даже не двинулся. Вот так легко? Почему Арману не легко? Пройти мимо, забыть. Будто это его не касается. Будто это не его вина. Его… к сожалению, его вина и его ноша.

— Идем, — почти ласково сказал вождь, прикасаясь к лицу Армана. — У меня не так много времени, мальчик…

Почувствовав, как дрогнули, пошли трещинами защищавшие его щиты, Арман посмотрел на вождя Виссавии. Темный взгляд поверх повязки был насмешливым, слегка печальным и полным боли. Арман не понимал! Великий вождь Виссавии, если ты так страдаешь, то почему проходишь мимо?

— Нет. Времени? — не выдержал Арман.

Пальцы вождя, касающиеся щеки, дрогнули. Наверное, с Элизаром никогда так не разговаривали. Наверное, перед ним все лебезили. Наверное, каждый его каприз исполняли, как исполняли каждый каприз Эрра. Только Эрр… был другим. Эрр никогда не использовал свою власть над иными. Эрр никогда и никого бы не оставил без помощи!

Внутри бушевала снежная буря. Не боль Армана взбаламутила, нет. Ярость. Ледяная смесь ярости с упрямством, которые когда-то заставляли идти против учителей, а теперь и против вождя. Так быть не должно. И точка!

Сжав кулаки, Арман тихо спросил:

— Ты ведь можешь помочь?

— Могу, — холодно ответил вождь. — И что?

Слова как клинки. Сталкиваются, расшвыривая брызги искр. И Сеен молча бледнеет в стороне, и глаза повелителя становятся слегка обеспокоенными, и на лице Даара, до этого неподвижном, как маска, проступает любопытство. Опекун… опекун молчит. И не разберешь по лицу осуждает или…

«Я поддержу тебя, чтобы ты ни делал», — вспомнились слова Эдлая. Душа стала ледяным клинком, разум заточил лезвие, и Арман улыбнулся, поняв, что должен делать.

— Прости, — сказал он.

— За что просишь прощения? — удивился вождь.

— Я ошибся. Не надо мне больше помогать.

Глаза Элизара опасно сузились и полыхнули гневом:

— Смеешься надо мной?

Арман лишь усмехнулся. Он не знал страха. Никогда не знал.

— Я хотел… чтобы было красиво. Честно хотел. Я думал, что Эрр будет рад… что он будет спать в покое. Эрру не понравится… если ты прикоснешься к его саркофагу.

— Что?

Арман не мог объяснить словами. Он не чувствовал того, что чувствовал в тот день, не помнил. Но кристально-чистая ясность в душе не давала обмануться. Так быть не должно. Эрр был другим… Эрр бы…

Раньше, чем кто-то успел его остановить, Арман стряхнул с плеч защищающие душу щиты, схватил вождя Виссавию за шею и сжал пальцы, всего на миг, несильно, но достаточно, чтобы Элизар увидел то, что видел он. Одно воспоминание на двоих.


Парк заливало яркое солнце, мерно укачивали каштаны свечи цветов. Отбивали сладостный ритм копыта. Свистел в ушах ветер, разливалось по душе неистовство, перекатывались упругие конские мышцы под ладонями и каштаны становились смазанной лентой.

Арман прижался к шее коня, слился с ним в единую черную стрелу. Катился по позвоночнику пот, вырастали за спиной крылья. Охватил восторг, бешенный, безжалостный, когда жеребец взмыл ввысь, а под брюхом его мелькнули постриженные кусты забора. И в тот же миг кольнула сердце игла страха. Арман успел заметить лишь тень на дороге и резко наклонился назад, поднимая коня на дыбы.

Обиженное ржание полоснуло по ушам. Запомнились широко раскрытые глаза брата, где-то в далеке, внизу. Распахнулась за спиной пустота, и синее облако магии охватило в ласковый кокон, осторожно опустив на землю, не дав разбиться.

Арман лежал и не двигался, пытаясь успокоить бешенно скачущее сердце. И радовался, всей душой радовался охватившему его сонному покою.

Молодой жеребец, конечно, убежал прочь. Окруженную тонкими арками, поросшую мягкой травой площадку заливал солнечный свет. Журчал фонтан, переливалась на солнце обнаженная металлическая русалка, смеялась и лила воду из лежавшего у ее хвоста кувшина. Над головой покачивались каштаны, трава под спиной казалась мягкой и нежной.

Арман медленно повернул голову. Брат стоял в двух шагах от него, целый и невредимый… спасибо богам. Спасибо богам, что разгоряченный конь не снес Эрра. Спасибо богам, что Арман не переломал кости, когда падал со взмыленной спины жеребца. Спасибо силе брата. И как плохо, что Эрр, глупец, не убрался с дороги!

— Эрр…

Брат обернулся, и Арман ошеломленно поднялся с травы. Почему? Почему Эрр плачет, горько, навзрыд, как не плакал даже после ночных кошмаров? Почему смотрит на Армана разочарованно, почему сжимает кулаки, топает ногами и кричит:

— Обещал! Ты обещал, что поможешь! Обещал, что ему не будет больно. Почему? Ар, почему обманул?

Ошеломленно глядя в спину убегающему брату, Арман мучительно вспоминал. Сегодня утром к ним заглянул приятель Армана, Оуэн, как всегда, с одним из своих слуг — худощавым бледным мальчишкой. Мальчишка был вял и недостаточно расторопен, впрочем, Оуэну это даже нравилось — приятель то и дело отвешивал безответному слуге подзатыльники, пинал его голые до колен, покрытые синяками, ноги и приговаривал:

— Собаку надо дрессировать!

Арман с гостем согласен не был, но вмешиваться не видел смысла. Этот мальчик — собственность Оуэна. Не повезло слуге с хозяином, бывает, значит, на то воля богов, ничего не поделаешь… Оуэн забавный приятель, его отношения со слугами Армана не касаются.

Эрр так, к сожалению, не думал. Задумчивый и как всегда тихий, он появился в чайной зале как раз в тот миг, когда слуга Оуэна вошел в комнату с заставленными чашками подносом. Арман нахмурился. Это были любимые чашки матери, а слуга…

Наверное, все закончилось бы хорошо, если бы не вмешался Оуэн.

— Дай сюда! — вскричал он, потянув на себя молодого слугу.

Безответный мальчика покачнулся, поднос вылетел из его рук, раздался громкий звон разбитого фарфора, и Арман мысленно проклял все на свете. Мачеха точно не обрадуется. Кричать не будет, она никогда не кричит, но посмотрит так, что богам тошно станет, да и пару «ласковых» слов скажет, от которых душа седмицу свербеть будет.

— Идиот! — закричал Оуэн и вмазал мальчишке так сильно, что тот полетел на пол, закрывая лицо ладонями. Слуга мелко дрожал, кровь текла через его пальцы и, густыми каплями капая на пол, пачкала дорогой нежно-розовый ковер. Теперь мачеха Армана точно прибьет.

— Ты! — Оуэн бросился к слуге и занес руку.

— Не тут! — одернул гостя Арман, оглянувшись на Эрра. — Мой брат — высший маг. Для него чужая боль — его боль.

Оуэн остановился, с интересом посмотрел на брата — высшие маги не столь частое зрелище в Кассии. Теперь наверняка распустит по школе не очень красивые слухи, но Арману было все равно. Для него был важен только Эрр.

Брат смертельно побледнел, губы его задрожали. Поняв, что Эрр сейчас заплачет, Арман бросился к нему, опустился перед ним на колени и начал говорить первое, что пришло в голову:

— Ничего страшного…

— Его не будут бить? — спросил Эрр.

Арман знал, что будут, но все же ответил:

— Нет, конечно, нет, — обнимая брата за плечи и прижимая к себе.

Ну да, соврал. Да, думал, что Эрр не узнает об обмане. Да, давно и думать обо всем забыл, увлеченный скачкой. Но… плакать-то из-за этого зачем?

Поняв, что день безнадежно испорчен, Арман зло бросил хлыст подбежавшему слуге, приказал поймать и расседлать лошадь и бросился на поиски Эрра. Надо поговорить с братом, надо объяснить. Надо заставить его выбросить эту дурь из головы… вставать между хозяином и слугой — это дурь. Даже если хозяин такой, как Оуэн.

Брат нашелся в своей комнате. Маленькую, уютную, по мнению Армана излишне уютную, спальню заливал солнечный свет. Сквозь открытые окна доносился запах сирени, легкий ветерок ласкал золотистые занавески, солнечный свет гулял по светло-желтым стенам, отражался от небольшого письменного стола, золотил белоснежный балдахин.

Опустив голову, Эрр сидел на краешке кровати, плечи его тряслись от рыданий, руки вцепились в шелковые простыни, беспощадно сминая дорогую нежную ткань.

— Простите, — сказал стоявший у окна виссавиец. — Он подключился к мальчику, потому вновь почувствовал его боль. Мы не заметили, не подумали, простите.

Арман не слушал. Он подошел к брату, опустился перед ним на корточки и умоляюще сказал:

— Перестань.

Братишка поднял голову и, увидев его взгляд, Арман встал и вышел. Глупо, трусливо, но как выдержать-то?

Целую седмицу Эрр не разговаривал с братом. Арман не мог спать, не мог есть, не мог сосредоточиться на уроках. Он видел лишь полный ненависти и презрения взгляд, который раньше был так же полон лучившейся, всепонимающей и всепрощающей любви. Страшно…

А когда ночью бушевала на улице гроза, в спальне Армана появился виссавиец:

— Ваш брат…

— Почему вы сами не…

— Вы не знали? — удивился виссавиец. — Потому что мы не можем к нему подойти. Его сила пускает только вас.

Арман вскочил на ноги и бросился в соседнюю спальню, чуть было не снеся маленькую дверь с петель. Окна были раскрыты, дождь стегал занавески. Гуляли по стенам тени, отблески молний отражались от мраморных глаз сидевших у дверей статуй. Эрр метался на кровати, сминая в ногах одеяло и простыни, охваченный очередным кошмаром. Позднее долго плакал, успокаиваясь, гораздо дольше, чем обычно. А Арман прижимал его как можно крепче и шептал, что больше никогда… ни за что… его не обманет. И помогать будет всем! Пусть только братишка на него больше так не смотрит!

— Ему было больно, — прошептал Эрр. — Больно…

Эрр заснул. Скользнувший в спальню виссавиец закрыл окна, отрезав их от все еще бушующей грозы, подкинул в камин побольше дров и помог Арману уложить Эрра на кровати поудобнее.

— Почему? — спросил Арман.

— Не понимаете? — казалось, удивился виссавиец. — Он целитель. Для него почувствовать чужую беду и пройти мимо, если мог помочь, это самое страшное преступление. Надеюсь, пройдет, если не пройдет, я прошу целителей душ об этом позаботиться, иначе ему будет сложно выжить в Кассии.

Арман вздрогнул.

— А пока, прошу вас, будьте осторожнее. В следующий раз он может не простить даже вам. А он вас настолько любит… что обида на вас разобьет ему сердце.

На следующий день Арман приказал отдать сколько угодно золота, но выкупить у Оуэна его мальчишку. И дал себе слово, что более ни один «приятель» не заглянет в их городской дом. Ибо с него хватит.


Воспоминание вспыхнуло и погасло, в один миг. Армана грубо схватили за плечо и швырнули на пол. Врезавшись в тюфяк с больной старухой, Арман сжался, ожидая нового удара, и вздрогнул от прозвучавшей в голосе Эдлая угрозы:

— Не смей трогать моего воспитанника, виссавиец!

Синяя ткань коснулась плеча, когда виссавиец, резко развернувшись, ответил:

— Тогда скажи своему воспитаннику, чтобы он не прикасался к вождю.

А потом тот же голос, но гораздо мягче:

— Элизар?

Взгляд вождя, ошеломленный, испуганный, даже в чем-то по-детски наивный, скользнул по зале, голос дрожал беспомощностью, а вопрос заставил Сеена довольно улыбнуться:

— Он бы меня не простил?

Вождь схватил за грудки замершего рядом виссавийца и выкрикнул:

— Не простил, правда? За каждого из них бы не простил? Ответь!

— Не простил бы, — прошептал виссавиец. — Жестокость было почти единственным, что он не мог простить. Даже своему брату.

Элизар покачнулся и прижался лбом к створке двери. Все молчали. Тяжелое это было молчание, полное боли, всхлипов и стонов. И Арману вновь захотелось убраться прочь из этой залы, восстановить покой внутри, сдаться и забыть. Обо всем.

— Ты выиграл, мальчик, — прохрипел вождь. — Странно… мне преподал урок какой-то чужой мальчишка… Целители вернутся в Кассию, радуйся. Уже сегодня мои люди помогут больным в твоем замке.

Чужой? Ради богов, Арман тоже Элизара не жалует.

— Как скажешь, вождь, — ответил глава рода, поднимаясь.

— А теперь ты мне покажешь то, что хотел показать, и мы распрощаемся.

Потом вождь долго стоял в кабинете Эдлая и смотрел на широкий стол, над которым магия воссоздала миниатюрную копию знакомого Арману леса. Над серым болотом, единственным, что осталось от дома, от Эрра, от сестры и мачехи, возвышался переливающийся синим, полупрозрачный купол. Магия их убила. Магия должна была защитить их покой.

Внутри купола, над болотом, висела миниатюрная каменная плита. На плите сидела женщина, рядом с ней спала, положив ей голову на колени, маленькая девочка. Эрр… вернее, статуя с его лицом, стоял рядом, устремив задумчивый взгляд на восход.

Жрецы говорили, что после смерти душа умершего некоторое время плутает по этому миру, навещая тех, кто ей был дорог, присматривая за ними. И лишь с рассветом после ритуала забвения уходит за грань окончательно. Арман посмотрел в окно: небо над стенами замка просветлело, звезды начали бледнеть. Еще немного…

— Прощай, брат, — прошептал Арман.

— Эрэх зехам, Нериан (спи в покое, Нериан (висс.)), — эхом ответил ему вождь. — Эрэх зехам, Астрид. Эрэх зехам, Лилиана. Я прикажу своим хранителям смерти создать купол над их... могилой.

Тихо хлопнула за спиной Армана дверь, скатилась по щеке слеза. Последняя и невесть откуда взявшаяся. И тотчас на плечо легла тяжелая рука Эдлая, а душу вновь окутал душу ледяной покой.

— Ты молодец, мой мальчик.

— Я знаю, — холодно ответил Арман, отворачиваясь от окна. И даже взгляда на бросил на забытый в одно мгновение макет. — А теперь, если позволишь, я удалюсь в свои покои. Отдыхать.

Жизнь продолжалась. Жизнь радовала новым днем и нежно-серебристым рассветом.

Маг. 8. Брэн. Солнечный мальчик

Не бойся Бога — бойся самого себя. Ты сам творец своих благ и причина своих бедствий. Ад и рай находятся в твоей собственной душе.

Пьер Сильвен Марешаль

Он нес Рэми и ругал себя на чем свет стоит. Вот же дурак! И что доверил ребенка Влассию — дурак, и что позволил и близко подойти к тем больным — дурак. Видел же, каким измученным возвращался Рэми, видел, что волчонок похудел и осунулся в этом проклятом замке, а все равно ничего не сделал! Допрыгался!

— Дай я!

Мия побежала вперед, распахнула дверь в коморку Брэна и сдернула шерстяное одеяло с узкой кровати. Онa скорее мешала, чем помогала — причитала, почти плакала, когда Брэн быстро начал снимать с волчонка взмокшую от пота одежду, но все же додумалась зажечь свечу, прежде чем выбежать за дверь:

— Принесу воды!

Брэн удивленно посмотрел вслед рыжеволосой девчонке. Еще вчера краснела и бледнела, слова вымолвить не могла, а теперь вдруг… Женщины.

Размышлять о Мие было некогда: Рэми заметался на кровати, сбросил одеяло, начал что-то шептать горячо, непонятно. Сложно. Удержать сложно. И сил в мальчишеском теле немного, а рвется так, будто жизнь последним усилием выдергивает из пасти хищника.

— Пусти! — кричал Рэми. — Пусти меня!

— Успокойся, мальчик, — Брэн старался говорить тихо и спокойно, как разгоряченному болью дикому зверю. — Эрхе, эрхе, волчонок.

Заветные слова, что так часто успокаивали животных, как ни странно, помогли и Рэми — мальчик на миг замер, и Брэн сделал то, что подсказало ему сердце, не разум — он прижал обмякшего волчонка, крепко, еще крепче, чтобы перестал дрожать, еще важнее — перестал бояться.

— Пусти! — молил Рэми, пытаясь оттолкнуть.

Зря пытается. Хоть и силен в бреду мальчишка, а куда ему тягаться со взрослым мужчиной? Брэн что-то зашептал, сам не понимал — что, но опять помогло. Так же неистово, как недавно рвался убежать, Рэми прижался к Брэну всем телом, обнял крепко, аж дыхание перехватило, и зашептал:

— Не отдавай меня!

— Никому тебя не отдам, — срывающимся голосом уверил Брэн.

— Не хочу… Не хочу, чтобы меня били!

Брэн вздрогнул, почувствовав, как подкатывает к горлу гнев. Погладив влажные волосы Рэми, он зловеще прошипел:

— Никто тебя пальцем не тронет!

Пусть только посмеет. Брэн сам урода на тот свет отправит, даже не задумается. Пусть и архана, такого можно осторожно и незаметно. Бить слабейших, людей или животных, недостойно мужчины. Разве что за дело… а Рэми точно побоев не заслужил.

Мальчик еще дрожал некоторое время, судорожно прижимаясь к Брэну, а потом вдруг затих. Поняв, что волчонок наконец-то заснул, Брэн посадил мальчика себе на колени, стягивая с него взмокшую тунику.

— Забавного ты себе щеночка нашел, Брэн.

Брэн вздрогнул. Он и не заметил, когда Жерл появился в его каморке. Обычно дозорные сами к нему не приходили — посылали слуг, а теперь на тебе, собственной персоной. Не к добру.

Он, хоть и запоздало, уложил Рэми на кровать, встал на колени, опустив голову и скрестив на груди руки:

— Слушаю, мой архан.

И принесла же тебя нелегкая, старшой…

— Так уж и слушаешь, — сузил глаза Жерл.

Брэн склонил голову еще ниже, прокляв все на свете. Все арханы в той или иной мере — маги. От всех не спрячешься, хотя временами не только хотелось, но и требовалось. Как сейчас…

— Не бойся, Брэн, — ответил Жерл. — Я тебя понимаю. И не к тебе пришел, к мальчику… напугал он меня на той церемонии.

По душе ласковым ветерком пробежало облегчение — уходить не придется. И в то же время… зачем ему Рэми?

— Мой архан…

— Встань! — приказал Жерл.

Старшой медленно подошел к кровати и склонился над мальчонкой, осторожно протянув руку к его лицу. Рэми вздрогнул, будто почуял, вновь что-то прошептал, невнятное, чужое, на лице Жерла промелькнула тревога и какая-то странная мягкость:

— Успокойся, мальчик, — прохрипел дозорный.

Брэн ушам не поверил — обычно Жерл был хоть и справедлив, но суров. А тут… говорит с Рэми так, как не каждый отец говорит с сыном, а смотрит… Брэн отвернулся. Как змея смотрит на пойманную мышь, завораживая взглядом.

— Боги, чудное создание, — шептал Жерл, касаясь запястья волчонка.

Знаки рода немедленно отозвались желтым светом, во рту пересохло — интерес Жерла к Рэми становился навязчивым, а, значит, и опасным. Впервые видел Брэн, чтобы старшой вчитывался в магические татуировки рожанина.

— Старший в роду… как же так…

Брэн вздрогнул. В его роду было пять семей. Мужчин — под два десятка. И в других родах — не меньше. Род из одной семьи, да еще с главой — мальчишкой, это не только необычно… это страшно. Тяжелая ноша на плечах у Рэми. А ведь старейшина пытался намекнуть… Брэн, дурак, не услышал.

— И сам он странный, — Жерл ласково провел рукой по щеке Рэми, осторожно взял его за подбородок, заставив повернуть голову. — Волосы черные, в наших краях такие редкость. И глаза… Необычные глаза… где-то я видел подобные, только никак не могу понять, где.

А ведь прав Жерл. Глаза Рэми не заметить невозможно. «Не глаза, глазищи, — смеялась Мия. — Вырастет, одним взглядом женское сердце растопит. Ох… боюсь я, битвы за такого красавца будут. Страшные битвы». Какие тут «будут». Если так дальше пойдет, уже сейчас и начнутся — Брэн так просто дозорным мальчишку не отдаст.

— Мой архан, это всего лишь ребенок, — прошептал Брэн, пытаясь хоть немного развеять сомнения Жерла. — Странный, но обычный рожанин.

Говорил и сам в это не верил. Дурак полный! Зачем доверил Рэми Влассию? Думал, что в слугах мальчику будет легче, а в конюшне… а что в конюшне? Грязь и вонь?

Да лучше грязь и вонь, чем пристальное внимание старшого, от которого к горлу поднимается комок тревоги.

— Откуда он взялся? — неожиданно резко спросил Жерл.

— С первым снегом пришел… — не осмелился соврать Брэн, — никто не знает, откуда.

— Никто не знает откуда, старший в роду, рожанин с руками, непривыкшими к тяжелой работе.

Каждое слово, справедливое, било кнутом, и ощущение опасности, недавно едва витавшее в воздухе, теперь давило на плечи тяжелым грузом. А Жерл продолжал:

— Держится, разговаривает как высокорожденный. Эта кожа, — Жерл провел пальцем по шее мальчика, по красноватому следу, оставленному грубым воротом рубахи, — привыкла к более нежным тканям. Да еще и не помнит мальчик ничего. И на церемонии… его взгляд изменился. Как меняется взгляд у…

Жерл замолчал, посмотрев на мальчика задумчиво и с легкой грустью. Будто собирался сделать что-то, что ему самому не понравится. Например… Брэн вздрогнул. Отдать Рэми магам. А после магов и более сильные, чем волчонок, возвращались без разума. Боги, ну почему так обернулось? И как этому помешать?

— Не слишком ли много странностей? — подытожил Жерл.

Брэн боялся отвечать на этот вопрос, боялся так, как не боялся никогда в жизни. Раньше он даже не задумывался, насколько необычным был его волчонок, а теперь… задуматься придется.

— Говорят, мать его — травница? — продолжал Жерл. — Оно и к лучшему. Виссавийцы вернулись в Кассию, но они будут заняты теми, что в зале… поэтому я послал своего человека за Рид.

Дозорного за рожанкой? Ради больного мальчика-слуги?

— Здесь слишком холодно, — продолжил Жерл. — Перенесете его в мой дом, я уже приказал приготовить для него комнату.

Комнату? В собственном доме? Что еще?

— Мой архан… — осмелился возразить Брэн. — Мальчик болен и часто бредит, чужой его не успокоит… Молю…

Хотя бы остаться с Рэми, а дальше? Пусть только выкарабкается, а потом посмотрим.

— Ты меня неправильно понял, — все так же не спуская с волчонка внимательного взгляда, поправил Жерл. — Ухаживать за ним будешь сам, просто в моем доме мальчик поправится быстрее. Я приказал слугам не жалеть дров. И… — Жерл задумчиво посмотрел на Рэми: — я сам подберу для него пару сорочек…

Не жалеть дров? Сам подберет? Казалось, не замечая удивления Брэна, старшой добавил:

— Хоть на что-то сгодятся, — и, резко развернувшись, ушел.

Дернулся тронутый сквозняком огонек свечи, погас, погрузив все вокруг в тяжелую темноту. Потерлась о ноги кошка, протяжно мяукнув, прыгнула на кровать к Рэми и уселась рядом с мальчиком, уставившись на хозяина немигающим, чуть поблескивающем во мраке взглядом. И все же так быть не должно… но было.

Через некоторое время в каморку явился рослый, молчаливый дозорный, завернул бережно Рэми в одеяло, подхватил на руки и вышел, не удостоив рожанина даже взглядом. Брэн молча бросился вдогонку — Жерл сказал, что он будет ухаживать за Рэми. Значит, будет.

— Я с тобой! — выбежала за ними под снег Мия, накидывая на плечи тяжелый плащ.

Замок за ее спиной тревожно спал, поскрипывая ставнями под порывами ветра. Нервно бились снежинки о стенки висевшего над крыльцом фонаря. Вьюга слизывала снег с коварных, покрывшихся льдом ступенек, сметала его куда-то в темноту, за желтый круг фонарного света.

Брэн резко ответил:

— Оставайся, без тебя справимся.

Он не хотел быть грубым, действительно не хотел. Но Мия такая миленькая, шустрая, на лисичку похожая, а дозорные все же мужчины. Заприметят хорошенькую рожанку, кому от этого лучше будет? Рэми — точно нет. Любит Мию волчонок, переживать станет, глупый.

— Вы, мужчины, и справитесь? — задрала нос Мия. — Не смеши меня… вы даже с собой справиться не можете. Никуда я Рэми одного не пущу… и буду с ним, пока не поправится. И ты мне ничего сказать не можешь, даже Влассий вон позволил.

А ведь теперь она даже больше, чем хорошенькая. Щеки вон как гневом полыхают, и в глазах — огонь. Такой она Брэну даже нравилась… Так и хочется прикоснуться к рыжим волосам, стряхнуть с них снежную вуаль, прижать этого лисенка к себе… поцеловать в алые губы, чтобы перестала гневаться, чтобы улыбнулась как прежде, вспыхнула стыдливым румянцем и стала мягкой и податливой.

— Подержи мальчика! — окликнул дозорный.

Устыдившись, Брэн оторвал взгляд от опешившей внезапно Мии, бросился к мужчине и подхватил казавшегося таким легким, слишком легким, Рэми. Мальчик едва слышно застонал, одеяло упало с его волос, и Мия осторожно его поправила, нечаянно коснувшись руки Брэна.

Оба вздрогнули. Мия покраснела как маков цвет и отвернулась, спрятав лицо и волосы под капюшоном плаща. Рэми вновь начал что-то шептать, глаза его на миг широко распахнулись, ладони уперлись Брэну в плечи.

— Тише, тише, миленький, — прошептала Мия, целуя волчонка в лоб. — Мы рядом, тихо… потерпи немножко. Совсем немножко…

Брэн с сожалением передал Рэми уже вскочившему в седло дозорному и удивился, когда мужчина бережно укрыл мальчонку плащом, обитым горностаевым мехом, почти спрятав ребенка под тяжелыми складками.

— Это для тебя, — кивнул дозорный на каурую, низкую лошадку, которую держал под уздцы бледный и необычно задумчивый Кай. — И девушку с собой возьми. Жерл хоть и милостив, а возиться с вами ему некогда.

Брэн больше не сопротивлялся, возьми так возьми, ему-то что. Он легко вскочил на кобылку, погладил ее по шее, прошептав пару заветных, успокаивающих слов и чуть улыбнулся, когда согрело душу ответное, ласковое тепло. Боевой конь под дозорным всхрапнул, сминая огромными копытами только выпавший снег, рука Кая осторожно коснулась бедра:

— Он ведь будет жить?

— Будет, — заверил Брэн, подавая руку Мие.

Не успела девушка устроиться за спиной, прижаться судорожно к Брэну, как конь под дозорным подобно черной стреле рванул к высоким воротам. Понимая, что не успеет, что никто его ждать не будет, Брэн направил лошадь следом. Застучали копыта, распахнулась им навстречу темнота. Лошади легко летели по мостовой, отпугивая редких прохожих, соревновались с вьюгой, поднимая вокруг облако мелкого снега.

— Ну же, миленькая, — молил Брэн, проклиная дозорного на чем свет стоит. Куда уж малышке, да за боевым конем, да с двойной ношей?

Но ехали они не так и долго. Убегая от крепчавшего ветра, перелетели кони через узкий мостик, мелькнула по обеим сторонам речная гладь, над которой вздымались при свете фонарей снежные вихри. Проехала мимо карета, крикнул предупреждающе кучер, хлестнул кнут по гибким, плавным спинам вороных коней. Сволочь! К чему таких красавцев да так безжалостно?

На миг они остановились перед широкими, распахнувшимися навстречу воротами и влетели внутрь, в небольшой, окруженный высоким, ажурным забором, дворик.

Выбежавший детина-слуга подхватил спящего Рэми на руки. Бросив на Брэна и Мию последний, не слишком приятный взгляд, привезший мальчика дозорный развернул коня и направил его к воротам. Пусть себе валит, без него дышать легче.

Брэн подождал, пока спешится Мия, убедился, что молодой веснушчатый слуга отведет кобылку в конюшню, не забудет ее вычистить да покормить, и направился к широким ступенькам, ведущим к дверям главного входа. Он никогда не был в господских домах, он понятия не имел, может ли он войти через главный вход или ему надо искать другого, для слуг и рожан, он просто не хотел оставлять Рэми одного в чужом месте. А волчонок уже где-то там… за тяжелыми дверьми, за полным мрака и пыли мрачным холлом.

— Идите за мной, — вышел им навстречу сухой старый слуга и повел их вверх по ступенькам, уложенным потемневшим от времени ковром.

А дальше был скупо освещенный коридор, где в отблесках свечи оживали на портретах строгие, чем-то похожие на Жерла арханы, а за коридором — неожиданно маленький зал, по светлым стенам которого разбежались одинаковые двери. Сверху ровным потоком лился лунный свет, бились в высоко вырезанные стрельчатые окна редкие снежинки.

— Сюда, — сказал слуга, открывая одну из дверей.

А за дверью оказалась слабо освещенная комната. Недавно выстиранные простыни пахли свежестью, сосновый венок на окне истощал горький аромат хвои и был украшен лентами и колокольчиками — на счастье. Бросали изменчивые тени многочисленные свечи. В тени стола спал огромный игрушечный медведь, были готовы к битве аккуратно расставленные на полках солдатики. Книги, много книг, стояло на полках пониже, чуть поблескивала чернильница на столе, притаились рядом пук свежих перьев и стопка тонкой, наверное, очень дорогой бумаги.

Мебель в комнатке была вся такая на вид… хрупкая, как бы игрушечная и слишком аккуратная: и стулья, обитые светлым бархатом; и сундук с медведями на резных боках; и бегущая вдоль стены скамья с разбросанными на ней белоснежными, атласными подушками.

Но больше всего привлекло взгляд безумно дорогое оружие на стенах, такое же, как и все остальное — детское. Слишком маленький, в украшенных аметистами ножнах, меч, детский лук и висевший рядом, будто ожидающий хозяина колчан со стрелами…

— Милый мальчик, — сказала Мия, показав на полускрытую тяжелым белоснежным бархатом картину.

И как только Брэн раньше не заметил? Картина-то на всю стену. Смеющийся мальчик, на вид чуть старше Рэми, глаза светлые, брызгающие смехом, непослушные волосы разлетелись по плечам. За его спиной — бушующее лето, цветущая сирень и много-много солнца, а в руках тот самый лук, что висел на стене, и стрела с белым оперением смотрит вниз, в землю. Будто и не хочет мальчик в кого-то стрелять. Будто жаждет встречать рассвет смехом и провожать солнце улыбкой… солнечное дитя. Таких, наверное, мало в этом мире.

— Сын хозяина, — сказал за спиной слуга. — Умер… зим пять как. А за ним и его мать… архан чуть с ума не сошел. Детская со дня смерти мальчика простояла запертая… а как открыли — диву дались. Ни пылинки. Будто только вчера тут убирались. И одежда арханчонка словно недавно выстиранная, лавандой пахнет. Служанки входить боятся, говорят, тут боги время остановили. Говорят, что слышат ночами доносящийся из комнаты смех… что молодой архан не ушел за грань, а все еще бродит по дому. Хозяин его не отпускает, вот мальчик и злится. Зло несет.

— Глупости, — прошептал Брэн.

На картине у ног мальчика сидел белоснежный пес. Острые уши, умные карие глаза. И почти живое ласковое спокойствие. Верное животное, сразу же понял Брэн. Такие даже за грань за хозяином бегут, только ведь…

Брэн прикоснулся к картине. Не за гранью пес. Тут. Ластится к ногам, просительно заглядывает в глаза. Молит… знать бы только, о чем?

— Не тронь! — одернул Брэна слуга. — Если архан увидит, разозлится не на шутку. Вообще не знаю, почему он вас пустил…

И в самом деле, почему? Рывком вернувшись в реальность, Брэн бросился к кровати, к Рэми. Загляделся на картины, а волчонок как в огне горит, дышит тяжело и вцепляется судорожно в дорогие простыни.

Мия уже была тут. Она ловко справлялась с вновь взмокшей от пота одеждой волчонка, и глаза ее, обычно улыбчивые, были серьезные и настороженные. Боится, понял Брэн. За Рэми боится, этого места боится. Шарахается от поклонившейся, молчаливой служанки, которая испугана не меньше: поставила на стул у кровати лохань с водой и почти выбежала из комнаты, боязливо оглядываясь на картину.

— Сейчас, родненький, сейчас будет лучше, — шептала Мия, натягивая на Рэми тонкую вышитую по вороту сорочку. — Потерпи слегка…

Сорочка была безумно тонкой и белоснежной, как снег на улице. И пахла странно… лавандой, понял Брэн и вздрогнул, обернувшись на картину. А солнечный мальчик улыбался там как-то натянуто, настороженно, казалось, смотрел на кровать и взглядом пронзал разметавшегося на подушках Рэми. Будто еще не понимал, как отнестись к пришельцам — как к врагам или…

Додумать не дали: требовательно распахнулась дверь, впустив запах мяты и вербены. Бросив на Брэна укоризненно-беспомощный взгляд, Рид стряхнула с плеч плащ и подбежала к сыну. Сейчас, с раскрытыми от ужаса глазами, она казалась напуганной девчонкой, но стоило ладони ее коснуться лба Рэми, как ужас ушел из взгляда, а лицо вновь стало холодной маской. Она порылась в поясной сумке, достала пару берестяных коробочек и холщовых мешочков и, подойдя к камину, бросила щепотки каких-то трав в висевший над огнем котелок. Вновь показалось, что она о чем-то едва слышно шепчет… вновь отгородилась от всего мира, сосредоточенно помешивая пахнущее липой зелье.

— Странная она какая-то, — пробурчала Мия, укутывая Рэми одеялом.

Брэн не ответил — Рэми вновь начал бредить. Он кричал что-то, порывался встать, кого-то звал, то смеялся, то плакал, а потом вдруг посмотрел куда-то за спину Мии, прошептал устало:

— Лаши! — и вновь обмяк на подушках.

Брэн обернулся. Показалось или нет, что взгляд светловолосого сына Жерла сверкает тем особым, хулиганским смехом, каким загораются глаза расшалившегося кота. А еще радостью, надеждой и странной любовью ко всему миру. Безумной и безнадежной.

Наверное, все же показалось.

— Подержи его! — одернула его Рид.

Она поднесла к губам волчонка чашу с зельем, ласково уговаривала выпить глоток. Еще глоток. Рэми плакал в бреду, выплевывал зелье на дорогие подушки, что-то кричал, вновь непонятное, вновь на другом языке. И вновь уговоры, и новая порция зелья, и на этот раз Рэми пил послушно, хоть и с явным трудом, а, выпив наконец-то заснул.

— Теперь будет легче, — прошептала Рид.

— А это смотря для кого, — ответил за спиной холодный голос. — Для Рэми — да, для тебя — нет.

Жерл.

Брэн упал на колени и вновь почувствовал во рту горьковатый привкус тревоги. Архан был разгневал и Брэн не понимал — чем. Будто не заметив Мии и Брэна, Жерл подошел к застывшей в ужасе Рид, грубо толкнул ее на стул, и, взяв за подбородок, заставил повернуть голову:

— Давно тебя не видел, но тебя невозможно не узнать. Так вот оно как… Это ведь твой сын, Астрид?

— Пусти! — прохрипела Рид. — Мой! Тебе что за дело?

Брэн похолодел. Старшой справедлив, но открытой дерзости терпеть не будет… получит она, ой получит, да по заслугам.

— Пустить? — выдавил дозорный. — Ты хоть понимаешь, что натворила, женщина? Кого спрятала? Это не только твой сын! Твой брат…

— Мой брат его чуть не угробил! — выкрикнула Рид. — Не имеешь права меня осуждать, слышишь?

Рэми заплакал на кровати, вновь начал метаться в бреду. «Успокойся… — мысленно молил Брэн, еще ниже опуская голову, — ну успокойся же… теперь не время плакать…»

— Рэми, — мягко дотронулся до щеки мальчика Жерл и вздрогнул, когда волчонок в бреду оттолкнул его руку и, широко раскрыв полные страха глаза, закричал:

— Не тронь меня! Не бей больше! Дядя, не бей!

— Боги… — издевательски засмеялся Жерл. — Дядя? Великий целитель, вождь Виссавии… насмешка богов.

И резко приказал Мие:

— Успокой его! Ты женщина, тебя бояться не будет.

Мия прижала ко рту руку, сдерживая крик, и бросилась к кровати. Брэн стиснул зубы, захлебнувшись волной беспомощного гнева. Он не понимал до конца, что происходит, но следующие слова Жерла воспринял как приговор:

— Я не могу взять на себя такую ответственность, женщина. Этот мальчик не по моим плечам, боги, он не по плечам почти всем в Кассии. Когда Эррэмиэль поправится, я сам отведу его к Эдлаю.

— Не смей! — закричала Рид и застонала, отлетев к кровати от увесистой пощечины.

Брэн отвел взгляд. Мия мелко дрожала, прижимая к себе все еще рыдающего в бреду Рэми, Рид, схватившись за опухающую на глазах щеку, смотрела на Жерла странно — ошеломленно и испуганно. Будто и в самом деле не ждала, глупая. Брэн вот ждал и очень надеялся, что до этого не дойдет. Зря надеялся.

— Попробуешь сбежать, прикажу выхлестать на конюшне, — холодно сказал Жерл. — Его, — он кивнул в сторону кровати, — даже пальцем не трону, а ты, женщина, заслужила гораздо большее. И ты это знаешь. То, что ты творишь, это не выход… для высшего мага.

Брэн вздрогнул. Кто тут высший маг? Высшие — это повелитель и его телохранители, очень редко — арханы, к которым такие как Брэн и близко подойти не могут, потому что они как драгоценные камни в короне Деммида. Высшие — любимые дети богов, рассказывала в детстве матушка, прекрасные, как огонь: сжирает все живое, когда гневается, и одаривает мягким теплом, когда ласков. И так легко его распалить… Оттого и оберегают этот огонь, сильно оберегают. Так почему же Рэми?

— Проследишь, чтобы никто не покинул этой комнаты до моего возвращения, — приказал Жерл стоявшему у дверей дозорному. — Головой за них отвечаешь.

— Да, старшой.

— Если Рид будет ерепениться, закуешь в цепи. Только шкуру ей не повреди, сам ею займусь, и… — Жерл внимательно посмотрел на дозорного, — скажи мужчинам, что кастрирую любого, кто осмелиться на нее посмотреть, как на женщину. Ты меня слышал?

— Да, старшой, — сглотнул дозорный.

— К этим двум, — он кивнул на Мию и Брэна, — приведешь мага, пусть забудут все, что слышали. Не позволяй им разговаривать, никаких виссавийцев, пока я не вернусь.

— Да, старшой.

Мага привели быстро. Гибкий красивый юноша заставил Брэна сесть на стул, опустился перед ним на корточки, заглянул в глаза. И стало вдруг хорошо и спокойно от синего пламени, вспыхнувшего в зрачках архана, и потянуло куда-то вдаль, за едва слышной грустной мелодией, и вымыла теплая да ласковая волна воспоминания… И вновь светлый взгляд, и ледяная чистота внутри, и биение крови в висках. А потом тишина… ошеломленный взгляд Мии, которой тоже пришлось посмотреть в глаза мага, тихие, удаляющие шаги и грубый окрик:

— Не разговаривать! — в ответ на первый же вопрос.

Брэн больше не спрашивал. Он так и не узнал, почему Мия странная, отрешенная, почему по щеке Рид расползся синяк и, почему, хотя Рэми и стало легче, медленно тянущаяся ночь за окном казалась тревожной, а в глазах травницы застыли слезы страха.

К рассвету волчонок сильно вспотел, дал влить в себя очередную чашу зелья и даже немного супа, а потом вновь забылся сном, на этот раз спокойным и целительным. Брэн уже благодарил богов, что все закончилось, как вдруг дверь широко раскрылась, а внутрь вбежал встревоженный дозорный:

— Пойдешь со мной, женщина! — приказал он Рид.

— Жерл сказал…

— Жерл умирает! Ты травница, да? — дозорный грубо схватил Рид за ворот платья. — Так помоги, ради теней! Посмотри, что это за дрянь!

Он вытянул из кармана берестяную коробочку и, осторожно ее открыв, поставил на стол. В спальне вновь воцарилась тишина. Лучи солнца выхватили выглянувшую из тени мохнатую лапу, зацепившуюся за край коробки. Мия тихонько, едва слышно взвыла, Рид судорожно вздохнула, даже дозорный слегка побледнел, явно боясь, один лишь Брэн зачарованно заглянул внутрь берестяной тени.

Так и есть. Паук. С пол-ладони, такого крупного он никогда и не видел. Брюшко черное, с серыми пятнышками, по спинке ярко-красной молнией пробежала толстая черта — опасная зверюга. Великолепно опасная!

— Какой красавец! — восхитился Брэн, протянув насекомому ладонь.

— Не тронь! — одернул его дозорный, кончиком меча ткнув паучью лапу и заставив красавца вновь спрятаться в коробке. Брэн огорченно вздохнул.

— Пауки зимой не живут, — прошептал он, неосознанно потянувшись к коробочке. — Дай еще глянуть.

— Ты мне еще живой нужен… — беззлобно ответил дозорный. — Эту тварь к Жерлу в седельную сумку погреться влезла. Помоги. Слышишь! Виссавийцы исцелять его отказались… сказали, что таких не исцеляют. Мне все равно, что он натворил, но в отряде лучшего нет. Прошу, женщина, если можешь что-то сделать — делай, ради богов! А потом что хочешь проси, только оттащи старшого от грани!!!

И вновь тишина. В окна царапались ветви деревьев, плакал едва слышно ветер, разгоняя тучи, разлилась по небу кровавая корка рассвета. Шипела, догорая, свеча, мольбой лучились глаза белоснежного пса на картине, и на лице Рид, бледном, перекошенном, читалась непонятная Брэну борьба.

И вновь выглянул из-за туч лучик солнца, скользнул по картине, окрасил красным золотистые волосы рисованного мальчишки, и в глазах Рид появилась отчаянная решительность:

— Я… попробую. Но на все воля богов… не моя.

Брэн отвел глаза. Что-то здесь неправильно. Шевельнулось в глубине души беспокойство, встретил его синий огонь в чужих глазах и хлесткий приказ: «Забудь». Брэн и забыл, уже не вслушиваясь в удаляющиеся шаги травницы.

Вечер приблизился как-то незаметно — Брэна сморила дрема. Когда он проснулся, за окном сгущались сумерки, а Рэми сидел на кровати и уминал за обе щеки кашу.

— Как там Рид, не знаешь? — тихонько, чтобы не встревожить мальчика, спросил Брэн.

Мия лишь равнодушно пожала плечами:

— Дозор нас больше не стережет. Хочешь узнать, сам сходи и посмотри.

В выразительных глазах волчонка промелькнуло что-то вроде тревоги. Мальчик вопросительно посмотрел на Брэна, но вопроса вслух не задал. Зато по груди горячей волной растеклась тяжесть. И даже шепот мага, все еще звучавший в ушах, на этот раз не помог.

— Где Жерл? — спросил он у пугливой служанки, принесшей яблоки «для мальчика».

Девушка затравленно оглянулась на картину, сунула Мие яблоки, побледнела и вызвалась показать.

Ходить, оказалось, далеко и не надо было — стоило им выйти из детской в кутающуюся в сумерки залу, как служанка пугливо схватила Брэна за руку, показала на одну из дверей, почему-то приоткрытую, и бросилась прочь. Впрочем, Брэн и не останавливал — оглядывая бегущих по стенам, искусно нарисованных оленей, он встал перед заветной дверью и осторожно заглянул в щелку, решая, постучать или все же больного тревожить не стоит.

Спальня Жерла была гораздо меньше детской и очень скудно обставленной. Никаких книг, зато оружия на стенах было столько, что в глазах рябило, а над изголовьем кровати застыла медвежья голова, поймав Брэна мутным, немигающим взглядом.

Брэн тихонько вздохнул. Хоть и ухаживал он за охотничьими псами, а вот охоты не любил. Волков убивал, когда наглели и резали скот, лис убивал, хорьков, если наведывались в курятник, но этого медведя зачем? Зачем вешать его голову в спальне, а шкуру расстилать перед камином? Тащить к себе в дом запах смерти? Как будто ее и так мало…

Сам Жерл сидел на кровати, обложенный подушками. Зеленый какой-то, но, вроде, целый и невредимый, вялый и болезненный, а рядом с кроватью, опустив голову и сложив на коленях руки, сидела неожиданно тихая и несмелая Рид.

— Поспишь и можешь встать, — сипло сказала она. — Яд паука сильный, но и вывести его не так и сложно… если знать чем.

— Магия, Астрид, ваша магия…

Брэн вздрогнул, отпрянув от щели и вжавшись в стену. Значит, ему не показалось. Значит, у постели отца и рядом с сыном Рид действительно шептала заклинания. Колдунья? И страшно, и… никому же она зла не принесла… одинокая волчица — отца от грани оттащила, Рэми на ноги поставила, а вот теперь и Жерла. Может, не так и плохо, что колдунья?

Только бы в зал никто не вошел, только бы не увидели, что Брэн подслушивает. Тогда точно несдобровать, а уйти тоже сил нет, интересно же. И важно.

— А ведь умри я, — продолжал едва слышно Жерл, — и твои хлопоты сами собой решатся. Кроме меня никто пока и не знает, не думаю, что и узнает. Люди тупые, частенько не видят того, что не ожидают увидеть. Вот и воспитанник Эдлая родного брата среди слуг не разглядел. Так зачем? Зачем ты меня спасла, Астрид?

Рид ответила далеко не сразу — Брэн уже думал, что она промолчит:

— Потому что… Не могла иначе.

— Ну и я теперь не могу. Женщина, понимаешь, во что меня втянула? Я должен, должен отдать Рэми своему другу и архану, Эдлаю. И в то же время я должен исполнить твою просьбу. Я ведь знаю, о чем ты попросишь, мы оба знаем.

— Понимаю…

— Ты ничего не понимаешь! — зарычал Жерл. — Убирайся!

Что-то тяжелое бухнуло в стену, распахнулась дверь, и Рид, не замечая ничего и никого вокруг, пролетела по зале, вбежала в спальню сына и от всей души хлопнула дверью, аж стена под спиной дрогнула. И теперь что? Уйти? При открытых дверях… незаметно от дозорного, привыкшего улавливать даже самые легкие шаги? Увы, не выйдет. Слегка подождать, пока Жерл заснет?

— Входи уж, если пришел, лошадник, — раздалось насмешливое из спальни. — И дверь за собой прикрыть не забудь… мы ведь не хотим, чтобы нас вновь услышали?

Брэн не осмелился ослушаться. Он скользнул внутрь, запер за спиной дверь, упал на колени и низко опустил голову. Дайте боги, чтобы его помиловали. Но после того, что услышал — оно вряд ли.

— Тебя вечно полно, где не следует, — продолжал Жерл. — Ты нашел этого мальчика, ты его приучил… своего волчонка. А мне стоило только раз, один раз ему пригрозить, как боги вмешались, послали этого проклятого паука, отдали меня во власть Астрид. Ты хоть понимаешь, насколько дружба с ним опасна?

— Понимаю, — честно ответил Брэн. Чего уж лукавить? Жерл хоть и несильный, а маг, все равно ложь заметит. — Но… Любое животное опасно. И лошадь, если захочет, может убить, и собака разодрать глотку. И ты, мой архан, можешь меня прирезать, как последнюю свинью. Ни за что…

— Ни за что? — прохрипел Жерл. — Подойди…

Он крепко схватил Брэна за волосы, прижал его лицом к жесткому одеялу, едва слышно прошептал:

— Я не буду еще раз звать мага, все равно ведь догадаешься. Не можешь не догадаться. Но если кому проболтаешься…

— Не проболтаюсь, — прохрипел Брэн.

И даже не соврал. Проболтаться — это приговорить Рэми, а приговорить волчонка Брэн не мог. Кого угодно мог, но не волчонка.

— Проваливай! И прикажи мне принести чего-нибудь выпить... видеть ваши рожи больше не могу!

На этот раз Брэн подчинился с удовольствием и даже не вздрогнул, когда за закрывшейся за спиной дверью раздались проклятия, и что-то еще бухнуло о стену, разлетаясь на мелкие осколки. У него были хлопоты серьезнее. Рэми. Брат Армана? Боги… племянник вождя Виссавии. Брэн медленно сполз по стене, собираясь с силами, и барьер, поставленный магом, вдруг пошел трещинами и рухнул. Мало того, что племянник вождя Виссавии, так еще и высший маг. И тот, кого вождю Виссавии возвращать нельзя. Никак нельзя. А охранить как?

Передав приказ Жерла принести спиртное, Брэн краем глаза заметил ужас на лице служанки, но решил, что дела дозорного его не касаются. Работа в тот день не спорилась и вернулся он в детскую уже затемно. Здесь было хорошо и спокойно. Горели возле кровати свечи, бегали по стенам тени. Игрушечный медведь почему-то переместился к волчонку в кровать, сам мальчик спал, обложенный подушками, а Рид стояла возле кровати на коленях, ласково поглаживая сына по волосам.

— Иди отдохни, Рид, я с ним посижу, — сказал Брэн и, нагнувшись, шепнул ей на ухо: — Не бойся, все будет хорошо…

Врал, а что ему оставалось делать?

— Хорошо… — прошептал сонно Рэми, и вдруг добавил: — Все будет хорошо, Лаши.

И Брэн почему-то сам в это поверил.

Наверное, он опять заснул. Проснулся от легкого прикосновения к плечу и сразу же вынырнул из дремы, увидев в полумраке встревоженные глаза Мии.

— Слышишь?

Была поздняя звездная ночь, лился в окно лунный свет, чуть слышно потрескивал догоравший огонь в камине. И тишина. Сонная ночная тишина. Рука Мии на плече Брэна испуганно дрогнула. Девушка закрыла в страхе глаза, наклонилась ниже. Ее волосы упали Брэну на лицо, и в тот же миг за стеной что-то упало, раздался странный, похожий на безумный смех, и вновь на время стало тихо.

Брэн вцепился в подлокотники кресла. Он слышал частое дыхание Мии, чувствовал ее страх, ее пальцы, вонзившиеся в плечо. Шаги. Тяжелые. Столь же тяжелое дыхание, бормотание…

Брэн замер. Мягко оттолкнув Мию, он бесшумно встал, потянувшись за стоявшим на прикроватном столике подсвечником. Увесистый… хорошо. За дубину сойдет.

Шаги удалялись, Брэн облегченно выдохнул и тотчас же вновь схватился за подсвечник, когда дверь тихонько скрипнула, и внутрь бесшумно скользнул Шем, вечно веселый и вечно пьяный конюший дозорных. Брэн ни раз и не два встречался с ним в замке, пару раз даже выпивал с ним в таверне, но никогда не видел столь трезвым и напуганным:

— Ноги в руки и брысь отсюда! — испуганно прошептал Шем. — Жить хотите — тогда быстро!

Брэн ничего не спрашивал — когда Шем говорит, что надо, значит, надо. Он подбежал к проснувшемуся Рэми, подставив волчонку спину. Мия стянула с кровати одеяло, быстро скрутила его в охапку и вместе с Рид бросилась за Шемом, Брэн подхватил Рэми под колени и метнулся к двери. Мальчик слегка подтянулся на руках, устраиваясь на спине поудобнее.

В коридоре воняло хмельным и доносившийся откуда-то издалека стук здесь был гораздо громче:

— Жерл напился, мебель крушит, — прохрипел Шем. — Он пьяный — буйный, пришибет и не заметит, потому сам жалеть будет, убиваться, да поздно-то. Потому лучше будет, если увезешь мальчика и женщин в замок. И чего напился-то? Так долго сдерживался...

Брэн знал чего, но вслух не сказал.

— Напился? Да он едва на ногах стоял, — выдохнула за спиной Рид.

— Чтобы напиться сил хватило. На дурное дело многого и не надо.

Стучать на время перестало. Настороженный Шер потянул их к боковой двери и прижал палец к губам, показав на крутую винтовую лестницу. Спускаться по ней, да еще и с ношей на спине, было нелегко, потому Брэн шел осторожно, проверяя каждую ступеньку и цепляясь за шатающиеся перила. И все равно дерево предательски скрипело под ногами, а ступни так и норовили соскользнуть, похоронив и его, и Рэми в клубившемся внизу полумраке.

— Тихо! — прохрипел идущий впереди Шер, когда Брэн дошел до последней ступеньки. Все замерли. Прислушавшись, Шер осторожно открыл низенькую дверь. За дверью оказался знакомый холл, в стеклянных стенах которого отражался сочившийся через окна лунный свет.

— Выход, — прошептал едва слышно Шер, показывая на высокие, тяжелые на вид двери. — Мы для тебя двух лошадей приготовили, завтра заберу их из замка. Дозор знает, выпустит, а с Жерлом сами разберемся. Беги!

Брэн бы побежал, да сначала пришлось спустить Рэми со спины, чтобы набросить на плечи приготовленный Шером тяжелый плащ. Только вот едва стоящий на ногах Рэми кутаться в одеяло и даваться в руки отказался, мало того, посмотрев куда-то в пустоту холла, вдруг сказал:

— Мы никуда не пойдем, Лаши.

«Опять бредит, — с грустью подумалось Брэну. — Боги, как же не вовремя…»

Он опустился перед мальчиком на корточки, хотел попытаться объяснить, успокоить, как вдруг застыл, чувствуя, как захлестывает душу волна страха: глаза Рэми, обычно спокойные, теперь чуть светились в полумраке, в зрачках его билось и не находило выхода синее пламя, да и… недетским был этот взгляд. Как у того мага… что недавно стирал их воспоминания. Вот тебе и началось.

— Нет, — выдохнула Рид, заслоняя сына от оборачивающегося к ним Шера.

Рэми, воспользовавшись суматохой, уверенно рванул к одной из дверей.

— Стой! — бросился за ним Шер. — Если Жерл тебя увидит!

Очнувшись от наваждения, Брэн бросился за волчонком, влетел в распахнутую дверь и, чуть было не столкнувшись с бежавшим впереди Шером, резко остановился.

Кажется, кабинет. Серебрившиеся в лучах луны шкафы у стен, письменный стол, отбрасывающие странные тени перья на подставке. Тонкой, натянутой как струна, линией прочерчивала лунный свет веревка, один конец которой был привязан к люстре, а второй… Брэн сглотнул, прижав к себе дрожащую Мию. Жерл стоял на стуле, натягивая на шею петлю, и бурчал себе под нос: «Нельзя… нельзя в этом мире такому… совсем нельзя…».

— Стой! — выдохнул Шер. — Совсем упился, идиот… опомнись, старшой! Что же ты делаешь-то?

Стул покачнулся под ногами Жерла, и Брэн замер, боясь лишний раз вздохнуть. И он, и Шер знали — захлестнет петля «удачно», сломает идиоту шею, и тогда никто его не спасет. И идти нельзя, и стоять невыносимо.

— Не надо… — прошептал забытый всеми Рэми, осторожно приближаясь к дозорному. — Пожалуйста, не надо.

Босой, в одной сорочке, с растрепанными, рассыпавшимися по плечам волосами, он казался маленьким и беспомощным, но Брэн уже не обманывался. Он слишком хорошо помнил и недавний взгляд волчонка, и бившееся в нем синее пламя, так хорошо, что даже забыл волноваться за Рэми, а лишь держал рванувшуюся к мальчику Мию и смотрел. Наблюдал. Восхищался великолепным, столь обманчиво хрупким… зверем.

— Не надо… — еще раз прошептал Рэми, подходя к Жерлу и дергая его за тунику.

Жерл окинул мальчонку безумным взглядом и замер…

— Счас ударит! — выдохнул Шер.

Не выдержав, Брэн толкнул Мию к Шеру и шагнул к мальчишке. А если и в самом деле ударит?

— Лаши! — выдохнул Жерл, сноровисто освобождаясь от веревки. — Сынок, ты?

А потом вдруг соскользнул со стула, неловко бухнулся перед Рэми на колени и, пьяно всхлипывая, судорожно притянул мальчишку к себе.

— Не умирай, батя, — прошептал Рэми, внезапно обняв старшого за плечи и прижавшись лицом к его волосам. — Пожалуйста!

— Мой сын! Лаши! — продолжал плакать Жерл. — Прости, родной, прости дурака! Не сберег, не защитил! За мои грехи тебя отняли… потому что недостоин тебя… А теперь опять. Чувствую, что скоро убью, что силы уходят, и не могу… не могу… сопротивляться!

— Ты никого не убьешь, пока я с тобой, — ответил Рэми.

Жерл отстранился от Рэми, медленно поднял голову и, все так же обнимая ноги волчонка, посмотрел на мальчика так, что у Брэна сердце защемило. Не пьян этот взгляд, слишком трезв. И нет в нем больше былой любви, тоски нет, лишь жесткая настороженность:

— Это ты, волчонок. Зачем пришел? Зачем обещаешь то, что не можешь выполнить? Когда-то я пожелал нечто для себя очень важное, и это получил, взамен на мою душу. Теперь мне приказывают, я убиваю, и мой хозяин вновь меня зовет.

— Никого не убьешь, пока я с тобой, — ответил Рэми, обняв ладонями лицо Жерла, не отпуская старшого взглядом, опять слишком взрослым, нереальным взглядом. — Никого. Клянусь. Лаши теперь может уйти, я останусь с тобой… и душа твоя… в моих руках, никому ее не отдам.

И вновь поплыло из глаз волчонка синее пламя, и, ослепляя, вспыхнула на лбу мальчика руна, окутывая две фигуры на ковре ярко-синим сиянием. Рэми наклонился, чуть коснулся лба Жерла губами, вдохнул исходящее от дозорного серебристое пламя, и вдруг, закрыв глаза, начал медленно валиться назад. Раньше, чем сияние погасло и в комнате вновь стало темно, раньше, чем тело мальчика коснулось пола, Жерл вскочил на ноги и поймал волчонка на руки.

— А я ведь тебе верю, — усмехнулся он.


Утром их разбудил истошный крик служанки. Брэн едва продрал глаза — какую ночь он уже спит вот так, сидя? И где он вообще спит? Солнечный свет, едва продирающийся через грязные окна. Паутина по углам, серый, в дырках балдахин, покрывающий картину слой пыли…

— Лаши ушел, — улыбнулся Рэми, выныривая из-под дырявого одеяла.

И действительно ушел… оттого комната, недавно удивлявшая всех чистотой, стремительно обветшала, а картина будто потеряла душу, даже две души — солнечного мальчика и его белоснежного веселого пса.

Чуть позднее Брэн понял, что Рэми ничего не помнит о своих подвигах ночью. Шер ушел задумчивый и отстраненный после встречи с магом, забрав с собой едва державшуюся на ногах Мию. Воспоминания Брэна маг, как ни странно, на этот раз не трогал.

— Рэми останется здесь, пока Арман и Эдлай не уедут из замка, — пояснил ему позднее Жерл в том же кабинете. — А потом вернется в замок… и будет жить так, как жил раньше. Обычным рожанином. Ты… — Жерл подал ему небольшой флакончик, — проследишь, чтобы каждый день мальчик пил это зелье. Ровно две капли в травяной чай, не больше, не меньше, каждый день.

— Зачем?

— Затем, чтобы если он хочет быть рожанином, он не может быть магом, Брэн. Сила Рэми дважды просыпалась на моих глазах — в зале, когда он сам того не зная, спас брата, а еще… вчера. Подозреваю, что был и третий, когда мальчик явился на помощь своему харибу. Четвертого мы допустить не можем, будем надеяться, что этого ему хватит… моему сыну хватало.

— А если повелитель все же его охранит?

— Не охранит. Рэми не только высший маг, он носитель целителя судеб, — Жерл сглотнул. — Как и мой сын… если повелитель об этом узнает, он собственноручно отвезет мальчика к границам Виссавии, под условием, что в Кассии он никогда не появится.

— Почему? — удивился Брэн.

— Потому что целитель судеб — один из трех проклятых телохранителей. Тебе не понять. Если будут хлопоты с мальчиком или когда кончится зелье, приходи... в любое время приходи.

Брэну действительно не понять. И спросить он еще хотел о многом, например, о тех убийствах, о странном пауке, но не осмелился. Не его это дело. Однако в том, что касалось Рэми, Брэн старшому поверил, и, вернувшись к волчонку, сам подал мальчику чашу с зельем. Рэми улыбнулся и выпил.

— Горько, — поморщился он.

Брэн взъерошил волосы Рэми ладонью и сунул волчонку сладкое яблоко. Спальня, куда перенесли мальчика, была менее удобной, зато более подходящей рожанину. Значит, Рэми все же будет обычным ребенком? Счастливым ребенком, уж Брэн об этом позаботится. И от Жерла все же стоит держаться подальше. Проданная душа, хозяин, враги способные подкинуть в седельную сумку такую тварь… странные тайны у этого дозорного. И жить старшому, как оказалось, совсем в тягость. Но Брэна это вовсе не касается.

Маг. 9. Жерл. Легкая смерть

Как думаешь, что лучше: жить монстром или умереть человеком?

Остров проклятых

Замок спал и видел последние сны. Небо просветлело, одна за другой начали гаснуть звезды. Метель, вчера гонявшая белую пыль по двору, успокоилась, слуги убирали собравшийся у лестницы глубокий, плотно утрамбованный снег.

Жерл не любил такое вот морозное, застывшее время перед рассветом. Тогда больше всего донимала бессонница, лезли в голову глупые мысли, и хотелось… Он бросил повод подбежавшему прислужке, спрыгнул с коня и направился к дверям господского дома. Удавиться хотелось. Может, больше, чем той ночью, когда он был пьян. От стыда, от беспомощности, отравленной стрелой врезавшейся в память.

Двери распахнулись навстречу, дохнуло в лицо упругое, ласковое тепло. Скинув на руки слуги тяжелый плащ, Жерл прошел через холл, свернул в небольшой, тихий коридор и, остановившись у дверей, осторожно постучал.

— Войди.

Внутри было гораздо теплее. В камине потрескивал огонь, отбрасывая на стены таинственные тени, неярко горел светильник на просторном письменном столе с резными ножками, а за столом сидел погруженный в чтение светловолосый воспитанник Эдлая, такой непривычно маленький в кресле опекуна.

— Ты меня звал? — спросил Жерл у стоявшего за креслом Эдлая.

Друг и соратник вопроса, казалось, и не заметил, лишь склонился над воспитанником, перевернул пару страниц и сказал, ткнув пером в желтоватую книгу:

— Прочитай это. Когда прочитаешь, обсудим.

— И тогда я смогу идти на тренировочный двор? — холодно спросил Арман.

— И тогда ты сможешь идти на тренировочный двор, — так же ровно ответил Эдлай. — Но под присмотром Жерла.

— Ты! — вскипел Жерл и сразу же успокоился, когда Эдлай прижал палец к губам, продолжая склоняться над воспитанником:

— Никуда не уходи, пока я не вернусь.

— Куда и зачем мне уходить? — подернул плечами Арман и вновь углубился в книгу.

Жерл тихонько присвистнул. В кресле точно мальчик? Статуя ледяная, а не мальчик. Ни шаловливости, свойственной детям, ни веселого блеска в глазах, ни даже желания сесть в кресле поудобнее, лишь идеально ровная, выпрямленная спина, застывшее лицо и послушно вцепившийся в книгу взгляд.

Ритуал ли испортил Армана, или он с самого начала был таким — Жерл не знал, да и разбираться, по правде, не хотел. Лишь бросил на мальчика последний равнодушный взгляд и направился за Эдлаем к боковой двери, ведущей в библиотеку.

— Присмотри за ним, — уже в дверях приказал Эдлай стоявшему на страже дозорному. — Если с ним что случится, головой ответишь.

Дозорный кивнул и вновь замер у входной двери. Арман же ухода опекуна, казалось, даже не заметил, все так же увлеченный книгой. И все же необычна эта неподвижность и эта холодность. Если только… Жерл отвернулся. Если только Арман не притворяется. Но это невозможно, чтобы одиннадцатилетний мальчишка так хорошо держал себя в руках. Просто невозможно.

Арман перевернул страницу, вновь уставившись в книгу. Дернулся в камине огонь, отразилось его пламя от кожаных браслетов главы рода на запястьях Армана, отблески затанцевали по стенам, и в кабинете воцарилась тяжелая, неприятная тишина. Даже огонь был живее, чем этот мальчик.

— Иди за мной, — Эдлай толкнул замершего Жерла в библиотеку и закрыл за ним низкую дверь.

Библиотека в замке была маленькой и тесной — читать тут, по сути, некому. Потому и остались от прежнего владельца лишь два высоких, до потолка, полупустых стеллажа да небольшой письменный стол у окна. Темнота здесь казалась особой, осязаемой, пропитанной запахом бумаги.

Когда-то Жерл любил такую темноту. Когда-то пробирался тайком в библиотеку, собранную мачехой, чтобы подобно вору выкрасть на бессонную ночь книгу. Потом возвращался в спальню и, стараясь не разбудить чутко спавшего брата, ложился на живот прямо на пол, между шкафом и кроватью, и целую ночь жадно вчитывался в неясном свете свечи в густо исписанные странницы. Где-то вдалеке сопел младший братишка, страницы шелестели под пальцами, свеча медленно догорала, а утром Жерла никак не могли добудиться, и учителя вновь были недовольны его сонливостью. И продолжалось бы это, наверное, бесконечно, только нельзя все время витать в мире книг, однажды приходится испить горечи настоящей жизни.

Случилось это, когда Жерлу едва исполнилось четырнадцать.

Матери он не помнил, в его жизни, казалось, всегда была нежная, ласковая мачеха и сводный братишка, что был младше на три года. Отец все время пропадал в замке, возвращался редко, всегда едва живой, со шлейфом хмельного, поднимался на второй этаж, заваливался в спальню, и на утро мачеха была гораздо бледнее, чем обычно, и скрывала синяки под высоким, затейливо вышитым воротом верхней туники. Жерл кусал до крови губы, обещал себе, что когда повзрослеет, когда закончит школу и станет дозорным, получит свой дом, обязательно, видят боги, обязательно заберет к себе и мачеху, и брата, а отца близко к обоим не подпустит.

Но Жерл не успел — в один день мачеха и сводный брат исчезли. Отец сказал, что отправил их в деревню. Жерл не поверил, но и сделать ничего не мог.

Дозорный закрыл глаза, на миг обессилев. Он был молод и глуп. Он доверился первому попавшемуся незнакомцу, предложившему помощь. Он нашел брата и узнал, что мачехи больше нет. Он получил огромную силу, больше чем у высшего мага, а вместе с ней — тварь внутри. А тварь нужно было кормить, регулярно, человеческой кровью, лучше кровью мага. Не покормишь — будет жрать тебя до тех пор, пока не сдашься и не пойдешь убивать, не насытишь тварь, а вместе с ней и ее настоящего хозяина. Демона.

Но это прошлое. Больное, безобразное, а все же прошлое. Сейчас он должен взять себя в руки и вернуться к уже и без того заждавшемуся Эдлаю.

— Зачем звал? — спросил Жерл, поняв, что молчание в библиотеке опасно затянулось, а друг не спешит его прерывать. Просто стоит и изучает внимательным взглядом, будто хочет выведать, о чем Жерл думает.

Обойдется! Хоть Эдлай и друг, а опускать перед ним щиты и открывать душу Жерл не собирался. Ни перед кем не опускал и перед старым другом не будет!

— В последнее время о тебе много рассказывают… — медленно, чеканя каждое слово, ответил Эдлай, присаживаясь на краю письменного стола. — Вижу, что слухи о твоей смерти сильно преувеличены. Надеюсь, что слухи о том, что ты пытался удавиться — тоже.

Жерл вздохнул. И надо же было именно вчера твари вновь зашевелиться. После уничтожения демона она будто исчезла, как и исчезла сила высшего мага. О последней Жерл не жалел, он был все же больше воином, а не магом. Убивать не хотел. Оттого, когда тварь проснулась, и испугался, как никогда в этой жизни не пугался. Оттого и напился. Оттого и вешаться пошел — уж лучше сразу в петлю, чем снова пачкать руки в крови. А в чьей крови он бы выпачкал руки, и так понятно… как и понятно, почему обрадовалась и подняла голову тварь — рядом был беззащитный, очень сильный маг, великолепная жертва, что помогла бы ей воскреснуть. Рэми.

— О чем еще говорят… слухи? — спросил Жерл, не на шутку испугавшись, что старый друг знает больше, чем следовало.

Если Эдлай проведает об этой занозе в заднице, о большеоком мальчике, хлопот не избежать. И хлопот гораздо больших, чем те, о которых рассказал Жерл Брэну. Прознай повелитель, что Рэми жив, мальчика, скорее всего, убьют. Отдать высшего мага, да еще и целителя судеб в руки избивающего его дяди — это получить вскорости безумца, которого остановить не удастся никому. Разнесет к теням смерти и Кассию, и Виссавию, и все, до чего доберется.

Тот же Вирес тому отличный пример, только ведь Вирес далеко не целитель судеб. И отдал бы Жерл волчонка Эдлаю, и забыл бы, да только вот беда… Рид от смерти спасла, да и сам мальчик тварь утихомирил в одно мгновение, тоже, можно сказать, спас. После этого хрен отдашь…

— Хочешь мне о чем-то рассказать? — разорвал наконец-то молчание Эдлай.

— Нет, — поспешно, наверное, слишком поспешно, ответил Жерл. — Скажи, зачем позвал или позволь удалиться. Гости в замке, сам понимаешь, некогда мне с тобой лясы точить.

— А упиваться есть когда? — резко спросил Эдлай.

— Ты укорять меня позвал?

— Дурь из твоей башки выбить! — не на шутку разозлился дозорный. — Ради богов! Обезумел? Удавиться решил?

— Ты зачем позвал? — сквозь зубы процедил Жерл.

— Дай мне слово, что больше этого не повторится! — прошипел Эдлай, хватая Жерла за воротник рубахи.

— Не могу, — честно ответил старшой.

Эдлай воротник отпустил, горько усмехнулся, одними губами, вновь присел на краешек стола и впервые за все время разговора опустил взгляд. Будто слова давались ему с огромным трудом.

— Ты знаешь, рядом со мной не так и много преданных, хороших людей, чтобы терять их так глупо.

— Если я для тебя хороший… — начал было Жерл, но Эдлай его оборвал:

— …дело у меня к тебе, друг. Ты ведь знаешь, что случилось на церемонии? Не дурак ведь, понимаешь, что пытались убить Армана.

— Понимаю, — сразу же стал серьезным Жерл. — Понимаю, что ты его убийцу…

— А что толку от этого убийцы? — махнул рукой Эдлай. — Неприкаянный он был.

Жерл нахмурился. «Неприкаянный» — это тот, чью душу насильно отправили за грань, но тело чье еще живет и подчиняется хозяину. Только узнать, кто хозяин, сложно, скорее — даже невозможно. И стоит создание неприкаянного ой как дорого — даже темные маги не очень охотно ломают запреты богов. А заставлять жить тело без души — один из основных запретов.

— Вирес сказал, что это ты его предупредил о змее, — продолжил Эдлай. — Или тот, кто был рядом с тобой. Но ведь рядом никого не было, не так ли?

Жерл дернулся. Был. Рэми. Значит, не зря глаза его синим полыхали. Своенравный мальчишка! С одной стороны, хочет спрятаться, с другой — такое вытворяет!

— Я не верю, что это ты предупредил Виреса, — продолжал Эдлай. — Новый телохранитель повелителя сильный маг, но еще неопытный, наверное, ошибся. Да… вот беда, ошибся не только он, но и тот, кто убийцу послал. Тебе ведь отомстить пытались. За «спасение» Армана. Оттого паука и подкинули…

— Видят боги, — выдохнул Жерл. — Это был не я.

— Я знаю. Я знаю, что для этого ты слишком слабый маг, хоть воин и неплохой. Знаю, что разглядеть неприкаянного среди людей тебе не по силам. Для этого надо быть высшим, а ты ведь… не высший?

Взгляд Эдлая вновь стал острым и колким, и Жерл, не выдержав, посмотрел в пол, туда, где бегали по половицам отбрасываемые свечами тени. Когда был жив демон, Жерл был высшим. Но Эдлаю об этом говорить не стоит.

— Ты же и сам знаешь, — ответил наконец-то Жерл.

— Знаю и потому хочу вас спрятать, тебя и Армана, до тех пор, пока не найду убийцу.

Жерл дернулся:

— Что?

— Почему бы и нет? — пожал плечами Эдлай. — Церемония закончилась, Арману больше незачем торчать в этом замке. Выслать одного его я не могу, поехать с ним — тоже. Убийцу надо кому-то найти, да и за родом Армана придется присматривать. Поедет с мальчиком его первый учитель. Ты.

Жерл опешил настолько, что слов для возражения как-то не осталось:

— А мой отряд? — выдохнул он.

— Это ненадолго, думаю, как-нибудь и без тебя перебьются, — криво усмехнулся Эдлай. — Пока я не найду убийцу, а я его найду, не сомневайся. А заодно подыщу Арману нового учителя.

— Ты не можешь мне приказывать! Только повелитель…

— Ты этого хочешь? — Эдлай сунул Жерлу под нос бумагу. — Повелитель очень заинтересован в том, чтобы Арман остался жив, чтобы влиятельный северный род не разодрала борьба за власть. Потому, боюсь, он прислушался к моей просьбе. Держи приказ.

Жерл скользнул взглядом по строчкам, по печати синего воска, пронизанной тончайшими нитями магии, и зло бросил проклятый лист бумаги на стол.

— Ты хочешь жить? — прямо спросил Эдлай. — Или все же решил остаться тут и дождаться, пока тебя прикончат? Боюсь, паук не был последним, за тебя взялись всерьез. Сильно ты кому-то на хвост наступил. Они тут неприкаянного заказали, навлекли на себя гнев богов, чтобы Армана достать, а ты взял и помешал… от подобной наглости любой взвоет.

— Ты шутишь? — выдохнул Жерл. — Какой из меня учитель?

— Отец из тебя был неплохой, — Эдлай подошел к Жерлу, заглянул в глаза, грустно улыбнулся. — Я так и не сказал тогда. Мне очень жаль Лаши, хороший был мальчик.

— И проклятый? — прошипел Жерл, сжав ладони в кулаки. — Если бы повелитель не лишил его силы, боясь пробуждения целителя судеб, он смог бы себя защитить, он был бы жив!

— Полно, — положил ему руку на плечо Эдлай. — Полно, друг мой. Если Айдэ решил забрать Лаши, он заберет, так или иначе, ты же знаешь.

— Так почему ты не можешь пережить ухода Алана, если все так легко? — ответил Жерл. — Почему до сих пор винишь повелителя за смерть лучшего друга?

— Потому что я человек и слаб, — ответил Эдлай. — Я говорил уже, правда? Потому что вокруг меня слишком мало хороших людей, верных друзей, чтобы терять их так легко. И потому я не позволю тебе умереть, Жерл. И Арману, сыну Алана, не позволю. Ты уж прости.

Жерл сглотнул, посмотрев в ставшие стальными глаза друга. Может, все же стоило рассказать о Рэми? Если Эдлай с таким ожесточением защищает Армана, то и второго сына Алана он защитит?

Жерл даже рот раскрыл, но боги опять решили иначе — дверь распахнулась, внутрь влетел Арман и, грохнув книгой о стол, прошипел, глядя на Эдлая чуть ли не с ненавистью. Вот тебе и статуя холодная.

— Ты сказал, что примешь любое мое решение! Любое!

Жерла передернуло. Ледяная ярость, вот что бесилось в глазах мальчишки. Смертельный холод, которого не должно было быть у ребенка. А был.

— Я и приму, — с легкой улыбкой подтвердил Эдлай, складывая на груди руки. — Но я хочу, чтобы ты до конца понял и прочувствовал последствия своего решения. Раньше, чем ничего уже нельзя будет изменить.

— Почему? — прохрипел Арман, обессилено опустив голову. — Ты ведь был на моей стороне, так почему?

— Я всегда был на твоей стороне, Арман. И буду. Пойми. Ты не можешь теперь так легко избавиться от Виреса. Не после того, как он спас тебе жизнь.

— Это ничего не меняет! — вскричал Арман. — Забирай книгу, она не поможет! Ничего не поможет! Я убью этого ублюдка, слышишь? Убью! И ты ничего не изменишь!

— Успокоить тебя как девицу? Пощечиной? — холодно оборвал его Эдлай. — Или ты сам изволишь успокоиться? Прочитал?

Жерл аж диву дался: в полумраке библиотеки мальчишка, в котором только что бушевало ледяное пламя ярости, вдруг выпрямился, на лице его вновь появилась маска равнодушия, а глаза приняли ледяной, страшный оттенок:

— Да, опекун, — поклонился он, будто ничего и не было.

— Тогда рассказывай, — приказал Эдлай.

Жерл почувствовал себя почему-то не очень удобно, будто только что подсмотрел нечто его не касающееся. Потому и спросил:

— Мне уйти?

И очень удивился, услышав холодное Эдлая:

— Останься. Ты должен это услышать. Рассказывай Арман.

Жерл лишь вздохнул. Ну да… теперь он учитель этого мальчишки. Смешно. Боги, нет, даже не смешно, раздражает. Учителем может быть немощный старик, но не охраняющий же предел дозорный? Честное слово, бред какой-то.

Арман выпрямился перед опекуном, высоко поднял подбородок, заглянув в глаза Эдлаю, и начал говорить, певуче, однотонно. И взгляд его в свете свечей горел все тем же ледяным пламенем, от которого по спине пробегал холодок и становилось как-то не по себе. Не для детских глаз этот лед.

Зато Эдлай выдерживал взгляд воспитанника спокойно и так же ровно задавал вопросы:

— Кто такие двенадцать?

— Сыновья великого Радона, — четко, как бы читая из книги, ответил Арман, — верховного бога Кассии. Те, кому не нашлось места ни в нашем мире, ни в мире богов. Те, кто раз за разом вселяется в тела избранных людей, носителей, соединяя их души со своими.

— С кем именно?

— В народе их называют людьми с двумя душами, — так же четко отвечал Арман. — Повелитель и его телохранители, телохранители сыновей повелителя. Очень редко — телохранители повелительницы. Повелитель получает вторую душу так называемого двенадцатого сына Радона во время ритуала коронации. Умирает повелитель, умирают и его телохранители. Умирает сын повелителя, умирают и его телохранители.

— Хорошо, — похвалил Эдлай и продолжил: — Чьи души носят телохранители Деммида?

— Даар, лунный камень, телохранитель стихий, — так же четко ответил Арман, хотя синие глаза его потемнели от гнева. — Ниша, горный хрусталь, ясновидец.

— Телохранители Мираниса, наследного принца Кассии?

— Алмаз, Лерин, телохранитель заклинаний. Кадм, кровавик, телохранитель-воин. Тисмен, малахит, зеленый.

— Зеленый это как?

— Знает языки птиц и зверей, умеет общаться с растениями.

— А Вирес?

Арман на миг запнулся, но все так же четко ответил:

— Зеленый гелиотроп, чистая магия.

— Поясни.

— Судя по книге, — голос Армана хрипел, — Вирес живет магией, дышит ей. Он сам — магия.

— Молодец, можешь идти.

— Погоди! — одернул направившегося к дверям мальчика Жерл.

Умом он понимал, что не может вмешиваться, но душа молила и требовала. Жерл должен проверить… если Арман когда-нибудь найдет Рэми, он обязан знать, с чем столкнется:

— Расскажи о проклятых телохранителях, мальчик.

— Сердолик, целитель судеб, — послушно ответил Арман, остановившись у самых дверей. — Черный агат, телохранитель смерти. Души этих двух взяли власть над телами носителей и, не желая умирать и перерождаться в новом теле, продлевали жизнь своего повелителя в течение двух веков. Воспользовались тем, что телохранитель не может умереть, пока не умрет его повелитель. Это было темное время, одно из самых темных в Кассии. С тех пор носителей душ целителя судеб и телохранителя смерти не привязывают ни к повелителю, ни к его сыновьям и либо убивают, либо лишают дара.

Как лишили дара Лаши. Как, несомненно, убьют Рэми. Если узнают.

Жерл восхитился на миг Арманом. У мальчика отличная память и выдержка отменная. После той вспышки гнева так спокойно отвечать на вопросы о Виресе смог бы далеко не каждый. И наверняка, то, что сказал, он на всю жизнь запомнит. Это хорошо. Значит, если Рэми все же попадет в руки повелителя, так просто Арман не сдастся. Но лучше все же не рисковать. Волчонку пока и в рожанах хорошо.

— Я могу идти? — спросил Арман.

— Можешь идти, — ровно ответил Эдлай, — если у Жерла нет больше к тебе вопросов.

— У меня нет.

Мальчик обернулся, поклонился Эдлаю, Жерлу, и вышел.

— И ты его так просто отпустишь? — удивился старшой. — Без охраны? Знаешь же, что его могут убить!

— У мальчика теперь есть учитель, — пожал плечами Эдлай, взглядом показав на приказ повелителя. — Пусть он и беспокоится. А у меня и без того дел хватает.

Сволочь! И ничего же не сделаешь, со всех сторон обошел, старый друг. Но раз уж ничего не поделаешь, придется о мальчишке позаботиться и молиться всем богам, чтобы Эдлай скорее нашел ему замену. Потому что долго со щенком Жерл не выдержит. Проклятье!


Снаружи мальчишки уже не было. Вспомнив, что Арман собирался на тренировочный двор, Жерл пролетел по зале, нырнул в один из боковых коридоров. Стоявший на часах дозорный сказал, что мальчишка действительно тут проходил да не один. Услышав, что вслед за Арманом в тренировочный двор вышел Вирес, Жерл напрягся. Не к добру это, видят боги, не к добру. И почему высшему магу не спится? И почему именно Жерл должен защищать обоих? Против магической атаки ему, увы, не выстоять, и с такими врагами, как у Армана и у Виреса, ему не справиться. Но он хотя бы попытается.

Тренировочный двор был непривычно пустым. Уже рассвело, и алое солнце вовсю разливало пурпур по снегу, пачкало розовым высокие, окружающие двор стены. Запела стрела, вонзаясь в самый центр мишени, и Жерл довольно кивнул. Арман дружил с луком. Старшой искренне понадеялся, что и с другим оружием мальчик обращается не хуже, но, узнав подходившего к ученику Виреса, понадеялся уже на другое — будет лучше, если до драки не дойдет.

— Я рад, что ты явился на мой зов, — сказал Арман, даже не обернувшись на шаги Виреса.

Вот как, горько улыбнулся Жерл. Потому-то и стремился сюда Арман, что хотел подраться с Виресом. А, значит, ничего хорошего точно не жди. Вновь запела тетива, и вторая стрела расщепила первую, вонзившуюся в центр мишени. Мальчишка хорош! И зол! Уж теперь Жерл не обманывался его внешним спокойствием — просто Арман очень хорошо умеет держать себя в руках, всем бы так.

Арман опустил лук и слегка улыбнулся, когда один из слуг принес длинный сверток, а второй аккуратно развязал на свертке ленту, позволив бархату раскрыться и обнажить два клинка, поблескивающих на темной ткани. Мечи, скривился Жерл. Не тренировочные, боевые. Остановить бы мальчишку…

Вирес заслужил, шептались собравшиеся на стенах дозорные, и глава рода молодец, что решил преподать магу урок. Жерл так не думал, сочувствовал Виресу, потому что сам был не лучше. Но и вмешиваться в отношения между арханом и главой его рода, увы, не мог. Даже если глава рода его ученик.

— Лови! — приказал Арман, забирая у слуги оба меча и бросая один из них Виресу. — Ты же умеешь с ними обращаться, знаю, что умеешь.

Судя по тому, как легко поймал Вирес клинок, как привычно сжал на рукояти тонкие пальцы, обращаться с оружием он и в самом деле умел. Только головы вот так и не поднял, смотрел в снег под сапогами, опустив меч острием вниз. Будто ждал… нападения, будто не хотел сопротивляться.

Проклятие! Правду слухи говорят. Мальчишка поедом себя ест, жить не хочет. Но и умереть сам то ли не может, то ли не решается.

На счастье, Арман тоже дураком не был и это, видимо, понимал:

— Ты будешь сражаться со мной в полную силу, — сказал он. — Это приказ.

Ну да, против приказа главы рода так просто не попрешь. Проклятая магия связи не даст. И потому, когда Арман сделал первый выпад, меч главы рода встретился с мечом Виреса, отражая лучи умытого кровью солнца.

Жерл присвистнул, почуяв нешуточное веселье. Вирес поднял голову, глаза его сузились, тело начало двигаться плавно — заглядишься. Как у молодого, красивого зверя. Впрочем, оба впечатляли, для их возраста — слишком впечатляли. Но сражались как будто на показ, красиво, плавно и завораживающе. Наверняка Вирес раньше дрался, чтобы понравиться матери, а Арман — чтобы девчонки в магической школе крикнули «ах». И теперь они оба не могли избавиться от пагубной привычки, оба скорее танцевали, чем бились. И лишь то и дело скрещивающиеся мечи да едва уловимый блеск метала говорили — драка была всерьез.

А потом Виреса понесло. Арман, почувствовав сильного противника, перестал улыбаться, глаза его зажглись все тем же холодным неистовством. Движения мальчишек стали стремительнее, яростнее. И сталь схлестывалась со сталью все чаще, и развевались плащи, и пылали яростью глаза. Удар. Откат. Вновь удар. И уже не танец — две стихии сходятся вместе. И свистят на смотровой площадке от восторга дозорные, и блестят в лучах солнца мечи, и дрожат, встречая новый удар, и серебристой молнией несутся в атаку. Прыжок. Лезвие, лизнувшее край туники. И новый прыжок, уже не важно чей. И ласковый поцелуй стали, резанувшей кожу. И брызги крови на белоснежном снегу.

— Хватит! — не выдержал Жерл, бросаясь на тренировочный двор.

Если они друг друга ранят, повелитель будет в ярости.

Новый выпад Армана. Серебристое лезвие, прошедшее рядом с лицом Виреса, срезанная прядь волос и удар локтем в шею. Раньше, чем Жерл добежал, он понял — Арман достал мальчишку. Меч мага отлетел в сторону. Кашляя, ослабевая, Вирес упал на колени, потом на спину, когда Арман грубо толкнул его коленом в плечо.

Вирес сдался? Нет. Почти радостно встретил серебристое лезвие, надрезавшее кожу на его шее. Смеясь, провел по клинку пальцами, вниз, к шее, пачкая руки в собственной крови. И посмотрел на Армана умоляюще… Боги. Просит о смерти?

— Арман! Пусти его! — закричал Жерл.

— Да кто ты такой, чтобы мне приказывать? — спокойно ответил щенок Эдлая. — Все мне горазды приказывать. Как вы там говорили? Если хочешь убить, будь готов убить собственноручно. Вот и убью, будете знать!

Вирес улыбнулся почти счастливо и вдруг расслабился, прикрыв глаза.

— Я твой учитель, Арман, — пытался урезонить мальчишку Жерл.

А ведь щенок упрям. И слишком уж благороден. Убить самому? Бред.

— Врешь! — вскричал Арман.

— Зачем мне тебе врать?

Прикусив губу, мальчишка упрямо посмотрел на Виреса, глаза его потемнели, по щеке сбежала слеза.

— Все равно убью! — уже не так уверенно сказал он.

— Если можешь не убивать, никогда не убивай, — ответил Жерл.

— … и позволить это сделать другому?

— Ты глава рода, не палач, мальчик. Отдай меч.

Руки Армана задрожали, меч выпал из его ладони, подняв облачко снежной пыли. Осторожно шагнув к мальчишке, Жерл обнял его за плечи и притянул к себе. Напряжен как струна. И все еще дрожит. И смотрит ошеломленно на поднимающегося со снега Виреса, и кричит:

— Убирайся!

Вирес еще раз затравленно посмотрел на Армана и бросился к господскому дому:

— Убивать легко, мой мальчик, — прошептал Жерл, притягивая к себе ученика. — Сложно потом с этим жить.

— Не надо меня успокаивать! — вскричал Арман, вырываясь. Зло отшвырнув ногой меч, он влетел внутрь и хлопнул дверью так сильно, что с козырька крыльца упала снежная шапка.

Зол. Потому и зол, что сомневается, но сам себе признаться не может. Воистину мальчишка. Надо найти обоих, неизвестно еще, кого искать первым. Ошеломленного, запутавшегося Виреса или злого Армана?

Жерл не знал. Он быстро вошел внутрь и одним движением плеч скинул плащ на руки подбежавшего слуги. Армана уже не было видно. И где искать обоих мальчиков, не понятно. Наверное, стоит начать с комнаты ученика.

Жерл прошел через зеркальный зал, посмотрев на свое отражение, машинально поправил складки верхней туники — в замке было много придворных, а придворные не терпят небрежности в одежде. Повернув к узкой лестнице, он бросился вверх: Виреса он, увы, уже нашел. Все так же ошеломленного, все так же вжимающего в стену и все так же не осмеливавшегося поднять виноватого взгляда. А над ним, в слабо освещенном единственным факелом полумраке навис… проклятие, Тэйл. Говорил же Жерл Влассию, убери идиота из замка. Нет, не послушал. Вот теперь они все и расплатятся:

— Ты! Ты мою дочь, высший! — закричал рожанин, замахиваясь.

Жерл уже знал, что не успеет. И Вирес, хоть и высший маг, стоял неподвижно, даже не думая защищаться.

— Прости, — прошептал он.

Тэйл взревел, огромный кулак его устремился к голове мальчишки. Жерл побежал быстрее, ускоряя тело магией. Не успеет, пришибут мага, видят боги, пришибут. Выбежала из-за колоны серебристая тень, смела Виреса на пол и выставила перед собой руку, защитив обоих, и спасителя, и высшего мага, едва поблескивающей во мраке сферой.

— Ты! — взревел Тэйл. — Моя дочь! Моя девочка!

Он бешено колотил в магический щит руками, разбрасывая вокруг ошметки собственной крови из разбитых кулаков и серебристые, отлетающие от щита искры. Он сам плакал, смотрел с ненавистью на Виреса, подобно сломанной кукле застывшего под Арманом.

— Чудовище! — кричал Тэйл, когда Жерл заехал ему ребром ладони по шее.

Верзила обмяк и мешком свалился на пол. Арман, тяжело дыша, убрал щит, вытерев бегущую по подбородку кровь, с удивлением посмотрел на испачканные пальцы.

— Ты слишком слаб в магии, чтобы такое выдержать, тем более, после недавно пройденного ритуала, — пояснил Жерл, протягивая ему руку.

Арман руку принял. Жерл поставил мальчишку на ноги и приказал подбежавшим дозорным, показывая на Тэйла:

— На конюшню его! Высечь и на рудники!

— Прошу, не надо! — взмолился Вирес, схватив Жерла за локоть. — Это я сам виноват. Он бы не тронул, я сам. Не надо на рудники!

Жерл даже не взглянул на мальчика-мага. Метит Вирес в телохранители или нет, не суть важно. В этом замке распоряжается дозор. Однако и ссориться лишний раз с предполагаемым телохранителем повелителя не стоит, потому Жерл изволил ровно, как можно более ровно, объяснить:

— Тэйл поднял руку на архана, мне очень жаль, мальчик, но в моем замке подобного не будет.

— Не надо! — кричал Вирес. — Вы не можете. Не можете наказывать из-за меня!

— Я не изменю решения, мне очень жаль, — как можно спокойнее ответил Жерл.

И пусть себе мальчишка ярится и дальше, пусть трясется от рыданий, пусть жалеет Тейла, но это ничего не изменит.

— Вы… вы никогда не поймете! — кричал мальчишка, сжав в раздражении кулаки. — Никогда!

А потом развернулся и бросился к коридору. Арман за ним. Жерл, не желая более выпускать обоих из виду, кинулся следом. Летя по коридорам, он на чем свет стоит проклинал и Армана, и Виреса, и Эдлая. С детьми возиться — сплошная морока. С высшими магами — в сотни раз большая морока, а он в последнее время только этим и занимается.

Вновь лестница. Вновь распахнутая дверь и отпрянувшие к стенам дозорные. Поняв, куда забежали мальчишки, Жерл не на шутку испугался. Когда Вирес распахнул дверь и влетел в покои повелителя, старшой успел-таки догнать Армана, перехватить за талию и притянуть брыкающего мальчика к себе:

— Если вбежишь внутрь, да так внезапно, телохранители могут тебя просто убить… и даже не разбираться. Ты хоть сам видишь, куда вламываешься?

Арман успокоился, видимо, поняв, прохрипел:

— Пусти меня! — и Жерл, от греха подальше, убрал от него руки.

— Я не буду его трогать, — сказал появившийся в дверях Даар и ответил кивком на глубокий поклон Жерла. — Пусть смотрит.

Не гневается. Хорошо.

В глубине комнаты Вирес бросился к сидящему в кресле повелителю, опустил ему голову на колени и глупо, по-детски заплакал:

— Дай, дай ему меня убить! Я не знаю, как жить с этим. Я во сне вижу их лица, спать не могу. Я жить не хочу! Я дышать не хочу! Почему, почему я родился? Почему убил этих людей? Этот огонь, он меня сжирает, понимаешь? Жрет, жрет, жрет изнутри. И те крики. Я их тогда не слышал, а теперь слышу их днем и ночью. Смилуйся мой повелитель, ради всех богов, смилуйся! Не могу, не хочу так больше! Этот рожанин… он так на меня смотрел… проклинал взглядом. Убей меня! Дай меня убить! Пожалуйста!

Арман застыл в дверях, как будто не в силах поверить в услышанное. Просторную, убранную в синие тона повелителя, спальню заливал кроваво-красный солнечный свет. Молчаливый хариб повелителя застилал кровать, ярко пылал огонь в камине, отбрасывая таинственные, золотые тени на высокий письменный стол у окна и на лежавшую на столе толстую, открытую где-то на середине книгу. Так хорошо. Так спокойно. И так много в этой спальне почти осязаемой силы, что, казалось, сгущала воздух.

— Тише, мой мальчик, — погладил по волосам Виреса Деммид, внимательно посмотрев на ошеломленного Армана.

— Кланяйся! — выдохнул Жерл, задыхаясь от льющейся от повелителя магии.

Арман, спохватившись, склонился в глубоком поклоне сначала перед повелителем, потом перед Дааром и, даже не спросив позволения, пробежал через коридор, влетел в свои покои, бросился на кровать и зарылся с головой в одеяло.

Жерл вошел вслед за ним, прикрыл за собой дверь и, тихонько вздохнув, присел на край кровати. И все же здесь, в небольшой, скромно убранной спальне ученика дышалось гораздо свободнее, чем в покоях повелителя. Только спальня эта… какая-то безликая. Будто нежилая. Ни единой вещи, которая точно бы принадлежала Арману, лишь все тот же письменный стол у окна, множество книг на нем и стопка бумаги, на которую были небрежно брошены пара писем, да узкая, под коричневым балдахином, расшитым золотыми звездами, кровать. Хотя натоплено на славу. И на этом спасибо.

— Почему ему так больно? — прошептал Арман, продолжая кутаться в жесткое одеяло.

— Я говорил. Убить кого-то легко, особенно, когда ты великий, всемогущий маг. А жить с этим сложно. Если только ты сам не сволочь. А Вирес, увы для него, не сволочь.

— Умереть легче?

— Да. Мои люди говорили, что Вирес не спит ночами, что его мучают кошмары.

— Слабак.

— Так ли? — улыбнулся Жерл.

— Уйди.

— Не могу, я должен за тобой присматривать.

— Я никуда не пойду.

Жерл поверил. И прежде, чем утром они с Арманом покинули замок, узнал, что своенравный ученик подписал помилование Виреса.

— Потому что жить временами сложнее, — прошептал мальчик в ответ на прямой вопрос: «Почему?»


Пока Жерл сидел с мальчишкой в одном из поместий, Эдлай небо и землю перерыв в поисках убийц своего воспитанника. Говорят, что Темный цех, не выдержав облавы дозорного, сам сдал ему заказчика. Говорят, что заказчиком оказался глава семейства Виреса. Гэрри. Говорят, что мужчина кривился на допросах и говорил, что Арман не имел права приговаривать Виреса, что телохранитель повелителя в его семействе это большая честь...

Жерл лишь вздохнул услышав эти слухи. Честь, как же. Гарри, небось, надеялся, что после смерти Армана его сделают главой рода. А как же иначе... Вирес ведь из его семейства, да еще и телохранитель самого повелителя. Только вот не удалось... на счастье.

Поговаривали, что на допросе мужчина шипел как змея, что Арман молод, глуп, и род никогда не потянет. Что властвовать над родом, пока Арман останется главой, все равно будет либо Сеен, либо Эдлай, а этого семейства не потерпят. И что не пойдет повелитель против семейств северного рода, и ничего Эдлай ему не сделает.

Говорят, что Эдлай лишь молча положил перед мужчиной бумагу, и тот побледнел, вмиг заткнувшись. Понял, что еще слово, и одной жертвой его семейство не обойдется. А так... Эдлай удовлетворился только смертью главы, отправив его детей и внуков в изгнание, заодно поумерив гордыню остальных семейств.

Поздней осенью, когда зависли над столицей тяжелые тучи, Жерл вместе с Арманом стоял в собравшей на площади толпе и смотрел, как опускается на колени, кладя голову на плаху, еще недавно полный сил, а теперь исполосованный кнутом мужчина. Дрожа в одной тунике, такой слабый с виду и немощный под пронзительным, холодным ветром, бывший глава семейства посмотрел вдруг в толпу, безошибочно нашел взглядом Армана и улыбнулся.

Мальчик даже не вздрогнул. И даже не отвернулся, когда мелькнул и опустился на плаху топор, и покатилась в корзину голова. Жерл положил ему руку на плечо, испытывая и облегчение, и сожаление одновременно. Теперь Жерл может вернуться к пределу, к своему отряду. Но с другой стороны и тихого да гордого ученика бросать совсем не хотелось.

— Останься с ним еще на одну ночь, — сказал Эдлай, глядя с тревогой в тяжелое, низкое небо.

А вечером кружились за окном первые в этом году снежинки, и лежал в темноте неподвижно, сжавшись на кровати в комок, Арман. Жерл никогда не видел ученика таким. Не зная, что делать, как помочь, он вздрогнул, когда мягко открылась дверь, и зажглась вдруг на лбу гостя руна, выхватив из темноты знакомое, но слегка повзрослевшее с момента их последней встречи лицо.

Жерл поклонился молодому телохранителю повелителя, слегка удивившись неожиданному визиту. Вирес ответил величественным кивком, опустил на плечи капюшон плаща, и присел рядом с Арманом на край кровати. Глядя на своего бывшего главу рода с неожиданным для Жерла сочувствием, он вдруг положил руку на плечо Армана да так и просидел всю ночь не шелохнувшись, и вышел на рассвете, когда Арман забылся тяжелым сном.

— Теперь ты можешь его оставить, — сказал утром Эдлай. — Теперь он все выдержит… до следующего первого снега.

Солнце сегодня светило немилосердно. Жерл посмотрел на сидящего за столом мальчика и кивнул: Арман вновь стал спокойным и холодным, будто и не было предыдущей ночи. И так же, как и каждый день, после обеда мальчик уселся писать письмо, всегда начинающееся одной и той же фразой: «Здравствуй, Лиин. Я расскажу тебе об Эрре …»

Жерлу приходилось читать написанное учеником, чтобы Арман не поведал бы бумаге нечто, о чем говорить было нельзя. И из писем он узнал об обоих братьях больше, чем знал о собственном сыне. Память Армана была потрясающей. Мальчик помнил каждую мелочь, безэмоционально выплескивал свои воспоминания на бумагу и даже, наверное, не понимал до конца, о чем пишет, никогда и нигде не вспоминал о Рэми, кроме как в этих письмах. Никогда не перечитывал написанное и с легким удивлением встречал все вопросы о брате: будто и в самом деле не понимал, почему должен о нем помнить.

Письмо было на этот раз каким-то... тоскливым, наверное, полным боли и необычным. Дочитав, Жерл скрепил бумагу печатью и вложил ее в стоявшую на камине малахитовую шкатулку, аккуратно закрыв крышку и проведя пальцами по выгравированным на стенках рунам. Он чуть замешкался, не успев отдернуть руку, и пальцы его пронзила боль, когда магическая вещица переправила письмо в такую же шкатулку, стоявшую на столе запертого в магической школе мальчика. Лиина. Тени Рэми.

Завтра кто-то другой будет читать письма Армана. Жерлу пора домой. К черноглазому мальчишке, к Рэми.

Оборотень. Пролог

Создал Единый земли девственные и чистые. И наполнил их жизнью. Создал он для Кассии младших богов, красивых, гордых, совершенных. И были боги молоды и свободолюбивы, и начали они делить земли богатые, и разыгралась великая битва. И много людей полегло в той битве, и пропиталась земля кровью, а дома людские наполнились плачем.

Услышал Единый плач новорожденного народа своего да пригрозил детям своим любимым — коль не закончат ссор, войн да битв, уничтожит Единый и земли те, и народ тот, и младших богов, что дал народу он тому.


И опомнились младшие боги, и услышали они плач народа своего, и устыдились деяний своих. Заключили мир они и покорились самому сильному, мудрому и великому, Радону, дав ему клятву нерушимую.

Лишь сестра Радона, гордая Виссавия, отказалась поклоняться брату. Бросилась она в ноги к нему и взмолилась:

— О, брат мой! Велико милосердие твое и сила твоя велика. Но плачет душа моя, кровью обливается, свободы просит. Не могу подрезать я крыльев своих, не могу склониться перед тобой, ибо будет то погибелью моей. Слишком сильно во мне дыхание гордыни и лишь пред Единым способна покориться душа моя. Но знаю я, брат мой, что не могу оставаться с вами, не дав клятвы тебе великой. И потому умоляю тебя, ради отца нашего, Единого и милосердного, позволь мне удалиться в места уединенные, безлюдные, суровые. Дай мне властвовать над ними единолично, вечно, ни пред кем помимо Единого голову не склоняя.

И пожалели боги прекрасную Виссавию, и отдали ей пустыни жаркие и реки огнем наполненные. Возрадовалась Виссавия, простилась навсегда она с возлюбленными братьями и сестрами своими, удалилась в пустыни неживые, чтобы заснуть там сном беспробудным. Ибо не может жить бог младший без человеческого преклонения.

— Помни, сестра моя, если найдутся люди, что возжелают жить в землях твоих, то будут подданными они только твоими и только ты будешь над судьбами их властвовать.

— Не люблю людей я, брат мой. Желаю лишь я лишь покоя и вечный сон — судьба моя.

И удалилась гордая богиня в земли свои, и возлегла на ложе каменное в центре пустыни безжизненной. Окружили пещеру ту боги младшие зарослями тернистыми и скалами непроходимыми, оплакали они сестру свою безрассудную, и забыли люди о великой Виссавии, поклоняясь Радону и милосердным братьям и сестрам его.

Так началась новая эпоха в Кассии.

Процветала Кассия. Росли в ней города богатые, в достатке жил народ ее. И возгордились люди, начали забывать богов, храмы разрушать, да кровь проливать за власть и за золото. Опечалились боги, видя безрассудство детей своих, отдалились от людей, воспарив в небеса к отцу своему, подарил им отец милосердный забвение и сон сладостный.

И захватили Кассию силы злые, и воцарилась на землях богатых эпоха беззакония. Вспомнили люди о богах своих милосердных, вернулись к храмам они своим, воскурили благовония на алтарях заросших и взнесли молитвы богам своим. Но крепко спали боги в милости отца своего, не услышали они молитв людских, не вняли слезам их.

И наполнились кровью реки Кассии. Загнали орды тирана последних недовольных в пустыни жгучие. Умирали люди в песках немилосердных, взбухла земля Виссавии от крови людской. И поднялся над ней смрад, и проник он в пещеру богини.

Пробудилась великая богиня от сна своего тяжкого. Явилась она пред умирающими и гнев на них обратила:

— Как посмели вы покой мой нарушить? Как посмели зайти в мои земли?

И упали перед ней люди на колени. И обратили к ней молитвы свои, слезами орошая ее земли. И услышала Виссавия о сне братьев своих и сестер. Смилостивилась великая богиня над народом брата своего, в крови задыхающегося, вознесла молитву пламенную к отцу своему, и услышал Единый плач дочери своей.

Разбудил он великого Радона, братьев и сестер его, и увидели боги, что сотворило людское безрассудство с землями их. И пожалели кассийские боги народ свой, и вернулись они на землю. И послал Радон людям в помощь бессмертных сыновей своих, сильных и прекрасных. И одарил их так, как никогда не одаривал людей прежде. И стали сыновья его посредниками между богами и людьми, и вернули они мир на земли Кассии, и воссияли, подобно камням в короне правителя.

И был один из них подобен алмазу: чист, прозрачен и благороден. И знал он законы богов лучше, чем кто либо другой, и исполнял он их непреклонно. Давалось ему заклятие любое в мире подлунном, и нити воли богов держал он в руках своих.

И был второй подобен черному агату. И повиновались ему умершие, и сама смерть пытала к нему страстью.

И был третий как золотистый авантюрин, вечный ребенок, смешлив и весел. И дарил он людям счастье, легкость души и забвение. Шли в руки его все богатства мира сего, и шальная удача была его извечной спутницей.

И был четвертый тих и молчалив, как зеленый малахит. И был он великим врачевателем, равных которому не видел ранее подлунный мир. Прикосновения его дарили исцеление, очищали душу от мыслей черных либо даровали смерть без боли и страдания. Слова его были подобны зелью, разум охлаждающему, а в глазах горел огонь неугасимый.

Пятый, подобный чистому горному хрусталю, взглядом своим пронзал занавесу будущего и прошлого. И читал он судьбы людей и народов в открытой книге души своей, и ничто не могло скрыться от пронзительного взгляда его.

Шестой, как кошачий глаз, был гибок и красив. Видел он тайники душ людских, владел умами человеческими, душ их порывами, и каждый в мире этом не мог противостоять слову его. Каждый пред властью его склонял колени.

Седьмой был воином, сильным, беспощадным и тяжелым, как кровавик. Смеясь нес он смерть врагам своим, укрывал людей щитом защиты своей. И вел он за собой войска немереные, и не знал он поражения. И ведал он тайны оружия любого в мире нашем, и каждое несло смерть в руках его.

Восьмой был как ярко-синий циркон. Подчинялась ему каждая тварь в подлунном мире. Пели для него птицы, росли для него травы, цвели для него цветы, наливались для него деревья плодами. И был он тих и прекрасен, как ручей, и взгляд его был чист, как роса ранняя.

Девятый, подобный лунному камню, владел стихиями. И подчинялась ему вода, слугой его становясь. И танцевал для него огонь. И дул для него ветер, и служила ему земля.

Десятый, глубокий и непонятный, был как зеленый гелиотроп. Пылали глаза его неукротимым светом магии, и любое искусство магическое ему подчинялось. Знал все о силе и о ее воплощениях. И любой дар магии был подвластен ему.

Одиннадцатый, подобный медовому сердолику, держал в руках своих нити судеб, переплетая их в сложный, ему лишь подвластный узор. Он видел стезю человека, направлял людей на путь истинный, исправлял судьбы целых народов. И был он самым независимым и неукротимым из одиннадцати. И боялись власти его и люди, и даже боги.

И принесли одиннадцать высших магов людям мир, и подарили им знания, и положили начало лучшим родам арханов. Но увидели они низость в сердцах людских, познали нечистые помыслы их, и охватило их разочарование и презрение. Опечалились высшие маги. Замкнулись в непроходимых замках своих, удалились они от людей, не захотели помогать в низости их.

И увидел это отец их, великий Радон. И дал миру двенадцатого сына, простого человека. И водрузил на голову его корону из одиннадцати камней, и дал ему власть над Кассией.

И пришел гордый правитель смиренно к одиннадцати братьям своим, и на колени перед ними опустился, и голову свою склонил. Попросил у них защиты и совета. И увидели одиннадцать перед собой человека чистого, сильного, и воспылали любовью к брату своему двенадцатому, и служил двенадцатый посредником между братьями своими и разочаровавшими их людьми.

Но велика зависть людская и стремление людское к власти. И убили люди двенадцатого сына бога, в надежде получить власть его над неукротимыми братьями. И разгневались одиннадцать сыновей Радона, и пронесся гнев их над Кассией, разрушая все на своем пути. Встал перед ними Радон и молвил:

— Не можете вы жить в этом мире, дети мои, и в мир богов забрать я вас не могу. Потому будут души ваши просыпаться в телах человеческих, и будет пробуждаться ваша сила при виде потомков двенадцатого. И воспылаете вы к этому потомку любовью искренней, и служить будете у трона его, и жизни ваши будут щитом ему. А коль не встретите в своей жизни ни единого потомка двенадцатого брата своего, то так и проживете, как простые люди, до самой смерти своей.

И стало по слову его. И стоит между миром людей и богов ритуальная башня, и ждут в нем пробуждения двенадцать душ сыновей Радона. И вечно будут служить они людям, и будут вечным и прочным мостом между кассийскими богами и кассийским народом.

Оборотень. 1. Арман. Урок

От врачей и учителей требуют чуда, а если чудо свершится, никто не удивляется.

Мария-Эбнер Эшенбах

«Лиин, скажи мне, Лиин, почему именно в полнолуние так гложет душу одиночество? В другие дни я спокоен, а стоит ночному цветку расцвести в полную силу, как разливается по душе тоска и чего-то начинает остро не хватать. Будто душу кто-то половинит.

Ты слишком добр ко мне, Лиин, а если бы ты узнал… наверное, ты бы меня возненавидел».

«Мой архан, я не умею тебя ненавидеть».

«Глупый Лиин… а я вот умею. И временами себя ненавижу. Хочешь, тебя научу?»

«Я думаю, у тебя не получится. Прости».

«Ты упрям. И безумен».

Копия тайной переписки главы Северного рода и ученика магической школы. Эдлаю для ознакомления.

Весенний день выдался пакостным: низко нависли тучи, зачастил мелкий дождик, расчертил окно частым узором кривых линий. Учитель, оберегая глаза Армана, приказал слугам зажечь на письменном столе свечу. Желтоватое пламя гоняло тени по листу бумаги и от этого красивые, выведенные каллиграфическим почерком буквы казались живыми.

Они и были живыми. Разбегались, размывались перед глазами, складывались в слова, но не нанизывались на нить смысла. Арман вчитывался в них который раз, но не понимал прочитанного. Дико хотелось спать. Убежать из этого маленького, уютно обставленного кабинета, от этой гнетущей, укутавшейся в серые сумерки тишины, которую Арман так ненавидел.

А еще он ненавидел бордовые портьеры, бархатными складками спускающиеся до самого пола, книжные шкафы вдоль стен, на полках которых стояли толстые, дико скучные трактаты. Раздражал и толстый ковер под ногами, скрадывающий шаги, а еще больше — собственный герб, висевший над дверью — ледяная красота горных вершин.

Как же хотелось отбросить ненавистный отчет, в смысл которого он пытался вникнуть, умчаться на тренировочный двор, под серый дождь. Или в конюшню, к тонконогому вздорному Вихрю, вскочить на гибкую спину цвета плодородной земли и нестись, обгоняя ветер, по тенистым буковым лесам.

Нельзя. Отчет надо прочитать. Внимательно. Вдумываясь в каждое слово. Потому что иначе нельзя.


По глупости и наивности Арман пару раз подписал бумаги не глядя — ведь опекун наверняка уже все прочитал и проверил, к чему теперь мучиться Арману? В первый раз прошло. Во второй — Эдлай сопроводительным письмом к бумагам мягко приказал быть внимательнее.

Арман лишь пожал плечами. Внимательнее? Еще чего. Да и зачем? Откуда опекуну знать — подписал он, прочитав внимательно, или все же не совсем? Все равно читать ему в полном одиночестве — приказ Эдлая. Решения принимать самому — приказ Эдлая. А вечно сменяющиеся учителя не могли даже заглянуть в присылаемые опекуном бумаги — опять приказ Эдлая.

Приказы Эдлая исполнялись более четко, чем приказы «арханчонка». И хотя сам опекун бывал в поместье крайне редко, его присутствие ощущалось тут всегда — присылались новые, все более сложные книги, подобранная тщательно одежда, еще более тщательно подогнанные под Армана оружие и доспехи. Сменялись учителя, приходили инструкции — в чем еще подучить, в чем подтянуть… И письма. Короткие личные письма между отчетами, в которых всегда было что-то важное, цепляющее. Будто Эдлай был рядом, будто все видел, будто в самую душу смотрел. И, если что было не так, поправлял... Наказывал.


Арман сжал голову руками, выдохнув через зубы. Как же хотелось выйти под дождь, почувствовать, как стекают по щекам холодные капли. В четырех стенах так тесно… тесно.

Подойдя к окну, он широко распахнул створки, впуская влажный, прохладный воздух. Хорошо. Но придется возвращаться к отчету. Потому что если он не вернется… Арман не хотел, чтобы это повторилось. Он выучил горький урок.


Второй раз Арман подписал приказ не глядя ранней осенью, когда буковый лес только начинал одеваться в золото, а солнце уже не палило так сильно. Арману дико хотелось выйти на улицу, окунуться в желтый ласковый свет, столь долгожданный после бесконечных дождливых дней, а перед глазами стояли длинные столбики цифр, непонятные, выведенные кем-то строчки, просьбы, слезы, еще просьбы. Невыносимо!

Арман подписал, не читая, один листок, второй, третий, поставил на каждый печать, закрепил воск собственной силой и радостно сложил бумаги в стоявшую на столе шкатулку. По густой сетке рун на стенках пробежал синий свет — бумаги отправились к Эдлаю, а Арман наконец-то смог быть свободным.

Он почти бегом пошел на окруженный высокими стенами тренировочный двор. Здесь, как всегда, ждали готовые к бою дозорные. Заструилось по венам шальное возбуждение, мышцы приятно напряглись, предчувствуя драку.

Арман облизал пересохшие губы и, стянув на ходу тунику, с наслаждением сомкнул пальцы на холодной рукояти меча и встретился взглядом с одним из дозорных. Тот понял правильно — обнажил меч, плавно, не спуская с Армана чуть насмешливого, внимательного взгляда, вышел на середину двора. Новенький. Горячий. От которого не знаешь, чего ждать, самое то, чтобы хорошо подраться.

— Вас просят пройти в зал, — раздалось за спиной, испортив сладость предчувствия.

Арман зло бросил меч в пыль — пусть подбирают, раз помешали, — поклонился сопернику, и, повернувшись на каблуках, направился к дому, на ходу одеваясь. Проклятие, почему именно сейчас? Кто позвал, сомнений не было. Учитель. Сухенький старичок, совершенно не разбирающийся в оружии, зато в книгах…

Что Арману эти книги? Учился Арман быстро, иногда даже с удовольствием, но сидеть на месте особо не любил. Однако приходилось. Каждое утро он долго читал, а потом долго беседовал с учителем, отвечал на заковыристые вопросы, пытался уследить за мыслью выжившего из ума старца. Тот уже какую седмицу рассказывал о стране оборотней, рассказывал долго, нудно. Зачем Арману знать об оборотнях?

Мягко открылись украшенные лазурью двери. Солнце было и тут — проливало свет через высокие окна зала, отражалось в многочисленных зеркалах, золотило вычищенный до блеска паркет и переливалось в подвесках хрустальной люстры.

Радостное возбуждение как-то разом стихло — Арман увидел стоявшего у окна, стройного, как молодая березка, человека, до самых глаз укутанного в изумрудную ткань. Целитель-виссавиец.

— Кто-то болен? — спросил Арман.

— Пока никто, — ответил голос за спиной. — Но скоро будет.

Обернувшись, Арман напрягся — когда в поместье успел явиться опекун? И почему Эдлай запер двери, кинул ключ в карман и посмотрел на Армана как-то странно — строго и жестко. Один раз только так смотрел. В тот день, когда разбил ему нос.

Арман судорожно вздохнул, и, почувствовав неладное, шагнул назад.

— Ты стал опасно непослушным, Арман, — тихо и спокойно сказал Эдлай. — Я тебя просил внимательнее читать то, на чем ставишь свою подпись.

— Опекун... — комок в горле никак не хотел проглатываться.

Почему Эдлай здесь? Ради этих бумаг? Ради бумаг создал арку перехода — без нее не добрался бы так быстро — ради них позвал виссавийца? К чему виссавиец? К чему свернутый кнут в руках и синий огонь в глазах опекуна?

Никогда раньше Арман не видел, чтобы Эдлай использовал магию. Опекун и магом-то был совсем плохим, но тут хватило. И солнце вдруг ярким лучом ударило по глазам, и собственное тело стало чужим, а руки сами взметнулись вверх, подставляя невесть откуда взявшимся веревкам запястья. Больно, к теням смерти! Стыдно! Висеть в воздухе, посреди залитого солнцем зала — стыдно. И страшно, когда разворачивается в воздухе кнут, когда щелчком целует вычищенный до блеска паркет, а глаза опекуна становятся жесткими и безжалостными.

— Запомни этот урок, Арман. Запомни свою боль. Запомни, что я не люблю арханов, которые не умеют отвечать за свою глупость. И ты таким не будешь!

Глаза виссавийца засветились сочувствием, и Арман, поняв, что сейчас его высекут, рванулся в веревках. Свист оглушил, кнут распорол на спине тунику, а вместе с ней — кожу. Рванула спину острая боль, и зеленые одежды виссавийца забрызгались кровью.

— Отпусти! — закричал Арман. — Как ты смеешь!

Молчание в ответ и новый свист, и густые волны боли. Зеркала в алых брызгах, отражающие его стыд, кровь на паркете. Вновь свист, поднимающий ветер, и тихий перезвон подвесок люстры. И уже нет сил кричать, только рыдать, вздрагивать под ударами кнута, молясь об одном — не потерять сознание, выдержать до конца, с гордо поднятой головой. Эдлай не может его убить, не может… и это все сейчас закончится.

— Хватит! — вмешался виссавиец. — Больше он не выдержит.

Веревки перестали держать, и Арман, обессиленный, свалился на паркет. Он никогда и никого так ненавидел, как опекуна в тот миг. Он хотел встать, но вновь упал на пол, содрогаясь от пронзившей спину боли. Огнем рвало все — изрытые ранами спину и бока, гордость, душу.

— Помоги ему, — попросил Эдлай виссавийца.

Арман чуть было не засмеялся через волны слабости. Попросил! Подлец!

— Твой ученик не понял и не принял урока, — мягко ответил целитель, опускаясь перед Арманом на корточки. — Плохо. Очень плохо. Дальше будет хуже.

Его руки скользнули к и без того израненной спине, и, не выдержав, Арман закричал. Он слышал, что за исцеление платят болью, но не так же? Внутри все горело, катились по шее крупные капли пота, весь мир исчез, а Арман завис в жаре, как в янтаре, с трудом, огромным трудом пытаясь дышать… Отпустите! Проклятие, отпустите!

— Дыши, мальчик, — прорвался через огонь голос целителя, и мир вокруг вдруг вспыхнул красками и запахами.

Все осталось прежним: и льющийся через окна свет, и едва слышный перезвон хрусталя, и блеск паркета. И запах крови, тревожащий ноздри, никуда не делся. Зато дышать было так приятно, хорошо. Лежать вот так — хорошо.

Глаза опекуна вновь вспыхнули синим, и пятна крови исчезли, а через распахнувшиеся окна ветер принес запах листьев и земли.

— Ты… — медленно поднялся Арман.

Тело слушалось неохотно, не верило еще, что может вот так двигаться и не быть наказанным болью, туника, недавно рваная и пропитавшаяся кровью, была вновь целой. И окна, подчиняясь магии Эдлая, с глухим стуком захлопнулись, и лязгнули, опускаясь, задвижки.

— Ты… — Арман сжал кулаки и направился к опекуну. — Как посмел?

— За глупости надо платить, Арман, скажи спасибо богам, если отделаешься в следующий раз так легко.

— Перед всеми меня выпорешь?

— Я никогда этого не сделаю, — так же ровно, как неразумному ребенку, ответил Эдлай. — Твои промахи и твое наказание — это то, что навсегда останется между нами.

— Ненавижу! — взвился Арман. — Ненавижу тебя!

— Сегодня за свою ошибку поплатился ты. В следующий раз поплатится кто-то другой. Помни, Арман, будет хуже.

Хуже? Арман не слышал. Он вылетел из залы, промчался по сети коридоров и вновь выскочил на тренировочный двор. Он выхватил у следовавшего за ним слуги меч и набросился на стоявшего в окружении дозорных старшого. Крепкий, совсем еще молодой Люк встряхнул каштановыми кудрями и, улыбнувшись, плавно ушел с линии удара, высвободил из ножен собственный клинок:

— Кто же тебя так разозлил, Арман? — лучезарно улыбнулся он, скидывая на песок плащ. Стоявшие за его спиной дозорные понимающе хмыкнули, отходя в сторону. — Обычно ты спокоем и холоден. Помни, ярость не всегда помощник в битве.

Арман вновь напал и сам не заметил, как оказался на земле. Протянутая рука, смешок в прищуренных глазах дозорного, захлестывающая разум ярость… и вновь купание в пыли. Так часто, как в тот день, Арман никогда не проигрывал. И лезвие целовало горло, и глаза молодого сильного старшого, блестели сочувствием. Жалеет? Армана жалеют?

Он успокоился, лишь когда солнце опустилось за деревья, а тяжело дышащий старшой протянул ему фляжку с вином.

— Мне нельзя пить, — сказал Арман.

— Сегодня все можно.

— Где Эдлай?

— Разве архан тут был? — искренне удивился старшой. — Жаль, что я не успел с ним перекинуться парой слов.

Арман зло оттолкнул фляжку и убежал в поместье, стремясь как можно скорее поговорить с опекуном, высказать ему все, что на сердце. Но слуги тоже не знали, куда делся Эдлай, и был ли он тут вообще.

Арман пытался объяснить, расспросить, но рожане шарахались от злого арханчонка, как от зачумленного, падали на колени и чуть лбы о пол не разбивали. Боялись. Поняв, что ничего он от них не добьется и Эдлая сегодня не увидит, Арман зло махнул рукой и сдался.

Ему надо успокоиться. Прямо сейчас. Боги, ему всего тринадцать, а его все боятся! Арман нервно засмеялся, влетая в спальню, и чуть не сбил с ног стоявшую у самых дверей бледную девушку, чуть старше его самого, с огромными, ярко-синими глазами и круглым, симпатичным личиком, обрамленным шоколадными кудряшками:

— Мой архан, — сказала она, поставив на стол у окна поднос с холодным мясом и еще теплым хлебом. — Вы сегодня совсем не ели…

Младшая, любимая дочурка управляющего, ласковая и нежная, как говорили в поместье, излишне разбалованная для рожанки.

— Боишься, что похудею?

— Боюсь, что захвораете, мой архан, — мягко поправила девушка и улыбнулась так тепло, так спокойно, что обида на опекуна как-то сама собой отхлынула.

Осталась только она. Ее поблескивающие глаза, пушистые волосы, тонкие руки с едва светящимися желтым татуировками на запястьях. Рожанка, одернул себя Арман.

— Ступай, — отрезал он, выкидывая из головы ненужные мысли.

Девушка поклонилась, исчезла за дверью, но ее едва ощутимый аромат, сладкий, нежный, остался.

Арман облизал внезапно пересохшие губы. В последнее время его преследовали запахи и звуки, которых он раньше не замечал. Он мог, не оборачиваясь к двери, узнать, кто вошел в комнату, даже если видел человека всего лишь раз. По звуку шагов, по запаху, по особой манере дышать, Арман и сам не знал. Эдлай говорил, что так должно быть, смотрел на воспитанника как-то странно, наказал каждое утро заваривать Арману какое-то зелье со сладковатым, дурманящим привкусом и попросил писать обо всем, что будет тревожить.

Обо всем. Как же. А теперь порка, да?

Арман подошел к столу, вслушиваясь во вздохи дома, в скрип старых, тщательно выскобленных половиц под ногами, в шепот ветра за окном. Так ли уж хорошо оказаться не таким как все? Быть лишенным друзей, шалостей? Слушать, как смеются за окном, играя в салочки, дети рожан, издалека наблюдать за деревенскими праздниками?

Он и сам бы прыгал через костры, танцевал до одури в ворохе летящих в небо искр, гонял по полю горящие колеса, но стоило ему появиться перед деревенскими, как веселье затихало, рожане плюхались на колени, излучали дикий животный страх, от которого выворачивало.

Нет, его уважали. О нем заботились, любые его приказы исполняли беспрекословно. Но разве это главное?

Не в силах больше выносить полумрака, Арман зажег свечу, и изменчивый свет наполнил жизнью спальню — обитые золотистой тканью стены, кровать под тяжелым, цвета гречишного меда, балдахином, украшенный инкрустацией березовый стол у окна, на котором, рядом с алеющими в вазе ветками рябины, стоял принесенный девчонкой поднос. И сразу как-то наполнился слюной рот, и забурчало недовольно в животе, напоминая, что ел Арман в последний раз утром. И о служанке вспомнилось иначе, с благодарностью. Как ее звали-то? Аринка, вспыхнуло вдруг в памяти нечаянно услышанное имя.

Наскоро поев, Арман наконец-то понял, как отомстить опекуну. Взяв свечу, он зло толкнул боковую дверь и вышел в кабинет. Желтые всполохи полоснули по задернутым гардинам, дохнул в лицо ненавистный запах бумаги и чернил, через приоткрытое окно рвался внутрь влажный ветер. Арман поставил свечу на стол и подошел к камину. Он осторожно снял с полки плоскую шкатулку из мореного дуба и положил рядом со свечой.

Он мягко провел кончиками пальцев по рунам на стенках, почувствовав знакомое жжение. Магия узнавала хозяина, руны вспыхнули синим, едва слышным щелчком отозвался внутри механизм, и крышка медленно поплыла вверх, открывая обитое бордовым бархатом нутро. Арман отвернулся, отказываясь верить: внутри шкатулки белела очередная стопка бумаг и писем.

Эдлай свихнулся? Вообразил, что Армана сломал? Что воспитанник станет пай-мальчиком? Видят боги, этого не будет!

Выхватив из шкатулки бумаги, Арман швырнул их на стол и вывел извилистое «одобряю», подтвердив своей подписью. На каждой. Сломав со злости пару перьев. И синего воска не пожалел, и силы вылил в печати больше, чем надо. Зато, закончив и бросив листы обратно в шкатулку, впервые после порки почувствовал облегчение и даже радость.

Если снова выпорют — не беда. А страшнее порки ничего быть не может, что бы там Эдлай не говорил.

Шкатулка будто почувствовала, что работа закончена: крышка сама собой опустилась, на резных стенках вновь вспыхнули руны, бумаги перекочевали на стол Эдлая. Дело сделано. Только на душе было противненько как-то, и щеки налились жаром, и спина вдруг вспомнила резкий щелчок кнута.

Хватит! Арман что было силы пнул стену ногой. Никто не будет ему указывать! Никто не будет его пороть! И пусть Эдлай сто раз его опекун, трогать воспитанника не смей!

Пытаясь успокоиться, он долго читал. Про тех самых оборотней читал, про Ларию, их страну, про их кланы… и многое из прочитанного вылетало из памяти сразу. Но и гнев приутих.

Арман погасил свечу, пошел было в спальню и застыл на пороге — в полумраке, рассеиваемом льющимся через окно лунным светом, стояла худая девичья фигурка. Ночная сорочка ласковыми волнами овивала тонкий стан, в широко распахнутых глазах клубился ужас, а коса, тяжелая, перехваченная лентой, растрепалась на плече ручейками выбившихся прядей.

Арман испуганно отшагнул, не знал ни что сказать, ни что сделать. По груди разлилось странное тепло, ноги отказались держать, послушное на тренировках тело вдруг стало вялым, чужим, а Аринка оказалась рядом, обняла за шею, поцеловала в губы, опалив жарким лихорадочным дыханием:

— Пусть не первый, но хоть последний, — прошептала она, бросившись вон из спальни.

Дверь хлопнула за ее спиной, ударил в окно ветер. Арман сполз по стене, резко откинул голову и глубоко вздохнул. По низкому потолку бежали тени, в груди пульсировал комок жара. Притронувшись к губам, он мечтательно улыбнулся. Аринка… нежная, как утренний ветерок. И смелая, совсем ведь не такая, как остальные рожанки. Не боится. Не пресмыкается. Тянется, окутывая шелковыми цепями.

А ночью ему снился ее хрустальный смех и тонкими ручейками переливающиеся через пальцы шоколадные пряди. И взгляд ее снился, синий, глубокий, как до самого дна пронзенное солнцем озеро, и сама она, несущаяся по поросшему ромашками полю. А он все бежал следом, навстречу кроваво-красному рассвету, бежал и никак не мог догнать…

— Арман!

Темно еще. И рассвет только-только осветлил небо за окном. И просыпаться до конца неохота, но кто-то настойчиво трясет за плечо, требуя подняться.

Сон отпускал медленно, в голове клубился туман. Арман сел на кровати и машинально схватил поданную кем-то деревянную чашу. Он отхлебнул от души холодной, колодезной воды, да только тогда понял, кто сидел на краю кровати. Понял, вспомнил вчерашнюю проделку и прохрипел осипшим голосом:

— Эдлай.

От плаща опекуна невыносимо пахло лошадиным потом и влагой. Подол темнел от росы, затянутая в перчатку рука тяжело опустилась на плечо оробевшего внезапно Армана, и прохлада оленьей кожи обожгла льдом через тонкую шелковую сорочку.

— Ты меня опять ослушался, глупец.

Сон как рукой сняло. Арман принял протянутую ему тунику, не в силах отделаться от мысли, что сотворенного уже не поправишь. И что урок, который несомненно будет, ударит по гордости сильнее, чем порка.

А потом он долго стоял спиной к растущему посреди поля дубу и смотрел вдаль, туда, где над туманной полоской далекого леса выплывало кровавое солнце. Смотрел и отказывался оборачиваться, а перед мысленным взором неслась по ромашкам хрупкая девичья фигурка в белом платье, с растрепанной шоколадной косой. И так хотелось поверить, что Аринка и в самом деле жива, но слух все равно улавливал поскрипывание веревки, когда приглаживающий разнотравье ветер бил мертвым телом о толстенный ствол дуба.

Пусть не первый, но хоть последний.

Вороной, конь Армана, гибкий и иссиня-черный, мял рядом копытами ромашки и косился как-то странно, будто осуждающе, а в душе черной завесью раскрывалась пропасть.

— Почему! — закричал Арман, глядя в глаза опекуну. — Почему ты допустил это!

— Ты допустил.

Арман сжал кулаки и опустил взгляд, вздрогнув, когда тело Аринки вновь ударилось о дуб. Ветер все еще приглаживал волны ромашек, приносил едва ощутимый, знакомый запах. Ее запах, смешанный со все более усиливающейся вонью смерти. Армана мутило, но он продолжал слушать, а опекун продолжал говорить:

— Ее увидел в лесу твой сосед-архан и... не маленький, сам понимаешь.

Арман сглотнул, сжав кулаки.

Не первый…

— Рожанка ему понравилась, и он написал тебе письмо с просьбой отдать девушку ему.

Арман уже знал, что Эдлай скажет дальше. Знал и все равно боялся услышать, будто невысказанное вслух оно не будет правдой.

— Ты подписал. Не глядя. Письмо отошло архану, тот на радостях прямо ночью прислал девушке приказ собираться. А она…

… поцеловала на прощание и повесилась.

Не в силах стоять на месте и ничего не делать, Арман бросился к коню.

— Стой! — донеслось за спиной. — Стой, идиот!

Гибкая спина Вороного под бедрами казалась обжигающие горячей, свист в ушах, когда конь сорвался в галоп — оглушающее громким. Ромашки слились в белое марево, позади кто-то кричал. Летел навстречу, раскрывая жаркие объятия, буковый лес. Арман, не щадя коня, ударил по бокам пятками — он не хотел, чтобы его догнали. Не хотел, чтобы заметили его слезы, прокушенные до крови губы. Не хотел, чтобы его видели таким…

А потом была бешенная скачка. И мешанина красок вокруг, и ударяющие в ноздри запахи. И хрипящий под ним Вороной, и хлеставшие по плечам листья орешника. Зачем? Проклятие, зачем? И вдруг полет…

Арман не успел понять, что и почему, Вороной оступился, дернулся и начал валиться набок. Долгие тренировки взяли свое — даже не успев испугаться, Арман соскочил с коня, покатился по колючим зарослям ежевики. Не успев увернуться, ударился головой о ствол бука. Лес вспыхнул искрами, накрыла тяжелая волна, и Арман почувствовал, что тонет...


Когда он очнулся, голова болела невыносимо. Хорошо приложился. И лежал тут, наверное, долго, солнце уже начало клониться к закату. Домой-то как добраться… Вороной-то, небось, ускакал, дома овес жрет. А пешком топать долго, да и куда топать?

Потерев висок, Арман посмотрел на испачканные в красном пальцы, ошеломленно оглянулся и замер… Вороной лежал рядом, черным снегом меж светлых пятен папоротников. Правая передняя нога его была странно вывернута, на пясти виднелся белый обломок кости.

Армана чуть не вырвало, но, преодолев тошноту, он пополз к коню. Колючий ежевичник оставлял на ладонях глубокие царапины, но Арман смотрел на Вороного, замечал только его.

Конь слегка приподнял голову, в агатовых глазах его промелькнула смесь любви, радости и… надежды.

Арман взвыл от бессилия. Людей лечит магия виссавийцев, животные же…

— Прости, — прошептал он, доставая из-за пояса кинжал.

Он успокаивал, хотя самого было в пору успокаивать. Он шептал в бархатные уши ласковые слова, гладил вздымающийся в такт дыханию круп, перебирал пальцами блестящую, ухоженную гриву. Ну почему? Арман уткнулся носом в шею Вороного и вдохнул его тяжелый запах. Он вновь зашептал что-то нежно, сжал пальцы на рукояти кинжала и вдруг остро понял, что медлить нельзя. И как ни тяжело…

Несмотря на дрожащие пальцы, перерезать горло удалось с первого раза. Может, просто хотелось быстрее закончить? Чувствуя, как опаляет ладони теплая кровь, Арман продолжал что-то шептать, смотря в тускнеющие глаза Вороного, гладил его бархатную морду, успокаивал. Рыдать он будет потом, сейчас проводит друга за грань ласковыми словами и улыбкой.

А дальше Арман не помнил — просто в один миг залитый солнцем мир изменился, звуки, запахи стали ярче, резче. А потом все будто укуталось шалью сна. Холодила лапы вода в ручье, оглушающе горько пах багульник, желтыми звездами горела меж золотарника лесная груша.

Арман ошалел от нового мира, он бежал и бежал, сам не зная куда и зачем. Он несся по усыпанному ягодами брусничнику, по влажному мху, по высокой, по самые плечи, осоке. Он забыл кто он и зачем, он наслаждался бегом, отдавшись во власть бушующего золотом леса.

Он был голодным, безжалостным зверем. И он убил. И насладился последним писком зайчонка, хлынувшей в горло, казавшейся столь вкусной кровью. И ему было мало, но желание бежать оказалось сильнее.

А потом был залитый лунным светом лес и седые лучи, путающиеся в покрывающих землю листьях. Ударил в нос острый запах влаги, серебрянной скатертью развернулась гладь лесного озера. Тихо шелестел камыш, стоял по колено в воде человеческий детеныш, тянул тяжелые от запутавшейся рыбы сети. Хрустнула под лапами ветка и детеныш вздрогнул, воровато обернулся, а, увидев Армана, вдруг засмеялся.

— Голодный? Зверь.

Зверь. Арман теперь зверь. А перед ним детеныш, кровь и плоть. И мясо, много мяса. И желание броситься в воду, добраться до мягкой плоти, вонзить клыки в беззащитное горло.

Только человек внутри, испуганный и беспомощный, тихо шептал: «Нельзя». Да и детеныш-то не простой был, не боялся, хотя и должен, смотрел приветливо, выпутал из сети оглушенного болью и страхом окуня и кинул его под лапы Армана.

Рыба дернулась, белое влажное брюхо блеснуло в лунном свете, и Арман, не спуская взгляда с человека, прижал ее передней лапой, нагнулся и вонзил зубы в нежную плоть.

Зайчонок был вкуснее. Человек в воде, которого Арман все так же не отпускал взглядом, наверное, тоже. Но и рыба сейчас казалась изумительной.

— Странный ты, зверь. Никогда таких не видел, — сказал человек, забыв вдруг о сетях и направившись к берегу.

Арман оставил недоеденную рыбу, прижал уши, опустил голову и, рыча, начал пятиться к лесу. Он и сам не знал, чего боялся. Сам не знал, почему не прыгнет на глупого, лысого детеныша, не рванет ему клыками горло, наслаждаясь теплой нежной кровью.

— Не бойся.

Это тебе надо бояться!

— Зверь, прекрасный зверь…

Издеваешься?

Взгляд, отразивший лунный свет, был нежным, каким-то тоскливым. И протянутая ладонь — такой хрупкой. Перекусить — раз плюнуть. И руки, обнявшие шею — такие ласковые. И человек внутри шепчет все громче, оглушающее громко.

— Ты ведь человек, — прошептал мальчик, и зверь ушам своим не поверил. — И тоже боишься… не бойся.

Он еще долго говорил, Арман слушал. Не все понимал, но слушал. Шептал рядом камыш, ласкали песчаный берег волны. Хорошо… спокойно… как давно не было спокойно. И уже не хотелось убить глупого человечка, хотелось приластиться носом к его ладоням, лизнуть желтый узор татуировок, довериться, как никому никогда не доверял. И просто… выплакаться?

Мир вновь мигнул, подернулся дымкой боли. Резанули по глазам лучи уходящей за лес луны, будто погасли запахи, утихли звуки, и шелест камыша больше не казался оглушающим.

Арман вновь был человеком, лежал на мягкой прибрежной траве, свернувшись клубком, а мальчик-рожанин все так же сидел рядом и успокаивающе гладил его по волосам:

— Мой архан.

Дерзкий, непростительно дерзкий. Одного с Арманом возраста, босой, в одной залатанной тунике до середины бедер.

— Все хорошо.

Хорошо? Арман прикусил губу, посмотрев на мальчишку. Потом схватил его за руку, крепко, и прохрипел:

— Как ты узнал, что я не зверь?

— Я… — мальчик опустил взгляд.

Да и так понятно, как. Арман еще зверем почувствовал — маг. Слабый, а все же маг. И опять рожанин. Отдать бы его жрецам, да вот только… Арман выпустил запястье мальчишки. Сам-то чем лучше?

— Уходи! — приказал Арман. — Забудь, что видел!

— Сгинешь тут один! — испугался неверия мальчика.

Арман тихонько засмеялся. За него боится, не за себя. Как можно быть таким глупым?

— По моему следу идут собаки, — пояснил глупцу Арман. — Не слышишь? Свора совсем близко, сейчас тут будет дозор. Мне ничего не сделают, а ты… рыбу ведь у архана воровал, правда? Еще и маг. Умереть хочешь?

Мальчик смутился, опустил взгляд. Не хочет.

— Иди! — приказал Арман, и тут же, сам не зная зачем, добавил:

— Будет совсем худо — приходи в мое поместье. Арманом меня зовут. Я добро помню. А будешь болтать о том, что видел…

— Я никогда, — испугался мальчик. — Никогда тебя не предам!

Арман поверил. Выдавил еще раз:

— Иди, — и поспешно встал на четвереньки.

Его долго и мучительно рвало съеденной рыбой. А когда он очнулся, мальчика-рожанина, на счастье, уже не было рядом.

Обессиленный, Арман перекатился по траве и вновь свернулся в клубок. Он соврал мальчишке, он далеко не был уверен, что ему ничего не сделают, но он подумает об этом позднее. Сейчас его лихорадило. Расцарапанные ладони болели невыносимо, желудок сжимало в комок, горло пересохло, приближающийся лай отзывался в голове набатом боли.

— Арман! — догнал его у края пропасти голос опекуна. — Глупый мальчишка!

Очнулся он поздней ночью, в своей спальне, обессилевший, но все же живой и не в кандалах. Это радовало. Пить хотелось невыносимо… Арман попросил вслух, но, когда его никто не услышал, встал и побрел к столику у боковой двери, на котором обычно стоял кувшин со свежевыжатым яблочным соком. Дверь в кабинет была приоткрыта, оттуда доносились приглушенные голоса, и, прислушавшись, Арман вмиг забыл о жажде:

— Я согласен с тем, чтобы мои люди забыли, — возражал опекуну Люк. — Но я должен помнить, что мальчик оборотень.

— Зачем?

— Затем, чтобы не подстрелить его ненароком, когда он вновь превратится в зверя. И уберечь от него людей.

— Арман бегал всю ночь, но никого не убивал. Иначе бы виссавийцы к нему близко не подошли, и ты это знаешь.

Арман скривился. Ну да, царапин на ладонях не было. И голова не болела, и лихорадки как не бывало. Опять над ним целители поработали, на счастье, пока он был в забытье, оттого и боли не помнил.

— И все же.

— Я вижу, что ты не понимаешь, — продолжил Эдлай. — И потому хочу, чтобы ты забыл. Родители Армана ларийцы, оба, отец его после смерти жены стал телохранителем нашей повелительницы, приехал в ее свите в Кассию и привез своего первенца. Но он лариец… а при ларийском дворе оборотни все.

— И повелительница? — ужаснулся Люк.

— Ты задаешь неправильные и даже опасные вопросы, а говорим мы сейчас об Армане. То, что мальчик оборотень, вовсе не беда. И не смотри на меня так. Как и ты, я режу без сожаления тех тварей, что перебираются к нам через ларийскую границу, но и сами ларийцы их режут. Это оборотни, которые застряли в зверином обличие, потеряв рассудок, обычных же ларийцев от людей не отличишь. И даже будучи зверем, они так же разумны, как и будучи людьми.

— Но Арман…

— Арман был напуган и поддался эмоциям. Это его первое перевоплощение, оно было для него неожиданностью. Я честно думал, что до этого не дойдет, что привезенных из Ларии трав хватит, кто же знал, что его гнев и боль прорвут блокаду? В Ларии бы сейчас устроили пир, радовались бы за мальчика. У нас… не поймут. И потому ты должен молчать о том, что видел… помни, что Арман — глава Северного рода.

— И ты не пришлешь ко мне магов?

— Пришлю к твоим людям, а ты проследишь, чтобы они все забыли. И будешь следить за тем, чтобы Арману каждый день варили зелье, и сделаешь все, чтобы научить его сдерживаться. Ты же сам хотел… помнить. Но ты дашь мне клятву, что никогда не выдашь и сделаешь все возможное, чтобы сохранить тайну Армана, я не хочу подвергать воспитанника опасности разоблачения.

Арман вернулся в кровать и притворился спящим. Вскоре он и в самом деле заснул, а, проснувшись, даже почти поверил Эдлаю, что это был всего лишь страшный сон. Что Вороной Армана сбросил и в поместье не вернулся, наверное, его выловили разбойники, и что Арман сильно приложился головой о ствол бука, потому ничего и не помнит…

Управляющего, потерявшего дочь, перевели в другое поместье, а архан, встретивший в лесу девчонку, как-то не вернулся с охоты. Говорили, что утоп в болоте, но что случилось на самом деле, не знал никто.


Пришла весна, дождливое лето закутало все вокруг в серые сумерки. Спать хотелось невыносимо… однако Арман читал. Хотя буквы и расползались перед глазами, но с того дня он ни разу не подписал ни единой бумаги, не вникнув в каждую ее строчку.

Он помнил Аринку. Все время помнил. И урок выучил хорошо — ошибки главы рода могут стоить жизни простым людям. А о том, что однажды ночью он был зверем, Арман вспоминать не хотел. Как и о предсмертном визге зайчонка и странном мальчишке, накормившем его сырой рыбой.

Все это всего лишь сон... дикий и глупый сон...


Между заказами Лис спал. И тогда волны воспоминаний захлестывали с головой, синяя тьма, через которую с трудом пробивался свет солнца, манила в прохладную глубину… и лишь ускользающий через пальцы разум держал на поверхности, тянул за собой, ни на чем подолгу не останавливаясь. Заставлял давиться соленой водой, слепнуть от брызгающей вокруг пены. А внизу, под волнами, мелькали давно забытые лица и места… родной дом. Старая яблоня под окном. Сгорбившаяся, вечно ворчливая соседка. Отец… тихая и ласковая мать…

Лис хотел было вглядеться в ее лицо, вспомнить цвет ее глаз. Зелень. Выцветшая от вечных слез зелень. И запах мяты от ее одежд… Виноватый, затравленный взгляд, когда его продавали темному цеху. Мягкий шелест дождя и сладковатый запах цветущей ивы.

— Колдуну все равно нет у нас места, — уговаривал пьяный, как всегда, отец, принимая золото из рук человека в темном плаще.

А потом человек подошел к одиннадцатилетнему тогда Лису, пронзил взглядом душу до самого дна, довольно улыбнулся и окатил болезненной волной силы. Теряя сознание Лис чувствовал, как его грубо кинули в повозку. Больно ударившись плечом о жесткий борт, он кивнул в ответ на тихий шепот:

— Даже не думай сбежать.

Потом была темнота подвала. Липкий ужас, когда никто не приходил целыми днями, и казалось, что ты один на этом свете. Ты и этот дом, полный едва слышимых звуков — скрипа половиц, приглушенных голосов, перестука маленьких лапок вдоль стен. И жажда… вечная жажда, что была страшнее холода и голода.

Однажды они пришли. Привели с собой светловолосого мальчонку, втолкнули его в подвал и сказали:

— Убей!

Лис убил. А потом долго валялся в лихорадке, но выжил. И убивал после этого легко, будто играючи. И был послушным и делал то, что от него требовали — убей, найди, принеси! Слушал неразговорчивых, скорых на наказание учителей, которые помогали справится с бушующей внутри силой, и не жил, полз от дня к дню, зависая ночами в странных снах.

В тот день миновало уже семь лет с тех пор, как Лис служил цеху. За окном весна утопала в дождевой дымке. Пряный аромат магии отозвался в груди болью, когда Лиса связывали с заказчиком клятвами. Раньше подобного не требовали. Раньше говорили — убей, сделай, принеси, и Лис подчинялся. Раньше он не видел заказчиков… теперь его заказчику продали. Мало того, из него сделали марионетку, что даже слова против сказать не мог. Не имел права.

Потому что хотел жить… потому что не верил, что там, за гранью, ждет его что-то хорошее, лучшее, чем тут. Ничего нет за этой гранью. И богов нет. И справедливости тоже… нет.

А потом была дорога. Повозка, что подпрыгивала на ухабах, весенняя сырость и застывшая в углу девушка. Она была даже красива — фарфоровая кожа, блестящие черные волосы, уложенные в толстую косу, обтягивающий полную грудь сарафан, мечтательные глаза… Лиса передернуло, когда он ее увидел впервые. Так красива снаружи, а внутри — мутное болото цвета гнилой крови, ни мысли, ни чувства, ни человечности. Но уже через миг Лис ей поверил. Ее голосу, ее словам, теплу ее тела, ее дыханию на шее…

И вдруг внутри стало хорошо, блаженно, и Лиса выдернули из повозки, уложили на траве, и кричали, кричали. А Лис любовался на пробивавшееся через молодую листву солнце и не понимал, почему они кричат. Бежала за шиворот теплая кровь, заказчик злился и ударил девчонку, да от души, так что по ее шее синяк расползся. А Лису было все равно — он тонул в блаженном покое, и зеленые блики расплывались перед глазами, и сердце билось мерно, тихо…

Когда проснулся, девушка все так же сидела в углу, синяка почему-то на ее лице не было, а взгляд был полон злости. Она шипела от боли, извивалась в веревках, и в приоткрытых губах ее мелькали острые белоснежные клыки.

— Хочешь жить, будь с ней осторожен, — сказал заказчик. — И веревки используй только такие… с серебряными нитями. Иначе не удержишь.

— Вампир? — Лис скорее утверждал, чем спрашивал.

— Твоя напарница, — усмехнулся заказчик, и Лиса передернуло от этих слов.

Может, в подвале-таки было лучше?

Оборотень. 2. Рэми. Дар

У собаки — хозяин, а у волка — Бог.

Эдвард Радзинский

— Аши!

Могильный холод ласково коснулся щеки, дыхнул в шею, расплескав по груди мертвенный покой. Чуть дернулись, забренчав, цепи. Аши со вздохом открыл глаза и, увидев лишь все ту же густую тьму, выдохнул:

— Киар, почему не даешь спать?

Раздался легкий смешок, на миг мелькнули темные разводы крыльев. Вновь забренчало, Киар мучительно выдохнул и, как и Аши, повис на цепях в пустоте ритуальной башни.

— Ну и зачем? — спросил Аши, чувствуя отчаяние брата. — Зачем себя мучаешь? Зачем ходишь к Айдэ? Зачем позволяешь себя помещать в мертвое тело и…

— … любить? Любить до самого рассвета? — шепотом ответил Киар. — Потому что только так… чувствую себя живым.

Аши опустил голову, скрывая горькую усмешку. Брат был таким, сколько Аши себя помнил, но только теперь это стало таким мучительным… человеческое забвение стало мучительным.

Да, у них не было ни своего тела, ни своего пола, ни своей судьбы. Но это же не повод входить в только умершее тело, чтобы слегка понежиться в объятиях бога смерти?

— Как долго ты сможешь бороться? — спросил насмешливо Киар. — Как долго будешь ждать?

Аши не знал… поняв, что брат наконец-то заснул, он и сам погрузился в тяжелое забвение. Так хотя бы не болело…


В первый раз Рэми загнали в угол в шесть лет.

Было самое начало зимы, стоял зверский холод, в свете вечернего солнца поблескивали на крыше сарая сосульки. Пару из них Рэми сбил спиной, когда его толкнули в стену дома, ушибся плечом о бревно и, поскользнувшись на корке льда, упал на бок, разбив коленку. Второй удар пришелся в грудь. Ребра хрустнули, перехватило дыхание, с головой захлестнул ужас — казалось, дышать он не сможет никогда. А потом посыпались пинки: по бокам, по бедрам, по спине — и Рэми свернулся клубочком, молясь всем богам, чтобы стать невидимым.

— Какой милый зверек! — прошипели над ухом, обдавая луковой вонью.

Бить на время перестали. Рэми, сжавшись еще больше, до скрежета стиснул зубы от бессилия и окатившей волны отчаяния. Сорвавшись с места, он бросился на ближайшего мальчишку, опрокинул в сугроб и взвыл, когда его за волосы оторвали от потрепанной, сплевывающей красным в снег жертвы.

— Ну ты, сука, — выругался мальчик. — Рукастый шибко! Зуб мне выбил.

Теперь били сильнее. Рэми не пытался сопротивляться, лишь сжался в клубок, обхватил руками голову и замер, до крови прокусив губу, чтобы не застонать или не заплакать. Он не понимал, где он, не понимал, зачем, не понимал, день вокруг или ночь. Он, казалось, выплыл из собственного тела, и реальность подернулась дымкой серости, стала густой, как сваренное из костей желе, а где-то вдалеке, совсем далеко, хлопками звучали удары и горело в огне боли собственное тело.

— Хватит! — крикнул кто-то, срываясь на визг. — Окочурится же.

Мысли текли лениво и медленно, с трудом продираясь через серую пелену боли. Дышалось с трудом, дрожали все так же сжимающие голову руки. Окочурится? Он не может «окочуриться», ему нельзя. Мать всегда повторяла, что он должен быть сильным, ведь он единственный мужчина в доме. Нельзя, нельзя сдаваться! Нельзя быть слабым! Нельзя плакать… хотя так хочется…

— Гэн! — как сквозь туман донесся зов старейшины. — Куда подевался, безобразник?

Мальчики убежали, а Рэми некоторое время так и лежал возле сарая, не в силах отдышаться. Отражались от осколков льда лучи солнца, катились по щекам не сдерживаемые гордостью слезы. Было страшно. И больно. И еще — стыдно до одури. Он никчемный. И старейшина так говорил, и взрослые в деревне. Бесполезный и слабый, потому-то старейшина и приказал о них позаботиться. Хотя и читалось в его глазах, что делал он это неохотно, но боги другого решения не простили бы. Оттого и кормила деревня «прибывших», не густо, но кормила, дала им и кров — давно опустевшую хату у самой кромки леса, — и дрова, чтобы в этой хате они совсем бы не замерзли и чтобы «мальчику не надо было бы идти в лес за хворостом».

Стыдно. Боги, как же стыдно брать у других, будто последнему нищему. А как не брать? Самим не выжить… Это даже Рэми понимал.

«Ничего не умеет, только за мамкиной юбкой прячется», — жалела утром соседка, поглаживая по волосам, и совала в руки кружку с молоком. Молоко было вкусным, но слова до сих пор жгли каленым железом. Слабым быть унизительно. Он мужчина! Пусть все они и думают иначе, а все же мужчина.

Слезы высохли сами. Пересилив боль в ребрах, Рэми поднялся, отряхнул запачкавшийся в снегу плащ и, взяв охапку дров, направился к дому. Идти было сложно — при каждом движении правый бок отзывался болью, но боль была терпимой, и Рэми искренне поблагодарил богов, что его не избили сильнее. Идти может — вот и хорошо. И мать ни о чем не узнает, не сожмет презрительно губы и не скажет, что он опять был слабым и безвольным.


Вечером мороз рассыпал за окном серебро звезд. Потрескивало в печи, пахло еловым дымом. Спала на скамье, свернувшись клубочком и кутаясь в шерстяное одеяло, Лия, с едва слышным журчанием лилась на плечи теплая вода. Стоявший в ушате Рэми вздрогнул, когда мать тихо спросила:

— Откуда синяки, сердце мое? — и ответил, не поднимая головы:

— Упал.

Глаза матери потемнели в свете лучины. Не поверила, с грустью понял Рэми и ожидал чего угодно: горьких слов, вопросов, уговоров, — но мать лишь сильнее терла лыковым мочалом его плечи и ничего не говорила. Лучше бы упреки. Боги видят, что лучше.


А на следующий день Рэми летел по запорошенному снегом льду и вслед ему несся неистовый лай.

— Ату, ату его! — кричал Гэн.

Сыпало солнце на снег искры, ломался под ногами наст, и Рэми рвался вперед, из последних сил, на крыльях безумного страха. И знал, что не успеет, что спасения не будет.

— Ату!

Ноги болели невыносимо. Рэми бежал, рвал жилы, охваченный желанием жить. Просто жить. А лай был все ближе. И казалось, что опаляет спину горячее дыхание, и еще чуть, и вонзятся в кожу острые зубы, рванут кусок мяса, потянутся к беззащитной шее. Быстрей! Рвалась из груди боль, заливала глаза кровавая пелена, и медленно, будто издеваясь, приближался берег.

Еще быстрее!

А лай был все ближе, а сил было все меньше. И пот застилал глаза, и ноги гудели от напряжения, и сбилась с волос, свалилась в снег шапка, а пальцы рвали завязки тяжелого плаща, скидывая его на снег.

Быстрее!

Он видел только берег, спасительный берег. А там дорога, а за дорогой — забор, дом, в котором можно спрятаться, забиться за печку, отдышаться и найти силы, чтобы жить дальше. Надо только добежать!

Крепкие руки обвили плечи, кто-то мягко толкнул в сугроб, на глаза запросились слезы. За что? Он ведь почти добежал! Лай вдруг затих, сменившись визгом, страх, еще недавно кипятивший кровь, накатил волной слабости. Рэми не мог встать. Он даже пошевелиться не мог. Он так и сидел на снегу, опустив голову и мучительно краснел, чувствуя, как бегут по щекам беспомощные слезы. Стыдно-то как. А предательских слез все равно не удержать.

Кто-то опустился перед ним на корточки.

— Ну же, малыш.

Малыш? И унизительно, и сладко. Никто и никогда его так не называл. Рэми медленно поднял голову и вздрогнул, наткнувшись на внимательный взгляд молодого незнакомого мужчины. И поверилось этому взгляду. И ладони протянутой поверилось, и мягкой, дружеской улыбке на тонких губах.

— Волчонок… — улыбнулся мужчина.

Но все равно… Через несколько дней падал за низким окошком снег, стояла вокруг тяжелая, томительная тишина. Услышав, что должен поехать в замок с незнакомцем, которого звали Брэном, Рэми вырвался из рук матери, забился в угол кровати и вскричал:

— Не хочу!

Проснулась и заплакала сестра. Хрустнула в печи лопнувшая ветка, и Лия испуганно обвила пухлыми ручонками шею матери, уткнув заплаканное лицо ей в волосы.

— Ты не можешь остаться здесь, — сказала мать, осторожно присаживаясь на край кровати и усадив дочь себе на колени.

— Я хочу с тобой, — упрямо ответил Рэми. — И с Лией. Если вы тут, то и я тут.

— Рэми, — губы матери задрожали, глаза блеснули в свете лучины влажным блеском, и на миг Рэми показалось, что сейчас она заплачет. — Мальчик мой… нам с Лией хорошо в деревне, ты же сам все видишь, а ты…

Рэми отвернулся, сжав ладони в кулак. Он был мал, но чувствовал — в деревне он чужой и никому не нужен. Даже вот матери, оказывается, не нужен. Обидно и больно. Но сам виноват. Мама всегда говорила, что он должен быть мужчиной, сильным, а у него не получалось. Он дал себя избить. Он дал себя загнать собаками.

Лия соскользнула с колен Рид, доползла к Рэми по набитому соломой тюфяку, обхватила его пухлыми ручками за шею и прошептала:

— Не грусти.

Ночь медленно текла за окнами. Рэми обнимал уснувшую сестренку, чувствовал, как пальцы матери гладят его по щеке, стирая злые слезы. И слушал. И что в замке ему будет хорошо, и что в деревне Рэми не выжить. И что это совсем ненадолго и очень скоро, Рэми и сам не заметит, как они вновь будут вместе. Рэми слушал и не верил. Не хотел верить.

— Брэн хороший человек, ты же сам знаешь.

Какая разница, хороший или плохой — Рэми не хочет уезжать. Не хочет бросать сестру и мать… чувствует себя предателем. Мать всегда говорила, что он должен быть сильным. Что он должен быть мужчиной. А теперь — убегать?

— Мы дождемся, пока ты повзрослеешь, обещаю, — шептала Рид. — Но не сейчас, погоди, сынок…

И потом тихое:

— Прости меня… забыла, что ты еще ребенок.

Рэми удивленно посмотрел на мать, даже плакать на время забыл, а Рид встала с кровати — сонно скрипнули доски, — сняла с огня небольшой котелок, наполнила деревянную кружку крепким, сладко пахнущим валерианой отваром и протянула его Рэми.

— Выпей. И постарайся… просто жить. Не думай обо мне и Лие. Я достаточно сильная, чтобы тебя дождаться, ты мне веришь?

Рэми верил. И когда следующим утром Брэн увез его в туман снегопада, мог думать только об одном, о тихой просьбе беречься и о горячей слезе, что упала ему на щеку.

Мама очень редко при нем плакала. И никогда не было так страшно, как в тот миг, когда из снега выросли высокие шпили башен замка, когда заскрипели цепи опускающегося моста и крепконогая спокойная лошадка выволокла груженные бочонками с вином сани во двор, окруженный хмурыми домами.

— Не бойся, волчонок! — помог ему спрыгнуть с саней Брэн, и стало вдруг на диво спокойно от его улыбки, от крепкой руки на плече и от осознания, что в этом чужом огромном замке Рэми не один. И снег вдруг показался волшебным, а все вокруг — совсем не страшным.


Конец зимы пролетел как в тумане. В замок привозили все больше больных, виссавийские целители падали с ног от усталости. Рэми и не спал почти, все носился по округлой зале между брошенными на пол тюфяками, подносил кому-то воду, помогал перевязывать сочившиеся гноем язвы, ласково уговаривая, кормил наваристым супом, вытирал рвоту. И бегал, бегал, как белка в колесе, не в силах остановиться.

Казалось, если остановишься, кто-то опять уйдет за грань, и посеревшие мужчины водрузят тело на носилки, чтобы сжечь во дворе под заунывные песнопения жрецов смерти. Потому на улицу выходить не хотелось, но назойливый запах дыма и горелого мяса все равно влетал через ненадолго открытые окна. Окон бы и не открывали, но приказали виссавийские целители.

Сами целители казались Рэми укутанными в зеленую тонкую ткань тенями. Они и ходили как тени — мягко и бесшумно, прятали лица до самых глаз, мало говорили, еще меньше обращали внимания на снующего вокруг Рэми, лишь изредка отдавали приказы: принеси, помоги перевернуть, подержи, ступай.

Никто не знал, откуда они появлялись и куда уходили. Никто не знал, почему они исцеляли и не брали за это платы, лишь просили молиться их богине. И люди молились. Днями простаивали на коленях у затерянных в лесах алтарях Виссавии, с благоговением оставляли на густо-зеленом, исчерченном незнакомыми рунами малахите кто цветы, кто венки, сплетенные из сосновых веток, а кто — букет ярких, подаренных богиней-осенью листьев.

И не осмеливались ни словом, ни делом оскорбить чужой милостивой богини, ведь понимали — случись кому-то дорогому захворать, и можно прийти к алтарю Виссавии, упасть на колени, взмолиться и знать, что на зов обязательно откликнутся. И появится из лесной чащи молчаливый виссавиец, и мелькнет поверх зеленой ткани сострадательный, ласковый взгляд.

А потом склонится виссавиец над больным, и взгляд его станет отрешенным, и сам целитель будто уйдет за черту, в мир мертвых. Из-под зеленого тончайшего плата выскользнет бледная ладонь, мелькнет на запястье малахитовый браслет и тонкие пальцы коснутся лба больного, прочерчивая на нем только виссавийцам известные руны. Склонится виссавиец к самому уху недужного, прошепчет что-то ласково, а пальцы его скользнут сначала по щеке, по шее больного, оставляя за собой едва заметный, светящийся зеленым след.

И целитель выпрямится резко, и его ладонь застынет над грудью хворого, чуть скользнув вверх, и польется с пальцев изумрудный свет, и выгнется под ладонью целителя недужный, застонет мучительно, едва слышно, выдыхая и боль, и страдание, и болезнь.

А темные, с огромной радужной оболочкой глаза виссавийца станут уставшими. Он вновь склонится над ухом хворого и прошепчет что-то, на этот раз ласково, успокаивающе, пальцами стирая бисер пота со лба больного, окутывая его в целительный сон, как в мягкое покрывало…

Рэми много раз видел, как работали виссавийцы, и сжимался внутренне от мучительных стонов исцеляемых, но, как и все в этой зале, понимал: чем тяжелее хворь, тем большей болью придется больному за исцеление заплатить. И еще понимал, что всех исцелить виссавийцы не могут, а некоторых — не хотят.

— Не спрашивай, — хмуро ответил Брэн, когда Рэми спросил почему. — И верь мне, ничего не бывает просто так.

Рэми не спрашивал. Он был почти счастлив. Помогал и чувствовал, что нужен, с жадностью ловил благодарные улыбки больных, работал до изнеможения и спал урывками.


Он даже не заметил, как пришла весна, растаял снег и зацвела над рекою лоза. Он проспал несколько дней, когда поток больных иссяк и виссавийцы ушли из замка. А когда проснулся, понял вдруг, что архан в замок до следующей зимы не вернется, оттого большую часть комнат заперли, дорогую мебель спрятали под полотняными чехлами, окна закрыли резными ставнями.

Замок заснул в весеннем мареве. Бушевали вокруг ручьи, разбухла, изошла льдинами бегущая у стен замка река, начала пролезать через прошлогоднюю траву молоденькая поросль. Весна пришла и ушла неожиданно, загорчила на пригорках черемуха, золотыми сережками украсились березы, кусочками золота рассыпались по полям одуванчики.

После долгих дождей дни пошли солнечные и яркие. Рэми помогал Брэну и искренне восхищался новым другом. Он тоже хотел вот так научиться обходиться с животными: Брэна подпустила к себе даже испуганная, раненная кабаном гончая. Скулящая, обезумевшая от страха, она забилась под корни ели, вывороченной недавней бурей, елозила в луже собственной крови и скалилась на любого, кто осмеливался подойти ближе, чем на пару шагов.

Дождь тогда шелестел прошлогодними листьями. Брэн мягко опустился на колени перед раненым животным, провел пальцами по рваной ране на боку, поднял суку на руки и сам донес до стоявшей неподалеку телеги. Все так же ласково что-то шепча, уложил ее на мешки, любовно прикрыл от дождя рогожей и сел рядом, поглаживая тонкую красивую шею с мелко бьющейся на ней жилкой.

— Как у него это получается? — спросил Рэми, когда один из дозорных подал ему руку, помогая устроиться за собой в седле.

— Боги одаривают людей разным…

— Это магия?

Лошадь резко тронулась с места, и Рэми, чтобы не упасть, ухватился за пояс всадника.

— Нет, дар, мой мальчик. Такой же дар, как для воина — умение драться, как для повара — кашеварить, а для кружевницы — плести кружева.

— А для меня?

Мокрая еловая лапа чуть погладила щеку, прыснула на плащ мелкими брызгами.

— А этого мы пока не знаем…

Рэми умолк, да так и молчал до самого замка, чувствуя себя совсем никчемным. Дар... У Рэми, увы, никакого дара не было, хотя… может быть…

Перед рассветом Рэми скользнул в господскую гостиную. Брэн заснул в кресле, перевязанная гончая спала на мягком ковре у камина. Отблески огня, бушевавшего за веером каминной решетки, гуляли по обитыми синей тканью стенам, по портрету отца хозяина дома, по мебели, которой тут было не так и много: широкой софе с какими-то странными, извилистыми ножками, креслам у камина, узкому столу у стены.

Барабанил по ставням дождь, едва слышно залаяла собака на улице. Гончая медленно подняла голову, посмотрела на Рэми долгим взглядом и тихо зарычала, стоило мальчику подойти поближе.

Рэми шагнул ей навстречу, старательно душа в себе страх. Он должен проверить. Он зашептал заветные слова, которые не раз слышал от Брэна, тщательно выговаривая звуки. Старался, чтобы каждое из них, как и учил друг, раскрывало душу, чтобы бедное, охваченное болью животное поняло — он хочет облегчить боль. Рэми уже не испытывал страха, подходил все ближе, не замечал, что собака не перестает рычать и верхняя губа ее все более поднимается, дрожит, открывая белые острые клыки.

— Рэми! — Брэн толкнул мальчика в кресло и, схватив за ворот рубахи, процедил сквозь зубы:

— Ради богов, что ты творишь?

— Я только… — Рэми опустил взгляд, скрывая выступившие на глазах слезы. У него не получилось. У него нет дара.

— Ты ведь… сразу смог? — тихо спросил мальчик. — Всегда мог? Правда? К любому подойти? К любому зверю…

— Я? — смутился Брэн. — Я всегда знал, что смогу…

— Значит, у меня не получится. Никогда… как у тебя…

Брэн не ответил, да и нужен ли был Рэми этот ответ? Даже жалость Брэна не была нужна.

— Никогда без меня не подходи к опасным животным, слышишь? — выдавил Брэн. — Не смей!

Рэми вскочил на ноги и бросился к дверям, скрывая выступившие на глазах слезы. Никогда не подходи… опасно. Для Брэна не опасно, его все звери любили, а Рэми… и тут бесполезный. И тут ненужный. И тут ради жалости…

Несколько дней Рэми избегал Брэна. Ночевал на сеновале, днем помогал Мие, Айри, симпатичной кухарке на кухне, дозорным в казармах. Он работал до изнеможения, чтобы хотя бы казаться полезным, он не хотел возвращаться в каморку Брэна, бегал по поручениям, приносил, относил, кормил кур, убирал хлев, помогал девушкам перебирать собранные травы.

Третьей ночью Рэми проснулся оттого, что его кто-то осторожно гладил по волосам. Не открывая глаз, чувствуя, как нестерпимо горят щеки, он напрягся и затаил дыхание, мечтая только об одном — нырнуть в открытую, манившую синевой неба дверь сеновала. И убежать — куда, зачем, так ли важно?

— Долго ты будешь от меня прятаться? — спросил сидевший рядом с ним Брэн.

Приятно пахло прошлогоднее сено, ласковые пальцы Брэна вытаскивали из волос мелкие соринки, влетал через дверь сеновала запах усыпанной росой сирени, и лежать рядом с конюшим было хорошо и спокойно.

— Глупый, несносный волчонок, — прошептал Брэн. — Ты же для меня ближе, чем родные братья, постреленок. Сердце мне своей болью рвешь, убегаешь от меня, как испуганный зверек.

— Брэн, я… — выдохнул Рэми. — Я не могу тебе помогать.

— Конечно, можешь, — ответил Брэн. — Ты не станешь таким, как я… но разве каждому надо становиться таким, как я?

— Но я ничего не умею…

— Глупый, ты умеешь гораздо более всех нас. Не твоя вина… — Брэн осекся, потом привлек к себе Рэми, заставив его положить голову себе на колени, укрыл плащом. И только тогда Рэми понял, как сильно замерз, понял, что дрожит, и что Брэн украдкой проводит пальцами по его лбу, проверяя, нет ли у него горячки.

— Я хочу быть таким, как ты.

— А я хочу, чтобы ты был таким как ты, глупыш… — в голосе Брэна почудилась ласковая улыбка. — Все псы разные. Смотри, Стрелка веселая и подвижная, ласковая. Искра спокойная и нелюдимая. Лая быстрая и злая. Так и люди. Я и ты — мы разные. Мой дар — это мой дар. Твой — это твой.

— Нет у меня дара…

— Глупый, глупый волчонок… у всех есть дар. Просто ты свой еще не нашел. Подожди, никуда не спеши, ты же еще совсем мелкий. Но одно тебе обещаю, искать мы будем вместе, не брошу я тебя, даже если сам этого захочешь, не брошу. Ты как брат мне, как сын, как самый близкий друг. Ты — моя семья, тот, кто меня понимает и принимает таким, как есть. Ты один на меня смотришь с восхищением, лишь один думаешь, что меня не достоин. Как я тебя могу бросить, маленький волчонок? Просто скажи, как?

Брэн еще долго говорил что-то, перебирая пальцами волосы Рэми, до самого рассвета, успокаивая и подбадривая, так же, как успокаивал и подбадривал больных животных. А Рэми спал. Выныривал временами в полудрему, слышал тихий шепот Брэна и вновь засыпал, плыл по волнам тягучего сна и впервые за много дней ему было хорошо и спокойно. А еще он молился в полусне, так хотел найти этот самый «дар», так хотел стать таким же сильным, как Брэн. Так хотел встать на ноги и привести сюда семью…


Миновало лето, усыпала землю свежими листьями осень, запушила все вокруг, позверствовала и вновь ушла зима. И вновь, и вновь. Дара в своих девять зим Рэми так и не нашел, хотя очень старался. Он все больше понимал: человек без дара — это ничто. И сложно будет забрать мать и сестру, построить для них дом, если останется он служкой при замке.

Сложно будет и защитить, если он ничего не умеет, если даже за себя постоять не может. Потому, когда мог, он украдкой забирался в нишу в стене, за статую раскинувшего крылья Изара, бога войны, и смотрел вниз, туда, где летели в мишени острые стрелы и старшие учили молодых:

— Блок! Руби! С колена, дурак! По ногам! Прыгай! Хорошо… восьмерка! С жизнью! Шею не открывай. Не так сильно, выдохнешься. Подкова! Крути! Связка! Хорошо. Защита. Рукояткой обгоняй. Не так, голову себе снесешь! К стене и тренировать медленно, пока не получится! И чтоб к концу дня слив был мягче… Следующий!

Рэми заворожено слушал приказы и мечтал попасть вниз, на тренировочный двор. Мечтал, как и дозорные, отбивать мечом стрелы, и двигаться так быстро, что и глазу не уловить, и играючи отражать удары, и быть таким же сильным.

Он залезал поздним вечером на башню, брал в руки палку и до ночи пытался повторить движения воинов, но получалось до обидного плохо. И палка, вместо того, чтобы ударять, куда задумано, почему-то встречалась с камнем на ладонь правее, и утром болели невыносимо плечи, гудели руки и не хотели разгибаться колени. А еще саднила прокушенная губа, и вставать на рассвете потом было очень сложно.

Брэн тихонько посмеивался, говорил, что волчонок небось где-то бегает с другими мальчишками, и Рэми не разочаровывал его, не говорил, что не может ни с кем подружиться. Он даже хотел. Улыбался, пытался сойтись с детьми-рожанами его возраста: смешливым сиротой Каем, коренастым и угрюмым Ишей, сыном конюшего, и ласковой, спокойной Хильдой, дочерью поварихи.

Но никак не удавалось. Все трое Рэми избегали, зато пытался дружиться Вел из ближайшей деревни, хитрющий и злобный. И вроде как улыбался Вел, и все время норовил позвать то в лес за грибами и ягодами, то на озеро, где было много рыбы, то проверить силки, то полазить по развалинам усадьбы, где осенью в заросших садах можно было набрать тяжелые, налитые соком груши, но Рэми каждый раз отговаривался. И хотя хотелось убежать в лес или на озеро, но в маленьких глазках Вела было что-то злое и беспощадное, что-то, отчего Рэми мутило и в груди становилось холодно. Да и Брэн, заметив их как-то разговаривающими во дворе, Рэми мягко намекнул:

— Лучше ты с ним не водись, волчонок. Отец Вела богатый, но жадный, работников и деревенских впроголодь держит. А сын не лучше, смотри, какие глаза злющие. Как у росомахи.

Зато палку держать в руках получалось все лучше, и удары выходили все более точными, да и ноги-руки уже так поутру не болели.


В тот день тучи покрывали низкое небо. Тропинка была скользкой от грязи. Опустились вокруг серые сумерки, холодные ручейки струились под одеяло недавно выглянувшей крапивы. Рэми бежал, кутаясь в плащ, мимо ивы, что купалась в разбухшем ворчавшем ручье, по скользкому от воды шаткому мостику, перекинутому через бурную речку, вдоль поля, зеленого от бархата озимых.

Деревня, в которой отец Вела являлся старейшиной, была маленькой, всего на пять домов, но богатой. Жители там разводили овец и коз, доставляли в замок приятно пружинившие на зубах сыры, которыми потчевали Рэми дозорные Жерла. А еще говорили, что старейшина, отец Вела, просил отдать Рэми в пастухи, называя мальчика «смышленым малым». Только Жерл почему-то отказал и даже велел «старого хрыча» не слушать и улыбкам его не верить, потому как мало искренности в тех улыбках.

Рэми больше и не верил, но по поручениям в деревню бегал частенько. То с повелением привезти в замок еще сыров и овечьего молока, то с вестью, что нужны еще шкуры, а сегодня с вопросом к старейшине: не хочет ли кто из деревенских поехать с дозорными на ярмарку.

Когда он выбежал на дорогу, пошел проливной дождь. Рэми вмиг вымок до нитки и замерз, с трудом что-то разбирая в серой густой пелене ливня, видел лишь неясные тени низких хат, прятавшихся за яблонями и грушами, темные полосы огородов и тонкие ленты заборов. Обиженно скрипнула под ладонями калитка, покачнулись у забора ветви смородины, скрипнула цепь в колодце. Направившись к крыльцу, Рэми поскользнулся в грязи, упал и похолодел, услышав тихое рычание за спиной.

Медленно обернувшись, Рэми успел заметить лишь метнувшуюся к нему серую тень. Он замер от ужаса, медленно скользя взглядом по мускулистой шее, в шерсти которой путалась грязная веревка, по оскаленной острой морде, по дрожащей губе, обнажающей белоснежные клыки. Он смотрел и не мог отвести взгляда от желтых глаз, в которых бесилась ярость, не осмеливался двинуться, дышать не осмеливался, дрожал в такт тихому рычанию и уже не замечал ни все более усиливающегося дождя, ни бегущих по щекам капель.

Но страх куда-то вдруг отхлынул, оставив за собой звенящую пустоту. Рэми медленно сел и улыбнулся. Всего лишь волк… Мокрый, злой, казавшийся грязным из-за неожиданной рыжины в серой шерсти. И с собакой ведь совсем не спутаешь — более сильный, более мускулистый более... неприученный. Хоть и привязанный к сараю, а все равно не убежишь, даже встать не успеешь — достанет. Слишком близко Рэми подошел, слишком опасно. Слишком стыдно… в маленьком дворе заблудиться.

А все равно почему-то не страшно. И клубится в груди горечь, перемешанная с жалостью, и охота утешить, усмирить рвущуюся из желтых глаз боль. Ведь волку просто страшно. И больно. И плохо… очень плохо.

Рэми прополз по грязи, встал перед волком на колени, обнял его за шею и зарылся носом во влажную, чуть седую шерсть. Дождь пошел еще сильнее. Вода стекала с волос за шиворот, Рэми трясло от холода, но он упорно жался к бестии, чувствуя ее тепло, слыша биение ее сердца, тихий рокот ее рычания. И ведь совсем не зло рычит, ласково. И лижет ухо, шею, тыкается носом в плечо. Щекотно же, смешно. И хорошо.

Стукнула за спиной дверь. Волк вздрогнул, сильным ударом плеча откинул Рэми в сторону и прыгнул к стене сарая. Разорвала пелену стрела, вонзилась в грязь у ног Рэми, дрожа и скидывая с себя капли дождя.

— Ты жив, мальчик? — закричал сбежавший по ступенькам старейшина. — Хорошо, что жив…

Он, не спуская с волка испуганного взгляда, схватил Рэми за шиворот, заставив встать, войти в дом и переодеться в сухую одежду. Весть из замка он, казалось, не услышал. Все причитал горестно в полумраке просторной избы, что почти не уберег «щенка Жерла», все говорил, что если Рэми решил сдохнуть, то подальше бы от его двора. А Рэми все молчал, вслушиваясь в вой за окном:

— Совсем разошлась, зараза! — улыбнулся беззубой улыбкой старейшина, убедившись, что Рэми цел. — Щенков ее я продал. На рассвете и эту заберут… бестия. Умная, красивая. Завтра в столицу поедет, богатеньких арханов развлекать. Они ее против своих воинов выставлять будут и смотреть, кто победит. А мне все едино, кто. Что арханы, что эта… Сдохнут — и слава богам, одной тварью на земле меньше.

А потом вдруг, поймав удивленный взгляд Рэми, почему-то поправился дрожащим голосом:

— Да уберегут боги наших арханов. Думаю, что они эту бестию одной левой…

Рэми сглотнул. Вой за окном усилился, хлыстом полоснув по напряженной спине. Плачет. Истекает болью. Молит помочь… но как? Усилился дождь, ударил по стене ставней поднявшийся ветер. Хозяйка, молчаливая, седая, поставила на стол деревянную кружку с молоком, по душе вновь разлилась горечь…

— Сколько?

— Сколько чего? — не понял хозяин.

— Сколько за нее?

Когда хозяин сказал сколько, Рэми горестно вздохнул. Хоть и был он малым, а понимал, столько нет ни у него, ни у Брэна. А даже если и было… Брэн не дал бы. Не на волчицу.

— Давно не было такой удачи, — распинался тем временем хозяин. — До следующей весны безбедно жить будем… А как же она скулила, как рвалась, когда щенков увозили. Эх, парнишка, жаль, что ты этого не слышал.

Рэми слушал вполуха и пил овечье молоко, не чувствуя вкуса. И даже сыр, который поставила перед ним хозяйка, не казался таким же лакомством, как прежде. А когда за окном стало совсем темно и перестал лить проливной дождь, Рэми запросился домой.

— Может, останешься? — спохватился хозяин. — Поздно стало… на печку с Велом пойдешь, вы, мальчишки, дружите, говорят.

Не дружили. Но поправлять хозяина Рэми не стал. И Вел, посмотревший на Рэми угрюмо, не стал.

— Не могу, Брэн заругает, — ответил Рэми, хотя и знал, что это неправда, и Брэн сам велел, если будет поздно, остаться в доме старейшины.

Но Рэми больше не мог слушать хозяина. И на Вела, что сидел молча в углу, смотреть не мог. Он слышал лишь более тихое, горестное завывание волчицы за окном и едва сдерживался, чтобы не броситься прочь из этого дома. У него не было золота, но у него было что-то большее…


Ночь проливалась лунным светом, раскрашивала тропинку тенями, кутала землю пушистым туманом. Рэми бежал по едва видной тропинке, стараясь не вслушиваться в шорохи ночного леса. Где-то рядом ухнул филин, треснула и упала с глухим стуком ветка, полоснула по лицу еловая лапа. Капли недавнего дождя поблескивали в свете луны, срывались с ветвей потревоженного орешника, забирались за шиворот и катились по спине холодным потом. А все равно ведь жарко. Бежать жарко.

Тропинка провела по мостику через искрившийся в лучах луны ручей, пробежала через опушенный только появляющимися листьями березняк, спустилась по пригорку к тонкой ленте дороги и вывела к ажурным воротам, за которыми в шагах десяти виднелось освещенное фонарем крыльцо господского дома.

— Это ты, Рэми, — выглянул из сторожки дозорный. — Что же тебе не спится, постреленок?

— Я хочу видеть Жерла…

— Старшой с дозора вернулся, устал-поди, может, до утра подождем?

— Я… — Рэми сглотнул.

Утром будет поздно. Утром волчицу увезут. Но и к Жерлу ночью лезть боязно, а что если рассерчает? Раньше Рэми никогда не осмеливался… раньше он никогда не приходил сюда сам, лишь когда звали или приказывали.

— Я очень прошу… важно…

— Вижу, что важно, — усмехнулся дозорный, открывая ворота и впуская Рэми в украшенный фонтаном внутренний дворик. — Кто же для неважного ночью через лес бежит? Как себе ноги-то не переломал, чудо лохматое?

Дозорный ласково улыбнулся и потрепал Рэми по волосам:

— Заходи, коли пришел. Но если Жерл разозлится и отгребешь, то на себя пеняй. За глупую голову частенько задница платит.

Дом, большой, просторный, спал. Пробегая по знакомым коридорам, увешанным зеркалами и гобеленами, Рэми дрожал от страха. Жерл никогда его не сек, слова злого не сказал, но, говорили, к другим старшой строг… И что сечет часто и безжалостно, даже своих дозорных.

Рэми знал, что это правда. Видел, как часто раздавал Жерл оплеухи дозорным на тренировочном дворе, как часто отправлял их на конюшню, поговаривая, что от такого отребья в бою толку мало, а хлопот много. Еще и ругался словами, которых сам Рэми от него никогда не слышал, и смотрел страшно, как на Рэми никогда не смотрел — холодно и безжалостно. А что, если и Рэми он сейчас так встретит?

Осторожно толкнув дверь в спальню старшого, волчонок тенью скользнул внутрь и почти на ощупь добрался до кровати, вслушиваясь в спокойное дыхание спящего. Дальше что? Позвать? Коснуться плеча?

Додумать он не успел — скрипнула едва слышно кровать, что-то толкнуло в плечо, опрокидывая на пол. Блеснул в свете клинок, холодном касаясь шеи, что-то тяжелое вжалось в грудь, не давая дышать.

— Рэми? — удивленно выдохнул Жерл. — Ты… осторожнее надо быть, волчонок. Я же и убить спросонья мог… В следующий раз будешь заходить в спальню воина, лучше постучи, целее будешь.

— Прости… Я…

Волчонок почувствовал, как вспыхнули от стыда щеки, и почти обрадовался, что было темно и Жерл не видел его лица. Рэми очень сильно хотел спросить о волчице, но слова застревали на языке, а мысли путались. Жерл поднялся, посадил волчонка на сундук, черкнул кремнем и, не оборачиваясь и опираясь ладонями о стол, спросил:

— Что случилось?

— Ничего…

— Что ничего? Приходишь ночью, врываешься ко мне в спальню и говоришь, что ничего? Так все же…

Рэми опустил взгляд в пол и начал рассказывать. О том, что у волчицы умные глаза, из которых льется печаль, о том, как горестно она воет, о том, как она плакала, когда забирали щенков. Рэми знал, что плакала, знал, будто сам слышал. А еще рассказывал, что волчица молодая совсем, красивая, крупная и сильная. Свободная…

— Я понимаю, что ты жалеешь волчицу, — оборвал его Жерл. — Понимаю, и о чем ты хочешь меня попросить. Нет, я не буду ее выкупать.

— Я отдам, — задрожал Рэми. — Я отдам тебе золото.

Жерл налил в серебряный кубок немного вина, развел его водой и подал гостю, заглядывая ему в глаза:

— Знаю, что отдашь. Верю. Но всех на свете не спасешь. Не позволю тебе влезать в долги из-за какой-то твари.

— Она не какая-то…

— Какая-то, Рэми, — возразил Жерл. — Ты один. Волчиц в твоей жизни будет много. Ты не можешь спасти каждую, мало того, пытаясь спасти, упустишь что-то более важное. Да и что ты с ней будешь делать, когда выкупишь? Выпустишь? Чтобы она продолжала резать овец в деревне? А ведь зарезала, и не одну. Подумал ты о старейшине? О его детях? Их у него аж восьмеро, и всех поднять надо. А как поднять без овец? Пей!

Рэми сглотнул, взял кубок и открыл было рот, чтобы возразить, но Жерл вновь приказал:

— Пей!

Рэми выпил, снова опустив взгляд. Свет свечи чертил тени на потертом ковре, за окном шептал ветер. Вино чуть обожгло горло, ударило в голову и заполнило все внутри плотным, серым туманом. Стало вдруг все равно. И когда Жерл водрузил его на плечо, когда уложил на кровать и укрыл одеялом, было все равно.

— Слабенький какой… защитник, — усмехнулся Жерл. — Спи давай. А когда проснешься, твоей волчицы больше тут не будет… на счастье.

Рэми знал, что Жерл ошибался. Но возражать в очередной раз не стал.


Где-то далеко заливал лунный свет небольшую спальню. Аши распахнул глаза, почувствовав, что носитель заснул. Тяжело ворочался во сне, раскидывался на кровати под властью кошмара, мягко звал и в то же время не знал, кого зовет. Раскрыв крылья, сорвав цепи, Аши вырвался из ритуальной башни и завис над спящим мальчиком.

Слишком молод еще. Слишком слаб. И… Аши чуть отвел взгляд — до сих пор не прошел привязки и неведомо, пройдет ли. Но во сне мальчик звал и рыдал, тянул к Аши руки, и мягким синим светом сверкал на его запястье знакомый браслет…

— Ты мой, — прошептал Аши, проведя пальцами по щеке носителя.

Мальчик тут же успокоился, вырвался из власти опьянения. Браслет на его запястье перестал томить зовущим сиянием, дыхание стало тихим и глубоким. Вздохнув, Аши склонился над носителем, поцеловал его в лоб и губами вобрал все воспоминания, даже те, о которых тот сам не помнил.

— Глупый ребенок, — прошептал он, чувствуя, что мальчик просыпается.

— Это ты глупый, — ответил ему слишком много понимающий Киар, когда Аши вновь повис на цепях в ритуальной башне. — Мог бы покорить его слабую душонку, сделать его тело своим, а вместо этого в очередной раз вернулся сюда!

— Ты не понимаешь, этот человек…

— Люди нас ненавидят! Называют проклятыми! Давят силу в наших носителях, а ты жалеешь какого-то мальчишку! — Киар дернулся в цепях так сильно, что разбудил других братьев. — Идиот!

И потом тихо, отчаянно:

— Как жаль, что этот ребенок не мой…

— Как хорошо, что он не твой, — жестко ответил Аши.

И в то же время вдруг почувствовал тоску. А что если и этот носитель обманет, будет слишком слабым? Киар прав, надеяться на людей — глупо, и в следующий раз Аши… будет ли этот следующий раз?

Оборотень. 3. Арман. Нар

Лучший друг — тот, кто поможет нам проявить лучшее, что заключено в нашей душе.

Генри Форд

Лиин…

Лунные ночи кажутся такими длинными. И никак не спится, и мертвенный свет заливает комнату, лезет в глаза, тревожит. Шторы не помогают. Я знаю — эта проклятая луна там, и мечусь на простынях до самого рассвета, чтобы проснуться усталым и разбитым.

Как хорошо, что полнолуние бывает не часто.

Как хорошо, что мне так недолго оставаться в этой глуши. Здесь даже поговорить не с кем!

Опекун обещает, что следующим летом, когда мне минует пятнадцать, мы уедем в столицу. И я получу реальную власть, своих людей, реальную жизнь. Не как здесь…

Тошно… мне тошно в этой деревне.

Арман.


Милостивый архан.

Нашел ли ты наконец-то хариба?

Я читал в старых книгах. Я проведу для тебя ритуал. Я буду молиться богам за тебя.

Твой Лиин.


Лиин, ах, Лиин… Как ты мне надоел с этим харибом… Не понимаю, почему ты так часто об этом спрашиваешь. Не понимаю, почему беспокоишься, ведь я лариец и мне не нужен хариб. Ответь наконец.


Мой архан. Я знаю, что Эдлай строг с тобой, но я ему верю. И если он тебе не сказал, то могу ли я? Осмелюсь ли?


Глупый Лиин! Иногда так хочется тебя треснуть… но ты единственный друг, что у меня остался. Не испорти этого.

В этой глуши одни рожане. А рожане боятся меня, как зачумленного, будто я им что-то плохое сделал. Я даже временами чувствую себя виноватым… изредка. Гораздо чаще это раздражает.

Ты тоже ведь рожанин. Но ты не такой, как они. На счастье.


Копия тайной переписки главы Северного рода и ученика магической школы Эдлаю для ознакомления.

Кругом была одна грязь. Бархатные поля кутались в серую дымку, жались к речной излучине деревенские избы. И проклятый дождь, что не думал прекращаться уже седмицу, превратил дорогу в серое месиво.

Из-под копыт летела грязь, поскрипывала за спиной старая, плохо смазанная повозка. Горько пахло тополиными почками и мокрой, готовой разродиться землей. Дорога петляла к березовому перелеску, где надрывно, безумно выла собака. Невыносимо. А ехать надо.

Арман поправил капюшон плаща, угомонив мутившуюся в душе горечь, и ласково погладил шею начавшего волноваться Вьюнка. Молод гнедой конь, горяч, Люк, старшой, частенько поговаривал, что излишне горяч. Что молодой архан на «очередной бестии» шею свернет. На счастье, опекун старшого не слушал, и конь, которого он прислал на замену Вороному, был так же неистов и свободолюбив. От иного бы Арман отказался. От Вьюнка, с первого взгляда покорившего норовистым нравом, отказаться не смог.

— Мой архан! Сюда! — крикнул стоявший у дороги старшой.

Копыта коней утопали в прошлогодних листьях. Вой собаки оборвался отчаянным визгом, и Арману стало не по себе от зазвеневшей в ушах тишины. А тишины ведь и не было: был до этого утонувший в вое шум капель по опавшим листьям, была песня ручья и шелест ветра в кронах. А еще — тихий плач и едва слышные причитания, которые бередили душу поднимающейся к горлу тоской.

Арман не хотел туда ехать, боялся, но другого выхода не видел. И страха, спрятанного за укрывающими душу щитами, показывать было нельзя. Он архан, он глава рода. Эдлай так часто об этом напоминал, что Арман наконец-то поверил.

— Здесь лучше спешиться, — сказал дозорный, принимая поводья.

Арман подчинился, оставляя Вьюнка в руках чужого мужчины. Конь недовольно зафыркал, но сразу же успокоился, стоило похлопать его по шее и прошептать:

— Я вернусь. Просто дождись.

— Любят тебя животные, — усмехнулся Люк.

— Это я их люблю, — ответил Арман, вслед за провожатым-дозорным углубляясь в полный звуков и запахов лес.

Весна разукрасила прошлогодние листья синими пятнами подснежников и сон-травы. Недавняя буря опрокинула возле ручья пару деревьев, которые деревенские уже начали разбирать на дрова. Черная с рыжими подпалинами собака жалась к коренастому, невысокому хозяину, взглядом прося разрешения повыть еще немного. Крестьянин разрешения не давал. Опустив голову, он стоял у березы и мял шапку в загрубевших от работы ладонях. А по его душе, неприкрытой, как и у всех рожан, щитами, расплывалась звенящая пустота. Плохо ему. Так плохо, что страшно.

— Все минует, — прошептал Арман, поймав на себе удивленный и немного испуганный взгляд крестьянина. — И потом не будет так больно.

Арману вот не больно. Но у него была церемония забвения, а у этого старика?

Стало вдруг тошно и от собственной слабости, и от собственной беспомощности. Арман сглотнул, вместе с дозорным обошел поваленную ветром березу и осторожно пробрался по скользкому берегу ручья к плакучей иве. Длинные плети ветвей ласкали шаловливо поющую воду, легкий ветерок пытался смахнуть с папоротников прошлогоднюю паутину, роняла в воду желтые, сладко пахнущие котики растущая неподалеку верба.

— Там! — показал старшой.

Душу залил тягуче-липкий страх, когда взгляд приковало тело под ивой, прикрытое плащом одного из дозорных. Арман смотрел и не мог оторваться от выглядывающих из-под дорогой ткани золотых кос, рассыпавшихся по коричневым листьям, от белой девичьей руки в огрубевших ладонях старухи. Седая, простоволосая, она стояла на коленях, покачивалась из стороны в сторону и тягостно причитала:

— Девочка моя… горлица моя, солнышко ясное… за что же… за что… такая молодая, такая красивая… такая желанная… за что?

Арман наскоро укрепил щиты, отгораживая себя от скорби крестьянки, но все равно на миг задохнулся от ставшего невыносимо плотным воздуха, от потухших вдруг красок и расплывшейся вокруг черной тоски. Боги, как же тошно... Как же противно. И разливается по груди гнев, и хочется рвать и метать, а найти виноватого, хочется бросить его к ногам этой крестьянки, только бы не смотреть на ее застывший взгляд, на быстро двигающиеся губы и дрожащие руки.

— Уведи ее! — приказал стоявший за спиной Люк одному из дозорных.

Женщина уходить не хотела. Все рвалась в руках мужчин, кричала:

— Доченька! — и проклинала убийцу.

— Да успокой ты ее! — приказал старшой, и старуха, оглушенная коротким всплеском магии, повисла на руках дозорного.

Стало легче дышать, а чужая боль уже не давила на горло. Но тут Люк четким движением сдернул с тела плащ…

… все покачнулось, а мир, недавно устойчивый, пустился в бешенный пляс. Девушка, что лежала на листьях, наверное, была красивой. Арман не видел красоты. Он видел разорванное до костей горло, кровь, много густой, запекшейся крови: на платье, на белой коже, на золотых волосах. Видел широко открытые в изумлении глаза и мягкие алые губы.

А потом вокруг потемнело. Арман упал на колени, ладонями в грязь, и его долго рвало на коричневые листья. Казалось, рвало бесконечно, а легче не становилось. Кто-то заставил подняться. Кто-то поднес к губам фляжку и приказал:

— Пей!

Крепкое вино обожгло горло. Мир, только что вертевшийся перед глазами, вернулся на место, но почему-то потерял привычные очертания. Было хорошо. Было спокойно. Все плыло куда-то, покачивалось на волнах, а недавняя тошнота растворилась в тупом безразличии. Впервые в жизни Арман охмелел. В один миг.

— Говорил же, рано ему, — донесся откуда-то издалека голос одного из дозорных.

Пить? Да, рано. Опекун не похвалит…

— Тут и видавшим не по себе, — продолжил дозорный, — а мальчишке-то.

— Эдлай приказал, — холодно ответил Люк. — Это не мальчишка, это глава рода. Он и не такое на своем веку перевидает. Так что пусть привыкает.

И вновь поднес к губам Армана фляжку.

— Хватит!

Арман протрезвел так же быстро, как и захмелел, в один миг, и увернулся, чуть было не выбив фляжку из рук Люка. Что толку запивать страх вином? Опекун прав. Он глава рода, он не может, подобно девчонке, слабеть при виде мертвого тела. И не будет!

Он встал и, стараясь не смотреть на мертвую девушку, с трудом преодолевая рвущуюся из груди слабость, выслушал все, что говорил склонившийся над телом дозорный. И что разорвало ей горло не животное, слишком большое для животного, а в их лесах никого крупнее волков отродясь не водилось, и что девушка почему-то не испугалась и не пыталась убежать. Вон, улыбается, будто любимого встретила. А еще сказал, что умерла она быстро да безболезненно. Наверное, сама не заметила, как за грань ушла.

Последнее Армана искренне обрадовало. А то, что жертва уже третья, огорчило. Даже разозлило.

— Почему раньше не сказали? — выдохнул он.

— Думали, сами справимся, — пожал плечами Люк, поправив меч на поясе. — Но теперь придется вызывать мага… а мага вызвать может лишь тот, на чьих землях стоит эта деревня. Ты.

Ветер шевельнул ветви берез, брызнул на землю новыми каплями, плетями ивы мягко провел по распростертому на листьях телу. Запах крови стал на миг острее, раздражая горло металлическим привкусом. Дурное предчувствие шевельнулось внутри, где-то вдалеке треснула ветка, как бы захлопывая ловушку. Что-то тут не так...

Но и отказаться пригласить мага Арман не может, нет причин отказаться. Он кивнул и, поняв, что больше тут не нужен, направился к Вьюнку. Люк было взглядом приказал дозорному последовать за молодым арханом, но Арман, вскочив в седло, бросил:

— Я не ребенок и вернусь в поместье сам.

Глаза старшого чуть сузились, в них сверкнул блеск то ли беспокойства, то ли гнева. Кто его, Люка, знает. С рожанами легко, их души как на ладони, а дозорные все арханы. Все прячутся за щитами. И не понять, как старшой на самом деле относится к Арману. То ли как к архану, то ли как к ребенку, то ли как к врагу.

— Ты должен понимать, — вновь начал уговаривать старшой. Как ребенка уговаривает, или как неспокойную лошадь — мягко, осторожно, будто боясь напугать, — что в одиночку по лесам сейчас ходить неразумно. Эдлай половину дозорных перевешает, если с тобой что-то случится.

Перевешает. Правда. Только это ли тебя беспокоит? Или ты чего-то вновь не договариваешь?

— А что со мной может случиться? — Арман придержал танцующего под ним Вьюнка. — Оно убивает ночью. А сейчас не ночь.

— Оно убивает в полнолуние, — поправил его почему-то Люк, посмотрев на Армана долгим взглядом. И вдруг, будто сдавшись, добавил: — Передай Эдлаю мое почтение и скажи, что нам надо поговорить. Серьезно поговорить.

Поговорить? С опекуном? Через голову Армана?

Он до боли в костяшках сжал поводья, почувствовав в словах Люка осторожную угрозу. Или вопрос. Или даже обвинение.

— Я передам, — огрызнулся Арман, щелкнув поводьями.

А потом он долго несся по полям, уже не чувствуя ни дождя, ни промозглой сырости. Он пустил Вьюнка галопом вдоль реки, пьянея от запаха цветущей вербы. Он пронесся по деревенской дороге, распугивая лениво гуляющих по грязи кур, он долго стоял у озера и глядел в серую, взбудораженную каплями дождя воду, пытаясь в ней найти ответ… а Вьюнок то и дело тыкался мордой в плечо, просясь домой, в теплую конюшню, к полной кормушке овса и заботливым конюхам.

Арман домой не хотел. Он хотел побыть в одиночестве, подумать. Зачем Люку понадобилась встреча с опекуном?

Большой зверь. А в здешних лесах таких не водилось. Да и зачем зверю убивать просто так, не опробовав мяса… будто…

Ответ пришел сам собой и встревожил душу новой волной тошноты. Оборотень. И вспомнились и недавняя ночь, и бег по лесу, безумный, на грани выдержки, и внезапно взорвавшийся запахами и звуками мир, который так сводил с ума… и мысли, другие, звериные, и жажда крови, и писк умирающего в зубах зайчонка. Это был не сон… боги, это действительно был не сон. Как не сном была кровь Вороного на руках, его последний, полный боли и любви взгляд, но… людей Арман не убивал. А, значит, и бояться ему нечего.

— Ты не получишь моей шкуры, Люк, — прохрипел Арман, сжимая в руках рукоятку боевого кнута.

Расплеталось в воздухе кнутовище, полоснуло кустарник, обнажив белую мякоть сломанных веток. Стреноженный Вьюнок заволновался, попятился к лесу, и взмыло над деревьями воронье, разнося по округе рокот карканья.

— Не получишь! — выкрикнул Арман, полоснув кнутом речную гладь.

Вернулся в дом он уже под вечер, опустошенный, но спокойный — показывать другим слабость незачем. Во внутреннем дворике было пусто и тихо. Дождь уже закончился, лучи вечернего солнца прошили поредевшие тучи. Арман спросил: «Нет ли в поместье старшого?» — и, получив отрицательный ответ, с облегчением бросил поводья верткому мальчишке. Разговаривать с Люком не хотелось, но Арман понимал, что надолго разговор не отложишь — старшой был частым гостем в поместье. С той ночи, как повесилась служанка — даже слишком.

Каждое утро Люк приходил в дом, чтобы собственноручно сварить сонному Арману зелье. Каждое утро внимательно следил, чтобы темная, вонючая и страшно горькая жидкость была выпита до дна, а потом разворачивался и уходил. Без слов. А Арман каждый раз хотел и боялся спросить — зачем? И зелье зачем, и эти каждодневные визиты, и это молчание — зачем?

— Старшой просил передать, что сегодняшней ночью хочет остаться у нас, — сказал молодой еще управляющий, отвесив низкий поклон молодому архану.

— Как долго? — выдавил через зубы Арман, понимая, что отказать старшому, увы, не может. Да и не хочет, ему скрывать нечего.

— Старшой приказал вам ответить: «столько, сколько мне понадобится», — заметил управляющий, и Арман лишь скривился — руки рожанина чуть тряслись, душа его изнывала в удушающем страхе.

Как и все в поместье — боится. А Люк еще и подозревает. Старшому нужен маг? Старшой его получит. Все, что угодно получит, а потом пусть убирается со своими подозрениями куда подальше!

Твердо решив написать запрос в столицу и как можно скорее, Арман приказал позвать в кабинет секретаря и направился было к резному крыльцу, как вдруг услышал в другом конце двора тихий то ли крик, то ли стон.

— Мой архан!

Арман остановился, подумав, что ошибся — отчаяние в чужом голосе казалось нереальным. И необычным. Оно стелилось по двору мягким туманом, почему-то, вне обыкновения, не раздражая. Как будто исходило от кого-то…

Арман не поверил собственным ощущениям, медленно обернувшись. И опешил. Потом сбежал по ступенькам крыльца, пронесся по заляпанному грязью двору и уверенно перехватил руку с занесенным топором.

— Убью! — зашипел кузнец, оборачиваясь.

Мелькнуло лезвие, отразив лучи солнца. Пальцы коренастого рыжеволосого кузнеца разжались, топор полетел в грязь, чуть было не саданув по ступне. Арман не боялся. Он задыхался презрением, как в открытой книге читая душонку рожанина: злобное предвкушение крови, быстро сменяющееся диким страхом.

У дровни свернулся калачиком другой рожанин, от которого лились тугие волны отчаяния с легкой ноткой надежды. Он был совсем мальчишкой, на какую-то зиму младше Армана. Заморышем, глупым и беспомощным. И одетым в какое-то рванье.

Волосы его спутались, лицо было испачкано в грязи. И воняло от него кровью, да так, что к горлу вновь запросилась тошнота. Вспомнилось вдруг тело в лесу, раскрытые широко глаза и росинка, бегущая по мертвенно-белоснежной щеке к золотым косам. А еще вспомнилось тугое сопротивление под лезвием, когда Арман перерезал горло Вороному. Да так явственно, что руки затряслись, а тошнота стала совсем невыносимой. Надо успокоиться…

— За что ты его? — как можно более ровно спросил Арман, отпуская руку кузнеца.

Полыхнуло на запястьях верзилы, успокаиваясь, золото татуировок, чуть притупился льющийся на Армана страх, а мальчишка у дровни поднял голову, окинув затуманенным взглядом. И как позвать умудрился? Если от страха ничего и не видит? И душа его стелется серым вязким туманом, отчего даже стоять рядом тошно.

— Помилуйте… — замялся кузнец. — Пришлый он. Вор, в сенях ховался. Кто тебя пустил, тварь?!

Кузнец хотел было пнуть мальчишку, но остановился, стоило только Арману отчеканить:

— Стой!

Вновь полился липкий душащий страх, и, не выдержав, Арман резким усилием воли укрепил щиты, отказываясь слушать чужие эмоции. Сразу же стало легче дышать, синий лед залил клубившийся внутри гнев, и Арман вмиг успокоился. И расплескавшийся по двору вечерний свет показался теплым, даже приятным. Близким. Будто боги вдруг улыбнулись, ниспослав подарок. Только кто же этот подарок-то? Полуживой от страха мальчик-рожанин?

— Я не вор, — очнулся звереныш, с трудом разлепив разбитые в кровь губы. — Поверьте…

— Верю! — сам не зная почему, сказал Арман, не спуская с кузнеца холодного взгляда.

— Вы меня помните? Мой архан…

Арман дернулся, удивленно посмотрев на звереныша. Бредит от страха? Не с поместья же, пришлый, откуда его помнить?

— Вы сами позвали…

— Позвал? — искренне удивился Арман, и раньше, чем в светлых глазах рожанина всколыхнулся ужас, вспомнил… Тот самый, что был у озера. Тот самый, что делился только что пойманной рыбой. Тот самый… кто знал его тайну.

И что же с тобой делать-то теперь, горе луковое?

— Ты зачем пришел? — мягко спросил Арман, опускаясь перед мальчишкой-рожанином на корточки. — Не боишься...

…что я тебя убью, чтобы сохранить свою тайну?

Думал, а сам смотрел в ставшие вдруг смелыми глаза мальчишки и сам себе не верил. Почему ему так спокойно? Так, как давно ведь не было…

— Не боюсь, — улыбнулся разбитыми в кровь губами пришлый.

Боги, опустить бы щиты, узнать бы, что чувствует этот рожанин, но почему-то страшно. Почему-то не хочется ошибиться, разочароваться. Почему-то хочется поверить, безрассудно, безоговорочно, этому странному, уверенному взгляду, этим непонятным словам…

— Мне бояться нечего… — продолжал мальчишка, смотря в глаза Арману, — ничего не осталось… и никого… кроме…

Звереныш не договорил, посмотрел вдруг умоляюще на Армана, схватил его за руку и выдавил:

— Пощади…

— Отчего же не пощадить, пощажу, — сглотнул Арман и скинул плащ, набросив его на плечи дрожащего рожанина.

Знал ведь, что глупо. И слабость показывать перед кузнецом глупо, и мальчику фаворизировать — глупо. Знал, что после такого слуги пришлому жить не дадут. Да и надо по-хорошему, пока не поздно, приказать магам стереть рожанину лишние воспоминания, а самого мальчишку отослать подальше и забыть. Надо. По-хорошему. Но как, если что-то внутри поет и ликует, будто встретило старого друга? И успокаиваться ведь и не думает... Что это? Одиночество? Желание приобрести хоть какого-то друга? Сумасшествие?

Арман не знал. Не хотел знать. Он грелся в лучах захлестнувших его чувств и не спешил одергивать все так же вцепившегося в его рукав рожанина.

— Ты дрожишь, мой архан, — выдохнул пришлый. — Плащ мне отдал… а уже свежо. Замерзнешь.

— Я не такой слабый, как тебе кажется.

— Ты сильный, — уверил его пришлый, уверил так светло, так искренне, что в душе что-то шелохнулось, отозвавшись разлившимся по сердцу теплом. — Я — слабый.

И взглядом будто добавил недосказанное: «Без тебя не выживу».

«Выживешь, — хотелось выкрикнуть в ответ, — еще как выживешь!» Но вместо этого Арман резко поднялся и приказал застывшему кузнецу:

— К управляющему его отведи. Прикажи хорошенько отмыть и приставить к домашним слугам.

— Да как можно? — воскликнул кузнец. — Без добра ведь оставит…

Недоверие к пришлому почему-то полоснуло по гордости раскаленным железом. Еще не понимая, почему злится, Арман с трудом проглотил в горле комок гнева и медленно повернулся к кузнецу.

— Ты мне перечишь?

Не надо было опускать щитов, чтобы заметить ужас в глазах верзилы. Кузнец дернулся нервно, отпрянул, пошел красками, лицо его перекосило от страха, а Арман тихо, едва слышно, продолжал:

— Ты чуть было не убил человека… Без моего приказа. В моем доме. И осмеливаешься мне перечить?

— Мой архан… — всерьез испугался кузнец, продолжая пятиться к сараю.

Арман лишь криво улыбнулся. Эдлай прав, он был излишне мягок и податлив, он распустил своих людей. И если сегодня в очередной раз смилостивится и не накажет, завтра будет хуже.

— Мой архан, — вторил кузнецу другой голос. — Не надо… прошу.

Арман сам себе не поверил: чужие руки обхватили его колени, не давая ступить и шагу. Арман попытался вырваться, но пришлый держал крепко, продолжая шептать глупые слова:

— Не из-за меня. Не порть свою душу из-за меня. Я этого не вынесу, мой архан! Умоляю, не из-за меня!

Порть? Арман резким движением высвободил ноги из чужих объятий, бросил последний взгляд на мальчишку и смутился — светлые глаза горели преданностью. Не страхом, которого так много было в слугах, не боязнью наказания — а невесть откуда взявшейся, шальной и глупой радостью. А ведь знал же, кем был Арман на самом деле, знал — и все равно не боялся. Воистину глупый.

Но на душе почему-то стало тепло и спокойно.

— Ты меня слышал, — сказал Арман кузнецу. — Головой за него отвечаешь.

На этот раз кузнец не возразил.


За хлопотами Арман и думать забыл о рожанине. На следующее утро, когда солнце лило вокруг желтый свет, пришлось встречать у арки перехода приезжего мага-дознавателя, худого и угрюмого, провожать его к сараю, где на грубо сколоченном ложе лежала мертвая девушка.

Пахло старым деревом и немного — сеном. Золотил летающие в воздухе пылинки продиравшийся через запыленное окошко свет. Маг, которого звали Грейс, грубо повернул костлявыми пальцами голову трупа, так, что хрустнули кости, долго вглядывался в разорванное горло жертвы, шепча слова заклинания, а потом вдруг сказал, прищелкнув языком:

— Чистая работа.

— Я тебя не восхищаться звал, — отрезал стоявший за спиной Армана Люк. — Это оборотень?

— А мне откуда знать? — Грейс тщательно вымыл в лохани с водой руки и вытер их поднесенным слугой полотенцем. — Знаю лишь, что убийца умеет менять облик, оттого вы его до сих пор и не поймали. Однако не одни оборотни это умеют… Но что это не зверь — несомненно.

— Нечисть?

— Смотря, что считать нечистью, — усмехнулся маг, посмотрев прямо в глаза Арману. — Смотря, что считать человеком.

Арман вздрогнул, не выдержав пронзительного взгляда, и уже хотел что-то сказать, все равно что, как маг отвернулся и, вновь подойдя к девушке, вкрадчивым голосом протянул:

— Тот, кто ее убил, не человек, даже если носит человеческий облик. Но тварь высшего класса — умеет убирать следы, да так, что даже я не могу его вычислить «по запаху». Интересно… никогда такого не видел… — а потом вдруг сменил тему. — Разговаривал с вашими учителями, Арман. Они говорили, что из вас выйдет отличный воин… но маг — плоховатый, это правда?

— Да, — ответил Люк раньше, чем Арман рот успел открыть.

Опять какие-то странные разговоры. И опять хочется выйти поскорее из этого проклятого сарая, подальше от застывшего трупа и пристального взгляда дознавателя.

— А ваши дозорные?

— Среди них ни одного высшего, ни одного способного на такое…

— Что же… — усмехнулся Грейс. — Дело становится все более интересным… Либо кто-то из вас хорошо скрывается, либо… Могу ли я погостить у вас в поместье?

— Если вам будет угодно, — выдохнул Арман, внутренне сжавшись. Слишком много гостей — сначала Люк, а теперь вот этот. — И сколько вам будет угодно. Надеюсь… что вы поймаете убийцу.

— Несомненно.

Маг прикрыл тело простыней, окинул Армана насмешливым взглядом и, остановившись в дверях, спросил:

— Скажите, мой друг, нашли ли вы себе хариба?

— Почему вас это интересует? — искренне не понял Арман.

Он вообще не понимал: ни вопросов мага, ни его взглядов, ни странного тона, от которого тянуло холодом. Еще меньше понимал, почему маг не нравился Люку. А ведь не нравился же, Арман всей шкурой чувствовал. Только не знал, радоваться ли этому… он уже ничего не знал. Банка с пауками… зазевайся, и кто-то обязательно укусит.

— Вы правы, — еще шире улыбнулся Грейс. От улыбки его почему-то сразу же стало не по себе. Будто слизняк по спине прополз. — Это не мое дело — нашли вы или нет. Но я очень надеюсь, что вы пригласите меня на свое пятнадцатилетие. Когда оно будет? В конце лета, не так ли?

— Так. И несомненно собственноручно вышлю вам приглашение, — ответил Арман, все более чувствуя себя бабочкой, пришпиленной к листу бумаги. Его изучали, разглядывали со всех сторон, будто пытаясь найти хоть что-то хорошее. Хоть что-то, что оправдало бы место Армана в с любовью собранной коллекции.

— Буду ждать. — Маг показал в улыбке крепкие зубы и вышел из сарая. — Намечается неплохая забава, не так ли?

Забава?

— Успокойся, — тяжелая рука Люка легла на плечо, а в сарае сразу же стало легче дышать. — Грейс опытный придворный и интриган. Учись справляться и с такими.

Арман не собирался учиться. Гость заперся в своей комнате и попросил его не беспокоить, Люк умчался в леса, и Арман смог спокойно поработать в кабинете. До самого вечера он разбирал бумаги, пересчитывал счета, отвечал на жалобы. Солнце, которого и сегодня было много, золотило через занавески стол, отражалось в темной глубине чернильницы, углубляло тени в кольце-печатке.

Арман нервно покусывал перо, разбирая очередную стопку писем. Опять поссорились влиятельные семейства. Опять жаловались друг на друга, густо исписывая листы с вензелями и пытаясь доказать свою правоту. А так же верность главе рода: «Мой архан, сведения абсолютно верные, головой ручаюсь. Наняты специальные люди, потрачены горы золота… Берегитесь, мой архан. Не знаю, с какой стороны придет опасность, она придет и уже скоро».

Взрослые же люди, а сколько грязи, сплетен, глупостей…

Вздохнув, Арман пробежал глазами письмо и потянулся за следующим. Читать это внимательно не было ни смысла, ни времени, надо, по совету опекуна, изучить генеалогические древа обоих семейств и как можно скорее устроить примирительный брак. Хорошо, если этим все удастся решить, только вот Арман не был уверен.

— Мой архан, вы сегодня совсем не ели… Я принес вам немного отвара, — Арман раздраженно прикусил губу, поняв, что в кабинете он не один. И что в поместье нашелся-таки человек, который осмелился его побеспокоить.

— Позднее, — отмахнулся он, не отрываясь от бумаг, — уходи.

— Мой архан, я осмеливаюсь настаивать.

Арман ушам своим не поверил. Отложив в сторону бумаги, он медленно поднялся и подошел к застывшему на ковре, опустившему голову слуге, с трудом узнавая того вчерашнего мальчишку. А ведь не такой уж и низкий, как вначале казалось, ростом со своего архана. А Арман в свои четырнадцать уже догнал большую часть дозорных.

— Вижу, мытье пошло тебе не на пользу, — усмехнулся архан, пристально изучая слугу.

Врал. Еще как пошло. И волосы у мальчишки оказались пепельного, редкого в Кассии, цвета. И круглое лицо, не заляпанное грязью, стало гораздо симпатичнее, чем вчера, и уже не вызывало былого презрения. И туника на нем была добротной и чистой, и плечи слуга держал расправленными и… Арман вздохнул — не боялся. Все слуги в поместье боялись, а этот совсем… Ни капли страха в распахнутой душе. Хоть взгляд и опущен, но руки ведь совсем не дрожат, держат поднос крепко. И взгляд спокоен, уверен. А ведь вчера еще… во дворе было все иначе.

— Ты слишком дерзок и не знаешь своего места. Являешься незваным… смеешь настаивать. Или управляющий тебе не объяснил, как вести себя с арханом?

— Объяснил. Прости.

— Не слышу должного раскаяния, — усмехнулся Арман, раздраженно опрокинув поднос. Приятно пахнущее мятой зелье расплескалось по ковру, слуга пробормотал что-то и принялся было убирать, как архан приказал:

— Оставь. Скажи, ты совсем дурак? Не понимаешь, что лучше на глаза мне не попадаться?

— Прости, мой архан, — вновь произнес рожанин, склонив голову.

— Прости? — раздраженно повторил за ним Арман. — Ты даже не знаешь, как обращаться к таким, как я. Простите, мой архан, — он голосом акцентировал слово «простите». — Но поздно просить прощения, теперь я тебя так просто не отпущу. Как тебя зовут?

— Нар.

— Дай мне руку, Нар.

Пришлый протянул руку, и Арман резким жестом задрал слуге рукав, обнажая тонкое запястье с вязью золотых рун. Едва слышно прошептав активизирующее заклинание, он пытливо посмотрел в лицо рожанина. А ведь тот даже не вздрогнул, хотя боль и слабость должны быть очень сильными. И стоял все так же, опустив голову, спрятав лицо за пепельными волосами, и все так же упорно сжимал губы, и все так же забывал излучать серый неприятный страх. Странный слуга. Еще более странный рожанин. И человек странный…

— Убежал от своего архана, — читал Арман руны на запястье. — Поднял на него руку… красиво написали. В морду ему, что ли дал?

— Прости?

Ничему не учится, Арман же приказывал говорить ему «вы». Но нового замечания не сделал, вместо этого спросил:

— Было хоть за что?

Нар промолчал.

— Значит, было. Но дело не мое. Архану я тебя не выдам, сам не знаю, почему. И терплю тебя — не знаю, почему. А сейчас ты пойдешь к моим гостям. Если они в доме, спросишь, желают ли они разделить со мной ужин. И… — Арман внимательно посмотрел в глаза Нару. — Будь менее наглым, дружок. Я тебе прощал и так слишком многое. Если подобное вытворишь при гостях, боюсь, поблажки я тебе дать больше не смогу. Мне моя репутация дороже.

— Да, мой архан.

Врет же. И в дерзких глазах ни капли страха и раскаяния, и улыбка мягкая и спокойная. И все равно… почему-то не хочется наказывать. И в ответ на улыбку слуги губы сами растянулись в улыбку, а усталость, которая недавно сжимала голову железным обручем, куда-то отступила. Вместе с поселившейся в душе тревогой, от которой сбежал Арман в бумажную работу.

— Принести вам немного бодрящего отвара, мой архан?

«Проваливай со своим отваром!» — прошептала гордость, тогда как губы ответили:

— Да, — а ладонь плавным жестом убрала с дорогого ковра лужу и осколки.

Ну и зачем тратить на этого слугу магические силы, которых и так не хватает? Зачем, чуть позднее, комкать судорожно бумагу, когда вместе с почтой пришла записка от опекуна: «Слышал, что в твоем поместье появился новый слуга, Арман. Покажи его жрецам, прежде чем принять в свой дом окончательно».

Ослушаться Арман не посмел. Бросив записку в огонь, он вызвал Нара, и, стараясь не смотреть ему в глаза, приказал:

— Завтра поедешь со мной в храм.

— Да, мой архан.

И опять не увидел ни капли страха или неуверенности. Только слепое и невесть на чем основанное доверие. И сердце сжало чувство, что где-то Арман что-то упустил, где-то совершил ошибку. Вопрос только — где?

— Проклятие! — крикнул Арман, швыряя о стену книгу, и долго стоял неподвижно, дыша тяжело и не в силах оторвать взгляда от стоявшего перед ним на коленях Нара.

Почему не слуга, почему Арман так боится?


На месте оказалось, что все не так и плохо, и Лису, наконец-то, дали подобие свободы. Никто здесь не знал, что он всего лишь раб. Отряд разбойников подчинялся каждому слову, а вампирицу отдали Лису в услужение, приказав за ней присматривать.

Присматривать не получилось, уже на следующий день девка вышла на охоту. Мужики из отряда, бледные как смерть, бросили к ногам Лиса тело с разорванной шеей, за охотницей в лес пришлось идти самому. Заказчик приказал наказать…

Поздней ночью Лис выследил вампирицу у реки, заткнул ей рот кляпом, стянул веревкой с серебряными нитями запястья. И отдал своим людям. Те, поначалу, боялись, но похоть и красивое тело страх пересилили — сколько раз вампирицу брали в ту ночь, Лис знать не хотел. Но не помогло совсем, вскоре она вновь убила. И Лис понял, что унижение для вампирицы ничего не значит… а вот боль… и повесил ее на серебряной сети.

Разбойники тряслись как осиный лист, вампирица орала всю ночь, перекрикивая вой поднявшегося ветра, а Лис стоял рядом и с интересом смотрел, как режут фарфоровую кожу тонкие нити, как капает на траву черная в лунном свете кровь, как бегут по фарфоровым щекам слезы ненависти и страха.

— Пощади… — взмолилась она перед рассветом. — Я всего лишь была голодна. Но потерплю… Все сделаю, не ослушаюсь, пощади…

Лис пощадил. Почти ласково снял «напарницу» с сети, опустил на траву, баюкал, пока не затянулись на ней раны, и рассвет отразился в глазах вампирицы искренним восхищением. Такие как она любят силу, понял Лис, только ее язык понимают, на этом языке позднее с напарницей и разговаривал. Он приказывал, она исполняла. Он говорил, кого убивать, маскировал тела так, как приказывал ему заказчик, а она убивала и потом стояла рядом, глядя, как он работает.

Лис все больше привыкал к своей напарнице, которая стала его тенью, и однажды, когда ночь была особо темной, впервые впился в ее губы требовательным поцелуем.

— Позволь мне, — шептала вампирица, укладывая его в залитую росой траву…

Лис знал, что это неправильно, но остановиться уже не мог.

Оборотень. 4. Рэми. Заклинатель

Свободный человек свободен даже в рабстве. Раб останется рабом, даже если дать ему свободу.

Сергей Федин


Хмель из головы вылетел быстро, так же быстро, как ее и затуманил. Рэми наскоро оделся, вздрагивая от любого шороха, скользнул в кровать, когда кто-то прошел по коридору, потом некоторое время лежал под одеялом, в одежде, боясь дышать и прислушиваясь к каждому шороху. Осмелев, он сполз с кровати, подошел к окну и осторожно скользнул за тяжелые занавеси.

Дождь уже закончился. Свет луны, заходящей за деревья, ударял по глазам, серебрил тонкие дорожки. Мерно покачивались ветви яблонь. Рэми осторожно опустил задвижку, дернул на себя окно, вздрогнув от едва слышного скрипа. В лицо дохнуло холодом и тем особым запахом мокрой земли, что всегда появлялся по весне. А еще сладостью цветущей у фонтана лозы и влажной свежестью, от которой кровь вскипала в жилах.

Где-то внизу покачивались кусты роз, что так красиво цвели летом, а теперь казались далекими и колючими. Рэми шумно втянул в себя воздух. Высоко. Страшно. Но не отступать же? А по дому незамеченным не проскользнешь — вездесущие дозорные и слуги не выпустят.

Заметив в паре шагов от окна волну дикого винограда, волчонок несмело скользнул на узкий карниз и, стараясь не смотреть на разбухшую внизу темноту, опираясь спиной о стену, мелкими шажочками начал карабкаться вправо, к спускающемуся с крыши покрывалу лозы. Нащупав пальцами первую шершавую плеть, он осторожно потянул ее вниз. Поддается — плохо, не выдержит. Выбрал ветку пожестче и потолще, вновь дернул. Вроде, гораздо лучше. Зажмурившись, взмолившись богам о пощаде, он схватился за выбранную плеть, и, оттолкнувшись от стены, перевернулся в воздухе. Пальцы второй руки судорожно вцепились в лозу, редко связанное покрывало винограда дрогнуло, рискуя порваться, ноги сами нашли опору, сердце глухо ударило в гортань. Раз, два.

Рэми боялся дышать. Двинуться боялся. Потом, очнувшись, начал медленно спускаться. Виноград поскрипывал, пальцы быстро содрались в кровь, плечи болели как сумасшедшие, перед глазами плыло. Когда Рэми добрался до окна первого этажа, что-то наверху хрустнуло, виноград поддался под ладонямм. Поняв, что летит, волчонок с ужасом зажмурился. Очнулся он уже на земле, исцарапанный розовым кустом, накрытый содранной со стены виноградной лозой, но, на диво, живой. Только бок болел, но не настолько сильно, чтобы Рэми не мог встать.

Рэми повозился, выкарабкиваясь из-под лозы, исцарапался еще больше и с ужасом подумал, что скажет суровый садовник, когда увидит уничтоженные розы. Говорили, что они дорогущие, из столицы привезенные... что к ним подходить, трогать, даже дышать на них нельзя, тем более вот так сминать в некрасивый, запутанный блин. Но думать и гадать было поздно. Вернуться незаметно уже невозможно, вернуть куст — тоже. Потому оставалось идти вперед.

Где-то недалеко раздалось тихое поскуливание. Рэми скинул с себя остатки лозы и тихим шепотом принялся успокаивать показавшегося рядом волкодава. Пес яростно махал хвостом, ластился к ладоням и, когда Рэми обнял его за шею, чуть поддался назад, помогая встать.

Потому-то и выбрал Рэми путь через сад, что знал — собаки, которые не пропускали никого чужого, его не выдадут. Мальчик частенько приходил их кормить с Брэном, а этого пса, Черныша, и вовсе знал с самого детства. С того самого мига, как появился малыш на свет в теплой конюшне и уткнулся в ладонь влажной слепой мордочкой.

— Тише, тише, — прошептал волчонок, поглаживая собаку по косматой шее.

Черныш понимающе вильнул хвостом, осторожно лизнул ладонь Рэми, залечивая глубокую, оставленную розами царапину. Он все так же поскуливал и едва заметно махал хвостом, не спуская с человека внимательного, дружеского взгляда, жадно ловил каждое движение, будто спрашивая, чем еще может помочь или услужить.

— Тише… — Рэми глянул на окна — света нет, на счастье, его никто не услышал.

Забыв про розовый куст и все еще саднившие царапины, он скользнул под сень яблонь и понесся по узким дорожкам, обрамленным низкими каменными оградами. Сад он знал как свои пять пальцев. Собак, что легкими и едва заметными тенями выныривали из темноты, не замечал. Смотрел тревожно на начавшее сереть небо и страшно боялся опоздать.

У забора он погладил еще раз Черныша, поцеловал его в нос, и, не слушая более тихого поскуливания пса, вскарабкался на растущую тут яблоню. Управляющий Жерла давно уже порывался спилить старое дерево, но не решался — больно вкусные и сладкие плоды давало оно по осени. А Рэми было и на руку — ветви яблони свисали с другой стороны забора и, если двигаться по ним осторожно, прислушиваясь к каждому хрусту, можно выбраться из сада, минуя ворота с охраной.

А дальше лес. Полный шорохов, но родной и понятный. И ручей. И шаткий мостик, переливающийся в свете луны капельками росы. И еще казавшаяся огромной нива, в мягкой, недавно вспаханной земле которой увязали ноги.

А за ней — ровные ряды огородов, разбитая копытами дорога, темные ленты заборов и нужная Рэми калитка.

Забор старейшины был ниже, чем забор Жерла, перемахнуть его оказалось раз плюнуть. Мягко приземлившись с другой стороны, Рэми спрятался за сараем и выглянул во двор. Дом спал. Пес старейшины поскуливал, запертый в сарае, волчица стояла с другой стороны двора, у забора, к которому была привязана, и смотрела на Рэми неподвижным, поблескивающим в свете луны взглядом.

Не опоздал. Облегчение ответило усталостью, на миг Рэми почувствовал, что слабеет. Тенью выскользнув из-за сарая, он подошел к волчице и вздрогнул, услышав едва слышное рычание. Вспомнив наказ Брэна не лезть к большим зверям, Рэми на миг замер. Но, посмотрев в глаза волчицы, как завороженный, шагнул вперед.

Матерая. Гораздо больше тех собак, что охраняли замок, казармы или дом Жерла. Свободная. Такой не прикажешь, такую можно только попросить. Красивая. И глаза ее блестели в темноте, отражая лунный свет, и шерсть дыбилась на холке. «Нельзя подходить», — шептал разум. «Нельзя», — повторял, краешком сознания отмечая вздрагивающую верхнюю губу зверя, острые белые клыки, с которых капала в песок пена слюны.

Рэми и сам знал, что нельзя. Умом. А ноги сами шли к волчице, пальцы сами зарывались в длинную шерсть, успокаивая. И ноги подкашивались, коленями падая в грязь. И губы уже сами шептали, прося о доверии. И заветные слова, которые когда-то пытался вдолбить Брэн, вдруг оживали.

Рэми наконец-то понял, что такое — разговаривать с животными. Понял, что такое связь, крепчающая с каждым мгновением, окутывающая их обоих. Когда кажется — лишний раз вздохнешь и оборвется, лунным светом рассыплется по звездам, растворится в хрустальном журчании ручья. Тише… мягче. Спокойнее. Дышать в такт. Заставить сердце биться в такт. Толчками гнать по жилам кровь — в такт. Раз, два, три… Набрать побольше воздуха в легкие, до одури, и открыть глаза, вновь возвращаясь во внешний мир.

Волчица покорилась. Смотрела не преданно, как волкодав, а с искренней свободной любовью. Рычала, но уже ласково, почти нежно, лизала щеки, уши, шею, как самому любимому, дорогому детенышу. Верила. Безоговорочно. Но и к рукам не ластилась, не прислуживала, а смотрела как на равного. Как на друга, не как на господина.

Очнувшись, Рэми заглянул в умные глаза, вытащил из поясных ножен тонкий клинок, подаренный Брэном, и вновь зашептал успокаивающие слова, когда волчица дернулась при виде обнаженного оружия. Звякнула цепь, прикрепленная к веревке на шее волчицы, захлопала в курятнике крыльями птица.

Теперь уже волчица была заворожена голосом человека. Теперь она смотрела в глаза смело и доверчиво, когда нож скользнул между шеей и плотно завязанной на ней веревкой, возвращая свободу. Теперь она уже не хотела уходить, слепо, как щенок, тыкаясь носом Рэми в плечо и сминая лапами лежавшую в песке змею цепи.

— Беги! — тихо прошептал Рэми, отталкивая волчицу. — Беги!

Волчица посмотрела на него в последний раз и бесшумной тенью исчезла в сереющей перед рассветом темноте. Завыла, громко и нудно, соседская собака. Рэми живо вскочил на ноги, вновь перемахнул через забор и побежал по дороге. Страх, нарастающий с каждым шагом, гнал его вперед. Он боялся быть пойманным, боялся вернуться и посмотреть в глаза Жерлу. Рэми ослушался. Впервые. И не знал, что дальше. И не заругает ли старшой, как ругал слуг? И не выпорет ли на конюшне, как не раз порол дозорных? О том, что будет, если его первым поймает отец Вела, Рэми думать не хотел. Знал, что старшой смилостивится и защитит, а вот старейшина — то вряд ли.

Запоздало услышав за спиной стук копыт, Рэми хотел нырнуть в прибрежную траву, да не успел — сильная рука поймала его шиворот и грубо перебросила через круп коня. От страха Рэми вмиг взмок, свежие царапины полыхнули огнем, в горле противно запершило. Волчонок было дернулся, но его вновь дернули за ворот, да так, что дыхание перехватило.

— Несносный щенок! — выругался Жерл. — Не рыпайся! Упадешь с коня — поднимать не буду.

Рэми «не рыпался». От бешенной скачки его мутило. Казавшаяся черной трава сливалась перед глазами в сплошную ленту, в которой изредка мелькали белые пряди подснежников. Брызнуло в лицо, когда конь, подчиняясь руке хозяина, пролетел по луже. Приветственно скрипнули, открываясь, ворота. Руки стоявшего на страже дозорного помогли снять Рэми с коня, но поддерживать не стали, и с огромным трудом мальчик устоял, едва не упав на мокрый от росы песок. Но больше не боялся. Рядом с Жерлом можно не бояться. Может, накажет, но не навредит.

— Мальчишка спал тут и никуда не выходил, — приказал Жэрл дозорному, и грубо схватив Рэми за шиворот, толкнул его к дому. — В свою комнату, паршивец, пока я не передумал и тебя не высек! Герой, мать вашу! Молись, чтобы я поймал эту бестию, и пока не вернусь с отрядом, из моего дома ни ногой!

— Но Жерл… — начал Рэми.

— Еще и пререкаться вздумал! — старшой обеспокоено посмотрел на дорогу, на которой показались мчащиеся к поместью всадники. — Марш в дом, пока тебя не увидели.

Рэми развернулся и вбежал в раскрытую дозорным входную дверь. Взлетев на второй этаж, чуть было не сбив с ног управляющего, бросился в «свою» комнату. Дрожа, сполз по двери на пол и, спрятав лицо в ладонях, замер. Никогда еще не видел он Жерла столь разгневанным. Никогда еще старшой не кричал. Никогда не грозил выпороть.

— Я не сделал ничего плохого, — прошептал Рэми. — Ничего плохого…

А теперь Жерл будет с псами гнать по лесам его волчицу, может, сам выпустит смертельную стрелу, может, вернется вечером со свежесодранной шкурой... заставит есть вяленное волчье мясо. Рэми не хотел об этом думать. Молился всем богам, чтобы волчица все же ушла, а Жерл не злился так сильно.

Не желая пачкать белые простыни грязной одеждой, еще менее желая раздеваться, Рэми свернулся клубочком на пушистом ковре у камина. Он не боялся наказания, которое, несомненно, последует. Он понимал, что виноват. В том, что ослушался. Что отпустил опасного зверя. Что вышел в ночь без позволения. Много в чем… но все же виноватым себя не чувствовал. И ни о чем не жалел.

Сам того не заметив, Рэми заснул. Когда проснулся, было уже светло и солнце лилось ровным потоком через окна. Кто-то отодвинул тяжелые занавеси, подложил под голову подушку, укрыл колючим, но теплым одеялом. Рядом, прямо на ковре, стоял поднос, на котором остывали свежие булочки и поблескивало в кружке молоко.

Все тело болело, будто его целую ночь мяли, как тесто, пытаясь придать другую форму. Жгли царапины, ныл бок, во рту застыл соленный вкус крови. Сглотнув и подавив тошноту, Рэми заставил себя съесть половину булочки и выпить все молоко, потом аккуратно сложил на сундуке одеяло с подушкой, пригладил ладонью одежду и волосы — Брэн учил быть опрятным — взял поднос и, толкнув плечом дверь, понес нетронутые булочки на кухню. Он понимал, что всего лишь слуга в этом доме. Хоть и почему-то любимый, а все же слуга. Что ему не должны прислуживать, как архану, убирать за ним, приносить еду, уносить после пустые тарелки. Он вошел на кухню, в дверях разминувшись с розовощекой смешливой служанкой, поставил поднос на стол у двери и выскользнул раньше, чем его заметила толстая повариха.

Начались бы вопросы, почему он так мало съел, охи и вздохи, какой он худой и запуганный, ласковые уговоры съесть чего-нибудь и удушающая забота, которую сносить было сложно.

Не зная, куда себя деть, и вовсе не желая попадаться на глаза управляющему, которого наверняка не обрадовал уничтоженный розовый куст, Рэми вышел в сад, укутавшись в тонкий плащ. Ветер, что за домом лишь слегка ощущался, гонял по небу лоскутья туч. Мягко покачивались ветви яблонь, скидывая на тропинки последние капли дождя, пробивались через прошлогодние листья еще мягкие и нежные стебли упрямой травы, пестрели синие кисти мышиных гиацинтов, белые звездочки подснежников и желтые — весенника. Белым и синим ковром раскинулись у дорожек крокусы.

Услышав невнятный шум разговора, Рэми спрятался за будкой садовника, в которой хранились инструменты, и вздрогнул, когда понял, что остановившиеся в двух шагах дозорные разговаривают о нем:

— Ну, пожалел волчицу, выпустил, мальчишка же. Сам молодым не был?

— А ты подумал — как? Эта бестия трех деревенских разорвала раньше, чем ее поймали. Все лето выслеживали, выследить не могли. Сколько скота побила, не счесть, а как ее выводок подрос, так и вовсе спасу не стало. Умная, зараза. И свирепая. А тут мальчишку к себе подпустила…

— Брэн вернется из соседней деревни, пусть и разбирается. Его щенок. Нам бы теперь волчицу выследить да прибить от греха подальше. Если волчица еще кого порвет, щенок себе не простит.

— Что за дело мне до Рэми?

— А должно быть. Когда его не было, Жерл совсем зверел. Хороший он, справедливый, но горечь даже сильных мужиков к земле жмет. Я не знаю чем и знать не хочу, но с тех пор, как мальчишка появился в отряде, сразу спокойнее стало. И для меня это важно. И для тебя будет важно, если не хочешь за мелочь на конюшне быть выпоротым. Как раньше.

— Старшого и снять можно.

— Язык придержи, Дал. Молодой ты да неопытный. Жерл — это тот, кто отряд на себе тянет. И благодаря ему у нас есть и что пожрать, и что выпить. И спину он за нас подставит, не раздумывая, если придется. Уже не раз подставлял. Оттого мы ему и верим, как себе. И мальчишку его хранить будем, как одного из нас. Запомни это… если хочешь на границе остаться. Иначе тронуть тебя никто не тронет, но, коль что, и на помощь тоже не придет. А одному у предела — смерть.

— Что в нем хорошего-то?

— А плохого что?

— Так рожанин же, слуга, крестьянин. Не понимаешь?

— Понимаю, что молод ты и глуп. Временами слуги ближе родных бывают. Потому что верны и не предают…

Шаги затихли, а Рэми еще долго сидел и не двигался, глядя в одну точку. Он вдруг вспомнил слова Жерла о том, что волчица свирепая была, что резала овец, оказывается, и людей, что деревне покоя не давала. И Рэми ее выпустил…

Но ведь… он вспоминал умные глаза самки, ее горячее дыхание на шее, мягкость ее шерсти под пальцами, вспоминал, сколько боли было в ее затуманенных глазах. Вспоминал, как на миг стал с ней одним целым, даже почувствовал, как гладит шерсть ветер, как убегает под лапами луг, как хрустят одуванчики, как ласково греет зимнее солнышко. И горечь мокрой коры, и мягкость талого снега, и ласковое поскуливание волчат, и гордую радость, когда первый из них встал на еще некрепкие лапы. Почему это все должно быть злом? Почему это все должно быть обязательно убито, уничтожено? К чему эта война, где люди обязательно хорошие, а волки — плохие? И почему Рэми все равно не кажется, что он сделал что-то злое…

Но ведь старшой злится. Всерьез злится. И едва сдержался вчера, чтобы не ударить… Рэми видел это в его глазах, читал на его лице, в сжатой челюсти, во взгляде, ставшем вдруг ледяным. А ведь он для Рэми как родной… роднее отца, которого волчонок никогда не знал. Роднее Брэна, что как старший брат. И если Жерл злится, то не просто так. И Брэн, наверное, разозлится. Еще хуже — разочаруется...

— Вот ты где! — жесткая рука схватила за воротник, заставила встать на ноги. Солнечный луч ударил по глазам, и взгляд Вела, сумасшедший, злой, вдруг показался правильным, знакомым. Вот он. Настоящий Вел. Не тот, улыбчивый. Не тот, что прислуживался. Не тот, что звал на речку или в лес. Вот такой. Озлобленный, с перекошенным лицом, с улыбкой, больше похожей на оскал.

— Думал, мы не догадаемся? — шипел Вел. — И твердил архан бате, что тебя и быть там не могло, а кто вам поверит? Кто поверит, что это не ты?

— Пусти, — прохрипел Рэми, но Вел не слышал.

— Ты хоть знаешь, как ты мне надоел-то, а? Любимчик дозорных. А батя все ныл — подружись с ним да подружись. Мол, и дружкам от дружбы перепадет. Перепало. Из-за тебя, суки, сапог мне не видать. А я так старался! Так тебя обхаживал! Как девицу красную. И всех от тебя разогнал, чтобы ты, сука, только со мной дружил. А ты что?

Боль, когда кулак ударил в живот, казалась невыносимой. Рэми сжался в комок и чуть не заплакал, получив коленом в лицо. Следующий удар опрокинул в листья, пинок заставил заныть ребра, еще один — пронзил болью позвоночник. Били, кажется, двое. Может, больше. Рэми не считал. Кажется, говорили, что волчица загрызла брата одного из них, что из-за «твари», утащившей единственную корову, семья голодала всю зиму, что… много еще чего.

А потом удары вдруг разом стихли. Поняв, что может наконец-то дышать, Рэми не поверил своему счастью. Все закончилось? И тишине, что царила вокруг — не поверил. И переставшим вдруг сыпаться обвинениям. И… едва слышному, утробному рычанию, доносившемуся из глубины сада. И лаю, перемежевывающемуся с беспомощным воем волкодавов, на день посаженных на цепь.

— Вел… — ставшим вдруг писклявым голосом протянул один из мальчишек. — Вел… скажи, что это всего лишь собака.

Рэми с трудом встал на четвереньки, посмотрел на застывшего перед ним Вела, бледного, трясущегося от страха, на пятившихся в глубину сада мальчишек. Все же их было четверо. Вот те двое — из деревни Вела, остальные — незнакомые. И все смотрели куда-то за спину Рэми, туда, где под яблонями едва слышно рокотало знакомое рычание.

«Она пришла», — всколыхнулась в душе радость. Его волчица не в лесу, где летят по следу дозорные, где дождем сыплются стрелы, несущие смерть… его волчица тут. Рядом. Охраняет и помогает.

— Думаешь, мне нужна твоя дружба? — сказал Рэми, поднимаясь на ноги. — Ты хоть знаешь, что такое друг? Это не тот, кто берет, это тот, кто дает. Себя отдает. А ты… ты, что можешь дать?

Обжег запястье браслет, обрадовался проснувшемуся внутри хозяину, стало вдруг тяжело дышать. Рэми забыл и о саде, и об убежавших мальчишках, и о стоявшей за его спиной волчице. Он видел только Вела и отражавшееся в его расширенных зрачках синее пламя. Откуда этот свет? Все равно. Рэми улыбнулся, почти ласково сжал пальцы на шее Вела, губы сами выплюнули странные чужие слова:

— Дрянь ты. Был дрянью, дрянью и останешься. Думаешь, боги ничего не видят… и душонку твою дрянную не видят? Говоришь, что всех от меня отпугиваешь… попробуй еще раз и почуешь гнев мой на собственной шкуре… Я даже буду рад. Люблю карать непослушных людишек.

— Не надо! — прохрипел Вел, чуть не плача. — Прошу… не надо! Все сделаю, все, что хочешь.

— Конечно, сделаешь… — пальцы провели по шее мальчика, оставляя на ней едва заметные следы синей татуировки. — Знаешь, что такое боль? Не знаешь… Так я покажу.

Вел застонал и упал в траву, свернувшись клубком, заскулила, попятилась к саду волчица, повисла вокруг гнетущая, беспощадная тишина. Сжав пальцы, Рэми обрубил соединяющую их с Велом связь боли и позволил мальчишке дышать. Жить позволил. Помнить, насколько он беспомощен и настолько хрупок. Бояться и вновь бежать от охватившей на миг темноты…

А ведь ничего Рэми ему не показал… только мир за гранью. Глаза богини смерти. Холод, пронизывающий до костей, последний поцелуй бесконечного страдания… То, что сам он испытывал так часто. Раз за разом. И еще, и еще, вместе со своими носителями.

— Никому не скажешь, что видел. Никогда больше не пойдешь против меня. Никогда и никому больше не причинишь вреда, — даже не приказывал, утверждал Рэми. Знал, что так будет. Знал, что иначе и быть не может. Знал и с удивлением смотрел в спину убегающего Вела.

Он не помнил, что произошло. Помнил лишь, как его били, а потом вдруг перестали. Помнил рычание волчицы и далекий вой волкодавов. Помнил, как вой стих… а дальше?

Волчица подползла к нему на брюхе, лизнула в руку, как бы прося прощения за недавнюю дерзость, и Рэми, очнувшись, погладил ее по голове, сел на землю и обнял зверя за шею, черпая в его тепле столь нужные теперь силы. Почему она боится? Почему меняется вдруг, будто понимая, что ошиблась, и уже не дрожит, а помогает. Успокаивает едва слышным рычанием, слизывает со щек набежавшие слезы.

— Почему ты убиваешь? — тихо спросил Рэми.

«Потому что я хищник, — ответили теплые желтые глаза. — Хищники убивают, чтобы жить».

Рэми понимал и не хотел понимать. Мысленно просил не трогать более хозяйских овец, не убивать людей. Довольствоваться лесной живностью. Волчица столь же мысленно обещала, зализывая его раны, мягко покусывала его в ухо, заглядывала с любовью в глаза. Называла любимым волчонком, молила быть осторожнее. Говорила, что охранит и более не позволит обидеть, что всегда будет рядом. И ради этого «рядом» даже стерпит человеческий дух на его шкуре, запах дыма, которым пропитаны его волосы, его беспомощное слабое тело.

— Рэми! — крикнули за спиной.

Краем глаза Рэми увидел, как выбегает из-под яблонь старшой, как выхватывает из-за спины лук, натягивая до отказа тетиву.

— Жерл, прошу!

Волчица зарычала, мягко выскользнула из объятий волчонка и встала между мальчиком и дозорным. Скрипнула тетива, отпуская на волю стрелу, и Рэми, крикнув:

— Нет! — толкнул волчицу, кубарем покатившись с ней по крокусам.

Раздался едва слышный визг, вновь залились лаем, вылетая из-под яблонь волкодавы, вскинули луки подоспевшие дозорные.

— Отойди, Рэми! — закричал один из них, но мальчик не слушал. Он прижимался к волчице, заслоняя ее своим телом, слушал ее дыхание, биение ее сердца, выплюнул заветные слова, приказывая собакам остановиться, и говорил сквозь слезы, все говорил и говорил, надеясь быть услышанным.

— Она никого не убьет. Пожалуйста. Я обещаю, она никого не убьет. Ради богов, пощадите, она хорошая… точно хорошая. Пожалуйста, Жерл, поверь мне. Она на самом деле хорошая, она обещала!

— Опустите луки, — раздался, казалось, где-то совсем далеко голос старшого. — Рэми, мальчик, иди ко мне.

— Нет! — он упрямо жался к волчице, гладил ее мускулистую шею, успокаивал и упрашивал не рычать, не злить дозорных, показать, что она совсем не опасна. Не опасна же! Почему они не видят? Они же умные, почему?

— Прошу, иди ко мне! — ласково уговаривал Жерл.

— Не пойду! Ты злишься, ты все еще злишься! А она хорошая!

— Не злюсь, иди сюда. Рэми, сынок, не упрямься. Я понимаю, что ты боишься, но она — дикий зверь. Пойми, это не собака, ей нельзя доверять. Иди ко мне.

— Нет! — покачал головой Рэми. — Я не дам ее убить! Не позволю, нет! Вы не слушаете! А она хорошая. Почему вы не понимаете?

— Тогда я подойду к тебе, а ты прикажешь ей меня не трогать…

Рэми кивнул, хотя и понимал, что Жерл ошибался. Рэми не мог приказать. Он мог лишь попросить. Мысленно рассказать волчице, что Жерл хороший, что он никогда не обидит, а еще, что он справедливый и просто так не тронет. Надо только не нападать первым, и тогда все будет хорошо. Обязательно будет.

И волчица слушала. Понимала. Она лизнула Рэми в шею, успокаивая, и уверенно смотрела на подходящего Жерла. В желтых глазах ее появилось любопытство, а уши стали торчком, делая ее морду похожей на щенячью, невинную.

— Как собака, — выдохнул один из дозорных. — Видят боги, она слушается его как собака!

— Магия? — спросил другой.

— Да какая тебе магия? Магию я бы почувствовал, а тут…

Жерл добрался до Рэми, не сводя с волчицы напряженного взгляда, подал мальчику палку, веревку и тихо произнес:

— Привяжи ее.

— Нет… ты отдашь ее старейшине. А он…

— Я выкуплю твоего зверя, обещаю, — уверил Жерл, — но сейчас ты сделаешь, как я сказал, и пойдешь со мной.

— Жерл…

— Рэми, посмотри на меня. — Он протянул Рэми палку. — Вставь ей палку в пасть. Хорошо...

Волчица дернулась и на миг Рэми испугался, подумав, что она не позволит себя неволить. Позволила.

— Теперь обвяжи морду веревкой, — едва слышно, спокойно продолжал Жерл. — Хорошо. Теперь возьмешь веревку, привяжешь волчицу к дереву и пойдешь со мной. Обогреешься, отдохнешь, смоешь с себя кровь, поешь. Обещаю, что после я тебя выслушаю. Обещаю, что, когда ты вернешься, она никуда не денется. Обещаю, что тебя не предам. Ты же знаешь? Ты же мне веришь, мальчик, правда?

Он протянул веревку, и на этот раз Рэми не нашел сил отказать. Он верил. И взгляду старшого, что никогда не обманывал, верил, и странному восхищению в глазах дозорных — верил. И тому, что волкодавы вместе с гончими скулили, прижимали уши и держались вдалеке, потому что боялись — верил.

Пальцы сжали веревку. Сильно, до боли. Никто Рэми не предаст. Здесь нет врагов. Ни одного. Здесь все свои, все родные. Взгляд старшого завораживал, уговаривал. Дозорные мягко положили на траву луки и начали ловить гончих и волкодавов, чтобы те не растерзали волчицы, сама волчица неподвижно ждала, тяжело дыша Рэми в ухо.

— Давай, мальчик, давай же, — прошептал старшой, и, не обращая более внимания на рычание зверя, протянул руку, коснувшись щеки Рэми. — Послушай меня. Доверься. Не бойся. Ты же меня не боишься? И она бояться не будет.

Рэми кивнул и перекинул конец веревки через шею волчицы.

— Не обману, — прошептал он в бархатные уши, затягивая узел. — Веришь?

Волчица обнюхала Жерла, будто запоминая его запах, примирительно и ободряюще ткнула Рэми мордой в щеку и даже не шевельнулась, когда старшой привязал второй конец веревки к одной из яблонь. Но стоило кому-то из дозорных подойти ближе, как на холке под ладонями Рэми вновь вздыбилась шерсть.

— Стойте, где стоите! — приказал Жерл. — Дайте мальчику отойти! Медленно, Рэми. Очень медленно, не теряя контакта со зверем, ты поднимешься и подойдешь ко мне. Давай, мальчик… умница…

Рэми медленно встал, не спуская с волчицы напряженного взгляда. Он чувствовал, как катится по щекам пот, как дрожат руки и поднимается в душе страх. Он смотрел на волчицу, улыбался, отходил шаг за шагом к Жерлу и не верил, что еще миг назад обнимал зверя, гладил и не боялся, что белые клыки вонзятся ему в шею, вырывая кусок мяса. Еще миг назад он верил, что волчица ему подруга, а теперь… Рэми рванулся в Жерлу и вслед за ним полетело грозное рычание.

— Не стрелять! — вновь крикнул Жерл, перехватывая убегающего Рэми за пояс и прижимая к себе.

— Все, все, — шептал он, глядя, как мечется на привязи волчица, как рвется в лес, к свободе, и рычит отчаянно, а на ее отчаяние отвечают воем рвущиеся на привязях собаки. — Все закончилось.

Рэми вцепился в плащ Жерла и спрятал лицо в пахнущей лошадиным потом теплой ткани. Его била мелкая дрожь. Ничего не закончилось. И волчица вновь озверела, вновь плакала и рвалась на свободу, вновь не верила и жалела о том, что так легко дала обмануться. И Рэми сам не верил, что миг назад...

— Не все сразу, Рэми, — будто прочитав его мысли, сказал Жерл и, не переставая прижимать к себе волчонка, приказал дозорным: — Борзых на псарню. Волкодавов сегодня не выпускать. Яблоню срубить, забор проверить и починить, а то больно гостей у меня много. Старейшине за волчицу заплатите золотом, а сына его, — голос Жерла вновь стал ледяным, — прикажите хорошенько выпороть. Скажите, что еще раз в моем саду появится, собак на него спущу.

— Но… — начал было Рэми. — Почему?

— Потому что нос ты, небось, расквасил, когда от волчицы бежал, и это, — Жерл снял с куста лоскут одежды, — тоже ты потерял? Знаю, что не скажешь, но и за дурака меня не держи. Вел тебя так разукрасил, больше некому.

— Жерл, я прошу, — выдохнул Рэми, хватая старшого за рукав. — Не надо, не из-за меня!

Старшой лишь усмехнулся, взял волчонка за подбородок и заглянул ему в глаза. Все так же продолжая усмехаться, он холодно сказал:

— Знаешь, как тебя в деревне зовут? Моим щенком. Правильно зовут, потому что ты — под моей защитой. И когда избивают тебя, это значит — дерзят мне. А дерзости я не спущу никому. Потому, Рэми, если ты так любишь своих обидчиков, в следующий раз хорошенько подумай, прежде чем позволить себя тронуть хоть пальцем. Ты меня понял?

— Но… — замялся Рэми, опуская взгляд.

— Но что? В глаза мне смотри.

Рэми подчинился, сглотнул и решился:

— Если хочешь, чтобы я защищался, то научи.

— Научи чему? Держать в руках меч? Стрелять из лука? Хочешь выйти на тренировочный двор наравне с моими дозорными?

Рэми вновь отвел взгляд, поняв, что сморозил глупость. И действительно, тренироваться рядом с дозорными Жерла, на равных? Ему, рожанину? Да еще и слабому мальчишке? Глупо. Боги, как же глупо. И дерзко.

Жесткие пальцы отпустили подбородок, позволив Рэми склонить перед Жерлом голову. Низко, как и подобает низкорожденному, чувствуя на себе множество взглядов — дозорные никуда не уходили, прислушивались к разговору, но пока не вмешивались.

— Что скажете? — спросил Жерл.

— Смелый мальчик, — ответил один из них. — Еще и, судя по всему, заклинатель. А если заклинатель, так все равно с нами работать будет. Так почему бы и нет?

— Зак… — Рэми подавился новым словом и вздрогнул, когда дозорный ответил ему заливистым смехом:

— Святая невинность, даже не знаешь, как оберегали тебя до этих пор. Хотел дара — ты его получил. В девять лет. Жаль мне тебя, мальчик, но что поделаешь.

— Иди умойся, переоденься, поешь и отдохни, — приказал Жерл. — Когда вернется Брэн, тебя ждет работа. Скажешь управляющему, что больше в замок ты не вернешься. Будешь жить и прислуживать в казармах.

— Но… — начал было Рэми.

— Ты сам хотел быть полезным. Дохотелся.


Жерл оперся ладонями о стол, задумавшись. Тихо потрескивал огонь в камине, шумел за окном дождь. Раскинутая на столе карта в свете свечей каждый миг, казалось, меняла очертания. Отмеченные точки на ней были столь маленькими и ненужными… Три. Три деревни, что еще седмицу назад жили посевами, надеялись на богатый урожай, а теперь навсегда застыли под толстым слоем пепла. Кому нужны деревенские «сокровища»?

И поймать виновных оказалось не так и просто, без магии тут точно не обошлось, а черный маг, неограниченный законами Кодекса — это уже не шутки. Как и столичный хмырь, что приезжает уже совсем скоро. Чего ищет у границы Сеен, доверенная ищейка самого повелителя? К чему эта тайная поездка и такая спешка?

Гость, за которым нужно присматривать. Да еще и Рэми, со столь некстати прорезавшимся даром. Правда, Рэми не так сложно и спрятать… если… как много вот этих «если».

Стук в дверь пришел нежданно. Жерл оторвал взгляд от карты и при